Михаил Арсеньевич Кречмар

Хроники разрушенного берега

Моему сыну Артёму

Десять историй о жизни и смерти

Предисловие

Мы живём в сложном, быстро меняющемся и почти непредсказуемом мире.

В коловращении городской жизни, в меняющихся каждый день обстоятельствах, в теленовостях, в сплетнях за чаем у рабочего стола, на досках приказов корпорации, где вы работаете, на перекрёстках проспектов и улиц, в сводках о валютном курсе и переменах погоды – везде в той или иной форме скрыта угроза. Угроза потерять работу, лишиться пособия, не продвинуться на ступеньку по должностной лестнице, не получить прибыль от сделки, быть обманутым мошенниками или ограбленным бандитами.

С каждым днём колесо постиндустриального мира набирает обороты, и человек судорожно пытается удержаться на его ободе.

Невесёлая картинка, не правда ли?

Так вот, подавляющее большинство моих героев оказывались в ещё более негостеприимных мирах. В мирах, где они не могли апеллировать к морали, гуманизму и законам социального общежития или просто рассчитывать на дружескую поддержку. В мирах, где отсутствовали добро и зло в нашем, человеческом, понимании, где основными их противниками выступали четыре стихии – Вода, Земля, Огонь и Ветер. Более того, они попадали в эти миры в результате внезапной перемены судьбы (что само по себе является страшнейшим потрясением для человека) и в значительной степени неподготовленными к предстоящим им испытаниям.

Многие из них в первые секунды своего существования в ином мире вынуждены были довольствоваться ощущением того, что они – да, таки остались в живых. И более ничем.

Как ни странно, я говорю здесь не о героях народных эпосов, сказок или научно-фантастических произведений. Я говорю об обычных людях – лётчиках, гидах-проводниках, геологах, охотниках. В результате несчастного стечения обстоятельств (или человеческого разгильдяйства) им приходилось оказываться один на один с природой и упорно, с напряжением многих сил выкарабкиваться из сложнейших ситуаций, которые в нашем мире считаются экстремальными. Далеко не всегда они находились в хорошей физической форме, многие из них были серьёзно ослаблены и даже тяжело ранены. И сложности, с которыми им пришлось столкнуться на своём пути, были намного большими, нежели у бизнесмена, разорившегося под прессом гангстеров и государства, или у менеджера, потерявшего работу в супермаркете. Но для того чтобы выжить (а многие кроме выживания ухитрялись ещё и выполнять свои прямые, так сказать, производственные задачи), этим людям не пришлось делать практически ничего сверхъестественного. Да, в ряде случаев им пришлось потрудиться руками (и ногами, добавлю я). Но в гораздо большей степени им пришлось поработать головой: нестандартность всего происходившего после крушения самолёта или пожара единственного таёжного жилища подразумевает необходимость в особой сообразительности. А самое главное – они были психологически подготовлены к любому, пусть даже худшему, развитию событий и уверены в своей победе над силами стихии. И очень не хотели умирать. За счёт этой уверенности они и выжили.

Собственно, это я и хочу донести до людей, которые теряют работу, разоряются и переживают другие невзгоды в наших благоустроенных, освещённых и оснащённых общественным транспортом городах.

Автор этой книги, полевой зоолог, в течение двадцати пяти лет был участником большого количества северных экспедиций, пешком, на оленях, лошадях, лодках, вездеходах, вертолётах и самолётах покрывал огромные пространства тайги и тундры. В каждом инструктаже по технике безопасности, во время ночёвок с товарищами у костра, на долгих и однообразных маршрутах он слышал рассказы о долге, мужестве, терпении, смекалке и выносливости, как и о малодушии, разгильдяйстве, трусости и предательстве (да-да, люди остаются теми же людьми – что в залах Эльсинорского замка, что в Чаунской тундре).

Какие-то из этих историй были вполне правдоподобными, какие-то – маловероятными, а какие-то казались совершенно фантастическими.

В конечном итоге я стал записывать эти истории и по возможности проверять их подлинность.

Часть этих очерков, в которых описаны наиболее достоверные случаи, я и предлагаю читателям.

Главное, о чём в них говорится, – это то, что человек способен преодолеть практически любые препятствия, если он целеустремлён, сообразителен и руководствуется принципом «Никогда не сдавайся!».

В ряде случаев я изменил как имена и фамилии действующих лиц, так и места чрезвычайных происшествий, в которые они попали. Всё это мне пришлось сделать из-за того, что сами ЧП и сопутствовавшие им обстоятельства становились объектами государственного расследования, а также потому, что причины этих ЧП заключались в халатности людей, которым сегодня очень не хотелось бы об этом вспоминать. Но сами события изложены здесь с максимальной полнотой.

История первая. Ошибка в маршруте

Началась эта история 10 марта 1962 года на одном из аэродромов Якутии. Группе из пяти охотоведов и привлечённых наблюдателей, а также трёх членов экипажа предстояло считать с самолёта лосей вдоль речных пойм притоков Лены. Как обычно зимой (а зима в приполярных регионах начинается в октябре и заканчивается во второй половине апреля), вылет учётного борта был назначен на десять утра. Учётным бортом был самолёт Ан-2 – наверное, одно из самых универсальных воздушных судов XX столетия. Массивный кургузый биплан грузоподъёмностью полторы тонны представлял собой малотоннажный грузовик и очень мало подходил для своей нынешней роли – самолёта для авианаблюдения. Дело в том, что практически всё пространство под иллюминаторами закрывали массивные нижние плоскости самолёта, в которых находились топливные баки. Поэтому для того, чтобы что-то увидеть с воздуха, наблюдатели садились с каждого борта парами: один смотрел по ходу самолёта, другой – в обратную сторону. С другой стороны, Ан-2 обладал двумя очень ценными качествами: во-первых, с полностью заправленными баками он мог находиться в воздухе около восьми часов, во-вторых, был довольно дёшев в использовании. Оба этих качества в совокупности приводили к тому, что Ан-2 стал излюбленным воздушным судном подавляющего большинства экспедиционной братии – геологов, геофизиков, метеорологов-снегосъёмщиков и, как в данном случае, биологов-охотоведов.

Кроме того, этот самолётик мог садиться на лыжах (и даже колёсах) на самые малопригодные площадки – замёрзшие озёра, обширные галечниковые косы, пространства мелкощебнистой горной тундры. Командир эскадрильи Зырянского авиаотряда Николай Т-ов даже хвастался, что всегда сядет в радиусе одного километра от любой точки, которую заказчик поставит на карте. Конечно, Т-ов привирал, как положено нормальному лётчику, но рациональное зерно в его рассуждениях имелось. На лыжах Ан-2 мог сесть даже на кочкарную тундру, если эти кочки были прикрыты снегом.

Начальник группы учётчиков Валерий Александрович обсуждал с командиром экипажа предстоящий маршрут. Всё это происходило в общей комнате маленькой аэропортовской гостиницы на шесть номеров, где на печке побренькивал чайник, на специальных крючках сушились унты, два других члена экипажа играли в нарды (называвшиеся почему-то «кичей»), а остальные учётчики пили чай, вполуха прислушиваясь к разговору «старших».

Учётчик Валера Бурзайкин двадцати трёх лет от роду был самым младшим в компании. И, как самого младшего, его постоянно шпыняли. Даже место на борту ему досталось самое замухрышистое – на откидном стуле возле двери, в которой тоже был прорезан иллюминатор. И смотреть Бурзайкин по бортовому расписанию должен был не вперёд, а назад – выглядывать тех животных, которые пропустили над собой самолёт, оставаясь неподвижными, а потом побежали в противоположную сторону. То есть тех, которых не увидел первый учётчик. Подбирать хвосты, одним словом. Бурзайкин взял три коробка спичек, лежавших на столе, и подбросил их в воздух. Ему доставляло удовольствие смотреть, как они падают.

Алексеич, самый пожилой член группы, неторопливо разлил чай по двум термосам, нарезал хлеб и переложил его сервелатом. Всё это он завернул в бурую бумагу и пристроил в небольшой рюкзачок, куда упаковал ещё запасной комплект варежек, носков и водолазный свитер верблюжьей шерсти. Алексеич был очень запасливым человеком. И обладал завидным чувством времени. Потому что в тот момент, когда он закончил оборачивать термосы тёплыми вещами и зашнуровал рюкзак, руководители полёта закончили совещаться и командир экипажа протянул планшет с картами второму пилоту – оформлять документы на маршрут.

– Сколько сегодня? – услышал Бурзайкин вопрос штурмана.

– Нормально. Около тысячи семисот.

«Это он про километры налёта, – подумал Бурзайкин. – Стало быть, будем болтаться в воздухе около семи часов. Полный рабочий день. Неподвижно и на морозе, угу».

Экипаж и учётчики облачились в тяжёлые меховые костюмы, унты и огромные собачьи шапки. Была в те годы такая занятная мода на советском Севере: считалось, что у настоящего Большого Начальника шапка должна сама сниматься в дверях об косяк.

Но это были очень тёплые шапки.

У Валеры Бурзайкина даже и шапки собачьей не было. А был у него выданный со склада в лаборатории кожаный лётный шлем, идеально выполняющий функции термоизоляции, но делающий его обладателя похожим на смешного яйцеголового марсианина.

Бурзайкин со вздохом напялил на голову окаянный головной убор, делавший его предметом постоянных насмешек всей группы, и… по совершенно непонятному наитию сгрёб все три спичечных коробка в карман.

Это непроизвольное движение он будет потом вспоминать всю жизнь…

На мороз из гостиницы можно было попасть только через несколько шлюзов-тамбуров. И если в первом из них температура была ещё вполне терпимой, то в третьем лицо человека уже обжигал мертвящий космический холод.

На улице же воздух можно было резать ножом, как студень.

– Что за весна такая проклятая, – выругался начальник группы Валерий Александрович. – Уже вторая декада марта пошла, а морозюга давит, как в феврале!

– Какая уж есть, – философски заметил Алексеич, и восемь человек, скрипя массивными войлочными подошвами унтов по разрыхлённому колёсами бензовозов снегу, зашагали к самолёту, возле которого уже суетились аэродромные механики.

Учётчики заняли свои места в тусклом дюралевом вагоне фюзеляжа, и самолёт, прорубив положенное время винтами на полосе, развернулся против ветра и неторопливо начал обычный разбег по направлению к горизонту.

Через двадцать минут земля приняла привычный для аэронаблюдателя вид – взбитого белого одеяла, поросшего в складках густой чёрной шерстью древесной растительности. Самолёт лёг на курс и принялся отрисовывать детали русла, чтобы протянувшиеся по обеим сторонам реки полосы леса и кустарника попадали в поле зрения учётчиков с обоих бортов.

Долина реки Калдан здесь расширялась среди невысокой холмистой местности, образуя широкую, в три километра, внутреннюю дельту трёх рек, стекавших с хребта Обручева. По условиям задачи учётный маршрут должен был начинаться с устья притока Буоннах, идти по нему двести километров до перевала в верховьях, затем переваливать в бассейн Индигирки и дальше следовать уже по её притокам.

Однако штурман в неразберихе проток и стариц внутренней дельты пропустил устье как Буоннаха, так и следующей реки, Андыливана, и принял за устье Буоннаха только уходящий на северо-восток от направления основного маршрута приток Чистагай. Все реки не имели чётко выраженных географических примет, которые можно было заметить на карте масштаба 1:500 000, и поэтому все участники маршрута долгое время были убеждены, что самолёт следует вверх по Буоннаху.

О том, что Ан-2 находится в совершенно другом месте и отклонился на сто двадцать километров от нитки изначально проложенного маршрута, экипаж и руководитель учётной группы стали догадываться лишь после того, как машина оказалась в постоянно сужающемся ущелье, причём высота учётного маршрута не позволяла самолёту подняться выше ближайших сопок, чтобы определиться с высоты на местности. После краткой перебранки, в которой преобладали непечатные выражения со стороны экипажа по отношению к штурману, в кабине посчитали, что самолёт ошибся всего одним притоком и они сейчас летят по расположенному рядом Андыливану, а после преодоления перевала «свалятся» в Буоннах.

Достоверно же о происшедшем в кабине не узнает уже никто…

Бурзайкин об ошибках в маршруте и в определении положения самолёта на местности мог только подозревать.

Лоси, словно чёрные кузнечики, выскакивали из-под самолётного брюха, и Бурзайкин фиксировал все наблюдения на маршруте, не забывая отмечать время встречи с каждым зверем. Горы смыкались по бортам речной долины, леса становилось всё меньше и меньше… Наконец мелькнула занесённая снегом плоская крыша какого-то строения (поварни, как принято говорить в Якутии), и долина реки приобрела вид белого струящегося вниз одеяла уже без малейших чёрных соринок на нём.

Долина Чистагая в хребте Обручева заканчивалась не перевалом, а цирком.

Только, во-первых, на карте масштаба 1:500 000 такие мелочи практически незаметны, а во-вторых, экипаж и старший учётной группы не знали о том, что находятся в долине Чистагая. И не узнали до самого своего конца. Потому что когда узенькое ущелье за поворотом неожиданно оказалось запертым упирающейся в небеса иззубренной каменной стеной, командир попытался резко взять вверх, а затем, понимая, что выкарабкаться уже не удастся, развернул самолёт вправо, пытаясь лечь на обратный курс.

Биплан резко накренился, начал разворот и примерно в его середине зацепился правыми плоскостями за стоящие вполсклона останцы. После чего развернулся перпендикулярно обрыву, задрал нос и разбился плашмя о скалу.

Обломки самолёта зацепились за торчащие из снега камни и загорелись.

Валерию Бурзайкину невероятно повезло.

При первом столкновении дверь, возле которой он сидел, сорвало, и самого наблюдателя выбросило в проём. Только пролетел он не более десяти метров, после чего попал на крутой склон, покрытый глубоким снегом.

Здесь ему повезло ещё раз: снег оказался относительно рыхлым, и Бурзайкин не разбился и даже не сломал руку или ногу, а только ободрал лицо о наст.

Третий раз ему повезло, когда вспыхнувшие обломки самолёта пролетели в десяти метрах правее него и упали на значительном удалении.

Здесь везение Бурзайкина кончилось.

Он находился посреди изрезанного горного массива, далеко в стороне от заявленного на контрольно-диспетчерском пункте маршрута, без снаряжения, пищи, оружия, лыж и средств связи. До конца холодов оставалось не меньше полутора месяцев, а до активного снеготаяния – не меньше двух.

Самолёт ещё догорал, а Бурзайкин обо всём этом уже подумал.

Биплан пылал чистым, ярким пламенем – это горели алюминиевые детали конструкции. Иногда Бурзайкину казалось, что он улавливает запах горелого мяса, но, скорее всего, это просто казалось, потому что ветер относил пламя в сторону.

Бурзайкин глядел на огонь и думал, думал…

Самолёт догорел только в сумерках.

Бурзайкина трясло, но, несмотря ни на что, он подошёл ближе к пожарищу. Раскалённый каркас Ан-2 отдавал тепло в течение почти всей ночи. Где-то совсем рядом, в трёх метрах, находились обугленные останки его товарищей.

Бурзайкин о них почти не думал.

Он судорожно соображал, что можно в такой ситуации сделать.

Как потом рассказывал Валерий, самыми страшными для него были первые две ночи после катастрофы. Морозное чёрно-синее небо скалилось на него мириадами звёзд. Сквозь прозрачную атмосферу ему усмехался Космос, безвоздушное холодное и беспощадное пространство. Впереди была неизвестность.

– Я ж лётный наблюдатель, летнаб то есть, – рассказывал мне Валерий спустя тридцать лет после произошедшего. – Должен всё разглядывать, что с воздуха видно. Поэтому я сразу же подумал: надо идти к той поварне, которую заметил на краю леса. Понятно, что стоит она там совершенно брошенная, но всё-таки – крыша над головой и какой-никакой очаг. Но от самолёта я пока отходить не хотел. Пока стоял у кострища, успел провести инвентаризацию по карманам. Вещи там находились преимущественно ненужные: два карандаша для записей в тетрадь наблюдения, горсть денег, пара гвоздей, неизвестно за каким чёртом туда попавших, и вот это… три коробка спичек. Три полных коробка. Я сразу понял, что это и есть настоящее моё богатство, которое надо беречь как зеницу ока. Ещё верёвочка капроновая длиной метров пять – зачем-то отвязал от какой-то стойки в аэропорту. Просто на всякий случай. И ножик. Перочинный ножик с одним лезвием.

– Вот и весь мой актив на момент, когда я только выпал из самолёта, – подытожил Валерий: – Два гвоздя, три коробка спичек, верёвочка да перочинный ножик…

На момент катастрофы за плечами двадцатитрёхлетнего Бурзайкина было совсем немного опыта: учёба в Пушно-меховом институте в Подмосковье и, после его окончания, два года работы в отделении НИИ пушнины и животноводства в качестве лаборанта. Конечно, часть из этих двух лет прошла в разнообразных экспедиционных работах, но всё равно личный опыт Валерия как полевика был очень и очень невелик.

– Больше всего мне тогда приходили на ум приключенческие книжки, прежде всего «Робинзон Крузо». У этого Робинзона, так его растак, худо-бедно был целый корабль на рифах, откуда то он сам снимал что-нибудь полезное, то ему что-нибудь само приплывало. И вообще, у него там всё вполне оживлённо было: корабли раза три просто так заходили, индейцы людоедствовали, и тепло, главное – там было тепло! Жарко даже! А там, где я стоял, и дров-то толком не наблюдалось. И корабль мой единственный сгорел практически дотла. И я точно знал, что если меня кто и будет искать, то в лучшем случае в пятидесяти километрах отсюда. И что мы запрёмся в такую глухую долину, где живности нет никакой, а только снег да скалы, – тоже никому даже и поблазниться не может.

И понятно мне, что надо отсюда шагать. Это трудно. Потому что шагать придётся по снегу. А лыж у меня нет.

Прикидываю, сколько осталось до ближайшего посёлка. Это Сватай. Напрямую километров двести. Это как ворона летит. А если так, как можно на двух ногах пройти, – то и все триста пятьдесят. Нет, точно не дойду. Но есть выход. Забиться в эту поварню, которую я обнаружил, и жить там до весны. Весной реки растают – сгородить плот и сплавиться докуда можно.

Сразу другая проблема: а что жрать?

Когда мы летели, я видел много заячьих стёжек, куропатки взлетали. Лоси были километрах в двадцати, возле этой поварни, но без оружия для меня лось недоступен. Куропаток и зайцев ловят петлями, но из чего делать эти петли? Да и много ли здесь этих зайцев и куропаток? Подумал о них – и сразу есть захотелось.

Бурзайкин принялся разбирать останки сгоревшего самолёта. Он рассчитывал найти хоть какие-нибудь инструменты, проволоку и нечто похожее на оружие. Ему удалось обнаружить лопату (со сгоревшим черенком), пожарный топорик с железной ручкой из приваренной трубы, пассатижи, несколько отвёрток и напильников в ящичке для инструментов, где хранил их бортмеханик, две обгорелые кружки, ведро и рулон мягкой тонкой стальной проволоки – несколько десятков метров.

Это было настоящее сокровище!

Самым неприятным было соседство сгоревших людей.

– Когда человек сгорает – он весь чёрный становится, только зубы – белые-белые, прямо так на углях и сверкают. Я их всех обошёл, думал – может, чудом командирский пистолет уцелел. Куда там – он заряжен был, патроны в ручке взорвались, весь разворотили. Я пока в самолёте лазал, всё страшно было. Я ведь понимаю, что они мёртвые, но как ни шевельнись – кажется, что они поворачиваются и на тебя смотрят. Особенно Алексеич – он в хвосте сидел, как и я, обгорел меньше всех, и лицо у него чёрное, а глаза – красные. Веки только сгорели, и он этими глазами в небо смотрит. А глаза – огромные, с кулак, сидят во впадинах. Никогда не думал, что у человека такие большие глаза, по правде-то…

Уже после полудня Бурзайкин начал спускаться вниз, в долину Чистагая. Проволоку и инструменты он уложил в ведро, завернув в кусок брезента, который выпал из разваливающегося самолёта до того, как тот загорелся.

Меховые штаны он снял и присовокупил к тому же небольшому вьючку.

С каждым шагом Бурзайкин проваливался в снег. Тогда ему пришла в голову мысль идти не самым дном долины, а держась склонов: там поверхность снега была более удутой и местами держала человека так, что можно было по ней идти, практически не оставляя следов. Но там, где наст переставал держать, Бурзайкин проваливался практически по пояс. Ему даже не хотелось думать о том, какой здесь может быть глубина снега. Хуже всего было то, что он постепенно выбивался из сил. Жутко хотелось есть. Однако никакой доступной пищи в ближайшем будущем не предвиделось.

Уходя вниз, Бурзайкин понемногу терял из виду склон с разбившимся на нём самолётом. И вот что странно: ведь самолёт (а точнее, пепельное пятно с обгорелыми чёрными трупами-головешками) олицетворял вроде самое страшное, что только случалось в бурзайкинской жизни, а исчез он за поворотом склона – и как будто прибавилось ещё одиночества…

Впереди, словно постоянно удалявшийся мираж, маячила чёрная щётка леса. И каждый шаг по направлению к ней давался всё с большим и большим трудом.

Время от времени Бурзайкин садился на снег – и думал. Думал он, прежде всего, о том, что надо что-то словить для еды. Можно было, конечно, настрогать коры с ивняка – в детских исторических книжках ему приходилось читать, как люди питались ивовым лыком. Но верилось в ивовое лыко с некоторым трудом.

К первым зарослям тальника Бурзайкин подошёл только в сумерках. Ноги к тому времени практически не гнулись. Но Валерий выбрал куртину кустов с сухими ветками, вытоптал в снегу площадку, развёл костёр и вскипятил кружку воды.

Стало тепло, но есть захотелось ещё больше.

Вторая ночь на этом пути запомнилась Бурзайкину едва ли не больше, чем первая. Ивовые прутья горели, как порох, поэтому небольшой запас дров закончился сразу после полуночи. Вокруг остались только снег, холод и темнота.

Этой ночью Валерий передумал очень и очень многое. Он посчитал, сколько времени займёт у него пеший переход хотя бы до реки Калдан, вдоль которой уже тянулись промысловые участки охотников. Сами охотники в конце февраля уже разбрелись по посёлкам, но в избушках должны были оставаться минимальные инструменты, запас продуктов, возможно – лодки, на которых чуть позже можно было сплавиться до посёлка. Но пока – его ближайшей целью была поварня, до которой, по оценкам Бурзайкина, оставалось около десяти километров.

– Когда на самолёте летишь – всё будто бы рядом кажется. Десять километров туда, десять сюда. А по земле эти десять километров иногда и день целый идёшь – вон как я тогда – по снегу, пешком и без лыж. И ясно мне, что дойду я до Калдана только к маю. Как раз к вскрытию реки. Но сперва надо – жрать, жрать и жрать!

Слушая Бурзайкина, я вдруг понял одну очень важную вещь: он ни на секунду не сомневался в том, что он – выберется, дойдёт, сплавится на каком-нибудь плоту. То есть он ни на секунду не допускал мысли, что может остаться здесь – замёрзшим трупом, ещё одной мрачной вехой в истории северных катастроф.

Ну вот так, просто не допускал – и всё!

Едва чуть рассвело, Бурзайкин собрал ещё хвороста, вскипятил ещё одну кружку кипятка, выпил её натощак (а как же иначе? «Сосать лыко совсем не хотелось», – заметил он) и продолжил путь.

Он старательно обходил впадины в рельефе, которые могли скрывать промоины («Попасть в воду на таком морозе – точно ласты склеишь»), и старался двигаться, невысоко поднимая ноги: казалось, что так меньше расходуется энергии на передвижение.

А потом… А потом он увидел первую заячью стёжку.

Это был свежий, совсем свежий след, заячьи лапы только что смели с поверхности лёгкого наста выпавший поутру снежок. Зверёк пробежал здесь буквально за несколько минут до появления Бурзайкина.

Это был всего один след – но сколько же уверенности он придал Валерию!

Ивовые заросли сгущались. Заячьи стёжки становились всё чаще и чаще.

В каком-то месте, где вдоль бровки берега несколько цепочек сливались во вполне заметную тропинку, Бурзайкин остановился и поставил две петли.

– В любом случае надо было останавливаться в поварне. Я вот о чём подумал: от этого места до неё – ну от силы три километра. И сюда уже будет идти тропа, а значит – добираться будет значительно легче.

До поварни оставалось всего восемьсот метров.

…Это было старое, вросшее в землю строение, поставленное каким-то охотником-промысловиком. Высотой в двенадцать венцов, с плоской засыпанной землёй крышей и с замазанным глиной очагом-камельком у противоположной от входа стенки. Дверь была наполовину оторвана (нижнюю ремённую петлю, видимо, съели мыши), нары засыпаны сухой травой, которую натаскали пишухи-сноставки, окон в стенах не было вообще.

Но всё-таки это было строение, в углу его высилась значительная охапка дров, а с потолка свешивался полотняный мешок с какими-то невесть когда принесёнными сюда продуктами.

– Если честно – вот тогда я понял, что дошёл. Нет, наверное, всё-таки не тогда. Тогда я, как шакал, воспользовался плодами чужого труда – вскипятил воду, разбодяжил в ней два сухаря. Растопил очаг. Согрелся. Обыскал избу. Нашёл ржавую ножовку, кастрюлю, чайник. Много гвоздей. Заснул – и, как ни странно, выспался. А на следующее утро пошёл проверять петли – и вытащил из одной из них зайца!

Здесь надо заметить, что Бурзайкину снова сильно повезло. Но не в том, что на третий день после катастрофы он поймал в петлю беляка. А в том, что в тот год в Северо-Восточной Якутии был так называемый «год заячьего урожая», когда заяц размножается в совершенно невероятных количествах. Эти годы случаются раз в десять-одиннадцать лет. Естественно, в такой период добывать зайца, в том числе и петлями, становится довольно просто. Некоторые хитрости содержатся в самой конструкции петель и в способах их постановки, но именно эти хитрости Бурзайкин, как человек, дважды работавший с охотниками-якутами, знал. И, прихлёбывая из кружки крепко пахнущий зайчиный бульон, он впервые за прошедшие четыре дня позволил себе посмотреть в будущее относительно уверенно.

Так Бурзайкин поселился в поварне в верховьях Чистагая – собирал дрова, ловил зайцев и просто считал дни. Солнце пригревало, потихоньку-потихоньку с крыши начала сочиться капель. Трижды он слышал над хребтом звук авиационных двигателей – самолёт искали, но, судя по всему, очень далеко от места его настоящего падения.

Думаю, что это время Бурзайкин просто-напросто отходил от невероятного нервного шока и потрясения. Он ухитрился загнать это потрясение очень глубоко внутрь себя и полностью сосредоточиться на своём спасении. Добравшись же до места с относительно гарантированной безопасностью, он, как заметил сам, полностью ушёл в «насекомое существование».

Вместо чая он заваривал листья брусники, которые собирал в двухстах метрах от поварни на обдутой бровке берега. Зайцев он ловил столько, что даже морозил часть их тушек и создал на будущее небольшой запас. В тот же запас Бурзайкин определил и найденные в поварне сухари. Он положил себе есть не больше одного сухаря в два дня, предполагая, что они очень ему понадобятся на пути до Кал дана.

Кроме того, Бурзайкин начал делать лыжи.

В качестве заготовок для лыж он использовал толстый сухостойный ствол ивы-кореянки – чозении. Это было чертовски долгое занятие: сперва он принёс обрубок длиной в собственный рост в поварню, затем тщательно распустил его на две доски. Главной проблемой для Бурзайкина была невозможность наточить инструменты: обгоревшие напильники с этой задачей справлялись плохо. То есть топор с лезвием из мягкого металла они ещё брали, а вот зубья пилы-ножовки – уже нет.

Но древесина чозении была мягкой, торопиться было некуда, и, по утверждению Валерия, через пять дней ему удалось соорудить пару самых страхолюдных на свете лыж – шириной почти в две ладони и длиной полтора метра. Концы их он загнул над огнём в камельке, поверхность обжёг, крепления сделал из того самого брезента, который выпал из рухнувшего самолёта.

Надо сказать, что существование Бурзайкина в поварне было отнюдь не столь идиллическим, как можно было бы заключить из написанного мною. Зайцев из расставленных вокруг избушки петель начала потаскивать росомаха, да и вообще их количество в окрестностях оказалось конечным. Бурзайкин поймал и заморозил около двадцати зверьков, но за каждым следующим ему уже приходилось уходить всё дальше и дальше. Дни увеличивались, и надо было потихоньку решать – двигаться ли дальше на Калдан или ждать вскрытия рек здесь, в поварне на Чистагае.

– После того как встал я на лыжи, мне буквально море по колено показалось. Будто крылья обрёл. И это даже на таких, совсем страшненьких, которые у меня получились. Теперь я уже только отъедался и готовился к переходу. Сомнительно мне было, что по Чистагаю, особенно в его верхнем течении, можно хорошо сплавиться на плоту. А потом, когда в полутора километрах нашёл ещё одну ровную чозениевую сушину, решил сделать ещё одни лыжи.

Следующие лыжи Бурзайкин готовил про запас. Было очевидно, что его самодельные конструкции не очень надёжны и могут треснуть на жёстком насте или при пересечении буреломной тайги. Кроме того, он продолжал истреблять зайцев и морозить их мясо – в итоге у него оказалось почти двадцать килограммов зайчатины. И в начале апреля Бурзайкин, завернув в брезент свои в высшей степени нехитрые пожитки, покинул гостеприимную поварню неизвестного охотника и двинулся вниз, волоча за собой запасную пару лыж.

Проблему с ночёвками Бурзайкин решал просто.

Он добирался до более-менее значительного залома на берегу реки, складывал большой костёр и ложился рядом. Теплело, температура редко падала ниже минус двадцати по Цельсию, и овчинный полушубок, меховые штаны и унты неплохо защищали от холода. Лыжи он укладывал на снег, а поверх них наваливал охапку веток кедрового стланика. Несколько раз он устраивал пожоги на гальке, заваливал их тем же стлаником и мирно дрых, сколько дрыхлось.

– Исключительно расслабляющее дело эти пожоги, – чуть ли не мечтательно говорил Валерий. – Как в бане побывал: весь организм оттаивает и размягчается.

Однажды его путь пересёк след недавно поднявшегося из берлоги медведя.

– Встревожился я, конечно. Поглядел, откуда след, и обошёл то место, куда он направлялся, как можно дальше.

Я спросил его, опасался ли он во время своего странствия хищников – тех же медведей или волков.

– Волков? Да я про них и не думал вообще. Медведя, конечно, опасался. Весна же, он только после берлоги, жрать ему нечего. Да, встречал их следы раз несколько на своём пути. На самого не наткнулся, слава богу. Но, по правде сказать, мне тогда казалось, что не для того я из самолёта живой выпал, чтобы меня эта косматая тварь под конец дела сожрала. Гораздо больше я боялся под лёд провалиться. Но Чистагай становился всё шире и шире, и я шёл прямо по руслу реки, делая даже на моих убогих лыжах по сорок километров в день. Вообще надо сказать, что после того, как я вошёл в ритм, мне сам переход казался таким же бытовым мероприятием, как и жизнь в поварне. Проснулся, сварил зайчатины, поел, встал на лыжи – и в путь. Часам к пяти снова остановился, попил воды с иголками, снова двинулся. Ближе к семи-восьми часам начинаешь выглядывать, где тут дров побольше. Нашёл подходящее место – ну галечник чистый, рядом деревьев навалено – жжёшь костёр, рубишь лапник. Брезентом прикрылся и спишь. Через семь дней я уже был на Калдане.

Здесь перед Бурзайкиным встала дилемма – двигаться вверх или вниз по реке. Дело в том, что на Калдане в то время стояло два посёлка – один в ста километрах выше впадения Чистагая, второй – в ста восьмидесяти ниже. По некоторому размышлению Бурзайкин направился к тому, что ниже.

– Теплело с каждым днём. По льду уже пошла вода. Я опасался, что придётся пережидать распутицу на берегу. В принципе, я на это и рассчитывал, но надеялся, что смогу выйти на стоящие на Калдане охотничьи избушки.

Однако избушек прямо по берегам реки я не обнаружил. Все они стояли чуть в глубине, в полосе тайги. Искать их у меня не было времени: вся моя энергия была подчинена одному – быстрее вниз, вниз! К людям! Теперь они казались мне совсем близкими.

На самом деле Валерий Бурзайкин вышел на посёлок Сватай перед самым началом большой распутицы. Запасные лыжи он так ни разу и не надел…

История вторая. Уйти или остаться?

В августе 1944 года бомбардировщик В-25 Mitchell готовился к взлёту в аэропорту «Уэлькаль». Вообще-то «Митчеллы» перегонялись на фронт в Европейскую Россию, где они использовались в качестве лидеров звеньев истребителей. Но этот бомбардировщик планировалось перегнать в одиночку в аэропорт «Черский» с грузом медикаментов и продовольствия.

Командир экипажа не ожидал от предстоящего полёта ничего неожиданного. В его распоряжении была превосходная машина с самыми современными для той эпохи средствами аэронавигации (достаточно сказать, что на «Митчелле» имелись радар и радиокомпас, практически неизвестные на наших самолётах такого класса), комфортным салоном, простая и удобная в управлении. Командир с сочувствием посмотрел в сторону отдельно стоящих на «взлётке» транспортников Г-2, переделанных из бомбардировщиков ТБ-3: там лётчики до сих пор летали в открытых кабинах.

С Чукотского моря, от плавающих вдалеке льдов, тянулся туман.

– Что по трассе с погодой? – спросил командир подошедшего штурмана.

– Как всегда. Частичная облачность, две-три тысячи. Побережье прикрыто туманом.

– Как обычно, да. Давай убегать, пока не поздно.

Погодные реалии на южном побережье Чукотского моря ничем не отличаются от таких же реалий на любом арктическом морском побережье. Зимой – короткий день (а в какой-то период и вовсе его отсутствие), мороз и чаще всего ясно. Весной – пурги как предвестницы перемен и наступления сонной, мрачной туманной летней слякоти. Ну и лето – вот оно…

Туман клубился уже в двух километрах от берега.

– Ладно, гони экипаж, – решился командир. – Пусть запускаются…

Экипаж В-25 на фронте состоял из шести человек: машина была вооружена до зубов и требовала двух стрелков у крупнокалиберных турельных пулемётов. Однако здесь, на трассе Аляска – Сибирь, в шести тысячах километрах от линии фронта, можно было обойтись и тремя. Так случилось и на этот раз: экипаж составляли командир, штурман и бортмеханик Сергей Слепцов. Предстоял обычный транспортный полёт, и единственным врагом самолёта и его экипажа была просто не очень хорошая погода.

Насколько «не очень» – предстояло узнать уже в воздухе.

В-25 взревел моторами и, несколько раз подскочив на неровной грунтовой полосе «Уэлькаля», медленно оторвался и поплыл над серо-зелёной полосой прибрежной тундры…

Грузная машина басовито жужжала, постепенно набирая высоту. По пути к «Черскому» фактически отсутствовали высокие горные хребты – это если двигаться по налётанной трассе вдоль побережья Северного Ледовитого океана. Но следование налётанной трассе подразумевало довольно значительный крюк, а этот крюк стоил воюющей стране сотен литров драгоценного горючего.

Здесь надо заметить, что В-25 Mitchell работал исключительно на американском бензине Б-100, который поступал к нам только из-за границы. Поэтому экономия этого топлива всячески приветствовалась командованием перегонного корпуса, и лётчики старались идти навстречу его пожеланиям. Ведь шла Великая Отечественная война…

На маршруте стояла разреженная облачность, позволявшая уверенно ориентироваться на местности. Однако ближе к устью Колымы низкая облачность Чаунской низменности постепенно сменилась высокими облаками, шедшими с материка. Бомбардировщик «крался» по фронтовой полосе – но не той, для которой он был создан, а по полосе столкновения океанического и континентального атмосферных фронтов – той, которая делает погоду в Арктике столь непредсказуемой и опасной…

Погода проявила себя сразу после прохождения долины реки Баранихи. Казалось, что впереди стоит сплошная серая стена, упирающаяся внизу в серые пологие сопки и уходящая практически в стратосферу.

– Возвращаемся? – пожал плечами командир.

Возвращение означало дополнительный расход топлива. Альтернативой возвращению могла стать промежуточная посадка на твёрдую галечную косу морского побережья. Но В-25 Mitchell – самолёт довольно тяжёлый, угадать степень плотности гальки с воздуха, пролетая над ней на скорости восемьдесят километров в час, очень сложно. Кроме того, командир летал в Арктике недавно и к внеаэродромным посадкам (довольно обычным, к слову, в период войны) был непривычен.

– Будем пробиваться, – ответил он на собственный вопрос.

Ему не возразили. Командир отвечает за всё.

«Митчелл», словно диковинный инструмент, ввинтился в стену сплошной облачности.

Когда в справочниках говорится, что по пути между Чаунской низменностью и Черским практически нет больших высот, это не совсем так. Массив на водоразделе Баранихи и Малого Анюя имеет высоты около полутора километров, да и восточнее существуют хребты, способные серьёзно затруднить продвижение бомбардировщика средней дальности.

В любом случае командир старался удерживать самолёт на высотах более полутора тысяч метров, что, по его мнению, страховало его от столкновений с отдельно стоящими вершинами. Радиомаяк «Черского» в этот день не работал, и штурман вёл машину по счислению.

Неприятности с двигателем начались сразу после того, как самолёт перевалил из бассейна Баранихи в бассейн Малого Анюя. Левый мотор начал греться, и командир сбросил на нём обороты. Самолёт начал снижаться. Точных карт этого района в то время не было, и командир летел по крокам с приблизительно нанесёнными на них направлениями русел рек и отдельно стоящих вершин.

Облачность начала подниматься, в ней появились разрывы, но тут командир и штурман предположили, что они утянули слишком далеко к югу, и совместными усилиями откорректировали курс. Однако двигатель продолжал греться и в конечном итоге начал сбоить. Попытка компенсировать падение мощности за счёт другого двигателя привела к тому, что второй мотор также начал подавать признаки усталости. Наконец левый двигатель заглох, а правый продолжал работать с перебоями.

– Садимся на вынужденную, – принял решение командир и плавно повёл машину вниз, к руслу реки, в поисках подходящей косы для приземления.

Сесть они не успели. Правый двигатель чихнул и заглох, некоторое время было слышно, как пропеллеры в полной тишине рубят воздух. Командир пытался управлять планирующим аппаратом, но в конечном итоге бомбардировщик неуклюже зацепился брюхом за каменную россыпь на пологом склоне сопки, несколько раз подпрыгнул и с грохотом миллиона миллионов консервных банок протащился около сотни метров по заросшим стлаником валунам.

Командир, дико матерясь, отстегнулся от сиденья и выбрался наружу.

До «Черского», по самым оптимистичным прикидкам, оставалось больше шестидесяти километров.

При посадке все члены экипажа пострадали – понемногу и по-разному. Командир разбил лоб, штурман поранил руку, а бортмеханик Слепцов руку сломал.

Экипаж бродил вокруг самолёта и ругался.

Наругавшись всласть, командир остановился и присел на покрытый лишайником валун. Наступило время принимать решение, и решение это должен был принять только он.

Замечу, что, несмотря на должности и воинские звания, всем участникам лётного происшествия было от двадцати до двадцати шести лет. Самым старшим из них был бортмеханик Слепцов, он в Арктике работал давно, ещё до войны, обслуживал аэродромы в Марково и Анадыре. Но и это «давно» началось всего четыре года назад, а командир со штурманом – так те здесь вообще летали по году.

Но Слепцов молчал, потому что не он был здесь командиром.

– Идти-то можешь? – как о чём-то совершенно решённом спросил командир.

– Ты что, идти собрался? – удивился Слепцов.

И шлёпнул себя по щеке здоровой рукой, придавив два десятка комаров разом.

Штурман осматривал руку бортмеханика. Та лежала у него на коленях, длинная и бледная, как вытащенная брюхом вверх щука.

– Здесь болит? Здесь болит? Здесь не болит?

Перелом был внутренний, снаружи никаких повреждений заметно не было.

– Не шевелить – так срастётся, – поставил диагноз штурман. – Хорошо хоть, левая.

Командир разложил перед ними на валуне карту.

– Вот глядите, орлы. Мы пришли со стороны Анюя. Справа – две двойные вершинки, слева – длинный увал. Впереди – длинная холмистая тундра с озёрами, упирающаяся в Колыму. Прямо по курсу – вершинка, Пантелеиха, наверное. Вот нам чуть правее её держаться – прямо на базу выйдем.

– Я бы остался, – покачал головой Слепцов.

– Смысл? – поглядел на него штурман. – Здесь рукой подать. Остаться у ероплана – комары сожрут.

И хлопнул себя по щеке, убив ещё два десятка кровососов.

Командир нашёл в грузе медикаментов несколько индивидуальных медицинских пакетов, пошарил в фюзеляже, отбил от какого-то ящика какие-то досочки и сгородил Слепцову на руку примитивную шину.

– В общем, я на «Черский» не пойду, – категорически заявил Слепцов.

Ему не возражали.

– И вам особо не советую, – продолжил он.

– Это почему? – повернулся командир.

Авиаторы уже вытащили из самолёта десяток банок американской тушёнки («второй фронт», как её называли по всему Советскому Союзу в то время), три из них вскрыли и подкреплялись.

– Потому что жратва, – сказал Слепцов. – Потому что последняя радиосвязь у нас была неподалёку отсюда и нас совершенно точно будут искать. Потому что тундра перед Черским – это не тундра, а всякие бугры и увалы, а между ними озёра и протоки. И много кочек. Да и комары в низине сожрут гораздо вернее, чем наверху.

– Ну, ладно, предположим, найдут нас с воздуха, – согласился командир. – Но я не вижу, как здесь рядом можно сесть. Даже озера приличного не видать.

– А ты куда садиться собирался? На соседнюю реку – протоку Анюя? Вот подождём, когда нас обнаружат, и покажем им знаками, куда двигать: здесь это рядом, километров шесть всего. За три часа доберёмся.

– Слышь, Серёг, – улыбнулся командир. – Мы за два дня доберёмся до «Черского», отправим за тобой самолёт. Вот тогда ты туда и потопаешь. Жри свою тушёнку, здоровей. А мы двинем…

Залез в кабину и протянул Слепцову кобуру с пистолетом ТТ.

– Это от медведей. Говорят, здесь водятся. Бывай, брат!

Лётчики собрались, увязали свои бушлаты и личные вещи в узлы, добавили в эти узлы некоторое количество сухарей и тушёнки, кружки. Спальные мешки брать не стали.

– Тепло ещё, – объяснил командир. – Пока дойдём – взопреем. И так по этим кочкам идти задолбаемся.

– Лучше б вы никуда не шли, – заметил ещё раз Слепцов. – Это вам кажется, что шестьдесят километров – это раз-два, и тама. Вы ж здесь по кочкам никуда далеко не ходили. А кроме кочек здесь увал на увале, вверх-вниз, вверх-вниз, да и озёр с протоками чёрт-те сколько поразбросано. Их все обходить надо, так что там, где у тебя шестьдесят километров кажется, получатся все сто двадцать.

– Да ладно, – махнул рукой командир. – Молодые, здоровые. Хоть пешком пройдёмся… Ты как сам-то? Одной рукой справишься?

Слепцов только махнул здоровой.

Командир со штурманом покинули место катастрофы.

Бортмеханик Слепцов остался ждать помощи.

Что было известно Слепцову совершенно точно – что ему нужен покой. Поэтому он натащил в кабину консервов, примус, нацедил из ближайшей мочажины воды. Вода была цвета плохо заваренного чая, и в ней плавали остатки каких-то тундровых растений. Слепцов заварил в ней настоящий чай, размешал сахар, выпил и попытался заснуть.

Спать мешали комары. Здесь было кошмарное количество комаров, миллионы… Уснуть можно было, только зарывшись с головой в спальник. Но в верблюжьем спальнике было жарко, а комары, казалось, были способны просачиваться даже в микроскопические щели.

Ночью комары пропали, а по плексигласу кабины настойчиво застучал мелкий тундровый дождь. Становилось прохладно. Природа вовремя напоминала про скорый снег, который в Заполярье мог запросто выпасть и в конце августа.

Три следующих дня для Слепцова прошли довольно нелегко: рука распухла, ходить за водой было очень тяжело. Из медикаментов в наличии были йод, аспирин и мазь Вишневского; аспирин он поглощал в больших количествах, а что делать со всем остальным – особого понятия не имел. Подружился с тундровыми сусликами-евражками, они жили среди камней и насторожённо поцвыркивали, когда Сергей начинал вылезать из самолёта и перемещаться к небольшому озерцу – единственному месту, куда он выходил за водой. Рука болела, дождик моросил, небо над тундрой опустилось почти до хвостового оперения самолёта. Было совершенно очевидно, что никто в такую погоду не полетит его спасать, даже если ребята и дошли. В этом, правда, Слепцов сильно сомневался: он иногда собирал грибы в окрестностях «Уэлькаля» и понимал, что это совсем не то, что ходить в хромовых сапогах по взлётной полосе аэродрома. Про себя он давал им на преодоление пространства между точкой вынужденной посадки и «Черским» около четырёх-пяти дней.

Но хмарь, которую принёс ветер с побережья Северного Ледовитого океана, кончилась, небо прояснилось, приобрело характерный для осени серо-голубой оттенок, и на нём снова замаячило сгинувшее, казалось, солнышко.

Потихоньку приближалась осень. Рука болела уже не так сильно, Сергей часто выходил из самолёта собирать шикшу, которая в изобилии росла здесь между камнями. На далёких озёрах за горизонтом собирались гуси – их звенящие крики призывали мороз. Суслики стали жирными и, казалось, едва пролезали в свои норы. Однажды среди каменной россыпи Сергей увидал лисицу.

Слепцов слушал небо до появления галлюцинаций. В этом ему немало мешал находящийся рядом самолёт: при малейшем ветерке в его плоскостях, фюзеляже, на турелях пулемётов и в проволоке антенн возникали самые разнообразные звуки – от человеческих голосов до самой настоящей музыки. Поэтому Слепцов, когда хотел вслушаться в мир, отходил от разбившегося аппарата довольно далеко – метров на триста, на самую вершину каменистой гряды, и впитывал пронзительные крики гусей и канадских журавлей, свист крыльев немногочисленных пока утиных стай, звонкие крики пишух-сеноставок…

В какой-то из таких дней Слепцов испугался по-настоящему. Он вдруг понял, что комары практически исчезли. Это означало близкое наступление холодов.

Слепцов вернулся и посмотрел на прикреплённый к двери календарь. С момента вынужденной посадки прошло тринадцать дней. И Сергей едва ли не в первый раз подумал, что парни могли и не добраться до посёлка.

И тогда он начал обдумывать собственное положение уже в совершенно другом свете.

Очевидно было, что рука срастается. Пусть однообразная, но обильная пища, покой и молодость делали своё дело. Но не за горами был день, когда с севера надвинутся низкие лохматые снеговые облака, тундра схватится морозом и по чёрному стеклу замёрзших озёр поползут белые змеи позёмки.

Надо было выбираться и ему.

Что-то тем не менее удерживало его от такого решения. То ли обязательный инструктаж, ещё в довоенное время проводившийся начальником авиаотряда Михаилом Каминским, во время которого многократно подчёркивалось: «Если ваш самолёт сел на вынужденную – находитесь на месте! Рано или поздно вас найдут и спасут!», – то ли что-то ещё, – но пока Слепцов просто гнал от себя эту мысль. К тому же выздоровление отнимало довольно много сил.

В первых числах сентября начались морозы…

Теперь уже Слепцов точно знал, когда он тронется в путь. Это должно было случиться сразу после того, как мягкая поверхность затвердеет от холода, но до того времени, когда выпадет большой снег. И в любом случае его дорога к «Черскому» будет очень и очень замысловатой. Он планировал выйти сперва на берег Анюя, затем двигаться вдоль берега, выходя на Колыму и огибая протоки и старицы.

«Зачем это было ему нужно?» – можем мы спросить сейчас.

Дело в том, что вдоль Анюя рос лес. И лес давал путнику топливо и укрытие от непогоды. Кроме того, несмотря на то что путь по реке увеличивал дорогу как минимум в полтора раза, не меньше половины его пролегало по твёрдым галечниковым косам, идти по которым было намного легче, нежели крутить ноги по кочкам.

Всё холодало и холодало.

Наконец Слепцов собрал в узел всю свою тёплую одежду, спальный мешок, максимум консервов, примерил на бок командирский ТТ и… отложил выход ещё на два дня. К тому времени самолёт казался ему совершенно обжитым, родным. В нём были еда, топливо и медикаменты. Впереди же были холод, тяжёлый путь и неизвестность.

Человек располагает, а бог предполагает. Образ бога, если так можно выразиться, для Сергея Слепцова принял пожилой чукча, который утром сидел под дверью кабины с потрёпанным винчестером на коленях. Выглянув наружу из спального мешка, Сергей охнул и сразу же посмотрел в угол, где лежал пистолет. Коллективизация на Чукотке была далеко не закончена, и тундровики совершенно не понимали, с какой радости они должны сводить воедино свои с таким трудом собранные оленьи стада и тем более отдавать их под управление самых никчёмных своих соплеменников. Кроме того, в местах концентрации зон и лагпунктов местные власти объявили аборигенам, что по одиночным людям в тундре они обязаны стрелять. За каждого убитого человека особисты давали аборигенам мешок муки и мешок сахара, тем самым отсекая зэкам путь для побега.

Иными словами, в тундре порой постреливали.

Но поглядев на безмятежное, хоть и серьёзное, лицо пастуха, Сергей застыдился. Если бы чукча захотел причинить ему вред, то он, Сергей, был бы уже давно мёртв. Он вылез из спальника.

Сразу же Сергей столкнулся с очень большой проблемой: русский язык пастуха был предельно ограничен. Они пили чай и пытались объясниться жестами. Сергей пытался показать, что самолёт сломан, сам он был нездоров, его товарищи ушли, а ему пришлось остаться. Пастух, которого звали Тевлянто (это Сергей понял), пил чай, улыбался и всё твердил: «Харасё».

В какой-то момент Сергей уловил в низине движение – стадо оленей, около тысячи голов, двигалось через тундру. Чуть поодаль от стада виднелась небольшая группа оленей и людей, возле них лежали вьюки и шкуры. Тевлянто встал и начал махать руками. От группы отделилась какая-то точка и направилась к ним. Через полчаса Сергей уже мог различить упряжку оленей, за которой тащилось какое-то диковинное сооружение – что-то вроде волокуши.

Сооружение сопровождали два молодых парня, почти мальчики.

Они остановились под склоном: видимо, не хотели рисковать оленями и волокушей среди камней.

Тевлянто снова замахал руками, пытаясь объяснить Слепцову, что ему надо взять свои вещи и идти вниз. Сергей послушался. Расставаясь с самолётом, он испытывал настоящую горечь: в течение месяца этот самолёт был его домом, и этот дом ему вряд ли суждено когда-нибудь вновь увидеть.

Через три дня молодые пастухи привезли его в аэропорт перегонного полка в посёлке Черский. Выяснилось, что все поисковые полёты проходили вдоль побережья Чукотского моря – в трёхстах километрах севернее их маршрута. Последние передачи с борта бомбардировщика были весьма неразборчивы, и потому командование и аэродромные службы пришли к выводу, что В-25 следует традиционным маршрутом.

Командир и штурман так никогда и не были найдены.

История третья. Анюйское сидение

Транспортный самолёт Г-2 с грузом американской тушёнки готовился к вылету по маршруту посёлок Уэлькаль – посёлок Сеймчан. Надо сказать, что этот транспортник – гражданская версия тяжёлого бомбардировщика ТБ-3 – изрядно устарел ещё до войны. Потому значительная часть этих машин была переделана в транспортные самолёты и задействована на значительном удалении от линии фронта – в частности, некоторая доля этих машин обслуживала трассу перегона Аляска – Сибирь. На самолётах «АлСиба» в сражающийся Советский Союз поступали также продукты питания, медикаменты и некоторые малогабаритные, но исключительно ценные виды сырья. Но упомянутый борт вёз с собой только один вид груза – тушёнку для персонала аэропорта «Сеймчан». Экипаж самолёта насчитывал три человека – командир Алексей Чепурных, бортмеханик Тельман Гусейнов и штурман Александр Кухонин. Накануне экипаж праздновал день рождения одного из приятелей и поэтому находился в слегка «перегруженном» состоянии.

Г-2, или, иначе, АНТ-6, один из крупнейших самолётов, работавших на трассе «АлСиб», на первый взгляд был хорошо приспособлен к суровым арктическим условиям. Недаром пять этих машин, специально оснащённых для арктических условий, активно использовались в первых арктических исследованиях: именно они высаживали на Северный полюс группу под руководством Папанина, один из самолётов АНТ-6 был модифицирован для рекордного перелёта Леваневского. Заметным плюсом Г-2 была его большая грузоподъёмность – около одиннадцати тонн.

Самолёт взлетел и взял курс на Сеймчан.

Через два часа после начала полёта Г-2 попал в полосу сплошной облачности.

Посовещавшись, экипаж принял решение проложить маршрут через горный хребет, вместо того чтобы облетать район облачности по северной или южной дуге.

Включение антиобледенительных приборов не привело ни к каким результатам. В довершение ко всему лёд оборвал радиоантенну, и самолёт оказался без связи с аэропортами по пути следования.

– Ближайшие площадки – Марково, Щербаково, Верхнее Пенжино и Кедон, – рассуждал командир. – До каждой не меньше пятисот километров. Марково, пожалуй, поближе, но там погода начала портиться раньше, и сейчас она уже, наверное, совсем ни к чёрту. Надо искать площадку, садиться.

Внизу торчали остроконечные горы Колымско-Анадырского водораздела, и выбрать точку, более-менее подходящую для вынужденной посадки, было весьма и весьма проблематично. Кроме того, командир Чепурных понимал, что на этой точке самолёт будет находиться как минимум два дня – пока погода не улучшится. Потому в соседстве было желательно иметь какой-нибудь участок лесной растительности. Два мотора аэроплана уже работали с перебоями, когда под крылом Г-2 показалась длинная мохнатая полоса речной поймы.

Здесь надо заметить, что в тридцатые-сороковые годы понятие «вынужденная посадка» отнюдь не являлось синонимом слова «катастрофа». Самолёты зимой были снабжены лыжами, посадочной полосой для них служило любое большое озеро или отрезок речного русла. В случае обнаружения какой-нибудь неполадки, мелкой поломки или просто сплошного фронта непогоды самолёты садились прямо по маршруту следования и их экипажи тем или иным способом улаживали неприятности. Очень подробно об этом написано в замечательном романе Вениамина Каверина «Два капитана». Так что командир Чепурных дважды прошёл над руслом реки, вдоль которого тянулась длинная лента пойменной тайги, оценил направление ветра, состояние снегового покрова, и через пять минут Г-2 загрохотал лыжами по твёрдым застругам.

На этот раз вынужденная посадка обернулась серьёзными неприятностями. Под снежным покровом притаилось несколько крупных валунов, одна из стоек шасси самолёта подломилась, машина развернулась, рухнула набок, вспахивая снег концом одной из плоскостей, да так и застыла.

Экипаж с руганью посыпался в снег.

– Да, залипли мы тут, – высказался по сути дела Чепурных. – И ведь хрен кто найдёт нас тута – только случайно. Последний раз с землёй связывались, когда Марково пролетали.

– Щас-то мы где? – резонно спросил Гусейнов.

– Как где? – изумился Чепурных. – Я же сказал – в двух часах от Марково.

– Хорошо хоть, тушёнку везём, – встрял рассудительный Кухонин. – С голоду не сдохнем.

– Или сдохнем, но не сразу, – изобразил не свойственный ему пессимизм Чепурных.

– Или нас расстреляют за хищение социалистической собственности в военное время, – заметил осторожный Гусейнов.

– Для того чтобы потом расстреляли, надо сперва выжить, – логично заметил Кухонин.

– Мы здесь что – дохнуть собрались? – изумился Чепурных.

– А что, нет? – спросил Гусейнов.

И все трое захохотали.

На первый взгляд ситуация к веселью совершенно не располагала. Их было трое в полутысяче километров от ближайшего населённого пункта, в районе, не посещаемом оленеводами, и далеко-далеко от точки последней связи. В их активе были: две тысячи килограммов свиной тушёнки, несколько больших полотен брезента, два примуса, спальные мешки, два пистолета ТТ, старая винтовка «Маннлихер» времён Первой мировой войны и к ней тридцать патронов, две тонны авиационного бензина и всякая мелкая всячина, которая со временем поселяется в любом крупном транспортном средстве, – от кружек и ложек до тайных заначек чая и сахара.

Всё тщательно выскребалось из углов, раскладывалось на полу кабины и переписывалось рассудительным Кухониным. Который оказался ещё и хозяйственным к тому же.

– Надолго нам тут хватит? – спросил Чепурных.

– Если только мяса – в банках, конечно, – то на три года, – удовлетворённо ответил Кухонин. – С цукером хуже – не больше чем на месяц. С чаем совсем худо.

– Вместо чая можно какие-нибудь цветы заваривать, – мрачно сообщил Гусейнов.

– Цветы? Где ты видишь здесь цветы? – оторопело переспросил Чепурных.

Все не сговариваясь огляделись.

– Наглядный плакат из серии «О вреде суеверий», – сказал Чепурных, и все снова захохотали.

Вокруг расстилалась снежная равнина, и только вдалеке на высоком берегу в вихрях пурги маячили чёрные ободранные деревья. Это был единственный островок жизни в радиусе человеческого взгляда из самолёта.

– Тьфу ты, чёрт, – посерьёзнел Чепурных. – Но мы, похоже, здесь всерьёз и надолго…

– Всё, что мы знаем, – проговаривал он собравшимся у горящего примуса товарищам через полтора часа после того, как фюзеляж самолёта был приведён в относительно пригодное для жилья состояние, – это то, что мы рухнули в бассейн какой-то речки, впадающей в Колыму. В устье Колымы стоит посёлок Черский, там находится один из наших аэродромов. Если идти по этой речке вниз – и так до Колымы, то потом по Колыме и до Черского дойдём.

– Вряд ли мы до него дойдём, – хмыкнул рассудительный Кухонин. – До него тыщи две километров. Ни по снегу, ни без снега мы такого пути не осилим.

– По снегу не осилим, – согласился Чепурных. – По реке – запросто. Дождёмся весны, свяжем плот и сплавимся хоть до океана.

– До океана… Хммм… – задумался Кухонин. – А ты твёрдо уверен, что мы в Колымском бассейне упали?

– Мммм, – задумался Чепурных. – Да… Наверное…

Он вытащил карту с большим количеством белых пятен. Направления рек и отдельные вершины на ней обозначались пунктирами и точками.

Сомнения Кухонина имели под собой глубокую почву.

Сегодня для нас это удивительно, но в начале сороковых годов значительная часть советского Севера ещё не была покрыта топографической съёмкой, и неисследованные территории на картах выпуска ВГУ – Высшего геодезического управления – обозначались самыми что ни на есть настоящими «белыми пятнами». Подавляющая часть направлений рек была указана верно, но в местах, где сходились несколько бассейнов, ошибки бывали неизбежны. Собственно, в таком месте они и оказались.

– И что, если мы где-то в верховьях Баранихи или Угаткына? – вступил в разговор Гусейнов как самый младший.

– Ну что… всё то же. Ждём весны, плывём до окияна, а там двигаемся берегом на восток. На побережье полно народу. Как на Невском, – подчеркнул Чепурных своё ленинградское происхождение. – Там Чаун, Певек, Шмидт, Ванкарем… Впрочем, мы всё-таки на каком-то притоке Колымы.

– Это почему?

– Я верховья Угаткына хорошо знаю, – снова заговорил Кухонин. – Мы точно не там. Я год назад куропачил[1] там с Алиевым дня три. Это не Угаткын. Посмотри на деревья.

– Ну. И что? – пожал плечами Чепурных.

– Это лиственница. Ты на Чукотке лиственницу видал?

– Видал, – быстро сказал Чепурных, – возле Маркова. Там её совсем немного, но есть. И на Ерополе.

– Ага. Но что Анадырь, что Еропол текут на восток. А здесь река течёт на запад. Или на юго-запад.

Чепурных встал, взял компас и вышел наружу.

– Метёт чёрт-те как, ничего не видно, – вернулся он, отряхиваясь. – Но, похоже, не на юго-запад, а точно на запад. Значит – Колыма. Значит, плыть нам до Черского по весне.

– На чём поплывём-то? – пожал плечами Гусейнов.

– Нам бы дожить до весны. А там найдём, на чём, – сказал оптимистичный Чепурных. В конце концов, зима заканчивалась, в самолёте лежало две тонны тушёнки, они все были крепки, здоровы, и на троих им было меньше семидесяти пяти лет…

Началась длительная весновка.

Надо сказать, что все три члена экипажа с энтузиазмом брались за любую работу по обустройству их временного лагеря. В трёхстах метрах под деревьями они обустроили стационарный бивак, на который постепенно перетащили постели, кухню, большинство необходимого снаряжения и запас продуктов. Ели преимущественно тушёнку, однако как-то раз вышедший прогуляться буквально на полкилометра Кухонин завалил случайно оказавшуюся рядом самку лося. Тушёнка была немедленно забыта, бульон заменил чай, и только вечерами, сидя у ярко горящего очага, Чепурных с Кухониным поминали бедному Гусейнову его «чай из цветов».

Собственно, именно из-за возможности отогреваться у открытого огня лётчики и перебрались из фюзеляжа самолёта в импровизированное убежище из брезента, засыпанное по краям снегом. Стоит заметить, что оно, как и многие (не сказать чтобы большинство, но многие) импровизации, оказалось весьма удачным. Сперва экипаж заготовил три десятка длинных лиственничных жердей метров в пять-семь длиной. Жерди связали у вершин и поставили шалашиком, как это видели у речных анадырских юкагиров. Этот шалаш накрыли брезентом, оставив на самом верху отверстие-дымоход, а края засыпали снегом, так что из сугроба торчало от силы полтора метра кровли с постоянно курящейся вершинкой. Снег создавал теплоизоляцию, и в этом странном «вигваме» временами оказывалось вполне уютно.

Валежника кругом было с избытком, и в центре хижины не угасал огонь.

Внимательно рассмотрев потерпевший крушение аэроплан, Кухонин решил, что некоторую часть его конструкции можно использовать для строительства плавсредства. А именно баки, находившиеся в плоскостях. Под его руководством Чепурных и Гусейнов размонтировали крылья, извлекли оттуда ёмкости для горючего, слили весь запас топлива в один бак и с помощью верёвок, проволоки и тех же лиственничных жердей, которые годились здесь абсолютно на всё, собрали весьма вместительный плот. Плот этот они втащили на крутую кромку берега рядом со своим «чумом».

– Чтобы как только вода пойдёт, сразу прыгнуть на него – и ходу! – резюмировал неунывающий Чепурных.

Неленивый Кухонин заготовил для управления плотом три здоровенных шеста и три весла чуть меньших размеров. Никто из них раньше никогда ни на чём не сплавлялся и если и наблюдал за сплавом со стороны – то только в кино, в кадрах кинохроники. Естественно, из киношных воспоминаний никто ничего путного не вынес. Поэтому и шесты, и вёсла Кухонин заготовил, только исходя из умозрительной теории процесса. Шесты и вёсла он уложил сверху на брезент, чтобы они прижимали его плотнее к жердям каркаса.

Шло время, и экипаж постепенно начала одолевать леность. На самом деле они оказались в условиях с избытком пищи и топлива, температура за пределами их обиталища с начала марта не падала ниже минус тридцати, усилия, необходимые для жизнеобеспечения, были минимальными. Конечно, лётчики продолжали тревожиться за родных – почти наверняка их уже списали как пропавших без вести, – но с этим уже было ничего не поделать.

Снег начал потихоньку проседать и наполняться водой. На речной косе напротив, там, где сиротливо завалился набок их незадачливый небесный тихоход, стали появляться проталины. Ещё немного – и по ним запрыгали бело-чёрные арктические воробьи – пуночки. Начинался весенний пролёт птиц.

Лётчики экипажа настолько привыкли к тому, что в любой момент можно сходить к самолёту, лежащему напротив, что в какой-то момент не поверили своим глазам, увидав, как натоптанная стёжка, пересекавшая русло реки, наполнилась тёмно-синей водой. Теперь прогуляться к фюзеляжу можно было только рано-рано поутру, когда верхний слой снега смерзался в прочнейший наст – такой, какой выдерживал вес одного человека без лыж.

Конечно, экипаж понимал, что лежащий на косе самолёт обречён. И тем не менее все они в последний раз перешли на другой берег, тщательно осмотрели фюзеляж, то, что осталось от плоскостей, и перенесли на свою сторону максимальное количество самых разнообразных вещей (а то и просто длинных металлических деталей). С самолёта сняли все таблички с номерами и опознавательными знаками. Теперь покинутый фюзеляж лежал на серой, уже почти полностью оттаявшей галечниковой косе, как гигантская доисторическая рыбина-амфибия, выползшая из какого-то тайного убежища в горах, да так и подохшая на берегу реки, не добравшись до вольготного полноводья океана.

Весна, как это обычно бывает на Севере, наступала стремительно.

В какой-то момент перестал держать наст, сугробы размокли, как рулоны туалетной бумаги, внезапно напитавшиеся водой, каждый шаг по снегу стоил изрядных усилий. Изменилась погода. Вместо палящего весеннего солнца на небе повисла низкая серо-коричневая тёплая хмарь. Временами из неё начинал валить мокрый крупный снег, который тут же таял на земле и становился незаметен на поверхности сугробов. Иногда из-за этого влажного ватного облачного покрывала доносился звон пролетающих гусиных стай.

Река тоже менялась. Сперва снег на русле напитался водой и приобрёл странный бело-голубой оттенок, похожий на тот, который образуется, когда в известь чуть-чуть добавляют синьку. Все следы в этом снегу мгновенно заполнялись водой, которая почему-то по контрасту казалась чёрной, поэтому и цепочки следов лётчиков, и лосиные стёжки, и просто ямы под берегом выглядели, как жирные чернильные точки.

Выше и ниже лагеря на реке появились промоины. Утром и вечером на них садились и взлетали маленькие стаи крохалей.

– Нет пролёта, – качал головой Гусейнов, поднимая взгляд к небу, откуда на его лицо опускались разлапистые, словно пауки, снежинки.

– Есть пролёт, – говорил рассудительный Кухонин, живший на Севере уже почти восемь лет. – Только он за облаками, мы птицу и не видим. А садиться ей здесь некуда: кормовых мест мало.

– А чего же в Уэлькале весной утки прямо миллионы прут?

– Наверное, там ей гнездиться есть где, – рассеянно отвечал Кухонин. Он уже в триста который раз проверял вязку плота и добавлял в его конструкцию какие-то ведомые только ему усовершенствования.

Тем временем снег на реке словно растворился, и лёд подвсплыл по всему руслу. Был он серый, ноздреватый, в фурункулах и воронках, как кожа кита, выброшенного на берег, – такого они видели в Уэлькале.

А ещё природа вокруг задышала.

Нет, это не значит, что в феврале и марте они жили внутри кольца абсолютной тишины, – время от времени то трескалась ветка в лесу, то вихрем пролетала стая зимующих чечёток, то со вздохом оседал край сугроба. Но в конце апреля – начале мая звуки издавало буквально всё. Шуршали сбрасывающие с себя снежный покров ветви кедрового стланика, потрескивали расправляющиеся ветви деревьев, вздыхал и трескался под напором прибывающей воды лёд.

И, конечно, кругом говорила вода…

Она журчала, стекая с крутых берегов на серый речной лёд, ручейками тянулась под угрюмыми покосившимися шапками сугробов, протекала в глубь толщи льда, и тонкие иголки льдинок внутри этой толщи звенели, как камертоны.

Это была весна.

И в какой-то день уставшие уже от бездействия мужчины увидели, как лёд оторвался от берегов и двинулся вниз по реке.

Вода поднималась, и караван шуршащих и трущихся о берега льдин подходил всё ближе к их «вигваму». Отдельные ледяные поля, ударяясь о берег, выворачивали кубометры грунта, словно ковши экскаватора. Другие перемалывали упавшие поперёк русла деревья, как кусты под напором бульдозера.

– Ещё два дня такого подъёма – и нас вместе с чумом смолотит, как на мельнице, – горевал Гусейнов.

Но ледоход длился всего сутки – лагерь потерпевшего бедствие экипажа стоял в самых верховьях реки, и большому количеству льда здесь просто неоткуда было взяться. Но лёд прошёл, а уровень воды всё лез и лез вверх. Река вспучивалась на глазах и из тонкого чёрного спокойного канала превратилась в бурый вспененный, изуродованный водоворотами поток.

– И что, нам по нему плыть? – с неодобрением посмотрел на воду командир Чепурных на следующий день после того, как последняя льдина ушла за поворот.

– Наверное, не сегодня, – усмехнулся Кухонин. – На хрена мы здесь два месяца сидели? Чтоб утопнуть под ближайшей корягой? Плот наш хоть и здоровый, но, думаю, маневренности у него не больше, чем у мясницкой колоды.

– Зато быстро долетим, – хмыкнул Гусейнов. – В отряде нас уже небось давно похоронили.

– Ну вот и не хрен оправдывать их ожидания, – обрубил Чепурных. – Начнёт вода падать – мы и двинемся. Кроме того, слышал я про здешние реки. Здесь ледоход с верховий начинается. Среднее течение нашей речки ещё стоит небось. А на Колыме, куда нам, собственно говоря, и надо, вообще зима зимущая.

Вода продолжала подниматься. Причём делала она это настолько стремительно, что экипаж даже установил вахты. Лётчики напряжённо следили за тем, в какое время пенная кромка воды сглатывала расставленные вешки.

– Эдак нам хошь – не хошь на плот перебираться придётся, – хмыкнул Чепурных.

Надо сказать, что с наступлением оттепели и более того – устойчивого тепла проблем у потерпевшего крушение экипажа прибавилось. В пору умеренных морозов и устойчивого антициклона их врагом выступал преимущественно холод в чистом, так сказать, виде. Основным окружавшим их веществом был чистый сухой и умеренно рыхлый снег. Снег этот практически не прилипал к одежде, легко стряхивался, а если и таял, то смачивал только поверхность. Но как только снег начал таять, он стал промачивать одежду и обувь буквально «до тела» в считанные минуты работы на улице. Сушка же промокших вещей также стала занимать значительно больше времени: если при морозах сырой от пота полушубок можно было просто повесить на улице дня на два, чтобы влага вымерзла из ткани, то сейчас приходилось круглосуточно палить костёр в чуме. Дрова таяли на глазах.

– Скоро ещё комары полетят, – «радовался» оптимистичный Чепурных.

– Не, до комаров мы отсюда точно смоемся, – возражал рассудительный Кухонин. – Или нас смоет.

И глядел под берег, в несущуюся мутную воду.

Паводок не достал до чума буквально сантиметров сорок. Зато он развернул фюзеляж самолёта аккурат вниз по течению, так что могло показаться, будто рыбина-гигант пытается совершить бросок к недосягаемому для неё морю.

Но раньше бросок к морю решили совершить лётчики.

Шла вторая неделя половодья, и Чепурных практически уверился в том, что путь до Черского уже свободен. Как бы то ни было, начиналось лето.

Горячий Гусейнов всё пытался ускорить отплытие, утверждая, что после появления в аэропорту их расстреляют как дезертиров. Чепурных и Кухонин настаивали на задержке, утверждая, что на Севере выживают только те, кто действует медленно и наверняка. Логические рассуждения действовали на азербайджанца с трудом, зато он легко поддавался простому запугиванию и предпочитал верить на слово, что лучше пожить до расстрела ещё полтора месяца, нежели сразу сгинуть на ближайшем повороте, нырнув под корчи.

Наконец, когда на ивах начали распускаться первые листья, экипаж стащил на воду свой нынешний «самолёт». Площадь плота была около двадцати квадратных метров, его основу составляли два связанных поплавка-бензобака. Поверх них красовалась платформа, связанная из лиственничных жердей, с натянутым поверх неё брезентом. На платформе лежали завёрнутые в другой кусок брезента спальные принадлежности и полушубки, а также несколько ящиков с тушёнкой, инструментами и снаряжением.

Это напоминало всё что угодно, только не плавательное средство.

Лётчики взошли на его настил и оттолкнулись от берега. Наполовину затопленный фюзеляж самолёта смотрел им вслед, пока странное чудище, состоящее из частей его тела и души, не скрылось за поворотом…

Очень быстро экипаж понял, что, во-первых, плот на реке практически не управляется кормовым веслом и требует постоянной гребли с обоих бортов, во-вторых, причаливает он (а точнее – вылезает на берег) в соответствии со своим настроением и по собственному разумению.

Река в паводок «тянула» плот с большим энтузиазмом – со скоростью пять-восемь километров в час, так что Чепурных и Кухонин еле-еле успевали отталкиваться от берегов, мелей и коряг. Гусейнов же сидел посреди плота и потихоньку причитал, прощаясь с жизнью. После первого причаливания он схватил в охапку личные вещи и со скоростью обезьяны, преследуемой тигром, вылетел на самую высокую точку берега, откуда с обиженным видом наблюдал за дальнейшей разгрузкой.

На каждой стоянке экипаж устанавливал брезентовый тент, разводил костёр, сушился, готовил пишу, немного отдыхал, затем грузился и плыл дальше. Через переход незадачливые «сплавщики» поняли, что самое выгодное время для движения – с трёх часов утра до полудня – когда снег в горах перестаёт таять, подъём воды прекращается и течение замедляется.

Сплав на плоту в условиях паводка требовал от лётчиков такой же собранности и внимательности, как и при полёте над неизвестной местностью и в сложных погодных условиях.

Река становилась всё шире и шире. Наконец перед ними распахнулось широкое водное пространство: это Колыма катила свои воды в Северный Ледовитый океан…

Меньше чем через сутки после выхода в Колыму странный плот с тремя заросшими, предельно грязными и столь же счастливыми персонами прибился к пристани посёлка Черский.

В части экипаж встретили как героев, причём давно и глубоко похороненных.

Бортмеханик Гусейнов пытался рассказывать, как они хорошо жили после авиакатастрофы, много ели и ничего не делали. По молчаливому согласию оставшегося экипажа и командования части его быстренько отправили на фронт.

Покинутый самолёт больше никто никогда не видел – видимо, он был размолот на куски несколькими последовательными ледоходами и паводками.

История четвёртая. Пожар в избушке

Начинался ноябрь – самый, наверное, мрачный месяц всего изобретённого человечеством календаря. С его постоянно укорачивающимся днём, длинными утренними и вечерними сумерками, короткими пасмурными днями. А может, и не пасмурными, просто небо над тайгой в Приполярье кажется в этом месяце серым и низким, даже если на нём не висит ни облачка. А в пасмурную погоду оно буквально садится на макушку, придавливая к земле затерянного в природе человека. Холод, сумрак, снег…

Именно в начале ноября и начали свой промысловый сезон в верховьях реки Чёломджи промысловик Виталий Рюмин со своим напарником Сергеем Бабцевым.

Самолёт Ан-2 выбросил их вместе с нехитрым скарбом на речную косу, несколько минут постоял, работая двигателем, а затем развернулся, разогнался, смешно подпрыгивая, по пологому берегу и улетел в сумерки набегающего заката.

Наверное, обычай смотреть вслед уходящему судну или улетающему самолёту – это некий обряд, который если и исчезнет, то только вместе с последним представителем мыслящих существ во Вселенной. По крайней мере, оба охотника не двигались с места, пока силуэт биплана не растворился в быстро темнеющем горизонте.

Спешить и впрямь смысла не было. Вместе с охотниками прилетело всего около трёхсот килограммов продуктов и снаряжения – по мешку муки, консервов и сахара, увесистый тючок с инструментами, спальные мешки, оружие, полсотни капканов, пила «Дружба», полбочки бензина…

Избушка находилась в полукилометре от берега, к ней через захламлённый лес вела извилистая тоненькая тропа. Тропа эта, проложенная в обход упавших колод и выворотней, функционировала от силы месяц в году – до глубокого снега. Настоящая, «рабочая», тропа, по которой носили воду в избушку, таскали дрова и выносили мусор, была ровно в шесть раз короче и выходила на берег ближайшего притока реки – Дигдикана. Здесь на ручье находилась глубокая не замерзающая зимой яма, которая и снабжала обитателей избушки водой весь промысловый сезон. Эта же тропа служила и началом основного промыслового путика.

Нагруженные скарбом мужчины медленно отправились через высокоствольную захламлённую пойменную тайгу – урёму.

Триста килограммов вещей они вдвоём перетащили к избе за три ходки, а полбочки бензина вкатили на высокий речной берег.

Затем сняли с окон тяжёлые деревянные ставни, утыканные гвоздями (так защищают в тайге окна избушек от проникновения медведя), вынули засов из двери и растопили изготовленную из половины железной бочки могучую зимовочную печку. Затем Рюмин достал из лабаза матрасы, посуду и мешок с капканами и начал готовиться к промыслу.

Виталий Рюмин промышлял в тайге соболя больше пятнадцати лет и, хотя по меркам старожилов, имевших за спиной тридцать и более сезонов, считался «зелёным», всё равно был уже опытным охотником. Этот участок он получил от госпромхоза четыре года назад и уже покрыл сеткой троп с установленными на них капканами – так называемых путиков. С этих капканов он ежегодно снимал от тридцати до семидесяти соболей, половину которых сдавал в контору, а остальных продавал перекупщику за вчетверо большие деньги, нежели государству.

Кроме того, ежегодно Рюмин брал на участке пять-шесть сохатых и, по традиции, ловил в петлю медведя. Мясо лосей тоже шло на сдачу в госпромхоз, а медведя Рюмин убивал просто так – чтобы не зазнавался. Считалось, что каждый добытый на участке медведь хоть как-то снижает вероятность разорения избушки.

Медведей в этих краях не любили.

Кроме капканов, в промысле Рюмин употреблял малокалиберную винтовку ТОЗ-16 и карабин калибра 8,2. Но основным его оружием была всё же мелкашка.

Сергей Бабцев был молодым стажёром, которого Рюмину подсунул замдиректора госпромхоза. Замдиректора был якут, и Серёга Бабцев тоже был якут. Направляя Серёгу в напарники-подмастерья, замдиректора упирал на то, что Бабцев по сути таёжный человек, потомственный охотник и уже пару раз бывал на промысле.

Виталий вовсе не был в восторге от навязанного ему компаньона. Он не без оснований предполагал, что Бабцев приставлен от начальства госпромхоза следить за его промыслом, и если оное начальство сочтёт, что Рюмин утаивает от него слишком большую долю добычи, то участок перейдёт к другому хозяину. Возможно, к тому же Серёге. Который будет отдавать «лишних» соболей не перекупщику Ильхану Хаджиеву, а тому же замдиректора, и не за вчетверо, а лишь за втрое большую цену, нежели они доставались родному государству.

«Ладно, война план покажет, – подумал про себя Рюмин, осматривая невысокого сухощавого паренька. – Глядишь, припрёт тебя в тайге без радио и девок – сам сбежишь».

Радио и девок Рюмин полагал неотъемлемой частью «молодого» образа жизни. И, по сути, не очень в этом ошибался.

Сразу по прилёте Виталий занялся обустройством капканных путиков, оставив всё хозяйство на напарника.

Вести хозяйство на зимнем промысле – дело, в общем-то, нехитрое, но занудное. Его суть в высоких широтах может характеризоваться двумя словами – борьба с холодом. Нет, конечно, сюда входит и запасание воды, и поддержание проруби в нормальном состоянии, и готовка пищи… Но больше всего времени и энергии у человека забирает заготовка дров.

Потому Рюмин вручил молодому человеку бензопилу и объяснил, какие деревья в радиусе полукилометра от базы можно свалить, а какие трогать не стоит. Это разъяснение было абсолютно необходимым, потому что Рюмин, несмотря на козни начальства, намеревался охотиться на своём участке ещё минимум лет пять, и ему вовсе не хотелось иметь вокруг избы вырубленную пустыню. Потому деревья на дрова он валил с большим разбором – одну на пять-семь лесин. Кроме того, в некоторых случаях он щадил даже сухостой: например, рядом с избой торчала сухая дуплистая лиственница, где каждую весну селился дятел-желна. И эту колоду Виталий не собирался пилить ни в коем случае.

Вокруг избы лежало достаточное количество ветровальных деревьев, и именно с них Рюмин порекомендовал Бабцеву начать трудовую деятельность.

Сказал, взял за плечи мешок с капканами, мелкашку, котомку с парой банок тушёнки и буханкой хлеба и ушёл обустраивать путики и ставить капканы.

По возвращении Виталий понял, что в напарнике он ошибался. Сергей Бабцев превзошёл худшие его ожидания.

Может, он и выезжал когда-то с родственниками на промысел, но, похоже, на этом промысле ему даже кашу варить не доверяли. Все наличные пилы – и даже бензопила «Дружба» – оказались «задавлены» в кряжах разной степени мощности, и Рюмину пришлось потратить полтора дня, чтобы высвободить их из цепких древесных объятий. Изба оказалась изрядно загажена, мусор напарник предпочитал выбрасывать сразу за углом, а не выносить на пятьдесят метров в сторону, посуду не мыл, а естественную нужду справлял сразу за домиком. Рюмин сгоряча наорал на него, но про себя поставил на «молодом» крест. По здравому размышлению он даже решил, что нет худа без добра: такой охламон вряд ли разберётся в хитросплетениях промысловой жизни, и Рюмину не составит труда убедить его, что сам он еле-еле сводит концы с концами.

Жизнь, однако, собиралась преподать Рюмину урок. Только он этого пока не ведал.

Так, с переменным успехом в борьбе с природой и компаньоном, прошли три самые важные промысловые недели. Все путики были расчищены от нападавшего на них за лето валежника, старые капканы расставлены и насторожены, изготовлены стационарные площадки для новых ловушек. Рюмин с нетерпением уже ждал снега, чтобы начать лов соболя «под след».

Но раньше снега, как это обычно и бывает, пришёл мороз.

Это был настоящий мороз, не чета лёгким осенним двадцати или даже тридцати градусам ниже нуля. Сквозь атмосферу сюда достал настоящий космический холод. Именно он, наряду с летними комарами, и делает эти места абсолютно непригодными для долговременного проживания белого человека. И холод вцепился в этот край света своими когтями до самого марта. Щёлкнули, почти мгновенно замёрзнув, крупные озёра и большая река. Застонала почва, которую принялись корёжить и пучить грунтовые воды. Заскрипели и затрещали деревья.

А через три дня после прихода холодов Сергей Бабцев сжёг избу.

Как это происходило, Виталий не видал: он был на промысле. Возвратившись же, он застал ещё тёплое пожарище и дрожащего возле него Серёгу.

Со слов Бабцева, дело происходило так: он решил развести горючее маслом. Бензин отказывался растворять автол при такой температуре, и парень ничтоже сумняшеся решил канистру с топливом нагреть. Поставил ёмкость на печь, а сам вышел на улицу рубить дрова. Про свою рациональную придумку он, как водится, забыл через пять секунд. И вспомнил только, когда через три минуты изба превратилась в пылающий костёр. Спасти что-либо из избы не представлялось возможным, потому что запасливый Рюмин держал под нарами два ящика патронов, и изба трещала выстрелами, пока не сгорела дотла.

Сперва Рюмин сгоряча собирался надавать своему напарнику подзатыльников, но, поглядев на несчастного парня, понял, что никакими побоями делу не поможешь.

А ситуация складывалась очень и очень серьёзная.

Участок Рюмина располагался на самой окраине госпромхозовских угодий, и расстояние до ближайшего соседа составляло восемьдесят километров. Примерно столько же, если не больше, было до одного из ответвлений Колымской трассы. Однако путь до соседа-охотника пролегал по захламлённой густой тайге. А в самом начале зимы каждая яма, каждое понижение в почве могли скрывать главного врага человека в зимнем лесу – подснежную воду, выдавленную морозом из-под земли. Конечно, значительную часть пути можно было пройти по самой Чёломдже, да вот только быстрая Чёломджа в конце ноября ещё не совсем замёрзла, и покрывающий её лёд был неравномерен и некрепок. Потому движение по реке было чревато неоправданным риском. Дорога же до трассы лежала вдоль самого Дигдикана, и если протолкаться через полтора километра низинной тайги, то путник выходил на длинную ровную лесотундру, тянущуюся до самых предгорий. Кроме того, сама речка замерзала раньше и прочнее, чем главная водная артерия этих мест. В сторону трассы вёл невысокий перевал, который даже не очень подготовленный человек преодолевал за полдня.

С перевала уже открывалась трасса, и хотя до неё идти было больше пятнадцати километров, всё-таки в виду какой-никакой обитаемой земли у человека сил в ногах само собой прибавляется.

Это всё передумал Рюмин за полчаса, пока пил сваренный на пепелище избушки чай. Но основной его мыслью оставалось пустить в дорогу многократно проштрафившегося Серёгу Бабцева, а самому остаться в тайге и продолжить промысел.

Идея эта была не настолько безумной, как может показаться на первый взгляд.

Рюмин, как и большинство бывалых таёжников, изрядное количество различного снаряжения держал не в избушке, а в специально построенном для такого случая лабазе.

О, я вам сейчас расскажу, что такое настоящий промысловый лабаз!

Промысловый лабаз – это поднятый на высоту пятишести метров над землёй сруб под крышей довольно значительных размеров, установленный на двух-трёх стоящих рядом деревьях. Выбранные деревья отпиливаются на значительной высоте – это делается для того, чтобы ветер, раскачивая их кроны, не развалил всю жёстко сколоченную конструкцию. Затем стволы схватываются между собой прочной рамой, и на неё уже крепится платформа пола. После сооружения платформы наверх поднимаются брёвна – на четыре-пять полноценных венца. Эти венцы в конце концов прикрываются крышей – двускатной или односкатной, это уж у кого на что хватает терпения и времени. Вообще-то двускатные крыши преобладают, потому что они устойчивее к ветру – а именно ветер, а не медведь или росомаха, является основным врагом этого поднятого над лесом склада-гнезда.

Попасть на лабаз можно только по лестнице, которую каждый раз после использования склада хозяева отставляют далеко в сторону. Потому что даже забравшаяся на три минуты наверх роска[2] может произвести в хозяйстве промысловика огромное опустошение.

Надо сказать, что кондиции лабаза напрямую зависят от трудолюбия строившего его человека. Самые могучие могут служить человеку убежищами во время непредвиденных ситуаций вроде случившейся. Человек может стоять в них в полный рост, а пол плотно проконопачен, чтобы снизу не сквозило холодом.

Самыми примитивными были лабазы бродячих эвенов – просто настилы из жердей, устроенные вокруг одного-двух деревьев, и скарб на них хранился под открытым небом – просто прикрытый брезентом.

Лабаз Виталия Рюмина был среднего качества – высок и обширен, но жить в нём было нельзя. Зимой-то – уж точно.

Итак, похлебав горячего чая, Виталий залез на лабаз и прикинул размеры хранящегося там богатства.

Мешки с мукой, сахаром, консервами, ящиками макарон, матрасы, некоторое количество запасной одежды, инструменты и лыжи были на месте.

Когда Виталий спускался с лабаза, его лицо было нарочито удручённым.

– Ну что, паря, надо валить отсюда.

– На избу к Богданову? – вяло отреагировал горе-напарник. – Не дойдём, там наледи…

– Думаю, надо к трассе идти, – сказал Виталий и в течение десяти минут излагал резоны.

Мальчишка просто кивал головой, видимо, ничего не соображая.

– Ладно, хрен ли сопли разводить, – разозлился Рюмин и начал готовиться к переходу.

Он сгрёб с лабаза два овчинных полушубка, которыми обычно не пользовался на промысле вследствие их громоздкости, десяток банок мясных консервов, двухкилограммовый мешочек сахара.

– Надо поторапливаться, пока снег не лёг.

– Чего? Сейчас? – с ужасом всхлипнул Бабцев.

– Ну да, сейчас. Под любым выворотнем нам будет так же удобно, как и тут, на угольках, – сказал Рюмин, вывернул из пожарища печку так, чтобы она торчала трубой вверх, заткнул в рюкзак топор и двинулся в путь.

Ночевали они уже на границе лесотундры, преодолев, по мнению Виталия, самый «гнилой» участок пути – тайгу. Теперь им предстояло идти вверх и вверх по плотному удутому снегу.

Горы Северо-Востока выглядят на первый взгляд (особенно когда покрыты снегом) довольно устрашающе. Но впечатление это обманчиво. По большей части это даже не горы, а высокие холмы с пологими склонами и каменистыми вершинами. Труднопроходимыми их обычно делают не рельеф, а заросли кустарниковой кедровой сосны – стланика, растущие так густо, что иногда даже опытный ходок может передвигаться по ним со скоростью всего полкилометра в час.

Однако в большинстве случаев долины ручьёв дают возможность пройти заросли кедрача насквозь. Именно таким путём и двигались сейчас Рюмин и незадачливый стажёр Бабцев. Вторая ночёвка у них пришлась на плечо сопки, по которому много лет назад пронёсся пожар. Обгорелые стволы стланика валялись повсюду, словно гигантские серые кораллы или одеревеневшие щупальца осьминогов.

– Здесь остановимся, – сказал Рюмин, опуская свои пожитки на чуть присыпанный снегом ягельник.

Бабцев очумело вертел головой. Вокруг не наблюдалось ни укрытия, ни даже бугорка, который бы защитил их от ветра. Только и было, что гладкая, как коленка, вершина с разбросанными на ней останками кустов-деревьев.

– Шансов на пургу немного, – снизошёл до объяснений Рюмин. – Зато здесь дров сколько угодно, палить всю ночь можно. От стланика огонь самый жаркий. Давай таскай ветки. И помни: дров мало не бывает!

Уже совсем смерклось, когда на вершине «лысины» заплескалось двухметровое полотнище костра. Усталый Бабцев свернулся калачиком на куске брезента с подветренной стороны, а Рюмин остался дежурить, следить за огнём.

«И чего мы за эти шкурки проклятые такой крест принимаем? – думал он, глядя на пламя. – Чтобы проклятые бабы друг перед другом в кинотеатрах шубами и шапками хвастались?»

Прикорнул он перед самым рассветом и проснулся, едва серый сумрак лизнул вершины сопок.

– Просыпайся, паря, идти пора!

Идти по чуть присыпанным снегом валунам в долине ручья было весьма и весьма непросто. Рубчатые подошвы обрезиненных валенок оставляли на камнях нашлёпки из снега. Рюмин опирался на вырубленную ещё на террасе лиственничную палку и заставил пользоваться такой же незадачливого Бабцева.

– Палка жизни в горах очень помогает. Это третья нога у тебя, однако! Смотри, ставишь её между камнями и, как чувствуешь, что упёрлась, переносишь на неё весь вес тела.

Постепенно снег становился глубже и глубже, но при этом плотнее и плотнее. Наконец они вышли на самую седловину.

– Вот она, трасса, – Рюмин устало махнул рукой на север. – Вниз – не вверх, хоть боком катись. Иди до дороги, лови попутку, сообщи в госпромхоз, что у меня случилось. А я обратно двинул, мне соболевать надо.

Лицо Бабцева исказилось от изумления. Такого поворота он совершенно не ждал. И не столько потому, что сочувствовал Рюмину, которому сейчас в чёрт-те каких условиях придётся выполнять госпромхозовский план, сколько потому, что ему приходилось оставшуюся часть пути преодолевать самостоятельно. Честно сказать, и сам Рюмин не раз думал, не оставить ли ему незадачливого помощника у себя, ибо, как известно, «в природе есть масса вещей, невозможных для одного человека, но практически незаметных для двоих». Но уж слишком незадачлив был его нынешний компаньон, и Рюмин чувствовал себя гораздо увереннее, отправляя этого парня по известному адресу, чем если бы он был вынужден надзирать за ним в лесу.

– Сильно не спеши, – дал он ему последний совет, – до сумерек тебе надо добраться к краю леса, там закостришься и переночуешь. К трассе завтра выйдешь. А я на последнее ночевое место двинул.

Провожая Бабцева, Рюмин, конечно, терял четыре драгоценных промысловых дня.

– Но не мог я такого придурка просто так пустить тайгой к людям выходить, – рассказывал Виталий об этом впоследствии, прихлёбывая чай в заново построенной избушке. – Он бы сгинул буквально на первых метрах, а я потом перед замдиректора отвечай! Так-то, конечно, такому хмырю сдохнуть – никакого ущерба для общества. Но отвечать придётся. Так что хрен с ним, пришлось выводить его к перевалу. И то потом весь сезон мучился – вышел он в конце концов на трассу или заблукал в трёх лиственницах…

Возле сгоревшего зимовья Рюмин соорудил что-то вроде палатки: связал каркас по типу козел из пяти шестов, обтянул его брезентом, а внутри установил печку, которую выковырял из пожарища. На пол импровизированной палатки он наломал полуметровый слой тонких лиственничных веток, получился упругий и очень приятно пахнущий матрас – этому способу обустройства ночлега он научился у тех же бродячих эвенов. Поэтому уже через день после возвращения с перевала Рюмин смог почти всё внимание уделять промыслу.

– По сравнению с тем, что могло бы случиться, ущерб был минимален. По сути, сгорели только изба, спальные принадлежности, карабин и запас патронов. Самый важный предмет в тайге, бензопилу, Бабцев ухитрился снова заклинить в одном из деревьев неподалёку, такая же судьба постигла двуручную пилу и ножовку, топоры в момент взрыва находились под рукой на улице, посуду немытую парень, опасаясь моего скорого прихода, собрал в кучу и вытащил на улицу. Спальный мешок и запасной матрас у меня вместе с брезентом лежали на лабазе, там же, где лыжи, – слава богу, глубокого снега ещё не выпало. В общем, даже и выпало бы – я б лыжи себе сделал из сухой чозении, дело-то не очень хитрое, но всё время, время, понимаешь…

– Не холодно было в палатке?

– Ну, в палатке никогда тепло не бывает. Топишь печку – жарко, через пять минут как перестало гореть – дубак такой же, как на улице. Брезент тепла не держит. Особенно первое время тяжело было, пока снег не выпал.

Зато пока снега не было, по путикам легко ходить было. Соболь шёл в ту осень хорошо, лучше, чем обычно, я ещё и из-за этого в тайге остался.

В середине декабря начал выпадать то ли долгожданный, то ли не очень долгожданный снег. В эти дни Рюмин с остервенением валил лес на дрова и на намечавшуюся по окончании сезона стройку.

– Надо было и о следующем сезоне думать. Мне проще было на весну остаться, новую избу построить, чем летом заезжать или в начале следующего промысла время тратить. А дрова – дрова всегда нужны…

За четыре дня снегопадов Рюмин свалил перед палаткой гору дров едва ли не выше своего временного жилища. Максима «дров много не бывает» насквозь въелась в сознание лесного жителя.

– Снег вымороженный шёл, – говорил мне Рюмин, словно оправдываясь, – потому, хоть и выглядишь во время работы, как снеговик, перед палаткой отряхнулся, печку пожарил полчаса – и снова сухой и тёплый.

После снегопадов наступила самая тяжёлая пора промысла: надо было очистить капканы от снега, часть переставить, изучить звериные переходы, понять, где ловить соболя «под след».

Хорошо ещё, часть патронов к мелкокалиберной винтовке лежала в лабазе. Поэтому Рюмин по дороге стрелял на приманку кедровку, рябчиков, глухаря и белку – на ту же сдачу для государственной надобности.

Новый год прошёл в тайге как обычно, он совершенно ничем не отличался от других дней. С утра – волевое решение вылезти из спального мешка на уличной крепости мороз, марш-бросок к печке, разжигание огня под аккомпанемент клацанья зубами, затем очередное затаивание в мешке, сладкая дремота, из которой выводит лишь пение закипевшего чайника. Потом – тщательный разбор одежды, проверка нескольких капканов, которые всегда «на всякий случай» запрятаны в рюкзак. Плотный завтрак – крепкий сладкий чёрный чай и куропаточья шурпа с рисом. Завтракает промысловик всегда очень плотно, потому что трудно сказать, когда доведётся пообедать и, пуще того, поужинать. В обычное время Рюмин долгими зимними вечерами лепил пельмени из сохатиного мяса, замораживал их и брал с собой в дорогу мешочек. В середине дня, остановясь для чаёвки, он высыпал пельмени в котелок и с наслаждением обедал, сидя где-нибудь на лиственничном корне. Но увы, карабин в этом году сгорел в избушке, сохатого добыть не удалось, вот и приходилось пробавляться мелкой птичностью да таскать с собой по путикам мясные консервы, приберегавшиеся на такой вот крайний случай.

Затем наступал черёд тщательного одевания. Глупая присказка «Отчего сибиряки зимой не мёрзнут? Да оттого, что одеваются тепло!» кажется глупой только на первый взгляд, на самом деле в ней заключена огромная сермяжная правда. И подбор одежды, и сам процесс одевания в условиях, когда собираешься весь день пробыть на улице при температуре около минус сорока градусов, – в высшей степени ответственные мероприятия. Дело в том, что каков бы мороз ни был, при движении на лыжах человек греется и даже потеет. Ну а при неизбежных остановках – замерзает. Кроме того, большое значение при зимнем промысле имеет выбор маршрута – и над этим охотник тоже думает, пока не «встал на тропу». Если мороз давит крепко, а по вершинам деревьев слышится хотя бы лёгкий ветерок, нет смысла идти на широкую реку или в лесотундру: обморозишься. В такую погоду проверяют путики, идущие по глухой чащобе, на внутренних протоках и вдоль высокой речной террасы – в местах, защищённых от ветра. А то и подумает-подумает промысловик, выйдет на мороз пару раз, вроде бы собираясь трогаться в путь, – да так и останется у своей палатки. Определив этот день для очередной заготовки дров и валки строевого леса, что занимало у Рюмина больше половины его рабочего времени. Впрочем, как и почти у всех охотников-промысловиков.

Понемногу дни стали увеличиваться, солнце всё дольше задерживалось над розовыми горами хребта. В какой-то из таких дней Рюмин услышал стрекотание самолёта. Биплан Ан-2 шёл над рекой на небольшой высоте, отрисовывая все повороты. Похоже, считал лосей для охотуправления.

Рюмин выбежал на зализанную метелями Чёломджу почти в тот момент, когда машина пролетала мимо. Его заметили. Самолёт дважды прошёл над ним и над его базой и помахал крыльями.

«Теперь в госпромхоз хоть сообщат, что живой», – подумал Рюмин.

В конце февраля Виталий сделал длительную вылазку на южный край своего промыслового участка. Там он повстречал своего соседа – охотника Сашу Богданова, который в поисках выдры тоже проходил руслом реки.

Эти встречи «двух одиночеств» в безлюдной тайге, где в радиусе двухсот километров нет ни одного человека, кроме тебя и твоего визави, кажутся совершенно невероятными, но, тем не менее, случаются гораздо чаще, чем может показаться. Дело здесь вот в чём: каждый странник использует наиболее рациональные, с его точки зрения, пути-дороги, и нет ничего удивительного, что этими путями-дорогами пользуются и другие люди, буде они оказываются в тех же местах в то же время.

Встреча вышла сдержанной, как и все подобные таёжные пересечения. За долгие месяцы одиночества охотники отвыкают от общения и не рвутся к нему. Но Богданов, который выходил на Новый год к семье, мог кое-что рассказать Рюмину о госпромхозе, начальстве и напарнике.

– Молодой, когда в город вернулся, сказал, что ты его выгнал. Лишь бы пушниной не делиться. И даже избу для этого сжечь не поленился. Ему, конечно, никто особо не поверил, но разговоров по возвращении много будет.

– Мне его, чтобы избавиться, было бы проще под лёд пустить, – хмыкнул Виталий. – Не устраивать самому себе спектакль с пожаром. Всё равно никто, кроме меня, ничего ни доказать, ни опровергнуть не сможет.

– Да, так все и подумали. Причём сильно стараться бы не пришлось? – усмехнулся Богданов.

– Руки ещё марать, – хмыкнул Рюмин. – Послал бы его путик проверять в конце ноября – зуб даю, с путика бы он уже не вернулся. Примёрз бы где-нибудь насмерть.

– Ты сам как выбираться собрался?

– Да уж только по весне, сплавом, – хмыкнул Виталий. – Мне ведь избу достраивать надо. Ту, которую я же спалил. Во люди…

– Ну да, – сочувственно сказал Богданов. – Всё там же строиться будешь?

– Да, на том же месте. Там яма на Дигдикане всю зиму не замерзает. Уже и леса заготовил. Теплее станет – работа в охотку пойдёт.

– Да, лучше всего в апреле строиться, – согласился многоопытный Богданов. – Когда капель, тепло и руки сами топора просят. Пол-то из чего класть будешь? Досок у тебя нет небось?

– Досок нет, но есть «Дружба» с продольными цепями. Так что не боись, не в первый раз зимовье в одиночку класть. Приезжай лучше по осени, посмотришь, как оно будет.

Рюмин попрощался и побрёл по своему запланированному маршруту.

Через два дня он оказался у своей палатки. Сезон охоты на пушного зверя подходил к концу, пришла пора строиться.

Строительство таёжных избушек многократно описано в популярной и приключенческой литературе, поэтому я остановлюсь только на самых общих чертах избушечной эпопеи Виталия Рюмина.

Будучи уже опытным лесным жителем, он не стал повторять обычную ошибку новичков, которая заключается в том, что сперва делается хижина минимальных размеров, а уж потом к ней пристраиваются мастерские, сарайчики и навесы в соответствии с расширяющимися потребностями.

Виталий Рюмин запланировал для строительства нормальную избушку, пять на пять метров, которая должна была получиться несколько больше его первого, сгоревшего, зимовья. Безусловно, большая площадь дома потребовала больших усилий при его сооружении, но Рюмин на своём личном опыте прекрасно освоил золотое правило механики. В его исполнении оно звучало так: лучше сделать много раз понемногу, чем один раз очень много. Поэтому брёвна для постройки избушки он тоже заготавливал с учётом этого правила – не более десятидвенадцати сантиметров в диаметре. Да и трудно ему было бы поступить иначе, ведь каждое бревно требовалось оттащить от того места, где оно упало при заготовке, обработать (то есть ошкурить и срезать часть лишней древесины при основании), а потом уложить на своё место в срубе. Для конопатки швов Рюмину пришлось распустить оба имевшихся у него ватных матраса, но и их хватило только на первые четыре венца.

На устройство короба из брёвен – собственно сруба – у Виталия ушло две недели тяжёлой ежедневной работы. Последние венцы он укладывал, соорудив из трёх длинных шестов и имевшейся в арсенале верёвки что-то вроде тали.

– Когда заканчиваешь строить избушку, чувствуешь себя немного шимпанзе, – делился Рюмин после сезона. – И чем больше избушка, тем больше ты шимпанзе. Тут я замахнулся на капитальное строение, поэтому когда спрыгивал с крыши, то пальцами, кажется, мог себе пятки чесать. Не сгибаясь, конечно.

После укладки сруба наступила очередь настилки пола и работы бензопилой. Потому что именно бензопилой нужно было распускать толстые брёвна на неуклюжие плахи, которые потом подгонялись одна к другой и прибивались к уложенным в фундамент венцам. Потолок соорудился из тонких то ли шестов, то ли брёвнышек, которые Рюмин топором аккуратно обтесал с обеих сторон. Постепенно стройплощадка заполнялась стружками, обрубками, отбитыми от брёвен сучками, и запах свежей древесины почти напрочь забил запах осеннего пожарища.

На последних этапах строительства Рюмин затащил в сруб видавшую виды бочку-печь и затянул крышу брезентом, столь верно послужившим ему в промысловое время. После чего срубил плот из трёх брёвен и по вскрывшейся уже реке пришёл в посёлок Талон, откуда уже на попутке добрался до центральной конторы госпромхоза.

Сколько он сдал соболей в контору, история умалчивает, но сам Рюмин всегда говорил об этом сезоне как об одном из самых удачных в его жизни.

– Избушка – она ведь сама по себе к лени располагает. И чем лучше избушка, тем больше располагает, это точно. А жизнь в этой утлой палатке даже сну особо не способствовала. Проснёшься, чаю глотнул – и на путик. И как можно дольше домой не возвращаешься. То капкан «под след» поставишь, то плашку на белку соорудишь. А в избе – проснулся в девять, на путик в двенадцать, в четыре уже домой заторопишься…

Кое-какие выводы Рюмин сделал и в общечеловеческом масштабе.

«Как о человеке плохо ни думай, он ещё хуже окажется», – стало его излюбленной поговоркой. Под конец жизни он вообще перестал выходить из тайги.

История пятая. Большой пожар

Лето 1979 года почти на всей территории Восточной Сибири выдалось на редкость засушливым. Первые пожары начались уже по весне – горела трава: сельские жители по своему обыкновению отжигали траву от огородов и приусадебных участков. Но настоящее царство огня было ещё впереди…

Виктор Иванов, работник геодезической партии, проводившей контрольную съёмку в Южной Якутии, находился на горе Туманная, где должен был, по выражению картографов, «читать звёзды» – определить точные астрономические координаты триангопункта, установленного на вершине горы.

Работа эта, в общем-то, несложная, но муторная. Ибо необходимо дождаться ясного звёздного неба – и только тогда произвести необходимые наблюдения. А ясного неба можно ждать очень и очень долго.

Ожидание звёздного неба на вершине горы чревато ещё и разными мелкими неприятностями: в частности, там обычно отсутствуют вода и дрова, и до ближайшего родника приходится идти несколько сотен метров – вниз, а потом вверх. Кроме того, вершины гор продуваются самыми разнообразными ветрами, и долгое житьё в палатке в таких местах несколько… некомфортно.

Уже три недели небо застилала серо-оранжевая дымная пелена, и Иванов вёл на своей вершине жизнь настоящего отшельника: натаскал снизу, из пояса кедрового стланика, изрядный запас дров, укрепил свою палатку ветрозащитными сложенными из камней стенками, застрелил невесть как забредшего на гольцы сокджоя[3] и неторопливо вялил на камнях его мясо.

Мясо коптилось от разлитого во всей природе дыма…

Через две недели на Туманную совершил посадку зафрахтованный экспедицией вертолёт.

– Может, ну его, домой поехали, – обратился к Иванову Витька Суминцев, замначальника партии. Под «домой» подразумевалось, что они пешком будут месить сырую тайгу где-то на Вилюе.

Иванов не колеблясь отказался.

– Недели через две ещё раз залетим.

– За это время я пешком на базу выберусь.

– Ну, может, и выберешься. Только когда выходить будешь, секстан оставь на горе, всё равно летать будем, захватим. А лучше сиди на месте, ещё по тайге почти сотню кэмэ идти.

– Девяносто. И тайга здесь хорошая – хоть на велосипеде езди.

– Девяносто – это как ворона летит. Кругалями и петлями минимум сто тридцать. Но тайга и вправду хорошая – сам бы пошёл с удовольствием. Ну, счастливо оставаться! Не блукай!

И вертолёт Ми-4 взял курс на Усть-Неру.

Тайга по дороге на базу геодезического отряда на самом деле представляла собой практически идиллическое зрелище. Это было лиственничное редколесье (расстояние от дерева до дерева – десять-двадцать метров) с подстилкой из белого рассыпчатого, хрустящего ягеля. Приподнятое на невысоком обширном плоскогорье, оно представляло собой идеальное место для пешего продвижения, а также для выпаса северных оленей. Собственно, их здесь и пас какой-то эвенкийский колхоз с якутским названием.

Как это часто бывает, «звёзды совпали» через два дня после прилёта проверяющего, и Иванов, понимая, что больше ему на вершине Туманной делать нечего, засобирался в путь.

Тяжеленный бронзовый секстан он тщательно завернул в полиэтилен, затем в кусок брезента и, спрятав в углублении между камнями, заложил несколькими плоскими плитами. Благо, породы, формировавшие Туманный хребет, были преимущественно сланцевыми, и разрушенная поверхность сплошь состояла из трещащего под ногами плитняка. Поверх схоронённого прибора Иванов выстроил небольшой тур, а на треногу геодезического знака привязал бутылку с запиской, где и что спрятано, а также с датой и маршрутом перехода.

Привязал бутылку, присел возле тура на дорожку – да и покатился вниз, на серо-зеленоватое пространство якутской тайги…

Чем ниже спускался Иванов с сопки, тем сильнее ощущал запах дыма. Похоже, тот скапливался внизу, а поверху ветер относил гарь в сторону. Тогда в первый раз Иванов подумал, что было бы неплохо иметь информацию об очагах возгорания.

В принципе, пожары в середине лета в Якутии не представляют собой ничего исключительного. Их дым относит на десятки, если не сотни километров в сторону, и поэтому полевые работы в условиях задымления геодезистам вполне привычны. Однако мгла сгущалась всё сильнее и сильнее, и Иванов начал подозревать, что один из очагов пожара находится очень близко.

В любом случае он планировал дойти до ближайшей значительной реки (а это была Ясачная) и уже вдоль её русла направляться к Индигирке.

«Вода-то уж точно не горит», – решил он.

Первая ночёвка выдалась крайне тревожной. Дым сгустился до такого состояния, что было трудно дышать, а сквозь дымное марево вдалеке красной подсветкой виделось далёкое пока ещё пламя. Ночевать он расположился на берегу небольшого таёжного озерца, диаметром метров пятьдесят. Вода в озерце была торфяная, кофейного цвета и от заваренного чая практически не темнела.

«Лишь бы ветер не попёр в мою сторону. Точнее – от меня. Потому что очаг, похоже, лежит между Ясачной и Чистой, и мне придётся его обходить. Правильно Витька сказал про сто тридцать кэмэ, только как бы эти сто тридцать в двести не вылились. И вообще, надо каждый вечер у какой-нибудь большой воды останавливаться».

Через три километра пути Иванов почувствовал идущую навстречу стену жара. Становилось понятно: между ним и Ясачной встала полоса огня.

Выход, в общем-то, был очевиден – возвращаться назад и сидеть на вершине гольца. Пусть на ветродуе, пусть с ежедневным гулянием на триста метров вниз-вверх за водой, пусть с минимумом дров – но, по крайней мере, отсидеться там можно было наверняка.

Именно так Иванов и поступил – развернулся на сто восемьдесят градусов и двинул вверх по склону. И через какое-то время понял, что попался.

Поднимался ветер. Небыстрый, равномерный ветер, который часто сопровождает масштабные лесные пожары и который обычно этими же пожарами вызван. И этот ветер тянул со стороны реки вверх по склону.

А по гребню горы взлетела алая цепь колеблющихся языков, словно армия самураев на марше. И, очевидно, она перекрывала дорогу на вершину.

– Страшно не было, но соображать пришлось на ходу. И не на ходу, а на бегу даже. Потому и страшно не было: некогда. Понятно было, что попал я между двух сближающихся полос огня, и ветер гонит их прямо на меня. И скорость этого ветра – пять-шесть метров в секунду, что по-любому быстрее, чем я даже лететь буду. Счастье ещё, что огонь не со скоростью ветра летит. Так что побежал я тупо в ту сторону, где пламени не видел. И сторона эта была всего одна…

Обернувшись, Иванов увидал, как в километре за его спиной начали вспыхивать кроны лиственниц: ток воздуха раздувал бегущий пока по земле пожар, потоки пламени взмывали вверх и поджигали высохшие кроны деревьев.

Пожар переходил в свою самую опасную, верховую, фазу, когда огонь движется по деревьям со скоростью ветра, а снизу, по кустам и ягелю, его догоняет поток пламени.

– Зрелище, конечно, не как в кино, когда сверху бензинчиком поливают, но весьма внушительное, – рассказывал Виктор. – И оно тем внушительнее, что ты понимаешь: не кино это ни фига. Деревья сперва загораются по одному и вразбивку: вот ещё стоит зелёная масса, вся продёрнутая дымом, и вдруг в ней один за другим вспыхивают огненные шары. Минута-две – и там уже море огня, а шары вспыхивают всё ближе и ближе.

Спасло Виктора ещё и то, что ветер дул не прямо на него, а градусов на сорок пять поперёк его движения. Иначе он, как сам говорил, задохнулся бы в дыму.

Неожиданно он оказался на краю довольно обширного болотца. Впадина посреди лиственничной плоскотины около двух километров диаметром была когда-то большим озером, ныне частично заросшим. В процессе зарастания озеро разделилось на два, посреди одного, того, что побольше, возвышался островок, а вся остальная площадь впадины была покрыта высокими сырыми кочками.

– Сперва я хотел до островка добраться. Но едва полосу кочек перешёл, как почувствовал: сплавина под ногами колышется. Начал проваливаться, ноги всё тяжелее и тяжелее вытаскивать. Ну его, думаю, к чёрту, этот островок, не сгоришь – так утонешь. Сел я на край кочек, ближе к воде, и жду, пока меня пожар накроет.

Вообще-то там опушка леса от края топи метров на пятьдесят отстояла. Сперва, когда деревья вспыхнули – это произошло метрах в ста от меня, – ничего особенного не произошло. Даже немного лучше стало, потому что жар дым разогнал, я стал меньше задыхаться. Я от свитера, который у меня в рюкзаке был, рукав отрезал, сделал себе вроде маски что-то, водой смочил. И тут кусты вокруг загорелись. Жарко сразу стало нестерпимо. Я лёг в воду между кочек, лежу и думаю: а что, если трава на кочках загорится? Обошлось. Но другая неприятность случилась, даже несколько. Во-первых, внизу, между кочек, вода была совсем ледяная, поэтому приходилось ворочаться. Во-вторых, комаров на этом болоте никто не отменял. Комарам, как и мне, очень жарко стало, и они в самые низы этих кочек забились. А когда я туда плюхнулся, тут-то им радость и настала.

Вылезли они из своих укрытий и принялись мной завтракать. Или обедать. Не знаю, как это уж у комаров принято. А так как для дыхания мне какую-никакую часть тела надо было всё время из воды выставлять, они её сплошняком и облепливали.

Огонь прошёл мимо довольно быстро. Часа через четыре уже только кусты дымились. Но стало очевидно, что придётся мне на этом болоте с комарами сидеть минимум день, потому что пожар на Севере ведёт ещё и к выгоранию поверхностного сухого торфяника. И эти небольшие пласты торфа могут тлеть довольно долго, а заметить это сложно. Кроме того, ещё и кустарники должны догореть, тот же кедровый стланик, а это дело не одного дня. Слава богу, у меня хоть вяленое мясо с собой было…

Иванов вылез из торфяной жижи, в которой пролежал несколько часов, и устроился, по его собственному выражению, «как кулик на кочках». Над догорающей тайгой висела пелена дыма, дышать было тяжело, зато комары отстали.

Страшно болела голова, есть совершенно не хотелось. Иногда ветер чуть-чуть раздёргивал пелену дыма, и было видно, что склоны гор занялись пламенем надолго: сырой и смолистый кедровый стланик горит упорно, жарко, с чёрным дымом – и гаснет только в случае сильного дождя или наводнения. В преддверии ночи Виктор нарезал из растущей на кочках осоки подобие плавучей постели и устроился на ней спать. Было сыро (да даже не сыро, а мокро), дымно. Комары, обрадовавшись тому, что объект питания снова опустился ниже уровня задымлённости, активизировались.

– Из всех ночёвок, которые у меня случались в жизни, – на мешке гнилой картошки в овощехранилище, в пароходном контейнере при отрицательной температуре и даже в милицейском «обезьяннике» – это была самой неудобной. Голова раскалывается, комары поедом едят, внизу мокро и холодно, вверху дымно и жарко.

Стемнело. Ночь была совершенно феерической. Иванов оказался в центре большого очага пожара. По склонам гор, словно демоны, плясали языки пожара. Тьмы не было – вернее, была, но постоянно нарушалась: то неожиданно вспыхивал куст стланика, то на поверхность вырывался огонь из тлеющего торфяного очага, то при дуновении ветра поверхность земли вдруг загоралась миллиардами ярких искр. В озере кто-то ворочался и плюхался – наверное, лось. Дымное небо выглядело, как мутный стеклянный колпак, подсвеченный снизу неровным оранжевым светом. Свет временами то почти гас, до сине-фиолетового оттенка, то вдруг разгорался ярко-красным, как будто кто-то на небесах плавно поворачивал ручку реостата.

Было жутко.

Отовсюду неслось потрескивание, покряхтывание, хруст. Это остывала, оседала, принимала новую форму выгоревшая земля.

К утру Иванов забылся тяжёлым сном.

Утро не принесло ничего хорошего. Всё так же дымилась тайга, всё так же, без внешней какой-либо причины, над поверхностью земли начинали прыгать язычки огня – верный признак торфяной подушки. Всё так же висел над землёй плотный слой дыма.

И при этом дул ветер.

Только тогда Иванову стали понятны масштабы этой гари.

– Это ж какую площадь ему надо было захватить, чтобы дым ветром не уносило! И решил я никуда не идти и так и сидеть пока на своём озере. А что – от жажды не помру и сгореть тоже уже не вышло. Может, вообще дождь какой-нибудь случится. Попытался всё-таки найти выход к островку – так, чтобы можно было до него добраться не через топь, – не получилось. Так и остался я в своём мокром гнезде. Мясо сухое жую, водой болотной запиваю.

Днём прямо над озером, невидимый за клубами дыма, в сторону Туманной прошёл вертолёт. Судя по всему, начальство Иванова, поняв, что он оказался в эпицентре пожара, решило его вытаскивать. Потом машина долго галсами стрекотала над выжженной равниной, но увидеть её Иванову так ни разу и не удалось.

– Понял я, что меня, наверное, похоронили, – с улыбкой рассказывал мне Иванов эту историю пятнадцать лет спустя. – Но сам я хорониться точно не собирался. Страдал я уже в основном не от сырости, а от угара и комаров. Ещё подумал: неизвестно, как бы всё обошлось, если б я на вершине задержался, – может, там сейчас такой жар стоит, что от меня только шашлык бы и остался.

Следующая ночь выдалась намного спокойнее предыдущей. Меньше стонала и кряхтела выгоревшая земля, меньше искрилась её поверхность, почти не выныривало на поверхность потаённое в грунте пламя, небо уже не меняло ежеминутно цвет с фиолетового на багровый, а устойчиво светилось розово-красным оттенком. Пламя плясало на склонах сопок, но уже без вчерашней радости: видимо, у него кончалось питание. По-прежнему ночью в озере что-то ворочалось и ухало.

– Это мне до сих пор непонятно. Очевидно, что рядом со мной в этом болоте пережидали пожар какие-то крупные звери. Но я их так ни разу и не увидел, несмотря на то что на том краю озёрной котловины кустики были максимум по плечо взрослому человеку. То есть я совсем не наблюдал здесь такой потери страха перед людьми во время пала, как когда-то читал в каких-то книжках старых авторов. Звери меня опасались и хорошо прятались. Но ночью, когда ничего не разглядишь, заходили в воду и пыхтели. Не очень приятно было, хочу сказать.

Утром звери и продемонстрировали Виктору возможность покинуть мокрый островок. На рассвете он увидал, как через сгоревшую тайгу рысью движется лось. Сохатый двигался по направлению к Ясачной, и Иванов решил последовать за ним.

Идти по только что сгоревшему лесу – одно из самых неприятных занятий, которые я только могу себе представить. Из-под ног взлетает зола, угольная пыль сыпется с веток лиственниц, нога то и дело проваливается в выгоревшие под дёрном пустоты – и хорошо, если не ощущает при этом жара не до конца погасшего торфяного очага…

Кругом всё однообразного чёрно-могильного цвета с траурной светлой оторочкой травяной золы. И нет ни трещания кедровок, ни вороньего карканья, ни пересвиста пеночек, ни даже жужжания комаров и слепней. Кладбищенская тишина. Именно так – кладбищенская.

А по склонам сопок продолжал гореть стланик.

Иванов шёл, держась ближе к руслу Ясачной – справедливо полагая, что пойма реки и острова на ней вряд ли подверглись опустошению, и на них можно будет хотя бы отдохнуть сутки. По пути ему встретилась полоса высокоствольной захламлённой тайги, которая, похоже, тянулась вдоль русла. Тайга эта ещё горела, точнее, не горела, а догорала, но тем не менее являлась непреодолимым препятствием. Тогда Иванов продолжил свой путь по выжженному лесу, имея с одной стороны догорающую тайгу вдоль Ясачной, с другой – вяло горящие склоны Туманного хребта.

И ни одной живой твари по пути…

Наконец перед ним замаячила такая же болотистая низина, как та, в которой ему удалось пересидеть натиск пала. Никакого зверья на ней уже не было. Иванов, уже совсем обессиленный, нашёл среди кочек относительно сухой пятачок и расположился там на ночлег.

Этой ночью небо освещалось заревом только с одной стороны – над сопками.

Утром Иванов пустился опять в дорогу, стараясь всё– таки не уходить далеко от Ясачной: в любом случае ему надо было перейти реку, для того чтобы оказаться на базе экспедиции. Но к Ясачной его продолжал не пускать огонь.

– Жуткое состояние наступило. Голова кружится, дыма я хватанул изрядно. Надо бы отдышаться, просто отоспаться хотя бы, а где? Те все мои ночёвки – они вполглаза все. Это был у нас такой рабочий, Сергеич, он как-то пришёл к Славке-лётчику, помочился в ванну – да и лёг туда спать. Так ему, даже несмотря на то что перед этим он две бутылки водки выдул, там неуютно показалось. Пришлось ему тогда все Славкины костюмы в эту ванну свалить, чтоб ночевать в тепле и сухости. А у меня – ни водки, ни гардероба Славкина, весь я этой болотной жижей пропитался, одежда высохнет – хрустит на ходу, грязь с неё кусками отлетает. И сажа ещё на всём оседает: она, пока её дождём не прибило, просто в воздухе висит. На себя я посмотреть не могу, на лицо то есть, но уж руки у меня точно чернее, чем у арапа Петра Великого. И всё вокруг буквально жаром пышет, как в духовке. Да и то слово – справа от меня горы горят, сплошь стлаником поросшие, слева надпойменная терраса тлеет. Но тлеет так, что понятно: будет она так тлеть до морковкина заговенья. И бреду я, бреду по этой чёрной пустыне, и деревья, как черти, ко мне чёрные руки тянут.

И так – километр за километром. Чёрная пыль под ногами, чёрная пыль в воздухе, чёрная пыль с веток деревьев. Жара, не оставляющая надежды на дождь. Тонкие струйки дыма то здесь, то там выбиваются из-под горелой щётки дёрна. Тлеющие обугленные руки кустов с пальцами-окурками, протянутыми к небу.

Этой ночью (уже четвёртой с начала пожара) Иванов снова ночевал у какого-то заболоченного озерца. Стало у него уже каким-то поведенческим стандартом – ближе к сумеркам отыскивать относительно влажное болотце и ночевать там.

Но пятое утро показало, что силы его совсем на исходе.

Не успел Виктор пройти километр по выбранному им маршруту, как понял, что у него кружится голова и он падает. В конце концов дым сделал своё дело – наступило отравление. Сел Иванов на какой-то обгорелый пень, посидел полчаса и принял решение прорываться к речке.

Полоса густой тайги тлела в тот день куда менее интенсивно, чем два дня назад. Эти четыре километра бурелома, тлеющего дерева, сумрака и дыма Виктор почти не запомнил.

– Это было как ад. Теперь я точно знаю, что это такое. Не сам ад, а какие-то подступы к нему, у попов хитро ещё называется, я читал… Я бы, если бы мог ещё пугаться, там раза два напугался бы до смерти, это точно. Например, когда толстенная покосившаяся и напрочь обгорелая лиственница вдруг сама по себе зачуфыкала-зачуфыкала, как автоклав на печке, затем треснула – и из неё полился вскипевший сок… Но я уже к тому времени не боялся ничего и поэтому не помер. Хуже всего у самой реки пришлось. Но я тут уже чистую воду и зелёные кроны видел сквозь гарь, поэтому мне всё нипочём стало. В голове почему-то крутилась дурацкая мысль: есть такая поговорка «На Севере ошпаренных гораздо меньше, чем обмороженных» – а я как раз в эти ошпаренные чуть не попал…

Река Ясачная, протекавшая в низине, практически не выгорела, пожар немного задел края поймы, но совершенно не затронул острова и прилегающую к ближним протокам часть. А ещё – река лежала в низине, и дыма над ней было гораздо меньше, чем в окружающем напрочь выгоревшем лесу…

Иванов вброд перешёл на ближайший лесной остров и – тут же развёл костёр.

– Надо было выстирать абсолютно всю одежду, что на мне, вымыть из неё болотную тину, просушить. Надо было попить чаю, свежего, заваренного, настоящего, индийского, «со слоном» – у меня в рюкзаке была жестянка. С сахаром. Да, и с галетами, у меня с собой было и то и другое. Воды чистой попить, потом чаю, потом снова воды. И просто выспаться, переодевшись во что-то сухое и чистое.

– Отдыхал я на этом острове почти сутки. Из них часов двадцать просто спал. В себя приходил, голова меньше болеть стала. Поймал на муху трёх хариусов, сварил уху, поел. Снова спал. Но понимал, что остановка эта временная и надо выбираться. Про базу я уже не думал совсем. Надо было выйти хоть к какому-нибудь жилью, получить нормальную медпомощь: угорел я всё-таки сильно. Поэтому начал вязать плот.

Проблема заключалась в том, что в устье Ясачной ничего жилого не было, а для того чтобы попасть в ближайший посёлок, надо было перейти в бассейн следующей реки – Бургаули. А это значит – снова пересекать длинный, пологий, но абсолютно выгоревший (а может, местами ещё горящий) хребет Томтор. Но в любом случае надо было сплавиться километров сорок-пятьдесят по реке до места, где бассейны рек близко примыкают друг к другу и где переход напрямую составил бы не больше пятнадцати километров. Там Иванов собирался снова связать плот и сплавляться уже до посёлка Слюдяное, откуда, собственно говоря, и снабжалась экспедиционная база геодезистов.

Плот из трёх сухих чозениевых брёвен Иванов связал с помощью пятнадцатиметрового репшнура, который в качестве НЗ всегда хранился у него в рюкзаке. Топориком и ножом выстругал веслообразный шест, которым в случае нужды можно было и подгребать, и двинулся вниз по реке. Шёл восьмой день его таёжных скитаний.

Сплав по мелководью на глубоко сидящем плоту оказался сам по себе отдельным приключением. Маневренных качеств у плота не было практически никаких, его регулярно приходилось тащить через перекаты. Но постепенно река набрала силы, и к намеченной точке Иванов вышел на второй день.

В этом месте пожар проходил какими-то полосами, поэтому через выгоревшее пространство идти пришлось совсем немного. Вопреки ожиданиям нетронуты были и отроги Томтора, потому Иванову пришлось искать путь через переплетённую чашу кедрового стланика, поднимаясь по долинке небольшого ручья. Оказавшись на вершине Томторского хребта, он огляделся и увидел, что дымное облако лесных пожаров висит далеко на юге – километрах в десяти от него.

А ещё – он вдохнул полной грудью воздух!

– С того времени я не сомневаюсь в том, что на свете самое вкусное. Это – чистый воздух, просто абсолютно чистый, каким я его поймал на вершинах Томтора… И ещё вода чистая.

Через день Иванов, спускаясь к Бургаули, обнаружил свежую тракторную дорогу. Через шесть километров он вышел на брошенный лесозаготовительный пункт, где увидел вертолёт Ми-4, мобилизованный райкомом партии на борьбу с пожарами…

История шестая. Несостоявшаяся зимовка

Заканчивался сентябрь 1968 года в верховьях реки Алтын-Юрях, правого притока Алдана. Берегами река полностью оправдывала своё название – «Золотая Речка». Золотыми были лиственницы по склонам высоких изрезанных сопок, золотыми были тополя в тонкой извилистой речной пойме, золотом отливали верхушки гор, уже чуть присыпанные первым осенним якутским снегом.

Золото было где угодно, кроме того места, где оно было по-настоящему нужно, – в отложениях речной гальки.

Прораб Алданской золотодобывающей экспедиции Амир Суханов сидел на берегу реки и ловил хариуса. Зачем он это делал – было не совсем понятно. Вроде как хариуса полагалось ловить, чтобы солить впрок, вялить до деревянного состояния и собирать в мешки, чтобы по зиме закусывать им ядрёное якутское пиво. Но ведь любому хоть три недели пожившему в тайге балбесу очевидно, что лучший хариус – это только что пойманный и поджаренный до хрустящей корочки на сковородке. Однако разве можно удержаться от рыбалки, если рыба ловится? Вот и таскал Амир «Харитонов» из чёрной быстрой реки, по которой плыли золотые иголки лиственниц…

Наконец он с сожалением поднял два самодельных кукана и с трудом потащил свою почти двадцатикилограммовую добычу на базу.

Иван Самохин, молодой начальник отряда, обычно в таких случаях разражался тирадой: «А на фига столько ловите, если обработать не сможете?»

Но, как ни странно, встретив Амира на тропе, Самохин только внимательно посмотрел на улов и зачем-то спросил: «А много там его ещё осталось?», – чем поставил Амира в изрядный тупик. Суханов постоял минуту в растерянности на путике, а затем продолжил движение к палаткам.

Алтын-юряхский отряд состоял из четырёх человек – начальника отряда геолога Самохина, прораба Амира и двоих рабочих с хрестоматийными фамилиями Иванов и Сидоров. Сейчас уже они сворачивали все работы, паковали образцы, шлихи, оборудование, оставляя «на поверхности» только самое необходимое и личные вещи. Со дня на день на соседнюю косу должен был сесть самолёт – «Аннушка», нанятый для обслуживания геологических отрядов всего Алданского бассейна на два года вперёд.

Жизнь на базе, несмотря на сборы, шла своим чередом: Паша Иванов варил на обед какой-то диковинный суп-кандей из консервов и сохатиной грудинки, Лёша Сидоров навалил в лесу сушины и перетаскивал дрова к лагерю. Суханов потрошил рыбу, а вернувшийся Самохин шелестел у себя в отдельной палатке картами.

Когда Иванов прокричал обед, все с удовольствием оторвались от своих занятий, потому что время еды было ещё и поводом пообщаться.

Но именно в этот день Самохин разговаривать за столом не хотел.

Не отзывался он ни на забавные байки Суханова, которых тот, профессиональный труженик геологоразведки, знал великое множество, ни на плоские шуточки Сидорова, которые тот отпускал в преддверии вылета к двум всегдашним объектам своего вожделения – водке и бабам. Постепенно все затихли и просто принялись за еду, проклиная про себя так не вовремя оказавшегося не в настроении начальника.

После обеда Самохин выждал с полчаса, пока рабочие не удалились подальше от палаток. А затем поманил Амира к себе.

Амир Суханов работал в геологических экспедициях с пятнадцати лет. Попал он в отряд сразу после интерната, отпахал рабочим, лаборантом, отслужил армию, а потом вернулся в управление как к себе домой. Неразговорчивый, холостой, он, как ему казалось, ничего не умел, кроме черновой геологической работы и простой таёжной жизни. Но и первое, и второе он любил самозабвенно. Было ему тридцать два года, и он считался самым опытным человеком в отряде, несмотря на то что оба рабочих были в полтора раза старше его. Но рабочие относились к широко распространённой на северах категории экспедиционных бичей, и всерьёз никто на них полагаться не собирался. Им просто приказывали – и всё.

Вообще-то геологический отряд напоминал маленькую военную часть, где офицером был геолог, на котором – всё: и государственное задание, и умение ориентироваться в пространстве, и прокладка маршрутов, и отбор образцов, и описание обнажений. Суханов был вроде как прапорщиком – отвечал за снабжение, упаковку груза, управлял рабочими. Он заочно учился на геофаке Иркутского университета и уже сейчас мог самостоятельно описать обнажение, маркировать образцы и, кроме того, каким-то природным чутьём умел понимать земную поверхность. И Самохин, и руководство территориальной экспедиции понимали, что, получив образование, Суханов станет квалифицированным поисковиком «от бога» и со временем вольётся в ряды лучших асов управления. Ему никто не завидовал: Амир был сиротой, и всем казалось, что Судьба так обязана расплатиться с человеком за его тяжёлое детство.

Самохин мрачно кивнул и вытащил из вьючного ящика фляжку с «расходным» спиртом. Суханов насторожился: это совершенно не походило на начальника, который недостаток лет пытался возместить напускной суровостью и уставными отношениями. Тем не менее кружку он принял.

– Даже не знаю, что сказать, – начал Самохин. – Самолёта не будет.

Суханов сразу понял, о чём речь.

От ближайшего посёлка их отделяло двести восемьдесят километров по прямой – с тремя горными хребтами, двумя большими и бессчётным количеством малых притоков, горной тайгой и одной озёрной низменностью, которая стоила всего остального рельефа. Правда, к тому же посёлку вёл водный путь протяжённостью шестьсот двадцать километров. Но путь этот грозился в любой день перекрыться ледоставом.

Амир Суханов поднял брови и отставил кружку на край стола.

– И что они предлагают? – привычно спросил он.

Под «ними» подразумевалось далёкое алданское начальство. Геология – структура жёсткая, как земная кора, которую они изучали, и «предложение» алданского начальства по сути означало приказ.

– «Аннушку» нашу угоняют на какие-то работы в Новосибирск, – продолжил Самохин. – На месяц. И неизвестно, сколько этот месяц продлится.

– В отряде что, других самолётов нет?

– Да хрен их знает. Мне отсюда ничего не понятно. Но нам предложено готовиться к длительному ожиданию.

– Длительному – это до весны?

– Ну, по крайней мере, до хорошего снега.

– Ну до снега – так до снега, – хмыкнул Суханов. – Полевые-то нам платят?

– Естественно.

– Это главное. Для мужиков, я имею в виду. Если есть гарантия от начальства, что им здесь за рыбалку и зимний сон будут платить деньги, то никакого скрипа не будет. Только им сейчас прямо надо об этом сказать. Зови в палатку! – и Амир замахнул свою порцию спирта из кружки.

Работяги восприняли новость довольно спокойно. Конечно, никто из работников партии во время сборов весной не собирался «входить в зиму», но тёплые вещи, рассчитанные на многоградусные морозы, нашлись у всех. Практически каждый помнил какие-то предприятия, которые заканчивались не тем, чем планировалось, или даже сам в них участвовал. А так как любое продление сезона на северо-востоке Сибири неминуемо означало столкновение с холодом, то вполне логично было к нему (то есть холоду) и готовиться. Так что все достали из загашников не только шапки-ушанки, свитера, ватники, но даже валенки нашлись в закромах.

Надо сказать, что база экспедиции представляла собой три брезентовые натянутые на каркасы палатки – две жилые и одну банную. Всё снаряжение для партии было завезено тем же Сухановым в марте с помощью самолёта Ан-2 и дожидалось летней заброски в одной вырубленной трёхсотлитровой железной бочке из-под горючего и четырёх прочных дощатых ящиках, подбитых по периметру контровочной лентой – от медведей. Эта упаковка вмещала в себя весь необходимый на полгода запас снаряжения, продуктов и инструменты.

– Надо зимовье построить, – обратился Амир к Самохину и, когда тот вопросительно посмотрел на него, пояснил: – Я безделья боюсь. Народ у нас ушлый, бражку поставит или ещё как-то самореализуется.

Инструментов в партии было не очень много: нашлись двуручная пила, две ножовки, три топора. Такой набор Суханов признал более чем достаточным. Не было больших гвоздей, но Суханов сразу сказал: рубить избу будут «в лапу», а соединение сажать на деревянный шип. Бурав для шипов сделали из якутского охотничьего ножа – длинного и узкого, с односторонней заточкой, специально приспособленного крутить дырки в дереве.

Самохин снова ушёл на маршруты. Воспользовавшись неожиданно свалившимся на него продлением поискового сезона, он наметил новую сетку поиска, пытаясь отработать вверенный ему район с максимальной тщательностью. Тем более что на краю планшета маячили какие-то интересные кварцевые массивы – возможно, с содержанием золота. Добраться туда можно было только сквозь череду обширных марей, а мари, как известно, лучше всего преодолевать по морозцу, когда кочки и, самое главное, мокрый субстрат между ними схватываются льдом.

Небо выстыло до цвета пережжённого лазурита, а золото лиственниц сменилось угрюмой чернотой оголённых веток, но снег так и не выпадал. Это не обескураживало геологов – Иванов с Сидоровым валили лес, шкурили брёвна, пропиливали пазы, стаскивали заготовленный материал на определённое для зимовья место. Возле стройплощадки уже возвышалась груда болотного мха-сфагнума высотой в человеческий рост – его натаскал Суханов мешками с ближайшего болота. Мхом планировалось конопатить щели на срубе.

Крышу избы, посовещавшись, решили сделать по якутскому образцу – из тонких брёвен в два наката, а сверху насыпать земли и заложить дёрном. Печку смастерили из двухсотлитровой «лабазной» бочки, в которой хранилось снаряжение для последней точки на маршруте – той самой, на которой они оказались сейчас.

Сложнее оказалось с трубой: её пришлось изготовить из другой бочки, случайно обнаруженной в километре вверх по течению, где её в незапамятные времена обронил трактор геодезистов. У неё срубили верхнюю и нижнюю крышки, образовавшуюся трубу развернули и изготовили три коротких колена – так, что получившаяся конструкция должна была едва торчать из крыши. Порыскав по заначенным во вьючных ящиках припасам, Суханов извлёк ещё два листа оцинкованного железа, припасённых по старинной прорабской привычке просто так, на всякий случай, и пообещал, если тяга будет ни к чёрту, согнуть один из них на дополнительное колено. Кто-то вспомнил идею изготовления печной трубы из консервных банок, однако её сразу забраковали.

– Прогорит за три дня, – безапелляционно сказал Суханов.

Когда Самохин вернулся с пятидневного маршрута на базу, то оторопел от величия происходящих событий. В ста метрах от берега на сухом бугре среди высокоствольного лиственничника возвышалась гора блестящих, сочащихся смолой золото-красных брёвен. По размерам их груда была больше самой избушки, которую планировалось построить размером пять на четыре метра.

Возле груды брёвен располагалась уже вышеупомянутая гора болотного мха для конопатки, а рядом стройными рядами лежали тонкие жерди, заготовленные для нар, полок и прочих необходимых в зимовье предметов быта.

Самохина ждали. Ещё перед его уходом было оговорено, что к строительству зимовья они приступят все вместе – артельно. Суханов с рабочими всего лишь подготовили плацдарм для ударного выполнения работ. Правда, был уже уложен фундамент – первый венец сруба из лиственниц в обхват, наполовину вкопанный в сухой песчаный грунт.

– Лет пятьдесят простоит, – с какой-то завистью проговорил Суханов. – Если лесным пожаром его не спалит на фиг.

Сам он проживал в казённой комнате в казённом бараке на окраине посёлка Алдан и максимум на что мог рассчитывать – на однокомнатную квартиру в хрущёвке Якутска. В строящемся зимовье он видел свой дом – такой, каким он мог бы стать, если… если… если…

По проекту Суханова сруб в четырнадцать венцов они должны были подвести под крышу за три дня. Однако это строительство заняло на два дня больше – просто потому, что и Суханов, и Самохин оказались теми, кого тридцать лет спустя назовут перфекционистами. Они тщательно придирались ко всем стыкам, при несовпадении изгибов брёвен требовали перебора трёх-четырёх, а то и пяти вариантов, перекладывали каждый сомнительный венец, пока брёвна не ложились друг на друга с таким микроскопическим зазором, что казалось, будто укладываемый между ними мох будет только мешать постройке.

Однако и Самохин, и Суханов знали, что это не так. Уложенный поверх пазового выступа сфагнум, будучи придавлен бревном сверху плюс массой остального строения (к каковой присоединится и засыпанная землёй крыша), утрамбовывается в тонюсенькую полоску торфа. И торф этот держит тепло нисколько не хуже исконно используемой для этих целей пакли.

Наступили давно ожидаемые холода. Небо из бирюзово-выгоревшего стало просто светло-серым с лёгким уклоном в голубизну. Утром на тропинках, вытоптанных по направлению к реке, хрустели иголки осеннего льда. Вода в кружках застывала.

Отделочные работы – накатка крыши, установка нар, стола – как обычно, заняли столько же, сколько само возведение сруба, то есть ещё дней пять. Наконец уродливое пузатое ржавое чудовище, в прошлом – бочка-трёхсотка, а ныне душа избы – печка, – было водружено внутрь, трубы – установлены, и Лёша Сидоров торжественно поднёс спичку к жёлтой кудели наваленной внутри бочки строительной стружки. Печь словно вдохнула в себя воздух, загудела, захлопотала, в доме запахло обгорающей ржавчиной – и жизнью. Накануне переезда Самохин вышел на связь с базой (сеансы становились всё реже и реже, ибо пришла пора беречь батареи), и на вопрос о сроках вывоза ему уклончиво ответили: решается. Однако прозрачно намекнули на то, что экипажа с необходимыми допусками внеаэродромной посадки может не быть до самого Нового года, и поинтересовались, какие припасы им можно было бы сбросить с борта.

Самохин в числе первоочередных вещей назвал те же батареи для радиостанции, сахар, муку и, если возможно, гвозди и верёвки. Во вторую же очередь он просил прислать запас тёплых вещей, прежде всего обуви, и, по возможности, кошмы для утепления жилища, а также кровельное железо для труб и разных мелких надобностей. Начальство помялось-помялось, тем не менее согласилось, что было воспринято Самохиным и Сухановым как плохой знак: похоже, их собирались забрать как можно позднее…

Следует заметить, что Иванов и Сидоров вели себя в этой ситуации так, как будто всё развивалось наилучшим образом. Прораб Суханов закрыл им наряд на строительство зимнего домика, что обеспечивало дополнительные средства и, возможно, премиальные, поэтому мужики не торопясь занимались заготовкой дров и ловлей рыбы.

– Деньги целее останутся, – философски сказал Иванов. – А то бы уже пропились насмерть.

Семей ни у кого из них не было.

Все ждали снега.

Но прежде чем появился снег, со стороны Алдана пришёл самолёт.

Это был неторопливый, уверенный в себе Ли-2, ветеран эпопеи освоения советского Севера. И управлял им, судя по всему, точно такой же ветеран, ас ледовых разведок и геологических забросок… Потому что самолёт дважды пробарражировал над длинной марью, начинавшейся в полукилометре за лесом, указывая точку возможного сброса, затем принялся нарезать круги чуть в стороне, давая людям возможность подойти поближе к площадке. Затем низко, на бреющем полёте, прошёл над заболоченным, уже начавшим замерзать пространством и сбросил вымпел для пристрелки.

Следующим заходом машина при подходе к мари замедлила движение и, казалось, едва не зависла над болотом. Из брюха самолёта выскользнули четыре железные бочки из-под горючего и две молочные фляги. Все затаили дыхание, ожидая, что сейчас вслед за грузом в тайгу рухнет и сам самолёт, – настолько полной была иллюзия того, что машина просто остановилась в воздухе. В этот самый момент самолёт взревел и прыгнул вперёд, набирая скорость и врезаясь в высоту. Затем сделал ещё один круг над площадкой – наверное, чтобы убедиться, что люди уже подходят к сброшенному грузу, – и, извиняясь, покачал крыльями, после чего ушёл на восток, к Охотску.

– Ас. Наверное, из полярников, – проговорил Суханов, следя за тем, как самолёт исчезает в небе. – Вот этот финт – с остановкой в воздухе – он смертельно опасен, чуть промухаешь со скоростью – и машина валится вниз, как топор. Я такое видал на Бараборке пять лет назад. Ан-2 довыделывался. Очень уверенный человек этот командир.

Финт неизвестного командира, по большому счёту, сработал. Обычно снаряжение в сбрасываемых с борта бочках как минимум перемешивалось, как максимум – превращалось в труху. В этом же случае не лопнуло даже ни одной консервной банки и не сломалось ни одного элемента в батареях радиостанции. По иронии судьбы больше всего пострадала четвёртая бочка – с керосином для ламп. Каким-то невероятным, как всегда, образом она в верховом болоте обнаружила одиноко стоящий валун и треснулась об него краем обруча. Вовремя подбежавшие мужики перевернули её отверстием кверху.

– Не, мужики, нас тут точно зимовать оставят. Ишь сколько топлива сбросили, – покачал головой Сидоров.

На самом деле с топливом объяснение было гораздо проще: двухсотлитровая железная бочка была одним из самых доступных видов тары, а керосин в недемократическом Советском Союзе стоил копейки. Поэтому геологическим снабженцам было проще погрузить на борт целую бочку (исходя из соображений «запас карман не трёт», конечно), нежели разливать всепроникающую жидкость ещё по каким-нибудь ёмкостям.

Весь остальной груз превзошёл самые смелые ожидания как Самохина, так и Суханова: войлочные кошмы, тёсла, меховые унты, гвозди «сотка» и «стопятидесятка», кровельное железо, патроны к карабину, оленьи кукули, долженствующие заменить ватные маршрутные спальники, мука, сахар, чай и сгущёнка. Батареи для радиостанции, само собой.

Первый же сеанс радиосвязи принёс некоторую определённость: начальник партии сообщил, что их, кровь из носу, постараются вывезти из тайги к Новому году, построенное же зимовье будет служить опорной базой для полевых отрядов, действующих в данном районе, на следующий год. Поэтому предлагалось «залабазировать» излишки снаряжения, а также построить возле основного зимовья баню. Молочные фляги для воды (наполненные пока мукой и сахаром), а также львиная доля листового железа предназначались как раз для неё.

Самохин и Суханов переглянулись.

Похоже, что начальство беспокоила в отношении их отряда та же мысль, что не давала покоя «старшему составу» в отношении «младшего» внутри их маленького коллектива. Для того чтобы люди не опустились и, не дай бог, не почувствовали себя брошенными, им дали несколько сложных заданий, выполнение которых потребует времени и значительного напряжения сил.

– Ещё и любить нас теперь будут за этот керосин два раза в неделю, – мрачно сказал Сидоров. Он был пессимистом по жизни и идеал бытия представлял как абсолютное ничегонеделание. Трудился же он всю свою жизнь как вол…

Естественно, вместо слова «любить» он употребил другой глагол, нецензурный.

Пока ближайшие болота не засыпало снегом, Суханов отрядил все наличные силы на заготовку мха. Мох крошился и сыпался, но его складывали в одну из палаток, где ему и надлежало храниться до того момента, пока он не превратится в тонкую сухую прослойку между сдавившими его брёвнами.

По всем таёжным канонам баню предполагалось делать не более чем три на три метра. Любой, кто когда-нибудь строил своё жилище из брёвен, знает, что усилия по постройке напрямую зависят от размеров этого жилья. Поэтому после обширных хором, в которых ребята расположились «всем колхозом», устройство небольшой приземистой баньки показалось им малозначительным и совершенно не трудозатратным делом. В качестве печки и ёмкости для холодной воды были использованы всё те же бочки из-под горючего.

Читателя, может, немного удивит, почему я не пишу ничего о заготовке пищи в этой ситуации. Но «продовольственная программа» в полном объёме была выполнена за два дня до сброса груза тем же Лёшей Сидоровым, который, прогуливаясь с карабином вдоль реки, натолкнулся на лосиху с прошлогодним отпрыском и уложил их с одной обоймы. Мясо геологи повесили на ветру (температура устойчиво держалась возле нуля, поэтому оно не портилось), а шкуры растянули в одной из палаток – сушиться. Лосиные шкуры, дубовые, как фанера, можно было прибить на стены с внутренней стороны дома. Мяса же должно было хватить минимум на пол зимы.

Алтын-Юрях тем временем схватился чёрным прозрачным льдом, морозы установились около минус тридцати. Снег всё не выпадал, и от промёрзшей поверхности земли исходил жуткий холод.

Наступил один из самых неприятных периодов в жизни бродячего, да, в общем, и любого другого обитателя Севера – предзимье, осенняя распутица. Характерен этот период обилием наледей и очень неустойчивой погодой, которая практически исключает длительные вылазки. Время от времени с низкого серого неба ни с того ни с сего начинает сыпать мелкий жёсткий снег, и очень трудно понять – то ли он закончится через полчаса, то ли перейдёт в длительный сплошной снегопад дня так на полтора-два.

В какой-то день началось…

Мелкий сухой снежок шёл, шёл, облака над тайгой набухали в тучи, и было видно, что это надолго. Тем не менее, выйдя из зимовья по естественной надобности часов в десять вечера (на таких зимовках народ обычно ложится спать рано), Самохин увидал, что снегопад не прекратился, как это обычно бывало ночами, а, скорее, усилился.

Начальник растолкал засыпающего Суханова, и они в который раз обошли свою базу с самодельным светильником, сделанным из пустой консервной банки со вставленной внутрь свечкой, в поисках неаккуратно брошенного инструмента и стройматериала.

Утром всё вокруг радикально преобразилось.

Белая пушистая накипь превратила жёлто-чёрный мир в контрастную гравюру на меди. Снег господствовал везде. Он укрывал груды дров, не снятые палатки временного становища, остатки стройматериалов, крыши строений, и казалось, что он пришёл навсегда.

Суханов с руганью заставил Иванова и Сидорова снимать палатки. Снег продолжал падать, а прораб помнил, что под его тяжестью каркасы ломаются, а сами палатки рвутся. Затем, памятуя, что первый большой снегопад чреват пропажей многих полезных в хозяйстве вещей, провёл ревизию.

Потери были не очень велики: отсутствовала одна ножовка (никто не мог вспомнить, где её оставили последний раз), потерялась консервная банка с мелкими гвоздиками и кружка. Поругавшись для порядка на «истинно русских», Суханов про себя вздохнул с облегчением.

После чего начал планировать установку как минимум одного полноценного лабаза. Он продолжал надеяться на лучшее: что к Новому году они все увидят посёлок.

Лабаз устанавливался на двух росших рядом лесинах на высоте восьми метров. Суханов благодарил судьбу, а вместе с ней и алданских снабженцев – за то, что они не пожалели нескольких листов жести. Теперь ему было чем обить опорные столбы и соорудить на них «воротники» – насаженные на ствол раструбом к земле воронки, – чтобы по ним не могли взобраться древолазающие мыши: именно они, а не росомахи и медведи, являются настоящим бичом всех таёжных захоронок.

Втроём они поставили на платформе настоящий сруб – в шесть венцов, в итоге лабаз мог вместить всё наличное снаряжение не только их полевого отряда, но и всей партии.

«Пусть лучше руками работают, чем языками», – думал про себя Суханов.

Ещё одним общим делом, сплотившим их, стало изготовление лыж. Сперва Самохин хотел, чтобы несколько пар лыж типа «Турист» были сброшены им с самолёта, но Суханов отговорил его от этой идеи, предположив, что лыжи точно разобьются о мёрзлую землю. Поэтому Иванов с Сухановым нашли и разделали на доски несколько сухих не сучковатых стволов чозении и выдали каждому по паре заготовок. На неделю в зимовье развернулся конкурс на лучшие лыжи – тем более справедливый, что никто из участников не изготавливал их раньше.

Конкурс выиграл Иванов, и Самохин по этому поводу развёл предпоследнюю четвертинку спирта.

Заканчивался ноябрь. Мир окончательно успокоился, укрытый снегом, и даже свирепому прорабу стало трудно находить работу подчинённым. Самохин колдовал с картами, Суханов частенько сидел вместе с ним, слушая своего более подкованного товарища. «Истинно русские» с новыми силами принялись за заготовки. Сидоров вспомнил какие-то примитивные ловушки, которые он видел у эвенков на реке Токко, и пытался воспроизвести их в тайге неподалёку. В ловушки должен был идти соболь. Однако он шёл в них у эвенков, а у Сидорова в них не шёл никто, даже мыши. Это можно было легко заметить по нетронутому снегу на кормовых столиках возле приманки. Иванов постоянно был занят мелкими работами по лагерю.

Он же и принёс им весть о новом явлении природы…

Морозы уже давно крутились около сорокаградусной отметки. Каждое утро Иванов начинал с расчистки проруби при впадении безымянного ручья в Алтын-Юрях. И однажды он вбежал в избу с возгласом: «Прямо по льду вода прёт! Валом!»

Все быстро оделись и высыпали на берег.

Картина была потрясающей.

Выше по течению реки полностью замёрз перекат. Полностью – это значит до дна. Встал ледяной плотиной поперёк течения. Поэтому вода, продолжающая поступать сверху, промыла проход наружу и хлынула по поверхности ледяного панциря.

Она ползла быстро и вязко, как концентрированная серная кислота, и так же угрожающе дымилась её поверхность. Часть потока застывала прямо на глазах, проходя стадии от насыщенного ледяными иглами-кристаллами раствора через мягкий студень до кварцевой монументальности насмерть схватившегося льда. А поверх уже замёрзшего слоя наливался следующий, следующий и следующий. Ледяной вал рос и скоро выполз за пределы русла. Здесь скорость нарастания льда резко снизилась, потому что увеличилась площадь поверхности реки.

– Как вулканическая лава из кратера, – не преминул сравнить Самохин. – По крайней мере, физика процесса одна и та же.

За полдня толщина льда на реке увеличилась больше чем на метр.

По всей поверхности реки шёл пар, словно поток воды подогревался неведомым источником тепла. Пар оседал на кронах деревьев, формируя причудливые ледяные фигуры на ветвях и стволах лиственниц.

– Всё это, конечно, очень интересно, но мне ни шиша не нравится, – резюмировал Суханов. – Если самолёт за нами всё-таки прилетит, нам надо будет искать другую полосу: прямо возле избы на реку он не сядет.

– Если он будет, этот самолёт, конечно, – еле слышно пробурчал Сидоров. Но его все услышали.

Тем не менее в первой декаде декабря начальство активизировалось.

Похоже, самолёт с экипажем всё-таки прибыл в Алдан и работал «не покладая крыл» на самых разных направлениях, по которым скопилась уйма невывезенной почты, незаброшенного продовольствия, не отправленных в национальные сёла школьников. Сперва рация торжествующе сообщила, что рейс прилетит в пятницу. Потом его передвинули на воскресенье, потом история с самолётом подозрительно заглохла дня на три. Как выяснилось, он застрял по плохой погоде в посёлке Тяня на водоразделе с Олёкмой.

Самохин предусмотрительно ничего не сказал даже Суханову. Тем не менее прошёл на самодельных лыжах полкилометра вниз и проверил следующий поворот Алтын-Юряха. Как и было обозначено на карте, там находился длинный, почти без поворотов полуторакилометровый плёс. Самохин аккуратно прошёл его несколько раз вдоль, убедился в отсутствии под снегом коряг, вморозил несколько палок по краям и повесил на них длинные куски мешковины. Эти действия придали ему уверенности в завтрашнем дне.

Тем временем личный состав экспедиции потихонечку готовился к празднованию Нового года. Было получено разрешение от начальства перегнать часть сахара в самогон, на столе появился букет веток стланика, долженствующий обозначать ёлку. В довершение ко всему каким-то чудом в одну из плашек Сидорова попалась белка.

Это было сочтено за исключительно добрый знак.

И действительно, вечерней связью из Алдана совершенно определённо передали: завтра!

Оживший Суханов срочно обязал перетаскать всё имущество, за исключением личных вещей, в лабаз и подготовить избу к консервации. Личные вещи были собраны и стащены на импровизированную полосу.

С обеда все замерли в ожидании.

Тот, кто никогда не ждал прилёта спасительного борта после хотя бы трёхдневного ожидания, не может понять всей глубины этого ощущения! Звук авиационного мотора чудится в слабом дуновении ветра, гуле дыма в печной трубе, звоне натянутой бельевой верёвки, да и просто… Он чудится – и всё тут! Нервы у всех напряжены. Самые юные и нетерпеливые поминутно выскакивают из помещения на воздух и вслушиваются в природу. Наиболее искушённые лежат в избе на нарах, мотивируя тем, что если прилетит – то без них не улетит, а кроме того, стены постройки, резонируя, усиливают звуки (что чистая правда, кстати).

Не обходится без пары-тройки «ложных тревог». «Летит!» – забегает какой-нибудь активный слухач в избу, и вот уже все, включая самых стойких и невозмутимых, высыпают на улицу, срывая шапки, чтобы уловить ещё совсем призрачный, бьющийся вдалеке гул двигателя.

И, не расслышав ничего, возвращаются обратно в тепло, награждая несостоявшегося «сигнальщика» шуточками и необидными подзатыльниками.

Самолёт прилетел, когда его, в общем-то, ждать уже перестали. С рёвом прошёл он над крышей избушки, сделал «пристрелочный» круг и уже завывал двигателем на импровизированной полосе, пока «истинно русские» мужики тащили на место остатки личных шмоток, а Самохин с Сухановым выливали воду из всех ёмкостей, придирчиво осматривали избу и закрывали дверь.

Наконец Суханов отвалил лестницу от лабаза и не торопясь двинулся к самолёту, мигающему фарами на импровизированном аэродроме.

Как ни странно, новый 1969 год ребята встречали все вместе. Вместе, несмотря на не прекращавшиеся всю осень шуточки о том, что надоедят друг другу до такой степени, что при встрече будут переходить на другую сторону. Сказывались и совместные переживания, и слаженная работа, и, в итоге, хороший конец. «Попугало и отпустило», – резюмировал Лёша Сидоров.

Стол в бараке ломился от мороженого чира, копчёных ленков, сушёных хариусов, лосиных котлет, рябчиковых грудок – всего того, что каждый из них прихватил с собой в котомках с заснеженных берегов Алтын-Юряха.

Первую рюмку по предложению Вани Самохина подняли «за наш домик на берегу реки». И непривычно захмелевший Амир Суханов отозвался: «Наверное, это был единственный дом, который я мог назвать моим».

История седьмая. Перелом

Сезон 1982 года, как ни странно, для Владислава Дягилева, штатного охотника совхоза «Буркандья», начинался неплохо. «Как ни странно» – это потому, что три предыдущих года на открытие промысла что-нибудь да случалось. В 1979-м сломался вездеход, которым забрасывались Влад и его ближайший сосед по участку Лёха Гуканов. Пришлось восемь дней сидеть на фактории у Налимчанских озёр, хлебая брагу вёдрами, ждать, пока привезут необходимые катки и торсионы. После этого их на тех же Налимчанских озёрах прихватил трёхдневный буран, который завалил всё таким снегом, что они пробивались до участков ещё дня четыре. В итоге сезон отодвинулся чуть ли не на месяц, были потеряны золотые деньки начала промысла, и наверстать упущенное так и не удалось. В августе 1980-го директор госпромхоза вывез Дягилева и ещё трёх промысловиков на рыбалку в устье реки Конаныги, да так и оставил их там – сторожить склад готовой продукции – практически до декабря. Результат тот же самый: заброска по снегу, начало сезона потеряно, охотник еле-еле наскрёб нужное количество соболей сверх плана, чтобы было что продать перекупщикам. В 1981-м большой и настырный медведь разорил его основную избу и подгрыз подпорный столб лабаза – восстановление разрушенного хозяйства заняло практически всю оставшуюся зиму, правда, без особого ущерба для соболевания.

Поэтому беспроблемная заброска, неразорённая изба, относительно чистые путики наводили Дягилева на всякие сумрачные мысли. Чувствовалось, что подобная благодать не к добру. Указывало на это решительно всё – и долго не выпадающий снег, и мягкая осень, которая дала возможность заготовить дров, соорудить к базовой избе пристройку-мастерскую, хорошо обставиться капканами, а также построить переходное зимовье в одном из глухих и ранее не опромышляемых углов участка.

И когда выпал первый снег и Слава начал охотиться по первопутку – тоже всё складывалось хорошо! Возле переходной избы ему удалось застрелить одиночную важенку, что дало возможность обеспечить себя мясом на половину промыслового сезона. Мышей – основной пищи пушного зверька – почти не было, и соболь лез в капканы как оглашенный.

Долго так продолжаться не могло, ибо совсем скоро соболь должен был двинуться в какую-то одному ему понятную миграцию на поиски кормных мест. Поэтому Дягилев, следуя железному промысловому принципу «так не доставайся же ты никому», старался взять как можно больше зверька, пробираясь с капканами в самые труднодоступные урманы.

Он как раз возвращался из одного такого «рейда» в только что построенную «зимушку», когда увидал взлетающего среди деревьев глухаря. Дягилев снял с плеча малокалиберную винтовку ТОЗ-11, прицелился и уже почти выжал спуск, как огромная птица снялась с сучка и перемахнула на полтораста метров в сторону. Не отрывая глаз от птицы, охотник с мелкашкой наперевес двинулся по рыхлому снегу, начал перелезать валежину, неудачно наступил на сук – тот подломился, и Слава полетел вниз, лицом в сугроб. При этом одна нога застряла между стволами деревьев. Раздался резкий треск в голени, жуткая боль, отдающая в бедро, – и… пришёл ужас.

Со Славой случилось то, что всю историю таёжного промысла составляет главный кошмар охотника, – перелом ноги на тропе в самой середине зимы. До ближайшего жилья – сто восемьдесят километров, до соседа с рацией – около восьмидесяти, базовая изба – в тридцати, а переходное зимовье с минимальным запасом дров и продуктов – в трёх.

Содрогаясь, Слава снял валенок и осмотрел повреждённую ногу. Она синела и распухала, впрочем, видимых повреждений не наблюдалось. Стало быть, перелом закрытый…

Было холодно. В принципе, не столь холодно, как может быть в это время в верховьях Колымы, но, по ощущениям Дягилева, градусов тридцать было. Нога наливалась жаркой «красной» болью и холода не чувствовала.

Надо было что-то делать. Причём – совсем срочно.

Владислав дотянулся до ближайшей тонкой лиственницы, срезал её ножом. Опустил штанину, надел валенок, приложил к голени с обеих сторон по палке. Подумал-подумал – и вырезал ещё две палки из другого деревца неподалёку. Примотал палки верёвками к ноге так, чтобы они обхватили голень, как опалубка. Получилась простейшая шина, причём устроена она была так, чтобы Владислав мог при движении опираться не на ступню, а на торчащие ниже ступни палки.

Теперь надо было дойти до путика и встать на лыжи. Пятьдесят метров до брошенных лыж Дягилев шёл около получаса.

– Каких-то шагов просто не помню. Боль целиком захлёстывала, аж глаза не видят. Шаг сделаю – стою. Шаг сделаю – стою. Потом понимаю: не хрен стоять-то, замёрзну. Дошёл кое-как до лыж и поняги. Думаю – как же на лыжи-то встать, господи? Посмотрел вокруг, нашёл две сухие листвянки, поставил их под мышки, как костыли, и крохотными такими шажочками двинулся вперёд. Не шёл, а вообще – еле полз. До избушки добрался уже затемно. Две вещи меня выручили: я, когда эту зимушку строил, лабаз ещё не доделал, потому все продукты в избе лежали. И дрова я приготовил заранее вместе с растопкой, сложил у печки. Если б не это, я бы в первую ночь замёрз. Развёл я огонь, вскипятил чай – и снова к ноге. И страшно мне на неё смотреть, и что-то делать надо. Иначе кранты, это я совершенно однозначно понимаю.

Я спросил Славу, не проще ли было просто ползти по лыжне к избушке. Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего:

– Да ты что? Ползти по снегу в минус тридцать – это промокнуть, выбиться из сил и замёрзнуть насмерть.

За полкилометра бы замёрз. Совершенно точно. А так – медленно-медленно, мучительно – но дошёл.

В распоряжении Владислава были лыжи. Пара самодельных, изготовленных из древесины лыж-голиц. Владислав не успел подклеить их мехом с ног северного оленя – камусом, положившись на то, что сделает это чуть позднее. Сейчас он поздравил себя с этой непредусмотрительностью.

Дело в том, что Дягилев придумал себе очень сложную шину. И одной из лыж в этой конструкции отводилось весьма важное место. Сперва он приложил вокруг голени по кругу шесть хорошо оструганных лиственничных палочек диаметром четыре-пять сантиметров. Стянул их бечёвкой так, чтобы они не сильно сжимали ногу, но при этом не давали ей шевелиться. После чего обрезал лыжину, изготовив из неё две дощечки сантиметров по шестьдесят-семьдесят, и заключил свою ногу – уже в шине – в такую же примитивную опалубку из досок. Конструкция получилась громоздкая, и ей ещё предстояло доказать свою эффективность.

Решение пожертвовать лыжей далось Владиславу очень и очень нелегко (вообще, для большинства таёжников решение пожертвовать лыжей выглядит таким же святотатством, как для мусульманина – плюнуть в Коран), но он резонно решил, что если удастся сохранить ногу, то лыжи он себе точно выстроит, а если нет – то, скорее всего, ему не понадобятся ни лыжи, ни что-либо ещё в этой жизни.

С этой конструкцией Владислав возился до раннего утра и наконец просто вырубился на кровати, закрывшись полушубком. Проснулся он уже глубоко за полдень, когда солнце глянуло в низкое окно, прорубленное в полбревна и затянутое несколькими слоями полиэтилена. В избе было прохладно, но не холодно. Нога болела. Надо было думать.

В первую очередь Дягилев решил уложить в избу максимальное количество дров, какое он только сможет перетащить с улицы. Здесь ему немного пофартило: при постройке зимовья он максимальное количество чурок изрубил в поленья. Колоть дрова в его нынешнем состоянии было просто невозможно.

– Нога, если её не требушить лишнего, всё равно ж заживать будет, так? – рассуждал Владислав. – То есть через неделю, когда я дрова уже основательно пожгу, она уже будет поздоровее, чем сейчас. Поэтому надо просто бороться за каждый день покоя. Слава богу, у меня мяса было в избытке: олений задок, ребровина, шея… Муки килограммов пять, рис, вермишель, банок каких-то десяток – «Завтрак туриста», что ли.

Тем не менее, втаскивая в избу нарубленные дрова, Слава оценивал перспективы задержаться здесь надолго – практически до весны. Окинул взглядом стоящие неподалёку сушины, которые надлежало свалить на дрова, подумал, куда можно было бы ненадолго выползать на охоту (при этом зажмурился от боли – так ответила ему повреждённая нога), перебрал в голове весь возможный инструмент…

Занесённые в избу дрова заняли почти половину зимовья. Надо сказать, что это не очень печалило Дягилева: меньший объём легче согревать.

Топил печь он с большой осторожностью. По-настоящему он прокаливал её только два раза в сутки – когда кипятил себе чай и варил пишу. Всё остальное время он предпочитал утепляться одеждой. Ну и спать.

Нога очень болела. Постоянная пульсирующая боль выматывала. Нога, казалось, раскалялась докрасна, и этот жар растекался по всему телу Владислава. Поэтому сон получался не сон, а какое-то очень тяжкое болезненное забытьё. Под потолком избы хранилась потрёпанная аптечка, доставшаяся Дягилеву в наследство от его предшественника Витьки Бубера, который и обустраивал этот участок в начале семидесятых. Дягилев открыл коробку и тут же поморщился от острого запаха полуразложившейся химии… Тем не менее ещё через день, когда стало очевидно, что начинается жар, Владислав решил разобраться с аптечкой повнимательнее. При тщательном рассмотрении в ней обнаружилось: две упаковки аспирина, две – анальгина, бесалол, стрептоцид, коробочка тетрациклина, два пузырька йода, индивидуальный перевязочный пакет, два стерильных пакета и горчичники. Владислав посозерцал этот набор с некоторым недоумением, а затем решил «по здоровью химическим ударом», как он сам это позднее называл, – проглотил с горячим чаем четыре таблетки тетрациклина и добавил две аспирина. После чего снова заснул на полдня.

На следующее утро его трясло, как от озноба, страшно болела голова. Но странное дело – чувствовалось улучшение общего состояния. Нога вроде чуть-чуть стала остывать. Вечером Дягилев повторил приём таблеточного «коктейля» и снова забылся. Ночью снились кошмары: изба заплывала льдом, вмораживая его в наледь.

Проснулся совершенно ослабевшим, но общая температура снизилась до вполне приемлемого уровня. Нога оставалась горячей, но это почему-то уже не тревожило. Шёл пятый день его заключения в избушке. Почему-то захотелось снять шину и посмотреть, что под ней. Разум говорил, что лучше не стоит, нездоровое любопытство подбадривало – давай!

Разум победил. Тем более что пульсирующая боль прошла, осталась только ноющая. С ней можно было жить. По крайней мере, так казалось. На относительно свежую голову Владислав поглядел на гору дров, уложенную в избе, – она ощутимо уменьшилась, но если расходовать экономно, то её должно было хватить ещё дней на пять-семь. Он затопил печь: что-то подсказывало, что режим экономии горючего можно немного смягчить. Поел дежурного блюда – мясного бульона с вермишелью. Захотелось чего-то ещё. Это порадовало: появился аппетит.

После еды Дягилев достал точильный брусок и трёхгранный напильник. В его распоряжении было всего два инструмента для добывания дров – топор и пила-ножовка, и Владислав решил привести оба в максимально эффективное состояние. Когда половина зубцов на пиле приобрела бритвенную остроту, охотник почувствовал усталость. Тетрациклина осталось всего на один заход, но откуда-то Дягилев знал, что лекарства пьют «сериями» (слово «курс» было ему неведомо), и потому, давясь, проглотил положенную горсть «каликов».

На следующее утро нога была такой же температуры, что и весь остальной организм. Кружилась голова, во всём теле чувствовалась слабость, но это была та слабость, которая означает начало выздоровления. Человек боролся с болезнью – и победил.

На седьмой день после происшествия Дягилев первый раз вышел на улицу не по нужде, а просто так: присел на пень для колки дров и принялся рассматривать расстилавшийся перед избой участок тайги.

Снег ещё не до конца присел на ветви лиственниц, но мороз уже уложил ветви кедрового стланика вплотную к земле. Прямо от приизбяной площадки начиналась долина реки Редколесной. По Редколесной шёл основной путик Владислава, и в двадцати пяти километрах ниже стояла его основная база. Но пока эти двадцать пять километров были для него не ближе, чем обратная сторона Луны. Сразу за рекой начинались отроги хребта Билибина, летом сплошь покрытые тем же вездесущим стлаником, а сейчас зализанные белым муссом снежного покрова. Иногда с хребта налетал слабый ветерок и шуршал в чёрных лиственничных ветвях, в отверстии дымовой трубы. Откуда-то сверху, перепархивая с ветки на ветку, прилетела кедровка. Крэкнула несколько раз, оглядела Дягилева круглым чёрным глазом, крэкнула снова и упорхала вниз по реке. Дягилев примерился в неё из малокалиберной винтовки, но кедровка должна была упасть в двадцати пяти метрах от избушки, а это расстояние он пока ещё считал для себя непреодолимым. По крайней мере, не стоило рисковать, чтобы достать меньше ста граммов птичьего мяса.

Ему подумалось: сегодня двадцать первое декабря, солнцеворот, через десять дней – Новый год.

– Что-то меня как стукнуло: буду я его здесь встречать, в полном одиночестве. Даже не на базе, где у меня и радио есть. А вот так – в тишине, у печки, хлебая бульон. И ещё подумалось: как раз к Новому году у меня и дрова нарубленные кончатся…

Ещё дня через три Дягилев сделал первую вылазку за дровами. Приладил себе под мышку что-то вроде костыля и подковылял к одной из облюбованных сухостоин. Хорошо наточенная и разведённая ножовка резала лиственницу, как масло. Владислав откромсал от упавшего ствола четыре кругляка примерно такого размера, чтобы влезали в топку печки, оставшуюся часть подтащил к избе и положил на «дровяной пень». Нога снова разболелась, и Дягилев дня на два сделал перерыв в своей активной деятельности.

В эти два дня выпал небольшой снег. И Владислав увидал, как вдоль опушки, буквально в десяти метрах от зимовья, словно горсткой пальцев, прочертился след соболя…

– С одной стороны – ничего удивительного. Живу я тише воды, ниже травы, выхожу только по крайней надобности, два раза в день. Опять же, начало зимы, молодые собольки себе места подыскивают, кочуют по тайге – откуда им знать, что человека беречься надо? В общем, поставил я капкан под след. Честно, от нечего делать поставил. Отхряпал ещё три чурбака от лесины – уже потолще, их колоть надо было. Попробовал колоть. Да, больно, в ноге отдаётся, но терпеть можно.

На следующее утро Дягилев протоптал тропинку ко второй сушине. Собственно, так он и решил осваивать окрестности – выбрать точку на местности не более чем в ста метрах, мелкими шагами протоптать к ней тропу и на следующий день, когда снег схватится, рубить дрова. Или ещё что делать… Что ещё делать, было Дягилеву пока не совсем понятно, тем не менее безделье томило его очень сильно. В конце концов, ему было всего двадцать восемь лет.

К Новому году Владислав передвигался по избе и её ближайшим окрестностям довольно уверенно – конечно, в шине и с костылём, тем не менее и дрова рубил, и валил небольшие лесины. С целью экономии сил продолжал поддерживать в бритвенном состоянии как топор, так и ножовку.

– Только тогда и понял, как удобно всю снасть острой держать. Так, обычно, внимания на это не обращаешь: затупилась ножва – и пёс с ней, сила дурная, палку всё равно перегрызёшь. А сейчас я каждую каплю этой силы берёг и уж на морозе её точно не тратил. Каждый вечер на нары сажусь, керосиновую лампу зажгу и напильничком по зубьям – вжик-вжик, вжик-вжик…

Кроме того, Дягилев начал валить на дрова сырые лиственницы – те, до которых смог дотоптаться. Гора дров в избе росла, и вылазки из избушки становились всё продолжительнее и продолжительнее.

Наступила новогодняя ночь. Сам момент наступления нового года Дягилев, по его честному заявлению, проспал. Но наутро тайга приготовила ему подарок: в капкан, поставленный буквально возле порога избушки, попался соболь!

– Это было для меня как сигнал: кончай бездельничать! Буквально за три дня я протоптал около километра путиков и поставил ещё три капкана. И надо же – через три дня поймал ещё двух соболей!

Ничего в этом удивительного не было: Дягилев совершенно случайно поймал то, что принято называть «ходом» зверя. Надо сказать, что он моментально понял, с чем имеет дело, и перекрыл ловушками всю долину реки – от борта до борта. Этот шаг принёс ему до середины месяца ещё восемь зверьков!

К 15 января Дягилев решил, что пора снимать шину. Нога выглядела совершенно как обычно, только при надавливании сильно болела и на кости прощупывался какой-то нарост. Тем не менее на лыжи охотник вставать опасался. Хотя неподалёку от избы нашёл подходящую сухую чозению, свалил её и изготовил новую лыжу взамен порезанной для изготовления шины. Выручало его, конечно, и то обстоятельство, что по-настоящему глубокий снег так и не выпал.

Поэтому он пробил ещё несколько дополнительных пеших путиков и очень вдумчиво расставил оставшиеся капканы.

Удача продолжала сопутствовать охотнику. Потихоньку он на очень небольшом участке (а в период выздоровления ему вряд ли удалось охватить территорию площадью больше трёх квадратных километров) сумел взять полтора годичных плана по пушнине.

Безусловно, с одной стороны, ему повезло. Фарт, охотничью удачу ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов. Однако, лёжа на нарах долгими зимними вечерами и слушая треск растопленной печки, Владислав анализировал свою нынешнюю охоту и понимал: в этом сезоне он победил «не числом, а уменьем».

Дело в том, что в Колымском регионе у охотников-промысловиков было принято облавливать обширные районы с большим количеством капканов. Грубо говоря, человек проходил десятки километров, разбрасывая на пути сотни ловушек, девяносто пять процентов которых никогда ничего не ловили. То есть зверя «брали» по методу больших чисел. А вот когда Дягилев в результате травмы был вынужден ограничить район своего промысла непосредственно окрестностями зимовья, то одновременно ему пришлось разгадывать ребусы, которые ему задавали ближайшие оседлые звери, а также определять, какими тропами будут двигаться проходные соболя именно на этом крохотном участке земной поверхности. То есть приходилось вести промысел не по площадям, а исходя из знания повадок зверя. И этот экзамен, так же как и экзамен на выживание, Дягилев сдал на отлично.

В конце января Владислав потихоньку, хромая, выбрался на базу, а потом вышел на зимник, где в балке-переходнушке его уже ожидал Лёха Туканов. Дягилев похвастался удачным сезоном, а затем ни к селу ни к городу заявил, что в начале промысла сломал ногу. Лёха поглядел внимательно на самого Дягилева, на его узел с пушниной, затем снова на Дягилева – и поднял его на смех. Не помогло ничего – даже прощупывание дягилевской голени, на которой продолжала «читаться» костная мозоль. Туканов брызгал слюной, доказывая, что ни один охотник не сможет выполнить плана, если посреди сезона сломает ногу и будет лелеять её в избушке.

Обозлённый Дягилев предложил поспорить на ящик водки и по приезде в посёлок добровольно пошёл на обследование.

Когда результаты рентгена были обнародованы, все вышедшие из тайги промышленники неделю пили за здоровье и изворотливость своего коллеги.

История восьмая. Остаться без снаряжения

Полевой сезон 1978 года подходил к концу. Владимир Угарцев, техник объединённого геологического отряда, сплавлялся на надувной резиновой лодке ЛЭ-ЗМ по реке Чапальваам, впадающей в Северный Ледовитый океан.

В принципе, одиночные экспедиции к тому времени уже лет двадцать как были под запретом, однако в случае с Угарцевым сыграли роль несколько обстоятельств. Во-первых, начальником объединённого отряда был назначен Семён Тимофеевич Костиков – человек, не имеющий опыта полевых работ в условиях Крайнего Севера: основные его экспедиции проходили на юге Западной Сибири, где один-два специалиста выполняли указанный объём работ на лошадях и автомашинах. Во-вторых, тот же Костиков не имел опыта работы с большим коллективом геологов и по старинке пытался охватить как можно большие территории, считая, что их обследование приведёт если не к значительным геологическим открытиям, то хотя бы к премиальным. Ну и в-последних, для обследования была определена слишком большая территория, и охватить её можно было только коллективом одиночек.

Как бы то ни было, Володя Угарцев стоял лагерем в верховьях Чапальваама, имея в качестве снаряжения вот эту самую резиновую лодку с поднятыми кормой и носом – так называемую «пирогу», двухместную палатку «Утро», спальный мешок, набитый верблюжьей шерстью, и два вьючных ящика: один – заполненный разной полевой разностью, необходимой для жизнеобеспечения, а другой – геологическими образцами и описаниями обнажений Чапальваамской свиты.

Тут надо добавить, что себе и своим кадрам район работ Костиков определил не просто огромный – колоссальный. И для того чтобы его охватить, каждый из членов отряда был вынужден мудрить изо всех сил. В частности, делать многодневные маршруты широчайшего охвата.

Доставшиеся Угарцеву предгорья хребта Чаанай представляли собой невысокие каменистые увалы с плоскими мокрыми, усыпанными мириадами кочек предгорьями.

Предгорья эти переходили в низкую заозёренную плоскую тундру, а тундра та так же незаметно переходила в Северный Ледовитый океан. По предгорьям, словно причудливо брошенный аркан оленевода, разлеглась река Чапальваам. Именно – не текла, не струилась, не змеилась – а разлеглась. Ибо на десять километров изгибов русла приходилось полтора-два километра движения по прямой вниз по течению реки.

Этим самым Чапальваам в наибольшей степени отвечал задачам старшего геолога Костикова, ибо своими меандрами оплетал процентов шестьдесят территории, отведённой на обследование Володе Угарцеву. При некоторой фантазии можно было бы даже решить, что именно Костиков придумал Чапальваам и расположил его петли в наиболее удобном для маршрутов положении.

Но вся эта геологическая лирика касалась только среднего и нижнего течения Чапальваама.

А в своих верховьях это была умеренно быстрая прозрачная речка, бегущая среди морен по галечному серому ложу в окружении меховой поросли невысокого тундрового кустарника.

Вот на границе увалов и тундры и стоял лагерь молодого специалиста Угарцева двадцати трёх лет от роду, в прошлом году получившего распределение на Чукотку.

И лагерь этот, вопреки всем канонам полевой жизни, стоял на высоком пойменном берегу всего в полутора метрах над уровнем Чапальваама. Потому что только высокая, нависающая над палаткой и привязанной к палатке лодкой террасочка хоть как-то закрывала убогое геологическое становище от пронзительного ветра, безостановочно облизывающего предгорья хребта Чаанай.

И бог бы с ним, с этим нарушением канонов установки лагерей полярного бродячего люда, если бы геолог Угарцев пил в этой палатке казённый спирт, закусывал его казённой сгущёнкой и постреливал казёнными патронами из казённой малокалиберки ничейных зайцев, в изобилии шмыгающих по кустам.

А то ведь взвалил на плечи рюкзак, сунул туда спальный мешок, много упаковок для образцов, привязал к рюкзаку молоток – и двинул в шестидесятикилометровую петлю по чаанайским предгорьям.

В глубине Чаанайского массива шёл дождь. Вернее, это Угарцев предполагал, что он шёл. Ибо уже четвёртые сутки над центром массива висели чёрные шевелящиеся, как доисторические пузатые драконы, тучи.

Но Угарцев имел с собой брезентовую плащ-палатку и был уверен, что дождь этот ему окажется нипочём. А если и забрызгает невзначай, то он, Угарцев, всегда вернётся к своей палатке и вьючному ящику с трёхлитровой канистрой бензина «Галоша» и примусом «Шмель».

Надо сказать, что весь шестидесятикилометровый маршрут по невысоким и чрезвычайно удобным для пешей ходьбы сопочкам Угарцев дождя опасался, но сам дождь его миновал. И к вечеру второго дня усталый, но довольный геолог вернулся к лагерю.

Которого не было.

Справедливости ради надо сказать, что не было не только лагеря. Не было и той высокой косы, на которой этот лагерь стоял. Вместо неё от края до края террасы стояло ленивое бурое болото – разлившийся Чапальваам.

Дождь всё-таки настиг Угарцева…

Если бы Володя был немного внимательнее, то он бы сообразил, что дождь, судя по всему, идёт не меньше недели, и сперва он пролился над равниной, а только потом зацепился за покатые горы Анадырского водораздела. Поэтому тундра оказалась полностью напитанной водой, и к моменту, когда с гор прикатил мощный паводок, её резерв водоёмкости оказался исчерпан. Все низкие места мерзлотной равнины заполнила бурая холодная вязкая жидкость, которую только с большой натяжкой можно было назвать водой.

Ну а то, что в одном из понижений этой равнины некий охламон расположил свой лагерь, было всего лишь незначительной деталью происшедшего природного катаклизма.

Присел Угарцев на край берега и задумался. В каких-то детских уголках своей души он надеялся на чудо: вот сейчас, прямо на его глазах, вода схлынет, и на дне этого бывшего разливанного моря в целости и относительной сохранности обнаружатся его палатка, надувная резиновая лодка ЛЭ-ЗМ, вьючные ящики с вещами и образцами, ну и ещё некоторое количество столь же полезного барахла. Но даже поверхностное понимание сути вещей подсказывало ему, что шанс обнаружить даже половину утраченного примерно такой же, как найти серебряную гору Пильхуэрти Нейка или золото царицы Савской. В хребте Чаанай. Почему нет? Более того, понимал он и то, что для того чтобы схлынуть с плоской изъеденной термокарстом поверхности, этой жиже потребуется очень много времени – гораздо больше, чем он, штатный геолог при исполнении служебных обязанностей, может позволить себе провести на краю этой лужи.

Угарцев прошёл триста метров по течению Чапальваама, но никаких признаков унесённого снаряжения не обнаружил. Зато упёрся в затопленную старицу, которая, судя по всему, переходила в большое озеро (на карте оно называлось Чаячьим). Видимого маршрута для того, чтобы обойти эту гидросеть, он не обнаружил. В расстройстве Угарцев поднялся на ближайшую каменистую гриву (близость к обманчиво сонному Чапальвааму, неожиданно разверзшему свои хляби и поглотившему плоды человеческого гения, травмировала его неустойчивую психику), наломал мелких веточек, развёл костерок и принялся кипятить чай.

Стоит заметить, что Володя Угарцев быстро учился. Ибо от кого ему в той ситуации было узнать, что для поиска наилучшего выхода из сложившейся ситуации человеку на Севере надлежит прежде всего найти состояние гармонии между собой и окружающим миром. А ничто не способствует успеху этого поиска так, как маленькая, почти невидимая бабочка огня под закопчённой консервной банкой и терпкий вкус чёрного густого чая с дымком на губах. Поэтому он уже после второй банки аккуратно расстелил на сухом дриаднике отсыревший спальный мешок, растянул поверх него палатку, предварительно приподняв её колоколом над изголовьем спальника при помощи геологического молотка, лёг и попытался заснуть.

Равномерно дующий ветер отгонял от убежища комаров, и заснуть Угарцеву в конце концов удалось.

Поутру было зябко и сыро. Со стороны Чукотского моря надвинулось что-то среднее между низкой облачностью и высоким туманом, и это что-то скрыло почти все возвышенности над тундрой.

Накрыло и убежище Угарцева, отчего Володя чуть погодя вылез из спального мешка, щёлкая зубами от сырости. Процесс обретения внутреннего спокойствия был завершён, пришло время планировать свои действия в новых обстоятельствах.

Здесь я хочу особо отметить: Угарцев ни на секунду не сомневался в том, что, как бы ни сложились эти самые обстоятельства, ему надо продолжать порученную страной, партией и лично товарищем Костиковым работу и через полтора месяца надлежит быть в лагуне Науде, где его должен забрать катер или вельбот морзверобоев из Уэлена. А значит – продолжать геологическую съёмку в указанных квадратах, делать описания обнажений и образцов, покрывать сетью маршрутов левобережье Чапальваама (физически доступное) и потихоньку двигаться к океану.

Что имелось для воплощения в жизнь этого амбициозного плана?

Володя Угарцев достал полевой дневник и скрупулёзно начал перечислять имеющиеся при нём вещи. Список получался недлинный, но внушающий некоторые надежды.

Для продолжения геологических изысканий у него оставались: полный комплект карт на территорию, десяток карандашей (по разгильдяйству он взял с собой в рюкзаке весь запас из вьючного ящика), несколько десятков матерчатых мешочков для образцов, компас, молоток и зубило. Ну и полевой дневник, разумеется. Негусто, но, с учётом складывающихся обстоятельств, уже подарок судьбы. Из снаряжения у Угарцева остались бушлат, брезентовый штормовой костюм, водолазный свитер, пара болотных сапог, уже упоминавшаяся плащ-палатка, нижнее бельё, тельняшка, запасная пара носков, два спичечных коробка, охотничий нож, перочинный ножик «Белочка», малокалиберная винтовка, сто тридцать патронов к ней, содержащихся в трёх пачках, две банки сгущёнки, жестянка с чаем, мешочек со ста пятьюдесятью граммами сахара, мешочек лапши, мятая литровая консервная банка, использовавшаяся в качестве котелка, ложка из нержавейки, два гвоздя, случайно завалявшихся в кармане штормовки, моток бечёвки, пять метров лески и два рыболовных крючка, вязаная шапка, бинокль, кусок медной проволоки…

На первый взгляд – довольно много всего.

А на второй – не очень.

Собрал Угарцев все эти проволочки и крючочки, с любовью разложил их на плащ-палатке и аккуратненько-аккуратненько так упаковал в рюкзак. Повесил этот рюкзак на плечи и потихоньку побрёл в сторону не охваченных ещё предгорий Чааная – съёмку делать.

Самой большой проблемой Угарцева были образцы. Вообще, странствия с геологами – это ночной кошмар как сплавщика, так и лётчика. Если у всех остальных категорий бродяг количество груза с пройденным путём только уменьшается, то у геологов – увеличивается.

Но Угарцев увеличиваться этому грузу позволить не мог.

По идее, для полноценного описания территории ему надо было собрать описания около полутора тысяч точек. Что, по самым скромным прикидкам, составляло не менее ста пятидесяти килограммов. А если учесть стремление любого исследователя к перепроверке результатов – могло выйти и все триста.

Поэтому Угарцев выбрал промежуточный вариант – забирать с собой только наиболее показательные образцы ключевых, по его мнению, для территории обнажений, а все остальные складировать в приметных местах, обозначая места их хранения турами. Разметку можно было выполнить простым карандашом, ибо сделанные им надписи не смываются и не осыпаются без внешнего воздействия, а основные описания делать в дневнике («Мелким почерком», – неизменно добавлял Угарцев по себя).

С чем было по-настоящему плохо – так это с едой. У Владимира была малокалиберная винтовка, но как ею пользоваться, он представлял себе весьма слабо. Конечно, за плечами была начальная военная подготовка, военная кафедра в институте, но всё, что он оттуда вынес, – это «совместите верхний край мушки с верхним краем целика». Да, в начале полевых работ Угарцев убил из этой винтовки пару зайцев, – но он потратил на них двадцать патронов, и такой расход боеприпасов был совершенно неприемлем в изменившихся обстоятельствах. Кроме того, не было чая и сахара. Ну то есть почти не было: оставшуюся малость можно было не принимать во внимание.

– Я сразу подумал, что можно заваривать в кипятке ягоду: её было везде много. Шикши было просто кошмарное количество, поспевала голубика. Не было ничего другого – мучного и крахмального. Я слышал, что чукчи едят всякие травы и женщины у них ножами раскапывают мышиные запасы, но, во-первых, я не знал, как их находят, эти запасы, а во-вторых, чёрт их знает, что в этих запасах находится. Чукчи-то небось знают, а я – нет… Потому решил – буду изображать из себя Кожаного Чулка. Если кого замечу, подкрадусь близко-близко и в сердце – рраз! Ну не могу я пропасть в тундре с мелкашкой! Так мне казалось в тот момент, понятно…

Пологие щебнистые увалы хребта Чаанай вообще-то идеальны для пеших маршрутов. Я сам хорошо знаю такие места и считаю их даже более удобными для передвижения, чем большинство сельских дорог в Европейской России. Под сапогами хрустит мелкая щебёнка, схваченная вязкой сетью мелких кустарничков и лишайника, пологий подъём сменяется таким же пологим спуском, в укромных лощинах журчат ручьи, заросшие по краям невысокими, по колено, ивами… особенно приятны такие увалы бывают в августе – когда поспевают ягоды арктоуса и голубики, мелкая листва стелющихся кусточков приобретает кроваво-лимонный цвет, а многочисленных кровососов сдувает леденящим арктическим ветерком.

Но все эти прелести жизни блёкли при воспоминании о потерянных запасах пищи и снаряжения.

Тем не менее он добросовестно описывал обнажения, помечал их на карте, маркировал образцы, а потом складывал их на приметных увалах, выгребая для них неглубокие ямки в грунте и умащивая, как яйца в гнездо, на подушки из ягеля и кустарничков – чтобы не перемешать с основным грунтом холмов. Сверху он также закрывал их ветками, а над захоронением выстраивал каменный тур – такой, чтобы его можно было легко найти по зиме, если притарахтеть сюда на тракторе.

Места для хранения Угарцев также выбирал с расчётом на то, что их будет обдувать ветром и снега на этих увалах будет немного.

Угарцев работал на Севере всего второй год, но, оказавшись с ним наедине, учился быстро…

Быстро он научился и эффективно пользоваться малокалиберной винтовкой. Самым многочисленным и удобным «в обращении» зверем был многочисленный здесь заяц-беляк. Зайца было удобно обдирать, он был компактен и мясист. Секрет заключался в том, что вспугнутого, обычно из-под самых ног, зверя надо было отпустить метров на пятьдесят. На таком расстоянии заяц неожиданно успокаивался, садился и начинал разглядывать Угарцева большими раскосыми глазами. Тогда Угарцев присаживался, прилаживал винтовку на положенный перед собой рюкзак и стрелял. Одного зайца хватало на два дня пути. Утром, днём и вечером Владимир кипятил воду, заваривая в ней ягоды шикши и голубики. Получался кисловатосладковатый отвар, который он пил с наслаждением.

И конечно, рюкзак за его спиной становился всё тяжелее и тяжелее…

Ибо, как и любому другому исследователю, была Угарцеву свойственна жадность. А жадность эта обязывала его тащить с собой хоть по одному камню от каждого заинтересовавшего его обнажения.

А заинтересовавших его обнажений, как вы догадываетесь, было ой как много…

Самым тяжким испытанием в его работе были абсолютно безветренные дни. Хотя количество этих дней на северном склоне хребта Чаанай и было исчезающе мало, но даже трёх-четырёх оказалось достаточно, чтобы превратить Володину жизнь в кошмар.

Ведь едва утихал ветер – и с тундровой низины поднимались мириады комаров и мошки, которые облепливали каждый квадратный сантиметр открытой кожи, залезали внутрь рукавов, лезли в глаза, ноздри, рот…

Тогда Угарцев поднимался высоко на гребни сопок, где чувствовалось какое-никакое движение воздуха, и отсиживался на них до наступления сумерек. Вечером же и ночью, когда со стороны Чукотского моря приходила волна холодного воздуха, окаянные насекомые вновь опускались в своё болото до следующего безветренного дня.

Однажды на вершине холма в такой совершенно безветренный день Угарцев обнаружил молодого северного оленя. Скорее всего, это был олень, отбившийся от одного из колхозных стад, но Владимиру не было дела до таких тонкостей. Его заботил лишь тот факт, что зверь оказался столь неосторожен, что подпустил его на расстояние около семидесяти метров. Угарцев успел трижды выстрелить зверю под лопатку, пока тот набирал скорость, и где-то метров через сто пятьдесят тот «сложился» в русле небольшого ручья.

К утилизации первой своей крупной добычи Угарцев подошёл вдумчиво. Он аккуратно снял с оленя шкуру, отделил лопатки и ляжки, снял с крупа довольно толстый слой жира. Начинался сентябрь, и олени набирали вес перед сезоном размножения и долгой зимой. В любом случае четыре лепёшки сала размером с медвежью лапу были значительным подспорьем к рациону из зайчатины.

Мясо оленя Угарцев спрятал в ручье, несколько самых аппетитных кусков запёк в камнях и уложил в рюкзак. Немного переверстав план маршрутов, он вернулся к своей продуктовой «захоронке» через два дня, но тут обнаружил, что его опередили. Подходя к ручью, он увидел, как через увал неторопливо перебирается странный пёстрый зверь размером с собаку. В «захоронке» Угарцев нашёл только несколько обломков костей.

Так состоялось его первое знакомство с росомахой.

Птицы на тундровой равнине готовились к отлёту. Угарцев видел, как вечерами над мерцающей кромкой горизонта, там, где должен был находиться берег моря, взмывали и повисали в воздухе многочисленные чёрные точки – теперь уже не комары, а стаи птиц. Над тундрой постоянно скрипели многочисленные журавли – Владимир даже подстрелил одного из них, но мясо птицы оказалось жёстким, да и вышло его даже меньше, чем у зайца. Последних же пока хватало.

Интересно, что в своей пищевой стратегии Угарцев сумел избежать двух самых распространённых на Чукотском побережье вариантов «подножного корма» – водоплавающих птиц и хариусов. Случилось это потому, что путь его лежал по горным увалам вдалеке от массового гнездовья уток и гаг, а протекающие в ущельях мелкие протоки оказывались и вовсе безрыбными.

Заметно похолодало.

Угарцев понимал, что ему пора уходить на север, к охотничьей избушке в бухте Науде, и ждать катера. Как ни странно, ему удалось выполнить почти семьдесят процентов запланированной на лето работы, и он тащил к морю почти сорок килограммов камней.

Но до моря ему надо было ещё пройти около пятидесяти километров по изъеденной бесчисленными озёрами и протоками тундре.

Однако Север уже достаточно обучил Владимира, и он знал, что прямые пути здесь не являются самыми короткими. Поэтому он проложил свой маршрут тремя двадцатикилометровыми галсами таким образом, чтобы нигде не пришлось пересекать глубокой протоки или ручья и чтобы каждая ночёвка приходилась на возвышающийся посреди тундры мерзлотный бугор – булгуннях.

Здесь, правда, его ждала приятная неожиданность: на вершине почти каждого булгунняха Владимир находил следы стоянок оленеводов, и на каждой из них – малую толику дров и несколько полезных вещей, с которыми он просто не знал, что делать. За полтора месяца существования на Чаанае он привык к тому, что: а) каждый из имеющихся у него предметов использовался столь многообразно, насколько хватало фантазии его обладателя; б) их ему хватало практически на все запланированные дела.

Естественно, больше чем зеницу ока он берёг болотные сапоги, и, к чести их производителя (ленинградской фабрики «Луч»), они дожили на его ногах до конца сезона.

К неприятным же неожиданностям следовало отнести то, что живности в начале сентября в низинной тундре было значительно меньше, чем в предгорьях. Подавляющее большинство птиц уже улетело, а заячьи места остались далеко в стороне от проложенного Угарцевым маршрута. Выручило то, что он сберегал до последнего два последних куска запечённой оленины. Оба отдавали подозрительным запашком, но Угарцев решил, что от тухлятины в условиях Севера никто не умирал…

Специфика ходьбы по обширной тундровой равнине после странствий по увалам Чаанайских холмов оказалась в диковинку для Владимира. Он ощущал себя, как на качающейся палубе корабля, и, останавливаясь на отдых, чувствовал, как кружилась голова – то ли от недоедания (всё-таки полтора месяца мясной диеты нельзя назвать полноценным рационом человека, привыкшего к хлебу), то ли от попыток борьбы с уходящим из-под ног неверным субстратом.

Оказавшись на галечнике морского берега, Угарцев испытал подлинное потрясение.

Он попал в настоящее дровяное эльдорадо! Берег моря был усыпан бесчисленными стволами деревьев, высушенными до костяного состояния, и это было до того не похоже на тонкие былинки, которые приходилось жечь на Чаанае, что у Владимира едва слёзы на глаза не навернулись.

– Первое, что я сделал на берегу, – это сложил огроменный пионерский костёр и просушился. Я разделся практически догола и сидел возле пламени всю ночь. Хотя холодина стоял жуткий: достаточно было отойти на два метра в сторону, и ты уже понимал, что вот-вот – и тебя схватит своими когтями зима. Я съел последний кусок оленины, не думая, не гадая о том, что ждёт меня завтра. А завтра мне надо было дойти до охотничьей избушки, которая находилась в двадцати километрах к западу.

Утро застало Угарцева возле огромного кострища. От гальки несло жаром адовой печи. Ветер срывал с лагуны мелкую солёную пыль и, смешивая её с первым осенним снегом, нёс в глубину тундры. А со стороны косы раздавался дробный уверенный стук крохотного шлюпочного дизелька – работяги прибрежного плавания…

Но на этом приключения Угарцева не кончились: на судёнышке не оказалось резиновой лодки, с помощью которой Владимир смог бы добраться до него с берега. И не мудрено: предполагалось, что лодка есть у самого Угарцева. Поэтому катер совершил переход до внутренней стороны косы, где смог встать под приглубым берегом. Владимир же снова был вынужден делать обход – в тридцать один километр.

Возвращаясь из маршрута, Угарцев с трепетом ожидал неприятностей – за не полностью выполненный объём работ, потерю снаряжения и складирование образцов в тундре, что, в общем-то, не было предусмотрено планом работ. Однако неприятности Угарцева полностью затмила одиссея его коллеги по отряду Сани Киселёва, который потерял всё снаряжение во время тундрового пожара и чудом спасся, случайно наткнувшись на стойбище оленеводов.

Начальник отряда Костиков в результате был снят с должности и переведён обратно, в Южную Сибирь…

А образцы потом целую зиму собирали по тундре.

Золота на участке Угарцева в итоге не нашли, но корифеи управления посчитали сделанную работу удовлетворительной.

История девятая. Несчастная ночёвка ботаника Кудинова

Наступала ночь – или то, что считалось ночью на реке Амгуэма в середине июля. Невысокие поросшие мелким ивняком и лишайниками увалы зазолотились от лучей низкого ночного полярного солнца. Ботаник Юрий Кудинов внимательно осмотрел горизонт и попробовал «погадать на погоду». На горизонте ярко поблёскивал лёд: там располагался и ехидно щурил глаза на приезжего Северный Ледовитый океан, а в его присутствии любое гадание на погоду получается особенно плохо. Тем не менее Кудинов решил рискнуть.

В тех местах, где проходили Юрины маршруты, кусты были кривыми не как хрестоматийные турецкие сабли, а, наверное, как египетские иероглифы. Поэтому он специально носил с собой два шеста – один использовал как посох во время маршрутов, а другой носил притороченным к рюкзаку. На стоянке же Кудинов растягивал между этими двумя шестами свою маленькую коньковую парусиновую палатку «Утро».

Он выложил с подветренной стороны листы газеты со свежими сборами флоры Янранайских холмов, прижал их камнями к сухой гальке. Таким образом свежесорванные растения могли немного подсохнуть за ночь, что увеличивало их шансы благополучно добраться до гербария Ботанического института Академии наук СССР – крупнейшего хранилища растительных коллекций Советского Союза.

Юра ещё раз скрупулёзно проверил, как расположены гербарные листы, подумал, не сдует ли их случайным порывом ветра, не наберут ли они лишней влаги от сырого субстрата, вместо того чтобы эту влагу отдать в воздух и высохнуть до воздушно-сухого состояния, – словом, задал себе несколько десятков вопросов, ответ на которые мог быть только один – может быть. То есть поступил как настоящий профессионал, пускающий некое дело на самотёк в течение довольно длительного времени.

А после поступил как философ, пробродивший в одиночку по Крайнему Северу не один десяток лет: укрепил на палке литровую закопчённую дочерна жестяную банку, развёл в кипятке четверть пачки терпкого дефицитного чёрного индийского чая «со слоном», раскурил трубку и сел на краю амгуэмской террасы, медитируя на змеящуюся под обрывом муаровую ленту реки. Солнце потихоньку садилось, небо на северо-западе залило золотом, палатка и сидящий возле неё человек выглядели диковинными изломанными силуэтами среди плавных очертаний холмов приморской тундры.

Юрий Кудинов не подозревал, что наступающая ночь будет едва ли не самой беспокойной в его жизни.

Ах да, я забыл сказать, что Юрий Кудинов принципиально не носил никакого оружия.

Проснулся он от того, что на его лицо обрушилось влажное полотно палатки. Затем сверху его сильно ударило что-то тяжёлое и шипастое, правую ногу свело в каком-то клыкастом капкане, по икрам потекли тёплые струйки крови. Над обрушившейся палаткой что-то ворочалось, плохо пахло и урчало.

Юрий Кудинов понял, что на палатку напал медведь, и этот медведь сейчас схватил зубами его ногу и тащит наружу.

Первое, что сделал Юра, – страшно закричал. Не чтобы отпугнуть зверя, а просто от страха. Затем начал биться в ткани, периодически пытаясь попасть второй ногой туда, где, судя по всему, у медведя находилась морда. Однако нога у Юрия путалась в спальном мешке, и это очень сильно ослабляло его удары. Кроме того, медведь, почуяв беспокойство, перехватил челюстями другую ногу и тем самым полностью лишил Кудинова свободы манёвра.

– Левая нога, та, которую зверь схватил первой, у меня ничего не чувствовала и не слушалась. Я просто ощущал, что по ней течёт кровь, а делать ею уже ничего не мог. Зверь же тащил меня, прямо как есть, в скомканной палатке и спальном мешке, прямо по тундре, а я даже взмахнуть руками как следует не мог! Мокрая парусина облепляла меня полностью, я орал и, наверное, со стороны представлял собой презабавнейшее зрелище: медведь тащит по тундре копошащийся и орущий брезентовый свёрток. Но я-то отлично понимал, что проклятая тварь сейчас задавит меня и съест, а я даже стукнуть её как следует не смогу!

Судя по всему, крики и рывки Кудинова начали всерьёз раздражать мишку, и он несколько раз рванул когтями его по бёдрам. Кровь потекла ещё обильнее, Юрий закричал сильнее, и медведь, видимо, решил покончить с этим криком раз и навсегда.

– Медведь отпустил правую ногу, которая теперь так же отказалась слушаться, как и левая, чуть-чуть отошёл в сторону, затем зашёл со стороны головы и вцепился зубами мне в плечо. Боль была адская, я чувствовал у лица вонь его пасти – гораздо-гораздо сильнее, чем у человека, который годами не чистит зубы. Вот тогда я и понял, что слова «зловонная пасть» – это не фигура речи. Но мне тогда было ни до чего, я взял и заорал так, как не орал никогда в жизни, прямо в морду ему заорал. И знаешь, он отпустил меня. Сперва я услышал, как он чуть отошёл, ворча при этом. Затем ворчание стихло. И всё. Ни шагов, ничего.

Лежу я, лежу – и чувствую, что кровь из меня прямо ручьями вытекает. Пошевелиться боюсь и не шевелиться боюсь. Понимаю, что могу так и помереть, не шевелясь. А палатка-то с полом, я в ней действительно, как в мешке, лежу.

Начал потихоньку из мешка выбираться. И слушаю всё время: где медведь? Не слыхать его – я снова барахтаюсь. Мешок весь липкий от крови, промок насквозь, прямо подо мной моя же кровь и хлюпает. Больно, что шиздец как. Но я всё-таки в том бардаке нашёл свой нож, палатку рубанул – хоть видеть стал. Огляделся – медведя нет нигде. Разрезал в палатке дырку побольше, вылез и из мешка, и из палатки. Посмотрел на себя – матерь божья! Кальсоны изодраны, всё в крови. В дырках мясо голое торчит. Правая рука не шевелится вообще: видимо, скотина мне ключицу перекусила.

Затем Кудинов доковылял кое-как до берега реки, снял с себя всю одежду и хорошо-хорошо вымылся. Большая часть ран были поверхностными, однако на ногах и на плече было несколько сквозных прокусов. Чувствовал он себя, как изрядно поколоченная боксёрская груша.

Вода в Амгуэме была, несмотря на июль, абсолютно ледяная, и кровь немного утихла. Абсолютно голый, израненный и окровавленный, Юра уселся на берегу и стал думать.

В рюкзаке у него была аптечка с минимальным для физически здорового полевика набором медикаментов: один индивидуальный пакет для перевязки, йод, валидол, несколько бактерицидных пластырей, аспирин, тетрациклин и средство от поноса.

– Тетрациклин и средство от поноса я сразу отставил, – рассказывал Юра. – Во-первых, поноса у меня не было, а во-вторых, тетрациклин хоть и предотвратил бы заражение, но он сильно бьёт по организму в целом. А организму моему нужна была полная мобилизация.

Идти Кудинову надо было около тридцати километров вверх по реке: там, он знал, стоит лагерь геологов. В принципе, это задача всего одного дня для физически здорового человека: берега Амгуэмы в этом месте представляют собой высокие сухие галечные террасы – хвосты древней морены, и ходить по ним – одно удовольствие.

Но это – физически здоровому человеку, а не израненному и обессиленному Кудинову.

– Текло у меня изо всех дырок. Плюс к тому больно было невероятно. Я разделил индпакет пополам, замотал прокусы на обеих ногах, сделал из рукавов рубашек лёгкие жгуты на икрах. Остались довольно глубокие раны с внутренней стороны бёдер, но они не так кровоточили. Я распустил на что-то подобное бинтам мягкую фланелевую рубашку, замотал этими тряпками ноги. На правое плечо у меня уже совсем ничего не осталось, поэтому я прямо так набросил на себя ватную куртку. Руку поднимать не мог вообще.

На левое, относительно неповреждённое плечо Кудинов повесил рюкзак, в котором оставил только минимальный запас продуктов для перехода. Опёрся на свой посох-стойку для палатки. И попытался идти.

Идти получалось плохо.

– Ноги подкашивались. Видимо, я ещё сильно ослабел от потери крови. Мне повезло: медведь хоть и сильно поранил меня, но не задел ни одной значительной артерии. Иначе бы я никуда не пришёл, а просто истёк кровью. Кровь, правда, сочилась из прокусанных ног. Тогда я стягивал жгуты потуже и шёл на бесчувственных ногах, как на колодках. Когда решал, что этого достаточно, ослаблял жгуты, и ноги согревались. Согревались – и начинали болеть. Правда, из них текла кровь. Когда я решал, что её вытекло уже много, я снова затягивал жгуты.

Кудинов несколько раз останавливался, чтобы сварить себе чифирь. Разбавлял он его огромным количеством сахара, пытаясь таким образом хоть как-то возместить потерю калорий (и жизни), которые катастрофически уходили из организма.

– Дорогу помню очень плохо. Качало, да. Небо, увалы, увалы, небо, река, опять увалы. Куропатки квакают, это помню. Падал, по-моему, раза три, терял сознание. Очнёшься, глаза откроешь – всё плывёт вокруг. Болит всё безумно. На палку обопрёшься, поднимешься – и вперёд, по камешкам и ягелю. Хрусь-хрусь, хрусь-хрусь.

Ни комары, ни мошка, которых в это время в долине Амгуэмы чёртово изобилие, не смущали Кудинова. Точнее, он их просто не замечал. Как не замечал бы и падающего с неба снега. Он точно знал: как можно скорее ему необходимо достичь стоянки чануэнских геологов. Вот так. И баста.

До геологов он не дошёл где-то с километр. Просто в очередной раз упал на камни. Но его в это время уже видели. Завхоз Чантальваамского отряда Митрич заметил на фоне неба фигурку человека. И только он взял в руки бинокль, чтобы рассмотреть человека поближе, как увидел, что человек упал. Вместе с рабочим Толей Усыркиным они поспешили навстречу, взвалили на плечи бесчувственное тело Юрия и унесли его в лагерь.

Санрейс прилетел этим же вечером.

Как ни странно, видимых последствий для здоровья Кудинова этот случай не имел.

– Зажило как на собаке, – шутил Юрий. – Выручило меня, конечно, следующее. Первое – что недалеко были геологи. Второе – что мишка, кусаючи, мне никакой крупной артерии не задел. Третье – что дорога была ровная и сухая: по кочке я бы этот путь ни в жисть не прошёл. И четвёртое – оно же главное – медведь был небольшой. Ну, видимо, чуть больше человека.

– А как ты думаешь, он твоего крика испугался?

– Нет. Думаю, запаха курева. А может, того и другого вместе.

Юра Кудинов после этого ещё лет пятнадцать ходил в маршруты. Носил он с собой всё такую же двускатную палатку «Утро», только предварительно вырезал из неё днище. Оружием он так и не пользовался до конца своих дней.

Умер он лет пять назад от рака лёгких.

История десятая. Ураган на морском побережье

Весна 2006 года на Охотском побережье с самого начала не старалась производить хорошее впечатление. С середины апреля снегопады следовали один за другим, и снега, которого изначально лежало не очень много, прибавилось по сравнению с мартом как минимум вдвое. Ещё 24 апреля мы с приятелем демонстративно, под прицелами теле– и фотокамер строили снежную хижину – иглу. Основной целью этой стройки было сделать несколько более-менее приемлемых снимков для будущей книги, но если бы я знал, как мне придётся поминать этот урок буквально месяцем позже!

Существует легенда о том, как боги страны Ямато предупреждали командование императорского флота перед злополучной атакой на атолл Мидуэй множеством разнообразных знамений и примет. Много ли в этой легенде правды, трудно сказать, но в нашем случае местные духи тоже определённо на что-то намекали. Хотя бы самой идеей постройки эскимосского снежного домика на исходе апреля.

Следующим знаком, поданным свыше, было определённо то, что грузовичок с нашим барахлом, подъезжая к вертолёту, застрял в сугробе, который недавно намело прямо на взлётно-посадочной полосе.

Группа американцев-охотников прилетела 17 мая, и мы были полностью уверены в успехе мероприятия. 18 мая стояла замечательная ясная погода, мы провели рекогносцировочный пробег по окрестностям лагеря. При этом один из наших гостей, Даг, сразу же убил медведя длиной 240 сантиметров, я также нашёл мишку на береговом обрыве, но, как ни кумекал, не смог прикинуть, как оттуда его вытащить (застрелить там его было вполне реально).

– Ну и чёрт с ним, – успокоил я Дага и себя. – Погода стоит хорошая, завтра кого-нибудь шлёпнем…

На следующий день подул ветер и пошёл снег…

Мы просидели весь день в палатках, а наутро выяснили, что снега выпало довольно-таки солидно – сантиметров двадцать. Небо было тёмно-серым, дул ветер, но волнение на море было вполне умеренным.

И тут мы, трое гидов, решили выскочить с Дагом и ещё одним клиентом-американцем на мотолодке в один из ближних распадков (шестнадцать километров по прямой от лагеря) – поглядеть мишек в одной узкой долине между довольно высокими горными хребтами. Аргумент был прост: если сейчас медведи двигаются, то оставляют очень хорошие следы, по которым можно с лёгкостью определить размер зверей и найти их.

Вся поездка планировалась на четыре – максимум пять часов. Мы погрузили в лодку минимум продовольствия (паёк для группы из пяти человек), оттолкнули её и пошли.

В этом распадке мы прошли по его бортам, приметили четырёх снежных баранов и мелкого медведя.

А когда вернулись на берег, то увидели, что море разболтало не на шутку.

Посовещавшись, мы решили переночевать в месте высадки.

Мы разгрузили лодку, сняли на припайный лёд мотор, вытащили лодку на гальку и поставили её экраном от ветра. Напротив развели костёр из плавника – деревьев, выброшенных морем на берег.

С плавником в этом месте было совсем нехорошо. Мало того что он по большей части находился под мокрым снегом, так сам ещё промок практически насквозь. Найденные нами дрова не горели, а, скорее, кипели. Мы просидели так до рассвета, не сомкнув глаз, а затем, несмотря на волну, решили выходить в море.

Выход в море в накат на дюралевой лодке – это отдельная вампука. Кормчий пытается угадать периодичность волн, и на шестой или десятой серии вся команда дружно сталкивает по гальке снаряжённую лодку и пытается отгрести подальше от берега, в то время как моторист заводит двигатель. Хочу добавить, что волны в накатной полосе в этот сезон представляют настоящую взвесь морской воды со льдом.

Нам не повезло угадать периодичность волн – не успели мы оттолкнуть лодку от берега, как большая накатная волна (метров около трёх) накрыла нас вместе с лодкой, развернула её и перевернула.

Одного из гостей и меня довольно ощутимо стукнуло лодкой о камни. От серьёзных переломов нас спасла только следующая волна, которая приподняла лодку с камней. Тут мы ухитрились выскочить из-под «Прогресса», а потом удержали его от уноса в море и выдернули на берег.

Итак, мы оказались на припайном льду мокрые до нитки, с минимумом вещей и с очень ограниченным запасом дров на берегу.

Первым делом мы попытались развести настолько большой костёр, насколько было для нас возможно. Но тут мы почувствовали приближение другой неприятности: ветер усилился и с неба начал довольно интенсивно падать снег. Один из наших гидов предложил идти в лагерь пешком через горы. Я ему ответил на это, что оно бы имело смысл вчера, когда мы были сухие. Дело в том, что от лагеря нас отделяли два хребтика высотой по 1100 метров и долинка ещё одного ручья. Мы все, напоминаю, были мокрыми как мыши, холодными, голодными и довольно уставшими. А на высоте где-то 400 метров начиналась полоса мороза и льда. Поэтому я посоветовал не дёргаться, а устроиться получше и палить костёр, пользуясь теми дровами, которые есть.

Где-то к полудню нам удалось наладить связь с базой. Там нас ошарашили тем, что идёт ураган, проливной снег и ветер до тридцати пяти метров в секунду. Правда, при этом сказали, что заказан вертолёт для нашего вывоза.

Ветер усиливался, снег тоже усиливался, часам к пяти видимость упала до 20 метров, и стало ясно, что ни о каком вертолёте речи идти не может. Мы установили дровяную повинность, ковыряли из-под сугробов (а снега к тому времени намело выше колена) остатки дров и поддерживали огонь.

Сугробы, подходящие для сооружения убежища, были в трёх километрах вверх по распадку, но там уже не было ни палки дров.

Наконец поздно вечером мы под ураганным ветром перенесли костёр на два метра в сторону, сделали лежбище на пожоге и протряслись на нём всю ночь под пушечную канонаду прибоя и мерзкий звон льдинок от рассыпающегося припая: они взлетали вверх при каждом ударе волн и осыпали сверху перевёрнутую лодку.

Время от времени я будил гостей и гонял их по бережку – дабы не спали.

На рассвете ветер стих, но снег продолжал идти сплошной пеленой.

Мы решили, что вряд ли кто нас спасёт, кроме нас самих, и вновь принялись считать волны.

В первую очередь мы попытались найти на внутренней дуге бухточки место, где прибой был бы наиболее пологим. При этом мы старались не смотреть на окаймляющие залив чёрные обрывистые скалы, где медленные серые валы разбивались прибоем на высоту пятиэтажного дома. Выбрав подходящую точку, мы отволокли туда по припайному льду лодку, мотор, бачок, полностью её снарядили и, дождавшись момента, когда, с нашей точки зрения, подряд шло несколько очень пологих и длинных волн, столкнули лодку с размаху в Охотское море. При этом я попытался предельно чётко втолковать американцам, что от слаженности действий нашей команды по-настоящему зависят наши жизни. Второй раз перевернуться в таком состоянии в ледяной воде нам было никак нельзя. Кроме того, промёрзшие насквозь и в мокрой одежде – не знаю, как бы мы выдержали третью ночь. Я допускаю, что на следующий день нас на косе осталось бы меньше, и кто знает, на кого меньше нас бы стало…

Поэтому мы дали в руки нашим американским товарищам (после двух ночей в пургу под лодкой язык не поворачивался называть их клиентами) длинные и крепкие рожны (едва ли не последние не сгоревшие в костре) и объяснили, что как только лодка встанет на воду – они вскакивают в неё, становятся по бортам и, невзирая на действия всех остальных, с силой начинают толкаться вперёд.

(Обычно клиенты в такой ситуации запрыгивают в лодку и садятся в неё как можно глубже по бортам, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Но мы посовещались и решили, что, возможно, именноэтихдвух человеческих сил нам не хватило в прошлый раз для успешного отхода.)

Далее в лодку запрыгиваем мы вдвоём с гидом Лёшей (наиболее пострадавшие от волн и холода) и начинаем грести вёслами. Гид Василий как самый здоровый и сухой должен был толкать лодку до того момента, пока дно не станет уходить у него из-под ног, затем вспрыгнуть на корму и тут же завести двигатель.

Для верности двигатель прогрели на берегу «всухую», выждали момент – и… общими усилиями выскочили в открытое море!

Естественно, Вася при этом вымок с головой второй раз.

Посреди моря ситуация на первый взгляд казалась гораздо более угрожающей, нежели на берегу.

Море раскачало всерьёз.

Огромные пологие волны были высотой не менее семи метров.

Здесь надо чуть-чуть объяснить причины этого явления. У мелких отлогих берегов буруны нередко образуются на расстоянии одного-двух километров от берега. Если в таких местах зыбь, поступающая с моря, достаточно сильна, крупные одиночные волны пробегают всё это расстояние со скоростью двадцать – двадцать пять километров в час, а иной раз и больше. Длинные волны зыби при вступлении на мелкое место почти удваивают свою высоту. На побережье Тихого океана прибой высотой от трёх до шести метров – довольно обычное явление. В штормовую же погоду на берег обрушиваются волны высотой от шести до одиннадцати метров.

Наш утлый «Прогресс», проваливаясь во впадины между волнами, казался совершеннейшей букашкой. На счастье, волны были пологие, гребней не было, поэтому мы потихоньку продвигались к базовому лагерю… До того времени, пока нам не преградил дорогу сплошной битый лёд.

При этом всём мы держали постоянную радиосвязь с лагерем и советовались с ребятами насчёт совместных действий.

Мы поискали место, где могли бы выброситься (именно выброситься, а не причалить: берег был совершенно открытый и состоял из огромных круглых валунов), и попросили всё трудоспособное население лагеря идти туда, прихватив с собой сухие тёплые вещи, горячий чай в термосах и спирт.

Место для высадки нашлось в трёх километрах от лагеря, и мы больше часа кружили на границе битого льда, пока ребята поспешали нам на помощь. Когда они нарисовались на краю пляжа, мы вновь начали считать волны. Должен сказать, что с моря это делать гораздо сложнее, чем с берега. По нашему замыслу, мы должны были выскочить на берег на гребне волны, а ребята – выдернуть лодку вместе с нами как можно дальше.

При появлении подходящего вала Василий врубил двигатель на полный газ, и мы оказались на суше, даже не пробив лодку (однако отломив перо руля).

Мужики не подкачали.

Они срочно переодели нас в сухое (мы шевелились уже, как полумёртвые крабы), растёрли спиртом, напоили чаем. Минут через сорок мы обрели способность перебирать ногами и потихоньку двинулись к палаткам.

Этим же вечером прилетел вертолёт и вывез всех в Магадан.

Тем временем в Магадане…

Общались с МЧС оставшийся в базовом лагере руководитель московской компании «Русские каникулы» Александр Лисицын и владелец аутфиттерской фирмы в Магадане Александр К.

И это отдельная песня.

Когда мы первый раз вышли на связь после того, как накатом перевернуло нашу лодку и подул свежий ветер со снегом, Лисицын немедленно позвонил по телефону магаданскому руководителю и потребовал вертолёт для нашей эвакуации.

К. связался с местным МЧС – ему ответили, что его запрос об эвакуации будет рассматриваться завтра в 12:00.

К. поехал в контору МЧС и обнаружил, что значительная часть руководства уехала и недоступна по мобильному телефону. Замначальника собирал бумаги, приговаривая при этом:

– Надо же, какая погода хреновая, пора валить из конторы.

(Скорость ветра усилилась уже до сорока метров в секунду.)

К. ещё довольно сдержанно объяснил, что у него на берегу сидят мокрые люди, из которых двое – американцы, и ситуация не очень благоприятствует их… ммм… выживанию.

Замначальника страшно удивился:

– А чего ж вы их не вывозите?

При этом группа была застрахована и зарегистрирована в том же МЧС.

Здесь надо сделать лирическое отступление о малой авиации в Магадане.

В Магадане на сегодня шесть вертолётов Ми-8, принадлежащих трём разным компаниям. Всем машинам более чем за двадцать лет, а кое-каким – и за тридцать. И в метеоусловиях, подобных описанным, они не летают. Не из-за недостаточной квалификации лётчиков, а потому что отсутствует всепогодное оборудование. Но на всякий случай, дабы не казаться совсем бесчувственными людьми, руководство этих компаний говорит, что им нужно прямое указание МЧС на вылет.

Именно этого указания добивался К.

Здесь представитель МЧС нашёл лазейку:

– А вы привезите нотариально заверенное обязательство, что в случае если вылет состоится, вы его оплатите!

К. начал звереть.

Он достал из портфеля банковские пачки денег, сказав, что он готов заплатить за вылет наличными.

Тут представитель МЧС и говорит:

– Привезите нотариально заверенный документ, что согласны оплатить этот рейс, причём по штормовым расценкам. Я сейчас еду домой, всё равно в конторе делать нечего, так вы ваши обязательства передайте на вахту, завтра мы их рассмотрим.

В это время Лисицын (а он сидел в хотя и тёплой, но палатке на том же побережье) снова позвонил Сане К., и тот дал ему телефон представителя МЧС. А сам поехал составлять документ, который обязывал его оплатить рейс.

Лисицын связался с замначальника МЧС – тот ответил, что ничего не знает, погода нелётная, и вообще – он сейчас даст телефон человека, который больше в курсе, чем он. И дал телефон Саши К.! После чего свой телефон отключил.

Лисицын, офонаревший, позвонил Саше, который уже оформил все необходимые бумаги и сидел в дежурке МЧС, советуясь с тамошним младшим лейтенантом, что можно ещё сделать.

В конце концов стало понятно, что никакой вертолёт сегодня не вылетит даже за чемодан с баксами.

Должен сказать, что нам на нашем берегу, под лодкой это стало ясно намного раньше, чем товарищам в Магадане.

К. отправился в морской порт, встретился с капитаном танкера водоизмещением восемь тысяч тонн и уговорил его выйти в море, чтобы забрать нас спасательными ботами. Капитан сперва согласился, потом узнал, что волнение в море – до восьми метров.

И выходить в море отказался.

В этот момент Лисицын позвонил в дежурку МЧС – и ему… снова дали телефон Саши К.

Уже глухая ночь, психуют все участники истории, самые спокойные, наверное, – это мы, сидящие под лодкой на нагретом пожоге. Только волны осыпают наше убежище осколками припая.

Мы уже отогревались в основном лагере (спасибо нам самим и Лисицыну, возглавившему спасательную партию!), когда над лагерем загрохотал вертолёт.

Из вертолёта выскочили двое – один с медицинским чемоданчиком, другой с автоматом, – оба с буквами «МЧС» на серых милицейских мундирах:

– Ну что там у вас происходит?

Эпилог

Через день наши гости пришли в себя. Впечатления, которые они вынесли из этой поездки, стоили, с их точки зрения, всех трофеев, добытых группой остальных охотников.

– Наконец я почувствовал себя мужчиной. На Западе с осознанием этого чувства сейчас всё сложнее и сложнее, – сказал Даг, пожимая нам руки в аэропорту.

А я вспомнил звон льдинок, катящихся по дюралевому днищу перевёрнутой лодки.

И поёжился…

Мы живём в сложном, быстро меняющемся и почти непредсказуемом мире…

«Господи, я иду!»

Я до сих пор не знаю, откуда он у нас появился. Подозреваю, что это была часть какой-то сложной бартерной сделки, в которой участвовали пятидесятикилограммовая бухта плетёного каната, триста литров бензина, две рыболовные сети с подвешенными наплавами и грузилами, редуктор от лодочного мотора «Вихрь», четыре энцефалитных костюма и объектив «Таир-3». Где-то в цепочке обмена этими чрезвычайно полезными вещами между тремя или четырьмя полевыми отрядами нашей комплексной экспедиции притаилась вакансия, занятая студентом Павликом.

Павлик был очень аккуратный молодой человек с небольшим опрятным рюкзачком и столь же небольшим чемоданчиком из искусственной кожи. Чемоданчик сам по себе был странен, но не очень (мой тогдашний начальник отряда, например, возил с собой пластиковый «дипломат» – для карт, ведомственных документов и денег). Очень удачное решение, кстати.

Насторожила нас в рюкзачке и чемоданчике их откровенная новизна. Ну и, кроме того, на борт судна парень явился в каких-то кожаных ботинках (замечу: дело было в начале восьмидесятых, кожаные нетуристические ботинки тогда выглядели на полевом человеке, как полосатые гетры в толпе разномастной джинсовки где-нибудь на московской остановке). Да и сам мальчик был совершенно не экспедиционного типа – большеглазый, с длинными хлопающими ресницами (девушки таких любят называть «зайчиками») и по-женски манерный.

Наш завлаб привёл его на борт шаркета капитана Василича за руку, сам поставил на палубу его вещи и, словно извиняясь, пробормотал: – Ну вот, это Павлик, я предупреждал о нём, он учится в ХПИ, оформился лаборантом, – и быстро-быстро дематериализовался с трапа.

Павлик только махнул раз-другой своими бабочками-ресницами – как не обнаружил возле себя ни чемоданчика, ни рюкзачка: кто-то из наших мгновенно убрал их под палубу, и Павлик остался на ней один-одинёшенек.

Нет, не совсем так.

Он спустился в кубрик, где ему предложили чаю.

– Пахнет, – резюмировал Павлик и поднялся наверх.

Катер отшвартовался и вышел из бухты Нагаева.

Первая неожиданность ждала нас при высадке.

– Здесь что, нужны сапоги? – проговорил Павлик, брезгливо наблюдая за тем, как волны лижут берег.

– Ну… В общем-то, да, – сказал начальник отряда Володя Большой. – А тебя что, не предупредили?

Павлик сделал предельно страдальческое лицо.

– Я думал, это злая шутка, – ответил он.

– Злая – что? – не поняли мы все втроём, поэтому произнесли эти слова хором.

– Люди очень любят зло шутить, – сказал Павлик совершенно серьёзно и захлюпал носом.

Сперва мы предположили, что он таки простудился на палубе. Потом поняли: парень плачет.

Володя Большой лично снёс его на берег.

Мы ставили лагерь.

При установке лагеря из трёх палаток (жилая, кухня и камералка) любые руки очень и очень к месту. Кроме того, опыт показывает, что четыре человека ставят лагерь вдвое быстрее трёх. Объяснение этому очень простое: группа разбивается на две пары, в то время как в комбинации из трёх человек последний обычно оказывается чуть-чуть не при делах.

В паре с Павликом палатку ставил я.

– Это что? – спросил он, когда я подтолкнул к нему ошкуренную лиственничную стойку.

– Как что? Палка. Она стоит вертикально, потом сверху кладётся конёк, ставим вторую такую же, поверх натягиваем палатку.

– Она не очень чистая, – осуждающе протянул Павлик. Но стойку взял. Правда, держал её на расстоянии вытянутой руки и отвернувшись. Наверное, с его точки зрения, она пахла. Я хотел предложить ему забивать колышки, но натолкнулся на преисполненный презрения к несовершенству мира взгляд и быстро остановился на том, что парню можно предлагать только что-нибудь подержать. Поднять с земли и поставить на землю что-либо правильно он уже был не в состоянии.

Вечером нас ждал скандал. Настоящий скандал, закончившийся здоровым мужским плачем.

– Вы что, все едите из одних мисок и пьёте из одних кружек? Я видел, Владимир их моет вместе в одном тазике! Это негигиенично!

– Твоё решение вопроса?

– У каждого должна быть своя посуда, и каждый моет её отдельно!

Павлик лёг в угол на спальный мешок и заплакал.

Нечего говорить, что отдельная посуда была выдана ему незамедлительно.

Через два дня кто-то из нас заметил, что на дне Павликовой миски растёт слой пригорелой каши…

Нет, до этого Павлику поручили обкопать лагерь канавой.

Да, лопата была грязной и ручку он мыл с мылом. Да, нажимать каблуком на плечо лопаты было слишком тяжело, а носить грунт – далеко. Но в тот раз Павлик впервые в жизни увидел мозоли. Причём мозоли были его.

Вполне скромные мозоли, замечу я. Пара обычных водянистых пузырей между большим и указательным пальцами.

После сорокаминутного навзрыд плача Павлик потребовал санрейс. Санрейс удалось заменить использованием всего нашего запаса йода и половины бинтов, после чего руки Павлика стали похожи на клешни ископаемого ракоскорпиона.

А на следующий день кто-то сделал ему короткое вежливое замечание о необходимости мытья посуды.

Павлик побледнел:

– Вы все сговорились надо мной измываться!

Здесь я хочу сказать, что как только мы поняли, что молодой человек склонен не вполне адекватно реагировать на происходящее, то стали вести себя с ним предельно аккуратно. Мы вычленили несколько основных поводов для плача: грязь, мат, громкие звуки – и искренне старались избегать их в быту. Про себя мы надеялись на обратный рейс Василичева катера и на то, что не мытьём, так катаньем заманим нашего коллегу на его борт и отправим обратно в Магадан. Пока же мальчик по каждому поводу обливался слезами, делал страдальческое лицо и хлопал ресницами.

Наконец как-то утром мы вместо Павлика обнаружили на его нарах письмо. Наизусть я его, естественно, не запомнил, но было оно что-то вроде такого:

«Вы все – нехорошие, злые, лживые, лицемерные люди. Себя я не считаю совершенством, но терпеть больше ваше присутствие не намерен. Я знаю, что до посёлка 120 километров по линии связи и на каждые 20 километров располагается избушка. Я ухожу по линии, это письмо прошу передать моим родителям по приезде экспедиции в Магадан. Пусть моя кровь падёт на ваши головы.

Не ваш – Павел».

Собравшись вокруг печки, мы задумались.

Искать? А дальше что делать? Бить жлыгой по голове, тащить в лагерь, держать связанным до прихода катера? Кормить трубочкой через нос? Явно не выход.

Поэтому мы сразу же составили докладную о прекращении лаборантом Павликом своих служебных обязанностей и добровольном оставлении им своего рабочего места. Сильно она нас не грела, но это был хоть какой-то вариант.

Впрочем, уже к вечеру Павлик снова нарисовался на базе. Как мы предполагали, ни в какой посёлок он не пошёл, а просто сидел, спрятавшись, на склоне сопки, ожидая, когда мы кинемся на его поиски. Шоу не состоялось, и Павлику ничего не оставалось, как вернуться к лживым и злым людям.

Он перестал с нами разговаривать. Выслушивал распоряжения, безропотно выполнял их, а вечерами лежал на своём спальном мешке и плакал. Довольно громко, чтобы мы, падлы, понимали, что он плачет.

Кроме того, он начал писать.

Мы думали, что Павлик пишет дневник, в котором описывает «страдания юного Павлика».

Мы довольно жестоко ошибались.

Павлик описывал все наши страшные и непростительные проступки за день, в конце записи угрожал суицидом, а потом прятал страничку в какие-нибудь вещи, которые гарантированно не будут тревожить до конца сезона, например в грязные вкладыши для спальников. Содержание страничек было примерно таким:

«Михаил принёс в лагерь мёртвую утку. Он умертвил её из ружъя, и утка много мучилась. Затем он начал её ощипывать, но не выдержал и с нецензурной бранью ободрал с несчастной птицы кожу. Причём кровь, куски печени и лёгких животного застряли у него под ногтями. После чего он сварил утку в кипящей воде и заставлял меня пить этот отвар, недавно розовый от крови ещё живой птицы.

Эта звериная жестокость, антисанитария, ужасный запах заставят меня сегодня вечером довести намеренное до конца. Именно сегодня я ступлю в бездну с Чаячьего утёса, и потом вы будете искать моё растерзанное камнями тело на прибое. Я освобожу мир от своего присутствия. Господи, я иду!»

«Конец простой – пришёл тягач, и там был трос, и там был врач…» В общем, пришёл шаркет капитана нашего Василича. Павлик молча и гордо сел на крышу рубки и уплыл, подобно ковбою-победителю, на закат в Охотское море.

А мы ещё долго выгребали из вьючных сум, ящиков, упаковок со сгущёнкой эти тетрадные листочки с неизменным «Господи, я иду!»…

Года этак два…

Хроники разрушенного берега

Остальная часть клада – серебро в слитках и оружие – всё ещё лежит там, где её зарыл покойный Флинт. И, по-моему, пускай себе лежит. Теперь меня ничем не заманишь на этот проклятый остров. До сих пор мне снятся по ночам буруны, разбивающиеся о его берега, и я вскакиваю с постели, когда мне чудится хриплый голос Капитана Флинта:

– Пиастры! Пиастры! Пиастры!

Р. Л. Стивенсон. Остров сокровищ

Побережье Охотского моря – это длиннющий излом огромной горной страны, которая протянулась от Байкала до мыса Дежнёва и Камчатки и упёрлась в Тихий океан и прилегающие к нему моря.

От устья реки Кухтуй на юге и до самого Парапольского дола на севере побережье представляет собой череду высоких, причудливых и странных обрывов, перемежаемых лишь редкими речными долинами.

В этих речных долинах испокон веку селились пришедшие на эти берега люди.

Город появился на побережье совершенно иным образом. Там, где сегодня раскинулось скопище пакгаузов, пирсов, мастерских и многоэтажек и откуда идёт самая длинная в мире автотрасса, проложенная по самым же суровым в мире местам, в начале двадцатого века не жили даже аборигены этих мест – эвены-орочоны. Жизнь Городу дало море. А ещё точнее – бухта, удобная для разгрузки снаряжения и высадки людей, необходимых для освоения Колымского золотодобывающего района.

А уже из Города пришедшие сюда люди расползлись осваивать всё окрестное побережье: строить рыбозаводы, зверофермы, маяки, станции связи… И так продолжалось вплоть до года Великого Исхода с Севера – 1991 года от официально объявленного Рождества Христова.

Люди пирса

Шёл отлив – долгий низкий отлив, столь характерный для мест севернее шестидесятой широты на берегу Охотского моря. Чайки орали на покосившейся корабельной мачте, сваренной умельцами Города из трёх водопроводных труб. Чайки были здоровые, жирные, хамские и дебелые – словно индюки на деревенской улице. Перед сапогами в лужах разбегались мелкие крабы, рыбёшки и раки-отшельники. Морское дно чавкало, как тесто в ведре, когда его размешивают лопаткой. Пахло морем – остро и пронизывающе. Это был запах соли, гниющих водорослей, обсыхающей рыбы, нагретых камней, растущих по берегам лиственниц, цветущего багульника, крашенных суриком и забрызганных машинным маслом стальных судовых бортов, солярки и птичьего помёта. Этот запах смешивался с солнцем и ветром и, казалось, через кожу проникал в лёгкие, кровь, в саму душу живущих на побережье людей.

– Вода, – мрачно сказал Василич.

– Что – вода? – не понял Вадим.

– Подойти должна. Мы по воде ходим. Она дважды в сутки убывает и дважды прибывает. Так вот, мы всегда отходим и приходим в большие воды. Сегодня вода подойдёт в двадцать два ноль-ноль.

Кратким словом «вода» капитан Василич обозначал максимальный подъём уровня моря во время прилива.

– Тогда и выйдем? – спросил Вадим.

– Понедельник, – мрачно сказал Василич.

– Понедельник – что?

– Примета плохая выходить в море в понедельник, – подивился непонятливости Вадима Василич. – Но мы схитрим. От пирса отойдём и встанем на якорь у выхода из бухты. Дождёмся нуля по времени и в море уже во вторник окажемся.

Шаркет покачивался на волнах. Смуглый лысый бородатый мужик с пронзительными угольными глазами стоял на корме и хмуро наблюдал за приготовлениями к отплытию. Внешне он был удивительно похож на Казбича из первой кинопостановки «Героя нашего времени».

– Это что за абрек? – шёпотом спросил Вадим Василича.

Вопрос был хоть и закономерный, но несколько неуместный. Все люди, которые находились на пирсе, под пирсом, около пирса, подходили к пирсу или, наоборот, уходили, напоминали самый отпетый уголовный сброд времён освоения Сахалина или золотой лихорадки на Ленских приисках.

Но среди этого сплошь татуированного, бритого, лысого или волосатого люда «абрек» выделялся каким-то полным отчуждением. Иногда он улыбался сам себе, каким-то своим странным разбойничьим мыслям, и улыбка у него была отнюдь не доброй.

– Охотовед местный, – почему-то тоже шёпотом произнёс Василич. – С нами едет. До посёлка Ямск.

Вадим уже знал, что их крохотное судно битком набито не только подозрительными личностями, но и незаконным оружием, краболовками, перемётами и вообще множеством оборудования и снаряжения, за наличие которого в свободной демократической России можно запросто получить тюремный срок. А охотовед вроде как считается представителем государственной машины подавления, поэтому его наличие на судёнышке выглядело по-настоящему противоестественным.

Но капитан Василич, опять же, относился к наличию охотоведа на борту спокойно, так что, похоже, «абрек» всё-таки был полноправной частью этого мира.

Вокруг поломанного бревенчатого пирса, сооружённого ещё в тридцатые годы при строительстве культбазы «Нагаево», толклось семь крохотных катеров «москитного флота». Ни морская инспекция, ни налоговая, ни пограничники, ни рыбнадзор, ни местный экстрасенс и ясновидец Саша Кашинцев, ежедневно с областного телеэкрана предсказывавший всем ужасное будущее, не имели ни малейшего представления о том, что составляло источник доходов владельцев этих катеров и населявших их экипажей. Незаконная добыча икры и рыбы, сбор морской капусты со дна моря и птичьих яиц со скалистых приморских обрывов, торговля цветным металлом с брошенных рыболовецких баз, контрабанда палёной водки, доставка многочисленного «левого» груза в погибающие от безработицы мелкие посёлки побережья, «круизы» для немногочисленных толстосумов, таинственные рейсы к иностранным пароходам за границу двенадцатимильной зоны не составляют и одной десятой дел, к коим привлекались эти страхолюдные серые, похожие на странных постукивающих бронированных тараканов судёнышки.

Зачастую эти катера служили в качестве постоянного места жительства их владельцев и немногочисленных экипажей. Так, в частности, обстояло дело с Василичем и его двумя матросами – Степаном и Перцем.

Вадим был практикантом-ихтиологом и должен был попасть на исследовательскую станцию на реке Яме, где его коллеги проводили учёт рыбы на скате мальков. Его дядя, в прошлом – инспектор ГИМС, а нынче – какой-то всеми уважаемый функционер в рыбном институте, пристроил его на разваливающийся катер постройки первой половины XX века, капитаном которого являлся Василич. Обшивка катера напоминала черепаший панцирь из-за наваренных на неё внахлёст четырёхугольных кусков металла различной толщины, размеров и формы. Каждая такая нашлёпка закрывала или трещину, или глубокую вмятину, или пробоину от ударов о камни. Вадим прикинул, что такими латками покрыто почти две трети площади днища.

– Что, боисся? – хрюкнул подошедший к шаркету по обнажённому морскому дну матрос Перец. – Не ссы, от них дно ещё крепче становится.

На отливе кораблик подпирался с обеих сторон специальными «ногами», сделанными из труб с квадратными площадками на концах. Укреплённые этими подставками пузатые катера-поплавки выглядели предельно забавно – как мультяшные космические корабли, стоящие на поверхности какой-то другой планеты.

Поверхность и впрямь была странной взгляду: ложе, на которое катера ложились килем, большую часть суток являлось морским дном.

– Когда выход? – обратился дядя Вадима к капитану Василичу, приведя молодого человека с рюкзаком на палубу шаркета.

– Когда-когда, – произнёс Василич сосредоточенно совершенно профессорским голосом, словно решая в уме теорему Бернулли. – Погрузимся и пойдём. С водой двинемся.

– Ну если с водой, – хмыкнул дядя, оставляя племянника на произвол судьбы.

Василич ждал воду уже третий день. Он познакомил Вадима со своими матросами – благообразным Перцем, похожим на графа Льва Николаевича, каким его изображают в школьных учебниках в момент посетившего его просветления, и страхолюдным Степаном – невысоким, свитым из мускулов, коротко стриженным мужиком около пятидесяти с рожей висельника. Перец же (впрочем, как и Василич) обладал искренним и даже по-детски недоумённым выражением лица, более приличествующим странствующему монаху или профессиональному жулику, нежели представителю одной из самых маргинальных прослоек общества. Правда, от странствующего монаха или графа Толстого Перец отличался ещё и замысловатой татуировкой, покрывавшей все его руки от плеч до кончиков пальцев, и странной, очень противной манерой издавать ржущие звуки по окончании каждой фразы. Всем же прочим – жирной, откормленной физиономией, на которой следы многочисленных возлияний легко сходили за печать раздумий и молитв, а также длинными, до середины спины, спутанными седыми волосами и такой же длинной, седой и вонючей бородой – он совершенно соответствовал нынешнему российскому архетипу странствующего мудреца. На блаженного искателя истины, причём взыскавшего её полной мерой и потому просветлённого, походил и сам капитан Василич. Крупный, голубоглазый, с огромной рыжей бородой и шевелюрой, обильно разбавленными проседью, он выглядел настоящим Капитаном – «обветренным, как скалы» и мудрым, как старый сивуч. Однако наличие на одном судне двух человек с просветлёнными лицами и по-детски чистыми глазами наводило неискушённого наблюдателя на мысль, что грязный и ржавый катер Василича является местом, где вершатся вышние таинства, способствующие очищению душ, искушённого же – о том, что обладатели такой внешности заняты чем-то таким, для маскировки чего надо этой внешностью обладать… А додумывать эту мысль уже особо и не хотелось.

Василич двигался несколько скованно, что Вадим относил на счёт неумеренного потребления горячительных напитков до, во время и после различных моряцких мероприятий. Однако через сутки его пребывания на катере (который за это время так и не двинулся с места) Перец сообщил, что Василич – пожизненный инвалид с ампутированными ступнями, которые ему, мертвецки пьяному, отгрызли собаки в Аяне в феврале 1993 года.

Все трое суток ожидания шаркет Василича постепенно наполнялся соляркой, ящиками с тушёнкой, мешками с хлебом, упаковками консервов, бутылками водки и пива, различными личностями, всё это доставлявшими на борт и не всегда с него уходившими. Все эти личности считали своим долгом выпить как минимум бутылку водки с постоянными обитателями катера, к коим автоматически считался причисленным Вадим, посудачить о предстоящем ходе рыбы, дизелях, инспекции ГИМС, воде, маршрутах других кораблей, брошенных посёлках на побережье, сроках вывоза икры и ещё тысяче и одной вещи, из которых состояла жизнь обитателей береговой полосы. Вадим же в этот отрезок времени ухитрился облиться с ног до головы соляркой при заправке, свалиться с трапа на гальку, трижды поесть вкуснейшего жареного палтуса, напиться вусмерть водки, протрезветь и снова напиться. В итоге всё малопонятное коловращение на пирсе и вокруг него стало казаться ему единственным естественным образом жизни.

Не сказать чтобы это коловращение выглядело очень размеренным и регулярным.

В какой-то момент по трапу загрохотали армейские ботинки, и двое грузных здоровенных мужиков в камуфляже и с оружием свалились в трюм.

– Хенде хох! – заорал один из них, мгновенно багровея от вспышки искусственно вызванного гнева. Его жирная, со всех сторон бритая голова приобрела пунцовый цвет, а глаза просто ушли в щели, образованные щеками и бровями. Вадим первый раз видел человека, у которого были жирные брови.

– Василич, сука, без разрешения в море собрался! Обыск! Щас обыск! Я вас всех до трусов протряхну! Бракоши проклятые! Где документы? Оружие, сети – всё мне! Мне! – мужик уже не орал, а визжал, срываясь на хрип, и, наконец, обессилев, упал задницей на рундук, от чего корабль содрогнулся от клотика до киля. Выпустив пар, мужичина огляделся и положил на грязный стол замусоленный листок, сверху которого значилось роковое слово «Протокол».

Василич услужливо припечатал его наполовину заполненным стаканом водки.

– Куда это ты собрался, Василич? – проглотив одним махом содержимое стакана, уже вполне осмысленно заговорил мужик. – Вон горы все в снегу ещё. Навигация ещё десять дней будет закрыта…

– Студента надо отвезти в Ямск, – совершенно неожиданно для всех произнёс Василич и широко раскрыл для убедительности свои голубые кристально честные глаза баптистского проповедника. – На практику. А что до гор в снегу – так мы по горам на катере не ездием…

– Студента? – жирный мужик в камуфляже выглядел потрясённым.

– Ага, – Василич ткнул пальцем в Вадима, который, несмотря на время, проведённое на катере, сохранял признаки иногороднего происхождения. – Племяш Петровича. Он нас и соляркой заправил.

– Петровича… – Жирный, очевидно, не знал, что сказать. Затем он углядел среди человеческого винегрета в кубрике лысую смуглую голову «абрека». – Соловей, ты чо здесь делаешь?

– Надо в Сиглан смотаться. С проверкой, – сказал «абрек» с уже знакомой Вадиму то ли злобной, то ли ироничной усмешкой.

– Делааа, – протянул Жирный. – Мне просигналили, Василич, что ты водку в Ямск везёшь. А это, – он поднял кверху палец, такой же жирный, как лицо и брови, – запрещено!

– Кому ты веришь, Серёга? – проникновенно произнёс Василич. И слышна была в его голосе неподдельная грусть, скорбь и горечь за весь род человеческий, глубоко погрязший во лжи и скверне. – Когда ты помнишь, чтоб я водку националам возил? Нет, ты обыщи, обыщи весь шаркет до самых пайол! И ты найдёшь водку. Ну, ящика три. Ровно стока, скока её надо до Ямска дойти. Ну бутылку в день на человека… Ну две… А на чём мы обратно вернёмся – один Бог ведает…

Вадим, лично погрузивший на борт не менее сотни ящиков огненного зелья, предположил, что если бы всю наличную водку на катере заправить в танки вместо солярки, то её хватило бы обойти вокруг Земли, но благоразумно промолчал. Жирный же в камуфляже сдувался и худел буквально на глазах. Он понимал, что ему врут в глаза, но мозг, очевидно, был физически не в состоянии удерживать более одной мысли. Наличие же «абрека» на судне запутало его окончательно.

Началась пьянка. По впечатлениям Вадима – четвёртая за последние тридцать шесть часов на борту судна. Это не считая мелких стопариков, стаканчиков и стаканов, проглатывавшихся всеми присутствующими как бы по ходу дела. На первый взгляд пьянка началась стихийно, но внимательный наблюдатель легко бы сообразил, что её режиссировал весьма искушённый человек – капитан Василич.

Через час интенсивного общения Жирный начал публично «сдавать» оперативную информацию:

– С той стороны пирса «башмак» пришвартован. На нём экипаж деревенский, хотят на Кирас идти. Мы им выхода не даём, вот они на вас данные и скинули – чтобы разрешение себе купить.

«Башмаком» называлась серая, плоская, мятая, как газетный лист на клумбе в день демонстрации, баржа-танковозка, пришвартованная с другой стороны пирса.

Его команда – четверо бритых наголо серых, тощих, татуированных моряков – уже несколько часов безмолвно наблюдала из рубки за творившейся у Василича суетой.

– Кирас – золотое дно, – хмыкнул «абрек». – Две тысячи тонн одного чёрного металла, триста тонн соляры, четыре трактора, цветмета семьдесят тонн.

– «Башмак» поднимает всего сорок, – хихикнул Василич.

– Сорок тонн цветмета – уже неплохие деньги, – рассудительно сказал Перец. – Плюс горючее халявное. Вполне оправдывает. Можно ближнего сдать с потрохами.

– Что с поселковых взять, – мирно ответил Василич. – Нищие, как собаки на орочонском стойбище.

– Что, в общем-то, не повод людей закладывать направо и налево. Как в анекдоте: выдал Мальчиш Плохиш Мальчиша Кибальчиша за бочку варенья и ящик печенья. Повесили белые Кибальчиша. А Плохиша с ящиком печенья и бочкой варенья послали куда подальше. Сидит злобный Плохиш и ругает буржуинов последними словами – дескать, жмоты, сквалыги и сволочи. Поднимает глаза, видит повешенных: «И с пацанами как-то нехорошо получилось», – рассказал со злобной усмешкой «абрек» бородатый анекдот.

В какой-то момент Вадим вдруг понял, что употребляемое применительно к охотоведу слово «Соловей» – не кличка, а данная ему при рождении фамилия. Судя по смуглой разбойничьей роже, происходил он из донских казаков, неизвестно какими ветрами (а вернее всего – по причине беспокойства характера) попавших на восточный рубеж страны.

– Вот, у всех везде друзья, родственники, инспектора, даже денег не с кого взять, – сокрушённо сказал Жирный на трапе своему безмолвному напарнику.

– Ложь, чтобы в неё поверили, должна быть грандиозной, – хмыкнул Соловей.

– Это рыбнадзор был, местный, Серёга Пыхов, – снизошёл до объяснения Перец. – Никто и звать никак, но деньги клянчит.

Тем не менее экипаж довольно шустро принялся выгонять весь лишний народ из кубрика, трюма и машинного отделения на пирс. После чего Перец отдал швартовы, Василич завёл дизель и потихоньку-потихоньку, в четверть газа, начал красться вдоль чёрного скалистого берега. Самоходная баржа доносчиков продолжала стоять у пирса. На её палубе не было ни движения, но кормовые иллюминаторы, как глаза спрута, наблюдали за их отплытием.

– Чтоб вам на скалу наскочить в Сигланском заливе, – злобно сказал Перец.

– Это они смогут, – ухмыльнулся Соловей. – Я там как раз подходящую знаю – торчит посреди прохода…

– Народ мне непонятный, – обернулся от штурвала Василич ко всем собравшимся в рубке – матросам, охотоведу и Вадиму. – Танковозку ту купили бандиты с рынка прошлой осенью. Вместо того чтоб набрать на неё нормальную команду с пирса, наняли какую-то безработную сволочь. Поставили на ней капитаном бывшего старшину ВМФ срочной службы. Наверное, вместо документов ему дембельский альбом засчитали.

– Военные моряки на гражданских судах самые мрази, – сказал Перец.

– Как раз понятный очень народ, – хмыкнул Соловей. – Видали мы таких. Редко доживают до конца навигации.

Если из Города берега бухты представляли собой ровный и плавно изогнутый полумесяц, то при взгляде с воды в этой линии открывались странные потаённые заливы, шхеры и укрытия, выглядевшие, будто осколки разбитого зеркала, разбросанные на мостовой под каменной стенкой. Стояло время призрачных белых ночей, и, несмотря на отсутствие солнца, небо и вода светились одним серо-мутным цветом.

Вадим обратил внимание, что в глубине каждого такого морского укрытия на берегу горит костёр.

– Бичи, – сказал матрос Степан. Маленький, юркий и крепкий, как обезьяна, и такой же чёрный лицом, он едва доставал макушкой Вадиму до уха. – Здесь краба ловят и в банки катают. У них тут дырки в земле выкопаны, навес сделан полиэтиленовый. Всё производство в одном месте – ловушки, банки, костёр, закаточная машина. Маруха какая-нибудь живёт, одна на бригаду. Иногда красивые девки попадаются, – мечтательно прицокнул языком Степан.

Вадим содрогнулся: он представил себе «красивую девку», согласившуюся на жизнь с бичами в яме, прикрытой полиэтиленом.

– В тюрьме отсидят, выйдут, на работу никто не берёт, – пояснил Степан. – А здесь воздух свежий, крабы, водка и мужики. Так лето с мужиками и бичуют.

– Но мы туда не пойдём, – прервал мечтания Степана Василич. – Готовь якорь. Сейчас становиться будем, до двадцати четырёх ноль-ноль. Негоже в понедельник морского царя гневить… Ложись спать, парень. Ещё на воду насмотреться успеешь…

Вадим спустился в кубрик, где лёг на какую-то койку. Двигатель за стенкой дышал жаром, в спёртом воздухе каюты можно было губкой собирать солярку. Медвежья шкура на полу испускала невыносимые миазмы. Вадим задумался о том, как здесь вообще можно отдыхать в трезвом виде, и, убаюканный волнами, заснул, не додумав этой своей мысли. Он не услышал даже, как в 00:01 стартёр со скрежетом провернул вал дизеля, тот схватился, застучал – и медленно вывел браконьерское судёнышко за острый, словно игла, мыс, названный гидрографом Давыдовым по имени капитан-командора Российского Императорского флота Алексея Ильича Чирикова.

Кораблик качнуло.

Они были в море.

Остров Завьялова. Казаки

Дизель неторопливо постукивал. Серая, казалось бы, почти шершавая, как бугристая кожа слона, волна колыхала поплавок катера на теле Охотского моря. Вадим сидел на крыше каюты и наслаждался чистым морским ветерком, из которого исчезли все береговые запахи.

Они находились в десяти километрах от суши. На оранжевом от восхода горизонте вставали чёрные горы, будто силуэты на подсвеченной бумажной ширме японского театра теней.

Вадим знал, что горы эти почти полностью покрыты снегом, но против солнца они выглядели плоскими и тёмными.

– Остров Завьялова, – сказал вышедший на палубу Соловей. – Знаменитое место. Казачий остров.

– Его казаки открыли? – спросил Вадим.

– Не, – задумался Соловей. – Не знаю, кто его открыл. Может, казаки, а может, этот самый, как его, Завьялов. Хотя я тоже не знаю, кто это был такой. Но казаки здесь по-другому отметились.

И это не одна, а даже несколько историй.

В Городе тогда у казаков начали собираться войска. Я так говорю не потому, что в войсках было много казаков, а потому, что у казаков было много войск. Как минимум пять. Хотя, может, и шесть, я не помню. Все назывались одинаково – «Охотское государственное казачье войско». Не знаю, как их различали, – по номерам, что ли. Войско номер один, войско номер два и так далее… Казаков в войсках как раз было немного – по-моему, максимум человек двадцать в каждом. И то из двадцати – человек десять-двенадцать «мёртвых душ». Де-факто в войске имелся обычно атаман – из активных проходимцев или сумасшедших – и пяток его собутыльников, звавших себя есаулами. Ельцин обещал казакам всяческие вольности, приравнивал их к малочисленным коренным народам Крайнего Севера. Кроме того, тогда ещё шла приватизация. То есть казаки имели возможность получить в собственность какую-то недвижимость. Вот и поназахватывали офисов, рынков, дачных участков. Остров этот тоже пытались.

Соловей поднял голову. Вадим за его взглядом проследил, как взявшаяся неизвестно откуда посреди моря чайка спикировала на топ мачты и попыталась удержаться на круглом стекле фонаря.

– Красивая всё-таки птица, – хмыкнул Соловей. – Тупая, жадная, но красивая. Но к казакам. Пригласили меня на заседание администрации. Рассматривалась заявка казаков на этот вот остров. Надо было оценить справедливость притязаний и целесообразность бизнес-проекта.

– С охотой было связано? – Вадим помнил, что Соловей занимает какой-то пост в охотничьем хозяйстве области.

– Нет. Скорее с оружием. Ну прихожу я в администрацию, вижу – к доске пришпилена карта острова, и сам остров на этой карте аккуратно так обведён красным фломастером. Весь, до последней бухточки. В углу мелким почерком подписано: «Традиционное хозяйство местного населения „Хутор атамана Барсука“». Скромненько так. А остров этот, я тебе скажу, – километров восемнадцать в длину и километров пять шириной. На нём горы, причём здоровенные, море кедрового стланика и одна речка. Причём причалить только в устье этой речки и можно. Я с самого начала задумался: а на хрена этим казакам вообще этот остров сдался? Но ничего, молчу, слушаю бизнес-план Охотского казачьего войска номер… – Соловей задумался. – Номер четыре, по-моему.

Начинается бизнес-план, как и всё у казаков, грандиозно и бессмысленно. В первую очередь надлежало поставить на этих скалах мини-пивзавод. Затем – маленькую гостиницу, номеров на пятнадцать, чтоб люди из Города могли сюда, на свободу, выехать, местным пивом насладиться. «А кроме пива что?» – жадно спрашивает замглавы администрации. Сам же казак – как положено, в их клоунской форме, папахе, лампасах и с нагайкой – отвечает: «А ещё мы здесь машинку поставим. Влёт стрелять из ружей по тарелочкам. Люди попьют пива, поспят, проснутся и подумают: а что тут ещё делать? А мы им отвечаем: можно ещё пострелять…»

«Ладно, – говорят казаку. – Про пиво и нумера мы поняли, но вы ж землю берёте как сельхозугодья. А остров – сплошные камни и стланик».

Тут у казака загораются глаза. Я, грит, сам с Алтая и что тут делать – знаю. Мы сарлыков разведём!

«Чиво?» – в недоумении спрашивает у него зам по сельскому хозяйству.

«А это, – говорит атаман, – есть такой очень полезный зверь! Помесь яка с коровами. От коровы у него то, что он смирный и молоко даёт, а от яка – что ему жрать не хочется». Подумал-подумал и добавил: «А ещё на них верхом ездить можно».

Соловей злобно хихикнул, отчего ещё больше стал походить на чеченского разбойника.

– С фантазией у меня всегда хорошо было. Я как представил себе этих ряженых с саблями верхом на коровах – так прямо на заседании и расхохотался. Атаман, видимо, понял, что перегибает, и быстро так, скороговорочкой: «А кроме того, там речка есть, по которой горбуша поднимается, – так нам на неё маленький такой лимит бы выдать по её вылову – ну тонны две хотя бы…»

– И что? – недопонял Вадим.

– Да здесь… – Соловей задумался, как доступнее рассказать «главную военную тайну» Охотского побережья неместному человеку. – Здесь всё на этой рыбе только и завязано. Точнее – на её икре. Если не рыба, то человеку на наших берегах делать нечего. Рыба и золото ещё чуть-чуть – вот из-за чего здесь люди жить могут. Стоит красная икра по пятьдесят долларов за килограмм. Понятно, что килограммов этих надо много, но и рыба сама в сезон только что не сама в руку лезет. Лимит для того и берётся, чтобы иметь возможность эту рыбу ловить. А сколько её поймают – две тонны или двести – дело уже двенадцатое. Главное, чтоб у тебя формально на базе какое-то количество икры могло находиться. А так ты её можешь заготовить… Ну сколько поймаешь. И лет через пять будешь на этих берегах вполне обеспеченным человеком.

– Только казаки эти с атаманом во главе были совершенно никчёмные, – ещё злее улыбнулся Соловей. – Весь остров им не дали, а вот устье речки в аренду предоставили. Они взятку кому надо дали и вожделенный лимит обрели. Понастроили гадюшников на берегу, обклеили их плакатами. На плакате – череп и кости, надпись «Частная собственность, территория Охотского казачьего войска, при нарушении границ применяется оружие», и по углам плаката – пистолеты и ножики. Для пущего устрашения.

Только никуда дальше плакатов казаки в свои усилиях не пошли. Сели они в своих гадюшниках и стали водку пить в ожидании подхода красной рыбы. Только раньше, чем рыба, подошёл к острову шторм. Смыл гадюшники вместе с казачьим скарбом в бухту Рассвет, сами казаки на сопках спаслись. Год они свою базу отстраивали, а пока отстраивали – путина прошла. А дальше – и само войско их развалилось. Одно в них было хорошо, в этих казаках, – резюмировал Соловей, – это то, что они в рамках закона держались. Но потому у них и не получилось ничего, – совсем уж неожиданно завершил он свою мысль. – В рамках закона ничего никогда не получается.

Станция связи. Четвёртый НУП

По каким-то своим, малопонятным сухопутному человеку резонам катер отвернул от острова и двинул вдоль невысокого слабогористого берега к северо-востоку от Города. Очертания сопок здесь были мягкие, округлые, мягкими же были и цвета береговых обрывов – не серо-стальных, как большинство обрывов внешних берегов, а коричневожёлтых или даже вовсе жёлтых, похожих на песчаные.

Снег со здешних сопок тоже практически стаял, и они курчавились чёрно-зелёной упругой зеленью вставшего после зимы кедрового стланика – стелющейся по земле кустарниковой кедровой сосны, покрывающей все неровности местного рельефа и делающей его непроходимым. Приглядевшись, можно было усмотреть тоненькую серую ниточку то ли тропы, то ли дороги, то ли ещё какого-то следа человеческой деятельности, протянувшуюся сквозь эти заросли.

– Здесь вдоль берега кабель идёт. Совершенно секретный кабель, сугубо военный. В Сиглане он в море уходит и там тянется на Камчатку. Чтобы приказы тамошним войскам передавать. А то какие же они войска без приказов? Банда, да и только, – продолжал свою краеведческую беседу с Вадимом Соловей.

– Гыыы, банда… Как мы, – заржал Перец. При его внешности благообразного святого старца издаваемое им лошадиное гыгыканье казалось особенно глумливым.

– Вы не банда, а команда, – наставительно произнёс Василич. – Я у тебя капитан. Вот захочу – и щас тебе по зубам так тресну, что ты сквозь палубу в кубрик улетишь. За гыгыканье твоё гнусное. А кабель этот уже год как из земли выкопали и металлистам за большие деньги сдали.

Не знаю уж, по чему они сейчас приказы получают… Так что, может, там сейчас они как раз банда и есть.

– Ладно, сейчас выкопали. А раньше этот кабель был важнейшим предприятием района, – продолжал всезнающий Соловей.

Как кабель мог быть отдельным предприятием, Вадим совершенно не понимал. Но Соловей сплюнул за борт и дообъяснил:

– Кабель этот обслуживало человек двести. Четыре вездехода, два бульдозера, автопарк грузовиков. Это отсюда ничего не видно, тайга и тайга. Атам поверху вездеходная трасса идёт, вдоль кабеля-то. Через каждые 20 километров в земле к кабелю прорыт колодец для профилактики. И вагончики стоят. С печками, посудой, мал-мала продуктами. Называется НУП. Для того, чтобы профилактическую работу на кабеле проводить. Ну а когда монтажников на трассе не было, на этих НУПах охотники останавливались. Кстати, вон дорога идёт по сопке, видишь?

Заросшую густым курчавым волосом стланика голову ближайшей сопки разрезал серый прямой шрам, оставленный вездеходными гусеницами.

– На четвёртый НУП идёт, – прокомментировал Степан.

– Это где Добрик удавился? – спросил Василич.

– Угу, – хмыкнул Соловей. – Представляешь, – обернулся он к Вадиму, – мужик. Добрик звали. Вернее, как звали, уже и не помнит никто. А кличка – Добрик. Была кличка-то. Жил в деревне, охотился здесь, на кабеле. В деревне баба ему стала мозги полоскать. Он, вместо того чтоб бабу свою топором отбубенить, двинул в тайгу. У тебя баба-то есть?

– Ээээ. Нету пока, – растерялся от неожиданного поворота разговора Вадим.

– Ну и не надо. Как можно дольше, – назидательно произнёс Соловей. – А если заведётся, сразу купи топор и чуть что – промеж глаз её. Топорищем. Чтоб сильно не портить. Исключительно удобный инструмент.

Произнеся сие наставление, он взял бинокль и принялся внимательно обшаривать взглядом берега.

– Ну так вот, – наконец соизволил он продолжить рассказ. – Убёг Добрик в тайгу от бабы. Добёг досюда, до четвёртого НУПа. Принеси-ка водки, Степан, надо Добрика помянуть.

Вадим содрогнулся.

– Сюда от посёлка восемьдесят километров вообще-то, – рассудительно сказал Степан, появившись на палубе со стаканами. Перец за мерзкое гыгыканье был изгнан в рулевую рубку, за штурвал, и отлучён от алкоголя. Наверху остались вчетвером – Василич, Соловей, Степан и Вадим. Василич расплескал пол бутылки по стаканчикам. Выпили не чокаясь. Закусили жареным палтусом.

– Ну вот. Прибёг Добрик на четвёртый НУП – и повесился, – Соловей крякнул. – Через неделю едет мимо вездеход со связистами. Ну-ка, думают они, заедем в вагончик, чаю попьём, обогреемся. А тут висит подарочек. Как стеклянный от холода, морозюга же градусов за тридцать. Связисты плюнули – человек мёртвый, трогать до ментов ничего нельзя – и айда в посёлок. К ментам. Менты же начали вола за хвост водить – чтобы протянуть до того времени, пока весенняя охота не начнётся. Чтобы их тогда на НУП вертолётом выбросили. Там, видишь ли, гусь тянет неплохо. А Добрик – что Добрик, ему ж уже не поможешь. Неделю он там висел, повисит ещё пару. Холодно опять же, явно прохладней, чем в морге.

– Только не пару недель он там повисел, – продолжил свой рассказ Соловей после очередной стопки. Удавился он, видишь ли, в апреле, а висел до середины мая. Причём, что характерно, вся деревня знала, что он там висит, и никто пальцем не шевельнул. У ментов же как – своих денег на вездеход-вертолёт нету. Есть только удостоверение, форма и наглости два вагона. Они в одну, другую, третью контору – а им отлуп. Дескать, нету у нас оказий в ту сторону. До середины мая они туда никак и попасть не могли.

Раньше них попал туда, как и следовало ожидать, медведь. Связисты-то в расстройстве дверь в вагон не прикрыли, а когда потеплело, медведи вышли, один из них на НУП и пришёл. А тут – на тебе, радость жизни, мяса висит кусок килограммов на сто. Он его и использовал по своему медвежьему назначению. Более того, он прямо там, в вагончике, и жить устроился, пока Добрика всего не сглодал. Потому когда менты туда приехали, от Добрика в петле висел только череп и кусок позвоночника, медведем обсосанный. Другие части Добрика, сквозь медведя прошедшие, на полу и вокруг вагончика валялись. Менты их все в мешок собрали да так, в мешке, на кладбище и зарыли.

– А вагончик как? – спросил Вадим. Пить водку уже не хотелось.

– А что вагончик? Понятно, что несчастливый он. Все, кто мимо ездят, незлым тихим словом Добрика поминают – надо ж, какой вагончик хороший испакостил…

Залив Речной. Собакоедный дед

Небольшая бухточка, распахнувшаяся за длинной, километров в пять, отвесной каменной стенкой, казалась красавицей, лежащей в клешнях каменного распластавшегося вдоль берега чудовища. Черты чудовища очень чётко просматривались в двух мысах-клешнях, ограничивавших акваторию залива, и в высокой, увенчанной уродливой короной камней-обелисков каменной сопке, точно голова, возвышавшаяся посередине. Серо-зелёное чудовище было измазано вдоль и поперёк полосами нерастаявшего снега, что производило впечатление боевой раскраски дикаря.

– Это бухта Речная, – продолжал Соловей урок географии.

– Не бухта, а залив, – важно поправил его Василич.

– А разница какая? – хмыкнул Соловей.

– Если на карте написано «бухта» – значит, бухта, – назидательно объяснил Василич. – А если «залив» – то залив.

– Ага. Что-то я такое и думал, – хихикнул Соловей.

– Ты мне географию рассуждениями не порти, – запечатал спор о терминах капитан. – Умных до фига развелось. Думают тут, а потом говорят… Молодёжь путают.

Хочешь всё знать, – обратился он к Вадиму, – читай лоцию. Она у меня в кубрике лежит. На моей койке. Это в море самый главный документ. Это тебе не Библия какая-нибудь. Вот всё, что в лоции сказано, – то правда. А в Библии, я так думаю, – не больше половины. Так что написано «залив» – значит, залив.

– А Речной почему он? – не отставал Соловей.

– А потому что речки в него впадают, – ухмыльнулся Василич. – Три штуки аж. Вообще место гнилое. Хотя и богатое. Понимаешь, здесь краб стоит обычно, много его. Потому здесь гадюшников по берегам понастроено. Как в середине лета краб подходить начинает, здесь сразу народу, как на демонстрации, становится. Везде костры, лодки. Рыбнадзор снуёт, от них всех кормится.

Через стук движка и завывание ветра доносились какие-то странные звуки – явно животного происхождения. То ли скулёж, то ли лай.

– Собаки, что ли? – рискнул спросить Вадим.

– Собаки, ага. Это дед Доценко, – непонятно ответил Василич.

– Это дед, что ли, так лает? – изумился Вадим.

– Не, не дед. Собаки его, – успокоил Василич. – Пока только начало.

– Начало чего?

– Ну ему весной для развода собак из деревни привозят. Видишь ты, там клетухи стоят. Каждую собаку в свою клетуху садют. Он их потом спаривает, они щенков приносят, потом всё лето здесь на берегу жрут, что им бог пошлёт. А шлёт им бог траву, тину и морскую падаль всякую.

– И не дохнут? – поразился Вадим.

– Да ну, куда там, – отмахнулся Василич. – Морской падали здесь до фига. Так что жиреть они не жиреют, а разводиться разводятся.

– И на хрена ему собак столько? – поднял брови Вадим.

– Понимаешь ли, – снизошёл Василич до объяснений, – зимой сюда никак попасть не можно. Сверху вон горы какие – на снегоходе не подъедешь. А снизу – в бухте льда нет. Течение сильное, всё время выносит.

– В заливе, – поправил его Соловей.

– Ну да, в заливе, – миролюбиво согласился Василич. – Так что дед Доценко здесь всю зиму – а она здесь восемь месяцев – получается отрезан от остального человечества. Вот он и придумал: летом разведёт собак, а зимой ест их.

– Да сколько же их развести надо?

– Ну на зиму их ему штук семьдесят надо, – видно было, что тема для Василича не нова и обсуждалась береговым братством многократно. – Кроме того, зимой собак тоже чем-то кормить надо. Он их и кормит – собаками же. Ещё штук тридцать. В общем, штук сто – сто двадцать и уходит у него на зиму. Так что надо ему их голов тридцать на развод. Брат о нём заботится. Антон Доценко. Как весна начинается, так все собачники в посёлке – берегись! Ходит он по помойкам с петлёй и мешком. Наберёт сколько-то, так сюда с оказией и переправляет. Ходки за три племенное поголовье и образуется.

– Надо тогда бухту эту не Речной, а Собачьей назвать, – хрюкнул Перец.

– И ты туда же, – рассвирепел Василич. – Моряк, тоже мне! Тащи лоцию!

На палубе появился огромный альбом с пожелтевшими листами, на которых жёсткой типографской линией была прорисована кромка морского побережья. Три головы едва не столкнулись над искомым квадратом.

Прямо поперёк спорной акватории красовалась надпись: «Лагуна Скалистая».

Краболов Африкан

Сразу за выступающим в море массивным скальным мысом, напоминавшим начитанному человеку, каким мнил себя Вадим, норманнские замки английского и французского побережий, открывалась акватория тихого, как озеро, залива.

– Бухта Найдёная, – наставительно произнёс Василич, но посмотрел на Соловья и подавился своим наставлением.

– Вот как ты хочешь, Василич, её называй, а всё равно не ошибёшься. Я уже тайком на твоей карте посмотрел – она там вообще без названия, – рассмеялся охотовед.

Вода в бухте, видимо из-за отсутствия волн, имела совершенно иной цвет – серо-голубой вместо густо-серого за границами выступающих по обоим краям бухты скальных волноломов. На поверхности воды было разбросано два десятка кусков грязного пенопласта.

– Ага, можно крабцов поесть, – ухмыльнулся Василич. Сбавил ход, подошёл к одному из поплавков и поднял его из воды.

Вслед за поплавком потянулась грязная кручёная верёвка. С берега раздались матерные вопли, а затем в бухте замаячила чёрная галоша самой примитивной резиновой лодки. Человек, который грёб в ней, опершись на колени, был совершенно под стать своей посудине – чёрный, в изношенной одежде, латанной-перелатанной, на месте одной щеки у него была дырка, через которую можно было разглядеть жёлтые гнилые зубы и серую полость рта.

– Здорово, Африкан, – заорал с борта Перец и забулькал-загыгыкал, как какой-то диковинный морской чёрт, – вишь, мы тебя грабим!

– Кто это? – в очередной раз поразился Вадим своеобразию населения местного побережья. – И почему Африкан?

– Африкан? – Василич задумался. – Да потому что настоящего имени его никто не знает. Здесь у него хижина в камнях. По-чёрному топится, потому у него и рожа такая.

– И кличка тоже, – снова загыгыкал Перец.

– И кличка, – согласился Василич.

На другом конце верёвки показалась круглая, с метр диаметром решётчатая клетка. Внутри неё со спокойным достоинством ждали своей участи шипастые тёмнобордовые с прозеленью крабы.

Василич удовлетворённо положил клетку на палубу и принялся выгребать оттуда живность.

Африкан наконец догрёб до катера и схватился за поручень. Перец молниеносным отработанным движением передал ему бутылку водки. Африкан буквально в движении отвернул у бутылки пробку, вставил горлышко в отверстие в щеке и, не открывая рта, сделал вдох.

Содержимое бутылки на треть уменьшилось.

– Василич, чертило, краба у меня возьмёшь, – странным голосом проквакал Африкан, свистя через дырку в щеке.

– Сколько?

– Да ящиков восемь…

Начался долгий и не очень понятный Вадиму торг. Ясно было, что часть платы за консервированного и уже упакованного в ящики краба Василич собирается отдать мукой, водкой, сахаром, компотом, тушёнкой, сгущённым молоком. Африкан булькал, брызгал слюной через дырку в щеке, матерился, божился, но затем высокие договаривающиеся стороны пришли к консенсусу, и промышленник с частью платежа за товар торопливо погрёб к берегу.

– Повезло, – вполголоса сказал Василич. – Мы первые успели. У Африкана лучшая снатка в этом заливе. Айда спустим лодку. Степан, приготовь Африкану товар. Перец, пойдёшь на берег, – он уронил взгляд на Вадима. – Пойдёшь с Перцем. Ящики таскать. И посмотришь, как Африкан живёт. Очень у него тут жилуха интересная.

Соловей кивнул:

– Да уж. Занятнее Африканова жилища здесь на триста километров нет ничего. Кстати, хочу заметить, что раньше, до всего, Африкан был в Оле милиционером.

– Ну да, – хмыкнул Степан, – вроде я помню что-то. Он с начальником милиции не поладил и потом забичевал.

– Ага, – зло усмехнулся Соловей. – «Не в преферанс, а в очко. И не выиграл, а проиграл».

Вадим уже давно заметил, что Соловей любит цитировать народные шутки, которых знал, наверное, невероятное количество. Так же как и всяких похабных песен, которые напевал в рубке.

– Ограбил он пьяного интуриста, штуки четыре «зелени» с него снял. Ну это дело житейское, с каждым бывает. А вот то, что он с начальником делиться отказался, было уже гораздо серьёзнее. Ну поделыцики его сдали, естественно, подручные шефа сапогами отмудохали, челюсть сломали, все рёбра – и вывезли на Атарган, в брошенный посёлок, помирать. Бичи его там выходили, правда, в щеке сквозной свищ образовался, тут уж они помочь ничем не могли. Дорога в посёлок ему закрыта была – при том начальнике, по крайней мере. Бичи же его научили краба ловить, а так как он в этом вопросе способный оказался, то дело у него и пошло. Зарабатывает он даже по поселковым меркам очень неплохо, вот только дороги ему в городскую черту нету. Есть у него здесь и ружьишко – нелегал какой-то, я на него глаза закрываю. Уж больно краб здесь вкусный получается. А жилуху ты его посмотри, она того стоит…

Лодка, которую Степан спускал на воду, тоже производила знатное впечатление. Была она сварена из двухмиллиметровых листов железа и отличалась очень красивыми обводами и замечательным ходом под вёслами. Вадим был поражён тем, какой скоростью обладало это кургузое с виду корыто. Ещё более он удивился, узнав, что мастер, построивший эту лодку, сделал её непотопляемой: в середине корпуса, дне и корме были устроены специальные герметичные полости с воздухом, которые не давали посудине затонуть, даже если она полностью наполнялась водой. Василич всё пытался рассказать историю жизни этого мастера, но за всеми другими историями никак не находилось времени. Вадим не сомневался, что она такая же, как и остальные байки Василича, – с многочисленными убийствами, пьянками, драками – и полностью выпадающая из так называемого правового поля Российской Федерации.

Впрочем, Вадиму казалось, что в этих местах никакого правового поля нету вообще.

Степан сгрузил в лодку оставшиеся ящики, мешки, сетки и банки, Вадим прыгнул на корму, и под сильными ударами вёсел лодочка поскакала к засыпанному огромными валунами берегу.

Африкан враскоряку, как краб, подскочил к лодке, схватил носовой конец и со стремительностью муравья выдернул железное корыто до середины корпуса. Вадим уже знал, что при приближении лодки к берегу надо быть готовым мгновенно выскочить из неё и подхватить с одного борта, а затем резким усилием выволочь её как можно дальше от уреза воды.

– Не уродуйся, – просвистел в свою щёку Африкан, – штиль, вишь ли. И вода уходит, отлив. Ну, пошли в мою берлогу чай пить…

Вадим уже был готов к тому, что обиталище Африкана – это что-то необыкновенное, но реальность потрясла его до глубины души.

Они поднялись по валуннику до самого подножия скального обрыва, возвышавшегося, наверное, не меньше чем на триста метров. Африкан подошёл к одной из расщелин, казавшейся особенно глубокой, и поманил гостей рукой. Расщелина в своём основании представляла собой грот, выбитый в скале волнами и льдом. Этот грот уходил вглубь скалы на семь-десять метров, а в самом его конце щель вновь расступалась на потолке и открывала бесконечно длинный путь наверх, образуя узенький, извилистый, но чрезвычайно эффективный дымоход. Пол грота частично был застлан досками, у задней стены стояли прочные широкие нары, заваленные волглыми ватными матрасами и кучей шерстяных одеял. В середине пола было оставлено широкое место, полностью свободное от дерева, и там из больших, размером в половину нормального письменного стола, камней был сооружён очаг. Очаг ещё дымился, Африкан кинул на угли горсть сухого мусора, и по стенам грота заплясали отблески пламени.

– В шторм тебя не захлёстывает? – спросил Перец, доставая из кармана водку. – Эту ж пещеру волнами выбило.

– Ну давно было. Я так понимаю, то ли море с той поры отступило, то ли берег поднялся. Люди здесь спокон веку жили. И пол этот в пещере уже до меня был, и очаг я только слегка подшаманил… Какие-то бедолаги, видно, на шлюпках бедовали. Но здесь и до них ещё люди жили. Вон, смотри…

Африкан подвёл Перца к одной из стенок, которая была чистой от копоти: естественный дымоход утягивал весь дым в другую сторону.

Вадим с изумлением разглядел на ней криво выцарапанные изображения каких-то тараканов, сидящих на бутерброде, и глазастых сосисок вокруг…

– Гляди, – просвистел Африкан, – это люди в лодках, здоровых таких. Как байдары, наверно. А это – морзверь, – провёл он пальцем по глазастым «сосискам». – Много морзверя. Сейчас его здесь и нету много так… Морзверя этого, в смысле… А когда-то, чёрт-те когда, здесь вот такие же хмыри вроде меня сидели и морзверя этого на камне карябали. Несладко им было, наверное…

– Африкан, а куда вы на зиму уходите-то? – задал Вадим не дававший ему покоя вопрос. – Неужели тут зимуете?

– Не, – просипел Африкан, – я тут только первую зиму зимовал. Чуть не спятил от тоски. И то – тогда ещё плавника на берегу много было. С дровами без проблем. Щас-то я сжёг уже почти всё, что вокруг лежало, а мне ещё дрова ж для производства нужны. Краба варить, банки кипятить для закатки…

Тут Вадим углядел в углу пещеры массивный станок для закатывания консервных банок.

– Сейчас меня по последней навигации увозят на Атарган, там домов много брошенных стоит. Я там обычно, Федька Безногий, иногда Юра Поджигаец и Нюрка Орангутанга, которая из орочей, – перечислил своих жутковатых, судя по кличкам, сожителей Африкан. – Займём какой-нить домик покрепче и топимся соседним. Я прошлую зиму посчитал – нам ещё на семнадцать лет посёлка хватит.

– А дальше? – не выдержал Вадим.

– Чего дальше, – Африкан рассмеялся. – Дальше сдохнем. Но мы раньше сдохнем, семнадцать лет не протянем.

В какой-то момент Вадим ощутил странный толчок сознания: в каменной пещере у костра, возле древних, насчитывающих тысячи лет, рисунков сидел искалеченный, изгнанный обществом человек, зарабатывающий на жизнь своими руками.

Когда они отгребали от берега, загрузив ящики с крабовыми консервами, Вадим рискнул спросить:

– А зачем это всё? Консервы, в смысле?

– Как зачем? – удивился Степан. – Василич на них наклейки налепит, будто это самый фирменный краб и есть, и сдаст барыгам московским вполцены… Будешь когда-нибудь жрать краба в московском кабаке – вспомни Африкана и его пещеру…

Рыбье кладбище

Ямы между гребнями волн становились всё глубже и глубже. Все бездельники ушли с палубы и сгрудились вокруг штурвала. За штурвалом словно сам собою организовался импровизированный стол: газета, палтус, четыре сизых гранёных стакана, бутылка водки и несколько ломтей дарницкого хлеба с полурассыпанной горкой соли.

– Сильно шкивает, – неодобрительно покачал головой Василич. – Надо б уйти куда-нибудь, переждать волну.

– Это что, шторм? – спросил непонятливый Вадим.

– Да не, просто зыбь. Шторм где-то там, за горизонтом. А здесь мелководье, вот море и раскачало. Смотри, волна пологая, без бурунов. Но достаточно чуть-чуть крепкому ветерку подуть, как это тут же изменится.

– Куда пойдём, Василич? – прохрипел Перец, который в это время стоял у штурвала. Сейчас он был мрачен и сосредоточен, демонстрируя себя тем, кем и был на самом деле, – опытным матросом с сорокалетней морской практикой.

– Куда море пустит, – Василич снова задумался, что-то высчитывая. – Есть здесь маленький залив, закрытый полностью. Только дно дюже каменистое. Залив Бочонок. Сейчас вода большая, мы в него войдём и на «ногах» обсохнем.

Вход в Бочонок открылся в скальнике совершенно неожиданно и на самом близком расстоянии – как открывается потайная дырка, пробитая местными воришками в стене мясокомбината. Вот просто так камень раздвинулся и обнаружил в глубине берега круглое блюдце ровной воды и за ним, на горах, – бурый частокол нераспустившегося лиственничного леса. С гор спускалась тонкая серо-зелёная щетина ивняка, обозначающая русло какой-то речки. Возле моря, в самом устье, ленточка кустов, упираясь в непреодолимую преграду иной стихии, расползалась в кляксу.

Едва катер, дробно стуча дизельком, забежал в залив, как из серого кустарника устья реки вывалили две чёрные точки-запятые и, держась бок о бок, довольно шустро покатились по серой гальке морского берега на горный склон.

– Ага, вот и мишки, – будничным голосом заметил Соловей, проверяя в бинокль окрестности. – Вон ещё пара. И ещё…

– Ни фига себе сколько их тута скопилось, – покачал головой Василич. – Не иначе, какая-то падаль лежит, притягивает их сюда.

– Насчёт падали я чего-то не сомневаюсь, – усмехнулся Соловей, блеснув оскалом белых и стальных зубов. – Сюда Щербакова поставила в прошлом году бригаду – они весь ручей вырезали.

– А почему они здесь парами ходят? – поинтересовался Вадим. – Медведи то есть…

– А свадьбы у них сейчас, – сообщил Соловей. – Всю весну брачный сезон – до конца июня. Ходят по двое, как эти сейчас.

Он передал бинокль Вадиму, и тот увидал, как на обширном снежном поле не торопясь движутся через глубокий сугроб два могучих зверя. Один их них был гораздо крупнее и следовал чуть позади своего более мелкого собрата.

– А что это они такие разные?

– Сзади – самец, – сообщил Соловей. – Очень большой самец, килограмм на четыреста. Самка меньше гораздо. Она стройнее и изящнее, а мужик – пошире и поквадратнее, весь такой чемоданистый.

Вадим качнулся на палубе и, бросив взгляд в сторону, усмотрел на фоне седоватого лиственничного леса ещё два характерных приземистых силуэта.

– Да сколько же их тут?

– Я вижу шестерых – две гонные пары и ещё двоих мелких, – мгновенно отреагировал Соловей. – Похоже, у них тут мёдом намазано.

– Гы, мёдом, – зашёлся в гыгыканье Перец, – не мёдом, а красной рыбой! Тонн десять горбуши в этих кустах похоронено!

– Схожу-ка я на берег, – задумчиво произнёс Соловей. – Поставит Василич катеру «ноги», я и погляжу, что там творится.

Спустился вниз и вышел на палубу в длинном, почти до пят, прорезиненном рыбацком плаще.

– Пойдёшь? – кивнул он Вадиму, который только и ждал этого приглашения.

По рогатому, трясущемуся трапу они спустились на каменное ложе залива, где под их резиновыми сапогами захрустели панцири сотен морских живых существ. В мелкой, уходящей с каждой минутой вслед за луной воде шмыгали налимчики, бегали раки-отшельники, с достоинством ползали улитки.

С каждым шагом от берега всё сильнее и сильнее тянуло тухлятиной.

Наконец они вышли на серый галечный пляж. Вся его поверхность была ископана мелкими ямами, напоминающими воронки от небольших противопехотных мин.

– Рачков копают, – хмыкнул Соловей. – Так прямо вместе с песком их и жрут.

– Кто жрёт?

– Да вот… Эти… – Соловей ткнул биноклем на границу кустов. Поражённый Вадим неожиданно разглядел на фоне тёмно-зелёной, цвета шампанской бутылки, куртины кустов широкий силуэт зверя. Он неподвижно стоял в видимом напряжении и, похоже, раздумывал, не укрыться ли в чаще.

Медведь был громаден.

Всё в нём говорило о каком-то первобытном могуществе, которого напрочь лишены цирковые и зоопарковые мишки, – широкая голова с длинным лбом и глубоко сидящими глазками, разворот плеч, сковородки когтистых лап, прочно упирающиеся в грунт, колышущийся от вдохов-выдохов мохнатый мешок шеи…

– Уффф, – медведь выпустил из нераскрытой пасти облачко белого пара и… исчез.

– Огромный какой, – проговорил Вадим в потрясении.

– Да. Впечатляет. Я каждый раз, когда большого зверя вижу, не перестаю удивляться. А ведь вроде бы не с чего: я их сотнями насмотрелся. Этот, кстати, и не сильно крупный был – килограммов двести, может, меньше. Там на склоне такой мамонт ходит – видимо, никого к самке не подпускает.

Они обошли рощицу в устье и вышли к руслу речки, которая оказалась не столь уж мелкой: перейти её вброд в высоких сапогах не представлялось возможным. Везде по долине лежали куски льда, рассыпающегося на множество тонких вертикальных игл.

– Наледь здесь была, – проговорил Соловей, – вот рыба и сохранилась за зиму.

– Какая наледь? Какая рыба? – не понял Вадим.

– Наледь – это когда речка до дна замерзает, а вода всё равно течёт. Так вот она тогда начинает течь поверх льда. И снова замерзает. Но всё течёт и течёт. И в итоге на этом месте намерзает ледяная бляха диаметром пару сотен метров и высотой метра три-четыре. Эдакий ледяной холм. Чуть посевернее такие наледи столетиями держатся на одном месте и не тают к осени.

– А рыба?

– А рыбу эту, – Соловей подошёл к какой-то груде валежника и поддел её носком сапога, – как раз наледью затопило, поэтому до неё ни лисы, вообще никто добраться не смог.

Вадим присмотрелся и вдруг понял: то, что он принимал за палую листву и валежник – обычную подстилку весеннего леса до появления травы, – было тысячами скелетов, голов, плавников и целых сухих рыбин. Даже мёртвые, эти довольно крупные, в локоть, обитатели воды производили впечатление непримиримой злобности: кривые, крючкообразные челюсти были усыпаны столь же кривыми крючкообразными зубами, пустые глазницы смотрели на Вадима, словно подмигивая – «все там будем», высоченные горбы будто продолжали бороздить уже не существующие воды реки.

Прямо по поверхности этой рыбной каши медведи нашлёпали настоящие тропы, вырыли ямы, разгребли себе лёжки…

– Дааа, – протянул Вадим. – Настоящее рыбье кладбище. А откуда это она взялась?

– Да всё оттуда же, – хмыкнул Соловей. – От нас, граждан. Дело в том, что во время рыбалки рыбу эту саму никто не берёт. Её ж разделывать, чистить, солить надо, грузить, разгружать, пытаться втулить кому-то… В то же время икра стоит в десятки раз дороже, а времени требует столько же. Поэтому на обычных рыбалках рыбу в бочки солят абы как и ровно столько, сколько надо, чтобы тебя не обвинили в хищничестве – что ты типа самок только вспарываешь. Да и потом с этой «рыбой для отмазки» мороки немеряно: её надо куда-то девать. Проще всего списать – утопить по акту, или сжечь в сарае, или ещё что-то придумать. Ну а в этом месте никто такими мелочами и не заморачивался.

– Это почему?

– Сюда бригаду поставила начальница местного рыбнадзора – баба такая, Щербакова. Естественно, люди рыбу эту резали тысячами, а поротые тушки вот так – до ближайших кустов только дотаскивали. Обычно икропоры всё-таки видимость порядка блюдут – увозят горбушу грузовиками подальше в лес, в стланик, выбрасывают небольшими порциями – не больше пары кузовов в одно место, – чтобы медведи успевали растащить… Здесь же никто никого не стеснялся – резали и тут же выбрасывали… Думаю, тонн сорок рыбы как минимум тут лежит. Две тонны икры на выходе…

На щёку Вадима сел здоровенный весенний рыжий, будто одетый в цигейковую шубу, комар. Он смахнул его и заметил:

– Но ведь тот же рыбнадзор вроде обратным должен заниматься – рыбу эту охранять…

– Не знаю. Я уже запутался в том, кто тут чего кому на бумаге должен. Как и везде, здесь у нас бумажная жизнь – отдельно, а просто жизнь – отдельно. Органы охраны просто сообщают любому воровству и хищничеству масштабный и организованный характер. В том виде, в каком они у нас сейчас существуют, по крайней мере.

Ведь что такое сотрудник природо– и всякой прочей правоохраны? Это гражданин, которому государство дало в руки оружие и право отбирать у природы и других людей материальные ценности. Вот они и пользуются своим правом в хвост и гриву.

Думаю, что если б эту землю заново между людьми разделить и сказать, что могут они делать тут что хочешь, – порядку и то больше было б, чем с нами, природоохранными органами то есть… Ну, может, стреляли б друг по другу почаще. Опять же – саморегуляция численности. И так тут народу до хренища развелось, – хмыкнул Соловей.

Залив Мелководный. Метеостанция

Горы вновь отступили от берега во все стороны, открыв широченный проход прямо по курсу катера. Вадим обратил внимание на изменившийся цвет воды: из серо-синего он стал зеленовато-мутным. Берега в проходе видно не было, только совсем далеко, в воздухе, висела, словно огромное облако, ослепительно белая шапка горы Эгуйя.

– Это впереди не море, а бухта Мелководная, – сообщил Василич Вадиму, предварительно сверившись с лоцией.

Соловей, увидев этот красноречивый жест, удовлетворённо хмыкнул:

– Там просто перешеек низкий. Поэтому издалека кажется, будто там вода. А там не вода, а тундра.

– Там даже люди когда-то жили, – заметил Василич. – Метеорологи…

– Метеорологи, – скривился Соловей, – разве ж это люди? Ты видел, как они оттуда уходили?

– А что, есть смысл завернуть? – мгновенно отреагировал Василич.

Вадим уже давно понял, что по побережью моря при советской власти было разбросано огромное количество посёлков, посёлочков, рыббаз, метео– и прочих станций. И большинство из них в период истории с 1991 года по наши дни было в одночасье покинуто людьми. Тем не менее на этих осколках человеческой цивилизации оставались немалые материальные ценности, которые в этих краях, куда буквально каждая доска и каждый гвоздь завозились пароходом, а то и самолётом с «материка», представляли собой всё. Масштабы брошенного на побережье и в ближайшей тайге богатства поражали.

Например, на станции тропосферной связи «Кирас», куда, судя по обмолвке рыбнадзора, направлялись их недоброжелатели на самоходной барже-танковозке, хранилось не менее трёхсот тонн дизельного топлива, восемьдесят тонн цветного металла, несколько тракторов и грузовиков, требующих минимального ремонта.

– Не стоит, – задумчиво проговорил Соловей. – Там уже сто лет как всё вывезли. От деревни не очень далеко, опять же связисты на вездеходах постоянно рядом шастали. А вот как последние метеорологи оттуда морем уходили, я своими глазами видел. Чуть ли не прямо в этом месте.

Он снова взял бинокль и принялся разглядывать обрывистые скальные берега, будто находя какие-то только ему одному знакомые места.

– Да, точно здесь, – прервал он молчание. – Прямо на траверсе Камня-Мугдыкана. Туман стоял сплошной. Мы на боте идём краболовки проверять. Бот так тихо стучит – тук-тутук. Я по компасу курс отслеживаю. На носу Доценко – брат того деда, что собак в Речной ест, – смотрит, чтоб в скалы не впилиться. И тут прямо по курсу – выстрел! Из винта!

Ну, думаю, борзёж. Середина лета, а у меня на берегу из карабина стреляют! Вспоминаю – охотовед я им или кто? По всему получается, что охотовед. А они – нарушители правил охоты.

Мы движок глушим, я прислушиваюсь – вроде плеск впереди. Думаю, вот он, берег, – в тумане видно только метров на тридцать. Ан нет – плеск и стук металлический. На вёслах кто-то идёт, значит. Причём частое такое бренчанье-то, значит, на дюральке гребут. И берег стал потихоньку прочищаться. Вершины скал появились. Мы где-то в семидесяти метрах от него стоим. А они гребут, значит. И снова – из тумана как сверкнёт – ба-бах! При этом вёсла почаще забренчали. Я, конечно, планшетку с удостоверением достал, жду, пока поближе подгребут.

Тут выплывает из тумана диво дивное. «Прогресс», в носовом отсеке баба сидит. На вёслах. А на корме – мужик. Между ног у него стоит открытая фляга с брагой и карабин. Он брагу эту прихлебнёт – и если ему покажется, что баба недостаточно шустро гребёт, ей над головой из винта стреляет…

– И что ты, оформил протокол-то?

– Да не. Простил за оригинальность идеи. Это как раз с метео последние люди уходили. Семья там жила. Добрались ли они таким макаром до деревни – даже не знаю…

Репкин палец

Вадим проснулся от нетипичного звука: на катере включили радиоприёмник. Одновременно с этим обороты двигателя упали до минимума. Качки не было никакой, так что в какой-то момент он почувствовал себя в квартире, просыпающимся под бормотание телевизора. До сего момента Вадим и не подозревал о существовании на шаркете такого сложного электронного устройства. И, что характерно, приёмник передавал новости. Вадим встал с койки. За три дня ожидания и неполные сутки пути он совершенно принюхался к источаемому всей обстановкой кубрика вонизму, но всё равно ощущал себя запутавшимся в густой атмосфере внутренней полости корабля, как шмель, попавший в паучью сеть: двигаться в ней можно, но с трудом.

Он сунул голову в рубку – весь экипаж вместе с Соловьем сгрудился вокруг старой «Спидолы», выпущенной в середине восьмидесятых, и с неподдельным интересом внимал происходящему.

– Тссс! – Василич приложил к губам грязный, пропахший, как всё на этом катере, соляркой палец, призывая к молчанию.

Напряжённо, как советские люди в войну сводку Информбюро, они дослушали новости до конца, после чего Василич снова двинул вперёд ручку газа. Дизель басовито заурчал, и катер продолжил бороздить вязкую холодную воду Охотского моря.

– Ни хрена не понятно, – нарушил молчание Перец. – «Ветер переменной силы, семь-двенадцать метров в секунду». Так семь или двенадцать?

– Да, задача, – Василич засунул пятерню в рыжую густую бороду. – Семь – это просто свежак, а двенадцать – почти что шторм. Ладно, перекрестясь пойдём. Пока ничего особенного, а будет крепчать – до Сиглана добежим.

– Это что – вы так погоду узнаёте? – дошло наконец до Вадима.

– Ну да, – кивнул Василич. – Лучше эдак, чем никак. По городскому радио. Если где оно берёт, конечно.

– А портовские службы, штормовые предупреждения, всякая навигация?

– А вот они, наши портовские службы и навигация, – Степан похлопал по верху радиоприёмника. За что удостоился уничтожающего взгляда капитана.

– Не трожь птичку, рассыпется! Нам сейчас бы скорее Кони пройти…

– Какие Кони?

Вадим выглянул наружу. Ему сразу же захотелось втянуть голову в рубку… Буквально прямо над головой, над рубкой и палубой катера, над широкими волнами, верхушки которых уже взбивались зеленоватой пеной, вздымалась серая сплошная стена скал. Верхний край её терялся в низких облаках, подножие же представляло собой причудливое нагромождение башен, бастионов, контрфорсов, редутов и прочей фортификационной архитектуры, созданной морем, морозом, ветром и льдом. В очередной раз Вадиму показалось, что он оказался внутри титанической декорации какого-то исторического или фэнтезийного фильма вместе с актёрами, словно случайно забредший на съёмочную площадку наблюдатель.

– Полуостров Кони, – сочувственно объяснил ему Василич, едва Вадим вернулся в рубку. – «Застывшие судороги Земли», как писал о другом таком месте писатель Тимофеев.

– Федосеев, – поправил капитана Соловей. – И не писатель, а геодезист.

– Почему Кони?

– А пёс его знает. Назвали так. Другие геодезисты, коллеги Федосеева. Переврали какое-нибудь местное название. У нас это сплошь и рядом. Вот слово «Охотск», думаешь, от того, что на этом месте охота какая-нибудь особо шиздатая была? Щаззз… Это слово было такое ламутское – «окот» – река. Вот реку и назвали «Охотой» – получается «река Река». А море Охотское – речное море, понимаешь…

Из тумана, словно фигура наклонившегося великана, выступил силуэт скалы высотой с десятиэтажный дом.

– Ага, вот и Репкин палец, – хмыкнул Василич и сделал пометку на лоции.

– Ну и палец, – изумился Вадим. – А почему Репкин?

– А это Репкин шаркет об него раскололся в девяносто третьем… Покарал бог Репку. Давно я говорил: не надо так с людями обращаться, – назидательно поднял палец Василич, при этом непостижимым образом вывернул штурвал, обходя группу торчащих из воды рифов. – Как раз за год до того прихожу я в бухту Бабушкину, а там деда нахожу. Его Репка год назад оставил склад сторожить. Приду, говорит, за тобой в сентябре. А я его в июне аккурат нашёл. И как же, говорю я, ты год здесь выжил? А дед говорит: я барак на дрова пустил, сам в вагончике обитал. Жрал ту же рыбу, которую охранял. Потом ламуты подкочевали с оленями, он у них на несколько бочек рыбы выменял муку, сахар, мясо. Без ламутов бы он загнулся, наверное. Я Репке говорю: ты чего это людей на берегу бросаешь на год? А Репка ржёт: надо ж, какой дед стойкий попался! Я ему: креста на тебе нет, Репка, бог накажет! А Репка снова ржёт…

– Ну и вот, – Василич снова ловко вывернул руль, ложась на прежний курс, – года не прошло, обходит Репка Кони вот в этом самом месте. Штиль стоит полнющий, не то что сейчас. И вот доходит он до этого пальца – и ни с того ни с сего шаркет его тянет на скалу, так, что тот и газ прибавить не успевает. Какой-то водоворот, их здесь время от времени морское течение закручивает. И что ты думаешь – корпус о скалу раскололся, народ весь выбросило на берег. Всех, кроме Репки.

Вадим с ужасом поглядел на сплошной обрыв, который, похоже, протянулся на десятки километров в обе стороны от скалы.

– А вылезли все наверх по какой-то трещине, – успокоил его Василич. – Это ведь так, снизу, всё страшнее чёрта кажется. А там очутишься, на скале, морем тебя присыпает – жить-то надо, потихоньку-потихоньку и выберешься…

– Только Репка так и не доплыл до берега, – продолжил Василич, закладывая очередной галс. – И вообще никогда не выплыл. С того времени и зовут это место «Репкин палец». Вроде как памятник Репке это. Хоть Репка его и не заслужил.

Ножи и люди

Вадим с недоумением разглядывал нож, которым Перец ловко разделывал огромного, чуть меньше человеческого роста, палтуса – рыбу с почти человеческим лицом, у которой глаза располагались на одной стороне морды. Палтус был ещё жив и что-то кричал, только его крика никто не слышал: губы шевелились беззвучно.

– Вкусный, скотина, – с удовлетворением заметил Перец, вываливая из рыбины кишки на железную палубу.

– Огромный какой, – вздохнул Вадим.

– Большой, да. Но ещё большее бывает. Здесь у нас палтус небольшой и нежирный – белокорый, а вот в Беринговом море живёт синекорый палтус – так тот вдвое-втрое здоровее. И жирный – ломоть на сковороде так и тает.

Рот палтуса скривился последний раз и замер. Перец ловким движением выхватил его сердце вместе с другими внутренностями и выбросил за борт. На лету красный комок сердца подхватила чайка, к ней спикировала другая, обе птицы зависли в воздухе, отчаянно вопя и оспаривая добычу.

– Вот же курвы, – добродушно проговорил Перец, – ругаются чисто как бабы.

Подумал и добавил:

– И дерутся так же. Ты видел, как бабы дерутся-то?

– Нет, – машинально ответил Вадим, вспомнив, однако же, пару девчоночьих потасовок на танцах в Дальрыбвтузе.

– И не надо, – наставительно сказал Перец. – Самую жестокую драку я между бабами на плавбазе видел. Знаешь, что такое плавбаза?

Вадим догадывался, что плавбаза не представляет собой ничего хорошего, но на всякий случай сказал, что нет.

– Плавбаза, – продолжал Перец, сопровождая свою речь гнусным гыгыканьем, от которого у практиканта буквально уходила душа в пятки, – это пятьдесят человек постоянного плавсостава, преимущественно мужского полу, и пятьсот-семьсот разделыциц и обработчиц полу исключительно женского. Вот на такой плавбазе я и видал, наверное, самую жестокую драку в жизни. Тёток тридцать дралось – и каждая за себя. Хорошо хоть, не в цеху, а то там до ножей бы легко дошло.

– А чего это они дрались? – изумился Вадим.

– Да трудно сказать. Там вертолёт на базу садился, в виду берега мы ходили, несколько ящиков спирта на борт тайком передали. Ну бабы перепились – и давай морячков делить. Потом коридоры из шланга отмывали: кровь везде, волосы драные… – Перец помахал окровавленным ножом перед лицом Вадима, бросил тесак на палубу и принялся смывать кровь морской водой из шланга.

Вадим не отводил взгляда от ножа. Что-то в его облике показалось ему смутно знакомым, он только не мог понять что.

– Здоровый какой, – задумчиво произнёс он.

– А, ты про него, – загыгыкал-забулькал Перец. – Нож – говно, его из сабли сделали.

– Не из сабли, а из шашки. Казачьей, образца 1881 года, такими революцию в девятьсот пятом году разгоняли, – произнёс неслышно подошедший Соловей. – А так всё правильно, говно железяка.

– Её я на подворье у отца нашёл. В Охотске то есть, – пояснил капитан Василич, повернувшись из рубки. – Не знаю, откель она там оказалась, – может, залежалась с двадцатых годов, со времён генерала Пепеляева. Старики ею по пьянке всё норовили что-нибудь разрубить, вот она пополам и разлетелась. А батя переточил её под такой тесак – щепу строгать. Когда батя-то умер, я в хламе эту ножару нашёл и сюда приволок. За тем же самым. Больше она ни для чего не годится. А то, что Перец ею рыбу порол, лишний раз доказывает, что он мудак конченый и пьяница.

Перец смущённо загыгыкал.

– Конечно, – поблёскивая чёрными татарскими глазами, заговорил Соловей, – железо на ней дрянь, заточка никакая, рукоять – ни в п…у, ни в Красную армию. Как всё, что для человекоубивства придумано, в народном хозяйстве применение находит с трудом.

– Ну да, – хрюкнул матрос Степан. – А чего ж тогда чукчи на северном побережье так прутся от штыков к СКС? Меняют штык на пару больших бивней!

– Не знаю, зачем они это делают, – буркнул Соловей. – Может, от любви к искусству. Охрененно неудобный инструмент. С уклоном в кинжалыцину.

– А я знаю, – сказал всеведущий Василич. – Они укорачивают их вдвое и затачивают по-другому.

– Как твой батя этот палаш? – Соловей пододвинул лежащий на палубе тесак сапогом.

– Не. Там сталь, и закалка нормальная. А в этом палаше, как ты его называешь, ни того ни другого. Плюс места для заточки не хватает – из-за этих долов. А вообще аборигены из новомодных ножиков очень уважали большие медицинские скальпели.

– Это что ж это такое за скальпели-то? – изумился Перец.

– Да одно название, что скальпель-то, – хмыкнул Василич. – Здоровенный такой ножара, чуть не в локоть длиной.

– Ну в локоть длиной – это ты загнул, положим. Но сантиметров восемнадцать – это точно. И никелированный, что правда, то правда. «Индейцы» их любили за то, что блестели, заточку хорошо держали и узкие – по форме северных лезвий. Я ж ещё старые ножики у них застал – самая основная работа у них была не мясо резать или, скажем, рыбу разделывать, а дырки в дереве сверлить и строгать что-нибудь. Настоящий абориген – хоть тебе кочевой, хоть оседлый – постоянно что-то из дерева мастерит и в этом чём-то дырки крутит. Чтобы верёвками это связывать или ремнями. Стойки, скажем, для яранги или каркас для нарты. Для того у них и заточка односторонняя специальная разработалась: так отверстия вырезать удобнее, стружка в одну сторону вылетает. Сейчас-то, правда, они ничего не сверлят и не строгают – живут в палатках, ездят на снегоходах. Поэтому и ножиков у них этих специальных северных уже и не осталось. Ходят с кухонным магазинным ножом в ножнах – им хватает.

– Ха. Так сталь-то на кухоннике – никакая! – снова забулькал Перец.

– А ты думаешь, она на их старых ножах была «какая»? – искренне удивился Соловей. – Наслушался баек про старинные ножи паренских кузнецов? Так это просто единственные кузнецы были на всю округу. Конечно, при таком монополизме и слава развелась: естественно, тот и будет лучший, кто единственный. А вообще «индеец» любит на нож сталюку мягкую, чтобы его обо что угодно заточить можно было – хоть о любую гальку в тундре, хоть о подошву сапога. Потому кухонники из «пластилина» его вполне устраивают. И китайские ножики его устраивают потому же.

– Ну ты не говори, Соловей, – решил заступиться Перец, – здесь на побережье ножи всегда были хрен знает какие твёрдые.

– Ну не всегда, – хмыкнул Василич, – а последние лет сорок, наверное. Когда здесь централизованно клеточную пушнину разводили. А чтобы её кормить, били морского зверя. Миллионами били. Тогда и появились тута ножи из рапидной стали. Очень твёрдой, которую при заточке отпустить нельзя. Пускали на эти ножи промышленные пилы по металлу, которыми рельсы резали. А почему такую сталь предпочитали – так это потому, что был конвейер. Убьют люди пол сотни нерп, выволокут их на берег – и давай шкурлать. И рядом ножей лежит тоже десятка полтора. Раздельщик нож затупил, кладёт рядом, а мальчик вокруг бегает, их собирает и на заточку относит. Там же рядом и станок стоит в сарае, мужик тут же ножи правит, мальчику возвращает, тот их волокёт на разделочную площадку. Круговорот ножей в природе, так сказать.

– Вот с того времени здесь, на побережье, и пошла мода на очень твёрдые ножи из быстрорежущей стали, – подхватил Соловей. – Потому что если народ много лет говном кормить, он к говну и привыкает. Так что нет здесь никаких специальных ножиков, а есть абы какие, зато привычные.

– Не скажи, – рассудительно потрепал бороду Василич. – Шкерочные ножи-то специальные есть. Для разделки рыбы. Их или специально делают, или из кухонных перетачивают. И нескольких типов они есть – тонкие и гибкие, чтоб филей резать, и твёрдые и толстые – балыки пластать. Балык же есть разный – гижигинский, коряцкий, карагинский, нутыльгинский… И все они поразному режутся. Но по костям и быстро. Потому ножи там нужны больше рапидные, а не кухонные. Но тоже узкие. Эх, помню, лет десять назад мужики повздорили. Из-за чего повздорили – не помню даже. То ли из-за медсестры, то ли из-за литрухи водки. Один другому вот этот балыковый ножик ка-ак в глаз зафиндилит! А тот мужик, которому этот нож в глаз воткнулся, Лёха Кукуй, так с этим ножом в глазу и пошёл через всю деревню к доктору – к ветеринару. Потому что фельдшера у нас не было. Идёт по улице весь в кровище, а из глаза ручка ножевая торчит. Хороший ножик, точно по размеру пришёлся.

Все разразились здоровым мужским хохотом.

– Так и что потом этому… Кукую сделалось? – робко спросил Вадим, в который раз поражаясь простоте нравов побережья Охотского моря.

– А что ему сделается, – искренне удивился Василич. – Мозгов у него как не было, так и не было, поэтому ножик до них и не достал. Вытащил ему ветеринар ножик, и стал Лёха Кукуй как был – только без глаза. Ладно, хорош лясы точить, мне корабль вести надо.

И исчез в рубке.

– Ас тем, другим, мужиком что стало? – спросил Вадим в пустоту.

– С каким другим? – отозвался стоявший сзади Соловей.

– Который нож кинул…

– Ну, – Соловей прокашлялся, – вообще-то это сам Василич и есть. Ну ладно, ступай вниз, сейчас мыс обходим, сильно болтать начнёт.

Хлопнула дверь рубки, стук дизеля стал немного чаще, нос катера вывернул на серую студёную волну.

Кораблик качнуло.

Нож, изготовленный из шашки хорунжего Уссурийской казачьей бригады Петра Петровича Гранатурова, медленно пополз по палубе, нырнул под леер и странным бликом скользнул в глубину Охотского моря…

Национальное хозяйство

– А это что за коврижка в море болтается? – ткнул Вадим пальцем в круглую блямбу, торчащую под горизонтом на фоне дальних заснеженных гор. – Остров или мыс какой?

– Да трудно сказать… – задумался Василич. – Иногда – остров. Иногда – мыс. В зависимости от воды.

– То есть как?

– Прилив – остров. Отлив – мыс. Или полуостров, кому как больше нравится.

– Ну-ка принеси лоцию, – многозначительно попросил Соловей. – Василич утверждает, что в ней вся правда мира сосредоточена. По крайней мере, этого, нашего здешнего, мира. Ага, видишь – «Остров Кумара»! Стало быть, всё же остров…

Василич сконфузился.

– Посмотришь птичек, чаек, орлов, – словно к маленькому, обратился он к Вадиму. – Мы подходить туда всё равно будем, товар отдавать-забирать.

– А что, там люди какие-то есть?

– Люди? Да они тут везде, люди-то… Безлюдных мест, считай, и нету вообще. На Колыме, по крайней мере, я таких и не встречал.

Вадима продолжало удивлять то, что местные обитатели упорно продолжали называть Охотское побережье Колымой, хотя до самой Колымы отсюда по прямой было около пятисот километров. Какая-то странная география получается…

– Национальное хозяйство тута… – продолжал тему людей Василич. – Тут много таких национальных хозяйств – умные люди насоздавали их, чтобы лимиты на рыбу получать. Возьмут национала председателем, доверенности от него оформят – и берут аренду, лимиты, всё, что требуется. Всем хорошо: и умным людям – они при деньгах и деле, и местной власти – она хоть и без дела, но при деньгах, и националу – он сыт, пьян и ни о чём не думает.

– Всем, кроме рыбы, – неожиданно сказал Соловей.

Сия неожиданная сентенция повергла Василича в прострацию. Ему, видимо, в голову не приходило, что рыбе может быть плохо. Но, отгоняя сомнения, он покачал седоватой кудлатой башкой и продолжил:

– На Кумаре как раз национал живёт. На него всё отписано, его там кормят, поят.

– Сидеть в случае чего тоже ему придётся, – хмыкнул Перец.

– Сидеть? – поднял брови Соловей. – Что-то я не могу вспомнить, когда у нас национала последний раз посадили. Они друг друга ножами режут, досками забивают, из ружей стреляют, в морях и на реке топят – на всё один ответ: это их внутреннее национальное дело. А уж чтобы национала по финансовому вопросу посадили – такого вообще никак произойти не могёт.

– Это почему?

– Потому что действует у нас здесь политика поддержки малых коренных народов Севера, – злобно сказал Соловей и отвернулся к борту.

– Ну, Соловей, ты уж скажешь. Просто они нищие, как собаки, и всё, что националам в руки попадает, сразу из этих рук и уходит. Посмотрят на такого судьи, посмотрят, головами покачают – и выпустят на хрен. Брать-то с них нечего, потому ими и брезгуют… На Кумаре национал тихий, он один живёт, мы как ни придём – он нам всегда поможет. Ты ж сам с ним дела имеешь какие-никакие…

– Потому он и тихий, что один живёт, – всё так же зло бросил Соловей. – Потому что нет у него рядом других националов – устраивать сходки национальной ассоциации, телефона – в Москву звонить, бумаги – жалобы писать всякие, как его русские злобно притесняют… И сахар ему никто не оставляет, чтобы не бражничал. Ты да я патронов ему завезём – и гуляй, рванина. Будь на то моя воля, они б у меня все так жили, а не по посёлкам, как вши, ползали.

– Ага, и они бы тебе здесь, в тайге-тундре, порядок бы такой навели, – хмыкнул Василич. – По мне, лучше пусть в посёлках живут. И так всяких нищебродов по берегам хватает.

– Кстати, о бражке, – встрял в разговор Перец. – Я тут Юру Поджигайца вспомнил. Он, когда рядом рыббазу сторожил, приспособился бражку на болотном мху ставить. Мерзкая была, тиной пахла, но торкала. Чудо технологии. В какой-нибудь Америке миллионером бы стал, а у нас бич бичом и дома жгёт временами…

Перец сплюнул через леера в залив Одян и полез мечтать в каюту.

Остров Кумара выглядел, как плоская буханка чёрного хлеба, пущенная по волнам каким-то невиданным гигантским языческим богом. Плыла эта буханка, покачивая своими бурыми и трещиноватыми скалистыми боками, плыла, пока не вплыла в залив Одян и не приткнулась к отлогому курчавому от тёмно-зелёных стланиковых кустов берегу.

Все трещины в каменных краях этой «буханки» были усыпаны птицами. Трещин в здешних скалах было несчитано, а птиц – более чем несчитано в тысячи раз.

Катер, постукивая дизельком, пробирался под нависающими скалами, и птицы тучами поднимались из каждой складки местности и повисали над судёнышком, осыпая его воплями и жидким вонючим калом. Сверху, над всем этим птичьим буйством, словно наблюдательные аэропланы над тучей истребителей, парили два огромных белоплечих орлана.

Временами, как ракетные снаряды, с берега срывались толстые кургузые короткокрылые птицы. Голова каждой из них заканчивалась ярким красно-оранжевым широким, словно лезвие топора, клювом.

Позднее Вадим узнал, что они так и называются – топорки – и живут в норах, вырытых в почве склона.

Шаркет подошёл к странной кучке построек непонятного значения, рассыпавшейся по побережью.

Из одной постройки выбрался невысокий человек ярко выраженной монгольской внешности, одетый в ватник, военные брюки и болотные сапоги с откатанными до паха голенищами. Очевидно было, что и то, и другое, и третье было ему не по размеру, приходилось с чужого плеча или ноги – как уж там правильнее?

Человек подошёл к берегу, подкачал чёрную уродливую резиновую лодку (Вадим уже понял, что такие лодки являются главным индивидуальным плавсредством на побережье) и закачался на волнах, потихоньку приближаясь к борту.

– Здорово, Крякун! – заорал Василич. – Мы тебе охотоведа привезли, будет тебе проверку оружия делать!

– Здорово, Соловей, – радостно откликнулся Крякун. – Мне давно пора проверку оружия. Нижний ствол на ТОЗовке перестал стрелять!

– А ты пробовал меньше совать его в морскую воду? – заорал Соловей.

– Пробовал, – широко и по-доброму улыбнулся Крякун, – не получается почему-то. Кругом эта вода морская, пресной нету почему-то!

Расставив руки, он уцепился за леера и неожиданно легко очутился на палубе.

– Что, Крякун, медведи не лезут? – усмехнулся Соловей.

– А ты зачем спрашиваешь?

– Да как зачем – с беспокойством по твоему поводу.

– Была пара, – рассмеялся Крякун. – Не беспокойся, никто не найдёт ничего, я их в устье реки утопил. Шкуры, желчь нужны?

– Желчи много? – быстро спросил Василич.

– Не при мне разговаривайте! – быстро прикрикнул Соловей. – Я вас за такие разговоры должен арестовать и препроводить!

– Ладно, ладно, не при тебе, – умиротворяющее ответил Василич. – Сейчас на берег сойдём, ты мне там всё покажешь и продашь…

Рыббаза «Кумара» представляла собой два склада готовой продукции, длинный белый барак засольного цеха, небольшую аккуратную будку цеха икорного, трактор, два грузовых автомобиля (один из которых при ближайшем рассмотрении оказался «Студебеккером» времён Великой Отечественной войны). Рабочие и рыбаки жили в вагончиках по четыре койки в каждом, а бригадир и Крякун имели по собственному балку.

– Чё всю зиму делал? – для проформы спросил Соловей.

– Как чё? – искренне удивился Крякун. – Навагу ловил. Чуток краба. А в остальном спал. Печку топил, снова спал. Потеплее стало – начал на улицу выходить. Пошли мишки на побережье – я по ним пострелял маленько, чтоб в кухню не лезли.

– А птица хорошо летела? – задал Соловей профессиональный вопрос.

– А кто ж её знает – летела она или не летела? – искренне удивился Крякун. – У меня в вагончике она не летела – это точно. Вопчем, давайте – я вам желчь, вы мне деньги. Ну и водки пузыря два в придачу!

– Не многовато ли два? – задумался Василич. – С кем ты её здесь пить будешь?

– Как с кем? А с чайками! – задорно сказал Крякун. – Чайки – они тоже люди. Такие же жадные гады…

Речка Атаскан. Дед-краболов

Катер обогнул очередной мыс со стоящим чуть поодаль в море огромным камнем-обелиском. Поверх обелиска красовалась огромная копна веток. Начинался этот «дровяной склад» в основании глубокой трещины и тянулся вверх, заполняя её выше человеческого роста, выходя на вершину скалы плоской неряшливой платформой. Над мысом нарезала круги огромная птица неестественной красоты – чёрная, с белыми плечами крыльев и хвостом и ярким жёлто-оранжевым клювом.

– Гнездо орла, – ткнул пальцем Василич. – Представляешь, в море с берега на скалу скока дров натаскал!

– Не орла, а орлана. Слушай, Василич, а давно здесь это гнездо? Оно по трещине метра на три вверх тянется, – поинтересовался Соловей.

– Первый раз я Корнилова в 67-м году обходил, – хмыкнул Василич. – Уже тогда орёл здесь жил.

За мысом горы чуть-чуть отступали от берега, образуя чашеобразную низину, сплошь заросшую тёмным кедровым стлаником. Выше стланика горы сплошняком покрывал снег.

– Здесь браконьерская база краболовов стоит, – снова сказал Соловей, направив бинокль на берег.

– Да они у вас здесь вроде везде стоят, – попытался поддержать разговор Вадим.

Он уже понял, что охотовед Соловей, капитан Василич и бывалые матросы Перец и Степан обладают неистощимым запасом самых невероятных историй о любом месте Охотского побережья. И так как рассказывать эти истории друг другу им осточертело ещё в каменном веке, то сейчас они просто вываливают на него свой мешок баек обо всех творившихся в этих местах идиотизме и злодействах. Он также обратил внимание на то, что эти четверо и истории свои рассказывают по-разному. Капитан Василич – с лёгким подтруниванием над героями и самим собой, буде он одним из этих героем оказывался. Перец – с детской непосредственностью и радостью (особенно его радовало, если в его историях кто-то тонул, горел заживо, стрелялся или вешался: видимо, это доставляло особое удовольствие его «толстовской» натуре). Степан повествовал сжато и по-репортёрски точно, стараясь ничему не давать оценок. Володя же Соловей говорил обо всём со злостью.

– Здесь стланик огромный – выше роста. И избушка врублена в него так, что можно по берегу рядом пройти и её не заметить. Печка в ней сейчас уже, наверное, совсем сгнила. Но вот года четыре назад туда высадили одного очень интересного типа. В общем, история эта состоит из трёх частей, – завершил Соловей свою мысль. – И сам я был свидетелем только её завершения.

В общем, сколько-то лет назад в устье реки Атаскан располагался детский экологический лагерь. Ну жизнь у персонала таких лагерей всегда довольно напряжённая: то медведей надо от детей отгонять, то детей от медведей, то у кого-то понос, то кто-то в реке искупался – живёшь, как на передовой с фашистами, в общем. И тут ко всей этой напасти одним прекрасным утром они замечают, что со стороны Города пришёл мерзкий браконьерский катер и разгружается в пяти километрах от них. Про то, что здесь есть какая-то избушка, в лагере даже не подозревали.

Ну понятно, идёт высадка. Лодка снуёт туда-сюда, потом катер уходит, а из кустов поднимается струйка дыма.

Так и жили они бок о бок дней десять: воспитатели глядят за детьми, но время от времени посматривают и в сторону неизвестного лагеря – не припрутся ли оттуда пьяные с оружием водку просить.

Однако никто не приходит. Рано утром лодка резиновая выходит в море, ставит краболовки, вечером их снова собирает.

Уже привыкли к ней.

И как-то утром, когда погода была – полный штиль и море – как ртуть, наблюдатели увидали, как резиновая лодка под грузом по-черепашьи отчалила от берега и медленномедленно уползла за мыс Корнилова. А после того как на следующий день и ещё на следующий из кустов не поднялась ставшая уже привычной струйка дыма, обитатели детского лагеря поняли, что их таинственный сосед уплыл навсегда.

Надо сказать, что тем самым он поверг независимых наблюдателей в изумлённое состояние.

Ибо для того чтобы попасть в ближайший населённый пункт, таинственному браконьеру надо было обогнуть сто пятьдесят километров береговой линии. Очень говнистой линии, замечу. Вся в непропусках и не приспособленная для высадки, если погода хоть чуть-чуть ухудшится… Но в конце концов все сошлись на том, что, скорее всего, за мысом располагался другой браконьерский лагерь, гораздо лучше оснащённый, на котором базировался другой, не видимый из детского лагеря катер.

В этом месте часть истории, рассказанная воспитателями, заканчивается, – утвердил конец первой части Соловей.

– Километрах в сорока к западу от Атаскана в море впадает река Бургаули. В устьях реки находится наблюдательная станция заповедника. Наблюдательная станция только называлась так, потому что в лучшие времена там находилось два человека – научный сотрудник Иванов и инспектор заповедника дед Колосков. Ну, большую часть времени Иванов находился на берегу – наблюдал за колонией сурков. И однажды возвращается он в свою избу от этой колонии и видит, что в избе у него не один дед, а два. И второй, настырный такой, спрашивает: а что здесь, учёный человек, до города близко?

«Какого города, – изумляется Иванов, – нас сюда на вертолёте забрасывали!»

«Вот и я ему говорю – какой город, – подхватывает дед Колосков, – а он мне не верит ни в какую! Должен быть за следующим мысом, говорит…»

Путём длительного допроса Иванов установил следующее. Какой-то рыбнадзор нанял этого деда ловить краба на Атаскане за половину добытой продукции. При этом пообещал вывезти деда, краболовки и пойманную продукцию через неделю. Прошла неделя, две, и дед вспомнил старую поговорку Охотского моря: «Обещали в августе забрать, а ещё в июле не вывезли».

В этот момент Василич, Перец и Степан одновременно открыли рты, вероятно желая подкрепить справедливость этих слов десятками правдивых историй, но Соловей нетерпеливо махнул рукой.

– А так как все участники экспедиции всю дорогу до Атаскана беспробудно пили, то и время от посадки на катер в Городе до высадки на берег здесь, на полуострове, у дедугана спрессовалось до пары-тройки часов. И, решив, что вожделенный Город скрывается за каким-то из ближайших мысов, он погрузил в резиновую лодку-двухсотку свой нехитрый скарб и погрёб вдоль берега в поисках лучшей жизни.

– Настырный дед оказался, – хмыкнул Перец.

– Настырный – не то слово. Живёт дед, значит, в заповеднике, понятно – не выгонять же его… Живёт-живёт, и вдруг заповедницкие начинают понимать, что они здесь вроде и лишние. Какие-то новые порядки установлены, он их шмотками пользуется, будто собственными… В общем, изрядно надоело им это всё, они и говорят: грузись-ка ты в лодку обратно, ты дед здоровый, через тридцать километров маяк стоит – там дождёшься оказии.

Сел дед в лодку, и больше его никто не видел.

Капитан Василич сокрушённо покачал головой. Даже гыгыканье Перца показалось не столь естественным и жизнерадостным, сколь оно звучало обычно после третьего стакана. А надо заметить, что с утра он успел замахнуть минимум полбутылки.

– До позапрошлого года, – обрубил появившееся сочувствие Соловей. – Ибо в позапрошлом году вы, суки, бросили меня на Еврейском мысу.

Все уныло примолкли.

Опытный Василич шустро поднёс Соловью стакан водки.

– И я попёрся на Сиглан, чтоб хоть как-то выбраться в управление.

Соловей выпил.

– На Сиглане я встретил Лёху Чуму на его корыте. И с ним – какого-то здоровенного дедугана. Который всё ныл, как бы ему с Атаскана забрать закаточную машинку, брошенные краболовки и что-то там ещё. Тут я сообразил, что дед этот никуда не пропал, а каким-то образом не только выбрался в Город, но и изыскивает шанс возвратиться за орудиями производства.

Ну Петька Косов в конце концов сжалился над страдальцем. Завёл моторку, повёз деда на Атаскан. И как что-то в плечо меня толкнуло: езжай с ними, дескать! Дед что-то там рыпнулся – я ему государевой ксивой перед рожей помахал, сел в лодку. Ну, приехали мы к избе, он по кустам походил, выволок закаточную машинку, какие-то оставшиеся краболовки. А затем, гляжу, избой занялся. Присовокупил к шмоткам топор и стамеску – а те топор и стамеска, я точно помню, были не его – их Вова Дунаев там оставил при царе-кесаре ещё. Чуть я зазевался – гляжу, а он печку разбирает! Я к нему – что ж ты, пёс, делаешь, ты её сюда ставил, что ли? А он в ответ: здесь изба всё равно на хрен никому не нужна, а так я за бутылку в Городе хоть кому-нибудь её продам.

В общем, чуть мы его не отлупили там с Петькой. В очередной раз я убедился, что если человек пожилой – то это вовсе не значит, что хороший. И одной старости для уважения в жизни ни хрена не достаточно.

Станция тропосферной связи

Изломанные серые причудливые обрывы, будто бы вызванные из небытия режиссёром-фантастом, понижались к востоку, напоминая опускающих в море хвосты гигантских, многосотметровых, ящеров с зазубренными спинами. На ближайшем хвосте, который на всех картах называется мыс Кирас, располагалось какое-то титаническое ажурное сооружение.

О его масштабах можно было судить хотя бы по тому, что оно отнюдь не терялось на фоне здешних гор, моря и неба, а значит, достигало высоты десяти-двенадцати-этажного дома.

– Тропосферная станция, – махнул рукой Василич. – Там заправимся.

За двое суток дороги Вадим уже успел узнать, что на мысе Кирас располагалась одна из станций тропосферной связи – настоящее предприятие, с несколькими дублирующими друг друга электрогенераторами, прямой проводной телефонной связью со всем миром, авто– и тракторным парком, многочисленными цистернами с горючим, столовой и мастерскими. По задумке организаторов, эти монстры должны были иметь возможность как минимум месяц обеспечивать бесперебойную связь по всему свету. Ну или, по крайней мере, в пределах Советского Союза в случае внезапного наступления ядерной войны.

Год назад тропосферная станция «Кирас» была одним росчерком пера ликвидирована: опасности глобального конфликта, по мнению умных людей из руководства страны, ушли в прошлое, содержать огромную структуру, требующую уймы людей и материальных ресурсов, современной России казалось не по силам. Да и, в общем-то, современные спутники связи заменяли эти станции как бы даже и не с лихвой.

Поэтому станция со всем оборудованием была передана представителям самой нуждающейся, с точки зрения властей, части местного населения – национальному хозяйству малочисленных народов севера «Пэктерэвун». По самым скромным подсчётам, федеральная власть облагодетельствовала прибрежных ламутов на многие миллионы рублей (и как бы не на один миллион долларов), но в этом благодеянии была одна очень большая закавыка: для того чтобы вступить во владение всем этим богачеством, членам общины надо было оказаться в ста сорока километрах от их посёлка Ола, оторвавшись от выпивки, тёплых многоквартирных домов и прочих благ пришедшей к ним цивилизации. Кроме того, необходимо было также наладить вывоз всех этих ценностей хотя бы куда-нибудь, где к берегу моря выходила хоть какая-нибудь автомобильная дорога – а это и был, собственно говоря, тот же посёлок. Собственно говоря, потому-то (из-за неспособности организовать эвакуацию матчасти своими силами) оная матчасть и была фиктивно пожалована аборигенам: фантазии на то, что с ней ещё можно сделать, кроме как списать, ни у кого из государственных людей не хватило.

Зато фантазии было в избытке у многочисленных представителей «берегового братства». Практически каждое мелкое каботажное судно, проходившее по траверсу Кираса, считало своим долгом заправиться здесь под завязку, благо наверху возле цистерн стояло три трактора в относительно исправном состоянии. Конечно, кое у кого из «братьев» возникала ненавязчивая идея после заправки закатить трактор к себе на палубу и продать в Городе по сходной цене, но на смену этой мысли приходила другая – что сумма от продажи трактора конечна, а вот заправляться здесь придётся ещё, ещё и ещё раз.

Поднимаясь на сопку (а тропосферная станция располагалась на вершине пологого отрога горы) по серпантинной дороге, Вадим наблюдал, как шаг за шагом из-за склона вырастают гигантские решётчатые, похожие на радары сооружения – антенны.

– Ближняя поднята на пятьдесят метров, дальняя – на семьдесят. В них железа, как в двух Эйфелевых башнях, – просвещал его Соловей. – Только вывезти его отсюда нужен как минимум теплоход, да и разборкой заниматься месяца четыре. В общем, Клондайк, но на хер никому не нужный.

Они вышли под навес из тысяч металлических балок, сплетавшихся над их головами и уходивших в высоту. Конструкции тихонько пели – от солнца, ветра и безнадёжности. Вокруг нескольких казавшихся микроскопическими на фоне антенн строений – одноэтажных бетонных коробок – валялось огромное количество каких-то алюминиевых ящиков, ощетинившихся транзисторами, сопротивлениями, тумблерами и прочими радиодеталями.

– Золото добывали, – хмыкнул Соловей. – И серебро. Его здесь на контактах сотни граммов было. Если не килограммы. Всё раскурочили и бросили. Надо бы сюда как-нибудь тоже катер пригнать – хоть алюминию собрать тонны две… Ладно, вон бочки стоят пустые, заливай из ёмкостей. Я хоть трактор заведу.

Поверх следов от рубчатых подошв ботинок, оставленных многочисленными жадными до солярки моряками, красовались свеженашлёпанные следы когтистых медвежьих лап.

– И что, медведи прямо здесь ходят? Под антеннами?

– А чего бы им здесь не ходить, – поднял брови Соловей и опять плотоядно ухмыльнулся. – Им ведь главное, чтоб людей не было. А эту всю архитектуру они игнорируют. Я часто думал: вот если б власти Город как-нибудь угробили, а это им как барану чихнуть – отопление массово разморозить и население вывезти, то медведи его следующей же весной заселят.

Василич внизу выглядел очень спокойным.

– Первую воду мы уже пропустили, так что двенадцать часов ждать, – он помолчал и добавил: – Лагуна всем хороша, но только в прилив. Вон, посмотри…

Вадим взглянул на то, что буквально полтора часа назад выглядело водным зеркалом, и несказанно удивился.

Вода в лагуне отошла где-то метров на сто-триста с каждого берега, обнажив валунное дно, покрытое белым наждачным налётом приросших к этим валунам раковин морского жёлудя. Но это было ещё не всё.

Посередине лагуны спиной исполинской мокрицы возвышалась длинная и плоская коса – корга. Её уже успели облепить тюлени и чайки. На выходе же, словно зубы у крокодила, торчали разной высоты скалы. Они обсыхали с разной скоростью, и поэтому верхушки их были почти абсолютно белыми, а дальше камень темнел к основанию, что ещё больше усугубляло сходство скал с зубами.

Вадим подумал, что весь Охотский берег и есть такой на время заснувший хищный и смертельно опасный ящер. Опасный вне зависимости от того, с какой стороны и в каком состоянии он находится.

Простреленная труба

Ha зубах-рифах сидели птицы – всё те же жирные чайки и в нескольких местах, будто перевёрнутые ржавые вёдра, огромные белоплечие орланы. В воздухе вертолётиками висели две скопы.

– Я когда-то эти камни все описал – на резиновой лодке и со стометровой верёвкой, – поделился Василич с Вадимом, оперевшись животом на фальшборт. – Молодой был и почему-то не ленивый. Взял лоцию, компас и, засекая по азимуту, поставил все скалы на карту, вместе с той высотой, на которую они поднимаются во время отлива. Вишь, как здесь всё по-разному – вон возле выхода риф почти в любую воду опасен, эти – вполводы, а вот те – в одну четверть только. Зубы дракона, одно слово. Сколько судов здесь на них поразбивалось – слов нет никаких. Вон на том берегу стоит сейнер – сперва днище себе порвал, потом его на берег выкинуло.

Действительно, на противоположном берегу лагуны маячил рыжий ржавый корабельный корпус. Выше него, на холме, как могильные камни, белели четыре двухэтажных дома.

– А это что? – показал Вадим.

– То-то? – Василич открыл оранжевый пластмассовый портсигар, вынул оттуда беломорину и закурил. – То-то сам Сиглан. Посёлок связистов.

– Так это ж здесь, на Кирасе, посёлок связистов?

– Не. На Кирасе была вахта. Причём военная. А здесь штатские люди жили. Человек пятьдесят-семьдесят. Были детский сад, школа-семилетка. Народ там собачился друг с другом – дай боже! Всё время эти полсотни человек были разбиты на восемь-десять группировок. С бабами во главе, естественно. Мужик же, если он один, – ему ничего не надо, он оскотинился – и доволен. А бабе надо и ковёр, и холодильник, и всё чтоб не хуже, чем у соседки. А той – чтоб не хуже, чем у первой. Вот они мужиков и подбивают на всякие пакости… Вообще скажу, что так было почти во всех мелких деревнях здесь, на побережье. Как мне мнится, благообразные мирные деревни, которые в книжках описаны, – всё сплошь выдумки писателей. Которые в таких деревнях отродясь не жили. В таких деревнях люди враждуют с чувством, со вкусом и – на всю жизнь. Даже если помирились вроде, руки пожали, стол самогонки выпили – не факт, что на тебя ничего не затаили и при случае за борт не пихнут.

Василич хихикнул, что с ним случалось нечасто. Обычно он выглядел доброжелательно-сосредоточенным. Всё время, что Вадим за ним наблюдал, Василич что-то считал. Считал направление течения, силу ветра, боковой снос, величину прилива, скорость судна – абсолютную и относительную. Однако несколько часов вынужденного безделья его несколько расслабили.

– В середине семидесятых здесь, на посёлке, базировалась морзверобойная шхуна. Били нерпу, в основном по осени, для зверосовхоза тут недалеко, на Атаргане. Ну осенью – сам понимаешь, какие погоды, – протянул он, хотя было очевидно: Вадим этого не понимал и понимать не мог. – Плохие погоды, в общем-то.

(Василич вместо «плохие» употребил другое слово, но так как его речь на три четверти состояла из таких слов и их производных, то мы и это сможем проигнорировать.)

– Ну вот и в эти плохие погоды весь экипаж шхуны сидел в посёлке. Жрал самогонку, развлекался. А главным развлечением у них было пострелять из промысловых карабинов вон по этой дымовой трубе, – Василич ткнул пальцем в развалины, из которых, действительно, на высоту метров пятнадцати возвышалась железная сварная труба котельной. – Ну труба большая, народ попадает по трубе, радуется. Патронов на тюленебое, как ты понимаешь, больше, чем на войне с немцами, – целыми днями по деревне стоит грохот и звон. Только вот настала глубокая осень, ушли зверобои на юг, к Шантарам, а в посёлке затопили котельную – и вся верхняя треть трубы задымила равномерно, как сито.

Начальник участка (а вместо администрации в связистских посёлках были именно начальники участков) Шкап Шкапецкий выгнал тридцать литров самогона и кинул клич – кто с чудовищем сразится… ну то есть трубу залатает, получит в своё распоряжение весь этот шнапс и три дня отгула в придачу. Потому что развлечение получалось уж больно изысканное… – и Василич снова хихикнул.

– Добровольцев вызвалось двое. Дали им ведро клёпок, один полез по трубе (изнутри там типа лестницы есть, специально для случаев таких кретинских), а второй, Сеня Лихонтов, сел возле фляги и начал причащаться. Народ же с пониманием отнёсся, баню затопили, все понимают, каким человек изнутри, из трубы, выберется.

А Сеня знай себе шнапс, кружечку за кружечкой, авансом наяривает.

Ну вываливается Сенин напарник из трубы. Есть такое выражение – чернее чёрта. Так вот мужик этот, как говорят очевидцы, был ещё чернее. Его, естественно, провожают в баню, стараясь к нему не прикасаться, а Сеня лезет с остатками клёпок в трубу. Сказать правду, план-задачу он выполнил – дырки забил. Но вот из трубы вылез – совсем никакой. Народ его в баню звать, а он рукой машет – какая тут на фиг баня – и к себе домой. А надо сказать, что дома он недавно сделал полный ремонт, стены, печку побелил, а так как жену ждал с отпуска с материка, то и кровать ещё застелил свежим бельём.

Даже следы по дороге, когда он к себе шёл, казались дырками в другой мир, – хмыкнул капитан. – В общем, утром Сеня просыпается – мама родная! Все стены залапаны чёрными пятернями, кровать в жирной саже, на полу следы… Он в зеркало – а на него страшная и абсолютно чёрная рожа глядит. С белыми бельмами, естественно. И помнить он ничего не помнит: очень добрая самогонка у Шкапецкого. Кинулся из дома – люди добрые, что же это со мной сделалось, а? Народ от него шарахается, орёт, всё, к чему он ни прикоснётся, сразу чернеет. Содом полный. Выходит Шкап Шкапецкий с карабином. Щёлкает затвором. Тыкает стволом в Сеню: «Стой, где стоишь, ничего не пачкай». Послал баню затопить кого-то, сам объяснил про вчерашнее. И бедный Сеня, вместо того чтоб три дня наслаждаться бездельем и пьянкой, белил заново стены и стирал бельё по дому.

«Голос!»

– Ты тут Шкапа помянул, – заговорил подошедший Соловей. – Хороший был человек Шкап, если б только всякой фигнёй не маялся. Как-то раз решил он свою собаку обучить голос подавать. И не просто подавать, а по команде. На кой это ему понадобилось, я до сих пор не пойму. И собака-то была никудышная, какая-то ледащая лайка. Но вот решил Шкап, что она по команде «Голос!» лаять должна, и всё тут.

Методику воспитания он избрал простую. Где-то прочитал, что любая дрессура проводится двумя методами – кнутом и пряником. И все вообще-то предпочитают пряник. Но и кнут даёт точно такие же результаты. Шкап вырубил бочку из-под горючего, поставил её во дворе, посадил туда собаку. Подходил к бочке, говорил «Голос!» и бил наотмашь по ней здоровенным дрыном. Где-то через месяц таких упражнений он решил, что результат достигнут, и собрался продемонстрировать это мужикам. Ну выгнал он флягу самогона (у Шкапа без этого ни одно мероприятие не обходилось), вытащил из бочки собаку, привёл её в дом. Пришли мужики-охотники. Вытащил Шкап собаку на середину комнаты, налил всем по кружке и как гаркнет: «Голос!»

Собака эта несчастная на задницу присела, заелозила по полу и так жалостно и страшно завыла, что вой её подхватили все окрестные псы, и после этой команды долго ещё над деревней стоял дикий собачий вой…

– Ну а чем дело кончилось в итоге? – спросил Вадим.

– Да тем же, что и для всех собак Шкапецкого, – пожал плечами Соловей. – Пустили её в октябре на шапку.

Дым над развалинами

– Так что же, сейчас там никто не живёт? – спросил Вадим, разглядывая длинные белые бараки на другом берегу лагуны.

– Сейчас – нет, – уверенно сказал Василич. – Там раньше Петька жил Косов. Золотой человек был. Умер прошлой осенью, когда «Кирас» вывозили. Так его и нашли в туалете на берегу.

– Там туалет классный, – вступил Степан. – С застеклённой дверью и видом на море. Его Бешеный построил.

– Какой такой бешеный? – изумился Вадим.

– Да Бешеный. Хозяин здешней земли. Когда-то приватизировал её после развала советской власти. На хрена – никому не было понятно, ему в том числе. Теперь не знаю даже, и где он, – вздохнул Василич. – Затерялся на шарике. А Петя от него тут сторожил как раз. Взяли Петю в мешок и похоронили прямо тут, на бугре, где он любил сидеть, на уток смотреть.

– А чего это у него кличка была такая – Бешеный?

– Да бог знает, – сокрушённо покачал головой Василич. – Последний раз это так выглядело. Приехали к нему рыбнадзоры, пьют-пьют, пьют-пьют, хвастаются-хвастаются, и тут Бешеный берёт карабин, клацает затвором – да как стрельнёт в печку! И говорит: «Сейчас узнаете, за что меня Бешеным зовут!»

– И за что?

– Да как-то никто этого не дослушал… Все в окна рыбками посигали.

Тут Василич внезапно замолк, и все не сговариваясь направили бинокли в сторону посёлка.

И была причина. Ибо над крышей какой-то из сигланских развалин поднимался дым! Присутствие человека в этих краях казалось до такой степени нереальным, что Соловей не выдержал, надул резиновую лодку и, пригласив Вадима за компанию, погрёб через лагуну к развалинам бараков.

При ближайшем рассмотрении на одном из домов можно было разглядеть признаки жизни. Окна были затянуты двойным полиэтиленом, в ведре у порога стояла вода, и было непохоже, что она попала туда с прошедшим дождём. Но дым из трубы уже не шёл, и на пустой пыльной улице нельзя было прочитать никаких следов.

В опровержение последней мысли наших героев поднялся небольшой вихрь и стёр рубчатые следы от их сапог.

Тогда Соловей уверенно постучал в дверь.

– Ааа! Оооо! Ёпрст, кто там? – раздался ухающий сиплый голос, и на пороге появился заспанный мужичок со свёрнутым набок носом на сизом лице, одетый во вьетнамский серый рабочий костюм. Некоторое время он, не веря своим глазам, тёр их, потом так же сипло сказал: – Семьдесят один день. Как с куста. Сказали, через неделю приедут. Ты проходи, только пить у меня нечего. Только чай. И то без сахара.

Куда делся сахар, было очевидно. Возле печки стояли три сорокалитровые фляги, в которых обычно ставят брагу.

Тем временем Паша (так звали потерянного во времени и пространстве мужика) рассказывал:

– Мы должны были сейнер на металл резать. Вот этот. Сам я сварщик. С металлом всё могу. Дерева не люблю. У меня двадцать три ножевые раны, – добавил он несколько нелогично. – Привезли сюда зимой. На тракторе. Продукты оставили. Мешок сахара, мешок гречки и мешок гороха. Сказали, через неделю вернутся. Я дни ножиком на двери отмечаю – палочки вырезаю. Сегодня семьдесят первый пошёл. Где они – непонятно. Ружья нету. Весной гуси-лебеди прямо под окнами ходили. Выло б ружьё – можно было б штук сто убить. Но зачем они мне? Там в цеху прошлогодняя солёная рыба лежит. Я её в воду кладу – через день она как свежая. Ты чай-то пей, он без сахара.

– Мы отсюда на Ямск пойдём, затем в Олу обратно. Хочешь с нами? В посёлок отвезём.

Паша задумался.

– А что мне в посёлке-то делать? Водку пить, что ли?

– А медведей ты не боишься? – нехорошо усмехнулся Соловей. – Вон я с горы видел, как они по посёлку бродят. Поймают – сожрут…

Паша хитро прищурился:

– Да как же они меня поймают-то? Я ж из дома только поссать выхожу…

Отлов снежных баранов

– Еврейский мыс, – глубокомысленно произнёс Василич, разглядывая в бинокль далеко выступающий в море плоский нос, поросший жиденькой зеленью. – Вов, это здесь ты баранов снежных ловил?

– Щаз в рожу получишь, – мрачно сказал Соловей. – Не посмотрю на твоё капитанство. Понимаешь ли ты, на что он намекает? – обратился он к Вадиму. – Я сюда в одиночку забросился на вертолёте – готовить мероприятие. Этих остолопов жду на третий-четвёртый день после моей выброски. Как ты думаешь, сколько я их ждал? Три недели. И если бы пешком на Сиглан не вышел, до сих пор бы там куковал.

Соловей немного подумал и добавил:

– Четвёртый год тому пошёл. Так бы и сидел.

– Не, – сказал бесстыжий Василич, – четвёртый год ты бы там не сидел, точно. Едва бы буранник установился, тебя бы Бешеный оттуда вывез. Тем более по снегу вы снова туда попёрлись. Баранов ловить. Снежных.

– Баранов. Снежных, – повторил Соловей с классовой ненавистью в голосе.

Василич мигнул. Матрос Степан нырнул вниз – и вынырнул с непочатой бутылкой водки и пахнущим свежим подсолнечным маслом боком палтуса.

– Стало быть, заказала нам Москва поймать снежных баранов для зоопарка. Много денег пообещали, но по схеме «утром – бараны, вечером – деньги». Схема немного странная, потому что если бы они вперёд хоть небольшой задаток заплатили, то сама ловля выглядела бы значительно проще. А так – вызывает меня начальник управления и говорит: надо обеспечить конторе двенадцать снежных баранов. Живых. Самочек.

– Целок? – спросил Перец и по обыкновению гыгыкнул.

– Нет, про целок сказано не было, – совершенно серьёзно ответил Соловей. – А было сказано всё делать за счёт оперативных мероприятий и средств на проведение рейдовой борьбы с браконьерами. Ох, должен я вам сказать, была это опупея…

Все присутствующие с уважением замолчали.

– Первый раз поехали на боте Ваньки Кибера, – начал свою сагу Соловей. – На борту человек семь, в рубке – сам Ванька и один инспектор наш, Жиляк. Ну, разумеется, как вышли в море – распечатали ящик водки. Мы на корме сидим, квасим потихоньку, и вдруг чувствую – катер циркуляцию описывать начинает. Я в рубку, а оттуда Кибер вываливается, тычет в Жиляка и пальцем по горлу проводит – типа помер Жиляк-то. Опился и помер.

Перец приготовился гыгыкнуть, но Василич предостерегающе поднял руку.

– Я наклонился, – продолжал Соловей, – точно, не дышит. Я веко поднял, глаз потрогал – ноль реакции. И синеет Жиляк на глазах. Я сам за штурвал встал, повёл бот к берегу – там, слава богу, место было приткнуться. За спиной разговор слышу моих людей, добрый такой: «Сердце у мужика остановилось, его чтоб запустить, надо два сильных удара кулаком по грудной клетке». Говорит это Татарчук, орясина двухметрового роста с кулаками, как трёхлитровые банки. Я им через плечо – не сметь касаться покойника! Вы его так изувечите щас, что все в тюрьму пойдём за убийство!

Приткнулись в гальку, сложили костёр, положили Жиляка у костра. Вроде как считается, что в тепле человек должен лежать в таком состоянии. А Жиляк всё синеет и синеет, пока не стал цвета стеклоочистителя. Ну что делать… Я водку достаю. По кружкам разливаю, говорю – надо выпить, что ли. Налили мы, только кружки к губам поднесли – глядь, Жиляк садится и тоже руку тянет… Вот что крест животворящий с людями делает! И так он не помнит ничего, что совсем помирал, на краю смерти был.

– Ну, в общем, какое у этого мероприятия было начало, таким стало и всё продолжение, – Соловей деловито глотнул водки и уставился в туманные очертания скалистых обрывов. – Стал этот отлов каким-то театром абсурда. Что это такое, по-грамотному я не знаю, но нюхом – чувствую. Следующий раз меня эти выморозки забыли на Еврейском мысе.

– Не Еврейском, а Евреинова, – глубокомысленно заметил Василич. – Имени лейтенанта геодезической службы Российского Императорского флота Ивана Михайловича Евреинова. Всё бы вам это на свой лад изувечить…

– Про еврейство, – хохотнул Соловей, – помню, сопровождал я оператора «Би-Би-Си» на вездеходе в это же место. Со мной толмач был, молодой, как наш студент. Ну и как-то сижу я с похмелюги, а погода – срань господня: тучи над мысом чёрные, чуть ли не снеговые, волна белая, штормит – и эта хренова нерусь меня спрашивает: «А как называется это место по-русски?» Я ему отвечаю: «Еврейским мысом». Толмач не думая переводит. Англичанин меня: а почему так? Ну а я отвечаю: «Не любит наш народ евреев… Потому и место такое поганое их именем назвал…»

Все отсмеялись, и Соловей продолжил:

– Хиханьки, конечно, хаханьками, но эти друзья (он обвёл рукой присутствующих) меня на самом деле три недели там, в горах, продержали. Это сейчас они расскажут, что им шторма на мысах не давали пройти. На самом деле они на стадо палтуса набрели и дёргали его до умопомрачения, потом в Городе на пирсе барыжили. Теперь же посмотри на меня. Я оказался вон там, – Соловей махнул рукой куда-то к хребту, где сверкали весенние снега, – один с двумястами килограммами груза – палатки, печки, харчи на всю группу ловцов и километр сетки для заграждений. У нас же план какой был – сделать вроде кораля – сетки с двумя крыльями, баранов пугнуть, чтобы они внутрь забежали, дальше им сети по сторонам разойтись не дадут, а в конце мотня, как у невода. Они все туда влетают и запутываются. Мужики же, рядом в кустах засевшие, их придавливают, связывают им ноги и выпутывают. Тут мы вызываем вертолёт, доставляем их к самолёту в Москву и там, прямо возле трапа, меняем на полноценные американские доллары.

Но день идёт за днём, я живу там под небесами, как буддийский отшельник. И чувствую я, что здесь надолго.

Нет, я не скажу, что мне там было плохо. Даже наоборот скажу. Палатка, печка, свечи стеариновые, жратвы на восемь человек, патронов к карабину триста штук, дров вокруг сколько хочешь, рации нет – совершеннейшая нирвана. Я по окрестностям гуляю, по гребням хребтов. Осень – самое красивое время в наших краях. У меня над головой то небо блёклое, то облака высокие, то туман накрывает дня на три-четыре. Зверьё кругом шастает самое разнообразное. Лисы, мыши, куропатки. Пролёт идёт – гуси звенят в вышине – красота! Медведь как-то в лагерь попытался залезть – так я его еле прогнал. Он всё не понимал, что это за напасть у него посреди кедрача случилась. Не было человека – и вот он вдруг с неба взялся! Бараны эти проклятые ко мне привыкли, бродят по тропам в семидесяти метрах. Первый раз в жизни пожалел, что не фотограф. Но погляжу я вниз, на берег моря, – а там штормяга в стиле «Песни варяжского гостя». И чую я – катера с остальной командой не было и не будет…

– Ну вот, – облегчённо вздохнул Василич, – а ты говоришь про палтуса. Не палтус, а волна нам пройти не давала…

– Да кто вас поймёт, морских людей, палтус у вас или шторма пройти не дают? Врёте вы всё и даже не сознаёте, когда врёте, а когда правду случайно приходится говорить, – вздохнул Соловей. – Но я не об этом. Я о том, что через две недели я уже был абсолютно уверен, что отсюда надо своим ходом выбираться. Одно мешает: у меня там шмоток на много тысяч рублей, и я их просто так бросить не могу. Потому что медведей по тому гребню бродит, как народу по Невскому. До Сиглана мне идти не очень далеко – километров сорок. А на Сиглане как минимум два трактора и ЗИЛ-157. ЗИЛ – не ЗИЛ, а трактор куда хочешь залезет. Думал я, думал, что делать. Тут, на беду или счастье, два молодых медведя опять к лагерю подошли. Я их обоих положил из винта – на острастку другим – и тем же утром пустился в путь.

– Видишь ли, – обратился Соловей к Вадиму, – если по осени медведя убиваешь, то это на других сильно действует. Они сразу это место обходить начинают.

Не так по весне. Весной они жрут друг друга – только хруст стоит. Почему так – не знаю. Но знаю, что так. Но в любом случае я сильно рисковать не стал и пошёл. За сутки добежал. На Сиглане Петька Косов, я уже про него рассказывал. Золотой человек. Говорит мне: есть у меня два трактора – «Беларусь» и ДТ-75, оба на ходу. На обоих и пойдём. Я ему деликатненько так замечаю, что его план, конечно же, хорош, но я вот лично на тракторе никогда не ездил. Ерунда, говорит Петька, ничего хитрого, я тебя часа два поучу, и вперёд!

Ну что делать, нельзя давать человеку разочаровываться в своей личности. Действительно, помудохался я часа три-четыре с рычагами и передачами и сообщил, что в состоянии двигаться. Хорошо, осень стояла сухая, вода из тундры ушла, меня уже на моей верхотурине снежком раза три посыпало. Один трактор мы оставили внизу, а на втором поднялись к лагерю. Лагерь не тронут, медведей никто даже не перевернул. Мы вещи в бочку погрузили…

– Как в бочку? – удивился Перец.

– Видишь ли, был у Петьки целый автопарк. А вот никакого приложения к автопарку у Петьки не было. Ни саней, ни телег, никакой другой транспортёжки. Была молочная бочка, он воду в ней возил в баню с реки. Вот мы воду из бочки вылили и привязали за трактором. Весь мой лагерь как раз в эту бочку влез.

Соловей ещё раз взглянул наверх, на хребет, возвышавшийся над морем до небес.

– Кстати, если кого интересует, мы на «Беларуси» туда залезли. Опять я пожалел, что фотоаппарата у меня нет. Никогда б не подумал – горы такие, крутизна, камни – и стоит посреди этого трактор «Беларусь», приехавший туда своим ходом.

– Ну и что, поймали вы баранов в конце концов? – поинтересовался для проформы Вадим. Хотя ответ был и так более чем очевиден.

– Да ничем хорошим это не кончилось. Всё так и продолжалось, в феерическом бардаке. Ещё два раза ездили. Один раз Татарчук с обрыва сверзился. Вот где-то здесь, с этих обрывов.

Все с недоумением оглядели вздымавшиеся вокруг каменные стены.

– Да он вроде жив, Татарчук-то, – осторожно сказал Василич.

– Конечно, жив, – раздражённо махнул головой Соловей, словно бы недовольный таким поворотом дела. – Что ему станется. Дерево он и есть дерево. Идиот конченый. Пролетел метров пятнадцать, приклад у карабина сломал, а самому хоть бы хны. Полдня внизу побродил, потом нашёл подъём наверх, выбрался. Говорит: «Голова трохи болит». Ну я решил, что приключений на тот заезд достаточно, и свернул работу.

Другой же раз забросились весной. Стали устанавливать сетяное ограждение – а в него медведи лезут. Штуки четыре поймали. И ведь выпутать их просто так невозможно. Пристрелишь, а потом ножами режешь и по кускам из сети извлекаешь. В этом месте мы точку и поставили.

Все выпили ещё по одной.

– И на хрена мы всем этим делом занимаемся? – философски закончил эту историю Соловей. – Нет, Василич, я знаю, что ты сейчас скажешь – из-за денег. Думаю я, что те же деньги, что на этом берегу мы зарабатываем, каждый из нас мог бы на материке поднимать. Воровали бы что-нибудь, строительством занимались или законы бы изучили, а потом жуликов отмазывали. Не знаю я, но вот как снег сходить начинает, свербит что-то – хочу в море выйти и двигать к каким-нибудь дальним горам по морю. Лучше всего – к таким горам, которые ещё никто никогда не видел. Думаю, что каждый пацан должен был мечтать стать моряком или охотником. Другое дело – стал ли. Ну а если не стал – повезло ему, значит…

Медведи

Шаркет продолжал тарахтеть вдоль скалистой стены Охотского берега. Завеса тумана поднялась и растаяла на солнце. Стоял почти полный штиль. «Вот и обещанные семь-двенадцать метров в секунду, – думал Вадим. – Правда, Город уже в сотне километров от нас и отгорожен каменным волноломом полуострова. Может, там и дует, как обещали. А может – нет…» Серые руины скал то отступали, открывая потаённые бухточки и заливы, то снова выдвигались вперёд, становясь бастионами и башнями суши в солёной жидкой оболочке планеты.

Далеко за этими скалами ослепительно белым миром сияла снежная страна приморских хребтов.

– Только к августу снег стает, – сказал Василич, поймав взгляд Вадима.

– А повыше, скажем на горе Эгуйя, и до следующего снега долежит, – заметил Соловей.

– Я таких мест и не знаю, – хмыкнул Василич. – Это вы, охотники, шлёндраете где попало, мы же, моряки, не уходим никуда дальше места, где в тапочках ходить можно.

– Потому там, где в тапочках ходить можно, у нас на побережье и украдено всё до последнего гвоздя, – парировал Соловей.

– Гляди, медведь, – ткнул пальцем в скалу матрос Степан. – И как это он туда забрался?

Действительно, на узенькой полочке, словно врезанной долотом в сплошную каменную стену, лежал сгусток чёрно-бурого цвета. Неожиданно сгусток шевельнулся, и из его середины показалась широкая голова с двумя ушами-варежками.

– Будто положил его кто туда, – словно поймав мысль Вадима, сказал Василич. – Вот так иногда идёшь вдоль стенки, видишь медведя в каком-нибудь таком месте, куда, кажется, только на крыльях можно добраться, и думаешь: и как ты туда попал, гнида?

Вадим уже понял, что слово «гнида», так же как «педераст» и простонародный термин для определения гулящей женщины, не имело в устах морских людей какого-либо эмоционального оттенка, а употреблялось просто как смысловая связка в предложениях.

– На охоте занятно, – хмыкнул Соловей. – Иногда найдёшь в таком месте зверя – понимаешь: стрельнуть ты его там стрельнешь, а вот достать – точно не достанешь. Прикидываешь, где он наверх пойти может, там приезжего охотника оставляешь, а сам потихоньку начинаешь камешки спускать по щели. Медведь смешной, он голову подымет раз, потом два, а потом решает: а ну его на фиг здесь лежать, где камни со склона сыплются! И потихоньку так начинает уходить по щели. Тут главное – его обратно пулей не сбить.

– Можно подумать, вы их без клиентов не стреляете, – ворчливо заметил матрос Степан.

– А зачем они нам нужны – без клиентов-то? – удивился Соловей. – Приезжает американец, или немец, или там болгарин какой – за охоту деньги платит. А сам его убьёшь, скотину безрогую, и дальше что? Мясо есть нельзя: вонючее и заразное, шкура никому не нужна, желчь ещё надо ухитриться продать, череп… Ну большой череп всегда в цене. И то только потому, что его клиентам загнать можно. Они, видишь ли, в своём мире, мире великих охотников, привыкли черепами меряться. Вот убьёт клиент медведя – всё вроде хорошо, а череп не того… Мелкий, в общем. Тут отводишь его в сторону и говоришь: у меня в сарае ещё один лежит, не совсем, стало быть, нужный. При удачном раскладе до штуки баксов можно получить.

Кстати, тем летом я здоровенный череп добыл – заштормовал на Солёном озере. У нас ведь как – идёшь вдоль берега на моторке, видишь – ветер, волна начинает подниматься. Тогда прикидываешь ближайшую бухточку, куда можно забиться, чтобы волну переждать. Вытаскиваешь лодку на берег и сидишь под ней. День, два, неделю – сколько понадобится. С морем мы не шутим.

– Ну вот, сижу я под лодкой, – продолжал Соловей, – и слышу – кто-то по борту скребётся. Подошёл – было понятно, что медведь: по гальке когтями стучит характерно, а потом вдруг меня стал выковыривать. Рыло под лодку засунет да как рыкнет! Меня прямо чуть воздухом из-под неё не выдуло.

– И стрелял бы прямо в это рыло, – хмыкнул Василич.

– Ну и привёл бы череп в состояние, непригодное к реализации, – хмыкнул в ответ Соловей. – Я по рылу сразу понял: меньше чем пятьсот баксов оно стоить не может. Мишка лодку потряс-потряс, да и начал с другого бока заходить, чтобы её половчее перевернуть. При этом отдалился метров на семь, так что я ему спокойно в сердце с винта приварил. Отбежал он метров пятьдесят и помер.

– А чего это он тебя из-под лодки выковыривать начал? – задал вопрос Василич.

– Чёрт его знает. Жрать хотел, наверное. Они тут сейчас совсем божий страх перед белым человеком потеряли. Развелось их несчитано. Никто их, кроме иностранцев, не стреляет, ибо больше никому они не нужны. А иностранцев тех у нас – человек пятьдесят-семьдесят пройдёт через область, и баста… Раньше бумага на медведя стоила семьдесят рублей. А сейчас – три тысячи. Кто ж будет такие деньги платить за сомнительное развлечение эту тварь из винта шлёпнуть? Поняли медведи, что им от человека, считай, ничего не угрожает, и давай творить что хотят. Умные они всё-таки. Ну как люди почти. И ещё их с людьми роднит то, что они такие же сволочи. И мясо их жрать нельзя, – философски закончил Соловей своё эссе о медведях.

Снежные бараны, орочи и внук австрийского пулемётчика

– А правда, что Ванька Кибер тоже создал себе национальное хозяйство? – с деланым безразличием спросил Соловья Василич.

– Национальное хозяйство Ваньке начал создавать его дед, пленный австрийский пулемётчик Фридрих Кибер, – проговорил Соловей, всё так же рассматривая в бинокль береговую линию.

Столь многозначительное начало заставило всех присутствующих на палубе замолчать, а матроса Степана – полезть в кубрик за следующей бутылкой.

– Что, вот так прямо и настоящий пулемётчик? – задал дежурный вопрос Вадим.

– Ну да, – Соловей присел на крышу каюты, куда Стёпа вытащил бутылку, четыре стакана и новые хрустящие ломтики морской рыбы, пожаренные на солярной печке.

– Настоящий. Настоящее не бывает, – кивнул Соловей. – Попал он сюда в двадцатые годы. Из плена, я так понял. Он был с чехословаками, ну а когда их красные чехвостить начали, то все чехи во Владивосток подались, а старый Фридрих почему-то решил двинуть на Север, к генералу Пепеляеву. Ну он тогда не старый был, конечно, а молодой. И, видимо, сущий дурак – раз решил, что есть места, куда большевики никогда не доберутся. Вообще многие так думали. Вот у нас в управлении работал охотовед Мельгунов. Так его красные вывезли в наши края не откуда-нибудь, а из Харбина, куда он в двадцатые зачем-то сбежал.

– Зачем это? – изумился Вадим. – Они что, ближе охотоведов найти не могли?

– Да видимо, так, – хмыкнул Соловей. – Приехали туда на танке и говорят так вежливенько, помахивая пушкой и постреливая из пулемёта: не будете ли вы, Игорь Владимирович, так любезны проследовать за нами в Магадан – поработать охотоведом на благо нашей социалистической Родины? Для вашего же блага стараемся. А то – китайцы ж дикари. Съедят… Ну а на самом деле – когда били японцев, то попутно тех, кто по-русски разговаривал – а было таких в Китае больше миллиона, – сажали в вагоны и везли на Север строить светлое будущее. Вот и Игорь Владимирович добывал оловянную руду, касситерит, где-то в Певеке, ну а после смерти отца народов ему милость великая вышла от советской власти: разрешили жить в Городе и даже позволили работать на госслужбе.

Но я, впрочем, не о нём, а о Киберах. В общем, Фридрих Кибер забился в самый глухой угол, каким по справедливости считался местный посёлок Ола, нашёл здесь бабу, женился и завёл детей. Работать он продолжал по прежней специальности – морзверобоем. Сперва на шкуры тюленей бил, потом для зверофермы. Полагаю я, что именно ему мы обязаны тем, что сивучи из нашей части Охотского моря куда-то исчезли и снова появились относительно недавно, уже после смерти старого Кибера. Видимо, Фридрих Кибер был хорошим пулемётчиком…

Соловей глотнул «огненной воды» и продолжил:

– А ещё был он проницательным человеком. Не знаю уж, как, но когда на этом берегу всем паспорта выдавали – а было это в тридцатые годы, ближе к их концу, наверное, – ему хватило ума записать себя и всю свою семью орочами.

Соловей хрустнул румяным палтусиным боком и снова поднёс бинокль к глазам. Василич, воспользовавшись паузой, наклонился над дверью в рулевую рубку и обложил стоящего у руля Перца сложносочинённым матом, отчего шаркет вильнул в сторону, приняв волну в борт. Матрос Степан плюнул за борт с видом презрения ко всему происходящему.

– Трудно сказать, что его на это подвигло, – продолжил Соловей, когда вялое движение на палубе угасло. – То ли он просто таким образом хотел не обращать на себя внимание, то ли уже тогда советская власть поддерживала орочей в противовес всем остальным и давала им привилегии – догадаться трудно. Вряд ли, конечно, он таким образом прятался от НКВД – тогда вместе с национальностью надо было менять и имя с фамилией. Потому что орочон Фридрих Кибер – это круто по любым меркам. Скорее всего, речь шла о каких-то послаблениях в промысле и рыбной ловле, вокруг которых всегда крутился национальный вопрос в Сибири. Замечу я ещё, что и сам Кибер был австрияком, и женился он тут на самой что ни на есть русской из переселенцев, так что его крещение в орочонство было наичистейшей воды надувательством приютившей его страны.

Но старый Кибер оказался ещё и довольно плодовит. И в середине семидесятых в Оле и ближайших деревнях клан Киберов составлял как бы не сорок человек, включая стариков, женщин и грудных младенцев.

– В семидесятые ещё старый Кибер жив был, – блеснул эрудицией матрос Степан.

– Старый Кибер помер в конце восьмидесятых, когда ему было глубоко за девяносто, – сказал Василич. – Нынче таких людей не делают. Главой семьи стал Ванька – один из средних внуков.

– Это с которым вы снежных баранов ловить ходили? – невинно спросил матрос Степан.

– Щас в рожу дам, – огрызнулся Соловей. Видно было, что воспоминания о неудачной ловле трёхлетней давности доставляли ему живейшее беспокойство. – Что до баранов, то большего специалиста, чем Ванька, я по ним не встречал. Даже доктор Чернявский из научного института в Городе ему в подмётки не годился. Чуял он их буквально носом – по запаху. Должен сказать, что снежный баран – зверь довольно вонючий, и от его троп и мест отдыха буквально прёт бараниной. Наверное, ещё и поэтому обоняние у этого зверя – так себе, он полностью полагается на свои глаза. Прямо как человек, и тупой такой же. Только не пакостный и съедобный, потому – полезнее.

Но одними баранами на нашем берегу сыт не будешь. И Ванька зарабатывал на жизнь себе любыми наивозможнейшими способами. Ну как и мы все, впрочем. Собак ловил на шапки, икру добывал и рыбу, водил американских охотников, извозничал на МРБ – малом рыболовном боте… Но как-то всего этого на жизнь Киберу не хватало. Не говоря уж о его клане.

И придумал Кибер вот что.

В устье каждой более-менее значительной речки каждое лето стоит рыболовецкая бригада, ведь так?

Рыбакам надо где-то жить и что-то жрать, верно?

Пользуясь своим орочонским паспортом, Кибер получил в устьях таких вот более-менее значительных речек по участку. Естественно, с целью ведения традиционного национального хозяйства.

Тут потомок австрийского пулемётчика повёл себя совсем не как ороч. На отведённых ему участках он понастроил гадюшников, вроде как дед Доценко для своих собак. И стал сдавать их рыболовецким бригадам – вместе с дровами, вёдрами, засольными чанами. Поваром-рабочим на каждой фазенде был какой-нибудь другой Кибер – за отдельные деньги, разумеется. В общем, Ванька сумел на отдельно взятом побережье ни много ни мало, а организовать быт браконьерского промысла.

Брали за постой с рыбаков, естественно, не деньгами (они на нашем побережье в ту пору ничего не значили), а икрой. Только икру эту Ванька продавал не осенью, как все эти обормоты, а весной, когда её цена поднималась вдвое. Начал постепенно плести сети, невода, строить карбасы… Иногда люди не могли с ним расплатиться – он записывал долги. На следующий год те же люди вставали на те же места, но работали уже не на себя, а на Ваньку. Года через четыре выяснилось, что почти весь залив Одян пашет на него. Что забавно, Ванька, решив, что отныне он первый человек на деревне, решил построить себе особняк на окраине Олы.

И что вы думаете – оборудовал себе такой же точно многоклеточный гадюшник, как и те, что он сооружал для рыбацких баз. Только очень большой. В полном соответствии со своими представлениями о роскоши и величии.

– Что-то он не кажется мне ни австрийцем, ни орочем, – хмыкнул Василич. – Всё, что ты сейчас рассказал, больше всего подходит…

– Русскому, – утвердительно кивнул Соловей. – Русскому. Из Москвы.

Золотоискатели

Горная цепь, чёрная от камней и золотая из-за залитого лучами солнца снега, ненадолго отступила на запад, освобождая место для неширокой и плоской низменности. Впереди лежал широкий плоский залив, отрубленный от Охотского моря, будто саблей, длинной каменистой косой. За заливом неуклюжим комодом стоял одинокий горный массив с плоской вершиной, весь в белых, розовеющих от солнца бинтах снеговых полей, залёгших в распадках.

– Бухта Бабушкина называется залив этот, – без особой уверенности произнёс Василич.

– Так бухта или залив? – поддел его Соловей.

– Тьфу на тебя, тварь грамотная, – сплюнул Василич. – Перец, тащи лоцию.

– Лагуна Средняя, – с недоумением прочитал капитан. – Это что ж такое деется, люди, а? Все названия путать стал…

– А сказать, почему ты их путаешь, Василич? – с доброй улыбкой, совершенно не идущей к его бородатой злодейской физиономии, произнёс Соловей. – Потому что ты и не знал их никогда. И хреновину эту, лоцию, тебе года три назад на катер по блату притащили – когда сейнер у нас в бухте на чистом месте утонул, а твои приятели грабили то, что на поверхности осталось плавать. А знаешь ты только названия из изустной традиции. Что, в общем-то, не отменяет того факта, что являешься ты лучшим шкипером побережья.

Василич принял гордый и умиротворённый вид и попытался задрать бороду.

– С бухтой этой забавно, – продолжил Соловей свою не высказанную ранее мысль. – А ещё конкретнее – не с бухтой, а с горой.

– Так всё-таки с бухтой или с горой? – мстительно спросил Василич.

– Что у нас здесь Бабушкина? Вон, гора. Значит, с горой. Дело в том, что когда ты название такое слышишь, то небось начинаешь полагать, что это гора в честь Бабушкина названа, ага? Кто-нибудь помнит, кто такой был Бабушкин?

– Педераст какой-то, – проявил эрудицию Перец. – В смысле революционер.

– Не знаю, был ли такой педераст, но революционер такой точно был. Ещё другой был Бабушкин – полярный лётчик. Но бухта названа не из-за них совсем.

– Не бухта, а гора, – злобно поправил его Василич. – А из-за кого тогда она Бабушкина названа?

– А из-за бабушки! – радостно осклабился Соловей. – Жила здесь старенькая ламутская бабушка, пасла оленей. Штук восемьдесят, больше не могла. У неё здесь вообще было стойбище рода, но родовичи, как положено честным ламутам, кто поспивался, кто друг друга ножами зарезал, кто смотался жить в вольный посёлок Ямск. Где и сгинул, естественно. А бабушка Матвеевна осталась. И даже гору её именем топографы назвали. Я её ещё живой застал… Хорошая была бабушка, трубку курила…

И Соловей замолчал.

– Как-то идём мы морем вдоль берега, – Соловей снова поднёс к глазам потёртый армейский бинокль, – не с тобой, Василич, а с Лёхой Чумой, есть ещё одно такое чудовище на наших берегах. И гляжу я – на месте, где бабушкино стойбище было, столбик дыма поднимается. Интересно, что такое, – думаю я. Рыба уже давно прошла, все браконьеры давно по деревням и в Город свалили… А ну-ка, думаю, может, кто по моей теме сюда затесался? Подчаливаем. У костра – три человека. Народ с мешками, слова не говоря, к нам на борт начинает карабкаться. Все грязные, тощие, испуганные. Ладно, раз залезли, теперь отвечайте на вопросы. Оказывается, завёз их сюда Коля Мальцев, ближайший бабушкин родственник. Он это место оформил как территорию традиционного природопользования. А какое здесь может быть у ламута традиционное природопользование? Оленей у Мальцева отродясь не было – кажется мне, он их только в телевизоре и видал; морзверя колотить – надо потом придумать, куда его девать, морзверя этого. И решил Мальцев ни много ни мало – найти здесь золото.

Соловей снова прихлебнул водки из услужливо поднесённого Перцем стакана и продолжил:

– В принципе, ничего в этом неожиданного не было. Рядом, в бухте Шхиперова, даже микроприиск стоял, там килограмм триста намыли. Ну вот взял Мальцев кредит на золоторазведку – тысяч так пятьдесят баксов, купил себе квартиру, джип, а на оставшиеся восемьсот американских рублей нанял этих хухриков. Мысль у него была в принципе такая: на хрена платить геологам, которые всякие умные книги читали и за эту свою книжную учёность лишнюю копейку берут, когда можно нанять тех, кто в партии шлихи намывал? Они с теми геологами ходили? Ходили. Что те делали – видели? Видели. Значит, они и есть те же геологи, только стоят дешевле!

Купил он им харчей, устроил на какой-то попутный шаркет и высадил их сюда с твёрдым указанием выйти на берег через месяц после начала разведки. А буде они что найдут, никому на глаза не показываться и ждать сугубо одного Мальцева, от всех других прятаться по кустам.

Отправил их в тундру и остался в городе – руками водить…

А мало того что руководитель из Мальцева был никакой, он ещё и человек был вздорный. Когда люди пришли к нему за кредит откат просить, он зачем-то за ножом полез. Только у тех с ножом побыстрее получилось. Зарезали они его, как свинью.

А работяги об этом и не знали. Вышли они на какой-то ручей, а золото – оно вон оно, везде! Блестит и плещется. И даже где-то жилами в камнях проглядывает! Намыли они этого золота, наломали, разбогатели и, понятное дело, стали всех людей шкериться.

А людей тут в сезон путины, замечу я, как народу на Невском. И люди-то все – строгие, недоверчивые, с оружием, а кое-кто и в форме. А от Мальцева – ни слуху ни духу…

И понимают эти бедолаги, что стоит им со своими мешками с золотом к людям выйти, как тут же им карачун придёт.

Жрать у них скоро кончилось, а оружия им даже такой идиот, как Мальцев, догадался не дать.

Стали они тайком от рыбацких кухонь и таборов продукты воровать. Свили себе берлогу в кустах, как медведи, огня не жгли, сутками на каких-то потаённых склонах сидели, в бинокль выглядывали: не замаячат ли на горизонте алые паруса? Ещё повезло, что их за месяц путины так и не застукали, а то бы за рыбнадзоров приняли – вёслами бы в воду позатолкали и держали б, пока дышать не перестанут.

Но путина прошла, и через две недели все костры на берегах погасли, таборы снялись и утарахтели на своих посудинах в даль светлую. Тут-то наши геологи и забедовали окончательно. Причём в мешках у них было по миллионщицкому состоянию, что характерно, – лицо Соловья скривила та ехидная усмешка, которая, по наблюдениям Вадима, не означала ничего хорошего для объекта обсуждения. – Хорошо, они его хоть делить не начали, хватило им на это инстинкта самосохранения.

Ну, проходит неделя, другая, объедки в рыболовецких лагерях начинают заканчиваться. Никто больше к тем берегам не плывёт. В принципе-то, им до Города пешком шлёпать – недели б хватило. Ну, может, дней десять от силы. Только для того, чтобы куда-то идти, надо знать направление. А им направление всегда геологи говорили. Те, которые книжки читали.

В общем, решили они не рыпаться. Тут ещё ягода созревать стала, шишка на стланике подходить… Медведь-то на шишке вон какой вырастает! Но, несмотря на шишку, когда они мой парус на горизонте увидели, твёрдо решили сдаваться. И даже золотом за дорогу расплатиться.

Залезли они, как псы бродячие, к нам на шаркет – аж трясутся. И от страха, и от голода. Слава Богу, кто-то меня признал – представителя закона, значит. Заперся один из них со мной в кубрик и мешочек в руку суёт. Я его развязываю – и не понимаю ничего, хоть убей. Я хоть и не геолог, но книги тоже иногда читаю. И с геологами общаюсь, между прочим.

«И что это ты мне суёшь?» – спрашиваю. Хотя всё уже наперёд знаю. Меня бы смех разобрал, но стыдно мне: люди такой крест из-за всего этого принимали…

«Тссс, – говорит он мне. – Главное, чтоб никто не видел!»

Я ему показываю: золото это всё у него разваливается на кристаллики кубической формы. Пирит это, серный колчедан то есть… Штука, конечно, гарная и дюже блестючая, но во всех смыслах совершенно бесполезная. Причём я об этой обманке не в учёных книгах прочитал, а в самых что ни на есть приключенческих. Первый раз на эту хрень попался английский пират Фробишер – целый корабль такого «золотого песка» привёз королеве Бесс с Ньюфаундленда. Страшно потом удивлялся, что не разбогател. Наверное, тоже на геологах сэкономил…

Бухта Бабушкина. Бочка-восьмиклинка

В бухте Бабушкина – лагуне Средней – стояло судёнышко, удивительно похожее на «башмак» городских недоброжелателей Василича. Вадима поразило, с какой точностью и на каком расстоянии Соловей и капитан определили номер судна, его хозяйскую принадлежность и личность капитана.

– «Зодиак». Танковозка Куркутского. Из Олы. Тоже раньше навигации вышел. И чего это его сюда чёрт припёр? Сейчас ни рыбы, ни икры…

– Народ какой-то странный на палубе, – у Соловья в руках появился неизменный бинокль. Вадим подумал, что этот бинокль появляется словно из ничего. – Как попугаи одеты. Неужто инострань какую-то подобрал?

Из разговоров мореходов Вадиму было известно, что время от времени (и не так редко, как это могло показаться властям и пограничникам) кораблики «москитного флота» возили самые разнообразные экскурсии и экспедиции иностранного происхождения – от съёмочных групп всемирно известной телерадиокомпании «Би-Би-Си» до охотников на бурых медведей, которых иногда по божьему попущению заносило в этот угрюмый угол на севере Дальнего Востока.

– Точно, инострань, – Соловей опустил бинокль, едва увидел, как надувная моторная лодка отвалила от грязно-серого борта баржи, – причём наука. Я Сергеева вижу, который специалист по птицам.

На подошедшей к борту Василичева шаркета моторке был сам капитан «Зодиака» – Александр Куркутский. Почему-то укоризненно покачав головой, он обратился к Соловью:

– Выручай, Вова. У нас тут на борту баба сбрендила.

– Я-то чем помогу? – искренне изумился Соловей. – Сам знаешь, у меня к бабам один подход – меж глаз.

– Да эта… Там медведь на берегу, – нехотя проговорил Куркутский.

– Вы его что, сами шлёпнуть не можете? – искренне изумился Соловей. – Ага, как всегда, друг друга боитесь. И иностранцев – что они на вас в Страсбургский суд подадут. Всё охотовед за вас делать должен. Ладно, поехали сперва к вам на пароход, бабу вашу посмотрю… Вадик, ты по-английски шпрехаешь? Тогда с нами езжай, толмачить станешь.

Соловей спустился в кубрик и вышел из него в длинном, почти до пят, прорезиненном плаще, с полевым кожаным планшетом на боку.

– От брызг, – объяснил он. – На этих гондонах, – он ткнул пальцем в «Зодиак», – всё время мокрый бываешь.

На борту танковозки Куркутского было непривычно чисто. Палуба была выскоблена и вымыта, на ней не было следов рыбьей кожи, чешуи и плавников, как на каждом уважающем себя судне. Видимо, это было обусловлено присутствием на борту иностранных граждан. Сами же иностранные граждане в количестве шести человек собрались кружком под стенкой рубки. В середине круга, прямо на листах палубы, сидела моложавая блондинка в светло-голубом комбинезоне. Она медленно раскачивалась из стороны в сторону, как шаман в состоянии транса, и причитала:

– That is so terrible, so terrible… This bear…

Соловей, чуть наклонив голову, с интересом оглядел картину:

– Эк её медведь впечатлил. Студент, скажи ей, что я охотинспектор и сейчас с удовольствием произведу вынужденный отстрел. Про удовольствие, впрочем, можешь не переводить.

В ответ на сбивчивое обращение Вадима американка вскочила с палубы и разразилась пылкой речью.

– Чего она там трындит?

– Не понял ничего. Про медведя что-то.

– Про медведя я и сам понял, – хмыкнул Соловей. Достал из планшета бумагу, ручку и сказал, как ему представлялось, на чём-то иностранном:

– Протокол, дура, ферштейн? Медведя, бэа – пух-пух! Понимайт?

Американка едва не опустилась перед ним на колени.

– Не, мы такими брезгуем, – сказал мрачно Соловей. – Надо на берег ехать. Где там этот медведь?

– Да прямо напротив, где чаны для засолки раньше стояли, – хмыкнул Куркутский.

– Ну ладно, вези нас туда. Избавим мы твою американку от медведя. Если он ещё там, разумеется.

– Он там, – зловеще пообещал Куркутский.

– Здесь раньше мощная рыббаза была, – продолжал просвещать Соловей Вадима. – Не такая, как на Сиглане, конечно, но – барак на пятьдесят рабочих, засольные чаны, пирс, икорный цех. Сейчас редко-редко сюда бригада приходит: кто-нибудь из рыбвода её сюда ставит. Так, чисто на личные нужды рыбца поймать. Тонн пять-десять. Живут в палатках, цех и барак на дрова давно пустили. Вот только бывшие засольные чаны и остались. Кстати, один из этих чанов Татарчук себе для жизни оборудовал – вместо избушки. Сделал крышу, в окне – люк световой, как на корабле, печку внутрь поставил, нары, стол, лестницу. Вроде землянки жильё получилось, маленькое, но тёплое. Так и живёт пол зимы в бочке.

Лодка ткнулась в гальку, и Соловей быстро, словно горностай, выпрыгнул на берег, следом за ним – Вадим. Сзади последовал Куркутский с двустволкой в руках.

– Показывай, – буркнул Соловей.

Куркутский повёл стволами куда-то между кочек, где лежала пустая бочка из-под горючего.

На первый взгляд пустая бочка из-под горючего.

Когда люди приблизились к ней, рядом поднялся огромный бурый зверь. Его правая лапа глубоко застряла в прорубленном в бочке отверстии. Судя по всему, рваные края дырки были загнуты внутрь и не давали мохнатому великану вытащить лапу наружу. Вид у зверя был злобный и измождённый: судя по всему, в таком состоянии он пребывал не меньше недели. Края пасти были в свежей крови: видимо, от ярости он постоянно кусал железный обод, обламывая зубы. Угрюмые и обычно бесстрастные глаза светились ненавистью.

Зверь сделал шаг вперёд, но тяжёлая бочка (Вадим узнал потом, что туда было нагружено полтора центнера камней и килограммов двадцать тухлой рыбы) повалила его снова на кочки.

Вадим едва не оглох от выстрела, который раздался совсем рядом. Он очумело покрутил головой.

Соловей держал ствол, которого – Вадим мог поклясться чем угодно – ещё доли секунды назад у него не было. Простой такой ствол, со стёршимся воронением, облезлым прикладом и военной мушкой в намушнике. С дульного среза поднималось колечко дыма от сгоревшего масла. Спустя ещё секунду Вадим понял, что СКС – самозарядный карабин Симонова – всё время был при инспекторе. Он просто висел стволом вниз под длинным плащом.

– Вот чего она так верещала, – угрюмо сказал Соловей, – увидела, как он в ловушку попал. Вообще, бочка-восьмиклинка первый раз всегда производит впечатление. Я когда впервые такое увидел, тоже дня три расстроенный ходил. Но это по молодости. Давай вскрывай его. Забираем желчь и череп. Желчь продадим жёлтым хоть за какие-то деньги, а хороший череп у трофейных охотников всегда в цене. Когти тоже поотрезаем – чтоб уж полное использование зверьку сделать, раз он так бездарно сгинуть ухитрился.

Броховская лагуна. Шаркет Трыща

Путь от бухты Шхиперова до Броховских ворот – пролива, ведущего в акваторию Ямской губы, – стал, наверное, самым красивым маршрутом, какой Вадим видал за свою жизнь. Вдоль невысокого обрывистого берега выстроились шеренгой гигантские скалы – как окаменевшие чудовища скандинавских легенд. Их ноги ополаскивала пена прибоя, а над головами, оранжевое, как загорающийся в печи огонь, висело практически не заходившее за горизонт в это время года солнце. Теневая сторона горизонта и само море были густо-серыми, словно опрокинутый на попа асфальт. Над скалами крутились бесчисленные чайки.

Берег постепенно заворачивал к северу, понижался, скалы вместе с берегом сходили на нет. Впереди открывалось морское пространство, перечёркнутое длинной, уходящей за горизонт поперечной линией – Броховской косой. Где-то во мгле угадывались береговые сопки, а под ними мерцали огоньки знаменитого среди обитателей Охотского побережья вольного посёлка Ямск.

На краю косы примостилось огромное изуродованное штормами и льдом железное насекомое – остатки севшего здесь некогда на мель катера или буксира. Полуоторванные куски обшивки раскачивались на ветру, как казалось с борта – совершенно бесшумно, а на самом деле со страшным грохотом. Чёрный остов мёртвого корабля с шевелящимися на нём частями на сером холсте моря производил совершенно нереальное впечатление – словно шагающий по улице скелет человека.

– Это что же, шаркет Трыща? – проговорил Соловей, привычно разглядывая катер, косу и берег в бинокль. – Эк его раздербанило с прошлого-то года…

– Да уж, – хмыкнул Василич, обращаясь, тем не менее, почему-то к Вадиму. – Лёд, течение, ветер. Добрые люди, в конце концов… Всего-то тридцать километров санного пути до деревни. Всё, что можно было от этого корабля отвинтить и привинтить к чему-нибудь другому, просто продать, приспособить как грузило, на крайняк – бросить в сарай за огородом, уже давно откручено или сбито. Я помню, на траверзе посёлка Иня – это на полпути к Охотску – сел на мель здоровенный буксир. Капитан с командой всего на две недели в Охотск отлучились, за другим буксиром. А за своим неосмотрительно поручили местным последить. Так через пятнадцать дней там только скелет шпангоутов красовался.

– Ну это он большой оригинал, – вздохнул Соловей. – Местные, даже если поручишь им гальку на косе охранять и скажешь, что эта галька у тебя в собственности, растащат её по камешку по секретным подворьям. А что сам Трыщ не стал своим кораблём заниматься?

– А у него денег на это не было. Впрочем, у него их не было никогда. Более никчёмного капитана на нашем берегу я даже и не вспомню. Он даже и капитаном-то называться не мог – вот как этот, с «башмака»: вместо диплома дембельский альбом предъявил… Типа морская душа у меня горит…

– А катер купить – откуда у него деньги были? Это ж не ишака, в конце концов…

– Деньги он у американки занял. Тогда, в начале девяностых, много их тут болталось, языками цокало на таинственность русской души. А инфляция – ещё ж никто и не знал, что чего по-настоящему стоит… Занял Трыщ у такой американки две тысячи долларов и купил это корыто. Пообещал ей всю прибыль пополам…

– Да, помню я этот катер восемь лет назад. Не такое уж это и корыто было…

– Восемь лет назад – да. А теперь… Сам видишь.

Соловей и Василич замолкли, глядя на то, как беспомощно качаются на заклёпках листы обшивки.

– Надо сказать, что таких приключений, как у Трыща, на нашем берегу ни у кого не было, – продолжил Василич. – Нет-нет, мы о себе тоже не забываем… Но просто не было ни одной, как мне кажется, глупости, которую мог бы сделать мореман у нас на побережье и которую Трыщ бы не сделал. За самое короткое время, заметим. Катер на бок во время отлива валил – легко. Запад путал с востоком и уходил таким курсом километров на сотню – раза два как минимум. Народ у него за борт падал, тонул… Был случай, когда он пьяный на катере заснул, а привязать его забыл. Прилив подошёл и уволок катер в море. А механик на берегу остался. Хочу сказать, что Трыщ, несмотря на своё капитанство, не знал, где у дизеля верх, а где низ, не говоря уж о стартёре. И понесло его по морям, по волнам в Тауйскую губу. Несёт его мимо острова Талан, а на Талане, Трыщ знает, стоит биостанция. А на биостанции есть «Зодиак» с мотором, и этого «Зодиака» с мотором может хватить на то, чтобы его карапь хоть к какому-нибудь из берегов подтащить. Взял Трыщ тогда ружьё и давай прыгать по палубе, как обезьяна, и палить в воздух. Сигнал подавать, значит. А народ на биостанции смотрит в бинокли и дивится: надо же, у Трыща какая пьянка идёт, пальба без передыху!

– И что? – задал дежурный вопрос Вадим.

– Да повезло ему. Кому-то на биостанции захотелось поучаствовать в этом празднике жизни, завёл он лодку – и обнаружил на борту Трыща в гордом одиночестве, уже отчаявшегося добраться до берега. Уволокли его тогда куда-то.

– А здесь он в прошлом году ведь два месяца на мели просидел?

– Два с половиной, – поправил Василич. – Пошёл он в Ямск за икрой в середине лета. А чтоб не делать пустой прогон в ту сторону, взял с собой группу из заповедника.

– А что же он водки не взял, раз её такой дефицит в Ямске? – снова спросил непонятливый Вадим.

– Водки? – Соловей и Василич дружно рассмеялись. Мысль о том, что кто-то мог доверить Трышу провезти хоть сто метров полный трюм водки, показалась им чрезвычайно забавной. – Нет. Водки он не взял, зато взял научников. Высадил их на Ямских островах, пообещал зайти на обратном пути, забрать. А обратного пути у него получилось ровно до этой мели. Которая не Ямские острова, сам понимаешь… Директор заповедника был мужик ответственный, ждёт он, пождёт своих сотрудников – а их нету и нету… Неделю нету, две нету, месяц нету… Решил он вертолёт заказать, угробил на это две трети годового бюджета, сам полетел. Долетел до Ямска, спрашивает: видели шаркет Трыща? Ему говорят: видели, месяц назад ушёл за горизонт. Вертолёт снова в воздух, летит над берегом, видят – стоит это чудо на косе. Директор: так вот же катер! А летуны ему: да ну на фиг, мы сюда всё лето летаем, он с весны тут стоит… Ну стоит и стоит, говорит директор, полетели дальше…

– И что дальше?

– Да что дальше. Взял он своих людей с островов, вернулись в город.

– А этот… Капитан ваш?

– Он не наш. Он свой собственный. И не капитан в придачу, – обиделся Василич за сословие. – Как-то всё образовалось само собой. То ли они гонца как-то по морю аки посуху в Ямск послали, чтобы оттуда на плашке команду сняли. То ли ещё как-то. В общем, с того времени корабль этот стоит вечным памятником, а сам Трыщ в пожарке трудится.

– Вечным памятником, – хмыкнул Соловей, – до следующей зимы.

Наступал вечер. Шаркет двигался по муаровой ряби лагуны смешно, словно поросёнок, роющий носом воду. Команда спустилась в кубрик, на палубе остались только Соловей и Вадим. Вадим чувствовал, что уже очень скоро ему придётся расстаться с этим странным и чем-то привлекательным человеком. И расстаться, наверное, навсегда. Он заговорил о людях, которых видел на этом побережье, о тех, рассказы о ком ему довелось услышать в этом рейсе. Выходило странно: по впечатлению его, приезжего человека Вадима, все эти люди получались или злодеи, или мудаки.

– Ну это если со стороны смотреть – наверное, да, – пожал плечами Соловей. – А на самом деле – обыкновенные такие люди, ну, может, пошустрее других, – слово «пошустрее» не казалось в его устах снисходительным. – Те, которые не такие шустрые, остались в Городе, уехали на материк или забичевали насмерть. Ты ведь смотри – государство у нас в девяносто первом году отменили. А весь народ вырос на мысли, что он в этом государстве крохотный винтик и будет в государстве крутиться, а государство о нём – заботиться. И вот – государства больше нет, остались одни винтики. Кое-какие попадали, соржавели, кое-какие – остались в тех гнёздах, где торчали, и по сю пору там торчат – все городские чиновники, например. А есть винтики вроде Василича, которые крутятся сами по себе. И вот лет через пятьдесят-сто вокруг именно этих винтиков вырастет у нас новое государство. Вокруг них именно, а не вокруг того столичного ворья, которое, судя по всему, и полагает сегодня государством себя. Потому что сперва люди сами богатеют, а потом себе начальников назначают, а не наоборот. Если наоборот будет – у нас всё равно всё обвалится.

И было непонятно, что имеет в виду Соловей, говоря про пятьдесят-сто лет, – воссоздание или окончательный развал.

Посёлок Ямск

– Ямск, – наставительно произнёс Василич, уча уму-разуму студента, – единственный в своём роде вольный посёлок здесь, на берегу. Никакой власти здесь нету. Да и населения тоже, если по документам судить.

– То есть как так? – уже в который раз удивился Вадим. – Совсем-совсем нету?

– Ну не совсем-совсем. Человек тридцать на постоянной прописке числится. Это те, кто на зиму здесь остаются. Коренные ямцы, так сказать. Или ямцы. А летом здесь чуть не тыща народу толкётся. Да и чего им не толкстись? Рыба, воздух свежий, икра. Водку вон мы им везём. Власти никакой нет. Хочешь – рыбу лови, хочешь – пей-запейся, хочешь – девок дери, они тут, ямочки, иногда симпатичные попадаются.

– Угу, – сказал Соловей. – Только с триппером все поголовно. А мужики с ножичками. Они ж националы, им, если они кого ножом пырнут, ничего не будет. Сразу вылезает море свидетелей, что видали, как ты при всех его косорылой свиньёй обозвал. У вас станция, слава аллаху, далеко от посёлка, километров десять. Что даёт некоторые гарантии от посещения…

– А вы что здесь делать будете? – набрался наглости спросить Вадим.

– Дальше пойду, Вадик. Отсюда на хребты и на север – пешком, ножками… Надо мне здесь некоторые места проверить, пристрелянные ещё лет пятнадцать назад.

В Ямске Вадима должен был встречать лаборант наблюдательной станции Голустенко. Но, оглядывая пирс в бинокль, Соловей ухмыльнулся и присвистнул:

– Ну, паря, тебе повезло. В тюрьме людям на выход с вещами предлагают, а тебя коллеги с вещами встречают..

Вадим когда-то встречал начальника станции, кандидата наук Чугунных, всегда улыбчивого и гостеприимного мужчину лет около тридцати пяти – сорока с задорно топорщащейся щёточкой усов. Однако в данный момент Чугунных был мрачен, покрыт с ног до головы какой-то сероватой пылью и не настроен общаться. Он только пожал Вадиму руку и сразу шагнул в рубку к Василичу, прикрыв за собой дверь. Остальные двое сотрудников ТИНРО[4] остались на пирсе возле небольшой кучки грязных, серых и порванных вещей.

Из рубки вышел Соловей с небольшим рюкзаком и в накинутом на плечи плаще, который, как уже знал Вадим, скрывал под собой расчехлённый и готовый к стрельбе карабин.

– Ты, это, парень, – на прощанье пожал он руку, – сильно не хулигань. И не пей сильно, – потом потянул носом мягкий запах гари, которым тянуло от ихтиологов, тихонько рассмеялся и проговорил: – Чую, ты здесь не задержишься.

– Чего так? – ошалело спросил Вадим.

– Чую. Носом, как ни странно. Ну бывай, – он выпрыгнул на пирс и зашагал прочь быстрым решительным шагом, похожим на бег, хотя на первый взгляд здесь его никто не ждал.

– Отбой работе, – жалостно проговорил лаборант Голустенко, которого Вадим тоже знал по Городу.

– Случилось что?

Голустенко скривил физиономию, приобретя необыкновенное сходство с грустным шимпанзе, – увидев его сейчас, любой самый отъявленный креационист признал бы справедливость теории Дарвина.

– Он станцию спалил, – мрачно сказал вышедший из рубки Чугунных.

Рассказ Чугунных был краток и безжалостен. Вагончик, в котором, собственно, и помещалась станция, отапливался печкой-капельницей – чудом славянского приполярного гения. Капельница представляла собой тонкую металлическую трубку, один конец которой через шланг соединялся с топливным бачком, а другой вставлялся в сварную железную печку посередине её стенки. Где-то на полпути между печкой и бачком располагался краник регулировки жидкости. Этим краном можно было очень точно регулировать подачу горючего внутрь топки. Керосин или солярка тонкой струйкой лились на лежащий в печке кирпич, причём сперва кирпич нагревался, а потом струя горючего просто воспламенялась над его поверхностью, нагревая конец трубки, в результате чего пламя полыхало внутри печи с интенсивностью паров бензина в камере сгорания двигателя.

Однако использование печки-капельницы подразумевало некоторый навык, и наличие её неоднократно сопровождалось пожарами.

– Ну вот, этот мудак Голустенко сперва заглушил печку, потом решил снова её зажечь. Открыл кран – и забыл про него на пять минут. Солярка всё это время текла на раскалённый кирпич, и аккурат в тот момент, когда её пары заполнили печку, этот олух кинул внутряк спичку! Ну, естественно, печка просто взорвалась, а мы успели вытащить из вагончика только записи и спальники. В общем, что сгорело, то не сгниёт, – резюмировал Чугунных. Судя по всему, он относил себя к оптимистам.

– Ты – обратно на катере Василича пойдёшь, – скомандовал он Вадиму. – Мы – ждём следующей оказии.

Отойдя чуть подальше от пирса, Чугунных объяснил своим ребятам:

– Не доверяют они нам. Наверное, икру обратно повезут. А Вадян, видимо, уже притёрся. Ладно, когда бог делал время, он сделал его много.

Добравшись до Ямска, экипаж шаркета вовсю предался тому, что в странах жаркого климата принято называть дольче фарниенте, то есть приятному ничегонеделанию.

Однако это было странное ничегонеделание. Если весь путь до Ямска моряки в неимоверном количестве поглощали горячительные напитки в виде водки, то сейчас они, будто сговорившись, приняли обет трезвенничества. Перец и Степан разлеглись на нагретой палубе, изредка лениво посылая подальше просящихся на борт людей. Василич же дремал в рубке, уронив голову на штурвальное колесо.

Наверху палило солнце, ветер поднимал на улицах посёлка невысокие столбики пыли. Со звоном катались банки из-под пива. Трое мальчишек лет десяти-двенадцати шли по улице, передавая из рук в руки двухлитровый баллон «Жигулёвского».

А ещё со всех крыш домов орали огромные, размером с гуся, тихоокеанские чайки.

Отовсюду веяло разрухой, безнадёжностью и удалью, как в вестернах Серджио Леоне.

Между домами двое местных, низкорослых мрачных мужичков монгольской внешности, с руганью делили бутылку какой-то технической жидкости – с такого расстояния было не разобрать какой. Большинство домов производили впечатление полностью брошенных. В некоторых окна были затянуты полиэтиленовой плёнкой, частично порванной.

Иногда где-то между домами с треском проносился мотоцикл с коляской – видимо, самое распространённое в этих местах транспортное средство.

К вечеру местный люмпен стал понаглее и понастойчивее. В ответ на предложение убраться куда подальше всё чаще и чаще слышался грохот брошенного камня по железу корпуса.

– С водой надо отходить, – мрачно произнёс Степан. – Они водку носом чуют, как зомби, в сумерках на штурм пойдут.

– Ага. С оружием, – привычно гыгыкнул Перец. – Чего там шкипер думает?

Треск мотоцикла в конце одного из промежутков между домами, которые раньше назывались здесь улицами, усилился. Дребезжащий «Урал» тридцатилетнего возраста лихо вырулил на причал и остановился напротив шаркета.

– Василич у себя? – спросил невысокий отчётливой кавказской или казацкой внешности мужчина в тонкой чёрной кожаной куртке и белом свитере. – Можно?

– Конечно, Тагир! – Перец вскочил и бросил на пирс дощатые сходни.

Василич словно ждал (а скорее всего, так оно и было) этой встречи и гостеприимно распахнул дверь рубки.

Переговоры за закрытыми дверями продолжались всего десять минут. После чего «железный конь» умчал своего всадника меж развалин населённого пункта.

Василич высунулся наполовину на палубу. Его глаза живо блестели, видимо, в предвкушении наживы и выпивки.

– Так, ханыги! Отчаливаем! Надо по большой воде из лагуны выйти!

Перец без лишней торопливости отдал швартовы, перед самым отходом Степан перегнулся через борт и поставил на край пирса пять бутылок водки.

– Чтоб на нас сильно не обижались, – объяснил он Вадиму. – Нам сюда ходить и ходить…

Катер, набирая обороты, устремился к чёрной полосе Броховской косы, видневшейся на горизонте. Небо наливалось белым ртутным сиянием, которое, как уже знал Вадим, предвещало долгий моросящий дождичек.

– Что мы, так и не разгрузимся? – недоумевал Вадим.

– Ещё успеем, – загадочно произнёс Василич.

Рандеву Василича с разгрузчиком напротив Броховских Ворот происходило по всем канонам морского приключенческого романа.

К самой Броховской косе шаркет подходил в синих сумерках, столь похожих на знаменитые петербургские белые ночи. Правда, мало кто из романтических петербуржцев мог наблюдать такие ночи в своём родном городе, ибо редко какой петербуржец, даже романтический, выходит гулять белыми ночами в пасмурную и дождливую погоду.

Броховские Ворота представляли собой белое от сильного течения горло шириной в полтораста-двести метров, неожиданно открывающееся в сплошной чёрной полосе, какой казалась коса в серой мгле «белой ночи». Василич положил шаркет в дрейф, изредка едва запуская двигатель, чтобы катер не снесло начинающимся отливом. Неожиданно на косе дважды мигнул фонарь. Василич также дважды маякнул китайским налобником. Снова потянулось ожидание.

Огни посёлка переливались, словно угли догорающего очага цивилизации, в пятнадцати километрах к западу.

Неожиданно вдоль косы послышалось характерное гагаканье маломощного дизеля ЧА-2 – двухсильного двигателя, которым оснащались мотошлюпки типа «Дори».

– Все на палубу, – отчего-то шёпотом попросил Василич и поднялся сам, выстраивая команду так, чтобы силуэты всех четырёх человек прорисовывались на фоне моря.

Мотошлюпка подходила осторожно, с выключенными огнями. В пятнадцати метрах от катера она остановилась, и кто-то окликнул:

– Василич, ты?

– Ага, я.

– С тобой трое?

– Как обещал.

– Жди, сейчас спрыгну.

«Дори» вновь включила двигатель, подошла вплотную к борту, и на шаркет запрыгнул Тагир. На этот раз он был одет в чёрный ватник и литые резиновые сапоги. Заглянул в рубку, в кубрик, затем махнул рукой.

Чьи-то руки крепко пришвартовали «Дори» к борту шаркета.

– Айда за работу, – махнул рукой Василич в сторону крышки трюма, плотно укутанной брезентом.

Матросы шаркета, Вадим, Тагир и двое неизвестных мужиков с шлюпки принялись перебрасывать с борта на борт характерно позвякивающие картонные ящики. В какой-то момент Тагир махнул рукой – мол, хватит, и «Дори», отдав концы, пыхтящим соляркой чёрным чудовищем ушла во тьму.

Место разгрузки, похоже, располагалось совсем неподалёку, потому что не прошло и двух часов, как снова раздался характерный стук дизеля.

– Скорее! Скорее! – торопил Тагир, судя по всему, опасаясь наступления рассвета.

На этот раз они закончили с разгрузкой гораздо раньше, «Дори» ушла, тем не менее Василич продолжал дрейфовать возле широкого пролива, ведущего из Ямской губы.

Наконец ухо Вадима уловило тонкий надсадный вой подвесного лодочного мотора, так сильно отличающийся от мерного стука работяги дизелька.

Мотолодка – побитый волнами и берегом «Прогресс-2» – вынырнула уже со стороны моря. Обошла шаркет дважды и направилась в ту сторону, куда ушла шлюпка.

Не прошло и десяти минут, как она появилась снова.

На этот раз никто никуда швартоваться не стал.

Тяжёлые небольшие пузатые бочонки «на руках» подавали снизу. Работали очень напряжённо, сосредоточенно. Бочонки поставили на палубу, лодка оттолкнулась и вновь ушла в повисшую над морем моросистую пелену рассвета.

Почти мгновенно Перец, Степан и изрядно натренировавшийся Вадим скинули их в трюм – и вовремя. Сквозь дождливую мглу снова запел мотор, неся на катер очередную порцию груза.

Двенадцать раз повторялась эта процедура, и, наконец, уже около девяти утра трюм оказался полностью заполнен увесистой, стандартной, по-бюргерски солидной деревянной тарой. Спрашивать, что в ней, было бессмысленно. Лишь одна вещь на побережье могла вызвать такие меры предосторожности. Это была икра.

– Двинули, ребята, – хрипло сказал Василич. – Теперь нам бы на обратном пути не запалиться. Восемь лет тюрьмы с собой везём.

Вадиму же вспомнилось «рыбье кладбище» в заливе Бочонок, и он подумал, что погруженные две тонны икры означают гибель сорока тонн полноценной красной рыбы.

Сигланский залив. «Башмак»

На обратном пути команда катера больше молчала. То ли их смущала ответственность за погруженное в трюм сокровище (по скромным оценкам, оно тянуло на сто пятьдесят тысяч долларов «городской» цены), то ли все байки были рассказаны по дороге до Ямска, то ли уход с катера Соловья как-то ослабил словоохотливость моряков.

– Зайдём, что ли, в Сиглан, – кусая рыжую бороду, проговорил Василич.

– А на хрена? – поднял брови Степан. – Много мы на борт забрать всё равно не сможем. А там всё только объёмное и тяжёлое осталось. Время теряем опять же.

– Да я не о времени. А о том мудаке, который в бараках остался. Думаю, надо ему ещё раз предложить в Олу уехать. А то помрёт он тута. Будет сопротивляться – бьём по голове и грузим. Для его же блага стараемся!

Сигланские ворота на этот раз выглядели скалистой пастью с разлившимся внутри озером неподвижной воды стального цвета. Вадим всё поражался, как сильно может меняться береговая черта – не только из-за прилива-отлива, но и просто из-за наличия или отсутствия ветра, освещённости…

Катер Василича минут десять боролся с течением в проливе.

– Отлив идёт, – буркнул Василич. – Надо поторопиться. Берём бича в охапку, грузим на катер – и ходу.

– Василич, корабль! – ткнул пальцем в скальную стену Степан.

Из какого-то потаённого бокового залива медленно выдвигался плоский корпус самоходной танковозной баржи, соседствовавшей с Василичем у городского пирса.

– Как-то странно они из бухточки выползли, – хмыкнул Василич, рассматривая серое плоское тело танковозки в бинокль. – Вроде как им там стоять было совершенно ни к чему. Рыбалки нет, пресной воды – тоже, охотиться нельзя. Бессмысленно как-то. А бессмысленно у нас ничего не бывает, – заключил он, и его физиономия приняла задумчивое выражение.

– Дизель на полный врубили, – отметил Степан, после того как из выхлопной трубы вывалилось вверх чёрное облако несгоревшего солярного дыма.

– Руками не машут? – спросил выглянувший из рулевой рубки Перец.

– А что, должны? – поинтересовался Вадим.

– Ну, значит, так: если мы им нужны – то обычно все на палубе прыгают, как обезьяны, и руками машут. Если не нужны – на хрена полный ход врубать? Нет, что-то тут в целом весьма не то… Инспекция!

– Жирный?

– Пёс знает… Может, спецморинспекция – немного другие люди… – Василич исчез в рубке, туда последовали Степан и Вадим.

– У нас на борту восемь лет тюрьмы, – назидательно повторил Василич, словно ему доставляла удовольствие эта опасность. – Но есть шанс оторваться, – добавил он, двигая вперёд рукоятку газа. Двигатель отозвался, усилив напряжённую вибрацию во всём латаном корпусе судёнышка.

– Икру за борт? Сейчас начнём – как раз успеем… – спросил опытный Степан.

– Не… – судя по всему, в голове Василича шёл напряжённейший мыслительный процесс. – Не сейчас.

– У них моторки на борту нету, – проговорил он. – Иначе бы они нас борт к борту не брали. А это значит… Значит… это Жирный и только Жирный.

– То есть – просто грабёж, – сказал Перец и загыгыкал.

– Ты на него не смотри, – с извинением обратился к Вадиму Василич. – Контуженый он. Ракету в сигнальную пушку загонял, а когда она сразу не вылетела, заглянул в дуло посмотреть. Тут-то всё и произошло… По собственной дури, конечно, тем не менее – инвалид. Умственного труда.

– А что такое грабёж? Они ж протокол какой-нибудь могут составить…

– Здесь есть два пути, – терпеливо объяснил Василич. – Можно просто в нахалку половину продукции забрать и отпустить нас – вроде будьте счастливы, что легко отделались. Можно забрать всё, неправильно составить протокол – например, в нём переменить подписи. Судье денег дать, и никто его даже к рассмотрению не примет. Так нам снова и скажут: не было ничего, будьте счастливы, что живы остались. Могут же просто всё под стволами отобрать: у спецморинспекции такой обычай тоже водится. А теперь – погодь маленько, мне тут кое-что подумать надо. Степан, давай таблицу воды!

– В лагуне они нас догнать могут, дизель сильнее и корпус ходче. А вот в море волна, у нас обводы для волны получше будут. Там, наверное, оторвёмся, – успокаивающе проговорил Перец.

– Оторвёмся? – сказал Василич и злобно, нехорошо улыбнулся. В этот момент с его физиономии незаметно сползла маска старого благообразного жулика, обнажив свирепый оскал капитана пиратского корабля. – Может, и оторвёмся… Но сперва-ка мы вот что попробуем…

– Эх, Соловья на борту нет, – вздохнул Степан.

– Да ну его на хрен, этого Соловья, – сплюнул Василич. – Знаю я его – Соловью лишь бы найти в чего пострелять. Уходили как-то с ним от рыбсобак, потом полгода в Городе разбирались – отчего у рулевого инспекторской шаланды в плече дырка возникла… Это после того, как он нам все стёкла в рубке побил… Но сейчас мы вроде и так извернёмся.

– Камни справа! – истошным голосом заорал Степан, увидев, как впритык к борту на глубине нескольких сантиметров проскочила верхушка подводной скалы.

Василич не повёл глазом, а даже наоборот, чуть сбавил обороты.

– Василич, Жирный на нос вылез! Прямо на аппарели стоит! Бляха на груди, пистолет вытащил, стрелять будет!

– Пистолет вытащил. Это он молодец. Они с Татарчуком из охотинспекции близнецы-братья. Дегенераты полные, – сказал Василич с достоинством. – Бывает же, что везёт. Два раза в год, но не каждый год.

Сзади почти одновременно раздались глухой удар, скрежет и дикие вопли.

– Василич! – в крике Степана был всеобъемлющий, неописуемый восторг.

– Ага, – сказал Василич. Лицо капитана пиратского судна исчезло, его место снова заняла маска благодушного, довольного жизнью жулика. Он сбросил обороты до минимума и передал штурвал Перцу. Затем не торопясь поднялся на палубу.

«Башмак» находился в сотне метров позади, точно в кильватерной струне шаркета. Судя по всему, он не мог сдвинуться ни на метр, несмотря на то что его винт остервенело молотил воду. Самоходная баржа постепенно оседала на корму, и было очевидно, что творится с ней что-то совсем неладное.

– Со всей дури на скалу вылетел, – задумчиво сообщил Степан. – Опытный капитан Василич, хорошо их на камни вывел. Метр у него внутри дырка, наверное. Теперь или потонет, или на скалах так и раскорячится. Жирный с носа прямо так с пистолетом за борт рыбкой и нырнул.

– За пистолет его особенно по голове не погладят, – злорадно сказал Василич. – Здесь, в принципе-то, до Города недалеко – километров сто сорок. Только вот весна, Сиглан сейчас непроходим, там плыть придётся… На месте Жирного я бы вообще в Город не торопился: за утерю личного оружия его отправят в верховья Колымы на всю осень. Это ссылка такая у рыбсобак. Там икры нету, деньги брать не с кого, а от орочей можно и пулю схлопотать…

– Это если он выплыл, – хмыкнул Степан. – Я этого процесса чего-то не наблюдал. Мог головой о камушек приложиться – и ко дну.

– Я надеюсь, он в болотных сапогах был? В любом случае нам пофиг, – сплюнул Василич, подошёл к борту, расстегнул ширинку и выпустил длинную струю в сторону опозорившегося противника.

Затем спустился в рубку, лёг на обратный курс и прибавил газу.

В какой-то момент Вадим вдруг понял, чем «береговое братство» отличается от практически всех встречавшихся ему человеческих общностей. Его составляли абсолютно бесстрашные люди.

– Оно, конечно, людей закладывать никому не запрещается. Но стоит помнить, что оно может плохо кончиться, – подытожил Василич.

Город. Прибытие

Шаркет подкрадывался к Городу в самое тёмное время суток. Он терпеливо продрейфовал большую воду, которая пришлась на восемь часов вечера – в это время солнце пекло практически в полуденном режиме. На крыше рубки появилась коротковолновая станция «Карат» со штыревой антенной. Василич взял управление на себя, весь экипаж деликатно спустился в кубрик.

– Сейчас решать будем, куда пойдём, – объяснял Вадиму Степан. – Берег хоть и большой, но мест для разгрузки немного. Вроде бы и весна, путина только в проекте, но рыбсобаки хорошо знают, что умные люди вывозят продукцию сейчас. И если ты думаешь, что наш приход в Ямск остался незамечен, то ты сильно неправ. Едва мы у пирса швартанулись, сразу телефонные провода накалились. Дескать, пришёл Василич, привёз водки, повезёт икру…

– На нас что, написано это было?

– Считай, написано. И поэтому те рыбсобаки, что поушлее, стали считать – когда, куда, в какую воду мы причапаем.

– А «башмак», который нас на Сиглане ждал?

– Василич полагает, что «башмак» и Жирный к здешней конторе и её телодвижениям не имели отношения. То есть забрать у нас икру они собирались. И даже забрали бы, если б смогли. Но вообще-то они пришли «Кирас» грабить, как об этом и было известно. Поэтому в Городе ещё никто о той нашей встрече не знает. И долго не узнает, если они будут там ждать, пока вода в Сиглане упадёт. Здесь, в Городе, свои замуты. Тагир и его команда уже дезинформацию по инспекции раскидали, патрули в разные стороны вышли. Нам только надо с ними не совпасть – а то и там умные люди случаются, скажут одно, а сделают другое. Поэтому место выгрузки обычно пара машин прикрывает, причём они загодя на посты становятся. Обе с биноклями, с рациями, загодя занимают высоты – так, чтоб рыбнадзоровский джип не пропустить. Но тут ещё одна закавыка может быть – пограничные катера. Они только по Тауйской губе ходят, но этого достаточно. Могут и с морской стороны подскочить. В общем, кончай репу морщить, на то и есть Василич с Тагиром, чтобы эти концы сращивать. Наше дело – плоское кидай, круглое катай…

Стартёр провернул вал двигателя, и широкие лопасти бронзового тяжёлого винта толкнули катер в сторону берега.

– Пасмурно, погода хорошая для разгрузки, – одобрил обстановку Степан. – Ага, устье Нолы прошли, двигаем к полуострову. Ясно, простые решения – они самые верные…

– Простые – чем?

– Идём на военный пирс. Там запретная зона, чтоб туда проехать, рыбнадзору надо миллион бумаг заполнить. Пока заполнять будут, или мы разгрузимся и там продукт на секретном военном складе разместят, или мы в другое место ускочим. Иногда где-нибудь в глухом месте выгружаем, а затем снова приходим за ней, дней через семь-восемь. Лежала икра всю зиму, полежит и ещё неделю-две…

– А как же Тагиру бумаги?

– Тагир всё деньгами решает. Не такими большими деньгами, скажу тебе. По чуть-чуть – одному, другому, третьему офицеру. Сам знаешь, что животворящий крест с людями делает…

Туман совершенно сел на воду, и шаркет подходил к берегу сугубо «по ощущениям» Василича. Ощущения Василича не подвели, потому что в какой-то момент они увидели прямо перед собой в тридцати метрах рассыпающийся бетон пирса. С дальнего конца дважды мигнул фонарик.

Василич лёг в дрейф в нескольких метрах от кромки причала – на расстоянии, с которого нельзя было допрыгнуть до палубы пусть даже и хорошо тренированному человеку.

Из густоты тумана, словно нежить, материализовалась завёрнутая в плащ фигура.

– Василич?

– Ага, я!

Фигура развернула плащ и посветила себе фонариком на лицо, продемонстрировав очередную разбойную полукавказскую физиономию из паноптикума Охотского берега.

Спустя многие годы под утро, когда к людям любого возраста приходят сомнения и разные мысли, в самом центре России Вадим спросонья слышал приглушённый стук дизеля крадущегося вдоль скалистых стен моря пиратского катера.

Баланс товаров

Осенью того же года, маясь от скуки на лекции то ли по менеджменту, то ли по маркетингу, Вадим с чего-то вдруг решил посчитать баланс своей весенней поездки.

Ввезено в посёлок Ямск на шаркете капитана Василича

Продукция, произведённая в современной России:

• 1500 литров водки;

• 4000 патронов для огнестрельного оружия;

• 2 палатки и ящик гвоздей.

Продукция, произведённая в Юго-Восточной Азии:

• 600 кг сахара;

• 40 сетей и невод для лососёвого лова.

Вывезено в Город

Продукция, произведённая в современной России:

• 2 тонны лососёвой икры;

• 80 кг крабового мяса в банках;

• 1 кг сушёной медвежьей желчи.

Продукция, произведённая в СССР:

• 500 кг бронзового сплава;

• 50 досок от разобранного на Сиглане домика;

• 3 тонны дизельного топлива на будущее.

Вадим поставил под балансом черту и подумал о том, что он прекрасно отображает баланс всей современной России…

«На этом берегу сокровищ немерено, – услышал он насмешливый голос Соловья. – Только три проблемы – собрать их в одну кучу, наладить вывоз и продать по хорошей цене».

Баланс людей

«Рыбнадзор» Пыхов по кличке Жирный хоть и стукнулся головой о камни, но выплыл. За понесённое в ходе беспорочной службы увечье ему простили утерю личного оружия, оформили инвалидность и даже наградили каким-то орденом.

За десять лет, прошедших после этого рейса, произошли следующие изменения.

Капитан Василич, по свидетельствам очевидцев, умер от сердечного приступа на борту своего шаркета в 2002 году.

Охотовед Соловей ушёл со службы, начал строить своё судно по собственным чертежам и умер прямо на стапеле по так и не выясненным причинам.

Матрос Перец нанялся на другой катер, который затонул от обледенения, вывозя в ноябре 2005 года икру с дальней точки.

Матрос Степан купил два гаража возле пирса и торгует в них водкой. Из всех участников того плавания, кроме Вадима, он один остался в живых – и, по сути, неплохо устроился.

Сварщик Паша помер на Сиглане от чрезмерного употребления браги.

Краболов Африкан замёрз в своей пещере осенью 1999 года, превратившись в сосульку во время сильного осеннего шторма, когда прибой заливал воду прямо в пещеру.

Икорного короля Тагира убили его же поделыцики.

Дополнение к балансу людей

Капитан Василич, похороненный минимум дважды на земле, а также:

– утонувший у острова Спафарьева;

– объеденный заживо собаками в Аяне;

– зарезанный сезонными рабочими на Тигиле;

– выпавший за борт между островами Большой и Малый Шантар;

– бесследно пропавший на Черёмуховом перевале, когда отправился за помощью экипажу катера, вмёрзшего в лёд в бухте Лошадиной;

– и, как утверждала в разное время народная молва, ещё несколькими десятками славных и бесславных кончин завершивший свой жизненный путь, —

в прошлом году снова пришвартовал свой латаный шаркет на браконьерском пирсе известной бухты известного Города…

* * *

Остальная часть клада – серебро в слитках и оружие – всё ещё лежит там, где её зарыл покойный Флинт.

И, по-моему, пускай себе лежит.

Теперь меня ничем не заманишь на этот проклятый остров.

До сих пор мне снятся по ночам буруны, разбивающиеся о его берега, и я вскакиваю с постели, когда мне чудится хриплый голос Капитана Флинта:

– Пиастры! Пиастры! Пиастры!

P. Л. Стивенсон. Остров сокровищ

Примечания

1

Сидел на вынужденной посадке (лётный жаргон 1930-40-х годов).

2

Местное краткое название росомахи.

3

Дикий северный олень.

4

ТИНРО – Тихоокеанский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии (г. Владивосток). С 1995 года – Тихоокеанский научно-исследовательский рыбохозяйственный центр («ТИНРО-Центр»).

Content

Михаил Арсеньевич Кречмар
Хроники разрушенного берега

Десять историй о жизни и смерти

Предисловие

История первая. Ошибка в маршруте

История вторая. Уйти или остаться?

История третья. Анюйское сидение

История четвёртая. Пожар в избушке

История пятая. Большой пожар

История шестая. Несостоявшаяся зимовка

История седьмая. Перелом

История восьмая. Остаться без снаряжения

История девятая. Несчастная ночёвка ботаника Кудинова

История десятая. Ураган на морском побережье

«Господи, я иду!»

Хроники разрушенного берега

Люди пирса

Остров Завьялова. Казаки

Станция связи. Четвёртый НУП

Залив Речной. Собакоедный дед

Краболов Африкан

Рыбье кладбище

Залив Мелководный. Метеостанция

Репкин палец

Ножи и люди

Национальное хозяйство

Речка Атаскан. Дед-краболов

Станция тропосферной связи

Простреленная труба

«Голос!»

Дым над развалинами

Отлов снежных баранов

Медведи

Снежные бараны, орочи и внук австрийского пулемётчика

Золотоискатели

Бухта Бабушкина. Бочка-восьмиклинка

Броховская лагуна. Шаркет Трыща

Посёлок Ямск

Сигланский залив. «Башмак»

Город. Прибытие

Баланс товаров

Баланс людей

Примечания