Сол Шульман

Австралия — Terra Incognita: Когда звери еще были людьми

Памяти моего австралийского друга профессора Мельбурнского университета Рэй Вильсон-Слонек (1944–2004), открывшей мне Австралию.

От автора

Эта книга — не история Австралии в академическом смысле слова, хотя, конечно же, автор двигался по пути истории. То, что здесь изложено, отражает личное восприятие и понимание этой страны автором. Такой он ее увидел, узнал и понял.

Мой путь в Австралию начался давно и случайно. Хотя что в нашей жизни бывает не случайным?!

…Бурные 1960-е годы. Уже не было Сталина, пришел Хрущев, в космос слетал Юрий Гагарин, в России замаячили проблески свободы. Всколыхнулась и забурлила молодежь, которой в дальнейшем будет присвоено гордое имя «шестидесятники».

После мрачных десятилетий казалось, что на нас вот-вот обрушится водопад счастья. Дни были только яркими, солнечными. Хотелось сделать нечто великое. Одни с песнями поднимали целину диких казахских степей, другие ехали «за туманом и за запахом тайги», «лирики и физики» спорили, надо ли брать с собой в космос ветку сирени, ибо сам полет к звездам казался уже абсолютно очевидным. Залы содрогались от аплодисментов, которыми студенческая молодежь награждала своих новых кумиров, поэтов-бунтарей. Все дышало романтикой и надеждой…

Я только что окончил институт кинематографии и уже снял свой первый публицистический фильм, который получил широкую известность и фестивальные награды. Результатом этого фильма стала дружба с Алексеем Аджубеем[1] и благосклонность Никиты Хрущева, что, как тогда казалось, защищало меня от всех невзгод жизни. Меня приглашали на работу почти все киностудии страны. Я выбрал романтику кинопутешествий. Судьба раскрывала мне свои объятия, но под ложечкой что-то сосало. Бурный характер молодости рвался к чему-то неизведанному…

А надо сказать, что в киноинститут я поступил, уже закончив до этого инженерный факультет. Он-то и зародил во мне мечту о профессии кинорежиссера. Мне хотелось снять художественный фильм об истории атомной бомбы, о том, как создавалось это оружие в разных странах мира. Об ученых, шпионах, политиках… Тем более что тема эта была в то время не только новой, но и сверхсекретной…

И вот, резко прервав успешно начатый взлет, я бросаю обеспеченную жизнь, ухожу со студии, снимаю подвальную комнату, из окна которой видны лишь шаркающие по лужам ноги прохожих, и по двадцать часов в сутки работаю над сценарием «Ядерный век»[2]. Это была сумасшедшая работа. По ночам мне снились атомные взрывы, политики, шпионские страсти. Во сне я был на «ты» с сильными мира сего. Они посвящали меня в свои секреты, и мы вместе планировали будущее…

Так продолжалось два года. Я жил, как в бреду, захваченный творческим азартом и новизной темы. Наконец сценарий был закончен и начал самостоятельное существование. О нем заговорили в кинематографических кругах. С высоких трибун о нем отзывались как о достижении советского кинематографа, в котором будет рассказано о «величии русской науки».

Здесь не место излагать подробности, это задача отдельной книги. Но не буду скрывать — я был горд и счастлив. Мне, молодому режиссеру, предстояла изумительно интересная работа…

Гром грянул неожиданно. Меня вдруг вызвали на высокий партийный верх и дали понять, что «из идеологических соображений фильм о величии русской науки должен снимать русский режиссер!» Моя фамилия не подходит…

Сегодня, спустя более трети века, я, по-видимому, смог бы отнестись к такому заявлению чиновников спокойнее, по-философски, но тогда это было нечто оглушительное — удар на огромной скорости в глухую стену. Тем более что во власти уже не было ни Хрущева, ни Аджубея, к которым я мог бы обратиться за помощью…

Конечно, я знал о наличии в СССР государственного антисемитизма, видел его проявления, но моя жизнь складывалась так, что до этого момента меня лично он обходил стороной. Это было первое соприкосновение с ним. Страна, которую я любил, которой отдавал огонь и талант молодости, оскорбила и унизила меня, фактически назвав человеком второго сорта.

Повторяю, здесь не место излагать подробности. Они похожи на захватывающий детектив с персональным участием многих имен, известных миру. Скажу лишь, что мой ответ был не менее резок. Я решил уехать из страны. Тем более что я только что женился на девушке из Югославии…

…Белград встретил меня теплом и улыбками. Всех говорящих по-русски здесь считали братьями. Газеты брали у меня интервью, коллеги приглашали на ужины в «кафаны», но при всем желании помочь мне они не могли — работы не было. Киностудии были заполнены своими режиссерами и выпускали мало фильмов.

Помню, желая сделать что-то доброе, мне как-то позвонили из киностудии «Дунава-фильм» и предложили снять десяток тридцатисекундных рекламных роликов, пообещав за это неплохие деньги, на которые мы с женой могли бы безбедно прожить год.

Боже, как я обиделся! Ведь я приехал сюда за великими делами и свершениями! Приехал рассказать миру правду о советской жизни! А мне предлагают кильки в банке снимать! Короче, я отказался[3].

Так прошел год. Жили мы с женой на ее невысокий преподавательский заработок. Она работала, а я писал, окутанный табачным дымом.

В один из дней в газетах появилось сообщение о Всеюгославском конкурсе сценаристов. Условия были просты — выигравший конкурс сценарий покупается киностудией и идет в производство. К этому времени я как раз закончил сценарий «Катастрофа» — психологическую драму из славянской жизни. Терять мне было нечего, и я отправил его на конкурс.

Прошло еще несколько месяцев, и как-то утром мне звонит знакомый: «Ты газеты сегодня читал?» — «Нет, — говорю, — не читал». — «Так спустись вниз, купи и почитай…»

Оказалось, что моя «Катастрофа» получила одну из главных премий! Газеты писали, что в Югославии появился новый русский сценарист и прочие хвалебные слова… Боже, сколько было радости!.. Казалось, что жизнь опять раскрывает объятия.

Но я, видимо, забыл, что существует такая универсальная штука, как «еврейское счастье»! Белградская киностудия «Авала-фильм», где должен был сниматься фильм по моему сценарию, внезапно обанкротилась или оказалась на мели, так что съемки отменялись. Единственное, что могла сделать студия, — оплатить автору сценарий, что она и сделала.

Опять потянулись, как говорится, серые будни. Опять я сидел и писал «в стол»… Впрочем, кое-что все же изменилось. Мой сценарий получил известность, его рецензировала европейская пресса, о нем хорошо отзывались коллеги, меня приглашали… Одним словом, я был замечен.

Ha одной из литературных встреч я познакомился с милой супружеской парой из Австралии — Рэй и Бобом Слонеками. Не имея никакого отношения к России, оба они тем не менее прекрасно владели русским языком, были профессорами Мельбурнского университета, факультета славистики, и приехали в Белград на международный симпозиум. Знакомство постепенно переросло в дружбу.

Лишь позже я узнал, что прямо из Белграда Рэй по телефону рассказала обо мне ведущему в то время австралийскому кинопродюсеру и публицисту Филиппу Адамсу, у которого и родилась идея пригласить меня поработать на далекий континент, тем более что по случайному стечению обстоятельств он только что прочитал в лондонской прессе о моем сценарии.

А еще через неделю у меня раздался звонок. По просьбе Филиппа из Сан-Себастьяна звонил директор Мельбурнского международного кинофестиваля Эрвин Радо, который в тот момент находился в Европе. Он готов был прилететь в Белград и спрашивал, есть ли у меня время встретиться с ним.

Встреча состоялась. Это был обаятельный человек, венгр по происхождению, в прошлом музыкант. Дружеские отношения между нами установились почти сразу. Эрвин рассказал, какое впечатление произвел на него мой сценарий, и спросил, нет ли у меня каких-нибудь новых интересных замыслов.

Я браво ответил, что есть, хотя в голове было абсолютно пусто. «Не могли бы вы показать мне их завтра?» — попросил Эрвин.

…Всю ночь я мучительно ломал голову, а к утру родился сюжет на одну страничку, навеянный мотивами Александра Солженицына, которого мы тогда зачитывали до дыр. В суровых заснеженных горах некой тоталитарной страны расположены два лагеря заключенных — мужской и женский, а неподалеку от них секретная ракетная база. В один из дней начальнику лагерей поступает приказ из Центра: держать в идеальном состоянии горную дорогу, так как вскоре по ней должен пройти транспорт с ракетами.

Проходят дни, недели, а транспорта нет. О приказе забыли. Начинается страшная метель, дорогу заносит снегом. И вдруг звонок из Центра — ракеты пройдут через 48 часов. Начальник в панике, он понимает, что на кон поставлена его голова, ибо очистить заваленную снегом горную трассу за такое время почти невозможно. И тогда в изощренном мозгу садиста рождается решение. Он объявляет по мужскому и женскому лагерям, что они начнут очистку трассы с противоположных концов дороги и пойдут навстречу друг другу. И если они встретятся раньше, чем через 48 часов, то он разрешит им все сэкономленное время остаться вместе. Мужчины и женщины, годами не видевшие друг друга, мечтавшие о встрече и физической близости, воспринимают это как подарок судьбы. В ночной мгле, под вой пурги и обвалы лавин начинается штурм этой адской дороги. Заключенные выполняют работу раньше срока, оставляя на своем пути трупы замерзших и погибших людей. Но когда они встречаются, у них нет сил ни для радости, ни для секса…

Фильм этот мыслился не о сексе, а о том, как звериная система тоталитаризма расчеловечивает человека, превращая его в животное, — как рабов, так и хозяев…[4]

Надо было быть очень наивным, чтобы предложить подобную тему тихой мирной Австралии, любящей ностальгические сюжеты из жизни своих бабушек. Но тогда я знал об Австралии чуть больше, чем об обратной стороне Луны. Эрвин же пришел в восторг и предложил мне ехать на год в Австралию работать над сценарием…

Так начался мой путь в эту страну.

…Сам собой возникает вопрос, а надо ли было в предисловии к книге об Австралии рассказывать эту российско-советскую историю, приведшую автора в эту страну?! Думаю, что надо. Австралия — это классическая страна иммигрантов. Это мозаика человеческих судеб, и судьба автора — одна из них. Если в обычной «исторически стабильной» стране судьбы людей, в общем-то, чем-то схожи, то в Австралии каждая судьба — это отдельная захватывающая история. Предки одних приплыли сюда в кандалах более двух веков назад, других гнали насилие и войны, третьи оказались здесь в поисках «синей птицы» счастья… А все вместе — это и есть народ Австралии, страны Надежды и Удачи, как ее еще называют…

…Мне и до этого приходилось совершать перелеты почти через полмира, но по душевному напряжению это был самый сложный полет в моей жизни. И не в силу его продолжительности. Я чувствовал, что лечу в неизвестность, навстречу судьбе.

Самолет летел из Белграда и был заполнен в основном новыми иммигрантами — простыми сельскими людьми. В салоне стояла непривычная для полета тишина, иногда нарушаемая детским плачем. На лицах пассажиров читались напряжение, тревога и даже испуг. Многие из них впервые поднялись в небо…

Я смотрел на людей, и мне хотелось представить будущее — их и свое. Видимо, мой взгляд, в котором тоже сквозила тревога, был неправильно понят пожилой крестьянкой, сидящей в соседнем ряду. Она отломила половину толстого сельского бутерброда, который ела, и протянула мне. Так обычно поступают люди одной судьбы…

…Под нами проплывали желтые безжизненные пески австралийской пустыни Симпсона. Тогда я еще не знал, что это одна из самых опасных и жестоких пустынь мира…

I. Затерянный мир

Время великих сновидений

Когда еще не было Австралии. Земля летающих чудовищ. Задолго до собаки динго. «Dreamtime — Время сновидений»

Миллионы лет Австралия была частью Антарктиды, прежде чем откололась от нее и начала двигаться на север к экватору, к тому месту, где мы ее привыкли видеть. С тех пор она мало изменилась.

Доисторический кенгуру, превосходивший по размеру современного жирафа

Как и сейчас, в далеком прошлом австралийский континент населяли уникальные животные. Одно из них — гигантская птица, которая не только бегала, как страус, но и летала. Это было самое крупное из когда-либо проживавших на земле летающих существ. Вес ее достигал ста килограммов. Тут обитали семиметровые ящеры-вараны, крокодилы с зубами динозавров, гигантские кенгуру, змеи толщиной в метр, рогатая черепаха размером с малолитражный автомобиль, тасманийский тигр… Здесь обнаружены останки более ста видов животных, аналогов которым не найдено нигде в мире.

Вся эта фауна вымерла примерно сто тысяч лет назад, но отдельные ее представители сосуществовали даже с современным человеком. Так, тасманийского тигра на воле охотники последний раз видели в 30-х годах XX века…

Никто точно не знает, когда на этом континенте появились аборигены — люди одной из древнейших на земле рас. Их прошлое окутывает тайна. Находки показывают, что человек появился в Австралии около пятидесяти тысяч лет назад. По одной из гипотез, предки австралийских аборигенов отделились от других народов и, скитаясь, добрались до австралийского материка. Почти до последнего времени аборигены сохраняли черты человека палеолита. В вопросе, откуда они пришли на австралийский континент, большинство авторов склоняется в пользу их азиатского происхождения. Существует родство между австралийскими аборигенами и древними жителями Цейлона, Индокитая и даже Сахалина. Задолго до времен фараонов, перебираясь в течение многих столетий с одного острова на другой, выходцы из Азии постепенно проникали во все уголки Океании.

Возможно, что именно здесь, в Австралии, лежит ключ к разгадке нашего прошлого. Ведь формы быта и культуры, сохраненные аборигенами к началу европейской колонизации, были столь архаичны, что дают возможность моделировать первобытное прошлое всего человечества. В течение последних пятидесяти тысяч лет здесь не произошло сколь-либо существенного развития орудий производства и, как следствие, развития самого общества. Как считают ученые, одной из причин этой заторможенности являлось почти полное отсутствие на континенте хищных зверей, что делало жизнь людей менее напряженной и не стимулировало развития орудий охоты.

Кстати, первым европейцем, увидевшим единственного на сегодняшний день австралийского хищника — собаку динго, — был капитан Вильям Дампир, о котором речь пойдет позже. Он так описал хищника: «Похож на худого голодного волка». И действительно, далеким предком динго был, по-видимому, азиатский волк. Ученые считают, что динго появился на континенте примерно десять тысяч лет назад. Его завезли жители Юго-Восточной Азии, которые плавали между островами архипелага. К динго относились как к домашней собаке. Возможно, его употребляли в пищу и брали с собой в далекие путешествия, чтобы иметь свежее мясо.

Обычный путь развития кочевых племен — это переход к оседлому образу жизни, занятие земледелием и скотоводством. Для аборигенов Австралии этот путь был закрыт в силу того, что не только первобытному народу, но и современным ученым пока не удалось вывести из диких растений Австралии ни одного культурного злака, способного, как пшеница или рис, стать важным элементом питания. Не произошло, кстати, и одомашнивания ни одного коренного австралийского животного, поскольку, как выразился один из ученых, «кенгуру нельзя оседлать, а вомбата доить».

Во время раскопок в одном из болот Южной Австралии были найдены бумеранги, возраст которых около десяти тысяч лет. Распространено ошибочное мнение, будто бы бумеранг «придуман» австралийскими аборигенами. На самом деле это не так. Классический тип бумеранга восходит своими корнями к доисторическому Египту и попал в Австралию довольно поздно.

К моменту встречи с европейцами традиционной одеждой аборигенов была набедренная повязка, а во многих частях Австралии и ее не носили. Как сказал автору этой книги один абориген: «Зачем одежда?! У меня всё в полном порядке, мне нечего прятать». Хотя австралийские аборигены уже давно не ходят голыми, но и по сей день они не стыдятся наготы.

Когда первые европейские поселенцы прибыли в 1788 году на материк, здесь проживало около трехсот тысяч аборигенов. Они говорили примерно на пятистах языках и наречиях. Каждое племя из пятисот-шестисот человек имело свой язык. Обычно абориген владел тремя и более языками. Кроме родного он свободно говорил и на языках своих непосредственных соседей.

Необычен был и их семейный уклад. У женщин, независимо от возраста, существовала тенденция выходить замуж за мужчин старше сорока лет. Объяснялось это просто. К сорока годам мужчина достигал высшей ступени своей продуктивности и мог наилучшим способом обеспечить семью. Вообще, «распределение» жен у аборигенов было весьма своеобразным. Старикам доставались молодые девушки, а юношам — старые вдовы. Сильные молодые жены могли охотиться и содержать своих старых мужей, а молодые мужчины сами были способны прокормить семью. Естественно, что молодые были этим недовольны, но обычай был строг.

Абориген-художник дарит автору книги разрисованный им бумеранг

«Белым людям трудно разобраться в наших нормах брака и родства, — пишет известный художник-абориген Дик Рафси. — Брат моего отца не является моим дядей. Его я тоже зову отцом. Его дети для меня такие же братья и сестры, как и мои родные. А вот сестру отца я зову тетей, а ее детей — двоюродными братьями и сестрами. Сестру моей матери я называю тоже матерью, а ее детей — братьями и сестрами. Брат моей матери приходится мне дядей… Мне можно жениться на двоюродной сестре по материнской или отцовской линии, но, как правило, предпочтение отдается материнской линии».

На протяжении жизни аборигены женились и выходили замуж многократно. Женщина имела в среднем до четырех мужей, а мужчина — не менее четырех жен, а то и восемь−двенадцать.

Даже сегодня взаимоотношения между полами носят у аборигенов весьма свободный характер. Муж может одолжить жену другому мужчине, не спросив ее согласия. Это входит в ее обязанности. Половые сношения могут быть использованы и как средство наказания за какой-то проступок. В этом случае женщину заставляют совершать половой акт поочередно с несколькими мужчинами.

Интересно отметить, что в прежние времена аборигены не знали, что между половым актом и зачатием существует какая-то связь. Половой акт считался удовольствием, а рождение ребенка приписывалось «духу». Поскольку половой акт был естественной функцией, то его не скрывали и занимались им у костра, на глазах всей семьи.

Если вдруг рождались близнецы, то у некоторых племен это считалось дурным предзнаменованием. Грядущие несчастья можно было предотвратить, убив одного из новорожденных, что зачастую и делалось. Но вообще-то, аборигены — очень любящие родители. Они никогда не наказывают малышей, балуют их, выполняя все их капризы и желания, а с восьмилетним ребенком мать может возиться как с младенцем, нередко даже продолжая кормить его грудью.

Сейчас реже, но в прежние времена каждая аборигенская девочка в десять лет переходила жить в семью будущего мужа, учась этой роли у его старших жен. Вступив в период половой зрелости, она проходила процесс инициации — посвящения во взрослые. Ее уводили в буш и там подвергали ритуальной дефлорации — «хирургическому» лишению девственности, после чего, согласно требованиям обряда, с ней вступали в половой акт мужчины, состоящие с ней в родстве. Начиная с четырнадцати лет, она рожала своего первого ребенка, а затем продолжала рожать почти каждый год.

С мальчиком происходило нечто аналогичное. В десять лет его отлучали от матери для подготовки к обряду инициации. Инициация предусматривала воспитание дисциплины у юношей и их обучение, которое проводили старые опытные охотники. Юношей испытывали на мужество: выбивали два передних зуба, выщипывали волосы на половых органах, совершали обрезание, наносили рубцы на теле. Одновременно юноша изучал и много того, что ему было необходимо в практической жизни.

Подобное обучение подразумевало высокую степень абстракции. Абориген видит окружающий его мир статичным, неизменным, «заснувшим». Странствия, подвиги и приключения мифических существ являются темой песен, сопровождающих различные обряды. Эти мифы аборигены относят к тому времени, которое в каждом из их многочисленных языков обозначалось по-разному, но имело одинаковое значение. Оно называется Временем сновидений — Dreamtime — и уходит в далекое прошлое, «когда все животные, птицы и рыбы были еще людьми».

Континент, без которого перевернулась бы планета

«Золотые острова». Пират-писатель. За что туземцы «съели» Кука? Трагическая судьба Лаперуза

Древний географ Гиппарх (II в. до н. э.) и великий греческий астроном Клавдий Птолемей (II в. н. э.), исходя из «здравого смысла», считали, что земной шар, чтобы не опрокинуться, должен быть уравновешен. На основании этого они заключили, что где-то далеко на юге, посредине Индийского океана, лежит суша, равная по размеру Европе и Азии, вместе взятым. За многие века гипотеза о существовании этого континента, названного Терра Аустралис Инкогнито. — неизвестная южная земля, — превратилась в научную догму.

XV–XVI века — время Великих географических открытий. Христофор Колумб открывает Америку, Васко да Гама огибает мыс Доброй Надежды и находит морской путь в Индию, Фернан Магеллан пересекает пролив, позже названный его именем, и попадает в Тихий океан. Примерно тогда же инки поведали испанским конкистадорам историю о двух чудесных островах, лежащих на западе, где-то в бескрайних просторах Тихого океана. По их рассказам, верховный инкский правитель направился туда с флотилией из тростниковых лодок с двадцатью тысячами воинов. Вернулся он с добычей, которая свидетельствовала о сказочном богатстве тех островов. Он поведал о плодородных полях, изобилии золота и покорном народе, который беспрекословно выполнял все его распоряжения.

Очарованный этими рассказами эксцентричный ученый Педро Сармьенто де Гамбоа[5] убедил вице-короля Перу организовать экспедицию на поиски вожделенных земель.

Шел 1567 год. Экспедиция Сармьенто, которой командовал племянник короля, оказалась неудачной. Блуждая по морям, они прошли за двадцать два месяца семнадцать тысяч миль, выдержав штормы, голод, всяческие лишения и потерю многих членов команды. Вернулись они с рассказами об открытых экзотических островах, населенных не слишком дружелюбными туземцами. Позже эти острова были названы Соломоновыми.

Рассказы мореплавателей обрастали легендами, и вскоре эти острова стали казаться наделенными всеми богатствами мира, что оживило интерес к ним со стороны испанской короны. Так Сармьенто открыл эру поисков, которые завладеют мореходами более чем на два столетия.

Биография человека, назначенного в 1699 году командиром первой научной экспедиции в Южные моря, которую организовало британское Адмиралтейство, необычна. Вильям Дампир (1652–1715) родился в глухой деревушке в семье крестьянина-арендатора. После смерти родителей нужда заставила его бросить школу и уйти в море. Он служил на кораблях, плававших к берегам Ньюфаундленда и в Ост-Индию, два года рубил лес на берегах Юкатана. На Ямайке он примкнул к шайке пиратов, которые грабили селения в испанских колониях. В 1680 году принял участие в налетах на перуанские гавани. Участвовал в нападении на испанские корабли, которые везли золото в Панаму. В 1691 году Дампир вернулся в Англию и через несколько лет опубликовал книгу «Новое путешествие вокруг света», рассказывавшую о приключениях автора. Книга имела колоссальный успех и была переведена на многие европейские языки. Это был бестселлер того времени. Читатели приходили в восторг от всякого рода экзотической информации, как, например, об острове Беши, жители которого были готовы менять по весу свое золото на английское железо.

Пират-писатель Вильям Дампир (1652–1715)

Во время одного из своих путешествий Дампир и его команда попали на Острова Пряностей и, сами не подозревая того, сделали остановку на северном берегу Австралии. Первый англичанин, ступивший на австралийский берег, остался равнодушен и к этой земле, и к ее обитателям, которых Дампир назвал «самым нищим народом на свете».

Примерно в это же время, не без влияния литературных работ Дампира, в европейской беллетристике начали появляться рассказы о путешествиях по Тихому океану. Такие, например, как бестселлер Джонатана Свифта «Путешествие Гулливера», где страну Лилипутию автор поместил на северо-западе от Земли Ван-Димена, ныне острова Тасмания.

Французский писатель Даниэль Дефо написал книгу о потерпевшем кораблекрушение Робинзоне Крузо, взяв за основу реальные события, происходившие с Александром Селкирком, который в наказание за какие-то провинности был оставлен на необитаемом острове капитаном Дампиром во время его первого кругосветного плавания. Кстати, Дампир породил не только Робинзона, но и его верного слугу Пятницу. Прототипом Пятницы был островитянин, привезенный Дампиром в Англию и хорошо известный Даниэлю Дефо.

Однако после экспедиции Дампира Австралия и ее обитатели почти на три четверти столетия были забыты. И лишь во второй половине XVIII века начались планомерные экспедиции с целью географических открытий. Соперничество европейских держав переместилось на Тихий океан, и Австралия попала в круг их интересов.

3 апреля 1768 года неуклюжий угольщик «Граф Пембрук», плававший по Северному морю, был поставлен в док на Темзе близ Лондона на лучший стапель верфи Английского морского флота. Крепкий, из прочного дерева, парусник-работяга был явным чужаком среди изящных фрегатов, ремонтировавшихся здесь. Морские офицеры даже удивлялись: как этот замызганный барк вообще мог оказаться в Королевском флоте?!

На самом же деле этому углевозу была уготована великая судьба. Ему предстояло доставить специальную команду морских офицеров и ученых в самые отдаленные уголки Тихого океана для проведения астрономических исследований и сделать еще одну попытку найти континент, который на картах значился как Терра Аустралис Инкогнита. Угольщик выбрали потому, что он мог взять на борт большое количество припасов и научного снаряжения, и еще потому, что он был плоскодонным и был способен выдержать суровые испытания, если в результате кораблекрушения окажется на мели. Корабль был переименован в «Индевор» («Попытка») и после ремонта, 18 мая 1768 года, вновь спущен на воду.

Для многих лондонцев назначение лейтенанта Джеймса Кука на должность руководителя экспедиции явилось полной неожиданностью. Шел ему тогда тридцать девятый год, и он фактически был неизвестен соотечественникам. Девятый ребенок сельского конюха из графства Йоркшир, он мальчишкой пас коров и работал на конюшне, не получив хорошего образования. В школе он проучился только три года, освоив лишь четыре действия арифметики, а реальное обучение прошел на торговых судах, у тяжелых на руку йоркширских боцманов.

Однако Джеймс Кук обладал качествами, которые Адмиралтейство сочло решающими для успешного выполнения поставленной задачи. Уже четыре года он плавал в суровых северных водах Ньюфаундленда, исследуя бухты и заливы. Не раз зарабатывал поощрения и награды за искусство мореплавателя. Лорды Адмиралтейства резонно полагали, что талант Кука будет полезен и в неизведанных южных водах. Так и вышло, Кук стал величайшим мореплавателем своего времени. Как командир «Индевора» он откроет и обследует сотни островов, которые до него не видел ни один европеец. И хотя «Индевор» никогда не участвовал в морских сражениях, его эпохальное плавание принесло английской короне больше земель и богатства, чем самая выдающаяся морская победа могучего британского флота.

Сложилось так, что Королевское научное общество запланировало экспедицию в Тихий океан для изучения редкого астрономического явления, которое ожидалось в июне 1769 года. Венера должна была пройти через диск Солнца.

Капитан Джеймс Кук (1728–1779)

Это событие, которое могло повториться лишь через 105 лет, ученые хотели использовать для получения данных, необходимых для определения расстояния между Солнцем и Землей. Хотя прохождение Венеры можно было наблюдать и из других мест, Королевское общество хотело произвести наблюдение сразу из трех точек планеты: из Гудзонова залива, с Северного мыса Норвегии и где-нибудь в Южных морях. Такое размещение наблюдателей в столь удаленных друг от друга районах обеспечило бы точность научных измерений.

Трехсотшестидесятишеститонный «Индевор» был приспособлен для команды из девяноста четырех человек. Джеймс Кук был назначен руководителем экспедиции. В команду кроме матросов и офицеров также вошли натуралисты Бэнкс и Соландер, два художника и четверо слуг. Выходец из богатой семьи, романтик и ученый, юный сэр Бэнкс был одним из тех, кто финансировал эту экспедицию.

Корабль Кука «Индевор» (1768–1771)

«Индевор» вышел из Плимута 26 августа 1768 года и направился к недавно открытому райскому острову Таити. Покончив с астрономическими наблюдениями на острове, Кук направил свой корабль в южную часть Тихого океана, чтобы выяснить, не существует ли к югу от открытых уже земель загадочной Терра Аустралис. Экспедиция обследовала все обнаруженные земли, но Австралии так и не нашла.

После этого Кук направился к уже известной к тому времени Земле Ван-Димена (остров Тасмания, открыт в 1642 году), а оттуда повернул на северо-восток. Однако шторм, пришедший с юга, снес «Индевор» на 150 миль в сторону от курса. 19 апреля в 6 часов утра лейтенант Захарий Хикс увидел землю.

Подойдя ближе, они заметили дымы от костров. Местность казалась приятной, несмотря на скудную растительность и скалы. В течение нескольких дней Кук не мог отыскать места для якорной стоянки: «Вокруг были только море и земля с высокими берегами». Но 29 апреля 1770 года путешественники обнаружили обширную, закрытую бухту. Несколько аборигенов метнули в них копья и бросились бежать, когда лодка с «Индевора» приблизилась к берегу. Это была юго-восточная оконечность Австралии.

«28 апреля (1770 года), — пишет в своих записках Джозеф Бэнкс, — мы стояли на пороге открытия новой земли. Мы заметили несколько индейцев (в те времена туземцы любой земли именовались индейцами. — С. Ш.), вооруженных копьями… У южного края бухты виднелись четыре маленьких каноэ, в каждом из которых стоял мужчина и длинной палкой пытался попасть в рыбу. Казалось, что эти люди не интересовались ничем, кроме рыбалки. Наш корабль прошел на расстоянии в четверть мили от них, но они едва подняли на нас глаза. Мы причалили к маленькой деревушке из шести или восьми хижин. Тут из леса вышла старуха, за которой шли трое детей. Они несли сучья. Несколько раз старуха взглянула на корабль, но не выразила при этом ни удивления, ни страха. Дойдя до хижины, она разожгла огонь, а четыре каноэ с рыбаками повернули к берегу. Люди высадились и стали готовить еду, оставаясь равнодушными к нашему присутствию, хотя мы находились на расстоянии в полмили от них. На всех этих людях мы не заметили и признаков одежды… Вскоре мы решили высадиться на берег, думая, что туземцы так же мало среагируют на это. Но к нашему удивлению, как только мы приблизились, двое мужчин, потрясая длинными копьями, кинулись нам навстречу, громко и грозно крича и не обращая внимания на наше численное преимущество… Около четверти часа мы пытались объяснить им, что нуждаемся в воде и не причиним им вреда. Однако они были непоколебимы, и нам пришлось выстрелить из мушкета поверх их голов, второй выстрел ранил одного из них… После этого мы высадились на берег…»

Перед тем как ступить на берег, Кук повернулся к корабельному гардемарину Исааку Смиту и сказал: «Ты сойдешь на берег первым». Так юный Исаак стал первым европейцем, ступившим на юго-восточный берег Австралии.

«Индевор» стоял на якоре девять дней, в течение которых англичане изучали гавань, а Бэнкс и Соландер собирали образцы растений. Они пришли в такой экстаз от совершенно неизвестной флоры, что Кук решил назвать это место Бухтой Экстаза, но затем он изменил название на Ботани-Бей (Ботанический залив). Сегодня это один из районов Сиднея.

Сэр Джозеф Бэнкс (1743–1820)

Когда «Индевор» двинулся вдоль берега на север, ему пришлось пробираться через отмели, которые виднелись по бортам и уходили далеко в море. В середине мая мореплаватели оказались внутри Большого Барьерного Рифа — 1200-мильного скопления острых коралловых образований. Кук прокладывал курс среди выступающих из воды кораллов. В 10 часов вечера 10 июня «Индевор» имел под килем 21 сажень. Считая, что опасность позади, капитан отправился спать. Вскоре раздался сильный грохот. Корабль напоролся на риф…

Почти два месяца команда провела на реке Индевор, как назвал Кук маленькую речушку, где корабль был вытащен на отмель. Натуралисты продолжали сбор растений, астрономы вели наблюдения за спутниками Юпитера, матросы занимались ремонтом. Время от времени путешественники встречали необыкновенное длинноногое животное. Кук вспоминал: «Я сначала принял его за дикую собаку, но когда оно бросилось бежать, то совершало прыжки, как заяц или лань». Бэнкс уточнил позже, что местные жители называли это животное «кенгуру»[6].

В течение целого месяца наблюдавшие за англичанами аборигены сохраняли разумную дистанцию, прежде чем рискнули подойти к ним. «Они были совершенно голые, с кожей цвета угля…» — прокомментировал Кук встречу с туземцами. Кости, которые они носили в носу, моряки прозвали «реями». Вели туземцы себя мирно, но однажды, будучи недовольными тем, что моряки поймали несколько черепах, на которых охотились местные жители, они подожгли сухую траву вокруг лагеря, уничтожив кое-что из корабельных припасов.

Всего Кук прошел вдоль восточного берега Австралии около двух тысяч миль и провозгласил всю эту территорию собственностью английской короны, назвав ее Новым Южным Уэльсом.

Характерный представитель австралийских аборигенов времен капитана Кука

После почти четырехмесячного пребывания у берегов Австралии «Индевор» вышел в открытое море и направился на север в Индийский океан. 10 октября 1770 года корабль вошел в порт Батавия (нынешняя столица Индонезии — Джакарта). Почти все на борту были здоровы — событие для того времени не просто неординарное, а почти невозможное.

Достаточно сказать, что в те времена суда, отправлявшиеся в далекие экспедиции, теряли от цинги и прочих эпидемий до тридцати-сорока процентов своего состава, а то и больше. Так, например, Васко да Гама на пути в Индию потерял более ста человек из ста шестидесяти, а флотилия испанского конкистадора Франсиско Писарро за шесть месяцев 1740 года потеряла около полутора тысяч человек из двух с половиной вышедших в плавание. Подсчитано, что в первые два десятилетия XVIII века только от цинги умерло не менее десяти тысяч матросов, плававших на европейских судах. Корабли постоянно сопровождали эскорты акул в ожидании, когда за борт будет выброшен очередной труп.

Сегодня, с дистанции веков, то время овеяно романтикой великих открытий, но тогда это были суровые будни, где шансы выжить были пятьдесят на пятьдесят. Во времена Колумба и даже Кука основными продуктами питания на судах были сухари и солонина. Сухари кишели червями и тараканами, и поэтому не раз во время плавания их прокаливали на огне. Обед готовили весьма примитивным способом: суточная норма солонины опускалась в бочку с морской водой, и один из матросов босиком вытанцовывал на этой горе мяса до тех пор, пока содержание соли в нем не становилось сносным. Опасаясь пожара, нередко отказывались от подогрева пищи. Если позволяла погода, то пекли лепешки, которые тоже были исключительно солеными, поскольку почти во все съестные припасы, в том числе и в муку, закладывалось много соли, чтобы продлить их сохранность и уберечь от нашествия грызунов и червей. Долгое время на судах не было ни коков, ни камбузов. Классической фигурой судового повара той эпохи является пират Джон Сильвер, известный нам по роману Стивенсона «Остров сокровищ».

Столь же безрадостным было и пребывание людей на судах. До того как испанцы познакомились в Америке с подвесными койками — гамаками, люди спали где попало — на палубах, открытых всем ветрам. Страдавшие морской болезнью и дизентерией, больные цингой и пьяные — все вместе, вповалку. Из этого порочного круга было невозможно выбраться. Из-за того, что всегда ожидались большие людские потери, на суда нанималось больше «шакалов моря», чем того требовала экспедиция. А большая масса людей представляла идеальную почву для возникновения эпидемий.

Тем удивительнее было, что капитан Кук привел своих людей в порт Батавия почти без потерь. Но тут ему не повезло. Как раз в это время в Батавии свирепствовала эпидемия. Вскоре большинство членов экипажа свалила болезнь. Многим не удалось спастись. Одной из выживших «знаменитостей» была корабельная коза, которая проделала все это путешествие, поставляя офицерам молоко для кофе. До этого она уже сопровождала морскую экспедицию и теперь стала единственной козой в мире, совершившей два кругосветных плавания.

…В начале 1776 года Королевское научное общество Британии решило осуществить полномасштабное исследование Тихоокеанского побережья. И снова руководить этой экспедицией поручают Куку, хотя психологически он был сильно истощен. За прошедшие годы, в течение которых Кук совершил два кругосветных плавания, он постоянно испытывал стрессы. В его поведении все резче проступали признаки усталости — раздражительность и вспышки гнева, которые он раньше умел подавлять в себе.

К 30 ноября 1776 года корабль «Резолюшн» с экипажем в 112 человек, приняв на борт все необходимое, включая свиней, овец, коз, нескольких коров, быка, четырех лошадей и даже павлина, готов был отплыть. «Больше уже ничего не нужно, — писал Кук, — кроме нескольких женщин, чтобы полностью превратиться в Ноев ковчег».

Экспедиция направилась сначала к южной части Индийского океана, прошла к Новой Зеландии, затем повернула к островам Тонга, где простояла одиннадцать недель. Как и во время первого посещения, путешественники были хорошо встречены местными жителями, но опять же, как и в предыдущее посещение, им досаждали островные воришки. Спокойствие Кука и его стремление доброжелательно относиться к островитянам уступили теперь место нетерпимости. Он стал не только пороть воров, но и применил против них оружие.

В июле 1777 года экспедиция покинула острова Тонга и через четыре недели достигла Таити. Затем Кук повернул на север, и 18 января 1778 года путешественники подошли к трем большим островам, которые не были нанесены на карты. Это кажется невероятным, но более чем за два с половиной века исследований Тихого океана никто из европейцев до Кука не видел Гавайских островов. Кук первым высадился на их берег. Назвав острова Сандвичевыми в честь первого лорда Адмиралтейства, Кук покинул их и двинулся дальше.

От Гавайских островов мореплаватели прошли до Северной Америки, не встретив ни одного клочка суши. Покончив с исследованием американского побережья, Кук нашел проход в Берингово море. Его корабли пересекли Северный полярный круг и оказались среди опасных ледяных полей. Не видя возможности продвигаться в других направлениях, Кук повернул к берегам Сибири. Инструкции Адмиралтейства допускали, что он может перезимовать на полуострове Камчатка, но Кук предпочел вернуться на Сандвичевы острова. В декабре он подошел к самому крупному из них — Гавайям.

Встреча была шумной. Более тысячи каноэ с улыбающимися гавайцами окружили корабль. Сотни пловцов бросились с берега в воду. Островитяне карабкались на палубу, и остановить их могли только вожди.

С большими церемониями местный верховный жрец вручил Куку поросенка и два кокосовых ореха, после чего обернул бедра капитана куском красной материи. Кук и не подозревал, что волею судеб его возвели в ранг великого божества и он стал живой легендой.

Сотни островитян в экзотических одеяниях падали ниц, когда он проходил мимо. Как выяснилось, в их представлении он был воплощением бога. Согласно гавайской легенде, великий бог Лоно, покинувший остров много лет назад, должен был однажды вернуться к своему народу с прекрасными дарами.

Кук ничего не знал об этой легенде и мог только восхищаться сердечностью и восторженностью островитян. Везде англичан принимали как почетных гостей. Днем островитяне развлекали их танцами и состязаниями. Молодые гавайцы, используя для плавания доски, с невероятной быстротой и ловкостью носились по волнам[7]. Одним словом, остров казался прекрасным.

По прошествии четырех дней пребывания Кука на острове вожди стали интересоваться, как долго он собирается пробыть у них, и тонко намекали, что пришельцы злоупотребляют их гостеприимством. У вождей появились сомнения насчет его божественного происхождения. Дело в том, что экспедиция нуждалась в провианте и приобретала его у местных жителей, а бог, как известно, в «людских дарах» не нуждается.

Почувствовав изменение в поведении гавайцев, мореплаватели отплыли к другому острову. Но не успели они пройти и несколько миль, как начался шторм, во время которого «Резолюшн» потерял мачту. Требовался срочный ремонт, а поскольку Кук не смог найти якорной стоянки, он решил вернуться.

Теперь поведение гавайцев изменилось. Многие из них пришли к выводу, что Кук не бог Лоно. Кражи, которых раньше не было, превратились в целую проблему. Кук дипломатично информировал местных вождей, что покинет их остров сразу, как только закончит ремонт. Между тем отношение гавайцев к англичанам продолжало ухудшаться. В полдень 13 февраля толпа окружила и забросала камнями отряд моряков, посланный за водой. Когда Кук узнал об этом, он приказал, чтобы мушкеты зарядили боевыми зарядами, а не холостыми, с помощью которых они раньше только отпугивали туземцев. Кук находился на грани срыва.

В ту же ночь в довершение всего была похищена шлюпка. Кук пришел в ярость. Вооружившись двуствольным мушкетом, он высадился на берег с отрядом морских пехотинцев, чтобы найти местного вождя и задержать его до тех пор, пока шлюпка не будет возвращена. Он также приказал, чтобы ни одному каноэ не дали возможности покинуть гавань.

Сойдя на берег, Кук направился к дому вождя, чтобы препроводить его на «Резолюшн». Вождь согласился и пошел вместе с Куком, но по дороге жена начала уговаривать его не ходить с англичанами.

Между тем вооруженная копьями и камнями толпа увеличивалась буквально с каждой минутой. Кук со своими людьми направился к шлюпке. Именно в этот момент по толпе туземцев прокатился слух, что англичане хотят убить вождя. Один из гавайцев бросился на Кука с кинжалом. Кук выстрелил в него из ствола, заряженного дробью, но нападавший, защищенный доспехами из циновок, остался невредимым. Толпа двинулась вперед. Кук выстрелом из второго ствола, заряженного пулей, убил туземца и скомандовал: «К шлюпкам!» Но сам он спастись уже не успел. Его атаковали сзади. Он упал на колени и оказался в воде. Его несколько раз ударили копьем и кинжалом. Четверо морских пехотинцев также были убиты, прежде чем остальным удалось бежать…

…Через несколько дней жрецы привезут останки Кука на корабль. Он был расчленен, а часть тела по местной традиции сожжена. Среди гавайцев царило такое же горе, как и среди англичан: ужасное происшествие было диким отклонением от их обычного поведения…

Нет смысла выяснять, кто виноват в этой трагедии. Как сказал один из членов экипажа, «виноват ураган. Мы сами уже не каннибалы, однако не считаем для себя отвратительным идти на поле боя и тысячами кромсать друг друга». То, что случилось, — это отрезок того исторического пути, который суждено было пройти человечеству. Останки великого мореплавателя были захоронены в бухте под звуки салюта…[8]

Заменивший Кука тяжело больной капитан Кларк повел экспедицию к Камчатке. В Петропавловске он скончался. Дальше экспедицию возглавил лейтенант Кинг и из русских вод отправился к берегам Англии. Но раньше, чем они достигли родины, ее настигло сообщение о смерти Кука, посланное с Камчатки через всю Россию. Страна пережила настоящее горе, но оно продолжалось недолго: англичане были заняты войной в американских колониях, которая складывалась для них неудачно…

По мнению французского мореплавателя Жана-Франсуа де Лаперуза, деятельность Кука была настолько всеобъемлющей, что мало что осталось для его последователей. То, что Кук завещал потомкам, было одновременно великим и простым: четкая и ясная карта Тихого океана.

…В 1785 году французский король Людовик XVI посылает Лаперуза в Тихий океан для исследования «всех земель, которые ускользнули от взора капитана Кука». Около двадцати художников и ученых были назначены в эту экспедицию. Лаперуз снарядил два пятисоттонных фрегата «Буссоль» и «Астролябия», запасся книгами, картами, миллионом побрякушек, которые должны были помочь устанавливать дружеские отношения с туземцами.

За два с половиной года почти беспрерывного плавания Лаперуз исследовал три обширные области Тихого океана, более или менее придерживаясь маршрутов Кука, но порой углубляясь и дальше, в такие экзотические области, как Китай, Сибирь, Япония. Его последняя остановка была в Сиднейской бухте. Подчиняясь какому-то пророческому предчувствию, перед самым отплытием из Австралии Лаперуз вдруг попросил находившихся там британских колониальных офицеров передать в Париж его письма и судовой журнал. Англичане были удивлены, поскольку Лаперуз сам направлялся на родину, но просьбу обещали выполнить…

Предчувствие не обмануло Лаперуза. После отплытия экспедиции из Сиднейской бухты о ней больше никто ничего не слышал[9].

Судьба Лаперуза и его людей оставалась загадкой до 1820-х годов, когда один ирландский торговец, посетивший острова Санта-Крус в Коралловом море, натолкнулся на эфес от шпаги с инициалами J. F. G. L. (начальные буквы имени Жан-Франсуа де Гало де Лаперуз). С помощью островитян он восстановил историю кораблекрушения. У туземцев остались некоторые предметы той экспедиции, среди них корабельный колокол и несколько медных пушек. Последующая находка шестидесяти черепов, принадлежавших европейцам, свидетельствовала о том, что Лаперуз и его люди были убиты и съедены жителями островов.

Любопытная деталь. За право отправиться в плавание с Лаперузом шла борьба. Среди претендентов был и безвестный шестнадцатилетний младший лейтенант из парижской военной школы. Он был включен в предварительный список команды, но в дальнейшем его имя вычеркнули. Этим шестнадцатилетним лейтенантом был корсиканец по имени Наполеон Бонапарт.

Так кто же был первым европейцем, ступившим на землю Австралии?

Трагедия на дне океана. Загадочный капитан Янсзон. Первые виселицы. Португальцы или голландцы?

В 1963 году водолазы австралийского военно-морского флота подняли из глубин океана у побережья Западной Австралии остов корабля «Батавия», некогда принадлежавшего нидерландской Ост-Индской компании. Собственно говоря, об этой морской трагедии, произошедшей почти четыре века назад, за два часа до рассвета 4 июня 1629 года, было известно давно, но из-за ошибки картографа место гибели было определено неверно. На корабле, которым командовал Франс Пелсарт, находилось в момент трагедии свыше трехсот пассажиров и членов команды, а в трюмах — ящики с четвертью миллиона золотых гульденов и драгоценными камнями.

И вот теперь все это богатство покоилось на дне океана. Морская вода не разъела бронзовые пушки, ядра, дубовые балки, а на ступке корабельного аптекаря даже сохранилась надпись — «Любовь все побеждает». Удивленно смотрели аквалангисты на найденный ими череп человека со следами сабельного удара, убитого четыре века назад…

Но давайте на время отвлечемся от этой истории и вернемся в XV–XVI века. В те времена не Англия была «владычицей морей», а конкурировавшие между собой Испания и Португалия. Однако во второй половине XVI века их начала теснить маленькая Голландия. Секрет был в том, что в отличие от Испании и Португалии — этих любимых чад католической церкви, имевших притязания на «мировое господство», — голландцы были прагматичны. Их интересовали не войны, а золото. Будучи прекрасными мореходами, прошедшими суровую школу на сельдяных промыслах в бурных водах Атлантики, голландцы в полной мере начали использовать «путь в Индию», проложенный век назад Васко да Гамой. В 1595 году на Яву была послана первая голландская экспедиция, а за следующие шесть лет еще пятнадцать их кораблей прошли этим путем.

18 ноября 1605 года трехмачтовый корабль «Дейфкен» под командованием капитана Янсзона берет курс на Новую Гвинею. Сохранившиеся рукописные карты, составленные по ходу экспедиции, свидетельствуют, что, обследовав берега Новой Гвинеи, «Дейфкен» пересек Торресов пролив и в июне 1606 года подошел к берегам полуострова, ныне именуемого Кейп-Йорк. Естественно, что Янсзон понятия не имел, что открыл новую землю. Он считал, что это часть Новой Гвинеи. В действительности же это была Австралия, ее северо-восточная оконечность.

Высадившись на берег, голландцы «…посетили обширную, большей частью пустынную землю… населенную черными свирепыми варварами…». Как выразился потом Янсзон, это страна, где даже голландец не найдет ничего, на чем можно было бы сделать деньги.

В январе 1616 года из Амстердама вышел еще один корабль — «Эндрахт», под командованием Дирка Хартога. Обогнув мыс Доброй Надежды, он направился на восток, и, пройдя пять тысяч миль, увидел неведомую землю. Это было западное побережье Австралии. Моряки вбили заявочный столб, провозгласили эту землю голландским владением и подняли паруса. Но об этом почти никто не узнал, и лишь через 72 года голландский шкипер Виллем Фламинг нашел на этом месте оловянное блюдо с надписью: «25 октября 1616 года сюда прибыл корабль «Эндрахт» из Амстердама…» Так был подтвержден факт открытия.

Как видите, имя «Новая Голландия», которое когда-то носила Австралия, вполне оправданно. Свое сегодняшнее название страна получила лишь в 1814 году.

А теперь вернемся к началу этой главы. Как мы уже сказали, за два часа до рассвета 4 июня 1629 года корабль «Батавия» разбился о рифы у западного побережья Австралии. Оставив семьдесят человек команды на борту поврежденного судна, капитан Франс Пелсарт переправил остальных — более двухсот пассажиров и матросов — на два близлежащих безводных острова, а сам на шлюпке с небольшой командой и единственной бочкой пресной воды направился в сторону острова Ява за помощью. Шансы на благополучный исход были минимальны, но выбора не было.

Между тем власть на поврежденном судне захватил оставленный с командой амстердамский аптекарь Иеремия Корнелис. Он хотел завладеть золотом, которое хранилось в трюме, и уйти на пиратский промысел в Индийский океан. Но «Батавия» прочно сидела на рифе, и снять ее с него не удавалось. (Позднее, при следующем шторме, корабль затонет.)

Драматические события нарастали. Не хватало еды и воды, и добыть их было неоткуда, значит, надо было сократить количество ртов. И тогда Корнелис со своими людьми высаживается на острове, где находилась основная масса потерпевших крушение, и учиняет там дикую бойню, не щадя умирающих от жажды людей, ни женщин, ни детей. Ради развлечения разбойники придумывали различные способы убийства: одних топили, другим резали горло, третьих забивали палками. Спастись удалось лишь небольшой группе матросов, которые сбежали на отдаленный островок.

Казалось, что судьба людей предрешена, но тут случилось чудо. Тридцатичетырехдневное плавание капитана Пелсарта на шлюпке завершилось благополучно. Он достиг Явы, и вот теперь, под всеми парусами, шел на корабле «Сардам» обратно к месту катастрофы. На следующий день после побоища, учиненного головорезами Корнелиса, на горизонте появился корабль Пелсарта. Он был замечен как людьми Корнелиса, так и спасшимися матросами. И те и другие бросились в шлюпки. Если бы люди Корнелиса первыми доплыли до корабля, то захватить ничего не подозревавшую команду не составило бы труда. К счастью, гонку выиграли матросы.

Корнелис был тут же повешен на рее, а остальные мятежники закованы в цепи и помещены в наскоро выстроенную для них тюрьму. Там они проводили время, слушая, как стучат топоры, готовя для них виселицы.

Правосудие вершил капитан Пелсарт. Все бунтовщики были повешены, жизнь сохранили лишь двум — корабельному юнге, который горько рыдал, умоляя смилостивиться над ним, и еще одному молодому матросу. Их приговорили к вечному поселению на этом острове. Дальнейшая судьба этих людей неизвестна, но весьма симптоматично, что первыми белыми поселенцами в Австралии были преступники, а первым европейским сооружением — тюрьма…

Однако были ли они первыми? Существует предположение, что еще до того, как голландский капитан Виллем Янсзон увидел в 1606 году берега Австралии, здесь побывали португальцы. Похоже, что карты, описывающие местоположение Австралии, существовали еще до 1569 года. Они восходили к португальским источникам, в которых этот континент именовался Индия Меридиональ.

Помимо карт и записей сохранились и кое-какие вещественные доказательства. Так, где-то на близлежащих к Австралии островках в 1916 году были найдены две бронзовые пушки. На одной из них выгравирована португальская корона. Пушки эти конца XV — начала XVI веков…

Итак, можно сделать вывод, что «географически» капитан Кук, конечно же, не является первооткрывателем Австралии, но никто не может оспаривать то, что именно он открыл к ней путь для европейской цивилизации.

Над нами Южный Крест

Кандальный флот. Рождение «страны воров». Голод. Первый палач. Перевернутый мир. Пассажир корабля «Бигль»

В 1779 году сэр Джозеф Бэнкс, совершивший с капитаном Куком первое путешествие на «Индеворе», заявил комитету британской Палаты общин, что правительству следовало бы основать колонию в австралийском заливе Ботани-Бей (ныне район Сиднея).

Первый генерал-губернатор Артур Филлип (1738–1814)

Аргументы, которые привел Бэнкс, прежде никому не приходили в голову. Бэнкс решал очень важную проблему: куда девать людей, приговоренных к изгнанию с Британских островов. С 1717 по 1776 год таких преступников правительство продавало судовладельцам, а те увозили их в американские колонии, где перепродавали плантаторам как рабочую силу. Американская революция приостановила этот «бизнес». Британское правительство ожидало, что скоро американцы будут поставлены на колени, и все возобновится, но к 1783 году, когда Англии пришлось признать независимость Штатов, стало ясно, что нужно искать новое место ссылки.

Тревожные известия о тюремных бунтах и эпидемиях, расползавшихся по стране из переполненных мест заключения, заставили правительство срочно заняться проблемой ссыльных. Лорд Сидней, управляющий внутренними делами, заявил в августе 1786 года, что Его Величество сочло разумным назначить Ботани-Бей местом пребывания преступников, приговоренных к высылке из Англии.

Лондонские остряки осмеяли идею создания «страны воров». А обладатели богатого воображения пытались представить себе общество, где преступники процветают и являются респектабельными гражданами.

Первым генерал-губернатором колонии суждено было стать 49-летнему Артуру Филлипу, назначенному капитаном кораблей, которые должны были доставить в Австралию первую партию каторжников. Ему приказали основать поселение, завязать отношения с туземцами, поощряя ссыльных жить с ними в мире и согласии, и вообще поддерживать порядок в колонии. Поскольку ссыльных мужчин было намного больше, чем женщин, ему приказали также доставить некоторое количество «невест» с близлежащих островов.

Хорошо проявивших себя ссыльных следовало освобождать от каторжных работ и выделять им по тридцать акров земли на человека плюс еще двадцать в случае женитьбы и по десять на каждого родившегося ребенка. Освобожденному полагался также годовой запас провизии, инструменты, семена и несколько голов скота.

Первый морской конвой должен был привезти в Ботани-Бей семьсот семьдесят пять ссыльных. Все они были приговорены к семилетнему, четырнадцатилетнему или пожизненному изгнанию за пределы Англии и к принудительному труду.

В то время законы Англии, Ирландии и Шотландии отличались суровостью: более ста шестидесяти статей уголовного кодекса предусматривали смертную казнь. Казнили даже детей. Так, в 1748 году десятилетний Вильям Йорк был повешен за кражу со взломом. В Лондоне, Эдинбурге, Глазго и Дублине большая часть бедноты зарабатывала на хлеб, так или иначе нарушая закон. Воровское сословие Лондона состояло из мужчин и женщин, питавших отвращение к труду и проводивших жизнь в игре, дебошах и разврате. Как замечает один из авторов того времени, на дне плавали «моты и гуляки… распутные, развязные и гнусные личности…». Другими словами, «ссыльного материала» было предостаточно.

Большинство приговоренных к ссылке на далекий континент принадлежало к числу профессиональных преступников, но встречались и представители среднего класса — подделыватели документов, фальшивомонетчики, растратчики, а также военные, нарушившие устав. Примерно треть приговоренных к ссылке женщин занимались проституцией, спаивая и грабя клиентов.

13 мая 1787 года два военных и девять транспортных судов — так называемый Первый флот — под командованием капитана Филлипа покинули Англию. На борту находились тысяча двадцать шесть человек, из коих семьсот семьдесят пять заключенных, а остальные — команды кораблей, солдаты охраны, чиновники.

На каждого заключенного отводилось трюмного пространства «в два гроба». Женщины и мужчины плыли на разных кораблях. Ссыльных мужчин сковывали рядами и в таком положении они находились многие месяцы. Скованные одной цепью, они нередко подолгу не сообщали о смерти соседа, продолжая получать его порцию еды. Как писал корабельный капеллан, он не мог заставить себя спуститься в трюм из-за страшного смрада, царящего там. «Торговля невольниками представляется актом милосердия по сравнению с тем, что я видел в Первом флоте», — писал он.

Среди первых поселенцев были и дети. С первым «кандальным флотом» прибыло тринадцать детей со своими ссыльными матерями. Были и осужденные дети в возрасте от десяти до тринадцати лет. Сохранились свидетельства о семилетием ребенке, высланном пожизненно. Причина такого решения властей неизвестна.

Кроме заключенных, на кораблях находился и хозяйственный инвентарь — мельницы, повозки и даже четыре кареты и пианино. А из домашних животных — несколько лошадей, два быка, четыре коровы, овцы, козы, свиньи…

20 января 1788 года все корабли стали на якорь в заливе Ботани-Бей[10]. В тот же вечер, сразу после высадки, над Сиднейской бухтой был поднят британский флаг, грянул залп и начались тосты. Этот красочный праздник — день прибытия Первого флота в Австралию — существует до сих пор.

На следующий день ссыльные, в сопровождении военного оркестра, проследовали на ближайшую поляну, где Артур Филлип торжественно вступил в должность губернатора Нового Южного Уэльса. Вскоре после этого губернатор разразился речью о половой распущенности и пообещал пустить хороший заряд дроби в задницу любого ссыльного, достаточно глупого, чтобы оказаться ночью в женском секторе. Причина столь категоричной речи была в том, что после восьмимесячного раздельного плавания, сойдя на берег, изголодавшиеся друг по другу мужчины и женщины устроили такой содом, что его не могли остановить даже вооруженные охранники. Впрочем, они и сами в этом участвовали.

Первый австралийский губернатор был наделен такой властью, какую не имел ни один из губернаторов в других британских колониях. Он имел право раздавать земли и назначать наказания вплоть до смертной казни. Впервые он использовал это право в феврале 1788 года, повесив за кражу продуктов некоего типа. А через два дня за аналогичное преступление были приговорены к смерти еще двое — Джон Фримен и его приятель. Однако губернатор помиловал их в обмен на согласие Фримена занять должность палача — первого государственного палача в истории Австралии.

Так началась новая жизнь. Мужчины работали — пахали землю, строили хижины. Все это делалось с огромным трудом. Полуголодным людям было не под силу валить гигантские деревья и рыхлить каменистую почву.

В колонии начался голод. Из семидесяти привезенных для разведения баранов только одному удалось прожить около года, остальные были съедены поселенцами. За ними последовала и прочая живность. Спаслись лишь два быка и четыре коровы. По недосмотру они потерялись, и только спустя семь лет было обнаружено стадо в шестьдесят голов хорошо упитанного скота, что послужило доказательством тому, что в Австралии прекрасные пастбища[11].

В австралийской литературе так описываются ощущения первых поселенцев:

«Деревья были другими, птицы были другими, насекомые были другими, цветы были другими, свет был другим, ландшафт был другим, звуки были другими. Цветы, несмотря на буйство красок и разнообразие сортов, не имели запаха и странным образом враждебно топорщились. Вокруг было много насекомых самых невероятных видов, а рептилии казались сохранившимися с незапамятных времен. Птицы смущали своим видом, рыбы были неправдоподобными, звери — абсурдными. Аборигены казались не принадлежащими к людскому роду… Твердые, как железо, эвкалипты сопротивлялись ударам топора. Почва не признавала ни плуга, ни лопаты… Каждый восход поселенцы встречали под странный хохот птицы кукабарры. Казалось, что сама земля эта отвергала подневольных захватчиков. Казалось, что весь этот старый континент мог сбросить их всех с себя одним легким пожатием своих гигантских плеч».

В течение первых десятилетий колонисты жили только теми запасами, которые привозились из Англии. Они ходили — как это значилось в официальных донесениях — «голыми и голодными». Недельный рацион питания доходил до 1,5 килограмма муки и 300 граммов солонины на человека. Число краж и убийств росло из года в год.

С начала XIX столетия нравы в колонии несколько улучшились в связи с появлением прослойки из свободных граждан. В небольшом количестве начинают появляться и вольные эмигранты, в том числе китобои, промысел которых в южных водах был весьма прибыльным ремеслом.

Чарльз Дарвин (1809–1882)

Однако заселение материка продолжает идти медленно.

Общее количество европейцев в 1821 году составляло лишь 35 тысяч человек, в том числе 4,5 тысячи вольных граждан.

…В ряду наиболее прославленных научных экспедиций XIX века значится и кругосветное плавание небольшого английского брига «Бигль». Всемирная слава его связана с тем, что на его борту в качестве натуралиста экспедиции находился «посредственный студент и легкомысленный молодой человек», ставший впоследствии величайшим биологом мира, — Чарльз Дарвин.

12 января 1836 года «Бигль» прибыл в Сидней, откуда Дарвин совершил сухопутную поездку по Новому Южному Уэльсу.

«Наконец мы бросили якорь в Сиднейской бухте… — писал он. — Вечером я прошелся по городу и вернулся в полном восторге… То было самое великолепное доказательство способности британской нации. Здесь, в стране, подававшей мало надежд, за несколько десятков лет сделано во много раз больше, чем за столько же столетий в Южной Америке… Улицы правильно распланированы, широки, чисты и содержатся в превосходном порядке, дома довольно велики, магазины полны товаров… Страна во всех отношениях очень похожа на Англию, разве что пивные здесь более многочисленны…»

Потом, перед самым отъездом, Дарвин записал:

«Прощай, Австралия! Ты растущее дитя, и, без сомнения, придет день, когда ты станешь великой владычицей Юга…»

Первые русские в Австралии

Эпопея капитана Блая. Ромовая мафия. Остров убийц. Бунт на «Крейсере». Первый русский австралиец

Существует несколько легенд о том, что русские участвовали в поисках неведомого материка Терра Аустралис и уже в 1705 году вместе с голландцами побывали на его берегах. Официальных подтверждений этим легендам нет, хотя такое плавание представляется возможным, если учесть близкие контакты Петра Первого с голландскими мореходами. Как известно, Петр какое-то время жил в Голландии и учился там корабельному делу.

Как бы там ни было, но, по официальным источникам, прибытие первого русского корабля «Нева» под командованием 27-летнего капитана Леонтия Гагемейстера в Сиднейскую бухту произошло 16 июня 1807 года.

Русские моряки появились в Австралии в сложный для молодого поселения период. Неэффективная экономика и зависимость от поставок из Англии привели к тому, что власть оказалась в руках «ромовой мафии» — офицеров охранного полка и нескольких крупных землевладельцев. Их еще называли «ромовым корпусом». В складчину они скупали привозимые сюда из Англии товары и спиртные напитки, а затем перепродавали по баснословным ценам. Ром, полновластными хозяевами которого они были, стал здесь единственной твердой валютой.

Пытаясь навести порядок, английские власти в 1805 году назначили на пост генерал-губернатора колонии решительного морского офицера с железной волей и пронзительным взглядом — капитана Вильяма Блая, участника третьей экспедиции Кука.

Капитан Вильям Блай (1754–1817)

Это был тот самый капитан Блай, корабль которого «Баунти» в 1789 году был захвачен недалеко от острова Таити взбунтовавшейся командой. Надо сказать, что Блай был свирепым командиром, известным во всем флоте своим «даром» материться и оскорблять подчиненных, за что экипаж ненавидел его.

Девизом Блая было — «Моя воля — это и есть закон».

Мятежники посадили восемнадцать офицеров во главе с капитаном и частью верных ему матросов в шлюпку, снабдив небольшим количеством воды, продовольствия, компасом и двумя старыми саблями. Терпя неимоверные лишения и голод, капитан Блай со своими спутниками прошел за 48 дней 1000 миль по штормующему океану, добрался до острова Тимор, а оттуда до Англии.

Британские морские законы того времени были жестоки и знали только одно наказание за бунт на корабле — петлю. Это прекрасно понимали мятежники. Сначала они вернулись на Таити, а затем, испугавшись возмездия, вновь ушли в океан, захватив с собой шестерых таитян и двадцать таитянок. В январе 1790 года они достигли острова Питкэрн. Выйдя на берег, их предводитель приказал сжечь корабль. Морякам не оставалось ничего другого, как навсегда поселиться на этом необитаемом прежде острове. С течением времени между англичанами и таитянскими мужчинами возникла острая вражда, кончившаяся тем, что однажды ночью таитяне убили всех англичан, кроме одного — Джона Адамса, который был ранен, но сумел скрыться в лесу. Таитянки, многие из которых уже давно стали женами англичан, возмущенные действиями своих соплеменников, на следующую ночь умертвили их самих, а затем нашли и вылечили Адамса. Он сделался вождем-патриархом, неограниченным хозяином острова и много лет правил общиной, состоящей в основном из его жен, детей и внуков. И лишь через восемнадцать лет первый европейский корабль подошел к Питкэрну. Капитан был уверен, что остров необитаем. Каково же было его удивление, когда он встретил на берегу людей, приветствовавших его по-английски. Потомки Адамса населяют сегодня не только Питкэрн, но и близлежащие острова.[12]

Потомки мятежников, граждане острова Питкэрн сегодня

Такова романтическая история, связанная с капитаном Блаем. И вот теперь этот весьма решительный офицер прибыл в Сидней, чтобы попытаться сломить власть «ромового корпуса». Противостояние продолжалось полтора года, однако Блаю все же было суждено потерпеть поражение. Офицеры подняли «ромовый бунт», свергли губернатора Блая и на два года полностью захватили власть в колонии.

Михаил Лазарев (1788–1851)

Неизвестно, насколько присутствовавшие при этих событиях русские моряки сумели разобраться в конфликте. Их больше интересовал не конфликт, а положение ссыльных в Австралии, особенно в сравнении с тем, каково было в то время положение ссыльных в России.

«Тот грубо обманулся бы, — пишет один из русских офицеров об австралийских каторжниках, — кто представил бы их себе несчастными…

Они либо находятся …на казенном содержании, либо, если поведение их заслуживает уважения, получают «билеты» (освобождение) и могут достать себе каким ни есть ремеслом пропитание. Работа в такой высокой цене, что многие из ссыльных… нажили себе большой капитал, особенно один, который имеет теперь более 50 000 фунтов стерлингов».

Один из известнейших русских морских исследователей — Михаил Лазарев, несколько раз посетивший Австралию, пользовался здесь большим уважением. В начале своей карьеры он служил в Британском флоте и свободно говорил по-английски.

9 октября 1813 года корабль «Суворов» под командованием Лазарева покинул Кронштадт и направился в Бразилию. Сделав необходимый ремонт и получив радостное известие о поражении Наполеона и вступлении союзных войск в Париж, «Суворов» вышел из Рио-де-Жанейро и направился в Сидней. Переход оказался трудным и занял три месяца.

«…Развернувшаяся панорама даже с борта корабля казалась земным раем. Утопая в зелени, лепились миниатюрные домики. Тысячами порхали звонкоголосые птицы разных окрасок… А на заднем плане рисовались в легкой дымке вершины Голубых гор. Живительный, напоенный ароматами воздух недаром создал славу здешнему климату как одному из лучших в мире», — писал в своих записках российский мореплаватель.

В Австралии еще не знали о полной победе союзных войск над Наполеоном. «Суворов» первым возвестил о ней. Радостная весть разнеслась по городу. Толпа народа на берегу приветствовала русских офицеров и матросов. Всех, сходивших на берег, почти насильно заставляли выпить. В честь русских гремели крепостные орудия… Вообще, надо сказать, что отношения между офицерами Русского императорского флота и хозяевами колонии были исключительно дружественными. Хотя, конечно же, не обходилось и без происшествий.

В 1823 году русский фрегат «Крейсер» под командованием того же капитана Лазарева (кстати, в этом плавании принимал участие и будущий адмирал Нахимов, в то время еще юнга) посетил австралийский остров Тасмания. Это был остров-тюрьма, или, как его еще называли, «столица убийц и университет взломщиков». Из Англии сюда ссылали самых опасных преступников, а из материковой части Австралии — провинившихся ссыльных.

Как только российский фрегат прибыл на Тасманию, на его борту произошел мятеж. Взбунтовавшиеся моряки объединились со сбежавшими из тюрьмы местными каторжанами и скрылись в лесу. Губернатор острова был перепуган. Городок Хобарт (7000 жителей) был недостаточно укреплен и легко мог быть захвачен сбежавшими каторжанами при поддержке российских матросов. Однако моряков вскоре удалось вернуть на корабль. Недосчитались только организатора бунта — Станислава Станкевича. Этот человек стал вторым русским эмигрантом в Австралии.

Первым был ссыльный по имени Джон Потэски, уроженец Белоруссии, служивший одно время офицером в русской армии при Екатерине II. В 1802 году в Лондоне он был приговорен к ссылке и отправлен на Тасманию. В 1823 году, когда Лазарев встретился с ним, у Джона уже был свой дом в Хобарте, жена и взрослые дети[13].

Встреча далеких цивилизаций

Самый счастливый народ на свете. Белая реинкарнация. Философия каменного века. Овцы и кенгуру. Украденное поколение. Микеланджело палеолита

Ко времени прибытия в Австралию первых европейцев у австралийских аборигенов уже был свой сложившийся уклад, который позднее ученые назовут одним из самых идиллических, когда-либо созданных людьми. Он находился в полной гармонии с природой и сам был частью ее. Контакты с европейцами и европейская колонизация имели для аборигенов драматические последствия. Белые люди не смогли понять ни их сложной общественной организации, ни фанатической приверженности старинным традициям. Они не поняли, что, прежде чем учить аборигенов чему-либо, им самим стоило бы многому поучиться у них. Уже упоминавшийся нами английский пират, писатель и мореплаватель Вильям Дампир, побывавший здесь в 1699 году, писал: «Туземцы — самый нищий народ на земле… они не знают ни религии, ни правительств, и, несмотря на то что эти существа имеют человеческий облик, они мало чем отличаются от четвероногих…»

Иначе восприняла аборигенов экспедиция капитана Кука. Кук записал в своем дневнике:

«Они и в самом деле могут показаться несчастнейшими людьми на свете, но, по сути, они куда счастливее нас, европейцев… Живут они в спокойствии, не нарушаемом неравенством положения: земля и море по собственной воле даруют им всё, для жизни необходимое. Не ищут они роскошных жилищ, ни слуг для их содержания, проживают в теплом и прекрасном климате и наслаждаются чистым воздухом… Они считают себя обладателями всего необходимого и не нуждаются в излишествах».

Когда в 1788 году первый «кандальный флот» причалил к берегам Ботани-Бей, местные люди отнеслись к пришельцам дружелюбно. Аборигены были скорее заинтригованы появлением белых, чем напуганы. Они не восприняли их как врагов, ведь эти неразумные существа с утра до вечера под палящим солнцем продолжают носить тяжелые одежды. Они плохие охотники, ибо шумны, и их приближение любой зверь учует за милю. Известны даже случаи, когда аборигены, жалея пришельцев, показывали им источники воды.

В самом начале появления белых аборигены восприняли их как реинкарнацию своих умерших соплеменников. Стиль жизни пришельцев, их одежда, поведение — всё являлось загадкой. Одежду аборигены считали частью тела белых и поражались, что белый человек, сняв сапоги, мог еще ходить. Ощупывая белого человека и попадая рукой к нему в карман, они считали, что попали внутрь его тела и искренне огорчались, что причинили ему боль. Непонятно было также, пришли ли эти белые люди сюда навсегда или на время. Ответ стал ясен, когда белые начали срубать деревья, строить дома и сажать огороды.

Двоим мужчинам из племени Эора — Беннелонгу и Пемулвуаю — суждено было войти в историю становления взаимоотношений между аборигенами и поселенцами. Они завели дружбу с колонистами, восприняли некоторые обычаи англичан, как, например, бритье, а вскоре выучили и язык, став, таким образом, посредниками между поселенцами и местными людьми. Беннелонга знали и любили в офицерских кругах. Даже сам губернатор Артур Филлип симпатизировал и доверял ему.

До 1792 года отношения меду аборигенами и поселенцами развивались успешно. Однако вскоре между двумя цивилизациями стал назревать конфликт. Большинство белых, прибывших сюда, были осужденными за воровство, и многие из них в любой момент готовы были применить свои воровские навыки на деле. Они тащили у аборигенов их старательно изготовленное оружие и предметы быта, которые можно было в виде сувениров выгодно сбыть морякам. Крали даже жен…

Постепенно вера аборигенов в реинкарнацию своих умерших соплеменников пошатнулась. За сравнительно недолгое время, прошедшее с момента их смерти до возвращения обратно в образе «белых», они совершенно забыли все важнейшие для аборигена правила поведения и законы. До такой степени забыли, что их нужно было обучать заново. Даже самые отсталые племена знали, что нужно получить разрешение, прежде чем ступить на землю, принадлежащую другому племени. Когда у аборигена забирали какую-нибудь вещь, то взамен ему нужно было непременно подарить что-нибудь. Однако эта странная «белая реинкарнация» даже не думала о таких мелочах. При крайней чувствительности и обидчивости аборигенов это не могло не привести к конфликту.

Как-то раз один из людей племени Авабакал решил восстановить справедливость и потребовал законно причитающиеся ему дары — предметы быта белых: одеяла, сети, топоры. Люди Авабакал решили, что белые взяли у них достаточно, теперь настал их черед. В их понимании требование было законным актом обмена. Ведь в их мире — мире бродячих охотников, где почти все между собой родственники, а процесс дележа и обмена лежит в основе самой жизни, — наше понятие собственности нелепо. В конечном итоге этот «философский диспут» закончился тем, что несколько аборигенов были застрелены белыми.

Упоминавшийся выше абориген Пемулвуай начал кампанию за изгнание пришельцев с родной земли. В последующие двенадцать лет люди Пемулвуая регулярно нападали на поселения белых, поджигая посевы, вынуждая колонию зависеть от поставок из Англии. Пемулвуай был убит в 1802 году. Место вождя занял его сын Тэдбури, но в 1805 году его также поймали и посадили в тюрьму. На этом и заканчивается история сопротивления туземцев.

Голову Пемулвуая заспиртовали и отправили в Англию. Что касается его бывшего друга Беннелонга, то, расставшись с Пемулвуаем смертельным врагом, он затем был отвергнут обеими воюющими сторонами — и аборигенами, и колонистами. Беннелонг закончил свои дни в Сиднее спившимся человеком, как трагическая эпитафия к началу современной истории Австралии.

Какими бы дикими и воинственными ни казались аборигены первым поселенцам, время показало, что они одни из наиболее мирных людей на земле. Их история не знает жестоких кровопролитных войн, желание убивать отсутствует у них, так же как и желание превзойти в чем-либо соплеменника. «Щедрость и приветливость входят в понятие кодекса чести в этих местах», — пишет путешественница Робин Дэвидсон.

Огромное чувство ответственности друг за друга, характерное для них, поистине удивительно. Известен случай, когда белые столкнулись с группой аборигенов, несущих на специально изготовленных носилках старую больную женщину. Белые были поражены, узнав, что женщина эта инвалид чуть ли не с рождения и что ее переносят со стоянки на стоянку и заботятся о ней почти всю ее жизнь.

К сороковым годам XIX века практически вся доступная и пригодная для овцеводства земля континента была занята под пастбища. Эта «оккупация» земель овечьими стадами имела катастрофические последствия для аборигенов. Началась борьба за пастбища между овцами и сумчатыми, которые были главным источником мяса для аборигенов. Владельцы овечьих стад стремились путем уничтожения сумчатых завершить эту борьбу в свою пользу. Лишившись обычных источников мяса, аборигены начали охотиться на овец — «шерстяных кенгуру», считая их законной охотничьей добычей. (До того аборигены овец не знали, овцы были завезены из Англии.) Это побуждало скотоводов предпринимать ответные меры. Поскольку владелец стада не всегда знал, кто именно убил его овцу, то он мстил первому попавшемуся аборигену. Те в ответ начали убивать белых на отдаленных фермах, что, в свою очередь, вызывало проведение карательных экспедиций.

От таких экспедиций было уже недалеко до «охоты за неграми», которую устраивали скотоводы, чтобы «весело» провести время. В качестве трофеев они демонстрировали друг другу уши убитых аборигенов — мужчин, женщин, детей. Иногда аборигенов травили мукой, смешанной с мышьяком.

Правительство мало что предпринимало для их спасения, хотя и издало закон, защищавший аборигенов. Закон этот работал слабо, и крайне редко убийцы представали перед судом. Известен случай, когда в 1838 году группа белых — чтобы показать, что они плевать хотели на этот закон, — поймали в буше двадцать восемь аборигенов, связали их и зверски убили. Одиннадцать белых мужчин, обвиненных в убийстве, были оправданы судом.

Учитывая резко отрицательную реакцию британской палаты общин, генеральный прокурор был вынужден при следующем случае — убийстве черного ребенка — лично заняться этим делом. Он обвинил семерых подсудимых и отправил их на виселицу. Это был чуть ли не единственный случай, когда белых привлекли к ответственности за убийство аборигена.

Первый выпуск колледжа для взрослых аборигенов. Центральная Австралия, 2006 год

Некоторые племена аборигенов были истреблены полностью, остальные вытеснены в области Центральной и Северной Австралии. Впоследствии правительство учредит там постоянные резервации аборигенов.

Взаимоотношения белых и аборигенов — одна из самых темных страниц австралийской истории. Лишь в шестидесятых годах XX века тема геноцида прорвалась через многие десятилетия замалчивания. В 1968 году ее поднял антрополог Вильям Станнер в своих знаменитых лекциях — «Большая тайна Австралии».

В 1918 году, когда в Европе бушевала Первая мировая война, австралийские власти тем не менее нашли время для принятия сегрегационного закона, запрещающего белому мужчине жить с аборигенкой. Любопытно, что в этом законе упоминались лишь белые мужчины и не упоминались женщины. Видимо, создателям закона и в голову не могло прийти, что белая женщина может полюбить аборигена…

Вторая часть этого закона, который просуществовал не одно десятилетие, вошла в историю под названием «украденные дети». Суть его заключалась в том, что если ребенок-абориген имеет более светлый, чем обычно, цвет кожи, то он, скорее всего, смешанных кровей и подлежит изъятию у родителей-аборигенов. Функцию воспитателя в этом случае брало на себя государство.

Изъятие проводилось насильственно. Доходило до того, что родители-аборигены смазывали кожу детей угольным порошком, перемешанным с животным жиром, чтобы те казались чернее. С позиции морали и права это, конечно же, было расизмом в самом ярком его проявлении. Однако немало людей — и белых, и черных — поддерживали этот закон, особенно если учесть, что он распространялся и на семьи аборигенов, в которых родители пьянствовали или употребляли наркотики.

Автору данной книги довелось встречать представителей «украденного поколения», как их еще называют. Среди них были врачи, юристы, инженеры, педагоги, то есть люди, получившие высшее образование. В процентном отношении среди «украденного поколения» их было несравнимо больше, чем среди их сверстников, выросших в своих аборигенских семьях. Но вот была ли их жизнь, оторванная от своих корней и родного очага, более счастливой, — это уже другой вопрос… Думаю, что нет… По крайней мере, перешагнув рубеж XXI века, австралийское правительство нашло в себе мужество извиниться перед этим народом…

…У австралийских аборигенов преобладает тотемическая религия, хотя слово «религия» тут не очень подходит. Каждое племя делится на роды, имеющие свой символ — тотем, который они почитают. Тотемический род — это группа людей, ведущих свое происхождение от общего предка — кенгуру, ехидны, эму, динго… Мифический предок является священным, и ни один из членов рода не имеет права убить животное, от которого он ведет происхождение.

До Второй мировой войны большинство аборигенов вело традиционный образ жизни первобытных охотников. Только немногие работали на скотоводческих станциях и овцеводческих фермах. Некоторые шли в полицию как следопыты. Часть аборигенов жила в христианских миссиях, где они имели возможность посещать школу.

Абориген играет на диджериду

Во время Второй мировой войны, когда над Австралией нависла угроза японского вторжения, в жизни аборигенов наступил крутой перелом. Острая нехватка рабочей силы обусловила необходимость использовать и аборигенов, недавно покинувших буш. В Северной Австралии было создано много военных лагерей, вокруг которых начали селиться аборигены. От армии они получали еду и обмундирование. Многие из них помогали строить дороги и военные объекты. Но, когда война закончилась и солдаты ушли, аборигены в большинстве своем в буш не вернулись, так как привыкли к новому образу жизни. Однако в лагерях не осталось никого, кто мог бы о них позаботиться. Начались голод и болезни. Правительство было вынужденно принять срочные меры — в бывшие военные лагеря были посланы правительственные служащие, медработники, а позднее и учителя. Постепенно такие базы превратились в правительственные поселения аборигенов.

С 1968 года за аборигенами были признаны те же права, что и за белыми. Тут же возник ряд проблем. Например, проблема алкоголизма. Раньше аборигенам строго запрещалось употреблять спиртное, и закон сурово наказывал всякого, кто продавал им алкогольные напитки. Теперь эта «дискриминация» была отменена. Начав работать и получать приличные деньги, аборигены, естественно, кинулись на запретный когда-то плод и принялись тратить заработанные деньги на спиртные напитки.

Австралийское правительство поначалу стремилось закрыть на это глаза — оно не могло отнять у аборигенов право тратить собственные деньги так, как они считают нужным, но вскоре все же пришлось запретить продажу алкоголя в правительственных поселках. Тогда аборигены — обычно по субботам, после получения зарплаты — стали заказывать автобусы и коллективно выезжать в ближайшие городки, где можно купить спиртного сколько душе угодно. На другой день, часто без цента в кармане, они возвращались в поселок и вымаливали у управляющего аванс до следующей зарплаты, не имея зачастую денег даже на хлеб.

Постепенно — хотя пока и без особого успеха — все же удается привить аборигенам навык более разумно распределять собственные средства.

…Большую часть свободного времени аборигены проводят на веранде или перед домом у очага. В доме они только спят. Внутреннее убранство дома очень простое: несколько циновок и одеял, кое-какая посуда.

То, что дети усваивают в школе, они приносят домой и поневоле влияют на образ жизни старшего поколения. Однако изменить его непросто. Например, у аборигенов, как у кочевников, никогда не было привычки убирать за собой. Они не привыкли ухаживать за одеждой, так как никогда ее не носили.

В школах, где обучаются дети аборигенов, значительное внимание уделяется спорту. Тут важно не только физическое развитие детей, но и воспитание их в духе соревнования, соперничества, которые у аборигенов совершенно отсутствуют.

Большинство аборигенов днем занято в поселении, другие на фермах, третьи предпочитают охотиться в буше. Но вечером все собираются вместе. У костра раздаются первые звуки диджериду[14], сопровождающиеся ритмичным стуком ударных дощечек.

Свое искусство аборигены называют «мечтами» и «сновидениями». Церемонии и ритуалы племени базируются на мечтах, объектами которых являются люди, звери, деревья. Несмотря на кажущуюся абстрактность аборигенских картин, они чаще всего повествуют о чем-то совершенно конкретном — о путешествии, ландшафте, полете птицы, звериных тропах.

Наскальный рисунок аборигенов

Художники-аборигены выработали определенную систему символов. Человек обычно изображается в виде арки, лопата — просто прямая линия, костер — в виде круга. Символы достаточно легко распознать на картине, но подлинное значение картины как целого известно только самому художнику, а зритель может интерпретировать картину по-своему.

Кстати, поскольку аборигены как кочевые племена никогда не имели домов, а следовательно, и стен, то и картины, написанные на коре, не предназначались для вывешивания. Картину клали на землю, и каждый мог хорошо рассмотреть ее, стоя за спиной художника или напротив него, пока тот объяснял ее смысл.

Если подняться на скалы недалеко от города Дарвина, то на одной из вершин можно увидеть крупнейшую на австралийском континенте природную картинную галерею. Гигантский потолок одного из скальных навесов и отдельные участки скал покрыты десятками рисунков: фигурами животных, людей и сценами из их жизни. Одни рисунки выполнены только красной охрой, другие — разными цветами, а то и кровью. Некоторые сделаны в рентгеновском стиле, иные — в так называемом стиле мими. Это старейший стиль наскальных рисунков на австралийском Севере. Изображения — в основном человеческих фигур в движении — сделаны тонкими красными линиями. Рисунки необычайно динамичны. Возраст многих из них — поблекших под действием времени и атмосферных условий — сотни и тысячи лет. Кто их создал? Когда? Человек, сумевший несколькими штрихами отразить свою богатую фантазию на голой поверхности скалы, безусловно, был незаурядным художником. Величие человеческого духа может проявляться на любой стадии развития общества. И первобытная Австралия тоже имела своего Микеланджело…

Аборигены, конечно же, любят и берегут свою землю, но эта любовь идет дальше, чем просто привязанность к камням, деревьям и животным. Это более глубокое подсознательное чувство, лежащее в другом измерении. Это чувство связывает воедино аборигена, его землю, животный мир и Всеобщий дух в единое лишенное времени пространство сновидений.

Позже это чувство духовной принадлежности человека земле передалось и белым скотоводам — бушменам, как их называют.

«Прислонясь к воротам овечьих загонов, они окидывают взглядом безграничные пространства красной пыльной земли… Кажется, что земля тоже чувствует их, что не она принадлежит человеку, а, наоборот, всё вокруг принадлежит ей. Когда они всматриваются в эту великую землю, отвлекшись от повседневных забот, нечто высшее и необъяснимое наполняет их души…»

«В прекрасном и яростном мире»

Рожденные свободными. Дети одной судьбы

Транспортировка ссыльных в Австралию продолжалась до 1868 года. За это время сюда прибыло свыше 160 тысяч человек, из которых около трех тысяч были не уроженцами Британских островов. Они были жителями британских колоний, разбросанных по всему миру.

Креол Джордж Хоуи, прибывший со своим пятилетним сыном, открыл первую типографию и основал первую в Австралии газету — Sydney Gazette. Француз Франсуа Джирард преподавал бальные танцы и открыл кафе, в котором продавал горячие французские булочки. Джон Цезарь — «чернокожий гигант» — был транспортирован из Англии, несколько раз бежал из-под стражи, стал лесным разбойником… Все эти люди исповедовали разные религии, среди них были христиане, иудеи, мусульмане, буддисты…

По прошествии двенадцати лет со дня основания колонии официальным лицам в Лондоне было доложено, что в колонии родилось девятьсот пятьдесят восемь младенцев, из них около половины — сироты или дети, брошенные родителями. Эти опаленные солнцем выносливые маленькие создания с темным загаром напоминали заблудившихся котят, сбившихся в кучу, чтобы выжить. Они нуждались друг в друге, они были друзьями по несчастью. Это был особый клан, члены которого могли постоять друг за друга. Многие из уличных детей жили рядом с детьми аборигенов. Играя с ними, белые дети учились не страшиться буша, а понимать его и жить в нем. Они знали, как из коры дерева сделать веревку, как из кореньев и листьев приготовить еду, как тенью передвигаться по лесу, как строить каноэ. Они были отличными бегунами, пловцами, наездниками, лазили по деревьям не хуже самых проворных животных, дрались и со знанием дела матерились, если кто-либо задевал их на улице. Они были фанатами спорта, предпочитая бокс всем другим видам.

Вскоре поселенцы стали называть родившихся в колонии детей карренси[15] — «дети валюты», сравнивая их с грубой, плохо отчеканенной, местной австралийской валютой.

Правившего в то время губернатора Кинга «ужасала перспектива вырастить поколение, которое унаследует наклонности их ссыльных родителей». Позже он был поражен тем, что наиболее морально устойчивой группой в колонии были именно первые дети, родившиеся здесь. Феномен этот можно объяснить по-разному, например тем, что карренси были прекрасно осведомлены о том, как неприятно попадать в руки властям и насколько безопаснее быть всегда «чистыми».

Абориген-подросток

Карренси как свободным гражданам всегда охотно предоставляли работу, которой был здесь непочатый край, и в отличие от их сверстников в Лондоне — таких же уличных мальчишек и девчонок — им не нужно было воровать для того, чтобы выжить. Здесь, в Австралии, дети старше двенадцати лет уже официально считались взрослыми.

В 1810 году открылась первая в колонии школа, а для работающих детей были открыты также и воскресные школы. Вскоре около половины детей колонии самого разного возраста уже учились. Бывали случаи, когда трехчетырехлетние дети садились за парты. Интересен тот факт, что в процентном отношении в Австралии в то время было больше детей, владеющих основами арифметики, правописания и навыками чтения, чем в Европе.

Дети, прошедшие «школу буша», вобрали в себя все, что могли дать две столь разные цивилизации, столкнувшиеся нос к носу на краю земли. Приезжие англичане отмечали, что карренси «…надменны, самоуверенны, нетерпимы к чужим советам, дерзки и безумно патриотичны. Они готовы драться до последнего с каждым, кто посмеет усомниться в том, что находится в самом прекрасном месте на земле».

Британские офицеры подтверждали:

«Обстоятельства, при которых их родителям пришлось прибыть на эту землю в кандалах, сделали их не смиренными, а, наоборот, самыми гордыми людьми на земле. Они вольнодумны до высокомерия, свободны и полны энтузиазма. Они собираются вместе и, сидя вокруг костра, рассказывают друг другу истории, питающие свободный дух анархизма».

Пьянство среди карренси не уважалось, а их честность вошла в поговорку. Выросшие под прикрытием клана себе подобных, где они делили дружбу, которая была ключом к выживанию, они презирали британское разделение на социальные классы, презирали богатых землевладельцев, а также свободных поселенцев, которые, еще не успев сойти с корабля, уже получали от власти участок земли под ферму. Карренси считали эту землю своей по праву рождения. Они скитались по стране в поисках перемен и очередного заработка, редко задерживаясь на одном месте больше года. Их можно было встретить на самых отдаленных скотоводческих станциях, где заработки были больше и где было меньше иммигрантов, которых они недолюбливали.

Обычно карренси скитались парами. Считается, что эти постоянные переезды с места на место с пожитками сформировали уникальный австралийский образ свагмена — непоседливого парня, судьба которого — одинокие тропы буша вдали от цивилизации. Буш для него — друг и дом родной, цивилизация — тюрьма…

II. Рождение нации

Сквозь континент

Штурм континента. Самая суровая пустыня мира. Миражи и реальность

В первые пятнадцать-двадцать лет белого заселения Австралии главные вопросы, которые задавали себе колонисты, — что скрывается за горизонтом и каково сердце континента? Покрыто оно сочными травами или, может быть, там плещется море?

Лишь в 1813 году путешественники Уэнтворт и Лаусон впервые пересекли так называемые Голубые горы (в 65 км от Сиднея) и открыли проход через Австралийские Альпы, считавшиеся до того неприступными. Там не оказалось следов цивилизации. Перед ними простиралась обширная страна, которая не вызывала сентиментальных чувств. Эта земля требовала уважения, с ней надо было ладить, чтобы не быть уничтоженным ею.

«Весь центр этой могущественной страны покрыт завесой, и только… смелые достойны приподнять ее… Я завидую тому человеку, который водрузит флаг в ее центре».

Этими словами великий исследователь Австралии капитан Чарльз Стёрт напутствовал Эдварда Эйра, которому предстояло пройти через дикую часть континента, на север от нынешнего города Аделаиды. Шел 1840 год. Юго-восточная часть материка была в основном уже исследована. Но те земли, которые простирались на север и на запад, по-прежнему окутывала тайна.

Некоторые исследователи предполагали, что расположенное в глубине страны пространство представляет собой бесплодную пустыню. Другие были убеждены, что в центре затаилась плодородная нирвана, цветущий райский уголок.

В июне 1840 года Джон Эдвард Эйр — 24-летний искатель приключений, движимый идеалами долга и чести, — покинул город Аделаиду, имея уже за плечами кое-какой опыт путешествий по австралийским пустыням. На этот раз его целью была Центральная Австралия. Эйра сопровождали семеро спутников, включая старого друга Джеймса Бакстера и трех аборигенов.

Они прошли 400 километров, и перед взором путешественников открылись пересохшие озера, покрытые сверкающей солью. Экспедиция занялась поисками воды, но, за исключением нескольких колодцев, вырытых аборигенами, источников воды не было.

Несмотря на уговоры спутников, Эйр все же решил идти дальше. Готовность пойти на такой риск отражала романтический героизм Эйра. Экспедиция распалась. Только верный компаньон Эйра, Бакстер, да три парня-аборигена решили продолжить путешествие. Остальные вернулись в Аделаиду.

Последующие пять месяцев были ужасны. Воды практически не было, провизия на исходе. Бакстер мертв — убит своими же спутниками — двумя аборигенами, которые сошли с ума от голода, разворовали еду и сбежали. В конечном итоге и они погибли. Эйр был в отчаянии. «Призрак моего ужасного положения смотрит на меня с такой поразительной реальностью, что почти парализует разум», — писал он в своем дневнике.

До цели пути — поселка Олбани, расположенного неподалеку от современного города Перта на западном побережье Австралии, — оставалось 300 километров. Объединенные желанием жить и выжить, Эйр и единственный оставшийся с ним абориген Вайли шли вперед. Страшная усталость, голод и мучительная жажда навсегда останутся в их памяти. Друзья Эйра уже не надеялись увидеть его живым, а соплеменники Вайли даже совершили обряд захоронения, считая его умершим. Но путешественники все же шли, теряя последние силы. Казалось, что уже нет шансов на спасение, как вдруг природа начала меняться. Стали попадаться черные попугаи, поссумы[16], кенгуру… Вскоре Эйр и его спутник вышли к берегу океана, где обнаружили случайно оказавшийся там французский китобойный корабль. Китобои готовы были доставить Эйра с его спутником в любой порт Южной Австралии, но Эйр твердо решил еще раз испытать судьбу и добраться до Олбани посуху. Передохнув на корабле две недели и запасшись провизией, они продолжили путь…

Джон Эдвард Эйр и абориген Вайли в пустыне

«Ни один австралийский путешественник не проявил большего благородства и мужества и не претерпел более жестоких мук», — скажет Стёрт об Эйре. Лондонское Королевское географическое общество наградит Эйра золотой медалью — первой, которую когда-либо получал исследователь Австралии. А абориген Вайли вернется к своему племени, и его тоже не оставят без внимания. В награду правительство присудит ему пожизненную еженедельную выдачу провизии.

Эйр первым из европейцев пересек континент с востока на запад. Он предсказал, что последующие экспедиции в эти районы обнаружат лишь сыпучие пески пустыни и мертвые пересохшие соленые озера.

Но несмотря на доводы Эйра, Чарльз Стёрт был непреклонен. Наблюдая птиц, летящих по направлению к центру Австралии, он продолжал утверждать, что там скрыта плодородная цветущая земля. А в 1843 году он убедил правительство финансировать новую экспедицию…

Чарльз Стёрт (1795–1869)

«Отец австралийских исследований», как его потом назовут, Чарльз Стёрт покинул Аделаиду в августе 1844 года. В его экспедицию входило пятнадцать человек, одиннадцать лошадей, тридцать волов, четыре фургона с провизией на год, двести овец и лодка. Вначале путешествие было многообещающим: сочные травы указывали на обильные дожди. Вскоре Стёрт получил сообщение от своего помощника, что впереди простирается огромное водное пространство.

Он был воодушевлен. «…Сердце страны лежит перед нами открытым, — писал Стёрт в своем дневнике, — и через несколько дней мы будем скользить в лодке по водной глади…»

Но вода оказалась миражом пустыни. Наступал декабрь — страшное жаркое австралийское лето… Люди и животные находились в плачевном состоянии. Стёрт метался в поисках колодца. «Под действием жары, — писал он, — волосы на головах людей, как и шерсть на овцах, перестали расти, ногти стали ломаться, как стекло». Подошвы сапог плавились, ноги были в ожогах, спины в волдырях. Волы мычали и били копытами о землю, пытаясь добраться до прохладного слоя. У собак кожа на лапах была ободрана. Мухи донимали всех с утра до поздней ночи, и часто, когда люди ложились передохнуть, муравьи не давали им сомкнуть глаз.

Джон Стюарт (1818–1869)

Наконец Стёрт обнаружил небольшое озерцо. Там, окруженная безводными пространствами, с единственным постоянным источником воды, экспедиция оказалась в ловушке на шесть месяцев. От сильного зноя люди спасались в вырытой под землей пещере.

Выпавшие в июле дожди наконец-то освободили экспедицию. Взяв четырех человек и десять лошадей, Стёрт направился к загадочному центру континента. За четыре недели пути, не найдя ни одного источника и полагаясь только на дождь, он пересек 800 километров практически безводного пространства.

Обессиленные, покрытые колючим песком, люди убедились, что плодородных районов им не найти. По иронии судьбы, теория Стёрта привела его не к изобилию воды, а к самой жестокой пустыне мира, позже названной пустыней Симпсона, с внушающим страх бесконечным пространством красных песков — к «мертвому сердцу» континента, или, как его еще называют, «красному сердцу Австралии».

«Не могу найти слов, чтобы описать страшную природу этой страшной пустыни, — писал Стёрт. — Смерть царила вокруг нас, нигде не встречали мы ни одного живого существа, ничто живое не обитало здесь…»

Он попытался измерить температуру воздуха в тени. Ртутный столбик уперся в максимальную отметку +55 °C, а затем стекло не выдержало давления и лопнуло. Сопровождаемый горячими ветрами, изможденный и полуживой, Стёрт добрался до своего основного лагеря, а затем и до Аделаиды.

…В 1860 году правительство пообещало награду в тысячу фунтов стерлингов (большие деньги по тому времени) исследователю, который, выйдя из Аделаиды, пройдет сквозь весь континент и достигнет его северного побережья — Индийского океана. Эту награду решил выиграть бывалый бушмен и исследователь Джон Макдуал Стюарт.

Экспедиция началась в марте. Только два человека и тринадцать лошадей сопровождали его в пути. Они продвигались на север, проходя по 60 километров в день. Географического центра Австралии Стюарт достиг через шесть недель. «…Это убийственная работа, — писал он, остановленный эпидемией цинги. — Мой рот и десны так плохи, что я могу питаться только мукой… Боль совершенно непереносима…»

Цинга заставила его отступить. Измученный и полуживой Стюарт возвращается в Аделаиду. Но, едва придя в себя, он обращается к правительству с предложением о новой экспедиции. В первый день 1861 года Стюарт с одиннадцатью товарищами опять выступает на север…

В этот год летняя жара была свирепой. Продвигаясь «ужасающе медленно», Стюарт через два месяца снова добирается до центра континента. Однако, несмотря на месяцы утомительной разведки, надежных источников воды обнаружить не удалось. В дополнение к жажде снаряжение износилось, лошади вымотались, люди недоедали. И Стюарт принимает решение повернуть обратно…

Рассказы о полных лишений путешествиях Стюарта захватили воображение британцев и австралийцев. Газеты называли его «Наполеоном открытий».

Здоровье Стюарта было подорвано, но одержимый идеей достичь побережья Индийского океана, неукротимый исследователь в январе 1862 года в третий раз отправляется навстречу судьбе.

Три месяца спустя его экспедиция оказывается посреди безводного пространства, которое уже дважды побеждало его. Однако дальнейшая разведка обнаружила наконец-то источник воды, и экспедиция двинулась дальше на север. Резко ухудшающееся здоровье Стюарта поддерживалось лишь волей. Крайне утомленные переходом, Стюарт и его спутники достигли 24 июня 1862 года северного побережья Австралии (200 километров к востоку от Дарвина). «Я был удовлетворен и наслаждался, созерцая воды Индийского океана… море, море!» — писал он.

Но лишения Стюарта на этом не закончились. Лошади падали, провизия катастрофически убывала. Он страдал от цинги, его ноги почернели, стало ухудшаться зрение. Вскоре Стюарт сдался. Он уже не мог держаться в седле, его волокли на носилках. Он чувствовал приближение смерти: «Я очень сомневаюсь, что увижу когда-нибудь населенное место», — записал он в своем дневнике…

Он оказался неправ. Умер Стюарт спустя четыре года в возрасте 51 года. Стёрт умер в 1869 году, ему было 74 года. Эйр дожил до 86 лет и умер в 1901 году, в год провозглашения Австралийской Федерации.

Все трое похоронены в Англии — «зеленой и славной земле» — откуда они были родом. Всех троих привлекали австралийские пустыни — «…обширные пространства, уходящие бесконечно за горизонт. Благословенная земля, жестокая и великолепная… местами покрытая зеленью и яркими цветами. Дальше вода высыхает… а цветы умирают, и лишь дрейфующие пески остаются…»

Человек в седле

Скваттер — австралийский ковбой. Фермы как государства. Криминал и забава. Люди родео

Наряду с первопроходцами, имена которых высечены золотыми буквами в истории австралийских открытий, не менее легендарными фигурами стали и скваттеры — «принцы шерсти и лорды сала» — скотоводы, осваивавшие дикие районы страны[17]. Уже через несколько лет после того, как Джон Стюарт пересек континент и дошел до Дарвина, молодой скваттер Томас Гамильтон проделал почти тот же путь в три тысячи километров, перегнав стадо крупного рогатого скота через всю страну с юга на север. Переход этот занял около двух лет и, что было самым ошеломляющим, прошел почти без потерь.

Другие известные скваттеры тоже совершали подобные переходы, перегоняя стада по маршрутам, которые раньше их прошли только исследователи-первопроходцы. Ничто не могло остановить их — ни засуха, ни дикая пустыня, ни недружелюбно настроенные племена аборигенов. Рекордом стал переход Вили Макдональда в 1886 году. За три года и три месяца он прошел со своим стадом 5600 километров.

Во времена освоения континента и проникновения переселенцев в засушливые районы профессия скотовода, как никакая другая, играла ключевую роль в развитии Австралии. Образ настоящего австралийского парня, лихо скачущего на лошади и не менее лихо пьющего виски, стал героическим.

И хотя над ним не сиял тот романтический ореол, которым был отмечен американский ковбой — прославленный герой Дикого Запада, культовая фигура Америки, — тем не менее австралийский скваттер символизировал реальную Австралию. Он был человеком, закаленным в условиях самого засушливого континента планеты, и был способен выживать в экстремальных ситуациях. Его жизнь волновала воображение мальчишек и казалась полной романтики и приключений.

Естественно, что в настоящее время погонщик на лошади — фигура уходящая. На смену ему пришла механизация с легкими фермерскими самолетами и вертолетами. Количество людей, владеющих экзотической профессией «ковбоя», уменьшилось. Но тем не менее пока еще они есть, особенно в северных районах Австралии, где надо уметь выдерживать многие часы в седле и месяцы одинокой жизни на далеких пастбищах, при засухах, пожарах, наводнениях, которые здесь нередки.

И еще одна забота ложилась на скваттера — уберечь скот от воровства. Как бы это ни казалось странным, но в стране, где традиционно не запираются двери фермерских домов, до сих пор не умер такой род занятий, как угон скота — нечто среднее между криминалом и забавой.

Истоки его восходят к каторжным временам, когда воровство было широко распространено. В то голодное время украсть и съесть овцу в глазах людей не считалось преступлением, не говоря уж о том, что аборигены, как уже отмечалось, охотились на «шерстяных кенгуру», не задумываясь о том, кому они принадлежат. Поэтому в прошлом воровство скота не очень-то порицалось обществом. В какой-то степени это сохранилось и до наших дней[18].

Самый крупный в истории Австралии угон произошел в 1870 году. Человек, совершивший этот «подвиг», был колоритной личностью. Звали его Харри Редфорд. Он и четверо его друзей угнали с одной из ферм Восточной Австралии стадо в тысячу голов. Прогнав его 2500 километров через пустыню, они привели его в Южную Австралию, где намеревались продать животных.

Редфорда поймали, однако суд присяжных, симпатизировавший ему, признал его невиновным. Впоследствии он основал животноводческую станцию и стал уважаемым скотоводом.

Пройдут десятилетия, и подобные животноводческие станции Центральной и Северной Австралии разрастутся до размеров небольших государств, занимая сотни тысяч гектаров пастбищ. Так, например, станция «Скот Крик-Виллеру» на севере страны, владельцем которой в настоящее время является султан государства Бруней, занимает территорию большую, чем у самого Брунея, и кормит все его двухсоттысячное население.

Родео

И еще одним увлечением, перешедшим в традицию, болеют скотоводы Австралии — родео. Как когда-то — во времена первых поселенцев — из наволочки, набитой тряпьем, которую, развлекаясь, гоняли по поляне парни, родился сегодняшний австралийский футбол с продолговатым в виде яйца мячом, так же когда-то, где-то в мексиканских прериях родилось родео — скачки на диких неоседланных мустангах и быках. Со временем эта забава из Мексики перекочевала на Дикий Запад Северной Америки, а затем и в Австралию.

В начале прошлого века на подобные зрелища здесь собирались многотысячные толпы. В те времена это действительно было состязание скотоводов, которые занимались этим спортом в свободное время. Сегодня это уже большой бизнес, в котором крутятся миллиарды долларов.

Золотая лихорадка

Открытие золота. Опустевшие города. Жизнь прииска. Пьянство. Женский вопрос. Сказочная Лола Монтез. У истоков австралийских традиций

В 1849 году в Калифорнии было найдено золото, и волна энтузиазма прокатилась по миру, достигнув берегов Австралии. Новость начала волновать воображение. Желание схватить за хвост госпожу удачу овладело умами небольшой компании австралийских парней. Они отчалили от родных берегов, чтобы попытать счастья в другой части света — Америке. Найдут они золото или нет, это еще неизвестно, но парни собирались весело провести время.

Среди этой веселой компании находился молодой человек, кузнец, которого звали Эдвард Харгрейвс, англичанин по происхождению. Харгрейвс жил в местечке Батурст, неподалеку от Сиднея. Не имея никакого понятия о геологии, он тем не менее был человеком наблюдательным и заметил, что почвы на золотых приисках Калифорнии напоминают почвы его родного городка. И если в Калифорнии это означало присутствие золота, то почему бы не предположить, что золото есть и там?!

Не поделившись ни с кем своими мыслями, Харгрейвс поспешил обратно в Сидней, чтобы проверить возникшую догадку. Он оказался прав. Батурст располагался прямо на золотой жиле. А через несколько недель еще более богатое месторождение было открыто в местечке Балларат, в ста километрах от Мельбурна.

Прошло около года, прежде чем мир впервые заговорил об австралийском золоте. А после того, как какой-то абориген приволок самый большой из обнаруженных в мире самородков весом в 43 килограмма, люди устремились сюда со всех концов света. Местные фермеры оставляли свои стада и спешили на прииски, ремесленники бросали свои занятия, купцы закрывали лавки, слуги бежали от господ, солдаты изменяли присяге. Целые команды дезертировали с кораблей, офицеры следовали за матросами. Чиновники, торговцы, образованные люди — все спешили испытать удачу. В одном из донесений говорилось: «За последние три недели город Мельбурн практически остался без мужского населения, дома опустели, торговля замерла, и даже школы закрыты…» На весь Мельбурн остался один-единственный полицейский. Вооруженные ломами и лопатами, толпы мужчин, женщин и детей потянулись к приискам.

Прииск выглядел своеобразно. Обычно старатели жили в палатках, которые беспорядочно разбивались вокруг золотоносных шахт. А возникающие тут же магазины, пивные, булочные и лавки мясников располагались строго в ряд, образуя своего рода улицу, которую жители палаток называли городом.

Мебель в палатках была упрощена до минимума: кровать, устроенная наподобие гамака и застланная мешками, да старый сундук, заменявший стол. В сундуке хранились хлеб, рис, кофе, чай, сахар. Мясо подвешивали высоко на дереве или на вершине палатки, чтобы оно не досталось собакам. Немногочисленная одежда складывалась и служила подушкой.

Если старатель задерживался на одном месте подольше или на зиму, то у входа в палатку сооружался очаг. Походная кухня была укомплектована чайником, котелком, сковородкой и чугунком. Жестяная кружка заменяла также и ложку.

У самых хозяйственных мужиков имелась еще и вилка. Всю эту кухонную утварь старатель всегда носил с собой. Нож засовывал за пояс, жестяная кружка свешивалась с ремня, а чугунок и сковородку носил на плече, подвесив на кирку. С такими пожитками было легко передвигаться в поисках лучшего заработка. Старатель мог в течение часа свернуть палатку, сложить мешки и уйти.

Если человек отправлялся в дальний путь, то к его снаряжению прибавлялось еще скатанное одеяло, перекинутое через плечо и подвязанное за концы веревкой. Экипированный таким образом, он путешествовал по бушу и мог устроить себе ночлег под каждым деревом. Обычно путешествующий устраивался на ночлег возле источника воды, разводил костер и подвешивал котелок. Затем доставал кусок мяса и поджаривал его на сковороде. После ужина все остатки отдавал своему неразлучному компаньону — верному псу, а затем собирал побольше веток, чтобы костер горел всю ночь.

Расчистив место для себя и собаки, подложив под голову полено и накрывшись одеялом, человек засыпал. Снились ему далекий дом, родные края и близкие люди. Иногда ему удавалось мирно проспать до утра. Но бывали ночи, когда пес вдруг начинал неистово лаять и рваться в темноту. Человек просыпался, настороженно вглядываясь в ночь, и на всякий случай тянулся за оружием. Чаще всего чужак оказывался таким же старателем, кочующим в поисках лучших мест или заблудившимся в буше. Но иногда можно было повстречаться и с лесными разбойниками. Те могли ограбить и, привязав жертву к дереву, оставить ее на съедение муравьям и москитам. Если везло, то пострадавшего вовремя спасали, но чаще находили привязанный к дереву скелет. Поэтому практически никто не путешествовал с золотом. Обладатели драгоценного металла обычно сдавали его на хранение местным властям, а те под охраной переправляли его в банки Мельбурна или Сиднея.

Если же ночной гость оказывался не разбойником, а таким же бедолагой, то путники, делясь едой и новостями, сидели у костра, покуривая трубки, а на следующий день продолжали путь уже вдвоем. В небольших поселениях они покупали хлеб, мясо, муку. Чай, сахар и соль всегда носили с собой. По дороге охотились на попугаев и поссумов…

Придя на новое место, старатель разбивал палатку, а рядом сооружал конуру для пса. По неписаным законам никто не имел права войти в чужую палатку, не подав голоса. Хозяин палатки мог выстрелить без предупреждения.

Днем палаточный городок пустел — обитатели работали на приисках. На закате, уставшие и голодные, они возвращались в лагерь, молча приносили воды, разводили костры и жарили мясо. Тишина нарушалась лишь потрескиванием костров, шипением сковородок и воем проголодавшихся псов.

Наконец голод утолялся, и молчание нарушалось. Начинались бесконечные разговоры, кто-то затягивал песню. Постепенно шум стихал. Теперь были слышны лишь громкие возгласы пьяных, возвращавшихся из пивных. Пьяные искали свои пристанища среди нескольких тысяч беспорядочно разбросанных палаток. Это было делом нелегким даже для трезвого. Они кричали, будя уже заснувших и спрашивая у них направление. Сопровождаемые руганью, они в конце концов затихали где-нибудь под деревом, так и не найдя своего жилища. И так день за днем, месяц за месяцем.

Чрезмерное потребление спиртных напитков вообще было явлением обычным на ранней стадии развития Австралии, но после открытия золота эта проблема усугубилась. Питейные заведения росли как грибы. Вскоре количество их достигло одной пивной на каждые семьдесят пять человек, включая женщин и детей. Местные судебные власти не успевали слушать дела, связанные с преступлениями на почве пьянства. В газетах то и дело попадались такие перлы: «Вчера слушалось дело гражданки Катерины Г., обвиняемой в совершенном безразличии к окружающему миру с его страданиями и радостями. Она была найдена в зверски пьяном состоянии…» Или: «Обвиняемая в нетрезвом состоянии пыталась, упираясь в стену, составить гипотенузу прямого угла, образованного стеной дома и улицей…»

На золотых приисках процветал еще и такой прибыльный бизнес, как «поставка девочек». Представителям этого бизнеса, периодически наезжавшим в Англию, не составляло труда убедить молодых нуждающихся женщин в том, что переполненная золотом Австралия полна возможностей.

В Мельбурне этих перепуганных, растерянных, только что сошедших с корабля на берег и понятия не имевших, куда и зачем они приехали, женщин встречал «представитель фирмы» и отправлял в буш к старателям.

Испуганные девушки поспешно выходили замуж, иногда буквально за первого попавшегося. Те, кому повезло, оказывались в палатках честных работяг-старателей, а те, кому повезло меньше, шли по рукам. Иногда им удавалось заработать на обратный путь, а еще реже родители посылали им свои последние сбережения на билет. Реальность оказывалась не такой привлекательной, как виделось издалека…

Однако не все женщины попадали в буш. Некоторым предстояло жить в «Доме иммигранта» в Мельбурне — специально построенном для этой цели. Они оставались там, пока кто-нибудь не «спасал» их оттуда. Любой желающий мог прийти, заплатить небольшую сумму и увести с собой понравившуюся ему даму. Для «бывалых» женщин это было не страшно, но там находилось и немало обманутых добропорядочных девушек из многодетных семей, впервые увидевших мир за родительским порогом…

Естественно, что возле больших месторождений селилось много народа. Там ставили часовни, создавали импровизированные ипподромы для скачек, а иногда даже строили здание театра, куда заезжали актеры из больших городов, которые и сами были не прочь попытать счастья на приисках. Чаще всего ставили шекспировские драмы — «Ричарда III», «Отелло». Публика отличалась «взыскательностью» и могла забросать неудачливых актеров гнилыми помидорами.

В 1856 году на гастроли в Австралию прибыла знаменитая танцовщица и куртизанка Лола Монтез[19]. Ее жизнь была настолько скандальна, что публика впадала в транс при одном упоминании ее имени. Было известно, что в Европе Лолы добивались писатель Александр Дюма, композитор Франц Лист, затем она перешла к представителю российского царского двора и, наконец, стала любовницей короля Баварии Людвига I. В нее дважды стреляли и один раз пытались отравить.

Суперзвезда сцены — Лола Монтез (1818–1861)

С началом золотой лихорадки мадам Монтез появляется в Калифорнии, но вскоре блеск золота поманил ее на австралийские берега, и «дорогуша золотоискателей», как ее называли, спешит туда. В Сиднее она пользуется сногсшибательным успехом. Толпы поклонников осаждают театр в надежде увидеть божественное создание в кринолине. Она играет в спектакле под названием «Лола Монтез в Баварии» — драматизированную версию своей жизни с королем Людвигом. Но самым знаменитым и скандальным ее номером был «Танец паука», который многие считали неприличным.

После триумфального шествия по большим городам Лола отправляется на золотые прииски в Балларат. Однако здешняя элита принимает ее не столь горячо. Редактор местной газеты публикует статью, в которой нелестно отзывается о ее выступлении. Тогда Лола, найдя обидчика в пабе, отхлестывает его кнутом. Кто-то выхватывает револьвер. Сцена чуть не заканчивается кровопролитием…

Как ни странно, но еще слабая, только зарождающаяся австралийская культура не была сметена европейской, завезенной потоком иммиграции. Дело в том, что местные карренси, известные приспособленностью к жизни в буше, очень скоро взяли инициативу в свои руки. Поскольку новоприбывшие нуждались в их помощи, то вскоре обнаружилось, что приезжие стали жить по законам здешнего общества, а не по законам, завезенным ими из Европы.

На приисках царил дух демократии. Каждый имел равные стартовые возможности. Тут не было места снобизму. Суровый австралийский буш не признавал ни хороших манер, ни академического образования. Выживал сильнейший, сумевший приспособиться. Если кому-то не хватало мужества, он погибал. В таких условиях благородное воспитание значило очень мало и даже мешало. Ведь из-за него трудно было спать на голой земле, подложив под голову кулак, или месяцами страдать от голода и непогоды. Английский аристократ должен был работать бок о бок с ирландцем из дублинских трущоб. Австралийские бушмены, которые вообще не выносили слова «господин», уважали не титулы и образованность, а физическую выносливость, хитрость и ловкость.

Еще за полвека до этого великий шотландский поэт Роберт Бернс писал:

Богатство — штамп на золотом,

А золотой — мы сами!

Познав ту истину, что о человеке надо судить только по его личным качествам, люди, прибывшие сюда из городских трущоб и нищих деревень, были опьянены прекрасным и новым для них чувством достоинства и свободы. Это чувство они завещают своим детям, которым будет суждено создавать австралийскую нацию.

Не многие из тех, кто сидел по вечерам с друзьями у костра, понимали, что здесь закладываются основы нового общества. В таких условиях верность дружбе становилась высшей ценностью, ибо от этого зависела жизнь. Они пели песни о буше, взаимопомощи, лесных разбойниках, духе свободы.

Вообще, они больше любили петь, чем говорить. Язык для них не был величайшим изобретением человечества, ибо с его помощью можно было лгать. Поэтому они смотрели на любителей поговорить с некоторым недоверием и предпочитали, чтобы вместо языка говорила протянутая сигарета.

Демократия на приисках вскоре привела к образованию своего гражданского суда, который вершился тут же на месте. Суды были открытыми, на них собирались все, спорили до хрипоты, пока не приходили к какому-то решению. Наихудшим наказанием, особенно для воров, считалось «выметание». Вооружившись пучками прутьев, толпа «выхлестывала» провинившегося из лагеря. Срабатывал беспроволочный телеграф, и новость разносилась по всем приискам, а это означало, что «выметенный» из лагеря изгонялся отовсюду.

На этом этапе рождались многие элементы сегодняшней австралийской жизни и культуры…

Русский Иван

В местечке Холлс-Крик в Западной Австралии, в небольшом парке установлен памятник, надпись на котором гласит: «Русский Джек», и дальше в нескольких предложениях изложена история человека, прославившегося в здешних краях во времена золотой лихорадки.

Его полное имя — Джек Фредерикс, хотя по-русски он, конечно же, был Иваном. Родился в 1855 году в России, был моряком русского флота, затем служил на английском корабле, с которого и сбежал в Австралии. Было это, вероятно, в 1870-х годах. Некоторое время Иван жил на востоке страны, в нынешнем штате Квинсленд, потом купил пароходик, которому дал название «Старуха», и стал заниматься перевозкой грузов и пассажиров. Когда в Западной Австралии открыли золото, решил попытать счастья на приисках.

Австралийцы любили Джека. Он поражал всех силой и мягким сердцем. Высокого роста, могучего телосложения, с большущими руками и мускулистой шеей, он напоминал легендарных русских богатырей. Лицо его было привлекательным: серо-голубые глаза, широкие скулы, мохнатые брови, черные волосы, усы и борода.

Его зычный голос вполне соответствовал его виду: смеялся раскатисто, пел громогласно, а его шепот, образно говоря, можно было расслышать за версту. Огромный аппетит и умение выпить без драк и скандалов тоже нравились его товарищам.

Однажды, изрядно выпив в пабе городка Кью, Иван погрузил инструменты и ящик с динамитом в свою огромную тачку и решил отправиться в путь. Полицейские уговаривали его не ходить в нетрезвом виде, тем более с динамитом, но Иван стал спорить с ними. Примечательно, что в этом городке не было тюрьмы. Провинившихся приковывали цепью к громадному бревну на дороге и оставляли подумать и образумиться. Так поступили и с Иваном.

Вечером на месте заключения Ивана не оказалось, впрочем, как и бревна. Полицейские обнаружили его в близлежащем баре сидящим на этом самом бревне и весело распивающим с приятелями пиво. Завидев полицейских, он радостно пригласил их присоединиться. Цепь была снята, и пирушка продолжилась до ночи…

Приключения Русского Джека с восторгом пересказывались жителями этих мест. Особое внимание привлекала его огромная одноколесная тачка. Он возил на ней провизию, брезентовые мешки с водой, инструменты и другую поклажу. Если его товарищи выбивались из сил, он вез и их пожитки, а иногда и они сами садились в тачку. Иван шутил, что любит пассажиров, с которыми можно поболтать и покурить.

Иван лихо кайлил сухую землю, ловко закладывал шурфы, кое-что добывал, но богачом не стал. Он был суеверен, часто говорил о старичке, который является ему во сне и сообщает о новых месторождениях золота. Эти предсказания несколько раз даже сбывались, но каждый раз Иван не попадал туда вовремя. Один из таких случаев стал знаменитым. Русский Джек спешил в административный центр для того, чтобы первым сделать заявку на золотоносный участок. По дороге он встретил старателя, тяжело поранившего ногу. Джек посадил его в тачку и повез в пункт, где ему могли оказать помощь. Место это находилось за много миль в противоположном направлении, а идти надо было под палящим солнцем. Раненый был спасен, но подать заявку Иван опоздал…

Этот альтруистический поступок был настолько нехарактерен для того времени, что австралийцы его не забыли и через 100 лет поставили Ивану памятник…

Незадолго до смерти Иван приобрел участок земли на берегу реки. Он сам расчистил его, срубил огромные деревья, перетащил стволы и соорудил себе дом. Развел фруктовый сад. Мимо его фермы проходила дорога. Дилижансы стали останавливаться у него и менять лошадей, а путешественники могли закусить лепешками, мясом и напиться чаю…

Конечно же, в этой романтической истории немало преувеличений и народного фольклора, но дух времени она передает точно.

«Страна воров и бандитов»

Остров-тюрьма. Разбойники. Самый пуританский штат Австралии. «Люди дна». Рынок «черных птиц»

Если вы недавно поселились в Австралии, и ваш английский язык еще недостаточно хорош, и, разговаривая с австралийцем, вы извинитесь перед ним за свое иммигрантское произношение, то он обязательно ответит: «Не волнуйтесь, все мы здесь иммигранты».

И это верно. Разница лишь в том, что одни являются иммигрантами в пятом-шестом поколении, а вы иммигрант в первом поколении. Но пройдут годы, и не исключено, что когда-нибудь ваш правнук так же успокоит новоприбывшего: «Не волнуйтесь, все мы здесь иммигранты».

Как уже говорилось, 7 февраля 1788 года, стоя на берегу Сиднейской бухты, первый губернатор Нового Южного Уэльса капитан Артур Филлип пообещал только что прибывшим с ним каторжанам всадить хороший заряд дроби в задницу любого недоумка, который будет хамски приставать к женщинам и тем нарушать моральные устои новой колонии. Так торжественно было провозглашено открытие Австралии — классической страны иммигрантов.

Хотя это не совсем точно. Торжественно была открыта не Австралия как таковая, а лишь первая британская колония на австралийском материке — Новый Южный Уэльс.

К первой половине XIX века на австралийском континенте уже возникло шесть британских колоний: Новый Южный Уэльс со столицей Сидней, Тасмания (столица Хобарт), Западная Австралия (столица Перт), Южная Австралия (Аделаида), Виктория (Мельбурн) и Квинсленд (Брисбен).

В то время во всем Лондоне не нашлось бы ни одного владельца отеля, который предоставил бы ночлег человеку, прибывшему с Земли Ван-Димена, как до 1854 года именовался остров Тасмания. Эта Земля считалась последним кругом ада. На всякого прибывшего оттуда смотрели как на отъявленного головореза.

Первое поселение на острове Тасмания было основано в 1803 году. В течение ряда лет этой колонией управляли не британские законы, а самосуд военной охраны. С провинившимися расправлялись «согласно здравому смыслу». Их секли плетьми, морили голодом и всячески издевались над ними. Заковывая одной цепью по пятьдесят-шестьдесят человек, их заставляли выполнять сизифов труд — бессмысленно перекатывать тяжелейшие бревна с места на место. Некоторые сходили с ума, другие в отчаянии бросались на охрану, после чего их тут же приговаривали к виселице. Некоторым удавалось бежать в леса. Они объединялись в банды, грабя, убивая, мародерствуя. Тасмания была местом, одно упоминание о котором наводило на людей ужас.

Тасманийская история хранит в памяти имена многих разбойников — бушрейнджеров, как их здесь называли. В списках наиболее запомнившихся — главарь банды Майк Хови, объявивший себя губернатором всей труднодоступной территории острова.

Майк был колоритной личностью. Гигантская фигура, закутанная в шкуры кенгуру, длинная черная борода до пояса. Он походил на обитающего в горах монстра. Банда Хови грабила и убивала немилосердно. В жены себе Майк взял женщину из местного племени аборигенов. Не раз ее преданность и знание буша спасали его от смерти. Но однажды, когда полицейские преследовали Хови, беременная жена начала отставать. Чтобы избавиться от обузы, Майк выстрелил в нее. Женщина выжила и в отместку рассказала полиции, где находится убежище банды.

Если первое поколение австралийских бушрейнджеров являлось продуктом каторжной системы, то второе уже было продуктом самого общества, которое более чем терпимо относилось к грабежам и разбою. А особенно, как мы уже говорили, к воровству скота, которое никогда не считалось преступлением и даже прославлялось в песнях.

Среди второго поколения бушрейнджеров было уже немало «джентльменов», которые грабили почтовые кареты и банки, но наказывали всякого, кто посмел бы обидеть женщину.

Нэд Келли (1855–1880)

Если небогатый фермер покидал свой дом даже на много недель, то он все равно не запирал дверей, ибо был уверен, что из дома ничего не пропадет. Только иногда утомленный путник мог заварить там себе котелок чая или взять какую-то еду, на что он, конечно же, имел право, ибо сам хозяин никогда бы не отказал ему в этом[20].

Если идеализация Робин Гудов была присуща беднейшим слоям во всем мире, то в Австралии она приняла чуть ли не мифологическую окраску. Последней наиболее запомнившейся разбойничьей фигурой был Нэд Келли, превратившийся сегодня в не меньшую знаменитость, чем капитан Кук. О нем написаны книги и музыкальные произведения, сняты фильмы, имеются даже музеи, рассказывающие о его жизни.

Отец Нэда был ссыльным. Отбыв срок на острове Тасмания и женившись там, он перевез семью на континент в глухой район штата Новый Южный Уэльс, где и обосновался, промышляя воровством скота и лошадей. В семье росли три сына и четыре дочери. Девочки были не менее лихими, чем мальчишки. Нэд, который был старшим, позже рассказывал, что в то время в одиночку он уже успел увести 280 лошадей. И это был только один из членов большого клана.

Музей Нэда Келли

Нэд и его брат Дэн не вышли еще из подросткового возраста, когда умер отец. К тому времени каждый из братьев уже побывал в тюрьме. В 1878 году был выписан ордер на арест всей семьи, но Дэну и Нэду удалось бежать в горы. Они привлекли на свою сторону нескольких знакомых парней, один из которых, Джо Берн, впоследствии увлечется литературой и красочно опишет похождения банды Келли.

На поиски братьев Келли были посланы четверо полицейских. Живым вернулся лишь один. Нэда и Дэна объявили вне закона, но поймать их долго не удавалось. На сотни миль вокруг простирались горы, а окрестные жители в основном симпатизировали банде.

Молодые люди занялись грабежами банков. Два штата Австралии объявили вознаграждения за голову Нэда Келли. Началась долгая охота за бандой. В ответ Нэд и его товарищи разработали свой план. Они решили совершить очередное шумное ограбление. Власть, по их расчету, тут же отреагирует и отправит к месту происшествия поезд с большим числом полицейских, аборигенов-следопытов, репортеров и прочим людом. И тогда бандиты собирались устроить крушение поезда с максимальным количеством жертв. Это, по мнению Келли, надолго отбило бы у власти охоту гоняться за ними.

Все шло по плану. После ограбления из Мельбурна был отправлен поезд с несколькими сотнями полицейских. Келли со своими людьми в это время захватил пивной бар с заложниками, расположенный рядом со станцией, куда должен был прибыть поезд. Затем они заставили двоих путевых обходчиков разобрать рельсы недалеко от станции.

Снаружи все выглядело спокойно. Бар по-прежнему работал, и даже танцы не прекращались. Многие из заложников были сторонниками Келли, а остальные с любопытством ожидали развязки. Лишь один из них — местный учитель — решил попробовать предотвратить массовое убийство. Он выпросил у Келли разрешение вывести из бара свою беременную жену, а затем ему удалось остановить приближающийся поезд и предупредить пассажиров.

Началась перестрелка, которая продолжалась до глубокой ночи. Полицейские плотным кольцом окружили здание бара. Нэд Келли попытался бежать, но был ранен, схвачен, а позднее повешен. Заложников удалось спасти, а все остальные члены банды сгорели в подожженном кем-то баре.

В Австралии братья Келли превратились в символ дерзости и отваги. А в Англии, после того как там узнали о похождениях банды, еще больше укрепились во мнении, что Австралия — это страна, населенная в основном аборигенами, бушрейнджерами и кенгуру.

До сих пор бушрейнджер остается полумифической фигурой, растворяющейся в обманчивом лунном свете на фоне гор и лесов, где современная Австралия согласна его сохранить.

Однако вернемся на Тасманию, остров-тюрьму, откуда начался наш рассказ о разбойниках. Шли годы, и к середине XIX века свободные поселения начали медленно распространяться по острову. Теперь единственным местом на острове, где содержали преступников, стал труднодоступный район под названием Порт-Артур. Тут в нечеловеческих условиях содержались восемьсот ссыльных, в число которых входили закоренелые преступники и убийцы. Если бы существовали тюремные рекорды, то одно из первых мест занял бы узник Порт-Артура некий Догерти, который был транспортирован в Австралию за организацию бунта на корабле, просидел в неволе сорок два года и получил в общей сложности 3000 ударов плетьми.

Если штаты Новый Южный Уэльс и Тасмания возникли как «каторжные поселения», то Южная Австралия и Виктория с самого начала были штатами «свободных людей». Хотя слово «свободный» не совсем точно определяло положение некоторых из них.

Еще в 1830 году в Англии появилась идея отправлять «людей дна» в Австралию, не дожидаясь, пока они совершат преступление. Этим якобы убивали сразу двух зайцев: избавлялись от потенциальных преступников и отправляли их не за государственный, а за их личный счет. Агенты-вербовщики нередко действовали так, как когда-то вербовщики матросов в портах, — подпаивая своих клиентов и обещая им золотые горы. Подписавший контракт отправлялся в Австралию, получал там в аренду участок земли или батрачил на другого хозяина, обязуясь выплатить все расходы за дорогу. Нередко, протрезвев в мрачном трюме корабля, набитом людьми, где стоял смрад от тел, рвоты и содержимого параш, он даже не сразу соображал, где находится.

Если нищий английский люд манила в Австралию надежда на лучшую жизнь, то разорившихся представителей среднего класса влекла иллюзия быстрого обогащения. Однако и для тех и для других реальность оказывалась несколько иной. По-видимому, именно тогда в Лондоне родилась шутка: «У кого есть деньги и голова — живет в Англии, у кого нет денег, но есть голова — эмигрирует в Америку, а у кого ни денег, ни головы — в Австралию».

Как бы там ни было, но после того, как эмигрант ступал на австралийский берег, кошмары пути постепенно забывались. История путешествия чаще всего превращалась в романтические рассказы о том, как был покинут Старый Свет и как было пройдено под парусами полмира для того, чтобы обрести «новый дом». Здесь, под южным небом, на земле, обещавшей изобилие, появлялась надежда…

К 1828 году, то есть через сорок лет после открытия первой колонии, в Австралии проживало всего 4600 свободных поселенцев (из них 1800 женщин) и 24 тысячи ссыльных. Всего же, как уже говорилось, с 1788 по 1868 год — когда официально была прекращена ссылка в Австралию — сюда было транспортировано 160 тысяч каторжан.

С развитием фермерства увеличивались и стада домашних животных, которые распространялись все дальше в глубь страны. Возрастала потребность в пастухах, в рабочих для строительства дорог, мостов, зданий. «Деньги, рынки и люди» — в этих словах Австралия выразила свои потребности. Рук не хватало. Существовал, например, большой спрос на женщин, способных выполнять различные работы по дому. Встал вопрос о привлечении рабочей силы из Азии, в частности из Китая и Индии. Но сторонники «расовой чистоты» были категорически против. Они считали, что опасно создавать две разные по культуре группы в рамках одного общества, особенно когда одна из групп заведомо будет занимать подчиненное положение. Подобная ситуация, по их мнению, будет угрожать «британской природе общества».

В те времена скандальную известность приобрел некий Рос Люин, «охотник за черными птицами», как его называли. Он имел самую быструю шхуну, которая курсировала между Индией и Китаем, перевозя опиум. Вскоре Люин понял, что торговля «живым товаром» не менее прибыльное занятие, и превратился в официального импортера живой силы в Австралию. Его реклама в газете гласила: «Уведомляю вас, друзья, что я намерен немедленно посетить острова южных морей, и буду счастлив получить заказы на импорт островитян — самых здоровых и работящих».

И действительно, Люин всегда привозил в Австралию исключительно крепких и выносливых островитян, потому что всех остальных — старых и больных — он попросту выкидывал за борт на съедение акулам. В конце концов в один из таких морских походов его «товар» взбунтовался. Люина убили и съели.

Взрыв иммиграции

Китайцы питаются воздухом. «Белая Австралия». Конец века. Дочь капитана. Судьба Сиднея Майера. Русские идут

Настоящий взрыв иммиграции вызвала золотая лихорадка. Если к 1850 году — то есть через шестьдесят два года после открытия первой колонии — во всей Австралии проживало около 400 тысяч переселенцев, то к 1860 году это число перевалило за 1 миллион 150 тысяч. В надежде на быстрое обогащение тысячи людей пытались попасть на любой корабль, плывущий к берегам Австралии. За первые недели золотой лихорадки из Англии отплыло сорок пять кораблей, которые везли 15 тысяч золотоискателей. Корабли шли сплошным потоком. Они приставали в портах Мельбурна и Сиднея почти ежедневно, нередко с развевающимся желтым флагом — это значило, что на борту эпидемия какой-то заразной болезни. Если Первому флоту в 1788 году понадобилось 250 дней, чтобы из Англии достичь берегов Австралии, то в 1840–1850-е годы суда проходили этот путь уже за 140 дней, а ко второй половине XIX века — за 90 дней.

Чтобы ограничить приток эмигрантов из Азии, особенно из Китая, было введено негласное правило, по которому корабль мог доставлять китайских эмигрантов из расчета не более чем один китаец на 10 тонн тоннажа корабля. Затем эта цифра была ужесточена до 100 тонн, а позже до 500. Вскоре корабли, идущие в Австралию, стали вообще отказываться брать на борт людей не европейского происхождения, поскольку в Австралии им не позволяли сойти на берег, а капитанов кораблей штрафовали.

Однако никакие ограничения и запреты не помогали. Китайцы выгружались в других портах страны и добирались до золотых приисков по суше. Число их возрастало. На ряде приисков оно уже значительно, а то и в несколько раз превысило число белых австралийцев.

Антикитайские настроения нарастали. «Китайцы живут, питаясь воздухом», — жаловались хозяева мясных лавок на приисках. И действительно, китайцы совершенно не тратили денег, только копили и отправляли домой. Их единственной целью было накопить и поскорее уехать обратно. Ведь большинство из них были нищие кули, которые оставили своих братьев и сестер заложниками в рабстве у агентов, которые одолжили им деньги на проезд в Австралию.

Первая вспышка насилия произошла на одном из приисков. Трое китайцев было убито. По стране прокатились митинги. Сторонники «Белой Австралии» представляли китайцев толпе как людей, которые проникли в Австралию с целью захватить ее своим количеством. Народ призывали защитить страну от «нашествия чуждой расы».

К 1880-м годам психологическая почва для проведения политики «Белой Австралии» была готова. Профсоюзы добились введения негласных законов, по которым въезд в страну лицам небелой расы, да и вообще нежелательным иммигрантам фактически был закрыт. Для этого было много способов. Так, в 1901 году для получения въездной визы был введен экзамен по «любому (!) из европейских языков».

Язык выбирали произвольно. Диктовалось пятьдесят слов, и, если иммигрант не мог их написать, ему отказывали во въезде.

В 1934 году громкий скандал вызвал случай с чешско-австрийским писателем Эгоном Кишем. Ему был предложен тест на галльском языке, которого он не знал. Киш был членом коммунистической партии Австрии, и это, по-видимому, не устраивало местные власти. В итоге Киш все-таки попал в Австралию нелегальным путем, спрыгнув с корабля.

Экзамен этот существовал до 1958 года, пока не был отменен.

И все же, несмотря на ограничения, к началу XX века в стране уже жили люди многих национальностей. Европейцы были представлены в первую очередь немцами, так как их считали «двоюродными братьями по расе». Ведь даже первый губернатор Нового Южного Уэльса капитан Артур Филлип был англичанином по матери и немецким евреем по отцу. Его отец Яков Филлип, родом из Франкфурта-на-Майне, работал школьным учителем — преподавателем языков.

В Австралии немцы и скандинавы стали процветающими фермерами. Именно они основали знаменитые виноградники и пивные погреба Южной Австралии.

Иммигранты из Италии, Греции, Хорватии, Ливана были в подавляющем большинстве людьми сельскими — пахарями и рыбаками. Но и к ним местные жители нередко относились предвзято. Многие австралийцы чувствовали себя дискомфортно в соседстве с другими культурами.

Попали в Австралию и небольшие группы из Восточной Европы: поляки, украинцы, словаки, чехи, венгры, евреи, русские, армяне, литовцы, латыши, эстонцы. Корабли, шедшие из Китая и Японии, везли эмигрантов из Сибири и Маньчжурии. До 1925 года этим путем можно было бежать из СССР, так как советская власть еще не полностью контролировала Сибирь.

Н. Н. Миклухо-Маклай (1846–1888)

О первых русских мы уже писали. Одним из них был поселившийся в то время в Австралии ученый-этнограф Н. Н. Миклухо-Маклай. Он жил в Сиднее с 1878 по 1887 год и женился на дочери одного из влиятельных политиков страны. Миклухо-Маклай первый пробудил широкий интерес россиян к Австралии. В немалой степени благодаря ему к концу XIX века в умах русских людей сложился образ молодой энергичной страны, построенной на принципах свободы и справедливости. Австралия казалась гостеприимным раем для тех, кто по разным причинам — политическим, религиозным или национальным — не чувствовал себя комфортно в Российской империи[21].

После 1917 года количество русских в Австралии значительно возросло. Многие из них перебрались сюда из китайского города Харбина, где оказались после революции. Тут я хотел бы привести отрывок из воспоминаний замечательной русской женщины Нины Михайловны Кристисен (в девичестве Михайловой, 1912–2001), с которой автору данной книги посчастливилось быть знакомым.

Дочь капитана дальнего плавания, рожденная в Петербурге, Нина Михайловна относилась к той плеяде русских интеллигентов, которых не смогла сломить судьба и которые несли дух достоинства и русскую культуру во все уголки мира, куда бы ни забросила их жизнь. Она была одной из тех, кто внес понимание русской культуры в австралийское общество, создав факультеты русского языка и литературы в крупнейших университетах Австралии. Через ее австралийский дом прошли такие деятели русской культуры, как Анна Павлова, Федор Шаляпин, Булат Окуджава, Виктор Некрасов, Евгений Евтушенко, Иннокентий Смоктуновский, Мстислав Ростропович и многие другие.

Рэй Вильсон-Слонек, профессор Нина Кристисен и другие преподаватели Мельбурнского университета с советским киноактером Иннокентием Смоктуновским (Мельбурн, 1973 г.)

«Во время Великой депрессии 1920-х годов русским иммигрантам в Австралии жилось далеко не сладко, — пишет Нина Михайловна в своих «Записках». — <…> Экономическая депрессия, работы не было. Мой отец, капитан дальнего плавания, мечтал попасть хотя бы матросом на землечерпалку. Когда русские под полицейской охраной шли на фабрику, чтобы работать по сильно заниженной оплате, и проходили сквозь строй протестующих профсоюзников, выкрикивающих «русские штрейкбрехеры!», то нам, детям, было не по себе…

Помню свою первую работу, когда мне было четырнадцать лет. Я поступила на шесть недель школьных каникул в семью. Семья была большая. Я вставала с восходом солнца и готовила завтрак, мыла посуду, полы, готовила обед, присматривала за детьми. И все это за 15 шиллингов в неделю… Жилось трудно и голодно. Помню, мы с мамой — да и не только мы — специально проходили по улице мимо кофейни, чтобы только понюхать исходящий оттуда аромат кофе…

…При этом я продолжала учиться. Вставала в пять часов утра и пешком шла в центр города (Брисбен). Там до девяти утра я убирала офисы, потом переодевалась и шла на работу машинисткой в контору присяжных поверенных, а после пяти вечера бежала на занятия. Сначала училась в учительском колледже, а затем в университете.

…Вообще, этот период нашей жизни в Австралии был трудным, но далеко и не безрадостным. Не хлебом единым мы жили… В 1926 году произошло событие, взволновавшее всю русскую колонию. В марте в Мельбурн на гастроли приехала балерина Анна Павловна Павлова (Полякова)[22], и мы с восторгом слушали новости о ее триумфальных выступлениях… К нам в Брисбен она должна была приехать в июне, и все наши знакомые были озабочены изысканием средств на билеты… Для нас Анна Павлова была не только замечательной балериной… С ней были связаны воспоминания о прекрасном и невозвратном прошлом. Она вдохновляла нас, как бы возвращая нам чувство собственного достоинства. Восемь дней ее гастролей прошли как в волшебной сказке…

Анну Павловну заваливали цветами. Люди плакали, смеялись и целовались друг с другом…

Анна Павлова (1881–1931)

Мой отец еще раньше был знаком с ней, и она несколько раз приходила в наш скромный дом. Узнав о положении русской колонии, Анна Павловна дала нам, сколько могла, контрамарок… Все места в театре были давно распроданы, и люди стояли в проходах. Тогда Анна Павловна провела нас с мамой за кулисы… Меня поразило, что каждый раз перед поднятием занавеса Анна Павловна быстро крестилась… Я спросила ее: «Вы боитесь ?» — «Боюсь, — ответила она. — Мне всегда страшно перед началом… »

Каждый вечер мы жили в волшебном мире. Я даже взмолилась: «Ну, что вы делаете со мной, Анна Павловна! Ведь я провалюсь на экзамене, ведь я все запустила!» Анна Павловна тогда подарила мне маленькие часики: «Для Нины, если она выдержит экзамен…»

Трудно выразить словами чувство благодарности этой замечательной женщине. Помимо всего прочего, Анна Павловна сблизила нас с австралийцами, среди которых нашлось так много талантливых танцоров»[23].

…Еще одной из старейших этнических общин Австралии является еврейская, состоящая в основном из выходцев из Великобритании и Германии. Считается, что с Первым флотом в числе 775 каторжан прибыло примерно восемь-десять евреев, а всего за период с 1788 по 1868 год, когда проходила транспортировка ссыльных, в Австралию прибыло около тысячи заключенных еврейской национальности.

Как уже говорилось, многие преступления, за которые люди в то время ссылались в Австралию, у сегодняшнего читателя могут вызвать недоумение. Так, например, семнадцатилетняя еврейка Эстер Абрахамс (1771–1846), родом из Лондона, прибывшая с Первым флотом, была сослана за кражу рулона материи. Впоследствии она станет женой генерал-лейтенанта Георга Джонсона, сместившего со своего поста губернатора Вильяма Блая, а сын Эстер — Роберт Джонсон — станет первооткрывателем-путешественником, первым рожденным в Австралии офицером Королевского флота. Многие известные сегодня австралийские семьи принадлежат к генеалогическому древу Эстер Абрахамс.

Другой «пассажир» Первого флота — Джон Харрис (1768-?) — был сослан в Австралию за кражу восьми серебряных ложек, стоивших в то время три шиллинга. В дальнейшем он станет первым австралийским полицейским, а один из его потомков — лорд Кейси — генерал-губернатором Австралии.

Естественно, что не все прибывшие под конвоем евреи были столь безобидны. Так, Джозеф Самуэль (1780–1805) был сослан не только за кражу постельного белья и двух серебряных ложек, но и за убийство полицейского. Он был приговорен к смертной казни, но — чудо! — когда его вешали, веревка на виселице рвалась три раза подряд, и исполнение приговора было отложено, что дало ему шанс сбежать, хотя и не совсем удачно. При побеге он утонул…

Другой лихой парень — Эдвард Дэвис (1815–1841), известный по кличке «Тедди — еврейский ковбой», тоже был осужден за убийство и тоже сбежал, организовав банду и став лесным разбойником, про которого ходили легенды. В конце концов его поймали и повесили.

Многие из прибывших в то время под конвоем и без конвоя евреев привнесли немалый вклад в становление австралийской нации. Так, Барнет Леви стал «отцом австралийского театра», постановщиком первой в стране шекспировской пьесы «Ричард III». Исаак Натан, близкий друг поэта лорда Байрона, поставил первую оперу — «Дон Жуан Австрийский», либретто которой написал Яков Монтефиори. Исааком Натаном была создана также и «Академия классической музыки». Он первый открыл миру музыку аборигенов…

На границе XIX и XX веков еврейская иммиграция пополняется выходцами из Польши и России. В основном это были люди, бежавшие от нищеты и погромов. Из Польши в это время прибыла семья Рубинштейн, в числе которой находилась и юная девушка — Елена Рубинштейн (1871–1965), основавшая впоследствии всемирно известную парфюмерную компанию.

Ее карьера началась в Мельбурне с продажи крема для лица, изготовленного по собственному рецепту. Австралийские дамы сочли этот крем волшебным для местного климата. В дальнейшем Елена Рубинштейн переехала в Америку, где стала мировым магнатом косметики.

Одним из прибывших из России в то время был и Сидней Майер (1878–1934), будущий основатель одной из крупнейших торговых империй Южного полушария.

История Сиднея Майера (Симхи Баевского) началась в далекой России. Многие поколения семьи Шуров жили в живописном белорусском местечке Кричеве, Могилевской губернии. Самый большой дом в местечке принадлежал Науму Шуру.

У Шура росла дочь по имени Куна-Дубраш. К шестнадцати годам она уже была самой красивой и умной девушкой во всей округе. В это время в Кричев приехал некий Израиль Майер — молодой человек из семьи потомственных раввинов, изучавший Талмуд. Наум Шур и сам был набожным человеком, так что теплый прием гостю в его доме был обеспечен.

От внимания Шура не ускользнуло, что молодой человек приглянулся его дочери. Шур понимал, что гость относится к категории мечтателей-идеалистов, неспособных прилично зарабатывать на жизнь и содержать семью. Однако сам Наум был достаточно богат, и он решил благословить этот брак.

Семья Сиднея Майера (местечко Кричев Могилевской губернии. 1880-е годы)

К 1865 году, когда у Куны-Дубраш родился первый сын Яков, она уже считалась «королевой» Кричева. Люди шли к ней со своими бедами и невзгодами, и даже сам «господин становой» иногда захаживал за советом. Она была красива, умна, обладала добрым сердцем и тонким юмором. Унаследовав дело отца, она трудилась с утра до ночи, зарабатывая достаточно, чтобы кормить семью и заниматься благотворительностью. О ней ходили легенды и сплетни. В местечке явно царил матриархат…

В феврале 1878 года у Майеров родился младший сын. Его назвали Симхой, что на иврите означает «радость». С ранних лет Симха Майер усвоил основные уроки жизни. Он знал, что такое погром, кое-что понимал в бизнесе, так как ходил с матерью в магазин, а также регулярно посещал с отцом синагогу, где мелодичные песнопения уносили его за пределы суетного мира. В это время началась очередная волна еврейских погромов, связанных с убийством Александра II. Это держали в секрете от маленького Симхи. Однако его брат Элкон, который был старше на три года и уже ходил в школу, знал о погромах и старался вести себя достойно, как мужчина. Но иногда, долгими тревожными ночами ему не спалось, он лежал и напряженно вслушивался в темноту — не приближается ли жаждущая крови толпа. В такие ночи ничего не понимавший, но чувствовавший неладное Симха тихонечко пробирался к брату в кровать. Прижавшись друг к другу, было легче заснуть. Может быть, именно эти проведенные в страхе ночи сблизили двух братьев. Привязанность эта сохранилась на всю жизнь.

В четыре года Симху отвели к местному раввину. К шести годам он уже читал Ветхий Завет в оригинале на древнееврейском. Его одолевала жажда знаний. Отец мечтал, что сын станет раввином.

В 1887 году в России выходит указ, по которому еврейским детям запрещается образование. Но, несмотря на указ, Элкон и Симха тайно продолжают учебу, а между тем приобщаются к управлению семейным делом, вникая в тонкости купеческого мастерства.

Вести о новых погромах, прокатившихся от Варшавы до Одессы, заставляют многих евреев всерьез задуматься об эмиграции. Задумались и братья Майеры. После бурных семейных дебатов Куна-Дубраш вынесла свой вердикт. Элкону надлежало перебраться в Германию, а оттуда, через Гамбург и Суэц, в Австралию, где уже несколько лет жил их родственник. Через три года повзрослевший Симха должен будет последовать за братом.

Элкон уже жил в Австралии, когда неожиданно умер их старший брат Яков. Забота о семейном деле полностью легла на плечи оставшегося в Кричеве Симхи. Да и о стареющих родителях нужно было позаботиться. После долгих раздумий решено было, что отец и мать переедут жить в Палестину, о чем отец давно мечтал. Элкон же и Симха должны будут жить и работать в Австралии, пока не соберут приличный капитал, а уж затем они присоединятся к родителям.

Наступил день отъезда. Симха проводил родителей до Одессы. Здесь попахивало новыми погромами, и Симха не мог дождаться, пока отец и мать погрузятся на корабль, отходящий к берегам Палестины. Прощаясь с матерью, Симха услышал от нее, что видятся они, скорее всего, в последний раз. А вскоре он уже и сам сидел в поезде, идущем на Брюссель. Впереди был огромный неизведанный мир…

Он пришел в себя лишь на корабле, отплывавшем через Египет к берегам Австралии. Надо было начинать новую жизнь, и начинать немедленно, сейчас… В Мельбурн он прибыл с тремя пенсами в кармане — все, что осталось в его кошельке.

Итак, братья снова вместе. Все эти годы Элкон работал у своего родственника, но теперь Симха настаивал на том, что они должны начать свое собственное дело, как это было принято в их семье из поколения в поколение.

Братья решили основать свой бизнес в маленьком городке скотоводов и золотоискателей — Бендиго, в сотне километров от Мельбурна. Они арендовали там что-то вроде барака, поделив его занавеской на две части. В одной половине сделали магазин тканей, а в другой поставили две койки и плиту. Здесь им предстояло жить.

Симха, которого теперь стали называть на английский лад Сиднеем, работает на износ. Он разъезжает с лотком, наполненным товаром, по далеким фермам и поселкам, шагая в стоптанных, покрытых густой красной пылью башмаках под палящим австралийским солнцем от дома к дому, от двери к двери. Прослышав о чьем-нибудь семейном торжестве или готовящейся свадьбе, он спешит туда. Его уже многие знают. Он скромен, умен, торгует честно и всегда только отличным товаром. Среди жителей окрестностей даже появилась шутка: «Скоро свадьба. Откуда я знаю? Видел сегодня Сиднея Майера!»

Именно к этому периоду относится эпизод, который часто вспоминают биографы Майера. Летом 1899 года у маленькой гостиницы в провинциальном городке Малдона сидел на лавочке владелец отеля Джонс, разговаривая с приятелем. Тут он увидел идущего по дороге молодого человека с тяжелой ношей. Стояла нестерпимая австралийская жара, и было видно, что юноша страшно устал и находится в полуобморочном состоянии. Когда путник подошел ближе, Джонс окликнул его, спросив, кто он. «Меня зовут Сидней Майер», — сказал тот на ломаном английском.

Сидней Майер (1878–1934)

Джонс не только накормил путника, но и предложил переночевать в одной из пустующих комнат своего отеля. Когда Майер снял обувь, Джонс пришел в ужас от вида покрытых волдырями ног гостя и побежал за водой и бинтами. На следующее утро он проводил Майера, не взяв с него денег.

Прошло немало лет, и история эта получила продолжение. Шли годы тяжелой экономической депрессии. Сидней Майер к этому времени уже был известным бизнесменом, которому принадлежали крупные магазины. Как-то, идя по одной из центральных улиц Мельбурна, он обратил внимание на понуро стоящего пожилого человека с отрешенным взглядом. Лицо человека показалось Майеру знакомым. Обладая хорошей памятью, он тут же вспомнил. Это был Джонс, тот самый Джонс, который когда-то так сердечно отнесся к нему, полунищему иммигранту. Теперь дела Джонса шли плохо, отель был продан, а сам он с женой приехал в Мельбурн в надежде найти хоть какую-нибудь работу для пропитания. Майер остановился. «Не узнаете меня?» — спросил он. «Если бы я был знаком хоть с одним джентльменом, одетым, как вы, я бы не стоял сейчас здесь», — ответил тот. Майер повел Джонса в свой магазин, вызвал управляющего и распорядился: «Предоставить этому человеку работу на всю жизнь… Он уйдет отсюда только по собственному желанию…»

Возможно, что время и человеческая память привнесли в эту историю определенную долю фольклора и сентиментальности, но образ героя от этого не меняется — он был отзывчивым человеком и помнил добро…

Вернемся, однако, к хронологии событий. Бендиго — где братья арендовали помещение и начали свое дело, был полу-сельским австралийским городком. Торговые дела у Сиднея шли неплохо, но в глубине души он часто ощущал гнетущее одиночество. Он живет в Австралии уже четыре года, но не до конца понимает эту страну. Демократия, свобода слова, терпимость… Эмигранту из России, пережившему погромы и человеческое унижение, все это кажется не совсем реальным.

Загадочно устроена человеческая память: плохое она старается забыть, хорошее — сохранить. Как позднее вспоминала дочь Майера, отец любил петь русские народные песни. В детстве она часто слышала от него «Дубинушку» — песню волжских бурлаков. Вообще, надо сказать, что Майер никогда не забывал о своем происхождении, и любой приехавший русский находил у него поддержку[24].

Будучи с детства оторванным от земли (в России в то время евреи не имели права владеть землей), он, в отличие от австралийцев, не чувствует себя уютно в полусельском городке на природе. Его стихией был большой город, а призванием — бизнес. В такие минуты он впадал в глубокую депрессию.

Один из магазинов Майера в центре Мельбурна (2010 год)

Тем не менее магазин в Бендиго продолжает процветать. Теперь он уже занимает несколько зданий. Товары здесь только лучшего качества и по самым низким ценам. Сотрудники твердо усвоили основные принципы своего хозяина: «клиент всегда прав», «быстрый товарооборот любой ценой — главный секрет успеха».

Симха с братом Элконом по-прежнему очень близки. Теперь их связывает не только родство, но и общая цель — мечта объединиться с любимыми родителями в Палестине.

Но тут приходит горькая весть о смерти отца, а спустя короткое время и матери.

Убитый горем, Элкон уходит в религию, женится и выходит из дела. Сидней остается один. Он продолжает много работать. Железное здоровье позволяет ему спать лишь по четыре часа в сутки.

В 1910 году он покупает большой магазин в центре Мельбурна. Накануне открытия магазина в газетах появились объявления, обещающие товары по неслыханно низким ценам. Задолго до девяти утра улица перед магазином уже заполнена толпой. Через несколько минут после открытия двери магазина на время вновь приходится закрыть, так как магазин переполнен до отказа. К концу дня улица все еще запружена народом…

О Майере заговорили. Некоторые пророчат ему банкротство, другие объявляют маньяком, кто-то считает его шулером, а кто-то — гением. Сидней Майер становится одним из крупнейших бизнесменов страны. Его торговый центр успешно выдерживает тяжелые годы Первой мировой войны и экономической депрессии. Служащие обожают своего патрона. Он делает для них неслыханные по тому времени вещи. Для работников фирмы открывается бесплатная медицинская клиника, создается фонд помощи по болезни, строится дом отдыха на берегу океана.

В Австралии начинают понимать, что имеют дело с настоящим гигантом бизнеса. Он дарит огромные суммы детским больницам, субсидирует Мельбурнский университет, создает Национальный симфонический оркестр и оплачивает его регулярные бесплатные концерты под открытым небом для всех желающих приобщиться к миру культуры[25].

В годы Великой экономической депрессии Сидней Майер был чуть ли не единственным бизнесменом Австралии, который, несмотря на финансовые потери, призывал продолжать работать, не увольнять служащих. «Капитал обязан создавать рабочие места, — говорил он, — и если капитал не в состоянии этого сделать, значит, он себя не оправдывает». В эти годы Сидней Майер в прямом смысле был народным любимцем.

Он умер 5 сентября 1934 года. Умер внезапно, на улице Мельбурна, от сердечного приступа. Многотысячные толпы людей провожали его в последний путь. Значительную часть своего состояния Сидней Майер завещал на развитие науки и искусства, а также на помощь людям, прибывающим в эту страну с тревогой и надеждой, в поисках лучшей жизни, как когда-то прибыл сюда и он сам — полунищий эмигрант из далекой России.

Сегодня фирма, созданная Майером почти полтора века назад, является одной из самых крупных торговых компаний Южного полушария…

Мы подробно остановились на жизни Сиднея Майера, поскольку это не просто история одной судьбы. Это образ становления австралийской нации и ее деловой элиты.

Вернемся, однако, к началу XX века. 1 января 1901 года шесть австралийских колоний объединились в Австралийский союз во главе с федеральным правительством. Начало это было нелегким: Первая мировая война, разоренная Европа, революция в России, кризис в Америке. Австралия казалась раем, далекой прекрасной экзотической страной. Огромные массы людей за ее пределами, как и во времена первых свободных поселенцев, продолжали считать ее страной надежд.

Первая четверть XX века обозначилась новой волной иммиграции в Австралию. В основном это были выходцы с Британских островов, на которые накатывались кризис и безработица. Австралия же преподносилась как «страна удачи», где много солнца, моря и огромное количество работы. В послевоенной холодной Британии такая реклама звучала музыкой, тем более что правительство обещало переезд в Австралию всего за десять фунтов.

Тысячи британцев бросились за счастьем на теплый южный континент. Но в подавляющем большинстве это были горожане, малоприспособленные к работе на фермах, в чем нуждалась Австралия. Так что нередко все заканчивалось разрушенными судьбами и обманутыми надеждами.

Если до Первой мировой войны в Австралии проживало около пяти тысяч русских, то после войны цифра эта уменьшилась. Она уменьшилась как за счет тех русских, которые воевали за Австралию и погибли на фронтах, так и за счет тех, кто поверил в революцию в России и вернулся на родину. По распоряжению главы российского Временного правительства Александра Керенского был даже выделен корабль, который перевез пятьсот политэмигрантов-россиян из порта Сиднея во Владивосток. Вряд ли сам Керенский мог тогда предположить, что через какое-то время эта далекая страна даст пристанище и ему самому — главе русского правительства в изгнании. 1945 и 1946 годы он проведет в Австралии со своей женой, австралийской писательницей Нил Триттон.

В то время как часть россиян, поверивших в революцию, возвращалась на родину, навстречу им из России в Австралию уже шла новая волна. Это были так называемые белые, бежавшие от большевистского режима. Именно к этому времени относится, по-видимому, невеселая шутка, когда в море встречаются два корабля. Один везет эмигрантов из России, а на другом эмигранты возвращаются обратно. И на том и на другом корабле пассажиры, указывая друг на друга, крутят пальцами у виска…

Австралийские таможенные чиновники были невнимательны, и русские зачастую пользовались этим. Уже попавшие в Австралию тайно переправляли свои паспорта обратно в Россию, чтобы по ним могли приехать родные и знакомые. Известен даже случай, когда один русский прошел паспортный контроль, показав программку московского театра…

К началу Второй мировой войны в Австралии проживало до шести тысяч выходцев из России — СССР, а к концу войны русскоговорящих было уже 13 тысяч. Эта «третья волна» русскоязычной иммиграции состояла в основном из «перемещенных лиц» и относилась к периоду 1947–1952 годов.

После Второй мировой войны сталинский режим настойчиво требовал от своих западных союзников по антигитлеровской коалиции возвратить в СССР беженцев, оказавшихся в Европе в лагерях для перемещенных лиц. В основном это были русские люди — солдаты, оказавшиеся в немецком плену, женщины, угнанные на работы в Германию, казаки и западные украинцы, бежавшие от уничтожавшей их советской системы, интеллигенция, покинувшая родину после большевистского переворота 1917 года и жившая последние годы в восточноевропейских столицах — Белграде, Праге, Будапеште, Варшаве, куда сейчас пришла Красная армия[26]. Всего после 1947 года Австралия приняла свыше 170 тысяч «перемещенных лиц» разной национальности.

«Четвертая волна» иммиграции относится к концу 1950-х годов. После окончания корейской войны и культурной революции китайские власти решили, что присутствие «белых русских» в Китае нежелательно. Начался очередной исход. В это время из Китая в Австралию прибыло свыше десяти тысяч человек, так называемых «харбинцев» — русскоязычной диаспоры, проживавшей в китайском городе Харбине.

И наконец, в 1970-х годах начинается пятая — еврейская волна эмиграции из СССР.

Мы акцентировали внимание на иммиграции из СССР — России, но в действительности она, конечно же, шла со всего мира — из Европы, Южной Америки, Азии, Ближнего Востока — и изменила лицо современной Австралии.

Превратились ли поздние иммигранты в настоящих австралийцев? Не живут ли они в духовном вакууме, отрезанные от своего прошлого? Не мечтают ли вернуться на свои исторические родины? К какой земле чувствуют они свою принадлежность? К этим вопросам мы еще вернемся.

Герои не умирают

Первая мировая. Парни из буша. Галлиполи. Трагедия нации. Пробуждение самосознания. Камень памяти

Пантеон памяти австралийским солдатам, погибшим во всех войнах, в которых страна участвовала

Многое можно узнать о стране через ее памятники. В Англии это монументы монархам и адмиралам, победившим в великих сражениях, во Франции витает дух Наполеона, в России — гранитные идолы политических вождей…

В Австралии же памятники посвящены в основном событиям, которые рисуют историю жизни народа и глубоко врезались в его сознание: собака, сидящая на рюкзаке с провизией путника и охраняющая ее; лошадь, волокущая носилки, на которых умирает первопроходец; одиноко бредущий бушмен…

Почти в каждом провинциальном австралийском городке вы увидите обелиск, посвященный людям, покинувшим берега родной страны, чтобы бороться с врагом, и не вернувшимся с поля боя. Имя каждого из них высечено в камне.

Все эти памятники рассказывают о пробуждении национального сознания, формировавшегося под влиянием специфики истории страны, и о том, как молодая страна заявила миру о себе — ценой многих жертв, которые нация не собирается забывать.

Австралийцы на англо-бурской войне

В центре Мельбурна на холме стоит здание в стиле греческих храмов с круглым отверстием на вершине. Это Храм памяти. В центре его помещен Камень памяти. Там же под стеклом лежат рукописные книги, на страницах которых записаны имена всех австралийцев этого штата, не вернувшихся с поля боя всех войн, в которых участвовала Австралия. Каждый день переворачивается одна страница. Это день памяти тех, кто записан на ней. А раз в году, ровно в одиннадцать часов утра одиннадцатого числа одиннадцатого месяца луч солнца проникает сквозь отверстие в куполе и падает на слово ЛЮБОВЬ на Камне Памяти. Именно в этот день и в этот момент закончилась Первая мировая война.

Книга памяти

…В августе 1914 года Британская империя вступила в войну. Слабые голоса австралийских пацифистов потонули в эйфории энтузиазма. На сборных пунктах собрались толпы добровольцев. Парни волновались, что война может закончиться до того, как они успеют показать свою храбрость. Воинские подразделения двух Британских доминионов — Австралии и Новой Зеландии — были объединены в один корпус, который получил название АНЗАК[27].

То, что случилось затем, на рассвете 25 апреля 1915 года, стало трагедией Австралии. Пароходы, на борту которых находились передовые отряды отборных австралийских солдат — в большинстве своем бушменов, подходили к турецкому берегу Галлипольского полуострова, стараясь производить как можно меньше шума. Конечной целью этого похода должен был стать Константинополь (Стамбул). Британия стремилась парализовать оттоманского союзника Германии.

Как рассказывают участники этого похода, тишина казалась гнетущей, даже устрашающей. И вдруг с берега на них обрушился шквал огня. Как выяснилось потом, операция была разработана лондонским командованием трагически плохо. На полуострове находилось свыше сорока тысяч хорошо обученных турецких солдат. Турки ожидали нападения и подготовились к нему. Они встретили австралийских бушменов стеной шквального огня. Наступающие несли тяжелейшие потери, однако к концу дня шестнадцать тысяч человек все же высадилось на берег. Ценой этой высадки стала жизнь двух тысяч молодых австралийских парней. Романтические представления о героических сражениях улетучились, как дым…

Траншеи противников были рядом, иногда на расстоянии пяти метров. Появился даже особый вид развлечения. Солдаты обеих армий подтрунивали друг над другом. Как-то раз один из австралийцев перебросил в турецкий окоп записку с вопросом: «Далеко ли до Константинополя?» Ему перебросили ответ: «Это зависит от того, как долго вы собираетесь туда идти». В той же записке была просьба вернуть нож, который использовали в качестве веса для переброски записки. Просьба была выполнена, но бросивший не рассчитал расстояния, и нож не долетел до траншеи. Со стороны турок раздался призыв не стрелять, пока владелец ножа будет его подбирать. Нож вернулся к своему хозяину…

Галлипольская кампания затянулась на четыре месяца. Однако австралийские парни не теряли присутствия духа. Не слишком опытные вояки, наивные в вопросах стратегии, они гордились своим наследием и не сомневались в своем превосходстве. Это были потомки тех самых карренси, выросших бок о бок с аборигенами и прошедших суровую школу буша. Австралийский буш произвел новую породу человека — трудно поддающегося дисциплине, но храброго и отчаянного. В самых тяжелых ситуациях он всегда готов был идти добровольцем, даже на верную смерть. Насмешливость и самоирония неизменно сопровождали австралийского солдата в бою. Он смеялся над своим командиром, он смеялся над собой, он смеялся над врагом. Популярная песня времен Первой мировой войны звучала примерно так:

«Мы — армия сброда, А-Н-З-А-К!

Мы не умеем стрелять, мы не умеем отдавать честь…

И когда мы доберемся до Берлина, кайзер скажет:

«Господи, что за безобразное сборище — А-Н-З-А-К!»»

Трудно сказать — боялись ли австралийские парни поражения больше, чем смерти, или это просто была безрассудная отвага, но правда заключается в том, что в обеих мировых войнах вражеские разведчики пытались узнать перед боем — не австралийские ли части стоят перед ними. Однажды, во время Второй мировой войны, американцы, дислоцированные в Новой Гвинее, даже запросили для своих солдат партию форменных военных австралийских шляп, рассчитывая этим обмануть японцев и снизить вероятность нападения.

Джон Монаш (1865–1931)

Повсюду на полях Первой мировой войны бронзовые от загара австралийские парни, впервые шагнувшие на мировую арену, производили неизгладимое впечатление. Их армия была уникальна — она полностью состояла из добровольцев. О них говорили: «Австралиец — не солдат, он — прирожденный боец и личность!» Подобно высокоорганизованным животным, бушмен не выносил ограничения личной свободы. Не в его характере было слепо подчиняться приказу, но зато на просьбу он реагировал почти как на приказ. Британский поэт Джон Мэйсфильд писал, что австралийцы «лучшие парни на свете… Они умирают, как и живут, не оставаясь в долгу».

6 августа 1915 года австралийцы под командованием генерала сэра Джона Монаша (1865–1931)[28] предприняли штурм на турецкие позиции, который вошел в историю войн как один из самых кровавых.

Англо-французское вторжение в Галлиполи было прекращено в конце 1915 года. Молча выслушали австралийские парни приказ об отступлении. Им предстояло оставить землю, где они похоронили восемь тысяч своих солдат и две с половиной тысячи новозеландцев…

Сегодня на этом месте стоит памятник со словами великого турка Мустафы Камиля[29]:

«Герои, отдавшие свою кровь и свои жизни… Вы лежите в земле дружеской вам страны. Мир вам! Нет разницы между Джонни и Мухаммедом, когда они лежат бок о бок в этой земле… Вы, матери, которые послали своих сыновей из далекой страны, вытрите слезы… Ваши  сыновья в наших сердцах. Потеряв жизнь на нашей земле, они стали и нашими сыновьями».

Потребовались кровавые сражения двух мировых войн, чтобы в австралийцах проснулось национальное самосознание. Когда в начале Первой мировой войны они отплывали от родных берегов, это были люди, которые не знали самих себя. Затем, в течение последующих двух мировых войн, когда целый мир проходил испытание на прочность, они, оглядываясь издалека на свою страну, впервые поняли ее уникальность. Они по-другому взглянули в глаза тем, с кем жили по соседству. Они возвратились домой помудревшими, печальными, ненавидящими войну. Они видели ее неописуемые ужасы и пережили это с достоинством. Кто-то из них сказал: «Каждый из нас горд, что он австралиец».

III. Земля надежд

Время тревог…

Начало холодной войны. Большевики — это крокодилы. Второе лицо писательницы Катарины Причард. Шпионские страсти

Вторая мировая война позади, жизнь в Австралии налаживается. Страна далека от мировых катаклизмов — в ней почти нет безработицы, низкий уровень инфляции, высокие заработки. И все же что-то волнует людей, что-то тревожит общество.

Там, за океаном, в Северном полушарии, разгорается холодная война. Уинстон Черчилль предупреждает британцев, чтобы они «не забывали, что большевики — это крокодилы». Премьер выступает со знаменитой «фултонской речью» — «лучше быть атомизированным, чем коммунизированным», — которую принято считать началом холодной войны.

Поток иммигрантов из Европы, и особенно из Восточной Европы, несет в Австралию не только бациллы страха перед коммунизмом, но и лучшее понимание его брутальной природы. Китай становится «красным». В июне 1950-го вспыхивает корейская война, разделившая Корейский полуостров на два лагеря. Премьер-министр Австралии предупреждает нацию, что коммунизм расползается по Юго-Восточной Азии и предстоит нелегкая борьба с силами, которые угрожают благополучию австралийской жизни.

И вдобавок американская разведка, перехватившая шифровку между советским посольством в Канберре и Москвой, предупреждает австралийское правительство, что в стране не только оперируют советские агенты, но, возможно, они внедрены даже во власть.

Естественно, что все это накаляет общество. А одним из кульминационных моментов, ставших своего рода запалом к холодной войне в Южном полушарии, становится дело российского шпиона Владимира Петрова, бывшего третьим секретарем советского посольства в Канберре, и его жены, Евдокии, тоже офицера советской разведки, работавшей шифровальщицей посольства.

Вообще, дипломатические отношения между Австралией и СССР были впервые установлены в 1942 году, на встрече министра иностранных дел Австралии доктора Эвотта и его советского коллеги Вячеслава Молотова. Вторая мировая война сблизила обе страны. Советский посланник отправился в Канберру, а австралийский дипломат Вильямс Слейт — в Куйбышев, где тогда располагалось эвакуированное советское правительство, опасавшееся, что Гитлер может захватить Москву.

Об уровне тогдашнего понимания австралийцами советской системы и моральных качеств ее руководителей красноречиво говорят записи в дневнике австралийского дипломата. «Я восхищаюсь Сталиным, — писал мистер Слейт. — Он является одной из величайших личностей своего времени». О кровавом прокуроре Андрее Вышинском, известном по шумным процессам 1930-х годов, тот же мистер Слейт писал: «…Дружелюбный, приятный, теплый в общении человек…» Слава богу, что уже через четыре месяца этот «прозорливый» дипломат был отозван со своего поста. Впрочем, несколько позже советское посольство в Канберре тоже сотрясалось от приглушенного хохота, когда министр иностранных дел Австралии доктор Эвотт заявил, успокаивая своих коллег по поводу советского шпионажа: «Я лично обратился к господину Молотову с вопросом, ведет ли Советский Союз в Австралии разведывательную деятельность. И господин Молотов ответил мне: «Нет, не ведет»».

Вернемся, однако, к так называемому «делу о шпионаже Владимира Петрова», которое началось еще в конце Второй мировой войны. Благодаря радиоперехвату американцы установили, что японцам стали известны сроки будущих операций союзных войск на Соломоновых островах и в Новой Гвинее, а также численность войск коалиции в этом районе. Дальнейшая расшифровка показала, что источником этой сверхсекретной информации, переданной в Токио, является советское посольство в Австралии. Другими словами, советская сторона предала своих союзников и действовала в пользу врага.

С этого момента австралийские спецслужбы начинают внимательно следить за советскими дипломатами. В их поле зрения попадают не только посольские работники, но и некоторые деятели компартии Австралии, например весьма почитаемая в свое время советскими идеологами писательница Катарина Причард — одна из основателей австралийской компартии, известная в шпионских кругах под кличкой «Академик»[30].

Почувствовав, что «сеть» под угрозой, советская сторона отзывает ряд сотрудников посольства, а также резидента разведки, работавшего под прикрытием корреспондента ТАСС. Вместо него в 1952 году в Канберре появляется новый третий секретарь советского посольства — Владимир Петров с женой.

Само собой разумеется, австралийская сторона понимала, что приехал не ангел с крылышками. Петров был подполковником КГБ-ГРУ[31], присланным координировать советскую разведывательную сеть в Австралии. Он сразу же попадает под плотное наблюдение агентов ASIO — австралийской контрразведки.

Первое, на что агенты обратили внимание, — это на то, что Петрову по душе австралийский стиль жизни и что он проводит немало времени в пабах и «не дурак выпить». Затем от новых местных приятелей Петрова поступает сообщение, что он совсем не «стальной чекист», как можно было ожидать, а скорее кандидат в перебежчики. С этого момента сотрудники ASIO начинают «работать» с Петровым.

Мотивы самого Петрова неоднозначны. По одной из версий, Петров предал свое родное ведомство по идейным соображениям — разочаровался в советской системе. По другой — его попросту купили за смехотворную по сегодняшним меркам сумму. И наконец, есть третья версия. Только что умер Сталин, и Хрущев расстрелял министра КГБ Лаврентия Берию. Петров был человеком Берии и боялся возвращаться в СССР.

Как бы там ни было, но в апреле 1954 года Владимир Петров становится «невозвращенцем» и передает австралийским властям секретные документы советского посольства. По разным оценкам, с их помощью западные спецслужбы получили имена и коды сотен советских агентов, работавших во многих странах мира. В частности, благодаря этой информации стало известно о деятельности Кима Филби — одного из самых ценных советских шпионов за всю историю советской разведки, который был высокопоставленным сотрудником секретной службы Великобритании[32]. Кроме того, Петров указал на нескольких сотрудников австралийского МИДа как на советских шпионов и выдал разветвленную агентурную сеть, добывавшую в Австралии информацию об урановых рудниках. Как пишет один из бывших офицеров ASIO: «Он был самым ценным перебежчиком в истории противоборства спецслужб в послевоенное время».

Советские «дипкурьеры» волокут к самолету разведчицу Евдокию Петрову

Как только стало известно о шаге Петрова, советские власти постарались немедленно вывезти из Австралии его жену, Евдокию, которая также была советской разведчицей, капитаном КГБ-ГРУ. Происходило это в духе захватывающих кинобоевиков. На фотографиях австралийских газет того времени можно видеть (см. фото), как два здоровых мужика — «вооруженные дипкурьеры», как гласит подпись под фотографией, — крепко держа под руки с двух сторон почти висящую на них плачущую женщину, волокут ее по сиднейскому аэропорту. Одна из ее туфель потеряна, и женщина почти в невменяемом состоянии…

Сейчас в это трудно поверить, но тогда «дипкурьерам» удалось-таки дотащить ее до самолета, и самолет взлетел. Видимо, сами австралийские власти были в шоке и не знали, как поступить. К счастью для «похищенной», для того чтобы пересечь океан, самолетам в то время еще требовалась посадка и дозаправка в Дарвине. Вероятно, за это время власти успели прийти в себя. Пилоты сообщили в диспетчерскую аэропорта, что их пассажирка в истерике. В салон ворвались полицейские, разоружили «дипкурьеров» и дали возможность госпоже Петровой поговорить по телефону с мужем. После этого она заявила, что не хочет возвращаться в Советский Союз.

Все это в конечном итоге вылилось в мировой скандал и привело к разрыву дипломатических отношений между Австралией и СССР, которые были восстановлены лишь через пять лет[33].

Путь к себе

Исход из Европы. Отцы и дети. Кризис самосознания. На плотах через океан. Азиатская мафия

Австралия избежала японской оккупации во Второй мировой войне, но дамоклов меч по-прежнему висел над ней. Будучи огромной по территории, с богатыми природными ресурсами, она оставалась полупустой со всего лишь семимиллионным населением. На нее с вожделением смотрели перенаселенные азиатские соседи. Австралийские политики прекрасно понимали, что страна должна быть срочно заселена или она исчезнет. Задача была довести численность населения хотя бы до 20 миллионов, и как можно быстрее. Но где взять этих людей?

Первая надежда была на метрополию, однако желающих переселиться в Австралию британцев явно не хватало. Зато в руинах лежала материковая Европа. Огромные толпы голодных, измученных, без крыши над головой людей, которых война лишила дома, друзей, близких, скитались по ней, толкая перед собой тележки со скарбом, переходя из одного лагеря для «перемещенных лиц» в другой и пополняя ряды бомжей. На их изможденных лицах светились радость, надежда, тревога. Радость от того, что ужасы войны позади, но и тревога о будущем. Им хотелось уйти как можно дальше от пережитого и обрести хотя бы минимальный уют и благополучие.

Это был великолепный «материал» для переселения, и Австралия была для них страной надежд. Как сказал один из иммигрантов: «Первым местом, куда бы я мечтал в то время переселиться, была Луна, вторым — Австралия».

Но одно дело — желание заселить страну, а другое — преодолеть расовые предрассудки, культурные барьеры, вековые конфликты. «Мы можем иметь белую Австралию, мы можем иметь черную Австралию, но мы не можем иметь пеструю», — сказал австралийский министр иммиграции того времени. Несмотря на то что переселенцы из Европы имели абсолютный приоритет, между ними было разделение. Предпочтение отдавалось северным европейцам, «арийцам», так сказать. Особенно это относилось к прибалтам, скандинавам, немцам, датчанам, голландцам. Однако «арийцев» явно не хватало, так что вскоре двери были открыты и для южан — жителей Сицилии, Турции, Греции, Ливана, Югославии.

Значение имело и политическое прошлое иммигранта. Даже бывшая принадлежность к компартии была абсолютно неприемлема для въезда в страну, более неприемлема, чем бывшая принадлежность к «наци».

Еврейская иммиграция допускалась в размере сначала 25, а затем 50 процентов от числа пассажиров корабля, но не более 3000 человек в год. Исключение было сделано лишь для людей, переживших Холокост. Как вспоминают бывшие узники нацистских лагерей, когда корабль причаливал к австралийскому берегу, они целовали эту землю как святую. «Мы гордились страной, усыновившей нас, — пишет один из них, — но теперь и она могла гордиться нами».

И это справедливо. Послевоенная иммиграция дала стране тысячи высокообразованных специалистов, на обучение которых в нормальных условиях ушли бы десятилетия. И это притом, что рамки, установленные австралийскими профсоюзами, были весьма жесткими. Новоприбывший иммигрант заключал с правительством договор, по которому он в течение первых двух лет — независимо от профессии и квалификации — обязан был работать на любых работах, которые ему будут предложены. Это делалось по требованию профсоюзов для того, чтобы не создавалось конкуренции коренным австралийцам.

Иногда это приводило к абсурдным ситуациям. Так, например, один чешский иммигрант работал водителем скорой помощи в госпитале. Однажды он попросил хирурга разрешить ему поприсутствовать на операции. Хирург разрешил. Когда началась операция и хирург уже собирался сделать надрез, чех закричал: «Нет, нет!.. Делайте левее…» Удивленный хирург ответил, что он делает это согласно инструкции, написанной одним из лучших специалистов мира. «Верно, — сказал чех, — но я написал эту инструкцию еще до того, как стали известны некоторые дополнительные факты».

После уставшей и очерствевшей от войны Европы, где смерть и горе стали явлениями повседневными, теплое отношение простых австралийцев к новоприбывшим трогало последних до слез. «Они оставляли на моем подоконнике цыплят, овощи, фрукты и делали все это анонимно, чтобы не смущать нас, — пишет одна из иммигранток того времени. — Когда я пришла к врачу, он принял меня и не взял плату… А когда я начала благодарить его, он ответил: «Вы даже не представляете, как вы нужны Австралии»».

Правительство надеялось, что каждый иммигрант, откуда бы он ни прибыл, будет быстро и безболезненно абсорбирован австралийским обществом. Но это было далеко не так. Приехать в страну еще не означало автоматически стать ее сыном. Потребовались десятилетия моральных усилий и борьбы с собой, чтобы Австралия действительно стала домом для новоприбывшего. По официальной статистике, к 1973 году из всех послевоенных иммигрантов около четверти покинуло страну и вернулось на родину.

Вот как рассказывают о своем «вживании» в страну Сюзан и Пино — супружеская пара. Она из Венгрии, он из Италии. Их привезли в Австралию еще детьми.

Родители Сюзан к этому времени были еще молодыми людьми. Они приехали в далекую и малопонятную им страну не только пережить сложные времена, а строить жизнь. Они были простыми людьми и мечтали о простых радостях. В первый год они открыли свой маленький ремонтный бизнес. Во второй — купили подержанный автомобиль, что было неимоверной радостью. На третий год они переехали из дешевой, почти бесплатной, государственной квартиры, которую предоставляла иммигрантам страна, в дом, который они сняли. На четвертый год они смогли приобрести машину получше и впервые за четыре года позволили себе поехать на ней в отпуск на отдых. На пятый год они осуществили извечную мечту всех иммигрантов — купили собственный дом с куском земли.

Но, как отмечает Сюзан, родителям было все же легче, чем детям. Мир детей зачастую бывает жестче и нетерпимее.

Детям хотелось поскорее стать настоящими австралийцами, перестать быть «другими» в глазах своих местных сверстников. Они старались перенимать их манеры, язык, поведение, привычки, избавляться от акцента, которого они стеснялись. Но как только их школьные друзья встречались с их родителями, все возвращалось на круги своя. Поведение родителей, одежда, манеры, язык — все было другим, и это автоматически переносилось и на детей, делая и их «другими» в глазах сверстников.

Почти то же самое вспоминает и Пино. Его итальянская «оливковая кожа», привычка приносить в школу на ланч бутерброды с колбасой, не говорящие по-английски родители и растущие за домом на грядках помидоры вместо клумб с цветами, как принято в австралийских домах, создавали у сверстников тот же эффект «отчуждения». Сам он говорил с австралийским акцентом, копировал местный мальчишеский сленг, любил австралийские виды спорта, ему снились австралийские сны, но все равно он был «другим». Как-то Пино предложил своей австралийской однокласснице, которая ему нравилась, быть его «подружкой». Она согласилась. Они уже собрались было вместе идти домой, как вдруг к ним подошла другая девочка и спросила у подружки: «Неужели ты пойдешь с этим «wog»?!»[34]

Как вспоминает Пино, на его еще детские мозги это подействовало как шок. Ему казалось, что Австралия отвергала его как личность, и он решил отвергнуть ее и вернуться к своим корням. Он решил стать итальянцем. Тогда он еще не знал таких слов, это произошло спонтанно, как протест. С этого момента он начал учить итальянский язык, петь итальянские песни, есть итальянскую еду, ходить в итальянские кафе. Но и это не помогало. Он не чувствовал себя ни итальянцем, ни австралийцем. Он был зол на своих родителей, привезших его сюда, он был зол на постигший его кризис личности, кризис идентификации, что происходило с детьми многих иммигрантов.

И тогда Пино решил излечить себя возвращением в прошлое. Он поехал на родину своих родителей — в Сицилию, где и он родился. Ему казалось, что там, в привычной для него обстановке, которую он помнил с детства, он излечится от кризиса и вернет душевное равновесие. Там он найдет то теплое, родное, привычное, которое когда-то оставил.

Но и этого не произошло. Внешне все там было как прежде, но все было для него другим. Таких полетов было несколько, и, улетая из Австралии в Сицилию, он каждый раз думал, что больше никогда не вернется в Австралию, а улетая обратно, думал, что больше никогда не вернется в Сицилию.

Пино подрос, женился, и свой медовый месяц они с женой провели в Сицилии. Их тепло встретили близкие им люди — дяди, тети, родственники. Как говорит Пино, «я впервые до глубины души ощутил, что это то место, где я родился. Это мой дом. Вокруг меня моя семья… Я открыл для себя свое прошлое и свою историю. Я был счастлив, что ко мне вернулось душевное равновесие, я в ладах со своей жизнью».

Теперь он уже спокойно возвращался в Австралию. Ощущение было такое, что он гостил у родителей, в доме детства, и теперь возвращается к себе домой. Как говорит Пино: «В этом году я впервые с удовольствием праздновал наш замечательный праздник — День Австралии»[35].

У этой истории счастливый конец. Но далеко не все истории заканчивались так. Особенно когда «кризис личности» наступал у родителей и они после пяти-десяти лет пребывания в Австралии пытались вернуться на родину. «На какую родину?» — удивленно спрашивали повзрослевшие дети. Их язык, культура, интересы были уже здесь, а не там, они были австралийцами. Так нередко начинался развал семьи.

Естественно, что подобные проблемы не миновали и выходцев из России. Это происходило в силу многовековой изоляции страны: русская ментальность труднее преодолевала барьеры культур и болезненнее вписывалась в другой образ жизни. Русские стремились замкнуться в мирке соотечественников, создавая русскоязычные школы, религиозные островки. Особенно это относилось к выходцам из СССР, для которых взаимоотношения человека и государства были совершенно другими, нежели в свободном мире, где они сейчас оказались.

Где-то к середине XX века в Австралии уже возникло полиэтническое общество, то есть общество людей разного происхождения, разных религий и разных систем ценностей. Но в отличие от других стран, где существует доминирующая культура, а все остальные культуры находят пути сосуществования с ней, в Австралии такой лидирующей культуры еще нет. Большинство австралийцев в глубине души не ощущают законченности формирования своей «австралийской культуры».

В 1975 году, после окончания войны во Вьетнаме, в Азии повторилась ситуация послевоенной Европы. Около миллиона людей оказались выброшенными за пределы своей страны. Австралия была одной из первых, куда были устремлены их помыслы. На допотопных кораблях, ветхих суденышках, а то и просто на лодках отчаявшиеся люди с риском для жизни преодолевали океанские пространства в пять-шесть тысяч километров, чтобы добраться до берегов Австралии.

Что могло сделать австралийское правительство? Не подпускать их к берегу? Повернуть обратно? Дать погибнуть в океане?.. Да этого бы и не допустило австралийское общество. Когда в нечетких телевизионных кадрах, снятых с большого расстояния, местное телевидение однажды показало, как пассажиры одного из таких вот суденышек якобы выбрасывают за борт своих грудных младенцев, чтобы, избавившись от них, самим вплавь добраться до пустынного берега Австралии и, таким образом избежав полицейского контроля, проникнуть в страну, в стране поднялась волна негодования против власти. Люди бежали на берег, чтобы помочь нелегальным иммигрантам попасть в Австралию.

Таким путем в тот год в Австралию прибыло до пяти тысяч вьетнамских беженцев, а в течение следующих нескольких лет их число увеличилось до 65 тысяч. Собственно говоря, с этого момента и начались изменения в австралийской иммиграционной политике относительно Азии. И тут Австралии пришлось столкнуться со многими сложностями. Новые иммигранты резко отличались от европейцев не только внешне, но и культурой, привычками, образом жизни, поведением. На начальных этапах далеко не всегда эти этнические группы могли спокойно соседствовать друг с другом. Вьетнамцы были «урбанистами», их невозможно было отправить жить в сельские районы. Они создавали в городах свои «гетто», которые потом превращались в «Малый Сайгон» (один из районов Мельбурна) или во «Вьетнамию» (в Сиднее).

Шло время, и иммигранты из Азии вживались в австралийскую среду. Трудолюбивый и амбициозный характер давал о себе знать. Их дети прекрасно успевали в школе. Вскоре вьетнамские, китайские, таиландские, индийские и прочие азиатские имена начали появляться в газетах как победители престижных академических конкурсов, отличников учебы, лауреатов премий. Во многих колледжах они уже были впереди своих австралийских сверстников. Их процент в высших учебных заведениях беспрерывно рос.

Но в то же время подобные имена начали мелькать и в полицейских хрониках: их носили наркоторговцы и участники уголовных группировок. Это, в свою очередь, не могло не вызвать ответной реакции у коренного населения. Поползли слухи об «азиатской мафии», что не было просто вымыслом. На стенах домов и общественных туалетов появились надписи типа «Австралия азиатизируется!», «Азиаты — вон!» и тому подобное.

Начались разговоры — а нужно ли вообще продолжать иммиграцию? До какой численности мы хотим довести население страны — до 20,30,40,50 миллионов? Какой должна быть эта цифра, чтобы австралиец чувствовал себя комфортно? Правы ли ученые, которые говорят, что народонаселение Австралии должно быть 90 миллионов? Или наоборот — пусть Австралия всегда будет страной иммигрантов! Пусть приезжают откуда хотят и когда хотят…

На рубеже XXI века население Австралии приблизилось к цифре 20 миллионов человек. Сегодня каждый четвертый житель Австралии рожден за ее пределами, и страна продолжает быть одной из самых иммиграционных в мире, принимая до 150 тысяч новых граждан в год.

Мой первый шаг

«Город счастья». Тяжелые раздумья. Вечеринка. Аванс доверия

А теперь я попрошу читателя вернуться к началу книги, к ее предисловию.

«Так начался мой путь в эту страну… Под нами проплывали желтые безжизненные пески австралийской пустыни Симпсона. Тогда я еще не знал, что это одна из самых опасных и жестоких пустынь мира…»

Жестокость австралийской пустыни, как мы уже знаем, — это реальность, но в то же время и авторская аллегория. Она связана с эмигрантской судьбой, которая нередко похожа на тяжелую болезнь, из которой человек выходит или обновленным, или сломленным. И чем тоньше конструкция души, тем тяжелее протекает эта болезнь[36].

Рэй Вильсон-Слонек

Сейчас, когда я вспоминаю свои первые шаги в Австралии в тот далекий декабрь 1976 года, они кажутся мне не просто наивными, они кажутся шагами первобытного человека, прибывшего на чужую планету.

Мельбурнский аэропорт встретил меня ярким декабрьским летним солнцем, что после заснеженной зимней Европы было уже чудом. Поразила стерильная чистота улиц, домов, машин, витрин магазинов.

Я не увидел ни одного мрачного или агрессивного лица.

Наоборот, совершенно незнакомые люди почему-то улыбались мне, приветствуя кивком или взглядом. После шумных европейских городов Мельбурн показался пустынным. Утопающие в зелени домики старинного викторианского стиля, улицы с густыми кронами нависших деревьев, почти бесшумные разукрашенные трамвайчики, бесконечные парки, аллеи, речные пароходики с большими колесами, несмолкающий птичий говор. И безлюдье… Казалось, что ты попал в огромную голливудскую декорацию, в которой вот-вот должны начаться съемки фильма «Город счастья».

Видимо, все это отразилось на лице, ибо моя австралийская приятельница Рэй Слонек, которая встречала меня в аэропорту, тихо наблюдала за мной со стороны, радуясь и за меня, и за свой город.

Забегая вперед, вспоминаю, что уже потом, работая над сценарием, когда я, по старой московской привычке, вечерами выходил пройтись, то оказывался почти единственным гуляющим пешеходом на пустынных улицах. Все остальные «гуляли» в машинах и с удивлением рассматривали из открытых окон авто странного одинокого пешехода.

Из ярких воспоминаний того времени сохранилась вечеринка, устроенная коллегами по кино в честь моего приезда. Для меня это был весьма напряженный вечер. Тяжелый глухой барьер языка разделял нас. Даже переводческие старания Рэй, ни на секунду не отходившей от меня, не могли разрушить его. Я страдал, понимая, что теряю друзей, что нахожусь в чужой для меня культурной среде, что являюсь человеком другого мира… Короче, типичная рефлексия ранимого интеллигента.

Это опасный синдром, нередко встречающийся у иммигрантов творческих профессий. Он может убить человека, как это произошло со Стефаном Цвейгом, может исковеркать жизнь или повернуть ее колесо в обратную сторону. Помню, уже спустя несколько лет жизни в Австралии ко мне как-то зашел московский коллега, с которым мы раньше не были знакомы, — режиссер одной из московских киностудий. Он приехал в Австралию по частному приглашению, и тут его решили женить, чтобы дать возможность остаться в стране. Он был растерян и пришел за советом. Но что я мог ему посоветовать?! Я сказал, что если возникают сомнения, то этого лучше не делать.

Спустя еще несколько лет я случайно встретил его на улице Мельбурна. Он медленно шел с отрешенным взглядом, не замечая людей, разговаривая сам с собой. Признаюсь, мне стало не по себе, и я не решился подойти к нему.

…Однако вернемся к вечеринке. Я чувствовал, что скатываюсь в яму глубокой и опасной депрессии. Видимо, это читалось и на моем лице. И тут встал человек, который, собственно, и был организатором вечера, человек, который пригласил меня в эту страну. Как я уже говорил, это был ведущий кинопродюсер Австралии того времени, публицист, журналист, юморист и вообще умница. Его знала вся страна. Думаю, что он понял мое состояние. Подняв рюмку, он произнес шутливый тост. Он говорил о том, какой ужасный у меня английский язык, как тяжело меня понимать, как он сочувствует своим австралийским коллегам, которые очень хотят пообщаться со мной, но не могут, ибо быстро устают от моего английского, и вообще, какого черта на свете существуют другие языки, кроме английского. Их пора отменить…

А в заключение он произнес в мой адрес слова, которые мне неловко повторять. Смысл их был: «…У нашего нового друга слабый английский, но сильный талант. Язык придет, а талант от Бога. Я горжусь дружбой с ним и поздравляю всех нас с таким пополнением».

Зал зааплодировал. Барьер был разрушен.

С того времени прошло уже много лет, но и по сей день я благодарен ему, ибо это были не просто добрые слова в мой адрес. Это была сильнейшая вакцина от иммигрантской растерянности, депрессии, потери собственной идентификации. Никогда больше эти симптомы не возвращались ко мне.

В этот момент круг замкнулся. Страна, в которой я сделал лишь первый шаг, приняла меня как равного и дала щедрый аванс доверия. Это многого стоит[37].

IV. Австралийская мозаика

Место встречи

Спор двух столиц. Город в лесу. Разбушевавшийся кенгуру. Флаг из полотенца. Недовольные аборигены. Политика на лужайке

В мире мало городов, и тем более столиц, которые строились бы по заранее разработанному плану, «с иголочки», и сам монарх разрезал бы ленточку, открывая их. Столица Австралии — Канберра, население которой сегодня приближается к полумиллиону, относится именно к таким искусственно созданным городам[38].

История этого города необычна. Его построили по повелению британского монарха, чтобы покончить с долгим соперничеством между Сиднеем и Мельбурном — кому быть столицей страны. Сидней претендовал на эту роль как родоначальник каторжной Австралии, а Мельбурн, наоборот, — как родоначальник свободной Австралии, поскольку въезд каторжан в штат Виктория, столицей которого является Мельбурн, был запрещен с первого дня его основания. Роль главного города страны переходила «из рук в руки», и неприязнь между двумя штатами нарастала. В конце концов она достигла того, что даже железные дороги они построили с колеями разной ширины, чтобы только не походить друг на друга.

Видимо, у британских властей закончилось терпение, и они повелели построить новую столицу, которая располагалась бы между Сиднеем и Мельбурном.

В 1908 году был объявлен конкурс на лучший дизайн будущей столицы, который выиграли чикагские архитекторы, супруги Уолтер и Мариони Гриффини. Строительство началось в 1913 году, а в 1927 году в Канберру переезжает правительство.

Супруги Гриффини

В основу дизайна была положена концепция «города-сада», вписанного в нетронутую дикую природу Австралии, поэтому жители Канберры по сей день называют свой город «лесной столицей» («The bush capital»).

И действительно, город изумительно элегантен — полон благоухающих садов и парков, а тропический австралийский лес (буш) плавно входит в него. Почти в черте города вы можете встретить диких поссумов, без страха пасущихся кенгуру и гордо вышагивающих страусов[39].

Проект Канберры занесен сегодня почти во все учебники мира по градостроительству как идеальное сочетание современного мегаполиса с дикой природой. Канберра — это город молодости. Здесь самый высокий в стране процент людей с высшим образованием. Это город генерал-губернатора, правительственных чиновников, «белых воротничков», иностранных посольств, университетской профессуры и студентов[40].

Поскольку почти все страны мира имеют здесь свои представительства, а город не так уж и велик, то получается, что посольства на каждом шагу и над каждым из них развевается свой национальный флаг. Этим пользуются местные шутники, особенно студенты, и тоже вывешивают над своими домами разноцветные полотенца, заставляя бродящих с путеводителями в руках туристов останавливаться и лихорадочно искать в путеводителях — какой зарубежной державе принадлежит этот «флаг»?..

Канберра

Около двух процентов населения Канберры составляют аборигены, которые время от времени устраивают митинги протеста. Они размещают свои палатки на уютной зеленой лужайке напротив парламента страны — длинного белокаменного здания, имеющего форму бумеранга, — и неделями живут на этой лужайке веселой жизнью пикника, протестуя против чего-то не понравившегося им. И тогда правительство идет на любые уступки, только бы его не обвинили в расизме и притеснении коренного населения.

Интеллектуальная жизнь города поддерживается, конечно же, не только веселыми митингами протеста, но и многочисленными арт-галереями, театрами, музеями, концертными залами, публичными библиотеками и десятками студенческих ресторанчиков и уличных кафе, где любит собираться молодежь.

Город возле бухты

Мост через океан. Седьмое чудо света. Застывшая музыка. Трагедия гения. Люди нетрадиционной ориентации. Мировая столица геев

Сиднейцы шутят, что поскольку роль столицы страны не досталась их городу, то они решили круто ответить соперникам.

Если вы посмотрите на рельефную карту Австралии, то увидите, что пятимиллионный Сидней расположен на холмах вокруг великолепной бухты — одной из самых красивых бухт мира. Ее длина двадцать, а ширина три километра. Поэтому Сидней еще называют «городом возле бухты».

В силу того что город расположен вокруг гигантской бухты, тут всегда существовала проблема перемещения из одной части города в другую. Люди вынуждены были пользоваться или медленными паромами, или далекими объездными путями, что отнимало много времени.

Сидней. Харбор-Бридж — самый большой арочный мост мира

Австралиец Джон Брэдфильд решил заняться решением этой проблемы. По его инициативе в 1922 году был проведен международный конкурс на проект моста через залив. Конкурс выиграл лондонский инженер Ральф Фримэн. Строительство длилось восемь лет, и в 1932 году знаменитый сегодня на весь мир сиднейский мост — Харбор-Бридж, — ставший одним из символов города, был построен[41].

Он поражает воображение своими размерами, возвышаясь на 135 метров над голубыми водами залива. На нем расположилось восемь автомобильных полос и две железнодорожные ветки, не говоря уж о всевозможных дорожках для велосипедистов и тротуарах для пешеходов.

Строительство моста пришлось на годы мирового экономического кризиса, но австралийцы выдержали и получили самый большой и самый красивый арочный мост в мире. Как писал Даниил Гранин[42] в книге «Месяц вверх ногами»: «Вдали мы увидели мост. Он был удивителен. Он поднимался над заливом, как глубокий вздох…»

В 1945 году в Сидней приезжает из Лондона известный скрипач и композитор сэр Юджин Гуссенс. В Австралии он впервые, все для него здесь ново и интересно. Как он сам выразился, здесь он обнаружил, что у австралийской публики «необычайно горячий интерес» к музыкальной культуре. Но удовлетворить этот «горячий интерес», по мнению Юджина, было негде, ибо единственным концертным залом была Сиднейская ратуша, которую он назвал «свадебным пирогом» с плохой акустикой.

И сэр Гуссенс загорается идеей построить в Сиднее настоящий дворец музыки. С энтузиазмом Юджин бросается прочесывать город в поисках места, где мог бы быть воздвигнут такой дворец. Его внимание привлекает выступающий в залив скалистый мыс, где горожане обычно пересаживаются с парома на автобусы. Когда-то именно на этот мыс ступили первые белые каторжане — будущие граждане Австралии.

Гуссенс считает, что найденное им место идеально для дворца музыки. Однако все двигалось не так быстро, как хотелось бы. Власти не торопились выкладывать миллионы долларов, и лишь ропот и упреки, что они не любят искусство, сдвинули это дело с мертвой точки. В 1954 году на проект здания был объявлен международный конкурс, в котором приняло участие 233 архитектора из 32 стран. Победителем стал неизвестный молодой человек из Дании, никогда до того не бывавший в Австралии, — Йорн Утсон, сын морского инженера.

Предложенный датчанином проект в виде надутых океанским ветром взметнувшихся в полете парусов опережал свое время минимум на полвека. Даже великий архитектор Фрэнк Ллойд Райт[43] не понял его и отреагировал словами: «Каприз, и больше ничего!»

В действительности же за этим необычным проектом стояла и необычная судьба. Как и многие датчане, Утсон вырос у моря. Его отец, занимавшийся конструированием яхт, привил сыну любовь к парусному спорту. Детство Йорна прошло на отцовской верфи, среди яхт, парусов и моделей. Все это и нашло отражение в его шедевре.

По первоначальному плану строительство должно было уложиться в четыре года и стоить 7 миллионов долларов. На самом деле оно продолжалось четырнадцать лет и стоило 102 миллиона[44].

Как и любое гениальное творение, проект вызвал непрекращающиеся дебаты среди местных властей, и в 1966 году, после резкого конфликта с министром общественных работ, Йорн Утсон в полном расстройстве покидает Австралию и возвращается на родину в Данию. А продолжение строительства передают другому лицу — далеко не столь талантливому, как создатель проекта.

Однако Йорн, влюбленный в свое детище, не может забыть о нем. Он мечтает вернуться и завершить работу. Дважды он обращается к властям Сиднея и дважды получает ледяной отказ. Тогда отчаявшийся зодчий устраивает ритуальные похороны своего проекта. Темной ночью 1968 года он сжигает чертежи и макет театра на берегу пустынного фьорда в Ютландии[45].

Тем не менее 20 октября 1973 года королева Британии Елизавета II торжественно откроет Сиднейский оперный театр. Это событие отмечено бронзовой табличкой у входа, на которой стоят имена присутствовавших на открытии коронованных особ и чиновников, но нет имени самого создателя — Йорна Утсона. Более того, в своей торжественной речи королева даже не упомянет о нем, хотя и произнесет пророческие слова: «Строительство (египетских) пирамид сопровождалось очень острыми разногласиями, но и сейчас, через четыре тысячи лет, они считаются одним из чудес света. Я верю, что так будет и со зданием Оперы в Сиднее».

Йорн Утсон (1918–2008)

В этом королева оказалась права. Не говоря уж о том, что здание это стало символом Австралии и одним из «чудес света», многие считают его самым красивым зданием мира, высшим достижением архитектуры последнего тысячелетия, «застывшей музыкой», о которой когда-то говорил Иоганн Гете.

Здание состоит из пяти залов, включая театральный зал на 1550 зрителей и концертный на 2700 мест. Внутренние помещения выполнены в стиле, который назван «готикой космической эры». Здесь висит самый большой в мире театральный занавес. Он был соткан во Франции по эскизам австралийского художника Коберна и назван Занавесом Солнца и Луны. А в концертном зале находится самый большой в мире орган, состоящий из 10 500 труб.

Остается лишь добавить, что первой оперой, исполненной в октябре 1973 года на этой сцене, была «Война и мир» Сергея Прокофьева.

Это был второй «ответ» Сиднея соперникам, не избравшим его столицей Австралии. Но и этого городу показалось мало. Он решил стать «столицей мира». Пусть не всего мира, но мира гомосексуалистов. Однако для этого надо было отвоевать это звание у Сан-Франциско.

Российскому читателю не надо объяснять, что такое Масленица с блинами — это веселый праздник проводов надоевшей зимы и встречи весны. В западном варианте он носит французское название «mardigras», или «жирный вторник». Самый яркий его карнавал, привлекающий множество зрителей, традиционно проходил в Соединенных Штатах, во французском квартале Нового Орлеана. С годами он становился все более многолюдным и красочным.

Согласно одной из бытующих легенд, брат наследника российского престола, великий князь Алексей Александрович, влюбился в американскую актрису Лидию Томпсон и последовал за ней в Новый Орлеан на фестиваль. Узнав о визите особы царской крови, устроители карнавала подготовили для него специальную платформу с надписью «Король». Так Алексей Романов стал королем праздника.

По этой версии, с тех пор утвердились каноны этого шумного, озорного и яркого фестиваля. Каждый год карнавал возглавляют «король и королева», которые в маскарадных костюмах едут на ярко разукрашенной платформе, со своим королевским окружением.

Этот аналог Масленицы и стал прародителем знаменитого сегодня на весь мир парада геев и лесбиянок в Сиднее — The Sydney Gay Lesbian Mardi Gras, который проводится ежегодно в конце февраля.

А начало этого веселого праздника людей нетрадиционной ориентации восходит к середине минувшего века. Государственное преследование сексуальных меньшинств было тогда в Соединенных Штатах не слабее, чем в Советском Союзе. Именно тогда и возникло движение геев и лесбиянок за свои права. А их открытое столкновение с полицией впервые произошло в июне 1969 года в одном из пабов Гринвич-Виллиджа в Манхэттене. Тогда были арестованы десятки людей, но это лишь подлило масла в огонь. Движение в их защиту пошло по миру.

Первый протестный марш-парад геев и лесбиянок в Сиднее состоялся в июне 1978 года. Он тоже был разогнан полицией, и полсотни участников было арестовано. Хотя обвинения против них не выдвигались, но утренние газеты Сиднея вышли с их именами, и многие из арестованных потеряли работу, ибо гомосексуализм тогда в Австралии приравнивался чуть ли не к криминалу.

Но при всех гонениях парады продолжались. В 1981 году парад был перенесен с холодного зимнего июня на летний для Австралии февраль и стал называться Sydney Gay Lesbian Mardi Gras.

Нетрудно представить, какой путь должно было пройти движение за права сексуальных меньшинств, чтобы в консервативном сознании хотя бы передовых стран мира утвердилось их равенство перед законом.

В 2008 году крупнейший в мире сиднейский гей-парад отметил свой тридцатилетний юбилей, на который съехалось со всего мира до десяти тысяч участников и триста пятьдесят тысяч зрителей. Темой юбилейного парада стали знаменитые гомосексуалисты прошлого. В рядах участников, шествие которых в экзотических костюмах и с прекрасной музыкой продолжалось несколько часов, были такие персонажи, как Александр Македонский, Леонардо да Винчи, греческая поэтесса античных времен Сафо, писатель Оскар Уайльд и многие другие.

Этот парад стал самым крупным и красочным за всю историю своего существования. Сегодня в празднике принимают участие люди всех возрастов, профессий и положений, включая членов правительства и работников полиции. Оказалось, что и среди них есть немало людей такой ориентации. А «королями и королевами» этих праздников становятся звезды кино, спорта, искусства.

Сегодня Сидней — столица геев, если не всего мира, то как минимум Южного полушария. В этом он опередил Рио, а возможно, и Сан-Франциско. Геев здесь можно встретить повсюду — на знаменитых пляжах нудистов, в пабах, на улицах, и, что самое главное, их не вынуждают скрывать свою ориентацию, ибо подавляющая часть общества теперь относится к этому нормально, как к любому другому проявлению человеческой природы.

Если продолжать список «сиднейских рекордов», то географическое место, где расположен город, по праву считается одним из красивейших на планете, а сам Сидней неоднократно завоевывал звание «самого красивого города мира». Но это не классическая красота Рима или Парижа, это красота гармонии человека и природы, когда огромный пятимиллионный мегаполис, окруженный сотней бухт, океанских заливов и вершинами голубых гор, идеально вписан в эту природу, составляя с ней единое целое.

Мельбурн Великолепный

Garden state. Оплот консерватизма. Спортивная столица. Парад модниц. Вавилон

Мельбурн, столицу штата Виктория, называют самым удобным для жизни городом мира. И это не метафора, а титул, присвоенный ему Вашингтонским центром по проблемам населения Земли. На автомобилях, которые движутся по городу, вы можете увидеть таблички с надписями «garden state» — «штат-сад», потому что на каждого жителя этого цветущего мегаполиса приходится, как мы уже говорили, по 200 квадратных метров садов и парков!

Мельбурн. Набережная реки Ярры

Появление Канберры не остановило соперничества между двумя штатами и их столицами — Сиднеем и Мельбурном. Оно было, есть и, по-видимому, будет продолжаться. Так что, если вы окажетесь в одном из этих городов, то открыто не поддерживайте соперника: это может задеть вашего собеседника. Жители Мельбурна считают сиднейцев «джинсовыми парнями», простоватыми и несерьезными, умеющими лишь валяться на пляжах и веселиться. А сиднейцы, наоборот, считают Мельбурн оплотом консервативной Англии, а самих мельбурнцев — чопорными сухарями, банкирами и «галстучными» чиновниками.

Есть ли в этом хоть доля истины, судить не берусь, но если есть, то связана она, по-видимому, с историей зарождения этих городов, о чем мы уже говорили. Сидней зарождался как поселение каторжан, а Мельбурн — как поселение вольных иммигрантов, приплывших за лучшей долей[46].

Мельбурн, а с ним и штат Виктория были основаны в 1835 году, то есть через 47 лет после Сиднея, как сельскохозяйственное поселение двумя иммигрантами из Британии, купившими за гроши у аборигенов 243 тысячи акров земли в устье реки Ярра. Это было первое поселение свободных белых людей, возникшее в Австралии. И одними из первых законов, принятых здесь, были запрет на спиртное и на въезд сюда каторжан. Если начиналось все с горстки белых, то к 1837 году их насчитывалось уже пятьсот человек, а в 1847 году поселок получает статус города.

Когда в середине 1850-х в районе Мельбурна было найдено золото, сюда хлынули искатели удачи со всего мира. Уже к 1861 году Мельбурн становится самым богатым и самым крупным городом Австралии. А в эпоху правления в Англии королевы Виктории, в так называемую викторианскую эпоху, город получает титул «Мельбурн Великолепный» за элегантность и изысканность стиля. Он становится в один ряд с важнейшими городами мира.

С момента провозглашения Австралии федеративным государством 1 января 1901 года Мельбурн провозглашается ее столицей и остается ею до появления Канберры, хотя, если выражаться спортивным языком, в затылок ему в это время уже дышал Сидней.

Потеряв официальный статус столицы, Мельбурн тем не менее еще надолго остается культурным и образовательным центром страны[47]. Его еще называют «спортивной столицей» Австралии. Справедливость этого титула подтверждается хотя бы тем, что первые проведенные в Австралии в 1956 году Олимпийские игры проводились в Мельбурне. Здесь проходят знаменитые ежегодные скачки на «Кубок Мельбурна», в которых участвуют лучшие скакуны мира… и первые модницы, использующие этот праздник, чтобы показать себя. Здесь же проходит крупнейший в мире теннисный турнир Большого шлема — Australian Open, и знаменитые автогонки «Формула-1», не говоря уж о десятках других мировых спортивных мероприятий.

Общая численность населения сегодняшнего Мельбурна около четырех миллионов. Это интернациональный мегаполис, где проживает до двухсот национальностей. Треть жителей либо сами родились за границей, либо оттуда родом их родители. Здесь греков больше, чем в любом городе Греции, за исключением Афин и Салоников. Итальянцев — как в крупнейших городах Италии. Югославов — как в самом крупном городе Балкан. Немцы, французы, японцы, ливанцы, голландцы, датчане, корейцы, китайцы, вьетнамцы… Все это отражается в многообразии шумных рынков, ресторанов, уличных кафе, гастрономических магазинов и, конечно же, в архитектуре.

Потомки тех аборигенов, у которых первые британцы когда-то купили эту землю, тоже представлены в калейдоскопе города двадцатипятитысячным сообществом.

«На последнем берегу»

Последняя надежда. Судьбы людские. В дебрях Папуа. Голый паук. «Месяц в деревне». Балаклава и Севастополь. Гомер. Город до горизонта. Побег из тюрьмы

«На последнем берегу» — так назывался голливудский боевик середины 1950-х годов, рассказывавший о гибели мира от атомной войны. После нее осталась лишь земля на краю света — последнее прибежище выживших. Землей этой была Австралия.

Для многих из послевоенной иммиграции это была не такая уж и фантастика. Австралия действительно была для них «последним берегом». Об этих людях мы уже говорили и еще будем говорить.

Хотя в целом для Австралии русскоязычная иммиграция не очень многочисленна, в то же время она многогранна и многолика. Ее основу, как мы уже говорили, составляют русские, украинцы и евреи, разными путями и по разным причинам покинувшие Россию. Это потомки тех россиян, которые когда-то бежали от царизма — кто за революционную деятельность, кто от черносотенных еврейских погромов. Это потомки солдат и офицеров белых армий, которые когда-то осели в Китае, выброшенные туда событиями 1917 года, а затем уже бежавшие дальше от китайской революции. Это потомки «перемещенных лиц», вывезенных фашистами в Германию и не пожелавших возвращаться в сталинский Советский Союз. Это и потомки полицаев и предателей, воевавших на стороне немцев и скрывшихся здесь от возмездия. Это евреи, чудом спасшиеся из фашистских концлагерей и пережившие Холокост…

Тысячи историй, трагедий и ненаписанных романов. Вот одна из судеб, с которой автору довелось соприкоснуться.

Сигизмунд Дичбалис родился в Петрограде в семье русской медсестры и кадрового литовского офицера, защищавшего революцию. Окончил школу, затем училище. Тридцатые годы, сталинские чистки, гибель отца. Потом Вторая мировая война, на которую он уходит добровольцем. Окружение, плен. В плену его судьба пересекается с судьбой генерала Власова[48]. Знание немецкого языка спасает ему жизнь. Конец войны. Генерала Власова казнят, Сигизмунд бежит. Добирается до Австралии. Работа на заводах и в рудниках. Но и здесь неспокойно, советские власти могут потребовать его выдачи. Случайно знакомится с человеком, связанным с западногерманским телевидением, который предлагает ему взять псевдоним и быть их внештатным спецкором в почти дикой тогда еще Папуа−Новой Гвинее. С киноаппаратом в руках он уходит в дебри к папуасам, в места, куда в прямом смысле слова почти не ступала нога белого человека и где каннибализм был тогда еще нормой жизни. Там, на грани смертельного риска, он живет много лет, высылая оттуда свои репортажи…

Мы встретились с ним в середине 1990-х, на одной из ферм восточного побережья Австралии. За окном на лужайке паслись лошади, а пожилой человек с сильным акцентом рассказывал мне по-русски свою жизнь. Комната была уставлена странными деревянными идолами, а стены увешаны ритуальными масками. Глубокие трещины на них выдавали старину. Заметив мой заинтересованный взгляд, хозяин сказал: «Это все оттуда, из Папуа, все настоящее, древнее.

Британский музей предлагает мне за них большие деньги, но я не могу продать — это кусок моей жизни»[49].

Я не прокурор, чтобы оценивать его жизнь. Она сложна, как, впрочем, и любая другая жизнь. Такими судьбами полна Австралия. О некоторых из них мы еще расскажем.

Надгробные идолы из Папуа — Новой Гвинеи

Однако вернемся к теме иммиграции. Все же большинство ныне живущих русскоязычных австралийцев — это иммигранты последних десятилетий, так что судьбы их не столь драматичны, как вышеописанная. Хотя и среди них есть весьма любопытные персонажи. Как-то в парилке одного из городских бассейнов я остолбенел от удивления. В углу, на верхней полке под потолком, скрестив, как Будда, ноги и разбросив по сторонам длиннющие руки, сидел голый «паук», весь покрытый татуировкой. Голова его упиралась в потолок, узкие глазки бегали. Явно, что это был наш российский «пахан в законе» или «вне закона», скрывавшийся в Австралии, чтобы на родине его не «замочили в сортире». Внизу с тазом горячей воды орудовала обслуживающая его «шестерка». Меня они в упор не замечали и, естественно, не догадывались, что я могу понять их русский язык. Я таки и не мог его понять, ибо толковали они на тяжелой блатной «фене». До меня лишь дошел хриплый приказ босса «шестерке»: «Коль, хлобыстни, захолодало!»

Такого сорта иммигранты здесь тоже есть, но они временные…

Не могу с уверенностью сказать, где находится центр сегодняшней русскоязычной диаспоры — в Сиднее или в Мельбурне, — но, по статистике, Мельбурн — это город, где проживает подавляющее число живущих в Австралии русских евреев и не менее половины всех остальных русскоязычных граждан страны. В разных городах Австралии вы встретите такие знакомые для русского уха названия районов и улиц, как Одесса, Крым, Севастополь, Балаклава, Инкерман, Альма, где в основном и концентрируется русскоязычная диаспора.

Помню, я был удивлен, когда впервые на золотых приисках Балларата под Мельбурном увидел старый музейный плакат «Севастополь взят!». Мне пришлось поломать голову и воспользоваться подсказкой местного человека, чтобы понять, что плакат этот относится к Крымской войне позапрошлого века[50]. Ну а то, что Балаклава («рыбье гнездо»), Инкерман («пещерный город»), Альма (имя реки) — это турецкие названия районов Севастополя — жемчужины Крыма, воспетые еще Гомером, Пушкиным, Куприным, — это мало кто знает не только среди австралийских русских, но и в самой России.

В гавань прекрасную там мы вошли. Ее окружают

Скалы крутые с обеих сторон непрерывной стеною.

Около входа высоко вздымаются друг против друга

Два выбегающих мыса, и узок вход в эту гавань.

«Одиссея». Песнь десятая

Так Гомер описал Балаклаву. И неудивительно, что о ней мало известно даже в России, поскольку в советское время эти районы были закрытыми военными зонами, где находился, в частности, сверхсекретный подземный завод подводных лодок, способный выдержать чуть ли не ядерный удар. А сегодня это райское место облюбовано «новыми русскими» — владельцами многомиллионных яхт — для гламурного времяпрепровождения подальше от людских глаз.

Все эти крымские названия появились в Австралии именно как символика той далекой войны, которая для того времени была почти мировой.

То, что мы — российско-советские люди — в подавляющем большинстве своем народ «особый», доказывать, по-видимому, не надо. Мы можем отличаться друг от друга религией, национальностью и даже цветом крови, если бы такое существовало, но только не ментальностью. Советизм из нас улетучивается медленно и только с поколениями, а это требует времени.

В той почти вековой советской жизни мы привыкли иметь в противниках свое же государство. Оно боролось с нами — мы с ним, оно обманывало нас — мы его. Все это привило нам множество специфических качеств: мы любим брать — но не отдавать, требовать — но не помогать, критиковать — но не хвалить. И конечно же, любим то, что выражается емким словом «халява».

Это вошло чуть ли не в генетический код, который мы гордо несем с собой по миру. Поэтому, когда меня спрашивают, чем отличаются русскоязычные иммигранты Австралии, Соединенных Штатов, Канады, Израиля или Германии, твердо отвечаю — ничем. Хотя слышал и другие мнения, которые, кстати, подтверждают основное правило.

Вспоминаю случайно подслушанный разговор двух наших соотечественников в Мельбурне в районе Балаклавы. Один, постарше, давно, по-видимому, живущий в этой стране, а другой недавно прибывший. Молодой радовался, что Австралия дала ему хорошее денежное пособие. «Ну и что, — скептически заметил старожил, — для этого они нас сюда и позвали, чтобы мы хорошо кушали!»

Думаю, что такое под силу лишь талантливому юмористу.

Еще в советское время в Австралию как-то приехал на гастроли московский «Театр на Таганке» и привез пьесу Тургенева «Месяц в деревне». Актеры потом каламбурили, что провели «месяц в деревне», подразумевая Австралию.

И действительно, когда летишь над Сиднеем или Мельбурном, то под тобой на огромном пространстве, до самого горизонта, простирается море одно-двухэтажных домов, парков, садов, и лишь где-то в середине этого моря в небо вдруг взлетают пятидесяти-семидесятиэтажные небоскребы — деловой центр города.

До самого горизонта — это не метафора. Достаточно сказать, что Сидней имеет 32 тысячи улиц, а Мельбурн, который по населению примерно в три раза меньше Москвы, во столько же раз больше ее по площади. Это действительно море небольших домов до самого горизонта, поэтому от российских туристов можно иногда услышать, что Австралия — это большая деревня.

Пожалуй, верно, если исходить из того, что мир вообще большая деревня. Но в этой всемирной деревне есть хутора с будущим, а есть отживающие свой век.

Австралиец терпеть не может жить в многоэтажных домах, для него это муравейник, символ нищеты. Независимо от происхождения, в этом вопросе у него психология англосакса: «Мой дом — моя крепость», и свою крепость он хочет иметь. Поэтому, если вы встретите в Австралии жилую многоэтажку, то можете быть уверены, что это «государственное жилье» для малоимущих[51].

Вообще, надо сказать, что информация об Австралии в России не далеко ушла со времен Миклухо-Маклая. Как-то я прочитал в одной из московских газет, что стоимость дома в центре Мельбурна равна примерно стоимости комнаты в московской коммуналке. А вот услышанный мною разговор двух девиц в московском офисе Аэрофлота. Одна объясняла другой, что в Австралии не хватает женщин, поэтому визы туда дают мгновенно. А если захочешь остаться, то получаешь в собственность дом и сто тысяч долларов подъемных… А в Новой Зеландии еще больше… Таких перлов можно привести много.

Но вообще-то, если серьезно говорить о российских женщинах в Австралии, то сегодня это весьма значительная категория, которая даже создала свою ассоциацию «русских женщин».

Чаще всего эта эмиграция происходит через замужество — брачные агентства. В распространившемся представлении австралийских мужчин русская жена работяща, послушна, нетребовательна и, в отличие от чересчур эмансипированной австралийки, малозатратна — проще говоря, хорошая домохозяйка. Заключив брак с австралийцем, она приезжает в страну. И тут начинаются сюрпризы для обеих сторон. Ну, во-первых, как мы с вами знаем, она не такая уж послушная и малозатратная. Во-вторых, брак с ее стороны нередко заключается не по любви, а по расчету, но без достаточного знания австралийских иммиграционных и брачных законов. Поэтому, приехав, она с удивлением узнает, что первые два года не может развестись со своим супругом, иначе будет тут же депортирована обратно на родину. Так что, если хочется развестись, то надо или терпеть два года, или возвращаться домой.

А терпеть иногда приходится, так как ее австралийская половина чувствует себя спасителем несчастной женщины, вытащившим ее из кромешного ада. Такое взаимное недопонимание чаще всего и приводит к конфликтам. Не говоря уж о том, что если мужчина не смог найти спутницу у себя в стране, то, скорее всего, с ним что-то не так: характер, здоровье, недостаточная контактность с окружающим миром… Естественно, что это тоже не способствует крепости семьи. И вообще, в межнациональных браках далеких по своим культурам людей заложено много подводных камней.

Это вовсе не значит, что в смешанных браках не бывает крепких счастливых семей. Конечно же, они есть, и немало, но, по статистике австралийского министерства иммиграции, среди других иностранных жен русские женщины лидируют по проценту разводов.

Встречаются среди российских женщин и весьма «крутые». Об одной из таких вы, возможно, слышали, ибо ее история обошла мировую прессу. 1993 год. Тихая библиотекарша из московской Ленинки эмигрирует с мужем-программистом в Австралию. Поселяются они в Сиднее. Взаимоотношения в семье складываются не лучшим образом. Спустя пару лет сорокалетняя дама заводит себе любовника из местных, который представляется ей писателем и журналистом «с криминальным прошлым». Любовь, как известно, не имеет границ, и вскоре она уходит к нему. «Прошлое» оказывается не прошлым, а настоящим, и возлюбленный опять в тюрьме. Как в лучших голливудских боевиках, тихая российская дама нанимает туристский вертолет, приставляет к голове пилота пистолет и заставляет его сесть на прогулочный дворик сиднейской тюрьмы. Остальное занимает секунды. Гуляющий в это время по дворику любовник прыгает в вертолет, и машина взлетает. Счастливая любовь продолжается целый месяц. Продолжается она и по сей день, но уже в отдельных камерах той же тюрьмы.

Как коренные австралийцы любят своего легендарного разбойника Нэда Келли, считая его Робин Гудом, так их русскоязычные сограждане, особенно женщины, полюбили свою «крутую» землячку — Люси Дудко. Ведь толкнула ее на это любовь и… скучная семейная жизнь.

Если есть на земле рай…

…то он точно находится на Восточном побережье Австралии, где-то в районе Большого Барьерного Рифа — «восьмого чуда света», как его называют, или самого грандиозного сооружения на Земле, построенного живыми организмами. С ним не могут сравниться ни Великая китайская стена, ни прочие чудеса, созданные руками человека, разве что Вавилонская башня.

Меня могут упрекнуть в чрезмерной симпатии к Австралии, но что поделаешь, если целых два «чуда света» находятся на территории этой Богом не забытой страны. Почти на две тысячи триста километров от Папуа — Новой Гвинеи до тропика Козерога вдоль восточного берега Австралии протянулась гряда из трех тысяч рифов и тысячи островов, составляющих это удивительное и прекраснейшее творение природы — единый живой организм. По протяженности он равен расстоянию от Мурманска до Одессы, а по площади — всей Германии.

Создали это исполинское сооружение крохотные организмы — коралловые полипы. Они живут огромными колониями, каждая из которых развилась из одного полипа, претерпевшего бессчетное число делений. Первые коралловые рифы возникли миллионы лет назад, но их рост продолжается и сегодня, со скоростью пяти сантиметров в год.

Одних только видов кораллов здесь насчитывается более четырехсот, но они составляют лишь десятую часть населения этого рая. Кроме них тут живут тысячи других организмов — от микроскопических моллюсков до двухметровых исполинских раковин, гигантских крабов, морских звезд… А главным украшением, конечно же, являются причудливые по краскам и строению рыбы с не менее причудливыми названиями: скалозуб, рыба-клоун, рыба-попугай, морская собачка, еж-рыба, кардинал и даже рыба-муха.

По ночам сюда приплывают огромные морские черепахи, чтобы отложить на пляже яйца. Они засыпают кладку песком и уходят обратно в океан. Появившемуся потомству приходится самому добираться до воды, и тут на пути их подстерегают тысячи птиц. Пикируя, они хватают черепашек, и лишь немногим из них удается добраться до спасительных глубин океана.

Кроме того, в водах, омывающих рифы, резвятся киты, дельфины и пасется древний дюгонь — морская корова.

Начало исследованию этого удивительного барьера положил, как мы знаем, капитан Кук. Его парусник стал первым кораблем, прошедшим между рифами Большого Барьера. Надо было быть гением мореходного искусства, чтобы без карт и современной навигационной аппаратуры пройти тысячи километров по сложнейшему фарватеру, изобилующему подводными скалами.

За прошедшие с того времени века здесь пошли ко дну сотни судов. Географические названия этих мест говорят сами за себя: мыс Беды, Мучительная бухта, острова Надежды…

К сожалению, коралловые рифы так же ранимы, как и любой живой организм. Огромная, достигающая полуметра в диаметре морская звезда по имени «терновый венец» оказалась страшным врагом полипов. Присасываясь к коралловому домику, она выпускает пищеварительный сок и переваривает полипы, оставляя за собой мертвую зону. За год одна звезда может уничтожить жизнь на шести квадратных метрах рифа.

Но не только морская звезда опасна для рифов. Ученые говорят, что из-за жизнедеятельности человека повышается кислотность вод Мирового океана. Все это убивает коралловые рифы, и они могут исчезнуть уже к 2100 году. Иначе говоря, наши дети могут стать последними, кто увидит эту красоту.

Оззи смеются

Ну, во-первых, надо пояснить, кто такие оззи. Оззи — это то же, что янки у американцев или хохлы у украинцев. Оззи — это коренной среднестатистический австралиец, как он сам себя называет. Про оззи сложено сотни легенд, приколов и шуток.

Вот как описывает оззи наш наблюдательный земляк из Сиднея Максим Ушаков.

«Объектом нескончаемых приколов является среднестатистический австралиец… Это совершенно потрясающее существо, полностью отрешенное от всех проблем, связанных с глобализацией мировой экономики и тотальным потеплением климата на земле; ему абсолютно неведомы чеченский синдром, война в заливе или какая-нибудь угроза террористической атаки… Для него религией являются футбол и скачки. Он живет расслабленной жизнью, двигаясь по замкнутому кругу: дом — работа — барбекю — пиво — паб — работа — дом. Он полностью доволен своей жизнью, своим домом, машиной, семьей, и все проблемы, которые лично его не касаются, ему до фонаря. Плевать ему на выборы в Афганистане, на окончание сезона дождей на Суматре, и даже собственное правительство его мало волнует. Оззи настолько расслаблен беззаботной жизнью, что его трудно чем-либо удивить. Наверное, только если бы хмельной кенгуру… орал бы день и ночь на всю округу… то это сподвигло бы его стукнуть в полицию. Большего безобразия он просто не в состоянии себе представить…»

Оззи полон противоречий. Он считает, что лучшее место на свете — это австралийский буш, поэтому покупает себе внедорожник с четырьмя ведущими, чтобы колесить по дебрям страны, но лишь семь процентов этих машин хоть когда-нибудь покидают асфальт города.

Австралийцы любят шутку

Если вы попадете на какое-нибудь официальное торжество, где надо петь гимн Австралии, то обратите внимание, что первую минуту зал будет не петь, а мычать — издавая невнятные звуки. Это оззи вспоминают, что надо петь, ибо мало кто из них помнит гимн, а многие вообще путают его с веселой и любимой песенкой — «Вальсирующая Матильда».

Как известно, самая капризная погода в мире — в Мельбурне. Как говорят оззи, в один день тут могут смениться все времена года. Но если вы пожалуетесь ему на мельбурнскую погоду, то он ответит, чтобы вы не волновались, она обязательно изменится.

Оззи с удовольствием купается в лучах славы первопроходцев прошлых веков и с романтической тоской говорит об их сложностях и лишениях. Но предпочитает жить в городе и бороться лишь с падающей с деревьев листвой в домашнем бассейне.

Оззи любит парламентариев, которые умеют извиняться. Например, один член парламента сказал, что у другого нет даже ослиных мозгов. Спикер парламента заставил нахамившего извиниться, и тот признал ошибку, заявив, что ослиные мозги у его коллеги есть. Такие дебаты оззи любит.

Оззи

Оззи не лишен чувства юмора и умеет подшучивать, особенно над «киви» (новозеландцами). Например, подтрунивая над их любовью к овцам, оззи говорят: «Почему новозеландцы женятся на новозеландках? — Потому что овцы не умеют готовить».

Оззи любит рекламу типа «Покупайте мясной пирог Билла! Лучший в городе! Пятьдесят миллионов мух ошибиться не могут!».

Оззи считает, что самый лучший пивной магазин тот, в который можно въехать прямо на машине и где бутылку тебе подадут в окно авто, особенно если ты уже не в состоянии выйти из него…

Если англичанин подколет оззи, что тот, мол, потомок ссыльных бандитов, то оззи тут же ответит: это потому, что их прислали сюда из бандитской страны. Прислали бы из более приличной страны, все было бы по-другому…

«Пивной живот» — предмет гордости оззи. Существуют даже соревнования по животам, в которых участвуют и члены правительства, с трудом взбирающиеся на помост победителя…

Оззи умеет смеяться над собой и согласен с теми, кто говорит, что в маленькой европейской баночке йогурта культуры больше, чем во всей Австралии. И все потому, что Австралия отрезана от европейской культуры огромным расстоянием. Оззи согласен с этим, но считает, что это не бог весть какая потеря.

После выхода на экраны известной австралийской комедии «Крокодил Данди» журнал Time провел опрос в разных странах, и оказалось, что восемь миллионов американцев хотели бы переехать жить в Австралию. Такое же желание изъявили двадцать процентов немцев и до сорока процентов опрошенных британцев. Все они мечтают стать такими же веселыми и беззаботными шутниками, как оззи![52]

Эпилог

Приступая к последней главе, я задумался: что еще хотел бы знать мой читатель об Австралии? О том, как живут иммигранты в этой стране, что они о ней думают? Как они к ней приспосабливались? Какие подводные рифы и мели их подстерегали? Как бы жил он сам, оказавшись на их месте? И вообще — есть ли рай на земле?

К сожалению, рая нет на земле, а вот ад есть. И мы — люди — большие мастера создавать его. Вся история XX века говорит об этом.

Судьба, и особенно иммигрантская судьба, складывается из сложнейшего комплекса эмоций, поступков, случайностей, которые не поддаются простому анализу. Чем примитивнее живой организм, тем легче ему приспособиться к окружающей среде. И все же, слава богу, что далеко не все из нас удовлетворяются только хлебом и зрелищами. В судьбе есть нечто неуловимое, связанное с полетом души. Именно поэтому чем тоньше психика индивидуума, чем глубже он внедрен в свою культуру — понимает ее и дорожит ею, — тем сложнее он приспосабливается к чужой культуре и тем тяжелее для него иммиграция.

Помню, когда я только приехал в Австралию, мой друг и покровитель, о котором уже не раз упоминалось на этих страницах, хлопнув меня по плечу, сказал: «Киносценарий ты напишешь — не в этом проблема, а вот иди-ка ты сначала в университет, подучи английский… стань австралийцем!..»

И я пошел. За партами сидели люди разных возрастов, национальностей и уровней образования. Справа от меня сидел веселый парень-таксист из Ташкента, а слева грек, профессор философии Афинского университета.

Таксист любил помечтать. Его мечтой было купить «форд», вернуться с ним в Узбекистан и с шиком проехать по центру Ташкента, чтобы другие таксисты ахнули от зависти. Через месяца полтора парень уже неплохо жонглировал сотней английских слов, которых было достаточно для общения с пассажирами, и счастливым покинул курсы — пошел «делать деньги».

Грек же, наоборот, был мрачен. Ему тяжело давалось обучение. Его профессорский язык, на котором он общался со своими афинскими студентами, был языком Аристотеля, Плутарха, Сенеки… На более простом он не умел разговаривать, а главное — думать, это был не его уровень мышления. А заговорить по-английски на его языковом уровне было несравнимо труднее, чем на уровне моего соседа справа. Каждое утро, почти плача, грек пытался объяснить мне, насколько примитивен и нелогичен английский язык, насколько он далек от высокой философии.

Кончилось тем, что, отчаявшись, профессор уехал обратно в Афины. Я встретил его там через несколько лет — веселым и счастливым. Своего сокурсника-таксиста я тоже неоднократно встречал в Мельбурне, тоже веселым и тоже счастливым. О Ташкенте он больше не вспоминал. Ему и здесь было хорошо. Как говорится, каждому свое…

На нашем английском курсе было немало студентов из СССР, особенно молодых дам. Тут, в лоне свободы, их советское воспитание распускалось пышным «патриотическим» цветом. Основной их заботой на переменах был вопрос — шпион он или не шпион? Кто его подослал — КГБ или ГРУ? Кто он по званию? За кем следит? Как это он с советским паспортом живет здесь в Австралии?

Само собой разумеется, что речь шла обо мне…

Тогда еще не успело выветриться из памяти австралийской секретной службы шпионское «дело Петрова», так что сотрудники этой службы были начеку. Они приходили «поговорить» со мной, осведомлялись о моих делах и планах, потом, поняв, откуда пришел к ним «сигнал», вежливо извинялись и дружески прощались.

Шло время. Очень хотелось вернуться в свою профессию — снимать кино. Тем более что телевидение предложило мне сделать документальную серию кинопутешествий по островным государствам Океании.

Но как попасть туда? Получить визы этих государств на мой советский паспорт было почти нереально, для этого потребовались бы многие месяцы, а телевидение не терпит таких сроков. И тогда мой друг и покровитель предложил выход из положения.

— Попроси австралийское гражданство, — посоветовал он. — Я помогу ускорить получение паспорта. И живи как человек…

— Да ты что?! — испугался я. — После этого мне уж точно никогда в Москву не вернуться… не увидеть родных и друзей…

— Ерунда, кто там, в Москве, узнает об этом паспорте?!. — заключил мой друг и шутливо добавил: — Закончишь съемки и выбросишь его в корзину.

Закончив съемки, я не выбросил его и остался австралийцем…

Но все это, конечно же, только курьезы. Основные проблемы иммиграции лежат в другой плоскости.

«Первое впечатление от города, в который мы приехали двадцать пять лет назад, — рассказывает иммигрантка из Турции, — было странным. Всё чисто, красиво, но улицы пустынны… К этому мы в Турции не привыкли… Я работала день и ночь — шила, а муж устроился на фабрику. А чтобы еще подзаработать, он нанялся также и уборщиком в отель. Ему приходилось вставать в 3 часа утра, идти в отель, затем начиналась работа на фабрике… Вскоре он впал в тяжелейшую депрессию…

Что касается детей, то старшая дочь ненавидела новую страну, она была подавлена так, что два года болела, и врачи не могли понять, в чем дело. Единственной их рекомендацией было вернуться обратно в Турцию.

Сейчас у нас все хорошо. Мы в достатке, имеем собственный дом, свой бизнес, дети давно уже взрослые, закончили университеты, внуки учатся… У всех у них нет проблем с английским языком, они австралийцы, а у нас с мужем все еще эти проблемы есть… Вообще, если честно признаться, то от иммиграции я ожидала чего-то большего… Это очень тяжело — иметь отношение сразу к двум странам. Ты должен понять, к какой из них ты принадлежишь, иначе ты исчезаешь как личность…»

— Это очень мирная и спокойная страна, — говорит другой иммигрант, — но у меня в душе нет мира. Когда я покидал Гватемалу, я чувствовал, будто оставляю часть себя на этой земле. Мое тело живет в Австралии, а душа — на родине.

А вот мнение россиянина, инженера-строителя, приехавшего в Австралию несколько лет назад:

— Русские в Австралии никогда не голодали, но и счастливы по-настоящему тоже не были. Жизнь тут благополучная, сытая, размеренная, но скучная…[53]

Обратите внимание, что все эти люди — из разных стран, разных интеллектов, культур и жизненных позиций — жалуются примерно на одно и то же. Они жалуются не на внешние факторы, в которых могли бы быть повинны страна, режим, система, климат, экономическое положение, а на факторы психологические, заложенные внутри нас.

В более или менее резкой форме эта «пересадочная болезнь» затрагивает почти всех иммигрантов первого поколения. Одни приживаются быстрее, становясь полноценными гражданами, другие медленнее, а третьи вообще не приживаются, оставаясь на всю жизнь иммигрантами, или покидают страну.

Естественно, что первыми к новой культуре, языку и вообще окружающему миру приспосабливаются дети. И тут начинается извечный конфликт «отцов и детей», но в удесятеренном накале, так как в нем проявляется не только конфликт поколений, но и конфликт культур, зачастую совершенно противоположных, что нередко приводит к тяжелейшему отчуждению между близкими людьми.

Меня иногда спрашивают: а есть ли вообще формула иммигрантского успеха, формула счастья? Ну, по поводу счастья — это вопрос не ко мне, а к Богу. А что касается формулы иммигрантского успеха, то я бы ответил так, хотя знаю, что некоторые с этим не согласятся.

Успех или неуспех заложен внутри нас, в нашем характере, в нашем понимании смысла жизни. Языковой или культурный барьер можно преодолеть, значительно труднее победить самого себя. Если человек приезжает не завоевывать мир, а просто жить и радоваться жизни, понимая ее высшую самоценность, если у него хватит сил перешагнуть через свои амбиции и начать все с нуля, понимая, что жизнь дала ему еще одну попытку, где шансы успеха и неуспеха равны, если он научится воспринимать неудачи без трагедии и, перешагнув через них, идти дальше — его почти наверняка ждет успех.

Если же человек нацелен только на победу и в зависимости от нее оценивает свою жизнь, если он не может освободиться от груза прежних заслуг и каждую неудачу воспринимает как катастрофу, если у него нет трезвого взгляда на самого себя — его, скорее всего, ждет разочарование.

Потребовались годы, чтобы до меня дошла простая истина: человек может рассчитывать на успех лишь в том случае, если в его сознании будет заложен вариант неуспеха тоже. Как писал Пастернак: «Но пораженья от победы ты сам не должен отличать». Все это простые истины, но как долго они иногда доходят до нас. Советская система воспитывала неплохих футболистов и хоккеистов, но все мы были очень плохими спортсменами на гаревой дорожке жизни.

Как-то, еще в 1980-е годы, в Нью-Йорке, в застольной беседе с замечательным русским скульптором и, не побоюсь сказать, философом Эрнстом Неизвестным мы затронули эту тему. Я спросил его: «Ты доволен эмиграцией, доволен своей жизнью в Нью-Йорке? Ты достиг того, к чему стремился?» Он долго молчал, потом ответил: «Понимаешь, я родился на европейском континенте, в родительском доме на пятом этаже. Прожил там полвека и за это время, силой труда или таланта, с пятого этажа докарабкался до десятого… Потом я спустился вниз, переплыл океан и оказался на новом, малоизвестном мне континенте, где поселился на первом этаже… Мне бы здесь за оставшуюся часть жизни хотя бы до пятого этажа — на котором я родился — добраться, не говоря уж о десятом…»

Конечно, это всего лишь аллегория, но в ней много истины, связанной с эмиграцией. Недаром замечательный человек и ученый, друг Сахарова, Солженицына, Бродского — профессор искусств Ефим Эткинд, высланный из России советской властью за свободомыслие, писал, что надо спасаться не эмиграцией, а борьбой за переустройство своей страны. Надо обретать счастье вместе с ней.

Так все же что такое Австралия? «Деревня», как иногда ее называют, или будущая владычица Азии, как предрекал ей почти два века назад Дарвин?

Думаю, что и то и другое тут переплетаются воедино. Согласен, что по сегодняшней интеллектуальной шкале ценностей Австралия значительно уступает многим развитым странам мира. Но будет ли эта шкала такой же в конце XXI века? И не изменится ли к этому времени система ценностей?!

Не думаю также, что в обозримом будущем оправдается прогноз Дарвина и Австралия станет владычицей Азии. И не только потому, что рядом лежат такие страны с древнейшими культурами, как Китай и Индия. XXI век, не говоря уж о последующих веках, будет не временем завоевания древними культурами новых территорий, а временем формирования новой мировой культуры, объединяющей человечество. И, как мы видим, этот процесс уже идет.

Австралия во многом напоминает Америку — и своей историей, и своим колоритом. Когда Колумб открыл Америку, туда потянулся европейский люд, в массе своей нищий, но отчаянный, работящий, жаждущий экономического благополучия. Тот образ скрипящей телеги со скарбом, вошедший в историю как «завоевание Дикого Запада», стал символом Америки. Так возникла американская культура труда, переросшая в культуру жизни, сформировавшую американский характер. Те, кто считает, что американцы жадные, что они думают и говорят только о деньгах, глубоко ошибаются в характере этой нации. Создать всего за несколько веков цветущую мировую державу первой величины на земле диких прерий — для этого надо было иметь не только мозги, но и огромное трудолюбие, а главное — твердый характер и ясную цель.

Австралия идет примерно тем же путем. Не надо забывать, что каторжные поселения или золотая лихорадка — это всего лишь эпизоды из двух веков жизни страны. А остальное — это упорство и воля первопроходца, труд фермера.

В отличие от Америки большая масса людей, нашедшая здесь «землю обетованную», приехала сюда после страшных мировых катаклизмов — войн, газовых камер, геноцида — обездоленная, зачастую находившаяся на краю гибели. Они целовали эту землю и искали здесь не наживы, а защиты и спокойствия. Это в большой степени формировало австралийский характер, характер нации.

А ведь многонациональная страна с таким характером — это лучшее поле, на котором может прорастать новая общемировая культура. Не говоря уж о том, что здесь, как нигде, сошлись культуры тысячелетий — от палеолита до наших дней. И когда видишь древнего человека с мобильным телефоном, то понимаешь, что на твоих глазах зарождается новая цивилизация. А если к этому еще прибавить огромные пустующие территории страны плюс современные технологии, то можно не сомневаться, что это страна с большим будущим.

Я хотел бы закончить эту главу словами нашего соотечественника Максима Ушакова, которого я уже цитировал. «…Все двадцатимиллионное население Австралии можно охарактеризовать как довольно спокойную и самодостаточную нацию, знающую себе цену, но не распираемую сознанием собственной значимости. Когда идешь по улице и просто всматриваешься в прохожих, то видишь нормальные, без вычурности, улыбающиеся, без тени агрессии лица австралийцев. Уже через неделю после моего прибытия в Австралию я забыл об озлобленных, искаженных социальными катаклизмами лицах…»

Мельбурн — Москва 2003–2010

Записки кинодокументалиста

Ниже хочу предложить вниманию читателя несколько очерков, которые дополнят рассказ о современной Австралии. Очерки были написаны мною во время киноэкспедиций по этой стране и публиковались в различных периодических изданиях.

Континент, где верят в удачу…

Если справедлива мысль о связи климата и географии страны с характером ее народа, то австралийцы стали сплоченной нацией, учась выживать сообща.

Ночь была классическая — черная, без луны, с тяжелым тропическим ливнем. Я ехал, всматриваясь в лесную дорогу. Свет фар выхватил силуэт человека на обочине. Он шел промокший до нитки, не оглядываясь. Странно, подумал я, в такую ночь один в лесу. Пока размышлял, машина проскочила мимо. На душе стало неуютно, будто совершил неприличный поступок. Развернувшись, поехал обратно. Человек оказался фермером. Его машина сломалась, и он шел к себе на ферму, расположенную километрах в двадцати. «Почему вы не подняли руку?» — спросил я, когда он сел в машину. «А что — так не ясно? — мрачно ответил он. — Вы первый, кто остановился, хотя до вас прошло машины три. Что делается с людьми?!»

Это было не совсем справедливо. За годы жизни в Австралии я не припомню случая, чтобы австралиец не остановился при виде человека на пустынной дороге. Если вы возитесь с мотором, кто-нибудь обязательно притормозит и спросит, не нужна ли помощь. Характер народа формировался в нелегких условиях. Всего двести лет назад людей под конвоем высадили на пустынный берег на краю земли и сказали — живите. Без взаимной помощи выжить было невозможно. Это вошло в генетический код, в культуру народа.

Мы подъехали к ферме, и я начал прощаться. «Куда вы поедете в такую ночь? — остановил меня мой новый знакомый. — Заходите». Дом был большой, просторный, двухэтажный — комнат на десять. Домочадцы уже спали. Пока хозяин ставил на стол еду и пиво, я рассматривал холл. Огромный камин, на нем несколько книг по сельскому хозяйству и сотня старомодных долгоиграющих пластинок. В основном классика: Бах, Бетховен, Чайковский. Такие наборы я видел во многих фермерских домах — книг мало, а музыки много. Австралийцы старшего поколения любят классику. Усядутся вечером, после ужина, возле камина и слушают всей семьей.

Австралийский поссум большой любитель жить на чердаке фермерского дома и заглядывать по ночам в окна

Мы разговорились. Хозяин оказался коренным австралийцем, потомком первых ссыльных. «За что ваш предок попал сюда?» — поинтересовался я. «Кажется, кого-то ограбил. Кто теперь разберет?!»

Выспаться не удалось. Проснулся я от чьих-то шагов — это живущий по соседству поссум ходил по железной крыше. А потом взошло солнце, и начали дико орать попугаи, радуясь изменению погоды. Я вышел из дома. От ночного ливня ни следа. Носятся тучи белых какаду, и лениво крутится ветряк, давая электричество. По австралийским понятиям ферма небольшая, гектаров четыреста и пять тысяч овец. Обслуживают два человека — он и жена. Дети уехали учиться в Аделаиду. Если для южных районов, где осадков много и трава сочная, четыреста гектаров — это средняя овцеводческая ферма, то для центральных районов, где климат полупустынный, трава жиденькая, выжженная, на годовой прокорм одной овцы требуется уже до десяти гектаров. Отсюда и размеры ферм в сто тысяч гектаров и больше, а то и по десять-пятнадцать тысяч квадратных миль. От ворот такой фермы до дверей фермерского дома часа два на машине. На такой территории спокойно может уместиться небольшое европейское государство!

В гости друг к другу попить пивка фермеры летают на собственных самолетиках, которые стоят тут же, возле дома. Врач, если потребуется, тоже прилетит. Зато учительница общается с учениками за сотни миль при помощи радиотелефона и телеэкрана. Каждое утро на далеких фермах раздается голос: «Здравствуйте, дети! Все собрались? Джон, почему тебя вчера не было?..» И начинается урок.

Если жажда и усталость застали вас возле далекой фермы — смело заходите, замков нет. Нет никого дома — откройте холодильник, возьмите чего-нибудь холодненького и отдыхайте. Вернувшиеся хозяева будут вам рады — таковы неписаные законы этих мест.

Фермы — основа Австралии. При двадцати миллионах населения, девяносто процентов которого живет в городах, на ее пастбищах пасется свыше двухсот миллионов голов скота. Каждый коренной австралиец связан родословной с фермой, а то и не порывал с ней. Кинопродюсер, с которым я работаю, имеет тридцать тысяч овец, и два-три месяца в году, облачаясь в джинсы, он обязательно отдает ферме. А потом опять переходит на манишку с бабочкой.

Понятие «город» в Австралии весьма условное. В миллионных мегаполисах Сиднее и Мельбурне живет чуть ли не половина населения страны, а на обязательно установленных при въезде в любой городок табличках вы можете прочесть: «Население 120 человек», а то и двадцать-тридцать. И это тоже город со всеми положенными атрибутами — мэрией, полицией, банком, супермаркетом, бензоколонкой, пабом. Полное ощущение, что ты в декорациях старого голливудского фильма.

Больших городов в стране меньше десятка. Это смесь традиционной английской и новой американской архитектуры. В центре фешенебельные небоскребы — банки, фирмы, магазины, правительственные учреждения, а дальше, до самого горизонта, море одно-двухэтажных домиков и парков, по которым без опаски бегают полудикие зверюшки. Они не боятся людей и берут корм из рук. По зелени, чистоте и вообще по удобству жизни австралийские города занимают ведущие места в мире.

Днем деловой центр кишит народом, как Лондон или Париж, а вечером — тишина, жизнь перемещается в «сабобы» — районы, заполненные ресторанчиками, барами, пиццериями. Здесь вы услышите речь со всего мира, попробуете любую кухню.

Под крылом самолета безжизненные пространства Центральной Австралии — «мертвое сердце континента»…

В Лунной долине

Красная пустыня — здесь встречаются австралийский буш и горячие пески…

Эти сооружения, достигающие 8 метров, построены термитами. Целые их города-государства запрятаны в этих башнях

Великая океанская дорога — тысячемильная трасса вдоль южного побережья Австралии. Ее еще называют Дорогой двенадцати апостолов. Свое название она получила от 12 скал, выступающих из глубин океана

Первый выпуск колледжа для взрослых аборигенов. Центральная Австралия, 2006 г.

Загадочная гора Улуру в самом центре континента — священный камень аборигенов, на котором, по преданию, они спустились с неба на землю

Каждая эпоха имеет своего Микеланджело — наскальный рисунок, выполненный древним художником в «рентгеновском» стиле

Белый какаду — шумная сильная птица, способная клювом перекусить даже проволоку. Живет до 80 лет и легко привязывается к человеку

Сидней. Вид с бухты

«Надутые паруса» Сиднейской оперы — седьмое чудо света. Многие архитекторы считают его красивейшим зданием последнего тысячелетия

Знаменитый сегодня на весь мир праздник геев и лесбиянок — Mardi Gras, который проводится ежегодно в Сиднее в конце февраля

Мельбурн. Вид с залива

…свидание…

…у веселого гуляки…

На диком пляже…

Осень в городе…

Австралия — страна бесконечных дорог. Ее невозможно представить без мчащихся гигантских автопоездов, доставляющих грузы в самые глухие уголки континента

Отдых у придорожной таверны…

Столица золотой лихорадки — городок Балларат. Сейчас это город-музей, сохранивший все атрибуты прошлого.

Но и сегодня туристы жаждут испытать счастье — намыть золото

Наш земляк из Прибалтики по прозвищу Гарри-Крокодил в своем подземном обиталище, прозванном соседями «гнездом крокодила». В молодости он был охотником на этих чудовищ и стал одним из прототипов героя знаменитого австралийского фильма «Крокодил Данди»

Тропический городок Дарвин на берегу Индийского океана

Кто же он такой — австралиец? Два века жизни на краю земли сформировали особый характер. Австралиец сдержан и внешне холоден. На вопрос: «Как дела?» обязательно ответит: «О’кей! Все отлично!», даже если вчера попал в автомобильную катастрофу. Его проблемы — это его проблемы. Но его пуританская сдержанность только внешняя. Он даже немного сентиментален. Обидеть животное — страшный грех. Служба по отлову бездомных животных создана не для того, чтобы отправлять их на живодерню, а чтобы ухаживать и кормить. Когда какие-то корейские мальчишки зажарили и съели бродячую собаку, поднялась настоящая буря. Телевидению пришлось долго успокаивать граждан, поясняя, что собака мало чем отличается от коровы, просто у каждой нации своя кухня и свои традиции.

Австралиец никогда не лезет к вам в душу, но всегда придет на помощь, если вы в ней нуждаетесь. Он умеет слушать и уважает чужое мнение, если даже с ним не согласен. На ваши извинения за плохой английский он ответит шуткой: «Мой русский значительно хуже». Встретившись на улице глазами с незнакомым человеком, вы всегда получите в ответ улыбку или кивок. Австралийца нельзя вывести из себя криком или руганью, этим вы только уроните себя в его глазах. Его может задеть только ирония.

Новый год, в отличие от Рождества, не является здесь семейным праздником. В эту ночь вся страна выходит на улицы, и австралийцы «выпускают пар» — кричат, пьют, ездят на крышах гудящих автомобилей, демонстративно нарушая законы. Полиция смотрит на это снисходительно: национальный характер, ничего не поделаешь. Заканчивается ночь на пляже обильной выпивкой и купанием в океане. Ведь здесь в это время разгар лета. Но и в обычный день австралиец любит и умеет выпить. Не так давно в Австралии еще существовал «полусухой» закон. Даже пиво подавали только до шести часов вечера. Без пяти шесть мужики срывались с работы и неслись в паб, чтобы заказать сразу кружек десять, а уж потом можно сидеть и кайфовать. Однако в любом подпитии австралиец старается быть вежливым — не толкнуть, не оскорбить, не обидеть. Как-то ночью я шел за таким по пустынной улице. Его носило зигзагами по всему тротуару, и он беспрерывно повторял: «Виноват… Извините… Чертовски виноват…» В этом состоянии у него одна цель — поскорее добраться домой. Идея выспаться на травке возле реки не всегда кончается благополучно, особенно в северных тропических районах под Дарвином. Можно проснуться без ноги, откушенной выползшим ночью из воды крокодилом. Но чаще всего австралиец все же добирается домой. Он твердо усвоил от своих британских предков: «Мой дом — моя крепость». В его характере немало от англосакса, но, если вы об этом скажете, он будет протестовать. Видимо, обиды предков-арестантов глубоко сидят в подсознании.

Неприязнь к заморской метрополии иногда выливается в экстравагантные протесты. Как-то радикально настроенные студенты дружно продемонстрировали проезжавшей королеве Британии, формальной главе Австралии, простите, разрисованные губной помадой голые зады, за что и были оштрафованы на 200 долларов каждый. Хотя такое отношение к метрополии разделяют далеко не все. Королевская семья проводит в Австралии немало времени. Как-то летом я медленно ехал на машине по центру Мельбурна. Середину улицы занимают трамвайные пути, проезд узкий. В зеркальце заднего обзора — не гудя и не требуя уступить дорогу — показался эскорт мотоциклистов. Я взял левее (левостороннее движение), чтобы пропустить их. Поравнявшись, командир эскорта взял под козырек: «Спасибо, сэр!» Через секунду мимо проехал серебристый «роллс-ройс», в котором сидела дама. Она приветливо улыбнулась и кивнула: «Спасибо, сэр!» Это была королева Англии. Я тут же вспомнил Москву, Кутузовский проспект с мчащимися черными лимузинами, от которых шарахаются автомобили.

Но австралийцы — это не только выходцы с Британских островов, хотя около восьмидесяти процентов их предков прибыли именно оттуда. Это еще и более ста других национальностей. Они привнесли в страну элементы своих культур. Китайцы — свою кухню, греки — умение торговать, немцы — пиво, ставшее любимым напитком страны, вьетнамцы выращивают лучшие овощи, итальянцы — короли прелестных ресторанчиков и кофеен, югославы — лучшие строители и так далее. Все они живут в своих районах, вносят туда свой колорит, атмосферу, обычаи. Телевидение каждую неделю поздравляет с праздниками — китайский Новый год, еврейская Пасха, мусульманский Рамазан… Все это и есть Австралия.

Увы, рая нет на земле. Есть такой анекдот. Встречаются два иммигранта: старожил и только приехавший. «Ну, — спрашивает новичок, — что это за страна, как тут жить?» — «Отличная страна! — отвечает старожил. — Через пару месяцев ты купишь машину, через пару лет — дом, лет через пятнадцать заговоришь по-английски…» — «Ну, а дальше?» — «Дальше… Дальше будешь разговаривать сам с собой».

В этой невеселой шутке главные проблемы иммигрантов — язык и сложности вхождения в чужую социально-культурную среду. Но это трудности более или менее предсказуемы и очевидные, а есть и такие, которые и в голову не придут. Приезжает, например, греческая или итальянская семья — отец, мать и десятилетний сын. Отец решил подзаработать деньжат в богатой стране, а затем вернуться домой. Проходит пять-шесть лет, деньги скоплены, можно возвращаться на родину. «На какую родину? — протестует повзрослевший сын. — Я австралиец». Его язык, культура, родина уже здесь, а не там. И начинается драма, заканчивающаяся иногда развалом семьи. Вечная проблема «отцов и детей» усугубляется здесь еще и отчуждением культур разных поколений. Недаром иммигранты нередко называют Австралию «золотой клеткой».

Рассказывать об Австралии — значит рассказывать о целом континенте, со снежными горами и самыми жаркими в мире пустынями, о континенте, на котором есть места, где — в прямом смысле слова — не ступала нога человека. Одно из таких мест — открытые недавно могучие реликтовые леса в ущельях Голубых гор между Сиднеем и Брисбеном. Их возраст — сотни миллионов лет. Это как найти живого динозавра, такого нигде в мире больше нет! Первым телевизионщикам, летевшим туда на вертолете, завязали глаза, чтобы они не знали маршрута и не открыли его для туристов, способных уничтожить эту драгоценность.

Это страна уникальной природы и уникальных людей, аборигенов, сохраняющих свою культуру вот уже более сорока тысяч лет, страна грез или сновидений, как они ее называют. Их грезы — не фантазии в нашем понимании, для аборигенов мир подсознания реален, как для нас земля, вода, воздух. Мне довелось прожить среди них какое-то время и услышать их мнения о белых. Аборигены обвиняют нас в подмене основных ценностей жизни, в разрушении фундаментальных основ, из которых и произошла человеческая душа. Не с этим ли, кстати говоря, связано то, что при всем экономическом благополучии Австралия — одна из лидирующих в мире стран по числу самоубийств, особенно среди женщин?

Это страна бесконечных дорог и тысячемильных океанских пляжей — иногда ласковых, иногда суровых, почти всегда пустынных, наполненных лишь рокотом океана. Страна раскаленных каменных пространств и буйствующих красок коралловых рифов Большого Барьера, страна диких мустангов, последних настоящих ковбоев и золотоискателей…

«Последний Клондайк планеты» — фильм под таким названием я как раз и планирую снять в месте с экзотическим названием Огненные Холмы, где температура поднимается до плюс пятидесяти градусов и выше.

В начале века там были найдены богатейшие залежи опалов и вырос «город-призрак»… Здесь одни становятся миллионерами в считаные месяцы, другие копают пустую породу десятки лет. Фортуна может повернуться к вам лицом, а может и не заметить. Но первых от вторых вы не отличите — ни по внешности, ни по настроению. Большинство жителей не покинут эти места, ибо держит их здесь в первую очередь не чековая книжка, а любовь к такой жизни. Здесь можно встретить людей из всех слоев общества — от скрывающихся от закона убийц до профессоров, которым надоела университетская жизнь. Но при всей разношерстности этой публики с закаленными мышцами и одубевшей под солнцем кожей здесь нет уголовщины, пьяных драк и прочих эксцессов. Дух сильного характера, витающий над Огненными Холмами, создает особую атмосферу. Здесь все по Киплингу: «Но нет Востока и Запада нет, что племя, родина, род, если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает…»

Когда я уезжал, мои новые друзья сказали мне: «Ты еще вернешься сюда, это место как наркотик, оно не отпускает…» И были правы. В конце концов, не зря же сами австралийцы назвали свою родину Lucky Country — Страна удачи.

GEO. 1998. № 7.

За сорок тысяч лет до капитана Кука

Сталкиваясь с укладом жизни аборигенов, наша цивилизация, которой мы так гордимся, порождает все новые и новые конфликты.

Чета пожилых аборигенов покинула свой дом в Сиднее и ушла на север, сказав соседям, что хочет провести отпуск так, как жили их предки. Это восприняли как причуду, но через несколько недель газеты запестрели сообщениями о пропавших. В воздух были подняты полицейские вертолеты. После долгих поисков супруги были найдены в пустыне, спящими на земле у костра. Все это время они питались ящерицами и змеями. На попытку полиции увезти их домой ответили отказом и даже пригрозили подать в суд за вторжение в частную жизнь.

Городок Алис-Спрингс в центре Австралии считается столицей аборигенных территорий — места их традиционного проживания, где запрещено любое вмешательство в естественный ритм природы. В сотне километров от городка возвышается загадочный Улуру — огромный, будто упавший с неба камень-великан. На рассвете он черный, днем багровый, вечером кроваво-красный. Это священное место аборигенов, верящих, что отсюда произошел мир и они сами.

Столица аборигенских территорий — городок Алис-Спрингс

Мне довелось объехать немало их поселков. Легкие домики, построенные государством, нередко пустуют, потому что аборигены отказываются в них поселяться, предпочитая традиционный образ жизни — под открытым небом. Но цивилизация наступает. В каждом поселке мини-супермаркет, а рядом можно увидеть, как жарят на костре убитого кенгуру. Хотя сегодня это уже редкость.

Взаимоотношения между аборигенами и государством запутанные. Два века назад на них охотились, как на зверей, и теперь у властей комплекс — не дай бог обвинят в ущемлении прав.

Каждый абориген получает еженедельное пособие в несколько сотен долларов. Увы, учитывая склонность к созерцательному образу жизни, эта субсидия порой не стимулирует потребности трудиться и поощряет заимствованную у нас любовь к алкоголю.

Как-то в одном из поселков ко мне подскочил подвыпивший абориген, что-то сунул в руку и убежал в паб. Он только что получил пособие и отдал его мне — незнакомому человеку — «на сохранение», чтобы не пропить все… Любое недовольство аборигенов воспринимается правительством болезненно, и власти готовы идти на уступки, чтобы его погасить. Это приучает народ к капризности, ощущению своей исключительности, «качанию прав», чем нередко пользуются оппозиционные политики. Сейчас, например, началось движение за то, чтобы белые выплатили «контрибуцию»: жители поселков или ферм, расположенных на землях традиционного проживания аборигенов, должны выплатить «отступные» — по несколько сотен тысяч долларов за гектар. Это возмущает белых, которые требуют «равных прав».

Но простые аборигены в этих политических играх не замешаны. Их отношения с белыми в районах совместного проживания чаще всего дружеские. Мы сидим в пабе, в центре поселка, где добывают опалы. На улице — пятидесятиградусная жара. «Мама Элла», как любовно называет ее весь поселок, отхлебывает пиво и затягивается сигаретой… Лицо черное, как ночь, а глубоко посаженные глаза отливают фиолетовым блеском. Из их глубины на тебя смотрят тысячелетия истории ее народа. «Сколько вам лет?» — спрашиваю я. Она смеется: «Двадцать один — по духу. Плюс восемь детей». — «Вы что-нибудь слышали о России?» — «Мало». — «Не хотели бы съездить в Москву?» — «Лучше в Будапешт, хочу познакомиться с Ракоши». — «С кем?» — удивляюсь я. «С Ракоши, их президентом». «Он давно умер. Откуда вы о нем знаете?» — «Муж рассказывал, он был венгр».

После Второй мировой войны в далекие районы Австралии приехало немало парней из Европы. Одни — за счастьем, другие — подальше от своих тоталитарных режимов, третьи скрывались от правосудия. Женщины неохотно следовали за ними в эти нелегкие для жизни края, так что женились они на местных. Отсюда много смешанных браков — с поляками, немцами, чехами, югославами.

Не все аборигены живут на северных территориях, около четверти — в больших городах. На севере их основные занятия — уход за скотом, охота, работа на крокодильих фермах. Много самобытных художников, пишущих на коре. В городе круг занятий сужается. Конечно, есть чиновники, рабочие, люди с высшим образованием и даже несколько поэтов и писателей, но это пока единицы. Город продолжает действовать на них разрушающе. В отдаленных районах еще можно увидеть такую картину. Аборигены смотрят кино. На экране целуются. Зрители дружно опускают глаза — целоваться на людях неприлично… Какой же дикостью покажется после этого паб аборигенов-гомосексуалистов, куда я однажды попал в Мельбурне!

Просиживая долгими вечерами у костра, слушая их музыку, созвучную эху буша, их рассуждения о природе души и ее связи с миром космоса, о нас, белых, не понимающих величия жизни, я не раз чувствовал, что эти «пришельцы из каменного века» куда мудрее и глубже нас.

GEO. 1998. № 7.

Завтра не приходит никогда

Не так давно в столице Италии проходило заседание Римского клуба — самого авторитетного научно-философского общества, объединяющего лучшие умы мира. Основная задача клуба — прогнозировать будущее нашей планеты. На заседании рассматривался один вопрос: «Какая проблема будет самой сложной для человечества в XXI веке?» Лучшие умы пришли к выводу, что такой проблемой будут не войны, не голод и нищета, не национально-религиозные конфликты, не экологические катастрофы и даже не демографический взрыв. Главной проблемой века будет «кризис идентичности» — поиск человеком самого себя.

Человек в современном мире, как частица в физическом потоке, чувствует себя никем. Он приходит в этот мир, совершает в нем множество запрограммированных действий и уходит таким же безликим «винтиком», каким пришел. Но глубоко в подсознании каждый из нас мечтает быть значимым, тем единственным и неповторимым, каким создала его природа. Он мечтает выполнить ту единственную предназначенную только для него роль в этом мире. Понять свое предназначение, найти и выполнить его — это и есть счастье.

Лайтнинг-Ридж

Машина шла по глухой дороге сквозь австралийский буш. Был полдень, и ртутный столбик уже перевалил за отметку +45 °C в тени, а на солнце вообще зашкаливал. Но в кабине было относительно сносно, работали сразу два кондиционера. Недаром мой вездеход с прицепленным к нему «домом на колесах» назывался «Сахарой» и был предназначен для самых жарких точек планеты. По рации дорожной связи — обязательном атрибуте всех австралийских дальнобойщиков — была слышна тихая музыка, чей-то могучий храп и разговоры про женщин. Где-то там, за сотни километров от меня, шла своя дорожная жизнь. Полиция предупреждала водителей о превратностях пути, а те развлекались трепом по рации, спасаясь от одиночества на тысячемильных трассах самой жаркой в мире пустынной страны…

Проехав еще миль десять, я затормозил у столба, и облако красной пыли, обогнав машину, ушло вперед. «Городок Лайтнинг-Ридж, — было написано на табличке. — Население…» И после многоточия жирный вопросительный знак от руки. Мол, кто его знает, какое здесь население, ведь это земля бродяг, надежд и тайн…

«Лайтнинг-Ридж» в переводе — «Огненные Холмы». Так окрестили это место аборигены. Как объяснили мне потом знающие люди, холмы эти богаты железными рудами, а климат — тропическими грозами. Руды притягивают электрические разряды, и бывали случаи, когда во время сильных гроз молнии ударяли в землю до нескольких тысяч раз в минуту. Зрелище захватывающее и страшное одновременно: сплошной поток огня, несущийся с неба. Старожилы обязательно расскажут вам, как однажды в такой вот огненный шторм попало стадо овец в шестьсот голов и мгновенно превратилось в шашлыки…

Мой «дом на колесах»

В конце теперь уже позапрошлого века, где-то в 1880-х годах, местный искатель приключений Джон Муррей по кличке Счастливчик Джек, охотясь за «ушастым мясом» для своей собаки, нашел в заячьей норе красивые камушки. Он не был первооткрывателем, до него их нередко находили аборигены, но они считали эти камушки следами «нечистой силы», приносящей несчастье. Джон же первым понял, что их можно пустить в дело. Вскоре к нему присоединился приятель, Боб Баклей — потомок знаменитого Дикого Билла Баклея, приплывшего на эту землю в кандалах с Первым флотом, в трюмах которого вместе с крысами прибыли из Англии и первые белые австралийцы, прикованные цепями к нарам. Как только Билл освободился от оков, он тут же сбежал. Двадцать лет Дикий Билл провел среди аборигенов, став одним из них, и выжил. По тем временам это была редчайшая удача. В австралийском лексиконе даже появилось выражение «баклеевский шанс» — то есть почти нулевой.

В то время, когда Счастливчик Джек и Боб Баклей решили заняться красивыми камушками, в Австралии бушевала золотая лихорадка. Сотни судов из Европы и Азии, набитые голодными романтиками и авантюристами, устремились к пятому континенту. Казалось бы, кому в этом золотом безумии дело до красивых камушков? И тем не менее дальновидные люди нашлись. Первыми перекупщиками опалов стали китайцы. Цена опала тогда была ниже десяти центов за карат. Сегодня их лучшие образцы — чернокрасный опал — ценятся выше бриллиантов и достигают стоимости десятков тысяч долларов за карат, а городок Лайтнинг-Ридж стал мировой столицей опала.

…Бронзовый от загара парень — дежурный по караван-парку, в котором я решил остановиться, — с показной брезгливостью отодвинул ногтем пальца протянутый мною паспорт.

— Здесь эта бумажка ни к чему, — сказал он. — Здесь верят на слово…

— А если совру?! — пошутил я.

— Твое дело, — ответил он. — Правда — это то, что ты считаешь правдой, а остальное никого не касается.

— Согласен, — сказал я и представился.

Он указал мне место, где я мог поставить свой «дом на колесах». Караван-парк был вполне благоустроен: душ и туалет под крышей, газовая плита для жарки мяса под деревом, электричество на столбах — частично от солнечных батарей, частично от ветряка.

Говорил мой собеседник с тяжелым акцентом «бушмена» — не раскрывая рта, будто у него в зубах торчала сигара. Чтобы понять его английский, приходилось напрягаться. От него я узнал, что население городка примерно шесть тысяч человек пятидесяти двух национальностей. Есть несколько полицейских, два пивных бара и клуб.

— Если хочешь войти в местную жизнь, устроиться на работу, начать копать опалы или просто завести приятелей, то первым делом иди в паб, выпей с ребятами пару кружек пива, а дальше само покатится, — говорил он. — У нас нет имен, только клички. Спросишь, к примеру, Джона Смита — никто его не знает. А спросишь Лесного Джо — каждый покажет…

От него я узнал, как стать старателем. Большой бюрократии не требуется. Идешь к полицейскому, платишь ему госпошлину в размере двухсот долларов, и он оформляет на тебя участок 50 на 50 метров, не больше и не меньше. Но если приехал с семьей, то 50 на 50 положено на каждого члена семьи, даже на грудного младенца. Ну а дальше копай. Улыбнется фортуна, попадется хорошая жила — через полгода ты уже богат. Не улыбнется — копай пустую породу, пока не надоест. Если хорошо работаешь, но везение не сопутствует, то есть возможность получить и второй участок, но не более того. Фортуна есть фортуна, ее не обхитришь… Хотя, впрочем, у человека в запасе хитростей сколько угодно…

Спустя какое-то время после открытия этих жил, когда у старателей дела пошли хорошо и стало ясно, что место это богато опалами, сюда, конечно же, бросились крупные фирмы, чтобы скупить землю и начать промышленную разработку. Тогда и старателям, и уникальной местной природе пришел бы конец. Но ребята встали грудью и заставили правительство издать закон, по которому разработка опалов промышленным способом запрещена. Только частник-старатель имеет право на добычу. Кстати, старателем может стать каждый, вне зависимости от того, гражданин ты Австралии или нет. Главное — въехать в страну законным путем…

Для нас, россиян, население в шесть тысяч — это в лучшем случае средних размеров поселок, а для Австралии — вполне серьезный город с внушительным «жизненным пространством». При въезде в каждый населенный пункт висит табличка, на которой указано число жителей. Иногда цифры бывают смешными — пятьдесят человек, а однажды я видел даже цифру «двадцать»… Но все это городки, со своими обязательными атрибутами: мэрия, полиция, банк, паб, мини-супермаркет, бензоколонка, даже если все эти учреждения и находятся под одной крышей, а должности мэра, полицейского и банкира совмещает в одном лице местный владелец пивной…

…По совету своего нового приятеля я сижу в пабе за длинным столом с кружкой холодного пива. На потолке лениво крутится вентилятор, создавая видимость прохлады. Полумрак. Окна зашторены, чтобы не проникало солнце, но из открытой входной двери пышет жаром. Снаружи сейчас выше пятидесяти по Цельсию. Солнце такое яркое, что в дверной проем больно смотреть — режет глаза. У двери с тяжело высунутым от жары языком лежит пес. Ему хочется войти в полумрак прохлады, но боязно — люди этого не любят. Наконец он решается — мол, черт с ними, с людьми, они уже и так налакались пива — и лезет под стол.

Во всю стену паба странный рисунок — зеленая свинья с крыльями застряла между ветвей на верхушке дерева. Позже я узнал, что это творение местного художника-аборигена Джона Марри. Парень как-то сильно поддал, и ему начали мерещиться летающие свиньи. Вот он спьяна и сотворил этот сюрреализм. Нарисовал и выставил в окно. Проходил какой-то любитель искусства — увидел, пришел в восторг и купил за полсотни баксов. С тех пор парень уже лет двадцать только и рисует летающих свиней. Разбогател, стал ужасно популярен среди туристов, особенно японцев. Те отваливают ему по тысяче «зеленых» за его шедевр, а то и больше.

…Мужик в майке с бородой Карла Маркса и мышцами культуриста сидит напротив в компании двух татуированных девиц. Потягивая пиво, они рассматривают меня.

— Что-то я тебя раньше не видел, приятель, — говорит мужик.

— Только сегодня прибыл… — отвечаю я.

— Копать или просто так?

— Пока не знаю…

— Ну, что ж… Добро пожаловать, — он протягивает руку, и мы знакомимся.

— Из Сиднея? — спрашивает он.

— Да нет, подальше… Из России…

— О-о-о… — удивляется мужик, — Москва…

На плечо мне наваливается подвыпивший абориген не первой молодости.

— Русский?! — говорит он, садясь рядом. — Я тебе вот что скажу. Когда я воевал во Вьетнаме против коммунистов, у нас был аборигенский батальон… А рядом стоял батальон американских индейцев… Так вот, когда надо было идти в атаку, индейцы нам говорят: вы идите первыми, потому что вы более примитивные… За это я не люблю американцев…

— Брось врать, Тото, — хохочет Карл Маркс. — Ни один абориген никогда не служил в армии… Вас туда не берут…

— Ничего ты не понимаешь, — без обиды огрызается Тото. — Ты ирландец, а все ирландцы тупые…

Оба смеются и подвигают мне наполненную кружку, так как моя уже опустела…

Часа через два мы выходим из паба уже близкими друзьями, съевшими вместе «пуд соли». Если я вдруг надумаю копать, то Карл Маркс готов быть моим поручителем и «взять в долю»…

…Городок вызывает романтические воспоминания детства. Таким я представлял себе когда-то Клондайк, зачитываясь Джеком Лондоном. Только вместо космических морозов и укутанных в тулупы мужиков — тропическое пекло и дубленые солнцем парни.

Вечер. Жара чуть спала. Я иду по главной улице. Все как положено — бензоколонка, пивная, мэрия, супермаркет… Но есть и свои особенности. Длинное, как ангар, здание с надписью «Черный опал» и реклама — «Самый дешевый в мире». Во всю стену рисунок: группа бородатых мужиков прошлого века в надвинутых на уши черных шляпах роют лопатами дыры в земле… Это своего рода биржа. Здесь встречаются перекупщики со старателями. Одни продают нарытые опалы, другие скупают и развозят их по миру, продавая во много раз дороже…

Но стоит свернуть с главной улицы, и картина меняется. Шикарный особняк с бассейном стоимостью в «лимон», а рядом, на соседнем участке, огромная железная бочка метров трех в диаметре, лежащая на боку, с завешенным простыней входом, где тоже кто-то живет. Или хибара, составленная из ящиков. Значит, первому хозяину уже повезло, а второй еще ждет своей удачи… Или вдруг огороженное пустое поле с надписью на щитах: «Осторожно! Старые штольни. Не сломай шею…»

Биржа опалов

Ночевал я в своем караване на колесах. Мне снились снега Юкатана, собачьи упряжки и Белый Клык, который внимательно рассматривал меня… Взгляд у него был такой пронзительный, что я проснулся. Открыв глаза, я похолодел от ужаса: застывшими круглыми глазами на меня смотрел дьявол с торчащими ушами… «Пить надо меньше», — пронеслось в голове. А в следующую секунду я понял, что в открытых дверях каравана на задних лапах стоит огромный кенгуру… Я метнулся за фотоаппаратом, но животное оказалось проворнее. Когда я выскочил, кенгуру был метрах в двадцати и медленно, огромными прыжками, плыл над кустами, грациозно, как призрак, зависая в утреннем тумане…

Было тихо, свежо и приятно. Я лег, но не прошло и четверти часа, как на деревьях проснулись белые какаду и начали орать так пронзительно, что спать было уже невозможно. Тучи их носились в хаотическом беспорядке, будто совершая утренний моцион. Вся крыша каравана была загажена ими. «Хорошо, что коровы не летают!» — подумал я.

Каскадер из Голливуда

Я еще не успел умыться, как появился Карл Маркс с ящиком пива.

— Пошли завтракать, — сказал он, — Славко приглашает…

Славко оказался коренастым парнем балканского происхождения из Лос-Анджелеса по кличке Охотник. Лет ему было под сорок, с квадратной челюстью боксера и бицепсами покруче, чем у Карла Маркса. Тоже бронзовый от загара и тоже в майке — тут все в майках…

Узнав, что я киношник, он обрадовался и полез в бар за бутылкой. Дело в том, что сам он тоже был из кино: лет пятнадцать проработал каскадером в Голливуде. Судя по дому с бассейном и дорогому спортивному авто, стоящему во дворе под навесом, жил он на широкую ногу. Мы разговорились.

— Копаешь опалы? — поинтересовался я.

— Какой из него копатель! — рассмеялся Карл Маркс. — Он кайло в руках не держал…

— Да, — согласился Славко. — Жена опалами на бирже занимается… Покупает-продает — она дилер… А я больше по охоте… Люблю охоту и рыбалку.

— А на кого здесь охотиться? На кенгуру, что ли?..

— Ну что ты… Подайся дальше на север. Дикие быки типа бизонов, кабаны… В реках аллигаторы метра по четыре-пять… Есть даже мустанги и дикие верблюды. Ну а выйди в тропические воды под Дарвином — там голубой марлин по шестьсот-семьсот килограммов весом…

— Дикие верблюды в Австралии?.. — удивился я.

— Их из Афганистана лет сто назад для первых разведывательных экспедиций завезли, чтобы через пустыню ходить. А потом за ненадобностью отпустили. Вот они расплодились и одичали… Целые стада по сотне голов, как миражи, носятся по пустыням… Опасный зверь. Если подвернешься под горячую руку, особенно в брачный период, загрызут и затопчут. Такое уже не раз бывало…

— Давно ты в Лайтнинг-Ридж обосновался?

— Четвертый год…

— И не скучно?.. Все же Голливуд, Лос-Анджелес, Беверли-Хиллз… «Огни рампы», так сказать… Как я понимаю, ты ведь не за деньгами приехал?

Славко смеется.

— Это все спрашивают… Да нет, не за деньгами. За деньгами надо в Голливуд ехать… — Он помолчал. — Это непросто объяснить… Я в Голливуд приехал семнадцатилетним пацаном — нищим, но полным огня. Жизнь зубами рвал… А потом пришли деньги… хорошие деньги, но ушел адреналин… Скучно стало. Чтобы будоражить кровь, приходилось садиться на «химию», курить «травку», и я понял, что стою над пропастью…

— «Над пропастью во ржи», — пошутил я, вспомнив знаменитый роман Сэллинджера.

— Не ржи, а конопли, — усмехнулся Славко. — Короче, встал я однажды утром, посмотрел в зеркало на собственную опухшую рожу и сказал: баста. Если человеку скучно и самого от себя тошнит, значит, жизнь не туда пошла. Вот так я здесь очутился и не жалею… Поверишь, для меня сегодня оседлать дикого мустанга — занятие, сильнее будоражащее кровь, чем трахнуть голливудскую красотку… Не подумай, что импотент, — засмеялся он, — с этим все в порядке, жена подтвердит. Так что пока я здесь, а дальше жизнь покажет…

Когда мы прощались, Славко пригласил меня с собой на охоту на север, куда он вскоре собирался. Как потом оказалось, это был один из лучших подарков, который я когда-либо получал.

Амиго — Король Замка

Взяв на себя функции гида и войдя в роль хозяина городка, Карл Маркс старался поразить мое воображение особенностями местной жизни.

— Ты должен познакомиться с Амиго, — сказал он, когда мы вышли от Славко.

— С кем? — не понял я.

— С Амиго… Это кличка. По-другому его здесь почти никто не знает. А вообще-то он Витторио Стефанатто, итальянец из Венеции…

«Замок» Амиго

— А чем он знаменит?

— Это нельзя объяснить, это надо видеть.

…Машина идет по извилистой грунтовой дороге на окраине городка, где выжженный палящим солнцем чахлый кустарник перемежается с красными залысинами голой земли, заброшенными штольнями старых шахт и редкими кривыми деревьями австралийского буша. Огибаем лесную поляну, и перед нами возникает… замок — вернее, крепость. Настоящая средневековая крепость — с высокой каменной стеной вокруг, готическими башнями и шпилями, на которых крутятся флюгера, с бойницами, воротами и всем прочим, что положено иметь средневековой крепости…

В открытые ворота за крепостной стеной виден сам замок. Могучее двухэтажное сооружение с обширными террасами, балконами и другими деталями общей площадью в несколько тысяч квадратных метров. Как я потом узнал, замок еще на два этажа уходит под землю, так как стоит на горных выработках, которые много лет рыл хозяин этой крепости, докапываясь до опалов. На башнях воркуют голуби, объясняясь друг другу в любви, а в глубокой тени, под крышей террасы, можно увидеть тихо висящих вниз головами летучих мышей. Где-то здесь, в глухом подвале, обязательно должно жить привидение, без которого не обходится ни один настоящий замок.

Выжженный солнцем двор гол и пуст, если не считать нескольких странных сооружений. Одно в углу в виде высокой ярко разукрашенной деревянной будки с надписью «Банк», а другое в центре двора в виде клумбы с железным крестом посредине, над которым подвешен колокол. В тени колокола, задрав лапы вверх, спит, похрапывая, рыжий пес…

…Мы сидим на террасе второго этажа. Хозяин угощает нас вкусным итальянским кофе. Слабый ветерок создает ощущение приятной невесомости. Я интересуюсь сооружениями во дворе. Амиго смеется:

— «Банк» — это сортир. Самое надежное место для помещения капитала… А «клумба» — могила моей будущей жены… Я для нее уже все приготовил — и замок, и банк, и даже могилу, только жены нет…

Деталь замка

Он опять смеется — веселый парень с добрым несколько детским лицом, сухой жилистой фигурой, бронзовым лысым черепом… и, конечно же, в майке…

— Давно вы в Австралии? — спрашиваю я.

— Скоро тридцать лет будет…

— А сколько вам сейчас?

— За полтинник перевалило.

Мы сидим, отхлебывая кофе, и слушаем голоса экзотических птиц, которых здесь тьма…

— Молод я тогда был, — рассказывает Амиго. — Двадцать два от роду. Искал приключений… Думал, приеду на пару лет, схвачу фортуну за хвост, заработаю кучу денег, вернусь в Венецию, женюсь на своей подружке… Но так не получилось. Фортуна ускользнула… Десять лет копал и ничего не нашел, а подружка не дождалась — выскочила замуж… Обидно!.. Кому охота быть неудачником?! Ну, чтобы доказать и себе, и другим, что я тоже чего-то стою, начал строить дом на этом участке, где копал. Сначала просто так, хотел построить небольшой домик для жилья, а потом увлекся, азарт захватил… Стало казаться, что строю не для себя, а по какому-то высшему повелению…

— Это называется творчеством… — говорю я.

— Пожалуй, так… — соглашается Амиго.

— Мне говорили, что вы один построили всю эту крепость. Трудно поверить…

— Абсолютно один — все, от низа до верха… Я и не хотел, чтобы мне кто-нибудь помогал, хотел все сделать сам…

— И сколько времени это заняло?

— Шестнадцать лет… Шестнадцать лет изо дня в день по четырнадцать-пятнадцать часов в сутки…

— Если бы вам пришлось начать все сначала, стали бы?

Амиго в забое

Амиго смеется:

— Этого я не знаю. Сейчас, когда я смотрю на это сооружение, то сам не могу поверить, что один все это построил… Говорят, Колизей в Риме строили шестнадцать лет десять тысяч рабов. Если бы это было десять тысяч таких, как я, то получилось бы десять тысяч замков. Побольше, чем Колизей…

Мы идем по пустым комнатам, террасам, переходам, башенкам, где на потолке прилепили свои гнезда местные ласточки, спускаемся на первый этаж… В углу огромного пустого зала солдатская койка, тумбочка с чайником и коврик для собаки… В центре ступени, уходящие куда-то вниз…

— Вы, наверное, истратили кучу денег на это строительство? — говорю я.

— Да нет, это только кажется… Я ведь все делал сам, своими руками… а камни ничего не стоят… Ну, может быть, пять долларов в день тратил — на цемент и на бензин для грузовика. Тогда все стоило дешевле…

— А на какие деньги жили?

— Австралия — щедрая страна, — улыбается Амиго. — На безработное пособие жил… Ну и время от времени нанимался на какую-нибудь черную работу, какая подвернется… У меня ведь нет профессии… Сейчас могу сказать, что я строитель, после того как построил все это…

— Вы уже закончили строить или продолжаете?

— Продолжаю… Тут еще много работы…

— На сколько еще лет?

— Не знаю… Теперь мне уже надо найти смысл, чтобы с прежней энергией продолжать строить… Может быть, пора найти для этого замка королеву?.. А пока мы здесь вдвоем с моим псом, и это не делает нас счастливыми…

Он зажигает шахтерский фонарь «летучая мышь», и мы спускается вниз, в подземные этажи. После жары наверху здесь прохладно. Сотни метров шахт, переходов, штолен, штреков… Где-то можно идти во весь рост, где-то приходится пробираться согнувшись. Сознание отказывается верить, что все эти сотни и сотни метров подземных лабиринтов вырыты руками одного человека… как, впрочем, и построен весь этот замок… И, будто угадав мои мысли, спутник произносит:

— Да, в жизни можно сделать все… — и после долгой паузы добавляет: — Если только хватит жизни…

Я молчу, пытаясь понять смысл его слов: гордость за человеческую натуру или горечь за ее физическое несовершенство.

— А вы знаете здесь людей, которым фортуна все же улыбнулась? — спрашиваю я.

— О да, немало, — говорит Амиго. — Некоторым сильно везет. Люди находят хорошие камни через месяц после приезда… Один мой знакомый даже под собственным домом жилу миллиона на полтора нашел, когда сарай строил… Хотя, конечно, люди суеверны и не хотят об этом рассказывать, боятся спугнуть фортуну… Одни, разбогатев, уезжают, другие остаются, но даже уехавшие через год-два все равно возвращаются… Эта жизнь как наркотик, она не отпускает..

— Мне говорили, что тут есть люди «вне закона»…

— Есть и такие… Когда люди приезжают сюда, никто не спрашивает их о прошлом. Их принимают такими, какие они есть… Конечно, влипнуть в историю всегда можно, как, например, со мной было…

— Что за история?

— Да так, глупость… Неприятно вспоминать…

— И все же?..

— Пусть лучше Борода расскажет, он все знает…

— А чего рассказывать, — говорит Карл Маркс. — Был у него один приятель — десантник из Англии, по кличке Вояка… Воевал в Корее, на Кипре, в Африке… Уволился из армии и приехал сюда кайф ловить. Опалы копал, да мало что накопал. Надоело, и он втихую — поскольку по закону это запрещено — продал свой участок другому парню. А тот через месяц на этом участке жилу отрыл на несколько миллионов…

Ну, Вояке, видать, обидно стало, что фортуна к нему задницей, и он этого парня грохнул, чтобы участок себе вернуть… У того в доме мать-старуха жила, так он ее тоже замочил. Сволок обоих в заброшенную шахту и устроил обвал. Прибывшая полиция подозревала его, но доказательств не было — трупы найти не могли… А через какое-то время пил Амиго с этим воякой и говорит ему про погибшего, что, мол, загадочно парень исчез, видно, профессионал работал. А Вояка спьяну возьми и ляпни: я, мол, работаю чисто… на половине дела не останавливаюсь, так что можешь его не ждать… Когда Амиго в очередной раз на допрос по этому делу вызвали, он этот эпизод и рассказал. С этого все и раскрутилось. Вояке за двойное убийство дали два пожизненных срока. Он там с каким-то типом в камере сидел, который уже свой срок отмотал и выходил на волю. Ну, Вояка и предложил ему двадцать пять тысяч баксов, чтобы тот замочил Амиго… Это раскрылось, и Вояка к двум пожизненным получил еще десятку… Вот и вся история. Успокоится он на этом или опять кого-нибудь нанять попробует, никто не знает…

Мы стоим в штольне у вентиляционной шахты. Высоко, сквозь уходящую вверх через толщу земли трубу, виден краешек неба. Подземелье дает о себе знать — становится зябко, и мы поднимаемся наверх, на террасу. Здесь уже душно. Амиго ставит на стол холодное пиво. С террасы хорошо виден буш. Огромные, с ладонь величиной, яркие бабочки порхают по деревьям…

— А в Италию не хочется вернуться? — спрашиваю я.

Амиго молчит, потягивая пиво.

— Когда живешь в чужой стране, — после паузы произносит он, — то любишь свою страну еще больше… Австралия хорошая страна, в ней можно строить жизнь… Но настоящая жизнь — в своей родной стране… я всегда мечтал вернуться в Италию… моя идея была найти опалы, заработать деньги и вернуться в Италию… Но сейчас похоже, что я останусь здесь до конца своих дней…

— А мне кажется, что вы еще найдете «свой опал»… — говорю я.

Амиго смеется:

— Похоже, что уже и ни к чему… Государство за этот замок предлагает мне два миллиона долларов. Хочет превратить его в музей опалов… Но я не соглашаюсь продать. Это мой дом. Умру — завещаю городу, а за деньги не отдам…

— А что вы вообще думаете о жизни в Лайтнинг-Ридж? — спрашиваю я.

— Сложный вопрос… — говорит Амиго. — В каком-то смысле жизнь здесь нелегкая, а в каком-то очень легкая… живешь одним днем… ждешь завтрашнего дня, чтобы найти опал… Ну а если этого не произошло — не нервничай, продолжай копать… как тут у нас говорят — завтра не приходит никогда…

Инопланетянин

В видавшем виды джипе Карла Маркса мы едем по ухабистой лесной дороге. Жарко. Даже бабочки исчезли, попрятавшись в тени листвы. Редко крикнет какаду или перебежит дорогу экзотический зверек. Сквозь деревья виднеется какое-то странное сооружение, над которым развевается нечто вроде флага.

— Посольство?!. — в шутку говорю я, указывая на флаг.

— В самую точку попал! — смеется Карл Маркс. — Посольство инопланетян… Там один чокнутый чех живет, по кличке Коперник… Раньше он в Канберре жил… Ты бывал в Канберре?

— Нет…

— Чех там в университете работал… Когда по Канберре экскурсанты бродят, они обычно у каждого дома с флагом останавливаются и по флагу определяют, чьей это страны посольство. Чех над своим домом тоже какую-то тряпку вывесил… Экскурсанты начали останавливаться и, роясь в путеводителях, бурно гадали — чье это посольство?.. Самые любопытные даже стучали в дверь и спрашивали… И тут чех кайфовал, сообщая им, что это посольство инопланетян с Марса…

— А чего ж это он из столицы сюда перебрался?

— Это надо у него спросить… Таких чокнутых университетских профессоров тут дюжины полторы… Двоих я хорошо знаю — один из Калифорнии приехал, а другой в Цюрихе преподавал… Есть из Кембриджа, есть из Парижа… Говорят, что им надоела тихая академическая жизнь, захотелось на волю. Воля — это штука серьезная, — философствует Карл Маркс, — так веревкой за шею потянет, что мало не покажется… Тут у нас двое приятелей-норвежцев живут, инженеры из Осло. Приехали парни в Австралию в отпуск на три недели, жен дома оставили. Случайно попали в Лайтнинг-Ридж. Начали копать опалы и застряли… азарт захватил… Вот уже седьмой год безвылазно… Жены их давно бросили, а они все копают… Я ж тебе говорю, эта жизнь как наркотик, она засасывает…

Пока Карл Маркс излагал «философию свободы», мы подъехали к какому-то странному сооружению. Сначала я подумал, что это еще один замок, но вскоре понял, что это кое-что покруче.

Представьте бетонную платформу метров двадцать на двадцать. Она приподнята над землей метра на два и стоит на огромных зацементированных бочках из-под горючего. Под платформой помещения в виде корабельных кают с иллюминаторами, а на ней какие-то загадочные сооружения, напоминающие готовые к взлету ракеты; мостики на разных уровнях, с поручнями, как на подлодках; задраивающиеся железные люки-двери, ведущие в каюты; купол с торчащей в небо трубой настоящего телескопа, как в планетарии… Короче, какая-то фантасмагория. И всюду по стенам метровые надписи на разных языках: «Добро пожаловать, братья по разуму!», «Земляне приветствуют вас!», «E = mc^2»… цитаты из Коперника, Галилея… А кругом буш и попугаи…

— Только не вздумай с этим придурком в разговоры вступать, — предупреждает Карл Маркс, когда мы останавливаемся возле этого загадочного сооружения, — замучает рассказами об инопланетянах… Он и платформу-то эту построил для встречи с ними… Без него им, видишь ли, некуда будет приземлиться… никто их не встретит, и они обидятся.

Но предупреждение Карла Маркса запоздало. На платформе уже стоял рослый старик с лохматой седой шевелюрой, в парусиновых штанах и с поднятой над головой бутылкой вина. Он приветствовал нас, размахивая бутылкой…

— Алел закат над сумасшедшим домом… — тихо продекламировал Карл Маркс.

Никаким сумасшедшим Зденек — как в действительности звали хозяина «обсерватории», — конечно же, не был, но «сдвинутым» на почве внеземных цивилизаций, бесспорно, был. Его повышенный интерес к этой теме был связан и с профессией астронома, и с восторженным характером ребенка. Это я понял потом, а пока, под влиянием Карла Маркса, тоже смотрел на него как на чокнутого. Но в одном Карл Маркс был прав — Зденек мог утопить в этой тематике любого собеседника…

Еще не успев толком познакомиться, он тут же взял быка за рога.

— Что, Борода уже наплел вам про сумасшедшего чеха, живущего в лесу?!. — с ходу набирая темп, начал он. — А кто не сумасшедший?!. Если я сумасшедший, то и Вольтер тоже сумасшедший, и Кант, и Лаплас, и Ньютон… Они все верили во неземные цивилизации… Что сказал последователь Эпикура Митродор?.. Он сказал, что считать нашу Землю единственным населенным миром во вселенной было бы такой же нелепостью, как утверждать, что на огромном засеянном поле мог вырасти лишь один пшеничный колос. А Лукреций Кар в своем философском трактате «О природе вещей» еще во времена Римской империи писал, что весь этот видимый нами мир вовсе не единственный, и мы должны верить, что в других «областях пространства» имеются другие земли с другими людьми и животными. За что сожгли Джордано Бруно?!. За то, что он сказал, что существует бесчисленное количество солнц и бесчисленное количество земель, которые крутятся вокруг своих солнц… и на этих землях есть свои жизни… Сванте Аррениус получил Нобелевскую премию…

И тут мне удалось вклиниться в профессорский монолог.

— Простите, но я понятия не имею, кто такой этот Аррениус… — сказал я.

Зденек споткнулся на полуслове и посмотрел на меня с сожалением, как на ущербного…

— Швед… — сказал он, меняя тональность. — Но это, в общем-то, неважно…

Он откупорил бутылку, и мы устроились на платформе в тени «ракеты»…

Как и всё вокруг, вино тоже было необычное — терпкое, даже жгучее. Оказалось, что это собственное изобретение Зденека, и готовит он его из перца. Узнав, что я из Москвы, мой новый знакомый оживился. Дело в том, что он бежал из своей родной Праги в 1968 году, еще будучи студентом, когда советские танки вошли в Чехословакию…

— Мы срывали с домов таблички с названиями улиц, чтобы запутать ваших танкистов… — вспоминал Зденек. — Запирали туалеты от солдат… сливали фекалии в колодцы с питьевой водой, которой они пользовались… ребята ложились под гусеницы…

Я молчал и где-то в глубине души ощущал личную вину за советский режим. Зденек, видимо, уловил это и тактично поменял тему разговора.

— Я уже давно не чех… — сказал он. — Да и вообще, национальность — это чушь… Наша маленькая планетка — это кораблик…

Он опять сел на свой любимый конек…

— Когда вы увлеклись темой инопланетян? — осторожно спросил я, стараясь, чтобы он не заподозрил в моем вопросе иронии.

— В конце семидесятых… Меня пригласили проконсультировать один астрофизический феномен… А началось с того, что новозеландский летчик, пролетая над проливом Кука, увидел какой-то странный светящийся летящий объект. Он рассказал об этом своему приятелю — оператору мельбурнского телевидения, и тот загорелся желанием снять об этом фильм. Обратился ко мне как к астроному с предложением вместе слетать по тому же маршруту — а вдруг повезет… Мы полетели на маленьком частном самолетике, и точно в том же районе, над проливом Кука, увидели не один, а несколько ярких летающих объектов. Но не только мы их увидели. С земли нам сообщили, что на радаре в Веллингтоне они тоже видны… То есть они материальны!.. Самый крупный из них был от нас километрах в двадцати… Я попросил пилота приблизиться к нему. Только взяли курс на него, как объект вдруг сделал прыжок и оказался перед самым нашим носом… Яркий, как огромная шаровая молния… Пилот даже рванул самолет вверх, чтобы не столкнуться с ним… А объект еще раз прыгнул, оказался под нами, потом над нами и исчез… Оператору удалось заснять все это… Пленку потом крутили по многим каналам телевидения… Сенсация была грандиозная, а объяснить никто ничего не смог…

Я молчу и смотрю на Карла Маркса, ожидая его комментариев…

Миллионщик

…Огромные, как теннисные мячи, звезды, висят на черном небе. Прямо над нами загадочный Южный Крест. Как по Полярной звезде викинги когда-то определяли пути в северных морях, так и по Южному Кресту аборигены ищут пути в пустыне. Если долго смотреть на ночное небо, то можно услышать музыку звезд или шум древнего боя…

Мы стоим по грудь в горячей воде и курим. Во тьме светятся только огоньки сигарет. Озеро, в котором мы стоим, — это минеральный источник, бьющий из-под земли. Температура градусов пятьдесят. Местные мужики превратили его в ночной клуб и собираются здесь по вечерам. Тут можно размять кости после дня, проведенного под землей, оттянуться после крепкой выпивки или просто потрепать языками.

Рядом со мной Боб и Ален. Ален — молчаливый коренастый шотландец лет сорока пяти, а Боб — красивый сорокалетний серб с характером артиста. Собственно говоря, он и есть артист. В свободное от работы время вырезает из опала миниатюрные фигурки австралийских зверушек…

По жизни они друзья, а в деле партнеры.

— Мне нравится эта жизнь, — говорит Боб, продолжая начатый разговор. — Я здесь двадцать лет и могу сказать, что счастлив. Лучшее здесь — это люди… ты можешь быть уверен, что тебе при необходимости помогут… если ты в нужде, или у тебя не хватает денег, или негде жить — всегда найдется кто-нибудь, кто поможет… Для этого ты даже не должен кого-то близко знать… тут это естественно… Это доставляет людям удовольствие. Большинство из них помнят, что сами прошли этот путь до того, как стали на ноги… сами пришли сюда с одним чемоданчиком и десятью долларами в кармане. Здесь ты можешь быть самим собой, никто не вмешается в твою жизнь. Делай что хочешь, но не делай плохо другим.

— Здесь более пятидесяти национальностей, — говорю я.

— Да, но того, что случилось в Югославии или в России, здесь даже представить невозможно. Хорват ты, серб или босниец — здесь это не имеет никакого значения.

— Город очень веселый, — говорит Ален. — Каждый вечер у кого-нибудь день рождения или вечеринка… Не имеет значения, у кого, — можешь зайти в любой дом… знакомый или незнакомый — неважно… бери бутылочку и заходи — тебе будут рады…

— Вы чем-то похожи на американцев времен золотой лихорадки? — говорю я.

— Может быть… но это другое… — отвечает Ален.

— Между нами и теми американцами большая разница, — не соглашается Боб. — Вспомни Джека Лондона… У него же все жадные, им только золото и нужно… А здесь иначе. Сюда многие приезжают не за деньгами, а за другой жизнью. Если бы я стремился только к деньгам, то нашел бы другое место… Например, занялся бы бурением нефти в море. Я уже там был, деньги хорошие, больше, чем здесь.

Боб и Ален с сыном

— А есть люди, которые скрываются здесь от закона? — спрашиваю я.

— Есть, но всё равно все их знают, — говорит Боб. — Если ты ведешь себя как человек, то тут тебя не тронет даже полиция… прошлое есть прошлое… но если ты захочешь к нему вернуться — то лучше уезжай… Я знаю человека, который в молодости совершил вооруженное ограбление и уже лет двадцать пять живет в этом городе… он один из самых уважаемых людей здесь… Ну а если попадается мерзавец, как, например, Вояка, который парня с матерью убил и хотел Амиго замочить, такому здесь не место… такого и без полиции уберут…

В эту ночь я так и не добрался до своего караван-парка. Проверяя утверждение Алена, что можно зайти в любой дом, где идет пирушка, мы так и сделали — завалились в первую же шумную компанию и гуляли там до утра. Кстати, здесь тоже есть свой «стиль и ритуал». В первые час-полтора, пока тебя не накормят и не напоят, тебе никто не будет задавать вопросов, а уж потом могут спросить — откуда, мол, ты, парень?..

Утро. Солнце уже поднялось над лесом, но еще не припекает. Я иду по поляне, держа на вытянутой руке согнутую под прямым углом металлическую проволочку. Рядом со мной Боб. В какой-то момент проволочка вдруг «оживает» и сама поворачивается хоботком к земле…

— Стоп! — говорит Боб. — Здесь будем бурить… Если не веришь, пройдись еще раз… Увидишь, что она повернется на том же месте…

Я повторяю свой проход, и проволочка действительно оживает в той же точке. О таком «народном» способе поиска нефти и металлов я знал и раньше, но на практике вижу его впервые…

Ален подгоняет к этому месту многотонный грузовик в виде подъемного крана с огромной трубой, заканчивающейся зубцами. Это передвижная буровая установка. Он направляет трубу перпендикулярно к земле и запускает мотор. Мощные зубья со скрежетом врезаются в почву, пугая птиц на деревьях и зверюшек в траве…

— Это самый мощный механизм, который здесь разрешен, — говорит Ален. — Ничего мощнее нельзя, чтобы не портить природу…

— В чем заключается твой бизнес? — спрашиваю я, стараясь перекричать скрежет трубы.

— Ну, например, ты получил участок… Не будешь же ты, как сто лет назад, вручную лопатой месяцами рыть дырку на десять-пятнадцать метров вглубь, чтобы добраться до того слоя, где могут находиться опаловые жилы… Для этого ты приглашаешь меня, у которого есть буровая установка. За пару дней я проделываю тебе вертикальные штольни на нужную глубину… Теперь ты можешь начинать работать. Если ничего на этом участке не нашел, значит, я в проигрыше… Ты мне ничего не должен. А если нашел, то мои двадцать-тридцать процентов от всего найденного… это как заранее условимся…

— Ну и как, часто везет?

— Как когда… Иногда очень даже везет, с первого бурения на жилу натыкаешься, если чутье есть…

…Труба монотонно гудит, вгрызаясь в грунт. За ней следит сын Алена, а мы сидим под деревом в тени и пьем пиво. Температура уже поползла вверх, становится жарко. Ален, как классический старатель, в рваных шортах, стоптанных башмаках и армейской рубахе. Боб одет по-щегольски.

— Откуда твои предки? — спрашиваю я у Алена.

— Прабабка из Англии, а прадед из Шотландии, — говорит он.

— Ты когда-нибудь бывал на их родине?

Ален улыбается:

— Нет… не бывал…

— Да он вообще дальше кровати своей бабы нигде не бывал, — смеется Боб.

— А не хотелось бы слетать в Европу, ну, в Москву, например? — спрашиваю я.

— В Москву? — Ален задумывается. — А сколько стоит билет?

— Если потребуется, то найдем подешевле, — говорю я.

Боб заливается смехом. Я смотрю на него, не понимая, чего это он хохочет…

— Да ты спроси, сколько у него миллионов в банке… — говорит Боб, продолжая смеяться. — И на сколько миллионов недвижимого капитала…

— Ну, не все же это я сам заработал, — оправдывается Ален. — Отец оставил… у него была неплохая ферма, на десять тысяч гектар… А потом, лет тридцать назад, он случайно открыл в этих местах самую богатую опаловую жилу… с того времени он и начал заниматься камнями… а потом и я увлекся…

Ален молчит, думая о чем-то.

— Опалы — это такая игра, — говорит он. — В один день можешь заработать миллионы, а на другой день потерять всё… Это жизнь, и к ней надо подходить философски… она дороже денег… Я, наверно, и люблю этот город потому, что здесь люди это понимают.

Музей хлама

Если бы за углом меня поджидал говорящий кенгуру, то я бы, вероятно, удивился меньше, чем этому пожелтевшему от времени плакату, прибитому к дереву, — «Ура!!! Севастополь взят!!!» Старомодная вязь букв напоминала что-то музейное. Мне пришлось перечитать его несколько раз, чтобы сообразить, откуда здесь, на краю земли, Севастополь и кем он взят?!. И лишь пошевелив мозгами, я понял, что речь идет о Крымской войне позапрошлого века…

— Это русский порт, — сказал кто-то позади меня. — Мы его взяли в 1855 году, разбив их флот…

— Мы — это кто? — спросил я, поворачиваясь.

— Англичане… — удивился мужик моему вопросу.

— А-а-а, — сказал я. — А я-то уж подумал, что австралийцы…

Незнакомец рассмеялся.

— Да нет, мы с русскими никогда не воевали…

И тут, видимо, что-то закралось в его сознание.

— А ты, случаем, не русский?… — спросил он.

— Русский… — признался я.

Мужик хлопнул меня по плечу:

— Тогда извини, приятель…

Кенни в своем подземелье

— Не за что, — сказал я, — какие могут быть обиды… это же двести лет назад…

— Верно, — согласился он. — Ты, я вижу, новенький…

— Неделю как прибыл…

— Тогда пошли, выпьем по стаканчику для знакомства, — предложил он, — я угощаю.

Так, случайно, я познакомился с Кенни — хозяином одного из самых необычных, я бы сказал, музеев мира, рекламу которого я только что прочитал. Нет смысла повторять, что он, как и все мужчины этого города, был в шортах и бронзовый от загара. Но в отличие от других — с кривым боксерским носом и лицом фермера.

Кенни предложил выпить у него в музее. Мы спускаемся по ступенькам в глубокое подземелье. У входа стоит старинное стоматологическое кресло, а над ним висят огромные рога быка с приклеенными по бокам ушами. Если сесть в кресло и вставить между ушами быка свою голову, становишься «рогоносцем». Рядом шуточная надпись «Ирландский слуховой аппарат!» и нарисована смеющаяся рожица.

Мы идем дальше. Как и в подземелье у Амиго, здесь тоже сотни метров штолен, штреков, коридоров, лабиринтов, залов, углублений, огромные подземные помещения… Но тут они выше и шире, для прохода в полный рост, с тысячами метров заполненных всяким хламом полок, стендов, стеллажей и причудливой вязью паутины, освещенной тусклым светом засиженных мухами электрических лампочек.

Старая полуистлевшая газета с фотографией только что родившейся королевы Англии на руках у родителей.

Аршинные заголовки газет: «Русские объявили войну Японии»…

Афиша кино с автографом Чарли Чаплина…

Чей-то заспиртованный в банке отрубленный указательный палец…

Стоящие на полках тысячи пустых пивных бутылок разных стран, размеров, цветов и конфигураций…

Кандалы, в которых приплыли первые белые австралийцы…

Застеленная грязным одеялом железная койка, на которой спал Счастливчик Джек, нашедший первый опал в этом городе…

Фото похорон Теодора Рузвельта, сделанное его женой…

Обгоревший бумеранг вождя племени Авабакала, которым он уложил первого белого колонизатора в 1788 году…

Пивная кружка Чарльза Дарвина…

Стены обклеены деньгами всех времен, стран и народов…

Челюсть Ромми Гарднера, сломанная ему в драке…

На стене большая выцветшая фотография веселого приплясывающего старика со сдвинутым на лоб кепи и с бутылкой виски в руке, а под ней надпись: «Продается полная Британская энциклопедия в хорошем состоянии… Продается за ненадобностью, так как моя еб… ная жена и так знает все на свете…»

— Кто это? — спрашиваю я у Кенни, указывая на пляшущего старичка.

— Это Ромми Гарднер, — смеется тот. — Если бы он перестал пить, то все пивные в округе разорились бы…

Мы сидим под землей, в кабинете у Кенни или в спальне — трудно понять, так как тут и рабочий стол, и кровать, и бутылки с выпивкой на полках, и развешенные по стенам веселые картинки, — и пьем домашнее вино.

— Мои предки приехали в Австралию из Германии в 1854 году, — рассказывает Кенни. — Но сам я о Германии знаю лишь — «фольксваген» и «мерседес-бенц»… Я родился здесь, в Австралии, шестьдесят лет назад, на заднем сиденье джипа… так что на родильной койке я никогда не лежал… Родители были фермерами, а потом начали варить немецкое пиво. А я любил приключения… Когда мне исполнилось тридцать, я сказал жене: «Давай поедем путешествовать по Австралии на пару лет, посмотрим ее, а по дороге будем зарабатывать на жизнь». Она согласилась. Мы купили джип с прицепом и поехали. Проехали всего пятьсот миль и попали в Лайтнинг-Ридж. Здесь нам понравилось, и мы решили сделать остановку. Вот она и продолжается уже тридцать лет…

— Остановились, чтобы копать опалы?

— Нет, просто понравился образ жизни этого городка. Сразу же перезнакомились со всеми… В те времена, когда кто-то устраивал вечеринку, весь городок приходил на нее… Ну и опалы, конечно, тоже начали копать, но особой удачи не было. Самые большие наши находки были на тридцать и на десять тысяч долларов. Для пятнадцати лет работы — не густо…

— А как у тебя родилась мысль создать этот музей?

— Не у меня. Его начал собирать еще Ромми Гарднер. Веселый был мужик, заводной… Жил он милях в пятидесяти отсюда. Я как-то проезжал там и услышал о его музее. Зашел посмотреть. Оказалось, что Ромми уже три года как умер. Все осталось его жене. А она женщина немолодая, ей не под силу, так что музей пропадал… Мне он так понравился, что возникла мысль: а не купить ли его? Сторговались за 1300 долларов. Я нанял двадцать семь грузовиков с прицепами и перевез весь музей сюда. Это был самый длинный автопоезд, который когда-либо приходил в Лайтнинг-Ридж, — смеется Кенни. — Весь город высыпал посмотреть. Так начинался этот музей. Тогда он был, конечно, поменьше. Это было пятнадцать лет назад. С того времени я многое докупил, многое люди подарили.

— Ты сразу решил поместить его под землю?

— Нет. Раньше он был наверху. Под землю ведь не опустишь огромные старинные паровики, грузовики, фермерские механизмы и даже первый в Австралии трамвай, привезенный из Лондона… Они и сейчас, как ты видел, наверху стоят. Под землей экспонаты поменьше. Здесь не жарко, да и экзотики под землей больше. Это была удачная мысль — опустить музей в шахту. Сегодня о нем знают во многих странах. Шесть месяцев назад государство предложило мне продать музей за 3,5 миллиона долларов, но я отказался…

— Почему?

— Эта работа мне нравится… Сюда часто приезжают молодые ребята из разных стран. Они разбивают палатки прямо напротив музея, рассказывают о себе, о жизни, поют… все, конечно, напиваются, но мирно и весело…

Мы идем по штольне. Кенни показывает мне экспонаты. Их тысячи.

— Вот банка с прахом Ромми Гарднера, — говорит Кенни. — Мы нашли ее в старом газовом холодильнике, когда разбирали привезенные вещи. Ее туда засунула жена Ромми, чтобы охладить его горячий характер. Ромми был ирландцем, хочешь, я расскажу тебе ирландский анекдот… Приходит к ирландцу приятель и видит, что у того оба уха перебинтованы. «Джон, что с тобой стряслось?» — спрашивает он. «Да, ты понимаешь, глупость какая, — говорит Джон, — утюжил я брюки, и в это время зазвонил телефон. Так я по ошибке вместо трубки горячий утюг к уху приложил!» — «А почему второе ухо забинтовано?» — спрашивает приятель. «Ну, потом ведь надо было доктору позвонить!»

Кенни смеется. Видимо, этот анекдот он любит рассказывать своим гостям.

Мы поднимаемся наверх, где жарит солнце, и идем сквозь совершенно не понятные мне сюрреалистические экспонаты этого необычного музея:

…что-то наподобие тачанки на паровой тяге, с корабельным флагштоком впереди…

…лондонский трамвай позапрошлого века, заставленный внутри старыми швейными машинками…

…цирковой велосипед с огромными колесами и подзорной трубой на руле…

…сооружение, похожее на летающий пулемет с крыльями, а под ним надпись «Даже Богу неизвестно, что это такое»…

— Ты смотрел австралийский фильм «Безумный Макс» с Мелом Гибсоном? — спрашивает меня Кенни.

— Нет.

— Это такая сумасшедшая киношка… После атомной войны мир уничтожен и осталась лишь группа придурков, которые живут в пустыне по «закону кулака» и ловят кайф. Фильм снимался здесь неподалеку, а все их стреляющие, пыхтящие, свистящие и прочие фантасмагорические машины, на которых они передвигаются по пустыне, взяты у нас в музее.

Мерно крутится ветряк, вырабатывая электричество. Ярко горят на крыше зеркала солнечных батарей. Где-то неподалеку работает буровая машина.

Я смотрю на Кенни, который с азартом рассказывает о своем музее.

— Ты доволен жизнью, она удалась? — спрашиваю я у него.

— Абсолютно, — не задумываясь, отвечает он. — Сначала был огорчен, когда не повезло с опалами, а теперь даже рад… что Бог ни делает, все к лучшему… Мы с женой приехали сюда тридцать лет назад, имея джип и четыре тысячи долларов в кармане. Сегодня у нас миллионы, много друзей и дело, которое мы любим…

— Значит, путешествие по Австралии закончено, остановка навсегда?

— Ну, почему же… Я еще намерен поездить, но возвращаться я всегда буду сюда… Здесь мой дом и мои друзья. Слава богу, что тут до сих пор еще нет ни одного светофора. Никто тебе не указывает, как жить и куда сворачивать. Мне нравится стиль жизни этого города, я хочу быть похороненным здесь.

— У тебя, наверно, здесь много друзей? — спрашиваю я.

— У меня нет врагов. Здесь все друзья, просто с некоторыми из них я еще не успел встретиться… Лайтнин-Ридж — это очень дружеский город, это все, что я могу о нем сказать…

— Теперь ты богат, можешь попутешествовать, посмотреть мир… Ты же не бывал за океаном, не так ли?

— Никогда… Но, знаешь, у меня и желания такого нет. Есть много дел, которые я хотел бы еще сделать здесь, и много мест, которые я хотел бы увидеть в Австралии. Даже за весь остаток жизни я не успею увидеть ее всю, так что лететь за океан не собираюсь… Максимальная высота, на которую я готов подниматься, — это высота кузова моего грузовика. Каждому Бог отпустил свое счастье. Надо понимать это и не быть жадным.

Кенни смеется и хлопает меня по плечу.

Рассказывая об этих людях, я не собираюсь оценивать их по шкале «хорошо-плохо», «верно-неверно». Это не входит ни в мою задачу, ни в мою компетенцию. Я просто пытаюсь понять, в чем секрет их жизни, счастья, человеческого достоинства. Почему мультимиллионер Ален не построил себе аляповатых дворцов и не превратился в циничного разухабистого «нового русского», вернее, «нового австралийца», а остался милым парнем-фермером, любящим работу, друзей и окружающий его мир. Почему от невезения Амиго не запил, а, наоборот, «по велению свыше» начал строить совершенно не нужный ему замок, чтобы оставить людям память о себе? В чем секрет неугасающей жизнерадостности Кенни, сумевшего из «хлама» сделать искусство?..

Хозяйка «звериного госпиталя»

Эти примеры можно множить.

Зачем, например, Катрин Христиансон — этой немолодой и небогатой датчанке, с лицом доброй бабушки, прозванной соседями Ангелом, содержать за свой счет госпиталь для пострадавших диких зверюшек? Четверть века назад муж привез ей осиротевшего кенгуренка, мать которого он случайно сбил машиной на лесной дороге. С этого все и началось. Сегодня «Холм Кенгуру» — так называется ее госпиталь — известен далеко за пределами Лайтнинг-Ридж. Люди приносят ей пострадавших живых существ — кенгуру, вомбатов, змей, черепах, попугаев…

Мы с Катрин сидим на холме в окружении десятка кенгуру. Они льнут к ней, как дети к матери, требуя внимания.

— Вы не поверите, — говорит Катрин, — заболев, они теперь сами приходят ко мне из леса. Это какая-то мистика, я не могу объяснить. Они, по-видимому, рассказывают друг другу о нашем госпитале…

На ветке сам с собой разговаривает Чарли — огромный белый какаду с красным гребнем. Когда-то он тоже попал сюда как пациент. Видимо, он подтверждает слова, сказанные Катрин, но я не могу понять, поскольку болтает он по-датски.

— Хватит болтать, — говорит ему Катрин, — ты бы лучше показал нам, как танцует Майкл Джексон.

И Чарли начинает переступать с ноги на ногу и активно вращать головой…

— Но ведь все это требует денег, и немалых… — говорю я.

— Конечно, — соглашается Катрин, — деньги требуются… Но это часть моей жизни… эти зверюшки для меня как родные дети… Раньше я все делала сама, только на свою пенсию, а сейчас в чем-то и государство помогает, в чем-то люди…

…Или, скажем, другой пример. Зачем Тэду Мэтью — гуляке и выпивохе, понадобилось вдруг завязать с разгульной жизнью и начать строить это странное стеклянное сооружение, прозванное людьми «Бутылочным домом»? Снаружи он похож на огромного ежа, ощетинившегося тысячами горлышек разноцветных пивных бутылок, а изнутри — на гигантский детский калейдоскоп, где всеми цветами радуги переливаются донышки бутылок, особенно когда на улице яркое солнце. И это не какая-то там собачья конура, а настоящий двухэтажный жилой дом, с комнатами, кухней, чердаком, прихожей…

Кстати, собачья будка из бутылок возле дома тоже есть…

— А началось все сорок пять лет назад, — рассказывает нынешний хозяин дома с седой шкиперской бородкой. — Как-то Тэд проснулся утром под чьим-то чужим забором после сильного перепоя и увидел чистое небо и шесть пустых пивных бутылок вокруг себя. И так ему стало жаль своей жизни, что он решил начать «новую»… И тут ему в голову пришла гениальная мысль, как одним махом решить проблему жилья при отсутствии денег: построить дом из пивных бутылок, поскольку этого материала кругом валялось предостаточно. Выпить в то время здесь любили все, и выпить крепко. Сначала мужики смеялись, но Тэд молча ходил с мешком и собирал бутылки. А потом, когда построил дом, смеяться перестали…

— Ну, а дальше что? Построил и снова запил? — спрашиваю я.

— А нет! — усмехается шкипер. — Трезвенником он, конечно, не стал, но что-то с ним все же произошло… А тут и удача подвалила — опал пошел…

…Или еще пример — Пабло Гомес. Ну не шла фортуна, хоть тресни. Как кроты, перерыли они с женой сотни метров породы, а опала все нет. Так что, вешаться прикажете?! Пабло родом из Мексики и с детства любил цветы. А какие цветы в Мексике? Кактусы. Вот он и сообразил: там пустыня — и в Лайтнинг-Ридж пустыня, там жара — и тут жара… Сегодня его кактусовые плантации по красоте одни из лучших в мире. Сотни видов кактусов. Всю Японию снабжает этими колючками. А японцы ведь любят всякие «икебаны», так что торговля идет бойко, на миллионы…

Прошу учесть — все, о чем я рассказываю, происходит не в многомиллионном мегаполисе, где можно найти любые человеческие типажи и судьбы, а в крохотном городке на краю света. Другими словами, процент счастливых чудаков здесь выше, чем в любой столице мира… А почему? Вот в этом-то и вопрос…

Вечер. Мы сидим на веранде за настоящим русским самоваром и гоняем чаи с ватрушками. Борис читает мои путевые наброски. У него рыжеватая чеховская бородка и темнобронзовый загар лица.

Русский Борис (справа)

— Что ж получается?! — говорит он. — Ты рассказываешь о Лайтнинг-Ридж… фактически — о мировой столице опала. Это «Город удачи», поэтому-то он и притягивает людей. В процентном отношении у нас здесь миллионеров больше, чем во всей Австралии… самый богатый город страны!.. А судя по твоим заметкам, здесь живут одни неудачники… от всех фортуна отвернулась… роют-роют, а опала все нет!.. Это же не так. Возьми хотя бы меня. Я здесь всего три года, а уже отрыл две жилы, одна тысяч на двести долларов, другая на три миллиона.

Я слушаю его певучий русский язык, каким, наверно, разговаривали когда-то жители Миргорода или купцы Поволжья. Время от времени он останавливается, чтобы подобрать нужное слово, иногда заменяя его английским. Такой говорок я слышал у молодых русских в Канаде, когда с безупречного английского они вдруг переходили на старорусский, доставшийся им по наследству от прапрабабушек.

Борису около сорока. Родился в Австралии, куда в середине 1950-х перебрались из Харбина его родители. В этом русско-китайском городе с восточными пагодами и православными церквями застрял в 1917 году его дед — инженер-полковник царской армии, один из руководителей строительства Маньчжурской железной дороги. Большевистская революция отрезала его от родины, а когда в 1949 году и Китай стал «красным», семье пришлось бежать дальше — в Австралию. Поселились в Брисбене — столице штата Квинсленд.

Маленькому Борису прочили блестящее будущее пианиста. В семнадцать лет он уже солировал во всемирно известном зале — Карнеги-холле в Нью-Йорке, а в восемнадцать произошло несчастье. Гуляя с друзьями накануне Рождества по центральной улице Брисбена, они, дурачась, толкали друг друга. Толчок оказался неудачным. Борис влетел в витрину, повредив разбитым стеклом сухожилие правой руки. Все старания врачей не увенчались успехом, и о музыке пришлось забыть, так как подвижность кисти пропала.

Борис заканчивает юридический факультет университета и становится адвокатом. Но бурный характер парня не уживается с педантичной профессией, и он оставляет ее. Затем идут годы поисков самого себя, которые и приводят его сюда, в Лайтнинг-Ридж, на землю бродяг…

— А почему ты считаешь, что все те, кто не нашел опалы, обязательно неудачники? — говорю я. — Если перефразировать Льва Николаевича Толстого, то можно сказать, что «все нашедшие опалы счастливы одинаково, а каждый из ненашедших может быть счастлив по-своему»… Разве Кенни, Амиго или Гомес неудачники? Ведь они не только богаты, но и создали нечто грандиозное, что нравится людям и что могли создать только они!.. Разве это не большее счастье, чем просто обогащение?.. Сам ты для чего ищешь опалы?..

Борис улыбается.

— Пожалуй, ты прав, — соглашается он. — Мое хобби — это скорость. Когда есть время, выезжаю на плато… километров сорок отсюда — бывшее соленое озеро, ровное, как стол… там мой «Спорт-Порш» идет с ветерком, от 250 километров в час и выше… Для меня это счастье…

— Вот видишь…

— Но и поиск опала — это тоже искусство… захватывает!.. — говорит Борис. — Знаешь, когда я впервые нашел красный опал — обалдел от красоты. Представляешь, отвалился кусок породы, и оттуда ударил яркий отраженный свет, как огни на новогодней елке… это называется «цвет бабочки». Потрясающее зрелище… Помню, я сел, закурил и сидел так часа два, любуясь…

…Утро. Мы спускаемся в забой на тридцатиметровую глубину. Там уже орудует жилистый молчаливый мужик лет пятидесяти, с орлиным носом и лицом, высушенным, как у мумии. Он явно не ожидал гостя и не в восторге от моего появления.

— Познакомьтесь, — представляет его Борис, — мой напарник.

— Том или Лесной Том… как больше нравится… — представляется мужик, протягивая руку.

Я пожимаю его твердую, как гранит, ладонь.

— Том — это наша легенда, — говорит Борис. — Отшельник… живет один в лесу… Ты, пожалуй, пятый или шестой, с кем он повстречался за последние два-три года, если не считать меня и продуктовую лавку.

Сначала я подумал, что Борис шутит, но отрешенный взгляд Лесного Тома, который стоял в стороне и непослушными корявыми пальцами скручивал очередную сигаретку, подтверждал эти слова.

Позже я узнал историю этого милого и очень ранимого человека. Горный инженер по профессии, он лет десять назад появился в Лайтнинг-Ридж со своей семьей — женой и двумя сыновьями. Дела шли великолепно. Спустя год они уже были обладателями перспективного участка на несколько миллионов долларов. А потом произошла трагедия. Рухнул свод шахты, похоронив под собой всю семью. Спастись удалось только Тому. С того момента мир людей перестал для него существовать…

Грохот отбойного молотка не дает говорить. Мощный зуб вгрызается в породу, отваливая пласт за пластом. Спина у Бориса взмокла, а по мускулистой загорелой шее катятся струйки пота. «Странно тасуются карты жизни, — думаю я, наблюдая за играющими бицепсами моего нового друга. — Эти руки должны были услаждать слух чарующими звуками Моцарта, а они крушат гранит…»

Борис словно угадывает мои мысли.

— Если порода мягкая, то можно пройти метра два-три в день, — говорит он, выключая молоток и вытирая пот. — Ну а если гранит, то и полуметра за неделю не пройдешь… Все от «лица» зависит…

— От «лица»? — не понимаю я.

— Так мы называем стену, в которую вгрызаемся… Мы смотрим на нее, а она смотрит на нас… лицом к лицу…

— Как ты угадываешь, где должен залегать опал? — спрашиваю я.

— Опал формируется в пустотах. Газ заполняет пустоты и формирует опал. От типа газа зависит и цвет опала. Нормальный природный опал имеет серый или черный цвет. Но этот цвет для нас бросовый, малоценный. Мы ищем ошибку природы, когда случайное смешение газов создает необычный цвет, например черно-красный… Вот такой опал может стоить очень дорого — от пятнадцати тысяч долларов за карат и выше. Самый дорогой камень, который я держал в руках, имел десять карат и был продан за тридцать пять миллионов…

— Ну а как насчет воровства? — спрашиваю я.

Борис смеется:

— Ничто человеческое нам не чуждо… Есть и это… Нечасто, но есть… Мы их называем «крысами». Обычно это заезжие гастролеры. Узнав, что кто-то открыл хорошую жилу, они забираются ночью в его шахту и начинают копать. Занятие опасное, так как если хозяин поймает, то вор может остаться там навсегда… Сколько таких «крыс» осталось под завалами, никто не знает…

…Завтра я покидаю Огненные Холмы, а сегодня мои новые друзья решили устроить мне проводы в клубе. Местный клуб — явление уникальное. Таким клубом не погнушалась бы ни одна мировая столица. В этом ультрамодерновом по архитектурному решению здании, поразительно красиво вписанном в пустынный пейзаж на краю света, есть все блага цивилизации — от боулинга, ресторанов и спортзалов до бассейнов, танцклассов и детских площадок. Люди приходят сюда целыми семьями, чтобы не чувствовать одиночества, оторванности от большого мира.

Самый шикарный обед в клубном ресторане стоит почти ничего — пять долларов. Платят только за обслугу, а не за продукты. На мой вопрос — как это может быть в их «жестоком капиталистическом мире», я получал только веселые улыбки — «это наша общая собственность, у нас коммунизм».

Мы сидим за столом, потягивая ледяное пиво, — Карл Маркс, Боб, Ален, Борис, Амиго… После хорошего возлияния, обнявшись, мы поем любимую песню австралийских ковбоев, ставшую почти национальным гимном: «Матильда, Матильда… Матильда моя…»

...Раннее утро. Ребята решают проводить меня «до околицы». Я останавливаю свою «Сахару» под вывеской Лайтнинг-Ридж, где на табличке все та же надпись «Население…» и жирный вопросительный знак. Мол, кто его знает, какое здесь население, ведь это земля бродяг, надежд и тайн…

Боб разворачивает носовой платок, достает из него три фигурки из красно-черного опала и протягивает мне: миниатюрная Австралия с прилепившимся снизу островком Тасмании, веселый кенгуренок и задумчивый смешной коала на дереве… Камни играют, переливаясь и испуская блеск солнца и красоту ночи.

Я тронут и не знаю, что сказать…

— Брось, Боб, — говорю я, — красный опал… это слишком дорогой подарок… черт знает сколько стоит…

Боб обнимает меня за плечи:

— Не дороже дружбы… Бери смело, я не обеднею…

Теперь мой маршрут лежит на запад, в большую австралийскую пустыню, один из самых жарких полюсов планеты. Это второй мировой центр добычи опалов. Здесь, спасаясь от жары, люди живут под землей, и аборигены прозвали это место «Кубер Педи» — «белый человек в яме»…

National Geographic Traveller. 2006. № 6–7.

Примечания

1

Алексей Аджубей (1924–1993), зять Н. С. Хрущева, главный редактор газеты «Известия» (1959–1964).

2

Литературный киносценарий «Ядерный век» опубликован в журнале «Экология и жизнь» (№ 8–12 за 2007 г. и № 1–3 за 2008 г.).

3

Спустя много лет, в Нью-Йорке, я пересказал этот эпизод из своей жизни известному голливудскому режиссеру Милошу Форману. Он схватился за голову: «Боже, где рождаются такие наивные люди?! Мне бы сейчас предложили эти ролики!..»

4

В русском варианте кинолибретто «Безмолвие», как и сценарий «Катастрофа», опубликованы в авторском сборнике «Мы уходим последними…» (М.: Параллели, 2004).

5

Педро Сармьенто де Гамбоа (1532–1592) — путешественник, мореплаватель, солдат, писатель, поэт, историк, ученый-гуманист XVI века. Яркий представитель «универсального человека» — идеала эпохи Ренессанса.

6

Согласно легенде, Бэнкс попытался спросить у аборигенов, как называется это животное. Они ответили: «Кенгуру», что на их языке означало «не понимаю». Так возникло это имя. Кенгуру — это поразительное животное. Высота его достигает двух метров, вес 85 килограммов, а скорость бега 40 миль в час! Длина прыжка 9–13 метров. Кенгуру прекрасно приспособлен к засушливому климату Австралии. В температурах, где человеку требуется до десяти литров воды в сутки, кенгуру обходится двумя литрами в неделю, причем не обязательно пресной, вода может быть и соленой. Самка способна начать рожать уже в возрасте 15 месяцев. Это как если бы женщина начала рожать в возрасте пяти лет.

Сегодня численность кенгуру в стране поддерживается на уровне 20–25 млн. особей, при отстреле от 3 до 5 млн. голов в год.

7

Вероятно, это был первый в мире серфинг, модный сегодня.

8

Копье, которым был убит капитан Кук, было подобрано его штурманом Блаем, впоследствии знаменитым капитаном фрегата «Баунти». Потом оно было переделано в трость и подарено адмиралу сэру Дэвиду Милну, у потомков которого и хранится по сей день.

9

Последним вопросом короля Франции Людовика XVI, перед тем как по воле Французской революции он взошел на эшафот, был вопрос к палачу: «Нет ли вестей о Лаперузе?»

10

С тех пор это географическое название имеет в английском языке тот же переносный смысл, что и в русском «Соловки», т. е. место ссылки.

11

Обнаруженное стадо решили оберегать как историческую реликвию. К началу 1800-х годов оно достигло размера в 5000 голов. Сегодня поголовье крупного рогатого скота Австралии насчитывает свыше 25 млн. голов.

12

Сегодня острова Питкэрн (4,6 кв. км) — заморская территория Великобритании — самая малонаселенная страна мира (48 человек по данным на 2007 год).

13

Сегодня потомство Потэски составляет около двух тысяч человек. Многие из них до сих пор проводят регулярные семейные встречи. Вообще, в наше время в Австралии принято гордиться предками-ссыльными. Коротко это выражено в лозунге «Горжусь кровью каторжанина!».

14

Диджериду — духовой музыкальный инструмент, представляющий собой полую деревянную трубу длиной в полтора-два метра (для этого используется ствол дерева, выеденный изнутри термитами). Когда в диджериду дуют, из него раздаются особые звуки, близкие к басовым. Вернее, в него даже не дуют — звук исходит из гортани и только благодаря резонансу получает особую окраску.

15

Карренси — от англ. currency — валюта.

16

В Америке подобного зверька называют опоссумом.

17

В австралийском сленге скваттерами называли людей, которые нелегально захватывали пустующие земли далеких северных территорий и приспосабливали их под скотоводческие фермы. Чаще всего это были бывшие каторжане, выходцы из Британии. Нередко на гигантских пустынных пространствах северной Австралии — размером с европейские княжества — они были единственными европейцами. Многие из них в дальнейшем превратились в крупных лендлордов, владельцев богатейших животноводческих ферм.

18

Если провести параллель с российской ментальностью, то это как отношение россиян к пьянству: «Ну выпил человек, с кем не бывает?!»

19

Это ее сценическое имя. Настоящее имя Мария Гильберт, уроженка Ирландии. В литературе ее нередко называют куртизанкой, но, скорее всего, она была одной из первых суперзвезд сцены.

20

Кстати, этот обычай сохранился, и двери на отдаленных фермах не запираются по сей день.

21

До последнего времени малоизвестной была еще одна сторона деятельности Миклухо-Маклая. Ученый принял на себя функции секретного информатора российского МИДа. Это не осталось незамеченным австралийскими властями, но они не посчитали это шпионажем, поскольку информация Миклухо-Маклая ограничивалась политическими слухами из «высшего общества», чем всегда грешат дипломаты.

22

Мать Анны Павловой, прачка Любовь Федоровна Павлова, была замужем за отставным солдатом Матвеем Павловым, однако биографы сходятся на том, что Анна Павлова была побочной дочерью Любови Федоровны и известного железнодорожного подрядчика и московского банкира Лазаря Полякова.

23

Толчком к развитию национального австралийского балета как раз и послужили гастроли Анны Павловой в 1926 году. Великая балерина проводила здесь мастер-классы. В память о ней, кроме всего прочего, в Австралии сохранился любимый «торт Анны Павловой», который пекут по сей день. Примерно в это же время в Австралии выступал Федор Шаляпин, а еще раньше Илья Ефимович Репин купил под Сиднеем участок земли, на котором был построен храм Св. Владимира, существующий и поныне.

24

В начале 2000-х годов автор данной книги собирался приступить к работе над киносценарием и фильмом по материалам жизни Сиднея Майера. Фильм мыслился как совместная кинопродукция Австралии, Белоруссии и Израиля. В Минске я встретился с дирекцией «Беларусь-фильма» и заручился ее согласием. После этого я обратился в австралийский фонд фирмы Маейра с просьбой об участии, поскольку создание такого фильма невозможно без использования архивных материалов семьи и вообще без ее поддержки. Подчеркиваю, я обратился не за деньгами, а за участием. Ответа я не получил. «Знающие люди» пояснили мне, что потомки Майера неохотно вспоминают о своем «иммигрантском прошлом и невысоком происхождении». Отсюда и глухое молчание. Так ли это на самом деле — судить не берусь, но если так, то это не лучшая дань памяти своему великому предку. — С. Ш.

25

Традиция майеровских концертов сохранилась и сегодня.

26

Трудно точно установить, сколько русских было в этой волне, так как многие русские, боясь насильственной репатриации, выдавали себя за поляков.

27

ANZAC — Australian and New Zealand Army Corps.

28

Известный австралийский военачальник, сын еврейских эмигрантов из Польши. Окончил Мельбурнский университет, доктор технических наук, генерал-лейтенант, командовавший всеми австралийскими и новозеландскими силами в Европе в Первую мировую войну. Сегодня его имя носит один из самых престижных университетов Австралии — Monash University.

29

Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938) — турецкий политик, первый президент Турецкой Республики. Настоящее имя — Гази Мустафа Кемаль-паша. 24 ноября 1934 года турецкий парламент присвоил ему имя «Ататюрк» («отец турок»).

30

Катарина Причард (1883–1969) родилась на острове Фиджи. Ее первая книга «Пионеры» была опубликована в 1915 году и завоевала премию как «Лучший австралийский роман года», а трилогия — «Девяностые годы», «Золотые мили», «Крылатые семена» — была издана в СССР. Причард приветствовала суд над Синявским и Даниэлем и поддержала ввод советских войск в Чехословакию в 1968 году.

31

КГБ-ГРУ — Комитет государственной безопасности — Главное разведывательное управление.

32

Гарольд Адриан Рассел «Ким» Филби (1912–1988) родился в Индии. Учился в привилегированной Вестминстерской школе. В 1929 году поступил в Тринити-колледж Кембриджского университета. Здесь сблизился с компартией. В 1933 году советская разведка привлекла его к сотрудничеству. В 1940 году поступил на работу в британскую разведку — Secret Intelligence Service. Благодаря незаурядным способностям и знатному происхождению через год был назначен заместителем начальника контрразведки. В начале 1960-х, в связи с угрозой провала, Филби скрывается в Москве. Там он работает консультантом по внешней разведке, участвует в подготовке советских разведчиков.

33

Что касается четы Петровых, то — под другой фамилией и с другими именами — они провели оставшуюся часть жизни в Австралии, в одном из престижных пригородов Мельбурна. В 1956 году они выпустили книгу «Империя страха», вышедшую одновременно в Нью-Йорке и Лондоне. Владимир Петров умер в 1991 году в возрасте 84 лет, а Евдокия — в 2002-м в возрасте 88 лет.

34

Wog — австралийский сленг, что-то вроде «гастарбайтер» — приглашенный работник.

35

Вышеприведенный пример взят мною из записок австралийского журналиста Филипа Найтли. Но я мог бы привести и свои наблюдения. Помню, где-то во второй половине 1970-х, впервые приехав в Австралию, я шел со своей приятельницей-австралийкой, блестяще владевшей русским языком, Рэй Вильсон-Слонек по одной из улиц Мельбурна. Вместе с нами шла ее семилетняя дочь Лена. Мы с Рэй разговаривали по-русски, а Лена нервно дергала маму за руку: «Говорите по-английски, а то люди подумают, что я иммигрантка».

36

Здесь уместно вспомнить судьбу замечательного австрийского писателя Стефана Цвейга. Эмигрировав из полыхающей войной Европы в Бразилию, он не выдержал отрыва от своей культурной среды и в 1942 году покончил жизнь самоубийством. Как писал он в предсмертной записке: «Чтобы в шестидесятилетием возрасте начать жизнь заново, нужны особые силы, а мои уже исчерпаны».

37

Тогда я не догадывался, что попал в лоно старейшей кинематографии мира. Да-да, это не описка — первый в мире игровой 60-минутный фильм был сделан в 1906 году здесь, в Мельбурне, и назывался «История банды Келли». Его режиссером был австралиец Чарльз Тэйт, а бюджет фильма был фантастически смешон по сегодняшним понятиям — 2250 долларов.

38

Canberra в переводе с аборигенского — «место встречи».

39

Вот любопытная заметка из свежей утренней газеты. Кенгуру разбил окно и заскочил в спальню одной австралийской четы в Канберре. Перепрыгнув через кровать проснувшихся хозяев, он начал крушить мебель. Хозяину еле удалось вытолкнуть его в дверь, и он скрылся в кустах.

40

Назначаемый монархом Британии генерал-губернатор Австралии играет в жизни страны такую же декоративную роль, что и монарх Англии. Хотя в 1975 году произошел инцидент, когда генерал-губернатор уволил с поста всенародно избранного премьер-министра страны. Скандал этот чуть не окончился выходом Австралии из-под юрисдикции британской короны.

41

Одним из руководителей этого строительства был наш соотечественник, сын Александра Керенского, инженер-мостостроитель Олег Александрович Керенский (1905–1984), удостоенный за эту работу титула командора Британской империи.

42

Д. А. Гранин (род. 1919) — русский писатель и общественный деятель.

43

Фрэнк Ллойд Райт (Frank Lloyd Wright, 1867−1959) — американский архитектор, оказавший огромное влияние на развитие мировой архитектуры в первой половине XX века.

44

Все эти затраты сегодня кажутся неправдоподобно низкими, но тогда было другое время и другие деньги.

45

Йорн Утсон скончался в 2008 году, на 91-м году жизни, в Копенгагене. Несмотря на многочисленные приглашения и высочайшие награды, он никогда больше не возвращался в Австралию и так и не увидел своего творения.

46

Как ни зыбок довод, который я хочу привести, но он, как мне кажется, косвенно подтверждает сказанное выше. Первыми европейскими поселенцами в Австралии, как мы знаем, были каторжане, то есть люди низших классов. Их багажом были кандалы, и ничего больше. Но к какому бы классу ни принадлежал человек, его все равно тянет к самовыражению, то есть к творчеству. Одним из самых простых способов удовлетворить эту тягу была живопись. Она требовала минимальных подручных материалов. Для нее достаточно даже поверхности скалы или коры дерева. Именно этот вид искусства и стал ведущим в сегодняшней Австралии. А вот в Новой Зеландии, например, первыми иммигрантами были вольные представители обедневшего среднего класса. Они везли с собой в новую жизнь остатки прежней роскоши, в частности рояль или скрипку. Поэтому при всей близости этих стран музыкальная культура современной Новой Зеландии опережает австралийскую. (Вспомните новозеландский фильм «Пианино», получивший «Оскар».)

47

Любопытно отметить, что королева Британии Елизавета II в свое время отправила старшего сына принца Чарльза учиться именно в Мельбурн. Это о многом говорит. А также небезынтересно, что в сегодняшний список двухсот лучших университетов мира входит пять университетов Австралии и всего лишь один из России (МГУ).

48

А. А. Власов (1901–1946), генерал-лейтенант. В ходе войны был пленен и пошел на сотрудничество с немцами, став главнокомандующим Русской освободительной армии (РОА).

49

О своей жизни Сигизмунд Дичбалис написал в книге «Детство, отрочество, юность: Не по Льву Николаевичу Толстому», изданной в Петербурге в 1995 году издательством «Сатис».

50

Крымская война (1853–1856) между Российской империей и коалицией в составе Британской, Французской, Османской империй.

51

Впрочем, не так давно в Мельбурне был построен самый высокий в мире жилой небоскреб с весьма дорогими квартирами, рассчитанными в первую очередь на состоятельные молодые пары. Но это как раз и есть то исключение, которое подтверждает правило.

52

В написании этой главы мне помогла книга Кена Ханта «Эти странные австралийцы».

53

Я мог бы привести и другие высказывания, где превалируют превосходные степени. Вот, например, слова тоже нашей соотечественницы, журналистки, переселившейся в эту страну: «Австралия обернулась для меня такой доброй страной, какая не могла привидеться даже в самом радужном сне!»

Content

Сол Шульман
Австралия — Terra Incognita: Когда звери еще были людьми

От автора

I. Затерянный мир

Время великих сновидений

Континент, без которого перевернулась бы планета

Так кто же был первым европейцем, ступившим на землю Австралии?

Над нами Южный Крест

Первые русские в Австралии

Встреча далеких цивилизаций

«В прекрасном и яростном мире»

II. Рождение нации

Сквозь континент

Человек в седле

Золотая лихорадка

Русский Иван

«Страна воров и бандитов»

Взрыв иммиграции

Герои не умирают

III. Земля надежд

Время тревог…

Путь к себе

Мой первый шаг

IV. Австралийская мозаика

Место встречи

Город возле бухты

Мельбурн Великолепный

«На последнем берегу»

Если есть на земле рай…

Оззи смеются

Эпилог

Записки кинодокументалиста

Континент, где верят в удачу…

За сорок тысяч лет до капитана Кука

Завтра не приходит никогда

Лайтнинг-Ридж

Каскадер из Голливуда

Амиго — Король Замка

Инопланетянин

Миллионщик

Музей хлама

Примечания