Леж Юрий

Искажение[СИ, роман в двух книгах]

Леж Юрий

Искажение. Фантастический роман в 2-х книгах

Искажение

"Изменение, искажающее что-л.,

неправильность, ошибка".

Большой толковый словарь

ОКНО

(Первое искажение)

Взгляд из окна

Пролог

"Если долго всматриваться в бездну -

бездна начнет всматриваться в тебя"

Ф.Ницше

Тихо-тихо, на самой грани слышимости, будто бы где-то совсем далеко, лязгнул замок входной двери, потянуло легким сквознячком и уличной холодной дождевой сыростью из приоткрытой форточки. И будто подтверждая, что ни лязг замка, ни сквозняк не померещились, гулко, на всю квартиру ударила о металлическую притолоку закрываемая дверь. И вслед за гулким ударом, чуть слышно лязгнул замок.

По старому, рассохшемуся и затертому паркету застучали острые каблучки, и на пороге кухни возникла Анька: в короткой кожанке поверх какой-то бесформенной сероватой футболки, в очень короткой юбчонке, на любимых своих высоченных каблучищах. Короткие черные волосы на голове девушки были чуть влажными и топорщились в разные стороны, как иголки испуганного ёжика.

С натуженным вздохом Анька приподняла принесенный с собой большой пластиковый пакет и, облегченно выдохнув, поставила, почти бросила, его на трехногий стул возле широкого стола, застеленного неизменной, казалось, присохшей к нему намертво клеенкой. За столом, натуральной статуей, со стаканом в поднятой руке и совершенно пьяными глазами, застыл мужчина лет сорока, длинноволосый, с многочисленными серебряными нитями в густых черных волосах, в одежде застрявший где-то между домом и улицей: спортивные брюки были явно предназначены для домашнего обихода, как и старая тельняшка, а вот наброшенная на плечи куртка-косуха и остроносые ботинки на каблуках, украшенные многочисленными заклепками и цепочками, выглядывающие из-под стола, никак в домашний уют не вписывались.

— Всё водку жрешь, Дракон? — привычно спросила Анька, начиная извлекать из принесенного пакета и расставлять на столе консервные банки, сверток буженины в промасленной бумаге, упаковку сливочного масла, бумажный пакетик с какими-то овощами.

Тот, кого назвали Драконом, будто ожил от такого поименования, продолжил движение руки со стаканом ко рту, резко вылил в себя содержимое и, после секундной задержки дыхания, оттолкнув от себя стакан, прихватил банку с маринованными огурчиками и отхлебнул рассол. Утробно крякнув после глотка, Дракон чуть пафосно утешил Аньку:

— Унылая! Пора… как же я могу без тебя пить водку? это спирт… А для тебя там еще коньяк остался… — и он сделал широкий жест в сторону холодильника, при этом чудом удержавшись на своем стуле, так его повело от выпитого.

— Может, ты еще и пиво на утро заготовил? — подозрительно спросила Анька, усаживаясь, наконец-то, за стол и доставая из кармана свои сигареты.

— И пиво там есть, — согласно кивнул Дракон, — я же не зверь какой, что б тебя без пива с утра оставлять, да и не пью я его, пиво это… возраст, понимаешь, не тот…

Не объясняя девушке, в чем же заключается мистическая связь между его возрастом и отказом от потребления пива, Дракон восстановил равновесие, нашарил на столе зажигалку и галантно дал прикурить Аньке, потом и сам закурил, достав из яркой желтой коробки, лежавшей на углу стола, папиросу с длинным мундштуком и удивительно ароматным табаком.

— Ну, и чего ждешь? — спросила Анька, выдохнув клуб дыма. — Наливай, что ли…

— Дай хоть докурю… — начал было говорить Дракон, но тут же пьяно махнул рукой и, передвинув в угол рта мундштук папиросы, полез в холодильник, выставляя оттуда на стол объемистую, побольше пол-литра, бутылку коньяка, целый лимон и завернутый в пищевую пленку кусок сыра.

Своими действиями Дракон не дал спокойно покурить и Аньке, той пришлось, отложив сигарету в пепельницу, вставать за ножом и разделочной доской, усердно нарезать и лимон, сыр, и только что принесенную в дом буженину, доставать себе такой же, как у собутыльника, хрустальный стакан.

Все это время Дракон преспокойно, даже с каким-то сладким выражением лица, жевал клюкву, насыпанную в большую суповую миску. Но, увидев, как Анька самостоятельно наполняет свой стакан коньяком, по меньшей мере, на три четверти, спохватился, кинул остатки папиросы в пепельницу и набулькал себе из большой, полуторалитровой пластиковой бутылки полстакана спирта.

— Вздрогнули! — сказал он, звонко чокаясь хрусталем…

Холодный коньяк скользнул в горло обжигающим и вкусным комом, очищая рот от сигаретного дыма, оставив на нёбе послевкусие, и растекся по всему телу, снимая дневную усталость, промозглость осеннего вечера, разгоняя кровь, поднимая испорченное настроение, наполняя неожиданно возникшим желанием…

… - Ну, вы, соседи, хоть бы дверь закрывали, когда начинаете, — проговорил, заходя на кухню, высокий молодой парень по имени Володька, живущий в квартире напротив и изредка присоединяющийся к застолью Аньки и Дракона.

— А ты бы посмотрел, да и вышел тихонько, как интеллигентный человек, — откликнулась на его замечание Анька.

Она подняла голову на звук шагов и теперь рассматривала соседа маслянистым взглядом своих пронзительно-хмельных серых глаз, полным похоти и получаемого удовольствия. Володька, поймав ее взгляд, даже закряхтел от накатившего желания и бесстыдного поведения Аньки. Она сидела на коленях своего мужчины, спиной к нему, распахнутая курточка едва держалась на ее плечах, футболка задралась под горлышко, юбчонка тоже ничего уже не прикрывала… и, вдобавок, на столе, между суповой тарелкой с клюквой и блюдом с сыром, лимоном и остатками буженины лежали скомканные беленькие трусики…

— Да я бы и вышел, — отозвался Володька, нервно наблюдая, как меланхолично движутся по маленьким, крепким грудкам Аньки пальцы Дракона, — если б мне Лешка не пообещал кой-чего… а мне сейчас как раз и надо…

— А то и присоединился бы к нам, — продолжила свою речь Анька, не обращая внимания на слова Володьки, — хотя, нет… ты же еще совсем трезвый…

Она внимательно поглядела в глаза парня, и тот невольно съежился, стараясь занять как можно меньше места у дверей в кухню. Его уже не первый раз, то в шутку, то всерьез, приглашали составить компанию в интимных развлечениях, но ни трезвым, ни пьяным Володька на групповуху не соглашался. "Блюдет невинность", — со смехом говорила Анька.

Не прерываясь и даже не попытавшись выглянуть из-за спины Аньки, Лешка-Дракон буркнул:

— Там, в комнате, зайди и возьми, серебристый такой диск, только на обратном пути мне покажи, а то опять перепутаешь…

Высказавшись, Дракон опустил одну руку с груди на бедро девушки и, с легким вздохом, продолжил ласкать её тело. Володька как-то очень шустро, стараясь не оглядываться, скрылся на несколько минут в темной комнате.

— Интересно, что он там найдет? без света-то? — меланхолично поинтересовалась Анька.

— Надо будет очень, то и под землей найдет, — недовольный тем, что его отвлекли, буркнул Дракон.

Почему-то случайное присутствие Володьки во время их интимных игр сбивало Дракону настроение, может быть, из-за категорического отказа последнего присоединиться, или его прямо-таки патологической стыдливости, заставляющей Володьку отворачиваться или даже закрывать глаза при виде полу, а порой и полностью, обнаженной, чужой женщины.

— И что ты ему понаобещал такого срочного, что полчаса подождать не может? — продолжила Анька.

— Какие полчаса? — возмутился Дракон. — Мы же еще даже и не начинали…

— Тогда давай и прервемся на пять минут, пока Володька не уйдет… — предложила Анька, ловко выскальзывая из рук своего мужчины. — И выпьем еще заодно, а то в горле пересохло всё…

… Вернувшийся из комнаты Володька застал на кухне уже совсем другую картину. Запах разгоряченных тел и похоти уже забивался ароматами коньяка, лимона и дополнительно нарезанной буженины, Дракон располагался за столом на привычном месте, напротив входа, поближе к холодильнику и с удовольствием курил свою ароматную папироску, Анька, приведя в относительный порядок одежду на себе, сидела полубоком к дверям, допивая из хрустального стаканчика коньяк. И только беленькие, миниатюрные трусики, по-прежнему лежащие на столе среди тарелок, напоминали о том, что происходило здесь всего-то десяток минут назад.

Володька, как щит, выставил перед собой серебристый маленький диск, вопросительно глядя на Лешку-Дракона, но тот, увлеченный папиросой и клюквой одновременно, упорно не замечал соседа до тех пор, пока Анька не предложила:

— Вовка, сядь за стол, выпей и закуси, а то, как буржуин какой, только по делам и шастаешь к нам…

— Да мне некогда, ждут меня, — попробовал отказаться Володька, но к пожеланию Аньки подключился и Дракон, поднажавший морально на соседа и буквально заставивший Володю и присесть, и выпить полстакана коньяка, и зажевать бужениной.

— А иначе ничего про диск не скажу, — пригрозил он, хитро улыбаясь.

Пока Дракон довольно нудно, как он умел только в пьяном виде, подробно и часто повторяясь, рассказывал Володьке, как пользоваться программками, записанными на диске, Анька, со скуки, уставилась в окно, пытаясь хоть что-то разглядеть в осенних дождливых сумерках, слегка подкрашенных неестественно сиреневым, зыбким светом уличных фонарей. Было там, на улице, нечто, привлекающее внимание, какое-то странное движение…

Анька поднялась со стула, привычным жестом, не задумываясь, одернула юбчонку и прошла к окну, мимоходом проведя рукой по плечу Володьки. Но тот, увлеченный рассказом Дракона, не отреагировал на прикосновение. "Ну и ладно, — лениво подумала Анька, — что мне — как в обязанность — Вовку подначивать…". Она оперлась руками на подоконник и, вытянув шею, прижалась лбом к холодному стеклу.

Там, на улице, в маленьком уютном дворике соседнего дома происходило что-то странное. Двор был оцеплен доброй сотней высоких, широкоплечих солдат в мешковатой форме серо-зеленого цвета, теряющейся в сумерках, если бы не яркое освещение от фар пары бронетранспортеров и полудесятка больших автобусов, сгрудившихся справа, со стороны выезда на проспект.

Из трех подъездов высокого, в девять этажей, дома группы солдат, экипированных все в туже серо-зеленую форму, выгоняли кое-как одетых жителей, и тут же, на маленькой площадке у подъезда, сортировали их, отводя самых молодых, на взгляд Аньки, в сторону автобусов, оставляя возле подъездов тех, кто постарше, или тех, кто самостоятельно передвигался с трудом. Этих тычками прикладов и стволов непонятного для девушки оружия отгоняли к стене и заставляли стоять смирно, ну, то есть, без криков и попыток уйти. При нарушении означенного порядка солдаты действовали жестоко, просто сбивая с ног нарушителя ловкими, отработанными ударами прикладов. Так продолжалось довольно долго, и Анька хотела уже, развернувшись к беседующим собутыльникам, привлечь их внимание к происходящему, как вдруг все солдаты по команде отступили от подъездов, оставив там, под ярким светом, выстроенных возле стен инвалидов, пьяненьких и обкурившихся, да еще с десяток просто пожилых людей.

И раздались выстрелы… солдаты стояли спиной к окну, из которого Анька подсматривала за их действиями, и не видно было огня, вылетающего из стволов их штурмгеверов, но хлесткие, будто тарахтение швейной машинки звуки не оставляли сомнений… и кровь… которой окрасились тела стоящих у стен людей… и изломанные жесты пытающихся прикрыться от смерти руками, и раскрытые в безумном последнем крике рты… кто-то из загоняемой к автобусам молодежи вдруг оттолкнул конвоиров, рванулся обратно, к подъездам… и упал от удара в спину маленькой пули… и Анька увидела, как сама бредет к дверям автобуса, жадно поглощающим людей — маленькая, худенькая, в коротенькой юбчонке и кожаной куртке на голое тело, на любимых своих высоченных шпильках, взъерошенная… опустившая голову, уткнувшаяся взглядом во влажный асфальт, что бы не видеть ничего вокруг… или это был доппельгангер…

Завороженная чудовищным зрелищем чужой смерти Анька никак не могла оторвать голову от стекла, наблюдая, как медленно прошлись между упавшими телами пятеро солдат с тяжелыми пистолетами, делающие контрольные выстрелы в голову каждому из расстрелянных…

Потом, когда автобусы с загнанной внутрь молодежью начали один за другим уезжать со двора, и яркий свет фар постепенно начал ослабевать, солдаты из оцепления принялись деловито стаскивать трупы в середину дворика и складывать их друг на друга, штабелями… и на зловещий штабель из мертвецов кто-то серо-зеленый полил щедро из одной, потом из второй канистры что-то тягучее… и отойдя на почтительное расстояние каратель снял с пояса и бросил на штабель что-то, от чего резко, сразу заполыхали все тела ярко-оранжевым, дымным пламенем… и в нос ударил тошнотворный запах горячего мяса…

Анька отшатнулась от стекла. За окном стояла непроглядная, пустая тьма без единой искорки света. А позади, на кухне, вместо "экономического" освещения от маленькой люстры под потолком горел синеватым светом поставленный на стол диодный блеклый фонарик. Володька куда-то исчез, а Дракон сидел на прежнем месте, положив на столешницу сухие, обтянутые мертвой бледной кожей руки.

За столом сидел мертвец, давным-давно высохшая мумия, бывшая когда-то Лешкой-Драконом, и иссохшиеся, ломкие волосы, выпадая, устилали стол перед ней. Высохшая кожа обтянула кости лица, и казалось, что мумия улыбается кривой, непонятной улыбкой.

"Сколько же он просидел здесь…" — подумала Анька, не понимая, как мог настолько высохнуть, мумифицироваться труп в обычной городской квартире, в дождливую, сырую осень… Хотя, стоп, какую осень? ни за какую осень-зиму-лето так не иссохнет человеческое тело.

Анька потрясла головой, отгоняя сумбур в мыслях, совершенно не понимая, что же случилось здесь, на кухне, пока она смотрела в окно за расстрелом у соседнего дома. Анька осмотрела себя: все те же шпильки каблуков, узенькая и короткая юбочка, бесформенная футболка под кожанкой… а вот и трусики лежат на самом краю стола, снятые еще до того, как к ним зашел Володька… она протянула руку, и белесый невесомый комочек распался в пыль от первого же к нему прикосновения…

Анька осторожно, зачем-то пробуя ногой пол, шагнула к своему месту, перед которым так и стоял хрустальный, помутневший от времени стакан с буро-красным налетом на дне, это было всё, что осталось от налитого туда когда-то коньяка. А вот возле ухмыляющейся мумии Дракона, в полуторалитровой бутылке все еще плескались остатки спирта… Стараясь не облокачиваться на столешницу, Анька зачем-то потрогала окаменевшие остатки буженины и сыра, сморщенные, высохшие дольки лимона…

И ужас одиночества вдруг навалился на нее. Аньке показалось, что в этой мертвой квартире, в беспросветной темноте за стеклом, в тишине, в которой слышно падение опускающихся на пол пылинок, она осталась одна на всей Земле…

И кто-то в ее голове читал жуткие, пророческие, страшные слова: "И ни птица, ни ива слезы не прольет, Если сгинет с Земли человеческий род. И весна… и Весна встретит новый рассвет, Не заметив, что нас уже нет". И слова падали, падали, падали, как ритмичные капли из подтекающего крана, вбивая свой сокровенный смысл прямо в маковку…

Уже забыв про страх провалиться сквозь рассохшийся, трухлявый пол, успев только подхватить со стола диодный фонарик и лихорадочно подсвечивая им, Анька выскочила из кухни, рванувшись к входной двери, в доли секунды преодолев пяток метров. И остановилась только в подъезде, прислонившись спиной к холодному, стальному полотну двери, изо всех сил зажмурив глаза, будто это могло спасти ее от увиденного в квартире кошмара…

В нос ударил резкий, до сих пор не выветрившийся запах краски. Подъезд всего-то третий день, как косметически отремонтировали. Анька осторожно отрыла один глаз, потом второй. Лестничную клетку заливал яркий, привычный свет, показавшийся таким родным и до боли знакомым после тусклого диодного фонарика. "Ах, да, фонарик-то надо выключить, пригодится еще", — успела подумать Анька, заметив ведущие через площадку влажные следы: кто-то промочил ноги в осенней слякоти и теперь срочно добирался домой, шагая через две ступеньки.

С верхней площадки, брезгливо огибая мокрые следы, неторопливо спускался огромный черный кот с хитро прищуренными желтыми глазами. Остановившись на паре ступенек выше лестничной клетки, на которой переводила дыхание до смерти испуганная девушка, кот потянулся всем телом и присел, изящно обернув вокруг себя длинный хвост с белесой отметинкой на самом кончике.

"Ничего не курила, не нюхала, не колола, — потрясенно подумала Анька, разглядывая застывшего неподвижно, как изваяние, кота. — С простых сигарет и коньяка так не глючит…"

Кот зевнул, блеснув белоснежными клыками и розовым язычком, и в этот момент заскрежетал замок, и распахнулась дверь напротив. На пороге стоял Володя, подозрительно щурясь на Аньку, распластавшуюся на дверном полотне и готовую без сил сползти на холодный кафельный пол подъезда. И этот человеческий, живой, настоящий взгляд вернул Аньку к жизни.

Звонко цокнув каблуками, она переступила с ноги на ногу и спросила Володьку:

— Чего так вылупился? меня без трусов никогда не видел?

Шокированный Володька про отсутствие на Аньке нижнего белья и не подозревал, но немного пооткрывав и позакрывав рот, как рыба, выброшенная на берег, все-таки выдавил из себя:

— А ты чего на лестнице-то? с Лехой поцапалась?..

— Да то ли кто-то в дверь позвонил, то ли показалось, — махнула рукой Анька, — вышла вот посмотреть, да на него отвлеклась…

Она показала на кота, который, казалось, внимательно прислушивался к людскому разговору.

— Понятно, — кивнул головой Володька, — а Лешка-то дома?

Простой вопрос неожиданно поставил Аньку в тупик. А что, если Володька захочет прямо сейчас зайти по-приятельски к соседям, поздороваться с Драконом? или даже выпить рюмку-другую? а может, Дракон чего обещал Володьке? "Точно, обещал, — услужливо подсказала Аньке память. — Диск с какой-то мутотой, так все тогда и было…". И как теперь ответить? Ведь за дверью твориться такое…

— Чего, пьяный что ли? — по-своему понял молчание девушки Володька.

— Ага, — сглотнув слюну, коротким кивком подтвердила версию Анька.

— Понятно, — вздохнул Володька, — значит, в состоянии нестояния, а лежания… жаль, а то он мне кое-что обещал, хотел вот зайти, забрать, тогда уж лучше потом…

— Потом, оно, конечно, лучше, — со вздохом облегчения подтвердила Анька.

Хлопнула дверь Володькиной квартиры, и девушка опять осталась одна на лестничной клетке. Впрочем, не одна, кот продолжал сидеть на ступеньке.

Анька присела на корточки, собираясь с духом, что бы вернуться в совсем недавно такую уютную квартирку, и со вздохом спросила кота:

— Ты-то хоть что-нибудь понимаешь?

Неожиданно оживившийся кот бодро соскочил на пару ступенек ниже и наглыми глазищам уставился прямо под юбочку Аньки, туда, где отсутствовали трусики.

— Хам, — неожиданно для самой себя отреагировала Анька, — тебе что — кошек не хватает? чего уставился?

Кот ничего не ответил, только поднял голову, выразительно поглядев девушке в глаза.

"Совсем плохо, — грустно констатировала Анька, — с котами разговаривать начала… Чем, интересно, это кончится? и как с этим бороться?"

Анька поднялась на ноги и нерешительно приоткрыла дверь. Внутри было темно, и, казалось, свет с лестничной клетки останавливался, поглощался на пороге квартиры непонятной черной стеной. Чуть подсветив себе диодным фонариком, Анька попробовала разглядеть хоть что-нибудь в такой близкой, полшага, и далекой до дрожи в коленках прихожей. Но ничего увидеть не смогла, оглянулась кот уже поднялся на все четыре лапы, спросила у него взглядом: "Ну, что — идти?", и кот понимающе, отрывисто, совсем, как человек, кивнул ей своей черной головой.

Прикрыв глаза и глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, Анька решительно переступила порог и в ту же секунду услышала, как за ней прихлопнулась с металлическим лязгом входная дверь, отсекая свет, запахи краски, сырость осенней погоды и всю её прежнюю жизнь.

Гдето кони пляшут в такт,

Нехотя и плавно.

Вдоль дороги все не так,

А в конце — подавно.

И ни церковь, ни кабак —

Ничего не свято!

Нет, ребята, все не так!

Все не так, ребята…

В.Высоцкий

Дома

Где-то далеко, в прихожей, лязгнул замок и гулко, на всю квартиру, захлопнулась входная металлическая дверь, ударившись о косяк.

"Мальчишки! Вы обнаглели, совсем ничего делать не хотите!"

Натурально рассерженный голос Аньки отвлек троих молодых бездельников от увлеченного перекидывания друг другу игральных карт.

— Одни беспокойства от этих женщин, — ворчливо сказал один из ребят, аккуратно укладывая карты на столе рубашкой вверх.

— Иногда беспокойство бывает приятным, — ответил банальной сентенцией второй.

Третий промолчал, сосредоточенно разглядывая свои раскрашенные прямоугольнички пластика. Он был самым старшим в компании и перебивался в последние месяцы случайными заработками, поэтому у него всегда водились хотя бы мелкие деньжата в отличие от друзей, совсем молодых, связываться с которыми не всегда рисковали даже мелкие хозяйчики магазинов и складов на окраине города. Все-таки, закон диктовал не брать на работу подростков, или предоставлять им такие блага и льготы, что лучше б на хозяина потрудилось пятеро взрослых, не меньше молодых нуждающихся в деньгах.

Вслед за голосом в комнату, где за маленьким столиком расположились, коротая время, картежники, ворвалась собственной персоной, откинув дверь ногой, Анька. Маленькая, худенькая, с короткой стрижкой "под мальчика", с огромными серо-голубыми глазами — она, в зависимости от настроения, производила впечатление то миниатюрного вихря, то ласковой, постоянно ускользающей из глаз и рук змейки. Уперев извечным женским движением тоненькие, но сильные руки в бока, Анька с презрением оглядела сидящих:

— Так и будем тут ждать удачи?

— Ты предлагаешь идти за удачей? — осведомился старший, русоволосый, крепкий физически, со странным именем — Варлам.

— Или идти за тобой? — поддержал его парнишка помоложе, блондинистый и вихрастый, Сёма.

— Или продолжать играть? — закончил общую фразу третий, совсем еще юный Саня, лохматый и угловатый, большой не любитель умываться и причесываться.

— Предлагаю, — чуть прищурилась Анька, — всем сразу и быстро — разобрать сумки, которые приволокла единственная в доме женщина, и приготовить ужин.

— Ты не боишься голодной остаться, если эти минитузики будут готовить? — ухмыльнулся Варлам, вставая и слегка потягиваясь.

— Не боюсь, — показала ему остренький розовый язычок Анька, — потому что готовить будете под моим чутким руководством.

— А вот еще раз язык покажешь, и придется спать ложиться не евши, — глубокомысленно заметил Саня, сверкнув глазами исподлобья и многозначительно похлопав себя по паху.

В самом деле, сексуальность исходила от Аньки волнами, невзирая на внешнюю невзрачность фигурки: маленькая, едва заметная грудь, узкие бедра, мальчишеская попка. Своей женской невзрачности Анька абсолютно не смущалась и даже подчеркивала её одеждой. Узкими, в обтяжку, брючками, легкими топиками, полным отсутствием нижнего белья, ну, и еще каблуками дюймов на десять, как минимум. Только каблуки и позволяли ей смотреть мужчинам в лицо не снизу вверх.

— Все — марш на кухню, — скомандовала Анька, — пока я переодеваюсь, разбирайте сумки, сейчас приду, будем суп варить…

Что-то мыча, мурлыкая и хмыкая себе под нос, троица ребят медленно, не спеша, прошествовала вон из маленькой, уютной и теплой игровой комнаты, притворив за собой поплотнее дверь. Не то, что бы Анька стеснялась переодеваться перед ними, видели ее и не раз во всяческих видах, но не уважить женское требование они не могли, тем более в таком пустяшном деле.

В коридорчике, возле входной двери, где на вешалке разместились их куртки, пальто и шапки, а вдоль стены вкривь и вкось стояли запасные и зимние ботинки и сапоги, парни обнаружили два больших полиэтиленовых пакета, едва не расползающиеся по швам от перегрузки. "Ого, — ободрительно сказал Варлам, — сколько всего Анька приволокла-то…"

Семен и Саня перетащили пакеты на кухню, маленькую, грязноватую той старой, въевшейся в потолок и кафель возле раковины грязью, избавиться от которой можно только путем полного и безоговорочного ремонта. Но ремонтом в квартире никто даже и не планировал заниматься. Всю компанию вполне устраивало существующее положение.

А вот в пакетах, которые хрупкая Анька притащила из-за тридевять земель одна, без посторонней помощи, оказалось много консервов, несколько кусков какого-то замороженного мяса, картошка, лук, свекла, какие-то приправы, свежие лимоны, хлеб.

Едва парнишки успели хоть немного рассовать продукты по полкам, а мясо определить в холодильник, возрастом годившийся им в дедушки, как в кухню вихрем примчалась полная энергии Анька, в длинной, бесформенной футболке, узеньких трусиках, то и дела из-под футболки мелькающих, в толстых и теплых домашних носках. Сейчас, без каблуков, она казалась совсем крошечной, но исходящий от девушки поток энергии не позволял мальчишкам обращать на это особого внимания.

"Лама, ставь на огонь кастрюлю, самую большую, что ж теперь, каждый день варить вам? Саня, чисть картошку… сколько-сколько, штук пять-шесть, средних, только покажи мне сначала… ага, сойдут, действуй… Сёмка, давай, чисть две луковицы и морковь, потом морковь на крупной терке…"

— А что это у нас будет? — спросил Саня, обмывая в раковине картошку.

— Супчик будет, — снизошла Анька, — вкусный…

Она в это время вытащила из морозильника один из пакетов с мясом, оприходованный туда ребятами, развернула его на разделочной доске и — тут же замахала руками:

— Обалдели, что ли? Это не для закуски! Сейчас вот сожрете, а через час опять потянет, а ну, брысь! Руки прочь от Вьетнама, сволочи!!!

Трудненько было отогнать от разложенных на доске сочных, вяленых ребрышек троих голодных мужчин, но Анька не была бы Анькой, если бы не смогла отбить все жалкие попытки аннексии и без того небольшого количества мяса. Ловко орудуя громадным ножом, она разрубила ребрышки на три части и забросила их в кастрюлю с греющейся водой, достала из духовки единственную в доме сковородку, подозрительно оглядела ее и, со вздохом, поставила на огонь соседней конфорки. Через пару минут, плеснув на сковороду подсолнечного масла из маленькой пластиковой бутылочки, Анька вывалила туда же натертую Семеном морковку и нарезанный лук, убавила огонь и прикрыла зажарку крышкой. Под крышкой смачно зашипело, и по кухне стал распространяться вкусный запах поджариваемого лука.

Присев к столу, за которым трудился сейчас над картошкой, подстелив кусок полиэтилена для очисток, один Саня, девушка достала с полочки "свою" пачку сигарет и прикурила от услужливо протянутой Варламом зажигалки.

— Вот так, ребята, через полчаса будет обалденный супчик, — сказала Анька, глубоко, со вкусом, затягиваясь. — А вы чем тут без меня маялись весь день? Или кто-то еще и заработать ухитрился?

— Да так, слегка, — смущенно сказал Сёма, тоже доставая сигарету, но уже из другой пачки, — в соседнем квартале в магазинчике грузчик запил, мы там помогли… ну и всё…

— Но без добычи не остались? — ехидно уточнила Анька и тут же попросила Варлама, тоже потянувшегося за сигаретой: — Ну, давай хоть чуть-чуть по очереди курить, опять ведь дым столбом будет, не продохнешь.

— Ладно, — согласился Варлам, засовывая обратно уже вынутую сигаретку.

В самом деле, в тесном помещении кухоньки, при кипящей трехлитровой кастрюле, жарящемся луке и двух курящих уже было сложновато дышать.

— Так и что же замолчали? — поинтересовалась Анька, — какой улов-то?

— Не поверишь, — сказал Варлам, приподымаясь со стула и вытаскивая из узкой, высокой стойки справа от себя две бутылки.

— Ой-ё! — в изумлении раскрыла и без того огромные глаза Анька. — Мне не чудится?

Варлам удовлетворенно хмыкнул, опуская добычу на стол. Две литровые бутылки отличной, известной марки, водки, с оформленными по всем правилам этикетками, с "запором" в горлышке. Такое диво ой как редко попадало на здешний стол.

— Еще и денег дали, — влез с комментарием Саня. — Точнее, просто денег дали, а это так, на халяву в руки попало.

— Сами бы только не попали, — буркнула Анька, взяв в руки одну из бутылок и с любопытством рассматривая этикетку.

— Там чисто было, мы же не водку разгружали, нам такое бы и не доверили, — сообщил Варлам, — мы картошку и крупу таскали… ну, мимо почти таскали…

— Классно, — оценила Анька, — значит, давай-ка Лама, тащи из холодильника сайру, я там пару банок принесла, открывай, а ты Сёма, не бездельничай, доставай лимон, разрежь на три-четыре части, оставь так, на тарелке, пока суп вариться, мы успеем…

Вот на такие команды парнишки откликались всегда легко и с охотой. Всего-то прошла пара минут, а уже на столе стояли две чайные чашки, граненый стакан, большая пластиковая крышка от несуществующего в доме термоса и особая, мерная, мензурка, предназначенная для справедливого розлива. А еще, Лама вывалил в суповую миску содержимое двух консервных банок, достал из ящика вилки и ловким жестом "свернул голову" первой бутылке. Как ни странно, обычно бестолковые и суетные в кухонных делах мальчишки в этот раз совершенно не мешали друг другу и даже ни разу не задели заканчивающего чистить картошку Саню.

— Стоп-стоп, так дело не пойдет, — притормозила процесс Анька, — Санек, ты уже? давай, хлеба нарежь, а я сейчас…

Она ловко выудила на большую тарелку выварившиеся кости, плюхнула их на подоконник, под открытую маленькую форточку, что б быстрее простыли, подхватила от Сани разделочную доску с нарезанной картошкой и свалила ее в кастрюлю. После этого Анька, быстро побросала туда же лаврушки, горошкового перца, подсолила и вернулась за стол, где ее поджидали ребята с разлитой по емкостям водкой.

Варлам, как старший по возрасту, приподнял, было, свой граненый стакан, но Анька чуть притормозила процесс, подхватив с блюдца четвертинку лимона и выжав его прямо на сваленную в тарелку сайру. "Вкуснее будет", — пояснила она, поднимая свою скромную чайную чашку с розой.

— Будем! — коротко сказал Варлам и вылил в рот водку.

Все они пили по-разному: Варлам — одним глотком, не задерживая жидкость во рту, Саня в три-четыре приема, Семен — корчась, гримасничая и чуть ли не полоща рот, набранной в него жидкостью. Анька отпила полчашки, резко, по-мужски, выдохнула и тут же подхватила на вилку рыбку, подставив под капающее масло кусок черного хлеба.

Семен закашлялся, с трудом одолев нагретую во рту водку, и Саня пару раз, помогая, гулко стукнул ему ладонью по спине. Варлам, вслед за Анькой, уже жевал маслянистую рыбку, сдобренную лимонным соком. "В самом деле, вкусно", — пробурчал он набитым ртом, одобряя Анькину затею.

Тем временем, Саня потянулся к мензурке, что бы разлить еще по одной, а Анька вскочила проверить, как остыли ребрышки на подоконнике. А те уже были готовы для разделки и, быстренько допив остаток водки из чашки, не закусывая, Анька начала обдирать копченое мясо с костей, пользуясь любимым, огромным ножом. Измельченное мясо тут же перекочевывало в кастрюлю с кипящей картошкой.

Запив выполненную работу еще половинкой из вновь налитой чашки, Анька почувствовала, как стремительно хмелеет. Еще бы, за день она успела съесть пару бутербродов с очень сомнительной колбасой, да еще и набегалась по городу, сначала по службе, а потом уж и по домашнему обеспечению. Но теперь, под сайру с лимоном и черным хлебом после очередных пятидесяти граммов, это было уже неважно. Оторвавшись от закуски, девушка вытащила из-под стола большую банку консервированной в томате фасоли и вывалила ее содержимое в ту же кастрюлю, где продолжала вариться картошка с мясом.

— Саня, — попросила Анька, — ты ближе сидишь, как закипит, через пару минут можно и гасить, готово все будет…

— Ладно, — кивнул мальчишка, автоматически глянув на висящие в кухне дешевенькие электронные часы с зелеными тусклыми цифрами.

Тем временем тоже опьяневший Сёма рассказывал, обращаясь в основном к девушке, как умело и нагло Варлам присвоил сначала одну, а потом и вторую бутылку водки в магазине соседнего квартала. Судя по описанию, подвиг этот достоин был стоять на одном уровне с деяниями Багдадского вора, Робин Гуда и Ваньки Каина. Посмеиваясь над рассказом и перебивающими его репликами, Анька снова закурила, уже не обращая внимания на то, что мальчишки курят вместе с ней. Теперь, после выпитого, дым не мешал никому из них. Вот только утром в кухне будет висеть табачный перегар, смешанный с уже неаппетитными запахами сайры и лимона.

— Саня, давай-ка всем тарелки, — скомандовала Анька, заметив, что разговор между парнишками начал залезать в какие-то дебри социальной справедливости, а огонь под кастрюлей погас уже минут пятнадцать назад. Пора было нормально поужинать, ну, или пообедать, если исходить из старинного аристократического распорядка дня.

К сожалению, суповых тарелок в кухне нашлось всего две, да еще одна была занята под сайру, но тут уж ничего не поделаешь, пришлось Саньке прилагать природную смекалку и искать среди посуды другие емкости, изначально под суп не предназначенные.

При открытой крышке кастрюли аромат томатной приправы к фасоли и копченых телячьих ребрышек забивал все остальные запахи в кухне. Под суп еще раз выпили и принялись дружно хлебать получившееся варево, заедая суп хлебом, иногда чавкая и тихонечко срыгивая, то и дело отваливаясь от тарелок к спинкам стульев со словами: "Вот это дело! Вещь! Прет от такого супчика!" Разнокалиберная посуда, чайные чашки, употребляемые под водку, отсутствие салфеток не смущали компанию.

Не то, что бы ребята голодали, или редким блюдом на их столе бывали супчики, чаще на них, супчиках, и выезжали в периоды голимого безденежья, но вот что бы так сразу — и водка, и супчик, и сигарет в достатке — было у них не то, что не каждый день, но и не каждую неделю. Просто совпало удачно, карта легла, или звезды сошлись, говорили об этом всяк по-своему, но, отхлебав большую часть налитого из своих тарелок, ребята вновь освежили содержимое чашек и стакана.

Тут у Аньки мелькнула мысль, не перебарщивают ли? мальчишкам-то что, отоспятся, а ей завтра опять с утра пораньше на работу бежать, но потом девушка махнула рукой. Водка хорошая, под закуску, да еще и дома — это тебе не дешевейший портвейн в подворотне стаканами под ядреный дымок дрянных сигарет, выспаться успеет, все нормально будет.

Уже дохлебав супчик, доев сайру из суповой тарелки и буханку хлеба, окончательно размякнув от спиртного, всей компанией отправились было в спальню, покурить там, потому, как в кухоньке даже при настежь открытой форточке топор вешать было уже можно. Но Анька притормозила мальчишек, заставив по очереди Варлама и Сёму вымыть сковородку, тарелки и ложки с вилками. Только после этого, выставив кастрюлю с супчиком на подоконник охлаждаться, она и сама пошла в главную комнату квартиры. Во всяком случае, мужская часть проживающих так именно и считала, стараясь бывать в спальне только по необходимости, ночью, или в честь праздничка, как сейчас.

Центральное место в большой спальной комнате занимала, как и положено, кровать. Фантастическое лежбище вместимостью человек на десять, а при Анькиной комплекции так и на пятнадцать, было нагло, прямо на глазах у продавцов и покупателей украдено в популярном и дорогом мебельном салоне. Варлам и Сёма, прикинувшись грузчиками, отволокли кровать, якобы для показа покупателю, со склада во внутренний дворик магазина, а там просто погрузили на такую же ворованную машину, за рулем которой сидел Санька, и увезли через пост охраны, решившей, что поденщики, которых фирма нанимала десятками в день, просто перебрасывают товар, не сошедшийся по комплектации, со склада на склад. Потом в магазине всем причастным и непричастным к пропаже намылили холки, лишили премиальных, кого-то, говорят, даже уволили, а вот кровать осталась в полном распоряжении друзей. Конечно, это был просто роскошный матрас без деревянного каркаса, но ребятам, после сна по углам на грудах собственной старой одежды, он казался райским местечком, сбывшейся наяву мечтой.

Вокруг кровати были расставлены в творческом беспорядке с десяток разнообразных пепельниц, начиная от хрустальной с отбитым краем, притащенной ребятами с какой-то фешенебельной помойки, заканчивая недавно использованными банками из-под консервов, которые и отмыть-то толком не удосужились, утаптывая окурки в остатках растительного масла. Вот только за такие фокусы, сопряженные с порчей атмосферы, Анька всегда страшно ругалась, а иной раз могла и от души дать по затылку. При всей её миниатюрности, рука у девушки была тяжелая. Мальчишки соглашались с девушкой, что это не порядок, и замоченные в масле бычки категорически портят экологию спальни, на её глазах выбрасывали без пощады "вредные" банки, но уже через сутки-двое на смену им приходили новые.

Еще в спальне наличествовал телевизор, который почти никогда не работал, но внушительной черной доской висел в простенке между двумя окнами. И Анька, и парни иной раз с удовольствием забылись бы под какую-нибудь незатейливую музычку, но… давным-давно утерянный пульт управления, если он и прилагался когда-то к телевизору, не позволял пользоваться аппаратом лежа и даже сидя. А еще — потом, после просмотра, его же приходилось выключать, что б не бубнил всю ночь над ухом чумовым голосом, нагоняя тоску. А для выключения — вставать. Короче говоря, телевизор чаще всего просто висел на стене, как декоративная панель, для интерьера. И это пока всех устраивало.

В спальню Анька вошла едва ли не последней, по пути подумав, что надо бы еще и в ванну заскочить, что бы завтра утром не торопясь, с чувством, с толком, с расстановкой собраться на работу, а не бегать, как оглашенной по квартирке в поисках того, что наверняка забыла или не успела. Но при взгляде на лежбище разморенная выпитым и съеденным девушка решила, что "успеется, поваляюсь минут пятнадцать и…"

Она шагнула за порог и буквально упала на мягкое и упругое ложе, подальше от Варлама и Семы, уже успевших устроиться на противоположном краешке и закурить, с видимым удовольствием затягивающихся и сосредоточенно пускающих дым в потолок. "Все, я обожралась, — томно простонала Анька, — не беспокоить, не будить, при пожаре выносить первой". Мальчишки вежливо усмехнулись привычной шутке.

Оправив задравшуюся едва ли не до пупка футболку, Анька поудобнее устроилась на правом боку, но едва только прикрыла глаза, как за спиной у нее "упал" Саня и принялся копошиться и гнездиться, будто строя себе берлогу на зиму. "О, боже! ни сна, ни отдыха измученной душе, — про себя простонала Анька, а вслух добавила:

— Если кто-то снова начнет тыкать в меня среди ночи писькой, то получит в лоб и вылетит спать на кухню…

— Опять эти грязные намеки? — удивился Саня, наконец-то устроившись, как ему нравится, и щелкая зажигалкой. — И было-то раз, да и во сне, я ж рефлекторно…

— Рефлекторно дрочи в туалете, — постаралась оставить за собой последнее слово Анька, — мы с тобой почти кровные родственники, и так уж слишком много тебе позволяю, что б еще и туда залезал…

— А ты его уже удочерила? — подхватил тему Сёма.

— Усыновила, — поправил Варлам, — для удочерения у него пол не тот…

— Зато наклонности соответствуют, — не сдавался Семен.

— У самого тебя наклонности, — обиделся, было, Саня, но его поспешила утешить Анька:

— Убратила я Саньку, понятно, бестолочи?

— А "убратила" это как? орально или… — округлил глаза Сёма.

— Побратила, если тебе так нравится, — отрезала Анька, — вот он теперь мне, как брат, потому, пусть о глупостях не думает.

— Если детей не делать, ничего страшного и с кровными родственниками нет, — авторитетно заявил со своего края постели Варлам. — А мы, кажется, тут детей делать не собираемся.

— Я бы собралась, да только с кем? — съязвила Анька, оживившись от словесной перепалки. — От вас, как отцов, толку нет, да и кто, кроме генетической экспертизы, определит автора? А экспертиза таких денег стоит, что у вас их в жизни, даже во сне, не будет. А не будет экспертизы, не будет и уверенности. А если никто из вас не уверен, то никто и не женится, а я незамужней рожать не буду, бзик в меня такой.

— Ну, кто-нибудь женится… — неопределенно сказал Варлам, — мы же к тебе хорошо относимся…

— Если хорошо относишься, то женись, — потребовала Анька, приподнявшись на локте и глядя на Варлама.

— Не могу, увы, — ответил он, — мне генетическая карта не позволяет. Если попаду в ЗАГС, то оттуда меня увезут только на стерилизацию.

— И хочешь, что б я после этого от вас кого-то рожала? — фыркнула Анька. — Названный братец, генетический обломок и неизвестной породы зверек, который тихо молчит…

Немного обидевшийся за неизвестного зверька Сема поелозил по простыне, подымая голову:

— А чего это я должен говорить?

— Женишься на мне? — продолжила матримониальные домогательства Анька.

— После Варлама, пожалуйста.

— Про Варлама уже слышали, ему генкарта не позволяет. Саня — брат по жизни и по документам, не зарегистрируют. Остаешься только ты, — сурово приговорила Анька.

Несмотря на всю шутливую подоплеку разговора, периодически возникавшего между мальчишками и девушкой, Сема невнятно замычал, растерявшись, не зная, что ответить, что бы не спровоцировать друзей.

— Ага, вот так-то! — торжествующе констатировала Анька. — Как детей заводить, так не с кем, как замуж пойти, так не за кого, а как просто перепихнуться, так желающих тут полный дом… Кстати, вот у меня все резинки кончились, может, кто-нибудь все-таки покажет себя мужчиной, одолжит хотя бы? А то мне таблетки воровать из аптек как-то не с руки, да и если попадусь — загнетесь здесь без женской ласки и хозяйского пригляда…

— Мы резинками не пользуемся, затратное это дело, — сурово приговорил Варлам. — Если только наркошами прикинуться и брать их бесплатно вместе со шприцами. Но там, при раздаче, секут, попадем на карандаш — вовек не отмазаться, да еще дознаватели тут будет шарить день через день.

— А как же вы друг дружку удовлетворяете без резинок? — ехидничая, поинтересовалась Анька. — Вот бы посмотреть, да покомментировать, как вы…

— Ну, и когда это мы чего комментировали? — возмутился Саня.

— Да постоянно, — отрезала Анька. — Особенно ты.

— Клевета…

— Правда…

Перебранка грозила затянуться и превратиться в детскую войну, когда "он ее по голове горшком, а она его по заднице совочком", но Саня, успокаивая названную сестру, протянул Аньке остаток сигареты и банку-пепельницу, что бы не тянуться за ней через полкровати.

— Подлизываешься, — подозрительно сказала Анька, принимая подарок. — Смотри у меня…

— Тебе же нравится, когда подлизывают, — двусмысленно заулыбался Саня. — Даже если это я…

— Мне много чего нравится, — согласилась вдруг Анька.

Она замолчала, вспомнив, как совсем недавно познакомилась с милой девушкой, постарше себя, но совершенно неопытной в жизни, особенно в той ее части, что касалась отношений между собой женщин. И такой, как показалось, доверчивой и простодушной, что даже не верилось, что такие еще бывают в это буйное и ни в чем не ограничивающее время. Вот только пока дальше посиделок в дешевой кафешке и прогулок вечерком в скверике дело не двинулось. Ну, не приглашать же подругу в этот бедлам с тремя озабоченными, вечно голодными и ленивыми мальчишками, которые квартирку покидают в самых редких случаях, когда без этого просто не обойтись? "Вот довелось же родиться на свет любящей и мужиков, и баб, — с легким унынием подумала Анька, — нет бы, как все нормальные, ножки развела, удовлетворилась, свела и успокоилась…до следующей случки…"

Примолкнув и вытягивая последние капли дыма из окурка, Анька размышляла, куда бы в следующий раз повести новую подружку, и как было бы хорошо, если бы мальчишки свалили из квартиры, хотя бы на сутки, а уж с остальными проблемами будущей встречи она справится и сама… Мечты затуманивали голову, утяжеляли веки, заставляя забыть об окружающий обстановке, шебутных мальчишках рядом с ней, на одной постели… забыть и забыться… всего-то на несколько секунд покинуть эту комнату, перенестись в сладкое предвкушение…

Во сне

Топот тяжелых ботинок и удар по входной двери прошел как-то мимо сознания, скользнул по касательной и исчез. В подъезде день через день и шум, и драки, и поножовщина случается. Стучат в их, ближайшую от входа, дверь все, кому не лень, бывает и ломятся, но дверь, металлическая, крепкая, сдерживала любой напор, вот только не такой. По квартире, будто тараканы со света по щелям, разбежались-рассыпались бойцы в бронежилетах, с короткими чернеными автоматами, лица спрятаны под шлемами с темными забралами, движения мягкие, осторожные и очень уверенные. "Кухня — пусто… ванна-сортир — пусто… комната — пусто… спальня — вперед".

Приподнявшийся на звук Саня улетел в угол комнаты, не успев ничего сообразить, от одного лишь прикосновения к его плечу прикрытой кожаной перчаткой руки "ликвидатора". Варлам, распластавшись у края лежбища, полузадушенный, прихваченный за горло, успел поднять руки в рефлекторной попытке освободиться, но получил несильный, но чувствительный удар по бицепсам и безвольно закатил глаза, пытаясь поймать хоть малую толику воздуха. Успевший вскочить со своей дальней половины постели Семен замер, раскинув в стороны руки, как пришпиленная иголками бабочка, под гипнотизирующим взглядом сразу тройки стволов, сопроводивших его движение. С Аньки сорвали одеяло и резким движением дружных рук перевернули головой к ногам Варлама, и она распласталась маленьким жалким лягушонком посреди постели, в сбившихся трусиках, задравшийся выше пупка футболке, еще не отошедшая от сна, ошеломленная тихим, но могучим вторжением и ослепительным светом фонарей.

В наступившей, какой-то зловещей, предвещающей еще большие неприятности, тишине раздавалось судорожное всхлипывание и легкое шуршание елозящих по простыням ног и рук пытающегося вздохнуть полной грудью Варлама, короткие всхлипы Сани и спокойное, глубокое дыхание "ликвидаторов", унимающих адреналин в своей крови.

Пришедшая в себя Анька продолжала лежать, чуть раскинув в стороны руки и ноги, прищурив глаза на яркий свет и лихорадочно раздумывая, за что же на их юные и непутевые головы свалились такие ужасы с автоматами и в глухих шлемах? Вообще-то, не совсем законных делишек за мальчишками водилось великое множество, но ни одно из них, да и все они по совокупности не тянули на такую "честь", быть задержанными с применением отряда спецназа Службы ликвидации.

В притихшую, как лес перед грозой, комнату, отчетливо ударяя каблуками по старому, вытертому паркету, кто-то вошел, и Анька, скосив глаза из-под ресниц, увидела невысокого, в возрасте уже, мужчину в длинном черном пальто, больше похожем на форменную шинель, но совершенно гражданской широкополой шляпе. Судя по походке и жестам, вошедший имел над "ликвидаторами" власть и не малую. С легкой гримасой брезгливости оглядев помещение, он заложил руки за спину и поинтересовался перед тем, как командовать:

— Всех взяли? без происшествий? тогда грузите, женщину — отдельно.

— Дать одеться? — уточнил кто-то из старших в группе захвата.

Начальник в длинной шинели поморщился, будто бы от зубной боли. Для него такие вопросы были ясны с самого начала, но вот почему-то спецназу приходилось всё понятное объяснять по два-три раза. "И как же работать с такими?" — подумал он мимоходом.

Отрицательно качнув головой, главный вышел из комнаты, и тут же двое бойцов, ступая тяжелыми ботинками прямо по кровати, подхватили Аньку, стащили ее на пол, на ходу заковав заведенные за спину руки в наручники. Возле дверей комнаты ее передали второй паре "ликвидаторов", которые, ни слова не говоря, быстро, чуть не в одно движение протащили девушку через квартиру и подъезд к выходу на улицу и с размаху почти швырнули худенькое тельце в раскрытую заднюю дверь спецавтобуса, остановившегося напротив входной двери подъезда. Никто из них даже не заметил, как зацепилась за что-то у вешалки и с треском слетела с девушки разорванная пополам старенькая футболка, и забрасывали Аньку в автобус уже практически голышом, не считать же за одежду узенькие трусики, едва заметные на её теле.

Пока ее тащили по квартире, Анька еще как-то самостоятельно перебирала ногами, но уже в подъезде, вспомнив о том, когда здесь в последний раз даже просто подметали и сколько бутылок после этого случая было разбито, она поджала ноги, но двое здоровенных бойцов, обвешанных амуницией и оружием, казалось, не заметили сорока килограмм дополнительного веса, и продолжали тащить девушку, подхватив ее подмышки, словно куль с горохом.

Перелетая из рук своих конвоиров в автобус, Анька успела заторможено, как о чем-то совершенно постороннем, подумать, как ей придется сидеть своей голой тощей попкой на мерзких железных лавках внутри зарешеченного фургона (бывала она несколько раз в таких транспортных средствах, правда, совсем молодой и совсем не по делу), но подхватившие ее охранники в автобусе моментально развеяли все вопросы.

Втащив девушку внутрь железного короба без окон, они сноровисто распяли ее у ближайшей стенки, сняв бывшие на Аньке наручники и приковав руки едва ли не к потолку, а ноги к нижним, укрепленным в полу кандалам. Внимательно, видимо, по инструкции, а не для удовольствия, оглядев зафиксированную в позе морской звезды, но вертикально, девушку, охранники, пригибаясь, вышли, захлопнув за собой такую же непроницаемую, без окон и даже их следов, дверцу. Единственным плюсом во всей этой ситуации для Аньки оказалась высота автобуса. Внутри его она спокойно стояла, не сгибаясь, пользуясь преимуществом своего маленького роста, и почему-то с ужасом представила, как себя может чувствовать здесь человек высокий, ну или хотя бы чуть выше среднего. Пришлось бы весь путь полувисеть, полусидеть, отклячив зад или подогнув колени, или то и другое сразу. Она не услышала, как заработал двигатель, звукоизоляция в "воронке" была близка к идеальной, но начало движения и особенно поворот со двора на улицу почувствовала отлично.

Анька висела в оковах и почему-то думала не о том куда и зачем ее везут, а о том, что сделали с ребятами после того, как утащили из комнаты ее. Забота такая даже ей самой показалась странной, ведь их мало что связывало в жизни, кроме общей квартиры и стола. Саня-побратим, конечно, исключение, но ведь он мужчина, да и не знала за мальчишкой Анька таких грехов, за которые казнят на месте без суда и следствия.

А мальчишек тем временем сковали почти так же, как девушку, только еще и соединили между собой дополнительной парой наручников, так что при движении по узкому коридорчику квартиры находящиеся по краям Саня и Варлам все время норовили вытолкнуть вперед Сему. И выводили их не так быстро, предварительно очистив подъезд от любопытных жильцов, наконец-то покинувших свои квартирки на шум и свет "ликвидаторской" операции. Потому у входной двери парни простояли почти десять минут, пока сопровождающие их конвоиры ожидали команды на выход. В подъезде ни один из мальчишек не догадался поджать ноги, в результате Варлам, самый неудачливый, распорол себе подошву правой ноги об осколком стекла, и "ликвидаторам" пришлось повозиться, во-первых, останавливая кровь и бинтуя пострадавшего прямо в автобусе, а во-вторых, обметая остальным ноги специальными вениками, что бы внутрь, не приведи бог, не попали осколки стекла и иного мусора, могущие послужить оружием или средством для самоубийства перевозимых.

Мальчишки, а особенно по молодости впечатлительный Саня, едва ли не физически ощущали чертыханья и проклятия конвоиров, вынужденных валандаться с ними, как с малыми детьми, но дисциплинированные на уровне дрессировки "ликвидаторы" не проронили ни слова вслух, только громче, чем во время задержания, сопели и кряхтели, обустраивая мальчишек внутри "воронка". Распяли их так же: руки вверх, ноги шире плеч, но в дополнение к этим неудобствам включили нудный низкий звук то ли контрабаса, то ли неведомого зверя, заглушающий любые слова почти напрочь. Так что даже и пообщаться, то есть высказать друг другу изумление и недоумение относительно происходящего, мальчишки не сумели.

Аньку доставили по назначению раньше всех. Вновь перекованную в обычные наручники, двое конвоиров приняли ее из чрева автобуса и поволокли куда-то странными, уступчатыми коридорами, с окрашенными масляной зеленой краской стенами, освещенными тускловатыми лампочками в сетчатых плафонах под сводчатым потолком.

Шокированную силовым захватом, утомленную получасовым распятием, на подгибающихся ногах обнаженную девушку втащили в маленькую, хорошо освещенную комнатку с низким потолком, и тут Анька первый раз услышала голоса своих конвоиров, больше похожих на фантастических роботов-киборгов, чем на живых людей.

— Приемный лист! — потребовал от стоящих за маленькой стойкой двух женщин вцепившийся Аньке в правую руку "ликвидатор".

Одна из женщин сразу же выложили на стойку лист бумаги, а вторая встала к экрану работающего компьютера и бойко застучала по клавишам. Ни удивления, ни уж тем более сострадания к голенькой, промерзшей в автобусе девушке никто из них не высказал даже взглядом. Заполнив какие-то графы, видимо, об отсутствии у поступившей ценных вещей, одежды и обуви, принимаемой на хранение, одна из женщин спросила:

— Кто доставил и за кем объект?

Голос ее звучал грубовато и скучно. Похоже, служба здесь не отличалась разнообразием, но и никаких развлечений, даже с прибывающими "объектами" позволено не было.

— Группа "Зет". Уровень ноль, — буркнул "ликвидатор".

— Кто именно?

— Группа "Зет", — повторил боец, чуть повысив голос.

Женщина пожала плечами и что-то вписала в бумажный лист. Потом оглянулась на товарку, стоящую у экрана, мол, все ли та успела? Увидев ответный кивок, без слов протянула лист бойцу. Анька не успела подумать, что "ликвидаторы" не выпускали ее из рук даже в этом помещении, как они уже поволокли девушку дальше по коридору, как выяснилось — на врачебный осмотр.

Молоденький, но такой же молчаливый врач с равнодушными глазами жестом велел конвоирам освободить руки Аньке, но полная свобода задержанной, видимо, противоречила какой-то их внутренней инструкции. Поэтому бойцы, сняв наручники с Аньки, тут же приковали ее к себе рука об руку. "Как сурово, — подумала девушка, все еще воспринимая происходящее, как кошмарный сон, — ведь даже если убьют их обоих, то с такими тушами не сбежишь никуда, а пытаться снимать наручники дело безнадежное…" Она уже обратила внимание, как долго и тщательно колдуют бойцы над стальными браслетами, снимая и надевая их на её руки. Видимо, замки в них были не стандартные.

Доктор, профессионально ловко натянув разовые перчатки и оглядев Аньку со всех сторон, что-то пометил в листе бумаги, выданной в первой комнате, и жестом попросил девушку открыть рот. Наличие и качество зубов его удовлетворило с первого взгляда, да и сама Анька никогда не страдала, как другие сверстницы, от зубной боли. А вот после зубов началось самое неприятное.

По сигналу доктора бойцы усадили Аньку в стоящее у стены гинекологическое кресло, и врач, быстро сдернув совершенно уже не нужные девушке трусики и выбросив их в стоящую рядом мусорную корзину, зафиксировал ее раскинутые ножки специальными стальными петлями. "Как у них тут все запущено, — подумала, стараясь отвлечься, Анька, — может, кто этого садюгу ногами по голове лупил, когда он плохо там ковырялся…"

Ковырялся доктор действительно грубовато и болезненно. Как-то невольно чувствовалось, что на гинеколога он не специализировался, а сейчас осуществляет простой, рутинный досмотр "потайных мест" женского организма. Устало-равнодушная, не обращающая в последний час внимания на внешние раздражители, Анька только поморщилась, молчком переживая неприятные ощущения. Сняв свою подшефную с кресла, конвоиры повернули ее спиной к врачу и силой заставили наклониться. "Фу, ты, гадость какая, а ведь он так ко всем в задницы залезает, привык, наверное", — подумала Анька, ощущая мужские пальцы теперь в заднем проходе.

На этом осмотр, больше похожий на досмотр, закончился, и доктор еще какое-то время заполнял, присев за столик в углу, графы в переданной ему бумаге, а конвоиры опять сковали руки Аньки за спиной и подхватили ее подмышки.

Девушка подумала, что теперь-то, после всех мытарств в приемной и врачебного осмотра, ее должны были, наконец-то, запереть в ближайшей камере, но бойцы потащили ее дальше по коридору, потом, мимо поста с близнецами её невольных спутников, вниз, по какой-то запутанной лестнице, идущей странными уступами. Путешествие это закончилось в просторной и ярко освещенной комнате с высоким потолком, окрашенной в бежевый, спокойный цвет. В середине комнаты стоял маленький, но высокий стол и простой канцелярский стул, а с другой стороны — стул помассивнее, прикрученный к полу здоровенными болтами. А вот окон в комнате не было, впрочем, отсутствовало и виденное во многих фильмах одностороннее зеркало во всю стену, через которое наблюдают за проходящим допросом коллеги и начальники дознавателей.

Аньку посадили на большой стул, закинув скованные руки за его спинку так, что пришлось для начала сильно изгибаться, пока девушка не догадалась, как можно просто сидеть, растопырив пошире локти. Но и этого показалось конвоирам недостаточно. Пока один из них привычно придерживал Аньку за руку подмышкой, второй присел на колено, быстро развел ее ноги и приковал их к ножкам стула. Вообщем-то, поза оказалась не столь неудобной, сколь глумливой: сосками вперед, писька навыворот, но Аньку сейчас такого рода психическая атака мало интересовала. Уже после выхода от врача она размышляла над "космической" проблемой: сказать конвоирам, что ей хочется освободить мочевой пузырь или просто сделать это без предупреждения, на ходу и под себя? Общаться с "налетчиками", как она окрестила про себя "ликвидаторов", ей жутко, как не хотелось, показывать свою нужду знаками — тоже. Анька понадеялась было, что у них в инструкции есть пункт по "выводке для оправления естественных надобностей", но то ли инструкция страдала изъянами, то ли конвоиры именно этим пунктом пренебрегли, но вот сейчас, находясь в комнатке, похожей, как две капли воды, на допросную из дешевых полицейских сериалов, Анька могла думать только о своем мочевом пузыре.

"А так им и надо", — решила было она, сдвигая попку на самый край стула, что бы струя не затекла на сидение, но — не успела.

Сильно, по-хозяйски, распахнулась дверь, и в комнату вошел тот самый невысокий мужчина, которого Анька успела разглядеть еще несколько часов назад, дома, сразу после штурма. Резкими движениями сняв пальто и шляпу, мужчина бросил их на стол, пригладил привычным жестом довольно длинные волосы, черные, с проседью, и коротко скомандовал конвоирам: "Все — вон!"

Замешкаться бойцы не сумели, хотя и приложили все силы, что бы телодвижениями своими дать понять выгоняющему их человеку, что он нарушает все мыслимые и немыслимые инструкции и предписания по работе с задержанными. Выглядело со стороны это довольно потешно и очень понятно. Однако, мужчина не поддался, приказ повторять не стал, а только резко пару раз кашлянул в сторону спецназовцев, подгоняя их исход из комнаты.

Наконец-то, оставшись наедине с Анькой, он присел на край стола напротив нее и, покачивая правой ногой, предложил:

— Теперь поговорим?

— Поговорим, — согласилась Анька, — вот только сначала…

И тут из нее полилось. Мощно, от души, просто-таки с аппетитом. Удерживаемая через силу моча с неприятным, каким-то резким запахом била в пол, подымая кучу маленьких, едва заметных брызг. И Анька, испытывая настоящее удовольствие от облегчения, подумала, что как минимум пара синяков ей гарантирована. "А вдруг — извращенец? — с легкой надеждой подумала она, видя, как кривится лицо визитера. — Может, еще разок попросит поссать, на бис…"

"Охрана!" — гаркнул мужчина, не вставая с места. И Анька постаралась удержать рвущийся наружу испуг. Она всегда очень сильно пугалась в самый первый момент, когда ее начинали бить, вот и сейчас…

Но девушка ошиблась, ни о каких побоях тут речи не зашло. "Прибрать, быстро", — кивнул мужчина на растекающуюся по полу лужу мочи. И охранник, уже не из тех ребят, что возились с ней с момента захвата, а простой, не очень фигуристый тюремщик с бледным лицом, одетый в серый помятый комбинезон моментально приволок откуда-то швабру с намотанной на нее тряпкой, аккуратно собрал разлитое Анькой и исчез, так за все время не издав и звука.

— Теперь-то поговорим? — повторил мужчина, сидящий на столе, так, будто бы ничего и не произошло, но в голосе его прорезались неожиданные угрожающие нотки…

Анька проснулась неожиданно от болезненного ощущения внизу живота. Вокруг было темно, хоть глаз выколи. Подтянув ноги, девушка села, прислушиваясь к беспокойному, прерывистому дыханию слева и справа от нее. Слева, обнявшись, как мальчик с девочкой, спали Саня и перебравшийся к нему Варлам, а справа чуть всхрапывал во сне уткнувшийся в подушку Семен. "Что это — ничего не было?" — успела подумать Анька, ощущая сильнейший физиологический позыв.

Быстренько проелозив задницей по лежбищу, она соскочила босыми ногами на пол, даже носочки свои, закинутые куда-то перед сном, искать не стала. Почти наощупь, благо, квартирка знакомая до последнего гвоздя на вешалке, добралась до туалета. И только здесь, с облегчением журча и прижмурив глаза от яркой со сна запыленной, старой лампочки, вспомнила до конца свой жутковатый в своей натуралистичности сон.

"Вот надо ж такому привидеться, — подумалось Аньке. — Вроде бы, и водка не паленая, и выпили не до упаду, да еще и закуска такая душевная. С чего бы такое?"

Выйдя из туалета, девушка прошлепала босыми ногами на кухню, очень хотелось пить, ведь после вечернего обжорства под водочку, утомленные все почти сразу заснули, и она, наверное, первая, а теперь мучил сушняк, наложившийся на духоту комнаты.

В кухне Анька не нашла ни одной кружки, может быть, посуду с выпивкой, кто-нибудь из мальчишек приволок в спальню пока она спала, а потом возвращать их обратно было уже никому не охота. Пришлось наклоняться над раковиной и хлебать вкуснейшую хлорированную воду прямо из-под крана, жажда оказалась сильнее привычки пить из кружки.

Утерев рукой мокрые губы, Анька присела на свое любимое местечко у стола, наощупь достала запасную пачку сигарет и спички, которые здесь хранились только для разжига огня газовой плиты. Прикурив, девушка засмотрелась на сиреневый, тусклый свет далекого уличного фонаря. Взбудораженная неожиданным сном, она никак не могла успокоиться и упорно искала приметы привычной, хоть и беспокойной, но знакомой жизни.

"Кажется, Варлам две бутылки в магазине спер, — вспомнила Анька вчерашний вечер, — значит, хотя бы одна, но еще тут должна быть, на кухне, ну не успели же мы оба литра за вечер уговорить, пили-то немного".

Отложив дымящуюся сигарету, девушка пошарила на заветной полке и сразу нашла бутылку. Выставила её на стол, затянулась пару раз, вновь решая проблему с тарой, ведь даже водички попить было не из чего, что ж тут говорить про водку. Неужели придется во так — из горла, без закуски? Но, как учит народная мудрость, голь на выдумку хитра. Анька, свинтив пробку, прямо в нее же и налила себе два десятка граммов водки, благо, пробка была длинной, вместительной. Рот и гортань обожгло, но Анька мужественно стерпела и налила себе еще троечку таких же рюмочек, прежде чем водку ощутил желудок. Теперь теплая волна начала подыматься снизу вверх, к голове, и девушка, прикурив вторую сигаретку и стараясь успокоиться окончательно, принялась вспоминать вчерашний день. Может, в нем крылась причина кошмарного сна?

На стадионе

Притихнув и вытягивая последние капли дыма из окурка, Анька, отвлекаясь от кошмарного сновидения, размышляла, куда бы в следующий раз повести новую подружку, и как бы устроить так, что бы мальчишки свалили на сутки из квартиры… тогда уж она точно сможет насладиться без помех и постоянных оглядываний обществом белокурой красотки…

Мечты охватили её, полусонную, полупьяную, цепкой паутиной, настолько показавшейся реальной, что соски Аньки мгновенно вздыбились, заныли приятной и желанной легкой, навевающей безумие болью…

… В окно, занавешенное плотными, пыльными гардинами ударил мерцающий и переливающий свет синих, зловещих мигалок, укрепленных на крышах автобусов и легковушек. Где-то далеко-далеко, будто бы в иной, чужой жизни раненым мамонтом взревел и замолк дизель бронетранспортера. И через мгновение все шумы перекрыл резкий, неприятный голос, многократно усиленный динамиками настолько, что даже стекла тихонечко задребезжали, услыхав: "Внимание! Проводится очистка района от асоциального элемента и люмпенов. Всем оставаться в своих квартирах и приготовить документы для проверки. При попытке покинуть квартиры огонь открывается на поражение". И будто подпись под воззванием — короткая, злая очередь из автомата.

На постели в художественном беспорядке, расположились очнувшиеся от тяжелого, похмельного сна, взъерошенные, полуодетые, испуганные и мучимые жаждой, перебить которую могли только пятьдесят граммов водки, очумело поводящие друг на друга заспанными, чуть покрасневшими глазами. Во мраке спальни, чуть подсвеченном сполохами мигалок с улице, их силуэты напоминали испуганных, встревоженных крысят в гнезде. Да, вообщем-то, таковыми они и были: прячущиеся от всех, тащившие, что плохо лежит, озлобленные на мир за то, что устроил их в этой жизни так несправедливо.

Саня коротко, судорожно зевнул, закопошился, пытаясь поближе придвинуться к названной сестренке, как будто она могла укрыть, защитить его от злобных сил, возникших за окном. Варлам откинулся обратно на подушку, с которой приподнял голову, прислушиваясь к объявлению, а Сёма как-то ловко и шустро переполз в дальний угол лежбища, пытаясь затаиться там.

— Песец, — равнодушно сказала Анька, поглаживая себя по бедру, стараясь не думать о своем вещем сне. — Толстый…

— Что будем делать? — лениво, будто речь шла не о них, поинтересовался Варлам.

Анька попробовала пожать плечами, но мешал братик, прижавшийся головой к левому, и жест вышел скомканный. В эту самую секунду ей было совершенно все равно, что происходит вокруг, казалось, она знала финал и невозможность его предотвращения.

— Ловят кого-то, — подал голос из темноты Сёма, — за так бы не приехали.

— Всех возьмут, — разочаровал его, лениво проговаривая слова, Варлам, — не уйти, а мы тут все без работы и пособий.

— Ты уже попадал? — поинтересовался Саня, кажется, уже просыпаясь и приходя в себя.

— Только раз, давно, — нехотя сказал Варлам. — Ушел я тогда с накопителя. Сейчас уже не уйдешь.

— Почему? — спросила Анька.

Вот ей-то, как раз, ничего и не грозило, кроме учета за проживание в асоциальном месте, работа у нее была, официальная и неплохая. Да и за названного брата она могла вступиться, вот только присутствие Варлама и Семена, явно не зашедших на огонек скоротать вечер сводило на ноль все социальные преимущества девушки.

— Попадешь — увидишь, — не стал пояснять Варлам, закидывая руки за голову и тяжко, утробно вздыхая.

— Бить будут? — простонал из своего угла Сёма.

— Будут, — пообещал Варлам, — но потом. Здесь у них вежливость. Как в сказке.

За окном слышался дружный топот десятков ног, обутых в тяжелые, подкованные ботинки. Мелькали какие-то огни, раздавалась беззлобная, но крепкая ругань, звякал металл.

Анька попробовала подтянуть к животу ноги, не получилось, мышцы не хотели слушаться, требовали покоя и расслабленности. "Что же теперь будет, — подумала она. — Со мной… с мальчишками".

В двери требовательно застучали, и почти тут же щелкнул замок, открытый, видимо, универсальной отмычкой. Для "ликвидаторов", даже работающих вежливо, входная дверь не была преградой. Кто-то протопал в кухню, заскрипели еле слышно открываемые двери туалета и ванны. Распахнулась дверь в комнату.

— Ого! Тут они, все в сборе! — выкрикнул появившийся на пороге "ликвидатор".

Судя по голосу, это был совсем молоденький мальчишку, может чуть старше Варлама, но он стоял перед распластанными на постели, оцепеневшими от собственного бессилия мальчишками, как сказочный злой тролль: в тяжелых, высоких ботинках, прорезиненном костюме химзащиты, из-под которого топорщился угловатыми очертаниями бронежилет, в шлеме с темным забралом, с мощным фонариком в левой руке и коротким, массивным пистолетом-пулеметом в правой. Здесь и сейчас именно этот парнишка был хозяином жизни.

Но, как оказалось, и над этим маленьким хозяином были свои хозяева, побольше и посильнее. Отодвинув плечом замершего на пороге "ликвидатора", в комнату вошел второй, покрупнее размером раза в полтора, без шлема, коротко стриженный с узкими, плотно сжатыми губами и брезгливым выражением лица.

— Обколотые что ли? — спросил он, поднимая наизготовку пистолет. — Тогда ухо в остро держать с ними. Наркоши — это сюрприз на сюрпризе.

— Не колемся мы, — попробовал сказать Варлам.

— А мне все равно, это пускай врачи разбираются, — ответил высокий и тут же уточнил у младшего напарника: — Наших фигурантов тут нет?

— Нету, не наше счастье сегодня — объяснил очевидное напарник и тут же скомандовал: — Чего разлеглись? Встать! Оправиться! Одеться! И быстро…

— А куда теперь спешить? — спросила Анька, обхватывая руками колени. — Все равно ночь насмарку пошла.

— Ты проститутка? патент есть? — ткнул в нее стволом пистолета старший.

— Живу я здесь и трахаюсь с кем хочу и как хочу, — разъяснила Анька, начиная наливаться злостью.

— Жила, — уточнил старший. — Теперь эту квартиру займут другие, а потом мы ликвидируем и их.

— У меня всё в порядке в жизни, и я работаю, — с вызовом сказала Анька. — Ликвидация — это не для меня.

— Попалась с этими — значит, и для тебя, — пояснил старший. — Думаешь, нам охота разбираться в дерьме: кто с документами, кто без? кто люмпен, а кто просто сюда пописать зашел?

— Зачем же тогда… — Анька не договорила, всё становилось на свои места, она заняла место, предназначенное судьбой.

— Эти тоже местные? — кивнул старший на мальчишек.

— Местные, — согласилась Анька.

— Больные? психи? есть? — спросил он.

Анька промолчала, мальчишки тоже. Саня вообще старался забиться, спрятаться за сестру, что выглядело, учитывая Анькины габариты, смешно, если бы не было так страшно. Варлам и Сема впали в ступор, равнодушно уставившись опустошенными глазами перед собой и не реагируя на разговор Аньки со старшим "ликвидатором".

— Эй, босота, вас силком подымать или сами пойдете? — подал голос продолжавший стоять в дверях молодой парнишка. — Не успеете одеться, поедете голышом, как есть…

— А зачем нас подымать, начальник, — спросил Варлам, старательно отводя глаза в сторону, — мы же здесь живем, никого не трогаем…

— На счет "три" зову выводную группу, — сказал старший, засовывая пистолет в кобуру на поясе и отодвигая ее куда-то на задницу. — Те уже разговаривать не будут…

…Анька выпрыгнула из автобуса на серый, растрескавшийся асфальт, освещенный прожекторами, и с трудом удержала равновесие на своих каблучищах. Все-таки шпилька в пятнадцать сантиметров не предназначена для околоспортивных упражнений. Следом за ней выбрался Саня и прижался к названной сестре, как маленький, хоть и был почти одного роста с ней в своих кроссовках.

Площадку, на которую из автобусов сгружали свезенных "ликвидаторами" люмпенов, окружал высокий, метра в три, двойной забор из частой металлической сетки. По углам, на сваренных из стальных труб мачтах, горели прожектора, заливая белым, неприятным для глаз светом каждый сантиметр асфальта. В сумраке заканчивающейся ночи, за сеткой, виднелись силуэты охранников с длинноствольными автоматами наизготовку. И — где-то далеко, надрывно и злобно лаяли собаки.

Анька поежилась, в курточке на голое тело, в короткой юбчонке значительно выше колен сейчас было довольно прохладно, а одеться потеплее и потщательнее "ликвидаторы просто не позволили. Стоящий рядом Саня обхватил ее за плечи рукой, то ли согревая, то ли опасаясь, что их разделят прямо здесь.

Вслед за ними из автобуса вышли еще чуть больше сотни человек, взятых в их квартале, из соседних домов, да еще и подсаженные в пути, когда у "ликвидаторов" сломались сразу два автобуса в колонне, и пришлось срочно, прямо на дороге, распихивать народ в оставшиеся, уже не учитывая никакие писанные нормативы.

Автобус, в котором они приехали, был последним в колонне, и пришлось долго и нудно ждать на стоянке, пока приемщики разберутся с люмпенами с предыдущих. Окна в автобусе были наглухо закрыты, да еще и загорожены специальными, приваренными снаружи щитками, духота стояла необыкновенная, но люди молчали и совсем мало двигались, рефлекторно стараясь не привлекать внимания даже в компании себе подобных. Большинство вынужденных пассажиров было молодо и зелено, в такую переделку попадали впервые и заранее уже не ждали для себя ничего хорошего, наслушавшись от старших, живущих рядом, справедливо страшных рассказов про дела "ликвидаторов" и их отношение к люмпенам.

Когда из автобуса выбрался последний, и "ликвидаторы педантично проверили салон — а вдруг кто-то спрятался под сидениями? — над переминавшимися с ноги на ногу людьми зазвучал повелительный голос: "Внимание! Сейчас откроется дверь и вы медленно, по одному, пройдете на место сортировки. Запрещается бежать, прыгать, делать резкие движения. Запрещается курить, оправляться, ложиться на землю и спать. За вами ведется постоянное наблюдение. Охрана имеет право применять оружие на поражение без предупреждения".

Маленькая калиточка приоткрылась прямо в сетке забора, за ней начинался узкий коридор из толстых металлических прутьев. Поглядев на него, Анька вспомнила, что точно по такому же, но только гораздо ниже, выгоняли в цирке на аренду хищников. По спине, крупными мурашками, пробежала дрожь. "Что ж это — и нас, как зверей, погонят?"

На другом конце коридора проходящих встречала пара вооруженных "приемщиков" с автоматами наизготовку, и еще один — безоружный, но с ручным детектором металла, быстро проводящий досмотр. Однако, скорость прохождения резко падала, стоило только приборчику издать звук. Автоматчики отступали на шаг, безоружный просто-таки отпрыгивал, и тут же откуда-то сверху, через динамики раздавалась резкая, оглушительная команда: "Медленно вытащить и положить на землю металлические предметы, отойти на три шага, сесть на землю спиной к "приемщикам". К сожалению, у большинства привезенных в карманах были монетки, на руках часы, многие сохранили еще и мобильные телефоны, калькуляторы, а кто-то, совсем уж предусмотрительный, прихватил аж плоские консервные банки. И все это безжалостно выгребалось при проходе через коридор и складывалось в сторонке на широком металлическом столе.

Анька с братом прошли "приемку" чисто, ручной детектор не среагировал на фольгу в паре пачек сигарет и на разовую зажигалку. И мальчик с девушкой, в числе первых из последнего автобуса, оказались в гулком, бетонированном тоннеле, высоком, серовато-мрачном, хоть и ярко освещенном. "Ань, я понял, — шепнул ей на ухо Саня. — Это ж стадион, я тут был пару раз…"

Он оказался прав.

Футбольное поле, когда-то зеленое и ровное, было разделено на несколько десятков клеток, сооруженных из металлической сетки, приваренной к загнанным в землю стальным балкам. В каждой клетке стояло и сидело по сотне с лишком людей, одетых разнообразно и совсем не по сезону. В ярких лучах прожекторов, заливающих все поле беспощадным, слепящим светом, Анька разглядела и девушек в шортиках, и парней в одних только футболках и трусах, кое-кого из них украшали синяки и кровоподтеки, но были здесь и люди постарше, одетые основательно, видимо, не первый раз попадавшие в "чистку". Но они держались от растерянной, угнетенной молодежи особняком.

Иногда к маленьким калиткам, устроенным в сетках, подходили вооруженные "приемщики", кого-то выкликали и уводили с собой, в помещения под трибунами. Позже кто-то возвращался, кто-то нет. Но это предутреннее движение было вялым, не привлекающим внимания, каким-то утомленным и рутинным.

Пока еще не уставшие стоять, Анька, Саня, Варлам и Сема сгрудились в своем отсеке вместе с сотней таких же молодых и глупых мальчишек. Девчонок среди них было мало, наверное, с десяток. В основном люди молчали, лишь изредка тут и там в маленьких группах, на которые они разбились, возникали резкие, нервные перепалки, обрывавшиеся так же внезапно, как и начинались.

Анька почти сразу, как они попали в клетку, заметила болезненное выражение лица Семы, а потом сообразила, что тот просто пытается справиться с мочевым пузырем, гримасничая и переминаясь с ноги на ногу. "Вот это дела, — подумала девушка, — у него и дома-то так бывало, чуть что, и в сортир, особенно после водки, и как же с этим тут быть? Вряд ли кто выпустит в сортир… значит…"

— Саня, — тихонько позвала Анька, — слышь, передай соседям по цепочке, что вот в углу, где посвободнее, будет сортир, что б всем под себя не гадить. Пошли, Сема, мы тебя от "приемщиков" прикроем, поссышь…

Так и сделали, аккуратно, не спеша, переместившись в уголок, как бы подальше от света, окружив с помощью соседей Сему плотным кольцом. Анька каблучком выковыряла в земле маленькую ямку, нервно посмеиваясь, что теперь освоила профессию и ассенизатора. Спустя некоторое время, оказалось, что не один Семен мучился такой проблемой, следом в уголок потянулись и другие. Анька шикнула на товарищей по несчастью, что не создавали сутолоки и не рвались к "удобствам" все сразу, привлекая внимание наблюдающих за порядком часовых. И простое до сего момента бытовое действо превратилось в настоящую, захватывающую игру, с перешептываниями, подмигиванием, осторожными перемещениями, прикрытием отсутствующих. Может быть, Аньке и показалось, но всё это отвлекло мальчишек, согнанных в загон от мрачных мыслей, чуток развеяло подавленное настроение. Ну, что же, люди, занятые, пусть и таким, делом, меньше подвержены депрессии даже в подобных обстоятельствах.

Потом пришел от соседей тихий разговор, мол, какая-то девка просит, что б ее женщины прикрыли, не может при мужиках…

Когда Анька, как-то незаметно взявшая на себя роль лидера, которому до всего есть дело, пробилась опять в угол, там стояла в окружении шести девушек совсем юная парочка: он, хрупкий блондинчик лет пятнадцати, чистенький, даже, кажется, с носовым платком в карманчике отглаженных брюк, и она, еще моложе, вся аккуратненькая, испуганная. "Ты не будь дурой, — посоветовала Анька, — не на курорте, вот сейчас-то мы поможем, а дальше как? Привыкай, что это делать надо просто…" Но девочка краснела, переминаясь с ноги на ногу, и даже пускала слезу, ей сделать это так просто было очень трудно.

Анька поймала себя на мысли, что ей не только не жалко юное, стыдливое создание, но эта неуместная, детская стыдливость вызывает в ней приступ бешенства, желание врезать поддых девчонке, плюнуть в лицо пареньку и смотреть, как они будут утираться. "И откуда только берутся такие чистоплюи? и как сюда попадают? — подумала она, отворачиваясь. — Не бывает таких люмпенов, что б оправиться на людях не могли. Кого же тогда пригребли сюда "ликвидаторы"? и зачем они это сделали?" Такими вот отвлеченными рассуждениями погасить взрыв ярости Анька смогла, но вот заставить себя смотреть на эту парочку — нет. Поняв, что ничего не мешает несчастным созданиям, попавшим на стадион неведомыми путями, Анька начала осторожно перемещаться обратно.

Вернувшись в "свой" уголок, девушка увидела, что ее друзья приготовились уже к полноценному отдыху. И то верно, ночь была уже на исходе, далекое небо над стадионом посерело, готовясь расцветиться через часок солнечными лучами, нервное напряжение, вызванное задержанием, доставкой, проверками, потихоньку спало, организм требовал отдыха. Но и со сном оказалось все не так просто. Запрет ложиться на землю никто не отменял, и едва человек устраивался под ногами соседей, как откуда-то из темноты раздавалась автоматная очередь. Пули обычно проходили выше сетки, но иной раз запутывались в ней, высекая злые искры рикошетов. Кого-то, похоже, рикошетами задевало. Но "приемщики" оставались равнодушными к крикам и стонам раненых и требованиям их соседей оказать помощь. Ответом бывали новые очереди. Кого-то это пугало, и он начинал метаться по клетке, как звереныш, натыкаясь на соседей, получая от них пинки и затрещины, кто-то равнодушно смотрел на текущую кровь, кто-то пробовал оказать помощь, перевязывая пострадавших.

Однако, большинство уже приспособилось к таким условиям.

И Анька не стала мудрить, присела спина спиной к Сане, подтянула повыше колени, да и хрен с ним, что кто-то будет любоваться на ее узенькие трусики не первой свежести, пристроила голову на руках и задремала. На сон это, конечно, походило мало, но хотя бы немного отдохнуть позволило.

В бегах

Анька сексуального насилия над собой не боялась, придумывая для себя — ну, поимеют разок-другой в очередь, не убудет сильно-то, подумаешь, всего делов, что расслабиться надо будет… Но когда выдернули ее из угрюмой толпы, оттеснив соседей прикладами и окриками, то вся обмякла и шла между четверкой "ликвидаторов" едва переставляя ноги. Хоть и храбрилась перед этим, но тут душа в пятки ушла. Да еще, как на грех, вместе с ней прихватили ту стеснительную девчонку, что и пописать на людях не могла. Вот уж кому горько будет.

Их привели в просторную комнату где-то под трибунами. Один из "ликвидаторов" несильно пихнул под лопатку стволом автомата, буркнул: "Давай, шевелись…" Тут же с двух сторон подскочили к каждой из девушек по паре таких же, только уже без оружия и брони, в расстегнутых до пупа кителях, плохо выбритые, да еще и с запашком перегара не перводневным. Мылись они последний раз, наверное, тогда же, когда начали пить, от мужских тел тянуло кислым, подпорченным алкоголем потом. Только вот деваться от них было некуда, и Анька расслабилась, пока с нее сдирали курточку, юбчонку, да трусишки, а вот невольная подружка засопротивлялась и получила кулаком в живот и открытой ладонью по затылку так, что клацнули зубы.

Пока "ликвидаторы" справлялись с тихо плачущей от боли подругой по несчастью, Аньку уже подвели к странному Андреевскому кресту, установленному почти горизонтально, и ловко разложили, растянув в стороны и привязав к перекладинам руки и ноги. "Отлажено как у них всё, — подумала Анька, чувствуя, как маленькая попка ее почти подвисает пониже перекладины креста. — Да уж… который раз таким делом, видать, занимаются, приспособились, сволочи…" Как ни странно, злости в ней не возникло, только ожидание неприятного, как перед визитом к гинекологу, или зубному врачу.

Скромную и побитую подругу также приладили ко второму распятию, еще разок приложив по щеке с размаху, что б не вертелась и не мешала. И только после этого началось…

Первым был один из тех, что ее привязывал. Анька старалась не замечать, как он расстегивает форменные брюки, жадным, мутным взглядом разглядывает её прелести, выставленные для всеобщего обозрения, но краем глаза все-таки уследила, как "ликвидатор" откуда-то извлек упаковку с презервативом. На душе странно полегчало, будто презерватив оказался стеной, морально отгораживающей её от насильника. А тот шагнул поближе, чуток помацал девушку за нижние губки, вздохнул: "Сухо все, как в пустыне" и резким движением вставил сразу и до конца. Анька чуть не взвизгнула от боли. По сухому-то пошло, как наждаком. Но — надо было терпеть, ничем не выдавая своего неудобства, что б не старался служивый сделать больнее, неприятнее, теша свои дурные инстинкты. Откуда у Аньки в этот момент взялись такие мысли, она бы и сама не могла сказать, но — равнодушие, хотя бы и внешнее, помогло. К ней отнеслись так же. Вот только мучился служивый все равно долго, то ли сам с похмелья, то ли обстановка такая, но трудился над Анькой минут пятнадцать, не меньше. А вот подруга по несчастью рядышком, на соседнем распятии, повизгивала и просила: "Не надо… не надо… не надо…", распаляя и доставляя своими криками удовольствием тому, кто был в ней. Потом кто-то из толкущихся в комнате "ликвидаторов" догадался дать ей очередную пощечину, и девушка умолкла на полчаса, только тихо всхлипывая и иногда вскрикивая при резких проникновениях.

…Потом всё как-то слилось у нее в памяти в однообразное пыхтение и вздохи удовлетворяющихся "ликвидаторов", крики и стоны рядом, на соседнем кресте… руки, тискающие её тело, чьи-то слова, бешеный взгляд совсем молоденького, с оскаленными зубами… выкрики, стоны, опять выкрики… Топот меняющихся местами, звон посуды где-то в глубине комнаты, хохот и запах сигаретного дыма…

И от резкого вопля: "Тревога! Всем по местам!" Анька очнулась. "Дежурный! — еще громче проорал кто-то под дружный и слаженный теперь топот почти над ухом Аньки, — приберешь тут все, и девок выгони. Вернемся — новых возьмем".

"Бегом… бегом… бегом…кретины! увлеклись тут!" — орал кто-то уже у двери, потом и за дверью… И, наконец, всё стихло, подошедший дежурный развязал мягкие ремни, которыми запястья и щиколотки были привязаны к крестам, и Анька, с трудом, разминая затекшие мышцы, поднялась на ноги. Под крестом валялось с пару десятков использованных презиков, и Анька ужаснулась в душе — неужели столько солдат она пропустила через себя враз? Но потом сообразила, что некоторые презики пустые, а некоторые так вообще просто вытащены из упаковки и брошены неиспользованными. Глупые наблюдения, пошлый анализ использованных презиков помог Аньке сохранить равновесие, сделать вид, что всё это происходило не с ней, да и было ли в жизни то, что уже кончилось?

А вот поглядев на продолжающую лежать на распятии невольную подругу, Анька вздохнула и подошла поближе. Девушка лежала, закрыв глаза, изредка сильно и нервно вздрагивая, и Анька с тоской подумала, что теперь придется тащить ее на себе обратно, на стадион, за решетку, а тут и саму бы кто отнес.

— Ну, давай, — подогнал их дежурный, сметающий шваброй с пола использованные резинки и упаковки из-под них, притоптанные окурки и пепел. — Подымай ее, и сваливайте отсюда, пока сменщики не приехали.

Пожалуй, это был самый лучший стимул для спешки, и Анька, резко схватив за руку подругу, сдернула ее с распятия. Подтащив с трудом передвигающую ногами девушку к табурету возле входа, Анька еще разок порадовалась, что не стала сопротивляться: ее куртка и юбочка лежали на табурете в целости и сохранности, уложенные с чисто солдатской аккуратностью, а рядом, прямо на грязном, затоптанном полу валялась блузка, свитерок и брючки подруги, превращенные в лохмотья крепкими "ликвидаторскими" руками.

Скрывая ненужное, обижающее ни в чем не виновную девушку, раздражение и собственные мысли обо всяких чистоплюйках и целках-невидимках, матерно ругаясь про себя, Анька кое-как, непослушными руками, помогла подруге одеться, и сама завернулась в куртку и юбчонку, когда дежурный вторично прикрикнул: "А ну, вон, стервы! Слышите — сапоги стучат? Сейчас повторение вам устроят". Дежурному было наплевать, что устроит пребывающая смена с уже употребленными разок девками, но вот наличие их в комнате отдыха вряд ли понравится офицеру, по инструкции сопровождающему свою группу до места отдыха, и офицерское недовольство выльется-таки как раз на него, дежурного по блоку.

Невольную подругу пришлось буквально тащить за собой по гулкому пустому пока коридору в сторону, откуда доносился неясный приглушенный шум собранных вместе десятков тысяч человек. А подругу еще и шатало из стороны в сторону, да она старательно расставляла пошире ноги и пьяно мотала головой, находясь в полубессознательном состоянии.

На их появление обратили внимание только близкие, те, кто стоял и сидел рядом с их местами в загоне. Пострадавшая подруга, в знакомом месте окончательно пришедшая в себя, тут же принялась тихо рыдать на груди своего мальчика, пытаясь объяснить ему, что она "ну, ни в чем, ни в чем невиновата…", а он старательно гладил ее по голове и утешал какими-то глупыми фразами, что все будет хорошо, стоит только немного, ну, совсем немного потерпеть…

Приятели Аньки повели себя спокойнее, хотя тоже заботливо организовали кружок, а Саня тут же сел, позволяя опуститься на землю Аньке, прислониться к его спине и расслабиться.

— Чё там было-то? — шепотом спросил братишка, поворачивая голову к уху Аньки.

— Догадайся с трех раз, — грубо ответила она.

— Ну, не дуйся на меня, — попросил Саня, — тошно тебе сейчас? ну, обругай меня, хочешь — по шее врежь…

— Да ладно, — миролюбиво сказала Анька, понимая, что брат по-своему пытается ее утешить. — Ничего там так было, думала, что хуже будет, а так — всего-то с десяток солдат… Да еще и в резинках, ты представляешь, Сань, видно, презики им в пайке выдают…

— Гы-гы, — захрюкал смехом от неожиданного вывода Аньки брат.

— Не бери в голову, — больше самой себе сказала Анька, понимая, что если отнестись к происшедшему серьезно, то можно свихнуться, — меня иногда похлеще наклоняли, когда втроем и сразу, а тут — просто в очередь. Плохо, что силком, без охоты, да еще и привязали там, что б не дергалась, руки-ноги затекли…

Присевший рядом с Анькой на корточки Варлам прихватил ее руку, уложил к себе на колени и принялся крепко, но ласково разминать мышцы. Почему-то именно эта, такая ненужная, но трогательная забота, умилила Аньку чуть ли не до слез. И это умиление оказалось таким неожиданно чуждым, неподходящим к месту и случаю, что Анька не нашла ничего лучше, как вырвать руку из крепких пальцев Варлама. Глотнув вдруг образовавшийся в горле ком, она строго посмотрела в глаза парня и сказала:

— Не делай так больше никогда… Не смей меня жалеть!

Варлам убрал руки за спину и недоуменно пожал плечами. Он, конечно, хотел, как лучше, но Аньку трудно понять, особенно, когда она взбудоражена, нервничает и ищет для себя точку равновесия.

— Линять нам отсюда надо, — сказала Анька, — плохо будет тем, кто останется, если они уже сейчас такое творят.

— И как отсюда уйди? — кисло спросил Саня. — Попроситься у часовых, что б наружу пописать выпустили?

— Просто так не уйдешь, — согласилась Анька, — но вот думать об этом надо… постоянно…

Ее еще пару раз забирали из клетки для утех солдат, и она шла, внешне равнодушная, спокойная и расслабленная, хоть и было противно Аньке это массовое, бестолковое тыканье в нее членами. Но "ликвидаторы" оставались довольными тем, что девушка не сопротивляется, а даже, кажется, пытается иной раз послушно изобразить удовольствие в ответ на их требования. Конечно, это было не всем по вкусу, кому-то нравилось именно насиловать сопротивляющихся, но бесконечность человеческих вкусов сыграла на руку Аньке. А она не просто ходила из клетки в комнату отдыха "ликвидаторов", иной раз задерживаясь в коридоре по десятку минут, пока кто-то не замечал её, но — привыкшие к равнодушному послушанию с Анькиной стороны, "ликвидаторы" просто выгоняли её обратно в клетку, не задумываясь над тем, что же девушка делала, пока никого не было рядом…

И она сыграла на извечном человеческом любопытстве, заставляющем терять инстинкт самосохранения, а не только элементарную осторожность и бдительность. И стоило только намекнуть в кратком разговоре одному из старших "ликвидаторов", что длинноволосый, женственный, большеглазый мальчик, с которым она постоянно обнимается там, в клетке, не совсем, вообщем-то и мальчик, а даже, скорее наоборот, и девочка и мальчик сразу, но только новость эта не для всех, иначе начальство тут же наложит лапу на такую экзотику… но вот если старший сделает так, что бы никто не узнал, тогда вполне можно… и лучше всего, когда его же приятелей-"ликвидаторов" будет вокруг поменьше, ведь тогда точно шила в мешке не утаишь…

…Как только за ними захлопнулась дверь, Анька потащила братишку по коридору в направлении противоположном тому, где их ждал любитель экзотики, распаленный рассказом Аньки о тайных достоинствах её названного брата.

— Ты куда? — невольно спросил Саня, ускоряясь вслед за сестренкой.

— Пошли, надо успеть, пока здесь никого, — сумбурно пояснила Анька.

— А как же ребята? — поинтересовался Саня.

— Какие тебе сейчас ребята, — резко отозвалась Анька, — самим бы уцелеть, а он про кого-то еще думает, вот выберемся, тогда…

Анька в своем эгоистическом рационализме, как всегда, была права, но Саньке все-таки неудобно было вот так просто взять и бросить в клетке своих приятелей, с которыми вместе прожили в одной квартире почти четыре месяца, правда, с Варламом меньше, но сути дела это не меняло. "Ну, ведь не могла Анька всех сразу с собой увести, хорошо хоть меня позволили, да еще неизвестно — зачем, а здесь, сейчас, самое опасное будет, — подумал Санька, оправдывая себя в собственных глазах. — Тут и пристрелить могут, если попадемся под горячую руку. А там, все-таки живые, хоть и в клетке…"

Додумывал свои оправдательные мысли Санька уже в узеньком, тесном коридорчике, заваленным непонятным хламом, вроде тумбочек от канцелярских столов, сломанных стульев и пустых картонных коробок из-под соков.

— Давай быстрее, — прошипела Анька, раскидывая пинками картонки и подтаскивая замешкавшегося брата к запыленному странному металлическому люку в полу.

— А что это? — спросил Саня, с усилием подцепляя за скобу тяжеленный люк и, кряхтя, откидывая его в сторону.

При этом в пояснице слабого физически мальчишки будто что-то треснуло от напряжения, и Саня опасливо пощупал себя за задницу.

— Лезь первым, быстрей, быстрей, — подтолкнула его Анька, не собираясь рассуждать стоя прямо тут, над люком, куда выведет их это кривая дорожка.

Сумрачный, пахнущий чем-то влажным и неприятным, темный колодец, казалось, был бесконечным, но — уже секунд через двадцать шустрого перебирания ногами и руками по заржавленным скобам, торчащим из стены, Саня ощутил твердую почву под ногами. Точнее говоря, это была не почва, а заросший чем-то липким и противным бетон подземного коллектора, но и он порадовал мальчишку определенностью. И тут ему на голову свалилась Анька, крепко приложив острым каблучком по уху.

— Ты чего!.. — едва не заорал Саня, но Анька в дополнение приложила ему и хлесткой пощечиной по губам.

Братишка не успел обидеться, потому что Анька тут же принялась толкать его по коллекторной трубе подальше от люка.

Под ногами было скользко, и что-то неприятно хлюпало, кулачки Аньки то и дело шпыняли в спину и разболевшуюся в полусогнутом положении поясницу, но пришлось смириться и старательно уходить как можно дальше от колодца, по которому они спустились в подземелье.

Ему казалось, что ушли они уже очень далеко, и кажется, был еще поворот, а может, это просто так сильно хотелось Саньке, что б поворот в тоннеле непременно был, и в этот момент, заглушая прерывистое, тяжелое дыхание, позади что-то громко плюхнулось в слякоть, скопившуюся под колодцем. Анька едва успела с силой толкнуть Саню под коленки, как по ушам ударил басовым "бом!!". Чем-то, будто с силой горсть песка кинули, стегнуло по стенкам, и трубу заволокло ядовитым дымом.

Анька вскочила на ноги, едва ли не пинками подняла брата и теперь уже побежала первой, волоча Саньку за собой, как маленького…

В подвале было сухо, прохладно и пыльно, но после вонючей жары коллекторной трубы с ее скользкими стенами и едва ли не живым туманом, жадно приникающим к коже, Аньке показалось, что они с братом вырвались из маленького ада в чистилище.

Саня тут же привалился к стене, закрыв глаза и охая вполголоса. А Анька подошла к узкой вентиляционной амбразуре, сквозь которую в подвал прорывались сполохи синеватого света. Там, на улице, под далекими фонарями, что-то происходило.

Но оханья брата отвлекали и раздражали, и Анька поинтересовалась:

— Сань, ты чего так разошелся? охаешь, как старичок радикулитный, или тебя осколком где зацепило?

— Да в порядке я, — признался Саня, — тошно только, да еще спина болит после этого люка… едва поднял его…

— Фу, ты, ну, ты, — усмехнулась Анька, — а я-то уж испугалась. А спина твоя пройдет, зато вот живая она и с тобой вместе, а не гниет где-нибудь в яме.

— Типун тебе… — не договорил Саня.

Его слова заглушил длинный, истошный вой, совсем не похожий на человеческий, полный ошеломляющей боли, тоски и жалости к себе.

Саньку этим криком будто подбросило, и он через мгновение оказался рядом с Анькой, жадно и испуганно вглядываясь в темноту. А там, среди столпившихся людей металось нечто огненно-яркое, рассыпающееся трескучими искрами и выло так, что выворачивало наизнанку душу.

— Ань, а что это? — спросил Саня, прижимаясь к сестре.

— Предлагаешь сходить, глянуть? — ехидно осведомилась Анька.

— Да ну тебя, — обиделся брат, но все-таки продолжил, — просто воет уж очень… вот и спросил, а у тебя-то, самой, мурашки не бегают от этого?

Анька фыркнула в кулак и слегка приобняла Саню. Ей тоже резануло по нервам, но здесь, в сухом подвале, далеко от стадиона и "ликвидаторов" Анька чувствовала себя в безопасности, во всяком случае, на ближайшее время, пока кому-то из начальства не захочется загнать подчиненных в канализационную трубу.

Вой резко оборвался, и яркое пятно среди людей исчезло, будто кто-то погасил его.

Анька еще какое-то время всматривалась в метание бледных теней, но потом ей надоело это занятие, и она предложила Саньке:

— Давай вздремнем, что ли? А то я как-то притомилась за эти бега…

Саня тоже чувствовал себя усталым, но еще сильнее усталости ощущался голод, поэтому мальчишка достал из кармана брюк маленькую шоколадку, которую непонятно как сохранил за все это время пребывания на стадионе, разломил ее пополам и протянул часть Аньке:

— Пожуем — и спать…

Анька с благодарностью приняла шоколадку, почему-то вспомнив некстати, что у них с Саней сразу после знакомства сложились братские отношения, будто с детства знали друг друга и имели привычку делиться и не только съестным. Пережевывая немного подсохший шоколад, девушка внимательнее, чем в первый раз, огляделась вокруг, пытаясь найти хотя бы что-нибудь, любую мелочь для сооружения лежанки. Но, похоже, подвал был пуст, а перед тем, как она с Саней выбрались сюда, еще и тщательно прибран. Пришлось пристраиваться кое-как, если не сказать хуже, что как-нибудь, прямо на сухом, но удивительно твердом, хотя и теплом почему-то полу. И просто подсунув под голову руку. Позади Аньки копошился брат, пристраиваясь поудобнее, толкая ее коленями, то обнимая, то отпуская.

Сон долго не хотел дать хотя бы мимолетное освобождение от усталости, неожиданных, неразрешимых проблем последних дней, от тусклого, но назойливого света, проникающего через амбразуру вентиляционной щели в подвал…

По ту сторону

"Как хорошо во сне", — с легкой досадой подумала Анька, чувствуя, как затекло всё тело от неудобной позы, как ноет каждая мышца, касавшаяся теплого бетонного пола. Да еще и мальчишка, прижимающийся к ней сзади, ласково, но чувствительно сжимает грудки, бормочет что-то и от воодушевления аж причмокивает, во сне забыв, что сейчас, в хмуро-сером свете наступившего то ли утра, то ли уже дня, на сухом и теплом полу подвала, после проведенных на стадионе нескольких дней, ей как-то было не до сексуальных утех.

— Отстань, Санька, — прошипела негромко девушка, сгоняя с груди ласковые и настойчивые пальцы мальчишки. — Вставать пора, да посмотреть, куда мы вчера выбрались…

И — пока Санька просыпался, потягивался, скрипя зубами от набросившейся на мышцы боли, и разглядывал в новом свете своды подвала, Анька быстро сбросила с себя куртку и юбчонку и энергичными наклонами и приседаниями разогнала застывшую во сне кровь. Пытаясь растянуть вертикальный шпагат у стены, девушка обратила внимание на вожделенный взгляд Сани, какой-то удивительно новый по сравнению с прошлым, когда она также вот, в одних трусишках делала зарядку дома, в присутствии еще и Варлама с Семеном. Скомкав окончание упражнений, Анька поскорее оделась, что бы не дразнить напрасно братишку, и, не говоря ни слова, вновь выглянула в амбразуру у самой земли.

Еще вчера, когда они протискивались через узкий, неизвестно кем сделанный лаз, ведущий от коллектора в маленький тамбур перед входом в подвал, Аньку посетило странное и знакомое ощущение. Да-да, так уже было, когда-то давно, когда она отвернулась от стола, за которым Лёшка-Дракон что-то пояснял соседу Володьке, и прислонилась лбом к холодному оконному стеклу, пытаясь вглядеться в темному дождливой осени. Вчерашняя усталость после побега не дала ей сразу сориентироваться, разглядывая темноту за подвальной амбразурой, да и сейчас видно было неважнецки, улицу затягивало каким-то серым то ли туманом, то ли дымом, но разобрать, что оказались они в незнакомом районе Анька смогла. И это не утешало, рассчитывать на чью-то помощь, увы, не приходилось. Да и еще вопрос: какая же помощь им конкретно нужна? Ну, поесть, да попить — понятно, а дальше? Вернуться домой, где их на глазах всего района увозили "чистильщики"? Это то же самое, что сразу вернуться на стадион. Да и возможно ли это возвращение иначе, чем через обратный поход по коллектору? теперь Анька не могла твердо ответить на этот вопрос.

С улицы явно потянуло гарью, причем — не химической, грязной и ужасно вонючей, когда горят брошенные в металлические баки городские отходы, а какой-то чистой, лесной, будто жгут неподалеку сосновые дрова. И тут же замершая улица ожила, будто только и ожидала пристального взгляда на себя.

— Раз, раз, раз-два-три! — четкий, военный отсчет раздался из дымного тумана и перед глазами Аньки возник строй невероятных, одетых по-киношному солдат или актеров массовки.

Серо-зеленые грубые шинели, брюки-хаки, высокие сапоги, ношенные и запыленные, а на головах неуклюжие помятые картузы с поломанными у многих козырьками и овальными кокардами из потускневшего металла с эмалью. И какие-то длинные, странного даже для Аньки вида, винтовки на брезентовых ремнях, закинутые на спину.

Строй по команде кого-то невидимого за серым покрывалом дымного тумана остановился и рассыпался на маленькие, по три-четыре человека, группки. О чем-то неторопливо беседуя, бойцы закуривали странные длинные сигареты с огромным фильтром, некоторые снимали из-за спины винтовки и упирались прикладами в сухую твердую землю.

Чем дольше смотрела на них Анька, тем больше они ей не нравились, то есть, не то, что бы просто не нравились. Вели-то себя бойцы очень правильно, естественно и по-человечески, вот только так не могли себя вести киноактеры или участники какой-нибудь ролевки, или реконструкторы из исторического клуба. И в одежде своей, немного разномастной, но единообразной они чувствовали себя так, будто носили её всю жизнь, и со своим оружием бойцы обращались, как с хорошо знакомой, давно привычной вещью. И это было неправильно, потому что современники Аньки не могли так себя вести. И пусть это настораживало, не нравилось своей противоестественностью, но вот никакого страха Анька не ощущала.

Почему-то разглядывая толпящихся неподалеку от подвала вооруженных людей в форме, Анька испытала невероятно сильное желание выйти к ним, пообщаться, выяснить, в какой же район города они с братишкой пробрались по вонючей коллекторной трубе. Но тут же девушка сообразила, что появление ее в миниатюрной, едва прикрывающей попку юбочке вряд ли будет воспринято адекватно почти сотней солдат, да еще и таких далеких от привычных Аньке понятий, как должна одеваться женщина. А никакой другой одежды в запасе не было, хотя…

— Санька, снимай штаны, — распорядилась сестра, отвлекаясь от амбразуры.

— Да я всегда рад, — сделав непристойный жест, начал расстегивать ширинку уже оклемавшийся от сна Саня.

Но Анька охладила его любовный пыл:

— Не кобелируй, не идет тебе, лучше раздевайся живее, мне выйти отсюда надо…

Уже посверкивая голыми ногами, Санька подошел поближе к отдушине, что бы передать из рук в руки сестре свои штаны, и заинтересованно принялся рассматривать отдыхающих бойцов непонятной армии. Анька пристроила на какую-то сухую и теплую трубу, опоясывающую подвал на уровне ее головы, свою юбчонку, влезла в просторные и грязные после вчерашней прогулке по канализации штаны брата. "Бродили вчера не один час по уши в дерьме, — констатировала очередную непонятку Анька, — а что от моих туфель, что от Санькиных штанов — никакого запаха, только грязь, да и та явно застарелая…" Она поискала глазами выход из подвала.

"Странно, как же мы его еще вчера не заметили", — подумала девушка, трогая рукой низенькую деревянную дверь, расположенную в низенькой нише в стене совсем рядом с вентиляционной отдушиной, к которой прильнул Саня. Но додумывать было уже некогда, дверь легко открылась, противно проскрипев проржавевшими петлями, и Анька шагнула за порог, в узкий кирпичный колодец с десятком ступеней, ведущих наверх. С каждым шагом усиливался запах дыма и еще чего-то неуловимо естественного, домашнего, знакомого так давно, что уже и забытого.

Стараясь ступать бесшумно и осторожно, что на каблучках было не так-то и просто, Анька медленно приблизилась к стоящей ближе всех группке бойцов, не скрываясь, что бы те не подумали чего плохого, но и не привлекая особого внимания, что бы успеть хоть что-то заметить полезное для себя. Но ничего заметить она не успела.

— Глянь, девка, — сказал один из бойцов, совсем на вид молоденький, едва ли старше Сани, белобрысый и плоховыбритый, но широкоплечий и высокий, с длинной папиросой в руке. Этой вот папиросой он и тыкал в сторону приближающейся Аньки.

Один из бойцов, стоящих опершись на винтовку и спиной к подходившей Аньке, моментально взъерошился, подхватываясь и вскидывая оружие, одновременно дергая затвор, что бы дослать в патронник патрон, и развернулся, направив ствол на Аньку. Правда, тут же, увидев, что девка подходит одинокая, молодая, да еще и без оружия, во всяком случае, с виду, он опустил ствол в землю, не меняя, впрочем, его направления.

— Эй, ты чего? — окликнул Аньку второй боец, постарше, цыганисто-смуглый, с выбивающимися из-под пилотки колечками черных волос. — Ты не тифозная ли часом?

Анька непроизвольно провела рукой по коротко остриженным волосам. "Черт возьми, откуда я-то знаю про тиф и про то, что тифозных стригут наголо?" — подумала она, но тут же справилась с секундной растерянностью:

— Здоровая я, с чего взял про тиф? а волосы состригла — удобнее так…

— Ох, и на язык острая, и сама пришла, — обрадовано вскрикнул цыган и замахал руками, — ну, так идти скорей, а то тут скука смертная, хоть языками почешемся, раз на другое времени нет…

— А чего это у вас на другое времени нет? — спросила Анька, подходя поближе к цыгану и осматриваясь.

Бойцы, курившие и просто разговаривающие друг с другом, начали оглядываться и, замечая девушку, группироваться возле нее. Впрочем, пока все было очень скромно и даже целомудренно по меркам Аньки.

— А ты чего это за вопросы такие задаешь? — подозрительно поинтересовался белобрысый, пытаясь привлечь к себе внимание Аньки. — Сама-то откуда здесь взялась?

— Да вон, оттуда, — Анька кивнула себе за спину в сторону закутанного дымным туманом дома.

— Да там уж лет двадцать, как никто не живет, — нахмурился боец, — да и место это плохое, все знают, а ты говоришь — оттуда? Может, ты и совсем даже не оттуда?

— Глянь, и курточка-то на ней какая, — неожиданно поддержал белобрысого кто-то из-за спины. — Кожа тонкая, как сукно, да и застежка странная, не нашенская…

— А какая была, такую и взяла, — автоматически огрызнулась Анька и — как оказалось — в масть.

— Ты еще на штаны ее глянь, точно не наши, — заржал в голос цыган.

Товарищи, чуток присмотревшись к вымазанным в грязи и измятым брюкам Аньки, поддержали цыганский смех. Вообще, на любой непредвзятый взгляд девушка выглядела очень экзотично: взъерошенные, короткие волосы, давно не знавшие расчески и шампуня, изящная по покрою черная кожаная курточка, кое-где отмеченная непонятными пятнами, безразмерные, мятые и грязные, мужские штаны, из-под которых выглядывают острые носки и тонкие каблучки туфелек.

Невдалеке, там, где, казалось, кончается затянутая дымом улица, раздались непонятные звуки, будто кто-то ломал в руках сухие прутья, щелкающие очень отчетливо и часто. И тут же в воздухе запели, засвистели неизвестные то ли насекомые, то ли просто маленькие камешки, пролетающие над головами.

Но не все они пролетели мимо. На шинели белобрысого вдруг расцвело красное, яркое пятно, и боец успел только странно икнуть, закинув голову, и тут же повалился на бок, как лишенный подпорки манекен.

Окружающие Аньку бойцы сообразили моментально, что оттуда, из-за дымной пелены, кто-то стреляет по ним частными, но нестройными винтовочными залпами из десятка стволов. Да и как было не сообразить, если вслед за белобрысым еще пяток человек кулями свалились на землю, и только один из них шевелился, в агонии суча ногами и вздымая пыль.

Правда, оставшиеся в живых ловко и быстро сами попадали на землю, сдергивая со спины винтовки, выставляя их стволами в сторону, откуда прилетали пули. Залязгали затворы, зазвенели обоймы, возвращаемые после зарядки в подсумки. Анька продолжала стоять, будто вкопанная, ошалевшая, шокированная и ничего не понимающая. Еще бы, впервые она оказалась под настоящим обстрелом, да и оказалась-то случайно, совсем неожиданно. Анька не сообразила, сама ли она упала или кто-то из бойцов успел ударом в спину свалить ее, но пришла в себя девушка уже лежа носом в пыли и вздрагивая всем телом от страха, когда над головой ее пролетала очередная пуля. Но страх внезапности постепенно прошел, и теперь ничто не мешало Аньке рассмотреть, как упавшие бойцы тоже стреляют в ответ, но странно: зачем-то передергивая после каждого выстрела затвор и заново прицеливаясь в ту сторону, откуда летели пули.

И еще — очень странно пролетают минуты боя, казалось, вот только что, мгновение назад, валился на землю окровавленный белобрысый боец, не успевший даже и винтовку-то со спины скинуть, а уже полдесятка его товарищей постреливает в сторону дымной пелены, а позади них слышны дружные уверенные шаги. Анька не успевает оглянуться, но слышит, как позади раздается негромкий, звучный приказ: "Товьсь! Залпом!… пли!!!" И хлесткие, сухие звуки выстрелов покрывают все остальные звуки…

… Сильные руки подняли Аньку с земли, и несколько секунд она ничего не понимала, пока не сообразила, что в упор на нее смотрят кошачьи, желтоватые, в крапинку, с маленькими бездонными зрачками, веселые и бесшабашные глаза. Вздрогнув от проникающего в душу взгляда, Анька резко отстранилась, отступив на шаг, и критически оглядела невысокого, худого, но жилистого мужчину в такой же, как и остальных потертой, мятой, но чистой шинели, в картузе, но был этот мужчина чисто выбрит и вместо винтовки держал в руке громоздкий, но узнаваемый по фильмам и книжкам наган.

— Бесстрашная, — констатировал удовлетворенно мужчина. — Наша, выходит, девка-то…

На той стороне

…"Пиджак мне подай", — попросил от дверей Цыган.

Анька, лениво развалившаяся в постели, приподняла голову, оглядывая своего временного компаньона с головы до ног.

— Хорош, подлец! — восхищенно резюмировала она свой краткий обзор и выскочила из-под одеяла, как была, голышом.

Подхватив висящий на спинке стула темно-серый пиджак, Анька, сделав пару шагов, протянула его Цыгану. А тот и впрямь являл собой этакий манекен, разодетый в жилетку и брюки того цвет, что и пиджак, в темно-синюю сорочку и галстук, благоухающим чем-то сногсшибательно парфюмерным, в начищенных до ослепительного блеска ботинках. И длинные, красиво вьющиеся его волосы были чисто вымыты и тщательно уложены, и лицо гладко выбрито. Вот только никакой одеждой, никаким парфюмом, укладкой волос и бритьем невозможно было скрыть хищный прищур серых, ледяных глаз и природную смуглость кожи. И шрам на виске, полученный явно не в детских играх.

Принимая из рук Аньки пиджак, Цыган исхитрился поймать пальцами ее сосок и сильно, но ласково покрутить его. Сосок напрягся, и Анька поймала себя на мысли, что готова прямо сейчас повернуться спиной к мужчине и чуток наклониться вперед, в ожидании, когда он расстегнет брюки и направит твердый и длинный орган в нее.

Цыган отпустил сосок, ловко надел пиджак и чуть небрежным жестом взъерошил и без того взъерошенные со сна короткие волосы Аньки.

— Жди, позвоню, — попрощался он.

Анька послушно кивнула и посмотрела, как Цыган выходит из комнаты, подхватывает стоящий на полу роскошный портфель из настоящей кожи с обитыми потемневшей бронзой уголочками и открывает входную дверь.

Когда дверь захлопнулась, Анька не стала возвращаться в постель, а звонко шлепая по узорчатому паркету босыми ногами, пошла на кухню, сообразить себе какой-нибудь бутерброд с чаем или яичницу с рюмкой водки.

Конечно, с утра пить водку не самое благородное занятие, да еще и для молоденькой симпатичной девушки, но чем же в таком случае запивать яичницу на сале, сдобренную обжаренной копченой колбасой, луком и чесночком? Ну, не мартини же или, упаси бог, шампанским.

На кухне Анька быстренько достала из морозилки кусочек сала, порезала его на разделочной доске на тонкие равные ломтики и стряхнула их в большую чугунную сковородку, которая уже нагрелась на газовой плите, пока девушка хозяйничала за столом. Туда же, на сковородку, после того, как сало истекло "соком" и слегка обжарилось с двух сторон, Анька накидала с десяток кусков варено-копченой колбасы непонятного наименования: этикетка была давно утрачена, но по качеству колбаска превосходила все до сих пор Аньке известные.

Пока тонкие ломтики колбасы наполняли кухню ароматом, а заодно и поджаривались, Анька лихорадочно быстро почистила луковицу и пару зубчиков чеснока, измельчила их, привычно орудуя ножом, и столкнула с разделочной доски на сковородку, перемешивая лук, чеснок, поджаренное сало и переворачивая ломтики колбаски на другую, еще не обжаренную сторону.

Ну, вот, считай, и завтрак готов! Остается разбить на сковородку пару яиц, прикрыть крышкой и убавить огонь, что б яичница все-таки пожарилась, и не сгорела. Да, и самое главное — достать из шкафчика хрустальный стаканчик, а с полочки — тарелку…

… Запах жареной колбасы разбудил Аньку. Уже поворачиваясь на бок, она сообразила, что вовсе не в шикарной квартирке на широкой мягкой постели провела сегодняшнюю ночь. И вспомнила весь вчерашний, суматошный, суетливый, ни на что до сих пор происходящее в её короткой сумбурной жизни не похожий день.

Сначала стреляли по ним, откуда-то из пелены дымного тумана. Потом подоспели свои и отогнали вражеских стрелков, обзывая их "интервентами" и "буржуинами". Тут Анька и познакомилась с Андреем Васильевичем Крыловым, командиром роты, да и со многими окружающими его бойцами, которых он, так же, как и вражеских, называл "стрелками". Видно, в этом мире таковым было устоявшееся прозвание солдат.

Выскочил откуда-то из тумана расхристанный, без оружия и с выпученными глазами мужичок, на звание стрелка ну никак не тянущий, завопил было во всю глотку: "Окружают! Их там сила несметная прет…" Но замолк от ловкого удара поддых прикладом. Двое, по команде ротного, подхватили его под руки, отнесли к стене и, отойдя на десяток шагов, расстреляли равнодушно и просто, будто занимались этим каждый день. А потом, передернув затворы, быстрым шагом поспешили помогать товарищам, устроившимся у палисадника и постреливающим куда-то вдаль…

Поговорить толком с ротным Анька не успела, ему было не до случайно встреченной девчонки, пришлось руководить разгорающимся боем, она сочли излишним ходить за ним хвостиком, пристроилась рядом с подраненным Цыганом, молодым, жизнерадостным, несмотря на кровоточащую повязку и разорванные штаны. Он научил её набивать обоймы, и Анька, сообразив, что иного толку от нее в бою пока не будет, сноровисто пихала огромные, чуть не в два её пальца толщиной, патроны в слегка изогнутую жестяную планку.

За горячкой боя как-то забылся оставленный в подвале Саня. "Ему там безопаснее", — решила Анька, переключив внимание на происходящем на маленькой площади, окутанной дымным туманом от горящих в округе лесов. Про леса ей успел рассказать Цыган. И про то, что ротный Крылов — человек справедливый и воют уже едва ли не восьмой год, вот только дисциплину требует безжалостно, да и на расправу крут. Услыхав про расправу, Анька передернула плечами, вспомним моментальный расстрел паникера без разбирательства и суда. Впрочем, разводить дискуссии на эту тему времени не нашлось.

На площади появился, фырча мотором и гремя пулеметов, неуклюжий, угловатый броневик, похожий на оживший памятник самому себе. Переругиваясь, постреливая и моментально меняя позицию, стрелки отходили за дома, стараясь не подставиться под хлесткие очереди.

— Вот ведь принесло это чудо-юдо буржуинское, — ругнулся ротный, появляясь возле раненых, — из какого они его запаса откопали, сто лет таких не видел… и гранат вовсе нет ни у кого, ума не приложу, что с ним делать?

— Бутылкой с бензином, — автоматически, не задумываясь ни секунды, посоветовала Анька.

— Чего? — ротный, не ожидавший ответа на свои риторические жалобы, присел на корточки рядом с Анькой, смешно завернув полы шинели, что б не пачкать их в земле. — А ну-ка, еще разок скажи…

— В бутылку наливаешь бензин, только не под горлышко, так, до половины, вставляешь фитиль — и всё, — проинструктировала Анька, успевшая в детстве пару раз так схулиганить с останками давно брошенной хозяевами старой машины.

— А почему не полную? — ухватился за деталь ротный.

— Бензин горит, но — слабо, а вот пары бензина аж взрываются, — пояснила Анька.

— Так-так, — ротный поскреб чисто выбритый подбородок, — бензина-то взять негде, а если — керосин?

— Так какая разница? — пожала плечами Анька. — Хоть спирт, лишь бы горел на воздухе…

По её рецепту броневик сожгли через десяток минут, долго никто не мог подобраться на расстояние броска, а ротный людей в бою жалел, на смерть посылать напрасно не любил.

После того, как к запаху дровяного далекого дыма примешалась едкая бензиново-резиновая гарь, бой пошел веселее, с явным преимуществом стрелков, подобравших Аньку. И ей почему-то стало весело от их успеха, к которому она приложила не только свои тоненькие пальчики, но и мозги…

Ближе к вечеру бой затих окончательно, стрелки начали собираться возле раненых, которых оказалось, по Анькиным представлениям, совсем немного, всего-то семеро, из них только один с пулей в груди, тяжелый, у других ранены были руки и плечи, одному пуля скользнула по голове, вырвав с черепа кусок кожи с волосами.

Кто-то организовал в сторонке небольшой костерок. Стрелки устраивались вокруг, первым делом чистя свои длинноствольные винтовки, а кое-кто и разнообразные пистолеты и револьверы, которыми успели воспользоваться в бою. И только потом расшнуровывали небольшие заплечные мешки, доставая оттуда — кто кусок хлеба в чистой тряпице, кто вяленое до жесткости подошвы мясо, кто луковицу или пару картошек.

Но жарить и парить свою снедь на огне они не стали, видно, костерок предназначался просто для обогрева, да и для декоративных целей, хотя вряд ли стрелки знали такое слово. Один из них, которого окружающие звали старшиной, достал из странного сундучка, размером с хороший чемодан (и где ж он его прятал во время боя?) непонятную конструкцию из круглой, закопченной банки с рожками-подставками и огромную сковороду.

— Примус не узнала? — спросил ротный, потихоньку подошедший к девушке и перехвативший её любопытный взгляд.

— Не узнала, — согласилась Анька. — Я тут многое не знаю.

— Догадался, — солидно сказал ротный, устраиваясь рядышком и доставая из запазухи металлическую коробку, наполненную, как оказалось папиросками. — Угостишься?

— Свои есть, — Анька вытащила из кармана куртки пачку сигарет и только тут сообразила, как дьявольски сильно ей хочется закурить.

Днем, когда гремели выстрелы, фырчал движком броневик, и метались по площади стрелки, даже мысли о табаке в голову не приходили.

Ротный ловко, но аккуратно, взял из ее рук пачку, раскрыл, понюхал, поднеся к самому носу, улыбнулся, возвращая:

— Буржуинское баловство, видел такие как-то, слабенькие они, да и табак в рот лезет, ну, да девкам-то, вроде тебя, нормально будет… с мундштуком ежели…

Анька сначала даже не сообразила, что ротный принял её курево за сигаретки без фильтра, про которые она только слышала от старших, но в глаза не видела. Впрочем, разбираться сейчас с сигаретами не хотелось. Она поднялась на ноги.

— Мне… надо отойти…

— Да вот хоть за угол, — посоветовал ротный, не поняв Аньку, — тут сейчас пусто, кроме наших никого нет, да и часовых я подальше поставил.

— Нет, в подвал мне надо, — пояснила Анька. — Откуда к вам вышла. Там же у меня братишка остался.

— Малой что ли? — поинтересовался ротный.

Анька замялась, как сказать. Для нее Санька был, конечно, малым, младшеньким, которого под пули вытаскивать просто грех. Но тут, в роте, воевали его ровесники, ну, может, чуток постарше ребята, и признаваться перед ними, что опекает великовозрастного названного брата, Аньке вдруг совершенно не захотелось. Она передернула плечами так, как умеют это делать с рождения все женщины, не отвечая ни "да", ни "нет".

— Ну, сходи, — согласился ротный, — пусть поест паренек с нами, целый день, небось, там голодный сидит…

Вернулась к костру Анька почти через час, уставшая, разочарованная и даже слегка напуганная.

Саня исчез из подвала бесследно. Она ощупала едва ли не каждый сантиметр, старательно подсвечивая себе зажигалкой, в поисках возможных следов, отыскала повешенную на трубу отопления перед выходом свою юбчонку, обнаружила несколько гильз от разных патронов, но вот ничего, что говорило бы о пребывании здесь Саньки, не обнаружила.

Анька рискнула даже войти в тамбур, ведущий в коллекторный тоннель, послушала, как шумит совершенно не пахнущая жидкость в трубах, но дальше спускать не рискнула, боясь заблудиться и попасть в какое-нибудь странное, более агрессивное к ней время. Ну, или просто побоялась.

В то, что Санька сам вышел на поверхность и ушел без штанов куда-нибудь подальше от стрельбы и суматохи дневного боя, Анька почему-то не верила.

— Не нашелся? — сочувственно спросил ротный, когда она вернулась к костру, но, уточнив возраст и приметы Саньки, успокоил: — Взрослый уже, не пропадет. А хочешь, стрелков своих поспрошаю, может, видел кто что? в бою иной раз на совсем ненужное внимание обращаешь…

— Не надо, — отрицательно покачала головой Анька. — Не мог он из подвала уйти. Он же там без штанов сидел.

— Это как? — удивился ротный.

— На мне его штаны, — пояснила Анька. — Надела, когда к вам шла, не в этом же было первый-то раз выходить…

Она прикинула на себя захваченную из подвала юбчонку. И вызвала внезапный хохот у ротного.

— Тут ты права, ей богу, — согласился он, отсмеявшись. — В такой вот тряпочке появляться, только в грех вводить. Головастая ты, Аннушка, вот и про бензин в бутылке здорово придумала…

— Да это рецепт старый, сто лет ему, — отмахнулась от похвалы Анька, но непонятное удовольствие от собственной нужности этим людям разлилось в душе.

— А братец-то твой, значит, по подвалам куда-то ушел, — продолжил ротный. — Говорят, место там нехорошее, люди иной раз пропадают. Только давно уже про это ничего не слышно. У нас ведь война, а тут и без всякой нечисти народ гибнет. Давай-ка так, ночь переспи, а с утра еще разок в подвал наведайся, утро вечера мудренее, да и, опять-таки, говорят, бывало, что пропащие возвращались…

Понимая, что ротный больше утешает её, чем, в самом деле, знает о случаях таинственного исчезновения людей в "нехороших" подвалах, Анька почувствовала, что слова о ночевке пришлись очень кстати. В бою, а потом и при поисках Сани, она как-то забыла о своей усталости, о том, что не ела весь день, обойдясь только водой из фляги Цыгана. А сейчас навалилось…

— А где тут спать-то? — поинтересовалась она у ротного.

— Да в любом доме, — чуть оживился ротный возможностью помочь делом. — Сейчас старшину кликну, он покажет. Он в округе все дома знает уже, хозяйственный мужик…

Но добраться до ночлега сразу не удалось. Пришлось заняться отправкой в госпиталь раненых, искать палку для охромевшего Цыгана, помогать стрелкам укладывать на самодельные носилки тяжелораненого, присмотреть, что б у всех эвакуируемых была с собой вода, да хоть по куску хлеба.

Прощаясь, Цыган, старательно балансируя на одной ноге, крепко притиснул Аньку к себе, совсем не по-братски щупая за худую задницу, поцеловал в губы и по-доброму засмеялся: "Увидимся еще, Аннушка, я от тебя так не отстану…"

Ошеломленная таким неожиданным прощанием, Анька уже с опаской последовала за старшиной, дядькой хотя и солидным, в годах, но шустрым и еще вполне пригодным для безобразий. Но он ничего подобного Цыганской выходке себе не позволил, скорее, наоборот, отнесся к Аньке по-родительски, даже попрекнув отправившегося в госпиталь Цыгана: "Все б ему руки распускать, кобельку чернявому…"

В доме, на второй этаж которого привел Аньку старшина, было относительно тепло, а вот воды и света не было. Зато в маленькой, уютной комнате до сих пор пахнущей смолистым деревом, стояла металлическая кровать с хромированными шарами, венчающими спинку. Все остальные спальные принадлежности на кровати тоже имелись, а еще старшина выложил на столик возле кровати подсохший кусок пахучего ржаного хлеба и маленький пласт лоснящегося жиром белого сала.

Аньке показалось, что в этой и всех предыдущих жизнях, она не ела ничего вкуснее, чем этот хлеб с салом, всухомятку, в темной, чужой комнате. Старшина ушел, пообещав, что ночью и утром её никто не потревожит, стрелки располагались в других домах, а боев по ночам уже давно не было. Анька умяла хлеб с салом за полминуты, скинула прямо на пол куртку и Санькины штаны, повалилась в постель и уснула, кажется, еще не успев прикрыться одеялом…

Во сне она провожала на работу Цыгана, потом жарила колбасу и пила водку, ледяную, из холодильника. Вот с этим ощущением — ледяной водки во рту, и запахом жареной колбасы — Анька проснулась.

Колбасу жарили стрелки, расположившиеся едва ли не под окнами домика, где ночевала Анька. Увидев, как она, накинув на плечи куртку, распахнув настежь раму, выглядывает из окна, пытаясь установить источник аппетитного запаха, ротный махнул рукой:

— Спускайся, Аннушка! Пора бы и перекусить, как следует, а то вечерком-то только червячка заморила.

…Они стояли у странной кирпичной лестницы, ведущей к двери в странный подвал, открывающий проход в иной мир, в иные времена.

— А не найдешь, или уйти не сможешь — возвращайся, — попросил ротный, положив руку на хрупкое плечо Аньки. — Будешь с нами буржуинов перевоспитывать… когда словом, а когда и пулей…

— И кем я при вас буду? — улыбнулась Анька. — Я и стрелять-то толком не умею…

— Да уж не обозной, — усмехнулся ротный, и девушка поняла, кого так величают в этом мире стрелки. — Голова у тебя светлая, на выдумки гораздая, а стрелять научиться легко. Труднее научиться знать — в кого стрелять. А ты уже знаешь.

— Конечно, к вам вернусь, если что, Андрей Василич, — ответила Анька. — Куда же еще-то? Я ведь это так, для красного словца спросила. Ну, понимаешь сам…

— Понимаю, — согласился ротный. — А если что, зови на помощь. Все придем.

Анька кивнула, впрочем, совершенно не представляя, понадобится ли ей в своем времени такая помощь, попадет ли она в свой мир, и как сможет попасть туда сотня стрелков роты Крылова, если уж так случится.

— Иди уж, — ротный развернул Аньку и легонько толкнул к лестнице. — Долгие проводы — лишние слезы…

Следствие

— Ну, что, голуби мои сизокрылые, разобрались вы, в конце-то концов, кого под общую метелку замели, или так — думаете на тормозах это дело спустить? — замначальника службы "ликвидаторов" по оперативной и силовой работе Хромцор своим оппонентам из полулегального подполья и многим фрондерствующим гражданам города внушал прямо-таки священный ужас, а вот для своих, оперативников, дознавателей, сексотов, особенно высокого, "допущенного" ранга, был справедливым и внимательным, заботливым, но строгим руководителем.

И в его просторном, светлом и ухоженном кабинете не было ничего зловещего, внушающего потливый страх, если, конечно, человек, здесь находящийся, был честным и благонадежным. А таковыми себя считали все собравшиеся на внеплановое и неофициальное совещание. И старший дознаватель Филин, и два помощника самого Хромцора, и начальник фильтрационного лагеря "Стадион", и независимый, но постоянный эксперт службы Валентов.

— Ничего мы на тормозах не спускаем, Пал Михалыч, — ответил старший дознаватель. — Но сам же ты просил без афиширования, потихонечку, что б комар носа не подсунул, не то, что б не подточил…

— Потихонечку, верно, — согласился Хромцор, — но только не ко времени разбирательства это относилось.

— А мы люди подневольные, у нас-то, как раз, всё по времени выходит, — не стал соглашаться Филин. — Других дел невпроворот, вот и пришлось для этого в служебном графике щелочки выискивать.

— А если по существу? — подогнал его главный опер, понимая, что язык у дознавателя подвешен отлично, и не желая превращать их неофициальное сборище в бесконечный балаган реплик и отговорок.

— По существу, Пал Михалыч, ничего необычного не было, — начал, получив молчаливое согласие Филина, помощник главного опера по личному составу, кадровик Курин. — Рядовая акция по очистке квартала. Достаточно привычный контингент. Честно говоря, в отчете тогдашнего командира отряда всё отражено точно. Конечно, они действовали не по инструкции, не проверив документы у странной компании, но…

— Я сам с "ликвидаторами" беседовал, — подключился к разговору еще один из помощников Хромцора, высокий, худой, с усталыми и добрыми глазами человек. — Представь, Пал Михалыч, в комнате, в одной постели, ночью, три парня-подростка и девка чуть постарше. Что у таких еще проверять?

— Хоть бы лицензию у девки-то спросили, — недовольно буркнул главный опер, понимая, что и сам в такой ситуации не стал бы церемониться.

— Спрашивали они, — выгородил "ликвидаторов" Филин, — она отказалась, сказав, что проституцией не занимается, а просто принимает дома своих друзей…

— Ну, и язык у тебя, Семеныч, — усмехнулся Хромцор, — говоришь, как протокол пишешь, будь уж попроще со своими-то.

— Пробовал, не получается, — улыбнулся на старую шутку старший дознаватель. — Профессиональное это, Пал Михалыч.

— Значит, никакого сопротивления, ничего необычного при задержании? Всё, как всегда? — уточнил главный опер.

— Если верить показаниям участников, то — как всегда, — согласился дознаватель. — Никто не отметил странностей, неожиданных слов, действий. Просто-таки в один голос и "ликвидаторы", и "приемщики" и охрана на стадионе об этом утверждают.

— А вот у меня эта девица отличилась, — вступил со своей "арией" хозяин "стадиона" Шарлов. — Сразу после досмотра, в клетке, она оказалась то ли хорошо приспособленной к такому содержанию, то ли специально тренированной. Взяла на себя роль теневого лидера в их загоне, устроила и отходную яму, и очередь по курению, даже пыталась питание распределять, не сама, конечно, но через своих подельников.

— А мне показалось, что это только после её побега такое мнение сложилось, — засомневался помощник главного опера Курин. — В процессе содержания на нее никто внимания не обратил.

Шарлов злобно скосил глаза на кадровика. "Мог бы и смолчать", — читалось в его взгляде. Конечно, каждый здесь старался выглядеть получше перед лицом начальства, но — в отличие от иных совещаний в верхах — главный опер умел и прощать чужие ошибки, конечно, если они не портили его собственный образ в глазах вышесидящих руководителей.

— Обратили, но только не в этом разрезе, — вмешался дознаватель. — По моей информации, её чаще других использовали отдыхающие смены для… э-э-э… удовлетворения интимных потребностей.

— Вот ведь канцелярская ты крыса, Семеныч, — еще разок прошелся по выражениям Филина главный опер, — сказал бы проще, чаще таскали в комнату отдыха на перепихнин, а то ведь… Это в самом деле так, Шарлов?

— Так, Пал Михалыч, чем-то она "ликвидаторам" угодила в этом деле. Кстати, этим она и воспользовалась.

— Не этим, а нарушением инструкции по сопровождению задержанных, — возразил худой помощник Хромцора.

— Виновные уже… — начал, было, начальник "стадиона", но худой, повысив слегка голос, не дал себя перебить:

— Положено выводить и возвращать задержанных в клетку только вдвоем на каждого из задержанных. Обычно, после этих интимных, как Семеныч сказал, развлечений, девок просто выпихивали коленом под зад, и они ползли обратно под присмотром дежурного уборщика. А тому, в первую очередь, отвечать приходится за порядок в комнатах и спальнях, а уж потом — за задержанных.

— Обычная, значит, расхлябанность подвела? — уперся подбородком в кулаки главный опер. — Или еще что-то было?

— Было-было, — "успокоил" Хромцора старший дознаватель. — С главным виновником я сам работал, поэтому и расскажу. Ушлая эта девица, подмаслившись к "ликвидаторам" через письку, завесила ему глаза своим, якобы необычным, братишкой. Который ей совсем даже и не брат, а так, мальчишка с улицы, если судить по документам.

— Ну, вот, заговорил по-человечески, — обрадовался Хромцор. — Что же там за история с братом?

— Если с начала, то девица просто оформила документы, что некий Александр Пронин является её сводным, по отцу, братом. Как это получилось, и кто документы оформлял, пока еще разбираемся. Далее, тому злосчастному "ликвидатору", на которого сейчас всё и свалили, она рассказала "по секрету", что братишка её гермафродит, потому и выглядит девчонкой. Я проверил, это чистой воды блеф, но продуманный и тщательно с психологической точки зрения рассчитанный.

Девица надавила на Виркопа, того "ликвидатора", что может дать ему возможность "снять пенки" с такого вот чуда-юда невиданного. Мол, если на хор поставите, как обычно, вся экзотика пропадет, а вот один на один, вернее, при ней…"

— Вот бабы, вешай каждую и есть за какое место, — громким шепотом прокомментировал помощник Хромцора.

— Виркоп распустил слюни до пола… — закончил дознаватель. — И провалился. На какое-то время он оставил в коридоре, возле их комнаты развлечений, обоих задержанных, которых и привел из клетки один, без присмотра. Расчет-то простой, если по-человечески брать. Ну, куда они могут деться с набитого до предела "ликвидаторами", "приемщиками", охраной, дежурными стадиона?

— А получилось, что могут… — задумчиво сказал главный опер. — Семеныч, но ты уверен, что с её стороны это была заранее подготовленная акция, а не просто отчаянная импровизация на "авось"?

— Импровизация не получается, Пал Михалыч, — ответил Филин. — Она должна была знать про люк в коллекторные трубы, про размер коллекторных труб. Про это и мы-то толком мало что знаем, ведь есть же и такие, в которых не только человек, крыса не пролезет.

— Понятно-понятно, — пробормотал Хромцор, задумавшись, — полезли они, значит, в канализацию, а этот придурок, что их упустил, как-там-его, им вслед гранату и кинул… А почему сразу же сам за ними не полез? Что говорит?

— Перестраховался, говорит, — через силу ответил начальник "стадиона". — Решил дождаться подмоги, что б подстраховали…

— Ага-ага, — насмешливо отозвался Филин, — и тут же эту подмогу в люк погнал, а сам, заметьте, наверху остался…

— Ты хочешь сказать, что он знал? участвовал? готовил? — побелев, спросил лагерник.

— Да куда уж ему, да участвовать… — усмехнулся Филин. — Струхнул он первым в люк лезть, вот и всё. А так — чистый человечек оказался, хоть на Доску Почета его вывешивай…

— Следствие закончится — вывешу, — пообещал лагерник. — За шею — и на доску…

— Ну, да, ну, да, — согласно закивал главный опер, — вешай, никто тебе не помешает. Разбирайся со своими людьми, как хочешь… а вот дальше-то что?

— А дальше те, кто спустился, никого не нашли, — пояснил Филин. — Они-то лезли, думали, что трупики достанут, или подранков, на худой конец, а тут — никого. Ушли эти "братья и сестры" по трубе.

— Там можно уйти? — уточнил кадровик.

— Можно, высокая труба, — поморщился Филин, вспомнив, как сам лазил в это дерьмо и потом отмывался в душевых прямо на "стадионе". — Вот только странно еще одно, никаких следов они не оставили.

— Совсем никаких? — удивился Хромцор. — А ты что скажешь, Валентов? Ты же там был.

Эксперт, хоть и чувствуя себя своим среди оперативников и дознавателей, чаще предпочитал помалкивать, пока дело не доходило до его епархии.

— Следы там были, Пал Михалыч, но, вот Филин правильно сказал, всё равно, что и не было, — эксперт сделал предупреждающий жест, мол, сейчас всё поясню, не торопитесь с вопросами. — Вдоль стен были следы рук, когда беглецы шли, стен касались, потом, в каком-то тамбурочке маленьком тоже было много ими же натоптано и — всё. Из тамбурочка этого они исчезли, как будто сквозь землю провалились. Ну, или из-под земли наверх вознеслись.

— В тамбуре, о котором ты говоришь, точно их следы? — уточнил главный опер.

— А чьи же? легкая девчонка на каблуках и мальчишка в кроссовках, — ответил эксперт. — Вряд ли там в это же время другая такая же парочка побывала. Следы свежие были, ну, то есть, соответствовали времени побега.

— Это меня больше всего смущает, — сказал Филин. — Если их и ждали, приготовив побег заранее, снаружи "стадиона", то почему же следы обрываются в тамбуре? А если это побег-экспромт, то куда же могла эта парочка деваться?

— А что за тамбур там? куда ведет, для чего предназначен? — поинтересовался худой помощник главного опера.

— Там выход в подвал городского дома, — пояснил Филин. — Дом заброшенный, никто не живет уже несколько лет, хотя — все коммуникации пока работают. В подвале чисто и сухо, хотя и пыльно, так что если бы они оттуда выходили, просто приборкой за собой наследили бы.

— Не могли после приборки для маскировки подвал пылью засыпать? — спросил худой.

— Ну, это ты уж совсем, — слегка закосноязычил дознаватель. — С такими тонкостями акцию приготовить — это большие специалисты нужны, твоего, допустим, уровня, или вот, как Пал Михалыч. Откуда таким взяться?

— А что про прошлое этой парочки нарыли? ну, нового, что мне еще не известно — было что-то? — осведомился Хромцор.

— Нет, все по-старому, — доложил кадровик. — Мальчишка этот местный, нашлось несколько приятелей, кто с ним контактировал. Девица появилась ниоткуда. Вернее, откуда-то она появилась, но непонятно. Все документы оформлены уже здесь, в городе, свидетельства о рождении нет, по запросу по месту её якобы рождения, ответили, что такой там никогда не рождалось. На работе у нее, а она успела в трех местах отметиться, никто ничего странного не замечал, разве что, к женщинам она не равнодушна, но сейчас это за странность никто и не считает.

— Выходит, появился ниоткуда человечек, а мы и прозевали? — ядовито спросил главный опер.

— Ну, разбираемся сейчас как раз, кто и за какие коврижки ей документы сделал, — ответил за всех Филин. — Времени-то прошло всего-ничего, а по горячим следам отлично отработали, оперативно и эффективно.

— Отлично и эффективно — это когда результат есть, — отметил главный опер. — А без результата это — пустопорожняя беготня получилась.

— Беготня получилось потому, что ты делу официального хода не дал, Пал Михалыч, — бесстрашно обвинил Хромцора старший дознаватель. — Мы вот минутки на это выкраиваем, с людьми встречаемся, беседуем под неофициальные протоколы, которые никуда не подшиваем, а тебе лично, через помощника, сдаем, а свои-то дела тоже вести надо. Вот и сейчас, хорошо бы поднажать с выяснением по документам девицы, а тут в городе, по слухам, Паша-Комод объявился, опять всё бросай и работай с агентурой, сексотами, людьми, кто что видел и слышал…

— Неужто сам Комод? — оживленно спросил эксперт.

— По слухам, — приподнял указательный палец Филин. — А ты-то что забеспокоился?

— Да мне-то от этого ни жарко, ни холодно, — сказал эксперт, — только вот интересно, про этого Комода по управлению такие сказки рассказывают…

— Это пока мы его не взяли — рассказывают, — недовольным тоном ответил за всех Хромцор. — Кажется, вы, друзья мои, иссякли, как колодец в пустыне? Можно итоги подводить?

Присутствующие промолчали, понимая, что добавлять к уже сказанному, в самом деле, нечего, а вот до итогов по этому делу так же далеко, как до космоса.

— Тогда вот что, — встал со своего места главный опер. — Хорошо законспирированная шпионка от вас убежала, или неизвестная еще Жанна ДАрк из подполья, а может быть и инопланетная агентесса, умеющая не оставлять следов после прохода по вонючей трубе канализации… это сейчас уже неважно. Никакой официальной или неофициальной охоты на эту девицу я не объявляю и объявлять не собираюсь. Темная эта лошадка, можно вместо агентессы нарваться на простую подставу и стать посмешищем на весь город… да хоть перед теми же военными. Сейчас вас всех на Комода переориентируют, вот и старайтесь этот сказочный персонаж обнаружить. Но — во время работы имейте ввиду, что дело мы это не закрыли, особенно — в части её документов. А теперь — идите, голуби мои сизокрылые, трудитесь во славу службы.

И после паузы, дождавшись, когда умолкнет шарканье отодвигаемых стульев, добавил, обращаясь к худому помощнику:

— Задержись-ка немного, Сережа.

Оставшись в кабинете в одиночестве, помощник перебрался поближе к столу главного опера, ожидая от него очередного конфиденциального поручения по службе или просьбы просто сгонять за коньячком и посидеть вместе с начальником за стаканом. В этом смысле Хромцор был большим либералом, предпочитая выпивать не со старшими по должности, а с теми, кому доверял в работе и в жизни.

— Им пока это знать рано, — начал главный опер, кивая на дверь, — но ты знать должен. На днях в городе видели эту "агентессу", или очень на неё похожую девицу.

Помощник помолчал, понимая, что вопросы о надежности источника в этом случае неуместны. Молчал и Хромцор, деловито разглядывая нечто на телефонном аппарате.

— Мне попробовать взять источник на контроль? — поинтересовался Сергей.

— Не надо, — чуть поморщился главный опер. — Это из студгородка информация. Была там история, сильно скандальная, потому и зацепили на внешность худенькую девицу с короткой стрижкой. Но — при работе учти.

Помощник послушно кивнул, подумав: "А не с возвращением ли Паши-Комода связано и появление "агентессы"? Ой, тут какие дела-то наворачиваются…"

— Ладно, а теперь, давай, организуем понемногу, что б расслабиться…

И Хромцор потянулся к маленькому сейфу стоящему рядом с телефонами, где всегда держал коньяк и легкую закуску.

Возвращенка

В комнате было холодно, в окна с огромными щелями задувал ледяной ветер, тонкие, едва ли не фанерные стены не могли удерживать даже то тепло, которое выделяли живущие здесь люди. Не помогало ничего, кроме хорошей порции коньяка или водки под кусочек жирного, тающего в руках сала. Но ни коньяка, ни водки, ни сала у собеседников не было. Один из них лежал на плоском, сколоченном еще во времена паровых машин топчане в полурасстегнутом спальном мешке, когда-то созданном для нужд полярных экспедиций. В таком мешке можно было без вреда для здоровья спать и при минус тридцати на открытом воздухе, заботясь только о том, что бы никакая часть тела случайно не оказалась открытой. Какими судьбами это чудо попало в заледеневший дом, никто бы не решился даже предполагать. Второй же пришел на время, предпочитая жить в более комфортных условиях, и сидел сейчас рядом с топчаном на таком же древнем стуле, стараясь двигаться как можно меньше, ибо при каждом таком даже самом слабом движении стул начинал подозрительно скрипеть и покачиваться, грозя развалиться прямо под сидящим. Одет гость был по-зимнему, тепло и добротно, потому что добираться сюда ему пришлось пешком. Никакой наземный транспорт не мог одолеть буераки и колдобины этого района города.

Пожалуй, это было одной из причин, по которой хозяин выбрал для своих особо секретных встреч именно это место, где каждый живущий известен, а каждый вновь появляющийся вызывает рефлекторное подозрение и отторжение у местных. Да и быстро подобраться поближе "ликвидаторам" было затруднительно, а от пешей облавы уходить в отрыв — совсем другое дело. И ощущение собственной безопасности стоило определенных бытовых неудобств. Таких, как затянутая легким ледком кружка с водой, стоящая на узком подоконнике. И стоящее у двери пластиковое заиндевевшее ведро, используемое, как отхожее место. В конце концов, зима в городе редко бывает такой холодной, как эта, да и длится не больше трех месяцев в году…

— Слушай-ка, Бродяга, я тут одну девку присмотрел… — сказал гость, похлопывая легонько ладонью о ладонь, как бы проверяя, окончательно замерзли его пальцы или еще что-то чувствуют под перчатками.

— У меня проблем с этим нет, — вяло отозвался Бродяга, переворачиваясь со спины на бок и стараясь поймать взглядом лицо собеседника.

Лицо было ничем не примечательное, таких тринадцать на дюжину, встретишь в следующий раз и равнодушно пройдешь мимо, даже если он и твой сосед по этажу, с которым видишься по два раза на дню.

— А я не для того, — пояснил Невзрачный, — такие проблемы каждый решает сам, а вот для дела нашего она очень может пригодиться…

— Для каких же дел у нас девки-то годятся? — нарочито удивился Бродяга, будто бы оживая от зимней спячки. — На панели идеи социального равенства пропагандировать или крысиный яд "ликвидаторам" в борделях в водку подмешивать?

— А если по компьютерной части?

— Девка? — Бродяга подозрительно прищурился, — фантастика… таких не берут в космонавты.

— Посадить ее на почтовый ящик сначала, а постепенно и на контроль ликвидационных бригад перевести. Помнишь, что там Вовка творил в свое время? — Невзрачный выдохнул густой дымный парок изо рта и переключился с пальцев рук на колени: начал их тщательно ощупывать, оглаживать, всячески усиливая тормозящее на холоде кровообращение. — Ведь всегда знали, кто из них и куда поехал…

— Такое не забудешь, — согласился Бродяга, — только Вовка наш был с самого начала, да и то мы с его характером натерпелись, а тут какая-то Рыжая Соня от компа, да еще неизвестно, как она к нашим относится.

— Ну, про супер-пупер-программупер — это, пожалуй, перебор, — не стал нахваливать протеже собеседник Бродяги. — Но — хорошие отзывы по ее работе имею, толковая девица, перспективная, хоть и молодая…

— У кого отзывы брал?

— Архитектор хвалил, случайно! — подчеркнул Невзрачный. — С ним конкретного разговора не было. Да еще в двух конторках поинтересовался, через своих людишек. Она там хоть и секретарствовала на подхвате, но и по технике себя показала.

— Секретутка… — разочарованно протянул Бродяга, — от них одни беды, стоит только цену повыше предложить — и финита ля…

— Во всем виноваты коммунисты и евреи, — сделав серьезное лицо, отозвался Невзрачный. — Это всем известно.

— Шутник, — проворчал недовольно Бродяга. — А все равно в секретуток, как класс, я не верю. Даже если эта, твоя, будет исключением.

— Её два месяца назад загребли "ликвидаторы", — не обращая внимания на последнее замечание Бродяги, начал рассказывать собеседник. — Вместе с братишкой, он её чуток помоложе, люмпен чистой воды, а она его опекала, да и сейчас, наверное, опекает…

— Опять шутить изволишь? — подозрительно спросил бродяга. — Мы своих-то, кто у "ликвидаторов" даже просто на беседе побывал, на полгода на карантин сажаем, это если товарищ верный, а то ведь и сразу — в колодец.

— Ты думаешь, я всего этого не помню? — прищурился Невзрачный, очень часто лично проводивший процедуру "в колодец". — И она не наш товарищ. Незачем её было на нас вербовать, когда она к нам никого отношения не имеет. Да и не вербовали её. Помнишь, какой кипеж был у ликвидаторов в конце осени? когда со стадиона двое ребят ушли? Так это она с братом была. Вот так-то.

Тогда, крайне заинтересовавшись этим случаем, Невзрачный пристально, чуть ли не под микроскопом, изучал все обстоятельства побега. Полтора месяца потратил, что бы доказать себе самому в первую очередь, что побег не был подстроен для последующей многоходовой операции против подполья. И еще был у Невзрачного собственный интерес, почти личный. Не представлял он до этого случая, как можно уйти из такого охраняемого места живым и относительно невредимым, как это получилось у парочки мальчик-девочка в ту осень. Вот только живыми из них пока обнаружилась только девочка, да и то больше трех месяцев спустя.

— И ты сам не нее вышел? случайно? или кто посоветовал? — чуть оживился Бродяга, понимая, что если Невзрачный продолжает разговор, то дело серьезное, и придется по нему, хочешь-не хочешь, принимать решение.

— Сам-сам, — успокоил его собеседник. — Началось всё с Архитектора, когда он пожаловался, как ценного кадра "ликвидаторы" у него увели. Самое смешно, что и в самом деле — ни за что. Попалась в ненужное время в ненужном месте. Тогда же Архитектор её и как работника похвалил, даже удивительно было про девчонку такое слышать от него. А потом уж я лично раскручивал, тут проколов быть не должно.

— Осторожничаешь, как всегда? — поинтересовался Бродяга. — "Не должно" вместо "не будет"…

— На швейцарские часы дают гарантию потому, что они тоже ломаются, — спокойно ответил Невзрачный.

— Ладно-ладно, чего это ты обижаться вздумал, — своеобразно извинился Бродяга. — И до чего ты её докрутил?

— Докрутил я пока, что очень плохо с ней и братишкой её на стадионе обошлись…

— Там со всеми плохо обходятся, особенно перед ликвидацией или высылкой… что примерно одно и тоже…

— Согласен, вот только девка эта, бедовая, почти два месяца до стадиона жила в одной квартире с тремя мальчиками сразу. Ну, если, конечно, братишку её считать… Что для неё плохого могло быть там? ну, только если вместо трех сразу пятеро… А она после этого "ликвидаторов" ненавидит, хотя и не говорит никому об этом…

— Живет вместе не всегда означает общую постель, — философски вздохнул Бродяга. — Но это простые детали. Если верить нашим же наблюдателям, никто с люмпенами на стадионе не церемонится. Получается, с ней не церемонились с особым цинизмом, но — дали при этом уйти, выращивая будущего мстителя на свои головы?

— Ушла она случайно, — ответил Невзрачный. — Так мог бы любой, но — она оказалась наблюдательнее и сообразительнее многих. Для меня только вопрос, как она выбралась из коллекторных труб. И где.

— Даже у тебя вопрос? — усмехнулся Бродяга.

— Изучение канализационной системы города в мои обязанности не входит, — кивнул собеседник. — Да и там не просто канализация. Там ходов всяких и нор со Средневековья нарыто. Всё это изучать — только время и людей терять.

— А после того, как она объявилась?..

— Тут и изучать нечего, — пожал плечами Невзрачный. — Всё известно. И даже парочку трупов я бы за ней записал…

— Вот даже как? — удивился Бродяга. — Обычный бандитизм или…

— Или, — твердо сказал Невзрачный. — Подробности я пока умолчу.

— Твое право, — пожал плечами Бродяга, понимая, что некоторые подробности в деятельности собеседника ему и в самом деле лучше не знать. — И, значит, ты её к нам в боевики метишь после стажировки?

— Не надо в боевики, — возразил собеседник. — Стрелять-убивать всегда найдется кому, а вот связь держать, сигналы ликвидаторов читать, да и в будущем, может, и организовывать проникновение в общие сети…

— Ну, у тебя, брат, и планы… — засмеялся Бродяга.

— Нормальные планы, если думать о будущем, — пожал плечами Невзрачный.

— Мы все думаем о будущем, и если бы кто-то мог реально влезть в городские сети и взять их под контроль хотя бы на пару часов, можно было бы в мутной воде поймать неплохую золотую рыбку, — согласился Бродяга. — Но… ты уверен?

— Я никогда ни в чем не уверен, — медленно, с расстановкой, произнес собеседник. — Но шанс появился. Попытаться его использовать надо. Тем более, летом мы можем обогатиться таким оборудованием, что "ликвидаторам" придется туго с защитой и своих сетей, и общегородских тоже.

— Если будет оборудование, если девица вытянет взлом, если к осени подготовить сотню нормальных боевиков для городской войны… — Бродяга устало прикрыл глаза. — Слишком много допусков.

— Ничего не делать проще, — согласился Невзрачный. — Сейчас Леший и Квадра как раз обсуждают такой вариант. Консервация всех и вся лет на пять.

— Лет через пять про них, да и про нас тоже, никто в городе уже и не вспомнит, — разочарованно сказал Бродяга. — Значит, будем рисковать? Идти ва-банк осенью?

— Риск небольшой… — пожал плечами Невзрачный. — Пятьдесят на пятьдесят. Или получится, или нет. Но вот девка, на которую сделаем ставку, не простая. Удачливая. В наши делах удача — половина успеха.

— Ты имеешь ввиду, что смогла уйти со стадиона?

— И это тоже. И дальнейшее. Я бы тебе рассказал подробно, вплоть до того, в какое время и каким тоном мне о ней рассказывали, но ты сочтешь это фантастикой, — улыбнулся Невзрачный.

— Не буду называть фантастикой потому, что слушать тоже не буду, — отверг намек Бродяга, в конце концов, собеседник еще ни разу не подводил его.

— Значит, начинаем?

— Ты собираешься вернуть её сейчас Архитектору? — уточнил Бродяга.

— По-моему, там самое удобное место, — уверенно ответил собеседник. — Или не так?

— Он будет знать, зачем её вернули? Это не есть гут, — Бродяга поморщился. — Лишние посвященные никогда не бывают нужными…

— Я сделаю так, что он возьмет её обратно не по нашей просьбе, — решил Невзрачный. — Просто надо помудрить над вариантами. Но это вполне выполнимо, девка эта Архитектору нравилась, в первую очередь, как работница.

— А не как работница? — зачем-то спросил Бродяга.

— Не в его вкусе, — пожал плечами собеседник, — да и не в моем, кстати, тоже, внешность у нее очень уж на любителя…

— Такая страшненькая? — улыбнулся Бродяга, отвлекаясь от серьезного разговора, по которому решение было принято.

— Симпатичная, но… — теперь уже улыбнулся собеседник, — слишком похожа на мальчика, несмотря на любовь к высоким каблукам…

— Покажешь мне её издали при случае, — деловито сказал Бродяга.

— Я уже не покажу. Через пару недель возвращается Вася-Кот, он будет при тебе, а я — уйду в тень, — пояснил Невзрачный.

— Любишь ты это, однако, — засмеялся Бродяга.

— Что?

— Наводить тень на плетень в ясный день…

На работе

"Анечка, зайди ко мне"…

Ну, вот, опять за рыбу деньги! Едва бросив телефонную трубку, Анька по привычке провела руками по подолу несуществующей юбки и глянула в настенное зеркало. Ведь третий год уже, как ушла она с презираемой ей самой и бесчисленными анекдотами обросшей секретарской должности, но, видать, крепко в кровь въелась привычка перед начальством прихорашиваться. Теперь-то не юбчонку одергивать надо, а штаны подтягивать.

Она так и сделала, сначала оттолкнувшись рукой стола, возле которого её и застал телефонный звонок. Подтянула узкие, по моде последнего сезона держащиеся на бедрах, брючки, провела рукой по коротко стриженым волосам и зацокала каблуками вон из комнаты, где, кроме нее, скучали или делали вид, что трудятся, еще полдесятка молодых мужчин. Трое из них как сидели, уткнувшись носом в экраны, так и продолжали сидеть, только двое проводили глазами худенькую, мальчишескую фигурку Аньки до дверей.

Узеньким коридорчиком Анька добралась до кабинета начальника в полминуты, поскреблась в дверь, вошла, не дожидаясь приглашения. За столом восседал мужчина лет тридцати с замашками мальчишки, такой же вихрастый, в рубашке без галстука, иной раз совсем несдержанный на язык, но иногда дающий подчиненным уроки истинной житейской мудрости. Кроме стола и кресла начальника, в кабинетике с трудом умещались два стула и — старый, весь в подозрительных пятнах, узкий диванчик, который, говорили старожилы, начальник таскает с собой по конторам и кабинетам, как талисман.

— Приветик, Володенька, — пропела Анька, разворачивая стул спинкой к столу и без приглашения усаживаясь на него.

— Хулиганка, — почему-то с одобрением сказал Володя, разглядывая девушку, — привет еще разок, хоть и виделись уже сегодня. Как у тебя дела на восьмом объекте?

Судя по выражению лица и началу разговора, дела на восьмерке Володю не беспокоили ни капли. О них можно было спросить по телефону, если что-то неясное вырисовывалось в отчетах Аньки. Но отвечать пришлось, иначе — какой же это разговор?

— Как деньги перечисляют, так и дела идут, — пожала худеньким плечиком девушка. — Если будут по-прежнему жадничать, то ни к каким срокам мы там сетку не проложим.

— Ну, положим, они не жадничают, сами сидят на "вливаниях", — заметил Володя.

— Мне от этого не легче, — парировала Анька, — если б еще с зарплатой нашим можно было подождать, то шнуры, переходники и прочую трихамудрию нам никто даром и под честное слово не дает. А о чем ты хотел со мной поговорить, Володь?

— Уже поняла, что не по работе? — улыбнулся начальник.

— Чего тут понимать-то?

— Ну, так жалоба на тебя опять, Анечка, — ласково сказал Володя.

Девушка скорчила, было, обиженную мордашку и попробовала плаксиво объявить:

— Вот, как всегда…

— Как всегда, да не так, — отметил начальник. — Ты послушай…

Откуда-то из ящика стола жестом иллюзиониста он извлек бумагу и, стараясь не показывать содержимое Аньке, зачитал: "… после чего предлагала вступить с ней в половой контакт в извращенной форме с участием ее брата и еще двух молодых людей… прибегала к угрозам в адрес моего здоровья… является носительницей различных венерических заболеваний…"

Поддерживая рекомендованную ей легенду, Анька продолжала всем рассказывать, что живет по тому же адресу, что и до внезапного исчезновения, в той же компании с Саней, Варламом и Семеном. Благо, что в бывшей "её" квартире вновь поселилась трое мальчишек, правда, абсолютно не похожих на приятелей Аньки, да и девицы их посещали всегда разные. Но отслеживать это дело пока никому было не надо. Сама же Анька ютилась то у случайных подруг в студенческом городке, то у приятелей, не менее случайных, но менее озабоченных, чем автор доноса. Собственное же исчезновение на два месяца объяснила на работе, как и учили, попаданием в больницу для люмпенов, сначала с подозрением на панкреатит, а уже потом — на желтуху. Таковая больница в городе была известна своими жесткими, вплоть до тюремных, правилами, и позвонить оттуда было нелегко. О своих пациентах администрация больницы обычно сообщала по их месту жительства, но — обилие люмпенов предполагало пренебрежительное отношение к этой обязанности.

— И что тут нового? — чуть разочарованно сказала Анька, — хоть бы болезни, что ли, перечислил, а то лень самой медицинскую энциклопедию искать…

— Новость тут только одна, дорогая, — пояснил Володя. — Это — автор.

— Что? неужели сам Лев Толстой восстал из гроба, что б на меня кляузу сочинить? — изумилась девушка.

— Из гроба никто не восставал, — делая голос строгим, ответил Володя. — А написал это наш новый сослуживец, Ксенатафтич.

— И что? — переспросила, не понимая, Анька.

— А то… Помнишь, как я вас всех собирал перед приходом этого Ксена? И что я вам говорил? Вспомни!

— Ну, говорил, — Анька наморщила лобик, с трудом переключаясь, — ну, что работать он не будет, а только мешать, что во все дела лезть будет, что б показывали ему все и объясняли по возможности…

— И еще я говорил, — перебил ее Володя, — что папа этого Ксена дал нам заказы на двенадцать объектов, вот и ты со своим восьмым с него кормишься. И что Ксен этот — простой "нужняк", которые в каждой конторке сидят и бездельничают, да еще за людьми присматривают.

— Ну, а так тут же не по работе, — наивно кивнула Анька на бумагу, которую начальник продолжал держать в руке.

— Вот не будь ты такой молодой и ранней, не стал бы вообще с тобой разговаривать, — вздохнул Володя. — По работе, не по работе — какая разница? Вот позвонит завтра мне его папа и спросит: "Ты уже уволил блядищу, которая моему сыну не дала?" И что я ему скажу?

— Не надо "уволил", — попросила Анька, серьезно заглядывая в лицо Володи.

— Сам не хочу, — согласился тот. — Но ведь и вам другого начальника не очень хочется? Или не так?

— Не надо другого, ты нам нравишься, с тобой работать приятно… ну, и не только работать, — Анька выразительно скосила глаза на диванчик и медленно облизнула губки, как делают это в неприличных фильмах распущенные девицы перед сексом.

— Ну, вот, — взмахнул руками Володя, — а будь тут еще кто-нибудь, наверняка решил бы, что я тебя держу только потому, что трахаю…

— Или трахаешь потому, что держишь, — машинально продолжила Анька, но тут же спохватилась, — мы же одни, зачем так меня пугать?

— Пугать, — фыркнул Володя, — это ты называешь… ну, ладно, и что же нам теперь делать? мне и тебе, что б не увольняться и не попасть под танк этого Ксенового папаши? Что там у вас вообще-то случилось с ним?

— Да ничего особенно, — пожала плечами Анька. — Все обычно с этого начинают, ну, пристают к самой симпатичной девушке из сотрудниц, а вдруг обломится?

— Сама себя не похвалишь, так, кто же похвалит, — машинально заметил Володя.

— Ну, да, тем более я вообще единственная тут женского пола, — согласилась Анька. — Знаешь, все бы ничего, если б он по-тихому, тет-а-тет, предложил бы с ним перепихнуться. Я бы не стала злиться, а может быть, и подумала бы на эту тему, ты же знаешь, я девушка свободная…

— А ты вместо этого при всех объяснила ему, сколько человек тебя трахает и сколько еще в очереди стоит, что б трахнуть, — огорченно сказал начальник.

— Ему же ребята даже на мою ориентацию намекали, мол, не по мальчикам я… бесполезно, — расстроено махнула рукой Анька.

— Вот только этого еще мне не хватало, — схватился обеими руками за бумагу Володя, вглядываясь в текст. — Слава богу, про лесбиянок тут ни слова.

— Да и я не лесбиянка, — уточнила Анька, — просто бывает иногда…

На работе "иногда" у нее случилось в один из дней рождения, которое праздновали вместе с бухгалтершами. Изрядно выпив и почувствовав себя в коллективе, который не бросает своих, Анька расслабилась и попробовала увлечься высокой и полногрудой девушкой из бухгалтерии. Причем попробовала так явно, что окружающие это заметили и оценили. На следующий день хуже всех пришлось той девушке, бухгалтерше Ольге, до сих пор скрывшей свою ориентацию, да и просто застенчивой по жизни, Анька же на восхищенные комментарии некоторых мужчин только улыбалась и шепотом говорила: "Ну, люблю я баб, что тут поделаешь… но — только в промежутке между мужиками!"

— Анечка, умница ты, что только иногда, иначе б на тебя за домогательства еще и от женщин жалобы шли потоком, — похвалили Володя. — И что же ты такое ляпнула этому Ксену, что он нарисовал мне докладную о твоих пороках и недостатках?

— Ну, Володя, он же при всех предложил мне показать лесби-секс для него, — откровенно рассказала Анька. — Типа, раз я лесбиянка, то он и не претендует, но желает видеть подтверждение. Вот я и сказала, что он ошибся, мол, дома брат и два его друга так дерут, что про баб и не вспоминается.

— А он? — с любопытством поинтересовался Володя.

— А он сумничал, говорит, где трое, там и четвертый, — пояснила Анька, — тогда я ему выдала, на всю комнату, мол, с утра только двоим отсосала, а тут уже и третий с куем наперевес лезет… Мальчишки смеялись…

— Язык твой — враг твой, — констатировал начальник. — Могла бы и просто про очередь на ушко намекнуть…

— Думаешь, отстал бы? — подозрительно спросила Анька.

— Отстать не отстал, но на время угомонился бы, — с сомнением произнес Володя. — И что же теперь?

— Не, ну, я, конечно, не ханжа, могу ему прямо сейчас минет сделать, — храбро заявила Анька, — а толку-то что? да и не хочется, честно говоря.

— Бесполезно сейчас-то, — согласился Володя. — Давай-ка лучше по-другому сыграем.

— Как? — оживилась Анька, сообразив, что с самого начала начальник решил ее отстоять, но недаром.

Вообще-то, с первых же дней работы еще до двухмесячного перерыва, случившего у Аньки не по её воле, Володя в глаза объявил новенькой девчонке, что всяческие постельные или околопостельные расчеты в конторе не только не приветствуются, но и категорически отвергаются. "Секс возможен только по желанию, а не для достижения каких-то целей", — чуть пафосно заявил тогда Володя. Весь коллектив старался этот порядок поддерживать, при этом интимными отношениями между сотрудниками и на рабочих местах не пренебрегая. Сам Володя Анькой, как женщиной не интересовался, ему нравились грудастые блондинки, а не маленькие брюнеточки "под мальчика", и девушку это только радовало. Она отдыхала на этой работе после тех двух контор, в которых каждый плюгавенький мужичонка считал себя секс-гигантом, а секретаршу — доступной для всех и за бесплатно девочкой. Да и сама по себе работа привлекала и приносила, если уж не радость, но душевное удовлетворение — точно. Когда после возвращения из таинственного подвала девушку нашел некий невзрачный человечек и, поговорив обо всем и не о чем, предложил вернуться сюда, между делом помогая неким подпольщикам обмениваться письмами через общую сеть и иной раз заглядывать в служебные сети "ликвидаторов", Анька, не раздумывая, согласилась. В том, что это не провокация тех же "ликвидаторов", от которых она сбежала со стадиона, Анька не сомневалась. Появилось в ней после путешествия в неизвестный мир некое чувство, позволяющее четко разделять в словах человека ложь безобидную и провокационную, рассчитанную на то, что бы подставить, обвинить другого человека.

— Значит, так, — чуть задумался Володя, подсчитывая что-то про себя, — после обеда двое уедут на объекты, Влад и Сережа должны будут в бухгалтерии надолго завязнуть, сверять платежи, Ваньку я позову к себе, пусть тут посидит с часок, а ты, Анечка, разденешься и полезешь к нашему Ксену…

— Это как? — не поняла Анька. — Сама полезу?

— Вот именно, — торжествующе сказал Володя. — Сама, без предупреждения, после того, как отшила его. Верь мне, он ошалеет от неожиданности. И отбиваться будет! А нам только этого и надо…

— Чего надо? — не поняла снова Анька.

— Что бы отбивался, — пояснил Володя. — От голой девки, которая сама на него прыгает — он отбивается, да еще и донос на нее строчит, а вот про Леню ничего не пишет…

На секунду задумавшись, Анька откровенно заржала над предложением начальника. Их Леня был достопримечательностью конторы не только своей сексориентацией, ну, голубой и голубой, мало ли таких вокруг, но — своей вызывающей, откровенной и пошлой голубизной. Во всяком случае, внешне он напоминал карикатуру на всех педиков и гомиков. И только проработав с ним несколько месяцев, Анька поняла, что это для Лени — защитная маска, отталкивающая, но безвредная, а в жизни он — парень очень даже дружелюбный, компанейский и свой, не способный на подлость.

— Под запись хочешь сделать? — догадалось Анька, вспомнив, что все служебные и не очень помещения в конторе были оборудованы видеокамерами.

— А ты стесняешься? — удивился Володя, — вроде бы с Ольгой ты про камеры не думала…

Да уж, когда, наконец-то, ей выпала удача уединиться с девушкой из бухгалтерии, Анька думала только об ее сладком язычке и умелых пальчиках…

— Может, прямо сейчас раздеться и к тебе поприставать? — ответила Анька, — будет с таким же успехом, или как ты объяснять будешь, что я это уже после доноса делала?

— Эх, чему вас только в школе учат, — снисходительно усмехнулся Володя. — Я этот фрагментик переставлю куда надо, даже ты сама не определишь, что это врезка, хотя и помнить будешь, что в тот день домой пошла, а не на работе сидела.

Анька и правда выпустила из виду, что Володя не только начальник, который подгоняет лентяев и поощряет трудоголиков, решая за них, кто какие деньги будет получать у кассы, но и отличный программист, знающий, как смонтировать хорошее кино из записей обычных камер видеонаблюдения. Да и доступ к камерам и программному обеспечению у него имеется полный.

— Володя, я пошла готовиться, — решительно заявила Анька, — но! если этот придурок полезет ко мне, когда разденусь, засвечу в морду, ей богу!

— И от меня можешь даже добавить, — посоветовал Володя, — главное, что б он в первый момент шарахнулся от тебя, а потом уж я слеплю, что надо… да, еще, Анечка, погоди, есть вопросик маленько интимный…

— И у тебя интим ко мне? — вздохнула Анька, возвращаясь на стул.

— Ну, да, я же не хуже других, — машинально парировал Володя. — Тут вот Фербенкс…

Анька вздрогнула и вытаращилась на Володю. Фербенксом, — "Просто что б лучше запоминалось", — пояснял он, назвал себя тот невзрачный, что завербовал, чего уж тут, надо вещи своими именами называть, поработать её на подполье. Предположить связь этого загадочного и в чем-то зловещего человека с открытым и безвредным Володей можно было, только обладая, больной и извращенной фантазией.

— Фербенкс просил передать, что сегодня вечером тебя встретит человек, будешь с ним с работы на работу ездить, — продолжил Володя. — Для твоей безопасности это.

Анька не успела даже открыть рот, как Володя выставил в защитном жесте руки перед собой.

— Я только передаю то, что нельзя было электронике доверить. Того человека зовут Паша, Павел. Всё.

Искренность слов начальника Анька уже почувствовала. Но в то, что он связан, хотя бы и косвенно, с каким-то подпольем, желающим, то ли перевернуть мир, то ли крепко накостылять "ликвидаторам", верить не хотелось. А Володя, чувствуя стопор в разговоре, продолжил:

— И еще, вроде как, ну, вообщем-то, если еще что понадобится, деньги или отгулы по делам, ты не стесняйся, спрашивай, а то сейчас время такое… многим чего надо, да не у всех получается…

— Спрошу, — пообещала Анька, после такой неуклюжей концовки она почувствовала наконец-то волнение Володи, и всё встало на сои места. — Вот только денег мне не предлагай без работы, хорошо? Считай, я такая гордая, ладно?

— Иди уж, гордая, — успокоился Володя, довольный, что выполнил поручение Невзрачного и при этом сохранил хорошие отношения с Анькой. — Готовься к цирковому номеру…

…На рабочем месте, уставившись, как и ее сокомнатники, в экран, Анька задумалась не о том, почему её взялись так плотно опекать подпольщики, а как бы так быстро раздеться прямо здесь, что б сидящий рядом человек сразу и не понял, что она раздевается? Наверное, это было для неё формой психологической защиты…

Отдых на чужой свадьбе

Разбрызгивая холодную весеннюю воду из-под колес, потрепанный жизнью, старенький автомобильчик подкатился к ярко освещенной изнутри и грязноватой снаружи витрине молодежного кафе. Пока Паша, человек в обычной жизни неторопливый, обстоятельный, расплачивался с водителем, Анька пружиной выбросилась из машины и, нервозно подпрыгивая на своих высоченных каблуках, закурила извлеченную из кармана куртки сигаретку.

— Это ты зря, — заметил Паша, присоединяясь к девушке на тротуаре и бережно отодвигая ее подальше от проезжей части, с которой полетели в их сторону холодные брызги от разворачивающейся машины.

— Предлагаешь беречь здоровье? — съехидничала Анька, переминаясь с ноги на ногу, как застоявшаяся лошадь.

— Не успеешь докурить, — рассудительно сказал Паша, беря девушку под руку и направляя вдоль по узкой дорожке к маленькому заасфальтированному пяточку при входе в кафе.

Анька только фыркнула на такое "глубокомысленное" замечание, однако, сопротивляться не стала, с удовольствием шагая рядом с громоздким, похожим больше на медведя, бритоголовым парнем. А он бережно вел миниатюрную девушку с короткой взъерошенной стрижкой к входу в кафе, туда, где в полумраке весеннего вечера тусклыми пятнами горели огоньки сигарет. "Курить внутри запрещают что ли? — подумалось Паше. — Или народ уже угорел слегка от праздника жизни и вышел подышать свежим воздухом пополам с никотином?"

У входа переминались с ноги на ногу, жадно затягиваясь и передавая друг другу одну сигарету, трое мальчишек лет по восемнадцать-двадцать, не больше, и с ними девчонка, их ровесница, ярко раскрашенная, взлохмаченная, в короткой юбочке и чьем-то пиджаке, наброшенном на худенькие плечи. Они с откровенным любопытством поглядели на "старика" Пашу, недавно перевалившего через тридцатипятилетие, и его спутницу, хоть и миниатюрную, и в такой же, как их подруга, мини-юбчонке, но держащуюся с уверенностью человека взрослого, побольше пережившего и увидевшего в жизни.

— Ну, что? докуришь здесь? — поинтересовался Паша, притормаживая возле обшарпанной двери.

Металлическая рама, обитая когда-то давно покрашенной толстой фанерой, была покрыта лишаями ржавчины, и только отполированная многочисленными прикосновениями ручка поблескивала под неярким светом голой лампочки, прицепленной к узкому козырьку навеса перед дверью.

— Вот еще, — передернула плечами Анька, — чего ждать-то? Пошли, Паштет…

Паша послушно распахнул перед девушкой дверь, казалось, не заметив ни тугой пружины, ни веса последней, и на них обрушилась гулкая нелюдимость длинного коридора с затертым кафельным полом, покрытыми масляной краской стенами. Где-то в конце его грохотала музыка, раздавались то ли вскрики, то ли стоны, топтались по полу десятки мужских башмаков и женских туфелек, ползли оттуда отвратительно-соблазнительные запахи кислятины, подгоревшего комбижира, соевой колбасы. Но коридор, пропуская через себя и звуки, и запахи, оставался фильтром, четко и резко делящим помещение на "до" и "после" себя.

— Пойдем-пойдем, — зачем-то поторопила Пашу девушка, звонко цокая каблуками по кафелю.

И только приблизившись к входу в зальчик кафе, откуда и доносилась музыка и запахи закусок, Анька решительно бросила под ноги окурок. Покачав головой, Паша аккуратно притоптал его, а девушка, казалось, даже и не заметила этого, приостановившись на секунду, будто готовясь войти и, как перед прыжком в воду, набирая в легкие воздух.

В зальчике — низком и обставленном голыми пластиковыми столами на железных ножках — веселилось человек сорок, если не больше. Кто-то танцевал под непонятную, но оглушающую и ритмичную музыку, кто-то сидел за столиками, пытаясь о чем-то говорить с товарищами, а заодно и разливая из-под полы в разовые пластиковые стаканчики нечто крепкоградусное. На столах же, кроме бутылок сухого вина и минералки, сиротливо стояли мисочки с салатами и какие-то блюда не то с колбасой, не то с аккуратно нарезанным мясом. У дальней, глухой стены зальчика были сдвинуты в единое целое пяток столов, и там происходило основное действо этой молодежной свадьбы: сидели жених и невеста, их ближайшие друзья, туда же подходили иногда некоторые из танцующих, что бы выпить с молодоженами и пожелать им счастливой совместной жизни. Но основной массе гулящих было не до них: здесь собрались потанцевать, выпить принесенного с собой, потискать в темных углах девчонок и, может быть, соблазнить кого-то из них на большее.

Ловко освободив свою руку от Пашиной, Анька решительно поцокала каблучками к виновникам торжества, змейкой лавируя между танцующими. Паша двинулся следом, стараясь не задеть и не обидеть никого из гостей. При его медвежьих габаритах это, казалось, было делом нелегким, но Паша, в который уже раз, подтвердил, что его сходство со зверем не ограничивается только силой.

Пьяненький, растрепанный, со сбившимся набок галстуком жених удивленно поднял глаза на Аньку и тут же оглянулся на стоящий рядом с ним поднос с подарками, на который девушка ловко и эффектно метнула пару золотых монет. Новенькие, поблескивающие жирным желтым цветом, они лежали поверх жиденького слоя старого, потертого серебра, как два бриллианта в окружении бутылочного стекла.

— Ой, — икнув, сказал невеста, кукольно накрашенная, голубоглазая блондиночка с уже растрепанными пышными кудряшками до плеч, специально завитыми и уложенными по такому торжественному случаю. Она была пьяна не меньше жениха, но глядела не на подаренные монеты, а на Аньку.

— Вот, пришла тебя поздравить, подруга, — сказала громко Анька, уперев руки в боки, и чуток наклонившись вперед.

Казалось, она сейчас бросится на невесту и начнет драть на ней волосы, полупрозрачную белую блузку, кружевное белье, чуть выглядывающее из-под нее. Наверное, тоже самое показалось и жениху, и он постарался резко встать, что бы в случае чего защитить свою любимую девушку. Но — встать, да тем более резко — у него получилось плоховато. Выпитое потянуло паренька куда-то в сторону, потом — обратно, и шлепнуло с размаху на стул. Он покрепче взялся руками на столешницу, пытаясь хотя бы с ее помощью принять вертикальное положение, но Анька опередила мальчика.

Шагнув за спину жениха, она ловко подняла со стула потянувшуюся к ней невесту, прижала ее к себе, казалось бы, для дружеских объятий, и неожиданно впилась в ее рот долгим, совсем не поздравительным поцелуем.

Стараясь загородить от окружающих скандальную сцену, Паша шагнул поближе к обнимающимся девчонкам и обратил внимание, что Анька не просто целует подругу, а еще и откровенно, по-мужски, прямо через одежду лапает высокие, соблазнительные грудки невесты. А та, кажется, прямо плывет от такого агрессивного, нарочито сексуального поцелуя.

— Вот так-то, а ты думала, — непонятно сказала Анька, отрываясь от губ девушки, но не отпуская ее от себя.

— Ох, — пьяно простонала невеста, — Анька, ты же знаешь…

— И не подумаю ничего знать, — резко ответила Анька. — Все равно по-моему все будет…

И опять впилась губами в рот девушки.

В этот момент из старых, подвешенных к стенам колонок вместо музыки донесся шум и треск, и танцующие начали расходиться с центрального пяточка, громко обмениваясь впечатлениями, с шумом отодвигая стулья и рассаживаясь за своими столиками. Слегка ошалевший жених наконец-то сообразил, что ничего страшного с его возлюбленной никто делать не собирается, но вот такие страстные поцелуи с посторонней женщиной ему не понравились, и он попытался вмешаться хотя бы голосом.

— Вы это… присаживайтесь… ну, там выпейте… да… и…это… — проговорил жених, цепляясь неловко и пьяно за бедро невесты.

— Присядем-присядем, не волнуйся, — успокоила его Анька, отталкивая руку с бедра девушки, — вот только с Маринкой поцелуюсь еще разок…

Паша укоризненно покачал головой, и Анька, поймав периферийным зрением его жест, оторвалась от невесты.

— Ладно, — с сожалением сказала она, — потом еще подойду, очень уж Маринка классно целуется… а как она лижет…

По счастью, не только жених, но и никто другой за столом не понял наглого намека Аньки на некоторые нестандартные наклонности невесты, а Паша, вновь подхватив Аньку под руку, повел ее подальше от ошеломленной Марины и ее жениха, высматривая на ходу столик посвободнее.

— Ну и накой ты здесь цирк устраиваешь? — пробурчал недовольно Паша, усаживая свою спутницу за столик возле огромного, занавешенного измятыми и грязноватыми портьерами стекла. — Собирались же просто поздравить, да и пойти куда-нибудь в нормальное место, покушать.

— Настроение у меня такое, стервозное, — пояснила Анька, брезгливо разглядывая не очень чистую поверхность стола. — Лучше было на тебе его разрядить?

— На мне не надо, — примирительно согласился Паша.

— Ну, вот, а ты всё "покушать", да "покушать", — передразнила его Анька, — и правда, как медведь после спячки, голодный…

— Люблю я это дело, — простодушно отозвался Паша. — А тут ведь голодным с такой свадьбы уйдешь.

— А ты не снобничай, — посоветовала Анька. — Вот — салата целая миска на столе, огурцы, помидоры, да еще с постным маслицем…

— Маслице больше машинное напоминает, — Паша поднес к лицу миску и поморщился, — от такого маслица язву желудка получить можно…

— Ой, кого я слышу!!! Как будто не ты в лесах лягушек и червей лопал…

— Вот потому и ценю хорошее питание, что приходилось всякую дрянь лопать, — пояснил Паша.

— Так сходил на кухню, — посоветовала Анька, — для себя-то они, небось, нормальные продукты держат, вот и попроси, что б тебе сделали кусок мяса…

— А тебе?

— А мне — два, — засмеялась Анька, нарочито показывая ослепительно белые зубы. — И коньяка хорошего, литра два.

— Немного будет? — засомневался Паша.

— Нам из них хорошо, если половина достанется, — Анька повела рукой в сторону зала, где продолжалось нищее, студенческое веселье.

— Ну, да, еще всех поить тут, — скопидомски поджал губы Паша.

— А всех и не придется, — пояснила Анька. — Но невесте с женихом как не налить? и свидетелям? и близким, допущенным к телу?

— Допущенным — это как? — поинтересовался Паша, ожидая от девушки парадоксальных высказываний, на которые Анька бывала временами большой мастерицей.

— А как я, — пояснила она, — и как вот тот парнишка, ну, который за их столом с краю… и его подруга, та, что рядом… и…

— Да тут что же — дружная шведская семья собралась? — засмеялся Паша.

— Ох, как далеко этим шведам до наших студенческих семей, — притворно вздохнула Анька.

— Ладно, схожу сейчас, — поднялся с места Паша, — а ты тут не забалуешь без меня-то?

— Не буду, честное слово, — прижала руки к груди Анька.

— Поверил я тебе на слово, как же, — проворчал Паша, отходя от стола, — а то первый раз такое у нас…

В безлюдной, холодной и мерзко пахнущей кухне среди заляпанных давно застывшим жиром и грязью плит и плохо вымытых огромных кастрюль Паша не задержался, учуяв перебивающий запахи общепита аромат чего-то явно съедобного, распространяющийся из-под грязно-белой двери подсобки. Не приученный стучаться в чужие двери и не рассчитавший собственных сил, Паша "с мясом" выдернул маленькую внутреннюю защелку, потянув на себя ручку двери.

За небольшим, накрытым чистой скатерткой столиком сидели, удивленно выпучившись на появившегося на пороге Пашу, трое: сам заведующий — лысоватый коротышка в помятом костюме, одна из поварих — костлявая и большегубая женщина лет сорока — и сторож-охранник в черном комбинезоне, мужчина хоть и немолодой, но достаточно крепкий на вид.

— Я это… прощения прошу, — сумрачно проговорил Паша, недовольный собой за это бесцеремонное вторжение, но извинение его показалось всем присутствующим просто завуалированной угрозой, уж больно легко поддалась ему внешне крепкая щеколда подсобки.

— Там вон, на свадьбе-то, — Паша махнул рукой себе за спину, — ни покушать, ни выпить нормальному человеку нечего… я, конечно, понимаю, что студенты и молодежь, да еще и без гроша в кармане, но вот мне бы, да и еще кое-кому, очень бы по кусочку мяса хорошего хотелось бы…

— Зинаида, — моментально отреагировал заведующий кафе, обращаясь к поварихе, — у нас же в холодильнике осталось еще немножко телятины? Давай-ка, подымайся, засиделась уже без дела…

Костлявая женщина, на повариху совсем не похожая, вздохнув как очень скромно, быстренько поднялась из-за стола и скрылась в углу за дверцей огромного холодильника.

— А ты слетай-ка ко мне в кабинет, — продолжил распоряжаться заведующий, протягивая охраннику связку ключей. — Там, в шкафчике, в самом низу, найди пяток бутылок коньяка, да еще захвати минералки, это во втором отделении…

Паша только хмыкнул и, посторонившись, пропустил мимо себя охранника, позвякивающего ключами. Такого почтительно-шустрого отношения к себе Паша не ожидал, но — труды, да еще уважительные, должны вознаграждаться, и он полез было в карман, но был остановлен заведующим:

— Ни в коем случае! Никаких денег, — замахал тот руками. — Неужели я обеднею от пары кусочков мяса и бутылки коньяка?

"Все понятно, он меня где-то видел, — решил про себя Паша, — а вот я его вспомнить не могу почему-то. Как так?"

Впрочем, случайных свидетелей его деятельности могло быть очень много, поэтому Паша не стал ломать себе голову, а все-таки достал из кармана пару золотых монеток и аккуратно, но твердо положил их на стол, за которым продолжал сидеть заведующий, оперативно раздавший распоряжения подчиненным.

Увидев деньги, коротышка не стал ломаться, едва уловимым жестом смел со стола монетки и поинтересовался у Паши:

— А вы этим вот, молодоженам-то, кем будете? или случайно к нам зашли?

— Никем я им не буду, — откровенно сказал Паша. — Вот подруга моя малость с невестой знакома, она меня и затащила на огонек, а тут — такая история с едой приключилась…

— Да вы не волнуйтесь, — сказала от холодильника повариха. — Через двадцать минут все будет готово, у меня мясо-то не замороженное тут, охлажденное просто…

— Ну, тогда я пойду, — сказал решительно Паша, поворачиваясь, — найдете там меня, ладно?

— Обязательно найдем, — заверил уже в спину коротышка, — все будет, как надо, не волнуйтесь.

Когда шаги Паши по кухне стихли, повариха швырнула на разделочный стол возле холодильника смачно чмокнувшее о столешницу мясо и спросила:

— Федулыч, а ты этого мужика не иначе как знаешь, да не просто знаешь…

— Уф, — вздохнул заведующий, отирая испарину со лба тыльной стороной ладони. — Лучше б совсем таких, как он не знать, Зинаида. Не повезло мне как-то раз оказаться с этим вот в одном месте и в одно время…

— Эк же он тебе запомнился-то, — посочувствовала повариха, припрятывая бабье любопытство куда-то на дно загадочной женской души. — А он тебя и не признал, вроде…

— Вот я и радуюсь, что не признал, — откровенно ответил коротышка, судорожно потирая ручки.

Тем временем в зале опять гремела музыка, и дергались в странном, на взгляд Паши, танце мальчишки и девчонки, а за столиком возле Аньки сидела невеста Марина и о чем-то жалобно, чуть ли не размазывая по лицу пьяные слезы, уговаривала девушку. Анька, вальяжно откинувшись на спинку стула, лениво затягивалась, стряхивая пепел сигареты прямо на пол, и нарочито небрежно трепала Марину по щеке, мол, не расстраивайся, бывает и хуже.

При виде Паши, невеста примолкла, хлюпнув носом, а Анька развязно сказала:

— Видишь, Паштет, какие люди пошли, а? как трахаться со всеми пацанами подряд, да лизать девчонкам, так она первая в общаге, а как замуж — так просит, что б мужу ее ничего не рассказывали… А то я одна про нее чего-то рассказать могу…

Паша пожал плечами, мол, разбирайся ты со своими подружками и их друзьями сама, и присел за столик, доложив:

— Минут через пятнадцать мясо принесут, ну, и коньяк, наверное, прямо сейчас будет…

Договорить он не успел, через толпу веселящейся молодежи танком прошел охранник с хрустальными бокалами в руках, которые и пристроил на их столик, после чего извлек из многочисленных карманов комбинезона пару бутылок настоящей минеральной воды и пять — хорошего, многозвездочного коньяка.

— Ну, вот это уже другое дело, — одобрительно глянула на охранника Анька, а тот продолжил извлекать из карманов маленькие баночки с черной икрой, консервированными крабами, свежий лимон и шоколадки.

Когда баночки были вскрыты, лимон нарезан на непонятно откуда появившемся чистеньком блюдце, а первые бутылки открыты, охранник внимательно оглядел стол и удалился, так и не сказав за время своего визита ни одного слова.

Анька, кинув в оставленную на столе миску салата, противно зашипевшую сигарету, приняла из рук Паши бокал коньяка, без тостов и лишних движений влила в себя пахучую, огненную жидкость, бросила следом в рот кусочек лимона и, скривившись от кислоты, скомандовала невесте:

— Ладно, тащи сюда своего женишка, надо за вас выпить, что б в койке вам тесно не было…

С неожиданно просветлевшим лицом Марина вскочила и бросилась через зал к своему месту, а Паша, тоже без слов выпивший и уже запихнувший в рот пару чайных ложек икры, укоризненно сказал:

— Ну, и вот зачем ты так?

— Да ей же нравится, ты чего не понял что ли? — вытаращила глаза Анька. — Она же "нижняя" и в постели, и в жизни… кайфует она от этого…

— Вот уж не думал, что тебе эти садо-мазо игры нравятся… — недоуменно произнес Паша.

— Мне много чего нравится, вот только ты правильно сказал — игры это… — согласилась Анька.

— Интересно, где ты такие игрушки цепляешь? — усмехнулся Паша.

— Да они кругом, только смотреть внимательно надо, — ответила Анька, подставляя опустевший бокал под новую дозу коньяка. — С этой вот почти полгода назад познакомилась случайно, на танцульках… потом к ней в общагу поехали… такое чудили… ну и еще… А потом она, сам видишь, одуматься решала, замуж потянуло, носки стирать любимому, а может, просто предохраниться забыла, у нее иногда такое случается, что себя не помнит…

— Вот не надо интимных подробностей, — нахмурившись, попросил Паша, — сейчас мясо принесут, а ты тут аппетит отбиваешь…

Анька понимающе захихикала.

— И где же все хваленые тренировки души и тела? — поинтересовалась она.

— Вот ведь настырная какая, — пожал плечами Паша. — Причем здесь тренировки, если на отдыхе я сейчас?

— Ну, не хочешь — не надо, — согласилась Анька, по привычке гася возможный конфликт в зародыше, то есть, доведя человека до точки закипания и отступив в момент, когда надо бы выпустить пар. — Лучше налей еще коньячку, пока гости не налетели и всё не выхлебали…

Вот такое предложение Паша поддержал с удовольствием, набулькав в фужер Аньке и себе и даже задержавшись, вроде бы, в ожидании тоста, но после слов Аньки: "Да ну их, тосты эти, сказки, легенды и прочий фольклор…" с аппетитом выпил свою дозу.

Когда костлявая повариха Зинаида принесла мясо, сменив перед этим грязно-белый халат на новый, отлично пошитый брючный костюм, Паша и Анька успели уговорить первую бутылку под холодные закуски. И переход ко второй решили отложить, ибо от мяса, прибывшего на двух больших тарелках в сопровождении хрустящей, отлично прожаренной картошки и зеленого горошка отказаться было невозможно.

С легким, но в то же время очень почтительным поклоном, как умеют кланяться только отлично вышколенные профессиональные официанты, повариха поставила блюда с мясом на стол, достала из подвешенной сбоку сумки пару чистых приборов — не из серебра, конечно, но для этой кафешки и нержавейка шла за роскошь — и сообщила Паше:

— Начальник наш, Федулов, кланяться велел, и разузнать: не надо ли еще чего? Всегда услужить рады таким гостям.

Анька всхохотнула, восторженно поглядывая на Пашу, и потащила поближе свою тарелку с изрядным куском нежной, превосходно обжаренной телятины, а Паша, искренне недоумевая от такой заботы, руками показал, мол, все в порядке, ничего им больше не надо. Так и не удовлетворившая своего любопытства, Зинаида ушла, предварительно выставив на стол майонезницу с хреном и горчичницу.

— Ай да Паштет, — одобрительно сказала Анька, пережевывая первый, самый вкусный кусочек мясо, слегка смазанного горчицей. — Здорово ты тут обслугу наклонил, да и быстро как…

Паша, хоть смущение отбросил, но тему не поддержал и сказал:

— Да их и наклонять не надо было, сами в позу встали, только меня заметили…

Анька готова была расширить и углубить тему, но в этот момент к столику, отчаянно пытаясь удержаться на ногах, подошел жених в плотном сопровождении Марины. И всё внимание, и темперамент Аньки переключились на эту злосчастную пару.

Уплетая, в самом деле, очень вкусное мясо с картошечкой и горошком, периодически отвлекаясь на то, что бы хлебнуть сто граммов коньяка или глоток минералки, Паша старался не слышать и не видеть, как ведет себя Анька с молодоженами. Вот только трудно было не заметить пьяно-влюбленный взгляд Марины, которым она сопровождала любое движение Анькиных рук, и бессмысленно застывший — жениха, уставившегося на ножки Аньки и иногда шумно сглатывающего слюну, если Анька перекладывала ногу на ногу, демонстрируя ажурную резинку своих чулок.

Ни жених, ни невеста не отказались от коньяка, приспособив под благородный напиток пластиковые стаканчики с соседних столов, сполоснув их предварительно минералкой, но вот после второй уже дозы жениху стало совсем не по себе, и он поплыл, заснул сидя тревожным, тяжелым сном. А вот Маринка оказался более стойкой, а может, до этого выпила меньше, но держалась пока, хотя и в ее взгляде осмысленности становилось все меньше и меньше.

И в этот момент в зале погас свет.

Его и так в последние минуты было совсем немного, в основном от настенных светильников, горевших через один, но тут и они погасли, и только сквозь узкие щели выхода на кухню оттуда пробивались слабые лучи дежурного освещения.

— Паштет, не дури, — одновременно со словами Аньки Паша ощутил сильный пинок по голени под столом. — Они специально свет загасили, так им проще раскрепощаться… темнота — друг молодежи, понял?

— И что б я еще раз на такие мероприятия с тобой пошел… — пробурчал недовольно Паша, с усилием запихивая в кобуру показавшийся в темноте огромным армейский пистолет, впрочем, телосложение Паши позволяло носить незаметно на себе и гранатомет, как говорили его друзья.

— А чем плохо-то? — издевательски подмигнула Анька, прислушиваясь и подымая вверх указательный палец, будто давая команду Паше прислушаться тоже.

В темноте, заглушая иной раз звуки непонятной, разбитной музыки, шелестела одежда, шуршали расстегиваемые молнии, слышались причмокивающие звуки и — как апофеоз распущенности — резки, звонкие шлепки друг о друга человеческих тел.

Захихикав, Анька вдруг резко притянула к себе сидевшую рядом Марину и что-то явно безобразное, распущенное и горячее зашептала ей на ухо. Маринка вздохнула, будто поднимая неподъемный груз, и едва не сползла со стула. А вот лучше всех себя в такой ситуации чувствовал ее жених, продолжающий спать сидя, только перекинув голову с левого плеча на правое и почмокав губами во сне.

— Мне это не нравится, — резко сказал Паша, и Анька сообразила, что он имеет в виду не поведение молодежи на свадьбе, а темноту, в которой неизвестно откуда можно получить удар, на который совсем не рассчитываешь.

В принципе на разнузданное поведение Паше всегда было плевать, если это не касалось его самого или Аньки, но вот обостренный инстинкт самосохранения подсказывал, что из затемненного зала лучше выбираться и как можно скорее.

— Ладно, не сердись, — примирительно попросила Анька. — Сейчас уйдем отсюда, я только бутылку с собой прихвачу…

Слабенько звякнула непочатая еще бутылка коньяка, пристраиваясь куда-то запазуху Аньки, под куртку, которую она не снимала весь вечер, а девушка продолжила:

— Может, Маринку с собой захватим? она не против с собственной свадьбы исчезнуть и первую брачную ночь с нами провести.

— Нет, — серьезно отказался Паша, — не надо.

— Значит, уходим одни, — без привычных возражений подчинилась Анька и посочувствовала подруге: — Придется тебе сегодня только у мужа сосать, как порядочной жене… Пока.

Паша, поднявшись с места чуть раньше Аньки, повел ее к выходу не вдоль огромного стеклянного окна, возле которого располагался их столик, и не стал проталкиваться через мешанину человеческих тел на танцпяточке, а увел девушку к дальней, глухой стене с выходом на кухню. Сделал он это на рефлексах, но, как оказалось, не даром.

Они прошли почти половину пути до выхода, когда Паша неожиданно резкой и сильной подсечкой свалил Аньку на пол, тут же грохнувшись рядом, прижимая её к стене, прикрывая собой, и зачем-то притянул ее голову к своей груди, не давая толком вздохнуть.

Через секунду зал осветился ярчайшей вспышкой на миллион белых магниевых свечей и по ушам ударил сильный рокот шумового взрыва.

Оставалось только гадать, как — каким зрением, каким чувством, каким особым талантом — увидел, почувствовал и понял Паша, что в зал от входа летит шоковая граната. И если бы во время он не повалил Аньку и не прикрыл ей лицо, сам повернувшись спиной к взрыву, то сейчас они напоминали бы всех остальных гостей неудачной свадьбы, которые со стонами и криками терли руками ослепшие глаза, хватались за оглохшие уши, а некоторые и вовсе потеряли от шока сознание и валялись на полу.

Звуковой удар не пощадил и Пашу с Анькой, но они оставались зрячими и способными к движению. Да и тренированный Паша умел держать такие удары. Но вот уже к выходу из кафе соваться не стоило, их там ждали, вряд ли шоковую гранатку в зал запустил кто-то из оскорбленных замужеством Марины ее поклонников. И Паша потянул мотающую головой и старающуюся выбить пробки из оглохших ушей Аньку в сторону кухни, надеясь, что если и там их ждут, то не так бдительно, в полной готовности, как у входа.

И чуть освещенная кухня, и подсобка, в которой Паша застал заведующего, повариху и охранника, и короткий коридорчик к уличной, хлипкой двери были пусты. Сквозь гул и шум в ушах Паша все-таки сумел услышать, как с грохотом и звоном рухнуло огромное стекло, отгораживающее зал кафешки от улицы, и эти звуки послужили сигналом для него.

Удар ногой в хлипкую дверь, и веер пуль из армейского пистолета по маленькому захламленному дворику, заставленному пустыми деревянными ящиками и мусорными баками… чей-то громкий испуганный вскрик… обрывки старых газет под ногами… и суетливый, нервный бег по залежалому снегу смешанному с водой… до первого же поворота, когда чуть разгибается спина, так и не поймавшая ожидаемую каждую секунду пулю… и снова бег, теперь уже чуть увереннее… и три каких-то личности у стены дома, то ли прижавшихся в испуге, то ли маскирующихся… и холодный воздух, разрывающий натруженные легкие… и непонятная усталость в давно травмированной ноге… очередной поворот… разноцветные пятна света на снегу… скрип подъездной двери… жаркий кричащий шёпот "Куда!!!" и прерывистый четкий ответ Паши:

— Проходной подъезд, сейчас дальше двинемся… А ты здорова бегать на шпильках…

— Привычка, — с трудом переводя дыхание и удивляясь хорошей слышимости, ответила Анька. — Жить захочешь, и не так побежишь… босиком по битому стеклу, не то, что на шпильках по этой слякоти…

Они стояли, прислонившись спинами к грязной стене, шумно дыша, опираясь друг на друга: огромный тяжелый мужчина с повадками медведя и миниатюрная, хрупкая девушка, — с трудом ушедшие из-под очередного удара судьбы.

— Хорошо, что на улице снег еще лежит, — высказался Паша, отдуваясь.

— Чем же это? — удивилась Анька.

— Да по чистому асфальту твои шпильки на весь город было б слышно, — сделал попытку усмехнуться Паша.

— Да по чистому асфальту я бы и босиком пробежать не побрезговала, — отреагировала Анька, оставляя за собой последнее слово по извечной женской привычке.

Паша покачал головой недоверчиво, представив себе, как Анька бежит босиком по грязному асфальту, расшвыривая ногами обрывки пакетов, окурки, использованные презервативы и бутылочное стекло.

— Кто-то сдал, как думаешь? — спросила Анька, переводя разговор на более животрепещущую тему

— Сразу так вот, быка за рога, — усмехнулся Паша.

— Тебя в кухне-то не признали?

— Очень похоже, что признали, но те вряд ли рискнули сдавать, — сознался Паша, — не такие люди, что б головой рисковать, они просто слиняли из кафе на всякий случай, что б в неприятности не влипнуть. Это кто-то из гостей…

— Или хозяев праздника? — хищно улыбнулась Анька. — Ну, жених и невеста, погодите у меня…

— Жених-то совсем никакой был, — невольно заступился Паша. — А что бы опознать, да еще и позвонить, куда следует, голова ясная нужна…

— Нам сейчас — тоже, — отрезала Анька. — Куда теперь-то?

— Теперь-то проще, даже если оцепление какое было — проскочили, — ответил Паша. — Сейчас через второй выход, во двор, а там метров двести по улице до поворота и — тайник наш должен быть.

— Идем что ли, — поторопила уже отдышавшаяся Анька, — а как бы нас тут не застукали за перебором версий…

— Здесь — пусть попробуют, — хищно улыбнулся Паша. — Народу — никого, и отход на четыре стороны. Тут им не там…

— Какие четыре? — автоматически уточнила Анька.

— Ты про чердак и подвал забыла, — усмехнулся Паша, — но, вообще-то, ты права. Идем.

Он оттолкнулся спиной от стенки и предупредил:

— Я из подъезда первый…

Ответная реакция

На службу старший дознаватель третьей категории, а по старым, армейским меркам — майор Филин не опоздал, хотя изо всех сил старался это сделать. Но вбитая в подсознание годами службы дисциплина заставила его в нужное время прибавить скорость передвижения, однако, нежелание оказаться в своем рабочем кабинете не пропало. Оно возникло еще вчера, перед сном, когда на домашний телефон прозвонился помощник начальника оперативной группы, дежурившей в эти сутки по Управлению, Сева Первушкин.

— Тут у нас донос, — сообщил он скорбным голосом, будто зачитывая речь на траурном митинге. — В студенческом кафе на окраине видели Пашу-"Комода".

— И ты хочешь, что бы я отдал тебе команду на захват? — язвительно спросил Филин, зная перестраховочную сущность помнача оперативников.

— Ну, не обязательно, — замялся с ответом Сева. — Можно же и просто проверить для начала…

— И для конца тоже, — невнятно, самому себе буркнул дознаватель, а в трубку спросил: — Кто доносчик?

— Не знаю точно, какая-то девица из тех, кто в кафе, — скользко изложил оперативник. — Не постоянная наша…

— А может, там и нет никого? — насмешливо уточнил Филин.

— Может, — с облегчением выдохнул оперативник. — Так что — не ездить туда?

— Высылай группу, — жестко сказал дознаватель. — И больше не суйся по пустякам. У тебя достаточно полномочий, что б такие вопросы самому решать…

Возмущение и резкий выговор Владимира Семеновича Филина пропали втуне. За четыре года службы в Управлении перестраховщика Первушкина переделать не смог никто.

Вот и сейчас, подъезжая к зданию Управления и пристраивая на стоянку во внутреннем дворике служебную машину, Филин с неприязнью представлял себе, сколько бумаг и во скольких экземплярах написал за ночь и разослал по разным отделам помнач оперативников.

В самом здании Управления было шумно и суетно, как и в любое время суток, пожалуй, исключая глубокую ночь, но вот сейчас, утром, ночная смена сдавала город дневной, подходили и получали ключи от кабинетов работающие в нормальном режиме дознаватели, сновали туда-сюда технические специалисты, снабженцы, уборщицы и внутренняя охрана.

Не заходя к себе, Филин направился в общий отдел, что бы сразу получить от секретарей направленные ему по рассылке документы, а заодно и забрать в "секретке" материалы по ведомым им делам. Уровень секретности не позволял хранить любые документы даже в кабинетном сейфе майора дознавательской службы, их предписывалась сдавать в секретно-архивный отдел каждый вечер перед уходом домой или в любое другое время, если Филин покидал кабинет более, чем на два часа.

Уже в кабинете, бросив на вешалку любимое, изрядно поношенное черное и длинное пальто, бывшее когда-то последним писком моды, но давно уже превратившееся в анахронизм, Филин устроился за столом и, доставая из кармана сигареты, принялся быстро просматривать принесенные из секретариата бумаги. И тут же, на второй из них, выругался вслух. Это был отчет Первушкина о попытке захвата широко известного в узких кругах "ликвидаторов" подпольщика-террориста по кличке Комод. Читать отчет дознаватель не стал, уловив только из раздела "выводы", что захват сорвался, и Комод благополучно ушел из кафе, где его приметили.

Закурив, Филин отложил в сторонку все принесенные бумаги и попытался перепланировать рабочий день, понимая, что большую часть его придется теперь разбираться с этим неудачным случаем. Во-первых, следовало опросить тех из оперативников, кто непосредственно руководил акцией на месте, и лучше не самого командира, а его зама, обеспечивающего работу оперативников-"ликвидаторов". Во-вторых… во-вторых, додумать не удалось, помешал телефонный звонок, и Филин, еще не нацепивший служебную гарнитуру на ухо, взял трубку с аппарата, стоявшего на маленьком приставном столике.

— Дознаватель Филин!

— Владимир Семенович? Доброе утро, — нервный, чуть запинающийся голос своего непосредственного начальника Филин узнал тут же. — Вчера у нас конфузия тут вышла небольшая… Уже знаете?

— Если про Комода, то знаю, — ответил Филин.

— Да про него, ну и не только… Вообщем, что бы конфузия эта из небольшой не превратилась в большую, возьмите это дело на себя. Ну, с кем надо побеседуйте, бумаги составьте, причешите все, как положено. А срок по делу "Змейки" я вам переношу. На два дня. Вот. Послезавтра по нему отчитаетесь.

— Спасибо, — ответил дознаватель. — Постараюсь побыстрее с этим конфузом справиться.

— Вы уж постарайтесь, как следует, — пожелал начальник и прервал связь.

Не сказать, что поручение начальства вдохновило Филина, скорее, наоборот, вызвало в нем профессиональную подозрительность, но вот откладывание дела "Змейки" его порадовало, как и вообще радует любого исполнителя перенесение сроков отчета на более позднее время.

Нацепив на ухо гарнитуру и подключив ее к настольному служебному и мобильному телефонам, дознаватель отправился с электрочайником за водой в конец коридора. Там, возле туалета, обычно собирались любители покурить из числа тех, кому напарники или начальство не разрешали курить на рабочих местах. Поздоровавшись с полудесятком коллег из дознавателей и оперативников, Филин выслушал несколько фантастических версий про перестрелку с применением гранатометов при попытке задержания Комода, и еще одну историю про исчезновение с охраняемого объекта не менее двух тонн медицинского спирта и пары килограмм кокаина, после этого, набрав воды, вернулся в кабинет, заварил себе большую кружку крепкого чая и принялся за работу.

К сожалению, большинство участников акции в далеком окраинном кафе уже сменились и поспешно покинули здание Управления, справедливо полагая, что любая задержка после дежурства приведет к внеурочным работам. Да и дежурный на пульте, принимавший сообщение, отбыл со службы, но, каким-то загадочным образом домой еще не доехал. Впрочем, таким же образом иной раз отдыхал от нервотрепки дознавательских буден и сам Филин.

А вот один из бойцов "ликвидационного" силового отряда задержался и был тщательно, но дружелюбно допрошен Владимиром Семеновичем. Картинка, со слов "ликвидатора", получалась грустная. Получив вызов, группа примчалась на место, через щели в занавесках разглядела вроде бы похожего на Комода человека в компании сначала одной, а потом и второй девицы. Решились на крайние меры, тем более, в кафе праздновали свадьбу исключительно студенты, люди молодые и небогатые, которым жаловаться на не совсем справедливые действия "ликвидаторов" было не с руки, небось, за каждым водились грешки, если не по экстремизму, то по наркотикам, если не по наркотикам, так по антинравственному поведению…

Блокировали здание со всех сторон, отключили в кафе свет, через пару минут подбросили в основной зал шоковую гранатку. Сделали паузу, но тут — через черный ход со стрельбой вырвалась парочка: Комод, теперь уж точно установили, что это был он, а с ним миниатюрная, худенькая девушка на огромных каблучищах.

Если честно признаться, то в этот момент "ликвидаторы" откровенно сплоховали. Вместо попыток задержания просто попрятались по закоулкам, спасаясь от выстрелов, которыми подпольщик расчищал себе дорогу. Впрочем, попрятались не зря. Экспертиза показала, что Комод при прорыве использовал армейский "усиленный" пистолет, а его пули метров с десяти и меньше даже спецбронежилеты не удерживали.

Вообщем, бравые "ликвидаторы" отсиделись за мусорными бачками, сохраняя свою драгоценную жизнь, а когда спохватились и попытались организовать погоню, то беглецы уже исчезли в лабиринте ночных улиц и переулков. На мокрой каше из талого снега и грязи никаких следов не осталось. Пришлось сворачиваться и возвращаться на базу, оставив поле битвы за дежурными дознавателями, которые трясли студентов, слегка пришедших в себя после шоковой гранаты, на предмет опознания Комода и его спутницы.

Старший по этой группе дознаватель тоже отсутствовал, отправившись отдыхать, но Филин смог застать его дома и заставить вернуться в здание Управления, только благодаря тому, что жил дознаватель в соседнем квартале и не успел еще толком улечься, вернувшись с дежурства.

Через полчаса, бесконечно зевающий, небритый, с красными глазами и дергаными жестами человек рассказывал Филину свои личные впечатления от разговоров со студентами, многих из которых после воздействия шоковой гранаты были просто не способны давать показания, а пяток человек вообще пришлось отправить в больницу с легкой контузией.

"Вообщем-то, никто ничего толком не видел, — сообщил дежурный дознаватель очевидную в таких случаях истину. — Они там из-под полы самогон и ворованный спирт-сырец пили, кое-кто, наверное, и нюхнул что-то незаконное, но все это списывали на действие гранаты. Несколько человек заметили, как к молодоженам подходила девушка в сопровождении человека, похожего на Комода. Потом сами молодожены пристроились за столик, где сидела эта парочка. Если верить этим студентикам, то девчонка при Комоде была то ли главной, то просто выпендрежной проституткой, ну, сами знаете, бывают такие…"

— Если она простая проститутка, то зачем же Комод её с собой в отрыв потащил? — задал вопрос скорее сам себе Филин, но дознаватель, тараща глаза от недосыпа, ответил:

— Может, решил, как заложницу использовать? или просто внимание оперативников отвлечь.

— Не получается, — вздохнул Владимир Семенович. — Все говорят, что она на высоченных каблуках была. Как в таких бегать, если тебя тащат? только тормозить…

— А может, Комод её и бросил где-то через улицу? — продолжил строить версии дознаватель. — Стукнул по голове и оставил в каком-нибудь подъезде. Мы же все дома по маршруту не обыскивали, это не один день на такое потратить надо, особенно учитывая, что маршрута-то мы не знали, только направление, в котором Комод ушел…

— А вот с автором вызова ты так и не побеседовал? — поинтересовался Филин.

— Так не было её, когда мы на место приехали, — пояснил дознаватель. — Во всяком случае, никто по паролю не назвался, может, из опасения, что б перед своими не раскрываться, а может — слиняла уже…

— Это вам дежурный на пульте наводку дал, что звонила девица?

— Да, он…

Филин до приезда дознавателя успел только затребовать запись телефонного звонка и отчет дежурного по пульту, поэтому поинтересовался:

— И что именно он сказал?

— Да я-то краем уха только слышал, — покаялся дознаватель. — Он командиру группы говорил, мол, звонила девица по паролю "Лиса", сказала, что Комод с подружкой отдыхает в кафе… ну и адрес, естественно.

Пароль "Лиса" принадлежал одному из ушедших из дознавательской службы сотрудников, передавших свою агентуру трем стажерам. Поэтому разбираться, кто же конкретно вызвал в кафе "ликвидаторов", пришлось бы долго, если бы не приятная неожиданность. Хлебнувший крепкого чая и окончательно проснувшийся дознаватель вспомнил, что пультовой дежурный добавил еще, что "факт налицо". Фраза, обычная для внутреннего употребления, означала, что данный агент имеет еще и цифровой код, то есть, проходит по официальной картотеке, и теперь вычислить эту загадочную доносительницу было проще.

— Записи разговоров со студентами ты в "секретку" сдал? — поинтересовался Филин.

— Ну, да, как дежурство закончил, тут же и сдал, — согласился дознаватель. — Вот отчеты по ним писать не стал, много там, да и всё почти одно и тоже "не заметил", "вроде был", "с кем-то видел кого-то"… Думал, после отдыха письменно всё оформить.

— Ну, ладно, отдохнешь — оформишь, — согласился Филин, — а вот невеста с женихом, что тебе сказали? Вроде бы, получается, что Комод с подружкой к ним подходил и говорил о чем-то?

— Да, — кивнул дознаватель, — вот только жених ничего не сказал, он невменяемый был, не от гранатки, просто перепил так, что ни бэ, ни мэ, ни кукареку. А вот невеста… она рассказала сначала, что подружка Комода её знакомая давняя, мол, пришла ей настроение испортить, чуть ли не свадьбу разрушить, ну, вздор какой-то бабий, а потом вдруг отказалась, заявила, что знать её не знает, ведать не ведает… Тут, правда, скидку делать надо, что невеста чуток совсем получше жениха была в смысле спиртного. Я тогда же пробил её по нашей картотеке, ничего за ней не числится, даже мелочей, вот и рискнул отпустить, что б проспалась… Но — коменданта их общежития и нашего человечка при нем с раннего утра предупредил, что б присматривали. Надеюсь, ничего тревожного не было?

— Пока всё спокойно, — успокоил его Филин.

В самом деле, Владимир Семенович отлично понимал своего коллегу. Удовольствие ниже среднего общаться с пьяными, контуженными шоковой гранатой студентами, да еще и учитывая общее отношение в их среде к дознавателям и службе ликвидации. Так что придется заниматься этой невестой ему и самым срочным образом. А еще — разыскать и пообщаться с агентессой "Лисой", которая вызвала "ликвидаторов", она-то наверняка знала и могла сообщить куда больше, чем все студенты, вместе взятые… Похоже, что простенький "конфуз" превращался в полноценное розыскное дело, которое за один день не потянуть.

Впрочем, как бы то ни было, Филин поблагодарил коллегу, вежливо выпроваживая того из кабинета и желая успеть отдохнуть до очередного звонка от начальства. А сам с большой неохотой включил рабочий компьютер. Ну, вот так сложилось, что не любил старший дознаватель электронную техники и как-то даже не доверял ей, хотя и признавал удобство и скорость работы.

А пока жужжал под столом системный блок, и бегали по экрану сполохи загрузочной программы, позвонил одному из резервных сотрудников.

— Велемор? Здравствуй. Зайди-ка ко мне, есть тут по твою душу дельце, — пригласил Филин коллегу. — Ты ведь у нас любитель девочек? вот и надо одну пощупать… в переносном смысле…

В резерве отдела дознавателей числились только штрафники, но не те, кто заваливал дела по недостатку усердия или от отсутствия способностей к следственной работе, а такие, кто как раз переусердствовал не с тем человеком, в неподходящем месте или в неудачное время. А если говорить откровенно, то в резервную группу прятали тех, кто засветился или перед начальством, или перед вездесущими репортерами не с самой лучшей, красивой стороны.

Дознаватель Велемор, любитель молодых девчонок, что никак не мешало его работе, был как раз из таких. Три недели назад он так взял в оборот дочку одного из богатейших людей в городе, что та рассказала ему всё не только о тех, кто снабжал её наркотиками, но и о закрытых для других "клубах", об обществе любителей сатанизма, о собственных экспериментах по садомазохизму. Случись нечто подобное лет пятьдесят-шестьдесят в Германии или другой, похожей режимом, стране, Велемор уже на следующий день погиб бы в автомобильной катастрофе. Но сейчас его просто отстранили от всех дел и перевели в резерв отдела, спрятав от назойливых домогательств отца той девицы, желающего непременно наказать наглого дознавателя, узнавшего про сильных мира сего то, чего ему знать не полагалось.

Но вот чего нельзя было отнять у Велемора, так это его профессиональных качеств и особого умения общаться именно с молодыми девушками, при этом не обязательно пугая их карами небесными, а иной раз просто жалостливо выслушивая слезные истории, из которых рождались такие протоколы допросов, что многие коллеги рвали на себе волосы из зависти. И еще — в делах Велемор очень часто присутствовала капризная и редко кого осчастливливающая своим вниманием дамочка — удача.

Расстроенный отстранением от дел Велемор пару дней пропьянствовал дома, периодически приглашая для уборки квартиры и прочих интимных занятий знакомых по службе и по жизни девчонок, но потом сообразил, что в качестве резервного дознавателя у него может быть гораздо больше преимуществ по сравнению со штатными коллегами. Во всяком случае, никаких конкретных дел он не вел, по срокам его не подгоняли и в средствах воздействия на подследственных не ограничивали. Впрочем, и в этом случае бывали исключения.

— Вот тебе задачка, Иван, — сказал Велемору старший дознаватель, когда тот удобно расположился возле его стола, раскурив с разрешения хозяина, сигарету. — Надо тряхнуть молодоженку, у которой вчера на свадьбе гулял сам Комод…

— Ух, ты! — не сдержался Велемор. — В самом деле? Это за ним ночью группа захвата ездила?

— Вот и вся наша хваленая секретность, — с укоризной сказал Филин. — Все обо всём знают, утечка идет прямо с самого начала… Ну, да ладно, выезжала группа захвата, да никого не захватила, вот разве что начальственные звездюли, да и те сегодня с утра.

Читать я тебе ничего не дам, пока еще нормальных бумаг нету, да и записи неотредактированные, их слушать до конца дня будешь, а мне надо, как обычно, "вчера и скорее". К невесте этой Комод со своей подружкой на свадьбе подходил, а потом и она сама к ним за столик присаживалась вместе с женихом. Только и она, и муж её новоявленный по нашим документам чистые, как ангелы. Это понятно, люди молодые, нагрешить еще не успели, во всяком случае — серьезно. Так что, если будешь усердствовать, учти этот момент. Жених, ну, то есть, уже муж, по предварительным данным, вчера был в сильном перепитии, если сегодня сможешь, и время позволит, поговори и с ним, иной раз у пьяных такое просветление сознания бывает, куда там всем трезвенникам вместе взятым.

Там еще есть один нюанс. Это подружка Комода. С ней вообще полная темнота, то ли случайная девица, то ли профессионалка, а может быть и какая-то интересная рыбка случайно в нашу сеть заплыла. Попробуй прощупать про нее подробности, сам-то Комод в этом смысле не так интересен, о нем мы достаточно знаем, а вот эта подруга…

Ну, да не буду тебя учить, сам всё знаешь. Живут молодые в общежитии, побеседуешь, если надо и с комендантом, да и наш человечек там есть, подсобником как бы трудится, ну, сантехник-слесарь-плотник и так — подай-принеси. Жевкович Семен его зовут".

— Веселое задание, — покачал головой Велемор. — Раскручивать молодоженов с похмелья после разбитой свадьбы, да еще и аккуратно про подружку узнавать… Ладно, поеду, думаю, за пару часов справлюсь.

— Не гоню, Иван, — ответил старший дознаватель. — Но — меня начальство давит, сам понимаешь…

Филин не стал объяснять коллеге, что начальство пока еще только обозначило задачу, даже не установив официально сроков. Но опыт работы в отделе подсказывал, что когда сроки будут проставлены, то времени на следственные мероприятия не останется, а будет только слабая возможность прикрыть свою горячо любимую задницу срочно, а потому не всегда аккуратно написанными бумажками. А сейчас старший дознаватель торопил Велемора из-за того, что нащупал невнятный, может быть очень и очень случайный, но, тем не менее, интересный персонаж во всей этой истории с неудачной охотой на боевика и террориста Комода. Кстати, себе Филин оставил самое вкусное и горячее мероприятие: общение с "Лисой", которое могло дать для расшифровки всего дела гораздо больше изучения бумаг, черновых записей опроса студентов и предстоящего Велемору визита к молодоженам.

Первое брачное утро

Остановив машину за квартал от студенческого городка, особого, отдельного от остального города анклава, живущего по своим правилам и зачастую не допускающего "ликвидаторов" разбираться с местными происшествиями, попросту не информируя о них, Велемор отправился пешком разыскивать нужное ему общежитие. Среди снующих туда-сюда студентов дознаватель выделялся разве что возрастом и какой-то специфической ухоженностью взрослого, старого холостяка. Да и то, честно говоря, не от всех. Встречались ему по дороге и великовозрастные особи обоих полов из разряда "вечных студентов", которые давно уже нигде не учились и не работали, но продолжали обитать в студенческих общежитиях на птичьих правах, но с твердой убежденностью, что права их природные, самые что ни на есть законные.

"И когда ж они только учатся?" — подумалось Велемору по дороге к жилым корпусам городка при встрече с множеством молодых людей, деловито и не очень перемещающихся по едва-едва выглянувшим из-под снега асфальтовым дорожкам. Впрочем, будь сейчас потеплее, дознаватель встретил бы гораздо больше бездельно шатающихся, а в такую погоду многие предпочитали укрываться в комнатах и вестибюлях общежитий и в многочисленных дешевых и непрезентабельных кафе и столовых, коротая там время до вечера, когда, по умолчанию, и начиналась настоящая студенческая жизнь с вином, картами, девчонками и весельем.

Коменданта искать долго не пришлось. На первом же домике в пять этажей с покосившимися дверями подъезда и грязными стеклами окон Велемор увидел старую, затертую и обшарпанную вывеску "Комендант", а ниже ее веселый, но уже потускневший от сырости плакатик "Совет да любовь", вывешенный кем-то из друзей вчерашних молодоженов.

Повезло дознавателю еще и в том, что комендант оказался на месте. Солидных размеров, заплывший жирком и абсолютно лысый мужчина перебирал и раскладывал на своем столе документы, непрерывно ворча себе под нос что-то ругательное, но, видимо, не обидное для окружающих стол трёх девушек и одного люмпенского вида мужичка в рабочей спецовке.

Конечно, можно было дождаться, пока комендант освободится, а уж потом и приступать к разговорам и предварительным расспросам, но Велемор решил, что появление дознавателя не должно вызвать излишнего любопытства после вчерашнего случая на свадьбе, и, оттеснив плечом одну из девиц, о чем-то яростно и капризно втолковывающей толстяку, молча положил на стол поверх бумаг свое служебное удостоверение, затянутое в черную кожу с серебряными, готическими буквами на ней.

Разговор умолк, будто кто-то обрезал его, и вся честная компания уставилась на Велемора с удивлением и недоумением, видно было, что дознаватель, да и вообще люди из службы тут большая редкость. Первым сориентировался комендант, скомандовав девицам:

— А ну-ка, выйдете отсюда все! Видите — какие люди ко мне пришли!

Замолчавшие девицы комнату покинули со скоростью разбегающихся со света тараканов, а вот пролетарий вышел не спеша и, как почувствовал Велемор, остановился сразу за дверью, закуривая нечто невообразимо вонючее, но все-таки табачное по своей сути.

— Вы, это, присядьте, — предложил, было, комендант, но, заметив пренебрежительный жест Велемора, сразу попробовал перейти к делу: — Вы ведь по вчерашнему происшествию?

— По вчерашнему, — подтвердил Велемор. — Где молодоженов найти?

— Рядышком, — подскочив с места, зачем-то засуетился толстяк. — Через один корпус они. Я им разрешил недельку вместе пожить, пусть… ну, а потом, как положено, каждый в своей комнате, или пускай ищут квартирку где-нибудь в окрестностях. Вы знаете, у нас многие так — числятся тут, в общежитии, а живут по всяким разным местам, а когда доходит дело до всяких происшествий, то с меня спрос: почему не смотрел, почему мер не принимал? А как же я смотреть буду, если они совсем в другом месте живут?

— Как их там найти? — перебил словоизлияние коменданта Велемор, перефразируя свой вопрос.

— Ой, это легко, вам повезло, сейчас, — опять засуетился на ровном месте толстяк и крикнул: — Семен!

В дверях показался окутанный едким дымом только что покинувший комнату пролетарий.

— Вот, Семен, подсобник наш, на все руки мастер, он у нас один по всем специальностям, хороший работник и человек отличный, — зачастил толстяк, видимо, от природы не умеющий говорить коротко и по делу. — Он вас и проводит и подождет, если надо, и покажет что надо, если чем-то еще заинтересуетесь…

Велемор, не слушая больше коменданта, подхватил со стола свое удостоверение и вышел в коридорчик, плечом вытесняя замешкавшегося на пороге пролетария. "Похоже, я удачно зашел, — подумал он, — хотя бы нашего человека искать не придется…" В том, что этот самый Семен и есть помянутый старшим дознавателем Филиным Жевкович, сотрудничающий со службой, Велемор не сомневался.

— Веди к молодоженам, да по дороге расскажи, что про них знаешь, — велел дознаватель, выходя из подъезда.

— На опохмелку бы, барин… — юродиво высказался Семен, ехидно поглядывая на спутника.

— Ну, не дурачься, — попросил по-хорошему Велемор. — Я тут на минуту, по делу, поговорю с молодоженами и уйду, дело-то выеденного яйца не стоит, а — положено! Так что давай покороче и суть. Дойдем, расплачусь.

— А что ж про них говорить? — начал свой монолог агент. — Крайностей не замечено. В городке и он, и она недавно, ну, то есть чуть больше года, но она пораньше прибыла. Наркотой не балуются, во всяком случае, что б регулярно потребляли, незамечено. А так, раз-другой, кто ж из них (Семен жестом обвел окрестные корпуса) не пробовал?

У нее родители, хоть провинциальное, но шишки на ровном месте, денег девке не жалеют, общагу оплачивают, учение — тоже, и так, на жизнь, неплохо высылают. У него, по-моему, такие же, или чуток побогаче, только из другой провинции. Вот и всё, если коротко-то…"

— Зачем поженились? — уточнил Велемор.

— Да как сказать… — Семен немного замялся. — Тут уже из области слухов, так что сильно не бейте, если не подтвердится…

Велемор коротко кивнул. Они неторопливо шли по мокрой снежной мешанине, дознаватель, чуть презрительно глядел прямо перед собой, играя роль некоего придирчивого и брезгливого начальника, а Семен, докладывая негромко, изо всех сил жестикулировал так, что б со стороны показалось, будто он что-то доказывает Велемору. Дознаватель отметил про себя эту довольно удачную игру сексота и одобрил её. "Надо будет деньжат ему подкинуть", — решил Велемор, довольный соблюдением конспирации.

— Народ говорит, что Марина Хван, невеста, то есть, жена молодая, очень даже не против и с женским полом побаловаться. Ну, тут это у многих, не то, что бы лесбиянка, а так — экспериментируют по молодости. С полгода назад у этой Марины еще с парой подруг даже маленький такой клуб организовался. По-моему, и жили они вместе, в одной, то есть, комнате. Ну, то, что там у них случалось, не знаю, свечку не держал, не прослушивал и не просматривал, тут этого добра и так навалом, некоторые специально на виду сексятся, говорят, так азарта больше. А месяца три-четыре назад случилась у Марины любовь с какой-то пришлой девушкой. Серьезная, как говорили, любовь. Только не взаимная, поматросила та девица Марину и бросила.

Ну, жизнь такая, всяко бывает, правда, Марина-то с катушек малость слетела, в разных тут игрищах участвовала, совсем неприличных. А потом вот пару месяцев назад появился жених этот, Петр. С ним проще. Без всяких отклонений, по бабам, да по водке, то есть, по коньяку, конечно, больше. Ну, Марина ему и понравилась, а она, похоже, просто свою любовницу забыть хотела, вот и решила узаконить отношения. Мол, у меня, всё, как у людей, и даже счастье в личной жизни имеется.

Но это все, по разговорам, слухам, пересудам…"

— Почему им родители нормальную свадьбу не сделали? — спросил Велемор. — Говоришь, шишки, а свадьба в каком-то шалмане местном была. Несолидно как-то…

— Так ведь… шишки-то они шишки, но где-то там, далеко, — Семен сделал неопределенный жест, изображая это самое "далеко", — и, видать, воспитание им не позволяет детей до такой степени баловать. Вообщем, лишних денег у вашей парочки не бывает, потому, как жилье и учебу родители перечислением оплачивают, сразу в казну университетскую. А на руки своим чадам суммы, по их меркам, небольшие высылают. Думаю, что б не забаловались от больших-то. Да и свадьба эта… Какая-то… скоропостижная, вот. За неделю всё решили, организовали. Видать, родители и обиделись, что с ними не согласовали, никого не пригласили. Я бы тоже обиделся.

— Получается, что ни с каким подпольем эти ребятки не связаны? и на свадьбе случайность вышла?

— Так и получается, — согласился Семен, — если с кем из подпольщиков знакомы, то только так, шапочно, "здравствуй и прощай", а уж что бы сам Комод… в это не верю, да и не появлялся он в городке ни разу. Я бы знал, тут язык за зубами держать не умеют.

— А вот, что это за девица, с которой у Марины этой любовь была? — спросил дознаватель. — Откуда? что из себя представляет?

— Не могу знать, — отрапортовал Семен. — Не из наших, и долго в городке не бывала. Может, заходила на часок-другой, может и переночевала пару раз, но не больше. Тех, кто постоянно здесь ошивается, я знаю. Видать, они где-то в городе чаще встречались, да любовь крутили.

— Сам-то девицу эту видел?

— Не довелось, по рассказам: маленькая, худая, стриженная, как мальчик. Чем уж такая Марину приворожила, ума не приложу.

— Хорошо работаешь, — похвалил докладчика Велемор. — Много знаешь…

— Много, да не всегда с толком, — посетовал Семен. — Вот про наркоту эту проклятую, сколь раз докладывал по команде. Бестолку, только хвалят, да премии выдают, а здесь, в городке, один продавец на другого меняется и — всё по-старому.

Велемор промолчал, не желая ни объясняться, ни говорить о том, что на наркотиках в службе сидят самые уж никуда не годные дознаватели и оперативники. Не до них сейчас, когда подполье грозит со дня на день вывести на улицы люмпенов и устроить резню не хуже, чем двадцать лет назад в северной провинции.

— Вот, пришли, значит, ваше благородие, как велено было, — сменил тон Семен, останавливая дознавателя на просторной лестничной клетке перед длинным тенистым коридором, из которого тянуло неаппетитными запахами просушивающейся обуви, грязного белья, давно немытых тел и застарелого табачного перегара. — По левую руку третья дверь будет, они нынче там теперь жить будут…

— Комендант сказал — временно, — уточнил Велемор.

— Это у коменданта временно, а так — постоянно, пока не разбегутся, — пояснил Семен. — Здесь же все так и живут: кто с кем хочет, а не по схеме заселения. Ну, да если чего изменится, я сообщу…

— И если вспомнишь чего интересное, тоже, — посоветовал Велемор. — И не только по команде, но и сразу на имя старшего дознавателя Филина Владимира Семеновича. Он благодарен будет.

С этими словами Велемор достал из кармана пару серебряных монеток не самого мелкого достоинства.

— Это ж вроде как премия получается, — довольно ухмыльнулся Семен. — Премного вами благодарны, ваше благородие.

Велемор уже не слушал ёрничающего агента, шагая по коридору и брезгливо морщась от запахов, казалось, пропитавших даже стены. Возле дверей указанной Семеном комнаты дознаватель на несколько секунд остановился, прислушиваясь, но в комнате было тихо. Натянув на руки тонкие кожаные перчатки, Велемор аккуратно тронул ручку двери, даже не подумав постучаться или еще как обозначить свое присутствие. Застать опрашиваемых врасплох, в самый неподходящий момент, когда они не ожидают вопросов — одна из первых заповедей службы.

Дверь оказалась на удивление незапертой, и тут же в нос Велемору шибанул кислый запах блевоты, дорогой парфюмерии, чего-то спиртного и застоявшегося человеческого пота. Уж до чего неаппетитно пахло в коридоре, но комнатные запахи могли дать коридорным сто очков вперед. "И как же они тут первую-то брачную ночь проводят?" — с отвращением подумал Велемор, понимая, что ничего первого у жениха и невесты в эту ночь не было, ну разве что, невольно участие в акции "ликвидаторов".

В углу комнаты, чуть прикрытые от входа маленьким кособоким стенным шкафчиком, стояли сдвинутые вместе две казенные кровати лет двадцать назад сделанные явно из отходов тогдашнего производства, застеленные не очень-то свежим, помятым бельем. Возле одной из них виднелся источающий отвратительные ароматы тазик с остатками вчерашнего свадебного пира. На этой кровати спал, похоже, жених; на подушке, скомканной и обслюнявленной за ночь, виднелась довольно коротко постриженная мужская голова. На соседней подушке, отодвинутой к краю второй кровати, разметались белокурые локоны молодой жены.

Велемор прикрыл за собой дверь, защелкнув, на всякий случай, изнутри замок, что бы никто случайно не мешался при разговоре, прошел мимо заставленного разнообразными бутылками стола к окну и с трудом открыл присохшую за зиму к раме форточку. Хлынувший в комнату свежий воздух с улицы, конечно, не разогнал скопившиеся за ночь запахи, но все-таки дышать дознавателю стало чуток полегче.

Подтащив к кроватям единственный в комнате расшатанный грязный стул, Велемор присел и несколько секунд смотрел на оголенные девичьи плечи, чуть прикрытые кудряшками, а потом встряхнул Марину со слова:

— Вставай, разговор есть.

Поначалу девушка даже не пошевелилась, но через мгновение невероятно резво перевернулась на бок, сбросила ноги на пол и села на кровати перед отшатнувшимся от неожиданности дознавателем. Схватившийся было за пистолет, Велемор через секунду понял, что мутноватые, но очень красивые голубые глаза Марины еще спят, а все действия девушка проделала на автомате. Видимо, так её часто будили по утрам подруги или друзья, зазывая на лекции, семинары, коллоквиумы, а она делала вид, что уже встала, старательно досыпая на ходу последние, такие сладкие минутки.

— Просыпайся, — погромче приказал Велемор, стараясь не замечать обнаженных грудей девушки, нахально качающих сосками на расстоянии вытянутой руки.

— Ох… ты кто? — простонала Марина, даже не думая скрывать свои прелести и только убирая со лба неверным движением прилипшие кудряшки волос. — Петька, что ли, нужен?

— И он тоже, хотя, кажется, толку от него не будет, — сказал Велемор, резко махнув рукой перед лицом девушки.

Она, просыпаясь, отшатнулась и тут же, сообразив, что напротив нее сидит посторонний, совершенно не знакомый человек, потянула из-под себя одеяло, пытаясь прикрыть обнаженную грудь. Получалось это у Марины плохо, она запуталась, пытаясь привстать, прикрыться рукой и одновременно тянуть одеяло, и девушка, потеряв и без того слабые силы в безуспешной борьбе за приличия, зло сказала:

— Чего уставился? Сисек не видел голых?

— Твоих не видел, — согласился Велемор, показывая Марине черные корочки удостоверения. — Просыпайся, разговор будет.

Все-таки жалея немного молодоженку, да и после разговора с агентом не считая её сознательно причастной к противозаконной деятельности, Велемор отвернулся, подтаскивая стул к столу и рассматривая батарею бутылок из-под сухого вина, дорогого коньяка и минеральной воды и даже почему-то моющего средства для окон. Бутылки из-под минералки преобладали, а парочка оказалась даже не открытой, чем Велемор и поспешил воспользоваться, вскрыв о край стола одну из бутылок и с удовольствием сделав глоток прямо из горлышка.

Тем временем Марина расправилась с одеялом, успела даже махнуть по вздыбленным со сна волосам щеткой, набросила на плечи сильно измятую, длинную блузку, служащую ей, по всей видимости, домашним халатиком, и подошла к столу. Не смущаясь присутствия дознавателя, девушка жадно подхватила одну из недопитых бутылок с минералкой и присосалась к горлышку.

— Ух, хорошо, — через пару секунд сказала она, возвращая бутылку на стол и одергивая блузку. — Чего вы хотите от нас? вчера же полночи вашим рассказывала всё, что могла.

— Вчера было вчера, — философски заметил Велемор. — А сегодня есть другие вопросы. Да и не надо сразу вставать в позу обиженной, не рекомендую. На твоей свадьбе неожиданно оказался такой человек, что лучше бы тебе вообще не знать, что такие люди на свете есть. Поэтому теперь расспрашивать тебя будут долго, часто, дотошно.

— Ну, вот еще, — попробовала фыркнуть Марина. — Какой-то дурак приперся в кафешку, так и сразу — на моей свадьбе, такой человек…

Получилось законное возмущение у нее плоховато, но не потому, что Марина была неважной актрисой, а исключительно из-за похмельного состояния. Все мысли девушки сейчас устремились в одном направлении: "Как же тошно и плохо… и что б я еще раз… да никогда в жизни столько пить не буду… вот только бы выжить сегодня…"

Заметив это, Велемор встал и подтолкнул Марине стул, на который она плюхнулась с огромным облегчением, стоя её слегка покачивало, да еще, как на грех, и тошнить начало. Успев метнуться к тазику в изголовье Петра и упасть на колени, девушка начала звучно очищать желудок.

Покачав укоризненно головой, Велемор отшагнул к форточке и терпеливо закурил, дожидаясь возможности продолжения разговора. Через несколько минут Марина, обтерев рот и без того не слишком чистым рукавом халатика-блузки, с просветлевшими, но слезящимися и страдальческими глазами, вернулась к столу.

— Извините, — буркнула она, — вчера все-таки свадьба была, вот я и того…

— Меня как раз свадьба и интересует, — возвращаясь к нужной теме, поддержал разговор Велемор. — Особенно некоторые гости.

— Ну, не знаю я этого вашего террориста, — прижимая руки к животу, со страдальческой гримаской ответила Марина. — И как он пришел — не знаю. Там все приходили, кто хотел, двери-то настежь. Вот он и заглянул на огонек. Может, мимо проходил и выпить просто захотел. Я потом видела у него на столе коньяк… Ох…

Девушка, гулко сглотнув, с трудом сдержала очередной позыв к тазику. Но дожидаться, когда она восстановит форму и сможет разговаривать без похмельных страданий, Велемор не мог.

— А зачем ты к его столу подходила? — спросил он. — Тебе же положено было на своем месте сидеть, поздравления и подарки принимать.

— Да он пришел, когда все поздравления уже кончились, — сказала девушка.

— И что же, даже не подошел к твоему столу? не поздравил?

— Подходил, — созналась Марина, — только он не сам подходил, это моя знакомая его привела, но ее я тоже не приглашала, у меня с ней… ну, сложные отношения, да и давно не виделись, да и не хотела я ее на свадьбе у себя видеть, но она же как-то узнала, пришла… а мы уже в тот момент выпивши были, и я, и Петя, да и гости тоже, хотя, какие там гости, я сама пятерых приглашала, может, Петя еще десяток, а набилось человек сто, лишь бы погулять, да только мне-то все равно, они с собой всё приносили, а Петя быстро так…

— Стоп, — сказал Велемор, чувствуя, что девушку понесло куда-то в сторону. — Из всех гостей меня интересуют только двое. А если уж совсем конкретно, то одна. Давай-ка, про подругу свою поподробнее, и лучше — с самого начала…

— С начала… — Марина замялась, оглядываясь на кровати, где продолжал свой тревожно-похмельный, но пока еще безмятежный сон молодой муж.

— Не хочешь при нем? — хмыкнул Велемор понимающе.

— Ну, не стоит мужчинам всё знать про своих женщин, — фразой из какого-то журнала ответила Марина.

— И что ж ты предлагаешь? Отвести тебя в управление прям вот в таком виде? Или мужа твоего куда-нибудь перетащить, завернув в одеяло? — спросил Велемор.

— Куда ж его тащить, проснется еще, опять выпить захочет и секса, — вздохнула Марина. — Ну, вообще-то, у нас тут есть на этаже уголок, где посекретничать можно. С утра там обычно свободно. Можно туда…

— Хорошо, — Велемор выкинул в форточку окурок, — пошли, посекретничаем.

— Я сейчас, — попросила Марина, устремляясь вроде бы за шкаф, но оставаясь при этом на глазах дознавателя.

Впрочем, чужой взгляд совершенно не помешал девушке скинуть халатик и трусики, заменив их на короткую юбчонку и бесформенную футболку на пару размеров больше нужного. Ну, и главное — чуть помады на губы, еще раз щеткой по волосам и обязательно посмотреться в зеркало — всё это в генетическом коде у женщин записано, и неважно, в каком они сейчас состоянии, процедура должна быть соблюдена.

— Пойдемте, — сказала Марина, возвращаясь к столу и кокетливо, по её понятиям, поводя плечами.

Следствие продолжается

"Вот ведь, черт возьми, и зачем же я её трахнул, — кисло размышлял Велемор, поспешая по грязным дорожкам студенческого городка к своей машине. — И по делу это не нужно было совсем, и не прельщала она меня такая — помятая, похмельная, только что из-под бочка молодого мужа, который, пьяный-пьяный, а, небось, пару раз её поимел за ночь… А вот ведь как получилось…"

Марина вцепилась в дознавателя, как клещ, мол, сил нет, как хочу мужика с похмелья, а Петьку-то не добудишься, он и без похмелья раз в два дня может, а тут после такой гулянки, даже если и проснется — только минералки захочет, а вот умру, молодая и красивая, если мне никто сейчас ничего не вставит…

Хорошо хоть "секретное местечко", куда Велемора привела девушка, было, в самом деле, в меру студенческих понятий уютным и уединенным. Впрочем, в то, что в этом местечке Семен Жевкович не поставил казенную камеру наблюдения, Велемор не верил, очень уж сподручно смотреть и слушать за происходящими здесь тайными встречами.

Поначалу Марина даже раздеваться потянулась, надеясь превратить случайный секс в полноценное удовольствие, но Велемор просто развернул ее лицом к помятому, потертому диванчику со следами страсти предыдущих уединявшихся здесь пар и наклонил, стараясь не думать, что будет, если девушку опять затошнит. Слава силам всевышним, обошлось без этого, но вот как он-то сам расслабился!!! Даже стыдно было потом, когда Марина начала ластиться, как кошка, уверяя, что такого бурного и внезапного соития у нее еще в жизни не было. Врала, конечно, как почти обо всем в это утро, но красиво.

Велемор покачал головой, в очередной раз переживая свое "падение", ну, да ладно, главное-то он все-таки выяснил. Вот только тянуло это главное на очередной виток расследования. "Впрочем, пусть об этом болит голова у Филина, надо бы ему доложить, вот только предварительно выяснить еще кое-какие детальки", — думал Велемор, забираясь в салон машины и запуская двигатель.

Выяснение деталей заняло почти час времени, и когда дознаватель связался, наконец-то, со своим старшим коллегой, время стремительно приближалось к обеду.

— Дела обстоят так, Семеныч, — по-свойски начал доклад Велемор. — С Комодом точно была знакомая невесты. Имя-фамилия ничего не говорит, по нашим делам она нигде не проходила даже краем, это я уже уточнил по общей базе данных. Пришла она целенаправленно на свадьбу, а Комод был при ней, то ли просто, как ухажер, то ли, как охранник, тут у меня неразборчиво выходит. Зачем пришла: у нее, понимаешь ли, некоторое время назад были отношения с невестой…

— Пугаешь меня ты, Иван, — отозвался Филин. — Не иначе, как заговор лесбиянок раскрывать придется…

— Там много чего между ними было, не только лесбос, — продолжил Велемор. — Вообщем, как-то эта подруга невесту к себе привязала через эти специфические отношения. Та готова была за ней, как собачка, бегать. Но — подруга вдруг пропала на два с лишним месяца, а когда объявилась, дала невесте от ворот поворот, та, с горя-то, замуж и вышла. Так вот, подруга эта работала в конторе у Архитектора…

— Ого! — вскрикнул Филин. — Это точно?

— У Архитектора работало в то время всего три женщины, из них только одна подходит по возрасту. Вот так-то. Мало того… — Велемор сделал паузу, закуривая.

— Ты это специально время тянешь? — не выдержал старший дознаватель. — Издеваешься в отместку? так хоть скажи — за что…

— Нет, прикурил я просто, — пояснил Велемор, в душе очень довольный такой заинтересованной реакцией старшего товарища. — Продолжаю. Появившись вновь на горизонте после двухмесячного отсутствия, подруга эта снова устраивается к Архитектору! Как оно тебе?

— Фатально, — согласился Филин. — Архитектор обратно к себе никого не берет, будь это его лучший друг… А эту, получается, взял?

— Взял-взял, она и сейчас там работает, — порадовал коллегу Велемор. — Я проверил, у нее сейчас заканчивается третий день отдыха за свой счет, завтра должна появиться на месте.

— Думаешь — появиться? — с затаенной надеждой спросил Филин.

— К чему гадать, проще дождаться завтра и увидеть, — ответил Велемор. — А пока проработать этот персонаж по нашим каналам, ну, то есть через сотрудников Архитектора. Ты, как начальник, можешь знать, у нас там кто-нибудь есть? Хотя бы уборщица какая?

— Нету, Иван, — с грустью в голосе сказал Филин, даже не обидевшись, что его назвали начальником. — Разве что — из личной агентуры руководства управления, а так бы я знал.

— Хорошо Архитектор прикрылся, — с уважением отозвался Велемор. — Тогда, может быть, просто с людьми поговорить? Ну, не все же в конторе подпольщики и революционеры, мать их, есть и нормальные люди.

— Ну, да нормальные-то, однозначно, есть, — сказал Филин. — Вот только соваться в контору среди белого дня с нашими аусвайсами смысла нет. Даже если подруга эта ни в чем не замешана, предупредят её…

— Да ведь она и так уже предупрежденная, — подсказал Велемор. — Думаешь, после вчерашнего она на работе появится?

— Если и не появится, то присмотреть дополнительно за конторой именно завтра надо, — согласился с рассуждениями товарища старший дознаватель. — И не одному тебе или мне, а с оперативниками, что б, не дай бог, еще какого сюрприза не выскочило.

— Думать будешь? — понимающе спросил Велемор.

— Буду, куда ж деваться-то, — пожаловался Филин.

Велемор выдержал паузу, как бы не напрашиваясь в помощники, но в то же время и не отказывая, если Филину вздумается озадачить его еще каким-то заданием.

— Знаешь что, — после недолгого размышления придумал старший дознаватель, — сгоняй-ка ты к Архитектору. Сейчас ведь время обеда, у него, конечно, это не так четко обозначено, как у нас, но все-таки люди питаться должны. Может быть, кого и перехватишь за столом? Там же куча всяких маленьких забегаловок неподалеку, наверняка они туда ходят, а я тебе сейчас сброшу фото тех, кто, по нашим данным, ни в чем не замешан.

— А я и не против, — неожиданно весело согласился Велемор. — Заодно и сам пообедаю за казенный-то счет.

— Ты только не перебарщивай с казенным счетом, — предупредил Филин.

Сотрудники управления иной раз злоупотребляли разрешенными по инструкции обедами и ужинами с агентурой или при исполнении, выкатывая в бухгалтерию астрономические суммы. Чаще всего начальство сквозь пальцы смотрело на мелкие шалости, но иной раз вступалось за финансовую честь службы, наказывая зарвавшихся оперативников и дознавателей и материально, и морально. Велемор такими мелкими пакостями не занимался, но, памятуя о записи всех служебных разговоров, Филин счел долгом лишний раз выставить себя перед начальством борцом за экономию.

— Я много не ем, — моментально уловив смысл назидания, ответил Велемор. — Жду от тебя фото, а пока трогаюсь к Архитектору.

… - Ничего о ней не могу сказать плохого, — энергично тыкая вилкой в отлично прожаренные кусочки натурального мяса, сказал Савелий, один из сотрудников, работающих в фирме Архитектора и при этом, по данным управления, никакими связями с подпольем и близкими к нему людьми себя не запятнавший. Да и вообще, человеком порядочным и благонадежным, замечаний со стороны службы не имеющим, ну, может быть, только улицу не по правилам иной раз переходил, да в юности попробовал пару сортов легких наркотиков.

Однако сейчас с Савелия можно было писать скучный многотомный роман "Настоящий гражданин, порядочный отец семейства и достойный член общества". Сегодня с утра Савелий был на одном из объектов, курирование которого входило в его непосредственные обязанности, а потому не успел пообедать вместе с сотрудниками конторы, которые вот уже с полчаса, как вернулись на свои места, умиротворенно переваривая комплексные, но дешевые, полусинтетические обеды, оплачиваемые им хозяином. А вот Савелию предстояло покушать за собственный счет, потому он и выбрал заведение чуть побогаче, чем то, с которым у Архитектора был заключен договор на кормление сотрудников.

Расположившись за столиком и начав изучать вообщем-то стандартное для кафе такого класса меню, Савелий спокойненько пыхал сигареткой, как тут к нему и подсел уже час маявшийся бездельем Велемор.

Начало разговора было стандартным: аусвайс, уверения в том, что служба не имеет к Савелию никаких претензий. И просьба — поделиться своими впечатлениями от работы молодой сотрудницы.

— Да мне-то и не хочется от вас ничего плохого про нее услышать, — заверил Савелия дознаватель, заплетая словесные кружева. — Что бы никаких вам государственных секретов не выдавать, скажу просто: вот ищем мы одну девушку, есть такие расплывчатые приметы, что под них полгорода подойдут, но есть и разные маленькие особенности. Ну, не будем же мы хватать всех, сколько-нибудь похожих на словесный портрет и выпытывать, где они были и что делали в определенное время. Да потом еще и проверять их слова. Никаких сил у службы не хватит. Вот мы и пытаемся предварительно поговорить с друзьями, знакомыми, сослуживцами. А вдруг ваша коллега по работе даже близко не та, кого мы ищем, хоть и такая же миниатюрная и невысокая?

— Да уж, что маленькая, то маленькая она, — согласился Савелий. — Я таких дюймовочек редко в жизни встречал. Вот только наша-то Анька все время бегает на огромных каблучищах. Я, знаете ли, даже пугался первое время, когда ее видел, так и казалось, что она сейчас со своих шпилек свалится…

— А курит она? — подбодрил Савелия наводящим вопросом Велемор.

— Да, сейчас же вся молодежь курит, — согласился Савелий. — Не скажу, что бы часто, но иной раз зайдешь к ним в комнату, а там дым коромыслом, смолят все, и Анька тоже.

— А вот насчет спиртного? или, там, наркотиков?

— Видел несколько раз, когда на работе дни рождения праздновали, но она не злоупотребляет. Выпьет пару-тройку рюмок — и всё. Правда, пьет только крепкое, ну, коньяк или водку. Как-то раз одному товарищу прислали настоящий ямайский ром, так и от него Анька не отказалась, попробовала, вот только потом ругалась, что это не ром, а самогонка обыкновенная…

— Может, и в самом деле над вами так пошутили? — поддержал разговор дознаватель.

— У нас такие шутки не приняты, — надулся Савелий, поддерживая реноме фирмы. — А ром в самом деле очень специфический напиток. Я, конечно, не знаток, но и самому показалось, что на самогон картофельный похож. В нашем районе такой иногда продают, если вам будет интересно, даже подскажу кто…

— Про самогон отдельная история, — открестился от желания Савелия посотрудничать с "ликвидаторами" Велемор, — сейчас вот конкретно ваша Анна интересует. Так что про наркотики скажете? Может быть, замечали что-то?

— Нет, ничего. У нас и так с этим строго, хозяин терпеть не может никаких, даже слабых; мальчишек вон, при приеме, предупреждает обязательно, что бы даже не думали курнуть чего или понюхать. Конечно, что Анька после работы делает, сказать не могу, но вот ничего наркотического в ней не заметил. Если, конечно, те симптомы брать, что в телевизоре говорят, ну, про зрачки там, про заторможенность и прочее.

Да какая у нее заторможенность. Шустрая она, заводная, расторопная. По работе, сколько я знаю, претензий не было, да и с коллективом сжилась, а это не просто, у нас ведь одни мужчины, да и те в основном — мальчишки. Но и с ними она легко справляется.

Нет, никаких романов на работе не замечалось, а что там после… Разное говорят, вот только, не верю я в это, все время кажется, что она сама масла в огонь подливает. Особенно по началу, как только пришла, к ней же только ленивый не клеился, ну, и серьезные люди тоже, такие как я, но — у меня жена, двое детей, зачем мне такие приключения? А Анька тогда так и отшивала ухажеров своих, то брякнет, мол, всю ночь с подругой, извините, лизалась, то про троих своих сожителей, вот и пошли всякие разные сплетни, кто-то её лесбиянкой считает, а кто-то вычислил, что она аж с тремя мужиками одновременно живет. Но — кажется мне, что она так просто от мужчин отбивается, что б не приставали в рабочее время. Видимо, есть у нее уже счастье в личной жизни, а какое, зачем — объяснять не хочет, вот и выдумывает о себе всякие глупости.

Политикой она не интересуется, во всяком случае, разговоры об этом не поддерживает, знаете, блондинкой прикидывается, мол, а это как? а там зачем? Хотя умом её бог не обделил, ведет четыре проекта, все успевает, а если и задерживается на работе, такое у нас часто бывает, то только по вине заказчиков. Тут ведь такие люди иной раз попадаются, что плакать хочется. Завтра им проект распечатанный и с подписью шефа вести надо, а они сегодня вечером исправления присылают. И попробуй что-то возрази, скажи, что не успеешь. Сразу про штрафные санкции, про неустойку. Вот и сидим иной раз до полуночи.

Где она живет, не знаю. По-моему, никто не знает, она ни разу ни с кем вместе дальше центра не ездила. Говорит, то дела у нее там личные, то встреча с подругой, а чаще просто одна с работы уходит, когда все уже разойдутся или минут на пятнадцать пораньше. У нас с этим строгости большой нет, можно и так, лишь бы дело не страдало…"

Велемор слушал и нарадоваться не мог, что совершенно случайно наскочил на такого любителя потрепаться и пополоскать грязное бельишко своих сослуживцев. Ведь большинство людей, завидев черный аусвайс службы, почему-то замыкалось в себе, с трудом выдавая "да"-"нет" на самые простые вопросы. И чем больше слушал Велемор словоохотливого Савелия, тем более убеждался в мысли, что это миниатюрная, шустрая и заводная Анька, старинная интимная подруга невесты Марины, не случайно водит компанию с Комодом. Вот только роль её в подполье пока не вырисовывалась для Велемора. Ну, да дело-то такое, наживное, нарисуется завтра. А если и нет, то пусть вырисовывается и вытанцовывается у Филина. Кажется, свою работу по его заданию Велемор исполнил с блеском.

Оплатив обед за двоих и с трудом выпроводив из-за стола Савелия, готового хоть до конца рабочего дня делиться своими знаниями, а заодно и предупредив его о необходимости молчать о встрече, Велемор заказал сверх счета, который припрятал для отчета и возмещения в бумажник, сто граммов коньяка. Конечно, можно было сейчас отправляться в управление и досиживать до конца рабочего дня там, предварительно под запись доложившись Филину о результатах беседы. Но можно было переслать запись беседы на рабочий компьютер старшего дознавателя, а свой доклад сделать по телефону, и посвятить этот вечер себе, любимому. Смотаться, скажем, в какой-нибудь клуб, поглазеть на девчонок, может, и потанцевать, подцепить какую-нибудь куколку на вечерок.

Замечтавшись, Велемор незаметно допил коньяк. Желание возвращаться в управление улетучилось с последними каплями благородного напитка. В конце концов, он в резерве, может вообще не сидеть за своим рабочим столом, а только постоянно быть в пределах досягаемости для штатных средств связи, ну, и находится в состоянии пригодном для работы. "Значит, буду докладывать Филину из машины, а потом — отдыхать", — решил окончательно Велемор.

Выговор

На стенах топорщились грязные, старые обои, в углу, под грудой какого тряпья копошились тараканы, а может, уже и не тараканы, а какие-то сверхмутанты, не поддающиеся отраве, генномодифицированной пище и всеобщей химизации. Из-под потолка свисали лохмотья паутины, из-за двери несло чем-то кисло-кипящим, то ли подогреваемыми прошлогодними щами, то ли разлитой по полу уксусной кислотой.

Анька брезгливо посматривала по сторонам, стараясь не особо морщиться от слоя грязи на полу, обрывков газет, сигаретного пепла и странных, окаменевших объедков на подоконнике. Хоть и жила она всю жизнь не в царских хоромах, но вот так запускать свою квартирку, пусть даже и временную, она никогда себе не позволяла, моментально вооружаясь щеткой, тряпками и ведром с водой, ну, а если позволяли обстоятельства, то и пылесосом.

А вот на Пашу местная грязища впечатления не производила. Не то, что б он был менее брезгливым, чем его спутница, но относился к чистоте философски: "Кому-то нравиться сидеть в дерьме по уши, вот он и сидит", впрочем, сам садиться в такое вот дерьмо Паша бы не согласился, вот только эмоции выражал не так ярко, как его спутница.

Возле стены, завешанной старыми куртками, пальтишками, драными телогрейками, военного образца шинелями разных фасонов и даже старым, потертым плащом от войскового комплекта химической защиты, сидел на скрипучем деревянном — с ума сойти, сколько же лет-то ему!! — стуле длинноволосый, отвратительно выбритый мужчина с впалыми щеками, одетый в жутко поношенный пиджак и затертые брюки. Впрочем, внимательно приглядевшись, можно было обнаружить, что вся одежда этого явного бродяги удивительно чистая, аккуратно подштопанная. А уж если встретиться с ним взглядом… Пронзительные, ясные глаза выдавали этого человека с головой: ну, не бывает у опустившихся на дно бродяг такого твердого, уверенного в себе взгляда. За его спиной, на узком топчане, покрытом какой-то дерюгой, были разложены микросхемы, приборы непонятного назначения, мелкие детали от мобильных телефонов и еще, одни только высшие силы знают, какой электронный хлам.

— Не морщи носик, — посоветовал псевдобродяга Аньке, — я бы мог вас в "Метрополь" пригласить, вот только там все швейцары и официанты у "ликвидаторов" на жаловании, и проще было бы сразу с повинной пойти, чем самим себе развлечение со стрельбой и силовым захватом устраивать. Теперь рассказывайте, что произошло у вас…

— Ну, погуляли мы, Бродяга, — покаянно сказал Паша, — вот так получилось, что…

— Это я во всем виновата, — перебила его Анька, — потащила Паштета на эту проклятую свадьбу, захотелось передохнуть, сбросить напряг, вообщем…

— Я виноват, не досмотрел, — не слушая Аньку, продолжил Паша, — можно было предположить, что опознают, вот только не думал, что среди студентов такие люди попадутся, да еще и на свадьбе, когда все пьяные, веселые и невнимательные…

— Не правда это… — начала, было, Анька, но псевдобродяга перебил:

— Достаточно, я понял, что вы друг друга не сдадите и будете товарища прикрывать до последнего. Теперь — по существу: кто что говорил, кто что делал. И коротко.

Паша вздохнул, покосившись на Аньку, и начал доклад по делу, а девушка, едва сдержав полупрезрительное фырканье, уставилась глазами в стену за спиной Бродяги, мысленно примеряя на себя измазанные в земле и саже, заляпанные жиром и машинным маслом шинелки, телогрейки с торчащей из швов ватой и курточки. Прислушиваться к словам Паши ей показалось ненужным, вряд ли он наговорит чего-то лишнего, но, как и в самом начале разговора, постарается основную вину взять на себя. Аньке претило, что её пытаются выгородить, будто нашкодившую школьницу, но спорить и доказывать свое в присутствии Бродяги не хотелось, тот все равно не воспримет, а сотрясать просто так воздух как-то глупо.

Рассказывал Паша, в самом деле, недолго и по делу, не исключая, впрочем, мелочей, на которые всегда обращал внимание. Псевдобродяга внимательно слушал, не задавая вопросов и не меняясь в лице, а когда Паша окончил свою речь и хотел было обратиться за подтверждением к Аньке, перебил его, кратко резюмируя:

— Получается так, что Паша заслужил орден Синей Звезды с мечами и розами за спасение ценного сотрудника, а также заработал расстрел за недостаточную бдительность и удивительную беззаботность. В итоге плюс на минус дает ноль. И самое плохое в этой истории то, что Анна засветилась в его компании.

Анька опять хотела что-то возразить, видимо, в пользу Паши, но Бродяга властным жестом остановил девушку. Она недовольно передернула плечами, но обострять конфликтную ситуацию не стала.

— Единственно, что вас хоть как-то реабилитирует — это шум, который из-за вас поднялся. Никаких новостей, пока до меня добирались, вы, конечно, не слышали и не видели, поэтому расскажу коротенечко.

Как утверждает телевидение и радио, во время спецоперации "ликвидаторов" в маленьком кафе на окраине города было задержано восемь членов группировки "Черный октябрь", двое были убиты, еще четверо пребывают в больнице в тяжелом состоянии. Погиб один сотрудник Управления, а двое получили ранения. Кстати, Паша, "по неподтвержденным пока данным", ты тоже задержан, и в новостях на это обратили особое внимание.

— Гы-гы-гы, — не сдержавшись, высказалась Анька без тени иронии, — в больнице, наверно, тех мальчишек посчитали, что под гранатку в кафешке попали? а меня-то там не поймали случайно?

— Зря смеешься, — посуровел взгляд Бродяги. — Тебя уже завтра с утра возьмут на работе, если туда сунешься, так что придется тебе, милочка, переходить на нелегальное положение и пожить с полгодика вот в таких вот апартаментах…

Псевдобродяга широким жестом обвел комнату, в которой они находились, и ехидно подмигнул Аньке, мол, брезгуй-не брезгуй, а куда ж ты теперь денешься?

— Да ни в жизнь!!! — возразила она, энергично сверкнув глазами. — Тоже мне проблему нашел — придут за мной. Как придут, так и уйдут…

— Ишь, как расхрабрилась, — хмуро сказал Паша, видимо, недовольный своим "арестом". — Но вот только лучше в одной комнате с тараканами, чем в стерильной чистоте с дознавателями… это я тебе по своему опыту говорю… Там дураков не держат, умеют расспрашивать так, что молчать не сможешь…

— О чем расспрашивать, Паштет? Ну, была я на свадьбе, ну, с тобой… — Анька презрительно скривила губки, — да мало ли с кем я сплю? или нас еще где хоть разок видели? или за мной хоть что-то есть?

— А если и нет, то будет, — еще угрюмее, чем раньше, подсказал Паша, услыхав, что Анька "мало ли с кем спит". — Вкатают "сыворотку" и сама запоешь соловьем, о чем знаешь, и о чем не знаешь…

— Не запугивай девушку-то окончательно, — меняя тон, добродушно посоветовал Бродяга, — все равно ей попадаться нельзя, даже если себе язык откусит и пальцы переломает при задержании…

— Чего это я должна пальцы себе ломать? — возмутилась Анька. — Мазохизмом не страдаю, да и вообще, в постельных играх предпочитаю быть верхней…

Паша не сдержался и чуть презрительно фыркнул, понимая, что обижает расхрабрившуюся Аньку, но ничего не смог с собой поделать, слишком уж по подростковому вела себя совсем, кажется, неглупая девчонка. Впрочем, на Пашино фырканье Анька даже внимания никакого не обратила, привыкнув за время общения с ним к легкой иронии в отношении себя.

А вот Бродяге тон и слова Аньки абсолютно не понравились.

— Ты, видимо, считаешь, что твой побег со стадиона забыт и никому не интересен? — язвительно спросил он. — Могу тебя огорчить: "ликвидаторы" не раскрытые дела в архив не сдают, всё помнят. И сегодня, в студгородке, по моей информации, очень интересовались именно тобой. Паша-то у них личность известная, а вот ты — "темная лошадка", но — пока. Как только кто-то из специалистов сравнит твое описание с описанием беглой девчонки со "стадиона", на тебя откроют настоящую охоту, будь уверена. А вот этого уже мы не можем допустить. Догадываешься — почему?

— Кто бы, что бы говорил, — согласилась Анька. — Думаешь, не понимаю, зачем ко мне Пашу приставили? Что бы при случае долго не мучилась, он ведь и двумя пальцами мне шею сломает, если всё остальное работать у него уже не будет…

— Не клевещи на товарища, — строго сказал Бродяга, но глаза все-таки спрятал, — Паша тебя оберегает от глупых случайностей.

Паша тоже не стал смотреть Аньке в глаза, похоже, она попала в больное место и Бродяги, и своего телохранителя. Впрочем, контролируя почту подполья, поставив сигнальный "колокольчик" на пульт "ликвидаторов", Анька вполне адекватно оценивала себя и свои призрачные шансы попасться когда-нибудь в лапы дознавателей живой.

Демонстративно отвернувшись к дверям, Анька предоставила возможность одному из руководителей подполья самому выходить из неприятной ситуации, в которую он попал и по её вине тоже.

— Паша, ты ведь сейчас с машиной? — поинтересовался Бродяга после затянувшейся паузы.

— С машиной сейчас опасно будет, — ответил Паша. — В общественном транспорте контроль слабый, да и затеряться там проще.

— Думаю, Анну надо из города вывозить, — пояснил Бродяга. — Через пару месяцев нам понадобится весь её талант в общении с сетями и компьютерной техникой, а пока — просто спрятать.

— Есть куда? — уточнил Паша.

— А с чего вы решили, что я вообще куда-то поеду? Не хотите моего мнения спросить? — вернулась в разговор Анька.

— Девочка, — пытаясь, что голос его звучал проникновенно, сказал Бродяга. — Девочка, твое мнение для нас исключительно важно и ценно, когда дело касается того, в чем ты асс, но тут ведь ты не в курсе, как скрываться от "ликвидаторов", как заметать следы, где можно безопасно переночевать, а куда лучше и не соваться…

— Двадцать лет прожила как-то, — пожала плечами Анька, — да и вообще, моя шкурка — это моя проблема, или мы как-то по-другому говорили зимой?

— Безопасность твоей шкурки стала безопасностью нашей организации… — попробовал воздействовать на логику Бродяга.

Отлично разбирающаяся в компьютерах и программах, умеющая с лёта расшифровать логику чужой защиты, Анька с собственной логикой была не в ладах. Да и важность задач, о которых только и талдычил при редких встречах Бродяга и кое-кто еще из подполья, начинала раздражать девушку.

— Мог бы сразу сказать, что теперь действует блатное правило "вход — рупь, выход — два", — прокомментировала Анька, зачем-то старательно выводя Бродягу из равновесия.

Тот психанул, ударив себя кулаком по колену, собрался было в сердцах ругнуться и выгнать вон наглую девку со светлой головой, темной биографией и замашками уличной проститутки, но его опередил Паша.

— Сунул бы я тебе по сопатке, — размеренно, глядя в глаза в Аньке, сказал он. — Да вот беда, ты же после этого выживешь, да не просто выживешь, а и меня своим языком доконаешь… злая ты, не буду больше с тобой водиться…

И эта детская угроза испугала Аньку сильнее, чем перспектива встречи с "ликвидаторами", чем все нравоучения Бродяги, чем обещания Архитектора-Володи лишить премии…

— Я больше не буду, Паштет, — сказала Анька, пытаясь обнять Пашу, но — рук её не хватило, и она просто прислонилась к его широкой груди.

Паша осторожно и нежно погладил её по голове.

— Все в порядке, — сказал он, через макушку Аньки обращаясь к Бродяге. — Мы сделаем, как надо…

— Переходите на нелегалку? — вздохнул было с облегчением Бродяга.

Но Анька не дала ему насладиться маленькой победой над собой, тем более, что была она одержана совсем не руководителем подполья, а одним из самых известных боевиков-"исполнителей".

— Какую на хрен нелегалку? — возмутилась Анька, разворачиваясь лицом к Бродяге и будто бы прикрывая собой Пашу, хоть и выглядело это забавно. — Вычислять будем, кто Паштета на свадьбе сдал…

Несколько секунд в комнате стояла гробовая тишина. Потом Бродяга обхватил голову руками и страстно и болезненно замычал… Звук этот напоминал рев могучего, но смертельно раненного зверя…

…- Паша, а ведь меня завтра на работе никто не ждет, — задумчиво сказала Анька, когда они покинули не слишком гостеприимные и совсем не комфортабельные апартаменты Бродяги после совершенно безрезультатного визита, в очередной раз показавшего, что подполье — само по себе, а Анька, хоть и сотрудничает с ним, но — тоже сама по себе.

— Ёще как ждут… — засопротивлялся Паша.

— Ты не понял, конечно, наблюдение будет, может, и "ликвидаторов" подошлют, что б как в кафе не опозориться, но — не ждут, что я приду. Чувствуешь разницу?

— Ты опять придумала какую-то авантюру? — подозрительно спросил Паша. — И почему у Бродяги молчала?

— Знают двое, знает и свинья, — подмигнула Анька. — Есть из подполья утечка, причем очень серьезная, это я уже давно просчитала…

— И молчишь? не можешь источник вычислить и всех из-за этого подозреваешь?

— Из разных источников информация утекает, — призналась Анька. — Если бы у меня была паранойя, я бы сказала, что вся верхушка подполья, ну, или, как минимум, половина её, работает на "ликвидаторов"…

— Ну, это уже перебор, — неодобрительно покачал головой Паша.

— Вот поэтому я к себе паранойю не допускаю, но и планами своими ни с кем не делюсь, — засмеялась Анька.

— А со мной? — улыбнулся Паша.

— С тобой поделюсь, — Анька попыталась погладить Пашу по бритой голове, но достать не смогла, а подпрыгивать сочла ниже своего достоинства, поэтому скользнула прохладной ладошкой по щеке. — Слушай, чего я намудрила…

Накануне

Паша проснулся, как обычно, по внутреннему своему будильнику, который вот уже лет пятнадцать ни разу его не подводил.

Из окна в узкую комнатку-пенал дешевого гостиничного номера вливался серый свет раннего утра. Рядом, уткнувшись носом к стенке и вытянувшись в струнку, тихо-тихо, неприметно посапывала Анька, укрытая поверх одеяла тяжелой кожаной курткой Паши.

Вчера, весь вечер и полночи, она просидела за экраном компьютера, старательно "ставя мины", запуская вредоносные программы и синхронизируя их по времени, что бы с утра лишить городские власти телевидения, радио, а потом и телефонной связи. Если всё это сложится так, как планировалось штабом подполья, то сегодняшний день наверняка войдет в историю. Давненько подполье не организовывало и не проводило крупных акций, ну, если не считать, конечно, террора и диверсий, но там были точечные удары по отдельным личностям или объектам, вроде бы, простое напоминание о себе, а тут предполагалось едва ли не всенародное выступление против власти.

"Всенародного, как всегда, конечно, не получиться, — размышлял Паша, ленясь сразу после пробуждения вскакивать с постели в утренний холод плохо отапливаемого номера. — Но кто-то же все равно выйдет на улицы. И "ликвидаторов" обязательно выведут, охранять порядок и собственность законопослушных граждан. Вот и можно будет от души пострелять. Вот только куда-нибудь подопечную мою на это время пристроить".

Как и положено людям практичным и прагматичным, Паша часто мечтал о несбыточном. Пристроить Аньку в тихое место, а самому погулять по взбунтовавшемуся городу и была как раз такая неосуществимая мечта.

Эта симпатичная помесь очаровательной миниатюрной девушки с наглым, беспардонным чертенком, плюющим на всех, которая спала сейчас рядом с Пашей, своим поведением оставляла место только мечтам.

Вот вчера, после обеда в дешевой и грязной столовке заводского района, где обедали обычно рабочие-сборщики с местного цеха, за несколько часов до начала вторжения в электронные сети городских властей, телевизионщиков и службы "ликвидаторов", Анька исчезла почти на четыре часа, просто попросив Пашу не волноваться.

Со времен последней их встречи с Бродягой Паша доверял Аньке кое в чем даже больше, чем себе, но не волноваться в такой ситуации смог бы только киборг, имеющий вместо сердца реактор. И дело даже не в том, что случайное задержание Аньки "ликвидаторами" или их помощниками означало срыв завтрашнего массового мероприятия, а уж к чему мог привести целенаправленный арест девушки, и думать было страшно. На самом деле Паша волновался только за девушку, её целостность и сохранность, плюнув в душе и на подполье, и на его руководство, и даже на тех, кто собирался завтра выходить на улицы и оказывать сопротивление "ликвидаторам". И в этом он признался себе честно после первого же получаса ожидания. А уже через два часа Паша махнул рукой и загнал все страхи куда-то в глубину души. Поделать уже ничего было нельзя, но вот "радовать" штаб подполья, требующий ежечасного доклада об обстановке вокруг них, исчезновением ключевой фигуры завтрашних событий Паша не стал, представляя себе реакцию на свое сообщение. А может быть, тут большую роль сыграла вера в Аньку?

Так или иначе, но нахальная девчонка появилась в той же столовке с таким видом, будто только что, пять минут назад, выходила в туалет. Пережевывающий очередную котлету Паша только крякнул укоризненно, когда Анька присела за стол.

— Где ты была спрашивать бесполезно… — констатировал Паша.

— Ага, — кивнула Анька, весело сверкая глазами.

— А я уже думать начал, что лопну от здешних котлет и компота, — пожаловался Паша.

— Не лопнешь, — утешила Анька, — в тебя много влезет.

— То, что через двадцать минут нас ждут в институте, ты хотя бы помнишь?

— А зачем же я тогда вернулась-то? — удивилась Анька. — Дожевывай котлетку, и поехали… бездельник…

Паша аж закряхтел от такой несправедливости, но решил промолчать, продолжая делать вид, что ничего не произошло.

— Ты завтра всё увидишь, — пообещала Анька, когда они садились в машину.

Паша недоверчиво покачал головой. Чего уж там напридумывала за время своего отсутствия Анька, он даже представить себе не мог.

И еще он не мог себе представить, как эта девчонка лихо управляется с компьютером, хозяйничает в закрытых, защищенных системах телецентра, радиостанций, а потом — и в электронном обеспечении "ликвидаторской" связи и телефонной станции. Всё это он видел впервые за полгода общения с этим маленьким чертенком.

Закинув ногу на ногу и то и дело затягиваясь ароматным дымком сигаретки, Анька с лихой небрежностью знающего свое дело профессионала постукивала по клавишам взятой на колени клавиатуры, присвистывала, углядев на экране что-то знакомое, презрительно фыркала на защитные программы, старающиеся не пусть её дальше положенного простым смертным уровня.

Все это действо происходило в маленькой подсобке, на первом этаже когда-то богатого и знаменитого на весь мир института физики земли. Его, как центр управления пиратским налетом, выбрала сама Анька за многочисленные, на удивление хорошо сохранившиеся линии связи. А руководство подпольем одобрило потому, что институт давным-давно перестал быть богатым и знаменитым, сдал почти все свои лабораторные площади в аренду всяким мелким частникам, практически не охранялся. Вошедшие через один из подъездов Паша и Анька не могли привлечь ничьего внимания, таких прохожих здесь ежедневно бывали тысячи.

Пристроившийся у приоткрытой двери Паша, стараясь не смотреть на Аньку, контролировал часть коридора, а еще двое выделенных подпольем, но знакомых лично Паше боевиков прикрывали подъезд. Анька к этим мерам предосторожности отнеслась с полным пренебрежением. "Хулиганов от меня ты отгонишь, — сказала она Паше, когда он расставлял своих временных подчиненных. — А мой взлом никто не просечет до завтра. Тут уж голову на отсечение даю".

И в самом деле, никаких происшествий за время вторжения Аньки в чужие компьютеры не случилось. Но, несмотря на внешнюю легкость и профессиональную небрежность в работе, Анька за экраном устала так, что отказалась и от ужина, и от возможности "на посошок" заглянуть в какое-нибудь злачное место, как следует выпить и развлечься. "Думаешь, завтра уже не до развлечений будет?" — критически глянула она на Пашу. Тот только пожал плечами. Предстоящий бунт был совсем даже не первым на его боевом счету, и Паша сейчас, ничуть не сомневаясь внешне в успехе, продумывал безопасные пути отхода из города. Этим заканчивались все предыдущие выступления подпольщиков, и Паша не ожидал от очередного особого успеха.

В маленькой, на два десятка номеров, гостинице на окраине города, где не спрашивали документов, не интересовались именами, но требовали в уплату только наличные монеты, Анька так лихо прикинулась профессионалкой, ведущей в номер клиента, что Паша, с неожиданным, легким уколом ревности, подумал, что роль свою девушка учила не по учебникам и наблюдениям за другими.

В холодном, узком и плохо освещенном номере Анька повалилась на постель и заявила, что до утра никуда отсюда не двинется. "А в туалет?" — невозмутимо осведомился Паша. "Сам меня туда отнесешь", — отрезала Анька, по-детски показав ему язык.

— И не подумаю, — возразил Паша…

И тут Анька как будто проснулась, отодвинулась, наконец-то, от бесчисленных цифр, выстроенных в стройные колонки, от плывущего по экрану отсчета времени до объявления внутренней тревоги, от усталости глаз и пальцев…

"Если изнасилование — это половое сношение с применением силы, то меня вчера точно изнасиловали", — подумал Паша, разглядывая потолок.

Анька была неистовой, жадной, изобретательной до постельных удовольствий, раз за разом оживляя вроде бы окончательно потерявшего силы Пашу. Сначала он удивился, потом затормозил в шоке, но, в конце концов, природа взяла свое. Сейчас, после пробуждения, Паша с легким стыдом вспоминал, что подобного у него в жизни еще не было, слишком уж неприхотлив и нетребователен он был к случайным партнершам, а заводить постоянную связь при своем образе жизни считал нечестным по отношению к женщинам. Да еще и эта концовка, когда Анька, ласково погладив его по груди, отвернулась к стенке и уснула в считанные секунды.

"А пусть и изнасиловала, зато — приятно, — ухмыльнулся Паша своим мыслям и воспоминаниям, — жаль, такое вряд ли повторится…"

Он был слишком старым со сравнению с Анькой, слишком битым жизнью и циничным, что б не понимать, что девушка просто разряжалась после утомительной и нервной работы. Радовало только, что для разрядки она выбрала его, и этот случайный секс еще больше сблизил этих, казалось бы, совершенно разных людей.

Не торопясь, Паша встал с постели, с удовольствием ощущая, как волны холода обрушились на его тело. Холод он не любил, но привык все жизненные неудобства переносить стоически, невозмутимо и спокойно, как бы тяжело это ему не давалось. Бесшумно одевшись и еще раз убедившись, что Анька не собирается просыпаться, Паша выскользнул из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь. И только в коридоре начал превращаться в туповатого бандита-быка, взявшего вчера на ночь проституточку и получившего с него требуемое.

Таким: чуть насупленным, но довольным и добродушным, — он появился в маленьком вестибюле возле конторки администратора, хозяина и коридорного этой гостиницы.

— Какие новости? — вместо приветствия спросил Паша, задержавшись у конторки.

— Ночь прошла тихо — самая свежая и хорошая новость, — заученно заулыбался коридорный. — А у вас, надеюсь, тоже всё в порядке?

— Да уж, девка — огонь, — проговорил Паша вальяжно, чувствуя на душе неприятный осадок от собственных, пусть и наигранных, слов. — Под утро уснули…

— Рад за вас, — отозвался для поддержания разговора коридорный, которому все равно было, как прошла ночь у Паши, каковой в постели оказалась Анька; он больше всего на свете хотел, что бы побыстрее явился, наконец, его сменщик, он же компаньон по содержанию этого маленького притончика, и тогда можно будет с чистой совестью завалиться спать.

— Ты, слышь, как тебя, — продолжил свою роль Паша, — а выпить-то у тебя есть чего? А то ведь холодно в номерах, экономите на отоплении…

— Что нам выделят… что нам выделят, тем и гостей потчуем, — сказал коридорный, на секунду ныряя под конторку и возвращаясь на поверхность с початой бутылкой коньяка и чистой рюмкой в руке. — Вот, сам иной раз нервы успокаиваю…

Паша одобрительно махнул рукой — наливай! — и облокотился о конторку в ожидании. На глаза случайно попался пультик от подвешенного на стене телевизора, и Паша машинально взял его в руку, протягивая вторую за рюмкой.

Первый, второй, третий… десятый каналы не показывали ничего, кроме белесой ряби. У ожидавшего и надеявшегося Паши даже вспотел лоб от увиденного. "Неужели? получилось?" — мелькнула шальная мысль, но тут коридорный вежливо отобрал у него пульт и начал самостоятельно щелкать с канала на канал.

— Вот ведь, как сглазил, — пожаловался он Паше. — Даже кабельное не показывает, а уж там-то чему ломаться?

Паша махнул рукой и в один глоток влил в себя коньяк, стараясь, что бы радость у него из души не выскочила на лицо…

Пробужденная им и узнавшая, что её труд не был напрасным, Анька сладко зевнула и, обняв покрепче, потащила Пашу к себе. И они проспали еще полдня, пока…

Пока взъерошенные и нервные программисты объясняли своим руководителям, почему невозможно перевести и теле и радиовещание на запасные частоты, уловившие суть происходящего "ликвидаторы" объявили в своих подразделениях тревогу и переход на казарменное положением всем, вплоть до начальника Службы. И хорошо, что успели, потому что через полчаса после этого в городе перестала работать телефонная связь, а биллинговая программа внутренней радиосвязи Службы вышла из строя и, похоже, навсегда.

Ближе к полудню кто-то из пропагандистского отдела под страстным нажимом городских властей сообразил: быстренько мобилизовали мающихся от безделья дикторов телевидения, прихватили кого-то и с частных радиостанций, усадили их в машины, оборудованные громкоговорителями, и проехались по центру, разъясняя жителям, что неполадки в работе радио и телевидения вызваны "хулиганскими, действиями некоторых люмпенов экстремистского толка, желающих посеять панику и страх в городе и под шумок поживиться чужим имуществом". Ни к чему хорошему это объявление не привело. Те из порядочных горожан, кто пребывал в это время на работе, сообразили, что их место как раз возле своего имущества, и дружно начали покидать рабочие места, устремляясь домой. Общественный транспорт, естественно, не мог справиться с нахлынувшей в неурочный час массой пассажиров, еще большую сумятицу на дорогах вызвали частники, старающиеся первыми вернуться домой для самостоятельной охраны собственного имущества. Многие, не выдержав томительного ожидания в пробках, выходили из автобусов, бросали свои машины и двигались к дому пешком. Ошалевшие "ликвидаторы", завидев толпы людей на улицах, целеустремленно движущиеся в примерно одном направлении, не совладали с нервами и кое-где применили шоковые гранаты и слезоточивый газ. Еще больше их взбудоражили слухи о том, что посланные в окраинные районы машины с громкоговорителями исчезли без следа.

Озабоченные хозяева закрывали, во избежание, магазины, кинотеатры, рестораны и бары, ну, разве что, кроме самых отчаянных, надеявшихся подзаработать в этой всеобщей неразберихе и путанице.

Во второй половине дня, когда, наконец-то, схлынул основной поток народа, перемещающегося с работы в свои дома, на улицах стало поспокойнее, и общая нервозность обстановки пошла на спад, ликвидаторы рискнули взять под контроль основные перекрестки в центре города, выставив на них блокпосты, и направили по центральным улицам патрульных с приказом пресекать возможные случаи мародерства и нарушения общественного порядка. На окраины руководство Службы посчитало за лучшее не лезть, мол, потом разберемся, что там происходит, когда наладится связь и уляжется первая волна растерянности. Но растерянность никак не хотела "укладываться". Вслед за телевидением, радио, телефонной связью исчезла и спецсвязь службы ликвидаторов, и даже — такого вообще не ожидал никто — старинная, но вполне работоспособная и сверхнадежная бывшая армейская связь. И если со спецсвязью Службы еще можно было хоть как-то взвалить вину на компьютерных хулиганов, взломавших пароли, но армейская связь с компьютерами никак не общалась и отключена была просто вручную с одного из давно забытых, секретных резервных пультов.

Кто-то из самых догадливых в руководстве Службы, по рангу своему допущенный к хозяйственным секретам, послал небольшую группу "ликвидаторов" на склад госрезерва, где, кроме консервов, сахара, муки и керосиновых ламп, находились и старинные полевые телефоны. Группа исчезла, как до этого исчезли машины с громкоговорителями на окраинах города. Но вот беда — склад-то находился в центре, и списать исчезновение группы на происки хулиганствующих люмпенов никак не получалось. Впрочем, об этой попытке хоть как-то обзавестись связью мгновенно забыли. На улицах города начали появляться сначала небольшие, а потом все более и более многочисленные группы горожан, сопровождаемые вооруженными людьми с красными повязками на рукавах. Сперва в эти донесения от блокпостов с окраин центра (вот какая тавтология получается) не поверили, но вскоре, при попытке задержать идущих к центру с окраины граждан, был, то ли уничтожен, то ли рассеян один блокпост, потом — другой. Уцелевшие и сумевшие пробраться обратно, в подконтрольные Службе кварталы города "ликвидаторы", как один говорили, что их атаковали вооруженные люди, хорошо обученные бою в городских условиях, имеющие между собой какую-то связь и требующие только одного: сложить оружие и не мешать свободному передвижению народа к центру.

Впрочем, особых подтверждений паническим заявлениям пострадавших от рук бунтарей "ликвидаторов" не находилось. Никаких вооруженных отрядов не накапливалось вокруг центра города, никто не рвался штурмовать телецентр, "Дом Власти", здание Управления службы "ликвидаторов". Не гремели взрывы, не бушевали пожары. Казалось, город замер, ожидая, чем же закончится какое-то робкое, нерешительное противостояние разрозненных групп подпольщиков и растерянных городских властей.

То самое утро

Утро началось, как и положено у всех нормальных людей, с мелких, пакостных неприятностей. Едва сбросив ноги с кровати на пол, Велемор наступил на пивную пробку, негромко выругался и потратил минут десять на поиски тапочек, которые — он точно помнил — перед сном оставил на привычном месте. Но, видимо, среди ночи ими воспользовалась оставшаяся переночевать баламутная подружка, и запихнула несчастную домашнюю обувь глубоко под кровать, подложив на ее место пробку.

Чертыхаясь про себя и старательно протирая глаза, Велемор отправился в уборную, где его ждала очередная пакость в виде закончившейся туалетной бумаги, а потом и в ванную, где, слава богу, ничего страшного, кроме собственного отражения в зеркале, он не обнаружил.

Старательно вычищая изо рта последствия вчерашнего, Велемор, не доверяя зеркалу, ощупал скулы, с тоской удостоверившись, что бриться перед появлением на работе придется обязательно, несмотря на подрагивающие руки и абсолютное отсутствие желания. Но — кое-как содрав со щек и подбородка отросшую щетину и ухитрившись при этом ни разу не порезаться — Велемор почувствовал себя гораздо лучше и бодрее, и даже сумел без напряжения и внутренней борьбы вскипятить воду и заварить себе крепкого, ароматного чая из старых, почти неприкосновенных запасов. Еще, на счастье, в холодильнике обнаружился недоеденный вчера лимон, а на столе — почти полная сахарного песка банка из-под растворимого кофе.

Глоток… еще глоток… горячий чай, сдобренный лимоном и сахаром — как мало надо с утра человеку для счастья… и на душе полегчало, из головы исчезла непонятная (впрочем, вполне понятная) муть, куда-то далеко и надолго ушла резь из глаз… и пальцы перестали подозрительно подрагивать… но…

В самый разгар наиприятственных ощущений избавления от похмельного синдрома на пороге маленькой, компактной и уютной кухоньки появилась взлохмаченная, помятая со сна подруга.

— Во, уже похмеляешься, — прокомментировала она очевидное вместо "доброго утра" и, не дожидаясь ответа, пошлепала босыми ногами в уборную.

Велемор успел покривиться, но усилием воли заставил себя не слышать звонко бьющей в унитаз струи и шума воды из сливного бачка. "Хорошо хоть кушать не начал", — подумал он, отводя глаза от заветревшего за ночь бутерброда с копченой колбасой. Тем временем подруга, сверкнув голой попкой, перебежала в ванную, откуда опять зашумела вода, но теперь звук этот не вызвал приступа бессмысленного раздражения и тупой злости у Велемора. Он в два приема, стараясь не обращать внимание на сухость и слегка затхлый запашок, проглотил бутерброд и от души запил его сладко-кислым чаем.

Из ванной подруга вышла уже слегка причесанной и умытой, хотя помятость на лице сохранилась. Присев возле стола и почти положив на него свои сочные большие груди с крупными яркими сосками, подруга переспросила, зевнув:

— Похмеляешься? А как же я?

И не успел Велемор хоть что-то ответить, как девушка нырнула головой в холодильник, пошуровала там и, разочарованно вернувшись к столу, уточнила:

— Так ты чай хлебаешь с утра… А что, больше ничего не осталось в доме?

— Не осталось, — злорадно сказал Велемор. — Ты вчера даже пиво утреннее выжрала…

— Да не могла я так… — подруга осеклась на полуслове и шустро бросилась под стол.

От неожиданно резкого её движения Велемор даже дернулся, едва не опрокинувшись вместе с табуретом, но девушка уже появилась над столешницей, с восторженным видом сжимая в руке бутылку из-под водки, в которой еще оставалось не меньше трети напитка.

— Ну, вот, я же помню, что не всё выпили, — хвастливо заявила она.

"Её бы энергию, да в мирных целях", — тоскливо подумал Велемор, наблюдая, как девушка мечется по кухне, доставая из шкафчика стакан, из холодильника — остатки какого-то салата, из микроволновки — засохший и забытый там вчера кусок пиццы.

— Ты это… особо-то тут не того… — пробормотал Велемор, с отвращением глядя, как девушка наливает в стакан, а потом вливает в себя водку и начинает энергично чавкать, заедая спиртное.

— Меня Магда зовут, если забыл, — хихикнула подруга, не обращая внимание на гримасы Велемора.

— Я помню, — согласился Велемор, — ты это… не раскладывайся тут очень-то. Мне через полчаса на службу, так что лучше иди одеваться…

— Куда одеваться? — возмутилась Магда, вновь наливая себе водки. — Я сейчас могу только выпить, да еще поспать, а ты — как сам знаешь…

Положив ладонь на лоб, Велемор то ли вздохнул, то ли застонал. "Вот тебе еще одно приключение с утра, — сказал он сам себе. — И куда её теперь девать?"

— Не кочевряжься, — попросил он подругу. — Я тебя одну здесь не оставлю, и сам не останусь.

— Вот вы, мужики, все такие, — заявила Магда, поглотив порцию водки и уже не закусывая. — Как удовольствие получать, так чего хочешь понаобещают… а как девушке просто отдохнуть после вчерашнего, так — пошла вон…

— Можно подумать, ты удовольствия никакого не получила… — непроизвольно огрызнулся Велемор, понимая, что не стоило бы этого делать.

— А что — мы вчера еще и сексом ухитрились заняться? — изображая блондинку, спросила Магда.

— Да какая разница, чем мы вчера занимались, — уже тверже сказал Велемор. — Было или не было… а сейчас тебе одеваться пора.

Подруга обиженно надула губки, видимо, размышляя, что бы еще такого сказать грубияну, но ничего толкового не придумала и полезла на холодильник за притулившейся там пачкой сигарет.

"Никому верить нельзя… ну, просто никому, даже себе, — тоскливо подумал Велемор, — ведь зарекался уже сколько — не оставлять никого на ночь, а вот на ж тебе, опять…"

Пока подруга лазала за сигаретами, он быстренько сунул руку под стол, в потайной ящичек, наощупь достал оттуда несколько монеток, зажал их в руке и положил кулак на столешницу, делая вид, что так и сидел все те секунды, пока Магда не видела его.

А она с горестным вздохом извлекла из пачки помятую сигаретку и уставилась на Велемора чуть мутноватыми светлыми глазами, ожидая, что он подожжет и протянет ей спичку, ну или чиркнет зажигалкой. Но Велемор сидел, не реагируя на безмолвную просьбу, будто забыв о застольном этикете, и потихоньку прихлебывая уже остывающий чаек. Презрительно фыркнув, Магда тряхнула грудями и полезла к подоконнику, на котором заметила помятый спичечный коробок. Хорошо хоть, что в нем нашлась парочка спичек, и девушка с заметным наслаждение втянула в легкие дым.

— Форточку хоть приоткрой, — попросил Велемор, морщась. Приходя в себя с похмелья, он не мог ни курить, ни пить спиртного, так уж организм устроен.

— Холодно, — повела голыми плечами Магда, — продует еще…

— Так ты бы оделась, тем более, мне двадцать минут осталось до выхода, — толсто намекнул на тонкие обстоятельства Велемор.

— Так я-то никуда не собираюсь, разве что в магазин, за добавкой, — парировала подруга.

Она вернулась за стол и поискала что-нибудь, способное заменить пепельницу, но не нашла и стряхнула пепел в мисочку со старым салатом. Велемор поморщился и, разжав кулак, выложил на стол три серебряные монетки, заметив, как при виде их блеснули секунду назад рассеянные глаза Магды.

— Вот, возьми на магазин, — сказал Велемор, — только продолжи где-нибудь в другом месте…

— Вот так бы с этого и начинал, — ответила подруга.

Она провела рукой над столом, и монетки, кажется, сами прыгнули ей в ладонь. Магда быстренько "затоптала" окурок в миске с салатом и сказала:

— Я сейчас…

Сверкнули ягодицы, уходящей в комнату девушки, и Велемор, наконец-то, остался один, в относительной тишине. По привычке смотреть по утрам новости, он подхватил заляпанный вчера жирными пальцами пульт от телевизора и нажал кнопку, но экран отозвался на включение серой рябью. Пощелкав переключателем, Велемор убедился, что сигнала нет ни на одном их каналов. "Вот еще новость… антенну, что ли на доме отключили?" — подумалось ему. Такого еще не было за несколько лет проживания его в этом доме, и потому в голову полезли мысли одна отвратительнее другой. Но Велемор, понимая, что мрачные размышления его связаны, прежде всего, с утренним состоянием "после вчерашнего", особо не взволновался. "Все равно через час на работе всё узнаю", — решил он, поднимаясь из-за стола.

В комнате Магда, честно отрабатывая полученные монетки, искала в постели и под ней свои трусики и лифчик, бормоча себе под нос что-то ругательное, но беззлобное. Стараясь не обращать на нее внимания, Велемор достал из шкафа свежие носки и рубашку и принялся одеваться.

Когда он закончил, подруга, плюнув на безрезультатные поиски, напяливала на себя брючки и свитерок. Понимая, что ругаться и торопить ее бессмысленно, Велемор обреченно отвернулся к окну.

— Ну, и чего ты застрял там? — поинтересовалась Магда.

— Идем, — не отвечая на подкол, коротко бросил Велемор.

При выходе на лестницу Магду слегка занесло, и пришлось Велемору поддерживать ее под локоток, пока они не вышли из подъезда. "Специально ведь цепляется за стенки, что соседи видели, с кем она выходит, — зло подумал Велемор, отпуская локоть девушки. — Авторитет что ли так зарабатывает…"

— Ты меня до магазина подбросишь? — прильнула было Магда к груди Велемора, но тот резко отстранился и указал в сторону:

— Вон он, магазин твой, а мне в другую сторону…

— Ну, какой ты грубый, все мужики такие… — завела было привычную песню Магда, но мужчина уже шагал в направлении своей машины, поставленной довольно далеко от подъезда и, при этом, в самом деле, в противоположной от магазина стороне.

Магда проводила его взглядом, размышляя, высказать что-нибудь громкое и обидное на прощание или не надо, но потом решила, что магазин для нее сейчас важнее, да и в будущем, кто знает, как сложится, а вдруг этот мужчинка, такой весь из себя этим утром, понадобиться по какому-нибудь нескромному делу. Тяжко вздохнув про себя и махнув рукой, девушка энергично затрусила к вожделенному магазину. Выделенных Велемором денег ей хватит на пару-тройку дней, а потом уже придется думать, где взять еще…

А Велемор, усаживаясь за руль, в который уже раз пообещал себе не таскать домой даже неплохо знакомых девочек из бара, а уж тем более, не оставлять их в квартире на ночь.

Перекресток миров

Похожие на мифических атлантов, закованные в спецброню жилетов, налокотников и наколенников, да и сами по себе отнюдь не маленькие по габаритам, бойцы сводного отряда "ликвидаторов", собранного в пожарном порядке, выстроились поперек улицы, взяв наизготовку короткоствольные пистолеты-пулеметы и расстегнув заранее кармашки с запасными обоймами, шоковыми гранатами и газовыми масками. Они стояли, подпирая плечами сумрачное, серое небо, и казалось нет в мире силы, способной сдвинуть эту шеренгу, заставить бойцов отступить хотя бы на шаг. А позади первого ряда, по флангам, пристроились два "ликвидатора" с готовыми к действию ручными гранатометами, уже заряженными слезогонкой.

"Ликвидаторы" добирались до означенного им в оперативном задании перекрестка пешком, благо, от здания управления, где они сгруппировались, это было совсем недалеко, но кто-то остроумный, иначе не скажешь, из канцелярских крыс, распорядился, и к перекрестку подогнали два спецавтобуса для задержанных. Сейчас они скромненько прятались за углом дома, готовые по команде выдвинуться и распахнуть "гостеприимные" двери перед обработанными слезогонкой и кулаками "ликвидаторов" люмпенами, да и вообще, перед всеми, кто попадет под горячую руку.

Метрах в двухстах от "ликвидаторов" нестройно толпились горожане, всё больше люмпенского вида, разномастно одетые, молодые, некоторые — с красными повязками на рукавах. Они остановились здесь, едва только завидев выстраивающихся поперек улицы "ликвидаторов" сводного отряда. И хотя с виду горожане были самыми обыкновенными, вряд ли чем-то особым отличающимися от людских толп, недавно прошедших по соседним улицам, внимательный глаз помощника командира отряда выделил среди них особую группу, человек в пятьдесят-шестьдесят, одетую в странные длинные поношенные и мятые шинели серого и зеленоватого цвета, изрядно потертые, помятые картузы, с треснувшими и сломанными козырьками и высокие, запыленные сапоги из грубой кожи. Из-за плеч у них выглядывали странные, длинные, винтовочные стволы с примкнутыми штыками, поблескивающими в начинающих сгущаться сумерках, на спинах горбились небольшие, разномастные, но одинаково потертые вещевые мешки. И стояли эти люди не просто кучкой вокруг своих лидеров или просто более болтливых мужичков, а в некоем подобии строя, хоть и неровного, но, тем не менее, заметного на фоне остальных горожан. И лица у них были не городские, обветренные, морщинистые, плохо выбритые, уверенные в себе — чужие.

Среди серых чужаков то и дело мелькали худенькие ножки миниатюрной, коротко стриженой девушки лет этак чуть за двадцать. Она торопливо, но без суеты прохаживалась вдоль строя, о чем-то говорила с мужчинами; то ли поправляя, то ли просто успокаивая себя и их, касалась открытой ладонью отворотов длинных шинелей, и, наконец, замерла чуть в сторонке, на фланге, у самой стены дома, в котором располагался не самый плохой в городе, но сейчас закрытый ресторан. Вход в него выделялся ярким пятном облицованной под дуб широкой двери среди серо-розовых стен домов и декоративным крылечком примерно посередине между бойцами сводного отряда и толпой горожан.

К девчонке, спокойно стоящей у стены и разглядывающей выстроившихся "ликвидаторов" с интересом энтомолога, наблюдающего редких, но удивительно гадостных жучков-паразитов, подошел крупный, высокий, бритоголовый мужчина с мягкими повадками медведя и негромко спросил:

— Ну, и кто это?

— Мои друзья, — беспечно махнула рукой Анька.

— Какие друзья? откуда? — не понял Паша.

— С обратной стороны Луны, — засмеялась Анька, — не веришь, что ли?

— Верю-верю, — поспешил успокоить девушку Паша, захочет — сама расскажет. — Вот только здесь сейчас начнется… может, тебе отойти подальше?

— Да иди ты на хер, Паштет, — с радостной улыбкой, ответила Анька, — что тут такого будет? Или думаешь, пуля не догонит, если на полста метров отойти?

— Типун тебе на язык, — мрачно ответил Паша, — от пуль не хватало только бегать… сегодня до этого не дойдет, разве что — слезогонкой на нас махнут или водометами…

— Нет у них никаких водометов, сам глянь, — посоветовала Анька. — А на пистолеты-пулеметы, кажись, пластиковых пуль не делают. Или я не права?

— Добрая ты, а главное — оптимистичная, — посетовал Паша. — Так и предлагаешь у стенки стоять, ждать, пока пули полетят?

— Ты уверен, что они в нас полетят? — уточнила Анька.

Паша не успел ответить. Со стороны "ликвидаторов" донесся грубоватый голос, усиленный мегафоном: "Граждане! Немедленно разойдитесь по домам. Не поддавайтесь на провокационные лозунги и призывы. Сохраняйте спокойствие. В случае попыток пройти к центру города или оказания сопротивления я имею приказ открывать огонь на поражение!" И как будто в подтверждение слов шеренга стоящих локоть к локтю "ликвидаторов" дружно, на выдохе, шагнула вперед. Хрум-м-м!!! Будто гигантский молот ударил по асфальту.

Толпа на дороге заволновалась, вот только никто не захотел расходиться по домам, как призывали "ликвидаторы". Напротив, люди плотнее сбились в кучу, стараясь в опасной ситуации чувствовать локоть соседа, но представляя при этом из себя идеальную мишень для пистолетов-пулеметов, вот только "ликвидаторам" надо было подойти поближе, что б бить наверняка. А странные серые шинели, наоборот, чуть разредили свой строй, отшагнув друг от друга и скинув старинные винтовки с плеч.

"Отряд! Вперед — марш! Огонь без команды!"

Трудно сказать, для психологического давления или просто по недомыслию командир отряда не отключил мегафон, и все находящиеся на улице услышали его приказ. Казалось, толпа дрогнула, еще мгновение, и люди бросятся бежать, старательно прикрывая руками головы, не слушая никого и ничего, кроме собственного инстинкта самосохранения…

"Рота! К стрельбе залпом! Товьсь…"

Прозвучало негромко, но как-то очень весомо и доходчиво, так, что команду услышали все. Голос скрылся за лязгом затворов, приклады винтовок рванулись к плечам, примерно половина стрелков шагнула вперед и опустилась на колено, оставшиеся позади них сомкнули строй. Странный среди толпы своей сплоченностью, монолитный строй серых мгновенно ощетинился штыками…

"…Цельсь! Пли!"

Залп оглушил, заставил многих гражданских присесть в испуге. А сизый пороховой дымок, окутавший строй, на долю секунды скрыл, размазал в чужих глазах серые шинели. И тут же — без команды, зазвучал лязг затворов и звон вылетевших стреляных гильз.

Паша замер возле стены с приоткрытым ртом, даже не успев прикрыть Аньку. На его глазах тяжелые старые пули, выпущенные с расстояния в полторы сотни метров, для винтовки — в упор, просто смели шеренгу "ликвидаторов" с асфальта. Ни усиленные бронежилеты, ни специальной формы шлемы не могли спасти от устаревшего, но оказавшегося таким могучим, оружия.

"Цельсь! Пли!"

Второй залп добил стоявших позади шеренги гранатометчиков, командира отряда, кого-то из его помощников и посыльных.

— Охереть… — сказал ошеломленный Паша, но его перебил голос старшего среди серых стрелков:

— Рота! К ноге! Вольно!

И он, невысокий, худой и жилистый, усталый мужчина с землистым цветом лица, подошел к Аньке, слегка переваливаясь при ходьбе, подобно сошедшим на берег морякам.

— Ну, и как тебе, сестренка? — подмигнул он девушке, откидывая полу шинели и доставая из кармана брюк странный металлический предмет, в котором Паша не узнал, но домыслил виденный раньше только в старинных кинокартинах портсигар.

Открыв его, старший стрелков вытащил папироску, старательно, но быстро обстучал мундштук о металлическую поверхность и прикурил, ловко спрятав огонек спички в ладонях.

— Колоссально! — не скрывая восторга, едва не подпрыгнула на месте Анька. — Это… это… ну, нечто… вот, что это…

Она не находила слов, а довольный, как кот наевшийся сметаны, старший, выпустив изо рта клуб дыма, сказал:

— А ты вот судила, да рядила, что наши винтовочки против ваших автоматиков…

Толпа, первоначально оглушенная и перепуганная дружными залпами серых стрелков, чуток оживилась, и сначала по одиночке, а потом и небольшими группками начала просачиваться к разбросанным по асфальту телам "ликвидаторов". Уловившему это краем глаза старшему такое движение не понравилось, и он резко, внятно и негромко выкрикнул:

— Взводный! Старшина! Организовать сбор трофеев, выставить боевое охранение! Бегом, бегом, братцы!

Старший тут же повернулся вновь к Аньке, оставив за спиной легкую суету, гулкий стук сапогов по асфальту и шуршание шинелей. Часть его стрелков по указке старшины резво бросилась к поверженным "ликвидаторам" и принялась активно отгонять от тел желающих поживиться оружием и снаряжением горожан. Впрочем, этим дело не ограничилось, стрелки принялись сами собирать пистолеты-пулеметы, обшаривать карманы бронежилетов, стаскивая трофеи к декоративному крыльцу ресторанного входа. В этой суете то здесь, то там взлетали в воздух приклады винтовок, обращенных штыками к земле. Это стрелки привычно и старательно добивали раненых, экономя боезапас.

Пару раз, исключительно для проформы, старший бросил взгляд через плечо на работающих стрелков, а потом спросил Аньку, вежливо кивнув на оцепеневшего у стены Пашу:

— Это твой, что ли? или как у вас тут водится?

— Да у нас по-всякому водится, — улыбнулась Анька и почти прильнула к старшему. — А это мой… ну, друг и даже больше немножко… просто не ожидал он от вас такого, да и я, честно говоря…

— А что тут от нас? — польщенный похвалой засмущался старший. — Ну, стрельнули пару раз, разве это дело? вот бывали дела, когда неделю, да по пять патронов на ствол, да штыковая пару раз на день… и из кормёжки — одни сухари с водой…

— Ох, я тут балаболю, как маленькая, — спохватилась Анька, — вас же покормить надо, да и на ночлег устроить…

Она рванулась было куда-то, зачем-то… но тут Паша остановил девушку твердой рукой.

— Вот, — кивнул он на крылечко ресторана, возле которого уже возвышалась приличная горка оружия и снаряжения погибших "ликвидаторов". — Тут и покушать найдется, да и на ночь вполне устроиться можно…

— Точно! — обрадовалась Анька. — Паштет, ты гений!

Прислушивающийся к их разговору старший спросил:

— А чего это у вас тут будет? Дом-то здоровенный…

— Здесь, на первом этаже, ресторан, — пояснила Анька, — только сейчас закрыт, сам понимаешь, такие дела творятся, с перепугу многие позакрывались до лучших времен, но там продукты наверняка есть… Сумеем сами себе ужин приготовить?

— Было б из чего, — оживился старший. — Эй, Семен и Волька! Давайте-ка, вскройте дверку…

То, что старший назвал "дверкой" представляло из себя хорошую стальную дверь, усиленную металлическим каркасом, и взломать её было не так-то просто даже с помощью автогена, но оказалось, что два приклада старинных винтовок, четыре руки стрелков, легкое поминание ядреной матери и какое-то странное приспособление, извлеченное стрелком Волькой откуда-то из-под шинели, справляются не хуже.

Изнутри помещения на грохот вскрываемой двери сунулся было затянутый в черный комбинезон охранник, похожий больше на сбежавшую из зоопарка гориллу, чем на человека. Привыкший пугать низким лбом, перебитым носом и глубоко сидящими черными глазами перебравших посетителей и случайно сунувшихся к входу люмпенов, он попробовал было рыкнуть на входящих… Худенький и невысокий, но энергичный и какой-то необычайно быстрый Волька неуловимым, привычным движением перехватил винтовку и, не задумываясь, въехал прикладом в живот охраннику. Тот успел открыть рот и послушно сложиться пополам от удара, как Волька отпихнул его ногой с дороги и прошел в вестибюль ресторана, окликая товарищей:

— Это ж гляньте, как тут буржуины-то обустроились…

Стрелки, переглядываясь и пересмеиваясь, хлынули в помещение ресторана, толкаясь и беззлобно поругивая друг друга.

— Устали ребятки, стосковались по нормальной-то жизни, что б и за столом, и с вилками-ножами… — пояснил старший для Паши, потому что Анька, и это было очень заметно, в таких вот пояснениях не нуждалась.

Впрочем, дружное нашествие воинских порядков в роте не отменило; пока одни стрелки хозяйничали на кухне и в баре, занимали места за столиками, покрытыми чистыми, белоснежными скатертями, и распаковывали свои заплечные мешки, которые они смешно называли "сидорами", другие отправились за перекресток в боевое охранение, еще кто-то прошел к черному, служебному входу, а двое заняли места в вестибюле, присматривая за улицей.

Паша, скромно облокотившийся на стойку бара, только глазами водил по сторонам, удивляясь, как ловко и слаженно действовали неизвестно откуда появившиеся в городе удивительные стрелки. А Анька, уже устроившаяся за столом вместе со старшим и его помощником по хозяйственной части, старшиной, скалилась в улыбке и подмигивала Паше, учись, мол, как надо… это тебе не наша партизанщина с красными повязками…

День забот

Уже при входе в здание Управления Велемору показалось, что он попал в растревоженный улей. Конечно, дознаватель в жизни своей никогда не был на пасеке, мёд видел только расфасованным в магазинах, но почему-то именно такое сравнение почудилось ему уже при стандартной проверке документов у входа.

По коридорам метались озабоченные коллеги, причем, явно озабоченные не текущими делами, а нарушением сложившегося, устоявшегося за годы порядка вещей. А вот начальства, даже самого мелкого, в коридорах и на лестнице видно не было. Затаилось начальство в своих кабинетах, то ли что-то решая, то ли, наоборот, стараясь ничего не решать.

"Ой-ёй-ёй… это ведь получается, что телевизор не случайно работать-то перестал", — подумал Велемор, удостоверившись у дежурного, что ключи от комнаты резервных дознавателей уже кто-то взял.

— Погромы на окраинах, — нервно огорошил Велемор сосед по комнате, отлученный от следственных дел за не вовремя случившийся запой. — Люмпены бесятся…

— Не просто так бесятся, — угрюмо подтвердил второй коллега, усердно терзая настольный телефон в тщетных попытках кому-то дозвониться.

Не отвечая, только коротко кивнув в знак приветствия, Велемор подошел к своему столу, выкрадывая на него из карманов пальто сигареты, зажигалку…

В комнату ураганом ворвался маленький, взъерошенный, весь какой-то помятый, будто только-только выбравшийся из толпы дознаватель Федотовский и почти заорал, бешено вращая глазами:

— Вы слышали? Нет, правда, что ли, не слышали? Кранты!!! Связи нет. Радио ёкнулось, успели только сказать, что телевидение на профилактике и — отключились!!!

— Вот чего ты на нервы действуешь? — ласково, но угрожающе сказал Федотовскому пытающийся дозвониться куда-то сотрудник. — Без тебя тошно, не бегай тут, панику не подымай, скоро её и без тебя будет навалом…

— Ага, навалом, — тяжко вздохнув, согласился Федотовский, — а уж как навалит на всех, так опять мы крайними будем в этом дерьме…

— Кто бы говорил… — невнятно пробурчал его собеседник, памятуя об удивительной способности Федотовского выходить сухим из воды даже в самых, казалось бы, проигрышных для него ситуациях.

— Вот я сейчас думаю… — начал было молчавший до сих пор дознаватель, но договорить не успел.

Снова распахнулась дверь, на пороге появился Филин, встревоженный, но уверенный в себе, кажется, дающий своим видом понять всем остальным, что до реальной паники еще очень далеко.

— Уважаемые коллеги! Руководство наше распорядилось, во-первых, всех перевести на казарменный режим, так что звоните домой, родственникам или кому еще и сообщайте, что в ближайшие дни дома не появитесь, — проинформировал собравшихся старший дознаватель. — И, во-вторых, все вы, даже ты, Федот, переходите в оперативное, временное подчинение ко мне. Ясно?

Ошеломленные объявленным казарменным положением ("Это ж надо придумать — на стульях в кабинете ночевать!!!"), дознаватели не сразу и сообразили, что их спокойная и безответственная резервная жизнь закончилась.

— Макаров и Федотовский, вам первое мое распоряжение. Выяснить, что твориться в юго-западном районе, где студгородок, — Филин сделал жест, пресекающий возможные вопросы и продолжил: — Ездить никуда не надо. Садитесь за телефоны, обзванивайте местных "ликвидаторов", своих информаторов, можете даже по телефонному справочнику звонить, интересоваться происходящим. Через час — ко мне с четким докладом. С четким! Это что бы без "мэ", "бэ" и "предполагаю".

— Э-э… вопрос, — влез Федотовский, — а покурить-то можно перед началом?

— Здесь и кури, — отрезал повелительно Филин. — Вы теперь здесь не только курить и обедать будете, а жить до тех пор, пока в городе всё начавшееся безобразие не кончится. Велемор и Санин, пойдемте со мной.

— Вот как Велемор, так за телефоном сидеть не надо, — в спину выходящим коллегам пробормотал вечно недовольным всем и всеми Федотовский.

Но его никто уже не слышал, кроме оставшегося в комнате коллеги Макарова. Филин быстро шагал по коридору в свой кабинет, не обращая внимания на непривычную, неделовую суету вокруг себя. Велемор и Санин поспешали следом, предвкушая от этого визита какую-нибудь пакость. И были правы.

— Вообщем, такое дело, друзья-товарищи, — начал издалека Филин, когда все они расселись вокруг его стола. — Не для распространения, даже среди своих, а то и так уже панические настроения по коридорам бродят… Прошла серьезная кибератака на ТВ, радио и теперь — на нашу связь. Думаю, скоро отключат и все телефоны, как настольные, так и мобильные.

— Ох, ты ж, — не удержался Санин. — Это кто ж так?

— Ты будешь смеяться, но, похоже, что подполье балуется, — саркастически усмехнулся Филин. — Наше начальство встревожилось… да, ладно, мы все-таки свои, не с улицы собрались здесь, так вот, начальство наше перетрухнуло, но настойчиво уверяет себя и всех, что эта кибератака — простое хулиганство и средство для подполья еще разок, погромче, заявить о себе. Но! сейчас на окраинах люмпены и студенты начали волноваться. Донесений о прямом бунте, неподчинении, сопротивлении "ликвидаторам" пока нет. Но будут, почему-то мне так кажется…

— А ты не перестраховываешься? — уточнил больше для себя Велемор. — Как-то в последнее время подполье притихло. Да и с оружием у них напряг большой, насколько я знаю. Три склада за последний месяц наши нашли и ликвидировали.

— Да уж, нашли, — хмыкнул Филин. — Это тебе лучше вон, Санин расскажет, как искали и что нашли…

— Да я там и не участвовал почти, — замялся Володя Санин. — Нашли по доносу, причем — единственному, без перекрестного подтверждения. А нашли… ну, нашли чего-то там, я же не оружейник, вот только ребята из оперативников, кто склад штурмовал, сказали, что металлолом там был, старье в полуразобранном состоянии. Да и штурма никакого не было, не охранялся этот склад, даже от дураков и уголовников.

— Н-да, — критически почесал подбородок Велемор. — А криков было, будто партизанскую дивизию в лесах разоружили.

— Так вот, молодежь, — прервал их критические излияния Филин. — Похоже, что всё тут завязано, и надо ждать серьезных беспорядков.

— Порадовал, — подал реплику Санин.

— Это для вас не главная радость, — иезуитски заулыбался старший дознаватель. — Любые беспорядки нам не страшны. Не нам лично, а системе нашей, потому как, в крайнем случае, введут войска, а генералитет — это вам не наше начальство, тревожащееся, как бы кто чего лишнего не узнал, да сильно богатенькие наши не обиделись.

— Да уж, пройдут танками по городу, весь асфальт переломают, заброшенные дома расстреляют, народ передавят, кто на пути попадется, промзону спалят, что б там своих не гробить, а потом будут удивленно разводить руками, мол, как же вы хотели? армия… — прокомментировал Велемор. — А если, не приведи всевышние силы, им кто-то отчаянный пару бэтээров сожжет, то и реактивными снарядами по студгородку пройдутся…

— Ох, сколько ж народу-то потом опознавать придется, — неожиданно вздохнул о своем Санин. — Это ж из морга сутками не вылезешь, как три года назад…

— Заранее беспокоитесь — это хорошо, — одобрил коллег Филин. — Но если так оно и получится, что наши оперативники обгадятся, и контроль над городом упустят, то потом мы не найдем ни верхушку подполья, ни основных заводил среди студентов и люмпенов. Растворятся они среди пострадавших и беженцев.

— Да уж, народу из района в район будет шорохаться… — подтвердил начальственный тезис Велемор. — И пожары начнутся, и мародерствовать будут. Полгорода без документов, без соседей, без знакомых, кто бы личность подтвердил… Только уголовничков, да бывших военных по отпечаткам пальцев и определишь.

— Вот-вот, друзья, к этому-то я и веду…

Филин встал из-за стола и с удовольствием прошелся по кабинету взад-вперед, разминаясь. Коллеги посмотрели на него с легким сочувствием, понимая, что сидячая работа с документами, свидетелями, потерпевшими, задержанными — совсем не сахар, даже если сравнивать её с беготней, драками, а нередко и стрельбой оперативников.

— Предлагаю вам, — подчеркнул голосом первое слово старший дознаватель, — лично поучаствовать в беспорядках и посмотреть, кто и чем там будет заниматься.

— Ох, ты ж как, — покачал головой Санин, не в его характере было лезть в авантюры, но ведь и Филин ничего не приказывал.

Велемор промолчал, пытаясь в секунды, накоротке, просчитать все выгоды и неудобства предложения старшего товарища. Основным неудобством Велемор отметил возможность стать покойником или инвалидом, всё равно — от рук ли мятежников и мародеров или от снарядов и пуль военных. А плюсом было… да что тут особо думать, половить рыбку в такой мутной воде едва ли не мечта любого дознавателя. Ни тебе законов, ограничивающих каждый шаг, ни тебе надзирателей и начальства, а сколько компромата на людей всплывет во время бунта… Сладкая сказка. Вот потому Велемор всё усиленнее шевелил мозгами, что сказка казалась слишком сладкой, а любое "слишком" уже нехорошо.

А еще больше насторожило Велемора следующее действие старшего дознавателя. Филин, присев на свое место, открыл встроенный в тумбу стола личный маленький сейф и выбросил на стол аппетитно звякнувшие холщевые мешочки с монетами.

— Вот это — совсем и никому не подотчетные деньги, — пояснил он очевидное. — Будет мятеж, войдут солдаты — это еще вопрос, может, просто побесится люмпен на окраинах, побьет витрины, сожжет десяток машин и тупо разбредется по берлогам водку жрать и баб валять. Но деньги в любом случае очень и всем нужны.

— А про связь ты не подумал? — отвлек себя от расчетов Велемор.

С одной стороны вопрос звучал, как предварительное согласие, но с другой, если Велемору чем-то не понравится ответ, можно всегда повернуть вспять.

— Не нужна связь, — пояснил Филин. — У вас будет полная автономка, до конца всех этих событий, потом уже и писать и докладывать будете.

— Если будет кому, — пессимистично буркнул Санин.

— Ну, кому-то обязательно будет, — не согласился с ним старший дознаватель.

— Философия, однако… — оставил за собой последнее слово Санин.

— Хорошо, а какое прикрытие? — снова, вроде бы, согласился Велемор.

— Я выпишу вам командировочные предписания на неделю, — выдал Филин явно обдуманную заготовку. — За неделю — очень надеюсь, что раньше, — всё утрясется. Вернетесь в управление с задания, как и положено. А вот внешнее прикрытие выберете сами, уже по месту действия. Что я тут могу подсказать полностью самостоятельным и автономным?

— Аусвайсы-то какие-нибудь сможешь нам выделить? — по-прежнему держал лидерство Велемор. — Как-то прикидываться люмпенами с нашими сытыми рожами не очень хорошо будет.

— А что бы ты хотел? Только не слишком сложное, — попросил старший дознаватель. — Думаю, на серьезные бумаги у нас просто времени нет, кажется мне, что через пару часиков в городе начнется что-то посерьезнее простого отключения связи.

— Хорошие у тебя предчувствия, а главное — оптимистические, — сказал Велемор. — Ладно, пусть тогда хотя бы корочки с какой-нибудь желтой газетки будут, и лучше — внештатников, что бы, по закону подлости, на "сослуживцев" не нарваться…

— Такое запросто можно сделать, сам знаешь, — ответил Филин, снимая телефонную трубку и набирая нужный номер.

Пока старший дознаватель соединялся с техническим отделом и внушал разволнованным сотрудникам, что, уж где-где, а в здании службы они находятся в полнейшей безопасности, да и семьи их не пострадают, потому как в городе порядок будет наведен к концу дня, Санин спросил у Велемора:

— Ты что же, окончательно решился в омут прыгать?

— А интересно же, — прикинулся беззаботным Велемор.

— Напьемся, поблюем, на люстре покачаемся, — без тени юмора выдал давнюю прибаутку Володя.

— На люстре уж точно покачаться придется, — согласился Велемор.

— Короче, молодежь, сделаем так, — закончив разговор, обратился к ним Филин. — Сейчас зайдите к себе, соберите вещички, которые здесь бросить без присмотра жалко будет, оденьтесь и возвращайтесь ко мне; без вас, так оно лучше будет, принесут аусвайсы всякие, посмотрим вместе, заполним…

Санин, ни слова не говоря, поднялся первым, подхватил со стола мешочек с монетами, подтверждая этим, что он уже приступил к выполнению задания, и вышел из кабинета, не дожидаясь Велемора, а тот как-то нарочито засуетился, пытаясь то ли развязать доставшийся ему мешочек, что бы пересчитать деньги, то, напротив, затянуть потуже узел на горловине…

— Мне нужна будет экстренная связь, — сказал Велемор, дождавшись, когда за его коллегой закроется плотно дверь.

— Думаешь, что выйдешь на штаб подполья? — чуть язвительно спросил Филин.

— Думаю, что смогу лично для тебя сообщить что-то интересное, — ответил Велемор.

— Загадками говоришь, — пожал плечами старший дознаватель, но задумался, а через пару секунд придумал: — Фанерная машина у бывшего кинотеатра "Салют". Вообще-то, она не фанерная, жестяная, так что сгореть не сможет, да и на хрен никому не нужна. Закладку сделаешь любую, просто вбрось на заднее сиденье. Можешь писать нашим, внутренним шифром, надеюсь, его подпольщики не знают.

— А ты будешь писать? — пристально вгляделся в товарища Велемор.

— Буду, — не очень охотно сказал старший дознаватель. — Но — в крайнем случае.

— Хорошо, я так напишу, что только ты поймешь, — предупредил Велемор. — А вот отреагировать-то на письмо ты сможешь?

— Не выпытывай, никто мне оперативников не подчинял, — пояснил Филин. — Если только в порядке дружеской услуги, но — учти, что в нашей неразберихе на многое надеяться нельзя.

— Это я и так знаю, — чуть презрительно оттопырил нижнюю губу Велемор.

… - Надеюсь, что отчеты от вас я получу здесь же, — сказал через полтора часа, прощаясь с коллегами старший дознаватель, один из немногих иерархов среднего звена, сохранивших выдержку в самом начале мятежа. — И не позднее, чем через три дня.

"Твоими бы устами, да мёд пить", — задумчиво съязвил Велемор, но вслух ничего говорить не стал.

Перекресток миров-2

… - А что ж ты хочешь? — риторически спросил Пашу ротный. — Это ведь штатскому человеку против оружия страшно, даже будь оно вот таким, — ротный кивнул на трофейный пистолет-пулемет, положенный на угол стола, — а тем, кто под пулями побывал, что автомат этот? так — пукалка, маузер, только чуток странный, да и бьет очередями. А толку с него? Ну, положим, в этом зале он еще очень даже годится, а вот в поле? или на улице? тут уж ничего крепче винтовочки не придумано. Хотя, по чести-то говоря, в городе карабин сподручнее будет, с коротким стволом, только вот где ж его взять? У меня на роту даже пулемет один, да и тот — горе самоварное аглицкой работы, глаза б мои его не видели…

Мы уж восьмой год воюем… Ну, не все, конечно, а только почти полроты у меня с первых дней. Еще с германской. Не знаю, как тут у вас было, а у нас — с августа девятьсот четырнадцатого года.

Я сам-то в первый, да и во второй год на войну не попал. Буржуи буржуями при власти, а в военном-то деле у нас всегда специалисты хорошие были, всех и сразу не призывали, вот я и остался, фронту на заводе помогал. Сперва-то просто в учениках — "подай-принеси-прибери", потом, почти полгода токарем за станком… А потом уж подфартило, выучил меня один мастер на сварщика. Дефицитнейшая, я вам скажу, специальность получилась, везде с руками оторвут, где электричество есть. Вот у вас тут хорошо с этим делом, как я погляжу. Хоть и революция, а лампочки везде горят, никаких вопросов. У нас-то хуже было.

Вот и пришлось мне с такой дефицитной специальностью в пехоту подаваться. А что? корабли строить перестали — металла нет, угля нет, да и на море-то не воевали почти. А вот на суше…

Тогда, еще на третий-то год войны не так плохо было. И с питанием, и с боезапасом. Да и офицеров грамотных хватало, не всех выбили. А потом, за один год, да что там год, за полгода всё как обвалилось. Подвоза нет, пополнения нет, во второй эшелон не отводят на отдых. Да и в тылу оказалось не лучше. Без хлеба, а куда он девался-то вдруг и весь? без начальства, оно с чего-то вдруг решило на всё плюнуть, да тут еще студенты, да всякая шантрапа начала беспорядки устраивать, демонстрации, погромы, бомбы кидать, листовки… Так и смогли неразбериху такую сотворить, что даже стрезву не поймешь — кто за кого и против чего.

А пока они, значит, так хулиганили и безобразничали, народ тоже время зря не терял, ну, особенно те, кто в губерниях поспокойнее жили, и от фронта подальше, и от столиц, да и без этих, бунтарских всяких традиций. Начали свои Советы создавать. Рабочих, крестьянских, а потом уж и солдатских депутатов. Короче то если, власть свою делать. В войсках-то такого мало было, то есть, баламутов разных тоже хватало, но им быстро объясняли, что тут не площадь и не улица, что б митинги с демонстрациями проводить, тут воевать надо. А кто не понимал… ну, что ж, разве на войне особо разбираются, откуда пуля-то прилетела? Германцы — вот они — с полверсты, не более.

А вот во втором эшелоне — да, там диспуты всякие, митинги шли во всю. А и правда, чем еще народу развлекаться в тылу? синематографа тогда на передвижках не было, книг тоже не слали, вот и сходились мужики, говорили, рассуждали, иной раз до мордобоя.

А пока мы-то вот так жили — от атаки до атаки и от госпиталя до передовой, что-то там умники в столицах нахимичили, напридумывали, да и заставили императора отречься от престола. Зачем? А кто бы еще знал — зачем. По мне, так просто деньги народные делили, а император им в этом чем-то мешал, вот и убрали его. Отрекся-то он отрекся, да только в пользу сына своего малолетнего, а к тому брата своего младшего приставил регентом, ну, управителем, то есть до совершеннолетия цесаревича.

… Начавший понемногу соображать, что ротный — не актер и не мистификатор, а простой рабочий с механического завода, волею судьбы попавший сначала на германскую войну, потом на гражданскую, а теперь и вовсе в загадочную и трудно понимаемую ситуацию, Паша осторожно, будто боясь спугнуть рассказчика, принял из рук одного из стрелков, забравшегося в бар, пару бутылок дорогущего коньяка, и присел к столу. Анька одобрительно кивнула, а ротный и вслед за ним старшина придвинули к Паше извлеченные из вещмешков жестяные, закопченные кружки. На несколько секунд, пока Паша штопором из складного ножа извлекал из бутылок пробки и разливал ароматную жидкость, установилась тишина, и Анька с укоризной сказала:

— Ну, вот, а про меня ты не подумал…

Паша чуть смутился, сообразив, что, в самом деле, не захватил стаканов ни для Аньки, ни для себя, но его выручил ротный:

— Ты не переживай, сейчас сглотну своё и тебе кружку отдам…

— Эх, да ладно тебе, не спеши, — отмахнулась Анька. — Я и так, из горлышка выпью. Главное, что вместе с вами…

— Всегда тебе говорил, что она — наш человек, — похвалил ротному Аньку старшина, принюхиваясь к коньяку. — А у нас такой только штабные пили, да и то не всегда…

— У нас его тоже не всем наливают, — улыбнулся Паша. — Для богатых напиток…

— Теперь уже не только для богатых, — хихикнула Анька, подхватывая бутылку с остатками коньяка и залихватски чокаясь ей с кружками ротного и старшины.

Выпив налитое, те солидно крякнули и утерли губы одинаковым жестом — слева направо. Паша чуть завистливо посмотрел на Аньку, присосавшуюся к горлышку бутылки, но повторять её подвиг не стал. Стаканов в баре полно, стоит только руку протянуть, да и спешить сейчас некуда, вряд ли "ликвидаторы" в такой непонятной и нервозной обстановке решатся на широкомасштабные действия ночью. Может быть, главари подполья и воспользовались бы такой ситуацией для собственной пользы, но они пока только начинали анализировать обстановку, сложившуюся после дня хаоса, и самые скоропалительные выводы и решения вряд ли последуют раньше полуночи. А уж от решений до их воплощения может пройти и еще целый день. Паша хорошо знал тех, кто сейчас изображал из себя "штаб восстания".

— А что потом, после отречения-то было? — спросила Анька, принюхиваясь к запахам жареного мяса, распространяющимся из кухни.

— Да так кавардак и продолжился, — ответил ротный, достал и положил на стол свой портсигар, с выбитым на крышке перекрещенными серпом и молотом, закурил и продолжил исторический экскурс: — Дядя малолетнего императора, Михаил, строгий мужчина был, да и воспитан в старых традициях: честь, совесть, ответственность. А у нас уже в стране, да и не только у нас, как потом выяснилось, вместо чести-совести деньги-богатство на первый план вышли. Вот тогда и объявил председатель правительства нашего, князь Львов его звали, что не будет подчиняться новому императору и регенту. Мол, надо созывать учредительное собрание и всем миром решать, как жить дальше — с царем или без. Кто-то за князя пошел, кто-то против, кто-то сам по себе, вот только за Михаилом и императором мало народу осталось. Ну, не то, что бы совсем уж весь народ совесть потерял, но как-то уж так получилось, что не поддержали его. Ну, снял Михаил свою, ему лично подчиненную, дивизию с фронта и к столице северной двинул.

Не знаю уж кому верить, а кого и проверить, но только потом все хором говорили, что из-за этого вот снятия войск и провалился у нас германский фронт. Германцы в наступление пошли, прорвались… Оно, конечно, понятно, почему так разговорились, дивизия-то у великого князя не простая была, и по численности усиленная, и по личному составу из старослужащих больше, чем наполовину, и офицерами укомплектована по всем штатам. А германцы тем временем южные губернии от северных отрезали, ну, не то, что б совсем, а самые удобные, прямые пути оседлали, встали крепко, начали оборону строить, а не просто в окопах отсиживаться, да самогонку по деревням жрать, как до того иной раз бывало.

А в столицах-то, вместо того, что б на фронт внимание обратить, стали с Михаилом и его дивизией бороться. А как бороться, если дивизия это с первых дней на войне, а у тыловиков, кроме желания, ничего нету: ни опыта, ни войск обстрелянных, ни офицеров боевых.

Это мы уже через год после главной-то революции поняли, а некоторые — и пораньше, что без опыта, без офицеров обстрелянных и боевых — не армия, насмешка одна и балаган".

— Когда главная-то случилась? — спросил Паша, все-таки во время рассказа дотянувшийся до стойки бара и прихвативший себе стакан.

— Интересно, что ли? — прищурился на него ротный.

— Еще бы, — ответила за Пашу Анька, — вот у нас про такое никто не расскажет. И давно уж это было, и — не так все…

— Ну, так я к этому и веду потихоньку…

Дивизия регента дошла только пригородов, там её встретили хоть и плохонькие, резервные, но все-таки войска. Ну, и вместо того, что б стрелять друг в друга — побратались. Там ведь как получилось? собрали тех, кто вот только с госпиталей выписался, тех, кто по ранению в учебных ротах служил… то ли хитрость такая была, а скорей всего — не стали сами тыловики под пули лезть, вот и бросили на княжескую дивизию таких же фронтовиков. А ведь это ж каким нелюдем надо быть, что б в своего же брата-солдата стрелять? не нашлось там таких в этот момент, хоть и много потом всякого всплыло.

Вообщем, остался регент без сил всяких воинских, а уж по гражданской линии ему и так никто подчиняться и не думал. Да и совету министров тоже уже не подчинялись, как-то незаметно, но очень весомо их место рабочие Советы заняли. Ну, и решили в масштабе всей империи, собрать свой, советский съезд в столице. Говорят, на спичках кинули — в какой, решили — в северной столице собраться.

Вот тут и случилась главная революция-то. Под шумок, пока Съезд Советов собирался, да размещался, да всякие оргвопросы решал, вылезли откуда-то социал-демократы, ну, та их часть, активная, что и купцов при императоре грабила, к забастовкам подстрекала, про других-то мало что слышно бывало, а эти-то вечно в уголовной хронике, в газетках, именовались… По мне, так они от бандитов простых только лозунгами отличались, да еще и тем, что общак партийной кассой именовали.

Они-то и подсуетились, со своими подельниками, да еще кой-кого из солдат, воевать умеющих, подстрекнули с собой и заняли в столице центральный банк, телеграф, мосты. Да и на съезде, те, кто по улицам в это время не шорохался, а изначально только словесами революционными занимался, ну, типа, с чистыми руками, возьми и выкрикни своего председателя правительства. Комиссаром его назвали почему-то, да еще народным. А он-то народ этот самый, ну, вот, меня или, скажем, старшину нашего, дай бог, если из окна по престольным праздникам видел. Ладно, ругаться на них — только время терять.

А по сути, то все эти социал-демократы против войны были, и на словах — так за братство народов и равенство все со всеми. А на деле — через пару месяцев после съезда, когда эсдеки во многих советах уже себе места выбили и командовать пытались, их главный комиссар-то прозвищу Тулин решил с германцами о мире договориться. Послал на фронт, ну не на передовую, а, понятное дело, к штабам германским своих представителей. А германцы-то уже чуть не половину южных губерний под себя подмяли, а где еще не успели, так только из-за недостатка солдат и не смогли. Вот тогда, на переговорах, а и сразу после них, все слова эсдеков про мир, да братство, да равенство в слова пустые и обратились. Подписали они с германцами, даже не с кайзером их, а с простыми генералами, что поближе к фронту нашли, бумагу о полной передаче в германскую, значит, собственность всех юго-западных губерний, где германцы на сей момент стояли. И просили до кайзера эту бумагу довести, как знак их мирных намерений.

Ну, вот у какого солдата душа вытерпит, когда его родную землю, за которую он насмерть стоял и кровь проливал, врагу отдают, да еще и без особой на то необходимости? Да и офицерам многим, считай, что всем, такое дело не понравилось. Ведь сил-то у нас, у армии, было ой как достаточно, что б германцам шею намылить. Они ж после наступления выдохлись, устали, подвоз растянули, боезапас истратили. А мы — да еще на своей земле… ну, надо было, если по-хорошему, просто перегруппировать войска, кое-кого из генералов поменять, штабных тряхнуть, что б пух и перья полетели… Вот так и получилось в итоге. И среди эсдеков совестливые люди нашлись. И не просто совестливые, а умелые и решительные, один армянчик этот, Тер-Петросян, что ли его кличут полностью, чего стоит. Хоть и абрек бывший, а — свой, из простых.

Арестовали, а кого и под горячую руку расстреляли из этих "народных" комиссаров, никаких правительств формировать не стали, объявили по всей стране военное положение, комендантов в губернии и уезды поставили. Так и началась настоящая революция. Все те офицеры, кто и Родину любил, и долг помнил, в войска вернулись, многие в штабы на место расстрелянных пошли. Ведь штабная работа, как её не хай из окопа, вещь чрезвычайно на войне важная, и её спецы должны делать, а не такие вот, как я — от станка.

И вот когда мы германцев-то из страны поперли на штыках, выяснилось, что вся эта говорильня о солидарности трудящихся и братстве народов — она для демагогов и студентишек хороша. Тут же, как по заказу, бывшие наши союзнички по войне, бритты и французики, свои десанты высадили. В Архангельске, на севере, в Крыму, на юге, да еще и на Кавказ рванули через Турцию и Персию. Вот и вся цена словам оказалась. Мы — против всей Европы, считай.

Да и плевать хотели на русских людей и британские рабочие, и французские. У них своих забот выше крыши, а уж когда винтовку в руки дают, да на чужие окопы гонят — тут не до дружбы и братства, уцелеть бы.

И мы вот на всякие там "интернационализмы", "пролетарии всех стран" и другую дурь забыли. Если надо хорошему человеку помочь, вот Аннушке, к примеру, или тебе…"

— А я что же, тоже в хорошие люди попал вот, за пару часов? — улыбнулся Паша.

Анька брыкнула его ногой под столом, мол, не к месту выяснять начинаешь, но ротный ответил, спокойно и обоснованно:

— Так ведь Аннушка с кем попало водиться не будет… она для нас человек не случайный, как все те, на улице.

На лице Паши отразилось легкое удовольствие от принятия его ротным в "свои", но в глаза читалось жгучее любопытство и бешеная работа мысли. Паша пытался просчитать, ну, или хотя бы понять, как Анька стала для ротного не случайным человеком.

Наверное, ротный мог еще многое рассказать и о безвременной странной кончине императора, и о болтунах эсдеках, и о роли кадрового офицерства, и о том, кто же, в конце концов, взялся командовать в их удивительном мире, но тут на их столик, сдвигая на край опустошенные в ходе разговора бутылки и жестяные кружки, обрушилась массивная, огненно горячая сковорода, полная кусочков жареного мяса и картошки. Аромат от сковороды исходил одуряющий. И только тут Паша и Анька, увлеченные рассказом ротного, заметили, что похожие ароматы витают по всему залу. Стрелки не тратили даром времени, а, пользуясь моментом затишья, от души выпивали и плотно закусывали. А кое-кто уже пристроился в уголке, расставив вдоль стены стулья, и мирно похрапывал, даже не сняв сапог и пристроив винтовку в изголовье так, что в случае пробуждения по тревоге мог легко достать ее и из лежачего положения.

— А что ж это они, прям тут, — спохватилась Анька, сглотнув слюну и переводя взгляд со сковороды на спящего стрелка, — неудобно ж так спать…

— А что такого? — не понял ротный. — Тепло, сухо…

— Да тут, верняк, комнаты есть, ну, для тех, кто вдруг захочет с девочкой уединиться, — пояснила свою мысль Анька. — Там же и кровати, и умывальники, да и вообще все удобства.

— Вот откуда ты такие подробности знаешь? — чуть ревниво хмыкнул Паша.

— Бывала, вот и знаю, — дерзко ответила Анька. — Я ж не целка-невидимка из закрытого пансионата.

— Ты на Гавроша похожа, — неожиданно сказал старшина с первого взгляда не показавшийся ни интеллигентным, ни начитанным. — Был такой во Франции, хулиган, воришка мелкий, а как до дела дошло — не забоялся в бою.

— Расскажешь? — вцепилась в старшину взглядом Анька, забыв про мясо, и пояснила: — Интересно же, кем ты меня назвал…

Как выяснилось, ни она, ни Паша романов Гюго не читали. Не читал и ротный, сознавшийся, что из французов одолел только "Бовари", да и то от скуки, когда почти месяц царило на южном фронте затишье, во второй эшелон их не отводили из-за отсутствия смены, и ничего иного, кроме оставленного кем-то из отправленных в госпиталь офицеров романа, читать было просто нечего.

— А я к тому времени уж так к чтению пристрастился, что жить без этого не мог, — усмехнулся ротный.

— Ежели весь роман с начала до конца рассказывать, то до утра здесь просидим, — отказался от роли сказочника старшина. — А ведь еще и ребяток надо бы разместить, как ты подсказала…

Старшина поднялся из-за стола, кликнул кого-то из стрелков и вместе с ними пошел осматривать внутренние помещения в поисках вожделенных кроватей с чистыми простынями. Да и умывальники тоже не помещали бы, хотя кое-кто из роты уже успел пристроиться к кухонным и туалетным кранам.

Ротный тоже поднялся со словами: " Погляжу, как службу несут, да и подменить дальний дозор пора бы уж…" отошел от стола. Пользуясь неожиданно выдавшимся уединением, Паша моментально притащил из бара бутылку какого-то рома — первое, что под руку попалось — и стаканы и задал горевший все это время на языке вопрос:

— Откуда эти вольные стрелки взялись?

— Ты же сам все слышал, — пожала плечами Анька. — Похоже, самое начало прошлого века… ну, война с германцами, революции всякие.

— А ты их откуда знаешь?

— А с чего ты решил, что знаю? — наивно хлопая ресницами, переспросила Анька.

Паша тяжело вздохнул, разливая по стаканам, как следовало из этикетки, драгоценный ямайский ром, как бы даже не с самой этой Ямайки привезенный. Слов у него не находилось, что б урезонить эту взбалмошную девчонку, неизвестно каким образом познакомившуюся с неизвестно как попавшими на эту улицу стрелками прошлого века.

— Не мучайся, Паштет, — миролюбиво посоветовала Анька. — Я и сама не знаю, как так получилось. Просто сначала я им помогла, а вот теперь они ко мне, ну, то есть к нам, на помощь пришли… А здорово они "ликвидаторов" — то размахали? Я так и думала, что трехлинейка против их пукалок, как пушка против пистолета, только вида не подавала…

— Как ты их винтовки-то назвала? — сразу же уцепился за суть случайной оговорки Паша.

— Какие винтовки? — опять захлопала глазками Анька.

— Тяжело с тобой, — вздохнул Паша и залпом выпил ром. — А я вот всё равно стараюсь, прикрываю тебя, берегу…

— Паша, спасибо, — Анька провела рукой по гладкому черепу. — Но, вот я и правда не знаю, как к ним попала в первый раз. А что про винтовки, так они сами их так зовут, я-то и не знаю, что за три линии такие… А ты, Паш, лучше бы сходил, помог ротному с трофеями разобраться…

— Он что же — сам не поймет, что к чему? — спросил Паша, не желая уходить от столика, расставаться хоть на несколько минут с Анькой.

— Да по огнестрелу-то он сам, конечно, сообразит, но там же еще и гранатки всякие, да переговорники, ну и еще куча наворотов, а ты же у нас специалист, всё знаешь, — ласково заглянула в глаза мужчины Анька.

— Ну, ты и хитра, — вздохнул Паша, подымаясь со стула. — И хулиганка, и партизанка, да еще и лисичка… хитрая-прехитрая…

Анька весело рассмеялась вслед Паше, а тот, в самом деле, застал ротного над грудой бронежилетов, налокотников и наколенников, пистолетов-пулеметов, гранат и прочего снаряжения "ликвидаторов".

— Хреновенькие у них пукалки, — оглянулся на Пашу ротный, повторяя уже сказанное за столом. — Калибр хоть и покрупнее, да вот и ствол короток, и патрон слабосильный, такими только в упор бить.

— Для того и предназначены, — согласился Паша. — Что б с близкого расстояния и по максимуму пуль на единицу площади.

— И броневые эти жилеты — дрянь, — продолжил критику ротный, извлекая один из кучи и показывая пару сквозных отверстий. — А вот наколенники — да, надо будет постараться на всех моих ребят добыть. Вещь нужная, а то при городском-то бое все коленки себе расшибешь, по камням да асфальту падая. Да и на фронте пригодятся, когда по-пластунски-то ползать, с ними сподручнее будет. А тебя что же, девка твоя выгнала?

— Да не моя она, — чуть заметно смутился Паша, сам себе не желая признаваться, как он этого хочет, понимая, что единственная буйная ночь не идет в счет при обозначении "моя". — Присматриваю я за ней, что б не лезла совсем уж огалдело под пули. Она-то, кстати, и попросила, что б я тебе помог со снарягой этой.

— А вот это хорошо, — обрадовался ротный. — А то я гляжу вот на гранатки и в толк не возьму — для чего они? да и еще тут есть странные какие-то вещи… Так что — давай, поясняй…

Цели и задачи

Утром, едва только посерело за окнами затянутое облаками небо, ротный разбудил Аньку, прикорнувшую не раздеваясь возле Паши, на роскошном, но для спанья совсем неприспособленном диване в кабинете управляющего рестораном. Кабинетик был едва ли не самым маленьким помещением и единственным — ну, кроме "блядских" комнат — в котором можно было уединится. Против "блядских" комнат категорически возражал Паша, заявив, что там ему будет черте что сниться, и он не сможет выспаться. Аньке, к концу этого суматошного, богатейшего на события и неожиданности дня уже было все равно, где упасть и закрыть глаза, вот ротный старшина и сосватал им отдельное помещение, сообразив, что отнекиваться и стесняться они не будут. Пусть еще не называют друг друга "мой мужчина" и "моя женщина", но недалек срок, когда это так и будет. Чем-чем, а уж житейской мудростью старшина обделен не был.

— И чего? уже пора? — спросила Анька, судорожно зевая и по-детски, кулачком, протирая заспанные глаза.

— Кто рано встает, тому бог дает, — усмехнулся ротный. — Пойдем, посоветуемся.

Анька сунула ноги в стоящие на полу туфли на любимой высоченной шпильке и лихорадочно одернула задравшуюся по самое не балуйся юбчонку.

— А чего советоваться-то? — уточнила она. — Да и с кем?

— Пришел тут один, пока вы спали, — сообщил ротный, кивнув на Пашу, который демонстративно открыл глаза, но вставать не собирался, мучимый совершенно бессмысленным стыдом перед Анькой и ротным за утреннюю эрекцию. — Говорит, из штаба, погляди на него, а то мы как-то разобраться не можем, что за фрукт такой объявился.

"Причесаться или так сойдет? — Анька задумчиво провела рукой по вздыбленным волосам. — Если причесываться, то тогда и умываться придется, а если умоюсь, то еще и завтракать потянет…"

Отлучившись "на секундочку", Анька не задержала ротного надолго в узеньком служебном коридорчике и прошла следом за ним в зал ресторана.

Штабной, ну, или какой там, "фрукт" сидел за самым дальним от входа столиком, спиной к окну, а рядом заняли места Волька, запомнившийся со вчерашнего дня, и еще один стрелок, пока безымянный для Аньки. Подойдя поближе к ним, девушка поняла, почему ротный так назвал посланца штаба: мальчишка лет восемнадцати, не больше, был одет, ну совсем не по-боевому, в ярко-желтые, измазанные чем-то штаны, короткую сиреневую курточку, опоясанную ремнем с блестками, да и косметики на лицо переложил даже по женским меркам. "То ли клоун из цирка сбежал, то ли голубого к нам занесло, — подумала Анька, подхватывая на ходу с барной стойки бутылку коньяка и стакан. — А я, раз завтракать передумала, хотя бы выпью натощак… говорят, вредно очень… для организма, но — полезно для мозгов, а то ведь с таким посланцем без бутылки не разобраться…"

Присев за стол, она моментально набулькала себе коньяка и, не здороваясь, предложила посланцу:

— Греться будешь? Нет? Ну и ладно…

Зябко передернув плечами, в ресторанной зале и в самом деле было отнюдь не жарко, Анька выпила, резко помотала головой и спросила:

— Откуда ты? и чего надо?

— А ты кто тут? — ломающимся баском ответил "фрукт из цирка". — Со мной сначала один разговаривал, потом другой пришел, а теперь тебя привели вот.

— А ты бы не выпендривался, — ласково посоветовала Анька. — Я вот спросонья злая, тем более, тебя совсем не знаю. Кивну вот мужикам, выведут тебя на улицу, что б здесь мозги с пола не собирать и — привет…

От такой саморекомендации "фрукт" слегка ошалел и даже сразу не нашел, что ответить. Анька тоже держала паузу, но не для того, что бы поиздеваться над молодым человеком, а закуривая и предаваясь наслаждению от первой утренней сигареты.

По-своему поняв молчание Аньки, ротный, скромно стоящий за её спиной, спросил:

— В расход его, значит? — и тут же громко скомандовал: — Старшина!!! Выдели двоих, пусть вот этого…

— Нет! — вскрикнул "фрукт". — Нельзя! Я из штаба, там ждут, а вы тут… разве так… и куда же…

Кажется, только сейчас он сообразил, что хозяевами его собственной жизни здесь, в ресторанной зале, являются стрелки, их ротный и Анька, как некая атаманша, что ли. И это осознание пробило "фрукта" на откровенность.

— Вот, — выхватил он из запазухи конверт, — приказ там, и письмо от Бродяги, он сказал, что его знают тут, и записка про меня…

— Мандат, значит? — ротный ловко вырвал из его трясущихся рук конверт и бесцеремонно вытряхнул из него прямо на стол бумажки. — Глянь, Аннушка, чего там…

Анька мельком просмотрела документы. На одном листике и в самом деле было написано, что податель сего является связным штаба подполья, и все революционные силы и сознательные граждане должны оказывать ему помощь в выполнении им своих обязанностей. А приказ на уже кем-то сочиненном бланке "Революционного Штаба Вооруженных Отрядов" требовал от отряда номер восемь, имеющего дислокацию в ресторане "Меридиан", прибыть в этот самый штаб для охраны оного.

Самым вразумительным и длинным было письмо от Бродяги, того самого, с которым Аньке довелось пару раз побеседовать лично и который оставил у нее не самое лучшее впечатление о себе. Ни к кому конкретно не обращаясь, один из самозваных лидеров подполья писал, что в городе сложилась тяжелая обстановка. Отсутствие связи, сначала сработавшее против "ликвидаторов", теперь не позволяет координировать действия "здоровых сил общества". Связь, хотя бы телефонную, надо срочно восстановить. И еще следует опасаться довольно мощных "ликвидаторских" групп, которые стараются восстановить в городе порядок. Кстати, отсутствием порядка воспользовались преступные элементы; грабежи, убийства происходят повсеместно, но наиболее массово на окраинах города, где "ликвидаторы" не появляются, бросив законопослушных граждан на произвол судьбы. В связи с этим, кроме жизненно необходимой связи, надо еще и наладить охрану штаба, а кому же этим заняться, как не самому боеспособному отряду?

То, что стрелков сочли самыми боеспособными по результатам одной только стычки с "ликвидаторами" Аньке не понравилось чрезвычайно. Выходила, что все иные группы подполья от "ликвидаторов" просто напросто позорно сбежали, не вступая в огневой контакт, или, может быть, после короткой перестрелки. И вот теперь, нет, что бы развить успех стрелков, попробовать захватить телецентр или даже — чем черт не шутит — здание службы "ликвидаторов", штаб и самозваный командир-псевдобродяга требуют самое боеспособное подразделение к себе, на охрану драгоценных их жизней.

— Знаешь что, мальчик, — ласково сказала Анька, возвращая ему бумаги, — шел бы ты отсюда… обратно, в штаб. И передай Бродяге на словах, что если ему интересно, кто, как и почему здесь так воюет, то пусть приходит сам и смотрит. Да, кстати, если штаб за свои души беспокоится и считает, что с нами безопаснее, то пусть с ним приходит. А у нас есть еще дела поинтереснее, чем просто так шляться туда-сюда по городу. Верно?

Анька оглянулась на ротного. Тот, пока еще ничего не понимая, солидно кивнул, мол, верно говоришь, так и надо с этими штабными и теоретиками. Пусть сидят в своих штабах и теории развивают, а уж мы тут и сами справимся — практически.

Подошел нахмуренный, но уже совершенно проснувшийся Паша. Взглядом спросил у Аньки все ли в порядке. Она кивнула, мол, да. Паша присел за стол, неторопливо наливая в Анькин стакан коньяка для себя…

— Так я что же — так и пойду? — неуверенно уточнил "фрукт", видимо, по дороге сюда уже представлявший себя возвращающимся во главе колонны суровых революционных бойцов, может, и награду себе уже какую намечтал за выполнение особого задания штаба.

— Как это — пойдет? А расстрелять? — совершенно серьезно изумился ротный, и Анька едва не зааплодировала ему, настолько естественно и своевременно это было сыграно.

Еще пару минут чувствовавший, что всё обошлось и его не будут даже бить, "фрукт" икнул, ошалевшими в конец глазами уставившись почему-то на Пашу. Может быть, рассчитывая найти сочувствие у вновь прибывшего?

— Потом расстреляем, когда он весь штаб сюда приведет, — сказала Анька, выбрав самую змеиную свою улыбку. — А теперь — иди-иди, не до тебя нам…

На место вскочившего и прижавшегося к стенке, но не рискующего уходить без сопровождения "фрукта" присел ротный, спросил, старательно не замечая посыльного:

— И куда же мы дальше двинемся?

— Думаю, базу здесь надо застолбить, — солидно покашляв, ответил Паша, сообразивший, что к чему. — Отсюда и будем все операции проводить, сюда возвращаться. Место хорошее. А первым делом надо бы "Дом Власти" захватить…

Прислушивающийся "фрукт" осторожно начал отходить вдоль стенки от стола, и когда он выскочил, наконец-то, из зала ресторана, Анька коротким смешком перебила Пашу, продолжавшего громкое разглагольствование на тему дальнейших действий стрелков:

— Хорош, родной, он уже тебя не слышит, — и пояснила для ротного, — мы, конечно, штабу и Бродяге доверяем, никто из них к "ликвидаторам" не побежит нас сдавать, да вот только там столько народа крутиться разного, что за всех не ответишь, а своя-то рубашка всегда ближе к телу…

— Да уж, у нас так же было в первые годы, — согласился ротный, — и ведь ладно бы продавали или по идейным соображениям шпионили, а то ведь — по глупости болтали, где ни попадя обо всём, что знали… А что ж у вас вот такие-то (кивок вслед посыльному) по улицам так и ходят? не приметил я вчера такого на улицах, народ-то, хоть и странновато одет, но вполне нормально…

— Ох, Андрей Василич, и не такие ходят, — вздохнула Анька, — это уж так мир, видно, устроен — если больше выделиться нечем — наряжается, как петух. Да и молодежь у нас не такая, как ваша.

— Про молодежь — заметил, — кивнул ротный. — Вчера на улицах молодых-то и не было, считай. У нас на войне повыбило много, а ваши-то где ж отсиживаются в такое время?

— На окраинах, в студенческом городке, — вступил в разговор Паша. — Им там удобнее, живут, как хотят. И "ликвидаторы" не часто их навещают. Да и неинтересно молодым "революцию делать". Побузить, стекла побить, магазинчик со спиртным обчистить — вот тут в желающих недостатка не будет…

— Стоп. Пора и по делу, — Анька взглянула на Пашу, будто спрашивая разрешения на перехват инициативы, — из ресторана прямо сейчас уходить надо. Базу мы себе подыщем поближе к центру. Ну, и к "Дому Власти", соответственно, даже близко не соваться. Считаю, что надо бы телецентр потревожить, вряд ли там охрана сейчас большая, а при случае обороняться там удобно будет.

— А что, — поддержал ротный, — ты нам в свое время этим телевизором все уши прожужжала, а мы его пока так и не увидели, ну, кроме этих ящиков, которые не показывают ничего…

Ротный кивнул на небольшой плоский экран, стоящий на барной стойке. Его вчера вытащили откуда-то из подсобных помещений ресторана и попытались включить, но кроме ряби на экранах ничего не увидели, запущенный Анькой в сеть вирус до сих пор не сдался под напором телевизионных программистов. Да и был ли этот напор? Может, разбежались все давным-давно, бросив рабочие места на произвол судьбы.

Конечно, в кабинетике управляющего нашелся и флеш-проигрыватель, и записи многих фильмов, в основном из категории "Только для взрослых", но это был тот же синематограф на маленьком экране, а не живые картинки, передаваемые откуда-то прямо в экран. И пусть большинство стрелков с восхищением смотрели цветные, красочные и эффектные фильмы о природе и других городах, тем более, что порнуху ротный отверг категорически, не желая распалять понапрасну своих ребят, сам он страстно желал увидеть "прямой эфир", хотя и представлял его себе только в воображении.

Беспорядки

Бунт, мятеж, вооруженное восстание народа, как его не называй, если не происходит под мудрым и здравомыслящим руководством профессиональных военных, то обязательно вырождается в погромы, мародерство и бардак в самое кратчайшее время, пока лихие и не очень революционеры в штабах и ячейках спорят о прописных истинах, не в силах принять нужного, иной раз кровавого, но единственно верного решения.

…Они шли по улице, опьяненные собственной безнаказанностью, одурманенные чувством вседозволенности, ошеломленные собственной, неожиданно свалившейся на них, значимостью. Среди толпы полуподростков от шестнадцати до двадцати не выделялось сколько-нибудь явных, ведущих за собой лидеров, но все они шли, будто скованные между собой, с единой целью: отвести душу за все те ограничения, что годами налагало на них общество, старшие по возрасту, родители, и которые они считали несправедливыми по отношению к себе, любимым и единственным.

Почему ж это нельзя пить пиво и вино на улицах и мочиться на стены домов? Почему нельзя размалевывать эти стены веселыми и смешными надписями? Кто это установил, что одни слова — цензурные, а другие — нет? И почему это молодые должны получать на работе гораздо меньше старых пердунов, которые только и умеют, что учить жизни, делать замечания и доносить начальству? Ведь им, молодым, надо гораздо больше и сразу всяких удовольствий в жизни.

Устилая за собой мостовую осколками оконного стекла, битыми бутылками и смятыми банками из-под пива и всяких слабоалкогольных коктейльчиков, разодранными пакетами и пластиковыми упаковками дурацкой разовой еды, называть которую именами собственными язык не поворачивается, они шли, горланя во всю мощь легких непонятные им самим лозунги, хрипя плохо различимые песенки о свободе и удовольствиях, раскидывая по сторонам всё, что попадалось под руку.

Кто-то первым пнул подвернувшийся по дороге автомобиль, и вот уже десяток-другой расшалившихся мальчишек били в нем стекла, вырывали дверцы, мочились в салон. "А давай перевернем!", и через пару десятков секунд изуродованная машина лежала вверх колесами, как грустный памятник ушедшим дальше по улице люмпенам.

А кто-то из последних, проходивших мимо поверженного автомобиля, догадался чиркнуть зажигалкой и бросить в салон кусок вонюче и дымно горящего пластика…

Провожая толпу взглядом, из маленькой, незаметной подворотни вышел высокий худой мужчина в возрасте далеко за сорок, в длинном черном пальто с измазанными грязью полами, в черной, маленькой кепочке. Спутник его, ниже почти на голову, но шире в плечах и мощнее в груди, недовольно морщась, поинтересовался:

— И вот этот сброд у нас будет революционерами считаться? Хорошо хоть простые обыватели по домам заперлись, а то тут недолго и до крови…

— Кровь уже была, — меланхолично сказал высокий. — Знаешь же, вчера кто-то расстрелял группу "ликвидаторов" почти в самом центре.

— Кто-то? — хмыкнул собеседник. — Неужели ж ты не знаешь — кто?

— Вот и не знаю, — раздраженно ответил высокий. — У нас нет и не было никогда такого количество боевиков в одной группе… да и боевиков таких нет, что б за несколько минут уничтожить подготовленный специально к разгону беспорядков сводный отряд.

— Штаб туда кого-то посылал с утра, ты в курсе?

— Как же не в курсе, если с этим посыльным письмо мое ушло, — казалось, что при упоминании штаба высокий разнервничался еще больше. — Толку пока от этого штаба — ноль.

— А кому же ты писал, если не знаешь, что там за группа объявилась? — решил выяснить ситуацию до конца его собеседник.

— Писал наобум, — еще раздраженнее ответил высокий, видно было, что неподконтрольная ситуация его не просто раздражает, а уже бесит. — В тех краях где-то Комод должен быть, может быть, до него письмо дойдет…

— В тех краях и Вирус бродит, за которым Паша присматривает? — вопросительно округлил глаза собеседник.

— Связи нет, никто ничего не знает, но руководить пытаются все, — в сердцах махнул рукой высокий. — Штаб все ж таки, какой-никакой…

— Должен же кто-то что-то решать… и объявлять об этих решениях, — меланхолично заметил собеседник.

— Н-да… и потом отвечать за всё сотворенное и натворенное, — согласился высокий.

— Так что в штабе узнали о вчерашнем бое у ресторана… э-э-э, как его там называли? — упорно возвращался к разговору собеседник.

— Возле "Меридиана" был бой, — скорчив кислую физиономию, подсказал высокий, — вот только в штабе ничего не узнали. Послали их гонца куда подальше. И не просто послали, а с музыкой. Бедный парень с мокрыми штанами вернулся. И сказки какие-то рассказывает. Мол, в ресторане неизвестные военные с ружьями начала века. Но дисциплина у них — на высоте. Его сразу задержали и расстрелять пообещали за проникновение на их территорию. А вот верховодит у них какая-то атаманша. Девица-малолетка, в короткой юбке. Этот гонец лучше всего юбку запомнил, кретин.

— Вот, а говоришь, что ничего не знаешь, — чуть укоризненно сказал собеседник. — Вот только насчет атаманши — это вряд ли. Вирус, конечно, девица боевая и задорная, но… никто её не знает, не зря же такое чумовое прикрытие ей организовали. А раз не знает, то и не пойдет за ней. Значит, или не она, или у нее свой отряд где-то припасен был. Причем, в таких закромах, что даже мы об этом не знали, не то что "ликвидаторы".

— Верить-не верить — твое дело, — не стал протестовать высокий. — Она-не она, чей отряд, откуда взялся…только ведь, как ни крути, а там, в ресторане, сила. И мы её не контролируем. Хуже, чем не контролируем. Нас оттуда просто послали открытым текстом. Мол, штаб весь дурака валяет, а если хочет делом заниматься, то пусть приходит к ним, под ружье…

— А что не так про штаб? Кстати, контроль — палка о двух концах… — начал было собеседник.

Его перебил дружный топот сотен ног, бегущих по улице с той стороны, куда ушла нестройная колонна молодежи, опрокинувшей и поджегшей автомобиль. Те, кто минут десять назад шли победителями и хозяевами жизни, теперь бежали со всех ног с единственной мыслью: скрыться, спрятаться, забиться в щель и отсидеться до лучших времен. Первыми бежали самые легкие на ногу и, естественно, самые догадливые, кто с напугавшим их не столкнулся лицом к лицу, но во время сообразил, что пора уносить пока еще целые ноги. Они вихрем проскочили мимо двух мужчин, поспешно отступивших к спасительной своей подворотне. Там высокий и его собеседник задержались, движимые скорее любопытством, чем необходимостью. Увидав, как к подворотне, тяжело дыша, хромая и плюясь кровью, подбегает очередная партия перепуганных люмпенов, высокий спросил:

— Вася-Кот, а нельзя ли кого из этих бегунов спросить, что там случилось?

Откликнувшийся на такое странное прозвище спутник высокого коротко кивнул и резво выскочил на улицу. Прямо ему в руки попался один из мальчишек, щуплый, с нездоровым, землистым цветом лица, старательно баюкающий на бегу поврежденную руку. Вася-Кот резко прихватил его за куртку и легко, будто подраненного цыпленка, поволок в подворотню, не обращая внимания на звериное, болезненное поскуливание мальчишки и шарахнувшихся дальше по улице его попутчиков по бегу наперегонки.

— Чего вы… я ничего не сделал, просто шел себе… к другу… он тут живет… в соседнем… — едва передохнув, мальчишка начал причитать и размазывать слезы и сопли по лицу здоровой рукой, стараясь разжалобить захвативших его взрослых людей.

— Слышь, Бродяга, — уже без философствований и этикета обратился к высокому Вася-Кот, — а ведь это он в машину-то нассал, когда туда шли. У меня глаз набитый…

— Не я! не я! не я!!! — вдруг истерично завопил мальчишка. — Нельзя! Прав таких нету! нельзя! нельзя…

Вася-Кот, брезгливо поморщившись, грубо тряхнул его за плечи, стараясь заставить замолкнуть и опять подхватить одной рукой другую, и рявкнул прямо в лицо:

— Гав! Испугался? Говори быстро, что там, впереди случилось! Жить будешь! И отпустим! — и после маленькой паузы тихо-тихо добавил: — может быть…

— Откуда я-то знаю? — плаксиво сказал мальчишка, сообразив, что бить прямо тут или сдавать "ликвидаторам" его не будут. — Там кто-то из наших ювелирку нашел… ну и мы вроде бы туда, только я вот, честное слово, даже и заглянуть внутрь не успел, а тут они как наскочили…

— Кто наскочил? откуда? — без нажима, но строго, будто школьный учитель, разбирающийся с разбитым в туалете стеклом, спросил высокий.

— Ну, откуда ж я-то знаю? — опять едва не заголосил парнишка. — Наскочили — и всё тут. Рвакле, дружку моему, сразу арматуриной по голове, он там упал и сейчас лежит, наверное, и нас всех сразу — дубинками какими-то, арматурой… а одного даже цепь была, такая, как в кино показывают…

— Вот черт, Бродяга, похоже, это просто уголовники их шуганули, — разочарованно протянул Вася-Кот, выпуская парнишку из своих цепких лап.

Тот, окончательно уверившись, что попался не "ликвидаторам", да и вообще не представителям власти, решил пока не убегать, с любопытством присматриваясь к высокому и его спутнику.

— Пойдем, посмотрим, — предложил высокий, двинувшись из подворотни и совсем не обращая внимания на мальчишку.

— Шальную пулю хочешь словить? — ехидно заметил Вася-Кот.

— Нету у них пуль, — влез в разговор пришедший в себя и обнаглевший от безнаказанности мальчишка. — Даже ножей нету, а то б всех наших порезали, арматурины у них, дубинки…

— Вот видишь, — усмехнулся высокий, — получается, что бояться нечего.

— Твое дело хозяйское, — проворчал Вася-Кот и, оглянувшись, спросил мальчишку: — И чего ж вы врассыпную от них кинулись? вас же почти сотня была, если не больше…

— Ну, да, сотня, — откликнулся парень. — Мы ж не драться шли, а так это… ну, как бы побузить, может, митинг где какой встретим, поорать, пива выпить. А драться с этими… на фиг надо… там же волки…

Уже не обращая внимания на его слова, высокий со своим спутником быстро зашагали по пустынной улице, покрытой мусором и кое-где кровавыми пятнами, следами совсем недавно могучих и свободных люмпенов с окраины. А мальчишка, подумав и почесав лохматый затылок здоровой рукой, медленно затрусил по улице в противоположном направлении. Любопытство любопытством, но второй раз попадать под арматуру и дубинки бандитов ему не хотелось.

А вот Бродяга и Вася-Кот — опоздали. Возле разгромленного ювелирного магазина, располагавшегося на первом этаже жилого дома, никого не было, кроме трех бездыханных тел. Орала-звенела на всю улицу сработавшая сигнализация, мигала красная лампочка тревоги, легкий ветерок шевелили клочки одежды и рваные пакеты, которыми был усеян тротуар. Раскидывая их пинками, Вася-Кот подбежал к лежащим, быстро осмотрел их и, вернувшись к высокому, доложил:

— Черепно-мозговая, а у второго, похоже, шея сломана, с третьим — не понял что, но тоже не дышит.

— А шустро братцы-бандиты с ювелиркой-то расправились, — высокий кивнул на усыпанный стеклом пол в зале магазина и множество брошенных за ненадобностью футляров из-под украшений.

— Опыт, — усмехнулся Вася-Кот. — Это тебе не лозунги придумывать и тактику революционной борьбы отрабатывать…

— Смеешься? — поднял брови высокий, но продолжить дискуссию не успел.

Из-за угла, из маленького кривенького и узкого переулка вдруг зачастили гулкие, раскатистые и какие-то особенно слышимые в тишине замершего города выстрелы. Вася-Кот, среагировав мгновенно, толкнул высокого к магазину, убирая с открытого места.

— А это уже серьезно, — проговорил высокий. — Думаешь, это бандиты на "ликвидаторов" напоролись?

— Если и напоролись, то не на "ликвидаторов", — возразил Вася-Кот, доставая из-за пояса показавшийся огромным в его небольших руках, армейского образца пистолет. — Звук выстрелов не тот. Не пистолеты, не автоматы их. Совсем ни на что не похоже…

— Совсем-совсем? — иронично уточнил высокий.

— Ну, если я скажу, что так вот палили из снайперских винтовок, то ты мне поверишь?

— Могу и поверить, — неожиданно согласился высокий.

— Так вот, на снайперки этот звук тоже не похож, — ехидно резюмировал Вася-Кот, слегка выглядывая из-за небольшого выступа, за который крепилась стальная рама большой магазинной витрины.

Высокий задумчиво почесал затылок, сдвинув на лоб кепочку. Выходило, что вернувшийся в штаб утренний гонец не так уж и неправ? Появилась в городе непонятная, третья сила? Тогда почему бы не допустить, что и командует ими разбитная девица, с подачи штаба устроившая Варфоломеевскую ночь, вернее, утро, электронным коммуникациям города. Вот только место и время для размышлений высокий выбрал не самое удачное.

Зашуршали по асфальту подошвы, загремели каблуки, и из переулочка к разбитой витрине ювелирного магазина быстрым шагом вывели троих, с разбитыми в кровь лицами, в сильно разодранной одежде, с бессильно повисшими руками, но внимательный взгляд Васи-Кота зацепил среди лохмотьев одного из конвоируемых блеск толстой золотой цепочки. Да и на пальцах другого, которыми тот пытался зажать сильно кровоточащую рану на лбу, отливались жирным желтым цветом перстни.

А вот пятерка бойцов, прикладами длинных винтовок гнавшая избитых бандитов, выглядела, как с исторического, живописного полотна. Высокие сапоги, серо-зеленые, длинные шинели, помятые и грязноватые, выглядевшие совсем не декоративными, с маленькими, непонятными погончиками, сдвинутые на лоб картузы с непонятной овальной кокардой, туго набитые, но совсем небольшие заплечные мешки. И — усталые, но довольные лица делающих нужную, пусть и не всегда любимую, работу людей.

Бросив взгляд на замерших у стены высокого и его спутника, мгновенно спрятавшего пистолет под куртку, стрелки подпихнули вплотную к витрине избитых бандитов и сами выстроились напротив короткой, но привычной шеренгой.

— Вы чего решили-то тут… — попробовал заговорить один из бандитов, но тут же умолк, перебитый негромкой, но внятной командой: "Штыки… примкнуть!"

Сверкнули непонятно откуда появившиеся узкие трехгранные лезвия, украсив собой стволы винтовок.

"На ру-ку!"

Приклад к правому бедру, левой, вытянутой рукой за цевье.

"Коли!"

Шаг вперед, удар в застывшего в шоке бандита, резкий проворот штыка в ране, шаг назад, приклад к бедру.

Старший в этом небольшом подразделении скомандовал спокойно:

— Штыки протереть, оружие осмотреть, можно и покурить…

А сам направился к остолбеневшим, шокированным, наверное, не меньше бандитов, Бродяге и Васе-Коту.

— Вы бы, граждане, шли домой, — посоветовал он, останавливаясь рядом и доставая из кармана шинели пачку обыкновенных, современных сигарет и разовую зажигалку. — Видите, дела-то какие творятся?

— А эти-то… — смог только кивнуть на заколотых бандитов высокий.

— Мародеры, — развел руками старший. — Говорят, с пацанами тут сцепились с какими-то, ну, да ладно бы драка, да еще по идейным мотивам. А эти в магазин полезли, добро выносить, пока хозяев нет. А потом — прямо на нас и рванули со всей скорости. Вот, кто уцелел, сюда и привели, приговор исполнить.

— А штыками-то зачем? — поинтересовался Вася-Кот, быстрее высокого адаптировавшийся к происшествию.

— Ну, а чего ж на гниль всякую патроны-то губить? — как-то по-крестьянски рассудительно сказал старший. — Да и маловато у вас тут патронов-то наших, пригодятся в другом деле.

И никогда не бывавший в деревне, разве что выезжавший в пригородный лес по грибы в далекие юношеские годы, не видевший живьем крестьянского труда Бродяга неожиданно для самого себя представил, как старший, в изгвазданных глиной сапогах, помятом рабочем пиджачке и старинной застиранной косоворотке сидит сбоку на телеге, свесив ноги, и скручивает из газетной бумаги самокрутку.

— Так что, идите, граждане, домой, — повторил старший, половчее перехватывая винтовку и выпуская дым изо рта. — В такое время дома спокойнее…

Уже пришедшие в себя Бродяга и Вася-Кот переглянулись, вспомнив об одном и том же, и Вася-Кот, осторожненько так, будто бутылку нелегальной водки из-под полы показывая потенциальному покупателю за спиной "ликвидаторского" патруля, спросил:

— А вот командиром-то у вас кто? говорят, баба какая-то или девка…

— Командиром у нас Андрей Васильевич Крылов, — сурово глянул на разговорившегося Васю-Кота старший, — давно уж, как он командует, восьмой год пошел. А вы прощевайте, граждане, пора нам…

Старший подошел к своим стрелкам, уже обтеревшим от крови штыки и успешно приканчиваюшим сигаретки, национализированные в ресторане "Меридиан". Команд на построение и движение он не отдавал, но стрелки сами дружно затоптали окурки, закинули на плечи свои длинные винтовки и коротенькой колонной, не в ногу, отправились туда, откуда и появились.

— Да, Вася-Кот, — провожая бойцов взглядом, сказал Бродяга. — Наши-то боевички не чета этим солдатам. С ними-то, пожалуй, и "ликвидаторы" не сравнятся.

— Уже попробовали сравниться, — сделал правильный вывод Вася-Кот. — Вот только — откуда такие в нашем городе взялись, прям, как из исторического фильма… костюмированного…

На улицах

— То ли город твой какой-то бандитский, Аннушка, то ли везет нам так, что уже четвертую банду на ходу встречаем, — ротный, остановившись покурить рядом с Анькой, вопросительно глянул на девушку.

— Вот удивил, — фыркнула Анька. — Да здесь рассадник бандитский, а не город, да и не мой он вовсе…

— Ты бы так не шутила, — нахмурился ротный. — Мы вот сюда не бандитов гонять пришли…

— А что ж мне — плакать, что ли? Сам же знаешь, что в такие дни всё дерьмо всплывает, вот оно и есть на виду. Нормальные-то люди дома сидят, ждут, когда можно будет на работу пойти, на кусок хлеба для себя и семьи заработать…

Анька нервно затоптала окурок, взъерошила волосы и попросила:

— Андрей Василич, давай побыстрее к телецентру, а то ведь всех бандитов мы все равно не переловим, а время-то идет, не дай бог, "ликвидаторы" сообразят, что к чему и подтянут своих для охраны.

— А подтянут — и хорошо, — засмеялся ротный. — Не придется за ними по всему городу гоняться. Сейчас тронемся, только ребятки вернутся… те, кто бандитов исполнять ушли.

"Вот ведь неунывающий человек, — позавидовала Анька. — Четыре стычки с бандитами, две с патрулями "ликвидаторов" — и это только за одно утро, а он и в ус не дует". Впрочем, все эти стычки обошлись без крови со стороны стрелков, вот только Вольке неудачно свалился на ногу сбитый им же прикладом бандит, размером раза в три самого Вольку превышающий. Теперь стрелок прихрамывал и ругался вполголоса, когда приходилось ускорять шаг, но общего темпа продвижения не замедлял.

По общему согласию маршрут движения к телецентру проложил Паша, он же и шел в первых рядах, проводником, и в опасные места заглядывал первым, что бы заранее не обнаруживать присутствие стрелков. Анька завидовала ему белой завистью, но послушно шагала едва ли не в самом центре ротной колонны, вместе со старшиной. "Без тебя, Аннушка, нам в телецентре этом делать нечего, — пояснил её местонахождение ротный. — Дойдешь живой и здоровой, запустишь нам это телевидение, вот тогда и геройствуй, сколько твоей душе угодно. А то, что ты у нас личность героическая, все, кому надо, знают".

Родившийся утром, после проводов нелепого клоуна-гонца из штаба, план передислокации и захвата телецентра ротный начал осуществлять незамедлительно. Стрелки после побудки и быстрого, на ходу, завтрака с разрешения старшины залил полные фляги спиртным, рассовали в карманы и "сидора" сигареты, найденные в баре, и консервы, конфискованные на кухне, — и были готовы к походу. Про чистку оружия, снаряжение магазинов для винтовок, да и про поддержание самих себя в относительной чистоте и порядке стрелкам напоминать было не нужно. Всё это делалось ими самостоятельно, едва только предоставлялась свободная минутка.

Накоротке переговорив перед самым маршем, ротный, Паша и Анька предварительно решили базироваться в маленькой, элитной гостинице совсем рядом с телецентром, предназначенной изначально для разных звезд и звездочек, приезжающих в город на пару-тройку дней исключительно для выступлений на телевидении. Здраво рассудив, что в гостинице наверняка найдется ресторанчик и кухня при нем, командирская тройка решила, что лучшего места искать не имеет смысла, а базироваться в самом телецентре было бы стратегически неправильно.

Паша, выбирая маршрут следования к телецентру, постарался вести роту самыми спокойными, неинтересными для "ликвидаторов" улочками и — просчитался. По пути следования было расположено множество мелких складов, точек полуоптовой торговли, которые в наступившем внезапно безвластии, как мёд мух, тянули к себе мгновенно сориентировавшихся уголовников. Кое-кто из них всего-то месяц назад охотно помогал подполью, дававшему им неплохие возможности заработать на экспроприациях, данных о налогах нелегальных богачей, но сейчас все идейные соображения были отброшены во имя единственной цели — обогащения быстрого и гарантированно безопасного.

А "ликвидаторы" вовсе плюнули на охрану порядка и присмотр за материальными ценностями, за который им уже успели проплатить некоторые из хозяев складов. Парочка патрульных, попавшихся на пути роты — не в счет. Скорее всего, эти бойцы и сами были не прочь поживиться похищенным, перебив предварительно бандитов или заставив тех поделиться.

Несмотря на дорожные приключения, короткие стычки и чуть более длительные приведения в исполнение здесь же вынесенных бандитам приговоров рота выдерживала запланированный темп продвижения. В первый раз, правда, Паша хотел устроить подобие настоящего суда над задержанными парнишками лет двадцати, избившими и связавшими сторожа и вытащившими со склада пару десятков мини-компьютеров, при виде которых у Аньки разгорелись глаза. Ротный Пашину инициативу не поддержал. "Чего зря время-то терять, если у нас всего два приговора: или расстрелять, или немедленно расстрелять!" — неприятно засмеялся он в лицо позеленевшим от страха мальчишкам. А вот ротного поддержала Анька, намекнув, что, разбираясь с бандитами, они тут провозятся до вечера. Но вот смотреть Паше на исполнение приговора не советовала. В чем-то девушка оказалась права, хотя Пашу и не затошнило при виде того, как ловко и быстро двое стрелков закололи штыками парнишек, но в дальнейшем он старался избегать таких мероприятий. Сама же Анька, видимо, закалившись в том самом мире, из которого и позвала на помощь роту Андрея Васильевича, наблюдала за казнью без малейшего содрогания, даже внутреннего. А на вопросительный взгляд Паши ответила: "Не надо сейчас философствования, никто этих…сюда силой не приводил, и грабить не заставлял".

Здание телецентра возвышалось посреди хиленького скверика с пожелтевшими по сезону и от бесконечных бензиновых выхлопов листьями деревьев. Вокруг асфальтированной автостоянки перед главным входом прохаживались четверо "ликвидаторов", правда, экипированных не по полной форме, а только в неуклюжие бронежилеты, видимо, уз старых, давно не используемых, запасов. Ротный, поглядев на массивное десятиэтажное здание квадратной формы, покачал головой и спросил Аньку: "Удержим ли? Народу-то не хватит на все этажи…"

— Нам все этажи не нужны, — пояснила Анька. — Только первый-второй, ну, и подвал, самое главное…

— На первом-втором студии есть, где передачи готовят и снимают, там же оборудование всякое, — пояснил мысль девушки Паша, хорошо знакомый с телецентром, были у него когда планы на диверсионную атаку этого объекта. — А в подвале — запасные генераторы, да и вообще, все технические службы, которые эфир обеспечивают…

— Половину не понял, — сознался ротный, — но главное, что весь дом сторожить не придется. А как там, внутри, с охраной?

— Сейчас поймем…

Пока они разговаривали между собой, к главному входу телецентра подкатил на мотоцикле "ликвидатор". Слов его издалека наблюдатели не услышали, но по жестам сообразили, что требует он к себе кого-то из начальства. Скоро к нему вышел в одном мундире офицер-"ликвидатор", расписался на пакете и принялся его читать, все больше и больше хмурясь в процессе. Потом офицер принялся что-то горячо доказывать мотоциклисту, а тот все время пожимал плечами, разводил руками так, что и без слов было понятно, что он — простой посыльный и за приказы начальства не отвечает, а должен был просто доставить пакет.

Выговорившись, офицер ушел в здание телецентра, но гонец почему-то не уехал, а просто развернулся на площадке и встал перед выездом с нее на улицу. Вскоре к нему присоединился небольшой, человек на двадцать автобус "ликвидаторов", с эмблемами, проблесковыми маячками, забранными мелкой сеткой окнами. Из здания неторопливо выползли и лениво погрузились в него "ликвидаторы" охранники, которых, похоже, куда-то отзывали, оставляя в самом телецентре минимум, необходимый не для поддержания безопасности, а для создания эффекта присутствия.

— Ой, блин, — зажала себе рот в притворном испуге Анька. — Это ж наша деза про "Дом Власти" сработала!!! Ну и дела, братцы…

— Операция "Мрак и туман", — согласился Паша, — при таком темпе сдачи наших секретов, штабу остается только молитвы читать, а не боевыми группами руководить…

— С годами пройдет, — попробовал утешить их ротный. — Но нам-то теперь это, ох, как на руку, верно?

Анька кивнула. Теперь в телецентре минимум охраны, никто другой сопротивляться не будет, а что бы сведения о захвате сразу же не ушли к "ликвидаторам" своими ногами, достаточно будет двух постов внутри и снаружи. Да еще и всех лишних и не очень работников выгнать на четвертый-пятый этажи, что б соблазна в окна прыгать не возникло. И с гостиницей можно решить одновременно, благо, она находится в прямой видимости от телецентра: этакий уютный двухэтажный домик, стилизованный под готику и обнесенный легким, декоративным заборчиком из металлических прутьев. Там, скорее всего, вообще нет "ликвидаторов", только местный охранник, которого все проживающие считают швейцаром.

— Паша, а начинать-то, видимо, нам придется, как бы ты этого ни хотел, — сказала Анька и пояснила для ротного: — Мы же местные, даже если внимание на нас "ликвидаторы" обратят, тревожиться не будут, мало ли кто и зачем идет к телецентру. Не толпа вооруженная, не молодежь бандитская, просто мужчина и женщина…

— Хорошо, — согласился ротный, — через десять минут начинаем, я пока пойду, распределю народ, кому куда бежать, что б путаницы не было, да и поближе подойти надо бы…

Основная часть роты сейчас располагалась в небольшом дворике между двумя домами, насквозь проходном, со всех сторон просматриваемом, но это не тревожило Аньку. Отсутствие связи гарантирует тайну на несколько часов, а большего им и не надо.

Ротный ушел распределять и настраивать бойцов, а Паша попросил Аньку:

— Понимаю, что зря говорю, но — не лезь хоть особенно на рожон. Мы у цели, тебе с аппаратурой разбираться, я же твои все блоки и вирусы с компьютеров не сниму…

— Паштет, опять вы все вместе говорите одно и тоже, — чуть нервозно отозвалась Анька. — Подойдем к патрульным, делай ты с ними, что хочешь, я просто рядышком постою, а стрелки уже к входу рванут… что ж тут опасного? Видишь, где их ротный накапливает?..

… Лихо стучат по асфальту каблучки, чуть разболтанной, блядской, как говорит она сама, походкой движется рядом с большим, неуклюжим, на первый взгляд, мужчиной хрупкая девчонка с короткой стрижкой.

Патрульные "ликвидаторы" на секунду замирают, но тут же отводят взгляды и продолжают свой бесцельный "бег по кругу", думая, что к телецентру идет очередная парочка идиотов, считающих, что праздник их жизни не могут остановить временные технические трудности с трансляцией. Рутинная работа замылила им взгляд, да и нет у "ликвидаторов" желания ловить детали, иначе б давно уже они разглядели и помятую куртку Паши, которую не оденет ни один уважающий себя мужчина перед встречей с женщиной, и потрепанные, расцарапанные туфли Аньки, в которых она, не глядя под ноги, лазала вчера и полдня сегодня по проходным дворам, хламу заброшенных свалок в промзоне, битому стеклу на мостовых. И на их решительные, настороженные глаза тоже никто не обратил внимания.

За это и поплатились патрульные. А Паша, напоминая всем, что медведи только с виду неуклюжие и забавные звери, а в бою — бесстрашные и ловкие хищники, даже особо и не затруднился, свалив одного из "ликвидаторов" зверским ударом в висок, а второго, начавшего в испуге пятиться к дверям телецентра, просто пристрелив. На этом боевые забавы для него, а что еще лучше — и для Аньки, закончились, потому что мимо них уже пробежали, гремя по асфальту каблуками, стрелки, подвернувшие полу шинелей за поясные ремни и угрожающе выставив перед собой трехгранные штыки.

Впрочем, как оказалось, и бояться-то этих штыков при входе в здание оказалось некому…

Прямой эфир

Одновременно с прорывом в телецентр, вошедшие в гостиницу стрелки действовали спокойно и деловито, без излишней жестокости настучав по шее ринувшемуся было останавливать их охраннику. Охранника, посоветовав больше на глаза не попадаться, запихнули в ближайший туалет смывать кровь и сопли с разбитого лица, вот только предварительно отобрали у него и короткую дубинку, и наручники, и электрошокер. Дежурному администратору, пухленькому, лысоватому и совсем не мужественного вида человечку, пояснили, что жилые помещения переходят в распоряжение роты товарища Крылова на неопределенное время в связи с обстановкой.

На выдавшего эту тираду Вольку администратор смотрел, выпучив и без того большие глаза, как на заморское, сказочно-удивительное чудо-юдо, которое, с детства известно, где-то там, далеко, есть, но встретить его во взрослой жизни абсолютно нереально. И вот теперь этот детский вымысел нарисовался в образе худенького, хромающего стрелка в помятом картузе с треснутым козырьком и торчащим над правым плечом длинным стволом винтовки.

— Давай-ка, дядя, выселять твоих постояльцев, — по-хорошему попросил Волька, словесно выгоняя администратора из-за высокой стойки в углу просторного, застеленного коврами и заставленного пальмами в кадках вестибюля.

— А как же их выгонять? нельзя же… у них оплачено, да и люди они не простые, и куда же их — на улицу? — засуетился администратор, сообразивший, что бить и убивать его никто не собирается, а вот в неприятную позицию уже поставили.

— Не простые они у него, — хмыкнул Волька. — А простых, значит, на улицу можно?

— Да нет, я не про то… не это… ну, я другое имел ввиду, — попробовал исправить собственный ляп администратор.

— Вот-вот, сначала сбрехнет не по делу, а потом сам не знает, как выкрутиться, — укоризненно покачал головой Волька. — Пошли, поглядим, может и найдется место и для твоих гостей. Мы же не звери, что б в такую-то погоду, да на улицу…

Вместе с Волькой пошли еще трое стрелкой, остальные, оставив у дверей пару часовых, устремились на кухню, откуда распространялись ароматные запахи: по заказам постояльцев повара заканчивали готовить поздний завтрак.

Подойдя к двери первого номера, занимаемого очень популярным среди подростков актером, участником многомесячного телесериала, и человеком в жизни непредсказуемым и, иной раз, очень нервным, администратор аккуратненько постучал и, не дождавшись ответа, вопросительно обернулся к Вольке, мол, свое дело я сделал, теперь — ваш черед.

— Кто ж так стучит-то? — усмехнулся стрелок, сбрасывая с плеча ремень винтовки.

Молниеносное движение, удар приклада — и дверь послушно распахнулась. Волька шагнул в номер, продолжая держать винтовку в руках, а следом, стараясь быть незаметным, но сгорая от любопытства, просочился администратор.

Скандала, ожидаемого любопытным служащим, не получилось. Актер, безуспешно теребящий телефонный аппарат на маленьком столике возле кровати, почему-то не понял, что дверь в номер просто вынесли ударом и, оглянувшись, осведомился:

— Вы с массовки? За мной, наконец-то, прислали?

— За тобой, — подтвердил Волька. — Выходи!

Актер подозрительно скосился на стрелка, но промолчал, и только в дверях высказался, но уже в адрес администратора:

— У вас безобразная связь, я все утро не могу дозвониться до студии, постарайтесь такого больше не допускать.

Несколько ошалевший администратор, только поймав глазами глаза актера, сообразил откуда у того такая равнодушно-спокойная реакция на происходящее: расширенные зрачки полностью покрыли радужку, и глаза нюхнувшего с утра изрядную дозу кокаина актера казались черными, как осенняя дождливая ночь. Ничего удивительного, что пребывая в мире собственных грёз, он не заметил выбитой двери, счел стрелка Вольку человеком из телевизионной массовки, а отсутствие телефонной связи — мелким недоразумением.

Выйдя в вестибюль, актер попал в ласковые объятия часовых, приглядывающих за входом через мгновенно освоенный экран системы видеонаблюдения. Часовые же и посадили его на мягкий, удобный диванчик под раскидистым растением, порекомендовав ждать.

— А чего ждать? — даже не удивился актер, профессионально привычный и спокойный ко всяким несуразицам, совпадениям и беспорядкам в съемочном процессе.

— Скажут, — пожал плечами один из стрелков.

А вот с парочкой дамочек, живущих в одном номере и делающим вид, что им всего-то лет под тридцать, пришлось повозиться.

— Как это — освободить номер? — удивлялась одна из них, беспорядочно перемещаясь по номеру и все время норовя повернуться к Вольке затянутой в оранжевые шортики попкой.

Попка и в самом деле была гораздо привлекательнее её лица, закрашенного косметикой в два, а то и в три слоя. Но Волька, скрипя зубами, отводил взгляд и, стараясь не дотрагиваться до дамочки, теснил её к выходу, пользуясь винтовкой, как барьером. Подруга дамочки, возрастом, может, и помоложе, но одетая так же легкомысленно: в плотно облегающий верхнюю часть тела топик и шортики синего цвета, — пыталась выяснять отношения с администратором.

— Здесь же за всё заплачено, мы же не первый раз живем у вас, ну, скажите же этому солдафону, что этого нельзя делать… — как-то неуверенно капризничала дамочка, на которую простецкие манеры и грязные сапоги Вольки произвели убийственное впечатление.

— Чрезвычайные обстоятельства, — приговаривал администратор, повторяя маневры Вольки, и с удовольствием выдворяя в коридор капризную парочку, в предыдущие визиты измотавшую нервы персоналу своими неоправданными претензиями.

Дамочки слегка подуспокоились только обнаружив под пальмой в вестибюле хорошо знакомого ей популярного актера, молча курившего что-то сногсшибательно ароматичное. Пристроившись рядом с ним на диване, обе начали жаловаться на произвол гостиничной администрации, бездействие своего продюсера и абсолютную неготовность принимающей стороны к съемкам. Актер не слышал их возмущенный щебет, пребывая в странной прострации мира кокаиновых грёз.

"Так, в этих апартаментах уже можно полроты разместить, — подумал Волька, поджидая в вестибюле отлучившегося в туалет администратора. — Вот ведь зажрались местные буржуины. Приехали в гости, пару ночей переночевать, а уже без трех комнат им жизнь не в жизнь…Давно их потрясти надо было".

Пребывающий в прострации актер наклонился к стоящей на журнальном столике перед диваном пепельнице и, чисто рефлекторно, взял в руку пульт от неработающего, вернее, работающего, но ничего не показывающего, телевизора. Внезапно большой темный экран над стойкой администратора засветился не ставшим за сутки привычным белесым цветом, а яркими красками давно знакомой всем телевизионщикам маленькой студии для актерских проб, расположенной на первом этаже телецентра. На заднем плане кадра переливался золотистым цветом изящный диванчик на тонких ножках, голубели портьеры, отгораживающие половину студии под раздевалку-гримерную. А в центре, за неизвестно откуда появившемся канцелярского вида столом сидела, вольготно откинувшись на спинку стула, Анька. На столе перед ней лежали несколько листов писчей бумаги, пачка сигарет и дешевенькая, блестящая зажигалка.

Увидев сюрреалистическую для них картинку, обе дамочки впились в экран, будто бы ожидая услышать оттуда откровение божие.

— Звук, — слабо простонала одна из них, будто испуская последнее в этой жизни дыхание, — сделайте звук…

Актер не услышал её, продолжая смотреть куда-то в сторону от телеэкрана, но пальцы его жили своей собственной жизнью, а пульт для телевизора оказался стандартным…

— Ну, что там? — на весь вестибюль спросила Анька, скосив глаза куда-то в сторонку от камеры. — Пошла картинка-то или всё опять заново?

— Кажись, идет, — натужено пробормотал кто-то невидимый.

— Ты мне точно скажи, "кажись" хренов… — передразнила собеседника Анька, закидывая руки за голову и сладко потягиваясь. — Устала уже от ваших обломов… и как вы вообще хоть что-то в эфир давали с такими-то проблемами…

— Всё, — буркнул кто-то, — ты уже в эфире…

— Охуе… — Анька спохватилась и оглянулась. Установленный за ней экран показывал обстановку в студии и её саму, отвернувшуюся от камеры. — Сволочь, предупреждать надо…

— Сама просила сразу в прямой эфир, — огрызнулся невидимый.

— Хорош базарить, — одернула его и себя Анька. — Думаешь, людям на наш трёп интересно смотреть?

— Да мне всё равно… — совсем уж шёпотом прогундосил невидимка. — Начинай, что ли, по делу, для чего тут весь этот митинг устроили…

Анька кивнула и внимательно уставилась в камеру, усевшись прямо и подготавливаясь к выступлению, ради которого она с ротой Крылова и захватывала телецентр. Впрочем, подготовка не заняла много времени.

— Вот что, народ, кто меня слышит и видит, — начала Анька. — Давайте-ка, соседям скажите, что телек опять работает, только вот сериалов сегодня не будет. А пусть посмотрят меня, я вам кое-что интересное хочу сказать, а что б по сто раз не повторять и потом испорченного телефона не было, то давайте, зовите к экранам всех, кого можете. И побыстрее. Я вот сейчас покурю, а потом сразу и начну говорить.

Закончив речь вполне уместной для начинающей дикторши подростковых реалити-шоу ухмылкой, Анька вытащила из пачки сигарету и прикурила, с удовольствием откинувшись вновь на спинку стула.

— Очуметь! — в восхищении прошептал один из часовых, уставившийся в экран, — и ведь правда всё, что она говорила, сам показывает, без всякого синематографа…

— И прямо сейчас, — взволнованно подтвердил Волька, обративший внимание на маленький часовой циферблат в левом нижнем углу экрана. — И её саму, Аннушку нашу…

Как ни увлечен был Волька показом их общей ротной любимицы на волшебном экране, но краем глаза он видел, как в вестибюле начал накапливаться народ. Из кухни подошли стрелки, пара поваров, а с ними три посудомойки и кухонные уборщицы, все, как на подбор, молодые и симпатичные девицы, хоть и в форменных, но тесноватых для их фигур темно-синих халатиках с очень короткими подолами. Откуда-то сверху, со второго этажа, спустились две горничные с длиннющими ногами фотомоделей, одетые в короткие юбки, обязательные для этого заведения чулки на ажурной резинке и жакетики с глубоким вырезом. Из туалета вышел администратор, а следом, бочком, осторожно ощупывая свое лицо, боязливо выполз охранник. Дамочки на диване рядом с нечаянно включившим телевизор актером замерли, напряженно вглядываясь в экран, на котором Анька заканчивала перекур, небрежно стряхивая пепел прямо на пол.

— Ну, вот, — сказала девушка, притоптав туфелькой окурок и выдохнув изо рта остатки дыма. — Теперь уж, кто смог, точно собрались. Значит, и поговорить можно. Конечно, потом это всё в записи покажут, и даже не раз, вот только сейчас это — прямой эфир.

Значит, социальная революция, о которой так долго балаболили многие и официально и неофициально, началась. И это главное. Телевидение сейчас под нашим контролем, будем давать новости каждые три-четыре часа. Из радиоканалов включим один, ну, может, два, которые тоже будут только на новости работать. Так что, любители дансингов, танцевальной музыки не ждите.

Тоже касается и телефонной связи, пока её не ждите. Мы заблокировали не только телефоны и электронную связь, но и всю "ликвидаторскую" и армейскую. Пусть курьерами пользуются, если им чего узнать надо будет.

Так что, дорогие мои горожане, никаких катастроф не произошло. Да и не произойдет, уж поверьте на слово. Электричество никто отключать не собирается, воду тем более.

А то, что всякая пакость на улицы вылезла и магазины грабит, так вы сами виноваты. Да-да! только вы. Вот сидите по домам, стережете свое имущество ненаглядное, а завтра за хлебом в магазин пойдете, а вместо хлеба — осколки стекла и прежней роскоши. А хлеб и консервы все загребли шустрые бандиты. И пойдете вы к ним на поклон.

Куда деваться от этого? Да в тот же магазин, по очереди, присмотреть за порядком. Что б не грабили, что б машинами не вывозили, а то сами себе трудности создаем, а потом на кого-то всё свалить пытаемся.

А тех, кто попробует на нас заработать, ну, пограбить пустые лавки, цены на еду взвинтить, воду перекрыть в отдельных районах, — тех даже и предупреждать не буду. Про мой отряд уже в городе знают. Вчера расстреляли полсотни "ликвидаторов", которые хотели в людей стрелять. Сегодня уже десятка три бандитов. Суда с адвокатами и присяжными у нас нет, приговоров два: или расстрелять, или — немедленно расстрелять.

Вообщем, люди, ваша жизнь и счастье — в ваших руках. Не выпускайте его!

Это пока всё, ну, вроде как воззвание для всех.

Теперь конкретно по делу.

"Ликвидаторы" и все их командиры и начальники. Пощады вам не будет. И разбираться с вами, кто и почему таким стал, тоже никто не будет.

Бездельники, которые из себя шибко умных корчили в "Доме Власти", на телевидении, радио, и рассуждали, как и зачем нам жить — будут работать на очистных станциях. Кто не захочет работать — там же и жить будет.

Кстати, "ликвидаторы", не рыпайтесь в телецентр, а то, как бы не споткнуться по дороге. За ваши же шкуры беспокоюсь…

Ладно, люди! Успехов вам в это нелегкое время. Включайте хоть иногда телек, смотрите новости".

Камера начала медленно отползать от лица Аньки, охватывая всё большую и большую часть студии… и тут же всё оборвалось заставкой "Вы смотрели экстренное сообщение", красными буквами на бледно-голубом фоне.

… Убедившись, что на экране прочно обосновалась заставка, а камера даже и смотрит в другую сторону, на край стола тяжело бухнулся всем телом Паша и пробурчал сердито:

— Позорщина получилась… прочитала бы по бумажке…

— Да ну тебя, Паштет, — обиделась Анька. — По бумажке дурак сможет, да и не понимаю я, чего там умники из теоретиков написали. Какие-то фазы, какие-то производственные отношения, эволюции, резолюции… По мне — так лучше получилось, а смысл тот же…

— И какой же смысл? — поинтересовался Паша.

— Что ни хрена никто ничего не знает, но за своей колбасой народ сам следить должен — вот, — подмигнула Анька. — А главное, что нас опасаться надо, если, конечно, кое-кто из "ликвидаторов" смерти не боится. А остальные — пусть нас боятся.

— Умная ты, — согласился Паша, — но вот засветилась на весь город зря. Теперь уже не отвертишься, что заставили читать бумагу, в которой ничего не понимаешь…

— Да по-любому не отвертеться, — не стала возражать Анька. — Хоть выступай по телеку, хоть не выступай, а так — хоть на пару минут теледивой побыла…

— Да уж, что диво, то диво-дивное, — засмеялся Паша, с неожиданной для самого себя нежностью касаясь ладонью стриженого затылка Аньки.

— Надо было еще и раздеться в прямом эфире, — мечтательно почти пропела Анька. — Представляешь: голая правда в прямом эфире! Звезда революции и стриптиза!

— Вот уж не думал, что ты стриптизом занималась, — пожал плечами Паша.

— Не взяли, — вздохнула Анька, — сказали — ростом не вышла, меня на сцене не видно будет…

— Ну, и хорошо, а то б трясла сиськами на подиуме перед всякими там разными, нас, грешных, не замечала, — засмеялся Паша.

— Про сиськи тоже сказали, — саркастически хмыкнула Анька. — Что их тоже не видно, даже если под носом у мужиков трясти…

— Не обижай себя, грех! — нравоучительно поднял указательный палец Паша.

Он дал выговориться напсиховавшейся в эфире Аньке, и теперь настал момент для очередного серьезного разговора "на троих". Пора было прикидывать вместе с ротным план их дальнейших действий хотя бы до завтрашнего утра. Подхватив девушку почти на руки, Паша повел ее в дальний угол студии, за ширму, где расторопные и хозяйственные в таких делах стрелки уже организовали что-то подобное штабному столу: пара бутылок коньяка, какое-то мясо на тарелках, порезанное крупными кусками, пепельницы и — снятый со стены в одной из комнат первого этажа план города, подобно сдвинутой на угол скатерти, свисающий с угла стола.

За столом сидел снявший шинель ротный, в аккуратной, хоть и помятой, но чистой, во многих местах заштопанной гимнастерке со странными погончиками. Покуривая "трофейную", из ресторана, небольшую сигарку и аккуратно стряхивая пепел, ротный внимательно рассматривал, приподняв за уголок, карту города. Чуток в стороне от стола, на каком-то футуристическом стуле, притащенном сюда из студии, сидел, обхватив винтовку стрелок, видимо, выполняющий обязанности посыльного при командире. Напротив стола, зацепленный за каркас ширмы, висел плоский телеэкран с красно-голубой заставкой.

— Ну, ты и наговорила, — улыбнулся ротный входящим, отрывая взгляд от карты. — Прям, на митинге выступать тебе.

Анька — вот диво! — смутилась от такой похвалы и что бы скрыть смущение постаралась побыстрее присесть за стол и сосредоточиться на разливе коньяка.

Паша усмехнулся, но комментировать ротного не стал, тоже присел за стол и спросил:

— Что теперь делать будем? Мы, вроде как, от своих-то, подпольных бойцов и командиров оторвались, пусть помогло на первый раз, но "ликвидаторов"-то в городе много, всех мы не перебьем…

— Всех-то и не надо, — успокоил ротный. — Тут, если по карте судить, к телецентру только два удобных подхода, в остальных местах всё далеко просматривается, силы для удара поднакопить негде… ну, если окружные дома не выселять, конечно…

— Не пойдут "ликвидаторы" сюда, — авторитетно заявила Анька. — У нас хорошо в первый раз получилось сразу полсотни ихних положить. Теперь точно не полезут, но…

— Вот с этого "но" и надо было начинать, — хмуро сказал Паша. — Ты на нас не обижайся, Василич, мы иногда между собой говорим так, что тебе не понятно.

— А что ж тут непонятного-то? — искренне удивился ротный. — "Ликвидаторы" не пойдут, зачем им свои жандармские лбы под пули подставлять? дождутся войск регулярных, а уже те…

Анька посмотрела на Пашу, в её удивленно-восхищенном взгляде читалось, как в открытой книге: "Я тебя предупреждала, что ротный не так прост".

— Если войска войдут, то ни про какие бои разговоров не будет, — нахмурился Паша. — Газы, огнеметы, термитные шашки. Город спалят и не заметят, что здесь жил кто-то.

— Вот поэтому в "Доме Власти" сейчас и задумались, что делать, — пояснила ротному Анька. — Для них город уничтожить, что самим умереть. Кому они и где нужны? кем руководить будут? таких руководителей в каждом другом городе — вагон. Да и деньги здесь сгорят немалые, тоже аргумент в пользу против армии…

— Хорошо сказала "в пользу против", — засмеялся ротный, но тут же перевел разговор в серьезное русло: — У меня патронов на полдня хорошей пальбы, да и то, если не залповой. Значит, будем из телецентра отходить, как только половину боезапаса израсходуем.

— А как же с трофейным оружием? — уточнил Паша. — Тут у "ликвидаторов" много чем поживиться можно.

— Поживиться можно, да только для террор-групп человек по пять, которые после акции разбегаются и тихарятся на пару месяцев, — отозвалась с неожиданным профессионализмом Анька. — Для нормального боя с пистолетами-пулеметами за ротой надо эшелон с патронами гонять.

— Да уж, — закряхтел разочарованно ротный. — Не для войны такое оружие, это точно. Да и мы сюда не воевать пришли…

Паша вопросительно глянул сначала на ротного, потом на Аньку, ожидая пояснения таким неожиданным словам.

— А ты думал, придут добрые дяди и всё за вас сделают? — сердито сказала Анька, схватившись за стакан и резко, большими глотками, вливая в себя коньяк.

На глазах девушки выступили слезы, все-таки двести грамм не шутка, и она поскорее запихнула в рот кусок мяса с тарелки. Ротный, вслед за ней, не торопясь выпил половинку своей порции, шумно выдохнул и потянулся за очередной сигаркой.

— Думаю, сейчас надо половину стрелков в гостиницу отправить, — сказал он, — пусть отдыхают, Волька доложился, что там всё готово, сопротивления не было. А к вечеру, как стемнеет, надо бы хорошую вылазку сделать, что бы, значит, начальству местному служба мёдом не казалась…

Немного ошеломленный Паша, выбила все-таки его из колеи реплика Аньки про "добрых дядей", кивнул в знак согласия.

— Ну, а вы тут пока посоображайте, да и подскажите, куда ж нам вечерком направиться, — сказал ротный, подымаясь с места.

Ответный ход

Главный оперативник в этот день остался, пожалуй, единственным полностью вменяемым и способным на принятие адекватных решений человеком среди многочисленного руководства службой "ликвидаторов" и дознавателей в городе.

Лишенный, как все вокруг, оперативной и общедоступной связи, Хромцор посредством двух помощников забаррикадировался в своем кабинете, принимая только срочных посыльных от групп, вышедших на улицы и перекрестки центра. Впрочем, исключение делалось и для тех осведомителей и сексотов службы, кто добирался в здание управления с окраин. Остальных бойко отсеивали и заворачивали помощники главного оперативника, принимая на себя бесчисленное количество жалоб, паникерских заявлений, доносов друг на друга, с которыми едва ли не каждый третий сотрудник так и норовил просочиться в кабинет к руководителю.

Сам Хромцор с трудом сдерживал душевный порыв плюнуть на всех и выбраться в город, что бы лично убедиться в происходящем, увидеть волну разбегающихся по домам горожан, толпу беснующихся в студенческом городке мальчишек и девчонок, размахивающих черными, красными и зелеными флагами, приглядывающихся к закрывающимся магазинам бандитских налетчиков. Но — нельзя, нельзя, нельзя! Стоит только одному руководителю покинуть здание, как вслед за ним по "неотложным делам" начнут разбегаться и другие сотрудники, кто из малодушия, кто в тревоге за собственное семейство.

Во второй половине дня, когда волна первой неразберихи начала спадать, и кое-какая связь посыльными с городскими группами "ликвидаторов" установилась, в кабинет главного опера просочились представители "Дома Власти", обеспокоенные, как им казалось, бездействием со стороны тех, кто их безопасность должен обеспечивать.

Личный секретарь, а поговаривали, что и незаконный сын, городничего возглавлял эту небольшую делегацию. Пришлось Хромцору, убивая время в ожидании новостей и изображая в данный момент никому не нужную почтительность к "сильным мира сего", более часа выслушивать попреки и отвечать на них, стараясь при этом не говорить ни о чем конкретно, в то же время, обеляя себя и службу в глазах представителей "Дома Власти". Впрочем, час этот, такой драгоценный в условиях работы оперативной связи, теперь ничего не стоил. Разве что, сразу после ухода делегации к главному оперу помощник пропустил одного из лучших программистов управления с докладом о зловредном вирусе, нарушившим работу телевидения, радио и всех систем связи.

— Это гений, ну, или — инопланетянин, честное слово, — рассказывал программист, постоянно сбиваясь на технические и свои профессиональные термины в объяснениях, как же так случилось, что кто-то легко и просто обошел все защиты и пароли, еще вчера казавшиеся незыблемыми. — Он применил принципиально новый подход, ничего не стал ломать и калечить, просто прикинулся туповатым пользователем…

— Когда вы сможете восстановить хотя бы нашу оперативную связь? — конкретно спросил Хромцор, терпеливо дослушав восхваления подпольного гения.

— Если действовать, как сейчас, то через неделю… или две, — неуверенно ответил программист. — Но можно попробовать не идти по его следам и зачищать вирусы и черви, а сразу выйти на последний уровень защиты и уже оттуда…

— Через три дня ни мне, ни тебе связь уже не понадобится, — сказал главный опер таким ледяным голосом, что у программиста по спине пробежали мурашки.

— Я бессилен… — у программиста сел голос, — может, это и нельзя сейчас так говорить, но это честно.

— Честно — это хорошо, — неожиданно подобрел Хромцор, — спасибо, что ничего не реального не обещаешь…

— Я все равно делаю, что только могу, но…

— Продолжай стараться, но вот то, что ты ничего пака не можешь сделать, для меня не менее ценно, чем если бы ты уже что-то сделал.

Запутанный такой сложной тирадой, программист покинул кабинет главного опера в полной уверенности, что в приемной его уже ждут "ликвидаторы", что бы потащить вниз, в подвалы здания, гораздо ниже его технического этажа, где, по слухам, располагались самые страшные казематы и камеры пыток. А когда ничего такого не произошло, программист еще долго не мог работать, приходя в себя уже на своем месте, возле экрана компьютера.

А Хромцор уже беседовал с одним из очевидцев фантастического разгрома сводного отряда "ликвидаторов" у ресторана "Меридиан". И этот очевидец тоже помянул инопланетян, говоря о тех "серых" стрелках, что разметали в клочья отряд, не оставив в живых никого в "ликвидаторской" форме.

Внимательно слушая чересчур эмоциональную речь очевидца, главный опер отмечал то, что показалось ему очень важным в описании происшествия. Во-первых, одежда "пришельцев", пусть и странная, но единообразная, более всего напоминающая военную. Во-вторых, ту железную дисциплину и хладнокровие, что проявили они под дулами автоматов "ликвидаторов". Пусть "ликвидаторы" не сделали ни одного выстрела, но… И еще — Хромцора чрезвычайно заинтересовал сбор "пришельцами" трофеев. Он заставил повторить очевидца эту часть рассказа дважды, пока, наконец-то, не сообразил, что в поведении "людей в сером" показалось ему неестественным: то, с каким равнодушие и безразличием они докалывали штыками раненных "ликвидаторов". Главный опер на секунду не мог представить, что участники неожиданно начавшихся уличных боев просто экономят патроны, а работать штыком и видеть чужую кровь для них так же привычно, как для него читать доносы от сексотов.

Уже совсем поздно вечером "на огонек" заглянул старший дознаватель Филин, умело и твердо взявший в свои руки власть в дознавательском подразделении и заставивший сотрудников не просто тревожно просиживать штаны на рабочих местах в ожидании, когда же разрешится кризисная ситуация, но — работать с полной отдачей, зачастую даже просто оформляя забытые в текучке документы.

— Мне вот что кажется, Пал Михалыч, — сказал Филин, усаживаясь у стола и угощаясь коньяком из Хромцорских запасов. — По очень отрывистым данным боевиками возле ресторана командовала, ну, или принимала участие в командовании, девица, подозрительной для нас наружности.

— Я тоже про это слышал, — сознался главный опер, — но за прочими деталями как-то упустил из вида, ты думаешь, та самая, что исчезла после неудачного штурма кафе с Пашей-Комодом?

— И та самая, что сбежала со "стадиона", а потом зачем-то вернулась в город, — подтвердил Филин. — Мы же разработку продолжали, выяснили, как она давным-давно, еще до попадания на стадион, разжилась документами.

— Давай-ка не торопясь, — попросил Хромцор, доливая себе и старшему дознавателю в стаканы коньяк. — Видишь, какое дело, без связи, как оказалось, и спешить особо некуда.

— Да, честно говоря, без вечно звонящего телефона и дерготни начальственной стало поменьше, — согласился Владимир Семенович. — Так вот, если не торопясь, то выяснил я, что девице документы выправляли за взятку, но не просто так выправляли, а под поручительство одного мальчишки, которого и записали её братом. То есть, она появилась вроде бы совсем ниоткуда, без документов, но — с деньгами, причем, достаточно солидными, что бы заинтересовать паспортистов.

— Все-таки, ты намекаешь на агентессу? — спросил главный опер.

— Нет, Пал Михалыч, не тянет она на агентессу, особенно, если посмотреть на дальнейшее её поведение. Ну, на "стадион" она, допустим, случайно попала, но — ни один агент после побега не стал бы возвращаться в город. Это ведь прямой путь к провалу, тем более, она не просто вернулась, а каким-то образом связалась с подпольем, и Паша-Комод с ней не просто так по свадьбам шлялся. Да и сегодня их опять-таки вместе у ресторана видели.

Для агентессы это несерьезное поведение, а вот для любительницы приключений, которая отвечает только за себя и только перед собой…"

— Откуда же такая любительница взялась на наши головы, — пробурчал Хромцор.

— С Луны свалилась, — без улыбки сказал старший дознаватель. — Иных версий нет, пока мы её саму не возьмем и не допросим, как следует. Ну, или пока она не ошибется и не разболтает о себе какие-нибудь подробности в присутствии наших "ушей".

— На это вряд ли рассчитывать можно, — вздохнул главный опер. — Но, я так понимаю, ты предполагаешь строить нашу тактику, учитывая её присутствие в этой странной группировке с винтовками?

— Только так, никак иначе, — согласился Филин. — Она, хоть и чужая, но местная. Они — ну, уж совсем на местных не похожи, даже если предположить, что подпольщики ограбили запасники какого-то музея и изображают из себя воинов глубокой древности. Вот такой нехороший сплав получается.

— Ладно, согласен с тобой полностью, что надо постоянно держать в уме и девицу эту, и её приятелей инопланетных…

— Почему — инопланетных? — слегка удивился Филин такой характеристике.

— Да тут уже три человека их инопланетянами назвали, — усмехнулся Хромцор, — один очевидец, а двое — с чужих слов. Очень уж они выглядят, да и воюют с нами необычно, так никто не поступает, как они.

— Интересная мысль, жаль, но инопланетное вторжение всё происходящее свалить нельзя, — вздохнул дознаватель, — а то как бы ладненько получилось, а?

— Да уж, — согласился главный опер, — появились ниоткуда, а потом — бац! — и исчезли в никуда, такое никакой оперативной работой не вскроешь… Но — инопланетян у нас нету, за группой у "Меридиана" попробуем особый догляд учинить, а вот что в студгородке и промзоне происходит в самом деле, меня очень волнует. Там сейчас самые события разворачиваться будут.

— В промзоне — не будут, — уверенно заявил Филин. — Там сейчас некому бунтовать, а к новеньким от подполья там всегда подозрительно относились. Пока проверят в деле, пока сообразят, что к чему… Да и с сексотами у нас там неплохо сложилось, развернут нужную агитацию.

— Вот только не говори, что и студентишки тебя не беспокоят, — подозрительно уставился на дознавателя Хромцор.

— Беспокоят, конечно, но не так сильно, как тебя, — ответил Филин. — Знаешь, во-первых, у нас там трое кадровиков сидят уже больше года, во-вторых, среди завербованных есть такие людишки, что свой интерес обязательно вспомнят, да и авторитет у этих людишек есть перед местными, ну, а еще…

— Клади козырных на стол, — подбодрил его главный опер, — на душе легче будет, что с начальством поделился.

— С утра, как только заваруха-то вся началась, я отправил в автономку пятерых своих, парочку из резерва, остальных — действующих, кто потолковее и посвободнее, — старший дознаватель, казалось, неохотно выдает информацию, но так только казалось, потому что теперь, при любом разбирательстве своей деятельности во время кризиса, Филин мог сослаться на согласование своих действий с Хромцором, пусть и чуть запоздалое. — Так вот, есть у меня основание думать, что один из резервных сейчас уже во всю свою силу крутиться у студентов.

— У него там личный интерес? или чем-то профессионально задело? — поинтересовался главный опер.

— Думаю, ни то и ни то, — пожал плечами Филин. — Но вот интуиция и удачливость есть, вот это его в студгородок и должно подтолкнуть…

Хромцор чуть недоверчиво покачал головой, размашисто влил в рот остатки коньяка из стакана, крякнул и потянулся в сейф за следующей бутылкой, подавив нечеловеческим усилием воли вполне понятное желание немедленно сорвать телефонную трубку и указать помощнику Сереже, где нужно искать персонально за ним закрепленный объект.

Наших бьют

Прогулявшись в перепуганной, ничего не понимающей и потому нервной, но боязливой толпе горожан, спешащих по домам в первые часы кризиса, Велемор почувствовал, что ничего интересного на улицах не случится, ну, может, будут какие-то инциденты, кто-то кого-то затолкает, "ликвидаторы" постреляют поверх голов, а может — и в толпу, но этим всё и ограничится. Попадать в такой примитивный переплет, да еще и рисковать словить пулю или быть затоптанным шарахнувшейся толпой, Велемор счел ниже своего достоинства и направился домой, что бы, во-первых, перекусить по-человечески, во-вторых, сменить костюм на что-то более нейтральное, ну, и продумать в тишине собственной квартиры свои дальнейшие шаги на поприще "автономки".

Ему удалось без лихих приключений выполнить все три пункта своего плана, и уже через два часа из дома, где жил солидный, хоть и молодой, дознаватель, вышел одетый в штаны "пузырями", безразмерный свитерок и кожаную, короткую курточку юноша без определенных занятий. Впрочем, то, что юноша этот забрался в стоящий поодаль от дома автомобиль дознавателя, никто не обратил внимания.

Велемору повезло, он проскочил перекресток неподалеку от ресторана "Меридиан" когда там только-только начинали обосновываться "ликвидаторы", даже не остановившие его машину для проверки, как стали они делать полчаса спустя.

Бросив машину в тихом дворике почти за три квартала от студенческого городка и тихо обратившись к высшим силам с просьбой поберечь его личное и казенное, установленное в машине, имущество, Велемор, держась у стен и стараясь не привлекать к себе внимания, двинулся в уже знакомый ему район.

Уже на подступах к студгородку встречались тут и там разбитые витрины маленьких магазинчиков, торгующих преимущественно спиртным и контрабандными сигаретами, разнесенные вдребезги газетные палатки и избитые чем-то твердым и длинным автомобили. Видимо, первоначальная волна студенческой эйфории от вседозволенности выплеснулась наружу, а потом, по мере окончания сил у радующихся свободе личностей и накопления неправедно приобретенного спиртного и сигарет, втянулась обратно, в границы студгородка, что бы немедленно отпраздновать такое замечательное и знаменательное событие.

Отпраздновавшие и не успевшие этого сделать шатались по дорожкам вокруг общежитий, размахивали самодельными флагами, обнимались друг с другом, что-то орали высовывающимся в окна друзьям и знакомым.

Велемор обратил внимание, что в руках у мальчишек преобладают черные и красные полотнища, а вот зеленый цвет встречается гораздо реже, и обрадовался, как удачно выбрал старенький, потертый красно-черный свитерок. И еще удачнее захватил с собой приобретенные по дороге в еще открытом магазинчике, но уже за чудовищную для обычных времен цену, две бутылки плохонького рома, изготавливаемого в пригороде из обычного спирта, воды и вкусовых наполнителей. Слава богу, что спирт на этом заводике не экономили, и ром получался едва ли не пятидесяти градусным.

Вот первую из бутылок Велемор и протянул к неожиданно бросившимся к нему студентам под черным флагом. Они, не слушая друг друга и даже самих себя, тараторили что-то горячо и убежденно про свободу личности, анархизм, как знамя всех свобод, наступающую эру всеобщей любви… Дав ближайшим мальчишкам хлебнуть из горлышка рому, Велемор тут же превратился из неизвестного пришельца в своего в доску парня и с трудом отбился от назойливой компании, зовущей его идти с ними туда, "где свобода, девчонки — и все дают без разговоров". Сейчас у него были немного другие планы на ближайшее будущее, очень хотелось без лишних расспросов найти среди галдящей и шумящей молодежи Семена Жевновича, что бы тот прояснил ситуацию, так сказать, изнутри.

… - А что ж ты хочешь, ваше благородие? — спросил Семен, когда в его маленькую, воняющую старыми сапогами, подгнившей ветошью и несвежей водой каморку влез с улицы сначала и неузнанный дознаватель. — Сами виноваты, что студиозы бесятся. Им только повод дай, а тут — связи нет, телек не работает, вот они и вообразили невесть чего…

— А откуда слухи-то про революцию, мятеж и прочее пошли? — поинтересовался Велемор, устраиваясь у форточки, во-первых, что бы легче дышалось среди "ароматных" пролетарских хором, а, во-вторых, что бы наблюдать за происходящим на улице.

— Странный ты человек, ваше благородие, — хмыкнул Семен, — вроде, и умный, и всё при тебе, а никак не поймешь… У нас ведь как: чего случись, хорошего никто не подумает, а раз нету связи, телек не работает, да еще — главное — никто не пришел, не цыкнул, по столу кулаком не вдарил, что б не шумели, а сидели, как мышки в норе, тихо и смирно, — значит, свобода, братство и революция. А ты — про какие-то слухи…

— Да уж, тут наши промашку дали, что на корню безобразие не пресекли, — сознался Велемор, чем несказанно согрел душу сексота; кому ж не нравится, когда твое начальство свои ошибки признает, хоть бы и так вот — опосредствованно. — И что теперь — их никак не утихомирить? или можно просто цистерну спирта подогнать, упьются, а с утра уже не до революций будет?

— Тут такой номер не пройдет, — разочарованно сказал Семен. — Организмы-то бесятся молодые, им пьянка всю ночь, да с девками, а на утро — на экзамен, да что б "отлично" получить, дело привычное. А у тебя что же, выходит, цистерна спирта где-то припрятана, а, ваше благородие?

— Нету у меня спирта, вот, если хочешь, только ром здешней выделки, — достал из запазухи бутылку Велемор.

Жевкович радостно схватил емкость, моментально водружая её на маленький столик. Тут же, как по волшебству, вокруг бутылки образовались стаканы, соленые огурчики и кусочек сала, грубо нарезанный черный хлеб и пара головок чеснока.

— А что такого? — поднял брови сексот. — Загляни кто — сидим, культурно выпиваем, закусываем, тем более, рабочий-то день кончился, а на сверхурочные в таком беспорядке меня и калачом не заманишь…

Выпив граммов сто рома и со смаком закусив хлебом с салом и соленым огурчиком, пролетарий повеселел, закурил свою ядреную сигаретку и обратился к Велемору уже с более конкретным предложением.

— Тут спиртом народ только раззадорить можно, а вот если утихомиривать… Можно их между собой стравить, что б пар побыстрее в свисток ушел…

— Как же их стравишь? — навострил уши Велемор, понимая, что сексот, знающий местные порядки лучше него, не шутит.

— Эх, ваше благородие, тут ведь каша-малаша у них, у студентиков, то есть, — начал пояснять Семен. — Тут и социалисты, и анархисты, и демократы, а главное — "зеленые" тут…

— Которые "зеленые"? — поинтересовался Велемор недоуменно. — Те, что природу защищают? и польза от них какая?

— Нет, не те, — хитренько взглянул на него пролетарий, нацеживая себе в стакан вторые сто граммов. — Местные "зеленые" — это которые против всех. У них и лозунг такой "Бей красных, пока не почернеют! Бей черных, пока не покраснеют!". Вот такие тут "зеленые"…

— Видел, — не согласился с сексотом Велемор, — вот только они по двору в обнимку и с красными, и с черными ходят…

— До поры, до времени — ходят, — подтвердил Семен, легко выпивая ром и уже не закусывая, а занюхивая его рукавом. — А случись что — никому пощады не дадут. Там у них самые дурные собрались, кому лишь бы подраться, да выпить чуть больше, чем соседу.

— Так как же их спровоцировать-то?

— Да можешь не спешить, ваше благородие, — ухмыльнулся пролетарий, — до ночи никак не получится, ты отдохни пока, выпей вон своего же рому, а то ведь выйдешь во двор, будешь белой вороной среди пьяных, а так — хоть для запаха употреби…

Велемор послушно набулькал в свой не очень чистый стакан рома, опасливо посмотрел его на просвет, но — все же напрягся и выпил обжигающий, противно-теплый напиток, скользнувший, кажется, не в желудок, а сразу в мозг. И пока мозг справлялся с неожиданно нахлынувшим опьянением, Велемор слушал откровение сексота:

— Ближе к ночи, да и потом всю ночь народишко на улице-то шляться не будет, они уже сейчас едва не все фонари-то побили. Темно, да холодно, кому это интересно? А будут они бузить по общагам, с девками. Ну, тут уж и карты в руки, ведь не обойдется без того, что б кто-то у кого-то девку не увел, или она сама с другим не пошла, или, к примеру, застанет красный мальчишка свою девчонку-скромницу на групповухе с черными… Раньше-то это просто мордобоем заканчивалось, ну, иной раз пяток человек в больницу попадут. И всё, разгораться уж нечему, если просто за девку подрались. А тут — ох, чего сотвориться может…

— И что же это они сами на свои задницы приключений найдут или им все-таки помогать надо? — спросил Велемор, уже слегка протрезвев от неожиданно удара ромом по голове и пытаясь достать из кармана куртки сигареты.

— Могут и сами, конечно, — с видом независимого эксперта, выступающего в телевизионной студии, сказал пролетарий. — Но если помочь, то и дело быстрее пойдет, да и эффекта больше будет.

Жевкович застыл с гордым видом, а Велемор подумал, что ему-то лично провоцировать студентов совсем не с руки, особенно учитывая, что он тут никого не знает, а по голым задницам, если ловить на адъюлтере, не разберешь, кто из них за красных, а кто за черных.

Пролетарий сильно качнулся к бутылке, в которой уже на донышке плескался ром, но удержал равновесие и вылил остатки жидкости в свой стакан.

— Погоди-ка, — остановил его Велемор, препятствуя фатальному принятию внутрь спиртного. — А помнишь, я тут по весне был, молодоженов искал?

— Ты руку-то отпусти, ваше благородие, — попросил оскорбленный в лучших чувствах Семен. — Я, ежели выпью, под стол не упаду…

Дознавателю пришлось, скрепя сердце, признать его правоту. Упасть под стол в каморке было невозможно физически. Но пролетарий на самом деле оказался крепче, чем предполагал Велемор. Выпив и быстро зажевав ром коркой хлеба, он едва ли не протрезвел на глазах.

— Вот так-то… — констатировал Семен, утирая губы. — А молодых-то я помню, да и твой приход — тоже, в городке-то ваши официально редко появляются. А ты не боишься, что признают?

— Не боюсь, я тут всего-то часок и пробыл, да и общался только с комендантом да той девицей-молодоженкой, — пояснил Велемор. — Так как они сейчас? живут дружно? или с проблемами?

— Вот ты куда замахнулся, — догадался сексот. — А что ж, с этими может и выгореть, если с умом взяться… У них вот тут как складывается…

… Вот уже полночи с Петькой таскался по комнатам и коридорам общаги новый приятель Ван, который, оказывается, был хорошим человеком, раз, у него водилось, будто бы и не кончаясь, спиртное, два, а еще он был таким же, как Петр "черным", то есть убеждений придерживался анархических, но больше с уклоном в синдикализм. Как уж смог пьяный и с трудом шевелящий ногами Петр вычислить этот непонятный уклон, он бы и сам сказать не мог, но звучало это так солидно, респектабельно: анархо-синдикализм, — что Петя через каждые пятнадцать минут пытался снова и снова выговорить эти слова не запинаясь, но постоянно сбивался и начинал сначала.

Они вместе уже посидели в комнате одного из лидеров "черных", послушали его убедительные, но сильно нетрезвые речи о том, как "краснюки" предлагают сделать общими всех девок в общаге, собрались было идти то ли бить красных, то ли искать своих девок, что те красным не достались, но тут влез с предложением еще выпить какой-то не очень боевой товарищ и, во время пития чего-то сильно воняющего ацетоном, пояснил, что обобществлять женщин и орудия труда призывают не все, а только самые крайние радикалы из "левых", а потому драться со всеми — это играть на руку мировой контрреволюции, а значит, вести себя неправильно.

Присутствующие с такой постановкой вопроса согласились, но тут появились девчонки, тоже очень пьяные и совсем не равнодушные к анархистам. И собрание как-то быстро и незаметно распалось на парочки, милующиеся в уголках комнаты. Когда милование стало перерастать в прямо интимный контакт, Велемор покинул общее собрание и спокойно, без свидетелей, очистил желудок от дрянного спиртного в углу коридора.

Вернувшись, он снял Петра с какой-то девчонки, к полному её разочарованию, потому что действие уже подошло к оргазму с её стороны. Петр тоже чего-то бурчал, старательно застегивая брюки, но сопротивляться не стал и дал себя проводить на митинг в актовом зале соседнего корпуса.

Прогулка по улице, пусть даже такая кратковременная, как переход из корпуса в корпус, сказалась на Петре благотворно, он перестал икать, выговаривать слово "анархо-синдикализм" и постоянно искать, с кем бы уединиться для продолжения прерванного не по своей воле акта любви. Но вот на митинге ему не понравилось, потому что постоянно приходилось напрягаться, выслушивая кого-то, говорящего с импровизированной трибуны и абсолютно нельзя было высказать свое мнение. Окружающие тут же начинали шикать, повышать голос и даже предлагать выйти протрезветь, что б не мешать нормальным людям слушать умные слова. Конечно, нормальные люди тоже были изрядно подогреты спиртным, иначе с чего бы то им выслушивать всякий бред, несущийся с трибуны, но по сравнению с Петром смотрелись исключительными трезвенниками.

Вернувшись в свой корпус, Петя, приложившись к бутылке лучшего своего товарища Вана, неожиданно, как снег на голову, захотел спать и потащился искать свою комнату, где его должна была ждать любимая жена, с которой можно перед сном… "ну, ты сам понимаешь, Ван, трали-вали, туда-сюда… ведь для этого жена и нужна, что перед сном её немножко полюбить… и даже не немножко, а сколько захочется… и лучше — в разных позах…"

К удивлению Петра, любимой женой в комнате и не пахло. Он попытался было свалить вину на то, что они вперлись по пьяни в другую комнату, но — Велемор мгновенно узнал пусть и не обладающую особыми приметами комнатенку, в которой когда-то давно пробуждал молодоженов. Вот только Петя такого факта просто не мог припомнить. Зато он припомнил, где спрятал от жены початую бутылку водки и — нашел её, убедившись, что комната действительно его. Оставалось, для полного счастья, найти еще и жену.

— И где она может быть? И куда её унесли черти? И где она может быть? — морщил лоб, раскачиваясь на кровати Петр, и в этот момент Велемору вдруг показалось, что все его труды напрасны, мальчишка сейчас упадет на бок и уснет мертвым сном до завтрашнего полудня.

Но Петр, как настоящий мужчин а и муж, справился с собой, перестал раскачиваться и выпил еще почти полстакана водки, после чего вдруг сообразил, где же искать ему пропавшую супругу. Конечно, Петя не сам пошел в секретный закуток на этаже, показанный однажды Мариной Велемору. Туда его направил и твердой, дружеской рукой поддержал товарищ Ван. И сам вошел следом. Что бы увидеть, что на знакомом маленьком потертом диванчике изрядно добавилось подозрительных и не очень пятен.

И еще на диванчике стояла на четвереньках Марина, а спереди и сзади к ней пристроились двое мальчишек со спущенными на пол штанами. Из одежды на девушке присутствовал почему-то только кружевной беленький бюстгальтер, сдвинутый с грудей аж на живот, и отличные черные чулочки на ажурной резинке. В закуточке остро пахло мужским потом, женской косметикой, чем-то спиртным и чем-то кислым, как бы даже блевотой, но не свежей, только что исполненной участниками не совсем стандартного соития, а застарелой, вчерашней или позавчерашней.

Не ожидавший увидеть такого откровенного и похабного зрелища с участием собственной супруги, Петр какое-то время молча покачивался в дверном створе, давно лишенном всяких дверей, потом поискал рукой бутылку, услужливо протянутую ему другом Ваном, гулко хлебнул прямо из горлышка водки и шагнул к дивану.

Мальчишки то ли не узнавшие, то ли никогда и не знавшие Петра, и то, что Маринка приходится ему законной по всем основаниям женой, не прекращая таких привычных и туманящих разум движений, сказали едва ли не хором:

— Ты погоди маленько, чувачок, сейчас кончим и тебя пустим, она тут всем дает, только подходи…

Петр не стал ждать финала, а схватив Марину за белокурые локоны, резко стащил её с диванчика, поломав весь кайф мальчишкам и пребольно пнув упавшую на пол супругу.

— Ах ты, шлю…

Он не договорил, потому что один из обиженных им, едва не пострадавший еще и от внезапно клацнувших зубов Марины, мальчишек, даже не подтягивая штанов, съездил ему прямо в морду. Удар получился слабеньким, но болезненным, из рассеченной губы Петра потекла кровь, но он уже не заметил этого, пытаясь резко перешагнуть через лежащую на полу Марину и дотянуться до обидчика, но — споткнулся и повалился вперед, стараясь достать ударившего его мальчишку хоть как-то.

В этот момент лежащая на полу его жена очнулась от доставляемого спиртным и сразу двумя мужчинами, такого затянувшегося удовольствия и дико, истошно завизжала. А второй мальчишка неожиданно резво для пьяного подтянул спущенные штаны и шагнул к копошащемуся на полу возле жены Петру, занося для удара ногу. Допустить простого избиения пострадавшего от женского коварства товарища Ван не мог и коротким ударом точно уронил мальчишку на диванчик. А еще через десяток секунд поднялись с пола Петр и его обидчик и принялись, пьяно и неумело размахивая руками, тузить друг друга, постепенно выдвигаясь за пределы тесного интимного закутка в коридор и оглашая его матерными вскриками при удачных и неудачных ударах.

Удостоверившись, что всё происходит по его сценарию, Велемор легкой трусцой побежал по коридору к выходу с криками: "Наших бьют! Наших бьют! Черные наших бьют! Красные наших бьют! Зеленые пришли, всех бьют!"

Прозаседавшиеся

— Друзья! Мы весь день ходили по городу, может быть и в ущерб себе, но с большой пользой для ознакомления с обстановкой…

Бродяга откашлялся, оглядывая собравшихся за длинным столом, заставленным только пепельницами. Здесь, в комнате переговоров фирмы Архитектора, собрались те, кто считал себя штабом и руководством социального взрыва в городе, ну, или, если хотите, социальной революции, как обозвала это действо по телевидению хорошо знакомая и Архитектору и Бродяге девица Анька. "Вот ведь, пока мы тут сидим и выясняем, где, как и из-за кого провалилось выступление народа, она со своими гвардейцами уже сказала на весь город, что сочла нужным, еще и не зная даже той части информации, что нам сейчас доступна", — грустно подумал Бродяга, но тут же переключился на свой рассказ.

— С утра во многих районах оживились люмпены, даже пытались организовать что-то вроде шествий и митингов. Но — лидеров среди них не нашлось, таких, что бы все слушались их безоговорочно. Начинались споры и чуть ли не драки после любого предложения.

Чуть позже, но уже более целенаправленно, оживились бандиты. Эти время даром терять не стали, начались грабежи ювелирных магазинов, банков, складов с дорогостоящей техникой.

Мы вот заметили несколько раз, что в таких грабежах принимали участие и "ликвидаторы". То ли в доле были уже давно, то ли ухитрились как-то сходу переориентироваться. В нескольких местах произошли стычки между бандитами и люмпенами, к сожалению, все — в пользу бандитов, которые не стеснялись применять оружие. Есть убитые, много раненых, но вот конкретных данных, к сожалению, никто из нас не имеет.

После выступления по телевидению нашей сторонницы…"

— Говори уж прямо, — вздохнул Архитектор, — никто из штаба ей таких полномочий не давал, да и само это выступление, политически безграмотное, пользы никакой не принесло…

— Пользы? — с удивлением вступил в разговор Вася-Кот, устроившийся у дальнего от выхода края стола. — Вот пользу-то как раз и принесло.

— Да, во второй половине дня, после этого как раз выступления, — продолжил Бродяга, — возле магазинов, в основном продовольственных, начали появляться группы горожан, пусть и плохо вооруженных, но не дающих бандитам развернуться. Вообщем-то, грабежи, особенно в центральной части, прекратились, люди теперь сами охраняют не только магазины, но свои дома. "Ликвидаторов" по-прежнему не видно на улицах, по моим данным, они скопились в здании управления и вокруг "Дома Власти".

К сожалению, мы процессы в городе не контролируем никоим образом. Несколько групп, непосредственно подчиненных мне, установили контроль за телефонной станцией и железнодорожным вокзалом…

— Думаешь, вокзалом сможешь воспользоваться, когда бежать придется? — язвительно спросил кто-то из сидящих.

Бродяга поискал глазами подавшего реплику. Так и есть, анархист из пригорода, вечно всем недовольный. Чем бы его зацепить?

— Бежать пока никто и никуда не собирается, — возразил Бродяга, — а вот анархисты полностью блокировали район промзоны, объявив его своим владением, прямо, как феодалы какие-то. Мы туда даже пройти не смогли.

— И нечего вам у нас делать, — возразил Анархист. — Чего вы в промзоне забыли?

— Вообще-то, мы по заданию общего нашего штаба…

— И что? теперь можно везде лазать и указания давать? Ты лучше скажи, куда ваши хваленые боевые группы подевались? Все газеты писали, что у вас не меньше десятка тысяч…

— Вот ведь нашел, кому верить, — захохотал Вася-Кот. — Будь у нас хотя бы тысчонка, город бы уже давно наш был, и не сидели бы мы тут сейчас…

— Вот потому к себе и не пускаем, — с неожиданной логикой завершил Анархист. — Не хотим быть под вами. И вообще ни под кем не хотим.

— Одно ведь дело-то делаем… — укоризненно сказал Бродяга, стараясь сдержаться и не психануть на наглого и почему-то довольного собой Анархиста.

— Какое ж вы дело делаете? — удивился Анархист. — Телецентр какая-то девчонка сопливая захватила, передачи оттуда ведет, "Дом Власти" как стоял, набитый чинушами и "ликвидаторами", так и стоит, на улицах кто-то порядок наводит, но — опять не вы… А вы только вокзал на всякий случай прихватили…

— Перестаньте сбиваться на перебранку, — резко выкрикнул Архитектор, на правах хозяина помещения сидевший во главе стола. — Мы же не затем собрались, что бы друг друга в чем-то попрекать.

— А зачем мы тут собрались? — удивился Анархист. — Посидим, поплюемся слюной друг в друга и разойдемся…

— То есть, нечего было и начинать? — вдруг взъярился Бродяга. — И стрелять в "ликвидаторов", и взрывать их машины, и агитировать за права люмпенов, и открывать глаза на расправы над ними?

— Ну, вы и настреляли, и навзрывали, а теперь-то что? — Анархист даже и не подумал сдаваться, и попытки Архитектора вернуть разговор в относительно конструктивное русло на него действия не возымели.

Вася-Кот прикрыл глаза, слушая кипящие реплики Бродяги и язвительные, но хладнокровные ответы Анархист. Собрание, посвященное вечному вопросу "Что делать?", вместо обсуждения конкретных мер по захвату, хотя бы минимально возможного, контроля над городом свалилось в банальную разборку "Кто за кого?"

Откуда-то с улицы понеслись приглушенные двойными оконными рамами резкие, дробные звуки выстрелов, топот множества ног, крики, потом опять выстрелы. Но присутствующие, казалось, даже не обратили внимания на это, увлеченные собственными словами. А там, на улице, уже звенели выбитые стекла, и кто-то сдавленно, с придыхание, ругался, а кто-то повизгивал, как побитый пес.

А Бродяга, Анархист, Архитектор всё продолжали переругиваться, хотя постепенно эмоции ослабевали, но уступать никто не хотел, и к ним присоединились Лесник и Жора, старавшиеся отмолчаться в самом начале заседания. Остальные участники собрания тоскливо посматривали по сторонам, но на чистых, пустых стенах взгляду было не за что зацепиться, видимо, это было придумано Архитектором специально, что бы не отвлекать своих посетителей от того дела, за которым они пришли в контору.

С шумом распахнулась входная дверь, обрывая на полуслове дискуссию. Вася-Кот успел подумать о том, что за дверью располагались вооруженные охранники, пришедшие сюда с каждым из собравшихся, ну, кроме Бродяги, для которого охранником служил сам Вася-Кот. И тут же мысли его смешались и запутались.

В комнату дружно, чуть мешая друг другу, шагнули ротный в своей неизменной серой шинели, со старинным револьвером в руке, Анька, ставшая за последние часы самой популярной телезвездой города, в коротенькой кожаной куртке, мини-юбке, на высоченных каблучищах и со странной, очень короткой винтовкой наперевес, Паша-Комод, который хоть и старался выглядеть незаметно, но бросался в глаза первым среди этой троицы из-за своих габаритов. Руки у Паши были свободны от оружия, но это могло значить только одно: пистолет он успел запихнуть в потайную кобуру под курткой, потому что без пистолета Пашу мог представить себе только совершенно не знающий его человек.

— Сидите? — ехидно спросила Анька. — Ну-ну…

Кажется, Анархист хотел что-то ответить, даже раскрыл рот, но не успел.

— А чего ж охрану возле дома не поставили? — осведомился ротный, внимательно оглядывая присутствующих. — Не боитесь никого или как?

— А в чем, собственно… — выговорил Жора.

— Анна! Изволь разъяснить, — потребовал Архитектор, вспомнив, что он не только революционер, но еще и начальник этой девушки.

— А чего разъяснять? — пожала плечами Анька. — Мы вот тут, вокруг дома, десятка два "ликвидаторов" положили сейчас. Еще столько же, если не больше, сбежали. Как думаете, они к вам шли чаю попить?

— Каких "ликвидаторов"? — удивился Бродяга. — Они все у "Дома Власти", вашего же штурма с утра ждут…

— Ты так думаешь? — прищурилась Анька. — И как же они узнали, что мы туда пойдем, а не к вам?

— А ведь ты прокололся, Бродяга, — сказал негромко, но очень весомо Паша. — Твой ведь связной к нам в "Меридиан" приходил. Он только и знал, что мы про "Дом Власти" говорили. Ну, и еще те, кому он наш разговор передал.

— Шутишь, Комод? зачем такое говоришь? — возмутился Бродяга. — Ты же этого посланца видел. Он здесь разве что только унитазам не рассказал, как вы его чуть не расстреляли, а потом собрались "Дом Власти" штурмовать и весь город захватывать. Сами при нем растрепали всё, а теперь с больной головы на здоровую валишь?!

— Плохо, — подумав, решил ротный. — Придется, значит, всех присутствующих, вместе к стенке ставить.

Он неожиданно улыбнулся чуть виновато, но добродушно и широко:

— Вы поймите, некогда нам разбираться, кто же, в самом деле, вашим "ликвидаторам" стучит. А так, ежели всех разом, просто и надежно будет.

Шокированные таким доступным и, несмотря на улыбку, серьезным объяснением штабисты замолчали, подавленные нехорошими предчувствиями.

— Вы… откуда? и кто такой, что бы приговоры выносить? — возмутился Бродяга. — А с тобой, Паша, я отдельно поговорю, да и с Анной тоже не помешает разобраться…

— На том свете разберешься, — уже сурово сказал ротный. — Нет времени тут с вами возиться.

— Почему нет времени? Кто вы такие? И что значит — возиться? — раздались с разных концов стола возмущенные голоса считающих себя неприкосновенными.

— А времени нет потому, что провалилось всё, — пояснила, чуть ступив вперед, Анька.

— Ты, Анна, говори, да не заговаривайся. Знай меру-то, — попробовал надавить на нее Вася-Кот. — Телевизор ваш — это еще не повод тут указывать, что провалилось, а что нет…

— Не повод? — ехидно усмехнулась Анька и тыкнула стволом в Анархиста. — Вот, он повод знает…

Анархист, только что красноречиво отбивавшийся от наседавших коллег, смог только по-рыбьи, беззвучно, пару раз раскрыть и закрыть рот.

— Вы думаете, он зачем сюда пришел? — продолжила Анька. — Разговоры ваши слушать? Нет, он пришел потому, что в промзоне ему с утра уже делать нечего будет… Туда кто-то умный пару часов назад две цистерны по железке подогнал, одна с простым спиртом, вторая — с коньячным…

— Врешь! — попытался вскочить Анархист, но под пристальным взглядом теперь уже бывших товарищей по оружию вдруг съежился, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

— А еще, в студгородке еще вчера ночью драка началась, — беспощадно продолжила Анька. — Между "красными", "черными" и "зелеными". И только к вечеру сегодня закончилась. Плачевно для всех. Потому что из вас никто туда не пошел, а вот "ликвидаторы" догадались своего провокатора направить…

— Ты сама-то понимаешь, как бы мы в студгородке появились? — спросил Бродяга. — Они же никому и никогда не подчинялись…

— А сейчас подчинятся, — кивнула Анька. — Там половина побитых лежит, а вторая половина, кто на своих ногах, по больничкам окрестным расползлась. Вам этого мало? Вот, послушайте…

Она кивнула ротному, тот выглянул за дверь, крикнув кому-то: "Давай его…", и в комнату втолкнули бледного, рыхлого мужчину с синяками на лице и рассеченной бровью, из которой сочилась кровь, придавая ему жутковатый вид. Комбинезон "ликвидатора" сидел на мужчине, как на корове седло, хотя никто из присутствующих, кроме ротного, никогда в жизни не видел живую корову, а уж тем более какое-то там седло. Мотня комбинезона была мокрой, да и половина штанин тоже, видимо, разговор со стрелками пагубно отразился на мочевом пузыре пленного.

— Ну, и кто это? — морща нос от резкого запаха мочи, спросил Бродяга, пытаясь как-то взять инициативу разговора в свои руки, хотя после слов Аньки ему больше всего хотелось исчезнуть из этой комнаты, испариться, залечь на дно на месяц, год, как в старые времена, когда даже самые близкие товарищи имели с ним только односторонний канал связи.

— А это тот, кто за вашими головами пришел, — пояснил ротный. — Пусть он сам скажет.

И ткнул стволом револьвера в живот мужчины. Того передернуло так, будто в руках ротного был кусок раскаленного металла, и приложил он его к обнаженной коже "ликвидатора", а не к грубоватому, но добротному и плотному материалу мундира.

— Быстренько, в двух словах, объясни собравшимся…

Ротный не успел еще закончить фразу, а пленный уже, захлебываясь словами, слезами и соплями, заговорил, обращаясь то к одному, то к другому, то ко всем собравшимся разом.

С трудом можно было понять, что он — дознаватель — никогда ничем честных людей и тружеников не притеснял, работал только с мелкими хулиганами, да жуликами. А тут… Если в первую половину его слов верилось с трудом, то продолжение вообще показалось фантастикой.

После телевизионного выступления Аньки с руководством "ликвидаторов" связались военные, потребовав объяснить, что же такое творится в городе. Связных объяснений не получили и поставили ультиматум: "Если к утру арестованных заговорщиков или их трупы не покажут по ТВ и не объяснят всему населению, что бунт подавлен, главные виновники схвачены и в городе восстановлен порядок, то после четырнадцати часов в город введут штурмовую бригаду, мол, засиделись солдатики и офицеры без реального дела".

После такого ультиматума забегали все: и "ликвидаторы", и дознаватели, и городские бонзы, — понимая, что после вторжения штурмовой бригады от города останутся обгоревшие развалины, а солдаты при зачистке местности вряд ли будут разбираться кто тут "за", а кто "против" существующих порядков. Кое-как сумели уговорить, приказать, запугать два десятка "ликвидаторов", привыкших разгонять перепившихся подростков и патрулировать вокруг магазинов. Еще неизвестно откуда взялись почти столько же "личных охранников" главного оперативника Хромцора. Во главе спешно сколоченной команды по наведению порядка поставили вот его, дознавателя Артаманова. Первый план был — идти к телецентру и пробовать отбить его у бунтовщиков, но пока обсуждали его, появилась информация о массовой драке в студгородке и, что более ценно, месте сбора главарей восставших. Немедленно все перерешали, Артаманова сделали замом у какой-то более важной шишки, который "личных охранников" Хромцора и привел, его звали Сергеем Вяхором, ну, и двинулись сюда… Вот только информатор их подвел. Обещал, что никакой охраны, кроме пятерки-десятки личных телохранителей не будет, а тут…

— А тут — мы, — отпихивая к выходу дознавателя стволом обреза, сказала Анька. — Пришлось пострелять некоторых ретивых.

— И ты — ему веришь? — спросил Бродяга.

— Так ведь он не сразу всё это рассказал, — засмеялась Анька. — Попросить пришлось, настойчиво…

— Вы его пытали? — возмутился Жора, очень любивший перед товарищами представляться противником насилия.

Тут уж не выдержал и захохотал даже Паша, старающийся все время держаться в тени.

— Да кому надо — пытать его, — возмутилась в ответ Анька, стараясь держать на лице серьезное выражение. — По морде настучали, когда ловили, он же так по улице припустил… А потом рассказали, что с ним сделать может, вот он и расчувствовался…

— Вообщем, так, господа-товарищи, — подвел итог ротный. — Воевать тут с вашими штурмовиками мы не собираемся. Но и просто так уйти, предателей не наказав, и город на сожжение бросив, не можем. Значит, вставайте к стеночке лицом и готовьтесь… кто верующий, помолитесь, а кто нет — и так сойдет…

"Кажется, это всё серьезно", — мелькнуло в голове Васи-Кота… Он попробовал осторожненько снять со стола правую руку, но тут же встретился с насмешливым взглядом Паши, прямо советующим не нарываться на неприятности раньше времени. Про то, что Паша быстрее всех выхватывает оружие и лучше всех стреляет в подполье ходили легенды, но Вася-Кот в легенды не верил, а с Пашей соревноваться в очном поединке ему никогда не доводилось. И еще — если не попытаться сейчас, то через мгновение может быть совсем поздно… Его рука обхватила рукоять пистолета и даже, кажется, начала движение обратно, как с ужасающим грохотом подпрыгнул обрез в руках Аньки. Совсем забывший про девушку Вася-Кот не успел ничего подумать, пуля попала ему в голову, разбила череп, и горячие, живые еще мозги плеснули в лицо сидевшему рядом подпольщику… Упавшее вместе со стулом тело Васи-Кота все еще дергалось в странных посмертных судорогах, а Анька уже загнала в патронник новый патрон и хищно посмотрела на замеревших в животном ужасе революционеров.

— Кто-то еще хочет попытаться? — голос Аньки заглушило падение еще одного тела, это подпольщик с чужими мозгами на лице потерял сознание. — Значит, встали! Медленно, не торопясь!

Зашуршали отодвигаемые стулья, подпольщики, считанные минуты назад готовые были приравнять себя к творцам истории, робко, медленно, неуклюже поднимались, опасаясь вызвать гнев этой резкой, сумасшедшей девчонки. У многих дрожали руки, но вот в свою неизбежную и такую близкую смерть никто из них не верил, потому вставшие из-за стола выстроились у стены без всякого сопротивления.

Ротный мельком глянул на побледневшего Пашу, на Аньку с раскрасневшимися щечками, сжимающую обрез, шагнул к дверям и крикнул:

— Волька! Давай сюда пятерых…

Пару десятков секунд спустя комнату заполонили пять стрелков, но без винтовок, вооруженные захваченными запасливым старшиной пистолетами-пулеметами "ликвидаторов".

— Паша, — ротный даже прищелкнул пальцами, привлекая внимание, — давай, начинай снимать…

Паша покрутил головой, будто бы приходя в себя после сильного удара, достал из запазухи миниатюрную любительскую видеокамеру, стараясь не прикладываться глазом к окуляру, навел её на стоящих у стены и включил запись.

Исход

Они вышли из-за угла обыкновенного старого дома окраины города, и Анька остановила Пашу возле стены — невзрачной, рябенькой, давно уже не освежаемой косметическим ремонтом. Чуть подальше в стене видна была низенькая и узкая дверь с пятнами облупившейся от времени, потерявшей изначальный цвет краски, ведущая в подвал дома.

— Так всё просто? — недоверчиво спросил Паша, вглядываясь в дверь, закрытую на кусок проволоки, обмотавшей старинную, проржавевшую ручку и какой-то металлический стержень, торчащий рядом из стены.

— Как всегда, — пожала плечами Анька, — ожидаешь праздника с шампанским и фейерверками, а получаешь стакан водки и крохотный огонек зажигалки за столом на кухне.

— А у меня глюки или стена и вправду шевелится? — Паша сделал волнообразное движение ладонью, имитируя замеченную рябь на стене.

— Правда шевелится, — серьезно подтвердила Анька, — но — это глюки.

Из-за угла дома по одному стали появляться стрелки. Шедший в числе первых ротный остановился возле Аньки.

— И как ты только в этих домах ориентируешься? — покачал он головой. — Все прям на одно лицо, да еще ни номеров, ни названий улиц не написано, не то что в центре…

— Привычка, Андрей Василич, — пожала плечами Анька. — Родилась все-таки и жила долго в таком же времени, да и дома у нас на эти сильно похожи…

Ротный отвлекся от разговора, жестом показав старшине, что бы тот открывал подвал и спускался туда. Скрипнули ржавые дверные петли, старшина обломком кирпича, невесть откуда взявшегося здесь, возле стены дома, и даже позеленевшего от возраста, подпер дверь. Заглянул в подвал и слегка боязливо, выставив вперед винтовку с зачем-то примкнутым штыком, сгорбившись, вошел внутрь.

— Мне тоже всегда страшно, — кивнула Анька, проследив взгляд ротного. — Сколько уже ходила туда-сюда, а никак не привыкну.

— Да уж, в первый-то раз страху было побольше, — согласился ротный. — Вот же сколько про это ни говорили, а всё равно интересно, кто же такую штуку придумал?

Но, видимо, вопрос был риторическим, и Анька промолчала, напряженно следя за подвальной дверью. Через минуту старшина появился у входа, помахал рукой, подзывая к себе стрелков, и теперь уже пятеро скрыли в темноте.

— Пошли глянуть, как оно там, у нас, — пояснил замершему у стены Паше ротный, — ежели всё в порядке, то и остальные следом…

— Перестраховщик ты, Андрей Василич, — сказала Анька, — что там может поменяться?

— Береженого бог бережет, — солидно ответил ротный.

Паша, полностью согласный со стратегией ротного, хотел было что-то добавить, больше ободряя самого себя, чем по делу, но из подвала вновь вынырнул старшина и теперь уже громко скомандовал:

— Рота, по одному! домой! Марш!

Стрелки без суеты, спокойно выстроились в длинную колонну, прикрываемую, опять-таки на всякий случай, пятеркой с винтовками наизготовку, выставленными в сторону возможного появления противника. Маневр, простой и незамысловатый, был отработан четко, как на картинке, и Паша в восхищении только покачал головой.

— Ну, вот, — сказал ротный, — через пару минут все там будут… Теперь уж не сглазишь… Не скучно без нас-то тут будет?

— Тут сейчас самое веселье начнет, — угрюмо ответил Паша. — Да только без нас. Военных в город уже однозначно не пустят, но сами чистить будут — мама не горюй! Отсюда уходить надо побыстрее, Анька-то везде, где только можно, засветилась, искать её будут — землю рыть.

— Так может — с нами? — кивнул в сторону подвала, где один за другим исчезали стрелки, ротный. — Там уж никто не найдет.

— А что мне у вас делать? — поинтересовался без всякого желания Паша, считая, что правильным будет — "где родился, там и пригодился".

— Как это что? Буржуев бить, нашу власть крепить, рабочую, крестьянскую, солдатскую… — ротный пристально посмотрел на Пашу.

Но, похоже, сейчас решал не он.

Анька, задумчиво взъерошила волосы на затылке:

— А ты мне вместо обреза маузер найдешь? тот, с деревянным прикладом? — спросила она ротного, делая вид, что от наличия или отсутствия маузера зависит её решение.

— Германский, что ли? — усмехнулся ротный, — который К-96? для тебя поищем — найдем…

— Пошли, Паша, — схватила Анька того за рукав куртки. — Здесь мы, и правда, пропадем ни за грош…

— А там?

— А уж там мы на гроши размениваться не будем…

ПЫЛЬ

(Второе искажение)

Часть первая

"Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог…

Отпуска нет на войне!"

Р.Киплинг

1

Солнце уже касалось своим краем холодного, далекого нагромождения странной формы скал, пройдет совсем немного времени, и на пустыню внезапно, будто скатившись с крутой горы неба, упадет непроглядная темнота южной ночи. Анька не уставала удивляться этому резкому переходу от света во тьму и обратно, хотя уже не первую неделю бродили они всем батальоном по пескам, переходя от источника к источнику и пытаясь сохранять общее направление на юго-восток.

От резкого, неприятного и оглушительного — стой она рядом — звука, Анька вздрогнула и чуть брезгливо передернула плечами. Совсем недалеко, за пологим взгорком очередного бархана истошно и отчаянно трубил верблюд. Не видя его, создавалось впечатление, что животное либо кастрируют, либо вообще приготовили на заклание неведомым богам пустыни. На самом деле верблюда просто остановили и пытались уложить на том месте, которое ему, по каким- то непонятным людям, верблюжьим причинам категорически не нравилось. А может быть, он просто прочищал глотку от песка и пыли после дневного перехода?

— Я раньше считала, что эти звери более… равнодушные что ли, — сказала Анька, заметив, что Паша тоже скривился от верблюжьего крика.

— Любого можно из себя вывести, ну, если постараться… — ответил Паша.

— Тебя — нельзя, — с притворным вздохом констатировала Анька. — Ни один толстокожий носорог тебе в подметки не годится по толстокожести.

Паша пожал плечами, на дискуссии, а уж тем более легкие пикировки с девушкой у него не хватало ни сил, ни желания, всё равно Анька переспорит и окажется права, как всегда.

— А что это там? — сообразив, что Паша спорить не хочет, но не желая на этом обрывать разговор, она махнула рукой в сторону совсем уж необычной, почти квадратной невысокой горы с плоской, ровной вершиной.

— Аллах его знает, — отозвался Паша, вглядываясь. — Ну, еще, может быть, кто-то из местных.

В километре, а то и двух от странной горы, посреди песчаного пяточка, свободного от нагромождения каменных глыб, в закатных лучах солнца видны было невысокие, чуть темнее песка, стены, увенчанные непонятным черным куполом.

— Мазар это, очередной, — пояснил тихонько подошедший к парочке Крылов. — Тут их полно, так и кажется, что одни только праведники в этой пустыне всю жизнь жили…

— Паша, пойдем? взглянем? — предложила Анька. — Все равно уже ночевка, а со стоянкой и без нас разберутся. Верно?

— Разберемся, — согласился Андрей Васильевич, — это дело привычное, но вот только ты там не пропади…

В голосе его послышалась родственная озабоченность. Так дядя или старший брат обращается к младшей, неопытной и беспокойной сестренке с просьбой не влипнуть в очередное, не всегда приятное приключение.

— А там разве пропадешь? — веселея от предвкушения, спросила Анька, подмигнув комбату.

— Про эти мазары тут, у местных, всякие слухи ходят, — неопределенно ответил Крылов, снимая фуражку и почесывая затылок. — И то, что святые там лежат разные, и то, что демоны в иных склепах приживаются, вообщем, всякие странности происходят…

— Странностей мы не боимся, сами странные, — дружелюбно засмеялась Анька. — Ты не переживай, Андрей Василич, мы недолго, как раз распакуются ребята, ужин сготовят, а тут и мы вернемся…

Крылов попробовал сурово поджать губы и прищуриться, но кивнул понимающе, знал, что Аньку, если уж она чего решила, никакой молитвой не остановишь, надежда тут только одна — на Пашу, который все время как-то очень удачно успевал подстраховывать и выручать свою бесшабашную жену. Впрочем, ни Анька себя женой, ни Паша мужем не считали и не ощущали, хоть и выглядели в глазах уставших от бесконечной войны бойцов усиленного батальона особого назначения настоящей семейной парой. И спали постоянно вместе, и в бою были рядом, и на отдыхе, когда выпадало остановиться после перестрелок на недельку-другую в какой-нибудь деревушке или в городке. Но вот дальше этого — "вместе" — дело у них в полусемейной жизни не продвигалось. Но Анька на такие темы вообще не раздумывала, а Паша давным-давно решил не торопиться в отношениях с этой свойской, но совершенно непредсказуемой девчонкой и, казалось, застыл в странном ожидании.

— Пойдем, Паштет, — позвала Анька, предусмотрительно откидывая крышку с деревянной кобуры своего "маузера".

Сдержал свое слово Крылов, в первые же дни пребывания Аньки тогда еще в роте выменял ей у кого-то из знакомых на спирт и еще какие-то материальные блага отличный К-96, с длинным стволом, двадцатипатронным магазином и огромной деревянной кобурой-прикладом, не новенький, вполне уже обстрелянный, не пистолет, а сказку — ну, для тех, кто понимает, конечно. С тех пор Анька с маузером не расставалась, предпочитая его всему остальному оружию, хотя наловчилась стрелять и из нагана, и из трехлинейки, даже британский "льюис", ручной пулемет больше похожий на самоварную трубу с прикладом, освоила.

Паша кивнул в ответ на призыв девушки и, скинув с плеча, передал Андрею Васильевичу на сохранение свой мосинский карабин, не таскаться же с громоздким оружием по безопасной на первый взгляд пустыне. Но, пристраиваясь чуть сзади и на шаг справа от Аньки, Паша вытащил из-за пазухи привычный к руке автоматический пистолет изрядного размера, хоть и не чета анькиному К-96. И он, и она давно уже именно так передвигались на пару по опасным и не очень местам, зная, что все стороны света перекрыты и контролируются, и доверяя друг другу свои жизни.

Крылов посмотрел им вслед и чуток укоризненно покачал головой. Что-то в глубине души подсказывало ему, что ничем хорошим эта экскурсия в древний, побуревший от времени склеп не кончится. Впрочем, запрещать что-либо Аньке было бесполезно, она только в бою понимала и уважала дисциплину. Ну, еще на кратком, между боями, отдыхе, когда надо было выставлять посты, приглядывая за окрестностями. В остальное время девушка жила по своим понятиям, не всегда совпадавшим с понятиями командиров и прочих начальников в этом мире. Наверное, потому Крылов и не приписал девушку и её мужчину ни в один из взводов, не назначил командирами хотя бы отделений, а использовал в боях только как личный, никому не подчиняющийся резерв.

Андрей Васильевич мысленно махнул рукой, что тут, мол, поделаешь, и, забросив на плечо карабин Паши, энергично пошагал к начавшему обретать форму военному лагерю, сдерживая желание оглянуться и проверить, как дошли до мазара "искатели приключений".

Пока Крылов контролировал установку палаток, распределял наряды, назначал ночной караул вокруг лагеря, проверял запасы воды и договаривался с поваром об ужине для батальона, Анька и Паша уже стояли в паре шагов от входа в гробницу. Похоже было, что они первыми подошли к ней за последние лет десять, если не больше, таким ровным, нетронутым слоем покрывал всё вокруг тонкий слой песка.

— Ну вот, пришли… — отметил Паша, по-прежнему держа в руке пистолет на боевом взводе. — Внутрь полезем?

Анька задумчиво простучала отросшими за последнюю неделю ногтями по деревянной кобуре своего любимца что-то замысловатое, с трудом поддающееся определению. Потом почесала затылок, сдвинув на глаза обычный солдатский картуз с поломанным козырьком и овальной невнятной кокардой над ним.

— Пошли…

Внутри было пусто, гулко и темно. Предзакатного света, падающего через ровный прямоугольный вход, уже не хватало, что бы видеть противоположную стену во всех подробностях, но ближайшие ко входу части стен можно было пока разглядеть без труда. И ничего — абсолютно ничего — интересного на стенах не было. Ни рисунков, ни надписей, ни даже царапин. Ровная поверхность камня, отшлифованного веками пребывания в пустыне.

В центре мазара возвышался то ли алтарь, то ли сама гробница неизвестного святого или просто хорошего человека, для которого родственники и соседи не пожалели времени и сил, что бы возвести этот склеп. Слева от входа, примерно посередине стены, слегка выделялся непонятный выступ, как бы обозначающий некое разделение помещения на две неравные части.

Подойдя к выступу, Анька сбросила с плеч кожаную, короткую куртку, предусмотрительно накинутую перед закатом, что бы не дрожать от холода в ночной пустыне, расстегнула брюки и присела явно с простой физиологической целью.

— Вот ведь нашла место, богохульница, — проворчал Паша в ответ на журчачий звук, продолжая оглядывать противоположную сторону склепа, хотя и так ясно было, что никого и ничего там нет.

— Сам такой, — беззлобно огрызнулась Анька. — Вот лучше скажи: воды в день по литру на человека, пешкодралим от рассвета до заката, хоть зима здесь, а жарко, потные все, воняем, как стадо козлов, а чем тогда ссым? да еще не по разу в день…

— Я по вашей, женской физиологии не специалист, — уклонился от ответа Паша.

— Ага, как же — не специалист, — возразила Анька. — А когда у меня цикл сбился, кто утешал, что из-за климата и прочее? А ведь прав оказался…

Паша не стал отвечать, извлекая из правого кармана куртки фонарик. Все-таки это не так уж легко сделать левой рукой, продолжая держать в правой пистолет. Яркий луч электрического света прорезал теперь уже окончательно установившийся мрак склепа. Похоже, что солнце ушло за горизонт, пока Анька и Паша проводили тут свою небольшую экскурсию. Девушка, подтягивая штаны и одновременно стараясь удержать на плечах просто наброшенную куртку, подошла поближе к Паше.

— Ну, ты и жук, Паштет, — укоризненно сказала она, прищуриваясь на свет. — Кто меня две недели назад заставлял читать под керосинкой? А у самого такой фонарик…

— Две недели назад у меня батареек не было, — ответил Паша. — А у тебя — этих штанов… Что-то они мне очень знакомыми кажутся…

— А чего? — возмутилась Анька. — Мало ли чего тебе кажется…

— Да и великоваты они тебе, — продолжал Паша. — Ушила бы что ли в поясе, а то туда можно еще одну такую же запихнуть.

— А как ушьешь, если это кожа? — отрезала Анька.

— Дала бы мне, ушил бы, — предложил Паша.

— Ха! Кто из нас баба? — усмехнулась Анька. — Да и потом — ты бы точно их обшарил, поискал бы ярлыки, метки всякие…

— Получается, все-таки с того анархиста сняла? — улыбнулся Паша.

— Упаси бог, — едва не перекрестилась Анька, делая наивные глаза. — Он сам снял… и подарил, сказал: "Носи на здоровье, дорогая…"

— Ага, — кивнул, соглашаясь, Паша. — А ты ему только маузер свой показала, типа, глянь, как эта штучка точно стреляет…

— Как угадал? — засмеялась Анька.

— Интуиция, — солидно ответил Паша.

За разговором они незаметно приблизились вплотную к алтарю (или гробнице) в центре мазара. Возвышение со слегка оплывшими и закругленными углами, высотой примерно в полтора метра, завершалось небольшим углублением, в котором, по идее, должна бы находиться мумия покойного, но — вместо иссохшегося человеческого тела, или просто скелета, завернутого в полуистлевшие ткани, Аньки разглядела под ярким светом фонаря совершенно фантастическую картинку. В гробнице лежала странная погребальная маска зеленоватого нефритового цвета, под которой явно скрывался череп, но лицо этой маски было абсолютно, совершенно нечеловеческим, а будто всплывшим из кошмарного сна. Огромные, продолговатые глаза, небольшой нос, бугрящийся переносицей гораздо выше бровей, тонкие, практически отсутствующие губы, в разрезе между которыми выглядывали самые настоящие, верхние и нижние, клыки хищника, и миниатюрный, округленный подбородок. Чуть поодаль от маски, таким же нефритовым цветом светились в луче фонаря тонкие, но очень прочные на вид кости скелета, кое-где, на суставах, завернутые в непонятный, но совершенно не тронутый временем материал белесого, грязноватого оттенка.

— Это… чего это… — пробормотала Анька, отступая на шаг и непроизвольно прижимаясь поближе к Паше.

— Видать, покойный был не местным жителем, — флегматично ответил тот, продолжая обшаривать лучом фонаря боковые стенки саркофага.

Но на них, как и на стенах самого мазара, ничего не было: ни рисунков, ни надписей, ни даже примитивнейших орнаментов или следов обработки. Простой, гладко шлифованный камень. Вот только камень ли? Паша невольно задумался о том, насколько же этот материал похож на хорошо знакомый ему и Аньке пластик. Но вот только откуда мог взяться пластик здесь, в старой могиле на краю пустыни? Да и вообще, в этом мире пластмассы еще не в ходу, их еще просто-напросто не придумали дотошные и любознательные ученые люди.

— Ты думаешь, в самом деле инопланетянин? — спросила Анька.

— Не думаю я, — правдиво ответил Паша. — Да и как-то не особо интересно…

— Да ты что! — от возмущения Анька резко отскочила от своего друга, одновременно всовывая руки в рукава курточки. — Не интересно ему! А если в самом деле — пришелец?

— Даже если пришелец? — пожал плечами Паша. — Сами-то мы кто здесь?

— Сами-то мы — люди! — возмутилась вновь Анька. — И рожи у нас человеческие! А это!!! Ну, ты посмотри еще разок!!!

— Смотрел уже, — по-прежнему невозмутимо ответил Паша. — Ты же знаешь, мне, что бы запомнить, два раза смотреть не надо.

— Не, ну, ты не просто жук, Паштет, — с разочарованием сказала Анька. — Ты еще и толстокожий жук! Ну, ничем тебя не пробьешь…

— И где ты видела толстокожих жуков? — не сдержавшись, засмеялся Паша.

— Вот сейчас, рядом с собой, вижу… — Анька сердито ткнула в сторону спутника пальцем. — Слушай, а может, давай эти кости с собой заберем? Там покажем?

— Кому? — уточнил Паша. — Если Крылову, то у него и без покойных пришельцев забот полон рот, а если кому-то другому, то вспомни — где мы сейчас и куда мы идем. Вряд ли на ближайшие пять тысяч верст найдется хоть один ценитель скелетов пришельцев, да и вообще подобной экзотики…

— Н-да, вот умеешь ты обламывать, — погрустнела Анька. — Ротному, то есть комбату, конечно не до того… а таскать с собой эти штуки… а может — они не тяжелые?

— Я не потащу, — отказался Паша. — Тебе они понравились, ты и место в своем мешке освобождай…

— Ну, давай хоть маску возьмем? — попросила Анька. — Ну, просто, на память что ли… Посвети-ка мне, попробую её аккуратненько достать…

Равнодушный ко всему потустороннему и инопланетному Паша, с откровенным вздохом, мол, чем бы дитя не тешилось, только бы не забеременело, поднял фонарь над головой, освещая сверху странный саркофаг со странными останками, а Анька обошла её, остановившись с противоположной стороны от входа, и осторожно, будто опасаясь удара током или появления ядовитой змеи, коснулась маски, потом, уже смелее, прихватила её обеими руками и подняла над краем гробницы.

— Вот! — восторженно сказала она, гордо поглядев на Пашу. — И совсем даже не тяжелая…

В этот же момент глаза Аньки скосили на вход в мазар, и она изощренно и длинно выругалась. Паша, не почувствовавший никакой опасности, но всегда готовый к неожиданностям, резко развернулся, уходя со своего места, приседая и выбрасывая в направлении входа пистолет, зажатый в правой руке, а левой, поднятой вверх — подсвечивая предполагаемую цель. Но освещать вход было бессмысленно. Из прямоугольника в тень гробницы вливался яркий, дневной, солнечный свет…

— Вот тебе и пришельцы… — озадаченно сказал Паша, неторопливо распрямляясь и выключая фонарик.

— Это что ж?.. это — опять меня черт под руку толкнул, — растерянно покаялась искренне возмущенная Анька. — Все же в последнее время так хорошо было…

В том, что последние несколько недель в бесконечных переходах по зимней пустыне от колодцев к городкам, и от аулов к колодцам были лучшим временем в его жизни, Паша сомневался, но по сути Анька была права. Только приспособились, твердо встали на ноги в чужом мире, стали своими не только для бойцов старой роты Крылова, как — на тебе, видно и в самом деле этот старый мазар на дороге им черт инопланетный подсунул…

На некоторое время в мазаре воцарилось тяжелое, угнетающее молчание. Паша в эти минуты старательно не думал о том, что же их ждет за пределами гробницы, а потом Анька справилась с растерянностью и сказала:

— Давай выйдем, что ли? глянем, что там, снаружи…

— Н-да, входим и выходим, как чей-то любый цвет и размер, — печально заметил Паша. — Ты только эту маску засунь куда-нибудь, незачем неподготовленный народ сразу пугать и маской, и тобой… тебя одной хватит…

Анька засмеялась облегченно, почувствовав, что Паша не сердится на нее, и, застегнув курточку, сунула маску за пазуху.

Паша неторопливо двинулся к освещенному солнцем проему, держа все-таки на готове пистолет, хотя поблизости от выхода никаких подозрительных звуков не было слышно, но где-то в отдалении шумно, монотонно и разноголосо ревело что-то похожее на двигатели непонятных машин. Ну, не стадо же динозавтров могло издавать такие рычащие звуки? "А почему бы и нет, — подумал Паша. — С Аньки станется и к динозаврам на часок заглянуть…" Сарказм сарказмом, но шумело в пустыне как-то уж слишком механично для живых существ. Не любивший загадок и непоняток, Паша перед выходом чуть оглянулся. Анька держалась позади него, положив освободившуюся руку на рукоять маузера. В глазах девушки Паша разглядел привычную боевую отрешенность от мира и готовность стрелять в любого… да, бывало, что наезжали на Аньку этакие берсеркские штучки, но обычно — в разгар боя, или после хорошей нервной встряски… впрочем, происшедшее в мазаре как раз и оказалось такой встряской…

За порогом гробницы была всё та же пустыня, только царило здесь утро, солнце стремительно карабкалось по небу, стремясь в зенит, и еще — было ощутимо холоднее, чем раньше, в момент входа в гробницу. И еще…

— Ёперный театр, — сдержанно прокомментировал Паша. — Это же танки…

По плоской равнине, по слежавшемуся песку и солончакам, примерно в километре от мазара дружно перемещались приземистые и от того кажущиеся еще шире, чем они есть на самом деле, боевые машины с длинными хоботами орудийных стволов. На первый взгляд танки были самого современного для Аньки и Паши вида, и, следовательно, далеким будущим для мира комбата Крылова. Это монотонный рев их двигателей и слышно было в мазаре.

Паша торопливо подтолкнул Аньку, застывшую на пороге чуть ли не с разинутым ртом, чуток в сторонку, где невысокой складкой подымался на пару метров вверх слежавшийся песок. И в этот момент со стороны рассыпавшихся уступом боевых машин раздались негромкие за лязгом гусениц и шумом двигателей хлопки выстрелов. И через долю секунды фонтанами взметнулся песок далеко впереди, у подножия неуклюжей, столовой горы. И — еще раз, и — снова… В грохоте пушечных выстрелов, в лязге металла, в шуме двигателей чуть слышно раздавались стучащие, отрывистые выстрелы танковых пулеметов. С внезапным воем с брони каждой третьей из десятка машин сорвались небольшие ракеты, практически мгновенно врезавшиеся в склон все той же горы-мишени.

Вот только предполагаемого противника на горе ни Паша, ни Анька не могли разглядеть в тучах пыли, поднятых разрывами снарядов и ракет.

— Давай-ка мы от греха подальше отойдем куда-нибудь, — пробормотал Паша, проталкивая спутницу вперед, за бугорок.

Но тут навстречу им, буквально из-под земли выросла щуплая фигурка в мешковатом камуфляже песчаной расцветки, с громоздким, но грозно выглядящим автоматом в руках и скомандовала громко, отчетливо:

— Стой! Стрелять буду!

2

В тесной для такого количества народа, общей комнате караулки сгрудились, изображая подобие строя, пять человек в песочном камуфляже, с тяжелыми штурмгеверами за плечами, в ближайшие минуты заступающие на посты, но лейтенант Свиридов выбрал почему-то именно Колю Кудряшова. Без всяких на то оснований или с тайным умыслом — не понять, чужая душа — потемки. Все пятеро заступающих были первогодками, всего-то по три-четыре месяца отслужившими в дивизии после учебки. Все примерно одного возраста, роста, телосложения, национальности, поэтому караульный начальник просто, что называется, "ткнул пальцем в небо", выкликая Кудряшова.

— Рядовой Кудряшов! Обязанности часового помнишь?

— Давай-давай, абезьян, — подбодрил его сержант Тимохин, из-зи плеча лейтенанта; этот сверхсрочник лет двадцати пяти, если не больше, был разводящим в смене, вторым после карнача лицом на данный момент. — Что там часовой "абезьян"…

Эта старая армейская байка существовала, наверное, с довоенных времен, но Николаю, по прибытии для прохождения службы в сто двадцать восьмую танковую дивизию, рассказали её, как реальное происшествие в одном из батальонов мотострелкового полка дивизии, где, якобы, служил то ли туркмен, то ли чукча, который по-русски всё понимал, а главное — выполнял правильно и быстро, а вот слово "обязан" до последних дней службы выговаривал, как "абезьян". И получалось у него, что и солдат — абезьян, и сержант — абезьян, и часовой — тоже абезьян.

Вздохнув, прочищая пересохшее горло, и покосившись на сержанта, Кудряшов начал бодро и складно повторять давно заученный урок. Но караульный начальник перебил его:

— Погоди, Кудряшов. То, что выучил, молодец, хвалю. А можешь своими словами рассказать, что ты будешь ближайшие два часа делать?

— Как что, товарищ лейтенант? — чуть удивился Кудряшов. — Лежать в схороне, вести наблюдение. При появлении людей немедленно докладывать. Пресекать возможное нарушение границы полигона.

— Не только людей, — поправил его лейтенант, сам еще довольно молодой человек, и двух лет нету, как из училища. — При любых подозрительных явлениях немедленно докладывать, тут же включать записывающую аппаратуру и сигнализацию. А что до людей… то тут аккуратнее надо быть. Завтра начинают новую технику испытывать, потому — не дай бог — те, кому это слишком интересно, наверняка попробуют на полигон еще сегодня пробраться. Или затаиться где-то в схороне, или аппаратуру свою оставить. Так что с людьми — лучше всего задерживать всех для выяснения. Если окажется какой баран местный, с тебя, Кудряшов не взыщут, а вот если упустим кого, то лучше бы нам в этом карауле не находиться. Понятно?

— Так точно, товарищ лейтенант! — ответил Коля.

— Всем понятно? — переспросил карнач у остальных бойцов.

— Так точно, — не очень дружно, но тем не менее, единогласно ответили караульные.

— Ну, раз всё понятно, разводящий, командуйте, — распорядился лейтенант.

— Равняйся! Смирно! — привычно выкрикнул сержант Тимохин. — Нале-во! Во двор шагом — марш!

Предстояла одна из самых ответственных процедур караульной службы: заряжание оружия перед заступлением на пост.

Несмотря на относительную близость границы и неспокойную обстановку в районе, требования Устава соблюдались категорически, и в караульном помещении бойцы находились с разряженным оружием, получая свои штурмгеверы из пирамиды только при заступлении на пост, но при этом постоянно, даже во время отдыха, таская на себе по три снаряженных сорокапатронных магазина.

Выйдя во дворик, маленький, огороженный высоченным деревянным забором, караульные, привычно расположившись у стенда-пулеуловителя, по команде сержанта достали магазины и, присоединив их к штурмгеверам, движением затвора дослали первый патрон в патронник. Это было, пожалуй, единственным признаком боевого, а не обычного гарнизонного, караула.

— Оружие — на предохранитель! На ремень! — привычно скомандовал сержант и перешел на более простой, не командный уже тон: — Двигаем к вездеходу, ребята, да пошустрей, смена уже заждалась…

Несмотря на собственную же команду поторапливаться, возле небольшой калитки в заборе, ведущей наружу, сержант остановился, внимательно оглядывая прилегающий к караулке участок пустыни на небольшом обзорном экране, подвешенном у калитки на простом гвозде и принимающим изображение с четырех камер внешнего обзора. Лишь убедившись в безопасности дальнейшего передвижения, Тимохин нажал на кнопку, одновременно открывающую замок в калитке и включающую сигнальные лампочки в караульном помещении и на внешней стороне забора. Последняя служила сигналом для водителя вездехода, который, заметив мигание лампы, должен был подать машину прямо к калитке, загораживая корпусом обзор возможным наблюдателям… да и вообще — на всякий случай.

В длинной, приземистой машине с широкими, специально для пустыни приспособленными гусеницами по табелю размещалось двадцать человек со всем снаряжением, потому пятеро караульных чувствовали себя в десантном отсеке вольготно, как на полковом плацу. Но только внутри вездехода, да и остальных армейских боевых машин, бойцы начинали понимать, почему же в мотопехоту в военкоматах отбирают сильных, выносливых, но — непременно невысоких ребят. Пожалуй, в отсеке "дядя Степа" двухметрового рост просто бы не поместился, ну, или сидел, зажав собственную голову между колен.

Перед тем, как захлопнуть дверцу десантного отсека, сержант Тимохин внимательно оглядел бойцов и спросил:

— Воду с собой все взяли?

Бойцы, уже скорчившиеся на металлических лавках вдоль бортов вездехода, дружно похлопали по подвешенным к ремням флягам и закивали, понимая, что отвечать по уставу в такой ситуации вовсе необязательно.

— Ну, и хорошо, — кивнул сержант. — Оно, конечно, сейчас не лето, от жары не помрете без воды, но все-таки здесь — пустыня…

Лязгнула, закрываясь, дверь десантного отсека, бойцы еще немного поерзали задницами на жестких дюралевых сиденьях, устраиваясь поудобнее, и через полминуты вездеход резво покатился по песку. Ехать было недалеко, да еще и по гладкому песку пустыни, без предательских выбоин и колдобин, потому никто не стал вставлять штурмгеверы в специальные зажимы, расположенные на стенках отсека рядом с каждым сидением, а просто упер приклад в слегка дребезжащий пол, зажал его ступнями и, придерживая оружие за ствол, откинулся на стенку.

"Секрет", в котором должен был нести службу Кудряшов, находился дальше всех остальных постов от караулки, поэтому Николаю последние минуты поездки пришлось провести в обществе уже сменившихся товарищей по взводу. Все они отчаянно зевали, иной раз клацая зубами, и терли слипающиеся глаза, ведь им довелось провести на постах самые неприятные предрассветные и первые часы после восхода солнца. Сменившиеся часовые уже не держали в руках оружие, старательно пристроив штурмгеверы в зажимы, и старались не поджимать ноги, а напротив, вытягивать их на всю длину отсека. Ведь половине из них пришлось пролежать часы дежурства в тесных "секретах", и теперь они старались сразу же дать отдых затекшим и уставшим конечностям.

Когда вездеход в очередной раз остановился, приглушив двигатель, Николай попросил товарищей пропустить его ближе к выходу, наступало его время нести службу. В просторном для пяти человек салоне десантного отсека выполнить просьбу Кудряшова не составляло особого труда, ведь это не борт БМП, куда обычно набивалось по десять-двенадцать человек с полной выкладкой при восьмиместной вместимости. Но и там солдаты ухитрялись и рассказывать по пути анекдоты, и перепихиваться локтями, и даже ссориться и ругаться, хотя такое происходило не часто, взвод был дружным, сплоченным не только службой, но и общими идеалами и планами на будущее.

— Рядовой Кудряшов! На выход, — скомандовал сержант, распахивая дверь отсека. — Вещички, вещички не забываем…

На стандартную остроту сержанта никто не обратил внимания, да и он сам не ждал ни усмешек, ни даже ворчания на то, что присказка надоела. Едва Коля оказался на песке, старательно оправляя камуфляжный комбинезон, как сержант двинулся в сторону от старого, явно заброшенного мазара, к последнему в их зоне ответственности "секрету". Идущему следом Кудряшову сержант через плечо негромко сказал:

— На склеп этот посматривай, тут пару дней назад археологи какие-то работали, наши, конечно, но… на время стрельб их попросили перерыв сделать, так ведь — ученые ж, мало ли, какие у них мысли. Так что смотри, вдруг кто из них тут окажется, забудет про стрельбы или смелость свою показать захочет. За ними, конечно, присматривают и вряд ли из города выпустят, но… всяко бывает. Так что б нам крайними не оказаться.

— Присмотрю, товарищ сержант, — послушно ответил Кудряшов.

— Про шпионов особо не думай, лейтенант это для перестраховки сказал, — продолжил инструктаж Тимохин, замедляя шаг. — Тут все в округе аппаратурой нашпиговано, как на научном стенде. Комар не пролетит с "той стороны"…

Возле небольшого, с полметра в высоту, барханчика их уже ждал сменяющийся. Без присмотра офицеров смена караула редко когда происходила по букве устава, вот и сейчас рядовой Самойлов, прослуживший уже два года, заметив подходящих Тимохина и Кудряшова, выбрался на поверхность из маленького прикрытого маскировочной сетью окопчика, в котором коротал время.

— Как тут обстановочка? — поинтересовался у него сержант. — Ничего новенького?

— Мишени вот там, — Самойлов показал рукой на отдаленные холмы, — ставили, значит, скоро начнут.

— Понятно, — Тимохин пригладил усы и скомандовал: — Рядовой Кудряшов! На пост…

Коля послушно спрыгнул в окопчик, укрепленный по стенкам такими драгоценными в пустыне досками, и глянул на небольшой пульт от разнообразных датчиков, установленных по периметру зоны ответственности его поста. Инфракрасные, ультразвуковые, шумовые, объемные… Совсем скоро от них не будет никакого толку, в пустыню выйдут на боевые стрельбы танки. А вот детекторы движения, нацеленные от танковой площадки и перископные камеры наблюдения очень даже помогут спокойно нести службу.

— Слышь, Кудряш, — позвал Самойлов, — я там, в нужнике, лопатку воткнул, смотри, не гадь где придется…

На дне окопа в углу торчала малая саперная лопатка. "А я-то и не сообразил, зачем она здесь", — подумал Николай.

— А что — терпежу уже нет? — язвительно спросил сержант на открытое признание такого вопиющего нарушения устава караульной службы.

— Терпеж есть, только вот если не будет у кого, так зачем весь окоп обгаживать? — рассудительно сказал Самойлов. — Пусть в одном углу и отмечаются, нам же самим тут еще почти три дня сидеть, да и после нас люди придут…

Понимая, что техническая оснащенность даже такого простенького "секрета" шагнула вперед настолько, что требование устава ни курить, ни пить, ни есть, ни отправлять естественных надобностей несколько устарело, сержант Тимохин только покачал головой. В самом деле, здесь, на границе полигона, часовой должен больше смотреть на датчики и экраны камер, чем вглядываться вдаль собственными глазами в поисках возможного нарушителя границ запретной зоны.

— Ладно, бди, Кудряшов, — сказал сержант, — если что, лучше лишний раз включи непрерывный канал на караулку, чем потом будешь своими словами оправдываться…

— Есть, товарищ сержант, — ответил Коля.

С помощью Самойлова сержант натянул над окопчиком защитный купол маскировочной сети, полностью скрывающий "секрет" не только от взглядов, но и от всякого рода поисковых систем. Под куполом рядового Кудряшова не смогли бы заметить и самые чувствительные системы наведения, основанные на инфракрасных лучах, ультразвуке и прочих достижениях науки и техники.

Пристроив в уголке неудобный и громоздкий в таком маленьком окопчике штурмгевер, сам устроившись поудобнее на небольшой песчаной завалинке, Коля прислушался к звуку удаляющегося вездехода и задумался над тем, как же с пользой для службы и себя скоротать три караульных часа. В связи с похолоданием и наступлением зимы в пустыне их смены в "секретах" растянули с двух летних на три зимних часа.

Для начала, как и положено было по уставу и специальному приказу по дивизии об организации караульной службы в местных условиях, Кудряшов еще разок внимательно проверил работу всей аппаратуры в окопчике, связался с караулкой для проверки связи, доложил лейтенанту, что на посту всё нормально, а смененные товарищи на вездеходе отправились в караульное помещение минут пять назад. А вот потом, завершив разговор с карначем, Кудряшов откровенно заскучал. Думать о будущем не хотелось, как-то раз, еще в учебке, он так замечтался на сторожевой вышке, что прозевал появление в охраняемой зоне дежурного по части, с тех пор Коля старался своё светлое будущее обдумывать в казарме, перед отбоем. Вот про казарму можно было помечтать, но мечта эта казалась Коле слишком уж приземленной. Пройдет положенный срок полевых учений, и дивизия вернется на "зимние квартиры", туда, где каждому отделению положено свое помещение, которое почему-то называют кубриком, как на корабле. Где из кранов течет и горячая и холодная вода без отказа, где есть нормальная душевая и мыться можно хоть каждый день, хоть в день три раза, если будешь успевать, конечно.

Не во всех войсках и не везде на территории страны, да и за рубежом, где находились русские солдаты, были такие бытовые условия, как у мотопехоты танковых войск. Во время последней войны, больше сорока лет назад, сопровождающие танковые атаки пехотинцы не зря заслужили гвардейскую славу и почет. С тех самых времен они котировались в стране выше любых других родов войск. Но вместе со славой и отличными условиями быта от мотопехоты требовали и повышенной отдачи, именно из-за этого почти две трети каждого года бойцы проводили на полигонах и стрельбищах, постоянно тренируясь в условиях очень близких к боевым, как вот, к примеру, здесь, в далекой пустыне.

Задумавшись о прелестях казарменной жизни и о значении мотопехоты для вооруженных сил и всей страны в целом, Кудряшов пропустил тот момент, когда на полигоне появились танки. Приземистые и потому кажущиеся очень широкими на непосвященный взгляд машины в разбивку выползли из-за невысокой каменной гряды с северо-запада и начали маневрировать, занимая заранее размеченные участки для боевых стрельб.

Теперь приходилось удвоить бдительность, не очень-то надеясь на аппаратуру, потому как танковый шум, горячие двигатели, сотрясение почвы под гусеницами гигантов, а потом еще и стрельба боевыми снарядами сильно искажали показания приборов. Николай приник к экрану контрольных камер, транслирующих изображение местности вокруг "секрета". Четыре камеры охватывали передний сектор наблюдения, градусов на двести, а еще две на всякий случай глядели назад, на полигон. Посматривая в первую очередь на увлекательные и зрелищные действия танкистов, рядовой Кудряшов, тем не менее, не забывал шарить глазами и по пустынному, мертвенно-неподвижному пейзажу, передаваемому с остальных камер, и не обращал внимания на тревожные сигналы инфракрасных датчиков, датчиков объема и движения. Ну, нельзя им было верить во время стрельб.

Танковую атаку со стороны, да еще и с боевыми стрельбами, когда от далекого, источенного ветром и песком валуна отлетали ясно видимые глазом камеры мелкие крошки разбитого камня, Кудряшов видел впервые. Конечно, в учебке их возили на полигон, и даже не раз и не два "обкатывали" танками, приучая бойцов не бояться грозных машин, но тогда Николай думал только об одном: как бы не обосраться и не потерять лицо в глазах товарищей и командиров. Сейчас же он наблюдал за стремительными, изящными пируэтами многотонных машин на песке, на вырывающиеся из стволов клубы раскаленных газов, на яркие огоньки работающих танковых пулеметов со стороны. И зрелище было очень внушительное.

Про себя Кудряшов подумал, что никогда в жизни не хотел бы попасть под такую атаку, даже будь рядом с ним все его друзья-товарищи по взводу, командиры по роте и батальону. Но зато теперь будет, что рассказать своим школьным и дворовым приятелям, большинство из которых просвистели мимо мотопехоты из-за роста и веса. Теперь Николай не жалел, что всегда был самым мелким в классе, пусть и сильным, жилистым, выносливым. Что ж тут поделать, у них, Кудряшовых, вся порода такая: и отец, и дед, и даже по материнской линии мужчины все маленькие, но — не слабаки.

Окончательно Николая отвлекли от положенного наблюдения пустынного пейзажа за пределами полигона завораживающие пуски ракет прямо с брони танков, и он просто прозевал тот момент, когда из старого, заброшенного мазара появились две фигуры. А когда обратил на них внимание, то оказалось, что они находятся совсем рядом со схороном, но не замечают его. Впрочем, это-то было понятно и объяснимо, но вот совсем необъяснимо было полное молчание всей аппаратуры, даже датчиков движения у склепа. Получалось, что никто к склепу не подходил и внутрь его не входил, но только — как же они оттуда вышли, если не входили?

Разглядывая на экране странно одетых крупного мужчину с наголо обритой головой и худенькую девушку в несуразно широких кожаных штанах, странном картузе с невнятной кокардой над поломанным козырьком, с короткой стрижкой, рядовой Кудряшов вспомнил, что, увлекшись танками, не успел нацепить переговорную гарнитуру, последний писк армейской техники, появившийся во взводе едва ли не одновременно с ним самим: миниатюрный наушник и крошечный направленный микрофон, берущий звуки только на два десятка метров перед бойцом.

Чертыхнувшись на свою рассеянность, Кудряшов первым делом нажал "тревожную кнопку" вызова караулки и, лихорадочно прилаживая гарнитуру под каску, доложил ответившему сержанту Тимохину:

— Тревога! Из склепа появились двое, мужчина и женщина. Кажется, без оружия. Аппаратура ничего не показала до самого их появления…

— Где они сейчас? — переспросил сержант.

— Стоят около схорона, о чем-то говорят, мне тут не слышно, — приободрившись, что всё пока сделал правильно, ответил Николай.

— Думаешь — археологи вернулись на наши головы? — спросил сержант.

Видимо, караульный начальник прилег отдохнуть или просто отошел куда-то, и сержант, замкомвзвода, оставался за старшего в помещении.

— Да не похожи на ученых-то, — засомневался Кудряшов. — Бродяги какие-то по одежде если… может, эти самые — туристы новомодные?

— А чего им тут делать? хотя, все может быть, — согласился сержант. — Давай-ка ты их окликни, мол, стой, кто идет и так далее, только связь с гарнитуры не отключай, что бы здесь, у нас, слышно было.

— Слушаюсь, — отозвался Кудряшов. — Разрешите начинать?

— Начинай, только аккуратно, — попросил сержант.

— Иду…

Рядовой Кудряшов, прихватив из угла штурмгевер и сняв оружие с предохранителя, осторожно приподнял край маскировочного купола и ловко, ужом, выскользнул наружу, тут же подымаясь во весь свой невеликий рост.

— Стой! Стрелять буду!

"Ну, вот, опять вляпался, — пронеслось в голове Кудряшова. — Про "стой, кто идет?" забыл…"

3

От неожиданности появления часового, а еще больше — от его чисто русской речи, Анька вдруг истерично всхохотнула и громко, обращаясь к Паше, с каким-то нарочитым весельем сказала:

— "Стой! Стрелять буду"! "Стою"! "Стреляю"! Помнишь?

Паша, естественно, этот старинный анекдот помнил, но смех Аньки не поддержал, старательно скрываясь за её неширокой, вряд ли пригодной для серьезного укрытия, спиной и пряча сзади, за ремень, свой пистолет. "Хорошо, что часовой лопух и не успел его разглядеть", — подумал Паша. Но Кудряшов в пистолете неизвестного ничего для себя опасного не увидел, тем более, что оружие почти мгновенно исчезло где-то за спиной нарушителя, и теперь Паша дружелюбно демонстрировал пустые ладони.

— Так, хорош ржать, а то и в самом деле выстрелю! — тщедушный часовой грозно взмахнул стволом штурмгевера. — Кто такие? Что вы на полигоне делаете? Тут запретная зона!

— Паша, а что мы и вправду тут делаем?

Паша покачал головой, артистические способности Аньки он всегда ценил, но, кажется, тут она переигрывает, повторяя вопрос часового и изображая из себя блондинку. Кто ж поверит в это, взглянув на её прожаренное пустынным солнцем лицо, грязные, с растрескавшейся кожей руки, да еще и на широченные кожаные штаны и короткую курточку кустарного пошива. И всё это — при условии, что человек сослепу не заметит огромную деревянную кобуру её маузера.

Кудряшов слепым не был, за научников-археологов принять такую экзотическую парочку не мог, а вот в бесшабашные туристы-путешественники они годились полностью, даже быстро спрятанный пистолет только поддерживал эту версию. Ну, не были туристы любителями "помахать шашками", и оружие в большинстве своем просто терпели, как предмет первой необходимости в некоторых диких местах.

— Да вы вообще откуда взялись-то? Кино что ли снимаете? — Кудряшов задавал вопросы наобум, стараясь разговорить задержанных, едва услышав в наушнике короткое сержантское: "Жди, выезжаю…"

— Ага, а как ты догадался? — поддержала Анька.

— Да тут бывало раньше снимали, до нас, место тут красивое и дикое, — сказал часовой. — А теперь — полигон. И давно уже. А вы чего ж, заблудились что ли?

— Точно-точно, — неторопливо вступил в разговор Паша. — Пошли прогуляться, да вот — заплутали, тут же один песок, да скалы эти непонятные, все на одно лицо, не то что в лесу…

— А что за фильм снимаете? — уточнил часовой, отводя в сторону ствол своего оружия, но ближе к псевдоактерам не подходя и штурмгевер на плечо не закидывая. — Художественный? или документальный? и давно тут? в смысле снимаете?

— Игровой, — согласилась Анька, игнорируя вопрос про сроки их пребывания в пустыне. — Про войну.

— Ну, насчет "про войну" я уже понял, — солидно сказал часовой, кивая на маузер Аньки. — А как называется?

— "Белое солнце пустыни", — вздохнул Паша, выдвигаясь чуток вперед. — Так мы что ж — пойдем себе дальше? ничего ведь не нарушили…

— Куда пойдем? — искренне удивился часовой. — Сейчас дежурная смена с караулки прибудет, отвезут вас в часть, пусть там разбираются…

— Так мы ж с кино, нас съемочная группа…

Анька не успела закончить жалобную фразу, как откуда-то сбоку, со стороны скалистых нагромождений, вдоль которых только что стреляли танки, вздымая пыль, выскочил длинный гусеничный вездеход, плоскостью своей очень похожий на спичечную коробку с торчащим впереди стволом-спичкой крупнокалиберного пулемета.

— Так, артисты-туристы! — скомандовал появившийся в боковой передней двери вездехода усатый мужичок в таком же, что и часовой, камуфляже с парочкой бледных полосок на с трудом различимом погончике. — Залезай сюда, до штаба корпуса домчим с ветерком!

— Я не хочу в штаб корпуса, — тихо сказала Анька.

И хотя фраза её предназначалась только Паше, усатый услышал и сказал:

— Хочу-не хочу это вам в кино будет. А тут закрытый объект. Залезайте, пока по-хорошему приглашают…

И, выскочив на песок, распахнул перед неожиданными гостями поста дверь в десантный отсек. И тут же отвлекся от задержанных, подмигнул часовому:

— Молоток, Колька! Так держать! Считай, благодарность от комдива ты уже схлопотал…

Кудряшов едва не зарделся, как девчонка, от удовольствия, ну, еще бы, без году неделя во взводе и уже с хорошими новостями в сводку попал. Но сержантская благодарность была только началом:

— Продолжай службу бдить, да и "химку" сразу приготовь, из штаба звонили, говорят, через пару часов зарином зальют тут всё…

Рядовой невольно передернул плечами, сидеть упакованным в "резину" химзащиты в схороне, а потом еще и дегазацию проходить — удовольствие ниже среднего, вот ведь, как повезло ему в этот день с приключениями. Но Тимохин успел перед отъездом успокоить подчиненного:

— Не тушуйся, может, успеешь смениться, у нас ведь, сам знаешь, как… объявили, потом отложили… главное, "химку" на готове держи, что б потом по госпиталям не валяться напрасно. Бывай, бдительный!

Сержант заглянул в десантный отсек, удостоверившись, что псевдоартисты или натуральные туристы успели пристроиться на сиденьях, и подбодрил и их:

— Теперь — только держись покрепче! С ветерком прокатимся…

Дверь гулко хлопнула, отрезая от Аньки с Пашей цвета и запах пустыни. Загудел, сначала лениво, потом всё громче и громче, двигатель, и через пяток секунд вездеход резко, как лошадь, а не механизм, взял с места.

Самым важным с момента неожиданного задержания для Аньки Паши было то, что никто не только не стал их обыскивать, но даже не предложил сдать оружия, видимо, целиком поверив в несуразную "актерскую" версию случившегося. А значит, и маузер при Аньке сочли за муляж. А пистолет за поясным ремнем Паши никто, кажется, и не заметил вовсе.

В тесном, но совсем немаленьком салончике вездехода, предназначенном, как минимум, для перевозки пары отделений полностью экипированных бойцов, сильно и резко пахло горячим металлом, соляркой, оружейной смазкой и еще каким-то неуловимым солдатским запахом стоптанных сапог, пропотевших гимнастерок, сапожной ваксы. И запах этот — свой, знакомый на многие века вперед — как-то сразу успокоил невольных нарушителей. И еще больше успокоило их то, что усатый сержант не стал садиться вместе с ними, а перебрался вперед, к водителю вездехода, отгороженному от их салона бронированной стенкой.

То, что пустыня только выглядит ровной и гладкой, Анька и Паша убедились на собственном опыте, а теперь еще и вездеход только усилил и подчеркнул это личное впечатление, разогнавшись до скорости километров в пятьдесят в час, то и дело подскакивая на камнях, переваливаясь с боку на бок и вообще, ведя себя, как норовистая лошадка под неумелым седоком. Собравшийся было устроить Аньке выволочку за объявление себя артистами с погорелого театра, Паша решил отложить серьезный разговор до того момента, когда можно будет вот так же остаться наедине, но не пытаться изо всех сил держать равновесие. Анька тем временем вцепилась в зачем-то приваренный к стене кронштейн, сжала зубы, стараясь не прикусить язык и с удивлением вглядывалась в узкие, застекленные бойницы на противоположной стене салона. Разглядеть через них что либо вряд ли бы получилось, но хоть немного света в дополнение к хилым лампочкам под сетчатыми колпаками, они давали.

Пытающийся хоть как-то удержаться на своем сидении без помощи рук Паша ободряюще подмигнул Аньке, мол, все не так плохо, как кажется, всё гораздо хуже… Впрочем, сам он таким приступам пессимизма подвержен не был. "Ну, что мы тут успели сотворить, кроме как залезли в запретку по незнанию? — рассуждал он про себя. — Ничего плохого и ничего хорошего. Стало быть, взять с нас нечего. И если сгоряча сразу не расстреляли, то теперь будут разбираться. А значит, можно будет и зубы заговорить. Да и вообще, не похоже, что б тут для профилактики сперва били, а потом спрашивали. Иначе б сержант вместе с часовым нам холки намылили еще у вездехода, а внутрь забросили две бесчувственные тушки. И оставили нас тут без пригляда не зря. Видимо, не чувствуют ребята от нас опасности. Да и какая от нас опасность? Хорошо, что они не знают — какая… Да и еще хорошо, что на Аньку никто бросаться не стал…" При этом Паша, конечно, понимал, что подруга его вряд ли сейчас представляет из себя объект сексуального интереса. Все-таки, многодневный переход по пустыне наравне со всем батальоном, с жестким лимитом воды, и эти мужские кожаные штаны не по размеру, и дурацкий картуз с поломанным козырьком, такой привычный в том мире, и полный ноль косметики на смуглом, обветренном лице Аньку совсем не украшали. Правда, изголодавшимся мужикам иной раз бывает совершенно все равно, лишь бы женского пола. Но тут, видимо, или царила жесточайшая дисциплина, или как-то решали этот вопрос, что бы солдаты не роняли до земли слюни просто при виде женщины.

Отделенные от ходовой части, как звали в войсках кабину водителя с офицерским местом рядом с ним, прочной стальной переборкой, псевдоартисты не слышали, как сержант Тимохин пытался в очередной раз отказаться от поездки в штаб дивизии. Проклиная связистов, что давно уже в армии стало хорошей приметой — кроешь их по-матерному, и со связью всё хорошо — сержант уныло уговаривал своего карнача:

— Ну, а если он опять ко мне прицепится? Кто-кто, особист наш любимый… ему-то все равно, а я свою "химку" в караулке оставил. Так мне и сидеть в городке до конца "войнушки"? А вы там один будете ребят на посты разводить… Да ведь, как лучше хочу… А пусть и у нас посидят, заодно бункер свой проверим, надо же его когда-то проверять… Да я не шучу… и не думал чужими жизнями рисковать, товарищ лейтенант… а вот если обратно под зарином поеду, то придется и своей рисковать… Ладно-ладно, я же не торгуюсь, а выясняю обстановку…

Тимохин со вздохом прервал связь. Ясное дело, тащить неизвестных, похоже, вконец одичавших туристов, которые зачем-то представились киноактерами, в караулку а уже оттуда — в штаб дивизии было неразумно, и сержант в этом был полностью согласен со своим непосредственным командиром. Но вот лично сдавать задержанных дивизионному особисту Тимохин не хотел по личным причинам. Был у особиста пусть и небольшой, но зуб на гвардейского сержанта и замкомвзвода мотопехоты.

Вспоминать ту давнюю историю сержант не любил, тем более, касалась она не только их двоих с особистом, но и, как говориться, "чести дамы". Впрочем, в дивизии все старослужащие историю эту знали хорошо, а потому старались как можно реже сводить между собой заместителя командира второго взвода третьей роты четвертого батальона двести девятого мотострелкового полка с начальником особого отдела дивизии. Слава богу, по службе у них столкновения случались редчайшие, а в быту они с тех самых пор старались и сами держаться друг от друга подальше.

Но вот сейчас деваться было некуда, потому как на доклад карнача о происшествии откликнулся дежуривший в тот день по дивизии особист лично. Ну, и, как положено, затребовал задержанных к себе срочно, пока не началась учебная, но с использованием боевых ОВ, газовая атака. Может быть, майор Семенов сразу и не сообразил, что доставлять-то к нему задержанных больше некому, как разводящему, может быть, просто проигнорировал этот факт, поставив служебное выше личного.

А вот старающийся не вникать в начальственные переговоры и имеющий точный приказ от карнача: "Доставить задержанный в штаб дивизии" водитель-рядовой Сапрыкин выжимал из машины максимально возможную скорость для такой сложной дороги, вернее, для такого непростого участка пустыни, усыпанного обломками скал. Его пока тревожила только грядущая "войнушка", и даже не столько применение зарина, третий год уже служащий в мотопехоте Сапрыкин бывал не раз в таких переделках, больше всего его волновала последующая дегазация вездехода, вернее, его личное в этом участие. Работка предстояла муторная, долгая, уныло-рутинная, но — переложить её на кого-то еще было невозможно. Впрочем, еще до начала этой работки неплохо было бы успеть сдать задержанных и проскочить в караулку до того момента, как начнется газовая атака, что бы не болтаться за рычагами в "химке" и противогазе.

Запертые в тесной коробке десантного отсека Анька и Паша не видели, как вездеход, на полсекунды тормознув у высоких металлических ворот, буквально влетел на территорию военного городка и резко тормознул возле небольшого двухэтажного сборного домика, на крыльце которого стоял в пятнистом комбинезоне явно офицер, если судить по портупее и кобуре для пистолета, и спокойно покуривал длинную папироску. Сержант Тимохин выскочил из вездехода и постарался побыстрее подбежать к офицеру, на рукаве которого виднелась потертая красная повязка с надписью "Дежурный по части", а водитель, выждав десяток-другой секунд, и сообразив по происходящему между майором и сержантом разговору, что остановились они тут ненадолго, глушить двигатель не стал, но с явным облегчением откинулся на спинку сиденья.

И в самом деле, коротко отрапортовав майору Семенову о доставке нарушителей запретной зоны, усатый сержант вернулся к вездеходу и распахнул дверь перед Анькой и Пашей:

— Всё, приехали! Вылезаем и переходим в распоряжение товарища дежурного!

Едва псевдоактеры успели выбраться на твердую землю, как сержант слегка оттеснил их от вездехода и заскочил на свое место. Многотонная машина взревела движком. Хорошо хоть Сапрыкин не додумался лихачить и разворачиваться возле штаба на одной гусенице, иначе смел бы бронированным бортом со своего пути Аньку с Пашей, как мух.

Поморщившийся от рева мотора и поднявшейся пыли офицер, даже не пытаясь перекричать шум отъезжающего вездехода, жестом поманил к себе путешественников и повел их в дом, мимо вооруженного уже знакомым штурмгевером часового в маленьком предбанничке, широкой комнаты дежурных за стеклом, мимо знамени части в стеклянной пирамиде… Знамя было красным, с перекрещенными серпом и молотом в верхнем углу, возле древка и гордой, золотом выполненной надписью "Двести сорок восьмая танковая дивизия", буквы теснились в два ряда, а чуть внимательнее присмотревшись, Паша заметил пониже серпа и молота несколько странных значков совсем небольшого размера. Возле знамени стоял часовой в странноватой на первый взгляд, но явно парадной форме, и к штурмгеверу в его руках был примкнут длинный ножевой штык. Проходя мимо знамени и часового, дежурный по дивизии резко, но очень отчетливо козырнул, явно не просто отмахиваясь от надоевшего ритуала, а в самом деле отдавая честь красному полотнищу. И повел псевдоактеров дальше, по маленькой, крутой лесенке на второй этаж, по длинному, пустому и оттого казавшемуся просторным коридору до самого конца, где открыл своим ключом одну из дверей многочисленных кабинетов и вежливо пропустил вперед Аньку и Пашу.

Обстановка в кабинетике, совсем небольшом по площади, оказалась по-военному аскетичной: канцелярский стол, парочка стульев возле него, да еще небольшая тумбочка в углу с громадным, явно старинным по внешнему виду радиоприемником. В противоположном углу громоздился не менее старинный, но гораздо более потрепанный жизнью сейф, вернее даже — простой металлический ящик на ножках, предназначенный не для хранения секретных документов, а для сбережения от иных назойливых посетителей пары-тройки бутылок хорошего коньяка. Анька и следом за ней Паша автоматически шагнули к стоящим у стола стульям, а вошедший следом офицер только сейчас и подал свой голос:

— Садитесь, садитесь, не стесняйтесь…

Он прошел за стол и ловко сбросил на столешницу фуражку. Потом, дождавшись, как рассядутся гости, и сам присел на такой же невзрачный канцелярский стул. И только после этого представился:

— Дежурный по дивизии майор Семенов… Начальник особого отдела. Ну, так уж совпало.

Майор-особист пытливо глянул на напрягшихся гостей и вдруг усмехнулся как-то по-доброму, по-домашнему, что ли, так, что ни у Паши, ни у его спутницы не возникло желания тупо промолчать в ответ.

— Паша я, Комод, — представился в свою очередь Паша.

— Анна… Иоанновна, — жеманясь, сказала Анька и захихикала.

Да уж, к ее обветренному лицу, грязи под ногтями и широченным чужим штанам "Анна Иоанновна" подходила, как корове седло.

— И что же мне теперь с вами делать, дорогие мои Анна, х-м, Иоанновна и Паша Комод? — спросил майор Семенов.

Вопрос прозвучал риторически, поэтому невольные путешественники предпочли отмолчаться, а майор, быстро глянув на часы, продолжил:

— Через пятнадцать-двадцать минут по городку долбанут зарином, потом дадут вводную на выдвижение дивизии к границе, для тех, кто останется в городке начнется дегазация, суета сует, непрерывная по сути караульная служба и сплошные нервы… ну, и посредники опять же… А у вас не только защитных костюмов нет, но вообще вам здесь находится не положено. А помощник мой, как на грех, в штабе армии, дела, однако, поднакопились, диверсантов вот повез, неделю назад пойманных, местных борцов за независимость… кого и от кого только — они и сами не знают. А тут еще и вы для комплекта.

— А… почему зарином? — спросила только для того, что бы что-то спросить, Анька.

— Да что по сроку годности к ликвидации готовится, тем и долбанут, — охотно пояснил майор. — Учения-то боевые, вот и газы такие же, что б народ не расслаблялся. А вы, дома-то, небось, думаете, что тут только условно противогазы надевают? Нет, ребятки, шалишь. Тут всё по-настоящему…

Вообщем, получается, хочешь — не хочешь, а возиться мне тут с вам некогда, — продолжил майор. — Можно, конечно, вас в бункер запихнуть, подождать, пока все наши игры военные пройдут. Да ведь только и тогда всенепременно какое-нибудь срочное дело обнаружиться, что не до вас будет. И придется вам шляться тут по городку и разлагать дисциплину. Да-да, разлагать, потому как дисциплина сама собой разлагается, если солдат видит от нечего делать шляющегося штатского.

Да вот только никого в сопровождающие я вам дать не смогу, люди все давно при деле, готовятся к газовой атаке. Придется вам уж самим в Керман добираться, без конвоя, так сказать. А что? И мне ответственности меньше, и вам спокойнее, если под газовую атаку не попадете. Все-таки вы люди штатские, хоть и назвались актерами, но я-то вижу, что вы из тех самых "партизан"-туристов, что любят своими ногами в Австралию сходить, что б на тамошних кенгуру живьем полюбоваться.

Значит — народ бывалый, в городе, пусть и мусульманском, не растеряетесь и в обиду себя не дадите".

Паша утвердительно кивнул на последние слова майора, потихоньку начиная соображать, что легенда о киносъемках рухнула, так и не успев закрепиться, но все-таки подивившись скорости прохождения информации. Кажется, ни часовой усатому сержанту, ни сержант майору ничего не докладывали о мифических съемках фильма, выдуманных на скорую руку Анькой.

— Значит, не возражаете, — чуть задумчиво сказал майор. — В Керман через пару минут вертолет вылетает порожняком.

Майор пытливо вгляделся в лица Аньки и Паши, но те старательно изображали равнодушное внимание и внимательное понимание, и вряд ли даже самый опытный психолог смог бы что ли прочесть на их физиономиях. Майор по-своему понял их равнодушие и оказался ближе всего к истине.

— Устали, пока по пустыне-то блукали, — сочувственно сказал он. — Ну, вот в городе и отдохнете. А потом уж, не обессудьте, придется вам самим в комендатуру идти. Конечно, я в базе подчеркну, но ведь и у них куча дел и все срочные, так что особого внимания к своим персонам не ждите…

Паша с Анькой переглянулись, и девушка, подтверждая слова майора об усталости, вдруг сладко зевнула и потрясла головой, будто отгоняя сон. А Паша, все это время старающийся, что бы его взгляды не показались майору уж слишком пристальными и изучающими, сообразил, что этот странный особист, разговаривающий с задержанными в запретной зоне, как со своими, и в самом деле принял их с Анькой за "своих". Таких, с кем иначе не разговаривают, будто бы сразу после встречи Паша и Анька безмолвно сказали ему волшебную фразу из детской книжки: "Мы с тобой одной крови. Ты — и мы…". И даже, может быть, ощущая ту опасную, хищную волну, которую распространяли вокруг себя Паша и Анька, майор принимал её за волну своей, родной стаи. "Так не бывает, — подумал Паша, — но здесь мы сразу оказались своими…"

— А сейчас — пошли…

Майор Семенов поднялся из-за стола и вежливо подождал, пока гости покинут его кабинет. Однако, в коридоре он опять оказался во главе маленькой колонны из трех человек и быстрым шагом вывел Пашу и Аньку обратным путем к выходу.

Выводя псевдоактеров из штаба, майор притормозил у широкого стекла дежурки. Там, за длинным, но скрытым от посторонних глаз пультом связи вальяжно расположился молоденький сержант с кружкой чая, распространяющего такой аромат, что Анька непроизвольно сглотнула слюну. Недовольно глянув на подчиненного, даже не подумавшего принять рабочий вид перед лицом начальства, майор высказался:

— Раздолбай! Приветствовать старших по званию не учили?

— Учили, товарищ майор, — ответил сержант, даже не подумав сменить позу или спрятать куда-то свою кружку с чаем.

— Ну, и…

— Приветствую!

Сержант улыбнулся широко и открыто, будто в лице майора увидел любимую бабушку, в детстве кормившую внука до отвала вареньем.

— Дай-ка мне связь с "акулами"… — решив не перебарщивать, ругаясь со связистом, попросил Семенов.

Приметы приметами, но и понапрасну строить отлично выполняющего свои обязанности специалиста по связи, а не по шагистике не стоило.

— С кем конкретно? — переспросил сержант, по-прежнему держа кружку в левой руке, а правой ловко набирая на лежащей перед ним клавиатуре какие-то символы запроса.

— А кто у нас сейчас на взлете? в город идет?

— Восьмой, пожалуйста… — сержант изящным ударом по клавише завершил необходимую операцию, покосился на стоящих рядом псевдоактеров и протянул в узкую щель под стеклом маленькую гарнитуру из наушника и микрофона.

— "Акула-восемь"? — спросил майор, прижав к уху наушник. — Здесь Семенов. Когда у вас старт? Годится. Захватите двух пассажиров. Да, до города. Там они сами разберутся. Готовы, претензий не будет. Ждите. Без них не стартовать.

От штаба до маленькой вертолетной площадки пришлось почти бежать следом за торопящимся майором.

Вертолетная площадка оказалась величиной с собачью в больших городах: просто пятачок голой земли размером метров сто на сто, огороженная низеньким, символическим штакетником. Никакой охраны, ни какой сигнализации видно не было, и Паша подумал, что вертолеты здесь приземляются только в крайних случаях, для эвакуации людей, ну, или очень уж мирные машины, типа почтовых и санитарных. Впрочем, стоящий в центре площадки вертолет его мысли опровергал напрочь. Удлиненный корпус, пустые, но явно предназначенные не для новогодних подарков подвески, торчащий из-под корпуса ствол пулемета — все это в комплекте с затененными, почти черными стеклами, придавало машине хищный, боевой вид.

Но рассуждать, размышлять, о чем-то спрашивать майора было некогда. Часть вертолетного корпуса исчезла, оказавшись дверью, и из чрева машины донесся веселый, но чуть нервозный голос:

— Давай-давай, товарищ майор, заждался уже! Того и гляди, своих встречу по дороге, кто вас бомбить прилетит…

— Ну, с богом, ребятки, — неожиданно совсем не по-военному сказал майор, и Анька показалось, что не будь не нем формы, Семенов непременно бы перекрестил на дорожку всю компанию.

4

Место в тесной кабине вертолета оказалось только одно, чуть позади и левее места пилота, на котором уже устроился и крутил головой, с любопытством оглядывая своих невольных пассажиров, мужичок лет пятидесяти, в летном комбинезоне, без погон.

— Устраивайтесь, устраивайтесь, — приговаривал он. — В тесноте — не в обиде, да и тут недалеко, меньше часа лету и попадем в эту дыру, которую кто-то по недоразумению зовет городом…

А там, сзади — там мешки с почтой, — пояснял пилот, закрывая дверь, щелкая тумблерами на пульте перед собой и одновременно не прекращая разговаривать. — Вот кто бы подумал, что сейчас письма на бумаге пишут? Ведь каждый в любой момент может домой позвонить, если допуск есть, а в загранке без допуска не служат, вот и звонят все, а если не позвонить, то по электронке написать, только пожелай, хоть из танка, хоть из бронетранспортера, там везде "паутинки" закрытые, но с выходом на гражданскую часть. А вот же — пишут, мешками, понимаешь, возить приходится. Пусть дольше идет, пусть новости устаревают, но нравится почему-то людям живые строчки читать, не на АЦПУ выведенные, не с экрана увиденные…

Мне когда еще лет тридцать было, всякая ученая братия в телевизоре, по радио только и делала, что кричала, мол, губим эпистолярный жанр, люди вместо общения живьем, вместо того, что б в гости ходить друг к другу телефонными звонками ограничиваются, сообщения шлют, мол, жив-здоров… А только не правы они оказались. Пишут, вон, люди-то друг другу, до сих пор пишут, да еще сколько…"

Кое-как уместившись в кресле второго пилота, видно конструировали их без расчета на крупногабаритных мужчин, Паша устроил на коленях Аньку и на ушко попросил её не вертеться и не ерзать то и дело. К собственному удивлению он почти не заметил, как включились винты, видимо, звукоизоляция вертолета сильно отличалась от таковой же в местном наземном транспорте, да и сам старт чуть не прозевал, настолько легко, без подпрыгиваний и колебаний поднял машину в воздух болтливый пилот. А тот, кстати, так и не закрывал рта…

— Не люблю один летать. Пусть и всего-то тут минут сорок пять, но — над пустыней этой проклятущей, да одному… А я привык с напарником, хоть поговорить есть с кем, а ведь этак, когда один, волей-неволей, начнешь и с железками разговаривать. Они, конечно, штуки хорошие, выручают, когда надо, да и сроднился с ними за тридцать лет в небе, но — железки же бессловесные!

Я ведь когда начинал — МИшки за чудо были, а теперь вот — "акулы" эти, таким — линкор потопить можно, если умело работать, конечно, а на земле — так и танковый полк остановить запросто. А по одиночным целям как работает? Сказка… из-под велосипедиста велосипед выбивали, седоку ничего, а велосипед вдребезги… Ну, да вы это все знаете, читали, небось, вот только читать и самому видеть, а уж тем более — полетать, это разница, сами понимаете.

Тут вам, я считаю, просто повезло, если б по условиям учений пять из двадцати машин с полигона не убирали, вроде бы как уничтоженные диверсантами, то посадили бы вас в транспортер и везли по окаянной пустыне полдня до города. А меня вот попросили заскочить в штаб, почту забрать, а то потом неделю туда не сунешься, загадят всё химией… Вот, глядите, наши прошли…"

Паша из-за анькиной спины с трудом смог заметить с десяток похожих на их машину хищных силуэтов, промелькнувших выше на встречном курсе и исчезнувших, как будто и не было их никогда в чистом, белесом небе над пустыней.

— Вот они, голубчики, пошли танкистов химией заливать, — продолжил вертолетчик. — А как же иначе, если боевая учеба? Тут точно такой же бой, только без реального противника, вот и придется штабным пару дней в зарине посидеть, а потом дегазацией заниматься.

А началось-то все после китайского конфликта, когда те с индусами друг дружку старым ипритом побаловали, а наши-то пограничники не готовы оказались. Ну, на словах-то готовность полная, а почти пятьсот человек потравились. Тогда об этом не очень-то распространялись, зачем панику подымать? И так народ перепуганный был, ведь иприт — гадость та еще, да сих пор никакого антидота не придумали. И с тех самых пор на учениях любых — только боевые газы, что б не расслаблялись бойцы. Правильно это, нельзя нам ни на день расслабляться, особенно с такими соседями.

Вот вы в город прибудете — увидите, — переключился вертолетчик, — там, как на ладони, все соседские болячки видны. Вот только осторожнее там, на улицах, сами понимаете, хоть и военная администрация, хоть и местных постарались эвакуировать по максимуму, хоть и присматривают за паковскими лагерями внимательно, а все-таки дерьма в городе много всплыло.

А как вы хотите? Как индеи эти по пакам долбанули всей наличной химией, да еще и атомными зарядами, так они и кинулись на запад, через пустыню. А куда ж им еще деваться? На севере — горы, Афган, на юге — море, ради которого всю эту катавасию и затеяли. На востоке — индусы с автоматами и огнеметами. Но вот как они пустыню прошли — самая настоящая фантастика, там же, небось, на каждом километре тысячами народ мёр, но ведь прошли все-таки, значит, кто посильнее, да половчее был. Вот они вокруг города и кучкуются…

Жрать им там, в лагерях, понятное дело, нечего, воды нет, вот они и пытаются хоть что-то в городе-то раздобыть, заработать, украсть. А что сделаешь? Ихнее, паковское, правительство ничего беженцам не выделяет, мол, самим не хватает, шах иранский, подумав, решил единоверцев поддержать, но у него тоже карман не резиновый, дал муки, воды, солярки только-только чтоб с голода и холода не перемерли. А там же, кроме голода и холода, еще и тысячи отравленных, да и с лучевой болезнью есть, да и просто антисанитария творится страшная, над таким лагерем пролетаешь — дверь не открывай, задохнешься от запаха-то.

Ну, а потом уж такое началось… и бунтовали, и город захватывали, даже на Тегеран двинуть решили, но тут шах нас христа ради попросил помочь… — неожиданно вертолетчик залился смехом, видимо, вспомнив, как просил "за ради Христа" коммунистов и атеистов мусульманский шах. — А мы-то — завсегда пожалуйста! В дополнение к двум танковым армиям на западной границе ввели еще одну — на восточную. Беспорядки, естественно, тут же пресекли, город очистили, беженцев в лагеря вернули, главарей, зачинщиков, пакость всякую — в огнеметы. Паковское-то правительство давай ноты в Лигу Наций писать, обвинять по всяческому, будто и не знают, что мы еще с довоенных времен клали на эту Лигу с большим прибором. Тогда еще из-за финской войны нас исключили, а когда после Великой Отечественной пригласили обратно, то Сталин им фигу показал. Мол, решайте там свои конфликты сами, а у нас танков и самолетов хватит, что б свои самостоятельно решить.

Вообщем, сейчас уже третий год, как притихли все. Беженцы чего-то сеют там, на прокорм, кто-то им из арабов богатых присылает рис да сахар, мы это все контролируем, но пропускаем без слов, но все равно — вымирают потихоньку. Много там все-таки травленных и облученных. Их потому паковское правительство к себе обратно не пускает, сами, мол, пострадали, земли для беженцев нет, еды тоже, пусть, мол, пока там поживут, у шаха. Шах хоть морду-то и воротит, но молчит покамест, какие ни есть, а единоверцы, вроде бы, положено помогать. А нам хорошо. Теперь еще одну армию разместим, как на западе и, считай, вся Бенгалия под нами. Жаль только, это после войны случилось, там сейчас разруха кошмарная, говорят, людоедствует народ. А вот были бы тут наши танки и ракеты еще лет пять назад — никакой войны бы и не случилось. Правильно партия учит: "Против силы же не попрешь…"

Анька повернулась к Паше лицом к лицу, и он увидел её широко раскрытые от удивления глаза. Но — девушка сдержалась, не стала даже шепотом комментировать невероятные новости, излагаемые вертолетчиком. Впрочем, ему-то самому новости казались давным-давно заезженными и обмусоленными в тысячах газетных и телевизионных сообщений, в аналитических статьях, распространяемых по государственной электронной сети, в снятых документальных фильмах, запрещенных к показу в западном полушарии, как излишне жестокие и натуралистические. Да и среди сослуживцев происходившие совсем недавно события были тысячи раз оговорены, проанализированы и оценены с конкретной, вертолетчиковой точки зрения. И только благодарное молчание попутчиков подталкивало пилота на продолжение монолога.

— Эх, сейчас бы покурить… — воспользовавшись микроскопической паузой, вклинилась Анька в слова вертолетчика, то ли спрашивая у того разрешения на перекур, то ли просто попрошайничая.

— "Яву" явскую будете? — чуть хвастливо спросил пилот и, слегка покопавшись в кармане комбинезона, ловко перекинул на колени Аньке пачку сигарет, не отрывая при этом взгляда от панели приборов и лобового стекла одновременно. — Пепельница там, в подлокотнике, курите на здоровье…

Паше показалось, что вертолетчик был страшно доволен оказанной услугой, а тот тут же разъяснил свое удовольствие:

— А вы думали, нас тут местным табачком травят или "Севером" по соцминимуму? Ха-ха-ха — три раза. Тут снабжение полностью наше, коммунистическое. Для всех войск, разумеется, и обслуживающего персонала. А вот местные у нас только и делают, что на свои побрякушки и сувенирчики сигареты и водку выменивают. Хотя, вокруг города, да и южнее, больше на продукты они падки и на воду. Бедно тут живут, ничего нет, кроме верблюдов и баранов. А что поделаешь? Феодализм и сплошное байство пополам с диким капитализмом…

Вытащив из пачки сигаретку, Анька ловко чиркнула спичкой и жадно затянулась. С того момента, как они вошли в старый мазар, ей пока не довелось побаловаться табачком, и курить хотелось в самом деле сильно. Паше тоже, но он, отобрав у Аньки пачку, сперва быстро и внимательно изучил все надписи на ней, воспользовавшись моментом, что сидящая у него на коленях девушка прикрывала его изыскания от возможных взглядов вертолетчика.

"Ява", сигареты с фильтром, табачная фабрика "Ява", Москва, какой-то ГОСТ с длиннющим, десятиразрядным шифром, Советская Россия, и очень скромненько, в уголке, странная аббревиатура — ДВП. Акцизной марки, других отметок, стоимости пачки Паша нигде не нашел. Не было и юмористических надписей о вреде курения, и данных о количестве никотина, смол и прочих вредностей.

— Сейчас подлетаем, — продолжал вертолетчик, приняв от Аньки обратно сигареты и упрятав их в карман комбинезона. — Я на гражданской площадке сажусь, аэропорт это местный, письма надо сразу на московский рейс забросить, а вам — в комендатуру. Это, конечно, не ближний край отсюда, но возле аэропорта таксёры всегда дежурят. По-русски, правда, мало-мало понимают, но слова "комендатура", "стой", "поехали" знают. И еще весь мат наизусть выучили, вот ушлый народец…"

В этот момент пилота отвлек запрос с земли, видимо, от диспетчеров того самого аэропорта, на котором решил приземляться вертолетчик. Он тронул зачем-то наушник гарнитуры в левом ухе и на повышенных тонах сделал русское народное внушение тому, кто вызывал его с земли. Выражался пилот не просто матершинно, а виртуозно, по делу и — со смаком. И не любивший мата Паша и любительница ввернуть в свою речь соленое словцо Анька невольно заслушались.

— Вот надо же! — обращаясь вновь к пассажирам, возмутился вертолетчик, быстро договорившись с аэропортом, вернее, поставив их в известность, где он будет садиться. — Видят, что боевая машина, знают наших пилотов из первой воздушной, как облупленных, а обязательно надо из себя хозяев покорчить, место мне указать… Да я между двумя взлетающими лайнерами сяду и никто даже обосраться не успеет…

Может быть, вертолетчик и прихвастнул, но явно самую малость, потому как ни Анька, ни Паша даже не почувствовали момента касания земли. Просто промелькнули в лобовом стекле какие-то здания, силуэты самолетов, решетчатые вышки, и без того едва слышимый гул двигателя смолк, а пилот, щелкнув тумблером на панели управления, распахнул настежь ближайшую к путешественникам дверь.

— Удачно вам до комендатуры добраться, ребятки! — пожелал им напоследок вертолетчик. — А здание аэропорт — вон оно, где заправщики желтеются…

В направлении, куда указал пилот, и в самом деле сгрудили в одном месте сразу с полдесятка машин с цистернами ярко-желтого цвета. Вокруг них бродили явно не местные специалисты в мешковатых комбинезонах в цвет цистерн.

Соскочившая с колен Паши сразу на землю Анька, прищурившись, оценивающе посмотрела на деревянное, одноэтажное, больше похожее на барак, да еще и выкрашенное какой-то бурой краской, здание аэропорта, к которому брела по белесому бетону вереница разномастно одетых людей, ведомая кем-то из сотрудников наземной службы. Похоже было, что именно так добираются пассажиры с места посадки самолета до аэропорта, где можно получить багаж, пройти таможню и пограничный контроль, если они, конечно, предусмотрены в этом месте.

Не успели Паша и Анька пройти и полусотни метров в сторону аэропорта, как вынуждены были оглянуться на ставший за время полета привычным голос. Выбравшийся из кабины вслед за ними вертолетчик выгрузил на бетон два объемистых брезентовых мешка с солдатской и офицерской корреспонденцией, и теперь, попрощавшись повторно и помахав своим пассажирам рукой, бодрой рысью направился в противоположную сторону, к одиноко стоящему небольшому самолету камуфляжной раскраски.

— Хороший человек, — задумчиво сказала Анька, помахав ему в ответ.

— Хороший, — согласился Паша. — Информативный. Вот только что ж нам теперь-то делать? В комендатуру идти?

— Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, — ответила Анька, и они одновременно засмеялись.

5

Старший лейтенант Вяземский никогда не думал, что работа в особом отделе комендатуры чужого города окажется такой скучной, пыльной и бумажной. Нет-нет, Валера Вяземский никогда не был наивным человеком, ни в коем случае он не ожидал от нового назначения ночных прыжков с парашютом, лихих погонь по пустыне за диверсантами и долгого сидения в засадах возле выявленной в городе явки вражеской агентуры. Но вот того, что изо дня в день надо будет подавать на стол генералу Плещееву одну и ту же рапортичку, едва ли раз в неделю расцвеченную подробностями драки на местном рынке — вот на это старлей не рассчитывал. И, конечно же, не рассчитывал, что генерал Плещеев, прозванный за характерную внешность и нарочитую мягкость поведения Плюшевым, даже читать не будет составленные им бумаги, регулярно смахивая их в кажущийся бездонным ящик своего письменного стола. Всю необходимую ему информацию генерал предпочитал черпать из личных бесед с Вяземским, которые проводил от случая к случаю, безо всякой системы. То ли таким образом генерал приучал своего молодого помощника постоянно быть в курсе дел, то ли просто таковой была его манера общения с представителями не самой любимой военными касты контрразведчиков — этого Вяземский за полгода тесного общения с военным комендантом так и не понял, хотя должен был по своей должности насквозь видеть любого человека и без слов понимать все его потаённые мысли.

Впрочем, шутки в сторону, назначение старшего лейтенанта, да еще и без маломальского опыта работы по линии особых отделов, сразу начальником, и в такое непростое место, как Белуджистан, как понимал сам Валера, было и поощрением, и наказанием одновременно. Карьерный рост для простого старлея из группы осназа Первого Главного Управления был на первый взгляд ошеломляющим, назначили-то на подполковничью должность. Но вот сам по себе перевод из осназа в простые особисты, пусть и на таком внешне ответственном участке — это, конечно, как не крути, наказание. А вернее будет сказать, неудовольствие высокого начальства его отпуском, проведенным в Австралии. И даже не самим отпуском и его результатами, тут-то как раз было все очень даже хорошо, и если не тянуло на орден, то попахивало внеочередным званием, но вот последующие действия Вяземского… Конечно, прогуливаясь в окрестностях австралийского городка Уиндема во время обычной турпоездки, посетить закрытую военно-морскую базу, на которой вольготненько расположились явно североамериканские подводные лодки, это вам не кенгуру хвосты крутить, для чего, собственно, Вяземский и прибыл официально в Австралию. Но вот после такого успеха провально вступить в перестрелку с охранниками…. да еще и не с австралийскими, как можно было предполагать, а с североамериканскими морпехами, несущими здесь, вдали от родины, караульную службу…

Вяземскому повезло, что операцию прикрывал второй советник посольства в Австралии "и прилегающих территориях", как это гласит на языке дипломатических протоколов. Тоже вот взял человек пяток отгулов в посольстве и поехал посмотреть на Тиморское море, ну, не один, конечно, в любом, самом спокойном и безопасном месте мира посольским товарищам не положено перемещаться без личной охраны. Как заявили позже североамериканцы, именно с помощью советника и его телохранителя некоему русскому туристу удалось уложить пятерых, да еще и ранить дюжину морских пехотинцев. Но Вяземский-то знал, что советник даже не доставал табельного оружия, а его охранник если и стрелял, то всё больше в воздух для создания видимости и шума. Впрочем, поднять оружие на машину с советским флажком на капоте даже упертые, дикие морпехи из Техаса и Невады не рискнули, слишком хорошо обучили всех в мире инциденты в Маниле, Сайгоне и Каракасе: трогать русских — себе дороже.

Вот так и получилось, что подтвердив наличие североамериканской базы в Австралии — а кроме стрельбы Вяземский успел сделать еще и кучу отличных фотоснимков — старший лейтенант излишне засветился сам и подставил посольского товарища, которому после этих событий однозначно светила "персона нон грата" в большинстве стран мира. Впрочем, чуть раньше или чуть позже второй советник должен был завершить свою дипломатическую карьеру именно с такой формулировкой, для того он, собственно, и служил в посольстве, что б принимать на себя удары судьбы. А вот Вяземского похвалили, пожали руку в высоком кабинете и — отправили в Белуджистан, причем, совсем не по профилю. "Отсидишься годик, личность твоя уйдет в архивы, а потом — будет видно, — напутствовал его командир их группы, подполковник Седых. — Да и опыта кой какого поднаберешься в смежной специальности, тоже неплохо. Раньше вот всё за тобой контрразведчики гонялись, попробуй теперь в их шкуре походить… И форму держи, не забывай про тренировки, знаю я вас, молодых бездельников…" У тридцатитрехлетнего подполковника двадцатишестилетний старлей ходил в молодых и в бездельниках, что не мешало Седых в любой ситуации горой вставать за своих подчиненных.

Первые месяцы старший лейтенант усиленно штудировал инструкции и наставления, со времен еще службы в армии и обучения в спецшколе помня, что все они писаны кровью; старался ежедневно стрелять, побольше бегать, хотя бы и вокруг здания комендатуры, и заниматься в маленьком спортзале, сооруженном силами комендантских офицеров. Да еще и знакомство с людьми, служащими не только под командой генерала Плещеева, но и в двенадцатой танковой, у генерала Львова, отнимало много времени. И не просто было, ой, как не просто, бывшему осназовцу, старлею, общаться с зубрами военной контрразведки дивизий, корпусов, армии в майорских и полковничьих чинах, со стажем работы едва ли не большим, чем возраст самого Вяземского. Конечно, и в спецшколе, да и в группе осназа старшего лейтенанта обучали азам практической психологии, но вряд ли это сильно могло помочь в общении с такими людьми, кто эту самую практическую психологию применял в работе десятками лет и мог сам написать неплохой учебник для курсантов и боевиков спецгрупп.

Сам себе удивляясь, старший лейтенант довольно быстро притерся к месту и "пришелся ко двору" генерала Плюшевого и его компании, даже научился лихо и без особого вреда для здоровья пить коньяк со снабженцами и авиаторами из первой воздушной, обеспечивающей прикрытие всего района и регулярную связь с Родиной. И вот уже который месяц подряд занимался старший лейтенант рутиной: приставлял охрану к командированным, разбирался с жадной и бестолковой местной агентурой, отвечал на запросы из генштаба, касающиеся обстановки в городе, писал рапортички Плещееву, помогал, когда просили, товарищам из армии и дивизий, постепенно все больше и больше превращаясь в кабинетного, бумажного работника.

И это утро началось для Валерия с подписи вчерашней, пустой сводки. Привычно пробежав её глазами, старший лейтенант отложил бумагу на край стола, в папочку "На доклад", доставшуюся ему от предшественника, майора Синцова. Вообще-то и весь кабинет, обставленный с мародерской роскошью, и скромная, холостяцкая квартирка в двух шагах от здания комендатуры, в Доме офицеров, и даже секретарша — всё это было наследством самого первого особиста города. А вот привычка читать любые, даже самые заурядные документы, требующие его подписи была собственной, Вяземским приобретенной в процессе обучения и воспитания в группе подполковника Седых.

В дверь постучали и тут же, без паузы, в проеме показалась изящно взъерошенная, коротко стриженая головка Василисы, бессменной уже четвертый год секретарши особого отдела.

— Валерий Петрович, есть новости, — ломким, чуть хрипловатым голоском сказала она.

— Заходите, — пригласил Вяземский.

Вошла Василиса не просто так, а с целым графином прохладного смородинового морса и парой чистых стаканчиков. Вечно она придумывала какие-то сюрпризы, что бы порадовать поначалу стесняющегося её внимания начальника, вот и сейчас посчитала, что даже в зимней пустыне прохладный морс ну никак уж не будет лишним с утра.

— Спасибо вам большое, — уже привычно кивнул Вяземский, глядя, как расставляет на тумбочке справа от него свои дары секретарша.

Худенькую, миниатюрную, с узкими мальчишескими бедрами, с короткой стрижкой её легко было принять со спины за девчонку-подростка и только лицо слегка выдавало истинный возраст этой женщины. Впрочем, даже изучив её личное дело, старший лейтенант никак не мог привыкнуть к тому, что секретарша Василиса едва не вдвое старше его самого. Как, с кем и зачем она появилась в Белуджистане оставалось загадкой с самых первых дней ее работы у майора Синцова. Ни женой, ни сестрой, ни просто подругой никого из офицеров или сержантов-сверхсрочников она не была. В порочащих и не очень связях с мужчинами замечена не была за все время несения службы в отделе, и к женщинам, казалось, тоже была равнодушной. Этакий асексуальный типаж, да и к тому же — непьющий и не азартный. Казалось иногда, со стороны, что в особом отделе комендатуры завелся некий биоробот из модного фантастического романа, готовый только выполнять свои функциональные обязанности и не отвлекаться ни на какие сопутствующие жизненные мелочи.

Вяземский, правда, знал, что это не так. Во всяком случае, Василиса, иной раз, и болела, простужаясь на сквозняках в окаянную жару в разгар лета, и обгорала на солнце. Да и память её, бывало, подводила, причем, как это ни странно, не на рабочие дела особого отдела, а в быту. Так что версия с биороботом не выдерживала критики, стоило только присмотреться повнимательнее.

К одежде Василиса Александровна была не менее равнодушна, чем к спиртному или азартным играм и единственное, на что обращала всегда внимание — каблуки. При её маленьком росте высокие каблуки были обязательными с любой одеждой, думается, даже с телогрейкой и ватными штанами. Впрочем, грешить не надо, в таком экзотическом одеянии Василису никто и никогда в городке не видел, потому что предпочитала она полувоенные и военные комбинезоны, собственноручно ушивая их и подгоняя по фигуре и росту.

Сегодня секретарша была одета в привычный песчаный камуфляж, перешитый из стандартного офицерского и туго перехваченный широким ремнем на талии. Н-да… что талия, что всё остальное у Василисы было — на загляденье для любителей маленьких женщин-подростков.

— Утром звонил майор Семенов из двести девятой, — деловито рассказывала Василиса, разливая в стаканчики морс. — У них там "войнушка" началась, а перед самой газовой атакой караул задержал у старого склепа, где работали археологи, двух то ли туристов, то ли не туристов… Майор и сам в сомнениях по их поводу, но — сказал, что свои люди, не подкидыши и уж тем более, не приведи бог, не диверсанты.

— А я вот про учения-то как-то и забыл, — смущенно признался Вяземский.

— Так они же нас не касаются, — развеяла его смущение Василиса. — У военных своя работа по графику, у нас — своя. А парочку эту, мужчину и женщину, Семенов из дивизии к нам переправил, в город. С вертолетом, там как раз оказия была перед самой химобработкой. Просил их зайти в комендатуру, как в городе окажутся…

— А что с ними не так? — все-таки насторожился Вяземский.

Появление посторонних в пустыне, да еще в районе танкового полигона перед самым началом учений было бы головной болью дивизионных и армейских особистов, но майор Семенов ловко перекинул эту проблему на город, комендатуру и лично начальника местного особого отдела. Потому как, кроме старшего лейтенанта Вяземского, в особом отделе числился сержант Ложкин, были прикомандированы для черновых работ пятеро рядовых-срочников и служила вольнонаемная секретарша Василиса.

Василиса аккуратно отхлебнула из своего стаканчика, поставила его на тумбочку и только после этого сказала:

— Всё не так, Валерий Петрович. Обычные туристы, ну, или бродяги новомодные какие из наших, первым делом в такой ситуации "элку" показывают, что б ни у кого сомнений не вызывать. А если, не дай бог, "элка" утеряна, то стремятся её восстановить. А значит, идут в ближайший город, к ближайшему начальству. У этих с собой личных карт не было. Но и к начальству они особо не рвались.

— Тогда почему же майор Семенов их своими посчитал? — уточнил Вяземский.

— По поведению, видимо, — пожала хрупкими плечиками Василиса. — И еще он успел до их прибытия посмотреть запись самого задержания. Как они с часовым говорили, как с разводящим… видимо, это и дало основания.

— Понятно, — кивнул Вяземский. — Будем надеяться на опыт Анатолия Владимировича, но при этом…

— При этом пока ни в комендатуре, ни где-то еще путешественники не появлялись, — дополнила Василиса. — А в городе они уже больше двух часов.

— Откуда сведения?

— Доложили из аэропорта, их ведь вертолетом туда забросили, — пояснила Василиса. — Они через общий зал вышли на улицу и потом двинулись пешком в город. Никто их не ждал, не встречал, да и они никого не искали и не ожидали.

— Это что ж — опять наш добровольный помощник старается? — доброжелательно усмехнулся старший лейтенант.

Добровольным помощником в аэропорту работал заместитель начальника, бывший капитан-истребитель, по состоянию здоровья перешедший с военной службы в наземное обеспечение гражданской авиации. То есть, первоначально-то он так и остался в ВВС, но Родина позвала на усиление в Белуджистан, и вот теперь бывший капитан командовал диспетчерами, заправщиками, электриками и вообще всеми работягами в аэропорту, связывающим "горячую" провинцию Персии с Родиной. При этом, по собственной инициативе и очень удачно, надо сказать, капитан сбрасывал информацию о мелких и крупных происшествиях, неожиданных гостях аэропорта, о "залетах" военных и штатских в его владения, в особый отдел комендатуры. Реальной пользы от его информации было немного, разве что состояние дел в аэропорту Вяземский представлял себе так, будто работал там самолично.

— Конечно, кто же еще обратил бы внимание на наших фигурантов? — сказала Василиса.

— Считаете их уже нашими по подведомственности? — поинтересовался Вяземский и тут же подумал вслух: — И что же теперь с ними делать? Объявить в розыск по городу? Или…

— Думаю, что "или" будет лучше, — ответила Василиса. — Если это в самом деле обыкновенные, но чудаковатые ребята, как решил майор Семенов, то погуляют в городе и придут или к нам, или в гостиницу. Думаю, уже к вечеру мы об этом узнаем. А бегать и ловить их просто потому, что они из аэропорта не явились в особый отдел…

Женщина чуть презрительно сморщила носик, изображая "фи". Конечно, гоняться за свободными гражданами свободной страны с единственной целью спросить: "А не надо ли вам чего?" было бы смешно. Тем более, судя по заключению дивизионного особиста и добровольного помощника из аэропорта эти люди вполне могли сами постоять за себя в критических ситуациях. Кстати, без такой способности они вряд ли бы добрались до Белуджистана.

— Отпечатки-то их взяли уже на всякий случай? — уточнил Вяземский.

Василиса покачала отрицательно головкой:

— Тут прокол, Валерий Петрович. Никакой возможности не было. Отпечатки их только в караульном вездеходе и транзитном вертолете. И тот, и другой уже вне зоны досягаемости. А вездеход лучше так вообще не считать, там после дегазации никаких отпечатков не будет. "Акула" ушла на плановый ремонт на базу первой воздушной. Если попросить там, на месте, снять отпечатки, то натуральная проблема будет с идентификацией. Сами понимаете, кто только туда не слазит во время ремонта…

Конечно, "живые" отпечатки пальцев нежданных пришельцев сразу бы решили многие вопросы и надуманные, и не очень. Но — во-первых, пришельцы сейчас не представляли никакой угрозы, будь они трижды империалистическими шпионами ("Потом у ребят извинения за такие мысли попрошу", — покаянно подумал Вяземский, этот вариант принимая только, как излишнюю перестраховку), а, во-вторых, Василиса приготовила своему начальнику гораздо худший сюрприз.

— Это еще не все, Валерий Петрович, — сказала секретарша, вновь наполняя стаканчики.

— А еще сегодня кошка родила вчера котят, — с легким вздохом пробормотал старший лейтенант, готовясь, как минимум, к кастрации, а максимум — понижению в звании за допущенные недостатки в работе: умела Василиса приберегать самое плохое на посошок.

— А еще сегодня транзитом с московского рейса через Тегеран прилетел ревизор, — чуть улыбнувшись сообщила женщина. — И, надо полагать, не для того, что б армейские склады проверять. Похоже — из Контрольного отдела человек.

— Профессор накапал? — кисло предположил Вяземский и тут же спохватился собственной глупости.

Профессор-археолог возглавлял небольшую, всего-то пять человек, экспедицию, занимавшуюся какими-то изысканиями в районе как раз танковых полигонов. Впрочем, до поры танки и профессор в противоречие между собой не вступали, заблаговременно расходясь во времени и пространстве. Только вчера уже поздно вечером профессор разыскал Вяземского в местной гостинице, где особист любил появляться вечерами, и где частенько собирались свободные от дежурств офицеры, что бы послушать байки не так давно приехавших гостей. Профессор, с виду такой цивильный и слегка безалаберный, в очках и с короткой, густой бородой, вцепился, как клещ в старшего лейтенанта, требуя то ли вообще отменить учения в двести девятой, то ли выставить отдельный пост возле какого-то, ну очень ценного для его науки склепа на территории полигона.

Кажется, профессор грозил Вяземскому и Верховным Советом, и Контрольным отделом, и даже карами небесными. Настроившийся в тот момент сходить в сауну, старший лейтенант посоветовал научнику обратиться прямиком к командарму генералу Львову, ибо о времени и местах боевых учений особый отдел комендатуры только уведомлялся, и никто мнения старлея об этих мероприятиях, согласованных, как и положено, с Генеральным штабом, и не думал спрашивать. А профессору было все равно, кому жаловаться и с кого требовать; совершенно не ориентируясь в армейской табели о рангах, он готов был изливать свое негодование и первому попавшемуся на пути рядовому-срочнику, если за время своего пребывания в Белуджистане, в контакте с военными, не выучил, что начальством в армии является тот, у кого на погонах есть звездочки. А старлей Вяземский был хорошо знаком профессору, с начальником особого отдела приходилось согласовывать и время и маршруты движения при выездах экспедиции в пустыню. Вот только согласование это носило на сто процентов перестраховочных характер: должен же хоть кто-то знать, где искать экспедицию, буде, не приведи господи, она затеряется в песках.

Вообщем, вчера старлей слегка поругался с профессором, не серьезно, конечно, и в рамках приличий, но научник, уходя в свой номер, выглядел крайне обозленным и раздосадованным. Конечно, он мог созвониться со столицей и даже нажаловаться в Верховный Совет, хотя Вяземский, как не напрягался, не мог себе представить, что же за исследования ведет в пустыне археолог, что бы так заинтересовать высшие власти страны, но вот такой молниеносной реакции на жалобу ожидать было трудно. Особист хорошо представлял себе оперативные возможности Контрольного отдела, но всего-то за полночи решить все вопросы с отправкой сотрудника сюда, в Белуджистан, было не под силу даже им.

— Наш помощник посмотрел регистрацию тегеранского рейса, которым прибыл этот человек, — продолжала Василиса, будто и не заметив невольную оговорку начальника. — Егор Пухов, из Москвы, командировка без указания конкретного места и предприятия, на которое он командирован. Вроде бы с ним еще девушка, Майя Северцева, совсем молодая, двадцать три года. Вместе сошли с самолета, взяли местного таксёра и — пока в гостинице или еще где-то не объявлялись. Видимо, ездят по городу, осматриваются.

— Как и туристы, — проворчал Вяземский, — только те — пешком ходят…

В голове возникла и тут же погасла шальная мысль, что появление туристов и возможного ревизора как-то связано между собой, не даром же первых задержали на том самом полигоне, куда рвался профессор, а второй возник сразу же после пусть и небольшого, но конфликта с научником. Нет, пожалуй, туристов надо прочно задвинуть на второй план, а плотно заняться таинственными гостями из столицы. Если только они сами не займутся старлеем Вяземским в ближайшее время.

— И последнее, — улыбнулась Василиса, — на завтра запланирована дезинфекция последнего самостоятельного лагеря беженцев у старой стены города…

А вот тут в пору было хвататься за голову и бегать вокруг стола с жалобными криками. Обычная, вообщем-то, процедура ликвидации самостоятельно выстроенного беженцами лагеря почти у самой городской черты неожиданно превращалась в операцию спецназначения. И виною тому простое прибытие ревизора. "А может, чем черт не шутит, он ради этой дезинфекции к нам и приехал? — мелькнуло в голове старшего лейтенанта. — Решили там, в столице, своими глазами глянуть на то, как это у нас тут творится?" То, что решение о дезинфекции принято было только-только ничего не значит, её давно пора было провести, да все не досуг было, руки не доходили и у комендатуры, и у армейцев. Теперь придется проводить все без сучка, без задоринки, что бы было и жестко, как любят армейцы, и по правилам, как нравится в столице, и без малейших эксцессов, вроде внезапно объявившихся репортеров какого-нибудь буржуинского агентства новостей. Впрочем, за последнее Вяземский был спокоен. Еще пару месяцев назад он сам организовал совершенно добровольный отъезд домой последнего такого задержавшегося правдаискателя и сенсациираздувателя.

— Василиса Александровна, а кого назначили от армейцев на дезинфекцию? — спросил Вяземский, решив, что размышления пора прекращать и переходить к активной деятельности.

— Шестой штурмовой, — лаконично ответила секретарша.

— Вот ведь, час от часу не легче, — вздохнул Вяземский, вспоминая зловещую среди местного населения славу шестого отдельного штурмового батальона. — Значит, попробуйте состыковать меня с их комбатом, там же майор Зверев, кажется, никуда отъезжать не собирался? Ни в отпуск, ни в командировку? я ничего не напутал?

— Ничего, Валерий Петрович, — согласилась Василиса. — Обязательно договорюсь с майором, лучше в первой половине дня?

— Да, — кивнул Вяземский, — до обеда, а потом займусь нашими приезжими… туристов, пожалуй, стоит отложить на завтра, на вечер, ну, если, конечно, ничего особенного не произойдет… И в любом случае доложите мне, как только этот Пухов — один ли, в компании какой — где-нибудь появится.

— Хорошо, товарищ старший лейтенант, — улыбнулась Василиса. — Не забудьте написать благодарность нашему добровольному помощнику… он это дело очень любит…

Была-была такая маленькая черточка в характере бывшего военного летчика — тщеславие, ну, нравилось ему, когда его хвалили, ставили в пример или еще как поощряли. Сразу душа его начинала петь бравурные песни и хотелось сделать что-то еще лучше, еще грандиознее. Может быть, такое вот правильное тщеславие и заставляло его регулярно делиться информацией с особым отделом? А хвалить его Вяземский никогда не забыл, даже если и было не за что, а уж после сегодняшней информации, пожалуй, можно и благодарность вынести — устную, но в письменном виде и "для служебного пользования".

— Договорились, Василиса Александровна, — улыбнулся старший лейтенант. — Я напишу по сетке благодарность, а вы, в виде исключения, отнесите генералу Плещееву рапортичку. А потом уже вместе будем отслеживать ревизоров и координироваться со штурмовиками…

Как и всем грандиозным и тщательно составленным планам, плану Вяземского не суждено было сбыться. Прибывший в городок старший инспектор отдела контроля нашел его сам, причем — гораздо быстрее, чем старший лейтенант мог даже предположить.

6

Аэропорт изнутри оказался еще большим бараком, чем снаружи. Казалось, вся расхлябанность, бестолковость и суетливость человеческая сосредоточилась на этом небольшом пяточке пространства. Кричали, зазывая пассажиров, бесцеремонные, по-восточному назойливые таксёры в широких шароварах и европейских пиджаках поверх каких-то местных рубах навыпуск, кудахтали закутанные с ног до головы в темные бесформенные одежды женщины. То тут, то там, раздавались короткие, злые свистки местных полицейских. Кто-то растерянно упрашивал уставших, измотанных работников аэропорта, в основном почему-то арабской наружности, помочь в поисках пропавшего багажа. Мимо остановившихся у глухой стены Аньки и Паши важно прошествовал настоящий шейх в белых одеждах, волочащихся по полу, в "арафатке" на голове, в сопровождении полудесятка то ли родственников, то ли телохранителей. Местные жители врассыпную, как воробьи перед котом, разбегались в разные стороны перед шейхом, или как там его следует называть.

В этой пестрой, голосистой толпе сразу же выделялись русские, так по крайней мере решил про себя Паша, определяя национальность людей явно европейского типа, одетых в простенькие костюмы спокойных тонов, защитного цвета комбинезоны, разноцветные платья. Приятно было наблюдать, что соотечественники ведут себя слегка высокомерно по отношению к мелькающим местным, и с огромным чувством собственного достоинства. Видимо, русские здесь, в восточном Иране, чувствовали себя куда большими хозяевами жизни, чем местные жители. И относились к ним подобающе, без особого подобострастия, но — и без вечной восточной назойливости в стремлении что-то продать, обменять, купить. Даже нахальные таксёры старались обходить русских стороной, ожидая от них команды на извоз.

Почти всех русских, и вообще европеоидов по внешности, обязательно встречали: кого-то друзья и знакомые, кого-то, как офицеров, солдаты и сержанты. Видимо, и транспорт у них был преимущественно свой, потому что за пару минут наблюдения Паша не заметил желающих воспользоваться услугами местных таксёров. Поглазев на публику еще некоторое время, Паша предложил:

— Давай-ка мы из этого вертепа выберемся, а уже на улице поглядим, как тут можно будет без денег добраться до комендатуры или еще куда…

— Ты в самом деле считаешь, что нам лучше в комендатуру? — уточнила Анька, продолжая внимательно вглядываться в толчею у выхода.

— А почему бы нет? — пожал плечами Паша. — К своим тут относятся лояльно, заметила? и нас, кажется, вполне за своих приняли, может, и помогут, чем могут…

— Ага, поместят в хороший санаторий с толстыми-толстыми решетками на окнах, под строгий надзор милых таких живодеров в белых халатах, и будут долго и нудно брать с нас всякие анализы говном, кровью и спинномозговой жидкостью, что бы выяснить, как же так мы появились тут, в этом мире… — язвительно развила его мысль Анька.

— Или просто выдадут хоть какие-то документы, — попробовал возразить Паша, — как потерявшим оные в пустыне…

— А перед выдачей документов пошлют запрос по месту рождения и жительства… — уточнила Анька.

— Не пошлют, — грустно усмехнулся Паша. — Сделают простой звонок по телефону или напишут по электронной почте. Помнишь, что вертолетчик рассказывал? Похоже, здесь коммуникации на уровне.

— Значит, вместо комендатуры попробуем самостоятельно устроиться?

— Думаешь, нас искать не будут? — усомнился Паша, вспомнив, как быстро прошли от часового до особиста, оказавшегося дежурным по дивизии, слова Аньки об их артистическом происхождении и съемках некоего фильма.

Скорее всего эти же данные уже циркулируют в военной комендатуре города, да еще и с резюме от майора Семенова, без труда разоблачившего псевдоартистов.

— А если и будут? — пожала плечами Анька. — Подумаешь, заплутали чуток в городе…

— Сначала в пустыне, потом в городе… — засомневался Паша.

— Самое оно, — кивнул Анька. — Всякое лыко в строку получается. Ну, плутники мы такие, плутаем и плутаем…

— А деньги? — уточнил Паша, соглашаясь с девушкой. — Или ты сможешь тут за ради Христа просуществовать?

— Наверное, золото тут в охотку примут, — ехидно предположила Анька. — Посмотри на эти азиатские рожи — за червонец тебе и мать, и жену, и всех дочерей отдадут хоть на время, хоть насовсем…

— Нужны мне их ароматизированные кизяком жены и дочери… — проворчал Паша, припомнив невольное общение с некоторыми представительницами женской половины жителей пустыни, и тут же переспросил: — Хочешь сказать, что у тебя есть червонцы?

— Хочешь сказать, что у тебя их нет, — показала ему острый розовый язычок Анька.

И вновь они дружно расхохотались.

Конечно, целенаправленно ни Паша, ни Анька не мародерствовали после боев, продолжающихся в мире комбата Крылова уже не первый, и даже, к сожалению, не пятый год. Но и оставлять на земле встреченное случайно золото считали неправильным. По-честному, три четверти находок сдавали в ротную, а потом и батальонную казну, что бы закупались на всех продукты, обновлялось обмундирование, да и иной раз винишко со спиртом совсем не лишними бывали, но самые бешеные траты приходились на медикаменты, которых вечно не хватало. А вот оставшуюся четверть старательно заначивали, охраняя свою долю по большей части не от друзей по оружию, а от случайных потерь во время боев, утомительных переходов, и неизбежных излечений в лазаретах. По счастью, за полгода ни Анька, ни Паша в лазареты не попадали, помиловали их пули и штыки недобитых империалистов, не брали и всякие болезни, начиная от экзотического в тех местах бытового сифилиса и заканчивая банальным тифом.

Таким же самообеспечением занимались все воюющие стороны, потому покопаться в вещах убитых или отправленных в лазареты тяжелораненых любители всегда находились. Вот только тех из них, кто превращал это в профессию, жизнь ждала недолгая, а смерть обычно бывала мучительной. За какие бы идеалы или просто за долю в общем котле не воевали в этом мире, профессиональных падальщиков-мародеров не любил никто.

Теперь же, когда неждано-негадано короткие яростные стычки и затяжные изнурительные перестрелки за лучшее будущее человечества остались в прошлом, небольшой золотой запасец, накопленный Пашей и Анькой вполне мог пригодиться для вживания в реалии нового мира.

— Тогда, ну его на фиг, это такси, — рассудила Анька. — Солнце еще высоко, пройдемся по городу, глянем где что и почем, может, наше золото на местную валюту обменяем, а?

— Мусульманский городишка, — поморщился Паша. — Дикари и фанатики сплошные. Тут на тебя без паранджи будут смотреть, как на проститутку, еще на скандал нарвемся…

— А я слышала, что мусульманские проститутки тоже в парандже ходят, — задумчиво сказала Анька. — А скандала я не боюсь, с таким-то скандалогасителем…

И она похлопала по кобуре своего маузера.

— Ну, а я вот как раз такого скандала и боюсь, — заметил Паша. — Любишь ты скандалогасителем помахать лишний раз, а тут все-таки военных полным-полно, если вертолетчику, конечно, верить, на выстрелы в момент нагрянут, а мы, кажется, в комендатуру пока не собирались… даже добровольно…

— Да я и не собираюсь стрелять, — скорчив наивную мордашку, хитренько стрельнула глазами Анька. — "Причем тут нож, причем грабеж? Меняй формулировку". Кстати, про выстрелы… интересно, а патроны мы для своих пушек тут найдем или придется по полчаса думать всякий раз, когда в самом деле выстрелить надо будет?

Паша недоуменно покачал головой. Все-таки, знал об этом мире не намного больше Аньки, пожалуй, только то, что здесь, в Москве, на табачной фабрике "Ява" выпускают одноименные сигареты. Причем, без особых опознавательных знаков на пачке. А вот про оружие, а тем более — калибр патронов, сказать что-то определенное было трудно. Видели-то они только громоздкий автомат в руках часового, да кобуру у майора на поясе. Ни у сержанта, подвозившего их в военный городок, ни у вертолетчика никакого оружия, по крайней мере на виду, не было. А спрашивать у часового про калибр его оружие было в тот момент как-то не к месту. Так же, как и заводить об этом разговор с вертолетчиком, который, Паша не сомневался, с удовольствием бы рассказал и о существующих калибрах, и об истории их появления в армии… вот только позже, скинув на московский рейс почту, наверняка бы задумался с чего бы это возник такой у интерес у показавшихся изначально местными людей?

Переждав маленькую толкучку у дверей и выйдя из помещения аэропорта, Анька и Паша постарались побыстрее пересечь заставленную автомобилями небольшую площадь у центрального входа. Автомашины тут были настолько разнообразными, что глаза разбегались: от роскошного, блистающего лаком и никелем, будто сошедшего со странички рекламного проспекта, роллс-ройса и — до старого разбитого вдребезги грузовичка неопределенной происхождения с подвязанным проволокой крылом. Паша обратил внимание на несколько очень похожих на доджи, маленьких и юрких машин в камуфляжной раскраске и с солдатами за рулем. Но вот производства эти машины точно были российского, на радиаторах у них сияли начищенные буквы НГАЗ.

Проходя мимо машин, и Паша, и особенно Анька ловили на себе любопытные и зачастую недоумевающие взгляды водителей. То ли в городе не принято было европейцам ходить пешком, то ли слишком уж странным казалось одеяние девушки и громоздкая деревянная кобура у её бедра, спрятать которую было невозможно при всем желании. Впрочем, Паша тоже выделялся своими плотными, защитного цвета бриджами, длинной кожанкой, почти до середины бедра, и кожаным картузом, правда, безо всякой кокарды. И если на загрузившегося в роллс-ройс шейха с его свитой путешественники, казалось бы, особого впечатления не произвели — не дело для правоверного мусульманина с тугим кошельком в кармане разглядывать всяких иноверцев, как уродцев на ярмарке, то солдаты и сержанты, а вместе с ними и встреченные офицеры, разглядывали экзотическую парочку без всякого стеснения. И во взглядах их ощущалась привычная властность хозяев, пусть и на чужой земле, над судьбами прочих людей.

Потому уже на узкой, пыльной и тихой улочке, ведущей от аэропорта куда-то в городское "чрево", Анька обеспокоенно сказала:

— Паштет, нам бы и переодеться не помешало, как думаешь?

— Согласен, — кивнул Паша, — на площади на нас смотрели, как на ряженых…

— Кино снимаем, — хихикнула Анька.

— Вот-вот, — буркнул Паша, повнимательнее присматриваясь к окружающим их домам, стараясь найти среди них лавку или магазин готовой одежды.

Никаких лавок и магазинов на улочке не было. То есть — вообще никаких, только глухие, раза в полтора выше человеческого роста заборы — "Дувалы их тут что ли называют?" — вспомнил Паша, за которыми виднелись такие же глухие, тыльные стены домов, лишь кое-где прорезанные узкими, больше похожими на амбразуры, окнами, расположенными под самой кровлей. То ли вышли они на такую улицу, то ли весь город строился так, но даже ворот в сплошной стене заборов не было, лишь узкие, похожие больше на собачий лаз калитки виднелись кое-где среди однообразной, ровной стены переходящих от одного дома к другому дувалов. И цветовая гамма всех этих заборов, глухих стен и маленьких калиточек была угнетающей, во многом повторяющей расцветку пустыни — от светло-песочной до темно-шоколадной.

Свернув за очередной поворот кривоватой и узкой улочки, псевдоактеры заметили бредущего навстречу человека, одетого в какие-то причудливые лохмотья. Казалось, находчивый костюмер приклеил прямо к телу человека несуразные, потрепанные и затертые, грязные детали от разных костюмов: воротник от мужского пиджака, полы — от женской жакетки, пояс брюк от джинсов, а на штанины пошла длинная замшевая бахрома. Что-то было в движениях этого человека неправильное, болезненное, усталое, и Паша, идущий чуть впереди, на всякий случай, притормозил, останавливая идущую чуть позади, на полшага, Аньку.

— Что такое? — спросила она, но тут же увидела встречного.

Теперь он был уже достаточно близко, что бы можно было разглядеть струпья на коже лица, заплывшие, гноящиеся глаза и очень редкие, черные волосы на голове. Человек выглядел не просто больным, а больным на последнем издыхании, даже удивительным казалось, откуда в нем еще имеются силы передвигаться, пусть и опираясь рукой на забор.

А из-за дувала, мимо которого только что прошел, тяжко шаркая ногами и вздымая клубы пыли, встречный, выскочил мужчина в европейском пиджаке, безразмерных шароварах и невысоких сапогах, явно из местных, горбоносый, отвратительно небритый, с выкаченными маслянистыми глазами шоколадного цвета. Он, приглядевшись к больному, что-то гортанно крикнул на весь район, и тут же — молнией — исчез в маленькой калитке своего забора, что бы еще через мгновение появиться уже с небольшой, но явно увесистой дубиной в руке.

Похоже, что именно на его крик из соседних домов начали появляться такие же вооруженные палками мужчины. Выставив перед собой свое доморощенное, но, по всему видать, неоднократно используемое по прямому назначению оружие, сначала с опаской, а потом все смелее и смелее, они приблизились к больному. Кто-то из собравшихся вокруг бедолаги попробовал о чем-то спросить его на странном, гортанном наречии, совсем не напоминающим певучие переливы фарси, как успел их запомнить Паша. Больной не отвечал, а только остановился, по-прежнему опираясь одной рукой на забор, низко наклонив голову и тяжело, со свистом в легких, дыша. И тут — его вырвало какой-то отвратительной зеленой и тягучей слизью. Даже на стоящих далеко от места событий Аньку и Пашу пахнуло омерзительным запахом нечистот и — смерти.

Это послужило невидимым и неслышимым сигналом для окруживших больного мужчин. На мгновение отпрянув, что б не попасть под брызги извергнутой пришельцем рвоты, они тут же дружно и тесно сомкнулись вокруг него и — в воздух взлетели палки. Послышались гортанные, очень похожие на ругательства, слова, сопровождающие сочные удары по изможденному телу.

— Стоп, без нервов, — попросил Паша, заметив, как рука Аньки скользнула к рукоятке маузера.

Тот момент, когда девушка успела откинуть деревянную крышку кобуры он как-то прозевал, сосредоточившись на происходящем впереди.

— Я без, — ответила Анька, передернув плечами — но вдруг после него эти на нас переключиться захотят?

— Да нет, — покачал головой Паша, вновь внимательно вглядываясь в тесный круг, над которым то и дело взлетали отполированные ладонями хозяев дубинки. — Похоже, что им не все равно, кого бить…

А больного уже не били, а убивали, в изнеможении присевшего у стены на корточки, сжавшегося в комок, с трудом поднявшего руки, пытаясь хоть так защитить голову от ударов, его безжалостно добивали сильные, молодые и не очень, здоровые мужчины с нехорошим, азартным блеском в шоколадных, на выкате, глазах.

Прошло всего несколько минут, и вот уже бездыханное тело скрючилось в равнодушной дорожной пыли, а поуспокоившиеся мужчины утирали пот с разгоряченных лбов и начинали косо посматривать в сторону Аньки и Паши.

Чуток укоризненно покачав головой, мол, опять все то же самое начинается, Паша выдвинулся на полшага вперед, прикрывая собой Аньку. Та промолчала, хоть и чесался язык колкостями, но девушка понимала, что сделал это Паша, нисколько не сомневаясь в её смелости и умении постоять за себя. Просто сейчас очень желательно было бы разойтись с местными без конфликта, особенно, с применением огнестрельного оружия, а Анька была большой любительницей первым аргументом в споре с сильным противником выставлять свой маузер.

В самом деле, внушительная фигура Паши, его мгновенно ставший угрюмым взгляд и рука, поглаживающая рукоятку пистолета, перемещенного вдоль ремня из-за спины на живот, произвела на местных бытовых убийц должное впечатление. Но, наверное, большее значение имела все-таки европейская внешность и здоровый вид Паши, чего было не скрыть никакому загару.

Успокоившиеся и притихшие, опустившие к земле свои дубинки, мужчины начали медленно расходиться по домам, бросив у забора забитого ими только что неизвестного.

— Да, однако, нравы тут простые, — сказала Анька, когда они с Пашей продолжили путь по улице, постаравшись побыстрее пройти мимо убитого.

— И это все не просто так, — поддакнул Паша. — Если это те самые беженцы, про которых вертолетчик говорил, то их тут должны люто ненавидеть. Ведь не только хлеб отбирают, еще и болезни всякие принесли, пусть и не всегда заразные, но всегда неприятные…

…Лавку они нашли, едва выйдя на небольшую площадь, видимо, одну из центральных в городке. Впрочем, какая это была лавка? Так — небольшой навес, каким-то чудом держащийся всё у того же забора, да невысокий, по колено, прилавок собранный из старых пластиковых ящиков, отгораживающий "торговое помещение" размером в пару шагов от пыльного тротуара. За этим импровизированным прилавком в самом уголочке, на маленькой, едва заметной под ним табуреточке полудремал старый, весь сморщенный, как печеное яблоко, удивительный старик с крючковатым носом и седыми, длинными пейсами.

— Как думаешь, почему это — где торговля, там и евреи? — задумчиво спросил Паша, разглядывая приоткрывшего один глаз старика.

— Ты антисемит? — подозрительно покосилась на спутника Анька.

— Только с похмелья, — признался Паша. — А ты?

— И мне как-то все равно, пока меня лично не касается, — сказала девушка.

Но самым удивительным оказалось не само наличие в маленьком городке Белуджистана ортодоксального иудея, а то, что дедок этот вполне сносно говорил по-русски. И в лавке его оказалось гораздо больше европейской одежды, чем местных шаровар, пиджаков и черных, плотных покрывал для женщин.

— Как же нету? — удивился он, прослушав запросы невольных путешественников, старательно и медленно выговаривающих слова с псевдоакцентом, как обычно русские люди говорят с иноземцами. — Не может не быть. Сейчас мы будем посмотреть всё.

Откуда-то из джутовых мешков, пыльных ящиков и непонятных коробок на прилавке показались совершенно чистые, разглаженные и веселенькие ситцевые платья и блузки, элегантные, женского покроя, брючки, полусапожки из тонкой кожи, разнообразные сорочки, жилетки, носки, носовые платки, нижнее белье. А всего-то навсего достаточно было Паше в процессе разговора повертеть в пальцах золотой червонец, заранее извлеченный из подкладки его куртки.

Как истинная женщина, пусть по сути своей и не тряпичница, но уже изрядно соскучившаяся по покупкам, Анька погрузилась в это изобилие от всей души, перебирая и прикидывая на себя то одну, то другую шмотку, постоянно спрашивая совета у Паши и не дожидаясь его ответа.

— Как же — откуда? — удивленно и чуть возмущенно отвечал еврей на вопрос Паши о происхождении товаров. — Советские тут оставляют. Много всего оставляют. Просто так. У них изобилие, такого больше нет нигде, что бы просто так оставлять новые вещи. А местные такое не носят. Им нельзя. Коран, шариат. Муфтий сразу говорит — совсем нельзя. Вот и лежит…

— Брюки не хочу, — в унисон продавцу бормотала Анька, — юбку хочу, короткую, что б все отпадали, ну, а брюки — если только в запас, и еще хочу вот ту распашонку… или ту, в обтяжку, вообщем-то, еще бельишка бы побольше, кто знает, когда еще дорвусь… и сапоги поменять…

Паша уже выбрал себе крепкие на вид, плотные брюки нейтрального темно-серого цвета со множеством карманов, пару рубашек, на вид вполне соответствующих его размеру, а Анька все еще продолжала перекладывать с места на место товар.

— А камуфляжа нет? — поинтересовался Паша, вспоминая виденное на военных обмундирование, показавшееся ему очень добротным и удобным.

— Нет. Запрет. Солдатское нельзя. Военный запрет. Нарушение — кирдык. Полный песец мне, — пояснил еврей. — Есть другое. Сколько хочешь.

Паша примерил новенькие, мягкие сапоги с застежками на голенищах.

— Десант, — поцокал языком продавец. — Сам бы носил. На всю жизнь.

— А говоришь — солдатское нельзя, — усмехнулся Паша, довольно притоптывая ногами; сапоги и в самом деле были отличные.

— Форма — нельзя, погон — совсем нельзя, — огорченно покачал головой старый еврей. — Ботинки — можно, сапоги. Местный любит. Крепкие очень. Долго носят. И носки можно. И трусы. Надо?

— А вот юбку надо, — вмешалась в разговор Анька. — Покороче, чем эта…

Самая короткая юбка оказалась пониже колен, и Анька презрительно фыркнула.

— Надо — сделаю, прямо сейчас, — пообещал еврей. — Местным — грех, вашим можно, барышня хочет кирдык всех мужчин города. Но — можно.

— Подшивай, — махнула рукой Анька. — Подождем десять минут…

— Зачем долго? Пять минут и — готов, — заверил её продавец.

И в самом деле, пользуясь какой-то маленькой ручной машинкой, на их глазах старик подшил юбку быстро и так профессионально, что Анька удивленно приподняла бровь — качество обслуживания заслуживало восхищения.

— Теперь бы где-то переодеться, — задумчиво почесал за ухом Паша. — Слушай, старик, гостиница в городе есть?

Освоившись, они уже говорили со старым евреем без натуженного акцента, как в самом начале общения. И он отлично понимал, если и не все слова, то интонации и пожелания покупателей — налету.

— Караван-сарай, — моментально ответил продавец. — Рядом. Совсем рядом. Иди, скажи, я слал. Дешево. Уважать будут. Гостем будешь.

— А можно без караванов и тем более — сараев? — брезгливо передернувшись, спросила Анька. — Гостиницу…

— Военный есть, для советских, кто на время здесь, недолго, — сообразил еврей, что местная экзотика совсем не прельщает покупателей. — Для офицер! О, хороший такой…

— А штатская есть? — уточнил Паша. — Для таких, как мы? Кто не военный.

Минут через десять совместных усилий и активной жестикуляции, они выбили из старого еврея приблизительное направление к обычной гражданской гостинице для приезжающих европейцев. Старик все время старался разрекламировать ближайший караван-сарай, видимо, имея с этого какой-то свой гешефт, но ни Анька, ни Паша ни в какую не хотели погружаться в азиатскую экзотику.

В завершении, довольный такими щедрыми и в меру привередливыми покупателями, старик презентовал им небольшой джутовый мешок, куда поместились все тщательно с бормотанием и приговорами упакованные вещи. И даже — неслыханное дело — когда парочка уже отошла от прилавка, старый еврей догнал их и вручил сдачу: кучу разномастных, со множеством нулей персидских риалов, которые Паша небрежно, но аккуратно сунул за пазуху, по соседству со своим пистолетом.

Осторожно, мельком, оглядываясь на оставленную позади торговую площадь городка, Паша проворчал: "Пыль, пыль, пыль от шагающих сапог…" Перед ними лежала ставшая уже привычной узкая, пыльная и извилистая улочка, окруженная глухими заборами. Анька засмеялась: "Там-нет-ни-тьмы-ни жаровен-ни чертей… Лишь пыль, пыль, пыль от шагающих сапог…" И продвинулась на пару шагов вперед и влево…

7

Из интервью корреспонденту газеты "The Australian".

Личный представитель Председателя Верховного Совета Алексей Камов любезно согласился прокомментировать вопросы нашего корреспондента по азиатскому региону Джеймса МакКейна. Встреча прошла в загородном доме господина Камова, который тот почему-то упрямо назвал "десять соток", отказываясь объяснить историю и суть этого названия. Как удалось выяснить нашему корреспонденту, "сотками" несколько десятилетий назад измеряли в России площади сельскохозяйственных угодий, однако, чему равна эта пресловутая "сотка", корреспондент так и не узнал.

Дом господина Камова выглядит снаружи и изнури гораздо скромнее, чем можно было бы ожидать от жилища чиновника, уже не первый год облеченного немалой властью в Советской России. Простой деревянный дом, с небольшой верандой при входе, на которой и расположились во время беседы А.Камов и Дж. МакКейн. Как успел заметить наш корреспондент, совсем рядом от дома господина Камова находится еще не менее двух десятков похожих строений, некоторые из которых выглядят значительно солиднее и богаче жилища интервьюируемого. По словам самого господина Камова, поселок принадлежит одному из московских заводов и проживают в нем в основном вышедшие на пенсию рабочие и цеховые мастера, к которым в летнее время и на выходные часто приезжают их дети и другие родственники. На вопрос, почему у этих людей нет собственных загородных домов, господин Камов ответил, что советские люди, особенно заводчане, очень не любят нерационального использования ресурсов и не хотят обзаводиться домами, пользоваться которыми из-за сурового русского климата смогут лишь очень короткое время в году.

Переходя же к основной теме интервью, господин Камов предупредил нашего корреспондента, что оставляет за собой право не отвечать на некоторые вопросы и пригрозил немедленно прервать интервью, если вопросы будут носить характер, унижающий его личное достоинство и достоинство Советской России.

Приходится признать, что подобные ограничения звучат дико для людей западного мира, привыкшего к свободе слова. Впрочем, исключительный характер Советской России в прошлом и в современной истории признается всеми.

Вопросы начались с выяснения отношения России в лице личного представителя Председателя Верховного Совета к процессам, происходящим на ирано-пакистанской границе в провинции Белуджистан, в частности, и роли Советской России на скорейшее разрешение индо-пакистанского конфликта в целом.

К.(корреспондент): "Уважаемый господин Камов! С какой целью советские войска находятся на границе Ирана и Пакистана и почему они препятствуют свободному переходу границы беженцам из пострадавших от военных действий провинций Пакистана на территорию Ирана?"

Л.П.(личный представитель Председателя Верховного Совета): "Наши войска находятся на границе с Пакистаном исключительно по личной письменной просьбе иранского шаха Мохаммеда Второго. Подобный вариант развития событий предусмотрен был в бессрочном договоре между Советской Россией и Ираном от 1945 года и подтвержден протоколом от 1970 года. Советские войска блокируют границу Ирана, не допуская массовых незаконных её нарушений. Часть войск находится во втором эшелоне, прикрывая наиболее опасные возможные направления прорыва границы. Это я поясняю заранее, что бы не было вопросов о том, почему войска дислоцируются не только вдоль границы, но и на достаточном от нее удалении. Размещение советских войск и их передислокация в обязательном порядке согласовывается с Генеральным штабом иранских вооруженных сил и с местной администрацией".

К.: "Зачем понадобилось вводить дополнительные войска, если со времени окончания Мировой Войны на западных границах Ирана находятся советские военные базы с огромным контингентом военнослужащих?"

Л.П.: "Вторая и Третья танковые армии, а также Вторая воздушная армия, дислоцирующиеся на западной границе Ирана служат гарантом безопасности и стабильности во всех нефтедобывающих странах Ближнего Востока. Передислокация их в любое иное место может дестабилизировать обстановку в Ираке, Кувейте, Трансиордании, Сирии, ну и т. д. Ближний Восток — своеобразная нефтяная цистерна, вокруг которой сплетены интересы многих государств, транснациональных корпораций, отдельных народностей, племен и даже личностей. А нефть, как вам известно, чрезвычайно пожароопасное вещество. И лучше будет, если "пожарные", если так можно выразиться, всегда будут наготове и рядом с этой цистерной".

К.: "Чем же гарантируют советские войска безопасность и стабильность на Ближнем Востоке?"

Л.П.: "Вопрос не по теме, но я просто выношу вам первое предупреждение. Разговаривать о геополитике, о региональной политике и экономике вообще — можно днями и неделями. А время нашей встречи ограничено. И это хорошо.

Теперь по существу. Еще в конце сороковых, начале пятидесятых годов советские войска обеспечивали безопасность региона, борясь с местными бандами, многочисленными диверсионными группами британцев, французов, северных американцев, проникающими на территорию Ирака и западного Ирана. Приходилось много стрелять и несколько раз вести едва ли не полномасштабные боевые действия в ответ на происки империалистических правительств Британии, Франции и Североамериканских Штатов, которые не понимали новых реалий, сложившихся после Мировой войны, не хотели их понимать и принимать. Однако, с годами обстановка изменилась. Уже лет тридцать ни у кого не возникает желания проверить боеготовность советских войск на Ближнем Востоке. Поэтому в последние годы советские войска гарантируют безопасность и стабильность многим арабским странам Ближнего Востока исключительно фактом своего там присутствия.

А теперь я хотел бы услышать вопросы по существу интервью".

К.: "Хорошо, вернемся к теме интервью, почему советские войска ограничивают переход через границу беженцев из Пакистана? Людей, лишенных крова и своей земли, пострадавших в результате применения химического и бактериологического оружия? Людей, которым крайне нужна любая помощь: продуктами питания, жильем, медицинским обслуживанием?"

Л.П.: "Во-первых, советские войска выполняют взятые на себя перед иранским шахом обязательства "закрыть границу". А, во-вторых, насколько я знаю, сейчас в Австралии практически стоят без работы или трудятся под неполной загрузкой из-за экономического кризиса до полутора сотен транспортных судов океанского класса. Подгоняйте их к берегам Пакистана и Ирана. Я лично берусь организовать погрузку на них не менее трех-четырех миллионов беженцев. Готова Австралия, страна вовсе не бедная, принять у себя, обеспечить питанием, жильем, медицинской помощью такое количество беженцев?"

К.(растерянно): "Но в Австралии нет таких возможностей. Мы не сможем содержать такую армию… э-э… беженцев. В разгар кризиса, когда в стране почти двадцать процентов трудоспособного населения без работы…"

Л.П.(ехидно): "Австралия, значит, не может, или не хочет, принципиальной разницы тут нет, но почему-то задает вопросы об этом другим странам? Пытается переложить с себя груз ответственности на других?"

К.: "Причем тут груз ответственности? Ведь Австралия ни коим образом не виновата в индо-пакистанском конфликте. Мы даже неоднократно выступали за его мирное разрешение, за немедленное прекращение военных действий…"

Л.П.: "Вы, конечно, выступали. Разве тут поспоришь? И Лига Наций призывала противоборствующие стороны не применять отравляющие газы и биологическое оружие. И только Советская Россия нанесла ракетно-ядерный улар по восточным, пустынным районам Пакистана и этим остановила бойню. Просто пригрозив, что следующие ракеты упадут на густонаселенные города обеих стран. Вот только тогда высшее военное и политическое руководство противоборствующих сторон отдало приказы о прекращении огня и приехало к нам, в Астрахань, на переговоры. А теперь нам же еще и пытаются навязать сотни тысяч, миллионы раненных, больных, отравленных газами, зараженных чумой, холерой, сибирской язвой, нищих, голодных, без крыши над головой и маломальской одежды. Или вы думаете, что Иран самостоятельно способен обеспечить всем необходимым этих беженцев?"

К.(еще более растерянно): "Но есть же общечеловеческие нормы гуманности…"

Л.П.: "Почему же эти нормы гуманности не проявляют Британия, Франция, Америка? Где их транспорты, спасательные суда? Почему они молча наблюдают за гибелью миллионов пакистанцев и индусов?"

К.(чуть оживившись): "Но сейчас я говорю не о западных цивилизациях, а о Советской России и Иране, как её сателлите".

Л.П.(брезгливо): "Видимо, у нас разное понятие слова "сателлит". Изначально так обозначали телохранителей в Древнем Риме. И причислять Иран к телохранителям России — смешно, неправда ли? Впрочем, у вас своя правда всегда и во всем. Почему Советская Россия должна тратить трудовые, продовольственные, энергетические ресурсы на спасение людей, от которых отказалось их собственная власть? Мы с удовольствием окажем этим людям моральную и дипломатическую поддержку, а вот кормят и поят их пусть те, кто развязал эту никому не нужную войну".

К.: "Вы постоянно сводите вопрос к ресурсам, делая ударение на экономической стороне вопроса, хотя ваше государство объявило себя коммунистическим и деньгами пользуется только во внешнеторговых расчетах…"

Л.П.(саркастически): "Попробуйте предложить британским или американским транснациональным корпорациям поработать без прибыли. Надеюсь, вас после этого просто засмеют, и не более того. Наша страна смогла построить коммунистическое общество и предоставлять своим гражданам все товары и услуги по их потребностям только благодаря эффективной экономической политике. Мы уже давно ничего и ни для кого не делаем даром и не собираемся заниматься вашей пресловутой благотворительностью. Пусть этим занимается Лига Наций, она ведь для того и создана, что бы решать международные вопросы, в том числе и гуманитарные и благотворительные".

К.: "Лига Наций сделала все, от нее зависящее, что бы война была прекращена…"

Л.П.(перебивая): "То есть, не сделала ничего, если судить по результату. Может быть, не стоит так уж прославлять организацию, способную только на болтовню?"

К.(нервозно): "Давайте вернемся к обстановке на ирано-пакистанской границе?"

Л.П.: "Я все время пытаюсь вас туда вернуть, но…"

К.: "По данным независимых журналистов и врачей, работающих в лагерях беженцев, которых все-таки допустили на иранскую территорию, обстановка в этих лагерях напоминает худшие времена в нацистской Германии. Полное отсутствие санитарии, крохотные пайки, отказ в свободном перемещении за пределами лагеря. Как вы можете оценить такие действия уже конкретно советских военных, ибо это они создают и контролируют лагеря на границе".

Л.П.: "Действия наши военных по всем пунктам согласовываются с местными чиновниками и представителями иранского шаха в Белуджистане. Это во-первых. Во-вторых, я очень не люблю анонимности, а "независимые журналисты и врачи" — это не авторитетный источник, потому что вы не назвали имен, мест работы этих специалистов. Такого рода заявления попахивают клеветой и провокациями".

К.: "Как же я могу назвать вам людей, которые работают в зоне ответственности советских войск? Это может вызвать репрессии по отношении к ним…"

Л.П.: "Интересно, сколько иностранных журналистов мы за последние лет десять репрессировали? Или вы, может быть, считаете за репрессии выдворение из страны без права возвращения за шпионаж, антисоветскую пропаганду и прочие противоправные действия?"

К.: "Давайте не будем сейчас обсуждать эту тему, а вернемся к лагерям беженцев на восточной иранской границе…"

Л.П.: "Вы ловко уходите от неприятных для вас тем и с удовольствием обсуждаете свои, только вам понятные, недостатки в работе советских военных. Будь по-вашему. Всего в приграничной области шесть больших лагерей и три карантина. В карантине в самом деле очень суровый режим входа-выхода, потому что никто не хочет вместо карантинного лагеря на десять тысяч человек получить карантинную провинцию на миллионы, а среди беженцев очень много больных и чумой, и оспой, и тифом. Были случаи сибирской язвы. Поэтому контакты этих людей с внешним миром минимальны. В остальных лагерях посвободнее, но никто и никого не выпустит за ворота лагеря просто "посмотреть". Нужно или приглашение от местных жителей, или трудоустройство. Наши военные неоднократно пытались трудоустроить молодых, здоровых беженцев на общественных работах в провинции, но — увы…"

К.: "Но ведь общественные работы предполагают тяжелый физический труд на прокладке дорог, строительстве объектов инфраструктуры, а это не самый лучший вариант для пострадавших…"

Л.П.: "Вы считаете, что малограмотным или вовсе неграмотным крестьянам и кочевникам, благополучно сбежавшим из-под газовой атаки соседнего государства, мы должны предоставлять места в конторах с климатизаторами и оплачивать их безделье за полированными столами якутским золотом? Так ведь они даже читать-писать не умеют, где же их еще можно использовать, кроме дорожных работ?"

К.: "То есть вы признаете, что используете труд беженцев на тяжелых работах в пользу ваших военных?"

Л.П.(раздраженно): "Последнее замечание. Не передергивайте мои слова и не приписывайте мне того, что я не говорил. Все беженцы работают на добровольной основе. И только на объектах, принадлежащих шахиншаху иранскому или его подданным. Но — и так крайне мало. Видимо, большинство беженцев, подобно вам, считают, что подавать им милостыню — чья-то прямая обязанность".

…на этом газетная страничка обрывалась, и Анька со вздохом отбросила её подальше от себя, в угол маленького диванчика, на котором она расположилась.

— Хорошо ты на буржуинской мове шперхаешь, — с ироничным уважением сказал Паша. — Когда только выучить успела…

— Дык, любой средний программер должен по ихнему бачить, — в тон Паша отозвалась девушка.

— Ну-ну, знаю я какой ты средний программер, — проворчал он, припомнив, как Анька выводила из строя правительственные каналы связи и местное телевидение в одном далеком сейчас, но таком памятном для них обоих городе.

— Для своего времени — средний, — без всякого кокетства констатировала Анька. — А там… там просто детский сад был вместо криптографии.

— Все равно переводишь шикарно, — повторил комплимент Паша, не желая уступать, хоть и зная наперед, что все равно уступит, стоит только Аньке посерьезнее настоять на своем.

— Тут язык сломаешь — переводить-то, — посетовала Анька. — Раньше только слышала про этот австралийский жаргон, и в самом деле — язык тот же, буквы те же, а слова и фразы — шиш, совсем всё другое…

— Мне не понять, — скромно сказал Паша. — Я если и свяжу между собой два буржуинских слова, так это "Хенде хох" и "Цурюк"…

— Не прибедняйся, — фыркнула Анька. — Слышала-слышала, как ты с тем немцем шпрехал, только от зубов отскакивало…

С немцами Паша пообщался уже в батальоне Крылова, случайно пересекшись с парочкой добровольцев аж из самой Баварии, где года за четыре до того жестоко подавили выступления рабочих, вот и прошлось тем немцам разбежаться по всему миру, спасая свои шкурки и в поисках лучшей доли.

— Так-так-так… — Паша вытянул из угла газетный обрывок, разгладил его и зачем-то вгляделся в незнакомые слова. — Теперь многое становится понятно…

Во всяком случае, понятно стало, почему с них не взяли ни копейки при размещении в гостинице. В номере которой они и нашли этот самый обрывок австралийской газетки, попавшей сюда неведомыми путями.

В небольшом, по-европейски чистеньком двухэтажном домике, в маленьком холле на первом этаже их встретила улыбчивая, сдобная женщина, будто сошедшая со старинных русских лубков: краснощекая, пышнотелая, с длинной косой под легкой косынкой, с тяжелой грудью.

— Ну, что, бродяги, отдохнуть от природы захотелось? — оригинально поздоровалась она. — Проходите, здравствуйте, гостями будете. Одичали, небось, в пустыне-то?

— Здравствуйте, — выдвинулась вперед Анька, считая, что сможет легче найти общий язык с женщиной, чем Паша. — Да вот, надоело уже по пескам-то мотаться, хочется в душ нормальный, а еще лучше — ванну, с пеной…

— По тебе видать, что давно мотаетесь, — отметила женщина. — И что ж — все время в такой одежке?

— Да у нас что поприличнее, для города, с собой, — тряхнул мешком Паша и поздоровался ответно: — Доброго дня.

— У старого Йохима купили? — засмеялась женщина.

— Почему вы так решили? — удивилась Анька.

— Так во всем городе и округе только у него такие вот мешки и сохранились, у остальных их давно уже беженцы поперли, на одежку себе, а у Йохима не сопрешь, хитрый он, умеет припрятать.

— Ну, да, у него, у нас-то вот тоже все вещички пропали и документы, и деньги местные, — согласилась Анька, воспользовавшись моментом.

— Документы, говоришь? — покачала головой женщина. — Да и ладно. Вам как — номер на двоих или каждому свой дать?

— А догадайтесь… — засмеялась Анька.

А хозяйка гостиницы неожиданно лукаво и озорно подмигнула ей, протягивая простой металлический ключ с маленьким брелоком, совсем не типичным для гостиниц.

В небольшом, но чистом и по-русски, хоть и безлико, обставленном номере Анька первым делом рванулась в ванную и оттуда уже ликующе крикнула:

— Паштет! Вода горячая! Я в замочку ложусь, на три часа, не меньше…

— Ложись, — согласился Паша, вытаскивая из еврейского мешка и развешивая во встроенном стареньком шкафу их обновки.

Потом он пошарил по двум тумбочкам, стоящим в изголовье широкой, низкой постели, и нашел список местных телефонов. Половина стандартного для Паши листа была закатана в прозрачный пластик и уже изрядно покрыта пылью, видимо, в номере давненько никто не останавливался, или постояльцы просто не пользовались тумбочкой. "Администратор", "столовая", "парикмахерская", "сауна" — было понятно, а вот "дежурный комендатуры", "штаб", "осназ" — вообщем-то, нет. Прежде всего тем, что такого рода телефонные номера не могли находиться в каждом номере простой, для всех желающих, гостиницы. Но, говоря по совести, вдумываться сейчас в такие проблемы не хотелось, а хотелось как следует помыться, побриться постоянно носимой с собой опасной бритвой, и завалиться спать в тишине и покое, в надежде, что этой ночью никто не поднимет их по тревоге. Поэтому Паша без раздумий забросил мини-справочник обратно в тумбочку и решил поторопить Аньку, понимая всю безнадежность этого мероприятия.

— Ань! — позвал он, открывая дверь ванной, — предложение есть…

— Отвернись, бесстыжий, — сказала Анька, стоящая голышом перед маленьким, только для бритья годным, зеркальцем над жестяной, эмалированной раковиной и пытающаяся оглядеть в него свою попку. — Я уже сама смеялась и плакала от горя, посмотрев…

Ну, горя-то, конечно, никакого не было, но все равно, выглядела девушка странно и для цивилизованных мест, вроде этой гостиницы, диковато: загоревшие и обветренные, почти черные лицо, шея, руки чуть повыше локтей и — белое, нетронутое солнцем под одеждой остальное тело.

— Да не переживай, — посоветовал Паша. — Я ведь такой же…

— То ты, а то — я, — вздохнула Анька. — Что теперь делать? Загорать что ли срочно на зимнем солнце? А может, тут солярий найдется, в лоне цивилизации-то, как ты думаешь?

— Я думаю, сейчас надо по-быстрому ополоснуться под душем, сходить в столовку, пожрать, а к вечеру закатиться в здешнюю сауну, а уж там — выпарить из себя всю грязь и ненужные мысли, — предложил Паша.

— Здесь сауна есть? — встрепенулась Анька.

— Если верить телефонному справочнику, то и парикмахерская тоже, — обрадовал её Паша дополнительно.

— Тогда — я быстро…

Анька выскочила из ванной, обмотавшись чистеньким казенным полотенцем, уже минут через двадцать, довольная, как обожравшаяся сметаны кошка, счастливая, как первые люди в раю… Следом в это бытовое счастье прошел Паша, а девушка, слегка приодевшись в новые шмотки "от Йохима", нашла в углу шкафа обрывок австралийской газеты, на который Паша просто не обратил особого внимания из-за невозможности самостоятельно сложить английские буквы в понятные для него слова. А поскольку дата и иные интересные для него подробности на обрывке отсутствовали, газета так и осталась валяться в шкафу до появления Аньки.

8

— Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, ваш режим работы? — вежливо спросил Паша, набрав номер столовой на допотопном на его взгляд, дисковом еще телефонном аппарате, пристроившимся возле дверей номера на маленькой полочке.

— Э-э-э… здравствуйте, — растерянно отозвался женский голос, — да мы, вообще-то, круглосуточно, а вы об этом не знали?

— А мы только-только у вас тут устроились, — ответил Паша, мгновенно сообразив, что попал впросак. — Вот и решили уточнить… все-таки, здесь не столицы…

— Да уж, — вздохнула женщина в ответ, — до столиц нам далеко, но и мы лаптем щи не хлебаем, так что — в любое время заходите, покушаете…

— Ну, вот прямо сейчас спустимся со второго этажа и зайдем, — пообещал Паша.

— Милости просим!

Положив трубку, он шагнул в комнатку номера и оглядел уже собравшуюся Аньку: короткая юбка, блузка с оголенной спиной, взъерошенные и уже подсохшие после мытья волосы, какое-то, прям-таки просветлевшее лицо и чуть встревоженный взгляд серых глаз.

— Готова? А почему маузер не прицепила? — иронично спросил Паша.

— Если будешь настаивать — прицеплю, — огрызнулась Анька.

Свой пистолет-карабин она любила восторженной первой любовь подростка. Но вот беда, к такому наряду портупея с громоздкой деревянной кобурой подходила, как корове седло. И Анька по-детски переживала и злилась, что приходится оставить в номере любимую игрушку.

— Бросишь здесь своего друга? — продолжил Паша сыпать соль на раны. — А вдруг упрут? Кто знает, какие тут нравы? То, что все кругом вежливые и столовка круглосуточная — еще ни о чем не говорит… Помнишь, что портьерша при входе рассказывала…

— Тебе хорошо, — посетовала Анька, — а мой маузер под скрытое ношение не предназначен, что ж его так и таскать на себе в открытую?

— Ладно, — смилостивился Паша, — помогу. Особо скрытого, конечно, не будет, но при себе его таскать сможешь, если куртку оденешь…

— Ради него — хоть тулуп, — обрадовалась Анька.

Минут за пять Паша соорудил из анькиной портупеи, колечка от гостиничных ключей и собственной фантазии петлю, на которой совместными усилиями подвесили освобожденный от кобуры пистолет под мышку Аньке. Конечно, выхватывать его, как в шпионских фильмах, за доли секунды, было невозможно, но тем не менее, теперь любимое оружие находилось постоянно при девушке, а не валялось в номере без присмотра.

Только после этого они спустились вниз, где вновь встретили приветливую, кустодиевских форм, администраторшу. Улыбаясь и даже не успев выслушать их вопрос, она без разговоров направила парочку по узкому и казавшемуся от этого выше, чем он был на самом деле, коридорчику к столовой.

— Странно, никаких общепитовских запахов, — успела шепнуть Анька в спину Паше, пока они шли след в след между светлых, оклеенных непонятной, чуть шероховатой на взгляд, пленкой совсем не напоминающей стандартные бумажные обои.

Но тут Паша распахнул дверь, и они оказались в чистеньком, уютном помещении с десятком пустующих столиков, сделанных из непонятного, под слоновую кость цветом, материала похожего и одновременно непохожего на пластик. Тут уже запахи были, но пережаренным десятки раз машинным маслом, давно прокисшей капустой и затхлыми половыми тряпками пополам с хлоркой, как в третьеразрядных заведениях привычного им, не так давно покинутого мира, не пахло. Скорее уж это были тонкие, неброские ароматы солидного, не нуждающегося в рекламе ресторана, расположенного где-нибудь в тихом, зажиточном квартале старой части любого города мира.

И еще было в этой столовой ощущение домашнего спокойствия и безопасности, такого редкого для Аньки и Паши чувства, не требующего непременно садиться лицом к дверям, контролируя при этом еще и все окна в помещении.

Душевно расслабившись и пристроившись к столику в центре зала, недалеко от окна, Анька и Паша на несколько секунд замерли в удобных и легких полукреслах, размышляя, как же поступить дальше — самим ли идти к виднеющейся у дальней стены раздаче, или, барствуя, ожидать появления официантки? Проблема решилась сама собой, к их столику быстро подошла девчонка, больше похожая на хозяйку свободной квартиры, в которой студенты решили устроить гулянку в отсутствие родичей, чем на классическую официантку простой, пусть и европейской, столовой в белуджистанском захолустье.

В узких, коротких, чуть ниже колен, брючках, в непонятной распашонке, под которой то и дело мелькал загорелый, крепкий животик, с легкой косынкой на голове, с большим планшетом-папкой подмышкой и маленьким блокнотиком в руках, она сказала:

— Всем привет! Я Надя.

И Паше даже показалось, что если бы не папка и блокнотик, то девушка взмахнула бы рукой в красивом, эстетичном салюте-приветствии, но она только плюхнула на стол папку-планшет, пояснив:

— Это, вообще-то, меню, но вы, я знаю, только из пустыни, поэтому рекомендую клюквенный морс, он хоть и слабенький, но после песков лучше всего, все пьют, кто оттуда…

Паша заинтересованно посмотрел на девушку и спросил:

— А покушать что нам порекомендуете? Что-нибудь тоже специфическое? для тех, кто из пустыни?

— А это смотря на то, чем вы дальше собрались заняться, — бойко ответила девица.

— Собрались? — Паша чуть задумчиво почесал за ухом. — Собрались мы в баньку после ужина… хочется не просто песочек смыть…

— Тогда вам лучше салатики какие-нибудь, — сразу затараторила официантка и порекомендовала Аньке: — Да вы бросьте меню, я вам так весь пейзаж обрисую…

Значит, тут вам не здесь, поэтому из овощных только помидоры с огурцами, но — свежие, только с грядки. Из рыбных — у нас "Мимоза" хорошая, умеем готовить. Есть еще рыба в маринаде, холодненькая, как раз для вас. Если очень разойдетесь, то и селедку под шубой возьмете. А вы, вообще, в какую баню собрались?"

— Мы-то в вашу, которая при гостинице, — сказал Паша, обратив внимание, что Анька, вопреки совету Нади, впилась глазами в планшет-меню и что-то там тыкает пальчиком явно не в лист бумаги.

— Ну, у нас же три бани, — как ребенку, ласково и терпеливо, объяснила официантка Паше. — Финская, русская и турецкая…

— А в телефонном справочнике только сауна указана, — оправдался Паша.

— Ну, в справочнике просто для краткости написали, это ж не рекламный листок какой, — пояснила Надя и хихикнула: — Бумагу экономили…

— Тогда — только в русскую, верно, Ань? — попробовал отвлечь подругу от меню Паша. — Сухого пара нам и в пустыне хватило.

— Да какой там сейчас пар? — охотно поддержала разговор официантка. — Зима же, так — плюс двадцать, да и то в полдень, вот вы бы летом тут прогулялись, когда в песке яйца пекут… Значит, что выбрали?

— Морс, как вы советовали, — сказал Паша. — И "Мимозу" вашу, и помидоры с огурцами…

— Овощи чем заправить? — деловито осведомилась Надя, тыкая карандашом в свой блокнот, будто набирая что-то на электронной клавиатуре.

— Сметаной, — будто очнувшись от изучения меня, вступила в разговор Анька. — А пиво у вас с собой в баню взять можно будет?

— Сколько хотите, — пожала плечами официантка. — Только скажите, все уже там, в холодильнике будет.

— И мне еще водки, сто грамм, — попросила Анька.

— Перед баней-то? — с легкой иронией глянула на нее Надя, держась, впрочем, корректно, не столько критикуя чужой выбор, сколько рекомендуя более полезный с её точки зрения.

— А что такого?

— Да воля ваша, — официантка развела руками. — Но водку лучше после бани. Как Суворов учил.

— А как он учил? — поинтересовалась Анька.

— "После бани портки продай, а водки выпей", — процитировала великого полководца официантка. — Но если хотите непременно сейчас, тогда возьмите осетрины на закуску. Быстрее всё усвоится.

— Значит, овощные салаты со сметаной, "Мимозу", осетрину даме, водку — тоже даме, и, конечно, морсу побольше на всех, — перечислил сложившийся заказ Паша.

— Принято, — как-то неожиданно по-военному сказала Надя. — Сейчас будет.

— Только мы…

— Знаю-знаю, — кивнула девушка. — Вы без "элок", тут уже все в курсе, спишем на непредвиденные, если что — вы же не откажетесь подтвердить…

Это был даже не вопрос и не просьба, это была констатация факта, после которой Надя бодро пошагала в сторону раздачи, не забыв, впрочем, прихватить со стола планшет-папку.

— Ты зря не посмотрел меню, — странно заторможенным голосом сказала Анька, когда официантка исчезла из виду.

— А что там особенного? — спросил Паша.

— Особенного? — Анька простучала ноготками по столу маршевый ритм. — Да ничего так особенного, просто большой электронный планшет. Сенсорные страницы. Непонятная операционка. Неизвестные шрифты.

— Как это — неизвестные? — встревожился Паша. — Не русские что ли?

— Русские, русские, — успокоила его Анька. — Только мне неизвестные.

— А что тут странного?

— Паштет, ты одичал у Крылова и превратился в настоящего папуаса, — беззлобно укорила его Анька. — Электронный планшет в простой столовке, в обычной гостинице в глухом углу Белуджистана. Это нормально? Да у нас, в Конфедерации, такого даже в элитнейших кабаках не встречалось…

— Много ты по элитным кабаком у нас шаталась, — огрызнулся Паша, слегка раздосадованный собственным промахом. — Может, тут в элитных ресторанах тоже меню на бумаге подают, как экзотику?

— Бумага в любом мире дешевле электроники, — отрезала Анька.

Но тут их разговор, грозивший перейти в бессмысленную перепалку на нервной почве, прервался Надей, подтащившей к столику тележку с заказом. Ни Паша, ни Анька не ожидали такой скорости обслуживания и замерли, удивленные, глядя, как официантка бодро выставляет на стол объемную миску с овощным салатом, две хрустальные салатницы с "Мимозой", порцию осетрины граммов на триста, с горчицей и хреном в отдельных, маленьких плошечках, огромный графин морса и запотевший стакан с водкой.

— Приятного аппетита, — пожелала Надя и тут же удалилась; видимо, она все-таки заметила энергичное выяснение отношений между Пашей и Анькой и не стала им мешать своим присутствием.

— Да тут у них, похоже, изобилие… — заметила Анька, зачарованно глядя на заполненный стол.

— Василич бы сказал: "На всю роту хватит", — поддержал её Паша. — Как-то в самом деле, многовато для двоих…

— Мы — из пустыни, — заметила Анька. — Обратил внимание, они все это подчеркивают…

— Не все, а только Надя, — сказал Паша.

— Мне все больше и больше кажется, что у них тут, у всех, телепатическая связь, — задумалась Анька. — Как-то очень быстро они обо всем узнают, даже не общаясь друг с другом…

— Скажешь тоже, — хмыкнул Паша, принимаясь перекладывать овощной салат из общей салатницы себе на тарелку. — Давай лучше пожуем, тем более — у тебя, вон, водка греется…

Анька выпила водку единым глотком и с большим аппетитом, удивляясь при этом, почему Паша тоже не заказал соточку? В последние месяцы с хорошим спиртным в батальоне было туго, пробавлялись мутноватым самогоном, да еще пили запасы фельдшера, больше похожие на денатурат, чем на спирт. А что может быть лучше после боя, чем сто граммов под горячую похлебку или тот замечательный кулеш, что варил на их роту кашевар Антонов, дядька увечный, потерявший ногу до колена еще во время германской войны, но от армии так и не отказавшийся, переквалифицировавшись в повара. Впрочем, при необходимости он охотно брался за винтовку и стрелял получше многих новобранцев. Вот только в движении им уступал, потому и участвовал только в редких оборонительных стычках, когда достаточно было лежать на одном месте и постреливать. Ну, в крайнем случае, перекатываться с лёжки на лёжку, что б не попасть под ответный удар.

Вспоминая прошедшее, боевое время, Анька и не заметила, как уплела осетрину, помидорно-огуречный салат и принялась уже за "Мимозу", когда в столовой появились новые посетители. Паша, не обративший особого внимания на чувство безопасности, возникшее при входе в помещение, и привычно занявший место спиной к стене и лицом ко входу, тоже заметил их. На первый взгляд, обычнейшие мужчина и женщина. Он — лет сорока, невысокий, "без особых примет", блондин, в неплохом, но необычного покроя, костюме и рубашке без галстука. Она — совсем маленькая, миниатюрная блондинка, кудрявая, голубоглазая, в узких брючках, в просторной блузе мужского покроя, в курточке на "рыбьем меху" и — на высоченных каблуках, которые бросались в глаза больше, чем все остальное из её одежды.

Может быть, для всех сотрудников этой гостиницы, и не только гостиницы, и не только этой, новые гости и были людьми обычными, приехавшими по каким-то производственным, чиновничьим или даже личным нуждам в белуджистанское захолустье, но — Паша, многоопытный, старый подпольщик с нелегальным стажем, каким-то внутренним, звериным чутьем ощутил веющий от этой парочки, ни кем другим не замечаемый, легкий ветерок властной уверенности в себе и своем праве, приобретенный не от рождения, как у монархов или наследственных миллионеров, а в процессе работы, служения то ли обществу в целом, то ли отдельным его группам или даже личностям.

Блондин и блондинка заняли столик поодаль от Аньки и Паши, будто стараясь не мешать уже обедающим, но скорее это было желание, что бы не мешали им, потому как, едва усевшись, парочка завела между собой какой-то явно деловой, в меру скучный, но для них необходимый разговор, который прервался с появлением у их столика всё той же Нади.

Негромко, вежливо и коротко переговорив с официанткой, блондин достал из внутреннего кармана пиджака небольшую, размером с сигаретную пачку, коробочку и приложил её к псевдоблокноту в руках Нади. Та кивнул и по-прежнему быстро и в охотку убежала за раздачу, выполнять полученный заказ. Казалось, ничего в ее поведении не изменилось и властная сущность новых клиентов вовсе не коснулась официантки.

— Думаешь, это и есть их пресловутая "элка"? — просил Паша, заметив, что и Анька вроде бы небрежно, тыкая вилкой в остатки салата, но при этом очень внимательно наблюдает за нежданными соседями.

— Похоже, — протянула девушка, — тут, значит, что-то вроде электронного удостоверения личности… и одновременно — платежного средства… ну, и средства учета и контроля, если, конечно, данные с "элки" идут во всеобщую базу данных…

— Какого платежного, если денег тут нет? — уточнил Паша, прерывая специфические, ему непонятные рассуждения девушки.

— Ты не въехал в то интервью? — подозрительно покосилась на него Анька. — А может, и не только в интервью… Денег нет в метрополии, а в остальном мире, похоже, есть. Поэтому и идет строгое разграничение на русских и нерусских. Русским — задаром, остальным — за деньги.

— А зачем русским деньги от других, если у них всё задаром? — ступил Паша, пожимая плечами.

Анька вздохнула, вытирая губки салфеткой и откладывая в сторону вилку. Она уже полностью насытилась, а переедать и в самом деле перед баней не стоило.

— Паштет, ты меня умиляешь, — сказала она. — Сам подумай, а пока думаешь — доедай, что осталось и пойдем-ка, все-таки попаримся…

Паша, молча, отодвинул от себя тарелку с остатками салатов, допил морс из своего стакана и поднялся из-за стола. Вслед за ним встала и Анька, стараясь смотреть мимо блондинистой пары, так привлекшей её внимание.

Они успели дойти почти до выхода из столовой, когда их догнала легкая на ногу Надя.

— Ну, что ж это вы? — укоризненно спросила официантка. — Уходите втихомолку, а пиво?

— Какое пиво? — удивилась Анька.

— В баню-то вы пиво себе не выбрали, — пояснила официантка. — Смотрите…

На протянутом планшете-меню светился список из двенадцати сортов светлого и четырех темного пива. Напитки были расположены исключительно в алфавитном порядке, но с подробнейшей, рекламной расшифровкой качеств и достоинств каждого, стоило только ткнуть пальцем в его наименование.

Анька тяжело вздохнула. Как тут выбрать и не промахнуться, если даже на слух ей знакомо только "Жигулевское"? да и то — это слово у девушки никак с пивом не ассоциировалось.

Надя, по-своему поняв вздох клиентки, чуть виновато сказала:

— Конечно, маловато, но тут у нас…

— … не там у вас, — продолжил Паша и наугад потыкал в названия: — Пусть будет вот это, это и это, по пол-литра каждого… и еще вот эти два, тоже пол-литра.

— Не обопьемся? — спросила его Анька. — Мы же туда только попариться идем, а не всю ночь сидеть…

— А на пробу… — начал было Паша, но тут же прикусил оказавшийся длинноватым собственный язык.

— Я всё поняла, — успокоила их Надя, тыкая карандашом в свой блокнотик. — Все готово, пиво уже там, в холодильнике…

Паша и Анька переглянулись, стараясь скрыть свое недоумение от официантки.

— Спасибо, — только и сумел ответить Паша, легонько подталкивая Аньку к выходу.

Уже в коридоре девушка язвительно бросила через плечо:

— Ну и рожа у тебя была, Паштет, как после команды "Всем на пол! Руки за голову!"

— Это ты себя в тот момент в зеркале не видела, — мстительно отозвался Паша.

Всё в том же маленьком, домашнем холле гостиницы всё та же кустодиевская администраторша перенацелила своих нежданных постояльцев в подвал. Там, из уютного, обставленного исключительно деревом, предбанника и соседней раздевалки, предназначенной для крупногабаритных вещей и тяжелой верхней одежды, открывался упоительный путь сразу в три стороны света: в финскую сухую парилку, в русскую, с подготовленными, размоченными вениками и мокрым паром, и турецкую.

И неведомое пиво в стеклянных зеленоватых бутылках уже стояло в небольшом холодильничке, в углу предбанника. Вот только так же, как в номере, не горел экран то ли телевизора, то ли иного какого устройства, вмонтированного в обшитую деревянными панелями стенку. И ничего, похожего на пульт ни Паша, ни Анька не смогли обнаружить, зато нашли небольшой, встроенный в стену, сервантик с самой разнообразной посудой.

И тут желание просто отдохнуть, попариться, попить пива, да еще и заняться любовью превозмогло и любопытство, и некую встревоженность встречи со странной блондинистой парой в столовой. После сухой и горячей пустыни влажная, обжигающая русская парная оказалась лучшим лекарством для души и для тела. И еще — холодное пиво… и жесткая, но такая, как оказалось, удобная скамейка возле высокого, полированного стола. И сам стол… и стулья вокруг него…

— А если я в номер так и пойду? — спросила замученного, но довольного Пашу, распластавшегося, размякшего и расплывшегося на стуле Анька, накинув на плечи маленькое полотенце, концы которого едва прикрывали её грудь.

— Я думаю, здесь этому никто не удивится, — сказал Паша, — но вот кто за тобой твои вещи понесет?

— А ты у меня на что? — притворно удивилась девушка.

— Как-то я на мальчика-пажа не очень-то похож, — хмыкнул Паша.

И в самом деле, он больше был похож на недавно вышедшего в тираж борца-тяжеловеса, с еще не успевшими заплыть жиром мускулами, но уже явно не годного к соревнованиям высшего уровня. Впрочем, кое кому из таковых борцов Паша еще вполне мог дать фору в схватке вне ковра.

— Вот так всегда, — пожалела себя Анька. — Никто бедной девушке помочь не хочет…

— Да я уж тебе помогал-помогал, аж сам устал, — удовлетворенно засмеялся Паша. — Ну, что — одеваемся и наверх?

А возле администраторской стойки на первом этаже их поджидала вездесущая, как оказалось, официантка Надя. С маленьким подносиком, содержимое которого было укрыто белоснежной салфеткой.

— Стой-стой, — попросила она, когда Паша и Анька готовы были поравняться со стойкой. — Это же вам…

Салфетка была залихватски сорвана умелой рукой, и открылся натюрморт из двух запотевших стаканов с водкой и парочки бутербродов с черной икрой.

— После бани… — успела сказать Надя.

А Анька, первоначально собиравшаяся от неожиданности и восхищения длинно и матерно выругаться, первой схватила стакан и залпом выпила пронзительно холодную жидкость, взорвавшуюся в желудке теплым, добрым огнем. Паша, помотав головой, как лошадка, в знак благодарности, свою порцию выпил не спеша, почти смакуя напиток. И, следом за Анькой, зажевал водку свежайшим бутербродом.

Им обоим показалось, что любые слова благодарности будут в такой ситуации какими-то лишними, казенными, поэтому Паша просто еще разок кивнул, а Анька неожиданно чмокнула официантку в щечку и получила ответный легкий поцелуйчик. Пока девушки миловались, Паша обратился к сидящей за барьерчиком и наблюдающей за этой сценкой администраторше:

— А нет ли у вас газеток каких или журналов? Так хочется почитать чего-нибудь перед сном…

— Ой, а у нас-то бумажное всё старое, — всполошилась та. — Месячной давности, а то и более. А у вас… ох, это ж я виновата. У вас же карточек нет, вот и сидите в номере слепые и глухие!!! Пойдемте, пойдемте, я вам "вовку" своей включу…

Девушки уже закончили ритуальные поцелуйчики благодарности и ответной признательности за благодарность, и администраторша первой, этаким поводырем, провела Пашу и Аньку на второй этаж, своим ключом открыла их номер, быстро подошла к экрану, черным пятном выделявшемуся на стене, как-то загадочно, будто колдунья, провела руками под ним… что-то щелкнуло и из образовавшейся небольшой щели выскочила маленькая полочка с вполне типичной клавиатурой и — маленьким пультиком, уютно устроившимся у нее под бочком. Администраторша извлекла из-под полы своей блузки коробочку-"элку", уже знакомую Паше и Аньке после посещения столовой, приложила краешком к клавиатуре, чем-то щелкнула, и — экран ожил, продемонстрировав разлетающуюся из центра концентрическими кольцами радугу. Негромко блюкнул непонятный звук, и довольная "портьерша" повернулась к слегка обалдевшим гостям, застывшим еще при входе. Впрочем, шок и легкая заторможенность у Аньки и Паши прошли быстро, они уже начали привыкать к рукотворным чудесам нового мира.

— Вот, смотрите в свое удовольствие, и меня простите, что сразу-то не включила, — попросила их администраторша. — Ведь редко так бывает, что б человек без карточки-то… на моей памяти, так вообще первый раз.

Паша ласково кивал, понимающе хмыкал и старался загородить своей спиной мгновенно оказавшуюся у терминала Аньку. Слава богу, администраторша ничего странного не заметила, да и поспешила оставить наедине симпатичную ей пару. А как только захлопнулась дверь и воцарилась в номере относительная тишина, тут же прорезался взволнованный голос Аньки, явно говорящей с "умным человеком", то есть, сама с собой.

— Вот это операционка… никогда не видела… и кодировка странная… а вот с коннектом всё нормально, почти стандарт… и вот эта еще гадость…

Паша, покачав укоризненно головой, придвинул стул под оттопыренную задницу Аньки, она и не подумала, что сидеть перед клавиатурой будет гораздо удобнее, чем стоять…

… Минут через десять, видя, что ничего интересного на экране не происходит, а идет только какое-то бесконечное мелькание непонятных образов и символов, отрывков текста, интервью, даже кинофильмов, Паша спросил:

— Ань, может, хоть новости посмотрим? интересно же, что в этом мире делается?

— Погоди, Паштет, у меня тут…

И Анька опять защелкала клавишами, то лихорадочно меняя изображение, то останавливая картинку и, откинувшись на спинку стула, глубоко задумываясь.

Паша, раздевшись и улегшись под одеяло, выкурил сигаретку на сон грядущий, потом отвернулся от мельтешения экрана и тихонечко заснул под невнятные реплики подруги.

9

— Здравствуйте, Вяземский, — сказал невысокий белобрысый мужчина, входя в кабинет начальник особого отдела комендатуры.

Как он сумел просочиться через караул при входе в здание, а главное, через самого верного стража — Василису, старший лейтенант, даже напрягши всю свою фантазии, вообразить не мог. Но факт оставался фактом, белобрысый мужчина вошел в кабинет, поздоровался, причем, чисто по-граждански и даже без обязательного в официозе слова "товарищ", и присел к столу Вяземского, вольготно закинув ногу на ногу. "Вот так они и появляются в нашей жизни — неприятности, — с неясной тоской подумал старший лейтенант. — В образ простого ревизора…" Но вслух пришлось отвечать:

— Здравствуйте, товарищ Пухов.

— Это хорошо, что вы не стали изображать незнание и недоумение, — ободрительно сказал Пухов. — Меня зовут Егор Алексеич, предпочитаю, когда именно так ко мне и обращаются.

— Учту, Егор Алексеич, — послушно, как школьник перед завучем, кивнул Вяземский.

— Я тут по делу, к вашей службе не относящемуся, — вроде бы успокоил его Пухов.

"Не относящемуся, как же, — нервозно подумал старший лейтенант. — К особому отделу все дела в городке относятся… и не только в городке…"

— И армейские проблемы сейчас меня мало занимают, так же, как завтрашняя дезинфекция, — продолжил Егор Алексеевич, вводя своим знанием начальника особого отдела в легкий ступор. — Хотя, должен сказать, порядка у вас в городишке я не заметил. Я с помощницей, которая, кстати, армейскими делами и займется в ближайшее время, целый день шляюсь по улицам, а никто на это даже внимания не обращает… Как-то очень небдительно, если так можно выразиться…

— Какая ж это не бдительность? — возразил Вяземский. — Вы же свой, зачем на вас кидаться, документы проверять, задерживать? Если бродите где-то, значит, так вам надо, есть дело какое-то. Мы тут чужим делам стараемся не мешать…

— И как вы определили, что я свой? — усмехнулся Пухов. — По глазам? или по одежде?

Одет ревизор был в очень добротный, красивый, но вместе с тем — дорожный костюм и светло бежевую рубашку.

— Думаете, что вы похожи на североамериканца или австралийца, — усмехнулся Вяземский. — Были тут и те, и те. Репортеришки, врачи, медперсонал… хотя, какой там персонал, половина — шпионов. А нелегалов в любом случае на улице не вычислить, не так их готовят, что б на пустяках попадаться…

— Рад, что вы так уверены в своих силах, — неожиданно похвалил Егор Алексеевич старшего лейтенанта. — Но и про порядок в городке я сказал без умысла, к слову пришлось. А интересуют меня только находки профессора Яшина…

"Вот ведь, угадал на свою голову, — подумал Вяземский. — Значит, все-таки профессор настучал, а ведь главное — не по делу. И как теперь объясняться? Что не мог пустить гражданских людей под химическую атаку, пусть и учебную, пусть и контролируемую? Да и что за горячка была с этими раскопками?"

Видимо, мысли старшего лейтенанта невольно отражались на его лице, или же Пухов умел эти мысли читать. Так или иначе, но Егор Алексеевич сказал:

— Совсем меня не интересуют ваши трения с археологами. У них своя работа, у вас своя, противоречия неизбежны и решать их — вовсе не моя забота. Но, вы в курсе, что нашел профессор Яшин?

— Ну, склеп они какой-то отрыли, или просто нашли, — немного неуверенно сказал Вяземский. — Старый какой-то, для них, то есть, для истории, интересный.

— Ну, что ж, верно, — кивнул Пухов, — для кого-то интересный, а кому-то до этого и дела нет… Так и должно быть. Вот только в склепе этом они нашли интереснейший скелетик… И не только для истории интереснейший. Подписку я с вас брать, конечно, не буду, вы, как человек из группы Седых, и так к государственным секретам приобщены по самое "немогу", так что вот — гляньте-ка…

Из внутреннего кармана пиджака Егор Алексеевич аккуратно извлек несколько фотографий и положил их на стол перед Вяземским. "Откуда ж он и про Седых-то знает? — потрясенно подумал Валера. — Про Седых даже в Управлении особых отделов не в курсе… Вот это допуск у ревизора… и подготовочка к командировке…"

На фотографиях, с разных ракурсов, был запечатлен небольшой постамент внутри какого-то помещения. Постамент, судя по дальнейшим фотографиям, и содержал в себе захоронение некоего местного или не очень жителя… "Да уж скорей всего — не очень местного, — подумал Вяземский, разглядывая фотографии содержимого гробницы. — Так вот из-за чего…"

А Пухов, передав старшему лейтенанту снимки, будто бы впал в легкое оцепенение, ожидая, когда начальник особого отдела просмотрит изображения и проникнется их сущностью… А в памяти вставали старые, рассохшиеся, дубовые половицы беспощадно скрипящие при каждом шаге. Из-за них Егор предпочитал, закончив рабочий день, ополоснувшись под душем, забраться на кровать с заветным рабочим блокнотом или, если не было настроения анализировать собранные за день материалы, то и просто с книжкой, и лежать, не вставая, пока солнце окончательно не сядет, не наступит время включать электричество. Да и тогда он выгадывал минутки, стараясь оттянуть как можно дальше момент соприкосновения со старым паркетом в неуютном, казенном, гостиничном номере. Приученный командировками, Егор был неприхотлив к бытовым удобствам, но в этом номере почему-то с первого дня заселения чувствовал себя будто бы лишним. Казалось, старый дом, и эта вот отдельная его часть вполне могут обойтись без человека, и присутствие старшего инспектора их только раздражает. В отместку человеку за вторжение дом скрипел половицами, гудел водой в кранах, сопел сквозняком в открытых форточках и тихо, уныло шуршал что-то свое свежими, не больше года назад, наклеенными на стены обоями.

Сегодня у Егора было хорошее настроение, он не собирался пролеживать в номере весь вечер, а ожидал темноты, что бы спуститься вниз, в гостиничный ресторанчик и как следует отметить фактическое окончание своей поездки. Вот только сделать ему этого не дали… в коридоре послышались быстрые шаги множества ног, взволнованные громкие и не очень голоса, и дверь в номер, после короткого стука, распахнулась.

— Нашли! — выдохнул на правах старшего по званию генерал Ложкин. — Нашли, товарищ Пухов…

Егор собрался было открыть рот, но спохватился, вспомнив, что до сих пор продолжались поиски обломков "летающей тарелки", по которой отработали местные пэвэошники. Территория, над которой сбивали нарушителей запретной для полетов зоны, чересчур велика, что бы можно было всё до крошечки, как указывали из столицы, собрать за неделю. Конечно, спрашивать у радостно-возбужденного генерала, тарелку они нашли, миску или еще какую суповую принадлежность, Пухов не стал. Не к лицу столичному контролеру такой сарказм, больше похожий на издевательство. Да и не успел Егор Алексеевич ничего спросить.

— Но только там такое, товарищ Пухов, такое…

Глаза у генерала округлились и стали больше похожи на пуговицы на генеральском мундире, а руки произвели непонятную жестикуляцию, начав очерчивать круг и закончив его треугольником где-то на уровне пояса. Как такое удалось генералу, Егор Алексеевич понять не смог. Видимо, находка повергла вовсе не склонного к панике Ложкина в натуральный шок, то ли подтвердив слухи о внепланетном происхождении "летающих тарелок", то ли… "Как бы не свою секретную технику там грохнули", — удрученно подумал Пухов, но вслух сказал:

— Вы хотите пригласить меня на место находки? Или обломки уже доставили в город?

"Кажется, я совсем привык к местным обычая и жаргону за две-то всего недели", — подумал Егор, сообразив, что он назвал городок городом. Это было местной, смешной и забавной ахиллесовой пятой, и аборигены ужасно расстраивались, когда их место жительства приезжие называли городком. "Город Забайкальск-12" для них звучало гордо, не то, что городок при ГОКе.

— Нет-нет, — потешно замахал руками генерал, но забавность его жестикуляции мог оценить разве что полностью от Ложкина независимый руководитель местной госбезопасности полковник Ремезов, вошедший в номер контролера следом за военным комендантом объекта, как официально именовался генерал Ложкин. — Нет, всё еще там, в тайге, совсем в другом месте, где мы и искать-то не думали… как они туда попали…

— Товарищ Пухов, — Ремезов выдвинулся поближе к контролеру и решил внести свою лепту в безалаберный доклад генерала. — Охотники нашли выжженный круг прямо в лесу. Среди деревьев. Но — пожара не было, поэтому они и сообщили, как о странном. Там, на пепелище, находится что-то очень похожее на "тарелку", по которой стреляли зенитчики. Сейчас на месте работает оперативная группа. Мне доложили буквально перед приходом сюда, что все сведения подтвердились. Есть остатки неопознанного объекта. Подготовлен вертолет, можем вылететь прямо сейчас.

— Почти ночь на дворе, — Пухов скосился в окошко и только тут сообразил, что кто-то из вошедших совершенно бесцеремонно включил в номере свет. — Увидим ли что?

— Увидим, — заверил генерал. — Если надо, мы туда зенитные прожектора подтянем…

Чувствовалось, что генерал рвется "в бой", и не будь в городке проверяющего контролера, то уже давно улетел бы в тайгу, к месту падения "летающей тарелки", пусть на поверку она и окажется фикцией. Но присутствие Пухова связывало руки, и Ложкин едва ли не впервые за время своего генеральства пытался не приказывать, а по-человечески уговорить более высокопоставленное лицо поддержать его порыв.

…Вертолет сел поодаль от пепелища, иначе поднятая винтами пыль и гарь не дала бы прибывшим спокойно осмотреть место при любом освещении. До самой точки, означенной на летных картах, как "спецзона", добирались пешком, по едва заметной, свежей тропинке, видать, не они первые додумались сажать машины в сторонке. Егор Алексеевич обратил внимание на пронзительный свет за деревьями в том направлении, куда они шли. "Вот же шустрые ребята, — подумал Пухов. — Успели и освещение наладить, и вертолетную площадку, и все это — посреди тайги, в самой глуши…"

Полянка, к которой они вышли, была круглой, с первого взгляда понятно — искусственного происхождения. Похоже, "летающая тарелка", опускаясь на землю, выжгла её прямиком в лесном массиве, не обращая внимания ни на вековые деревья, ни на подлесок. Всё превратилось в пепел, но не простой, а будто бы покрытый непонятным лаком, поддерживающим уцелевший на периферии полянки кустарник, траву, кое-где и грибы в странном состоянии вроде бы целых и не тронутых, и в тоже время — мертвых, почерневших от невероятной температуры, несколько часов назад бушевавшей здесь.

— Я так думаю, это у него система пожаротушения сработала такая, — тихонько сказал идущий за спиной Пухова капитан-пограничник. — Иначе б еще неделю полыхало, а тут, видишь, как аккуратно притушено? искорки в сторону не отлетело…

Большую часть полянки занимал странный обруч из серебристого металла, и только внимательно приглядевшись, Пухов понял, что никакой это не обруч. Светилась и переливалась в ярком электрическом свете тонкая металлическая трубка, делящая почти пополам странное сооружение, больше похожее на гигантскую консервную банку, чем на пресловутую "тарелку" из научно-популярных журналов. Сходство усиливалось еще и тем, что верхняя часть "банки" была будто бы вскрыта невероятных размеров консервным ножом, вскрыта грубо, не эстетично, не вскрыта даже, а искорежена. А полупрозрачная нижняя часть стояла на выжженной земле, поглощая черноту гари, сливаясь с ней, оттого и казалось, что начинается аппарат только с середины, с обруча…

Вокруг "тарелки" возились закутанные в "химку" и противогазы люди.

— Это мы на всякий случай, — пояснил про средства защиты пограничник. — Сам понимаю, что глупо, замеры уже провели, ни радиации, ни химии какой вредной нету… но как-то очень не хотелось туда бойцов без снаряжения посылать…

— Кого-то нашли? — хрипловато от волнения спросил Егор Алексеевич, приглядываясь, как по периметру полянки бродят одетые в простую полевую форму бойцы.

— Пока ничего, — вмешался в разговор догнавший их Ремезов. — Ночь все-таки, да и начали совсем недавно. Вот только заглянули внутрь — там пусто.

Неожиданно Пухов с гордостью подумал о том, что этакое вот, до сих пор невиданное, чудо разворотили простые зенитные ракеты, для борьбы с ним вовсе не предназначенные. Он удовлетворенно покачал головой и скомандовал, обращаясь ко всей своей группе сопровождения во главе с генералом Ложкиным:

— Вы продолжайте, продолжайте… Я мешать не буду, просто пройдусь тут немного…

Егор Алексеевич просто захотел хоть на несколько минут остаться в одиночестве, он не старался прямо здесь оценить все возможные последствия загадочной находки. Он даже не мог сейчас однозначно решить — в самом деле сбита "летающая тарелка" или это результат секретной разработки наших научников или зарубежных деятелей от науки.

Проходя наискосок к дальнему углу поляны, что бы взглянуть на неизвестную технику с другого ракурса, Пухов неожиданно споткнулся. Что-то небольшое попало под ногу, хотя на всем его коротком пути до сего момента ничего крупнее разлетающегося под ботинками пепла Егор Алексеевич пока не встретил.

— Фонарь! — негромко попросил Пухов, зная, что отставшие на несколько десятков шагов сопровождающие все равно не оставили его без внимания.

Подскочивший, как чертик из табакерки, помощник Ремезова протянул ему небольшой, компактный, но очень яркий фонарик. Пухов еще в самом начале путешествия через поляну заметил, что с такими тут работают практически все присутствующие, начиная от рядового пограничника и заканчивая прибывшим вместе с ним генералом.

Подсвечивая себе, Егор Алексеевич разворошил пепел в том месте, где его нога столкнулась с чем-то габаритным, не успевшим сгореть в прах. В ярком свете сквозь серо-черную пыль засветилось зеленоватое, малахитовое пятно. Пухов присел на корточки, вглядываясь…

На сгоревшей и странным образом потушенной земле, в нескольких метрах от загадочной "летающей тарелки", в пыли, оставшейся от трав и подлеска, покрытый легким налетом гари лежал очень похожий на человеческий череп и скалился пустым, безгубым ртом. Стоп-стоп… совсем даже не пустым. Из-под лицевых костей прикрепленные к верхней челюсти выглядывали, скалились уцелевшие тонкие и острые клыки, слабо поблескивая невероятным, бледно-салатовым цветом.

…И еще, прежде, чем отшатнуться, заметил Пухов: провал носа на этом странном черепе заканчивался не между глазами, а уходил высоко на лоб…

…- За те сутки, пока танкисты устраивали на полигоне газовую войну, из захоронения исчезла маска, — сказал Егор Алексеевич. — Дай-то бог, что бы это была случайность, и на этот предмет покусился кто-то из солдат или офицеров… А если это сделали не наши люди?

Вяземский сморщился, изо всех сил пытаясь поймать в голове буйно прыгающую с извилины на извилину мысль. И — улыбнулся от радости, когда ему это удалось.

— Я, кажется, знаю, кто это мог быть, — сказал он с легким оттенком гордости.

Ну, еще бы, утереть нос самому ревизору, да еще и по делу, к Вяземскому, казалось бы, не имеющему отношения.

— Перед самым началом учений возле склепа задержали двоих туристов, — пояснил в ответ на жадный взгляд Пухова старший лейтенант. — Их оттуда в пожарном порядке перебросили в город, ведь вот-вот ждали газовую атаку. Пока эти туристы или бродяги, не поймешь кто, в комендатуру не обращались. Живут себе в гостинице, отдыхают после пустыни…

— Мужчина и женщина? — уже деловито уточнил Пухов. — Он — похож на медведя, массивный, но ловкий и страшный. Голову или бреет, или просто рановато облысел. А она — маленькая, худая, черненькая, вот только с яркими, светлыми глазами?

— Мужчина и женщина — точно, — подтвердил Вяземский. — Примет не знаю, но уверен, что они. Больше в город никто не прибывал, а уж из расположения полигона — тем более.

— Вы удивительный везунчик, Валерий Петрович, — задумчиво сказал Пухов. — Мне кажется, вы и сами не представляете, какой… что здесь, сейчас, что тогда, в Австралии… по вам же без малого взвод палил, а хоть бы одна царапина. Так ведь? И вот теперь… Вы знаете, что ваши фигуранты и наши общие подозреваемые поселились в одной гостинице со мной и моей помощницей?

— Опаньки, — только и смог сказать Вяземский, пропустивший мимо ушей вечерний доклад Василисы о перемещениях туристов-бродяг.

"Контролирует их — и ладно", — подумал тогда старший лейтенант.

— Давайте не будем тянуть резину и немного форсируем события, — предложил тем временем Егор Алексеевич. — Вы ведь сегодня в патруле будете вечером?

— Так точно, — ответил Вяземский, уже не удивляясь всезнанию ревизора.

— Так вот, после дежурства заходите к нам, в гостиницу. Знаю, что вы свою предпочитаете, офицерскую, но в этот раз сделайте исключение, — попросил Пухов. — И если наши фигуранты в этот момент будут в местной столовой, то попробуйте поговорить с ними… Просто поговорить, оценить, что это за люди, на что способны… но — без обострения ситуации. Поговорили и разошлись.

— А если…

— Ну, если их не будет в столовой, то вы спокойно пойдете домой отсыпаться, — сказал Пухов. — И вот еще что…

Он протянул старшему лейтенанту маленький, похожий на обычный жестяной значок предмет.

— Микрофон, современными методами не обнаруживается, перехват передачи невозможен, — пояснил Егор Алексеевич. — Прицепите его к себе на форму, а я послушаю ваш разговор…

— Прямо сейчас прицеплять? — уточнил Вяземский, вовсе не желающий, что бы всеведающий ревизор слушал его разговоры в течение всего дня.

— Цепляйте сейчас, а перед входом в столовую включите, — пояснил Пухов. — Видите, тут на обороте красная риска? Сдвигаете её в сторону, и микрофон заработает…

— Понятно… — кивнул старший лейтенант.

Контролер поднялся со стула, давая понять, что разговор окончен, и прощаясь, сказал:

— И вот еще что… передайте капитану Вершинину, что я не пойду смотреть на дезинфекцию, не люблю всякие ужасы. Пусть проводит мероприятие, как он привык, без оглядок на проверяющих… До вечера, Вяземский…

10

В первый раз за недолгое пребывание в гостинице, спустившись из номера к выходу, они никого не увидели в холле. Привычная администраторша-"портьерша" куда-то исчезла, и Паша чуть озадаченно покрутил в руке ключ от их апартаментов. Впрочем, может быть, здесь и не нужно было сдавать ключи, уходя из гостиницы? Недаром же к ним прицеплен такой маленький, игрушечный брелок?

— В город собрались? Прогуляться?

В холл стремительно выскочила официантка Надя. Сегодня она была одета в мешковатый камуфляжный комбинезон, точно такой же, какой был вчера на часовом, остановившем их в пустыне после выхода из склепа.

— А где же наша э-э-э..? — поинтересовался Паша, поздоровавшись с девушкой церемонным наклоном головы и указывая на пустующее место администраторши.

"Как-то неудобно, что мы даже имени её не спросили", — мелькнуло у него в голове.

— А Нина Петровна на кухне, возится с сегодняшним обедом, — сообщила Надя, — а вам она нужна? А зачем?

Паша показал официантке ключ от номера, но та не поняла:

— Замок что ли сломался? Так это мы разом…

Девушка не успела извлечь из кармана свой блокнотик, как оказалось, годный на все случаи жизни, но её Паша остановил:

— Нет, с замком порядок, вот только ключ хотели оставить, вдруг — потеряем?

— Не потеряете, — засмеялась Надя, — его нельзя потерять. Да и пусть бы и потеряли. Ключей у нас что ли нет в запасе…

Паша молча сунул ключ в карман, а Надя внимательно, чуть поджав губки, посмотрела на Аньку. В короткой юбке, открытой блузке под распахнутой короткой курточкой, в сапожках на маленьком каблучке та выглядела совсем не для прогулок по мусульманскому городу, но Надя перевела взгляд на Пашу и сказала:

— Ладно, с таким спутником и в мечеть зайти нестрашно…

— А что — бывало, когда страшно? — уточнила Анька.

— А что ж вы хотите? — чуток удивилась Надя. — Тут же спокон веку бабы с ног до головы в черном ходили. И сейчас ходят. В пустыне с этим, конечно, попроще, но тут — город, магометане стараются веру блюсти, особенно после того, как наши сюда пришли. Нам ведь просто плевать на все их верования и обычаи, а они бесятся от этого…

— И что — бывали эксцессы? — спросил Паша, явно польщенный неожиданным званием пугала для местных.

— Ну, кто бы такое допустил? — засмеялась Надя. — Вот разве что плевали на некоторых, да гнилыми фруктами закидывали… Только сейчас вряд ли… и фруктов гнилых уже нет, беженцы всё подчистую сожрали, и плюнуть — со слюной плохо, вода нынче дорога, да и почти вся — у нас, в артезианах. Попробуй, плюнь — весь квартал по соседям побираться будет.

— Сурово тут, однако, — прокомментировал Паша.

— С ними по-другому нельзя, — серьезно ответила Надя, выходя первой из гостиницы и останавливаясь у импровизированного крылечка. — Кроме силы — ничего понимать не хотят. Вот так и приходится уговаривать: кулаком…

Паша и Анька невольно остановились рядом с девушкой. Обрывать беседу на полуслове казалось им невежливым, а предлагать свое общество для прогулки по городу — преждевременным. Но Надя сама сделала это:

— Так вы куда собирались? Я — к Йохиму, у него всегда полно всяких старых безделушек, прямо антиквариат настоящий. Его здесь никто не ценит, считают обычным хламом. А мне нравится. Пойдемте со мной?

— Пошли, — кивнула Анька.

Во-первых, им было всё равно, куда идти, во-вторых, сопровождение местного человека совсем даже не повредит при знакомстве с городом более детальном, чем вчерашний проход по улицам от аэропорта, ну, и, в-третьих, "старые безделушки" пробудили в Аньке женщину, пусть и равнодушную ко всяким побрякушкам и стекляшкам, но все-таки…

Второй взгляд на город оказался более внимательным и благожелательным, чем сутки назад. Паша отметил, что улицы здесь, пусть и пыльные, но чистые, а высокие заборы, отгораживающие дома от проезжей и прохожей части, пусть и разнокалиберные — аккуратно подогнаны друг к другу и выкрашены охрой. За заборами кое-где зеленели верхушки деревьев.

И еще — по улицам ходили люди в причудливых местных одеждах: странной и иной раз комичной помеси европейских пиджаков с азиатскими шароварами, тонкой кожи сапог с маленькими каблуками и почти старорусскими онучами. Иногда, в сопровождении мужчин, появлялись и женщины с головы до ног укутанные в балахоны черного и темно-коричневого цвета с частыми сетками перед глазами, что бы невозможно было разглядеть не только лицо, но и фигуру. И вообще, существо в балахоне было женщиной лишь по контрасту с мужчинами, а так — ни возраст, ни фигура не определялись на первый, неопытный взгляд.

А вот взгляды местных мужчин на голые анькины ноги горели угрюмой, с трудом сдерживаемой ненавистью. Паша заметил, что чаще всего местные переводили взгляд с анькиных ног на него, и тут же ярость в их глазах сменялась бессилием. Все-таки никто из встреченных ими по дороге к маленькой рыночной площади не мог даже близко сравниться с Пашей по росту и ширине плеч. "И в самом деле — только силу понимают и чтут", — вспомнил Паша слова официантки.

А Надя шагала рядом, но чуть в стороне, как бы не разбивая сопровождаемую парочку, и оживленно болтала о том, как попала в этот город после третьего курса института, когда пришла пора определяться с направлением дальнейшего обучения. А училась она на повара… да-да, на специалиста общественного питания, в высшем учебном заведении. И курс был рассчитан на шесть лет обучения, с перерывом на практику после третьего и пятого года. Поначалу даже не верилось, что такое вообще может быть, но Надя рассказывала так увлеченно, с такими подробностями, а главное — совсем без расспросов со стороны Паши и Аньки, что первичный скепсис растворился в потоке её слов без остатка.

За разговором, вернее сказать — монологом Надежды, как-то незаметно, они добрались до торгового места Йохима.

— Надя-ханум! Здравствовать! — поприветствовал её старик. — Смотреть-брать пришла? А это — друзья? Их видел, но они тогда были не твои друзья…

— Не болтай, старик. Давай-ка, покажи, чего еще понабрался за неделю? — сурово осадила его Надя, а спутникам своим объяснила: — Ему дай волю — до вечера трепаться будет, а сам по-русски грамотно двух слов связать не может. Да и у меня времени нет, его сплетни базарные слушать…

Йохим шустро выкарабкался из-за своего прилавка и метнулся к стоящему у забора дощатому ларю, с огромным амбарным замком на крышке. В первый свой визит к старому еврею ни Паша, ни Анька на этот ларь внимания не обратили, тем более, что он, казалось, врос в землю за те годы, что стоял здесь, и стенки его, во всяком случае, с внешней стороны казались уже более земляными от грязи и пыли, чем дощатыми.

Старик ловко расстелил перед ларем невесть откуда взявшийся у него в руках лоскут черной, но чистой материи, быстро откинул крышку и, низко склонившись над ларем, принялся извлекать на свет божий странные вещи…

— Вот ведь старый изверг, — Надя, подошедшая поближе, легонько пнула Йохима под зад носком своего сапожка. — Сколько раз говорила — не кидай всё навалом, а как в трубу кричишь, только эхо отдается…

— Мой, я, понимает, — затараторил еврей, — я, мой, сделает, ты не сердиться, ханум. Я старый, память нет, другой раз…

— Вот допросишься, и другого раза не будет, — сурово предупредила Надя, присаживаясь на корточки рядом с лоскутом. — Ну, поглядим…

Заинтересовавшаяся Анька присела рядом, а Паша, наоборот, чуток отодвинулся от старого продавца и двух его молодых покупательниц, стараясь держать под контролем пространство вокруг лотка Йохима.

— Смотри!

Надя торжествующе подняла над головой сложную конструкцию из позеленевшего от времени металла.

— Настоящая "летучая мышь"!

Только тут в этой изящной конструкции Паша признал обычную керосиновую лампу без стекла. Таких в батальоне Крылова был не один десяток… да, видно, не совсем таких, раз за неё уцепилась и Анька.

— Стекло — ерунда, — сказала Надя, внимательно осматривая находку в руках теперь уже почти подруги. — Тут сама лампа… Таких уже лет сто, как не делают… Ну, пятьдесят — точно. Да и делали местные, видишь — клеймо не заводское. А стекло я у ребят выпрошу, у штабных. Там этих ламп — на каждом углу висят наготове, если вдруг свет вырубят, положено им резервное освещение иметь. Только там-то — лампы жестяные, а последнее время, так вообще из дюраля делают, а эта — латунная, почистишь — сиять на солнце будет, как золотая…

— Всю чистить не надо, шарм пропадет, — деловито посоветовал Анька. — Пусть зелень на ручках останется, а вот клеймо в самом деле, как следует, отчистить надо.

— Верно, — согласилась Надя и повернула голову к старику: — А из серебра что появилось?

— Серебро нет, совсем нет, — замотал пейсами из стороны в сторону старик. — Моя нельзя. Я не мусульман, мой иудей, нам нельзя такой металл…

— Ты ври да не заговаривайся, — опять начала сердиться Надя. — Я к тебе что — местных ревизоров привела? Давай-давай, не прибедняйся… Или, может, обратно мои вещи отдашь?

Какие такие вещи еврей должен был бы отдать девушке, Паша не понял, но эта угроза подействовала не хуже, чем обещание накормить правоверного иудея свининой, и Йохим быстро, но с вороватой оглядкой по сторонам, как бы кто не заметил из местных, стал выкладывать на лоскут серьги, броши, десяток браслетов, кольца… Почерневшие от времени и человеческого пота, грязные, тусклые, больше похожие на кучку тоненьких корявых веточек серебряные вещицы тем не менее неожиданно заинтересовали и Аньку, и Надю. Впрочем, последнюю исключительно с эстетической точки зрения, денежного эквивалента в благородном металле девушка не видела.

Повертев перед глазами широкий темный браслет с трудно различимой издали насечкой, Надя брезгливо вытерла его извлеченным из кармана носовым платком и сказала Йохиму:

— Вот честное слово, еще раз такое увижу и попрошу ребят, что б тебя продезинфицировали…

Паша заметил, как излишне суетливый и притворно боящийся Надежды старый еврей совсем даже непритворно побледнел, услышав про дезинфекцию.

— … такое ж в руки брать противно, — продолжила выговор Надя. — А уж носить можно только после того, как вещи неделю в спирте пролежит… Верно, Аня?

— Да, верно, — хрипловато ответила Анька, сжимая в руке что-то небольшое, но неожиданно показавшееся ей очень ценным. — Надь, я вот этот перстенек возьму, ты как — не против?

— А зачем же я тебя сюда привела? — возмутилась Надя. — Просто так посмотреть? Да! и не вздумай этому хитрожопому иудею ничего из вещей отдавать, я ему уже столько натаскала в первые дни — полгорода одеть можно…

— Нет, город не можно, — возразил было Йохим. — Не носят, шариат запрещает…

— А то ты не знаешь, куда эти вещи с выгодой пристроить, — презрительно фыркнула Надя. — Не выпрашивай, всё равно до конца моей практики ты тут всем русским должен будешь…

"Кажется, вчера мы с Анькой тут маху дали, — флегматично подумал Паша, вспомнив золотую монетку, выданную в уплату за русские вещи. — Ну, да на будущее умнее будем, если будем, конечно…"

— Тут мужики, кто побогаче, в охотку наши платья и бельишко для своих гаремов берет. На улицах-то нельзя, а вот жома местным тоже охота на жен нарядных поглядеть… — пояснила Надя и добавила, обращаясь к Аньке: — А перстенек ты в самом деле в спирте подержи. Я вам в номер занесу, как вернемся. Ну, или в водке, только потом её не пей, как мужики из жадности природной делают. Что у нас — водки что ли не хватает…

— Думаешь, он в самом деле заразный? — серьезно уточнила Анька, пряча покупку в карман курточки.

— Заразный не заразный — это эпидемиологи определят, — засмеялась Надя. — А грязи на нем, как на паршивой верблюдице. Да и живой человек вряд ли такую вещь иудею на продажу принесет, с покойника, небось сняли…

Старик Йохим весь раздулся от негодования, уловив, о чем идет речь, но высказаться не успел. Из узкого, казалось бы — верблюд с поклажей не пройдет, проулка на площадь выскочила юркая машинка, как две капли воды похожая на те, что видели Анька и Паша в аэропорту, и в такой же камуфляжной раскраске, вот только с яркой эмблемой на борту — красный крест в черном круге, и все это — на фоне белого квадрата.

Подав в сторонку от выезда и пропуская мимо вездеход и бронетранспортер в привычной армейской расцветке, местный джип остановился, и сидящий за рулем солдат помахал рукой Наде. Та немедленно ответила, и даже послала солдатику воздушный поцелуй. А вот двое офицеров, сидящих на заднем сидении, почему-то такой чести удостоены не были.

Увидевший непонятный только для гостей кортеж Йохим как-то весь съежился, скрючился, становясь, как минимум, вдвое меньших размеров, присел на корточки возле своего ларя и забормотал что-то, явно молитвенное, прикрывая лицо руками, но при этом с жутким, нездоровым каким-то любопытством подглядывая сквозь неплотно сжатые пальцы.

— Чего это он затрясся? — кивнул на старого иудея Паша.

— "Друзей" своих увидел, — рассмеялась Надя. — Это ж дезинфекторы, эпидемиологи здешние, армейские, он их, как огня, боится…

Паша усмехнулся, сделав вид, что понял всё сказанное, но тут Надя неожиданно предложила:

— Хотите глянуть, как они работают?

— А нас пустят? — удивилась Анька.

— Пустят-пустят, — заверила Надя. — Я с вами тоже поеду, а так бы, может и отказались бы…

Она быстро пробежала расстояние до машины и о чем-то горячо, энергично заговорила с сидящими на заднем сидении офицерами. Или — дезинфекторами? Во всяком случае, на их камуфляже Паша разглядел небольшие погончики со звездами, похожие на те, что носил дежурный по дивизии, майор Семенов, спровадивший их вчера из расположения части сюда, в город.

Издали было трудно понять, возражают ли офицеры против самой экскурсии посторонних людей в принципе или у них есть какие-то доводы чисто технического порядка, но Надя продолжала энергично настаивать на своем и, наконец, обернулась и помахала рукой:

— Идите сюда! Скорее!!!

Пока Паша и Анька перебегали рыночную, совсем маленькую площадь, оба офицера из машины вылезли, причем вид у одного из них был нахмуренный и озабоченный, а второй просто усмехался чуток язвительно, но — сменяющим их в машине новым пассажирам ни слова не было сказано, а находящийся рядом с водителем сержант, чем-то очень похожий на Тимохина, махнул рукой:

— Давайте поэнергичнее, время уже поджимает…

Как успел заметить Паша, оба офицера отправились к бронетранспортеру, остановившемуся поодаль, а он сам занял место на заднем сидении в окружении девушек, как какой-нибудь местного пошиба султан.

Сержант развернулся на своем месте так, что бы смотреть не вперед, а на лица пассажиров, и спросил, задорно оскалив зубы:

— Никто заразы не боится?

Зубы у него были отличные, белые и крепкие, совсем как из рекламы зубных паст, тысячи раз виденной в старом для Аньки и Паши мире, а вопрос явно адресовался неизвестным ему гостям, ведь Надя была сержанту хорошо знакома, да и сама напрашивалась в поездку.

— Зараза к заразе не липнет, — усмехнулся Паша, а Анька нарочито сердито толкнула его в бок локтем:

— Ты кого заразой назвал?

— Тогда всё в порядке, — подмигнул сержант, довольный, что в попутчики попались простые, без ненужного снобизма и брезгливости, понимающие армейцев люди. — А мы всё равно с наветренной стороны встанем, да и подальше от этого рассадника…

Машина уже ловко уворачивалась от окружающих дорогу заборов, и Паша успел только подумать, как тяжело приходится водителям бронетранспортера и вездехода, у них машины не такие юркие и легкие.

— А чего вы только сегодня в чумной очаг собрались? — поинтересовалась Надя. — Давно пора было его выжечь…

— Как приказали, — пожал плечами сержант. — Мы же не научники, нам что скажут, то и делаем…

"Чумной очаг — звучит солидно, но уж как-то на удивление легко про него говорит Надя, — отметил в уме Паша. — Впрочем, кажется, она о много говорит легко, даже если это касается серьезных вещей…"

Мелькание пыльных переулков закончилось через десяток минут, не успели еще сержант и Надя обменяться очередной порцией беззлобных колкостей по поводу солдатских желудков и гурманов в танковых войсках.

Машина взлетела на небольшой холмик, притормозила и съехала на обочину, освобождая место для поспешающей за ней, но все равно опаздывающей в теснине городских улиц бронетехники.

Отсюда, с возвышения, были хорошо видны приткнувшиеся к остаткам древней стены, наверное, когда-то еще до изобретения пороха окружавшей городок, трущобы, сооруженные из непонятных листов гипсокартона, фанеры, тряпок и кусков палаток, а кое-где прямо в земле были выкопаны неглубокие ямы, занавешенные невообразимо грязными одеялами. Даже на таком расстоянии, даже с наветренной стороны, трудно было не почувствовать смрад, исходящих от этого подобия человеческого жилья. Впрочем, подумав, Паша решил, что запах скорее всего чудится ему, но — уж больно жалкими, ничтожными и — смертельно больными казались эти трущобы.

По периметру они были обнесены на скорую руку спиралями Бруно и прикрыты тремя огневыми точками, сооруженными из мешков с песком. Из-за мешков выглядывали стволы крупнокалиберных пулеметов, но никакого движения внутри не происходило. Да и сами трущобы будто вымерли, слышны были только продолжительные, на одной ноте, заунывные то ли крики, то ли стоны, иногда заглушаемые несильными порывами ветра. В зоне отчуждения между спиралями Бруно и трущобными строениями, неширокой и зловеще пустынной, можно было разглядеть несколько безжизненных тел, уже прилично позанесенных песком и пылью. Трудно было понять с такого расстояния, сами ли умерли эти люди или были остановлены при тщетных попытках выбраться из трущоб пулеметами.

Пока Паша, а вслед за ним и Анька с Надей рассматривали удручающую картинку, сержант на переднем сидении сменил позу, развернувшись спиной к пассажирам и как-то легко, будто играючи, связался поочередно с пулеметными постами вокруг поселения, выдал им номера каналов связи, позывные и заодно предупредил, что всем тут командует научник, подполковник Смеховец, из эпидемиологов, но слушаться следует не его, а капитана Вершинина. Динамики, то ли встроенные в переднюю панель автомобиля, то ли расположенные в ногах у сержанта ответили бодрыми, иной раз чуть насмешливыми голосами. Если бы Паша на своем опыте не убедился, какую тоску навевает пустыня сама по себе, а уж караульная служба в пустыне — тем более, он ни за что бы не поверил, что сержанту отвечают обычные солдаты срочной службы, а не специально нанятые актеры, умеющие голосом изображать бодрость духа в любой ситуации. Но, тем не менее, караульные были бодры и полны неожиданной радости, что их бдение возле трущоб, такое нужное общему делу, но все-таки нудное и однообразное, подходит к концу.

Пока Паша вслушивался в переговоры сержанта с постами, следом за бронетехникой на взгорке показались два автобуса, совсем не напоминающие армейские, разве только своей раскраской. Из автобусов выбрались с полдесятка людей в странных одеяниях, которые так и хотелось назвать скафандрами. Блестящие, облегающие всё тело костюмы, соединенные наглухо с перчатками и бахилами на ногах; защитные шлемы с узкими прозрачными забралами, казалось, слитыми с комбинезонами. Заметив недоуменный взгляд Аньки на пассажиров автобусов, Надя пояснила:

— Это ж старые костюмы… высшая биозащита, от всякой там заразы… не видела разве никогда?

— Живьем — нет, — нашлась, что ответить, Анька.

Ну, не признаваться же, что и на картинках таких скафандров она никогда не видела. Как не видела и армейских защитных костюмов, выглядевших не так броско, как научные, но от того не менее грозно. Особенно, если учесть, что у полудесятка бойцов, появившихся из бронетранспортера вслед за офицерами, за плечами висели громоздкие ранцы ротных огнеметов, и в воздухе остро, резко запахло то ли бензином, то ли ацетоном, то ли и тем, и другим сразу.

Тем временем к машине подошли те самые офицеры, которые не так давно покинули её по настойчивой просьбе Нади. Паша, присмотревшись, с удивлением заметил на погонах подполковничьи и капитанские звездочки. Видимо, это и были тот самый научник, руководящий операцией и тот самый капитан, которому следовало подчиняться. Вместе с ними подошел и какой-то совершенно нескладный, лопоухий солдатик, на котором и без того мешковатый комбинезон смотрелся, как на корове седло. Да и был этот солдатик весь какой-то запущенный, прыщавый и малосимпатичный.

Надя поморщилась при виде этой смехотворной фигуры, но ничего говорить не стала, а капитан Вершинин, толкнув солдата локтем в бок, видимо, что бы взбодрить, приказал:

— Давай, Голова, проговори им в мегафон, что тебе написали…

Сокрушенно покачав головой, наверное, подобно Надежде, расстроившись при виде этой пародии на бойца, сержант шустро извлек откуда-то, едва ли не из-под рулевой колонки, небольшой микрофон без шнурка и протянул его Голове.

— Кнопочку только не забудь нажать, — попросил он рядового, совершенно уж игнорируя устав и субординацию.

Покрутив в руках микрофон и еще зачем-то подув на него, Голова принялся рассеянно шарить по карманам своего комбинезона.

— Что ты потерял? — вмешался через минуту подполковник, не выдержав этого жалкого зрелища.

— Ну, это… где же она-то… — пробормотал рядовой, все еще пытаясь засунуть руку вместе с микрофоном в очередной карман.

Но микрофон был великоват и лезть в карман не хотел.

— Кретин, — тихо-тихо сказал сержант, — дали бы мне его во взвод на полгода…

— А откуда такое чудо? — тоже тихонько поинтересовалась Надя.

— Из штаба корпуса, — пояснил сержант. — Языками владеет, что б ему неладно было, а головой своей — нет…

— За это и Головой прозвали? — уточнил Паша.

— Нет, Голова — от фамилии, Головин он, — засмеялся сержант, оценив тонкий юмор пассажира.

Подполковник, сообразив, что Головин ищет бумажку с текстом, который следует озвучить через громкоговоритель, тихонько выругался и достал искомое из своего кармана. Кажется, солдат был готов провалиться сквозь землю, так он покраснел, вспотел и зашаркал ногами в смущении.

— Всё, зачитывай же, в конце концов, — вздохнул научник.

— И кнопку нажми, — повысил голос сержант.

…и зазвучал Голос. Он будто бы лился с небес, выхаркивая то шипящие, злые слова-угрозы, то мягкие, шелестящие слова-приманки. Он был везде и нигде сразу. Он заглушал шум ветра, звуки двигателей боевой техники, разговоры солдат, расположившихся неподалеку. Но позволял отлично слышать друг друга стоящим рядом.

— Всегда интересно было: как же так получается, что говорит он просто в микрофон, а эффект вот, как в горах, что ли… — задумчиво произнес Паша.

— Ну, так ведь специально считали, — солидно ответил сержант, будто лично принимал участие в этих расчетах, — и куда динамики нацелить и какой силы звуковые волны должны быть… не зря же научники свой хлеб едят…

— Это я понимаю, — улыбнувшись так, будто и в самом деле всё понимает, сказал Паша. — Я же не про научную часть, а про эффект такой…

— Была бы польза с того эффекта, — вздохнул сержант. — А то, глянь, он уже по второму разу, теперь на пуштунском, одно и то же повторяет, а толку?

Толку и в самом деле не было никакого. Трущобы будто замерли, придавленные небесным голосом покрасневшего, вспотевшего и очень старающегося рядового Головина.

— А ты и по-пуштунски понимаешь? — удивилась Надя словам сержанта.

Тот смутился было, но переборол себя и ответил честно:

— Я-то и на фарси только с разговорником. Как дед мой в ту еще войну: "хенде хох", "цурюк" да "шнель"… А это… ну, просто знаю, что на три языка переводили, что б потом кто-то незнающим не прикинулся, мол, по незнанию и сожгли…

"А кого тут жечь-то будут?" — чуть не спросила Анька, но во время успела прикусить язычок.

Замерший в не очень-то удобной позе подполковник-научник всё время, пока звучал Голос, похоже, пережевывал какую-то свою мысль, изредка при этом шевеля губами, будто и в самом деле помогая мозгам. А капитан, уловив по известным только ему признакам приближающееся окончание выступления нескладухи Головина, негромко потребовал от сержанта:

— Петрович, давай мне связь на всю группу…

Сержант, поколдовав над передней панелью автомобиля, тут же передал капитану простенькую гарнитуру из наушника с маленьким микрофоном.

— Внимание всем! Здесь капитан Вершинин, — сказал офицер. — Полная готовность, начинаем…

И в эту самую секунду замолк голос с небес, и красный, мокрый и взъерошенный от волнения Головин неуклюже протянул сержанту микрофон… "Спасибо", — по-русски грянуло с небес в заключение.

Взгляд сержанта можно было назвать испепеляющим. Головин дернулся в сторону, будто бы уходя с мифической линии огня, а на самом деле стараясь спрятаться от громко ругающихся матом сержантских глаз, и едва не выронил микрофон. Но тут недотепе неожиданно пришла на помощь Надя, ловко выхватив из рук рядового средство связи и нажав на кнопку выключения. На лице сержанта были на писаны все известные ему русские народные матерные и не очень ругательства, адресуемые Головину, но, видимо, присутствие женщин и офицеров оказало на него свое благотворное влияние. Причем, женское общество сыграло явно гораздо большую роль.

— Пшел вон в бронетранспортер, — шипя, аки библейский змей, высказался сержант, — и сиди там тихо, как мышь…

Капитан Вершинин одобрительно кивнул сержанту и сказал:

— Начали…

— А что, этим и времени на размышление не дали совсем? — поинтересовалась Анька.

— А кто хотел, еще вчера оттуда ушли, — спокойно пояснила Надя. — И даже кое-кто в госпиталь попал, теперь лечат. А кто не хотел вчера… зачем они нужны нам сегодня?

— Видать, мы вчера-то одного такого ушедшего и встретили, — проворчал Паша, наблюдая, как рассыпавшиеся цепью солдаты разворачивают в сторону трущоб длинные стволы непонятного вида и предназначения, непохожие на известное Паше вооружение.

Вообще-то, окружение и подготовку к началу действий бойцы начали, едва только зазвучал Голос с небес, но Паша, контролируя краем глаза их перемещения, особого внимания этому не уделял. Не несло это опасности ни ему, ни Аньке, можно было чуток ослабить внимание.

А вот его последние слова неожиданно заинтересовали подполковника, и он хищно набросился на Пашу, требуя подробностей. И пока, вместе с Анькой, Паша старательно и детально вспоминал, где именно встретили болезненного вида человека, как именно с ним расправились местные жители, да как выглядел и вел себя этот болезный, основная часть операции началась.

С негромкими, совсем не орудийными, хлопками из длинных стволов в сторону трущоб полетели небольшие, отлично видимые простым глазом цилиндры. Ударившись о землю они заливали всё вокруг удивительно ярким, белым пламенем, смотреть на которое незащищенными глазами было невозможно. И тут же среди полуразвалившихся строений, жалких хижин и землянок раздались пронзительные, на грани слышимости, вопли. Живых людей там оказалось предостаточно, но — теперь их никто не ждал в удобных автобусах со шприцами наперевес, с готовностью помочь, спасти от болезней, химических ожогов, истощения. Теперь уже бойцы с огнеметными ранцами за спинами, длинными струями распыляя напалм, огородили трущобы, в дополнение к спиралям Бруно, огненным непроходимым кольцом.

— Борис Сергеич, — обратился к капитану Вершинину научник, выпытавший, наконец-то, у Паши и Аньки все подробности. — Вы, очень прошу, заканчивайте тут без меня. Вот товарищ такие сведения дал, что непременно проверить надо… в смысле, конечно, не сведения товарища, а обстановку в тех домах, вокруг, ну, из которых жители контактировали с потенциальным носителем…

Капитан понимающе кивнул в ответ на сумбурную речь научника:

— Сколько вам с собой народу надо?

— Парочку помощников — обязательно…

— Сержант Яковлев, — уже в гарнитуру сказал капитан. — Берите свое отделение и бегом к вездеходу. Переходите в прямое подчинение подполковника Смеховца. За его безопасность отвечаете вы. Выполнять.

— Спасибо, — по-штатски поблагодарил научник.

— Здесь вам по своей части ничего не надо будет? — уточнил капитан. — А то как бы потом не пожалели, бывало такое…

— Нет-нет, что тут интересного? — торопливо отказался Смеховец. — Тиф, холера, может быть, сибирка, всё давно известное…

Офицеры, переговариваясь, отошли от машины и двинулись в сторону вездехода, видимо, капитан Вершинин решил лично проконтролировать отъезд мини-экспедиции.

В этот момент Надя, мельком глянув на часы, спросила:

— Ребята, ну вы как? нагляделись на дезинфекцию?

— Да, пожалуй, — согласился Паша, а Анька молча кивнула, продолжая смотреть, как в ярком, беспощадном пламени, смрадно дымя и разражаясь дикими воплями, исчезают трущобы.

— Может, тогда обратно? В гостиницу? — предложила Надя и попросила сержанта: — Кто бы нас подбросил?

Сержант почесал в затылке. Уезжать, лишая связи капитана с бойцами, он не мог, спецавтобусы вообще подчинялись научникам, а у военных только обслуживались и заправлялись. Вездеход уезжает с подполковником. Вот только и остается — бронетранспортер. Его и предложил для поездки немного смущенный сержант.

Надя чуть презрительно фыркнула, мол, тоже мне, нашел транспортное средство для гражданских людей, тем более — женщин, но возражать не стала, понимая, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти через весь город, тем более, взбудораженный происшедшей дезинфекцией.

— Чиняев! — вызвал по какому-то новому, до сих пор не использованному каналу связи сержант водителя бронетранспортера. — Сейчас наши люди подойдут, быстро их доставишь к гостинице для гражданских… Да, мухой туда и обратно. И что бы никуда больше, знаю я тебя… А что Голова? И пусть себе сидит, на кой он тут нужен…

Надя вслед за Пашей и Анькой выбралась из машины в тот момент, когда рядом опять оказался капитан. Он вопросительно глянул на девушку, но её объяснения предупредил сержант, бодро доложив:

— Товарищ капитан, я тут для гостей "броник" организовал. Не отпускать же их пешком, что они про нашу армию после этого подумают?

Капитан крякнул и чуть укоризненно посмотрел на сержанта, но тут же махнул рукой, мол, что с таким поделаешь, и пожелал гостям благополучно добраться до дома. Сам же, оглядев продолжающие гореть трущобы, принялся отдавать какие-то приказания действующим в оцеплении бойцам.

Паша уже и забывать начал, когда в последний раз ездил в стальной коробке боевой бронетехники, а для Аньки этот вид транспорта вообще был в диковинку. Вчерашний рейс по пустыне в вездеходе в расчет можно было не брать, машина-то фактически была многоцелевой и в гражданском варианте исполнения от военной ничем фактически не отличалась. Только Надя чувствовала себя под броней привычно. И совсем не удивилась, обнаружив в углу десантного отсека рядового Головина. Тот съежился, увидев гостей, постарался сделаться как можно меньше, была б его воля, заполз бы, как таракан, в какую-нибудь щелку.

Но Надя и тут показала себя коммуникабельной и простой девушкой, отлично понимающей человеческую психологию. Едва только по переговорнику водитель предупредил неожиданных пассажиров, что б держались покрепче, Надя подсела поближе к Голове и завела с ним разговор о простых, гражданских и привычных вещах, о доме, о родителях… "В поварском институте что ли на психологов-то тут учат? — удивился Паша. — Или это у нее природное? От папы-мамы…"

Через десять минут Надя уже все знала о жизненных проблемах рядового Головина, неплохого, но вовсе не приспособленного к армейской службе паренька Лёхи. Знала о том, как начинал он учиться на факультете восточных языков, как любит персидскую поэзию, какой вкусный борщ готовит его мама, как иронично относится к нему отец, железнодорожный мастер.

— Я вообще не понимаю, зачем меня сюда прислали? — уныло и привычно жаловался Головин. — Я же не могу жить по-солдатски, вечно ничего не успеваю, делаю кое-как. Конечно, в армии служить надо, но я же понимаю… какой из меня солдат. И вот — сюда. А тут белуджей и пуштунов жгут. А я им должен объявлять об этом… потому что язык знаю…

— Да ты прям, как гуманитарий какой буржуинский, заговорил, — сурово удивилась Надя. — Вот только соплей тут не хватает. Ты хочешь, что у тебя во Владимире чума появилась? Или что б Москва от холеры вымерла?

— Ну, почему ж? как же они-то туда доберутся? — слабо сопротивлялся Головин. — Да и привитые у нас все, не заболеют…

— Эх ты, — с оттенком превосходства сказала Надя. — Что б туда не добрались, их тут надо останавливать. Когда доберутся, будет поздно. Или ты хочешь жить в одном доме с этими вот… которые женщин за людей не считают и запросто тебя зарежут после сытного угощения только потому, что ты в их аллаха не веришь?

— Ну, да, так и зарежут, — не соглашался Головин. — Наши татары тоже многие в аллаха верят, так ведь — не режут же никого…

— Обрусели все твои татары, — со смехом отвечала Надя. — Давно уж обрусели. И аллах у них ничего не имеет против русских, а здесь иноверец — враг, которого убить за доблесть считают. Думаешь, нас здесь без танков и пулеметов терпеть бы стали? Фигушки…

Казалось бы, несерьезная перебранка между пессимистом и оптимисткой неожиданно дала Паше такую обильную пищу для размышлений, что он, уже возле гостиницы, покидал бронетранспортер в глубокой задумчивости. В этом мире служить в армии оказалось не просто почетно, но и — необходимо, как дышать, как разговаривать. И еще — власть тут вовсе не отличалась терпимостью к врагам и не была зараженной неким интернационализмом или толерантностью. Скорее всего, её отличал высочайший рационализм в пользу собственных граждан и равнодушное спокойствие к бедам других. Вернее, равнодушие относилось к тем, кто от этой самой власти отказывается. "Живёте, как хотите, так и не просите о помощи", — вот так примерно выглядел этот принцип.

Уже в холле, где опять появилась за маленькой стойкой кустодиевская администраторша Нина Петровна, памятливая Надя попросила своих спутников задержаться "на секундочку" и всего через пару минут вернулась с пластиковой кружкой, прикрытой веселенькой разноцветной салфеточкой.

— Спирт, как и обещала, — подмигнула она Аньке. — Обязательно перстенек продезинфицируй. И вот еще что, вы только плохого ничего не подумайте, но если хоть чуть-чуть себя плохо почувствуете, ну, живот там разболится, или температура подпрыгнет — сразу врача зовите. Тут ведь, несмотря на все прививки, всякое случается, а вы, как я поняла, по городу еще вчера без всякой опаски ходили.

— Что было, то было, — согласился Паша.

— Обязательно за собой последим, — пообещала Анька, подхватив кружку со спиртом и устремляясь к лестнице на второй этаж.

И уже в номере, пока Паша раздевался и умывался после прогулки, она достала приобретенный у Йохима перстенек и бросила его в спирт.

Вернувшийся из ванной Паша растянулся на постели, все-таки, комната была не такой уж большой, что бы затеять хождение из угла в угол, и спросил:

— Ты что-то помалкиваешь про телевизор. Может, хоть сейчас впечатлениями поделишься?

Анька достала из спирта перстенек, помахала им в воздухе, выветривая остатки спирта, пристроила за средний палец левой руки и принялась внимательно разглядывать, то полностью вытягивая руку, то поднося её к самым глазам.

— Никогда не замечал за тобой страсти к безделушкам, — проворчал Паша, недовольный, что Анька проигнорировала его вопрос про телевизор.

— К безделушкам, к новостям, к телевизору, к электронному планшету в заштатной столовке, — задумчиво произнесла Анька, а потом протянул Паше руку. — Глянь, как камушек играет. Нравится?

Золотисто-желтый, прозрачный камень в серебряной массивной оправе вызывал любопытство разве что своим цветом. Да и оправа явно была старинной, не чета штампованным новоделам в любом из миров.

— Нравится, — сдержанно сказал Паша, явно не понимая, почему это равнодушная к побрякушкам Анька такое внимание уделяет пусть и симпатичному, старинному, но более мужскому по размерам и форме перстеньку.

— Это гелиодор…Мне тоже сразу понравился… еще там, и давно. Вообщем, Паша, перстенек этот мой, вот только оставила я его несколько лет назад на столе в одной очень неприятной квартирке, с которой всё и началось…

— Дык, а как же он сюда-то попал? — изумился Паша, привыкший доверять наблюдательности Аньки. — Из оттуда, да еще и в Белуджистан…

— Вот так-то вот, Паштет, а ты все про телевизор, новости, электронику, — нервно засмеялась Анька. — Кажется, нам стоит взять у Нади пару литров коньяка и закуски полегче, а то ведь и в самом деле — голову сломать можно.

11

Паша притоптал в пепельнице окурок сигареты, похмыкал тихонько, прочищая горло, и прихлебнул из стоящего рядом, на полу, стакана коньячок. В голове чуть заметно пошумывало, все-таки вслед за Анькой выпил он изрядно, хотя и вполне приемлимо для его-то весовой категории.

Из встроенных прямо в экран телевизора продолговатых динамиков негромко раздавался сочный цыганский романс, исполняемый маленькой, худенькой девушкой, внешне вовсе не цыганкой, так задушевно и проникновенно, что закрыв глаза представлялся картинный табор, ночной костер, выбрасывающий в черное небо фонтаны искр, отдаленное фырканье лошадей… Слегка сомлевший от музыки и мечтаний, Паша, кажется, нащупал пультик от телевизора и нажал кнопку…

Дикторша на экране была миловидной, но вовсе не молоденькой и пустой "говорящей головой", каких привык видеть Паша в своем мире, а вполне зрелой женщиной далеко за тридцать. Тексты новостей и цитаты из обзоров аналитиков она не озвучивала, не читала, а пропускала через себя и говорила так, будто сама все это видела, слышала, читала и анализировала. Создавалась, казалось бы, простейшая телевизионная иллюзия, но при этом зритель понимал и принимал её, как понимает и принимает театрал условности классической сцены.

"В Польше по-прежнему безрезультатно продолжаются переговоры между представителями силезской немецкой диаспоры и профсоюзными лидерами из "Солидарности", проходящие под эгидой Лиги Наций. Попытки примирить стороны и уговорить их воздержаться от применения насилия друг против друга безрезультатно продолжаются вот уже четвертый год".

Дикторша, Мария Васильева, как свидетельствовала аккуратная, неброская подпись у края экрана, переложила влево от себя прочитанный лист и подняла к зрителям глаза с нового. И — вдруг обворожительно улыбнулась совсем не к месту и не по теме очередного сообщения.

"Ряд крупных воротил химической промышленности Бельгии и Франции обратились к своему правительству с жестким требованием оказать давление на руководство нашей страны и добиться кардинального пересмотра цен и объемов поставок "черного золота" в эти страны из ближневосточного региона. Однако, как отметил наш посол в Берлине, ни о каком пересмотре цен до конца следующего года не может быть и речи. "Пусть требуют чего угодно. Это вовсе не значит, что мы должны идти на поводу у империалистических хищников", — сказал товарищ Романов. И в то же время фабриканты угрожают массовыми увольнениями рабочих и повышением цен на бензин и другие продукты нефтехимического синтеза, что непременно приведет к социальной напряженности в этих странах".

"К сожалению, неудачей закончились переговоры в Самаре лидеров повстанческих отрядов Намибии с представителями Председателя Верховного Совета страны. По-прежнему большинство развивающихся стран, особенно африканского континента, считают, что старое, снятое с вооружения нашей армии оружие и боеприпасы ничего не стоят и их можно получить задаром, только лишь объявив о своей приверженности делу построения справедливого общества. При этом намибийские лидеры забывают, что и алмазов, и золота в нашей стране вполне достаточно для нормального функционирования промышленности. А иных ликвидных активов нам в обмен на возможные поставки вооружения предоставлено не было".

В этом неторопливом, спокойном перечислении зарубежных новостей было что-то фундаментальное, настолько прочное, что не стоило даже и опасаться возможных катаклизмов в любой точке земного шара. А небольшие, локальные "возгорания" рассматривались, как неизбежное, но вполне приемлемое на общем, мирном фоне зло. Ибо "что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени?"

А перед этим Паша смотрел и слушал внутренние новости. К удивлению — интересные, живые, совсем неформальные и незаполитизированные. О том, как под Владимиром три дня искали в лесу потерявшихся детей. Как запускали очередную турбину на Братской ГЭС. О сельскохозяйственных итогах года в средней полосе и Поволжье. О съемках нового фильма, посвященного корейской войне и её последствиям. Об окончании осеннего призыва на военную службу. Мелькали умело смонтированные кадры, раздавались нужные в нужный момент реплики корреспондентов…

"Теперь вот эти мальчишки, совсем недавно бывшие студентами, станочниками, дорожными рабочими, продавцами, отправятся на полгода в учебные роты и батальоны, что бы оттуда уже придти в войска подготовленными к службе специалистами", — без запинки, но как-то по-домашнему тепло рассказывал коротко постриженный, лет тридцати с лишком, круглолицый и плечистый корреспондент, провожая камерой отъезжающий от военкомата автобус с призывниками. Паша еще успел подивиться натуральности съемок: некоторых из ребят под руки заводили в салон, другие с трудом держались на ногах, явно употребив на проводах не одну бутылку вина. Но всё это попало в кадр и не было вырезано бдительной цензурой. Если тут есть цензура. И если она бдит. Впрочем, может быть, выпившие перед уходом в армию призывники — не такой уж страшный грех, что б его нельзя было показать по телевизору? Тем более, все прекрасно знают об этом обычае… и зачем же тогда прятать голову в песок, выставляя наружу яйца? Особенно учитывая, что несмотря на опьянение, вели себя ребята достойно, без матюгов и скандалов.

Дикторша неторопливо сменила очередной листок с новостями.

"А сейчас информация из Нового Света.

Энергетический кризис, вызванный небывало нерациональным потреблением нефтепродуктов в Северной Америке грозит перерасти в прямое военное столкновение между Северными Штатами и их основным поставщиком нефти — Венесуэлой. Корреспонденты различных новостных агентств сообщают, что правительство Никсона выдвинуло нечто подобное военному ультиматуму руководству Венесуэлы: если через двое суток не будет увеличена квота поставок сырой нефти и уменьшена цена оной, то северные американцы грозят взять под свой контроль и без того практически им принадлежащие нефтяные скважины на территории Венесуэлы. Язык диктата, к сожалению, единственный, на котором умеют разговаривать американцы. И даже события тридцатипятилетней давности, кажется, ни чему их не научили. Разве что — не становиться поперек дороги русским. В остальном же мире империалистические хищники ведут себя как в собственной колонии, хотя сами громогласно призывают к уничтожению остатков колониализма.

По данным агентства Рейтер часть оппозиционных нынешнему правительству Венесуэлы лидеров обратилась за поддержкой в Москву, но — "нам ничего неизвестно ни о таком обращении, ни о том кем и к кому конкретно оно было направлено" прокомментировал эту новость дежурный дипломат Комитета по иностранным делам при Верховном Совете".

"Ряд общественных гуманистических организаций Британии, Германии и Югославии обратились к просьбой к Верховному Совету помочь установить местонахождение почти двух десятков врачей и добровольцев, оказывавших медицинские услуги и раздачу гуманитарной помощи населению в пострадавших от военных действий южных районах Пакистана вблизи с границами Ирана, которые, по просьбе шаха Мохаммеда Второго, охраняют советские войска.

Врачи перестали выходить на связь со своими товарищами в Европе около двух недель назад. Пакистанские власти, не признавая этого открыто, тем не менее, юго-восточную часть своей территории фактически не контролируют и помочь в поисках пропавших не смогли".

"И в заключение выпуска новостей — прогноз погоды…"

Дикторша улыбнулась еще раз и исчезла с экрана, расплывшись в туманной дымке смены кадра.

Паша почесал за ухом и вздохнул. У него за спиной, раскинувшись на постели, беспокойно всхрапывала Анька, недавно принявшая почти без закуски пол-литра хорошего коньяка. "Что бы мозги не вытекли", — пояснила она, то и дело посматривая на свою вновь приобретенную безделушку с желтым камнем гелиодором — "солнечным камнем", как понял Паша из несвязного перевода Аньки этого слова с греческого. Несмотря на то, что выпил Паша ненамного меньше своей подруги, спать ему вовсе не хотелось, не та весовая категория. И он успел перед тем, как Анька окончательно угомонилась на постели, уговорить её включить телевизор, совмещенный с облегченным вариантом компьютера. А потом присел перед ним, посмотреть, что же все-таки творится в этом мире.

Паша снова задумчиво вздохнул, нажал на кнопку пультика и тут же попал на какой-то исторический фильм на соседнем канале. Хорошо знакомый, но давным-давно забытый приземистый, усатый и чуть рябой персонаж расхаживал по знаменитому кремлевскому кабинету с трубкой в левой руке и вразумлял стоящих по стойке "смирно" генералов и маршалов. Вот их лица Паша не мог идентифицировать, военной историей он никогда не интересовался, да и трудно было в лицах актеров угадать реальных исторических персонажей. Но то, что это были, несомненно, прославившиеся полководцы говорил настоящий иконостас орденов на груди у каждого из актеров.

Прислушавшись к разговору на экране, Паша неожиданно заинтересовался.

"Товарищ Ильичев на сто процентов уверен в решимости северных американцев применить атомную бомбу, — с нажимом выговаривал актер. — Мне кажется, что такой шаг они предпринять вполне могут. Это в характере наших бывших "друзей" — бить изо всех сил по тем, кто не сможет ответить. Мы в этой войне не участвуем. Разве что иной раз отгоняем самолеты американцев, приближающиеся к нашим границам и границам дружественной Манчжурии…"

Вождь хитро ухмыльнулся, и прошел от стола к входной двери. Камера напряженно и тщательно следила за его движениями: мягкими, плавными, но — неожиданными.

"Как же мы должны отреагировать, если совсем рядом с нашей землей будет взорвана такая бомба? Какие у вас предложения, товарищи?"

Военные не успели еще и рта раскрыть, как вдруг заговорил еще один персонаж, спокойно сидящий возле длинного приставного стола и как бы со стороны наблюдающий эту сцену. С первого взгляда Паша даже принял его за какого-то помрежа, случайно влезшего в кадр. Но таких ляпов в серьезном кинопроизводстве не бывает…

"Вариант, что мы промолчим, как я понимаю, не рассматривается?" — спросил коренастый мужчина в странного покроя распахнутой кожаной куртке. Он, в пику военным, смотрел прямо перед собой, в стол, и перекатывал по нему пальцами левой руки несколько остро отточенных карандашей.

"Не рассматривается! — жестко, но негромко сказал Вождь. — Ответить мы должны".

"Да простят меня военные товарищи, — сидящий поднял в камеру ясные голубоватые глаза. — Но, кажется, у американцев совсем рядом с полуостровом сосредоточена авианосная группа? А еще — сам пехотный корпус генерала Макартура сосредоточен на очень небольшой площади. Тут вам не российские просторы…"

"Вы предлагаете нанести бомбовые удары по американцам?" — спросил кто-то из маршалов, но камера не задержалась на нем.

"Зачем же просто бомбовые? — сделал вид, что очень удивился сидящий. — У нас тоже есть атомное оружие. Пусть американцы и не знают об этом. Пусть будет для них сюрприз…"

"Это же прямая война…" — нерешительно произнес кто-то из генералов.

"Война? — сидящий удивленно поднял бровь. — Воюют американцы только со слабыми. А мы должны показать силу, и такую, что б им не захотелось с нами воевать…"

"Товарищ Камов сказал правильно, — вмешался в разговор Вождь, до этого момента как бы со стороны внимательно вслушивающийся в короткую перебранку. — Показать силу, остановить северных американцев в Корее и заставить их уйти без продолжения войны".

Кадр сменился и теперь под крылом самолета, под печально-торжественную музыку, простирались горы, изрезанные узкими, зеленеющими долинами, потом пейзаж изменился на руины большого города. Голос за кадром пояснил: "25 июля 1948 года североамериканская военщина нанесла атомный удар по Сеулу, занятому несколькими днями ранее бойцами Народно-освободительной армии. В результате атомной бомбардировки погибли около пятидесяти тысяч мирных жителей, еще не менее сто тысяч скончались позже от ранений, лучевой болезни, недостатка медицинской помощи…" Трагическая музыка постепенно перерастает в бравурную, идет панорама морского побережья, и — дальше, дальше-дальше, в открытое море уносится самолет с камерой на борту.

"27 и 28 июля по решению советского правительства были нанесены ответные удары по американским и южно-корейским военным, принимавшим участие в конфликте". Под крылом самолета, будто игрушечные, видны боевые корабли: авианосец, линкор, несколько тяжелых крейсеров, десятки эсминцев сопровождения. Внезапно экран забеляет беззвучная вспышка. И уже следующим кадром камера показывает то, что осталось от авианосной группы: искореженный металл, медленно погружающийся под воду, призрачный водяной столб ядерного гриба чуть в стороне. "В результате атомной бомбардировки были уничтожены и приведены в небоеспособное состояние американская авианосная группа у берегов Корейского полуострова, американский экспедиционный корпус на территории Кореи, база американских вооруженных сил на острове Окинава, генеральный штаб и основной узел связи южно-корейских и американских войск".

…Паша, вздрогнув, широко распахнул глаза и, кажется, рефлекторно нажал кнопку переключения на пульте. На следующем канале худенькая девчушка в простых брючках и цветастой блузке пела цыганские романсы. И голос у нее был удивительно сильным, мощным и красивым по сравнению с невзрачным телом и одеждой. Заслушавшись, Паша подумал: "Мне все это приснилось, или здесь атомные бомбы швыряют без всяких проблем и боязни всеобщего уничтожения? А может, я ненароком во сне на фантастический фильм попал? Про вариативность истории? А все равно, интересно, что из всего этого получилось тогда, в конце сороковых…" Сейчас в новом для них с Анькой мире шел уже 1983 год от рождества Христова, ну, или новой эры, это уж как кому удобнее.

Окончательно стряхнув с себя полудрему и наслаждаясь романсами, Паша повнимательнее посмотрел на пульт. Анька говорила, что телевизор можно перевести в режим компьютера, войти в местный аналог интернета, посмотреть там про Корейскую войну. Вот только поясняла она это всё второпях, утром, а уже после возвращения с прогулки ей было не до того. А все надписи на пультике — сокращенные, и аббревиатуры незнакомые, разве что понятно, как переключать каналы и прибавлять-убавлять громкость.

Впрочем, даже расшифровав вполне понятные любому сокращения "ВВ", "Паут", "Глоб", "Усл", Паша вряд ли смог бы так же свободно и непринужденно, как делала это Анька, пользоваться услугами местной сети. Все-таки от вычислительной техники он всегда был далек даже, как простой пользователь. Вот если бы понадобилось из простых подручных средств соорудить взрывное устройство или рассчитать пути отхода после правильно и во время произведенного выстрела метров этак с пятисот, или просто схватиться на ножах с парочкой шальных, упивающихся своей силой и безнаказанностью, парней…

Поэтому просто приглушив звук цыганских романсов, он отвлекся от экрана, поднял с пола пустой стакан и подошел к столу. Среди пары стаканов, тарелочек с недоеденными закусками, салфеток и вилок стояла недопитая до конца бутылка коньяка, кажется, третья… Паша налил янтарный напиток в стакан, повертел его в руках перед тем, как выпить, разглядывая зачем-то в тусклом свете экрана, но так ничего нового или необычного для себя не обнаружил.

12

…И был огонь — всепоглощающий, жадный, прожорливый, ненасытно пожирающий всё, до чего он мог дотянуться; дающий тепло и свет, приносящий боль и смерть. Всё было в этом неистовом пламени… И был огонь…

…впереди, чуть в стороне от дороги, горел костер. Впрочем, и не костер вовсе, так — костерок, да и не горел, слегка мерцал в темноте догорающими угольками с трех поленьев. Как и договаривались раньше, Анька неторопливо пошла вперед, к огню, а Паша исчез в темноте за её спиной, как и не было его вовсе на дороге. Крупный, слегка неуклюжий на вид, внешне медлительный Паша преображал при необходимости, превращаясь в матерого хищного зверя. Так косолапый и неуклюжий медведь, кажущийся забавным и безобидным на цирковой арене, становится смертельно опасным, когда выходит на охоту.

Анька подошла к костерку и остановилась напротив тройки молодых, сопливых ребят, неряшливых, расхлябанных даже внешне, для чего-то делающих вид, что они несут здесь, у огня, караульную службу — наблюдают за дорогой.

— Ой, девка! — в дурашливом восторге негромко вскрикнул один из караульных, вглядываясь через огонь на Аньку.

— Гы, точно! — подтвердил второй, отставляя в сторону зажатую между колен винтовку, похоже, германского происхождения.

Третий промолчал, но по всему было видно, что любое слово давалось ему с трудом. Узкий лоб, отвислая нижняя губа, капля под носом… "Какой дебил этому дебилу винтовку дал? — подумала Анька. — Да еще в караул поставил?" В этот момент далеко в стороне раздались хлесткие винтовочные выстрелы, но никто на это и внимания не обратил. Подумаешь, стреляют. Так ведь явно беспорядочно, в белый свет, как в копеечку, хулиганят братишки, небось, или кто перепил на постое… Деревня-то рядом, там весь отряд инсургентов и остановился, а им вот выпало из себя часовых изображать, как самым молодым и бестолковым.

— Побалуемся, что ль? — решил сначала поговорить первый из караульных, приподнимаясь с чурбачка, неведомо как оказавшегося здесь и еще не сожженного в самом начале ночного дежурства.

— Побалуемся, — согласилась Анька, шагнув поближе.

Третий, молчаливый, промычал, загукал что-то неразборчивое и встал, роняя винтовку чуть ли не в огонь. Анька едва сдержалась, что б не фыркнуть презрительно. При всей её недавней любви к нестандартному сексу на зоофилию девушку никогда не тянуло… а этот, молчаливый, если и походил на человека, так только внешне, оставаясь изнутри обыкновенным прямоходящим животным. Двое инсургентов посообразительнее начали расходиться, огибая костерок слева и справа, третий, торопясь, шагнул прямо через огонь и оказался совсем рядом с девушкой. Подождав, пока подойдут и чуть отставшие его товарищи, Анька, как бы нехотя, потащила из-за спины руки… В левой она держала всем хорошо знакомую гранату системы Лемона в страшной, рубчатой оболочке, а в правой поблескивало кольцо от гранаты.

— Ты-ты-ты… — неожиданно стал заикаться первый. — Ты сдурела, девка?!!

— А хоть бы и сдурела? — весело согласилась Анька. — Кольцо вытянула, до трех досчитала, а потом усики-то и зажала, это как считается — сдурела или не очень?

Запал гранаты горел четыре секунды, так что теперь стоило Анька просто разжать пальцы, и взрыв прогремел бы мгновенно. Караульные замерли, не понимая, что же им сейчас делать? Бежать бесполезно, кидаться на землю — тоже, граната на двух шагах сделает фарш из тебя в любом положении, хоть стоячем, хоть лежачем. Да в стоячем даже и лучше, сразу с концами, в темноту вечности, как говорят атеисты, в ад или в рай, как твердят верующие. А лежачему-то перебьет позвоночник, и будешь последние недели жизни пускать слюни на неподвижные ноги или орать от боли.

— А ты чего это? — попробовал прояснить ситуацию первый, видимо, лидер среди своих товарищей, ну, или самый бойкий на язык.

— Так сами ж побаловаться звали? — сделала удивленный вид Анька. — Вот и побалуемся…

— А ты ведь тоже… того… если что… — косноязычно скорее от природы, чем от испуга, сказал второй инсургент.

— А я не собираюсь жить вечно, — веско ответила Анька, подумав, что вряд ли кто из присутствующих поймет всю глубину её сентенции.

Они и не поняли, застыв в нелепых позах. И в это мгновение совсем рядом, в двух десятков шагов от костерка, раздались негромкие хлопки выстрелов. Бах-бах-бах… Караульные даже не дернулись на звук, настолько он не походил на громкоголосый бой винтовок или наганов. А еще через пяток секунд из темноты за спинами растерянных инсургентов появился Паша, прижимая к рассеченной брови чистую тряпицу, служащую ему в обиходе носовым платком.

— Ну, как? — спросила Анька, теперь полностью игнорируя присутствующих молодых инсургентов.

— Проспорил, — вздохнул Паша. — Ты, как всегда, права. Их там шестеро было, в настоящей-то засаде. Вот и пришлось пострелять, иначе б кто-то да ушел…

Услышав за своими спинами такие слова, попавшие со всех сторон в беду караульные только и смогли, что невнятно замычать и загукать с полуоткрытыми ртами.

— А бровь рассек — бодаться опять полез? — уточнила Анька, зная любимый прием Паши в ближнем бою — удар головой в лицо.

— Пришлось, — развел Паша руками, отрывая тряпицу от брови.

Ничего страшного на его лице Анька не увидела, обычное, даже в чем-то привычное рассечение, которое заживет через пару дней.

— Ладно, а вот с этими-то что теперь делать? — спросила она, тыча гранатой в ближайшего к себе караульного.

От этого жеста, от зажатой в руке гранаты, от появившегося за спиной неизвестного, только что, по его словам, перебившего основную засаду, инсургенту захотелось закрыть глаза и бежать, сколько хватит сил, до самого горизонта. Но испуг сковал мышцы, даже пошевелиться мальчишка не смог и успел ощутить только, как что-то теплое потекло по его ногам от пояса вниз, в разбитые, едва пригодные к носке сапоги.

Паша пожал плечами. Ему в самом деле вопрос был непонятен, да и зачем его задавать было — непонятно вдвойне. На войне врагов убивают, и неважно, что он попался сонный и беззащитный. Проснувшись и взяв в руки винтовку, инсургент попытается убить тебя, так что не надо давать ему шансов на эту попытку.

— Ну, и ладно, — поняв бессловесный ответ Паши, пожала плечами Анька. — Пусть так, а то еще вот расплодятся такие дебилы, если им волю-то дать…

Она, легонько размахнувшись, кинула через костер Паше гранату. Конечно, это была пустая оболочка, даже запал в ней стоял сгоревший. Не такая уж отважная и бесшабашная Анька, что бы рисковать жизнью там, где можно просто сблефовать и взять противника на испуг. А испуг у часовых никуда не делся. Они, даже не отшатнувшись, помертвевшими глазами проводили летящий чугунный кругляш…

Паша шагнул вперед, ловко поймал левой рукой имитацию гранаты, а в правой, выскользнув из рукава куртки, появился длинный, в британский фут, тонкий стилет с вороненым клинком. Его и не видно было в темноте, только знающая про это оружие Анька поняла, что будет сейчас делать Паша.

Тот самый караульный, что первым окликнул девушку, первым же двинулся к ней, умер, так и не поняв, откуда пришла к нему смерть. Тонкий, граненый клинок прошел сквозь задрипанную шинелку с чужого плеча, никогда не стираную гимнастерку, нательную рубаху и тонкий слой мышц и кольнул его прямо в сердце. Караульный на вдохе упал лицом прямо в костерок, подняв сноп искр.

Второй дернулся было, но так и не смог сообразить, куда же ему бежать отсюда, из ловушки, в которую сам же и залез, если бежать уже некуда, да и некогда. И только третий, дебильный, продолжал стоять напротив Аньки, как и стоял, недоумевая, что же это такое непонятное происходит вокруг.

Девушка отвернулась и отошла подальше от костерка, к дороге. И уже через полминуты к ней присоединился Паша, повесивший на каждое плечо по трофейной винтовке, а третью неся в руке.

— Давай помогу, — предложила Анька, тут же забирая у Паши пару трофеев.

Он отдал их, ни слова не говоря. Все-таки бой еще даже не начинался, и руки лучше было иметь свободными, да и изрядно громоздкими были эти германские "маузеры" десятилетней давности изготовления.

— Паша, вытащил бы ты этого из костра, — Анька брезгливо повела носиком. — Сейчас же столько вони будет, сами и задохнемся…

— Ты как всегда права, — вздохнул Паша и вернулся к затухающему огню.

В этой войне ни секунды, ни минуты ничего не решали, если только бойцы не сходились в рукопашной лицом к лицу. Иной раз ничего не решали и часы задержек и опозданий. Воевали здесь неторопливо, основательно, без беготни. Да и какая могла быть торопливость, если самым надежным средством связи так и оставались фельдъегеря с пакетами, а телеграф и радио в любой момент могли оказаться захваченными противником и передавать фальшивки.

Но тем не менее, Паша возвратился быстро. Для него вытянуть из огня тощее тельце караульного — раз плюнуть. Да и неприятно было задерживаться возле начинающего обугливаться трупа.

Тщательно вытирая руки всё тем же, окровавленным носовым платком, Паша спросил:

— Идем докладывать Крылову?

— Да я лучше сам пробегусь, доложу, — подал голос третий участник вылазки, все это время скрывающийся в темноте, подальше от разгромленного поста.

Он выполнял ту же роль, что и перебитые Пашей шестеро инсургентов в засаде за костерком — прикрывал тыл и являлся "стратегическим резервом". Сейчас же, ощущая спокойствие за конечный результат их рейда, этот уже немолодой боец подошел поближе и с каким-то затаенным восхищением посматривал на Аньку и Пашу. Еще бы, за пару минут успокоили девятерых, а сами целехоньки и даже, кажется, не запыхались. Такое в ночной разведке нечасто случалось на его памяти.

— Ну, пробегись, только аккуратно, — согласилась Анька, играя роль неформального командира в тройке. — А мы тут приглядим, мало ли что…

После засады, выставившей наубой троих бестолковых пацанов, от инсургентов можно было ожидать и других неприятных неожиданностей.

Шагнув на обочину, Анька сбросила в траву винтовки и аккуратно присела рядышком, подтянув колени к подбородку…

…Неторопливость войны не отменяла её неизбежности, и вот уже часа через полтора деревня, которую охраняли убитые Пашей часовые, пылала. Никто не поджигал специально избушек и овинов, надеясь, что они еще послужат именно им, а никак не противнику. Но вот беда — в суматохе тревоги кто-то уронил на пол зажженную лампу, потек по избе горящий керосин. А кто-то другой, пальнув в силуэт инсургента, мелькнувший на миг в едва освещенном окне, попал в лампадку перед маленьким скромным иконостасом. И потекло горящее масло…

Орали, голосили и истошно визжали, забивая голосом грохот винтовочных выстрелов, бабы, отчаянно, предчувствуя смертный час, мычали коровы и ржали лошади, в один миг оказавшиеся в центре огненной стихии.

Распавшийся на отдельные перестрелки, бой то затихал, то с новой силой возобновлялся на окраинах деревни. Зыбкий, мрачный свет от пожарища разгонял ночную темноту, не давая противникам возможности оторваться друг от друга, скрыться в ночи и прекратить взаимное истребление.

Ни Анька, ни Паша в атаке на деревню не участвовали, комбат Крылов не то, что бы очень уж берег своих гостей, но зря под пули не подставлял, понимая, что пользы от парочки дополнительных штыков при штурме будет немного, а вот в разведке и планировании без Аньки и Паши просто не обойтись.

Расположившись возле импровизированного штаба батальона, чуть в стороне от десятка повозок самых невероятных фасонов и размеров, Паша расстелил прямо на траве лоскут и раскладывал на нем детали своего пистолета, тщательно протирая их. Умыкнувшая где-то "летучую мышь" — ну, не без света же сидеть, в самом деле! — Анька бездумно поигрывала любимой игрушкой: вертела в руках свой маузер. Так заведено было с давних времен, если кто-то чистит оружие, даже и в полной безопасности, на постое или отдыхе, другой непременно находится поблизости, страхуя безоружного товарища.

На сосредоточенном лице Паши поигрывали отблески огонька керосиновой лампы, со всех сторон к повозкам подступал сумрачный, предрассветный лес, совсем рядом, в десятке шагов, хмурый Крылов выслушивал донесения посыльных, иногда отдавал короткие, деловитые команды, больше похожие на расчетливые просьбы, чем на командирские приказы.

Паша отвлекся, потянулся в карман куртки за флакончиком какого-то особого, только для своего пистолета используемого масла, и, глянув на Аньку, сказал:

— Знаешь, так сильно хочется, что бы когда-то мне или тебе всё это приснилось…

13

Анька проснулась как раз в момент захода солнца, когда темнота по южному резко, за минуты, упала на город, скрыв старые азиатские строения, высокие заборы, неширокую рыночную площадь, обуглившееся, выжженное пятно на месте трущоб у древней городской стены, европейскую гостиницу. Яркие и удивительно близкие звезды засияли в небе, но уже навидавшаяся во время перехода с Крыловым такой пустынно-астрономической красоты Анька совершенно ими не интересовалась.

А заинтересовалась она первым делом остатками коньяка. Это Паша предусмотрительно заначил почти целый стакан, понимая, как тяжело будет девушке через несколько часов. Сам же заботливый её мужчина безмятежно спал, пристроившись рядом, но так, что Анька даже и не почувствовала его присутствия в постели.

"Х-м-м, уже в мыслях его называю "мой мужчина", — подумала девушка. — Это симптом, и отнюдь не похмельный. Потому как похмельный называется синдромом, это я точно помню…"

Не одеваясь и даже не задумываясь, как это может выглядеть со стороны, она прошлепала босыми ногами к столу, поморщившись, глотнула из заботливо подготовленного стакана граммов сто отличной янтарной жидкости, плюхнулась на стул и поискала глазами сигареты.

После первого десятка затяжек жизнь показалась Аньке уже не такой странной, запутанной и необъяснимой, как несколько часов назад. И перстенек уже не казался волшебным кольцом, таскающим её по разным мирам с единственной целью — найти его и водрузить обратно, на средний палец левой руки.

"Это просто нервы, — подумала девушка, — нервы, а может и ПМС, а я расслабилась и с перепугу нажралась, как свинья…"

В голове после выпитого удивительным образом прояснилось, будто кто-то провел влажной тряпкой по запыленному, забрызганному грязью стеклу. Анька обернулась к едва мерцающему в темноте экрану странного комбайна из телевизора и компьютера. Укладываясь подремать, Паша предусмотрительно не стал его выключать, только убавил яркость и звук до минимума, что бы не мешали отдыхать и ему самому, и его женщине, уснувшей раньше. Подхватив пульт, Анька решительно защелкала по программам, сама еще не понимая, чего хочет найти. Похоже, старая привычка иметь в комнате работающий "для фона" телек никуда не делась после полугода, проведенного в мире, где простейшая радиостанция казалась чудом техники. Впрочем, там, у Крылова, Аньке очень понравилось. Даже казалось иногда, что она в самом деле нашла свое место среди неторопливых, хозяйственных, рассудительных бойцов за лучшую долю человечества. Там не приходилось притворяться кем-то, а надо было быть только самой собой. Там ценили простые вещи: умение во время метко стрелять, храбрость, но не безрассудство, сметливость, но не заумь. Там варили в общем на полсотни бойцов котле вкусный кулеш, какого не найти даже в самом изысканном ресторане, потому как в ресторан приходят после рабочего дня, проведенного в офисе с кондиционерами, секретаршами, кофе и чаем, а кулеш ели, нет — лопали, уплетали за обе щеки — после дневного изнурительного перехода по пустыне или после боя, в котором раз за разом недосчитывались боевых товарищей.

От таких мыслей Аньку отвлек неожиданный пейзаж на экране. По заснеженному полю, к видневшему в отдалении перелеску, скакала кавалькада всадников в старинных одеждах, в окружении русских борзых. Едва слышно из динамиков доносился посвист, громкие вскрики, отрывистый лай.

"Хочу туда, в зиму, в снег, — подумала Анька. — Так давно снега не видела, просто жуть. И вот опять в пустыне оказались. И что же теперь нам делать? Притворяться "бродягами"-туристами, про которых мы сами ничего не знаем? Или пойти все-таки в комендатуру? С повинной… Похоже, за психов нас тут не примут, но — под колпак посадят, это точно. Всем же интересно будет, как мы из мазара вышли…."

На экране, в снежной пыли, метались кони, собаки, волки, лисицы… Похоже, это был научно-популярный фильм о зимней псовой охоте, или нечто художественное, с претензией на документальность. Но Аньку жанр не особо интересовал. Привлекал только снег, мороз и добротные, теплые одежды персонажей.

Вздохнув, она вывела в правый нижний угол экрана часы. Всего-то половина двенадцатого, впереди целая ночь, а она, как на грех, выспалась. Лениво потянувшись, Анька допила остатки коньяка и, сбрасывая с себя оцепенение, чувство безысходности и легкое похмелье, направилась в ванную, что бы освежиться и привести себя в относительный порядок. А то мало ли — Паша проснется, а она сидит тут в чем мать родила, лохматая, грязная, да еще и помятая после сна, как матерая алкоголичка… О том, что Паша видел её в гораздо менее привлекательном виде, Анька не думала.

…Выходя из-под прохладного душа, с вычищенными зубами, благородно взъерошенными короткими волосами, завернутая в широкое, от шеи почти до колен, полотенце, Анька застала в комнате проснувшегося Пашу. Уже за чистым, прибранным столом, без намеков на пьянку, над чистой пепельницей, спокойно покуривающим и поглядывающим краем глаза в телевизор.

— Паштет! Тебе привет, — пропела Анька, устраиваясь напротив него на втором стуле. — Как думаешь, в этом занюханном азиатском городишке на краю вселенной можно найти хоть какое-то ночное развлечение?

— Вряд ли, — серьезно покачал головой Паша. — Мне кажется, тут ложатся спать всем городом сразу после заката. Исключение — военные патрули.

— Ну, раз военные патрули ходят, то они должны где-то и отдыхать? — сделала логический вывод Анька.

— Отдыхают они, скорее всего, в караулке, — вздохнул Паша. — Или прямо в комендатуре. Вряд ли тут для них круглосуточные бары со стриптизом открыты. Кстати, и стриптизерш тут не найдешь, не тот менталитет у населения.

— Слова какие умные стал говорить, — подколола его Анька. — Стриптиз, менталитет… А как думаешь, наша столовая, при гостинице, может ночью угощать патрульных кофиём или какавой?

— Может, — согласился Паша. — Вот тут ты права.

— Тогда почему ты еще сидишь? — уточнила Анька, сбрасывая на кровать полотенце и принимаясь одеваться.

— А что мне делать? — не понял Паша.

— Собираться, естественно, — насмешливо фыркнула Анька.

Одевалась она по-солдатски, быстро, ловко, умело, и когда Паша притушил сигарету и встал со стула, Анька уже прилаживала под мышкой маузер на ременной петле.

В коридорчике при выходе из номера и в холле, на рабочем месте Нины Петровны, они не встретили никого. Но в столовой оказалось на удивление многолюдно. Кроме уже знакомых по завтраку блондинке и блондину за соседними столиками расположилась компания каких-то явно штатских людей, горячо обсуждающая что-то свое, заветное, жутко интересное только в этом узком кругу. Судя по загару, сильной небритости мужчин и огрубевшим ладоням у всей компании, включая нескольких женщин, эти люди вряд ли просиживали целыми днями в кабинетах с кондиционерами. Кроме них, в уголке пристроились трое офицеров, выпивающих точно такой же коньячок, что Анька с Пашей несколькими часами ранее потребляли в своем номере. На столе перед офицерами были разложены карты, но не топографические, а обычные, игральные. "Как забавно. Развлечения гарнизонных офицеров, похоже, не меняются, невзирая на другие особенности миров, — подумал Паша. — Вот только игры, наверное, разные".

Еще один столик занимала компания явно патрульных. Трое солдат, сержант, офицер, все при оружии, в камуфляже, запыленные, явно совсем недавно пришедшие с темной улицы. Они поставили под стулья свои глубокие шлемы-каски в пятнистых чехлах, сложили в них отстегнутые от пояса длинные ручные фонари, сигнальные гранаты и фальшфейеры, прислонили прямо к столу длинноствольные штурмовые винтовки, расстегнули воротники комбинезонов и слегка закатали рукава. То ли таковой была форма одежды "для отдыха", то ли патрульные просто бравировали в присутствии офицеров явно старших по званию, чем их начальник. Солдаты пили что-то пенистое и светлое, скорее всего, пиво, а офицер — простую воду. Вот он-то и обратил внимание на вошедших и устроившихся за столиком Аньку и Пашу особое внимание. Ну, естественно, кроме официантки, которой это было положено по должности… Надя, видимо, вчера отработала свою смену, по суткам у них или как, и сейчас в зале крутилась туда-сюда высоченная и очень крепкая на вид спортсменка лет двадцати, или даже моложе.

"Волейбол-баскетбол, — определил про себя Паша. — Ну, или прыжки в высоту, на худой конец… А может — всё это сразу… но только не профессионалка… мышцы не те… и движения…" Впрочем, Паша мог и ошибаться, его общение с профессиональными спортсменами было сильно ограничено бывшими боксерами и футболистами, да и то в основном на последней стадии запоя.

А девушка тем временем как-то очень грациозно и ловко для своего роста передвигалась от столика к столику, с картежниками пошутила, белобрысой парочке принесла затребованные ранее блюда, патрульным просто мило улыбнулась, пока, наконец, не добралась до Аньки с Пашей.

— Привет от Нади! — сказала она, вольготно, но без малейшей тени наглости и панибратства усаживаясь на свободный стул. — А я — Марина. Я тут всю ночь и завтра до вечера буду. Вам покушать сейчас хочется или просто посидеть-отдохнуть?

— Просто отдохнуть, — кивнул Паша. — На ночь как-то вредно объедаться…

Анька фыркнула на такую забавную от Паши заботу о здоровье, но по части меню поддержала его полностью:

— Продолжим коньячком, да, Паштет? Ну, и чего-нибудь легкое перекусить, типа манной каши…

Девушка, видимо, этот анекдот не знала и с легким недоумением уставилась на Аньку. Пришлось той и анекдот рассказать, и настоящий заказ изложить. Под коньячок Анька придумала черной икры, лимон и смесь кофейной и сахарной пудры, дабы этот лимон посыпать. Приготовившись услышать в ответ извиняющееся: "Этого у нас нет", или более простого: "Ишь, губу раскатали", Анька получила от Марины веселую, ласковую улыбку с привычной для сферы обслуживания фразой: "Минуточку…"

И в самом деле, через минуту, или чуть больше, на столике у них появился и коньяк, и икра в хрустальной вазе, выложенная на салатные листья, и кучка искусственного, дымящегося льда вокруг вазы, и аккуратно, тонко порезанный лимон, и плошечка со смесью кофейного порошка с сахарной пудрой именно в пропорции один к трем, как просила, гурманствуя, Анька.

Они успели под любимый анькин тост "ну, поехали…" выпить пару глотков из пузатых, широких бокалов, как к столу неторопливо подошел тот самый офицер из патруля, поначалу просто приглядывающийся к ним.

— Добрый вечер, — поприветствовал он Пашу и Аньку.

И хоть звучало это очень дружелюбно и вежливо, они напряглись слегка, ожидая чего угодно — от проверки документов до приглашения Аньки на первый же танец, когда раздастся в зале музыка. Впрочем, на строгую проверку документов этот неожиданный визит не тянул, сержант и солдаты продолжали сидеть за своим столиком и пить свое пиво.

— Позвольте, я ваши посиделки собой разбавлю? — спросил офицер с достоинством и в то же время — внутренним волнением, а вдруг откажут, хорошо читаемом на его лице.

Глядя на широкоскулое и простое его лицо, короткие, армейским ёжиком, светлые волосы, обычные, без хитринки и притворства серые глаза, Паша сообразил, что офицеру-то просто некуда здесь податься. В компанию картежников, видимо, он сам не хотел, к загорелым, продолжающим бурную дискуссию штатским его бы вряд ли взяли, блондин и блондинка смотрелись так обособленно от всех, что и мысли присоединиться к ним почему-то не возникало. А пообщаться офицеру с тремя маленькими звездочками на полевых погончиках очень хотелось. Тем более, с новыми, свежими людьми.

— Разбавлять не надо, — сказал Паша. — А вот выпить вместе мы не против…

— Старший лейтенант Вяземский, — представился офицер и тут же прихвастнул: — Ну, и конечно по всей армии меня зовут поручиком Ржевским…

— Славная ассоциация, — хмыкнула Анька, — вот только за что так прозвали?

— Увы, или к счастью, но не за пошлость, — усмехнулся Вяземский. — Старлей — это в царской еще армии — поручик, а Вяземский, Ржевский — это ж рядом совсем… Вот и прозвали.

— Присаживайся, поручик, — пригласил по-простому Паша, сразу переходя на "ты", внешне этот офицер был помоложе него лет на десять.

Марина, тут же появившаяся возле столика, поставила третий стакан и запросто поинтересовалась у Вяземского, оказавшегося Валерой, чем он будет закусывать…

— Да, наверное, тем же самым, — обвел он рукой стол, — раз в гости-то напросился…

Отказавшись от дополнительной закуски, от второй бутылочки коньяка старлей не отказался. И даже решительно списал все расходы на свою "элку".

— Тут ведь разницы большой нет, — пояснил он, прикладывая собственный идентификационный прибор к блокнотику Марины. — Просто у нас в армии резерв небольшой появится, когда вы уедите…

Паша не стал углубляться в детали армейской запасливости и тонкости безденежных расчетов, просто разлил коньяк по фужерам и предложил:

— За знакомство!

Вяземский с удовольствием выпил, до дна, как нормальный человек, без всякого гурманского смакования и мелких глоточков и, слегка закатив глаза от удовольствия, пояснил:

— У нас смена закончилась. Сейчас бойцы отдохнут после улиц и — в казарму, а я, получается, до самого завтрашнего обеда свободен. Хочется немного пообщаться.

Здесь ведь русских людей — по пальцам посчитать. Все офицеры в основном на границе, там и лагеря временные соорудили, и технику там же обслуживают, сюда так наезжают — раз в год по обещанию, в основном снабженцы и технари-специалисты. А тут — комендантские, да вот еще, — он кивнул на разгорячено спорящую компанию, — археологи. Они ребята, конечно, хорошие, но уж больно в своё дело упертые, одно слово — научники. Разрыли тут парочку каких-то склепов, вот уже вторую неделю спорят, кто ж там лежит и когда положили. Послушать их, так ничего интереснее в этой жизни нет, чем древние косточки перемывать…"

Паша, скорее по привычке, чем по необходимости, внимательно, но незаметно огляделся. Никто из присутствующих не заострил свое внимание на то, как Вяземский подсел к ним за столик, хотя, кажется, блондин проводил его незаметным, профессиональным взглядом и что-то сказал блондинке, своей спутнице.

А тем временем "поручик Ржевский" пользовался возможностью выговориться, получив в лице Аньки внимательную слушательницу, готовую кивать и поддакивать, иной раз даже задавая вообще-то ненужные наводящие вопросы.

— С комендантскими проще, ведь я и сам комендантский, но чуток по другой линии, но они уже начинают надоедать. Весь день толчешься с ними в одном здании, вместе обедать ходим, за обеденным столом вопросы иной раз решаем, а потом вечером — всё те же лица. Да еще к тому же — все мужского пола.

Да, командарм у нас суровый, особенно по женской линии, ну, то есть, если хочешь, то привози жену, невесту, просто подругу, хоть гарем тут разводи во внеслужебное время, у него самого такой маленький гаремчик есть, но вот что бы за казенный счет… Он ведь даже машинисток и телефонисток из армии сократил. Теперь офицеры сами бумаги на "вовках" составляют, сами связь поддерживают. Представляете, каково в войсках, там ведь не до новинок техники, там главное — боеготовность… а тут получается, что после целого дня на полигоне, в танке, садиться за клавиши и списание солярки оформлять.

Хорошо, в последнем призыве много грамотных ребят пришло, но и их тоже всех за "вовки" не посадишь, обижаются. Мы, мол, танкистами служить призывались, а не писарями…"

…Уже минут через двадцать непринужденной болтовни Вяземский настолько освоился в компании, что решился попросить Аньку:

— А не покажешь своё оружие?

— Какое? — округлила удивленные глаза девушка. — Главное женское при Паше показать не могу, заревнует…

Вяземский захохотал было, но сам же себя и оборвал, закашлявшись и смутившись.

— Ну, что ж ты меня так… я про то, что под курткой у тебя… извини, конечно, за наглость…

Паша напрягся, но вокруг по-прежнему было безмятежно спокойно, да и не арестовывают так, просто попросив показать пистолет. Что-то тут не то, но что?

Анька, слегка завозившись, ведь выпила-то уже не мало, отстегнула от ремня маузер и небрежно положила на стол: вот он, мол, смотри и завидуй.

То, что старлея захлестнула настоящая волна зависти, Паша почувствовал сразу. Это было светлая, белая зависть коллекционера или, как минимум, знатока, увидевшего мечту своей жизни в чужих, но достойных руках.

— Боженьки мои, — Вяземский, кажется, едва не перекрестился, но протянул руку и коснулся оружия. — Настоящий, рабочий… Никогда бы не подумал, что такой увижу своими глазами… Я ведь тут пристрастился к раритетам. Оружие в Белуджистане попадается такое древнее, что, кажется, еще монголы этими саблями воевали. И огнестрел хорош. Сам лично английское ружье нашел аж девятнадцатого века. И — представьте — в хорошем состоянии. Ну, конечно не то, что твой пистолет-карабин…А где нашла? Ой, только не подумай, я ж понимаю, что "рыбные места" никто не сдает, просто интересно, здесь? в Белуджистане? или в другом месте?

— В другом, — ответила слегка растерявшаяся от такого шквала эмоций Анька. — Севернее… и далеко отсюда.

— Не возражаешь, я его в руках подержу? — спросил Вяземский с надеждой.

— Только аккуратно, — предупредила Анька. — Заряжен и патрон в стволе. Я всегда так ношу…

— Он — боевой? стреляет? — еще больше удивился старлей. — Не может быть… Как ты умудрилась? Восстанавливала сама? Или кто помогал? а патроны? наши разве подходят?

— Какие это наши-то? — вмешался в разговор Паша, что бы предотвратить возможную непонятку, они ведь не знали, что за пистолеты сейчас на вооружении у армейских офицеров.

— Наши это 7,62 на 25, ТТ-шные, стандарт аж до военных времен, — чуток отвлекаясь от созерцания маузера, пояснил Вяземский. — Под них же и "стечкин" сделан… А ты разве не знаешь?

— Да не специалист я, — улыбнулся в ответ Паша. — Это вот Аньке с её пушкой повезло, а мне так и без особой нужды все эти пистолеты, пулеметы…

— Вот это ты зря, — серьезно сказал старлей. — Здесь, да и вообще за границей, без оружия появляться не стоит. Это я вам, как специалист говорю…

— По чему специалист? — уточнила Анька.

— Как же? Я не сказал? — искренне удивился Вяземский. — Вот что значит — привык, что б меня узнавали… начальник я особого отдела комендатуры. Нам про эту вот заграницу положено побольше знать, чем простым людям.

Прикрыв губы фужером и делая вид, что глотает коньяк, Анька чуть мигнула Паша, сиди, мол, и обтекай постепенно. Нарвались-таки на главного городского контрразведчика. А Паша уже и без её тонких намеков обтекал, уж слишком не похож был их собутыльник на военного контрразведчика. Ни манерами, ни повадками.

— А что ж ты в караул-то сам ходишь? — поинтересовался Паша, тоже прихлебывая коньяк.

— У генерала Плещеева все ходят, — усмехнулся с нарочитой мрачностью старлей. — Обычай у него такой, даже интенданты караул несут, и военврачи, ну, эти, конечно, там, где безопасно, при штабе, но в нарядах весь офицерский состав. Да я, вообщем-то, и не знаю, где сейчас по-другому? разве что, генштабисты улицы не патрулируют…

…через пару часов, когда уже разошлись из столовой научники-археологи, они вообще ушли самыми первыми, видимо, просто запоздало поужинав, когда сержант-патрульный увел, с разрешения Вяземского, солдат отдыхать до завтрашнего обеда, когда покинули зал и белобрысые загадочные личности, а остались только неисправимые картежники, старший лейтенант, наконец-то, решил, что настала пора и ему откланяться. Правда, перед этим он долго упрашивал Аньку попробовать стрельнуть из маузера прямо здесь и сейчас, гарантируя своей должностью, что ничего плохого не случиться и претензий за такую легкую шалость никто им предъявлять не будет. Слегка помучив контрразведчика, Анька согласилась, и, приоткрыв окно, он с восторгом пальнул из раритетного для него оружия в корявое абрикосовое дерево, притулившееся на маленьком заднем дворике гостиницы.

Игравшие в карты офицеры, кажется, даже и не заметили стрельбы, разве что — глаза скосили в сторону окна и тут же вновь уткнулись в карты. А вот выскочившую на шум выстрела Марину старшему лейтенанту пришлось успокаивать и словами, и своим собственным видом. Проводив обратно, в подсобку, удовлетворенную пояснениями официантку, Вяземский договорился с Анькой, что завтра же, после обеда, съездит с ней, ну и с маузером и Пашей, конечно, на стрельбище. Что бы своими глазами посмотреть на легендарные способности К-96.

— Интересно, куда и как он доберется глухой ночью да еще и подвыпив? — спросил Паша, когда Вяземский, горячо и искренне поблагодарив за прекрасно проведенный вечер, покинул столовую.

— А что ему с такой-то ксивой? — пожала плечами Анька. — Будь я тут начальником контрразведки…

— Потому и не дает бог бодливой корове рог, — проворчал Паша, все-таки, привычно недовольный навязанным знакомством.

Веселый и увлеченный старым оружием старлей ему понравился чисто по-человечески, но вот должность его, а главное — отношение к незнакомым и странным людям, не понравилось вовсе. Сейчас Паша находился под воздействием этих противоречивых чувств и ощущал себя немного дискомфортно.

— Грубый ты и ревнивый, как негритенок Отелло, — сказала Анька подымаясь из-за стола…

У дверей номера Паша насторожился. Там, за тонким дверным полотном, в предназначенном только им с Анькой помещении, находился кто-то посторонний. И Паша ощутил это шестым, седьмым, восьмым или как его не называй чувством, как частенько ощущал исходящую от людей опасность для себя или своей женщины. Впрочем, опасности-то как раз Паша и не ощутил. Только чужое присутствие.

Заметив, как изменилось поведение Паши, Анька рефлекторно, по привычке доверять своему мужчине во всем, вытянула из-под куртки вновь пристроенный туда при выходе из столовой маузер.

Не оглядываясь, зная, что Анька ведет себя правильно и разумно, сколько бы она не выпила, Паша отомкнул запертую дверь номера и шагнул в маленький, узкий коридорчик прихожей, расправляя плечи и чуть раздвинув в стороны руки, загораживая и без того большим своим телом следующую за ним Аньку.

В номере горел неяркий свет настенного бра, а посредине комнаты, отодвинув от стола подальше один из стульев, сидел тот самый белобрысый, запомнившийся Паше и Аньке еще по первому визиту в столовую, человек. Сидел он смирно, аккуратно положив руки на колени, как прилежный школьник. При более близком знакомстве оказалось, что лет ему около сорока, хоть и выглядит, как все блондины, помоложе. И сложен он отнюдь не для захвата возможных преступников, скорее уж — субтильно и сухощаво.

— Входите-входите, — пригласил белобрысый без всякой издевки в голосе. — В конце концов, это же ваш номер, а я только у вас в гостях, хоть и незваных…

И, поскольку входить тут было практически некуда, добавил:

— Присаживайтесь…

Анька, демонстративно, походкой модели на подиуме, подошла к кровати и вольготно расположилась на ней справа от сидящего, не забывая при этом держать его на прицеле. А Паша шагнул к столу, слева от белобрысого, и, выдвинув подальше второй стул, присел там.

Позиция оказалась полностью выигрышной для хозяев номера. Они не только при необходимости "брали в клещи" незваного гостя, но и доставляли ему определенный психологический дискомфорт в планирующемся разговоре. Ведь белобрысому придется обращаться то к Паше, то к Аньке постоянно вертя головой и не отслеживая и половины их реакции на свои слова. Впрочем, белобрысый маневр их оценил, слегка усмехнувшись и покачав головой. Видимо, он был готов и к такому повороту событий.

— Меня зовут Пухов, Егор Алексеич, — представился белобрысый. — Работаю старшим инспектором отдела контроля при Председателе Верховного совета. Нас еще называют "контролерами" или "ревизорами". А ваши имена я знаю. Фамилии и должности мне, думаю, ничего не скажут…

Настало время Паше и Аньке усмехаться и "держать паузу", потому как сказать Пухову в ответ пока было совершенно нечего. А тот неожиданно сменил тему. Да так, что ввел своих собеседников в легкий ступор.

— Маска-то у вас? В сохранности? — спросил Пухов.

— А куда она денется? — откашлявшись, что бы немного придти в себя, вопросом на вопрос ответила Анька. — В шкафу вон лежит, со старыми одежками…

— Я так и думал, — улыбнулся Егор Алексеевич.

— Вяземского ты нам подослал? — спросил, отвлекая на себя внимание, Паша. — И зачем же?

— Не подослал, а попросил пообщаться, — без тени улыбки в этот раз сказал Пухов. — Надо же было выяснить, что вы за люди, если люди вообще, и как мне с вами себя держать…

— Ну, и подслушивали весь наш разговор, естественно… — прокомментировал Паша.

— А как бы вы поступили на моем месте? — спокойно парировал Егор Алексеевич. — А теперь, наверное, можно и поговорить начистоту? В разумных пределах, естественно…

— То, что "мы пришли с миром" говорить не надо? — ядовито улыбнулась Анька, перехватывая инициативу.

Она очень не любила, когда её выводили из равновесия такими вот трюками, как вопрос про маску. Да и вообще всем поведением этого белобрысого дядьки.

— Не надо, — серьезно ответил Пухов. — Декларации о намерениях меня не интересуют…

Часть вторая

Мы играем

Во что захотим.

Мы упали

И летим, и летим…

А куда не знаем!

До поры, до поры.

Мы слепые

По законам игры.

"Агата Кристи"

1

Музыка оглушала, заставляла чувствовать себя погруженным полностью в мир звуков, упругих, как каучук, тесных, как новые ботинки, всеобъемлющих, как божий взгляд на грешную землю. В голове отдавались гулкие, для кого-то полные смысла слова, безукоризненным узором вплетенные в ритмичные аккорды.

Странная была песня. Можно было слушать музыку, забыв про вложенные в нее стихи, а можно — прислушиваться к полным смысла рифмам и строфам, забывая о мелодии и ритме. И еще… отлетая от замшелых кирпичных стен звуки заливали собой все пространство старого, лишь слегка, косметически, подремонтированного цеха, будто ледяная, свежая, но и вместе с тем застоялая вода глубокого черного омута, на дне которого бьют ключи. По заполненному музыкой пространству пустого цеха — лишь голые стены остались от знаменитой когда-то инструменталки — метались то яркие, будто вспышки салюта, то тусклые, будто подернутые дождевой пылью осенней ночи, разноцветные лучи софитов и сценических прожекторов. И эти дерганные, постоянно перекрашивающие людские лица в разные оттенки, лучи света создавали в цеху атмосферу ирреальности, некой потусторонности происходящего. Впрочем, свой весомый вклад в общее действо добавляла и песня…

На высоко, в три-четыре человеческих роста, поднятой от пола платформе, пританцовывая, нелепо изгибаясь и взмахивая руками, двигалась пара мальчишек, возрастом чуть за двадцать, длинноволосых и взъерошенных, а еще двое спрятались от жадных, ищущих глаз танцующих внизу, на полу цеха: один за нагромождением барабанов ударной установки, второй за чем-то похожим на синтезатор, но громоздким, увитым многочисленными проводами, уползающими, как невиданные змеи, куда-то прочь с платформы в темноту.

На покрытом плиткой из мраморной крошки серо-голубого оттенка с изморозью полу подпрыгивали, размахивали руками и ногами в такт музыке, выкрикивали что-то задорное и веселое сразу несколько сотен девиц и мальчишек от шестнадцати до двадцати лет: наголо обритых и коротко стриженных, лохматых, как музыканты, и со средней длины волосами, толстеньких, худых, красиво и не очень сложённых. Впрочем, некоторые из них лишь делали вид, что танцуют, совершая какие-то невероятно сложные, изломанные телодвижения и редко попадая в нужный ритм, а кое-кто, сгрудившись своей, отдельной компанией, громко переговаривался или молча получал удовольствие от музыки модной, редко выезжающей на периферию вокально-инструментальной группы.

По бывшему цеху волнами разливался запах молодого, здорового пота, недорогих одеколонов и духов, женской косметики, спиртного. Даже сильная, предназначенная для ликвидации совсем других, производственных запахов, цеховая вентиляция не справлялась, скорее просто перемешивая воздух в помещении, чем освежая его.

Широко раскрытыми глазами оглядывая совершенно невероятную по её сложившимся об этом обществе представлениям публику, Анька умело протиснулась среди танцующих к дальней, противоположной от входа стенке, где под ровным, неярким светом обыкновенных лампочек обосновался бар. "Буфет, — напомнила сама себе Анька. — Здесь нет баров, нет барменов. Есть буфеты: станционные, ресторанные, даже домашние и вот такие — на танцульках. А танцульки так и не получили буржуинских прозвищ: дансинг, дискотека… Нет тут "загнивающего влияния", вот так-то…"

Ловко пристроившись на высоком табурете, переплетя ноги так, что казалось будто одна обвивает другую, как змея ствол дерева, Анька благосклонно, но не свысока, тонко выдерживая нужную грань, кивнула молодому буфетчику в темно-синей блузе:

— Мальчик, налей-ка мне коньяку граммов сто, а лучше — сто пятьдесят, — попросила Анька, доставая из нагрудного кармашка модненького френча пачку местных сигарет.

Темно-синий мгновенно придвинул к ней по лакированной поверхности стойки прессованного хрусталя круглую пепельницу и уточнил:

— Какого именно?

— А у вас здесь такое разнообразие? — удивилась Анька, пошарив глазами по выставленным за спиной буфетчика и оригинально затененным разномастным и разнокалиберным бутылкам.

— Для вас — да, — спрятал чуть льстивую улыбку за легким наклоном головы темно-синий. — А молодежь обыкновенно коньяк не пьет, не доросли еще до таких напитков…

Прозвучало это очень по-хозяйски, мол, знаю, кому и что здесь наливать, кто какую дозу освоит, кому можно, а кому и нельзя повторить.

— Тогда — по твоему усмотрению, — кинула ответно Анька. — Я себя таким уж знатоком не считаю, чтобы просить только определенную марку…

Буфетчик отвернулся, быстро поколдовал над какими-то бутылками и фужерами, закрывая спиной поле своей деятельности, и через минуту продвинул Аньке по стойке маленький подносик. В пузатом коньячном бокале плескались сто пятьдесят граммов напитка, рядышком стояло маленькое блюдечко со свежим, тонко нарезанным лимоном и миниатюрной горкой сахарной пудры.

От удивления Анька округлила глаза и даже покачала головой. Пытаясь все принимать так, как оно есть в этом мире, она просто не могла ожидать такого сервиса в захолустном буфете провинциального танцзала, переделанного из освободившегося инструментального цеха. Ожидался скорее уж огромный выбор портвейнов и вермутов местного разлива, мутноватых и излишне крепких для обыкновенного вина.

Положив уже подкуренную сигарету в пепельницу, Анька обмакнула лимончик в белоснежную пудру, чуть помедлила и резко, в два глотка, выпила весь коньяк, закусив кисло-сладким лимонно-сахарным вкусом слегка обжигающий гортань напиток.

Буфетчик, искоса пронаблюдавший за процессом, сделал глазами "О!!!", Анька подмигнула ему и интернациональным жестом — большой палец вниз, в направлении рюмки — показала: "Повторить!" Требование её было тут же исполнено, но девушка не стала пить также поспешно и лихо вторую порцию коньяка. Организм еще только-только начал справляться с первой, от желудка к голове поползло приятное, мягкое тепло, глаза начала заволакивать легкая обворожительная дымка…

В этот момент на табурете напротив, прервав анькину начинающуюся маленькую эйфорию, очутилось нечто странное. Длинные, иссиня-черные волосы до плеч, коротко, почти наголо выстриженные виски, в художественном беспорядке тщательно взлохмаченные и стоящие дыбом пряди на затылке. Тонкие черные брови, особенно бросающиеся в глаза на бледном, почти белом от макияжа лице девушки, неожиданные густые темно-фиолетовые тени на веках, почти черная губная помада. И множество серег в левом ухе, и зачем-то вставленная в мочку правого крупная английская булавка. Одета девушка была в тесную темно-зеленую блузу, обтягивающую её худенькое тело так, что возбужденные крупные соски на маленьких грудках едва не разрывали материю. Такими же узкими, тесными были и черные брючки, заправленные в полусапожки, окованные декоративным металлом.

Коротко постриженная, одетая в бледно-сиреневый просторный френчик и излюбленную короткую юбку, с легким, отнюдь не "вечерним" макияжем Анька могла бы выглядеть рядом с этой девушкой не переодетой Золушкой на королевском балу, если бы не сильный уверенный взгляд, небрежные движения и внутренняя уверенность в собственном превосходстве над всеми, кто находится не только в этом зале, но и в сотне километров округи.

Внимательно оглядев крепкие, хоть и худые, загорелые пустынным еще загаром ножки Аньки и неизменные остроносые туфли на высоченном каблуке, девушка вдруг спросила:

— Ты ведь из наших? Я правильно угадала?

Анька отреагировала уголками губ, забавляясь тем, как же хочется девчонке, а теперь она разглядела окончательно свою визави, вряд ли ей было больше двадцати, как же ей хочется оказаться правой и первой опознать среди давным-давно знакомых и привычных лиц незнакомку своей ориентации.

— Да, девчонок я тоже люблю, — кивнула Анька. — Особенно, таких, как ты… простых и откровенных…

И наблюдая, как радостно засверкали глаза девушки, Анька подумала: "Сумасшедшее везение. Такое бывает разве что в бульварных романах и плохих детективах…" Фотографию именно этой девушки, вот только без такой экстравагантной раскраски и экзотической прически, Аньке показывали на днях. Среди множества других фотографий работниц и работников обогатительного комбината, вернее, той его части, что вплотную примыкала к "отвалам" временно неиспользуемой, переработанной породы. Отвалы эти рукотворными горами громоздились за официальной территорией комбината и носили не менее громоздкое наименование "Склады открытого хранения перспективных конгломератов редкоземельных полиметаллических руд". А если попроще, человеческим языком, то отвалы переработанной породы сохранялись здесь, на открытом воздухе, на будущее, когда новые технологии позволят извлекать из них все еще остающиеся после переработки и недоступные сейчас полупроводники и редкоземельные элементы. Присматривать за такими вот отвалами, вроде бы и не было необходимости, кому нужна временно, лет на тридцать-сорок, а может и больше, пустая порода, но и оставлять народное добро вовсе без учета и контроля было не положено.

Александра Васильевна Короткова как раз и работала учетчицей, кладовщицей и сторожем одновременно на этих отвалах. Официально её должность называлась гораздо мудренее, что поделать, беда бюрократии безжалостной рукой коснулась и этого мира, но весь комбинат звал Саню просто учетчицей, тем более, знали её с пеленок. Родители Александры всю жизнь отработали здесь же, отец в "горячем" цеху, мать — в транспортном. А их родители начинали еще со строительства самого комбината, привлеченные по трудовым направлениям от своих предприятий с берегов Клязьмы и Челябы. Таких рабочих династий в городке было полным полно, редко кто рвался из родного дома в Центр, тем более, в стране было не очень-то понятно, где же этот Центр находится. По старинке считалась столицей Москва, там же работал Верховный Совет, там же устроились Минобороны и госбезопасность, а вот министерство иностранных дел с военных еще времен обосновалось в Самаре, министерство среднего, средне-специального и высшего образования работало в Новосибирске…

— Ты здесь в командировке или по своим делам? — спросила Саня, продолжая бесцеремонно и решительно разглядывать анькины ножки.

— И так, и так… — уклончиво пожала плечами Анька. — От работы отдыхаю, а друзья попросили съездить, посмотреть аномалии…

— Вот уж с чем-чем, а с аномалиями у нас все в порядке, — серьезно кивнула Саня и тут же с шутливой строгостью прикрикнула на буфетчика, с любопытством прислушивающегося к их разговору: — Ты к нам, девчонкам, не лезь, лучше сделай мне "пузырьки", ну, как я люблю…

За странной этой фразой скрывалось требование популярного коктейля из двадцати граммов коньяка, чайной ложечки полынного абсента и ста граммов шампанского. Адская, казалось бы, смесь моментально ударяла в голову, но так же быстро выветривалась, а сочетание полынной горечи и полусладкого шампанского создавала запоминающийся вкус. Во всяком случае, Аньке после пробы пару месяцев назад коктейль понравился, но сегодня, в первый свой выход в "инструменталку", как звали в городке танцзал, девушка предпочла классический, чистый коньяк.

Пока буфетчик, обиженно отвернувшись от "нас девчонок", колдовал над бутылками, мерным стаканчиком и высоким фужером, Саня обратила внимание на руку Аньки, лежащую на стойке. Пальцы её непроизвольно отбивали по лакированной поверхности сложный ритм тягучей, упругой музыки и на безымянном горел желтым огоньком памятный гелиодор в серебряной оправе.

— Нравится? — спросила Анька, поймав взгляд девушки.

— Нравится, но не настолько, что бы выпрашивать подарить, — засмеялась та. — Что это за камушек?

— Гелиодор, из бериллов, — пояснила Анька, надеясь, что её собеседница хоть немного понимает разницу между простым подкрашенным стеклом и настоящим драгоценным камнем.

— Симпатичный, — повторила Саня свою оценку, — только на такие побрякушки я не падкая… да и у тебя он один-единственный…

— Память о прошлом, — усмехнулась Анька и подумала: "Знала б ты, девочка, о каком прошлом… Да и прошлое ли это?"

Но тут Александра, меняя русло беседы, возвратилась к её началу, вновь спросив:

— Значит, ты не одна приехала? Значит, этот увалень с сонными глазами с тобой? — в голосе девушки звучало легкое разочарование, но вместе с тем и надежда, что новая подруга опровергнет её догадку.

"От людей на деревне не скроешься… — задумчиво процитировала Анька подхваченную в каком-то из миров песенку из давно забытого фильма. — Всего-то с Пашей и засветились дважды за сутки, а народ уже всё знает… и даже напраслину возвел, глаза у него вовсе не сонные…"

Но, что бы не разочаровывать Александру и поддержать едва начавшееся знакомство, Анька махнула небрежно рукой:

— Со мной, при мне, возле меня… ты чувствуешь разницу?

И едва не поперхнулась глотком коньяка, так откровенно, простодушно и беззастенчиво просияла девушка, узнав от Аньки о роли её спутника. И тут же, стараясь не разочаровать новую подружку, а вместе с тем и похвастаться своей малой родиной, Саня повторилась:

— Да уж, с чем-чем, а с аномалиями у нас все в порядке…

Девушка подхватила из рук буфетчика бокал с коктейлем, вытянулась, почти легла на стойку, приближаясь к Аньке, и, сделав таинственные глаза, громко зашептала, стараясь одновременно перебить музыку и сохранить впечатление передаваемой тайны:

— Здесь же, всего полсотни километров, когда-то был лагерь "Белый ключ", про него даже в журнале "Наука и жизнь" писали пару лет назад… там какие-то эксперименты с ускорителем делали и — то ли время прорвали, то ли пространство искривили, но видели и слышали там такое…

Саня отстранилась, в один глоток ополовинила свой бокал и вновь приблизила к Аньке большие сине-зеленые глаза, сияющие восторженно-таинственным, чуть пьяным и разгоряченным блеском:

— А потом, уже после тех опытов, там люди исчезали. Иногда наши, иногда приезжие. И появлялись некоторые… чужие. Говорят, это всякие странники, заплутавшие во времени, шляются, свое место ищут… или вот еще…

В этот момент упругая, пронизывающая мозг до последней клеточки музыка смолкла, будто обрубленная резким заключительным гитарным аккордом, и в неожиданной тишине огромного помещения "белым шумом" зазвучали многочисленные голоса одобрения, восхищения, ободрения в адрес музыкантов. Саня, так же, как все собравшиеся, повернулась к высокой платформе в этот миг ярко освещенной лучами трех или четырех прожекторов, приподнялась с табурета, вскинула высоко руку с бокалом и крикнула что-то восторженно неразборчивое.

— Молодцы, хоть и мальчики, — сказала она, возвращаясь на место. — Они сами из соседнего городка, всего двести верст от нас, а вот теперь редко когда дома бывают, их везде приглашают, но как только домой, так сразу и к нам обязательно заглядывают, дня три, а то и недельку на танцах играют…

"Ладно, — тут же, без перехода, добавила Саня. — Про аномалку надо не здесь рассказывать, тут же и музыка не та, да и свет яркий… а вот в темной комнате, при свечах, когда тихо-тихо и нет никого, ну, кроме там двух-трех девчонок… вот тогда и можно всякие истории закатить…"

Александра допила коктейль и повернулась к темно-синему буфетчику, встретилась с ним взглядом, огорченно вздохнула, поняв, что тот не нальет ей очередную порцию, пока девушка хотя бы слегка не протрезвеет.

Невыносимо тяжелые, низкие и гулкие звуки бас-гитары покрыли помещение цеха продолжительный, нервным пассажем, заглушая голоса людей, легкий звон бокалов, шарканье множества ног. Анька, чуть прищурившись на заметавшиеся по залу разноцветные колкие лучи сценических прожекторов, вслушивалась в странные, вовсе не подходящие для этой страны, этого городка слова песни, вырывающиеся из глубин мелодии, будто всплывающий после погружения ныряльщик, ищущий глоток воздуха.

"… Послушай ветер свистит атональный мотив,

Ветер назойлив, ветер игрив —

Он целует меня, он кусает меня,

А тем, кто сам, добровольно, падает а Ад,

Добрые ангелы не причинят

Никакого вреда никогда…"

А Саня, обрадованная вниманию к себе от нового человека, едва ли не взахлеб, перебивая сама себя и звучащую музыку, выливала Аньке иной раз вовсе лишние подробности из личной и городской жизни, каких-то случаев на работе, отношений с подругами и другими людьми…

Оказалось, в городке спокойно относятся к таким, как она и её подруги, ну, если, конечно, они не выпячивают свою любовь друг к другу, а так ведь все девчонки частенько ходят в обнимку, да и целуются, кто в щечку, кто и в губки почти всегда при встречах и расставаниях, но не все же они любят друг друга, как это делает Александра… И вот еще Надька добивает своей нелепой ревностью, хотя Саня никаких поводов не давала, даже наоборот, ни с кем и ничего, а с той же Надькой у нее вообще никогда не было, она сама вообразила невесть что, теперь канючит при встречах про какую-то любовь, страдания… А чего страдать? Пока молодые, надо жить и наслаждаться, ну, и пусть без мальчиков, можно же и без них получать море удовольствия, будто бы только в них, самцах с отростком и скрыто счастье жизни… А девчонки нежнее, понятливее. Да и вообще, в хозяйстве с ними легче, никаких разговоров о том, кто будет суп варить или котлеты жарить…

"А она не болтушка, — отметила про себя Анька. — Просто местным это все не интересно или повторено не один десяток раз, вот и подсела на свежие уши…"

— Вообщем, если хочешь, поехали ко мне, — пригласила Саня, нежно и мимолетно, будто бы невзначай, касаясь коленки Ани кончиками пальцев. — Там поговорим обо всем, можно будет и атмосферу соответствующую сообразить, не то, что здесь… Ты ведь на такси приехала?

Аньке оставалось только кивнуть в знак согласия. События развивались стремительно, причем — по удачному для нее сценарию, зачем же портить их естественный ход? Вряд ли кем-то специально могла быть подстроена эта встреча, да и тот факт, что учетчица с отвалов оказалась нестандартной ориентации никакой "многоходовкой" предусмотреть было невозможно.

— На такси, да? — по-своему поняла кивок Аньки Александра. — Значит, безлошадная, как и я, я ведь тоже к братишке пристроилась, когда сюда добирались, он где-то уже затерялся, наверное, с друзьями… Но ничего, сейчас придумаю что-нибудь… только ты далеко не уходи, тут подожди, ладно? видишь, зал какой… потеряешься — бегать, искать потом придется полночи…

Саня соскользнула с табурета, наградила испепеляющим взглядом буфетчика за не налитый в нужный момент второй бокал коктейля и винтом вкрутилась в ближайшую группу веселящейся молодежи.

Анька непроизвольно проследила несколько секунд за её ловкими перемещениями в толпе, а потом принялась искать глазами Пашу, он был где-то здесь, в зале, но вряд ли танцевал или общался с кем из собравшихся, скорее пристроился в укромный уголок и контролировал обстановку, больше по привычке, чем по необходимости, все-таки обстановка на этих танцах была самая мирная и спокойная. Да и в целом никакого особого риска или просто неприятностей просьба посодействовать от Пухова не сулила. Может быть, поэтому, а скорее всего — из природного женского любопытства и благоприобретенной привычке к приключениям и познаниям новых миров Анька согласилась, практически не раздумывая. Паша, столь же привычно, кивнул следом за ней, отвечая без слов на вопросительный взгляд Пухова.

Как давно и недавно это было… Всего-то несколько стремительных месяцев, но вот уже иранскую пустыню сменил русский Север. Правда, не совсем Север, далеко отсюда и до Белого, и до Баренцева моря. А уж до Карского и вовсе не ближний свет. Но места пустынные, будто специально предназначенные для таинственных, загадочных происшествий, разгадать которые бывает порой невозможно. Здесь все было как и раньше, много веков назад, вот только редкие погосты, затерявшиеся среди лесов, накрепко изолированные от остального мира сменили промышленные городки, связь с миром не теряющие. Да изрезали леса и перелески бесконечные нити железных дорог. Их оказалось удивительно много в этом мире.

Как-то незаметно для глаза танцующая толпа приблизилась едва ли не вплотную к буфету, загородив широкими мужскими и изящными женскими спинами простор зала. Стало сразу тесно, шумно, и музыка с трудом прорывалась сквозь ритмичное дыхание танцующих. И из этой толпы, чертиком из табакерки, вынырнула Александра, сияющая, довольная, накручивающая на указательном пальце колечко с парочкой маленьких, будто игрушечных ключей.

"Готы, — вдруг вспомнила Анька. — Вот так выглядели в каком-то из миров готы, все в черном в обтяжку, с ярким темным макияжем, в "железе" и с диковатыми прическами. Их там не любили, считали придурками, бесящимися с жиру. А тут, кажется, вполне нормально относятся к такому внешнему виду. Ну, да… Саня же говорила — главное, не выпячиваться, не вести себя умней других и не делать из остальных придурков…"

— Вот!! — гордо продемонстрировала Александра ключи. — Подружка одолжила машину, она все равно уже нашла, с кем до дома добираться…

И тут же, будто спохватившись, пояснила:

— Нет-нет, подружка — она просто подружка, ты не подумай, мы еще в школе вместе учились, она ничего ко мне не имеет…

— Я тоже пока ничего не имею, — как могла, успокоила легкой усмешкой девушку Анька. — Давай лучше выбираться отсюда…

— Точно, — согласилась Саня, — а то сейчас перерыв будет, видишь, народ к буфету подтягивается…

Она по-деловому, не до нежностей сейчас, схватила Аньку за руку и потащила за собой куда-то в сторону от огромных дверей-ворот, через которые входила в помещение бывшего цеха основная масса людей. И вот тут сама давным-давно не хилая Анька ощутила, сколько силы скрывается в тонких, в чем-то даже изящных ручках новой подруги. "Похоже, на работе она не только за экраном вычислителя прохлаждается", — успела подумать Анька и уловила на себе чей-то встревоженный взгляд. Чей-то? Вряд ли, кроме Паши, кого-то мог встревожить её внезапный уход из танцзала, но своего мужчину Анька успокоила старым знаком-паролем, мол, всё нормально, под контролем, никто меня не похищает, а ухожу я с этой вот девчонкой, раскрашенной под готку, добровольно, а в чем-то даже и с удовольствием. И если Паша увидел этот знак, то должен был успокоиться и продолжить отдыхать в компании комбинатовских и городских мальчишек и девчонок. А если встревожился кто-то другой, из приставленных на всякий случай людей Пухова или местных чекистов, то Аньке, откровенно говоря, было на это наплевать.

Единственно, что слегка беспокоило девушку, так это не отмеченный "элкой" коньяк, но, в конце концов, буфетчик об этом должен был побеспокоиться сам, а догонять и требовать от Аньки немедленного предъявления личной карточки, после знакомства с Пуховым оформленной по всем правилам, никто, кажется, не собирался. Да и списывались такого рода расходы с "элок" ответственных товарищей легко, без особой мороки.

2

Оказывается из танцзала можно было выйти и с другой стороны. И там, на улице, под открытым и прохладным весенним звездным небом была почти такая же автостоянка, как и та, на которую Аньку и Пашу подвезли местные чекисты по просьбе Пухова. "А обязательно было беспокоить доблестные органы?" — поинтересовалась тогда Анька, ловя на себе любопытствующие взгляды совсем еще, кажется, молодых ребят-лейтенантиков. "Необязательно, — меланхолично потряс головой Пухов. — Но так будет спокойнее, да и сами чекисты не будут лишний раз вами интересоваться, а то — знаю я их породу, лишь бы разыскать что подозрительно, отследить, доложить, задержать, а в вас подозрительного — с лихвой на батальон шпионов хватит…" С такими выводами Пухова трудно было не согласиться. Все-таки и Анька, и Паша не успели еще окончательно адаптироваться в новом мире, иной раз совершали элементарные ошибки в магазинах и ресторанах, привлекая к себе внимание окружающих. Да и русский язык, вернее местный сленг, отличался от того жаргона, которым пользовались между собой пришельцы. Кстати, в первую очередь практически полным отсутствием русифицированных английских, да и вообще иностранных слов и выражений.

Стоянка, на которую вывела Аньку Александра, была освещена только звездами да сполохами вырывающегося из расположенных под самой крышей окон бывшего цеха разноцветья. Во мраке застывшее скопище автомобилей показалось Аньке чуточку зловещим, как в триллере, когда на ровном, казалось бы, месте создается нагнетающая атмосфера и рождается пугающий зрителя эпизод. Но Саня уверенно, по-хозяйски, тащила Аньку за собой в глубину лабиринта, изредка подсвечивая дорогу ярким лучом света, добываемого из странного брелока, подвешенного к поясу.

— Чумовой фонарик! — похвасталась на ходу Александра. — Наши в сборочном цеху делают, из отходов. Понимаешь, производство слишком тонкое, отходов много, а использовать их научатся разве что лет через пятьдесят, так сами инженеры говорят, вот народ и приловчился фонарики собирать, светильники разные для себя, ну, и для знакомых тоже…

В лабиринте автомобилей Саня передвигалась легко и убедительно, чуть позвякивая своими металлическими "фенечками" на поясном ремне и изредка всматриваясь в номера машин.

— Я Натахину машинку на глаз плохо помню, она же её сменила недавно, любит новую технику, не то, что я…

— А ты любишь новых людей, — в тон ей подыграла Анька, осторожно, что бы не обидеть и не оттолкнуть от себя девушку, освобождая руку из цепкой и сильно ладони спутницы.

— Люблю, — согласилась Саня и жизнерадостно расхохоталась так, что захотелось поддержать её смех, столько в нем было искренности, веселья и душевности. — У нас ведь новые люди — редкость, варимся в собственном соку, ну, разве что командировочные спасают, у нас же раза три-четыре в год оборудование обновляют, вот и приезжают наладчики, пусковики, даже сами конструкторы заглядывают… Ага, вот она!

Последняя реплика относилась к найденному автомобильчику. В ночной темноте он показался Аньке совсем крошечным, но зато в салоне оказалось уютно и вкусно пахло свежими кожаными чехлами.

Саня наощупь вставила куда-то под рулевую колонку маленький ключик, повернула его, и салон мягко осветился огоньками приборной панели. Несмотря на неказистый внешний вид машинки, панель оказалась похожа на пульт космического аппарата: столько здесь было тумблеров, огоньков-сигнализаторов, циферблатов…

До этого момента Анька как-то не приглядывалась к внутреннему оформлению салонов и особенно приборных панелей тех машин, на которых ей уже довелось поездить в этом мире. Видимо, потому что ездила она не сама, обычно её возили и чаще всего — в компании с Пашей на заднем сидении, да еще и отвлекали-развлекали всякими, к езде не относящимися, разговорами.

Через пару секунд, после мягкого, едва уловимого щелчка заурчал на малых оборотах двигатель, и Саня как-то напряглась, упираясь ногами в педали, будто перед прыжком с трамплина. Медленно, преувеличенно аккуратно и неторопливо выведя машину из общего ряда стоящих, Александра чуток прибавила скорость, вертя при этом головой едва ли не на триста шестьдесят градусов, будто пилот старинного истребителя. Несмотря на такую, довольно странную, манеру водить, уже через полминуты автомобиль свернул со стоянки куда-то в темноту, тут же под колесами оказалось бетонное полотно дороги, и Александра с облегчением вздохнула, включая фары…

— Терпеть не могу чужие вещи портить, — призналась она, будто оправдываясь перед Анькой. — А тут такая теснотища, вот-вот с кем поцелуешься невзначай. А потом перед Натахой неудобно будет, взяла машинку до дома доехать, и не пьяная ведь, что бы очень, а покорежила…

Свет фар выхватывал узкую полосу бетонки, чуть рассеивал мрак вокруг дороги, и Анька, повернув голову, в очередной раз подивилась неожиданному, вовсе не среднерусскому ночному пейзажу за окнами.

— Удивляешься? — заметив ее взгляд, спросила Санька. — Еще бы, тут все приезжие удивляются. Вылитая тундра посреди леса. Те, кто в самой тундре побывал, говорят, что один в один. Да это еще что… вот в "Белых ключах"…

"Знаешь, там еще к первому термоядерному проекту какую-то лабораторию строить задумали. Ну, лагерь организовали трудовой, зеков привезли, начали копать — бац! Вечная мерзлота. Самая натуральная, здесь, у нас!!! Как, откуда? Ну, всякие ученые, кто допуск имел, гадать стали, но ведь не останавливать из-за этого стройку? Продолжили зеки землю ковырять и докопались до тоннелей… слышала? Нет, правда, не знаешь?

В вечной мерзлоте были кем-то проложены тоннели, причем такие странные, что до сих пор никак не могут понять зачем их проложили? какой техникой? кто? Километраж там просто сумасшедший, и все тоннели — разные: одни круглые, будто какой-то гигантский червяк полз и оставил после себя проход, другие квадратного сечения, некоторые — полукругом, а есть и ромбом… Ни тогда, ни сейчас вырыть такие тоннели мы бы не смогли, техника не та, а тут еще — нигде поблизости нет ни намека на вырытую породу, а холмики там должны бы быть — дай боже!!!"

Рассказывая, Александра то и дело отрывала взгляд от дороги, поглядывая на Аньку, ей очень хотелось произвести впечатление на новую знакомую. И, Анька чувствовала, вовсе не ради того, что бы оказаться с ней вместе в постели, как бывает это обычно у мужчин. Саньке хотелось просто понравиться, оказаться нужной, интересной, завлекательной самой по себе, без сексуального подтекста.

"Как странно тасуется колода, — подумала Анька булгаковскими словами. — Это же я должна из кожи вон лезть, что бы приворожить к себе эту девчонку, что бы оставалась она со мной, откровенничала, рассказывала о своих заботах, о работе, о тех таинственных происшествиях, что случаются у них на отвалах… А выходит совсем наоборот…"

Впереди, примерно в километре, будто вынырнули из темноты, засветились тускловатые огоньки, и Александра, сбавив ход автомобиля до минимума, спросила:

— Давай в магазин заскочим? Дома-то у меня порядок, и поесть найдется, и выпить, но… маловато, если для компании…

— Давай, разве это проблема? — пожала плечами Анька, не уточняя ничего про предполагаемую компанию.

— Конечно, не проблема, вернее, не очень, — сбивчиво пояснила Саня. — А ты можешь на себя взять? Ну, мне, конечно, дадут, но немного, да еще родичам накапают, а потом маманя будет полвыходного пилить, будто я, как алкоголичка, все спиртное, для компании взятое, одна выпиваю…

Несколько неожиданно даже для самой себя, Анька потянулась к девушке и легонько, пока еще чисто по-дружески, чмокнула её в щечку под бледным, белесым гримом.

— Ты лучше скажи, чего брать и сколько, — попросила Анька, — тем более, говоришь, для компании…

— Ну, какая компания, так, парочка подруг заглянет, если смогут, конечно, пополуночничаем, поболтаем, — смутилась Саня, кажется, она не ожидала таких знаков внимания со стороны Аньки, очень уж стремительным получалось сближение: "буфет-машина-поцелуй". — Вина какого-нибудь возьми, крепленого, что бы и в голову, и вкусно, может, еще шампанского? или ты только коньяк?

— Себе-то я возьму, что люблю, — постаралась уже деловым тоном успокоить её Анька. — Фруктов взять каких? или посущественнее? Ну, и про сигареты не забыть, кто что курит? А то потом, с утра, будем бычки по пепельницам вылавливать…

Слегка пришедшая в себя после поцелуя и неожиданного для нее согласия Аньки на приглашение подруг, Александра деловито, едва ли не по пунктам, перечислила, что пьют и едят подруги, какие марки сигарет курят. И за этим разговором осторожно остановила машину подальше от входа в придорожный магазин.

Впрочем, придорожным магазинчик можно было назвать только условно, Анька легко сориентировалась и вспомнила, что за следующим поворотом, в полукилометре отсюда, прикрытые сейчас невысоким холмом и ночной мглой начинались городские кварталы, да в и темноте за магазинчиком скрывались спящие, без единого огонька, жилые дома — городская окраина.

В самом магазинчике было тихо, неподалеку от входа, где в иных мирах помещается касса, за широким прилавком полудремала продавщица средних лет, в светло-синем, рабочем халате и косынке. В глубине, среди стеллажей с товарами, бродил, разгоняя сон, контролер-охранник, парень лет тридцати, явно только-только оторвавший голову от подушки.

— Доброй ночи! — поприветствовала невольных полуночников Анька. — Ехала мимо, дай, думаю, заскочу, возьму чего-нибудь себе для приятственной ночки…

— Заходите, всегда рады, — через силу сдержала зевок кассирша. — Ваша машина-то там, возле угла? А чего ближе не подали? Тащить же неудобно будет…

Но настаивать и выспрашивать не стала, не принято здесь было домогаться с разговорами до человека. Захочет, так сам все расскажет. Но Анька не захотела объясняться, тем более, ничего вразумительного по дороге от автомобиля до магазина она не придумала. И теперь просто прошла в глубину и принялась быстро заполнять прихваченную между стеллажами решетчатую тележку.

Прошло не более четверти часа хождения по пустынному, гулкому, ночному магазинчику, и Анька принялась выгружать на прилавок перед встрепенувшейся и оживившейся кассиршей содержимое тележки: коньяк, пара сортов вина, шампанское, минералка, прихваченное на всякий случай пиво, виноград и лимоны, буженина, нарезка мясного ассорти, пельмени и майонез, немного шоколадных конфет и стеариновые свечи.

— Ого, — дружелюбно покачала головой кассирша, шустро занося в свой планшет наименования продуктов, вернее, их местные цифровые обозначения. — С таким ассортиментом ночка вам грозит очень приятственная…

— Не люблю сидеть за столом в одиночестве, — в тон ей ответила Анька, — одной мне этого и за неделю ни съесть, ни выпить… Я на тележке все это до машины довезу?

— Вези, конечно, — отозвалась кассирша, — а тележку прямо там и оставь, утром, кто первым пойдет, подгонит её сюда, а тебе чего зря возвращаться, только ноги топтать понапрасну…

— Спасибо, — кивнула Анька, возвращая приобретенное с прилавка обратно.

Пискнул планшет в руках кассирши, мигнула зеленый светодиод, подтверждающий, что Анька включила свою "элку" и коснулась большим пальцем миниатюрного экрана-сканера на ней. Выглянувший на всякий случай, ночь все-таки на дворе, из-за стеллажей охранник-контролер неторопливо подошел к кассирше, продолжая при этом глядеть в спину выкатывающей на улицу тележку Аньке.

А девушка тем временем, стараясь не выглядеть слишком уж торопливой, остановилась возле машины и одернула приоткрывшую дверцу Александру:

— Сиди уж, не светись лишний раз, я сама переложу всё…

— Да ладно, — махнула рукой Саня. — Все равно машинку видели, наверное, и меня за рулем разглядели…

Не понаслышке зная обычаи и жителей своего городка, она оказалась права.

Едва только Анька покинула магазинчик, как подошедший к кассирше охранник поинтересовался:

— Приезжая?

— Ну, а кто же? — пожала плечами окончательно взбодрившаяся женщина. — Вот только машина там, на углу, Натахина, Голиковых, то есть. А кто за рулем, я не поняла. Не сама Натаха, та ведь блондинка, да еще последнее время с короткой стрижкой ходит, а там — лохматое и черное кто-то. Небось, подружка её, эта… ну, чернявая, девок еще любит… Санька Короткая… ну, Короткова, в смысле…

— А с этой как? — вновь повернул разговор к Аньке охранник.

— Да по вчерашней базе все нормально прошло, — недоуменно пожала плечами кассирша. — А что в ней не так? Я не заметила, разве что — загорелая не по нашему, да только откуда сейчас люди к нам не едут, если командировочных взять… может, и эта из каких южных краев только-только. А чего это ты любопытствуешь так? Понравилась?

— Да так, всё нормально, — ответил охранник, — все-таки ночь на дворе, мало что, да и новолуние сегодня…

— Да ну тебя в жопу с твоей мистикой, — беззлобно ругнулась кассирша. — Пошел бы вон снова прилег, чем на психику давить, все больше пользы будет, и тебе хорошо и мне спокойнее…

— Да разгулялся уже, — усмехнулся охранник. — Лучше вокруг дома обойду, и время пройдет, и польза для дела: тележку обратно пригоню, чего ей до утра на улице-то стоять…

— Обойди, обойди, — устраиваясь поудобнее на стуле проворчала кассирша. — Подгони, подгони…

Охранник вышел на улицу, мельком глянув на одинокую, брошенную возле самого угла здания тележку. А где-то далеко в ночной мгле еще были заметны красноватые стоп-сигналы удаляющейся натахиной машины…

3

Низенький широкий столик, в край которого Анька уперлась кончиками каблуков, уже не являл собой образец порядка и заботливой хозяйственности. Полупустая литровая бутылка коньяка царствовала на нем, но, пожалуй, была единственным предметом, выглядевшем относительно трезво. Ибо блюдо с объедками мясного ассорти, полуобглоданная кисть винограда, вкривь и вкось порезанные остатки лимона, лежащий на боку пустой стакан из-под вина трудно было назвать трезвыми. Так же, как и окружающих столик девушек.

Несколько часов назад, еще в машине, только-только отъехав от магазинчика, Александра, будто извиняясь, сказала:

— Я позвоню…

И тут же извлекла откуда-то из кармана брюк плоский переносной телефон, откинула крышку и, продолжая вести машину одной рукой, с привычной ловкостью набрала номер. А дальше разговор пошел уже вовсе непонятный даже для понятливой Аньки.

— Тынц, Кузя!.. Конечно, я, а кто же еще… как это — почему трезвая? жду тебя… Тынц, карга, влили, понимай! Ага, была… скоро и дома… уже приехали, если что…

С трудом, все-таки брючки на ней были в обтяжечку, засовывая телефон обратно, Саня пояснила:

— Это моя… ну, теперь уже не моя, но подруга. Она просто умная девчонка, всегда есть о чем поговорить, не только про шмотки и мальчиков, она и про город лучше меня знает, и про "Белый ключ" все-все легенды помнит, может ночь напролет рассказывать… Она, конечно, не одна придет, но ведь нам не помешает? У меня три комнаты, если что… всегда разойтись можно… Ой, Ань, а ты в какой гостинице живешь?

"Вот те раз! подумал Штирлиц, — в легком недоумении замерла Анька. — А их тут что ли много, гостиниц?" Но к счастью Александра тут же сама попробовала прояснить свой вопрос:

— В первой, временной? или на постоянке, во второй?

— Это как? — по-прежнему недоумевая, переспросила Анька.

— Ну, ближе к центру у нас для временных гостиница, кто на несколько дней приезжает, ну, или на недельку, — разжевала, наконец-то, местные традиции Саня. — А во второй, ближе к комбинату, постоянные живут, кто на месяц-два-три приезжает. Ну, обычно наладчики, контролеры всякие, кому долго работать приходится…

— В каждом монастыре свой устав, — хмыкнула Анька, разобравшись, что имела в виду подруга. — Я пока во временной остановилась, кто знает, как тут дела пойдут, может, уже и завтра уезжать придется…

— В одном номере со своим мужчиной? — сделал вид, что спросила вскользь о самом обычном, бытовом, Александра.

— А ты настырная, — засмеялась Анька. — Люблю настырных, но не люблю, когда меня ревнуют, особенно вот так — сразу…

Александра вдруг покраснела так, что это стало заметно сквозь макияж, но продолжать расспросы не стала, поняв, что невольно вторглась недозволенную пока для нее область личной жизни Аньки. Да и некогда уже было особенно расспрашивать, они подъехали к тихому затемненному, как во время войны, дому, и Саня осторожно, чуть ли не по миллиметру продвигая машину, остановилась у самой стены.

— Темно, как у негра в жопе, — ругнулась Анька, извлекая из салона и пытаясь удержать в руках часть покупок. — На лампочках что ли экономите?

— Привыкли так, — пожала плечами Александра, помогая подруге. — Всю жизнь в темноте с фонариками ходим, говорят, еще до войны такая привычка появилась, а потом уже никто не стал уличным освещением заботиться. Приезжие, правда, все удивляются, но нам как-то привычно, дорогу-то домой наизусть с детских лет знаем, да и весь городок еще до школы успеваем облазить, это тебе не губернский центр…

В огромной, по меркам Аньки, трехкомнатной квартире Александры они не успели еще толком расставить в кухне принесенный из машины груз, как появилась "Кузя-Тынц", высокая, худая и большеротая блондинка примерно одних с Саней лет, но с таким роскошным бюстом, что даже равнодушная к этому женскому украшению Анька завистливо отвела в сторонку глаза. Блондинку звали Машей, а "Кузя" и "Тынц" были обыкновенными школьными прозвищами: первое, естественно, от фамилии, а второе, от любимого словца, вставляемого в речь по делу и не по делу. Правда, со школьных времен речь блондинки потихоньку исправилась, но прозвище-то так просто не поправишь. Маша привела с собой еще одну девчонку, постарше, симпатичную, но какую-то застенчивую и тихую, будто бы полуспящую, за весь вечер вряд ли проронившую пару слов.

Восемь женских рук — это все-таки не четыре. За какие-то считанные минуты был накрыт в центральной, большой комнате низенький широкий столик, по углам расставлены и зажжены четыре свечи, приобретенные Анькой в придорожном магазинчике. Сама же Анька и настояла, что бы свечи поставили по углам, а позади них обязательно выставили хоть небольшие, но зеркала. И теперь простое уже действо по освещению комнаты стало казаться едва ли не колдовским ритуалом. Поближе к столу, на спинки свободных стульев, прилепили еще пару свечей, а потом Саня отыскала где-то в темных комнатах старинный подсвечник на пять рожков, бронзовый, позеленевший, и сразу стало светло, чуть празднично и весело.

Хорошо знакомая с обстановкой в квартире, Маша вынесла из спальни пузатый динамиками стереопроигрыватель и целую стопу лазерных дисков с музыкальными записями, и через несколько минут, под бульканье разливаемого вина и коньяка послышалась уже знакомая, но такая отличная от живого исполнения студийная запись:

"Мы играем во что захотим.

Мы упали и летим и летим

А куда не знаем до поры до поры

Мы слепые по законам игры

Послушай ветер свистит атональный мотив

Ветер назойлив ветер игрив

Он целует меня он кусает меня

А тем кто сам добровольно падает в ад

Добрые ангелы не причинят

Никакого вреда никогда…"

И странная энергетика мелодии впивалась куда-то под сердце, разливаясь по телу то ли ностальгией по прежним временам и мирам, то ли тоской по никогда не познанному декадансу…

И Машка, раскрасневшаяся, взлохмаченная, по-домашнему сбросив туфли и узкие брючки, оставшись в коротенькой, едва прикрывающей пупок, просторной распашонке сочного синего цвета и миниатюрных голубеньких трусиках, извивалась в эротическом танце в углу комнаты, соблазнительно, заманчиво встряхивая своими упругими большими грудями… потом к ней присоединилась сильно опьяневшая Саня, сняв перед этим под надуманным предлогом хмельной жары сидевшую на ней, как вторая кожа, блузу… и без того крупные, вишневого цвета соски на её маленьких грудках напряглись до чрезвычайности и, казалось, вот-вот лопнут, когда Саня проводила ими по телу и обнаженным рукам подруги…

Расслабившаяся от коньяка, домашней обстановки и непременных предстоящих удовольствий Анька за компанию расстегнула до пупа свой френчик и задрала кончики каблуков на край столика.

Когда же она последний раз вот так отдыхала в спокойной обстановке, в компании девчонок? Кажется, в общаге с Маринкой, со свадьбы которой они так удачно улизнули с Пашей от "ликвидаторов"? А может быть, еще раньше? В каком из миров? Все слегка запуталось и перемешалось в её голове… И время кануло куда-то в бездну… сколько же его минуло с тех самых пор, как она случайно посмотрела в окно на осенний дождь и увидела там совсем не то, что было на самом деле…

А потом, вместе с закончившейся музыкой, куда-то исчезли Маша и её тихая подруга, будто испарились в неверном колеблющемся свете, а возбужденная танцами и прикосновениями к когда-то любимому и до сих пор не оставляющему её равнодушной телу Александра буквально рухнула на массивный подлокотник кресла, в котором удобно расположилась Анька.

— Всё, не могу больше, — простонала Саня, растирая ладонями свои соски. — Как только вижу Машку, сразу завожусь с пол-оборота…

— Вы долго были вместе? — мягко, будто бы невзначай спросила Анька, положив ладонь на бедро девушки.

— Почти полгода, — вздохнула Саня. — Вот здесь почти жили вместе, но… понимаешь, Машка, она такая, хочет всегда быть главной, что бы все слушались, что бы подчинялись без слов… Нам было так хорошо, когда… но я ведь тоже люблю, что бы было по-моему, ну, или чуть-чуть по-моему, а не только всегда подчиняться… А еще она любит разнообразие, и не только с женщинами, она же, как ты, "лягушка"…

"Три тысячи чертей! — как в древнем пиратском романе, декоративно выругалась про себя Анька. — "Лягушка", "амфибия" — одинаково хорошо себя чувствующая и на суше, и в воде… и с мальчиками, и с девочками… вот что значит, отказаться от англицизмов… никаких "бисексуалок", просто "бишек", лесби и прочего…"

— А я несдержанная, — продолжила Саня с очередным вздохом. — Надо бы промолчать, а не могу… леплю сразу такое, о чем потом жалею… вот хорошо хоть, что Машка не обидчивая, а то бы давно разругались вдрызг…

— А ты ведь тоже любишь разнообразие? — соблазнительно провела ладонью по её бедру Анька, задержала руку на круглой коленке…

— Люблю… но ты же…

— Считай, что мне просто приятно, не надо все так усложнять, — лукаво попросила Анька. — Когда усложняешь, то голова идет кругом, а если попроще, то — легче, а кругом голова пусть идет от хорошего коньяка и крепкого мужского хера, остальное — для разнообразия, для простого и легкого разнообразия, личного удовольствия, кайфа, как говорят в Магрибе…

— Знаешь, а я по тебе сразу поняла, что ты издалека, — чуток подуспокоилась Александра, опуская свои ладони на колени. — Вот и про Магриб говоришь, а там ведь наших еще нет… или есть? Извини, у меня с географией проблемы всегда были, еще в школе. Все, что дальше сотни километров от города, для меня темный лес — где это…

— Ну, уж таки темный лес… — успокаивая подругу и аккуратно переводя разговор на нужную ей тему, покачала головой Анька. — Сама же мне про "Белый ключ" рассказывала, а это, небось, не ближний свет…

— Это совсем рядом с городом, мы в детстве в те края часто за грибами выбирались, — нарочито возмутилась Александра. — Ну, не сами по себе, конечно, со взрослыми. Кто-нибудь из родителей соберет дворовую малышню, возьмет на комбинате автобус и — на весь день… Слушай, сколько же тогда восторгов было, как готовились, корзинки-ножики с вечера собирали, одежонку поплоше, чтоб, значит, в лесу не жалко потрепать было…

Глаза у Саньки загорелись уже совсем другим блеском, она, кажется, позабыла, что сидит возле растерзанного стола, полуголая, только что желавшая "слиться в экстазе" с новой или хотя бы со старой подружкой. Она будто бы перенеслась в детство, в те дни, когда мелюзга хвасталась друг перед другом родительскими или старших братьев самодельными ножами, удобными материнскими лукошками и огромными, на три-четыре портянки надетыми кирзовыми сапогами…

"Ехали почти два часа, дорога-то туда пусть и хорошая, но там везде горки, вечный спуск-подъем, а потом, перед самым лагерем, сворачивали в сторону, проселком давно заброшенным… Останавливались в лесу, всей оравой завтракали… знаешь, как это вкусно — крутые яйца, хлеб, огурцы малосольные, а у кого-то и бутерброды с колбасой были, с ветчиной. Соль брали в спичечных коробках. Делили обычно на всех, пусть и по маленькому кусочку, но поровну. А потом расползались по лесу. Места там ужас до чего грибные, далеко ходить не надо, даже у самых малых через пару часов полные ведерные корзинки были. За малышней, конечно, присматривали строго, одних даже за кустики пописать не отпускали. И ни разу никто не пропадал, как про те места нам не рассказывали, сколько не пугали…

Там, бывало, взрослые исчезали, и не грибники или охотники, хотя, какая там охота, так просто, с ружьишком побродить. Не любит зверь и птица эти места. Не гнездуется, нор не роет, разве что случаем пробегает. Так вот, пропадали те, кто туда за чем-то другим ходил. Разное рассказывали, да и до сих пор говорят. Мол, стоят в тумане бараки, как новенькие, а бараки там строили не простые, получше иных изб деревенских, даром, что для зеков. А подходишь ближе, видишь уже и колючку на столбах, и стены бревенчатые, слышишь голоса, люди там вроде как ходят, перекликаются, по именам друг друга зовут, часовые пароли спрашивают… Еще шаг — и всё, кончается туман и на поляне, подлеском заросшей, замшелые срубы, подгнившие, упавшие столбы и ржавая колючка в густой траве… Кто-то кому-то в городе всегда рассказывает, что там, в лагере, зеки оставили свои заначки, мол, и золотишко там есть, и всякие раритетные вещицы, вроде старинных часов, браслетов лагерной выделки… ну, народ-то у нас легковерный, вот и бросаются на поиски, особенно, кто умишком послабее или из новеньких, приезжих. А когда наши-то, постарше, отговаривать начинают, так только таких раззадоривают. Мол, старые пердуны тут всю жизнь прожили, а лесной тени боятся. А мы вот какие смелые-бесстрашные. Вот такие и пропадали не раз. Потом, через месяцы уже, находили совсем в других краях того леса, что от лагеря к нам, к городу идет, вещички разные, приметные, которые эти храбрецы с собой брали. А вот ни тел, ни костей не находили ни разу… хотя, вру… было один разок…"

В комнату, тихонько ступая, вошли и, стараясь остаться незамеченными, пробрались поближе к столику Машка с подругой. И если скромница-подруга, казалось, даже не изменилась в лице, и по-прежнему была строго застегнута на все пуговки даже на рукавах блузки, то глаза Маши затянуло удовлетворенной истомой получившей полное расслабление женщины. И трусиков на ней уже не было, видимо, они остались где-то там, в темных комнатах или даже на кухне, а сейчас расплывчатые, мутные тени от взволнованных легким сквозняком свечей пробегали по чисто выбритому, чуть раскрасневшемуся лобку девушки.

Конечно, хозяйка дома всё заметила, какой бы подвыпившей и возбужденной она ни была, но возбуждение, благодаря Аньке, уже начало спадать, а собственный рассказ о чудесах в "Белом ключе" отвлек Саньку от мыслей о ветрености и блудливом характере своей бывшей подруги, но, будто бы в отместку за полученное ею удовольствие, которого лишилась сама хозяйка, Александра спросила:

— Маш, помнишь ту историю с профессором? Когда череп его нашли?

— Еще бы, — охотно отозвалась Маша, видя, что подруга не собирается устраивать сцен и разбираться с ней за такое откровенное поведение в своем доме. — Мы же тогда только-только в школу пошли, совсем сопливые девчонки, и тут — такие новости… весь город недели две только об этом и говорил…

Плотно сжимая красивые ножки, Маша устроилась на стуле сбоку от Александры так, что бы лишний раз не попадаться той на глаза. При всей своей несдержанности девушка была достаточно умна, чтобы не дразнить попусту обыкновенно не сдержанную на язык и поступки Саню. Как и куда устроилась её до сих пор безымянная и безмолвная подруга, казалось, не заметил никто из присутствующих.

— Этот профессор был из Питера, то есть, Петрограда, — начала рассказ Маша. — С ним человек десять командировочных приехали. Рабочие, инженеры какие-то, даже, кажется, кто-то из военных был, или из чекистов, тогда разные разговоры ходили. А сам профессор из института Физики Земли. Чего-то он там узнал-услышал про наш "Белый ключ". То ли в архивах прочитал, то ли люди рассказали, но приехал он с кучей разных приборов, что бы, значит, эту аномалию засечь и изучить.

"Ну, пока они по лесу-то вокруг и около лагеря мотались, приборы расставляли, показания записывали, всё было тихо-смирно, тынц, чинно-благородно. А потом решил профессор в сам лагерь пойти, там посмотреть, что есть на месте. А тогда уже с ним приехавшие мужики наслушались наших, местных баек, и кое-кто заупрямился, мол, не хочу в пасть к черту лезть… не к ночи будь нечистый помянут…

И пошел в лагерь только сам профессор, его зам по научной, значит, части, какой-то инженер, фамилия из головы вылетела, а с ними еще тот военный или чекист. Остальные всякими правдами и неправдами отказались. Кто-то из инженеров больным прикинулся, что бы трусом там или мистиком не прослыть, но в основном прямо профессору сказали, мол, у всех жены-дети, родители-семьи, рисковать головой в мирное время, да еще непонятно ради чего не хотят. Троих ушедших до самого лагеря провожали еще трое, кто посмелее. Они потом и рассказали, что туман над лагерем развеялся, как обычно и бывало после видений всяких и голосов давно умерших зеков и охранников. Видно им было, как прошли в центр лагеря профессор со спутниками, расположились там, начали распаковывать аппаратуру, что с собой прихватили… тут опять наполз туман — и, тынц, всё.

Исчезли люди без следа. Больше никто из приехавших в лагерь не полез, но, как туман разошелся, внимательно всё в бинокли осмотрели и даже на пленку засняли. А чего ж снимать-то? Скособоченные от времени бараки? Ржавую колючку под ногами? Там же без этого чертова — не к ночи будь помянут нечистый — тумана просто старый, тынц, заброшенный лагерь стоит не первый уже десяток лет.

Шуму в городе тогда было — знатно. Еще бы, не просто какой местный дурачок исчез без следа, а приезжий, да еще целый профессор из Петрограда. Губернская милиция приезжала, какое-то еще начальство, даже, кажется, чекисты интересовались. Слух ходил, хотели военных просить, что б лес в округе лагеря прочесали, но потом — отказались. Нету у нас поблизости больших гарнизонов, чтобы можно было много людей взять. А издалека вести — только время и ресурсы, тынц, народные тратить, всё без толку. А и в самом деле, какая разница, кто ищет то, что вообще пропало? Хоть наш участковый, хоть городские сыщики, хоть губернские, а хоть и всю армию на ноги подымай…

Казалось, тынц, так всё и кончилось. Те, кто уцелел, ну, не ходил в центр лагеря, по домам разъехались, а чего им тут дальше-то сидеть? Что уж там семьям профессора и спутников его сообщили — не знаю, но ровно через год, день в день, а может даже и час в час, совсем рядом с лагерем, у лесной тропочки, что грибники для себя пробили, нашелся череп — профессорский. По очкам его сперва опознали. Золотая оправа была, заметная, её в городе хорошо все запомнили. А тут — глянь, лежит под кустом, уцелевшими зубами щерится и те самые очочки на нем…

Конечно, у многих с души отлегло тогда, хоть что-то, да обнаружилось от пропавших. Всегда так бывало с другими, значит, и профессор туда же пропал, как все. А старое, привычное, будь оно трижды чертовщиной — не к ночи будь помянут — уже не такое страшное, как что-то новое. Всегда так, тынц.

Но вот сдали череп в милицию, те его — на анализ, проверить-то надо тот ли это, а вдруг в городе шутник какой завелся? Подбросил чужой череп с похожими очками, да издевается, хихикает исподтишка, гад… Но — всё верно оказалось. Запросили в Петрограде зубную карту этого профессора, сравнили с найденным. То самое. Да еще и фотки раздобыли, где профессор в очках, опять сравнили. И очки — те самые.

И надо же было какому-то из молодых лейтенантов, умнику, додуматься, что выглядит череп очень уж старым. Ну, за год, пусть и не в земле, а на поверхности, под дождями, под снегом, под солнцем не мог он так состариться. Прихватил этот лейтенантик череп, с разрешения начальства, само собой, и отвез даже не в губернию — в Самару. Там как раз во всю шли работы по радиоуглеродному анализу. Слышали про такой? Физики с историками объединились и по изотопам определяют возраст разных древностей. Ну, костей динозавров, скажем, или рыцарских доспехов. Прославляют отечественную науку, значит.

Вот только лейтенантик, как потом сказал, для "чистоты эксперимента", через своего дружка-одноклассника подсунул на анализ череп, не предупредив, чей он и откуда взялся. Мол, нашел и — всё, тынц. И получил через неделю официальное заключение из лаборатории, справку с подписями и печатями, что представленной лейтенантом таким-то находке такой-то, за инвентарным номером таким-то не меньше пяти и не больше семи тысяч лет… Оплошали маленько историки с физиками, не полезли смотреть на зубы запломбированные, вот и получили вместо скандала о фальсификации настоящие данные.

Но только после этого всё и заглохло. Привез лейтенант этот череп обратно в город, а тут же, через день считай, из самой Москвы нагрянули гости. Из контрольного отдела, ревизоры. Всего-то двое, мужчина и женщина. Походили по городу, послушали всякие наши байки, поговорили с народом. А потом — взяли со всех милицейских, да и вообще, кто в поисках профессора участвовал, подписки какие-то странные о неразглашении того, о чем и так все в городе знают. Изъяли череп профессора — и зачем он им-то? — и укатили обратно…"

— Слушай-ка, а ты-то откуда всё это знаешь? — с легким удивлением спросила Анька. — И про поиски, и про анализ радиоуглеродный… так в городе обо всем этом и рассказывали?

— Ну, уж нет, — чуть ехидно улыбнулась вместо Маши Александра. — В городе таких подробностей мало кто знает… Просто лейтенантик этот, ну, что инициативу проявил и в Самару ездил… он — отец машкин. Сейчас уже третий год в губернии служит, а вот Машку с мамкой здесь оставил пока, что б школу закончила. Он нам эту историю и рассказывал, когда мы в очередной раз за грибами собрались и решили втихаря в лагерь заглянуть, проверить по детской наивности разговоры все эти страшные…

— Напугал, значит, вас, — успокоилась слегка Анька, разъяснив для себя несложную, почти бытовую загадку осведомленности девчонок. — Отбил охоту по всяким потусторонним местам шастать, где люди на пять тысяч лет пропадают?

— Ну, напугать-то, конечно, напугал, — томно произнесла Маша, чувствуя, что сейчас убьет гостью наповал своими словами. — Но охоту не отбил, сходили мы все-таки в лагерь…

По комнате прошел сквозняк и будто дохнуло в теплую ночь поздней весны тяжелой сыростью глубокого колодца, со дна которого и днем видны звезды… забегали, заметались по потолку и стенам шероховатые причудливые тени… затрещало пламя свечей, да так громко и внятно, что даже готовая к любой неожиданности Анька вздрогнула и непроизвольно потянулась прижаться к сидящей рядышком, на подлокотнике кресла Александре…

4

В административном корпусе было тепло, в сравнении с бараком — так даже жарко, и еще очень вкусно пахло свежей сосной, будто бы совсем недавно тут закончились строительные работы и еще продолжали плакать светлой смолой совсем недавно превратившиеся в бревна стволы деревьев… Конвоируемый молоденьким солдатиком, несуразно лопоухим, но с неожиданно твердым, жестким взглядом, зека Чехонин только незаметно постреливал глазами по сторонам, не давая повода к окрику или удару прикладом промеж лопаток. А что ж, пока его здесь не признали окончательно, во всех сферах лагерной жизни, и такое вполне могло случиться, от грубости и рвения рядовых конвойных не застрахован ни один самый авторитетный сиделец.

Солдатик провел Чехонина мимо стола дежурного офицера, расположенного в глубоком эркере в нескольких шагах от входной двери, только коротко и важно проговорил: "К самому!" Чехонин заметил, как офицер слегка напрягся от упоминания начальства и молча кивнул. "Видно, побаиваются здесь "кума", раз "самим" кличут, надо будет ухо-то востро держать", — подумал Чехонин, направляясь по команде конвойного вверх по лестнице, на второй этаж. На лестнице зека и сообразил, откуда распространяется на весь корпус этот чудный смолянистый аромат: резные перила крутой, но невысокой лесенки были свежими, только-только из мастерской.

В узком, светлом коридорчике второго этажа очки Чехонина окончательно отпотели, и в кабинет заместителя начальника лагеря по режиму, "кума", он вошел совершенно зрячим и, казалось, готовым к любым неожиданностям.

За привычного вида казенным начальственным столом покрытым стареньким зеленым сукном сидел седой мужчина в поношенном, чистом кителе, с удивительно прямой спиной, будто аршин проглотил и быстрыми, обжигающими глазами. Зам по режиму чуть шевельнулся на вошедших, демонстрируя небольшие полевые погончики с майорскими звездами, махнул рукой на раскрывшего для доклада рот конвойного и тут же спрятал глаза в какую-то папку обыкновеннейшего, казенного вида, раскрытую перед ним на столе.

— Заключенный Чехонин по вашему приказанию доставлен, — все-таки пробубнил солдатик, исполняя букву Устава.

— Свободен, Васильев, — скомандовал майор, по-прежнему не отрывая взгляда от бумаг. — Иди, подождешь в караулке, позову потом.

Видимо, авторитет кума здесь и в самом деле был высок, раз не побоялся майор оставаться наедине с новеньким зеком. Конечно, почитав личное дело Чехонина, можно было не опасаться, что этот заключенный способен физически навредить куму. Да и вообще, такое если когда и случалось, то покрылось давно пылью времен. А вот общаться наедине с авторитетными, теми, кто стоял на верхушке воровской, все еще до конца не уничтоженной пирамиды, и сыскари и вертухаи избегали. И неписанное ни в каких инструкциях правило это соблюдалось строжайше.

— Садись, — ткнул пальцем в сторону простого, видимо, тут же, в лагере изготовленного табурета кум.

Чехонин осторожненько шагнул вперед и пристроился на краешек, отметив, что табурет к полу не прикручен, свободно стоит, как обыкновенная мебель. В этот момент ему жутко, до чесотки, захотелось распахнуть казенный ватник. В комнате, пожалуй, было еще теплее, чем в коридорах корпуса. Да что там теплее, было в кабинете кума по-настоящему жарко.

— Узнал я тебя, — поднял глаза майор. — Узнал. Никакой ты не зека Чехонин. Ты ведь рядовой Авдотьин, верно? Память-то у меня на лица всегда была хорошей…

"Про память — кокетничает, — подумал Чехонин. — Феноменальная — вот как такая память называется".

— Верно, гражданин начальник, — кивнул то ли Чехонин, то ли Авдотьин. — Я вас сейчас тоже признал. Сорок четвертый год, на румынском фронте, весной это было…

Чехонин, постепенно превращаясь в Авдотьина, чуток помолчал и добавил:

— Такие глаза, как у вас, разве когда забудешь…

Отдельный штурмовой батальон стоял во втором эшелоне, поодаль от линии фронта, уже второй месяц. Обыкновенно их присылали в нужное место перед самым-самым наступлением, хорошо, если давали три-четыре дня на "оглядеться", а потом уже бросали в бой. А тут — застряли. То ли накладка какая случилась в штабах, как же без накладок-то? то ли застопорилось что-то с готовностью наступления, но… Батальон отдыхал.

Нет-нет, без дела солдаты и сержанты не сидели, и офицерам хватало забот и хлопот и в такие дни, но вот когда в тебя не стреляют, вокруг не рвутся мины и снаряды, а вечера и относительной тишины ждешь, как царствия божья — это и есть отдых. Тем более, что и баня в деревеньке, где квартировал батальон, была. И с кормежкой тыловики не обижали, доставляли все в срок и по норме.

Как по заказу, погоды стояли все это время роскошнейшие. Южная, буйная весна сбросила слабенький в этих краях снежный покров, высушила землю, зазеленела свежей травкой, забелела распустившимися цветами черешни. Солдаты, те, кто постарше и из крестьян, душевно вздыхали, глядя на такое великолепие и вспоминая не только суровость и затяжную распутицу своих краев, но и оставленные далеко-далеко отсюда семьи, хозяйство, жен и детей… как-то они там без мужиков справляются? Но таких солдат в батальон было раз-два и обчелся, в основном на хозяйстве, да при минометном взводе. С первых же дней и по сию пору батальон предпочитали пополнять тем же контингентом, из которого он был сформирован изначально: повзрослевшими зеками с "малолетки". Как исполнялось пацану восемнадцать, ну, или за неделю две до официального, по бумагам, дня рождения, так и переводили их вместо взрослой зоны в такие вот штурмовые батальоны, кому-то значительно сокращая срок, кому-то — жизнь.

Из тех первых пяти сотен человек, попавших в батальон весной сорок второго, продолжали воевать едва ли полсотни, да и те в основном после возвращения из госпиталей. Рядовой Авдотьин, снайпер второй роты, был чуть ли не единственным счастливчиком, которого не коснулись за эти два года ни пули, ни осколки, ни близкие разрывы снарядов и мин. Хоть и не прятался он за чужими спинами, честно отсиживая в окопах, бегая тяжелой рысцой в атаку, пролеживая сутками напролет в снайперских засадах.

Той ночью, почти перед рассветом, их роту, да и весь батальон, кроме приданной в расчете на наступление самоходной батареи, подняли по тревоге. Глядя, как суетятся, засовывая голые ноги в сапоги, а портянки в карманы бушлатов, молодые, не успевшие повоевать пацаны, двадцатилетние "старики" усмехались, собираясь неторопливо и основательно. А зачем спешить? После пробуждения по команде дневального: "Рота! Подъем! Тревога! В ружье!" никто из них не услышал ни частых, заполошных выстрелов на улице, ни леденящего кровь лязга гусениц чужих танков возле здания местной сельской школы, которое занимал батальон. Означало это только одно: тревога-то плановая, и ничего страшного не случилось. И совсем не обязательно выбрасываться из окон в обнимку со штурмгевером, чтобы не словить вражескую пулю, выбегая из дверей дома.

Как понимали "старики", так все и оказалось. Батальон выдвинулся к передовой, подменить сидевших в окопах солдат обыкновенного стрелкового подразделения. И хотя такая подмена выглядела странно — штурмовиков в окопы, как простую "махру", но — как всегда, начальству виднее, кто где нужнее, кто из них фрукт, а кто — овощ…

Авдотьину повезло. Снайперская точка, на которой он сменил крупного, сумрачного мужика лет тридцати, была оборудована отлично. Окопчик на склоне небольшого холма сообщался с парой таких же, отрытых метрах в пятидесяти от него, а еще почти рядом начиналась узкая щель будущего оврага, промытая дождями. Перекатился с десяток метров — и вот уже ты недоступен ни для пуль, ни для минных осколков. Красота, а не позиция.

Мрачный сменяемый немногословно, больше жестами и междометиями, пояснил Авдотьину обстановку, мол, стрельбы особой нету, напротив, во вражеских окопах, сидят румыны, а им воевать не очень-то хочется, это тебе не германцы. Указал на ориентиры по пулеметным гнездам, по траншеям и наблюдательному пункту. И посоветовал под конец передачи места особо не напрягаться.

— Все равно скоро вперед пойдем, сколупнем этих цыганов, как плюнуть раз…

Про боевые способности румын Авдотьин знал не понаслышке, уже довелось полгода назад столкнуться с элитой их вооруженных сил. Вот только воевала эта "элита" похуже простых германских пехотинцев, да и трусовата была, чего уж тут греха таить. Значит, предстоит ему спокойная двухнедельная отсидка в окопе с редкой стрельбой с той стороны. Ну, если, конечно, за эти две недели ничего не случится. Наступления, к примеру. Или еще какой пакости, на которые судьба в отношении штурмовиков была очень щедра.

Подумал так Авдотьин и — как сглазил. Уже после завтрака сухим пайком, полученным еще в сельской школе после построения, его вызвали на батальонный командный пункт. Ничего хорошего от таких вызовов рядовой Авдотьин никогда не ждал.

В просторном блиндаже, оборудованном тут несколько месяцев назад, когда линия фронта стабилизировалась, и румыны перестали отступать, вернее, наши перестали гнать их взашей со своей земли, в блиндаже собрались почему-то командиры всех четырех рот и — ротные снайперы, всего двенадцать человек, потому как снайперов было в батальоне побольше, чем ротных.

Их встретили комбат и особист, и само присутствие особиста говорила, что дело тут непростое. Он и начал разговор, когда прибывшие пристроились по уголкам, мгновенно превратив просторное, казалось бы, помещение в тесное и душное.

— Дела такие, ребятки, — сказал капитан Сомов, протирая замшевой тряпицей свои роскошные, профессорские очки. — Нас сюда не просто так поставили, а по приказу из Москвы, совместному от Генштаба и центрального аппарата НКВД. Инструкция будет очень простая. Сидеть смирно, иногда постреливать, но так — для виду, чтобы с той стороны никто и не подумал, что вместо "махры" теперь в окопах штурмовики сидят.

"Во дела какие…" — не успел удивиться про себя Авдотьин, как особист продолжил:

— Особо касается снайперов. Вы, ребята, про отстрел офицеров да всякие там соревнования на дальность просто позабудьте. Но — свои сектора изучите до последней травинки, пристреляйте, чтоб ночью могли на звук попадать. И сразу ваши вопросы предупреждаю: зачем и почему все это надо, мне неизвестно. Но вот такую директиву, очень подробную прислали…

В блиндаже повисла недоуменная тишина. Никто из офицеров, а уж тем более рядовых снайперов, не знал, что сказать в ответ.

— Инструкцию послушали? — вмешался комбат. — Вопросов нет?

— Какие вопросы, — отозвался лейтенант Бородин, он, пожалуй, был единственным из офицеров батальона, который не смог бы промолчать даже при встрече с Верховным. — И так понятно. Сидим, "махру" изображаем. Кому и зачем это надо — не наше дело.

— Правильно, — согласился комбат. — Играйте. Но не переигрывайте. Все должно быть так, будто просто один батальон на другой поменялся. Вот и все дела. Снайперов еще разок предупреждаю — под личную ответственность! Ясно? А раз все ясно — по местам!

Возвращаясь на свою точку, Авдотьин раздумывал, с чего бы это и особист, и комбат так прицепились именно к снайперам, да еще и на него поглядывали искоса? Ну, бывало такое пару раз, когда за сутки он перебил едва ли не половину офицеров противостоящего им германского батальона. Так это ж не специально, так сложилось, что лезли эти германцы под пули чуть ли не сами, видать, расслабились перед нашей-то "махрой", что только и умеет, так залпами пулять. А про то соревнование на дальность с одним новоприбывшим пацаном с британской винтовкой, Авдотьин и вспоминать не хотел, глупо тогда все получилось, захотелось постоять за честь своей "мосинки", пусть и старенькой, но дело свое знающей получше и британских, и американских. А то, что погиб тот пацан — вины Авдотьина никакой не было, не стоит высовываться из "щели", когда тебя в ответ на меткий выстрел германцы минами забрасывают…

В следующие два дня и ночь между ними Авдотьин как следует разглядел и пристрелял положенный ему сектор, старательно не обращая внимания на мельтешащих то там, то здесь румынских офицеров и унтеров, которые, похоже, расслабились на весеннем солнышке совершенно и перестали бояться, чего на войне делать ну никак непозволительно. Впрочем, ставший уже давно бывалым солдатом, Авдотьин понимал, что выполнение приказа должно всегда быть на первом месте, а уж приказа, исходящего аж из самого Генштаба и центрального аппарата НКВД — тем более.

Впрочем, для того, чтобы освоиться на новом месте опытному снайперу не нужно было так много времени, и на второй день Авдотьин в хвост и гриву гонял своего необстрелянного напарника, отрабатывая, по большей части словесно, всяческие нестандартные ситуации, как если бы румыны смогли прорваться от передней линии окопов к их маленькой высотке. Ну, и тренировал глазомер у молодого пацана только-только, чуть больше месяца назад, прибывшего в батальон с очередной партией новобранцев.

А на вторую ночь это и случилось. Едва-едва начало темнеть, как в окопчик Авдотьина прибежал особист. Сам по себе дядька не вредный, должностью своей не козыряющий, как некоторые из его ведомства, но профессиональные обязанности исполняющий скрупулезно и педантично, капитан Сомов оглядел, как устроились снайпер с напарником, скупо похвалил и попросил! — не приказал, а именно совсем не по-армейски попросил быть готовым к визиту некоего таинственного начальства.

— Прибыли тут под вечер, — пояснил он солдатам. — Со взводом сопровождения, а во взводе такие волкодавы… я таких и до войны-то всего разок видел…

Капитан Сомов энкаведешником был кадровым и знал, о чем говорил.

Загадочное начальство это не заставило себя ждать. В темноте в окопчик свалились трое в помятой полевой форме, при общевойсковых погонах и петлицах, вообщем, ничем особо не выделяющиеся на общем армейском фоне. Полковник, а при нем капитан и старший лейтенант.

— Что солдат, удивляешься, небось? — поинтересовался полковник в ответ на тихий доклад Авдотьина о готовности.

— Наше дело маленькое, — пожал плечами снайпер, не испытывая особой робости, но и никак не обрадованный такому тесному соседству. — Раз вы тута, значит — так надо.

— Правильно рассуждаешь, — одобрил полковник. — Сектор свой пристрелял? Ночью не обознаешься — где-что?

— Никак нет, не обознаюсь, вторую ночь уже здесь, — ответил Авдотьин.

— Тогда слушай и на ус мотай, — полковник подсел поближе к солдату. — Сегодня ночью, поближе к рассвету, с той стороны будет выходить наша группа. Человека три-четыре, не больше… А с ними… вот кого они с собой притащат тебе лучше не знать, но груз этот ценнее, чем все наши жизни вместе взятые.

"Тут линия фронта такая, что без шума им не пройти. Твоя задача — прикрыть наших ребят от румын, а может и от германцев, думаю, их преследует не только сигуранца, там людишки из РСХА всегда рядом паслись… Прикрыть так, что б ни одна сволочь к ним не подобралась с той стороны. Ну, а мы, пока не начнется, рядышком побудем, поглядим, что и как…"

Авдотьин не знал, да и не мог знать, что за несколько часов до прибытия к нему таинственного полковника, тот организовал при комбате оперативную группу с простой и самоубийственной задачей: при необходимости, по команде того же полковника, ворваться в румынские окопы и своими телами прикрыть выходящих из вражеского тыла чекистов.

А потом ночь потянулась муторно и беспокойно. Казалось, все было, как и раньше, но вот присутствие рядом сразу трех офицеров, да офицеров не простых, сделало не только тесным окопчик, но нервозной, тревожной обстановку в нем.

Румынские ночные часовые изредка постреливали в сторону наших окопов то одиночными винтовочными выстрелами, то пулеметными очередями, подвешивали осветительные ракеты, но ничего особенного не предпринимали. Так было на этом участке фронта уже не первый месяц. Затишье.

А когда чернота ночи начала таять, потихоньку превращаясь в синеву утренних сумерек, из румынского тыла послышалась частая, заполошная пальба, взрывы гранат, запустили сразу три ракеты: две красных и белую.

— Началось, — подтолкнул слегка Авдотьина полковник. — Будь готов!

— Всегда готов, — отозвался снайпер, отгоняя усилием воли предрассветную дрему.

Он первым и заметил ту самую группу из пяти человек, короткими перебежками пробирающуюся в стороне от возникшей суматохи в сторону наших окопов и скупо постреливающую по непреднамеренно мешающим им румынам, просто оказавшимся на пути. А потом с того пяточка, на котором активно стреляли и рвали гранаты, отделилось человек десять-двенадцать и кинулось вдогонку за ускользающими чекистами.

Как, каким чувством — шестым ли, седьмым или десятым — это понял Авдотьин остается для него загадкой до сих пор. Но он твердым, резким движение отстранил с бруствера жадно всматривающегося в происходящее полковника, привычно растопырил локти и прижался щекой к прикладу.

Ба-бах!!! Лязг затвора, и горячая гильза полтела на дно окопа. Еще выстрел, еще…

— Обойму! — скомандовал Авдотьин напарнику, стараясь не особо отрываться от винтовки.

Ему, как говорили еще в лагере, "маза пошла", каждую пулю снайпер клал точно в цель, в живого человека, открыто бегущего на той стороне фронта и палящего в темноту из германского автомата Шмайссера.

А группа чекистов уже проскочила передовую румын и залегла среди полудесятка воронок на нейтралке. И тут же откуда-то справа, с нашей стороны, раздалась бешеная пальба, видимо, навстречу выходящим двинулась батальонная штурмовая группа.

— Не успеют, — тихо сказал Авдотьин.

— Вперед, — тут же скомандовал полковник, первым выбрасываясь из окопчика и на ходу доставая из кобуры массивный, ни на что раньше виденное Авдотьиным не похожий пистолет.

Следом за начальник из окопа выпрыгнули капитан со старлеем, вооруженные ППШ, но так уж получилось, что легкий, худенький и щуплый снайпер, замешкавшийся, прилаживая трехгранный штык к громадной для его роста винтовке Мосина, опередил их всех и первым оказался среди воронок.

И тут, в просветлевших сумерках, все окончательно смешалось. И Авдотьин так и не понял, как сумел поддеть самым кончиком старинного штыка рослого германца со шмайссером и тут же, с разворота, достать его прикладом… и как потом этот шмайссер оказался в его руках… и как он перекатывался с боку на бок, паля в синеву сумерек… и как все-таки успели добежать до них штурмовики… и как тащили буквально на себе троих сильно подраненных и какого-то еще человека в удивительной, грязной и пестрой от аксельбантов, нашивок и золоченых погон форме…

И только четверть часа спустя, когда сердце перестало биться в бешеном ритме, и нервы чуток притихли, возвращаясь к норме, и когда пришла привычная мелкая дрожь от пережитого напряжения, четверть часа спустя всех уцелевших в этой бешеной круговерти встречного рукопашного боя в предрассветных сумерках выстроили возле комбатовской землянки. Их оказалось всего-то шестеро, считая и Авдотьина, остальных перевязывали и готовили к срочной эвакуации в санбат, и молодого напарника снайпера тоже.

Полковник быстро прошелся перед измазанными землей, своей и чужой подсохшей кровью солдатами, остановился рядом с Авдотьиным, продолжавшим мелко вздрагивать и совсем не по-строевому опираться на свою винтовку, как на посох, сказал веско, убедительно и спокойно, будто и не было только что кровавой схватки:

— Спасибо, солдаты. Помогли нам. Куда же без вас на войне. Но… Обо всем случившемся — забыть! и не вспоминать никогда. Ни боя не было, ни выходящей оттуда группы. Не видели, не слышали, не знаете. Так вам же проще жить дальше будет. Если просто забыть!!!

И посмотрел в глаза стоящего рядом снайпера. Как будто бледно-синим, острейшим, бритвенным лезвием полоснул по незащищенному, нежному человеческому горлу. И тогда Авдотьину стало страшно. Так, как никогда не бывало ни в бою, ни перед и не после боя. Пожалуй, еще никогда в жизни молодому ветерану войны не было так страшно, как от этого ледяного, нечеловеческого взгляда.

В глазах полковника стояла беспощадность уже произнесенного приговора, будто не он всего полчаса назад подымался вместе со снайпером из окопа навстречу пулям, не он выплескивал из себя ярость, до побелевших костяшек сжимая в руках пистолет.

"Никакого прощения не будет, — понял Авдотьин. — Ни прощения, ни выяснения причин. Стоит только где-то хоть разок сболтнуть…"

Он понял, что это не прихоть полковника, а та железная, фронтовая необходимость, которая посылает на смерть сотни людей, чтобы спасти тысячи. И никогда не будет у чекиста никаких сомнений в правильности исполненного…

5

То ли майор внутренней службы, а может быть все еще полковник военной разведки, или уже целый генерал НКВД усмехнулся и подмигнул то ли зеку Чехонину, то ли снайперу Авдотьину, как обычно подмигивают люди старым знакомцам.

— Ну, а раз вспомнил, так подсаживайся поближе, — пригласил майор. — Поговорим кое о чем по-своему, по-фронтовому.

Усмехнувшись в свою светлую бородку так, что бы не выглядело это вызывающе, Авдотьин подтащил вплотную к столу табурет и с интересом глянул на майора, набравшего в этот момент какой-то короткий, трехзначный номер на телефоне и скомандовавшего:

— Чай, сахар, лимон, бутерброды свежие!

И тут же обратился запросто, будто к другу, к Авдотьину:

— Я вот еще ничего с утра не ел, а тебе тоже не в тягость будет, а то какая б у нас хорошая пайка не была, а всё казенная…

Местная пайка еще три дня назад, по прибытии в лагерь, удивила Чехонина до невозможности. Так не кормили не только в полутора десятке предыдущих лагерей, пересылок и тюрем, где он успел за свою жизнь отметиться, но иной раз и на фронте. И судя по лицам местных старожилов пайку эту не выгоняли из многострадальных зековских тел неподъемными нормами выработки.

— А пока, хочешь ты или не хочешь, — переключился с приятного на необходимое майор, — начинай потихоньку рассказывать, как ты из Авдотьина Чехониным стал, да и как сюда попал — тоже интересно…

Кум приподнял над столом пухленькую папку с надписью "Дело" и непонятными для непосвященных буквенно-цифровыми аббревиатурами на обложке.

— Вот тут про тебя много чего написано, да только все нечеловеческим языком, казенным. А мне вот интересно, как сюда тот самый снайпер попал… Да, а с глазами-то у тебя что? Про зрение нигде ничего не сказано…

— Форс это, — пояснил Авдотьин, снимая красивые очки в тонкой золотистой оправе. — Понты, если по-нашему. Тут стеклышки простые, да и не стеклышки вовсе, плексиглас авиационный, тот, что на фонари кабин идет.

— А зачем тебе пустые очки? — и насторожился, и удивился одновременно майор. — Под интеллигента косить? Так ты и без них на громилу не тянешь. Да и неудобно, небось, по камерам да пересылкам их сохранять? Начальство, да конвой так и спешат от греха подальше прибрать…

— Так я, гражданин начальник, не уркаган какой и не бухгалтер-растратчик, что б меня опасаться, — солидно огладил бородку Авдотьин. — Себя уважаю, да и другие меня тоже. По лагерям немало бывал, знают меня, да и конвойные на всем пути наслышаны были, кого везут. Кой-кто говорил даже: "Побольше б таких, не служба была б, а малина"…

— Слышал-слышал, как же, — покивал в ответ майор. — Где Часовщик, там всегда порядок, тишина и покой. Сам не шумит, другим не дает. Закона старого держится, с начальством уважителен, но не сучится.

— А как же без уважения? — согласился Авдотьин. — Мы воруем, вы ловите. Поймали, доказали — изволь отбыть без бузы и шороха, что положено. Вот только если и тебе выдается положенное. Да что ж я вас, гражданин начальник, учить-то буду? Сами все знаете получше меня, раз теперь в должности такой.

— А прямо спросить? — подсказал майор. — Как, мол, сюда попал? На чем погорел?

— Так не мое это дело, — уклончиво ответил Авдотьин, — вот только, помнится, в сорок четвертом на вас полковничьи погоны были… Ну, да времена меняются, люди нынче кругом новые…

— А ты на этот маскарад не смотри, — посоветовал майор. — В сорок третьем я к вам в батальон тоже не в чекистском обмундировании приезжал.

— Вот-вот, я и говорю, какое мое дело? Разве вы, гражданин начальник здесь, да в майорских погонах, значит, так надо. А мое дело — вас слушать, помогать, если смогу, на ошибки ваши указывать, если такие случатся.

— И частенько в прежних местах указывал? — искренне поинтересовался майор.

— Да бывало, все мы люди живые, кто не работает, тот не ошибается. Важно ошибку во время заметить, не дать ей в непоправимую перерасти…

— А что по-твоему непоправимо?

— Да смерть человеческая непоправима, — пояснил Авдотьин. — Остальное всегда можно как-то поправить, ну, или компенсировать…

Тут в их разговор, доброжелательный и спокойный, вмешался дневальный по корпусу, такой же молоденький солдатик, как и тот, что конвоировал сюда Авдотьина. Солдатик принес на чеканном медном подносе, сделанном где-то в Центральной Азии лет двести-триста назад, пару граненых стаканов в мельхиоровых, фигурных подстаканниках, сахарницу, полную мелкого, ослепительного белого, как снег за окнами, песка, блюдечко с тонко нарезанным лимоном и тарелку с горкой бутербродов, накрытую цветастой салфеткой. Следом за ним второй паренек в потрепанном, грязноватом мундирчике, явно подменном для хозработ, притащил здоровенный, литров на пять, закопченный чайник, исходящий жаром, чувствительным даже в таком протопленном помещении. Поднос с нехитрой, но такой аппетитной снедью был водружен на стол, а чайник второй солдатик поставил на пол, предупредив: "Оно, тарищ майор, огнянное! Кяпиток!"

— Приступай, рядовой, — пригласил майор, разливая чай.

Отказываться Авдотьин не стал, в лагерях от угощенья не отказываются, прихватил лежащий сбоку большущий бутерброд с толстым, смачным куском любительской колбасы — когда еще такую попробуешь, в посылках с воли сырокопченую иной раз пропускают, да только на нынешней зоне не посылок, ни писем ждать неоткуда и некому. Так хитро накрутили после приговора исполнители, что исчезли с людских глаз и почтовых адресов несколько сотен приговоренных, будто и не было их никогда на свете.

— Рассказать вы меня о себе попросили, — прожевав бутерброд и запив его кисло-сладким, крепким чаем, сказал Авдотьин. — Понимаю, что не просто так, особенно с переменой фамилии. Значит, начал я свою жизнь лагерную в пятнадцать лет, считай, перед самой войной. Осудили тогда нас за один грабеж, дальше рыть не стали, поленились, а в самом деле за нами много чего к тому времени числилось…

На детской зоне тогда порядки были копией взрослых. В авторитете те ходили, у кого статья посерьезнее, да кто за себя постоять мог не только кулаками, но и головой. Не скажу, что жизнь там райская была, но устроился я неплохо, если с другими сравнивать. Да и как не устроиться, если старшие мои подельники со "взросляка" на меня маляву отправили, да и с воли по их наущению посылки подбрасывали. Я-то сам сирота, есть где-то в Саратове или Самаре тетка какая-то по материнской линии, если живая еще, да только я её никогда не видел, не искал и искать не собирался. Зачем человеку своим объявлением привычную жизнь ломать, какая б она, жизнь эта, не была.

Ну, прокантовались мы худо-бедно до войны, а как попер германец на нас, так и в самом деле стало и худо, и бедно. Никто, правда, не ворчал, не возмущался, что пайки урезали, что нормы выработки прибавили, хоть пацаны, а понимали, что положено. Я-то там в основном слесарил. Говорят, талант у меня к механике, ко всяким железкам. Я ведь и в серьезной банде оказался из-за него, любой замок в городке своем мог женской шпилькой открыть. Это я уж после войны до сейфов-то добрался, а по первости — магазины, склады, квартирки кого из богатых. В стране пусть и полное равенство, а богатые люди есть.

По весне сорок второго мне, да еще полусотне ребят, восемнадцать стукнуло, думали, на "взросляк" переводить будут. Мне еще два года тянуть полагалось, а по военным временам никакой досрочки никому не светило. Однако, собрали нас в клубе лагерном, и кум объявил, что прерывает советская власть нашу отсидку и дает возможность судимость вообще снять. Короче, отправили всех воевать.

Уже потом, лет через десяток после Победы, слышал я истории, как таких вот пацанов с одними лопатами под танки германские бросали, как с одной винтовкой на троих в атаку посылали. Вранье это всё, кто и зачем такое придумывал — не знаю, да и знать таких людей не хочу. А нас определили в полевой лагерь, учиться. Вот там зона за сказку нам показалась. Пусть и кормить стали чуток получше, но к вечеру до коек едва добирались и падали, как убитые. Серьезно готовили, без дураков.

Комбат наш будущий, он тогда начальником этого лагеря был, частенько выходил с "дегтяревым" на полигон, где мы ползали, окапывались, бегали то в атаку, то обратно. Посмотрит-посмотрит, бывало, на нас, да как даст пару-тройку очередей над головами… Пули свистят, душа в пятки уходит, а комбат только посмеивается. Мол, вот на фронте посерьезнее будет, да и там я вам трусить и лениться не дам. Спасибо ему, хорошо выучил, я эту науку до сих пор помню.

Почти три месяца нас гоняли, как сидоровых коз. И вот что интересно, будь это на зоне, давно бы половина из собранных в "учебке" в бегах ушла или бунт учинила, а тут никто даже не пикнул. То ли понимали, что за свою жизнь драться учат, то ли просто народ у нас такой, что раз уж беда пришла, так для всех она, что для воров, что для фраеров, что для прочих граждан. А через три месяца перебросили наш батальон подо Ржев, там как раз наступление началось наше, пытался тогда генерал Жуков германскую оборону сломать. Говорят, если б не получилось, то и на юге нас поперли бы аж до самой Волги. А что? Там ведь степи кругом, зацепиться-то не за что… Но — получилось у Жукова, жаль только сам он там голову и сложил, говорят, отчаянный был генерал, ничего не боялся и того же от остальных требовал.

Все лето мы там провели, то в наступлении, то в обороне, когда германцы огрызались, но дело свое сделали. Пусть и народу потеряли… да вот хоть бы и из нашего лагеря. Пятьдесят человек призвали Родину защищать, все вместе со Ржева и начинали. Под Смоленском нас уже и двадцати не было, да и то если раненных считать.

Ну, да это война, кого убивают, кого бог милует. Меня как раз в тех боях и произвели в снайперы, заметил сперва взводный, потом ротный, что получается у меня с винтовочкой обращаться. Нас ведь сначала чем попроще вооружили, старыми мосинками, карабинами, да еще судаевскими автоматами, теми, что на коленке фэзэушники делали, под пистолетный патрон. Вот мне и досталась мосинка, наверное, еще дед мой с такой служил, но — вещь. И безотказная, и неприхотливая, а уж бой какой — сказка. Жаль, не дожила она до Победы. Разбило винтовочку уже в Румынии, миной накрыло, а я вот — целехонький.

Потом, с Западного фронта на Южный нас перебросили, после пополнения и отдыха, конечно, потом на Румынский, вот где мы с вами, гражданин начальник и познакомились, а уж заканчивал я войну в Белграде югославском. Тоже еще те оказались братья-славяне, почище иных германцев на своей же земле зверствовали. Ну, да это их дело, семейное, пускай хоть совсем друг дружку перережут. Нас они задевать всерьез боялись, так, иной раз постреляют издалека, подранят кого…

Из Белграда меня и демобилизовали, помню, везли нас по железке зачем-то по кругу, через Германию, Польшу, почти месяц в дороге провели, вечно на узловой в тупик вагоны загонят, пару дней простоим, все какие-то эшелоны с грузами сюда, в Россию, пропускали.

А дома меня никто не ждал, да и не было дома-то у меня. Поехал на Урал, там заводов много еще до войны было, думал, найду применение своим рукам. Но… Как обещали, судимость с нас всех сняли, да только метка-то в личном деле все равно осталась, как же без этого. На оборонные заводы лучше было не заходить, там проверяли крепко и всех ненадежных гнали взашей, потому как претендентов — очередь за воротами стояла. На "оборонке" и пайки получше, и зарплата повыше. А я тогда пристроился в часовую мастерскую. А что? Город большой, народ с заграницы себе часов всяких понавез много, а заграничные вещицы — они ж капризные, ломаются то и дело, да и чистить их надо, обихаживать. С тех времен меня Часовщиком-то прозвали, по профессии, стало быть.

Промаялся я там полгода. Заработков особых не было, заведующий строго следил, что б не подхалтуривали, на дому не поработаешь, за пришлыми присматривали ой как сильно. Одна отдушина, что с любимыми железками повозиться, да еще инструмент у нас был отличный, германский и австрийский, трофейный. Ну, присмотрел я себе за полгодика кассу кооператорскую, что бы, значит, с государством не связываться, под большую статью, если что, не попасть. А тут, как на грех, нашли меня старые знакомцы, из тех еще, довоенных, кто вместе со мной, но на "взросляк" загремел. Со взрослой зоны на фронт не брали, вот они полную катушку "от звонка до звонка" и отбыли. Встретились случайно, стали они клинья подбивать, на дело звать, а я вижу — нефартовое дело у них, засыпятся с полпинка. Отговорился кое-как, сделал им как бы откупной инструмент, ну, отмычки, фомки да прочую снасть.

Как в воду глядел тогда, повязали их на этом деле, да и меня отследили, таскали по следакам, опера пытали, но — отговорился, даже инструмент за свой не признал. Повезло, что их на горячем взяли, особо-то копать не стали. Чуть поутихло это дело, я за свое взялся. Не один, с напарником, как раз его Чехониным Володькой звали.

Кассу мы оприходовали запросто, мне даже не поверилось, как легко получилось. Ну, и рванули из города на юга, что б отсидеться, да отдохнуть. Тут как раз всё в масть прошло, на меня вряд ли кто подумал, ведь только что в уголовку таскали, не должен был я светиться, а что из города уехал, тоже понятно, не стало бы мне там житья.

Пока могли, мы с Володькой артельщиков изображали сибирских, золотишников, кто при больших деньгах в отпуск вышел. Потом приболел мой кореш, то ли потравился чем, то ли здоровьишко слабое оказалось, но помер он прямо на одном полустанке, мы тогда с курортов на север возвращались.

Покумекал я, как мог, решил, что надо бы личину сменить. Ему свои документики оставил, а его себе взял. Сироты, одногодки, да еще чем-то на лицо похожи, вот только он потемнее меня мастью был, да ведь на паспортном фото кто углядит разницу? А еще, не судимый был мой дружок покойный, чистый. Не первое у него, конечно, дело было, но не попадался ни разу. А тут ведь, помните, наверное, гражданин начальник, тот самый Указ и вышел, что до трех раз…"

Майор кивнул понимающе. Про Указ ему напоминать не надо было. После войны преступность в стране разгулялась не на шутку, оружие было много неучтенного, брошенного, да и страх перед насилием народ терять стал после такого-то побоища с германцами. Вот и подняли голову всякие… личности. Пришлось меры срочные и суровые принимать. На второй уже ходке срок по статье просто удваивался автоматически. А третья становилась последней. В народе, конечно, слухи правильные ходили, что не расстреливают рецидивистов в третий раз попавшихся. Мол, отрабатывают они на урановых рудниках да в других для здоровья вредных местах оставшиеся полгода-год жизни. Конечно, и рассстреливали без лишних церемоний, выводя под корень породу профессиональных преступников, особенно тех, кто и до войны успел отметиться в милицейских картотеках.

Как бы то ни было, удушливую волну преступности погасили быстро, а скоро и вовсе загнали наиболее изворотливых, авторитетных воров, поддерживающих старые, царских еще времен, порядки и правила в уголовной среде, в убийственные лагеря "третьей ходки".

— Так и получилось, что сел я через три года, как стал Чехониным, первый раз, — закругляя свои устные мемуары, сказал Авдотьин. — По мелочи, но два года получил, да еще год в лагере мне набросили, но — не по справедливости. Да я не жалуюсь, чего ж теперь-то вспоминать… Потом я долго на воле гулял. И кассы брал, и пацанов помоложе на дело наводил, и уходить от закона удавалось. Пока вот… с поличным на "медвежонке" взяли… Вот только ума не приложу, почему ж меня-то со второй ходкой к вам направили?

— И не прикладывай, — посоветовал майор серьезно. — Ничего не придумаешь… и — хорошо, что такой знакомец ко мне попал, нам пора бы уж вплотную за дело свое приниматься, а вот беда — не было среди зеков надежного человечка, чтобы я довериться мог. Не подумай, стучать-наушничать мне не надо, без тебя любители есть… А вот порядок держать, такой, как ты привык, это — да.

"Помнишь, как тогда, в Румынии, ты сказал: "Раз пришли, значит, так надо…" Вот и сейчас просто надо. Сделать так, как велят умные люди. Это не я, не начальник лагеря, даже не Верховный Совет, хоть и там тоже не дураки сидят. Тут ум другой… Но — не наше это дело — зачем и почему. Нужны люди серьезные. Кто просто так, из прихоти, со скуки или по глупой любопытности не запорет результат всеобщих трудов… Ладно, это я тебе всё, как с трибуны объясняю. А конкретнее, надо бы вот что организовать…"

6

Назойливые, настырные солнечные лучи упорно давили на веки, прорывались сквозь них, будоражили все еще утомленный мозг, заставляя с громким, душевным стоном потянуться всем телом, закинуть руки за голову и выкрикнуть на выдохе что-нибудь матерное, идущее от самого сердца… Но резко двигаться после вчерашнего, ночного было бы неаккуратно и могло привести к самым плачевным последствиям, понимала сквозь полудрему принужденного пробуждения Анька.

Осторожно открыв глаза, она с удивлением заметила, что никаких солнечных лучей, заливающих комнату и широкую постель, стоящую по центру её, не было. Свежий утренний воздух спокойным потоком вливался через раскрытую настежь форточку, слегка колыхал подзадернутую занавеску, и от этого движения по постели метался взад-вперед маленький солнечный зайчик, изредка пробегая по лицам спящих рядом с Анькой девчонок…

Черт! черт, черт… сейчас уже утро и пусть он хоть трижды будет помянут…

По правую руку от Аньки виднелись голые плечи, спина и попка Александры, её черные волосы разметались по пестрой наволочке подушки. А слева, прямо в плечо и руку упирались соски машкиной роскошной груди, и белокурые волны волос сверкали серебром, когда и до них добирался блик солнечного зайчика. А вот третьей, тихони и скромняшки Томы, на постели и в комнате не было, хотя, кажется, ночью она была отнюдь не бесстрастной свидетельницей их буйных развлечений.

Совсем не заботясь о спокойствии подруг, Анька резко села на постели, подтянув ноги к груди и сбрасывая с них легкое покрывало. Огляделась. Это была вовсе не та комната, где они вчера выпивали и рассказывали страшилки про лагерь "Белый ключ", и где начинали свои сексуальные забавы. Но вот момент, когда они все вместе перебрались на широченную постель в спальне Александры Анька помнила смутно, и не коньяк был тому причиной… "Ну, надо же было так увлечься, — подумала Анька, продолжая оглядывать комнату в поисках одежды. — Давно мне так хорошо не было… кой черт хорошо, давно я такой глупости себе не позволяла, что бы не просто с едва знакомой девчонкой, а сразу с тремя… и тоже — едва знакомыми… А все равно — хорошо было…"

И тут же в голове всплыло ощущение шершавого, ловкого язычка… и набухших сосков Сани, трущихся об её спину… и роскошные груди Машки перед глазами… и шустрые пальчики Томки там… внизу…

А вот дальше расслаблять воспоминаниями уже не стоило, сообразила Анька, бесцеремонно выбираясь из постели на пол. Впрочем, подруг она не разбудила, Саня продолжала тихонечко сопеть в подушку, да и заворочавшаяся, забеспокоившаяся Маша только в очередной раз похвасталась своими налитыми грудками… "Никогда по этому поводу никому не завидовала, а себе такие хочу", — мельком подумала Анька, так и не найдя вокруг ничего похожего ни на свои френчик и юбочку, ни на одежду девчонок.

Вот только туфли почему-то стояли на прикроватной тумбочке. Её остроносые, с высоченными тонкими каблуками.

Обувшись, Анька вышла из комнаты и тут же попала в другую, ту самую, где этой ночью они пили коньяк и вино, разговаривали до умопомрачения и слушали неожиданную, такую знакомую и совсем неподходящую для этого мира музыку.

Сейчас в комнате было светло, весь налет мистики, таинственной загадочности и мрачных страшилок улетучился после восхода солнца и о вчерашнем напоминал только тяжелый запах выгоревших дотла свечей. "Как мы еще квартирку-то не спалили, четыре дуры", — подумала Анька, разглядев в углах комнаты свечные огарки. А вот широкий низенький столик был уже тщательно прибран и даже протерт от следов вчерашнего застолья. При этом одежда всех девчонок валялась, видимо, там, где они её сбросили. Во всяком случае, свой френчик и юбку Анька обнаружила почему-то на маленьком диванчике с ажурной резной спинкой, спрятавшемся в дальнем углу комнаты. А трусики лежали в том самом кресле, на котором она провела начало этой ночи. Аккуратно так лежали, будто специально расправленные и уложенные, что бы не помяться.

Анька фыркнула от смеха, представив себе, как делала это, но тут же спохватилась, уловив посторонние звуки, доносящиеся из-за приоткрытой двери комнаты. Прихватив с собой одежду, Анька прошла дальше, в узенький короткий коридорчик с двумя дверями в туалет и ванную и заглянула на просторную, залитую солнцем кухню. Здесь шумела вода, выливаясь из-под крана в заваленную посудой раковину, что-то негромко шкворчало на большой чугунно-черной сковороде и стоял умопомрачительный запах свежего воздуха, перемешанного с поджариваемой яичницей. Над небольшим разделочным столиком колдовала скромняшка Тома, одетая, видимо, в хозяйский, черный, с китайскими драконами, легкий, коротенький халатик. Заслышав шаги, Тома глянула на вошедшую через плечо, и улыбка просто-таки озарила её лицо.

— С добрым утром, — сказала девушка. — Окончательно встала?

— Ага, привет, — отозвалась Анька и невольно подумала, что Томка-то оказывается самая красивая в их компании: короткая стрижка темно-русых волос, правильный овал лица и матовая чистая кожа, симпатичный точеный носик, пухлые яркие губки, фантастические густые ресницы, скрывающие под своей тенью цвет глаз, ладная, крепкая фигурка с длинными ножками, средними по размеру, но оттого не менее привлекательными грудками…

"Какие у тебя мысли с утра пораньше… фу", — остановила сама себя Анька.

— Завтракать будешь? — спросила Тома. — Или лучше пивка?

— Буду, — решительно ответила Анька, к собственному удивлению не ощущая в организме гнетущего, тяжелого похмелья. — И пивко буду, вот только сначала в душ…

— Давай, — кивнула Тома, — а пока яичница дожарится…

После нескольких минут пребывания под струями воды, Анька окончательно проснулась, взбодрилась, оделась и вернулась на кухню уже в приподнятом настроении. Тем временем Тома домывала посуду и кивнула на притулившийся в уголке небольшой холодильник:

— Возьми себе пиво сама и садись за стол, я сейчас яичницу положу…

— Вообще-то, я и сама могу… — попробовала возразить Анька, но Тома уже захватила инициативу на кухне, видимо, памятуя о том, что в этом месте должна быть только одна хозяйка.

— Садись-садись, — повторила она, — нечего жоп об жопу толкаться, сейчас еще девчонки встанут-набегут, совсем не развернуться будет…

Усмехнувшись неожиданно, но так кстати проявившейся хозяйственности девушки, Анька открыла холодильник и вместе парой бутылок пива достала оттуда и недопитый коньяк.

— Ого! Что так плохо? — поинтересовалась Тома, выставляя вслед за тарелкой на столик стакан под пиво и пузатую коньячную рюмку.

— Нет, наоборот, хорошо, — отвергла предположение Томы Анька. — Вот только привыкла следовать старинному, мудрому правилу: "Лечить подобное подобным"… Вчера-то всю ночь только коньяк пила…

— Наверное, правильно, — согласилась Тома. — Но мне не понять, я больше бокала шампанского пить не могу.

И поймав недоуменный взгляд Аньки, с легким вздохом тут же пояснила:

— Болею я очень после спиртного… такая вот уродилась…

Сочувственно кивнув подруге, Анька подхватила запотевшую бутылку коньяка, наполнила рюмку и выпила благородный напиток одним глотком, будто простую водку. Но, право слово, и обстановка была на кухне не подходящая для аристократического, снобистского смакования: ранее утро, скворчащая на сковородке яичница, ледяной, из холодильника, коньяк…

Тома вывалила на тарелку, стоящую перед Анькой, огромную порцию яичницы с копченой колбасой, услужливо открыла бутылку пива и присела рядышком к столу, то ли передохнуть между хозяйственными делами, то ли просто получить удовольствие, глядя, как подруга за обе щеки уплетает приготовленное ею простенькое холостяцкое блюдо.

Только сейчас, запивая пивом яичницу, Анька ощутила, как она проголодалась. Еще бы, всю ночь девчонки в основном пили, не считать же закуской виноград, лимон и несколько ломтиков буженины. А вместе с насыщением, после рюмки коньяка и стакана пива, пришла легкая эйфория. Захотелось закрыть глаза и прилечь куда-нибудь в уголок, лучше — под лучи весеннего теплого и ласкового солнышка, чтобы окончательно выгнать из организма все последствия ушедшей ночи. Но едва только Анька прикрывала веки, как мерещились ей крупные соски Александры, чей-то шершавый язычок, настойчиво проникающий в рот, умелые, ласковые пальцы…

— Ну, вот, я уже и позавтракала, да и пора мне, а девчонки все еще не проснулись, — с сытым вздохом отвалилась от тарелки Анька. — Как думаешь, долго они еще?

— Долго, — кивнула Тома. — А если вместе проснутся, то опять начнут… и снова задремлют…

— А ты молодец, спасибо, — не стала заострять внимание на том, чем же займутся девчонки, проснувшись вместе, Анька.

Привстав с места, она перегнулась через стол и дружески чмокнула Томку в щеку. Та вспыхнула, покраснела от невинного, казалось бы, поцелуйчика.

— Тебе спасибо… — тихонько ответила Тома. — Мне так никогда хорошо не было…

— Эх, ладно, мне в самом деле уже пора…

Анька поднялась и решительным, чисто мужским движением потянула Томку со стула, прижала к стене и впилась в сладкие, вкусные губы…

Ох, как же долго, бесконечно долго тянулся этот поцелуй… но закончился он, как кончается все на этом свете…

Все так же по-мужски Анька отстранилась от раскрасневшейся, встрепанной Томки, провела ласково ладонью по её груди и, усмехнувшись, сказала:

— Помнишь, когда Сане сегодня на смену-то? говорили вчера, а из головы вылетело…

— А… х-м… вечером она… — хрипловато, будто через силу, ответила Тома, старательно пряча глаза. — С восьми до полуночи она…

— Вот и хорошо, — кивнула Анька. — Я тогда пойду, а ты подожди, как девчонки проснутся и натешатся… привет передай, скажи, увидимся еще, я не пропаду…

Тома, сглотнув набежавшую слюну, послушно кивнула и, как маленькая девочка, старательно глядя в пол, двинулась за Анькой, закрывать входную дверь.

На улице на несколько секунд Анька остановилась в двух шагах у подъезда. Нет, она не старалась запомнить дом, квартал, расположение окон и прочую шпионскую ерунду. Она просто наслаждалась легким ветерком, горячим солнышком и свежим, после квартиры, весенним воздухом. Прищурившись, она посмотрела на бездонное голубое небо… красота-то какая… нежный ветерок коснулся обнаженных ног и тут же Аньке страстно захотелось запахнуть свой френчик, подставить под солнечные лучи и ветреные нежности голую грудь. Но она сдержалась, все-таки в этом мире было не принято с утра гулять по улицам провинциального промышленного городка топ-лесс, а под френчиком у Аньки было только её собственное тело, вчера, собираясь на танцы, она пренебрежительно откинула в сторону даже простенькую хлопчатобумажную футболку…

Свернув за угол дома и пройдя по улице едва ли пару сотен шагов, Анька услышала позади себя звук мотора. Её догоняла маленькая, рассчитанная на двоих пассажиров машинка, модная среди молодежи города. Даже не оглядываясь, Анька поняла, кто сидит за рулем, и когда машинка притормозила рядом, девушка без колебаний и быстрых, детективных взглядов вокруг себя распахнула дверцу и юркнула внутрь.

Сидящий за рулем угрюмый, выбивающийся из общего настроения и погоды этого утра, Паша тут же прибавил газу, и машина резво покатила по пустой улице.

— Ты чего такой надутый? — поинтересовалась вместо приветствия Анька. — Ревнуешь меня что ли? Уже и к девчонкам?

— У тебя одно только на уме, как из очередной передряги выберешься, — буркнул Паша, продолжая усиленно смотреть прямо перед собой, на дорогу. — Еще и мысли свои мне приписываешь…

— А что же я еще могу подумать, глядя на тебя? — удивилась Анька. — Сидит тут, как сыч надутый…

— Вот бы я на тебя посмотрел, если бы довелось тебе переночевать в этой машинке, — огрызнулся Паша. — Была бы ты, наверное, веселой и довольной, хорошо отдохнувшей…

— Бедненький, — искренне посочувствовала Анька, оглядев тесный даже для нее салончик. — Так всю ночь и простоял возле дома?

— А ты в это время на пуховых перинах развлекалась со всякими…

— Ну, положим, никаких перин там не было, — парировала Анька. — Ты же знаешь, здесь мода — спать на жестком. Говорят, так лучше для позвоночника. Да и не спала я почти всю ночь, сон, конечно, это святое, но дело прежде всего…

— Дело? — саркастически хмыкнул Паша. — Мне бы такие дела…

— Собираешь на мальчиков переключиться? — съязвила Анька, но тут же прикусила язычок. — Паша, давай поедем в гостиницу, выспимся, отдохнем, я обо всем расскажу… нам сказочно повезло…

— Не нам, а тебе, — не собирался сдаваться Паша.

— Нам, именно нам… ты представляешь, что эта готичка, которая меня подцепила на танцах, и есть та самая Короткова… мы еще думали-гадали, как к ней подойти, а она сама подошла и не просто подошла…

Паша удивленно приподнял бровь. Лицо его слегка разгладилось, изгоняя выражение угрюмости, и он искоса посмотрел на Аньку.

— Да-да, она, та самая, — еще разок подтвердила девушка. — И немедленно перестань дуться, ведь риска же не было ни малейшего… это тебе не в городе перестрелку с "ликвидаторами" затевать или на голом песке от басмачей отбиваться. Пули не свистят, никто во мне шпионку не видит. Люди тут простые, душевные, подлянки не кидают… И в машине ты ночевал по собственной инициативе…

"Потому что люблю тебя, и без меня ты пропадешь", — хотел брякнуть Паша, но сдержался и спросил:

— И что же эта… как её назвала-то? готичка какая-то?

— У меня каша в голове после этой ночи, — призналась Анька. — Были когда-то такие, ну, молодежь одевалась в черное, красилась под "декаданс", металлом обвешивалась. Называли себя "готами", вот только где это было — уже вылетело из головы. Просто ассоциация возникла…

— Ладно-ладно, понял, что просто ассоциация, — согласился Паша. — Так что же она?

— Она не просто она… там была вся их компания, ну, две из трех девчонок, что успешно сходили в лагерь и вернулись, — пояснила Анька. — И мы всю ночь говорили об этом… ой, только не хихикай так, конечно, говорили не только об этом и не только говорили, сам понимаешь, но про лагерь, про всякие местные аномалии я узнала гораздо больше, чем из всех архивов Пухова…

— Хорошо, — кивнул Паша. — Мир, дружба, жвачка, колбаса. Успокоились, помирились, переходим к делу. Что там еще было?

— В подробностях или в общих чертах? — привычно съязвила Анька, поняв, что Паша оттаял и перестал сердиться на нее за собственные переживания и ночь, проведенную в малюсеньком салоне автомобильчика.

— Подробности из тебя Пухов пытать будет, — ответил Паша. — Мне бы попроще, например, что дальше делать будем?

— А дальше — едем в гостиницу, отдыхаем, отсыпаемся, а потом… — Анька выдержала театральную, многозначительную паузу, — сегодня Саня, готичка которая, в вечернюю смену на свои отвалы идет, с восьми до полуночи будет там дежурить, может, и задержится, как у нее бывает… Думаю, нам бы тоже туда не помешало сходить, разобраться…

— А смысл? В чем можно там, на месте, разобраться? — покачал головой Паша. — Самим посмотреть на горы породы… и что-то увидеть? или считаешь, что какой-то контакт возможен?

— А кто его знает, — пожала плечами Анька. — Хотя, сегодня-то как раз шансов побольше, чем в другое время…

— А что так?

— Новолуние, ночь темная, да и чувство у меня такое, ощущение, можно сказать… понимаешь?

— И может получится всё, как и желал Пухов, — в тон Аньке договорил Паша. — Без всякого принуждения, добровольно, спокойно и не напрягаясь…

— Ага, вспоминается тот разговорчик-то? — подхватила Анька…

7

Битый час они сидели в комнате для транзитных пассажиров самарского аэропорт и от нечего делать разговаривали обо всем на свете, не забывая, естественно, свою главную тему, постоянно возвращаясь к ней, потом, отходя в сторонку, описывая все расширяющиеся круги, снова осторожно, будто исподволь, слово за слово продолжали разговор.

Комнатка была небольшой, сидели практически рядом, в удобных, не слишком мягких, но оттого не менее комфортных креслах. Из встроенных в стены динамиков лилась какая-то классическая музыка, что-то легкое, не обременительное, вроде бы даже — Григ, но ни Анька, ни Паша знатоками не были, вряд ли отличили бы на слух Бетховена от Моцарта. Но музыка им нравилась прежде всего тем, что не перебивала разговор, не заставляла прислушиваться к себе, как это частенько бывает с песнями, а лилась незатейливым и неназойливым фоном. На стенах, куда не глянь, висели в скромных рамочках фотографии самолетов, от первых поднявшихся в воздух "этажерок" до современных реактивных лайнеров и боевых штурмовиков в камуфляжной раскраске.

Пухов, сперва обозлившийся на собственную помощницу, элементарно проворонившую нужный борт до места назначения, уже отошел, успокоился, но и теперь нет-нет да и порывалась в нем едкая ехидность.

Сначала пили чай, потом Анька вспомнила, что видела в буфете кофе, а к кофе полагался и коньяк, наконец-то, через полчасика разговора, перешли уже на чистый напиток, не смешанный с кофе.

— … вот ты говоришь — "взяли", "потрясли как следует", — воспитывал Пашу Пухов. — Как будто буржуинской пропаганды наслушался, ну, или этих австралийских книжек про ОГПУ начитался. Я бы в такое поверил, если б не знал, откуда вы, двое, взялись…

"Ну, не принято у нас просто так людей "брать", "трясти". Не потому, что по уставу не положено или закона такого нет. Просто не принято, как вы не поймете? Обычай у нас повыше любого закона будет. Это же еще на первом курсе юридического учат: закон, любой закон, рождается из обычаев, норм поведения, уже принятых в обществе. Вот у нас эти обычаи и нормы ценят выше любых прописанных и пропечатанных законов.

За что ж я буду "трясти" малолетних девчонок? Пусть они уже по закону совершеннолетние, полностью подсудны и за себя отвечают, работать могут хоть по двенадцать часов в сутки, будь на то их воля, а все равно — малолетки. Просто за то, что полезли "на кладбище в двенадцать часов ночи"? А ведь по сути своей их прогулка в лагерь и есть то самое путешествие на кладбище, что б перед мальчишками и подругами храбрость показать.

Да и смысл какой в этом "трясении"? Ничего они не расскажут вразумительного, такого, чтобы никто, кроме них не знал. Вся эта история покрыта таким туманом, что разбираться в ней надо только изнутри, начиная вот с этой девчачьей компании…"

— А ты думаешь, тут что-то такое? — Анька повертела в воздухе пузатенькой рюмкой с остатками коньяка. — Такое-этакое, государственного значения, как эти твои "летающие тарелки"?

— А у нас все государственного значения, — серьезно ответил Пухов. — Иным заниматься не стоит. Даже если пацанчик после школы, с друзьями в футбол гоняя, ногу подвернет — и это тоже событие государственного значения. Потому как пацанчик этот в будущем — или рабочий, или солдат, или инженер. И если ему этот самый вывих плохо вправят, поленятся врачи или квалификации не хватит, то страна потеряет рабочего, солдата, инженера. Мы на такие бытовые, казалось бы, дела только так и смотрим. Тоже — обычай, за мелким глубокое видеть.

— Так все-таки, отчего ж не попробовали кого-то из чекистов, ну, или чекисток к этим девчонкам внедрить? — поинтересовался Паша. — Может, там бы, на месте, и разобрались, что разбираться не с чем…

Он не очень-то верил в эти мистические штучки-дрючки, всякие "летающие тарелки" и "снежных людей", но понимал, что подоплекой любой мистики могут быть обычные и не очень человеческие деяния.

— Да ведь нету там никакой компании, — махнул рукой Пухов. — Это я её так называю, что б, ну, хоть как-то обозначить. Девчонки-то давно выросли, по разным домам разъехались, вот и школу закончили в прошлом году. Одна — на комбинате работает, вторая уехала из города, в институт поступила, третья пока бездельничает, вроде как, себя ищет, а я думаю, что просто замуж собирается, не хочет нигде особо пристраиваться, что б потом не рвать по живому, к рабочему коллективу-то привыкаешь не хуже, чем к родителям или дворовым друзьям-подругам.

Но это только во-первых. Во-вторых, на такие дела серьезных людей отвлекать смысла нет. Это не оперативная надобность, ни шпионы заграничные, ни диверсанты или какой еще подрывной элемент, непосредственно безопасности страны угрожающий. Стажерок брать тоже не хочется, они же, как любой стажер, подвигами грезят, достижениями, славой, а тут нужно просто походить вместе на танцы, в кино, поговорить, послушать, авось, что и прояснится.

Ну, и третье. Пробовали мы этот вариант. Не в том смысле, что кого-то внедряли, а просто поручили сотрудникам местным с той девчонкой, что на комбинате работает, потоптаться месячишко… ну, быть постоянно рядом, приглядывать за контактами. Так вот, проделали такую комбинацию несколько раз. И, значит, местных привлекали, и своих людей давали, иногородних, пришлых, то есть. И всё в пустую. Не получается этот контакт мистический, когда с ней кто-то рядом из тех, кого не было тогда в лагере… Плохо сказал? Ну, пока рядом с девчонкой посторонние, никто на контакт не идет. Если она одна или с теми же подругами, с кем в лагерь ходила, то — получается. Уже через пару дней они свои "страшные сказки" по всему городу рассказывают… Как"…вышел из зыбкого тумана черный человек, посмотрел на нас железными глазами…", ну, и так далее…"

— А на самом деле кто выходит? — усмехнулся Паша, внимательно прослушав рассказ Пухова. — Зеленые человечки или маленькие разумные динозавры?

— Кто-то выходит, — укоризненно ответил Егор Алексеевич. — Иначе бы я к вам не обратился с просьбой. Понимаешь, исчезает материал из отвалов. Пропадает как раз в смену этой девчонки. И не надо говорить, что это пустая порода. То, что может быть использовано хоть через сто, хоть через тысячу лет — сегодня уже стратегическое сырье.

— Так ведь с нее же за пропажу и спросить можно? — уточнила Анька. — Кем она там на комбинате? Завскладом?

— Нельзя спросить, не принято так, — вновь вздохнул Пухов. — Сырье стратегическое только для умных голов, для всех остальных отвалы — пустая порода. И пропадает-то немного, с десяток-другой килограмм с тонны. Разве тут какое хищение? Так, дядька-дачник на тачку нагрузил и свез к себе на участок. Но вот не нравится мне это внимание именно к этой породе, к микроэлементам, к редкоземельным металлам. Что-то тут есть не от простого воровства или желания поживиться за чужой счет, хотя и это тоже присутствует…

Подыскивая слова поубедительнее, Пухов замотал головой, зажестикулировал отчаянно, но так и не смог ничего умнее придумать, махнул рукой и поднял свою рюмку.

— Ты считаешь, что нас эти "черные дядьки с железными глазами" за своих примут? — засмеялась было Анька. — Слушай-ка, а ведь если они их так описывают, то вдруг это просто роботы? Человекообразные, этакие… ну, не то, что у вас в цехах…

— За кого вас примут, я не знаю, но то, что вы "не от мира сего" уже должно как-то сказаться, — уверенно ответил Пухов. — Да и вам самим может быть повезет. Все-таки место там, что ни говори, мутное, загадочное, а гробница вас обратно, к себе, не пускает, сколько не пробовали… Оно, конечно, вам бы и здесь неплохо было, тем более, Анна Ивановна, ты вон как нашу систему снабжения вскрыла, с полоборота, вот что значит — взгляд со стороны, то есть, совсем с другой стороны, но… Вольному — воля, как говорится. Может быть, через этот лагерь вы к себе и шагнете? Почему нет?

"А что же до роботов… вряд ли это, ну, не нужны человекообразные создания для решения конкретных задач, а роботов ведь только под конкретные задачи разрабатывают. Человекообразность нужна, когда задачи четко не определены. А если надо куда-то пойти, что-то взять и вернуться, то не проще ли соорудить тележку с манипуляторами?"

— Ладно, пусть не роботы, — согласилась Анька, — пусть какие-то потусторонние личности шастают…

— Вот именно — шастают, — перебил её Пухов. — Правильное слово нашла. Пока по нашей земле кто-то шастает, я должен знать: кто, зачем, почему? На прогулку — пускай гуляют, сколько влезет, развлекаются, даже и друзей с собой приводят. А вот если шпионить за нами посланы — другой разговор. На кого шпионить? Что выведывать? Какой нам от этого вред может быть…

— Контрразведка, — уважительно выговорил Паша. — Серьезное дело…

— Да как хочешь называй, — кивнул Пухов. — Безопасность у наших людей должна быть. Ото всего. Вот и приходится и с "летающими тарелками" разбираться, и с этими аномалиями всякими…

— Да, кстати, а что с той гробницей? — поинтересовалась Анька. — Что там за фрукт такой лежит, явно нечеловеческой наружности?

— Работаем, — веско ответил Егор Алексеевич. — Понятно уже многое, но… чего я вам буду мозги пудрить? Почти ничего непонятно. Ясно только, что те "тарелочники", что я пояти живьем видел и этот фрукт — одного поля ягодки. Но "тарелки" с нашей территории убрались почти сразу после той аварии, ну, после того, как сбили одну такую. Не видать и не слыхать нигде уже лет пять, хотя мы особую ориентировку по ним давали. Зато теперь в американской прессе бум. У них они объявились. Ну, да это ко мне уже сбоку припеку, хотя и приходится контролировать, ведь они же не Россией или САСШ интересуются конкретно, а, похоже, Землей в целом…

"И как-то у них получается своим появлением время-пространство искривлять, иначе того перехода в гробнице не было бы, и вы продолжали себе спокойно шашками махать в своем, мирном Белуджистане…"

— Вот уж мирным-то его никак не назовешь, — хмыкнул Паша.

— Да чего там обижаться, — согласился Пухов. — По сравнению с тем, что у нас тут творится на границах с Пакистаном, там, у вас, тишь да гладь, да божья благодать…

Возразить было нечего. "Великое переселение народов", вызванное химической и биологической войной между индусами и пакистанцами, подогреваемое буржуинскими спецами из разведок всех мастей, выглядело натуральным кошмаром, ожившими картинками Иеронима Босха и Дюрера.

Анька и Паша притихли невольно, вспоминая все, что успели они повидать в Белуджистане, пока Пухов не решил все свои дела, связанные с гробницей, вернее, захороненной в ней таинственной персоной, и не вытащил их в Россию. Даже нервные, навеянные жутковатой явью сны Аньки не шли ни в какое сравнение с увиденным наяву: десятки тысяч мертвых людей, лежащих в пустыне, прямо на песке, там, где их застала смерть; десятки тысяч гниющих заживо, буквально на глаза превращающихся в пока еще живой, с трудом передвигающийся, но ощущающий боль и страдания кусок распадающейся плоти; тысячи сожженных, считай, заживо в карантинных лагерях при попытках прорыва из-за колючки; а еще были боевые стычки с уцелевшими, пусть и зараженными боевыми подразделениями непонятно чьих армий, были мрачные, с горящими глазами диверсанты, подсыпающие отраву в колодцы, пытающиеся заложить мины или просто взорвать себя в людном месте…

Скрипнула певуче приоткрытая входная дверь, это Анька, не так давно в очередной раз выглядывавшая в буфет за добавкой коньяка, не стала прикрывать её плотно. Как по команде все присутствующие повернули головы и уставились слегка ошалевшими от потусторонних разговоров и коньячка глазами на вошедшего. А он замер в дверном проеме от неожиданности, чего-чего, а на такое всеобщее внимание при встрече он не рассчитывал. Простецкого вида белобрысый паренек в мешковатом темно-синем комбинезоне летного состава, с пилоткой, засунутой по традиции под левый пристегивающийся погончик, раскрыв дверь, замялся, будто бы выбирая, к кому из присутствующих обратиться, а потом, тяготясь затянувшимся молчанием обитателей депутатской транзитной комнаты, сказал в пространство:

— Товарищ инспектор, там борт попутный образовался…

— Какой-такой борт? — спросил Пухов. — Откуда?

— Вертолетный, внеплановый, — обрадовался техник, которого послали к инспектору Контрольного отдела более опытные, умудренные жизнью товарищи, считающие, что поговорка "Подальше от начальства, поближе к кухне" распространяется не только на армию, но и на все сферы человеческой жизни.

— Там, конечно, без удобств, да и по времени больше, чем рейсовым самолетом получается, — затараторил парнишка, — но пока вы дождетесь, пока лететь будете… вообщем, вертолетом вы часа на два раньше на место попадете…

— Вы как, если без удобств лететь? — повернулся Егор Алексеевич к своим гостям.

— А чего нам удобства? — пожала плечами Анька. — Возьмем коньячка в запас, сигарет… Вот и все удобства…

Паша молча кивнул, соглашаясь на перелет без слов.

8

Подвешенные высоко над рукотворными островерхими холмами пустой породы прожектора заливали окружающее пространство пронзительным, синеватым светом. И неестественно четкие черные тени лежали в узких проходах между конусами отвалов. Поскрипывали под подошвами мелкие, как песок, и покрупнее, размером с речку гальку, окатыши. И кроме этих звуков ничто не нарушало ночного покоя "склада открытого хранения", как называлось это место в официальной комбинатовской документации.

В маленькой, поднятой над землей метра на четыре на высоких сварных опорах дежурке: стандартной три на четыре метра будке из двойных гофрированных листов алюминиевого сплава, проложенных утеплителем, — горела настольная лампа-прищепка, закрепленная за оконную раму. И желтоватый свет в окне издалека указывал, что учетчик, дежуривший в эту ночь, находится на месте, а не бродит где-то по своему обширному и пустому в ночное время участку.

Под лампой, уткнувшись в электронный планшет-книгу сидела Александра. Аккуратно причесанная, совсем без макияжа, сейчас она не выглядела той мрачноватой девочкой-"готкой", что встретилась на танцах с приезжей "лягушонкой". Даже большинство сережек и странную английскую булавку она оставила дома. На работу, пусть и в такое укромное местечко, не на виду, принято было ходить без новомодных штучек и дерзкой, "боевой" раскраски.

Тяжко вздохнув над завершившейся в читаемом романе любовной сценой — девушка, как большинство её сверстниц, была сентиментальной в глубине души, — Александра подняла глаза от перелистнутой странички… и увидела, как абсолютно бесшумно распахивается входная дверь и на пороге дежурки возникает невысокий, худенький силуэт…

— Анечка! ты!!! — пролепетала, почему-то страшно взволновавшаяся Саня, вставая с места и делая движение то ли броситься на шею вошедшей, то ли просто подойти поближе.

— А почему не я? — нарочито удивилась Анька. — Сама же приглашала вчера, помнишь?

— Я? приглашала? Хотя, может быть, — смущенно пробормотала Александра.

Анька не дала ей закончить фразу, шагнула ближе, крепко обняла, привлекла к себе и впилась губами в губы…

— Вот так-то вот, — удовлетворенно сказала Анька, когда бесконечный, казалось бы, поцелуй окончился. — Говорила, мол, заходи ко мне на склад и не такое еще увидишь…

— Правда-правда, — переводя дыхание, кивнула Саня. — Тут бывает, особенно такими ночами, без Луны… А как ты… ну, подошла бесшумно?

Анька засмеялась, она сразу же поняла, как её появление задело девчонку. Еще бы, прилипший к подошвам песок и кусочки окатышей должны были звучно скрипеть на железной лестнице, ведущей от земли к дверям дежурки. А в такой ночной тишине этот звук был бы слышен за многие десятки, если не сотни метров.

— Я материализовалась, — сделав таинственные глаза, пояснила Анька. — Процесс не сложный, но требует твердой воли и длительных тренировок…

— Ох, ты же не одна… — ошеломленная внезапным бесшумным появление Аньки и страстным поцелуем с порога Александра как-то не сразу заметила громоздкую фигуру Паши, заслонившую собой дверной проем.

— Еще бы, кто ж меня одну отпустит среди ночи в такое место, — засмеялась Анька, отодвигая подругу в дальний уголок дежурки и бесцеремонно подхватывая с подоконника её планшет. — Интересный роман? А я давно уже ничего художественного не читала, все как-то не до того было… Да ты знакомься, не скромничай. Это Паша, он себя моим мужем считает, а я себя — его женой. Извини, вчера тебе соврала слегка про него… Но вряд ли иначе бы что-то у нас получилось… чтобы запросто вот так… посидеть в тесной девичьей компании… пообщаться… поболтать…

Женской трескотней заговаривая Сане зубы, Анька притиснула её в уголке комнаты к стенке и с трудом подавила собственное желание второй раз впиться в сладкие губы…

— Ага, а это что такое? — Анька поймала левую руку девушки, преодолевая сопротивление, подтянула повыше, как бы демонстрируя еще и Паше старинный перстенек желтого металла явно ручной, штучной работы на среднем пальце. — А говорила, что таких побрякушек не любишь… вот и верь после этого людям…

— Это просто… это подарок… от одного… — с трудом переводя дыхание, ответила Александра, похоже было, что и она с трудом справляется с желанием. — Он просто сказал, где лежит, подарил, просил иногда носить…

— Да ладно, чего ты, подруга? — неожиданно резко сбавила нахрапистость Анька. — Я же так, без умысла. Для связки слов спросила, чтобы не молчать тут, как истукан в чистом поле, а ты как-то чего-то сразу разволновалась…

Отстранившись от Сани, Анька попыталась было переместиться в другой уголок дежурки, но сделать это в присутствии Паши, окончательно вошедшего внутрь, было затруднительно. Все-таки мужчина он был габаритный, если сложить вместе обеих присутствующих девушек, то надо было бы добавить еще изрядно, чтобы получился один Паша.

Уткнувшись плечом в грудь Паши, тут же, без перехода, не меняя взятого болтливого тона, Анька поинтересовалась:

— Ты с ним сегодня свидишься? Раз перстенек-то на тебе, то должно быть… он как — сюда придет? Нет? Вот и я думаю, вряд ли, в такой дежурке гостей не принимают… а можно нам с тобой? Мы просто так… ничего… из любопытства… понимаешь…

Молчаливый и неподвижный, как памятник самому себе, Паша смотрел, слушал и удивлялся, как ловко, профессионально обрабатывает девушку Анька. Как-то раньше он не замечал за ней допросных талантов, впрочем, скорее не было повода их заметить.

— Да он не подойдет, если вы будете, — дрогнула Саня. — Нет, не вы конкретно, он просто не подходит, если посторонние рядом, только ко мне или Машке, ну, есть еще одна девчонка, она тогда с нами в лагерь ходила, к ней он тоже подходил, только она уехала сейчас… в институте учится. А потом он говорит, что были рядом лишние, не мог подойти. Я и сама не знала иной раз, а он как-то чувствует…

— Ах, ты какая, — игриво погрозила девушке Анька. — Изменяешь нам, девочкам с ним… пока нет никого…

— Какое там — изменяю, — вдруг покраснела Саня. — Он уже старый, дедок совсем. Я его так сперва и звала "дедок", а он сердился… потом уж неудобно стало, он же от души, а я его как бы дразню…

— И как же его называть? — уточнила Анька деловито, будто уже договорилась о рандеву с неким потусторонним "дедком".

— Он просил "Часовщиком", говорит, его так раньше звали, ну, вроде бы кличка или просто прозвище такое было…

— Ну, и ладно, пусть Часовщиком будет, — будто бы согласилась Анька. — А что мы? Давай попробуем? Если не подойдет, значит, не подойдет… мы же ничего не теряем, да и ты тоже… ведь он не обижается, если возле тебя кто-то лишний оказывается? Ты же не в безвоздушном пространстве живешь, не в космосе, люди кругом…

Она снова прильнула к Сане и нежно погладила её по плечам, как бы невзначай скользнув ладонями ниже, на грудь… и тут же отдернув руки…

— Ну, если так, конечно, — отозвалась Александра, чувствуя, как путаются её мысли между перстеньком, прикосновениями Аньки, Часовщиком, присутствующим Пашей, возможной встречей…

Анька коснулась кончиками пальцев её щеки, провела нежно-нежно, будто боясь поранить чувствительную кожу… шепнула в самое ушко:

— Я хочу тебя… как вчера… сзади… резко… и чтобы ты на каждое движение отвечала выдохом "еще", "еще"… "еще"…

— А как же Паша? — спросила растерянно Саня, решив было, что Анька тут же, немедленно, начнет её раздевать.

— А что Паша? — Анька вновь отстранилась, прошла два шага до замершего в позе Каменного Гостя мужчины. — Паша… не здесь же такими вещами заниматься, на рабочем месте — фи… вот мы поболтаем с Часовщиком… потом поедем к тебе, возьмем по дороге вина, коньяку, фруктов… А Паша поедет в гостиницу, ничего нового и интересного он в нашей компании не увидит. Правда, Паша?

Паша Комод никогда не был асексуальным, бесстрастным или равнодушным к женским ласкам, но наблюдать за лесбийскими играми в жизни не любил. Это красиво и эффектно получается в кино, ну, или у некоторых платных, специально приглашенных на вечеринки девчонок, а в реальности… переплетенные руки и ноги, трение тел друг о друга и невнятное сопение в полумраке… Тем более, на пашиной, не такой уж богатой практике девчонки частенько настолько увлекались друг другом, что напрочь забывали о своем третьем партнере…

— Я сегодня в две смены, — чуть растерянно сказала Саня. — Попросили меня, вот и вышла, почти до утра… ну, и с Часовщиком тоже удобнее, когда после полуночи…

— Ты думаешь, я не дождусь конца твоей работы? — почти промурлыкала Анька, снова вселяя в девушку трепет плотской надежды на…

— Нет, только сейчас-то всего половина… нет уже без четверти полночь, — отозвалась Александра. — Еще четыре часа впереди…

"И вот интересно, чем же её таким Анька накрутила и приворожила? — подумал Паша, вслушиваясь в трепещущий, полный надежды голосок девушки. — Всего-то ночь вместе были, да и то — после танцев, со спиртным — и болтовни ночью, небось, вполовину больше было, чем дела, а вот на тебе — едва не молится на мою-то…" В последнее время он все чаще и чаще стал называть Аньку своей, правда, обыкновенно только в мыслях, но иной раз местоимение это случайно проскальзывало и в разговорах.

— Вот и хорошо, что времени много, — по-своему успокоила девушку Анька. — И по участку погулять успеем, и с Часовщиком поболтать, если появится он…

— Ну, тогда пошли, наверное? — предложила Александра. — Я вот только обуюсь…

И правда, рядышком с дверью стояли короткие, десантного образца, сапоги с застежками на голенищах, явно женского, "мелкого" размера. А Саня передвигалась по помещению в простецких, потрепанных домашних тапочках. "А в квартире у нее никакой такой обувки не наблюдалось, фасонит девчонка", — подумала Анька…

9

Не было никакого тумана. И мистических эффектов. И вспышек, и рассыпавшихся по округе электрических искр. Не задул сильный, порывистый ветер, звездное небо не скрыли рваные, зловещие облака. Всё оказалось проще простого.

Присевший на склон отвала Паша спокойненько дымил сигареткой "в рукав", Анька, подсвечивая себе и Саньке фонариком, что-то рассматривала в неглубокой канаве, в двух шагах от пустынной бетонки, которая окружала склад под открытым небом полукольцом. Здесь, почти в километре от дежурки, висящий над геометрическим центром отвалов прожектор давал лишь слабенькое подобие освещения, наверное, в полнолуние и то бывало светлее.

Может быть, из-за этого странного полумрака, может быть, потому что так было кому-то нужно, но появление Часовщика все как-то прозевали. А он подошел почти неслышно, но вовсе не скрываясь, со стороны густого, темного в ночи подлеска.

— Странные друзья с тобой сегодня, Шурочка, — голос Часовщика прозвучал отчетливо и не был ни старческим, ни молодым, обыкновенный слегка усталый голос сорокалетнего человека. — И мужчина этот… потусторонний он, а уж про девушку и говорить не приходится…

— А что ж про меня не сказать? — отозвалась Анька, выпрямляясь и тактично светя сильным лучом фонарика чуть в сторону от Часовщика.

— Доброй вам ночи! — поздоровался тот, оценив деликатность Аньки. — Про тебя трудно что-то сказать, ты в тумане вся. Не просто потусторонняя, даже не придумать — с какой не той стороны.

Рассеянного света фонарика хватало, что бы разглядеть серую, выцветшую телогрейку Часовщика, синеватую, без ворота, плотную фуфайку под ней, такого цвета потертые, латаные штаны, растоптанные, но еще крепкие, добротные кирзовые сапоги, давно не видевшие ни щетки, ни гуталина. И седой густой ежик волос на голове, очки в тонкой, золотистой оправе и неожиданную коротенькую чеховскую бородку, тоже седую, будто пылью припорошенную. То ли от недостатка света, то ли так и было в самом деле, но кожа Часовщика показалась Аньке бледной и блеклой, какой она бывает у людей давно не видевших солнечного света.

— Шурочка, ты бы огоньку что ли вздула? — обратился Часовщик к замершей в неловкой позе Александре. — Или не приготовилась, позабыла?

— Ох… — громко выдохнула Саня. — Да все готово, хоть сейчас… это — растерялась я что-то, не думала, что ты подойдешь-то… Идемте все…

Александра резво метнулась куда-то в темноту, в сторону от Паши и Аньки, ей вовсе не нужен был фонарик, что бы отыскать на знакомом, как собственная квартирка участке с неделю назад еще заготовленный хворост и десяток поленьев.

Местечко для костерка было организовано с умом, и Паша тут же решил, что к этой организации приложил голову их таинственный новый знакомец. Небольшой то ли овражек, то ли заброшенный и успевший одичать и обрасти травой и кустарником котлован метров на пять углублялся в землю. Края его терялись в ночной темноте, но вряд ли он был очень обширным, иначе привлекал бы к себе внимание, а этого как раз и не хотелось ни Часовщику, ни Александре. Луч фонарика пробежался по неумело, но старательно сложенному из простых кирпичей очажку в застарелой копоти, заполненному хворостом и полешками, по нескольким массивным, явно с незапамятных времен здесь лежащим чурбакам, служащим сиденьями.

— А хорошо у вас здесь, — оценила Анька, пристраиваясь тощей попкой на ближайший чурбак. — Теперь и нам надо бы свою долю внести, верно? Паша, доставай…

— Как тащи и доставай, так Паша, — привычной приговоркой ответил тот, скидывая с плеча на землю модненький гибрид вещмешка и переметной сумы.

Из небольшого, в сравнении с пашиными габаритами рюкзачка появилась завернутая в полотенце и полиэтилен кастрюлька, пара пакетов с вареной картошкой, селедкой, нарезанный уже черный хлеб, гроздь винограда, пара яблок и две бутылки: с каким-то красным вином и водкой.

— Коньячок для любителей тут, — Паша похлопал по поясной фляге. — Думаю, народ не обидится, если не из бутылки…

— Да какие уж тут обиды, — с явным удовольствием сказал Часовщик, разве что руки не потер в предвкушении. — Давненько я так не отдыхал у огонька…

В кастрюльке оказалось замаринованная, порезанная крупными кусками свинина. А шампурами послужили тонкие, прочные прутки из какого-то явно непростого сплава. "По дороге подобрал", — буркнул в ответ на немой вопрос Аньки Паша.

— Лук, чеснок взяли, даже про соль не забыли, — похвасталась Анька. — А вот помидоры Паша отговорил тащить, придумал, что помнутся они в рюкзаке…

И все засуетились, занявшись исключительно хозяйственными делами, отложив на "потом" все вопросы, занимающие, как выяснилось, не только Пашу и Аньку. По всему видать, Часовщик тоже был не против и поспрашивать сам, и подумать над ответами загадочных для него приятелей Александры.

А та уже разжигала костер, привстав возле очажка на колени, и Анька проворно раскладывала на чурбаке парочку старых газет, расставляла бутылки, раскладывала картошку и селедку. Паша, достав из потайных ножен свой постоянно носимый нож, резал мясо на равные доли, а Часовщик, с блаженной, застывшей улыбочкой счастливого человека, умело насаживал его на прутья, готовя к поджарке.

— Эх, как всегда не всё в порядке, — проворчала от чурбака через плечо Анька. — Стаканы-то мы забыли…

— Ты сказала, что сама положишь на всю компанию, — флегматично отозвался Паша, не прекращая своего занятия.

— Мог бы и проследить, — огрызнулась недовольная собой девушка.

— Ну, еще и следить за тобой, — ответил Паша. — Я так, про запас, парочку в рюкзак сунул, походных, металлических…

— Ну, вот они нам с Саней и достанутся, — категорически заявила Анька. — Мужчины вы или нет?

— А причем тут мужчины? — успел вставить реплику Паша, но тут в их милую перебранку вмешалась Александра:

— Ребята, пусть забытые стакашки будут самой большой неприятностью на сегодня, да и вообще в жизни, ладно?

За пустопорожним разговором, продолжая пластать мясо, Паша обратил внимание, какие длинные, ловкие, будто живущие отдельной жизнью от их хозяина, пальцы у Часовщика, как умело, не глядя, подхватывает он из кастрюльки кусочки свинины, протыкает их, держа на отлете металлический пруток, что бы не закапать маринадом свою одежонку. "По виду и впрямь старик, а руки, пальцы молодые и шустрые, — подумал Паша. — Наверняка, бывший карманник, как оно там называется — щипач? По часам карманным работал, вот такую кличку и получил? А потом уж, как попался, мотал срок в лагере и как-то встрял в эту передрягу…"

Он почему-то ни секунды не сомневался, что Часовщик вышел к ним именно из "Белого ключа". А вот как он туда попал…

А тот, интуитивно уловив небрежный, казалось бы, взгляд Паши на свои руки, усмехнулся в усы, пояснил:

— Нет, по карманам я не шарил… и на часах не специализировался. А пальчики такие — от тонкой работы. Инструмент разный изготовить, в дело его пустить. Так что — ошибся ты, малеха. А прозвище… на досуге нравилось с часами возиться, починять, чистить их… вот и привязалось. А по основной-то специальности я — шниффер…

И после маленькой паузы пропел совсем немузыкально, перевирая мелодию и ритм:

— Деньги советские ровными пачками с полок смотрели на нас…

— Ух, ты… — отозвалась от чурбачка Анька, казалось бы полностью увлеченная хозяйственными заботами, но к разговору прислушивающаяся. — Это ведь как получается…

"Прилично одетый, с гвоздикой в петлице,

В сером английском пальто,

Я ровно в семь тридцать покинул столицу,

И даже не глянул в окно…"

Пела она, конечно, тоже так себе, но на порядок лучше Часовщика. Тот удивленно закивал:

— Вот не думал, что кто-то сейчас такие песни помнит…

И тут же спохватился, сообразив, что Анька-то свое знание воровской баллады могла принести из очень дальних мест, про которые лучше иной раз и не вспоминать.

— А шниффер — это кто? — подала голосок Саня, подымаясь от очажка.

Но ей не ответили. Наверное, Часовщик постеснялся объяснять девушке свою воровскую специализацию, а Анька и Паша не стали лезть поперед батьки в пекло со своими, далеко не местными, понятиями.

Ну, а потом разгорелся костерок и стало совсем не до разговоров. Будто бы зачарованные, они сидели кто подальше, кто поближе к огню и смотрели на рыжеватые языки пламени. Верно говорят, на огонь можно смотреть бесконечно и никогда это не надоест. Наверное, продолжает жить в самом современном человеке тот самый первобытный дикарь, пришедший с охоты в свою пещеру и усевшийся отдыхать у живительного, теплого, такого ласкового и доброго огонька.

Когда прогорели поленья и над красными, подернутыми пеплом углями возник ореол голубовато-синих огоньков, Паша пристроил над очажком мясо, и уже через пару минут угли зашипели сердито, недовольные тем, что на них попадают капли свиного жира… Аромат разливался от огня такой, что невольно слюна набегала… А если к этому еще добавить свежий воздух, невнятную, но, похоже, сулящую обоюдный интерес встречу, то было от чего закружиться голове. Впрочем, ни Анька, ни Паша голову не теряли, да и не были они голодными на шашлык и ночные посиделки у костра. Вот Часовщик и Александра — другое дело. Но если девушка уже давно, не стесняясь, сглатывала слюну и вожделенно посматривала то на шампуры, то на чурбак с выставленными на нем бутылками, то загадочный её гость пока держался.

До того самого момента, как приступили к трапезе.

Мясо ели, снимая его с прутьев руками, и с посудой быстро разобрались. Анька завладела коньячной фляжкой и использовала для питья крышку с нее, крышка была маленькой и потому пила девушка чаще других, то и дело наливая себе в серебристую емкость и вскидывая руку со словами: "Прозит", "Ну, будем", "На здоровье", "Желаю, чтоб все". Казалось, запас таких кратких и выразительных тостов у нее неисчерпаем. Саня, наверное, чтоб показать свою взрослость, решительно отказалась от стакана и прихлебывала красное вино прямо из горлышка. А Паша и Часовщик солидно, с истинно мужским достоинством пили под шашлык прохладную по ночному времени водку.

— Эх, душевно-то как, — минут через десять после начала пиршества сказал Часовщик, обращаясь к Паше и обтирая руки об обрывок газеты. — Ты, я помню, человек курящий, угостил бы что ли?

— Да мы все тут курящие, — прокомментировала Анька, тоже вытирая руки, поддержать перекур она была готова всегда, даже если приходилось прикуривать следующую сигарету от предыдущей.

Паша, слегка расслабленный от выпитого и съеденного, без разговоров протянул гостю пачку местных сигарет. Часовщик извлек одну штучку, повертел её перед глазами, понюхал, едва ли не облизал, аккуратно прикурил и глубоко затянулся. Курил он не жадно, как это обычно делают люди, лишенные табака длительное время, но с каким-то явным удовольствием.

— Давненько я такого блаженства не испытывал, — сказал Часовщик, отправляя щелчком докуренный почти до основания "бычок" в окончательно притухшие угли. — Тут тебе и шашлык, и водочка, и сигаретка… все радости жизни, можно сказать…

— А что ж это тебя Саня не баловала? — спросила Анька, подкидывая в очажок новое небольшое поленце, не для дела, а чтоб слегка оживить огонек.

— Шурочка человек правильный, — строгим тоном встал на защиту Александры Часовщик и тут же смущенно добавил: — Вот только, что же это я буду девушку-то напрягать по такому делу? Огонька мне разведет — уже порядок, удовольствие, так сказать.

— А сам что же? и огонек уже развести не можешь? — без тени ехидства поинтересовалась Анька. — Дело-то простое, это тебе, небось, не сейфы ломать…

— Да-да, — без всякой особенной реакции на намек о своем прошлом ответил Часовщик. — С железом всегда труднее, оно упрямее… А огонь мне не поддается. Ежели хотите узнать "как" — расскажу, а вот ежели вам любопытно "почему", то тут уж не ко мне вопросы…

— Ну, тогда расскажи, — серьезно попросила Анька. — Только сначала расскажи, и так, что бы понятно было, как ты попал в лагерь?

— Как в лагерь попал — история долгая, больше на автобиографию похожа будет, — слегка замялся Часовщик, видно было, что не очень ему хочется некоторые стороны своей жизни открывать при Александре, вряд ли он хотел что-то этакое скрыть от Паши или Аньки. — А вот про то, как в… ну, в обстоятельства такие… попал — расскажу. Наливай еще, мил-человек, выпьем-закусим, возьмем по сигаретке, и я начну…

9

"Стой, кто идет?"

Паренек прогуливающийся по нейтралке со старым, обшарпанным симоновским штурмгевером в руках был совсем молоденьким, зеленым. "Небось, войну никаким боком не зацепил, — подумал Часовщик, продвигаясь привычным маршрутом прямо на солдатика. — Брат старший и тот к концу из школьного возраста не вышел. А отец, видать, погиб где-то, мать дома теперь одна, ждет сына… а он — вот тут, по нейтралке гуляет…" На патрулирование между двумя оградами из колючей проволоки в четыре кола наряжали обычно "молодых", тех, кто только-только начинал служить. Старшие уютно устраивались на вышках, в теплых тулупах, с запрещенными уставом сигаретками, при пулеметах. А молодые топтали ноги по мокрому снегу.

— Чего орешь-то? — спросил Часовщик, приблизившись. — Не узнал что ли?

— Как не узнать? Узнал, конечно, — отозвался совсем не по Уставу охранник. — Только положено так — окликать. В армии, небось, служим…

— Ну, служи-служи, — буркнул Часовщик. — Открывай калитку, мне на дежурство пора. Сегодня пароль — Корсика.

Часовщик подозревал, что назначающий пароли лагерный кум на самом деле не просто любит и уважает географию, а вспоминает те места, в которых он побывал за время своей беспокойной службы. Вспоминает и — называет, назначая паролем, то Милан, то Черногорию, то Бухарест… Сегодня пришел черед Корсики.

"А что ж, почему это нашим разведчикам в войну, а то и после, не побывать на острове Наполеона? — подумал Часовщик. — Чего уж там такого для них интересного не знаю, но…"

Закинув на плечо штурмгевер, охранник завозился с несложным, но капризным замком на небольшой калиточке, выводящей протоптанную от бараков тропинку на ту сторону колючки, вроде бы, как на волю, а на самом-то деле просто на продолжение зоны. Ближайшие от "Белых ключей" пятьдесят километров давным-давно были объявлены особой территорией, и даже промышленный городок на самой границе этой территории перевели на военное положение. Появление там любого нового человека без отметки в военной комендатуре приравнивалось к чрезвычайному происшествию… со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— А правда, гражданин хороший, что вы любые часы починяете? — полюбопытствовал охранник через плечо.

По молодости лет, по неопытности он еще не знал, как надо бы разговаривать с охраняемыми заключенными, да и не ощущал особой разницы между "бычком" Семой Рыбиным по прозвищу Сом, любителем подраться и побузить, из третьего барака и "смотрящим" авторитетом, которым и был Часовщик-Чехонин.

Обижаться на него за это было бы глупым, а учить уму-разуму прямо здесь, между двумя рядами колючки — бесполезно, потому Часовщик только хмыкнул в бородку и согласился:

— При желании всё, что человек сделал, починить можно… или восстановить. Было б умение в руках и инструмент.

Несмотря на свое высокие положение в лагере и воровские заповеди, Часовщик работой не брезговал, впрочем, выбирая необременительную и для себя лично интересную. Ну, вот, как эти суточные дежурства в тоннеле, когда можно было побыть одному, без постоянного присмотра десятков и сотен глаз. Или починка часов во время дежурств.

— У меня… это… ну, отцовские еще часы остались, — проговорил охранник, распахивая перед Чехониным калитку и глядя на зека какими-то по-детски жалостливыми глазами. — Он на фронте… где-то под Бухарестом… а вот часы… они уже лет десять не ходят, просто лежат дома… как память… А вы тут нашему комвзвода его "Павла Буре" починили, он рассказывал, говорил — даже в Самаре ни один часовщик не брался, а вот вы…

— Под Бухарестом, говоришь… — задумчиво, будто прицениваясь, протянул Часовщик. — Я, знаешь ли, тоже на румынском фронте повоевал… Чего так смотришь? Думаешь, мы, воры, в войну только по лагерям да в тылу по складам шуровали? А кое-кто и кровь проливал…

— Так вы… это… — охранник окончательно смутился, уже не зная, как сказать и просить.

— Ну, пускай высылают твои часы, — согласился Чехонин. — Посмотрю на досуге, что с ними можно сделать. Досуга-то у нас тут у всех — до Страшного Суда…

И, не дожидаясь ответа, привычно пошагал по пробитой в снегу тропинке за небольшой перелесок в полукилометре от колючки. Солдат, позабыв затворить калитку, смотрел ему в спину, обтянутую серым, казенным ватником, и думал, что и среди заключенных попадают приличные люди, не только оторви и брось по лагерям мотается, да всякая шпана и убийцы. Вот тот же Часовщик, человек для всех авторитетный, а не брезгует простому молодому солдатику помочь. Поможет — не поможет, уже дело третье, а готовность высказал, можно сказать, уважение проявил.

А Чехонин уже забыл, выбросил из головы этот разговор с солдатиком, ведь помогал людям он не от душевной щедрости или природной тяги к благодеяниям, а от простой лагерной скуки, чтобы скоротать бесконечное время отсидки. И, шагая по жесткому и рыхлому, чуть хлюпающему под ногами сыростью снегу, он забормотал себе под нос: "Вот идет за вагоном вагон, С мерным стуком по рельсовой стали, С пересылки идет эшелон Спецэтапом в таежные дали…" Как большинство безголосых людей, Часовщик петь любил страстно, но делал это чаще всего наедине с собой, да и то негромко.

Он успел дважды наговорить слова этой песенки, почему-то полюбившейся в лагере в последнее время всем зекам, пока тропинка в снегу не привела на небольшую полянку, вернее сказать, пологий овражек, густо обросший кустарником. В летнюю пору, которую Часовщик не застал в лагере, наверное, вся эта прогалинка полностью скрывалась от глаз, но сейчас, сквозь голые ветви кустов отчетливо было видно и нетронутый снег по краям, и тропу, ведущую к невысокому срубу колодца, изготовленному из серого, угловатого железобетона. Крышка на колодце была под стать срубу — тяжелая, массивная, внушительная. На боку её, прикрытая жестяным козырьком, виднелась обыкновенная кнопка звонка, будто бы на дверях в квартиру где-нибудь в Москве или Петрограде.

Чехонин, подойдя к колодцу, трижды нажал на кнопку, оповещая своего сменщика о прибытии, а потом, скинув прямо на снег небольшую заплечную котомку, принялся орудовать рычагом домкрата, приподнимающего крышку. Конечно, при необходимости проделать эту операцию можно было и с помощью мощных электромоторов, причем, как снаружи, так и изнутри, но, во-первых, по указанию начальства, а, во-вторых, по фронтовой еще привычке, Часовщик предпочитал беречь механизмы. У любого из них ограниченный ресурс, а человек — что ж, отдохнет и снова готов к применению…

В мрачной бездне открывшегося колодца, у самого его края, дальше не позволяла кромешная темнота, виднелись грубоватые металлические скобы, вмурованные прямо в бетон и служащие лестницей.

В глубине мелькнул слабый свет, и невнятный, неузнаваемый голосок выкрикнул:

— Ты что ли, Часовщик? Что у нас там сегодня?

— Ганновер, — сложив руки рупором и склонившись над краем колодца, ответил Чехонин.

Город Победы, в котором была поставлена последняя точка в войне с германцами, в качестве пароля употреблялся редко, но сегодня выпал именно он.

— Тогда слазь потихоньку, — пригласил Часовщика голос снизу.

— А то без тебя не знаю, лезть мне или туточки подождать, — проворчал себе под нос Чехонин, начиная спуск.

Через пару десятков метров колодец окончился небольшой, овальной комнаткой с невысоким потолком. В углу стоял, дожидаясь сменщика, в чем-то похожий на Чехонина человечек, такой же невысокий, сухонький, в лагерном бушлате и казенных штанах.

После почти нулевой, весенней температуры на поверхности, колодец обжигал морозцем, и Часовщик невольно поежился.

— Держи хомут, — протянул ему коробку полевого телефона сменщик.

Они так называли не только сам телефон, но и обязательную к нему небольшую по размерам катушку провода, подвешиваемую на спину. Без трубки дежурному запрещалось передвигаться по тоннелю. А куда вел провод, уходящий в пробитое в стене дежурки отверстие, никто не знал. Иной раз на пост звонили какие-то люди, требуя уточнить показания многочисленных приборов, развешанных по стенам тоннеля, иной раз — кто-то из лагерного начальства осведомлялся, все ли в порядке на объекте. Чехонину казалось, что в один прекрасный момент, сняв трубку и представившись по установленной форме, он услышит глубокий старческий голосок с неистребимым акцентом, выговаривающий: "Ну, здравствуйте, гражданин. Как обстоят дела? Все ли нормально?"

— Дежурство сдал, дежурство принял, — хмыкнул Часовщик, прилаживая на спину катушку. — Давай фонарь и ступай с Богом…

Фонарик, которым пользовались дежурные, был еще одной "загадкой природы". Маленький, помещающийся в ладони, он давал отличный яркий свет, не требовал батарей и, казалось, был под завязку наполнен энергией. Его можно было оставлять включенным на сутки-двое, и он на исходе такой неформальной проверки по-прежнему светил ярко и стабильно. Всегда интересовавшийся новинками техники Чехонин давно хотел переговорить с "кумом" насчет этого "чуда", да как-то не получалось.

Выставив маленьким реостатом мощность фонарика на максимум, Часовщик подсветил снизу скобы, по которым уже начал карабкаться сменщик. Хотя бы и чуток, но с подсветкой снизу веселее было ползти вверх — к дневному свету. Дождавшись, пока не захлопнется наглухо крышка колодца, отрезающая его от всего мира на целые сутки, Чехонин отправился по холодному заполненному естественной, первородной тьмой тоннелю в дежурку.

Кто и когда прорубил, да и прорубил ли эти тоннели в вечной мерзлоте не знал никто ни в лагере, ни за его пределами. Современный уровень горнопроходческой техники и даже самые оптимистичные прогнозы на будущее не позволяли даже предположить, что это могли сделать люди. Но, как обычно, не зная кто и зачем сотворил то или иное природное чудо, народ приспособил его под свои нужды, да так, как обычно приспосабливают подсобные рабочие микроскоп: для забивания гвоздей. Дышащие вечным холодом стенки тоннеля были обвешаны загадочными и очень ценными, если верить начальству, приборами и аппаратурой, в которых доступными для понимания были лишь градуированные циферблаты. Вот за их показаниями и следили постоянно находящиеся на глубине дежурные из числа заключенных. Регулярно, раз в два часа, они совершали обход своего полукилометрового участка, ограниченного резким сужением тоннеля с одной стороны и обрывом в бездну — с другой. А оставшееся время коротали в "дежурке", будто специально для этих целей вырубленной нише размером три на три метра. Туда, в дежурку, затащили топчан, на котором можно было подкемарить до той поры, пока очередной телефонный зуммер не поднимет с лежанки и не направит в темноту нерукотворного лабиринта. Там же стояли и автомобильные аккумуляторы, запитывающие летные спецунты с электроподогревом. А вот разжиться таким же костюмом для высотных полетов лагерному начальству всё никак не удавалось, да и, кажется, на него уже махнули рукой, мол, зеки — не летчики-высотники, пересидят сутки в бушлатах и ватных штанах, как обычно. Ведь в таком же одеянии они валили лес в иных лагерях при температуре ничуть не выше тоннельной, да еще на ледяном ветру. Правда, от той точности, с которой дежурный доложит показания того или иного прибора, говорят, зависело очень многое, но… где-то там, неизвестно где… а вот простуженный на лесоповале зек просто не мог выполнить норму, что в итоге отражалось и на нем самом, и на всей бригаде, а иной раз — и в целом на лагере. Жизнь и здоровье человеческое после войны начали ценить особо, невзирая на ранг и положение человека в обществе.

Едва Часовщик сбросил на топчан свою котомку и успел развязать её горловину, зазуммерил телефон.

— Дежурный Чехонин!

Первоначально в трубку отвечали, как положено: "Дежурный по объекту номер пять заключенный такой-то", но потом кому-то из принимающих доклады это не понравилось. И длинноватой показалась вводная фраза, да и словечко "заключенный", видать, покоробило слух, а уж то, что вызов прошел именно на пятый объект… Подумав несколько минут после объявленной претензии, лагерный кум нашел простой выход: должность-фамилия.

— Вот что, солдат, — раздался в трубке голос то ли бывшего полковника, то ли нынешнего генерала в майорских погонах лагерного кума, старого знакомого Чехонина. — Я с утра инструктаж так, поверхностно провел… Но сейчас мне звонили и предупредили. Какой-то там сегодня особенный день. В чем особенный и как — не знаю, но ты чуть подсоберись, хоть и лишнее тебе о таком говорить. Понял?

— Яснее ясного, гражданин начальник, — позволил себе некоторую фамильярность Часовщик. — Буду готов к любым неожиданностям…

…Где-то за тысячи километров от лагеря в бездонном арктическом небе вышел в запланированную точку тяжело груженный стратегический "Туполев". Командиру корабля, подполковнику, со дня на день ожидающему третьей звездочки на погоны, доложили о полной готовности и взятые по такому случаю на борт инженеры Ядерного Центра, и постоянный спутник в полетах, друг-товарищ штурман, и остальные члены экипажа. По имеющейся инструкции, да и по устной договоренности с командованием окончательное решение должен был принимать только он. А что тут принимать? Все прошло в штатном режиме: загрузились, взлетели, вышли к точке… сбросили, пошли домой. "Сброс! — скомандовал подполковник и тут же продолжил: — Всем отвернуться от иллюминаторов, одеть черные очки!"…

…Положив телефонную трубку, Чехонин присел на топчан и тут его повело… будто после стакана чистого спирта, схваченного натощак… будто после двухчасового копания в сложнейшем механизме сейфового замка, когда, казалось, еще пара минут и придется уходить из банка не солоно хлебавши, а замок вдруг поддался…

Легко, в непонятной эйфории закружилась голова… тело показалось невесомым, как во сне, а вытянутая вперед, к котомке, рука — полупрозрачной, как у призрака, которых показывают в кино… А тяжелый, холодный воздух подземелья сгустился, превратился в настоящий плотный кисель неопределенного сероватого цвета… и стены зашевелились, то выгибаясь наружу, то надуваясь внутрь… и непонятная волна будто бы прошла через тоннель, через Чехонина, будто само мироздание содрогнулось и выдохнуло…

Часовщик не смог ни в тот момент, ни позже, задумываясь и вспоминая, определить, сколько же времени продолжалось такое состояние. Но пришедшему в себя, ему показалось, что его подключили к непонятной, огромной, всеобъемлющей системе, в которой для каждого предмета или явления есть свое место. И для врывающегося в земную атмосферу на бешеной скорости метеорита, и для беснующихся в капле воды бактерий.

Чехонин не знал, что именно в эти миллионные доли секунды за тысячи километров от его подземелья над островами Новой Земли сработало термоядерное устройство невиданной доселе мощности в две сотни мегатонн. И часть рукотворной дьявольской энергии, выплеснутой из могучего стального корпуса сброшенной бомбы на высоте почти полутора километров от земли, перешла в специальную, заранее установленную аппаратуру, связанную с тоннелями "Белых ключей" через множество посредников. И то, что выплеснулось здесь было лишь легкой щекоткой, почти насмешкой в сравнении с тем, что ушло неведомо куда…

Передохнув несколько секунд после наваждения и ощупав себя, что бы убедиться в целостности ног и рук, Чехонин приподнялся было с топчана и тут же схватился за голову… Боли не было, но видение как будто обожгло мозг своей реалистичностью, достоверностью до мельчайших деталей…

Все на поверхности земли стало белым, ослепительным и прозрачным, и длилось это несколько миллисекунд, а потом — запылали вышки и стены бараков, обращенные на север, будто облитые отличным авиационным бензином. Загорелись, как спички, не успев даже отреагировать на возникшее на них пламя, часовые. Задымился от жара стоящий у административного корпуса "нгазик", и краска запузырилась по его бокам, готовая вспыхнуть через доли секунды. А те из охранников и зеков, кто по случайности смотрел в этот момент на север, еще не поняв, что они ослепли, пытались лихорадочно сообразить, что это за полная темнота обрушилась на них сразу после диковинной вспышки невиданного доселе света…

Огонь еще не успел разгореться, люди еще не успели отреагировать и почувствовать себя обреченными, как пришел с севера раскат грома, и тугой, могучий и беспощадный поток воздуха с силой движущейся бетонной плиты ударил по лагерю, сметая всё на своем пути. И подгоняемые жутким ветром летели вслед за воздушной волной тлеющие бревна, обуглившиеся трупы часовых, автоматы с расплавленными стволами, разваливающийся на лету "нгазик", вспыхнувший, наконец-то, в полете…

А затем на лагерь обрушилась тишина. Мертвая тишина на мертвый, уничтоженный чудовищной рукотворной силой лагерь. Беззвучно потрескивал огонь на развалинах бараков, административного корпуса, бани, беззвучно качались чудом уцелевшие клочки колючей проволоки, беззвучно дымили кирпичи разрушенных печей, беззвучно тлели непонятно как уцелевшие трупы заключенных и охранников. В этом сумрачном безмолвии, в неожиданно наступившей тишине была какая-то загадочная, чудовищная, высшая справедливость, которую невозможно понять, как не понимают муравьи справедливость весеннего половодья, затопившего их муравейник.

…сила видения высосала из Часовщика все соки, он не смог даже пошевелиться, просто осел мешком на топчан и так сидел несколько часов, не замечая, как пролетает время…

Когда же он хоть немного пришел в себя, смог спокойно, без нервных всхлипываний вздохнуть, то первой реакцией его была — позвонить! проверить невозможную достоверность своего бреда. Но — телефон молчал. Никто не отзывался на призывы Чехонина, на его алёканье, дутье в трубку. Так бывало, он помнил, на фронте, когда осколком, или еще хуже — диверсионной группой — перебивало кабель.

Подумав немного, Часовщик принял единственно возможное для бывшего снайпера и медвежатника решение: переждать. Пересидеть сколь возможно долго здесь, в подземелье, а уж потом подыматься и смотреть, что же случилось на поверхности. Неторопливо и привычно он разделил принесенное с собой питье и еду на аккуратные маленькие порции, ведь при необходимости суточный рацион дежурного вполне можно было растянуть на двое-трое суток. Вспомнил, что аккумуляторы для подогрева унтов только-только на днях спустили в тоннель, значит, и они смогут греть ноги довольно долго. Пожалуй, это была единственная положительная новость за прошедшее время.

А потом… процесс ожидания как-то выпал из памяти, стерся, будто и не было его вовсе. Может быть, сказалось то нервное перенапряжение в самом начале, и сознание человеческое "пережгло предохранители", но Чехонин не мучил себя размышлениями, не гадал о природе происшествия, а просто то сидел, то лежал на топчане, периодически проглатывал кусочек хлеба с салом, запивал водой и снова ложился, бездумно глядя в потолок. За всеми этими треволнениями он даже не заметил, что совершенно не хочет ни оправиться, ни покурить, как бывало это раньше на холоде подземелья. Да и сам холод уже не ощущался с назойливым дискомфортом, казалось, что он есть, что его нет — всё равно.

Решившись, наконец-то, выбраться наружу, ведь по его прикидкам прошло не меньше трех суток, Чехонин добрался до колодца и первым делом проверил: запускаются ли электромоторы, открывающие неподъемную для простого человека крышку. Но — не сработало, видимо, вместе со связью отрубилась и подача электроэнергии. Пришлось вручную, привычно, ворочать рычаг домкрата… и осторожно, будто бы опасаясь получить вражескую пулю в лоб, выглядывать из колодца… сначала — чуть-чуть, так, чтобы понять — никаких пожаров, разрушений и боевых действий в округе нет. Потом уже смелее, почти без оглядки, Часовщик выбрался на поверхность и замер в удивлении.

Окрестности, выжженные гигантским, неведомым пожаром были совершенно неузнаваемы. Как неузнаваемо было грязно-серое, изрисованное причудливыми узорами клубящихся облаков небо. И чужим был далекий, на границе зрения, белесый и плотный туман. И еще, с неба непрерывно валили крупные грязные, черно-белые хлопья то ли снега, перемешанного с сажей, то ли сажи, замершей в снегу. И почему-то не казалось странным, что, несмотря на внушительный размер, хлопья медленно порхали в воздухе. Как фантастические, потусторонние, мертвые бабочки.

Чехонин долго и бесцельно бродил по сгоревшей, растрескавшейся земле, пустынной, как в первый день её сотворения, и нигде, никак не мог найти даже следов от остатков лагеря, даже малейших намеков на присутствие поблизости людей или животных. С каждым часом ему становилось все страшнее и страшнее. И уже начал он подумывать, что в самом-то деле просто помер, и душу его Господь забросил в такое вот странное место, посчитав это персональным Адом для Часовщика. А в то, что после смерти он заслуживает лишь адских мук, Чехонин никогда не сомневался, даже в глубине души не льстил себе надеждой на лучшую долю. Наконец, он добрел до тумана, вдоль его границы, бесплотными призраками перемещались полупрозрачные силуэты людей, которых когда-то знал или видел в своей жизни Часовщик. Бродил здесь первый его воровской учитель, старый, седой шниффер Николаев, бродили ребята из штурмового батальона, даже лагерный кум мелькал где-то на периферии зрения, и женщины, все чаще в халатиках или нижнем белье, а то и вовсе обнаженные, перемещались куда-то неторопливо…По мере того, как Чехонин приближался к туману, силуэты эти истончались, бледнели, исчезали, как настоящие призраки, и Часовщик даже размышлять не стал, что за силы вызвали к жизни образы из его памяти, а просто окунулся в туман, как с разбегу окунаются в холодную речную воду, бросаясь с обрыва или раскаленного пляжного песка, и… вышел к лагерю.

Правда, это был уже совсем не тот лагерь, который он покинул несколько дней назад, уходя на дежурство. Никаких разрушений, увиденных еще там, в тоннеле, и напоминающих об ужасном по силе взрыве двухсотмегатонной бомбы, не было и в помине. Лагерь просто пребывал в запустении, оставленный людьми много лет назад. Заросли травой протоптанные когда-то в снегу дорожки, обветшали мощные, капитальные стены бараков, кое-где потрескались от времени стекла, проржавела насквозь колючая проволока. А по всему периметру, в полусотне метров от ограды, напрочь отрезая Чехонина от колодца, висел густой, клубящийся белый туман.

И потом, сколько ни пытался Часовщик вернуться к тоннелю, туман снова и снова выводил его в пустой, заброшенный лагерь.

…Иногда в лагере появлялись люди. Они, на взгляд Часовщика, были странно одеты, вели себя неестественно настороженно и испуганно, что-то искали в обветшалых бараках и старательно не замечали единственного живого человека на территории. Из их разговоров Чехонин узнал, что со времени его дежурства прошло почти двадцать лет, что жить в России стало хорошо, но людям всегда хочется чего-то лучшего, чем просто хорошо, вот и лазали эти пришельцы по баракам в поисках сказочных заначек и легендарных поделок зеков. Сначала это Чехонина смешило, потом, когда появление посторонних в лагере стало регулярным, начало раздражать. А со временем он просто успокоился и с равнодушным удивлением смотрел, как туман не выпускает забредших в лагерь незваных гостей, раз за разом выталкивая их на заросшую травой полянку перед административным корпусом. Но кого-то и отпускал, вот только не туда, откуда они пришли. Видимо, раскидывал по таким местам, в которых эти люди вовсе не хотели бы оказаться…

10

— … Вот таким я стал, болтаюсь как бы между небом и землей, — заканчивая рассказ, огладил бородку Часовщик. — Как бы и человек, а как бы и не совсем. Ни есть, ни пить мне не надо. Курить тоже. Вот только старая память свербит… как оказалось, ну, что может быть для человека слаще, чем шашлычок под водочку, сигаретка, да вот — огонь… сам-то я огня развести не могу, не знаю, что за запрет на меня наложен, но… Вот и прилепился к Шурочке, она-то меня и балует, ну, конечно, подружки её иной раз помогают. А я им за это всякие страшилки рассказываю, что-то сам в тумане видел, что-то от других людей давным-давно слышал…

— А Саню, значит, туман и впустил, и выпустил? — с легкой иронией в голосе поинтересовалась Анька. — И за что ж такая благосклонность, а?

— Видать, с чистым сердцем девахи шли, без корысти, — серьезно сказал Часовщик и тут же ухмыльнулся: — А по правде-то, я и сам не знаю. Туман — он и есть туман, загадка, то есть…

— А профессора, чей череп потом нашли в лесу, ты видел? — спросила Анька.

— На очочки золотые намекаешь? — уточнил Часовщик. — Так эти очочки мои, специальные. В них, понимаешь, стекла простые, не совсем, конечно, простые, но без этих… без диоптрий. Мне их на заказ сделали, очень уж хотелось в те годы посолиднее выглядеть, да и была, понимаешь, у каждого солидного во… человечка в моем окружении этакая примета особая. Кто-то шляпу носил, не снимая, кто-то брился каждый день даже в предвариловке, кто-то даже книжки писал на досуге… вроде как — на счастье, на удачу во… человеческую. А я вот — очочки себе придумал.

— И как — повезло тебе в них? — без ехидства, заинтересованно спросила Анька.

— Да как сказать? Вот, живой же, однако, хоть и странной какой-то жизнью, а те ребятишки, что в лагере со мной были, небось уже того… времени-то сколько прошло, даже если и вышел кто на свободу по случайности какой, от старости померли…

Последние слова были сказаны тоном уже несколько неестественным. Конечно, со времени испытания двухсотмегатонной "страшилки" прошло побольше тридцати пяти лет, это Анька помнила хорошо, не даром не только помогала местных программистам своими знаниями, но и полазала в местной Сети изрядно. И живы еще были не только почти все летчики, бомбу сбрасывавшие, но и многие из её создателей…

Затянувшаяся пауза, во время которой каждый обдумывал свои и собеседника слова, реакцию на них и дальнейшие в этом свете свои действия, как-то плохо повлияла на Саню. Девушка сжалась в комочек на своем чурбаке, будто хотела стать невидимой, неслышимой, незаметной в полумраке догорающего костра. Ей показалось, что именно сейчас произойдет что-то неприятное, постыдное, о чем она будет позже вспоминать с тоской и отвращением. Может быть, симпатичная ей Анька и её дружок накинутся на Часовщика, повяжут его и уволокут с собой, допрашивать, мучить, выбивать какую-то ценную для них информацию. Может быть, Часовщик достанет из-под полы телогрейки пистолет и хладнокровно расстреляет саниных знакомцев, как некие мишени в тире — без эмоций, с легонькой своей улыбочкой из-под усов. Почему-то Александра абсолютно не боялась за себя, твердо знала, что её лично не ждут никакие неприятности, она не нужна и не интересна сейчас всем сидящим у огня. А вот сошедшиеся к очагу на шашлык и вино Анька, Паша и Часовщик непременно сотворят друг другу какую-нибудь пакость.

Не сдержавшись, все-таки не было у девчонки закалки и практики по игре в такие взрослые игры, Александра, стараясь оставаться незамеченной, шустренько, в одно движение, перескочила к чурбачку Аньки и зашептала той что-то прямо в ухо. Анька хихикнула, как хихикают всегда девчонки-подростки, обсуждая между собой либо достоинства проходящих мимо парней, либо недостатки отсутствующих подруг, и громко сказала:

— Уважаемые джентльмены! Леди вас покинут на одну минуточку… Сказала бы, что пойдем, попудрим носики, да вот беда — пудреницу дома оставила. Так что — не скучайте тут без нас…

И уже через мгновение обе девушки скрылись в темноте, отходя подальше от очага, наверное, чтобы не было слышно мужчинам предательского журчания.

— Ишь ты, а раньше Шурочка этого дела как-то не стеснялась, попроще себя вела, — прокомментировал Чехонин, привычным жестом оглаживая бородку ладонью.

— А ведь ты не шниффер, Часовщик, — заговорил совсем о другом Паша, слова его прозвучали веско и спокойно, как некий приговор. — Ты медвежатник, никогда ты ничего не ломал, только вскрывал, да так иной раз, что после тебя еще по нескольку дней никто не замечал, что "медвежонка" раскупоривали…

— Вот оно как, значит… при Шурочке-то не стал разрушать её детские иллюзии? — с легкой иронией спросил Часовщик.

И тут же преобразился, будто скинул маску. Теперь вместо добродушного старичка в профессорских очках, с седенькой бородкой, в простецком лагерном ватнике у костра сидел, напружинившись, холодный, расчетливый вор, готовый к любым ударам судьбы и способный постоять за себя. "Ох, не хотел бы я с таким где-нибудь на "малине" столкнуться, — решил для себя Паша. — Непонятно мне, кто бы из нас живым оттуда ушел…", но на вопрос Часовщика о шурочкиных иллюзиях ответил:

— А ты думаешь, она до сих пор тебя за благородного разбойника или простого бухгалтера-растратчика считает?

— Пускай, как хочет, считает, — махнул рукой Чехонин. — А тебя, стало быть, гражданин начальник, не прошлое мое воровское интересует и не существование между небом и землей? тебя настоящее интересует. И не только мое… А может, и вовсе не тебя? Как так, солдатик?

— Что меня интересует, ты угадал, — согласился Паша. — А вот про солдатика ошибся… замначальника штаба батальона, при том, что батальон в отрыве от своих частей выполняет задачи как бы не армии… чины у меня повыше твоих будут…

— Да какие-такие у меня чины, их и на службе-то не было, — вздохнул было Часовщик и тут же ехидно поинтересовался: — И где ж у нас такая война-то идет, что батальон за армию считают?

— А как в туман свой войдешь, поверни сразу налево, — грубовато посоветовал Паша. — А вот повадки свои брось, не прошибешь. Был опыт, потолкался среди вашей уголовной братии. Конечно, элиты у меня в знакомцах не было, но чем король от простолюдина отличается? Разве что — свитой, а так: ест так же, спит так же, по нужде тоже ходит…

— Красиво излагаешь, прямо по писанному, — одобрил с иронией Часовщик. — И что же теперь — по душам поговорить предложишь, гражданин начальник?

— А у тебя душа-то где? Здесь, у костра, или там, в тумане, осталась? — прищурился на собеседника Паша.

И тут же, без перехода, даже не заметив, а почувствовав некий намек на шевеление со стороны Чехонина, добавил:

— Не надо… резких движений. Кто кого — это еще бабушка надвое сказала, а смысла никакого нет. Ты же правильно сообразил, что я не сам от себя здесь. Да и ты там, в тумане своем, сорок лет не в одиночестве бродишь. Такие сказки оставь вон — для Александры…

Часовщик будто окаменел, удивленный провидением Паши. Ведь сам он только-только собирался, прикидывал, как половчее испытать своего визави на прочность, а если дело выгорит, то и верх взять. А его, будто сопливого фраера, размазали по земле вот таким вот предвидением.

А довольный результатом своей интуитивной догадки Паша продолжил:

— Кем ты был, кем стал, да почему, да зачем — этим пусть дядьки умные, с большой лысиной и в очках интересуются. Мне оно не по рангу, да и желания никакого нет, если честно…

Он хотел выругаться, но сдержался, солидно, крепко помолчал и добавил:

— Мне надо знать, кто научил тебя брать пробы с отвалов. И чем таким они тебя купили — бессмертного этакого, без еды и питья живущего, не от мира сего… Все остальное для меня пусть будет покрыто твоим же туманом…

— Были такие… — подумав немного, нехотя, как всегда начинал "признанку", ответил Часовщик. — По облику — люди, вот только изнутри — совсем нет… нелюди они даже в нашем обличии. А кто — демоны? ангелы? разве разберешь? Беды в том, что взял чуток из пустой породы для комбината, да и для всей России никакой. Все равно лежит земля никому не нужная… Да, так вот, а посулили они мне — возвращение. Как-то я им поверил, когда говорили, что могут они. В любое место, в любое время моей жизни. По собственному, так сказать, выбору. Могут они… чувствую…

Чехонин замолчал и расстроено уставился на совсем уже почти погасший костерок. Сдача, даже и более сильному противнику, никакого повода для оптимизма не давала. А раскрытие главного, пожалуй, своего секрета вводило в некое уныние. Впрочем, Часовщик очень хотел надеяться, что Паша не сможет никак повредить ни ему самому, ни тем "ангелам-бесам", что обещали ему возвращение… да и самому возвращению — тоже.

— Ну-ну, — подбодрил его Паша добродушным тоном. — Не маленький ведь, чего замолчал? Или думаешь, что мне хватит? Нет уж, колоться, так колись до конца, до донышка. Как с ними встречаешься, где, когда… не сиди пнем, Часовщик, несолидно для тебя так-то вот…

— Э-хе-хе, — вздохнул Чехонин и махнул рукой…

"Да уж, сколько они не пытаются доказать народу, сколько не сочиняют песен и баллад о воровской романтике, дружбе, бескорыстной любви, а нигде у них не получается даже и самим в свои рассказы поверить, — подумал Паша, слушая торопливую, чуть сбивчивую речь Часовщика, он спешил завершить признание до возвращения к огню девчонок. — Да и как может быть иначе? Человечишки-то мелкие, через совесть свою перешагнувшие… любого возьми — хоть тот, хоть этот… нутро гнилое…"

… Когда девчонки вернулись к окончательно затухшему костру от ближайших "кустиков", и Паша, и Часовщик уже слегка успокоились после нервозной, полной внутреннего напряжения схватки. При этом Часовщик испытывал еще и легкое, запоздалое раскаяние от "сдачи подельников", как это называлось на его языке, оставшемся в далеком прошлом не только самого Чехонина, но всей страны.

Едва завидев в блеклом свете костерка, снова разгорающегося от подброшенного Пашей поленца, девичьи фигурки, Часовщик вскочил со своего сиденья, привычно потянулся всем телом, разминая чуток затекшие мышцы и так же привычно ссутулился, становясь как бы пониже росточком, понезаметнее для постороннего глаза.

— Ну, спасибо за посиделки и угощение, — сказал он, адресуясь, конечно, в первую очередь Александре. — Пора и честь знать. Уже рассвет недалече, мне тут задерживаться нельзя…

— Приходи еще, — искренне пригласила Саня, чувствуя, что непременно придет Часовщик, что просто некуда ему больше деваться.

— Загляну-загляну, ты держи дровишки-то наготове, — подтвердил её догадку Чехонин, легонько взмахнул рукой Аньке и Паше, вроде бы в знак прощания, а может и просто так, и мелко-мелко посеменил во тьму.

Проводив его взглядом, Саня тихонечко сказала:

— Как-то не очень все хорошо получилось, а?

— Ну, уж как получилось, — не стал нарочито утешать девушку Паша. — Да и не всегда в жизни всё гладко, вот и наскочил твой знакомец с размаху-то на корягу в нашем лице… Только ведь ничего плохого мы ему не сделали. Просто поболтали о том, о сем…

— Да я понимаю, — чуть печально согласился Александра. — Но все-таки всегда хочется хорошего…

— И побольше, — в тон ей засмеялась Анька, ласково приобнимая подругу за плечи. — Будет у нас еще много хорошего, правда?

— Знаешь, чего сейчас хочу? — редкостным для него мечтательным тоном сказал Паша. — Не поверишь, сигару… толстенную такую гавану… чтоб только прикурил, а аромат за километр чувствовался…

— Ну, ладно, давайте перекурим на дорожку и тоже… — Анька сделала неопределенный жест рукой и как-то сладко причмокнула…

— Да, мне тоже пора, скоро смену сдавать, — сказала Александра, не очень хорошо понимая связь между произошедшим в её отсутствие между Пашей и Часовщиком и гаванской сигарой.

— А если нас при сдаче увидят — это ничего? — поинтересовалась Анька.

— Ну, если двоих, то нормально, вот была бы ты одна — тут же выговор влепили за… ну, за то, чего не было, — смутилась Саня. — А с мальчиками я ни-ни, все знают…

— Вот и красота, что так получается — подхватила Анька. — Идем все вместе смену сдавать, а потом нас Паша до дома довезет… до твоего…

И посмотрела на Александру серыми бесстыжими глазами так, что той стало жарко.

11

Встречу с Пуховым Паша назначил в небольшом кафетерии при гостинице, той самой, для приезжающих на несколько дней. Он мог бы без церемоний прямо приехать в служебную квартирку Егора Алексеевича или пригласить того к себе, ведь на самом деле они с Анькой поселились во временно пустующем жилище одного из местных оперативников комитета госбезопасности. Но неистребимая конспиративная привычка назначать встречи в людном, желательно — многолюдном месте, имеющим несколько входов и выходов, заставила Пашу выбрать именно этот кафетерий, в котором они с Анькой побывали уже несколько раз, но не успели примелькаться или стать временными завсегдатаями.

"Как-то странно, никто не преследует, ни от кого не скрываюсь, но по-прежнему, живу, как на вулкане", — подумал о себе Паша, пристраивая машину в нескольких сотнях метров от гостиницы, в тихом утреннем переулке, и это тоже стало для него обязательным ритуалом — не подъезжать прямо к месту встречи.

В кафетерии тоже было по-утреннему тихо. Заспанная, но бодренькая девушка за стойкой буфета о чем-то трепалась по карманному телефону, но тем не менее на Пашу внимание обратила и очень миленько ему поулыбалась, пока тот неторопливо прошел от входа к столику в дальнем углу.

Развалившись в казенном, но на удивление удобном полукресле, Паша привычно оценил обстановку и привычно же про себя отметил, что мог бы и не делать этого. Здесь всё было спокойно, размеренно и благодушно. Гостиничные жильцы в такой ранний час еще не начали покидать своих номеров, да и предпочитали завтракать они в основном на работе, в комбинатовских цеховых столовых, где и кормили ничуть не хуже, и до рабочего места было гораздо ближе. Этот кафетерий, как и ресторан при гостинице был скорее данью традиции, чем необходимостью. Ну, и, конечно, пристанищем для только что въехавших и уезжающих, кому делать на производстве было пока или уже нечего.

— Привет, я Лера, как ты рано к нам, — появилась у столика Паши девушка-буфетчица в модненьком, слегка помятом френчике, видно, прикорнула ночью прямо в нем на какой-нибудь кушетке в подсобке. — Чего ж не спится? Хочется кушать?

— Привет, а я Паша, — он не любил лишний раз представляться и афишировать себя, но здесь, в этом обществе, не назвать свое имя при встрече означало привлечь к себе ненужное внимание. — Кушать не хочется, а вот коньяку я бы выпил с удовольствием…

— С утра пораньше? — удивилась девушка с провинциальной непосредственностью.

— Именно с утра лучше всего и пить коньяк, — убежденно сказал Паша, не нахально, но пристально глядя в глаза девушке. — Налей двести граммов, хорошо? Большой стакан, надеюсь, здесь найдется?

— Да у нас всё найдется, — несколько озадаченно ответила Лера. — А закусить чем?

— А закусить лучше всего этим прекрасным весенним утром, — улыбнулся Паша.

— Ну, может быть, хотя бы лимончик?

— Не люблю кислого… — он чуть поморщился, ощутив во рту набежавшую слюну. — Просто коньяк…

"Надо было бы заказать закусок, — подумал Паша, глядя вслед девушке, сперва дождавшейся сигнала от его "элки" на свой планшет, и лишь после этого ушедшей к буфету за коньяком. — Но все равно она запомнит раннего посетителя, пусть уж лучше в девичьей головке отложится ранний утренний алкоголик, чем непонятный для здешних мест кутила…"

Вот так он и встретил Пухова — внешне расслабившийся, развалившийся в полукресле, с сигаретой в одной руке и огромным коктейльным стаканом, наполненным коньяком, в другой.

Пухов появился, как обещал, минут через пятнадцать после Паши, одетый в длинный, по щиколотки, просторный плащ, темную широкополую шляпу, разве что, черных очков не хватало для образцово-показательного шпиона из старинных фильмов. Немного смазывал получившуюся картину только небольшой электронный планшет, зажатый Пуховым в левой руке. Такие планшетки здесь служили заменителем папки для бумаг, видимо, разбуженный ранним утром Егор Алексеевич не стал терять даром время и занялся по дороге в кафетерий текущими делами.

Уже размышлявшему этим утром над собственной конспироманией Паше внешний вид Пухова показался смешным, а может быть, тут сыграл свою роль и коньяк, принятый после водки с шашлыком, бессонной ночи, потребовавшей значительного напряжения духовных сил, и морального давления на Часовщика. Громко рассмеявшись в пустынном и гулком от этой пустоты помещении, Паша помахал рукой:

— Проходи, присаживайся…

На ходу Пухов успел что-то сказать девушке в буфете, наверное, что б она не мешала их разговору заботливостью о новом посетителе. И через пару секунд уже расположился напротив Паши, бросив на стол планшетку и извлеченный из кармана плаща телефон.

— С утра коньяк? — подобно буфетчице, поинтересовался Егор Алексеевич. — Есть за что выпить?

— Если не выпью, то прямо здесь упаду и усну, — добродушно ответил Паша. — Все-таки бессонная ночь под шашлык и водочку в мои годы бесследно не проходит… Но и безрезультатно — тоже…

Пухов сдвинул на затылок шляпу и напряженно всмотрелся в сияющее улыбкой лицо своего визави. И легкий этот жест превратил псевдошпиона в ряженного, под широкими полями шляпы скрывалось простоватое, удивленное лицо обыкновенного белобрысого мужичка лет сорока. При этом казалось, что он просто не поверил, как можно всего за одну ночь решить сильно попахивающую мистикой задачку, над которой работал несколько лет не один десяток профессионалов в самых разных областях человеческой деятельности.

— Ты, вот что, Егор, поройся в своих архивах, посмотри из любопытства, сидел ли в "Белом ключе" некто Часовщик. Медвежатник, значит, личность известная. Невысокого роста, среднего телосложения, седой и — с бородкой. Вот это прямо натуральная особая примета для зека — борода… — говорил Паша неторопливо, то и дело прикладываясь к коньяку. — В лагерь мог попасть накануне испытаний вашей "царь-бомбы"… Хотя, может и просто время на этом потеряешь, кто знает, из какой реальности этот мужичок выплыл?

Бывший подпольщик-боевик и, пожалуй, уже бывший помощник начальника штаба крыловского батальона, наслаждаясь ситуацией, испытывал двойственное чувство. С одной стороны ему очень хотелось выложить сразу всё самое ценное, посмотреть на ошарашенную реакцию Егора Алексеевича, мол, вы тут годами стараетесь, а мы с Анькой за одну ночь смогли… А с другой стороны Паше, как бы в компенсацию за пережитое напряжение, очень хотелось поиграть, тем более — время позволяло, проговорить сначала малозначительные детали и нюансы ночной встречи, и только в заключение выдать тот самый лакомый кусок, прикладывая Пухова к "ковру" на лопатки.

— Вы с ним встречались этой ночью? — поинтересовался Пухов.

Несмотря на легкую растерянность и ощущение некой неправдоподобности ситуации, сейчас он так же, как Паша, не торопился, а немного нервничал из-за необходимости переключаться с иной проблемы, материалы по которой он изучал по дороге сюда, на текущую. Такого вот переключения, требующего максимального внимания и концентрации, Егор Алексеевич не любил, понимая, что нет людей неошибающихся, а в данном случае вполне можно было не учесть существенные факторы, что из первой, что из второй задач.

— Да, с ним, и спасибо тебе, что согласился с нами, убрал всех своих людей… и подстраховывающих и просто наблюдателей, — Паша сделал рукой, держащей стакан, неопределенный жест. — В их присутствии, даже отдаленном, вряд ли бы что получилось. Не пошел бы этот че… э-э-э… Часовщик на контакт, я так думаю. И без того не очень хорошо сложилось, что девчонка-учетчица, Александра, там была… Конечно, конкретику она не поняла, да и не слышала основное, но — девчонка-то оказалась сообразительная, сразу ухватила суть, что мы по его душу явились. И что свое от Часовщика получили — тоже поняла.

— Ты на что-то намекаешь? — нахмурился Пухов. — Ликвидация свидетелей, бесследное исчезновение людей и прочее у нас иной раз практикуется, но против своих граждан — никогда. Да и какой смысл?

— Ваша воля, ни на что я не намекаю, — пожал плечами Паша. — Просто довожу до сведения, а там, гляди, хозяин — барин…

— … хочет — живет, хочет — удавится… — продолжил Пухов, доводя поговорку до логического конца. — Пусть живет и не тужит. Если, конечно, от этого не будет вреда…

— Вреда кому и чему? — вопросительно поднял стакан Паша. — Впрочем, не мое это дело, вряд ли она кому-то расскажет что-то конкретное, а с Часовщиком… с Часовщиком она в ближайшие лет пять-десять не увидится…

— Ты так уверен?

— В сроках — нет, — пожал плечами Паша. — Может, на пять лет, может, на десять, а то и на все двадцать пять Часовщик этот заляжет на дно и на "отвалах" показываться больше не будет. И не только на "отвалах". Вряд ли он вообще будет в эти годы "выходить из тумана"…

— Ждешь вопроса — почему? — усмехнулся Егор Алексеевич. — Считай, что я его уже задал.

— Жду-жду, — честно признал Паша. — Приятно вот так-то, когда по собственному желанию ждешь ожидаемого вопроса, а то все больше норовят со всякими подковырками в самый неподходящий момент влезть…

— Ко мне, надеюсь, это не относится? — серьезно уточнил Пухов.

— К счастью, нет, наверное, поэтому мы с тобой и решили поработать… Ладно, продолжаю. Часовщик нам сдал своих "хозяев". Какие у него там с ними взаимоотношения — не уточнял, но брал пробы из "отвалов" он по просьбе неких существ, внешне очень похожих на людей…

— А внутренне — полностью отличающихся? — с жадным интересом уточнил Пухов.

— Вскрытия он им не делал, но уверен, что это не люди. А ты подумал про свои "летающие тарелки" и нашу гробницу?

— Почему бы и нет, — пожал плечами Егор Алексеевич. — Но тут — одно к одному — имеется еще неприятный фактик. Иной раз из моргов пропадают трупы. Простых, казалось бы, людей. Причем, погибших хоть и от естественных причин, но насильственной смертью.

— Несчастные случаи?

— Вот именно. И хотя таких вот исчезновений совсем немного, их мы тоже взяли на карандаш. Ну, не проходят мимо нас такие случаи, не могут проходить…

— Считаешь, что эти самые… нелюди которые, своих погибших изымают от греха подальше?

— И от греха в первую очередь, ну, и мы же не знаем, может быть, они тоже своих никогда не бросают, даже мертвых…

— Все может быть, кто же поймет нелюдей? — согласился Паша. — Продолжаю? В отвалах нелюдей интересовали в первую очередь два элемента: ниобий и гафний. Как Часовщик эти слова выучил — не представляю, все-таки не по его это мозгам, хоть и совсем не дурачок этот медвежатник, но с химией, похоже, никогда связан не был…

— Ниобий и гафний… — проговорил вслед за Пашей Егор Алексеевич, будто обкатывая во рту эти слова. — Ниобий и гафний — это электроника и ядерная энергетика, так ведь?

Паша пожал плечами, он тоже не был крупным знатоком ни в той, ни другой области.

— Суть вопроса: чем они интересуются? — попробовал погадать Пухов. — Нашими в этой области достижениями или — возможностью поживиться неиспользуемыми пока ресурсами?

— Забавно, но я подумал практически о том же, — хмыкнул довольный Паша. — Совпадение мыслей на расстоянии, материализация нелюдей и раздача… А что раздавать будешь, Егор Алексеич?

— Похвальная забота о поощрении, — хмыкнул Пухов.

— Да кое тут поощрение, в вашем-то коммунистическом королевстве, — засмеялся Паша. — Все бесплатное, чего душе угодно… Одна беда — сигар нету. Правда-правда… возникло у меня после этой ночки страстное желание выкурить гаванскую сигару, ну, бывают такие заскоки. Нет нигде…

Паша комично развел руками.

— Ладно уж, сигарой ты меня позже угостишь, теперь — интересное… Крепко в креслице-то устроился, Егор? — Паша отхлебнул коньяк, поставил на столик стакан, держа паузу, но Пухов тоже старательно молчал, выдерживая характер, и пришлось Паше продолжить. — Завтра-послезавтра эти нелюди должны будут взять у Часовщика очередные пробы… И при этом придут они не из тумана. Из города придут, Егор… чувствуешь?

Пухов не сдержался и вскочил с места. Работа Аньки и Паши оказалась не только информативной, но и результативной, да еще настолько!!! Что бы слегка придти в себя и обдумать ситуацию, Егор Алексеевич сходил, даже, вернее, сбегал к буфету и вернулся с коньячной рюмкой в руках, наполненной благородным напитком…

— Ага, не сдержался, — ехидно отметил Паша. — А еще меня попрекал, что с утра коньяк глушу… Еще бы тут не выпить от таких-то новостей…

— Почему из города? — задал вполне резонный вопрос Пухов.

Он не подвергал сомнению информацию Паши, а просто анализировал её, докапываясь до сути.

— Все просто, — пожал плечами бывший подпольщик. — Идешь на задание, получаешь в процессе промежуточную информацию, объемную при этом, заметь… Просишь довольно-таки случайного человечка эту информацию сохранить, пока твое задание не будет выполнено. Мол, на обратном пути — заберу. Видимо, сейчас они и находятся на обратном пути. Захватят пробники и — к себе…

"И это еще не все. Помнишь, у вас в базе снабжения-сбыта Анька вычислила с десяток доппельгангеров? — Егор Алексеевич кивнул. — Помнишь… Так вот, подумал я и решил, что неприменно кто-то из них должен был в город прибыть вчера или сегодня. Крайний срок — завтра…"

Несколько месяцев назад, заинтересовавшись системой защиты информации в гигантской базе служб снабжения по неистребимой женской привычке совать свой нос туда, куда не просят, Анька вычислила несколько случаев, когда один и тот же человек одновременно отоваривался продуктами или ширпотребом, брал билеты на поезд или самолет или пользовался иными услугами в Москве и Владивостоке, Вологде и Перми, Костроме и Челябинске. Учитывая, что при этом использовались обязательные в стране "элки", получалось, что кто-то влезал в систему, а это не имело реального смысла — никаких доходов или иных дивидендов от двойного забора продуктов в двух разных магазинах никто получить не мог.

В тот момент Пухов просто взял на карандаш это странное явление и бросил на его проверку и анализ с десяток программистов и системщиков, надеясь выловить обыкновенные сбои в электронике или программах. И вот, совершенно неожиданно, Паша связал этих двойников с нелюдями, давшими задание Часовщику…

— А где, кстати, сама наша Анна Иоанновна? отдыхает? — поинтересовался Пухов, пытаясь взять паузу на обдумывание пашиных слов.

— Еще как отдыхает, я надеюсь… — ухмыльнулся Паша. — Я их к Александре завез, пусть порезвятся девчонки после такой-то ночи…

— Я не в свое дело лезу, — осторожно сказал Пухов, понизив голос почти до шепота. — Но ты-то сам как к этому относишься? Ну, девочки с девочками, мальчики с мальчиками, да еще тут волна какая-то у нас пошла — втроем-вчетвером жить, всем вместе спать и на одной кухне хозяйничать… на досуге как-то думал об этом — ничего в голову не пришло хорошего… или я уже старый стал?

— А зачем думать? — искренне удивился Паша. — Все было придумано до нас, достаточно классиков почитать…

"…Обыкновенная пища малого из крестьян — хлеб, квас, лук; он жив, бодр, здоров, работает легкую полевую работу. Он поступает на железную дорогу, и харчи у него — каша и один фунт мяса. Но зато он и выпускает это мясо на шестнадцатичасовой работе с тачкой в тридцать пудов. И ему как раз так. Ну а мы, поедающие по два фунта мяса, дичи и всякие горячительные яства и напитки, — куда это идет? На чувственные эксессы. И если идет туда, спасительный клапан открыт, все благополучно…"

— Что-то дореволюционное? — не узнал цитату Пухов.

— Лев Толстой, — кивнул Паша. — Умный был мужик и объяснить мог все просто и доходчиво…

— Значит, пусть молодежь бесится, выпускает излишки энергии, раз не загружена работой до упаду? — задумчиво произнес Пухов, но было видно, что думает он вовсе не о сексуальных привычках современных юношей и девушек. — Значит, считаешь, что брать надо этих допелльгангеров здесь, в городе?

— Брать или просто поговорить — это по обстоятельствами, — согласился Паша, сразу поняв для чего нужен был Пухову неожиданный зигзаг в разговоре. — А вот искать — точно здесь. Я, как узнал, сразу почувствовал — они обратно идут, через туман. И не пустые, пустые бы не пошли. Но вот как среди полусотни тысяч людей за день двоих-троих вычислить — это тебе и карты в руки, Егор…

— Карты — это да, без карт какая ж игра получится, — кивнул Пухов. — Ладно, придумаем, и побольше народу шерстили, если надо было, приходилось, опыт есть… подумаем до обеда и решим — как…

— Вот теперь последняя просьба будет, Егор Алексеич, — сказал благодушно Паша. — Общая, так сказать, и от меня, и от Аньки… Если успеете, выйдете на допелльгангеров, про нас не забудьте. Очень уж хочется на этих красавцев глянуть…

— Да куда уж теперь без вас-то? — искренне ответил Пухов. — Теперь без вас, ребята, я никуда…

12

И все было, как первый раз. Ушла, исчезла где-то в бездне прошлого вчерашняя безумная ночь. Будто бы и не бесились они вчетвером на этой широкой, удобной кровати, взбодренные вином, коньяком и общим желанием. А, может быть, и было ничего подобного, а просто привиделось в странной эротической фантазии эта групповая, греховная, но от того не менее сладкая, запретная любовь….

Но сейчас они были вдвоем, только вдвоем во всей вселенной. И Анька, стараясь не дать подруге опомниться, задуматься о прошедшей в эту ночь встрече на отвалах, а странном поведении всех её участников, ласкала и ласкалась сама, принимая и отдавая ласки с неожиданным рвением и страстью. Казалось, она совсем забыла о собственном удовольствии, о вечном желании оргазма в компании, что мальчишек, что девчонок. Ей хотелось просто дотрагиваться до Александры, касаться её крупных сосков, трогать губами нежную, тонкую кожу на шейке, улавливать под пальцами дрожь возлюбленного тела…

Потеряв голову от счастливого желания обладать и отдаваться, Анька при этом все равно отлично осознавала происходящее и помнила, где и какие в комнате припрятаны игрушки… такие неожиданные здесь, в глубокой провинции, но такие забавные стеклянные, звенящие при соприкосновении… и длинные, что бы хватило на обеих, со специальным держаком в середине… и даже крепкий, каучуковый, розовый, закрепленный на шлейке, что бы можно было застегнуть его на бедрах и почувствовать себя мужчиной в отношении Сани…

И солнечные лучи, ворвавшись в комнату, уже никого не тревожили и не стесняли, а только ярче оттеняли наготу и прекрасные движения близкого и любимого здесь и сейчас тела… и в солнечных лучах Саня стояла перед Анькой на локтях и коленях, оттопырив совсем еще не женскую, худенькую попку и ожидая того сладостного мига, когда подруга войдет в её лоно, только что целованное и обласканное, упругой резиновой штукой, сделает десяток движений, заставляющих замереть от восторга, рождающегося где-то внутри, внизу живота… и припадет своими острыми, колкими сосками к обнаженной спине…

И фантазия меняла позы… заставляя искать все новые и новые, что бы крепче прижать… подальше отстраниться… ничего не видеть, кроме любимых глаз и рассмотреть всю — от макушки до кончиков пальцев на ногах… и видеть… видеть… видеть… трогать… касаться… сходить с ума…

И чуть шершавый, розовенький язычок, приводящий к блаженству, скользящий то в потаенных глубинах, то на самой поверхности… облизывающий и теребящий… легонько и сильно… страстно и нежно…

А потом был взрыв… нет, много-много оргазменных спазмов, взрывов, фейерверков, затмевающих и солнечный свет, и сознание…

И накрывающая всё и вся своей непонятной энергетикой музыка…

"Твои драные джинсы и монгольские скулы…

Ты была моей тайной, зазнобой моей…"

Анька очнулась от чуждого, непонятного звука. Ему было не место тут, в уютной спальне Александры. И пусть звук этот, казалось, никому не угрожал, но был чужеродным, лишним и ненужным.

Мгновенно приходя в себя, будто сигналу тревоги, Анька поняла, что слышит "белый шум" только-только включенного радиоприемника, этакий набор шорохов, шипения, еле слышного, далекого присвиста… В поисках источника шума Анька наткнулась глазами на небольшую серую коробочку, подвешенную на стене, в углу. Её не было заметно ни в первый, ни во второй раз, когда Анька попала в эту комнату, да и не обращала она тогда внимание на особенности интерьера, ни на что не обращала, кроме своих подруг…

Не успела Анька сообразить, зачем и к чему раздается "белый шум" из неведомой радиоточки, как шум этот сменился резкими ударами металла о металл, такими звонкими и немузыкальными, будоражуще-тревожными, что иначе, чем каким-то сигналом очень неприятного свойства, их назвать было трудно. Свернувшуюся калачиком и сладко дремлющую на самом краю постели Саню звук этот подбросил, усадил еще не проснувшуюся, трущую глаза кулачками и пытающуюся оглядеться, что бы спросонья понять — где же она находится?

— Тьфу ты! это ж гроб, — выговорила Саня, вскакивая и оглядываясь на настороженную Анька. — Ты уже не спишь? Хорошо, значит, будить не придется!!!

"Какой гроб? Кому и зачем?" — успела подумать Анька, а Александра уже деловито металась по комнате, одновременно запихивая в шкафчики и комоды разбросанные повсюду интимные игрушки и доставая что-то крайне необходимое сейчас.

— Сигнал у нас такой от "гражданки", гражданской обороны, — на ходу поясняла Саня, уже натягивая прямо на голое тело хорошо знакомый Аньке солдатский комбинезон, правда, выглядевший поизящнее, видимо, ушитый и подшитый где надо самой Александрой. — Только не делай вид, что ты впервые его слышишь, а то сейчас у некоторых мода такая: делать круглые глаза и прикидываться дурачками…

"Вот так и прокалываются в плохих фильмах хорошие разведчики, — подумала меланхолично Анька. — На пустяках, о которых им забыли сообщить… Вот встречу Пухова — пух от него полетит…" Она лениво потянулась, оглядывая комнату еще разок и примечая, где же валяются её вещи, и ответила Сане:

— В командировке — первый раз, все время как-то бог миловал…

— Так чего тогда сидишь? — Александра была уже готова, в комбезе, коротких сапогах, с противогазной сумкой на боку, явно предназначенной не для хранения презервативов. — Мне в цех надо, там моя пятая дверь в убежище, да и вообще… а тебя, наверное, в гостинице учитывали, ну, если не в цеху, куда приехала, а ты же не на комбинат… Вообщем, тебе так и так в гостиницу…

Саня выскочила куда-то из комнаты и через полминуты вернулась с маленьким чемоданчиком в руках, по-прежнему взбудораженная, энергичная, будто и не кувыркалась она с Анькой последние шесть часов напролет, и не продремала слегка часок, а нормально выспалась и отдохнула после двойной ночной смены на "отвалах".

— Давай-давай, Анечка, быстрей- быстрей… — поторопила она в ленивой грусти застегивающую френчик подругу. — Хорошо, у меня мотик, успею тебя к гостинице подбросить, а то бы…

"Ух, сейчас веселуха начнется, — говорила она, вытаскивая Аньку из квартиры и буксируя за собой по лестнице на улицу. — Давно уже не было… представляешь, сутки-двое сидеть в убежище, на поверхность — только в противогазе и "химке", а у нас еще гермозона плохая, иногда командуют: "Газы!" и прямо в подвале сидим в противогазах…"

Стараясь не споткнуться, Анька волоклась вслед за подругой и думала, что для семнадцати лет учебная тревога гражданской обороны может и кажется развлекухой, но вот десяток лет спустя… А вслед подругам из-за дверей квартир доносился жесткий, хорошо поставленный голос, изрекавший, казалось, незыблемые истины: "Граждане! В городе начались учения гражданской обороны… сохраняйте спокойствие и действуйте согласно указаниям…"

На улице смеркалось, синие, длинные тени уже легли на тротуары и мостовые, а солнышко спряталось где-то за далекими домами. Но вот людей неожиданно оказалось больше, чем могла бы себе представить Анька. Видимо, сигнал "гроб" многих оторвал от ежевечерних дел и выгнал из уютных квартир. Деловитая и слегка суматошная Александра протащила подругу через двор к какому-то импровизированному навесу из брезента и армейской маскировочной сети, под которым стояли полдесятка мотоциклов, старенький мопед и десяток велосипедов очень оригинальной конструкции. Бросив Аньку возле навеса, Саня устремилась к одному из мотоциклов, настоящему монстру на двух колесах, отнюдь не гоночных, а скорее уж раллийных форм и габаритов. Но вот катился этот монстр на удивление легко, кажется, Саня даже не прилагала особых усилий, что бы толкать машину к выходу со двора, и Анька, заметив это, просто поплелась в хвосте, стараясь не отстать.

— Вперед, Анечка! — скомандовала Александра, — держись за меня…

И хлопнула позади себя по кожаному сиденью, Анька и не заметила, как успела Саня взобраться на своего железного коня, и теперь оставалось только ей пристроиться позади девушки, чтобы тронуться в путь. Коснувшись голой попкой прохладной кожи сиденья, одеваясь, трусики Анька по дурацкой привычке сунула в карман френчика, она вспомнила многолетней давности такие же ощущения от прикосновения обнаженным телом к автомобильному сиденью, но тут же все воспоминания исчезли… поворот ключа, рев двигателя, и за несколько секунд Александра разогнала внешне массивного, неуклюжего монстра под сотню километров, вырвалась на проспект, тут же сбросила скорость и свернула в лабиринт узеньких переулков, чтобы еще через пару минут лихо тормознуть у фасада гостиницы, в кафетерии которой еще утром Паша пил коньяк и общался с Пуховым.

Жаль, мотоцикл не позволял полноценно, лицом к лицу, обняться, а Саня не захотела слезать: "Некогда… потом…" Но расцеловались девчонки с чувством, будто бы расставались на всю жизнь. Хотя в этом была доля истины, ведь никто еще не знал, как сложится дальнейшее пребывание Аньки в этом мире, и она сама — в первую очередь.

— Езжай, я на тебя посмотрю, — попросила подругу Анька.

Ей вовсе не хотелось, чтобы Саня заметила, как она уйдет от гостиницы в другую сторону, к своей "конспиративной" квартире, что бы уже оттуда связаться с Пуховым. Но едва железный монстр с юной наездницей скрылся за поворотом, как темная, маленькая машина, казалось бы испокон века стоявшая у стены дома напротив, вся такая пустая и мертвая, мигнула светом фар. Не понять такой сигнал было трудно, и Анька неторопливо подошла поближе.

В машине, за рулем, сидел Паша и улыбался. Улыбался так, что едва оказавшись в салоне Анька спросила:

— Ты чего такой довольный, как кот, который сметаны объелся? Или хочешь сказать, что весь этот тарарам ты устроил?

— Ну, не совсем я, — признался Паша. — Но с моей подачи — точно…

— Вот ведь вредный ты мужик, — вздохнула Анька. — Но ведь все равно опоздал, точнее, не успел мне день любви с Санькой испортить… вот только концовку, да и то — к лучшему. Долгие проводы — лишние слезы…

— Ну, не до такой же степени я ревнивый, — скромно заметил Паша. — Просто Пухов правильно воспринял мои мысли о доппельгангерах…

— Твои мысли? — подозрительно ласково переспросила Анька.

— Твои-твои, — поспешил исправиться Паша. — Ну, не стал я ему в подробностях растолковывать, что все это придумала ты, а я — только передаточное звено. И вообще, беспокоилась бы за свой приоритет, поехала бы со мной, а не осталась с Александрой…

— Жизнь такая, — вздохнула Анька. — Всегда приходится выбирать и чем-то жертвовать. Вот и пришлось во имя любви пожертвовать авторством. Ладно, а что тут происходит-то, можешь нормально объяснить?

— Обыкновенные для них учения по гражданской обороне в условиях, максимально приближенных к боевым, — чуть надменно, менторским тоном начала Паша. — Здесь это практикуется чуть ли каждый квартал, помнишь, мы еще в Белуджистане попали "с корабля на бал"? Так вот, то же самое во всех городах и на всех предприятиях, вплоть до хлорпикрина. А нужно это… Понимаешь, Пухов заставил своих ребят землю рыть, но за полдня вычислили доппельгангеров. Двое из четко установленных двадцати несколько дней назад взяли билеты на поезда до этого города. Еще трое — точно установлено — передвигаются на машинах в этом же направлении, причем, хитрецы, на всех бензозаправках берут чуток лишку бензина, чтобы в какой-то момент их нельзя было засечь по покупкам. Но все-таки направление отслеживается. Значит, Часовщик нас не обманул, хотя в этом-то я был уверен…

"Так вот, в городе учения, весь народ на пару суток садится в убежища и подвалы, причем, заметь, здесь к этому относятся очень серьезно, без дураков и разгильдяйства. А вот наши доппельгангеры ни к каким убежищам и подвалам не приписаны. Да и хлорпикрина, я думаю, они не боятся. А даже если бы и были приписаны — им с часа на час уходить в туман, а не сидеть в убежище надо. Что они будут делать? Правильно, отсидятся в какой-нибудь квартире, сделав вид, что там нет никого. В самом деле, это довольно просто. Ну, а ребята Пухов, плюс местные чекисты, пройдутся по городу с инфракрасной аппаратурой, засекут тепловое излучение из якобы пустых квартир и…"

— …и полезут сдуру штурмовать эту квартирку, благо, город пустой, можно делать всё, что заблагорассудится без оглядки на нежелательных свидетелей, — закончила слегка раздраженно Анька.

— А вот и нет, — снова заулыбался Паша. — Тут ты прое… проспала самое интересное…

— Хамишь? — Анька подозрительно уставилась на Пашу, но тот не стал ни делать вид, что не понял её реплики, ни извиняться.

— После обнаружения доппельгангеров Пухов позовет нас с тобой и попросит сходить к ним и попробовать для начала поговорить…

Наверное, только расслабленность после такого великолепного дня любви и полная неожиданность этого сообщения заставили Аньку резко выдохнуть:

— Ни хера ж себе…

И тут же продолжить после легкой паузы:

— Как ты Пухова на такой вариант уломал?

Паша махнул рукой, будто говоря, как бы не уломал, а результат на лицо.

— Знаешь, есть у меня одна мыслишка по этому поводу… — сказал он, делая загадочное лицо. — Ну, не всю же жизнь нам сидеть здесь, у Егора, в чиновниках по особым поручениям…

— А что? здесь неплохо, — отозвалась Анька. — И девчонки такие милые… может, останемся, а то как бы твоя мыслишка не привела нас прямо в мир этих доппельгангеров, а они-то, по словам Часовщика, совсем не люди…

— И как ты обо всем догадалась, — нарочито вздохнул Паша. — Умная, поди… лесбиянки, они все умные…

— Опять хамишь? — рассмеялась Анька.

13

Володька Колокольцев любил выпить. Нет, не напиться до бесчувствия, не упасть мордой в салат, не жевать занавески и не пугать потом полночи унитаз. Он любил именно выпить, быть навеселе, когда жизнь кажется прекрасной и удивительной, все окружающие женщины красивыми и забавными, собаки и кошки — милыми, а детишки — очаровательными. К сожалению, на работе делать этого не позволяло начальство, да и сам Володька был человеком разумным, понимал, что выпившему в цеху делать нечего, не приведи бог, сунет не туда, куда нужно руку или обознается с маркировкой деталей. После работы же начиналась семейная жизнь, и жена Володьки на его легкое подшофе смотрела неодобрительно. Вот и приходилось выкраивать время между концом смены и появлением дома, чтобы привести себя в любимое состояние, в котором и брань привычно рассерженной жены звучит музыкой.

Сегодня, наглядевшись в обеденный перерыв на весеннее, веселое и вполне уже жаркое солнышко, Володька решил непременно отметить такую хорошую погодку стаканчиком-другим неплохого портвейна, который в изобилии завезли не так давно в магазинчик, находящийся аккурат посередине между комбинатовской проходной и его домом. Мало того, неподалеку от магазинчика имелось заветное местечко, маленький то ли скверик, то ли просто заросший кустами сирени и густой травой пустырь, оборудованный любителями выпить на свежем воздухе по всем, ими придуманным, правилам полудесятком бревнышек, положенным на деревянные чурбачки листом титанового сплава, что идет на нужды самолетостроения. Говоря по совести, листу этому место было отнюдь не в скверике, а, как минимум, в заводском музее. Это был один из первых, выпущенных комбинатом легких листовых сплавов, и возрастом он был солиднее многих из тех, кто собирался вокруг него за стаканом портвейна или водочки.

Еще в душевой Володька перешептался с парой своих дружков, таких же любителей подсесть к титановому листу, как и он сам, и на проходной появился в отличнейшем настроении. Солнце еще только-только собиралось клониться к закату, а план, как скоротать вечерок без ворчливых жен и вечно нудных прочих семейных родственников, а особенно родственниц, уже начал воплощаться в жизнь.

Сам Володька зашел в магазинчик за портвейном, а дружки Саня и Леха — в соседний, чуток подальше, за нехитрой мужской закуской. Такое разделение между приятелями сложилось уже давно, с тех самых пор, как неуклюжий и нерасторопный в жизни Леха разбил при подходе к скверику две бутылки только что взятого вина. Обида была нанесена компании едва ли не смертельная, ведь у всех уже слюнки текли в предвкушении первого, самого сладкого и желанного стакана приторного, горьковато-сладкого напитка. А вместо этого пришлось еще разок бежать в магазин, да еще долго извиняться перед продавщицей за неуклюжесть Лехи. Можно было бы, конечно, и просто так взять пару бутылок, но тогда эта кобра Зоя из-за прилавка завтра же разнесла бы по всему городу, что мужики с пятого цеха, мол, превысили свою ежедневную норму вдвое… С нее бы сталось еще и женам накапать. А женатому человеку зачем такие вот ненужные приключения?

В магазинчике Володька подзадержался, беседуя все с той же Зойкой, оказывая ей такую любезность, чтобы поддержать и без того неплохие отношения, а когда подошел к месту общего сбора, там уже все было готово. На старенькой газетке, постеленной поверх металлического листа Саня и Леха разложили порезанную еще в магазине аккуратными тоненькими кусочками любительскую колбасу, буханку хлеба, парочку плавленых сырков и даже пяток помидоров. Натюрморт этот в лучах заходящего солнца выглядел настолько аппетитно, что у Володьки, после смены проголодавшегося, как и его товарищи, набежала слюна. Выставив рядом с закуской две бутылки портвейна — самое то, что бы выпить троим, но не напиться, а только слегка, в самую меру, захмелеть, он извлек из своей старой, прихваченной домой еще при дембеле, сержантской сумки пару стаканов небьющегося авиационного стекла, подарок дальнего родственника жены, заезжавшего к ним в город в командировку и оставившего на память еще и пару таких же "вечных" пепельниц, осмотрел их на свет и выставил на краешек импровизированного стола. Открывал бутылки и разливал вино тоже сам Володька, компания знала и его отличный глазомер и твердую руку, можно было проверить, можно не проверять, но в стаканы вошло ровнехонько по сто пятьдесят граммов пахучего, желанного напитка.

Легкой, весенней прохладой уже потянуло от земли, невесомо шелестели раскрывшиеся листья сирени, солнышко почти совсем спряталось за стоящими в отдалении домами, когда первый, такой сладостный и ожидаемый глоток пахучего, чуть липковатого на вкус портвейна прошел через гортань к желудку… Володька от удовольствия аж глаза закрыл.

А открыть не успел… откуда-то будто со всех сторон сразу: от ближайших домов, от заводской проходной, даже, показалось, и от кустиков сирени, — раздался тревожный резкий звук рынды, совсем не похожий на колокольный. Скорее уж это был просто звонкий и заполошный удар металла о металл, рельсы о рельсу.

— Вот, как всегда, — с печалью в голосе констатировал Леха, который ждал своей очереди на стакан — ну, не из горлышка же пить рабочему человеку. — Вы успели, а я теперь второпях хлебать буду…

— Судьба, — кивнул Володька, открывая глаза и прищуриваясь. — А куда ты спешишь? Мы, кажись, во вторую смену идем по расписанию, значит, будем дома отсиживаться. До дома тут — рукой подать, можно и не спешить, допить всё аккуратненько, да еще и с собой в запас захватить, мало ли сколько это учение продлится? Помнишь, год назад почти, мы тогда четыре дня в подвале сидели, на комбинат всего раз выползали, да еще потом неделю химики плохие места обрабатывали…

Леха и Саня в такт володькиным словам послушно кивнули. В самом деле, около года назад военные вылили на город настоящую "химию", без каких-то скидок на гражданское население и условности учения. Ну, да тогда как раз разгар боевых действий индийцев с пакистанцами был, вот и решили своих потренировать серьезно, а то ведь — всякое случается. До любой границы от городка "хоть три год скачи, ни до какого государства не доедешь", но вот свихнется индийский или мусульманский пилот, обкурится своей анаши или опия, да и рванет совсем не туда, куда его посылали. А ракетам с химическими боеголовками все равно над чьим городом рвануть: индийским, пакистанским, иранским, русским…

Звякнув горлышком бутылки о край своего же стакана, Володька ловко наполнил его портвейном, протянул Лехе, а сам быстро подхватил с газетки сразу пару кусков колбасы, хлеб. Не мешкая, Леха в два глотка осушил емкость и тут же подставил стакан за повторением, так в их компании было положено: кто пил вторым, пил дважды подряд.

— Не спеша-то, конечно, не спеша, но и засиживаться не стоит, — обтер залоснившиеся жиром губы тыльной стороной ладони Володька. — Я ведь, как-никак, а старший по дому, придется еще все квартиры обходить, да вспоминать, где-кто на сей момент находиться должен…

— Да ладно, — махнул рукой Саня, включаясь в разговор. — У Надьки своей спросишь, она всегда всё про всех знает, вот с её слов и запишешь в отчете…

— Вот ведь баба, — покачал головой Володька. — Сама на работе, да у подруг околачивается целыми днями, а знает и в самом деле всё про всех… как так успевает?

— Бабы — они существа такие, — авторитетно заявил Леха, проглотив и вторые сто пятьдесят, а потому заметно окосев по сравнению с приятелями. — Не от мира сего… нет, не так… потусторонние… опять не то. Вообщем, внеземные какие-то… как инопланетяне. Я в какой-то статейке читал, что нам их понять труднее, чем сигналы из космоса расшифровать…

Где-то в отдалении уже бубнил-проговаривал жесткие, необходимые слова диктор, объявлявший о начале учений, но до скверика доносился лишь невнятный гул ожившего, засуетившегося города, рокот далеких автомобильных движков, тарахтение мотоциклов и неожиданно пронзительные вскрики матерей и бабушек, зовущих с улицы пока еще неразумных детишек. Те, кто постарше, давно уже сами с удовольствием забросили привычные игры и убежали в свои квартиры играть вместе со взрослыми в новую, интересную и увлекательную игру…

— Ну, ладно, ребята, — аккуратно укладывая под импровизированный стол опустевшие бутылки, скомандовал Володька. — Пора бы и к делу… Значит, сперва к Зое, затоваримся впрок, потом уж к дому, там — сразу обход, ты, Саня, потрезвее, пойдешь по квартирам, простучишься, а Леха — прямиком в подвал, и чтоб сидел там тихо, без всяческих выкрутасов…

Ну, бывал грех, любил Леха, выпивши, позаводить "умные" разговоры, поспрашивать совсем не во время и не о том, да так, что даже и без всякого портвейного запаха любой сказал бы, что мужик употребил.

Без суеты, но торопливо сметя в специально неподалеку выкопанную ямку остатки пиршества, трое приятелей поспешили из скверика в магазин. А когда вышли из него на улицу, то очутились уже в густых сумерках. Весенний вечер скоротечен и быстро переходит в ночь, вот и сейчас — только-только солнышко золотило высокие облака в небе, а уже и пора включать освещение возле подъездов и в квартирах… Хотя, нет, сегодня освещения не будет. Вместе с учениями по гражданской обороне в первую очередь в город приходит светомаскировка, вещь, кажется, архаичная, кто-то же сейчас ориентируется только по городским огням, но тем не менее соблюдаемая строго.

Подсвечивая себе изготовленными в соседнем цехе диодными фонариками, друзья молча пробирались с детства знакомыми закоулками, прислушиваясь к утихающему шуму затаившегося города. И едва успели выйти на улицу, к своему дому, находящемуся сейчас от них через дорогу, как замерли у стены, как какие-нибудь диверсанты-подпольщики из фильмов про давно прошедшую войну.

По улице неторопливо, солидно и важно двигался армейский бронетранспортер с непонятной широкой и плоской "тарелкой", пристроенной над кормой. Позади него также спокойно катил на малой скорости "нгазик" последней модели нижегородского завода, в армейских же камуфляжных цветах.

— Как у нас тут все серьезно, — кивнул на проезжающую мимо технику Володька. — Вот уж не ожидал…

— А что такого? — напрягая голос, что бы перекричать рык мощного дизеля, спросил почти в ухо друга Леха. — Подумаешь, военные катаются… так они, может, вообще по своим делам… или просто — посредников катают, не пешком же проверяющим ходить…

— На таких "брониках" посредники не ездят, — авторитетно заявил Володька. — Я позже вас всех служил, успел захватить… это же — ЗАПа, понятно? Засекреченная Аппаратура Поиска. Работает в ультразвуке, инфракрасном да и еще бог знает в каких диапазонах… может обнаружить скопление вражеских танков, бронетехники, пушек, минометов… а может и одиночного снайпера засечь, только настройки задавай, да показания считывай…

— А ты-то откуда знаешь? — чуток подозрительно поглядел на товарища Саня. — Ни разу даже рта не раскрывал, а тут — прям политинформацию выдал…

— Когда служил в Манчжурии, было дело… — Володька чуть замялся, ему не хотелось рассказывать эту историю на повышенных тонах, но бронетранспортер со своим неожиданным эскортом уже удалился достаточно, что бы можно было говорить спокойно, и бывший сержант начал: — Там такое вышло, ну, короче, с лагеря бежали хунхузы, десятка два, не меньше. Местное начальство, и лагерное, и уездное, к нашему сразу же бросилось, очень они не хотели, что бы до верхов это дело дошло. Ну, докладывать все равно пришлось, но одно дело — доложить: "Меры приняты, преступники изловлены", и совсем другое, ежели: "Бежали, ищем…" А там у них все-таки не Россия, могут не просто с должности снять, а еще и в соседний лагерь определить. Ну, да ладно, про такое я вам говорил. А про побег… Нас по тревоге подняли, марш-бросок, оцепление, прочесывание… ну, все прелести, сами, небось, знаете, как это оно… Человек пятнадцать нашли, кого сразу постреляли, кто с умом — сдался без сопротивления, пусть плохо, но жить будет… А еще пятеро-шестеро исчезли. Как корова языком слизнула. А местность там гористая, кругом то гроты, то пещерки небольшие, если по ним искать, то месяца на два все растянется. Ну, наш командир посоветовался с особистом и придумали. Оказывается, такую аппаратуру в несколько частей на пробы раздали, к нам она только-только поступила, спецы с ней возились, налаживали еще… Выглядит — точь-в-точь, как то, что мимо проехало. Тарелка такая на заднице у "броника", а основная начинка — внутри, ох, чего там только нету…

— Хунхузов-то беглых нашли? — поинтересовался сутью Леха.

— Еще как нашли… Покрутился, значит, этот "броник" среди холмов, потом по кругу поездил и через четыре часа выдают нам приказ: в точке с такими-то такими-то координатами есть четыре человека, а еще в одной — двое. Про четверых, как там было, врать не буду, а этих двоих мы брали, и всё точка-в-точку… Где сказали, там у них лежка и была, хитро так устроена, что мы, похоже раза два мимо проходили и не заметили поначалу. Но тут-то знали, где искать…

— И чего с ними?

— Чего-чего… сопротивления не оказали, как только их окликнули — отозвались и сдались… — пояснил Володька. — Передали местным, вот и все, а нам потом — всем, кто участвовал, благодарность в приказе, ну, и расписку о неразглашении, понятное дело…

— А ты вот сейчас разглашаешь, — подтолкнул приятеля в бок Саня. — Нарушаешь, однако…

— Да ладно, я ж только вам, да и то — к слову, как увидел эту "тарелку" на "бронике", так и вспомнил, — слегка смутился Володька.

— А вот к нам-то зачем такую ЗАПу привезли, как думаешь?

— Думаю, сейчас она не такая уж и засекреченная и диковинная, как тогда была, — подумав, сказал Володька. — Времени-то сколько уже прошло. А к нам… может, опробовать какое новшество? Да и проверить заодно, как народ инструкции выполняет, все ли по убежищам сидят, а то иной раз молодежь рисуется друг перед дружкой, остается дома, мол, в "химке" и противогазе можно и в квартире пересидеть, зато поглядим, как самолеты химию распыляют…

— Бывают такие чудаки, — согласился Саня. — Риска им, видишь ли, в жизни не хватает… хочется "перчика"…

— Вот и у нас в доме такие есть, — уверенно сказал Володька, — за ними бы приглядеть надо особо…

— Ты про кого? — уточнил Саня, ведь ему полагалось обходить дом поквартирно.

— Блондиночка на третьем этаже во втором подъезде, — подмигнул Володька. — Ох, лихая девка, скажу вам… чего они там у нее в квартирке не вытворяют… был бы неженат, так день через день к ним бы заглядывал…

— Хорош трепаться, — оборвал их Леха. — Пошли, а то вот — видишь — какая-то машинка в темноте стоит, а в ней огоньки сигарет горят, как бы не посредники были…

— Н-да, посредники не посредники, а от греха подальше, пожалуй, и в самом деле надо сматываться, — согласился Володька. — Значит, мы с тобой, Леха, в подвал, Саня — по этажам…

Три темных силуэта проскользнули через улицу и растворились в сгустившейся уже темноте дворика.

А заметившая это движение Анька небрежно стряхнула пепел себе под ноги, прямо в салон, несмотря на открытые настежь окна, и спросила у Пухова:

— Не наши ли клиенты тут дорогу перебегают?

Расположившийся на переднем сиденье рядом с шофером Пухов развернулся к ней всем телом, одновременно устраиваясь поудобнее, и ответил:

— Нет, крайне маловероятно. Скорее всего, наши сидят сейчас в квартире и ждут окончания учений, ну, или наступления своего часа "икс". Как только все успокоится, нам доложат о результатах проверки…

Егор Алексеевич чуть нервно похлопал ладонью по карманному телефону, который привычно держал в руке.

— Ну, доложат, так доложат, — согласилась Анька. — Тогда будем скучать дальше…

14

— Здесь, товарищ Пухов, точно — здесь…

Стоящий у машины военный, впрочем, какой он военный, разве что по униформе, изо всех сил изображал позой и лицом почтительность к "товарищу из Центра", облеченному серьезнейшими полномочиями.

— …четыре адреса проверили, там везде свои были, этот — последний, кроме как здесь — негде… да и ведут себя странно, не как люди то есть… лейтенант Абрамов из соседнего дома в бинокль ночного видения наблюдал. Просто сидят в креслах, кажется, даже не шевелятся…

— Это что же — ваш лейтенант в квартиру заглядывал? Да еще со спецбиноклем? — тихо-тихо, но очень яростно проговорил Пухов.

— Да, там еще двое, прикрытие… а что…

— Немедленно, слышите — немедленно убрать из квартала всех ваших и не ваших людей, — процедил Пухов, и вот по этому сдержанному выплевыванию слов местный начальник сообразил, что "товарищ из Центра" разъярен до крайней степени. — Оцепление держать за пределами квартала, но так, чтоб сквозь него муравей не прополз…

— Слушаюсь, — чуток отступил от окошка автомобиля местный. — Мы же так и сделали, но надо же было убедиться, товарищ Пухов? Сами видели — почти полтора десятка нарушителей, своих то есть… а вдруг бы и эти нашими оказались?

— Был бы очень рад, если бы они оказались вашими, местными, — сказал Пухов, чуток остывая; сделанного не воротишь, а обстановка и без того нервная. — Факт нарушений режима гражданской обороны отразит в своем отчете ваш уполномоченный, для меня это сейчас не принципиально.

— Так вы отдельно, от себя, замечания писать не станете? — с надеждой уточнил местный.

Сидящая на заднем сиденье автомобиля Анька жизнерадостно захохотала. Ей, может быть из-за общей нервозности и излишней суетливости обстановки, показалось очень забавным, что перед возможным контактом двух различных разумов один из местных начальников так печется о мелком нарушении режима. Ишь ты, пятнадцать человек почти из семидесяти пяти тысяч! В каком-нибудь другом мире эта цифра была бы просто умопомрачительно ничтожной, а здесь казалась вызывающей — дисциплина и разгильдяйство в крови у человека. Как-то даже странно видеть такое вместе, почти в одинаковых пропорциях… Правда, Анька тут же спохватилась, ведь местный начальник, конечно же, не знал о предстоящем контакте с доппельгангерами. При всей внешней демократичности и простоте здешнего коммунизма, секреты тут хранить умели так, как не снилось в иной диктаторской стране.

Местный начальник покосился на сидящую на заднем сиденье, странно одетую девицу, сердито так посопел носом, но промолчал. Все-таки авторитет у Контрольного отдела в среде граждан и любого начальства был настолько высок, что никому и в голову не приходило, что Анька находится в машине Пухова по простой человеческой приходи последнего. А поводов для таких мыслей было предостаточно. Одна только одежда чего стоила! Перед началом операции "Ловля доппельгангеров", как насмешливо окрестила её сама Анька, девушка переоделась в черные кожаные брюки и такую же плотную массивную жилетку, одетую прямо на голое тело. И загорелые — до локтей еще пустынным, несошедшим за эти месяцы загаром — обнаженные руки резко выделялись в темноте на фоне остальной её фигуры. Сидящий рядом с ней Паша оказался гораздо консервативнее, предпочитая куртку любимого, свободного покроя, под которой можно было спрятать, ну, если и не боевой солдатский штурмгевер, то уж обрез охотничьего ружья — точно.

— Все-все, — уже откровенно раздраженно махнул рукой Пухов. — Все за оцепление. Ни шагу, ни единого движения без команды! Моей команды! Выполняйте, подполковник!

— Он не похож на военного, — поделилась своим наблюдением Анька, когда местный начальник легкой рысцой отбежал от машины.

— Не строевой, — пожал плечами Пухов. — Может, потому и инициативный сверх надобности?

— Такая инициатива должна быть наказуема, — глубокомысленно, будто серьезный философский постулат, сказал Паша. — Ладно, будем надеяться, что и для доппельгангеров учения по гражданской обороне у вас не в новинку, как и эта проверка оставшихся в квартирах…

— Будем-будем, — согласился Пухов, — но все это почему-то необычайно нервирует… А вас?

— Ну, не сказала бы, что необычайно, — пожала плечами Анька. — Но неприятное чувство есть…

— Чувство провала? — тут же пытливо спросил Пухов, надеясь, кроме своей "гвардии" еще и на интуицию Аньки и Паши.

— Нет, чувство беспокойства, — пояснила девушка. — Странное какое-то беспокойство. Ну, да и не до разборов сейчас, не у психоаналитика на приеме… значит, выдвигаемся к лежке доппельгангеров?

— Если вы готовы, то выдвигаемся, — согласился Пухов и, не получив возражений, скомандовал единственному сохранявшему молчание и полное спокойное равнодушие к происходящему — шоферу: — Поехали, адрес слышал? Не заблудимся?

Последний вопрос был, конечно, нервозной шуткой. Такие ребята, как тот, что сидел сейчас за баранкой автомобиля, казалось, физиологически не могли заблудиться даже в Кносском лабиринте.

Когда впереди замаячила темная, показавшаяся мрачной из-за почти полного отсутствия освещения громада именно того дома "что надо", Паша легонько дотронулся до плеча водителя и попросил:

— Подай вперед, до конца, и встань на углу так, что бы из ближайших окон машина не просматривалась…

Ни слова ни говоря, даже не оглянувшись на Пашу и не скосив глазом на Пухова, водитель исполнил указание в лучшем виде. За годы службы он научился интуитивно воспринимать в какой момент и чьи приказания следует исполнять безоговорочно.

— Ну, что, выходим? — поинтересовался Паша. — Ань, ты готова?

— Готова, готова, — проворчала та, продолжая в темноте салона возиться с чем-то громоздким. — Выхожу уже, первой, как всегда буду…

Но все-таки из машины выбралась последней, держа в руках своего любимца — С-96, к которому стараниями Пухова, по индивидуальному заказу ей настрогали в изобилии патронов.

— Подъезд третий, этаж четвертый, — повторил для порядка Паша. — Квартира сорок семь… трехкомнатная, с центральной проходной комнатой, с маленьким балконом. Туалет, ванная, кухня — при входе слева, по коридору…

— Электричество, газ, водоснабжение, телефон отключены, вся связь в городе только на военных частотах, — дополнил Пухов.

Тут Паша недовольно оглянулся на Аньку, которая, натужено пыхтя, прилаживала рукоятку маузера к тренчику своего ремня. Наконец, ей это удалось и тяжеленный пистолет провис, оттягивая ремень, едва ли не до середины бедра.

— Я без него не пойду, — предупреждая сварливый вопрос Паши, заявила Анька.

— Взяла бы чего поменьше, — посоветовал было Пухов.

— Взяла бы… недели две назад, — огрызнулась Анька. — Пока обстреляла, пока привыкла… а идти с чужим пистолетом… я лучше с перочинным ножиком пойду… надежнее будет…

— Ладно, раз управилась, двинулись, — обреченно махнул рукой Паша.

С легким беспокойством Пухов проводил взглядом громоздкую, медвежью фигуру мужчины и изящную, тоненькую женскую, неторопливо, но неотвратимо удаляющиеся от машины по узенькой асфальтовой дорожке, проходящей прямо под стеной притихшего, затемненного дома. "Что ж, мой ход сделан, — подумал Пухов, нашаривая в кармане френча пачку сигарет. — Теперь остается только ждать… результата… или?"

А в полусотне метров от него, споткнувшись в очередной раз, глухо чиркнув победитовой подковкой сапога об асфальт, Анька выругалась и спросила:

— А почему бы фонариком не подсветить?

— А зачем? — уточнил злорадно Паша. — Я и так хорошо все вижу…

У него, в отличие от Аньки, "кошачье", ночное зрение было развито прекрасно, и темная, беспросветная ночь казалась лишь густыми сумерками.

— Вот ты всегда так, Паштет, — нарочито обиделась Анька. — Только о себе и думаешь…

— Кто из нас без греха, пусть первым начинает кидаться камнями, — усмехнулся Паша, перефразируя известное выражение Иисуса. — Но уже поздно ныть и придираться, вот он, подъезд…

Пусть плохонько, одной на два этажа, синеватой "дежурной" лампочкой, запитанной от встроенного аккумулятора, но подъезд был освещен. Сразу при входе Анька отцепила бьющий по бедру маузер от пояса.

— А зачем было так мучиться возле машины? — уточнил Паша. — Могла бы сразу в руке понести…

— Зачем-зачем… — огрызнулась Анька. — Ну, хочется мне иной раз помучиться…

— Раньше в тебе мазохистских мотивов не замечал…

— Раньше мы с тобой и доппельгангеров не замечали, — парировала Анька. — Как думаешь, они уже чувствуют, что мы на подходе?

Паша пожал плечами. Размышлять сейчас о том, что чувствуют, а чего нет доппельгангеры, ему не хотелось. Тем более, находясь уже на площадке четвертого этажа, куда они как-то незаметно поднялись.

— Тишина какая-то… жутковатая… — сказал негромко Анька.

— Пустой дом, шуметь некому, — кивнул Паша. — Вода не журчит, света нет… вот и настроение такое создается…

Он пригляделся к дверям сорок седьмой квартиры, вздохнул:

— Хорошая дверь, крепкая… ломать, что ли, её? Или стоит просто постучаться?

— Зачем ломать? И стучаться? — хихикнула Анька, подымая ствол пистолета. — Я сейчас замок вынесу, входи, кто хочет…

— Все бы тебе палить дел не по делу, — недовольно поморщился Паша.

Несколько секунд помявшись в раздумьях, он шагнул к двери и несильно толкнул её ладонью. Мягко-мягко, бесшумно и легко дверь приоткрылась…

— Ого, да тут и не заперто совсем… — мастерски изобразив удивление, повысил голос Паша. — Несолидные какие-то люди живут, ушли, а дверь не закрыли… или, Ань, это нас с тобой ждут? Зайдем, что ли?

В маленькой прихожей и в коридорчике, на кухоньке и в большой центральной комнате было темно и тихо. Так тихо бывает только в совершенно пустом, безлюдном помещении. Но тем не менее абсолютно пустой квартира не была.

В разных углах напротив двух небольших окон в центральной комнате, в глубоких, непонятно откуда здесь взявшихся креслах расположились доппельгангеры. Смутные в темноте очертания их фигур и вовсе терялись в глубинах странных, нечеловеческих кресел. И только одного можно было разглядеть достаточно хорошо. Вернее, одну. В проеме между окнами замерла в неестественной неподвижности явно женская фигура, обтянутая то ли тончайшей пленкой, то ли вообще просто слоем краски. Высокая, крепкая и стройная, с маленькой грудью и сильными ногами, с короткой стрижкой и почти незаметными глазами и ртом даже на фоне блеклого, белесого лица.

Никто из них не шевельнулся, не подал признаков жизни, когда в комнате появились Анька и Паша. И никакого иного внимания к своим персонам вошедшие не заметили, даже на интуитивном уровне.

— Как на кладбище, — передернула плечами Анька. — Паша, а может все-таки включить свет?

— Включай, — согласился Паша. — Только не на полную яркость…

— Боишься вспугнуть? — нервно сострила Анька, нажимая кнопку на корпусе фонарика.

Сильный, бело-голубой луч света уперся в пол, разгоняя темноту вокруг себя, но Анька тут же убавила освещение, исполняя просьбу напарника. В таких делах прислушиваться к его мнению она считала за благо.

Никаких изменений среди доппельгангеров не произошло. И тогда Анька посветила на стоящую в проеме женскую фигуру и непроизвольно выругалась… Действительно будто облитая серой краской от самой шеи до кончиков пальцев рук и ног, девушка у стены напоминала статую. И глаза… теперь стало понятно, почему они не были заметны в темноте. Глаза будто подернула странная розоватая пленка, поглощающая свет. Мертвая пленка.

— А….а…а…э…э…э… — промычала Анька, переводя луч фонарика на сидящих в креслах.

Их было трое, в одинаковых, бурых бесформенных балахонах, скрывающих очертания тел и стелящихся по полу. Головы доппельгангеров покрывали капюшоны из такого же грубоватого на вид материала, что и сами их "рясы". А вот глаза у сидящих были прикрыты, и разглядеть под веками розовую мутную пленку сразу не удалось.

Паша легким, плавным движение столкнул с головы одного из таинственных существ капюшон, и удивленно хмыкнул. На него смотрела точная копия посмертной маски из злополучного склепа: переносица, уходящая на лоб, специфический разрез полуприкрытых продолговатых глаз, подернутых мертвой пленкой, хищные клыки, выглядывающие из-под губ…

"Вот так гости!" — успел подумать Паша, надвигая капюшон обратно, на голову пришельца.

Бегло оглядев сидящих и убедившись, что сюрпризов от них вряд ли дождешься, Анька настороженно подошла поближе к стоящей женской фигуре и, как ребенок, потыкала сначала в живот, а потом в грудь доппельгангерше стволом маузера. Как ни странно, плоть отзывалась на тычки упругим, живым сопротивлением.

Плоть отзывалась, а вот доппельгангерша продолжала стоять у стены то ли живым, то ли мертвым памятником…

— Отключили, — расстроено сказала Анька и витиевато, длинно выругалась. — Это ж надо! Весь город перебаламутили, учения объявили, народ по подвалам и бомбоубежищам попрятали, электричество и воду отключили, район спецназом блокировали… А их просто взяли и — отключили…

— Думаешь, дистанционно? — мгновенно отреагировал Паша.

— А как иначе? — пожала плечами Анька. — Вели их по каким-то там сигналам, считывали окружающую обстановку, а как стало чересчур опасно — отключили…

— И просто так бросили? — язвительно уточнил Паша. — Хоть бы заминировали что ли, а то ведь тут народ ушлый, мигом доппельгангеров на запчасти разберет и все, что нужно, узнает…

— А вот оно как сейчас е…т, — зловеще улыбнулась Анька, — будешь знать, как каркать…

— Каркай не каркай, а я бы заминировал, — уже серьезно сказал Паша. — Значит, не проходит твоя теория.

— Тут теорий можно до небес лесом нагородить, — отбоярилась Анька. — И вместо взрывчатки в туловище им просто кислоту в мозги впрыснули, или нету там, внутри доппельгангеров, ничего особенного… да и вообще, кто сказал, что их отключили специально?

— Вообще-то, ты, — засмеялся Паша.

— Ну, я сказала, я себя и поправлю. Просто связь оборвалась. Сложилась экстремальная ситуация, при которой они должны в "спячку" впадать, ждать, пока все разрешится без их участия… Чем не вариант?

— Вариант-вариант, — успокоил Аньку Паша. — Лучше вот о чем подумай. Они, конечно, нелюди, да и вообще доппельгангеры, но вот в то, что они приехали в город вовсе без вещей, ты бы поверила?

— Нет, совсем без вещей — это просто подозрительно, а им привлекать к себе внимание не нужно было…

— А где вещи?

Паша, как обычно, разглядел интересный момент в тупиковой, казалось бы ситуации. Вместо того, чтобы вызывать Пухова с его экспертами, технарями и прочими специалистами, можно было попробовать найти хотя бы минимальный багаж, с которым доппельгангеры прибыли в город. Если, конечно, они не сдали его в камеру хранения где-нибудь на вокзале или в аэропорту. Но — ведь не в этих бурых балахонах, похожих на театрализованные одеяния средневековых монахов, они передвигались по улицам?

Как ни неприятно было оставлять пусть и отключенных доппельгангеров без присмотра в комнате, Анька и Паша решили не разделяться, и вместе обнаружили на кухне, под небольшим разделочным столиком плоский чемоданчик, очень похожий на местные "павки" или ноутбуки по более привычной для Аньки терминологии. Рядышком с ним лежали солидных размеров вещмешки, плотно забитые одеждой, обувью, прочими вполне человеческими аксессуарами.

— Только бы аккумулятор рабочий оказался, — пробормотала Анька, подцепляя фонарик к поясу, водружая чемоданчик на обеденный стол и оглядываясь — куда бы на время пристроить маузер.

Она хотела сказать еще что-то, но Паша вдруг замер, вскинув вверх указательный палец…

— Зашевелились? — одними губами спросила Анька, одновременно легким касание приглушая свет до минимума.

Паша отрицательно покачал головой и изобразил средним и указательным пальцами левой руки шаги. В правой у него уже расплывался в полумраке силуэт привычного армейского пистолета.

"Кто? кого несет? запоздавший доппельгангер? случайный человек? или — "третья сила"? — мелькало в голове у Аньки, и вдруг, как яркая вспышка-озарение: — Часовщик?!!"

15

Первым в квартиру Пухову войти не дали, дружелюбно, уверенно и очень твердо оттеснили от дверей, прикрыли своими габаритными телами, увеличенными еще и спецкольчугами. Не помог даже статус "товарища из Центра", вернее, именно этот статус и заставил сотрудников спецгруппы не пустить Егора Алексеевича вперед.

Возмущаться, а уж тем более что-то предпринимать было невозможно, в считанные секунды внешне громоздкие, но шустрые и ловкие, как ящерицы, парни обследовали все три комнаты, балкончик, кухню, ванную и туалет, и только после этого их командир обратился к переминающемуся с ноги на ногу перед входом в квартиру Пухову:

— Егор Алексеич, четыре объекта в комнате, обездвижены до нас, то ли в коме, то ли — не знаю что… опасности не представляют, а вот на кухне… гляньте-ка сами, похоже, это специально для вас…

"Вот ведь сказанул — похоже…", — усмехнулся Пухов, пройдя на кухоньку и увидев раскрытого "павку" на столе, а прямо перед ним, на столешнице, корявую надпись то ли губной помадой, то ли еще каким женским причиндалом, тут Егор Алексеевич специалистом не был: "Для Пухова". А на светящемся экране "павки" застыло изображение Аньки, видимо, записанное только-только, здесь же, на кухне. В уголку экране плавало, подмигивало сообщение "нажать любую клавишу".

"…Уважаемый Егор Алексеич!!! — Анька с экрана улыбнулась. — Или лучше так — товарищ Пухов? Да ладно, как ни начинать, а все равно заканчивать придется.

Вам от нас обоих большое спасибо за все, что успели сделать, а еще большее — за то, что хотели сделать для нас, но не успели. Как бы в благодарность оставляем в комнате трофеи…"

Изображение скользнуло, зарябило, задергалось… видимо, кто-то… да что там кто-то, наверняка, Паша перенес вычислитель со встроенной видеокамерой в комнату и продемонстрировал подсвеченные фонариком фигуры расположившихся в креслах доппельгангеров и стоящей в проеме между окнами их женщины.

Пухов нажал на первую подвернувшуюся под пальцы кнопку, останавливая "прощальное письмо" и позвал деликатно вышедшего в коридорчик старшего группы захвата:

— Товарищ капитан, гляньте-ка… Все так и оставалось, когда ваши вошли?

— С первого взгляда — да, товарищ Пухов, — кивнул капитан госбезопасности.

— Спасибо, идите…

"…да и кроме этих тел сам по себе вычислитель очень интересный, — продолжила Анька. — Ты его спецам подсунь, думаю, восторгов будет — до небес. Я с вашими спецами малость познакомилась, знаю, как реагировать на чужую игрушку будут.

Гарантий безопасности в работе с телами, да и вообще, мы, к сожалению, никаких дать не можем, сам понимаешь, детально разбираться времени не было, но вы-то, думаю, докопаетесь до молекул и все, что надо, поймете.

Куда мы уходим? Наверное, обратно, а может, в какой еще иной мир. Тут ведь никакой достоверности, одни догадки и загадки. А вот после нашего ухода замуруйте в подвале проход к тоннелям "Белого ключа", найдете его сами, небось, не маленькие. На всякий случай, лучше туда не соваться… пока, а со временем… кто знает, что будет со временем…

Ладно, накаламбурилась и хватит. Паша тебе привет передает и массу наилучших пожеланий, а ты… ну, если не затруднит, конечно, от меня передай Сане, что буду её помнить… Передала бы и поцелуй, так она от мальчика не примет… — Анька засмеялась, усталым жестом потерла лицо. — И последнее. Паша просил про Часовщика узнать, ну, в архивах покопаться, справки навести. Не надо, это дело бесполезное. Надеюсь, ты меня правильно поймешь.

Ну, за сим остаюсь навеки ваша…"

Чуть озорная улыбка Аньки застыла на экране.

…

В тоннеле было холодно. Или — даже не так. В тоннеле было очень холодно. Застоявшийся, промороженный до последней молекулы воздух обжигал лицо и руки, требовал движения, чтобы разогнать застывающую кровь.

А может быть, так просто казалось после теплого, весеннего вечера там, на поверхности земли, в спокойном, но взбудораженном учениями гражданской обороны городе? Но так или иначе, но в тоннеле было очень холодно.

— Дьявол, — ругнулась Анька и аккуратно, чтоб не прилипнуть губами, приложилась к фляжке с коньяком. — И как они тут сутками высиживали?

Паша только хмыкнул за её спиной, старательно подсвечивая промерзшую вечной мерзлотой землю под ногами. Передернув плечами то ли от холода, то ли от солидной дозы согревающего, Анька сунула фляжку в пашины руки и пригляделась к стенам. Где-то здесь должны быть обещанные Часовщиком знаки.

Ага, вот и первый. Ножом, а может и простым заточенным гвоздем, зеки на такие штучки мастера, на стене, возле давным-давно неработающего прибора со странной, ни на что ранее виданное не похожей шкалой был старательно и заметно выцарапан православный крест.

— Не обманул… — сказала сама себе Анька.

— А ты сомневалась? — переспросил из-за спины Паша.

— Лучше лишний раз посомневаться, чем потом, в самый неподходящий момент, обломаться, — пояснила Анька свою позицию. — Да и сам говорил — уголовникам веры быть не может, а Часовщик наш…

— Ладно, уговорила, красноречивая, давай дальше смотреть…

Метров через сто пятьдесят, возле похожего прибора, вмурованного в замерший грунт стены, они обнаружили уже два нацарапанных креста.

— Верной дорогой идем, товарищи, — порадовалась Анька и даже, казалось, плечи чуток расправила.

И три креста оказались на месте. Возле очередного прибора, на странный циферблат которого ни Паша, ни Анька уже не обратили никакого внимания.

— Ну, и где эта пелена? — раздраженно спросила Анька, вглядываясь вперед, в сумрак подземелья. — Говорил, что рядом, а мы битый час тут бродим по лабиринтам…

— Это ты называешь — бродим? — усмехнулся Паша. — Ну, хорошо, теперь буду знать, как бродят…

В самом деле, по ледяным тоннелям они путешествовали не больше часа, а до этого долго и нудно пробирались неизвестно кем выкопанным лазом от подвала жилого дома в городе до тоннелей в "Белом ключе". Лаз был узким, низким, кое-где укрепленным от обвалов короткими замшелыми деревянными столбами. Паше пришлось перемещаться по нему на полусогнутых, а кое-где и боком, да и Аньке, несмотря на малые габариты, пришлось несладко.

— Глянь, может, за поворотом сразу… — посоветовал Паша, кивая на резкий, практически под прямым углом начинающийся в трех шагах от условного знака поворот тоннеля.

В полуметре от поворота заполняя собой все пространство между стенами, потолком и полом, висела — пелена. С чем бы её сравнить? Подвешенная вертикально беспокойная серо-свинцовая гладь, совсем не похожая на шумное, могучее и живое падение водопада с обрыва, а напоминающая о безмолвной и бездонной глубине омута. Иногда по ней пробегала рябь, мелкие волны, что-то всплескивало в таинственных глубинах, выбрасывая на поверхность белесые, странные барашки пены, и снова пелена замирала в статичном многовековом покое.

— Пришли, — выдохнула Анька, непроизвольно отшатываясь от пелены и прижимаясь к Паше спиной.

— Ну, раз пришли, то пошли дальше, — крепко обнимая девушку за талию, буднично сказал тот. — Чего ждать, да гадать…

…

Горячий воздух бросил в лицо песчаную пыль. Где-то за далеким барханом озверело ревел раненый верблюд. Под ногами струился желто-серо-бурый песок вперемешку с мелкими камнями. Песок ссыпался вниз, в небольшую ложбинку, заполненную мертвыми телами в знакомой до боли экипировке. Наверное, их застали врасплох, никто не успел даже занять позиций, но оборонялись бойцы бывшего крыловского батальона отчаянно, прихватывая с собой, на тот свет, столько врагов, сколько могли.

Разрубленные, расстрелянные, в поношенных яловых сапогах, обмотках, солдатских, неуклюжих ботинках, старых, застиранных гимнастерках и кожаных куртках… они лежали здесь уже давно, высохшие под нестерпимо жарким, злым солнцем пустыни. Уцелевшие в бойне винтовки, револьверы, шашки были подобраны и унесены нападавшими, остались только разбитые, искореженные, погибшие куски металла и дерева. И они, уже полузанесенные песком, смотрелись рядом с погибшими людьми, как их боевые товарищи, павшие с ними в одном бою.

Анька отвернулась, уткнувшись в плечо Паши. Душевная боль, горячий воздух и песчаная пыль выжимали из глаз слезы, но плакать очень не хотелось. Хотелось еще немного постоять на склоне бархана, помолчать над судьбой тех, кто не раз помогал тебе выжить и кому помогала выжить ты.

"…им теперь не больно, и сердца чисты,

И глаза распахнуты по-детски…"

А потом — спуститься по сыпучему такому мягкому, жесткому и жестокому песку вниз и…

Справившись с нахлынувшими эмоциями, Анька отстранилась от Паши, тронула тыльной стороной ладони глаза — влаги не было, — резким движением сбросила с плеч пропахший жестяным холодом зековский ватник и шагнула…

…

По голым смуглым плечам стеганул холодный, осенний дождь. Здесь моросило уже не первый день, и город пропитался влагой, холодным ветром и — гарью.

Горели частные, маленькие домишки, неизвестно чьим упущением сохранившиеся на окраинах. Горели трущобы, построенные полсотни лет назад, панельные, но забитые жутчайшим, легко воспламеняющимся человеческим барахлом. Как спички пылали фешенебельные коттеджи в "зеленой зоне", среди черных, обуглившихся от нестерпимого жара стволов деревьев. Плавился асфальт, уложенный не так давно вместо брусчатки в переулках городского центра. По стенам домов, испаряя черную копоть, сползали к земле жгучие языки напалма.

Где-то совсем недалеко, на соседней улице, частил бухающими разрывами автоматический гранатомет. А уже гораздо дальше, заглушая невнятный шум винтов, с вертолетных подвесок с утробным пронзительным взвизгом срывались ракеты, уносясь на огненных хвостах к невидимым целям.

Они стояли у выхода из подъезда, того самого, в который они попали когда-то, убегая от "ликвидаторов" с чужой свадьбы. Анька растерянно озиралась, не узнавая привычного города, придавленная запахом гари, резким, холодным дождем и бесконечной полифонией далеких и близких разрывов, пулеметных очередей, одиночных выстрелов…

— Что же это, Паша, что? мы же успели, мы же ушли еще до…

Отстранившись от Аньки и сделав пару скользящих шагов в сторону, Паша уже опускался на колено, одновременно выставляя перед собой армейский тяжелый пистолет. С подсвеченной пожаром стороны улицы на них надвигались двое солдат в спецснаряжении. Две громады, лишь общими очертаниями напоминающие людей.

И Паша, то и дело дергаясь влево-вправо, чуть выше и снова — вниз, начал стрелять по ним снизу вверх, надеясь на удачу найти пулями то единственное уязвимое место между броней шлема и воротником жилета… а если уж не будет удачи, то хотя бы опрокинуть силой пулевого удара бойцов, выиграть пару-тройку секунд, уйти обратно в подъезд, найти вход в подвал…

"Странно, как много я успеваю понять и обдумать"… Как в замедленной съемке, как в страшном давно виденном и заученном чуть не наизусть сне, Анька начала медленно подымать ствол маузера…

Вспыхнул за спинами солдат, обжигая глаза, белый всепожирающий огонь… Огонь не знает друзей и врагов, сильных и слабых. Он только горит и сжигает всех, кто окажется на его пути. И бойцы вспыхнули, как два тяжелых, облитых бензином бревна. Они еще шли, не поняв своей участи, передвигали ноги, пытаясь разглядеть что-то в темноте ночи и ярком пламени термита… Но были уже мертвыми, ибо нельзя выжить при трех тысячах градусов жары…

…

За спиной было что-то твердое. И прохладное. Воздух пах сырой свежестью, осенью и почему-то подгоревшими котлетами. И еще — было светло. И освещенность эта ощущалась и через закрытые веки.

"И страшно… и надо…" — подумала Анька, открывая глаза.

Она стояла на лестничной клетке, прижавшись спиной к стене, выкрашенной блекло-зеленой краской. Вместо привычной бесформенной серо-буро-малиновой футболки на ней, прямо на голое тело, была одета кожаная жилетка с полудесятком кармашков; вместо вызывающе короткой юбчонки — черные брюки, не стесняющие движений; а любимые высокие шпильки сменили короткие, полувоенные сапоги с едва заметным каблуком. И еще — правую руку оттягивала тяжесть фантастического здесь и сейчас маузера С-96. А на тыльной стороне ладони запеклась сероватая клякса ссохшейся песочной пыли.

"Полный пушной зверек, — решила Анька. — Не хватает, чтобы сейчас на лестницу вышел кто-то из соседей…"

Помянув пушного зверька, она тут же заметила, что парой ступенек выше по лестнице сидит, настороженно уставившись на нее громадными глазищами, черный кот.

"Он самый, — едва не простонала Анька. — Который мне под юбку заглядывал… И сидит, подлец, на том же месте… Не может такого быть…"

Она осторожно, будто боясь спугнуть наваждение, поглядела налево, на дверь володькиной квартиры, в которой она была всего полчаса или полжизни назад. А была ли? Или ей только-только предстоит ошалело ворваться к соседу, спросить какую-то глупость и вновь очутиться на площадке?

А вот направо, на свою дверь, за которой и начиналось это бешеное, безумное приключение с простого взгляда в окно, она посмотреть почему-то испугалась до мелкой дрожи в коленях.

"Надо успокоиться… просто успокоиться и хоть немного придти в себя…"

Тем более, что кто-то осторожно, крадучись подымался по лестнице снизу…

Он появился в поле зрения ожидаемо и внезапно. Большой, чуточку неуклюжий на вид, с бритой головой, в привычной куртке на пару размеров большей, чем требовалось бы для его габаритов. И взгляд снизу вверх опасной бритвой полоснул по Аньке.

На правой щеке медленно подымающегося по лестнице мужчины Анька отчетливо разглядела следы копоти. Левая рука непроизвольно, сама по себе, метнулась ко рту, но не успела предупредить радостный вскрик:

— Паштет?!!! Ты?..

© Copyright Леж Юрий (lezh59@yandex.ru)

Content

Леж Юрий Искажение[СИ, роман в двух книгах]

Леж Юрий Искажение. Фантастический роман в 2-х книгах

ОКНО (Первое искажение) Взгляд из окна

Пролог

Дома

Во сне

На стадионе

В бегах

По ту сторону

На той стороне

Следствие

Возвращенка

На работе

Отдых на чужой свадьбе

Ответная реакция

Первое брачное утро

Следствие продолжается

Выговор

Накануне

То самое утро

Перекресток миров

День забот

Перекресток миров-2

Цели и задачи

Беспорядки

На улицах

Прямой эфир

Ответный ход

Наших бьют

Прозаседавшиеся

Исход

ПЫЛЬ (Второе искажение)

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

9

10

11

12

13

14

15