Сергей Зверев

Я родом из СОБРа

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В армию идти, конечно, не хотелось, но почетную обязанность каждого гражданина мужского пола, достигшего восемнадцати лет, выполнять пришлось. После окончания техникума Алексея забрали. Как потом он узнал, он неправильно выразился. «Тебя призывают, боец, а не забирают», – сказал ему в военкомате, проходя мимо и услышав беседу двух призывников, пожилой капитан с черными висячими усами. Алексей тогда еще подумал, что особой разницы нет, но благоразумно промолчал. Спорить с военкоматскими офицерами выходило себе дороже. Они решали судьбу молодых ребят на ближайшие два года моментально, перебросив документы какого-нибудь умника из престижного рода войск, например, в стройбат. Поэтому Алексей проводил взглядом объемную спину в кителе защитного цвета, вздохнул и сплюнул, предварительно оглядевшись по сторонам.

Автобус, который вез призывников из Пятигорска на Ставропольский краевой сборный пункт, был на удивлением пустым. Двенадцать человек расселись в нем совершенно свободно.

– Вот нормально! – проговорил высокий худой рыжеватый парень с прыщавым лицом. Он бросил свой рюкзак на сиденье и развалился рядом, свободно положив руки на спинки кресел. – С комфортом поедем, братва! Неплохо служба начинается!

Алексей внимательно посмотрел на него, вздохнул и отвернулся к окну. Такой наивный оптимизм раздражал его. Алексею был уже двадцать один год, так что нормальной службы он не ждал, хотя бы потому, что был сыном офицера и успел повидать военные гарнизоны...

– Да нормально послужим, ребята! – поддержал рыжего полноватый, наголо бритый паренек в старой шапке-ушанке и настолько истертом пальто, что нитки уже лезли из швов на рукаве. Остальные одобрительно загалдели, перебрасываясь шутками и поудобнее устраиваясь в автобусе.

Призывники были одеты как бомжи. Предельно изношенная одежда, давно потерявшая цвет, разбитая обувь – оставалось только удивляться, как такие вещи сохранились у родителей и почему их еще не выбросили. И сам Алексей был одет точно так же. На нем был старый засаленный офицерский бушлат и зимние ботинки с облупившимися носками. Как сказал один уже послуживший знакомый Алексея, все личные гражданские вещи все равно сжигаются или отбираются «дедушками» в войсках, так что одеваться во что либо приличное не имеет смысла.

«Если нас всех сейчас отпустят в Ставрополе и скажут – идите домой, мы дойдем только до первого патруля милиции», – подумал Алексей, мрачно оглядывая веселящуюся компанию. Каково же было впоследствии его удивление, когда по прибытии в часть призывников встретил старшина и, построив их, громко произнес:

– Кто хочет отправить свои гражданские вещи домой, мы отправим бесплатно. Есть такие?

Он и сам видел, что нет, но был обязан сказать это. Тогда Алексей еще матюгнулся про себя. «Стоило ехать, как чмо, и всю дорогу чувствовать на себя жалостливые взгляды! Можно было бы и потеплее и получше одеться, блин!» Но все это было потом, а сейчас Алексей Чижов, высокий худощавый парень, выпускник Пятигорского политехнического техникума, трясся в автобусе навстречу своей судьбе.

Большое и просторное помещение Ставропольского краевого сборного пункта гудело и шумело от множества голосов. Огромное количество призывников со всего края ожидали отправки в войска. Шел осенний призыв.

Несмотря на кажущуюся суету и толкотню, которая всегда возникает там, где собирается много людей, в военкомате соблюдался порядок. Несколько офицеров встречали вновь прибывших, быстро сортировали их по фамилиям, поминутно заглядывая в белые картонные папки («Наши личные дела», – сообразил Алексей), объявляли им номер команды, в составе которой они будут следовать в войска, и определяли место для временного проживания.

– Номер вашей команды – 3624! – объявил неровному строю пятигорчан старший лейтенант с сумасшедшими бегающими глазами и сорванным хриплым голосом. Говорил он быстро и в глаза никому не смотрел. – Ваша отправка через два дня! Расположитесь вон там, в правом углу. – Добрую половину помещения занимали крепко сколоченные деревянные нары с застеленными матрацами. – Все вопросы по проживанию, приему пищи и так далее к сержанту Пономаренко! Вопросы, жалобы, предложения, просьбы, заявления есть?

Алексей внезапно разозлился. Чего он тут цирк разыгрывает? Какие просьбы и предложения могут быть у бесправного призывника? Скучно старлею, вот он и развлекается...

– Никак нет, товарищ старший лейтенант! Готовы служить в рядах Советских Вооруженных сил без вопросов, просьб, предложений и заявлений! – бодрым голосом отрапортовал Чижов и молодцевато вскинул руку к вытертой ушанке. Как он ни старался, еле заметную издевку в голосе скрыть не удалось. И офицер, для которого все призывники были на одно лицо, как бараны для городского жителя, сейчас же ее заметил.

Глаза старшего лейтенанта приобрели осмысленное выражение.

– Умный, наверное? – задал он популярный армейский вопрос – Фамилия?

Алексей обреченно вздохнул про себя. Ну надо же так, блин... Пошутил...

– Чижов...

– Куда идешь? – Старлей имел в виду род войск.

– Сказали, что в морскую пехоту... – На призывной комиссии пожилая врачиха, замерив объем легких, пульс и давление, поощрительно улыбнулась Алексею: «Спортсмен, да? Где хочешь служить?» – и записала его ответ в карточку призывника.

– Я обязательно направлю тебя в морскую пехоту, Чижов! – пообещал офицер и многозначительно улыбнулся.

* * *

Вопреки ожиданиям Алексея житье на сборном пункте оказалось сносное. Будущих солдат практически не беспокоили, кормили три раза в день, пару раз построили и проверили по спискам. Призывники, места которых находились рядом, уже давно познакомились друг с другом.

– Быстрей бы отправили, что ли... – рыжеватый Виталик из Пятигорска тяжело вздохнул и перевернулся с живота на спину. – Все бока уже болят, да и сидеть тут уже надоело

– Солдат спит, служба идет! – бодро откликнулся Саня с соседних нар. – Тебе плохо? Топят, кормят, жить можно! Только хотя бы определились, что ли, что... куда... никто ведь ничего не говорит...

– Покупателей ждут, – равнодушно сказал Чижов снизу – Как они приедут, так мы вместе с ними и двинемся.

– А как ты оказался в Пятигорске, кстати? Ты же в Нальчике живешь? Учился у нас? – поинтересовался лениво Виталик.

– Ну да, – ответил неохотно Алексей.

– Ты русский, что ли?

– Не видно? – буркнул Чижов и потянулся на матраце, заложив руки за голову.

Он переживал за свою нелепую выходку и сейчас мечтал об одном – чтобы его фамилия выветрилась из памяти того старшего лейтенанта, который твердо пообещал отправить его в морскую пехоту.

– Ты, наверно, думаешь, что в Нальчике русских не осталось, да? Остались. Вот я один из них и есть...

Виталик что-то еще хотел спросить, но его опередил уже знакомый всему краевому сборному пункту голос.

– Команда 3624, строиться в проходе! – раздался зычный бас сержанта. К нему уже привыкли, как к громкоговорителю на железнодорожном вокзале, слушали внимательно, сразу замолкали, никто не хотел пропустить свою команду на отправку. Многие призывники уже познакомились друг с другом и хотели служить вместе. Наивной уверенности в том, что, если ты не откликнулся на свою фамилию, про тебя забудут, уже ни у кого не было. На глазах всего сборного пункта двух молодых людей, элементарно проспавших и не вышедших на построение, отправили служить на Камчатку вместо Ленинградского военного округа. Так как никого уже из этого помещения никуда не выпускали, этих призывников и не стали искать в шумной, галдящей толпе. Личные дела любителей поспать просто отложили в сторонку и вызвали еще через пару часов. Этот пример моментально дисциплинировал будущих солдат, и тишина во время объявления фамилий стояла идеальная.

По широкому проходу между нарами уже быстро шел невысокий старший лейтенант с широкими плечами и кривоватыми ногами. В руках у него была пачка белых канцелярских папок.

– Покупатель! – охнул Виталик страшным шепотом, и вся команда 3624 начала торопливо строиться.

– Равняйсь! Смирно! Товарищ...

– Вольно! – негромко произнес старший лейтенант – Свободны, сержант.

Сержант четко козырнул и отошел. Офицер не стал тратить лишних слов. Он начал называть фамилии, сверяясь с личными делами. Чижов не мог отвести взгляда от его петличек на кителе. «Блин, что за род войск? Ни хрена не разобрать. Пехота, что ли... Лишь бы не стройбат... А в пехоте послужить можно, ничего страшного». Все эти мысли вихрем пролетели у него в голове. Сверка фамилий закончилась.

– Моя фамилия Рутников. Я ваш начальник команды. Вы все подчиняетесь мне до прибытия в пункт назначения. Отправка завтра в 9.30 утра. Вы направляетесь на службу в войска МВД СССР по Северному Уралу. Старшим группы назначается призывник Чижов... Всем разойтись, Чижов ко мне.

Неровный строй новобранцев распался.

– Пойдем, покурим, – сказал офицер Чижову и направился к месту для курения, которое находилось в коридоре.

– Я не курю, товарищ старший лейтенант, – рассеянно произнес Алексей, глядя, как тот вытаскивает сигарету. Перед его глазами возник нехорошо улыбающийся офицер военкомата и его мерзкая, полная превосходства улыбка. «Я тебя отправлю в морскую пехоту, Чижов!»

– Вот сволочь, блин! – вырвалось у Алексея в сердцах, и он досадливо качнул головой. – Как обещал, так и сделал, гад... Ну и хрен с ним!

Старший лейтенант внимательно глянул на Чижова, разминая сигарету в пальцах. Глаза у него были светлые и холодные, и он ничего не переспрашивал.

– Твои документы поступили ко мне в последнюю минуту, – «покупатель» прикурил и выпустил дымок в сторону. – Я так и понял, что ты им чем-то не понравился, но спрашивать, в чем дело, не стал. Потому что ты меня устраиваешь... Теперь уже ничего изменить нельзя. Ты ведь хотел в спецназ? – переменил он тему разговора. Тон его был серьезный и без издевки, и Алексей сразу уловил это.

– Я шел в морскую пехоту, – тихо проговорил он.

– Ну ничего, – офицер уже откровенно улыбнулся, глядя на разочарованное лицо призывника. – У нас будет не хуже. Требуется хорошая голова и хорошие мышцы. Только вот моря нет, уж извини.

– А где это у вас? – воспрянувший духом Алексей поздно сообразил, что на этот вопрос ответа он не получит. По крайней мере сейчас.

– Узнаешь, – опять улыбнулся «покупатель».

Двигался он быстро, говорил неторопливо, все время улыбался, но глаза оставались холодными и внимательными. «Спортсмен, конечно, в прошлом, – подумал Чижов, мельком оглядывая его фигуру. – Передвигается легко, подкачан, явно следит за собой...»

– Ну вот что, Чижов... – прервал его мысли старлей – Я ознакомился с твоим личным делом. Будешь у меня старшим в команде, пока не доедем до места. В твои обязанности входит наблюдать за порядком среди своих, составишь график дежурств дневальных в поезде, да и вообще будешь смотреть, чтоб не шалили. Так как из вагонов на станциях никого не выпускаем, кроме старших, будешь выходить один из команды за покупками. Парень ты спортивный, крепкий и постарше остальных; я думаю, тебя будут слушаться. Нормально проявишь себя, после курса молодого бойца направлю тебя в сержантскую школу. Тебе все понятно? – спросил он.

Алексей растерянно кивнул.

– Ну все тогда, мне еще вашими делами заниматься. – Офицер пожал опешившему Чижову руку, бросил сигарету в урну и добавил на прощание: – Позже получше познакомимся. Время еще будет.

Алексей проводил его глазами, постоял, затем пожал плечами. Что будет, то будет...

Погрузка в поезд прошла без происшествий, и, к удивлению команды 3624, свободных мест в плацкартном вагоне оставалось еще много.

– Кайф! Поедем с комфортом! – заявил довольный Сашка, бросая свою сумку под спальное место. – Ложись где хочешь!

– Так, всем располагаться вместе! – произнес громко Чижов, уже проинструктированный начальником команды. – Нам еще людей подселят, так что устраивайтесь поближе друг к другу. Дневальным назначается Арутюнов!

Виталик недоуменно взглянул на него, поморгал глазами, потом вздохнул и кивнул головой.

* * *

Четыре вагона с призывниками отправились из Ставрополя в Чечню и Дагестан, а потом повернули на Урал. Поездка была, в общем-то, спокойной. Так как спиртное практически все было отобрано еще в Ставрополе, чрезвычайных происшествий на этой почве не было. Один вагон заполнили чеченцы. Их было около сорока человек. Они вели себя шумно и дерзко, и три сопровождавших офицера старались не допускать их к остальной молодежи. На станциях начальники команд разрешали выходить из вагонов для закупки продуктов и сигарет только старшим.

На одной крупной станции поезд стоял двадцать минут. Алексей, зажав в кулаке деньги, бегом припустил к станционному буфету. Краем глаза он заметил паренька, быстро спускавшегося со ступенек «чеченского» вагона. Он уже знал его по таким пробежкам за продуктами, но знакомы еще не были. Алексей махнул ему рукой, и они, перепрыгивая через рельсы, помчались на вокзал.

На дверях железнодорожного заведения общественного питания красовалась вывеска: «Буфет закрыт». Парни в растерянности остановились и переглянулись.

– Что, мальчишки, есть хотите? – спросила оказавшаяся рядом уборщица, выжимая в ведро тряпку и участливо их разглядывая.

– Да не столько есть... Нам бы хлеб купить, сахару да конфет для пацанов, – ответил Алексей.

– Так вы на площадь сбегайте, вот она, за вокзалом сразу, – и женщина кивнула головой. – Там магазин работает. Здесь рядом, успеете на поезд.

– Давай? – обернулся Чижов к чеченцу.

– Давай, – его напарник улыбнулся.

Только сейчас Алексей разглядел его ближе. Лицо призывника из Чечни ему понравилось. Приятные и мужественные черты, на подбородке ямочка. Взгляд уверенный и веселый. Алексей улыбнулся ему в ответ, подумав про себя: «Нормальный парень».

– Как пройти туда?

– Из дверей вокзала выйдете и направо сразу. Да увидите вы его, – женщина вытерла лоб рукой, отвернулась и занялась своими делами

Магазин действительно был недалеко, и ребята быстрым шагом направились к нему. Открыв тяжелые, с мутными стеклами двери, Алексей сразу двинулся к прилавку. То, что там стояла небольшая очередь, нисколько не смутило его.

– Товарищи дорогие, можно мы без очереди, мы с поезда, в армию едем, – сказал он проникновенно, улыбнулся и обвел глазами людей. По одежде они не были похожи на пассажиров, выскочивших из вагона за пачкой сигарет, одеты тепло и добротно, вроде никуда не торопятся и, может быть, пропустят. Он все рассчитал правильно. Высокого роста, одетый в меховую куртку мужчина в шапке, услышав слова «в армию едем», улыбнулся и отодвинулся от прилавка.

– Давайте, пацаны, только быстро.

Остальные промолчали, но видно было, что они не против. Алексей подошел к полной продавщице в несвежем белом халате и принялся набирать продукты. Хлопнула входная дверь магазина.

– Э, Колек, ну что там у нас, хватает? – раздался сзади гнусавый, с блатной ленцой голос у него за спиной.

– Тормози-ка, надо посмотреть, сколько у нас грошей, – ответил хрипло и громко другой человек.

Послышался шорох одежды и звяканье денежной мелочи. Алексей стоял лицом к продавщице и видел, как она сразу нахмурила лоб и поджала губы. Взвешивая конфеты, она старалась не смотреть за спину Чижова.

– Слышь, Филин, еще бы пару рублей найти, и нормалек... А то Анька не даст! – и хриплый громко захохотал в полной тишине магазина. Продавщица метнула взгляд в сторону грубияна, но промолчала и занялась подсчетом.

– Пару рублей, говоришь... – протянул неторопливо гнусавый, и Алексей спиной почти физически почувствовал, как его обладатель обводит взглядом людей в очереди. Трое мужчин и две женщины принялись внимательно изучать небогатый ассортимент на магазинных полках.

– Пару рублей... – повторил тот задумчиво. Потом помолчал и сказал: – О, а это кто? – И после секундной паузы он ответил на свой вопрос: – А это чурка! Пацаны, глядите, чурка! Слышь, чурка, а ты что здесь делаешь? Ты в магазин пришел? Деньги есть? Так поделись с парнягами честно, и не жалей. – Если в первых его словах чувствовалась ленивая злость, то конец фразы прозвучал угрожающе.

Алексей, который складывал купленное в сумку, обернулся.

Чеченец стоял в углу, окруженный тремя парнями. Они были ненамного старше призывников, скорей всего, уже отслужили в армии. Позы их были расслаблены, они улыбались спокойно и уверенно. Они не сомневались, что добудут недостающие пару рублей, а может быть, и больше. Тот, кто стоял спиной к Чижову, медленно, чтобы все видели, засунул руку в правый карман и оставил ее там. Алексей быстро посмотрел на соседа по поезду. У чеченца лицо было бледное, но не трусливое. В его глазах появилось жестокое выражение, лицо отвердело.

В секунду приняв решение, Алексей быстрым шагом подошел к троице сзади. Сердце его быстро застучало, наполняя кровью мышцы. Он сжал челюсти и задышал носом. Головы остальных двух парней с улыбками на губах только еще начали поворачиваться к нему, когда он, развернув гнусавого за плечо и держась за него, как за удобную подставку, четко и резко ударил того между полами распахнутой куртки прямо в солнечное сплетение. Алексей успел увидеть неприятное бледное лицо, и парень, выпучив глаза и так и не вытащив руку из кармана, прогнулся под кулаком Чижова и рухнул на пол. Тут же стоящий справа от него вдруг на глазах изумленного Алексея высоко взлетел в воздух и, описав ногами в грязных ботинках почти идеальный полукруг в воздухе, с невероятным шумом обрушился на третьего своего дружка, основательно примяв того своим телом к давно не мытому плиточному полу.

Алексей посмотрел на чеченца. Тот стоял, сжав кулаки, и шумно дышал. Вот он примерился и откинул корпус назад, собираясь ударить гнусавого ногой в лицо.

– Стой! – Чижов удержал чеченца за рукав и оглянулся.

В магазине наступила полная тишина, никто не спускал глаз с пятерых парней, трое из которых начали приходить в себя и со стоном ворочаться на заплеванном полу.

– Нормально все, товарищи, все хорошо, – выдохнул Чижов. Он ни на секунду не забывал о поезде. В его голове отчетливо стучал метроном, отсчитывая отпущенное время.

В молчании Алексей метнулся к прилавку, схватил свою сумку и бросил продавщице смятые рубли.

– Идем! – потянул он за руку товарища по поезду. – Сейчас они очухаются, а нам нельзя опаздывать. – Он перехватил взгляд старшего чеченской команды. Тот смотрел на магазинные полки. – В вагоне поделимся. Нам идти надо! – И он решительно потянул его за рукав

Они еле успели и на бегу не разговаривали. Перед тем как подняться в свои вагоны, коренастый кавказец оглянулся и протянул руку Чижову.

– Рамазан, – произнес он, слегка задыхаясь после быстрой пробежки.

– Алексей. – И Чижов, перехватив сумку в левую руку, ответил на рукопожатие.

* * *

Уже в купе старший команды 3624 коротко объяснил ситуацию и посмотрел на своих ребят.

– Да о чем речь! – решительно махнул рукой Виталик и ответил за всех: – Поделимся, конечно, раз такое дело.

Алексей только закончил делить сахар, пряники, конфеты и хлеб на две равные кучки, как краем глаза заметил возникшего в проходе между спальными полками Рамазана.

– Здорово, мужики! – произнес тот громко и уверенно и поздоровался со всеми за руку.

– Вот, держи, это ваше. – И Чижов рукой подвинул продукты чеченцу.

– Нет, нет, – произнес тот решительно. – Нам только хлеба немного дайте, остальное потом сами купим.

Алексей сразу понял, что настаивать не стоит. Рамазан ничего не возьмет.

Он пожал плечами. Чеченец улыбнулся и сказал:

– А ты молодец. Я даже не ожидал.

В его речи слышался только еле уловимый акцент. По нему было видно, что русским он владеет свободно и не мучается с подбором слов.

Чижов усмехнулся и ответил:

– Я тоже. Чем занимался?

Рамазан понял.

– Вольной борьбой, – произнес он уже на ходу, прижимая к груди хлебные батоны.

Алексей кивнул. На Кавказе это не редкость, скорее даже правило.

– Ты как-нибудь заходи, чаю попьем, – произнес, улыбнувшись, Рамазан и двинулся обратно по проходу. Улыбка у него была приятная и искренняя.

– Хорошо, зайду, – ответил вежливо Алексей. Он проводил взглядом своего нового знакомого. Ни с какими чеченцами, от которых за версту несло агрессивностью и злобой, он чай пить не собирался, конечно. Ну вот разве что с Рамазаном.

* * *

На очередной остановке опять пришлось бежать за сигаретами и продуктами. Если выходил первый Рамазан, то он обычно ждал Алексея, и наоборот. Однако сейчас Рамазана нигде не было видно. Чижов немного постоял возле «чеченского» вагона, но ждать дольше было уже бессмысленно.

«Убежал без меня? – удивился Алексей. – Да вроде на него не похоже... Ладно, потом разберемся», – и он заторопился, высматривая вход на вокзал.

– Э! – раздался окрик у него за спиной. Голос был неприятный и резкий. Старший команды 3624 нехотя повернулся. В раскрытом окне соседнего вагона торчала наголо бритая голова с очень неприятными, какими-то мертвенными глазами. Чеченец смотрел прямо на Чижова.

– Э, – повторил он. – Купи мне «Ростов» и печенья.

Хоть просьба и была высказана в категоричном тоне, Чижов бы не отказался. Не всегда те, кому поручено покупать продукты, все успевают. Но вслед за этим обычно бросают из окна деньги, а чеченец ничего такого делать не собирался. И он не забыл про деньги, он явно считал, что за сигареты и все остальное заплатит русский. Алексей сразу все понял. От чеченцев, занявших целый вагон, исходила невероятная агрессия. Они держались вместе и явно стремились все противоречия, всегда возникающие в любом мужском коллективе, разрешить кулаками. Чувствовалось сразу, что всех остальных они не считали людьми, относясь снисходительно только к дагестанцам, которых и было призвано всего пять человек. Алексей хоть и вырос на Кавказе, но никогда близко с чеченцами не сталкивался и до сих пор относился к ним вполне нормально, считая их такими же обыкновенными ребятами, как и другие его многочисленные знакомые различных национальностей. Здесь же он почувствовал открытую и явную ненависть к нему как к русскому и пренебрежение, как барина к быдлу. На секунду он растерялся. Ведь он же не сделал чеченцу ничего плохого, ну можно же было попросить нормально...

Злоба начала нарастать в его душе. Почему он с ним так? Он, Алексей Чижов, хуже вот этого урода с глазами вампира? Только потому, что он русский? С его губ уже был готов сорваться детский возмущенный ответ вроде «Да пошел ты, гад!», но Алексей овладел собой.

– Я тебе что-то должен? – мягко поинтересовался он у бритой головы и улыбнулся. Это привело любителя дорогих сигарет в ярость.

– Я тебе говорю, сука! – страшно зашипел чеченец, и такая ненависть плеснулась в его глазах, что Алексей оторопел. Кровь бросилась ему в голову, и он неосознанно шагнул к вагону, сжимая кулаки. Секунду они мерились взглядами, полными ненависти.

Теперь уже улыбнулся чеченец. Эта была улыбка превосходства и злобы.

– Ты, русский, купишь мне все, что я сказал. – В его голосе звучала невероятная убежденность. – А не купишь, я тебя изнасилую, – и он снова улыбнулся, показывая белые ровные зубы – Я тебя запомнил.

И бритая голова исчезла в окне. Чижов постоял еще секунду, покачал головой, выдохнул воздух и помчался к зданию железнодорожного вокзала.

Он еле успел к отправке поезда, еще на бегу заметив начальника его команды, который курил возле подножки вагона с проводником.

– Хорошо бегаешь, Чижов. Но больше так не опаздывай. Я бы поезд остановил, конечно, но лучше этого не делать, – и он пропустил Алексея в тамбур.

Уже чувствовалась зима, поезд шел на север, и проводники начали хорошо топить в вагонах. Алексей отдал парням купленные продукты, чай пить отказался, постоял у окна, глядя на проплывавшие мимо засыпанные снегом поля, вздохнул и пошел к старшему лейтенанту.

– Товарищ старший лейтенант, мне надо в вагон к чеченцам зайти. Там их старший сегодня не вышел, а мы знакомы, неплохой парень, что-то случилось, видимо. Я на десять минут сбегаю, узнаю, в чем дело, и назад. Разрешите?

Офицер поднял удивленные глаза, но просьба была изложена четко, причин для отказа не было, хотя начальники команд вообще запрещают всякое передвижение призывников по вагонам. Но просил Чижов, старший команды, уже неплохо зарекомендовавший себя, и для него можно сделать исключение. А удивился офицер потому, что от чеченцев все старались держаться подальше, а тут русский парень сам просится к ним зайти. Хотя он сам из Нальчика, мало ли, те русские, что выросли на Кавказе, устроены немного по-другому...

– Давай, – и Рутников махнул рукой, но добавил: – Десять минут, не более.

Пройдя в вагон, где ехали чеченцы, Алексей уже повторно изложил свою просьбу их старшему офицеру, уловил и его удивление, но виду не подал.

Начальник «чеченской» команды располагался вместе с проводником, дверь купе была постоянно открыта, даже ночью, чтобы иметь возможность контролировать своих беспокойных пассажиров. Алексея он уже знал и дал разрешение. Чижов примерно помнил окно, откуда говорил тот неприятный чеченец, и быстро прошел туда, не обращая внимания на несколько удивленные взгляды пассажиров. Сюда посторонние не заходили. В этом вагоне было заметно грязнее и шумнее. На полу валялись обертки от печенья и конфет, окурки и прочий мусор, который нужно относить в тамбур, а ведь для этого надо вставать и тащиться через весь вагон. Если у Чижова порядок поддерживал дневальный, используя для этого в основном уговоры вроде «Не сорите, братва, мне же убирать за вами», и тщательно следил за тем, как выполняются его просьбы, то у чеченцев дневальных попросту не было. Никто ни за кем убирать не собирался, начальник команды, ингуш по национальности, прекрасно понимал ситуацию, никого не напрягал, и проводник раз в день неспешно собирал мусор, а то и нет, справедливо рассудив, что порядок можно навести и после прибытия эшелона.

Алексей узнал эти глаза сразу. Человек шесть или семь заняли нижние полки в купе и увлеченно играли в карты, шумели и смеялись, и чеченец с неприятными глазами сидел прямо напротив остановившегося в проходе Чижова. Вот он поднял голову. Сначала просто посмотреть, кто это, принял его за своего земляка и глянул безразлично. Потом удивился, наконец вспомнил и понял.

– Давай сюда, – и он помахал раскрытой ладонью к себе. Видимо, он решил, что этот наглый русский одумался и выполнил его распоряжение. А раз так, то и наказывать его не будет...

Тут пришла его очередь ходить, он бросил карту на столик, оторвался от карт и, увидев, что русский стоит неподвижно и в руках у него ничего нет, раздраженно спросил:

– Ты не купил, что ли?

Остальные игроки повернули головы и несколько удивленно, пока еще без агрессии, посмотрели на застывшего в проходе русского. Все сразу замолчали.

– Это ты собрался меня насиловать, а? – спросил Чижов звенящим голосом, боясь только одного – чтобы у него не сорвалось дыхание от злости, глядя на бритоголового в упор и уже ничего не видя, кроме его глаз.

Чеченец вскочил. Тон Алексея был явным вызовом, и парень с неприятными глазами не мог, если б даже захотел, оставить это без последствий. Его земляки ему этого не простят. Тоже ничего вокруг не видя от мгновенно вспыхнувшей ярости, он попытался броситься на Алексея, но невероятная теснота плацкартного купе, забитого игроками, помешала ему это сделать. До остальных наконец дошло, что русский пришел на разборки к ним, в их вагон, разговаривает дерзко и готов драться. Два человека, сидевшие с краю столика, бросились с двух сторон на Алексея. Чижов уже успел убедиться в невероятной сплоченности чеченцев, их агрессивности и ожидал чего-то похожего. Зрение его, реакция и восприятие происходящего значительно обострились.

Отступив на шаг, Алексей, пять лет прозанимавшийся боксом, четко направил свой левый кулак в челюсть напавшего слева, одновременно с ударом резко выдохнул носом, удачно попал в подбородок и, не глядя на рухнувшего противника, развернулся вправо, готовясь встретить другого врага. Он и встретил его правым прямым в солнечное сплетение, совместив удар с шагом навстречу. И почувствовал, как прогнулась под кулаком грудная клетка. Эти двое сразу вырубленных нападавших дали Алексею несколько секунд форы в тесноте вагона и на мгновение шокировали всех остальных. Но только на мгновение.

Поднялась невероятная шумиха. Все что-то громко кричали по-чеченски. Весь вагон сбегался к месту событий, чеченцы теснились и толкались в узком проходе. Мелькали чьи-то руки, искаженные яростью и злобой глаза, все мешали друг другу, стараясь дотянуться до наглого русского. Теперь он уже только защищался, выбрасывая руки в прямых ударах и целясь в подбородок. Сначала для Чижова дело облегчалось тем, что остальные пассажиры, не видевшие начало драки, решили, что сцепились их земляки, и принялись оттаскивать от него нападавших. Алексею разбили губу, хорошо заехали под глаз, но серьезного удара пока он не пропустил. Но вот произошло то, чего опасается любой боксер. Его правую руку мощно потянули на себя, затем последовал захват за шею... Броска, правда, не провели – пространства не хватило, – Чижова повернули вокруг своей оси и притиснули к окну, закрывая спиной от нападавших. Пару раз его ударили ногой сзади, целя в пах, и он прижался к стенке вагона, защищая уязвимое место. Алексей дернулся раз, другой, но его держали крепко, он начал уже задыхаться, левой рукой пытаясь ослабить давление на горло, но самое паршивое было то, что он ничего уже не видел – весь обзор закрывало чье-то тело, прижавшее его к окну.

Тот, кто его держал, что-то начал выкрикивать на чеченском, несколько раз отпихнул кого-то, и вдруг, перекрывая весь этот шум и гам, крики и вопли, в замкнутом пространстве вагона невероятно резко и оглушительно ударил выстрел. В моментально наступившей тишине слышался только перестук колес. Алексея наконец отпустили, он выпрямился и первым делом посмотрел туда, откуда раздался выстрел. В дверях вагона стоял Рутников с пистолетом в полусогнутой руке. Ствол он не опустил.

– Всем оставаться на своих местах, – жестким, тихим страшным голосом проговорил он. – Кто дернется, стреляю.

Он явно никого не пугал, и по нему было видно, что он готов привести свою угрозу в действие. По эшелону уже ходили слухи о каком-то поезде с призывниками с Северного Кавказа, которые просто выбросили из вагонов всех офицеров и разошлись по домам, забравшись на далекие и недоступные горные кошары. Слухи это были или нет, но Рутников явно не хотел, чтобы такое же произошло с ним и с подчиненной ему командой. То, что он готов выстрелить, ощущалось всеми, чувствовалась решимость офицера навести порядок любым способом, вплоть до убийства. Все молчали. Сейчас все решал этот невысокий плотный мужик с леденящим холодом в глазах.

– А ты иди сюда, – и он пальцем поманил Чижова к себе.

Стоявший за спиной Рутникова офицер-ингуш добавил несколько слов на чеченском, видимо дублируя слова начальника команды. Руку он держал на кобуре. Алексей двинулся по проходу. Все молча со злобой смотрели на него, но никто не делал попыток его задержать. Пройдя пару шагов по коридору, Чижов обернулся. У окна стоял Рамазан. Это он прижал Алексея к окну и не давал избивать его. «Ну, конечно», – усмехнулся про себя Чижов.

– Салам, – Алексей развернулся, подошел, протянул руку, затем потрогал начавший распухать глаз. – Я тебя не видел сегодня, решил зайти узнать, как ты здесь. Да заодно с твоими земляками познакомился. – Он облизнул разбитую губу и оглянулся.

– Ваалейкум ассалам, – отозвался Рамазан, отвечая на рукопожатие. – У меня все хорошо, приболел немного, хотел поспать, да ты разбудил. – Стоящие рядом чеченцы невольно усмехнулись и переглянулись. – Ты иди, иди, а то у него в пистолете патроны закончатся, – и он кивнул головой на старшего лейтенанта.

Атмосфера сразу же разрядилась. Раздался чей-то выкрик на чеченском, потом еще один, и начался общий хохот. Рамазан тоже улыбнулся и подтолкнул Чижова к дверям. Тот быстро зашагал по проходу и в общем шуме голосов услышал:

– Эй, русский, увидимся.

Алексей замедлил шаг и, не поворачивая головы, ответил:

– Конечно. – Он знал, кто сказал это.

* * *

– Ну ты наделал делов – И Рутников покачал головой, когда Алексей изложил ему причины произошедшего. – Хорошо еще, что я слышал, как ты разговаривал с этим... и решил на всякий случай посмотреть, как ты там будешь больного проведывать... И стрелял в окно, хорошо, что открыто было... Ладно. Следовало бы наказать тебя за это... Ну да хрен с ним. И чтоб подобного больше не повторилось! – Он строго посмотрел на Чижова. – Не хватает мне еще ЧП в пути следования! От обязанностей старшего я тебя освобождаю. Будешь в вагоне сидеть. Все, иди!

Алексей молча встал и вышел, чувствуя, как набухает под глазом огромный синяк.

Он лежал на своей полке, заложив руки за голову и глядя в потолок. Его тронул за локоть Виталик и испуганно проговорил:

– Там тебя к окну зовет этот... ну, с которым ты дрался, что ли...

Поезд стоял на очередной станции. Алексей не спеша поднялся и подошел к полуопущенному окну. На перроне стоял Рамазан.

– Эй, салам! – крикнул он и помахал рукой. – Как ты?

– Нормально, – улыбнулся Алексей.

– Я вижу! – засмеялся чеченец, показывая пальцем на синяк под глазом Чижова. Потом улыбка исчезла, он стал серьезным, понизил голос и заговорил: – Больше так не делай. Ты унизил Арби тем, что пришел к нему на разборки и ударил двух моих земляков. Все это видели. Скажи своему офицеру, чтоб держал тебя подальше от наших... Хотя лично у меня к тебе претензий нет, ты мне нравишься. – Он оглянулся на свой вагон, помолчал, усмехнулся и добавил: – Ты показал себя мужчиной. Жаль, что ты не чеченец...

Затем он улыбнулся, помахал рукой и побежал к вокзалу, торопясь успеть в станционный буфет. Алексей проводил его глазами, снова лег и задумался. Предупреждение Рамазана не было простой угрозой. Чижов вырос на Кавказе и прекрасно разбирался во взаимоотношениях кавказских мужчин. Там национальность значения не имела, либо ты ведешь себя как человек, либо нет. Разборка с чеченцем еще не закончена, о чем его и предупредил Рамазан. И зачем только черт понес его в этот вагон... Можно было сделать вид, что ничего не произошло, но Алексей знал, что потом он не спал бы несколько суток от обиды и унижения.

Хоть Чижов и был прав на все сто процентов перед любым мальчишеским судом, чеченцы подобного поведения ему не простят. Просто потому, что они чеченцы. Именно эта национальность на Кавказе противопоставляет себя всем остальным. Только они – люди. Остальные никто. А ведь в следующий раз может и не повезти в драке с численно превосходящим противником. А быть избитым и зарабатывать себе травмы и переломы Алексею не хотелось. Сегодня все прошло удачно, и он отделался ерундой.

* * *

Через четверо суток новобранцы прибыли в Соликамск, их пересадили в «Уралы», и огромные машины, крытые брезентом, двинулись на север по льду замерзших рек, так хорошо заменявших дороги зимой в непроходимой тайте. Молодые ребята с юга России с удивлением увидели занесенный двухметровым слоем снега лес в ноябре месяце. Для них ноябрь дома – это холодные дожди днем и заморозки по ночам. А на Северном Урале была уже глубокая зима. Обледеневший брезент кузова продувался холодным режущим ветром, и призывники невольно жались друг к другу, стараясь подольше сохранить тепло своих тел. Чижову не повезло. Он, как один из самых рослых, стоял первым при посадке в кузов, и его место оказалось у самой кабины.

Было около двадцати градусов мороза. Из неплотно зашнурованного брезентового окна ощутимо веяло холодом. Старенькая телогрейка и облезлая шапка практически не спасали от режущего морозного ветра. Вся левая часть тела Алексея медленно превращалась в огромную ледышку. Он уже понял, что доехать и не заболеть не получится. Так отчаянно он еще не мерз. В пустой голове мыслей не было, только б выдержать эту невыносимую тряску и собачий холод.

– Э! – вдруг услышал он совсем рядом с ним голос. – Ну-ка дай мне мою сумку. Да ноги убери!

Чижов поднял голову. Рослый чеченец, сидевший напротив него, повернул голову к своему соседу русскому и проговорил эти слова прямо ему в ухо. Тот зашевелился, нагнулся и вытащил из под деревянной скамьи большую черную сумку. Алексей безучастно смотрел. Сам чеченец был одет довольно тепло. Просторная черная кожаная куртка с мехом, широкие теплые штаны и полусапожки с выглядывавшими из них серыми вязаными шерстяными носками позволяли ему легче переносить холод, хотя и ему было, безусловно, не жарко. Вытащив правую руку из теплой перчатки, чеченец рывком расстегнул «молнию» на сумке, вытащил оттуда безрукавку из овчины и пару шерстяных носков и бросил их на колени Алексею.

– Надевай. А то совсем замерз, я вижу. Я-то знал, куда еду, у меня двоюродная тетя в военкомате работает, успела предупредить, вот матушка и дала... Давай! – И он мотнул головой снизу вверх. – Да не сомневайся! – добавил он, заметив колебания Чижова – Это все чистое, я еще не надевал. Давай, – повторил он и надел перчатку обратно.

Алексей долго не раздумывал. Стиснув зубы, он непослушными руками быстро расстегнул телогрейку, надел теплую овчину на рубашку и так же быстро натянул носки. Застегнулся, опять сжался, согреваясь, и только потом сообразил.

– Благодарю, – произнес он непослушными губами и кивнул головой.

«Странный какой-то чеченец – пронеслось у него в голове. – Свои вещи мне дал... Хотя я бы тоже так сделал, но ведь я – это я, а это кто... Все-таки есть среди них и нормальные».

Чеченец кивнул в ответ:

– Кюри меня зовут... – Он помолчал. – Арби все хотел тебя увидеть, но Рамазан пока запретил. Потом разберетесь, говорит, – он усмехнулся непослушными губами. – А ты не очкун, молодец... Хотя тогда в вагоне я до тебя не дотянулся, не получилось... – И он ухмыльнулся. – Ну, потом побазарим, а щас доехать надо на этом б...дском морозе...

Алексей в ответ промолчал. Действительно, в этот момент было не до разборок.

* * *

По прибытии в бригаду будущих солдат поселили в отдельное помещение, распределили по учебным взводам, назначили сержантов, и начался курс молодого бойца. Во внутренние войска традиционно призывали очень много нерусских, чтобы свести к минимуму возможность контакта с осужденным элементом. Киргиз из горного кишлака, начавший осваивать русский язык только в армии, намного легче выстрелит в русского заключенного, чем это сделает русский солдат, и будет гораздо строже осуществлять надзорные функции. Разность менталитета, языка и веры позволяли долгое время изолировать солдат от осужденных и сводили к минимуму возможность любого контакта. Все эти особенности учитывались командованием, и в бригаде внутренних войск МВД по Северному Уралу звучала азербайджанская, казахская, украинская, молдавская речь, а также присутствовали практически все языки Северного Кавказа. Русских было очень мало, и в основном они занимали сержантские должности. Присутствовала и дедовщина, но в учебном батальоне таких отношений не существовало, так как все призвались одновременно, а вот в строевых частях ее хватало в избытке. Но был еще один вид неуставных взаимоотношений – это землячество.

Мощная поддержка земляков позволяла выжить и сохранить достоинство и здоровье, что было очень важно для молодых солдат в непривычных условиях. Особенно этим отличались призывы с Северного Кавказа и особенно чеченцы. Они были невероятно сплочены, дружны и готовы были драться со всем светом за своего земляка, а также отличались жестокостью в разборках. Все это ставило их в особое положение, и по окончании КМБ северокавказцев старались разбросать по батальонам бригады для дальнейшего прохождения службы, никогда не сводя вместе более трех человек.

Как-то раз на занятиях по строевой подготовке на плацу бригады занимались несколько учебных взводов. Если два взвода сходились на встречном направлении, кто-нибудь из сержантов подавал команду: «Взвод, правое (или левое) плечо вперед!», и подразделения благополучно расходились, не мешая друг другу.

И в этот раз взвод, составленный из чеченцев, должен был выполнить такую команду. Но тридцать восемь человек, не сговариваясь, продолжили свое движение прямо, не обращая внимания на тревожные выкрики своего сержанта. Они шли прямо на взвод Алексея, не сбавляя шаг, и было ясно, что сворачивать они не намерены. Еще бы чеченцы кому-нибудь уступили!

– В сторону, суки! – негромко сказал кто-то в первой шеренге.

Алексей шел во второй шеренге своего взвода. Кровь бросилась ему в лицо. То, что он услышал, было обращение к русским и остальным, кто не был чеченцем. Стиснув зубы, он пошел прямо. Кулаки его сжались, дыхание участилось, глаза застлало пеленой. В глубине души он понимал, что делает глупость, проще было уступить – было понятно, что драки не миновать и что в этот раз его изобьют весьма качественно, – и спиной ощущал, как мгновенно распался его взвод, солдаты шарахнулись влево и вправо, не желая ввязываться в драку из-за ерунды и уступая дорогу. Вот ему осталось три шага, два, один... Он уже видел полные злобы глаза – чеченцы заводились моментально – и, автоматически вскинув кулаки к подбородку, шагнул на расстояние удара. За секунду до этого раздался выкрик на чеченском, но Чижов уже ничего не слышал, уши заложило, тело дрожало от напряжения, и он выбросил вперед правый кулак, целя в подбородок ближайшего к нему противника, но не попал. Чтобы хорошо ударить прямой правой с ходу, надо вложить в удар вес своего тела и еще подшагнуть ногой, совмещая в одном движении скорость выброшенной руки и движение бедра. Но на плацу, хоть и ежедневно очищаемом от снега, было скользко, и нога Алексея просто пробуксовала, так хорошо и не оттолкнувшись. Он нелепо взмахнул руками, потерял равновесие и упал на бок. «Ну вот и все, – мелькнула мысль. – Сейчас забьют ногами. Идиот...» Невероятно быстро подогнув ноги под себя, он оттолкнулся руками от промороженного бетона, выпрямился и снова упал, на этот раз сбитый умелой подсечкой. Лиц вокруг себя он уже не различал, единственной его мыслью было удержаться на ногах и хотя бы пару раз кого то ударить... Перекатившись вперед через голову, он попытался подняться, использую инерцию движения, вскочил, но кто-то бросился на него сзади, навалился всем телом, сбил на землю и взял руку на болевой прием. Замерший от боли, прижатый лицом к бетону, Алексей обреченно дернулся пару раз, но руку подвернули еще сильнее, и он в отчаянии и ярости закрыл глаза, ожидая безжалостных ударов ногами. Но никто его не бил, и к нему после всплеска адреналина вернулся слух. Вокруг громко смеялись, что-то кричали на чеченском. Кто-то громко сказал по-русски:

– Ну все, хватит, отпусти его, офицеры увидят.

Алексея грубо взяли за подвернутую руку и сильно потянули вверх. Он невольно выпрямился, стиснув зубы от боли, и огляделся. Его окружили чеченцы, что-то говорили, кто-то смеялся, их резкие голоса громко звучали в морозном воздухе. Рядом суетились сержанты, пытаясь навести порядок, а на расстоянии десятка метров столпились солдаты его взвода и испуганно смотрели на него.

Опять раздался резкий гортанный голос, произносивший слова на чужом языке, и Чижова освободили от захвата, резко толкнув вперед.

Он хмуро огляделся, морщась и разминая поврежденную руку. К нему сквозь кольцо чеченцев, которые окружили его, протолкался Рамазан. Сначала Алексей не узнал его. Одинаковая форма делала всех похожими друг на друга, и они давно не виделись.

– Алексей! – проговорил, улыбаясь, чеченец. – Ну сколько я могу защищать тебя? Почему ты все время лезешь с нами драться? Не мог в сторону отойти, как вот эти? – и Рамазан презрительно мотнул в сторону разбежавшегося по сторонам взвода Алексея.

– Не мог, – угрюмо произнес Чижов. – Я не сука.

Рамазан усмехнулся.

– Ты? – громко спросил другой крупный плотный чеченец, стоявший рядом с Рамазаном.

Алексей присмотрелся. Он узнал того парня, который отдал ему теплые вещи, когда он так отчаянно мерз в кузове «Урала».

– Ты не сука, это точно! – громко подтвердил тот и улыбнулся. – Я первый раз такого дерзкого русского вижу, а, Рамазан?

– Я тоже, – ответил Рамазан и похлопал Алексея по плечу. – Ладно, как-нибудь увидимся еще. Ты бы зашел ко мне, что ли...

Его темные глаза смотрели на Алексея и улыбались. Чижов невольно улыбнулся в ответ.

– Строиться, строиться! – громко прозвучало в морозном воздухе. Это сержанты торопились развести учебные команды в стороны, пока на плацу не появились офицеры.

– Иди, ты пока свободен, русский, – сказали ему в ухо.

Алексей обернулся. Его враг, Арби, парень с неприятными глазами, в упор смотрел на него.

– Я всегда свободен, – морщась и растирая поврежденную руку, ответил Алексей, развернулся и пошел к своим ребятам.

* * *

Через три месяца пятьдесят два человека из Ныробской бригады внутренних войск МВД СССР по Северному Уралу отправились в сержантскую учебную школу, которая располагалась в Астрахани. В который раз Чижов подивился расточительности государства. Зачем везти так далеко солдат с Урала, если можно организовать «учебку» в собственном военном округе? Но у командования были свои расчеты, и теперь Алексей с удовольствием часами глядел на менявшийся пейзаж за окном вагона. Постепенно заканчивались огромные лесные таежные массивы, уступая место березе, лиственнице и другим видам флоры, более привычным глазу человека, выросшему на юге России. За время пребывания на Урале, в резко континентальном климате, у него начались проблемы со здоровьем. Нет, он ничем не болел, только на коже стали появляться долго не заживающие гнойные ранки. Они причиняли мучительную боль, особенно если находились на местах сгибов. «Это климат здесь такой, – равнодушно объяснил ему врач в военной форме, когда Алексей, встревоженный непонятными болячками, пришел к нему на прием. – Вот тебе мазь и пластырь, смазывай два раза в день». – «И пройдет?» – обрадованно спросил Алексей, ничуть не сомневаясь в ответе. «Ну конечно! – заверил его врач. – Но только после «дембеля». Следующий!»

Теперь молодой солдат надеялся, что все-таки в более теплом климате эти неприятности исчезнут.

Вместе с Чижовым в «учебку» ехали Рамазан, Кюри и тот самый неприятный Арби. С остальными солдатами в вагоне Алексей как-то не сошелся, он не поддерживал их разговоры, все время крутившиеся вокруг выпивки и бесконечных воспоминаний о том, как кто-то кого-то когда-то трахал. Чижов, который вообще не пил до армии и редко курил, никак не мог понять эту ностальгию по «хорошим» временам. Во время пути делать было нечего, и солдаты бесконечно трепались о прежней жизни. Алексей в основном общался с Рамазаном и Кюри. Арби он старался не замечать и не разговаривать с ним. Тот платил ему тем же.

Ближе познакомившись с чеченцами, Алексей начал менять свое мнение о них. Эти двое оказались вполне обычными и нормальными ребятами, веселые, с юмором, но одновременно жестокие и равнодушные к чужой боли. Это проглядывало в их поведении и отношении к другим солдатам. Со всеми остальными чеченцы обращались надменно и всегда в приказном тоне («сходи туда, быстро принеси это...»). Все прекрасно помнили об их характере и привычке все решать кулаками и поэтому нехотя повиновались. Имея от природы аналитический склад ума, Алексей пришел к выводу, что такие черты характера свойственны маленькому народу, который отчаянно боролся за свое выживание. «Хотя тогда почему чукчи не такие воинственные, как эти?.. Тоже вроде немногочисленные...» В конце концов он запутался и махнул рукой на эти размышления. Как-то спросил об этом у Рамазана (Арби в это время спал на верхней полке, без его присутствия Алексей чувствовал себя гораздо свободнее):

– Вот скажи, Рамазан, только честно...

– Говори, Алексей, – Рамазан нарезал маленьким ножиком колбасу и хлеб к чаю. Это была невиданная роскошь для солдата, но у чеченцев деньги были всегда.

– Я вот смотрю на вас...

– И мы на тебя тоже смотрим! – засмеялся Кюри, раскладывая хорошие шоколадные конфеты на маленьком столике. Краем глаза Чижов заметил несколько голодных взглядов, брошенных на это угощение, но попросить конфеты никто не решался. Чеченцы, казалось, ничего не замечали; им даже в голову не пришло угостить еще кого-то.

Всем солдатам в дорогу выдали сухой паек. В первый же вечер в дороге Алексей тоскливо разорвал картонную упаковку и приготовился вскрыть консервные банки. К нему подскочил запыхавшийся солдат:

– Ты Алексей, что ли?

– Ну я, – хмуро ответил Чижов, быстро соображая, кому он понадобился и кто его ищет. Если бы он был нужен старшему команды, тот бы назвал его по фамилии.

– Там... это... чеченцы тебя ищут! – выпалил солдат и с жалостью оглядел Алексея. – Сказали, чтобы зашел к ним...

Алексей кивнул головой, забросил банки в вещмешок и поднялся.

– Пойдем, покажешь

Солдат удивленно осмотрел его еще раз, пожал плечами и проговорил:

– Они там бабки у всех отбирают, карманы выворачивают... Свои деньги лучше здесь оставь. – Всем перед отправкой выдали солдатскую зарплату, целых семь рублей.

Алексей подтолкнул жалостливого советчика вперед и пошел вслед за ним.

– О, Алексей, проходи! – искренне приветствовал его Рамазан, когда Чижов заглянул в их плацкартное купе. Алексей знал, что он тоже отправлен в сержантскую школу, видел его на погрузке, заметил также Кюри и Арби. Тогда Рамазан помахал ему рукой, и Алексей сам бы отправился искать приятеля в соседнем вагоне, но присутствие Арби раздражало его, и он решил не навязываться.

– Салам! – громко сказал ему Кюри и протянул руку. – Заходи! Давай покушаем, ужин уже! – и он широким жестом указал на столик у окна. Алексей увидел колбасу, сыр, масло, белый хлеб и конфеты. Он не удивился.

– Сейчас чай принесут. Бичо! Эй, Бичо! – громко позвал Кюри.

В соседнем купе шлепнули на пол босые ноги, и чернявый худой грузин показался в проходе.

– Давай, как обычно, – распорядился Кюри. – Не крепкий только.

Грузин кивнул и исчез.

– Я думаю, что земляков не надо забывать, – улыбнулся Рамазан. – Видел тебя сегодня утром, обрадовался... теперь вместе будем!

Арби в купе не было, и Алексей не стал спрашивать, где он. Они сели ужинать, и Чижов с удовольствием поел нормальную пищу. Солдаты болтали о предстоящей «учебке», Кюри иногда говорил что-то Рамазану по-чеченски, но тот отвечал ему на русском. Кюри вскоре сообразил, кто этому причина, и тоже перешел на русский язык. Алексей невольно отметил, что чеченцы практически не употребляли нецензурных выражений, которые имели такое широкое распространение среди русскоязычной армейской молодежи. Потом пришел молчаливый грузин и убрал со стола трехлитровую банку с остатками чая. Рамазан сказал несколько слов на чеченском, и Кюри быстро отхватил ножом приличный шмат колбасы, затем отрезал кусок сливочного масла, добавил в эту кучу несколько конфет и лезвием придвинул все это богатство грузину. Тот ловко завернул роскошный солдатский ужин в газету и ушел, сказав напоследок с сильным грузинским акцентом:

– Если что нужно, друг, ты позови.

Рамазан усмехнулся и кивнул головой.

Алексей посидел еще для приличия и засобирался к себе. И тут в проходе купе появился Арби. Чижов, который только собирался встать, опустился обратно на жесткое сиденье. Чеченец и русский смотрели друг на друга полными ненависти глазами. Тишину нарушил Рамазан. Он поднялся и со смехом начал говорить на чеченском своему земляку. Один раз Алексей уловил слово «Нальчик». Арби не отводил взгляда от него и молчал. Губы его сложились в холодную безжизненную улыбку, а глаза источали ярость. Рамазан засмеялся еще раз и хлопнул Арби по плечу. От этого толчка Арби очнулся, отвел взгляд от Чижова и посмотрел Рамазану в лицо. Тот снова улыбнулся и кивнул. Арби опустил голову, прошел в купе и сел на свободное место, напротив русского. Затем полез в карман, вытащил пачку смятых денег и передал их Рамазану. Тот спокойно положил их в карман своей солдатской куртки. Алексей поднялся.

– Благодарю, Рамазан, Кюри... Давно так не ел... Мне пора, там, наверное, уже наш лейтенант меня ищет...

– Давай, Леша, – ответил Рамазан.

Кюри кивнул головой, одновременно говоря о чем-то с Арби.

– И заходи еще, не теряйся! – с этими словами Рамазан пожал руку Алексею, и тот вышел из купе.

– Что случилось, что вы все такие расстроенные? – недоуменно спросил Чижов своих соседей у себя в вагоне.

– Да ничего не случилось! – огрызнулся маленький белобрысый солдатик, ища что-то в своих карманах.

– А почему ты так со мной разговариваешь? – спокойно осведомился Чижов, в упор разглядывая своего соседа по купе. – Я, между прочим, вежливо к тебе обращаюсь... – и он сделал паузу, ожидая ответа. Белобрысый угрюмо глянул на него и промолчал.

– Да чеченцы сюда приходили, все деньги отобрали... – почувствовав раздражение Алексея, торопливо проговорил другой солдат. – Только на сигареты оставили, по рублю всем... А кушать у вас есть что, сказали, нечего с жиру беситься..

Чижов сразу все понял. Те деньги, которые Арби передал Рамазану, были солдатскими деньгами. И пока Алексей распивал там чаи, Арби спокойно выпотрошил весь вагон... И никто ему не сказал и слова, здоровье дороже. Жестокость и сплоченность чеченцев были уже известны. Да и откуда может быть дружба среди остальных молодых ребят, которые не знают друг друга даже по именам!

«Если бы не случайность, то мы точно бы с этим уродом подрались, мимо меня он бы не прошел... И как бы к этому Рамазан отнесся, я не знаю. Ведь весь вагон знает, что если Арби ударят здесь, то сразу сюда еще двое его земляков прибегут... они готовы за него жизнь положить. А здесь кто за кого положит?.. А, ладно! Что будет, то будет, а чего не было, того не было!» – решил Алексей и повернулся на правый бок, собираясь спать. Так прошел его первый день в дороге.

Утром он еще колебался, идти к Рамазану или нет, но его сомнения развеял вчерашний грузин, пришедший за ним. Немного подумав, Чижов пришел к выводу, что так уж сложилось и что он не собирается отвечать за весь вагон и за все проблемы, которые могут возникнуть у остальных, когда они имеют дело с чеченцами. Ведь никто же не помогал ему! Он вздохнул, поднялся, поправил ремень и пошел к старшему вагона, чтобы известить его о своей временной отлучке.

– ...Так что ты в нас такого увидел, Алексей? – спросил Рамазан, беря со стола внушительных размеров бутерброд с маслом и колбасой и поднося его ко рту. Чижов заколебался, но только на мгновение. Если уж решил спросить, то надо спрашивать... Рамазан далеко не дурак, если скажешь не то, что хотел, то их отношения неуловимо изменятся.

– Откуда такая неприязнь ко всем остальным? Вы вроде нормальные ребята, не звери, но кидаетесь, как волки, на любого, кто с вами спорит... Вы не считаетесь ни с чьим мнением, вам все равно, что о вас думают... – Он замолчал, развел руками, пожал плечами, затем взял конфету, засунул ее в рот, с удовольствием разжевал и запил горячим чаем.

Никто никуда не торопился, все молча и сосредоточенно ели, а Чижов ждал. Он понимал, что Рамазан размышляет. Возможно, чеченец никогда не задумывался над этим. Кюри тихо сказал ему несколько фраз на своем языке. Рамазан вздохнул, покачал отрицательно головой, тоже что-то сказал, затем широко улыбнулся Алексею:

– Характер такой у нас, Леша!

Кюри тоже широко ухмыльнулся и подвинул Чижову стеклянную банку с сахаром.

– Характер такой у нас... – уже задумчиво повторил Рамазан, остро глянул на Алексея и затем произнес, меняя тему разговора: – Мы будем проситься в один учебный взвод. Все вместе. Ты с нами?

– А как это – проситься? – удивился Алексей. Он все понял. С ним просто не захотели говорить на эту щекотливую тему. Ну и хрен с ними, не хотят – не надо... – Насколько я помню, в армии не просят, здесь не колхоз...

Чеченцы переглянулись и рассмеялись.

– Да мы поговорили тут кое с кем... в общем, обещали всех нас вместе оставить, даже в одном отделении! – Рамазан отсмеялся, подмигнул Алексею и затем потер большой и указательный палец правой руки.

«Так вот куда деньги солдатские пошли... – сообразил Алексей и вздохнул. – Поговорили со старшим команды, тот поговорит с кем надо в «учебке»... Дело, в общем-то, плевое, недорого стоит». Он пожал плечами. Стесняло только присутствие Арби, который ненавидел Алексея, но никаких действий пока не предпринимал, а вот с Рамазаном и Кюри отношения наладились вполне дружеские. Двое чеченцев молча смотрели на русского.

– Ну что ж, вместе так вместе! – произнес Чижов уверенно, и Кюри своей плотной ладонью ощутимо хлопнул его по плечу.

* * *

Начались занятия в «учебке». Как и обещал Рамазан, троих чеченцев и Алексея определили в одно отделение. Опять началась строевая и физическая подготовка, стрельбы, конспекты по организации службы караула, изучение действий взвода, отделения в обороне, в атаке, немного психологии, необходимой будущим младшим командирам, и бесконечные тренировки по надеванию противогаза и ОЗК (костюма химической защиты). Дисциплина была неизмеримо строже, чем в войсках. На сержантских должностях в основном находились русские, белорусы и украинцы. Все рослые и крепкие, как на подбор.

«Специально таких хряков подбирают, что ли?» – думал Алексей на очередном кроссе, глядя, как мощный сержант подгонял пинками отставших курсантов, а затем еще взял их оружие (два автомата) и легко побежал вместе со всеми.

Во время очередного перекура к Арби подошел незнакомый сержант, глянул на пачку дорогих сигарет, которые тот собирался убрать в карман, и, протянув руку, взял эту пачку из рук чеченца. Затем оглядел ее, хмыкнул:

– Ты еще мамкиными пирожками срешь, а уже хорошие сигареты куришь. – Это был намек на ничтожный срок службы курсанта. – Не рановато ли?

Арби пока еще ничего не понял и с недоумением смотрел на шевелящиеся губы сержанта.

– Помни мою доброту! – проговорил старослужащий, вытащил одну сигарету и сунул ее в рот чеченцу. Тот машинально принял ее. Затем «дедушка» убрал пачку себе в карман и, удовлетворенный своей снисходительностью, повернулся, чтобы уйти.

Алексею стало интересно. Он оглянулся. Рамазан и Кюри стояли рядом, но не сделали ни одного движения, хотя все видели. В курилке наступила тишина. До Арби наконец-то дошло. Он схватил сержанта за плечо и рывком дернул к себе. Тот пошатнулся и развернулся к чеченцу боком. Арби толкнул его, сержант непроизвольно перенес вес тела на опорную ногу, и в этот момент курсант подсек свободно повисшую в воздухе ступню. Сто килограммов живого веса грузно рухнули на песок рядом с бочкой, полной окурков. Быстро взяв на излом кисть своего обидчика, Арби сплюнул ему в лицо сигарету, поднял кулак и глянул на Рамазана. Тот выпустил струю дыма и отрицательно покачал головой. Тогда Арби небольно, но обидно пнул сержанта по заду и проговорил негромко:

– Убью в следующий раз, сука!

– Все, пошли на занятия! – громко сказал Рамазан и посмотрел на часы.

Курсанты, скрывая усмешки, вышли вслед за ним из курилки. Оглушенный сержант еще посидел немного, приходя в себя, затем поднялся, нашел пилотку (по ней кто-то прошелся сапогом), посмотрел вслед Арби и что-то пробормотал себе под нос.

Вечером перед отбоем, когда курсантам давали час личного времени, Чижов заметил оживление среди сержантского состава. «Замок» (заместитель командира взвода), пришедший с ужина, как-то странно посмотрел на Арби и даже внимательно проводил его взглядом, когда тот прошел мимо него. В углу казармы, где спали командиры отделений, Алексей увидел небольшую кучку сержантов, где, кроме своих, знакомых, он разглядел еще трех, пришедших, видимо, с других взводов. Они негромко о чем-то переговаривались и постоянно оглядывались на проходивших мимо курсантов. «Будет разборка, – подумал Чижов. – Просто так чеченцам этого не простят. Поднять руку на сержанта, наместника бога на земле!» Он усмехнулся. Хотя Арби все сделал правильно...

Алексей провалился в небытие сразу, как только лег на койку. В армии он не видел ни одного сна. И всегда удивлялся, как это после напряженного солдатского дня, длящегося с шести утра до десяти вечера, люди еще могут видеть во сне дом, родителей, девушку... Лично ему всегда казалось, что с момента отбоя до подъема прошла лишь одна минута.

– Эй ты, хер с бугра! Вставай! – услышал Чижов негромкий злой шепот.

Он проснулся сразу, открыл глаза и поднял голову от подушки. Недалеко от него спал Арби. Возле его кровати стояла темная фигура.

– Тебе чего, сука? – пробормотал чеченец, быстро вставая и надевая штаны.

– Иди в каптерку, тебя там ждут.

– Ну пойдем, – легко согласился Арби, вдел ноги в тапочки и вышел из спального кубрика.

«Блин! – тоскливо подумал Алексей. – Сейчас этому урюку вправят мозги, а я должен за него «вписаться»? На фиг он мне нужен... он за меня тоже не «впишется» ни при каких условиях... хоть и не трус... Сделать вид, что ничего не слышал?.. Не, не вариант... Ну ладно». Он быстро встал и бросился к кровати Рамазана.

– Рота, подъем! – свистящим шепотом произнес он прямо в ухо чеченца.

Рамазана подбросило на койке, и он кинулся к табуретке, где лежала аккуратно сложенная одежда. Алексей с удовольствием смотрел, как он одевается. «Укладывается в норматив...» Сверху на форме всегда лежит головной убор. Затем брюки и солдатская куртка. Рамазан нахлобучил пилотку на голову, натянул штаны, втолкнул ноги в сапоги и лишь тогда сообразил, что, кроме него, никто в роте не встал. Он поднял голову.

– Твоего Арби в каптерку повели... – произнес Алексей вполголоса.

Рамазан все понял сразу.

– Поднимай Кюри, – быстро ответил он и выбежал из спального помещения.

Через сорок секунд Кюри рванул на себя плотно прикрытую дверь. Алексей глянул через его плечо. В углу стояли Рамазан и Арби, окруженные «дедушками». Сержантов было пять или шесть человек. Начался «разбор полетов».

– Ты на кого руку поднял, щенок? – подошел вплотную к Арби тот самый сержант, которого чеченец сбил с ног в солдатской курилке. Сержант был в майке, плотный и широкоплечий. Он сжимал и разжимал кулаки. Алексей заметил, как побагровела его шея. – Да я же тебя вместе с говном схаваю, прямо здесь! – заводил себя сержант.

Арби растянул губы в улыбке и пригнул голову. Руки он держал в карманах. Рамазан, не обращая внимания на сержанта, оглядывал остальных, прикидывая обстановку.

Алексею было наплевать на Арби. Но вот Рамазан... Чижов выдохнул и осмотрел старослужащих. Все они обернулись на звук открываемой двери. Пара человек были явно пьяны, это было видно по их лицам.

«Драки не миновать, это понятно, да и хрен с ним... – быстро пролетело в мозгу Алексея. – Но вот напугать их можно... хотя бы дрогнут слегка, а это уже хорошо».

– А ну стоять! – зло сказал Алексей и шагнул в каптерку. – Хотите с нами побазарить? Давай. Хотите драку? Давай!.. Только учтите, суки, если на мне появится хоть один синяк, я вас всех в дисбат засажу!

Чижов знал, что говорил. Дедовщина во внутренних войсках была в разы меньше, чем у солдат других родов войск. Скорей всего, это было связано с тем, что солдаты ВВ постоянно вооружены, не считая только времени, отведенного на сон. Вся служба их связана с караулами и конвоями. В суточные караулы заступали целыми взводами. Не было никакой гарантии, что какой-нибудь обнаглевший «дед» не получит пулю в спину от «молодого», которого он с удовольствием «трамбовал» ночью.

Еще лучше это понимали и офицеры. После любой драки (если этот факт становился известным, конечно) командир первым делом интересовался сроком службы обеих сторон. Если выяснялось, что в драке участвовал «дедушка» и «дух», дело сразу передавали военному дознавателю. Тот тоже долго не церемонился и особо не разбирался. Старослужащего направляли в дисбат, который считался еще хуже, чем тюрьма. После отбытия срока в дисбате (год, два, три) солдат должен был еще дослужить срочную службу.

Другими словами, как бы комично это ни звучало, формально «дух» мог сделать с «дедушкой» все, что угодно, и правда всегда будет на его стороне. Все собравшиеся в каптерке об этом, конечно, знали.

Один из сержантов всмотрелся в лицо Чижова, подошел к нему ближе (в нос Алексею ударил свежий перегар) и произнес, обращаясь к остальным:

– Да он стукач, братва! Это же чмо! Я вам скажу, что...

Договорить он не успел. У Алексея потемнело в глазах. Он резко выдохнул, и его левый кулак четко врезался в подбородок сержанта. Сержант рухнул вниз, как будто у него под ногами открылся люк, и ничком замер на полу. Все на секунду оцепенели. Краем глаза Алексей заметил, как Рамазан кинулся вперед и, нагнувшись, сильнейшим ударом корпуса сбил с ног того, кто стоял ближе к нему. Арби отскочил в угол, и в общей суматохе раздался негромкий металлический сухой щелчок. В руке чеченца сверкнуло лезвие выкидного ножа. На секунду все замерли. Раздался рев Кюри. Он схватил табуретку, замахнулся и опустил ее на голову какого-то «деда». Кюри явно собирался раздробить тому череп. На свое счастье, сержант не был пьян и быстро увернулся. На его лице мелькнул испуг. В это же время Арби, наклонив вперед голову, с ножом в руках бросился на своего обидчика. Тот так быстро отскочил назад, что сбил с ног своего товарища. Алексей быстро переместился ближе к чеченцам, и теперь они стояли плотной группой перед опешившими «дедами».

Рамазан быстро сказал несколько слов своим землякам и затем Чижову:

– Алексей, не торопись!

– Вы что творите, «духи»? – бесконечно удивленным тоном произнес сержант в майке. – Вы что творите?! Вам же конец теперь!!!

– Ну давай, сделай мне конец! – выкрикнул Арби и придвинулся ближе. Глаза его расширились, нож в руке слегка подрагивал. Было совершенно очевидно, что он пустит его в ход, совершенно не задумываясь о последствиях. Сержант опасливо сделал шаг назад.

– Ну тише, тише! – вдруг проговорил другой сержант. Он держался уверенно, не суетился и выглядел постарше остальных. – Давай нормально побазарим!

– Ну давай, – произнес Рамазан, внимательно оглядывая стоявших перед ним «дедушек».

Ситуация в корне переменилась. Если раньше старослужащие собирались немного проучить «молодых», задавить их своей численностью и авторитетом (так, чтобы синяков не было видно!), то теперь, натолкнувшись на серьезное сопротивление, они отступили перед готовностью чеченцев покалечить или убить кого-нибудь. Это чувствовалось сразу. В планы «дедушек» совершенно не входил сценарий «разборок» с серьезными последствиями. Никто не хотел менять непыльную сержантскую должность на вероятный срок в дисбате, тем более что до увольнения в запас оставалось совсем ничего. Никто не хотел быть обвиненным в самом страшном воинском преступлении в мирное время – в проявлении неуставных взаимоотношений. А в том, что закон в этом случае будет на стороне молодого солдата, никто и не сомневался, даже если «дух» перережет половину роты.

– Э, успокой этого психа! – кивнул сержант на Арби.

– Сам и успокой! – отозвался Рамазан.

Тот полупьяный «дед», которого сбил с ног Алексей, заворочался на полу, потряхивая головой.

– Да я его... – выдохнул он, поднимаясь на ноги.

– Отставить, Николенко! – командным голосом выкрикнул сержант, который предлагал нормально «побазарить». – Стоять! – повторил он, оглядываясь на своих.

Впрочем, большой охоты «наказать» «духов» уже никто не проявлял. Дело явно шло к переговорам. Николенко удивленно посмотрел, но послушался. Он потер подбородок, с ненавистью глядя на Чижова. Тот усмехнулся, не выпуская сержанта из виду.

– Теперь ты... – кивнул лидер старослужащих Рамазану и глазами показал на Арби.

Немного подумав, Рамазан приказал младшему убрать нож. Тот неторопливо спрятал лезвие в рукоятку и убрал оружие в карман, но руку так и не вытащил. Кюри поставил табуретку на пол рядом с собой.

– Ну? – спросил чеченец.

– Вы совсем оборзели? На сержанта руку подняли! Вы же служите всего три месяца! Вы – «духи», запомните это!

Алексей понял, что сейчас начнется моральное давление и попытка «поставить» «молодых» на место. Попытка запугать их не получилась. Если сейчас Рамазан не оборвет «деда», значит, он покажет свое согласие с его словами.

– Вы только присягу приняли. Да вы сынки еще по сравнению с нами! Вы хоть это понимаете?! – продолжал «дед». – Да у вас...

– Пошел на хер! – отозвался Рамазан и взглянул на ревнителя армейских традиций в упор. У Арби напряглась правая рука, Кюри приподнял табуретку, а Алексей сжал кулаки и слегка подался вперед.

Сержант замер с открытым ртом.

– Пошел на хер, я тебе говорю! – повторил Рамазан. – Не тебе меня учить! Я сам кого хочешь научу! Ему и мне, – он кивнул на Алексея, – двадцать один год! Чему вы будете нас учить? Сигареты отбирать, как вот это чудо? – От такой дерзости стоящий рядом любитель дорогих сигарет выпучил глаза. – Короче... – сделал паузу чеченец, – нас трогать не надо. Плохо потом будет. Если кого-нибудь из нас тронут поодиночке, убьем ночью... – Он помолчал, оглядывая оторопевших «дедушек», и закончил: – Я никого не пугаю... Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать?

Задумчивое молчание прервал любитель сигарет.

– Я тебе этого так не оставлю, – пробормотал он, разглядывая Арби.

– Я тебе тоже, – растянул губы в волчьей улыбке чеченец.

Самый старший «дед» с притворным сожалением развел руками.

– А ведь вы ничего не поняли... – Его глаза ненавистно поблескивали из-под бровей. – Ну что ж, там посмотрим, что к чему... – добавил он и посторонился, демонстративно давая проход к дверям. – А ну, отбой, сынки! – повысив голос, проговорил он.

Рамазан усмехнулся и подтолкнул к двери Арби. Следом вышли Кюри и Алексей.

Сразу спать они, конечно, не пошли. Стоя возле обширного солдатского туалета, курсанты наскоро провели «военный» совет. Алексей слегка подрагивал, Кюри непрерывно курил, Арби, держа в руке нож, беспрестанно выбрасывал из него лезвие и прятал его обратно. Рамазан был серьезен и озабочен. Чеченцы быстро перебрасывались фразами на своем языке. Алексей смотрел в сторону. Спохватившись, Рамазан улыбнулся и хлопнул Чижова по плечу:

– Все нормально, Леша!

Арби проговорил, глядя на тускло блестевшее лезвие:

– Не бзди, русский, мы за тебя «впишемся»...

Алексей вспыхнул.

– Да я и не... – он замялся, подыскивая нужное окончание, не сообразил и добавил: – ...не боюсь.

После секундной паузы засмеялся Рамазан, следом за ним Кюри. Усмехнулся и Алексей. Арби, так и не поняв, в чем дело, без улыбки спрятал нож в карман.

Через неделю любителя сигарет вызвала на КПП молодая и симпатичная девушка. Он выпросил себе увольнение, и в тот же вечер его нашли в парке, избитого до потери сознания. На утренней поверке этот случай довели до сведения курсантов. Алексей переглянулся с Рамазаном. Тот равнодушно пожал плечами:

– Родственники к Арби приезжали... проведать... Совпадение, наверное.

– Скорей всего, – отозвался Чижов хмуро. «М-да... таких совпадений не бывает... хотя ничего и не докажешь... – мрачно подумал он. – Вот гад, этот Арби... вроде нас и не трогают уже, а он не успокоился...»

Увольнения курсантов временно отменили, в «учебку» приехал особист, задавал всякие нехорошие вопросы, вызывал на допрос чеченцев, но те лишь разводили руками. Правильные выводы солдатами и сержантами были сделаны, и с тех пор вокруг чеченцев и Алексея образовалась невидимая и прочная стена отчуждения.

* * *

После «учебки» Чижов начал служить в двенадцатой роте, а чеченцев разбросали по батальонам бригады, свято соблюдая негласное распоряжение командования – никогда не сводить более трех кавказцев в одной части. С Рамазаном Алексею было жалко расставаться, с Кюри тоже, а вот отъезду Арби он был искренне рад.

По сути, двенадцатая рота была прообразом зарождающегося спецназа внутренних войск. Солдаты этого подразделения несли внутренний караул в части, активно занимались спортом, стрельбы у них проводились три раза в неделю, их освобождали от всех хозработ, и в случае побега заключенного они осуществляли и проводили розыскные мероприятия по задержанию «побегушника».

– Если солдат не может убить зэка при побеге, то он должен догнать его, – так обычно говорил заместитель командира роты старший лейтенант Рутников после неудачных стрельб взвода. Командовал: – Взвод, направо, бегом марш! – и сам бежал вместе со всеми. Так сержант Чижов научился бегать длинные дистанции и хорошо стрелять.

Алексей только в армии понял, что значит выражение «непроходимая тайга». Выросший в лесистых предгорьях Северного Кавказа, он твердо знал, что в лесу можно пройти практически везде и нигде не заблудиться. Достаточно найти один из многих ручейков, в достаточном количестве стекающих с любого водораздела, и пойти по течению вниз. Рано или поздно наткнешься либо на селение, либо на какую-нибудь кошару и встретишь людей. Здесь же размеры и просторы тайги просто поражали. Необозримый океан хвойных деревьев тянулся за горизонт. Казалось, можно двигаться в любом направлении. Но это обманчивое ощущение появлялось, когда смотришь на тайгу с высоты птичьего полета. На земле же неподготовленного человека встречали гигантские, тянущиеся на многие километры завалы из старых упавших деревьев. Они были покрыты густо поросшим кустарником и переплетены какими-то вьющимися растениями, очень похожими на южноамериканские лианы. Под ногами хлюпало и пружинило вечно не просыхающее болото, тучи комаров и мошки вились в воздухе все теплое время года. Чтобы пройти по такому лесу хотя бы пару километров, требовались недюжинная выносливость, хорошая обувь и настоящее кубинское мачете.

Но идти напролом сквозь тайгу мог только не знающий местности человек. В этом нагромождении деревьев, кустарника, высокой травы и раскинувшихся вокруг непроходимых болот существовали свои дорожки и потайные тропки охотников и собирателей ягод. Их надо было знать, иначе из такой тайги выбраться практически невозможно.

В августе—сентябре резко возрастает так называемая «побеговая активность» заключенных. В тайге созревали ягоды, грибы, в неимоверном количестве покрывавшие заболоченную землю, и при некоторой ловкости можно было убить рябчика, метнув в него остро заточенную с краев алюминиевую тарелку. Этим приемом пользовались заключенные на лесоповале.

Если случался побег в одном из семи батальонов, входивших в состав бригады, двенадцатую роту поднимали по тревоге и выбрасывали на возможных направлениях движения «побегушника». В основном бежали люди, совершенно не знакомые с тайгой и не обладающие навыками выживания в лесу. Те же, кто имел представление о том, что его ждет за колючей проволокой, никогда в побег не уходили. Одуревший горожанин, впервые попавший в таежную чащу, после некоторых блужданий всегда выходил на какую-нибудь тропинку и с облегчением начинал двигаться по ней, радуясь своей сообразительности. А там его уже ждали поисковые группы.

В среднем уходило в побег один-два человека в месяц в период «побеговой активности» по бригаде. И почти все они натыкались на заслоны двенадцатой роты. Иногда были случаи, когда «побегушник» добровольно выходил на засаду и сдавался, прося только о том, чтоб его накормили. Ведь без оружия достать пищу в тайге неподготовленному человеку практически невозможно. Для порядка лениво попинав заключенного, его кормили и отправляли обратно в зону, добавляя при этом год срока и пометку в личное дело – «склонен к побегу».

* * *

Два года пролетели быстро. Прослужив половину срока, Чижов начал «качаться», благо в армии всегда приветствовали подобные занятия. По вечерам в роте делать было нечего, увольнения он не любил, в маленьком таежном деревянном городке и ходить было некуда, и он вместе с карачаевцами ударился в спорт. Молодой организм хорошо воспринимал нагрузки, режим и отсутствие спиртного сделали свое дело.

Незаметно подошел и конец службы. Отправку домой Алексей ждал спокойно, уже не тоскуя и полностью втянувшись в армейскую жизнь.

На демобилизацию за документами на увольнение солдаты из батальонов съезжаются в штаб бригады. Там Алексей и встретил практически всех пассажиров того самого поезда, который и вез их на Урал. Особенной радости никто не высказывал, все служили в разных частях, но приятно было увидеть человека, с кем ты когда-то проходил курс молодого бойца. Чижов встретил и нескольких чеченцев. Сейчас они совсем не были похожи на тех молодых волчат, которые всем скопом сразу же бросались на любого, кто не подчинялся или перечил им. Теперь это были молодые, уверенные в себе парни, веселые, с нетерпением ожидавшие отправки домой. За годы службы они обтесались и поняли, что, кроме чеченцев, на свете существуют и другие люди. С кем-то они по-настоящему сдружились и обменивались адресами на прощание.

Первым делом Чижов спросил о Рамазане. «Уже уволился, – ответили ему. – Самым первым, «замком» ушел». То, что Рамазан дослужился до заместителя командира взвода, особого удивления у Алексея не вызвало. Жаль было, что они так и не увиделись. Он поспрашивал еще о некоторых, кого запомнил за время КМБ.

«Арби, ну ты же помнишь его; так вот, он сел... В дисбат, куда ж еще... Три года дали за драку, покалечил «молодого», руку ему сломал, что ли... потом еще дослуживать будет». Алексей вздохнул. Много, около трети призыва с Северного Кавказа попали за решетку. Все они «залетели» уже на втором году службы – на первом «молодых» не сажают...

Алексей не жалел их, они заслужили свою участь. Каждому свое...

Чижов незаметно оглядел коридор штаба бригады, заполненный «дембелями». Кого-то он знал, кого-то – нет, но одно общее настроение владело всеми. Было ясно, что закончился очередной серьезный этап их жизни и все собравшиеся здесь прошли его удачно. «Вот и пролетели два года. А как дни считал до дембеля, с ума сойти, все мечтал быстрей домой... Вот и домой... Жаль все-таки, что с Рамазаном не увидимся, нормальный паренек был... Тьфу, почему был? Есть...»

Он ощутил прилив мимолетной горечи, но мысль о том, что скоро увидит дом, вытеснила все остальное.

* * *

Алексей демобилизовался из армии и попал в идущую полным ходом в стране перестройку. Так как его родители были обычными людьми, денег на открытие какого-нибудь скромного цеха или магазина у них не оказалось, и он принялся подрабатывать в различных строительных кооперативах. С голоду не помирал, платили неплохо, но тяжелая монотонная физическая работа вызывала отвращение, и он иногда с ужасом начинал подумывать о том, что никогда не вырвется из этого замкнутого круга: работа – сон – работа. Алексей решил поступить на исторический факультет, он не любил математику и точные науки. И вот в один прекрасный вечер Чижов сидел за учебником десятого класса по истории, заучивая наизусть даты (шпаргалок он не признавал, было стыдно тайком ими пользоваться, да и если заметят, могут выгнать с экзамена), как вдруг зазвонил телефон.

– Салам, – раздался в трубке знакомый голос.

Звонил Валера, он жил через три дома от Алексея. Они познакомились еще до армии и хорошо дружили. Оба были физически развитыми, спиртное не употребляли и поддерживали друг друга в тяжелых жизненных ситуациях. На Валеру можно было положиться во всем.

– Салам, салам... – весело ответил Алексей. Появился повод оторваться от надоевшего учебника, и у него поднялось настроение.

– Слушай, Алексей. Я сейчас у своих знакомых сижу, ты их не знаешь. Деловые ребята. Предлагают нам съездить на Дальний Восток за кожаными куртками и икрой. Предлагают мне, но я один не поеду и назвал тебя. Они дают денег на все. Как, смотаемся?

Алексей думал секунду.

– А что мы будем с этого иметь? – с одесским акцентом шутливо спросил он.

– Они дают «штуку» каждому, – ответил Валера. – И дело займет дней десять, не больше.

Тут уже Алексей не раздумывал. «Штуку», или тысячу рублей, ему платили в месяц в пеплоблочном цеху, где он целыми днями разгружал поддоны со строительными блоками. По тем временам это были совсем неплохие деньги.

– Хорошо, съездим, – ответил Чижов, понимая, что раз Валера звонит прямо от своих знакомых, то это значит, что его ответ требуется немедленно. – Потом зайдешь, обговорим, что к чему... – добавил он и задумчиво положил трубку.

Знакомые Валеры действительно оказались деловыми людьми. Как понял Алексей, это были практически их ровесники, каким-то образом быстро разбогатевшие на торговле сахаром, который почему-то исчез в конце девяностых с прилавков магазинов. Впрочем, особенно они его не интересовали. «Деловые люди» дали достаточную сумму на расходы и на закупку товара. Отчета о потраченных деньгах никто не требовал, главное было привезти определенное количество курток и икры. Они хорошо знали Валеру и не сомневались в его честности.

Дело было перед Новым годом, и знакомые Валеры решили получить солидную прибыль, рассчитывая на то, что государство отпустит цены первого января очередного года. Об этой мере поговаривали давно и окрестили это начинание «шоковой» терапией.

* * *

До Владивостока добрались без особых приключений. А потом началась беготня по всевозможным рынкам в поисках более дешевого товара. После расспросов друзья выяснили, что практически все «челночники» затовариваются на оптовой распродаже в поселке Пограничный, что на самой границе с Китаем. Там кожа стоила совсем дешево.

– Только будьте поосторожней, – понизив голос, сказал им на владивостокском рынке конопатый дядька с большими рыжими казачьими усами и тревожно огляделся по сторонам. – Там, говорят, чеченцы шуруют, начали деньги брать за каждую покупку. Я, правда, с ними пока еще не сталкивался, как-то бог миловал, они все больше по крупным оптовикам работают, да и маловато их еще здесь, но скоро их будет целая куча... Вон с парнями Вовчика-Якоря уже пару раз сцепились... Ну, Вовчик-то наш, отсюда, свой, с ним можно договориться... А эти как звери... Никого не слушают и ничего не хотят понимать. Все здоровые, как быки... Двоих наших уже порезали за то, что им денег не дали при выходе с рынка, когда уже «затаренные» возвращались. Внаглую останавливают на выходе, говорят, надо платить... За вход-то денег не берут... Мы уже к Якорю ходили, он обещал разобраться. А это «мясня» пойдет, как пить дать... – Тут продавец вздохнул и махнул рукой. – Надо другое место искать, где кожу брать...

В гостинице друзья быстро посовещались. Можно было, практически не рискуя, взять куртки во Владивостоке по семьсот рублей, а можно было понадеяться на удачу, поехать в Пограничный и купить кожу по двести. Выгода была слишком очевидной, и, махнув рукой на возможные неприятности, они на следующий день взяли билеты на автобус.

Старый, но еще упрямый «пазик», с натугой преодолевая подъемы и дребезжа на спусках, пылил по грунтовке часа четыре. Вокруг расстилались даурские степи и сопки, начисто лишенные растительности. Владивосток находится примерно на той же широте, что и Северный Кавказ, поэтому отсутствие снега перед Новым годом Алексея не удивило. Дул сильный ветер, шевеля желтую пожухлую траву. За все время поездки они только раз проехали какую-то небольшую деревню. Край был достаточно пустынный.

Пограничный оказался обыкновенным степным поселком. Холодный ветер поднимал пыль на улицах, людей не было видно, бродячие собаки прятались под заборы, и поселок казался безлюдным. Зато на окраине кипела бурная жизнь. Базаром назывался небольшой, где-то двести на двести метров, огороженный проволокой участок вытоптанной земли. Рядом, по периметру, его окружали наспех сколоченные из фанеры и листов жести небольшие закусочные и кафе, откуда аппетитно пахло поджаренным мясом на всю округу. Судя по их внешнему виду, санитарный контроль сюда еще не добрался. Автобус остановился прямо напротив входа на рынок. Пассажиры торопливо покидали салон. Никто их не встречал, практически они все были «челноками» из Владивостока.

Выбравшись на свежий воздух, Чижов потянулся так, что захрустели суставы. Долгая тряска на продавленном и жестком сиденье утомила его. Рядом разминал поясницу Валера.

– Ну что, пошли? – произнес Алексей и неторопливо двинулся к настежь распахнутым покосившимся деревянным воротам, через которые поток «челноков» вливался на базар.

Чижов шел медленно, фиксируя взглядом встречных и постоянно оглядываясь назад, чтобы вовремя заметить какую-либо опасность. У них была с собой крупная сумма денег, и друзья по вполне понятным причинам опасались карманных воров. В том, что они без труда справятся практически с юбым воришкой, который решит стянуть у них кошелек, они не сомневались. Но проблема состояла в том, чтобы вовремя выявить и засечь «карманника», а это сможет сделать только профессионал. Опыта службы в уголовном розыске у них не было, и поэтому приходилось компенсировать его отсутствие элементарной осторожностью. Поэтому Алексей беспрестанно крутил головой по сторонам, ни на минуту не расслабляясь.

Все это он делал несуетливо, не торопясь, и со стороны могло показаться, что парень ищет кого-то из знакомых в толпе. Валера держался слева и чуть сзади. Уже пройдя в ворота и смешавшись с толпой на базаре, Чижов уловил краем глаза какую-то несуразность. Он заметил трех парней, стоявших чуть в стороне от выхода. Одеты они были по тогдашней моде «братков» – кожаная куртка, удобные дорогие спортивные штаны «Адидас» и высокие белые кроссовки. Но не это привлекло его внимание. Они явно никуда не торопились, стояли, засунув руки в карманы, и на фоне спешащих людей с гигантскими сумками в руках выглядели несколько странно. Алексей сразу отвел глаза в сторону, по опыту зная, как можно почувствовать биоволны взгляда, если даже смотрят тебе в спину.

* * *

Парни внимательно осматривали выходящих с рынка людей. На входящих они внимания не обращали. Друзья зашли за угол длинного ряда прилавков, где уже чувствовался специфический запах кожи и продавцы, почти все китайцы, на ломаном русском бойко предлагали свой товар текущей мимо них людской толпе.

– Видел? – спросил Алексей у товарища, засовывая в рот сигарету и кивая головой в направлении входа.

– Чего? – удивился Валера, быстро обшаривая глазами выставленный на продажу товар. Было уже время обеда, и у них было около двух часов времени на все дела, чтобы успеть на уходящий автобус. Он был озабочен предстоящей покупкой и погружен в свои мысли. Именно на этом рынке у них появилась возможность заработать еще и сверх оговоренной суммы. Такой дешевизны кожи не предусмотрели даже их наниматели, когда выдавали деньги на расходы. Поэтому он не заметил того, что увидел Алексей. И вообще, у него была некоторая коммерческая жилка и чувство вкуса. Если Чижов был готов взять любую куртку, как это уже было на владивостокском рынке, то Валера долго ощупывал ее, мял, встряхивал, обязательно находил некоторый скрытый дефект и в результате серьезно скидывал цену.

Он не обратил внимания на слова друга и первым двинулся вдоль торговых рядов, жадно озирая десятки кожаных курток, плащей и пиджаков, сваленных огромными грудами на прилавках из плохо оструганных досок.

– Валера! – окликнул его Алексей. Тот обернулся. – Ты походи пока, посмотри, что к чему, прикинь цены, и увидимся здесь через полчасика. А я пока чай где-нибудь выпью и туалет найду.

Валера кивнул головой. Он знал своего товарища и понимал, что тому просто скучно ходить по рынку хоть в компании, хоть без нее. Процесс покупки и продажи его абсолютно не волновал, у него не было коммерческой жилки и чутья на хорошую вещь. Поэтому их роли распределились следующим образом: Валера покупал и осматривал вещи, а Чижов выполнял роль телохранителя и кассира. Никто из них не лез с советами друг к другу, и обоих это вполне устраивало. Алексей проводил глазами Валеру, который уже был погружен в процесс зарабатывания денег для них обоих, хмуро улыбнулся, выбросил сигарету, развернулся и пошел обратно.

Он остановился у самого первого прилавка от входа. Как правило, это одно из самых проходимых мест на рынке, и здесь всегда возле товара толкутся покупатели. Алексей встал так, чтобы был виден выход из ворот, взял первую попавшуюся куртку в руки и принялся ее рассматривать. Продавцы, маленький юркий улыбчивый китаец и молодая некрасивая русская девушка, видимо, местная, не обращали на него никакого внимания, занятые другими покупателями, но из поля зрения его не выпускали.

Алексей ни разу впрямую не посмотрел на чеченцев. Он уже понял, кто это. Те лениво щелкали семечки и рассматривали проходивших мимо них на выход покупателей, но никого не останавливали. Метрах в десяти от входа на рынок начинался ряд закусочных и кафешек. Там что-то жарилось и варилось, продавались пирожки и какой-то горячий напиток, изображавший кофе. За одним из столиков сидели тоже трое молодых крепких ребят в традиционной одежде «братвы». Даже с этого расстояния Алексей признал в них кавказцев. Характерное жестковатое и равнодушное выражение лиц, короткие стрижки, плотные фигуры и полное отсутствие осторожности. Они громко переговаривались между собой и смеялись. Так ведут себя либо очень самоуверенные, либо глупые люди. Но на дураков они явно похожи не были, значит, имели за спиной мощную поддержку. Пожалуй, даже чувствовали себя здесь хозяевами, у которых полный двор гостей. На столе стояли пустые чайные чашки и пепельница. Спиртного Алексей не заметил. Двое играли в нарды, третий лениво курил, время от времени поглядывая на выход. «Вот тебе и резерв, блин, – мрачно подумал Чижов, откладывая в сторону очередную куртку. – Если проблемы у тех троих, что у входа, эти сразу подтянутся, а шесть организованных человек всегда смогут разогнать толпу, в которой каждый сам за себя. Да и какие бойцы из этих торгашей, они только свой товар защищать будут, и никто им не поможет, если чеченцы подойдут».

В это время один из игроков повернул голову, лениво разглядывая проходившую мимо девушку, и Алексей невольно вздрогнул. Несмотря на гражданскую одежду, которая здорово меняет вчерашних солдат, он сразу узнал старого знакомого. Это был Арби. Бросаться к нему с объятиями и с восклицанием «Надо же, кого я вижу!» ему и в голову не пришло. «Вот это встреча! Отсидел, видимо, сука, сколотил бригаду и сейчас занялся рэкетом, чего и следовало ожидать. Блин, лучше бы вместо него был здесь Рамазан...» Алексей поднял воротник куртки и слегка сгорбился для маскировки. «Только не смотри туда», – приказал он себе и постарался придать лицу скучающее нейтральное выражение.

«Как же нам выйти-то, а?.. Непременно подойдет, сволочь, он все сразу вспомнит. Мы же с товаром попремся, а выход здесь только один». Настроение у Чижова испортилось. Он мрачно крутил в руках женские джинсы и даже машинально приложил их к поясу для примерки, не замечая изумленных взглядов продавщицы.

Вот из глубины торговых рядов выкатилась грузовая тачка, заваленная большими полосатыми сумками. Крепко упираясь кривыми ногами в утоптанную землю, ее медленно катил сухощавый китаец, резкими гортанными криками предупреждая людей об опасности столкновения. Рядом с тачкой шел невысокий рыжий мужик в теплой джинсовой куртке-«варенке» и полусапожках. Его сощуренные хитрые глаза быстро обежали толпу и остановились на «дежурной смене» возле ворот. Мужичок, не сбавляя шага, направился к чеченцам и остановился возле них. Стоявший ближе к нему коренастый кавказец протянул ему навстречу руку, но это не был жест приветствия. Рыжий угодливо улыбнулся, сжался и осторожно положил смятый конверт ему в ладонь. Чеченец лениво кивнул, и мужик обернулся к китайцу, который равнодушно ждал окончания этой процедуры.

– Давай двигай, чего встал! – прикрикнул он начальственным тоном и быстро пошел к выходу, пробираясь сквозь толпу впереди своего груза.

«Давно, видимо, здесь работают, уже всех серьезных покупателей знают, – подумал Алексей, стоя вполоборота к «бригаде» и в очередной раз рассматривая кожаные куртки, висевшие над его головой. – Ну, в принципе, все ясно... Надо найти Валеру, объяснить ситуацию и подумать, что делать. Мимо них мы не проскочим, а деньги отдавать стыдно, и не подерешься, их слишком много; кто его знает, может, и еще где-то есть, я не всех засек... Может, даже и откажемся от покупки, возьмем в другом месте подороже, да и хрен с ним. Главное, сейчас уйти без проблем». Он знал, что если Арби увидит его, то обязательно вспомнит и не преминет воспользоваться численным перевесом. Благородство, как он подозревал, не было присуще этому чеченцу. И, приняв решение, Чижов отправился обратно.

Подойдя к условленному месту, Алексей Валеру не обнаружил. «Видно, договаривается с кем-то уже», – подумал он и решил найти туалет. Спросив дорогу, он быстрым шагом направился к стоящим в стороне брезентовым торговым палаткам. Людей там было совсем немного, там торговали китайскими дешевыми детскими игрушками. Он шел по натоптанной тропинке, которая вела за торговые ряды. Навстречу торопливо выскочил какой-то мужик, нервно оглянулся и прибавил шагу, чуть не врезавшись в Алексея. Тот посторонился и всмотрелся в лицо прохожего. Недавний посетитель туалета был явно чем-то напуган и проскочил мимо Чижова почти бегом. Алексей почувствовал опасность и осмотрелся. Его шаг стал мягким и пружинистым, он слегка сгорбился, пригнул голову к подбородку и немного выставил перед собой наполовину сжатые кулаки. До поворота тропинки за угол уже осталось пару метров, как он услышал доносящиеся оттуда голоса.

– Стой спокойно, черножопый! – громко прозвучал уверенный, густой бас. – А то быстро пулю в брюхо заработаешь.

– Да вали его, Витек, на хер он нам нужен, – произнес другой голос, в котором чувствовались волнение и злоба. – Пальни в живот, и пусть валяется. Ща там наши подъедут, Якорь велел всем подойти к выходу.

Ввязываться в непонятные разборки Алексею совсем не хотелось. Даже рядом стоять. Тем более у кого-то имелся пистолет, и владелец его был настроен весьма воинственно. «Блин, сходил поссать», – мелькнула досадная мысль, и Алексей едва слышно хмыкнул. Он быстро оценил ситуацию. Прятаться было негде, справа стоял высокий проволочный забор, а слева тянулись сплошной стеной брезентовые бока торговых палаток. И не было видно ни одного человека. Значит, надо уходить. Он уже бесшумно разворачивался, когда его заставил остановиться другой голос, в котором явно проступал чеченский акцент.

– Не валяйте дурака, парни, и не ищите себе приключений на задницу. Я сказал, что пойду в туалет, скоро меня начнут искать. А вас видели, как вы заходили на рынок. И запомнили. Вы из бригады Якоря. Так что найдут.

В конце фразы голос Рамазана дрогнул, видно, не хватило дыхания от волнения, и его голосовые связки пересохли.

«Однако, мать вашу... И Рамазан здесь... а он ли это? Может, голос просто похож? Я могу и перепутать...» Алексей замер на месте и затаил дыхание от неожиданности. «Это он, конечно, – вдруг пришла к нему простая и спокойная мысль. – Если ты услышал голос и сразу подумал о Рамазане, значит, это он... Будешь сомневаться и задумываться, потеряешь время. А ему сейчас херово...»

Рамазан, или человек, голос которого так был похож на рамазановский, непроизвольно откашлялся и продолжил:

– Давайте спокойно разойдемся. Бежать вам некуда, мимо выхода не пройдете. А там мои ребята просто так вас не выпустят. Не валяйте дурака, можно ведь... – и он опять кашлянул, прочищая горло, но голос его не дрожал от страха, контроля он над собой не потерял и не унижался, пытаясь вызвать жалость. Это чувствовалось в его интонации и тембре.

«Ну еще бы не осекся, видно, под «стволом» стоит и не знает, выстрелит тот или нет. Тут кто угодно обделается...» Все это молниеносно пронеслось в голове у Алексея, он уже осторожно вытягивал шею, выглядывая из-за брезентового угла палатки. Прямо спиной к нему, метрах в двух, стоял высокий плечистый парень с согнутой в локте правой рукой. Самого пистолета не было видно, но Алексей не сомневался, что он у него в руке. Рядом с ним, правее, переминался от нетерпения еще один, рыжеватый, поменьше ростом, сутулый «браток» с короткой стрижкой. Самого Рамазана Алексей не увидел, значит, он стоял прямо перед вооруженным бандитом.

– Во, сука, он нас еще и пугает! – выкрикнул сутулый и опять затанцевал на месте, как будто не Алексей, а он хотел в туалет. – Да кончай ты его, Винт, я этого урода знаю, была у нас разборка один раз!

И когда он это говорил, Чижов непроизвольно посмотрел в его затылок. Тот почувствовал взгляд и начал поворачиваться в сторону Алексея. И сразу же Чижов начал движение. Для него время моментально замедлилось. Он вдохнул только один раз, и переполненный адреналином организм временно прекратил подачу кислорода в легкие. Правой ногой Алексей ступил вправо, чтобы обойти угол, и с широким шагом влево быстро сократил расстояние до плечистого. Он сознательно смотрел прямо на задницу здорового амбала, на его вытертые джинсы. Такой взгляд в середину туловища позволяет успешно контролировать все движения рук и ног одновременно, чему учили Алексея еще на занятиях по рукопашке в армии. Еще шаг, и сутулый, успокоенный опущенными глазами Чижова, только открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «Пошел отсюда, ссыкун херов», как Алексей, плотно обхватив левый кулак правой ладонью, начал разворачиваться для удара.

Это только благородные рыцари не нападают сзади. На самом деле наша суровая жизнь далека от условностей честного боя. Чижов ударил двумя руками сверху слева и сзади в мускулистую шею здоровяка, как колуном. И тот моментально опрокинулся вперед, и пистолет вылетел из его расслабленной руки в пыльную траву. На Рамазана, застывшего как истукан метрах в двух от него, бывший сослуживец даже не посмотрел. Времени не было. Хорошо ударив и убедившись, что амбал уже летит головой вперед, Алексей подправил равновесие, перенес вес тела на правую ногу и левой, обутой в полуботинок, от души заехал сбоку по дуге прямо в низ живота сутулого напарника. Тот был легче своего дружка и поэтому отлетел назад, закрывая ушибленное место руками; упал на задницу, свел вместе ноги и утробно застонал, катаясь по земле. Внезапность нападения сделала свое дело, и Чижову даже не пришлось защищаться.

Секунду сослуживцы смотрели друг на друга. Рамазан все еще был под впечатлением угрозы реальной смерти, и его расширенные глаза смотрели на Алексея, но пока не узнавали его. Его кулаки были судорожно сжаты, челюсти стиснуты, но стоял он прямо.

– Рамазан! – негромко крикнул Алексей и шагнул ближе. – Эй! Это я, Алексей из двенадцатой роты.

Он всмотрелся в глаза чеченца и понял, что тот наконец узнал его. Рамазан оторопело уставился на Чижова, потом перевел взгляд на начавшего шевелиться здоровяка.

– Валим отсюда, пока эти не очухались. – И Чижов потянул за рукав дорогой кожаной куртки.

– Леша, салам алейкум, – хриплым голосом медленно выговорил чеченец и полуобнял его за пояс правой рукой, здороваясь с ним по-вайнахски. Он еще не отошел от пережитого стресса.

– Да пойдем быстрее, потом поговорим! – и Алексей подтолкнул его в спину.

Надо было спешить, двое «братков» на земле уже начали проявлять признаки жизни, наверняка очухались, но подниматься на ноги пока не спешили, прислушиваясь к разговору. Калечить никого Чижов не хотел, поэтому он и торопился покинуть место скоротечной схватки.

Как только Рамазан сделал шаг, со стороны входа на базар хлестко, оглушительно ударили два выстрела. Потом еще два. «Пистолет, – привычно определил Алексей, ошеломленно крутя головой и прислушиваясь. – Только звук погромче. Но не автомат, это точно». Тогда он еще не слышал, как стреляет «ТТ», поэтому и не смог определить марку оружия. Чижов оглянулся на Рамазана. У того уже прошло оцепенение, глаза заблестели, лицо заледенело, он быстро нагнулся и поднял пистолет, выпавший из руки чернявого амбала. На базаре резко, истошно, в полной тишине вдруг закричала женщина, и этот крик как будто сдвинул с места множество людей. Разом закричало несколько голосов, послышался топот множества ног по утоптанной земле, как будто стадо антилоп сдвинулось с места, спасаясь от увиденного ими хищника. Началась паника.

– Уходи, – резко махнув рукой, приказал Рамазан Алексею и с оружием в руках повернулся к двум «браткам» Якоря. Он взвел курок и направил ствол на здорового амбала, который, не вставая, оперся на локти и с ужасом уставился на недавнюю жертву.

Чижов все понял. Началась разборка Якоря с чеченцами, и участвовать в ней, а также проявлять гуманизм и миролюбие Алексею как-то не хотелось, хотя он и смутно сознавал, что должен все-таки удержать Рамазана от убийства, но их дела его не касались. Он посмотрел еще раз на своего сослуживца по армии (тот непроизвольно слегка оскалил зубы и целился прямо в живот скованного ужасом крепыша, глаза его стали темными и бездонными), хлопнул Рамазана по плечу, прощаясь, и отступил на шаг.

Затем быстро повернулся и бегом бросился по тропинке, подсознательно боясь услышать выстрел. Но выстрелов он так и не услышал. «Обошлось, что ли...» – вздохнул он непроизвольно. Но оказалось, что радоваться было рано. Когда он вбежал в толпу мечущихся торговцев, суетливо закрывающих свои ларьки, со стороны туалета хлестко грохнуло два раза, потом еще один. «Добил, видимо, – пронеслось в голове Чижова, когда он пробирался среди мечущихся китайцев, которые тревожно кричали что-то друг другу и толпились в проходах между рядами. – Этого кабана добил, точно, одной пули не хватило...»

Валеру он нашел там, где и договаривались. Тот стоял с мрачным лицом и безостановочно крутил головой, ища глазами Алексея. Он никуда не побежал и не поддался панике, хотя вокруг него суматошно крутился водоворот перепуганных людей.

– Ты где был? – зло и тревожно спросил Валера. – Я здесь офигел, когда начали стрелять, тебя все нет и нет, я уже не знал, что и думать. – Он перевел дыхание. – Товар взял, только сумки у этого хера в ларьке остались, хорошо хоть денег пока не заплатил, тебя ждал.

– Нормально все, в туалет ходил, – ответил Алексей, моментально сообразив, что сейчас контроль чеченцев на выходе снят и можно беспрепятственно выйти с рынка.

– Пошли товар заберем, а то закроется еще, перетрусит.

Обойдя милицейский «уазик» возле ворот и кинув беглый взгляд на два неподвижных тела («Вот и чеченцев положили», – сказал вполголоса Алексей, кивая головой в ту сторону), лежавшие в пыли прямо в центре входного пятачка (возле них бестолково суетились два человека в милицейской форме: один из них неумело пытался делать искусственное дыхание, второй что-то кричал в трещавшую рацию, глядя безумными глазами на пробегавших мимо людей), друзья торопливо зашагали на поселковый автовокзал, сгибаясь под тяжестью сумок, набитых кожаными куртками.

* * *

...Получив дома обещанную «штуку» и быстро проев ее, Алексей продолжал работать в строительном кооперативе. Как-то раз, идя домой после тяжелого трудового дня и опустив голову от усталости, он наткнулся на старого знакомого.

– Эй, Леша, ты что не здороваешься? – остановил его тот.

Подняв голову, Чижов не сразу узнал Вильгельма Ефимовича, одного из знакомых своей мамы. Когда-то они работали вместе в бухгалтерии МВД республики. Мужчина был уже в возрасте, и Алексей даже не сразу вспомнил, как его зовут.

– Да не заметил вас сразу, извините, – улыбнулся Чижов и пожал протянутую руку.

– Как поживаешь, Алексей? Как там мама? На пенсии уже, наверное?

– Да я нормально. Мама уже три года на пенсии, все хорошо. Вы как? – задал дежурный вопрос Алексей и приготовился выслушать стандартный ответ и продолжить свой путь.

– Да все хорошо, Леша, все хорошо... – Вильгельм Ефимович задумчиво смотрел на него и не торопился с ним расставаться. – Работаешь? – спросил он.

Алексей чуть заметно поморщился. Далее последует вопрос, где именно, а Чижов не любил вопросов о работе, так как хвастаться было особенно нечем.

– Да, на стройке, – ответил он нехотя и приготовился уже распрощаться.

– На стройке – это хорошо, – произнес с непонятным выражением Вильгельм Ефимович. – Платят хорошо?

– Да, – ответил Алексей. Он уже решил преувеличить свою зарплату, если тот о ней спросит.

– Ну вот что, – решившись, заговорил седой мужчина. – Мне предложили работу в РУБОПе, главным бухгалтером. Это новая структура, сейчас там набирают людей в специальный отряд быстрого реагирования. Ты паренек физически развитый, не дурак, могу тебя порекомендовать, если хочешь.

Алексей думал недолго:

– Давайте. Посмотрим, что это такое.

Он уже понял, что речь идет о каком-то силовом подразделении, что-то вроде ОМОНа, куда шел набор со всей республики. Слышал он и о РУБОПе, совершенно новом отделе по борьбе с организованной преступностью в системе МВД России.

– Только там надо сдавать зачеты.

Алексей насторожился.

– Что за зачеты?

– Зачеты по физо. Я точно не помню, что там и как, зайдешь в отдел кадров с утра, там все тебе расскажут, я кадровику позвоню.

Вильгельм Ефимович продиктовал адрес и, прощаясь, многозначительно добавил:

– Я тебе даю рекомендацию, так как верю, что ты не подведешь.

* * *

Система региональных управлений по борьбе с организованной преступностью стала создаваться в разваленной стране в 1993 году. Перестройка, кроме краха советской экономики, принесла еще и совершенно незапланированные плоды в виде быстро поднимающей голову организованной уголовщины. Прежняя структура МВД, и прежде всего уголовный розыск, не смогла эффективно противостоять новой угрозе. В верхах решено было создать совершенно новое всероссийское подразделение по борьбе именно с организованной преступностью и, самое главное, не жалеть на это денег...

Стажеров собрали на стадионе недалеко от управления.

– Бег пять километров на время, затем подтянуться не менее семнадцати раз, отжимание пятьдесят раз, приседание пятьдесят два раза, пресс шестьдесят раз за две минуты; «крокодил», то есть выбрасывание и подтягивание ног в упоре лежа – двадцать пять раз. И под конец самое легкое – три спарринга: один с тремя противниками, второй – с двумя и третий – с одним. Вопросы есть?

Подтянутый (чувствовалось, что бывший военный) капитан в камуфляже осмотрел небольшой строй из десяти человек и улыбнулся.

В общем-то, он никого не удивил. Все уже были в курсе насчет требований по сдаче физо и заранее готовились к ним по мере сил. Уже гораздо позже Алексей узнал, что эти нормативы были придуманы, как говорится, «от фонаря» командиром СОБРа с целью отобрать действительно крепких и волевых ребят. У стажеров никто не спрашивал их мнения, так что вопросов, почему эти зачеты по физо явно завышены по сравнению с требованиями по сдаче нормативов в системе МВД, никто не задавал.

Алексей уже месяц усиленно тренировался и надеялся, что благополучно сдаст экзамены. К тому же он никогда не запускал занятия спортом и находился в хорошей форме. А вот с другими стажерами дела обстояли не так хорошо.

После кросса два человека проблевались прямо у турника, краснея от натуги и набирая заветные семнадцать повторений. На них никто не обратил внимания. Перед сдачей нормативов все они прошли медицинское обследование в санчасти МВД, и врач отряда не нес ответственности за состояние их здоровья. Однако он на всякий случай пощупал пульс, спросил о самочувствии и кивнул головой: «Могут сдавать дальше».

До предела измотанных кандидатов в отряд (позади был кросс и силовые упражнения на время) собрали в круг и раздали боксерские перчатки. На голову Алексея действующий сотрудник СОБРа нахлобучил какой-то шлем (явно не боксерский, уж в этом-то Чижов разбирался, скорее всего, летный) и, пристально глядя Алексею в глаза, произнес:

– Смотри не опозорь его... В нем все собровцы сдавали

«Ого, как тут у них с традициями», – удивился Алексей и быстро задвинул эту мысль на задний план. Против него на спарринг выходили три офицера отряда, свежие, полные сил и горевшие желанием показать, как тут у них в СОБРе принимают новичков. «Судья на ринге», он же командир первого отделения, начал обратный отсчет:

– Три, два …– Алексей опустил взгляд под ноги, на асфальт, вдохнул и медленно выдохнул, привычно входя в состояние боевой готовности, тело напряглось и сердце застучало быстрее, гоня по сосудам наполненную адреналином кровь. – ...Один! Готовы? Начали!

Он махнул рукой с зажатым в ней секундомером и отступил в сторону.

Первого, самого шустрого, набегавшего справа, Алексей встретил ударом ноги в корпус, хорошо попал и отбросил в сторону. К следующему бойцу немного не успел, пропустил удар в голову слева, но скользящий, развернул туловище и ответил любимым левым крюком в голову; тоже серьезно не попал, но удар почувствовался, и нападавший сразу прикрылся.

– Ах ты, сука! – негромко выдохнул кто-то из собровцев.

«Скорей всего, вот этот, в середине, – моментально вспыхнуло в голове у Чижова. – Обидно ему стало за своих товарищей, блин... Ну держи». И он устремил пристальный взгляд на среднего в этой тройке нападавших.

Непростительная вещь в спарринге и драке – это азарт. Нельзя поддаваться эмоциям. Желание «размазать» противника почти всегда приводит к ошибке, боец горячится и допускает серьезные ошибки. Истина, вбитая кулаками в Чижова еще в секции бокса, наглядно проявилась снова. Все повторилось. Тот, кто произнес такие обидные слова, уже был рядом, занося руку для удара и забыв о защите.

«Красивый замах, но неправильный, он мои руки не видит», – автоматически отметило сознание Алексея. Прочно уперевшись ногами в асфальт (спарринги проводили тогда прямо во дворе управления, немного позже руководство РУБОПа сумело купить неплохой спортивный комплекс для своих сотрудников), он четко выбросил вперед правую руку и сжал пальцы в кулак одновременно с выдохом через нос перед соприкосновением с подбородком противника.

Чижов ощутил привычный толчок в плечо, как всегда бывает при удачном попадании. Нападавший моментально рухнул лицом вниз, что всегда происходит при мгновенном отключении центральной нервной системы.

– Стоп! – сразу же выкрикнул командир первого отделения, удивленно глянул на Чижова и махнул рукой доктору.

Так как Алексей неимоверно устал на всяких отжиманиях и подтягиваниях и мышцы его уже подрагивали на грани судороги, то хорошего удара не получилось. Врач отряда торопливо сунул нашатырь под нос лежавшего, глаза у того прояснились, и он оторопело взглянул на доктора. Разумеется, медик не был спортивным врачом, но был обязан разбираться в шоковых состояниях. Он и разобрался.

– Я снимаю Игоря! – объявил он громко и посмотрел на «судью».

– Да ты что, док? Это случайность, щас мы отработаем, я вот только встану!

И парень действительно быстро поднялся, попрыгал на месте и улыбнулся.

– Все нормально! – объявил он громко и в знак готовности к дальнейшему бою звонко шлепнул перчаткой по перчатке. Командир первого отделения вопросительно посмотрел на дока. Тот отрицательно покачал головой и отвернулся.

Хоть командир и знал своего бойца и был уверен в нем, но медицинский факультет он не заканчивал. С врачом спорят только в книжках и в кинофильмах, в реальной жизни никто не собирается брать на себя ответственность за чужую жизнь и здоровье, ведь отвечать потом придется по всей строгости, а прокуратура особенно тщательно расследует все несчастные случаи, произошедшие в милиции.

– Игорь, отдыхай! – отрезал «судья». Инцидент был исчерпан обычным армейским способом, и «рефери» повернулся к оставшимся бойцам.

Алексей во время этого вынужденного перерыва отдыхал стоя, слегка потряхивая руками и глубоко дыша. Скоротечная схватка на фоне глубокой усталости серьезно утомила его, и он с тревогой думал о том, как ему продержаться достойно до конца боя. Двигаться так же быстро, как его свежие противники, он уже не мог. Однако «судья» был честен: третьего противника ему не добавили.

– Второй раунд! – объявил он и щелкнул секундомером. – Двое против одного! Готовы? Начали!

Вот тут уже Алексею досталось. Он утратил легкость и стремительность движений, просто не успевал оказаться на одной линии со своими противниками для успешной защиты, и те получили возможность атаковать его со всех сторон. Несколько раз Чижова сбивали с ног, он падал и тяжело поднимался снова, уже просто терпя удары, которые влетали в его корпус с разных направлений (в голову Алексей пока ничего серьезного не пропустил). Среди его противников оказался один каратист, скорей всего школы кекусинкай, который хорошо владел ногами; и он обрабатывал туловище и ноги стажера сильнейшими хлесткими ударами. Выждав момент, когда поклонник Мацутаци Оямы снова приблизился для нанесения лоу-кика и начал разгонять голень с оттягиванием носка для очередного «ломового» удара в болевую точку на верхней мыщце бедра, Алексей изо всех сил ударил его в лицо правой рукой. Измученный организм медленно и вяло пришел в движение. Каратист увидел удар, но закрыться не успел. Перчатка Чижова несильно и точно ударила его в нос. Когда пошла кровь и командир первого отделения снова выкрикнул «стоп», Алексей чуть не упал от усталости. За эти три минуты он невероятно вымотался, и его даже пошатывало. После осмотра носа сняли с боя и каратиста.

Последний раунд оказался гораздо легче для стажера. Бой с одним он выдержал хорошо, тем более противник постоянно атаковал и натыкался на точные встречные останавливающие удары Алексея.

После команды «стоп» Чижов снял с дрожащих рук потные перчатки, отдал их очередному стажеру и повалился на траву.

* * *

Через две недели пришел приказ из Москвы, согласно которому Чижов Алексей Юрьевич зачислялся в специальный отряд быстрого реагирования, или в СОБР, на должность оперативного уполномоченного в звании лейтенанта.

Надо отдать должное тому умному человеку, или группе далеко не глупых людей, которые провели и претворили в жизнь идею о создании управлений по борьбе с организованной преступностью. Прежде всего денег на это дело не жалели. Первые, очень удобные и хорошо пошитые камуфляжи получили собровцы. Тогда их ни у кого в силовых структурах не было – лишь у войсковой разведки был летний камуфляж, да и тот был разработан чуть ли не в послевоенные годы. Это сейчас удобную камуфлированную форму может купить в специализированном магазине любой, начиная от боевика и заканчивая охранником автостоянки; но тогда такую форму достать было невозможно. Только получить на складе РУБОПа.

– Чижов, Волков и Шхашемишев, после развода грузитесь в «Газель» и убываете в хозо для получения формы! – такая команда прозвучала на построении через два дня после зачисления Алексея.

Чижов переглянулся с остальными двумя стажерами (из десяти человек сквозь жесткое сито экзаменов прошли только трое, остальным предложили должности в «дежурке» и в охране учебного центра) и ответил: «Есть».

«Зачем нам «Газель»? – недоуменно подумал тогда Алексей, удивляясь расточительности командира отряда. – Достаточно было бы и служебной «пятерки». Но оказалось, командир знал, что делал. Вещей на трех человек выдали столько, что стажеры на обратном пути сидели на вещмешках и «укладках». Их обеспечили летней и зимней одеждой, камуфляжами, а также несколькими комплектами милицейской и военной формы. Выдали очень удобные (как им сказали, экспериментальные) ботинки «Темп», разработанные для горно-лесистой местности, и еще несколько пар различной обуви. Тот костюм, «кукла» или «зебра» (называли его по-разному), который Чижов получил в девяносто четвертом году, не знал износу. Ткань ни разу не полиняла за десять лет и не растянулась. Такого же качества было и все остальное. В общем, при входе на склад на себе можно было оставить только трусы и полностью экипироваться с головы до ног. Стажерам выдали даже носки.

Никогда больше Алексей не встречал столь хорошо сделанных и пошитых вещей некой безымянной ленинградской фабрики, которая в виде эксперимента производила подобную продукцию. Должно быть, у тамошних инженеров еще с советских времен имелся колоссальный опыт по производству экипировки для спецназа.

* * *

В отряде начались изнурительные тренировки. Так как практически все офицеры (а офицером автоматически становился каждый зачисленный в СОБР, независимо от образования, что тогда было невиданным делом в милиции) имели хорошую спортивную подготовку, то оставалось только вбить в этих молодых ребят специальные навыки и умения. Перво-наперво, как азбуку, как букварь, заучивали Закон о милиции – статьи № 14, 15 о мерах по применению оружия. Какими бы крутыми и отчаянными эти ребята ни были, палить направо и налево им никто не разрешал, и прокуратура придирчиво следила за тем, чтобы практически неограниченные огневые запасы СОБРа расходовались в рамках закона.

В те трудные девяностые, когда остальная милиция, да и армия, приезжали на стрельбище примерно раз в месяц, спецназ РУБОПа стрелял три раза в неделю по несколько часов в день. Для этой цели арендовали самый большой тир в городе и армейское стрельбище в неподалеку расположенной военной части. Начинали с упражнения номер 2 – три патрона в грудную мишень на расстоянии двадцати пяти метров, время неограниченное. Дальше по усложнению. Все действия доводились до автоматизма. Кувырки, перекаты, стрельба из различных положений: стоя, лежа, с колена, лежа на спине... Самое трудное – это стрельба от бедра с моментальным выхватыванием оружия. Как понял Алексей, фильмы о ковбоях оказались сплошным враньем. Наибольшее количество промахов человек делает, стреляя в упор.

Бесчисленное количество раз отрабатывались приемы задержания вооруженных преступников в автомашине и на улице. В аэропорту договорились о тренировке штурма самолета в случае захвата заложников.

В городе с советских времен осталось большое количество недостроенных зданий, и все они были на заметке у командира отряда. На занятиях по тактике и специальной подготовке выделяли несколько человек на роль преступников, а остальные раз за разом штурмовали и «зачищали» «отдельно стоящее строение».

Были найдены и привлечены к обучению бойцов СОБРа толковые мастера-рукопашники. На фоне постоянных кризисов в стране по выплачиванию зарплат деньги офицерам выдавались аккуратно и в срок, причем такие деньги, на которые можно было содержать семью. Всем было понятно, что такие условия создаются для элитных подразделений, хорошо обученных, превосходно экипированных и в любой момент готовых принять участие в боевых действиях на территории России.

* * *

Тем временем в Чеченской Республике появился генерал Дудаев. Дело шло к войне, и на Северном Кавказе это было заметно больше всего. Чеченцы в соседних республиках вели себя нагло и агрессивно и в любой момент готовы были вступить в перестрелку с местной милицией, что часто и происходило. Увеличились похищения людей, террористические акты и захваты заложников с целью получения выкупа. «Достать» преступников в Чечне было невозможно. Напряженность на юге страны резко нарастала. Это был 1994 год.

...Ранним зимним утром в квартире Алексея зазвонил телефон. «Опять тревога, мать ее...» За последний год Чижов и его товарищи практически не знали выходных. На прибытие в управление давали 40 минут. С любого места республики. Неважно, на чем. Пешком или на такси, пьяный или трезвый. На базе разберутся, что с тобой делать, главное – прибыть вовремя. За этим строго следил дежурный по отряду.

Гараж РУБОПа находился практически рядом с домом Чижова, а оттуда всегда уедешь на работу. По тревоге все машины управления едут только в одну сторону. Торопливо одевшись, Алексей выскочил в морозную ночь. Забежав в отряд, кинулся к своему шкафчику. Там уже давно лежала «тревожная укладка» – камуфлированная удобная огромная сумка, содержимое которой неоднократно проверялось и контролировалось командованием СОБРа. Там было все необходимое для длительной командировки. Переодеваясь, Чижов краем глаза оценивал обстановку. Сначала он глянул в сторону оружейной комнаты. Там стояла очередь. «Так, особенно не торопимся, но едем куда-то надолго. Вот боеприпасы на БТР грузят, сухпай выдали... Сейчас узнаем, что со штатным оружием».

По должности в отряде Алексей был снайпером, но не всегда при проведении спецопераций он брал винтовку. В СОБРе были и взрывники, и пулеметчики, но их использовали, исходя из конкретной обстановки. Зачем, например, брать пять снайперов при блокировке автомашины с двумя бандитами? Хватит и одного, а остальные проводят захват.

...Увиденное его не утешило. Вот штатный пулеметчик Сашка, здоровый парень с русыми волосами, тащит два ящика с патронами. На поясе у него «стечкин», сто патронов к нему, нож разведчика и гранаты. На груди, мешая нормально идти, стволом вниз тяжело висит – без станка, разумеется – «ПКМС», или «красавчик», как его еще называют чеченцы. Это пулемет калибра 7,62, названный так за невероятную мощность стрельбы и надежность. В лесу от него спасения нет, это оружие пробивает практически любое дерево.

Его второй номер, Аслан, несет еще один ящик патронов и пару «Мух», разовых гранатометов, повесил на спину, не считая боекомплекта на автомат и пистолет. Гранаты выдавались по желанию, оружейник только успевал записывать количество выданных боеприпасов и оружия.

Вот экипаж БТР, матерясь и сбивая пальцы, торопливо укрепляет внутри жестяные коробки с боекомплектом на два пулемета. «Опять захват заложников, что ли... Интересно, где? Ну, скажут скоро, а пока надо поторопиться», – думал Алексей, стоя в очереди, с кем-то перешучиваясь и слушая нервный голос пожилого капитана.

– Да хватит тебе гранат, другим оставь! – увещевал молодого парня Василий Трофимович, который пришел дослуживать в отряд перед пенсией. Оружие он знал досконально, на складе всегда был порядок, а изучать приемы самбо и умирать на штурмовой полосе от него и не требовалось, для этого в отряде имелись офицеры помоложе. – Вот возьми «ВОГ» и еще десять штук, пока тебе хватит, а там в бою добудешь! – добавил он вполне серьезно и протянул бойцу брезентовую ленту с гранатами на подствольный гранатомет.

Это выражение не понравилось Алексею. Трофимыч был взрослый мужик и к шуткам не расположен. Это означало, что их ждет серьезная работа. Хотя несерьезных у СОБРа никогда не было.

Все вполголоса переговаривались, гомонили и подгоняли оружие, чтобы вся эта амуниция удобно была размещена на теле, не мешала движению и одновременно была легкодоступна. В открытую дверь с улицы тянуло запахом отработанной солярки. Во дворе прогревали два БТР и «Урал». Куда отряд выезжает, никто пока не знал.

– Построение на улице через двадцать минут с оружием! – перекрывая шум и гам, раздался в коридоре голос заместителя командира отряда по боевой.

«Успею», – подумал Алексей, расписываясь в ведомости за свою винтовку, «стечкин», нож, пару «лимонок», «РГД» и цинк со снайперскими патронами.

Получив доклады от командиров отделений о наличии людей и выровняв строй, командир отряда скомандовал «вольно» и зашел обратно к себе в кабинет. «Чего это он? – удивился Чижов, взглядом провожая его крепкую фигуру. – А кто задачу будет ставить?» Но вскоре стало все ясно.

– ...Так точно, товарищ генерал. Отряд построен и готов к выполнению задания... Есть вас подождать. – И в мгновенно наступившей тишине было слышно через неплотно прикрытую дверь, как командир осторожно положил трубку телефона.

В предрассветных сумерках огромная фигура генерала резкой черной тенью рисовалась на недавно побеленной стене. Он встал перед строем. Принял доклад и повернулся к бойцам. Генерал не торопился говорить. Он смотрел на своих офицеров и молчал. Все замерли. Только дизели БТР мерно рокотали на морозном воздухе. После минуты ожидания раздался его густой бас.

– Отряд отправляется для выполнения боевой задачи в Чеченскую Республику. Войска Российской армии подходят к Грозному. Нам поставлена задача принять участие в штурме города.

Двадцать восемь человек ошеломленно молчали. В том, что, возможно, придется принять участие в боевых действиях на территории Чечни, практически никто в отряде не сомневался, но чтобы вот так сразу... Хотя последние учебные тренировки были направлены именно на отрабатывание боевых действий в городе в составе мобильных групп. В бронежилетах и «сферах» офицеры метались по недостроенным развалинам, проклиная эти занятия и матерясь вполголоса, обдирая себе ладони и форму о торчащие куски бетона и арматуры. Но войдя в азарт, они постепенно начали относиться серьезно к этим занятиям. Держа на прицеле штурмующие группы и выступая в роли преступников, Алексей да и все остальные учились понимать тактику городского боя в наступлении и обороне.

«Это война», – отстраненно подумал Чижов и невольно крепче сжал ремень своей надежной «СВУ». Хоть все и ждали уже давно чего-либо подобного, все равно это известие оглушило.

– Я надеюсь на вас, на вашу выучку и на ваш боевой дух. Вы прошли хорошую подготовку, я всегда следил за вашей учебой. – Генерал помолчал и снова оглядел строй. – Вопросы есть?.. Вопросов нет, – ответил он сам себе и повернулся к командиру: – Зайдите ко мне на инструктаж.

– Есть, товарищ генерал!

Начальник Северокавказского РУБОПа еще постоял, оглядел отряд и неторопливо зашагал к себе.

«Вот почему он нас так долго рассматривал, – догадался Алексей. – Видимо, думал, кого он уже не увидит... Ведь он сам, лично, принимал нас всех на мандатной комиссии. А теперь отправляет на войну».

Погрузка была недолгой. Еще раз крикнув дежурному из люка бронетранспортера, чтобы позвонил к нему домой и соврал что-нибудь, Алексей поудобней устроился на сваленных сумках, поглубже натянул теплую зимнюю шапочку и обхватил руками свою винтовку. Она была отлично пристреляна, и ее следовало беречь от различных ударов и потрясений. В ноги горячо задул воздух из печки, водитель с лязгом воткнул первую передачу, и БТР один за другим пошли по спящему еще городу на восток.

* * *

Ввод российских войск в Чеченскую Республику, ставшую гнездом разбоя и бандитизма, шел с трех направлений: со стороны Дагестана, Ингушетии и Осетии. Маленький тихий сонный городок Моздок, что значит по-кабардински – «глухой лес», находится совсем недалеко от границы с Чечней. Неожиданно он превратился в центр крупной войсковой группировки со множеством штабов различных уровней, госпиталями, связью, базами снабжения и неизбежного в начале войны всеобщего бардака.

Честно говоря, Алексей ожидал, что их бросят в бой прямо с ходу. Ему казалось, что в Грозном уже построено множество укрепленных огневых точек, занятых боевиками, которые надо будет брать, невзирая на потери. Он волновался, конечно, как и все остальные, и постоянно продумывал свои действия. Чижов именно волновался, а не трусил, так как успел уже принять участие в нескольких задержаниях бандитских групп и научился подавлять естественный человеческий страх перед смертью. Хотя специфика специальных отрядов быстрого реагирования управлений по борьбе с организованной преступностью была совершенно другой и вести обычный пеший бой их не обучали, правительство страны рассудило по-другому. Если уж объявлена цель этой войны – борьба с незаконными вооруженными формированиями на территории отдельно взятой республики, то, кроме армии, пусть с ними борется и милиция, раз они незаконные. Это уже позже произошло разделение функций милиции, армии и Федеральной службы безопасности. А в начале войны отряды СОБРа иногда выполняли роль обыкновенного пехотного взвода.

Трясясь на жестком сиденье бронетранспортера, Алексей вспоминал жаркий спор между своими ребятами в спортивном зале. Как всегда, все занимались и постоянно болтали в перерывах между «подходами». Говорили о возможной войне, хотя официально это называлось «контртеррористическая операция».

В отряде не было и намека на национальную рознь, хоть служили там кабардинцы, балкарцы, русские и представители других наций. Когда твои товарищи не трусят и прикрывают твою спину, оставляют что-то поесть, пока ты на операции, дают поспать больше, если ты заступил в наряд сразу после выезда, то национальные грани стираются моментально. Начинают цениться совсем другие вещи. Человека в экстремальной ситуации видно сразу, и на первый план выходит такое качество, как надежность. А обо всем остальном можно было поболтать, если останутся живы.

Тимур, дагестанец по национальности, толковый и грамотный офицер, служивший в отряде чуть ли не с момента основания, открыто начал возмущаться готовящимся вторжением войск в Чечню.

– Зачем Россия туда лезет? – громко говорил он, возбужденно делая круги вокруг тренажера и возмущенно жестикулируя. – Чеченцы сами разберутся, что им делать. Русские войдут туда, и начнется бардак. Москва всегда указывала Кавказу, как нам жить. Может, хватит, а?

При этом он совершенно не стеснялся нескольких русских, которые хмуро слушали его эмоциональную речь. Дагестанец, всегда предельно корректный в вопросах национальности, не обращал внимания на Алексея и Валеру именно потому, что совершенно справедливо считал их своими. И он знал, что разница между ними только в пятой графе в паспорте. А когда речь идет о взаимовыручке в сложной ситуации, то собровцы в паспорт друг другу не заглядывают. Того же Валеру, коренного нальчанина, русского по национальности, в Москве назовут «черножопым», и, что самое печальное, Валера прекрасно об этом знал.

Виктор, коротко стриженный боксер и «качок», начал спорить с Тимуром.

– Чечня окончательно оборзела! Когда две недели назад в Приэльбрусье орлы из личной охраны Дудаева приезжали, помнишь? Им замечание сделали, так они начальника райотдела в заложники взяли и спокойно уехали! И выбросили его из машины на границе! И никто им за это ничего не сделает! Как ты их в Чечне достанешь? А в Нальчике на Республиканской, помнишь? Чеченца с гранатой? Тогда парню из местного УБОПа две руки оторвало, когда он пытался его блокировать. Забыл? Хватит им волю давать, вечно от них все проблемы!

Тимур начал горячиться.

– Я все помню! И в Приэльбрусье с тобой выезжал! Только это бандиты, их надо валить сразу. В Чечне милиция тоже пытается что-то делать...

– Какая там милиция! Все они одинаковы, сейчас у всех там оружие; нам еще дадут жару, вот увидишь. А почему они нападают на солдат и воинские части? У нас, вон, пограничники спокойно стоят возле нашего гаража, и никому они не нужны, никто в них по ночам не стреляет!

– Э, ты про весь народ так не говори! – Тимур уже повысил голос и почти что кричал. – Не фиг всех людей под одного говнюка равнять! Там и порядочные ребята есть!

– Как только русские ушли из Чечни, там сразу начался бардак, признай, Тима!

Весь подтекст этого спора заключался в том, что Виктор, хоть и не впрямую, пытался доказать Тиме, что без России Кавказ не выживет. То есть он хотел показать превосходство русских. Смотрите, мол, «чурки», вы без нас здесь все передеретесь, прольете кровь и потом приползете обратно на коленях. В нем говорила обида «старшего брата», от опеки которого в девяностые годы поспешно освобождались национальные окраины бывшего Советского Союза. Во всех северокавказских республиках давно уже вели свою активную деятельность различные национальные движения, с каждым днем набиравшие обороты, и ничего хорошего от этой деятельности не ожидалось. Русские торопились покинуть Кавказ, миграция приняла невероятные масштабы, и обида на коренное население (мол, при советской власти помалкивали в тряпочку, все были довольны, всего вам хватало, а сейчас подняли голову, Сталина на вас нет) вырывалась порой наружу. Именно эта «русская» обида и присутствовала сейчас в подтексте спора между двумя офицерами.

Тимуру же стало неприятно, что русский считает всех нерусских людьми второго сорта, хотя впрямую об этом, разумеется, Виктор не говорил. Так же подразумевалось, что все сказанное о кавказцах не относится к «братанам», то есть к своим друзьям-офицерам. Имелись в виду совершенно другие кавказцы, которые были незнакомы Виктору и жили на другой планете.

Все собравшиеся прекрасно понимали, о чем кричали дагестанец и русский.

– Слышь, Тима, да мы их стоя ссать научили, а сейчас они выделываются, думают, сами проживут!

Этого ему говорить не следовало. Дагестанец, республика которого граничит с Чечней, принял эти слова и на свой счет.

– Кого лично ты ссать стоя научил? Меня, что ли?

И с побелевшим лицом, ничего не видя вокруг, двинулся на Виктора. Тот оторвался от тренажера, возле которого стоял, поднял руки к подбородку и пошел на Тимура.

Валера сзади обхватил Виктора вокруг туловища и крикнул:

– Что стоите? Держите Тиму!

Кабардинец Аслан, плотный, невысокий крепыш, шагнул навстречу дагестанцу и произнес:

– Все, все, Тима, успокойся!

Он поднял и развел руки, преграждая тому дорогу. Замир, родной брат Аслана, сразу же оказался рядом:

– Тима, ты чего?.. Ну все, все, прекращайте ерунду болтать, нам завтра еще воевать вместе придется.

Двух угрюмых офицеров развели по углам. Все сразу начали делать вид, что ничего не произошло, и пытались продолжать заниматься дальше. Но неприятный осадок от разговора остался у всех, и спортзал быстро опустел. Тогда еще было неизвестно, какие отношения в будущем сложатся у России с Чечней в частности, и с Кавказом вообще. Начинался массовый отъезд русскоязычного населения подальше от начинающейся войны и возможной дискриминации по национальному признаку, что было совершенно неожиданно для русских, всегда привыкших снисходительно похлопывать по плечу своих кавказских «младших братьев».

...И вот теперь они едут воевать с «чеченскими сепаратистами». Алексей знал из откровенных разговоров, что ребята-мусульмане неохотно собирались в эту поездку. Не из-за страха. Они ехали воевать с такими же мусульманами, как и они; им это было неприятно. Позже, конечно, все встало на свои места. Для чеченских бандитов не было абсолютно никакой разницы между мусульманами и православными, они одинаково пытали и убивали всех.

* * *

В Моздоке их разместили в пассажирских вагонах, стоящих на запасных путях. Командир вернулся из штаба через час и подтвердил информацию: завтра сводный отряд СОБРа выступает на Грозный.

У Алексея немного полегчало на душе. Если сводный отряд, то и людей прибавят, значит, и воевать легче будет. Вечером к нему заглянул Вадим, тоже снайпер, но из другого отделения. Вообще, в снайперы старались подбирать офицеров возрастом постарше. Почему-то считалось, что они будут спокойнее убивать людей, чем более молодые ребята. Хотя сам Алексей в глубине души считал, что снайперов надо подбирать по психологическим характеристикам, а не по возрасту. Но тогда специалистов-психологов в милиции не было, это значительно позже на молодого стажера составлялся объемный психологический портрет и давались рекомендации по его наилучшему использованию по той или иной специализации

– Эй, Леша, спишь? – негромко окликнул его Вадик, открыв двери купе.

– Нет, конечно, – ответил Алексей. – Я псих, что ли?..

Нервное напряжение давало о себе знать. Все в отряде участвовали в спецоперациях, не раз брали вооруженных преступников. Но там требовалась мгновенная концентрация силы и воли, ведь СОБР проводит свои силовые операции за считаные секунды. Все возможные варианты при задержании отрабатываются и прогоняются много раз на тренировках, люди хорошо обучены и уверены в себе. Другое дело – открытый бой в полевых или городских условиях. Здесь требовалась совсем другая подготовка. Сам Чижов служил во внутренних войсках и не смог бы сейчас потягаться на равных с толковым пехотным сержантом. Это его и беспокоило.

– Заходи, Вадим, – приподнялся на локте Алексей. Он лежал на верхней полке, глядел в потолок и пытался уснуть.

– Я тут... это... ну, короче... – Тот замялся в дверях купе и зачем-то огляделся по сторонам. Он держал в руке черный пластиковый пакет. – Давай махнем по сто грамм, что ли. Все равно без этого не уснешь, а завтра надо выспаться, тем более нам...

И он вопросительно уставился на собрата по профессии. Вадим знал, что Чижов почти не пьет, и поэтому сейчас был немного не уверен в себе. Алексей на секунду прислушался к своим ощущениям. Да, действительно, долго еще не уснешь, несмотря на усталость и на то, что их подняли в четыре утра. Сна не было совершенно.

– Давай, – махнул он рукой и спрыгнул с полки.

Они выпили полбутылки водки, поели домашней снеди, прихваченной из дома хозяйственным Вадиком, и вышли покурить из вагона.

Рядом с ними разгружалась и прямо с колес готовилась к отправке дальше в Чечню какая-то воинская часть. Уже стемнело, но всюду горели мощные фонари, освещая всю территорию железнодорожного вокзала. Множество солдат суетилось вокруг них. Они, сложив оружие и оставив возле него часового прямо на рельсах, как муравьи, перетаскивали огромное количество самых различных ящиков в стоявшие рядом «Уралы». Крики офицеров и мат стояли в морозном воздухе.

– Майкопская бригада, – пояснил Вадик, докуривая сигарету. – На Грозный пойдут...

Неподалеку от них офицер с сорванным голосом построил небольшую шеренгу солдат. Алексей вгляделся. Это были даже еще не юноши, а, как ему показалось, совсем еще дети, одетые в мешковато сидящую на них военную форму. Старший лейтенант торопливо раздавал всем снайперские винтовки «СВД».

– Держи, Сидоренко, это тебе, Золотухин, – и он вручал в руки солдат только что вынутое из ящика оружие. Почти все солдаты неумело и неловко держали его в руках.

– Товарищ старший лейтенант, а куда здесь смотреть надо? – спросил один из солдат, недоуменно разглядывая оптический прицел.

– В бою разберешься, – ответил офицер и раздал каждому по несколько пачек с патронами.

Солдат замолчал и больше ничего не спрашивал.

– Внимание! – произнес командир привычно хриплым, сорванным голосом. – Сейчас удалить смазку и протереть ствол. На время марша всем сесть вон в ту машину, – он махнул рукой, показывая на стоящий неподалеку «Урал». – Там я объясню, что к чему. Разойдись!

Алексей с Вадиком потрясенно переглянулись. Только что на их глазах сформировалась снайперская команда. Хоть винтовки и пристреляли на оружейном заводе (а там обязаны это сделать, и обычно делают это хорошо), но пристрелка в армии обязательна. Но, скорей всего, на это попросту не было времени. Война...

Новоявленные снайперы торопливо протирали оружие, снимая заводскую смазку. Некоторые не могли даже разобрать винтовку и озадаченно рассматривали ее, крутя в руках (она устроена несколько иначе, чем привычный «калаш»). Не выдержав, Алексей подошел к ним.

– Что, парни, не получается? – спросил он. – Дай покажу. Я снайпер.

Ближе всех стоявший к нему светловолосый паренек оглядел его камуфляж, на левом рукаве которого красовались слова на английском «специальные силы», «стечкин», нож разведчика на поясе и молча протянул ему свое оружие.

– Вадик, иди помоги, – не оборачиваясь, громко произнес Чижов, ловко разбирая винтовку. – Возьми вон у того «ствол», разбери, покажи и расскажи, как надо стрелять. Только быстро, времени мало.

Подошел его товарищ. За пятнадцать минут они разобрали и протерли оружие, одновременно читая краткую лекцию о правильном прицеливании и установке оптики. Подбежавший офицер окинул их взглядом и промолчал, даже дал еще время Вадику договорить. Затем построил солдат и увел за «Урал».

Как потом узнал Алексей, майкопская бригада понесла самые серьезные потери при штурме Грозного – больше половины личного состава. Он часто вспоминал тех снайперов на товарном вокзале, мучительно гадая, кто же из увиденных им солдат погиб.

* * *

СОБР разбудили, когда было еще темно. Они быстро погрузились в бронетранспортеры (все давно уже было готово) и еще около часа ждали команду на выезд. Как обычно, много времени ушло на согласованность и взаимодействие нескольких отрядов СОБРа, принимавших участие в операции. Наконец тронулись. Небольшая колонна медленно двигалась по разбитым дорогам. При пересечении границы с Чечней все привели свое оружие в боевую готовность и удвоили внимание. На пути к Грозному никаких ЧП не произошло. По дорогам безостановочно двигались войска и военная техника, разбивая гусеницами асфальт и на ходу сбрасывая в придорожные канавы неисправные машины. Алексей с удивлением обратил внимание на явно устаревшие бронетранспортеры и танки, которые попадались в большом количестве.

– С консервации весь этот металлолом сняли, девать-то некуда его, вот и гонят на войну, – сказал задумчиво Влад, отслуживший в свое время срочную службу в танковых войсках. Он, как и другие, много не разговаривал, только курил одну сигарету за другой.

Мандраж был у всех. Кто-то молча смотрел в одну точку, покачиваясь в такт движению, кто-то нескончаемо рассказывал анекдоты, а кто-то, привалившись к спинке сиденья и натянув зимнюю шапочку на глаза, делал вид, что спит.

– Я такие у нас в полку видел. Все, что ценного на них было, давно разворовали и сняли. Не завидую тем, кто сейчас на этой технике воевать будет...

Алексей качнул головой в знак согласия и полез в карман за очередной сигаретой.

Сводный отряд СОБРа опять расположили в стоящих в «отстойнике» вагонах на станции на окраине города. Это было самое популярное размещение военных, если позволяли условия. Не надо строить домики и ставить палатки, достаточно подогнать несколько плацкартных вагонов, и можно размещать роту военнослужащих.

Ночью в Грозном началась стрельба и не утихала до утра. Несколько раз к вагонам подскакивали грязные БТР, и истошный голос вопил на всю станцию:

– Врача, срочно врача!!!

Это привозили раненых из города.

Утром сводные отряды двинулись в Грозный. Войска уже успели зацепиться за окраины и медленно продвигались к центру, неся огромные потери. Сопротивление чеченцев оказалось значительное, гораздо более серьезное, чем рассчитывало командование моздокской группировки. Боевики вовсе не считали себя побежденными лишь из-за того, что против них выступила сухопутная армия России. Разбившись на группы по пять-десять человек, хорошо вооруженные стрелковым оружием, они контролировали все высотные здания в городе, сжигая танки на улицах и задерживая плотным огнем продвижение пехоты. Особой охоты воевать у солдат не было; восемнадцатилетние подростки в форме не испытывали никакого желания умирать на чужой земле, за какой-то не понятный никому «конституционный порядок».

Как правило, офицеров, которые активно подгоняли солдат вперед, чеченские снайперы быстро вычисляли по манере командовать и тут же сосредоточивали на них массированный огонь, убивая или выводя из строя. Оставшиеся без руководства бойцы тут же залегали или отходили назад.

Убирать убитых было некому и некогда, чеченцы своих погибших пытались уносить по мере сил, а вот тела мертвых русских солдат валялись на улицах уже больше недели с начала штурма, подрывая и без того невысокий боевой дух наступающих.

В общем, зрелище для Алексея, выпрыгнувшего из БТР на одной из улиц города, было неприятным. Он едва не наступил на полуразложившийся труп в грязной и разорванной российской форме, медленно стал обходить его, но невдалеке чиркнула по развалинам автоматная очередь, и он, пригнувшись и машинально определив укрытие, кинулся за сваленные каменные обломки.

В обширном подвале разбитого трехэтажного дома собрался весь СОБР, и войсковой офицер в сильно помятом и засаленном зимнем бушлате поставил перед спецназом задачу.

– Ваша задача – пробиться на помощь взводу, который удерживает «высотку» на этом перекрестке, – говорил он сорванным сиплым голосом, поминутно откашливаясь.

Руки у него были грязные и в саже. Скорей всего, он находился здесь с первого дня боев. Через его плечо был перекинут автомат, и на поясе висели два до отказа набитых магазинами солдатских подсумка. Удобных жилеток-разгрузок армия тогда еще не имела. На измятой зимней шапке («Спит он в ней, скорей всего», – еще подумал Алексей) была видна разорванная полоска. «А вот это уже пуля чирканула».

– Сегодня под утро к нам пробрался оттуда солдат. Взводного убили еще два дня назад, там сейчас командует сержант, я его знаю. Парень толковый, понял, что деваться некуда, и организовал оборону. Вы возьмете с собой патроны и двинетесь туда. «Высотку» надо удержать во что бы то ни стало! Завтра подтянем технику и пойдем вперед. Ваш дом дает возможность простреливать все три улицы на предельную видимость. Я вам даю проводника из местных, он покажет дорогу. Через полчаса выдвигаетесь. Вам все ясно? Вопросы? – закончил он свою речь традиционной воинской формулой.

Вопросов ни у кого не было.

– Тогда пока располагайтесь здесь и готовьтесь. Чем раньше пойдете, тем лучше. Пункт боепитания вон там, в углу. Возьмите патронов, кто сколько сможет, там, – он выделил это слово интонацией и кивнул головой в направлении разбитого выхода, – это не помешает.

Влад обернулся к собровцам. Сейчас он командовал этой группой спецназа:

– Всем получить патроны

Алексей направился в угол подвала, где в тусклом свете едва проникающих в помещение неярких зимних солнечных лучей разглядел сложенные в штабеля армейские ящики, окрашенные в зеленый цвет. Возле них сидел, сгорбившись, человек в ватнике и чистил автомат.

– Нам приказано получить патроны, – проговорил в затылок грязной черной зимней шапочки Чижов.

Человек не торопясь повернулся к заложенному мешками с песком маленькому окошку и, взяв автомат за цевье, заглянул ему в дуло, определяя на свет чистоту ствола. Увиденное его удовлетворило; он положил разобранное оружие на колени и моментально собрал его, хлестко соединяя между собой вычищенные части. Затем присоединил магазин, загнал патрон в патронник и поставил автомат на предохранитель. Все это являлось грубейшим нарушением обращения с оружием, но здесь, в этом подвале города Грозного, ему явно никто не собирался делать замечание. Он ловким движением забросил автомат за спину и наконец поднял голову. На Алексея глянули измученные черные глаза и относительно молодое лицо, уже покрытое недельной щетиной.

– Документы, – произнес человек и вытащил из-за пазухи потрепанную большую тетрадь и огрызок химического карандаша.

– У нас только удостоверения, – растерянно сказал Алексей.

– СОБР, ОМОН? – тем же равнодушным голосом спросил небритый.

– СОБР, – приободрившись, ответил Чижов.

– Давай фамилию и номер удостоверения и бери что хочешь. И вообще, каждые пятнадцать минут выходишь и выпускаешь магазин в ту сторону. Это распоряжение командующего. Патронов у нас навалом, сегодня привезут еще столько же. Следующий! – повысив голос, произнес он, когда Алексей отошел в сторону, слегка сгибаясь под тяжестью выданного боекомплекта.

– О, слушай, а снайперские есть? – спохватился Чижов, уже присев возле стены на сложенные ящики.

– Сколько тебе? Цинка хватит, наверное, а то не донесешь, – решил за него небритый старшина и выдал ему снайперские патроны, которые были помечены специальной маркировкой на цинке и имели усиленный пороховой заряд и более сбалансированную пулю, чем пулеметные патроны на ручной пулемет такого же калибра, как и снайперская винтовка.

* * *

– Видал у них вооружение? А форма? Говорят, у них все офицеры...

– Да ладно тебе...

– Вот спроси у Звягинцева, он им задачу ставил. На «высотку» пойдут, там третий взвод загибается.

Кто-то негромко вполголоса разговаривал недалеко от Алексея, привалившегося к холодной неоштукатуренной стене подвала. Собровец не стал поворачивать голову и демонстрировать стальной блеск в глазах и неумолимую решимость, которая должна быть присуща спецотряду, где служат только офицеры. Он был занят другой задачей. Его начало слегка трясти, и Алексей уже понял, что это обыкновенный мандраж. Сейчас предстояло выйти на передовую и начать убивать людей, а это было не то же самое, что выходить на ринг против мастера спорта. У Чижова не выходил из головы труп, валяющийся на исчирканной пулями мостовой. Не самое воодушевляющее зрелище перед началом боевых действий.

– Внимание! – раздался хриплый голос Звягинцева. В нем появились металлические нотки, чувствовалась военная «косточка». Он командовал. – Сейчас по вашей готовности мы открываем огонь, чтобы прикрыть ваше передвижение! Задача – проскочить на ту сторону улицы. Она простреливается. Постарайтесь сразу перебежать ее, не падайте за подбитый БТР, там снайпер уже все пристрелял. Вчера связиста убил, когда тот задержался... Где снайпер, никто не знает, скорей всего, он ведет огонь из глубины комнат, поэтому мы не можем его засечь. Сейчас мы накроем возможные точки его нахождения, и с богом... – Он помолчал и произнес: – Доложить мне о готовности!

– Так, Аслан первый, затем Николаенко, затем Сафар. Давайте, шевелитесь!

Влад начал группировать своих людей и буквально выстраивать их в очередь, хорошо зная физические возможности каждого. Алексея поставили ближе к началу строя, так как он не обладал резким стартом в беге, а это значило, что при его относительной медлительности он может попасть под пулю, когда снайпер их засечет.

– Ну все, – выдохнул старший группы и, никого не стесняясь, перекрестился. – Мы готовы, капитан! – громко крикнул он в темноту подвала.

– Давайте, ребята! – донеслось оттуда, и сейчас же вокруг воздух вздрогнул от грохота выпускаемых очередей.

Аслан пригнулся и бросился на испещренную пулями дорогу, как в воду. Он бежал грамотно, меняя направление движения, только тяжеленные деревянные ящики в руках слегка сбивали его быстрый полубег-полушаг.

Вслед за ним бросился следующий, а там подошла и очередь Алексея. По ним пока никто не стрелял, автоматы и пулеметы прикрытия вздымали пыль на облупившихся от выстрелов стенах противоположного дома без окон, пули щелкали и сверкающим рикошетом разлетались в стороны. Ничего не видя вокруг, смотря только себе под ноги и стараясь не спотыкаться, Чижов преодолел дорогу на одном дыхании. Сердце его бешено колотилось, пот заливал брови из-под «сферы», и стало вдруг очень жарко. Он привалился спиной к груде щебня и жадно хватал ртом воздух.

Когда дорогу перешла большая часть группы, их засек снайпер. Несмотря на плотный огонь, он выстрелил два раза и попал в ящик с цинками, который нес невысокий подвижный Хадис. Скорей всего, он метил в ноги, стремясь использовать излюбленный прием боевиков – «подбить» бойца и затем хладнокровно расстреливать подходящую к нему помощь. Но переходящий дорогу опустил ящик с груди, к которой он его прижимал, чтобы груз не тянул в сторону, к правой ноге, и этим спас себе здоровье – а возможно, и жизнь. Сильнейшим ударом его сбило с ног; собровец сориентировался моментально, не стал продолжать движение вперед, как того ожидал снайпер, а быстро развернулся на асфальте и бросился обратно. Еще одна пуля выбила асфальт там, куда по логике вещей должен был двигаться спецназовец, но его там не оказалось.

Маленький и жилистый Хадис, бросивший раскуроченный ящик посредине дороги, перемещался быстро. За пару секунд он оказался за разломанным снарядом углом дома и там уже громко выматерился по-балкарски от досады и переживания.

– Хадис! – громко заорал Влад, пригибаясь и прижимая ладони рупором ко рту. – Хадис! Все, возвращайся! Не надо к нам! Назад иди! – и в подтверждение своих слов энергично замахал правой рукой. Из своего укрытия Хадис без особых проблем мог добраться до подвала, откуда они и начали движение.

Алексей понимал Влада. Если сейчас дожидаться «переправы» оставшейся части группы через улицу, они теряют время и наверняка потеряют людей. Проще было двигаться дальше. Проводник, единственный из всей группы имевший черную маску на голове, уверенно двинулся вперед, уводя людей в разрушенные и заваленные разбитым кирпичом дворы.

До «высотки» добрались без приключений. Обматерив солдата, который дежурил у входа с пулеметом, и быстро убедив его в том, что они свои, собровцы поднялись на предпоследний этаж. Там их встретил сержант, мальчишка с воспаленными глазами и в разорванном солдатском ватнике. Он облегченно вздохнул, увидев ящики с патронами, и Влад тут же отвел его в сторону. Остаток дня прошел в вялой перестрелке, и Алексей несколько раз выстрелил в какие-то мелькающие на противоположной стороне улицы быстрые фигуры.

Ночью Чижов дежурил. Разведя огонь из разломанного паркета в глубине коридора, четыре человека поочередно грелись у маленького костерка, пламя которого металось из стороны в сторону и норовило потухнуть из-за постоянного сквозняка, гуляющего по разбитым комнатам без окон и дверей.

Алексей был старший в этой группе и контролировал наблюдение за прилегающей площадью, что облегчалось постоянно взлетающими осветительными ракетами, которые выпускались обеими сторонами. Он присел на корточки и закурил, привалившись спиной к стене. Бронежилет не сразу давал холоду возможность проникнуть под одежду, и можно было посидеть немного, вытянув ноги. Сна не было совершенно, хотя позади был довольно суматошный день. За окном периодически стреляли, но оживленного огня не наблюдалось. Один день пребывания на войне учит многому. Чеченцы и русские просто показывали, что они не спят и готовы к отражению любых неожиданностей. Активных атак ночью никто не предпринимал. К Чижову молча подошел солдат, присел рядом и вытянул над костерком грязные руки. Алексей подумал и решил что-нибудь съесть. Мысль о еде еще не приходила ему в голову. У него была в вещмешке пара сухпаев. Он с кряхтеньем (мешал бронежилет) повернулся к солдату боком и устало сказал:

– Возьми сухпай сзади.

Тот медленно расшнуровал завязки на вещмешке и вытащил небольшую картонную коробку, в которой находился обыкновенный солдатский сухой паек. Алексей ножом вскрыл банки и поставил боком к костерку, чтобы слегка подогреть. Солдат молча смотрел в огонь, и в его глазах прыгали оранжевые блики.

– Тебя как зовут? – нарушил молчание Чижов, ножом ворочая угли и продвигая банки подальше в огонь.

– Дайте закурить, – произнес солдат, как-то странно усмехаясь.

Алексей всмотрелся в его лицо. Позже он частенько встречал такое вот странноватое и отсутствующее выражение глаз у солдат, долгое время не выходящих из боевых действий. Они как будто жили в другом измерении, двигаясь и совершая свои действия автоматически, как роботы, и не проявляя никаких внешних эмоций. В свои восемнадцать лет они уже видели смерть товарищей и кровавую бойню, из которой не было возможности выбраться до конца службы. И хорошо ощущалось, что такой человек способен убить другого человека совершенно спокойно, а потом с аппетитом пообедать. Это не было спокойствием профессионала; скорей всего, такая реакция на окружающее была защитой подсознания, которое уже не выдерживало кошмаров действительности, блокировало ненужные эмоции и включало только те инстинкты, которые позволяли выжить на войне. Хотя и существовала опасность пренебрежения собственной жизнью (убьют так убьют, надоело уже все), что также было вызвано неимоверной физической и психологической усталостью вчерашних подростков.

Поразмыслив, Алексей решил не давать ему спирта, которого у него была полная фляжка. Чем-то ему эти равнодушные глаза не понравились. Он протянул полупустую пачку в грязную руку и сказал:

– Оставь себе.

Солдат спрятал пачку за пазуху, затем медленно наклонился и прикурил от тлеющего обломка паркета. Чижов придвинул к себе открытую горячую банку, которая начала исходить одуряющим аппетитным запахом, прижал ее к полу ножом и ложкой зачерпнул горячее месиво. Перед этим он глотнул из фляжки и теперь торопливо жевал, стараясь забить резкий сивушный запах во рту. Вопреки его ожиданиям, солдат не попросил у него выпить, равнодушно проследил, как Алексей заворачивает крышку на горлышке, и стал медленно ковырять штык-ножом тушенку. «Ну да, они ж тут все на сухпае сколько сидят, он сытный, но через три дня в горло не лезет», – сообразил Алексей и перестал удивляться отсутствию аппетита у соседа.

– Воду дайте, если есть, – произнес боец с набитым ртом и посмотрел на офицера.

Алексей вытащил полную пластиковую бутылку и протянул солдату.

– Несколько глотков, – предупредил он, зная, что с водой у них напряженка.

Солдат торопливо начал глотать. Его мучила жажда, водопровод в разбитом здании не работал.

«Да хрен с ней, с водой, – решил Алексей, наблюдая за тощим дергающимся кадыком. – Завтра уже должны наши подойти... наверное...»

– Как тебя зовут? – повторил он, когда солдат с сожалением оторвался от бутылки и протянул ее обратно.

– Лешка, – солдат закурил и опять стал смотреть на огонь. Губы его тронула легкая странноватая улыбка, и он несколько раз мигнул.

– Тезка, значит, – проговорил Алексей. – Давно воюешь?

– Второй месяц уже. До дембеля полгода осталось. Не знаю, доживу или нет...

И худой Лешка снова улыбнулся, хотя ничего смешного в том, что он сказал, не было.

Утешать солдата смысла не имело, он уже успел насмотреться на ужасы войны, и слова ободрения, мол, ерунда это все, все будет в порядке, не произведут на него впечатления, он слишком хорошо понимал, где находится.

Алексей решил снова хлебнуть немного. В желудке стало тепло – может, от горячей каши, а может, и от спирта. И почувствовалось, как эта теплота слегка отпускает натянутые нервы, расслабляет их. «Глотнуть можно, но только не напиваться», – решил Чижов и снова потянул к себе фляжку.

– Наше отделение в засаду попало, – вдруг проговорил его тезка, и снова дерганая улыбка исказила его лицо, исчезнув, как рябь на воде после дуновения ветерка. – Кого ранило, кого убило, а я один целый и невредимый, – продолжал он быстро. – Меня в другое отделение. А там подрыв на БТР. Снова – кто убит, кто покалечен, кто ранен. А на мне ни царапинки...

Алексей потянул в себя обжигающую жидкость.

– Ну, меня в третье отделение. А там мне говорят: слышь, иди на хер отсюда, не будем мы с тобой служить.

Чижов поперхнулся, закашлялся и быстро бросил в рот ложку каши. Затем он поднял глаза на солдата. Тот снова улыбался тихой улыбкой, увидев которую любой врач без промедления отправил бы его в психушку.

– Ну и где ты сейчас? – спросил Алексей.

– Перевели в другую роту, вот воюю... Пока еще не убили. – И снова та же улыбка.

Чижов покачал головой, хотел что-то сказать, но передумал.

– Я спать лягу, – он глянул на часы. – Поднимешь в полпятого.

– Часы дайте, у меня нет, разбились.

Алексей снял часы, отдал Лешке, нашел снятую с петель дверь, которая служила постелью для сменных часовых, и провалился в темноту.

Утром, едва рассвело, на улицах опять оживленно застучали очереди. Немного позже подошедшие танки стали бить прямой наводкой по огневым точкам боевиков, превращая в груды щебня жилые строения. Пыль заволокла все вокруг, в ушах стоял постоянный непрекращающийся звон. Автоматная стрельба усилилась, и пехота бросилась отвоевывать очередные метры городских кварталов, прячась в развалинах и накапливаясь для броска через проезжую часть улицы.

На этаже показался Влад – он собирал своих, чтобы идти дальше. С ним был и проводник в неизменной черной маске.

– Слышь, Влад, а чего это он в маске ходит? – улучив момент, спросил Алексей у разгоряченного командира группы.

– Да не знаю я! – отмахнулся тот, взглядом пересчитывая людей. – Наверное, не хочет, чтобы его узнали в лицо. Он же местный, отсюда... Вот, кстати, ты с ним и пойдешь первым! Заодно и узнаешь, чего это он в маске ходит, – Влад хохотнул, но Алексей понял, что это был приказ.

– Мы пойдем дворами, – сказал проводник, оглядев стоящих вокруг него полукругом спецназовцев. – Войска двигаются по центральным улицам, города они не знают, и там же их ждет основное сопротивление. Мы срежем путь и попытаемся проскочить в тылу у боевиков. Нас там явно не ожидают. Ну а если бой, то на нашей стороне внезапность.

Проводник обернулся к командиру группы. Тот хмуро кивнул и поправил автомат.

– Разбиться на тройки и постарайтесь держаться в пределах видимости! Порядок передвижения знаете. Двигаться по одному, остальные прикрывают. И не теряйтесь в этих гребаных развалинах, а то потом...

Влад не закончил, но все поняли, что в случае отставания или потери ориентировки никто никого искать не будет. Группа будет двигаться быстро, как только возможно, и соблюдать маскировку. Не будешь же, в самом деле, лазить по кучам щебня и камней и, приставив руки рупором ко рту, громко кричать: «Вовка, ты где?!»

Алексей никогда не видел разрушенного Сталинграда, но сейчас это не выходило у него из головы. Постоянный грохот выстрелов, автоматных и артиллерийских, пыль и разбитые дома, стоящие в окружении громадных каменных обломков и щебня, поневоле наводили на подобное сравнение.

– Ну что, пошли? – прервал затянувшееся молчание проводник и первым перелез через разваленный невысокий каменный забор.

Через десять минут Алексей уже взмок. Пот заливал глаза, тяжелая каска-«сфера» ощутимо мешала поворачивать голову; бронежилет тянул к земле, когда Чижов передвигался в полусогнутом положении. Проводник быстро вел группу по еще мало тронутым обстрелом кварталам. В небольшом дворике он наконец остановился и присел на обшарпанную деревянную скамейку, стоявшую под двумя голыми деревьями. Рядом была полузасыпанная песком и снегом детская песочница с разрушенными бортиками. Невдалеке виднелись ржавые качели без сидений.

– Подождем остальных, – сказал он и глубоко вдохнул, оглядываясь.

Алексей присел рядом, только спиной к нему, и положил винтовку на колени, контролируя противоположную сторону двора. Он тоже глубоко дышал, стараясь за короткое время восстановить дыхание.

– Можно покурить, – сказал проводник и поднял маску.

Чижов украдкой бросил на него взгляд. Он несколько удивился. Рядом сидел молодой, примерно одних лет с ним, кавказец. Недельная щетина уже густо покрыла его подбородок и щеки. Темные глаза на бледном лице блестели от напряжения и усталости.

– Что смотришь? – улыбнулся проводник, щелкая зажигалкой. – Думал, я русский? Кто ж еще вам будет дорогу показывать, если не русский, да? Но ты прав, здесь еще много русских осталось, хотя еще больше уехало... Я осетин.

Алексей не курил. Он внимательно всматривался в черные провалы подъездов дома, стоящего напротив.

За его спиной послышались шаги. Кто-то подходил к скамейке. Алексей не оглядывался в полной уверенности, что это кто-то из своих. И тем более проводник смотрел в ту сторону. Человек сел на скамейку между Алексеем и проводником и сказал что-то. Через секунду Чижов сообразил, что это было сказано не на русском. Он медленно повернул голову. Рядом с ним сидел боевик и смотрел на проводника, как тот достает сигарету из кармашка разгрузки. Сам чеченец был одет в теплый спортивный костюм, с черной зимней шапочкой на голове. Автомат он положил на колени и вздохнул, беря сигарету из рук осетина. Алексей был в ступоре. Он смотрел, как чеченец прикурил и с наслаждением выпустил струю дыма вверх. Вот он что-то спросил у проводника, тот отрицательно покачал головой и встал, забрасывая ремень автомата за спину. Чеченец начал поворачиваться к Чижову. Алексей стал неосознанно поднимать двумя руками винтовку, думая о том, кто кого опередит с выстрелом. У обоих оружие лежало на коленях. («Я пробью его насквозь, конечно, только остановит это его или нет, я не знаю... В горячке, может, и нет. Значит, надо стрелять два раза».) В этот момент проводник быстро вытащил нож и другой рукой откинул голову чеченца в сторону, затем коротко размахнулся и всадил тому в шею широкое охотничье лезвие. Алексей вскочил и отпрыгнул в сторону. Осетин тоже отшатнулся и чуть не упал, выдергивая нож из раны. Боевик свалился возле лавочки и выгнулся в агонии, зажимая шею руками. Глаза его вылезли из орбит, он страшно и негромко сипел, кровь сквозь сомкнутые пальцы выливалась толчками и окрашивала темно-синий спортивный костюм в красный цвет. Чижова передернуло, и он поднял глаза.

– Уходим, – негромко сказал проводник, присел на корточки рядом с корчащимся на мерзлой земле человеком и несколько раз сунул лезвие ножа в песок со снегом, очищая его. Затем он быстрым шагом пошел навстречу группе не оглядываясь, и Алексей за ним.

Когда они зашли под арку дома, Чижов не выдержал и посмотрел назад. Боевик лежал в нескольких метрах от лавочки, головой в том направлении, откуда он пришел. Ноги он поджал под себя, а автомат так и не тронул. Шевелиться он уже перестал.

– Напоролись, – вполголоса сказал проводник, прижимаясь к стене и показывая Алексею, чтобы тот остановился. – Придется обходить, блин.

– Ты что, понимаешь по-чеченски? – спросил Алексей, внимательно обшаривая глазами улицу и держа палец на спусковом крючке.

– Немного, – ответил проводник, глядя в том направлении, откуда должны подойти собровцы.

Потом времени на болтовню не было. Группа удачно прошла до нужного места и сумела ударить в тыл боевикам, занявшим позицию на перекрестке за мешками с песком. Собственно, боя, как такового, не было, так как неожиданный огонь с тыла произвел шокирующее действие на чеченцев, и они быстро отошли, посылая очереди куда попало. Алексей твердо знал, что он сумел попасть в двоих, они упали, но в том, что он их убил, уверенности не было. Позже он осмотрел место обороны, увидел кровь на разбитом асфальте, но трупов не обнаружил. Чеченцы унесли их с собой. Только в середине, в углублении между мешками, лежал светловолосый парень с короткой стрижкой. Труп явно не трогали, только забрали оружие. Скорее всего, это был наемник, которых уже много стало появляться в Чечне. Пуля прошла ему в спину, под бронежилет. Внешних повреждений на нем заметно не было. Это и неудивительно. Пуля калибра 5,45 летит, вращаясь с бешеной скоростью и слегка покачивая «носиком». Твердой центровки вокруг своей оси у нее нет, это специально учитывалось конструкторами. При попадании в тело она тут же начинает кувыркаться и рвать внутренние органы. Наверное, пуля, не имея выхода из тела (погибший был в бронежилете), несколько раз ударилась о пластины «броника» и продолжила свои смертоносные зигзаги внутри тела. Впрочем, это особенно никого не интересовало. Труп быстро оттащили в сторону и заняли оборону. Только Алексей иногда посматривал в сторону заваленной щебнем канавы, откуда торчали ноги в добротных американских натовских кроссовках («гартекс», одинаковы удобны летом и зимой, не промокают и одновременно обеспечивают хорошую вентиляцию; америкосы уважают своих солдат и делают им хорошую обувь). Алексей первый раз в жизни отбросил в сторону труп, как мешающее проезду телеги препятствие, и поэтому чувствовал себя немного неудобно, но война не позволяет относиться к смерти с душевным трепетом, на это расходуется непозволительно много времени и душевных сил, и к этому Чижову еще надо было привыкнуть.

Снова укрепившись в доме, группа спецназа позволила себе короткий отдых, так как пехоты подошло достаточно. Затем чеченцы предприняли ряд контратак, чтобы вернуть себе стратегически важный перекресток, и Алексей отбивал бесконечные нападения боевиков, постоянно меняя свое местоположение. У них уже двух убили пулеметчиков, так как снайперы засекали неподвижный пулемет и сосредоточивали на нем огонь, выводя расчеты из строя. По вечерам Алексей старательно чистил винтовку, нагара в стволе и на затворе за день собиралось достаточно, и можно было ожидать отказа оружия в любой момент.

Через несколько дней к дому, который удерживал СОБР вместе с пехотой, подскочил грязный БТР с пулевыми отметинами на броне. Алексей, не веря своим глазам, уставился на него. Это была их машина. Из люка быстро выбрался человек и спрыгнул на землю, держа оружие наготове.

– Эй, братва, у вас СОБР есть? – крикнул он, пытаясь перекричать недалекий грохот очередей.

– Есть! – обрадованно заорали ему в ответ. – Игореха, ты, что ли?

– Влад, мать твою! Живой, блин?

– Да живой пока! – весело ответил ему командир группы, догадываясь, что будут какие-то изменения в их собственной войне. Раз их нашли, значит, они кому-то нужны, а это маленькая передышка. Уже хорошо.

– Грузимся в БТР! Генерал нас всех собирает!

– Подгоняй свою телегу! Кто там за рулем? Андрюха?

– Да!

– Тогда он сможет. Херачь сюда, прямо через мешки! Улица простреливается, нам перебегать надо.

Человек в камуфляже быстро запрыгнул в люк (долго находиться на «броне» не рекомендовалось, на высоте почти двух метров любой представляет собой прекрасную мишень, видную издалека), и боевая машина взревела дизелем, выбросила синий дым и двинулась на груду мешков, перегородивших улицу.

Уже в своем расположении, когда собровцы, не торопясь (уже не стреляют), выбирались из БТР, Алексей заметил несколько бороздок на броне возле водительского люка.

– Что, Андрюха, не получилось убить тебя? – кивнул он на люк.

Водитель неторопливо курил, разглядывая синий дымок сигареты. Внезапно Чижов поймал себя на мысли, что не перестает оглядываться по сторонам, хотя они уже находились, по городским меркам войны, в глубоком тылу.

– Да ну их на хер, – глухо раздалось из глубины боевого отсека. – Ты же знаешь, какая видимость, когда по-боевому идешь... Ни черта не видно... Вот я люк и открыл, чтоб лучше было. А снайпер хотел в открытый люк попасть, несколько раз стрелял; я чувствовал, как пули по броне щелкали... – Водитель копался со шлемом, регулируя внутреннюю связь.

Алексей машинально кивнул. Он знал, что такое «идти по-боевому». Это значит, что все люки закрыты и водитель наблюдает обстановку и дорогу только через триплексы. В программу обучения каждого офицера СОБРа входило вождение БТР. Через приборы наблюдения действительно ничего практически не видно – это не широкое лобовое стекло автомобиля. После этого опыта Чижов уже не удивлялся, встречая на чеченских дорогах разбитые и раздавленные военной техникой легковые машины. Необычайно узкий обзор из триплексов просто не дает водителю вовремя замечать помехи на дороге и реагировать на них.

– Я и шел «по-походному...» – договорил Андрей, протягивая шлем Алексею. – Давай надень, связь проверим.

– Ну ты даешь, – покачал головой тот. – На улицах Грозного «по-походному»… – Это значит, что незащищенная голова водителя торчит из люка для лучшего обзора обстановки. – Псих...

– Я знаю, – улыбнулся Андрюха и прижал ларингофоны к горлу. – Я – Псих, как меня слышно?

– Псих, я – Сумасшедший, слышу тебя хорошо!

Алексей улыбнулся, стащил шлем с головы и устало сказал:

– Пойдем, сто грамм сделаем, что ли... Там сейчас ребята сообразят...

– Пойдем, брат... – Водитель медленно вылез на «броню» и закурил. Он сильно провел рукой по лицу и помотал головой. На щеке осталась грязная полоса. Они оба молчали, докуривая свои сигареты и раздумывая над тем, что все-таки война – это тяжелая работа. И не всегда она благополучно заканчивается.

* * *

Генерал отзывал группу домой. Оперативная обстановка в регионе резко осложнилась, и оставшаяся часть СОБРа не справлялась с нагрузкой. Люди уже жили в подразделении, благо там имелся душ, спальное помещение и кухня. Семьи они видели редко, успокаивая их тем, что выдалась внезапная командировка в Ставрополье. Матери в это верили или хотели верить, только отцы хмурились и не отходили от телевизора, когда показывали новости. Сын все равно правду не скажет, не положено ему, так хоть, может, что по телику покажут.

БТР и «Урал» пришли на родную базу поздно вечером. В кузове было холодно, и поэтому пришлось принять «наркомовские» сто граммов. Молодые ребята с удивлением заметили, насколько быстро отвыкли от мирной жизни. Они жадно рассматривали девушек и с удовольствием комментировали их внешность и походку. До них постепенно доходило: из какого ада они вырвались живыми. Но когда колеса БТР прогрохотали по листу железа, случайно брошенному на дороге (звук был довольно сильным и хорошо различим, создалось впечатление, что прогремела автоматная очередь), то они сразу же вернулись в войну. Машины резко увеличили скорость, уходя из зоны возможного обстрела, и на «броне» никого не осталось, все посыпались в десантный отсек. Наводчик в башне закрутил рукоятки, пытаясь засечь вероятного противника. Откинулись броневые заслонки на борту БТР, и оттуда выставились стволы автоматов. Что это был за звук, сообразили, только проехав пару километров. Облегченно выругавшись, Влад скомандовал отбой боевой тревоги.

Во дворе управления их встречал сам генерал. Как и провожал, впрочем... Дождавшись, когда уставшие офицеры в порядком измятой и грязной форме (хотя грязь смахнули, конечно, но после десяти дней, проведенных на войне, в снегу, в грязи, в городских развалинах, зимние утепленные камуфляжи явно нуждались в стирке) построились, генерал вышел и встал перед ними. Теперь его голос звучал гораздо веселее.

– Хорошо, что вы все вернулись, сынки, – сказал он просто, и строй сразу затих.

Только сейчас Алексей понял, как ему было тяжело. Даже несмотря на то, что он генерал. А у генералов чувство ответственности за своих людей начисто улетучивается, постепенно заменяясь боязнью за свою шкуру. Надо будет, такой генерал бросит в бой сотни солдат, совершенно не заботясь о них. Лишь бы выполнить приказ. Даже если он сам будет понимать его бессмысленность. Любой. Цена значения не имела. Но руководитель РУБОПа был «неправильным» генералом. Он действительно переживал за этих ребят, которых знал всех и лично принимал на работу. Он всегда, как бы ни был занят, находил время и присутствовал на приемной мандатной комиссии, придирчиво отбирая кандидатов в управление, и особенно в СОБР. Уже тогда, неизмеримо больше владея информацией об обстановке на Северном Кавказе, чем кто-либо другой, он предугадывал войну. И уже начал заботиться о своем спецподразделении, чтобы в случае какого-либо ЧП всегда иметь под рукой первосортный человеческий материал.

И поэтому он сегодня их встречает, своих слегка пьяных и веселых бойцов. Сегодня он им прощает. Потом опять понесется круговерть боевой работы, и все будут злые и невыспавшиеся, но это будет через неделю. Неделю он им даст, это они заслужили. Но не больше. «Сейчас скажи им – даю два дня отдыха, так обалдеют от счастья... Наверняка все думают – завтра на службу. И никто не возмутится, никто не возьмет больничный, не зря я их так отбирал, этих «зеленых беретов»... Наверное, по молодости лет многие так и не поняли, где были...»

– Внимание! – Бас генерала гулко раскатился в холодном воздухе. Строй замер и подтянулся. – Напра-во! Шагом марш!

Секунду помедлив и ничего не поняв, стоявший на правом фланге Влад повернулся и пошел прямо на дверь, которая вела на выход из управления. Все двинулись за ним.

– В комнату для разряжания оружия, Влад, – негромко проговорил ему в спину генерал и пошел следом.

В комнате для разряжания оружия хранился всякий управлеченский хлам. Столы, стулья, старые сейфы, лежали какие-то пыльные папки, а в свободном углу стояли обыкновенные школьные парты, застланные листами картона с пятнами оружейного масла. Здесь оперативники управления после стрельб чистили оружие, принимали и сдавали его в окошечко «оружейки» (у СОБРа было свое помещение).

Слегка недоумевая, спецназовцы зашли в просторную комнату и остановились. Все ненужное было убрано, полы вымыты, и посередине стояли накрытые столы. Фрукты, овощи, вареное и жареное мясо, хлеб и бутылки водки выглядели аппетитно и красиво.

– Ни хера себе! – сказал кто-то в наступившей тишине и испуганно оглянулся, ища взглядом генерала.

– Ну, что встали, «собрята»? – Генерал зашел последним, его пропустили, и он остановился возле стола. – Дома потом сами отпразднуете, а сейчас пока я с вами сто грамм сделаю за благополучное возвращение! Ну-ка, сели все!

Команду быстро выполнили, но при генерале стеснялись что-либо брать в руки. Он был не только генерал, а еще и гораздо старше всех по возрасту. А на Кавказе за столом неприлично начинать молодым, разве что ухаживать за старшими. Генерал неторопливо уселся и расстегнул шинель. Затем оглядел внимательно смотревшие на него лица и улыбнулся.

– Ну что, вам отдельная команда требуется? Мне доложили, как вы себя вели, неплохо показали себя, у меня есть отзыв командующего о вас... Да и я знаю его лично... Влад, командуй, я разрешаю!

Влад очнулся, быстро распределил роли, и вот уже водка разлита по пластмассовым стаканчикам, мясо и хлеб разложены.

– С благополучным прибытием! – Генерал поднял стаканчик вверх и опрокинул его в рот. Вслед за ним выпили остальные.

Отвыкшие от свежей пищи, собровцы с удовольствием уплетали вареное и хорошо прожаренное мясо, основное блюдо на Кавказе. За столом возник легкий шум разговора. Обстановка слегка разрядилась.

Генерал, зная, что у него рабочий день не закончен (а было уже около девяти вечера), позволил себе только четыре рюмки. Первую за встречу, вторую за родителей, третью за тех, кого с нами нет, и четвертую за то, чтобы за нас не пили третью. Он знал обычаи своего подразделения. Несмотря на невероятную усталость и дефицит времени, генерал нисколько не жалел, что потратил сорок минут на этих офицеров. Он знал по сводкам, которые два раза в сутки ложились ему на стол, какие потери несет армия в Чечне. А его ребята не потеряли ни одного человека. Невероятно! И это при том, что они в тылу не отсиживались. Как хорошо, что им повезло...

Он незаметно рассматривал веселых, небритых и помятых собровцев, которые, слегка опьянев от внимания руководства и водки, начали уже негромко шуметь, быстро поедая расставленное на столе угощение. Никто не смел наливать себе сам, это было бы дикостью на Кавказе, и генерал умышленно не спешил с водкой, зная, что без его тоста никто не посмеет выпить, хотя он сам выпил бы с удовольствием. Уж больно повод был хороший. Но и без этого по рядам отдыхавшего спецназа пошел негласный приказ командира отряда: «Не увлекаться, мать вашу!»

– Что там за разговоры в углу? – заметил начальник управления несколько склонившихся друг к другу собровцев. Они тихо о чем-то шептались. – Отделяетесь?

– Никак нет, товарищ генерал, – привстал здоровый пулеметчик Саня. – Вот день рождения у Игоря, поздравляем его...

– День рождения? И ты молчишь?

За столом все замолчали и повернулись к имениннику. У каждого мелькнула мысль: «Как удачно ему подфартило с днем рождения... И с войны живой вернулся, и заодно свой праздник отметил!»

Смущенный Игорь встал и неловко улыбнулся. Не будет же он громогласно заявлять: «Товарищ генерал, у меня день рождения, поздравьте меня!» Это понял и сам начальник. Он, не раздумывая, снял часы с руки и протянул их через стол имениннику.

– Надпись сам сделаешь, я не знал, а то бы заказал...

– Товарищ генерал... – протянул ошеломленный Игорь, сжимая дорогие часы в руке. Дело было, конечно, не в деньгах. Дело было во внимании офицера к офицеру. И в уважении к спецназу. Это все прекрасно поняли.

– Носи на здоровье! – махнул рукой генерал. – Вы еще здесь немного посидите, а мне пора. – Он вскинул руку к глазам, тут же сообразил, опустил ее и усмехнулся.

– Двадцать сорок, товарищ генерал, – пробормотал красный от смущения офицер, рассматривая подаренные часы.

– Ну все, ребята! Всем неделю отдыха, и если получится, в санаторий устрою, пусть завтра ко мне командир зайдет. – С этими словами грузный высокий человек в генеральской шинели покинул помещение, где слегка пьяный спецназ начал уже осознавать, что они все-таки прибыли домой.

* * *

Любое построение отряда начинается с постановки задачи на день. Оно заканчивается обычной формулой командира: «Вопросы?» Как правило, вопросов не возникало, так как командир отряда был кадровый армейский офицер и свою задачу формулировал грамотно. Но один раз традиция была нарушена.

– Разрешите сделать объявление, товарищ подполковник? – спросил негромко Хасан, невысокий черноволосый крепыш из первого отделения, из того отделения, на которое возлагаются обычно задачи повышенной трудности. На то оно и первое.

«Ого! – мысленно удивился командир, сразу же найдя Хасана взглядом. – Чего это он? Вроде парень беспроблемный, нормальный... Что это за объявление у него такое? Жениться надумал, что ли...»

Так как официальная часть развода уже была закончена и вопросов по распорядку дня не было, то командир кивнул головой и буднично сказал:

– Давай свое объявление! – и улыбнулся. Ему нравился Хасан.

Хасан вышел из первой шеренги и встал перед строем. Командир машинально оглядел его и нахмурился. Собровец стоял, опустив голову и не поднимая глаз. Это совсем не было похоже на него, угрюмым Хасана назвать было никак нельзя. Все об этом давно уже знали. Несколько выездов в составе группы, и ты уже как на ладони. Все видят твои сильные и слабые стороны. Ангелов в СОБРе нет, это понятно, но там и не требовались ангельские качества. Достаточно того, что ты смел, не жаден и обладаешь чувством товарищества. Обо всем остальном пусть судит жена, если она имеется. А сейчас этот веселый парень стоит и молчит, как будто задержанный по подозрению в совершении особо тяжкого преступления. Да в чем дело-то, в конце концов?! Весь отряд, чувствуя неладное, насторожился.

– Я увольняюсь, товарищ командир, – хрипло произнес Хасан негромко. После того как он это проговорил, боец наконец набрался духу и посмотрел в глаза товарищей, стоявших перед ним. Он сказал – товарищ командир – и этим официальным обращением к одному ставил всех в известность о принятом решении.

Командир ошеломленно молчал и рассматривал своего офицера. Надо было что-то сказать, ну что-то вроде: «Как знаешь, счастливого пути тебе, всего хорошего, желаем удачи...» Но СОБР – это не коллектив большого слесарно-сборочного цеха. Здесь отношения другие, и оценка человека отличается от привычной, принятой в обычной жизни.

Командир закашлялся. Он прочищал горло долго, никуда не торопясь. Затем вынул платок и вытер лицо. Потом медленно сложил его и сунул в карман. Вытащил пачку сигарет, посмотрел на них, опомнился и положил обратно. Строй молчал. Хасан обратился к командиру, и сейчас тот будет отвечать на заявление своего офицера.

Подполковник не хотел, чтобы его досада и разочарование вырвались наружу. Но сдержать эмоции не сумел и нахмурился. Старший лейтенант Кумыков начал служить в отряде со дня его основания, когда еще только в СОБРе было несколько человек. Зарекомендовал он себя отлично. Спортивный и подтянутый, скромный и вместе с тем отчаянный, даже дерзкий в боевых операциях. Бывают такие люди, когда фразы из положительных служебных характеристик полностью соответствуют действительности. Вместе с этими качествами, необходимыми офицеру, он обладал еще одним редким свойством. Хасан был очень обаятельным парнем. Это выходило у него само собой, он не пытался быть этаким «обаяшкой», это не приходило ему в голову, просто он таким родился.

Всякий, кто даже видел его в первый раз, невольно добродушно улыбался и хотел с ним познакомиться. Что уж говорить о людях, которые прослужили с ним рядом целый год и успели полюбить его... Поэтому заявление Кумыкова ударило по отряду, как кузнечный молот по наковальне. Оно оглушило всех. И особенно командира.

Сначала командир разозлился. Затем успокоился. В конце концов, это право Хасана – самому определять свою судьбу. Но в том, что именно сам Хасан решает сейчас, командир сильно сомневался. Это давление со стороны семьи. Дело было в том, что родственники спецназовца были богаты. Имея кое-какие деньги в начале девяностых, предприимчивые родители Хасана открыли один швейный цех, затем еще один, затем построили магазин, потом автомойку и так далее. Их благосостояние постоянно росло. Два брата Хасана тоже были задействованы в семейном бизнесе и явно ни в чем не нуждались. Несколько раз они подъезжали к управлению на дорогих машинах, когда Хасан находился в суточном наряде. Помощник дежурного на проходной даже спутал машину одного из них с машиной замминистра республики, которого как раз ожидали на совещание. Хасан был самым младшим в семье, и его оберегали больше всех. Скорее всего, после командировки в Чечню в дело вмешалась мать и попросила его оставить службу в СОБРе. Ход ее рассуждений был прост и известен: зачем рисковать жизнью младшего, еще неженатого сына, когда он может сидеть дома с родителями и ни в чем не нуждаться? Ведь зарплаты офицера хватит ему только на то, чтобы купить хорошие зимние колеса на машину старшего брата. А место «смотрящего» за семейным магазином давно ждет его... Что он теряет? Ведь это не Великая Отечественная, когда вся страна билась за право на выживание, а небольшая локальная война, совсем не влияющая на судьбы мира. А вот на ее судьбу она как раз и может повлиять, если ее мальчика привезут из Чечни в цинковом гробу. Зачем это ей надо? Пусть другие воюют, а ее Хасан будет рядом с ней...

Хасан молчал. Молчали и его друзья, стоявшие перед ним в строю. Все было понятно. Хасан не струсил, не трусил же он в Грозном, в конце концов! Так уж вышло... Действительно, зачем парню корячиться на службе и ждать, когда в него влетит пуля, если у него есть выбор... А пострелять в свое удовольствие он сможет и в тире, если захочет.

– Сердце у матери больное, она попросила не волновать ее... – произнес Хасан тихо.

Командир так вздохнул, что кошка, сидевшая неподалеку на теплом люке канализации, шарахнулась в сторону.

– Ну что ж... Если решил, то решил... Хотя, скажу тебе честно – жаль! От души – жаль... Офицер ты грамотный, толковый, да и парень надежный... – Он помолчал. – Рапорт написал?

– Да. Сейчас к вам на подпись хотел занести.

– Заноси... Еще вопросы есть? Нет? Разойдись!

Строй медленно начал распадаться. Некоторые подходили к Хасану, жали ему руку, что-то говорили, а некоторые проходили мимо не останавливаясь. Всем было как-то неловко. Действительно, жаль, что Хасан уходил... Да еще и не по своей воле. А против родителей не пойдешь, это не Америка... Алексей издалека смотрел на смущенного парня, тот явно боялся, что его посчитают трусом из-за увольнения. Но никто так не считал – Хасан давно заработал к себе уважение. Проходя мимо в помещение СОБРа, Алексей молча похлопал его по плечу. Это было прощание. Ну не будешь же плакать, в самом деле...

Через три месяца СОБР попрощался с Хасаном по-настоящему. В его иномарку на полной скорости в лоб въехала «Волга», и он погиб на месте.

Командировки продолжались. Оперативники управления работали, как ишаки, особенно в зоне локальных военных действий. В Грозном, после того как туда вошли российские войска, организовался свой УБОП. Его сотрудникам неплохо платили, учитывая практически фронтовые условия, в которых те работали. Большую часть работы они выполняли сами, но когда речь шла о крупных операциях, то привлекался к выполнению этих задач и СОБР межрегионального управления. И вот в один прекрасный день стало известно, что в Самашках появилась небольшая и мобильная группа боевиков. Это чеченское село, находящееся недалеко от федеральной трассы Ростов – Баку, давно уже было «зачищено», считалось относительно спокойным и войной практически затронуто не было. После некоторых раздумий генерал решил ликвидировать эту группу своими силами. А сил у него в подчинении было достаточно. СОБР управления подняли по тревоге, по дороге в Чечню к ним присоединился мобильный отряд, который стоял в Ингушетии, и в середине дня колонна БТР и «Уралов» подошла к Самашкам.

На окраине села машины остановились и высадили десант. Заходить в населенный пункт, как на параде, командир сводного отряда не рискнул. СОБР рассыпался цепью и перебежками двинулся вперед. Пожухлая трава слегка скользила под ногами, но грязи еще не было, что значительно облегчало движение. Слегка всхолмленная, покрытая кустарником и деревьями местность позволяла легко находить укрытия во время перебежек. Холода не чувствовалось совершенно от быстроты движения и нервного напряжения. В голове Алексея мелькнуло воспоминание о своем деде. Тот был тоже Алексей, всю войну провоевал в пехоте и пришел домой без ноги. Однажды еще маленький Алеша спросил у него, что же на войне самое главное: пушки, танки или самолеты? Ответ деда поразил восьмилетнего пацана и врезался в детскую память на всю жизнь. «Самое главное, внучек, на войне для солдата – это хорошая погода». И вот только сейчас Чижов прекрасно понял его. И, несмотря на ситуацию, слегка хмыкнул. Даже обыкновенный дождь серьезно затруднил бы выдвижение отряда, не говоря уже о связанных с ним неудобствах.

Алексей и Вадик работали вместе. Быстро осматривая местность в прицел и выискивая места возможного нахождения снайпера или пулеметчика, снайперская пара двигалась в передовой линии. БТР шли сзади, готовые в любой момент поддержать огнем. «КПВТ» калибра 14,5 миллиметра, установленный в башне боевой машины, в считаные секунды может разнести в маленькие кусочки любой каменный забор или стену кирпичного дома. Этот сверхмощный пулемет своими пулями просто разламывает любое препятствие, если не может пробить его. Недаром их еще используют и сейчас в локальных контртеррористических операциях.

Крайние дома села приближались, и напряжение росло. По ним пока никто не стрелял. Людей видно не было. Перед решающим броском десант залег, подтягивая отстающих и выравнивая линию. Алексей улегся за холмиком и тяжело дышал, неторопливо осматривая в оптику заборы и улицы, ведущие в село. Сзади замерли БТР с работающими двигателями, и их стрелки, вращая колесики наводки, наводили прицелы на окна и чердаки. Стволы крупнокалиберных пулеметов нацелились на жилые дома. Гранатометчики вместе со своими вторыми номерами, которые были до предела нагружены запасными гранатами, грамотно заняли позиции на возвышенности, контролируя все село в пределах досягаемости их оружия. При малейшем сопротивлении на незащищенный населенный пункт был готов обрушиться шквал огня. Чижов окинул взглядом всю линию десанта. Передовые группы накапливались перед тремя улицами, которые вели в Самашки. «Ну, сейчас пойдем...» – вздохнул он нервно, коснулся плеча Вадика и проговорил:

– Я первый, ты прикрываешь. Дойдем до того каменного белого дома на углу, видишь? Ты смотришь вправо, я влево. Задача – контролировать улицу. После ракеты и двинемся.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Рамазан был дома, когда к нему прибежал запыхавшийся сосед.

– Там русские уходят! – с порога выпалил он. – Вся часть, что у нас стоит! Все бросают, казарму, машины, оружие. Давай бегом туда, все наши уже собрались, стоят возле ворот!

Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, пока Рамазан одевался. Тимур был неплохим парнем, но возможность поживиться за чужой счет не оставила его равнодушным. А в голове у Рамазана стучала одна мысль: «Русские уходят... И что же теперь будет? Сто процентов – война». Обстановка в республике давно накалялась, приезжий генерал будоражил чеченцев призывами к независимости и внушал им твердую уверенность в том, что теперь уж они заживут хорошо, не хуже, чем в Эмиратах. Власти России стали спешно выводить войска из республики, до конца не осознавая, во что это может вылиться.

...Выйдя из ворот, они повернули направо и быстрым шагом двинулись вниз к речке, протекавшей на окраине села. Там во времена советской власти размещался мотострелковый полк, затем его в перестроечные годы начали постепенно сокращать, вывезли большую часть военной техники и людей. В больших каменных казармах, обнесенных колючей проволокой, теперь оставались не более двухсот человек, которые охраняли оставшееся вооружение и самих себя. В чеченском селе к солдатам относились неплохо, провокаций и драк не устраивали. Женщины всегда подкармливали солдат при первой возможности, помня о том, что где-то сейчас служит их сын или родственник. Но так было до поры до времени. С приходом Дудаева сначала глухо, а потом все громче и громче заговорили о независимости республики. А раз независимость, то обойдемся и без российской армии. Присутствие советской военной части стало раздражать население, и по ночам часовых на вышках начали обстреливать, хотя до прямого нападения, так, чтобы силой ворваться на территорию полка, дело пока не доходило. Караульные ответный огонь не открывали, хотя имели на это полное право по уставу. Но устав действует только тогда, когда имеется сила, что его обеспечивает, то есть государство. А раз советское государство рухнуло, то выкручиваться из постоянно ухудшающейся ситуации власти любезно предоставили командиру полка. Он и запретил стрелять в ответ, так как знал, что если ранишь или убьешь кого-нибудь из местных, то появляться в селе солдатам и офицерам станет невозможно, хотя те и так без крайней необходимости из военного городка не выходили.

В середине дня по селу разнеслась весть, что военные уходят. Как и кто об этом узнал, было неважно. Большинство мужчин уже с утра как бы невзначай собирались в небольшие группы и шли к речке. Туда из села вела одна дорога, и Рамазан с Тимуром встретили множество знакомых. «Как на похороны идем, – мелькнуло вдруг в голове у Рамазана. – Все мужчины, только без головных уборов» (у кавказцев хоронят покойника одни мужчины, женщины на кладбище не ходят).

Почти все были возбуждены и озабочены возможностью предстоящей поживы. Но Рамазан заметил и невеселые лица у мужчин постарше. Они, конечно, не печалились по поводу расставания с русскими, хоть и знали многих офицеров, живущих в городке. Дело было в факте. Из республики уходила военная сила, и, кто займет это место и каким образом, было еще неизвестно. Надежды на регулярную чеченскую армию не было, она еще была не создана, и не было заметно никаких усилий со стороны Дудаева по ее образованию. Реальная военная сила принадлежала внезапно появившимся на политической арене республики каким-то полевым командирам, которые на собственные деньги содержали свои вооруженные формирования. В какую сторону они повернут оружие, не знал никто. Даже сами главари этих отрядов. Все было неустойчиво и неопределенно. Как и во время любых перемен.

Рамазан знал командира части подполковника Андреева. В течение трех лет его отец работал в военном городке плотником. Все лето Рамазан проводил с ним. Ему нравилось что-то делать своими руками и видеть, что у него действительно что-то получается. Подполковник заметил шустрого и смышленого пацана и всегда здоровался с ним. Однажды, когда у отца прихватило спину радикулитом, Рамазан пришел на работу вместо него и сам сумел поменять оконные рамы и вставить стекла в помещении штаба. Тогда Андреев взял его за руку и лично отвел в столовую полка, где и приказал поставить на офицерское довольствие. Несколько раз он замечал, как плотник с сыном скромно обедали, и всегда жалел парнишку, глядя, как он быстро уплетает взятую из дому немудреную еду. «Испортит желудок с детства, намучается», – мелькала у него мысль, и он обещал себе, что на утренней планерке обязательно отдаст распоряжение начальнику столовой, но все время забывал об этом.

Тогда Рамазан смутился и не хотел идти, но подполковник спокойно сказал ему:

– Пойдем со мной, я есть хочу, а ты компота выпьешь, если есть не будешь.

И взял его за руку. Рамазан пошел с ним, он не захотел, чтобы его посчитали дикарем, и не стал вырываться. Конечно, он съел все, что ему принесли, и солдатская еда после трудового дня показалась ему невероятно вкусной.

Дома он похвастался тем, что обедал с самым главным русским, который оценил его хорошую работу и налил сразу три компота. Отец все не мог выбрать момент, чтобы поблагодарить офицера, а когда нашел, то подполковник отмахнулся и сказал, что ему нравится, как они с сыном работают, и что они могут в любой момент заходить в столовую, он уже распорядился.

Дома мать спокойно вздохнула, зная теперь, что ее мальчишка может где-то поесть в течение дня.

...Возле закрытых железных, давно не крашенных ворот военной части скопилось больше всего людей. Рамазан заметил нескольких стариков и среди них своего родственника. Все негромко переговаривались, курили и посматривали на дорогу. Рамазан с Тимуром нашли своих сверстников и встали рядом. Казалось, все чего-то ждали.

Где-то через час на дороге, ведущей к военному городку, показалось большое облако пыли. Рамазан всмотрелся. На большой скорости к военной части приближалось несколько больших черных джипов. Перед толпой они сбавили скорость и неторопливо подкатили к воротам.

Запыленная лакированная черная дверца первой машины открылась, и оттуда не спеша вылез черноволосый молодой человек. Чувствуя внимание людей, он одернул дорогой натовский камуфляж и поправил кобуру со «стечкиным». Погон и знаков различия на американской форме не было. Приезжий сразу увидел стариков и направился к ним. Он произнес традиционное приветствие и поздоровался с остальными.

– Эй, позовите командира! – обратился приезжий по-русски к двум часовым с автоматами, которые несли дежурство в карауле около ворот. Держался человек в камуфляже очень уверенно и надменно.

Из второго джипа вылез угрюмый военный с погонами капитана. Он был в обыкновенной офицерской полевой форме Российской армии. «Русский, что ли?» – подумал Рамазан, рассматривая его лицо с пшеничными усами и плотно сжатыми губами. В руках офицер держал потрепанный портфель.

Скрипнула калитка в воротах. Из нее вышел и остановился, рассматривая толпу и джипы, подполковник Андреев.

– Подполковник Василий Трофимович Андреев, командир части ВЕ-6605? – громко и весело обратился к нему чеченец в американском камуфляже. – Я представитель президента Республики Ичкерия Опти Джангуразов! Вот мои документы.

И он, не торопясь, полез в нагрудный карман, вытащил красную, обтянутую замшей «корочку», раскрыл ее и поднес к глазам подполковника. В толпе зашептались и опять замолчали. Командир части даже не стал смотреть на подсунутый к его лицу документ.

– Что дальше? – Голос командира был тяжел и напряжен.

– Дальше? – весело удивился представитель президента и обвел взглядом людей, которые подошли ближе, чтобы не пропустить ни слова. Джангуразов явно наслаждался моментом. – А дальше вы освобождаете эту территорию и передаете все оружие и технику в собственность правительства Республики Ичкерия! Соответствующий приказ я тебе привез, командир.

Тон его стал фамильярным. Он явно не собирался проявлять уважение к Андрееву.

– Эй, капитан! – Джангуразов обернулся к приехавшему с ним русскому и махнул ему рукой. – Покажи подполковнику приказ из Грозного! Зря я тебя сюда вез, что ли...

И он засмеялся, показывая ровные белые зубы.

– Капитан Вахромеев, – козырнул один русский офицер другому. – Вам приказ из штаба округа, подписанный начальником Генерального штаба, командующим округом и Дудаевым.

Вахромеев не произнес полное наименование должности главного лица Чечни, и Джангуразов недовольно нахмурился.

Капитан вытащил из портфеля большой глянцевый пакет с пятью сургучными печатями и протянул подполковнику.

– Распишитесь в получении, товарищ подполковник, – произнес он тоном, в котором звучала горечь.

Командир части, не глядя, поставил свою закорючку, взял в руки пакет и смотрел на него не раскрывая. Все вокруг молчали. Слышен был только шум недалекой речки.

* * *

Неделю назад в кабинете командира части раздался звонок.

– Василий Трофимович? – раздался в трубке уверенный густой бас.

– Да, я... – недоуменно отозвался Андреев. По этому телефону ему обычно звонили из штаба округа, и голоса своего руководства он знал наизусть. Тем более его назвали по имени-отчеству. Заместитель командующего обходился одной его фамилией.

– Говорит полковник Ерохин. Штаб округа, аналитический отдел, начальник группы планирования.

– Слушаю вас, товарищ полковник, – подобрался Андреев и выпрямился в кресле.

На том конце провода послышался тяжелый вздох, затем после секундного молчания Ерохин произнес:

– Вообще-то я не должен говорить тебе такие вещи, но раз начал, то надо заканчивать. Сейчас я разглашаю тебе секретную информацию. Готовится приказ о расформировании твоей части и о выводе ее с территории Чечни. Тебе прикажут передать все вооружение и технику чеченцам, исключая только ту, на которой ты увезешь людей и имущество. Тебе оставят лишь табельные пистолеты для офицеров. Срок исполнения – двадцать четыре часа. Подписанный приказ придет, скорей всего, четвертого числа утром. Готовься заранее, придумывай все возможное, сам знаешь, что можно оставлять, а что нет. Ты меня слышишь, Андреев?

– Так точно, товарищ полковник, – севшим голосом ответил командир части.

Ерохин помолчал, затем продолжил:

– А можешь и забить на все хер. Твоя бригада все равно выводится в Россию, и я уверен, что чеченцы никого и пальцем не тронут при отъезде, они бросятся разбирать военный городок с оружием и техникой. Но ты толковый и грамотный офицер, я читал твою характеристику. Я думаю, ты сделаешь все возможное, чтобы никто не пострадал...

Затем он взял многозначительную паузу.

– Ты меня понял?

– Понял, товарищ полковник! Все передать чеченцам. То есть то, что можно передать... – добавил тоном пониже Андреев.

– Слишком много всего к ним уходит. Как бы против нас потом не повернулось.. В общем, принимай решение на месте... если все понял. – И после секундного молчания Ерохин закончил: – Все! Занимайся, Андреев! Бог даст, увидимся!

* * *

И вот сейчас командир части смотрел на плотный пакет, закрытый пятью печатями, в полной тишине окруживших его людей. Джангуразов улыбался, стоя перед ним, заложив руки за ремень и раскачиваясь на носках. То, что было в секретном пакете, представитель Дудаева знал. Но он не догадывался, конечно, что об этом знал и Андреев.

– Ну что ж, приказ есть приказ, – произнес Василий Трофимович, опустив руку с пакетом и так и не открыв его. Лицо его было сумрачно. – Где расписаться? – повернулся он к представителю штаба. Тот протянул заранее приготовленный бланк, ручку и подставил свой портфель.

Затем Андреев запустил руку в карман, вытащил связку ключей и бросил ее чеченцу. Тот машинально поймал ее, нахмурился и внимательно посмотрел на подполковника.

– Забирай. Здесь все ключи. Разберешься сам, что от чего. А мы уходим. Николаев! – И Василий Трофимович обернулся к воротам. – Заводи, проверяй личный состав, и через пятнадцать минут выезд!

– Есть! – громко отозвался кто-то за забором и, обернувшись в глубину двора, зычно скомандовал: – Старшие машин ко мне с докладом о готовности!

– Э... э... как уходите? – Джангуразов непроизвольно шагнул вперед, хотел схватить подполковника за руку, но вовремя опомнился. – А передавать оружие, а где акт о приемке, я же должен все принять! – выкрикнул представитель президента, впившись глазами в мрачное лицо русского офицера.

– Вот и принимай все сам, распоряжайся здесь и командуй. А мне некогда, – ответил Андреев, прислушиваясь к суматохе и шуму заводимых моторов за воротами.

– А почему ты приказ не читал, а? Ты что, знал об этом? Нет, я тебя так не отпущу! – все понявший чеченец резко обернулся к своим машинам и махнул рукой.

Захлопали дверцы джипов. Его охрана сноровисто выдвинулась вперед и, раздвигая толпу в стороны, подошла плотной шеренгой к подполковнику. Тот прищурился и внимательно осмотрел боевиков. Все они были рослые, в американской форме, отлично вооружены и решительно настроены. Андреев заметил четыре пулемета «красавчик» и снятые предохранители на автоматах. Личная охрана представителя президента Ичкерии картинно расположилась перед непонятливым русским командиром.

После секундной паузы командир части поднял правую руку и резко опустил ее, глядя на представителя президента. Старые, несмазанные ворота неожиданно быстро и бесшумно распахнулись, и все, кто стоял перед воротами, машинально посмотрели туда и увидели загородивший проход острый, бронированный нос БТР и направленные на толпу стволы спаренных пулеметов.

– Сейчас мои машины займут вон ту высотку, – и подполковник кивнул головой за спину чеченца. – Они будут контролировать прохождение колонны. Один выстрел по мне – и я превращу здесь все в кашу, а спишу все на тебя, на твою провокацию и нападение на мирно уходящую военную часть. – Он говорил громко и четко, даже слегка замедленно, давая время Джангуразову на осознание полученной информации. Все это также хорошо расслышали и остальные чеченцы, сгрудившиеся возле ворот.

Андреев улыбнулся прямо в лицо Джангуразова.

– А потом и некому будет разбираться, кто прав, а кто виноват... Сам знаешь, время такое... А там и забудут... не до нас сейчас.

Джангуразов все понял. Если подполковник не трус, то он приведет свою угрозу в исполнение. А сегодняшняя власть в России озабочена совсем другими проблемами, чем копаться и находить криминал во вполне обоснованных действиях командира военного подразделения, который действует по уставу, если нападают на его солдат. Кто же приедет сюда на расследование...

Полномочный представитель президента независимой Республики Ичкерия в бешенстве обернулся и быстро осмотрел своих людей. Их вооружение никак не годилось для боя даже с такой легкобронированной машиной, как БТР. «А подполковник, гад, заранее подготовился... Небось своих солдат застращал, мол, если не будете стрелять по людям, сам всех поубиваю», – в ярости подумал Джангуразов.

Он не ошибся в своих предположениях. У Андреева действительно было время подготовиться. Десять «Уралов» были заполнены солдатами, семьи офицеров в спешном порядке вывезены из городка заранее. Все, что нельзя было увезти, было закопано за пределами части в темное время суток или утоплено в яме огромного сортира на территории полка. На складах части осталось множество автоматов без затворов, в двигатели законсервированных машин засыпан песок. Несколько машин, правда, он не успел испортить, они работали до самой последней минуты. Да и наплевать... Ничего пригодного для военных действий Андреев не оставил. А за рулем и пулеметами бронетранспортеров сидели офицеры, угрюмые, раздраженные и готовые на все.

Пару раз этому молодому, решительному и дерзкому чеченцу удавалось успешно проводить подобные операции, и Дудаев стал выделять его из множества других своих порученцев, даже запомнил его имя. Он лично инструктировал перед поездкой Опти и на прощание добавил: «Я нуждаюсь в вооружении. А в этом полку его хватает, там достаточно техники и оружия на консервации. Хорошо проведешь дело, будем думать о дальнейшей твоей судьбе». И президент республики улыбнулся и похлопал его по плечу.

Больших сложностей Джангуразов в предстоящей операции не видел. Он с несколькими охранниками заходит на территорию военного городка, предъявляет командиру приказ и уже никуда не выпускает его из кольца своих людей, забирает ключи, меняет часовых и повсюду расставляет вооруженных боевиков. Командир части оказывается в заложниках, за ним повсюду следуют вооруженные чеченцы, от которых исходит ощущение полнейшей уверенности в себе и силы. Как правило, ошарашенное подобным приказом командование в спешном порядке старалось вывезти в первую очередь семьи офицеров и личный состав, махнув рукой на технику и вооружение. Чеченцы им в этом абсолютно не препятствовали, зорко смотря только за тем, чтобы русские уже не появлялись возле оружейных складов... А вот в этом случае, видимо, подполковника кто-то предупредил, и он его переиграл, сволочь.

Андреев быстро и ловко забрался в командирский люк передовой машины, надел на голову шлем с внутренней связью, прижал ларингофоны к горлу и отдал короткую команду. Затем поднял голову, увидел все еще стоящего в толпе боевиков представителя штаба округа и, не тратя лишних слов, махнул ему рукой. Тот огляделся по сторонам, не стал долго раздумывать и взобрался на БТР. Взревел на высоких оборотах дизель, водитель с лязгом воткнул первую передачу, и тяжелая машина медленно начала выдвигаться из ворот прямо на толпу.

Некоторые из боевиков передернули затворы автоматов. Пулеметчик дослал патрон в патронник. Пулемет калибра 7,62 вряд ли пробьет бортовую броню бронетранспортера из-за сваренных на угол броневых листов, но напугать экипаж было можно. Видимо, на это и рассчитывал рослый чеченец, весь опоясанный пулеметными лентами, как революционный матрос. Он отошел на пару шагов, думая всадить очередь по колесам и борту проходящего мимо БТР.

Толпа раздалась в стороны. Селяне начали потихоньку пятиться и оглядываться в поисках укрытия. Если русский откроет стрельбу, то никому мало не покажется. Кое-кто залег прямо в дорожной пыли в кювете. Часть людей бросилась за старые стволы чинар, стоявших неподалеку. Стариков быстро отвели к забору.

Сидевший в открытом люке Андреев сразу заметил эти приготовления. За ревом двигателей трудно разобрать слова, поэтому он громко гаркнул:

– Э! Э! Э!

И когда стоявшие перед машиной люди невольно подняли головы на этот звук, он показал большим пальцем себе через плечо.

На пустом полковом плацу стояли две БМД с открытыми люками и направленными на ворота тридцатимиллиметровыми пушками. Боевые машины десанта были уже довольно старые в моральном и техническом отношении, в десанте их давно не использовали, но они вполне годились для огневой поддержки пехоты на поле боя. Одна из них выбросила клубы синего дыма и, качнув острым носом, перевалила через бордюр и заняла такую позицию, чтобы простреливать ворота перекрестным огнем. Ствол пушки медленно опустился и пошел по горизонтали. Наводчик явно осматривал и прикидывал сектора стрельбы.

Джангуразов скрипнул зубами. Проклятый подполковник все предусмотрел. Чеченцы оказались на открытой местности под прицелом мощного вооружения, и если русский отдаст приказ открыть огонь на поражение, даже от джипов ничего не останется, не говоря уже об остальном. На столь близком расстоянии полуавтоматическая пушка разнесет все к чертовой матери. Джангуразов хорошо разбирался в советском вооружении, как и все мужчины-чеченцы...

К вечеру колонна окажется уже на территории России, и судить Андреева за уничтожение боевиков, которые атаковали мирно уходящие военные машины, вряд ли кто будет. Политическая ситуация сейчас не та.

Тем временем пара БТР, используя свою великолепную проходимость, быстро поднялась на близлежащий холм и заняла боевые позиции. Только поднятая ими пыль еще оставалась висеть в воздухе, но она не защищала от сокрушительного огня. Представитель президента понял, что проиграл. Он отрицательно покачал головой в ответ на вопросительные взгляды своих людей и полез в карман за сигаретой. «Уралы» выкатились за ворота военного городка и на большой скорости стали удаляться по проселочной дороге. Бронетранспортеры постояли еще минут пять и, пятясь задним ходом, чтобы не показывать корму, тоже скрылись за холмом. Джангуразов выбросил сигарету себе под ноги и оглянулся на полковой плац. БМД не двигались.

– Опти, а Опти? – вдруг кто-то громко зашептал ему в ухо.

– Чего тебе? – Джангуразов повернул голову.

Невысокий широкоплечий боевик его группы смотрел на него и улыбался. Как его зовут, Опти пока не запомнил, чей-то родственник, что ли... Улыбка у него была неприятная, какая-то змеиная, а глаза оставались холодными и безжизненными.

– Давай я сейчас сзади к ним зайду и гранату в люк суну. У меня есть пара «лимонок». Хоть этих прихватим...

– Давай! – быстро ответил Джангуразов. – Возьми еще троих. Перепрыгните вон там через забор, только отходите от нас незаметно, наверняка за нами наблюдают через прицел. Давай!

Вряд ли русские вернутся. А эти промедлили, так сами и виноваты.

Боевик неторопливо, вытаскивая из пачки сигарету, направился за забор, за пределы видимости сектора обзора боевых машин.

– Когда я скажу: «Ложись!», все падают на землю! – негромко произнес Джангуразов и осмотрелся. Большая часть жителей селения уже отошла от ворот, но еще не уходила. Его охранники все услышали и медленно стали расходиться в поисках укрытия. Убойная сила осколков «Ф-1» достигает двухсот метров, и принять меры предосторожности не помешает.

«Арби его зовут, – внезапно вспомнил Джангуразов. – Как раз вчера его и привел Аслан, двоюродный брат его, по-моему... Какие-то проблемы у него с русскими. Кого-то застрелил на Дальнем Востоке, ищут его. «Парень отчаянный и дерзкий, – сказал Аслан, – можно к нам взять». Может, и отчаянный, но неприятный... Да черт с ним. Ладно, посмотрим на него в деле».

Никаких угрызений совести представитель Дудаева не испытывал. Русские обманули его, выставили посмешищем и ушли. Никакого оружия, пригодного для боевого использования, в военном городке не найдется, почему-то Опти в этом не сомневался. И экипажи двух оставшихся боевых машин следует наказать за это смертью. «Может, удастся и немного приврать в отчете президенту, мол, преодолевая огневое сопротивление, ворвались в городок... Ну, там видно будет... Что нибудь придумаю...» Краем глаза он заметил фигуру в камуфляже, метнувшуюся от угла казармы к корме крайней бээмдэшки.

– Ложись! – громко крикнул Джангуразов и прыгнул в канаву возле ворот.

Через несколько секунд, показавшихся невероятно длинными, глухо ударил один взрыв, следом – другой. Опти выглянул из канавы. Из открытого люка одной машины валил дым. «Красавчик!» – восхитился Джангуразов. Он, преодолевая внутреннее сопротивление (а вдруг Арби не всех убил, и сейчас раненый за пушкой русский нажмет гашетку боевого спуска?), вытащил пистолет, проскочил ворота и первым побежал по плацу к начавшим дымить боевым машинам. «Если кто живой там внутри остался, сейчас срежет меня, как в тире. Ранений от снарядов на таком расстоянии не будет», – мелькнуло в его голове.

Он прыжком заскочил на броню и жадно заглянул в открытый люк, надеясь увидеть кровавую кашу внутри. Он не поверил своим глазам, медленно выпрямился и провел рукой по лицу. Затем запихнул пистолет в кобуру и снова засунул поглубже голову в башню. Внутренние броневые листы были иссечены осколками, остро воняло сгоревшим тротилом, и на казеннике пушки не было даже затвора. Внутри боевого отсека он не заметил никого, живого или мертвого. «Опять обманул, сволочь! Просто поставил здесь непригодные машины, напугал нас и выиграл время. Пока колонна уходила и мы все таращились на нее, он подобрал экипажи отсюда».

Джангуразов устало распрямился и оглядел плац. В ворота заглядывали люди. На броне другой боевой машины, облепленной его охранниками, царило молчание. Они тоже все поняли.

– Идите сюда и забирайте все, что хотите! – громко крикнул Опти и слез на землю. Полномочный представитель президента, не выполнивший свое задание, неторопливо зашагал к выходу, пробиваясь сквозь бежавшую ему навстречу толпу.

* * *

Рамазан неторопливо зашел в ворота. Кто-то уже катил ему навстречу тележку, на которой были свалены блоки и кирпичи. Рядом, пыхтя от натуги, его сосед тащил на плече несколько оконных рам без стекол. Сигналя, на плац заехал старый «уазик» с прицепом и покатил к недостроенной армейской котельной.

– Давай за мной, Рамазан, в гараж!

Тимур, оглядываясь на друга, побежал к большому ангару с запертыми воротами. Остановился, воровато оглянулся и вытащил из рукава небольшую монтировку. «Заранее приготовился, мародер. Ну и ну...» Рамазан с интересом наблюдал. Тимур одним движением сорвал замок и с усилием потянул на себя тяжелую створку.

– Что стоишь, помогай! – сдавленным от натуги голосом произнес он.

Рамазан помог ему оттолкнуть тяжеленную дверь. Внезапно он поддался азарту. Можно было брать что хочешь. Это было ненаказуемо, и сама мысль об этом подтолкнула его на помощь соседу. Вдвоем они раздвинули ворота и вошли в темное гулкое помещение. Света вполне хватало, чтобы рассмотреть стоящие на консервации тяжелые «Уралы».

– Во, видишь! – возбужденно крикнул Тимур, вытащил пистолет и выстрелил два раза в дверцу ближайшей машины. Затем сделал пару шагов и выстрелил в следующую.

– Ты что делаешь? – растерянно выговорил Рамазан, оглядываясь на друга.

– А чтобы наши не взяли. Зачем им порченая машина, когда других навалом? А дверцы быстро заделаем, я могу, ты же знаешь, – деловито ответил Тимур и спрятал пистолет. – А сейчас пойдем в подвалы, еще что-нибудь поищем.

В открытые створки ворот торопливо протискивались люди и разбегались по огромному гаражу.

* * *

В тот же вечер уставший Рамазан решил прогуляться. Они с Тимуром уже перегнали тяжелые машины в свои дворы. Отец Рамазана ушел к себе и не показывался. Он ничего не сказал сыну, но Рамазан знал, что это ему не понравилось. Отец всю жизнь работал в колхозе и крепко усвоил, что за государственное добро все равно накажут. По правде говоря, Рамазан и сам чувствовал себя немного неуютно, но успокаивал себя мыслью, что если бы этот «Урал» взял не он, то он достался бы другому. «Да ничего за это не будет», – в который раз подумал он. Военный городок к вечеру уже выглядел, как после бомбежки. Все, что хоть как-то могло пригодиться в хозяйстве, было унесено и увезено предприимчивыми селянами. Кое-кто остался еще на ночь разбирать стены и снимать крышу с казарм.

«Ничего, отец немного подуется и отойдет. А «Урал» в хозяйстве пригодится, конечно. Надо с Тимуром сто грамм выпить, что ли, да спасибо ему сказать», – думал Рамазан, шагая по сельской улочке к дому другого товарища, где и рассчитывал найти Тимура.

Громкий хохот и тревожные женские выкрики за углом привлекли его внимание. Он остановился и прислушался. «Возле Бортниковых, что ли... Что там случилось? Вроде Олин голос...» Конечно же, Рамазан хорошо знал всех своих соседей. Русские семьи были не редкость тогда в республике, в советское время многие приезжали сюда работать по обязательному направлению после окончания различных вузов, да так и оставались жить. Сам Бортников, крепкий седоусый мужчина, чуть ли не двадцать лет проработал механиком на кирпичном заводе в соседнем селе. Рамазан уважал эту семью, в них не было пошлости и жадности, они всегда были радушны и приветливы, и это было заметно, как и любое ненаигранное хорошее качество. А Оля даже нравилась ему. Высокая, светловолосая, она родилась здесь, прекрасно знала чеченский язык, одевалась скромно и со вкусом и иногда даже обижалась, когда не знавшие ее люди не принимали ее за русскую.

«Что же такое там творится? Кричит кто-то... Оля?» – тревожно подумал Рамазан и прибавил шагу, заворачивая за угол.

У калитки бортниковского дома стояли полукругом люди в камуфляже и с автоматами в руках. Они столпились возле удобной широкой скамейки, стоявшей около ворот. Рамазан с первого взгляда угадал в них приехавших сегодня в село боевиков Джангуразова. Рядом стояло человек пятнадцать односельчан. Кое-кто неуверенно улыбался, но большинство хмуро молчало. Рамазан торопливо подошел и заглянул за плечо плотного парня в форме. Свой автомат тот закинул за спину и упер руки в бока. От него сильно разило потом. На лавке полулежал отец Оли, вся голова его была в крови. Рядом сидела дочь и торопливо вытирала его лицо мокрым платком, который быстро становился красным. Глаза ее были заплаканы, но испуга в них Рамазан не увидел. Прямо перед ней стоял невысокий плотный боевик в пыльных американских ботинках и, покачивая в руках автомат, с издевкой говорил по-русски:

– Ох, какой нехороший человек, а! Даже воды не дает напиться! Разве ты не знаешь наших обычаев, а, неверный? Когда к тебе приходят гости, надо встречать их с почетом! А ты на нас с кулаками кинулся! Да ты вообще невоспитанный! Ну что мне с тобой делать? Ты не чеченец, хоть и живешь здесь. Может, ремнем тебя выпороть, а, русский, чтобы руки об тебя не марать? А вот дочку твою мы с собой заберем, ей за счастье будет за мной ухаживать! – И он повернулся к своим товарищам, которые с улыбкой наблюдали за происходящим. Рамазан сразу узнал Арби, своего земляка по службе во внутренних войсках. Однако он не поспешил к нему с объятиями.

После армии они еще виделись, даже вместе пытались заработать денег в Приморском крае, облагая данью торговцев кожей во Владивостоке. Тогда Рамазан поехал туда случайно, хотел заняться торговлей, но легче и прибыльней оказалось отнимать деньги у других продавцов. Пару раз он привез куртки и плащи в Чечню, но на это уходило слишком много времени и нервов. Он знал, что во Владивостоке «работает» группа его земляков, которые занимаются рэкетом, но не спешил становиться под их славные знамена. Они сами разыскали его, когда у их «бригады» обострились отношения с конкурентами. Тогда каждый человек был на счету, и национальность «чеченец» в разборках с русскими означала стопроцентную надежность и поддержку. Отказать Рамазан не мог, его бы просто не поняли, и он волею судьбы стал рэкетиром, хотя всегда сторонился подобной «профессии».

Совершенно случайно оказалось так, что чеченской «бригадой» руководил земляк Рамазана, из одного села, он и поручился перед его родителями, что с их парнем все будет в порядке, не особо вдаваясь в детали их скромного бизнеса. Отец был твердо уверен в том, что его сын успешно занялся торговлей и даже начал присылать домой деньги, вполне достаточные для их семьи.

Даже тогда Рамазан не испытывал желания кого-то избивать, наказывать, «ставить на счетчик» и высчитывать проценты, хотя и зарабатывал на этом. Сам выросший в тяжелом крестьянском труде, он прекрасно понимал тех людей, которые не желали отдавать свои нажитые упорным трудом деньги. Арби же, наоборот, брался за такие поручения с удовольствием. «Бригадир» сразу увидел разницу характеров и старался поручать Рамазану «утряску» внешних дел группировки, то есть договариваться с другими «братками» о разделе сфер влияния, территории или определять дату и сумму выплаты долга. Он знал, что Рамазан никогда не назначит непомерную цену и не поставит заранее невыполнимые условия. Это позволило значительно укрепить позиции «бригады» в русском городе и избегать ненужных стычек с остальными криминальными группировками. Молодой чеченец успешно выполнял подобные поручения, отличаясь смелостью, расчетливостью и трезвым умом. Арби же «спускали с цепи» в особых случаях, и тот расправлялся с врагами и должниками «бригады» жестоко и эффективно.

Тогда Рамазан был еще молод и считал, что мужчина должен зарабатывать деньги, а способ добывания их роли не играет. Позже до него все-таки дошло, что совесть является вполне материальной субстанцией и способна не давать спать по ночам.

Особой дружбы между земляками никогда не было. Рамазан всегда удивлялся непонятной агрессии Арби, в отдельных случаях он считал ее совершенно излишней. После того памятного случая, когда по невероятному стечению обстоятельств рядом оказался и вмешался в «разборку» с братвой Якоря тот самый русский, с которым он служил («Как же его? Алексей, да...»), Рамазан уехал домой. Тогда Арби, не довольствуясь тем, что Рамазан под угрозой пистолета отогнал напавших на них на базаре «братков», выхватил оружие у земляка и застрелил двоих. Нужды в этом не было, якоревцы уже отступили, вяло огрызаясь, и дело явно должно было решиться переговорами на «высшем уровне» о разделе сфер влияния. Убил русских Арби зря, хотя, может быть, их жизни не стоили в тот момент и десяти копеек. Рамазан потом часто задумывался о том, убил бы он того самого здорового, который в него целился и готов был спустить курок. После некоторых размышлений он пришел к выводу, что с удовольствием избил бы его; возможно, даже и покалечил бы, но не убивал. А вот Арби об этом никогда не задумывался, как человек, который живет одним сегодняшним моментом.

Потом их дорожки разошлись, и Рамазан не знал, где Арби и что с ним. Он вспоминал свои приморские приключения с некоторой долей стыда и старался отогнать эти воспоминания. Где-то через год он узнал, что почти всю их «бригаду» забросали гранатами в маленьком придорожном кафе, где у чеченцев был своеобразный штаб. Это произошло через месяц после событий на рынке. Несколько оставшихся в живых по чистой случайности человек быстро уехали в республику, и Рамазан, который связан был с ними только деньгами и легкими приятельскими отношениями, их никогда больше не видел. И совершенно не переживал по этому поводу. А сейчас вот с одним из них и встретились.

Рамазан отступил на пару шагов и вполголоса поинтересовался у ближайшего соседа, что здесь происходит.

– Да сам точно не знаю, вот эти, – он кивнул на боевиков, – пришли сюда. Узнали, что здесь русские живут, зашли в дом, вытащили Бортникова, начали его бить, тут Оля прибежала, накричала на них. Они удивились, думали, чеченка за него заступается... И что сейчас будет, не знаю. Просто так они его не оставят. Вроде уже собрались уходить, а вот этот не отстает, – и сосед еле уловимым кивком указал на Арби.

Вздохнув, Рамазан протиснулся сквозь кучку боевиков и произнес:

– Салам алейкум, Арби.

Арби, который со своей неприятной улыбкой советовал отцу Оли самому спустить штаны, чтобы чеченец не трогал грязную русскую свинью руками, и подставить себя для порки, на полуслове запнулся и с удивлением обернулся к хмурому Рамазану.

– О! Какие люди! И без охраны! – произнес он на русском, затем перешел на чеченский. – Ваалейкум ассалам! Так и думал, что встречу тебя здесь. Еще ехали сюда, я подумал, что надо тебя найти... Вспомнили бы, как мы этих русских во Владивостоке трахали!

Он закинул автомат за спину и подошел к Рамазану. Они обнялись. Все-таки знали друг друга давно...

Арби улыбался, но глаза его оставались холодными и расчетливыми. Особой радости он не выказал, друзьями они никогда не считались; какой бы дурак Арби ни был, он всегда чувствовал исходящую от Рамазана глухую неприязнь и отвечал тем же, впрочем, не стараясь обострить отношения. На русской территории чеченцам ссориться нельзя. За этим строго смотрел «бригадир», которого впоследствии конкуренты нашпиговали осколками от гранат, как новогоднюю утку яблоками.

Все повернули к ним головы, даже Оля подняла заплаканные глаза и посмотрела на угрюмого соседа.

– Во Владивостоке, может, и трахали, а вот здесь никого трахать не надо, – хмуро произнес Рамазан. – Оставь человека в покое; он в нашем селе живет, мы сами разберемся, что с ним делать.

Стоявшие вокруг местные чеченцы переглянулись и подошли ближе.

– Э, Рамазан, сердце у тебя всегда было мягкое и доброе, хотя трусом ты никогда не был, – проговорил с той же зловещей улыбкой Арби, не сводя взгляда со своего давнего знакомого. Он выпрямился, развернул плечи и громко, уверенно сказал: – Теперь с русскими мы разбираться будем, а вы все идите по домам! Вам тут делать нечего! – Арби оглянулся и обвел глазами окруживших их людей. Неприкрытая угроза прозвучала в его голосе.

Центральная власть Москвы в республике благополучно рухнула, и ее место стали занимать множество удельных и самостоятельных «князьков», располагавших некоторыми деньгами для сколачивания и содержания вооруженных отрядов. Практически все они контролировали нефтевышки и продажу бензина за пределы Чечни, соперничая или договариваясь друг с другом. Так как своей центральной власти у чеченцев никогда не было (даже в далеком прошлом своих князей они не имели), то существование нации строилось на отношениях и значимости тейпов.

Но любой человек не хочет осложнять себе жизнь, чеченцы не исключение, и с такими вот боевыми отрядами простые люди старались не связываться, если боевики не задевали их самолюбие и чувство чести.

Арби все рассчитал правильно. Некоторые из жителей села, пожав плечами, отступили, переглянулись и стали расходиться. Ведь речь шла не о чеченцах, и это существенно меняло дело.

Дочка Бортникова резко обернулась к улыбающемуся боевику, стоя на коленях возле головы отца с намокшим от крови платком в руке. Она молча посмотрела на людей в камуфляже, и в глазах у ней плеснулся ужас. Она выросла в этом селе, знала всех, и все знали ее, но сейчас ей не приходилось рассчитывать на чью-то помощь. Ведь она была русская...

Рамазан поймал ее взгляд, все понял, сжал зубы и выдохнул воздух через нос. Взгляд его стал холодным, черты лица закаменели. «Эта русская не посчитала его за мужчину», – со злостью подумал он. Ну что ж...

Он неторопливо прошел еще пару шагов и остановился перед Арби. Тот с холодной, змеиной улыбкой посмотрел на него.

– Моя фамилия Султабеков, – негромко произнес Рамазан.

На мгновение собравшихся накрыла тишина, в которой слышно было только постанывание Олиного отца.

То, что Рамазан назвал свою фамилию, значило очень многое для окружающих его людей. Этим он обозначал, что сейчас он произнесет слова или совершит действия, за которые берет ответственность его род. Все чеченцы прекрасно осведомлены о всех тейпах в своей республике, их значимости и численности, и сейчас фамилия Рамазана дала им достаточно информации. Боевики переглянулись.

Рамазан сделал секундную паузу и втянул воздух в легкие. Все-таки нелегко это – объявлять кому-то личную войну. Ведь за свои слова придется нести ответственность, слишком много людей присутствуют здесь сейчас. Это потом в дело вмешаются старшие с обеих сторон, чтобы попытаться остановить слишком горячую молодежь, но все это будет после. Сейчас главное для Рамазана – определить для себя, правильное ли решение он принял, чтобы впоследствии не краснеть за него перед своим родом.

«Все правильно», – твердо сказал внутри его уверенный голос, и молодой Султабеков продолжил:

– Вы не будете трогать этих людей, – и он кивнул себе за спину.

Тон его был спокойным, хотя в нем проскальзывало напряжение. Рамазан никому не угрожал. Он просто ставил приезжих в известность.

– Они живут в нашем селе, и наши старшие сами решат, что с ними делать. Сейчас неважно, кто они по крови. Мы сами разберемся с ними.

Он обращался не к Арби и не к каждому из охранников Джангуразова. Он выражал свою волю вслух, а там собравшиеся пусть сами решают, как им поступать. Сейчас они вооружены и организованы, они могут убить его ради своей прихоти, но ведь этим дело не закончится, и это не надо долго и нудно растолковывать каждому стоящему здесь чеченцу. Тейп Рамазана легко выставит более тысячи вооруженных людей в течение нескольких дней, и позже еще столько же при необходимости. И никакой Дудаев не повлияет на ситуацию, если решение примет старейший в роду.

Расходившиеся было люди, услышав слова Рамазана, приостановились и затем не спеша повернули обратно. Ситуация кардинально изменилась. Если раньше речь шла о русских, знакомых им всем, но все-таки русских, то сейчас в дело вмешался чеченец, земляк из их родного села, и это в корне меняло положение. Рамазан краем глаза заметил родного дядю по отцу, который подошел и молча встал рядом с ним. Тут же оказались два его сына. Вот к ним торопливо пробирается его двоюродный брат вместе с племянником. За ним подходят и его родственники. В несколько секунд шесть боевиков оказались в плотном кольце молча и быстро собравшихся людей.

Арби молчал и удивленно смотрел на Рамазана. Рослый боевик из охраны Джангуразова, который был постарше своих товарищей, первым правильно оценил ситуацию. Он забросил автомат за спину, широко улыбнулся и развел руки в стороны.

– Эй, люди, чего вы так нервничаете? Если они живут в вашем селе, то вам и разбираться с ними. Мы только хотели посмотреть, кто они такие.

– Посмотрел? – негромко спросил Рамазан.

– Посмотрел, – улыбнулся охранник. – Обыкновенные русские свиньи. Побыстрей выгоняйте их отсюда.

– Ты считаешь, что я буду с тобой о свиньях говорить? Или о людях? – не меняя тона, спросил Султабеков. – Ты думаешь, я за свиней свое слово сказал? – Кровь бросилась Рамазану в лицо. Он уже примеривался для удара.

– Я их не знаю и знать не хочу! – повысил голос охранник.

– Тогда уходите отсюда и не вмешивайтесь в наши дела! – произнес громко дядя Рамазана, выступая вперед. Он был постарше всех собравшихся и видел, что его племянник начинает заводиться и боевик тоже. Оружия пока у односельчан в руках не было, но шустрые пацанята уже подносили в задние ряды собравшихся автоматы и пистолеты, вынесенные с ближайших дворов. Охранник оглянулся. Он и его товарищи уже заметили оружие в толпе.

– Ладно, мы уходим, – ответил он, развернулся и двинулся в направлении дороги, ведущей через село. Остальные потянулись за ним.

Арби покачал головой, еще раз посмотрел на Рамазана, улыбнулся и отправился вслед за ними.

Когда боевики ушли, старший родственник Султабекова обернулся к Рамазану и сказал:

– Здесь надо выставить охрану на ночь. Займись этим, возьми еще троих. Если оружия не хватит, зайдешь ко мне. – Потом подошел к Бортникову, все еще лежавшему на лавочке: – Как ты, Николай? Живой?

– Живой, – прохрипел тот, щупая окровавленную голову и пытаясь приподняться.

– Да лежи ты пока, папа, сейчас в дом пойдем, – вскрикнула дочка и принялась снова промокать ему лоб платком.

– Поможете ей, – сказал старший, глядя на своих сыновей.

Те сразу же подошли ближе и остановились, ожидая распоряжений девушки.

– Пока поправляйся, а потом поживете у меня, – произнес дядя Рамазана, посмотрел задумчиво на Бортникова, покачал головой и отошел.

Остальные начали расходиться, вполголоса обсуждая происшедшее. Оля коснулась руки Рамазана. Он совсем забыл про нее. Сердце его стучало, немного сдавило в груди. Сейчас он мог развязать кровавую вендетту, и только Аллах знает, чем бы это закончилось. Рамазан медленно успокаивался, выдыхая воздух. В принятом решении он не сомневался. Он все сделал правильно.

– Извини, я о тебе и о вас всех плохо подумала, – сказала девушка тихо и опустила голову.

Чеченец в сердцах махнул рукой, вздохнул, постоял, ничего не сказал, развернулся и отправился разыскивать Тимура.

Бортниковы бежали через неделю, даже не дожидаясь продажи дома. Поручив все хлопоты своему соседу, пожилому спокойному чеченцу, русская семья, взяв самое необходимое, уехала в Краснодарский край, к своим родственникам. Оля заскочила проститься, но не застала Рамазана. Это было летом 1994 года.

* * *

В один холодный декабрьский день к селу Рамазана подошел российский мотострелковый батальон и встал лагерем в километре от населенного пункта, в открытом поле.

Зимой 1994 года настроение большинства чеченцев отражала фраза: «К нам пришли русские с оружием в руках, они не дают нам жить так, как мы хотим, поэтому мы будем с ними воевать». Оружие в Чечне оставила российская армия при уходе, его хватало, поэтому поднять молодежь на борьбу с «неверными» оказалось нетрудным делом, вовсю используя образ внешнего врага, русских «оккупантов». Трезвомыслящие люди потоком уезжали из республики, убегая от войны, голода и неизбежной при такой ситуации шовинистской истерии. Чеченцы, которые могли уехать и имели на это средства, тоже особенно в родной республике не задерживались.

– Слышь, Рамазан, там танки подошли к селу! – возбужденно крикнул Тимур в окно своему соседу.

Рамазан всегда удивлялся способности Тимура все узнавать первым. Он встал, открыл дверь и впустил своего товарища.

– Наши собрались их попугать, ты пойдешь с нами? – не тратя лишних слов, взбудораженный Тимур вопросительно уставился на хмурого Рамазана.

«Блин! Вот что теперь делать? Отказаться? Нет, это невозможно. Не поймут... Придется идти. Ну не воевать же они там собрались, в конце концов! Пальнут пару раз из автоматов по танкам и успокоятся, довольные тем, как они русских напугали... Да, надо идти. Не хватает, чтобы еще прозвали меня трусом. Заодно и присмотрю за этими балбесами, чтобы не увлекались».

Рамазан после секундной паузы кивнул головой.

– Сегодня ночью, – прошептал сосед ему на ухо и опасливо оглянулся на дверь кухни, где мать Рамазана готовила обед. – Никому ничего не говори. Часов в десять вечера я зайду, пойдем к Ширвани, возьмешь у него «красавчик». Там и все наши собираются... Ну все, давай, – и он полуобнял Рамазана, как обычно здороваются и прощаются вайнахи.

Хлопнула дверь.

– Кто приходил? – спросила громко из кухни мать Рамазана.

– Тимур, – неохотно ответил сын и пошел к себе в комнату. «Надо потеплее одеться, где-то мои носки шерстяные были».

– А что он хотел? – не отставала мать, гремя посудой.

– Я не знаю. Просил зайти сегодня вечером, что-то насчет работы, – соврал быстро Рамазан и решил, что потом что-нибудь придумает.

Мать появилась в проеме двери, вытирая руки полотенцем и внимательно глядя на сына. Рамазан бросил на нее короткий взгляд и отвернулся. Врать матери он не умел и боялся, что та по глазам поймет, что он говорит неправду. Но с ходу определить, что ее сын врет, было все-таки проблематично. Рамазан на «Урале», сворованном в воинской части, уже подрабатывал, перевозя лес и каменные блоки, поэтому версия о работе выглядела вполне правдоподобно.

Остаток дня он провозился во дворе. Работы в селе всегда хватает, и Рамазан так увлекся ремонтом сарая, что чуть не забыл о своем обещании. Вечером за ужином он в глаза родителям не смотрел и отмалчивался. Не решение о нападении на русских беспокоило его. Он уже дал согласие на это и брать свое слово обратно не собирался. Его беспокоило другое: как пройдет дело? Хорошо ли охраняется батальон, где и как расставлены часовые и успели ли его ребята провести хотя бы предварительную разведку? «Сходим на войну, блин... У наших еще детство в заднице играет, с танками решили повоевать! – раздраженно ковырялся в тарелке чеченец. – Хорошо, если все обойдется и никто не пострадает...» Задуманное его товарищами рискованное предприятие по зрелом размышлении все больше смахивало на авантюру. В конце концов он решил, что максимально надо снизить риск от этой ночной прогулки. «А без риска не обойдется, – понял он и вздохнул, – лучше уж вообще не ходить... Вот шайтан!» Он со звоном бросил ложку в пустую тарелку. Мать оглянулась, но ничего не спросила. Он не заметил ее взгляда и уставился в темное окно. Его размышления зашли в тупик. Особой ненависти к русским он не испытывал, только неприятно было, что войска вторглись в его республику и пытаются присоединить чеченцев обратно к России. «Но сейчас не девятнадцатый век! Зачем нам мешать? Дайте нам самим разобраться в происходящем, а там мы сами будем решать, с кем нам жить дальше!.. Теперь еще танки эти...» Он тяжело вздохнул, поднялся, постоял, глядя пустым взглядом в стол, повернулся и пошел в свою комнату.

* * *

...Полгода назад подполковник Андреев сидел напротив полковника Ерохина и пил водку. После того памятного случая, когда вовремя предупрежденный Андреев благополучно вывел из Чечни свое подразделение, его вызвали в штаб округа, во Владикавказ, за новым назначением. Он разыскал Ерохина, поблагодарил его и хотел уйти, но тот взял с него слово, что они увидятся вечером. Андреев нехотя согласился. Ерохина он практически не знал, а пить водку с незнакомыми людьми Василий Трофимович не любил. Но делать было нечего, и он, купив пару бутылок хорошей осетинской водки, пришел домой к Ерохину.

– Давай, давай, заходи! – встретил его в прихожей уверенный густой бас. – Жена к соседке ушла, приготовила все, мы с тобой сейчас посидим, как и полагается двум офицерам!

Ерохин энергично потер руки и принял шинель из рук подполковника. Из кухни хорошо пахло жареным мясом и картошкой.

И вот они пьют уже вторую бутылку, опьянения почти никакого, так как закуска обильна и сытна. Курить можно прямо на кухне, что очень удобно и не надо прерывать разговор.

– Слушай, Сергей Михайлович, – говорит задумчиво Андреев, неторопливо выпуская дым в полуоткрытое окно. – Дело идет к войне, что ли? Ты в штабах сидишь, разъясни пехоте положение дел.

Ерохин даже не задумался. Похоже, он давно уже размышлял над сложившейся ситуацией и ответил сразу. Вопросу он не удивился и не стал изображать недоумения:

– К войне, Василий Трофимович, к войне. Ходят такие разговоры, что Дудаев с Ельциным делиться не хочет, вот Москва и готовит вторжение.

– Делиться, чем? Нефтью, что ли?

– Ну а чем же еще, – устало вздохнул полковник и закурил. – Да еще чеченцы обнаглели. Все бандюки России в Чечне отсиживаются, и никто их там достать не может. Приезжают в Россию, творят что хотят, а потом – в Чечню. И это тоже причина. И еще причина, что, если сейчас Чечня уйдет, за ней все остальные республики потянутся, и сократится Россия до пределов МКАДа.

Полковник глубоко затянулся и затем с силой выпустил синеватый дым изо рта в окно.

– Вот такие дела, друг ты мой. И поэтому ей уйти не дадут.

И полковник раздавил в пепельнице сигарету. Андреев молчал. То, о чем он думал, читая газеты и глядя телевизор, внезапно начало обретать реальные черты.

– Значит, война, – медленно произнес он, машинально разливая водку.

– Да. – Ерохин взял в одну руку рюмку, в другую малосольный огурец. За столом повисла тяжелая пауза. Андреев угрюмо вздохнул. Хозяин дома после паузы произнес: – И тебя вызвали для назначения на батальон. Сейчас в армии херовая ситуация, сам знаешь. Хотели тебя на полк, но там сидят одни старперы, которым пенсия уже в жопу дышит. Ты тоже не молодой, хотя запасец у тебя по возрасту маленький есть; хорошо себя проявишь – свободно полковника получишь и послужишь еще. А стариков и не трогают, дают дотянуть до пенсии. Молодежь из армии бегом бежит. Я сводки по округу читаю – молодые офицеры пачками увольняются, младшее и среднее офицерское звено на глазах тает... – Он нагнулся над столом и впился глазами в лицо Андреева. – Скоро уже взводами и ротами командовать некому будет. – Взгляд его остановился, он помолчал, вздохнул и опрокинул в рот рюмку, забыв чокнуться с Андреевым.

Василий Трофимович поставил рюмку и угрюмо смотрел, как Ерохин жует огурец. Настроение у обоих было невеселое.

– Тебе до пенсии три года осталось, тебе деваться некуда, вот и пойдешь воевать как миленький. Не подашь же рапорт об увольнении, двадцать лет службы псу под хвост не выбросишь. – Ерохин тяжело встал, слегка покачнулся, взял чайник и поставил его на плиту. – Не выбросишь ведь? – переспросил он, суя зажженную спичку под конфорку и стоя спиной к подполковнику.

Андреев взял со стола рюмку с водкой и опрокинул ее в рот. Помолчал. Выдохнул, взял огурчик и закусил. Ерохин все это время возился с чайником, не поворачиваясь к Андрееву. Он понимал, какое решение тот сейчас принимает. Какой бы отчаянный и смелый человек ни сидел сейчас перед Ерохиным, это прежде всего человек. На войну идти по собственному желанию нелегко, когда существует возможность и не идти. Причем не дезертировать, нарушая присягу и закон, а просто написать рапорт об увольнении. В том моральном и социальном климате, который сложился в послеперестроечной России, такие слова, как долг родине и честь офицера, звучали по-детски наивно, а иногда и просто глупо, особенно в среде молодежи. В прессе и на телевидении свою армию втаптывали в грязь все кому не лень, не заботясь особенно о точности и качестве информации, с каким-то мазохистским удовольствием показывая только лишь негативные моменты российской истории. Начали бурно расцветать и не очень хорошо пахнуть невиданные ранее капиталистические отношения, которые, несмотря на их явно криминальный душок, давали совсем неплохой заработок. Андреев еще не старый мужик, крепок, уверен в себе, неглуп, и какую-нибудь работу найдет, кроме той, которая обязывает лезть под пули...

Поэтому Ерохин напряженно ждал ответа подполковника. Андреев был неплохим офицером, толковым и опытным, и если он сейчас даст отрицательный ответ, то придется искать другого командира батальона. Из партии его за это не выгонишь и выговор не влепишь. Дослужить до пенсии, конечно, для Андреева было бы неплохо, но только одним этим обещанием на войну человека вряд ли заманишь. А грамотный комбат не вырастает за три дня, как гриб после дождя. Его готовят годами.

– Ты же помнишь, я кадровый офицер, – ответил подполковник в спину Ерохину и снова разлил водку по рюмкам. Минутную паузу полковник предпочел не заметить. Сергей Михайлович понял, что обсуждение вопроса о назначении Андреева закончено.

– Ну так я в тебе и не сомневался, – повернулся Ерохин к столу. Он незаметно вздохнул и сел. Тон его стал обычным, уверенным и напористым. Теперь два офицера говорили о деле. – Тебе хороший батальон дают, не волнуйся. Усиленный разведбат. На ротах кадровые офицеры, и начальник штаба толковый. Тем более я тебя рекомендовал командующему западной группировкой. – Он закурил. – Я не знаю, какая это будет война. Называть чеченское ополчение армией вряд ли серьезно. Скорей всего, в передовых стычках мы опрокинем их регулярные заслоны, и они перейдут к партизанской войне. Не дурак, разберешься... Ты чеченцев знаешь, служил там, тебе и карты в руки. Завтра зайдешь в строевой отдел – и шагом марш принимать батальон. По моим прикидкам, вторжение в Чечню начнется либо осенью, либо зимой.

– Почему? – не сразу сообразил Андреев.

– «Зеленка» опадает, горы оголяются, партизанам прятаться сложней... Ну вот и действуй. Примерно полгода у тебя есть, сколачивай подразделение. Ну а там и с богом... – Ерохин разлил сам. – Как у тебя дома? Жена, дети, где они сейчас?

Подполковник понял, что серьезный разговор окончен, что все решено, глубоко вздохнул и заговорил о житейских проблемах.

* * *

На удивление, подразделение, которое принял Андреев, и в самом деле оказалось неплохим. В армии, которая разваливалась на глазах, найти действительно боеспособный батальон было совсем непростым делом.

«Ерохин постарался... – понял Андреев после принятия дел. – Ну если на войну, то хоть с этими можно...»

Батальон дислоцировался в горно-лесистой местности, в двух десятках километров от Владикавказа. Кадровые офицеры командовали ротами и были решительны и инициативны. Разведбат усилили танковой ротой и двумя артиллерийскими батареями. Там тоже командовали ребята из Ленинградского высшего артиллерийского училища. Свое заведение они заканчивали еще в советское время, и жесткая система обучения сделала свое дело. Все они могли рассчитывать траектории стрельб практически на ощупь. Так что с офицерами у Андреева проблем не было.

Пользуясь тем, что по уставу командир батальона имеет право поднимать свое подразделение три раза в месяц по тревоге, Василий Трофимович поставил такие тревоги в плановую учебу и присутствовал на этих занятиях. Он когда-то неплохо занимался армейским троеборьем и теперь принялся восстанавливать былую физическую форму. Семью он отправил в Подмосковье, к старшему брату, и не беспокоился за нее. Пробегая с солдатами сначала небольшие кроссы с последующей стрельбой, Андреев готовил личный состав к войне. «Дедушек» он уже в расчет не принимал. Тех, кто увольнялся из рядов вооруженных сил через полгода, командир подразделения бросил на различные хозработы. Поддержание стрельбища и «тропы разведчика» в рабочем состоянии, бесконечные караулы и наряды – вот чем занимались в его батальоне «дембеля». И он добился своего. Нараставшая интенсивность боевой учебы и ставшая очень жесткой дисциплина подсказывали солдатам, что их готовят не для парада и показухи. На свой страх и риск Андреев пошел даже на такой шаг, как «обстреливание» бойцов. Отделение солдат сажали в вырытый самолично ими окоп, и пулеметчик, и снайпер с двухсот метров обрушивали свой огонь на это укрытие. Стреляли боевыми, разумеется. Василий Трофимович добивался привыкания солдат к свисту пуль и к подавлению страха. К равнодушному отношению к смерти не приучишь, разумеется – Россия не Япония, – но все-таки хоть какую-то боевую закалку эти занятия давали. Так же шла «обкатка» личного состава танками и бэтээрами. Необходимо было укреплять психологическую стойкость солдат и готовить их к боям.

Через четыре месяца в батальон неожиданно пожаловала проверка из штаба округа. Теплым осенним вечером два запыленных «уазика» остановились перед КПП разведбата, и из первого вылез хмурый, с желчным лицом полковник с общевойсковыми петлицами. Он потребовал вызвать к нему командира части. Предъявив Василию Трофимовичу документы, полковник оглянулся на свои машины, и оттуда разом вышли несколько офицеров. Проверяющий не стал отдыхать после дороги, осматривать состояние плаца и плакатов с наглядной агитацией и не отдал распоряжение готовить баньку.

– Учебная тревога, товарищ подполковник. Ставлю вводную. В трех километрах к северу от высоты триста семнадцать, запятая, шесть, обнаружена группа вооруженных людей в количестве двухсот человек. Предположительно, они пересекли границу Чеченской Республики со стороны Чечни и заняли круговую оборону. Задача – всеми имеющимися у вас средствами эту группу уничтожить. Мои офицеры пойдут посредниками в танковую роту и артбатарею. Я останусь с вами. Действуйте, время пошло, – произнес он тихо и полез в карман шинели за сигаретой.

Условная «группа вооруженных людей» была уничтожена через четыре часа. Все это время полковник неотлучно находился при командире части и поддерживал связь по рации со своими офицерами. Ни в одно распоряжение Андреева он не вмешивался, только иногда делал пометки в сером блокноте.

Поздно вечером, когда разведбат после выполнения учебной задачи вернулся в казармы, полковник отозвал в сторону Василия Трофимовича и сказал, глядя ему в переносицу:

– Завтра подъем в десять, построение в одиннадцать. Проведем строевой смотр

Андреев выматерился про себя. Он устал, его офицеры и солдаты вымотались. Замечаний, видимо, у нехорошего полковника хватает, и он еще решил добить его строевым смотром, на котором придраться можно практически ко всему. «Да и хрен с ним, – решил Андреев, глядя в прямую спину удалявшегося проверяющего. – Я делаю, что могу. Пускай, кто может, сделает больше». Он отвернулся и подозвал своих офицеров.

В час ночи его разбудил дежурный по батальону.

– Товарищ подполковник, – негромко сказал он, два раза стукая костяшками пальцев по косяку двери.

Василий Трофимович моментально проснулся и приподнялся на солдатской койке. Он жил в офицерской гостинице на территории части. Вся жилплощадь этого помещения составляла четыре комнаты с отдельным входом с торца солдатской казармы.

– Что, Васильченко? – хриплым голосом спросил Андреев. Он только что задремал.

– Проверяющий из штаба округа собрался проверить караулы и просит вас подойти к нему. Он ждет в канцелярии первой роты.

– Сейчас, – вздохнул подполковник и принялся одеваться.

В автопарке нехороший проверяющий первым делом проверил заправку боевых машин и чистоту стволов. Похмыкал и отправился в самый дальний караул, который нес охрану периметра подразделения. Он не произнес ни слова.

Наутро весь разведбат был построен для строевого смотра. Ночью начался дождь, и хотя дневальные максимально постарались убрать лужи с бетонного плаца, непрекращающаяся мелкая морось опять залила его водой.

Ровно в одиннадцать из дверей штаба показалась высокая худая фигура в длинной шинели. Андреев скомандовал: «Смирно! Равнение налево!», бросил руку к козырьку и строевым шагом пошел навстречу проверяющему. Тот, пройдя половину расстояния по плацу, тоже начал «рубить» строевым, приближаясь к подполковнику. Как раз на их пути разлилась мелкая, но довольно объемная лужа.

«Обойдет или не обойдет? – подумал Андреев, четко выбрасывая вперед, на определенное уставом расстояние, сверкающие носки своих сапог. – Сейчас перейдет на обычный шаг, в лужу не пойдет и подождет, пока я к нему подойду. Штабы, мать их!» – ухмыльнулся командир части про себя. Сам он, зная, что его солдаты всегда смотрят, как ходят их офицеры на разводах и построениях, всегда требовал от своих подчиненных офицеров хорошей строевой подготовки. Вот и сейчас Андреев с прямой спиной, не сутулясь, отлично шел по плацу, зная, что солдаты не сводят с него глаз.

К его великому удивлению, штабная «крыса», тоже четко отбивая шаг («Неплохо», – подумал Василий Трофимович) и не сворачивая с прямой линии, вошла в лужу. Брызги полетели во все стороны. Тренированные ноги крепко впечатывали в бетон начищенные офицерские сапоги. Дождь усилился. Андреев доложил о готовности разведбата к строевому смотру. Подав команду «вольно!», полковник подошел к ровной линии солдат и неторопливо двинулся вдоль строя. Было что-то необычное в этом обходе. Проверяющий не смотрел на длину волос и ушитую форму старослужащих. Он не требовал показать расчески и нитки с иголками и не проверял чистоту подворотничков. Он шел и всматривался в глаза солдат. Батальон затих и напрягся. Мерный шум дождя нарушали только шаги двух человек. Обойдя весь батальон («Не торопится в казарму, однако», – мелькнуло у подполковника), полковник встал перед строем так, чтобы все его видели.

– Прошедшая проверка показала хорошую подготовку части! От лица командования выношу вам благодарность!

Строй помолчал еще две секунды, чтобы набрать воздуха, затем четыре сотни здоровых молодых глоток слитно гаркнули так, что галки, сидевшие на проволоке сигнализации на заборе, всполошенно поднялись в воздух:

– Ура! Ура! Ура!

Андреев покрутил головой и выдохнул полной грудью.

– А теперь послушайте вот что, сынки, – человеческий, спокойный тон проверяющего сразу восстановил полную тишину. – На войну идем, ребятишки. В Чечню. Подготовлены вы хорошо, спасибо вашему командиру. А остальное будет зависеть от меня. Я командир 133-й бригады, куда и войдет ваш батальон после проверки. Уже вошел, – поправился он и продолжил: – Слушайте своих офицеров, выполняйте приказы точно и в срок и останетесь живы. Будете хорошими солдатами, и все вернетесь домой. – Здесь Андреев невольно сморгнул и опустил глаза. – Война, бойцы, это такая же работа, только называется она – боевая.

Полковник немного помолчал и добавил:

– Я надеюсь на вас. У вас грамотный, толковый командир, и я думаю, что воевать вы будете отлично.

Затем он повернулся к Василию Трофимовичу, бросил командным голосом:

– По распорядку, товарищи офицеры! – и зашагал к штабу батальона.

Андреев с трудом удерживал на лице невозмутимое выражение. Ему очень хотелось повернуть голову и внимательно всмотреться в лицо нового командира. Подполковнику было немного стыдно.

* * *

Расположив свою часть прямо в поле неподалеку от чеченского села, Андреев долго смотрел на него в бинокль. Когда-то он служил здесь. Интересно, что случилось с его жителями, которых он знал?

«Вся пацанва подалась в боевики, сто процентов, – угрюмо думал офицер. – И этот, как его, Рамазан, наверное, тоже... Заморочили людям головы. А жаль его. Если не убили еще, так убьют». Он вздохнул. Батальон потерял пока только двух раненых, когда во время марша кто-то обстрелял колонну из миномета. Тогда пара бэтээров накрыла близлежащий лесок сокрушительным огнем, выкашивая подчистую молодые деревья и подлесок. Больше оттуда никто не стрелял, и батальон проследовал дальше. Задерживаться комбат не хотел. Особого ожесточения против чеченцев среди личного состава еще не было.

Андреев подозвал командиров минометной и артиллерийской батарей, приказал им составить карту огня и пристреляться.

– Мы здесь еще постоим, – сказал он задумчиво. – Отношений с местными пока портить не будем, мало ли что нам в селе может понадобиться... Поэтому в случае ночной диверсии стрелять не на поражение, а вести заградительный огонь... Да, да, она будет, я в этом уверен. Будьте и вы в этом уверены... А днем вряд ли кто к нам сунется. Вопросы? Выполняйте.

Офицеры четко козырнули и оправились по своим подразделениям. Подполковник еще покурил, прикидывая «за» и «против», потом принял решение, оставил за себя старшим начальника штаба, вызвал свой «уазик», взял охрану из караула и отправился в село.

Рядовой Серик Бармантаев служил уже год. Невысокий плотный паренек из бурятского села попал в артиллерию и стал наводчиком. Он неплохо стрелял из своей пушки, испытывая почти детский восторг при попадании снаряда в цель. На последних учениях он даже получил поощрение в виде отпуска за отличную стрельбу, но ехать домой не захотел. Что толку от этих десяти дней? Только окунешься в гражданскую жизнь – и снова в армию. Лучше уж дослужить до конца.

Сейчас он с двумя солдатами сидел в «уазике» и ждал командира части, который приехал в село. Подполковник показал водителю, куда ехать, и вскоре они остановились возле большого кирпичного дома. Андреев поправил кобуру, вздохнул и обернулся к солдатам охраны.

– Никуда из машины не выходить. Оружие применять только в том случае, если вас начнут убивать. Я сейчас постараюсь договориться со стариками, чтобы нас не трогали, тогда и мы их трогать не будем. Я тут кое-кого знаю. Можно было взять сюда роту, но нас бы не поняли. Подумали бы, что мы их боимся. Вот ты, – и он ткнул пальцем в Николаева, высокого, плотного бойца из Нижнего Новгорода, – пойдешь со мной. Оружие сними с предохранителя, но патрон не досылай. Только в крайнем случае. Все время держись у меня за спиной и в стороне. Сколько служишь?

– Год уже, – деловито ответил Николаев, вышел из машины, поправил подсумок с автоматными магазинами, чтобы он был под рукой, и перевесил автомат на грудь.

– Пойдет, – негромко сказал подполковник, оглядел солдата, кивнул ему и вылез из машины.

После приветствий и обниманий с хозяином дома подполковник сказал:

– Ты меня извини, Арби, обувь мы снимать не будем. Мы в форме, а военному не полагается без обуви.

Василий Трофимович лукавил. В чеченском доме все снимают обувь, и это вызвано не только соображениями гигиены и элементарной вежливости. Это обычай. Хозяйка дома должна помыть гостям ноги и постирать их носки. Но комбат просто не хотел оставаться необутым в случае непредвиденной ситуации. В том, что его не тронут, пока он находится у чеченца дома, он не сомневался. Это тоже кавказская традиция, освященная веками. Хозяин должен и будет защищать гостя в случае опасности, невзирая на последствия. Но проблемы могут появиться на улице, если кто-то из местных увидит армейский «уазик» возле двора. При нынешних настроениях чеченской молодежи это очень даже может быть.

– Проходи, проходи, Василий Трофимович, – не моргнув глазом, проговорил седой чеченец и указал Андрееву на вход в зал для гостей. Бывший бригадир колхоза предпочел сделать вид, что раньше, когда подполковник бывал у него дома, он тоже не снимал обувь. Солдата он как бы не замечал.

В комнате Андреев огляделся. У стены стоял новый сервант, ковер на полу обновили, и в углу появился новый телевизор. Василий Трофимович кивнул головой Николаеву на диван за его спиной, тот сел и положил автомат на колени.

Жена хозяина быстро принесла чай и сладости. От более серьезного угощения Андреев отказался. Чеченец начал расспрашивать о здоровье подполковника, его семье и детях. Он вел себя так, как будто они расстались вчера. Андреев быстро ответил на его вопросы и сам в свою очередь поинтересовался здоровьем и семьей хозяина.

– Все хорошо, Василий Трофимович, – произнес бывший бригадир, с которым Андреев неоднократно договаривался о поставках овощей и мяса в военный городок, давая взамен своих солдат на различные сельхозработы.

Подполковник кивнул и, зная, что чеченец ни за что не спросит у него о цели визита первым, проговорил:

– Арби, я сейчас командую батальоном, который подошел к вашему селу. Не знаю, сколько мы тут будем находиться, но хотел бы договориться о некоторых вещах.

Чеченец кивнул и неторопливо налил еще чаю гостю и себе. Он не удивился.

– Я бы не хотел первым начинать военные действия.

Андреев внимательно посмотрел в глаза хозяину дома. Тот не отвел взгляд. Комбат продолжил:

– А они вполне могут быть. Ты сам знаешь, как сейчас настроена молодежь. Им бы только пострелять и повоевать.

Хозяин дома горестно покачал головой, выражая сожаление, и поднес к лицу чашку, скрывая выражение глаз. Василий Трофимович вполне допускал, что сейчас он распивает чаи с местным лидером боевиков. Бригадир всегда был заметен в колхозе своим сильным характером, люди уважали его и прислушивались к его мнению. Нередко он советовал председателю, как ему поступить в той или иной ситуации. В стороне от происходящих в республике событий такой человек остаться не мог, он займет ту или иную сторону и начнет активно проводить свою политику всеми доступными средствами, невзирая на их законность. Характера ему на это хватало. Именно поэтому комбат, после недолгих размышлений, приехал именно сюда. Василий Трофимович поставил на стол чашку (бесшумно подошедшая женщина снова наполнила ее ароматным темным напитком, опустила туда лимон, затем быстро отошла) и тихо произнес, глядя на яркий цветок, нарисованный на боку объемной чашки хозяина:

– Если нас начнут обстреливать, я отдам приказ на открытие огня.

Рука, державшая чашку, крепко сжала ручку. Бригадир пил, не торопясь. Главное было сказано, добавить нечего, и Андреев стал маленькими глотками отхлебывать горячий чай. «Я все угадал правильно, – угрюмо подумал комбат. – Он в боевиках... Даже не удивился, не спросил, почему я именно к нему приехал... Интересно, когда его убьют?» – вдруг мелькнула у него мысль.

После некоторого молчания Арби медленно произнес, глядя Андрееву в лицо:

– Хорошо, я поговорю с остальными уважаемыми людьми в нашем селе. Но ты сам должен понимать, что на это уйдет время.

Теперь уже бригадир не разыгрывал старого знакомого. За столом сидели враги с открытыми картами. Крепкий Арби (седина только тронула его шевелюру на висках) с пронзительными черными глазами ясно дал понять, что он принимает вещи в том виде, в каком они есть. «Скорей всего, они готовили нападение, – ясно понял Андреев. – Теперь им надо пересмотреть планы с учетом того, что я сказал... Ну что ж, за этим и ехал». Комбат кивнул:

– Я понимаю тебя, Арби. Через три дня жду вас у себя, в десять утра. Собери всех, кого можешь.

– Кого смогу... – сказал чеченец и вздохнул, отводя взгляд.

«Да и черт с тобой, – внезапно озлился Василий Трофимович, – сунешься ко мне, ребра поломаю! Правда, без свежего мяса останемся (он хотел договориться в селе по старой памяти насчет свежатинки, сухпай уже порядком осточертел в любом виде, хоть в жареном, хоть в пареном), ну да хрен с ним!» Он улыбнулся, глядя холодными глазами на старого знакомого.

– Ну вот и хорошо, – произнес офицер и встал. Он не хотел долго задерживаться, чтобы информация о его посещении села не распространилась среди местных. Тогда возможен и обстрел «уазика» на обратном пути. На выезде из села их будет видно издалека.

– Пойдем хоть покурим, Василий Трофимович, – предложил хозяин. – Мне сын из Москвы хорошие сигары прислал, балует старика..

* * *

А Бармантаеву очень хотелось в туалет. На обед была селедка с кашей, потом он выпил много воды и просто не успел сходить по нужде, когда торопливо собирался на выезд. Он оглядел пустынную улицу. Людей вроде видно не было. Неподалеку, на углу, росли какие-то густые кусты, покрытые пылью.

– Серега, я отлить сбегаю, вон туда. Пять минут. Автомат брать не буду – вроде никого нет, – а ты посматривай в мою сторону.

Молчаливый белобрысый Серега шмыгнул носом и снял «АК» с предохранителя.

С громадным облегчением оросив кусты, Серик принялся торопливо приводить одежду в порядок. Армейский бронежилет тяжел и неудобен, особенно когда застегиваешь ширинку на солдатских штанах. Тяжелые пластины закрывают пах, и Бармантаев провозился минуту, прежде чем догадался разлепить боковые застежки-«липучки» на боку «броника».

Сзади послышались чьи-то шаги. Серик быстро оглянулся и похолодел. Прямо на него шли трое чеченцев, молодые ребята, немного старше его. Они громко говорили между собой на чеченском, не замечая пока испуганного солдата. Крайний слева наконец поднял глаза и встретился взглядом с Бармантаевым.

– Ты чего тут делаешь? – удивленно спросил чеченец и остановился.

– Мы вот... приехали... – промямлил Серик и кивнул головой на дом, возле которого стояла их машина. Все трое посмотрели на грязный армейский «уазик» и уставились опять на солдата.

– Так вы из этого батальона, что ли? – резко спросил другой, повыше ростом, и нахмурился.

Серик на секунду призадумался и кивнул головой. Другого батальона в окрестностях села точно не было, поэтому переспрашивать он не стал. Он уже плюнул на незастегнутую ширинку, опустил руки и стал боком обходить чеченцев, чтобы пройти к машине.

– А ну стой! – повелительно скомандовал высокий худой чеченец и шагнул к солдату. – Слушай, ты, чурбан! Передай своим, чтобы вообще к нам в село не заезжали, ты понял? Всем яйца поотрезаем! А начнем с тебя, чтобы дошло до всех!

«Дурак! Ах какой я дурак! – пронеслось в голове у Бармантаева. – Сколько раз комбат нам долбил, чтобы без оружия никуда, как же я так лопухнулся...»

Как и все молодые чеченцы, высокий парень хорошо говорил на русском. У солдата замерло сердце. В батальоне ходило много рассказов о том, что боевики отрезают солдатам половые органы и потом швыряют их на русские позиции. У живых или у мертвых, значения не имело. А контрактников вообще предают долгой и мучительной смерти. Хоть Бармантаев и не являлся военнослужащим, заключившим длительный контракт на сверхсрочную службу, настроения этот факт не прибавил.

Хмурый оглянулся и быстро вытащил нож. Это была не самодельная бандитская финка, а хорошо заточенный охотничий клинок. Откуда он появился, Серик так и не увидел. Чеченец схватил солдата за рукав бушлата и потянул на себя. Бармантаев пошатнулся. У него потемнело в глазах...

За их спинами послышался характерный металлический щелчок. Мужчина всегда оглянется на этот звук, особенно если он служил в армии. Когда резко отпускаешь затвор автомата, не сопровождая его ход рукой, как того и требуют правила обращения с оружием во избежание утыкания патрона, тогда и раздается этот неповторимый устрашающий звук.

Чеченцы синхронно оглянулись, и Серик тоже посмотрел на «уазик» в промежуток между их головами. Его милый, родной Серега залег за задним колесом машины, дослал патрон в патронник и явно собрался стрелять. Тот плотный, коренастый чеченец в кожаной куртке, с правильными чертами лица, который все время молчал, негромко сказал что-то высокому на своем языке. Хмурый возразил и взмахнул клинком, не отпуская руки солдата. Третий не вмешивался и не отрывал взгляда от бойца, изготовившегося к стрельбе лежа. Плотный, не вынимая рук из карманов, повторил свои слова, усмехнулся и отрицательно покачал головой. Потом он похлопал любителя быстрой расправы по плечу и неторопливо двинулся по улице, не оглядываясь на «уазик».

– Ну, сука, смотри у меня! – прошипел хмурый и спрятал нож под куртку. – В следующий раз кишки выпущу!

И он с товарищем отправился вслед за коренастым.

Бармантаев на негнущихся ногах подошел к машине, снял бронежилет, ремень с подсумком и наконец медленно застегнул ширинку. На Серегу он не смотрел. Затем надел ремень и неторопливо подогнал «липучки» на «бронике». Привел в порядок форму и вытащил из кармана дешевую сигарету. Руки все еще не перестали слегка дрожать.

– Когда в следующий раз посрать пойдешь, автомат захвати с собой и гранаты, – вполне буднично посоветовал его товарищ, поднимаясь и отряхивая колени от дорожной пыли. Бармантаев подавился дымом и захлебнулся истерическим смехом.

* * *

Прибор ночного видения был на всю батарею один. Каждые пять минут старший дозора вскидывал его к глазам, тщательно следя за тем, чтобы огоньки далекого селения не попадали в окуляры, что могло серьезно повлиять на качество изображения. Сержант был старательно проинструктирован дежурным офицером по батальону и в наблюдении уделял особенное внимание неровной, слегка холмистой местности, раскинувшейся перед их окопом.

– Ты на лес не смотри, – наставлял его капитан Агафьев. – Там мы БТР и БМП поставили на прямую наводку и под перекрестный огонь. Роту за минуту уложим, если что. Да они из леса-то и не пойдут. Понимают, что если он ближе к нам расположен, то и внимание ему особенное будет. Ты на поле смотри. Там прятаться сложней. Но ползком и перебежками подобраться могут. Подтащат миномет и ахнут по расположению, а кто за все это отвечать будет? Так я тебе скажу, чтобы ты не мучился зря... Ответит за все это сержант Деревянко перед военным трибуналом. Ты меня понял? Вот тебе журнал, распишись за то, что я довел это до твоего сведения.

Капитан Агафьев любил, чтобы солдат понял до глубины души поставленную перед ним задачу. Спать сержанту Деревянко не хотелось совершенно.

Ровно в три сорок по московскому времени сержант заметил группу людей, приближавшихся со стороны поля к расположению батальона. Качество изображения «Ворон» давал отличное. Деревянко мог легко пересчитать их, но делать этого не стал. Передав прибор напарнику, сержант торопливо шепнул в ухо отдыхающей смене, то есть бойцу, который придремал на сваленных солдатских бушлатах прямо в вырытом окопчике: – «Духи»!» – и нервно крутнул ручку проводного телефона.

Рядовой Бармантаев успел к своей пушке одним из первых. Да он и не особенно торопился, так как сидел рядом с ней и пил чай с конфетами с дежурной сменой из своего взвода. Он так и не смог уснуть, несмотря на тяжелые, проведенные в карауле сутки. Страшные глаза чеченца возникали перед ним снова и снова, как только он смыкал веки. В паху все холодело от того, что остро отточенный клинок может коснуться его члена. В конце концов он не выдержал, поднялся, тихо оделся, переспросил цифровой пароль на эту ночь и вышел из палатки.

Часовые на батарее только сошлись вместе для короткого перекура. Серик прихватил горячий чайник у дневального и горсть конфет для своего земляка, который сейчас мерз на холодном ветру возле пушек. Вполголоса назвав имя земляка на бурятском, Серик осторожно, чтобы не расплескать чай, подошел к двум темным фигурам и присел на станину орудия.

Они только пригубили восхитительно горячую темную жидкость, как в расположении батареи тихо тренькнул полевой телефон.

– В ружье! – страшным шепотом проговорил земляк прямо в лицо Бармантаеву, который замер с кружкой в руке. – Батарею подняли в ружье! Кто-то идет к нам с восточной стороны. Сейчас все наши будут здесь. Давай к своей пушке!

Еще днем командир батареи раздал сержантам листочки бумаги с координатами целей, показал их на местности и потребовал заучить их наизусть в случае ночной стрельбы. Командиры орудий, в свою очередь, потребовали этого от наводчиков. Сам Серик не любил стрелять ночью. Не было видно местности и полета снаряда, который на долю секунды замирал у среза ствола, а потом огненным страшным стремительным шариком отправлялся разрушать и ломать все подряд, выполняя волю Бармантаева. Это очень нравилось ему, и к нему приходило ощущение удовольствия. Серику казалось, что это он сам вытягивает свой огромный кулак и точно попадает в цель. Но сегодня ночью он этого не увидит.

– Группа людей числом около двадцати человек приближается с восточной стороны к нашему расположению. Командир батальона принял решение поставить заградительный огонь. Стрелять будем бронебойными, чтобы осколками этих м...ков не покосило. По местам! – шепотом распорядился командир батареи с телефонной трубкой в руке и на память назвал координаты.

«Зачем заградительный? – удивился солдат. – Их же надо всех убивать, они сегодня меня чуть не убили». Серик вздрогнул. Перед его глазами снова возник блестящий клинок, описывающий круги и приближающийся к животу. То, что он сделал в следующее мгновение, карается в военное время расстрелом. Лучший наводчик батареи Бармантаев, про которого комбат говорил: «Чурка-то он чурка, но как стреляет, сволочь», сжал челюсти и слега шевельнул рукой. На неощутимые доли миллиметра ствол пушки поднялся, и прицел орудия сдвинулся ровно на сто метров вперед.

* * *

Рамазан пошел вперед по улице, раздумывая над тем, кто бы это мог приехать из русского батальона и для чего. Его догнал возбужденный Тимур.

– Ты видел, как этот чурка обосрался? Я хотел только по щеке ему полоснуть, чтоб запомнил. А тот урод из машины вряд ли бы стал стрелять. Он тоже обосрался! – и товарищ Рамазана довольно улыбнулся.

– Выстрелил бы тот, не выстрелил... Так нельзя рисковать. Тем более что у нас оружия нет. Да и не знаем мы, для чего они приехали. Скорей всего, с нашими договариваться будут.

– Слушай, Рамазан, ты как хочешь, а я пойду сегодня ночью. У меня брата с семьей расстреляли, ты знаешь. И после этого я буду на этих сволочей спокойно смотреть? Никогда! А может быть, тот самый урод и стрелял в него!

Рамазан смолчал. Он, конечно же, знал эту историю. Месяц назад брат Тимура повез свою жену в больницу, в Грозный. Уже стемнело, и по дорогам передвигаться было опасно – не из-за угрозы, исходящей от боевиков, а из-за возможности получить пулю от русских. Дело было в том, что личный состав блокпостов, расставленных на узловых перекрестках федеральной трассы и городов в республике, при ночном нападении мог рассчитывать только на себя. Любая военная колонна, высланная на помощь, обстреливалась или уничтожалась. Поэтому в темное время суток блокпост превращался в крепость с круговым обстрелом, и солдаты, уже имевшие печальный опыт ночных нападений, предпочитали палить на поражение первыми по всему, что движется.

При приближении к блокпосту в темное время суток необходимо было снизить скорость до 30 км, включить свет в салоне и держать руки на виду. В старом «жигуленке» чеченца лампочкой в салоне никогда не пользовались, да он и не вспомнил про нее, когда на приличной скорости подскочил к перекрестку. Он все время оглядывался на жену, которая бредила, не переставая, на коленях у матери на заднем сиденье. Воспаление легких пытались вылечить дома подручными средствами, но температура не падала, и женщина уже не приходила в сознание. К вечеру ей стало хуже, и муж похолодел при мысли о том, что до утра она не доживет. Погрузив ее и тещу в машину, он рванул в Грозный, надеясь хоть там найти лекарства и врача.

На расстоянии около сотни метров в дальнем свете фар брат Тимура заметил темное округлое строение, стоявшее недалеко от перекрестка.

Он все понял и вспомнил, нога его плавно коснулась педали тормоза.

В ту же секунду по машине из двух спаренных стволов ударила «зушка», подняла ее в воздух и разорвала на куски. Снаряды зенитной установки калибра 14,5, предназначенные для поражения и уничтожения низколетящих целей, без труда превратили старый «жигуленок» в дымящуюся кучку горячего металла.

В утреннем рапорте командир сообщил о попытке тарана блокпоста заминированной машиной. Останки людей и «жигуленка», разбросанные на дороге, пролежали до утра. Ночью к ним никто не вышел.

* * *

Рамазан вздохнул. Нелепая случайность вызвала неистовую ненависть Тимура и всех его родственников. На вопрос «За что?» – ответа не было.

Домой он вернулся перед темнотой, чтобы переодеться. Пулемет «красавчик», который ему дал Ширвани, Рамазан спрятал в сарае. Зашел в свою комнату и принялся искать теплые вещи. Родители были на кухне. Неторопливо одеваясь, он почувствовал нервную дрожь. Это было волнение. Лично ему русские ничего не сделали, но и оставлять Тимура, своего товарища и соседа, которого он знает столько времени, сколько живет сам, тоже нельзя. «Ладно, там видно будет», – решил он, натягивая ботинки.

Хлопнула дверь. В комнату к нему зашла мать с сумкой картошки в руках. Она поставила ее у порога, выпрямилась и тихо произнесла, глядя на сына:

– Ты никуда не пойдешь.

Рамазана обожгло. Он все понял. Мать ходила за картошкой в сарай и случайно увидела оружие. Он же не прятал его как следует, рассчитывая забрать пулемет через полчаса! Просто накрыл старым одеялом в углу. В селе все знали уже о том, что русские встали неподалеку. Связать появление оружия у сына и его уход на ночь якобы на работу матери было нетрудно.

Рамазан опустил голову, помолчал. Из кухни появился отец.

– Да ты не волнуйся, мама. Мы просто пойдем посмотрим, и все.

– Нет.

– Ну, значит, так... – Тон сына стал угрюмым и спокойным. – Мне надо идти. Все наши ребята пойдут, а я нет? И что про меня в селе скажут? Что один Султабеков испугался и не пошел?

Отец ссутулился и отвернулся. Мать посмотрела на него и поняла, что тот не скажет своего решающего слова.

– Хорошо, иди, – неожиданно легко согласилась она.

Рамазан поднял на нее удивленные глаза.

– Я лягу возле порога, – сказала она звенящим голосом. – Если ты переступишь через меня, ты мне больше не сын. Можешь уходить куда хочешь

Рамазан замер. Он в ту же секунду понял, что не сможет этого сделать.

В теплой одежде чеченец так и просидел на кровати до глубокой ночи, из своей комнаты не выходил. Он не смог бы увидеть мать, лежащую на полу возле входной двери. А в том, что она так и сделает, он не сомневался.

Несколько пушечных залпов разорвали ночную тишину села. Звякнули стекла, и послышался шорох осыпавшейся оконной замазки. Через несколько секунд далеко загремели автоматные и пулеметные очереди, затем все стихло. Рамазан вскочил. Мысли вихрем промчались в его голове. Наверняка ребят накрыли. Убили всех? Надо пойти. Но мать... Теперь она тем более не отпустит его. Она даже просить его не будет, а просто не встанет с порога. В бессильной ярости Рамазан ударил кулаком по столу. Подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло и замер. Мыслей в голове не было никаких.

На следующий день в селе похоронили пять человек. Утром Рамазан увидел широко распахнутые соседские ворота и все понял. Так они будут стоять еще три дня, пока все, кто знал Тимура, не придет и не выразит свои соболезнования. За поминальным столом он спросил у своих ребят, как все случилось. Оказывается, Тимур, обеспокоенный отсутствием товарища перед вылазкой, решил заглянуть к нему и узнать, в чем дело. Из-за двери, не открывая ее, ответила мать Рамазана. Тимур все понял и ушел. Сам Рамазан этого не слышал. Объяснив остальным отсутствие своего друга, Тимур повел их через поле по направлению к русскому батальону. На половине пути по ним начали стрелять из пушек. Все снаряды легли ровно перед ними на достаточно далеком расстоянии, но три попали в группу, которая шла в середине. Выпустив по автоматному магазину в сторону расположения батальона, чеченцы подобрали убитых и вернулись в село. Каждый в глубине души хорошо понимал, что выстрелы из пушек были предупредительными. Если бы русские захотели, то осколочными снарядами и минами положили бы всех. Как и почему три снаряда перелетели через явно заградительную линию огня, никто не понимал, да и не хотел понимать.

Через два дня хмурый Рамазан подошел к отцу.

– Я ухожу в Атаги, – сказал он. – Со мной Ширвани и еще несколько человек. Матери скажешь, что уехал в Дагестан на работу.

Отец тяжело вздохнул и кивнул головой. Рамазан немного задержался в дверях. Он видел, что отец хочет что-то сказать. Но тот смолчал. Он знал, что в Атагах формирует свой отряд для борьбы с неверными полевой командир Джангуразов.

* * *

– Рамазан, вставай, русские зашли! – Взволнованный Ширвани тряс друга за плечо.

Дозор боевиков находился в селе уже две недели. По поручению Джангуразова они должны были предупредить его о приходе передовых частей российской армии. Сейчас шесть человек торопливо расхватывали автоматы, набрасывали на тело американские разгрузки с боеприпасами и устраивались возле окон, готовясь к решающему бою.

– Сколько? Где? Когда? – быстро спросил Султабеков, натягивая ботинки и нашаривая автомат.

В отряде Джангуразова он был уже три месяца. Рамазан сразу выделился среди остальных своей спокойной смелостью и рассудительностью. Горячих голов у Джангуразова хватало, а вот толковых ребят, способных пойти на разумный риск, не очень.

– По улицам идут. Медленно, правда, боятся, скоро к школе подойдут! – горячо проговорил Ширвани. Глаза его расширились и блестели.

– Сколько их?

Рамазан уже был одет.

– Позвонили из дома на окраине, сказали, человек двести-триста. У них бэтээры и бээмпэшки, – отозвался плотный бородач, стоя у окна с автоматом на изготовку.

Решение командир группы принял моментально.

– Уходим. Нас слишком мало, чтобы даже обстрелять их. Я остаюсь, взорву школу; остальные по машинам.

– Я с тобой, Рамазан! – воскликнул Ширвани.

Рамазан коротко глянул на него и кивнул головой.

– Ждите нас в лесу, там, где и договаривались, – произнес он и махнул рукой. – Всё, уходите!

Еще раньше боевики заминировали здание школы, где они жили, и подъезды к ней. Замаскированный провод тянулся по заборам и уходил на опушку леса. Туда и направился Рамазан с товарищем быстрым шагом, оглядываясь по сторонам и держа наготове оружие.

* * *

Словно ручьи, сходящиеся в одну реку, штурмовые группы сводного отряда медленно стягивались к школе со всех сторон. Напряжение нарастало, движение собровцев ускорилось, но торопливости не было. Прикрывая друг друга на все триста шестьдесят градусов, снайперская пара выдвинулась на угол ближайшего к школе дома. Алексей быстро выглянул из-за кирпичной стенки. По пустынной улице удалялись две фигуры в камуфляже и с оружием в руках. «Ну вот... вот и они... ну, держитесь, ребятишки... прихватили мы их все-таки». Алексей вскинул винтовку и поймал в прицел спину последнего. Каких-то угрызений совести он не испытывал. Немного смущало то, что он не был уверен, что это именно те, в кого он должен стрелять. Все может быть, а вдруг это наши, из отряда, случайно оторвались от своих и сейчас торопятся к группе. Когда в операции принимают участие сотни людей, такие вещи вполне возможны. Вот тот, в чью спину целился Алексей, обернулся. Сомнения Чижова кончились. На лице боевика была коротко стриженная бородка. (Это значительно позже офицеры, прибывающие в Чечню в командировку на длительный срок, переставали бриться и в своей камуфляжной форме практически не отличались от чеченцев. В условиях боевых действий командование смотрело на это сквозь пальцы.)

Укороченная снайперская винтовка Драгунова предназначена для городского боя. Она гораздо более удобна для маневренной и быстрой стрельбы во всех направлениях, что немаловажно в постоянно меняющихся условиях боевых действий на улицах населенного пункта. Ствол ее короче и компоновка другая, но свою поражающую мощь на расстоянии трехсот метров (а дальше стрелять из нее уже непрактично, стопроцентного попадания не гарантируется, слишком велик разброс траектории полета пули) она сохранила в полной мере.

Наведя прицел под левую лопатку боевика, Алексей быстро и плавно потянул спусковой крючок. Через полсекунды, когда он выбрал холостой ход, чеченец оглянулся прямо на Алексея. То ли взгляд Чижова сыграл свою роль, то ли боевик интуитивно почувствовал что-то, но вот взгляды их встретились, и снайперу показалось, что человек в камуфляже заглянул ему прямо в душу. Палец Чижова замер на спусковом крючке. Непомерное удивление плеснулось в его глазах. Он медленно опустил винтовку и непроизвольно сделал шаг из-за укрытия.

Что-то толкнуло Рамазана, и он оглянулся. Обладая острым зрением, он сразу же увидел выступающий из-за угла кирпичного дома тоненький оружейный ствол, плечо и локоть человека, который целился в него.

«СВУ», – машинально определил он марку оружия по характерному контуру пламегасителя на конце ствола. – Ну вот и все. Довоевался», – пришла запоздалая мысль. На расстоянии сотни метров на местности без укрытия от снайпера спасения нет. Армейская винтовка учитывает условия пехотного боя, и ее полуавтоматический механизм способен вести беглый огонь, выпуская по пуле в секунду. Хороший снайпер за короткий промежуток времени может уничтожить целую группу.

Рамазан почувствовал, как кровь горячей волной ударила ему в голову. Непроизвольно он остановился и развернулся грудью к русскому. Он не хотел, чтоб его убили в спину. А до ближайшего дерева было метров десять, и укрыться за ним стрелок ему явно не даст.

Он сжал зубы и замер, не отрывая взгляда от дула винтовки. Рамазан был так напряжен, и его зрение настолько обострилось, что он бы не удивился, увидев вылетающую пулю. Время в ожидании выстрела стало неимоверно растягиваться.

То, что произошло дальше, поразило его до глубины души. Через мгновение ствол винтовки опустился, и из-за угла выступила фигура в защитном камуфляже, бронежилете и «сфере». Рамазан напряг зрение, но лица человека не разглядел, мешала каска на его голове. Через секунду чеченец понял, что ему дают уйти. Он оглянулся на Ширвани. Тот не заметил, что произошло с Рамазаном. Ширвани просматривал улицу впереди с автоматом на изготовку и быстро шел, оглядываясь по сторонам и не оборачиваясь назад.

– Ты чего, Леха? Наши вышли, что ли?

Вопрос Вадима, который принял позицию для стрельбы с колена и находился спиной к Чижову, прикрывая его тыл, вывел Алексея из состояния ступора. Он торопливо шагнул обратно за угол, странно взглянул на напарника и проговорил:

– Нет. Показалось...

– Не надо, чтобы показалось, Леша. Ты повнимательнее там... Что-нибудь видишь? – спросил Вадим, быстро перебрасывая ствол оружия из стороны в сторону и наблюдая в оптику места возможного появления противника с тыла снайперской пары.

– Никого пока. Возможно, ушли уже все.

– Да хорошо бы, – сквозь зубы произнес напарник и на секунду оторвался от прицела. Он уже заметил в начале улицы БТР. Наводчик быстро вращал башню, и стволы тяжелых спаренных пулеметов хищно целились в любое подозрительное место. По сторонам машин перебежками двигались боевые группы.

– Сейчас техника подтянется, и школу штурманем.

Алексей тоже оглянулся на звук дизельного двигателя.

– Можно перекурить, – с облегчением вздохнул он и присел на корточки возле стены.

Чижов давно хотел снять тяжеленную «сферу» с головы и дать короткий отдых уставшим мышцам шеи. Он отогнал мысль о том, что, скорее всего, сейчас целился в Рамазана. «Потом подумаем об этом», – решил он и снова постарался сконцентрироваться, чтобы успешно вести бой в случае его возникновения. На войне надо думать только о войне.

Рамазан с товарищем быстро обошли по дворам медленно продвигавшийся по улицам спецназ и затаились на подступавшей к селу опушке невысокого леска. Ширвани ножом снял дерн с приметного места между двумя деревьями и вытащил обыкновенное устройство, которое используется для проведения взрывных работ в шахте и на промышленных карьерах. Провод от него уходил в траву и был не виден, но Рамазан знал, что тот ведет к двум фугасам, закопанным во дворе школы. Сам он достаточно прохладно относился к подобному оружию, считая его недостойным мужчины. Гораздо честнее сойтись с противником в открытом бою и показать, чего ты стоишь как боец. Но приказ есть приказ.

– Давай немного подождем, пускай их побольше соберется во дворе, – вполголоса сказал Ширвани, имея в виду двор школы. – Они все равно туда зайдут, они же знают, что мы там были.

Рамазан устало кивнул и привалился спиной к стволу дерева. Перед глазами все еще стояла фигура снайпера с опущенной винтовкой в руке. Почему он не убил его? Испугался? Вряд ли... Был не уверен, что Рамазан боевик? Тоже вряд ли... Русские знали, что в селе боевики... Знакомый? «Интересно, кто там у меня из русских знакомый, что узнал меня? – усмехнулся про себя чеченец, и тут его вдруг обожгло. – Чижов! Это был Чижов! Больше некому. И похож! Тоже длинный такой... Только лица его не разглядел, далековато было. Но он-то меня мог узнать. У него же прицел! Ах ты, шайтан!»

Рамазан быстро встал.

– Я пойду, посмотрю в бинокль, что там и как. Без моего приказа эту штуку не трогай, – и он кивнул на «адскую машинку». – Покури пока.

Ширвани кивнул и молча вытащил сигарету.

Пригибаясь, Рамазан быстро преодолел небольшое расстояние, отделявшее его от крайних деревьев на полянке, выполз на пригорок и поднял к глазам бинокль, предварительно убедившись в том, что лучи солнца не будут отсвечивать на окулярах прибора. Во дворе школы, обнесенном невысоким каменным заборчиком, уже находились русские. Поняв, что боевиков в селе нет, они значительно расслабились, некоторые уже сняли с себя бронежилеты и каски. Оружия, правда, никто из рук не выпускал. До Рамазана доносились слабые отголоски особенно громкого смеха, он видел улыбавшиеся лица с сигаретами в зубах. Спецназ стоял группами, люди оживленно шумели, сбрасывая нервное напряжение. БТР стояли рядом.

«Вот зачем они пришли на мою землю? – в который раз с горечью и злобой подумал Рамазан. – Они пришли сюда с оружием в руках, смеются там сейчас, а я ползаю на брюхе возле чеченского села и прячусь от них... И ведь каждый хочет меня убить». Снова холодная ярость овладела им. Затем, вспомнив, что все-таки там есть один человек, который не выстрелил сегодня в него, хотя и имел полную возможность это сделать, он отогнал раздражение и стал более внимательно вглядываться в лица спецназовцев.

«Вот! Он? Да, он...» – вспыхнуло в мозгу у Рамазана, когда его бинокль нашел лицо Алексея. Чижов снял только «сферу», и прохладный ветерок шевелил его коротко стриженные темные волосы. Винтовка висела на груди на отпущенном полностью ремне, чтобы в любой момент, не теряя времени, снайпер мог свободно вскинуть ее к плечу. Спецназовец стоял лицом к Рамазану, возле ограды двора, болтал с кем-то, курил, но взгляд его периодически обшаривал местность за спиной собеседника.

«Ах ты, гад! – Чеченец уже по-настоящему разозлился. – Ты ведь тоже пришел меня убивать! И моих земляков тоже... Сидел бы в своем Нальчике и живым бы остался!»

Он быстро скользнул взглядом по собравшимся во дворе школы русским, оценивая обстановку. Народу там накопилось достаточно. Местных жителей Рамазан не заметил.

«Ну вот и хорошо», – подумал боевик, быстро сползая вниз с позиции наблюдения.

– Иди, заводи машину, – сказал он Ширвани, который уже начал нервничать и нетерпеливо посматривать в его сторону.

Потом, проводив взглядом товарища, развернул целлофан и аккуратно поставил машинку на траву.

«Ну, молитесь своему богу», – мрачно подумал Рамазан. Он немного помедлил и вытащил сигарету. Не так просто убивать людей, находясь от них на расстоянии и в безопасном месте. В бою и там, где ему приходилось рисковать жизнью, у него всегда срабатывал инстинкт самосохранения, и чеченец никогда не задумывался о том, стрелять ему или нет. Сейчас ситуация была другая. Он медленно курил, не отрывая взгляда от провода, уходящего в траву, и с ужасом начал осознавать, что он не сможет крутнуть ручку взрывного устройства. Перед его глазами стояло знакомое лицо. «Повзрослел, изменился, – думал Рамазан, вдыхая горький табачный дым. – Женился, наверное, дети... А что, у матери Тимура детей не было?» – обозлился он и быстро выбросил окурок. Взялся рукой за ручку машинки и замер. Лицо его исказилось, он секунду помедлил, принял решение, затем одним движением выхватил нож и двумя ударами перерубил провод. Отбросил его подальше в траву, с ненавистью глянул в сторону школы и побежал по направлению к машине, уворачиваясь от веток.

* * *

...СОБР Северокавказского РУБОПа отозвали из Чеченской Республики через неделю. Не по причине небоеготовности, а из-за того, что выполнение боевых задач в регионе с отряда никто не снимал. Оставшаяся дома меньшая часть людей не справлялась с постоянно растущей нагрузкой. Оперативники, добывая информацию, рыскали по всем северокавказским республикам и Ставропольскому краю. Начальники отделов, выгоняя оперов в «поле», напутствовали их словами: «Как это нет преступлений? Они всегда есть, иди и работай! Утром доклад, что будешь делать, вечером доклад, что за сегодня сделал. И давайте устойчивые организованные преступные группы, а одиночек оставьте уголовному розыску!» Оперативники РУБОПа строили свою работу не от преступления к его раскрытию, как их коллеги из райотделов милиции, а добывали информацию о преступных группировках, оперативно «сопровождали» их деятельность и затем, накопив неопровержимые улики, задерживали.

Много сил уходило и на обеспечение личной безопасности судей и государственных чиновников. В те разгульные девяностые, когда убить человека стало так же просто и ненаказуемо, как выдернуть морковку из грядки, остро встал вопрос об охране «государевых» людей. Модная в те годы охрана из «качков» оказалась в состоянии защитить своих работодателей только от уличных хулиганов. Чтобы противостоять угрозам вооруженных организованных банд, потребовались профессионалы, оплачиваемые государством. Отлично подготовленные и вооруженные офицеры СОБРа, не задумываясь, сразу применяли оружие в экстремальных ситуациях, чем выгодно отличались от остальных сотрудников милиции, и бандиты всех мастей старались с ними не связываться.

* * *

В кабинет к начальнику РУБОПа вошел уверенный в себе и крепкий чеченец. Он был в штатском костюме. Среднего роста, с широкими плечами и прямой посадкой головы. Темные вьющиеся волосы слегка тронуты сединой, хотя на вид, судя по его молодому бритому лицу, ему не дашь больше тридцати лет. Еще вчера оперативник Газдиев хотел попасть на прием к генералу, но у того было важное совещание. Вообще, генерал всегда принимал своих людей без предварительной записи, справедливо считая, что возникшие вопросы любого характера, житейские и оперативные, надо решать без промедления. Он знал Умара. Если он пришел на прием к начальнику управления, то это значит, что вопрос у него достаточно серьезный и что начальник отдела, где служит Газдиев, дал ему на это разрешение.

– Товарищ ге... – начал было представляться по форме Газдиев, но генерал нетерпеливо махнул рукой:

– Проходи, присаживайся, Умар.

Он хотел приподняться, чтобы поздороваться со своим оперативником, но тот быстрыми шагами пересек кабинет и поздоровался с генералом обеими руками, не давая тому привстать из кресла. Это не выглядело подхалимством, просто генерал был гораздо старше чеченца.

– Присаживайся, – повторил генерал густым рокочущим басом. Как и все старые менты, он никогда не говорил «садитесь». – Слушаю тебя. Только кратко, по сути

– Товарищ генерал, я бы хотел с вами поговорить, – голос у вошедшего был низким, хрипловатым и с еле уловимым акцентом.

Генерал сделал разрешающий жест рукой и взял со стола пачку сигарет.

– Вы знаете, я недавно домой заезжал...

Начальник управления кивнул, выпуская дым в сторону. Конечно же, он помнил. Газдиев писал рапорт на его имя с просьбой выдать ему на время отпуска пистолет Стечкина с боекомплектом. Война войной, а родителей и дом никто еще не отменял, и чеченцы, которые служили в Нальчике в РУБОПе, время от времени ездили к себе на родину. Рисковали, конечно, но принимали все меры предосторожности и вооружались, как могли.

Тогда Умар хотел попросить еще и гранат, но потом передумал. В Грозном на базаре он купил несколько «эфок» и «эргэдэшек». Они стоили по пятьсот рублей каждая, смешные деньги по тем временам. С двумя пистолетами и гранатами оперативник ехал к себе в село на старой разбитой «тройке»-такси. Несмотря на боевые действия, жизнь в Чечне продолжалась. Если был спрос, то было и предложение. Кстати, чеченские таксисты всегда служили показателем того, спокоен ли тот или иной район. В опасные районы никто не ездил. В данном случае Умар нашел пожилого человека, назвал свое родное село и сразу, не торгуясь, заплатил ему тройную цену. Тот чисто русским жестом почесал затылок, посмотрел на деньги, махнул рукой и завел двигатель. В своем возрасте он уже не боялся ни боевиков, ни русских.

В районе, где жил Газдиев, базировалась банда Ахмедова. Это была относительно небольшая группа, количеством около двадцати человек, состоящая, как модно было тогда говорить, из молодых «отморозков». Основная масса чеченцев воевала с Россией за светлое будущее своей республики, искренне считая, что скоро они будут жить не хуже арабов – надо было только одержать победу. Чеченская земля невероятно богата нефтью, что позволяло надеяться на красивую жизнь после войны. Но те молодые шакалы, что болтались недалеко от умаровского села, отдыхая после своих набегов, просто занимались грабежом и разбоем, переходя административную границу с Ингушетией. На территории республики они впрямую не засветились, хотя уже и состояли на учете чеченского УБОПа. Преступлений в Чечне они не совершали, и их действия пока только фиксировали, накапливая материал.

Еще перед селом Умар закрутил запалы в гранаты и загнал патрон в патронник. У него был двойной боекомплект на «стечкина» в двести патронов и десять обойм к «макарову». В случае боя он дорого продаст свою жизнь, и эта мысль значительно его успокаивала, как и теплые рукоятки пистолетов, которые чеченец не выпускал из рук. Здесь и сейчас, на пустынной проселочной пыльной дороге, в случае нападения на него он не будет делать в воздух предупредительный выстрел и кричать: «Бросай оружие!», как того и требует «Закон о милиции». Оперативник будет стрелять первым на поражение при малейшем подозрении, при малейшем намеке на опасность, и совесть его будет чиста. Как говаривал его знакомый русский собровец: «Пусть лучше меня судят трое, чем несут четверо».

Умар сидел неподвижно, держа пистолеты на коленях, и постоянно крутил головой, фиксируя взглядом редкие проезжавшие машины и оценивая местность по сторонам дороги на предмет возможной засады. Но старенькая запыленная «тройка» с угрюмым пассажиром, постукивая разболтанными шаровыми опорами, добралась до нужного места без происшествий.

* * *

В доме Газдиева поднялась небольшая суматоха. Мать с мокрыми от радости глазами командовала младшими сестрами Умара. Те оживленно носились по дому, одновременно прибираясь и готовя. Их звонкий смех хорошо был слышен из приоткрытых окон. На эту праздничную суету в дом заглянула и соседка. Узнав, что Умар жив и здоров, она тоже обрадовалась, ведь он вырос на ее глазах. Отец крепко обнял сына, сразу же оделся и ушел. Газдиев слегка расслабился. Его не убили по дороге, он был дома, а здесь в случае нападения обороняться сможет долгое время. Отец наверняка пошел за родственниками, и те придут на ночь выполнять функции охраны. Пока Умар будет в селе, они не отойдут от него ни на шаг. О приезде сотрудника РУБОПа скоро будет известно всем.

За ужином чеченец раздал подарки. Сестры убежали рассматривать косметику, в которой их брат вообще не разбирался, поэтому и купил на всякий случай что-то дорогое. А родителям он дал просто деньги. Мать не удержалась и пошла к дочкам. Отец кивнул головой, и Умар налил ему еще стопочку. Сын налил бы и себе, после дороги и нервов не помешало бы, но пить вместе с отцом младший Газдиев позволить себе не мог.

Отец закурил, и сын без напоминаний приоткрыл окно. Возле больших ворот, которые ставил еще дед Умара, на лавочке сидел молодой худощавый парень с автоматом на коленях и внимательно осматривал улицу. Газдиев горько усмехнулся про себя: «Где еще такое в России увидишь... Только у нас... Как Ваха подрос! Ему бы сейчас учиться где-нибудь да за девушками бегать... Пока меня не убили, надо бы его вывезти отсюда на учебу в Нальчик, что ли...»

– Умар, – негромко сказал за его спиной отец. Сын вздрогнул и обернулся. – У нас здесь Ахмедов недалеко ходит, сам знаешь. – Дальше он не продолжал, опустил глаза и кашлянул.

Умар кивнул головой. Он все понял. Отец просил его не задерживаться в селе долго, чтобы не подвергать опасности тех людей, которые сейчас охраняют его. В случае нападения боевиков, которые непременно придут за таким высокопоставленным сотрудником милиции (рубоповец!), придется принять бой. А это значит, что кто-то из их рода погибнет. Газдиев вздохнул:

– Послезавтра уеду.

Отец довольно кивнул и придвинул ближе к себе пустую рюмку, которую сын сразу же наполнил.

– Я тебе вот что хочу сказать, – приглушил голос старший Газдиев. Затем посмотрел прямо в глаза Умару. – Надо разобраться с этим Ахмедовым. Люди жалуются. Он Аллаха забыл, убивает уже чеченцев. В Грозном кого-то застрелил, хороший джип отобрал... деньги еще, что ли... У Валиевой корову забрал... Ну, не прямо так нагло, но заставил продать... А сейчас у нас просит теплую одежду на зиму и мяса. Причем угрожает и платить не хочет. Он людей ворует, потом за выкуп отдает... И мусульмане там у него есть в заложниках... так нельзя делать, Аллах за это накажет.

Отец мигнул несколько раз и посмотрел в сторону. Потом продолжил тихо:

– Ты сам знаешь, мы помогаем нашим, чем можем. Но только тем, кто действительно за веру воюет. А этот бандит. Люди боятся его, но связываться не хотят... Он в основном в Ингушетию ходит, здесь по прямой километров десять по предгорьям...

Умар тоже хотел курить, но при отце не мог. Он втянул носом ароматный дымок отцовской сигареты.

– Ты бы там поговорил со своими... Только войска не приводи сюда, не надо. Сам знаешь, будут стрелять во всех, не разбираясь. А у вас там же есть свои солдаты...

Умар усмехнулся.

– Есть, папа, есть. Только это СОБР называется.

Старик махнул рукой, разгоняя сигаретный дым.

– Вот и приведи их сюда. А то за этим Ахмедовым из Грозного приедут – наверняка ищут его, – тоже особо разбираться не будут, кто прав, кто виноват, начнут стрельбу... Так что лучше, чтобы его не было. Нехорошее это соседство... Старики к нему ходили, просили уйти, так он их чуть ли не пинками выгнал. В общем, подумай...

Младший Газдиев молча кивнул головой.

Ночью в своей комнате Умар долго не спал. Открыв окно, он с наслаждением подымил, держась вне видимости с улицы. В селе уже известно о его прибытии, до Ахмедова эта информация дойдет через пару дней, и надо ждать гостей. В темноте он заметил огонек сигареты. Кто-то курил в огороде, присев на сложенные сухие дрова, слышались тихие голоса. «Амир, что ли... вот надеру ему уши завтра, курит уже, шайтан...» Он тихо прикрыл окно, лег на постель и начал думать о возможности реализации отцовского предложения. Представил ситуацию и улыбнулся. Старый Газдиев действительно верит в то, что чеченцы воюют за свою свободу. Да так думает не он один. Практически стопроцентная поддержка боевикам в республике гарантирована. В то же время он просит сына, который служит в государственной структуре России, помочь односельчанам устранить угрозу, которая реально может осложнить им жизнь. В том, что люди Ахмедова – самые настоящие бандиты, Умар и не сомневался. Они даже не прикрываются красивыми лозунгами, а просто забирают себе то, что им нравится, расплачиваясь за это пулей. И эта группировка не единственная. В гигантском разворошенном муравейнике, в который превратилась его республика, такой способ зарабатывания денег зачастую становился единственным. В советское время милиция Чечено-Ингушетии расправилась бы с ними в два счета, но сейчас милиция распущена, а порядок поддерживать все равно требуется, обуздать этих бандитов некому, вот отец от отчаяния и обратился к сыну... М-да, ситуация...

Разумеется, положение у родителей Умара сложное. Они помогают по мере сил чеченцам, которые борются с оружием в руках против России, но и от сына не отказываются, хотя формально он является противником боевиков и активно работает против них. Газдиев горько усмехнулся в темноте. Гражданская война, блин... Хотя нет, не гражданская. Сейчас подавляющее большинство народа сочувствует боевикам. Да и сама Россия крайне неуверенно проводит свою политику на Кавказе. Что будет дальше, никто не знает. А самому Умару поздно менять хозяев, хоть отец еще раньше крайне осторожно намекал на возможную смену работы, приводил примеры... И что-то в глубине души опытного оперативника говорило о том, что все эти новообразования на его родине недолговечны. Все эти призывы к созданию Кавказского халифата от Каспия до Черного моря и возрождению шариатских обычаев звучат слишком фантастично и неубедительно для трезвых и грамотных людей. Жить в независимой и богатой республике – это, конечно, замечательно, и сам Умар, как нормальный чеченец, хотел бы видеть свою родину такой, но, скорее всего, не тот путь Дудаев выбрал... Да и методы его... Нет, не получится у него ничего. Крови-то много прольем, и чеченской, и русской, только зря это все будет...

Это сейчас в России бардак и разруха, но она оправится очень быстро. А там и придет черед Кавказа. Терять гигантские запасы чеченской нефти не позволит себе никто. Хватит и того, что ушла нефть Баку...

Умар глубоко вздохнул. Порядок, конечно, здесь наведут, но вот когда... Ладно, надо спать, решил он и затушил окурок в пепельнице. Завтра мать будет ворчать, она все заботится о его здоровье, как будто у него есть шанс умереть от рака легких... Как там говорят? Лучшее средство от перхоти – это гильотина? А лучшее средство не умереть от рака легких? Правильно, это быть убитым... У оперативника РУБОПа шансы на это имеются, причем немаленькие... Он вздохнул и поудобнее устроил открытую кобуру со «стечкиным» рядом с кроватью. Джинсы он так и не снял.

А поговорить с генералом можно. Во всяком случае, посоветоваться...

* * *

– В моем районе действует банда Ахмедова, слышали, наверное...

Генерал кивнул. Чеченский УБОП находился в подчинении РУБОПа, и информация о любых, даже мелких бандформированиях на территории Чечни поступала в Нальчик незамедлительно.

– У меня здесь небольшая справка на него. Вот она... За последние три месяца они совершили пятнадцать разбойных нападений, пять убийств и пять похищений людей. С федералами в боевые действия не вступают, так как группа малочисленна, но действует уверенно и дерзко. В основном преступления совершают на территории Ингушетии – возможно, потому, что эта республика не затронута войной и там есть чем поживиться. В основном грабят богатых ингушей или похищают их, требуя затем выкуп. Всех похищенных убивают через некоторое время, предварительно записав на видео их обращение к родственникам с просьбой о сборе денег. Я заходил в УБОП, но там нехватка людей и постоянные потери, вы знаете... В общем, пока до этого Ахмедова руки не доходят.

Генерал молчал, постукивая пальцем по столу. Наконец он поднял глаза и посмотрел на напряженного Газдиева.

– Твои предложения?

Умар решился.

– Товарищ генерал, а почему бы нам самим не ликвидировать эту группу? Я найду проводников и сам пойду. Местность я знаю, да и из села нам люди помогут.

Генерал молча встал и подошел к окну, жестом усадив вскочившего младшего по званию и по возрасту. Он посмотрел во двор управления. Там как раз пришедшие со стадиона офицеры СОБРа занимались на турнике и брусьях. Голые по пояс, с плотными фигурами без всякого намека на животик, они по очереди подтягивались, качали пресс и отжимались. Слабые отзвуки смеха долетали в кабинет через открытое окно. Один парень забросил ноги на турник и принялся тренировать пресс, поднимая туловище и касаясь лбом перекладины.

«Кто это?» – напряг зрение генерал. Он всегда лично присутствовал на мандатной комиссии, которая рассматривает кандидатуры офицеров, идущих в СОБР. Обладая прекрасной памятью, начальник управления знал всех по именам и фамилиям.

«Чижов, что ли?.. Вроде он... Молодец, в форме...» Генерал бездумно смотрел через окно на молодых ребят, которые шутливо задирали друг друга и хвастались тем, кто что умеет делать на турнике.

В глубине души он не хотел давать разрешение на операцию, предложенную Газдиевым. Можно привлечь и СОБР чеченского УБОПа – в конце концов, они обслуживают эту территорию, – но те действительно были сверхзагружены работой. А почему, собственно, он должен отправлять «чеченцев» под пули? У них, что, своих матерей нет и некому по ним будет плакать? Ему легче принять такое решение, потому что он практически не знаком с собровцами Чечни? «Да, это так, – сказал внутри его неприятный голос совести. – Отправь туда «чеченцев», пусть идут и умирают, это их земля, а вот родственникам своих офицеров ты не сможешь в глаза смотреть, если что-то с ними случится. Так? Так... Сейчас что-нибудь Газдиеву совру, он и обсуждать не посмеет, а на то, что он подумает, мне наплевать, конечно...»

В Чечне уже полтора года шла война. Война против чеченцев. Основная масса населения была настроена против России и либо воевала с ней с оружием в руках, либо активно помогала боевикам. Как и на любой войне, порядка и законности на воюющей земле не было. Чеченский УБОП бился из последних сил, теряя чуть не до половины людей в год, но кардинально повлиять на ситуацию, конечно, не мог. Войска действовали нерешительно и вяло, им значительно связывали руки российские политики, которые постоянно заключали непонятные внезапные перемирия с Дудаевым, особенно тогда, когда того загоняли в угол, давая ему и его людям время на отдых и переформирование сил. Грозный уже несколько раз переходил из рук в руки, активность боевиков постоянно нарастает... Как уже подумывал генерал, (правда, открыто в этом еще не признаваясь даже самому себе), война была проиграна Россией. Она проиграна здесь и сейчас. Что будет дальше, неизвестно, но, зная менталитет чеченцев, генерал не сомневался, что эта республика никогда не будет похожа на... «Да хоть на Голландию, что ли...» – раздраженно подумал начальник управления.

«Дать им волю, огородить колючей проволокой, и пусть катятся к чертовой матери, пусть стреляют друг в друга, воруют друг друга, только чтобы нам не мешали жить... Умар-то парень неплохой, оперативник толковый, только не вовремя он сейчас... Мне что, туда свой СОБР бросать? Под конец войны ребят положить? А потом Чечня уйдет, станет независимой республикой? А тогда зачем, во имя чего эти лишние жертвы? У меня-то никто ничего не спросит, даже никому и в голову не придет, а вот я сам у себя спрошу... Сколько уже погибло... А мои пока без потерь...»

Генерал не оборачивался, он знал, что Газдиев напряженно ждет ответа.

«Вот сделает этот парень... Алексей? Да, этот Чижов двадцать повторов – пойдет СОБР на операцию; не сделает – извини, Умар, им еще готовиться надо». Эта внезапно вспыхнувшая мысль была неприятна генералу. «Я умываю руки, – подумал он. – Как Понтий Пилат... Я могу сейчас отказать Газдиеву, но он догадается сразу, ведь он не дурак, я дураков возле себя не держу, – горько усмехнулся руководитель РУБОПа. – Ох, как не хочется ребят класть ради того, чтобы в селе Умара чеченцы облегченно вздохнули... А чего вы хотели? Свободы и независимости? Так получайте, только Ахмедова не забудьте с собой прихватить, он ваш земляк, он у вас вырос, он тоже независимости желает... Пятнадцать сделал... Сколько еще сможет? А гнать туда чеченский СОБР рука не поднимается... За прошлую неделю пять человек потеряли, двое уволились... Семнадцать... Висит, отдыхает... Хотя и Газдиев тоже прав. Мы все-таки Северокавказский РУБОП и тоже отвечаем за эту территорию... И Чечня пока в составе России... И ликвидировать этих «отморозков» – наша прямая задача. Девятнадцать... ого, с трудом сделал... все?.. Давай спрыгивай, хватит!..»

Обычно Алексей делал десять повторов. Но сегодня ночью он хорошо выспался, его отделение не тревожили целые сутки, что бывало крайне редко; с утра собровец поел всего ничего и теперь чувствовал энергию в хорошо разогретом теле. Он хотел остановиться на пятнадцати, но внезапно решил довести повторы до максимума. Чувствуя приятную, сводящую боль в мышцах, которая говорит о том, что тренировка прошла удачно, он согнул корпус в двадцатый раз и обессиленно откинулся на согнутых ногах, ощущая давление перекладины под коленками.

Генерал вздохнул и отошел от окна. Его толстый и твердый указательный палец надавил клавишу селекторной связи.

– Командира СОБРа ко мне.

* * *

– Завтра выезд в 14.00. Ориентировочно на две недели. Куда, пока не сказали, но я думаю, что в Чечню. Что с собой брать, знаете. Список оружия у Михалыча. А сейчас все свободны, докупите все необходимое, если надо. Завтра всех жду к 12.00. – Командир отряда всегда давал людям возможность спокойно подготовиться к командировке, если была такая возможность.

Небольшой строй распался. Офицеры разошлись. Ничего необыкновенного в подобном приказе не было. Во времена чеченской кампании такие выезды по Южному федеральному округу были обычным делом.

– Ну да, скорей всего, «за речку», – проговорил Замир, оглядывая ребят, которые стояли на построении у командира. – Тебе ничего странным не показалось, а, Леша?

Чижов пожал плечами и закурил. Они стояли рядом с бэтээром, стволы которого были направлены на въездные ворота в управление. Другие ворота охранялись пулеметом, возле которого постоянно неслись дежурства на случай вооруженного нападения.

– Ты заметил, что отобраны самые спортивные пацаны? Те, кто постоянно поддерживает себя в форме? В принципе, заставляют-то всех, но эти самые лучшие.

Чижов призадумался. Действительно, группа была подобрана так, словно ей предстояло выступать на соревнованиях по армейскому троеборью.

– Посмотрим завтра на оружие, что выдадут. Там станет ясно.

Замир кивнул.

За каждым офицером отряда была закреплена масса оружия. В зависимости от специфики предстоящей работы выдавали различные марки пистолетов, с глушителем или без, или плоские и легкие, как будто сделанные из картона, «глоки». Не считая обычных пулеметов и автоматов, «стечкиных» и «макаровых», в СОБРе имелось и бесшумное оружие со спецпатронами, вместо пороха имеющими начинку из химической смеси. Стреляли такие патроны недалеко, прицельная дальность «ВСС» составляла всего двести метров, но кучность стрельбы была отличная, и снять часового с такого расстояния было нетрудно. Отряд мог выдержать и пехотный бой в полевых условиях. Тяжелые и ручные пулеметы, а также несколько гранатометов, стреляющих подствольными гранатами в автоматическом режиме, вполне могли нанести серьезный урон живой силе противника.

– Если легкое вооружение выдадут, тогда штурм в городе. Ну а если тяжелое...

– Тогда в полевых условиях, – закончил мысль Замир. – Нет, Алексей, сдается мне, что придется долго ножками топать, прежде чем выстрелить...

Чижов пожал плечами:

– Нам-то все равно... Главное, чтобы толковый опер с нами пошел, сам знаешь. От него разработка всей операции зависит.

– Это точно, – вздохнул Замир.

– Ладно, надо посмотреть в сумке, чего не хватает, и докупить. Дава до завтра, что ли...

Они распрощались и направились по домам. Так называемая «тревожная сумка», которая на самом деле выглядела, как объемистый рюкзак камуфлированной расцветки, содержала в себе множество вещей, необходимых в командировке. Карта, компас, котелок, смена белья, сухой паек, патроны, спальный мешок, аптечка, таблетки для обеззараживания воды, пара жгутов, моток альпинистской веревки, нитки, иголки, теплые вещи и еще куча важнейших мелочей, с которыми офицер СОБРа может чувствовать себя в отрыве от базы, как хорошо снабженный и готовый к дальнему плаванию корабль. Содержимое рюкзака постоянно проверяло руководство, и не дай бог, если количество вещей в «тревожной сумке» не совпадало с количеством предметов, наименование которых было записано на листке, зажатом в руке у зама по боевой, – выговор был обеспечен.

Алексей купил компас взамен утерянного, потом подумал и взял еще пару пластиковых бутылок с водой. Вкус сухого пайка, который им выдавали, никогда не скупясь (в этом отношении руководство управления не экономило, как и в отношении патронов), Чижов долго выносить не мог. Специфический запах консервантов, исходящий от гречневой и рисовой каш, способен на долгое время отбить аппетит. Поэтому он ел его раз в сутки, если больше нечего было есть. Этого ему вполне хватало. В остальное время он прекрасно обходился водой и галетами, и его желудок совершенно не протестовал. Позже он понял, что, скорее всего, так и было задумано разработчиками. «Сухпай» был невероятно питателен. Впрочем, на войне на подобные мелочи мало кто обращает внимание. Хотя подобный американский продукт, который Алексей пару раз случайно попробовал, был куда вкуснее.

* * *

Два бронетранспортера быстро шли по федеральной трассе Ростов – Баку. Обычное сопровождение гаишников отсутствовало. Их просто не хватало не то что на сопровождение двух машин, а и на сопровождение огромных военных колонн, которые, извиваясь, как длинные зеленые змеи, непрерывным потоком медленно двигались к границе Чечни. Долго выносить звенящий звук дизельного двигателя, идущего под сто километров, Алексей не захотел. БТР были новые, недавно полученные, их хорошо обкатали, и теперь выжать из четырнадцатитонной машины предельную для нее скорость не составляло труда. Чижов вылез из гудевшего десантного отсека на «броню». Он уже устал сидеть. Ехать боком по направлению к движению было неудобно. При каждом рывке тело, утяжеленное разгрузкой с восемью магазинами, четырьмя гранатами и дополнительным боекомплектом в заднем рюкзачке экипировки, ощутимо раскачивало из стороны в сторону. Но так уж расположены покрытые дерматином лавки в десантном отсеке БТР.

Чижов оглянулся, вдохнул свежий ветер и прищурился, оглядывая местность. Боевые машины давно вышли из предгорий Нальчика и двигались по дороге на восток параллельно Главному Кавказскому хребту. Весна набирала силу. Зеленеющие поля уходили в обе стороны от дороги. В который раз Алексей поразился удивительной красоте гор. Мощнейшие, поднятые на невообразимую высоту снеговые вершины тянулись, закрывая собой всю южную сторону горизонта. Ослепительно-голубое небо, белый снег и темная зелень лесов. Алексей закурил, прикрываясь за башней. На «броне» сидели несколько человек, удобно расположившись на старых матах, предусмотрительно взятых в отряде. Пулемет «красавчик» наблюдал за дорогой за кормой машины.

Чижов еще раз посмотрел на горы. От них можно было не отрывать взгляда, как от бегущей воды. «Зачем и почему люди воюют, если они живут среди такой красоты?» – в очередной раз подумал Алексей и усмехнулся. Он решил, что подобные мысли приходили в голову солдатам еще от сотворения мира. Войны пройдут, погибнут люди, а эти красивые, засыпанные снегом камни останутся. Вот сейчас Казбек равнодушно смотрит на две ползущие по дороге зеленые гремящие букашки с еще более мелкими и суетливыми созданиями внутри. И ему совершенно наплевать, вернутся они обратно или нет, сколько их проедет назад с боевой операции, в очередной раз разглядывая величественную, видную с любой точки длинного пути вершину.

«А вот Ошхамахо на это тем более наплевать. – Чижов назвал Эльбрус по-кабардински, так ему больше нравилось. – Он-то нас не видит. Он находится на другом направлении, по дороге в Пятигорск». Алексей усмехнулся и выбросил сигарету. С таким настроением воевать нельзя. Надо собраться. Это происходило с ним каждый раз, когда он выезжал на серьезную операцию. Да и не только с ним. Нет в человеке такого переключателя, поворачивая который можно легко отрешиться от своих маленьких проблем и начать убивать людей. Надо настроить себя, чтобы в душе появилась холодная решимость выполнить поставленную задачу. Будет такая решимость, будет и успех, и ты вернешься обратно в мирную жизнь, от которой тебя отделяют двести километров. Недаром в последних инструкциях для спецподразделений, которые были составлены выжившими в боях офицерами на основе боевого опыта, так прямо и написано: «У бойца должно быть желание убивать». Все просто и понятно. Если у тебя не будет желания убить противника, то он убьет тебя.

Алексей сильно подозревал, что любой из правозащитников, которых постоянно показывали по телевизору в последнее время (почему-то все они вызывали отвращение одним своим видом, как ни старался Чижов убедить себя, что это мирные, добрые и интеллигентные люди, которые делают очень нужное и необходимое всем дело), захлебнется слюной от возмущения, лишь начав читать первые строки спецнаставлений. Однако черт с ними, решил Чижов, поудобнее устраиваясь на теплом одеяле за башней. БТР несся по дороге, пока все были живы, и надо было выполнять задачу. Причем выполнить ее надо успешно А там будет видно... Глубоко вздохнув, Алексей почувствовал, что все сомнения и волнения отступают. Он был на работе, он был в форме спецназа России, и он получал свою зарплату в кассе честно. «У бойца должно быть желание убивать», – вспомнил он еще раз, усмехнулся и сжал зубы. Он был готов.

* * *

– Да зачем мне менты? – сказал Андреев командиру бригады. – Разлагать личный состав? Они ж у меня начнут куролесить, я что, милицию не знаю? И я им не указ, даже ничего сказать не смогу, у них свое руководство. Товарищ полковник!..

Только что подполковник получил распоряжение от начальника штаба бригады о том, что на территории его разведбата будет размещаться прикомандированная группа сотрудников МВД России по Южному федеральному округу. Андреев слабо разбирался в структуре и организации органов внутренних дел. Он понимал различие между уголовным розыском и экономическим отделом, но не более того. Подполковник провоевал уже год и успел насмотреться на милицию в Чечне. Присылаемые в командировку на сорок пять суток (потом этот срок увеличили до трех месяцев, а позже и вовсе сделали полгода) милиционеры из России практически бездействовали и охраняли сами себя, напиваясь по вечерам до бесчувствия. Для них это была тяжкая повинность, все они прекрасно понимали, что с десяток человек в каком-нибудь чеченском селе порядок не наведут. Да еще во время постоянно идущих боевых действий, когда не знаешь, с какой властью проснется село завтра. Поэтому руководство старалось отправить в командировку не особо толковых и старательных, оставляя таких дома. Если отослать лучшие кадры, то кто же будет поддерживать порядок в России? Полуторный оклад и триста рублей в день служили слабой мотивацией для успешной работы среди чеченцев. Главной задачей этих людей становилось успешное возвращение домой. Прожить благополучно еще один день, особо не рискуя, – вот что было главным. Строго судить этих сотрудников милиции не хотелось. Оставаясь во враждебном окружении, русские запирали покрепче двери на ночь и заглушали свою беспомощность и страх по старому русскому обычаю, даже во сне не расставаясь с оружием. Андреев видел таких, он все прекрасно понимал и воспринимал подобную практику как неизбежное зло, и мирился с этим, но терпеть подобное разгильдяйство во вверенном ему подразделении он не собирался.

Пользуясь хорошим отношением к нему командира бригады как к отличному офицеру, Андреев решился на неслыханное дело. Он стал обсуждать приказ, еще не выполнив его.

– Товарищ полковник, ну в чем я провинился? Зачем мне этот сброд? Они всю дисциплину у меня развалят!

– Обсуждение закончено! Вы свободны! – Тон у командира бригады был холодным и резким. Так он еще не говорил с Андреевым. Подполковник осекся на полуслове, резко вскинул руку к козырьку и четко развернулся через левое плечо.

– Василий Трофимович, – негромко произнес ему в спину его начальник обычным тоном. – Я немного слышал об этих ребятах. Это элитное подразделение МВД. Думаю, проблем у тебя с ними не будет. Все, иди.

Андреев еще секунду постоял, переваривая информацию, затем шагнул левой ногой вперед и опустил руку, четко проделав строевой прием под названием «отход от начальника». Он вышел, не обернувшись.

Отдав распоряжение начальнику караула, несшего суточное дежурство по охране территории батальона, подполковник занялся своими делами.

Два подъезжающих к шлагбауму запыленных БТРа он увидел из маленького окошка штабной палатки. На боевых машинах не было номеров, что в армии являлось недопустимым. С «брони» свисали синие армейские одеяла и полосатые матрацы. Подполковник поморщился. «Могли бы и убрать. Ладно в движении, черт с ним, но здесь же не базар». С бронетранспортера осторожно спрыгивали, даже медленно слезали крепкие парни. Осторожно потому, что вес бронежилета и разгрузки, набитой патронами до отказа, не давал им возможность двигаться быстро и стремительно. Все они были в камуфляже, который Андреев еще не видел. Кроме обычных автоматов и пулеметов, командир заметил пару бесшумных «стволов» с глушителями. У всех были «стечкины», которые приобрели невиданную популярность во время чеченской войны. Раньше их выдавали танкистам и гранатометчикам, как удобное и относительно малоразмерное оружие, потом пистолеты заменили на укороченные автоматы. «Стечкин» перешел на вооружение спецподразделений и сразу «прижился» там. Неплохая кучность боя, прицельная дальность в двести метров, обойма в двадцать патронов в рукоятке и боекомлект на восемьдесят патронов в удобной кожаной сумке на поясе делали это оружие незаменимым в спецоперациях, когда спецназовец, в силу обстоятельств, мог оставаться один и вести прицельный огонь, некоторое время не нуждаясь в боеприпасах.

На КПП собровцы долго ждали начальника караула. Замученный молодой солдат в тяжелом бронежилете и с двумя подсумками на поясе долго не мог понять, чего от него хотят, бессмысленно глядел в красивые бордовые удостоверения с надписью «МВД России» (а тогда такие документы были редкостью), и до него никак не доходило, какое отношение эта молчаливая и дисциплинированная группа кавказцев (в переговоры старшего группы с часовым никто не вмешивался), так похожая на чеченских боевиков, имеет к милиции. Наконец Замир, раздраженный испугом и непонятливостью часового, просто крикнул ему с башни БТР:

– Ну-ка позови начальника караула!

Услышав знакомые слова, солдат повернул голову и крикнул в открытое окно караульного помещения:

– Хведор! Эй, Хведор! Здеся начальника надо! Я ничего не понимаю!

В окно караулки высунулось молодое лицо в веснушках с более осмысленными глазами. Алексей разглядел лычки сержанта. Помощник начальника караула оглядел прибывших и скрылся обратно. Часовой, выполнив свои обязанности, отступил на пару шагов подальше от шлагбаума и сжал покрепче автомат, висевший у него на груди. Пару раз он покосился на Замира, который с высоты равнодушно оглядывал окрестности с сигаретой в зубах. Камуфляжную куртку он снял, и из-под майки виднелись обнаженные мощные волосатые руки борца. Голову он побрил наголо еще вчера, а чтобы в глаза не било заходящее солнце, нацепил на нос черные очки. Его огромные ладони покоились на пулемете, лежавшем на коленях. «Рэмбо в кавказском варианте, – усмехнулся Чижов. – Тут любой напугается, не то что этот паренек из глухого угла России».

После звонка из караулки Андреев еще минут пять подписывал документы по расходу боеприпасов, затем не торопясь вышел из палатки. До шлагбаума еще минуты три ходу, и он оказался лицом к лицу с тем «сбродом», который так не хотел видеть. Однако первое впечатление оказалось не таким уж мрачным, как он предполагал. Во-первых, старшим группы оказался бывший армейский офицер – в таких вещах Андреев разбирался сразу, – а во-вторых, прибывшие явно не были похожи на затравленных обстоятельствами сотрудников милиции с лицами скрытно пивших алкоголиков, которые приехали отбывать очередную ссылку. В их поведении чувствовалась независимость и уверенность в себе.

Но все равно подполковник сделал то, что и намеревался сделать. Он построил этих «терминаторов» (это было первое определение, которое пришло ему на ум, когда он увидел их поближе) и прочитал им короткую лекцию о режиме и распорядке части, находящейся под его командованием. Затем подозвал старшину и приказал разместить вновь прибывших в землянке разведроты. Потом забыл о них, поглощенный текущими заботами.

Алексей не придал значения слову «землянка». Он подумал, что это обычная армейская палатка, наполовину врытая в землю. Каково же было его удивление, когда их действительно привели в землянку, выстроенную с учетом всех неожиданностей, которые случаются на войне. Трехслойный накат из бревен наверняка предохранит от прямого попадания мины или подствольной гранаты. Лучи окопов, расходящиеся в три стороны от входа, заканчивались оборудованными местами для стрельбы стоя. В самой землянке было сухо и тепло, стояла печка, возле бревенчатых стенок располагались нары. И самое главное, это временное жилище группы не было совершенно видно с дороги, которая проходила в трехстах метрах. Привыкшие за год войны ко всем неприятностям командировок, собровцы были приятно удивлены неожиданным комфортом. Алексей еще подумал, что если повесить автоматы «ППШ» на вбитые в бревенчатые стены мощные гвозди, то получится картина «Партизаны Белоруссии на отдыхе». Разложив вещи, распаковав рюкзаки и вытащив все необходимое, пристроив оружие возле своих спальных мест, ребята собрались возле командира. Пистолеты и ножи никто не снял. Саня Гордюшенко по кличке Гордей оглядел своих подчиненных и ухмыльнулся. По традиции полагалось отметить день приезда,чтобы командировка получилась удачной. Это потом они недоспят, недоедят в суматошной круговерти боевой работы. Но сейчас они были свободны.

– Ну, давайте по сто грамм, хорошо, – произнес он. – Но не больше. Завтра днем на разведку.

...Ночью оглушительный гул подбросил спящего Алексея на нарах. Где-то совсем рядом стреляли пушки, и сознание мгновенно проснувшегося Чижова непостижимым образом зафиксировало тихий шуршащий шелест осыпавшейся земли за бревенчатыми стенами. Тут же в его уши ворвался режущий голос Гордея:

– В ружье!!! Занять позиции!!!

Алексей рывком сел, повернулся на копчике и воткнул ступни в ботинки, не зашнуровывая их. Времени на это не было. Естественно, никто из офицеров не раздевался на ночь. Приученный ко всему, каждый из них перед сном уложил свое оружие и разгрузку с боекомплектом таким образом, чтобы моментально найти свое хозяйство на ощупь. Свет зажигать было некогда. Пачки патронов в рюкзачке ощутимо ударили Чижова по почкам, когда он с размаху набросил разгрузку на плечи. Никто ничего не спрашивал. Кто-то первым распахнул дверь, рванул затвор пулемета и с лязгом дославшегося патрона прыгнул в столб лунного света, ворвавшегося в землянку.

Группа быстро разбежалась по заранее приготовленным местам. Еще перед сном Гордей провел боевой расчет на случай именно вот таких неожиданностей, и теперь офицеры, не толкаясь, быстро заняли боевые позиции.

Обшарив глазами и стволом автомата свой сектор обстрела, Алексей удивился; только после этого он повернул голову и посмотрел вправо и влево. Затем, не веря своим глазам, обернулся. Пушки стреляли с позиций, не видных Чижову. Куда они стреляли, тоже было не ясно. В ярком свете луны никого не было видно. «Да в чем дело?» – уже раздраженно подумал Алексей, снова пристально вглядываясь в темный кустарник на опушке предгорного леса. Вдруг грохот залпов стих. Собровцы недоуменно оглядывались. Признаков тревоги они не заметили. Никто не «поднялся в ружье», как они. К землянке подошел часовой. Его автомат висел на плече, он даже не снял его.

– Мужики, закурить не будет? – задал он извечный армейский вопрос. По его равнодушному тону Чижов понял, что все происходившее не было для караульного неожиданностью.

– Иди сюда, – сказал Алексей, поставил автомат на предохранитель и рывком выпрыгнул из окопа.

Стоять на одном уровне с грязными сапогами солдата не хотелось. Он выпрямился и огляделся. Глубокая тишина снова накрыла батальон, только невдалеке на батарее негромко переговаривались артиллеристы и позвякивали складываемые в штабель гильзы.

– Куда стреляли? – спросил Чижов. Потом подумал и добавил: – И зачем?

– А, это... – проговорил солдат, с удовольствием вглядываясь в хорошие сигареты в его руке. – Я возьму парочку, разрешите?

– Да бери, бери, – нетерпеливо сказал офицер. – Так что это было? – повторил он.

– Плановый обстрел. А вас что, не предупредили? – запоздало удивился солдат, только теперь заметив изготовленных к бою десять человек.

– Как видишь, – хмуро ответил Алексей, повернулся и, шлепая незашнурованными ботинками, спустился в землянку.

Так называемые плановые обстрелы практиковались в частях, которые наиболее часто подвергались ночным нападениям. По участкам местности, на которых или за которыми была вероятность скопления вооруженных боевиков, внезапно открывали ураганный артиллерийский и минометный огонь, предотвращая, таким образом, возможную ночную атаку. О случайно попавших в зону обстрела мирных людях никто не задумывался. Считалось, что их там не должно быть. А если кто и окажется, спишут на случайности войны.

Андрееву доложили, конечно, как среагировали милиционеры на ночной обстрел. Он только хмыкнул и покрутил головой.

Следующее утро удивило его еще больше. Как уже говорилось, сам Андреев, приняв батальон, старался не запускать свою физическую форму. В любом армейском подразделении приветствуются занятия спортом, и при новом командире, который лично пробегал с солдатами пару километров и затем увлеченно подтягивался и отжимался, этот вид солдатского «отдыха» стал нормой для каждого. Приведя после пробежки роту в спортивный городок, Андреев вздрогнул от неожиданности. Возле его личного турника, который был подогнан под его рост, разминалась вчерашняя группа кавказцев. Обнаженные по пояс фигуры блестели от пота в лучах поднимающегося солнца. Собровцы отрабатывали приемы рукопашного боя. С ножом и без, против пистолета и автомата. Замкомандира по боевой бросился было к «терминаторам», но Андреев остановил его. Пусть занимаются.

В общем, утренняя зарядка была сорвана. Весь личный состав бригады непрестанно поглядывал в сторону командирского турника. Да и сам Василий Трофимович нет-нет да и бросал короткий взгляд на слаженно работающую команду. Зрелище для военного человека было приятное.

После завтрака к подполковнику зашел Гордей с вопросами по предстоящей разведке, и Андреев, хоть и готовился к поездке во Владикавказ, незамедлительно принял его.

* * *

Опти пребывал в дурном расположении духа. В последнем нападении на колонну русских его отряд понес много потерь. Джангуразов получил неверную информацию. Лече, вернувшись из Гудермеса, открыл свой щербатый рот и сказал, что можно будет хорошо наказать гяуров. Его круглое гладкое лицо в веснушках сияло от удовольствия, когда он скороговоркой докладывал сведения, полученные им от его хорошего знакомого, русского старшины из штаба дивизии. Лече за доллары скупал у завсклада продукты для их немаленького отряда, платил хорошо, и русский дорожил этим знакомством. Один раз, правда, он поинтересовался, зачем его чеченскому другу столько продовольствия, на что Лече, округлив глаза и сокрушенно вздохнув, ответил, что в их селе совершенно нечего есть, поэтому и приходится питаться подобным образом. Затем чеченец осторожно поинтересовался насчет оружия, но старшина, хоть и принял на грудь кило водки, заупрямился. Он согласен был отдать (даром!) пару «лимонок» (Лече сказал, что сейчас по дорогам передвигаться опасно, проклятые «духи» могут все отобрать), но на большее не «подписывался». Опти тогда отругал своего снабженца и разведчика в одном лице и сказал, что информация стоит дороже, оружия у них хватает, и пусть Лече занимается только своим делом. У того было другое мнение на этот счет, но он придержал язык за зубами. Ведь если можно по дешевке достать автоматы, почему бы и нет? Но Опти сверкнул глазами, и снабженец примолк. Командировки в Гудермес доставляли ему много удовольствия и немного денег. Он пил, ел на джангуразовские денежки, спаивал старшину и потихоньку обрастал связями в армейской среде. Мужик он был оборотистый, веселый и легко заводил знакомства. Благодаря его информации, полученной из подслушанной пьяной болтовни офицеров, Джангуразов совершил несколько удачных нападений.

Русский старшина никогда не подводил, но здесь он отыгрался по полной. То ли он действительно не знал, какой будет груз в этот раз, то ли его грамотно использовала русская контрразведка, сумевшая установить его связь с чеченцем. После происшедшего он исчез из штаба.

Предполагалось, что грузовики повезут продукты и охрана колонны будет стандартной – пара бэтээров впереди и пара сзади. Так оно и было, поэтому полевой командир совсем не встревожился, увидев обычную картину. Подорвав первый БТР и подбив из гранатомета последний, Опти заблокировал дорогу. Пулеметы боевиков открыли ураганный огонь по бортам «Уралов», летели щепки, и пули с искрами рикошетили от железных дуг кузовов.

Но русские везли не продукты. Из грузовых машин посыпались солдаты с автоматами на изготовку. Их командира убить не удалось, хотя снайпер, лично проинструктированный Джангуразовым, тщательно выискивал тех, кто командует на поле боя. Русские не растерялись. Быстро установив АГСы (автоматические гранатометы), они сначала накрыли дождем гранат позиции боевиков, затем рванули по склону вверх, обходя слева людей Опти. Тем временем ожили и пулеметы бэтээров. Двигаться они не могли, но поддержать огнем своих им удалось. Три четырнадцатимиллиметровых пулемета прикрыли это выдвижение, и хоть стрельба в гору всегда требует известных навыков, промахов они давали мало. Их пули вырывали в земле достаточно заметные канавки, крушили деревья и разносили в клочья земляные укрытия.

Опти понял, что ему грозит опасность окружения. Пришлось все бросать и бежать в лес, уходя от нависшей с фланга группы. Положение спас Рамазан, который заменил убитого пулеметчика и несколько задержал русских. «Жаль, убьют парня, а смелый был, сам остался, понял, что надо оставаться, не трус», – отстраненно подумал о нем Джангуразов, как будто он уже похоронил Рамазана, оглядываясь назад и прикидывая, успеют ли они проскочить в лес и не перережут ли им русские путь. Рамазан грамотно стрелял и постоянно передвигался, не задерживаясь долго на одном месте. Его короткие очереди прижали к земле солдат, двигавшихся снизу вверх по травяному склону. «Успеем, – облегченно вздохнул Опти, добегая до первых деревьев. – В лес они за нами не пойдут. Вернемся, голову сниму Лече, разведчик хренов, так всех нас подставить...»

Можно было бы согласиться и на ничью, но появившаяся пара «крокодилов» показала, кто в сегодняшнем бою хозяин. Раньше Опти, не знакомый с авиационной техникой, думал, что «Ми-двадцать четвертые» давно устарели – и морально, и технически. Однако у пилотов было свое мнение на этот счет. Быстро разобравшись в обстановке (а скорее всего, наводимые с земли по радио – полевой командир успел заметить пару белых ракет, выпущенных вслед уходящей группе боевиков), вертолеты перевалили через небольшой безлесый хребет и оказались прямо в тылу у запыхавшихся людей Джангуразова. Удар штурмовых боевых машин был страшен. Грохот и свист выпускаемых ракет, взрывы на земле с огромным поражающим эффектом и ужасающий огонь крупнокалиберных авиационных пушек, когда пилот стреляет практически на выбор, совершенно деморализовали боевиков. Они начали разбегаться во все стороны и падать на землю. Сам Опти залег под большим валуном, заросшим мокрым ржавым мхом, и в бессильной ярости смотрел вверх.

«Вертушки» сделали еще пару заходов и скрылись из глаз. Запахи леса перекрыла вонь сгоревшего тротила. Джангуразов подождал еще немного и покинул свое укрытие. Он бродил по разбитому участку леса до вечера, собирая тех, кто выжил. Вскоре к нему присоединились еще восемь человек. Угрюмые и раздраженные, они собирали своих погибших. За мертвыми обязательно приедут из их родных сел, и боевики, отложив оружие в сторону, перетаскивали тела в одно место.

К своему немалому удивлению, среди живых Опти заметил и Рамазана. Тот сидел на стволе поваленного дерева и устало курил. Пулемет стоял стволом вверх, прислоненный к его колену. Опти подошел и присел рядом. Теперь надо было думать о перевозке погибших. Джангуразов тоже молча закурил и стал смотреть, как Абу, который еще до войны успел совершить хадж, обмывает мертвых.

– Попало нам сегодня, – медленно проговорил Опти, бездумно глядя в одну точку. – Научились они воевать, что ли?.. Обычно так себя не ведут.

Полевой командир был прав. Попавшая в засаду необстрелянная воинская часть так активно не реагирует на нападение. Максимум, что от них можно ожидать, – это беспорядочный огонь во все стороны и оборона.

– Это была морская пехота, я рассмотрел эмблему в прицел, – ответил хрипло Рамазан и провел рукой по поясу, нащупывая фляжку с водой. Пить хотелось невероятно. Он отстегнул ремешок и протянул алюминиевый сосуд командиру. Тот помотал головой:

– Сначала младшим.

Это знал и Рамазан. Он сделал пару глотков и протянул фляжку кряжистому, несмотря на молодость, густо заросшему бородой чеченцу, который стоял рядом. Тот был, видимо, контужен и не услышал его голоса. Тогда Рамазан коснулся его руки и отдал воду.

* * *

– Слушай, Рамазан. Надо набирать людей. Я привез деньги. Оружие и форма будут сразу. Мне тут сказали, что недалеко от Бамута болтаются какие-то пацаны, у них группа человек в двадцать. Ты пойдешь туда и поговоришь с ними. Пусть присоединяются ко мне. Я хорошо плачу, ты знаешь.

Джангуразов устало поднял голову и посмотрел на Рамазана. Он похудел, глаза запали, но фанатичный блеск в глазах не потух.

– Доберешься на попутках, рисковать не надо. Переоденься в гражданское, возьми паспорт. Какой-то Ахмедов там у них командует, с русскими не воюют, занимаются грабежом. Эти за идею вряд ли будут умирать, обычный сброд, но сейчас нам каждый человек дорог. Разберемся с ними потом. В общем, езжай.

Так сказал Джангуразов Рамазану через неделю после гибели двух третей отряда. Тот кивнул головой и отправился выполнять поручение.

* * *

Группа СОБРа выдвинулась в пять утра. Впереди по мокрой траве шла тройка разведчиков из батальона, сопровождая офицеров до передовых секретов. Как и любой обученный спецназ, все вышедшие этим ясным солнечным утром люди двигались быстро и осторожно, избегая открытых пространств, хотя они еще находились на территории, которую контролировал разведбат. Это только в кино разведка идет в полный рост по полю, чутко прислушиваясь, озираясь по сторонам и пугая своим внешним видом возможного противника. Боец спецназа выпрямляется в полный рост только там, где его не могут увидеть издалека. Привычка идти след в след очень удобна тем, что вероятность наступить на противопехотную мину снижается во много раз. Такие мины, выполненные очень миниатюрно по размерам обыкновенного листа дерева и имеющие защитную раскраску, в большом количестве разбрасывались по предгорным лесам Чечни российской авиацией. Заметить их в густой траве было практически невозможно. Конечно, такой разброс проводился возле возможных мест скоплений боевиков. Заряд в них был маленький, но его вполне хватало, чтобы оторвать ступню. Алексей воспринимал такие вещи философски, но у него всегда сжималось сердце, когда он видел чеченских женщин или детей с характерными травмами минного поражения. Но на этой войне у него мнения никто не спрашивал...

Войдя в лес и двинувшись на юго-восток (до этого группа шла по опушке, огибая огромное поле, полное росы), собровцы утроили осторожность. Вполне возможным было столкновение с группой боевиков, которые захотят прийти «посмотреть» на батальон. Спецназ рассредоточился на предельную видимость. В таком порядке движения каждый мог видеть только идущего впереди и сзади. Это создавало некоторые неудобства, но при попадании в засаду выживаемость группы возрастала многократно.

Возле поваленных деревьев перед естественным оврагом, на самом высоком месте перевала, откуда открывался прекрасный обзор на лесистые гребни, передовой сержант оглянулся, вскинул правую руку и сжал кулак. Постепенно к нему подтянулись все остальные.

– Здесь наш «секрет». Дальше Чечня. Туда мы не ходим.

– Перекур, – скомандовал Гордей и посмотрел на часы. Затем он вытащил карту, хотя уже наизусть знал район предстоящих действий.

* * *

Рамазан хмуро осмотрел людей, которые остановили его. Одетые в гражданскую одежду, с разнообразным вооружением, они были похожи на партизан, хотя партизан Рамазан никогда не видел. «Вот и увидел», – мелькнула у него мысль, и он усмехнулся.

– Ты чего улыбаешься? – с угрозой спросил полноватый чеченец с золотыми зубами во рту. На его спортивных штанах налипла подсохшая грязь, да и белые кроссовки были заляпаны. Автомат висел у него на груди.

Рамазан оглянулся на пожилого водителя, который подобрал его на перекрестке дорог, одна из которых вела в нужное Рамазану село. Тот пожал плечами, присел на корточки и стал внимательно разглядывать переднее колесо.

– Ты кого нам привез, Ваха? – спросил другой боевик, держа в руках паспорт Рамазана и не глядя в него. Паспорт его не интересовал.

– Я не знаю, – ответил водитель, откручивая колпачок ниппеля. – Он попросил довезти, я и довез.

– Ведите меня к Ахмедову. Я от Джангуразова, – сказал Рамазан.

Боевик с паспортом задумчиво почесал переносицу и улыбнулся:

– Все хотят видеть Ахмедова. Только Ахмедов мало кого хочет видеть... Зачем он понадобился Джангуразову? Мы слышали, недавно его отымели русские, а?

Рамазан вскипел. Он едва не погиб в том бою, а этот ахмедовский мародер, промышляющий убийством и разбоем, позволил себе так разговаривать с ним.

– А ты не хочешь сказать это самому Джангуразову, а? Могу устроить встречу.

Боевик перестал улыбаться. Имя Джангуразова было известно в округе, тот отличался дерзостью и смелостью, и кто его знает, вдруг этот угрюмый парень пришел действительно от него.

– Давай двигай, – и он угрожающе махнул автоматом в направлении села, перед которым боевики и остановили автомобиль с Рамазаном.

Они шли по селу, где располагалась банда Ахмедова, и Рамазан замечал испуганные и презрительные взгляды проходивших мимо них людей. Его конвоиры пыжились и демонстративно держали оружие на виду. Было заметно, что они стараются выглядеть угрожающе и внушительно.

«Да, вояки еще те», – мысленно усмехнулся эмиссар Джангуразова, вспоминая, какое отношение встречал он и другие чеченцы из его отряда от местных жителей.

Возле большого кирпичного дома с железными витыми воротами группа остановилась. Боевик с золотыми зубами коротко постучал в калитку, послышались шаги человека, приближающегося к калитке (часовой, видимо). Затем открылась маленькая железная дверца, заменявшая глазок. Лязгнул засов, калитка распахнулась, и раздался смутно знакомый голос:

– Рамазан! Кого я вижу! – И к Рамазану вышел его старый знакомый, сослуживец по армии Арби.

Уже поздно вечером, когда Рамазан поговорил с Ахмедовым и тот обещал подумать (Ахмедов готовил похищение брата одного высокопоставленного ингушского чиновника и рассчитывал хорошо поживиться на этом деле, взять никак не меньше пяти миллионов, ингуш официально контролировал от имени правительства России всю нефть в своей республике, поэтому отказываться от такого куша даже ради независимости Ичкерии Ахмедов не собирался), два старых знакомца встретились во дворе дома, который служил штаб-квартирой Ахмедову.

По правде говоря, Рамазан не так уж и обрадовался встрече с Арби. Он хорошо знал характер и наклонности своего знакомого и не очень удивился, когда увидел его в банде Ахмедова. Уже потом Рамазан подумал, что Арби и должен заниматься чем-то подобным. Арби располнел, у него потяжелели бедра, которые с трудом вмещались в дорогие американские джинсы. Расстегнутая черная вельветовая рубашка вылезла из-под ремня, на бедрах свободно висел настоящий пояс американского полицейского, на котором крепилась кобура с пистолетом. «Кольт», что ли? – мельком подумал Рамазан. – Сразу видно, что для понтов повесил; если бы он с ним воевал, то где он возьмет к нему столько патронов?» Лицо Арби округлилось, но улыбка осталась по-прежнему неприятная и полная угрозы, как у удава, радующегося при виде кролика. Но такова уж была его натура.

* * *

Под навесом во дворе стоял широкий дубовый стол, врытый в землю. Виноград обвивал навес, давая ощущение прохлады. По обеим сторонам стола стояли крепкие лавки, явно рассчитанные на множество гостей.

Но сейчас там сидели только два человека.

Арби постарался на славу, хоть северокавказская кухня не отличается особым разнообразием. Без мяса любой стол не утолит голод. Поэтому вареная, жареная и сушеная баранина была в изобилии. Хватало и зелени. Посредине стола стояла хорошая российская водка «Парламент». Не было, правда, свежего хлеба, но его заменили лепешки из кукурузной муки. После обычных вопросов (как дела? как дома?) они хорошо выпили и поели. Шурпа не дает быстро опьянеть, мясной бульон резко снижает проникновение в кровь алкоголя, поэтому Рамазан чувствовал себя хорошо и расслабленно, хотя бутылка уже подходила к концу. Довольный Арби закурил и откинулся от стола.

– Так ты у Джангуразова сейчас?

Рамазан кивнул. Они оба сознательно не говорили о том инциденте, который произошел в родовом селе Рамазана. Арби не говорил, потому что его знакомый был формально прав и потому, что тогда Арби отступил. В принципе, ничего страшного не произошло, просто Рамазан заявил о своем праве на русских, которые жили рядом с ним, вот и все. Он мог продать их на крупном рынке рабов в Атагах, а мог и убить. Их судьба сейчас Арби не интересовала. Но все-таки Рамазан был человеком, с которым он провел славные денечки на Дальнем Востоке, и Арби было приятно об этом вспомнить и отметить. Настроение у него было хорошее.

Рамазан потянулся за бутылкой, забыв, что наливает за столом Арби, потому что был младше на три месяца.

– Я вот уже дом двухэтажный достраиваю, – похвастался тот, перехватив руку Рамазана и забрав у него «Парламент». – А ты еще с родителями живешь?

Собутыльник Рамазана начал уже пьянеть, он и ел мало, в отличие от своего товарища, который проголодался в дороге и с удовольствием выпил две большие кружки с мясным бульоном.

– Давай к нам, Рамазан! Не пожалеешь, поверь мне на слово. Парень ты не трусливый, с головой, сейчас такие деньги заработать можно! – Он закатил глаза и зацокал языком. – И напрягаться много не надо. Поехал в Ингушетию или в Кабарду, взял какого-нибудь жирного гуся – и бери с него денежки. Если родственники заартачатся – мол, денег нет, – тогда отрезаешь у него палец, снимаешь на видео и отсылаешь им. Еще никто не отказывался!

И пьяный Арби довольно засмеялся. Рамазана передернуло. Он почему-то не сомневался, что это именно Арби отрезает конечности у пленных, причем делает это с удовольствием.

Бандит снова потянулся за бутылкой, взял ее и недоуменно уставился на плескавшуюся на донышке водку. Затем довольно улыбнулся, повернулся и вытащил из черного пластикового пакета, лежавшего рядом на лавке, еще одну бутылку. Нетвердой рукой разлил по стопкам водку и поднял емкость с горячительным напитком на уровень глаз, крутя ее в пальцах.

– Вот и вся работа! А ты воюешь непонятно за что...

Здесь Арби осекся и посмотрел на Рамазана. Тот пристально взглянул на своего бывшего сослуживца. Если бы не водка, Арби не затронул бы эту тему. Вся республика была охвачена национальным подъемом, простые чеченцы искренне верили, что они бьются с русскими за право жить самостоятельно. А может быть, и богато. Ведь у них была нефть. Эта вера и толкала их на вооруженную борьбу с Россией.

– Значит, я воюю непонятно за что...

Рамазан был спокоен. Вспышка ярости прошла, он вдруг понял, что они с Арби совершенно разные люди. Как там говорят русские? За деньги мать родную продаст... Рамазан взял со стола сигареты, закурил. И тут же решил про себя, что он скажет Джангуразову. Пусть Ахмедов думает сколько хочет, а он завтра уходит обратно.

– Я понимаю, Арби, что выгляжу в твоих глазах глупо. Ты можешь руками ощутить то, из-за чего ты взялся за автомат. Ты даже скоро сможешь в этом жить. – Рамазан усмехнулся. – Я тебя прошу... – И тут он приблизил свое лицо к мясистым щекам Арби. – Не говори мне больше таких слов. Ты в жизни не увидишь, сколько бы ни жил, столько достойных людей, которые погибли во имя свободной Ичкерии. Для тебя это пустые слова, но память этих ребят не трогай.

Рамазан говорил негромко, чуть ли не шепотом, не отрывая взгляда от узких глаз своего бывшего товарища. Теперь уже бывшего. Взгляд Арби испуганно метнулся. Рамазан, если захочет, может прилюдно обвинить его в том, что свои собственные интересы Арби ставит выше национальных. Это в том случае, если они поссорятся и дело дойдет до старших. Это было ему невыгодно. Несмотря на свою природную жестокость и смелость, он понял, что здесь с Рамазаном спорить не стоит. Тем более что никто никого пока не оскорбил и не сказал тех слов, после которых уже невозможно примирение. Арби мысленно плюнул на этого наивного дурачка, улыбнулся и потряс бутылкой, зажатой в руке:

– Давай еще?

Рамазан отвел взгляд и вздохнул.

– Не хочу. Я устал, пойду лягу. Завтра обратно. – Он поднялся и пошел к дому, где ему отвели комнату как почетному гостю.

Рано утром Рамазан вышел за ворота ахмедовского дома. Солнце только показалось из-за лесистых гор. Было свежо, но денек обещал быть жарким. Рамазан спустился вниз по пыльному проулку до асфальта и медленно пошел на выход из села, рассчитывая на то, что какая-нибудь проезжающая машина подберет его и довезет до трассы. Рейсовые автобусы здесь уже давно не ходили.

Проходя мимо больших пыльных кустов на повороте дороги, Рамазан услышал негромкий голос:

– Салам алейкум, дорогой

Он сильно вздрогнул и повернул голову. Было такое ощущение, что это сказали ему прямо в ухо, негромко и страшно. Ветки кустов раздвинулись, и оттуда показался ствол оружия с глушителем.

– Ложись на землю и руки за голову. Считаю до трех, потом стреляю. Ты меня слышишь? Ложись на землю и руки за голову.

Спрятавшийся за кустами человек специально повторил два раза эту фразу, чтобы чеченец осознал команду. Несмотря на шок, мозг Рамазана лихорадочно заработал. Он уже успел заметить оптический прицел на стволе. Чеченец невольно огляделся по сторонам, оценивая ситуацию. Если это засада, то место выбрано очень удачно. Этот извилистый отрезок дороги совершенно не просматривался со всех направлений, закрытый разросшейся зеленью деревьев. Выстрела из «бесшумки» не слышно уже в тридцати-сорока метрах, а если кто и услышит, то вряд скажет, что это был выстрел. Хлопок сжатого воздуха, вот и все. Мало ли на трассе подобных звуков... До кустов было метров пять. Напрягая глаза, Рамазан едва рассмотрел камуфляж, полностью сливавшийся с ветками и листвой. За его спиной – заросшее сорняком поле и никакого укрытия. «Позиция – стрельба с колена... «ВСС», убойная сила полета пули – двести метров, – автоматически зафиксировал провоевавший год человек. – Он успеет застрелить меня в любом случае, куда бы я ни побежал. Как в тире... Да и наверняка еще кто-то подстраховывает его».

– Хочешь убежать? Ну давай... – В голосе снайпера мелькнула издевка. Он говорил негромко, без нервного напряжения, и его спокойный тон показывал, что жизнь Рамазана для него – плевок после очередной затяжки сигареты. Слышно его было хорошо.

– Раз. – В кино обычно после такого отсчета громко щелкают взводимым курком или с лязгом заряжают оружие. Но это было не кино, и Рамазан не сомневался, что все давно уже заряжено. А снять с предохранителя «ВСС» можно и одним движением большого пальца, не убирая палец со спускового крючка.

– Два. – По холодному и безразличному тону профессионала Рамазан понял, что тот уже выбрал холостой ход и принял решение.

«Интересно, в голову или в спину, если побегу?» – мелькнула мысль. Чеченец быстро лег, положил руки на затылок и замер. Кроме сохранения жизни до выяснения обстоятельств, кому и зачем он понадобился, не имея при себе ни денег, ни хорошего оружия, существовала еще одна веская причина, по которой Рамазан безоговорочно выполнил все команды: снайпер говорил по-русски без акцента. Кто же пришел за ним?

* * *

– Я пойду в село и узнаю, где располагаются бандиты! – горячо проговорил Газдиев, энергично жестикулируя и глядя на Гордея.

Тот отрицательно покачал головой.

– Нет никаких гарантий, что тебя им не сдадут. Откуда ты знаешь, на кого выйдешь?.. А если тебя возьмут в плен, то ты им все расскажешь, – ухмыльнулся командир группы.

Умар возмущенно вскинулся, даже приподнялся, но Гордей придержал его за локоть и усадил обратно. Несмотря на жаркий спор, они говорили шепотом и в другой ситуации были бы смешны.

– Когда тебе яйца начнут отрезать, ты запоешь, как соловей. – Гордей стал серьезен. – Решение буду принимать я как командир. А ты здесь как проводник. Если благополучно вернемся, можешь жаловаться на меня сколько угодно. А сейчас будешь делать то, что я скажу. Извини, Умар, я не хотел тебе этого напоминать, но ты меня заставил, – все это командир группы проговорил вполголоса в подставленное ухо Газдиева. – Спор закончен.

И Гордей отвернулся от возмущенного чеченца. Тот в ярости посмотрел в широкую спину, обтянутую камуфляжем. Они оба понимали, о чем идет спор, только впрямую не озвучивали причину. Газдиев был готов рискнуть жизнью и пойти в село на разведку, так как знал, что захваченный «язык» (а необходимость в нем была безусловной) после допроса должен быть уничтожен. Оперативник понимал, что в плен может быть взят совершенно посторонний человек, не имеющий отношения к банде, и затем хладнокровно ликвидирован после получения необходимых сведений. Просто так дать убить чеченца только потому, что тот окажется в неподходящем месте и в ненужное время, Газдиев позволить себе не мог. Но он тоже очень хорошо осознавал, что после допроса захваченного местного жителя нельзя отпускать. Нет никакой гарантии, что тот не сообщит хотя бы соседу о том, что в окрестностях села появился русский спецназ (то, что они не были похожи на заблудившуюся армейскую полевую кухню, было очевидно). Здесь Гордюшенко прав. В республике шла незатихающая повсеместная партизанская война, и законы на этой войне давно прописаны кровью, а не чернилами.

Оперативник, чеченец по национальности, опустил голову и стал молиться о том, чтобы в плен взяли именно того, кого нужно.

Группа СОБРа расположилась в двух километрах от села, где стояла банда Ахмедова. На лесистом предгорном гребне была устроена временная база. Хоть и принимались все меры предосторожности, Гордей понимал, что надолго затягивать свое пребывание здесь нежелательно. Уже два раза приходилось отгонять заблудившихся коров из села, подошедших слишком близко к расположению лагеря. При их поисках сюда обязательно придут люди и могут что-нибудь заметить. Хорошо еще, что сейчас все-таки простые люди старались в лес без нужды не заходить. Невозможно же расстреливать каждый день по пастуху или мирному жителю, случайно натолкнувшемуся на их расположение!

Поэтому, тщательно проведя обследование местности, командир группы выбрал место для засады.

* * *

Рамазану приставили холодный набалдашник глушителя к затылку, кто-то надел ему наручники на руки, затем подняли голову за волосы и вставили в рот кляп. Люди действовали бесшумно и умело. «Даже кляп у них специальный, резиновый, ишь как рот запечатал, не вытолкнешь... Значит, это русский спецназ, да еще хорошо экипированный. Наши связали бы веревкой... Интересно, кто же это, из какой конторы?» Чеченца рывком подняли под локти и быстро повели в начинавшийся сразу за дорогой лесок. Глаз ему не завязывали, чтобы он не спотыкался и его не пришлось бы на себе тащить.

Пройдя быстрым шагом около километра по лесу (с Рамазаном никто не заговаривал, а он молчал по вполне понятной причине), они оказались возле глубокого оврага, по дну которого протекал мелкий ручеек. Склоны его густо заросли орешником, крапивой и метровыми лопухами. Скользя на подошвах по осыпающейся земле, три спецназовца спустились вместе с пленным вниз. Подведя чеченца к большому камню, наполовину вросшему в землю, они толчком заставили его сесть. Рамазан огляделся. Место было абсолютно глухое, деревья, росшие по краям оврага, совершенно не пропускали солнечные лучи, в душном полумраке слышно было только пение птиц, плеск ручья и жужжание комаров, которые здесь водились в неимоверном количестве.

– Привели? – негромко спросил чей-то голос за спиной пленного. – Молодцы. Теперь все на охрану, а я с ним побеседую.

Рамазан не оборачивался. Скоро и так все будет ясно.

Неизвестный сделал пару шагов и оказался перед захваченным чеченцем. Они встретились глазами. Рамазан вздрогнул. Во взгляде незнакомца в камуфляже он увидел холод и равнодушие. Нелегко сидеть со связанными руками, с кляпом во рту наедине с вооруженным человеком, который совсем не является тебе другом. Спецназовец протянул руку и рывком выдернул кляп изо рта чеченца. Тот закашлялся, сплюнул и провел языком по онемевшим губам.

– Закуривай, – сказал русский и протянул сигарету к лицу чеченца. Тот помотал головой, собираясь с мыслями. Сейчас начнется главное, то, из-за чего его привели сюда.

– А, здоровье бережешь, – ухмыльнулся верзила, внимательно изучая лицо пленного.

Рамазан смолчал.

– Мне надо знать все про банду Ахмедова. Где живут, сколько их, какая охрана и вооружение. Раз ты из этого села, то ты знаешь о них. Минута тебе на размышление, потом отрежу яйца. Сам. Варианты типа «я не знаю, не видел, не слышал» меня не заинтересуют. Яйца отрежу все равно. А скажешь, что мне надо, – уйдешь живым и здоровым. Тебе все понятно? – Русский закурил и посмотрел на часы. – Прикинуться дурачком у тебя тоже не получится. По глазам вижу, что ты понимаешь, о чем речь.

Затем Гордей – а это был он – одним движением вытащил широкий, остро заточенный нож и воткнул в землю. Держа сигарету в зубах, он еще раз глянул на часы (причем делал это не демонстративно, не пугая, а действительно давал минуту на размышление, Рамазан это интуитивно понял) и отвел глаза в сторону, рассматривая противоположный берег ручейка. Он честно решил выждать минуту и затем убить чеченца, если тот не заговорит. Придется брать еще кого-то, кто окажется более сговорчивым. На пытки у Гордея не было времени, да и садистом он не был.

– Я не из этого села, – наконец произнес хриплым голосом Рамазан.

Гордей смотрел в сторону. Потом он с сожалением вздохнул и потянул нож за рукоятку. У чеченца расширились глаза.

Больше доводов у Рамазана не было. Рассказывать что-либо он просто не мог, силы вдруг покинули его; он четко понял, что в живых его не оставят все равно. Он отработанный материал для этой группы, которая пришла сюда за головой Ахмедова. Здесь нет ни прокурора, которому можно пожаловаться, ни своих родственников, которые придут на помощь, и, кажется, даже солнце равнодушно светит в небе, глядя на то, как сейчас будут его убивать.

Гордей выбросил окурок в ручеек, выдернул нож из-под ног и спросил, глядя Рамазану прямо в глаза:

– Будешь говорить?

Рамазан зажмурился в отчаянии.

– Командир, – кто-то впоголоса позвал сверху. – Там еще одного взяли, пастух, что ли, он сейчас дает сведения Газдиеву.

Не отрывая глаз от Рамазана, Гордей поднялся, одним движением засунул нож в ножны и сказал:

– Ты вроде из боевичков, а? Похож, похож... А если не боевик, то будешь им. Ну, посиди здесь пока...

Он быстрым шагом стал подниматься по склону оврага. Дойдя до своего зама, притянул его к себе за плечо и тихо проговорил в ухо:

– Кончай его. Толку от него нет. Упрямый... Я к Газдиеву, узнаю, что там. – И он исчез в густых зарослях молодого подлеска.

В целях более удачного захвата «языка» было организовано три группы, одну из которых возглавил чеченский оперативник. Сам выросший в селе, Газдиев легко определил место выгона скота и расположил группу недалеко от него. Он специально планировал взять в «языки» пастуха, именно ему легче всего будет сохранить жизнь. Пастух уходит до позднего вечера, и если операцию группа спецназа проведет сегодня же, то пленного можно просто связать и оставить где-нибудь неподалеку от села. Его найдут посланные на поиски люди.

Закрепленная на плече заместителя группы рация негромко щелкнула. Звук вызова был специально подобран так, чтобы не казаться посторонним в лесу. Спецназовец послушал сообщение и в ответ дважды нажал клавишу вызова. Это означало «понял». Затем повернул голову в сторону выставленного «секрета» для охраны и громко зацокал языком. Конечно, это не была стопроцентная имитация голоса какой-либо лесной птицы, но это и не было человеческим голосом, и сказать, что такие звуки издает человек, не видя его, было бы затруднительно. А для звуковой маскировки в лесу это и было самым главным. Две головы с раскрашенными, как у индейцев, лицами высунулись из зарослей и повернулись в его сторону. Кроме того, что маскировочная краска, наносимая на кожу лица и рук, хорошо скрывает белизну человеческого тела, она еще и является защитным средством от насекомых. Поэтому в лесу этой краски не жалели.

Зам поднял над головой сжатый правый кулак, и двое спецназовцев, осторожно ступая и обходя сухие ветки под ногами, приблизились к нему. Он прошептал им:

– Один остается здесь, надо этого кончить. – И он кивнул головой на все еще сидящего в ступоре Рамазана с замкнутыми за спиной руками. – Давай ты, Замир. Потом на базу, завтра в пять утра штурм. Особенно не затягивай.

Захваченный пастух начал давать подробные показания сразу же, и было решено готовить штурм, не откладывая.

Замир покачал головой:

– Я не убийца. Я безоружного убивать не могу.

Зам выматерился про себя и сжал зубы. Это было прямое невыполнение приказа в боевых условиях, и он должен был сразу застрелить своего офицера или принудить его к повиновению. Но времени возиться и придумывать какие-то меры воздействия (да и ничего в голову сейчас не приходило, рано утром предстояла операция, и поэтому каждый человек был на счету) в создавшейся ситуации не было. «Уволю к чертовой матери по возвращении. Если, конечно, выберемся отсюда».

– Давай я, – внезапно сказал шепотом Чижов, напряженно вглядывавшийся до этого момента в сгорбленную фигуру Рамазана. Он отогнал рукой комаров, которые так и норовили залезть в рот, и повторил: – Давай я. Потом на базу приду.

Замир удивленно посмотрел на товарища, но ничего не сказал. Зам кивнул головой, хлопнул Замира по плечу, и они, поднявшись наверх оврага, скрылись из глаз.

– Салам, Рамазан, – тихо сказал Чижов, усаживаясь на камень, где до этого сидел Гордей. На дне оврага можно было негромко говорить, звук голоса не выходил за пределы естественной преграды и заглушался журчанием ручья.

Тот поднял глаза и уставился на Алексея. Сначала он не узнал Чижова из-за густой темно-зеленой раскраски на лице, затем в его глазах проступило понимание. Чеченец сжал зубы, но с ним поздоровались, и он нехотя ответил на приветствие.

– Ну, что будем делать?

В другой ситуации они бы обнимались и хлопали друг друга по плечам, радостно улыбались, вглядывались в лица, отмечая про себя возрастные изменения, и начинали бы свои вопросы со слова «а помнишь?». Сейчас же было не до теплых воспоминаний. Алексей напряженно думал, как поступить.

Рамазан пожал плечами. Просить о пощаде он не мог, падать в ноги Чижову и клясться в том, что он никому не скажет о них, было бы глупо.

Алексей вздохнул, затем подумал, встал и, достав ключи от наручников (а они делались стандартные для всех), разомкнул стальные браслеты на сведенных сзади руках старого знакомого. Броситься на него чеченец сразу бы не смог при всем желании, его руки затекли так, что он еще некоторое время сидел в прежней позе, морщась и разминая кисти. Только потом он осторожно свел плечи и положил руки на колени. Чижов тем временем сдвинул предохранитель на «ВСС» и навел его на живот Рамазана. Затем полез в карман и вытащил пачку сигарет. Прихватив зубами одну, он бросил пачку под ноги чеченцу. Тот медленно согнулся, поднял ее и не торопясь закурил. Между ними было около трех метров. Указательный палец Чижова спокойно лежал на спусковом крючке.

– Ты из ахмедовской банды?

– Нет. Я пришел сюда за ними, Джангуразов хотел их в отряд взять...

– Хотел?

– Ну да. Только я не хочу. Бандиты и грабители, с них толку не будет.

Алексей хмыкнул.

– Чего ты хмыкаешь? Да, бандиты. А ты думаешь, что мы все такие... Ошибаешься. Очень много людей воюет за свободную республику.

Рамазан говорил медленно, пережитый стресс давал о себе знать дрожанием рук и сердцебиением. Он никак не мог прекратить мельчайшую вибрацию кистей, быстро сжал пальцы в кулак и секунду смотрел на него, затем опустил его на колено. В другой руке колебался огонек сигареты.

– Это ты был в Самашках?

– Я.

– Я узнал тебя – и не смог выстрелить.

– Я тоже узнал тебя – и не смог взорвать школу, где вы остановились.

Алексей выпрямился. Холодная рука ужаса на мгновение сжала его душу и отпустила. В спецназ не берут людей, склонных к переживаниям вроде «что было бы, если бы...». Психологи отсеивают таких сразу. Позже, уже на базе Чижов узнал, что во дворе школы нашли два мощных фугаса. Провод от них, ведущий в лес, был перерезан. Недостаток информации не позволял узнать правду, но и тогда Алексей смутно почувствовал, что Рамазан как-то был причастен к этому. «Впрочем, убей я его тогда, он бы тоже не взорвал школу, – мрачно усмехнулся спецназовец. – Хотя кто знает, может, там были и другие...»

– Значит, квиты?

Чеченец секунду подумал, поточнее вспоминая значение этого русского слова, затем медленно кивнул головой:

– Наверное...

Сигарета догорела, Алексей бросил ее под ноги и придавил рифленой подошвой. Глаз с Рамазана он не спускал, и ствол автомата на его колене не шевельнулся.

– Я все хотел спросить тебя, да времени не было... Тогда, в Самашках еще... – Еле уловимая усмешка прозвучала в голосе русского. – За что ты воюешь? Насколько я тебя знаю, ты далеко не дурак; ты же понимаешь, что мы все равно выиграем эту войну. Не сейчас, так потом.

– Ты не понимаешь. – Рамазан посмотрел в глаза Чижова. – У меня убили товарища...

– Наверняка он воевал против нас...

– Да, воевал. – Рамазан вспомнил Тимура и опустил глаза. – Но это был мой друг, почти родственник, я с ним вырос... Но не это главное.

– Интересно...

– Интересно, говоришь?.. Когда я был маленький, меня в Грозном ударил русский взрослый мужик. Он сказал мне: «Говори на русском, волчонок, ты не у себя дома». А мы тогда с Тимуром поехали в город на выходные покататься на качелях и поесть мороженого. Я это запомнил на всю жизнь. Когда я спросил у отца, почему он это сделал, и если я не дома у себя в республике, то где тогда мой дом... Отец впервые ничего не смог мне объяснить. А мама тогда заплакала...

Чижов смигнул и опустил глаза, не теряя, однако, из виду нижнюю часть тела сидящего напротив чеченца.

– А выселение... Из десяти человек едва уцелело трое-четверо. Чеченцев привезли в замерзшую степь и выбросили из вагонов... Двадцать третье февраля, как раз на ваш праздник. В степи не было ничего, даже землянок. Ты хоть представляешь, сколько людей тогда погибло? Из ссылки не вернулись два моих деда и тетка по матери. А в чем они были виноваты перед вами? И за что нам любить и уважать русских?

Рамазан говорил медленно и задумчиво, глядя на свои руки, лежавшие на коленях. Дрожать они уже перестали. Чижов хотел было возразить, напомнить о политической ситуации, о сталинском режиме, о... Но тут же подумал, что все это сейчас не имеет значения. Ведь чеченцев выселяли русские, как ни крути, не американцы же... Он вздохнул. Рамазан продолжал:

– Да и потом у нас всю жизнь вы (русские, как понял Алексей) командовали... на должность выше бригадирской в колхозе чеченцев не ставили... А если и ставили, то в виде исключения. Ну и так далее...

Чеченец помолчал.

– А эту войну вы не выиграете. И вообще, зачем вы полезли к нам? У тебя что, дома дел нет? Что ты в Чечне забыл? Ты и твои товарищи? Вы же видите, что против народа идете! Против народа, Алексей! Почти все против вас воюют. Не считая только вот таких шакалов, которые набивают свой карман, пользуясь неразберихой и войной...

И Рамазан кивнул головой в сторону села. Алексей некоторое время молча смотрел на него, затем произнес:

– Вот видишь, ты же понимаешь, что они бандиты. А у бандитов национальности нет. Многие русские сейчас присоединились бы к ним, поживиться...

– А кто спорит... Я у Ахмедова видел двоих русских. Бородки отпустили, арабские имена взяли, гаденыши...

Чижов молчал, глядя на хмурого плотного парня, с которым когда-то служил. Тогда он был весел и искренен, с ним приятно было общаться. А сейчас напротив него сидел враг. Пускаться в долгие политические прения, рассказывать о невероятно высоком уровне криминогенности в его родной республике, о том, что сейчас российская армия восстанавливает (или пытается восстановить) конституционный порядок в Чечне... борется с незаконными бандформированиями... они не на политзанятиях, в конце концов. Рамазан и так все знает, его не переубедишь, да и прав он по-своему. Он ведет свою личную войну против России, а Алексей на работе. Ну что ж...

Чижов вздохнул и кивнул головой в ответ на свои мысли. Затем он задал единственный вопрос, ради которого и вызвался остаться в овраге.

– Слушай, Рамазан. Мы с тобой особенно друзьями не были, но всегда уважали друг друга... – Алексей не стал напоминать чеченцу тот случай, когда он практически спас того от смерти на Дальнем Востоке. Это было бы некрасиво. – И сейчас я хочу спросить у тебя одну вещь. Если я тебя отпущу, ты будешь воевать против нас?

Рамазан замер. Он осознал, что сейчас решается вопрос о его жизни. И понял, что соврать русскому не сможет, тот все поймет по глазам и по тону ответа.

Чеченец тяжело вздохнул, поднял голову и посмотрел вверх. Через густо сплетенные ветви деревьев на краю оврага пробивались редкие солнечные лучи, было уже жарко, и комары кружились в ярком свете тоненьких желтых столбиков. «Часов девять сейчас, наверное...» Затем он опустил глаза и словно прислушался к себе. Чижов не сводил с него пристального взгляда.

– Ты же знаешь, – произнес Рамазан негромко и хрипло и посмотрел ему в глаза. Никогда в жизни чеченцу так тяжело не давались слова, как сейчас.

Алексей, до этого напряженно смотревший в глаза боевика, опустил веки и задумчиво покачал головой.

– Ну что ж, – так же тихо проговорил он. – Хорошо...

Затем он заговорил другим тоном, резким и убежденным.

– Теперь послушай меня. Мы выиграем эту войну. Мы, русские!.. Только не сейчас, тут ты прав... Потом ты увидишь, как будут делиться награды. Те, кто сейчас с оружием в руках бьется против нас, ничего не получат. Ты думаешь, тебе вышку дадут в личное пользование? – Речь шла о нефтедобывающей скважине, которых в республике было великое множество. Когда советская власть в Чечне рухнула, то добычу нефти захватили в свои руки люди, близко стоявшие к президенту Ичкерии или располагавшие вооруженной силой. – И вы станете жить, как арабы? Богато и независимо? Ерунда... Ты не забывай, за что воюешь. Кавказский халифат от моря до моря... Шестнадцатый век. Со всем, что ему соответствует. Я так думаю, ничего из этого не получится. Время назад не повернешь.

Рамазан пожал плечами. Над этой стороной вопроса он еще не задумывался. Сейчас для него главное – выгнать отсюда русских.

Они помолчали. Алексей уже принял решение. Он задумчиво проговорил:

– Да... сколько с тобой видимся, а убить друг друга не можем. Вот судьба...

Слабая улыбка тронула губы чеченца. Тон Алексея изменился, стал жестким и холодным.

– Но ничего, сейчас мы это дело исправим... Поднимайся и иди к дереву, что у тебя сзади. Дергаться не советую, патрон в патроннике.

Рамазан медленно поднялся, хотел что-то сказать, но передумал. Он повернулся к Чижову спиной и сделал пару шагов к старой лиственнице с потрескавшейся корой. Алексей взял винтовку в левую руку, правой вытащил из кобуры «стечкин», перехватил его за предохранительную скобу и сильно и резко ударил чеченца массивной рукояткой пистолета сзади, чуть пониже уха. Тот моментально опрокинулся в сырую землю головой вперед. Алексей еще немного протащил его и сомкнул его руки впереди за стволом дерева, заковав их в наручники. Затем сел на прежнее место и снова закурил, ожидая, пока тот придет в себя. Через полминуты Рамазан слабо заворочался и замычал, отплевывая землю, попавшую ему в рот при падении.

– Не шевелись, – сказал русский и поднял винтовку. Металлическая петля, или антабка, соединяющая ствол оружия с крепким брезентовым ремнем, слабо звякнула. «Блин, перетерлась изолента, заново обмотать надо», – мельком подумал Чижов, наводя ствол на коротко стриженный затылок.

Рамазан, услышав этот звук, понял, что оружие поменяло свое положение и поднято в горизонтальное положение. Он замер и перестал дышать. Алексей прицелился и дважды плавно и быстро потянул на себя спусковой крючок. Два раза послышался звук, как будто с шипением открылась бутылка с шампанским. Звук был настолько тихий, что было слышно металлическое лязганье затвора.

Затем Чижов встал, выбросил окурок в воду, перекинул «ВСС» в положение «на грудь», поставил на предохранитель, покачал головой, глядя на Рамазана, затем перепрыгнул через ручей и быстро поднялся по противоположному склону оврага.

* * *

В четыре утра группа СОБРа выдвинулась к окраине села и при поддержке разведбата под командованием подполковника Андреева окружила дом Ахмедова. Людей на улицах видно не было, свет в окнах не горел. Десять БТР с солдатами заняли позиции на близлежащих узких грязных сельских перекрестках, взяв нужную территорию в кольцо. Две артиллерийские батареи огневой поддержки быстро развернулись на холме перед дорогой, ведущей в населенный пункт. Никто из домов не выходил и не спрашивал, что случилось. Все спали или делали вид, что спят. Выяснять отношения с внезапно появившимися вооруженными русскими никто из мирных жителей не хотел. Улицы едва-едва начали освещаться еще не солнцем, а предрассветным сереньким светом.

Подсветив фонариком в крупномасштабную карту села, сделанную со спутника за три дня до операции, Гордей глубоко вздохнул и мысленно перекрестился. Если он ошибся, то следующая его командировка будет в тюрьму. Обернувшись к человеку, которого вели впереди одной из групп со связанными руками, он притянул его голову к своим губам и прошептал в заросшее седыми волосами ухо:

– Этот?

Старый пастух, которого захватили в качестве «языка» вчера утром, быстро закивал головой. После того как он сразу начал говорить и согласился показать убежище бандитов (а это было самым лучшим вариантом), Гордей под нажимом Газдиева согласился сохранить ему жизнь, но с условием, что тот лично покажет нужный им дом. Если же «язык» обманет (а это станет известно минут через пять после начала операции), то Гордей лично отправит его в рай, как и обещал, и старый Иса, глядя в круглые и неподвижные глаза русского, сразу же ему поверил.

Еще днем был проработан план штурма. Группы резерва и прикрытия, стараясь не шуметь, быстро занимали свои места. Слышно было тяжелое дыхание (передвигаться в бронежилете и в набитой патронами и автоматными рожками разгрузке грациозно и легко не получалось) и топот ног, негромкий, но все равно различимый в глубокой тишине спящего села.

«Будем надеяться, что они сразу не сообразят, кто это, и не поднимут тревогу», – думал Гордей, глядя на передвижения своих людей. Впрочем, хорошее соображение боевиков уже роли не играло. Остановить операцию мог только налет авиации, но появление в небе самолетов, принадлежащих ВВС Республики Ичкерия, исключалось в корне. Командир усмехнулся своим мыслям и обернулся к чеченскому оперативнику. «Пока все нормально», – прошептал старший группы на ухо Газдиеву и посмотрел на часы. Часы у него назывались «командирские», отличались точным ходом и на обратной крышке имели надпись: «За храбрость». Об этой надписи знал только сам владелец часов, очень берег их и справедливо считал, что они заменили медаль, которую так и не вручили ему за первый, еще зимний штурм Грозного.

Тихо щелкнула рация на левом плече. Гордей прижал решетчатый переговорник к губам и отозвался. Ему доложили о готовности групп, окруживших дом. Гордей три раза нажал на тональную клавишу, подождал секунду и повторил. Это была команда снайперам.

* * *

Ахмедову не спалось. Привыкший анализировать свои мысли и настроение, тридцатипятилетний чеченец никак не мог докопаться до причины бессонницы. Он протянул руку, нащупал на столике рядом с кроватью сигареты и закурил в темноте. Надо было встать и пошире раскрыть окно, чтобы проветрилась комната, но подниматься было лень. Почему же он проснулся и ворочается вот уже почти час? Что его разбудило? Далекий шум автомобиля? Да мало ли кто с утра собрался в город, на базар там или к родственникам... Тишина стояла полная, только еле слышные звуки, говорящие о том, что их издает именно человек, слабо доносились из глубины двора. Шаги, негромкий говор, изредка звяканье оружия. Но Ахмедов не беспокоился, хуже было бы, если бы этих звуков не было. Во дворе находилась круглосуточная охрана, и сейчас, скорее всего, менялись посты. Сейчас часовые заступят на дежурство, и все успокоится на пару часов, до следующей смены. Он курил, задумчиво глядя на огонек сигареты. Да в чем дело, в конце концов? Вроде пока все шло хорошо. Джангуразовского посланника, этого здорового хмурого парня, он принял нормально. Они поговорили, поели и обсудили планы на будущее. Ахмедов высказал уважение к самому Джангуразову и к его святой борьбе с неверными. На предложение Ахмедову и его людям вступить в отряд чеченец ответил, что надо подумать. Подумать не о том, добавил он сразу, поймав мрачный взгляд Рамазана, присоединяться к Джангуразову или нет, а о том, что он сможет еще поднабрать людей и только потом они войдут в группировку к известному человеку как самостоятельная боевая единица. Сейчас у него всего с десяток человек (здесь Ахмедов соврал, у него было побольше людей, но все они в данный момент отслеживали трех потенциальных жертв, которых он планировал взять в заложники в ближайшее время), и пусть поймет его правильно уважаемый гость, он не хочет раствориться в отряде Джангуразова. Рамазан согласно кивнул, в очередной раз подумав о том, что это не первая маленькая шишка, которая мнит себя великим арбузом.

Что же еще? Этот угрюмый недоумок не мог испортить ему настроение, не в нем дело. С выкупом тоже вроде все нормально. Неделю назад Арби («Незаменимый человек», – с ухмылкой подумал Ахмедов) перед кинокамерой большим кухонным ножом отхватил два пальца у кабардинца, за которого уже месяц не передают денег. Сначала Арби связал его, затем громко посетовал на непонятливость родственников, которые заставляют мучиться такого неплохого парня, как Мухаммед Унатлоков. Все это он говорил громко и отчетливо, одновременно натачивая нож и ободряюще хлопая по плечу заложника, привязанного к стулу. Арби явно нравилось чувствовать себя в роли киногероя, у которого слова не расходятся с делом. «Я вам обещал прислать его палец, вы мне не поверили. А ведь он недорого стоит, купите, всего миллион долларов. Но вы жадные люди, вам жалко такую мелочь... А вот мне не жалко! Поэтому я пришлю вам два его пальца, чего уж там жадничать!» И он улыбнулся в объектив своей знаменитой ухмылкой, от которой бросает в дрожь любого нормального человека. Губы растянулись, а в глазах застыл мертвенный холод. Все это было чистой воды импровизацией, обычно хватало и одного пальца, но Ахмедов махнул на это рукой. Пальцы заложников интересовали его в последнюю очередь, если вообще интересовали. Главное было то, что деньги у этой семьи есть, и деньги немаленькие, может, и не ровно миллион (займут, если что!), но примерно около этого. Унатлоковы первые в Кабардино-Балкарии стали строить автозаправки, и Мухаммед был одним из них. Выследить его было легко, а вот взять трудновато. Он ездил со своей охраной, и хорошо, что охрана была непрофессиональна – все «качки» и борцы. Пришлось пристрелить пару из них, пока они не сообразили лечь на асфальт и закрыть головы руками. То, что бороться с ними никто не собирается, они поняли только после появления крови.

Первое видео было послано родственникам Мухаммеда уже давно: он сидел на земляном полу, связанный по рукам и ногам, весь в крови и избитый. В синяках, с выбитыми зубами, но узнаваемый (за этим Ахмедов следил строго). На это ответа не последовало, хотя Унатлоков слезно молил своих о срочной передаче денег. Теперь следовал второй акт устрашения. Видео получилось, конечно, жутковатое, Арби резал не спеша, и вой заложника, судорожно дергавшегося на стуле, закладывал уши. Потом палач показал два отхваченных пальца, замотал их тряпкой и положил в конверт. Этот же конверт и был передан по назначению. Зрелище было неприятное даже для Ахмедова, но оно было и очень убедительным, и люди Ахмедова, находящиеся в Нальчике, передали, что мать Мухаммеда после получения этой посылки попала в больницу с сердечным приступом. Значит, с этим порядок, скоро они зашевелятся и соберут деньги. Ну, неделя максимум... Все хорошо, надо спать, завтра полно дел, надо съездить в Грозный.

За окном раздался слабый шипящий щелчок. Ахмедов, затушив сигарету, прислушался. Звук был необычным, он такого раньше не слышал... Кто-то звякнул оружием? Вряд ли... Открыли бутылку с шампанским?.. Тоже вряд ли, откуда здесь шампанское... Не спалось все равно, и главарь банды, натянув широкие камуфлированные штаны и прихватив «стечкин» с тумбочки, двинулся вниз по лестнице, ведущей со второго этажа во двор.

...Аслан и Замир легко подняли заранее приготовленную доску с Алексеем на уровень пояса. Голова снайпера поднялась над высоким забором. Он бесшумно вскинул «ВСС» и начал оглядывать двор. Смотрел обоими глазами – одним в прицел, другим, используя периферийное зрение, быстро схватывал обстановку вокруг. Чтобы так целиться, нужен некоторый навык, его нужно наработать, но прием был эффективный. Обзор не суживался до размеров окуляра, и это давало больше шансов на оценивание ситуации и на принятие решения при обнаружении вероятного противника. Чижова подняли прямо возле ствола старого раскидистого ореха, чтобы использовать его ветки в целях маскировки. Он отодвинул глушителем листья и сразу же увидел во дворе небольшой флигель. Там и находилась охрана, которую снайперы должны были снять, затем прикрыть спецназовцев, которые, если получится, откроют ворота.

Батарейка в прицеле работала отлично, обеспечивая ночное видение. Раздался негромкий щелчок совсем рядом, Алексей вздрогнул, но потом сообразил, что это был щелчок зажигалки, и его ноздри уловили запах сигаретного дыма. Еле ощутимый ветерок дул ему в правую щеку. Он еще не заметил часового, который закурил; скорее всего, тот находился в непросматриваемой зоне с другой стороны забора, и они не видели друг друга. «Хреново, если и Вадим его не видит; тогда надо ждать, пока он выйдет из-под навеса, а сколько ждать, никто не знает. Но он пока ничего не заметил, иначе бы не закурил...» Однако Вадим увидел его с противоположной стороны. Тихо прозвучал выстрел спецпатрона, и часовой упал. «В голову, наверное, даже не шевелится, не слышу я ничего, никакого движения, значит, не ранен, а убит». Слабо звякнуло выпавшее из рук оружие. По информации пастуха, во дворе должны были находиться трое охранников. «Один есть», – подумал Алексей, держа под прицелом дверь флигеля. Он чувствовал, как напряглись все, кто ожидал штурма; они слышали выстрел, но никто, кроме двух снайперов, не видел обстановку во дворе. «Да ну же выходите быстрее! Если проморгаю, как охрана выскочит, потом ищи их где-нибудь за укрытием», – панически подумал Чижов, чувствуя, как начинает ощущаться резь в правом глазу. Он не мигал, чтобы метка в прицеле, наведенная на темный вход, не сдвинулась ни на миллиметр.

Вдруг еле скрипнула широкая входная дверь дома, и он моментально перевел туда ствол. В прицеле хорошо была видна фигура, окрашенная в оранжевые и желтоватые цвета инфракрасных лучей. Человек стоял на пороге и вглядывался в предрассветную темноту. Алексею показалось, что тот смотрит прямо на него. В руке незнакомца был пистолет. Чеченец что-то негромко спросил, видимо, у часового и осмотрел двор. Убитого он еще не заметил. Никто ему, разумеется, не ответил. Чижов уже подвел ему под сердце верхний уголок «птички» в прицеле и плавно потянул за спуск. Девятимиллиметровая пуля с мягким свинцовым наконечником, сделанная специально для того, чтобы не было рикошета, разорвала сердце бандита и мягко, без звука, воткнулась в деревянную обшивку стены.

Падая внутрь коридора, Ахмедов шумно ударился об пол, и «стечкин», выпавший из его руки, громыхнул по гулким ступенькам крыльца. В глубокой тишине это было подобно звуку разорвавшейся гранаты. «Обнаружены... ну сейчас», – яростно подумал Алексей и перевел ствол на дверь флигеля. Первым выскочил охранник в трусах и с автоматом. «Ну, мать вашу, вы еще и раздетыми спите, а как же война-то...» Уловив момент, пока тот напряженно таращился в темноту и на мгновение замер, разыскивая врага («Где ж тебя учили, надо перекатом сразу в сторону уходить».), снайпер убил и его. Третий караульный, решив, что его присутствие на открытой местности необязательно, просто выпустил очередь в воздух из двери.

– Два! Вариант два! Двойка!!! – оглушительно гаркнул Гордей на другой стороне улицы.

Алексея так быстро опустили на землю, что он чуть было не упал. Пошатнулся, быстро поставил винтовку на предохранитель и побежал подальше от ворот.

– Огонь!!! – так же громко крикнул Гордей и на секунду прикрыл глаза, чтобы сохранить зрение после вспышки.

Раздался звонкий оглушительный грохот, и первая граната, выпущенная с перекрестка, с шипением пронеслась через улицу и воткнулась в створки ворот. Не прошло и пяти секунд, как гранатометчик выстрелил второй раз. Третью гранату он послал в образовавшийся пролом в воротах прямо в стену флигеля охраны.

Еще раньше, при выдвижении к дому, Алексей заметил четверых солдат, которые шли в составе штурмовой группы. «Зачем они нам, ведь договорились же, что они будут в оцеплении стоять», – тогда еще недоуменно подумал Чижов. Солдаты были хороши в открытом бою, они не были обучены действиям в помещениях, когда опасность грозила со всех сторон и где от бойцов требовались полное взаимопонимание и согласованность. У каждого номера штурмовой тройки были свои задачи и обязанности. Сами собровцы многократно «накатывали» подобные варианты и старались, чтобы при штурме рядом были те люди, которые всегда присутствовали на подобных тренировках.

Гордей выпросил этих солдат у Андреева, клятвенно пообещав тому их полную сохранность. Но на всякий случай подполковник приставил к ним опытного сержанта. Сейчас эта четверка дружно подбежала к разбитым воротам и, используя дымящиеся обломки как прикрытие, приняла позицию «стрельба с колена». Брезентовые ленты с цилиндриками подствольных гранат уже были сдвинуты ближе к пряжке ремня, чтобы их было удобнее выхватывать. Сноровка стрелков была удивительна. Глухо защелкали подствольные гранаты, покидая широкий, короткий ствол. Солдаты стреляли быстро и уверенно, распределив между собой площади поражения.

Подствольный гранатомет – это как маленький миномет, который крепится под стволом автомата. Там есть и прицельная рамка, но установка ее и прицеливание отнимает слишком много времени, так необходимого в бою, поэтому из «подствольника» стреляют, определяя по разрывам гранат нужное место. До окон было около сорока метров, и это было просто замечательно, так как граната становится на боевой взвод примерно после пролета двадцати пяти метров, чтобы при неудачном попадании не разорваться среди своих.

Такой стрельбы из «подствольника» Алексей еще не видел. Ни один из солдат ни разу не промахнулся. Ни одна граната не отскочила от крепких стен и не полетела рикошетом обратно. Никто из стрелявших практически не целился, но белые короткие цилиндрики молнией влетали в комнаты и рвались там с приглушенным звуком. – Радиус поражения – семь метров в окружности – невелик, но для закрытых помещений этого вполне хватало. В течение нескольких минут в доме взорвалось около сорока гранат. Как потом узнал Чижов, эти ребята на стрельбище развлекались тем, что на спор попадали гранатой с полусотни метров в мишень, имитирующую размеры обыкновенной оконной форточки.

– Захват!!! – опять заорал Гордей и отскочил в сторону, давая место проходу штурмовых групп.

Выставив заряженные «стволы», спецназовцы бросились к входной двери. Четвертая тройка ринулась в огород позади дома, чтобы перекрыть возможный отход оставшихся в живых боевиков с черного хода. Двор быстро наполнился дополнительными группами прикрытия, они взяли под прицел все возможные места, откуда можно было выскочить на улицу из помещения.

Пока штурмовые тройки торопливо преодолевали расстояние до входной двери, над их головами загремели автоматные очереди, прикрывая их выдвижение. Как только первый спецназовец достиг дома и запрыгнул в иссеченный осколками дверной проем, огонь немедленно прекратился. Теперь все зависело от удачи, везения и умения «штурмовиков» «зачистить» жилое помещение. Ориентироваться предстояло на ходу, так как схемы расположения комнат не было, и это крайне осложняло задачу. Можно было запросто схлопотать пулю в спину из какой-нибудь незамеченной впопыхах кладовки или подсобного помещения.

Первая тройка уже работала. Передвигаясь в темпе по коридорам, разбитым комнатам, они «зачищали» второй этаж. Необходимо было хоть кого-нибудь взять живым, чтобы потом боевик подтвердил факт бандитской деятельности группы. В принципе, можно было обойтись и без этого, но прокуратура непременно начнет задавать неприятные вопросы. Ведь сейчас проводилась силовая акция по захвату и уничтожению банды, это не был, допустим, ночной обстрел блокпоста или бой в городе. Требовалось обосновать разрушение дома и убийство мирных жителей, в которых непременно превратятся боевики через пару дней при помощи средств массовой информации и добровольных правозащитников.

Едко пахло сгоревшим порохом, в комнатах было еще сумрачно, хотя солнце уже показалось из-за горизонта. Напряжение висело в воздухе, село молчало, только женщины начали выглядывать из калиток и дворов. Мужчин видно не было. На перекрестках солдаты, стоявшие в оцеплении, исправно посылали всех любопытных на хер и щелкали затворами, если кто-то приближался к ним на расстояние двух-трех метров.

Чеченцы давно уже поняли, что с солдатами лучше не спорить. Это не офицер, которому можно хоть что-то объяснить и получить разумный и логичный ответ. Молодые солдатики с мрачными лицами крепко держали в руках автоматы и готовы были стрелять при малейшем угрожающем движении. Они уже знали, как легко убить человека, многие из них побывали в боевых действиях, и психологического барьера для них не существовало. Все четко понимали, что главная задача для каждого – это вернуться домой живым. Если для этого надо было убить нескольких чеченцев – не проблема. Любой солдат был твердо убежден в том, что каждый чеченец – это боевик, который непременно хочет убить русского. Обыкновенный инстинкт выживания десятикратно умножался на взаимную национальную ненависть.

А найти солдата и наказать его за неправомерную стрельбу – дело практически безнадежное, даже если он и перестреляет целую толпу женщин и детей. Сначала его должна найти военная прокуратура и лишь затем передать начатое дело гражданской, если возникнет в том необходимость. Командиры в этих случаях всячески покрывали бойцов и старались не отдавать их под трибунал, если действительно не случалось серьезного преступления. Убийство чеченцев в военной среде молчаливо преступлением не признавалось.

Алексей шел в третьей группе. Быстро осмотрев угловую комнату, их тройка выскочила в коридор в задней части дома. Здесь было все относительно цело, гранаты не попали сюда. Штурмовая группа замерла. Здесь можно было ожидать сюрприза. Аслан быстро выглянул из комнаты и бросил быстрый взгляд на левую сторону коридора. На открытое пространство между стенами он пока не выходил. Там было две двери, одна из них наполовину прикрытая. Мысленно прикинув свое перемещение по коридору (члены тройки постоянно менялись в движении, прикрывая друг друга на ходу, и сейчас ему предстояло идти первому) и оценив возможную линию огня, на которую он может попасть при выходе в коридор, Аслан еще раз выглянул и осмотрел правую сторону помещения. Там находилась неприметная и покрашенная под цвет стены дверь, которая вела, скорее всего, на улицу и служила запасным выходом. Он обернулся к своим. Две пары глаз напряженно смотрели на него. По бровям из-под шлемов-«сфер» начал стекать пот. Где-то слышались крики «Чисто!» и топот ног. Шла «зачистка» комнат, которые обстреляли из гранатометов. Аслан обменялся знаками с Алексеем и Виталиком. Те согласно кивнули головами и приготовились. Убедившись, что они поняли друг друга, Аслан рванулся и броском преодолел расстояние, отделявшее его от открытой двери. Пинком распахнув ее, он сразу же направил ствол автомата влево и сам сместился в сторону. Влетевший вслед за ним Алексей развернулся в правую сторону. Следом за ними в проеме двери показался Виталик. Он начал разворачиваться на ходу назад, чтобы подстраховать своих товарищей от возможного выстрела с тыла или брошенной в комнату гранаты, но не успел. Дверь, ведущая на улицу (та, опасности из которой они не ожидали, согласно логике вещей, оставшиеся в живых боевики должны были уходить как можно быстрее, никто сейчас не будет находиться возле дома!), слегка приоткрылась, в образовавшуюся щель просунулся ствол автомата, и короткая очередь воткнулась в коренастую фигуру в защитном камуфляже.

Грохот от выстрелов в закрытом помещении заложил уши. Два спецназовца, которые в темпе переворачивали одеяла и подушки, сдвигали в сторону диваны и кресла в поисках возможного подвала (комната, куда они попали, была, скорее всего, спальней, там находилось огромное зеркало, и в середине помещения стояла большая, как взлетная полоса аэродрома, кровать), одновременно прыгнули в разные углы, чтобы уйти с линии выстрелов. Едва не задев Алексея, мимо него грузно пролетел Виталик и с грохотом обрушился на пол. Пули калибра 7,62 не смогли пробить бронежилет, но сбить с ног, поднять в воздух и отбросить на несколько метров человека, который весил более ста килограммов в боевом снаряжении, у них получилось.

– Сука! Сука! Сука! – заорал Виталик, крутясь на паркетном полу и на ощупь нашаривая готовые к бою гранаты в разгрузке. – Ты меня убить хотел, зараза, сволочь! На! – Он рывком сорвал «липучку» с кармашка, выхватил автоматный рожок и с силой бросил его в дверь. Затем, сообразив, что он бросил не гранату, принялся с остервенением сдирать застежку с «гранатного» кармашка.

(Американские боевики полны сцен, когда после подобных случаев главный герой с кряхтеньем стаскивает с себя пробитое, но выдержавшее прямое попадание в нескольких местах средство индивидуальной защиты, смущенно улыбается, через пятнадцать минут пьет кофе и уже вечером успешно занимается любовью или бегом догоняет стартующий с места автомобиль. Но война далека от условностей жанра, и поэтому Виталик полгода провалялся на больничном, залечивая свои сломанные четыре ребра.)

Не обращая внимания на упавшего товарища (он находился на линии огня, поэтому надо было устранять непосредственную опасность, заняться им можно позже, тем более что крови на нем видно не было, короткого взгляда на него было достаточно, чтобы убедиться в этом), Алексей бросил в коридор, по направлению к двери, «горную» гранату. Свое название это оружие заработало из-за отсутствия стандартного запала, который горит три-четыре секунды. Такая граната взрывается сразу при соприкосновении с целью, что исключительно удобно в горной местности, когда приходится метать ее вверх. Ждать, когда во время срабатывания запала она скатится обратно тебе на голову, не приходится.

Аслан, уловив замах Алексея, отпрянул за угол, дождался взрыва и через секунду, когда осколки разлетелись по сторонам, выставил ствол и короткими очередями разломал дверь и выбил ее остатки на улицу.

Их осталось двое, но тут из угла коридора, который они уже прошли, кто-то заорал:

– Лешка, это я, не стреляй!

Крикнули своевременно, потому что Аслан, у которого угол обстрела был удобнее для стрельбы, быстро развернул свое оружие на топот ног, и в коридор выглянула голова в пятнистом шлеме-«сфере». Это на помощь подошла резервная группа, двигаясь только по тем помещениям, что уже были осмотрены.

– Сашка, ты?! – Аслан не опускал ствол, хотя оклик его напарника по имени служил лучшим паролем.

– Да я, я!

– Давай сюда, я прикрываю! – и Аслан кивнул Алексею, у которого был теперь уже лучший обзор для обстрела места, откуда могла грозить непосредственная опасность. Втроем они быстро осмотрели остальные комнаты (они оказались пусты) и вернулись к Виталику, которому уже оказывали первую помощь.

...Арби тоже проснулся от непонятного ощущения. Вначале он не мог понять, что же разбудило его, затем он сообразил. Он проснулся от ощущения опасности. Он обладал слабо реагирующей на внешние раздражители нервной системой и никогда не просыпался по ночам, ему не снились отрубленные пальцы, крики несчастных, кровь и боль заложников. К человеческим страданиям он относился предельно равнодушно.

Он проснулся, как от толчка в плечо, и сразу приподнял голову. В комнате рядом с ним спал еще один человек. Еще двое отсутствовали, они были в отъезде. Сна не было совершенно, голова соображала четко и ясно. Спросив у себя: «В чем дело?» – он тут же понял: что-то случилось или должно случиться. Такое же неприятное ощущение, смесь страха и нервного напряжения, первый раз он ощутил еще мальчишкой, когда отказался пойти за ягодами в горы с ровесниками. Тогда он на приглашение трех соседских пацанов сразу же ответил, что у него заболел живот и он не может даже выйти из дому. Почему он так сказал, Арби понять не мог, лишь позже, став старше, он иногда вспоминал это ощущение, сразу сжавшее его душу и заставившее его ответить отказом. Как ни напрягал он свои скудные аналитические способности, объяснить природу этого состояния он не сумел. И не пытался потом этого делать, а просто всегда доверял себе и своим ощущениям. Тогда двоих пацанов смыл в реку сель, и их тела нашли далеко внизу по течению. С тех пор он всегда верил своему внезапному и отчетливому чувству надвигающейся опасности.

Арби бесшумно спустил ноги на пол и взял стоявший рядом автомат. Соседа он будить не стал, вполне справедливо посчитав, что его страхи касаются его одного. У него хватало ума понять, что он не сможет внятно объяснить, почему ему иногда не хочется делать то или иное дело. Его могут просто обсмеять, но сам-то над собой он смеяться не собирался, поэтому он вдел босые ноги в легкие кроссовки, встал и тихо пошел к двери. Он осторожно сдвинул предохранитель автомата и прислушался. Какие-то неясные звуки слышались то ли со двора, то ли с улицы.

Ничего особенного в этом не было, но внутренний голос говорил чеченцу, что происходит что-то нехорошее. Он осторожно потянул на себя дверь, спустился на первый этаж и увидел выходящего во двор Ахмедова. Тот постоял секунду в проеме двери, затем после слабого щипящего щелчка грузно опрокинулся на спину, и в сером свете наступающего утра Арби увидел аккуратную черную дырочку на его толстой безволосой груди. «Снайпер, бесшумка», – мелькнула мысль, и он осторожно попятился назад, в глубь коридора. Он не был шокирован или испуган, он уже был готов к чему-то подобному. Оказывать помощь Ахмедову он не собирался, надо было спасать себя. Кто и зачем напал на их убежище, Арби не интересовало. Об этом можно будет порассуждать потом, если останешься жив. Он сначала было подумал подняться наверх и разбудить остальных, но ноги отказывались повиноваться.

Предчувствие беды с новой силой охватило его, как только он подумал о втором этаже. Тогда Арби начал осторожно продвигаться к запасному выходу из дома, выходившему в огород. Он был уже готов открыть дверь, как вдруг началась война. Дом затрясся от выстрелов, зазвенели разбитые стекла, и в комнатах начали рваться гранаты. Арби не открывал дверь, всем своим существом ощущая, что сейчас за этим выходом наблюдают внимательные и холодные глаза. Он понимал, что после обстрела начнется штурм, и лихорадочно искал варианты спасения. Ему повезло. Чеченец лег на живот и выполз из открытой двери. Если бы он бросился с крыльца в полный рост, то наверняка был бы замечен. Но разросшиеся кусты возле двери скрыли его выдвижение, и бандит спрятался в них, изучая обстановку. Одновременно он поглядывал и в коридор, ожидая появления врага. Когда он увидел спецназовцев, то решил бежать. Оставаться было бы глупо.

Арби послал короткую очередь в появившуюся фигуру в камуфляже, захлопнул дверь и опрометью бросился через кусты к забору, который разделял два участка. Рывок его был внезапен и быстр, он перелетел через двухметровый забор, упал в траву на противоположной стороне, быстро поднялся и, пригибаясь, побежал дальше. Его никто не заметил, в общей суматохе штурма бывает и не такое.

* * *

Рядовой Онищенко напряженно вглядывался в небольшую кучку женщин, стоявших недалеко от их БТР. Их было немного, но Сергей по опыту знал, что скоро их станет гораздо больше. Начнутся выкрики типа «Русские, убирайтесь домой!» и «Что вы здесь забыли?». Хорошо, если не забросают камнями, как это было в Атагах. Что характерно, в этих стихийных антирусских сборищах чеченские мужчины никогда не участвовали. То ли они догадывались, что солдаты могут по ним выстрелить, то ли в этот момент их не было дома, но, так или иначе, их нигде не было видно, а иметь дело с толпой разъяренных женщин было малоприятным событием.

«Ну ничего, переживем», – подумал Сергей, поправляя ремень автомата. Он знал только одну вещь: надо выполнять все приказы своего лейтенанта, и, может быть, тогда останешься жив. Надо будет снести огнем тяжелого пулемета всех этих людей – солдаты не задумаются ни на секунду, они понимают, что уговорами и словами на чеченцев не подействуешь и, когда пойдет речь о сохранении собственной жизни, их ничто не сможет остановить.

Когда начался обстрел бандитского дома, толпа шарахнулась назад, но затем, поняв, что стреляют не по ним, снова придвинулась ближе. Бронетранспортеры стояли в пределах видимости друг друга, окружая дом с трех сторон. Брать в полное кольцо жилище бандитов не имело смысла, так как можно было попасть под свою же случайную пулю. Еще раньше лейтенант Сиваков забрался на башню БТР и, стоя там, обратился к собравшимся с кратким разъяснением:

– В вашем селе проводится спецоперация по уничтожению бандитов! Пересекать эту линию, где мы стоим, запрещено! Любой, кто попытается перейти ее, будет рассматриваться как пособник бандитов и будет убит! Все меня хорошо слышат?

Молчание было ему ответом, и тогда Сиваков, убежденный в том, что и с первого раза его хорошо поняли, повторил свои слова. Женщины пока молчали, рассматривая этого решительного русского. Они понимали, что он способен осуществить свою угрозу.

– Я там живу! – Из толпы выдвинулась молодая стройная чеченка в платке и темной юбке ниже колен.

Лейтенант быстро осмотрел ее. «Лет двадцать—двадцать пять и красивая какая, зараза... – с сожалением подумал он. – Какие все-таки хорошенькие среди них встречаются, надо же...» Девушка тоже обратила внимание на офицера. Она отметила, что он был хорош собой, строен и подтянут, и еще ему очень шла военная форма. «Хорош русский, выглядит как мужчина», – мелькнула у нее мысль, и она тут же отогнала ее.

– Я хочу туда пройти, там мой дом! – громко крикнула она и махнула рукой перед собой.

– Ты, красивая, пришла с другой стороны, так что не ври мне, – ухмыльнулся лейтенант, разглядывая ее.

– Там живет мой брат, мне надо к нему пройти! – не унималась девушка. В ее голосе слышалось раздражение и злость. Симпатичный русский исчез, с ней разговаривал оккупант ее республики. Грохот очередей уже стих, началась «зачистка».

– Никто туда не пойдет, – спокойно и громко произнес офицер. – Вот эту линию, – и он показал стволом автомата на соседний БТР, стоявший метрах в пятидесяти от него, – пересекать нельзя! Я буду стрелять.

В кольце оцепления оказался не только дом, занятый бандитами, но и несколько других жилых строений. В эти дома вошел спецназ, людей загнали в подвал, и они находились в максимальной безопасности, но собравшаяся толпа этого не знала, и вполне можно было предположить, что они серьезно беспокоились о родственниках, оказавшихся в самой гуще военных действий.

– Стреляй! Вы, русские, только и умеете мирных жителей убивать!

Девушка, выкрикнув эти слова, секунду постояла, набрала воздуху в грудь и шагнула вперед. Лейтенант сжал зубы и вскинул автомат. Он, конечно, не собирался убивать ее, но если он сейчас не предпримет каких-либо мер, толпа ринется через кольцо оцепления, сметет солдат и окажется на месте штурма. А этого допустить никак нельзя.

Солдаты и толпа женщин напряженно молчали, ожидая, что перевесит – решимость девушки пойти до конца или способность русского на глазах у людей выстрелить по безоружной чеченке.

Сиваков всегда хорошо стрелял, ежемесячно пристреливал свой автомат, или, как написано в уставе, «приводил его к нормальному бою». Оружие требует внимания, тем более во время войны, когда резко возрастает количество толчков, ударов по стволу и прицелу автомата.

Двумя пулями Сиваков, почти не отличающийся от солдата (ему было двадцать четыре года, выглядел он на удивление молодо), вспорол песок в десяти сантиметрах от белых женских босоножек.

– Дальше не ходи, – сквозь зубы процедил он, не опуская ствол автомата. Солдаты, увидев, что их командир настроен решительно, без команды вскинули оружие и направили на людей.

– Грязная кровь, – тихо проговорила чеченка и слегка откинулась назад, собираясь сделать еще шаг.

Разговор шел уже не между двумя молодыми людьми, а между двумя врагами, каждый из которых не собирался уступать. Сиваков, конечно, понимал, что его ждет. Слишком много людей видят происходящее. Разбирательство в военной прокуратуре будет долгим и нудным, и он даже не собирался предсказать его результат. Он уже решил, что постарается только ранить эту дуру, хотя она в аналогичной ситуации наверняка бы убила его. Он постарается ранить ее в ногу, а там уж как ей повезет. Остановить эту упертую требовалось любой ценой.

Чеченка сделала еще шаг, и у лейтенанта сузились глаза. Он затаил дыхание и выбрал свободный ход спускового крючка. В этот момент пожилая полная женщина в цветастом платке и красном домашнем халате громко выкрикнула: «Линга!» – и бросилась к девушке, расталкивая людей. Молодая чеченка оглянулась, женщина подскочила к ней, одарила Сивакова ненавидящим взглядом, схватила ее за руку и быстро потащила назад в толпу. Лейтенант опустил ствол, покачал головой и перевел дух.

Онищенко услышал громкий топот ног у себя за спиной. Он недоуменно обернулся, стараясь сообразить, кто это может так мчаться с места боевых действий, из внутреннего кольца оцепления. Все его внимание и мысли были поглощены развивающейся ситуацией с отчаянной чеченкой. Он был занят непростой задачей – стрелять в безоружных людей или нет. Он понимал, что толпу надо остановить любым способом, но не таким же радикальным... Потом плюнул и решил – то, что будут делать все, сделает и он. В конце концов все эти собравшиеся здесь люди не желали ему ничего хорошего и от души ненавидели его.

Арби мчался через запущенный сад, как кабан, которого преследуют волки. Он понимал, что дорога каждая секунда, и не разбирал дороги. Единственная мысль беспокоила его – не повредить бы ноги. Тогда он не уйдет. А ведь все шансы на спасение есть. Его не ранили и вряд ли заметили. В бою всегда присутствует элемент беспорядка и бардака, так что он еще мог скрыться незамеченным.

На Кавказе традиционно ставят высокие глухие заборы, там нет низеньких штакетных ограждений, поэтому он увидел солдат, стоящих в оцеплении, только тогда, когда перемахнул через очередное препятствие. Он свалился на землю после прыжка и немного прокатился по ней, гася скорость падения. И встретился глазами с обернувшимся на шум солдатом. В руках у того был автомат. Не раздумывая ни секунды, Онищенко вскинул оружие и дал длинную очередь. Первые две пули попали Арби в бедро, остальные выбили каменную крошку над его головой. Удержать автомат в момент длинной очереди невозможно: ствол уходит вверх и вправо, Сергей знал это, но внезапно появившийся с тыла человек напугал его, и реакция у солдата могла быть только одна.

Собравшиеся перед оцеплением люди снова подались назад при звуке автоматной очереди. Сиваков моментально развернулся на выстрелы. Он с ходу оценил ситуацию, спрыгнул с БТР и побежал к лежавшему у каменного забора человеку. Тот был без оружия, держался руками за ногу и глухо стонал.

– Ты кто?! Ты откуда?! – крикнул Сиваков и принялся осматривать рану на ноге. Люди вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть раненого, переговаривались между собой. Но никто не отваживался переходить невидимую линию оцепления.

– Я спал дома... Начали стрелять... Я выскочил, в меня попали... Вы кто? – прошептал Арби, сжимая простреленное бедро. Руки его были в крови. – Мне в больницу надо... Я ничего не знаю... – снова проговорил чеченец и закрыл глаза.

Сиваков положил автомат на траву рядом с ним и рванул «липучку» на разгрузке, открывая карманчик с аптечкой. Вытащив пластмассовую ампулу с промедолом, офицер чуть сдавил ее, и из иголки одноразового шприца брызнула тонкая, как волос, струйка лекарства. Не разжимая пальцы, Сиваков нагнулся и вогнал иглу в ляжку лежавшего человека, прямо через ткань грязных спортивных штанов. Арби вздрогнул и открыл глаза.

– Я ничего не знаю... За что в меня стреляли? – спросил он и посмотрел в глаза русского.

Сиваков смутился. Перед ним был явно человек, не имевший отношения ко всему происходящему. Наверняка какой-нибудь соседский мужик, который спросонья попал под «раздачу». Он был в порванной футболке и «спортивке». Оружия при нем не было, да и спрятать его было некуда, не в трусы же пистолет засунешь... Сиваков обернулся и крикнул:

– Врача сюда!

* * *

– Ну что, давай прощаться? На базе увидимся, – и Гордей протянул руку Газдиеву.

Тот с колонной разведбата уходил в Ханкалу, увозя с собой троих раненых и восемь мертвых тел, найденных в доме. Ему предстояла долгая бумажная работа по оформлению силовой операции и допросы задержанных. В общем-то, результаты работы были неплохие. Гордей же решил, что спецназу удобнее всего вернуться тем же путем, каким пришли. Можно, конечно, потащиться в Ханкалу, потом оттуда домой, но на это уйдет несколько дней. У военных свои правила, одиночные машины практически перестали передвигаться по территории Чечни в районах, где велика опасность нападения, надо было ждать формирования колонны с надлежащей охраной, и старший группы СОБРа просто не хотел терять времени.

Они пожали друг другу руки, затем Газдиев обошел всех спецназовцев и попрощался со всеми. Гордей построил своих, еще раз проверил наличие оружия, документов и повел их обратным путем в предгорья.

Углубившись в лес на километр, Гордей остановил группу на перекур и снова вытащил карту. Заблудиться он совершенно не боялся, они шли обратно, а это значит, что направление надо держать на запад. С сигаретой в зубах, он обдумывал лучший план выхода. Они пойдут быстро и налегке и уже вечером окажутся на территории Ингушетии. А там их будут ждать. Дело облегчалось тем, что связь со своими была устойчивая, связисты РУБОПа поставили по усилителю в каждой республике, и можно было говорить с дежурной частью с любой высокой горки.

– Чего тебе, Алексей? – не поворачивая головы, спросил Гордей. Он уже успел разобраться в характере Чижова и знал, что этот парень не умеет просить. Не то что не может, а не умеет. Он долго кряхтит и вздыхает, прежде чем изложит свою просьбу. Вот и сейчас он сопит над ухом Гордея и мешает думать.

– Да я это... Сань... Мне отойти надо на полчасика... – выговорил Чижов и вздохнул.

– Куда это отойти? – рассеянно проговорил старший, прикидывая офицерской линейкой расстояние на карте и задумчиво шевеля губами. Алексей понял, что тот не слышит его.

– Да я там этого чеченца... – Чижов замолчал.

– Что ты этого чеченца? – теперь уже внимательно спросил Гордей и оторвался от карты.

– Да не убил я его! Я служил с ним... Просто к дереву приковал наручниками, он там уже больше суток сидит. Разреши я схожу, отпущу его, все равно все уже закончилось. А как мы назад пойдем, он и не узнает, – торопливо добавил Алексей, запоздало сообразив, что живой свидетель никогда не желателен для спецназа.

Гордей молча смотрел на Чижова, переваривая информацию. Наконец он отвел взгляд от опустившего голову Алексея, тяжело вздохнул и спросил:

– Место хоть запомнил?

Поняв, что разрешение практически получено, и зная, что Гордей все равно накажет его за неисполнение приказа, но уже на базе, Алексей обрадованно проговорил:

– Да запомнил я, это вон там, – и он показал рукой направление. – Через высотку перевалю и спущусь по ручью вниз метров на пятьсот. Я запомнил. Я быстро обернусь, освобожу его и назад.

– Один не ходи. Аслан! Сходишь с Чижовым. Он по дороге объяснит, в чем дело. Остальным отдыхать. В охранение три человека, Замир, определи людей. Смена через час. – Он обернулся к Алексею: – Вернемся на базу, шкуру спущу. Выговор как минимум, уж извини. И без тринадцатой останешься.

Чижов махнул рукой и поднялся.

– И побыстрее, – добавил Гордей, провожая взглядом две фигуры в камуфляже. Через полминуты их уже не было видно в зарослях густого подлеска.

Чижов торопился, но смотрел под ноги. Он несколько замедлял шаг, чтобы ступать наверняка. Он и Аслан знали, что травма голеностопа может привести к непоправимым последствиям для группы спецназа. Но Аслан торопился. Раздосадованный тем, что приходится тратить время на какого-то «чеха», он шел, не глядя под ноги, и ворчал что-то себе под нос. Наконец он произнес в спину Алексею:

– Пусти меня вперед. А то я все время в тебя утыкаюсь.

Алексей улыбнулся и шагнул в сторону. Аслан действительно ходил очень быстро, так, что иногда приходилось буквально бежать за ним. Он служил срочную в погранвойсках кинологом и в школе «собачников» прошел отличную подготовку.

Держать такого ходока за спиной было неразумно, и Алексей ступил в сторону, освобождая дорогу.

– Вон там, видишь? Два ореха рядом растут? На краю оврага?

Аслан всмотрелся и кивнул головой.

– Вот туда. Я спущусь вниз, а ты прикроешь.

Аслан снова кивнул. Он не стал спрашивать, почему Алексей не ликвидировал пленного. Может быть, потому, что тяжело убивать безоружного человека, даже бандита, когда он, связанный, лежит перед тобой.

Они подошли к краю лесного массива и остановились. Дальше путь им преграждала огромная поляна, плавно спускавшаяся вниз к дороге. Именно преграждала, так как спецназу нельзя показываться на открытой местности. Обычно такие пространства преодолеваются ползком или обходятся, но ползти около двухсот метров было бы затруднительно, да и не хотелось... Аслан внимательно осмотрел траву перед ними.

– Здесь косят, блин... – пробормотал он сквозь зубы.

Алексей понял его. Как человек, выросший в селе, кабардинец без труда определил, что на этой обширной лесной опушке заготавливают сено. А это значит, что кто-то их может увидеть, велика была вероятность появления людей. То, что они сами никого не заметили, еще ничего не значило. Оба офицера стояли молча, обдумывая ситуацию.

– Давай вниз спустимся по правому краю, а там под прикрытием деревьев рванем к оврагу, – Аслан рукой указал направление. – Пойдем бросками.

– Ну хорошо, – нехотя согласился Чижов. Выбора все равно у них не было.

Они еще немного прошли вниз по краю огромной лесной подковы, спускающейся к равнине, и выбрали удобное место. До ближайших зарослей кустарника на пути к оврагу было около тридцати метров. Там еще далее виднелись одинокие деревья с подлеском. Их можно будет использовать в качестве укрытия.

«Я иду первым», – знаком показал Аслан и приготовился. Перед тем как сделать перебежку, требовалось хорошенько изучить местность, возможную опасность и определить для себя следующее укрытие. Полминуты они изучали обстановку, затем Аслан, пригнувшись, резко стартовал с места, держа направление на кустарник. Но, пробежав с десяток метров, неестественно изогнулся на бегу, взмахнул руками и рухнул на правый бок. Алексей на секунду оцепенел, глядя на фигуру в темно-зеленом камуфляже, неподвижно лежавшую в траве. Он был готов открыть огонь, но пока ничего подозрительного не заметил и не услышал. Тишина и лесной мир царили на поляне. Наконец Аслан зашевелился и сделал условный знак «все ко мне». Это означало, что он не ранен и не обнаружен противником. Чижов, перекинув автомат через руку затвором вверх, быстро пополз к нему. В лицо лезла подросшая уже жесткая зеленая трава и колючки. Больше всего он опасался напороться на противопехотную мину, сделанную в форме обыкновенного лесного листа и имеющую соответствующую раскраску. Он полз по следам товарища. Отплевываясь от соринок и смахивая траву с лица, вдруг почувствовал, как его руки провалились по локоть в углубление в земле, и он тут же все понял. Аслан угодил ногой в русло пересохшего ручейка, прикрытого заросшей травой и прочим лесным мусором. Он его просто не увидел.

«Зашибись», – мрачно подумал Чижов, быстро работая руками и приближаясь к товарищу.

– Нога? Аслан, нога как? – тревожным шепотом спросил он, приблизив свои губы к уху неудачливого бегуна по пересеченной местности.

– Да херово, – Аслан повернул голову, и Алексей заметил бисеринки пота у него над верхней губой. – Промедол есть?

– Есть, – кивнул Чижов, положил автомат рядом с собой, раскрыл кармашек с аптечкой и вытащил пластмассовую ампулу. Он вколол лекарство прямо через ткань – игла в ампуле устроена таким образом, что способна выполнять свои функции и в экстремальных условиях. Затем подхватил Аслана под мышки и быстро оттащил в лес, под прикрытие деревьев. Привалив товарища спиной к стволу дерева, Алексей снял у него ботинок с поврежденной ноги. Они оба с нетерпением уставились на гладкую белую потную кожу ступни, которая уже начала распухать.

– Хруста не слышал?

– Вроде нет

– Тогда растяжение или вывих.

– Дай Аллах, чтобы так и было, – Аслан устало прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Лекарство уже начало действовать, его лицо порозовело, и выровнялось дыхание.

– Ты посиди тут, я сам схожу. Я быстро. Потом тебе еще ампулу вколем и похромаем обратно.

– Давай, – отозвался Аслан, открыл глаза, взял в руки автомат и с кряхтеньем перевернулся на живот, неловко выставив вверх поврежденную ногу. Несмотря на серьезность положения, его поза была настолько комична, что Алексей не удержался и фыркнул, отвернувшись в сторону. Кабардинец разозлился:

– Давай шевелись! Тебе еще меня обратно нести, а ты тут веселишься!

– Сам пойдешь, буду я еще с тобой возиться! Сала надо меньше есть, ишь какой кабан стал...

И оставив возмущенного товарища с готовым ругательством на губах, Чижов поднялся из травы.

Алексей преодолел расстояние до намеченного места без приключений. Он знал, что Аслан тщательно контролирует и прикрывает его передвижения, на открытой местности еще можно надеяться на его автомат, но вот в овраге придется рассчитывать только на себя. Он глубоко вздохнул на осыпавшемся глинистом краю, отодвинул ветки лесного ореха в сторону и прислушался. Еле слышно журчал ручей, и в зарослях рядом щебетала какая-то птица. Все было спокойно и тихо, но нехорошее предчувствие вдруг охватило Чижова. Он поморщился и быстро проанализировал свои ощущения. Отчего он чувствует опасность? Сейчас здесь никого нет, скорей всего, это связано с Асланом, из-за которого их группа лишится мобильности и скорости передвижения. Да, не исключено, что ему так нехорошо именно из-за этого... Спецназовец вздохнул, сжал автомат и двинулся вперед.

Бесшумно спустившись с откоса вниз, к шумящему ручейку, Алексей разглядел в сумраке обросший мокрым мхом камень, где он сидел, беседуя с Рамазаном. Еще несколько шагов – и он увидит его, обнимающего дерево обеими руками. Сердце Чижова сжалось, ему очень не хотелось делать эти несколько шагов. Уже не обращая внимания на это внутреннее предостережение, Алексей выругал себя. Времени на самокопание уже не было.

«Ну!» – мысленно приказал себе Чижов и двинулся вперед. Вот он подошел к камню, вот поднял голову и посмотрел на дерево, к которому приковал Рамазана...

Он не удивился и приготовился было отпрыгнуть в сторону, упасть хотя бы вон за тот глинистый бугорок с вросшей в него гнилой корягой, от пуль она не спасет, наверное, а вот временно скрыть от глаз противника сможет, вот сейчас... Мышцы Чижова напряглись, он повернул голову, рассчитывая траекторию своего движения, еще полсекунды...

– Салам, братишка, – тихо сказали за его спиной из зарослей крапивы и лопухов на противоположном берегу ручья. – Не дергайся. Положи винтовку и подними руки. Только без лишних движений. Убивать тебя не хочется, если ты не заставишь.

Сжав зубы, Алексей медленно положил оружие на землю и обернулся на голос Рамазана.

Content

Сергей Зверев
Я родом из СОБРа

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ