Леонид Кудрявцев

Мир крыльев

Дорога миров

Остановка в пути

Сидя на пригорке, Аристарх пытался вспомнить недавний сон, в то время как Крокен, размахивая сковородкой, гонялся за зеленым лучом. Аристарх подумал, что отдаваться такому пустяковому занятию всей душой можно только в юности, и ему стало грустно.

Луч тем временем остановился. Немного помедлив. Крокен подсунул сковородку, извлек из вещмешка кусок жира, несколько квадратных яиц — и через минуту яичница была готова.

Ощутив болезненный укол, Аристарх сейчас же погладил правый бок, боль утихла, и это было хорошо. Посмотрев на голубое треугольное солнце, поерзал, стараясь сесть поудобнее, и снова попытался вспомнить сон, но безуспешно. От огорчения Аристарху захотелось есть, и он, недолго думая, отправился на поиски гриба–грозовика: благополучно его обнаружив, воткнул два пальца в белую мякоть. Послышался треск.

Насыщаясь электричеством, Аристарх замер, чувствуя, как окружающий мир смещается, и тут же увидел себя со стороны, потом кусты, увлечено уплетавшего яичницу молодого кентавра, и дальше… дальше… дальше…

Приятно покалывая, Энергия насыщала тело, заставляя закрыть глаза, что позволило увидеть долину полностью. Она была небольшая, продолговатая, километра полтора в длину, метров триста в ширину, ограниченная слева непроглядной стеной дождя, справа — горными пиками, усеянными ледниками и трещинами.

А мысли бежали и бежали.

Почему–то он подумал, что можно жить только для себя. И это удивило Аристарха, но одновременно и разозлило. А ведь действительно, сколько можно! Вытирать чужие носы и мирить смертельных врагов, помогать, помогать, помогать и все что угодно, до бесконечности, не считая попыток вести планомерный поиск, на который совершенно не хватало времени. Да и еще бы его хватало, когда забот полон рот?!

Однако чем–то это все должно кончиться? В конце концов, неважно, вымрут все или приспособятся настолько, что в его помощи не будут нуждаться. Возможно также, его поиск увенчается успехом, но и это ничего не изменит, потому что неизбежность какого–то решения рождает очень простой вопрос. А что дальше?..

Гриб рассыпался в пыль. Аристарх вскочил на ноги и, подтягивая мешковатые штаны, стал смотреть на приближавшегося Крокена.

«Что может быть красивее скачущей лошади, танцующей женщины и чайного клипера под всеми парусами?» — вспомнил он.

Скачущий кентавр.

Невдалеке от Аристарха Крокен встал на дыбы, взметнувшись почти на трехметровую высоту. Гикнув, взмахнул руками, словно пытаясь улететь, и легко–легко, даже чуть замедленно, опустился на землю, чтобы шагнуть вперед и прижаться прохладным лицом к бороде Аристарха.

— Идем?

— Идем, идем. — Аристарх закинул на плечо рюкзак.

Остановившись возле дождевой стены, так близко, что на лице стали оседать водяные брызги, Крокен спросил:

— А кто там живет?

— Увидишь, — ответил Аристарх, проходя мимо. Бросив последний взгляд на долину, Крокен присвистнул и поскакал догонять Аристарха, который уже скрылся за струями дождя…

Они шли по колено в липкой жиже, а сверху на них падали бесчисленные удары водяных кулаков — целую вечность.

Потом провалились в яму, в которой долго барахтались, и, окончательно выбиваясь из сил, так добрались до более твердого места, после которого находилась очередная яма…

Размеренно передвигая ноги, пробираясь сквозь вязкую субстанцию, временами погружаясь в нее по пояс, Аристарх пригасил сознание, отдавая власть над телом инстинкту, что всегда выручало его в подобных ситуациях.

Крокену приходилось хуже, но его спасало то, что он загодя привязал себя к Аристарху короткой веревкой, вовремя сообразив, что самое главное не потеряться. Правда, силы его были уже на исходе. Веревка, свободно провисавшая в начале пути, натянулась, и теперь Аристарх фактически тащил кентавра на буксире.

Наконец настал тот момент, когда Аристарх почувствовал, что сил больше нет и даже на инстинкте далеко не уедешь.

Но тут впереди что–то блеснуло. Нет, не граница дождевой полосы. Посредине дождя стоял цилиндрик света. Метра три в диаметре.

Легко преодолев пленку дождя и оказавшись на свету и в тепле, они как подкошенные рухнули на траву. Через секунду из воды появилась зубастая пасть, но только чуть высунулась и тут же спряталась обратно.

— Господи, как хорошо–то, — простонал Крокен, пытаясь расчесать пальцами слипшиеся от грязи волосы. Мокрая шерсть на его теле торчала клочками.

Поглядев на него, Аристарх аж скрипнул зубами.

«Его–то я зачем с собой поволок? Вот дурак. Поддался на уговоры, посчитал, что для малыша это будет жизненным уроком. Хорош урок захлебнуться грязью. Нет, положительно дал я тут маху. Дождевая стена это только начало. А дальше? Мне–то что, я и не такое видывал. А он? Старый я дурень. Попутчика захотелось… Ну, вот и получил… Что теперь с ним делать? Нет, надо было еще в горах отправить его обратно. Посчитал, что втянется. Как же, втянется… Ему бы по зеленому лужку скакать, а не грязь месить…

Ну ладно, что теперь поделаешь. Раз взял, придется, брат, за него отвечать.»

Он сорвал пучок травы, вытер им лицо, спросил:

— Что, тяжко?

— Да нет, ничего. Вот маленько отдохнем — и дальше…

— Ну отдохни, отдохни… Осталось немного, меньше, чем прошли. А там такая же долина… Солнышко… Все, что угодно. Вот там и отдохнем.

— А кто там живет?

— Там?.. О, брат, там интересные создания живут: Леший и Автомат для продажи газированной воды… Они довольно самостоятельные, так что помощь им вряд ли потребуется.

Теперь они глядели вверх.

Полное ощущение, что лежишь на дне узкого, необычайно высокого колодца.

Аристарх повернулся лицом к кентавру:

— Знаешь, что? Это я тебя прошу на будущее. Если где заметишь что–нибудь странное, мне говори. Ну… там ход какой под землю или что–то похожее на люк… Ладно? А впрочем, тут все странное, поди разберись.

— Почему — странное? Что же у нас странного! Я пока ничего…

— Да я так, — спохватился Аристарх. — Конечно, ничего такого у нас нет. Все нормально. Это я пошутил так.

— Что–то необычные у тебя шутки.

— Да уж какие есть, — буркнул Аристарх и отвернулся. Разговаривать ему больше не хотелось.

Некоторое время Крокен испытующе смотрел ему в затылок, но Аристарх так и не обернулся.

…Когда впереди посветлело, зверь отстал. Очередная яма… Еще один глоток жижи… Рывок из последних сил… И он вывалился на сухое, ровное место!

Машинально сделал еще несколько шагов, обернувшись, увидел радостное лицо Крокена и в изнеможении сел на ближайший пригорок. Потом стащил сапоги, сняв с себя одежду — отжал и повесил сушиться. Крокену было проще, он ограничился тем, что расчесал свои длинные волосы и коротко подстриженный хвост.

Размеры долины определить было трудновато. Обзор закрывали яблони, кактусы, лиственницы и баобабы.

Аристарх прилег. Солнце слепило глаза, хотелось заснуть, и вообще стало как–то на все наплевать. Свернувшись поудобнее, он подтянул ноги к животу, успев подумать, что нужно бы еще подзарядиться. Засыпая, почувствовал, как рядом пристроился Крокен, повернувшись, ткнулся лицом в его мокрую шерсть и провалился в другой мир.

…Взрывались галактики, и пространство перекручивалось штопором…

…А потом он увидел ноги. Одни лишь ноги, без туловища. И в них была какая–то диспропорция, которая тем не менее казалась необычайно знакомой…

И только когда отрывок сменился и перед ним уже корчился и исходил огненной рекой космический монстр, Аристарх вспомнил, что эти ноги — его собственные. Нет, не те, что сейчас, а те, что были раньше, в мире, который исчез… давно, очень давно…

Фрагмент сменился. Он падал в хищную, протянувшую к нему пальцы протуберанцев бездну. Длилось это вечность, и только когда прекратилось, он понял, что прошла лишь секунда…

Дверь. Легкий толчок, и она распахнулась.

Нломаль стоял в центре заполненного людьми амфитеатра. Произнося речь, он суетливо размахивал руками и время от времени поглаживал пышные, несуразные бакенбарды:

— А теперь, с помощью некоторых предпосылок, представим себе примерную ситуацию, при которой наш мир поменяет свой знак. Причем это будет не зеркальное отображение материи, как вы могли бы подумать, а принципиальное изменение ее сущности. В этом случае будет наблюдаться деформация физических и других законов. Ну и, естественно, явления трансцендентности могут увеличиться до невероятных размеров.

Каким образом может возникнуть данный феномен?..

…Проклятый песок, он хватал за ноги не хуже волчьего капкана!

И Аристарх уже чуял смрадное дыхание нагонявшего зверя. А оглянуться не было сил, их хватало лишь на то, чтобы бежать вперед, задыхаясь.

…Сделав паузу и внимательно оглядев кворум, Нломаль продолжил:

— Безусловно, одним из условий будет возможность путешествий на машине времени. Исходя из этого, можно представить, как некто отправляется в прошлое с целью воздействия на определенный отрезок времени. В силу эффекта затухания временных возмущений последствия его работы должны иметь глобальный характер.

Например: можно изменить силу гравитации и расположить ее так, чтобы в определенных районах она возрастала, а в других уменьшалась. Кстати, одним из результатов будут любопытные атмосферные явления.

Но в первую очередь подобные опыты приведут к тому, что изменится дальнейшее развитие жизни. С увеличением подобных воздействий последующий мир будет отличаться от первоначального варианта все больше и больше…

…Он стоял на середине пустой комнаты, обливаясь холодным потом и ощущая на себе внимательный нечеловеческий взгляд, который, казалось, пронизывал насквозь.

И не было больше сил выдерживать эту пытку. Хотелось закричать, сжаться в комок и забиться в угол. Тем не менее он оставался недвижим, хорошо понимая бесполезность любых действий. А взгляд словно бы уплотнялся, концентрируясь в одной точке — напротив сердца.

В ожидании выстрела остановилось время. Сердце захлебнулось на середине такта.

Ну же… Ну!.. Сухо щелкнуло, и мир стал выворачиваться, как чулок, постепенно и неотвратимо бледнея…

— …кому это нужно!

Тот, кто пойдет на подобный эксперимент, попросту исчезнет из нашего мира. Но тогда изменений не будет, и он все же окажется существующим. А значит, будет вносить изменения. И так далее. По кругу, до бесконечности, замыкая временную петлю. Но только для данного объекта. Весь остальной мир ничуть не пострадает.

Другое дело, если на подобные действия отважится существо из другого мира, который в результате их возникнет. В таком случае парадокса нет.

Безусловно, мои слова могут показаться отвлеченными фантазиями. Но стоит в том варианте будущего, который не имеет пока права на существование, построить машину времени, как наш мир станет нереальным…

…Переворачиваясь, акула показала свой белый живот и разверстую пасть, Аристарх рванулся, отчаянно лопатя воду руками и ногами, но черная дыра, усеянная по краям блестящими кинжалами, надвигалась на него неумолимо…

Безусловно, это был всего лишь кошмарный сон.

Проснувшись, Аристарх разлепил веки и увидел Лешего, который сидел напротив, копаясь в длинной грязно–белой бороде, и кротко вздыхал. Одет он был в новенькие, усеянные заклепками джинсы с блестящими цепочками, висюльками и прочими, обязательными для такого рода одежды, цацками. Улыбнувшись, Леший суетливо вытащил из кармана джинсов очки в золотой оправе и увенчал ими свой картофелеобразный нос.

— Ну что, пришел?

— Пришел, пришел, — ответил Аристарх, протирая глаза.

— Ну, ты, брат, даешь! Когда успокоишься? Пора уже. Взял бы да осел у нас в долине. Ты по сторонам посмотри — благодать! А впрочем, что я говорю! Человек ты самостоятельный, решай сам. Хотя здорово бы получилось, останься ты с нами.

— Угу, здорово, — согласился Аристарх. — Но как будет с теми, кто живет не так хорошо, как вы?

— Да я ничего. Дело твое. Но тут твое имя переделали. Агасфером называют.

— Ну, Агасфер так Агасфер, — Аристарх поглядел на Крокена, который тоже проснулся и, обнажив в улыбке длинные клыки, разглядывал Лешего.

— А это кто с тобой? — спросил Леший, озабоченно протирая замшевой тряпочкой очки.

— Это? Да вот напросился со мной… Мир повидать желает. А с кем иначе? Крокен его зовут.

— Это хорошо. Пойдем, там Газировщик ждет.

— Жив курилка? И ржавчина его не осилила?

— Самым чистым репейным маслом смазываю…

Аристарх и Леший пошли в глубь долины, а Крокен рванул и понесся кругами — сшибая листья с могучих яблонь и распугивая крохотные, молодые тигрокустики.

Словно пылевая пелена затягивала солнце, окрашивая края огненного квадрата в тускло–багровый цвет, постепенно подбираясь к центру. Темнело. С тревогой поглядев на небо, Аристарх спросил:

— И часто у вас случаются выпадки?

— Да что–то последнее время часто. Наверное, опять с неба валенки будут падать… Впрочем, я ошибаюсь, сегодня ничего не будет… Видишь, края квадрата снова разгораются? Нет, ничего не будет… Вот неделю назад… Представляешь, птеродактиль заявился. Пока из ротного миномета не обстреляли, ну хоть тресни — и с места не двинулся! Однако когда в тебя летят чушки, наподобие тех, что ротник бросает, — шутки плохи… Хочешь не хочешь — пора уходить.

— Что же вы так, — посочувствовал птеродактилю Аристарх. — Тоже ведь тварь божья. Жить хочет, и все такое.

— Да так. — Леший пожал плечами. — Больно уж пакостно кричал. Да и запах от него тяжелый. А уж почавкать дай бог.

— И куда он теперь… бедолага?

— А куда? Куда–нибудь… Ты не беспокойся… Он ведь из этих… Приспособится… А уж потом начнет хапать, да побольше — уж поверь.

Крокен выскочил из–за ближайших кустов, разнес в труху попавшийся под копыто гнилой пень и, легко отталкиваясь от земли самыми кончиками копыт, высоко подпрыгивая в тех местах, где сила гравитации была меньше, ворвался в другую группу кустов и стал их безжалостно утюжить… Через минуту они превратились в кучу изломанных прутиков, и довольный кентавр стал горланить одну из наимоднейших среди молодежи песенок:

Сынко, в небе синем пролетая,

не забудь же, милый, каску надевать.

Голову надежно прикрывая,

не забудь же, милый, каску надевать.

Голову надежно прикрывая,

можно каракатиц с неба собирать.

А не дай же бог, увидишь бегемота,

за собою в дом его ты не пускай.

Он лягушек любит и мостить болота,

он такой гунявый, в общем — негодяй.

Если же, хиляя, будешь неподкупен,

уловить сумеешь ложкою луну,

мрак тебе вечерний станет недоступен,

и тогда в субботу я к тебе приду.

И когда увидишь ты галактик туши,

загребешь копытом солнечный эфир,

и свои любимые пальмовые уши

в свежий, неразбавленный обмакнешь кефир…

При последних словах Крокен так поддал пробегавшему мимо тигрокусту, что тот отлетел метров на десять, успев все же выпустить облачко черного дыма, которое сгруппировалось в нечто вроде огромной физиономии с широким, усеянным зубами ртом.

— Что, с маленьким справился, да? — спросила физиономия и, обругав Крокена балбесом, тупицей, рыжим тараканом, петухом гамбургским, плевком цивилизации, осколком унитаза и парализованным змеем, медленно растаяла.

Крокен сейчас же спрятался за спиной Аристарха и осмелился покинуть это убежище лишь тогда, когда дым рассеялся полностью…

Заросли сарсапарелля кончились, и они оказались на эллиптической полянке, разделенной пополам шустрым ручейком. Возле самой воды возвышался автомат для продажи газированной воды.

Аристарх остановился и стал его рассматривать с видимым удовольствием.

Обыкновенная сверкающая хромированным железом и цветным стеклом жестяная коробка. В нише — чистый стакан. Выше — надписи: «Газированная вода — полторы копейки», «Вода с эюпсным сиропом — три с четвертью копейки».

И так легко было покориться иллюзии, что вернулся навсегда исчезнувший мир… Но в следующее мгновение автомат скривил нишу и, подогнув короткие металлические ножки, быстро–быстро засеменил им навстречу, радостно восклицая:

— Кого я вижу! Аристарх! Да еще и с молодым человеком! Я ведь как знал… Честное слово! Вчера два десятка моркусов закопал. Ведь как чувствовал, что придете. Ну ничего, сейчас мы чего–нибудь сварганим. Где скатерть? Лешак, опять ты ею гусениц отлавливал? Сдались они тебе! Пешком надо ходить… Ладно, скатерть будет. Тащи сюда моркусы. Да поживее!

Леший исчез за деревьями. Оттуда послышался скрежет, звон, потом Леший ругнулся, и наступила тишина.

Со стороны ручейка прилетела стайка мигвистеров. Они уселись на ближайшее дерево и заверещали:

«Ау, Селк захромал на левое плечо… Ха–ха, пиво есть пережиток прошлого, в наличии не сохранилось… И слава богу, а то пришлось бы взрывать все это к чертовой матери… А жаль, куда он укатился? Тут Брандер охотится… Он самый, с тремя лапками. А сверху колючки…»

— Ишь, заявились, — сообщил Газировщик. — Кыш, кыш! Ну, теперь они надолго. Черт! Теперь смотри в оба… Да, а что это я? Сейчас… Сейчас…

Газировщик с натугой загудел… Ближайший к ним пенек треснул, половинки раздвинулись, и из его нутра появился краб–акселерат.

Бешено вращая стебельковыми глазами и припадая на правый бок, где не хватало одной лапки, он засунул бронированные клешни в середину пня и вытащил из него накрахмаленную скатерть. Развернув, расставил на ней извлеченные оттуда же свертки с бутербродами, аккуратно нарезанную колбасу на жестяной тарелочке, связку баранок, банку консервированного перца, три баночки «хека», серебряный консервный нож с изумрудом в ручке, полпалки колбасного сыра и еще какие–то свертки, мисочки, чашечки, лохани, тарелки, доверху заполненные неизвестно чем. Проделал он это быстро, сноровисто, повторяя, как треснувшая пластинка: «В любой неурочный час готовы обслуживать вас». Кончив свой нелегкий труд, взобрался на пень, пробормотал: «Чтоб вы сдохли», — и скрылся в трещине. Пень с треском захлопнулся, по нему прошла судорога. Некоторое время он бешено скреб землю обрубками корней, потом затих.

— Ну, вот и ладненько, — пропел Газировщик. — Присаживайтесь… Устали?

Крокен грохнулся возле скатерти и вольготно вытянул ноги. Схватил бутерброд и, откусив, пробормотал: «С кракенской колбасой…» Мгновенно его прикончив, потянулся к следующему.

Аристарх сел степенно, сначала сняв с головы шляпу и пригладив длинные седые волосы. Он вытащил из сапога деревянную ложку и осторожно зачерпнул что–то желеобразное из ближайшей мисочки.

— Что, брат, это тебе не электричество? — спросил Газировщик.

— Электричество — электричеством, а настоящая еда — сила, пробормотал Аристарх, не спеша пережевывая желе, оказавшееся довольно вкусным. Из чего оно сделано, он так и не смог распробовать, а спросить не рискнул. Кто его знает, может, из каких–нибудь дохлых жуков!

Из–за деревьев показался Леший. Гусеница ростом с лошадь катила за ним тележку на резиновом ходу, заполненную грушевидными предметами. Очевидно, это и были моркусы.

Уложив их на середину скатерти, Леший отпустил гусеницу, и та радостно пошлепала прочь, таща за собой тележку, которая почти тотчас наскочила на пень и перевернулась. Досадливо махнув лапкой, гусеница пнула тележку и исчезла за деревьями.

— Ну что же, — сказал Газировщик. — Теперь все готово. Будем есть и пить, также вспоминать и оплакивать нашу злосчастную судьбу, которая…

— Не иронизируй, — оборвал его Леший, опускаясь на колени, с вожделением разглядывая миску с колбасой.

— А это что? — спросил Крокен, взяв в руки один из моркусов и внимательно его рассматривая.

— Ого! Это штука! — Леший отломил у моркуса верхушку и припал к нему ртом.

Аристарх некоторое время смотрел, как он пьет, а потом отломил верхушку у своего моркуса. Жидкость показалась ему холодной, но через мгновение он понял, что это почти кипяток, и стал пить осторожнее, смакуя каждый глоток. И вдруг ему стало хорошо.

Нет, это совсем не походило на опьянение. Просто у Аристарха странным образом изменилось зрение. Он видел, как левая рука Крокена, та самая, на которой ноготь большого пальца был сломан, тянется к упавшему моркусу, из которого вытекает молочного цвета жидкость.

Одновременно он видел, что Леший и Газировщик, обнявшись, поют старинную песню:

На краю большой Галактики

жил простой единорог,

знал законы космонавтики

и любил мясной пирог.

И, рассеянно гуляя

по планете вновь и вновь,

жил легко, не ожидая

птицу редкую — любовь…

Причем по правой штанине великолепных джинсов Лешего стекал моркусный сок, а передняя дверца Газировщика была распахнута, и можно было увидеть, что в бак для сиропа ныряют махонькие зеленые человечки.

Кроме того, Аристарх видел, как по небу нескончаемой вереницей плывут серебристые облака. На одном примостился небольшой космолет, из крайней дюзы которого торчали сиреневые ноги, в количестве трех штук. Очевидно, пилот был занят ремонтом. А может, и спал.

Еще он видел, как возле ручья из осоки выглянула крокодилья морда, сказала «ку–ку» и тотчас спряталась.

А потом огромные стены окружающего мира обрушились. Свет погас и снова загорелся. И это был нормальный мир.

Газировщик оборвал песню и мечтательно сказал:

— Да, а ведь раньше все было по–другому… Моркусы — хорошая вещь, но было еще что–то, уже и не вспомнишь…

Крокен встрепенулся:

— Раньше? А что было по–другому?

— Не обращай внимания, мой мальчик, — сказал Газировщик. — Раньше все было по–другому, но ты этого не видел. Ты родился уже в этом мире. Может быть, это здорово — ничего не помнить. Ведь самое страшное в воспоминаниях — это то, чего никогда не помнишь целиком. И никогда не уверен — правильно ли помнишь… Потому что остальные помнят совсем по–другому. И все эти воспоминания — словно ощупывание слона в тумане. Есть такой классический пример. Откуда, не помню, но есть. Так вот, я держу хобот, а он — ногу, а третий — хвост. И мы не можем угадать, что это такое? Одно это животное или несколько? Вот в чем трудности… Спроси у Аристарха, он знает. Но не скажет. Так что можешь не спрашивать…

Леший с хрустом прожевал капустный лист и, утвердительно кивнув головой, сказал:

— А ты плюнь… Есть такие вещи, которые знать не следует — легче дышится… И будущее не такое страшное.

— Но–но, — возмутился Аристарх. — Давай о другом. Вы мне мальчонку испортите. А ведь нам идти.

— Да, идти, — мечтательно сказал Газировщик. — И я бы пошел с вами хоть к чертовой матери. Искал бы эту бетонную крышку, цветок черного мака, а может, и беспочерковоронную куратаму!

— Я ничего… Однако это обидно, — заявил Крокен. пытаясь встать, но копыта у него разъезжались.

Аристарху стало страшно.

Что они делают? Что они делают? Нет, точно, парня надо спасать.

— Газировщик, тебе привет от Дракоши, — сообщил Аристарх.

— Да? — удивился Газировщик. — Так она еще жива? Ну и как себя чувствует?

— Превосходно. Только радикулит донимает. Да клык мудрости сломала. А так — отлично. Вот какого молодца вырастила, — Аристарх показал на Крокена.

Тот снова попытался встать, но ничего не вышло. Тогда он наклонил голову и, выпрямившись, стукнул себя кулаком в грудь, так что она загудела.

Газировщик вспоминал:

— Да, брат, сильна Дракоша. Эх, как вспомнишь ранешние времена… Жизнь–жистянка… Как мы с ней гуляли… Эх, как же он назывался?.. А!.. По Бродвею!.. Тогда это называлось: «Прошвырнуться по Бродвею». Только что это — убей не знаю.

Леший даже жевать перестал. Его хлебом не корми, дай вспомнить старое, хоть и помнил он с гулькин нос, а туда же…

— Да, — говорит. — Раньше еще кино было. Тоже — штука. Там, помню, жизнь показывали. И эту… любовь. Такие все красивые — спасу нет. Особенно женщины… Они ведь, женщины, и влюблялись. То в одного, то в другого. А первый, ясное дело, мучается. И как надоест — возьмет пистолет и хлоп соперника. А то и ее, и соперника. А если кино уж совсем интересное, то в конце и себя. Ну, это уже в конце. Да и не каждый, ясное дело — жить–то хочется.

У Крокена аж рот раскрылся. Он слушал и боялся дохнуть.

И только Аристарх сидел злой, как два птеродактиля, и клял себя.

Ну и дурак. Ведь знал же, чем это кончится. Нет же, понесло. Старых друзей решил проведать. Вот — проведал. Доволен? Ведь они сейчас все и разболтают… А уж поздно, ничего не изменишь. И бросать Крокена нельзя, Дракоше слово дал. И придется его тащить за собой всю дорогу. И что это будет за дорога? Страшно даже представить. Вопросами замучает. Куда не надо соваться будет. И нарвется… А как тогда Дракоше в глаза смотреть? Вот в чем штука.

Ну ладно. Сам виноват, сам и будешь расхлебывать. Эх, если бы один Леший, я бы его отвлек от этого разговора… А там — спать до самого утра. А потом быстренько–быстренько собрались и — ходу. Вот бы и обошлось…

Но ведь еще Газировщик. Так что можно не рыпаться. Газировщика вокруг пальца не обведешь. Да и помнит ничуть не меньше меня, а может, и больше. Да только поди узнай, молчит — слова не выдавишь. А иногда как скажет хоть стой, хоть падай.

Аристарх подумал, что пропадать — так с музыкой, хлебнул еще моркусного сока и зажевал колбасой. Вопрос Крокена прозвучал громко, и видно было, что парня зацепило и теперь он не отстанет:

— А как раньше–то было? И почему все стало таким, как сейчас?

И тут Аристарх окончательно уверился, что все пропало. Да и прах с ним! Будь что будет!

Он стал ждать, что ответят Леший и Газировщик, которые молчали совсем недолго, но этого хватило, чтобы Аристарха охватила звериная тоска по статичному миру. Потому что нестатичный мир был обильным и интересным, вроде бы привычным, но все же бесконечно чужим, что ни придумывай, как ни храбрись. Он понял, что Лешему и Газировщику тоже плохо, а может, и хуже. И только Крокен весь подался вперед, и глаза его светились любопытством, а руки чисто машинально крошили булку. От напряжения он вспотел и облизывал губы раздвоенным языком.

Не так он был и глуп, этот Крокен. Он понимал, что имеет единственную возможность узнать все. И упустить ее было невозможно.

Газировщик закашлялся. Внутри у него зажглась и погасла какая–то лампочка, словно бы он подмигнул.

— Видишь ли… — начал Газировщик, и голос его был задушевным, простым. Так обычно начинают долгий разговор.

Аристарх даже обрадовался. Рассказывать — так все.

— Видишь ли… Когда–то весь окружающий мир был другим… Это был удивительно статичный мир, где полено оставалось поленом и не имело возможности неожиданно превратиться в телевизор. Так же и разумные… Насколько я помню, они не умели делать то, что умеем мы, но обладали таким могуществом, что нам и не снилось. А потом произошло нечто, и этот мир превратился в наш… Понятно?

Крокен быстро кивнул и спросил:

— А мыслящие?

— Они изменились и живут теперь в нашем мире.

— Где? Их можно увидеть?

— Можно. Посмотри вокруг. Мы трое и есть бывшие мыслящие. В том мире мы были абсолютно одинаковые и назывались очень странно. Как — точно установить не удалось. Но что–то похожее на «лутти» и «щеловеки». Самое страшное то, что, изменившись, мы утратили нашу память. Остались только противоречивые обрывки воспоминаний и снов. Поэтому облик статичного мира восстановить необычайно трудно.

— А что с ним случилось?

— Невозможно сказать. Есть множество гипотез, но все они имеют недостатки… Могу их тебе перечислить, кто знает, вдруг сумеешь узнать, какая правильная… Так слушай…

— Да брось–ка ты, — вдруг ожил Леший и проворно взял один из моркусов. — Затянул… Давай, брат, лучше. Да, были раньше веселые деньки. А сейчас еще лучше.

Он свернул голову у моркуса и сунул его Крокену в руку. Действуя как автомат, открутил головку у следующего, высоко его поднял и сказал:

— Прошлое?! Будь оно неладно…

И все остальные тоже стали пить моркусный сок. А потом Леший поймал Крокена за гриву и, пригнув его голову к себе, стал рассказывать, как ходил в черный замок. И, конечно, безбожно врал.

— Представляешь — захожу. А там, вот провалиться, тридцатиметровые потолки… А у хозяйки нос добрых два метра. Берет она этим носом ножи и начинает точить…

И тут же бубнил Газировщик:

— А теперь представим, что в данное уравнение мы подставили минус единицу. Всего–навсего. Но конечный результат будет иметь не одно решение, а бесконечное множество. Вот так и наш мир имеет множество решений…

Из приоткрытой дверцы Газировщика нескончаемым потоком тянулись маленькие лягушата. Зеленая лента двигалась по земле и исчезала в ручье.

— А если допустить, что кто–то изобрел что–то, под названием «бомба»… Что это такое, я тебе потом скажу. Но, поверь, это самое страшное на свете. И эта штука где–то падает и взрывается. Он и есть минус единица. Когда ее подставили в уравнение жизни, мир стал иметь бесконечное множество решений. Вот так…

— Все это странно, — сказал Аристарх, пытаясь согнать с плеча грустную летучую мышь, которая никак не хотела улетать, а все чесала и чесала когтистой лапкой его длинные волосы. Ненадолго ему тоже стало грустно, но потом он разозлился и, воткнув в землю два пальца, объявил, что ртом питаться безнравственно. А боженька все видит и накажет всех.

Но Крокен крикнул, что еще в прошлом году выбил этому типу все зубы, так что он сидит на своем небе и не рыпается.

И тогда Леший спросил: «Продеформируем?» Аристарх испугался, но почему–то согласился. А Крокен молча кивнул.

Леший вытащил из кармана черную коробочку и швырнул ее на скатерть. Разбив две чашки, она остановилась и оглушительно взорвалась.

Это было странно, необыкновенно странно. Время и пространство сливались в единое целое. Когда же это случилось, стало возможным измерять пройденный путь в секундах и минутах, а время — в метрах и километрах. И это было печально, невообразимо печально. Хотелось плакать, но он держался, вспомнив, что совсем еще недавно жил в невероятно статичном мире.

Время сделалось видимым и ощутимым, сливаясь в полосы и закручиваясь в петли. Чисто случайно одна из них схватила Аристарха за шею и потянула за собой в сырую и темную бездну, наполненную горестными вздохами и слезной капелью, где по углам спряталось отчаяние и клубился туман печали.

Безгранично скорбя, он упал на дно, ощущая, как туман и слезы разъедают глаза. Он взмахнул руками. Наверное, это было воспринято как знак. Неизвестно откуда глянул хор опечаленных голосов. Туман рассеялся…

Вокруг расстилались унылые пески, и лишь на горизонте виднелись горы. Аристарх пошел к ним, с каждым шагом пение становилось все тише и тише. Но легче от этого не было. Хотелось покончить с собой. Веревку можно скрутить из одежды, но где взять дерево?

Однако природа предусмотрела все. В пяти километрах пополудни, отмахав около шести–восьми часов, он упал от солнечного удара и километра через полтора умер.

Солнце высушило его труп и обнажило кости. А когда все рассыпалось в прах и остался лишь один белый череп, ближайший камень сказал ему голосом Газировщика:

— Стоит представить, что основная часть каждого человека находится в четвертом измерении… И вот, в силу каких–то причин, положение четырехмерного человека изменилось. Для обитателей трехмерного мира человек исчез и возникло что–то другое: Кентавр, Леший или Газировщик… Естественно, и сам человек стал воспринимать окружающий мир по–другому…

Чем не объяснение? Вполне правдоподобно. И попробуй опровергни!

Безжизненное солнце покрылось голубыми пятнами и сказало голосом Лешего:

— Да наплюй ты на эти объяснения. Дерни–ка лучше еще один моркус.

И ему вторил раскаленный ветер, едва слышно прошептав голосом Крокена:

— Как интересно. Но почему никто раньше мне об этом не рассказывал? Почему, Аристарх?

Аристарх хотел ответить, но только скалил зубы.

Ветер пригнал тучу, и она пролилась дождем, и пустыня зазеленела. Все тянулось вверх, распускалось и цвело. Оставаться в стороне от этого было неудобно. Аристарх пророс.

Тоненький стебелек быстро вырос в огромное дерево. Почувствовав свою силу, Аристарх выдрал корни из почвы и отправился гулять. Сколько можно стоять столбом? Так недолго и забыть, для чего ты предназначен.

Утром он шел на восток, к обеду на север, после обеда на запад и к вечеру на юг. И так — день за днем.

Весело перепрыгивая через ручьи, распугивая сновавших под прозрачной пленкой воды ихтиозавров и плезиозавров, он штурмовал горные вершины и, радостно напевая приветственные гимны, прыгал в пропасти, плавно опускаясь в горные реки, принимавшие его в свои холодные объятья. Вероятно, им хотелось, чтобы он остался, но Аристарх решительно карабкался по отвесным стенам и снова пускался в путь. На восток! На север! На запад! На юг!

Вскоре он уже шел по узкой тропинке, которая постепенно превратилась в дорогу. Самое приятное было в том, что она предугадывала каждый его шаг, поспешно сворачивая в нужную ему сторону.

И тогда он понял нехитрую истину: «Главное — идти». И шел, хорошо понимая, что лишь достигнув цели сможет понять, чем она является.

До цели оставалось совсем немного (все признаки говорили об этом), когда дорогу ему загородил хитроватый мужичок и после небольшого разговора срубил Аристарха под корень. Потом отделил лишние ветки, распилил ствол и поколол его на дрова. Ветки использовал на колья для виноградных лоз, дровами стал топить печь, а листья и мелкие веточки остались на земле гнить. Дрова сгорели и превратились в дым и золу. Колья поддерживали виноградную лозу. Листья и веточки стали перегноем, который был удобрен золой. Дым унес ветер. Виноград созрел. Мужичок его собрал и превратил в вино. А перегной был вспахан и засеян пшеницей.

Ветер летал по свету, вино бродило в бочке, пшеница созрела. Ее собрали и смололи в муку.

Однажды мужичок испек из муки хлеб, откупорил бочку, налил вино в стакан и сел на скамеечку перед домом. Он сделал вдох, и та часть Аристарха, которую носил ветер, попала в его легкие и осела там. Потом он откусил хлеб, и другая часть Аристарха вошла в его желудок. Потом он выпил вино и приобрел последнюю часть Аристарха.

Так он и сидел на лавочке, дышал, пил вино, ел хлеб и постепенно становился Аристархом. Пока не почувствовал, что он и есть Аристарх…

Аристарх открыл глаза и увидел краба, который собирал в кучу грязную посуду. Неподалеку лежал Крокен, неловко разбросав копыта, громко всхрапывая и пуская сонную слюну. Вдруг он проснулся, застонал и, схватив краба, засунул его себе под голову и затих. Краб что–то яростно шипел, таращил глаза, но двинуться с места не мог и в скором времени успокоился.

Ноги Лешего торчали из ближайших кустов. Газировщик стоял прямой и строгий, полыхая в лучах заходящего солнца всеми хромированными частями. И только приоткрытая дверца размеренно колыхалась.

— Ну, вот и все, — сказал Аристарх, проваливаясь в сон…

Стена тумана. Она колыхалась, словно пытаясь нарушить границы своих владений. Иногда туман прореживался метра на два, и тогда можно было угадать там, в его глубинах, какое–то смутное движение. И, кроме того, из тумана слышались звуки: щелканье, скрип, протяжные стоны, заунывный вой.

— Что, мы туда пойдем? — спросил Крокен.

Аристарх кивнул.

— А вдруг там что–нибудь страшное?

Аристарх пожал плечами.

Леший, который сидел рядом, неопределенно хмыкнул и, сорвав травинку, стал разрывать ее на части.

— То, что сказал Газировщик, — правда? — спросил Крокен Лешего.

— Это ты про что?

— Ну, про наше прошлое.

— А–а–а… Про прошлое… Понимаешь, это его версия. Что именно тогда случилось — неизвестно. Каждый строит догадки на основе того, что знает. Мне, например, кажется, что ничего этого не было. Просто, лет пятнадцать назад в атмосферу из космического пространства попали какие–то вещества, которые вызвали изменения в нашей психике. Говоря проще, тот мир, о котором вы так много говорите, — не существовал никогда. А воспоминания, с которыми вы так носитесь, продукт массового гипноза или галлюцинации… Именно так…

— Ну, ты хватил… — сказал Аристарх, поправляя лямки вещевого мешка.

— Не обязательно. Подумай, ведь никто не может вспомнить точных подробностей статичного мира. Каждый представляет его по–своему. Где же статичность? Разве это не доказательство?

Аристарх что–то буркнул, нашел гриб–грозовик, сунул два пальца в его мякоть. В воздухе запахло озоном.

Со стороны ручья послышались клекот и крики. Над деревьями взметнулись и опали огромные кожистые крылья. Потом дробным грохотом рассыпалась пулеметная очередь. Леший вскочил и рывком подтянул джинсы.

— Я побежал. Счастливого пути! — крикнул он, исчезая за деревьями.

— Может, поможем? — предложил Крокен.

— Нет, сами справятся, — Аристарх с треском выдернул пальцы из грозовика и вытер их о штаны.

Они помолчали. На секунду из тумана выплыла крокодилья морда, ехидно улыбнулась и сгинула.

— А что там, за туманом? — спросил Крокен.

— За туманом? — Аристарх почесал бороду. — О, там точно такая же долина, и в ней живет трехголовый грифон с семейством. Боюсь, что оно еще увеличилось… Они постоянно ссорятся. К сожалению, кому–то нужно их мирить. А кому, как не нам. Придется попотеть.

— А дальше?

— Дальше? Дальше идет полоса снежной пурги. Будет зверски холодно, но она неширокая. За ней долина, где живет шестимерный паук. То есть вроде бы их много — сотни. Но на самом деле он один! Представляешь, что будет, если у одного заболит лапка? Все остальные завоют от боли. Кошмар. Так что там будет еще хуже.

А потом идет полоса болот и новая долина, где живет еще кто–то, кому мы нужны. И еще долина, и еще. И везде мы нужны. Так что научишься всему. А как ты думал? Назвался груздем — полезай в кузов.

Крокен вздохнул и стал осматривать свои копыта. На одном вылетела пара гвоздей, но подкова еще держалась. Осторожно ощупывая гвоздь, он спросил:

— А как ты думаешь, что случилось в самом деле со старым миром?

Аристарх вздохнул и подумал, что теперь уже можно рассказать действительно все.

— Понимаешь, я не думаю, я знаю… Это был эксперимент. Была построена установка, с помощью которой определенные люди пытались получить нужный, в научных целях, эффект. Но что–то у них не сладилось, и вместо ожидаемого эффекта возник совершенно иной. В результате — наш мир стал мнимой величиной. Но только не для нас, его обитателей.

— И ничего нельзя сделать! — Крокен напряженно смотрел на Аристраха. Наверное, он ждал, что Аристарх произнесет заклинание и мир изменится.

— Можно… — Аристарх лег на траву и стал смотреть в небо. — Можно, но для этого надо было найти лабораторию и выключить рубильник. И тогда все станет, как прежде.

— А сама она выключиться не может?

— Нет, автономное питание.

— Ну так пойдем и выключим…

— Думаешь, просто? Ее сначала надо найти. А попробуй? Может быть, сейчас сидим на ее крыше и даже не подозреваем об этом. Ты думаешь, чем я занимался последние десять лет? Именно поисками. Пока безрезультатно. Но у меня есть кое–какие идеи…

— Как хорошо, что я пошел с тобой, — задумчиво сказал Крокен. — Так много узнаю! Погоди, а откуда узнал это ты?

— У меня память сохранилась лучше, чем у других. Я помню очень много. А кроме того, десять лет назад я встретил одного из тех умников, которые проводили опыт. Он сказал, что в момент возникновения эффекта они испытали нестерпимый ужас и бежали из лаборатории. А наверху — кто сразу сошел с ума, кто умер. Только он остался нормальным, хотя и не может найти вход в лабораторию. Он мне рассказал все. Отключить я сумею.

— И где он теперь?

— Видишь ли, когда я его встретил, он имел облик эдакого слона с собачьей головой, и, кроме того, его неотвратимо влекло к морю. Туда он и ушел, да и сгинул.

Крокен закрыл глаза и спросил:

— А почему ты не расскажешь все это остальным?

— Они не поверят. У них свои идеи.

Неожиданно Крокен сел.

— Аристарх, а ты помнишь, как они выглядели в статичном мире?

— Помню, — сказал Аристарх и тоже сел. — Леший был ученым–физиком. Что–то там невероятно сложное, понятное только узким специалистам. Звали его Нломаль. А Газировщик был простым дворником в том институте, где работал Нломаль.

— А моя мама, Дракоша?

— Ну что же, — Аристарх прищурился. — Это была стройная черноволосая девушка. Мы жили с ней на одной площадке и каждое утро здоровались.

Остановиться он уже не мог, выкладывал все, что знал, зорко наблюдая за тем, как Крокен реагирует на его слова. Он понимал, что для кентавра это будет жестоким ударом, но решил рассказать все.

— А что такое институт, площадка, девушка?

— Узнаешь когда–нибудь потом. Долго объяснять. А нам пора в путь.

— Хорошо. Тогда скажи мне, кто мой отец? Я про него ничего не слышал, но ведь где–то он должен быть?

— Должен, обязательно должен. Мы его скоро увидим. Это шестимерный паук, про которого я только что рассказывал.

— Правда?

— Да.

Крокен словно выключился, ушел в себя. Еще бы, после такого сообщения. Он обхватил ладонями колени, замер и думал, думал, думал…

А Аристарх думал о том, что у него появился помощник и можно вести более интенсивный поиск.

Он поглядел, как колышется, сплетается в огромные ватные комки туман, и неожиданно понял, что боится продолжать эти поиски.

Он понял, что даже если и найдет лабораторию, выключит рубильник и все пойдет по–старому, рано или поздно кто–нибудь повторит эксперимент. Он понял, что возврат к статичному миру принесет с собой загрязнение окружающей среды, истребление фауны и флоры, перенаселение и так далее. И когда–нибудь очередной верховный маньяк нажмет кнопку и с неба начнут падать ракеты, что станет окончательным, бесповоротным концом…

Если рубильник не выключить, все останется по–старому. Но не деградируем ли мы в этом мире? Ведь разум — продукт статичного мира. Здесь же можно обойтись и без него.

А как же те, кто страдает от своего облика и мечтает вернуться в человеческий? Есть еще и новое поколение, которое появилось уже в этом мире. Он для них родной…

То, во что Аристарх верил все эти пятнадцать лет, вдруг покачнулось и утратило четкие очертания. Впервые он усомнился. А правильно ли я поступаю? И имею ли я право единолично решать судьбу этого мира? И что мне теперь делать? Как вернуть уверенность в своей правоте? И в чем она?

Было ясно, что только сейчас и никогда больше он должен раз и навсегда решить для себя этот вопрос. Именно сейчас.

Когда он найдет лабораторию (а рано или поздно он ее найдет), решить все это беспристрастно будет уже невозможно. Появится грузовик, который выведет чашку весов из равновесия. И грузовиком этим будет вполне нормальный рубильник, который можно выключить.

Крики и выстрелы стихли. По небу плыли серебристые, в желтую полоску облака.

— Ну что, идем, — спросил Крокен.

— Идем, — ответил Аристарх, но с места не сдвинулся. Сидел, рассеянно ковырял землю пальцем и поглядывал на туман. Прежде чем идти — надо было додумать. Додумать и решить.

Дорога миров

Через неделю, когда стаял снег и мало–мальски прогрелась земля, все, что могло, — пошло в рост.

Свалка проснулась. Там и тут лопались пластиковые квадраты, разваливались кучи пустых молочных пакетов. Между ними появлялись нежнейшие ростки и тонюсенькие веточки, их с удовольствием поедали утильмены, проснувшиеся раньше всех и жадно бросавшиеся на все хоть чуть–чуть съедобное.

Лунными ночами из леса приходили волки–оборотни. Когда до свалки оставалось метров сто, они останавливались, сбившись в тесную кучку, долго внюхивались в бесконечное разнообразие запахов, а потом начинали выть. Услышав их вой, Мирон вздыхал, доставал из погреба заранее припасенный мешок мясных отходов и, взвалив на плечо, уходил к лесу. Оборотни съедали все без остатка и убегали, а Мирон аккуратно сворачивал мешок и шел домой — спать.

Потом незаметно наступило лето. Потом и за середину перевалило. Поспели яблоки, и именно с них–то и начались неприятности.

Однажды ночью один из утильменов залез к Мирону в сад в надежде полакомиться яблоками, но напоролся на Хрюндика, который отвесил ему такого тумака, что незадачливый воришка перелетел через забор и, проломив стенку старинного фанерного автобуса, влетел в его нутро.

Наутро Мирон сходил к вожаку утильменов Трехглазу, поговорил с ним, а также подарил потерпевшему три расколотые японские вазы, бампер от «форда» и полмешка отходов с кондитерской фабрики. После этого избитый радостно признал, что он не в обиде.

Следующей ночью в сад приползло уже пять утильменов. Мирон проснулся и долго слушал, как они шастают по саду и подначивают Хрюндика, чтобы он кого–нибудь из них ударил. Мирон подумал, что таким образом можно и разориться, вышел в сад и, взяв шест, стал сбивать яблоки. Вечером следующего дня он отнес в кладовую последний мешок, от которого тянуло яблочным духом, и запер дверь. Потом посмотрел, как утильмены уходят на свалку, и пошел спать.

Утром один из «камаров» привез на свалку груз картонной тары. Когда он уехал, куча коробок рассыпалась, и из нее выбрался безухий домовой. Он сейчас же отправился на промысел и залез на территорию Трехглаза, что послужило причиной самой грандиозной за всю историю свалки драки между утильменами. Когда страсти поутихли, домовому пришлось бы, конечно, солоно, но к этому времени он уже жил у Мирона.

Поначалу они относились друг к другу несколько настороженно, но постепенно все вошло в норму. Вообще–то, домовой был очень застенчив и попадался на глаза редко, но иногда ясными летними ночами они с Мироном сидели на крыльце до зари, и домовой подробно и увлекательно рассказывал про свою жизнь, про город, про хозяина квартиры, где он жил, про то, что хозяин умел делать слова и однажды даже выиграл приз «красивой жизни», и еще…

А забот становилось все больше. Как назло, на свалке завелась ржавая плесень. Ну прямо какое–то наказание. Куда ни посмотришь, абсолютно везде так и кишели прыткие рыжие пятна. На второй день Мирона осенило, и он приспособился ловить их сачком для бабочек. Дело пошло на лад. Но даже несмотря на это, недели две он приходил домой поздно ночью чуть живой от усталости. Домовой и Хрюндик молча раздевали, кормили и укладывали спать. А утром он наскоро умывался и, схватив сачок, убегал на свалку.

В день, когда с плесенью было покончено, Мирон пришел домой раньше обычного и с наслаждением отоспался. А рано утром, выйдя во двор, подобрал с земли желтый лист и, повертев его в руке, понял, что лето кончилось.

Но пока еще было тепло. Только ночи стали звездными–звездными, прозрачными до нереальности. И если лечь на землю и поглядеть вверх, в черное с жемчужными крапинками небо, и смотреть в него долго и внимательно, то можно было дождаться того момента, когда вдруг почувствуешь, что летишь к этой черноте… ближе… ближе… еще ближе.

А днем нежаркие солнечные лучи неторопливо и со знанием дела одевали леса и поля в красное и оранжевое. Пролетавшие журавли предвещали грядущие морозы, и даже время, казалось, текло лениво и задумчиво.

Именно в один из таких дней Мирон поссорился со степным ветром.

Причиной послужила разбитая чашка. Но за степным ветром уже числилась чертова уйма уничтоженной посуды, а капля — камень точит. Разглядывая разноцветные черепки, Мирон не сдержался и сказал ветру, что это свинство. Он думает — так легко найти хорошую чашку или тарелку? Как же! Поди поищи! А эта так и вовсе была из дорогого сервиза.

Ветер, понятное дело, обиделся и улетел, забрав с собой запах травы и цветов. Сейчас же потянуло свалкой, и от этого настроение у Мирона испортилось еще больше. Мысль, что сегодня первая ночь дороги миров, уже не радовала.

Он надел старенькие джинсы, клетчатую рубашку, пригладил длинные седые волосы и вышел во двор.

Смеркалось. Хрюндик заготавливал дрова. Еще вчера он натаскал разбитых табуретов, шкафов, диванов и теперь азартно рубил все это на куски. Увидев Мирона, он опустил топор на землю и, обнажив в усмешке желтые клыки, спросил:

— Надолго? Может, проводить?

— Да нет, не надо, — сказал Мирон и пошел к калитке в глухом двухметровом заборе.

Свалка начиналась метрах в двадцати. Там громоздились кучи мусора, из которых торчали покореженные автомобили, мотки ржавой колючей проволоки и разломанная мебель. Во многих местах все это было залито чем–то трудноопределимым, гниющим, похожим на белые, дурно пахнущие сопли.

«А ведь когда–то здесь был обыкновенный лес», — подумал Мирон. По крыше его избушки скакали белки. Туманными рассветами, бывало, приходили лоси, но, почувствовав запах человека, возвращались обратно в лес, бесшумно переставляя длинные ноги и настороженно оглядываясь.

А потом город оказался рядом. В лесу поселились шум транспорта, ауканье грибников и грохот ружейных выстрелов, дым костра и пьяный смех. И ничего нельзя было поделать. Да и уйти он никак не мог. Потому что должность у него такая — охранять дорогу миров.

Мирону оставалось только надеяться на лучшее, на какую–нибудь счастливую случайность.

Но лучше не становилось. Город надвигался, и настал день, когда неподалеку от избушки Мирона появилась первая дурно пахнущая куча. Он долго стоял возле нее, с ужасом глядя на мерзость, которая растекалась по траве, отравляя окружающий воздух тошнотворными запахами, и в ярости сжимал кулаки, так что хрустели костяшки пальцев.

Однако и тут ничего сделать было нельзя. Мусорные кучи росли, и Мирон как–то незаметно стал для всех окружающих смотрителем одной из городских свалок.

Как известно, человек привыкает ко всему. И он постепенно привык к противному запаху, научился управляться с водителями «камаров», которые норовили вывалить свой груз куда попало, лишь бы от него поскорее избавиться.

В конце концов жизнь более или менее вошла в колею. Но тут на свалке поселились алканавты.

Целыми днями они собирали стеклотару, а «гонцы» доставляли ее в город. Возвращались они обычно под вечер, и тогда свалка гуляла, шумела, дралась, горланила песни, да так яростно и громко, что обрушивались самые высокие мусорные небоскребы. Только полная темнота прекращала шабаш, но на следующий день все начиналось сначала.

Мирон пробовал с алканавтами бороться. Уговаривал, угрожал, применял физическую силу, вызывал стражников, которые прочесывали свалку и уходили, утаскивая десятка два самых неосторожных или пьяных настолько, что ни уха, ни рыла не вязали. Алканавты быстро сообразили, кто вызывает стражников, и началась настоящая война. Дважды кто–то высаживал стекла в избушке Мирона, раза три его самого били до потери сознания, потом стали обворовывать, а как–то даже попробовали поджечь избушку.

Наверное, алканавты бы победили, но тут на свалку пришли утильмены. Они появились ночью. Бесшумно обследовали все, выбирая уголки поуютнее, а на следующее утро алканавты исчезли. Они ушли, потому что боялись утильменов, как черт ладана.

Поначалу Мирон утильменов тоже побаивался. Да и то сказать, в первый раз их увидев — со страху помереть можно. Но потом понял, что ребята они смирные и хулиганить не любят. Днем лежат неподвижно, закопавшись в мусор, а на промысел выходят ночью.

Соседями они оказались хорошими. А один даже привязался к Мирону и стал жить у него, получив прозвище Хрюндик, которым чрезвычайно гордился.

Поначалу Мирону было стыдно, что рядом с дорогой миров расположена свалка. Но ничего не поделаешь. Да и откуда бы те, кто проходил по дороге миров, могли узнать, что это именно свалка? В других мирах бывают ландшафты и попричудливее.

Мирон шел вдоль забора, который опоясывал сад и огород, искоса на него поглядывал и думал, что надо бы в ближайшее время его обновить: некоторые доски совсем сгнили. Он остановился и потрогал одну, которая выглядела самой ненадежной. Вздохнул и пошел дальше.

Слева — забор, справа — свалка.

Почти под каждой кучей лежит утильмен: в глубине, где тепло, куда не проникает солнце, можно спокойно спать, переваривая все, что проглотил за ночь.

Под разломанным пианино скрывается Трехглаз. Он очень начитанный. Ни одной книжки из тех, что попадает на свалку, не пропускает. С ним интересно бывает поговорить. Но только не сейчас.

К дому Мирон вернулся лишь тогда, когда взошла похожая на большую голову сыра луна. Хрюндик сидел на крыльце, обхватив мохнатые кривые ноги длинными лапами. Возле него стоял домовой и держал копье с отполированным древком и широким, острым наконечником.

Мирон прошел в дом и, зачерпнув из кадки воды, напился. Открыв старый шкаф, вытащил кольчугу и натянул на себя. Потом прицепил к широкому поясу меч. Напяливая островерхий шлем, взглянул в зеркало.

Хорош!

Он вышел на крыльцо, внимательно посмотрев на Хрюндика, который встал по стойке «смирно», и сказал:

— Так, значит, говоришь, готов? Вижу, вижу… Пойдем?

Хрюндик энергично кивнул и, отобрав у домового копье, побежал за Мироном.

Некоторое время они шли молча, потом Хрюндик спросил:

— А точно — сегодня?

— Точно. Только ты не суетись… Тех, кто спокоен, — уважают больше. А мы ведь целую планету представляем. На нас сотни миров смотрят!

Они прошли еще немного и наконец оказались на краю небольшой, метров двадцати в диаметре, полянки, посредине которой стоял полосатый шлагбаум. Мирон подошел к нему, опустил руки на крашеное дерево и стал ждать. Рядом пристроился Хрюндик.

А луна светила все ярче, неправдоподобно большая на фоне черного неба.

Мирон прислушался. Ночные птицы больше не кричали, перестали стрекотать кузнечики, да и на свалке воцарилась абсолютная тишина.

Что–то произошло. Окружающий мир изменился, сделавшись непривычным и пугающим. Раздался резкий, пронзительный звук. От луны протянулся тоненький лучик, который, быстро ощупав листву деревьев, фигуру Мирона и Хрюндика, метнулся со стороны в сторону и вдруг остановился. Потом свернулся в спираль, которая превратилась в диск, а тот постепенно стал овальным, метров пяти в ширину окном; его–то как раз и перегораживал шлагбаум. Видно было, что там, за окном, среди жемчужного марева, пролегает серебристая, уходящая обеими концами вдаль лента — дорога миров.

И если высунуться и посмотреть, можно увидеть, что по обеим сторонам этой дороги расположено бесконечное множество таких окон. Но выглядывать было некогда, потому что у шлагбаума уже остановились первые пешеходы.

Мирон приосанился, Хрюндик взял копье «на караул».

Это очень трудно: быть стражем дороги миров. Тот, кто не обладает определенным чутьем, завалит дело в первые же полчаса. Надо уметь с одного взгляда определить, что из себя представляет существо из другого мира. Опасно ли оно? Сможет ли оно существовать здесь? Принесет ли оно хоть какую–то пользу? Смогут ли обыкновенные люди воспринимать его внешность? И еще… и еще… Свихнуться можно!

Хрюндик преградил дорогу какому–то инопланетянину и сделал древком копья недвусмысленный знак. Еще бы, с такими–то клыками! Но как только клыкастый потопал дальше, очередь заволновалась. Задние митинговали и собирались в группировки, так как маленький, похожий на бурундука житель планеты Альтаир пустил слух, что пропустит всего лишь пятерых, не больше. Новая разнарядка пришла.

Передние урезонивали задних, задние обвиняли передних в том, что те стоят не на своем месте. Тут тощий, серый фита–меркурианец сел прямо на дорогу и стал делать магические пассы по направлению к очереди. Толпа успокоилась, притихла и моментально заснула. А фита–меркурианец, довольно похихикивая, направился к шлагбауму.

Нет, надо быть дураком, чтобы такого пропустить!

Получив отказ, колдун сморщился, глаза его злобно сверкнули. Он сейчас же плюхнулся опять на дорогу и угрожающе поднял руки. Увидев это, Мирон схватился за меч, а Хрюндик поднял копье.

Пришлось фита–меркурианцу убираться восвояси.

Очередь сейчас же проснулась, и все началось сначала, даже еще хуже.

Часа через два Мирон и Хрюндик переглянулись. Пора было отдохнуть, и Мирон уже раскрыл рот, чтобы объявить перерыв на обед, но именно в этот миг луну закрыли облака, и дорога миров стала исчезать на глазах.

— Ну, это надолго, — сказал Хрюндик. — Можно ложиться спать, работы не будет.

Мирон посмотрел на небо и кивнул головой.

Хрюндик увел небольшую группу допущенных на планету к выходу со свалки. Он им покажет дорогу в город.

Мирон же сел на траву, поглядел на то место, где минуту назад была дорога миров, и стал думать о том, что неплохо бы жениться. Чтобы дома были порядок, вкусный суп и чистое белье. В конце концов, наследник ему тоже нужен.

Рядом лежала грудка каких–то невероятных предметов — плата с тех, кто пришел на планету. Мирон сгреб их в специально приготовленную сумку и отправился домой.

Открывая калитку, он подумал, что утром надо было бы съездить в город за покупками. Спички кончились, да и соль на исходе…

Выпятив нижнюю губу и посапывая, Сергей рассматривал криво висящий на стене натюрморт. Покончив с этим занятием, он решил, что наверное дом живой. Рано или поздно дом проснется, почувствовав, что желудки — квартиры полны людьми, мебелью и домашними животными. И вот тогда, чтобы пойманная добыча не ускользнула, он сократит свои бетонные мышцы. Стены, тяжко ухнув, станут смыкаться, сплющивая все, что находится в квартирах, и впрыскивая желудочный сок. А через некоторое время желудки снова станут квартирами. Только в некоторых стены будут запачканы кровью, но это неважно: обои можно наклеить и новые.

Но когда это будет? Да и будет ли? Как лотерея: может, завтра, а может, никогда.

Сергей поставил на газ чайник, закурил сигарету и вышел на балкон.

Жил он на седьмом этаже и поэтому, перегнувшись через перила и посмотрев вниз, мог видеть многое. Например, как по тротуару, прямо под ним, проходят головы, головы… Головы, из–под которых равномерно появляются коротенькие черточки ног. Правда, чем дальше человек удалялся, тем длиннее становились черточки. На это смотреть было неинтересно. Тех, которые проходили под балконом, Сергей жалел. Неприятно, когда ноги превращаются в черточки. Да уж! Как бы их утешить? Что–нибудь подарить? Вазу?

Она была большая, в каких–то немыслимых драконах и цветочках. Сергей снял ее с полки и взвесил на ладони.

Так, килограмма три в ней есть.

Жаль, конечно, вещь–то полезная. Особенно, если ее наполнить водой и использовать как гнет для соленых огурцов и капусты. Капусту и огурцы он, правда, не солил, но кто знает?..

Сергей снова перегнулся через перила и посмотрел вниз.

А ведь головы даже не подозревают, что для них приготовлен скромный, но очень практичный подарок.

Сергей размахнулся и стал зорко высматривать, кого осчастливить такой сверхполезной вещью.

Может быть, этого, в желтых штанах? А если он не любит керамики? Ну не любит и — все! Попробуй сверху определи, кто любит керамику, а кто нет?

Пришлось ему поставить вазу на место и закурить очередную сигарету. Сейчас же стало неимоверно скучно.

Можно, конечно, выйти на улицу, прогуляться. Или поехать, например, в кино. Но его просто пробирала дрожь при мысли о том, что придется ехать в переполненном автобусе. Его, конечно же, стиснут, а кто–то наступит на ногу. Нет, в кино не стоит…

А погулять? Пожалуй, тоже нет. Вдруг пройдешь случайно под чужим балконом? И станешь огромной головой с коротенькими ножками? Спасибо, что–то не хочется!

Он ушел в комнату и включил телевизор.

Диктор явно сошел с ума, так как, объявляя новости, попутно занимался какими–то странными делишками, которые были абсолютно не к лицу такому, как он, солидному, хорошо одетому мужчине. Сначала он вместе со стулом и микрофоном умудрился перекоситься куда–то в сторону, а к концу пошел волнистыми полосками и явственно загудел.

Чай заварился вкусным, пахучим, и приятно было сидеть за облезлым кухонным столом в одной майке и трико, не думать ни о чем особенном и уничтожать его чашку за чашкой.

Сергей блаженно вздохнул, вытер со лба пот — и тут же в его чашку упал кусок штукатурки.

— Так, — сказал он и посмотрел наверх.

Из стены, сантиметров на пять, высовывался гвоздь. Штукатурка вокруг него потрескалась.

— Так, — повторил Сергей и, взгромоздившись на табурет, потрогал острие гвоздя пальцем.

— Ах, собака, колется!

Настроение было испорчено.

Он выплеснул недопитый чай в раковину и пошел к соседям разбираться. Постоял возле двери, разглядывая звонок и сомневаясь: вдруг укусит? Очень подозрительный звонок, ну просто очень подозрительный звонок!

Нерешительно надавил кнопку.

Смотри–ка, ведь не укусил!

Послышались легкие шаги, дверь отворилась. На пороге стояла немолодая, но еще вполне привлекательная женщина.

Сергей поскреб в затылке и спросил:

— Это… а… какой размер обуви носите?

— Тридцать шестой, — удивленно сказала она.

— Это хорошо…

— Но почему?

— Почему? — удивился он. — Разве можно знать что–нибудь «почему?» Странно.

Он мягко отстранил ее и прошел в комнату.

— Хм, а вы славно живете. Нет, даже очень славно…

— Да уж как получается. — смутилась она.

— Нет, положительно славно, — сказал он и сел в кресло.

Она устроилась в другое и решительно спросила:

— А вы кто?

— Я сосед, за стенкой живу. Вы знаете… живем рядом, а так как–то все мимо проходит… вот, значит… и вообще все проходит… А ведь что–то надо, понимаете? Чтобы кто–то рядом… совсем близко, чтобы можно его коснуться и почувствовать. Впрочем, что это я?

— Нет, нет, — она улыбнулась и провела ладонью по его щеке.

— Да, вот так, впрочем… Как вас зовут? Машенька? Машенька! Слушайте, так вот, я о том, что как–то рядышком — проще… Впрочем… А! Что говорить?

Она снова провела ладонью по его щеке, и нужда в словах отпала. Хотелось только сидеть, чувствуя тепло ее ладони, впав в сладкую истому.

Но оцепенение прошло. Он шевельнулся. Она убрала с его лица руку, выдернула другую из его ладони, и, наверное, в следующую секунду им стало бы неловко, но тут Сергей вспомнил:

— Я ведь вот по какому делу. Тут гвоздь ты в мою стенку вбила… Так вот — он прошел насквозь и бить его больше нельзя.

— А что такое гвоздь и за что его бьют? — спросила она.

Вместо ответа Сергей взял ее руку и повел на кухню.

— Вот! — он сделал эффектный жест в сторону стены.

И замер, разглядывая абсолютно девственную плоскость. На стене не было даже следов, что в нее когда–либо, что–либо забивали…

Белый крокодил просыпался постепенно, кусочек за кусочком извлекая свое неимоверно огромное тело из старых домов, утреннего тумана и расшатанной мостовой.

Потом он слился в огромную тучу и, став дождем, побежал веселыми ручейками по каменным плитам тротуара, соединяясь в единое целое и уплотняясь. А потом превратился в самого себя, звучно клацнув зубами и, ловко перебирая коротенькими лапами, побежал по улице.

Что–то должно было произойти. Он был в этом уверен и весело трусил по тротуару, заглядывая в каждую дыру и подворотню.

Может быть, это то, что он ищет? Или это?

Если бы он захотел, он мог бы опять подняться над городом черной тучей, обхватить его дождевыми щупальцами. Но все же ему было гораздо приятнее видеть мир обыкновенными крокодильскими глазами и ощущать, как под бронированной кожей ходят стальные мускулы.

Люди шарахались от него в разные стороны, испуганно оглядываясь и исчезая в нишах и подъездах, но это его совсем не волновало. Он только подумал, что давно уже не просыпался и от него отвыкли.

Но не забыли.

Он сунулся в очередную подворотню и до истерики напугал целовавшуюся там парочку. Потом побежал дальше, попутно ударив по ближайшей двери гребенчатым хвостом. Дверь выдержала. Крепкая, стало быть.

Потом ему попался броневик, который шарахнулся в сторону и, въехав на тротуар, сшиб афишную тумбу. Один из башенных люков со звоном откинулся, над его краем показалась пара любопытных глаз на длинных стебельках и стала разглядывать крокодила. Вдруг люк захлопнулся, мотор взвыл, и через секунду его рычанье смолкло за ближайшим углом.

Если бы крокодил мог, он бы пожал плечами, а так только с размаху шлепнул хвостом о стену ближайшего дома и побежал дальше. То, из–за чего он проснулся, было еще где–то впереди. Оно ожидало именно его, и надо было спешить.

На бегу он вспомнил, что все это уже было. Безусловно, он уже не раз бежал по этим улицам, в тщетной попытке найти что–то, что бесконечно манило и завораживало, тянуло к себе, как магнит. Но никогда не находил. Почему?

Очевидно, виной всему был приказ, который жил внутри его черепа. Сейчас он проснулся и заворочался.

«А жаль», — подумал крокодил, чувствуя, как он изменяется, превращаясь в орудие приказа. Бороться было бесполезно. Оставалось только затаиться до следующего пробуждения.

Да, теперь он стал другим. Теперь он знал, что проснулся не случайно, что в нем возникла необходимость.

И причиной послужила вероятностная волна. Крокодил всей кожей ощущал, что она где–то рядом, вот–вот накатит на город и пройдет по нему. Надо будет держать ухо востро! Потому что обязательно должны быть люди, которые останутся неизмененными. Вот их–то ему и следует уничтожить.

Мир неустойчив. Тот, кто не желает изменяться вместе с ним, сам начинает изменять его, подделывая под себя, тем самым рождая очередную волну. Эта, кстати, наверняка появилась так же. Скорее всего, из–за разгильдяйства одного из крокодилов, который где–то там, далеко, вовремя не убрал неизменяющегося человека. И вот результат!

Нет, конечно, можно бы этих людей изолировать от окружающего мира, это гуманнее. Но тогда придется строить специальные помещения и нанимать обслуживающий персонал, что потребует огромных финансовых затрат! И не будет никакой гарантии, что в один прекрасный день кто–то из изолированных не сбежит, сведя все труды насмарку. Один крокодил на город — гораздо удобнее. Дешево и сердито. И надежно.

Пока он обо всем этом думал, волна вошла в город. Она не очень спешила, эта волна, кое–где даже ненадолго останавливалась. Но то, что она уже в городе, крокодил почувствовал сразу и насторожился.

Теперь все зависело от его внимания и чутья.

Они спускались по лестнице. Конечно, существовал лифт, но им пользуются дурачки. Ведь если дом живой, то лифт не может быть ничем иным, как паразитом, который пристроился в желудке огромного животного для того, чтобы время от времени перехватывать лакомые кусочки. И каким же идиотом надо быть, чтобы согласиться стать этим самым кусочком.

Лифт понимал, что остался без обеда и поэтому, пока они спускались, несколько раз пронесся мимо них, возмущенно воя.

— Сердись, сердись, — усмехнулся Сергей. — Мы не желторотые птенцы, чтобы шагнуть тебе в пасть.

Правда, еще существовала входная дверь, и через нее надо было проскользнуть как можно быстрее. С грохотом сбежав по лестнице, они рванули вперед. Сергей толкнул дверь грудью. Она от неожиданности распахнулась, потом спохватилась и судорожно захлопнулась, но опоздала.

На улице было солнечно, и дядя Петя в потертой тюбетейке уже восседал на лавочке, сосредоточенно изучая журнал «Наука и религия».

— Привет! — крикнул Сергей и взял Машу под ручку.

— Привет, привет, — обрадовано сказал дядя Петя. — Оказывается, у алеутских племен существует обычай…

— Потом, дядя Петя, потом! — улыбнулся Сергей. — Мы торопимся!

— Эх, молодежь, молодежь, — пробормотал дядя Петя. — Вот так всегда.

Когда они свернули за угол, Маша спросила:

— А теперь?

— Теперь? Конечно же, жаловаться. Ведь это безобразие! Какие–то там гвозди! Неизвестно откуда! Нет, я справедливость найду.

И они пошли жаловаться, даже не предполагая, что только это их и спасет.

— Остановись, — сказал Мирон.

Скрипнули тормоза.

— Спасибо! — Мирон пожал водителю мусоровоза ложноножку и, придерживая ножны меча, мягко спрыгнул на асфальт.

Минут через пять он уже выходил из продовольственного магазина, пряча в кожаный мешочек у пояса десяток коробков спичек и пакет с солью.

Так, теперь можно поразвлечься.

Он постоял, прикидывая, чем бы заняться, разглядывая окружавшие его одинаковые двенадцатиэтажные дома, ободранные скамейки с чугунными каркасами, безжалостно обстриженные деревья. В конце улицы бродили какие–то трехногие и стояли грибообразные дома с прозрачными стенами, но это было далеко.

А близко, метрах в десяти, имелся незатейливый, с чебурашкой вместо вывески, пивной ларек. Возле него уже тусовалась группка мужчин, и толстая продавщица быстро и сноровисто обжуливала их на пене, только успевая забирать кружки.

Вздохнув, Мирон двинулся к киоску и некоторое время спустя уже стоял у шаткого столика, сжимая в руке мокрую кружку. Он осторожно сдул пену и замер от наслаждения, аж зажмурился.

Потом открыл глаза и стал пить холодное вкусное пиво размеренными, экономными глотками.

Из соседнего дома вышла парочка, очень странная. Но кому какое дело? Мирон обратил на них внимание потому, что они перешли улицу на красный свет обычным прогулочным шагом, не реагируя на пронзительные гудки и возмущенные крики водителей.

— Вот пострелы! — покрутил головой Мирон и снова припал к кружке.

Начальник сидел на своем кресле так, что, казалось, пятью бульдозерами не своротишь. Каким–то чудом он умудрялся поддерживать у себя на лице одновременно слащавое и брезгливое выражение. Когда Сергей и Маша вошли, он даже не поднял на них глаз, а продолжал очень внимательно рассматривать пухлый еженедельник, который лежал перед ним на столе.

— Слушаю, — через некоторое время сказал Начальник и стал что–то царапать в еженедельнике. Зрение у Сергея было хорошее, и со своего места он явственно видел, что Начальник просто в десятый раз ставит замысловатую в завитушках подпись: «Большой Начальник».

С этим дядей все было ясно, и Сергей, совершенно спокойно вытащил из безупречного ряда стульев пару, поставил ее напротив стола Начальника. Потом уселся, вольготно заложив ногу на ногу. Маша тихо опустилась на другой.

Расписавшись еще пять раз, Начальник наконец–то поднял на них глаза и, увидев, что они сели, ошарашено помотал головой. Наверное, ему показалось, что вот–вот на землю обрушится небо, если не случится что–нибудь похуже. Но ничего особенного не произошло. Четко это осознав, Начальник сжал кулаки и стал медленно и мучительно краснеть.

Сергей лениво прикинул, до каких оттенков красного этот чинуша сможет довести цвет своего лица, приготовился терпеливо ждать и даже зевнул. Но сообразил, что время уходит и надо что–то делать.

— И до каких пор это будет продолжаться? — спросил он зловещим шепотом.

Тут Начальник с облегчением подумал, что не могут простые люди вести себя с такой поразительной наглостью. Давно уже отучили. А следовательно…

— А что, собственно говоря? — утиным голосом спросил Начальник, с трудом сдерживая трясущиеся пальцы и делая чудовищные усилия, чтобы улыбнуться.

— Что? И он еще спрашивает? — возмутился Сергей. — Ну–ка, погляди на меня и попытайся угадать. Да побыстрее!

Начальник прямо на глазах приходил в норму. Полностью оправившись, он поглядел по сторонам, снова удерживая на своем лице одновременно плутоватое и бесконечно честное выражение, кашлянул и зашептал:

— Шифер…

— Шифер? — не понял Сергей.

— Ну да, — обрадовался Начальник. — Тонны две…

— Две?

— Ну хорошо, хорошо, дам три… из фонда ветеранов картофелеуборочных кампаний…

— Да плевал я на шифер. Я насчет гвоздя…

— Все, все понял! Виноват! Сколько? Тонны хватит?

— Зачем тонну? Я насчет одного.

— Ах одного, — Начальник тяжело задумался, потом просиял. — Это в смысле золотой? Ну, куда–нибудь там вбить: первый гвоздь железной дороги… Так, понял. Вес и размеры?

— Какие размеры? — спросил Сергей. — Гвоздь у нас из стены лезет. Не забивали мы его, а он лезет…

— Гвоздь, говорите, — Начальник снова мучительно задумался и наконец сообразил. — Так вы, получается, у нас живете?

— В самую точку, лапонька, — ласково сказал Сергей.

Некоторое время Начальник не дышал, потом судорожно глотнул воздуха и просипел:

— Да вы знаете, что я с вами сделаю? Да я вас сгною. Я вас уничтожу! Вы у меня кровавыми слезами плакать будете!

— Ну–ну, не кипятись, симпатяшка, — безмятежно сказал Сергей.

Маша вдруг встала и, подойдя к столу Начальника, заглянула под него.

— Я думала, может, его кто там кусает, — пояснила она Сергею. — Но нет! Разве это вши.

И она с достоинством вернулась на место.

Цвет лица Начальника снова стал сочно–фиолетовым, он запыхтел, как самовар, и Сергей с сожалением понял, что ничего у него с этим болваном не выйдет. Они переглянулись с Машей и тихо–тихо вышли из кабинета, аккуратно–аккуратно притворив за собой дверь.

Наверное, им не стоило так сердиться на Большого Начальника, но что сделано, то сделано.

Ясное дело, подобного оскорбления он стерпеть не мог и, едва придя в себя, тотчас же позвонил по известному ему одному номеру. На другом конце провода трубку снял широкоплечий парень с дегенеративным лицом. Выслушав приказ, он довольно хмыкнул. Двое таких же, как и он, типусов отложили карты и встали, ожидая приказаний.

А вероятностная волна тем временем уже достигла Начальника. Он положил трубку телефона, как–то странно вздрогнул и, мгновенно изменившись, стал сползать в дальний угол, тараща блюдцеподобные глаза и медленно передвигая псевдоподии.

Волна была совсем близко, метрах в пятидесяти. Крокодил лежал в подъезде, выставив нос на улицу, а хвост засунув под лестницу. Он ждал.

Инстинкт подсказывал ему, что неизменившиеся люди появятся именно здесь, и оставалось их лишь вовремя засечь и быстро уничтожить.

А еще крокодил чувствовал, что где–то совсем неподалеку находится страж дороги миров. Он тоже был неизменяющимся, и у крокодила давно чесались лапы. Но приказ запрещал трогать стража дороги, и поэтому крокодил лежал себе тихонько, поджидая вероятностную волну, и только иногда вслушивался в биоволны стража, сладострастно прикидывая… Но нельзя! А жаль.

Мирон отставил кружку и положил ладонь на рукоять меча. Сомнений быть не могло. Если мысленно проследить путь вон тех троих, нетрудно догадаться, что они возьмут в оборот парня и девушку, которые вышли из ближайшего подъезда. Стоп, да ведь это именно та парочка, которая так неосторожно вела себя на дороге полчаса назад! Ну да!

Троица не волновалась. Как–то раз им пришлось бить профессионального боксера, вот это было — да! А эти двое — тьфу, семечки…

Секунд за пять до того, как главарь оказался за спиной парня, Мирон выдернул меч из ножен и, опрокинув столик, бросился к ним…

Меч описал широкий полукруг. Воздух так и засвистел.

Так, теперь можно и оглядеться. Один лежит неподвижно, другой сидит на корточках и стонет. Отлично, остался только один! Э, парень, с мечом шутки плохи! А, побежал!

— Вот я тебя! — крикнул Мирон вслед убегавшему и пронзительно засвистел в два пальца.

Потом вложил меч в ножны и, все еще запально дыша, стал рассматривать спасенных.

— Меня зовут Мирон. А вас?

Маша с Сергеем ошарашено смотрели на него и молчали.

— Черт, — вдруг осекся Мирон. — А вы не…

Докончить он не успел. Над головой что–то громыхнуло. Ближайшее к ним здание стало плавиться и стекать к мостовой, словно исполинское мороженое в жаркий день. А потом в лица им дохнул холодный ветер, и чуть–чуть сместились тени, но от этого возникло ощущение, что они стоят посредине огромного театра марионеток. Вот–вот раздвинутся облака и сверху возникнет уродливая физиономия того, кто всем этим управляет.

Истошный голос закричал:

— Волна!

Мимо пронеслась собака, отчаянно работая лапами и роняя на пузырящийся асфальт клочья пены. Отбежав от них метров на десять, она вдруг подпрыгнула, взлетела и, мгновенно отрастив крылья, рванула обратно.

Пролетая над головой Мирона, она щелкнула зубастым клювом и гадко зашипела.

— Кыш, погань! — крикнул Мирон и, повернувшись, схватил Сергея за руку. — Бежим, ребята, сейчас здесь будет плохо!

Сергей хотел что–то возразить, но у Мирона больно–то не посопротивляешься. Он погнал их вдоль по улице, мимо кондитерского магазина, который прямо на глазах превращался в нечто низенькое, но зато широкое и длинное, обставленное множеством бочкообразных колонн. Пробегая мимо парня с пораненной рукой, Мирон успел заметить, что тот отрастил себе третий глаз, пару дополнительных ног и, смешно подскакивая, пошлепал куда–то в проходные дворы.

Впрочем, осматриваться не было времени, надо было спасаться. Метрах в десяти уже дрогнул асфальт, и по его поверхности плыл гигантский остроконечный плавник, который дернулся в сторону, но потом передумал и взял курс прямо на них.

Бежать!

Они свернули за угол, потом во двор. С трудом преодолели полуразвалившийся каменный забор, поросший чахлой травой садик и вылетели на следующую улицу, где волна прошла раньше.

И тут можно было отдышаться, что они и сделали.

Мирон прислонился к витрине, в которой были выставлены образцы блюд из майских жуков.

Сергей тем временем спросил у Маши:

— Ну как, не ушиблась по дороге?

— Нет. Ничуть. И вообще, мне нравится бегать. Давай по утрам делать кроссы. Иначе, в конце концов, ты рано или поздно отрастишь себе брюшко, станешь заплывшим и некрасивым. Ужас!

— Хорошо, хорошо, обязательно. Вот с завтрашнего же дня. И еще куплю гантели.

— Вы что, рехнулись? — спросил Мирон.

— Нет, а что?

— Какая зарядка, какие гантели? — негодующе спросил Мирон и вдруг замолчал, только сейчас сообразив: «А если они тоже неизменяющиеся? Черт!»

Он неожиданно вспотел и за короткие секунды, пока отодвигался от витрины, проклял этот день, эту поездку, дурацкое пиво и еще много чего. Именно сейчас он осознал, что вляпался в дело, которое не сулило ничего хорошего. А как из него выбраться? Скорее всего — никак!

Крокодил, который наблюдал за ними с крыши ближайшего дома, ухмыльнулся и подумал, что, пожалуй, пора действовать. Только надо все хорошо рассчитать.

Он ничуть не волновался, потому что делал привычную работу, а попутно размышлял на разные отвлеченные темы. Страж миров, конечно, противник сильный, но крокодил знал, что рано или поздно они встретятся. А как же? На то он здесь и поставлен. Это его работа — убирать остатки. Что же, он ее сделает.

Вот только надо все тщательным образом рассчитать.

Сергей неожиданно понял, что испытывает к Мирону странную, необъяснимую симпатию. Правда, его немного беспокоила острая полоса металла, что висела у Мирона на поясе и которой он так лихо орудовал. Чем ему не понравились те люди? Ведь он же бил их так, будто они были его врагами. А может, и действительно? Зачем ты заставил их бежать. Впрочем, пробежка им только на пользу.

А еще Сергею понравились добротные кожаные сапоги Мирона и его, кожаный же, усеянный бляхами пояс. Лицо у Мирона тоже было интересное, вот только возле глаз слишком уж много морщинок, да где–то возле губ пролегла хитроватая складка. Но лучше всего все же были глаза. Умные, очень умные глаза.

Мирон тоже разглядывал Сергея и Машу, мучительно выискивая выход из положения, в которое попал.

Нет, так просто бросить этих ребят он не мог. Но ведь они неизменяющиеся и, значит, потенциально опасны для этого мира. Они же понятия не имеют о том, что им грозит.

Проще всего сейчас было бы распрощаться. Уйти — и все. Но ведь они же погибнут.

Нет, придется, видимо, тащить их на свалку, больше некуда.

Такие, брат, дела!

Крокодил лежал на крыше и от удовольствия даже глаза закрыл. Те, внизу, все еще разглядывали друг друга и, похоже, усиленно обдумывали свое положение. Значит, можно еще немного поблаженствовать, погреться на жарком полуденном солнышке, отдаться неторопливому течению мыслей. В общем–то он был оптимистом, этот крокодил. И верил, что все будет прекрасно. Вот только как–нибудь бы отделить этих двух от стража дороги. Меч у него длинный, и владеет он им хорошо.

Нет, надо их обязательно разделить. А потом все будет просто, как манная каша. Хорошая засада, молниеносный прыжок, и можно опять ложиться в спячку.

Облезлая кошка вышла из–за печной трубы, но увидев крокодила, отчаянно мяукнула и, задрав хвост, бросилась наутек. Крокодил ухмыльнулся и, приподнявшись, поглядел вниз.

И надо же было случиться, что как раз в этот момент Мирон поглядел вверх. Их глаза на мгновение встретились, а потом крокодил опустился на нагретое железо и исчез из виду.

— Ух ты, — пробормотал Мирон и вытер пот со лба.

— Что с тобой? — спросил Сергей.

— Да так, ничего. — Мирон поправил меч, нахлобучил на голову картуз и сказал: — Ну что, пошли? Имейте в виду, надо торопиться!

— Куда? — спросил Сергей и обнял Машу, а она не отстранилась.

— Вот что, — сказал Мирон. — Объяснять мне некогда. Есть тут одно местечко, куда мы должны вовремя попасть. Там я вам все объясню.

После этого он повернулся и побежал по улице. Сергей и Маша переглянулись и неохотно последовали за ним.

Мирон вел их с таким расчетом, чтобы поблизости было как можно больше людей. Пусть все ноги оттопчут, зато можно быть уверенным — в толпе зверь не нападет.

Вот так он, значит, выглядит. Очень мило.

Он оглянулся. Сергей и Маша бежали следом.

— Так, пошли шагом, — сказал Мирон, и они сбавили ход.

Дома, мимо которых они проходили, становились все более пышными. На них появилось множество лепных украшений. А улица была прямая — и далеко впереди, может, в километре, может, в полутора, терялась в тумане, стоявшем там сплошной стеной.

Народу стало значительно меньше. Здесь идти было опасно.

— Ну все, — сказал Мирон. — Опять побежали!

Теперь Мирон уже не нравился Сергею.

Да кто он такой? Вот, понимаешь ли, благодетель! Набежал — потащил да еще и командует.

Маша, наверное, думала так же, потому что они, не сговариваясь, быстро свернули в сторону и мгновенно растворились в толпе.

Просторный, с чахлыми клумбами и полуразрушенным фонтаном двор принял их в свое нутро. Они сели на источенную временем и изрезанную перочинным ножом скамейку, их руки встретились и окаменели, не в силах разомкнуться.

И двор все понял, разгадав их своим мудрым, древним, сохранившимся еще с тех времен, когда и двором–то не был, нутром. Двор, привычный к громкому хлопанью дверей и ночным перебранкам, мату и крику дерущихся, замкнулся, отгородив этих двоих от окружающего мира, захлопнувшись, как цветок, сокрыл в себе эту странную, неожиданную любовь. Он приглушил и постепенно убрал совсем звуки льющейся воды, скрип подрастающей травки и шум ветра. А потом замер, чутко прислушиваясь к их шепоту, вспоминая прежние времена и как–то даже помолодев.

Тщетно кто–то пытался выйти во двор и не мог открыть дверь, бессильно проклиная шутников и потрясая коробкой домино. Кто–то никак не мог открыть окно или хотя бы разглядеть что–то через затянутое странной, непрозрачной пленкой стекло. А другие уже вызывали полицию, органы контрразведки и еще многие нужные и ненужные в этом случае службы. И только когда снаружи, на улице, предложили проложить путь во двор динамитом, двор очнулся и тихонько кашлянул фонтаном.

Маша и Сергей возвращались из призрачно–розового мира, в котором находились, с изумлением оглядываясь по сторонам и пытаясь сдержать дрожь пальцев. А двор открылся и пустил в себя всех, кто так стремился туда.

Вскоре полицейских и машин не было и в помине. Двор сотрясали равномерные удары домино и истошные крики «рыба!» В дальнем углу ребятенок тянул кошку за хвост, из чистого любопытства, понятное дело. Невдалеке от него подвыпившая компания хором исполняла песню:

«Эх, раз… да еще раз,

да с размаху вилкой в глаз!»

Сергей и Маша все сидели на скамейке, не в силах уйти. И лишь когда сизоносый пьяница стал подмигивать Маше и делать ей непристойные знаки, они встали и рядышком, не смея взяться за руки, пошли прочь.

Сергей шел рядом с Машей и думал, что теперь знает, как это происходит, когда ничего не надо, лишь бы рядом… И слушать ее дыхание, и чувствовать холод под сердцем.

Он знал, что изменился, став для себя чужим и непонятным. Сошел с ума?

Ему уже не хотелось плюнуть вон тому седовласому полковнику на погоны. А ведь можно было ручаться, что полковника это обрадует и умилит. Именно старые полковники делят и понимают такие штуки.

Сергея не пугали больше трещины в асфальте, которых он совсем недавно боялся просто панически. А теперь он наступал на них, пусть не совсем твердо, но уже достаточно уверенно.

Он думал о той, что шла рядом с ним. Она, наверное, тоже изменилась? И сошла с ума? По крайней мере, она тоже наступала на трещины и на старого полковника смотрела вполне спокойно — даже не попыталась сбить с него фуражку.

Сергею захотелось снова прикоснуться к Маше, и он это сделал, удивляясь, что запретный и трудный жест получился у него абсолютно просто. Это был последний довод, что они с Машей сошли с ума.

Ну и хорошо! Ну и ладно! Будем жить сумасшедшими.

А туман все приближался, и теперь до него оставалось квартала три. Они прибавили шагу, миновали лепные колонны театра Отпора и Берета, прошли мимо седого усача гренадера, потом мимо побитого молью шарманщика…

Дальше был только туман. Он колыхался и где–то в глубине, на самой границе видимости, завивался тугими спиралями.

Это было интересно, и они смотрели до тех пор, пока из тумана не вышел человек с окладистой бородой и седыми усами, одетый в шкуры. За ним появился кентавр, который тотчас же остановился, пораженно рассматривая город и людей, словно видел все это впервые.

— Пойдем, Крокен, — засмеялся бородатый. — Ты еще успеешь на все это насмотреться.

И они пошли прочь.

— Туда? — Маша зябко прижалась к плечу Сергея и вопросительно на него посмотрела.

Он прислушался. Туман казался живым. Из него доносились странные звуки: крики, стоны, лязганье…

— Нет, пожалуй, — решил Сергей. — Нам, наверное, туда не надо. Нам, наверное, сюда…

Мирон свернул в ближайший сквер, присел на скамью и, отдышавшись, стал ворошить носком сапога опавшую листву. А все потому, что ты лопух! Самый настоящий идиот. Понадеялся! А они не захотели. И правильно сделали. За таким болваном не стоит идти. Кто ты им? Неизвестный дядька, который мечом размахивает да грозится. Как от такого не сбежать?

Значит, оглянулся я на них в последний раз где–то в конце западного сектора. Если они направляются к тому кварталу, где раньше жили, то, скорее всего, пошли по проспекту. Он широкий, а в незнакомых местах все нормальные люди стремятся ходить по широким улицам. Значит, допустим, что они пошли по проспекту, в конце которого — стена тумана. Туда они сунуться не осмелятся. Потом поворот. И вот тут–то они попадают в нежилые районы. Где их и будет ждать наш друг — крокодил. Еще бы! Идеальное место для нападения. Значит, надо спешить. Надо очень спешить.

И он побежал. Этот район он знал неплохо и поэтому все время пользовался переулками и проходными дворами, что значительно сокращало путь. Ему приходилось перепрыгивать через мусор, спотыкаться о гнилые корзины из–под бананов и ананасов, получать по физиономии развешенным для просушки бельем. А из–под ног шарахались какие–то тени: то ли крысы, то ли молоденькие домовые. И пахло мерзопакостно.

Безусловно, на бульваре пахнет лучше, но успеть можно только этим путем.

Он поднажал, проскочил еще пару улиц, углубился в кривой переулок и вдруг увидел, как впереди мелькнуло что–то белое. Крокодилий хвост.

Ишь ты, тоже торопишься. Значит, направление я взял верное. Теперь бы как–нибудь его обогнать.

Город обезлюдел. Дома вокруг были старые и полуразрушенные.

— Может, вернемся? — спросила Маша.

— Прорвемся. — Сергей решительно сжал губы. — В конце концов, хотим мы вернуться домой или нет? Хотим! Тогда вперед!

Они пошли дальше, и эхо их шагов гулкими мячиками рассыпалось по лабиринтам улиц, отражаясь, дробясь и снова возвращаясь.

— Ты знаешь, в детстве мама мне подарила куклу, — сообщила Маша. Она была такая красивая и имела две головы. Одна блондинка, другая брюнетка… Ох, что это?

В одном из домов что–то с треском обрушилось.

— Чепуха, — сказал Сергей, и они пошли дальше.

Маша стала рассказывать про куклу, про то, как ее отобрали соседские мальчишки. И что из этого вышло. А потом она рассказала еще… и даже вроде успокоилась, оттаяла. Да и Сергей почувствовал себя гораздо лучше, совершенно машинально выбирая направление движения и уже не оглядываясь по сторонам. Даже рассказал, как искупался в великой луже.

За всеми этими рассказами они далеко не сразу услышали топот. А потом было поздно.

Из–за угла, метрах в трехстах от них, выскочил белый крокодил. На бегу он открывал и с треском захлопывал пасть. Следом за крокодилом бежал Мирон. Он размахивал мечом и кричал:

— Стой, тварь! Стой, животное!

Крокодил не обращал на него никакого внимания, совершенно недвусмысленно взяв курс на Сергея и Машу.

— Интересно, — спросил Сергей. — Что ему надо? А Мирону?

— Действительно, странные какие–то, — пожала плечами Маша. — Они что, мухоморов с утра поели?

В этот момент Мирон догнал крокодила, замахнулся, но тут же, обо что–то запнувшись, со страшным грохотом растянулся посреди дороги.

На бегу крокодил обернулся, насмешливо рыкнул и еще сильнее заработал лапами.

— Надо бы помочь Мирону, — сказал Сергей. — Вдруг ушибся?

— Пойдем, — встревожено сказала Маша и взяла его за руку.

Но тут крокодил оказался настолько близко от них, что Маша увидела его маленькие злобные глазки, а также клыки, на которых пузырилась желтоватая слюна. Шестым чувством, чувством самосохранения, она вдруг осознала, что это — опасность, и закричала.

Эхо ее голоса отразилось от противоположного дома, многократно усилилось, ударило в следующий, еще и еще… и наконец вернулось. Стена соседнего дома дрогнула и рухнула, в падении разваливаясь на отдельные обломки, которые с тяжелым стоном ударились об асфальт и погребли под собой крокодила.

— Идиоты, — горячился Мирон. — Сколько раз вам говорить, что назад возвращаться нельзя? А если бы попали на обед этой зверюге?

— Но ведь она погибла, — возразила Маша.

— Глупенькая. Появится другая, и уж от нее–то вы не спасетесь. Вам сейчас надо вообще исчезнуть с этой планеты. Понимаете? И я вам могу это устроить. Вот только бы к сумеркам успеть на свалку…

Улицы, по которым они шли, постепенно становились чище. Стали попадаться люди и совсем нелюди.

Ярко накрашенная красотка с огромным бюстом и умопомрачительными ногами шла в обнимку с мешком из грубой холстины, туго набитым, ковыляющим на несгибающихся палках. В верхней его части поблескивали оловянные пуговицы, заменявшие глаза. Чуть дальше трехметровый богомол, вцепившись в телеграфный столб, бился об него головой и кричал: «Ну поговорим же, поговорим!»

А столб вдруг вытащил из тротуара две приземистые, сильные ноги и перешел на другую сторону улицы. Богомол увязался было за ним, но, получив пинок, отстал и поплелся прочь.

А они все шли и шли. Теперь Мирону не надо было оглядываться. Сергей и Маша чуть ли не наступали ему на пятки.

Мирон подумал, что они все–таки изменились. Они явно стали более похожи на нормальных людей, а это хорошо и одновременно плохо. Плохо потому, что нормальным людям почти невозможно жить на этой свихнувшейся планете.

Мимо потянулись деревянные дома. Народ здесь был попроще. Бабы лузгали семечки, мужики играли в карты или употребляли «горькую», солидно закусывая ее крепенькими, собственного посола огурчиками.

Кое–где вместо асфальта были положены деревянные мостки, по которым гулко топали ватаги ребятишек, запуская змея и играя в войну.

— А куда мы идем? — спросила Маша. На щеке у нее краснело пятно кирпичной пыли. Но она его даже не пыталась стереть, а все оглядывалась и оглядывалась.

— Я же сказал — на свалку, — ухмыльнулся Мирон.

— На свалку?

— Ну куда же еще? В этом мире нам только там и место.

— А что там делать?

— Увидите, — снова ухмыльнулся Мирон. — Вы только не пугайтесь. Я же сказал, что все беру на себя. Доставлю куда надо и в самом лучшем виде.

Теперь город кончился, и они шли по лесной дороге. Под ногами хрустели осколки битого стекла и шелестела грязная скомканная бумага.

Наступила ночь, и лес сделался незнакомым и таинственным.

— Быстрее, быстрее! — торопил Мирон. — Вдруг не успеем? Чувствуете запах? Значит, уже близко. Быстрее, быстрее!

Под конец они даже побежали, запинаясь в темноте о корни, железки и кучи битой черепицы.

«Не нагружали бы машины с верхом, ничего на дорогу бы и не падало», угрюмо подумал Мирон, услышав, как под подошвой хрустнуло что–то пластмассовое.

Совсем близко, метрах в пяти от тропинки, раздался волчий вой. Потом показалось, что их кто–то разглядывает. Но через минуту это ощущение прошло. А вой раздался снова, несколько дальше.

Еще один поворот. Деревья раздвинулись, и они увидели свалку. В темноте она казалась сказочным полем боя, на котором кучей свалены тела погибших витязей, расколотая броня, поломанные мечи и поверженные штандарты.

— Вот теперь можно не спешить, — сообщил Мирон. — Успели. И оставили с носом этого крокодилишку! То–то он будет беситься! А дорога миров вот–вот появится. Лишь бы облака не набежали. Ну, что стоите? Пошли!

Запах свалки теперь стал почти нестерпимым, но Мирон пошел вперед, и Сергей с Машей, зажимая носы, последовали за ним.

Наконец последний кирпич откатился в сторону, и крокодил выбрался наружу. С минуту он лежал на брюхе и внюхивался, пытаясь обнаружить запах ускользнувших людей, потом радостно взмахнул хвостом и бросился по направлению к окраине.

Он был зол на весь мир, хотя и понимал, что в первую очередь надо злиться на себя. Сам виноват, голубчик. Не учел, что стена может рухнуть от такой смехотворной причины, как крик перепуганной женщины.

Хотя еще не все потеряно. Он их догонит.

Мелькали стены домов, испуганные люди шарахались в подворотни, а крокодил не сбавлял ход. Времени было в обрез.

Стемнело. Теперь он был уже на окраине, которая вскоре кончилась, уступив место лесу. Собственно, здесь проходила граница владений крокодила. Но кто сможет ему противостоять? Да никто!

И все же, свернув на узкую тропинку и разглядев впереди странные, полускрытые деревьями силуэты, он побежал тише. Словно бы кто–то шепнул: «Осторожно».

Он остановился, не добежав всего несколько десятков метров до зыбких, сделанных из неплотной черноты, но все же удивительно реальных существ.

Волки! Только какие–то странные. Оч–ч–чень странные!

А темные фигуры все надвигались, бесшумно разворачиваясь в полукруг, центром которого был он — крокодил. Потом в лунном свете блеснули длинные клыки, и над лесом пронесся заунывный вой, который перешел в истошный безумный хохот. Этого было достаточно, Крокодил понял все.

Мгновенно развернувшись, он побежал назад, хотя был готов укусить самого себя за хвост от досады. Конечно, можно было попытаться это место обойти. Но крокодил почти не сомневался, что как только он свернет с прямой дороги в город, оборотни появятся снова. Это была их территория. Да еще к тому — полнолуние.

Нет, в обход идти не имело смысла. И надо было что–то срочно придумать. Те, кого он преследовал, убегают все дальше и дальше. Но что же тут придумаешь?

Он выбежал на дорогу, которая вела на свалку. По дороге, конечно, тоже не проскочишь. Но вот вопрос — сможет ли оборотень вскочить в кузов машины на полном ходу? Вряд ли.

Действительно, минут через пятнадцать возник сноп света, и крокодил быстро взобрался на ближайшее к дороге дерево. В тот момент, когда машина проходила под ним, крокодил прыгнул. Уже в полете он успел подумать о том, что оборотни почему–то пропустили тех троих. Ну, не странно ли? Он думал об этом до самой свалки, но ответа так и не нашел.

Высоко и необозримо далеко мерцала луна, заливая серебряным светом холмы свалки и яблони в саду у Мирона, а также окошечко на дорогу миров. Сегодня пешеходов было почему–то маловато. Видимо, основная масса прошла вчера.

У шлагбаума стоял верный Хрюндик, крепко сжимая в мохнатых лапах копье и укоризненно покачивая головой.

— Хозяин, что–то ты задержался.

Мирон не ответил, а подтолкнул вперед оробевших Сергея и Машу. Они сделали несколько шагов и остановились, вцепившись руками в крашеное дерево шлагбаума.

— Это что? — спросил Сергей.

— Это дорога миров, — тоном терпеливого учителя объяснил Мирон. — А вот те окошечки — окна миров. Пойдемте, присмотритесь. Какой мир понравится, туда и заходите. А стражу отдайте…

Он пошарил в кармане и достал что–то похожее на маленькую янтарную звездочку.

— Зачем? — спросила Маша, опуская ее в кармашек кофточки.

— Таков порядок, — Мирон пожал плечами. — Это вроде платы. Понятно?

Они помолчали. Где–то совсем невдалеке выли оборотни. По другую сторону шлагбаума волосатый тип, обутый в лапти, возмущался и требовал, чтобы его пропустили вне очереди, так как он жертва застоя. На него шикнули, и он, очевидно по привычке, притих.

— Ладно, — сказал Мирон. — Пора вам, ребята. Для вас теперь только один путь — в другой мир. И давайте поторопимся. Не дай бог, здесь объявится та образина, что за вами гонится. Постарайтесь выбрать себе мир получше.

Он пожал Сергею руку и легко прикоснулся губами к щеке Маши.

Пора.

Они шагнули на дорогу миров осторожно, неуверенно, словно ожидая, что она вот–вот развеется, как дым. Шагов через сто Сергей обернулся и помахал рукой.

Хрюндик сорвался с места и побежал за ними.

— Стойте!

Догнав, он вручил Сергею копье и пошел назад, бормоча под нос:

— Вот так–то лучше. С ним, знаете ли, надежнее. А у меня есть еще одно.

— Спасибо! Спасибо за все! — крикнул Сергей, и они пошли вперед, все дальше, дальше, и больше уже не оглядывались. Минут через пять они стали черными точками, а потом слились с дорогой миров и исчезли.

Где–то невдалеке ревел мотор «камара».

Мирон сказал Хрюндику:

— Сходи–ка, возьми другое копье, а то ночь только начинается и, пожалуй, сегодня придется работать до конца.

Хрюндик убежал. Несколько существ по ту сторону шлагбаума возмутились задержкой, но вскоре затихли. Мирон обернулся в сторону и увидел, что почти рядом с ним стоит ухмыляющийся крокодил.

— А, пришел, — сказал Мирон и присел на корточки. — Поздно… Ушли они уже, и их не догнать. Все, теперь можешь убираться.

— Ха, — сказал Крокодил, лег на брюхо и с иронией посмотрел на Мирона. — Глупенький. Разве можно от меня уйти? Нет уж, что кому положено, тот свое и получит. Странные вы существа — люди. Не знаешь, что от вас ожидать.

— А здорово я тебя надул? — спросил Мирон, закуривая сигарету.

— Надул? Да нет, тебе просто повезло. Если бы не эта стена да еще оборотни, черт их задери… Куда бы они от меня делись?

— Может быть, может быть, — согласился Мирон, не желая обижать крокодила.

— Не может быть, а точно, — давил свое крокодил. — Вот ведь невезуха! Так недолго и вообще завалишь службу.

— Службу? А кому ты служишь?

— Да тем же, что и ты.

— Ну, положим, я–то служу этой сумасшедшей планете. Слежу, чтобы на нее кто попало не проник. А вот ты?

— Ну и я тоже. Представь, что могут наделать неизменившиеся, если будут бродить где попало. Впрочем, ты и сам это прекрасно знаешь! Главное то, что в нашем мире, хоть он и кажется сумасшедшим, все прочно связано и переплетено.

Они опять помолчали. Где–то хохотал филин. Возле мусорных куч шуршали бумагой утильмены. С треском завалилась какая–то конструкция. На минуту воцарилась полная тишина, а потом шорох и возня возобновились.

— Слушай, а как тебе удалось приручить оборотней? — поинтересовался крокодил.

— Оборотней? — Мирон пожал плечами. — Да никак.

— Врешь, — убежденно сказал крокодил. — Да ладно, это твое дело. Черт, в город надо, а неохота. Надоело все… Ох, как надоело.

Он вздохнул, поцарапал землю лапой и спросил:

— А ты помнишь тех, кто создал этот мир?

— Кого?

— Ну тех, кто сделал дорогу и изменил наш мир. Раньше планета была как планета. А сейчас…

Мирон недоуменно посмотрел на крокодила. Тот удивился:

— Как, ты не помнишь? Впрочем, что это я? Тебя же тогда еще не было. И нечего так удивленно смотреть… А они были, вот только не помню, какие именно. И ушли они не дорогой миров, а каким–то другим путем. А может, и не ушли, может, просто спрятались и за нами наблюдают. Вдруг и в нашем мире есть какой–то смысл? Ведь не зря же он создан?

Из темноты появился Хрюндик и, остановившись в сторонке, крепко сжал копье, готовый броситься на крокодила по малейшему знаку Мирона.

— Не бойся, — сказал ему Мирон. — Все в норме.

Хрюндик вроде бы успокоился, встал за спиной Мирона, но копье все же держал наготове.

— Я только одного не могу понять, — сказал задумчиво крокодил. Ты–то зачем ввязался в это дело? Ведь они же чокнутые, ненормальные. Или просто хотел со мной поиграть в «кто кого?»

— Да нет, — устало сказал Мирон. — Нет, дело не в том. Все гораздо проще. Они люди, и я человек. Впрочем, ты не поймешь…

— Где уж мне, — крокодил сокрушенно покачал головой. — Только чтобы быть человеком, нужно доказать свое право на это. Вот и доказали бы. А я бы, может, их отпустил. Впрочем, даже уйдя в другой мир, они остались прежними. Так что, я думаю, для них проблема далеко не решена.

Мирон пожал плечами. Крокодил повернулся и ушел в темноту. Хрюндик сообщил:

— Ждут…

— Угу, — сказал Мирон и повернулся к шлагбауму. — Сейчас мы их, голубчиков. Кто первый!

Дорога тянулась вдаль, и не было ей конца. Идти было приятно. Звездное полотно слегка пружинило под ногами, а когда Сергей приложил к нему ладонь, то почувствовал, какое оно теплое и шелковистое.

Собственно, освоились они быстро и теперь смотрели на мелькавшие окошечки миров, как на обычную вещь.

— Ну что, какой мир выберем? — спросил Сергей.

— Может быть, вот этот? — сказала Маша.

Они остановились и некоторое время смотрела через окно на чужой мир. Он им понравился.

Маша вытащила звездочку и сунула ее лохматому толстому стражу дороги. Тот довольно заурчал и перестал целить в них своим оружием, похожим на гигантскую мясорубку.

— Проходите, — услышали они, хотя могли поклясться, что страж не издал ни звука.

Шлагбаум поднялся, они ступили в мир, который должен был отныне стать их домом.

В лица пахнуло теплым ветром. Невдалеке начинался лес, в который уходила извилистая тропинка. Где–то очень далеко виднелись крыши деревянных строений.

Сергей и Маша пошли по тропе, мимо холмов, поросших яркими, странной формы цветами, мимо прямоугольного строения, которое басовито гудело. Вступили в лес, окунувшись в его прохладную влажную полутьму, где совершенно не было ветра. Прошлогодние листья пружинили под ногами, а они шли и шли, взявшись за руки и улыбаясь.

Озеро

Над черными громадами домов висела бледная луна. Призрак вышел из–за угла, загородив дорогу.

Прохор становился и засунул руки в карманы, ожидая дальнейших событий.

Очень мило! Эдакий некрупный призрак в плаще и помятой шляпе, с худым лицом и щетинистым подбородком. Да к тому же еще и нетрезвый… Фи! В конце концов, это могло продолжаться долго, а терпение у Прохора не железное.

— Ну, ты! — сказал он. — Чего ты?.. Иди, иди, у тебя свои дела, у меня свои.

Призрак что–то невнятное промычал и, ударив себя кулаком в грудь, исчез в стене ближайшего дома. Прохор пожал плечами и, тщательно выбирая дорогу, но несмотря на это ежеминутно попадая в лужи, пошлепал дальше.

Где–то противно кричал птеродактиль. Ветер шевельнул волосы, пронеся с собой мгновенное облегчение, и тут же стих. На ближайшей крыше два призрака обнимались и целовались, прекращая это милое занятие только для того, чтобы вволю поикать.

Он свернул в проходной двор, долго карабкался по кучам мусора, битого стекла и два раза чуть не упал. Сперва поскользнувшись на какой–то липкой и вонючей дряни, а потом — когда под ним рассыпалась горка битой черепицы. Серые тени перебегали дорогу. А в конце пути с крыши дома, возле которого он проходил, упал кирпич и с треском разлетелся на мелкие кусочки.

Все же он дошел и долго возился с дверным замком, который ни за что не хотел открываться.

Наконец ключ повернулся, дверь со скрипом отворилась, и Прохор, ругаясь самыми последними словами, вошел в дом.

Он прошел длинным, неосвещенным коридором мимо комнаты Профессора, из которой доносилось пощелкивание и пахло серой, мимо комнаты Торгаша, где было тихо. Неожиданно обернувшись, увидел, как из логова Торгаша выскользнуло что–то серое, расплывчатое и, быстро–быстро пробежав по коридору, вдруг пропало.

Усмехнувшись, Прохор вошел в свою комнату и, мягко прикрыв дверь, остановился, нащупывая в кармане спички.

Он зажег стоявшую на столе свечу, отпил из помятого бидончика пару глотков воды и, стряхнув с усов капли, стал растапливать печку. Когда «буржуйка» весело загудела, он сел к ней спиной и некоторое время глядел на Кроху, который спал, приоткрыв рот и тихонько посапывая. На правой щеке у него отделился кусок кожи и виднелось черное мясо. Прохор перевел взгляд на Пэт. Она лежала свернувшись клубком, подложив под щеку узкую ладонь. Дальше, возле самой стены, раскинув полные руки, спал Март. Круглый живот его то вздымался, то опадал.

Вздохнув, Прохор подошел к окну и долго смотрел на ночной город. Где–то далеко, кварталов за пять, полыхало зарево — то ли пожар, то ли призраки веселились.

Прохору стало тоскливо. Он подумал о том, что когда–нибудь все это кончится, надо только терпеть, стиснуть зубы и надеяться на лучшее, потому что хуже уже некуда. А еще он немного удивился своему такому долгому терпению, и, наверное, в этом удивлении была также гордость, потому что мало кто столько вытерпит, а он вот смог. Главное, быть спокойным и знать — так и должно быть, слепо верить, что все это рано или поздно кончится.

Он повесил пальто на гвоздик, разгрузил карманы и, оглядев внушительную кучку картошки, подумал, что пальто у него действительно замечательное, а особенно карманы, в которые можно спрятать все что угодно…

Подождав, пока не появятся угли, он положил на них картошку и прикрыл ее золой. А сам сел возле «буржуйки» и грелся, покуривая заплесневелую сигарету. Он с наслаждением вдыхал сладковатый дым, размышлял о том, что надо бы достать Марту хорошее пальто и лучше бы с такими же замечательными карманами, как у него. А Кроху придется отдать призракам, никуда не денешься. Он еще много о чем думал. Например, о том, что в соседнем доме раньше жила лопоухая девочка, которая однажды остановила его, тогда еще несмышленого балбеса, на улице и сказала, что любит. Безо всяких вступлений подошла, сказала: «Я тебя люблю» и стала с любопытством ждать, что он ответит. А он от неожиданности растерялся, выдавил из себя: «Даже так?» — и бросился от нее бежать, как от морского чудовища.

Интересно, где она теперь? Кто знает? Может, сидит точно так же у печки и вспоминает о том, как однажды призналась в любви одному юному придурку и как он позорно при этом струсил? Тут он подумал, что быть этого не может. Скорее всего, она превратилась в серую тень и шастает по ночному городу, а может, подалась к призракам. Скорее всего…

А потом проверил картошку, которая уже испеклась, и, вытащив ее из печки, разложил на четыре порции. Замер, прикидывая, кого будить первым. Но тут Март дрыгнул во сне ногой, а так как лежал у стены, то нога провалилась в нее по колено, очевидно, высунувшись на улицу. И пока Прохор с изумлением на все это глядел, Март вытащил ногу и поджал под себя.

Прохор зачем–то потрогал стену возле постели Марта и уже хотел пощупать его самого, но передумал и вернулся к печке. Как–то сразу заледенев, переделил картофель на троих и стал будить Пэт с Крохой. Это было тяжким делом, потому что просыпаться они не хотели, а только сворачивались в клубки, как ежики, и старались прикрыться одеялами.

Тогда он плеснул на них водой, и минут через пять Пэт уже уплетала ароматную, горячую печеную картошку. А Кроха ел прямо с корочкой, на зубах хрустели угольки и вокруг губ появился черный налет. Прикончив свою порцию, он выцыганил у Пэт еще одну картофелину и, тотчас же с ней расправившись, мгновенно заснул.

Прохор ел неторопливо, смотрел на Пэт, любуясь хрупкой тепличной красотой, которая всегда будила в нем жалость и желание защитить.

— А Март? — спросила она.

— Он уже наелся, — сказал Прохор и поспешно поинтересовался, как дела. Пэт стала рассказывать, как они сидели, ждали его, и только Март один раз выходил за водой, был очень долго, но вернулся пустой, хорошо хоть вернулся. А еще кто–то стучал в окно, но они не открыли, а Кроха плутует в домино, а Март в последнее время какой–то молчаливый и раздражительный. И вода кончается.

Она все рассказывала и рассказывала, а Прохор смотрел на нее, забыв обо всем, очарованный лицом этой девочки, потому что оно было прежним, таким, как недавно и так невозможно давно.

Она опустила голову на старый ватник, который заменял ей подушку, и еще что–то говорила, но голос становился все тише. Прохор доел картошку, и пристроился рядом. Они немножко пошептались, а потом уснули.

Проснулись утром — от грохота. За окнами двигались батальоны шкафов и этажерок, роты трельяжей и диванов, бригады столов и легионы стульев, а также козетки, кушетки, тумбочки и еще множество другой деревянной и пластиковой мебели. Все это двигалось вдоль по улице, сталкиваясь, сдирая друг у друга полировку и устилая асфальт осколками зеркал.

Из подъездов выбегали люди, ошалело рассматривая это странное шествие. Но кое–кто уже сообразил что к чему: двое самых предприимчивых ринулись в мебельную колонну, отбили понравившийся шкаф и, как он ни отмахивался дверцами, как ни упирался, утащили во двор своего дома, где намертво привязали к дереву. Тут все очнулись. Появились веревки, лица людей стали азартными, а руки приготовились хватать.

Получилась настоящая охота. Люди вытаскивали из колонны стулья и табуретки, тумбочки и деревянные кровати, с шутками–прибаутками вязали их и тотчас же затаскивали в квартиры. Кто–то уже рубил стульям ножки, чтобы не сбежали, еще кто–то разбивал шкаф, а с верхних этажей кричали:

— Выбирай посуше. Чтобы хорошо горело!

Но колонна шла вперед и была слишком огромна, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Не так уж много оставалось людей, чтобы причинить ей заметный ущерб.

Не обошлось и без призраков. Они устроились на крыше одного из зданий и с хохотом смотрели бесплатное представление, встречая каждую удачную поимку одобрительным гулом. А когда какому–нибудь дивану все же удавалось ускользнуть, пронзительно свистели в два пальца, как бывалые голубятники.

На другой крыше сидел птеродактиль и, тараща полуослепшие глаза, шипел, расправлял и собирал кожистые веера крыльев, собираясь взлететь, но не решаясь отдаться на милость суматошной дневной жизни.

Его заметили. Все мгновенно позабыли про мебель. Кое–кто полез по карнизам, не сводя глаз с аппетитной добычи. По нынешним временам столько мяса — это что–то невероятное.

Несколько человек побежали за мушкетами, другие тем временем пытались сбить птеродактиля камнями. Но все дело завалили призраки. Кто же еще? Один из них перескочил на крышу и что–то гаркнул. Праптица неуклюже взлетела и, кренясь на одно крыло, отправилась искать менее шумное место.

Народ опять принялся за мебель. Тут и Прохор вышел на улицу, отловил превосходный буфет, который поначалу сопротивлялся, но быстро успокоился. Он пришелся кстати, ведь дров осталось маловато.

А потом в квартиру ввалился оживленно жестикулирующий Профессор и прямо с порога пригласил Прохора на прогулку. Пришлось согласиться, так как Профессор мог заблудиться в трех соснах. Прохору уже надоело его разыскивать. Гораздо легче сопровождать: ходи за ним, как хвостик, а в нужный момент отконвоируй домой, и дело в шляпе.

— А куда? — поинтересовался Прохор, засовывая за пояс топор.

— О, хочу проверить одну гипотезу. У меня есть предположение, что все эти представители мебели направились к озеру призраков. Может быть? Может. Безусловно.

К озеру призраков Прохору не хотелось. Да куда денешься?

Он долго таскался за Профессором по жаре, слушая его сверхумные разглагольствования, из которых понимал едва десятую часть. Изнывая, проклинал все на свете и вздохнул свободно только тогда, когда они повернули домой.

Солнце склонялось к горизонту. Над городом плыли гигантские мыльные пузыри, покачиваясь на ветру и полыхая яркими боками. Иногда они сталкивались и, лопнув, рассыпались голубыми звездочками, веселым огненным дождем вычерчивая в вечернем небе замысловатые узоры.

Приехали машины с водой, и возле них столпились мужики, пуская в небо сигаретный дым и неторопливо позвякивая ведрами. У самого горизонта, там, где были горы, полыхнуло огнем, в небо взлетели клубы дыма, но тут же рассеялись. Черт знает, что там было, в тех горах. Никто туда не ходил.

Они брели по улице, и Профессор рассказывал, как можно усилием воли сделать из простого куриного яйца диетический кубик, но Прохор не слушал, а думал о том, какие странные вещи иногда случаются на свете. Вот ведь жил, и хорошо жил. Только все чего–то не хватало. А потом с неба посыпались ракеты… Ладно хоть не ядерные. Да толку–то…

А Профессор уже рассказывал, что, по слухам, на соседний город упала какая–то особенная бомба, кажется психотронная. Теперь там джунгли, а все жители превратились в чертей и леших, драконов и кентавров. При этом они утратили память, хотя и сохранили человеческий разум. И лучше туда носа не совать.

А на тот город, что подальше, ничего не попало, только, по слухам, объявилась там какая–то дорога миров. Интересно, похожа ли она на озеро призраков? Тоже, надо сказать, наистраннейшая штука! Я думаю, говорил Профессор, становясь призраками, люди проходят сквозь него и попадают в параллельный мир. Но тогда почему мы их видим? И они нас?

Вот если бы у меня было немного динамиту, я бы поставил один очень интересный эксперимент. Мне кажется, для того чтобы перемещать людей в другое измерение, озеро должно быть настолько сложной штукой, что в нем просто обязано зародиться какое–то сознание. Если провести эксперимент, предполагаю, что мир призраков не останется неизменным, а может, и совсем исчезнет. Если бы мне удалось экспериментальным путем доказать свою теорию, то коллеге Трумвелю ничего иного не осталось бы, как сжевать со злости собственный галстук.

— Ну и что? — спросил Прохор.

— То есть? — не понял Профессор.

— Легче нам будет от вашей теории? Ею что, детей можно лечить? Ее можно есть заместо хлеба?

Профессор снял очки и посмотрел на Прохора такими круглыми и беззащитными глазами, что тому стало стыдно. Он даже пожалел, что так взъелся, но что поделаешь, слово не воробей…

Дальше они шли молча. Профессор вытащил было блокнот и попытался сделать запись, но ничего не вышло. Он спрятал блокнот и умоляюще посмотрел на Прохора, но тот не остановился, а шел и шел вперед.

Прохор думал в это время про Пэт и Кроху, про Профессора, который так и не понял, что все уже кончилось и пора вспомнить, как добывается мясо, и учиться выживать, не тратя драгоценного времени на чепуху. Потому что вся эта наука хороша, когда полон желудок, много денег и из родных никто не болеет. Вот тогда можно заняться наукой и выяснить, отчего на жареном мясе образуется корочка.

Но времена изобилия кончились. Профессор, выходит, этого не понимает. Ладно, что Прохор заботится о нем. А случись какая беда, что Профессору останется делать? Помирать? И лучше бы на него не отвлекаться, не тратить силы.

А еще он думал, что все беды произошли от людей, которым сытно и хорошо жилось. Еще бы не хорошо. Получил приказ и знай себе выполняй. И конечно же, им не хотелось терять эту хорошую жизнь. Чего ради? Еще работать придется!

А нужны они были только тогда, когда государству (неважно какому), угрожала опасность вторжения. А как только опасности не было, они вроде бы и не у дела, вроде и ни к чему. Получается, для того чтобы им постоянно жить хорошо, нужна угроза. А если ее нет, то надо придумать. И они старались. А когда спохватились — оказалось поздно.

И неважно, кто первым начал и что было причиной. Важно теперь любой ценой выжить, но тут уж кому как повезет…

Так они и дошли до дома. Профессор прошмыгнул в дверь, а Прохор задержался. Из стены соседнего дома торчал человеческий нос. Подумав некоторое время, Прохор сообразил, чей, и тут Март, наконец, весь появился.

Прохор плюнул в тоске и взялся за ручку двери,

— Погоди, — крикнул Март, и Прохор замер. — Погоди, не уходи, дело есть. Я хочу сказать дело… Я хочу сказать тебе, что ты заблуждаешься. Пойми — это страшно. Это… Я теперь могу получить все, что пожелаю. Да дело не в том. Главное, что теперь мне не страшно. Очень здорово, когда тебе не страшно. Оказывается, я всю жизнь искал такое место. Погоди, не уходи… Хорошо, я трус. Но ты! Ты еще хуже, ты губишь Кроху и Пэт. Они умрут, и кто будет в этом виноват? А откуда ты знаешь, что все должно быть именно так? Может быть, мир призраков — шаг вперед, следующая ступень цивилизации! Откуда ты…

Прохор зашел в дом и тщательно запер входную дверь на засов.

На секунду лицо Марта появилось из ближайшей стены, исказилось гримасой то ли боли, то ли гнева и пропало.

Проходя мимо комнаты Торгаша, Прохор подумал, что и с ним что–то нечисто. Кто знает, может, Торгаш уже переметнулся к призракам, как, например, Март? Да нет, пожалуй, нет. Если в том мире каждый может получить все, что пожелает, что там делать Торгашу?

Пэт смазывала Кроху подсолнечным маслом. Он сидел на табурете совершенно голый, и хорошо было видно, что все его тело расцвечено какими–то странными разводами. Во многих местах кожа полопалась и отстала, повисая сухими лоскутками. Пэт смазывала эти места очень осторожно, поминутно поглаживая Кроху по голове и все время приговаривая что–нибудь ласковое. Когда Прохор вошел, она даже постаралась улыбнуться, но это у нее получилось настолько жалко и неестественно, что Прохор аж скрипнул зубами.

Пока Пэт одевала Кроху, он вынул из кармана пять яиц, найденных на берегу озера призраков и соорудил яичницу. И тут Пэт улыбнулась по–настоящему. Но все равно потом, когда они поели, она тихо–тихо, тоненьким–тоненьким голоском попросила:

— Прохор, ну, Прохор, может еще денек?.. Может, все еще повернется, чего не бывает? А? Прохор, ведь страшно же, давай еще подождем, а? Один день, один маленький денечек? Если лучше не станет, тогда… А, Прохор?

Прохор, который рассказывал Крохе, как весело стулья, шкафы, кушетки и прочая мебель прыгали в озеро призраков, сразу помрачнел, задумался, а потом сказал:

— Нет, Пэт. Нет, и не проси. А если будет поздно? Вдруг не успеем? Сама знаешь, как при чернавке, — скрутит и даже до озера донести не успеем. Нет, уже тянуть нельзя.

Пэт больше ничего не сказала, а стала готовиться ко сну. Они легли молча, словно чужие.

А Кроха уснул безмятежно и тихо, он еще не научился думать о завтрашнем дне, который казался такой невообразимой далью, что о ней и загадывать–то не стоило.

Прохор еще долго ворочался, но все же уснул.

Он проснулся, потому что понял: Пэт не спит. Провел рукой по ее щеке, ощутив нежный пушок и влажную полоску, начинавшуюся от глаза и сбегавшую ко рту. Задыхаясь от нежности и любви, он прижал ее к себе. Пэт заплакала, не таясь, и ему пришлось долго, бесконечно долго ее успокаивать и шептать нежные слова.

Оно только так называлось — озером. На самом деле это был пруд метров тридцати в диаметре.

Зеленый туман закрывал всю его середину. Словно гигантские летучие змеи, парили птеродактили, лишь иногда начиная суматошно бить по воздуху крыльями, чтобы набрать потерянную высоту.

По берегу ходили кучки призраков. Прохору показалось, что невдалеке мелькнул Март, но это уже не имело значения.

Кроха сидел на руках Пэт и с любопытством таращил свои круглые глазенки. Лоскуток кожи у него на щеке оторвался окончательно и теперь на этом месте чернел квадрат.

Увидев их, призраки оживились и стали протискиваться поближе. Один оценивающе оглядел Пэт и сказал, что девочка ничего, он бы с удовольствием с ней познакомился, а остальные — идиоты — заржали.

Прохору захотелось врезать нахалу, но он стиснул зубы и прошел мимо. На душе было пакостно.

Хотелось сначала посидеть на берегу озера и попрощаться, но дураки–призраки все испортили. А Пэт вертела головой из стороны в сторону, как будто кого–то искала, и Прохор догадался, что она ищет Марта. Он, конечно, трус и слабак, но когда–то был свой, все не в чужие руки отдавать. Март не показывался, и Пэт попробовала объяснить кому–то из призраков, что ребенка надо кормить, одевать и вовремя укладывать спать. Тот, конечно, развеселился, а Пэт заплакала, и Прохор понял, что надо действовать как можно быстрее, пока не поздно.

— Ладно, давай, — раздраженно сказал он, хорошо понимая, что все следовало бы сделать по–другому. Но остановиться уже не мог.

Пэт поставила Кроху на песок, стала его гладить и целовать, никак не хотела отпускать.

В голове у Прохора был туман. Он видел только регочущие физиономии призраков и, окончательно теряя над собой контроль, вырвал Кроху из рук Пэт. Легонько подталкивая в сторону воды, сказал:

— Вот, сынок, дорогой, ты иди, искупайся. И все у тебя пройдет, ничего болеть не будет, а мы тебя здесь подождем. Ты ведь у нас большой, сам можешь купаться. Иди! Ну, иди же!

И Кроха пошел, неуклюже перебирая толстенькими ножками. Он быстро погрузился в воду по шею, но дальше не захотел. Обернувшись, крикнул: «Мама!» — и Пэт, которая плакала, привалившись к плечу Прохора, вдруг рванулась и бросилась вслед за ним.

— Куда? — крикнул Прохор. — Стой! Куда! С ума сошла! Дура, вернись!

Но было поздно. Пэт схватила Кроху, обернулась к берегу… И всего–то сделала шаг в сторону, но этого оказалось достаточно. Очевидно, там была яма, потому что Пэт неожиданно исчезла под водой и больше не появлялась.

Наверное, надо было броситься за ними, но он непонятно почему остался. И только некоторое время спустя, когда бродил вокруг озера, понял, что осталось за ним одно дело, которое он должен — кровь из носу сделать.

Через четыре часа из озера появились два новых призрака. Прохор зачем–то преградил им дорогу, на секунду окунувшись в прохладную темноту, когда они молча прошли сквозь него, направляясь к ближайшей группе призраков. Там их ждали, и какой–то тип вдруг обнял Пэт, и она не возмутилась, а томно привалилась к его плечу. Призрак что–то сказал, и все засмеялись. А Кроха шмыгнул в кучку таких же, как он, детей–призраков, и тогда Прохор понял, что надо уходить.

Он ушел. И до самого города брел, как пьяный, только иногда ощупывая лицо, словно снимая с него невидимую паутину.

В городе он немного успокоился и теперь уже вполне осмысленно пошел домой, чтобы сделать то дело, из–за которого остался.

Серая тень стояла на деревянной трибуне и что–то говорила, сильно размахивая руками. Ее слушали три десятка оборванных людей.

— И там вам будет хорошо! Подумайте — там вы будете воистину свободны от всего! Свобода и неограниченные возможности. А еще — бессмертие! Вдумайтесь — бессмертие! Неплохая штука, правда! Придите к нам и получите все! Счастье перед вами, стоит сделать только шаг…

Люди слушали, как зачарованные. И, может быть, кто–то уже решился.

Прохор понял это, сжал кулаки и вдруг увидел, что рядом лежит искусственная нога. Некоторое время он ее рассматривал, даже тронул ботинком, а затеи, быстро подхватив, кинул в оратора. Нога с грохотом ударилась о трибуну.

Толпа всколыхнулась, но оратор даже ухом не повел, продолжал обещать золотые горы, кисельные берега и молочные реки, а также райскую жизнь…

Теперь Прохор заспешил. Он знал, что каждая минута может унести еще одного человека, а потом еще и еще.

В коридоре ему попался Профессор, который остановил Прохора и стал объяснять, что уже не является человеком, утром прошел сквозь озеро, в экспериментальных целях, понятно. Но работу свою не бросит, вот только немного поживет в свое удовольствие. Куда спешить, ведь впереди вечность?

Прохор молча прошел мимо и не обернулся даже тогда, когда Профессор бросил ему вслед:

— Сам дурак!

Ввалившись в комнату, Прохор злобно пнул «буржуйку», да так, что в воздух взлетело целое облако золы, и, открыв скрипучую дверцу буфета, стал шарить на самой верхней полке. Он вынул небольшой газетный сверток и бережно опустил его в карман пальто.

На берегу он уселся на камень, вытащил сверток и разорвал бумагу. Тускло блеснула граната «апельсинка». Ласково погладив рубчатую поверхность, Прохор ввинтил запал, взял гранату в правую руку и выдернул кольцо. Теперь все, стоит только отпустить чеку…

— Ну что? — спросил Прохор у озера. — Счас я тебя. Один эксперимент сделаю, тот самый, что некий придурок собирался сделать, да не смог, кишка тонка… Ишь, наплодило ублюдков. Баста, больше этого не будет.

— А ты хорошо подумал? — спросило озеро.

— А чего думать–то? Еще немного — и вообще некому будет в городе жить. Одни призраки останутся. А кто же город восстанавливать будет? Чтобы в нем могли жить люди, забыв, что когда–то было холодно, голодно и вообще — страшно. Ты превращаешь людей в призраков, которые только знают что едят, спят и развлекаются! Нет уж, не будет этого.

— А ты–то сам не хочешь лопать белый хлеб и развлекаться?

— Хочу, ох как хочу. Но только больше хочу остаться человеком.

— А еще, наверное, ты хочешь, чтобы вернулись Пэт и Кроха? А, признайся?

— Да, хочу, — сказал Прохор и только руку сжал сильнее, чтобы ненароком не выпустить чеку, а другой отер со лба пот.

— Вот видишь — хочешь! А что, если в результате твоего эксперимента мир призраков исчезнет совсем? И Пэт, и Кроха? Да тебе потом жить–то захочется! Подумай хорошенько, подумай. А также и о других…

Озеро молчало, и по нему пробежала ленивая рябь. Из самых глубин поднялись красные пузыри и стали лопаться. Толпа призраков захохотала, а сверху падали зеленые птеродактили, разевая в беззвучном смехе усеянные зубами пасти… А потом наступила тишина, и медленно таяли призраки, а птеродактили растекались по песку мутными ручейками и высыхали. Тучи закрыли солнце.

В полутьме из озера вынырнуло полупрозрачное щупальце и медленно–медленно потянулось к нему. Ближайшие деревья вытягивали из земли грязные корни и, сближаясь, старались раздвинуть ветки так, чтобы между ними не смогла пролететь граната. А из–за тихих холмов на него уже глядели чьи–то зеленые, внимательные глаза. И от этого у Прохора аж мороз по коже пробежал.

«Боится, старается выиграть время и обезвредить», — понял он.

И только когда ветки уже почти сомкнулись, а щупальце, проскользнув между стволами, было совсем близко, он вскочил и, резко выдохнув, кинул гранату. Черный шар пролетел через последний просвет в ветвях, который вот–вот должен был затянуться, и канул в зеленом тумане.

Прохор упал на землю и закрыл голову руками. Грохнул взрыв, и его мягко подбросило вверх так, что показалось, будто он лишился тела и словно комета проносится сквозь сотни миров, на краткий миг превращаясь то в кентавра, то в странного человека по имени Аристарх, то еще в кого–то по имени Клоб, и еще, и еще… И только когда эти бесчисленные миры кончились, он увидел, что его ожидает дальше. А там были пустота и безвременье…

Наверное, прошли века, пока он понял, что лежит все–таки на земле и нужно только открыть глаза, а потом встать.

Озера призраков больше не существовало. Был самый обыкновенный пруд с самой обыкновенной водой. На берегу стояли люди, много людей. Прохор некоторых из них узнал. Это были бывшие призраки.

Ничего не осталось от тех самодовольных болванов, просто — напуганные и удивленные люди. Они оглядывались по сторонам и явно не могли сообразить, что же им теперь делать. Они пробовали пройти друг сквозь друга и сталкивались, приобретая синяки и шишки. Несколько человек гладили ближайшие деревья, с непривычки обдирая руки и с любопытством разглядывая ссадины.

«Так просто? — разочарованно подумал Прохор. — И все, призраков больше не существует? Так, может, их никогда и не было? Может, и ракета никогда не падала на город?».

Но времени на раздумья не имелось. Еще немного — и люди очнутся от шока. Им нужно объяснить, что произошло и что теперь делать. Да, именно объяснить. А кто как не он?.. А еще Прохор хотел увидеть Пэт и Кроху, которые должны были быть в этой толпе.

Выигрыш

Мать и сын идут мимо кинотеатра. Сын читает афишу:

— Пароль «Голубой лотос». Мама, а что такое лотос?

— Стиральный порошок, сынок…

Начиналось все просто — он уснул в трамвае. И снился ему один из самых любимых снов, что не мешало Клобу воспринимать его как реальность…

Белое пятно на черном фоне постепенно увеличивалось, превращаясь в окно.

Да, он стоял возле широкого окна, свет из которого резал глаза, мешая разглядеть — что же дальше. Само по себе это было достойно удивления. Однако существовало.

Потом что–то дрогнуло, картина изменилась, став более реальной. Наверно, Клоб просыпался…

Теперь окно лилось сквозь свет и Клоба, это было гораздо приятнее, соответствовало действительности и обнадеживало, что не все потеряно, что — с кем не бывает, что — все войдет в норму.

И в это можно было поверить, потому что изменения продолжались. Клоб провалился сквозь окно и свет, о чем–то сожалея и чего–то пугаясь в ожидании неизбежного конца.

Однако на этот раз все стало слишком уж реально. Сон кончился.

Гомонили пассажиры, временами сквозь шум прорывался крик кондуктора. Пахло огуречным лосьоном и «беломором», рублями и трешками, а еще керосином. Потом запахло чем–то трудноопределимым. Этот непонятный запах вскоре заглушил все остальные.

И тут же Клобу наступили на ногу. Он вскрикнул. Открыв глаза, увидел, что это гнусное действие произвела огромная старуха в синем трикотажном костюме, и дернул ногой, пытаясь освободиться. Лицо старухи дрогнуло, но чудовищная галоша не сдвинулась ни на миллиметр.

— Слушайте! — крикнул Клоб. — Отпустите мне ногу! Ну я прошу вас! Ну что вам стоит! Я же вам ничего плохого не сделал!

Однако старуха стояла непоколебимо. И длилось это целую вечность, за которую Клоб успел с сожалением подумать, что когда–то она была красивой девушкой. И конечно же, ее кто–то любил, ночей не спал… И черт возьми, до чего же ей трудно поверить сейчас, что все это когда–то было. И конечно же, катастрофа — ощущать, как стройное, нежное тело, постепенно, но неотвратимо изменяется. Выпадают зубы, волосы, нет уже гладкой–гладкой кожи. И мужчины не провожают взглядами. И тогда начинаешь понимать, что это старость.

Да, ей можно посочувствовать. Но я–то почему должен страдать? Ой, как больно!

Трамвай остановился. Клоб дернулся, попытался опереться спиной о стенку и столкнуть нахальную старуху свободной ногой, но не тут–то было.

Больше ничего придумать он не успел. В трамвай хлынула толпа. Клоба стиснули. С одной стороны небритый дядька в помятой мушкетерской шляпе и зеленом фраке, с сеткой пустых бутылок в руках, которую сразу же попытался поставить на голову Клобу, но промахнулся и водрузил на спинку сиденья.

С другой стороны к Клобу прижался двухметровый кузнечик, в черных очках и с японским зонтиком.

— Люди! — взвыл Клоб. — Погибаю! Спасите!

Но было поздно. Трамвай тронулся. В окне мелькнуло покосившееся здание театра отпора и берета, потом голубые башенки дворца звукосочетания, увенчанный треуголкой усатый солдат с вилами наперевес. Замелькали полосатые столбики. Трамвай мчался и мчался…

Клоб понял, что погиб окончательно, и закричал:

— Люди! Рятуйте! Матка боска! На помощь! Спасите ветерана двух картофелеуборочных кампаний!

Трамвай резко остановился. Все, кто стоял в проходе, в том числе и чудовищная старуха, рухнули друг на друга и покатились к передним дверям.

Клоб ощутил, что свободен, и резво сорвался с места. Выскочив на улицу он врезался в толпу, окружавшую водителя, который осматривал правую переднюю трамвайную ногу.

Вдоволь на нее наглядевшись, он закурил сигарету и пробормотал:

— Так я и знал. Опять заноза.

По толпе пробежал шепоток. А кто–то довольно громко и негодующе сказал: «Ну, это надолго».

Клоб плюнул и, прихрамывая, пошел домой. Свернув, для того чтобы сократить путь, в проходной двор, он чуть не налетел на какое–то громадное существо. В руке оно сжимало граненый стакан, наполненный на одну треть беловатой жидкостью.

— Лазают тут всякие, — проворчало существо. — Не дают людям проходить курс лечения. Ишь, шляпу напялил, шары твои бесстыжие.

Клоб трусливо прошмыгнул мимо и побежал, слыша за спиной какие–то малопонятные ругательства. Пробегая через арку, он задел ногой аккуратную горку стеклопосуды, и она отозвалась веселым звоном.

Выскочив на улицу и припустив со всех ног, он едва не затоптал процессию полосатых, покрытых длинным мехом гусениц, во главе которой шел чрезвычайно важный дятел. Поневоле сбавив ход, Клоб стал оглядываться, выискивая знакомые ориентиры.

Так, все верно. Вот шарманщик с побитой шарманкой. Несомненно хорошо знакомый. И шарманка у него та же, как и жалостная песня: «Жили–были три бандита».

Потом книжный киоск, все полки которого заставлены «Справочником по ремонту швейных машин». В киоске сидела толстая неопрятная продавщица, отгородившись от всего окружающего «Современным бушменским детективом».

Потом — спортзал, на одной из колонн которого белел листок с объявлением: «Открыт набор девушек в секцию борьбы за жизнь, по системе «Принимаю окружающий мир таким как есть, не забывая, что он такой до тех пор, пока является таковым в моем сознании, значительно расширенном именно такими методами, которые приводят к таким же результатам».

Тут Клоб нырнул во второй проходной двор, промчался сквозь него, ворвался в арку и, благополучно ее миновав, очутился на следующей улице, где, наконец, и увидел свой дом.

Осторожно проскользнув в темноту подъезда, Клоб стал крадучись пробираться по лестнице, нащупывая в кармане ключ…

Да так и замер.

Площадкой выше разговаривали двое.

И тут же Клоб почувствовал, что какая–то опасность прячется в темноте подъезда. И может быть, не сама опасность, а так, некий намек на нее.

Хулиганы?

Тут Клоб себя пожалел. Хотя и понимал, что жалеть, в общем–то, нечего. Кто он? Маленький человечек, ничем не отличимый от тех сотен муравьев, исчезающих каждый день, не оставив после себя даже воспоминаний, а лишь ощущение, что здесь, на этом месте, что–то было. Вроде бы живое. Но вот оно исчезло и невозможно вспомнить — что.

Правда, сам он отличался от других умением делать слова.

И некоторое время, стоя на пыльной лестнице, он цеплялся за эту мысль, хорошо понимая, что без нее не было бы даже надежды.

А наверху говорили и говорили, надежде стало скучно, и она ушла. Клоб же понял, что искусство делать слова не такое уж большое достоинство.

Осознав все это и почувствовав, что стал пустым и безвольным, он двинулся наверх, мечтая, чтобы все побыстрее кончилось. Но тут появилась злость и напомнила, что в кармане у него что–то лежит.

Точно, там была металлическая расческа с длинной, тонкой и острой ручкой. Он сжал ее и пошел дальше, но тут же задел носком ботинка пустую бутылку, и та, со звонким шорохом прокатившись по бетонной ступеньке, упала вниз и разбилась.

Клоб замер и прислушался.

Хулиганы разговаривали.

— А что это? — спросил сиплый, прокуренный голос.

— А так… Вот тут нажмешь, он и сработает. Как надо сделает. А? Как надо… И план у нас сразу даже выше, чем думали, чем объявляли, на что можно было надеяться. Словил? А? — радовался кто–то тонким голосом.

— «А–а», — передразнил прокуренный. — Тебе бы «а–а», а объект не появляется. Вот скотина. И чего это он? Ведь всегда же приходил вовремя. А сейчас, когда вдруг понадобился — нет его. Ведь время выходит. Где же он, идиот?.. Ну ничего. Даже если он кое–что заподозрил, мы его достанем.

Теперь Клоб поднимался почти не таясь, думая о том, что предстоит… Обычное дело. Рулетка. Пан или пропал? Они тебя или ты их?

Мешало только чувство сожаления. Вот ведь, была же самая обыкновенная жизнь… Может, неяркая и событий было маловато, но зато не надо особенно думать: все известно заранее. А теперь же он падал в неизвестность стремительно и неудержимо.

Ступеньки кончились. Он повернулся и увидел площадку. Здесь имелось окно, в которое проникал скудный свет, и это давало возможность разглядеть серьезного мужчину с огромной мясорубкой в руках. А из–за спины выглядывал кто–то, почти совершенно скрытый в полутьме. Виднелись только меховая шапочка, круглые любопытные глаза и остренький носик.

— Ну, иди сюда, — сказал мужчина и взял мясорубку поухватистей. Тот, кто прятался за его спиной, сдавленно захихикал.

Во рту у Клоба пересохло, он шагнул вперед.

Этажом выше открылась дверь. На лестницу хлынул свет. Нетрезвые голоса затянули:

И тут она ему сказала:

— Ко мне, сердечный, не ходи!

Сквозь это пение прорывался чей–то бас: «А мы по–простому. Раз вы для нас ничего делать не хотите, то и мы совершенно ничего…»

Человек с мясорубкой заметался, пытаясь запихнуть ее в клеенчатый футляр. Женщина, теперь ее хорошо было видно, вдруг подпрыгнула, мгновенно уменьшилась и исчезла в кармане его плаща.

А на лестнице уже топталось множество ног. Штиблеты и импортные кроссовки, белые лодочки и чулки–сапоги на платформе надвигались на владельца мясорубки.

Тот перепугался еще больше и, судорожно замотав свое снаряжение в футляр, сиганул по лестнице вниз. Клоб еле успел посторониться.

А потом ему в лицо шибануло портвейном, «Шанелью», сивухой, тройным одеколоном, шашлыками «по–карски», ливерной колбасой и ананасами.

Все эти запахи, к своему удивлению, Клоб уловил и разложил по полочкам. Но зато те, что прошли мимо него, слились в какую–то пеструю, кричащую, лопочущую, визжащую массу, которую невозможно было расчленить на составляющие части. Она пронеслась, отшвырнув его к самой стене, и ринулась вниз.

Клоб успел заметить только ночной горшок на тоненьких ножках, из горловины которого торчал стебелек ромашки. Горшок перепрыгивал через две ступеньки, прилагая бешеные усилия для того, чтобы успеть за своим хозяином.

Некоторое время топот удалялся, потом хлопнула дверь подъезда и наступила тишина.

И только тогда, прижимаясь лопатками к надежной и холодной стене, Клоб почувствовал, что рубашка у него на спине мокрая. Он расслабился, сунул расческу в карман и на ватных ногах поднялся к своей квартире…

Закрыв дверь и привалившись к стене, Клоб стал вслушиваться. А не скрывается ли и в квартире что–нибудь опасное?

Но нет, все вроде в порядке.

Повесив пальто в шкаф и мягко ступая по облезлому ковру, он прошел к зеркалу. Терпеливо подождав, пока отражение закончит чистить ногти и обратит на него внимание, махнул рукой.

Отражение вздохнуло и, сокрушенно покачав головой, передвинулось ближе. Встав как положено, оно еще раз вздохнуло и стало принимать облик Клоба. Секунд через десять контуры отражения определились, и оно даже попыталось копировать движения Клоба, правда, довольно вяло.

Если верить отражению, он выглядел еще неплохо и даже мог кое–кому понравиться. Особенно эти пышные, моржовые усы! Ах, бедные дамы, эти усы вас погубят! Ах, ах… Ну ладно, хватит.

Он прошел на кухню и сделал несколько бутербродов. Потом кинул домовому за батарею кусок сахара, а тот высунул голову и пожаловался на соседа, который «увел у него мировую подругу», причем лишь благодаря умению танцевать брейк.

Посочувствовав, Клоб посоветовал сейчас же приступить к освоению этого престижного танца и, вынув из холодильника бутылку молока, сел завтракать.

Дожевывая последний кусок, он немного погулял по потолку, размахивая руками для улучшения пищеварения, потом, опустившись в продавленное кресло, стал думать о том, какой сегодня был отвратительный день. Сначала старуха, потом хулиганы… И что это за жизнь такая пошла?

Он думал об этом и думал, а потом закрыл глаза и тотчас же увидел что–то похожее на… Нет, дождем это быть не могло. Разве может он литься такими удивительными струйками, которые переплетаются, схлестываются в узелки и поднимаются вверх?

А память уже подсказывала, что это не дождь, это все, что накопилось за недавнее время. Чувства, мысли, образы — они были здесь. Ужас и отчаяние, страх и надежда, злость и жалость к себе. Стоило только протянуть руку, ухватить эти нити и сплести их в единое целое.

Он торопился, он очень торопился. Пальцы не слушались, нити легко обрывались, но несмотря на это, через полчаса на столе лежало свежее, абсолютно готовое слово. Затвердевая, оно слегка подрагивало, рассыпая по сторонам веселые голубые искры.

Вот и все. Теперь осталось самое легкое — загадать желание. Он положил слово на ладонь и в очередной раз удивился тому, что выделывал его вес. Он постоянно менялся, и слово становилось то легким, как пушинка, то тяжелым, как пудовая гиря.

Он еще успел усмехнуться, подумать, что таких мастеров, как он, немного, и вдруг осознал, что слово удалось ему на славу и нужно загадать действительно большое и трудное желание. Что он и сделал.

А потом оставалось только ждать. Слово мало–помалу таяло и наконец исчезло совсем. Вот и все. Окружающий мир остался прежним, только противоположная стена, неожиданно стала сжиматься, словно гармошка. С кухни доносились равномерные шлепки, очевидно домовой разучивал брейк. И Клоб уже хотел пойти и шугануть его, когда прозвенел звонок…

Почтальон смущенно переминался с копыта на копыто и вырезанные на роговице магические слова «адидас» вспыхивали алмазной пылью.

— Мне? — спросил Клоб.

— Так, — почтальон порылся в объемистой сумке, задумчиво причесал поросший кучерявой шерстью лоб и, снова возобновил поиски, вынул небольшой пакет. — Это… Как победителю лотереи «Красивая жизнь», вручаю вам приз… так сказать, в торжественной обстановке… и…

Но тут из стен появились репортеры. Тесная лестница взорвалась салютом фотовспышек. Кто–то сунул Клобу под нос микрофон и спросил:

— Как вы считаете, где продают самые лучшие куриные ножки?

Наконец Клоб очнулся, сказал в микрофон: «Да пошли вы…» и резко захлопнул дверь. Прислушался. В коридоре обсуждали технические качества портативных таранов.

— Э нет, ребята, ничего у вас не выйдет, — ухмыльнулся Клоб. — Дверь у меня старинная, еще от дедушки досталась, а тому, в свою очередь… Говорят, она даже против татаро–монголов устояла…

Вот так все и случилось. И нужно–то было: счастливый момент да правильно загаданное желание. Хм, теперь он призер «Красивой жизни» и может перекроить судьбу, как только пожелает. А причиной всему — маленький предмет, который лежал в пакете. Он видел его уже как бы наяву, этот небольшой плоский медальончик на цепочке, на одной стороне которого надпись «Хлеба и зрелищ», а на другой — большая волосатая рука. Стоит только надеть эту штуку на шею, жизнь волшебным образом изменится, станет прекрасной и неповторимой.

Но не сейчас. Уже поздно, и все магазины закрыты.

Завтра с утра можно попробовать, главное — тары взять побольше. Сейчас же надо просто отдохнуть, потому что торопиться некуда, дело сделано.

Он прекрасно провел этот вечер, отдыхал, смотрел телевизор и рано лег спать. Да, обязательно надо выспаться, потому что завтра…

Уже выключив свет, он вспомнил, что медальон лежит на тумбочке возле кровати, взял его и сунул себе под подушку. На всякий случай.

Город стал совершенно другим, открывшись на неизвестном ранее уровне. Для этого Клобу пришлось измениться самому, словно гусенице, которая, проходя стадию куколки, неожиданно превращается в бабочку, чтобы открыть для себя лето, небо, цветы и возможность летать.

Пожалуй, ему следовало пожалеть неловкого, трусливого и посредственного Клоба, который умер. Но отнюдь. «Король умер, да здравствует, король!» Именно — здравствует… и развлекается.

Да, он развлекался, мимоходом всматриваясь в прохожих, определяя, у кого что за душой. Это было интересно, и он некоторое время классифицировал проходивших мимо людей, легко определяя, например, что вот этот гражданин — простой работяга, за душой копейки не имеет. А вот эта фифочка — дочка какого–то начальника. На такую мысль наводили добротные синие «замарашки», плотно облегавшие ее юный зад, развинченная походка и брезгливо оттопыренная верхняя губа. Ничего особенно в ней нет. Бездельничает, деньги на личные расходы клянчит у папаши, покуривает, давясь противным сигаретным дымом, в полной решимости быть как все. В общем — пустышка. Ну что еще сказать о ней? Глупа, плаксива, подвержена истерикам. Лет через пять выйдет за балбеса ее же пошиба. Разведется через полгода. А еще через несколько месяцев появится на свет божий жизнерадостный, здоровый малыш и, исходя криком, будет требовать пищевого рациона, добросовестно офуривая заграничные пеленки. А девица станет обыкновенной клушей на шее у папеньки… Да хватит о ней. Вот привязалась. Лучше о других.

Ну, эти молодые идиоты честно зарабатывают кусок хлеба, с которого те, кто половчее, украли все масло. Бог с ними. Дальше… Старушка «божий одуванчик», донельзя озабоченная тем, что ее правнучек последнее время зачастил на «дисковку» и совсем забросил книги. К черту бабулю, дальше.

О, вот это человек! Несмотря на заношенную «скаутку» и побитые «боинги». Это тебе не хухры–мухры! Это — человек! Делец экстра–класс. Наш!

А, заметил? Подмигнул. Даже рукой помахал! А как же? Все–таки свой теперь человек.

Так что же ты стоишь? Дурень, действовать надо, суетиться, хватать то, что в рот плывет. В умелый рот много чего заплывет, если постараться да думать головой — а не другим местом. Вон — очередь. Явно что–то дают…

Он рванулся вперед. Заученно (и откуда что взялось?), вроде не быстро, но и не медленно, легко раздвигая полусогнутой рукой чужие тела, просочился в голову очереди, затылком чувствуя, как люди с гневом смотрят ему вслед, но тут же понимают, что он из «тех», не то что они — черная кость. И успокаиваются, не рискуя связываться, так, для виду поворчав, да и то трусливо (а вдруг услышит?).

Легко проделывая все это, он бормотал про себя как клятву… А может, и действительно клятву? Потому что именно в этот момент он по–настоящему стал призером «красивой жизни». И, проталкиваясь в голову очереди, шептал, что теперь–то им покажет. Кому? Им всем, кто вокруг. Почему? Да потому, что живем лишь раз и пока еще есть время — надо жить так, чтобы взять все. А уж теперь–то он это сумеет, хватит опыта, ума и силы. А самое главное наглости, потому что у дельцов так: кто хам — тот и ам.

Клоб пробился к прилавку, рыженькая продавщица с размалеванным, как икона, лицом, с килограммовым золотым браслетом на левой руке и серебряной гирькой в правом ухе, подмигнула ему, махом заприметив и определив как своего.

И он по–хозяйски шагнул за прилавок и тоже подмигнул. А она, сказав что–то шаловливое, щелкнула его пальцами по носу. Он же попытался перехватить этот пальчик зубами, с шутливым «гр–р–р–р–м» и так далее, и тому подобное, пока все это БЫДЛО ожидало, когда они натешатся, и только угрюмо молчало. Но ведь известно, быдло на то быдло и есть, чтобы угрюмо молчать — и больше ничего. Правда, иногда находится какой–нибудь крикун, но одного можно и к ногтю. Когда остальные молчат — это запросто.

Ну ладно, некогда ему.

Клоб что–то сунул в карман продавщицы, вынул из воздуха сетку, которую она быстро и ловко нагрузила яркими, цветными коробочками, перевязанными золотистыми ленточками со множеством иностранных букв и иероглифов и, конечно же, (куда от них денешься?) изображениями красоток с пышными формами и минимумом одежды.

Все, дело сделано.

Он шагнул из–за прилавка и тотчас же насторожился. Что–то неладно. Точно! К очереди подходила бабка. А как известно, деловые люди боятся только бабок, потому что те никого не боятся и способны практически на все, от линча до полной конфискации дач и машин.

Вспоминал он это на бегу, потому что надо было уносить ноги. А тут, кстати, подвернулся проходной двор. Нырнув в него, Клоб остановился и, отдышавшись, выглянул на улицу. Все было спокойно. Он потопал дальше, гулко печатая в темноте уверенные шаги.

Слева возникла какая–то личность со стаканом в руке. Клоб ткнул ее легонько в живот двумя пальцами и вкрадчиво сказал:

— Утухни, чадо. Что, давно окурки в глазах не шипели?

Чадо стушевалось и исчезло в какой–то нише.

Миновав проходной двор и выходя на улицу, Клоб все еще усмехался. Его несло. А ведь когда–то этот тип был способен пугать его до смерти. Когда–то… Да он сам себя боится! Они все трусы, эти хулиганы. Эх–ма, ну и жизнь пошла.

Проходя мимо книжного киоска, Клоб подмигнул продавщице, и та тотчас же ему заулыбалась, кокетливо стреляя глазами. Пришлось свернуть к киоску.

Открыв дверь, Клоб прошествовал прямо к хозяйке и хлопнул ее ладонью по округлому боку, одновременно выговаривая: «У–тю–тю… пышечка… кошечка… лапочка…», обмирая от собственной наглости, даже чуть зажмурившись в ожидании пощечины. Но ничего особенного не случилось. Продавщица зарделась, забормотала:

— Ну вы скажете, хи–хи–хи… охальник, ой вы охальник.

— А как же, а как же, — осмелел Клоб, давая рукам полную волю. Но продавщица уже тянула у него узорную коробку из сетки.

— А что это у вас? А–а–а… «хлостики»! У–у–у–у… да еще и с перконовыми вставками! Сила! А слышали последнюю песенку у «клопиков»… ну эту… «вдрызг напившись, бодаю ворота…»? А та мымра из продмага опять к своему дураку вернулась. Нет, бывают же мужики! И даже не пикнул! Опять белье ей стирает. Дурачок! Эх, мне бы… Ну, да ладно… Все там будем… Ты «Три покойника в доме с пурпурными трубами» имеешь? Нет? Мен на мен. Я у тебя одну эту, а тебе «покойников». Заметано? Чего головой мотаешь? Ну, так уж и быть, добавлю эту… как ее… а! «Тайны сексулистской проблемы». Между прочим, заграничное издание, но на нашем языке. Все, железно, бери…

Она вытащила из–под прилавка две книжки. На обложке одной был нарисован сумрачный тип в низко надвинутой шляпе, с окровавленным кинжалом в руке. На другой — довольно миловидное женское лицо, но почему–то с открытым в крике ртом и вытаращенными глазами.

Пока продавщица прятала под прилавок одну из его коробок, Клоб ошалело рассматривал книжки. Потом захотел что–то сказать, уже и рот открыл, но испугался, что сморозит глупость, и по этой причине впал в некую задумчивость. К счастью, продавщица истолковала его состояние, как восхищение сделкой. Она мягко взяла Клоба за плечи, развернула и, сказав, что скоро придет ее любовник (а он такой дурашка, такой ревнивец — чуть что за перо хватается), деликатно, но довольно настойчиво вытолкала на улицу.

Некоторое время Клоб стоял возле киоска, нащупывая в кармане сигарету и остывая. Когда отступило, закурил, потихоньку соображая: пожалуй, влип.

Господи, да что это со мной деется? Кто я теперь, я — бывший простой человек? Ведь всю жизнь честно тянул лямку. И нет был бы чей–то сынок, а то ведь так, без роду без племени. И как теперь быть? И что делать, если даже продавщица книжного ларька принимает за своего?

Господи, но ведь призеров «красивой жизни» иногда даже сажают! Положим, не за то, что они понаделали, а так, за какую–нибудь мелочь. В основном попадают они в переплет, если дорогу кому–то перебегут. А я–то, я–то, я же на первых шагах срежусь и застучу кандалами то тракту.

Но время шло, сигарета уменьшилась, и Клоб постепенно успокоился. Выкинув окурок, махнул рукой:

— Эх, была не была, двум смертям не бывать, а одной не миновать!

Поудобнее ухватил сетку, двинулся дальше…

Возле дома толпился народ, лежали какие–то ящики. Клоб подошел поближе и тут его заметили, замахали руками. Кто–то закричал: «Граждане грузчики!.. Вот он!.. Родимый!.. Идет!.. Вот он!»

Наверное, сработали какие–то предохранительные клапаны, которые природа предусмотрела в человеке для подобных случаев. К ящикам он прошел, не дрогнув, и, выслушав рапорт двух небритых мужиков в ватных телогрейках, милостиво махнул рукой. Небрежно вынув из кармана каким–то чудом попавшие туда полсотни сорингов, сунул их одному из грузчиков и скомандовал: «Двинули!»

Мужики подхватили первый ящик и вломились с ним в парадное. Клоб умудрился проскользнуть в дверь первым и заспешил по ступенькам, подкидывая в руке ключ и прислушиваясь, как за спиной пыхтят грузчики.

Подниматься было легко. Ступеньки приятно пружинили, подталкивая, вверх. Перила услужливо извивались под рукой, видимо, испугавшись, что их помощью побрезгуют.

Дверь распахнулась перед ним сама. Клоб снял ботинки в передней и, пройдя к зеркалу, некоторое время рассматривал спину отражения, которое гляделось в другое зеркало и расчесывало волосы. В этом зеркале можно было разглядеть еще одно отражение и тоже с зеркалом, а за ним еще и еще… Получался бесконечный зеркальный коридор и нескончаемый ряд отражений…

— Пренебрегаешь, да! — оскорбился Клоб и прошел на кухню, чтобы поставить чайник на газ.

Домовой сидел на батарее и горестно разглядывал большие портновские ножницы.

— Что невесел? — спросил Клоб, гася спичку.

— А–а–а, — махнул лапкой домовой. — Научился я брейку… А толку?

— М–мм?

— Она сказала, что все это чепуха. Причина в другом.

— А?

— Уши у меня холодные, говорит.

— Это точно, — сам поражаясь своему злорадству, согласился Клоб. Уши у тебя — холоднее некуда. Я бы с такими ушами холодильником работал. А еще у тебя холодный нос. Это точно.

Поправляя крышку чайника, он услышал, как в коридоре загрохотало, застонало и заскрипело… Клоб вышел в гостиную и увидел, что грузчики уже втащили ящики в комнату. Четко, со знанием дела, они приступили к распаковке, слаженно орудуя ломами и монтировками. Из одного ящика извлекли портативный стереовизор.

Клоб нажал кнопку. Стереовизор чмокнул и спроецировал «последние сплетни». Моложавый диктор, благоухая дорогим одеколоном, проникновенно убеждал, что надо задать урожай в сырок и прибрать все, что осело на полях шляп. В общем, обычная бодяга, давно набившая оскомину.

Клоб выключил стереовизор и, повернувшись, сунул одному из грузчиков еще сто сорингов. Потом величественно махнул рукой и, когда они удалились, блаженно рухнул в кресло.

Все, хватит с него происшествий. Сегодня он будет отдыхать. Будет лежать на диване весь оставшийся день, обязательно поймает по стереовизору что–нибудь интересное и со стрельбой. И чтобы усталый герой с умными глазами одного за другим раскалывал и отправлял на тот свет вражеских агентов, а после, задумчиво чистя верный «стармер», тоскливо глядел на проплывавшие по небу косяки галочек, очевидно, сбежавших из какой–то ведомости. Здорово!

Он вернулся на кухню и снял с плиты закипевший чайник. Наливая чай, покосился на задумчивого безухого домового, который сидел по–прежнему на батарее, сокрушенно ощупывая нос.

— Придурок, — сказал ему Клоб, уходя в соседнюю комнату. Поставив на стол чашку с чаем, он придвинулся к стереовизору и замер.

В его любимом кресле сидела незнакомая женщина.

— Ку–ку, — сказала она и тотчас же засмеялась.

От этого Клобу стало легче. Он осмелел и елейным голоском, подойдя поближе, сказал:

— Кхе–кхе. Вы… если того… случайно сюда попали, то вы не волнуйтесь, прямо скажите, и я вас выпущу, бог с вами. А если насчет того, чтобы что–то своровать, то не бойтесь, я тут же вызову… и они вас перевоспитают. Вы вдумайтесь, ведь красть грешно. А они всех перевоспитывают, и будете вы полноценным членом общества. Как все. Подумайте… я дело говорю.

Женщина удивленно посмотрела на него.

— Ты что, того? — спросила она.

— Нет, — сказал Клоб и присел на подлокотник кресла, в котором она сидела. — Ты откуда? И как сюда попала? Отвечай быстро. Имей в виду, через минуту вызываю специальные органы.

— Да ты что? Я из ящика.

— А как в него попала?

— Вот чурка. Да в комплекте я. Ты что, не знаешь, что приобрел?

— Нет, понятия не имею.

— Это «ветеринар». Вечный темпоральный редубликатор начального разряда.

— А проще?

— Неужели непонятно? Сейчас ты достиг определенного уровня. Тебе положена надлежащая обстановка. Как только сумеешь свой уровень повысить обстановка сменится автоматически. А я к ней приложена. Я — типовая подруга. Поэтому, просьба — соблюдай правила эксплуатации. Идет?

— Так ты робот?

— Фи, ни в коем случае. Я — подруга, и этим все сказано. И больше не задавай глупых вопросов.

Клоб ничего не сказал, а как бы случайно положил ей руку на плечо. В висках у него зашумело, разгоряченная ладонь скользнула к вырезу платья.

— Руки! — женщина больно стукнула Клоба по пальцам. — Вот когда сговоримся, тогда и руки… А пока — нет. Как, подхожу я тебе?

— Подходишь, подходишь, — с некоторой долей сомнения пробурчал Клоб, разминая кисть.

И тогда женщина устроилась рядом с ним, нежно обхватив руками, заглянула в глаза и смешно вытягивая губы, сказала:

— Глупыш. Вот и договорились. Только не надо дергаться, терзаться и делать глупости. Думаешь, случайно ты получил приз «красивой жизни»? Темнота! Об этом постарались определенные люди. И они на тебя рассчитывают, сам понимаешь… Пока ты нам нравишься, но не дай бог мы в тебе разочаруемся. А если ты думаешь, что причиной приза было слово, то зря (видишь, как хорошо мы тебя знаем?). Да, пожалуй, оно нас немного подтолкнуло. Разве плохо иметь среди своих человека, который умеет делать слова? А? Вот так вот, это все и намотай на ус. А что касается меня, то я являюсь твоей собственностью, и у меня есть правила эксплуатации.

Во–первых: достаточно денег на расходы, во–вторых: не перегружать домашней работой, в–третьих изменять будешь не чаще, чем раз в неделю. И чтобы все было шито–крыто. Идет?

— Идет, — ошалело сказал Клоб.

— Ну, вот и ладушки, — обрадовалась она. — Кстати, учти, чем выше поднимешься — тем лучше я буду выглядеть. Получается — я тебя стимулировать буду на продвижение вверх. Ладно, ладно… убери руки, что за пошлые манеры! В общем, так, распаковываться больше не будем, сделаем это завтра. А сейчас будем укладываться спать. Видишь за окном темнеет. Все, я пошла, а ты приходи минут через пятнадцать.

Она встала. Потянулась, наверняка не без тайного умысла демонстрируя свои прелести.

Клоб заметил, что где–то возле шеи у нее вдруг обозначилась странная морщинка. Но сейчас это не имело значения. Сказки Шехерезады, Портной в одну ночь стал принцем!

Так легко было поверить в чудо и забыть, что бесплатных чудес не бывает.

— Эх, как мы с тобой заживем, — она остановилась на полдороге в спальню. — Что за вещи мы будем носить! Куда только ни поедем! Чего только ни увидим! Эх, пошла жизнь, пошла! А где остановится — никто не знает.

И — в спальню. Там что–то зашелестело и защелкало, расстегивались пуговицы. Потом послышались шаги и легкое музыкальное посвистывание.

А Клоб сидел на диване и напряженно думал.

Неправда, не такой уж он и слабый. Просто жил как хотел, не высовываясь, тщательно избегая неприятностей. Впрочем, кто их в наше время желает? Это раньше считали, что неприятности — ничего, главное — принципы. Сейчас нет, принципы и все прочее — чепуха. Лишь бы чего не вышло.

Так что остается только ждать, наплевав на совесть и людское мнение, потому что их не существует. Именно так. Того, во что мы не верим, на самом деле — нет. Все эти моральные проблемы решаются просто: веришь — не веришь. И если сумеешь принять решение — их нет и не будет.

Сидя на диване, он уговаривал себя, убеждая в том, что так и надо, так и должно быть. А сам прислушивался. Но в спальне было тихо. Наверное, пора идти. Однако он медлил, чего–то ожидая, и старался думать о том, как хорошо было раньше. Ведь действительно хорошо! Ни забот, ни хлопот, живи в свое удовольствие.

Ему вдруг стало ясно, что ничего не нужно. Ни дорогой обстановки, ни этой нахальной бабы, похожей на биоробота, ничего. Лишь бы его оставили в покое, чтобы можно было сидеть на кухне, попивать кофе и не думать ни о чем подобном. Но слишком поздно. За что? Ведь всего лишь загадал желание! А теперь всю жизнь должен будет куда–то бежать, кого–то охмурять, чего–то доставать и отдавать еще за что–то. И так по кругу, безостановочно: отдал, достал и, частично поглотив, отдал снова. Все быстрее и быстрее, пока есть силы, с трепетом ожидая очередной смены моды. А мода меняется мгновенно, она такая, мода. И ничего тут не поделаешь. Надо идти с ней в ногу, растрачивая последние силы, которые — увы, не бесконечны. Рано или поздно они иссякнут. Тогда он попросту сдохнет, надорвавшись. Вещи и девица перекочуют к кому–то другому, который будет их менять, собирать и снова менять в погоне за удовольствиями и уважением других, чтящих только людей, способных идти в ногу со временем. И так до конца, до самого конца.

И вот тут–то ему действительно стало страшно, до холодного пота и мурашек по коже. За что? За какие грехи он попал в эту бесконечную гонку?

К черту! Надо избавиться от злополучного выигрыша. Он попытался нащупать медальон, который еще утром надел на шею, но вдруг почувствовал, что медальон врос в мясо, ушел под кожу. Да что же это такое?

Клоб рванул медальон и вскрикнул от сильной боли.

Да, теперь, пожалуй, от него можно избавиться только с помощью хирургической операции. Вот так ловушка! Но что же делать?

И тогда, словно ребенок, который в темноте прячет голову под подушку, он зажмурил глаза и попытался спастись последним оставшимся у него способом.

Слово! Именно оно!

Из спальни его позвали нежно и многообещающе, но Клоб не услышал. Вцепившись побелевшими пальцами в колени, он пытался собрать воедино весь страх новой жизни и жажду модных тряпок, жизненные несуразицы и бесстыжую девицу, в общем — все.

И что–то получалось, он это чувствовал, и, умирая от любопытства, пытался предугадать, какое оно получилось, это слово. И не мог.

Так длилось минут пять, пока он не понял, что все. Конец! Баста! Работа закончена!

С полминуты он отдыхал, откинув голову на спинку кресла. А потом открыл глаза и увидел.

Вместо слова на столе лежал маленький белый крокодил.

И пока окаменевший Клоб его разглядывал, крокодильчик плюхнулся на пол, подбежал, смешно шлепая короткими лапками и молниеносно вцепился острыми зубками ему в ногу…

Защитный механизм

Зов пришел слишком рано. Некоторое время он сидел на камне у входа в пещеру Друхха, терпеливо ожидая, когда тот проснется. Вообще–то, Друхх всегда вставал с восходом; но сегодня восход встал раньше и радовался этому целых пять минут.

Проснувшись и услышав, что пришел зов, Друхх некоторое время боролся с сомнениями. Одно он победил хитрой подножкой, другое ударом в солнечное сплетение, третье хуком в челюсть, в лучших традициях портовых драк. И тогда зов, облегченно вздохнув, ворвался в пещеру, наполнив ее по самый потолок гулкими барабанными ударами, вареными камнеедами, старыми байками, каллиграфически выписанными словами «Свобода», пиликаньем цыганской скрипки и страхами пятилетних мальчиков.

Друхх вдохнул побольше воздуха и, в последний раз кинув взгляд на зеленую долину, где находилась его пещера, на восход с высунутым в его сторону языком, стал медленно исчезать, успев на прощанье пожелать, чтобы пещера находилась одиноким путникам не реже двух раз в год, зеленая долина не смела играть в карты на протекавшую через нее речку, а восход осуществил свою заветную мечту и стал восвыходом.

Заинтересованно поглядывая и строя глазки, прошло время. А Друхх все проваливался и проваливался в другое измерение, чувствуя себя тысячеротым, тысячеглазым и тысяченосым монстром, который умудряется проделывать одновременно тысячи дел: дышать, есть, спать, умирать и возрождаться. И все это с одной лишь мыслью о том, какую прекрасную шутку разыгрывает с людьми смерть, подсовывая им, в надежде, что кто–то умрет не до конца, длинный туннель, ослепительный свет и прочие дешевые штуки.

Бункер был большой и старый. Харлам лежал на деревянных нарах, рассеянно разглядывая неровные стены, на одной из которых была прилеплена картинка с пышной блондинкой, занимавшейся какими–то сомнительными делишками. Снаружи грохотал гром.

«Интересно, что будет на этот раз? — подумал Харлам. — Хорошо бы, как вчера — ванильные пирожные, а то ведь опять посыплется всякая дрянь: старые, вышедшие из употребления учебники географии, картофельная шелуха, ржавые костыли…»

Он потушил окурок и закрыл глаза.

Самым лучшим дождем был дождь, шедший на прошлой неделе. Тогда с неба падали бутылки пльзенского пива. Вот это дождь! По всему городу шел звон, осколки бутылок впивались в стены, а по тротуарам текли настоящие пивные реки. Потом, когда дождь кончился, все высыпали на улицы и стали черпать из этих рек и ручьев чем попало: ведрами, чашами, макитрами, пустыми цветочными горшками и пили, пили, пили… И ничего страшного не случилось. Все остались очень довольны. Только сотни две татаро–монголов спьяну стали штурмовать Пентагон, но там ребята сидели не промах и так им дали прикурить, что из степняков махом вылетел весь хмель и они, отказавшись от своей затеи, ускакали.

Харлам встал, пошуровав в печке, подбросил несколько обломков тяжелого викторианского кресла, да так и остался сидеть. Ему было приятно чувствовать исходящее от печки тепло и неторопливо думать о том, что он здесь уже две недели и за это время хроноклазм раздвинулся километров на сто, а завтра снова отправляться в путь, до цели осталось совсем немного, дня два–три, не больше.

Дождь за окном набирал силу. Слышно было, как он колотит по стенам бункера. Кстати, слишком уж сильно. Нет, ванильными пирожными здесь и не пахло. На бутылки с пивом или кока–колой тоже совсем не похоже. Скорее всего, падало что–то железное.

Заинтересовавшись, Харлам подошел к стене и, открыв амбразуру, посмотрел наружу.

Вот это да!

С неба падали ножи. Кривые и прямые, засапожные, сделанные из старых напильников хулиганские финки, трехгранные, богато украшенные золотом и бриллиантами дамасские кинжалы, морские кортики с клеймом волка, широкие грузинские кинжалы в украшенных серебром ножнах и еще, и еще… А потом дождь стал гуще и с неба посыпались короткие римские мечи, скифские акинаки, мексиканские мачете и малайские крисы, казачьи шашки и турецкие сабли, гибкие ятаганы и самурайские мечи, большие двуручные, с прямыми гардами и с гардами в виде чашечки с пропилом, чтобы захватывать и ломать мечи противников.

Харлам вздохнул и, плотно закрыв амбразуру, ушел на нары. Он закурил очередную сигарету и, разглядывая фотографию с проказницей блондинкой, стал вспоминать Крез, которая, очевидно, сейчас и думать о нем забыла, а нежится себе на каком–нибудь уютном пляже, подставляя солнцу шоколадное, до безумия красивое тело.

Глаза ее мечтательно закрыты, а губы слегка улыбаются, хотя, если приглядеться, видно, что это не полуулыбка Джоконды, а просто такой рисунок губ. И вокруг Крез уже отираются несколько атлетически сложенных самцов, каждый из которых мечтает хотя бы о взгляде или жесте, не говоря уже о большем. Ах, вот если бы она разрешила кому–нибудь понести за ней туфельку! Пусть на четвереньках, пусть в зубах, но чтобы — улыбнулась! Любой из этих идиотов с радостью согласится. А остальные будут завидовать страшной завистью и от ревности рвать на себе волосы, катаясь по песку.

Харлам вздохнул и вспомнил двух молодчиков, которым переломал ребра перед отправлением сюда. Вот дураки! Неужели они ничего не понимают? Может, он вообще зря их так? Ну уж нет, определенные границы переходить непозволительно никому. Так им и надо. Впрочем, чего это он?

Харлам поплотнее запахнулся в старое дырявое одеяло, найденное здесь же, положил автомат поудобнее под руку и еще раз посмотрел в сторону двери, заваленной ящиками, и, прикинув, насколько надежна баррикада, выбросил окурок в сторону печки.

Вот и все, можно уснуть. А завтра… Ему опять вспомнилась Крез, и он даже успел подумать о том, что, вернувшись, разведется с ней обязательно.

Образцовый оборотень не должен быть любопытен. Вся его жизнь состоит из нескольких несложных действий: унюхал, погнал, разорвал, сожрал и снова в спячку. А все, что сверх — плохо кончится.

Катрин это знала хорошо, но все же, черт возьми, так иногда хочется, особенно после дождя, когда по улицам еще бегут ручьи, а воздух чист и свеж, красться по улицам, заглядывая в каждую щель, внюхиваясь в каждый запах в надежде найти что–то совсем невиданное и непонятное.

Вот и сейчас она неторопливо бежала по пустым улицам, поглядывая на неправдоподобно огромный глаз луны и внюхиваясь в пропитанный грустью уходящего лета воздух. Ей казалось, что, если посильнее оттолкнуться, то можно взлететь мимо окон с выбитыми и целыми тускло поблескивающими в лунном свете стеклами, подняться в черноту неба, подчиняясь притяжению этого голубого, изрезанного шрамами диска, вверх… к нему…

Она остановилась возле синей вывески, на которой красными буквами было написано «Общепит», послушала, как из–за окованной железом двери доносится радостный хохот, бренчанье разбитого пианино и пьяные голоса, горланившие старинную песню:

Последний лист дрожит на клене,

Слеза разлуки, ах, горька.

Звезда горит на небосклоне

Звезда прощанья на века.

Не унесут нас больше кони

В плен лунных плесов ивняка.

Звезда горит на небосклоне

Звезда прощанья на века.

Она царапнула дверь. Да, куда уж там, только когти зря поломаешь. И где они такую прочную дверь взяли? Вот ведь незадача. А то, что отсюда никто до рассвета ни под каким видом не выйдет, это уж точно. Немного повыв от разочарования на луну, она еще раз понюхала воздух и неслышной серой тенью скользнула дальше.

Промелькнул искореженный, напоминающий изготовившуюся к прыжку кобру, фонарный столб. На его металлическом теле оседала ночная роса. Вокруг разбитого плафона, едва не задевая его крыльями, кружились молоденькие археоптериксы. Впереди был туман. Он уже затянул половину улицы плотной белесой пеленой, медленно поглощая дом за домом, квартал за кварталом.

Волчица нырнула в него, на некоторое время оказавшись в мире размытых очертаний, холодного мокрого воздуха и загадочных, искаженных звуков. Бесшумно летела она по мостовой, минуя дом за домом, а когда выскочила в ясную и спокойную ночь, облегченно вздохнула. Справа виднелось здание, на стене которого была нарисована вывеска издательства «Пролетай».

Она понюхала воздух, ощутив сразу тысячи запахов, каждый из которых что–то означал, был понятен и знаком, добавлял штрих к этому странному, казалось, заснувшему миру, тем не менее, наполненному жизнью до предела. Надо только уметь ее учуять. Она чувствовала, как сквозь запах страха и безразличия, а также едва уловимый запах спокойного сна просочился немногим более явственный запах спрятавшейся добычи.

Она снова судорожно принюхалась.

Нет, эта добыча была слишком далеко, за пределами ее владений, когда–то давно и честно завоеванных в поединке.

Она свернула за угол, подумав, что вот тут ее владения кончаются и она только постоит на самом краю, а потом побежит назад, к другому краю, отсюда километрах в двух.

И тут ей в ноздри ударил настолько сильный запах добычи, что она остановилась, словно налетев на невидимую стену.

Самая лучшая — после человека — добыча: олень–великан!

Он стоял за киоском «Союзпечати», настороженно оглядываясь по сторонам и тревожно ловя ночной воздух, надеясь учуять опасность прежде, чем она учует его. Как бы не так.

Волчица скользнула в тень забора, перемахнула через брошенный и насквозь проржавевший велосипед, подкралась еще ближе, готовясь для единственного, неотвратимого, как нож гильотины, прыжка. И вновь остановилась, только сейчас сообразив, что олень — на чужой территории.

Вон он — рукой подать, а взять нельзя. Чужой. И остается только молиться, чтобы его что–нибудь спугнуло, и он рванул в нужную сторону, пересек условную, но точную границу. Ну же… Ну… чего ты медлишь? Того и гляди появится Рваное Ухо, хозяин соседской территории — тогда все, пиши пропало. А может, он уже сейчас подкрадывается к добыче и той осталось жить считанные секунды? Она снова понюхала воздух. Нет, Рваным Ухом пока не пахло.

Собственно, то, что олень убит на чужой территории, надо еще доказать.

А если попадешься? Нет, нельзя, слишком велик риск. Если попадешься… Оборотень ты или нет? В конце концов, должно тебе повезти? Эй, ты же всегда была правильным оборотнем и уважала закон. Сейчас ты повернешься и уйдешь, тихо–мирно уйдешь. Эта добыча не для тебя. Ну, давай же. Повернулась, пошла, пошла прочь отсюда. Эта добыча не твоя. Давай, уходи…

И все же она прыгнула. Она, наверное, не смогла бы объяснить, почему. Уже повернулась уходить, и в этот момент ее тело сжалось, как пружина, развернулось и прыгнуло. Волчица пожалела об этом еще в прыжке и даже попыталась извернуться в воздухе, но было поздно. Она упала на спину оленя, и на полминуты все ее внимание сконцентрировалось на его горле, которое надо было разорвать, но только после того, как смертельно испуганный зверь окажется на ее территории.

Все, пора. Волчица вонзила клыки, и ее пасть наполнилась горячей, с солоноватым вкусом и сладким запахом, кровью. Олень начал падать, она едва успела спрыгнуть и, прокатившись по мостовой, услышала его предсмертный кашель. Вскочив, Катрин рванулась к оленю, чтобы напиться свежей крови, и тут из ближайшего подъезда выбрался Рваное Ухо и не спеша направился к ней.

Так, приехали.

Некоторое время они стояли друг против друга, ощетинившись и скаля клыки. Пять, десять минут. А потом Рваное Ухо повернулся, медленно–медленно потрусил вдоль по улице и, пока он не свернул за ближайший угол, вокруг была мертвая тишина, взорвавшаяся сразу, словно стремясь наверстать упущенное, воем ветра, далеким протяжным уханьем и разухабистой песней из «Общепита»:

Эх, да собирались бегемоты на войну,

На старинную клоповью сторону.

Подняли по всей округе ералаш,

Надевали дружно на нос патронташ.

Времени у нее оставалось никак не больше часа. Да и то, если повезет. Рваное Ухо вместе с двумя друзьями, которых он призовет по закону, мог быть и минут через пятнадцать.

Волчица оглянулась. Вон тот тупичок подойдет. Здесь им придется нападать по одному. Хотя, конечно, это не поможет.

Нет, если уж начала нарушать законы, надо делать это последовательно. Нельзя было упускать Рваное Ухо. Задала бы ему трепку прямо здесь. По крайней мере, были бы какие–то шансы его прикончить и тем самым закрыть дело. А теперь…

Волчица в который раз понюхала воздух. Нет, ничего опасного пока не появилось.

Она положила голову на лапы и задумалась.

Хорошо, я нарушила закон и жду неотвратимого наказания. А почему? Почему нельзя попробовать спастись? Но как? На земле ее обязательно выследят и убьют. Значит, нужно найти другой путь. Какой?

Она встала и, вернувшись в облик человека, бросилась к соседнему дому, на стене которого виднелась пожарная лестница…

Перепрыгнув на пятую крышу, Катрин злорадно подумала о том, какая морда будет у Рваного Уха, когда он не обнаружит ее там, где она должна быть.

Под ногами гремела кровельная жесть, сыпалась черепица, трещал шифер, а она бежала все дальше и дальше. Возле лозунга «Во главе с Верховным Предводителем, великим борцом за мир, вперед, к победе», она остановилась и, оторвав от него кусок материи, на котором случайно оказались буквы «ПО», намотала на тело. А потом нашла удобное место, легла на очередной крыше, спрятавшись за ее толстым парапетом и, благо ночь была теплая, мгновенно уснула.

Катрин проснулась в полдень. Внимательно огляделась по сторонам и убедилась, что опасности нет.

Она спустилась по водосточной трубе и, очутившись на небольшой кривоватой улице, прошла ее до конца. В конце улочки был скверик, в центре которого стояла скульптура «Девушка с ослом», своим растрескавшимся телом и отколотым носом олицетворяя всеобщее счастливое детство.

И тут навстречу ей с одной из скамеек встал Рваное Ухо. Он шел, неторопливо передвигая обтянутые джинсами «Бэби леви» ноги, потом сунул правую руку в карман, где у него был пружинный нож. И те двое, что шли за ним, сделали то же самое. Хорошо понимая, что теперь–то ей не уйти, волчица пожалела, что вчера не рискнула забежать в свое жилище и взять оружие. А еще она подумала, что от судьбы не уйдешь.

Захлопнув дверь бункера, Харлам подтянул пояс и забросил за спину рюкзак. Оглянувшись, он пошел вдоль по улице, жмурясь от утреннего солнца. А вокруг был город, словно появившийся из кошмара. Слепящие блики прыгали по позолоте православных церквей, по хрому и никелю супернебоскребов, отражались в броневых стеклах магазинов и начищенных до блеска медных фигурках в лавках старьевщиков.

Поглядев вверх, Харлам увидел парящего над городом дракона и усмехнулся.

Какой только нечисти, оказывается, не существовало в минувших веках: драконы, кентавры, русалки, оборотни, не говоря уже о домовых и прочих. И вся эта живность, проскользнув из прошлого, устроилась и расплодилась здесь. Нечисть! Он вспомнил русалку, которую видел третьего дня. Познакомиться бы с этой нечистью поближе, где–нибудь в интимной обстановке.

Он двигался вперед, все время приглядываясь и прислушиваясь к окружающему миру, стараясь предугадать момент, когда из–за поворота на него кинется саблезубый тигр или же сверху спикирует птеродактиль, раскрыв узкую, усаженную острыми зубами пасть и яростно сверкая маленькими красными глазками.

Но все было спокойно в этом утреннем, еще полусонном мире, где каждый громкий звук казался кощунством, где ночная роса еще блестела на траве скверов и на стволе «тигра», стоявшего прямо посередине улицы. Люк танка был открыт, и из него, как скворец из гнезда, вдруг высунулся индеец, потрясая томагавком. Закричал:

— Бледнолицый! Мой, Белый Бизон, сейчас будет твоя, поганый пес, немного скальп снимать, если ты не одаришь меня виски, порохом и добротными одеялами, без которых мой, Белый Бизон, неудобно спать в этой железной пещера.

Он величественно повел рукой и стал извлекать из люка палицу, лук, стрелы с костяными и каменными наконечниками, а также короткое копье.

Тратить патроны Харламу не хотелось, и он выстрелил всего лишь один раз. Пуля звонко щелкнула о броню танка.

— Вот ведь, черт, — сказал индеец, усаживаясь на край танка и доставая из кармана пачку «Кэмел». — А я–то надеялся, что у тебя кончились патроны. Хуг, всю жизнь не везет.

Он сплюнул и стал, неторопливо покуривая, рассматривать Харлама и его снаряжение.

— Слушай, парень, похоже, ты из двадцатого века?

— Ага, — сказал Харлам. — Я вообще снаружи, а там сейчас 98 год.

— Да уж, — покрутил головой индеец. — А я, когда эта штука случилась, жил в 89–м и учился в Оксфорде. А теперь приходится вот чем заниматься. Лучше всего, конечно, маскарад действует на тех, кто жил в начале двадцатого века. Тогда как раз зачитывались всеми этими Куперами, Сальгари, Хаггартами.

— А может, тебе махнуть через границу — наружу! — предложил Харлам. За девять лет мир не изменился.

— А, только стал еще пакостнее, — махнул рукой индеец. — Что там хорошего? Инфляция, гангстеры, наркотики, смог. А здесь я сам себе хозяин! Тут неподалеку есть кусок прерии, на котором живут человек сорок чайенов и штук двести бизонов. Представляешь, настоящих бизонов! Нет, такое бросать нельзя.

Он стал собирать в кучу оружие и прятать его в башню.

— Понимаешь, я мог бы жить с ними, но они пока возражают. Все допытываются, какой мой тотем. А я откуда знаю? Эх!

Белый Бизон махнул рукой и, потушив сигарету, полез обратно в люк. Когда снаружи осталась только голова, он сказал:

— Пока! — и захлопнул тяжелую крышку.

— Ну и ну! — сказал сам себе Харлам. — Веселый мир. Воспитанник Оксфорда грабит на дороге честных людей под видом дикого индейца. Анекдот!

Он улыбнулся и пошел дальше.

Минут через пятнадцать ему встретились усатые мужики в поддевках, тащившие зацепившийся за карниз какого–то дома первый солнечный луч. Луч был толстый, золотистый, весь словно сплетенный из огненной шерсти, и мужики то и дело подплевывали на обожженные пальцы, но добычу не бросали, а с криком, матом и веселым кряхтеньем тащили свое сокровище все дальше и дальше. За ними ковылял вавилонский купец и, выдирая клочки из крашенной охрой ашурбанипалской бороды, кричал:

— Да покарает вас богиня Иштар! Сыны греха! Да забодает вас великий бык Мордух! Верните немедленно то, что вам не принадлежит!

Мужики не обращали на него внимания, только временами кто–нибудь из них советовал купцу сходить и нюхнуть сырых опят, на что представитель вавилонского купечества начинал орать, как резаный.

«А может быть, все эти русалки и прочие вовсе не из прошлого? подумал Харлам, провожая взглядом процессию. — Может, они побочный эффект хроноклазма? Впрочем, пусть в этом ученые разбираются. Наше дело добраться куда надо и сделать что приказано. Остальное — до лампочки».

Он сверился с компасом.

Пока он идет правильно.

А день уже начинался. Предприимчивые бабки торговали пирогами, пампушками, варениками, ватрушками, беляшами и еще черт знает чем.

Мимо ехал отряд крестоносцев, и его предводитель, за спиной у которого торчала рукоятка большого двуручного меча, остановив коня, предложил Харламу отправиться вместе с ними защищать гроб господень от проклятых кузнецынов. Отказываться было нельзя. В этом случае оскорбленный рыцарь приказал бы своим товарищам рубить отступника в капусту. Такой вариант Харламу совсем не улыбается, и он соврал крестоносцу, что дал обет посетить храм избавления святых дев, куда сейчас и направляется. Рыцарь согласился, что обет дело святое, и они расстались.

Минуты через две Харлам обернулся и увидел, что крестоносцы встретились с дружинниками князя Олега и сделали им все то же предложение. Дружинники предложение приняли, но попросили сначала помочь им отомстить неразумным хазарам. Разгорелся спор.

Харлам пожал плечами и подумал, что если бы в этой проклятой стране не было всеобщего языка, то крестоносцы не смогли бы приставать со своим предложением ко всем и каждому. Хотя, кто знает, может, тогда они просто бы рубили всех и каждого встречного в щепу? Для этого знания языка не нужно.

За спиной Харлама послышались гневные крики, а потом яростная ругань, свист мечей, ржанье коней.

— Ага, — сказал Рваное Ухо. — Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела.

Он шел к Катрин и чуть заметно улыбался. Двое других заходили справа и слева, отрезая малейшую возможность отступления.

Она посмотрела вправо, и заходивший оттуда парень оскалил в улыбке свои желтые клыки. Физиономия у него была паскудная — дальше некуда. Нож он держал в руке умело, тут ей было явно не прорваться. Она посмотрела налево. Там наступал тип огромного роста. На правом кулаке у него тускло поблескивал кастет с шипами.

Они медленно сходились, и центром их все сгущающегося круга была она, Катрин.

Что ж!

Она приготовилась. Выбраться живой не было никаких шансов, но все же стоило попробовать.

— Может, один на один? — предложила она Рваному Уху.

Тот облизал губы и чуть заметно покачал головой.

Так, остается попробовать прорваться слева.

Она почему–то была уверена, что бандит слева более неповоротлив, чем остальные.

Ну, еще шаг и можно начинать.

Катрин чуть отставила левую ногу, приготовившись прыгнуть в сторону детины с кастетом, но тут возле ее уха свистнула стрела и срезала полоску кожи с плеча Рваного Уха. Тот взвыл и едва успел уклониться от второй стрелы, вонзившейся в небольшое деревце возле Катрин.

А в скверик уже вливалась колонна татаро–монголов, и передние всадники в меховых шапках и тяжелых халатах, бешено визжа, крутили над головами тяжелые, изогнутые полумесяцем сабли.

Волки немедленно исчезли из сквера. Катрин тоже прыгнула в сторону, как вихрь ворвалась в ближайший подъезд и кинулась на крышу.

Кровельное железо загудело под ее ногами. Она перепрыгнула на другую крышу, миновав ее, выбрала место поуже и перескочила на третью. На четвертой она обернулась и увидела три фигуры, бегущие по ее следу.

Ветер насвистывал ему в уши лихую бойскаутскую песню. А пути оставалось не больше, чем на три дня. А там он включит вделанную в компас рацию, свяжется с кем надо, вызовет «рокамболь» и…

Задание легкое попалось. Две недели — и без особых происшествий. Ну, раза два ввязался в драки, да еще, когда переходил змеиное болото, истратил пару гранат. В какой–нибудь Лемурии все было бы гораздо труднее. Он вспомнил Лемурию, кисловатый вкус ее песка, безжалостное солнце, облака, похожие на клочки пропитанной кровью ваты.

Эх… А тут! Если расчеты его верны, то пути осталось совсем немного, а потом, снаружи, все, что душе угодно. Целый месяц! Потом.

Он свернул на одну из улочек Толедо и прошелся по ней под бренчанье гитар, звон шпаг и томные вздохи черноглазых красавиц.

В конце улицы к нему привязался какой–то пьяный кабальеро, предложивший, икая и поминая всуе имя святой девы, сыграть для развлечения в кости. Золотых по сто на кон. Харлам, конечно же, отказался. Кабальеро назвал его трусом и схватился за шпагу. Правда, вытащить ее из ножен не успел. Приклад автомата Харлама опустился на его голову, после чего кабальеро на некоторое время успокоился, а Харлам беспрепятственно перешел на одну из улочек типичного американского городка эпохи освоения Дикого Запада.

Улица была пустынная, только в самом конце двое бандитов грабили банк, да к ним неторопливо подходил шериф в широкополой шляпе, с серебряной звездой на груди, поправляя кобуру с гигантским «кольтом» на боку. Миновав салун «Золотой лев», из которого слышались звуки расстроенного пианино, звон посуды и нестройные крики пьяных ковбоев, Харлам увидел, что возле банка уже разгорелась перестрелка. Одна из пуль просвистела у него над головой. Он, спрятавшись за угол салуна, прикинул, что вся эта кутерьма продлится еще минут десять: можно перекурить. В принципе, он мог бы помочь шерифу, но, судя по всему, тот и так справится. На то и шериф. А Харламу рисковать нельзя.

За углом трещали выстрелы, а он неторопливо покуривал, вспоминая Крез, ее спокойные грациозные движения, немного жестковатый, но все же мелодичный голос. А может, не стоит разводиться? Да нет, стоит.

Харлам выглянул из–за угла. Все было кончено. Шериф раскуривал сигару, из дверей банка торчали ноги одного из бандитов.

Харлам неторопливо отсалютовал подозрительно посмотревшему на него шерифу и прошествовал дальше — туда, где виднелись даосские пагоды, слышался размеренный гул гонгов и курились чашеобразные курильницы, вздымавшие к небесам тонкие дымки пахучих тибетских трав. Последний храм чуть ли не подпирал огромную заводскую стену. Ворота были заперты. Какие–то латники устанавливали перед ними осадные орудия, готовили окованный медью таран. Их предводитель, подбоченившись, стоял возле одной из катапульт и поглаживал пышные усы.

Проходя мимо, Харлам увидел, как над воротами появился белый флаг. Приказав лучникам не стрелять, предводитель приготовился слушать.

Человек, голова которого показалась над краем ворот, довольно робко поинтересовался, чем они обязаны столь явному проявлению неудовольствия со стороны могущественного графа де Ирбо.

— Чем? — загремел граф. — Ничтожнейшие червяки, да вы же загадили черной водой, которую непонятным мне колдовством производите на свет божий, половину моих земель. Мои олени и верблюды погибают, мои поля дурно пахнут, и я не знаю, кто будет есть уродившийся на них хлеб. Мои вилланы терпят убытки и в скором времени им грозит голод. Что скажете вы на это, сэр директор завода?

Директор, однако, ничуть не смутившись, стал бойко объяснять:

— Во всем виноваты наши поставщики, вовремя не доставившие сменные фильтры. А мы менее всего в этом виноваты. В крайнем случае, если вы пожелаете, можете объявить мне выговор, даже с занесением в личное дело, но предупреждаю, что буду жаловаться по инстанциям, и сам Борис Глебович, который меня знает лично…

— А мне плевать, — зарычал граф. — Мне плевать на ваших поставщиков и на ваши выговоры. Вот когда мои люди взломают ворота, клянусь, лично вас, как предводителя и владетеля этих мест, я усажу на кол. Другим же, принимая во внимание их подневольное положение, прикажу одеть на шею пеньковые веревки. Право, давно мои молодцы не вешали столько людей. Я причисляю вас к разбойникам и пакостникам, которые не хотят отвечать за свои поступки в чистом поле, как пристало благородным господам, на коне и с копьем в руке.

За стеной завода началась тихая паника. Голова сэра директора, на секунду исчезнув, появилась снова.

— Может быть, вы согласитесь принять от нас штраф, то есть выкуп?

— Выкуп? — граф подкрутил длинный ус. — Идет. А сколько? — Сто, двести тысяч.

— Неплохо, — граф обрадовано подкрутил второй ус. — Только предупреждаю, монета должна быть полновесной и не фальшивой.

— Какая монета? — удивился директор. — Мы все платежи производим по безналичному расчету.

— Так вы еще и издеваетесь! — закричал граф и махнул лучникам. Директор едва успел спрятать голову, как на то место, где она только что была, обрушился град стрел.

Вассалы графа снова стали готовить осадные орудия, а Харлам, махнул рукой и пошел дальше.

За заводом был пустырь. Направо виднелись поля и леса графа, усеянные черными блестящими пятнами. А Харлам неожиданно подумал, что снаружи все по–прежнему: люди занимаются своими привычными делами. И никто даже не задумывается о том, что месяц назад появился и стал стремительно расширяться новый, удивительный мир. Да, здесь насчет удобств негусто и вполне можно налететь на неприятности, но с другой стороны — свобода, странное восхитительное чувство, что тебе в затылок никто не смотрит и можно делать все, что хочешь. Правда, если ошибся, заплатишь за это тоже сам…

Земля зашаталась под его ногами и, треснув, разлетелась осколками оконного стекла, в которое попал хулиганский мяч. За осколками потянулись ниточки тумана, поначалу казавшиеся сверкающими струйками, которые вдруг попытались удержать Харлама. Ничего хорошего это не предвещало.

Он вскрикнул и прыгнул в сторону, выискивая место понадежнее, потому что земля под его ногами корчилась и превращалась в оскаленные лица, готовые схватить за пятки и с довольным хохотом сделать то, что не удалось туману: утащить вниз, в темноту и сырость безвременья.

Как бы не так!

Резкий прыжок в сторону, перекат и быстро, на четвереньках, два метра вправо. Потом прыжок в полусогнутом положении, потому что распрямляться уже нет времени, перекат, снова на четвереньках вперед и вперед, как можно дальше. Теперь налево и бегом–бегом. Господи, дай вторые ноги! Дай скрыться, забиться в какую–нибудь, пусть самую крохотную нору, но лишь бы только подальше от этого.

Харлам вихрем влетел в узкую улочку и побежал по ней, не разбирая дороги, сшибая на пути всех, кто попадался, лишь бы уйти, спрятаться и, повернув за очередной угол, осознал, что все, ушел.

Он уселся на землю и стал отчаянно соображать, где же находится и далеко ли отклонился от намеченной цели.

Что же это было? Чертовски похоже на мнемоудар. Но кто и зачем?

Харлам стиснул зубы.

Ничего, уж три дня–то он как–нибудь продержится, даже в самых невероятных условиях. Ему не впервой.

Он встал и поправил автомат.

Итак, в путь.

Отшагав еще полквартала, он углубился в предместья Лондона и неожиданно увидел, как с пожарной лестницы, ведущей на крышу одного из домов, спрыгнула стройная девушка в странном одеянии. Ее преследовали трое мужчин самой бандитской наружности.

Ага, это уже интересно.

Харлам приготовился наблюдать.

Девушка пробежала мимо, даже не попытавшись позвать на помощь. Преследователи, похоже, вообще не воспринимали его как нечто живое. Они отстали от своей жертвы метров на сто и теперь потихоньку ее догоняли.

Харлам хмыкнул.

Ну еще бы, ведь я здесь чужой. Эти бандюги уверены, что я не вмешаюсь. И, собственно говоря, правы.

Так примерно он и думал, пока до преследователей не осталось метров двадцать. А потом, неожиданно для самого себя, рывком сдернул с плеча автомат и саданул по ним широкой, на полмагазина очередью.

Как бы не так. Они даже не остановились, хотя почти все пули попали в цель.

Черт, ведь это оборотни. Их бы серебряными пулями, да где такие взять? Вот в Лемурии все наоборот — патронов с серебряными пулями сколько душе угодно. Только здесь не Лемурия.

Троица разделилась. Двое продолжали бежать за девушкой, а третий рванул к Харламу.

Ага, автомат бесполезен. Убежать? Не выйдет. И раздумывать уже некогда.

Харлам рванул с пояса гранату и, выдернул кольцо, уже в падении, швырнул ее под ноги бегущему к нему оборотню. Хлопнул взрыв, над головой просвистели осколки.

Харлам вскочил, сорвав с пояса вторую гранату. Но оставшиеся двое уже сообразили, что к чему и, бросив преследование девчонки, кинулись в ближайший переулок.

Вот так–то.

Воняло пороховым дымом, метрах в пяти бессильно щелкала зубами волчья голова. Харлам понял, что за эти несколько секунд перестал быть сторонним наблюдателем, стал частичкой этой страны. И теперь с ним может случиться все, что угодно.

Он еще постоял и посмотрел по сторонам. Голова оборотня перестала дергаться.

Ему надо было идти, торопиться, а он думал о том, что похоже — влип. Да еще как! А мнемоудар? Если он повторится? От оборотней можно спрятаться. А от этого? Все равно найдет. Если только не выявить причину и не сделать то, что было приказано, прежде чем эта телепатическая тварь или что там еще, с ним расправится.

Вот именно, прежде чем…

Он снова поглядел на компас и неторопливо, зорко оглядываясь по сторонам, пошел дальше, а свернув за первый же поворот, увидел девушку. Она стояла привалившись к стене, и улыбалась. И он ей улыбнулся тоже, хотя подумал, злясь на себя за собственную глупость, что глаза бы на нее не глядели. Глаза бы… Впрочем, очень даже можно поглядеть. Все, что надо, на месте и еще есть что–то такое, необъяснимое, что обязательно должно быть. А еще — улыбка.

Как же без этого: ведь спаситель все же.

Она–то зачем ему нужна? Впрочем, и то сказать, две недели ни с кем словом не перемолвился…

Только одета она как–то странно. И босиком. И что–то в ней все же есть необычное. Ну да, открытая мордашка с наивными… нет, глаза у нее никак не наивные и даже наоборот… что–то в них странное. Но кто тут не странный?

На соседней улице рычал какой–то зверь, что–то там трещало, рушилось. Потом рык смолк и повалили жирные хлопья дыма, послышался рев пожарных машин. Ветер дул в их сторону, и дым першил в горле. Харлам, хорошо понимая, что идти куда–либо не следует, так как видимости нет никакой, схватил девушку за руку и рванул ее в ближайший подъезд.

Дом был старый. Широкая крутая лестница. На нижних ступеньках лежали бутылки из–под молока и «шмайсер» с погнутым стволом. Стена рядом с лестницей оказалась разломана, и из пролома торчал окованный медью нос греческой триремы.

Харлам плотно затворил входную дверь и прислонился к стене. Девушка пристроилась рядом. Харлам закрыл глаза и стал думать.

А что, если девушка появилась здесь неспроста? Вдруг ее появление и мнемоудар связаны? Но что с того? Ну не она, так появится что–то другое. Пусть уж будет она. В крайнем случае, убрать ее не составит труда. И вообще…

Он открыл глаза, отстегнул полупустой магазин и зарядил его до отказа. Потом посмотрел на последнюю гранату.

Да, гранат надо было взять побольше.

Девчонка между тем занялась своим странным платьем, отрывая от него полоски материи, что–то ими соединяя и связывая. Харлам увидел, как мелькнуло тоненькое плечо и решил, что сам дурак. Просто девчонка. Просто бежала, спасая свою жизнь, а тут подвернулся он. Не может быть, чтобы это тоненькое плечо таило нечто опасное.

Он заглянул ей в глаза и участливо спросил, как спрашивают маленьких детей:

— Что, испугалась?

— Я? — она вдруг улыбнулась, и Харлам почувствовал, как у него по спине поползли мурашки, потому что у нее во рту блеснул длинный волчий клык.

Время как бы остановилось. Он с ужасом подумал, что поза у него крайне неудобная. А пока он схватит автомат, который прислонил возле ног к стене, она успеет раз сто броситься и вырвать горло, как они обычно и делают. И автомат он положил неудобно, даже забыл передернуть и теперь толку от него, как от веника. Разве что выхватить нож, но что нож против оборотня?

И тут она ему опять улыбнулась и участливо спросила:

— Что, испугался?

Харлама неожиданно отпустило. Он ошарашено мотнул головой, не рискнув что–либо сказать, чтобы не выдал враз охрипший голос.

Ну и ну!

Он попробовал сосчитать до ста, но на полдороге бросил, обозвав себя трусом. Это помогло, и минут через пять, уже успокоившись, спросил:

— А как тебя зовут?

— Катрин. А тебя?

— Харлам.

— Вот и познакомились, — усмехнулась она.

Почувствовал, что краснеет, Харлам поднял с пола автомат и, передернув затвор, выглянул на улицу.

Все, можно идти дальше.

Автобус они нашли после обеда. К этому времени Харлам истратил последнюю гранату на доисторическое чудовище, вынырнувшее самым подлым образом из–за угла. Увидев перед собой зубастую пасть размером с легковой автомобиль, Харлам едва успел швырнуть в нее гранату и вместе с Катрин нырнуть в дверь католического храма. Их шаги гулко прозвучали по сводчатым переходам, где–то наверху жалобно всхлипнул орган, а они торопились, подгоняемые странным ощущением, что куда–то опаздывают и надо быстрее, быстрее. Тощий священник попробовал загородить им дорогу, как щит выставив распятие. Харлам оттолкнул его, и они побежали дальше. Еще один поворот. Какое–то помещение с узкими сводчатыми окнами, забранными частыми переплетами. Со скрипом открывшаяся дверь. Они оказались на соседней улице и почти сразу увидели автобус. Вполне современный «Икарус» и даже ничуть не поврежденный. Дверца кабины была распахнута, и на сиденье сидел какой–то человек в одежде из оленьей кожи. Две черные арбалетные стрелы торчали у него из груди, да стайка мух кружилась вокруг запрокинутого лица.

Вообще–то, идеальнее место для засады.

Настороженно, готовые ко всему, они подошли к автобусу. Харлам аккуратно снял труп с сиденья, сел на его место и попробовал завести мотор. Заработал!

Он кивнул Катрин, которая тотчас же уселась рядом, и лихо вырулил на середину улицы.

Эх, пропадай моя телега, все четыре колеса!

Так, конечно, опаснее, зато быстрее. А время работает против него. Кто знает, когда будет очередной мнемоудар? Да и преследовавшие Катрин оборотни должны быть где–то рядом. Не откажутся они от затеи посчитаться с ней, ой не откажутся. А зря. И на оборотней найдется средство.

Все, проеду еще пару улиц и делаем привал, решил Харлам и тотчас же чуть не сбил синюю горлицу с ночным горшком на голове. Аккуратно ее объехав, «Икарус» попылил дальше, мимо деревянных домов, индейских вигвамов, монгольских юрт, мемориала Катерины — луча света в темном царстве, какого–то эллинского дворца, на ступеньках которого сидела Элли, министерства «Незнамо чего», состоящего из двух подотделов, о чем оповещали соответствующие таблички «Подотдел просто незнамо чего» и «Подотдел черт его знает незнамо чего». Откуда–то появился запах только что распустившихся липовых листочков и ароматов жареного миндаля, который сменился вонью давно нестиранных портянок.

Пора было уже подыскивать место для ночлега.

Харлам услышал, как возле его плеча шевельнулась Катрин и спросила:

— Ну что?

— Да так, — она зевнула. — Спать хочется, а нельзя… Слушай, а ты, собственно, чем занимаешься?

— Чем? — усмехнулся Харлам, машинально прикидывая, не бок ли это мамонта виднеется из–за угла.

А действительно, кто он такой и чем занимается? Кто? Да никто. Обыкновенный человек. Родился, рос, ходил в садик, в школу. А потом Лемурия, жаркое чудовище, пожиравшее всех, кто хотя бы на секунду расслабился. Именно там он научился воевать, но потерял что–то трудноопределимое. Веру в будущее? Светлые идеалы? А потом: школа, тренировки, задания, курсы по повышению мастерства, снова задания. И суета, отчаяние, надежда, желание выжить и жить не хуже других, а иногда по ночам — жгучая, непобедимая тоска.

Он снова улыбнулся, на этот раз грустно:

— Да так, то тем — то этим. А ты чем промышляла?

Теперь уже грустно улыбнулась она, вспомнив деревушку и лес, мрачный и живой, готовый навсегда спрятать, защитить и накормить. А также первый камень, который ударил ее по лицу. И шепот за спиной. А раньше, в самом детстве, дед, который с отрешенным лицом читал заклинания. Полнолуние. Пень с воткнутым в него ножом, через который надо перекувыркнуться, чтобы стать чем–то другим, не человеком. И первое ощущение пружинистых лап, сотни лесных запахов, ударивших в ноздри, отчаянный писк зайчонка, бившегося в зубах, чтобы через секунду наполнить ее пасть кровью и сладостью. Опять угрюмые взгляды односельчан. Камень. Шепот за спиной. Открытый страх в глазах. Казалось, так будет до самой смерти, пока не успокоится где–нибудь в лесу от старости или же значительно раньше, с осиновым колом в груди — если у тех, кто живет рядом, ненависть победит страх. Вот, пожалуй, и все.

Она повторила за ним:

— Да так, то тем — то этим.

Свернув за поворот, Харлам увидел баррикаду из старого пианино, фонарного столба, дилижанса, комодов, шкафов и стульев.

Приехали!

Автобус остановился перед самой баррикадой, и некоторое время они молча, не вылезая из кабины, ее рассматривали.

— Что ж, — Харлам взялся за руль, — надо объехать.

Поздно.

Сзади послышались треск и грохот. У дома, мимо которого они только что проехали, завалилась одна из стен. Обратного пути не было.

Вот сейчас уж точно, приехали.

По идее следовало выскользнуть из кабины и мгновенно занять оборону за каким–нибудь укрытием, но это явно не имело смысла, потому что в окнах домов, в дверях подъезда, из–за баррикады уже появились вооруженные люди. Человек двадцать.

Харлам крякнул. Они с Катрин вылезли из кабины и стали рассматривать тех, в чьи руки попали.

Похоже, настоящих военных среди них было всего лишь двое. Длинный, как жердь, мускулистый парень в желтом дождевике и клетчатой фуражке, с «узи», который он совершенно профессионально держал в руках, и среднего роста мужчина с иссеченным шрамами и морщинами лицом, в одежде вельможи ХVI века и современной военной фуражке, вооруженный ручным пулеметом.

— Что, попались? — спросил он, неторопливо подходя и не спуская глаз с Харлама. — А ведь ты, парень, похоже, из конца двадцатого. Уж не снаружи ли?

Харлам кивнул. Они стояли в этом медленно сужавшемся кольце вооруженных людей.

— Надо же, — ухмыльнулся длинный с «узи». — Придется их взять и расспросить. А жаль, я бы с удовольствием их шлепнул тут же, на месте.

— А почему? — спросил Харлам. — Ну ехали себе люди, никого не трогали и вдруг бах–тарарах, братья–разбойники и добрый вечер. Что с нас поимеете? Денег у нас нет.

— Деньги, — длинный провел рукой по лицу. — Деньги, брат, здесь тьфу, никому не нужны. Главное — информация.

Он махнул рукой, и двое — один в ковбойском костюме, другой с небритым лицом, в чудовищно грязных лохмотьях, — заломили им руки за спину.

— Ну вот и отлично, — сказал длинный и надел Харламу и Катрин наручники, пробормотав, что налет на полицейский участок был сделан не зря. Вот эти штучки и пригодились. Потом Харлама и Катрин толкнули в спину и погнали вперед, время от времени ради интереса награждая пинками и тычками. Пленники слышали, как шедшие сзади бандиты вполголоса переговаривались, временами посмеиваясь над кем–то, кого звали Мясной Тушей. В общем, противники расслабились. Этого было достаточно.

Сделав вид, что споткнулся, Харлам ударил ногой одного из конвоиров в солнечное сплетение, попытался врезать другому, но тот увернулся. Отскочив в сторону, Харлам прыгнул в ближайший подъезд.

Ничего, главное удрать, а уж наручники он как–нибудь снимет. Учили их делать такие штуки. А потом можно подумать о том, как освободить Катрин.

Но в подъезде его ждала неожиданность.

Он кинулся вверх по лестнице, влетел на второй этаж и, не успев пробежать и десятка шагов, на полном бегу врезался во что–то плотное и липкое. Беспомощно трепыхнувшись, он понял, что освободиться не может.

Эх, если бы руки были свободны да нож. А так… Харлам еще раз отчаянно рванулся, пытаясь понять, во что это он так глупо влетел, и глухо охнул. Это паутина. Каждая нить толщиной с палец. Какой же тогда паук?

Паук не заставил себя ждать. Харлам увидел, как из дверей ближайшей квартиры выкатилось что–то большое, мохнатое, на волосатых суставчатых ногах, глухо щелкающее гигантскими жвалами, способными с одного раза перекусить человека.

Ого!

Харлам опять попытался освободиться. Безрезультатно.

А паук тем временем неторопливо примеривался, как бы поудобнее схватить свою жертву. Вот он занял нужную позицию, раскрыл жевала — и в этот момент длинная пулеметная очередь отшвырнула его в темноту.

— Спасибо, — поблагодарил Харлам.

— Не за что, — сказал вельможа, неторопливо обрезая паутину охотничьим ножом. — Тебя разве мама не предупреждала, что гулять в подозрительных местах нельзя! Придется, видимо, поставить тебя в угол и лишить сладкого.

— А вообще, что вы собираетесь со мной делать? — спросил Харлам, отходя в сторону, так как нити паутины были уже перерезаны.

— А ты сам что предпочитаешь? — поинтересовался вельможа, вытирая лезвие ножа кружевным платочком.

— Я, вообще–то, хочу ехать дальше, у меня тут дела кое–какие.

— У всех дела, — назидательно сказал вельможа и толкнул Харлама в спину. — Ну, пошли, что ли. Там уже наши заждались. А то ведь от скуки и с девчонкой твоей могут побаловаться.

— С ней побалуешься, — пробормотал Харлам, выходя из подъезда.

Он почти сразу же увидел Катрин, стоящую с совершенно независимым видом. Рядом с ней был какой–то детина, по самые глаза заросший рыжей бородой.

— Я ведь только пошутить хотел, — рассеянно приговаривал он, зажимая руку, из которой хлестала кровь, и посмотрел на Катрин круглыми от изумления глазами.

— А ты со своей женой шути, — сказала Катрин и демонстративно от него отвернулась.

Черт, это она зря. Могла бы и потерпеть. А вдруг догадались!

Она была нужна Харламу именно такой, совсем неподозрительной тоненькой девчонкой, которую можно переломить с одного удара.

Он еще раз оглядел тех, к кому попал в плен.

Судя по одежде, тут были представители, по крайней мере, десятка различных времен. Такого он еще не видел. Чтобы объединились люди из различных времен? В этом следовало бы разобраться. Да только времени нет.

— Ладно, ладно, пошли, — забеспокоился длинный. — Так мы и к ночи не доберемся.

И они отправились дальше, сворачивая в какие–то узкие переулки, где пахло гниющей рыбой, мокрым бельем и кислым вином, минуя улицы, по которым прохаживались, покручивая усы, кавалеры в шляпах с роскошными перьями и с длинными шпагами на боку. Темнота исподтишка наваливалась на город. Где–то пронзительно ревел верблюд, на востоке били военные барабаны и гудели рожки, на западе кто–то ожесточенно пиликал на волынке.

А они все шли, и только когда наступила настоящая ночь, свернули к каменному дому, все окна которого были закрыты решетками, а двор огорожен каменным забором в два человеческих роста.

Да, из такой крепости выбраться, конечно, трудно. Но надо.

Ворота распахнулись, их впустили. Харлам увидел обширный двор, в центре которого горел костер. Вокруг него сидело несколько бандитов.

Ага, светское общество.

Он направился было к костру, но в это время кто–то, выходивший из дома, удивленно вскрикнул:

— Ба, кого я вижу! Боже мой, да возможно ли это? Сам Харлам! Уж не за мной ли ты пожаловал сюда? Да! Что же, попробуй теперь меня схватить.

Харлам вгляделся в этого человека и, узнав его, глухо произнес:

— А, Два Ножа! Мне казалось, что ты сел прочно и надолго.

— Мне тоже так казалось, — сказал Два Ножа. — Однако свет не без добрых людей. И в результате я здесь уже две недели и, как видишь, — не зря. Я так думаю, любому другому собрать этих людей вместе было бы чертовски трудно.

— Я тоже так думаю, — сказал Харлам, усаживаясь у костра и успев заметить, что Катрин, наоборот, ушла в самую темную часть двора.

Молодец! Два Ножа его шансы на спасение резко понижал. Катрин стала единственной надеждой.

Два Ножа принял из рук высокой индианки медный кувшин и спросил:

— Есть будешь?

— Как?

— Ах, я и забыл. Снимите с него браслеты. Я думаю, теперь это можно.

Два Ножа засмеялся.

Угрюмый парень с николаевскими бакенбардами снял с Харлама наручники. А Два Ножа все смеялся и смеялся, как будто сказал что–то остроумное.

«Вот так, — подумал Харлам. — В свое время я бы просто скрутил этому типу руки и доставил куда надо. Причем с большим удовольствием. А сейчас сижу и смотрю, как он хохочет. Человек, у которого на совести по крайней мере пять трупов, сидит и хохочет, а я ничего не могу сделать».

— Что, не можешь ничего понять? — вдруг прервал смех Два Ножа. — Ведь правда?

— Ну почему? — Харлам взял из рук все той же индианки жестяную тарелку с жареной картошкой. — Я так думаю, что это прелюдия к некоему предложению.

— Вот именно! — воскликнул Два Ножа и хлопнул себя ладонями по коленям. — Нет, ты все же парень не промах.

А луна уже взошла. Где–то наигрывала гитара и ей вторил цыганский хор:

Ай, да–да–да–на–да–да–на–на,

Да пей бокал ты свой до дна.

Ай, да–да–да–на–да–да–да–на,

Жизнь нам дана всего одна.

А с другой стороны доносился звук колотушки и протяжный крик: «Спите жители славного города Багдада, все спокойно!» С третьей раздавался заунывный волчий вой.

Харлам вглядывался в дальний угол двора, где сидела Катрин, про которую, похоже, забыли. Свет костра бросал причудливые блики.

Харлам вздрогнул.

Черт, а вдруг, если учесть, что оборотни все–таки оказались реальными существами, где–то есть ведьмы, дьяволы, сатана? Может быть, мнемоудар их рук дело? Да нет, оборотней еще объяснить можно, а это… Не должно такого быть.

Два Ножа между тем вошел в раж.

— Значит, ты догадываешься? — быстро говорил он, время от времени поглядывая на своих товарищей. Все–таки очень ему хотелось перевербовать Харлама, так сказать, публично. Авторитет — штука хорошая. — Да, именно так. Ты подумай. В нашем распоряжении целая страна! Причем свеженькая, только со сковородки. Здесь можно сделать все, что угодно. Даже если хроноклазм больше не будет расти. Того, что появилось, достаточно. Что здесь есть? Кучка народа, заметь, разрозненная. Если их объединить, это будет сила. Да нам подчинится весь мир! У нас же в руках прошлое всей планеты. Пойми, мы сможем шантажировать прошлым всех. Кто будет воевать против собственного прадедушки или же самого себя на двадцать лет моложе? Да никто. А мы сможем диктовать условия всем. Этому миру не хватает малости — единства.

— Ну да, — Харламу показалось, что силуэт Катрин слегка дрогнул и словно бы изменился. — Только ты ошибаешься. Если бы здесь были осколки из прошлого нашего мира, он бы давным–давно превратился в хаос. Нет, скорее всего то, что вдруг — из прошлого мира, параллельного нашему. Слышал о теории параллельных миров? И потом, как помнится, раньше ты не очень уважал закон. С чего это вдруг ты его полюбил?

— Да потому что его буду устанавливать я, — самодовольно улыбнулся Два Ножа и встал. — Я стану тут главным. И я не буду жесток. Вот посмотри, тебя схватили на месте преступления, а я добр и даже приказал снять наручники. Хотя мог бы по закону повесить тебя на первом же суку.

— Ого, повесить, — пожал плечами Харлам. — За что?

— А как шпиона. Шпионов, как ты знаешь, во все времена непременно вешали. Я не знаю, с какой целью ты проник сюда, да меня это и не интересует. Собственно, какая тут может быть цель? Посмотреть и разведать, как у нас идут дела. Эти трусы снаружи никогда не рискнут сунуться внутрь большим числом, а будут посылать таких, как ты, шпионов, которых любой правитель первым делом повесит. Я тоже могу.

— А где же выход? — сказал Харлам, чтобы потянуть время и тоже встал.

— А выход один. Иди служить ко мне. Обмундирование, жратву и прочее гарантирую. А в будущем — высокий пост. Вот, например, длинный — мой будущий военный министр, а тот, в кружевах, — министр финансов. А ты кем хочешь быть? Шефом тайной полиции? Ей–богу, тебе это подойдет. Ну как? Что ты на это скажешь?

Теперь их нужно было отвлечь.

— Что я думаю? — Харлам неторопливо обошел вокруг костра и двинулся к воротам. — Я так думаю, что это мне не подойдет. Увы…

Он увидел, как один из бандитов схватился за карабин. А до ворот оставалось еще метров десять, и нужно было еще успеть откинуть засов. На это времени уже не хватало. Харлам хорошо понимал, что все теперь зависит от Катрин. А если она не сможет?

Оттолкнув ногой набегавшего справа длинного, Харлам извернулся и бросился к воротам. Какая–то женщина уже бежала к нему, визжа и размахивая над головой мачете. Но она была далеко. Крутнувшись на месте, Харлам сделал обманное движение и с оттяжкой врезал ближайшему бандиту по физиономии, да так, что его карабин отлетел далеко в сторону. Потом, подскочив к воротам и нокаутировав другого, схватился за засов, но тут возле его головы свистнула пуля. Это был аргумент.

Он поднял руки и повернулся. Ухмыляющийся Два Ножа целился ему прямо в лоб.

— Допрыгался? — злорадно спросил он.

С того места, где была Катрин, метнулась серая тень. Два Ножа дико вскрикнул и уставился на свою насквозь прокушенную руку. А огромная волчица уже кинулась к другому бандиту и ударом когтистой лапы располосовала ему лицо.

Мгновенно двор превратился в ад.

Бородатый бродяга выстрелил в волчицу из старенькой трехлинейки и, расставшись с половиной левой ягодицы, истошно вопя, упал на землю. А серый вихрь продолжал крутиться по двору, расшвыривая все новых и новых бандитов, которые выскакивали из дома.

Медлить было нельзя. Харлам откинул засов и, выскочив на улицу, побежал прочь. Катрин догнала метров через сто.

Позади слышались выстрелы, кто–то кричал: «Гранату, бросай гранату!», а они улепетывали со всех ног и, казалось, сам черт их не догонит. Погони не было. Очевидно, бандиты не рискнули покинуть свою крепость ночью, но стреляли изрядно. Катрин и Харлам свернули на соседнюю улицу, потом на следующую и, только нырнув в какой–то двор, остановились.

Двор был как двор, темный, захламленный. Харлам сел на мостовую и замер. Катрин положила свою огромную голову ему на колени и блаженно скалила клыки, а он, повинуясь странному порыву, наклонился и поцеловал ее в холодный, влажный нос. Так они и замерли в темном, грязном дворе, тесно прижавшись друг к другу, человек и волчица, забыв обо всем. А когда это мгновение прошло и они отодвинулись друг от друга, Харлам, обернувшись, увидел, что позади, перекрывая выход на улицу, стоят два оборотня и внимательно их рассматривают.

Равнодушие навалилось на Харлама.

Ну, конец так конец. Да и черт с ними! Он смертельно устал от всего этого и не сделает больше ни одного движения, чтобы спастись. Пусть нападают! По крайней мере, это безумие кончится.

Харлам услышал, как зарычала волчица, но безразличие еще не прошло, и поэтому он лишь тупо гладил ее по голове и блаженно улыбался.

Волки изготовились для прыжка…

И тут их настиг мнемоудар.

Огромный, сверкающий консервный нож вонзился между ними и мгновенно, с противным скрежетом, вскрыл жестяную шкуру земли, обнажив ее голубые, слабо фосфоресцирующие, мгновенно затвердевшие внутренности, превратившиеся в кумачовые плакаты, на которых кириллицей было выведено: «Мясные консервы — наша честь, ум и совесть». А через эту надпись уже лезло гигантское щупальце. Оно схватило Харлама за ногу и потащило в радужный колодец времени, все глубже и глубже, навстречу искривленному зеркалу, которое замкнуло его в свои холодные объятья, пропустило сквозь себя в странный, такой же, как и оно, искривленный мир, где он проснулся в маленькой избушке и, умывшись свежей родниковой водой, пошел с рогатиной на медведя. Но по дороге рогатина напилась луковым запахом до голубых чертиков и, когда они пришли на место, не стала легонько гладить медведя по животу, чтобы он выделил сладкий сок, а так саданула его по ребрам, что он от неожиданности свернулся и ушел в послезавтрашний четверг. А Харлам решил наказать рогатину за непослушание, погнался за ней, но свалился в старый шурф, когда–то давно выкопанный секретаторами для того, чтобы прятать в нем свои секреты и который теперь считался заброшенным. Правда, оказалось, что медоносные свинки уже наполнили его доверху всякой всячиной. Пришлось созывать на помощь жителей деревни. По этому поводу устроили вечеринку, на которой пили восхитительный, сладкий–сладкий, собранный рано утром, пока роса, липовый медок и ели чуть горьковатые, но все же чудесные корневища майской жужелицы, которая цветет раз в десять лет, да и то под новый год.

Все веселились, пели и плясали. Гудели буйзолынки и далеко разносился разухабистый припев модной песенки, «Хей, каблук, расплющь в лепешку, не жалей в веселье ног!» А Харлам, блаженно закрыв глаза, танцевал. И когда очнулся, увидел, что стоит на палубе корабля, и почувствовал на губах горьковатый вкус морской воды. Над головой у него вдруг захлопали паруса. И он им благодарно поклонился, ожидая, что хлопки перерастут в настоящую овацию. Но тут откуда–то сбоку показался черный корабль, над которым развевался флаг с черепом и костями, и через пять минут в воздухе засвистели абордажные крючья. Харлам хотел было им объяснить, что свистеть, пусть и на открытом воздухе, неприлично, но на палубу полезли какие–то странные люди в полосатых ночных колпаках, размахивая саблями и протяжно воя. Харламу эта игра понравилась, и, чтобы ее поддержать, он спустился вниз и, вытащив старинный, оставшийся от прадедушки, крупнокалиберный пулемет, славно повеселился. Правда, потом он так и не смог сообразить, куда же девались пираты, но на это уже не оставалось времени, так как теперь он шел по пыльной караванной тропе.

За спиной у него была сумка со священными, обмазанными глиной догистанскими пузырями, которые при каждом его шаге весело стукались друг о друга и приятельски хлопали его по спине, как бы ободряя. А он шел и шел, пока, споткнувшись о лиану, едва не стукнулся головой о ствол гигантского баодеда, вцепившегося приставками в болотистую почву, с которой поднимались и взлетали вверх похожие на неземные цветы стаи бабочек и мужильков, еще на лету превращавшихся в кукурузные хлопья. Они падали на лицо Харлама, спешащего за призраком полюса, который настойчиво манил его за собой, только иногда делая перерывы, чтобы попить пивка. А Харлам спешил за ним, уже не замечая скрипа снега под полозьями и воя голодных собак, который переходил в вой жаркого ветра, сбивавшего с ног, не дававшего добраться до гор Святой Серафимы, похожих на детские, красочно раскрашенные пирамидки, покрытые травой прерий, которая шелестела под колесами крытых брезентом повозок, на козлах которых сидели бородатые люди, имевшие, под рукой ружьецо, а в кармане бутылку самогона, а под шляпой не всегда пустую голову! Они зорко оглядывались в ожидании Виннету, который должен был вот–вот появиться, но опаздывал уже на две с половиной минуты. Безобразие.

Вот сейчас он появится и погонится за повозками, а они будут отстреливаться. Хоть какое–то развлечение. Особенно, если учесть, что завтра у Виннету выходной и тогда будет страшная скука.

А повозки все катили и катили на запад. Правда, иногда они катили на противопад, но только, когда была среда, да не простая, а окружающая. Так они и развлекались: фургоны катили на противопад, а окружающая среда окружала. Что ей еще оставалось делать?

И все были довольны, особенно окружающая среда, которая ради развлечения иногда окружала Харлама и заставляла его делиться, как пони, в понедельник, вторить начальству во вторник, сердиться в среду, четвертоваться в четверг, пятиться в пятницу, варить суп из бота в субботу, а в воскресенье он, конечно же, воскресал и все начиналось сначала. Пока Зеркальная рука не взяла его за шиворот и не выдернула обратно в колодец. Впереди забрезжил свет, который мгновенно придвинулся к Харламу, обхватил его, всосал в себя, сам всосался в него, а потом треснул и снова сросся…

Харлам очнулся.

Он лежал на боку и думал о том, какой же это сволочной мир. Правда, не исключено, что он уже умер. Кстати, таким образом думать не совсем прилично.

Он открыл глаза и посмотрел по сторонам.

Как же! Нет, это был все тот же опостылевший мир. Кто–то кого–то рубил длинным мечом. Пленники в лохмотьях валялись в пыли, вымаливая прощение у клыкастого, сторукого божества. Бродящих стариков тащили в тюрьму. Нищий пытался украсть кусок хлеба для того, чтобы раз в три дня поесть.

В общем, ничего с миром не случилось. Харламу надо было встать и выполнить задание. Он потер лоб. Черт побери, сколько же это я тут валялся, целую ночь?

Он поискал глазами Катрин и нашел. Маленький краб, приползший с соседней улицы, где шумел и бил волнами пятисотметровый кусок моря, задумчиво перебирал клешнями ее волосы и вопросительно смотрел на Харлама круглыми, на длинных стебельках, глазами. Увидев, что Харлам шагнул к нему, он подпрыгнул и быстро юркнул под ближайший камень.

— Ну, как ты? — спросил Харлам, дотронувшись до плеча Катрин.

Открыв глаза, она прошептала:

— Господи, еще один такой фокус и с нами покончено.

— Да, — осматриваясь, сказал он. Как–то не по себе ему было без оружия. Слава богу, хоть компас уцелел.

Два матроса с винтовками, к которым были примкнуты длинные штыки, вышли из соседнего переулка и остановились.

— А ведь контра, — сказал один, щелкнув затвором винтовки. — Счас я их.

— А идите, вы, мужички… — сказал Харлам и добавил что–то простое и исконно народное, длинное, от души, в три наката с переборами. Матрос опустил винтовку и восхищенно признал:

— Здорово! Извини, браток, ошибочка вышла.

Они козырнули Харламу и ушли обратно, в переулок.

А Харлам посмотрел на Катрин, которая сидела вся красная, зажав уши. Она осторожно отняла руки и спросила:

— Это что? И откуда?

— А, — махнул рукой Харлам. — Чему не научишься в нашей жизни. Пошли?

Он помог ей подняться и отряхнуться. Волосы она приглаживала уже на ходу…

Вечером дорогу им преградил огромный ствол древовидного папоротника. Перелазить через него уже не было сил.

Они забрались в какой–то подвал, забаррикадировали дверь. В углу стоял старый, продавленный, отчаянно скрипящий диван. Они рухнули на него и мгновенно уснули.

Утром встали засветло. Спокойно и неторопливо вышли на улицу, и Харлам подумал, что сегодня он выполнит свое задание и тогда — море, цветы, прогулки под луной. На месяц или два. А может, и три. Если вдуматься, это целая вечность, особенно если с Катрин.

Асфальт под их ногами трескался, и сквозь него, вытянув навстречу солнцу свои нежные, чуть подернутые дымкой лепестки, пробивались детские воспоминания, и встающее солнце ощупывало их своими тоненькими и ломкими, как молодой салат, лучиками. В зарослях гигантских хвощей прочищал горло, готовясь запеть, птеродактиль.

А Харлам и Катрин торопливо шли и шли, лишь изредка останавливаясь, чтобы свериться с компасом. По всему выходило, что до цели километров десять. Не так уж и много. Хотя, как сказать…

К обеду они успели едва не влипнуть в свару между викингами и мушкетерами Людовика XIV и чуть не попали на завтрак гигантскому пещерному медведю, от которого пришлось спасаться бегством. Правда, Харлам испытывал сильное беспокойство. Ему все казалось, что оборотни где–то близко. Однако днем напасть они не посмеют, а до ночи еще далеко.

Поэтому они все шагали и шагали вперед, временами перелезая через кучи кирпича и цементных блоков. Раз чуть не утонули в небольшом силлурийском болотце, на краю которого беспечно грелись гигантские черепахи.

Потом потянулась саванна. Солнце перевалило за полдень, и, когда Харлам уже стал присматривать место для привала, они наткнулись на ЭТО…

Куб метров десяти высотой из желтоватого твердого света лежал на границе между саванной и пустыней, уютно спрятавшись в тени нескольких кокосовых пальм.

Загадочные голубоватые блики плясали на его гранях. Харлам как–то сразу понял, что именно это он искал. Оставалось только нажать красную кнопку на боку компаса — и все. Прилетит пара тяжелых хрокамболей, которые сделают свое дело: сотрут в порошок эту странную штуку. А потом можно будет повернуться и уйти навстречу деньгам и отпуску.

Катрин села на траву, он примостился рядом и стал смотреть на эту штуковину, хорошо зная, что другого случая увидеть настоящее чудо уже не будет. Тут не было никаких сомнений. Ну разве не чудом возникла эта вещь? А может, она все–таки инопланетная? Вряд ли. Зачем чужим тарелочникам наша насквозь отравленная планета? Он вдруг ясно вспомнил вонючее озеро отходов, утренний удушливый смог и дожди, от которых листья деревьев покрывались пятнами, словно ожогами, мертвые, без птичьего пения леса, реки, в которых никогда больше не заведется рыба.

Здесь, в новом мире, все еще можно переделать. Можно даже создать что–то свое, что будет жить в согласии с природой.

А вообще, может быть, природа имеет некий защитный механизм, который время от времени, когда ей грозит бесповоротное уничтожение, включается и убирает причину? Может быть, куб — последняя попытка защитить себя от людей, призвав на помощь прошлое? А по моему — «рокамболями»?

Все может быть. А ты изволь получать деньги, отпуска и все, что полагается. Да на черта мне деньги, если через десять, двадцать лет на них не купишь глотка чистой воды?

Ему вспомнились кадры из какого–то фильма.

…Серое полотнище леммингов катилось к обрыву. Вот передние свалились в пустоту, потом другие, третьи, сотые. Пена серых голов и спин, перехлестывавшаяся через край обрыва и летевшая вниз, в воду.

Не похожи ли мы сами на леммингов? А природа вовремя включила защитный механизм, предложив нам выход из положения. Мы же хотим его уничтожить, не понимая, что тогда может включиться другой, более страшный, который заставляет леммингов бросаться в воду.

Он посмотрел на Катрин и увидел ее испуганные глаза. Его рука уже тянулась нажать кнопку на корпусе компаса. Тогда из него полезет тоненькая антенна и заработает передатчик. И даст пеленг, на который прилетят крокамболи. Достаточно начать…

— Ишь ты — пеленга захотели, — сказал Харлам и зашвырнул компас подальше, в траву.

— Вот так, — сказала Катрин и улыбнулась Харламу. Они встали и пошли прочь от этой бело–розовой глыбы.

Харлам шел и думал о том, что, похоже, это единственный выход. Потому что мы, современные люди, отравлены. Мы отравлены нашим пренебрежением к природе, желанием урвать от нее как можно больше и любой ценой. Когда хроноклазм захватит всю планету, нас будет, по сравнению с теми, кто вернулся из прошедших веков, не так уж и много. И вообще на Земле настанет хаос, который, конечно, со временем снова вернется к порядку. Но есть шанс, что за это время возникнет что–то новое, какое–то другое отношение к окружающему миру. Не может всепланетный хроноклазм пройти без следа.

Голубая птичка размером с колибри уселась Катрин на плечо и нежно ущипнула мочку уха. Катрин засмеялась и дунула на нее, а потом долго смотрела на голубую точку, медленно исчезавшую в безоблачном небе.

Харлам и Катрин вдруг почувствовали себя хозяевами своего нового, удивительного мира. И он стал щедр и ласков, укрывая их в тени аллей, отгораживая непроходимыми стенами от хищных зверей, подсовывая, как только они захотели пить, источник с чистейшей в мире водой. А когда они захотели есть, сам собой поблизости от них отыскался маленький трактир. Им понравилась его полутьма, выцветшие гобелены, изрезанные временем и ножами столы, старый хозяин с потным лицом и толстым брюхом.

Хей–гоп! Они ели и ели, только сейчас ощутив, насколько проголодались, не обращая внимания, что именно им подавали. Лишь бы есть, блаженно улыбаясь, глядя друг на друга влюбленными глазами, запивая поцелуи крепким темным пивом.

А потом, когда все кончилось, они вышли на улицу, хотя хозяин и говорил им, что у него есть задняя, уютная–уютная, почти королевская комната, где такие мягкие ковры, подушки и широкая кровать, куда можно улечься хоть всемером. Но они отказались.

Холодный ветерок обдул их разгоряченные лица.

— Куда теперь? — спросила Катрин. — И не пора ли нам выбрать для жилья дом?

Харлам ей в ответ улыбнулся и вдруг подумал, что с таким же, как у него, заданием могли послать еще нескольких человек. И если хоть один доберется до куба…

Он резко вскинул голову и увидел в небе след «рокамболя».

Через полминуты на горизонте вспухло что–то круглое, черное, похожее на шляпку гриба–дождевика. Оно росло и вытягивалось вверх. Вот уже показалась сужающаяся резко вверх ножка. Вспышка — и на месте облака закрутился гигантский смерч.

Холодный ветер ударил им в лицо. Земля шевелилась и корчилась у них под ногами, а потом, пока еще медленно, поползла в ту сторону, где был куб.

К этому времени Харлам и Катрин уже бежали в противоположную сторону, отчаянно, задыхаясь и поминутно спотыкаясь. А движение земли все ускорялось и ускорялось.

Харлам понимал, что хроноклазм схлопывается. Еще немного — и он исчезнет совсем, провалившись в бездны времени, из которых возник. А он, Харлам, останется здесь. Но что будет с Катрин? Нет, это невозможно. Нужно что–то сделать. Но что?

Боль терзала его огромное тело, но главное было не в ней, а в том сожалении, которое охватывало Друхха, когда он понял, что это — все! Он чувствовал, как внутренняя энергия, словно вода из дырявого таза, выливается из его тела, лишая силы и возвращая тем самым в человеческий облик.

Было очень странно ощущать вместо невидимых энергетических щупальцев человеческие руки. Былое могущество казалось уже странным воспоминанием, но все же в нем оставалось немного энергии, чтобы что–то сделать. Он вспомнил о тех двоих, которые приходили к нему совсем недавно. Поначалу, наблюдая за ними, он хотел их прихлопнуть, но потом, когда понял, что они любят друг друга, не стал этого делать, и оказался прав. Они не причинили ему зла, и теперь, вспомнив о них, Друхх последним чудовищным усилием выплеснул из себя остатки энергии, чтобы их спасти.

Потом рухнул в темноту, чтобы через некоторое время очнуться и увидеть синее небо, в котором парили горные орлы, белоснежные вершины и склоны, вдохнуть полной грудью свежий воздух и громко крикнуть восходу, долине и пещере, что он вернулся…

Харлам открыл дверцу и прыгнул на место пилота. Катрин влетела на другое, как белка. Вертолет был старенький. Каким–то чудом он оказался здесь, а вокруг на несколько сот метров — пространства неподвижной земли.

Руки Харлама забегали по рычагам, ручкам и кнопкам. Взревел мотор, и вертолет рванул вверх.

…Все, что было внизу — джунгли, льды, реки, моря, тайга, болота, города и деревушки — бледнело и истаивало, становясь прозрачным и нереальным.

Налетел ветер и неудержимо понес вертолет к черному колоссу смерча, возникшего в том месте, где находился центр хроноклазма. Харлам скрипнул зубами и попытался выжать из мотора все, что тот мог дать. Но даже это не помогло. Их неудержимо сносило в смерч.

Черная стена заслонила полгоризонта. Вертолет швырнуло, а потом раздался резкий хлопок, как будто лопнула огромная елочная игрушка. Их опять подкинуло, но тотчас же аппарат выровнялся, и Харлам с Катрин увидели, что смерч исчез.

Внизу расстилался самый обычный пейзаж без малейшего следа хроноклазма. Но им было не до этого. Сейчас они просто радовались, что уцелели.

Харлам кричал что–то бессмысленное, а Катрин хохотала и цеплялась за его рукава. А потом, когда она поцеловала Харлама, вертолет клюнул носом, резко выпрямился и стал набирать высоту, деловито карабкаясь на невидимую воздушную горку, все выше и выше. Маленькая серебристая точка в глубоком, безоблачном небе. Маленькая, постепенно исчезающая точка…

А ровно через неделю включился следующий защитный механизм, и старый Мак Кэй, проснувшись ночью, подумал о том, что все на свете грязь, безобразие, суета и гнусность, а человек вообще никчемное создание. И, окончательно осознав все это, старый Кэй поднялся на крышу своего дома для того, чтобы, шагнув через ее край, ринуться к безжалостной мостовой, щерившей навстречу щербатые зубы брусчатки.

Впрочем, он был не единственный. Ровно через пятнадцать минут то же самое пришло в голову каждому человеку на Земле…

Фиолетовый мир

«Индикатор миров похож на старинные наручные

часы. В верхней части прибора имеется панель, цвет

которой показывает отличие исследуемого мира от

Земного в процентном содержании. Красный цвет

5%, оранжевый — 20%, желтый — 40%, зеленый — 60%,

голубой — 80%, синий — 100%. Фиолетовый цвет

означает совершенно невероятные миры,

существование которых до сих пор считалось

невозможным. Есть предположение, что их появление

каким–то образом связано с возникновением самой

дороги миров.»

Справочник дорожника. Раздел: индикатор миров.

«…использование индикатора миров породило

такие термины, как оранжевый мир, зеленый мир

и т.д.»

Статья В. Мальгауза «Жаргон дорожников

и других исследователей дороги миров.»

Дорога миров мягко пружинила под ногами. Справа и слева проплывали закрытые глухими шторами золотистого тумана окна миров. Проходя мимо них, Корсаук поглядывал на индикатор.

Так, оранжевый. А этот — голубой, а следующий — красный.

Когда Корсаук проходил мимо окна красного мира, из него высунулась чешуйчатая лапа и попыталась схватить дорожника за ногу.

Как бы не так!

Отпрыгнув, Корсаук усмехнулся и пошел дальше, озабоченно поглядывая на индикатор.

Красный, зеленый, желтый…

Нет, ему был нужен фиолетовый. В котором полчаса назад исчезло три человека из группы изучения абсурдных миров.

Собственно говоря, хлопот с этими абсурдниками хватало почти с самого момента открытия дороги. Уже тогда они отчаянно вопили, что фиолетовые миры как раз и должны быть абсурдными, что им надоело получать информацию из вторых рук и пусть–ка их пропустят в один из этих миров. Понятное дело, об этом не могло быть и речи. Для полного спокойствия с каждого абсурдника стребовали подписку о том, что он не будет пытаться проникнуть в фиолетовые, а также синие миры. Подписку–то абсурдники дали, но месяц спустя все–же нашелся безумец, который, наплевав на все обязательства, сунулся в синий мир. Обратно он не вернулся. А также два дорожника класса «Бонд». Мир, в котором они исчезли, объявили закрытым, а абсурдников вообще убрали с дороги миров. Дескать, пусть сидят себе в лабораториях, исследуют материалы, фотографии, строят безумные теории. На дороге и без них неприятностей хватает. Почти год все было нормально, а потом началась старая песня, про то, что лучше один раз пощупать, чем исследовать сто отчетов и десять тысяч фотографий, но никто на нее не обращал внимания. И вот…

Короче говоря, три молодых абсурдника, каким–то образом обманув охрану дороги, проникли на нее и, сообщив об этом диспетчеру по исследованию дороги, вошли в фиолетовый мир.

Вот и все. Можно добавить, что в тот момент, когда они входили в фиолетовый мир, свободным был лишь один дорожник класса «Бонд» — Корсаук. Диспетчеру ничего не оставалось, как послать его на помощь к абсурдникам и объявить тревогу…

Вот он!

Корсаук остановился у окна фиолетового мира и прислушался. Тишина. Ну еще бы! А через золотистый туман ничего не видно.

Он вытащил переговорник из кармана и поднес его к губам.

— Да, я слушаю, — раздался недовольный голос главного диспетчера.

— Значит так, я у цели. Похоже это тот самый мир, в который они вошли. Фиолетовый. Что нового?

— От абсурдников никаких вестей, ни звука. Помощь тебе уже идет. Трое из команды Глоха. Но они будут на месте только через полчаса, не раньше. Сам понимаешь, каждая минута на счету. Там ребята может быть погибают. Так что иди прямо сейчас, а парни Глоха придут тебе на помощь через полчаса. Я думаю, столько ты продержишься?

— Ну–ну, — раздраженно проворчал Корсаук и выключил переговорник.

Махнув рукой, он взял наизготовку бластер и шагнул в окно фиолетового мира…

Он был на самом деле белым. Ослепительно белым, каким бывает вековечный, никогда не тающий снег.

Корсаук протер глаза.

Вот именно, ничего кроме белизны. Она была у него впереди и сзади, под ногами и над головой. Белизна. Из–за нее понять границы этого мира было совершенно невозможно.

Он вспомнил другой фиолетовый мир в который ходил месяца два назад. Мир в котором перепутаны все краски, измерения и даже время. А этот стало быть, белый. Ишь ты!

Корсаук сделал шаг назад, пытаясь сообразить, где же в этой белизне могли спрятаться тир абсурдника. Где? И вообще, может их кто–то съел? Кто? Кто может жить в такой белизне и на что здесь охотиться?

Сделав еще шаг, Корсаук вдруг понял, что уже некоторое время слышит странные звуки. Это его насторожило.

— Ну же, ну, где ты, выскакивай, — бормотал дорожник, оглядываясь по сторонам.

И тут это случилось. Что–то грязно–голубое, ноздреватое, похожее на плиту метров десяти в длину и метров пяти в ширину, мгновенно появилось перед Корсауком и, мимоходом мазнув его по ногам, тотчас же унеслось прочь. Боли Корсаук не почувствовал, но все же посмотрел вниз и обмер. Ног у него не было. Просто не было и все. При этом безногое туловище дорожника каким–то образом не падало на землю.

Что это?

Догадка пришла Корсауку в голову мгновенно. Отшвырнув в сторону бластер, он схватился за переговорник, для того, чтобы предупредить диспетчера о том, чем является этот мир, но было поздно. Ноздреватая плита возникла на этот раз сверху и накрыла его полностью. Через полсекунды она сдвинулась в сторону и стало видно, что место где стоял дорожник, сияет девственной чистотой.

Девочка посмотрела на лежащий перед ней листок бумаги и увидела, что кто–то нарисовал на нем трех маленьких смешных человечков. Стерев их, она отложила в сторону ластик и задумалась. Тут ее позвали обедать и девочка ушла.

Вернувшись через полчаса, она поглядела на листочек и увидела на нем еще одну такую же маленькую, смешную, очевидно не замеченную ей раньше фигурку. Пожав плечами, девочка стерла и ее.

Ей много чего хотелось нарисовать. Например, принцессу и похитившего ее дракона, а также храброго рыцаря, который бы его победил.

Девочка взяла карандаш и нарисовала дракона. А принцессу и храброго рыцаря не успела, так как ее позвали на улицу играть в мяч. Она убежала.

А листок так и остался лежать на столе. Морда у нарисованного на нем дракона была задумчивая, словно он кого–то ждал.

День без смерти

День без смерти

Запах лекарств гулял по просторным комнатам дворца Верховного Предводителя, бессменного борца за демократию, человека, укравшего созвездие Павлина.

Сам он лежал на разрисованном зелеными молотилками ложе, укрытый до подбородка белоснежным одеялом. Глаза закрыты, в уголках губ – страдание.

В капельнице беззвучно лопались пузырьки.

Врач выключил универсальный диагностер и задумчиво почесал за ухом.

– Когда? – не раскрывая глаз, спросил Верховный Предводитель.

– Сегодня или завтра, – подобострастно ответил врач, сматывая щупальце диагностера.

Умирающий открыл глаза и приподнял голову. Голос его был тих и спокоен.

– Ну нет. Я не хочу умирать и не умру. Через минуту здесь должен быть мой секретарь. Пусть захватит бланк для очередного указа.

Врач пожал плечами…

Была ночь. Дождь бегал по городу, словно сороконожка, отталкиваясь тоненькими струями от крыш и асфальта. Смерть затаилась в ближайшем парадном и, когда патрульный самоход проехал мимо, отправилась дальше. Она шла вдоль по улице и думала, что ничего, кроме насморка, такая погода принести не может. И вообще, лучше бы сейчас сидеть у камина и смотреть, как поджаривается на огне сочное мясо. А потом наполнить высокий хрустальный бокал густым, похожим на кровь вином…

Однако какие уж там удобства? По пятам идет погоня, и есть только полчаса, чтобы найти убежище. Потом будет поздно.

Смерть невесело усмехнулась и подумала, что повидала всякого. Но чтобы бегать по городу в поисках убежища, спасая самое себя? Бред!

Патрульный самоход вынырнул из–за угла совершенно бесшумно, как призрак. На этот раз смерть спряталась за статую Вечного Просителя, возле входа в управление «Лесносырхвостстебснабсбыта».

Машина остановилась возле статуи, и смерть увидела тех, кто в ней сидел. Их было трое. Генерал в позолоченном хомуте, поручик в посеребрённом и капрал–водитель, на шее которого тускло светилась медь. Генерал небрежно курил тонкую сигарету.

Подумав о том, как тепло и сухо у них в машине, смерть скрипнула зубами.

Хорошо устроились, гады.

– Ну, скоро там! – спросил генерал и выкинул окурок на тротуар.

– Сейчас, сейчас, – ответил капрал и стал торопливо крутить ручки настройки передатчика. Поручик выудил из кармана плоскую фляжку и, сделав порядочный глоток, сказал:

– Нет, ну не охламоны ли эти, из службы успокоения? Не могли взять какую–то старуху. Эх, послали бы меня… Я бы им показал… я бы их научил… А теперь ищи ее свищи.

– Со смертью шутки плохи, – с сомнением сказал капрал.

– Плохи, – передразнил его поручик. – Смерть теперь отменена. И чтобы другим неповадно было, ее надо уничтожить. А то, не дай бог, заговорят вслух да еще думать начнут, что совсем уж скверно. Если каждый будет думать, так и к анархии прийти можно… Эй, чего там копаешься? Шевелись, поехали в управление.

Самоход уехал.

По лицу Вечного Просителя стекали струйки воды, словно слезы.

Смерть вздохнула и, взвалив на плечо завернутую в мешковину косу, пошлепала дальше. Собственно, можно было постучать в первую попавшуюся дверь. Ей стало почти безразлично, выдадут ее или спрячут. Но какое–то чувство подсказывало, что нужно пройти еще немного. И только проскользнув через площадь Вечных идеалов, она наконец увидела подходящий дом. Старый, обшарпанный, с остроконечной крышей и загаженным парадным.

Быстро оглянувшись по сторонам, смерть нырнула в подъезд. На третьем этаже она наступила на осколок разбитой бутылки и чуть не порезала себе ногу. На площадке четвертого этажа из–под холодной батареи, которая неизвестно для чего висела на стене, выскочил старый, облезлый кот и с визгом рванул вверх по лестнице.

А потом был пятый этаж, и тут смерть поняла, что пришла. Да, несомненно, эта квартира ей подходила. Смерть осторожно опустила косу на пол и, откинув со лба прядь мокрых волос, постучала.

За окном шелестел дождь. Стояла ночь.

Аким проснулся и долго лежал с открытыми глазами, думая о том, что в холодильнике у него имеется еда – кусок рыбы горячего копчения. Стоил он книги Эльфонсо Сальмари, которую Аким за него отдал? Наверное, стоил. По крайней мере его можно съесть. А можно оставить на завтра. И тогда на базар он пойдет лишь послезавтра. И тем самым выиграет еще один день.

Впрочем, зачем? И у кого он этот день собирается выиграть?

Аким чуть было не пошел на кухню, но, вовремя спохватившись, некоторое время боролся со своим желудком. Чтобы отвлечься от голода, стал сам себе врать.

Итак, о чем бы это? Ну, например, о том, что было бы, родись он в другом мире. А что, неплохо!

Например… Он мог бы скакать на горячем коне, подставляя холодному ветру загорелое лицо, а потом в глухих каньонах, задыхаясь от недостатка воздуха, рубиться с врагами, нанося и отражая яростные удары. А когда последний вражеский воин исчезнет в бездонной пропасти, вложить меч в ножны и отправиться дальше на поиски новых приключений и новых врагов.

А еще… Он мог бы всю жизнь носить власяницу, подпоясанную туго–натуго хорошо просмоленной веревкой, для того чтобы не так сильно чувствовать голод. Каждый вечер брать со стены тяжелую плетку и полосовать свое жаждущее удовольствий тело… Сильнее, еще сильнее, до крови, до большой крови… чтобы в последние мгновения, которые останутся до небытия, почувствовать хоть отсвет того, что называется истиной. И иронически улыбнуться.

А еще… Он мог бы ходить в горностаевой мантии. И в тишине кабинета, иногда в одиночку, иногда с кучкой особо доверенных особ, принимать решения и говорить слова, которые повлияют на судьбы мира. Словно паук, сплести самую прочную на свете паутину и время от времени, для забавы, дергать за нее, заставляя окружающий мир выворачиваться наизнанку. И в гордом одиночестве понимать, что такое власть и какое счастье ею обладать.

Он мог бы…

Кто–то стучал в дверь.

Аким даже не удивился. Он давно ждал этого стука и знал, что будет дальше. Сейчас ввалятся люди в черных хомутах, и среди них будет один в посеребрённом. Аким, конечно, будет кричать, а солдаты начнут пинать его по ребрам тяжелыми подкованными ботинками. Книги они выкинут на улицу, просто так, ради развлечения. И там, в этой осенней промозглости, лощеные, ломкие листы старинных книг будет заливать дождь, смывая с них золото заставок и миниатюр. Но никому до этого не будет дела.

Аким слез с кровати. Сунул ноги в шлепанцы и, запахнув халат, не спеша прошлепал к двери.

Да нет, что–то не так. Солдаты стучат по–другому. Они обычно бьют в дверь сапогами и прикладами, добросовестно выполняя солдатский долг. Нет, этот стук можно даже назвать деликатным.

Скорее всего кто–то из бывших знакомых. Допустим, спал себе человек и вдруг среди ночи проснулся от того, что замучила совесть. И тогда он пошел его, Акима, проведать… Поесть чего–нибудь принес…

Горло Акима перехватила голодная спазма. Он включил свет в прихожей и откинул тяжелый крючок.

На лестничной площадке стояла смерть.

Сердце Акима ухнуло куда–то вниз, и он почувствовал одновременно ужас и почему–то облегчение.

– А–а–а, – растерянно сказал он. – Так вас же запретили?

Смерть пожала плечами и чихнула. Саван на ней был насквозь мокрый. Он плотно облегал ее невероятно худое тело, с него текла вода, которая собиралась на полу в лужицу.

– Э, так вы простудитесь, – сказал Аким и сделал приглашающий жест рукой. – Прошу.

Смерть несмело улыбнулась, и Аким заметил, что зубы у нее белые–белые, молодые. А она, оказывается, не такая уж дряхлая.

Он провел ее через прихожую мимо пыльных неисчислимых шкафов, забитых книгами, в спальню, где достал из гардероба потертый халат и широкое полотенце.

– Берите. Оботритесь и переоденьтесь. А потом ложитесь в постель. Я сейчас, только уберу лужу в коридоре, чтобы следов не осталось. За вами, наверное, гонятся?

С лужей он управился быстро, а потом прошел в кухню. Остановившись у холодильника, Аким подумал, что теперь уже ничто не имеет значения, и открыл его вогнутую поцарапанную дверцу. Драгоценный кусок рыбы он положил на треснувшую тарелку настоящего старинного фарфора. Недолго подумал и налил в граненый стакан остатки водки из початой бутылки. Высыпал туда же ложку перца.

Смерть уже сидела на кровати, плотно завернувшись в халат и накрывшись одеялом. Саван ее был развешан на батарее.

– Выпейте это, – сказал Аким, усаживаясь в свое любимое кресло. – И закусите.

– Спасибо, – поблагодарила смерть и залпом осушила стакан. Очевидно, его содержимое попало не в то горло, потому что она закашлялась.

– Ну что же вы так, – пробормотал Аким и, встав, похлопал ее ладонью по спине.

Наконец смерть отдышалась и, благодарно улыбнувшись, стала есть рыбу. От выпитой водки на ее щеках появился слабый румянец, и теперь она была ну просто обыкновенной старушкой, которая долго шлялась под дождем и, выпив горячительного, вкушает скромный ужин.

Аким закурил одну из пяти оставшихся у него сигарет и стал смотреть, как смерть ест.

Делала она это не без изящества, временами бросая на него благодарные взгляды. Потом, когда на тарелке остались только кости, Аким вытащил старое, драное одеяло, потертый плед и соорудил себе постель на полу.

– Право, мне так неудобно… Если я вас стесняю, я могу и уйти.

– Неудобно спать на потолке, – проворчал Аким. – Лежите, лежите. В конце концов, вы ведь дама.

– Да? – удивилась смерть и даже хихикнула. – А я ведь и забыла.

Она лукаво посмотрела на него.

– Ладно, вам сейчас надо хорошенько выспаться. Может, и простуды не будет…

Он потушил свет и, устроившись на своем самодельном ложе, минут через пять спросил:

– А за вами не следили?

– Нет. – Смерть сладко зевнула.

– Нет, – удовлетворенно повторил он, закрывая глаза с твердым намерением уснуть. Но через минуту опять спросил: – Скажите, а там, за порогом смерти, что–нибудь есть? Ну, я имею в виду, что не может быть, чтобы ничего не было. Что–то же должно оставаться от сознания, от мыслей, от воспоминаний?

– Право, не знаю, – сказала смерть. – Я ведь только отнимаю жизнь. А что потом – меня уже не касается.

Утром он осторожно выбрался из–под одеяла и, прошлепав к окну, выглянул на улицу.

Ничего особенного. Маленький старичок выгуливал средних размеров игуанодона. Чуть дальше разместился лоток продавца милосердия. А в сторонке дрались два телеграфных столба. Очевидно, после ночной прогулки никак не могли поделить место, на котором удобно отдохнуть и отоспаться.

Только что это выглядывает из–за угла? Что–то очень знакомое. А именно? Да провалиться мне на месте, если это не бампер полицейского самохода!

Аким задернул шторы поплотнее и пошел на кухню. Ставя на плиту чайник, он подумал, что от судьбы не уйдешь.

Правда, есть время. Пока молодчики из службы умиротворения запросят инструкций, пока обойдут все инстанции… В общем, канитель долгая. Никак не меньше, чем на полдня, и это надо использовать.

Аким услышал, как в комнате завозилась смерть.

Он деликатно постучал в дверь и, получив разрешение, вошел.

– С добрым утром, – сказала смерть. – А если попробовать через крышу?

– С добрым утром, – ответил ей Аким. – Бесполезно. Знаю я их, мерзавцев. Аккуратные.

– Ну что же, – развела руками смерть.

– Угу, – согласился он и стал натягивать штаны. Смерть тоже стала одеваться, и Аким подумал, что тело у нее не такое уж старое. Худая – так теперь это, кстати, модно. Английский стиль называется.

Они покончили с утренним туалетом и сели пить чай. Пили долго, обстоятельно и с наслаждением. Тем более что ничего, кроме чая, у Акима не было.

Потом смерть перевернула пустую чашку и, блаженно улыбнувшись, сказала:

– Знаешь что? У тебя в шкафу на одной из полок лежит клубок шерсти и спицы. – Она озорно прищурилась и даже вроде бы подмигнула. – Честное слово, я тысячу лет не вязала. А так хотелось бы.

– Хорошо. Я сейчас. – Аким вынул из шкафа клубок и спицы. Отдавая их смерти, пояснил: – Это от жены осталось. Она пять лет назад…

– Я помню, – сказала смерть и надела на нос очки. – Такая милая женщина, с родинкой на щеке…

– Угу, – кивнул головой Аким и, прикусив губу, ушел в соседнюю комнату.

Книги занимали целую стену. Словно лаская, Аким провел пальцами по ровным золотистым корешкам и, вздохнув, подумал, что про каждую из книг он мог рассказать целую историю.

Потом быстро отобрал пять самых любимых томиков и, секунду подумав, завернул их в прошлогоднюю газету.

Уже в пальто он заглянул в гостиную. Смерть с увлечением вязала.

Аким кашлянул.

– Я ухожу, – сказал он почему–то шепотом. – Часа через два вернусь. Хотелось бы, пока есть время… В общем, я не то чтобы об этом мечтал. Наверное, совсем наоборот. Но раз уж так складываются события. В общем, я хотел бы умереть раньше… раньше, чем вы… ну, сами понимаете…

Он неожиданно для себя засмущался, но смерть как ни в чем не бывало продолжала вязать, размеренно отсчитывая петли.

Аким пожал плечами и, сунув сверток с книгами под мышку, пошел к выходу.

Смерть догнала его в прихожей.

– Глупый, – сказала она. – Ну конечно. Какой может быть разговор?

Она легонько прикоснулась губами к его щеке…

Дверь парадного гулко хлопнула за спиной Акима.

Проходя мимо полицейского самохода, он не удержался и постучал пальцем по толстому бронестеклу одной из дверок. Аким видел, как водитель дернулся, но тут же притворился, что ничего не заметил.

– Дурак! – крикнул ему Аким и потряс в воздухе свертком с книгами. – Вот я тебя сейчас этой штукой!

Но даже это не подействовало.

– Ну и шут с тобой, – сказал он водителю самохода, который, сохраняя каменное выражение лица, смотрел куда–то поверх его головы, безнадежно махнул рукой и пошел дальше, помахивая пакетом и чуть слышно напевая:

– Вот и все… тра–ля–ля–ля… Сегодня после обеда… тра–ля–ля… а так, как мы не сдадимся… пам–пам–пам… то будет… тра–ля–ля–ля… страшно представить… пам–пам–пам–пам–пам… и тут главное успеть… парам–парам–парам… пока не поздно… ля–ля–ля…

И вдруг остановился, неожиданно осознав, что действительно – все. И сегодня после обеда его уже не будет.

Наверное, Аким очень сильно побледнел. Какой–то головоногий, проезжавший мимо в ванне на пяти колесиках, остановился и сочувственно сказал ему:

– Милый, что–то ты неважно выглядишь. Вернись немедленно домой, хвати стакан аммиаку и сейчас же спать, желательно в вентиляционную трубу.

– Да пошел ты… со своим аммиаком, – сказал Аким, чувствуя, как постепенно приходит в себя. Через минуту он совершенно справился с собой и медленно пошел по направлению к базару.

Он посмотрел на голубых слонов, продававшихся за грош… На факиров в заляпанных печатями чалмах, которые молча глотали длинные, трехгранные, украшенные драгоценными камнями оскорбления. Прошелся мимо продавцов призрачного счастья и мимоходом убедился, что счастье у них действительно призрачное, без малейшего обмана. А потом поглядел на борьбу идей, абсолютно походивших друг на друга и поэтому сражавшихся отчаянно, шипя, пуская слюну и яростно сверкая глазами.

Потом Аким стал рассматривать тех, кто ходил по базару. Он видел почтенных, заслуженных купцов и их бесконечно преданных приказчиков. Важных, вроде бы безразличных ко всему, стражей порядка. Видел, как порой в глазах у них появлялся алчный блеск. Это означало, что им нравится какая–нибудь вещь. Они ее сейчас же получали за символическую медную монету.

Еще он видел зевак с затянутыми паутиной, вечно открытыми ртами. Жулики в белых халатах меняли медные деньги на серебряные, уверяя, что серебро вредно влияет на организм. И тут же, прямо на базаре, ссорились, дрались, торговали и валяли дурака простые люди. Дурак, которого они валяли, был одет в телогрейку и кирзовые сапоги.

Постепенно базарное сумасшествие Акиму надоело. Он собрался было уходить, но неожиданно наткнулся на стадо размножавшихся лозунгов. За ними присматривал солидный купец с тяжелым лицом и раскосыми глазами.

Лозунгов было много. Яростно взрывая копытами землю, извиваясь матерчатыми телами, они прыгали друг на друга и сливались. Рано или поздно одна из пар лозунгов исчезала. На ее месте тут же появлялись новые две, которые мгновенно вырастали до размеров взрослых особей.

Ради развлечения Аким прочитал несколько из них:

«Труд – высшая форма развития души», «Тот, кто трудится хорошо, – получит свое», «Вера в будущее – вот наш козырь», «Тот, кто шагает вперед, – придет», «Тот, кто идет, – придет куда надо», «Главное не дорога – главное путь», «Путь души непонятен и неизмерим», «Непонятное и обязательное должно вести вперед», «Все, что не ведет вперед, ведет назад», «Тот, кто идет вперед, – никуда не придет».

Аким усмехнулся и пошел дальше. Он ушел с базара и долго бродил по улицам, вдыхая восхитительный запах орхидей, которые росли буквально на каждом шагу. А нанюхавшись чуть не до одурения, зашел и оставил у одного из своих старых друзей сверток с книгами.

И снова гулял по городу, пытаясь ловить солнечных зайчиков, которые увлеченно грызли вышедшие в тираж цитаты, и даже встретил бродячий плетень. Аким сейчас же попытался навести на него тень, но плетень ускользнул, так как был старый и опытный.

А потом вышло время. Из любезности оно еще немного постояло возле Акима, но потом сказало, что пора. Не может же оно тянуться вечно – и так на целых полквартала вытянулось. И Аким понял, что действительно – пора…

Возле его дома уже собралась порядочная толпа зевак. Аким протолкался к подъезду и вошел в дом. Толпа за его спиной привычно ахнула.

Войдя в квартиру, он аккуратно повесил пальто на вешалку и пошел посмотреть на смерть.

Она сидела в гостиной и задумчиво протирала промасленной тряпочкой косу, Аким тяжело вздохнул и сел рядом с ней.

Когда в дверь заколотили приклады, смерть положила косу возле себя и повернулась к Акиму. Их глаза встретились.

– Да? – сказала смерть…

– Да, – ответил Аким.

– Хорошо. Я помню твою просьбу.

Она провела ладонью по его груди и, услышав, как последний раз дрогнуло сердце, потянулась за косой.

Дверь упала минут через пять. Еще через несколько секунд полицейские были в комнате и ошарашенно разглядывали смерть, которая стояла перед ними, насмешливо улыбаясь и подняв косу.

– Ну? Что же вы стали? – спросила она. – Уж не труcите ли?

– Огонь, – приказал поручик, у которого на шее поблескивал посеребрённый хомут.

Но выстрелить никто не успел. Смерть взмахнула косой и срезала передних троих. А потом поручика. И еще одного, того, который судорожно дергал затвор винчестера. А потом того, рыжего, с бородавкой на носу. Этого оказалось достаточно. Они побежали.

Они скатились по лестнице, как горох, и мгновенно рассыпались по улице.

А смерть высунулась в окно и, засунув два пальца в рот, насмешливо засвистела.

И тут ей в лоб попала пуля, которую выпустил снайпер с крыши соседнего дома.

А потом началось!..

Газеты вышли с аршинными каракулевыми шапками, и в них провозглашалась Эра Бессмертия. На улицах было настоящее столпотворение. Все смеялись, танцевали и кидали в воздух валенки. По карнизам домов скакали абсолютно свежие лозунги, рассыпая фейерверки красивых слов. На всех углах раздавали леденцы на палочках. Скоморохи прославляли мудрость Верховного Предводителя, и народ им вторил. На радостях подожгли три оперных театра и восемь домов терпимости. А потом забегали в дома и дружно плевали в потолки, да так, что их обрушилось несколько тысяч.

С экранов телевизоров зачитывали противоестественные телеграммы из других стран. А еще сообщили, что по просьбе народа, дабы увековечить это знаменательное событие, трем городам и семидесяти улицам присвоено имя Верховного Предводителя.

По улицам ходили маленькие девочки в национальных костюмах и целовали всех подряд. Ветераны картофелеуборочных кампаний на радостях объявили было войну тараканам, но те вовремя ушли в подполье, и воевать стало не с кем. Поэтому просто обнимались, целовались, ходили по улицам, распевая старинную патриотическую песню: «Эх, железною лопатой да врага по голове!»

А сверху падали звезды и беззвучно гасли, не достигнув земли. Старухи выкидывали из окон приготовленные для себя саваны и устраивали из них на площадях костры. Половина владельцев похоронных обществ сбежала, прихватив с собой в качестве сувениров чемоданчики, битком набитые деньгами. Другая половина попыталась покончить с собой, но потерпела неизбежный крах. А народ веселился и развлекался, пел и танцевал. Все чувствовали себя так, будто с плеч упал огромный тяжелый груз и в будущем ожидается все только хорошее и никакого повышения цен больше не будет.

Никто не знал, что в это самое время в одной из секретных лабораторий с лихорадочной поспешностью пытаются создать синтетическую смерть. В первую очередь для того, чтобы отправить в страну теней Верховного Предводителя, бессменного борца за демократию, человека, укравшего Созвездие Павлина, который восьмой час бился в агонии и никак не мог умереть.

Вторжение

Розовые колонны дворца право–и прямо–и левосудия медленно тонули во тьме. Наконец с тихим плеском они исчезли окончательно, и наступила тишина. Сначала на ногу Ипату, а потом на хвост сиамской, с отрезанными ушами и блудливой мордочкой кошки. Ее вой прорезал темноту и затерялся в кривых переулках в ожидании того, кто пожелает его найти. Между тем половинки темноты рухнули и пришел день. Он был очень вежливый, этот день, даже не забыл вытереть о горизонт ноги.

И все начиналось хорошо, но кончилось плохо. Потому что небо затянуло тучами и на землю посыпались веники. На лету они сдирали побелку со стен домов, а с деревьев сшибали листья, и по тротуарам текли неопрятные ручьи, которые собирались в неопрятные потоки, низвергавшиеся в неопрятную реку.

А еще у Ипата болел зуб. Да так, что хоть на стенку лезь. Он подумал–подумал, плюнул да и действительно полез. Но легче от этого не стало. Даже тогда, когда он лег на потолок и чтобы отвлечься стал вспоминать… вспоминать…

Например, что жена укатила куда–то на Эльфа–Ариадну и пообещала вернуться через пару тысяч лет. Очень мило с ее стороны. Прекрасный способ увильнуть от супружеских обязанностей, которые обычно состояли в том, что она жарила тривиальную яичницу, и не менее получаса в день зудела, чтобы он не курил в комнате, а выходил для этого на лестничную площадку.

И завтрашний компот получился из рук вон плохо. Главное — у кого? У всеми признанного мастера завтрашних компотов. Черт знает что такое!

Он хорошо помнил, что сделал все правильно. С филигранной точностью представил, как будет его варить завтра. Потом тщательно вымыл кастрюлю и осторожно–осторожно, с присущим ему мастерством и умением, проколов сущность, с меткостью снайпера просунул шланг в завтрашний день. Теперь оставалось только перелить компот из «завтрашней» кастрюли в «сегодняшнюю». И все! Дело сделано. Причем правильно, грамотно и хорошо. Вот только почему же компот получился невкусный?

Ипат даже попробовал ради развлечения поразмыслить над парадоксом, который возникает при изготовлении завтрашнего компота. Действительно, откуда все–таки берется компот, если завтра он его варить не будет?

Но тут зуб задал ему такого жару, что Ипат скатился с потолка и, бросившись к аптечке, стал искать в ней анальгин. И конечно же, перепутав, принял вместо него стрихнин. А обнаружив это, меланхолично подумал, что умирать когда–нибудь все же придется…

Лежать на полу и умирать от стрихнина было жутко неприятно, но Ипата поддерживала мысль, что теперь проклятый зуб болеть уже не будет. И точно, как только он умер окончательно, зуб болеть перестал. Совсем.

После этого Ипат некоторое время лежал на ковре и радовался, что все прошло удачно: и умер, как человек, и зуб больше не болит. Однако вскоре ему это надоело, и тогда он стал прикидывать, когда же его все–таки найдут. Ему представились собственные похороны, от которых уже заранее хотелось зевать, и он решил обойтись без них вовсе.

Для этого он сказал «чур не игрок», встал и, тщательно заперев входную дверь, позвонил своему лучшему другу Бангузуну.

— Привет, — сказал Бангузун на другом конце провода.

— Привет, — с трудом двигая непослушной нижней челюстью, ответил Ипат.

— Представляешь, я диплодока купил, — радостно сообщил Бангузун.

— Поздравляю, — сказал Ипат.

— Да, но в магазине меня надули. Диплодок оказался с купированными ушками и хвостом.

— Какая жалость, — посочувствовал Ипат.

— Да, но я все же решил, что оставлю его себе. Он такой милашка…

Они помолчали, потом Бангузун спросил:

— А как ты поживаешь?

— Да так себе, — сказал Ипат. — Где–то между плохо и очень плохо. И вообще, передай всем нашим, что я улетаю, минимум на год, на побережье черной дыры. Отдохнуть хочу. Так передашь?

— Передам, — рассеянно сказал Бангузун и отключился.

Все, дело сделано.

Ипат снова лег на ковер, но только на этот раз так, чтобы видеть себя в огромном настенном зеркале. Потом вздохнул последний раз и стал наблюдать за появлением трупных пятен на собственном лице. Это было забавно. Например, одно из пятен очертаниями сильно напоминало австралийский континент.

А вообще–то это было здорово. Лежать и ничего не делать. И он лежал… лежал… лежал…

И за год постепенно освободился от плоти, покрывавшей его костяк. Увидев это, он облегченно вздохнул.

Все получилось как нельзя лучше. И даже червей, съевших его мясо, склевывали птицы, прилетавшие в окно, которое он мудро забыл закрыть. Так что о чистоте можно было не беспокоиться.

Он встал, побрякал суставами и, довольно ухмыляясь, пошел в ванную. Помылся. Правда, вытираясь полотенцем, он порвал его об одно из ребер, но что поделаешь, такие неприятности теперь будут подстерегать его на каждом шагу.

А день–то какой чудесный!

Он сварил себе кофе и выпил его целую чашку. Правда, все что попадало в рот, тотчас же выливалось на стол, но от этого кофе не становился хуже. Напротив!

Напившись, Ипат тщательно вымыл чашку и позвонил Бангузуну.

— У, вернулся, — радостно сказал Бангузун.

— Вернулся, — не менее радостно сообщил Ипат.

— Ну и как?

— Отлично, все отлично… Что ты сейчас собираешься делать!

— Сейчас… — Бангузун на секунду задумался, потом сказал: — Сейчас я иду гулять вместе с диплодоком.

— Ну вот и хорошо. Значит, я тебя жду, заходи–вместе погуляем.

— Заметано, — сказал Бангузун.

Ипат положил трубку и огляделся по сторонам. Так!

Как вихрь пронесся он по дому, надевая на себя белье, штаны, рубашку с надписью от правого плеча к левому «серебристый хек в томатном соусе», старый плащ с пятью рукавами и почти новую стетсоновскую шляпу. Потом он распихал по карманам бутерброды и пиленый сахар, браунинги и чековые книжки, двадцать четыре тома Большой советской энциклопедии и восемь ниток бисера. А также многое другое. Один Аллах знает, что может понадобиться на прогулке. По крайней мере, нужно быть готовым ко всему.

На улицу он выскочил несколько рановато и поэтому, до того как пришел Бангузун, успел помочь одной старушке перейти через дорогу. У бедняжки болела третья нога.

А потом появился Бангузун, за которым топал диплодок, и оба они Ипату очень обрадовались. Да так, что от избытка чувств Бангузун толкнул Ипата и тот, совершенно случайно, повалил газетный киоск. И пока киоскер бегал и ловил листы «местной сплетницы», с которыми баловался еще не совсем проснувшийся утренний ветерок, Ипат выбрался из–под обломков киоска и, радостно хохоча, толкнул Бангузуна так, что тот сбил с ног диплодока. Тут уж захохотал диплодок, и они, все втроем, устроили прямо на улице небольшую «кучу–малу», во время которой Бангузун оторвал на одежде Ипата все пуговицы и сыграл на его ребрах «лунную сонату», а диплодок сорвал с одной из голов Бангузуна шапку и тотчас же ее слопал, а Ипат измазал диплодока чернилами с ног до головы, так что тот стал похож на ягуара.

Так могло продолжаться долго, но прохожие стали возмущаться, и пришлось «кучу малу» прекратить. Тогда Бангузун стал знакомить Ипата с диплодоком, теперь уже всерьез. И диплодок кланялся и даже сказал, что он — «покорный слуга» Ипата на все оставшееся время. А потом наступил ему на ногу. Совершенно случайно.

От неожиданности Ипат закричал и увидел, что Бангузун, превратившись в оборотня, оскалил полуметровые клыки, и почувствовал запах. Горьковатый запах Лемурии.

И проснулся…

Он долго лежал на своей узкой холостяцкой кровати и пытался понять, что же это ему приснилось. Не было у него раньше таких снов. А что было? Детство, кусок юности и Лемурия, которую он помнил, в отличие от детства и юности, очень реально, потому что вернулся из нее всего лишь две недели назад. Вот она–то действительно все еще была с ним, жила в каждом его движении, глядела его глазами, говорила его губами, и довольно часто этот благополучный мир, в котором он теперь жил, особенно тогда, когда он доставал из старого шкафа свою военную форму и любовался погонами, петлицами и наградами, казался нереальным и ненастоящим, словно сделанным из папье–маше… Ткни пальцем, и под плотной оболочкой окажется пустота.

Тогда Ипат часами сидел возле шкафа, прислонившись к его полированной стенке, почти не двигаясь, разглядывая что–то широко открытыми, неподвижными глазами, пока звяканье проезжавшего по улице трамвая или запевший за стенкой арию Иоланты сосед не приводили его в чувство и он, вздрогнув, медленно освобождался от дурмана воспоминаний.

Как правило, после этого он вешал форму обратно в шкаф, на сделанную в виде скелетика летучей мыши вешалку и шел прогуляться или же садился пить чай с рогаликами.

А вечерами он лежал на диване, курил папиросу за папиросой и думал о том, что вот, проходит время и надо бы устраиваться на работу, а также забыть о том, что было. Потому что теперь у него другая, мирная жизнь. И можно даже познакомиться с какой–нибудь девушкой. Если, конечно, она захочет иметь с ним дело. А захочет ли?

Когда он задавал себе этот вопрос, ему вдруг становилось плохо, хотелось плакать, пить вино, чтобы забыться, и стрелять в холодную, мертвенно–бледную луну из крупнокалиберного пулемета, чтобы хоть кому–то отомстить. За то, в чем были виноваты все. Все, кто — вокруг, кто спешил по утрам на работу, рассеянно поглядывая на часы, думая о девушках и танцах, которые будут вечером. А также те, кто возил своих детей в колясочках по набережным и бульварам, рассеянно присаживаясь на скамейки, небрежно покачивая маленькое, завернутое в пеленки, сопящее во сне чудо, которого у него не было. А почему? Почему?

Уж не потому ли все знакомые при встрече с ним прятали глаза, говорили дутые жизнерадостные слова и норовили поскорее от него отделаться? Может быть, они чувствовали себя виноватыми? В чем?

А в том, что он был в Лемурии, а они нет. И потому для них он стал живым напоминанием. А кому понравится напоминание о такой вещи, как Лемурия?

Именно поэтому он и не мог познакомиться ни с одной девушкой. А может, просто забыл, как это делается. С ней же надо о чем–то говорить. А о чем? О рейдах, противопехотных минах, убитых товарищах и двух годах юности, которые вырвали из его жизни напрочь, а оставшееся место заполнили кровью, грязью и пороховым дымом?

И можно было только надеяться, что со временем все наладится. А пока он ждал. Если бы его спросили чего, он бы не смог ответить. Просто была в нем эта уверенность, что вот–вот что–то изменится, перевернется…

Так было до сегодняшнего утра, когда он, очнувшись от странного, чужого сна, долго глядел в девственно чистый потолок, а потом повернулся на правый бок и вспомнил о бабке Меланье.

Да, когда–то давно, тысячу лет назад, еще до Лемурии, он ездил к ней каждое лето и подолгу гостил. Разглаживая ладонью скомканные за ночь простыни, он вдруг вспомнил ее старую хижину, на пороге которой она так любила сидеть, задумчиво глядя на волны, подкатывающие почти к самому порогу, на суматошных чаек и еще на что–то, что должно было принести рыбакам богатую добычу. Это у нее работа была такая, у бабки Меланьи глядеть на море, чтобы рыба ловилась лучше.

А еще у нее были теплые, шершавые руки, и когда она усаживалась на пороге хижины, Ипат мог уходить куда угодно на целый день.

Что он и делал.

Поначалу он бродил по берегу моря, любуясь волнами и собирая все интересное, что оно выбрасывало на песок. Но потом пристрастился к «походам в глубь побережья». Происходило это так: он уходил как можно дальше в дюны и садился на песок, в ожидании дождя. Иногда ему приходилось ждать час, два, полдня, но рано или поздно дождь все же начинался и тогда происходили удивительные вещи.

Под ударами тяжелых мутноватых дождевых капель ветки съеденных зноем акманов оживали, покрываясь молодыми клейкими листочками. Из земли мгновенно вырастали шары фумов. В подземных пещерах просыпались грогусы. Они выскакивали наружу и, приветствуя дождь мощным ультразвуковым криком, скакали по камням, безжалостно сдирая с них голубой мох. И пили, пили, пили воду, раздуваясь, и достигнув предела — разлетались разноцветными брызгами, которые тоже начинали поглощать воду и расти, расти… А боруны уже выкапывались из песка и, разлепив огромные желтые глаза, осторожно переступая десятью мохнатыми и костистыми лапами, набрасывались на грогусов и жадно их поедали. Тотчас с них сползала старая шкура и, свернувшись тугим комочком, убегала на поиски зеленого песка для самообновления.

Дождь, собственно, был коротким, на полчаса, не больше. И когда он кончался, в небо взмывали бледно–розовые нежнейшие бариморы. И спинокостные размеры, почистив панцири внутренними щетками и выкинув наружу лишний песок, пускались в путь, легко отталкиваясь от гибких ложноножек охотников за летунами. Шаловливый ветер тем временем забрасывал Ипата семенами размеров и хомоков, а также спорами драко. И поднимал на недосягаемую высоту икру мудрахов, делительницы джоэдов и похожие на точеные китайские пагоды колыбельки фамсов. Разглядывая все это, можно было сидеть целый день, но когда наступала темнота, вся эта праздничная жизнь умирала. Тогда Ипат возвращался в избушку бабушки Меланьи и, устроившись у окна на твердом топчане, долго не мог заснуть, слушая глухие, мерные удары моря…

Вспомнив все это, он встал с кровати и тщательно побрился. Так, теперь остается только одеться и собраться в дорогу.

Застегнув последнюю пуговицу, он сунул в карман нераспечатанную пачку сигарет, зажигалку в форме льва и толстый кожаный бумажник. Карман заметно оттопырился, стал похож на хорошо набитый живот. Может быть, даже слишком…

Наверное, поэтому, когда Ипат вышел на улицу, с твердым намерением отправиться в аэропорт и сегодня же улететь к бабке Меланье, карман стало пучить. Шагов через десять у кармана разыгрались колики. Так как без сигарет обойтись было невозможно, Ипат вытащил бумажник и швырнул его в ближайшую канаву.

Тотчас же тень какого–то проходящего мимо гражданина соскочила с тротуара и метнулась туда, куда он упал. Но ее хозяин был очень воспитанный. Он решительно взял тень за руку, и как она ни упиралась, как ни протестовала, потащил ее в сторону. На перекрестке тень все же зацепилась правой рукой за телеграфный столб, и пока гражданин пытался ее от него отодрать, сумела вывести на ближайшей стене большим пальцем правой ноги «свободу угнетенным…» Но тут гражданин изловчился и, скрутив ее приемом «двойной нельсон», благополучно утащил за угол. Оттуда через несколько секунд выскочила трехногая бабушка с диким криком: «Убили! Убили!»

Кто кого из них там убил, Ипата не интересовало. Никак не прореагировав на вопли бабуси, он пошел по улице дальше, рассеянно поглядывая по сторонам, чуть прикрыв глаза и побаиваясь в глубине души лишь того, как бы улица не возмутилась и не пошла в аэропорт по нему. Это было бы не очень хорошо. Можно сказать даже, что не совсем удобно. Кроме того, несомненно, в аэропорт он сегодня бы опоздал. А какой интерес приходить в аэропорт не с утра! Так и мест хороших не получишь, и потолкаться как следует не успеешь, да и последних новостей не услышишь. Однако обошлось. Улица с утра, очевидно, была в хорошем настроении, поэтому асфальт очень мягко, благожелательно ложился Ипату под ноги. И даже не пробовал столкнуть его в ближайшую канаву.

На небе светило треугольное солнце. И время от времени лопоухий медвежонок–панда вылезал из своей норы и тщательно протирал солнечный треугольник мягкой замшевой тряпочкой, смахивая космическую пыль и мелкие метеориты. Крупные он просто бросал вниз, на радость местным мальчишкам. Еще бы, ведь у старьевщика на метеориты можно было выменять заржавленный мушкет или проволочную саблю, а то и целую пригоршню орденов государства Бульдонезии.

А на земле все шло своим чередом.

Возле киоска «Союзпечати» суетились продавцы счастья, раскладывая свой товар на дощатые прилавки, поправляя полосатые тенты, прикрывавшие его от солнца, и рассеянно обсуждали между собой вчерашний футбольный матч. На устилавших прилавки вчерашних газетах вырастали кучки любовного счастья, счастья творчества и счастья игроков. А также огромные кучи счастья дураков.

Заспанные дворники гладили асфальт березовыми вениками. Очевидно, асфальту это нравилось, потому что иногда он чуть заметно вздрагивал и приглушенно хихикал. А по дороге шли дома, которых хозяева отпускали на ночь за город — попастись. Резво скакали деревянные бараки. Весело попыхивая трубами, валили трехэтажные общаги. И совсем уж солидно, вперевалку, топали блочные пятиэтажки, тяжело помахивая подвалами, забитыми по самые двери ароматным луговым сеном.

Ипат даже остановился, став одним из этих домов, почувствовав, как приятно возвращаться обратно в город после ночи, проведенной на широком лугу, где ты почти один и только иногда в ночном тумане мелькнет бок какой–нибудь глупенькой одноэтажки, которой не сидится на месте, а хочется побегать и полаять на луну. Просто так. То, что луна может ответить ей тем же, такое несерьезное строение сообразить уже не может. А жаль…

Наконец, последний дом свернул за угол. Ипата отпустило. Он снова был человеком. (Рост: метр восемьдесят шесть. Лицо открытое, спокойное. На подбородке небольшой шрам. Без определенных занятий.) Он даже улыбнулся молоденькой продавщице «пепси–коки), которая в ответ ему тоже улыбнулась.

И, наверное, поэтому Ипату совсем расхотелось улетать.

Собственно говоря, почему бы не остаться? Можно даже познакомиться с этой девушкой. Вечером сходить с ней на танцы. А там глядишь и… Но нет.

Одно дело просто улыбаться, другое — знакомиться. И скорее всего она его отошьет. А потом, часа через два, город скроется в оболочке сажи и копоти. Станет другим. Тем временем утро будет упущено, и он уже не улетит. А завтра еще черт его знает, что случится. Может, инопланетяне нападут! Да и пройти–то, собственно, осталось совсем немного. Рукой подать. Вот только завернуть за угол. Так, а теперь нырнуть в этот проходной двор. Слегка переждать, чтобы не попасть под копыта индрикотериев. Прошли. Ну вот, можно и дальше. Поворот. А сейчас прямо… Вот он, аэропорт.

Все же он немного опоздал. Десятка два энтузиастов уже отирались у касс, радостно похихикивая, и для разминки требовали у кассирши билет до Альфа–Альдебарана или до загадочной планеты Силэб. Кассирша вяло от них отмахивалась, хорошо понимая, что это так — семечки, и сладко позевывала в ожидании утреннего чая.

Ипат протиснулся к кассе и попросил, чтобы ему дали самый большой билет до бабушки Маланьи. С раздражением отложив в сторону помаду, которой подкрашивала нос, кассирша извлекла из стола пачку бланков, ножницы, пистолет марки «кольт», баллончик слезоточивого газа и, с ожесточением взявшись за работу, ровно через минуту и тридцать семь секунд вручила Ипату билет.

Где–то невдалеке натужно ревел совершающий посадку самолет. Ипат отошел от кассы и увидел, что пока он получал билет, людей в зале ожидания набилось столько, что яблоку негде упасть. Сквозь толпу продирались озабоченные мороженщицы. Возле ног Ипата уселся какой–то грязный, в телогрейке и кирзовых сапогах тип и, вытащив из уха гитару, ударил по струнам. По–блатному растягивая слова, да так, что некоторые с треском лопались, он запел старинную дворовую песню. Тотчас же толпа вокруг него уплотнилась. Ипата стиснули, и он понял, что попал в ловушку. А гитарист заливался соловьем, вкусно выводя: «А я тебя и–эх, да поцелую, а потом и эх, да зарублю!»

И ничего другого не оставалось, как пройти по головам. Иначе так у кассы и прокукарекаешь до самого вечера.

Ипат ухватился руками за плечи своих соседей, подтянулся и забросил сначала одну ногу, потом другую. Выпрямившись, он вытянул для равновесия руки в стороны и пошел, пошел, пошел туда, где народу поменьше. Он шел по головам и внимательно смотрел под ноги: не дай бог попадется лысый. Тогда все — неминуемо поскользнешься. Но мог миловал, и через минуту он уже спрыгнул на пол в противоположном конце зала и зачем–то вытер руки.

Эх–ма! Ну вот и все. С билетом покончено. До самолета еще уйма времени. Можно и поразвлечься.

Он прошелся по залу и, остановившись возле девушки, которая бойко распродавала свежие номера «местной сплетницы», подмигнул ей. Та не осталась в долгу и ответила тем же. И некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза, а потом Ипату подмигнул очередной номер «местной сплетницы», и пришлось идти дальше.

Возле центрального фонтана он остановился и, усевшись на его мраморный край, закурил. Рядом, тоже присев на краешек, судачили две бабуси. Сначала они говорили о погоде и засолке грибов, потом придвинулись друг к другу ближе, и одна из них громким шепотом сообщила:

— А вчера–то что было! На молокановской улице оборотня милицайты подстрелили…

— Да что ты! — выдохнула вторая бабуся.

— Истинный крест! Вот как бог свят… Иду я, значит, за молочком очередь занимать. Внучек, понимаешь, молочка требует. Уросливый пацаненок, надо сказать, но я к нему уже приспособилась. Главное, что молоко любит. А это для здоровья первейшее дело. Так вот, иду я, значит, за молоком. Петровну встретила. Покалякали о том о сем. Ну, пошли каждая в свою сторону. И только я за угол свернула… Вдруг: бах, тарарах — шум, выстрелы. И потом два милицайта волокут его, сердешного, за ноги по асфальту. Как есть оборотень. Все человеческое, а голова волчья. Ужас! Я так и обомлела. Стою ни жива ни мертва. Где–то, знаешь, только в селезенке у меня екает. Ну, думаю, дожилась. А один из милицайтов обернулся и говорит мне этак, знаешь ли, с усмешечкой: «Ты, бабуся, не волнуйся. Это один из Лемурии пробрался. Пользуются, гады, что война, вот и лезут». И потащили они его. Страх–то какой, господи! А я постояла да и дальше за молочком пошла…

Ипат усмехнулся.

Ведь как пить дать врет, старая. Делать ей нечего, вот и врет.

Он выкинул окурок в фонтан и, резко вскочив, быстро пошел к выходу из вокзала. За спиной хлопнула дверь, и Ипат, окунувшись в жару привокзальной площади, остановился.

Мимо шли и бежали люди. Вот торопится маленький старичок, помахивая длинной белоснежной бородой. За спиной у него огромный рюкзак, из которого высовывается головка огнетушителя. За дедом шествовала элегантная парочка. Провожавшие их родители плакали навзрыд и совали молодым в карманы пачки потертых денег. Какой–то жулик ловил всех за руки и предлагал прокатиться по городу. Совсем дешево, но зато какие красоты, а еще есть женщины… И еще… И еще… Кто–то кричал, а кто–то истерически смеялся. И все это людское море двигалось, шумело, торговалось, схлестывалось и рассыпалось в стороны, а потом снова собиралось в шевелящиеся комки.

Махнув рукой, Ипат вернулся в здание вокзала и протиснулся к телевизору. Передавали последние новости.

Сначала показывали обычный винегрет. Кто–то кого–то лупил резиновой дубинкой по голове, а над всем этим танцевали полуобнаженные красавицы, тут же прораставшие пшеницей и клонившиеся к земле тугими колосьями, по которым барабанил грибной дождичек, падавший обильным потом с плеч двух дюжих негров, безостановочно танцующих самбу на могильных плитах, украшенных витиеватой надписью «колониальное рабство», из–под которых во все стороны расползались жуки–рогачи, мгновенно взмывавшие в воздух и с утробным воем устремлявшиеся к Антарктиде, неся под своими надкрыльями атомные бомбы, готовые в любую минуту распуститься жгучими тюльпанами, чтобы устроить на всей земле на веки вечные всеобщую тишину.

Потом мелькнули голубые полосы, и вдруг показали Верховного Предводителя, бессменного борца за демократию, человека, укравшего Созвездие Павлина. Он давал напутственное слово новобранцам, тем, что должны были отправиться служить в Лемурию. Два мужика с квадратными лицами стояли возле него и бережно держали на шелковых подушечках напутственное слово. Оно было большое, затейливое и сверкало самоварным золотом. Из карманов Верховного Предводителя, как черти из коробочки, выскакивали фотографы и снимали его в фас и в профиль, сверху и снизу, на трибуне и возле… Снимали то, как он, вытянув руку вперед, увешанный наградами, как рождественская елка, чуть хлябая нижней челюстью, особенно когда употреблял длинные слова, пережевывал заученную жвачку, которую говорил и год, и два, и три, и пять лет назад. О демократии и международном долге. О том, что мы не должны оставить в беде маленькую страну Лемурию, где никак не может установиться демократия и где она должна быть, так как без нее не могут восторжествовать великие идеалы. А они неминуемо должны победить. И это невозможно, пока в Лемурии не существует даже правительства, а так, вече какое–то. Поэтому там некому командовать и некому исполнять, а также рапортовать и отчитываться. И что это такое, как не попрание демократии, когда простой лемурский народ лишают самых элементарных прав управлять и подчиняться. И они, те, кто туда идут, являются истинными носителями прогресса и гуманности. Они смело протягивают руку помощи маленькой, заблудившейся в прошлых веках, стране…

А внизу сдавленно дышала толпа новобранцев. Ипат же, забыв обо всем, внимательно в нее вглядывался и искал в ней себя, такого, каким он был два года назад. Наголо остриженного пацаненка, которого выловили на улице, остригли и снабдили новеньким автоматом. Да, тогда–то он верил в эти слова и благоговел. А потом, действительно, пошел защищать демократию. Еще бы не пойти, когда в руках автомат. Всамделишный. Из него даже можно стрелять. И патронов сколько угодно. С серебряными пулями…

А сейчас, два года спустя, Ипат глядел на этих будущих «защитников» и думал о том, что же с ними будет дальше. А что там думать? Дальше просто. Загрузят в машины и повезут.

Ипат закрыл глаза и, опершись о стену вокзала, оказался снова в Лемурии…

Они ехали по самой обыкновенной дороге. Но чем ближе к кордону, тем она становилась чуднее. А после кордона — одни лишь сгоревшие становища и бескрайняя пустыня. Голубой песок. Тишина, покой и безмолвие. А еще длинная колонна машин. И в каждой из них солдаты, солдаты… И каждый думает сейчас о своем. И вспоминает… Может быть, старый дом, знакомый с детства двор и маму. Безусловно, какую–нибудь девчонку с расцарапанными коленками, которая будет писать ему поначалу каждый день, но уже через полгода забудет напрочь…

А потом на горизонте мелькнет гигантская мохнатая тень, да из кустов вылетит отравленная стрела и вопьется в горло твоему товарищу. Считай повезло. И не только потому, что остался цел. Просто теперь ты знаешь, что едешь не к теще на блины, а действительно воевать. И это понимание даст тебе пусть мизерный, но все же добавочный шанс выжить. И вернуться…

А впереди, там, куда уходила колонна, бушевал закат. Иначе и не скажешь. Лучи заходящего солнца странным образом искажались в воздухе Лемурии и теперь походили на тысячи кровавых рук, которые тянулись к цепочке двигавшихся им навстречу машин. Это было странно и боязно. А еще существовала дорога. И на закате она начинала что–то нашептывать, и поначалу едва слышно, но чем темнее становилось, тем громче. Когда же наступала ночь, шепот переходил в явственное бормотанье. И так до самого рассвета, пока не вставало мрачное, всклоченное солнце. И тогда становилось видно, как туго приходится передним машинам. Об этом говорили то и дело мелькавшие на обочине дороги еще дымящиеся, полусожженные трупы. И чем дальше в глубь Лемурии, тем этих трупов становилось больше…

Временами казалось, что это будет продолжаться вечно, что они миллионы лет будут вот так ехать, ехать… ехать… миллионы лет… ехать…

И каждые два часа у какого–нибудь новобранца сдавали нервы. Тогда он начинал палить по дороге или же заливался идиотским смехом, колотя чем попало по головам своих товарищей. Колонна останавливалась, новобранца успокаивали и снова трогались в путь… путь… путь… И угрюмое молчание. Потому что говорить не о чем. И только иногда кто–нибудь сплевывал на дорогу и вздыхал:

— Эх, самолетом бы…

Но все уже столько раз это слышали, что даже не поднимали глаз на говорившего, и только если он повторял это как заведенный снова и снова, кто–нибудь лениво говорил:

— Заткнись…

И опять ехать… ехать… ехать…

И думать о том, что действительно самолетом все было бы проще. Но нельзя. Так уж устроено небо Лемурии, что ни один самолет не может в нем летать. Камнем падает вниз на границе. Говорят, будто в старину какой–то великий маг наложил на Лемурию проклятье. Это, безусловно, чепуха, бабушкины сказки. Но самолеты, между тем, не летают. Падают. И поэтому путешествовать по Лемурии можно только пешком или на автомобиле…

Ипат отвернулся от телевизора и, присев на край кадки, в которой стояла худосочная пальма, подумал, что из–за невозможности летать над Лемурией она так долго и была страной, о которой в прессе упоминают раз в год, да и то как о каком–то курьезе. Дескать, есть вот даже и такая. Ну и черт с ней.

А потом что–то изменилось в окружающем мире. Почему это случилось, так никто и не понял, но достоверно известно, что в один прекрасный день Верховный Предводитель, бессменный борец за демократию, человек, укравший Созвездие Павлина, имел пятичасовую беседу с министром внешней политики. А на следующее утро весь мир узнал, что в Лемурии, оказывается, большие беспорядки. И все газеты стали об этом писать. Подробно и красочно. А потом Великий Предводитель повелел ввести в нее войска. В целях защиты демократии. И наступил покой. Правда, по ночам стали приходить цинковые гробы да на улицах появились молоденькие увечные парни, у которых на груди поблескивали совсем новенькие ордена. И тогда по всей стране пошли гулять слухи. Они множились, мгновенно обрастая невероятными подробностями, и в скором времени никто уже не мог понять, где правда, а где вранье. А тем временем с экранов телевизоров упитанные дяди и тети–красавицы продолжали твердить, что все нормально, обстановка стабилизируется и вообще вся Лемурия с восторгом встречает войска, которые пришли ее освободить… и, может, даже спички в магазинах подешевеют…

А по ночам, гулко шлепая деревянными ножками по мостовой, приходили цинковые гробы и стучались в чьи–то двери. И все делали вид, будто их на самом деле нет. И все отлично. Многие в это даже верили. Год, два, пять… За это время обстановка в Лемурии стала еще лучше. И даже слухи утихли. К чему слухи, если и так все ясно? Даже гробы стали восприниматься как нечто привычное…

Ипат очнулся и ошарашенно посмотрел по сторонам.

Эх!

Он оттолкнулся от стены и пошел прогуляться по зданию вокзала, рассеянно перешагивая через ребятишек, которые прямо на полу играли своими прошлогодними снами. А их мамаши сидели на скамеечках и монотонно вязали длинные, скучные сплетни, тщательно отсчитывая петли и стараясь не пропустить ни одной достоверной подробности. Время от времени какая–нибудь из них поднимала то, что у нее получилось, повыше и спрашивала у своих подруг:

— Ну как?

И те одобрительно кивали, не отрываясь от работы, чтобы, не дай бог, не пропустить свою очередь похвастаться сделанным. Иногда самая толстая из них просовывала ногу под скамеечку, на которой сидела, и, тщательно прицелившись, пинала в корму собственного крохотного мужа, который с такими же мужьями других женщин прятался там. Мужик мгновенно летел вверх тормашками, но уже через пять минут, всласть наматерившись, снова присоединялся к тесному кружку таких же, как и он, обездоленных браком, чтобы спокойно попить пивка, посудачить о женщинах и перекинуться в картишки.

Ипат уже сворачивал за угол, к буфету, когда сквозь шум вокзала пробился крик: «Проворонили, гады!» Наступила мертвая тишина. И в этой тишине все услышали отчетливый шум мотора взлетающего самолета, который постепенно перешел в клекот и стал удаляться.

Вокзал охнул и встал на дыбы. Воспользовавшись этим, Ипат проскочил под стеной в том месте, где она приподнялась над полом метра на два, кстати — вовремя. Стена мгновенно опустилась. А в зале аэропорта поднялись душераздирающие вой и крик. Сквозь обширные окна можно было видеть, как толпа ринулась к окошечкам касс. Несколько человек подскочили к служебному входу и стали палить в него из старинных дуэльных пистолетов.

Прямо из стены вдруг выпрыгнула группа милицайтов, закованных в старинные рыцарские латы и вооруженных дубинками и ночными горшками. Толпа встретила их нестройным залпом, который, впрочем, не причинил милицайтам никакого вреда. А из дверей багажного отделения и буфета, видеокооператива и комнаты отдыха лезли уже другие вооруженные штакетинами милицайты.

Напрасно седой мужчина в лиловом парике размахивал веревкой и кричал: «Линч!». Напрасно худая девица, одетая в штормовку с протрафареченной на спине надписью «Беломорканал», щедрой рукой рассыпала по сторонам бомбочки из магния и бертолетовой соли. Напрасно двое десятилетних пацанов швыряли с верхней галереи цветочные горшки, подбадривая друг друга индейским улюлюканьем. Напрасно…

Толпу быстро и организованно смяли, и она побежала. Под напором людских тел входные двери были сорваны с петель, послышался звон стекла. Словно паста из тюбика, толпа выдавливалась на улицу, где побоище сейчас же прекратилось. Милицайты занялись патрулированием пустого зала, а те, кто оказался вне вокзала, стали искать автоматы для продажи газированной воды.

— А что, собственно, произошло? — спросил Ипат у одного из пассажиров, одетого в штаны из мешковины. Больше ничего на нем не было, если не считать майки, нарисованной масляной краской прямо на голом теле.

— «Что, что», — передразнил он. — Непонятно разве? Летающий крокодил втихаря сел на взлетную площадку и прикинулся пассажирским самолетом. А аэродромщики его проворонили и сто двадцать пять человек как корова языком слизнула.

— А сбить не пробовали? — ошарашенно спросил Ипат.

— Сбить? Сбей его попробуй, если он над самой землей, на бреющем полете… Эх, слушай, ты не знаешь, где тут можно попить?

Ипат пожал плечами. Парень махнул рукой и растворился в толпе.

Минут через пятнадцать народ вокруг вокзала рассосался. Милицайты тоже успокоились. Несколько человек даже подняли забрала и, усевшись у самого входа, мирно покуривали, время от времени спрашивая у тех, кто был на площади: «А здорово мы вас?» Им отвечали неразборчивыми ругательствами.

Ипат подошел и спросил у одного из милицайтов, щит которого был украшен замысловатым вензелем и гербом, на котором была изображены толстая книга, очевидно свод законов, бутылка и что–то здорово похожее на женский лифчик:

— А что, самолеты сегодня больше летать не будут?

Тот задумчиво оглядел его с ног до головы, потом бросил окурок в урну и, прежде чем надвинуть забрало, сказал:

— Господи, ну конечно будут. Еще минут пятнадцать, все успокоятся, и начнем запускать… Так что не волнуйся.

— А я и не волнуюсь, — сказал Ипат и ушел на поиски чего–нибудь съедобного.

Вернулся он через полчаса, сытый, рассеянно ковыряя в зубах заостренной палочкой.

Вокзал снова был полон. И кто–то что–то уже покупал, кто–то куда–то спешил и толкался, кто–то улыбался, а кто–то плакал…

Ипат понял, что о похищенных людях уже забыли. А может, и не забыли, просто поручили разобраться в этом деле кому нужно. А уж «кто нужно» в этом разберется…

Так что не стоит и волноваться.

И можно лететь… можно лететь… можно… лететь… Лететь?

Он вдруг понял, что лететь ему на самом деле никуда не нужно. Зачем? Он должен остаться здесь и найти ребят, с которыми был в Лемурии.

Как–то так получилось, что, вернувшись в свой родной город, они рассеялись по дворам и улицам, потеряли друг друга. Если сейчас ничего не сделать, они больше не встретятся, прочно запутавшись в паутине будней и забот. Да, он должен их, своих друзей по Лемурии, найти. По одному. Обязательно. О чем они будут говорить, когда встретятся? Да черт его знает! Возможно, ни о чем. В этой мирной жизни, где все так похожи и все так похоже и есть только одна забота — достать как можно больше денег, о чем они, собственно, могут поговорить? Нет, скорее всего, они просто посидят вечером на крыльце и помолчат. На теплом, нагретом за день крыльце. И этого будет достаточно. Потому что тогда он, наверное, сумеет понять что–то, для него совершенно непонятное… И, может быть, станет другим, совсем другим… А там…

Итак, кто первый? Андрей? Рыжий, круглолицый Андрей по кличке Трассер. Что же, он так он. Теперь остается его только найти.

Закрыв глаза, Ипат сосчитал до трех, и, когда кончилась бесконечно долгая пауза, почувствовал, что держит в правой руке что–то. Открыв глаза, он увидел, что это золотистый волосок, который убегал все дальше и дальше и где–то там, квартала через два, сворачивал за угол.

Как это получилось, он не знал. Просто этому его научила бабушка Маланья. Она говорила, что все люди — единый организм. И нити связывают их между собой. И если сумеешь увидеть нужную нить, то она приведет к нужному человеку. Вот и все.

На ощупь нить была очень мягкая. Легко пропуская ее между пальцами, Ипат пошел вдоль по улице.

Квартал, в который он попал, был какой–то странный. Все близлежащие дома казались облитыми сахарной глазурью, которая ярко блестела на солнце, разбрасывая по сторонам тысячи зайчиков и бликов. У подъездов стояли черные правительственные «альбатросы», в которых обедали усатые шоферы, запивая крепким кофе толстые бутерброды с первосортной копченой колбасой. За чугунными оградами парков под внимательными взглядами нянечек деловито играли расфуфыренные, как на праздник, дети. Время от времени кто–нибудь из них, с достоинством помахивая ведерком, провозглашал: «Все как один, во главе с сыном Бориса Глебовича, на постройку песчаных куличей» или «Берите пример с передовика детского труда, сына Ивана Пафнутьевича, во внерабочее время сконструировавшего улучшенный образец камнеметательного механизма под названием рогатка!» И тогда все остальные дружно хлопали в ладоши, а потом возвращались к прерванным играм.

Ипат даже остановился, чтобы понаблюдать, как два карапуза дерутся из–за лопатки, на черенке которой латинскими буквами было выведено «суперкинд». Оба они громко ревели, призывая своих нянюшек, которые как раз куда–то отлучились. Минут через пять им это надоело. Тогда, крепко уцепившись за лопатку обеими руками, они стали поносить друг друга на великолепном английском языке. Последнее, что слышал Ипат, уходя, было: «гнилостный червяк, сын прачки и консерватора».

— Ну и ну! — покачал он головой и подумал, что если Трассер здесь живет, то ему явно «повезло».

Но нет. Сахарные кварталы кончились, а нить все тянулась и тянулась. Время от времени Ипат останавливался подкрепиться и перекурить, а иногда любовался, как бригады горилл выкорчевывают телеграфные столбы. Некоторые из столбов пробовали возражать, и тогда их приходилось усыплять хлороформом.

А нить все не кончалась. Ипат свернул в верхние кварталы, потом в нижние, а под конец попал даже в кварталы сбежавших от вероятностной волны.

Это было странное место. Кривые, грязные улочки, прорезанные косыми заездами, заканчивающимися глухими тупиками. Из окон высовывались и провожали его взглядами небритые мужчины и пьяные бабы.

Наступил вечер, и тут нить наконец–то уперлась в деревянные покосившиеся ворота, за которыми угадывался полуразвалившийся, вросший в землю домик. С трудом отворив скрипучую калитку, Ипат увидел просторный двор.

И тишина…

Осторожно, ступая как по минному полю, Ипат направился к избушке. Но когда он был уже на середине двора, на пороге появилась дородная женщина в цветастом платье и больших кирзовых сапогах.

— Чего? — недобро рассматривая Ипата, спросила она.

— Андрей дома?

— Нету его и не будет. Уехал он, далеко уехал.

Она смерила Ипата взглядом. Потом повесила этот взгляд на шею, точь–в–точь как портные вешают метр, и презрительно усмехнулась.

Проглотив душный комок, неожиданно оказавшийся в горле, Ипат спросил:

— А куда?

— Куда? — женщина вдруг шагнула к Ипату и, твердо глядя ему в глаза, процедила: — Не знаю.

И тут с Ипатом случилось что–то странное. Ему вдруг стало дурно, и окружающий мир подернулся туманом, а сам он, словно робот, повернулся и пошел прочь от этого дома, этого двора, этой улицы…

Очнулся он квартала через три, в каком–то скверике, на скамейке. И тотчас же стал шарить по карманам, доставая из них сигареты, спички, неиспользованные автобусные абонементы, тут же пряча их обратно, и только минуты через две понял, что хочет закурить. И закурил…

Докурив сигарету до самого фильтра, он выкинул окурок и, откинувшись на спинку скамейки, попытался понять, что же все–таки произошло. И к нему пришло мгновенное, пронзительное ощущение страха и любопытства, чувство, что взгляд той женщины разбудил кого–то, кто живет у него внутри. И он проснулся всего лишь на секунду, чтобы улечься поудобнее и тотчас же уснуть…

А ведь было еще что–то, очень странное и знакомое. Но что? Запах! Ну конечно же! Странный какой–то, как будто поблизости находился сильный, хищный зверь. Медведи так пахнут и еще…

Да, а кроме того, пока он разговаривал с этой женщиной, за ее плечами что–то появилось и тут же исчезло. И оно совсем не походило на человека. Но что это было? Ясно одно — почему–то оно показалось очень знакомым… Почему?

Он выкурил еще одну сигарету, но так и не смог вспомнить, что же все–таки видел.

А потом накатило безразличие.

Ну видел он что–то. Ну и что? И какая разница, кто это был? В конце концов, его–то какое дело? Она женщина свободная и может принимать у себя кого угодно. И вообще, это ее сугубо личное дело, в которое нечего совать нос посторонним людям.

Ипат постарался отвлечься и не думать об этой женщине. Он скрестил руки на груди и стал наблюдать за молодящимися бабусями, которые прогуливали своих взрослых внучек, крепко сжимая обрезы и с подозрением оглядывая всех встречных молодых людей. Время от времени бабуси с угрожающим видом щелкали затворами. Для профилактики, наверное.

Наблюдая за ними, Ипат несколько успокоился и даже стал обдумывать план умыкания одной из внучек, той, что покрасивше. Но тут снова одна из бабусь щелкнула затвором, и, очевидно, от этого звука на Ипата накатило…

Он снова увидел Лемурию, рейд, ясно и подробно, как в кино.

Из гарнизона вытягивалась колонна машин, наполняя воздух пустыни гудением моторов и запахом выхлопных газов. Черная лента дороги, по которой они ехали, делила пустыню пополам и исчезала в затянувшем горизонт жарком мареве, над которым висело огненное чудовище — солнце.

Медленно и неудержимо, как тонущий океанский лайнер, исчезал гарнизон, съедаемый горбатыми спинами барханов. Через час от него осталось лишь несколько спичек наблюдательных вышек.

Солдаты, которые сидели в кузовах машин, надвинув на глаза панамы и крепко сжав коленями автоматы, некоторое время еще спорили, пытаясь определить, сколько уже проехали, но потом, когда последнюю черную черточку съела желтизна песков, замолчали…

И только песок… Автомат… Глоток теплой, солоноватой воды… Марево… Смерчики на горизонте… Сосед закрыл глаза и уснул… Локтем в бок… Нельзя… Нужно быть наготове… Рейд…

И снова: жара… песок… автомат… марево…

Рейд…

И опять: дорога… раскаленное небо медленно стекает в ручей времени, омывающий подножие утеса равновесия этого бренного мира.

Жара… Сосед справа закрывает глаза и падает, падает, падает в бесконечную темноту… темноту… в конце которой находится его дом, с петухами на крыше и старой, надломленной грушей в саду, под которой так приятно лежать, жмурясь от яркого летнего солнца… А можно еще пойти на речку и, раздевшись, окунуться в ее прохладу… Но мешает падение, падение, падение в бесконечную темноту… темноту… в конце которой….

Песок… Он струится, раздумывая мимоходом, лениво и спокойно, спокойно, спокойно… о том, что минуло. О былых гордых замках и могущественных магах, в тишине подземелий творящих добро и зло, подкрепляющих его самыми ужасными клятвами из всех известных на земле, создающих из ничего золото и драгоценности, а также маленьких живых человечков под названием гомункулюсы…

Автомат… Самое главное — это надежность и безотказность, единственная гарантия в этом мире сдвинутого времени, сумасшедшего неба и забытых ужасов, которые, как серная кислота, разъедают все чужое… чужое… чужое… И поэтому здесь единственная гарантия — надежность и безотказность…

Марево… Они лежат там, в глубине, под защитой веков, сковавших их движение и мысли. Но вот приходит что–то, и они просыпаются… просыпаются… просыпаются… проверяя: так ли еще остры клыки и когти?.. Так ли еще сильны крылья?.. Хорошо ли видят глаза и действуют лапы?.. Просыпаются…

Рейд…

А из–за горизонта выглядывало огромное лицо, ощерившееся в зверской улыбке. У него был острый, похожий на клюв нос и глаза, как две кровавые пещеры.

Машины остановились. Солдаты стали прыгать через борта, передергивая затворы автоматов и беспокойно оглядываясь. С одной из последних машин ударил ротный миномет. Гигантское лицо вспухло и взорвалось, разлетевшись пылающими кусочками.

И тут зашевелилась пустыня. Чудовища, вампиры, нетопыри, циклопы и тролли, щеря желтые клыки, появлялись из песка и с рычанием лезли на дорогу. Солдаты били по ним короткими очередями. Пули рвали синее, полуразложившееся мясо. Чудовища хрипели, корчились и тут же падали обратно в песок, чтобы сейчас же возникнуть снова и, оскалив клыки, кинуться к машинам. А потом из песка высунулись длинные, многосуставчатые руки и зашарили по дороге, хватая все, что подвернется.

С воздуха на дорогу пикировал кто–то огромный, косматый, с утробным ревом, размахивающий огромным огненным ятаганом. Вот он полоснул им по головной машине, и она мгновенно взорвалась. По пустыне пронесся радостный вопль. Но со второй машины уже били по чудовищу из крупнокалиберного пулемета. И Ипат на мгновение увидел необыкновенно сосредоточенное лицо пулеметчика и лицо его второго номера, который лихорадочно снаряжал пулеметные ленты патронами с серебряными пулями.

Не долетев до второй машины пяти метров, чудовище сломалось и развалилось на сотни летучих мышей, которые с жалобным писком взмыли вверх, на секунду закрыв солнце.

Отбросив в сторону пустой магазин, Ипат попытался вытащить полный, но тут кто–то дернул его сзади за ногу. Рывок был настолько силен, что он выронил автомат, едва успев ухватиться за колесо машины.

Так, следующий рывок оторвет его от этой опоры и утащит в песок, из которого уже не вернешься. Он оттолкнулся от колеса и, выхватив нож, обернулся. И увидел двухголовое чудовище, мертвой хваткой вцепившееся ему в ногу. А потом из–за машины выпрыгнул Трассер и вогнал длиннющую очередь в эту зверюгу, которая дрогнула и, мгновенно рассыпавшись, растеклась в стороны ручьями черной крови.

Перезарядив автомат, Ипат срезал гигантского аспида, пытавшегося напасть на Трассера сзади. В этот момент справа из песка показался бок василиска.

Как только эта тварь повернет к людям морду…

— Внимание! — крикнул Ипат и швырнул в василиска гранату. Они с Трассером упали на мокрую от чьей–то крови дорогу. Раздался взрыв.

Когда они вскочили, василиск был уже мертв и погружался в песок.

— Эх… твою мать! — крикнул Трассер, расстреливая какого–то зомби, который тянул к нему свои полусгнившие руки. Но тут грузовик, к которому они прижимались спинами, покачнулся. Оглянувшись, они увидели тролля.

На секунду Ипату показалось, что мир остановился. Он ясно увидел его гигантское лицо, ногу, которая медленно, как при подводных съемках, приближалась к машине.

В этот момент на груди тролля взорвался птурс. Взрывом ему оторвало голову, и она, дико вращая глазами и что–то яростно вопя, упала далеко в пустыне и исчезла в песке. А безголовое тело рухнуло на машину. Ипат едва успел оттолкнуть Трассера в сторону и отпрыгнуть сам, как на то место, где они только что стояли, обрушился огромный кулак. А из песка уже лезла очередная тварь, выпучив слепые бельмы и изрыгая огонь…

Кое–где пустыня еще клокотала и шевелилась, но на поверхности уже никто не показывался и было ясно, что нападение отбито.

Что ж, остается только забрать с собой тела погибших, столкнуть с дороги сгоревшие машины и двигаться дальше.

Ипат сидел привалившись к колесу, и вяло смолил сигаретку, чувствуя, что какое–то странное отупение навалилось на него, начисто прогнав все мысли. Хотелось сидеть вот так, покуривая, до бесконечности и поглядывать на горизонт, ясный и безоблачный, как будто ничего особенного не произошло… так, взрослые дяди поиграли в войну.

Трассер пристроился у соседнего колеса и тоже закурил. Потом блаженно потянулся и спросил:

— Ну что, воин, как самочувствие?

— Да пошел ты… — сказал Ипат.

— Ну вот, сразу и посылает…

Он выпустил дым в небо и, повернувшись к Ипату, доверительно спросил:

— А знаешь анекдот про то, как одна женщина купила шкаф?

— Нет, — вяло сказал Ипат и выкинул окурок.

— Ну так слушай… Одна женщина купила шкаф, а так как гражданка она была самостоятельная, стала его тут же собирать. Ну собрала, все по инструкции. Тут по улице прошел трамвай, звякнул. Шкаф и развалился. Женщина его опять собирает. Следующий трамвай звякнул — шкаф опять развалился. Она зовет соседа, чтобы помог. Тот собрал, подождал. Трамвай опять звякнул. Шкаф развалился. Тогда сосед и говорит, что надо бы посмотреть изнутри. Ну собрал, залез внутрь и ждет. А трамвая все нет и нет. Приходит с работы муж. Смотрит: жена какая–то разгоряченная, возле шкафа чьи–то ботинки. Открывает дверцу, а внутри сосед. Он его спрашивает: «Ты что тут делаешь?» А тот отвечает: «Честное слово, не поверишь трамвай жду»…

И Ипат неожиданно захохотал. А Трассер тоже… Они хохотали, как безумные, забыв про все и вся, не замечая неба, которое мгновенно окрасилось в зеленый цвет, колдовской дымки у самого горизонта и того, что передние машины уже заводят моторы.

А еще они не видели того, что сквозь щель в досках кузова просочилась струйка крови и тяжелые красные пятна падают им прямо на плечи…

А потом Ипат оказался на обыкновенной скамейке, в обыкновенном садике. И на нем была гражданская одежда, а Лемурия осталась где–то невообразимо далеко… далеко… Вот только почему сосет под ложечкой, словно поблизости притаился василиск и надо смотреть в оба, чтобы выстрелить прежде, чем он повернется к тебе мордой?

На город между тем упали сумерки. Черным лохматым свертком рухнули они с темнеющего неба и когда ударились об асфальт, земля вздрогнула. От удара сумерки ничуть не пострадали и стали медленно расползаться по улицам, переулкам, постепенно захватывая весь город, а также лес, который был за ним. И поля, которые были за лесом. И реку, которая текла между полями.

В темноте на соседней скамейке засветились огоньки сигарет. Забренчала гитара. Кто–то засмеялся высоким голосом.

В соседних кустах возились и целовались. Потом кто–то сказал басом: «Ой, наступила», и что–то там зашуршало.

Ипат смолил очередную сигарету, ощущая горечь во рту, и не мог ответить на простой вопрос — что он делал в этой богом забытой стране и зачем отдал ей то, что обычно называют верой в будущее, светлыми идеалами и прочее… прочее…

Еще он думал о человеке, приказ которого стал началом этой Лемурской авантюры. Вот если бы его можно было судить! Но какое же тогда придумать наказание? К стенке? Да нет, вроде бы маловато. Тогда как же? А может, потратить месяц на изучение китайских учебников для палачей? Как известно, они в этом деле были большие мастера. Можно сказать, непревзойденные.

Нет, положительно, пора было уходить. Оставаться дальше просто неприлично. Те, в кустах, наверное, бога молят, чтобы он поскорее освободил скамейку.

И Ипат ушел. Побродив по набережной, он, перегнувшись через парапет, стал смотреть вниз.

А потом возле него остановилась легковая машина и его осветили фонариком.

— Документы, — потребовал начальственный голос.

Ипат вздохнул и полез в нагрудный карман.

Из машины вылез милицайт и, забрав у него паспорт и военный билет, некоторое время их рассматривал. Потом крякнул и, убрав фонарик, вернул документы Ипату.

Теперь можно было разглядеть его погоны. Ишь ты, старший милицайт города! Недурно.

— Вот что, — сказал старший милицайт. — Садитесь в машину. Это хорошо, что вы из Лемурии. Вы–то нам и нужны.

— А в чем, собственно, дело? — поинтересовался Ипат.

— Садитесь, садитесь, — милицайт открыл дверцу. — По дороге расскажу. Времени почти нет.

В машине сидели четверо. На переднем сиденье: шофер и милицайт. На заднем двое в штатском. Один из них потеснился, и Ипат, усевшись рядом, захлопнул дверцу. Машина тронулась.

— В общем так, — милицайт повернулся к Ипату. — Нужна помощь. В городе оборотень. Каким образом он пробрался через Лемурский кордон, установить не удалось. Но он здесь. Есть уже жертвы. Возможно, он не один. Хотя, вряд ли. Оборотни обычно ходят поодиночке. Так что его надо взять. И как можно быстрее. Это я говорю вам, человеку, служившему в Лемурии. Понятно! Это не просьба, это приказ. Город надо спасать.

— Так, — сказал Ипат. — Ну что же…

— Понятно… — перебил его милицайт. — Держи…

Пошарив у себя под сиденьем, он вытащил и протянул Ипату автомат. А также битком набитый подсумок. Ипат вынул один из магазинов и, увидев, как блеснули серебряные пули, невесело усмехнулся.

— Так, я готов, — сказал он. Голос его был, пожалуй, излишне спокоен, но это не имело никакого значения. Он снова ощутил, как вернулся нервный азарт боя, странная жажда охоты, которую он чувствовал там, в Лемурии.

Офицер, со странной полуулыбкой разглядывал его. Проплывали за окном машины дома. Освещенные проемы. Фонари. Люди. Повороты. Пылающие рекламные щиты: «Покупайте жареных уток. Наша газета выпекает лучшие жареные утки». Постовой на перекрестке, в каске и с автоматом на изготовку.

— Вы только не думайте, что он обязательно вам попадется, — говорил милицайт. — Город большой… Шансов мало… Но если попадется — стреляйте без разговоров.

Машина остановилась, и они стали выгружаться.

Город словно бы вымер. Ишь ты! А ведь это за полчаса, что они ехали. Значит, получается, осадное положение? Ну что же. Мера разумная. Очевидно, там, наверху, кто–то уже сталкивался с оборотнями и знает, что такой зверь может наделать в ночном городе.

Ипат стал рассматривать тех, с кем ему предстояло патрулировать. Так… один, несомненно, рабочий. Староват, но сила еще есть. Пожалуй, на него можно положиться. Второй — жидковат. Шляпа, пижонские усики. И автомат держит, как дубину. Ну и черт с ним. В принципе, оборотня он может завалить и один. Вот только надо бы за ребятами присмотреть. Пусть будут рядом. Для них же лучше.

Они построились в одну шеренгу, и милицайт пожал им всем руки. Проверил, все ли у них в порядке с оружием, и сказал, что утром по домам их развезет специальная машина. А сейчас они должны патрулировать такой–то и такой–то квартал. И службу нести бодро, бдительно… Прежде чем стрелять, убедиться, что действительно оборотень. Впрочем, с ними товарищ лемурец. Он человек опытный и в таких ситуациях бывал…

Милицайт сел в машину и уехал.

Они же взяли автоматы на изготовку и пошли по маршруту. С улицы Дерзаний, где все стены были оклеены пробитыми пулями плакатами: «Даешь!», на улицу Великого Горного Орла, где каждое окно было плотно закрыто тяжелыми шторами. Следующей была улица Обновления, которая постепенно переходила в переулок Разумных Авантюр. А дальше расстилалась пышная Застоечная. Правда, к концу она становилась беднее и беднее. Потом был крутой поворот, и начиналась улица Второго Обновления, в конце которой виднелось помпезное здание театра Разговорников. И тут кольцо замкнулось. Они снова переходили на улицу Дерзаний. Некоторое время спустя они остановились на углу Застоечной и Дерзаний покурить. Интеллигент все пытался объяснить, как оборотень умудрился прорваться через кордон. Рабочий кивал головой и поминутно говорил «угу». А потом он сказал, что лучше бы, конечно, эту лемурскую войну не начинать. Интеллигент возмутился и возразил, что этого требовала международная обстановка. И вообще, высокая политика — необычайно сложная вещь…

Ипат слушал их и вспоминал последний день в Лемурии.

…Машины катили к кордону. Ярко светило солнце. Настроение у всех было приподнятое. Чемоданы с дембельским барахлом весело прыгали по кузову. За машинами поднимались столбы пыли. А они, дембеля, болтали какую–то чепуху и думали о том, что это — все. Через несколько часов они пересекут кордон и тогда можно будет снять с автомата руку и уже не бояться ничего. А потом будет гражданка и возвращение. И каждый постарается забыть эту дорогу, эти годы, эти рейды, вообще — все. Если сможет.

Когда до границы осталось совсем немного, в небе появилась огромная надпись: «До свидания!». Между словами «до» и «свидания! было большое расстояние, и все его занимала страшная морда, отчаянно кривлявшаяся и поминутно высовывавшая длинный, тонкий, змеиный язык…

Рабочий и интеллигент разом выкинули окурки, а Ипат не спешил. Он докурил до самого фильтра. Звездочка сигареты канула в темноте. Они повернулись и пошли дальше, а когда свернули на улицу Дерзаний, Ипат вдруг вспомнил, что именно здесь живет тот самый Семен Бредихин из третьего взвода. И к нему надо обязательно зайти. Ну хотя бы на пять минут.

А может, вытащить его из дома? А что? Они бы ходили всю ночь по улицам и молчали. И этого было бы достаточно.

Что ж, надо действовать.

Он оставил своих товарищей под ближайшим фонарем, а сам вернулся…

Дом был одноэтажный, деревянный. Полусгнивший забор. Скрипучая калитка. Двор посыпан белым песочком. Дверь в дом оказалась почему–то не запертой.

Он включил фонарик и шагнул внутрь.

Итак: прихожая. Продранный диван, старые стулья. На стене — гипсовая пастушка, с нарисованной улыбкой на глупом лице. А это что? Кухня? Расшатанный стол, два табурета, довольно новая газовая плита. А это? Гостиная: обитые бархатом диваны, картинки с целующимися голубками. Телевизор под кружевной салфеточкой. На окнах герань и алоэ. Мило.

Спальня. Железная кровать, старый матрац. На стенах полуобнаженные девушки из журналов. Шкаф. В нем несколько гражданских костюмов и военная форма. Из–под кровати выглядывает дембельский чемодан.

Спальня была последней комнатой в доме, и здесь он задержался дольше, внимательно разглядывая смятую постель и валявшееся на ней мужское белье. А потом посветил в сторону подоконника и вздрогнул. Что–то было на нем, что–то знакомое, какое–то пятно… Он подошел поближе и, поднеся фонарик к самому окну, увидел, что это след. Волчий. Огромный отпечаток когтистой лапы.

И все встало на свои места. Ипат вдруг понял значение «до свидания», когда он уезжал из Лемурии, смысл этого следа на подоконнике и многое другое. А еще он понял, что нельзя вести войну за пределами своего государства так, чтобы она не пришла к тебе домой. Нет локальных войн. И то, что происходило в Лемурии, безусловно, вторжение, которое идет полным ходом, и уже не первый год. Только не мы вторглись в Лемурию, а она ежедневно вторгается к нам, через тех, кто из нее вернулся. И нельзя увильнуть от ответственности. Мы посеяли эту войну. Плоды ее будем пожинать мы же. А кто еще? И вот один из этих плодов. Вот он. На подоконнике.

И словно под воздействием того, что он понял, живое существо, спавшее у него в груди, вдруг проснулось и, развернувшись, рванулось наружу.

Мир взорвался, расплескался разноцветными брызгами, а потом обвалился на него, как гора из сотен тысяч кирпичей, и наступило беспамятство…

Очнувшись, он понял, что лежит на полу, и попытался встать хотя бы на четвереньки. Это ему удалось. Он подумал было о фонарике, но обнаружил, что глаза у него уже привыкли к темноте и фонарик не нужен.

Теперь остается только встать. Потому что надо идти. Там, на углу, его ждут интеллигент и рабочий. И надо спешить. Потому что след на окне указывает на то, что оборотень близко и может в любой момент накинуться на них. Вот только надо найти фонарик и автомат.

Ипат снова попробовал встать и упал. Что–то происходило с ним. А может быть, и не только с ним, а со всем миром. Что–то очень странное.

Он поглядел вниз и увидел, что вместо ног у него волчьи лапы. И ничего в этом удивительного не было. Наоборот, все было абсолютно правильно.

Еще секунду он не верил в случившееся, а потом, осознав до конца, что это все же не сон, клацнул зубами и протяжно завыл…

Рассказы белого крокодила

Бессмертные

— Скука–то какая! — воскликнул белый крокодил. Он сидел рядом со мной и изучал расписание рейсов.

— Да, — согласился я, с отвращением листая прошлогодний журнал. — И ведь, черт знает, когда его объявят, этот рейс. А вам еще долго?

Крокодил пожал плечами, зевнул, обнажая безупречные зубы, и стал жевать гаванскую сигару.

Покончив с этим делом, он целую минуту что–то обдумывал и, вздохнув, проявил интерес к состоянию погоды в поясе астероидов.

Это было начало, и минут через двадцать мы уже оживленно беседовали. Я пытался посвятить его в нюансы ювелирной огранки молекул фтора. Он же излагал мне теорию мутирования звезд. Еще через десять минут, как это часто бывает, наш разговор переместился в совершенно неожиданную сферу. Мы заговорили о бессмертии.

Его точка зрения показалась мне, по меньшей мере, странной. В то время как я, пылая энтузиазмом, доказывал, что человеку, сумевшему найти секрет бессмертия, надлежит поставить по всей поверхности планеты золотые памятники через каждые десять метров, крокодил довольно сухо заметил, что большего преступления, чем открытие бессмертия, он даже и придумать не может.

— То есть как? — спросил я.

— А вот так, — отрезал он. — Хотите, пока еще есть время, я расскажу вам одну историю, которая даст наглядное представление, что же такое бессмертие?

Была на нашей планете обыкновенная страна. Существовала она по всем надоевшему шаблону, и казалось — так будет всегда.

К моменту нашей истории она только что выпуталась из одной региональной войны и спешным порядком готовилась ввязаться в другую.

Пока же бизнесмены загребали деньгу и экстренно раздавали взятки. Политики произносили речи, брали взятки у бизнесменов и добросовестно впивались в ягодицы друг другу. Не обошлось в этой стране и без мафиози, которые, обделывая свои темные делишки, заодно шантажировали особо нахапавших политиков с целью некоторого перераспределения денежных капиталов. Были там и полицейские, которые беззаветно поддерживали законность, мимоходом получали взятки с мафиози, а также разгоняли рабочие демонстрации, умело применяя дубинки и слезоточивый газ. Рабочие, понятное дело, взяток ни у кого не брали (да и кто им даст?), а только вкалывали и вкалывали.

И вот, представьте, какой–то там профессор совершенно случайно синтезировал некий препарат. Каким–то чудом у него хватило ума разобраться, что это такое и с чем его едят. С детской непосредственностью старый дурак рассказал о сделанном открытии коллегам и сообщил им рецепт, настолько простой, что нужные компоненты можно было свободно приобрести в любой аптеке.

Коллеги, как умные люди, сейчас же приготовили это вещество и махом опробовали. В интересах истины, понятное дело. Препарат действовал.

Да, надо вам сказать, что он воздействовал на генетический код клеток, придавая им свойства, позволяющие совершать мгновенную регенерацию, а также возможность безграничной перестройки организма, в результате чего достигалось совершенное бессмертие данного индивидуума.

Ого, это вам не шуточки! Хотите знать, что было дальше? Ну, так слушайте.

Понятное дело, служба всеобщего надзора, давно уже взяв это дело под контроль, изолировала свежеиспеченных бессмертных и заткнула рот всем, кто хоть что–то знал. Слухи, конечно, полностью погасить не удалось. Но на то они и слухи.

Сам же препарат попал в надежный сейф и, казалось, делу конец…

Беда была в том, что в службе надзора иногда попадались вполне нормальные люди. А какой нормальный человек не желает стать бессмертным?

В конце концов, эта мысль одного из них одолела. Вследствие чего было допущено нарушение секретности: он попробовал этот препарат на себе. А потом сказал кому–то, естественно, по секрету. Тот попробовал, стал бессмертным и посвятил в тайну еще кого–то. И пошло, и поехало. Кончилось все тем, что о препарате узнали жены и дело перестало быть тайной. Известно, раз знают жены, то знают все.

Бессмертие овладело страной мгновенно и беспрепятственно. Служба всеобщего надзора была озабочена собственным бессмертием и теми проблемами, которые в связи с ним возникли. Нужды страны им стали до фени, хоть гори она ясным пламенем.

Правда, всполошились политики, углядев во всем этом что–то неприличное, но было поздно. Оставалось только делать хорошую мину при плохой игре. Правительство совершенно официально объявило о том, что наступила Эра Вечного Человека. Не обошлось без восторженных речей, фейерверков и всеобщего ликования.

Потом появились трудности.

Разорились врачи. Лечить стало некого. Вслед за ними остались не у дел косметологи, фотографы, парикмахеры, маникюрши, массажисты и многие другие. Дошла очередь и до портных. Зачем носить одежду, если с наступлением холодов можно сколько угодно обрастать красивой густой шерстью и перьями?

Армия разбежалась. Вернее, самораспустилась, когда вдруг обнаружилось, что состоит она исключительно из генералов, адмиралов и поваров.

Тем временем скончался профессиональный спорт. В самом деле, о каком спорте может быть речь, если каждый оболтус может стать чемпионом мира во всех его видах?

Правда, дело попробовали оживить. В боксе, например, ввели правило: «проигрывает тот, кто первым выбьется из сил». Однако никто не учел, что боксеры будут пополнять дефицит энергии за счет уменьшения собственной массы. Первый же пробный бой дал обескураживающий результат.

Войдя в раж, противники не сумели остановиться и через некоторое время уменьшили собственную массу настолько, что их стало невозможно разглядеть. Таким образом, остановить встречу, а тем более определить победителя и побежденного никак не смогли. Я думаю, что эти микробоксеры до сих пор ведут свой бой где–то на атомарном уровне.

Мафиози, кстати, совсем стыд потеряли. Полицейские только разводили руками. А что поделаешь? Попробуй поймай преступника, который мгновенно меняет внешность, да еще и папиллярные узоры на пальцах. Дактилоскопия самоуничтожилась. Миллионную картотеку службы надзора можно было смело использовать на нужды ассенизаторского хозяйства. Правда, убийства прекратились. Но зато возрос процент мошенничеств. А попробуй избежать квартирной кражи, если преступник может свободно пролезть в замочную скважину. А многоженство? Вот где раздолье–то!

Возникла также проблема двойников. Дошло до того, что однажды обнаружилось три десятка президентов. Установить настоящего не было никакой возможности. Пришлось кидать жребий. Центральная пресса объявила, что он по справедливости пал на истинного президента.

В то же время какая–то газетенка, не подумав, вякнула было, что жеребьевка была жульническая, в пользу нужного человека. Но на нее шикнули, и она заткнулась.

А женщины? Часть из них стала копиями известных актрис. Другая, более самостоятельная, кинулась в пучину экспериментаторства, перестраивая свои тела на каждый случай жизни, а также в соответствии с модой.

Отличить свою жену от чужой стало невозможно, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вообще, само понятие «семья» перестало быть чем–то реальным. Детей тоже не стало. Зачем бессмертным дети? Правда, некоторые все же пытались размножаться почкованием, но ничего хорошего из этого не получилось.

Работать никто не хотел — продукты питания кончились. Однако, эту проблему решили быстро, насытив кожу хлорофиллом, что дало возможность питаться солнечным светом.

От скуки некоторых потянуло «лепить» из своего тела неживые объекты. Один создавал копии шедевров мировой культуры, пока не остановился на памятнике самому себе. Другой умник перестроил себя в вычислительную машину, способную ответить на любые вопросы. Задавать их было некому. А вернуться в человеческий облик он не захотел, не видя, что в нем привлекательного. Так и стоял один–одинешенек.

Несколько индивидуумов превратились в небольшую плотину. Им нравилось думать, что они удерживают огромную массу воды на месте. Случилось наводнение. Но так как все уже привыкли к таким пустякам, этот катаклизм остался без внимания.

Все попытки перестроить мозг с треском провалились. Малейшее воздействие на нервные клетки влекло за собой слабоумие.

Представьте, какой кошмар — вечный кретин!

В Бога теперь никто верить не желал. Несколько бывших священников попытались организовать секту самоуничтожителей. Они планировали перестроить для этой цели атомный реактор, но, не успев приступить к работе, перепугались, наплевали друг на друга и разбрелись в разные стороны.

Часть бессмертных обленилась настолько, что предпочла растительный образ жизни, утратив остатки разума.

У других бесконечные метаморфозы организма приобрели характер наркомании. Остановиться они уже не могли, постепенно теряя какие–либо очертания и превращаясь в мелко трясущиеся комки слизи, получившие название комдрожжей.

Между тем страна погибала. Это было ясно, и все, кто сохранил остатки разума, осознали, что ничего уже не пожелаешь, а поэтому — спасайся кто может! Началось бегство.

Часть ушла в глубины океана, другие улетели в космос. Третьи ушли в четвертое измерение, а четвертые — в третий антимир. Остальные — кто куда.

Толпы идиотов прорвались сквозь границы соседних стран и разбрелись по всей планете. Тех, кто превратился в дворцы, станки и плотины, одолели время и ржавчина, комдрожжи высохли на солнце и рассыпались зеленоватой пылью.

Страна обезлюдела. Пожалуй, на этом историю бессмертных можно и закончить.

Крокодил вытер слезу и достал очередную сигарету.

— А с профессором что стало? — спросил я.

— О, он оказался самым хитрым, — крокодил шевельнул хвостом. — Еще до того, как все раскрутилось, он улетел в длительную экспедицию. Но скоро должен вернуться. Тогда его схватят и будут судить. А знаете…

Тут объявили посадку на рейс в пояс астероидов. Крокодил попрощался и, схватив чемодан, убежал.

А я еще долго сидел в зале космопорта, удивлялся, какой бедой обернулось мое изобретение и думал о том, что скажу на суде.

Карусель Пушкина

Тихо гудели гипердвигатели. Стюардессы в оранжевых, похожих на ведерки для льда, шляпках разносили прохладительные напитки. Сидевший напротив меня белый крокодил потянулся к висевшей на боку плетеной джимакской сумке. Вытащив из нее гаванскую сигару, он с хрустом откусил от нее чуть ли не половину и стал задумчиво жевать.

— Гений — это всегда познание, — наконец сказал он. — Гений не может топтаться на месте, он должен все время узнавать что–то новое, впитывать в себя, перерабатывать и находить такие закономерности, какие никто другой заметить не может. Этим гений и отличается от других людей. Если же поток новой информации иссякает, он начинает экспериментировать с тем, что имеется, и тогда — жди беды!

— Наверное, — сказал я. — Наверное так и есть.

— Да, конечно, — крокодил откусил еще кусок сигары. — Уверяю, я знаю это совершенно точно. Как–то раз мне уже случилось столкнуться с самым настоящим гением, и надо сказать…

Он бросил взгляд на книгу, которую я держал в руке.

— Если не ошибаюсь, именно это и называется книгой?

— Ну конечно, — ответил я и слегка улыбнулся.

— Да, это именно книга, — задумчиво пробормотал Крокодил. — А еще их, эти книги, как я помню, пишут?

— Вы правы.

— Да, — вздохнул он. — Именно так, их пишут… Знаете, эта книга напомнила мне одну забавную историю, не так давно случившуюся на некой планете, с очень заурядным названием. Хотите послушать?

— Почему бы и нет? — сказал я.

И тогда, откашлявшись, крокодил начал:

— Есть в галактике планета под названием Земля. Все на ней примерно так же как и на многих других планетах среднего класса, но суть не в этом. Итак, жил на этой планете некий мыслящий, человек, как все они себя там называют, очень любивший писать книги. Писал он их просто великолепно, несколькими способами, один из которых называется стихосложение. Если вы читаете книги, то наверняка знаете, что этот способ из себя представляет, поэтому рассказывать о нем отдельно — смысла не имеет.

Итак, этот человек очень любил писать книги и делал это с таким мастерством, что вошел в историю как непревзойденный, гениальный книгонаписатель. Причем, даже сотни лет спустя на земле не нашлось человека, способного писать на таком же высоком уровне. Звали его Пушкин. Что именно это имя означает, сказать не могу. Скорее всего, как и у большинства жителей Земли, оно не означает ничего, просто имя — и все.

В общем — Пушкин был гением. При жизни его за гения больно–то и не признавали. Так, считали, хороший книгонаписатель — и все. Погиб он, можно сказать, во цвете лет, участвуя в старинном религиозном ритуале, который называется дуэлью. Поначалу это событие прошло почти незамеченным, но потом многие из тех, кто читал книги — опомнились. И овладела ими великая печаль, однако гения книгонаписания вернуть было уже невозможно.

За следующие пару столетий популярность Пушкина выросла неимоверно. Я так и не понял, что послужило этому причиной. Может быть, она родилась из сожаления книгочитателей по поводу недополученных книг, но скорее всего, они просто доросли до его произведений. Как бы то ни было, но Пушкина наконец–то, официально, признали гением.

И сейчас же многие люди бросились изучать книги Пушкина, писать свои собственные книги о нем, его времени, его друзьях, его книгах, выискивая все новые и новые факты, все новые и новые мелочи, строя предположения и догадки, благо прошло два–три столетия и жизнь этого славного книгонаписателя успела подернуться дымкой забвения, что, как правило, служит хорошей основой для домыслов и догадок. Популярность Пушкина стала настолько велика, что не было семьи в стране где он когда–то жил, которая не имела хотя бы одной его книги, а то и полного их набора.

Возник даже институт, который занимался его творчеством. Короче, популярность Пушкина переросла всякие границы, и к тому времени, когда изобрели машину времени, она была невероятно огромна.

Несколько лет машину времени доделывали, отлаживали, запускали в производство в строгом секрете, под контролем некоего государственного учреждения. Потом, постепенно, ее существование перестало быть тайной. К этому времени государство уже обладало несколькими десятками вполне готовых к употреблению аппаратов. Общественность воспринимала все это довольно оживленно, но без большого волнения. Подумаешь — машина времени! Ее испытывали, совершали пробные путешествия в прошлое, и делали это очень осторожно, стараясь ничего в нем не изменить.

Но вот один из местных ученых открыл и обосновал эффект, который назвал «эффектом буфера». Он доказал, что в прошлом, в принципе, можно делать все, что угодно, поскольку любое возмущение полотна времени, если оно проведено достаточно далеко от настоящего, в конце концов затухает и никакого воздействия на него не оказывает.

И вот тут–то началось. Пушкинисты словно взбесились. Они насели на правительство, они подняли грандиозный шум в прессе и все–таки добились своего. В лучших традициях времени, вошедшего в историю как «беспутное», был проведен всенародный референдум. Большинство населения страны дало свое согласие, и институту изучения Пушкина передали несколько портативных машин времени.

После этого в прошлое спешно была отправлена группа подразделения, специализирующегося на борьбе с терроризмом. Группа сработала как надо, и ритуальное действо под названием дуэль, на котором Пушкин должен был быть убит — не состоялось.

Вслед за этим в прошлое послали другую группу, с заданием ограждать гениального книгонаписателя от всяческих опасностей, которыми, надо сказать, то время, в которое он жил, довольно изобиловало. Работу свою они делали неплохо и Пушкин прожил еще долгие и долгие годы от момента своей, теперь уже несуществующей дуэли, натворил чертову уйму глупостей, умер глубоким стариком и успел написать еще много–много книг, которые ввели в состояние экстаза всех пушкинистов.

К тому времени Институт изучения наследия Пушкина переименовали в институт по изучению самого Пушкина. Его сотрудники должны были заниматься опекой гения во времени, а также подбирать буквально каждый клочок бумаги, на котором он написал хотя бы слово.

Как бы то ни было, но не мог же Пушкин жить вечно? Да, пушкинисты приложили чудовищные усилия, чтобы продлить его жизнь как можно дольше, но все–таки наступил тот день, когда, несмотря ни на что, он все же умер.

Остался институт, который занимался его изучением, имеющий в своем активе множество операций во времени, проведенных с целью спасения знаменитого книгонаписателя от опасностей, угрожающих его здоровью, а то и жизни. И вот вдруг из–за отсутствия объекта исследования ему стало совершенно нечем заниматься. Конечно, можно было заняться изучением накопленных ранее, поистине бесценных материалов, но это вело за собой уменьшение субсидий. Короче, необходима была свежая идея, под которую можно было бы качать и качать у правительства деньги.

Как это обычно и бывает, нашелся молодой и талантливый работник института, которому пришла в голову поистине сногсшибательная идея. Естественно, он осуществил ее на свой страх и риск, даже не подумав поставить в известность руководство.

Что же он сделал? Он махнул в прошлое и опубликовал где–то за пару лет до рождения Пушкина одну из его книг под чужой фамилией, так, словно тот ее и не писал. Что и говорить, эксперимент был дьявольски смелый. Результат превзошел все ожидания.

Конечно же, Пушкин прочитал эту, украденную у него книгу, и за то время, которое он потратил бы на ее создание, написал совершенно новую. Таким образом на руках у молодого ученого оказалось две книги, написанные гением за одно и то же время.

Каково, а?!

Победителей , как известно, не судят. Да и широкая общественность пушкиноведов, появление новой книги знаменитого книгонаписателя встретила с диким восторгом. Молодого исследователя восславили и через несколько лет, когда старый директор института ушел на отдых, тот занял его кресло.

Излишне говорить, что эксперимент с напечатанием в прошлом книги Пушкина повторили, и еще, и еще раз. Когда же главой института стал бывший молодой специалист, нашлись люди, которое вложили в это учреждение очень большие деньги, что позволило отправлять в прошлое и печатать там книги Пушкина десятками. В результате стали появляться все новые и новые книги, которые опять можно было отправлять в прошлое.

Конечно же, большинство ученых мира, осуждая на словах любые эксперименты с гениальным книгонаписатем, на деле, напряженно следили за всем происходящим в стенах института изучения Пушкина, стараясь не упустить любые, на первый взгляд, даже незначительные мелочи.

Они хорошо понимали, что подобная ситуация вряд ли когда–нибудь повторится. Шутка ли, поставить эксперимент на гении?

Кстати, именно тогда и появился термин, которым стали называть этот, ставший теперь уже глобальным, эксперимент над великим землянином. Его стали называть «Каруселью Пушкина». Наверное, этот термин лучше всего отражал то, что с ним происходило. Пушкин действительно словно бы вращался на карусели, каждый оборот которой являлся его очередной жизнью.

И конечно же, каждый новый оборот этой карусели немного отличался от предыдущего. А иногда и много. Что только на ней не происходило с Пушкиным, кем он только не становился, что только не делал! Случалось, он все таки даже участвовал в дуэли на Черной речке, но каждый раз благодаря усилиям специальной группы оставался в живых. Правда, не обошлось и без накладок. Один раз он убил вместо Дантеса какого–то заезжего пехотного капитана, другой — прострелил секунданту ухо, а как–то раз у него даже разорвало ствол дуэльного пистолета, в результате чего Пушкин лишился кисти правой руки, Впрочем, книги от этого он писать не перестал, быстро приноровившись делать это левой конечностью. После каждой такой накладки часть сотрудников института, непосредственно в ней виновных, увольняли и брали им на смену настоящих специалистов, что пошло институту только на пользу. В скором времени в его стенах, кроме бездарностей и карьеристов, стали попадаться и люди, которые кое в чем понимали.

Между тем, объем книг, выданных Пушкиным «на гора» все рос. Великий книгонаписатель перепробовал себя практически во всех жанрах и в каждом из них доказал свою гениальность. Написанные им книги приходилось печатать чуть ли не за сотню лет до его рождения хотя бы потому, что напечатать их за несколько десятков лет было практически невозможно. Их печаталось такое количество, что многие жившие в то время книгонаписатели, не выдержав конкуренции, напрочь бросали писать, а остальные и вовсе не начинали.

Впрочем, ученых всего мира это не сильно волновало. Они все еще, причем безуспешно, пытались понять, почему, несмотря на то, что многие обороты карусели отличались друг от друга как небо и земля, Пушкин неизбежно во время каждого из них был гениален. Правда, его гениальность тоже была то большей, а то и меньшей, но все же была. Отдельные неудачные витки можно было пересчитать по пальцам, да и то все они объяснялись чисто техническими причинами, как, например, девяносто восьмой, в котором няня Арина Родионовна уронила шестимесячного Пушкина на пол. Тот ударился головой и на всю последующую жизнь остался идиотом. А про то что случилось в двести сорок восьмом витке мне говорить и вовсе не хочется.

Кстати, там, в настоящем, где существовал институт по изучению Пушкина, тоже текло время. Бежали годы. Вот уже и бывший молодой специалист, запустивший «карусель Пушкина» ушел на заслуженный отдых, за ним и его преемник, потом еще один… А «карусель» все крутилась и крутилась…

У Пушкина же с каждым ее витком назревал некий кризис. Медленно, но неизбежно, он исчерпал все более или менее крупные темы. Историю он уже прошерстил вдоль и поперек, описал те крупные и малые события, которые его интересовали, а о тех, к которым он был безразличен, понятное дело, Пушкин писать не мог. Все чаще и чаще его новые книги не очень то и отличались от когда–то уже написанных. Вовсе не подозревая о том, что сам их когда–то и написал, Пушкин то и дело ловил себя на «плагиате», а от этого нервничал и много пил.

Да, еще одна вещь. Под воздействием его, напечатанных в прошлом рукописей, оно, это прошлое, менялось, впрочем, не так сильно, чтобы дать Пушкину пищу для книги на абсолютно новую тему.

Несколько оборотов карусели Пушкин беспробудно пьянствовал, так ничего толком и не написав, а потом произошло нечто, что оказалось полной неожиданностью для института.

То ли на четыреста шестьдесят пятом, то ли на пятьсот семидесятом обороте родился Пушкин, наделенный просто маниакальным чувством подозрительности. Наблюдатели поначалу этому не придали большого значения, а когда спохватились — было уже поздно.

Этот самый сверхподозрительный Пушкин заметил некую особенность…

Прежде чем продолжить рассказ, попытаюсь кое–что объяснить. Можете ли вы представить сколько людей из будущего толклось вокруг Пушкина к тому времени? Уверяю вас — огромное количество. Были сотрудники института, которые следили за тем, чтобы он прочитал все, что было до него написано им же самим и издано под чужими фамилиями. Были сотрудники, которые следили за тем, чтобы не повторились ситуации, которые могли бы повредить его жизни или здоровью. А еще были сотрудники, которые подбирали буквально каждый клочок, на котором он хоть что–то записал. И это не считая ученых, которым надо было наблюдать гения, так сказать, в его естественной среде обитания, досужих журналистов, время от времени вспоминавших об этом эксперименте, который стал уже расхожей темой, такой же, как летающие тарелки и снежный человек, а также наблюдателей из общества защиты Пушкина, следивших за тем, чтобы его не подвергали геноциду, опасным экспериментам и вивисекции.

Так вот. Вокруг него толклась куча народа и сверхподозрительный Пушкин заметил, что его окружают какие–то странные люди. Тут он задумался, отметил кое–какие особенности, потом понаблюдал еще, и в результате пришел к правильному или почти правильному выводу. После этого он напал на одного из самых глупых сотрудников института, связал его, и приставив ему пистолет к голове, заставил рассказать все. Сотруднику очень не понравилась та штука которая холодила ему висок, и он раскололся. Аут!

После этого Пушкину оставалось лишь обыскать своего пленника, и вот у него уже в руках портативная машина времени, в управлении которой может легко разобраться даже идиот, а не то что гений.

Короче, через минуту после этого ствол пистолета перестал тыкаться сотруднику в висок. Он исчез… также как и сам Пушкин.

Что тут началось! На поиски Пушкина отправлялись целые экспедиции. Впрочем, длилось это недолго. Довольно скоро все сообразили, что искать гения можно хоть до скончания века и так и не найти. У него–то в распоряжении было все прошлое! Он запросто мог устроить себе базу где–нибудь, например, в меловом периоде. Попробуй обнаружить — где именно.

К счастью, за будущее можно было не волноваться. Один из парадоксов машины времени заключается в том, что на ней нельзя прыгнуть во времени дальше того момента когда ее использовали в первый раз, больше чем на одну секунду. Нет, после того как вы ее используете, она будет вполне мирно лежать у вас в столе хоть десять лет. Но использовав ее во второй раз вы окажетесь в будущем опять же не дальше, чем на секунду от этих прошедших десяти лет. Вот такой парадокс. На его тему в свое время была написана не одна диссертация.

Но вернемся к Пушкину. Того, что рассказал ему сотрудник института, оказалось вполне достаточно, и в скором времени наш гений объявился — да еще как! Полотно времени буквально завибрировало от его бурной деятельности. Как вы думаете, что он предпринял? Ну конечно, он запустил карусель по–новой, но только теперь она крутилась под его контролем и для его целей. Происходило это так: Пушкин появлялся неизвестно откуда, хватал самого себя в возрасте шести лет и исчезал неизвестно куда. В следующий раз они появлялись уже вдвоем, и пока один похищал самого себя, причем за несколько минут до того как это случилось в первый раз, второй отнимал у всех присутствующих поблизости сотрудников института портативные машины времени.

С ним пытались бороться. Устраивались хитроумнейшие ловушки, которые он с легкостью разгадывал и сейчас же использовал против тех, кто на него охотился. Короче, в самом скором времени институт был вынужден ретироваться с поля боя, в спешке бросая отдельных сотрудников, которые сейчас же становились жертвами появлявшегося неизвестно откуда вооруженного отряда гениев.

Кончилось все тем, что с определенного момента сотрудники института осмеливались появляться во времени лишь как наблюдатели, а Пушкины остались настоящими хозяевами положения. Заметив это, они перестали обращать на представителей института какое либо внимание, а для добывания машин времени стали использовать другой способ. Гении книгонаписания похищали их прямо с завода, на котором те производились. Кстати, поскольку законодательства о преступлениях во времени не было, их за этого не могли даже судить. Как можно осудить кого–нибудь за кражу, которую он совершил через несколько веков после своей смерти?

Итак, гений взялся за дело и проявил действительно бешенный африканский темперамент. В результате его действий время трясло словно в лихорадке, оно буквально трещало по швам. Наблюдатели института доносили, что Пушкины так и шныряют из конца в конец истории человечества, так и шныряют. Они сообщали, что один из Пушкиных стал торговцем с острова Крит, другой Афинским философом. Пушкин пил в кабачке с крестоносцами и кричал с мачты каравеллы Колумба: «земля!». Он был алхимиком и рудознатцем, придворным шутом и белым дикарем на Соломоновых островах. Он прогуливался по Уолл–стрит и несся на коне, размахивая мачете вслед за Панчо Вильей. Он умирал от отравляющего газа на Ипре и падал, сраженный лихим ударом шпаги возле ворот Букингемского дворца.

Это длилось долго. Он познавал мир и людей, он наслаждался им, он пил каждое мгновение, потому что получил возможность испытать на своей шкуре то, что до этого мог испытать только в мечтах, за письменным столом. Он пытался понять жизнь во всех ее проявлениях.

Видимо, это ему удалось, потому что совершенно неожиданно Пушкины оставили историю человечества в покое и исчезли неизвестно куда, скорее всего, вернулись в свое тайное убежище в меловом, а то и в юрском периоде.

Поначалу в это не поверили. Постепенно, все более и более смелевшие сотрудники института прочесали историю человечества и не нашли в ней никаких следов гениальных книгонаписателей, конечно, если не считать тот отрезок времени, в котором тихо–мирно жил самый первый Пушкин и, даже не догадываясь, что по времени можно путешествовать, писал книгу за книгой.

Пушкины исчезли, канули неизвестно куда, и постепенно, постепенно, все стали успокаиваться. Сотрудники института мало–помалу опять обленились, газеты переключились на истории о летающих тарелках и предпринятых одним ловким голландцем поисках Ноева ковчега, директор института изучения Пушкина перестал вскакивать каждую ночь от тревожных звонков и даже, стал обращаться к своему психоаналитику все реже и реже.

Через некоторое время, все успокоились окончательно. В определенных кругах даже стали поговаривать о том, что неплохо бы, конечно, полностью учтя предыдущие ошибки, снова запустить «карусель Пушкина». Кое–кто об этом даже стал подумывать всерьез.

И вот тут они вернулись. Почти все наблюдатели отметили, что на этот раз Пушкины действуют по какому–то хорошо продуманному плану. По какому?

Этого пока никто не знал.

Пушкины снова буквально наводнили время. На этот раз они уделяли больше внимания науке, навигации, земледелию, зодчеству, экономике, письму… Они научили племена варваров новой, весьма действенной тактике, и Рим был взят на сто двадцать лет раньше. Благодаря их действиям эпоха ренессанса наступила раньше лет на двести, а Колумб открыл Америку раньше на триста лет и, подплывая к ее берегам, уже знал, что перед ним новый, совершенно неизведанный материк, а вовсе никакая не Индия. И так далее, и так далее… Они плавили руду и создавали прекрасные картины, они ваяли чудесные скульптуры и придумывали осадные машины, в самодельных водолазных колоколах они опускались на дно моря и делали опыты с электричеством. Они изобрели порох на пятьсот лет раньше, чем он должен был быть завезен в Европу из Китая, и придумали Египетскую азбуку, благодаря чему иероглифическое письмо так и не возникло.

Они взялись за время по–настоящему, и оно узнало, что такое большие потрясения. Они оказались настолько сильны, что отголоски этих потрясений достигли настоящего, которое тоже стало изменяться. Откуда–то стали появляться ученые, делавшие одно за другим самые удивительные открытия, в результате чего появилось множество аппаратов, до этого существовавших только в фантастических книгах. Естественно, изменения происходили и на более мелком, бытовом уровне. Директор института изучения Пушкина, проснувшись однажды утром и обнаружив, что превратился в негра, глубоко задумался и, запершись в своем кабинете на полдня, в конце концов выскочил из него с диким воплем:

— Понял! — кричал он. — Я понял!

— Что? Что? — наперебой стали спрашивать высыпавшие в коридор сотрудники. — Что вы поняли?

— Я понял — они складывают время, как гармошку. Они пытаются путешествовать в будущее. Поскольку с помощью машины времени этого сделать нельзя, они просто передвигают будущее к себе, делают его ближе и ближе.

В тот день свежие газеты так и пестрели заголовками, типа: «Наш президент сделал предложение президентам всех других стран объявить мир на военном положении.», «В Принстоне открыта новая церковь »Пушкина создателя«, »Все мы погибнем« — предсказывает великий экстрасенс Кошмаровский.» ,«Ученые в очередной, похоже, последний раз, выпустили из бутылки джина» , «Гений пытается познать время, пытается подчинить его себе, пытается определить, что более бесконечно: оно или его гениальность», «А как же известное определение — гений и злодейство несовместны?»

Во многих городах возникли беспорядки. Бесчисленное количество преступников заявило, что совершили свои преступления лишь из–за того, что Пушкин изменил время, и на этом основании подали кассационные жалобы. Количество сумасшедших увеличилось неимоверно. Президент страны после произнесения речи, призывающей сограждан к порядку и спокойствию, в течении пятнадцати минут пытался вспомнить имя своей жены, и так и не преуспев в этом, обратился за помощью к охране, которая ему напомнила, что тот закоренелый холостяк. Это было уже слишком. Президент зарыдал. Через час, совершенно успокоившись, он объявил всеобщую мобилизацию. Еще через час он произнес речь, в которой было сказано следующее: «…Мы наводним каждую минуту прошлого нашими солдатами. Мы объявляем войну во времени, и я уверен, мы победим, поскольку, в противном случае, мы просто перестанем существовать!» К концу речи Президент стал рыжим, а нос его увеличился по крайней мере на пару сантиметров. Впрочем, это не помешало ему закончить речь и удалиться на совещание поспешно сформированного государственного комитета по экстренным мерам спасения стабильности времени.

И война во времени несомненно разгорелась бы, причем совершенно не ясно, кто бы ее в конце–концов выиграл, но тут в ближайшем аэропорту опустился корабль межгалактической федерации. На несколько часов о войне забыли — встречали пришельцев. Когда же отгремели приветственные речи, президент объяснил представителям межгалактического содружества, в каком положении находится Земля. Кстати, я забыл сказать, что среди них находился и ваш скромный слуга. Конечно, быть представителем межгалактической федерации отнюдь не является моим постоянным занятием, но так получилось в силу определенных событий, немалую долю в которых сыграла шляпка церемонимейстера богини Ксантуны, а также недавно разыгравшиеся на планете Джамп события, о которых все еще, несомненно, помнят. Короче, я входил в число представителей, и поскольку был среди них самым большим специалистом по времени, а также умел управляться с некоторыми специальными приборами, то помогать Землянам пришлось мне.

И я не ударил в грязь мордой. Разобравшись в проблеме с помощью одного прибора, который назывался Электронной Временной Ищейкой, я через пару часов обнаружил базу Пушкиных. Находилась она в палеоцене. Использовав симбиота с планеты Ксаннус, который, как всем известно, позволяет изменять свой облик, я принял вид коренного землянина и смело отправился в лагерь гениев.

На счастье почти все Пушкины были на месте. Увидев меня, они ничуть не удивились, поскольку, как потом уже мне объяснили, допускали мысль, что рано или поздно столкнуться с кем–то, кто понимает во времени не хуже их. Они переглянулись, и из их толпы вышло трое Пушкиных, казавшихся несколько старше других. Очевидно, они были чем–то вроде совета старейшин.

Меня провели в большую хижину, сложенную из грубо обработанных стволов деревьев и усадили на самодельный стул. Хорошо понимая, что это единственный путь завоевать доверие Пушкиных, я подробно рассказал кто я такой и даже на минуту снял маскировку, чтобы они могли увидеть мой настоящий облик.

Меня забросали вопросами, на которые я подробно ответил. Когда первое любопытство Пушкиных было удовлетворено, я исподтишка перевел разговор на цель своего визита и попытался объяснить им, к каким последствиям приводит их деятельность во времени. Я рассказал им и доказал, используя все известные мне и пока еще не известные на Земле формулы, что время нельзя сминать до бесконечности, словно салфетку, рано или поздно в нем появятся разрывы, и тогда начнутся глобальные катастрофы, которые приведут к уничтожению всего живого на планете Земля.

Мои доводы возымели свое действие и Пушкины, посовещавшись, пообещали оставить время в покое. В конце нашего разговора, один из них сказал:

— Да, вы правы, эксперименты со временем слишком опасны и кроме того… они уже стали нам надоедать. Понимаете, как бы это сказать… пропало ощущение новизны, что ли… Ну неважно, главное мы их прекращаем. Тем более, что есть кое — что , что нас сильно заинтересовало. Космос. Расскажите–ка нам поподробнее о нем. И о других планетах. И о галактиках. И вообще…

Улыбнувшись про себя, я начал рассказ.

Мой план сработал. Именно этого я и хотел. Пушкины заинтересовались космосом. А что может быть наименее познаваемо чем вселенная? Она бесконечна. Уверен, познать ее до конца не под силу даже и гению, по крайней мере, до такой степени, чтобы натворить крупных бед.

Белый крокодил достал очередную сигару и с хрустом откусил от нее кусок. Прожевав его, он задумчиво сказал:

— Правда, теперь, по прошествии некоторого времени, эта мысль не кажется мне такой уж превосходной. Кто знает, на что способны эти гении? Вдруг они могут объять необъятное? Они встречаются так редко, что никто не может совершенно точно сказать — до каких пределов может распространяться их познание мира. Не знаю, ничего не знаю, но последнее время я испытываю некую тревогу. Что–то в нашей вселенной стало не так, что–то изменилось. Вот например: эти книги. Я, конечно, понимаю, они вошли в моду, поскольку нигде до этого в галактике ничего подобного не возникало, никому просто в голову не приходило их писать. Но уж больно их стало много. Не слишком ли? Теперь их пишут чуть ли не на каждой населенной разумными существами планете. Причем, пишут расы, которые до этого ни о чем подобном и не помышляли. Если вспомнить, с чего на Земле все это начиналось, то становится просто не по себе… Не знаю…

Он вздохнул и, скорбно покачав головой, отправил в рот остаток сигары.

— Да нет, — сказал я. — Быть этого не может.

— Да, — согласился со мной крокодил. — Вот и я говорю себе, что этого не может быть. Но все таки….

В этот момент корабль едва заметно вздрогнул, и по коммуникатору объявили, что мы сели на планету Макдуф. Белый крокодил вскочил и, наскоро со мной попрощавшись, убежал. Через несколько минут его место занял серый, трехногий, очень грустный коптианец, который почти мгновенно заснул.

Звездолет снова взлетел. Минут через пятнадцать появилась стюардесса. Волосы у нее были зеленые, а глаза оранжевые. Она предложила мне стаканчик лимонада. Я рассеянно отказался и стюардесса ушла.

Рассказ белого крокодила все не шел у меня из головы. Не был ли он самой обычной выдумкой? Все знали, что белые крокодилы частенько свои рассказы просто выдумывают. На планетах , которые часто посещали белые крокодилы про наивного простака обычно говорили «Он поверил белому крокодилу!». Но все–таки?.. Уж больно правдиво он звучал. С другой стороны, ни о какой планете под названием Земля я и слыхом не слыхивал, а за все время моих долгих путешествий я ни разу не встречал даже упоминаний о человеке по имени Пушкин.

— «Нет, — в конце концов решил я. — Все это обычный треп и не более… Этого быть не может, потому что этого не может быть.»

Решив так, я выбросил историю белого крокодила из головы и открыв книгу, стал ее читать. Книга принадлежала перу некоего Лю Фаронга с планеты Педжус. В ней рассказывалось о похождениях знаменитого межгалактического гангстера со странным, явно педжуанским именем Дубровский.

Вальхалла

— В мире нет ни одной вещи, которую можно было бы познать до конца, сказал белый крокодил и поудобнее уселся в кресле.

— Не согласен, — возразил я и, придвинувшись к камину ближе, сделал из хрустального бокала, который держал в руках, глоток вина. — Вещи, о которых известно все, попадаются буквально на каждом шагу. Что ты, например, скажешь о биноме Ньютона, пирамидах и яблочном пироге?

— Значит, ты утверждаешь, будто они познаны до конца? — крокодил приподнялся и взял с каминной полки гаванскую сигару. Повертев ее в лапах, он слегка улыбнулся, продемонстрировав ослепительной белизны зубы.

— Ну конечно, — кивнул я. — Все очень просто. Бином Ньютона простейшее уравнение, которое наши детеныши учат в школах. Что касается пирамид, то мы легко можем рассчитать их форму, определить объем, подсчитать, из скольких блоков они сложены. Пирог? Любая хозяйка знает его рецепт. Таким образом, все эти вещи познаваемы — и баста! Я мог бы привести еще целую кучу примеров, но думаю, достаточно и этих трех.

Крокодил отправил сигару в пасть и, с наслаждением ей похрустывая, снисходительно улыбнулся:

— Достаточно? Неужели ты не ничего не слышал о магии чисел? Кто знает, может быть, тот же бином Ньютона, кроме всего прочего, является еще и колдовской формулой, например, дающей возможность летать как птица? Пирамиды? Да, вы можете рассчитать их форму, вес и количество блоков, из которых они сложены. Но кто мне объяснит, для чего они все–таки, на самом деле, были построены? И почему имели именно такую форму? Возьмем яблочный пирог. Безусловно, каждая хозяйка знает, как его испечь, но скажи–ка мне, почему большинству людей он нравится, и в то же время кое–кто его просто терпеть не может. Как, присутствием каких веществ, это объяснимо?

Похоже, этот спор, еще не начавшись, был мною проигран. Оставалось прибегнуть к самому последнему аргументу.

— Все это слова, — как можно небрежнее сказал я и снова отхлебнул из бокала. — Где доказательства? Без них, как ты знаешь, любой спор не имеет ни малейшего смысла.

— Реальные доказательства? — белый крокодил хихикнул. — Мой друг, я ждал, что ты потребуешь доказательств! Каждый раз, когда мы спорим о чем–то подобном, ты требуешь доказательств, и на этом спор заканчивается. Однако…

Он сделал эффектную паузу и, наконец, закончил:

— …На этот раз доказательства у меня есть.

Взяв стоявший на краю ванны серебряный колокольчик, крокодил позвонил.

Тотчас же явился слуга — здоровенного роста, трехголовый и шестирукий хахрахх, и принес небольшой плоский ящичек. Поставив его на низкий, старинный, украшенный великолепной резьбой столик, он удалился.

Белый крокодил встал, не спеша подошел к ящику и стал подкручивать расположенные на его крышке ручки, нажимать какие–то кнопки. Наконец, он развернул ящик на сто восемьдесят градусов и бросил на меня лукавый взгляд.

— Вот, — сказал он — Этот прибор я изобрел совсем недавно. Он позволяет переноситься в сознание других разумных существ, на какое–то время как бы становиться ими. Конечно, с его помощью можно лишь наблюдать и нельзя что–то изменить или внушить объекту наблюдения хотя бы одну свою мысль, но мне кажется, это совершенно правильно. Какое я имею право вмешиваться в жизнь любого мыслящего существа?

— Согласен, — проговорил я. — А как этот аппарат работает?

— Очень просто. Если ты внимательно на него посмотришь, то увидишь, что в стенке у него находится небольшое отверстие наподобие воронки. В данный момент оно смотрит как раз на тебя.

Действительно. Приглядевшись, я заметил это отверстие. И оно, в самом деле, было направлено в мою сторону.

— Ну вот, — продолжал белый крокодил. — Достаточно мне сейчас включить этот аппарат, и ты окажешься в теле одного очень странного разумного существа.

— Может, не надо? — спросил я, чувствуя, как по коже у меня пробежал странный холодок. Кто знает, какие последствия могут быть у подобного эксперимента?

— Надо, надо, — промолвил крокодил, наклоняясь к ящичку.

— Послушай, давай ограничимся… — начал было я, но договорить мне не удалось. Крокодил нажал красную кнопку, расположенную на крышке аппарата…

Над головой у меня было странное, серебряное небо. Откуда–то я знал, что зовут меня Танарис, и что я нахожусь в Вальхалле. Кстати сказать, здесь было довольно холодно, но я привык не обращать внимания на холод.

Я сидел на большом камне, наполовину закрывавшем вход в пещеру старика Минотавра, и задумчиво чистил огненное копье. Оно было у меня уже давно, с тех самых пор, как я попал в Вальхаллу, но все равно — каждый раз, разбирая и вновь собирая его, я не мог не полюбоваться его изящными очертаниями, красотой, которая возможна только у доведенного до совершенства оружия.

Уверенно и четко я собрал копье и прицелился в паривших над железным замком гарпий.

Эх, а ведь их сейчас вполне можно срезать! Вот только зачем? Ни к чему это вовсе.

Я опустил кончик огненного копья вниз и задумчиво огляделся.

Ни души, только возле гранитной пещеры, расположенной неподалеку от железного замка, суетились злобные карлики. Вот с этими можно было и повоевать, просто так, безо всякой причины. Только больно уж далеко они находились. Не хотелось мне ради них топать так далеко. Мне почему–то казалось, что хорошая драка, или что–то вроде нее, найдет меня прямо здесь.

Так оно и получилось.

Не прошло и пары минут, как из ближайшей к пещере скалы выскочил Хармод. Видимо, он отмахал порядочный кусок через сквозной переход, потому что сразу же остановился и подслеповато заморгал глазами, дожидаясь, когда они привыкнут к свету.

Этим просто нельзя было не воспользоваться.

Я направил на Хармода огненное копье и выстрелил. Сгусток пламени попал Хармоду прямо в грудь и прожег в ней аккуратное, размером с кокосовый орех отверстие. Тот рухнул как подкошенный.

Я довольно погладил огненное копье. Нет, все–таки оружие просто великолепное!

Эх, если бы иметь такое там, на Земле, в прежней жизни. Уж я бы тогда…

Бросив взгляд на оставшуюся от Хармода сморщенную оболочку, я довольно улыбнулся.

Вот теперь вполне можно расслабиться. Теперь есть полная уверенность, что в ближайшие полчаса мне ничего не угрожает.

Взглянув вверх, я несколько мгновений любовался летевшим по небу косяком золотистых рыб, очень эффектно выглядевших на серебряном фоне.

Где–то там, в этом небе, на своем троне сидит Один, первый и главный ас, сын Бора и Бестлы, дочери великана Бёльторна, муж Фригг и отец других богов из рода асов, хозяин Вальхаллы.

«Взглянуть бы на него хотя бы одним глазком… — подумал я. Впрочем, здесь это вполне возможно. Просто надо показать себя еще более отважным и умелым воином, доказать, что ты лучше всех остальных, попавших в Вальхаллу, и тогда… тогда…»

Я мечтательно вздохнул и погладил огненное копье.

«А еще убить бы сильного, свирепого выворотня, самому! Вот было бы здорово! Да где уж там… В последнее время выворотни попадаются все более слабые да неумелые. Или заколдованные. Ишь, моду взяли, заколдовываться. В них стреляешь из огненного копья, стреляешь, а им хоть бы что, идут себе к последней границе, идут, и в ус не дуют.»

Я бросил взгляд в сторону злобных карликов.

Те все еще суетились возле гранитной пещеры.

Да и куда они могли от нее деться? Может быть все же махнуть к ним подраться, и прежде чем они меня ухлопают, отправить десятка полтора из них в безвременье? А что?..

Я вскочил с камня, взял огненное копье поудобнее и, прежде чем отправиться к гранитной пещере, чисто машинально опять взглянул на небо…

Косяк рыб уже улетел. Небо было чистым, и только молнии… Молнии! Ну да, молнии в небе теперь сверкали не переставая. Они были жутко огромными. А это являлось знаком того, что здесь, в Вальхалле, снова появился выворотень. И время мечтать кончилось. Началось время охоты, настоящей охоты.

«Только бы выворотень в этот раз попался ловкий, сильный, хитрый, и не заколдованный», — как заклинание повторял я про себя, пробираясь в глубь пещеры старика Минотавра, к сквозному переходу.

Старик Минотавр неуклюже переступил с лапы на лапу и плюнул в меня серной кислотой, что являлось верхом непочтительности. Я увернулся от едкой струи и покачал головой.

Конечно, можно было бы в Минотавра и пальнуть, вот только сейчас важнее всего как можно скорее включиться в охоту за выворотнем. Судьба предоставила мне шанс, и упускать его не стоило.

Наконец я достиг сквозного перехода и прыгнул в него. Сделал я это несколько поспешно. На выходе меня ощутимо тряхнуло, да так, что, казалось, мышцы на руках и ногах завязались узлом. Правда, это ощущение скоро прошло, а стало быть, было не более чем пустяком, на который не стоило даже обращать внимания.

Убедившись, что я оказался именно в железном замке, я юркнул за ближайшую толстенную, украшенную причудливым орнаментом колонну.

Замок был погружен в полутьму, и только в некоторых местах ее разрезали проникавшие сквозь узкие окна лучи света, в которых плясали золотистые пылинки. Под потолком кружились, щелкали когтями и противно орали гарпии, уже залетевшие внутрь через те же окна. Они, похоже, тоже решили устроить охоту на выворотня. Ну да, чего же еще от них можно было ожидать?

Впрочем, соперниками они были неважными, так что я обеспокоился не очень сильно. Гораздо больше меня волновало другое: заглянет выворотень в железный замок или обойдет его стороной?

Да нет, он должен, просто обязан пройти железный замок. По крайней мере, все другие выворотни это делали.

Так оно и оказалось. Выворотень появился со стороны главного входа, как я и рассчитывал. В отличие от большинства предыдущих, он шел настороженно, то и дело останавливаясь и поводя из стороны в сторону стволом своего оружия. Оно не сильно походило на огненное копье и я даже попытался прикинуть, как оно действует, но тотчас же бросил это глупое занятие. Как бы оно ни действовало, все равно главное было в быстроте и реакции.

А уж на свою реакцию я пожаловаться не мог.

Приглядевшись, я понял, что этот выворотень сильно отличается от большинства предыдущих. Конечно, лицо у него было такое же, как и у них, плоское, словно сплюснутое, абсолютно неподвижное, такая же широкоплечая сильная фигура, серебристый, без малейших украшений, комбинезон, но все же… Он был другой, это я почувствовал сразу. И еще, он не был окружен зеленоватым защитным нимбом колдовства. Это вселяло надежду.

Спрятавшись за колонной, я решил подождать того момента, когда выворотень выйдет в центр замка, к заброшенному фонтану, потрескавшиеся края которого покрывал молочного цвета мох. Опыт мне подсказывал, что там этого выворотня прикончить будет гораздо удобнее.

А вот гарпиям на опыт было наплевать совершенно. Они сделали несколько кругов над осторожно пробиравшимся между колоннами выворотнем, а потом, одна за другой, вытянув вооруженные острыми когтями лапы, ринулись вниз. Просто, и без затей.

«Ну–ну! — подумал я, осторожно выглядывая из–за колонны. — Тут–то вы, похоже, нарвались! Подобный номер с этим выворотнем наверняка не пройдет!»

И я оказался совершенно прав.

Выворотень среагировал вовремя. Он вскинул свое оружие, и из его ствола вырвалось около десятка стрел со взрывающимися головками. Они летели так быстро, что избежать столкновения с ними гарпии не смогли. На пол железного замка посыпались пух и перья… А выворотень уже оглядывался по сторонам, готовый отразить нападение очередного врага.

Я прикинул, что на гарпий он потратил не более секунды и покачал головой.

Впечатляюще!.. Ну да ничего, и не такие попадались! Надо только выждать удобный момент.

Слева от меня послышался тихий шорох. Посмотрев в ту сторону, я увидел Хармода. Тот крался к выворотню, сжимая в руках вибролучемет. Судя по всему, он хотел перехватить его до того, как тот окажется в центре зала. Останавливать Хармода было поздно. Попытавшись это сделать, я рисковал себя выдать.

Наши глаза встретились и Хармод показал мне язык.

«Ну, ну, — угрюмо подумал я. — Давай, давай, посмотрим, что у тебя получится! Клянусь Одином, ты получишь хорошую оплеуху!»

Так оно и вышло.

Хармод продвинулся вперед еще на десяток шагов, а потом, издав воинственный клич, выскочил навстречу выворотню и полоснул его вибролучем.

Да только все это было совершенно напрасно.

Выворотень успел сделать шаг в сторону, так что вибролуч пролетел мимо, и саданул в ответ из своего оружия.

Я выглянул из–за колонны, бросил взгляд на то, что осталось от Хармода, и сейчас же спрятался обратно.

Все, теперь это была только моя охота, по крайней мере здесь, в железном замке. Дальше, в других ристалищах, охотников будет больше. Здесь же мы с выворотнем остались один на один. Этот шанс надо было использовать.

Шанс? Ой–ой–ой… Теперь я уже засомневался, по зубам ли мне такой противник, но все же отказаться от борьбы и не подумал. В Вальхалле это было не принято. Да и не имело смысла.

А выворотень уже приближался к центру зала. Он двигался все так же неторопливо, готовый в любую секунду пустить в ход оружие, даже, казалось, еще более осторожно.

Еще немного… совсем немного… еще один шаг… Пора.

Я начал стрелять, едва выскочив из–за колонны, еще толком не прицелившись, рассчитывая, что выворотень метнется в сторону, и неминуемо встретится хотя бы с одним из выпущенных мною огненных шаров… И ошибся. Он просто опустился на колено. Ни один из огненных шаров не попал в цель, а сам выворотень совершенно хладнокровно, первым же выстрелом отправил меня в безвременье…

Падать в безвременье было больно, чертовски больно. Привыкнуть к этой боли я не смог даже за все проведенные мной в Вальхалле годы.

Огненная бездна ревела мне в уши громоподобный похоронный марш, и бесконечность, словно огромная корова, облизывала меня шершавым, приносившим нестерпимую боль языком, с каждым мгновением уничтожая мое сознание, истребляя мою сущность, низвергая меня в пустоту, до тех пор, пока от меня не осталось совсем ничего, пока я окончательно не исчез. Это было почти наслаждением — раствориться, исчезнуть, перестать быть, избавиться от осознания своего поражения…

…Поражения? Ну, это мы еще посмотрим!

Я плавал в пустоте безвременья. Конечно, из него вскоре придется вернуться и действовать… действовать… Значит, думать надо сейчас, потом на это времени не будет.

Прежде всего: ничего страшного не случилось. Я проиграл всего лишь первое ристалище. Причем если я просто проиграл бой, то Хармод, натурально, плюхнулся носом в грязь. На следующем ристалище охотников будет значительно больше. Стало быть, мне придется состязаться в ловкости и реакции не только с этим увальнем. С другой стороны, новые охотники пока не представляют, с кем им придется сражаться, а я уже знаю. Это мое преимущество, и его надо использовать. Как?

Я еще некоторое время думал на эту тему, пытаясь прикинуть, как будет действовать в той или иной ситуации выворотень, а также, на какое ристалище я попаду. Потом время моего пребывания в безвременьи кончилось, и меня выкинуло в Вальхаллу.

Кстати, новым ристалищем оказалась гранитная пещера.

Ее стены были украшены гребенками сталактитов, сталагмитов, и потеками известняка. Кроме того, в стенах имелись ниши, которые буквально кишели гигантскими пауками, ядовитыми сороконожками и очень противными слизняками. Время от времени пещеру сотрясали подземные толчки, и тогда вся эта занимающая ниши ядовитая живность начинала суетиться, бестолково размахивая лапками и плюясь противными зелеными струйками.

Удостоверившись, что огненное копье в моих руках готово к бою, я осторожно двинулся к началу пещеры, туда, где она превращалась в большой зал. Выжидать я теперь не собирался. Нападение и только нападение!

Судя по доносившейся со стороны зала пальбе, выворотень был уже там. Понятное дело, все находившиеся на тот момент в пещере охотники, а также злобные карлики, бросились на него и теперь выворотень отправлял их в безвременье буквально пачками.

Из ниши, мимо которой я проходил, высунулся было гигантский паук, но, отведав огненного копья, тут же спрятался обратно. Следующие две ниши, которые я миновал, тоже не пустовали, но их обитатели напасть уже не посмели. Еще бы, огненное копье охоту нападать отбивает махом.

Преодолев большую часть пещеры, я вдруг заметил, что по ее противоположной стороне, под прикрытием сталактитов, кто–то крадется, причем в том же, что и я, направлении. Кто бы это мог быть? Ну конечно, кто, кроме старого приятеля Хармода? Кстати, он меня тоже заметил. И поприветствовал:

— Привет, Танарис!

Я кинул на него озабоченный взгляд. Что ни говори, но счет пока был в мою пользу. Хармод мог поддаться искушению сравнять его прямо сейчас, а это было совсем ни к чему. Занявшись друг другом, мы могли упустить выворотня.

— Привет! — крикнул я ему. — Давай договоримся, заключим временное перемирие. Конечно, мы попытаемся разделаться друг с другом, но только потом, после того, как покончим с выворотнем. Идет?

— Хорошо, — немного подумав, ответил Хармод. — Пусть будет так! Но учти, на снисхождение даже не рассчитывай. За тот фокус возле пещеры старика Минотавра я отправлю тебя в безвременье раза три, не меньше.

— Если получится, — промолвил я и многозначительно погладил огненное копье. — Пока в проигравших находишься ты!

— Ах ты, жалкий червяк! Да я тебя сейчас… — раскипятился Хармод.

— Договор! — я предостерегающе вскинул руку.

— Ладно, — вяло промолвил Хармод. — Договор — есть договор.

— Вот именно.

Я удовлетворенно улыбнулся. Все–таки иногда в договорах бывает и какой–то смысл.

Между тем шум грандиозного сражения между выворотнем и охотниками стих. Либо они прикончили выворотня, либо он — их. Скорее всего, второе.

Продолжая продвигаться каждый по своей стороне пещеры, мы свернули за угол. Перед нами открылся главный зал. В центре его валялось множество пустых оболочек, оставшихся от нападавших на выворотня охотников. А сам–то он где?

Я еще раз оглядел зал. В глаза мне бросились пятна сажи, покрывавшие стены как раз в тех местах, в которых перед этим сидели улитки, выпускавшие во все, что к ним приближалось, облачка жгучей пыльцы. Из ниш высовывались полуобгорелые ножки гигантских пауков. Видимо, они даже не успели из них выбраться.

Ну и ну!

А где же сам выворотень?

Я бросил взгляд в сторону Хармода. Лицо у него было удивленное.

— Что будем делать? — шепотом спросил Хармод.

— Надо все хорошенько осмотреть, — ответил я и, решив больше не тратить время на разговоры, медленно двинулся дальше. Однако не успел я сделать и десятка шагов, как Хармод, вместо того, чтобы начать обходить зал с противоположной стороны, подошел ко мне и спросил:

— Как ты думаешь, может быть, его уже здесь нет?

— Вряд ли, — ответил я. — Скорее всего, он где–то прячется. И вообще, лучше бы тебе близко ко мне не подходить. Разделившись, мы сможем взять его в клещи и уничтожить наверняка.

— Ты прав, — согласился Хармод.

В следующую секунду выворотень, прятавшийся за ближайшей кучей пустых оболочек, вскочил и срезал нас одной очередью…

Плавая в пустоте и черноте безвременья, я некоторое время чертыхался и костерил Хармода последними словами, потом успокоился и стал прикидывать, что буду делать дальше.

По правде говоря, надежды подстрелить выворотня у меня уже почти не осталось. Если только сильно повезет. Да, ничего не оставалось, как надеяться на везение. В конце концов, должно же мне было хоть когда–то повезти?

Выпав из безвременья, я ухнул по пояс в ядовитое болото. Выбираясь на твердую почву, я подумал, что где–то на этом ристалище опять должен быть Хармод. Если только он не попал сюда раньше меня и если его уже не подстрелил выворотень.

Кстати, так оно и получилось. Пройдя всего несколько десятков метров, я наткнулся на пустую оболочку Хармода и облегченно вздохнул.

Ну, хоть этот–то не будет путаться под ногами!

Тут до меня дошло, что выворотень, похоже, где–то впереди. Стало быть, его нужно догонять. Бросив взгляд в дальний конец болота, я увидел мелькавшие там фигуры других охотников. Да, поспешить стоило.

И я побежал. К счастью, ядовитое болото я знал как свои пять пальцев, и вскоре одна из протоптанных в камыше тропинок вывела меня к его краю, туда, где стояла высоченная, покрытая причудливыми письменами стелла. В тот момент, когда я выскочил из камыша и оказался на открытом пространстве, выворотень как раз добивал последних охотников.

Выстрелив в него, я сейчас же упал на землю и перекатился в сторону. К сожалению, этот выстрел в цель не попал. Отпрыгнув в сторону, выворотень спрятался за стеллу.

Наша дуэль продолжалась минуты три–четыре. Причем выворотню приходилось то и дело отвлекаться на выползавших из болота и пытавшихся на него напасть золотых пиявок, ощерившихся здоровенными, острыми как бритва зубами.

И все же счастье от меня опять отвернулось. Перебегая к очередной кочке, я споткнулся… Выворотень умудрился подстрелить меня в падении, так что я вместо того, чтобы упасть на топкую почву ядовитого болота, прямиком перенесся в безвременье.

Дальше неудачи посыпались как из мешка.

Я пытался подстрелить выворотня то в одиночку, то на пару с Хармодом, то в куче с другими охотниками, и каждый раз неизбежно оказывался в безвременье. В конце концов, это стало походить на некую карусель. Грозный лес — безвременье, гибельная поляна — безвременье, опасные горы — опять безвременье.

Выворотень вышибал меня с ристалищ раз за разом, разгадывая все хитрости и ловушки, неизменно обгоняя в реакции. Хармоду приходилось еще хуже. Тот был менее осторожен и, похоже, большую часть охоты проводил в безвременье, выныривая из него только лишь для того, чтобы в очередной раз получить дырку в животе или груди.

— Бред какой–то, — сказал он мне, когда мы оказались в очередной раз рядом. — Такого я не видел с тех самых пор, когда еще там, в настоящей жизни, центурию, в которой я тогда служил, выслали в погоню за отрядом варваров. Великие боги! Мы преследовали этот отряд на протяжении семи дней, и к тому времени, когда сообразили, что ввязались в безнадежное дело, потеряли больше половины своих людей. Вся эта погоня запомнилась мне как бесконечная череда засад, отравленных колодцев, ловушек и ночных нападений.

— Тогда–то тебя и ухлопали, — мрачно сказал я.

— Нет, — промолвил Хармод, — это произошло несколько позднее. А виной всему был наш упрямый как осел командир. Он совершенно не умел выбирать место для лагеря. Кстати, сюда, в Вальхаллу, он не попал.

— Ну еще бы, — пробормотал я.

После этого мы попытались напасть на выворотня одновременно с двух сторон, так сказать, взять его в клещи, и в результате с полусекундным интервалом оказались в безвременье.

В проклятом ущелье удача нам, казалось, наконец–то улыбнулась. Выворотень не успел пополнить запас стрел. Воспрянув духом, мы пошли на него почти не таясь и быстро выяснили, что он, оказывается, умеет метать ножи не хуже, чем Тор свой молот.

После этого что–то в нас сломалось. Конечно, мы и не подумали отказаться от охоты — в Вальхаллу попадают только те, кто идет до конца, но где–то в глубине души каждый из нас знал, что этот выворотень нам не по зубам.

Мы попробовали сразить его еще в нескольких ристалищах, а потом оказалось, что, собственно, осталась только одна огненная дорога.

Все правильно, она была последним ристалищем, она была нашим последним шансом.

Из безвременья мы вынырнули в самом ее конце, там, где она заканчивалась последней границей — здоровенными, богато украшенными воротами, за которыми клубился непроходимый для нас рубинового цвета туман. На воротах была надпись на незнакомом мне языке. Бросив на нее взгляд, я попытался — наверное, уже раз в тридцатый — прикинуть что, она означает, и, конечно же, не смог.

— Ты мне надоел, — сказал Хармод.

Похоже, нервы у него слегка сдавали.

— Это сугубо твое личное дело, — пробормотал я и, пожав плечами, стал вглядываться в раскинувшееся перед нами кружево огненной дороги. Она петляла, выпускала отростки, которые раздваивалась, переплетались, взмывали вверх, делая петли чуть ли не над нашими головами, опять опускались вниз и, в конце концов, соединялись.

Где–то там, на этой дороге, отбиваясь от грифонов, шел к последней границе выворотень. Наверняка он не знал, что возле этой границы его ждем мы и справиться с нами будет труднее, чем с какими–то жалкими грифонами. Тем более, что позиция у нас была просто идеальной.

Огненная дорога, она вообще–то не очень широкая, и спрятаться на ней негде. Как только выворотень покажется нам на глаза, мы начнем стрелять и обязательно его прикончим. Вот и все! Теперь оставалось только немного подождать.

Я еще раз посмотрел на расстилавшийся перед нами открытый участок дороги, поудобнее взял огненное копье и тяжело вздохнул.

У меня было ощущение, что выворотень все–таки может что–то придумать. Не может быть, чтобы он не попытался нас как–то обхитрить. Вот только как?

— Я убью его первым, — мрачно сказал Хармод.

Бросив на него скептический взгляд, я сокрушенно покачал головой.

— Сомневаешься?

Вот тут я не выдержал:

— А он поднимет лапки вверх и будет покорно ждать, пока ты это сделаешь!

— Значит, сомневаешься?

Я ничего не ответил, сделал вид, будто его слов и не слышал. Случается, мне кажется, что Хармод попал в Вальхаллу по большому недоразумению.

— Ну хорошо же, — мрачно процедил Хармод и замолчал.

Молчание длилось минуты три, и тут я забеспокоился. Что–то этот Хармод задумал, причем наверняка не очень приятное.

Быстро взглянув в его сторону, я убедился, что всполошился не зря. Этот поросенок развернул ствол своего оружия в мою сторону. Очнись я на пару мгновений позже, и он бы успел нажать курок.

— Вот этого не надо, — быстро сказал я. — Если ты меня ухлопаешь, то потеряешь последние шансы подстрелить выворотня.

— Каким это образом? — ухмыльнулся Хармод.

Он мне не верил.

— Очень просто, — стараясь улыбаться как можно беспечнее, сказал я. Ты же знаешь, что реакция у выворотня лучше, чем у любого из нас. Именно поэтому мы должны быть здесь вдвоем. Наверняка одного из нас он убить успеет. Его убьет тот, кто окажется вторым. Если же ты будешь стоять на его пути один, то твоя песенка спета.

Хармод опустил ствол своего оружия и почесал в затылке.

— Хм, похоже, ты прав. Стало быть — выбор?

— Да, наподобие игры в орлянку.

Мы обменялись взглядами.

— Ну ладно… — Хармод снова развернул свое оружие в сторону дороги. — Значит, мне остается лишь надеяться, что это окажусь не я.

— Как и мне, — сказал я. — Эту охоту закончит кто–то один. Либо ты либо я. Я понял это, едва оказавшись на огненной дороге.

— Именно поэтому ты и не стал меня убивать, — промолвил Хармод. — А ведь мог бы…

— Мог бы, — согласился я.

И тут мне в голову пришло, каким именно образом выворотень может нас обмануть.

— Вверх, посмотри вверх! — крикнул я Хармоду.

Вот только выворотень опередил нас и тут. Взглянув вверх, я увидел его голову, высовывавшуюся из–за края витка огненной дороги. Оружие выворотня было нацелено на нас, и, увидев, что его заметили, он сейчас же начал стрелять…

Вынырнул из безвременья я у пещеры старика Минотавра. Тот ревел, видимо, просился на волю. На большом камне сидел Хармод. Я молча устроился рядом с ним и стал глядеть на паривших над железным замком гарпий.

— Ничего, — сказал мне Хармод. — В следующий раз мы покажем, мы такое устроим…

— Это точно. Это уж обязательно. В следующий раз выворотень от нас не уйдет.

Я погладил огненное копье и взял его поудобнее. Словно случайно ствол его был направлен в сторону Хармода. Вот только стрелять мне еще не хотелось. В любом случае, я успею это сделать раньше.

— Знаешь, о чем я думал, когда был там, в безвременьи? — спросил Хармод.

— Нет, — честно признался я.

— Мне бы хотелось знать: а у них, у выворотней, есть своя Вальхалла? Не может быть, чтобы ее не было. Куда–то же такие, как тот, за которым мы охотились, уходят?

Я посмотрел на камень, наполовину закрывавший вход в пещеру старика Минотавра.

Когда начнется следующая охота, его надо будет откатить в сторону, чтобы Минотавр смог выбраться наружу. Мы натравим его на выворотня. Кто знает, может быть, это поможет нам выиграть?

И еще, почему–то, я все еще пытался понять, что означает надпись на воротах последней границы. Что–то она должна была означать… что–то важное…

Как же она выглядела? Что–то вроде: «XAME OFER»? Может быть, узнав, что эта надпись означает, я смогу разобраться и во всем остальном? Кто знает, может быть, я тогда смогу увидеть самого Одина?

Нет, не получается. Чертова надпись.

— Ты не ответил, — сказал Хармод. — Так есть у выворотней своя Вальхалла или нет?

— Конечно, есть, — ответил я. — Обязательно — есть.

И, нажав на курок огненного копья, отправил его в безвременье…

— Вот это да! — ошарашено сказал я.

— Угу, — кивнул белый крокодил и взял с каминной полки очередную сигару. — Правда, впечатляет?

— Еще бы! Но не хочешь же ты сказать, что с помощью этого аппарата обнаружил настоящую Вальхаллу, которой до сих пор правит бог древних викингов Один, в которой и по сей момент воюют воины древности? Ты понимаешь, что это означает?

— О, совсем нет, — улыбнулся белый крокодил. — Получается, ты все же не заметил одну мелкую деталь, на которую я обратил внимание.

— Какую? — спросил я.

— Надпись. На воротах последней границы! Я–то ее прочитал правильно, и, в отличие от Танариса, знаю, что она означает. Эта надпись читалась так: «GAME OVER». Ну, теперь вспомнил?

— Да, была там такая надпись, — сказал я. — Но при чем тут она?

— Подумай! Разве ты никогда в детстве не играл в компьютерные игры, там, у вас, на Земле? Какая надпись появлялась в конце каждой игры, которую ты прошел?

Я задумался, и вдруг, догадавшись, воскликнул:

— Ну конечно, ну конечно! Так это была обычная компьютерная игрушка?

Мысль о том, что все объясняется так просто, заставила меня облегченно вздохнуть.

— Ты зря радуешься, — пробормотал крокодил. — Совсем зря. Представь, что получается… Вы, люди, создаете компьютерные игры для того, чтобы в них играли ваши дети. А они, оказывается, являются самыми настоящими мирами, населенными мыслящими существами. Причем об этом вы даже и не подозреваете. Не является ли это доказательством моего тезиса о том, что нет ни одной вещи, которую можно познать до конца?

— Похоже, является, — неохотно согласился я. — Признаю, в этот раз ты меня побил. Впрочем, сейчас меня интересует другое. Как вступить в контакт с миром компьютерных игр? Неужели с помощью твоего прибора это нельзя сделать?

— Увы, нельзя, — ответил крокодил и захрустел сигарой. — Может быть потом, когда я его усовершенствую… Лично мне интересно другое. С некоторых пор, а точнее, с тех пор, как я побывал в Вальхалле, меня мучает один вопрос.

— Какой же? — спросил я.

— Какой?

Крокодил неторопливо встал из кресла и стал вышагивать по комнате, то удаляясь, то вновь приближаясь к камину, похрустывая сигарой с очень задумчивым видом. Наконец он направился к одному из окон и, остановившись возле него, долго вглядывался в расстилавшуюся за ним ночную темноту, словно бы увидев в ней что–то особенное, необычное.

Я уже начал терять терпение, когда он, наконец, отошел от окна. Остановившись рядом с моим креслом, он внимательно заглянул мне в глаза и спросил:

— Скажи, а вот лично тебе не приходилось ли в самых неожиданных местах, случайно, обнаруживать надписи на незнакомом языке, которые казались совершенно бессмысленными, но, все же, для чего–то были нужны?

Инспектор снов

Инспектор снов

Свернув в переулок, Гунлауг огляделся. Высокие, мрачные стены домов. Мокрая, в свете луны словно смазанная жиром мостовая.

Инспектор снов понюхал воздух.

Да, пахло мерзко. Б–р–р–р…

Он пошел дальше. Холодный ветер ударил в лицо. Где–то вперед, за углом послышался волчий вой.

Гунлауг усмехнулся.

Ну, таких штучек он видел–перевидел.

Белая птица — лоцман взметнулась с его плеча, полетела вперед. Вот она исчезла за углом. Оттуда послышалось щелканье клыков и рычанье, но инспектор ничуть не обеспокоился. Его птицу поймать было почти невозможно.

Он уже сворачивал за угол, когда птица спикировала ему на плечо. С ее клюва капала черная кровь.

Ну–ну.

Где–то неподалеку послышался резкий стук, словно откинулась крышка гроба. Из стен ближайших домов стали выдвигаться уродливые мусорные баки. Огромные, с длинными голыми хвостами крысы суетились возле них.

Он не ошибся: именно этот переулок был ему и нужен. Судя по всему, страх жил именно здесь.

Гунлауг вспомнил один из своих снов и тот повис перед ним туманным шариком. Покопавшись в нем, инспектор вытащил украшенный серебром магический жезл.

Прекрасно.

Под ногами Гунлауга хлюпали лужи. Ветер швырял ему в лицо валявшиеся возле стен домов грязные обрывки старых, покрытых каббалистическими знаками пергаментов.

Инспектор представил как боялась идти по этому переулку маленькая девочка и скрипнул зубами. Конечно, ей было чертовски холодно и до невозможности страшно. Страх, довольно ухмыляясь, имитировал тяжелые шаги у нее за спиной. А она не могла заставить себя оглянуться и обмирая шла, шла вперед. Окна мимо которых она проходила, казались девочке жутко зловещими. Страх делала так, что ей чудилось, будто за окнами кто–то прячется. Девочка хотела остановиться и проснуться, но не могла. И шла вперед потому, что так было угодно страху.

Ну, ничего.

Тут Гунлауг почувствовал, что сидевшая у него на плече птица–лоцман голодна. Он остановился и поставил жезл на мостовую. Ласково погладил птицу по голове: острые коготки вцепились в плечо, энергия потекла от него к птице и инспектор снов замер.

Минут через пять нажим коготков ослаб. Плечо слегка ныло.

Это пройдет. Самое главное — птица сыта.

— Уходи! — сказал Гунлауг. — Теперь ты можешь помешать.

Птица благодарно потерлась клювом о его щеку и, сорвавшись с плеча, белым пятном метнулась прочь. Из окна мимо которого она пролетала высунулась кривая, обросшая шерстью лапа, попыталась ее схватить, но, конечно же, промахнулась.

На редкость глупый был этот страх. Прямо на редкость. Что же, дураков и наглецов надо учить.

Крыши домов смыкались над головой, отсекая ночное небо. Там, впереди, не так уж и далеко, клубился туман. Он становился все гуще и гуще, надвигался, пытаясь взять Гунлауга в полукольцо.

Инспектор снов иронически улыбнулся.

Наверное, можно было бы и подождать, но ему не хотелось понапрасну терять время.

Гунлауг вскинул магический жезл. Слепящий луч вырвался из набалдашника, ударил в туман… Запахло горелым мясом и шерстью. Вспышка ослепила и самого инспектора. Подождав, пока глаза не привыкли снова к полутьме, он забросил жезл на плечо, как простую дорожную палку и пошел дальше.

От тумана и крыс не осталось и следа.

Ну вот и все. Тупик. Гунлауг остановился.

Неподалеку, на старой бочке, сидел страх.

— Все–таки пришел… — сказал он.

— А ты разве меня не ждал?

Страх занимался тем, что полировал замшевой тряпочкой свои длинные клыки. Одет он был в побитый молью шерстяной камзол и красные шаровары. На голове — черная шляпа, с полей которой свисала паутина. Лицо узкое, смуглое.

Они помолчали.

— Давай разойдемся по–хорошему, — наконец предложил страх.

Гунлауг отрицательно покачал головой.

— Эх, — вздохнул страх. — А я тут, вроде, неплохо устроился. Обжился. Память у девчонки прекрасная. Приятно с такой работать. Посмотри, — он хлопнул ладонью по стене, возле которой сидел, — какие убедительные стены. Разве можно было бы сделать такую стену, не будь у девчонки хорошей памяти? Дьявол!.. Принесла тебя нелегкая. Теперь ищи нового человека. Невозможно так работать… Вот плюну на все: материализуюсь и пойду работать в какое–нибудь жилуправление… Слушай, а может мы все–таки сговоримся?

— Но–но!..

— Ты же знаешь: кошмары нужны. Они дают нервную разрядку…

— Время от времени. А ты что–то часто стал останавливаться на одном месте. Не тебя ли я месяц назад предупреждал? Прицепился к мальчонке мельника на целых две недели…

— А твое какое дело? — окрысился страх. — Ты мне не указ. Испугал, подумаешь. Уничтожить меня ты все равно не сможешь. Ну, будешь гоняться за мной по всему городу, а дальше? Все равно черная стена двинется вперед, и не будет у тебя города, и побежишь ты аж к ледяным гномам, а то и к полосатым пеликанцам. Вот с ними–то не больно повоюешь. Вот там кошмары, так кошмары! А тут — молодец на овец…

— Нет, я тебя все же пару раз прижгу, — сказал Гунлауг и взмахнул жезлом над головой у страха.

Тот испуганно скатился с бочки и сел прямиком в лужу. Тотчас же вскочив, страх стал ошарашенно рассматривать свои мокрые шаровары.

— Ты что?! Сдурел?

Гунлауг примерился и снова взмахнул жезлом.

— Нет, нет, я согласен, — поспешно затараторил страх. — Все, решено, я ухожу. Больше не буду ни в ком задерживаться надолго. Только одна ночь, и все.

— Врешь ведь?

Страх уныло взмахнул рукой и сказал:

— Ну, я пошел.

Он еще постоял возле стены, причмокивая и трогая кирпичи, из которых она была сложена, словно не мог налюбоваться на редкостное произведение искусства. Потом тяжело вздохнул и исчез.

Гунлауг с сочувствием подумал, что и у страха жизнь не сахар.

Ну, да ладно. Инспектор взялся за жезл…

Через полчаса он выжег последние следы страха и огляделся. Нормально!

Чувствуя что устал, поискал глазами птицу–лоцмана. Конечно же, она была тут как тут. С радостным пением птица привела его к выходу. Пошарив по карманам, Гунлауг вытащил заранее приготовленное голубоватое зерно счастливого сна. Полюбовавшись изумительной игрой света на его гранях, он бережно положил зерно на землю. Пусть девочка сама вырастит свой счастливый сон. А ему здесь делать больше нечего.

Оглянувшись последний раз, Гунлауг шагнул в реальный мир и оказался на знакомой, окруженной частоколом елей поляне. Прямо перед ним чернел вход в пещеру, где он прожил много лет, и лежала спящая девочка. Во сне она улыбалась.

Честное слово, это было здорово!

Родители девочки суетились вокруг, еще не веря, что с кошмаром покончено, бормотали слова благодарности, предлагали кур и поросят…

Какие, к черту, куры и поросята?

Родители, разбудив девочку, заставили и ее благодарить и кланяться. От этого Гунлаугу стало тошно. А те уже спешили со своим ненаглядным чадом вниз по склону — туда, где у них была привязана запряженная в телегу лошадь. Отец на ходу все оглядывался и тайком делал знаки от сглаза. А когда телега скрылась за деревьями, Гунлауг повернулся и спотыкаясь, побрел к пещере. Два раза он чуть не упал и, войдя под закопченные своды, рухнул на охапку травы у самого входа. Глаза закрылись сами собой и, успев подумать, что день сегодня все же удачный, Гунлауг нырнул в свой самый лучший и приятный сон…

День первый

Он вернулся из сна довольный и отдохнувший, на губах еще ощущался вкус амброзии…

Вообще, последний месяц дела обстояли лучше некуда. Страхи попадались слабые, кошмары он щелкал словно семечки. Придумалось два новых, прекрасных как пение любимой женщины, и изящных, как брабантские кружева сна. И самое главное, луговые альфы обещали взять его на праздник прощания с летом. Это была большая честь.

Гунлауг искупался в ручье и, дожевывая на ходу свежую булку с маком, которую вытащил из сделанного позавчера сна, остановился возле входа в пещеру. Он потянулся всем своим длинным телом и вдруг замер, сообразив, что ветер дует со стороны Черной Стены. Это был странный ветер. Он нес с собой сладковатый запах гнили.

По–прежнему ярко светило солнце, одуряюще пахли бродячие цветы, и духи давно погибших королей начинали собираться в заброшенной харчевне у старой дороги на восток, и, как всегда, пела вечно нарождающаяся и всегда умирающая алмазная змея…

Но все это странным образом отделилось, отодвинулось в сторону из–за ветра от Черной Стены, который означал погоню.

По спине Гунлауга потек холодный пот. Он почувствовал, как что–то или кто–то, невидимый и опасный, поманил его к себе. И исчез, оставив тревогу и недоумение.

Гунлауг пожалел, что в свое время не обзавелся серебряным оружием. Знающие люди говорили: серебро, словно магнит, тянется к черному магу.

К черному магу…

Неторопливо и тщательно инспектор снов навел в пещере порядок, вымел пол, сложил стопочкой магические книги и завалил вход большим камнем. Он подтянул голенища изрядно потертых, но еще крепких сапог, почистил кожаные штаны и кожаную куртку, проверил, удобно ли висит на поясе нож, оглядел поляну, ручей и зубцы елей… Он прощался. Хотя бы потому, что ни один инспектор снов еще не вернулся из погони за черным магом.

Пора в путь.

Над его головой парила белая птица–лоцман. А дальше, по линии горизонта махала крыльями черная птица–лоцман. Лоцман черного мага.

Прикинув, что прошел уже километров пятнадцать, он решил сделать привал и присел на пенек. Птица–лоцман устроилась на березовой ветке и стала чистить перышки клювом.

— Мне бы твои заботы, — вздохнул Гунлауг и, вытащив из какого–то сна горящую сигарету, с удовольствием затянулся.

Интересно, нагнал ли он черного мага хоть чуть–чуть? И вообще, почему этот маг убегает? И как этот маг выглядит? Не проще ли ему было явившись прямо к пещере, устроить сражение?

Может проще, а может и нет. Кто их знает, черных магов?

Он еще посидел на пеньке, покурил и наконец, двинулся дальше…

Поляна открылась совершенно неожиданно. Посредине нее возвышался безумный пень. Гунлауг узнал его сразу, потому что пень был обращен к нему лицом. Некоторые говорили что он последний представитель давно исчезнувшей цивилизации. Другие — что все как раз наоборот и на самом деле безумный пень — пришелец из будущего. А Гунлаугу было все равно. Вот сны пня его действительно интересовали. Однажды он умудрился проскользнуть в один из них и еле унес ноги. Ужас!

Правда у пня бывали и моменты просветления. Тогда он мог дать вполне дельный совет.

Гунлауг подошел к пню поближе и стал внимательно рассматривать его изъеденную жуками–древоточцами кору, а также кривой, торчавший из нее, как кость, обломок ветки. Как же этот пень здесь оказался? Обычно он стоял на площади в одном из городов и ждал кого–нибудь, кто спросит у него совета. Иногда он таинственным образом переносился в другой город, но и на новом месте тоже оказывался непременно на площади. Страсть у него была к площадям. Что же тогда он делает на поляне, в глухом лесу?..

Безумный пень тоже не терял времени и внимательно рассматривал Гунлауга сучками. Уголки рта, похожего на большую трещину, были опущены вниз. Наконец он шевельнул веткой и выжидательно хмыкнул.

— Привет, — осторожно сказал Гунлауг.

— Привет, — ответил пень и скосил один из сучков на птицу–лоцмана, которая как раз пронеслась над головой Гунлауга и тотчас же взмыла ввысь. Что–то ей в этом месте не нравилось.

— Ты что, корни сюда пускать пришел? — деловито осведомился безумный пень.

Обломок ветки осторожно шевельнулся, вдруг схватил инспектора за край куртки, деловито отщипнул от нее клочок и начал зарывать его в землю.

— Ты черного мага видел? — спросил Гунлауг.

— А что это за зверь и с чем его едят?

— Его съешь, — вздохнул Гунлауг. — Ну, о нем еще упоминается в голубиной книге лесного народа.

— Не читал, — сообщил пень и присыпал сухой травой холмик, под которым покоился клочок куртки Гунлауга.

Может он все таки в сумасшедшей фазе?

Пень лениво процедил:

— Спрашивайте, молодой человек, спрашивайте.

— Хорошо, — Гунлауг откашлялся. — Сколько лучей у звезды?

— Пять.

— Правильно, — сказал Гунлауг и потихоньку стал отходить в сторону: лучи у звезды мог сосчитать только ненормальный.

— Эй, куда же вы? — встревожился пень. — Я ведь еще не предсказал…

— Ну, конечно, конечно. Я жду вашего предсказания.

Гунлауг сделал несколько шагов назад.

И тут, на том самом месте, где пень зарыл клочок его куртки, зашевелилась земля, из нее выскочил маленький, в ладонь ростом человечек, чертовски похожий на Гунлауга, и, раскрыв рот, уставился на пень. Инспектор повернулся и зашагал прочь, злясь на себя за то, что потерял так много времени.

Тревожный крик птицы–лоцмана вывел его из задумчивости. Гунлауг обернулся.

Пень раскачивался и подпрыгивал. Вот он стал прозрачным, но, прежде чем исчезнуть окончательно, выплюнул огненный шар.

Рухнуть на траву Гунлауг все же успел. Огненный шар стремительно пронесся над его головой и, разбившись о ствол невысокой рябины, рассыпался ворохом огненных брызг.

Откатившись в сторону, Гунлауг встал и огляделся. Птица–лоцман устроилась на его плече и стала деловито подзаряжаться энергией.

Гунлауг вернулся к тому месту, где стоял безумный пень, и осмотрел оставшийся от него круг примятой травы. Да ведь это была обманка! Самая обыкновенная, но как мастерски сделанная! Ай да черный маг!

Ну и ну!

Инспектор пожал плечами…

До города оставалось совсем немного, когда он увидел проклятье.

Оно было растянуто между деревьями словно паутина. Совершенно невидимое днем, сейчас, вечером, в лучах заходящего солнца, проклятье слегка поблескивало и было похоже на тонкую прозрачную пленку.

Осторожно опустившись на корточки, Гунлауг неторопливо стал рассматривать ловушку черного мага.

— Да уж, — сказал он птице–лоцману. — А если бы мы в него попали? радостная перспектива!.. Ладно…

Вспомнив один из снов, он вытащил из него длинный меч в ножнах.

Так спокойнее.

Прицепив меч к поясу, Гунлауг осторожно обошел проклятье стороной, потом подобрал с земли здоровенный сук и швырнул его в прозрачную паутину. Яркая вспышка. Сук и проклятье исчезли.

Вот так, еще попадется кто…

На безоблачном небе сияла луна, и в ее неверном свете город казался скоплением старинных могильников.

Зябко передернув плечами, Гунлауг попытался прикинуть у кого можно переночевать, вернее — пересидеть. Заснуть он не имеет права: кто знает какую штуку может выкинуть черный маг. Ну ничего, суток трое, четверо без сна он мог обойтись вполне. Конечно, очень соблазнительно использовать остановку только для того, чтобы побывать в нескольких снах, за которые он сильно беспокоился. Но не стоит, право слово, не стоит. Уж слишком велик риск.

Войдя в первую улицу инспектор снов остановился и прислушался.

Что–то произошло. Город стал другим, угрюмым и совершенно незнакомым.

Ну да, здесь же прошел черный маг.

И все же это был его город.

Инспектор вздохнул воздух поглубже и попытался отогнать, вдруг навалившиеся на него видения. С той минуты как он пересек границу города ему все казалось, что вот–вот на него рухнут черные стены ближайших домов, сомкнуться, погребут, укроют могильной землей?.. А он будет долго и мучительно умирать, все пытаясь вдохнуть сдавленными легкими хоть глоток воздуха.

Птица–лоцман сидела на плече неподвижно, как изваяние.

Минут через пять, сворачивая в очередной переулок, Гунлауг понял, чего не хватало. Звуков. Вокруг было удивительно тихо, даже учитывая, что все жители города спали.

Странно.

На Гунлауга навалилась тоска. Ему захотелось отказаться от погони. Кстати, понятно, почему черный маг не прикончил его прямо в пещере. Потому что никакой погони на самом деле нет. Черный маг идет вперед, к неведомой цели, и не хочет отклоняться от своего пути даже на волос. Плевать ему на Гунлауга.

Да, но как же проклятье и обманка? А может, маг сделал их просто на всякий случай?.. Хватит, сейчас главное — пройти через город без осложнений.

Он свернул за угол, и тотчас же впереди, там, где темнели кусты калины, послышался шорох. Этого было достаточно: нагнувшись, Гунлауг отскочил в сторону. Метательный нож глухо ударился в стену, возле которой он только что стоял. Хорошо понимая, что от второго ножа уклониться будет труднее, инспектор выхватил меч и бросился вперед.

Навстречу выскочили трое.

Острые тартурианские сабли тускло поблескивали в лунном свете.

Волосатые морды, необычайно широкие плечи и длинные, мохнатые лапы…

Мальбы?!

Но мальбы никогда не спускаются со своих гор.

Хрипло закричав, птица–лоцман сорвалась с плеча и пытаясь отвлечь нападающих, заметалась перед их мордами. Гунлауг отбросил меч и попробовал вспомнить приготовленный на такой случай сон.

Так, вот он.

Мастер переместил сон в правую руку и успокоился.

— Что вам надо? — спросил он у мальб.

Самый крупный из них обнажил острые клыки:

— Нам есть приказ… гр–гр–гр–гр–гр… ты должен почувствовать свою остановку и… гр–гр–гр–гр–гр… направить свой след в назад… Тогда мы тебя мирить с нами… вау–вау–вау–вау… И провожать в пещеру, где есть твой покой…

Он щелкнул клыками.

— А теперь послушайте, что вам скажу я, — произнес Гунлауг, задумчиво подкидывая на ладони шарик сна. — Я предлагаю сложить оружие и покинуть этот город. В противном случае… Тот, кто вас послал, сказал, что я инспектор снов?

Мальбы расхохотались. Один из них подобрал меч Гунлауга и переломил о колено.

— Нам все равно… гррррам… Вот так… мы сделаем тебя, чтобы подчинить… гррррам…

Они двинулись к Гунлаугу. И тогда он швырнул им под ноги свой сон.

Туманный клубок с хрустальным звоном разбился, и розовый, пахнущий ромашками пар накрыл мальб, словно сеть птицелова. Несколько секунд внутри него что–то трепыхалось, потом затихло. Сон стал исчезать. Гунлауг еще успел увидеть три прозрачные фигуры, пытавшиеся прорвать тонкую пленку, и покачал головой.

Нет, попались так уж попались.

Через минуту сон вместе с пленными мальбами исчез окончательно.

Теперь надо было уходить из города, и как можно скорее.

Птица–лоцман летела впереди. Гунлауг на ходу просматривал сны спящих в ближайших домах людей и содрогался. Его так и подмывало сейчас же взяться за дело и уничтожать, уничтожать, уничтожать эти мерзкие кошмары! Эти кладбища и вылезающих из могил покойников, слепо нашаривавших вокруг хоть что–нибудь, во что можно вонзить свои гнилые зубы; этих маньяков, подкрадывающихся к своим жертвам и с радостным смехом пронзающих их кухонными ножами, вилами, гарпунами и косами; эти темные переходы и затянутые паутиной углы; эти гробы… этих вампиров… этих…

Миновав последний дом, Гунлауг оглянулся. Голова болела как никогда, ноги подкашивались. Но он все же поплелся дальше и с трудом взобрался на холм.

Тут у него возникло странное ощущение, словно Черная Стена слегка потянула за привязанную к нему, к Гунлаугу, ниточку. Прошла секунда, и это ощущение исчезло.

Инспектор повернулся к городу спиной и пошел выбирать место для ночлега.

…Ближе к рассвету с утренним туманом из чащи показались колдовские огоньки, приплыли, закружились перед ним, то удаляясь, то приближаясь вновь. Птица–лоцман зашевелилась на своем суку, успокоилась и уснула. А Гунлауг рассеяно смотрел на огоньки и думал.

Интересно, что сейчас делает черный маг? Может сидит под деревом. Может, разжег костерок и, бормоча заклинания, бросает в него пучки волшебных трав? Если только не прячется вот в тех кустах, дожидаясь, когда Гунлауг задремлет, чтобы подкрасться и ударить каменным ритуальным ножом в горло… Да нет, не может быть. Птица–лоцман почувствовала бы.

Словно подслушав его мысли, огоньки исчезли. Инспектор снов посмотрел на светлеющее небо и подумал, что завтрашний день будет особенным.

День второй

Вытащив из какого–то сна большую кружку чая и бутерброды с колбасой, Гунлауг позавтракал.

Из дупла ближайшего дуба появилась толпа подергунчиков. Остановившись в метре от инспектора снов, маленькие человечки потоптались, подергались и пропустили вперед своего предводителя — главного подергунчика. Он имел гигантский для своего племени рост — сантиметров этак в тридцать. Великий подергунский король поприветствовал благородного великана и спросил: не будет ли тот так добр заплатить за право проезда через земли подергунского государства, простирающиеся аж вон до того гнилого пня? Пока предводитель произносил эту речь, остальные подергунчики хором ныли и терли животы.

— Да, братец, трудно быть королем, — с сочувствием сказал Гунлауг и вытащил из того же самого сна большого жареного гуся.

Увидев такой роскошный подарок, подергунский король взвыл и набросился на еду как одержимый. Народ немедленно последовал примеру своего монарха.

Захотев на прощанье еще раз взглянуть на город, Гунлауг раздвинул ветки кустарника и вздрогнул.

Горело несколько домов. Ветер кружил и рвал серый дым.

Гунлауг хотел было кинуться назад, в город, помогать и спасать… но скрипнул зубами и отправился в другую сторону. Догнать черного мага было сейчас важнее.

…Так, вверх, еще шаг, еще, рукой вот за этот куст. Черт! Обломился. Еще шаг. Камень покатился вниз и плюхнулся в ручей. Ничего, выкарабкаемся!

Гунлауг взбирался все выше и выше. Он уже забыл про черного мага и город… Сейчас важнее всего было выбраться из крутого оврага.

Наконец, оказавшись на вершине, Гунлауг вытер со лба пот и вдруг увидел, что под кривой сосной, на краю склона, сидит солнечный рыбак.

Волосы у него были длинные и собраны сзади в аккуратную косичку.

Деловито поплевывая на пальцы, солнечный рыбак соединял два конца тонкой лески. С одной стороны она заканчивалась спиннингом, с другой внушительным полуметровым крючком.

— Как ловится? — спросил Гунлауг и, вытащив из сна две сигареты, одну протянул рыбаку, а другую закурил сам.

Сделав несколько затяжек, рыбак усмехнулся в рыжие усы и, поглядев на солнце оценивающим взглядом, сказал:

— Вчера! Вчера я его все же зацепил. Но оно, как обычно, увернулось. Ничего, сегодня я буду закидывать по–особенному!..

— Ну хорошо, — Гунлауг стряхнул пепел. — А что будет, когда ты его поймаешь?

Солнечный рыбак легкомысленно махнул рукой:

— Придумаю что–нибудь. На блесны перелью или про запас в кладовку положу.

Гунлауг вздохнул. Хорошо ему было покуривать с солнечным рыбаком и ни о чем не думать.

— А зачем тебе блесны, когда солнце ты уже поймаешь?

— Э–э–э, — погрозил пальцем рыбак. — Луна–то ведь останется…

— А вот когда ты промахиваешься, куда крючок падает?

— О! Он, конечно же, падает и очень далеко. Несколько дней сматываю леску, пока его не найду. Но в последнее время творится что–то непонятное: крючок падает на нечто упругое и его подкидывает вверх. Тут я быстренько подтягиваю леску и — дело сделано. Я сегодня удочку закидывал уже раз пять.

— Скажи–ка… черный маг здесь не проходил?

— Да, вроде был какой–то. Весь черный и на восьми ногах. Пошипел на меня, да и пошел дальше. А больше никого. Хотя, стоп, тот черный был, кажись, не сегодня, а на прошлой неделе… Не знаю, хотя, может быть, и сегодня. Я тут снасти чиню. А больше ничего не видел. Мне и видеть–то некого.

Гунлауг разочарованно махнул рукой и отправился дальше. Отшагав километра два, он вдруг понял, что крючок у солнечного рыбака был серебряный.

Эх!

Серебро бы ему сейчас пригодилось.

Холмы, перелески, а вот и широкий лог, прохладная влажная глубина…

Весело гикнув, Гунлауг понесся вниз, легко огибая полусгнившие пни, муравьиные кучи и вросшие в землю гигантские валуны.

Птица–лоцман отстала.

Валежник трещал под ногами, грибы–дождевики выстреливали в воздух облачка невесомой, как дым, пыльцы. Склон стал ровнее, и Гунлауг уже прикидывал, как выбежит на ручеек, как напьется всласть. Он перепрыгнул через какой–то гнилой пенек и с размаху влетел во второе проклятье…

Гунлауга стиснуло, словно клещами, и потащило в темноту. Он падал в безвременье. Сознание еще мерцало, но в голове нежно звенели колокольчики, предвещавшие близкий исход. Яркая, ослепительная вспышка — и пустота…

Очнувшись, Гунлауг почувствовал птицу–лоцмана у себя на плече и улыбнулся.

Не бросила.

Он сидел на траве, возле ручейка. Земля пахла прелыми листьями и только что стаявшим снегом. Мир казался простым и радушным. Не хватало только самой малости, чтобы остаться здесь навсегда. Словно угадав его мысли, в кустах заиграли на дудочке, тонко и хрипловато. Наверное, это была очень маленькая дудочка, может быть, серебряная.

Серебро.

Гунлауг пришел в себя. Очень осторожно он убрал из своего сознания ручей, мелодию и увидел структуру проклятья в котором оказался. Это был добротный, хорошо сконструированный кошмар.

Где–же выход?

Птица–лоцман поднялась с плеча и рванулась вверх. Гунлауг последовал за ней. Он стиснул зубы и ударился о потолок проклятья. Потолок прогнулся, но выдержал удар. Гунлауг ударился еще раз, еще… Он колотился до хруста костей, до кровавого тумана перед глазами. Звон в ушах стал оглушительным, казалось, вот–вот лопнет голова. Что же это такое?! Почему же он бьется о стену, а не ищет ключ к замку? Чем может быть этот ключ?

Словом? Жестом? Образом?

Силы убывали. Его уже тянуло вниз, а он, словно колоду карт, все перебирал образы и слова.

Вдруг…

Гунлауг так и не смог уловить, что именно подействовало на замок крышки. Главное — она открылась.

В потолке образовалась дыра. Гунлауг радостно ринулся наружу, в реальный мир. И тут словно бы натянулся привязанный к его телу невидимый канат.

Инспектора снов швырнуло обратно, на берег ручейка. Только, теперь, ручеек этот стал грязным потоком, в котором плавали стволы деревьев, какие–то слизистые вонючие островки, змееобразные чудища. Из кустов лезла страшная клыкастая тварь, взрыкивая и колотя хвостом по земле.

Боже!

Взлетая, он подивился мощи черного мага, сумевшего на ходу построить такой сложный сон. А еще он испугался, впервые осознав, что может остаться в этой ловушке навсегда.

Вместе со страхом вернулась усталость. Не долетев до потолка, Гунлауг стал медленно–медленно падать вниз, к той мерзкой пасти, в которую превратился ручеек. Эта пасть сладко причмокивала, словно уже пробовала его на вкус…

Птица–лоцман ударила Гунлауга по лицу крылом и взвыла страшным, совсем не птичьим голосом. Он очнулся и отчаянно рванул вверх. Да так, что ощутил, как лопается и выворачивается что–то внутри. Мир вокруг менялся, становился похожим на негатив. Вот он закрутился штопором, выпрямился, взорвался всеми цветами радуги. Обжигающая боль пробежала по телу, и тут Гунлауг почувствовал себя свободным.

Сзади послышался тугой хлопок: проклятье провалилось в иные измерения.

По щекам ползли капли. Гунлауг подумал, что идет дождь, и поднял голову, чтобы посмотреть на небо. Ничего он там не увидел, тем более, что глаза застилало чем–то радужным. Инспектор снов вытер рукавом лицо и только тогда понял, откуда эти капли появились.

Он плакал.

Солнце клонилось к горизонту. Вечерние тени бесчинствовали в лесу. Гунлауг притомился и стал подумывать о ночлеге.

Последние полчаса он занимался тем, что отбиваясь от стелепней и чертыхаясь, карабкался на очередную горушку.

Усевшись посреди небольшой полянки, он накормил птицу–лоцмана. После этого инспектор снов нащупал у себя в памяти подходящий сон и попытался вытащить из него сигарету.

Ни черта!

Чувствуя как по спине побежали мурашки, Гунлауг попробовал снова и, когда ничего не получилось, с беспощадной ясностью понял, что проиграл.

Оцепенев, он сидел и думал, что теперь знает, почему ни один инспектор снов не возвращался из погони. Потому что все они точно так же попадали в ловушку черного мага и теряли свою силу.

Жесткий как жесть, кленовый лист дельтапланом медленно спланировал к земле, чтобы в конце концов, врезавшись в нее, несколько раз перевернуться и успокоиться до первого дождя, который смоет его в реку, и дальше — туда, где поднимается непроницаемый туман забвения.

Этот лист стал словно бы последней точкой, уничтожившей надежду.

Господи, умереть бы спокойно и без мучений.

И вдруг Гунлауг понял, что теперь может делать все что угодно. И ничего не бояться. Хотя бы потому, что он уже почти мертв. Не важно, что он двигается, думает и дышит. На самом деле он может считать себя покойником, поскольку не в состоянии изменить ничего.

Осознав это, Гунлауг почувствовал облегчение и даже хмыкнул: оказывается, потеряв все, он получил кое–что взамен. Пусть гораздо меньше чем имел, но все же…

Гунлауг засмеялся.

Он увидел себя как бы со стороны и услышал свой смех, хриплый, полубезумный… И все никак не мог остановиться, изо всех сил колотя ладонями по коленям, мотая головой из стороны в сторону и широко разевая рот.

Окончательно обессилев, он все же перестал смеяться, и некоторое время лежал, молча, глядя в быстро темнеющее небо. А потом уснул, быстро, почти мгновенно.

День третий

Гунлауг открыл глаза и утонул в голубизне утреннего неба.

Под сердцем странно и сладко сосало. Он даже было подумал, что снова оказался в мире своих снов. Ему хотелось чтобы над его головой снова светили разноцветные солнца и крапчатые луны. Ему хотелось чтобы его щеки снова гладили перламутровые, словно раковины, рассветы и спокойные, мудрые закаты. И тогда он пройдет через исковерканные миры плохого настроения и легкие, безмятежные миры душевного покоя, туманные миры юношеских грез и пурпурные — мучений совести. А потом, когда устанет, он присядет на холме лучшего из своих снов, раздумывая о смысле жизни, тщете всего сущего и будет слушать грустные песни бессмертных фениксов. Настанет ночь, он спустится в долину и разведет костер. Сон пошлет ему выходящих из тумана коней. Они будут смотреть на Гунлауга дикими испуганными глазами и, всхрапнув, уйдут обратно, в белесую пелену. Русалки будут плескаться в воде, зазывая его своим звонким смехом. И где–то за холмами чуть слышно запоет малиновка…

Наваждение исчезло, и Гунлауг понял, что лежит на самой обыкновенной поляне в самом реальном из миров.

Птица–лоцман сидела на ветке ближайшего дерева, чуть заметно покачивая хвостиком и гордо подняв кругленькую головку с пушистым хохолком.

— Ничего, старуха, — сказал Гунлауг. — Скоро все кончится…

Птица–лоцман тяжело поднялась с ветки и, сделав над его головой круг, стала подниматься вверх. Вот она увидела птицу черного мага и, снизившись, полетела, указывая направление. Гунлауг пошел следом.

Курить хотелось смертельно.

Полянка кончилась, он шагнул в лес и внезапно, нос к носу, столкнулся с сыном змеи.

Он был стар, об этом говорили поросшие зеленью бляшки на морде, глубоко сидевший в глазнице третий глаз, внимательный и настороженный.

Увидев Гунлауга сын змеи остановился и зашипел. Его правая рука ухватилась за рукоятку висевшей на поясе длинной шпаги.

Гунлауг тоже остановился и стал ждать, что будет дальше. К мечу он даже не притронулся.

— С–с–с–сс… — Сын змеи выпустил через носовое отверстие воздух. Инспектор снов. Я узнал тебя, ты — Гунлауг.

Усмешка скользнула в уголке пасти. Мелькнули острые, кривые зубы.

— Да, ты угадал. Так что же не нападешь? — спокойно спросил Гунлауг. — Или испугался? Ты — доблестный рыцарь холодных пещер и удара из–за угла!

— Страх мне неведом. Но трогать тебя я не буду. Ты — добыча того, кто сильнее меня. Иди, иди, он тебя ждет…

— Где?

— Там, где ты этого меньше всего ожидаешь.

— Он меня убьет?

Сын Змеи иронически посмотрел на Гунлауга и ничего не ответил.

— Ну хорошо, — сказал тот. — А как он выглядит?

— Ты его узнаешь, — и повернулся чтобы уйти.

— Подожди.

— Ну? — угрюмо глянул на него Сын змеи.

— Я давно хотел поговорить с тобой. Почему ваше племя считает людей своими врагами?

Вместо ответа Сын змеи процитировал:

— «И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее: оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту…»

— Откуда? — удивился Гунлауг. — Ведь эту книгу я читал в одном из своих снов. Каким образом ты добрался до нее?

Сын змеи опустился на корточки, сделав знак Гунлаугу поступить так же. Потом, когда инспектор снов уселся поудобнее, он отогнул одну из роговых пластинок у себя на ноге и достал из–за нее две сигареты. Помедлив секунду, Гунлауг сигарету все же взял. Чиркнув спичкой все по той же пластинке, Сын змеи затянулся ароматным дымом и, выпустив его через ноздри, сказал:

— А почему ты считаешь, что никто не имеет права бывать в твоих снах? Впрочем, мы делали это очень осторожно и незаметно, стараясь, чтобы ты ни о чем не догадывался.

— Но зачем?

— Ну хотя бы затем, что любопытны.

— Погоди, тогда получается, что некоторые из вас умеют путешествовать по снам?

Сын Змеи кивнул.

— Для того, чтобы попасть в мир снов мы используем особые снадобья, которые известны только нашему племени. Надеюсь, ты не забыл, что в этом мире нет никого, кто знает травы лучше нас?

— А на людей ваши травы действуют? — спросил Гунлауг, с наслаждением вдыхая дым.

— Да. — Сын змеи ехидно улыбнулся. В этот момент он походил на охотника, который видит, как в один из расставленных им силков вот–вот должна попасть добыча.

Рука у Гунлауга дрогнула. Невесомое облачко сигаретного пепла унеслось прочь. Очень спокойно, инспектор снов спросил:

— Можно ли купить, выменять это снадобье?

Стеклянный заяц выскочил из–за кустов и, чутко поводя прозрачными, едва темневшими к концам ушами, от удивления подпрыгнул: чтобы человек и Сын змеи сидели рядом и разговаривали!.. Стеклянный заяц высоко подпрыгнул и кинулся наутек.

Сын змеи молчал. Сигарета дымилась в его четырехпалой руке.

— Ну и как? — не выдержал Гунлауг.

— Нет.

Инспектор снов вздохнул почти с облегчением.

— Ты меня не понял, — неожиданно мягко сказал Сын Змеи. — Я сказал «нет», потому что снадобья тебе не нужны. Ты можешь победить черного мага и без них.

— Как?

Сын змеи выкинул окурок и встал.

— Мне пора.

Ветки кустов скрыли его горбатую фигуру, а Гунлауг еще сидел, думал и вдруг вскочил, затоптал сигарету, ударил кулаком по стволу дерева:

— Как же победить этого чертова мага?

День четвертый

К вечеру Гунлауг определил по солнцу, что маг изменил направление движения, и очень этому обрадовался. Второй город оставался в стороне. Теперь перед ним был только огромный лес, который кончался на границах владений ледяных гномов.

Инспектор снов уже вторые сутки ничего не ел. Ягоды и грибы попадались редко и не насыщали. С водой было проще, поскольку встречались неприметные, струящиеся по дну сырых логов ручейки.

Он привалился спиной к сосне и устало закрыл глаза. От голода кружилась голова. Эх, сейчас бы кусочек дичины на вертеле, а к нему стакан прохладного кисленького винца и вареной рассыпчатой картошки…

Гунлауг посмотрел вверх. Черная птица по–прежнему кружила в полукилометре впереди, словно ждала, когда он отдохнет и отправится дальше.

И он встал и отправился дальше.

Вот таким образом: вниз по склону, цепляясь за кусты, осторожно ставя ноги, чтобы, не дай бог, не споткнуться.

«Глупец. Неужели ты все еще надеешься?..»

Он не посмел ответить себе на этот вопрос, постарался его сразу же забыть.

День десятый

…Гунлауг понял, что меч сломает его как картонную коробку, придавит к земле, придушит. Он прикинул расстояние до вершины холма, на который карабкался, и стиснул зубы. Ну, ничего. Шаг, еще шаг, вот так рукой, вот сюда ногу…

Все же он взобрался на эту вершину и меч не бросил.

Упал, некоторое время лежал неподвижно, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Потом он осторожно освободился от меча и попытался сесть. Когда это удалось — Инспектор почувствовал радость. Он посмотрел направо и увидел птицу–лоцмана. Ей было худо. Наверное, не лучше чем ему самому. Лежала она на боку, дышала очень тяжело, и белая пленка наползала на ее глаза.

А вверху…

Словно поддразнивая, парила черная птица. Еще выше было жаркое безжалостное солнце и, приглядевшись, мастер снов увидел, как на секунду мелькнул в воздухе серебряный крючок солнечного рыбака и, конечно же, упал, не зацепившись…

Гунлауг покачал головой. Ну и упорный же этот солнечный рыбак!

Он знал, что на этот раз не встанет. Все, хватит. Он будет лежать на этом холме. Здесь так хорошо. И смерть здесь приятнее, чем… Он будет лежать, лежать… Ничто не заставит его идти дальше. Если этому черному магу так хочется — пусть приходит сюда сам. Дудки…

Он так решил. Да, он останется здесь.

И все же Гунлауг встал.

Его качало из стороны в сторону, но несмотря на это, он двинулся вперед и начал спускаться с холма. Птица–лоцман судорожно вцепилась в его плечо коготками, запрокинула клюв. Правда, Гунлауг знал, что она умрет только тогда, когда умрет он.

Потом инспектор снов вспомнил, что забыл свой меч на вершине холма. Однако ноги его несли вперед и вернуться за мечом не было сил. В конце концов, у него есть еще нож. Тоже оружие.

Мир качался, сознание меркло и вновь выныривало из небытия. Он давно уже не следил за черной птицей, не знал куда шел. Он двигался, и этого было достаточно.

Возможно, Гунлауг давно уже ходил по кругу.

Глаза заволокло красной мглой. Она сменилась серебристой звездной летящей дымкой. Гунлауг очнулся, потому что упал, ударился о землю и увидел перед самым носом большой спелое яблоко.

Мираж!

Протянув руку, Гунлауг схватил это яблоко. Он лежал на боку и рассматривал его, поражаясь какое же оно красивое, потом опомнился и, нежно прижав губы к тугой кожуре, осторожно надкусил.

Яблочный сок…

Боже мой, откуда в этом лесу взялась настоящая, всамделишная яблоня?

Неважно! Он ел. Ел, ел. Остановился Гунлауг почувствовав только смертельную тяжесть в животе.

Его вырвало.

Он отполз в сторону, хотел что–то обдумать, но на это уже не хватило сил, поскольку солнце клонилось к горизонту…

День последний

Проснувшись, Гунлауг тотчас побежал к ручейку у яблони и с удовольствием умывшись, огляделся.

Поляна была странная — вся изрытая, в ямках, как лицо в оспинах.

Позавтракав яблоками, Гунлауг ожил. Теперь он чувствовал себя хорошо.

Из кустов вышел худощавый старичок с седой бородкой, в черном плаще. Приятно улыбаясь, он приблизился.

Гунлауг положил руку на нож.

— Чем обязан? — почему–то охрипшим голосом спросил он.

— Чем? — удивился старичок и, коротко засмеявшись, пожал плечами.

Неподалеку на большом камне сидела птица–лоцман. А рядом с ней была другая, гораздо крупнее, с загнутым, как у беркута, клювом. Черная.

Гунлауг рванул лезвие из ножен.

— Тише, тише, — холодно усмехнулся старичок, и с кончиков его пальцев сорвалась ослепительная молния, опалив траву у ног инспектора. — Честно сказать, я даже не подозревал, что инспекторы снов так слабы. Не почуять простейшего проклятия! Я был сильно удивлен, когда ты попался. Впрочем, о чем говорить? По закону погони, проигравший должен просить пощады. Могу оставить тебя в живых, но на определенных условиях. Ты догадываешься?

Гунлауг молчал.

— Вместо своих сиропных снов ты будешь делать мне настоящие кошмары. Я знаю, у тебя получится.

— Это серьезное предложение. — Инспектор снов облизал пересохшие губы.

И вдруг он понял, что если нападать на черного мага, то сейчас. Но стоило ему шевельнуться, как молния вновь обожгла траву у его ног.

— Ишь, какой прыткий, — засмеялся маг, и его редкая бороденка затряслась. — Мелкота! Когда ножом действует мастер, ты замечаешь это только тогда, когда он уже торчит у тебя в горле.

Маг радостно потер худые, покрытые белыми старческими пятнами руки.

— Ну, мое предложение остается в силе. Вопросы есть?

— Есть. Зачем же тогда?.. Не проще ли было убить меня прямо перед пещерой?

Он взглянул вверх, увидел как возле самого солнца мелькнул крючок солнечного рыбака. Прикинув куда он упадет, Гунлауг едва заметно вздрогнул.

— Приди я к пещере — ты бы кинулся в драку, — хитро прищурился черный маг. — Последствия представить легко. Зачем же переводить ценный материал? А так — побегал за мной, подумал… Ну, что скажешь? Да? Нет?

Гунлауг молчал.

— Понятно, — медленно произнес черный маг. — Тогда…

Вдруг лицо его исказилось. Взглянув вверх, маг увидел падающий на него крючок солнечного рыбака и вскинул руку. Молния отшвырнула крючок метров на двадцать в сторону, он вонзился в землю и подпрыгнув, послушный рывку невидимой лески, исчез. Старик замешкался. Вот — шанс. Гунлауг метнул нож в черного мага. Серебристой рыбкой он пронесся по воздуху и вонзился в грудь противника.

— Ну вот… давно бы… — пробормотал маг.

Покачнувшись, он стал таять, исходя паром, как огромный кусок льда, но прежде чем исчезнуть окончательно, швырнул инспектору у лицо огненный шар. Пламя ударило Гунлауга, но не принесло с собой боли — только мгновенный жар.

Падая на землю, инспектор услышал:

— Бери! Теперь все твое…

Инспектор снов вскочил на ноги и осмотрелся. От черного мага и его птицы не осталось ничего, кроме дымящегося плаща и двух кучек пепла.

Неужели?..

Победа! Виктория!

К нему вернулась сила, вернулись сны. И одним магом стало меньше. А значит — черная стена, вот уже много лет стоявшая неподвижно, отодвинется, и в его родных местах станет меньше кошмаров.

Он снова упал на землю и лежал, подставляя солнцу лицо, улыбаясь, ничего не видя. Однако, рано или поздно все кончается. Гунлауг открыл глаза.

Над его головой кружилась птица–лоцман и одно крыло у нее было черное.

Вскочив, Гунлауг стал ощупывать себя. Нет, он не превратился в старичка с бородкой. Вот только птица…

И тогда инспектор снов понял все.

Понял, почему никогда не возвращались из погони те, кто в нее отправлялся. Потому что перед смертью маг всегда успевал передать своему убийце, собственную черную душу.

У Гунлауга сжалось сердце.

Если он останется здесь, то превратится в черного мага и вернется обратно к черной стене. Он уже чувствовал ее силу. Сможет ли он устоять перед ее несокрушимой властью?

Гунлаугу показалось, что в тишине поляны послышался издевательский смех.

Инспектор снов выпрямился и посмотрел в ту сторону, откуда пришел. Конечно, он не мог увидеть город, но откуда–то знал, что все в нем стало по–прежнему.

Птица–лоцман опустилась ему на плечо. Из ее глаз выкатились две прозрачные слезинки.

— Ничего, ничего, — пробормотал Гунлауг.

Он снова оглядел поляну. Понятно, откуда эти ямки. Маг сидел здесь и ждал Гунлауга, отбивая падавшие сверху крючки. Как известно черные маги притягивают к себе серебро. А Гунлауг в это время плутал по лесу, пытаясь догнать черную птицу, думая что маг от нее недалеко. А он вон где…

Впрочем, какое это теперь имеет значение…

Гунлауг посмотрел в другую сторону. Там, за лесами, лежала страна ледяных гномов. Теперь, когда внутри инспектора снов прорастала чернота, ему оставалось идти только туда.

Да, пора.

Работа есть работа. Он сражался с черным магом сталью, теперь пришло время сразиться с ним внутри себя. Именно поэтому ему нужно было уйти в страну ледяных гномов. Там текут холодные реки, стоят навечно замерзшие леса, там нет власти черной стены, там он даст бой притаившемуся внутри черному магу. И вернется. Обязательно. Чего бы это ему не стоило.

Подобрав нож и сунув его в ножны, Гунлауг тронулся в путь.

Его ждала страна ледяных гномов.

Где–то там, позади, солнечный рыбак готовился забросить в небо свой серебряный крючок.

Аппарат иллюзий

Джок пересчитал банкноты.

Полторы тысячи сорингов.

Мало. Для приобретения средней паршивости звездолета нужна сумма раз в десять больше.

– Что будем делать? – Малк выплюнул изжеванную зубочистку.

– Что? Пойдем–ка сходим на базар, может, купим по дешевке странкуляционный конвенгатор и починим свой звездолет.

– Сомневаюсь, вряд ли его можно купить здесь даже за большую сумму. Но все равно пройдемся. Я думаю, после того, как на эту планету прибудут догоняющие нас легавые из космополиции, мы вряд ли сумеем скоро устроить себе подобное развлечение…

Чего тут только не было, кого тут только не было!

Здесь продавали все: от голубых венерианских ящериц до патентов на вечное счастье.

– Так, портативная модель машины времени. Зачем она нам? Все равно от космополиции не удерешь во времени, – бормотал Джок, разглядывая то, что лежало на лотках продавцов. Малк шел сзади, молчал и жевал очередную зубочистку.

– Асинхронный взбалтыватель галактики. Нет, и это не для нас. Не люблю нудной работы.

…Межгалактический прослушиватель звезд. Вот как попадем в лапы космополиции, уж тогда нас прослушают… Вдоль и поперек… И без помощи этого аппарата.

…Аппарат материальных иллюзий. Стоп. А это что такое?

«Аппарат предназначен для производства любых материальных иллюзий. Дешев, экономичен, прост в обращении! Созданные им иллюзии сохраняют полную конфигурацию заданных предметов на расстоянии километра! Иллюзии ничем не отличимы от настоящих предметов! Покупайте аппарат иллюзий!»

– Малк, это то, что нам нужно! Мы спасены! Сколько он стоит? Сколько стоит ваш чудесный аппарат? Что, всего полторы тысячи? Мы его покупаем, вот деньги… Нет, заворачивать не надо. Мы сейчас же пустим его в дело…

Они пробились через толпу на стоянке такси, вскочили в машину. Малк крикнул: «На аукцион звездолетов!» И машина тронулась.

Джок, любовно поглаживая кожух аппарата, спросил у водителя:

– Скоро приедем?

– Через двадцать пять минут.

– Отлично. Малк, за работу. Помни: средний звездолет стоит пятнадцать–двадцать тысяч…

Им сразу понравился сверкающий звездолет новейшей модели с отделанными ванадием дюзами. Этот красавец возвышался над всеми другими кораблями на целую треть корпуса.

– Да, хороша штучка, – Джок и Малк не могли отвести от него глаз. – Интересно, сколько он стоит?

– Всего двадцать пять тысяч сорингов, – откуда–то из–за их спин выскользнул человек в синем комбинезоне. Основной приметой, сразу бросавшейся в глаза, были пышные рыжие усы, украшавшие его полное лицо с несколько великоватым носом. – Обратите внимание: очень изящный корпус, выполненный из лучших сортов керамита. Пилотские кресла на супермягконе. Жизнеобеспечение по принципу: никаких эрзацев и заменителей, все натуральное. Не корабль – мечта!

– Да, все это хорошо, но уж больно он дорого стоит.

– Что ж, вы мне сразу понравились, так и быть, берите за двадцать. Вечно меня обдирают, как липку…

– Ну, теперь никакой космополиции нас не догнать, – бормотал Джок, переводя тумблер управления в положение «старт».

– Представляешь, как удивится этот лопух, который продал нам корабль, увидев, что денежки исчезли? – сказал Малк.

Звездолет дрогнул и, изрыгая клубы огня, рванул вверх.

– Чудесное приобретение, – радовался Малк, лаская генератор иллюзий,

– каких только штук с его помощью мы не сыграем!

В следующую секунду они оказались летящими в пустоте, корабль исчез. Некоторое время они еще летели вверх по инерции, потом притяжение ухватило их своей неумолимой рукой и потащило обратно.

– Что случилось? – спросил Джок, с испугом рассматривая приближающуюся Землю. До нее оставалось не более километра.

– Идиот! Ты разве не догадался? Сдается мне, что этот звездолет сродни деньгам, которые за него уплачены…

Верный способ

Было свежее утро, напоенное росой и солнцем. Крестьянин Бол, покряхтывая и почесываясь, запряг свою клячу. Ругнувшись, стегнул ее по облезлой шкуре. В телеге уже лежали упитанный поросенок и пяток кур. Бол ехал на рынок. Примерно через полчаса он остановился у развилки.

Куда ехать? Направо или налево? И правая дорога ведет на рынок, и левая – на другой. Причем до обоих расстояние равное. Бол постарался припомнить, на каком рынке пиво лучше. Припомнил. Стал поворачивать направо…

И так уж случилось, что какой–то путешественник во времени оказался на том же перекрестке минуты за три до того, как к нему подъехал Бол. Пришельца из будущего интересовали сельские рынки. На правом он уже побывал. Ему надо было налево. Соблазненный щедрой платой, Бол развернулся и потащился по другой дороге. Пиво – пивом, а деньги – деньгами.

В результате лошадь Бола не сломала ногу (как это должно было случиться, если бы он поехал по правой дороге). Сам он не напился с горя и вернулся домой живым и невредимым. Хотя должен был, надравшись вдрызг, захлебнуться в сточной канаве.

Но он остался жить. И произвел на свет еще двух сыновей и трех дочерей. А они, постаравшись, тоже увеличили население планеты. И так далее, и так далее. А потом один из его потомков убил в сражении кого–то, кто должен был уцелеть. История дрогнула, покатилась кувырком, ломясь, перехлестываясь, выворачиваясь наизнанку.

Тот самый путешественник во времени, который был всей этой заварушке причиной, побывав на сельском рынке, вернулся в свое тысячелетие. Естественно, все там стало совсем иным. Он понял, что где–то история сбилась с пути. Стал искать момент сбоя и докопался до сути. Кроме него, в таком же положении оказалось еще около сотни путешественников. Они тоже предприняли собственные расследования. В результате, когда Бол подъехал к развилке, на ней уже находилась целая толпа. Она дружно потребовала, чтобы Бол свернул направо. Что он, разумеется, и сделал. История встряхнулась и пошла прежним путем.

В том ее варианте, который теперь исчез, в свое время тоже изобрели машину времени. И тоже пустили в массовое производство. И также путешественники во времени, вернувшись в свой мир, обнаружили, что он изменился. Они, конечно уже, стали докапываться до причины этой кутерьмы.

В результате Бол, подъехав к развилке, обнаружил возле нее две группы странно одетых людей. Одна грозно потребовала, чтобы Бол свернул направо. Другая не менее настаивала, чтобы он поворачивал налево.

Бол, естественно, вытаращил глаза, чертыхнулся и не тронулся с места. История остановилась.

Положение было критическим. Существовало две линии, по которым должно было развиваться будущее. От каждой на перекрестке присутствовало примерно одинаковое число представителей. Некоторое время казалось, что все это кончится грандиозным сражением. Кое–кто уже вынимал из карманов ядерные пистолеты, стармеры и плазмометы. Однако лидеры оказались людьми неглупыми и гуманными. Поэтому вскоре на сцену выплыл белый флаг переговоров.

Вожаки встретились возле телеги Бола. Один – коренастый, быстрый в движениях и речи. Другой, неповоротливый и огненно–рыжий. Не обращая внимания на застывшего в полнейшем недоумении крестьянина, они стали совещаться. В результате было решено: обе линии, в принципе, имеют одинаковые права на существование. Однако будущее может быть только одно. Поэтому какое–то из них должно самоуничтожаться. Какое?

Дело должно решиться в честном споре. Что будет только справедливо. Ведь победят более умные и физически развитые. То есть, останется именно то будущее, представители которого покажут себя наиболее достойными образцами человеческого рода.

Арбитраж выбрали быстро. В него вошло по три человека с каждой стороны и Бол собственной персоной. Бол, большой охотник до зрелищ, согласился исполнять роль бесстрастного судьи.

Первым было перетягивание каната, в котором победила команда «правшей». В следующем туре в беге на четвереньках победили «левши». Затем «правши» побили «левшей» в фехтовании, а те побороли их в забрасывании кислой капустой. Потом «правши» одержали явную победу в прыжках на стометровую высоту. «Левши», однако, не сдавались и показали высокий класс в выжимании дождевых туч.

Соревнование только начиналось. Все участники чувствовали себя полными сил и бодрости. «Левши» коллективно нашли доказательство теоремы Ферма. Их противник показали, как куриное яйцо изгибается в четвертом измерении и делается кубическим.

Чем они только ни занимались: стреляли в цель из луков, пытались раскрутить ближайшую галактику в обратную сторону, танцевали марсианский танец пятиногих и устраивали бега дрессированных амеб. Они пробовали печь сегодня завтрашние оладьи, выкидывали из песен слова, вырубали топором то, что написано пером, добывали золото из голубых нью–таитянских улиток.

Соревнование зашло в тупик после того, как «левши» сварили самогон из прошлогодних воспоминаний, а «правши» показали, как вынимать из бублика дырку. Невозможно было оценить, кто же жизнеспособнее и прогрессивнее. Жюри заспорило. Представители обеих сторон доказывали, что их будущее самое–самое.

В этот критический момент Бол взял в руки вожжи и сказал:

– Ну что? Так и не решили? Вот что, чикаться мне с вами некогда. Того и гляди, не успею на рынок. Вот монета. Если выпадет орел, еду направо. Решка – налево. Идет?

Предводители переглянулись.

– Идет.

Монета взвилась в воздухе и упала на утрамбованную землю.

– Орел!

Бол подобрал монету, уселся на телегу и издал губами чмокающий звук.

– Трогай, милая!

Он свернул направо, и тотчас же группа «левшей» в полном составе растворилась, исчезла, не оставив и следа.

Бол ехал по лесной дороге, еще не зная, что через полчаса его лошадь сломает ногу, а сам он вскоре захлебнется в сточной канаве. Он не знал своей, теперь уже неотвратимой, судьбы. Что–то напевая, крестьянин подкидывал на ладони монету. Мысли его были неторопливы.

«Как хорошо, что в кармане оказалась счастливая монета. Иначе пришлось бы кидать другую. А вдруг выпала б решка? Пришлось бы тогда сворачивать налево и пить скверное пиво».

Он еще раз подкинул монету и ловко ее поймал. Она лежала на ладони орлом вверх. Бол хмыкнул и перевернул монету на другую сторону. Там тоже был орел.

Два солнца

Желтое солнце коснулось горизонта. Собаки бежали по следу Кряла цепочкой, высунув языки, жадно вынюхивая запах ускользающей добычи. За ними, сжимая в лапе верное ружье, скакал Фрумас. Его охотничий костюм состоял из оранжевого кафтана со множеством карманов, высоких сапог и маленькой шапочки со вставленным в нее перышком птицы Хойхо, вечной и умирающей каждую секунду, живущей далеко за черной пустыней, там, где небо соединяется с землей, а доверчивые звезды касаются загадочных островов своими нежными лучами.

Поначалу след вел на север, к великой реке, которая катит свои сонные воды в страну сладостей и смуглогрудых женщин. Через полчаса он свернул к старым оврагам, где по утрам поют иволки и ржавеют останки какой–то машины, прилетевшей неизвестно откуда и непонятно почему оставшейся здесь навсегда.

А когда солнце наполовину скрылось за горизонтом, Крял побежал к пещерам у подножия сиреневых гор, вздымавших свои вершины на такую высоту, что за них задевали даже летучие медузы, которые по понедельникам прилетали в этот мир из страны вечных воспоминаний, вчерашних снов и бесплодных мечтаний.

Увидев это, Фрумас гикнул, пришпорил своего коня и, сняв верное ружье с предохранителя, поскакал еще быстрее, пытаясь настигнуть добычу до того, как она скроется.

Копыта коня взрывали дерн. Ветер свистел в ушах. Ветка голубой березы хлестнула Фрумаса по морде, едва не сбросив его на землю…

Он настиг Кряла возле входа в одну из пещер и, осадив запыхавшуюся лошадь, выронив расшитую магическими камешками перчатку, прицелился. Оставалось только нажать спуск, но что–то помешало Фрумасу это сделать. Словно невидимая ладонь сжала его мозги, мешая думать и действовать. Бессильно опустилось и выскользнуло из рук верное ружье…

Увидев это, Крял оскалил клыки и, неловко помогая себе пятой ногой, нырнул в пещеру.

Фрумас же медленно соскользнул с коня и, покачнувшись, посмотрел по сторонам остекленевшими глазами.

Тем временем желтое солнце скрылось за горизонтом, и когда погас последний лучик, Фрумас, опустившись на четвереньки, пополз в сторону ближайших кустов. С него соскользнули сапоги и охотничий кафтан. Шапочка с перышком птицы Хойхо зацепилась за куст казурии и осталась висеть на нем. А Фрумас, почувствовав, что освободился от этих теперь ненужных вещей, радостно зарычал…

И наступила ночь…

Через шесть часов синее солнце показалось из–за горизонта. Как только его лучи упали на изумрудную траву у подножия гор, из пещеры выполз Крял. Медленно, словно неживой, он пошел вперед и вскоре оказался перед домиком, из которого восемь часов назад выехал на охоту Фрумас.

Он отворил скрипучую калитку и, миновав аккуратный дворик, вошел в дом. Там он поднялся на второй этаж и лег в кровать, которую четырнадцать часов назад покинул Фрумас. Но спал он всего лишь минуту, а когда она миновала, откинул одеяло и, потирая единственный глаз четырехпалым кулаком, сказал:

– Мюс побери, ну и утро!

Он оделся и, спустившись в кухню, приготовил себе завтрак, который со вкусом и съел. А после завтрака что положено?

Крял вышел из дома и, сев на маленькую скамеечку в саду, выпустил первый, утренний – самого высшего сорта, из тех, что продаются только в столице, на углу Воздвижения и Застоечной, по одному миражу сотня, – десяток мыльных пузырей.

После этого можно было приниматься за работу. Крял добросовестно вскопал весь огород, осторожно работая лопатой и внимательно разглядывая рыхлую землю. Не дай бог, пропустишь хотя бы одну личинку параграфа – останешься без урожая!

Когда же с этой работой было покончено, он отправился на луг и до обеда успел скосить приличную кучу сухопутных водорослей. Увидев, что на сегодня сделано достаточно, он согнал скошенные водоросли в стог, чтобы они просохли, и отправился на обед.

Вернувшись домой, он мгновенно приготовил глазычницу, а когда она была готова, попробовал и добавил в нее щепотку бертолетовой соли, сел и заморил червячка.

Потом он устроился в саду и, выпустив очередной десяток мыльных пузырей, увидел, что солнце уже опустилось к горизонту и пора отправляться на охоту.

Что ж!

Крял надел оранжевый охотничий кафтан, высокие сапоги и шапочку с перышком птицы Хойхо. Снял со стены верное ружье и пошел седлать коня, уже застоявшегося в конюшне. Увидев его, конь радостно заржал сразу обоими ртами и тотчас же захрустел кусочком горного хрусталя, который ему кинул Крял.

Итак, вперед!

Поначалу он ехал не спеша, весело поглядывая на собак, обогнавших его метров на десять. Но вот впереди мелькнула волосатая спина. Добыча! Настоящий, великолепный, молодой Фрумас!

Оранжевая кровь ударила Крялу в голову. Он пришпорил коня. А собаки уже шли по следу, радостно воя и едва не хватая зверя за хвост.

Сначала они бежали к реке, потом к большим оврагам, а когда голубое солнце почти исчезло за горизонтом, свернули к горам.

И, настигнув Фрумаса возле пещеры, Крял прицелился, но не выстрелил. Верное ружье упало на траву. Охотник сполз с коня и, потеряв одежду, скрылся в кустах.

Наступила ночь…

Утром же из пещеры вылез Фрумас и отправился домой. И, полежав в собственной кровати всего лишь минуту, он, может быть, в тысячный раз проснулся, предвкушая глазычницу и первый десяток мыльных пузырей.

Может быть, в стотысячный раз он позавтракал, а потом славно поработал. Когда же наступил вечер, он поехал на охоту и, опять не убив Кряла, уполз в кусты. А утром Крял отправился домой и, может быть, в миллионный раз проснулся в собственной постели, уже предвкушая вечернюю охоту…

И если некоторое время наблюдать эту карусель со стороны, то становится совершенно ясно, что Крял и Фрумас – представители двух разумных рас, каждая из которых разумна, только когда светит одно из солнц.

А виновата в этом эволюция, которой случалось выкидывать штуки и похлеще.

Но если бы кто–нибудь ночью пришел к дому, в котором поочередно живут Крял и Фрумас, он бы увидел странные вещи.

С наступлением темноты во всех его комнатах зажигается свет. И если прижать лицо к оконному стеклу и заглянуть внутрь дома, то можно увидеть комнату, в которой за столом сидит с десяток странных созданий. А если приложить ухо к замочной скважине, то можно услышать, как они, поглощая продукты Кряла и Фрумаса, весело смеются и поют песенки, ведут застольные беседы и рассказывают анекдоты.

Насытившись, они начинают веселиться и играть в странные игры. Тогда из дома доносятся топот и хлопки, звон посуды и громкие здравицы.

Но едва только на небе появляются первые робкие лучики одного из солнц, в доме наступает тишина.

На крыльцо выходит верное ружье. Оно торопится полюбоваться утренним небом. Следующими появляются собаки. Они шумно прощаются с верным ружьем, и одна из них обязательно говорит ему, чтобы оно не ошиблось и вечером, когда охотник заглянет в прицел, сделало все как надо. И тут на крыльце появляется конь и говорит, что вообще хорошо бы изловчиться и загипнотизировать этих двоих не на один день, а на целый месяц. Честное слово, утомительно каждый день скакать за добычей и возвращаться, неся одежду и шапочку с перышком птицы Хойхо. А все ради того, чтобы охотник посмотрел в прицел.

Ружье, конечно же, важно кивает и обещает постараться и когда–нибудь сделать так, чтобы гипноз действовал целый месяц. Но пока…

И они начинают расходиться.

Конь становится в стойло. Собаки уходят на псарню. А ружье остается на крыльце одно и некоторое время смотрит на дорогу, по которой должен прийти Крял или Фрумас, черными, пронзительными глазами. И нет в них радости, одна тоска. Почему так случается именно по утрам, ружье не знает. Правда, оно знает причину тоски. Дело в том, что ему хочется выстрелить. Ну хоть когда–нибудь. Всего лишь раз.

А время идет. И вот–вот должен появиться Крял или Фрумас.

Ружье вздыхает и уходит с крыльца, аккуратно закрыв за собой дверь. В комнате оно подходит к стене, в которую вбит гвоздь, и, прежде чем на него повеситься, снова вздыхает и думает, что когда–нибудь все же выстрелит. Обязательно… Может быть, даже завтра…

Новичок

Планета представляла из себя огромную свалку. Ни одного свободного метра. Гигантские разноцветные квадраты перемешаны с какими–то странными многолепестковыми конструкциями, и промежутки между ними засыпаны более мелкими и невероятно разнообразными по форме и расцветке предметами. В глазах рябило от пестроты, сливавшейся к горизонту в радужное марево.

– Ну ладно, – сказал Лак. – Ты – налево, я – направо… Беда с вами, новичками. Всегда вы бросаетесь на какую–нибудь яркую и абсолютно ненужную дрянь. А ценные вещи обходите стороной… Эх, ну ладно, значит, решили: ты – налево, я – направо. Помни, хороший утильмен без добычи не возвращается!

Андрей пожал плечами и свернул налево.

Пусть ворчит. Где ему понять… Он же ничего не видел, кроме своей свалки. Родился здесь, здесь и умрет. А я помню Землю.

Зря я катапультировался. Лучше сгореть с кораблем, чем всю жизнь копаться в отходах. Родители Лака и прочих утильменов тоже когда–то катапультировались. А для Лака это уже родной мир. И выбраться невозможно. Планету посещают только мусоровозы–автоматы. Появятся, зависнут на большой высоте, сбросят груз отходов и, протяжно пискнув, исчезают в пространстве.

Что–то хрустнуло, он споткнулся и, обрушивая целые пласты мусора, покатился вниз, больно ударяясь о какие–то твердые предметы, лелея в душе всего одну надежду – не сломать шею.

Хватит отвлекаться. Надо отрабатывать хлеб насущный.

Он подобрал наудачу какую–то длинную, с широким раструбом на конце, штуковину. Бластер. Но от кого здесь защищаться?

Бластер шлепнулся обратно.

А это что? Объемный телевизор! Но ведь здесь нет телестанции. А это? Бог мой, универсальная отмычка! Но какие двери ею открывать?

Он увлекся. Перебирал эти «сокровища», пытался придумать им какое–то применение. И не мог.

А потом неожиданно увидел перед собой полузасыпанный пачками каких–то таблеток люк. Он нажал кнопку, и люк распахнулся…

– Лак! Лак! Я нашел! Я такое нашел!

– Что? Конечно же, какую–нибудь дрянь?

– Дрянь? Космический корабль!

– Ну и что?

– Как что? Теперь мы сможем улететь. Он в исправности. Запаса топлива хватит на два световых года. Сел и – ух… Больше нам не придется копаться в мусоре!

– Ну и болван. Два световых года! Куда ты полетишь? До ближайшей, не засыпанной мусором планеты расстояние в два раза больше, чем ты сможешь пролететь в своем идиотском корабле.

– Неужели это так?

– Да, это так. Вечно эти новички никак не могут уразуметь, что надо искать действительно полезное и нужное. Бери пример с меня. Вот моим находкам стоит позавидовать. Смотри…

Лак показал грязную пачку, из которой выглядывали три сигареты, а также полусплюснутую банку тушенки.

Метаморфозы

С наступлением ночи дом убрал все балконы и увеличил высоту чугунной ограды до трех метров.

Человек сидел у камина, потягивая пунш, грея ноги и рассеянно наблюдая, как вместо горки с фамильным серебром возникает книжный шкаф, заполненный толстенными фолиантами.

Сделав последний глоток, он поставил стакан.

В этот момент вылетели стекла, и в окна хлынула вода. Рассеянно подумав о том, что наводнения не случалось уже две недели, он вскарабкался на огромный деревянный стол и устроился поудобнее.

Естественно, его унесло в открытое море. Девять дней он питался сырой рыбой, которую вылавливал руками, и пил морскую воду. На десятый день – превратился в женщину, длинноногую блондинку с шестью пальцами на левой руке.

На одиннадцатый день показался остров. К вечеру блондинка ступила на прибрежный песок и устало побрела к светившемуся неподалеку окну своего дома, который за это время приобрел обличье деревянной избушки. Когда она открыла дверь и вошла, топилась печь, горела керосиновая лампа, на столе стоял ужин. Плотно поев, она уснула.

За ночь остров превратился в материк. К утру возле дома кипело сражение.

Оценив положение, она натянула кольчугу, выхватила меч и стала мужчиной. Выбежав наружу и вскочив на коня, он кинулся в гущу боя, потрясая оружием и издавая боевой клич. Но когда в бой ввели танки, ему оторвало руку, и он, истекая кровью, упал на дно ближайшего окопа и лежал там до самого вечера. Умирая, он несколько раз изменил свою внешность, превратившись из рядового в полковника, успев выкурить две пачки сигарет и высосать фляжку вина.

С первыми лучами солнца рука отросла. Полковник огляделся, увидел, что от сражения не осталось даже следов, сделал зарядку и вернулся домой.

Дом снова изменил свои очертания, но хозяину было на это наплевать. Он выгнал корову на пастбище и ушел в поле пахать.

К полудню ничего не изменилось, и сам он остался таким же.

Неподалеку собирала цветы какая–то девушка и застенчиво поглядывала на него. Она была прекрасна и, похоже, ничуть не менялась.

Он подумал: «Ну, наконец–то автор остановил свой выбор на одном варианте. Хлебопашец, конечно, не воин, не моряк и не женщина, но тоже неплохо. Интересно, что задумал? Хорошо бы роман. Для меня это полгода в неизменяющемся мире…»

Минут через пять он остановился, вытер пот со лба:

– В конце концов, заслужил я этот отдых или нет? Все, баста: если опять какой–нибудь короткий рассказ – уволюсь! Множество писателей пишут только толстые романы и почти всем нужен опытный литературный герой…

Злой дух

К вечеру, когда подул прохладный ветерок, желтые битюки поскакали на поля баса, высоко задрав полосатые хвосты и издавая радостный писк. Голубые тени стали длиннее, а зеленые короче. Над ближайшей рощицей завис синеслон и стал объедать спелые, верхние плоды. Деревья отчаянно отмахивались от него щупальцами и выпускали в воздух целые тучи горчичного, предназначенного для отпугивания любителей полакомиться надармовщинку газа, но синеслон лишь тихонечко поскрипывал и вовсе не думал улетать.

Крим и Сувестра сидели под навесом из веток веретенницы и попивали бинг.

Крим поставил на стол кружку с бингом, да так неловко, что пенистая жидкость едва не расплескалась. Висевший над его носом маленький кошмарик надул летательный мешок и умчался прочь. А Крим посмотрел в сторону деревьев и подумал, что в другое время года этого синеслона надо было бы немедленно прогнать прочь. Но только не сейчас. На верхушках деревьев уже набухли кожистые мешки, наполненные песчинками жизни и сейчас они лопались. Несколько песчинок жизни обязательно вопьются в складки кожи на необъятном брюхе синеслона и отправятся в путешествие к другим деревьям, чтобы соединиться с другими песчинками жизни. В результате появятся новые деревья. Так что, пусть синеслон ест, пусть набивает брюхо.

Глотнув из кружки, Крим посмотрел на Сувестру и сказал:

— Ну и…

— Великий дух, да что ты от меня хочешь? — раздраженно пробормотал Сувестра и отвернувшись, стал смотреть на своего сига, который занимался тем, что гонялся, тяжело размахивая огромными крыльями, за пушистым луговым крысяком.

— Я хочу чтобы ты засвидетельствовал все, что здесь увидел.

— Что именно?

— Как будто не знаешь…

— Знаю. Но только, это ни в коем случае не может быть доказательством.

— А что, что является доказательством?

— Научные факты.

— И все увиденное тобой здесь не является научным фактом?

— Нет, не является.

Крим крякнул и сделал еще несколько глотков бинга. Досадливо поморщившись, Сувестра тоже отпил из своей кружки и насвистывая сквозь зубы, стал ковырять в носу.

Минут через пять он не выдержал и примирительным тоном сказал:

— Ладно, не обижайся. Ты и сам хорошо понимаешь, что требуешь от меня невозможного. Подумать только, я должен признать существование каких–то злобных духов, которые время от времени вселяются в тех, кто не является ревностным почитателем истинного бога! Причем, вселяютя они только в тех, кто живет в сельской местности. Это полный абсурд!

— Как это абсурд? — раздраженно возразил ему Крим. — Наши предки верили в этих духов и воспринимали их как нечто реальное тысячи лет! О, они великолепно их знали и умели с ними бороться! Легенды говорят, что были даже могущественные колдуны, которые осмеливались путешествовать в мир духов, вступали там с ними в единоборство и частенько, с помощью хитрости, побеждали. Теперь же, когда наступила так называемая эра просвещения, вы — знатели, отрицаете напрочь то, во что верили ваши предки.

— Погоди, — Сувестра хлебнул бинга. Теперь он говорил так, словно в сотый раз объяснял азбучные истины упрямому ребенку. — Вот представь: Возвращаюсь я в город и делаю доклад о всем, что здесь увидел. Тем самым я дам повод своим коллегам закидать меня пометом кракозябры, сравнять меня с землей. Они только и ждут когда я к этому дам повод. Да я уже сейчас вижу заголовки утренних новостеизвестников: " Знатель первой гильдии Сувестра попал в плен давно отживших суеверий! ", " Как может знатель первой гильдии верить в то, над чем смеются даже дети? «…

— Дети, говоришь смеются? — перебил его Крим. — Погоди, вот сейчас начнется. Послушай, послушай…

Из ближайшей хижины, на крыше которой алел символ быченога, донесся жуткий, истошный визг. Звучал он всего лишь несколько мгновений, но столько в нем было тоски и ужаса, что Сувестра аж поежился.

— Слышал? — спросил Крим.

— Слышал, — ответил Сувестра. — Ну и что? Да, я согласен, у обследованного мной индивидуума наблюдаются все признаки сумасшествия. Знаешь, сколько я на своем веку видел этих сумасшедших? Они еще и не такие штуки могут откалывать.

— А то, что он говорит, когда приходит в себя, будто в него вселился злой дух?

— Ну, говорить он может что угодно. Его слова доказательством не являются.

— Хорошая позиция, — медленно, с расстановкой сказал Крим. Просто идеальная позиция.

Он взял лежавший на краю стола ультразвуковой свисток, нацелил его на синеслона, который, похоже, слишком уж увлекся плодами деревьев и подул. Ультразвук синеслону не понравился. Съежившись и покрывшись белыми крапинками, тот поспешно полетел прочь.

Аккуратно положив свисток на край стола, Крим сказал:

— Значит, тебе нужны доказательства! В таком случае, как ты объяснишь то, что он сделал с деревьями? Он взрыхлил вокруг них землю! Да на такое, даже под страхом смертной казни, не пойдет ни один крестьянин… А он взрыхлили и, между прочим, повредил у нескольких деревьев ложноножки. Ты знаешь чем он занялся дальше… Короче, накуролесил… Хорошо, вовремя подоспел богоприслужник.

Сувестра устало вздохнул.

— И все равно, это ничего не доказывает.

Крим наполнил опустевшие кружки бингом. Мимо них, к хижине на крыше которой был символ быченога, протопал богоприслужник. Соответственно сану у него были спилены кончики клыков. Богоприслужник сгибался под тяжестью котомки, в которой, несомненно, лежало несколько молитвенных топориков, куча заклинательных камней и мешочки с лечебными снадобьями.

— Кстати, сейчас он будет изгонять злого духа, — сообщил Крим. Того самого, в которого ты не веришь. Всю ночь, наверное, будет этим заниматься. И вообще, если ты попытаешься разобраться в этом любопытном явлении, то вполне можешь, например, обнаружить дверь в другой мир, тот, из которого приходят злые духи. Торопись, теперь они это делают гораздо реже, чем раньше. Еще немного и тебе уже никогда не удастся докопаться до разгадки этой тайны.

— Ну вот что, — воскликнул Сувестра. — Мне пожалуй пора. Так дешево меня не пытался соблазнить еще никто. Разреши откланяться…

— Погоди, — попросил его Крим. — Я больше не буду. Давай посидим и поговорим еще немного…

— Хорошо, — немного подумав, сказал Сувестра и схватился левой рукой за кисточку своего хвоста, в знак того, что не отступится от своего решения. Правой он взял кружку и так резко поднес к лицу, что из нее выплеснулся бинг и потек мутной струйкой по его подбородку.

— Конечно, — убеждал его Крим. — Никто не знает почему так получается, но злые духи все–таки появляются. Да, теперь это случается гораздо реже. Да, эти случаи никто не регистрирует. Да, знателей часто вводят в заблуждение обыкновенные сумасшедшие. Все это верно. Но я могу сказать совершенно уверенно, что такие случаи были и есть. Случаи вселения злых духов. И не только в деревнях. Я думаю, они бывают и в городах. Просто, в городах, частенько, соседи по лестничной площадке живут через стенку двадцать лет и не знают друг о друге ничего. Здесь же, в деревне, где каждый знает о своих соседях всю подноготную, не заметить их нельзя. А еще я не могу допустить, чтобы мой родственник, упустил шанс прославить себя поразительным открытием.

— Да не могу я, — в отчаянии воскликнул Сувестра и даже от избытка чувств вскочил, но кисточку из руки выпустил.

Сердце Крима радостно ёкнуло.

— Короче, мне пора, — после недолгого молчания сказал Сувестра, с беспокойством глядя на все удлиняющиеся тени. — Мне нужно вернуться в город до темноты.

И он свистнул своему сигу. Вскарабкавшись ему на спину, Сувестра сказал:

— Хорошо, ты меня уговорил. С этим случаем я уже сделать ничего не успею, а вот в следующий раз, когда в кого–нибудь опять вселится злой дух, дай мне знать. Я приеду, привезу с собой кое–какие приборы и мы с этим делом разберемся. Понял?

— Понял, — обрадовано крикнул ему Крим. — Прилетай. А случай будет, обязательно будет. Я чувствую. Счастливого пути!

На душе у него было радостно как никогда. Крим и не рассчитывал, что ему удастся заинтересовать проблемой злых духов такого уважаемого и известного знателя как Сувестра. Похоже, боги к нему сегодня были настроены благосклонно.

Сувестра всунул копыта в выдолбленные точно по их размеру стремена и гикнул. Сиг вытянул все свои три головы и выпустив из левой клуб огня, взмахнул тяжелыми крыльями.

— Возвращайся! — обрадовано закричал ему вслед Крим и на счастье прикоснулся к кончикам своих рогов.

А Сиг, медленно махая огромными крыльями, уже летел в сторону города.

Из хижины с символом быченога на крыше доносилось:

— Именем истинного бога нашего Сатаны и всех его пророков, приказывая тебе — дух человека, изыди из этого вполне порядочного дьявола!

Миссионер

Небо было неправдоподобно голубое. Еще, из–за того, что Керк лежал на спине, оно казалось бездонным. И воздух… Воздух был чистый, свежий и вкусный, словно после сильной грозы.

«Совсем неплохо для какого–то занюханного рая, — подумал Керк. — Сейчас появится некто в белом, с крыльями, и расскажет мне каковы правила здешнего распорядка. Надо, только, подождать… Может быть, это будет просто голос…»

И он некоторое время подождал.

Небо по–прежнему было чистым и пустым. Ни ангелов, не хлопанья крыльев, ни божественных голосов.

А если, я ошибаюсь? — подумал Керк. — Да нет, быть этого не может».

Он прекрасно помнил как на пульте машины времени один из сигнальных огоньков, тот, что был расположен в стороне от остальных и никогда до этого не зажигался, вдруг вспыхнул ярким, красным светом. Это означало, что машина вот–вот выйдет из строя.

Керк почувствовал, как у него по коже побежали мурашки.

Как раз в этот момент он пролетал через время, в котором уже появились люди. Если машина выйдет из строя окончательно, он вывалится в реальное время. В этом случае сработает закон петли времени и он попросту исчезнет. Машина времени, естественно, вместе с ним, мгновенно превратится в энергию света. Проще говоря, будет яркая вспышка — и все.

— Ну же, давай, голубушка, — взмолился он и даже погладил ладонью пульт управления. — Дотяни хотя бы до мезозойской эры.

Красный огонек мигнул, раз, другой…

Это означало, что машина времени еще борется, что какие–то из ее систем, в данный момент, лихорадочно пытаются ликвидировать неисправность. Может быть, им это даже удастся. В таком случае Керк дотянет до времени, в котором люди еще не появились. Тогда закон петли времени не сработает, он останется жив, и его безусловно спасут.

Он надеялся…

Красный огонек вдруг погас.

Некоторое время Керк недоверчиво глядел на него, потом с шумом выдохнул воздух.

Ну, наконец–то… Кажется, пронесло.

Он вытер со лба пот и потянулся к дверце шкафчика, в котором хранился аварийный запас воды. Пить хотелось просто неимоверно.

В этот момент сигнальный огонек вспыхнул и загорелся вновь. Через мгновение Керк едва не ослеп от нестерпимо яркого света…

Он перевернулся на живот и увидел, что лежит на вершине высокого, поросшего жидкой травкой холма, вокруг которого рос густой, совсем не похожий на райские кущи лес. Керк посмотрел в другую сторону. Там, тоже, был лес, более похожий на сибирскую тайгу, а также неширокая, извилистая речушка. Она текла у самого подножия холма.

Ничего не оставалось, как признать, что каким–то чудом он остался жив.

Почему?

Керк снова лег на спину и закинул руки за голову.

Итак, он все — таки, каким–то чудом уцелел. А чудом ли? Как известно, чудес не бывает. Или, все же..? К черту, не бывает и все. Скорее всего, машина все же дотянула до того времени, в котором людей еще не появилось. Стало быть, и волноваться не о чем. Не пройдет и нескольких минут, как рядом с ним возникнет другая машина времени, битком набитая спасателями и врачами. Его спасут. Конечно, на самом деле, искать его будут не один месяц, опытные следопыты обшарят не одно столетие, но для него, это не будет иметь никакого значения. По идее, его могли спасти уже через секунду после того, как он оказался на вершине этого холма. Еще один парадокс времени. На этот раз очень удобный.

Прошло пять минут. Машина времени не появлялась.

«Халтурщики, — подумал Керк. — Это что же за спасатели, если не могут высадиться в нужном времени с точностью до пяти минут?»

Он снова перевернулся на живот. Судя по положению солнца, ночь должна была наступить часа через три. Ночевать в лесу ему совсем не улыбалось.

Он представил, какую жалобу напишет в главное управление по перевозкам во времени, и от наслаждения аж зажмурился. Ну, он им покажет! Пусть, только, появятся.

Прошло полчаса. Машина времени не появлялась.

«Да что они там, с ума посходили? — от возмущения Керк аж вскочил на ноги и топнул ногой. — Ну, уж полчаса, это никуда не годится! Да с точностью до получаса переместиться во времени может и пятилетний мальчишка. Что же в самом деле происходит?»

Начиная тревожиться не на шутку, он еще раз огляделся и вдруг замер…

На берегу речушки копошились два каких–то существа.

Чувствуя, как у него махом пересохло горло, Керк ошарашено протер глаза.

Не может быть!

Нет, глаза его не обманывали. Там, по берегу речушки, ходили два одетых в шкуры человека. Они сутулились, руки у них были несколько длинее, чем у обычных людей. Даже отсюда, с вершины холма, Керк мог разглядеть, что у них слишком тяжелые челюсти и сильно выступающие надбровные дуги. Но все же, это были люди.

Вот они, сжимая в руках какие–то длинные палки, вошли по пояс в реку и стали резко погружать их в воду.

«Бьют острогами рыбу, — подумал Керк».

Он сел на траву. Ноги его не держали.

— Что же это получается? — пробормотал он. — Люди? Откуда?

Пестрая птица, размерами с голубя, опустилась на землю неподалеку от Керка. Некоторое время она выклевывала из травы какую–то мелочь, может быть, личинки насекомых, потом повернула голову в сторону путешественника по времени, и как ему показалось, бросила на него насмешливый, без грамма сочувствия взгляд.

— Ой–ой–ой… — пробормотал Керк.

Он поспешно вскочил на ноги и не без тайной надежды убедиться в том, что несколько минут назад у него были самые обыкновенные галлюцинации, посмотрел в сторону реки. Люди по прежнему орудовали острогами. На берегу валялось уже парочка довольно приличных по размеру рыбин.

«Ну — все, — сказал себе Керк. — Хватит валять дурака. Давай–ка ты, приятель, забудешь про эмоции, и попытаешься холодно и вполне трезво прикинуть, что же все — таки произошло».

Он прикинул.

У того, что он увидел, было лишь одно объяснение. Машина времени все же не дотянула, и он вывалился во время, в котором уже были люди.

А как же закон петли времени? Не сработал? Но почему? И так ли это?

Керк тряхнул головой.

Нет, тут что–то другое. А поэтому надо собрать воедино все факты и хорошенько их обдумать. Итак, он все же оказался во времени, в котором уже живут люди. При этом, закон петли времени, почему–то не сработал. Почему? И еще, почему до сих пор не появились спасатели? Может быть, их не будет и вовсе? Кстати, вполне вероятно. Его, наверняка, ищут где угодно, но только не в этом времени. И если спасатели до сих пор не появились, то стало быть,не появятся и вовсе.

Вовсе? Никогда — никогда?

«Да, похоже, — решил он. — Значит, на них нечего и рассчитывать. Давай, дружок, будем честными, и признаем, что единственным человеком, от которого можно ждать помощи, являешься ты сам».

Птица с пестрым оперением улетела. Керк проводил ее взглядом и в отчаянии ударил по траве кулаком.

«Ну, хорошо, — через некоторое время признал он. — Я могу рассчитывать только на себя. Одной проблемой меньше. Осталась самая главная загадка. Почему не сработал закон петли времени? Начнем с самого начала…»

Принцип действия закона петли времени был очень прост. Любой человек из будущего, оказавшись в прошлом и вступив в контакт сдругими людьми, неизбежно оказывал воздействие на процесс развития цивилизации. Если не он сам, то его потомки. Таким образом, возникала петля времени. Самый простой пример: некий человек мог бы слетать в прошлое, и убить собственного дедушку, тем самым, лишив всех его потомков права на возникновение. В том числе и себя самого. В результате возникала совершенно абсурдная ситуация. А поскольку структура времени таких ситуаций нетерпит, как только происходило что–то подобное, срабатывал закон петли времени. Любой путешественник, высадившийся во времени, когда уже существовали люди, мгновенно исчезал в сопровождении яркой вспышки света.

Понятное дело, этот закон срабатывал даже тогда, когда путешественник во времени оказывался за несколько тысяч лет до собственного появления на свет. Петля времени остается петлей, независимо от того маленькая она или большая. Любой путешественник во времени, оказавшись в том участке прошлого, в котором уже появились люди — неизбежно погибал.

Керк почесал затылок.

Ну хорошо, это все понятно. Но каким образом остался в живых он сам? Почему закон петли времени не сработал? Какое–то реальное объяснение этому факту должно все же быть. И оно было…

Керк едва не подпрыгнул на месте.

Ну конечно, оно было!

Он припомнил теорию, которую пару лет назад, там, в его времени, выдвинул один из ученых. Она наделала много шума. Согласно этой теории, если в прошлое проваливался человек, способный изменить историю в очень больших масштабах, ткань времени не выдерживала и разрывалась. При этом, возникало как бы ее ответвление, некий новый мир, который, с этого момента, не имел с реальным никаких точек соприкосновения. В этом случае петля времени не возникала.

К сожалению, никаких доказательств этой теории просто не могло существовать, поэтому, как водится, выдвинувшего ее ученого подвергли всеобщему осмеянию. Через некоторое время о ней забыли и вовсе.

«Еге, — сказал себе Керк, — а ведь, похоже, она была верна. И доказательством этому служит то, что я остался жить. Стало быть, я и есть тот человек, которые должен создать новое ответвление времени, новый, альтернативный мир. Других объяснений всему происшедшему просто быть не может».

Самое грустное было то, что об этом никто в его времени так и не узнает.

«А тебе–то какое дело? — подумал Керк. — Тебе, сейчас, нужно позаботиться о себе. И своей исторической миссии».

Он ухмыльнулся.

Действительно, представить себя в роли великого завоевателя, или знаменитого просветителя, он мог с большим трудом. И все же… Была в его положении и определенная выгода. Если уж он не погиб во время взрыва машины времени, то стало быть, скорая смерть ему не грозит. По крайней мере, пока он не выполнит то, ради чего неумолимое время пощадило его жизнь.

«Интересно, что же это будет? — думал он, — Наверняка, мне придется объединить какие–то враждующие между собой племена, создать из них могучий союз, и потом, как следствие — государство, может быть, первое на этой планете. Уж не Атлантиду ли? А что, вполне возможно. Конечно, о легендарной Атлантиде осталось не так уж и много упоминаний, но несомненно, в свое время, она оказала огромное влияние на другие цивилизации, и в первую очередь, на греческую. Если я создам это государство хотя бы лет на пятьсот раньше, вполне возможно, греческая цивилизация не возникнет и вовсе. Что и требовалось сделать, чтобы не попасть в петлю времени».

Привстав, он снова посмотрел на рыбаков. Те трудились в поте лица. На берегу лежало уже около десятка рыбин.

«И все же, — признался он себе. — Воевать мне что–то не очень хочется. Сражения, кровь, интриги полководцев. Нет, это не по мне. Буду–ка я, лучше, великим просветителем. Научу этих невежественных первобытных людей алфавиту, счету, основам медицины. А уж все остальное они сделают сами. И государство образуют, и соседей завоюют, и прочее…»

Эта идея ему понравилась больше.

— Решено, — пробормотал он. — Буду просветителем. Это занятие, более благородно, чем быть великим завоевателем. Да, и менее хлопотное. С чего же я начну?

Он снова кинул взгляд на рыбаков, и решил, что начать стоит с них. А почему бы и нет? Именно их, для начала, он и приобщит к культуре.

Каких либо опасений за свою безопасность он не испытывал. По крайней мере, до тех пор, пока он не сделает то, что должен сделать, все попытки причинить ему вред обречены на провал. Всемогущее время, будет охранять его лучше скафандра с двойной защитой.

— Эй вы, я иду! — как можно громче крикнул Керк и стал спускаться с холма.

Увидев его, рыбаки, в общем–то, не сильно удивились.

«Вот и хорошо, — подумал Керк, спускаясь с холма. — Вот и прекрасно. Первый контакт — самый важный».

Когда–то давно он читал, что для того чтобы доказать свои добрые намеренья, нужно дикарям показать пустые руки. Так он и сделал.

Увидев его вытянутые к ним руки, первобытные люди, переглянулись, и одновременно кивнули.

«Мимика у них уже почти человеческая, — обрадовался Керк. — Стало быть, обучить их основным знаниям будет не так сложно. Теперь, самое главное, не останавливаться на достигнутом. Надо развивать свой успех дальше».

Первобытные люди выбрались на берег и проложили свои остроги на землю.

— Вот и молодцы! — крикнул Керк. — Все будет очень хорошо! Просто прекрасно! Из вас еще выйдут цивилизованные люди.

Он подошел вплотную к тем, кого собирался приобщать к благам цивилизации, и возбужденно сказал:

— А теперь, если я не ошибаюсь, нам нужно представиться. Меня зовут Керк.

Один из рыболовов сказал несколько слов на странном, гортанном языке.

— Правильно, — промолвил Керк. — Вы, конечно, многого не можете понять, но все же, уверяю вас, надо начинать с начала. Меня зовут — Керк. А тебя?

Он ткнул пальцем одного из рыболовов в грудь.

— Тебя, как зовут?

Тот, словно марионетка, смешно замахал руками, производя какие–то загадочные пассы. Одновременно с этим, второй рыболовов сделал шаг вправо, выходя из поля зрения Керка.

— Нет, так не годится, — помотал головой тот. — Скажи мне как тебя зовут… Меня зовут Керк. А тебя?

Он снова ткнул первобытного человека пальцем в грудь, и хотел было повернуться, чтобы повторить ту же операцию с его товарищем, но не успел…

На его шею обрушился удар здоровенным камнем.

К удивлению Керка, без сознания он был не долго, может быть несколько секунд. Придя в себя, он хотел было встать, но вдруг обнаружил, что не может пошевелить и пальцем. Боли, пока, никакой не чувствовалось.

«Мне перебили шею, — совершенно спокойно, словно это произошло не с ним, а с кем–то другим, подумал Керк. — Зачем? Какого дьявола?»

Ответ на этот вопрос он получил очень скоро.

Один из первобытных людей разорвал на нем куртку, потыкал пальцем в живот и плотоядно облизнулся. О том, что эти двое собираются сделать с его телом, догадаться было не так уж и трудно.

Между тем, второй первобытный побежал в сторону леса, и вскоре вернулся, ведя за собой на длинной веревке лошадь. Она была запряжена во что–то наподобие индейской волокуши. Это сооружение представляло из себя несколько связанных с одного конца жердей. Свободные их концы волочились по земле. Видимо, первобытные люди хотели на волокуше перевезти его тело поближе к своему жилью и только там уже его разделать.

«Как же так? — с отчаянием подумал Керк — А как же, тогда, моя миссия? Если ей не суждено исполниться, то почему же я не взорвался вместе с машиной времени?»

Один из первобытных поднял острогу и нацелил ее острие Керку в грудь.

Последнее что увидел тот, перед тем как умер, был другой первобытный человек, который рассматривал оторванную с его куртки магнитную пуговицу, очень похожую на маленькое колесико. Вот он посмотрел в сторону волокуши и задумчиво почесал затылок…

Фэнтизмы

* * *

Драконы, они людей не переваривают. Как с утра нажрутся, так потом целый день ходят и отрыгивают.

* * *

Гномы собирали золото, драгоценные камни, а также любили пакостить драконам и эльфам.

Драконы собирали только драгоценные камни и обожали изводить гномов и эльфов.

Эльфы ничего не собирали. Они лишь пели заунывные песни и гадили всем, кто попадется навстречу.

Так они шутили и баловались, пока в результате не появились люди.

Дальше веселились одни люди, а все остальные думали, какую глупость они совершили.

* * *

Фродо бросил волшебное кольцо в вулкан. У него появились тысячи последователей, которые, за неимением волшебных колец, бросали в вулкан обручальные. Некоторым это занятие пришлось настолько по душе, что они не ограничивались своим кольцом, а бросали и кольцо жены, иногда вместе с нею самой.

* * *

Когда Мерлин, сын Корвина, в очередной раз заглянул в отражение Земля, его Фракир заболел лунатизмом. Возвращаясь во дворы хаоса, Мерлин никак не мог понять, почему все газеты только и делают, что пишут о каком–то загадочном Бостонском душителе.

* * *

Люк Скайуокер любил свою планету, своего отца и принцессу Лею. Стоило ему улететь со своей планеты, как о нем на ней забыли, отец отрубил ему руку, а принцесса Лея вышла замуж за его друга капитана Соло.

– Гамлет – жалкий сопляк, – частенько говорил Люк, поглаживая Чуи по мохнатой голове и презрительно, как и положено настоящему джедаю, улыбаясь.

* * *

Учась на джедая, Люк Скайуокер так размахивал лазерным мечом, что, когда он улетел с планеты, на которой занимался этим благородным делом, ее пришлось переименовать. Назвали ее просто и коротко – Дюна.

* * *

Конан–Варвар никак не хотел жениться.

– Вот еще, – говорил он. – Какие алименты с меня, бродяги и авантюриста? Вот стану королем…

Став королем, он пустился во все тяжкие и быстро выяснил, что алименты с него теперь положены королевские.

* * *

Колдунов Конан недолюбливал. Если другим он головы рубил просто так, то этим, как срубит, обязательно скажет:

– Ишь какой умный выискался.

* * *

– Грабитель, – устало сказал Голум.

– Пригодится, – мрачно сказал Бильбо, отбирая у него тридцать второе кольцо.

«…и охотник»

Почему я решился написать этот рассказ?

Точно — не знаю. Наверное, потому, что мир самых лучших прочитанных нами книг, когда ты перелистываешь последнюю страницу, — не умирает. Он остается жить внутри нас — я имею в виду тех, кто способен получать от настоящей, хорошо написанной книги наслаждение. А потом ты сам начинаешь писать, и этот мир, он словно бы хочет, требует, чтобы ты в него хоть что–то добавил. Пусть даже какую–нибудь мелочь, безделушку. В знак уважения, в знак того, что ты о нем, этом мире, помнишь, в знак благодарности, за то, что он тебе дал.

А книги Стругацких таким свойством обладают. Давать что–то неуловимое, но в то же время вполне реальное. Может быть, частицу вложенной в них души? И еще… каждый из нашего поколения пишущих фантастику (я имею в виду тех, кому сейчас от тридцати до сорока пяти) когда–то в детстве или юности прочитал свою первую книгу братьев Стругацких. Конечно, для каждого она была разной, и обязательно вслед за ней последовали другие, но главное, что сделала эта первая книга, — она показала, какой интересной, захватывающей, мудрой, смешной и грустной может быть фантастика, какой она может быть настоящей.

Думаю, с этого момента все и началось.

Конечно, мы очень разные, и большинство пишет совсем по–другому, по–своему. И это хорошо. Просто мне кажется все–таки: каждый из нас в глубине души понимает, откуда все началось.

Да, с «Понедельник начинается в субботу», с «Пикника на обочине», с «Улитки на склоне» и т.д. и т.д. Началось со Стругацких. Мы из их книг, мы родом из Стругацких, и никуда от этого не денемся. Им удалось то, что до этого не удавалось никому. Воспитать своими книгами целое поколение писателей, причем, я еще раз это подчеркиваю, по большей части абсолютно друг на друга не похожих.

Вот это да!

А рассказ… честное слово, в знак уважения и благодарности… не из гордыни…

... и охотник вернулся с холмов

Капитан Квотерблад неторопливо шел по краю Зоны.

Под ногами у него шуршал кошачий мох. Здесь, на асфальте, он тоже рос, но почему–то быстро высыхал, становился ломким, а потом крошился в пыль. Как только пыль уносил ветер, асфальт тотчас же зарастал кошачьим мохом снова.

Капитан остановился и прислушался. Где–то в Глубине Зоны зародился звук, похожий на скрип старой, с насквозь проржавевшими петлями двери. И был он таким тоскливым, таким безнадежным, что Квотерблад вздрогнул и остановился, замер, словно превратившись в деревянного истукана, пережидая, когда же этот звук кончится. Он и в самом деле кончился, и на Зону опять опустилась тишина. Капитан вытащил из кармана сигарету, покатал ее в пальцах и, вдруг вспомнив о том, зачем они здесь, выкинул.

Вот так–то. Нельзя.

Тяжело вздохнув, он прошел еще с десяток шагов, остановился и снова прислушался. В Зоне было тихо. Квотербладу даже стало казаться, что тот скрип, который он только что слышал, на самом деле был всего лишь плодом его воображения, слуховой галлюцинацией.

— Врешь! — пробормотал капитан. — Врешь, меня не обманешь. Не выйдет.

Четко, как на плацу, он повернулся на каблуках и пошел к машине, которую оставил за самым последним, стоявшим почти вплотную к границе Зоны домом.

В машине горел свет. Еще в ней сидел сержант и, сжимая в руках автомат, глядел на приборный щиток. Глаза у него были отрешенные, словно он думал о чем–то постороннем, далеком.

Когда капитан открыл дверцу, сержант испуганно, пискнул и попытался передернуть затвор автомата. Поскольку автомат стоял на предохранителе, затвор не передергивался. Окончательно ошалев, сержант рванул Предохранитель. В этот момент капитан и врезал кулаком по его пухлому, еще не знавшему бритвы лицу.

— Ты что, сдурел? — прошипел Квотерблад.

— О господи, — быстро забормотал сержант. — О господи. Я думал… А это вы… О господи… И звук тут… я такого еще не слышал.

— Много чего ты не слышал, — проворчал капитан, забираясь в машину. Ты почему свет включил? Совсем от страху рехнулся?

— Так ведь звук. Так жутко мне стало. Я подумал, что с вами…

— Не дрейфь, — уже примирительным тоном сказал капитан. — От звуков здесь еще никто не умирал. Вот если свет, когда не нужно, в кабине включали, от этого — сколько угодно. Я же тебе говорил, что так ты виден всем и не видишь никого. А иначе как бы я к тебе подкрался?

Он выключил свет и прикурил сигарету.

Рядом шебуршился и вроде бы даже едва слышно всхлипывал сержант.

А Квотерблад, откинув голову на спинку сиденья, думал о том, что ошибиться он не мог. Охотничье чутье не подводило его еще ни разу. Сталкер в Зоне, и возвращаться будет именно здесь, в этом месте. Только попозже, ближе к рассвету. А пока можно покурить, пока еще рано.

— Я рапорт на вас напишу, когда вернемся… — наконец пробормотал сержант.

— Что? — переспросил капитан.

— Рапорт, говорю, подам, — уже громче сказал тот.

— А–а–а, ну это сколько угодно… Только не забудь, это ты сделаешь, когда мы вернемся. И укажи, что мои действия были вызваны твоей же халатностью, которая неминуемо должна была привести к срыву всей операции. И также учти, на ближайшие полгода ты у меня будешь бледным, очень бледным. Понял? Кстати, сколько тебе осталось до возвращения домой? Год? Мило. Это здорово. Это просто прекрасно… просто прекрасно…

Капитан вылез из машины, кинул на землю окурок и тщательно его затоптал.

На секунду ему показалось, что он очутился на другой планете, в чужом, враждебном мире. А разве не так? Да и чем иным является эта Зона, как не украденным неизвестно кем и неизвестно с какими целями кусочком территории Земли? Не надо снаряжать звездные экспедиции, строить могучие фотонные корабли. Чужой мир здесь, под боком, в двух шагах. Бери, исследуй, делай выводы. Раздолье. Ученым. А нам как? Каково этому парнишке, который сжимает в потных ладонях автомат, готовый стрелять во все, что движется, во все, что покажется хоть мало–мальски опасным? Каково тому же сталкеру, который лезет в эту Зону, как проклятый, чтобы вытащить из нее какую–нибудь вещь, назначения которой он не понимает, которая либо облагодетельствует, либо уничтожит этот мир? Каково ему, капитану Квотербладу, вместо того чтобы дома смотреть телевизор или завалиться к Михаэле, торчать здесь, в засаде, только для того, чтобы подстрелить этого сталкера, который в силу своей ограниченности даже и не понимает, что делает, который и думать–то не может ни о чем, кроме денег. И чем этот сталкер, как человек, отличается от него, Квотерблада? Да почти ничем. Вот разве что только — капитан имеет право стрелять в него из автомата. И если убьет, то никакого наказания за это не последует.

Потому что он всего лишь выполнит свой долг.

Капитан сунулся в машину, вытащил из зажима над ветровым стеклом короткий, со складывающимся прикладом, десантный автомат и закинул его на плечо.

— Сиди здесь, — коротко бросил он сержанту, осторожно прикрыл дверцу и бесшумно двинулся от машины прочь.

Устроившись за упавшим набок фанерным, насквозь прогнившим ларьком, он осторожно высунул из–за него голову и стал ждать.

Почему–то вспомнился тот толстый, какой–то весь расслабленный, похожий на большую резиновую игрушку джентльмен, побывавший у него дома в прошлый понедельник. Приехал он не один, привез его Клаузен, которого пару лет назад отправили в отставку. Какая–то там была история, то ли с деньгами, то ли с молоденькой, несовершеннолетней дурочкой. Короче, Клаузена чудом не посадили. Потом болтали, что в деле был замешан кто–то из высшего командования, и Клаузен вышел сухим из воды только благодаря этому.

Приехали они к Квотербладу вечером. Клаузен был уже порядочно навеселе, а вот джентльмен — тот был трезв как стеклышко. Квотерблад хотел было их выгнать сразу, а потом передумал, решил узнать, что это им от него надо. Уж больно важен был этот джентльмен, да и запонки у него стоили никак не меньше, чем жалование Квотерблада лет за двадцать.

Он провел их в гостиную, сунул им по стаканчику и стал ждать, чем все это кончится.

Они не спешили. Джентльмен помалкивал, все оглядывался, и на лице у него временами явственно читалось презрение к убогой, облезлой гостиной, старому продавленному дивану, на который их усадили, и мерзкому, по его понятиям, виски, которое ему налили. Вот только уходить он не собирался, все чего–то ждал. А Клаузен заливался прямо соловьем. Он болтал о чем угодно, о бывших сослуживцах, знакомых, о погоде, о скачках в Сиднее… Он был какой–то неестественный, даже учитывая опьянение, и то и дело зачем–то самым дурацким образом подмигивал.

Наконец терпение у Квотерблада лопнуло, и он довольно сухо осведомился, чем, собственно, вызван такой неожиданный визит.

Вот тут и началось.

Оказалось, что Клаузен не так уж и пьян. Он бросил на джентльмена трусливый взгляд и, зачем–то понизив голос, словно их могли подслушать, заговорил:

— Дело есть. Вот это мистер…

Джентльмен обеспокоенно заерзал по дивану, и Клаузен осекся. По лицу его пробежала судорога, глаза стали словно у побитой собаки. Судорожно сглотнув, он продолжил:

— Итак, этот джентльмен, а я тебе скажу, что он один из самых известных в мире охотников на крупную дичь, прослышал, что ты тоже являешься в некотором роде охотником. Он бы хотел с тобой познакомиться.

— Охотником? — удивился Квотерблад. — Как это?

— Ну, все же знают о твоих одиночных охотах на сталкеров.

— Ах вот как?

— Да, именно так, — неожиданно твердым и спокойным голосом сказал Клаузен и снова зачем–то подмигнул.

— А дальше что? — все еще не понимая, куда он клонит, спросил капитан.

— Ну разве не понятно? Он охотник, и ты охотник. Причем тебе повезло больше, поскольку ты охотишься на необычную, повторяю, очень необычную дичь. Мы знаем, что по инструкции ты обязан брать с собой еще одного человека. Как правило, это бывает какой–нибудь сопляк — сержант, а то и рядовой. Его ты оставляешь в машине, а сам охотишься в одиночку. Но ты ведь можешь взять с собой на эту охоту и кого–нибудь другого. Согласен, такое… сафари… сопряжено с большими неудобствами, но зато на нем можно и неплохо заработать. Кстати сказать, за это будет заплачена огромная, я бы даже сказал, сказочная сумма. Подумай, тебе скоро на пенсию. А велика ли она будет?

Тут он их и выпроводил. Клаузен еще пытался ему что–то доказывать, снова сулил деньги, заклинал старой дружбой, говорил, что погряз в долгах и для него организация этой охоты вопрос жизни и смерти. Под конец в разговор включился даже и сам джентльмен. Голос у него, как ни странно, оказался тонким, с какими–то повизгивающими интонациями. Он сказал, что польщен знакомством с таким великим охотником за людьми, как капитан, что жаждет перенять у него хотя бы крупицу опыта, что согласен заплатить за этот опыт просто гигантскую сумму.

И вот тут капитан осатанел. Все, что говорил или делал в последующие пять минут, он запомнил плохо. Почему–то в памяти остались лишь плачущий навзрыд Клаузен и все такой же невозмутимый джентльмен, который, надевая свое роскошное пальто, никак не мог попасть в рукава, да то, как он закрывает за ними дверь и потом плетется обратно в гостиную.

Тем вечером он напился, сильно напился, пошел в «Боржч», но по дороге все же передумал, направился к Михаэле и устроил у нее жуткий, с битьем посуды, скандал.

Капитан поежился.

Там, впереди, в Зоне, все словно бы замерло, не было ни малейшего движения. И капитану показалось, что он видит мастерски написанный холст, что, попытавшись сделать шаг вперед, упрется в этот холст носом, и тогда наваждение спадет, мир изменится, станет иным, и он сам уже будет не капитаном Квотербладом, а кем–то другим, ничуть на него не похожим.

А потом на этом холсте шевельнулась какая–то точка, какой–то бугорок, и капитан забыл обо всем. Ничем иным, кроме как возвращавшимся с хабаром сталкером, эта точка быть не могла.

Квотерблад затаился. Теперь ему оставалось только ждать и ждать, чтобы в нужный момент… ох уж этот нужный момент!

И тут он услышал шорох, который доносился с противоположной стороны, и, оглянувшись, проклял все на свете. Это был сержант. Совершенно не скрываясь, он ломился к его будке, так, словно прогуливался по бульвару какого–нибудь курортного городка. Остановить его не было никакой возможности, поскольку крик или свист могли бы испортить все дело окончательно.

Капитан скрипнул зубами и стал ждать, пока этот сосунок не подойдет, уповая лишь на то, что тот сделает это быстрее, чем сталкер его заметит.

Наконец сержант оказался рядом с ним за будкой, и тогда, дав себе клятву, взыскать с него за все, капитан прошептал:

— Сиди и не рыпайся. Не дай бог пошевелишь хоть мизинцем. Какого черта приперся?

— Да это, я подумал, вдруг вам помощь нужна…

— Помощь? Я тебе покажу помощь. Ишь какой помощник выискался, прошипел капитан и вдруг с удивлением понял, что уже ничуть не сердится на сержанта, может быть, оттого, что представил, как тому было страшно сидеть в машине, одному, окруженному со всех сторон темнотой, неизвестностью.

Ладно, бог с ним, с этим сержантом.

Он выглянул из–за будки и буквально метрах в двадцати от себя увидел темную фигуру, которая шла наискосок, направляясь к соседним домам. И тут уж медлить было нельзя.

Нажимая на спусковой крючок, он почему–то снова вспомнил того резинового джентльмена. «Охотник!» Да, именно охотник. Ну и что?

Очередь распорола ночную тишину. Сверкающий пунктир трассеров прошил темную фигуру. А та, даже и не пошатнувшись, продолжала двигаться вперед. Капитан выпустил вторую очередь, которая тоже не принесла продвигавшемуся к домам человеку ни малейшего вреда.

Начиная уже догадываться, кто, вернее — что перед ним, Квотерблад бросился к этой фигуре и чуть не попал под очередь, которую выпустил сержант.

Пули просвистели у самого его лица.

— Застрелю! — вне себя от ярости, крякнул он торчавшей над будкой голове в каске. Та испуганно ойкнула и исчезла, спряталась. А у капитана уже не было времени даже дать оплеуху нерадивому сержанту. Он бросился к все еще двигавшейся фигуре, осветил ее фонариком и выругался.

Ну конечно, это был мертвец.

А стало быть, и конец охоты. На сегодня. Капитан хорошо знал, что сталкера здесь ждать уже бесполезно. Конечно, вполне возможно, он где–то рядом, может быть, лежит метрах в ста, за бугорком, но не встанет, будет ждать, пока они уедут, пролежит еще хоть сутки. Они, сволочи, терпеливые!

Надо было ехать домой. Капитан подумал, что сегодня обязательно завернет на огонек к Михаэле. И в этот раз скандалить он не будет. Нет, сегодня все у них будет как надо, тихо и мирно. А сержанту он еще покажет кузькину мать.

Квотерблад пошел обратно к будке и, когда до нее осталась всего лишь пара шагов, вдруг понял, что где–то в глубине души рад неудачной охоте. Это его поразило, поскольку никогда до этого он ничего подобного не испытывал. Капитан даже остановился, попытался понять, что же все–таки произошло, и, глядя на снова высунувшуюся из–за будки голову сержанта, вдруг понял, что причиной этому был тот джентльмен–охотник. Да, именно он. И его предложение. Надо же, сафари на людей. Охота… Развлечение…

Сержант вдруг замахал руками и крикнул:

— Вот он! Смотрите!

Капитан машинально оглянулся и увидел, увидел его — сталкера. Тот бежал тяжело, не оглядываясь, тем же маршрутом, что и мертвец. До ближайшего дома, в котором можно было спрятаться, ему оставалось не больше десяти метров. Разворачиваясь, Квотерблад поразился красоте и безрассудству его замысла. Если бы сержант не выглянул, сталкер ушел бы, проскользнул под самым носом.

Время словно растянулось, замедлилось. Все еще разворачиваясь и срывая с плеча автомат, капитан увидел ясно, как на фотографии, лицо того, джентльмена–охотника. У него в голове успела даже мелькнуть строчка непонятно откуда ему известного стихотворения: «И охотник вернулся с холмов…» А потом он полоснул из автомата, полоснул из неудобного положения, не целясь, и почти уже добежавшая до угла фигура сломалась и, мучительно застонав, рухнула на землю.

— Здорово вы его! — радостно крикнул сержант.

Но капитан его не слышал. Он шел к сталкеру, неторопливо, настороженно, готовый в любую секунду стрелять. Бывало, некоторые, особенно новички, брали с собой в Зону оружие. Оружия у сталкера не было. И он был еще жив. Капитан это понял, остановившись от него в полуметре, когда сталкер застонал и медленно, не замечая капитана, словно так и не осознав, что же с ним произошло, пополз к дому, не отпуская, таща за собой по кошачьему мху мешок с хабаром.

Сталкера надо было добить. И никто бы капитана за это не осудил, никто бы не сказал даже слова, поскольку здесь, на границе Зоны, сталкеры были вне закона настолько, насколько это вообще возможно. Кроме того, раньше в подобных случаях он добивал их всегда. Таково было его правило.

Но только не сейчас.

«Да, я не сделаю этого, — сказал себе капитан. — Не сделаю этого, потому что я не охотник, потому что я просто выполняю свой долг, а он не дичь, он человек».

А руки его уже поднимали автомат, бесконечно медленно, казалось, целое столетие, но все же поднимали. Сталкер оглянулся, и капитан увидел его перемазанное грязью, искаженное гримасой животного, смертельного ужаса лицо.

«Нет, ты этого не сделаешь!» — снова сказал себе капитан и ужаснулся, вдруг осознав, что руки вышли у него из повиновения, делают нечто свое, нужное только им, рукам.

— Нет! — все еще пытаясь восстановить над ними контроль, отчаянно крикнул капитан.

Прогрохотала очередь, и сталкер ткнулся лицом в кошачий мох…

Сержант вызвал по рации спецгруппу. На запыленном «джипе» приехали три офицера, те самые, которые и должны были заниматься подобными делами. Они составили протокол, осмотрели труп и забрали мешок с хабаром, чтобы передать его в институт. Они опросили сержанта и попытались задавать капитану какие–то вопросы, но тот их не слушал. Он стоял метрах в пяти от того места, где подстрелил сталкера, и смотрел на Зону.

На рассвете спецгруппа уехала, а капитан все стоял, безучастно разглядывая дома, провода которых обросли каким–то мочалом, грузовики, вагонетки вдалеке. Автомат из рук он так и не выпустил. Сержант пару раз попробовал было его увести, но капитан лишь молчащего отталкивал и смотрел, смотрел.

А потом что–то в нем отпустило, он отдал автомат сержанту, сел на траву и закурил.

Свежий утренний ветерок относил в сторону дым его сигареты. А капитан думал о том, что в сталкера стрелял не он, а сама Зона. Это могла быть только она, больше некому. Все правильно, все логично. Она защищала себя, она была «пустышками» и «комариными плешами», она была всеми теми вещами, которые выносили из нее ученые и сталкеры. Она была. И она боролась, она хотела остаться собой, она не хотела исчезнуть, рассеяться по огромному земному шару. А он, капитан, был возле нее слишком долго. И Зона его переделала, как переделывала тех же сталкеров, как переделывала их детей. Только его, капитана Квотерблада, она переделала по–особенному, превратив в своего слугу, своего охранника. И это было окончательно, спасения от этого не было.

Капитан Квотерблад встал, закинул автомат на плечо и пошел к машине. Сержант сел за руль, капитан устроился рядом, и они поехали прочь, прочь от Зоны. Надо было составлять рапорт.

— А здорово вы его! — крикнул сержант.

Вместо ответа капитан что–то пробормотал, и, не расслышав, сержант переспросил:

— Что?

— Ничего, — сказал Квотерблад. Разговаривать с сержантом ему не хотелось, поскольку ему только что пришло в голову третье объяснение.

А что, если все гораздо проще и Зона тут совсем ни при чем? Что, если он и в самом деле превратился в охотника, которому просто нравится охотиться на редкую дичь — человека? Что, если он стал таким же, как этот резиновый джентльмен? И нечего пудрить мозги долгом, а также влиянием Зоны.

Эта мысль не вызвала у него ни страха, ни ужаса, она была гораздо проще и желаннее, чем все, о чем он думал последний час. И что–то в ней было еще, словно бы обещание некоего забытья, некоего наслаждения.

— Да, все именно так, все именно так, — пробормотал капитан. — И нечего забивать мозги, нечего…

— Что вы сказали? — снова переспросил сержант. — Вы что–то сказали?

— Да так, — пробормотал капитан Квотерблад, а потом не удержался и добавил: — «И охотник вернулся с холмов…» Охотник?..

Мир крыльев

Мир крыльев

Глава 1

Птиц проснулся и долго вслушивался в шелест сена, шебуршание парочки беспокойных мышей и непрерывный шепот земли, рассказывавшей забытые предания давно исчезнувших племен и народов. Немного погодя он повернулся на спину и стал слушать небо, но оно молчало, и это было хорошо, так как даже дети знают, что день, когда оно заговорит, будет для этого мира последним.

Птицу хотелось есть. Он пошарил в сумке у себя на животе, но не нашел там ничего подходящего. Сумка была хорошая. Самое главное – нельзя потерять. И кроме того, из–за нее он назывался сумчатым Птицем. Это ему нравилось. Вот только сейчас в ней ничего съедобного не было. Значит, надо выползать из стога.

Он так и сделал. А потом стал отряхиваться, подпрыгивая и хлопая себя по бокам длинными, покрытыми перьями руками, которые росли у него вместо крыльев.

Порядок!

Птиц внимательно огляделся, переступил с одной лапы на другую и вдруг побежал к видневшейся неподалеку деревне. Мелькнул покосившийся плакат «Вылезай из стога – отряхнись и оглянись», ржавый трактор с надписью на дверце кабины «Не подходите! Мины!». Из–под трактора виднелись кирзовые сапоги и доносился мощный, богатырский храп. Еще через несколько десятков метров Птиц проскочил бетонный столб с корявой надписью «Совбесхоз имени диктатуры буржуазии» и тут же столкнулся с длиннозубым шуршунчиком, спешившим на охоту. Увидев Птица, рыба–пила, которую шуршунчик вел на коротком поводке, аж застонала от удовольствия и бросилась в атаку.

Не желая связываться, Птиц просто перепрыгнул через нее и побежал дальше. Метров через сто он оглянулся и увидел, как шуршунчик, уцепившись за хвост рыбы–пилы передними лапами, задними крепко упершись в землю, пытался вырвать ее костяную пилу из ствола толстого дуба. Вот так–то!

Птиц радостно хлопнул в ладоши и взял курс на ближайший холм. На середине склона он остановился и стал внимательно осматривать змеившуюся поперек холма трещину. Здесь, у его ног, она была тоненькая и не очень глубокая, но дальше становилась все шире и глубже, пока наконец далеко–далеко на горизонте не сливалась с подножием черной стены. Про эту стену ходили слухи, будто она медленно и неумолимо движется вперед, захватывая все большие пространства. Но Птицу до этого не было никакого дела.

Он перепрыгнул через трещину и резво побежал к вершине. Трава так и летела во все стороны из–под его когтистых лап. Пугливые тигрокустики шарахались прочь. Бабочка–сороконожка–секретарь, мимо которой он пробегал, на секунду оторвалась от своих сверхважных дел и, проводив его рассеянным взором, записала в потрепанный блокнот, на обложке которого была нарисована птичка об одном крыле, длинную фразу о пользе долгих подъемов и спусков, которые, безусловно, благотворно действуют на гиперафтальмус.

Вершина холма встретила Птица ветром, двумя бродячими остротами и потрепанным журналом «Вокруг света, полусвета и темноты», забытым в прошлом году заезжим художником, рисовавшим там картину «Возбуждение малой зимы на цель и не…». Одна из бродячих острот повернула в сторону Птица длинную узкую морду и прокаркала, что никто не имеет права ходить по ее холму. Через секунду она резко взмыла вверх и, тяжело махая длинными черными крыльями, полетела прочь. Даже не обратив на ее слова внимания, Птиц ринулся дальше.

Ах, как ему хотелось есть!

Перепрыгнув через председателя совбесхоза, занимавшегося своим привычным делом, а именно медленно жалуясь на ревматизм председавшего и предвстававшего, Птиц попытался вспомнить, когда он последний раз ел, и ужаснулся. Неделю, не меньше! Ну да, это было в тот день, когда он слопал трубу с дома бабки Матрены, а все население деревушки гонялось за ним с вилами и ручными пулеметами. Он тогда спрятался от них в камышах и, прикинувшись ветошью, умудрился не отсвечивать. Правда, ветошь посчитала себя оскорбленной и даже приходила выяснять отношения, но так как личность она несерьезная, дело обошлось одной руганью.

Да, но что же придумать сейчас?

А ноги уже несли его к дому Рахедона–очаровашки. Птиц им безропотно подчинился, давно убедившись, что в вопросе добывания съестного ноги всегда несли его туда, куда нужно.

Дом у Рахедона–очаровашки был стандартный – пятиугольный со входом и с выходом, что было очень удобно. К неудобствам же относились окна в форме сердечек. Наружу через них выскочить было совершенно невозможно. Кстати, пора действовать. Но что же придумать? А вот что…

Проскользнув в огород Рахедона–очаровашки, Птиц остановился возле стоявшего на его краю пугала. Сойдет! Сняв с пугала старую заячью шапку, Птиц нахлобучил ее себе на голову, потом завернулся в добытый таким же способом, усеянный бесчисленными дырами, из которых торчали клочки ваты, лапсердак.

Ну вот, теперь осталось только втянуть шею. Больно уж она длинная.

Птиц попробовал. Получилось! Ну что же – вперед.

Метнувшись к дому, он услышал, как кто–то из проходивших по улице людей истошно закричал. Но это уже не имело никакого значения. Рывком распахнув дверь, гулко топая, он пробежал через сени и, ворвавшись в кухню, увидел Рахедона–очаровашку.

– Пожар! Рятуйте! – громко закричал Птиц.

Рахедон побледнел и как был в одних только запорожских шароварах, которые он в прошлом году выменял у заезжего пилигрима на фонарик, бросился во двор.

Прекрасно!

Посвистывая от возбуждения, Птиц подскочил к занимавшей половину кухни печке и, выворотив из нее кирпич, проглотил.

Прелесть!

Он прищелкнул от удовольствия языком. Потом проглотил следующий, еще один.

Блеск! Вкуснотища! А ну–ка следующий…

– Ах ты, подлец! – пропыхтел вернувшийся со двора Рахедон–очаровашка, бросаясь на Птица с кочергой.

– А в чем дело? – спросил Птиц и, выхватив у него из рук кочергу, моментально ее слопал.

– Да я же тебя, стервеца! – ошалело прошипел Рахедон, кидаясь к стене, на которой висел старинный мушкетон.

– Фи, как вы дурно воспитаны, – произнес Птиц и, мгновенно скинув лапсердак, бросился к выходу. Выскочив на улицу, он с ужасом увидел бегущую ему навстречу толпу. Впереди, размахивая своей старой шашкой, несся дед Пахом. Увидев Птица, толпа взвыла:

– Вот он, подлец! Бей его, заразу! Всю деревню без печей оставил! А ну как зима?!

– Мне странно это с важней стороны, – пробормотал Птиц и, сорвав с себя шапку, кинул ее деду Пахому в лицо. Дед споткнулся и упал. Те, кто бежал за ним, тоже споткнулись и упали. Получилась куча–мала. Воспользовавшись этим, Птиц бросился наутек.

На бегу он бормотал:

– Как же, оставил без печей. А мне с голоду помирать?

Сзади шумела нагонявшая толпа. Возле Птица засвистели камни, вилы и хомуты. А он бежал, мечтая только о том, чтоб добраться до леса. Там–то им его не взять. Вот и окраина. Птиц обрадованно подпрыгнул, и в этот момент из–за деревьев и домов хлынула другая толпа.

Засада! Попался!

Чувствуя, что теперь уже влип по–настоящему, Птиц заметался, пытаясь найти хоть малейшую лазейку, а вместе с ней шанс на спасение…

Бесполезно.

А люди, сообразив, что наконец–то его поймали, возликовали. Они кричали Птицу обидные слова, улюлюкая, показывали ему «козу», а потом кто–то предложил показать ему заодно еще и кузькину мать. За ней сейчас же побежали, а сам Кузька, стоявший неподалеку, застенчиво хлопнул себя по щекам фиолетовыми ушами и потупился.

Птиц был в полном отчаянии. Ему не хотелось глядеть кузькину мать, так как было известно, что увидевшие ее птицы или животные навсегда становились домашними. Нет, это Птицу ничуть не улыбалось. Люди к тому времени уже взяли его в плотный полукруг и прижали к ближайшему забору. Правда, слишком близко никто подходить не хотел. Уж больно здоровый и острый был у Птица клюв.

А он, затравленно озираясь, все пытался найти возможность ускользнуть и не мог. Толпа же тем временем веселилась, и больше всех радовался Рахедон–очаровашка, размахивавший над головой старым хомутом и всем и каждому объяснявший, что он сделает с этим пожирателем кирпичей. Он просто купит одноколесную тележку и будет запрягать в нее этого Птица, чтобы возить на нем по воскресеньям, на местный базар, приносящих сгущенку голубых жуков и свежие ростки консервированного перца.

– Фигушки, – отчаянно закричал Птиц. – Не будет этого!

– Будет, будет, – злорадно отвечала ему толпа. – Еще как будет!

А неподалеку уже слышалось пыхтение кузькиной матери. Чтобы оттянуть момент, когда на нее придется смотреть, Птиц повернулся клювом к забору и замер, не веря своим глазам… Тем временем кузькина мать остановилась за его спиной и весело затараторила:

– Ну что, попался, голубчик? Сейчас я тебе покажу себя, а если это не поможет, то – где раки зимуют. На них давно уже никто не смотрел, а неплохо бы – обленились. Даже на гору свистнуть взбираются раз в месяц, стервецы, хотя положено раз в день.

А Птиц этого не слышал. Он смотрел на пространственную дыру, ползущую перед самым его носом по забору. Только бы она не исчезла! Тщательно прицелившись, он ударил по дырке своим тяжелым клювом, и она расплеснулась, раскрылась, как цветок. Славно!

Птиц облегченно вздохнул.

– Пока, толпа, я еще вернусь! – не оборачиваясь, крикнул он и прыгнул вперед…

Глава 2

У входа в комплекс стояли три человека с транспарантами. Первый гласил: «Сегодня, когда наша переделка входит в заключительную фазу, не являются ли роскошью сомнительные, не приносящие никаких плодов исследования?» На втором было написано: «Ученые, у вас в распоряжении сотни миров. Неужели вы не можете накормить свой народ?» На третьем: «Берегитесь, народ не простит вам того, что вы оставили его во время очередной переделки!»

Велимир пожал плечами.

Ну правильно, они требуют, чтобы их пустили в другие миры. И это при том, что свой собственный они загадили, разграбили, довели до ручки. Теперь подавай им следующий – свеженький. Неужели не понятно, что, прежде чем соваться в чужой мир, надо научиться управлять хотя бы своим? И все же они требуют. Подай! Хорошо, если только эти. Вот пистолетчики – гораздо хуже. А они комплексом интересуются уже давно.

Мухобой на КПП был новенький и проверял документы так долго и тщательно, что у Велимира лопнуло терпение.

– И долго ты думаешь копаться? До будущего вторника? – спросил он, задумчиво разглядывая еще не обмятую форму мухобоя.

– Сколько надо, столько и буду, – ответил тот и посмотрел на Велимира белесыми, пустыми глазами. – И вообще, диспетчер Велимир Строкх, срок действия вашего пропуска заканчивается через три дня. Не забудьте продлить.

Козырнув, он вернул пропуск.

– Проходите!

– Понавезли вас тут, молокососов, – бормотал Велимир, миновав КПП и направляясь к главному корпусу. – От горшка два вершка и туда же… сопляк!

Белый песок успокаивающе шуршал под ногами. Опрокинутый полумесяц солнца висел точно в зените. На ближайшем газоне два голубеньких смерчика танцевали вальс–каприз. Саблезубый тигр охотился за пятном ржавой плесени, прятавшемся в кустах беленики.

Удивительно, надо сказать, живучая штука – ржавая плесень. Как ее ни уничтожали, что только не делали, а ей – все хоть бы хны. Правда, когда завели саблезубого, стало немного легче. А то раньше – не успеешь опомниться, как она наскочила. Бах – и все железное рассыпается в прах.

Настроение у Велимира было паршивое. И не только из–за мальчишки с КПП.

Лето в разгаре! Сейчас самое время валяться где–нибудь на пляже. А вместо этот дежурство, салага–мухобой с амбициями… Кроме того, Инесса сказала, что с нее хватит. Завтра наверняка появится в ближайшем ресторане в обществе какого–нибудь седого пузана, увешанного золотом, как рождественская елка – игрушками. И от мамы писем нет уже вторую неделю. Вообще, будь его воля, он бы вернулся домой и, отключив телефон, набрался как последняя скотина.

А что?

На следующий день он бы проснулся в насквозь прокуренной квартире и, опохмелившись, сходив в душ, долго лежал бы на диване, чувствуя, как что–то в его душе отслаивается, снимается, как чешуйки слюды, обнажая оставшиеся в подсознании воспоминания детства и юности…

Вот только – дудки! Работать надо! Если все будут пить, то что же тогда получится?

Он повернул направо. Теперь комплекс был близко. Остроконечный, похожий на перевернутый цветок–колокольчик. У входа дежурили два мухобоя. Один, рыжий и веснушчатый, заинтересованно поглядывал на саблезубого, уничтожившего очередное пятно ржавой плесени и теперь обнюхивавшего старую газету с заголовком на первой странице: «Переделку во главу угла!» Другой мухобой, с тупым квадратным лицом, лениво глядя на Велимира, двигал нижней челюстью, что–то пережевывая.

Проходя мимо, диспетчер случайно коснулся мыслей жующего и прочитал: «Ну вот, еще один из этих бездельников. Обмундирование – высший сорт, жрут – хорошо, спят в свое удовольствие и к тому же получают кучу денег… сволочи!»

– От такого и слышу, – угрюмо сказал мухобою Велимир, открывая дверь в главный корпус.

Он шел по широкому коридору, мимо бесчисленных лабораторий, складов, кабинетов. Два дорожника тащили ему навстречу зачем–то взятый из архива реабилитационный аппарат. Один из них, поминая недобрым словом какого–то Зюзю, рассказывал товарищу, что имрики, будь они неладны, не получили розовых галет и из–за этого преждевременно облиняли. А так как синий цветок распустится еще не скоро, на кислородных станциях – полный завал. И теперь…

Они скрылись за поворотом. Велимир пошел быстрее. Он любил по дороге в диспетчерскую прощупывать мысли сменщика. Это позволяло быстрее входить в курс дела. Но сейчас он никак не мог настроиться. Ничего. Пустота. Куда же делся Лапоног? Вышел. Не должен бы.

Велимир даже не заглянул в комнату дороги миров, хотя обычно заходил перекинуться несколькими словами с ее стражем Мироном. Они уважали друг друга. Чем–то неуловимым их работа была похожа. Однако сейчас было не до разговоров.

Вот и лестница. Двадцать ступенек вверх, последняя дверь. Два мухобоя по бокам. Кастрюли на головах начищены, пуговицы сияют свежим лаком, ремни из чертовой кожи новейшие, у каждого в ухе парадная серьга, швабры с примкнутыми штыками плотно прижаты к груди.

Мимо них Велимир уже пробежал. Миновав дверь с цифровым замком, ввалился в следующий коридор. Вперед! Склад оружия, класс теоретической подготовки, класс тренажеров, комната отдыха дорожников, дежурка, за стеклянной дверью которой виднелся Сизоносен. Двери, двери, двери и в самом конце – диспетчерская.

Он ворвался в нее и сейчас же попал в густой, как кисель, временами вспыхивающий золотистыми искрами туман. Машинально сделав два шага вперед, Велимир остановился. С той стороны, где должны были быть экраны красных, оранжевых, желтых и зеленых миров, слышались странные звуки.

Скрип, хриплое дыхание, протяжный свист.

– Эй, что здесь происходит? – удивленно крикнул Велимир.

Он шагнул вправо. Туман перед ним расступился, и стали видны желтые квадратики паркета, ряд экранов, и под ними, в углу, лежало что–то длинное, свернувшееся кольцом. Пытаясь понять, что это такое, Велимир наклонился. Над клубком тела поднялась прозрачная головка на длинной, сверкающей шее.

Хрустальная гадюка! Не может быть!

Самурайский меч свистнул над головой Велимира. Второй удар должен был с ним покончить, но диспетчер успел отскочить вбок.

Похоже, попался!

В третий раз увернувшись от бешено размахивающего мечом и воющего, как разъяренный кот, самурая, Велимир метнулся к выходу. Но не тут–то было. С дверью происходило что–то странное. Она извивалась наподобие червяка и сворачивалась в спираль. Из получившегося свертка вдруг высунулись несколько десятков ножек, и дверь, оставив за собой чистую стену, убежала в туман. Где–то за спиной Велимира копошился потерявший его из виду самурай, а он, оцепенев, стоял и думал, что догонять дверь бессмысленно. Он знал, что попал в иллюзию гадюки. Для него она – реальность. И если его сейчас убьют, это будет по–настоящему. А учитывая, что гадюка создавала свои иллюзии на основе инстинктивных страхов жертвы, дело было – швах. Он понимал, что самурай только начало. Дальше будет хуже.

Слева послышалось рычание тигра.

Велимир прыгнул вправо, на непонятно откуда взявшийся лужок, и, споткнувшись о корень росшего на его краю дуба, покатился. Сделал он это удачно. Два получившихся ката были и в самом деле недурны. Мускулистые, с веселенькими сверкающими топориками в руках. Едва появившись на свет, они тотчас же двинулись к Велимиру.

– Чтоб вас комар забодал, – испуганно крикнул им Велимир. – Вы что, сдурели? Я же ваш катитель!

– А! – разочарованно сказали каты и, круто развернувшись, скрылись в тумане.

Велимир знал, что чем скорее он выберется из диспетчерской, тем будет лучше. Но как это сделать?

Хорошо же! Они его еще узнают!

Он смело пошел навстречу тигриному рыку. Стелившиеся по пластиковому полу лианы хватали его за ноги, справа слышалось зловещее щелканье зубов, а он все шел…

Плевать! Все равно он в это не верит. Не ве…

Морда у тигра была добродушная и чуть–чуть ехидная. Вот только клыки у него совсем не настраивали на шутливый лад. Серьезные были клыки.

– Я это… – сказал Велимир, пытаясь осторожно податься назад. – Я тут ошибся направлением, и, пожалуй, я вообще… передумал… собственно, надо сказать…

Щелкнул затвор винтовки, и холодное дуло уперлось ему в спину. Тигр изготовился к прыжку.

И вот тут–то на Велимира навалился настоящий страх. Он накрыл его, словно огромная волна, и понес, понес, оглушенного, захлебывающегося противной, не дающей дышать слюной. Его швыряло из стороны в сторону, тащило, тащило… а потом выкинуло…

Велимир приподнялся с четверенек и судорожно глотнул влажный воздух. Лицо у него болело, словно он получил несколько пощечин, на правом плече сочились кровью три параллельные линии – следы когтей, а на левом неизвестно откуда появился двадцатилетней давности шрам от пулевого ранения. Тщательно его ощупав, Велимир вздохнул и неожиданно понял, что ему все равно.

А действительно, чего бояться? Страшнее не будет!

Окончательно это осознав, он пошел дальше, потому хотя бы, что стоять на месте – тоже действие. Так какая разница?

И шагов через пять наткнулся на невидимый барьер. Иронически хмыкнув, Велимир стал его исследовать и неожиданно нащупал дверную ручку. Не испытывая ничего, он повернул ее и открыл дверь, за которой виднелся самый настоящий коридор. Чувствуя, как яркий свет ламп режет глаза, Велимир вышел, нажал видневшуюся неподалеку кнопку тревоги и сейчас же провалился в беспамятство…

Он очнулся. Все еще ревела сирена. Аварийщики в полиасбестовых костюмах тащили мимо огромную стиральную машину, из сливного шланга которой стекала желтая жидкость. Слышался крик: «Кран, перекрой кран! А, стерва, кусается!» Потом что–то взорвалось и зазвенело. Неожиданно сирена смолкла. Наступила тишина.

Велимир оглянулся. Он все еще сидел недалеко от диспетчерской, под аварийной кнопкой. Рядом перемазанный сажей аварийщик, чертыхаясь, обматывал бинтом пораненную руку. Закончив перевязку, он закурил и не без интереса стал рассматривать Велимира.

– Что, браток, ощутил? – почти злорадно поинтересовался аварийщик и со значением добавил: – Вот так–то, это тебе не мелочь по карманам тырить.

Он подумал и, выпустив идеальное колечко дыма, добавил:

– Иди, чего сидишь, там уже безопасно.

Опираясь рукой о стену, Велимир попробовал встать. К его удивлению, это удалось. Чувствуя в коленях противную слабость, он вошел в диспетчерскую и остановился.

Да, действительно, все было уже кончено.

Даже пульт не пострадал, хотя стены возле него так и лоснились от копоти. Пара аварийщиков сворачивала туман, словно бумагу, и складывала получившиеся рулоны в штабеля. Другая пара ползала по полу и деловито вынимала из него лиловые следы тигриных лап. Прежде чем взяться за новый след, они делали над ним несколько пассов, произносили вполголоса какие–то наговоры и только потом вынимали, для того чтобы тотчас же его спрятать в голубую сумку с красной надписью на боку «Ади даст». Еще один аварийщик, вооружившись совком и неторопливо орудуя веником, сметал в кучу рассыпанные по полу осколки хрустальной гадюки.

Простояв неподвижно минут десять, Велимир дернул правым плечом и все же направился к пульту, по которому бегали разноцветные огоньки. Впрочем, пульт Велимира сейчас не интересовал. Он шел посмотреть на сидевшего возле пульта, в кресле, диспетчера Лапонога. Мертвого.

Глава 3

Он был куском глины. Кто–то огромный мял его мозолистыми пальцами, тихо напевая песенку про Меры и ее веселого эпиорниса, раз в столетие несшего яйца, из которых появлялись новые галактики. А один раз даже вылупился старый эмалированный тазик, совершивший паломничество в Китай и ставший благодаря этому священным тазом на ста двух планетах. Потом песенка смолкла, руки поставили Птица на землю и, совершив над ним прощальное благословение, отправили побираться. Целыми днями он сидел в полутемной нише и, протягивая прохожим обрубок чьей–то руки, ловил в него мимолетные наслаждения, воспоминания о куске рождественского пирога, пять минут курения дорогой сигары, первый поцелуй с девушкой, теперь превратившейся в добропорядочную, в меру глупую жену. А мимо шли рабочие, возвращавшиеся с работы, их хозяева, предававшиеся веселью и праздности, иногда ради развлечения устраивавшие дуэли на языках, а также хорошенькие девушки, торговавшие в будни и праздники белозубыми соблазнительными улыбками.

Приходила ночь. Птиц засыпал тут же, в нише. Во сне он понимал, что все это чепуха. На самом деле он просто проваливается в пространственную дыру. Но когда начиналось утро, он просыпался и снова протягивал навстречу прохожим все тот же пятипалый обрубок…

Постепенно Птицу стало казаться, что так будет всегда, но однажды он понял, что может пролететь нужное ему место, и вскочил.

Времени действительно оставалось не так уж и много. Он подпрыгнул и ударил ногой по торчащему из асфальта перископу подводной лодки. Потом посмотрел на небо, где собирались стаями недельной давности котлеты, тревожно совещавшиеся с помощью азбуки Морзе, очевидно, составлявшие планы по захвату этого мира и созданию очередной котлетной диктатории.

Да, времени оставалось совсем немного.

И Птиц побежал.

Ему казалось, что он бежит по огромной цирковой арене. Она вращалась и медленно уносилась вверх. Пожалуй, это был конец пути. Птиц пожалел о том, что так долго нищенствовал, хотя мог заглянуть к бабушке, раз уж выпал такой случай. Она бы его напоила чаем с мятой и сидела напротив, подперев морщинистую щеку узкой, в пигментных пятнах рукой. Птиц бы у нее спросил, как она поживает. Бабушка бы вздохнула и ответила, что, собственно говоря, только после смерти, случившейся лет пять назад, стала жить по–настоящему.

И пока он это обдумывал, арена, на которой он был, все удлинялась, становилась золотистой полосой… все более узкой… узкой…

Птиц ошарашенно помотал головой.

Бр–р–р–р!

Чтоб он еще раз воспользовался пространственной дырой! Ни за какие коврижки! Хотя действительно, если подумать, положение у него было аховое…

Он огляделся.

Отлично!

Все та же старая, знакомая дорога миров. Она пружинила под лапами, и все было хорошо. Золотая лента, на которой он стоял, тянулась из бесконечности в бесконечность. И окна миров все так же заманчиво светились. Правда, сейчас ему не хотелось в другие миры, ему хотелось пройтись по этой дороге. Просто пройтись.

Иногда на Птица накатывали странные, вроде бы чужие мысли. Вот и сейчас он неожиданно подумал, что дорога действительно забавная штука. И так ли уж правильным было решение пройтись по ней? Чтобы понять?! Можно ли понять что–то необъяснимое и бесконечное? Особенно если никак не можешь понять даже себя? Ну хорошо: он идет по этой дороге три года. А раньше что было? Кто он такой и откуда взялся? Нет, были, конечно, какие–то воспоминания. Но являлись ли они истинными? Он в этом сомневался, особенно если учесть, что время от времени в его памяти неизвестно откуда появлялись странные слова: комплекс, дорожники, диспетчер… Что они означают, Птиц не знал.

– Вот так–то, – оглядываясь, сказал он себе. – Глупости!

Нет, район этот, похоже, ему совершенно незнаком. Ну ничего…

Справа, в угольной черноте, за кромкой дороги светилась надпись «туда». Соответственно слева – «оттуда». Что ж, теперь он знал направление. Можно было идти дальше. Вот только надо немного отдохнуть.

Птиц уселся на край дороги миров и свесил лапы. Поболтал. Ничего не произошло. Он вытащил из сумки на животе большой медный ключ и, недолго думая, швырнул его вниз. Через полминуты этот же ключ свалился сверху. Отлично!

А мимо ползли, оживленно разговаривая о преимуществах подсоленной воды перед пресной, усатые каракаты. За ними во главе двух десятков своих молодцов протопал граф де Ирбо. Его дружинники распевали песню о том, как молодой воин собрался на войну и что ему на это сказала родная матушка. А он ей на это ответил. И появившаяся неизвестно откуда невеста сказала, что он «сам такой!», перед тем как укатить в Большие Бобры к миленькому, одетому во все «сфирма». За последним дружинником, красивым рыжебородым молодцом, кралась тень его жены. Временами она доставала блокнот и записывала в него комплименты, которые он говорил встречным девушкам.

Птица одолела смертельная зависть.

Везет же людям! Вместе! Явно по делу! И не важно по какому: ловить раков или грабить фражских купцов. Главное – вместе. Эх!

Настроение у Птица сразу испортилось. А может, просто сказывалась усталость. Он встал на краю дороги, чуть пошире расставил ноги и, сунув голову под мышку, почти сразу же уснул…

…Проснувшись от того, что по его лапам водили чем–то твердым, Птиц ошарашенно огляделся по сторонам и только через некоторое время понял, что находится на краю дороги миров и перед ним стоит вооруженный метлой выворотень. Огромный, на толстых неуклюжих ногах, медленно и неумолимо надвигаясь на Птица, он подметал дорогу. Лицо у него было совершенно безмятежное, глаза пустые.

– Привет! – сказал Птиц и, обойдя выворотня кругом, наладился было еще поспать, даже глаза закрыл. Но тут же открыл, потому что выворотень резко повернулся и, ткнув ему в грудь пальцем, сказал:

– Про то, что дорога есть дорога, знают все, и тот, кто усомнится в этом, попадет прямиком в ад, то есть в самое ее начало.

После этого он отвернулся от Птица и принялся снова за подметание.

Птиц присвистнул.

Вот это да! Вот это заливает! А если правду говорит? Тогда получается, что с хождением вперед надо повременить. Да и миры вокруг неплохие, заманчивые. А вдруг действительно я уже и не живой вовсе и это та самая дорога, по которой души в ад идут?

Птицу стало страшно.

А вдруг я уже умер? И раньше жил в другой форме, о которой ничего не помню? И обречен на вечный путь по дороге миров. Три года… да–да, а почему три? Ведь смены дня и ночи здесь нет? Правильно, нет, но есть чувство времени, которое не подводило меня ни разу.

Итак, почти три года.

И что же я узнал за это время о дороге? Шел и шел, заглядывая в те миры, которые нравились. Море приключений и впечатлений… прочее… Но вот чтобы что–то узнать… А зачем? Не проще ли плюнуть на все и жить дорогой? Чем плохо? Да, в одном из миров меня чуть не съел муравьиный крокодил, а в другом я едва спасся от извержения вулкана. Чепуха, я же уцелел. Дорога мне по–прежнему нравится, и так хочется…

Птиц снова посмотрел на орудовавшего метлой выворотня и махнул рукой. Возле выворотня остановились две носатые прыгалки и стали оживленно обсуждать последние выкройки чехлов на нос из журнала «Поемник». Из ближайшего окна миров доносились глухие удары и позвякивание.

Птиц успокоился, подумав, что надо идти вперед. А если обращать внимание на слова каждого выворотня, то будет настоящий кошмар. Вот именно!

Через пару окон к Птицу привязался подвыпивший упырь. Он хватал его за руки и объяснял, как им, упырям, плохо живется и что всякое быдло норовит ударить святым крестом, а хулиганы улюлюкают и стреляют из мелкашек серебряными пульками. Да все стремятся попасть по заднему месту. И вообще, так дальше жить не стоит, потому что он санитар общества и выпивает только дурную кровь. Вот у него даже книжечка есть с красным крестом и оранжевой луной, а взносы он платит регулярно, несмотря на то что каждый встречный мальчишка кричит ему вслед «на кол его!». Хорошо бы всех мальчишек выпороли их собственные папаши. Тогда бы они, наверное, перестали травить бедного упыря, который лечился от алкоголизма два раза. Вот, есть справки…

Он еще много чего болтал, а сам, будто невзначай, проводил сухой холодной рукой по шее Птица, как бы нащупывая, куда удобнее укусить. Птицу это не нравилось, но он никак не мог придумать, как избавиться от прилипчивого упыря. Он уже начал терять терпение, но тут из ближайшего окна высунулось толстое, усеянное присосками щупальце и, схватив упыря за ногу, утащило…

Слава богу!

Птиц прибавил шагу. Через полчаса он все же не удержался и заглянул в ближайшее окно. Перед ним было сводчатое помещение, с высокими узкими бойницами в стенах, большое и пустое. В нем было гулко. Гулко сидело, слегка вытянув бледные бескостные ноги, и держало в лапе дымящуюся гаванскую сигару. Птицу поначалу показалось, что оно эту сигару курит, но, приглядевшись, он понял, что, наоборот, это сигара курит гулко.

Не переставая куриться сигарой, гулко стряхнуло с ушей пепел и, сурово рассматривая Птица, сказало:

– Ну, быстрее говори, что хочешь, и топай, у меня нет времени.

– Да я, собственно… – замялся Птиц.

– Понятно, – перебило его гулко и, почесав волосатую грудь, проникновенно заглянуло Птицу в глаза: – А тебе–то это зачем? Ну узнаешь ты код и программу, переиграешь игру, однако все останется по–старому. Потому что без программы нельзя. Выбирай.

Гулко пошарило по карманам и выложило на пол отвертку, два старинных дуэльных пистолета, пачку печенья «Имени двадцать второго съезда», медаль «Двадцать пять лет воздержания», женский шелковый чулок и старинный бронзовый подсвечник. Потом оно еще раз ощупало карманы и вытащило напоследок обрывок перфоленты.

– Ну же, ну, чего думаешь? Бери, что на тебя глядит.

– Зачем? – удивился Птиц.

– Бери, тебе говорят. – Гулко посмотрело на Птица злыми глазами.

– Извините, – робко сказал Птиц. – Мне тут ничего… и вообще дорога зовет… барабан гремит. Ой, что это я? Вообще…

– Ага, – сказало гулко. – Значит, увиливаешь?

Оно выросло до потолка. Огромное, страшное, зубатое. Мгновенно протянуло вооруженные кривыми когтями лапы и схватило Птица за горло.

– Ну, последний раз спрашиваю, берешь или нет?

– А зачем это мне? – спросил Птиц, чувствуя, что влип.

– Болван, да не тебе это нужно, а мне, – засмеялось гулко. – Для того чтобы определить, что ты за программа, и принять соответствующие меры, чтобы…

Кто–то из–за спины Птица швырнул заржавленный костыль, попавший гулко в лоб. Взвыв, оно выпустило Птица и отшатнулось.

Не замедлив этим воспользоваться, Птиц отпрыгнул в сторону от окна и, повернувшись, увидел того, кто его спас. Это был медвежонок коала. Тот самый, с которым они полгода назад пытались проникнуть в мир молочных рек и кисельных берегов, но напоролись у входа на Кощея Бессмертного и еле унесли ноги.

– Бежим! – крикнул медвежонок.

И они бросились наутек, слыша, как сзади, кряхтя и ругаясь, на дорогу миров вылазит гулко. Они улепетывали со всех ног. Они даже перегнали стаю плоскостопных прыгунов, двигавшихся в ту же сторону, что и они. А сзади ревело и скрежетало когтями гулко.

– Ты что, разве не знаешь про этот кусок дороги? – на бегу спросил медвежонок. – Тут пропадешь ни за грош. Это же невероятные миры. С ними шутки плохи! Тут даже ни одного стража дороги возле окон нет.

Между тем топот гулко слышался все ближе и ближе. В предвкушении, что их сейчас схватит, оно радостно заревело. Но не тут–то было. Надеясь, что участок невероятных миров уже кончился, медвежонок и Птиц нырнули в первое же попавшееся окно и, не разбирая дороги, ринулись дальше.

Разочарованный вой гулко за их спинами становился все тише, тише и наконец исчез. Тогда они остановились и оглянулись.

Мир как мир, лес как лес!

– Тебе еще повезло, – сказал, отдышавшись, медвежонок. – Вот если бы там было мрачно, одиноко или сыро – пиши пропало.

– Да уж, – покрутил головой Птиц. – На дорогу нам возвращаться пока нельзя. Держу пари, что гулко все еще караулит возле окна. Давай лучше отдохнем. Судя по всему, этот мир не так уж и плох.

– Пожалуй, – согласился медвежонок и, сорвав с ближайшего дерева лист, задумчиво его сжевал.

– И вообще, – сказал Птиц, – может быть, этот мир необитаем? Мы могли бы стать его правителями. Хотя, впрочем, так не бывает. Обязательно кто–нибудь вылезет и нападет. С ним надо будет воевать, побеждать, а потом только–только начнешь пожинать плоды своего труда, как вылезает кто–то другой – пожалуйте бриться.

Медвежонок сорвал новый лист. Потом почесал за ухом.

– Получается, нам надо все разведать?

Птиц кивнул.

– Ладно, – согласился медвежонок.

И они пошли.

Ветки кустарников так и норовили стегнуть их посильнее. В воздухе вились странные насекомые. На секунду в вершинах деревьев мелькнуло что–то длинное, продолговатое, зеленое, с огромными крыльями, издававшими хлопки, будто кто–то ритмично открывал и закрывал гигантский зонтик.

Через полчаса они вышли на тропинку. Еще через некоторое время она вывела их к усыпанной прелой листвой, мощенной брусчаткой дороге. Тут им пришлось остановиться.

– Направо или налево? – спросил медвежонок.

– А по–гусарски, – ответил Птиц и извлек из–под крыла медную монету. – Значит, так: орел – направо, решка – налево.

Он подкинул монету. Она упала орлом вверх…

Листья пружинили под их лапами, а медвежонок и Птиц шли не спеша, лениво разглядывая росшие по обочинам молоденькие сосенки, кривоватые березки и могучие дубы.

– А почему по–гусарски? – спросил медвежонок.

– Почему? – удивился Птиц. – Ну, если такие гусары.

– А кто они?

– Кто? – покрутил головой Птиц. – Так на Рикле–3 называют полуразумных, мутировавших гусей. Они целыми днями ничего не делают, режутся в карты, пьют бургоньяк, шампаньяк и вообще ведут беспечный образ жизни. Веселый народ, этого у них не отнимешь. А монетку они кидают, когда не могут решить, что им делать – пить «горькую–76», а потом ехать к гусочкам или же, наоборот, сначала ехать к гусочкам, а потом уже пить «горькую–76»…

Спать они устроились в дупле гигантского дуба. Ночью пошел дождь.

Под утро Птиц проснулся и долго лежал, вспоминая что–то старое–старое, трудноуловимое, слушая, как шелестит мокрая трава и дождь барабанит по жестким листьям дуба.

Что–то с его воспоминаниями было неладно.

Он вздохнул и, повозившись, устроившись поудобнее, опять заснул.

Глава 4

Кормы двигались цепью. Их предводитель, трехметровый гигант в сверкающих, обшитых скальпами врагов латах, с тяжелым двуручным мечом за спиной и двумя по бокам, шел в середине. Справа от него, сгибаясь под тяжестью бердыша и сверкающего, как зеркало, щита, пыхтел оруженосец. Слева пылил красноватой гормской пылью хранитель священной трехглавой мухи. Сама муха копошилась и жужжала в узорчатом коробе за его плечами.

Предводитель кормов остановился и, наклонившись, стал рассматривать четко отпечатавшиеся в песке следы дорожников. Наконец он выпрямился и махнул рукой. Цепь воинов зашагала дальше.

Кормы не знали, что километрах в двух им навстречу движется отряд невысоких, но чудовищно широкоплечих кракеозов. Их предводитель, не подозревая, с кем вот–вот столкнется, шел во главе своих людей, медленно пережевывая наркотическую жвачку нух и рассеянно поигрывая длинным мечом.

Преследуемые кормами трое одетых в рваные беотийские хитоны дорожников находились между этими неумолимо сближавшимися отрядами. Провалились они на такой мелочи, как незнание имени любимой кошки беотийского автократора. Теперь, для того чтобы спрятаться, у них оставалось минут пятнадцать – двадцать, не больше.

Что ж, пора вмешаться.

* * *

Велимир взмахнул отливающими золотом крыльями, собственно говоря, супершпиону совершенно ненужными, но придававшими ему вид местного золотого орла, и передал старшему группы через микроприемничек, вживленный у него над ухом, что бежать надо строго на север. Там, за песчаными дюнами, начиналась спасительная для них сейчас великая топь. Теперь все зависело от быстроты ног дорожников.

Они не успели совсем чуть–чуть. Кормы заметили дорожников, когда они были метрах в тридцати от зарослей гигантской осоки и камыша, с которых, собственно, и начиналась великая топь. Засвистели стрелы…

Дорожников спасло то, что в этот момент из–за ближайшего холма с ревом и гиканьем посыпались кракеозы. Предводитель кормов выхватил двуручный меч и скрестил его с мечом предводителя кракеозов. Поле битвы заволокла пыль.

Велимир еще успел заметить, как верховный корм ловким ударом расколол щит предводителя кракеозов пополам, потом увидел одного из кракеозов, раскручивающего над головой дюжину соединенных стальной нитью, усеянных острыми шипами шаров. Неподалеку от него медленно оседал на землю с торчащей из горла черной стрелой хранитель священной мухи. Сделав изящный разворот, супершпион стал снижаться над великой топью.

Вовремя. Предупредив дорожников о том, что справа к ним подкрадывается болотный тигр, и выведя их на безопасную тропинку эльфов, Велимир переключился на другой мир.

Здесь его помощь была не нужна. Двое дорожников перед возвращением любовались заходом солнца. Одного звали Врад. Судя по профилю и цвету кожи, он был потомком индейцев. Второй, по имени Бангузун, на первый взгляд казался увальнем, но это впечатление было обманчиво. По крайней мере Велимир, видевший однажды, как Бангузун голыми руками задушил полосатую гориллу, знал, что по быстроте реакции и силе среди дорожников ему, пожалуй, не найдется равного.

А закат был действительно прекрасен. Велимир развернул супершпиона так, чтобы видеть его как можно лучше, и тоже залюбовался тем, как голубое в белую крапинку солнце, пуская изумрудные, бордовые и лазурные лучи, медленно тонуло в море, делая его темнее и загадочнее, словно растворяясь в безумии самых неожиданных цветов и оттенков.

Так, с этим все в порядке.

Он переключился на третий мир. Увидел, как работавшая в нем группа из трех человек выбралась на дорогу миров, и заставил супершпиона следовать за ней.

Посмотрев минут пятнадцать, как возвращаются дорожники, Велимир хотел было уже отключиться, но тут откуда ни возьмись появился квадратный гибарянец. Он шел по дороге, весело отдуваясь и выбирая случайного путника, на которого можно было плюнуть проклятым молочком. Понаблюдав за тем, как трое дорожников осторожно и профессионально обошли гибарянца стороной, Велимир напоследок глянул на его наспинный гарем, из которого высовывались маленькие, с изумрудными глазками и красивыми напомаженными усиками головки гибарянцевых жен. Прекрасно. Вернув супершпика в тот мир, из которого его взял, Велимир отключился.

Порядок!

Он снял с головы мнемошлем и блаженно откинулся в кресле.

А ведь было время, когда на дороге находилось до дюжины групп. Вот это была работа! Особенно если учесть, что большинство дорожников тогда были зелеными щенками и лезли в любой сомнительный и опасный мир. Только успевай им советовать, ободрять и выдавать нужные сведения. А чтобы правильно посоветовать, надо обладать опытом. Откуда же его взять, если сам – зеленый щенок? Да и аппаратура тогда была значительно хуже.

Кстати, когда же это было? Лет двадцать назад, никак не меньше. Ну да, дорогу открыли двадцать пять лет назад. Поначалу велась одиночная разведка и строился комплекс. Да, не менее двадцати. Именно тогда он и пришел в комплекс.

Подумать только – двадцать лет.

Велимир закурил.

Все–таки было что–то не совсем реальное в том, что он, сидя в диспетчерском кресле, мог побывать в любом из четырех десятков исследованных миров. Это давало ему странное могущество. Почему? Он обыкновенный, средних лет мужчина. Его не очень любят женщины. По воскресеньям он играет в гольф и пьет пиво. Любит хорошие сигареты и неохотно бреется. Башмаки у него всегда стоптанные, и нет времени купить новые. Вот это – он.

Однако, надевая мнемошлем, Велимир становился диспетчером, отвечающим за все случившееся с дорожниками в исследуемых мирах. Со стороны может показаться, что работа у него легкая. Дорожники рискуют своими жизнями, он же не рискует ничем. Только наблюдает и вмешивается лишь в крайнем случае. Но кто другой сообщит о том, что вблизи от группы рыщут гигантские кентавры, что пурпурные мидии готовятся выползти на сушу или что нужная дорога находится левее? А еще он должен знать все исследованные миры как свои пять пальцев. И никогда ему не удастся попробовать сладкого дамайского сокограда, понюхать жемчужную орхидею, узнать, какова на ощупь вода великого безбрежного океана на Лорее. Только наблюдать, не более.

Кроме того, иногда дорожники гибнут. И даже он не может ничего сделать. Остается – запоминать. В следующий раз это знание спасет жизнь другим.

Велимир выпустил облачко дыма и вспомнил, что лет десять назад диспетчеров попытались заменить искусственным мозгом. Якобы у него реакция лучше. Но в этом деле главное не реакция, а интуиция. Через месяц, когда количество опасных происшествий с дорожниками возросло раз в десять, искусственный мозг убрали.

Ладно, пора за работу.

Выпив чашку кофе, он выкурил еще одну сигарету и надел мнемошлем.

Все шло хорошо. Две группы уже вернулись в комплекс, третья – с Гормы, за которую он сильно боялся, только что выбралась на дорогу миров. Превосходно! Диспетчер проследил эту группу до самого конца. Он наблюдал, как дорожники перешагивали через окно и, поприветствовав стража, шли в комнату отдыха. Стоило очередному дорожнику оказаться в комплексе, у него начинали исчезать последствия эффекта искажения. Кстати, это был один из самых странных эффектов дороги. Тела попавших на нее людей быстро изменялись. Причем некоторые вдруг приобретали третью руку или второй нос, у других лишь чуть–чуть изменялось лицо. Но стоило вернуться в комплекс, как этот эффект пропадал. Правда, чем дольше человек находился на дороге, тем медленнее исчезали его последствия. Из–за этого эффекта всех новичков–дорожников первым делом выводили ненадолго на дорогу миров. Оставляли только тех, кто изменялся в пределах определенной нормы.

Ученые, конечно, долго ломали над этой особенностью дороги головы, но более или менее логичного объяснения эффекту не нашли. Лишь страж дороги как–то по пьяному делу сказал, что таким образом дорога раскрывает внутренний облик попавшего на нее человека. Объяснение было неплохое. Только Велимир не мог понять, каким образом наличие третьей руки или обрастание черепашьим панцирем раскрывает внутренний мир?

Велимир снял шлем и опять закурил.

Да, объяснение стража ненаучное. Но что мы сделали до сих пор в науке? Ну, потратили на исследования двадцать лет. Ну, угробили чертову уйму людей, исписали горы бумаги, сделали целую кучу никому не нужных открытий. А что толку? Может, и не надо никаких исследований? Может, для того, чтобы понять дорогу, надо стать ее частью? Соединиться с ней? Почему мы воспринимаем ее как загадку? Загадочных вещей нет вообще, есть те, которые трудно понять со своей колокольни. Стало быть, для того, чтобы понять дорогу, надо отправиться по ней – куда глаза глядят?

Велимир потушил окурок и налил из термоса кофе. Отхлебнув первый глоток, он поставил чашку на пульт и вдруг подумал, что всего лишь пару часов назад в этом кресле сидел мертвый Лапоног.

Да, теперь можно посидеть и подумать о смерти Лапонога. За двадцать лет Велимир видел этого добра достаточно. Правда, через следящие камеры супершпиона. А вот эта была здесь. Хотя пять лет назад, когда они еще только начинали исследовать мир Горма, диспетчер Плащенос навел на засаду кракеозов группу из шести дорожников. Все они погибли. Никто не сказал Плащеносу ни слова, потому что на дороге бывает все, а диспетчер не всемогущ. Он судил себя сам и сам же привел приговор в исполнение. Но даже эта смерть была не здесь, а где–то там, на пригородной вилле.

Да, подобного еще не было.

Велимир снова попытался вспомнить лицо Лапонога, но лишь увидел, как два аварийщика снимают его тело с кресла. Вызывать реаниматоров смысла уже не было. Тело куда–то унесли. Сутулый особист быстро допросил Велимира. Очевидно, потом в диспетчерской еще что–то делали, может быть, измеряли, фотографировали, составляли протоколы, но диспетчер этого уже не видел. Он немедленно сел в кресло и надел мнемошлем. Вовремя. Тем троим, на Горме, пришлось бы без его помощи худо.

И все–таки откуда взялась гадюка? Не могла же она заползти сюда через окно дороги? Нет, это невозможно. Значит, ее кто–то принес. Кто?

Велимир отхлебнул из чашки. Кофе показался ему горьким.

А ведь действительно, что проще? Небольшая, прозрачная, завернутая в целлофан лепешка. Пронести с дороги – раз плюнуть.

А потом, в удобный момент, неторопливо пройти по коридору, вынуть сверток, сорвать целлофан, продержать десять секунд в руках… И совсем уж просто распахнуть дверь, чтобы швырнуть гадюку внутрь. Остается только захлопнуть дверь – и дело сделано.

Кому же навредил Лапоног, что его решили убить таким способом? Жену отбил? Дочь опозорил? Сто рублей не отдал? Что именно?

Нет, никто из работников комплекса на это не способен. Нужно быть совершеннейшим идиотом, чтобы убить диспетчера во время работы. Это могло кончиться смертью нескольких дорожников. Нет, местью это быть не могло.

Велимир замер.

Какая тут, к черту, месть, если все было идеально рассчитано? Не поторопись он, и гадюка успела бы развернуться полностью. Тогда – смерть. Учитывая, что диспетчерскую посторонние не посещают, у мнемогадюки вполне хватало времени построить защитный кокон. В этом случае с ней не справились бы и недели за две. Соответственно на этот срок прекратилось бы и исследование дороги.

Те, кто спланировал эту акцию, не учли только, что он, Велимир, забеспокоится и придет раньше обычного. В самом деле, не обладай он способностью заглядывать в чужие мысли, все прошло бы без сучка без задоринки, по плану. Кстати, наверняка кто–то из комплекса подкуплен. Без этого они обойтись просто не могли.

Но все–таки кому это было нужно?

Глава 5

Солнце светило им в глаза. Медвежонок и Птиц проснулись. Они умылись в ближайшем ручье, а потом пошли по дороге и почти сразу же наткнулись на заросли спелой малины. Насытившись, приятели тронулись дальше.

В кронах деревьев пронзительно кричали невидимые птицы, а может, и не только они. Пухленькие зеленокожие дриады сидели на обочинах дороги и нарезали пробивавшиеся сквозь листву солнечные лучи на аккуратные дольки, чтобы ночью залить их лунным светом и, добавив травку–буратинку, получить на завтрак вкусный салат. Птичка–врушка, прыгая с ветки на ветку и смешно помахивая двумя головами, увязалась было за ним, но вдруг отстала для того, чтобы рассказать встречным белкам про старого медведя. Оказывается, он принимает по утрам ванны из малины, а пчелы из черного улья носят ему мед прямо в берлогу. И вообще…

Край дриад кончился. По сторонам дороги потянулись кривые, словно измазанные ржавчиной, кусты. Вскоре их сменили баодеды и баобабы. Из–за одного из них на дорогу вдруг выскользнула голубенькая, почти прозрачная русалка, за которой топал телеграфный столб.

Русалка посмотрела на Птица с медвежонком и улыбнулась. Остановившись неподалеку, она вытянула тоненькую руку и что–то сказала на языке ручьев.

Медвежонок и Птиц переглянулись и пожали плечами. Они не знали этого языка. Огорчившись, русалка топнула изящной ножкой, а телеграфный столб за ее спиной изогнулся, как кобра, и зашипел.

Птица осенило.

Он вытащил из сумки на животе неизвестно каким образом завалявшийся там кусок сахара и протянул его русалке. Она просияла и, приблизившись, жадно схватила белый ноздреватый кубик. Легкие, прохладные губы на секунду прижались ко лбу Птица. Потом русалка вернулась под баобаб и сунула сахар в рот. Телеграфный столб радостно затрубил, и Птиц с медвежонком поняли, что можно двигаться дальше.

Часа через два дорога привела их к замку. Вокруг него был выкопан ров, заполненный покрытой ряской водой, из которой кое–где торчали головки лилий. Очевидно, вечерами на берегах этого рва пели лягушки, широко разевая рты и сладостно щуря круглые глаза, мечтая о чем–то радостном и прекрасном, стремительном и веселом, как, например, вкусная–вкусная муха. Подъемный мост был опущен, так что путники могли свободно пройти к окованным железом воротам. Прежде чем это сделать, Птиц и медвежонок остановились полюбоваться сложенными из огромных блоков стенами, из–за которых торчали украшенные вымпелами шпили башен.

– Пойдем? – спросил медвежонок.

Птиц кивнул.

Они протопали по подъемному мосту и остановились перед воротами. Над ними из–за стены выглядывал часовой. При виде Птица и медвежонка он не издал ни звука, а стал с любопытством их рассматривать.

Некоторое время была тишина.

Наконец стражник взмахнул алебардой, которую держал в руках, и спросил:

– Вам чего?

Медвежонок толкнул Птица локтем в бок, и тот, прокашлявшись, начал:

– Благородные путешественники просят принять их согласно закону о гостеприимстве.

– Ну что же. – Стражник покрутил длинный ус и еще раз внимательно оглядел их с головы до ног. – А вы точно благородные?

– Благороднее не бывает, – хором уверили его друзья.

– Хм, – с сомнением сказал стражник. – Неужели?

– Вот тебе истинный крест! – воскликнул Птиц. Медвежонок в доказательство этого плюнул в сторону и три раза подпрыгнул.

– Ну ладно! – Стражник повернулся к друзьям спиной и громко объявил: – Благороднейшие путешественники просят крова!

И сейчас же два звонких голоса закричали:

– Пропустить, пропустить!

– Велено пропускать, – сообщил друзьям стражник и, нагнувшись, нажал расположенный под правой рукой рычаг. Створки ворот со скрипом распахнулись. Птиц и медвежонок увидели обширный мощеный двор, в центре которого находился колодец. Возле него стояли две девушки в розовых одинаковых платьях. Они были очень похожи, только одна была брюнетка, а другая блондинка.

Удивленные Птиц и медвежонок не могли оторвать от них глаз, а девушки тем временем подошли ближе и дружно улыбнулись. Так же синхронно они провели руками по пышным прическам, проверяя, все ли в порядке.

Птиц и медвежонок радостно переглянулись. А девушки уже кокетливо манили их за собой. Друзья пошли. Что им оставалось делать? Они пересекли двор и, поднявшись по высоким полустертым ступеням, вошли во дворец. Дальше была узкая сводчатая комната с увешанными саблями и мечами, тяжелыми, лоснящимися от масла кольчугами, блестящими шлемами, наколенниками, кривыми и прямыми кинжалами, длинными боевыми копьями стенами. А еще на них висели луки и колчаны, прекрасные, украшенные резьбой рога и еще много чего. Даже не дав осмотреть толком все это богатство, друзей провели через комнаты с высокими и низкими потолками, с узкими окнами и вообще без окон, освещаемые даже днем дрожащим светом факелов, со стенами, украшенными портретами давно умерших предков.

Уф, наконец–то они пришли.

Их привели в зал, где были удобные сиденья и низенький, уставленный кувшинами с вином и закусками стол. Девушки предложили им присесть и выпить. Птиц и медвежонок снова переглянулись.

Вино было отменное, закуска что надо, девушки красивые.

Эх, гуляй!

Через полчаса друзья осушили уже по третьему кубку, узнали, что прекрасные властительницы замка – сестры–близняшки, что их зовут Бланка и Бьянка, что они не замужем и вообще не прочь… но только с благородными путниками. Под действием вина Птиц и медвежонок расхрабрились. Медвежонок подсел поближе к блондинке Бьянке и стал ей нашептывать на ушко что–то интересное. А она весело смеялась и даже не стала протестовать, когда лапа медвежонка, как бы случайно, перекочевала с края стола на ее талию. В это время Бланка подсела поближе к Птицу и стала ему рассказывать историю своего рода. О том, как их великий предок граф дю Заоликан, тот самый, которого за победы над винными погребами и дамскими подвязками прозвали Неистовым, который в присутствии венценосного повелителя осмелился высказать некое суждение об одной части туалета данной особы, надо сказать, действительно небрежно застегнутой, за что и был лишен всех орденов, медалей и владений, остановил однажды своего разгоряченного быстрой ездой коня на крутом берегу реки, называемой местным населением, живущим в основном ничегонеделанием и сбиванием разными предметами груш, в честь какого–то из местных духов – Лаурой.

Спешившись, граф подошел к самому обрыву и долго глядел на бурные речные воды, на угрюмый лес на противоположном берегу, на изрезанное верхушками сосен и в агонии проваливавшееся за горизонт солнце. Неожиданно повернувшись к своим спутникам, разглядывая их недобрыми прищуренными глазами, подкручивая начинающие седеть усы, дю Заоликан вдруг сказал:

– Здесь! Именно здесь будут возвышаться гордые стены, за которыми взрастут мои потомки.

В подтверждение своих слов он топнул ногой. В ту же секунду кусок берега, на котором стоял дю Заоликан, обвалился. Даже неожиданное купание не изменило намерений графа, да и то сказать, не зря же его герб украшали слова «Стою на своем до самой смерти». Через пару лет на этом месте действительно вырос замок. Воды Лауры наполнили выкопанный вокруг него ров, и жизнь пошла своим ходом…

Птиц вынырнул из этого нежного, обволакивающего, вкрадчивого голоса. Какие–то мысли кружились у него в голове. Ему обязательно надо было понять, за что же мы так любим женщин? И не важно, как они выглядят. В роскошном открывающем точеные плечи платье или же они покрыты перьями и имеют прекрасную голову, с удивительно пропорциональным клювом и чудеснейшим на свете хохолком. Главное – они женщины…

А Бланка продолжала рассказывать про то, как местные жители, узнав, что с некоторых пор являются вассалами дю Заоликана, отнеслись к этому известию более или менее спокойно; правда, хотели было для порядка побунтовать и даже повесить парочку графских эмиссаров, но тут подошло время сшибать груши, а потом появились другие заботы, а потом предпринимать что–то было уже совершенно неприлично. Да и граф был непрост. С целью завоевания авторитета у местных жителей он научил их гнать грушевый самогон, пришедшийся, кстати, им по вкусу.

Так что в скором времени все устроилось, и наступила так называемая мирная жизнь, состоящая из множества привычных занятий, как–то: попойки, охота, турниры, рождение детей, ссоры с хамами соседями, утренние чаепития и так далее…

В жены граф взял дочку предводителя местных жителей, чем основательно укрепил свою власть. Свежеиспеченная графиня была молоденькая, красивая, а на супруга глядела с обожанием. Что еще надо для образцовой графской жены? Не прошло и десятка лет, как двор замка и все окрестные леса звенели и стонали от криков и неисчислимых проказ сыновей неукротимого дю Заоликана…

Чувство опасности.

Птиц с усилием вырвался из плена медового голоса Бланки и посмотрел на медвежонка, со странной улыбкой пытавшегося расстегнуть корсаж задорно хихикавшей и делавшей вид, что сопротивляется, Бьянки.

– Господи, а я–то!..

Птиц неожиданно обнаружил, что его собственные руки уже некоторое время довольно забавным образом блуждают в вырезе платья Бланки. Он испугался. Это было очень, очень странно. Птиц хотел вскочить, что–то сделать, но тут Бланка погладила его руку и, расстегнув верхнюю пуговицу своего корсажа, чтобы ему было удобнее, стала рассказывать дальше историю своих предков, пировавших и воевавших в полной уверенности, что все это будет вечно, по крайней мере пока мышь, в которую могущественный Ма–Хо–Ка превратил злого бога Рдуна, не перегрызет яшмовый столб, на котором покоится небо.

Чувствуя, что снова проваливается в розовый сироп ее голоса, Птиц хотел было вспомнить что–то важное, но не успел… А Бланка повысила голос и стала рассказывать о том, как девятый граф дю Заоликан по кличке Хромоногий, налакавшись грушевого самогона, проиграл своему соседу в нормандский пикет ползамка. Казалось, тут и пришел конец славному роду дю Заоликанов, так как гнусный сосед являлся за своей половиной замка чуть ли не каждую неделю и уже стал грозить судебным разбирательством. Но, к счастью, Хромоногий, вернувшись с ночной ловли раков, слег и в одночасье умер. К власти пришел его сын, десятый граф дю Заоликан по прозвищу Куриный Огузок. Это был суровый властитель. Он немедленно заявил, что за долги папаши он не в ответе, а если настырный сосед не прекратит своих смехотворных поползновений, то пустить ему «красного петуха» – плевое дело. Сосед подумал–подумал, прикинул, что Куриный Огузок выполнить свою угрозу вполне способен, да и отступился. И правильно сделал…

– Конечно!

Птиц резко встал и, словно пытаясь взлететь, взмахнул руками.

– Все, я сказал – все!

Он увидел медвежонка, который, оторвавшись от Бьянки, ошарашенно крутил головой. На мордочке у него было написано удивление.

А Птиц вдруг понял, что им нужно бежать, потому что тут опасно. В чем кроется опасность, Птиц не хотел знать. Но он был уверен, что бежать нужно немедленно.

Как?

Наверное, из замка их так просто не выпустят. Ну, это ничего, в первый раз, что ли? Надо схитрить. Краем глаза Птиц увидел, как у Бьянки во рту что–то блеснуло. Словно бы клык?

Так, теперь нужно вывернуться, сделать вид, что они ни о чем не догадываются.

Пытаясь пошутить, Птиц сморозил какую–то глупость. Поздно! Бьянка и Бланка вскочили. Платья у них снова были застегнуты на все пуговицы. Одновременно, словно роботы, близняшки достали широкие черные ленты и завязали себе глаза. Птиц и медвежонок остолбенели от удивления.

Между тем сестрички с повязками на глазах, широко расставив руки, приближались к друзьям.

– Ага! – крикнул Птиц. – Жмурки! Это уже лучше!

Они с медвежонком повернулись и побежали прочь. Бланка и Бьянка не отставали ни на шаг. Они бежали все теми же коридорами и переходами, где стояли цветочные горшки со странными растениями, широкими залами, со стен которых им улыбались бесконечные портреты дю Заоликанов. Казалось, портреты что–то шептали, словно хотели предупредить, но на то, чтобы их послушать, не было времени. Бланка и Бьянка наступали им на пятки.

Задыхаясь, медвежонок и Птиц выскочили во двор. Ворота замка были заперты. Мельком они посмотрели на стражника. Он показался им странным, каким–то не таким. Но главное было не в этом. Главное было в том, что выбраться из замка не представлялось никакой возможности. Не прыгать же с высокой стены вниз? И к этому добавлялось странное ощущение, что каждая стена замка смотрит на них, следит за каждым их шагом, как следит кот за беспечной мышкой. Похоже, на этот раз они действительно крепко влипли.

Птиц огляделся и, увидев раскрытую дверь погреба, бросился к ней. Медвежонок не отставал.

В лицо им пахнуло сыростью и плесенью. Гнилые ступени чуть не обломились под ними, а друзья, не замечая этого, стрелой летели вниз, чувствуя, что главное сейчас – выиграть во что бы то ни стало время.

Подвал был уставлен огромными, поросшими мхом бочками. Кран у одной был завернут неплотно, и на землю медленно сочились янтарные капли. На какую землю?

Птиц наклонился, чтобы лучше рассмотреть, и замер. Пол погреба был покрыт поникшей травой. Это была не хилая белесая, выросшая в темноте травка, а обыкновенная, сочная, знавшая солнце трава. Получалось, что в полутьме подвала она оказалась лишь несколько дней назад. Боже, а вон там виднеется придавленная стеной тоненькая березка!

Что это?

Медвежонок схватил его за руку и закричал:

– Прячься, они уже здесь! Надо запутать их среди бочек!

И тут Птиц очнулся. Две пары тонких, но, наверное, очень сильных рук уже тянулись к нему. Под черными повязками насмешливо улыбались похожие на кровавые раны рты. Медвежонок тянул Птица куда–то за бочки, но тот вдруг резко вырвался и шагнул навстречу близняшкам.

Какая разница?

Птиц резко метнулся в сторону, поднырнул под жадно нашаривавшие его руки и рванул по лестнице вверх. Сзади, тяжело пыхтя, ломился медвежонок. А внизу слышался разочарованный вой.

Быстрее, быстрее вверх!

Лестница кончилась. Друзья буквально вывалились на широкий двор замка и остановились. Ворота были по–прежнему закрыты, и страж, глядя на них, загадочно улыбался.

Что же делать?

Они слышали, как близняшки карабкались из подвала, и еще вместе с ними шел кто–то скрипевший когтями по плитам стен, издававший глухое ворчание. Стражник нацелил на приятелей короткое, с широким наконечником копье. И тут только Птиц увидел, что у него нет ног. Стражник, словно цветок, рос из стены! Птицу стало ясно все.

– Смотри! – закричал он, показывая вверх.

Медвежонок поднял голову и обомлел. Шпили замка извивались и тянулись вверх, словно вставшие на хвост змеи. А навстречу им, возникая прямо из неба, падала огромная, усеянная сталактитами масса.

– Все, – едва слышно прошептал Птиц. – Это все.

Сомнений больше не было. Это был четырехмерный акулоид. Птицу еще не приходилось с ним сталкиваться, но из рассказов других странников он знал, что акулоиду прикинуться замком ничего не стоит. Он еще и не на такое способен. Не было никаких сомнений, что сверху на них опускается его до поры до времени прятавшаяся в четвертом измерении часть.

– Что делать? – растерянно спросил медвежонок.

– Что? – озлился Птиц. – Все, отпрыгались, пришла пора помирать.

Копье стражника просвистело возле головы медвежонка. Птиц отчаянно погрозил кулаком опускавшейся на них массе и в очередной раз огляделся. Ворот уже не было, они стали стеной, а если вернее, то уже и стены не было. Вместо нее теперь колыхалось что–то мертвенно–бледное, живое, покрытое броневыми пластинками и бляшками. Между тем опускавшаяся часть акулоида закрыла небо. Сталактиты превратились в сверкающие зубы. Еще секунда…

– Мама! – тоненько закричал Птиц. Рядом с ним медвежонок, с искаженной от ужаса мордочкой, как зачарованный, смотрел вверх…

Что–то мягкое и цепкое опустилось им на спины. В следующую секунду лязгнули зубы. Поздно. Невидимая рука выдернула Птица и медвежонка из пасти акулоида и понесла над лесом, пытавшимся дотянуться до них остроконечными пальцами елей. Шиш с маслом!

Они летели все быстрее и быстрее. Неизвестно куда. Хотя почему неизвестно? Вот перед ними гостеприимно открылось окно, и они мягко приземлились на дорогу миров…

Глава 6

Велимир облокотился о пульт.

А ведь это же просто! Хрустальные гадюки водятся только в мире Алколь. В свернутом состоянии гадюку можно держать не более недели. Остается узнать имена дорожников, побывавших в этом мире за прошедшую неделю.

Дав компьютеру задание, он снял с пульта небольшого костяного крокодильчика и стал его рассматривать. Крокодильчик был толстенький, с короткими кривоватыми лапками и хитрой мордочкой.

Кто же его подарил? Вроде бы Абузар в благодарность за помощь в Хронской черной башне.

Компьютер выдал ответ минут через пять.

Итак, за прошлую неделю в мире Алколь была лишь одна группа дорожников из трех человек. Работала она там двое суток. Вполне достаточно, чтобы набрать хоть мешок хрустальных гадюк. Трое: Намгаджа, Ансаф, Дангнур. Безусловно, Велимир их знал. Намгаджа работал дорожником уже восемь лет, Ансаф – пять и Дангнур – три. Кто же из них подбросил гадюку? Но откуда он может знать? Да и его ли это дело?

В конце концов можно побиться об заклад, что настоящее квалифицированное расследование этого происшествия уже идет. И занимается им бригада следователей, наверняка они уже получили кипу материалов, фотографий, описаний. Только какой им с этого толк? Внутрь комплекса–то их больше не пустят. А пока они докопаются, в чем дело, пройдет много времени. Велимир же чувствовал, что разобраться в этом деле надо именно сейчас. Вообще, по идее, он должен позвонить куда нужно и рассказать о своих догадках. Вот только не сделает он этого. Можно еще пойти к верховному друиду Мутру и переложить это дело на его плечи. Да нет, у него сейчас и своих забот полон рот. Ему сейчас нужно немедленно придумать, как сделать, чтобы на комплекс не наложили руку пистолетчики. Уж им–то этот случай на руку. Тем, кто будет решать судьбу комплекса, тоже. Вообще, если комплекс попадет им в руки, кое у кого гора упадет с плеч.

Нет, верховному друиду он, конечно, обо всем сообщит, поскольку он – главное в комплексе лицо, но только потом, когда дело немного прояснится.

Велимир задал компьютеру еще один вопрос и, получив ответ, что все трое интересующих его дорожников находятся в комплексе, удовлетворенно хмыкнул.

Придется прогуляться.

Выходя из диспетчерской, он оглянулся, проверяя, все ли обесточено. Все.

Коридор был пуст. Он прислушался. Тишина. Закурив, Велимир вдруг заметил, как в дальнем конце коридора возле двери с цифровым замком мелькнула бесформенная тень и тотчас же исчезла. Что это? Нет, похоже, показалось. Коридор был по–прежнему безмолвен и пуст.

Диспетчер двинулся вперед, мимо дверей кабинетов и служб. Он дошел до дежурки и возле ее стеклянной стены остановился. Находившийся за ней Сизоносен задумчиво и самоуглубленно тыкал пальцем в датчик пожарной сигнализации. Убедившись, что это не приносит никаких результатов, он вытащил из кармана коробок спичек, зажег одну и поднес к датчику.

Велимир заинтересовался.

Спичка догорела до конца, а датчик так и не сработал. Разочарованно махнув рукой, Сизоносен уселся в стоявшее неподалеку кресло и открыл книгу с нарисованным на обложке элегантным мужчиной в широкополой шляпе. Фамилию автора закрывал толстый палец Сизоносена, а вот название можно было прочитать довольно свободно «Золотой вампир в стране зомби».

– Н–да, – сокрушенно покачал головой Велимир.

Должность дежурного была самой настоящей синекурой. В случае тревоги он обязан был набрать на пульте одну из пяти возможных комбинаций, и на этом его обязанности заканчивались. Учитывая это, можно понять, что проблема «свободного времени» была для Сизоносена первостепенной. Как правило, на этой работе долго не задерживались. Один Сизоносен продержался целых тринадцать месяцев, но это было уже что–то невероятное.

Велимир вздохнул. Пройдя дальше, к комнате дорожников, он прислушался.

Прекрасно. Оттуда доносился негромкий разговор. Рывком распахнув дверь, диспетчер вошел внутрь. Все дорожники были здесь. Впрочем, не все, Дангнура не хватало. Интересно, где он?

Комната отдыха, благодаря усилиям декораторов, походила на пещеру. С потолка свешивались сталактиты, из пола торчали сталагмиты, неровные, отделанные под мрамор стены белели известковыми потеками. Светильники походили на друзы драгоценных камней. О том, что это все–таки комната, напоминало лишь несколько вполне уютных, расставленных вдоль стен кресел и диванчиков. На них–то и сидели дорожники. Ближе всех ко входу был только что вернувшийся с дороги Берг. Уши у него уже приобрели нормальную форму, а вот нос укорачивался медленнее и все еще походил на штопор. Дальше сидел Свин, массировавший расположенный на лбу третий глаз, чтобы он исчезал быстрее. С другими из недавно вернувшихся дорожников все было в порядке, если не считать Мори, уныло разглядывавшего свою семипалую руку.

А Дангнура нет. Странно. Впрочем, можно начать и с двух других.

Замолчавший при появлении Велимира дорожник Крабут нервно дернул плечом и, продолжая прерванный рассказ, стал объяснять, на какие штуки способен водяной старх, если его неожиданно спугнуть. И что от него можно спастись лишь с помощью цветка пурпурной лилии.

Велимир уселся в ближайшее пустое кресло, на спинке которого висела чья–то куртка–ураганка, и закрыл глаза. Словно игрок, перед началом шахматной партии перебирающий собственные фигуры, он коснулся сознаний всех находившихся в комнате. Он почувствовал мысли Берка, беспокоившегося за свою приболевшую дочку. А вот Свин, хотя и знал наверняка, что третий глаз у него исчезнет, все же в глубине души побаивался остаться с ним навсегда. Потом Нломаль, Мори…

Медленно–медленно, осторожно–осторожно Велимир проник в сознания Намгаджи и Ансафа. Понимая, что нужно действовать как можно незаметнее, он затаился, вслушиваясь в их мысли и чувства. Ничего особенного.

Как же их проверить? Как сделать так, чтобы они подумали о хрустальной гадюке?

– …и самое главное, чтобы осминоха не укусила синеживотика, – говорил Нломаль. – Если укусит – все, можешь считать вечернюю кадриль несостоявшейся. Верховный герцог не подарит тебе жемчужную перчатку, а через сутки тебя вообще выкинут за крепостную стену. Так вот, а я как раз отвлекся на одну… впрочем, не важно, главное, что чуть не проморгал…

Придумал!

Велимир стукнул кулаком по подлокотнику кресла и громко, чтобы слышали все, сказал:

– Черт, ну кто же мог подбросить гадюку?

Гробовая тишина.

Ну же, ну… Чего же вы?.. Нет.

Велимир облегченно вздохнул. Реакция Намгаджи и Ансафа на его слова была обычной: удивление, сочувствие и больше ничего. Это были не они. Тогда кто же? Неужели Дангнур? Да, теперь остался только он. Кстати, забавно будет, если окажется, что и он тут ни при чем. А вот это еще надо доказать. Где он?

Можно было, конечно, пошарить по комплексу прямо отсюда, не поднимаясь с кресла, но диспетчер знал, что сейчас у него ничего не выйдет. Слишком уж много случилось с ним событий за последние несколько часов. Он чувствовал, как из глубин его сознания поднимается усталость и неуверенность. Да, в таком состоянии зондировать комплекс не стоит. В конце концов можно обойтись и без этого. Комплекс небольшой, и Дангнуру деться из него некуда.

Кто–то передал ему бокал, и Велимир отхлебнул ледяного апельсинового сока. Дорожники молчали еще несколько секунд, потом стали тихо переговариваться.

– Да, так вот, – продолжал Нломаль. – Чувствую, осминоха его сейчас укусит. А этого никак нельзя допустить. Я еще герцогу шкатулку не подарил, ну помните, над которой наши техники целый месяц корпели. Ну тут я и…

Велимир снова задумался.

Дангнур. Ниже среднего роста, но чрезвычайно сильный. Глаза – неспокойные. И еще, судя по его рассказам, слишком много вокруг него увивается девушек. Хотя редкий мужик на словах не преувеличивает количество своих любовных приключений.

Ладно, хватит об этом. Надо подумать о чем–то другом. Велимир вспомнил свою квартиру. Четыре стены, в которые он возвращается после дежурств, где не знает, чем себя занять, чувствуя, как с каждым годом окружающий, не принадлежащий комплексу мир отдаляется, становится чужим. Может быть, и Смеяна ушла, распознав женским чутьем, что Велимир с каждым годом все более принадлежит не ей, а дороге? Женщины, они такие. Для них мужские занятия – чепуха по сравнению с домом, семьей. Может, они правы? Может, действительно все объяснения о том, что они работают в комплексе на благо народа (какого?), на благо планеты (зачем это ей?), на всеобщее благо (а нужно ли оно?), только слова? Может, они эти исследования проводят лишь для себя? И эта возня с комплексом что–то вроде детской игры — «войнушки» для взрослых? Конечно, на другом уровне, хотя бы потому, что в случае проигрыша катят своими и чужими жизнями, но игра?

Совершенно ясно, что еще лет сто из дороги ничего реального не выжмешь. Даже не стоит пытаться. Хуже будет. Потому что дорога – стихия, непонятная и неуправляемая. Они могут потратить на исследования сколько угодно времени, заполнить фактами горы бумаг и не продвинуться ни на шаг. Потому что не понимают главного – принципа, по которому существует дорога. Поймут ли они его когда–нибудь?

Скорее всего они исследуют неправильно. Нельзя понять что–то, наблюдая со стороны. Нужно умудриться стать частью этой дороги. Вот тогда можно что–то понять. Наверняка можно.

Вот он, диспетчер, потратил двадцать лет на то, чтобы вытаскивать из гиблых ситуаций дорожников, которые попадают в них потому, что ничего не знают о природе дороги. Это может продолжаться до бесконечности. И кому это нужно? Мне? Им? Людям?

Он допил сок и поставил бокал на пол.

Может, бросить эту работу к чертям собачьим? Вернется Смеяна. Наверное, она еще ждет и надеется. А если даже и не ждет, то на свете много женщин, только и мечтающих о таком, как он, отчаявшемся, сломанном жизнью мужчине, энергии которого, впрочем, вполне хватит на постройку маленького семейного рая для жены и детей. В конце концов, женщинам не так уж и важно, какие мы. Они любят в нас отцов своих будущих детей. И мы, кстати, любим женщин за то, что они похожи на детей. Они это знают и умело притворяются такими, какими мы их желаем видеть. И нет тут с их стороны никакой корысти. Это природа. Она управляет нашими поступками и желаниями. Даже легенды о загадочной женской логике не имеют под собой оснований. Женской логики нет. Есть логика природы. Разумен ли человек настолько, насколько он старается казаться? Ведь если подумать, то большую часть своих поступков мы делаем, повинуясь природе. Может быть…

Он очнулся и посмотрел по сторонам. Дорожники не хотели встречаться с ним глазами. Может быть, потому, что погиб не кто–то из них, а диспетчер. Наверное, для них в этом было что–то мистическое, вроде гибели бога–охранника. А боги не должны умирать. Они могут забыться и исчезнуть, но только не умереть.

Велимир откинулся на спинку кресла и вдруг почувствовал, что на ней что–то висит. Куртка–ураганка. Чья?

Дангнура, чья же еще? Отсутствует только он. Забавно, в этом кресле недавно сидел Дангнур. А потом ушел, забыв ураганку. Забавно!

Обдумывая это, Велимир аккуратно снял куртку с кресла и стал исследовать ее карманы. Он совершенно забыл о том, что это может кто–то увидеть. А вспомнить не успел, потому что почти сразу нащупал в правом кармане что–то мягкое и скользкое.

Целлофановый пакет. Пустой.

Да нет, не может быть. Не может быть…

Велимир осторожно понюхал пакет.

Да нет же, так не быва…

От пакета несло горьковатым, йодистым запахом. Его нельзя было перепутать ни с каким другим. Это был запах хрустальной гадюки.

Глава 7

Розовый жук теребил Птица за руку и нудно бормотал, что хотел бы познакомиться как можно ближе с такими прекрасными созданиями, как он и медвежонок. Рассеянно цыкнув на него, Птиц стал думать о том, что вот сидит он, Птиц, на этой самой дороге миров и вроде бы все прекрасно. Только как бы узнать, что же действительно с ними произошло. По идее, они должны были погибнуть и сейчас тихо–мирно перевариваться в животе четырехмерного акулоида, просматривая сладкие довоенные сны и напевая идиотскую песенку о том, как у Мэри был барашек, получивший эту кличку за любовь к барам и модному танцу шек.

Что за сила выдернула их из мира акулоида и вернула на дорогу? Почему это случилось? Хотя, впрочем, на дороге миров бывают вещи и более странные. Все же ему очень хотелось в этом разобраться. Может, из–за еще не потерянной надежды как–нибудь найти ответы на некоторые вопросы? Кто он такой? И зачем он? Как оказался на дороге? Куда идет? Что ищет?

Достоверно он знал только, что есть он, есть дорога и он по ней идет. Кроме того, были детские воспоминания, но с ними происходили странные вещи. Например, сейчас он знал о них только то, что они существуют, но какие они – вспомнить не мог. Когда же это произошло? Да перед самым нападением акулоида. Точно. Может быть, спасшая его сила одновременно их и прихватила? Как плату за спасение?

Он погладил ладонью голову и снова задумался…

А еще про дорогу миров говорят, будто бы по ней нельзя путешествовать больше трех лет. Якобы с теми, кто пересек трехлетний барьер, происходят ужасные вещи. Нет, это выдумка. Они с медвежонком идут по дороге больше трех лет, и до сих пор ничего страшного не случилось. Правда… А вдруг их спасла именно дорога миров? А ведь если так… То что же? Но все–таки…

Птиц разозлился.

Трусишь ты, братец. Испугался? Ну да, еще бы, такая знакомая и привычная дорога миров подкинула непонятную штуку? Что теперь делать? Сидеть и ждать у моря погоды? Не слишком ли шикарно? Дудки!

Встав, он резко взмахнул руками, да так, что от него испуганно шарахнулся пристроившийся рядом рыбокентавр. Сидевший неподалеку медвежонок оторвался от созерцания резвившихся на краю дороги хвойных лохов и бросил на него вопросительный взгляд.

– Пора! – сказал Птиц.

– Пора, – согласился с ним медвежонок и суетливо встал. Они поглядели друг другу в глаза, и Птиц со страхом понял, что медвежонок сейчас думал о том же самом, что и он.

Черт, какой в этом смысл?

Молча они пошли по дороге и почти сразу наткнулись на выворотня. Друзья остановились, не в силах оторваться от созерцания его безмятежного, абсолютно счастливого лица, пустых глаз и безостановочно двигавшейся метлы. Да уж, метлой он работал безупречно, аккуратно, сметая к краю дороги скопившийся на ней мусор. Неожиданно черты лица выворотня дрогнули. Словно плавящийся парафин, он потек вниз. Через секунду выворотень стал раза в два меньше ростом, утратил человеческие очертания, потом превратился в кучу белого, вяло шевелящегося студня.

– Ух ты! – произнес Птиц и, выдрав у себя из хвоста перышко, задумчиво его сжевал. Медвежонок же, напротив, смотрел на происходящее спокойно, будто видел подобное сотни раз.

– Видал? – возбужденно спросил Птиц, не в силах оторвать глаз от медленно исчезавшей, теперь уже небольшой белой лужицы.

– Ну конечно. – Медвежонок сел и неторопливо почесал у себя за ухом, точь–в–точь как это делают собаки. – А ты разве никогда до этого?..

Птиц отрицательно помотал головой.

– Это ты зря. – Медвежонок зевнул. – С годик назад я видел и не такое. Ты когда–нибудь о дорожных крестьянках слышал? Нет? Тогда тебе действительно повезло. Как ты думаешь, почему этих назвали выворотнями?

– Наверное, потому, что они словно бы вывернуты, словно бы постоянно смотрят внутрь себя.

– Ничего подобного. Их назвали выворотнями вот за это. Подметают, подметают, а потом как вывернутся наизнанку – и внутрь дороги. Вот они–то уж знают про нее все. Но не скажут.

– А–а–а! – протянул Птиц и опять озлился, подумав, как ему все это недоело. И дорога, и ее тайны, и вообще – все.

Ему захотелось чего–то своего: гнезда, пещеры, пристанища. Главное, чтобы он был там хозяином. Чтобы можно было вернуться и, отдыхая, знать – это твое. И вообще, плевал он с высокой колокольни. Нет у него больше охоты путешествовать. Вот только найдет подходящее местечко. Вот только найдет…

Птиц круто повернулся и пошел дальше, даже не проверив, следует ли за ним медвежонок. Сейчас было не до него. Однако чем дальше он уходил по дороге, тем лучше понимал, какими наивными мечтами были мысли о собственном доме. Ничего подобного никогда не будет. Будет дорога, ставшая для него сейчас, когда он потерял даже прошлое, всем: домом, пещерой, гнездом.

Тут он вспомнил про медвежонка и оглянулся. Тот был рядом. Наверное, он понял, что Птицу сейчас плохо, и оставил его в покое. Кстати, мудро.

Птиц улыбнулся медвежонку, а медвежонок улыбнулся Птицу, и дальше они шли уже рядом.

А дорога все тянулась вдаль, и где–то там, в бесконечной черноте, превращалась в золотистый, постепенно пропадающий волосок. Кто только по ней не шел! Мимо Птица с медвежонком то и дело пробегали ослоухие гримсы из мира, где огромное, вполнеба, солнце светит круглые сутки, шагали плоскостопные топотуны из мира, в котором настолько перепуталось прошлое и будущее, где время выкидывает поистине чудовищные штуки, куда–то спешили гоны в серо–зеленой одежде, с нашитыми на спине символами «инь» и «янь». На головах гонов задорно торчали треугольные шляпы, на боку у каждого висела здоровенная сумка из свинской кожи, украшенная замысловатым гербом.

Приятелям нужно было куда–то свернуть, выбрать подходящий мир. Впрочем, не все ли равно? Каждый мир по–своему хорош и интересен, точно так же, как и по–своему плох. Не бывает идеальных миров. А раз так, то и выбирать нечего. Сворачивай в первый же попавшийся.

Так они и сделали. Вернее говоря, это Птиц свернул в первый же попавшийся им мир, а медвежонок просто за ним последовал. Может быть, они это сделали зря. Может, нет. А может…

Глава 8

Вот это да! Да ведь подбросив гадюку, Дангнур, по идее, должен был первым делом избавиться от этого пакета. Почему же он этого не сделал? Не было времени? Хотя пакет ему могли и подбросить. Нет, вряд ли. Скорее всего это простая небрежность. Или же Дангнур был твердо уверен, что обыск в комплексе делать не будут. Почему? Может быть, он точно знал, что вслед за акцией с хрустальной гадюкой будут события, которые не оставят времени на обыск? Что же еще может стрястись?

Ладно, что будет, то будет. А пока надо отыскать самого Дангнура. В одиночку с ним не справиться. Значит, надо взять кого–то в помощь. Кого?

Он осмотрелся. Напротив Велимира сидел рыжеволосый, угрюмого вида дорожник – Нломаль. Человек надежный на сто два процента. Велимир наклонился к нему и вполголоса сказал:

– Слушай, мне пора в диспетчерскую. Проводи, есть дельце на пару минут.

Вставая, он незаметно сунул пресловутый пакет в карман.

– В обществе секретов нет, – буркнул было Нломаль, но, встретившись с Велимиром глазами и осознав, что дело нешуточное, тоже встал.

Когда они очутились в коридоре, диспетчер быстро оглянулся и вполголоса спросил у Нломаля:

– Ураганка, висевшая на спинке кресла, в котором я сидел, Дангнура?

Нломаль кивнул.

– Ну, тогда понюхай! Вот это я нашел в ее кармане.

Велимир протянул Нломалю пакет. Тот его осторожно понюхал и, ошарашенно шевельнув губами, спросил:

– Он?

– Похоже, – пожал плечами диспетчер. – Хотя… Пакет могли и подбросить. Как бы то ни было, но проверить это надо обязательно.

– Так. – Лицо Нломаля посуровело. – Мы это проверим. Сейчас. И не дай Бог…

Руки его шевельнулись, как будто он отвинчивал колпачок у невидимой фляжки.

– Где он может быть?

– Да где угодно.

– Ладно. – Нломаль огляделся. – Пошли его искать. Из комплекса по крайней мере он выйти не мог.

– Но где?

– Где–то здесь. – Нломаль все еще задумчиво оглядывался. – Только держись ко мне поближе. Этот тип из тебя играючи отбивную сделает.

Глаза Нломаля потемнели. Сам он как–то подобрался, напружинился.

– Откуда начнем? – спросил диспетчер.

– От твоей резиденции, конечно. Только потише и осторожнее. Терять ему нечего, он будет драться до последнего. Значит, от диспетчерской и по порядку, до конца коридора.

Так они и сделали. Первая справа от диспетчерской дверь вела в аварийку. Это была большая, заставленная ящиками, коробками с едой и снаряжением, комната. Тут было все, что угодно, на любой аварийный случай. От спичек до последних моделей исследовательских роботов класса «супермен». Впрочем, памятуя историю с заменой диспетчеров искусственным мозгом, этих роботов никто на дорогу так и не решился выпустить.

Осматривали в строго определенном порядке. Нломаль обшаривал помещение. Диспетчер оставался возле двери, одновременно следя за комнатой и коридором.

В аварийке Дангнура не было.

– Ничего, – пробормотал, выходя из нее, Нломаль. – Никуда он не денется.

Они зашли в комнату слева, встретившую их пустотой и пылью. Когда–то здесь была комната отдыха. Но диспетчеры почти все время сидели в диспетчерской, а дорожники предпочитали отдыхать в своей комнате. Так как она пустовала, мебель из нее постепенно вывезли. Хотели, правда, приспособить ее под что–то другое, но за недостатком времени и средств так ничего и не сделали. Конечно же, Дангнура не было и здесь.

Следующей комнатой справа был архив, заставленный огромными шкафами с документами, папками и писчими кристаллами. Выходя из нее, Нломаль криво ухмыльнулся и, бережно прикрыв дверь, разочарованно развел руками.

Они безрезультатно обследовали еще шесть комнат, и Велимир прикинул, что больше половины коридора перед дверями с цифровым замком уже пройдено. А не мог ли Дангнур уйти в другую часть комплекса? Вряд ли. Кстати, тогда его должны были видеть стоявшие на страже возле двери с цифровым замком мухобои.

Теперь перед ними была дежурка.

Открыв стеклянную дверь, Нломаль спросил у Сизоносена, не видел ли он Дангнура. Дежурный посмотрел на них пустыми, ничего не выражающими глазами и, отрицательно мотнув головой, снова уткнулся в книгу.

Необследованными оставались еще только четыре комнаты. Комната отдыха дорожников, комната тренажеров, класс теоретической подготовки и склад оружия. Вернее, даже три, так как в комнате отдыха дорожников Дангнура не было. Негусто.

Диспетчер вздохнул и потопал вслед за Нломалем в класс тренажеров. По размерам он был не меньше средней руки спортзала и состоял из множества разделенных между собой узкими дорожками квадратов со стороной метров пять. В каждом из них была воссоздана определенная ситуация. Причем очень точно и достоверно. Нерадивый ученик здесь мог даже слегка пострадать.

Все время поглядывая в коридор, Велимир видел, как Нломаль бродил от одного квадрата к другому. Вот он отошел дальше и скрылся из глаз.

Диспетчер снова выглянул в коридор. Никого.

Пожалуй, Дангнура здесь тоже нет. Кстати, он вполне мог прорваться и на дорогу миров. А там ищи его свищи.

Велимир нервно зевнул, и тут его позвал Нломаль. Идя на его голос, Велимир прошел квадрат, где ползали огромные, страшные, покрытые пластинчатой броней, вооруженные когтями и рогами ящеры. В следующем квадрате лилась лава и полыхал огонь. Потом был странный ледяной мир, в котором бродили похожие на зайцев звери с рыжей шерстью и двумя головами.

Нломаль ждал его в квадрате рукопашного боя. Двухсполовинойметровые гиганты полосовали друг друга мечами. И среди этой дикой резни, криков, стонов, свиста оружия, глухих ударов о щиты и воплей умирающих стоял Нломаль. В нерабочем состоянии все эти проекции совершенно безвредны, поэтому Нломаль не обращал внимания на происходившее вокруг него, а только рассматривал что–то возле своих ног. Подойдя и став рядом, Велимир увидел, что это тело какого–то воина.

Воина? Да не бывает воинов в костюмах дорожников. Это был Дангнур. Он лежал на боку, скрючившись в позе шестимесячного зародыша. А вокруг кипел яростный рукопашный бой.

Они стояли и молчали. Диспетчер думал о том, что наконец–то его нашли и теперь узнают все про хрустальную гадюку. А потом они, может быть, будут его судить судом дорожников. После всю эту историю можно будет забыть. Историю о том, как что–то материальное пересилило мужскую дружбу. И совершенно не важно, что было этому причиной: больная жена, угрозы, алчность или страх. Главное – все скоро кончится. И можно будет вернуться к дороге.

Кстати, а почему Дангнур лежит неподвижно? Наверное, он поджидал здесь Нломаля и, улучив момент, на него кинулся. И получил, наверное, хорошо получил. А если…

Неожиданно Нломаль нагнулся и повернул голову Дангнура так, что стал виден левый висок. Из небольшой дырочки в нем сочилась кровь.

Кто знает, был ли мир, в который они попали, именно таким, каким они его увидели? Может быть, его на самом деле и вовсе не существовало, а была лишь навеянная дорогой галлюцинация? Собственно, какая разница? Главное, они в этот мир вошли.

Он был очень странный. В такой они попадали впервые. Более всего он походил на составленную из других миров мозаику. Вернее, даже не так. Не мозаику, а лабиринт, в котором каждый мир был лишь коробочкой, в которой имелся еще один мир, а в том – другой, и так далее… до бесконечности…

Глава 9

Возвратиться назад они уже не могли, потому что их подхватило и понесло по воздуху, метрах в двух от поверхности через лиловый, грустный мир, где шел осенний, тусклый и безнадежный, как рассказы старика, дождь, падающий на заросли водянистой, блеклой растительности. Не зная, что это лишь первый мир и будут другие, Птиц и медвежонок затосковали. Он им совсем не понравился. В нем можно было получить насморк и, может быть, даже покрыться фиолетовой плесенью. А еще должны были водиться пиявки.

Бр–р–р–р…

Но тут первый мир кончился, и яркое солнце ударило им в глаза. Во втором мире было жарко. От шерсти медвежонка и перьев Птица сейчас же пошел пар. Далеко он, правда, не ушел, сказался застарелый ревматизм, и ему пришлось клубиться вокруг медвежонка и Птица. Что ж, для начала он организовал два клуба: «Клуб имени медвежонка» и «Клуб отчества Птица». Дальше – больше. Через пятнадцать минут пар создал этих клубов уже десятка три или четыре. Самый последний назывался «Клуб вечной и чистой любви медвежонка к эвкалиптовым листьям». Но тут солнце пригрело посильнее, и пар исчез. Впрочем, он всегда такой: чуть что – и исчезает.

Из–за этого пара Птиц и медвежонок даже не успели толком рассмотреть тот мир, через который их несло, но это было совершенно не важно. Их сейчас же закинуло в третий, сверкающий и переливающийся всеми национальными цветами мир, встретивший их заздравными тостами, обниманиями, поцелуями, танками, шампанским, саперными лопатками, фруктами, густыми бровями, полным соединением и полным отсоединением, выстрелами из–за угла, многотысячными митингами и черт знает чем еще. В этом мире Птиц получил палкой по ноге, а медвежонок – медаль «За успешное сворачивание межнациональной розни вручную». В этом мире они могли еще много чего получить, но тут их вынесло в следующий.

Птиц подумал, что все это неспроста. Не бывает миров, в которых за здорово живешь носит по воздуху. А еще он подумал, что это, очевидно, новые штучки дороги. Вот только зачем все это? Может быть, она им хочет что–то показать? Что?

А их несло уже через неизвестно какой по счету мир… Их? Птиц вдруг понял, что медвежонка рядом нет. Куда же он делся? Может быть, его оттащило в сторону? Надо было что–то предпринять, но Птиц никак не мог придумать, что именно, и вообще в голове у него слегка гудело, тело было странно вялым и непослушным. Делать что–либо расхотелось.

Его несло. В очередном мире он увидел, как зашивается с металлом директор какого–то предприятия. Несмотря на большой опыт в этом деле, стежки у него получались кривые, и это было не совсем хорошо. Металл представлял собой огромную железную балку, не без самодовольства вертевшую в разные стороны и выставлявшую на всеобщее обозрение табличку «За меня гибнут люди».

Вокруг директора и балки стояла толпа молча наблюдавших за тем, как директор зашивается, до ужаса худых существ. Кто они такие, Птиц не понял. В конце концов это было не так уж и важно, потому что он влетел в следующий мир, потом еще в один, потом… Он погружался в эти миры, как ложка в сахарный сироп. Они мелькали и проносились мимо. Миры с двумя солнцами и миры с тремя лунами, миры без солнца и луны, погруженные в первобытную тьму, где на холодных, пронизываемых ветром равнинах трубили мамонты и ревели саблезубые тигры. Миры ядерных взрывов и миры жизни, покрытые копошащейся, растущей, хватающей и умирающей зеленой броней. Миры…

Птицу уже давно надоело смотреть по сторонам. Глаза его сами собой закрывались, а миры складывались в его голове в детскую считалочку, на каждое слово которой он проскакивал по одному:

– Эники – безбрежная вода. Беники – обжигающий холод. Чукете – разинутая зубастая пасть. Мэ – мертвая бабочка. Абуль – протяжный боевой крик. Фабуль – белоснежная, как кусок сахара, мечеть. Домине – голубой шарф и длинные волосы. Экс – скамейка. Пэкс – дракон. Пулю – гадюка. Пукс – песок.

Пауль.

Он остановился и медленно–медленно, словно просыпаясь от долгого сна, огляделся по сторонам.

Перед ним был мир, к которому он шел всю жизнь, о котором, еще не зная, как он выглядит, мечтал. Мир широких долин и тихих, задумчивых, извилистых речушек. Мир сонных рощиц. Мир солнечных, пахнущих полднем и грибами полян, мир гигантских степных трав. Но самое главное – это был мир свежего ветра и крыльев.

Да, это был он. Мир рвущих воздух крыльев, больших и малых птиц, паривших у самой земли и выше, и еще выше, в бездонном поднебесье.

Птиц стоял посреди большой поляны, закинув голову вверх и жадно раскрыв клюв. Он смотрел. И ничего больше ему не хотелось. Он был счастлив тем, что этот мир оказался существующим. И поначалу этого хватало. Но потом внутри у Птица появилась уверенность, что вот сейчас, именно сейчас, удастся то, ради чего он искал этот мир.

С трудом передвигая длинные мозолистые лапы, он сделал пару шагов назад, а когда места для разбега оказалось достаточно, широко раскинул руки и поначалу неуклюже, а потом все быстрее побежал, чувствуя, как под его руками бьется ветер. Он бежал и верил, что еще немного, вот у того конца поляны случится чудо. Руки превратятся в крылья, и он взлетит. Высоко–высоко. Под самое небо. Вот сейчас.

Дудки!

Что–то невидимое мягко взяло его за плечи и со звонким чмоканьем, как пробку из бутылки с шампанским, выдернуло обратно на дорогу миров…

Глава 10

– Вот так, – сказал Нломаль.

Выпрямившись, он скрестил руки на груди и стал насвистывать какой–то легкомысленный мотивчик.

– А пистолет? – спросил диспетчер.

– Какой пистолет? – пожал плечами Нломаль. – В левый висок стреляют только левши. А он, насколько я знаю, левшой не был.

Они помолчали.

Чернобородый воин в сверкающих латах, пройдя Велимира насквозь, радостно хохоча, вонзил призрачный меч в грудь Нломаля. Послышалось негромкое жужжание, и в воздухе появилась надпись «Вы проиграли».

Велимир закурил и подумал о том, что они, похоже, действительно проиграли. Кому? Кто такие эти пистолетчики? Люди в мундирах и с оружием? Вообще–то, чтобы понять случившееся здесь, их вовсе не обязательно знать. Очевидно, у кого–то из их высших бонз лопнуло в конце концов терпение и они перешли к реальным действиям. А это значит – они теперь способны на все, что угодно. Хрустальная гадюка – лишь начало. Будет и хуже. Наверняка сейчас уже куда надо представили доклад, где сказано, что этим высоколобым ни в коем случае нельзя доверять такую важную вещь, как комплекс. У них там свободно ползают по коридорам хрустальные гадюки. А до президентского дворца, между прочим, рукой подать! И вообще, вся эта расхлябанность может кончиться военным вторжением.

Что такое комплекс? Окно в бесконечное множество миров. Не может быть, чтобы оттуда, с дороги, не попытались на нас напасть. А ведь сделать это проще пареной репы. Кинуть подразделение десантников, и они вырежут этих ученых клопов в течение двух секунд. Через полчаса вражеская армия захватит президентский дворец, и пошло–поехало. А вот если на пути проклятых интервентов встанут наши доблестные пистолетчики…

Нет, положительно, такая вещь, как дорога миров, должна находиться в надежных руках…

Мы–то уж порядок наведем. И, кстати, исследуя дорогу, повысим обороноспособность страны. А то она последнее время что–то подгуляла. Того и гляди окажемся голыми и безоружными перед превосходящими силами противника. Вот соседи, например, новую бомбу придумали, другие создали такое, что и говорить страшно, а мы скоро будем на последнем месте по вооружению. Когда же на нас нападут, куда вы кинетесь? Конечно, к нам. Защитите! А защищать–то и нечем! Потому что мы, пистолетчики, вовремя не получили дорогу миров, на которой эти недоумки ученые сейчас занимаются саботажем и очковтирательством…

Велимир потушил окурок о подошву и, отбросив его в сторону, задумался.

Надпись «Вы проиграли» над его головой погасла, а в противоположном углу квадрата появилась другая – «Так вы будете играть или нет?».

– Будем, – сказал диспетчер. – Обязательно будем.

– Что? – удивился Нломаль.

– Ничего–ничего, – задумчиво сказал Велимир и вдруг спросил: – После того как Дангнур вышел из комнаты отдыха, кто–нибудь из нее отлучался?

– Никто, – подумав, ответил Нломаль.

Получается, застреливший Дангнура не был дорожником. А кем… человек, вооруженный пистолетом?.. Мухобой? Нет, мухобоев перед заступлением на пост тщательно проверяют. Таким образом, пистолет не пронесешь. Если только мухобои и их начальство не в сговоре. Нет, это невозможно. По идее, в такую операцию должно быть задействовано не более двух исполнителей. Если привлечь мухобоев, число посвященных в нее увеличится. Тем самым опасность, что кто–то проговорится, станет больше.

Начнем сначала. Исполнителей должно быть не более двух человек. Один дорожник и один… Кто? Как его найти и «расколоть»? Тогда все еще можно исправить. С чего начать?.. Не дорожник и не мухобой… Стоп, есть такой человек! Есть!

– Пошли! – крикнул Велимир и бросился к выходу из класса тренажеров…

Дернув стеклянную дверь, Нломаль ворвался в дежурку. Велимир следовал за ним по пятам. А в дежурке все было как обычно. Горел ровный, успокаивающий свет, и Сизоносен сидел все так же, спиной к ним.

– А ну–ка… – шагнув к креслу, схватил дежурного за плечо Нломаль. Он был страшен в этот момент. Но больше ничего сказать не успел, потому что Сизоносен медленно–медленно стал валиться вперед. По странному совпадению, упав на пол, он застыл в позе эмбриона.

Велимир почему–то подумал, что жизнь – безжалостная штука. Может, и правда существует рок, судьба? И если бы не повезло мне, я мог бы оказаться на его месте, а он на моем?

Нломаль перевернул Сизоносена на спину и, скривившись, некоторое время его рассматривал. Потом сказал:

– Медленно действующий яд. Гады, как они все рассчитали.

– Точнее не бывает. Теперь у нас нет никаких доказательств. Профессионалы.

– И что же делать? – растерянно спросил Велимир.

– Что? – Нломаль пожал плечами. – Ждать. Я думаю, через пару дней мы станем безработными. А жаль. Мне эта работа нравилась.

Он взял с подлокотника кресла книжку, которую читал Сизоносен, не без иронии посмотрел на ее обложку и положил на место.

– Пойдем, надо рассказать нашим. А потом сообщить верховному друиду.

– Пойдем, – согласился с ним диспетчер. – Надо всех предупредить. Эти типы таких штучек могут приготовить гору и маленькую тележку. Судя по всему, фантазия у них богатая.

Они вышли в пустой коридор. Вообще, казалось, что комплекс вымер, и даже роботы–уборщики не сновали под ногами, охотясь за невидимым для людей, но заметным для них микромусором. Впрочем, Велимир припомнил, что в случае тревоги они автоматически отключаются. Значит, включить их забыли.

Они вернулись в комнату отдыха дорожников, и, пока Нломаль рассказывал про Дангнура и Сизоносена, Велимир опустился в ближайшее кресло и закрыл глаза.

Вот и все. Вот и доигрались. И скоро он останется без работы. Он вообще сплошной «без»: без семьи, без друзей, без личной жизни, а теперь еще и без работы. Нет, куда–нибудь он устроится, это точно. Только дороги у него больше не будет. А потом пройдет время, и он станет обыкновенным старпером (старым передовиком), и все «без» будут при нем, может, даже кое–какие прибавятся. И ему останется только по вечерам смотреть телевизор, пить чай, шататься по кабакам и рассказывать всяким пьянчужкам, шамкая беззубым ртом и обливаясь пьяными слезами, про свою никчемную жизнь. И широкоплечие парни с ледяными глазами в угоду приличным посетителям будут вышвыривать его на улицу, в грязь.

Да, перспективы радужные.

В конце концов, что такое дорога? Ненасытное чудовище, во имя какого–то абстрактного знания забирающее жизни таких славных парней, как Нломаль. Стоит ли ей посвящать жизнь? Может, лучше заняться чем–то более понятным? Чтобы все было, как у людей. Теплая, сонная, такая милая по утрам жена, нормальная работа, вечер, дети, которых надо вывести в люди, а потом баю–баю… И все путем, этак ладненько, чинно, не хуже, чем у других. Зато – обеспеченная, спокойная старость. Стоит ли менять это на дорогу? Нет, не так. Равняется ли это дороге, в придачу с твоей грязной, прокуренной, захламленной холостяцкой конурой?

Додумать он не успел. Хлопнула дверь.

Велимир поднял глаза и увидел стоящего возле нее верховного друида. Лицо его было угрюмо, волосы на голове стояли торчком, ослабленный галстук болтался, как овечий хвост. Как–то странно дернув плечом, он бухнулся на ближайший диванчик и обвел дорожников тяжелым, немигающим взглядом.

– Что случилось? – в полной тишине спросил Нломаль.

– Все, – глухим голосом сказал Слав Скалевский, верховный друид, почетный исследователь высшей степени, штабс–секретарь президентского научного общества, лауреат черт знает скольких премий, ученый с мировым именем. – Все пошло прахом…

Глава 11

Что это было? Сон, галлюцинации, временное помрачение рассудка? Вряд ли этот мир был реальностью. Скорее всего очередные козни дороги миров.

Птиц посмотрел по сторонам. Он сидел на том же самом месте, с которого они начали путешествие в многослойный мир. Вот и его окошечко виднеется совсем рядом. Его ли?

Сзади слышались странные звуки. Оглянувшись, Птиц увидел сидевшего рядом медвежонка. Тот размеренно мотал круглой башкой и монотонно бубнил, покачиваясь из стороны в сторону:

– О, эвкалипт! О, сладкие, сладкие эвкалиптовые листья! О, чудесные, восхитительные побеги! Неужели, неужели никогда я вас больше не увижу, не почувствую ваш запах, не узнаю вкус?! О! Это невыносимо!..

Птиц уныло вздохнул и, почистив клюв о перья, стал думать о дороге и о многослойном мире, а также о том, что его в действительности не существует. А еще Птиц никак не мог понять, зачем дороге понадобилось подсовывать им эту галлюцинацию. Может быть, зря он у них слопал половину священного памятника? Правда, памятник был сложен из какого–то необычайно вкусного кирпича. Кто тут удержится? А еще он вспоминал миры пятнистых сирен, гигантских пауков, разумных этажерок и этажерочных разумов.

Нет, все это чепуха. Главное то, что теперь он все равно будет искать мир крыльев и найдет, несмотря на все штучки дороги. А медвежонок, конечно же, не откажется от своего мира эвкалиптов.

Ему вдруг вспомнилось детство. Хотя воспоминания были недостоверные, словно кто–то назойливо нашептывал их на ухо. Бороться с ними у Птица уже не было сил, и, подчинившись, он вспомнил мир серых скал и опасного леса. Мир, где каждую секунду можно погибнуть, где постоянно надо быть начеку. А еще все его родственники и соплеменники имели крылья, пользоваться которыми боялись. Он вспомнил, как ночью его отец стоял на краю ветки и мучительно боролся со страхом, пытаясь заставить себя полететь. Как, наконец, хлебнув пьянящего сока гигантской акации, он оторвался от ветки и взлетел, стараясь хлопать крыльями как можно тише. И минуту спустя, сделав маленький круг, он снова сидел на спасительной ветке, где собрались родственники и друзья. Они хотели поздравить героя с совершенным подвигом. А отец дрожал, но не от радости полета, а от пережитого страха. Но все же оправился и в ответ на похвалы и славословия стал говорить, что в любой момент готов полететь опять. Вот только не сейчас, когда–нибудь…

Самое странное, что ему, бескрылому уроду, по идее, должно было быть в этом мире легче. Ведь он изначально не умел летать. Как бы не так! Слишком он не походил на других. Его травили за отсутствие крыльев! У других–то они были. И не важно, что они боялись ими пользоваться…

Травля длилась до тех пор, пока он не излупил очередного своего преследователя как сидорову козу. Вот этими самыми руками, которые все считали уродством. Тогда они испугались. Его объявили преступником, хулиганом, и ему пришлось бежать на дорогу миров..

Он отвлекся от воспоминаний. Нет, что–то было в них фальшивое, неестественное, словно они были упаковкой, в которой скрывались настоящие воспоминания, как–то связанные с двумя словами: комплекс и дорожник. Правда, значения этих слов Птиц не знал.

Он так резко повернулся к медвежонку, что даже напугал проходившее мимо сухое дерево, которое уронило с верхушки старое воронье гнездо и в ужасе убежало. Гнездо упало на медвежонка. Некоторое время ничего не происходило. Потом куча старых веточек, листьев и земли зашевелилась.

– Так, – сказал медвежонок, высовывая из нее мордочку. – Теперь, значит, мою голову приспособили под это?

Он с шумом встал и отряхнулся. Рассеянно поглядел вслед убегавшему дереву.

– Пойдем? – спросил Птиц.

– Хорошо, – согласился медвежонок.

Они пошли. Вдруг им стало весело. Медвежонок даже затянул старинную походную песню:

Бей, барабан,

громче шах.

Врагов ураган

втопчем в прах!

Проходя мимо окна, в котором должен был быть многослойный мир, Птиц заглянул. Ну, конечно же, другой мир. Так он и знал.

На этом участке дороги окна встречались редко. Следующее было далеко, километрах в двух. Но что такое два километра для бывалых путешественников?

Они шагали и шагали, иногда от избытка чувств даже подпрыгивая. Немного погодя их остановила полутораметровая мышь, спросившая, не видели ли они мир, в котором все из колбасы и сыра. Птиц с сожалением сказал, что такой мир им не встречался, но пусть она не расстраивается, так как дорога длинная, а на ней чего только не бывает. Мышь заметно огорчилась и сейчас же побегла прочь. Кстати, «чь» загордилось, сообразив, что про него бегают гигантские мыши. Оно, конечно же, надулось и загородило двум друзьям дорогу. С другой стороны к нему подползали два гузяблика. «Чь» этим воспользовалось и попыталось их подбить на сотрудничество. Однако, увидев, как оно вытаскивает молоток и гвозди для подбивания, гузяблики кинулись наутек. Сотрудничество разочарованно вздохнуло и растворилось.

Тогда «чь» кинулось на Птица с медвежонком. Вообще–то зря. Медвежонок сейчас же скрутил его приемом «двойной нельсон». После этого друзья стали соображать, что с таким «сокровищем» делать. И придумали.

Птиц поймал пробегавшего мимо бамбучника и приготовился использовать его как самочинный аппарат. Медвежонок тем временем добавил в «чь» звездного эфира. С помощью бамбучника они перегнали получившееся в чифирь, который сейчас же тайком вылакал сам бамбучник. От этого он радостно позеленел, встрепенулся и, дружелюбно ткнув Птица в живот прямой, твердой, как слоновая кость, веткой, стал танцевать старинный танец «Крокодил пытается рассмотреть свой хвост», сменившийся танцем «Крокодил чешет затылок». Но самым лучшим был третий танец, называвшийся «Крокодил играет в ленту Мебиуса».

Бамбучник настолько разошелся, что вскочил на спину медленно ползущего мимо бронтозавра, который сейчас же небрежным щелчком хвоста свалил его на дорогу.

Вскочив, бамбучник страшно разозлился, закричал, что переломает этой твари все конечности, и, не переставая вопить, кинулся в погоню. Обернувшись и увидев своего преследователя, бронтозавр, очевидно, струхнул и побежал. Под тяжестью его туши по дороге миров заходили волны. Птица и медвежонка несколько раз ощутимо подкинуло.

Довольные шуткой, которую откололи, они весело посмеялись и тронулись дальше. До ближайшего окна оставалось меньше километра, но это не имело никакого значения.

Птиц тиснул медвежонка локтем в бок и закричал:

– Йо–хо–хо!

Медвежонок заулюлюкал. Они подпрыгнули на дороге, как на гигантском батуте. Дорога спружинила и швырнула их вперед. Вперед!

Они брели все дальше и дальше, подпрыгивая, издавая нечленораздельные звуки, с удовольствием распугивая стайки ненужных циркуляров, циркулировавших по дороге туда и обратно в поисках отбросов, которыми они, собственно, питались.

Потом им встретилась группа военных, стоявших возле ржавого танка и озабоченно оглядывавшихся по сторонам. Один из солдат неуверенно потребовал сказать пароль.

Птиц засмеялся и, ловко проскочив между двумя офицерами, побежал дальше, а медвежонок свернулся в тугой мохнатый шарик и прокатился под днищем танка. Военные что–то кричали им вслед, но друзьям было уже не до этого. Близко, рукой подать, светилось окно, и в него надо было обязательно заглянуть.

Лапы у медвежонка были короткие, не то что у Птица. Поэтому к окну Птиц прибежал первым. Оглянувшись на медвежонка, он насмешливо помахал ему рукой и бросился в окно, но, наткнувшись на невидимый барьер, тотчас же и вылетел обратно…

Глава 12

Скалевский нервно провел рукой по лицу, словно стирая с него невидимую паутину. Секунду помедлив, он вытащил из кармана сигару и закурил. Его всегда спокойное, несколько полноватое лицо сейчас было бледнее обычного.

– Что случилось? – спросил дорожник по имени Коррек.

Верховный друид выдохнул идеальное колечко дыма и стал смотреть, как оно медленно расплывается в воздухе. Вот от него осталось только сизое облачко. Тогда Скалевский сказал:

– Час назад, направлявшийся в Тарзанию с дружественным визитом, президент Тирен Бар погиб в авиакатастрофе. Причины выясняются.

Кто–то удивленно присвистнул.

Скалевский выпустил очередное облачко дыма и продолжал:

– Совершенно понятно, что следующим нашим президентом будет Сильвер Щерб, человек прогрессивных взглядов. Учитывая международную обстановку и ситуацию в стране, к исполнению президентских обязанностей он приступит с завтрашнего дня.

– А что же тут плохого?

– То, что комплекс пистолетчикам он не отдаст. И они это хорошо понимают. Таким образом, у них осталось чуть меньше суток на то, чтобы завладеть комплексом и поставить нового президента перед уже свершившимся фактом.

– Но как это можно сделать? – удивился высокий чернобородый дорожник Эллиот.

– Как угодно, – пожал плечами верховный друид. – Они могут, например, инсценировать вторжение с дороги миров. Причем сделают это убедительно. Собственно говоря, ничего трудного тут нет. Захватить комплекс. Пострелять внутри. Разложить по коридорам несколько убитых на дороге внеземлян, расправиться с нами – и дело в шляпе. В общем, операция несложная, но эффективная.

Насколько я знаю пистолетчиков, они это сделают. Вообще, ситуация интересная. Завтра комплексу ничего угрожать не будет. Вот только как до этого дожить? Кроме того, совершенно ясно, что происшествие с хрустальной гадюкой – тщательно подготовленная акция. Новый президент будет настаивать на расследовании, скорее всего с привлечением иностранных специалистов, которые вполне могут разобраться что к чему. Пистолетчики теперь, когда ситуация изменилась, кровно заинтересованы в забвении этого дела. Но как это сделать? Конечно же, получить в собственность комплекс. Это еще более повышает шанс того, что на нас в ближайшие часы нападут.

Некоторое время в комнате была тишина. Все молча переваривали сказанное Скалевским. Сам же он, закинув руки за голову, неожиданно продекламировал:

Молодой джентльмен из Бомбея

влез на пальму, летать не умея.

С криком бросившись вниз,

задавил десять крыс

Молодой хулиган из Бомбея.

Это у него было такое хобби. Время от времени он сочинял лимерики и к месту и не к месту их читал.

Тут Нломаль вздохнул и стал докладывать верховному друиду о случившемся с Сизоносеном и Дангнуром. А тем временем с Велимиром что–то происходило. Окружающий мир словно отстранился, стал полуреальным. Диспетчеру почему–то было на это совершенно наплевать. Он думал о своем. О том, как они, люди комплекса, боролись за знания и верили, что кому–то это нужно. А потом оказалось, что всем на это начхать. Им казалось – знания помогут окружающему миру, простым людям, даже и не слышавшим, быть может, про дорогу. Не нужны им знания. Хлеб им нужен, бензин, мясо, а знания – нет. На хлеб их не намажешь, на стенку не повесишь. А принесут ли они благие плоды, еще бабушка надвое сказала. Хотя, если у ученых есть такое желание, пусть они занимаются своими делами, исследуют дорогу или еще чего там, лишь бы не мешали, не приставали… До тех пор, пока эта дорога не понадобится…

И вот когда этим людям из большого мира понадобилась дорога – на их пути не становись. Сметут. Кто–то в расшитом золотом мундире ткнет пальцем в один из разработанных специалистами планов, и дело сделано.

Господи, да ведь это же так просто! Наметить двух нужных людей, взять их за горло, и все. Главное – действовать спокойно, неторопливо, в полной уверенности, что осечки быть не может. И действительно, осечки не было! Все прошло без сучка без задоринки, а исполнителей уничтожили, как ненужный мусор. Браво!

Самое жуткое в этой системе то, что в ней каждый человек лишь фигура на доске. Поиграли, а когда нужно, сняли с доски и выбросили. Свинство!

Диспетчер коротко вздохнул и закурил. Он видел, как спорили дорожники, как им отвечал Скалевский. Они обсуждали, планировали, но диспетчер знал, что это ни к чему. Против лома нет приема. Если раньше с ними поигрывали, то сейчас взялись по–настоящему. И остается только искать пути отступления получше.

Его вдруг охватила бессильная ярость.

А как же дорога? Тысячи расположенных на ней миров? Кстати, если такое происходит у нас, то почему этого не может быть в других мирах дороги? Почему она до сих пор не захвачена военными? В каждом мире их достаточно. Ан нет. Значит, в дороге есть что–то, мешающее ее захвату. Что это такое? И не самое ли время ему сработать?

У него внутри появилось странное, ранее не испытанное ощущение натянутой нити, каким–то образом связанной с дорогой. Она натянулась, и словно бы по ней пробежал сигнал, почти тотчас же исчезнувший. Можно было подумать, что все это Велимиру показалось, если бы через минуту не пришел ответ. Что–то наподобие сгустка энергии проскользнуло в его подсознание и там притаилось.

И тогда диспетчер успокоился. Он даже откинулся в кресле и снова вернулся в реальный мир, стал понимать происходящее вокруг, почувствовал запах сигарного дыма и услышал торопливый волнующийся голос Нломаля.

– Разоружить мухобоев и к чертовой матери из комплекса. Нечего им тут делать. Двух человек в радиоцентр, чтобы они его держали зубами и ногтями. Как только на нас нападут, они открытым текстом передадут об этом хоть всему миру. Лишь бы не успели заглушить передачу. Ну как? По–моему, это единственный выход.

Ого, да они тут зря времени не теряют!

Скалевский скрипнул диваном и стряхнул пепел в небольшую металлическую пепельницу. В этот момент заговорил Эллиот:

– Все это так. Но, разоружив мухобоев, мы сыграем противнику на руку. В конце концов, мухобои должны защищать комплекс.

– Да какие они, к черту, защитники. От них толку, как от козла молока! – горячился Нломаль.

– Слушайте, – сказал круглолицый, похожий на шаловливого амура Дрокель. – А ведь у верховного друида в кабинете есть прямой телефон к президенту. Достаточно снять трубку, рассказать все первому же попавшемуся секретарю президента и попросить принять меры.

– Не работает. – Верховный друид махнул рукой. – Полчаса назад мне позвонили и сообщили, что телефон из–за повреждения кабеля временно отключен. Исправят завтра.

– Да, – произнес Нломаль. – Значит, они уже действуют. И нападение будет. Тогда так – сейчас идем в оружейный склад. Потом двое наших объясняют мухобоям ситуацию, и пусть те катятся с богом. После чего эти двое остаются вести наблюдение. При малейшей опасности они скрываются в комплексе и баррикадируют двери. На счастье, окон здесь нет. Может быть, до завтра продержимся. Пошли, времени совсем не осталось.

– Ну уж нет. – Скалевский стоял у двери. Сигара в его руке дымилась, как только что выстреливший дуэльный пистолет. – Теперь послушайте меня. Я знаю, что вы ребята бедовые и в других мирах повидали такого, что другому на всю жизнь будет много. И все–то вы умеете. Но вас лишь пятнадцать, а их может быть сколько угодно. Пистолетчикам надо до завтра во что бы то ни стало захватить комплекс, и, будьте уверены, они это сделают. Они кинут против нас полторы сотни зеленоберетчиков, три, столько, сколько потребуется, и втопчут нас в грязь.

Не спасется никто. А проникнуть в комплекс с их техникой – сущие пустяки. Двери их не остановят, а потом они пожгут нас огнеметами, как крыс. Поэтому сейчас вы тихо и незаметно покинете комплекс, в котором останемся мы с диспетчером.

Он приятельски улыбнулся Велимиру и продолжил:

– Да, да, именно мы. По закону мы не имеем права покидать свои посты. А вы имеете. Я могу вас своей властью отпустить. Ну и уходите. Я думаю, с вашим опытом до завтрашнего дня вас никто не найдет. А завтра, если что–то с нами произойдет, поднимайте шум. Кстати, этим вы можете спасти все. Увидев, что пятнадцать человек ускользнули, пистолетчики вряд ли решатся на задуманную операцию. А мы с диспетчером не окажем им никакого сопротивления. Поймите, легче умереть героями, гораздо труднее сделать нужное дело.

Теперь голос у него был совершенно официальный:

– Итак, данной мне властью я приказываю вам покинуть комплекс немедленно. Уходите!

Скалевский снова затянулся сигарой и весело подмигнул Велимиру. Но тут вскочил Нломаль. Лицо у него было красное, а глаза лихорадочно блестели.

– Ребята, да что же это делается? Да ведь это же дезертирство. Мы уходим и оставляем за себя двух безоружных. Да пистолетчики шлепнут вас, не задумываясь. Нет, сейчас мы идем…

– Прошу прощения, но никуда вы сейчас не пойдете! – послышался грубоватый, уверенный голос.

Наступила полная тишина, и тут все увидели, что на пороге комнаты отдыха дорожников стоит высокий, широкоплечий тип в маскхалате. Глаза у него были словно бы подернутые льдом. Глаза убийцы. В руках он держал автомат, ствол которого глядел в живот Скалевскому.

Глава 13

– Теперь мы умрем? – спросил медвежонок.

Птиц ничего не ответил.

Они сидели посреди пустой дороги миров, спина к спине.

– Но почему? – спросил медвежонок.

Птиц даже не шевельнулся. Глаза его были полузакрыты. Он думал о том, что вот все и кончилось. А им–то казалось – это навсегда. Карнавал. Праздник жизни. Бесконечные миры. А оказывается – нет. Оказывается, есть срок, дольше которого находиться на дороге нельзя. Три года – и расплата. За веселье, за миры, и пружинящее золотистое полотнище под ногами, и встречавшиеся на пути невероятные создания. И даже за мир крыльев.

Вспомнив о нем, Птиц затосковал. Мир крыльев! Он так его и не нашел. А для медвежонка где–то есть мир эвкалиптов, мир сочных эвкалиптовых листьев. Но все же крылья – лучше. И свежий ветер высоты.

А теперь за все это надо платить, даже за мечту. Может быть, как раз за нее и идет основная расплата? Сколько же она может стоить? Сколько стоит мечта? Жизнь?

– Может, попробовать пройти дальше? – спросил медвежонок и даже попытался привстать. – Может, это нам просто попался участок с закрытыми окнами?

Птиц покачал головой.

Какой, к черту, участок? Нет, это система, и раз уж в нее попал – извольте бриться. Безудержная ярость поднималась в нем.

– Что, стерва, довольна? – спросил он у дороги и долбанул ее клювом.

Дорога ощутимо дернулась и даже, кажется, вскрикнула.

– Вали ее! – радостно закричал Птиц и заработал клювом, как дятел.

Дорога взвыла.

Тут медвежонок оскалился и вонзил свои длинные когти в дорогу, да так умело, что она охнула.

То–то они ей и задали! Птиц долбил и долбил, отчаянно, позабыв обо всем, с единственным желанием причинить как можно большую боль этой противной дороге, осмелившейся заманить их в ловушку. Рядом рычал и пыхтел отчаянно работавший обеими лапами медвежонок. А дорога ходила ходуном, тряслась мелкой дрожью, раскачивалась, словно гигантский висячий мост.

– Поддается, поддается, – радостно говорил медвежонок.

– Ага, ага, ага, – вторил ему, в такт ударам, Птиц.

А дорога охала, стонала, верещала и тихонько свистела.

Через полчаса они наконец выбились из сил и остановились.

– А здорово мы ее? – спросил медвежонок.

– Здорово, – согласился с ним Птиц и вдруг замер, разглядывая ставшее вдруг гладким и ровным полотно дороги. С него исчезли следы клюва Птица и следы когтей медвежонка. Оно снова было гладким и ровным.

– Так, – сказал Птиц и лег на дорогу. Некоторое время он смотрел, как по мордочке медвежонка текут слезы, а потом закрыл глаза и попытался уснуть.

Он лежал на дороге, вслушиваясь в то, как возится, устраивается и никак не может себе найти удобной позы медвежонок, и думал о том, что дорога – обыкновенная росянка. Она раскинула свои щупальца на многие миры и ждет добычу. Только реакция у нее замедленная. Для того, чтобы схватить дичь, ей нужно три года. И вот они попались.

Что–то слегка коснулось его снизу, словно пробуя на вкус, лизнуло шершавым, любопытным языком и сейчас же отпрянуло прочь.

– Нет, – крикнул Птиц. – Нет, не получишь!

Он вскочил, чувствуя странную раздвоенность, словно бы часть его так и осталась, постепенно истаивая и всасываясь в дорогу.

Нет, не будет он лежать, ожидая своей участи. Надо бороться!

Птиц растормошил медвежонка, и, повернувшись, они побежали. Куда – неизвестно. Лишь бы не стоять на месте, лишь бы не ждать то, что подкрадывалось к ним снизу и пробовало их, как сладкую утреннюю булочку.

Дыхание рвалось у них из легких, лапы отказывались служить. Мимо мелькали закрытые и недосягаемые окошки миров. А они болтали, надеясь, что рано или поздно им представится случай вырваться из ловушки.

– Нет, – скрежетал клювом Птиц. – Врешь, не выйдет.

Мимо проносились окна миров, и на бегу Птиц уже совершенно от отчаяния прыгнул в одно из них, хорошо понимая, что оно должно быть закрыто. Каково же было его удивление, когда окно его пропустило. Медвежонок метнулся за ним, и тут их опять подхватило, потащило вперед, навстречу все открывавшимся мирам. Потом их разделило, но Птицу было уже все равно. Его несло. Время странно сжалось и, помножившись на пройденные миры, сократилось, сместилось, затаиваясь тугими петлями, на которых так приятно было скакать, как на американских горках.

Под влиянием этого Птиц тоже изменялся, жадно разглядывая открывавшиеся по сторонам чудеса и одновременно понимая, что на самом деле он остался лежать на дороге и проплывавшие мимо миры не существуют. Они мешали ему осознать случившееся с ним, почувствовать, как дорога то всасывает его в себя, то выпускает на поверхность, ощутить в руках метлу и собственные, повернутые внутрь глаза…

Глава 14

Опоздали. Черт, дорожники не вооружены. А коридор наверняка полон зеленоберетчиками. Значит, пробиться к складу оружия шансов нет никаких. Кроме того, пистолетчики только и ждут повода начать стрельбу. Но одно дело – убивать нападающего противника, другое – взять и расстрелять безоружных, несопротивляющихся. Да, единственный выход – сдаться.

А пистолетчик, очень довольный произведенным эффектом, сказал:

– Вот так–то. Я вижу, вы люди разумные и не будете понапрасну подвергать свою жизнь опасности. Информирую: есть приказ при малейшем неподчинении стрелять. А теперь марш в коридор. Первым выходит верховный друид. Руки за голову. Как говорится: шаг вправо, шаг влево – побег, прыжок вверх – провокация.

Он даже улыбнулся. Еще бы, все так удачно получилось.

Велимир никак не мог сосредоточиться, чтобы прощупать мысли этого зеленоберетчика. Ничего, немного погодя он все же это сделает.

– Ну, что вы такие нерешительные, – усмехнулся зеленоберетчик. – Руки за голову и по одному. Диспетчер последним. Кстати, обмануть меня и не пытайтесь. Мне показывали фотографии, я знаю, кто из вас кто. А теперь выходите. Живо, живо. Интервал три метра.

Он взмахнул автоматом.

Верховный друид смерил его угрюмым взглядом и, закинув руки за голову, шагнул в коридор. Лицо у него было серое, усталое. За ним потянулись дорожники. Через пару минут последний из них вышел в коридор, и Велимир, тяжело вздохнув, направился к пистолетчику. Однако, поравнявшись с ним и прочитав его мысли, вздрогнул.

Тот совершенно спокойно думал о том, что как только дорожники минуют дверь с цифровым замком, их начнут расстреливать. А потом тела уложат в нужные позы и сунут в руки оружие. Даже убитые мухобои пойдут в дело. Вот такой у пистолетчиков был план. И он почти удался. Хотя можно еще что–то сделать…

Он неожиданности Велимир задержался в мозгу зеленоберетчика на лишних полсекунды, и тот что–то почувствовал. Ствол автомата стал медленно подниматься…

Как бы не так!

Совершенно неожиданно для себя диспетчер пнул офицера в болезненное для любого мужчины место, потом добавил ему правой в челюсть и тут же левой рукой выхватил автомат. Никто не успел еще ничего сообразить, а он уже полоснул очередью в потолок, да так, что дождем брызнули осколки штукатурки и ламп дневного света.

И началось!

Коридор взорвался криками и выстрелами. Кто–то двинул диспетчера локтем в грудь. Отлетев к стене, он ударился головой. Наверное, к счастью, потому что первые секунды побоища были самыми жестокими. Дорожники нисколько не уступали зеленоберетчикам в рукопашном бою. Через полминуты метательный нож ударился о стенку перед лицом Велимира. Крошки штукатурки саданули его по щеке. Он очнулся и попытался встать. Вовремя, так как враг был смят и бежал по коридору, а по пятам за ним ломились дорожники.

Диспетчер все–таки встал и, запнувшись о труп Нломаля, перешагнув через зеленоберетчика со свернутой шеей, тело которого еще слабо подергивалось, поспешил к двери с цифровым замком. Автомат остался валяться где–то на полу, и искать его уже не было времени.

Он увидел, как свалка перекатилась через дверь с цифровым замком в другой коридор. Диспетчер добежал до нее самым последним. Дорожники побеждали и тут. Если им удастся захватить вход в комплекс…

Рванувшись вперед, он оказался в самой середине свалки, успел пнуть в лодыжку здоровяка в маскхалате, уклониться от удара другого десантника…

В конце коридора, там, где еще никого не было, появился вооруженный крупнокалиберным пулеметом солдат. Мгновенно его установив, он лег на пол и взялся за гашетки. Свист пуль, проклятия, несколько человек упало. Даже не пытаясь разобраться, где свои, а где чужие, пулеметчик садил широкими очередями. Грохот выстрелов и визг рикошета перекрыли все звуки.

И все же диспетчеру повезло. Он рванул влево и, чудом оставшись целым, буквально ввалился в комнату дороги миров. Отпрыгнув в сторону, чтобы не мешать, он стал ждать тех, кто последует за ним. Но нет. Не было больше никого.

А потом пулемет замолчал, и Велимир понял, что с теми, кто был в коридоре, покончено. Он представил, как пулеметчик разглядывает сплошь заваленный трупами коридор, а горячий ствол пулемета едва заметно движется из стороны в сторону, подстерегая малейшее движение в этой мешанине тел.

Чувствуя тяжесть в желудке, Велимир задвинул внутренний засов, непонятно кем и для чего установленный на двери. Как бы то ни было, но он пригодился.

Повернувшись, он привалился к стене и увидел стража дороги Мирона. В правой руке у него был длинный острый меч.

– А я поначалу подумал – ты один из них, – сказал Мирон и сунул меч в ножны. – Чуть было не рубанул.

– Кто–то из пистолетчиков здесь уже был? – устало спросил Велимир.

– Был, – кратко ответил Мирон и кивнул в угол, где из–под грязной дерюги торчали две пары десантных ботинок на толстой рифленой подошве.

Кто–то стучал в дверь снаружи. Диспетчер и страж переглянулись.

– Что случилось? – спросил Мирон, доставая из кармана сигареты.

– Все, – сообщил Велимир и вытащил из его пачки одну штуку. – Конец комплексу, исследованиям, вообще… Только что всех убили: верховного друида, дорожников – всех.

Он никак не мог совладать с руками. Спички одна за другой ломались в его пальцах. Мирон пожал плечами и дал ему прикурить.

Глубоко затянувшись, диспетчер опустился на стоявшее неподалеку кресло и, чувствуя, как по телу побежала дрожь, чудовищным усилием не выронив сигарету, выталкивая из себя слова, как будто они становились поперек горла, заговорил:

– Пистолетчики… всех под пулемет: и своих, и чужих. Никто не ушел… Почему?.. Ведь все же дорожники… Только я один… Но почему?.. И было известно заранее… А потом пулеметчик…

Он замолчал, неожиданно вспомнив то мгновение, когда рванулся к двери в комнату дороги миров, осознав, что никак не мог добраться до нее живым. Ну никак не мог он это сделать. Потому что стрелял из пулемета профессионал. А профессионал всегда всадит пулю, куда нужно, и никто у него не уйдет. А он ушел. Почему?

Неужели – дорога? Может быть, она вмешалась и пулеметчик его не увидел? Но почему? Зачем я нужен этой дьявольской, связавшей бесчисленное количество миров ленте?

– Значит, зря я Хрюндика отпустил на недельку к родственникам на свалку. Втроем бы сейчас было сподручнее.

– Бесполезно, – махнул рукой Велимир.

В дверь уже колотили, похоже, прикладами.

– А что, сдаваться? – угрюмо спросил Мирон. – Ну уж нет. Я думаю, надо уходить.

Он посмотрел в сторону окна дороги миров и прислушался. За дверью была тишина.

– Похоже, заряд прикрепляют, – сказал диспетчер и вскочил с кресла. – Сейчас дверь рвать будут. Надо уходить.

Мирон пожал плечами, поправил пояс и вслед за Велимиром пошел к окну дороги миров…

Золотистая поверхность слегка пружинила под их ногами.

Диспетчер усмехнулся.

– А ты знаешь, – сказал он Мирону, – я на дороге первый раз в жизни.

Надо было куда–то идти, а они топтались на месте, заглядывая в окно, словно не решаясь оборвать последнюю связь с миром, в котором жили. Этот мир стал для них сейчас небольшой комнатой, где стояло кресло, в одном углу были стол и остальная мебель Мирона, а в другом лежала дерюга, из–под которой торчали две пары десантских башмаков.

Диспетчер вдруг подумал, что происшедшее с ним за последние часы лишь вызванная хрустальной гадюкой иллюзия и он, так и не выбравшись из тумана, видит галлюцинации. Вот сейчас кто–то нажмет кнопку тревоги, спасательная команда уничтожит гадюку, и для него все кончится…

– А может быть, не будем уходить далеко, – спросил он у Мирона. – Кто–то же должен им помешать выбраться на дорогу?

– Кому? – удивился тот, машинально поглаживая седую бороду.

– Ну, пистолетчикам.

– Ах, пистолетчикам! – Мирон улыбнулся. – Нет, это не нужно. У меня кое–что на этот случай припасено.

Он вытащил из кармана рубиновую звездочку и, широко размахнувшись, швырнул ее в окно. Она вспыхнула, разлетелась огненными осколками, из которых мгновенно возник стального цвета экран.

– Все. – Мирон зачем–то вытер руки о штаны. – Теперь этот мир закрыт.

– Как ты это сделал? – удивился Велимир.

– Каждый страж дороги миров это умеет, – ответил Мирон. – Все, теперь можно отправляться дальше и об этом мире не беспокоиться.

– Он что, теперь будет закрыт навсегда?

– Почему? – усмехнулся Мирон. – Мы вернемся лет через пять и проверим. Может, там что–то изменится?

– А если не вернемся?

– Что ж, придет другой страж дороги и откроет окно. А если этот мир ему не понравится – снова закроет. И пусть будет так. Честно сказать, мне всю жизнь хотелось немного попутешествовать. Пойдем.

И они пошли. Все дальше и дальше, по прямой, как стрела, и бесконечной, как смерть, дороге миров. С каждым пройденным метром им все труднее было помнить, кто они такие и зачем вышли на дорогу. А еще они изменялись. Страж миров все более походил на медвежонка коалу, а диспетчер превращался во что–то на сильных мускулистых лапах, с маленькой круглой головкой и длинными, покрытыми перьями руками по бокам туловища…

А дорога бежала вперед. То время, которое она потратила на наблюдение за Птицем и медвежонком, кончилось. В конце концов, как могли их крошечные мысли, чувства и желания сравниться с тем, чем обладала она? Однако все же что–то интересное в них было. Может быть, поэтому, когда они стали частью дороги, в одном из ее отростков возникли два новых мира. Мир высоких эвкалиптов и пьянящий свободой мир крыльев…

Content

Леонид Кудрявцев
Мир крыльев

Дорога миров

Остановка в пути

Дорога миров

Озеро

Выигрыш

Защитный механизм

Фиолетовый мир

День без смерти

День без смерти

Вторжение

Рассказы белого крокодила

Бессмертные

Карусель Пушкина

Вальхалла

Инспектор снов

Инспектор снов

Аппарат иллюзий

Верный способ

Два солнца

Новичок

Метаморфозы

Злой дух

Миссионер

Фэнтизмы

«…и охотник»

Почему я решился написать этот рассказ?

... и охотник вернулся с холмов

Мир крыльев

Мир крыльев

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14