Сергей Зверев

Будет вам война!

Факты и события, изложенные в книге, вымышлены, чего не скажешь о реалиях Бандитского Петербурга.

Любые совпадения следует считать случайностями, а любые случайности – совпадениями.

Часть первая. «Кроли и капуста»

1

Ночное сентябрьское поле перечеркивалось прямым, как стрела, шоссе. Ущербная луна отражалась в жестяном дорожном указателе, обозначавшем границы города. С одной стороны указателя значилось «Добро пожаловать в Санкт-Петербург», с другой – «Вы покидаете Ленинград».

Роскошный серый «поршак» словно материализовался из чернильной темноты трассы. Резанув фарами по указателю, машина призывно посигналила. Позади тут же нарисовалось несколько породистых лимузинов. Вежливо обтекая застывший на обочине «Порше», автомобили сопровождения грамотно блокировали дорогу на Питер. Из салонов высыпали молодые люди лихого и опасного вида. Поднялись крышки багажников. Молодежь споро разбирала привезенный арсенал: автоматы, помповые ружья, базуки и мешки с ручными гранатами.

– …Шура Долгопрудный обещал типа танка подогнать… – опасливо бросил кто-то.

Тонированное стекло «поршака» плавно опустилось. За рулем сидел ухоженный красавчик с бледным лицом садиста и гипнотизирующим взглядом кобры.

– Пацаны, не очкуйте! Шура и его бригада – козлы! Кто они против саяно-шушенских? – Осмотревшись, красавчик поманил пальцем мордатого паренька в кожаной куртке-«бандитке»: – Шанкр, иди-ка сюда!

Молодой человек по кличке Шанкр выглядел стильно: огромные кулаки, покатые плечи, узкий неандертальский лоб, лицо в мелких шрамах… Особенно впечатлял его бритый тяжелый затылок, отделенный от мощной шеи жирной складкой – такой глубокой и красной, будто кто-то уже рубанул его по загривку топором.

– Что, Аркаша? – пробасил Шанкр.

– Ты за все отвечаешь, – послышалось из салона «Порше».

– Да ладно тебе, все путем! – Шанкр шевельнул уголком рваного рта. – Мы сделаем их!

Не успели пацаны рассредоточиться в придорожном кювете, как в перспективе шоссе нарисовалась встречная автоколонна: длинный зализанный «бумер» предупреждающе черного цвета, элегантно-громоздкий джип и роскошный попсовый «Камаро». Последней шла БМП модной камуфлированной расцветки. Принюхиваясь к шоссе пулеметным стволом, она остановилась на небольшом возвышении чуть в стороне, как бронепоезд на запасном пути.

Из-за руля «бумера» вылез долговязый мужчина с улыбчивым лицом жизнелюба и прожигателя жизни. Это и был Шура Долгопрудный – восходящая звезда Бандитского Петербурга, самый талантливый беспредельщик города. За спиной его уже маячили атлеты-автоматчики, все как один – с расплющенными переносицами и поломанными ушами.

Оба гангстера, стараясь не делать лишних движений, медленно двинулись навстречу друг другу.

– Здорово, брателло! – вежливо, но опасно произнес Аркаша.

– Мир твоему дому, кентуха! – по понятиям отозвался Шура.

После обязательного поединка взглядами и привычных ритуальных объятий оппоненты перешли к «терке».

Предъява Аркаши звучала очень серьезно. Несколько дней назад Шура Долгопрудный внагляк раздербанил одного коммерса, который отстегивал саяно-шушенским. Зубчатое колесо крышно-денежных отношений мгновенно замерло. Убытки бригады исчислялись цифрой со многими нулями. Ситуация требовала немедленного прояснения.

– Ушастый на нашей делянке работает! – развязно напомнил Аркаша.

– Но капустой теперь будет делиться с нами! – хохотнул Шура, цыкнув слюной на асфальт.

Ломоносый браток за его спиной театрально разомкнул «молнию» куртки-косухи и передвинул пистолет из-за спины на бок, чтобы его видели оппоненты. Мордатый Шанкр, стоявший напротив, мгновенно зафиксировал рукой висевший на плече «узи», демонстрируя готовность к продолжению разговора.

– Да ладно тебе, Аркаша! – примирительно улыбнулся Долгопрудный. – Зачем нам друг друга валить? Братва должна любить друг друга.

Аркаша мысленно перевел последнюю фразу на разговорный русский и охренел.

– Ты это что имеешь в виду? – спросил он, глядя крепко и сумрачно.

– Мы живем в правовом государстве… То есть по понятиям. А понятия в нашей стране устанавливает суд. – Обернувшись в сторону джипа, Долгопрудный коротко махнул рукой. – Пацаны, выводите судью!

Из чрева огромного лакированного внедорожника, напоминающего роскошный катафалк, вылез странный замшелый старик, полностью покрытый зоновскими татуировками. Наколок не было разве что на щеках, за ушами и под ногтями. Почесав грудь, дедок хищно воззрился на бригадира саяно-шушенских.

– Эт-та что еще за ископаемое?! – Аркаша весело расширил глаза.

Не успел Долгопрудный раскрыть рот, как «ископаемое» ожило.

– Нас всегда путали, – проскрипел старик и тут же зашелся в хриплом чахоточном кашле. – Ископаемое – это у меня кент был с таким погонялом, мы еще в больничке на Беломорканале вместе кумор долбили. Его менты загнобили во время большого кипежа на Колыме, в сорок девятом. Прииск «Счастливый» – не слыхал? А я – Экспонат. Ну, погоняло у меня такое. Прикинь – я во время того кипежа три лысака колобашил в амбарухе, а мусора, волчины позорные, приканали и говорят…

Шура Долгопрудный прервал старческую болтовню недовольным, но подчеркнуто уважительным жестом:

– Короче, Экспонат, ты типа в курсах. Что скажешь за ушастого коммерса?

Экспонат по-вурдалачьи щелкнул челюстью, обнажая фиксы желтого металла. Истово почесав спину, он вынес вердикт:

– По понятиям ушастый – его! – скрюченный полиартритом палец уперся в грудь молодого беспредельщика Шуры.

– Поял, да? – глумливо уточнил Долгопрудный.

– Не по-оял… Это какой-то чесоточник мне типа указывать будет?!

– Обожди, обожди… – с вкрадчивой угрозой произнес Шура и тут же обернулся к коллегам. – Пацаны, вы все слышали? Вы слышали, как он Экспоната обозвал? Значит, Аркаша, слово Вора для тебя пустой звук? – Слово «Вор» было произнесено Долгопрудным с большой буквы.

Аркаша поперхнулся.

– Извини, брателло… Не знал, что ты – вор! – униженно пробормотал он, буравя старика взглядом деревенского участкового, ненароком нарвавшегося на Президента. – Я ведь думал, воры в законе только в телевизионных сериалах бывают… да в книжках, которые у метро продаются.

Экспонат ухмыльнулся, отражая желтыми фиксами лунный свет.

– Помню, в пятьдесят первом чалили мы на пермском дальняке баланы, и из-за одного гуливана из ершей покурочил я богоны, – задумчиво начал он, довольный производимым эффектом. – Был у нас на делянке рогомет мохнорылый, типа тебя, Аркаша… Так ему один на льдине икону чирком в банный день пописал!

Бригадир саяно-шушенских смотрел на Экспоната, словно кролик на удава; обилие непереводимых слов на архаичной фене вселяло в него суеверный ужас.

– Все, хватит, уводите! – весело скомандовал Шура Долгопрудный.

Двое амбалов, бережно подхватив упирающегося старика, поволокли его к раскрытой дверке джипа.

– Вот так-то… Аркаша, – бросил Шурик, явно упиваясь превосходством. – Ушастый – мой!

Бригада Шуры Долгопрудного быстро расселась по тачкам. Развернувшись синхронно, как на параде, автоколонна победно и нагло покатила по ночной трассе.

Саяно-шушенские чувствовали себя опомоенными…

– Нашей бригаде неплохо бы своего вора завести, – несмело предложил мордатый Шанкр. – Для таких «терок».

– А где его взять? – мрачно хмыкнул Аркаша. – Законные воры на дороге не валяются. «Кресты», что ли, штурмом брать?

– Есть у меня один знакомый пацан, недавно на строгач перешел… – заговорщицки начал Шанкр. – Так вот, сидит на том строгаче один батя…

2

– Ну что, Батя… Вот мы и пришли! – молоденький уркаган пошарил рукой по бетонной стене в поисках рубильника. – Принимай работу!

Щелчок – и под потолком напряженно загудели длинные стержни люминесцентных ламп. Холодное электричество озарило помещение лагерной мехмастерской.

Немолодой мужчина со следами многочисленных судимостей на лице неспешно подошел к огромному железному баку с двухстворчатой крышкой. Сопровождавший его пацанчик с видимым усилием откинул крышку и заглянул внутрь.

– Смотри сюда, Батя. Вот бак. Вот дно – видишь? Типа под ним ничего нет. А теперь… Легким движением руки дно превращается… превращается…

Нащупав под баком кнопку электродвигателя, юный урка артистичным жестом вдавил ее.

Днище дрогнуло и с тяжкой плавностью броневой плиты, обнажающей жерло ракетной шахты, поднялось под прямым углом. Под баком чернел овальный лаз, уходящий глубоко под мехмастерские.

Это был тот самый подкоп, который лагерная братва по заказу саяно-шушенских рыла для Бати почти четыре месяца. Бригаду проходчиков составляли осужденные шахтеры. Работы возглавлял бывший инженер-метростроевец. Идейное руководство осуществляли бандиты средней руки, составлявшие костяк лагерного коллектива; последнее обстоятельство заставляло держать язык за зубами даже тех, кто догадывался о подкопе. Грунт выдавался на-гора центнерами. Землю выносили ведрами и катком трамбовали по цеху и хоздвору; за несколько месяцев уровень пола вырос почти на полметра. Лаз, начинавшийся в мехмастерской, вел в придорожный лесок, далеко за контрольно-заградительные препятствия.

Побег был назначен на сегодня…

– Я от Шанкра еще утром маляву получил, – урка послал Бате полный почтения взгляд. – Просит на трассе чуток обождать. Пацаны тебя встретят на конкретной козырной тачке. Но могут и опоздать. Зима все-таки. Мало ли что…

– На воле сейчас – минус двадцать… – поморщился вор. – И что мне – как фуцыну дешевому на морозе торчать?

– Шанкр тебе теплый клифт прислал, из уважения, – уркаган протянул собеседнику тулупчик.

– Тулупчик-то хоть не беличий? – подозрительно осведомился Батя.

У юного уголовника не хватило интеллигентности провести параллели с Пугачевым из «Капитанской дочки».

– Да нет, не лакшовый… – ответил он, показывая этикетку с изнаночной стороны. – Видишь – «от Версаче» написано. Любой мороз выдержит. Чуток на трассе погуляешь, а в тачке отогреешься по полной программе. Кстати, саяно-шушенские еще и капусты тебе подгонят. Сто тонн реальной зелени. Типа тоже из уважения.

Критически осмотрев обновку, Батя отложил ее в сторону.

– А Шанкр, он какой – твердый или мягкий? – спросил он задумчиво.

– Шанкр – он саяно-шушенский. Тачка – конкретная и козырная. Ничего не перепутаешь?

– Знаешь, я передумал, – твердо молвил пахан. – И че на этой воле хорошего? Нашего брата-вора киллеры каждый день отстреливают. На улицах – менты, в метро – террористы, на эстраде – пидорасня, в бизнесе – гэбэшники. Бездуховность сплошная. А вот на зоне – ништяк. Меня уважают, со мной советуются. Плюс – трехразовое питание, спальное помещение, одежда и обувь по сезону. Нет, не нужна мне никакая воля! Мой дом – тюрьма!

Молоденькому уркагану пришлось призвать все свое красноречие. Во время последней свиданки с Шанкром он получил от него два раза по морде и пятьдесят тысяч рублей на лицевой счет. В случае Батиного отказа юношу ждало непоправимое.

– Пойми, ведь вы, старые воры – последние из могикан! – терпеливо втолковывал он. – Саяно-шушенским воспитатель нужен! Подрастающее поколение нуждается в твердой татуированной руке. Напорют косяков, зарядят по беспределу… Кому от этого лучше? Ты ведь сам говоришь, что на вольняшке эта… как ее… пиздух…

– Бездуховность, – строго поправил Батя и, подумав, стянул лагерную робу с номером-биркой. – Ладно, попробую вразумить современную молодежь. Преемственность поколений – это святое!

– А я про что! – воодушевился пацанчик. – Будешь учить Аркашу и его пацанов, как правильно на «стрелках» себя вести, как по понятиям ушастых на капусту разводить!

Старый вор явно не хотел продолжать дискуссию. Напялив дареный тулупчик, он нехотя полез в бак.

– Счастливо оставаться, – сумрачно напутствовал он провожатого.

– Всего тебе чистого и светлого! – по нежной щеке юного уголовника скатилась некстати набежавшая слеза. – Даст бог, когда-нибудь свидимся… Ничего не напутаешь?

– Про конкретную козырную тачку я помню… – пробормотал пахан, спускаясь в подземелье.

3

Огромный «Хаммер», обвешанный кенгурятниками, лебедками и навесными фарами, мчался по безлико-коробчатому пригороду Санкт-Петербурга. При виде зверовидного внедорожника гаишники вытягивались во фрунт. Владельцы «Москвичей» и «Жигулей» сворачивали вслед «Хаммеру» шеи и, забывая о зеленом сигнале светофора, создавали аварийные ситуации. Срамные девки с обочин провожали конкретную козырную тачку просительными взглядами, посылая вслед томные русалочьи вздохи.

Выскочив на темную трассу, «Хаммер» сразу же врубил навесные фары на крыше. Шанкр, сидевший рядом с водителем, то и дело посматривал то на часы, то на градусник. Шофер же, по своему обыкновению, постоянно косился на обочину, оценивая «плечевых» проституток. Несмотря на мороз, падших женщин было немало. Нищета и бескормица гнали их на работу даже в ночную смену.

– Ты по бабам глазами не щелкай, рули давай, – наставлял Шанкр. – Батя наверняка уже из лагеря сбежал. Мерзнет ведь. Неудобно. Скоро развилка будет, там сразу направо. Не пропусти.

На подъезде к развилке водила вновь глянул на обочину, после чего выпучил глаза и распялил рот… Перехватив взгляд шофера, Шанкр обалдело присвистнул.

И было отчего.

Навесные фары на крыше «Хаммера» выхватили из темноты молоденькую девушку с призывно поднятой рукой. Несмотря на лютую декабрьскую ночь, она почему-то была лишь в тоненьких трусиках. Но поражала даже не одежда, выбранная явно не по сезону. На заснеженной обочине стоял истинный гений чистой красоты. Бюст барышни рассекал морозный воздух, как спаренное стенобитное орудие. Длина и стройность ног наводили на мысль, что все элитные проститутки из «Англетера» – уродливые коротконогие таксы. Сонный взгляд развратных светлых глаз манил и завораживал. Нежная кожа серебрилась в переменчивом свете луны.

Водитель, позабыв обо всем на свете, впился взглядом в полуобнаженную диву. На какое-то мгновение он даже выпустил руль…

Этого оказалось достаточно, чтобы мощный внедорожник, проскочив на скорости Т-образную развилку, тяжело ухнул в глубокий заснеженный кювет.

Первым из салона вылез Шанкр. Увязая по пояс в сугробах и отплевываясь снежным крошевом, он бросился к шоссе по высокому откосу. Дорожная стриптизерша по-прежнему стояла на обочине, даже не удосужившись взглянуть на место крушения джипа. Выхватив пистолет, Шанкр выстрелил в ее сторону, но не попал.

– Сама блядь и шутки блядские! – вынес он оценку случившемуся.

После чего выстрелил в девушку еще дважды. Та, со свистом выпустив воздух, мгновенно уменьшилась в размерах и, подпрыгнув на мерзлом асфальте, улетела в придорожный кустарник.

Лишь вскарабкавшись на откос, Шанкр понял, в чем дело. На обочине стояла надувная кукла из секс-шопа – эдакая раскрашенная дурилка в натуральную величину. Искусство художника наделило этот мертвый кусок резины мощнейшим сексуальным зарядом: лишь безнадежный импотент, глядя на нее, не выпустил бы руль. Несомненно, муляж голой бабы установили на развилке с явным умыслом вовлекать в ДТП морально неустойчивых водителей.

И тут, по закону драматических эффектов, в кармане Шанкра зазвонил мобильник.

– Ну че, понравилась телка? – донесся из трубки жизнеутверждающий хохот Шуры Долгопрудного. – Встретили своего Батю? Аркаше – привет!..

Понуро матюгнувшись, Шанкр обернулся к кювету. Дивный джип завяз в сугробе по самый капот. Вытащить его на шоссе без посторонней помощи не представлялось возможным. А ведь ушедшего подземельем Батю уже наверняка искали менты…

4

Черные воды незамерзающей сточной канавы клубились среди заснежных лесных берегов. Голодные волки выли в далекой чащобе. Чахлые березки возносили к небу корявые изломанные ветки.

В считаные минуты безжизненный пейзаж обогатился приметной деталью. На лесной полянке медленно вырастал снежный холмик, и из него грибком пробилась голова в зоновском треухе. Осмотревшись и не обнаружив ничего подозрительного, Батя покинул лаз, прикрыл отверстие загодя приготовленной крышкой и забросал снегом.

Под рифлеными подошвами сухо захрустел наст, качнулись мерзлые ветки, и огромная тень, отброшенная светом луны, мгновенно растворилась в субтильном лесу.

Вскоре беглец шагал по заснеженной трассе, отстоявшей в нескольких километрах от зоны. Огромная круглая луна желтела в черном звездном космосе. Мороз пронизывал до костей. Ветер вышибал слезу из сжатых в прищуре глаз. Поднятый воротник дареного тулупчика колол щеки ледяной корочкой – дыхание смерзалось на выдохе. За полчаса по шоссе не проехало ни единой машины.

– Ну, и где эта бездуховная молодежь на конкретной козырной тачке? – вопросил беглец самого себя, распаковывая сигаретную пачку дубовыми от мороза пальцами.

Спустя километров пять пахан всерьез задумался о возвращении в лагерь. Кружка горячего чифиря на теплом сухом шконаре виделась ему вершиной блаженства. И когда Батя уже созрел, чтобы повернуть обратно, за поворотом шоссе блеснул далекий загадочный свет.

Беглец свернул с трассы и, прячась за посеребренными морозом стволами елей, осторожно подкрался к источнику свечения.

– Наконец-то!.. – невольно вырвалось у Бати.

Он не ошибся – на обочине его действительно дожидалась «конкретная козырная тачка».

Огромная машина, криво стоявшая с краю шоссе, напоминала потерпевший крушение пароход. Под вздернутым капотом покачивалась тусклая лампа-переноска. Неверный мутный свет выхватывал из темноты сосредоточенное лицо молодого пацана. Склонившись над промасленным двигателем, он вдумчиво закручивал гайку.

Подкравшись поближе, Батя безошибочно определил марку машины. Это был трехосный «Студебеккер» – огромный американский грузовик эпохи ленд-лиза и культа личности. Пахан, страстно любивший фильмы про блатных, отчетливо помнил, что точно такая же тачка была у фартовой бригады «Черная кошка», наводившей ужас на послевоенную Москву. Машина явно побывала в салоне тюнинга: на передке «Студебеккера» хищно поблескивало нехилое навесное оборудование – огромная бульдозерная лопата снегоочистителя. Выглядело это куда круче любых кенгурятников и лебедок. Вместительный жестяной кунг скрыл бы от посторонних взглядов небольшой коллектив гоп-стопников. Несомненно, столь грозный автомобиль могла позволить себе только очень уважаемая бригада, вроде саяно-шушенских…

Так любовь к бандитскому кинематографу сыграла с беглецом злую шутку. Старый вор, просидевший на «строгаче» целых двенадцать лет, не знал, что теперь уважающие себя пацаны ездят не на антикварных грузовиках, а на конкретных козырных джипах.

Пахан спокойно вышел из-за дерева. Из-под поднятого капота вынырнула голова водилы.

– Что ж ты, батя, на трассе по такому морозу-то бродишь? – приязненно улыбнулся пацан. – Иди в кабину, согрейся…

Фамильярное обращение «батя» окончательно вселило в Батю уверенность, что он не ошибся.

– Козырная конкретная тачка – твоя? – прищурился он, осматривая «Студебеккер».

– Какая она моя… бригадная, – вздохнул пацан. – Вон, надпись по борту.

Действительно – угловатый кунг украшала броская надпись «Аварийная бригада».

Сомнений быть не могло… Вскочив на высокую подножку, Батя рванул тяжелую дверку и нырнул в темную теплоту кабины. Спустя несколько минут за руль уселся водила. Утерев ветошью промасленные руки, он вопросительно взглянул на пассажира.

– Поехали, пока мусора не наехали! – коротко распорядился беглец.

– Мусора – это всегда хреново, – готовно согласился шофер и, заведя двигатель, дружественно протянул руку. – Давай знакомиться. Меня Данилой зовут. Данила Черняев. Не слышал? Услышишь еще…

5

Штыковой блеск прожекторов прорезал колючий орнамент проволоки. На огромном зоновском плацу чернели бесконечные коробки арестантов. Злобные овчарки рвали поводки, и горячая слюна срывалась с желтых клыков.

На ночном плацу братва коченела уже третий час; сразу же после отбоя на зоне начался незапланированный шмон, во время которого и обнаружили отсутствие Бати. Волчины в погонах орудовали в отрядах, срывая постели, переворачивая тумбочки и обыскивая сортиры. Однако никаких следов пропавшего зэка обнаружено не было. Не было его ни в больничке, ни в прачечной, ни в котельной, ни в индивидуальной «шушарке» при библиотеке, где знатный пахан числился выдавальщиком книг. Обыск мехмастерской также не принес никаких результатов. Контрольно-следовая полоса выглядела девственно белой и пушистой. Исправно работал и последний рубеж сигнализации. Батя словно бы испарился, перейдя в пятое измерение, в некую абстрактную субстанцию…

Лагерное начальство лишь печально материлось. Менты уже догадались, что имеют дело с подкопом. Было очевидно – тут не обошлось без сообщников, однако ни подкоп, ни сообщников пока не нашли. Старший лейтенант Заметалин, командир Батиного отряда, бегал по плацу, грозя предполагаемым укрывателям лесоповалом и Колымой.

– Пока не найдем вашего пахана – тут будете мерзнуть! – выкрикивал он в черную шеренгу бушлатов.

Арестанты тихонько злорадствовали: все, что ментам поганым серпом по яйцам, братве – бальзам на душу.

– За три часа не то что до Питера – до финской границы можно дойти! – тихонько молвил один зэк другому.

– Если Батю не отыщут – с Заметалина точно погоны снимут! – шепотом отозвался второй. – Из «Крестов» его когда-то турнули… А знаешь, за что?

Иней серебрил колючую проволоку. Ветер завывал в трубах котельной. Зэковские прохоря печально поскрипывали на мерзлом плацу. Заметалин метался по зоне, но ни беглеца, ни подкопа обнаружить так и не удалось.

Спустя три часа ночного бдения братва вынесла окончательный вердикт:

– К завтрашнему дню Батю не найдут – кранты нашему Гамадрилу!

Под этой малосимпатичной кличкой старший лейтенант Заметалин был известен еще по работе в «Крестах», откуда его действительно выгнали за совращение несовершеннолетних преступниц в тюремной бане…

6

«Хаммер» удалось вытащить из придорожного кювета лишь через два часа при помощи случайно подвернувшегося колхозного трактора. Однако при падении что-то сломалось в двигателе, и внедорожник упорно отказывался заводиться. Водила, сжимая обжигающий на морозе гаечный ключ, долго и безрезультатно ковырялся в моторе, обещая «через пару минут все исправить». Шанкр, с трудом размыкая смерзшуюся ротовую щель, сулил ему участок для неопознанных трупов на Южном кладбище.

Конечно, бандитская этика требовала, чтобы пацаны немедленно позвонили Аркаше и честно во всем сознались. Однако при мысли о таком звонке Шанкру делалось не по себе. Лютость бригадира была отлично известна всему Бандитскому Петербургу.

Наконец двигатель несколько раз чихнул, дернулся и завибрировал ровно и низко. Саяно-шушенские поспешно уселись в салон.

– А как Батя узнает, что мы – это мы? – спросил незадачливый шофер.

– Так я на зону еще утром маляву заслал! – бросил повеселевший Шанкр, то и дело дуя на красные руки. – Там написано: «конкретная козырная тачка»… Все, гони!

Водила то и дело притапливал педаль газа: время было упущено, и Батю требовалось подобрать как можно быстрей. Впрочем, саяно-шушенские особо не беспокоились: другой «конкретной козырной тачки» в радиусе ста километров и быть не могло…

7

Тяжелый «Студебеккер» валил по пустынной трассе с уверенностью танка. Утюгообразный капот заглатывал все новые километры шоссе. Свет фар рассекал темную перспективу дороги. Батя, окончательно отогревшись в салоне, искоса поглядывал на Данилу Черняева, со скрежетом ворочавшего рычаг в коробке передач. Бригадный водила нравился ему все больше и больше. Он почти не матерился, не понтовался, не выеживался, а главное – не задавал лишних вопросов. Все это свидетельствовало в пользу его духовности…

– А что у вас вообще за бригада? – спросил наконец пахан, искоса поглядывая на водителя. – Вот ты, например, чем по жизни занимаешься?

– Да я… это… на все руки мастер. Побелить, покрасить… – отозвался Черняев. – Недавно вот одному пацану крышу соорудил.

– Путевую хоть? – строго спросил пахан.

– Путевей не бывает, – серьезно заверил Данила-мастер. – Правда, крышу я не один ставил. Есть у меня друган один, музыкант…

Пахан одобрительно закивал: на зоне слово «музыкант» было высшей похвалой – так обычно называют людей, виртуозно владеющих блатной феней.

– А бригада ваша чем занимается?

– Да мы, это… кроликов ушастых разводим, – простецки заулыбался Данила.

Батю удовлетворил и этот ответ; он уже знал, что на современном молодежном жаргоне «разводить кроликов» означало рэкетировать людей, занимающихся частнопредпринимательской деятельностью.

Впереди засветились далекие и тусклые разноцветные огни, похожие на лампочки гирлянд Невского проспекта. Но это был не Питер, а всего лишь его пригород.

– Значит, шерсть с кроликов снимаете? – задумчиво уточнил пахан, подразумевая под «снятием шерсти» постоянную дань, налагаемую на коммерсов за охранные услуги.

– Почему только шерсть? Мясо тоже! – подумав, отозвался Черняев.

И, словно в подтверждение его слов, конусы фар выхватили из темноты огромный придорожный плакат:

ЗВЕРОКОЛХОЗ «ЛЕНИНГРАДСКИЙ».

Кролики – это не только ценный мех,

но и вкусное диетическое мясо!

8

Подкоп обнаружился только к утру. Опера, прочесывавшие окрестности зоны, обратили внимание на подозрительные следы, ведшие к шоссе со стороны леса. Вскоре неподалеку от незамерзающей сточной канавы обнаружили кучу свежего снега. Когда снег был разбросан, один из оперов поднял крышку и, заглянув в яму, радостно заорал:

– Подкоп!

Спустя пятнадцать минут на место событий прибыл Заметалин. Спустившись в яму, он сразу же округлил глаза, впав в столбнячное недоумение. Луч фонаря выхватывал из темноты длинный подземный коридор, уходивший в сторону промзоны. Пройдя галереей метров сто, Гамадрил поднялся по лестнице к баку, сорвал дно и вылез в мехмастерской. Свет, плеснув в лицо, ослепил после темноты, и Заметалин на миг зажмурился. Когда он открыл глаза, перед ним стоял начальник колонии.

– Ну что – упустил осужденного? – ледяным голосом спросил он.

– Упустил… – промямлил Гамадрил, и старый шрам под губой налился кровью.

– Слушай, старлей… Ты на туберкулезной зоне поработать не хочешь? А на венерической? Не найдешь Батю к полудню – аттестую лично! – посулил начальник и, не прощаясь, вышел из мехмастерской.

Зэки, случившиеся неподалеку, заржали.

– Был я на той венерической зоне… Там бледные спирохеты так и летают… во-от такой величины! – глумливо заметил из-за станка кто-то невидимый.

– Будет с кем нашему Гамадрилу трепака выплясывать! – в тон ему отозвался другой арестант.

И тут Заметалин сорвался. Пузырчатое кипение в его душе ударило через край, и он, не в силах себя сдержать, истерично заорал на подоспевших прапорщиков:

– Че стоите?! Искать!

9

– Искать! – голос Аркаши плеснул из мобильника столь угрожающе, что Шанкр с перепугу едва не выронил трубку в сугроб.

– Так ведь это… словно сквозь землю испарился… то есть провалился… – промямлил Шанкр, глядя на редкую цепь солдат, прочесывающих придорожный лесок. – Вон, и менты его ищут…

– Слушай сюда. Или ты сегодня находишь Батю и привозишь его ко мне на хату, или тебя завтра привозят ко мне на хату, а послезавтра находят в Обводном канале, – посулил Аркаша ласково. – Ты хоть знаешь, сколько бабла я в этого татуированного козла вбухал?

Конечно же, Шанкр знал, каких огромных денег стоил Батин побег. Знал он и то, что Аркаша звонил из своего пятиэтажного особняка в Комарове, где измученного строгим режимом гостя ждали охлажденная водка, подогретое пиво, трехметровая «дорога» из колумбийского кокаина и дюжина манекенщиц со справками из вендиспансера. Однако все эти траты могли оказаться напрасными…

Спрятав мобильник, Шанкр тяжело плюхнулся на лайковое сиденье джипа.

– Куда? – уныло спросил водила.

– Куда, куда… Давай-ка еще раз по трассе прокатимся. Не мог он ничего перепутать. Не мог. Я ведь ясно писал – «конкретная козырная тачка»…

– И сколько кататься будем? – водитель вывернул руль, разворачиваясь в сторону звероколхоза.

– Сколько надо! – нервно отрезал Шанкр.

Последующие три часа бандитский «Хаммер» с туповатым автоматизмом крейсировал от предполагаемого места Батиного выхода на поверхность до звероколхоза «Ленинградский» и обратно. Но никого похожего на беглого зэка замечено не было. Правда, еще на рассвете пацаны засекли странного типа на лыжах, одетого в белый маскхалат, с огромными солнцезащитными очками в пол-лица. Из-за спины торчало дорогое спортивное ружье с мощной оптикой. Однако даже беглого взгляда на одинокого биатлониста было достаточно, чтобы понять: он совершенно не похож на человека, проведшего на зоне двенадцать лет. Слишком уж ловко работал он лыжными палками, слишком уж быстро скользил по упругим сугробам…

Незадолго до полудня конкретную козырную тачку остановили менты. Правоохранители понимали, с кем имеют дело, и потому на всякий случай были учтивыми.

– Извините за беспокойство, а можно к вам обратиться? – застенчиво осведомился пузатый майор со сдобным лицом и добрыми глазами.

– Ну? – выйдя из салона, Шанкр изобразил на лице ответную вежливость.

– Вы этого человека нигде не встречали? – сотрудник милиции продемонстрировал Батины фотографии анфас и в профиль.

– Сами его ищем! – честно признался Шанкр и, помедлив, добавил: – Слышь, мент, если вы этого мужика найдете – сразу нам свисти! Не обидим. У нас не прокуратура, у нас все по-честному…

И для убедительности извлек из кармана огромный брикет стодолларовых купюр.

– Да мы уж и так все обыскали! – вздохнул милиционер. – Оказывается, этот уголовник подкоп из зоны вел. Вылез – и как ветром сдуло!

– А я вот что думаю, – напарник пузатого поднырнул под локоть коллеги, чтобы насытить взор видом денег. – Ночью минус двадцать было. А зэк явно не мальчик. Может, лыжи по такому дубарю откинул?

– Не приведи Господи… – Шанкр нервно затеребил на шее навороченный крест на соответствующей цепи. – Если Батю живым не привезем – нам Аркаша реальный лыжный пробег устроит… В один конец. Аж до Обводного канала.

Из-за ватных облаков внезапно блеснуло солнце, и придорожный пейзаж сразу же заискрился, словно на новогодней открытке. Из-за поворота шоссе показался загадочный лыжник со спортивным ружьем за плечами – тот самый. Синие колеи ровно расчерчивали сугробы, и путник скользил по ним с тихим протяжным шелестом.

– И куда он по такому морозу лыжи навострил? – хмыкнул Шанкр, глядя в спину удаляющемуся биатлонисту.

10

Звероколхоз «Ленинградский» представлял собой хаотичное нагромождение бревенчатых бараков, дровяных сараев и обшарпанных пятиэтажек. Смешение архитектурных стилей подтверждало тезис о полном слиянии города и деревни. А вот обилие золотых вензелей на сугробах заставляло думать, что городские «удобства» освоены звероколхозниками еще не в полной мере.

Шикарно тормознув по ледяному асфальту, «Студебеккер» остановился у неприметного фасада, где красное облезло, а зеленое разошлось. У дубовой двери тусовалось несколько похмельных аборигенов, застенчиво требуя мелочь у редких прохожих. Сюрреалистичные хари попрошаек заметно разнообразили унылую картину зимнего утра. Причину тусовки объясняла табличка у входа: «КРОЛИКОВОД». НОЧНОЙ КЛУБ. РАБОТАЕТ КРУГЛОСУТОЧНО.

– Все, батя, приехали! – бросил Данила Черняев, заглушив двигатель. – Остограммиться не желаешь? Мороз-то какой!

– Давай, что ли… – согласился Батя и, нащупав в кармане тулупчика пачку денег, захваченную на всякий случай при побеге, двинулся за Данилой.

Пройдя длинным коридором, мужчины оказались в полутемном зальчике с барной стойкой, пластиковыми стульями и бильярдными столами под низкими абажурами. В углу чернел ободранный концертный рояль, явно не вписываясь в общепитовские интерьеры.

– Мда… Типичный шалман, – разочарованно резюмировал уркаган, осмотревшись.

– Тут у нас типа офиса, – пояснил водитель «Студебеккера». – Ну, пацаны в свободное время собираются: бухнуть там, шары кием пооколачивать, кобылу какую-нибудь на тур вальса пригласить. А раньше тут знаешь что было? Клуб «Юный скорняк». Типа «Умелые руки».

Действительно – стены «ночного клуба» украшали распятые шкурки кроликов, разрисованные под леопардов, тигров и зебр. Однако удивляло даже не это. Вместо типовых шлягеров, популярных в общепитовских заведениях второй наценочной категории, в «Кролиководе» звучала благородная арфа. Невидимый музыкант виртуозно выводил интродукцию к балету «Лебединое озеро». Пресыщенный разнообразием жизненного опыта Батя никак не отреагировал на странные звуки. Зато Черняев мгновенно напрягся и завибрировал.

– Музыкант… Опять за свою классику взялся! – вздохнул он и двинулся к ширме за концертным роялем.

С шумом отдернув ширму, Данила шагнул в полутьму небольшой комнатки без окон. Движимый любопытством Батя проследовал за ним.

Замысловато изогнутая золоченая арфа напоминала секцию новорусской кладбищенской ограды. Вертикально натянутые струны лишь подчеркивали это сходство.

Но больше всего опытного вора впечатлил Музыкант. Маленький, верткий и пронырливый, как коростель, он быстро-быстро перебирал струны. Ухоженные руки с тонкими подвижными пальцами красноречиво свидетельствовали, что музыкант – не иначе как знатный щипач, исследователь чужих карманов и ридикюлей.

– Серега, ну сколько можно про леблядей наяривать?! Ты бы еще «Похоронный марш» сыграл! – бросил Черняев, дружески похлопав арфиста по плечу. – Забацай-ка нам лучше «Черный бумер»!

– Вот-вот. Чайковского с каким-нибудь Мендельсоном всякий дурак сумеет. А вот, например, «Мурку» – слабо? – подыграл новому знакомому Батя.

– Да, познакомьтесь! – заулыбался Черняев. – Это мой кореш, Сережа Пауков… Музыкант. Он в нашем звероколхозе главный по культпросветработе. Я тебе, батя, про него в машине рассказывал. Ну, про крышу… Ладно, чего мы тут стоим?! Пошли лучше по сотке накатим. Утром выпил – день свободен!

Спустя минуту троица стояла у рояля. Водитель бригадного «Студебеккера» гостеприимно наклонил горлышко водочной литрухи.

– Ну, за знакомство! – предложил Данила и немедленно выпил.

Поднося рюмку к губам, Батя боковым зрением заметил камуфлированную омоновскую куртку, мелькнувшую в дверном проеме. Поставив недопитую рюмку на полировку рояльной крышки, беглец осторожно опустил руку в карман тулупчика. В воровскую ладонь легла наборная рукоять финки, всегда готовой к употреблению…

11

Как и следовало ожидать, Батю не разыскали ни к полудню, ни после него. Хотя «оперативно-розыскные мероприятия» отрабатывались по полной программе. Каждый кустик, каждая ложбинка в радиусе тридцати километров от зоны были тщательно исследованы солдатами внутренних войск и операми Управления исполнения наказаний. Патрули ГИБДД с самого утра мерзли на питерской трассе. В воздух несколько раз поднимался вертолет. Из камер штрафного изолятора беспрерывно доносились протяжные завывания – это оперчасть допрашивала друзей пахана. По коридору ШИЗО бегали ошалевшие начальники. Но никто из пытаемых так и не дал наводку о «конкретной козырной тачке», которая и должна была подобрать пахана на шоссе.

Было очевидно: закрыть беглеца по горячим следам уже не удастся. А это, в свою очередь, означало, что о ЧП следует сообщить в Питер. Оргвыводы могли последовать незамедлительно. К полудню руководство колонии принялось лихорадочно ощупывать, на месте ли погоны и головы. Требовалось отыскать козла отпущения, и – как можно скорей.

В половине первого начальник ИТУ вызвал в свой кабинет Батиного «отрядного».

Душевной и обстоятельной беседы не получилось. Спустя три минуты старший лейтенант вылетел из кабинета. При этом одна его рука прижимала к плечу оторванный погон, а другая держалась за глаз. Вслед Заметалину неслись нелестные замечания, изощренность которых заставила густо покраснеть даже штабного шныря из рецидивистов, случайно оказавшегося рядом.

– …в ухо-горло-нос твою мать, отца, бабушку, кошку, собаку и весь семейный альбом!.. – напутствовал Гамадрила «хозяин».

Отравленный начальственным хамством, бессонной ночью и никотином бесчисленных сигарет, Заметалин печально побрел в свою промерзшую служебную каморку в прилагерном поселке. Натаскал дров, разжег «буржуйку» и, присев у разогретого железного цилиндра, попытался прикинуть перспективы на будущее.

Перспективы выглядели туманно. В свете последней беседы с «хозяином» перевод на туберкулезную или даже венерическую зону выглядел для старшего лейтенанта венцом карьеры.

Бился в тесной печурке огонь. Желтые блики плясали на облезлых обоях, выкругляясь на никелированной спинке допотопной кровати. Дрова потрескивали и стреляли, то и дело выбрасывая через приоткрытую дверку багровые трассирующие искры. Гамадрил, гревшийся у печи на корточках, всякий раз вздрагивал, как приговоренный к казни при звуках барабанной дроби.

Когда каморка прогрелась, Заметалин попытался было заснуть. Но – тщетно. Спать не хотелось. Думать тоже не хотелось.

Хотелось напиться и забыться, но денег для этого не было.

Единственным местом, где лагерным офицерам, по слухам, наливали в кредит, был ночной клуб «Кроликовод», расположенный на подъезде к Питеру. Добраться туда на попутке можно было за час. Личный транспорт сокращал это время более чем вдвое.

Выкатив из сарая старенький мотоцикл с коляской, Заметалин с трудом завел его и, проклиная ядреную русскую зиму с ее морозами, сугробами и зэковскими побегами, потелепался в звероколхоз самым малым.

Глухо бухали баллоны на промерзшем асфальте. Мотоциклетная коляска вибрировала на ухабах, как пустая бочка. Стеклянный щиток над рулем покрывался тонким синим ледком. Сжимая руль до боли в ладонях, Гамадрил то и дело поглядывал на спидометр, прикидывая, сколько остается до спасительного «Кроликовода».

Когда мотоциклист был почти у цели, случилось непоправимое. Старший лейтенант так и не понял, откуда из мутной белизны шоссе вынырнул этот жуткий «Хаммер». Сундукообразный задок джипа как-то совсем неожиданно появился в нескольких метрах от переднего колеса, и Заметалин резко затормозил, выворачивая руль влево. Но – поздно: проскользив пару метров по наледи, мотоцикл мягко тюкнулся в широкий бампер.

Гамадрил оледенел в параличе. Он смутно представлял, кому может принадлежать крутая козырная тачка и какую компенсацию зарядит лысый владелец за моральный и материальный ущерб.

Так оно и случилось…

Не успел мотоциклист спешиться, как из джипа вразвалочку вышли двое – мордатый нервный качок с жирным багровым затылком и шрамоватым лицом и невзрачный пацан без особых примет.

– Мужик, ты конкретно на филки попал! – с тяжелой угрозой объявил нервный, и его страшный затылок налился дурной кровью.

– Короче, пошли твою квартиру смотреть! – в тон ему предложил невзрачный.

Заметалин встретился взглядом с нервным, и тут ему сделалось вообще хреново. Этот человек несколько раз появлялся на зоне, интересуясь условиями содержания Бати. А ведь «отрядный» всегда отличался принципиальностью в перевоспитании осужденных. Видимо, беглеца уже приветили заступники, и тот успел опорочить честное имя офицера. Нечаянная дорожная встреча грозила обернуться непоправимым.

Подойдя к обезумевшему от ужаса Заметалину, нервный встал в позу футболиста перед пробитием пенальти и принялся картинно расстегивать брюки.

Гамадрил, невольно замедлившись в движениях, неотрывно смотрел, как мосластая рука издевательски медленно опускает «молнию» зиппера. Первой мыслью несчастного было – неужели его «отпетушат» прямо на оживленной трассе? Но эту мысль тут же заслонила вторая, куда более логичная: сейчас холодно, и потому акт надругательства наверняка состоится в теплом салоне «Хаммера». А раз так – никто не увидит картины грехопадения.

– Один раз – не пидарас… – едва слышно пробормотал Гамадрил.

12

Омоновец был огромен, как половозрелый самец гориллы, и добродушен, как сытый каннибал. Этот человек впечатлял габаритами и нерастраченной мощью: камуфлированная куртка пятьдесят восьмого размера едва не лопалась на его покатых плечах. В глазах, утопленных под тяжелыми надбровными дугами, теплилось нечто человеческое, и Батя решил не пускать в ход любимую финку. Да и матерый человечище в ненавистной форме не выказывал никаких хватательных рефлексов, присущих его братьям по разуму.

Подойдя к роялю, омоновец с чувством поздоровался с Данилой-мастером и Сережей-музыкантом. После чего вполне дружелюбно представился Бате:

– Прапорщик отдельной бригады санкт-петербургского ОМОНа Евгений Филонов. Для друзей – просто Жека.

Сухая татуированная рука утонула в огромной ладони омоновца.

– Я с этим батей сегодня на питерской трассе пересекся, – пояснил Черняев, разливая спиртное. – Прикидываешь: темно, стужа, точила бригадная не заводится… А ему – хоть бы что! Ладно, давайте за встречу…

Искоса взглянув на омоновца, Батя пригубил водки.

– А что в вашей бригаде мусо… то есть милиционеры делают? – напряженно спросил он.

– Что прикажут! – на рубленом лице Жеки обозначилось подобие улыбки. – В основном – силовые акции. Захваты, наезды…

– Жека у нас вообще герой, – горделиво вставил Пауков. – Знаешь, где он до ОМОНа служил? В дивизии крутющего спецназа «Холодная голова». Во всех войнах поучаствовал, от Крымской кампании до Чечни.

– Ладно, Данила, теперь о деле, – перебил Филонов. – Мусора, конечно, у нас козлы. Но я обо всем добазарился. Накроешь хорошую поляну – и с тебя слезут. Уголовное дело спишут в архив.

– А что за дело? – Батя уже предвкушал рассказ о не слишком удачной разводке ушастых и прикидывал, какие советы он сможет дать.

– Так, Даниле больше не наливать. – Пауков почти силой отобрал у Черняева огромную водочную бутыль.

– Почему это «не наливать»? – удивился Батя, уязвленный, что музыкант проигнорировал его вопрос.

– Понимаешь, батя, – доверительно подхватил Филонов, ставя водочную бутыль под рояль. – Нашему Даниле за один раз можно только поллитру кушать. Выпьет на рюмку больше – сразу же драться лезет. Ну, организм у него так устроен.

– Вполне простительное чудачество, – заметил Батя дипломатично.

– А бухает он только в «Кролиководе», когда хорошенько шары покатает. – Сергей-музыкант кивнул на бильярдный стол. – Не уследишь за его правильной дозой – Данилка сразу за кий. И ну колошматить всех, направо-налево… Неделю назад прицепился к каким-то мудилам.

– Одному треугольник для пирамиды на шею надел, другому руку сломал, третьему – обе ноги, – вставил омоновец.

– …четвертому – два ребра, а пятому – ключицу! – на широком добром лице Черняева заиграла довольная улыбка. – Короче, они щас в больнице отдыхают…

– Я на работе ежедневно кому-нибудь руки-ноги ломаю, так мне за это еще и деньги платят… – заметил Филонов.

– …а пацану ни за что дело шьют, – резюмировал Пауков.

– Так вот: есть у меня один знакомый майор. Обещал помочь, – омоновская нога сорок восьмого размера задвинула водочную бутыль за ножку рояля. – Только проставиться надо. Типа как прикормить…

– Так когда, говоришь, мусорилам поляну накрывать? – уточнил Данила.

Омоновец посмотрел на часы.

– Уже скоро. Майор пока на шоссе мерзнет. Прикинь – тут, оказывается, неподалеку лагерь строгого режима есть. Так оттуда ночью какой-то авторитет сбежал… Подкоп вырыл, как крот, и – фьють! Ищи ветра в поле. Говорят, его уже в Финляндии видели.

После этих слов Батя явственно ощутил в голове нарастающий потусторонний звон. Словно небеса разверзлись, и над головой зазвучали прозрачные хрустальные колокольчики. Страшная догадка прошила мозг электрической искрой: эти симпатичные пацаны были вовсе не теми, за кого принимал их беглый арестант. Батя стал жертвой невероятного стечения обстоятельств. «Конкретная козырная тачка», «кролики ушастые», «аварийная бригада» – такое обилие профессиональных понятий ввело бы в заблуждение хоть Главвора, хоть Главпрокурора России!

– Пацаны, так вы… не саяно-шушенские? – на редкость спокойным тоном уточнил Батя, и только по напряжению желваков было заметно, что он сильно нервничает.

– Не-а. Мы – «Ленинградские». По названию звероколхоза, – серьезно пояснил Черняев, как бы невзначай поглядывая под рояль. – «Группировка Ленинград». Нас так многие называют… когда мы вместе. А так, по жизни, каждый своим занимается. Я, например, в свободное от работы время кроликов развожу. Ангора, шиншилла стандартная, американский серый, фламандский гигант, русский вислоухий…

– Я всех от ментов отмазываю, – внушительно пробасил Жека-омоновец.

– А я всем скучать не даю, – застенчиво улыбнулся Сергей-музыкант и, открыв рояль, взял несколько популярных блатных аккордов. – По вечерам тут иногда даже концерты даю. Тюремная лирика, Вивальди, ресторанный фольклор… Есть у нас в «Группировке Ленинград» еще один пацан. Но он мертвый.

– Как – «мертвый»? – ужаснулся пахан.

Приобняв Батю за плечи, Черняев провел его в каморку с золоченой арфой. На низком топчане в темном закутке лежал молодой мужчина со смуглым мужественным лицом голливудского мачо. Лацкан стильного пиджака украшал примятый букетик фиалок, из бокового кармана торчал свернутый трубочкой журнал «Плейбой».

Мужчина мертвецки молчал. Сложенные на груди руки и неестественно заострившиеся скулы оправдывали самые нехорошие опасения.

– Это Димон Трубецкой, наш главный специалист по бабам, – представил заводчик кролей. – Видишь, совсем мертвый… после вчерашнего.

Пахан смотрел обалдело.

– Звероколхоз у нас тут, батя! – выразительно молвил Данила. – Понимаешь? Зверо-кол-хоз!

13

К счастью для Заметалина, его опасения насчет генитально-анальных контактов не подтвердились. Нервный амбал также узнал в виновнике ДТП начальника Батиного отряда. Как ни странно, но именно это спасло Гамадрила от непоправимого. С удовольствием помочившись в мотоциклетную коляску, нервный подошел к офицеру вплотную.

– Теперь и реально поговорить можно! – произнес он весомо.

Гамадрил набрал полные легкие воздуха, чтобы сказать об отсутствии у него квартиры, машины, яхты, дачи с приусадебным участком, а также другого движимого и недвижимого имущества, которым можно было бы ответить за ДТП. Однако нервный сразу же перехватил инициативу.

– Слушай, мент… Батя ведь у тебя в отряде сидел? – спросил он.

– Угу… – затравленно ответствовал Заметалин, давя кадыком бухающее сердце.

– Его еще ищут?

– Угу…

– С ночи?

– Угу…

– Денег хочешь?

– Угу! – воодушевился офицер. – Очень хочу!

– Если скажешь, где теперь Батя – озолотим. То есть озеленим. Так скажешь?

– Угу… – по инерции кивнул Гамадрил и тут же поправился: – Но я пока тоже не знаю, где он теперь…

– Так знаешь или не знаешь? – вступил в беседу невзрачный. – Ты нам пургу не гони… Знаешь такую игру – «О чем молчала тундра»?

– Не-е-ет… – на выдохе молвил лагерный офицер.

– Узнаешь. Мы тебя в сугроб закопаем. Вместе с мотоциклом. По весне, когда снег сойдет, прорастешь, как фиалка.

– Короче, слушай сюда, – властно перебил нервный. – Батя этот – наш друг. Мы его тоже ищем. Поможешь нам – получишь очень много реального лавэ, – огромная мосластая рука продемонстрировала банковскую упаковку стодолларовых купюр. – Ты ведь этого человека хорошо знал… Так поможешь искать?

– Угу… – согласно выдохнул Заметалин, тем более что альтернативой этому предложению была в лучшем случае работа на туберкулезной зоне, а в худшем – временная могила в заснеженном кювете неподалеку.

– Вот и ладненько! – нервный снизошел до улыбки.

– Я все для вас сделаю! – с внезапной горячностью пообещал лагерный офицер, косясь на пачку хрустких банкнот. – Я с самого детства мечтал стать уголовником! Да только вот не сложилось. Но я братве всегда помогал. И помогать буду!

– Добрый, как прокурор, – снисходительно оценил нервный. – Ладно, садись на свой драндулет!..

…Спустя несколько минут водители встречного и попутного транспорта с удивлением пялились на странную самодвижущуюся картину. Огромный зверовидный «Хаммер» тащил на сцепке старенький мотоцикл с коляской. За рулем мотоцикла сидел невзрачный, нервный вел джип. В мотоциклетной коляске, скорчившись в позе эмбриона, томился Заметалин: он упросил-таки гангстеров отвезти его в звероколхозную бухаловку «Кроликовод», где, по его словам, и мог прятаться беглый Батя. И вовсе не потому, что «отрядный» действительно рассчитывал отыскать там бывшего подопечного. Больше всего на свете Гамадрилу хотелось выпить, а это желание подчас подталкивает на неосмотрительные поступки даже здравомыслящих людей.

Морозный ветер полировал задубевшие скулы Заметалина. Иней пушился на ресницах. Ноги ныли от неудобной позы. Куцая офицерская шинелька, подмокшая снизу, продувалась встречным потоком воздуха.

– Можно я в машину перейду? – несмело спросил Гамадрил.

– Щас чисто перевертку зарядим, – с очевидной угрозой пообещал невзрачный. – Ты на своем драндулете наш «Хаммер» потянешь!

14

После обеда «Кроликовод» гремел, как прогулочный теплоход во время круиза. Звон сдвигаемых рюмок, пьяные восклицания и топот танцующих начисто перекрывал грохот динамиков. В полутемном зале хаотично пульсировала цветомузыка, в лучах которой мелькали лица, руки, блузки и телогрейки.

Сидевший в темном закутке Батя ощущал все возрастающую растерянность. О том, чтобы добираться до Бандитского Петербурга самостоятельно, не могло быть и речи: со слов омоновца Жеки, по трассе вовсю барражировали милицейские патрули. Связаться с саяно-шушенскими тоже не выпадало – ведь беглец не располагал телефонами, адресами, явками и паролями Аркаши. Оставалось два варианта: или продолжить бесцельное торчание в ночном клубе в обществе пусть и дружественных, но все-таки чуждых по духу людей, или возвращаться на зону за трехлетним довеском. Впрочем, у опытного уркагана оставался еще и третий вариант, но он решил приберечь его про запас, на случай окончательной невыкрутки.

Тем временем пацаны из звероколхозной «Группировки Ленинград» деятельно накрывали поляну ментам. Данила-мастер споро расставлял на столе блюда с дымящейся крольчатиной. Сергей-музыкант носил с кухни капустные салаты. Жека-омоновец деловито откупоривал водочные бутылки. Вскоре появился и оживший Димон-мачо. Выпив сто граммов, чтобы окончательно приблизиться к действительности, он кивнул Бате, как старому знакомому, и, зафиксировав взглядом молоденькую телку, на полном автопилоте двинулся к ней.

– Слышь, батя, ты меня давеча за ушастых спрашивал, – напомнил Данила и вилкой с поддетым на нее огурцом указал в сторону входной двери. – Глянь, каких красавцев я развожу!

Сфокусировав зрение, Батя рассмотрел огромную дебелую тетку в поварском колпаке, ледоколом разрезавшую толпу резвящейся молодежи. В каждой руке повариха удерживала за уши по несколько трепещущих кроликов. Танцующие никак не отреагировали на появление ушастых – подобное было тут в порядке вещей.

– Теть Клава, дай-ка мне одного! – Поднявшись из-за стола, Данила выхватил из палаческих рук поварихи самого крупного экземпляра и, усадив его на стол, придвинул тарелку с мелко нашинкованной капустой. – На, похавай хоть перед смертью!

Кролик, прижав уши, недоверчиво скосил на Батю рубиновый глаз и захрустел салатом.

– И что – действительно выгодно их разводить? – поинтересовался пахан, развлекая себя абсурдностью ситуации и даже находя в этом странное удовольствие.

– Жить можно. Шерсть, шкурки, мясо, пух… – Черняев ласково погладил грызуна по ушам. – Кушай, мой кормилец, кушай, мой красавец… Все, хватит жрать, иди на сковородку! – Отобрав салат у ушастого, Данила деловито пояснил: – Да только прожорливые, стервецы. За зеленый капустный лист родину продадут!

– Всех резать или кого-то на потом оставить? – пробасила повариха Клава, ловко подхватив кроля за уши.

– Всех. Менты у нас голодные, любят похавать… – с наивной многозначительностью вздохнул Черняев и, взглянув на часы, спохватился: – Быстрей готовь, сейчас приедут!

После этих слов беглец понял: надо сматываться, и как можно быстрей. Это означало – следует задействовать тот самый запасной вариант, о котором он только что вспоминал.

– Счастливо погулять! – напутствовал Батя и поспешно поднялся, всем видом показывая, что ценит чужое время и правильно понимает гостеприимство хозяев. – Где у вас тут телефон? В Питер позвонить надо…

– Теть Клава, покажи ему телефон! – попросил Данила и, с чувством пожав татуированную руку, напутствовал на прощание: – Если у тебя какие проблемы по жизни возникнут – так только свистни! Ну, в рыло кому-нибудь двинуть или там пару кроликов на разводку…

– Батя-я-я! Тулупчик свой забери! – крикнул Пауков, но слова его потонули в людском гомоне.

Спустя минуту старый урка, брезгливо переступая через обледеневшие в желтой моче сугробы, брел к уличному таксофону. Без забытого тулупчика действительно было зябко. Набрав питерский номер, Батя несколько минут напряженно вслушивался в гудки. В проводах долго бродили далекие шорохи и чьи-то голоса. И лишь когда беглец уже хотел бросить трубку, телефон отозвался сочным женским баритоном:

– Слушаю вас.

– Здравствуй, это я! – чуть дрогнувшим голосом молвил урка.

– Ты еще оттуда? – без особого удивления поинтересовалась собеседница.

– Уже отсюда, – признался Батя немного застенчиво и тут же закашлялся на морозе.

– Что-то мне твой голос не нравится. Простудился? Ноги промочил?

– Менты проклятые довели! – разжалобился бывший зек.

– Ну и тьфу на них! Быстренько домой, я тебе горячую ванну приготовлю и чай с малиной. И не забывай закутывать горло шарфом, ты у меня с самого детства простужался! – короткие гудки известили об окончании разговора.

– Не забуду мать родную! – прочувственно молвил пахан и, повесив трубку, расчеркнулся окурком в темноте.

15

Над заснеженным придорожным леском с рассыпчатым шипением взмыла ракета и, заломив дугу, упала за кромкой леса. Неверный переливчатый свет на секунду выхватил из полутьмы редкую цепь автоматчиков, бредущих между деревьями.

Боевой отряд правоохранителей возглавлял добродушный милицейский майор – тот самый, который и обещал саяно-шушенским посодействовать в поисках Бати. Однако надежды найти беглеца таяли с каждым часом. По всей вероятности, он давно уже был в Санкт-Петербурге. Если не в Хельсинки…

Приложившись к фляжке, майор протянул ее напарнику – злобного вида милицейскому капитану с заспанным лицом.

– Блядская все-таки у нас работа, – заметил тот, утирая рот обшлагом шинели.

– Не скажи, – мягко возразил старший по званию, – наша работа прекрасна, и она нужна людям! А то, что зэк с зоны сбежал – так это лагерная администрация во всем виновата. Наверное, с этим Батей негуманно обращались. Я недавно у Макаренко справлялся, так он советует: «…с уголовниками надо поступать так, как бы ты хотел, чтобы они поступали с тобой». Был у меня недавно в звероколхозе очень интересный случай. Один шоферюга выпил лишнего, схватил бильярдный кий и ну дубасить какую-то компанию! Одному шею сломал, другому – руку, третьему – обе ноги, четвертому – два ребра…

Милицейская рация, молчавшая с полудня, неожиданно ожила. Майор щелкнул кнопкой.

– Пестик, Пестик, я Тычинка, – послышались привычные позывные. – Ввиду возникшей оперативной необходимости вам следует срочно прибыть в учреждение Леноблпотребсоюза «Кроликовод»…

– Еду, – повеселел майор и, обернувшись к напарнику, прокомментировал: – Это насчет того самого шоферюги. Он уже раскаялся, в чем и хочет признаться.

– Поляну тебе накроет? – завистливо предположил капитан. – В тепле будешь бухать, типа как культурный?

– Ну зачем же так грубо? – интеллигентно возразил майор, направляясь к милицейскому «уазику», стоявшему на обочине шоссе. – Еду проводить воспитательную работу. В неформальных, так сказать, условиях, как и советует Макаренко… Все, остаешься за старшего. До встречи!

Отчалив от обочины, «уазик» помчался в сторону «Ленинградского».

Уже на подъезде к звероколхозу майор обратил внимание на странную картину. Огромный зверовидный «Хаммер» тащил за собой раздолбанный мотоцикл с коляской. Наверное, так выглядел бы под увеличительным стеклом таракан, буксирующий мандавошку, решил правоохранитель и мягко заулыбался, озадаченный странностью собственного сравнения. Сфокусировав в полутьме зрение, он даже различил пассажира, в три погибели скрюченного в коляске. Им оказался Владимир Петрович Заметалин – старший лейтенант с того самого «строгача», откуда и был совершен побег. А ведь, как знал майор, с этого лагерного офицера несколько часов назад содрали погоны…

– Мда, не успел за ворота вахты выйти – и уже целую бригаду под себя подписал! – завистливо вздохнул милиционер, вежливо притормаживая у обочины. – Коррупция, сплошная коррупция!..

Правоохранитель так и не заметил лыжника в маскхалате, со спортивным ружьем за плечами. Спрятавшись за рекламным щитом «КРОЛИКИ – ЭТО НЕ ТОЛЬКО ЦЕННЫЙ МЕХ, НО И ВКУСНОЕ ДИЕТИЧЕСКОЕ МЯСО!», он холодным и дальнозорким взглядом следил за происходящим на шоссе…

16

Когда влекомый «Хаммером» мотоцикл подъезжал к звероколхозу, Заметалин ощущал себя свежемороженой треской. Скрючившись в коляске, он лелеял лишь одну мысль: выпить как можно быстрее и как можно больше. Невзрачный, сидевший за рулем мотоцикла, тоже замерз, и потому благосклонно принял предложение остограммиться в «Кролиководе».

– Ладно, укатали, – нехотя согласился нервный. – По сто граммов, не больше. И Батю, Батю искать… Время дорого.

– Он, скорее всего, тут, в ночном клубе, – поспешно перебил Гамадрил, прикидывая, что же с ним сделают эти ужасные люди, когда вранье раскроется.

– Почему ты думаешь, что он тут? – нехорошо прищурился невзрачный.

– Холодно ведь. А где еще греться, как не в бухаловке? – нашелся Заметалин, и это объяснение показалось саяно-шушенским довольно разумным.

– Давай-ка через черный вход, – скомандовал нервный, подумав. – Не надо, чтобы ты вместе с нами в этой форме светился…

Вжав голову в плечи, лагерный офицер понуро подошел к воротам черного входа. Уже открывая дверь, он заметил, что со стороны фасада к клубу подъезжает милицейский «УАЗ» в полной боевой расцветке.

– Менты, – прокомментировал невзрачный, – тоже замерзли…

– Менты – тоже люди! – неожиданно высказался Гамадрил.

– А вот тут, брателло, ты конкретно не прав! – возразил нервный.

– И чего это они сюда прикатили? – удивился невзрачный.

– Чего, чего… За гревом, чего же еще! – ощерился нервный, легонько подталкивая Гамадрила чуть ниже спины.

17

Менты подкрались незаметно. Не успел Батя отойти от таксофона, как в перспективе заснеженной улицы появился милицейский «уазик». Яркие конусы фар на мгновение ослепили беглого арестанта, однако он не утратил обычного присутствия духа. Скользнув за дубовую дверь «Кроликовода», Батя задвинул за собой огромный железный засов и спокойно прошел в зал. Подхватил тулупчик и, извинительно кивнув пацанам, через кухню проследовал к черному входу.

Темный коридор был пуст. Со стороны ярко освещенной кухни доносились бульканье кастрюль, шипение сковородок, стук ножей и повизгивания казнимых кроликов. Предсмертный скулеж грызунов заставлял сжиматься даже зачерствевшее сердце уркагана; параллели напрашивались очевидные и нехорошие.

Впрочем, у Бати еще оставался шанс не попасть под правоохранительные ножи. Для этого следовало незаметно покинуть звероколхоз, перекантоваться где-нибудь в лесу и с наступлением рассвета звериными тропами пробираться в Бандитский Петербург. А уж там по старым связям выйти на саяно-шушенских…

Приоткрыв дверь, беглый арестант осторожно выглянул наружу, подставляя лицо под кислородную свежесть ветра. Заснеженное крыльцо радовало взгляд девственной чистотой. Окончательно успокоившись, Батя шагнул на крыльцо.

Уже закрывая дверь, он краем глаза заметил какую-то тень. И тут же ощутил, увидел на своем плече чью-то руку в форменном обшлаге. Беглый зэк медленно обернулся, и в мозгу у него гулко лопнул воздушный шарик.

Перед ним стоял старший лейтенант Заметалин.

Однако Батю поразило даже не удивительное явление ненавистного «отрядного». На ступеньке ниже он различил двух бритоголовых атлетов весьма бездуховного вида. Одного из них вор узнал сразу: это был тот самый саяно-шушенский Шанкр, который и собирался подобрать его на трассе на «конкретной козырной тачке».

Странность увиденного могла бы поколебать в реальности кого угодно, но только не Батю. Грамотный хук в офицерскую челюсть опрокинул Гамадрила на лысых братков. Воспользовавшись секундной заминкой, беглец мгновенно скрылся за дверью черного входа.

– Что, бездуховные – ссучились? Мусорам продались? – подколодной змеей зашипел уркаган, лихорадочно нащупывая в полутьме замок.

Запор нервно скрежетнул и щелкнул. И тут же хлипкую дверь сотрясло несколько ударов.

– Батя! Это был Батя! – донесся снаружи возбужденный голос Заметалина. – Я же вам говорил, что он тут!..

Выплюнув в ответ короткое всеобъемлющее ругательство, Батя рванул в зал.

Положение было отчаянным. Со стороны парадного входа по-прежнему доносился стук возмущенного майора милиции. Ссученные саяно-шушенские, руководимые и направляемые Гамадрилом, ломились в дверь кухни…

Добежав до стола, где по-прежнему гуляли пацаны из «Группировки Ленинград», Батя тяжело опустился рядом с Данилой Черняевым.

– Что – вернуться решил? – искренне обрадовался тот. – И правильно! И не хрен по морозу гулять! Слышь, а чего это ты такой нервный? Недопил или переработал?

Блуждающий взгляд беглого вора зафиксировал недопитую водочную литруху, заботливо спрятанную Жекой-омоновцем под рояль.

– А по-моему, это как раз ты недопил, – вкрадчиво предположил Батя. – Еще вмазать хочешь?

– Кто ж не хочет! Да только вот пацаны говорят, что мне больше поллитры за один присест кушать нельзя, – вздохнул Данила, глядя, как собеседник достает бутылку из-под стола. – Планка, мол, у меня падает. Буйным, мол, становлюсь. К людям, мол, пристаю. Ага – будешь тут спокойным…

– Вот, сынок, и выпьем с тобой за жизнь! – засуетился пахан, и с радушием деревенского дедушки, угощающего перваком городского внука, принялся скручивать пробку. – Где твой стакан?

18

Дверь черного входа вылетела с первого же удара; разбег не потребовался. Разъяренные саяно-шушенские, подталкивая впереди себя лагерного офицера, ворвались в полутьму зала. Приблизительно в этот же самый момент капитулировала и дверь главного входа, и в шалман, пыхтя и отплевываясь, ввалился пузатый милицейский майор. Поискав глазами нужный ему столик с «поляной», правоохранитель поправил шапку с кокардой, одернул портупею и мгновенно зафиксировал на лице служебно-правоохранительное выражение.

Удивительно, но никто из гуляющей публики в первые секунды не обратил внимания на новых посетителей: звероколхозный праздник жизни катился по обычной колее. И лишь Черняев, влив в себя полный стакан водки, случайно остановил взгляд на белобрысом мужичке в заснеженной офицерской шинели, подпираемом с двух сторон некими бритоголовыми незнакомцами. Незнакомцы очень напоминали братков и вели себя соответственно. Однако Данилу заинтересовали даже не гости, а старший лейтенант.

– Дани-илка! А еще выпить хочешь? – Батя предупредительно наклонил бутылку к стакану Черняева.

– Обожди-ка… – медленно поднявшись, кролезаводчик вышел из-за стола, взял кий и двинулся в сторону троицы, взглядом отделяя белобрысого старлея от бритоголовых спутников. – Слышь, уродец, а ты в какой детский садик ходил? – Мосластая рука Данилы принялась крутить пуговицу офицерской шинели.

Старлей даже не успел отреагировать. В едва обозначившийся конфликт неожиданно вмешался пузатый милиционер.

– Ну что, Черняев – опять хулиганим? – вопросил он голосом сытого человека, желающего ощутить в себе зверя. – Как хорошо, что Макаренко этого не видит!

Друзья из «Группировки Ленинград» оказались совершенно правы: лишний стакан водки стал для Данилы критическим. Белки его глаз налились дурной кровью, в зрачках затлело зловещее волчье мерцание. Рванув на себя пуговицу офицерской шинели, Черняев оторвал ее с клоком сукна и бросил в лицо Гамадрила. После чего с разворота засадил кием в доброе милицейское лицо, маячившее позади. Правоохранитель, даже не пикнув, отлетел под бильярдный стол и затих.

Неожиданно музыка смолкла. Кто-то включил верхний свет. Место происшествия мгновенно набухло толпой. Братки почти синхронно потянулись к подмышечным кобурам… На мгновение в зале установилось зловещее молчание.

И тут тишину шалмана прорезал истошный вопль Данилы:

– Продали Россию, пидоры!

Этот выстраданный крик души и послужил сигналом к бою. Тем более что друзья Черняева сразу же обнаружили потрясающее единство…

Жека-омоновец, схватив братков за кожаные воротники, с силой столкнул их лбами. Послышался вполне деревянный стук, саяно-шушенские обмякли и свалились на пол.

А из-под бильярда уже слышались возмущенные междометия: это пришел в себя пузатый майор. Правоохранитель так и не успел выползти из-под стола. Протрезвевший Димон ловко ударил по майорской физиономии свернутым в трубочку «Плейбоем». На полном лице милиционера сразу же обозначился алый продолговатый след, и он затих окончательно. Подхватив выпавший из журнала короткий ломик, Трубецкой поглубже задвинул его в глянцевую трубочку и встал у края бильярда в позе охотника на мух.

И тут, на общую беду, в зале случайно появилось трое уличных ментов, решивших погреться в популярном очаге культуры…

– Щас всех мочить будем! – пообещал старший наряда, выхватывая резиновую дубинку.

Свет погас столь же внезапно, как и зажегся, и в зале тут же воцарилось всеобщее махалово. Местная молодежь, пользуясь случаем, стаей набросилась на ментов, срывая с них шапки, погоны, рации и портупеи.

Данила Черняев орудовал кием, гоняя по залу не понравившегося ему лагерного офицера.

Очнувшиеся гангстеры в беспорядочном махании насели на Жеку, и тот с неожиданной для его комплекции легкостью отпрыгнул к барной стойке. Лысый атлет со шрамом у рта нацелил было в омоновца мощный кулак, но Жека успел уклониться… Загремела зеркальная стойка, бутылки хрустальным водопадом осыпались на пол, и браток, держась за покалеченную руку, с воем покатился по полу.

Зато невзрачного бандита не пришлось даже бить. Филонов лишь скупым жестом смахнул его в сторону рояля, и стоявший неподалеку Сергей-музыкант направил летящее тело под открытую крышку… Лысая голова с додекафонным звуком впечаталась в натянутые на раме струны, и спустя мгновение крышка рояля захлопнулась, как птицеловка. Ноги в рифленых ботинках нелепо дернулись из-под полированной крышки, но спустя секунду звуки затихли, и тело обмякло.

Кто-то из ментов сумел-таки выбежать из шалмана и вызвать подкрепление. Вскоре к «Кролиководу» подъехало несколько мусоровозов. Однако подкрепление спешило и с другой стороны: боевой отряд местных гопников, вооруженных кастетами, заточками, цепями, газовыми пистолетами и кухонными топориками, спешил на выручку друзьям…

…Столь грандиозной драки не помнили даже звероколхозные старожилы. В полутьме, под развеселые звуки эстрадной попсы, гремели оплеухи, разносились столики, с мелодичным звоном бились бутылки, миски с тушеной крольчатиной надевались на головы. Женский визг, милицейские пожелания и редкие пистолетные выстрелы аккомпанировали обоюдному избиению.

И лишь Батя не принимал участия в празднике жизни. Сидя в уголке, он цедил спиртное, внимательно наблюдая за действиями пацанов.

– Что попишешь – молодежь! Не задушишь, не убьешь! – скупо улыбался пахан, глядя, как пацаны от души метелят правоохранителей и бездуховных саяно-шушенских. Однако появление очередного ментовского подкрепления заставило Батю вмешаться. Спокойно допив водку, он поднялся и, дружески приобняв Данилу за плечи, направил его к черному входу.

– Ну все, на сегодня хватит, славно погуляли! – молвил пахан одобрительно и, обернувшись к Сергею, Димону и Жеке, скомандовал: – Всем быстро отсюда! Сейчас конкретное винтилово начнется!

Пацаны не заставили себя долго ждать. Меньше чем через минуту под темными окнами шалмана взревел мощный двигатель «Студебеккера». Обдав припаркованные у входа милицейские автомобили едким выхлопом, грузовик угрожающе приподнял бульдозерную лопату снегоочистителя на передке. Менты, случившиеся у входа, шарахнулись. Данила резко дал задний ход, виртуозно маневрируя на пятачке. Развернувшись, машина с ровным железным мурчанием покатила в сторону питерской трассы…

19

Лампа в надорванном абажуре раскачивалась над барной стойкой, как маятник, выхватывая из полутьмы зала разбитую мебель, осколки посуды и окровавленные тела, лежащие в затейливых позах. Лампа пронзительно скрипела, и на этот звук, как на шампур, нанизывались болезненные стоны, горячечное матерное бормотание да разбойничий посвист ветра в разбитых окнах шалмана.

Внезапно унылая звуковая палитра обогатилась странным похрустыванием. Неверный свет качнувшейся лампы выхватил из полутьмы здоровенного ангорского кролика. Сидя у разбитой тарелки, он с наслаждением доедал капустный салат.

Бильярдный шар, с костяным грохотом выкатившийся из-под стола, заметно напряг грызуна. Кролик прижал уши к спине и, стуча по паркету когтями, устремился в темный угол.

Из-под рояля осторожно вылез белобрысый мужчина в длиннополой офицерской шинели, на которой не хватало одной пуговицы. Осмотревшись, он зафиксировал взглядом безжизненное тело в кожанке-«косухе», распростертое у самого входа. Переменчивый свет абажура на мгновение выхватил из темноты окровавленную лысую голову, испещренную мелкими шрамами. Обладатель рваной шинели сразу же двинулся к раненому. Присев на корточки, он скользящим движением профессионального щипача извлек из внутреннего кармана кожанки огромный брикет стодолларовых банкнот.

– Это тебе, Вова, не мелочь по карманам тырить! – похвалил самого себя офицер, воодушевленно слюнявя хрусткие купюры цвета капустного листа.

И тут с крыльца главного входа донеслись тяжелые мерные шаги. Сунув деньги во внутренний карман, вор боком-боком проскользнул к кухне и тут же исчез за приоткрытой дверью.

Сделал он это очень вовремя – спустя секунду в разгромленном зале «Кроликовода» появился тот самый биатлонист в белом маскхалате, чей вид еще днем так озадачил саяно-шушенских. Поразительно, но в шалман он зашел прямо на лыжах, с лыжными же палками в руках.

Гремя по окровавленному паркету снегоступами, словно наряд НКВД – прикладами, загадочный посетитель педантично осматривал место сражения. То и дело останавливаясь у поверженных тел, он подсвечивал лица карманным фонариком, явно кого-то разыскивая. При этом огромные солнцезащитные очки в пол-лица он почему-то не снимал.

Удовлетворившись результатами осмотра, биатлонист извлек из-под полы маскхалата черную коробочку рации и нажал кнопку. Фраза его прозвучала столь же загадочно, сколь и многозначительно:

– Пятый, Пятый, я Первый, – ровным голосом супермена произнес лыжник. – Короче, их развели, как кролей. Все идет по плану. Считай, что это был их первый урок мужества. Конец связи…

20

Мощный «Студебеккер» рассекал заснеженную трассу с тяжелой уверенностью, словно ледокол – море Лаптевых. Наледь превратила асфальт в настоящий каток, и это не позволяло Даниле Черняеву выжимать из конкретной козырной тачки максимум скорости.

В кабине грузовика теснилось аж пять человек: огромный Жека-омоновец без труда удерживал на коленях Сергея и Димона, Батя, сидевший справа, то и дело поглядывал в зеркальце заднего вида. Погони вроде бы не наблюдалось…

– А вы ничего, пацаны. Не то что эти бездуховные суки… саяно-шушенские. Вас бы как следует воспитать – цены бы вам не было! – наконец оценил старый вор, поглядывая на звероколхозников критически и деловито – так папа Карло смотрел на чурку, из которой собирался вырезать Буратино.

– Каждый человек по-своему уникален и бесценен, – философски обобщил Черняев, ювелирно вписывая машину в вираж. – А хрен ли толку? Возьми, например, меня. День-деньской этой вот аварийной точилой рулю, в свободное время кроликов развожу да крыши за копейки ставлю. А денег – как у какого-нибудь бомжа или школьного учителя…

Батя задумался туманно…

– Как сказать, – упало загадочное. – Может быть, у тебя еще все впереди.

– А че тут говорить? – пробасил Жека. – Думаешь, наш Данилка много с той шерсти или с мяса имеет? Или я в своей долбаной бригаде ОМОНа? Или вот эти пацаны? – Филонов дружески приобнял Димона и Сергея, и лицо его озарилось светом глубокой, выстраданной правоты. – Вот ты, отец, скажи нам: чем мы хуже какого-нибудь олигарха или оборотня в погонах?

– Вы лучше, – ласково улыбнулся Батя. – Я это уже понял…

– Только они – князи, а мы – в грязи, – печально констатировал Сергей Пауков.

– Можно и местами поменять, – прикинул беглый вор.

– Ладно, куда едем? – вздохнул Данила.

– За границу, – уверенно скомандовал беглый урка.

– В Финляндию, что ли? – прикинул Сергей Пауков; ближайшей заграницы в радиусе трехсот километров не наблюдалось.

– Так ведь у нас ни загранпаспортов, ни виз, ни денег! – напомнил Димон Трубецкой. – Да и финские бабы все, как одна, фригидные!

– Это потому что чухонцы, мужики ихние – все сплошь алкаши, – предположил Жека. – Помню, нарвался на меня один «турмалай» в кабаке на Кронверкской. Так я его даже не бил. Так, пальцем ткнул – он и…

– Мы действительно едем за границу, – строго перебил Батя. – Но не в Финляндию. В мире существует лишь две страны: бедных и богатых. При попытке незаконного пересечения границы первых обычно убивают… Вот ты, Данила – хочешь эмигрировать в страну богатых?

– Кто же не хочет! – вздохнул Черняев. – Да только кто меня туда пустит?

– Эмигрируешь, – пообещал Батя, прищурившись. – Отвечаю. Веришь?

Черняев взглянул в зеркальце над приборным щитком, пригладил патлы, оправил телогрейку и сразу же представил себя в Монте-Карло, одетым в смокинг.

– Верю… – молвил он; повадки и тон собеседника внушали ему иррациональное уважение.

– И вы, молодые люди, где-то через полгодика… максимум, через год, навсегда покинете страну бедных, – веско произнес рецидивист, и в его голосе зазвучала уверенность в праве на счастье для каждого.

– А если нас это… убьют при пересечении границы? – спросил Пауков опасливо.

– Я знаю один плохо охраняемый участок, – признался Батя доверительно. – Дело в том, что…

Продолжить он не успел. Неожиданно в боковых зеркалах «Студебеккера» вспыхнуло яркое электрическое зарево. Взглянув в отражатель, Данила различил огромный зверовидный «Хаммер», безвкусно иллюминированный навесными фарами. Конкретная козырная тачка надвигалась с неотвратимостью летящей гранаты. Поравнявшись со «Студебеккером» слева, внедорожник снизил скорость, притирая грузовик к обочине. Стекло пассажирской дверки плавно опустилось.

– Слышь, урод, тормозни! Базар к тебе есть! – властно скомандовал из салона некто невидимый.

Удерживая руль, Черняев через опущенное стекло высунулся наружу.

– Пошел ты, козел! – быстро и отчетливо проговорил он и тут же провалился обратно в кабину, будто откуковавшая кукушка в ходики.

– А за козла ответишь, – зловеще пообещали из «Хаммера».

Жизнь приучила Данилу не дожидаться милостей от природы. Цыкнув слюной через окно, он исключительно точным доворотом руля впечатал блестящий отвал снегоочистителя в боковину бандитского внедорожника. Послышался характерный металлический хруст, «Хаммер» вильнул влево, но в кювет не улетел, а только чуть приотстал…

И тут из джипа громыхнула короткая автоматная очередь. Брызнуло боковое зеркальце. Несколько пуль с дробным цоканьем прошили обшивку кунга.

– Щас по колесам стрелять начнут, – профессионально оценил ситуацию Жека.

Неожиданно с левой стороны промелькнул ментовский «Опель», стоявший на обочине. Видимо, это были банальные гаишники, вышедшие в ночной дозор пострелять денег на пиво. Угрожающе взвыла сирена, пульсирующими сполохами вспыхнула сигнальная рампа, и «Опель» помчался вслед за грузовиком. Гангстеры в «Хаммере» посчитали за лучшее прекратить преследование – видимо, не хотели конкурировать с ментами.

Однако «Группировке Ленинград» легче от этого не стало…

– Сейчас – поворот на Питер. В такое время там тоже менты стоят, – предупредил Жека.

На подъезде к повороту Черняев вынужденно притормозил – обледеневшая трасса не позволяла держать прежнюю скорость. Слепящие точки фар вздулись конусами и развернулись в темноте желтыми круговыми лепестками, на мгновение скользнув по дорожному указателю «Добро пожаловать в Санкт-Петербург».

Данила хотел было чуточку притопить педаль газа, но вместо этого что есть силы вдавил тормоз…

Впереди ждала засада.

Мощные фары «Студебеккера» осветили металлический «еж», негостеприимно натянутый поперек дороги. Ровные ряды шипов тускло поблескивали на льдистом шоссе, как зубья дракона. Справа от трассы темнел угловатый контур ментовского фургона, рядом с которым уже рассредоточились автоматчики в бронежилетах…

Тем временем шедший позади милицейский «Опель» остановился на повороте и, встав поперек дороги, блокировал путь в звероколхоз. Автоматчики у фургона с видом неотвратимых коммандос изготовились к стрельбе.

– Немедленно остановиться! – послышалось из невидимого в темноте громкоговорителя. – При попытке сопротивления открываем огонь на поражение!

Черняеву оставалось лишь послушно притереть грузовик к обочине.

Ситуация была безвыходной. Пацаны из «Группировки Ленинград» изготовились к самому худшему.

И лишь опытный уркаган не растерял присущего ему хладнокровия. Едва взглянув на приборный щиток, он сразу же понял, как победить ментов…

21

Пригородный поезд, изгибаясь на рельсах гигантской гусеницей, неторопливо катил по вечерней окраине города. За окнами проплывали невыразительные панельные дома, ржавые гаражи и унылые заборы, за которыми Северная столица прятала свою хаотичную изнанку.

Вагоны с тяжелой чугунной вибрацией прогрохотали по эстакаде, и спустя несколько минут электричка мягко ткнулась в тупичок Витебского вокзала. Запоздалые пассажиры, поеживаясь от морозца, просочились в метро.

Последним из поезда вышел белобрысый мужчина в длиннополой офицерской шинели, на которой не хватало одной пуговицы. Поискав глазами свободный таксофон, он юркнул в кабинку, достал записную книжку и быстро натыкал заветный номер.

– Да, это я – Володя… – представился он, посматривая по сторонам. – Да, в Питере. К вам можно? Да, прямо сейчас… Да стал бы я такого серьезного человека не по делу беспокоить?!

Бросив трубку на рычаг, повеселевший Гамадрил направился к стоянке такси. Путь бывшего «отрядного» лежал в район Лиговки, к знакомому прокурору из надзорного отдела Леноблпрокуратуры.

Разница в возрасте и в социальном статусе не препятствовала их доверительной дружбе. С этим человеком Заметалин познакомился несколько лет назад, на премьере фильма Тинто Брассо «Подсматривающий». Дальнейшее знакомство лишь подтвердило их общую тайную страсть: оба они обожали подсматривать за переодевающимися молоденькими девушками. Гамадрил умел держать язык за зубами и нигде не обмолвился о пороке, снедавшем ответственного прокурорского работника. Тем более что товарищ Макаренко – а именно такова была его фамилия – пользовался неизменным уважением не только пузатого майора из звероколхоза «Ленинградский», но и многих питерских правоохранителей.

Впрочем, на этот раз прокурор по надзору потребовался бывшему лагерному офицеру по сугубо личному делу. Заметалин уже отослал в УИН рапорт об увольнении и теперь, будучи почти частным лицом, решил осмотреться и прикинуть, можно ли заняться в Питере свободным предпринимательством. Стартовый капитал – украденные в «Кролиководе» бандитские сто тысяч долларов – позволял открыть небольшое собственное дело. Других же знакомых, кроме Макаренко, у Гамадрила в городе почти не было…

22

Слепяще-синее лезвие милицейского прожектора прорезало дугу по звездному небу и агрессивно уперлось в лобовое стекло «Студебеккера». Пассажиры и водитель закрылись от яркого света ладонями. Спустя мгновение слух рассверлил жестяной звук мегафона:

– Всем по одному выйти из машины! Оружие на снег, руки за голову!

Припав головой к приборному щитку, Батя нащупал рычажок с эбонитовой рукоятью.

– Значит, так, Данила. Сейчас ты сделаешь вид, что вступаешь в переговоры. Чтобы усыпить бдительность мусоров. По моей команде сразу даешь по газам! – страшным шепотом произнес он.

– По кабине стрелять все равно не станут, – прикинул Жека. – Потом с прокуратурой полный геморрой: правомерно открыта стрельба, неправомерно…

Приоткрыв водительскую дверку, Черняев чуток высунулся из кабины.

– А если сдадимся… Что нам за это будет?

– Какой любопытный! – удивился мегафон на крыше ментовского фургона.

– Любопытство – путь к будущему! – хладнокровно парировал Данила.

– А зачем тебе то, чего у тебя нет? – злорадно вопросил громкоговоритель.

В этот самый момент Батя рванул рычажок с эбонитовой рукоятью. Бульдозерная лопата снегоочистителя тотчас же поднялась, прикрывая радиатор от пуль.

– Жми! – жутким драконьим голосом гаркнул уркаган, и Черняев, бросив сцепление, вдавил газ.

Мотор взревел с мощным масляным урчанием, и тяжелый «Студебеккер», резко вильнув вправо, чтобы не напороться на «ежа», рванул прямо на милицейский фургон. Затрещали автоматные очереди, но пули лишь высекли искры из импровизированного щита. Страшный грузовик в неумолимом движении впечатал отвал снегоочистителя прямо в бочину мусоровоза. Фургончик мягко качнулся и лег на бок, хрустнув боковым зеркальцем и вминая в борт дверные ручки. Мегафон поперхнулся матерно и, оторвавшись от крыши, отрубленной головой покатился по откосу. «Студебеккер» проволок фургончик метров десять и, спихнув его с дороги, помчался по пустынной ночной трассе…

Менты-автоматчики засуетились, как тараканы на горящем корабле, и, увлекаемые падающим фургоном, посыпались в кювет.

И тут произошло то, чего не смог предвидеть даже многоопытный Батя…

Неожиданно обозначили свое присутствие менты в «Опеле», блокировавшем путь в звероколхоз. Так и не поняв, что же произошло, правоохранители решили поучаствовать в погоне и перестрелке. Чиркая по сугробам мигалкой и ярясь сиреной, «Опель» на всех парах помчался за «Студебеккером», но тут же напоролся на «еж», заботливо расстеленный поперек шоссе другими правоохранителями. Вильнув на пробитых скатах, «Опель» на скорости вылетел с трассы и, натолкнувшись на ограничительный столбик, перевернулся через крышу.

Из заснеженной низины вопило, материлось и беспорядочно стреляло. Неожиданно прогремел взрыв и из кювета ударил вполне голливудский столб пламени. Видимо, кто-то из неосторожных стрелков угодил в бензобак «Опеля». Огромный огненный штопор ввинтился в звездный бархат морозного неба. Несколько горящих силуэтов с дикими криками покатились по черному от копоти снегу.

К этому времени «Студебеккер» был уже далеко от места побоища – благо, ни встречного, ни попутного транспорта не наблюдалось.

Припорошенное снегом шоссе с радующей глаз прямизной расстилалось до Питера. Минут через десять грузовик, предусмотрительно сбавив скорость, въехал в Купчино – самый пролетарский район Северной Пальмиры.

– Ну что, пацаны… С боевым крещением! – поздравил Батя и, закурив, не удержался от похвалы: – А тачка у вас действительно конкретная и козырная! И ментов уделали, и эту бездуховную молодежь…

– Главное – люди, а не техника! – скромно заметил Данила.

– Первый шаг к эмиграции из страны бедных вы уже сделали, – подытожил Батя. – Негоже останавливаться на полпути… Что думаешь, Данила-мастер?

– Что, что… – Черняев ласково погладил огромный руль «Студебеккера». – Надо рулить дальше. Куда скажешь – туда и поеду.

Искоса взглянув на Жеку-омоновца, беглый арестант поинтересовался:

– А что скажут наши силовики?

– Я и так всех по жизни от других силовиков отмазываю, – пробасил тот. – Придется и дальше пацанов покрывать… Пока нам не выдадут визы новой страны.

– Что думают обольстители женщин? – улыбнулся Батя, глядя на Димона-мачо.

– Бабы всегда любили богатых и знаменитых, это еще Фрейдом замечено, – ответил тот. – Ни богатым, ни знаменитым в нашем звероколхозе не станешь. Так что я – за свободную эмиграцию!

Уркаган обернулся к Сергею Паукову.

– С кем вы, мастера культуры?

– С кем, с кем… С водкой, с бабами… Но, как всегда, без денег! – криво ухмыльнулся тот. – Как и все мы. Короче, надо сваливать.

– Значит, решено? – Батя обвел строгим взглядом пацанов.

– Да! – нестройным хором ответили те.

– А все потому, что мы – аварийная бригада и «Группировка Ленинград»! – веско добавил Данила. – Так мы что – в Питер перебираемся?

– В Питер, – подтвердил уркаган.

– Насовсем?

– Скажем так: на неопределенное время, – ответствовал Батя. – Нам суждено к богатству прорубить окно. А рубиться, как показывает история, лучше всего из этого города.

– А что мы в Питере делать будем?

– Что, что… То же, что и в звероколхозе. Кроликов на капусту разводить!

Часть вторая. «Подвиг разводчика»

1

Вечерний Невский сверкал и переливался, как драгоценное яйцо Фаберже. Зовущие вспышки реклам, сияющие подъезды ресторанов, роскошные лимузины, разодетые в соболя и бриллианты девицы – все это создавало впечатление шикарной ярмарки жизни.

Праздничный шум почти не проникал в узкий темный дворик, расположенный в нескольких минутах ходьбы от главной улицы города. Старинная истертая брусчатка отражала мутный свет заиндевевших окон. Коты орали и дрались, гремя крышками мусорных баков. Из открытых форточек то и дело доносились отзвуки коммунальных войн, и узкий колодец двора отзывался гулким матерным эхом.

Двое молодых лимитчиков органично вписывались в дворовый ландшафт. Сидя у шершавой стены, они пили пиво, развлекая себя рассказами на тему «Что мы делаем, когда собираемся вместе». Тема, однако, быстро исчерпала себя, и пивопойцы плавно перешли к обсуждению последних городских новостей.

– Тут недавно по телеку про одну жуткую бабку рассказывали, – сообщил вертлявый лимитчик, поддевая печаткой поддельного золота пивную пробку. – Прикинь – приколупались к ней вечером у Эрмитажа, типа сумку хотели отмести…

– Эрмитаж – это ресторан? – лениво уточнил собеседник – упитанный качок в турецкой кожанке.

– Нет, это такой дом с колоннами, в самом центре. Раньше там жил царь. А теперь в нем показывают статуи и торгуют сувенирами, – отхлебнув пива, вертлявый утер рукавом пену с подбородка. – Короче, выхватили у нее сумку и – в машину, линять. Так вот, старуха эта – хвать тачку за бампер!

– Неужели остановила?! – не поверил качок.

– Бампер оторвала… прикинь! Короче, выволокла она всех из тачки – и ну на понятия ставить! Одному руку сломала, другому – ключицу, третьему – четыре ребра…

Вертлявый рассказывал долго, с леденящими душу подробностями. Однако его повествование явно не внушало доверия собеседнику. Неизвестная бабушка представала эдакой эпической разбойницей, жутким посвистом сшибающей с ног обитателей городских джунглей.

– Ага – «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», – презрительно оценил качок, гордясь познаниями. – Так не бывает.

– Так по телевизору же показывали! Сам видел! Да и напавшие потом по своим каналам пробили, что это за бабка… Прикинь – крутая-крутая авторитетша! Погоняло Мать. Говорят – то ли киллерша, то ли бандерша. Не знаю, как это у братвы правильно называется. А сын у нее – натуральный вор в законе. Вроде даже где-то тут, на Пяти Углах живет.

– Да гонишь ты все! – не поверил качок. – Не может такого быть. Ну, руку сломать… Ну, ключицу. Но чтобы оторванным бампером аж четыре ребра…

Вскоре холод и количество выпитого сделали свое дело: пивопойцам захотелось отлить. Во дворе было небезопасно из-за мороза и возможного появления ментов. А вот ближайшое парадное показалось вполне подходящим местом.

С тихим гудением опустился лифт, и вертлявый, оказавшийся самым нетерпеливым, скользнул в кабинку. Судорожно расстегнув ширинку, он тотчас же зажурчал мерзкой струей на пол.

И тут на лестнице послышались тяжелые мерные шаги. Вертлявый не придал этому внимания, а зря… Внезапно в проеме лифта мелькнуло нечто растрепанное, большое и страшное, и спустя секунду невоспитанному лимитчику показалось, что стрела подъемного крана медленно поднимает его за воротник.

Обернувшись, он лишь ойкнул и втянул голову в плечи. Огромная пожилая женщина, чем-то неуловимо похожая на крылатую бронзовую тетю с Александровской колонны, без особого труда удерживала его одной рукой за шиворот. Поправив свободной рукой старомодное, подбитое щипаным бобром манто, она приподняла лимитчика почти до потолка кабинки.

– Вы же звери, господа! – укорила незнакомка низким грудным голосом. – Господа, ну почему вы постоянно мочитесь в нашем лифте?

Воспитуемый покосился на воспитательницу и, кажется, узнал… Послав ей полный ужаса взгляд, он попытался выскользнуть из куртки с явным умыслом оставить ее в железной руке, как ящерица отбрасывает при бегстве хвост. Страшная женщина не препятствовала. Когда куртка оказалась в ее руках, мучительница царственным жестом бросила ее к ногам ссыкуна.

– Не хотите ли убрать за собой, молодой человек? – спросила она, вкладывая в интонации презрение коренной петербуржки к «понаехавшей деревенщине».

– Хочу… очень хочу… – засуетился лимитчик, приседая на корточки.

Вскоре появился и упитанный качок в кожанке – видимо, ему тоже захотелось пописать. Увидев товарища, осваивающего ремесло полотера, он лишь обалдело присвистнул.

– Во, …ля! – оценил он увиденное.

– Это вас семья и школа научили ругаться в присутствии старших? – с ледяной учтивостью осведомилась бабушка.

Упитанный хотел было ответить фразой явно не из лексикона директора Эрмитажа. Но в этот момент случайно зафиксировал взглядом товарища, сидящего в лифте на корточках. Затравленно поглядывая на жуткую бабушку, тот пантомимой изображал, как оторванным бампером можно сломать руку, ключицу и все остальное.

– Извините… – униженно пробормотал качок. – Я больше не буду.

– То-то… – убедившись, что вертлявый тщательно убрал кабинку лифта, бабушка с достоинством подобрала полу манто и двинулась по лестнице.

Лимитчики, даже не оглянувшись, выбежали из парадного. Пива им больше не хотелось.

– Это была сама Мать, – с почти суеверным ужасом молвил вертлявый, выжимая на ходу подкладку куртки. – Я ее портрет по телевизору видел. Совпало.

– Та самая? – почти поверил упитанный.

– Та самая… Прикинь, как нарвались – а? Мы еще типа как хорошо отделались. Это она нас просто на понятия поставила. А могла и… – с этими словами вертлявый провел сперва по своей ключице, затем – по предплечью и, подумав, – по грудной клетке.

Пробежав проходными дворами, лимитчики остановились, припечатанные к стене ярким светом фар. Из темноты броненосно выплывал огромный грузовик. Простреленное боковое зеркальце, кровавые пятна на бульдозерной лопате и красноречивая надпись «Аварийная бригада» вдоль кунга свидетельствовали, что автомобиль принадлежит какой-то крутющей группировке. Ювелирно вписавшись в арку дома, грузовик с хищным урчанием пополз по проходному двору.

– Реальные пацаны! – уважительно оценил вертлявый лимитчик.

– Бандитский Петербург! – согласился качок в кожанке. – Разгул криминала. Рабочему человеку из-за этой братвы и пива попить негде. И куда только страна катится?..

А «Студебеккер», миновав двор, остановился у того самого парадного, откуда минуту назад вылетели невоспитанные лимитчики. Спустя минуту Батя и его друзья поднимались по старинной петербургской лестнице.

– Пока у меня перекантуемся, – пояснил беглый уркаган, вдавливая пуговку звонка.

– Это ты, сыночек? – донесся из квартиры низкий грудной голос.

– Я, мать… – с сентиментальными нотками отозвался Батя.

– Не напрасно старушка ждет сына домой, – в тон ему отозвалась Мать, лязгая запорами и дверными цепочками. Открыв дверь, она без особого удивления взглянула на гостей. – Это твои новые друзья?

– Это моя новая бригада, – весомо представил вор, обнимая родительницу, которая оказалась выше его на целую голову.

– Тогда, пацаны, пожалуйте ужинать, – гостеприимно предложила хозяйка. – У меня сегодня бифштекс. С кровью, естественно!

2

Сразу же после Нового года город накрыл теплый циклон с Балтики. Заснеженные улицы развезло, и асфальт подернулся пленкой жидкой грязи. Ближе к утру подмораживало, однако не настолько, чтобы сковать льдом Неву и многочисленные каналы…

В один из таких январских утренников на набережной Обводного канала остановились два роскошных автомобиля: зализанный серый «поршак» и неуклюжий высокий джип размером с троллейбус.

Из «Порше» вразвалочку вышел ухоженный красавчик с бледным лицом садиста и гипнотизирующим взглядом кобры. Несколько минут он задумчиво смотрел, как на черной зеркальной поверхности канала дробятся редкие золотые змейки фонарей. Затем достал из кармана портативный рыбацкий эхолот, привычно пощелкал кнопками и, взглянув на экранчик, удовлетворенно хмыкнул:

– Четыре метра шестьдесят сантиметров… В самый раз. Пацаны, выводите уродов! – Красавчик обернулся в сторону джипа.

Меньше чем через минуту у чугунной ограды стояли Шанкр и водитель «Хаммера». Лысые конвоиры, подпиравшие офоршмачившихся коллег с обеих сторон, чутко фиксировали любые их движения. О сопротивлении не могло быть и речи – руки и ноги несчастных сковывали наручники. На их лица было страшно смотреть. Униженные и оскорбленные, со следами побоев, пыток и издевательств, они бы внушили сочувствие даже самым непримиримым бойцам с криминалом.

Конвоиры подтащили пленников к ажурной решетке. Золотая «бригадирская» цепь на бычьей шее Шанкра тускло сверкнула в переменчивом свете фонаря.

Бледный красавчик раздул ноздри.

– Почему в знаках отличия? – жутким шепотом спросил он.

Стоявший слева браток резким движением содрал голдовую цепуру и протянул ее старшому.

– Аркаша… – начал было Шанкр, но стоявший справа браток без замаха саданул его локтем по почке и ловко подхватил оседающее тело.

– А еще говорили, что Шанкр – твердый, – издевательски заметил Аркаша и, откашлявшись, продолжил голосом командира расстрельного взвода. – Короче, косяков вы напороли выше крыши. Конкретную козырную тачку чуть не угробили – раз. Батю на трассе не подобрали – два. Позволили каким-то бандитам-кролиководам развести себя, как ушастых, – три. Сто тонн реальной зелени неизвестно где просадили – четыре. Э-э-э… Кролиководов на понятия не поставили – пять.

– Аркаша, прости-и-и, – униженно заскулил пришедший в себя Шанкр, шмыгая перебитым носом.

– Мы больше не бу-у-удем! – прошамкал беззубым ртом водитель «Хаммера».

– Естественно, – нехорошо улыбнулся главарь саяно-шушенских. – Чтобы такого не повторялось и впредь, мы вас утопим. В Обводном, как и было обещано. Ничего, это не больно, – обнадежил он, вразвалочку отходя к «Порше».

Однозначно уведомленные о своей участи, несчастные перевели дух.

Лысые конвоиры споро содрали с Шанкра и водителя «Хаммера» излохмаченные кожаные «косухи». Синюшные тела приговоренных мгновенно покрылись мелкими пупырышками, сделавшись похожими на сорванные с грядки огурцы. На шеи казнимых повесили по огромной чугунной гантели, принесенной из джипа.

– Поиграем в Григория Распутина? – с глумливой улыбкой предложил качок, стоявший слева.

– Не хотите? Тогда придется помочь! – хохотнул качок справа и, грубо схватив Шанкра под локоть, поволок к ограде.

– У меня в Сибири старушка-мать! – дико заорал Шанкр, пятясь от чугунной решетки. – Что она будет без меня делать?

– Пошлем ей телеграмму соболезнования от нашей группировки! – жестко улыбнулся Аркаша.

– А у меня – пятеро внебрачных детей! – с горячностью взмолился водитель «Хаммера». – Кто сиротинушек по понятиям воспитает? Ты че – Достоевского не читал? Так там про слезу ребенка очень конкретно написано…

– Вышлем сиротинушкам петушков. На палочках. Каждому по штуке, чтобы слез не лили, – главарь саяно-шушенских уже открыл дверку «поршака», чтобы сесть за руль.

– Аркаа-а-ааша! А ведь с теми кролиководами, которые в звероколхозе с Батей скентовались, вы еще реально натерпитесь! – завыл Шанкр, увлекаемый к ажурному ограждению. – Мы, серьезные люди, и то офоршмачились! И менты! И опера из Батиного лагеря! Эта «Группировка Ленинград» всех уделала! И вас тоже уделает…

Последняя фраза заставила Аркашу обернуться.

– Базар фильтруй, – процедил он сквозь зубы. – Почему это они нас уделают?

– Под них ведь сам Батя подписался! – уцепился за спасительную соломинку Шанкр. – Нас, саяно-шушенских, похерил, а под них – подписался! Так что теперь на любой «стрелке» эта «Группировка Ленинград» тебя на понятия поставит! Как полгода назад с Шурой Долгопрудным и Экспонатом… ну, когда у нас рамс с тем кроликом ушастым вышел!

– А потом – ладно, утопишь ты нас, – жалостливо подхватил водитель «Хаммера». – Но ведь тех пацанов только мы в лицо знаем! Наедут на тебя – а ты и не поймешь, кто! А кролиководы крутые. Если с них не слезть – шороху на весь Бандитский Петербург наведут!

Аркаша прищурился и предупреждающим жестом осадил лысых качков, уже готовых выбросить приговоренных в темную воду канала.

– Так, пацаны, обождите. Утопить этих уродов всегда успеем. Значит, лица тех пацанов вы хорошо запомнили?

– Еще бы! Особенно самого главного, с бильярдным кием! – злобно вспомнил Шанкр.

– И в случае чего – сможете их опознать? – прищурился главарь саяно-шушенских.

– Даже в темноте! – поспешно подтвердил водитель «Хаммера».

Несколько секунд Аркаша значительно молчал, и на лице его читалась работа мысли.

– Ладно, – молвил он чуть подобревшим тоном. – Живите. Пока… Но только с условием.

Помилованных быстро освободили от наручников. Гантели на веревочках сняли с шей и отнесли в джип. Спустя минуту пацаны сидели в теплом салоне. В их разбитые рты всунули горлышки водочных бутылей, а в руки – зажженные сигареты.

– …а условие – такое, – веско подытожил Аркаша. – Даю вам ровно месяц. За это время вы должны найти и завалить тех кролиководов, а также возвратить Батю законному владельцу. То есть мне. Или я напрасно в эту уголовную рожу столько капусты вбухал?! Кстати, и сто тонн реальной зелени, которые у вас звероколхозники вытрясли, тоже не мешало бы вернуть…

– Да где же мы такое бабло за месяц найдем… – осторожно возразил Шанкр.

– Вам что-то не нравится?! – ласково уточнил саяно-шушенский авторитет и многозначительно покосился на лежавшие в салоне гантели. – Найдете, куда денетесь… Воруйте. В подземном переходе клянчите. На заводе зарабатывайте, если воровать не умеете. Вафлями в киоске торгуйте. Разводите кого-нибудь. Да хоть в казино выигрывайте – мне-то какое дело?!

3

Прокурорский работник Макаренко был картинно седым респектабельным мужчиной, напоминавшим то ли старшего искусствоведа Русского музея, то ли швейцара из «Англетера». И лишь масленый взгляд порнографиста-любителя выдавал его тайную страсть… Жил он в типичной питерской коммуналке на Лиговке. Как и положено в коммуналках, он явно и скрытно интриговал против соседей и, как следствие, был вынужден терпеть ответные интриги.

Впрочем, соседей было всего лишь двое. За стеной слева жил какой-то спортсмен, постоянно пропадавший на соревнованиях и потому неопасный. За стенкой же справа обитала сухая черная ведьмочка с круглыми глазами склочницы и орденом Ленина на мохеровой кофте. День-деньской она бродила по темному коридору и трагическим шепотом ностальгировала по СССР.

– Знакомься, – представил ее Макаренко, едва поздоровавшись с Гамадрилом. – Наша активистка и общественница. Недотраханная ветеранша труда с завода «Электросила». Выбрала себя старшей по квартире. Весу в ней – килограммов на пятьдесят, а шуму и злости – как от целой колонии для несовершеннолетних преступников!

– А вы ей статейку хорошую подберите! – деловито посоветовал Заметалин и, зазвенев объемной сумкой, двинулся в комнату хозяина. – Вы ведь у нас прокурор. Кстати, а где стаканы?

– Прокурор по надзору, – степенно согласился Макаренко, поправляя на лацкане кителя значок «Почетный работник юстиции». – Так что надзор – моя прямая и святая обязанность. Но только не за этой стервой. Есть объекты получше.

Отдернув портьеру, Макаренко кивнул в сторону фасада на противоположной стороне улицы.

– Видишь – красные портьеры на окнах колышатся? Это гнездо разврата, публичный дом с половозрелыми школьницами для сановных бандитов и чиновников из Смольного. Недавно по своим прокурорским каналам пробил. Вот уж где «Антипедагогическая поэма»!

– Далеко, невооруженным глазом ничего не рассмотришь, – уныло прикинул Заметалин.

– Глаз можно и должно вооружить, – деловито улыбнулся хозяин, доставая из шкафа огромную стереотрубу армейского образца, оснащенную инфракрасными окулярами ночного видения. – Ладно, давай выпьем за встречу, а потом вдоволь насмотримся… Для того, чтобы бороться с пороком, его надо как следует изучить! – с педагогическими интонациями подытожил он.

Гамадрил и хозяин наслаждались живыми картинками в VIP-притоне лишь шесть минут. Облизывая пересохшие губы, наблюдатели то и дело отталкивали друг друга от стереотрубных рожков, обсуждая анатомию и развитие развратных школьниц. При этом уши подсматривающих двигались по сложным траекториям, словно астероиды вокруг Солнца. Правда, впечатление от увиденного заметно портили высокопоставленные клиенты. Это были очень мерзкие пожилые мужчины – с прыщавыми лысинами, жирными задами и перекошенными рожами. Позы их совокуплений с маленькими распутницами наверняка заставили бы покраснеть даже опытного сексопатолога.

На седьмой минуте из-за двери послышалось возмущенное кудахтанье общественницы:

– Опять за молоденькими подсматриваешь? Ишь – раскатал губу над безобразиями! Еще и дружка пригласил! И это – моральный облик наших правоохранителей?! Неужели за это мы таскали бревно на коммунистических субботниках?! Неужели за это вздымали чапаевские сабли Мальчиши-Кибальчиши, принесшие ордена на комсомольские груди?!

– Через замочную скважину за нами подсматривает, – констатировал извращенец в погонах и, с неудовольствием оторвавшись от окуляров, ласково посоветовал: – Молчи, курва!

– Я не курва, а ударница коммунистического труда и производственница с тридцатилетним стажем работы на одном месте! – интонированный возмущением голос гулким эхом разносился по длинному коридору.

Бывший лагерный офицер решительно шагнул к двери.

– А ведь ей надзирать не положено, – молвил он с явной угрозой. – Щас я ей это объясню…

Со стороны коридора послышался жуткий грохот – это свалились на пол лыжи соседа-спортсмена. Спустя секунду общественница заперлась в своей комнате.

– Ну, убейте меня, маньяки! Слышите? Убейте! – бесновалась она, щелкая засовами сейфовой двери.

– Ох, она у меня дождется! – в сердцах пообещал прокурор. – Ох, я ее когда-нибудь переселю!

– И куда вы ее переселите? – вкрадчиво поинтересовался гость. – За Уральские горы?

– Много дальше. Туда, откуда не возвращаются. Есть у меня один вариант, – зловеще прикинул хозяин.

Таким образом, Заметалин сразу же оказался втянутым в военно-коммунальные разборки. К полудню Макаренко ненадолго уходил на работу, и Гамадрил оставался один на один с сумасшедшей общественницей. День-деньской она шаркала тапочками по длинному темному коридору и, снедаемая невозможностью обругать ненавистного соседа, бормотала бессвязно:

– …В детстве я была тимуровкой и авиамоделисткой… Молоденькой девушкой переступила я порог родного цеха… Мне сам товарищ Гидаспов в Смольном орден вручал… А теперь – пенсия две с половиной тыщи и льготы поснимали… Везде одни маньяки, бандиты и олигархи… Я в колыбели Октябрьской революции родилась, а эти классовые враги буржуазной пропаганды по телевизору насмотрелись и за всеми подсматривают!..

– Да Макаренко вас скоро из колыбели на Колыму переселит! – однажды пообещал Заметалин, не выдержав. – А там, как я точно знаю, бревна не только по субботам таскают! Вы – обычная пенсионерка, он – высокопоставленный прокурорский работник… Закажет процесс – и всех делов!

– Вот-вот! Везде одни уклонисты и двурушники! – засокрушалась общественница из-за двери. – Рабочему человеку из-за них житья нет. Вот в наше время на чины и звания не смотрели! Любого можно было заказать! Помню, как-то товарищ Сталин послал к врагу народа Троцкому такого симпатичного альпиниста с ледорубом…

Желание «заказать» сразу же выкристаллизовалось в сознании Гамадрила. Он не стал вдаваться в подробные расспросы, но зарубку в памяти все-таки сделал. Тем более что жилище Макаренко сразу понравилось коварному гостю. Центр города, хорошее снабжение, замечательный вид из окна, и вообще…

К тому же Заметалин уже почти определился, куда он вложит украденные в «Кролиководе» сто тысяч долларов. А ведь долговременные бизнес-перспективы предполагали наличие какого-нибудь жилья.

– Товарищ прокурор по надзору, а общественница вас заказать собирается как врага народа! – однажды наябедничал Гамадрил вернувшемуся со службы Макаренко.

– Вот как? – неподдельно удивился хозяин. – Созрела, значит… Что ж – я тоже созрел!

Несколько минут он многозначительно молчал, размышляя. Затем открыл потайной стенной сейф, доверху набитый порнографическими журналами, затертыми видеокассетами и красноречивыми фотоснимками.

В потайном отделении лежала тисненная золотом визитка. Макаренко достал ее жестом дуэлянта, извлекающего шпагу из ножен.

На картонном прямоугольничке значилось:

«РАССЕЛЕНИЕ КОММУНАЛОК,

ЗАКАЗ КЛИЕНТА»

Обычные ФИО почему-то не указывались, однако первые цифры телефонного номера позволяли предположить, что владелец визитки обитает в самом центре Питера, где-то в районе Пяти Углов.

– Если враг не сдается – его уничтожают! – молвил Макаренко, и его интонации не оставляли сомнений, что подразумевается под «заказом клиента».

– А если сдается – тем более уничтожают! – понимающе улыбнулся Гамадрил, глядя через прокурорское плечо на визитку.

– На следующей неделе я ее обязательно переселю! – уверенно пообещал Макаренко, опуская картонный прямоугольник в карман. – Так и скажу: «Прокурор заказал процесс!» Жаль, что сейчас сильно занят. На днях весь наш отдел в Кавголово гонят, на какой-то лыжный праздник. Массовку изображать.

Конечно же, коварный Гамадрил запомнил, в какой именно карман пиджака спрятал визитку хозяин. Как и слова о «процессе». По его дальновидным расчетам, соседку следовало предупредить о прокурорских намерениях прямо сегодня…

…Заметалин уже знал, что пожилая общественница – существо с очень слабым мочевым пузырем. Подкараулить ее ночью в коммунальном коридоре было делом техники.

– Товарищ ветеран труда, можно вас на минуточку? – свистящим шепотом позвал Гамадрил с кухни, когда соседка в ночной рубашке кладбищенским привидением проплывала в туалет.

Та аж зарделась от удовольствия, и ее румянец стал заметен даже в полутемном коммунальном коридоре.

– Хотите назначить мне свидание? – недоверчиво понадеялась старшая по квартире.

– Очень хочу, – с теплотой в голосе соврал Заметалин и осанисто развел плечи. – Едва вернувшись в Ленинград, я вновь проникся романтикой этого города, его славным прошлым и настоящим. Белые ночи, мечты и клятвы, воздушные крылья мостов…

– …Смольный монастырь, Пискаревское кладбище, Большой Дом… Как это романтично! – закуковала в ответ ветеранша труда, с удовольствием определяя в бывшем лагерном офицере собрата по идеологии.

– Свиданки с романтикой и клятвами будут чуть позже, – поманил Заметалин, на всякий случай отодвигаясь от безумной соседки. – А пока, как честный офицер и просто порядочный человек, я просто хочу вас предупредить. Ваш сосед – действительно не тот человек, за которого себя выдает. Дело в том, что он собирается заказать процесс…

И протянул ей визитку, украденную из пиджачного кармана хозяина.

4

С момента переезда «Группировки Ленинград» в Питер прошло около месяца. Множество самых разнообразных событий вобрал в себя этот промежуток времени…

Беглый арестант не только легализовался в родном городе, но и приступил к активным профессиональным действиям. Знакомые московские воры, крышевавшие фабрику Гознака, снабдили Батю очень качественными документами. Дружественные уголовники из Смольного подогнали имиджмейкеров и стилистов, которые помогли ему изменить внешность. Коррумпированные менты с Каляева за сравнительно небольшое вознаграждение подсказали, какой из местных бизнесов может стать наиболее удобным для наезда.

Таковым оказался небольшой консервный заводик на окраине Купчино. Заводик этот имел репутацию убыточного и потому не вызывал интереса ни у милицейских, ни у бандитских «крышников».

– Убыточен… Нету в России настоящего хозяина! – посетовал Батя и, обернувшись к пацанам, объявил весомо: – Ну что… пришло время матереть! Завтра посмотрим, что там за заводик.

– Наезд? – простецки обрадовался Черняев.

– Зачем же так грубо? Просто произведем небольшой пересмотр итогов приватизации, – старый вор всегда избегал прямолинейных формулировок. – Данилка, возьми-ка с собой свой любимый бильярдный кий. И вы, пацаны, прихватите с собой какой-нибудь аварийный инструмент.

Заводик, расположенный в древнем двухэтажном здании, и впрямь выглядел непрезентабельно: сыплющаяся штукатурка с красными заплатами кирпичей, муаровые разводы плесени вокруг окон…

В нестерильных сырых цехах трудилось несколько десятков гастарбайтеров-таджиков в одинаковых кимирсеновских комбинезонах. Бегло осмотрев производство и оставшись недовольным, Батя в сопровождении пацанов двинулся в кабинет директора. Молодая секретарша тут же накатила на визитеров молочные железы шестого размера, блокируя вход в хозяйский кабинет.

– Шеф у себя? – старый вор хлопнул о стол коробкой дорогих духов. – Уже открывая дверь, он тихонько шепнул спутникам: – Сейчас мы его разведем. Но запомните: никакого криминала!

Пожилой директор с физиономией советского хозяйственника удивленно воззрился на незваных гостей.

– Доброе утро, – с безукоризненной вежливостью поздоровался Батя и без обиняков перешел к сути вопроса. – Мы – кровельщики, «Аварийная бригада». Пришли узнать, какая у вас крыша.

– Так сразу и не скажешь… – ответил директор. – Бетонные перекрытия, рубероид, шифер… А вы, собственно, что желаете?

– Желаем поставить вашу крышу на долговременное абонентское обслуживание, – старый урка подмигнул пацанам. – У нас и рабочие инструменты с собой…

Черняев бесцеремонно положил на стол длинный черный футляр и с ловкостью фокусника, извлекающего из цилиндра кролика, достал огромный кий для «русского» бильярда. В руках Сергея Паукова моментально появилась петля-удавка из витой арфовой струны. Димон Трубецкой со значением продемонстрировал длинную пилку для ногтей, острие которой было заточено. Но больше всего впечатлил Жека Филонов. Пневматический строительный пистолет для забивания гвоздей, извлеченный омоновцем из-под куртки, заставил директора мелко завибрировать.

– Наташа, валидола и водки! – крикнул он в селектор и тут же обмяк в кресле.

Секретутка с подносом в руках появилась спустя минуту. Запив лекарство спиртным и занюхав его бумагами со стола, директор частично вернулся к действительности.

– Вы что – бандиты? – наконец дошло до него.

– Хозяйствующие субъекты, – поправил Батя, лучезарно улыбаясь. – Ну что – ставим ваше хозяйство на абонентское обслуживание или как?

Спустя минуту соответствующие документы были подписаны. Так в Бандитском Петербурге стало на одну «крышу» больше. Скрепив взаимные обязательства рукопожатиями, директор и новоиспеченные «крышники» отправились на экскурсию в консервный цех.

– На кого работаете, чингисханы? – осведомился Батя у гастарбайтера, глядя, как по транспортеру с завораживащим однообразием проплывают тусклые металлические банки.

– На хозяина! – весело ответил таджик; он был явно обкурен анашой.

– На общество надо работать, а не на олигархов… – поучительно изрек старый уркаган. – А в банки кого закатываете?

– Коров и свиней консервируем!

– Мне кажется, петербуржцев следует приучать к более диетическим продуктам, – молвил Батя задумчиво. – К крольчатине, например… – Обернувшись к спутникам, он уточнил: – Что скажете, пацаны?

– Выгодный бизнес, – деловито оценил Данила. – Тем более, что в моем звероколхозе кролики как китайцы плодятся. Так что любовь петербуржцев к ушастым вполне может быть удовлетворена. Главное – все грамотно организовать.

– Все живое лучше размножается под музыку, – прикинул Сергей-музыкант.

– Насчет размножения – это ко мне! – заверил Димон-мачо.

– А насчет охраны – ко мне! – молвил Жека-омоновец. – А все потому, что мы…

– …аварийная бригада и «Группировка Ленинград»! – подытожил Черняев и довольно заулыбался: – Ну, вот мы и развели своих первых ушастых… Неплохо бы выпить по этому поводу!

– Настоящими разводчиками вы еще не стали, – строго опроверг старый вор, но тут же перешел на отеческо-назидательный тон: – Но стремиться к этому надо. Можно, конечно, отметить первый шажок в страну богатых… Только тебе, Данила, больше полкило водки наливать не будем!

Отмечать первый успех было решено в квартире на Пяти Углах. Однако Мать неожиданно отказалась участвовать в застолье.

– Извините, но я сегодня занята… – она взглянула на часы, – до восемнадцати тридцати пяти. Если получится – присоединюсь к вам попозже. Вы уж не обессудьте. Совершенно нет времени!

Судя по всему, воровская мама не обманывала: время ее действительно было расписано по минутам. Телефон звонил круглосуточно. В огромную старинную квартиру то и дело приходили некие загадочные личности. Обычно хозяйка принимала их в дальней комнатке, наглухо закрыв дверь.

Черняев, лишь раз побывавший в этой комнате, весьма впечатлился увиденным. Стены украшали распятые шкуры лам, ритуальные курительные трубки майя и полотнища с Кортесом и Че Геварой. В книжном шкафу перед тусклыми корешками «Энциклопедии стрелкового оружия» перламутрово мерцали невиданные ракушки, не иначе как из южных морей. А в простенке между окнами висел удивительный фотоснимок: стройная мулатка с удивительной грацией разрывала вознесенные над ее головой бутафорские кандалы. Узнаваемое лицо Марии Лопес на заднем плане наводило на мысль, что фотография сделана в съемочном павильоне Рио-де-Жанейро.

Черняев поинтересовался у Бати во время застолья:

– А вот мать твоя… она кто по жизни?

Ответ озадачил:

– Специалист по переселению.

– А как это? – вступил в беседу Димон-мачо.

– Мир, молодой человек, весьма несовершенен, – философски вздохнул Батя. – В нем весьма много долбое…

– Даже слишком много! – согласился Данила.

– Вот моя бедная мама по мере скромных сил и помогает обществу переселять их… в другие места. Ничего, скоро все сами узнаете! – обнадежил старый урка и, выцедив рюмку, снизошел до комментариев: – Кстати, у моей мамы напарница есть. Хорошая такая пацанка, способная…

– Мулатка-шоколадка? – уточнил Данила.

Батя так и не успел ответить. В замке входной двери сухо провернулся ключ, и в зал вошла высокая стройная мулатка – та самая, что и на фотографии. Роскошная песцовая шуба до пят выгодно оттеняла ее точеное шоколадное лицо. Поставив тяжелый чемодан крокодиловой кожи, вошедшая обернулась к Матери, нескладная медвежья фигура которой маячила позади.

– Это и есть моя напарница, – представила хозяйка. – Раздевайся, Белла, распаковывайся… Тут все свои. У нас дома воров нету, – улыбнулась Мать, но, столкнувшись с укоризненным взглядом сына, тут же поправилась: – То есть я хотела сказать, что тут люди порядочные и у своих воровать не станут.

5

Костяной шарик, протрещав в крутящемся колесе рулетки, утвердился на «зеро». Лопатка крупье сгребла с зеленого сукна столбики фишек и вежливо придвинула их нервному мордатому пареньку с жирным затылком.

– Тебе, Шанкр, сегодня везет, как утопленнику! – сверкнул вставными зубами невзрачный качок без особых примет, стоявший у игрока за спиной.

– Про утопленников – ни слова! – злобно огрызнулся Шанкр но, пересчитав фишки, чуточку повеселел: – Короче, и это казино за сегодня выставили. Седьмое за вечер. Сто тонн реальной зелени типа на шарика поимели. Есть чем перед Аркашей ответить…

– Так ведь Аркаша нам сам казино предложил! – напомнил невзрачный.

– А ведь по уму и предложил! – согласился удачливый игрок.

Пройдя к бронированной кабинке кассира, Шанкр поменял игральные фишки на деньги и, рассовав по карманам хрусткие капустные брикеты, двинулся в гардероб. Водитель «Хаммера» многозначительно опустил руку в карман, где лежал взведенный пистолет. Конвоируя старшого сбоку сзади, он всем видом демонстрировал готовность превратить в дуршлаг любого, кто покусится на выигрыш.

Спустя несколько минут саяно-шушенские усаживались в конкретную козырную тачку, припаркованную рядом с казино на Фонтанке.

Темная набережная, наискось перечеркнутая неоновыми вывесками, выглядела совершенно нежилой. Редкие автомобили слепо шарили по фасадам желтыми лучиками фар. Выкатив на проезжую часть, огромный джип помчался в сторону Невского.

– Давай к нам в офис, – распорядился Шанкр и достал мобильник. – Аркаша? Привет! Короче, все путем. Нет, кролиководов и Батю еще не нашли. А вот лавэшки везем… Сто тонн, как и обещали. Конечно, конечно… за базар мы всегда отвечаем!

– Жаль, что всю выигранную капусту отдать придется, – вздохнул водитель дорогущего внедорожника, равнодушно глядя на скромный черный «Гелендваген», вынырнувший на набережную из темного переулка.

Высокий мерседесовский джип явно принадлежал какому-то спортсмену; решетчатый багажник на крыше украшали длинные широкие лыжи для прыжков с трамплина. Водитель, в отличие от саяно-шушенских, явно никуда не торопился: он строго держал разрешенную скорость в шестьдесят километров, и это не позволяло обойти его на узкой заснеженной набережной.

– Во козлина! – возмутился Шанкр. – Сам не едет и нам не дает!

Водитель «Хаммера» несколько раз посигналил не в меру законопослушному автовладельцу, требуя немедленно уступить дорогу. Но тот упорно продолжал держаться дозволенной законом скорости.

– А давай его разведем, как кролика! – последовало предложение водителя, и Шанкр сразу признал эту мысль разумной.

Когда до Невского оставалось лишь два перекрестка, мысль «развести» разрослась в идею, и она окончательно овладела саяно-шушенскими.

– Видишь – мужик с лошадью? – указал Шанкр на ближайшего клодтовского коня на Аничковом мосту. – Не доезжая – подрежь грамотно и подставься. Только тачилу нашу не побей…

– А если он… какой-нибудь крутой? – прикинул водитель, нагло обходя «Гелендваген» на аварийно опасном перекрестке.

– Ха! Перекрученный! – Достав из-под сиденья десантный «калашников», входивший в штатную комплектацию бандитского джипа, Шанкр с лязгом передернул затвор. – Тоже мне, разъездился… герой-олимпиец. Да кто он такой против саяно-шушенских пацанов?!

Вырвавшись на два корпуса вперед, «Хаммер» тут же притормозил, притирая жертву к бордюру и подставляя под удар высокий бронированный задок. Однако ДТП не случилось: шедший позади внедорожник замер на ледяном асфальте почти мгновенно, попирая тем самым все законы физики. Лишь лыжи, свисавшие с решетчатого багажника на крыше, угрожающе качнулись над капотом.

Сквозь плоское лобовое стекло «Гелендвагена» явственно прорисовывался профиль водителя. Это был еще нестарый мужчина с короткой стрижкой, холодными глазами и волевыми харизматичными морщинами, сложенными в рисунок абсолютной честности. Лицо его выглядело невозмутимым, и лицо это показалось саяно-шушенским до боли знакомым…

Сунув автомат под новенькую кожаную «косуху», Шанкр вразвалочку вышел из салона. Напарник на всякий случай остался в «Хаммере», наблюдая за происходящим через зеркальце заднего вида.

Он видел, как старшой с совершенно зверским лицом подошел к водительской дверце джипа. Слышал, как вымолвил классическую фразу:

– Мужик, да ты нас чуть не угробил! Пошли твою квартиру смотреть!

Затем Шанкр наклонился к опущенному стеклу, заглядывая в салон, и нервная агрессия на его лице сменилась выражением мучительного недоумения. Спина его сгорбилась, бульдожья челюсть отвисла, руки затряслись. Казалось, еще чуть-чуть – и он опустится на четвереньки, чтобы придать себе еще более виноватое собачье выражение.

– Простите, мы в натуре не правы, – заныл Шанкр и, отбросив в сугроб автомат, принялся лихорадочно извлекать из карманов пачки американских банкнот. – Мы вас специально остановили, выигрышем поделиться хотели! Вот, возьмите в подарок… Из уважения!

С этими словами он вбросил денежные брикеты сквозь оконный проем дверки.

Когда весь выигрыш исчез в салоне «Гелендвагена», Шанкр жалко улыбнулся и, прижимая руку к скрытому под свитером бронежилету, вопросил:

– А хотите, мы вашу машинку помоем? Не хотите? Может, проводить вас по городу, типа почетного эскорта? Конечно, конечно, туда и пойдем… Вы на нас не сердитесь? Извините за беспокойство!

Тонированное стекло мерседесовского джипа плавно поднялось. Сдав чуть назад, он аккуратно объехал бандитский внедорожник и, выскочив на Аничков мост, свернул в сторону Московского вокзала. Проводив машину немигающим взглядом, Шанкр вибрирующими руками подобрал автомат и уселся в салон.

– У тебя что – совсем башню снесло? – набросился на него донельзя пораженный водитель и, не дождавшись ответа, выстрелил очередью вопросов: – Ты что – всю выигранную капусту ему отдал? А зачем? Почему ты сам себя развел, как ушастый? Чем мы теперь перед Аркашей ответим? Что это был за хмырь?

Шанкр не отвечал, а лишь улыбался – кротко и счастливо, словно смертник, которому прямо на эшафоте четвертование заменили пятнадцатью сутками домашнего ареста.

– Короче, подхожу я к джипу, – начал он, когда «Хаммер» отъехал на приличное расстояние от места несостоявшейся разборки. – Говорю про квартиру. Стекло дверки опускается. Смотрю в салон, а там, под обзорным зеркальцем – фотка!

Решив, что речь идет о типовой картонной иконке св. Николая, которую религиозные автовладельцы прикрепляют над приборной панелью, водитель на всякий уточнил:

– Ну, и чей там такой страшный портрет? Николы Питерского, Николая Второго или… еще какого-то святого?

– Портрет Дзержинского, – понизил голос Шанкр. – Он ведь теперь в России тоже типа святой. Но…

– Что – «но»?

– …лица водителя я сперва не увидел, потому что он мне сразу свою корочку показал!

– Ты че – в натуре ксивы испугался? – вконец рассердился собеседник. – Я вон в Москве недавно у одной телки зависал, прошелся по ихнему Арбату, так там у метро чем хошь торгуют! И МВД документы, и ФСБ, и ГРУ, и Генпрокуратура… А круглую печать тебе любая мастерская за полчаса сделает!

– Такие ксивы, как у него, бывают только в единственном экземпляре, – понуро продолжил Шанкр. – Ты дальше-то слушай. Взглянул я на корочку, а потом в его лицо. И понял – лучше самому все отдать. Короче, знаешь, кто в «Гелендвагене» был?

– Кто? – спросил водитель, уже догадываясь.

Опасливо осмотрев салон джипа, словно в поисках тайного соглядатая, Шанкр склонился к уху собеседника и прошептал лишь одно слово.

– Как… сам? – прошептал пораженный водитель, едва не выпустив руль.

– Да.

– Живой?

– Ну не мертвый же!

– Один и… без охраны?

– Он сам себе охрана, – напомнил Шанкр очевидное. – Так что мы еще легко отделались.

– Но ведь он в Питере давно уже не живет… В Москву перебрался…

– Он везде и повсюду! Он все знает, обо всех помнит и никогда ничего не забывает! – с суеверным ужасом выдохнул Шанкр, и на его тяжелом бритом затылке проступили мелкие капельки пота.

– Послушай… А кимоно ты в салоне не видел? – поежился водитель.

– Не-а. Только лыжные палки.

Минут десять ехали молча. И лишь когда «Хаммер» выкатил на набережную Кутузова, неподалеку от которой располагался офис саяно-шушенских, водитель несмело напомнил:

– А ты ему еще про квартиру заряжал! – с этими словами он кивнул в сторону Литейного. – Пошли, мол, смотреть… Эту хату у него хотел отмести?

Большой Дом возвышался над Невой, словно айсберг над морем. Оливковая окраска стен напоминала цветом лицо приговоренного к «вышке». Крыша щетинилась множеством разнокалиберных антенн. Огромные окна, украшенные одинаковыми казенными занавесочками, светились с официальным предостережением.

– Дом-то в натуре большой. Потому что бригадный. Но на таких хатах лучше вообще никогда не бывать! Лоханулся я, брателло! – самокритично признался Шанкр.

Попетляв аккуратно нарезанными кварталами набережной, «Хаммер» притормозил у старинного ампирного фасада, вдоль которого тускло отсвечивали многочисленные камеры наружного наблюдения.

Офис саяно-шушенских охранялся похлеще Монетного двора в Петропавловке. Меж гипсовой лепнины темнели овальные амбразуры – скрытые порты крупнокалиберных пулеметов. На крыше, у навершия водосточных труб, возвышались трехсотлитровые емкости для серной кислоты. Обнаженные атланты и кариатиды поддерживали изящные эркеры со скрытыми в них стеллажами для НУРСов класса «земля-земля».

Подойдя к огромной дубовой двери, вполне подходящей, чтобы быть крепостными воротами, Шанкр приложил палец к вмурованному в стену индикатору. То же самое проделал и его спутник. Массивная половинка двери медленно отъехала на роликах.

Сдав на вахте оружие, пацаны оказались в высоченном холле с лепным потолком и плафонами, расписанными батальными сценами разборок эпохи романтических девяностых годов. Высокая мраморная лестница, устланная кроваво-красным бобриком, вела на рабочие этажи, где день и ночь вкалывали трудолюбивые экономисты, финансисты и юристы саяно-шушенского оргпреступного концерна. Пролет лестницы украшала огромная бронзовая статуя неизвестного братка, соединявшая в себе черты Робин Гуда и Леньки Пантелеева, легендарного питерского отморозка эпохи нэпа.

– Привет! – голос Аркаши заставил приехавших вздрогнуть.

Выйдя из-за ампирной колонны, саяно-шушенский авторитет с доброжелательностью во взгляде приблизился к пацанам.

– Мир твоему дому, – по понятиям отозвался Шанкр.

– Не пустые, надеюсь? – Аркаша протянул руку за обещанными деньгами. – Капусту привезли?

– Послушай… – Шанкр мученически закусил нижнюю губу и, заметив в боковом кармане собеседника рифленую рукоять «глока», добавил поспешно: – Только не надо нас перебивать. Бабло мы тебе везли, отвечаем. Но у нас на Фонтанке рамс вышел. Дело в том, что…

Главарь саяно-шушенских слушал, не перебивая. По мере повествования его жуткий гипнотизирующий взгляд кобры постепенно стухал, как лампочка от разряженного аккумулятора.

– Ох да ни х-х-хрена же себе! – сказал он тупо. Помолчал с минуту и деревянным голосом уточнил: – А ты ничего не мог напутать?

– Это был он. Отвечаю, – отозвался Шанкр, набычившись. – Я вот этими самыми глазами его видел и вот этим самым ртом с ним разговаривал!

– Ну, все, песец нам. Мочить, наверное, приехал… Или обрезать! – печально вздохнул Аркаша.

– А может – с горки кататься? – несмело предположил водитель.

– Почему ты так думаешь? – оживился сановный гангстер.

– Из багажника на крыше лыжи торчали! – вспомнил Шанкр. – А палки я в салоне видел.

Несколько минут Аркаша переваривал информацию. Шанкр преданно смотрел на него, ожидая дальнейших распоряжений. Водитель же «Хаммера» – напряженно морща лоб; по всему было видно, что он пытается вспомнить нечто очень важное.

Наконец Аркаша изрек:

– Короче так, пацаны. Ситуация беспонтовая. Надо отсюда валить. Полотенце, зубную щетку, кредитки, гондоны, и – на Финляндский вокзал. А капусты в швейцарских банках на наш век хватит! Настригли в эпоху дикой приватизации и залоговых аукционов…

– Аркаша, а ведь я его еще раньше видел! – наконец-то вспомнил водитель.

– В программе «Время»? – с печальным сарказмом уточнил главарь саяно-шушенских.

– Нет. Помнишь, когда мы Батю на трассе искали… Ну, в звероколхозе «Ленинградский». Он там неподалеку на лыжах катался.

– Точно, он! – с горячностью подтвердил Шанкр. – И как это я его не узнал?

– У него на лицо солнцезащитные очки были надвинуты, потому мы его сразу и не выкупили! – напомнил водитель.

– А на плечах у него что было? Кимоно? – издевательски вопросил Аркаша.

– Белый маскхалат, – опроверг Шанкр.

– Вы что – хотите сказать, что он в каком-то звероколхозе будет на лыжах кататься?! Один? Без охраны? Без сенаторов, аллигаторов… то есть олигархов, без Патриарха и телевизионщиков? – начал медленно закипать Аркаша.

– А зачем ему телевизионщики? – неподдельно удивился водитель. – Такие люди, как он, в рекламе не нуждаются и по телевизору особо не светятся…

– Я так прикидываю, что он в Питер на зимний спортивный праздник приехал, – задумчиво засопел Шанкр. – В Кавголово. «Петербургско-московская лыжня» называется. Вчера по ЛенТВ весь вечер крутили. Крутая тусня ожидается.

– Ладно. Попробую с ним договориться, если получится. Смотаемся на праздник, – Аркаша наконец-то взял себя в руки. – За информацию – спасибо. Если вы мне по ушам тут не ездили, то ваш долг сто тонн зелени я в натуре прощу. Но если соврали… Живыми похороню! По плечи в землю вобью! Кстати… отморозков-кролиководов ищете? Эх, Бати нету, жаль… Он бы с тем лыжником точно добазарился!

– Найдем мы кролиководов! – чуточку повеселел Шанкр. – Куда они от нас денутся?!

6

Блеклое зимнее солнце медленно переваливалось за высокие гребни крыш улицы Чернышевского. Стеклянные двери метро тускло отражали людскую круговерть, проезжающие машины и небольшой прицеп-вагончик с надписью «Русская шаверма», в окне которого маячило женское торговое лицо явно кавказской национальности.

Еще три таких же лица, только мужских, ужинали в вагончике. Естественно, основу вечерней трапезы составляли не пошлая жвачка уличного фаст-фуда, а сочные шашлыки, нежная зелень и коньяк крепкий выдержанный.

Во главе стола сидел грубый волосатый мужчина с низким лбом и хитрыми восточными глазками. Левой рукой он макал куски мяса в жидкий кетчуп, цветом напоминающий кровь христианских девственниц. Правая с удивительной скоростью подсчитывала мелкие разрозненные банкноты и металлическую мелочь – сегодняшнюю выручку. Общество ему составляли двое крепких молодых брюнетов с золотыми зубами, по виду – однояйцевых близнецов.

Картину довершал переносной телевизор, радовавший бездуховных кавказцев бесконечными сценами жестокости и насилия. Грохотали пушки, киллеры скакали на лошадях, и сексапильная молодая красавица расстреливала из пулемета импозантных офицеров, годившихся ей в отцы.

Неожиданно в дверь постучали.

– Э, дорогой, шаурма в окошке продается! – отозвался волосатый. – Иди в другой сторону, да?

Стук повторился, и волосатый напрягся.

– Это, наверное, скинхед, – решил он и, выплюнув в ладонь непрожеванный кусок мяса, скомандовал близнецам: – Эльбрус, Казбек… Кто там из вас ближе к двери сидит? Зарежьте его!

– Свой кинжал я проиграл в нарды, – признался Эльбрус виновато.

– А у меня менты в метро отобрали, – вздохнул Казбек.

– Тогда задушите! – последовал мгновенный совет. – Я вас учить должен, да?

И тут дверь вагончика открылась. На пороге стоял белесый мужчина в длинном черном пальто, сидевшем на нем, словно шинель.

– Вам не нужен опытный шавермист? – произнес он таким тоном, каким кинематографические резиденты обычно спрашивают: «У вас продается славянский шкаф?»

Едва взглянув на белесого, волосатый машинально поднялся, как это делают лишенные собственного достоинства подчиненные при виде начальника. Шампур с тихим звяком упал на стол. Рассыпанная мелочь покатилась по полу.

– Владимир Петрович! – с чувством произнес он. – Гражданин начальник! Какими судьбами, да?

– В порядке профилактики, уважаемый Ахмед, – молвил Владимир Петрович Заметалин. – Решил вот проверить, действительно ли ты вернулся к созидательному труду, уйдя на условно-досрочное…

Хозяин вагончика мгновенно зашестерил, как лагерный главстукач накануне амнистии. Он уступил гостю свое место, сунул в его левую руку лучший шашлык, а в правую – полный стакан коньяка.

– Ну что – за встречу! – возгласил Гамадрил.

– На свободу – с чистой совестью, – готовно поддакнул Ахмед.

Спустя несколько минут лед официальности был растоплен. Хозяин «Русской шавермы» все подливал и подливал бывшему гражданину начальнику, однако не спешил справляться об истинной причине его визита. Конечно же, Заметалин собирался завести деловой разговор именно сегодня, но не раньше, чем выпьет все спиртное и прикончит всю закуску.

– Ну что, Ахмед… Рассказывай. Как семья? Как бизнес? Как твой маленький Магомедик? Какие планы на будущее? – начал он, поглядывая в телеэкран, на котором сгрудились в кучу кони и люди. – А ты, как я вижу, по-прежнему увлекаешься пропагандой насилия и жестокости? Что это за китч, эротика и зоофилия? Это про Содом и Гоморру?

– Э, хороший фильм, да? – возразил кавказец, прибавляя громкость. – Я его каждый день на работе по два раза смотрю и еще один раз перед сном. Сейчас очень мудрый слова будут.

И действительно – спустя минуту главный герой, усатый бандит в варварской папахе, молвил проникновенно:

«Вот вырежем, Петька, всех белых – тогда и начнется настоящая жизнь!»

– Полевой командир Чапай – наш человек, – уважительно оценил Эльбрус.

– Он уже тогда, понимаешь, понял, что нам, «черным», от белых жизни не будет! – подтвердил Казбек.

– Бывают и хорошие белые, – вкрадчиво возразил Заметалин.

– Ты меня с такими познакомь, да? – возразил Ахмед, медленно распаляясь. – Вот ты спрашиваешь – как дела, как бизнес, как маленький Магомедик… Какой дела, понимаешь? Какой бизнес? Приходит белый мент – плати. Приходит белый скинхед – на пиво дай. Приходит пьяный голубой десантник – стекла и зубы бьет. Бен-Ладен тебе, мол, новые вставит, да? И что ты думаешь – и платим, и даем, и вставляем. И я, и Казбек с Эльбрусом, и даже маленький Магомедик… А не заплатишь – тебя на Каляева сразу: мол – бандит-террорист-ваххабит! Ты, гражданин начальник, тоже за этим ко мне пришел?

Закурив сигарету, сладкую после коньяка, Гамадрил закатил звонкую, как футбольный мяч, паузу.

– Я пришел тебе помочь, – молвил он почти ласково.

– Вах! – не поверил Ахмед.

– Нет, я серьезно, – поспешно перебил Заметалин. – У тебя есть опыт работы в общепите, у меня есть деньги. Мы могли бы открыть совместное дело… Например – хороший ресторан. Модно и прибыльно.

– Все равно белым платить придется, – вздохнул кавказец.

– Не придется. Я знаю в Питере одно место, куда не доберутся ни менты, ни скинхеды. Ни даже пьяные десантники. Туда еще не ступала нога белого человека! – совершенно серьезно заверил Гамадрил.

– И что за место такой, да? – не поверил Ахмед.

– Река Нева, – прищурился Заметалин.

– Что – рыб и раков собой кормить? – возмутился хозяин «Русской шавермы».

– Наоборот: клиентов – дарами Балтики. Просто надо подыскать списанное судно и открыть на нем плавучий ресторан…

Несколько минут Ахмед молчал, и на его низком жирном лбу прорезались глубокомысленные складки.

– А если какая-нибудь подводная братва… или речная милиция? – опасливо предположил он, однако по интонациям было заметно, что идея бывшего гражданина начальника ему очень понравилась.

Гамадрил высокомерно улыбнулся.

– Это я беру на себя, – отсек он. – Ну что – падаешь в долю?

– А корабль где взять? – не унимался Ахмед.

– Я уже обо всем договорился. Тут на днях за городом ожидаются какие-то международные соревнования. «Петербургско-московская лыжня» называется. Все питерские ВИПы съедутся. Московские, кстати, тоже. Так мне там один адмирал из Главного управления Балтфлота «стрелку» забил. Кстати, можешь туда со своим фургончиком смотаться… новых русских шавермой накормишь!

7

Приблизительно в то самое время, когда Заметалин объяснял Ахмеду все выгоды плавучего ресторана, в квартиру на Пяти Углах позвонила пожилая женщина с круглыми глазами истерички. Несомненно, Мать уже была предупреждена о визите, и потому сразу впустила посетительницу.

– Прокурор заказал процесс, – вымолвила визитерша пароль, демонстрируя визитку, на которой значилось «РАССЕЛЕНИЕ КОММУНАЛОК, ЗАКАЗ КЛИЕНТА».

– Пожалуйте в зал! – со старомодной любезностью предложила Мать. – Кстати, а откуда у вас моя визитка?

– Откуда надо! – последовал ответ, и хозяйка нашла его весьма разумным.

Питерское гостеприимство не спешит гнать обороты. Мать вежливо усадила посетительницу в узкое ампирное кресло за столик карельской березы. Со степенностью светской львицы налила ей чаю, придвинула вазу с печеньем и розетку с вареньем. Поощряя гостью сочувствием, задала несколько ни к чему не обязывающих вопросов о трудовой биографии, отмене льгот и маленькой пенсии. Та, комкая грязный платок, напирала на трудовые заслуги и авиамодельно-тимуровское прошлое. При этом из ее глаз сочилась мутная влага.

И лишь когда чай был выпит, а печенье с вареньем съедены, Мать перешла к сути вопроса.

– Наверное, вы хотите продать коммуналку новому русскому, да старик-сосед не согласен? – с выражением вежливой скуки предположила она.

– Да какой он старик! – пудреное лицо посетительницы пошло багровыми пятнами. – Грязный развратник! Душегуб! Маньяк!

– Так, может, его просто стоит подлечить на стационаре? – миролюбиво предположила хозяйка. – У меня на Скворцова-Степанова и знакомые есть…

– Я бы его у врача-убийцы лечила! Нет, вы только подумайте: на ночь американские фильмы смотрит, а потом за молоденькими подглядывает!

– Морально-этические и художественно-эстетические воззрения клиента меня не интересуют, – мягко возразила Мать. – Если можно – расскажите подробней о личности клиента по переселению.

– По переселению – куда? – не поняла визитерша.

– Как это куда? – слегка удивилась хозяйка. – Конечно же, в мир иной! Вы ведь за этим пришли?!

– Он – прокурор по надзору, – с напором продолжила заказчица, обрадованная, что не ошиблась. – Но на самом-то деле – настоящий враг народа, прокравшийся в святая святых! Да такого каждому порядочному человеку за счастье бесплатно исполнить…

– Рыночные цены вы знаете, – упало ответное. – Стопроцентная предоплата.

– У меня пенсия маленькая и никакой социальной защищенности… Правда, на похороны себе немного скопила, – пригорюнилась гостья. – Что ж, из «гробовых» и возьму. Кстати, а льгот мне никаких не положено?

– Кстати, положено. За работников прокуратуры, милиции, налоговой и спецслужб – двадцать процентов скидка, – деловито отозвалась Мать. – Так что еще и вам, и ему на похороны останется…

– Скажите, а можно его… ледорубом по голове, как врага народа Троцкого? – просительно молвила визитерша, поправляя орден Ленина на грязной мохеровой кофте.

– Сейчас посмотрим, что у меня есть…

С этими словами Мать с трудом выдвинула из-под кровати огромный старомодный кофр с серебряными замочками. С усилием подняла тяжелую крышку и кивнула гостье:

– Выбирайте.

Увиденное могло бы впечатлить даже самого продвинутого оружейника.

Вороненый коробчатый маузер навевал революционно-фольклорные ассоциации о бронепоездах и комиссарах в пыльных шлемах. Суперсовременный спецназовский «Кедр» поражал совершенством форм и эстетической завершенностью линий. Немецкая противопехотная мина «S-35» из арсенала вермахта угрожающе топорщилась проволочными усиками. Пузатая американская базука с рифленой рукоятью словно сама просилась в руки. А между этими милитаристскими сокровищами лежали стянутые резинкой патроны, похожие на крупную железную щетку.

– Для работы в условиях густонаселенного города я предпочитаю вот это, – скупо улыбнулась Мать, извлекая из-под ранцевого огнемета изящный карабин «Зиг-Зауэр» с мощной оптикой и толстым наростом глушителя.

На деревянном лаковом прикладе «Зиг-Зауэра» темнело несколько десятков зарубок. Однако эти очевидные приметы снайперского искусства хозяйки почему-то не впечатлили гостью.

– А ледоруба у вас все-таки не найдется? – застенчиво осведомилась она.

– М-м-м… знаете ли, нет. Есть мачете, есть кинжал, есть еще вот это… – достав из бокового кармашка небольшой симпатичный топорик, Мать любовно провела ногтем по остро наточенному лезвию и, как истиная петербургская интеллигентка, не удержалась от литературных параллелей: – Это раньше у нас в Питере бабок топорами косили. Теперь все наоборот. А вообще, по моему глубокому убеждению, Достоевского следует исключить из школьной программы. Инструкция по использованию пожилых женщин должна ограничиваться лишь двумя пунктами: их следует переводить через дорогу и уступать место в общественном транспорте!

– Ну что ж… Если нет ледоруба – тогда исполните этого врага народа из винтовки! – наконец сдалась заказчица, извлекая из-за лифчика связанный узелком носовой платок со свернутыми трубочкой банкнотами.

Привычно пересчитав купюры, Мать смахнула их в ящик стола и, достав огромную амбарную книгу, раскрыла ее посередине. Разлинованные страницы испещряло множество фамилий, вписанных старомодным каллиграфическим почерком. Напротив большинства значилось слово «уже». Хозяйка неторопливо вписала в книгу фамилию, имя, отчество и адрес злобного прокурора и, подышав на маленькую печать, поставила маленький фиолетовый оттиск «уплачено».

– Вот это – правильно! – похвалила визитерша, кругля рыбьи глаза на ненавистную фамилию «Макаренко». – Еще Владимир Ильич Ленин говорил, что социализм – это учет! Когда вы его учтете?

– В течение месяца, – молвила Мать чуточку виновато. – О времени сообщу дополнительно. Извините, но в последнее время слишком много заказов. Значит, говорите, ваш прокурор за девушками любит подсматривать? В окошко дома напротив? Это хорошо…

– Что же здесь хорошего? – не поняла заказчица.

– Людские пороки можно и должно использовать… Кстати, неплохо бы сперва посмотреть на объект. Ритмика движений, внутренняя энергетика… Если найду его симпатичным – исполню раньше.

– И обязательно – контрольный выстрел в голову! – потребовала визитерша, духовно обогащенная просмотром бандитских телесериалов.

– Всенепременно.

Учтиво проводив надоедливую гостью в прихожую, Мать принялась чистить любимый карабин. За этим занятием и застал ее Батя.

– Очередной заказ? – участливо осведомился он.

– Работаю в поте лица… А что мне – на Дворцовой под красными флагами митинговать, как некоторые? От каждого по способностям, каждому по потребностям!

– Не жалеешь ты себя, мама, не бережешь, – сентиментально вздохнул старый уголовник.

– Ничего, у меня Беллочка есть. Способная ученица. У себя в Латинской Америке уже двух президентов, трех премьеров и семерых генералов исполнила, – ласково улыбнулась Мать. – Умница, такое ноу-хау придумала по отвлечению внимания клиентов! Вот, послушай…

Неожиданно со стороны двора коротко взвыла милицейская сирена. Батя осторожно отдернул штору – и тут же задернул ее обратно.

В арку под домом медленно въезжал грязно-белый микроавтобус с броской надписью «Прокуратура» на крыше и по бокам. Проблесковый маячок на крыше зловеще чиркал по стенам мертвенно-синей мигалкой. В свете последних событий в Купчино можно было не сомневаться, что прокурорские работники приехали по души разводчиков кролей. А ведь «Группировка Ленинград» почти в полном составе сидела внизу, у парадного, беспечно попивая пиво…

Двор-колодец был тупиковым, не оставляя шансов для отступления. Скрыться можно было разве что в парадном, но это наверняка бы вызвало лишние подозрения приехавших.

В резких чертах Бати обнажилась угрюмая беспощадность, глаза загорелись тигриным блеском.

– Мать, дай-ка мне карабин, – напряженным голосом попросил он и, выставив ствол в открытую форточку, прильнул глазницей к окуляру…

8

С трудом маневрируя между мусорными баками и припаркованными машинами, бригадный микроавтобус прокуратуры подъехал к старинному питерскому парадному, украшенному эркерами, капителями и всеми положенными архитектурными наворотами.

Дверка открылась, и на старинную брусчатку опустилась ревматическая нога в дорогом ботинке паленой кожи. Вскоре из салона вышел и сам обладатель обуви – картинно седой сухопарый мужчина в добротном старомодном костюме. Одернув пиджак со значком «Почетный работник юстиции» на лацкане, он прикрыл глаза от солнечного зайчика, бликовавшего в окне второго этажа. И сразу же юркнул в приоткрытую дверь парадного.

Из подъезда почетный работник прокуратуры вышел спустя несколько минут. Его серое лицо выражало последнюю степень уныния. Даже не взглянув на своих потенциальных клиентов, потягивавших на скамеечке пиво, обладатель значка тяжело плюхнулся в кресло микроавтобуса.

– Поехали, – печально изрек он водителю. – Слишком поздно…

– Куда теперь? – равнодушно осведомился шофер.

– В Кавголово, на лыжный праздник, – молвил пассажир безразлично. – Приказано всем быть…

С трудом сманеврировав задним ходом, микроавтобус неуклюже выкатил со двора. Пацаны так и застыли с пивными бутылками у раскрытых ртов.

– Я-то думал – за нами. А оказалось – к маме, еще один заказчик, – прокомментировал подоспевший Батя. – Но Мать его сразу отшила.

– Неужели заказчик – из прокуратуры? – простодушно округлил глаза Данила.

– А что – думаешь, они там такие безгрешные? Мать и из Смольного заказы получала, и с Каляева, и даже из Большого Дома, – признался пахан. – И, что характерно, никогда не обманывала клиентов. Поэтому до сих пор на свободе. Жилой фонд в центре Питера на восемьдесят процентов состоит из коммуналок. Так что в специалистах по расселению все нуждаются.

– Как, неужели… даже из Большого Дома? – наивно удивился Черняев. – А я-то думал, что эти люди с холодными головами, горячими сердцами и длинными-длинными руками сами могут кого угодно…

– Пару ходок на «крытку» – и ты излечишься от высокопарных банальностей! – строго перебил опытный уголовник. – В нашем замечательном городе есть все. Спецдома, спецсауны, спецбляди, спецномера на спецмашины и даже спецкамеры в «Крестах». Почему бы не быть и спецкиллеру для спецзаказов?

– А они там что – сами со спецзаказом справиться не могут? – вставил Димон.

– Ха! Станут они мараться. У них там и так руки по локоть… сами знаете в чем! – Достав «беломорину», старый вор принялся разминать ее сухими татуированными пальцами. Закурил, улыбнулся и неожиданно перешел на мемуарный тон: – Знал я когда-то одного. Сейчас он депутат Государственной думы. А в семидесятые на галерее Гостиного Двора фарцевал. Так вот: в конце концов всю бригаду фарцовщиков с Гостиного посадили. Всех, кроме этого…

– Стучал, что ли? – задумчивым басом предположил Жека-омоновец.

– Не-а. Стукачей как раз первыми и сажают. Просто невыездные менты тоже мечтали отовариваться заграничным дефицитом. Потому одного фарцовщика на всякий случай и оставили. Чтобы было к кому обращаться. Так и с моей мамой. Любой уважающий себя человек хоть раз в жизни мечтал кого-нибудь заказать. Вот вы, пацаны, неужели никого не ограбили, не зарезали, не расчленили, не изнасиловали?.. Хотя бы в мечтах?

Пацаны закивали утвердительно – опровергать очевидное было невозможно.

– А почему же она прокурорский заказ не взяла? – спросил Димон.

– Прокурор этот уже заказан. Мама так ему и сказала: опоздал, милейший! Кстати, кстати… Он, кажется, в Кавголово собирался? На лыжный праздник? Надо маме сказать, – кивнул Батя, разворачиваясь в сторону парадного.

9

Спортивный праздник «Петербургско-московская лыжня» с треском проваливался. Фестиваль этот, задуманный как демонстрация полноценности местного начальства, наоборот, выявлял их полную физическую никчемность. Члены санкт-петербургского правительства, насильно поставленные на лыжню, лишь пыхтели, кряхтели и поминутно падали, ломая при этом лыжи, палки и конечности.

Зато московские гости показали себя во всей красе. Высокие, румяные, по-спортивному подтянутые, они являли полную противоположность сидельцам из Смольного – пожилым, с прыщавыми лысинами, жирными задами и перекошенными рожами. Пришлые москвичи побеждали по всем статьям: и в эстафете, и в биатлоне, и в слаломе, и в кроссе в противогазе с полной боевой выкладкой.

А уж о прыжках с трамплина петербургское начальство и не заикалось: один лишь вид этого огромного сооружения на ажурном решетчатом каркасе заставлял их застенчиво отводить глаза.

Впрочем, среди москвичей также не нашлось отчаянных прыгунов: никто из них даже мысленно не осмеливался воспарить в чужое и холодное петербургское небо. Что, впрочем, не мешало им отпускать издевательские замечания в адрес Северной столицы и ее руководства.

Битые по всем статьям питерцы чувствовали себя уязвленными. Ситуация требовала немедленного отмщения. Даже чиновники силовых ведомств, пригнанные в качестве массовки, чтобы изображать энтузиазм болельщиков – и те жаждали реванша. Поставить зарвавшихся москвичей на место мог лишь профессиональный прыгун с трамплина. Однако среди питерцев таковых и быть не могло…

Вечерело. Морозец покалывал, носы и уши пощипывало, под ногами сухо похрустывало. Сановные спортсмены потихоньку зачехляли лыжи, посматривая в сторону пустыря, на котором уже стояли столы с дымящимися самоварами, горячими блинами с паюсной икрой и заиндевевшими трехлитровыми графинами. Чуть поодаль возвышался угловатый прицеп-вагончик с надписью «Русская шаверма», в окне которого маячило торговое лицо явно кавказской национальности.

Распорядитель спортивного праздника уже мусолил бумажку с текстом заключительного слова, когда мощный луч прожектора выхватил на вершине трамплина фигуру спортсмена, одетого в обтягивающий лыжный костюм патриотичных красно-сине-белых тонов. Защитный шлем и стильные очки не позволяли рассмотреть его лица. Однако огромная повязка с гербом Санкт-Петербурга, прикрепленная к груди неизвестного смельчака, не оставляла сомнений относительно державного клана, к которому он принадлежал.

Множество биноклей и подзорных труб были протерты носовыми платками, манжетами и галстуками. Множество уст вопросило: «Кто это?» Было высказано множество самых невероятных гипотез, однако никто из собравшихся так и не сумел идентифицировать мужественного патриота родного города.

Резко оттолкнувшись, прыгун со свистом заскользил по скату. Мгновение – и он, почти параллельно пригнувшись к лыжне, сложился скобкой. Оторвался от среза трамплина и птицей взмыл над головами пораженных зрителей.

Полет длился чуть менее полминуты. И хотя лыжник мчался по воздуху со скоростью спортивного самолета, он сумел рассмотреть расстилающуюся под ним картину в мельчайших деталях.

От его зоркого взгляда не укрылся ни оборотень в погонах контр-адмирала, принимающий взятку от белесого типа в длинном черном пальто. Ни трое пацанов типично бандитского экстерьера, мрачно куривших у зверовидного «Хаммера». Ни картинно седой мужчина, прильнувший глазом к щели в стене биотуалета с буквой «Ж». Ни даже пожилая женщина в старомодном бобровом манто, чем-то неуловимо похожая на крылатую бронзовую тетю с Александровской колонны…

Неизвестный прыгун спланировал очень далеко от трамплина, у самой автомобильной стоянки, где среди роскошных «Ягуаров», «Майбахов» и «Бентли» возвышался скромный черный «Гелендваген» с тонированными стеклами. Изящно приземлившись, он лихо развернулся и притормозил, с хрустом раскидывая из-под лыжни радужный снеговой веер.

Спустя всего лишь несколько минут мерседесовский джип выезжал на вечернюю трассу. Упитанные пареньки в одинаковых серых пальто, стоявшие в оцеплении, даже не посмели спросить у водителя документы: аккуратно сложенные лыжи торчали с решетчатого багажника на крыше «Гелендвагена» угрожающе, словно спаренные пулеметы.

Уже подъезжая к залитой электрическим заревом питерской окраине, водитель извлек из-под повязки с санкт-петербургским гербом черную коробочку рации и нажал кнопку.

Фраза его прозвучала столь же многозначительно, сколь и загадочно:

– Пятый, Пятый, я Первый, – ровным голосом супермена произнес лыжник. – Все идет по плану. Тринадцатого в ближайшее время уничтожит седьмая. Восьмой и девятый собираются открывать плавучий ресторан. Десятый, восемнадцатый и сорок второй временно прекратили преступную деятельность. «Группировку Ленинград» пока не трогать. Как понял? Конец связи…

10

Вот уже несколько дней в коммуналке на Лиговке царили уныние и безысходность. Макаренко перестал ходить на работу, отвечать на телефонные звонки, бриться, умываться, чистить зубы и даже наблюдать в стереотрубу за девушками периода полового дозревания. Целыми днями он безвольно лежал в кресле-качалке, видом и консистенцией напоминая семгу под майонезом.

– Опоздал, милейший! – трагическим полушепотом повторял он самому себе.

Несколько раз заказанный пытался было наладить отношения с заказчицей, но – тщетно.

– Караул, насилуют! – вопила общественница из-за железной двери своей комнаты, закрытой на восемь засовов. – Ну давай, подлый извращенец, ударь пожилую женщину, героиню труда!

Так что незадачливому прокурору оставалось лишь вспоминать былые заслуги, подводить жизненные итоги да еще – пить водку.

За этим занятием и застал его Заметалин.

– А почему вы не можете заявить на заказчицу и киллершу в правоохранительные органы? В конце-то концов, вы и сами прокурор по надзору! – на голубом глазу воззвал к законности коварный гость.

– Ничего ты не понимашь, – понуро вздохнул Макаренко, разглаживая ладонью лацканы прокурорского кителя. – Тут сверху донизу – взаимовыгодное сотрудничество. Ты хоть знаешь, от кого я ее визитку получил?

– От кого?

Склонившись к уху гостя, прокурор произнес фамилию.

– Мда, – только и смог оценить Гамадрил.

Конечно же, бывший лагерный офицер представлял уровень коррумпированности Северной столицы. Однако такого не ожидал даже он.

Зловещая тень от настольной лампы накрывала половину лица прокурора, словно лезвие гигантской косы. Водка заманчиво мерцала в недопитой бутылке. Влив в себя ударную дозу допинга, Макаренко неожиданно прослезился и включил прочувственный монолог в жанре последнего слова.

– Моя жизнь не сложилась, – оплакивал он себя. – Хотя я, по мере сил, и стоял на страже законности и порядка, недруги и завистники не позволили мне реализовать главную надзорную программу…

– Во многих прокурорских работниках погибли настоящие философы и интеллектуалы, – с едва различимой иронией оценил Заметалин.

– Есть такая профессия – за законностью надзирать, – жалостливо всхлипнул собеседник, присасываясь к бутылке. – Эх, вы, черти драповые, вы же сами не знаете, какое великое дело я делал!

Спустя несколько минут вконец опьяневший Макаренко окончательно воспарил к духовным высотам, устремляясь все выше и выше. Подъем измерялся в пол-литрах, каковые Заметалин исправно доставал из принесенной с собой сумки.

– Ну все, хватит, хватит! – Гамадрил с едва скрываемым раздражением прервал плач прокурора. Скусив латунную пробку с очередной поллитровки, он взглянул на часы и поспешно поднялся. – Может, все еще и обойдется. Выпейте вот. Что человеку в жизни главное? Чтобы не холодно было, не голодно и весело. А что для этого надо? Правильно, пузырь водяры! А я сейчас за сигаретами сбегаю…

– А мне тут что одному делать?

– За девками понаблюдайте. Это же ваш священный долг!

– И то правда, – понуро согласился прокурор. – Может, последний раз в жизни!..

Когда за гостем захлопнулась входная дверь, Макаренко на ватных ногах подошел к окну и нехотя отдернул штору.

Едва взглянув на фасад противоположного дома, он тут же окаменел в позе кролика, загипнотизированного удавом… Прокурорский язык присох к гортани, дыхание участилось, дряблое веко на правом глазу мелко завибрировало.

В высоком стрельчатом окне лестничной клетки стояла незнакомая ему мулатка – высокая, сексапильная и стройная. Несомненно, это была убежденная эксгибиционистка: едва заметив наблюдателя, девушка тут же послала ему обаятельную эротичную улыбку, расстегнула кофточку и вывалила наружу груди – огромные и тугие, как баскетбольные мячи. Неожиданно из-за зимних облаков блеснуло заходящее солнце, и лучи его закруглились на шоколадных полушариях с твердыми изюминками сосков.

У пожилого прокурора произошла эрекция – впервые за последние двадцать четыре года. Он даже позабыл о любимой стереотрубе.

Тем временем мулатка разделась по пояс, изящно подняла руку и повернулась вокруг своей вертикальной оси, давая наблюдателю возможность убедиться в совершенстве собственного сложения.

Макаренко окончательно впал в экстаз. Казалось, еще чуть-чуть – и старинный подоконник рухнет на головы прогуливающихся по Лиговке петербуржцев и гостей города.

Прокурор по надзору совершенно не подозревал подставы. Глаза таинственной эксгибиционистки смотрели доверчиво и неопасно. Груди ее упруго покачивались, как перезревшие плоды авокадо, и плоды эти выглядели безупречно: наблюдатель пожирал их выпученными глазами по отдельности и в совокупности. Завороженный этим редкостным для северных широт зрелищем, Макаренко совершенно не обратил внимания на длинную черную трость с аккуратным утолщением в конце, невесть откуда появившуюся из-за спины мулатки. И лишь когда за спиной чернокожей девушки забликовал оптический прицел, подсматривающий понял все…

Но было уже поздно.

Выстрел, и без того смазанный глушителем, растворился в шуме многолюдного Лиговского проспекта. Остроконечная пуля со стальным сердечником пробила в оконном стекле небольшую ровную дырочку и вошла точно под прокурорский кадык. Макаренко покачнулся, но вторая пуля, снайперски засаженная в его приоткрытый рот, отбросила жертву на пол и вышибла ползатылка…

11

…Накинув на обнаженный торс роскошную песцовую шубу, Исабель обернулась к киллерше.

– Вива революция! – белозубо улыбнулась она.

– Что вива, то вива! – последовало согласное.

– Хватило бы и одного выстрела, – продолжила мулатка с легкой укоризной. – Мы не так богаты, чтобы сорить патронами!

– Заказчица просила контрольный, – поджала губы Мать и, достав перочинный ножик, сделала на прикладе «Зиг-Зауэра» очередную зарубку. – Тем более что клиент юбилейный, пятидесятый…

– Да баловство все это, – легкомысленно заметила латиноамериканка, опуская оружие в огромную сумку с эмблемой «Ленфильма». – Когда мой отец воевал с империалистами, никто ни про какие контрольные выстрелы и не слышал. Бац между глаз – и готово!

– Запомни, Белла, раз и навсегда! – строго перебила Мать, осторожно спускаясь по истертым каменным ступенькам. – Заказчик всегда прав. Это у вас, в Гондурасе, империалистов да глобалистов постреливают ради собственного удовольствия. Мы же с тобой честно зарабатываем на хлеб. А в сфере обслуживания требования клиента – закон для исполнителя!

У черного входа женщин поджидал «Студебеккер». Усевшись в кабину, Мать кивнула Даниле, нетерпеливо ерзавшему за рулем.

– Поехали!

Тяжелый грузовик газанул и, наполняя тесный дворик черными клубами выхлопа, выкатил на Литейный. Без труда влившись в насыщенный транспортный поток, бригадная тачка неторопливо поплыла в сторону Невского.

Соблюдая правила конспирации, Мать позвонила заказчице только через полчаса из случайно выбранного уличного таксофона.

– Клиент готов, – с привычным спокойствием молвила она и, как настоящая петербуржская интеллигентка, не смогла удержаться от старорежимного литературного оборота: – Соблаговолите убедиться!..

12

– …Мертвее мертвого! – удовлетворенно констатировала общественница, щупая пульс на запястье Макаренко.

Отойдя от трупа, она сняла шлепанец и клоком туалетной бумаги вытерла кровь с подошвы.

– Итак, в нашем городе на одного прокурора стало меньше, – подытожил Заметалин, наклоняясь к трупу.

Мертвец лежал навзничь. Из-под аккуратно подстриженной седины на старинный наборный паркет натекала темная лужица крови. А в остекленевших глазах Макаренко застыли посмертные образы: огромные шоколадные груди, напоминающие экзотические плоды. Вопреки всем законам офтальмологии, каждый зрачок отражал лишь по одной молочной железе…

Дальнейшие действия заговорщиков отличались хладнокровной продуманностью. Перво-наперво Гамадрил аккуратно заменил простреленное стекло на целое, припасенное еще утром. Убрал все осколки. Тщательно отмыл кровавые пятна стиральным порошком. Затем завернул прокурорское тело в огромный истертый ковер.

– Машина у меня есть, – пояснил он соседке. – Когда стемнеет, съезжу к какому-нибудь каналу и брошу в воду. А вы еще раз пол помойте…

Неожиданно общественница распрямила плечи, и верхняя пуговица с костяным звуком упала на пол. Орден Ленина тускло блеснул на свалявшейся мохеровой кофте. Глаза ее, обычно горящие жаждой высшей справедливости, на этот раз смотрели как-то странно… Приблизившись к Заметалину, она цепко обняла его и, поцеловав взасос, придавила твердым, как кирпич, бюстом. Не удержав равновесия, тот свалился на пол, сбив треногу с армейской стереотрубой.

– Помогите, насилуют! – закричал Гамадрил, отталкивая сумасшедшую. – Я ведь не по этим делам!

– А по каким таким ты делам? – искренне удивилась та. – Кстати… ничего, если мы будем на «ты»? Я ведь… просто по-товарищески!

– Что значит – «по-товарищески»? – Заметалин немигающе наблюдал, как собеседница медленно расстегивает блузку.

– Это – тебе! – достав из-под бюстгальтера завернутую в «Правду» коробочку, общественница зашелестела газетой и торжественно протянула подарок – упаковку одеколона «Красная Москва». – Неужели ты мог подумать что-то другое?..

– Спасибо… – облегченно пробормотал мужчина и, поморщившись от едкого запаха архаичного советского парфюма, ответил: – Честно говоря, я тоже хотел сделать вам небольшой подарок…

– Ой, правда?

– Почему бы вам не отправиться на экскурсию по ленинским местам? – прикинул Гамадрил; в случае согласия он оставался в квартире один. – Обещаю оплатить все до копейки!

– По ленинским местам!.. – не поверила соседка. – Неужели в Швейцарию?

– В поселок Разлив Ленинградской области, где Владимир Ильич Ленин писал свой знаменитый труд «Государство и революция»! – решил Заметалин. – Скоро лето, так что в шалаше поживете! – Достав из кармана ключи от машины, одолженной у Ахмеда, он спешно засобирался. – А теперь – извините. Мне надо срочно избавиться от трупа врага народа!

– Я еще приду к тебе… Обязательно приду! – пообещала общественница.

– Зачем? – Заметалин, не попадая в рукава пальто, косился на спасительную дверь.

– А поговорить…

…Все произошло именно так, как и планировал бывший лагерный офицер. После полуночи он осторожно погрузил окоченевшее тело в багажник машины и вывез его к Лебяжьей канавке. Развернув ковер, привязал к прокурорской ноге тяжеленную гирю и, перевалив мертвеца через парапет, столкнул его в промоину. Вернувшись домой, Гамадрил на цыпочках прокрался в комнату покойного и осторожно, стараясь не шуметь, закрылся изнутри на все запоры.

Спал Заметалин прекрасно – без галлюцинаций, сновидений и угрызений. И лишь под утро его слух зафиксировал до боли знакомый голос:

– Я еще приду к тебе. Обязательно приду!..

И хотя Макаренко наверняка уже кормил собой фауну Невы, Гамадрил готов был поклясться: голос принадлежал именно ему…

13

Зима миновала незаметно. Отгрохотал ледоход на Неве, отшумела Масленица в Катькином саду, отсвистели студеные ветры с Финского залива…

«Группировка Ленинград» постепенно вписывалась в экологическую нишу Бандитского Петербурга. Жизненный опыт Бати, помноженный на кипучую энергию молодых провинциалов, давал первые ощутимые результаты. Консервный заводик в Купчино наконец-то начал приносить серьезную прибыль. Причиной этого стали не только кролиководческие таланты пацанов, но и еще одно обстоятельство…

Еще в январе выяснилось, что гастарбайтеры-таджики, работавшие на расфасовке и закрутке банок – активные деятели международного наркотрафика. Азиатские наркокурьеры трудились в сфере пищевой промышленности лишь для отвода глаз; в свободное время они фасовали по спичечным коробкам коноплю, выведенную в Чуйской долине тамошними селекционерами-мичуринцами. Марихуана успешно реализовывалась в популярном питерском магазине «Восточные сладости».

Конечно, как истинный патриот родного города Батя был категорически против наркотизации Санкт-Петербурга. Но как криминальный авторитет совершенно не желал обрубать прибыльное дело. Да и портить отношения с басмачами тоже не хотелось…

Чтобы не дать продукту пропасть, таджикам – обанкротиться, а пацанам – засохнуть, чуйскую коноплю было решено подмешивать в корм кроликов. В звероколхоз «Ленинградский», где ушастые по-прежнему плодились с безответственностью китайцев, была отправлена опытная партия «чуйки».

Результаты превзошли самые смелые ожидания: приплод от производителей-анашистов набирал вес в два раза быстрее обычного. Молодняк отличался устойчивостью к любым болезням, а некоторые ушастые экземпляры достигали размеров милицейских ротвейлеров. К тому же мясо таких кролей приобретало необычайно нежный вкус. Наркокрольчатина пользовалась небывалым успехом и в супермаркетах, и в ресторанах, и даже в столовой Смольного: попробовав это мясо однажды, человек отказывался от любого другого.

Так за какие-то несколько месяцев Питер был подсажен на мясную иглу. Консервный заводик в Купчино расширял ассортимент в полном соответствии с законами маркетинга. Державники по достоинству оценили пельмени «Россия – родина кролей», а западники были без ума от гамбургеров «Global McRabbit». Беляши с грызунами успешно реализовывались на всех одиннадцати городских рынках, пяти железнодорожных вокзалах и у конечных станций метро. Однако хитом сезона стали вакуумные упаковки шоковой заморозки с красноречивой этикеткой «УШАСТЫЙ ОТМОРОЗОК».

«Группировка Ленинград» и сама не ожидала столь блистательного взлета. Идея переселения в страну богатых открывала перед недавними звероколхозниками бесчисленные свои стороны и овладевала ими все полней и бесповоротней. Они прикупили себе по квартире на Невском. Слетали отдохнуть на Канары. Обзавелись обязательными в их положении «шестисотыми». Модернизировали бригадный «Студебеккер»: теперь антикварный грузовик украшали спойлеры, антикрылья, никелированные пороги и дуги. Пуленепробиваемый кунг не оставлял никаких шансов для киллеров. А на старинном утюгообразном капоте горделиво возвышалась серебряная фигурка кролика с прижатыми ушами. Смотрелось все это куда круче какого-нибудь пошлого бандитского «Хаммера»…

Конечно же, внутренней пружиной кролиководческого бизнеса стал Черняев. Жека-омоновец, Димон-мачо и Сергей-музыкант безоговорочно признавали его лидерство.

Роли в «Группировке Ленинград» были расписаны с армейской точностью.

Филонов, уже уволившийся из ОМОНа, возглавил службу безопасности.

Трубецкой обычно засылался к несговорчивым питерским бизнесвумен для их обольщения, в чем весьма преуспел.

Пауков неожиданно занялся научно-практической деятельностью: он давно уже подметил, что кролики замечательно размножаются под «Свадебный марш» Мендельсона, и теперь ставил опыты с Григом, Шостаковичем и Сибелиусом.

А вот Черняев, как и в недавней звероколхозной юности, отвечал «за все» и справлялся с этой обязанностью блестяще. Вероятно, он и прежде был прирожденным «бригадиром», но только об этом не догадывался. А главное – не получал за это денег.

Время главного кроликовода было расписано по минутам. Праздность была противна его натуре – он всегда жаждал конкретных действий. Перечень действий стремительно оснащался конкретными адресами, телефонами и фамилиями. Конкретная козырная тачка ежедневно курсировала по всему городу. Черняев встречался с ветеринарами и ментами, рестораторами и таджиками…

По вечерам он постигал премудрости блатной фени: приглашенный Батей репетитор с семью судимостями учил тонкостям терминологии и ставил произношение. В обязанности Исабель входила культурно-воспитательная программа: после нескольких посещений филармонии Данила твердо усвоил, что «Полонез» – это вовсе не имя, а вот «Огинский» – фамилия композитора. Мать, подарившая Черняеву абонемент в тир, терпеливо учила его стрелять с обеих рук по контурным мишеням.

Через несколько месяцев недавний звероколхозник ощущал себя совершенно другим человеком: эдаким лощеным, расчетливым и очень уверенным в себе хищником, способным при случае порвать на части любого.

Он полегчал в движениях и подчеркнуто потяжелел в жестах. В его манерах прочитывалась своеобразная этика и ничем непоколебимое самоуважение; он был влиятелен – но открыт, прост – но солиден. И лишь с самыми близкими людьми Черняев оставался прежним простым и надежным пацаном, которого не коснулось декадентское вырождение Северной столицы. Выпивая по субботам положенную поллитру водяры, Данила по-прежнему смотрел на друзей с доброй улыбкой опьянения, пота и душевной силы.

Несколько раз к «Группировке Ленинград» подкатывались вежливые молодые люди, представляющие интересы конкурентов, крышевавших свинокомплексы и птицефабрики. Однако Черняев был слишком занят, чтобы отвлекаться на подобные мелочи. На «стрелки» обычно отправлялась Мать в сопровождении Исабель, и после каждого возвращения на лаковом прикладе «Зиг-Зауэра» становилось на несколько зарубок больше.

Казалось, что новая жизнь пацанов – блестящая гирлянда успехов, накрученная спиралью к вершине. За их спинами словно выросли крылья, и они мечтали попробовать их на прочность и дальность.

Однако в начале апреля Жека установил, что за «Группировкой Ленинград» кто-то следит. Объективы наружных видеокамер, развешенные вдоль фасада консервного завода, то и дело фиксировали то зверовидный «Хаммер» с тонированными стеклами, то странного мужчину на роликовых лыжах, со спортивной винтовкой за спиной… Пробив номерной знак внедорожника, Филонов выяснил, что он принадлежит бездуховным пацанам из саяно-шушенской оргпреступной группировки. А вот идентифицировать личность загадочного биатлониста так и не удалось – хотя все пацаны были готовы поклясться, что где-то его уже видели…

14

Владимир Заметалин также не терял времени понапрасну. Сумасшедшая соседка действительно была отправлена в Разлив, где уже вторую неделю изучала фундаментальный ленинский труд «Империализм как высшая стадия капитализма». Военно-морской оборотень из Главного управления Балтфлота за сравнительно небольшую взятку передал для плавучего ресторана списанный сторожевик, с которого было снято почти все вооружение. Адмирал предлагал и старую дизельную подлодку, однако Гамадрил вежливо отказался…

Сторожевой катер уже стоял у стенки Арсенальной набережной, как раз напротив популярного следственного изолятора «Кресты», где когда-то работал Заметалин. До открытия плавучего ресторана оставались считаные дни, и работы шли форсированными темпами.

Трудолюбивые судоремонтники с Адмиралтейского завода ползали в металлическом чреве и на палубе, звеня «болгаркой», гремя кувалдой и сыпля искрами электросварки. Золотые зубы Эльбруса и Казбека таинственно мерцали в кокпите, который спешно переоборудовался в холодильную камеру для продуктов. Сам Заметалин несколько раз был замечен на носу, у странного возвышения, накрытого брезентовым чехлом. А на лапе якоря сидел шустрый золотозубый мальчонка кавказской национальности – маленький Магомедик, племянник Ахмеда. То и дело макая в ведро с краской широкую кисточку, он тщательно выводил на обшивке название будущего кабака.

Бывший лагерный офицер со свойственной ему проницательностью уловил витавшие в народе криминальные настроения. Да и место стоянки напротив следственного изолятора навевало на меланхоличные мысли о «тюрьме и воле»… Плавучий ресторан было решено назвать скромно и со вкусом – «Блатхата». Соответствующий антураж и интерьеры уже разрабатывались лучшими дизайнерами Управления исполнения наказаний.

Ахмед, окончательно поверивший в коммерческие таланты Заметалина, сменил место дислокации – теперь вагончик «Русской шавермы» возвышался на набережной, у самых сходней «Блатхаты». Это место казалось кавказцу более безопасным, чем метро у улицы Чернышевского. Передвижная точка фаст-фуда и тут приносила немалую прибыль; ведь в качестве мясной начинки кавказцы использовали «Ушастого отморозка»…

…Осмотрев ход работ и оставшись весьма довольным, Гамадрил спустился по сходням к вагончику и без стука зашел внутрь.

– Ну что, Ахмед! – довольно улыбнулся он и, достав из холодильника бутыль коньяка, нацедил себе полтишок. – Все путем. Через недельку открываемся. Рассчитываю на аншлаг. Так что повалят к нам клиенты со всего города и повезут сюда своих глупых накрашенных телок, чтобы с комфортом пить водяру на Неве… И все будут оставлять на «Блатхате» свое бабло. Ты, кстати, насчет меню подумал?

Кавказец протянул компаньону вакуумную упаковку с изображением лукавого кролика, неуловимо напоминающим логотип «Плейбоя». Рефрижераторные фургоны с таким фирменным знаком давно разъезжали по городу, но Гамадрил как-то не обращал на них внимания.

– Вот с этим шаверма лучше всего продается, да? – буркнул Ахмед, с неудовольствием глядя, как бывший гражданин начальник пьет его коньяк.

– «УШАСТЫЙ ОТМОРОЗОК», – прочитал будущий ресторатор. – «Изготовлено из экологически чистой крольчатины. Звероколхоз «Ленинградский», производитель – ЗАО «Группировка Ленинград»… Как?!

С минуту Заметалин молчал, оглушенный. Он медленно выцедил коньяк, откинулся на спинку стула и непонятливо уставился на мороженую крольчатину.

– Неужели… они? – пробормотал бывший лагерный офицер.

Название фирмы-изготовителя вкупе с красноречивой этикеткой мгновенно воскресило в его памяти полузабытую картину: разгромленная бухаловка «Кроликовод», бездуховные саяно-шушенские, посланные за Батей, и страшный Данила Черняев с огромным бильярдным кием наперевес…

– Где взял? – поинтересовался Заметалин, медленно приходя в себя.

– Где все берут. И я, и Казбек с Эльбрусом, и маленький Магомедик. На оптовый база в Купчино. Там у них консервный завод, какие-то чурки кроликов консервируют, – сообщил Ахмед, немало удивленный состоянием компаньона.

– А кто там еще, кроме чурок? – поспешно перебил Гамадрил.

– Руководитель там пожилой мужчина, аксакал. Руки у него такие синие-синие, как баклажан, да? Его там все очень уважают, называют «отец родной»…

– Может, Батя? – с напряжением в голосе уточнил Заметалин.

– Или батька, – вздохнул Ахмед, и на его узком лбу обозначилась сиротливая морщинка. – Не помню. А помогают ему четыре молодые мужчины… Банда четырех, да?

Сомнений быть не могло…

Спустя несколько минут Заметалин лихорадочно набирал телефонный номер головного офиса саяно-шушенских, без труда обнаруженный в Интернете на рекламном сайте группировки. Сбросив информацию на автоответчик, он с чувством исполненного долга уселся напротив Ахмеда. Достал еще одну рюмку, разлил коньяк и продолжил душевно:

– Считай, что той банды четырех уже нет в живых. Ну что, уважаемый Ахмед… Я хочу выпить с тобой за расцвет нашего бизнеса. А также – за смерть всех этих батек, которые мешают нам жить!..

Чоканье, как и положено в подобных случаях, не производилось.

15

– …Если мы их сегодня не приземлим, я вас всех закопаю! – сдавленно молвил Аркаша, зыркая на Шанкра сквозь плексигласовое забрало авиационного шлема.

Небольшой вертолетик медленно плыл над старинными крышами Санкт-Петербурга. Негромко рокотал двигатель, рыжее апрельское солнце дробилось во вращающихся лопастях. Пилот уверенно ворочал штурвалом, то и дело посматривая в штурманскую планшетку.

– А приземлять «Группировку Ленинград» надо конкретно. Совсем оборзели. Даю наводки, – чуть подобревшим голосом продолжил саяно-шушенский авторитет, разворачивая на коленях карту города. – Они тут, оказывается, нехилую капусту косят. Тема у них – Ленобщепит: кабаки, пивняки, тошниловки и бухаловки. Информацию мне вчера на автоответчик скинули. Наверное, конкуренты по бизнесу. Проверил – сошлось. Уже по своим накидкам я прокачал, что они городской зоосад собираются крышевать. У них сейчас «терка» с директором. В зоосаде мы их и приземлим!

– Интересно, а кого это в зоосаде можно крышевать? – непонятливо завертел головой Шанкр.

– Кого, кого… Волчин позорных!

Вертолет уже рокотал над серыми гранитами набережной. Винты уверенно врубались в глубокую невскую синеву. Пилот включил наружный обдув носового блистера и скосил глаза вниз. По мосту лейтенанта Шмидта медленно продвигалась внушительная колонна породистых джипов и лимузинов.

– Вроде наши! – узнавающе оценил Шанкр. – Ты что – всех пацанов собрал?

– Естественно… – лидер саяно-шушенских достал красный фломастер и, хищно занеся его над картой, молвил в микрофон: – Первая бригада – как связь? Слушай задачу. Вы должны блокировать все входы-выходы и въезды-выезды, а также оцепить территорию зоосада по периметру, чтобы ни одна падла не ушла. Это квадраты Е-4, Е-5 и D-5. Вторая бригада – слышите меня? Прием. Ваша задача незаметно рассредоточиться по всему зверинцу. Квадраты Е-6, Е-7, D-6 и D-7. Усвоили? Третья бригада. Да, я. Вы остаетесь на подстраховке, в резерве. Рисую конкретную задачу: всех в пределах видимости – шмалять в капусту. Батю брать только живым. Он мне как консультант нужен…

Фломастер в руках Аркаши испещрял карту стремительными алыми стрелами. В этот момент он очень походил на фельдмаршала фон Лееба, замыкающего Ленинград в смертельные клещи блокады.

– А если какие-нибудь посторонние? – резонно возразил Шанкр. – Ну, типа школьников или академиков… Их тоже того… в капусту?

Аркаша полоснул Шанкра таким жутким взглядом, от которого тому захотелось немедленно сократиться в инфузорию.

– Я же сказал: всех – в ка-пу-сту! – ощерился он и, кивнув на казенник курсового пулемета, добавил глумливо: – Сюда садись… Гуманист!

– Через минуту – зоосад! – объявил пилот.

Под прозрачным носовым блистером уже плыли нежные изумрудные кроны, низкие крыши и решетчатые вольеры, выглядевшие с воздуха совершенно игрушечными. У главного входа стояло несколько джипов, и их боевые экипажи споро рассредоточивались вдоль ограды.

– Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик! – неожиданно высказался Шанкр.

– На хрена нам наш Бандитский Петербург бомбить? Мы же с него долю имеем! – слегка удивился Аркаша.

– Да нет, это просто стих такой есть! – последовало опровержение. – Мне его один мужик рассказал, сосед по подъезду. Прикинь, мужик этот еще в семидесятые любил по пьяному делу с крыши на всех поссать. Так его за это каждый раз менты по хулиганке закрывали. На «хате» познакомился он с одним поэтом, типа Есенина. Тот по тунеядке сидел. Душевные такие стихи писал… Про бомбардировщик, а еще вот это: «Входит мусор с криком «Хватит!», прокурор слезу квадратит…» Так этот чудак через год по израильской визе в Штаты свалил, а потом выяснилось, что в Швеции ему какую-то премию в «лимон» баксов отсыпали!

– Про мусоров за такое бабло я еще круче сочиню! – хмыкнул Аркаша. – А че за поэт такой?

– Вот не помню, как его фамилия… Троцкий, кажется.

– А «лимоном» баксов твой Троцкий хоть с кем-нибудь поделился?

– Не в курсах. Это ведь давно было. Пробухал, наверное. Или на блядей спустил. Или на кокаин. А как еще можно столько бабла потратить?

– Да гонишь ты все! – презрительно оценил Аркаша. – Ха, за какие-то стишки – да целый «лимон» баксов! Столько даже лабухи с «Русского шансона» не зарабатывают!

Пилот уверенно отжал штурвал, и вертолет с натужным воем взмыл над кронами зоосада; перед наездом на «Группировку Ленинград» следовало провести тщательную рекогносцировку на местности. Ведь в Бандитском Петербурге еще оставалось несколько людей, встреча с которыми была для саяно-шушенских нежелательной.

Кроме всемогущего и загадочного лыжника, рассекающего по городу на черном «Гелендвагене», Аркаше совершенно не хотелось пересекаться с конкурирующей группировкой Шуры Долгопрудного. Этот удачливый беспредельщик, вдохновляемый харизматичным вором с красноречивым погонялом Экспонат, по-прежнему процветал. Авторитет Экспоната был непререкаем, слово его имело силу закона. И слово это, как небезосновательно предполагал Аркаша, никогда бы не прозвучало в его пользу.

Саяно-шушенский авторитет извлек из футляра бинокль и, протерев оптику, навел его вниз. Ничего подозрительного в зоосаде не наблюдалось. Правда, у вольер со страусами толпилось с десяток юношей, скорее всего, экскурсия любознательных студентов-биологов. Однако молодые ученые вряд ли могли иметь какое-то отношение к группировке Шуры Долгопрудного…

16

Огромный жирный страус, перегнув через ячеистый забор длинную шею, с интересом смотрел на странного замшелого старика с фиксами желтого металла во рту. Коронки то и дело отбрасывали в вольеру солнечные зайчики, и это заметно возбуждало птичье любопытство.

Истово почесав спину татуированной пятерней, старик обернулся к сопровождавшим его атлетам с расплющенными переносицами и поломанными ушами.

– Видите, как этот фраер пернатый на чужое рыжевье косится? – узловатый палец указал на страуса. – А мы ему щас подставу нарисуем…

Ослепительно улыбнувшись, старик направил солнечные блики прямо в глаз птицы. Подобно сорокам, страусы обожают блеск и мишуру, и зоосадовский экземпляр не был исключением. Склонив шею еще ниже, он прицелился клювом с явным намерением выклевать из ротовой щели столь понравившиеся ему коронки. Чем не преминул воспользоваться их обладатель: ловко щелкнув по маленькой страусиной голове фиолетовыми пальцами, он тотчас же отскочил в сторону.

– То-то… терпила безответный! – довольно подытожил старик. – Так вот и у нас, профессиональных уголовников: находишь жадного и глупого фраера, манишь его каким-нибудь фуфелем, а как только он купится – сразу по башке! Пошли дальше…

…Вот уже больше года Экспонат терпеливо учил пацанов из группировки Шуры Долгопрудного хорошим манерам. Будучи блатарем старой, классической школы, он подразумевал под таковыми исключительно уголовные «понятия». Однако далеко не все ученики до конца проникались философией преступного мира. Именно для таких татуированный педагог и организовывал экскурсии в зоосад, на наглядных примерах убеждая юную бандитскую поросль, что «понятия» в мире животных точно такие же, как и в мире криминала…

То и дело почесываясь и покашливая, Экспонат на подагрических ножках неспешно шел тихими аллейками зоосада. Угрюмого вида амбалы в одинаковых спортивных костюмах гуськом следовали за ним, благодарно внемля каждому слову. Все это напоминало то ли детский дом на прогулке, то ли юных натуралистов, вывезенных за город для сбора гербария. Хранитель блатных традиций останавливался у клеток, комментируя поведение их обитателей, и это вносило в картину успокоительную черту здравого смысла.

Выйдя на центральную площадь, экскурсия остановилась. По аккуратному окультуренному пруду элегантно скользили белые лебеди. Запряженный в тележку пони лениво позванивал бубенцами. Клумбу посередине украшал столб с указательными стрелками во все стороны света: «Змеи – 50 м», «Крокодилы – 100 м», «Милиция – 150 м», «Обезьяны – 20 м».

– А лебедям можно чуток грева отсыпать? – несмело спросил кто-то из братков, доставая из кармана булочку с маком.

– До «Белого Лебедя» вам еще расти и расти, так что на них потом будете батон крошить. Ментов тоже смотреть не будем, эти животные и в дикой природе встречаются, – проскрипел Экспонат и, дойдя до вольеры с обезьянами, сделал приглашающий жест. – А вот макаки – самое то. Давайте обнюхаемся с ними поближе…

Молодые гангстеры остановились и, как по команде, уставились на шумное семейство приматов, обитавших за ячеистой сеткой.

Сцена, разыгравшаяся по ту сторону забора, и впрямь была поучительна. Зрелый павиан – несомненно, глава прайда – вдумчиво сношал в алую задницу молоденького второразрядного самца. Пассивной стороне было больно и стыдно, но он терпел, чтобы не вызвать гнева стороны активной.

– Наверное, этот пассажир только что косяк запорол, вот смотрящий по хате его и опускает! – предположил Экспонат и по своему обыкновению не удержался от назидательного обобщения: – Вот уже многие тысячи лет все живое существует по «понятиям». Не нами придумано, не нам и отменять. Учитесь, пацаны!

Успешно завершив акт, павиан испустил победный клич и ловко вскарабкался на высокий столб посередине вольеры. Высокомерно взглянув на татуированного собрата по разуму, он продемонстрировал ему неприличный жест. При этом тонкие черные пальцы примата гнулись с редким изяществом и удивительной пластикой.

– Пальцовочка – а? – искренне восхитился Экспонат, и глаза его закрылись пергаментными веками, как у старого грифа-стервятника. – Даже я так не умею! У нас, в преступном мире, такая распальцовка называется «Чичи-гага, жуки-куки»! А ну-ка повтори! – воспитатель легонько подтолкнул в живот лысого слушателя в спортивном костюме пятьдесят шестого размера.

Лысый выставил руку ладонью вперед и неуклюже зашевелил волосатыми пальцами чуть толще сарделек. Попытка блатной пальцовки очень напоминала разминку первоклассников; для полного сходства не хватало трогательной хоровой речевки: «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали!..» Однако пальцы лысого, привыкшие к пистолету, ножу и удавке, выглядели не гибче милицейской дубинки.

– Ну что ты кнокаешь? – не выдержал Экспонат. – Не кнокать надо, а веером раскидывать! Да ни один нормальный пацан не поймет, что ты хочешь сказать… Смотри!

С этими словами он с невероятной скоростью зашевелил узловатыми татуированными пальцами с прокуренными черепаховыми ногтями.

– Вот тебе и домашнее задание! Чтобы к следующему разу было как у него! – кивнул Экспонат в сторону павиана и, мягко улыбнувшись, продолжил: – Помню, в семьдесят пятом сидел со мной на Златоустовском кичмане один золотой пацанчик. Вор огромного таланта, похлеще Васи Бриллианта. Его уже тогда Батей называли. Вот у кого пальцовка была – куда там какому-нибудь Ростроповичу! «Магаданской вилкой» сукам с первого раза шнифты выкоцывал! Наверное, в большого человека вырос…

Нехотя отойдя от вольеры, Экспонат в сопровождении слушателей двинулся к выходу. Пройдя несколько метров, он неожиданно замедлился в движениях и остановился…

Навстречу ему шел тот самый виртуоз распальцовки, о котором он только что вспоминал. Правда, безжалостное время заметно изменило его внешность: теперь это был далеко не пацанчик, а пожилой суровый мужчина со следами многочисленных судимостей на лице. Судя по вежливым репликам сопровождавших его пацанов, этот человек и теперь пользовался немалым авторитетом в преступном мире.

До слуха Экспоната то и дело долетали не нуждавшиеся в переводе слова «разводка», «ушастый», «бригада», «отморозки» и прочие индикаторы классической деловой беседы. Ошибки быть не могло – это действительно был тот самый Батя…

Остановившись, Экспонат ощерил фиксы в доброжелательной улыбке.

– Мир твоему дому! – с непринужденным достоинством поздоровался он.

– Экспонат… ты? Ну, здравствуй, бродяга! – ответная фраза свидетельствовала, что и пахан узнан бывшим сокамерником.

Дружески обнявшись, друзья печально замолчали, оценивая друг друга ветеранскими взглядами однополчан, не видевшихся со дня взятия Рейхстага. Гангстеры Шуры Долгопрудного деликатно отступили, чтобы не мешать обоюдному изъявлению чувств. Четверо пацанов, сопровождавших Батю, также уважительно удалились от места встречи.

Первым нарушил молчание Экспонат.

– А помнишь, Батя, как на пятой зоне под Челябой из бензопилы «Дружба» вертолет сварганил? – прочувственно спросил он, и мутная слеза скатилась по губчатому стариковскому носу.

– Помню, Экспонатик! Как такое забудешь? Только это не под Челябинском было, а в Княж-Погосте, на «строгаче», – ласково опроверг Батя.

Неожиданно из-за высоких крон выполз небольшой вертолетик – аккуратное стеклянное яйцо со стрекозиным хвостиком. На брюхе винтокрылой машины чернели огромные буквы «С-Ш». Заложив вираж, он медленно проплыл в сторону административного корпуса.

Проводив вертолет долгим прищуренным взглядом, Батя осведомился:

– Ты-то что в этом зверинце делаешь?

– Пацанчиков «понятиям» учу, – с затаенной гордостью ответил Экспонат. – Нич-чего не умеют. Ни-че-го. Им бы только пострелять, да коммерса ушастого выкрасть, да на цепуру его в подвале посадить, да от души покошмарить… Вот нынешняя молодежь-то какая пошла! Не то что в наше время!

– Что поделаешь… Повсюду царят пошлость, бездуховность и культ наживы! – горестно согласился Батя. – И виной тому засилье масскультуры и китча, пропаганда насилия и жестокости.

– Только тут, среди животных и растений, я чувствую себя человеком! – закатил глаза Экспонат. – Вот в наше время… Ладно, а ты тут какими судьбами?! По бизнесу… или просто так?

– И просто так, и по бизнесу. Я уже где-то с полгода кроликами занимаюсь. Не один, конечно, – силы уже не те. Вот, смена подрастает, – Батя кивнул в сторону «Группировки Ленинград», почтительно стоявшей поодаль. – Только что договорился с местным начальством, чтобы здешних шакалов нашими отморозками кормили.

И тут, словно по заказу, со стороны главного входа нарисовались те, о ком только что вспоминал Батя: шакалы и отморозки.

По широкой аллее с нагловатой медлительностью катил огромный черный «Хаммер», обвешанный кенгурятниками, лебедками и навесными фарами. Сквозь лобовое стекло четко прорисовывались злобные физиономии водителя и пассажиров. Люди с такими бездуховными лицами вряд ли могли бы стать прототипами книжной серии «Жизнь замечательных людей». А уж длинный пулеметный ствол, торчащий из окна внедорожника, и вовсе не свидетельствовал об их дружелюбии.

– Ложись! – страшным шепотом скомандовал Батя и, бросившись наземь, успел-таки дернуть Экспоната за ногу, свалить и придавить его своим телом.

И братки Шуры Долгопрудного, и окружение Бати среагировали чуть раньше, чем пулеметчик в «Хаммере». Короткая очередь прогрохотала над головами. Чмокнуло дерево, и на аллейку посыпалась сбитая листва.

Многоопытный Батя выхватил из кармана пистолет и без раздумий засадил в «Хаммер» всю обойму. Пули лишь высекли несколько отчетливых искр из радиатора. С таким же успехом можно было стрелять из рогатки по танку; гангстерский джип оказался полностью бронированным.

А на окрестных аллейках уже маячили характерные силуэты в форменных кожанках-«косухах». Саяно-шушенские, грамотно укрываясь за деревьями, строениями и вольерами, наступали редкой цепью со всех сторон. Кольцо окружения грозило сомкнуться через минуту.

– Отходим! – сразу же сориентировался Батя, кивнув в сторону приземистого здания с табличкой «Змеи»; присутствие духа не оставляло его в самые критические моменты.

Пацаны из группировки Шуры Долгопрудного засели в кустах акации, прикрывая отход. И хотя их «ПМ» и «ТТ» в сравнении с гранатометами и станкачами выглядели до смешного маломощными, отвлекающий огонь позволил «Группировке Ленинград» и примкнувшему к ней Экспонату побежать к серпентарию короткими несимметричными зигзагами.

Однако настоящие неприятности были впереди…

Из-за крыши административного корпуса с ровным стрекотом выплыл вертолетик с аббревиатурой «С-Ш» на брюхе – тот самый. Длинная очередь прошила насквозь амбалистого гангстера, которому Экспонат приказал разучить пальцовку. Остальные пацаны поползли в сторону лебединого пруда, зеркально блестящего за вольерой со страусами. Их преследовали одиночные выстрелы, вздымавшие фонтанчики пыли.

К счастью, беглецы уже достигли спасительного змеиного домика.

В огромных стеклянных террариумах копошились ползучие гады, собранные со всех концов света. Безжалостные кобры, встревоженные стрельбой, гневно раздували цветастые капюшоны. Ленивые анаконды медленно подняли головы, укоризненно покачивая ими, как маятниками. Флегматичные питоны, свисавшие с декоративных бревен, задумчиво таращились узкими ледяными глазами в окна, за которыми то и дело мелькали бездуховные физиономии.

На серпентарий обрушился шквал огня. Саяно-шушенские явно не экономили на патронах: автоматные очереди заглушали звон разбиваемых стекол, боевую матерщину и крики перепуганных животных в вольерах. Пацаны «Группировки Ленинград» влипли в простенок, как барельефы: приблизиться к окнам было смерти подобно. Короткая автоматная очередь вдребезги расколотила стоявший напротив окна террариум с королевским боа-констриктором.

– Приплыли… – мрачно резюмировал Батя. – Ну, и че теперь делать?

– Бороться и искать, найти и не сдаваться! – отчеканил Данила Черняев, доставая пистолет.

Он осторожно подполз к приоткрытой двери, утвердил оружие в вытянутых руках и совместил мушку в прорези с головой саяно-шушенского, взобравшегося на искусственную скалу в клетке с аллигаторами. Грянул выстрел. Нелепо взмахнув руками, тот свалился в бассейн, и к нему тотчас же поплыл зеленохвостый хозяин водоема. Спустя минуту вода у скалы окрасилась алым.

Данила торжествующе дунул в пистолетное дуло и сразу же пополз в помещение – нападавшие мгновенно переключили огонь на дверь.

Тем временем королевский боа-констриктор выказал явное неудовольствие происходящим. Он с тихим шуршанием выполз из разбитого террариума и с неожиданной быстротой скользнул к Экспонату, курившему на корточках у стены. Едва взглянув на узорчатую, будто татуированную спину гада, старик испуганно отпрянул.

– Не бойся, отец, он людей не ест! – с нервным смешком заметил Сергей-музыкант.

– Он их живьем заглатывает… А потом несколько месяцев спит и переваривает, – недобро добавил Димон-мачо.

– А как проснется – сразу линяет. В смысле – меняет шкуру. Я имею в виду кожу, – закончил Жека-омоновец, извлекая из кармана случайно прихваченную противопехотную гранату.

Экспонат, немигающе глядя на питона, медленно отодвигался.

– Да я его, сучонка, не боюсь… – пробормотал старик, нервно почесываясь. – Пусть только до меня не дотрагивается… Законтачить ведь может!

– Чего? – не понял Данила, напряженно поглядывая в окно.

– Не въезжаешь, на что он похож?

– На змею. А что же еще?

– На хер он похож, а не на змею! – в сердцах плюнул хранитель блатных традиций. – А разве честный бродяга может дотрагиваться до чужого хера?! Не по понятиям вы себя ведете, ох, не по понятиям!

На какой-то момент стрельба утихла, и Данила, подкравшись к окну, выстрелил в саяно-шушенского, притаившегося у клетки с гориллами. Выстрел оказался неточным: пуля, пройдя в нескольких сантиметрах от стриженой головы, звякнула о замок на решетчатой дверце.

Впрочем, осажденным в серпентарии не пришлось об этом жалеть…

Металлическая дверка с печальным скрипом отошла назад. Большая красивая горилла осторожно вылезла из норы, утвердилась на мощных ногах и потрогала дверку. Путь на волю был открыт. Ударив себя кулаками в волосатую грудь, обезьяна испустила победный вопль Кинг-Конга. Вооруженный пистолетом гангстер не стал для продвинутого примата серьезным препятствием. После несильного удара в ухо браток отлетел метров на десять и захрипел в луже. А из вольеры уже выходило, выпрыгивало и выползало все горилье семейство. Умные человекообразные обезьяны в мгновение ока взобрались на деревья и, прячась в густых кронах, рассыпались по всему зоосаду.

Черняев следил за гориллами, не мигая, и на лице его неожиданно заиграла улыбка озарения. В голове поплыл приятный потусторонний гул; нечто подобное он помнил за собой пятиклассником, когда выпил свой первый стакан водки.

– Пацаны! – окрепшим голосом молвил он. – Пацаны… Я знаю, что нам делать!

17

Осада серпентария длилась уже полчаса, постепенно приобретая черты затяжной позиционной войны. Вертолет саяно-шушенских был совершенно бесполезен: ведь Батю предполагалось взять только живым. Аркаша прекрасно понимал, что затягивание времени – явно не в его пользу. Уцелевшие пацаны Шуры Долгопрудного наверняка уже вызвали подкрепление. Да и менты могли нарисоваться в любой момент.

Саяно-шушенский авторитет уже подумывал десантировать нескольких гангстеров на крышу змеиного домика, чтобы разобрать перекрытия и проникнуть внутрь. Однако в этот момент на связь неожиданно вышла первая бригада.

– Аркаша, кранты нам! – послышался из наушников взволнованный шепот. – Ползут, ползут…

– Кто ползет? – не понял Аркаша.

– Эти суки из окон стеклянные ящики со змеями выбрасывают! Прямо в нас! Тут какая-то полосатая хреновина в куст…

В наушниках послышалось легкое шипение, и спустя мгновение все стихло. Аркаша покрутил колесико настройки, но радиосвязь исчезла окончательно.

– Что там еще за херня… – пробормотал он и, тронув пилота за плечо, кивком головы приказал лететь в сторону серпентария.

Меньше чем через минуту вертолет, задевая полозьями кроны деревьев, висел над приземистым домиком, из которого то и дело доносились выстрелы.

Подняв стеклянное забрало авиационного шлема, Аркаша влип глазницами в окуляры бинокля. Судя по всему, последняя радиограмма была правдивой. На дорожках, в кустах и в траве то и дело мелькали блестящие узорчатые спины пресмыкающихся. Отряды ползучих гадов скрытно и быстро перемещались в сторону осаждающих серпентарий пацанов.

Впрочем, это было только началом конца.

Теперь подлые кролиководы палили по дверным замкам клеток, в основном – тех, где жили хищники.

В зоосаде душераздирающе орали гиены. Грифы-стервятники хлопали крыльями в предвкушении поживы. Оголодавшие волки, зубры и дикие кабаны гоняли несчастных саяно-шушенских по тенистым аллейкам. Самые ловкие гангстеры искали спасения на деревьях и на крышах, однако там их поджидали гориллы, орангутанги и многочисленные хищники семейства кошачьих.

Неожиданно на центральной площади появился слон, ревущий, словно в него засадили целую обойму разрывных пуль «дум-дум». Подойдя к «Хаммеру», он легко опрокинул джип набок. Бритоголовые пассажиры в ужасе поползли из салона. Схватив хоботом водителя внедорожника, слон расчетливым движением бросил его в клетку с павианами. Контуженый браток неловко распластался посередине вольеры, и нетрадиционно ориентированный самец тотчас же спустился к нему со своего столба…

Аркаша смотрел на этот зоологический апокалипсис со все нарастающим страхом.

– Теперь понятно, зачем зоосад крышевать? – в бессильном бешенстве прошептал он сидевшему у пулемета Шанкру.

– Смотри! – возбужденно крикнул тот, разворачивая ствол влево.

По главной аллейке с самоуверенной вальяжностью ехала камуфлированная БМП, и ее пулеметный ствол то и дело выплевывал в уцелевших саяно-шушенских расчетливые короткие очереди. Из командирского люка торчала чья-то голова в танкистском шлеме. Наведя резкость бинокля, Аркаша сумел рассмотреть хохочущую физиономию ненавистного Шуры Долгопрудного. Боевая машина братвы катила прямо к серпентарию с явной целью эвакуировать осажденных.

– С-с-сука поганая, а ведь все из-за тебя началось! – в сердцах бросил Аркаша и, грязно выругавшись, потянулся к гашетке.

Самонаводящаяся ракета класса «воздух-земля» с шипением оторвалась от рампы на фюзеляже, и спустя мгновение багровый цветок вспышки раскрылся над БМП. Земля дрогнула мягко и тяжело. На аллеи водопадом посыпались осколки раскаленного железа, комья земли, обломки деревьев и куски горелого мяса. Ударная волна подбросила вертолет, грозя завалить его набок. Двигатель угрожающе взвыл, готовый вот-вот захлебнуться. Однако опытный пилот сумел-таки удержать штурвал и, выровняв крен, повел винтокрылую машину за крыши административного корпуса.

А у центрального входа уже останавливались зарешеченные автобусы, и спецназ, грохоча кевларовыми доспехами, двойной цепью растекался по зоосаду. Аркаша понял, что это конец: с подобными хищниками вопросы никогда не разрешались полюбовно…

– Уходим… – бросил он пилоту.

Когда вертолет пролетал над изрешеченным пулями серпентарием, лидер саяно-шушенских не выдержал. Приоткрыв стеклянную дверку кабины, он выставил наружу металлический конус мегафона.

– Слышите вы, козлы! Забиваю вам «стрелу» – Смоленское кладбище, за заправкой, ровно через неделю в десять утра! Не приедете – считайте, что вы…

Снайперский выстрел выбил мегафон из Аркашиных рук, что, в свою очередь, свидетельствовало: приглашение понято и принято…

…Спецназовская зачистка зоосада происходила по жесткому варианту до позднего вечера. Задержанных извлекали из лебединого пруда, лошадиных стойл, сеновалов, аквариумов и даже из холодильников с мороженым мясом. Застреленных, загрызенных, затоптанных, ужаленных и разорванных на части набралось более полусотни. Выживших оказалось примерно столько же.

А вот обыск полуразрушенного серпентария не принес никаких результатов. Воспользовавшись замешательством, «Группировка Ленинград» вместе с Батей и Экспонатом сумела уйти.

Следователь прокуратуры, появившийся в зверинце чуть позже спецназа, хотел было задействовать масштабный план по поимке беглецов. Однако после непродолжительной беседы в салоне черного «Гелендвагена», приехавшего чуть раньше спецназовских автобусов, он посчитал это намерение преждевременным…

18

О событиях в зоосаде Заметалин узнал в тот же день из криминальной хроники ЛенТВ. Будучи человеком неглупым, он сразу же сделал некоторые выводы, главный из которых был таким: «Группировка Ленинград» – действительно очень серьезная сила, с которой скоро придется считаться не только в Бандитском Петербурге. Столкновение интересов бывшего лагерного офицера и набирающих вес пацанов было лишь вопросом времени, и притом – самого ближайшего.

Теоретическая оценка сразу же повлекла за собой практические действия.

Перво-наперво Гамадрил решил выяснить место постоянной дислокации «Группировки Ленинград». Это оказалось несложным: микроавтобусы с изображением лукавого кролика, неуловимо напоминающего логотип «Плейбоя», вовсю разъезжали по городу. Достаточно было отследить маршрут одного, чтобы узнать все остальное. Спустя какие-то сутки Заметалин уже знал и про консервный заводик в Купчино, и про новые адреса членов группировки, и про латиноамериканку Исабель, и про штаб-квартиру в районе Пяти Углов.

Очень кстати оказался комплект дистанционной «прослушки», купленный по случаю у пьяного прапорщика ФАПСИ. Сняв коммунальную комнату в доме на Пяти Углах, Заметалин настроил приборы на окна квартиры, где иногда мелькали лица Бати и дружественных ему пацанов.

Прослушивание дало немало интересного. Однако информация о будущей «стрелке» на Смоленском кладбище стала для Заметалина настоящей находкой. Привыкший загребать жар и деньги чужими руками, он сразу прикинул, какие выгоды может извлечь из развеселой встречи саяно-шушенских и ненавистных ему кролезаводчиков.

Впрочем, в ближайшие дни Гамадрила ожидало не менее значимое событие. Плавучий кабак с криминальным уклоном блестел свежей краской, готовый принять первых посетителей. Пригласительные билеты были разосланы самым влиятельным людям города. Поразмыслив, Заметалин выслал особое приглашение и Экспонату; после трагической кончины Шуры Долгопрудного и разгрома его группировки заслуженный вор вновь остался без дела…

19

Невское утро дарило прохладой. Упругие волны, окаймленные мусором, ласково шлепались в железную скулу бывшего сторожевика, пришвартованного у Арсенальной набережной, как раз напротив несокрушимых и легендарных «Крестов». Блестел медный колокол, повергая в зависть окрестных котов. На крытой решеткой палубе, напоминающей прогулочный дворик СИЗО, вовсю шустрили официанты в полосатых робах, расставляя на привинченных столиках алюминиевые «шлюмки». Переодетый вертухаем метрдотель приободрял их нехитрыми зоновскими пожеланиями.

Вскоре на флагштоке взвился огромный рекламный плакат:

УГОЛОВНИКИ ВСЕХ СТРАН МАРШИРУЮТ В РЕСТОРАН!

КОМПЛЕКСНАЯ БАЦИЛЛА ДЛЯ БРАТВЫ.

БРИГАДАМ СКИДКА.

МЕНТАМ И ДРУГИМ ЖИВОТНЫМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН!

Из динамиков, скрытых в радиорубке, зазвучало попурри из «Мурки», «Владимирского централа» и прочих любимых народом песен.

Вскоре появились и первые лимузины приглашенных. Заметалин не зря потрудился над списком: презентацию «Блатхаты» почтило своим присутствием большинство ВИПов питерского уголовного бомонда. Тут же мелькало и несколько милицейских лиц с налетом легкой коррумпированности. Эти менты смотрелись в криминальном окружении столь же нелепо, как влюбленные геи в казарме спецназа.

Помахивая пригласительными билетами, стилизованными под повестки в прокуратуру, гости неторопливо потянулись к сходням.

Последним прибыл Экспонат. Внимательно осмотрев плавучий кабак с тюремными декорациями, он прошептал что-то насчет бездуховности, китча и всепоглощающего культа наживы. А уж вид ментовских кителей, мелькавших на палубе, и вовсе заставил его брезгливо скривиться.

Впрочем, заслуженный вор все-таки не побрезговал приглашением: усевшись на привинченном к палубе «трамвае» во главе стола, он тут же зашелестел огромным меню, выполненным под Уголовный кодекс.

Заметалин кивнул Ахмеду, и тот убрал сходни. Маленький Магомедик, исполнявший на «Блатхате» роль юнги-малолетки, снял с носовых кнехтов швартовый и ловко бросил его на набережную. В темноте трюмов тяжело вздохнули блестящие поршни в горячих масляных брызгах. Застучала машина, мощные винты взбурлили воду за кормой, и «Блатхата», плавно отчалив от стенки, направилась в свое первое плавание по Неве по направлению к Василеостровской стрелке.

Из-за изломанного силуэта набережной игольчато блеснул золоченый шпиль Петропавловки – самой старой городской тюрьмы.

Громкоговоритель выплюнул приветствие:

– Господа и дамы, братаны и братанки, пацаны и пацанки! Мы рады приветствовать всех вас на нашей «Блатхате»! С первой ходкой вас! Надеемся, не с последней… Большой «Блатхате» – большое плавание! Все отдыхают!..

Бандиты зааплодировали, менты налили.

Взглянув на краснокирпичный силуэт «Крестов», отдаляющийся за длинным отблеском серой воды, Экспонат истово почесал шею. Метрдотель уже изогнулся над ним вопросительным знаком.

Скрюченный полиартритом воровской палец уткнулся в строчку меню.

– Отбивная «Черный ворон»… Это из кого? – подозрительно осведомился Экспонат.

– Куриная, – смиренно ответил метрдотель.

– Ты че – мне курицу предлагаешь? – недобро ощерился знатный уголовник. – Ты хоть знаешь, что ее по понятиям есть западло!

– Почему это западло?

– Потому что курей «петухи» топчут! – Экспонат в сердцах плюнул на палубу, чтобы скрыть досаду. – А еще «Блатхатой» называетесь…

– Тогда могу предложить вам рыбное блюдо «Спинка мента». Есть еще омары под банановым соусом…

– Бана-аны? Мне-е? – не поверил престарелый вор и аж задохнулся от нахлынувшего унижения; вероятно, такие же чувства испытывал когда-то Михаил Круг, слушая педерастические завывания Бориса Гомосеева. – Да ты хоть въезжаешь, на что эти бананы похожи?

– Извините, – откашлялся метрдотель, понимая, что сморозил очередную глупость. – Может, тогда икры черной паюсной? Или креветок?

– Дай-ка мне лучше баланды, – с неожиданным миролюбием предложил татуированный гость. – Обычной, какую в «Крестах» дают, типа «могила».

– Но…

– У нас в преступном мире вообще своеобразные представления о гастрономии. – Экспонат неожиданно перешел с блатной фени на общегражданский язык. – Без всяких там икр и омаров можно хоть «четвертак» оттянуть. А без баланды – полная жопа!

А плавучий кабак уже разворачивался у стрелки Васильевского. Оставляя за собой бурлящий пенный след, он медленно пополз против течения. Острый форштевень уверенно резал воду. Ветер рябью царапал ртутные волны, то и дело хлопая огромным рекламным плакатом на флагштоке. Публика на экскурсионных катерах у Дворцовой набережной с удивлением наблюдала за странного вида плавсредством. Защелкали фотоаппаратные затворы. За видеокамерами выпучились скривленные прицеливанием физиономии. Энтузиасты с верхних палуб выкрикивали пожелания и размахивали руками. Некоторые, особо продвинутые экскурсанты даже раскидывали пальцы веером, посылая пассажирам «Блатхаты» замысловатые приветствия.

Ахмед, некогда служивший срочную в Каспийской флотилии, выполнял на бывшем сторожевике функции рулевого. Сжимая штурвал, он то и дело принимал героические позы, явно воображая себя командиром ударного авианосца. Рулевой лучился довольством: ведь на широком невском фарватере на него не могли наехать ни менты, ни скинхеды, ни пьяные дембеля-десантники.

– Дай-ка чуть влево, – распорядился Заметалин, посматривая в сторону Дворцовой. – У нас есть и такие клиенты, которым лишняя популярность ни к чему…

– Зачем влево, да? – удивился рулевой. – Пусть фотографируют. Реклама и все такое…

– Рекламу нам вот эти сделают. – Гамадрил кивнул в сторону юта, где под декоративной решеткой пьянствовали бандиты с ментами, и продолжил тоном опытного пиарщика: – Не пройдет и месяца, как благая весть о нашем заведении разнесется по опорнякам, кичам, шизерькам и чалкиным дачам всей Руси Великой. И назовет ее всяк сущий в ней язык. И когда реальный, уважающий себя пацан захочет еще раз окунуться в ту полнокровную, полную экстремальных приключений жизнь, где он впервые почувствовал себя челове…

Заметалин не договорил – в рубку неожиданно ворвался маленький Магомедик. Дико тараща черные масляные глаза, он указывал куда-то по курсу движения судна.

– Там… там… – смуглые руки нервно теребили кожаный ремешок бинокля.

– Что – «там»? – удивился Гамадрил. – Десантное судно с пьяными дембелями? Или перископ американской подлодки?

– Там… – трясущимися руками Магомедик снял бинокль и протянул его Заметалину.

Кое-где на фарватере бултыхались редкие глыбы льда, и это не удивляло. Ледоход на многочисленных питерских каналах заканчивался чуть позже, чем на полноводной Неве, и одиночные льдины то и дело выносило в русло главной водной артерии. Одна такая глыба сразу же привлекла внимание смотрящего: она была не грязно-серой, как все остальные, а весьма подозрительной красно-бело-синей расцветки.

Гамадрил навел на нее резкость бинокля, и челюсть его лязгнула. На мгновение бывший лагерный офицер превратился в памятник капитану «Титаника» за секунду до столкновения. В голове поплыли разрозненные протяжные звуки, постепенно складываясь в похоронный марш. На мгновение под куполом черепа сделалось тихо и ясно. Но это была ясность смертного приговора.

Заметалин подул в окуляры, с туповатой старательностью протер их платком, а затем вновь припал к биноклю.

Картинка не изменилась.

Прямо по курсу «Блатхаты» плыла глыба льда, в которой угадывался человеческий силуэт в синем прокурорском мундире. Бесформенные кровавые пятна алели на бледном лице, вмороженном в льдину…

Это был труп Макаренко.

Не далее, чем несколько месяцев назад Заметалин собственноручно сбросил тело расстрелянного прокурора по надзору в промоину Лебяжьей канавки. Тяжеленная гиря, заботливо привязанная к ноге, вроде бы исключала всплытие тела. То ли веревочка оказалась слабой, то ли гиря – легкой, однако плывущий навстречу предмет мог стать убойной уликой в уголовном деле «об исчезновении без вести ст. советника юстиции Макаренко А. С.», открытом, как наверняка знал Гамадрил, вскоре посли убийства прокурора.

«Я еще приду к тебе. Обязательно приду!..» – вспомнились Заметалину слова прокурора, пригрезившиеся в ночь после убийства, и тут же почему-то некстати завертелась строчка из Высоцкого: «И текли, куда надо, каналы, и в конце, куда надо, впадали!»

Лишь огромным усилием воли Гамадрил взял себя в руки. Первой мыслью было: плывет – и пусть себе плывет. Нева впадает в Балтику, омывающую берега множества государств. Рано или поздно свежемороженого прокурора вынесет на заграничный шельф. Однако эту мысль тут же опровергла следующая, более логичная. Еще в Ботническом заливе странный пловец наверняка привлечет внимание погранцов или таможенников. И тогда дело «об исчезновении без вести» плавно переквалифицируется в другое – «умышленное убийство».

Правильные решения приходят не только во сне и не только великим ученым.

– Послушай, Магомедик, – с неискренним равнодушием сказал Заметалин. – Спусти на воду шлюпку, забагри то, что на нас плывет, и засунь это в морозильную камеру. Только чтобы никто не видел. Задачу понял? Выполняй!

– А что там плывет, да? – взяв бинокль, Ахмед быстро выцелил плывущий по фарватеру труп. – Вах! Кто это в такой холод купаться решил?

– Прокурор. Но он уже давно умер… от переохлаждения организма.

– А зачем он нам? – невозмутимо поинтересовался Ахмед и, кивнув в сторону палубы, добавил: – Там живых ментов и прокуроров пять штука…

– Ну, считай, это – деталь оформления интерьера «Блатхаты», – криво ухмыльнулся Гамадрил. – Ты ведь не любишь белых ментов?

– Э, дорогой, ничего ты в жизни не понимаешь. Это менты не любят меня, черного! – засокрушался Ахмед.

Проводив взглядом маленького Магомедика, белый совладелец «Блатхаты» окончательно взял себя в руки.

– Ахмед, ты тушки «Ушастых отморозков» где получаешь? – спросил он с лукавой вкрадчивостью.

– Мне на фургончике с нарисованным зайцем их каждое утро триста штук привозят, – ответил кавказец, глядя, как моторный ботик шлепает по направлению к вмороженному в лед прокурору. – Зачем спрашиваешь?

– А затем… Завтра, когда будешь новую партию получать, попроси маленького Магомедика отвлечь водилу, а сам незаметно засунь труп в фургон.

– Зачем в фургон, да? – искренне удивился кавказец.

– Потом расскажу. Только пусть это останется нашей маленькой тайной. Договорились?

20

Вот уже несколько дней весь городской криминалитет только и говорил о битве при зоосаде. Геройства доселе никому не известных пацанов обсуждались в гангстерских офисах и милицейских кабинетах, в облезлых хаверах и в роскошных саунах.

Известность «Группировки Ленинград» в одночасье раздулась до размеров аэростата и взмыла в иссиня-черное небо Бандитского Петербурга. Невзирая на внезапно нахлынувшую популярность, Данила железной рукой вел это воздухоплавательное средство раз и навсегда проложенным маршрутом – из страны бедных в страну богатых. Он понимал: впереди его ждет немало грозовых облаков, ложных ориентиров и предательских обстрелов с земли. Однако вера в конкретную свободу, реальное равенство и пацанское братство придавала ему сил.

Правда, в последнее время друзья как-то незаметно отдалялись друг от друга. Спаянный монолит постепенно разобщался по интересам и грозил пустить первые трещины раздора.

Жека Филонов, как ответственный за безопасность, организовал частное охранное бюро. Бывшие сослуживцы по отдельной бригаде питерского ОМОНа валили в это бюро с напором идущей на нерест корюшки. Теперь консервный заводик в Купчино охраняло около полусотни тренированных гориллоидов в черной униформе, и лукавые кролики улыбались с нарукавных шевронов каждого. По вечерам гориллоиды таскали железо в подвальной качалке. Рушились штанги, сверкали потные тела, и Жека, поигрывая мускулатурой Геракла, обходил свои владения с видом властительного воеводы.

Димона Трубецкого по-прежнему увлекали красавицы. Таковые в изобилии водились в Александринском драматическом театре. Сведя знакомство с главным режиссером и директором, Димон зачастил за кулисы. Результатом этих визитов стало сразу несколько беременностей молодых лицедеек. К счастью, в Питере оставалось еще немало театров с небеременными актрисами, чем Димон и не преминул воспользоваться, временно перебравшись в БДТ имени Товстоногова. Однако Александринка, как первая любовь, по-прежнему оставалась в сфере его постоянного внимания. Всякий раз, проезжая по площади Островского мимо главного петербургского храма искусств, Трубецкой ощущал себя в карусели грез, видений, мечтаний и неприличных вожделений. Крышевание Александринки стало его навязчивой идеей.

Склонный к эстетству Сергей Пауков обратил внимание на другие очаги санкт-петербургской культуры – филармонию, художественные галереи, концертные залы и особенно – музеи. Посетив музей восковых фигур, он сразу прикинул, какую выгоду сулит эта передвижная выставка. Восковые копии знаменитых царей, людоедов, извращенцев и президентов постоянно кочевали по провинции, поднимая общеобразовательный уровень населения. Что, в свою очередь, давало возможность беспрепятственно перевозить внутри исторических персонажей любой предмет – от взрывчатки до автомата. Более объемные предметы, вроде базук и переносных зенитно-ракетных комплексов, можно было транспортировать в объемных футлярах контрабасов и арф. Пауков, некогда заведовавший в звероколхозе всей культпросветработой, прекрасно понимал: наивысшие достижения шоу-бизнеса всегда находятся на стыке искусств. Музыкальная иллюстрация на выставках стала бы новым словом в музейном деле; в будущем Сергей планировал задействовать небольшой камерный оркестр вольных стрелков.

И только Данила Черняев по-прежнему сидел за бронированной дверью офиса, принимая посетителей и работая с документами. Вопреки устоявшемуся мнению, бригадная жизнь вовсе не заключалась в ежедневных «стрелках», «терках», «наездах» и «разборках». ЗАО «Группировка Ленинград» была крупным хозяйствующим субъектом со всеми вытекающими последствиями. Что, в свою очередь, подразумевало вдумчивую работу, скрупулезное планирование и, конечно же, постоянные расходы.

Деньги вылетали веером. А ведь эти деньги, по мнению остальных пацанов, можно было потратить с куда большей пользой: на гимнастические тренажеры подвальной качалки, постановочные декорации Александринки и новых восковых передвижников.

Размолвка, тлевшая, словно огонь в торфянике, должна была вспыхнуть рано или поздно. Но полыхнула она в самый неподходящий момент…

Однажды погожим апрельским утром в кабинет Данилы ввалились Филонов, Трубецкой и Пауков. Лица троицы выражали решимость серьезно поговорить и окончательно расставить все точки над «i».

– Данила, я тут посмотрел список покупок за прошлый месяц и охренел, – начал Жека, откашлявшись в кулак размером чуть меньше чайника. – Какая-то промышленная электромясорубка для линии по закатке консервов «Ушастика тушеного»… Посадили бы наших басмачей – они бы вмиг тех ушастиков в капусту нашинковали!

– А к чему нам передвижная газовая установка? – подозрительно прищурился Димон.

– Да еще с дистанционным управлением? – уточнил Сергей и, шагнув к столу, жестко подвел черту вопросом: – И вообще: куда уходят наши деньги?!

Сохраняя обычную невозмутимость, Данила придвинул новую пачку бумаг.

– Электромясорубка повышает рентабельность производства, – словно нехотя произнес он, не отрывая взгляда от документов. – Пятикилограммовая тушка измельчается в среднем за пять-шесть секунд. Думаю, со временем мы сможем не только кроликов шинковать.

– А газовая установка? – накручивал себя Филонов. – Кроликов перед смертью веселящим газом окуривать? Посредством этого… дистанционного управления?

Черняев расслабил узел трехсотдолларового галстука от «Армани», поправил тяжелый платиновый «Шоппард» с голубыми бриллиантами и, прикурив от золотого «Ронсона», с неожиданной жесткостью взглянул на обступивших стол друзей.

– Газовую установку я купил на одной солидной бундесовой фирме. Во всем, что касается газа, немцы толк знают. Это у них такой национальный бизнес.

– Зачем она нам? Кого газом травить собрался? – напирал Трубецкой.

– Кого надо, – загадочно прищурился Данила и, весомо помолчав, снизошел до объяснения: – И вообще: газовая установка всегда пригодится в хозяйстве. Например – воздушные шары надувать. Большие такие, типа аэростатов. Понимаете, пацаны – мечта у меня такая, с самого детства: подняться над всем этим Бандитским Петербургом. Может быть у человека заветная мечта?

– Ха! Нашел о чем мечтать! – возразил Жека, ни секунды не веря услышанному. – Мечтать надо о доблести, о подвигах, о славе…

– К тому же есть еще и духовные ценности! – напомнил Сергей.

– И любовные радости! – высказался Димон. – Я вот недавно посчитал доходную часть бюджета всех питерских театров после забугорных гастролей и…

Договорить он не успел: в кабинет влетел насмерть перепуганный таджикский гастарбайтер в синем форменном комбинезоне.

– Жопа! – с порога объявил он.

– Что – жопа? – не понял Черняев, поднимаясь из-за стола.

– Жопа нам всем! – ровные белые зубы таджика выстукивали мерную дробь, и по этому обстоятельству присутствующие поняли: произошло действительно нечто ужасное.

И, словно в подтверждение этой догадки, за окном пронзительно взвизгнула милицейская сирена. Отдернув штору, Данила тут же отпрянул: у ворот стояло несколько ментовских машин. Из криво припаркованного автобуса выпрыгивали бойцы СОБРа.

Приподняв тщедушного азиата за шлейки комбинезона, Черняев припечатал его к стене.

– Где жопа? Чья жопа? Кому жопа? Ну?

– Там… совсем мертвый милиционер! – указав в сторону хоздвора, где обычно грузились рефрижераторные фургончики с фирменным логотипом «Группировки Ленинград», гастарбайтер немедленно свалился в глубокий обморок.

Меньше чем через минуту Черняев стоял перед открытой дверокой фургона.

Увиденное впечатлило бы даже патологоанатома с двадцатилетним стажем работы. В тусклой металлической полутьме лежал мороженый труп в синей прокурорской форме. На страшно обезображенном лице, будто спрессованном толщей речных глубин, перламутрово мерцали вставные зубы. Нежно зеленели длинные мягкие водоросли, прилипшие к пальцам рук и значку «Почетный работник юстиции» на лацкане мундира. Аккуратная круглая ранка в кадыке и развороченный затылок красноречиво свидетельствовали, что это – один из недавних клиентов Матери.

И хотя лицо покойного было обезображено донельзя, Данила сразу узнал этого человека… Ноздри Черняева раздулись, рот сжался в тонкую прямую черту. Было очевидно, что прокурорский труп – чья-то хитроумная подстава. Однако вычислять ее автора просто не оставалось времени.

Схватив мертвеца за ноги, Данила со стуком сдернул его на асфальтовый пол и, поминутно оглядываясь, потащил в недавно открытый цех по производству кроличьей тушенки, где уже несколько дней работала злополучная электромясорубка – та самая.

Суровая картина индустриального пищепрома могла бы устыдить мясоеда и повергнуть в шок активиста Общества защиты животных.

По огромному транспортеру с ритмичным однообразием плыли подвешенные за уши тушки ободранных кроликов. В конце цеха транспортер разворачивался, и тушки летели в чрево гигантского мясорубочного комбайна. Перемолотое мясо автоматически поступало в микшер, где в фарш добавлялись специи и красители, а из микшера – в специальные духовки. Из огромной закаточной камеры выплывали блестящие трехсотграммовые банки. Этикеточная машинка безостановочно шлепала на них наклейки «Ушастик тушеный».

Цех, оборудованный по последнему слову техники, работал без участия человека. И это было очень кстати…

С трудом приподняв негнущееся, словно деревянное тело к мясоприемнику, Данила перевалил его через металлический бортик ковша. Под кожухом натужно заскрипели ножи, перемалывая мороженое мясо. Запищала гидравлика, электродвигатель взвыл, готовый захлебнуться. Но спустя минуту звук мясорубки вернулся к обычной тональности.

В огромном неуютном цеху меж проплывающих ушастых тушек и лязгающих закаточных станков замелькали милицейские фуражки и шлемы собровцев. Черняев осторожно присел за щитовой, наблюдая.

– И куда этот труп из фургона исчез? – сокрушался мент в фуражке. – Может, его там и вовсе не было?

– Да закроем мы эту «Группировку Ленинград»! – обнадежил мент в собровском шлеме. – И труп найдем… и остальные предъявы. Не в фургоне, так в другом месте. У этих пацанов от скелетов дверки шкафов уже не закрываются!

Из мясорубки медленно выползала красно-серая масса, автоматически втягиваясь по транспортеру в термокамеру. В молотом мясе то и дело мелькали мозаичные вкрапления прокурорского мундира, и это начисто опровергало слова ментов о каких-то там предъявах.

– Полный фарш! – вполголоса констатировал Данила.

А в цех уже влетали гориллоиды службы охраны. Филонов, руководивший контрнаступлением, грамотно отсекал бойцов СОБРа от наиболее ценного оборудования.

Придав лицу выражение честного собственника, несколько раздосадованного случайной милицейской ошибкой, Черняев спокойно вышел из укрытия.

– А в чем, собственно, дело? – на голубом глазу поинтересовался он у правоохранителей.

Мент в шлеме сдернул с пояса резиновую дубинку с явным намерением объяснить этому бизнеснюге, в чем дело. Однако, столкнувшись взглядом с подоспевшим Филоновым, сразу же передумал.

– Поступил сигнал, что вы прячете труп убиенного вами прокурора, – с официальной суровостью объявил он.

– Прокурора? – вздернул бровь Данила. – Убиенного? Нами?

– Мы хотим осмотреть помещения, – примирительно сообщил мент в фуражке. – Вот постановление прокуратуры.

– Ну, если наш завод по полной программе осматривать – это дня на четыре. Так что могу выступить вашим путеводителем, – с неискренним дружелюбием предложил Жека. – С чего начнем?..

…Поиски, продолжавшиеся до самого вечера, ни к чему не привели. К обеду у проверяющих уже рябило в глазах от бесконечных самодвижущихся банок с надписью «Ушастик тушеный». Явно оклеветанные пацаны выходили пред лицом закона кристально честными и сакрально чистыми. Получив на прощание по ящику тушенки и по упаковке «Ушастых отморозков», силовики отбыли восвояси.

И лишь когда над бетонными купчинскими массивами зажглись скромные северные звезды, пацаны с облегчением расселись вкруг бильярда в комнате отдыха. С костяным звуком стукнулись нумерованные шары, булькнула водка, звякнули стаканы, скрипнула открываемая ножом банка тушенки.

– Интересно бы знать, кто нам этого отмороженного прокурора подбросил, – недобро прищурился Димон. – Клиент-то знакомый…

– Мы его когда-то во дворе Батиного дома видели, – подтвердил Сергей. – Помните?

– Нет ничего тайного, что не стало бы явным! – успокоил Жека, задумчиво завязывая стальную вилку узлом. – У меня-то в ментуре кое-какие связи остались. Напрягу пацанов.

– Теперь понятно, зачем нам промышленная электромясорубка? – спросил Данила, обводя пацанов долгим внимательным взглядом. – А вы еще на меня наезжали…

– Все, ладно, проехали! – примирительно улыбнулся Пауков. – Друг на друга мы, конечно же, можем иногда наехать… Если только по делу. Но для Бандитского Петербурга мы…

– …аварийная бригада… – подхватил Жека.

– …и «Группировка Ленинград»! – привычно завершил Данила.

Когда спиртное было почти выпито, а закуски осталось еще минимум на семнадцать ящиков водки, Димон Трубецкой как бы невзначай напомнил:

– Пацаны, а как же «стрелка» с саяно-шушенскими? Послезавтра в десять утра на Смоленке – не забыли? Туда промышленную электромясорубку не возьмешь!

– Зато туда можно взять Мать, Батю и Беллу, – заверил Черняев. – Эти на котлеты и без мясорубки порежут!

Сергей Пауков, выпив чуть больше обычного, все-таки не удержался от вопроса:

– Слушай, Данилка, только не в падлу: скажи нам, ну зачем тебе газовая установка? Неужели действительно собираешься воздушные шары запускать?

Прицелившись кием, Черняев виртуозным дуплетом положил два шара по противоположным лузам. Стряхнул с рукава мел, положил кий и подмигнул лукаво.

– Потом расскажу. Только пусть это останется нашей маленькой тайной. Договорились?

21

Утреннее солнце брызнуло в щель между тучами, и спустя мгновение желтые лучи лезвием прорубили кроны над дачным поселком.

Воткнув в колоду огромный топор, Шанкр утер со лба трудовой пот и аккуратно сложил свеженарубленные дрова.

Вот уже шестой день он вынужден был скрываться на этой голимой даче под Питером. После событий в зоосаде остатки саяно-шушенских рассредоточились по всей Ленинградской области. Поганые правоохранители устроили на братву настоящую охоту по всем правилам егерского искусства.

Аркаша, оставшийся в головном офисе, пытался договориться с милицейскими начальниками, суля им спонсорскую помощь, квартиры, тачки, манекенщиц и манекенщиков, дольняки в бизнесе и черный нал в белых конвертах. Алчные оборотни ни от чего не отказывались, однако репрессии не прекращали, намекая, что виной всему – появление в Бандитском Петербурге некоего загадочного ревизора из Москвы, прибывшего с негласной проверокой и широкими полномочиями…

Накинув куртку на могучий, испещренный боевыми шрамами торс, Шанкр подхватил дрова и направился к аккуратному домику, утопавшему в свежей зелени сада. С грохотом сбросил поленья у печки, заварил дегтярной крепости кофе и крепко задумался над своей несложившейся бандитской судьбой.

За этим занятием и застал его водитель гангстерского «Хаммера».

– Мы еще долго тут будем торчать? – спросил он, осторожно трогая распухшие ягодицы.

– Сутки минимум. Аркаша кролиководам «стрелу» на Смоленке забил. Завтра в десять ноль-ноль. Наверное, и нас на эту «стрелу» выдернет. Ты это… садись, – меланхолично предложил Шанкр, придвигая собеседнику табуретку.

– Да я уж лучше постою… – вздохнул водитель; после знакомства с гомосексуалистом-павианом он даже спать мог только на животе.

– До сих пор очко щемит? – понимающе хмыкнул Шанкр. – Ничего страшного. Один раз – не пидарас, два – не система!

– Я им, сучарам, отомщу! – с неожиданной агрессией высказался водитель. – Все отдадут: и хату, и капусту…

– Тем более, их хату ты уже смотрел! – искренне развеселился Шанкр.

– Не по-оял… Когда?

– Ну, клетку, где красножопые тебя отодрали. Понравилась, да?

– Я кролиководов имею в виду, – обиделся водитель.

– Они тебя тоже имеют в виду.

Последующие четверть часа гангстеры живо обсуждали преступления «Группировки Ленинград», прикидывая возможные наказания. Тема явно увлекла собеседников: кроме традиционных электронагревательных приборов, в обсуждении фигурировали ванна с серной кислотой, муравейник, аквариум с пираньями и один жуткий милицейский опорняк в районе Охты.

– А все – Аркаша! – подытожил Шанкр и с неожиданной доверительностью продолжил: – Я так прикидываю, что у него в последнее время башню совсем переклинило!

– Почему это переклинило? – удивился собеседник.

– Да ведет себя неправильно! Ну зачем было в зверинец такой толпой ехать? Этих кролиководов надо по одному отслеживать… Или хотя бы как следует подготовиться. А так получается, что мы перед всем Бандитским Петербургом офоршмачились!

И тут зазвонил мобильник. Едва взглянув на табло, Шанкр вздрогнул: это был Аркаша. В какой-то момент Шанкру даже показалось, что он незримо присутствовал при беседе. Да и первые слова саяно-шушенского авторитета сразу же опровергли сомнения в его мыслительных способностях.

– Значит, так. Ведем мы себя неправильно. В зверинце мы все офоршмачились. Толпой наезжать на кролиководов не стоило. Надо было как следует подготовиться. Или отстрелять их поодиночке… Ну, скажем – по дороге на «стрелку».

– Да? – оживился Шанкр. – И с кого начнем?

– У них там одна жуткая тетка есть. Знатная киллерша, погоняло Мать. Уже половину Бандитского Петербурга перешмаляла!

– Кто же ей столько назаказывал?!

– Кто, кто… Другая половина!.. Вот если бы ее саму кому-нибудь заказать! – мечтательно прикинул Аркаша.

Шанкр почесал тяжелый бритый затылок.

– Тема интересная. Надо подумать.

– Подумай, подумай… Исполнишь ее – не обижу! Ты же меня знаешь.

– А как же «стрелка»?

– «Стрелку» никто не отменял. Завтра на Смоленском кладбище, ровно в десять утра… Кстати, неплохо бы туда загодя смотаться!

Шанкр взглянул на часы. До «стрелы» на Смоленке оставался двадцать один час.

22

Над Смоленским кладбищем желтела щербатая луна, серебря ограды и памятники. Холодный ветер шелестел в кронах. Черный ворон сидел на кресте, как знак беды. Где-то в отдалении зловеще ухали совы. Большая черная собака с зелеными глазами медленно вышла из-за покосившегося надгробья и понюхала воздух. Появление странного мужчины с огромным баулом через плечо и железнодорожным фонарем в руках заставило ее вздрогнуть, поднять голову и тихонько завыть…

Подойдя к старинному краснокирпичному склепу, мужчина направил мощный луч фонаря на обитую жестью дверь и взглядом опытного домушника оценил замочную скважину. Извлек из кармана бренчащую связку отмычек и безошибочно подобрал нужную. Половинка двери с печальным скрипом отошла назад. Изнутри пахнуло тленом, мышами и кладбищенской сыростью. В электрическом конусе света хаотично заплясали пылинки. Желтое пятно фонаря выхватило из чернильной тьмы осыпавшуюся штукатурку стен, маленькие зарешеченные окна и огромную мраморную доску.

– Ну что, Володя, жмуров не боишься? – подбодрил самого себя Заметалин и скользнул за дверь.

Мысль о ночном походе на Смоленку появилась у него еще пять дней назад – когда он посредством «прослушки» узнал о предстоящей «стрелке». Изворотливый ум бывшего вертухая сразу же выработал долгоиграющий план (тем более, он уже знал, что труп Макаренко бесследно исчез в недрах купчинского консервного завода).

План этот, простой и прекрасный, не имел никаких изъянов. Для того, чтобы навсегда избавиться от ненавистных врагов, Гамадрилу следовало загодя спрятаться на кладбище и спровоцировать обоюдный и массовый завал, после чего незаметно уйти. Ручной пулемет как нельзя лучше подходил для этих целей – особенно если засесть с ним в этом склепе, стоявшем на главной аллейке необъятной Смоленки.

Поставив баул, Заметалин внимательно осмотрел каморку. Под ногами четко прорисовывался четырехугольник люка. На мраморной доске сверкала жухлая позолота осыпающихся букв. Судя по надписям, подземелье под склепом населяли то ли немецкие, то ли финские покойники.

– Приют убогого чухонца, – резюмировал Гамадрил и, вжикнув «молнией» баула, принялся разбирать груз.

Пулемет на сошках был установлен у зарешеченного окна. Спальный мешок обещал комфортный и спокойный сон, а прихваченная с собой банка «Ушастика тушеного» – вкусный и здоровый завтрак.

Уже сворачивая баул, Заметалин нащупал в кармашке что-то твердое и плоское и, достав, не удержался от витиеватого ругательства. Это была коробочка одеколона «Красная Москва», подаренная ему сумасшедшей общественницей в день убийства Макаренко. Несомненно, старая психопатка подбросила этот парфюм накануне отъезда в качестве напоминания о себе.

Внезапно вдали послышался низкий звук автомобильного двигателя, напоминающий характерное урчание «Хаммера». Гамадрил тотчас же погасил фонарь и на цыпочках подкрался к решетчатому окну. За густыми темными зарослями кладбищенской аллейки мелькнули алые габаритные огоньки какого-то огромного джипа, но тут же все стихло.

Психика бывшего лагерного офицера отличалась тренированной стабильностью; кладбищенская мистика и готические ужасы были ей чужды. Он скорей бы поверил в высокие идеалы пацанского гуманизма, чем в привидения, разъезжающие по ночным кладбищам на внедорожниках.

– Показалось, наверное… – прошептал он, глядя на часы.

До «стрелы» саяно-шушенских и «Группировки Ленинград» оставалось пятнадцать часов.

23

Проехав по главной аллейке Смоленского кладбища, «Хаммер» свернул за деревья и остановился. Водитель и двое пассажиров ступили на влажную траву. Мощные конусы света выхватили из темноты их суровые сосредоточенные лица.

– Стремно все-таки тут! – оценил унылый пейзаж невзрачный пацан без особых примет, поеживаясь.

– «Стрелу» можно было бы и в другом месте забить. В ЦПКиО, например, как все нормальные люди, – поддержал товарища нервный качок с жирным затылком.

– Не учите меня «стрелки» бить, – раздраженно отозвался ухоженный красавчик с бледным лицом садиста и гипнотизирующим взглядом кобры. – Чего вы боитесь? Жмуров? Тут уже лет сто никого не хоронят. А почему не в Центральном парке культуры и отдыха… Сейчас я вам кой-чего покажу, и все сами поймете. Если поймете, конечно…

Сунув в рот два пальца, красавчик пронзительно, по-разбойничьи свистнул. И тут же откуда-то сверху раздался ответный свист.

Пацан без особых примет втянул голову в плечи.

– Не ссы, павианы тут не водятся, – красавчик снисходительно похлопал его по плечу. – Ты вверх, вверх посмотри…

В кроне огромного тополя зашелестело, и спустя секунду едва заметная тень скользнула по длинному альпинистскому шнуру. Перед троицей стоял невысокий, крепко сбитый браток в дорогом натовском камуфляже, с навороченной снайперской винтовкой за спиной.

– Аркаша, ну зачем мне всю ночь на дереве торчать?! – вздохнул камуфлированный и простуженно кашлянул. – «Стрелка»-то завтра в десять. Приехали бы за часик, осмотрелись…

– А если «Группировка Ленинград» появится на Смоленке за два часика до нас и своих пацанов тут расставит? – парировал саяно-шушенский авторитет, и древесный стрелок нашел это объяснение весьма разумным.

Развернувшись, троица направилась в сторону кладбищенских ворот. Под ногами зловеще шуршала прошлогодняя листва и что-то похрустывало. То и дело останавливаясь перед покосившимися памятниками и разрушенными надгробьями, Аркаша условным посвистом проверял притаившихся в засаде пацанов.

Снайперы, автоматчики и гранатометчики укрывались в самых неожиданных местах: в проваленных могилах и мусорных кучах, за высокими стелами и в непроходимых кустах. Один пацан даже умудрился оборудовать пулеметное гнездо прямо на могильном холмике, замаскировав его венками, украденными с участка со свежими захоронениями.

Ревизия, занявшая около получаса, прошла успешно. Уже подходя к «Хаммеру», Аркаша как бы между прочим спросил:

– Шанкр… Ты до сих пор думаешь, что у меня башню совсем переклинило?

– Да че ты, в натуре, на меня гонишь! – с горячностью опроверг Шанкр и, не желая развивать неприятную для него тему, перешел на другую. – Ты тут недавно об этой старухе-киллерше говорил… Так над этой темой я уже реально работаю! – на всякий случай соврал он.

– Работай, – равнодушно передернул плечами Аркаша.

– Да ее, старую сучку, на этом же кладбище и уроют! – ярился Шанкр. – В закрытом гробу будут хоронить! Бля буду, слово пацана, зуб даю!

Лидер саяно-шушенских с подчеркнутым равнодушием проигнорировал обещание. Несомненно, его планы относительно «Группировки Ленинград» несколько изменились.

Усевшись в теплый салон, он сказал:

– Так вот, вы тут что-то про ЦПКиО заряжали… Мол – почему там «стрелу» кролиководам не забил. Объясняю для особо тупых. В парке столько людей не спрячешь. А тут – хоть целую бригаду. А потом, когда мы кролиководов отстреляем – куда трупы девать? Вот тут-то мы их всех и уроем! Кладбище на то и кладбище, чтобы там жмуров прятать!

– А если… опять какая-нибудь непруха, типа как в зоосаде? – несмело предположил Шанкр, глядя на старинный фамильный склеп, едва различимый в кладбищенской темноте.

– Тогда тут закопают вас, – последовало любезное разъяснение. – Ну что, пацаны… Поехали отдыхать. Завтра у вас очень тяжелый день – похороны. Или «Группировки Ленинград»… или ваши.

Развернувшись, внедорожник покатил в сторону ворот и, миновав ограду, остановился на перекрестке. Неожиданно из глубины кладбища донесся удар церковного колокола, и полнозвучный густой звон потек над западной оконечностью Васильевского острова.

Шанкр вздрогнул.

– По ком звонит колокол? – спросил он, поеживаясь от нахлынувших аллюзий.

– Никогда не спрашивай, по ком звонят, – назидательно ответил лидер саяно-шушенских. – Иначе получится, что колокол звонит по тебе!

Бросив прощальный взгляд на смиренное кладбище, Аркаша скосил глаза на часы. Светящиеся стрелки навороченного «Брегета» сомкнулись ножницами на цифре «10», а это означало, что до «стрелы» с «Группировкой Ленинград» оставалось чуть больше двенадцати часов.

24

Свеча горела на столе, и ее трепещущий язычок отражался в стеклах серванта, глянцевой фотографии Матери и в полировке огромного закрытого гроба, установленного в центре комнаты на табуретках.

«Группировка Ленинград», стоявшая вкруг гроба, скорбно молчала. Тяжелая погребальная тишина плыла по огромной квартире. Неверный свет свечи выхватывал из полутьмы печальные лица, черные одеяния и огромный деревянный крест, прислоненный к стене.

– Ну что, пацаны… Будем прощаться, – сурово молвил Батя и, подойдя к гробу, извлек из кармана футуристического вида пистолет с мощной оптикой. Со вздохом приподняв крышку, он положил оружие внутрь. – Прощай, мама! Человеку твоей профессии нельзя отправляться в дальний путь без оружия. В загробном мире немало разных мудил, твоих когдатошних клиентов. Как знать – может, тебе придется встретиться с ними еще раз?

Следующим взял слово Данила Черняев, и слова его прозвучали с пафосной трагичностью:

– Мать, ты нас приметила и, в гроб сходя, благословила! Благодаря тебе я научился многому. Но многому так и не успел научиться. Я слышал, на том свете сухой закон. А ты любила после удачного исполнения пропустить рюмку-другую! – с этими словами Черняев сунул под массивную крышку гроба небольшую серебряную фляжку.

– Говорят, на том свете жарко, это плюс, – вздохнул Димон Трубецкой, – но топят там исключительно серой, мазутом и антрацитом, и это минус. Потому что эти продукты сгорания слишком дурно пахнут. А ты всегда заботилась о чистоте легких и здоровом цвете лица. Думаю, это тебе не повредит!

Приподняв крышку, Трубецкой положил в гроб сложенный армейский противогаз.

– В загробной жизни наверняка есть своя оперчасть, – с надрывом пробасил Жека. – И она ждет не дождется новых клиентов… которые еще топчут землю родного Бандитского Петербурга. Передай это местным ментам, чтобы не ошиблись при опознании! – попросил он и, приподняв крышку, положил в гроб небольшой фотоальбом с ориентировками на самых злостных отморозков саяно-шушенской группировки.

Последним высказался Сергей.

– А чтобы не скучать в ожидании нас, слушай иногда хорошую музыку, – печально напутствовал он, – мы же будем заказывать загробным FM-станциям твои любимые песни!

Миниатюрный радиоприемник с одиночным наушником на тонком проводке также исчез под крышкой гроба.

Свеча догорала. Расплавленный воск закапал на полировку стола. Фитилек изогнулся и закоптил. Исабель осторожно подошла к окну и отдернула тяжелую штору.

Раннее хмурое утро серело за окном. Клочковатый туман пластался на влажных выпуклых булыжниках. Людей во дворе почти не было – лишь любопытная дворничиха изучала надписи на венках, прислоненных к стене у парадного. Тут же стоял «Студебеккер», готовый доставить киллершу к месту последнего упокоения.

Пацаны, взявшись за серебряные ручки, натужно понесли гроб к машине. На лестнице они столкнулись с нетрезвой компанией гопников, топавшей в ночник за добавкой. При виде закрытого гроба гопники смолкли, почтительно пропуская процессию. До слуха их донеслись обрывки странных фраз, вроде бы никак не сочетавшихся с погребальным ритуалом. Несшие гроб молодые люди вполголоса переговаривались о последней городской метеосводке, каком-то антидоте, а также о театре восковых фигур, постановочном реквизите и немецкой газовой установке. Впрочем, это можно было списать на временное помутнение рассудка…

Уже поднимая гроб в кунг с надписью «Аварийная бригада», Данила заметил двух саяно-шушенских. Стоя на почтительном расстоянии, в арке дома напротив, они внимательно наблюдали за похоронами.

– Готовьтесь, суки… Мы зарядим ответку! – зловеще пообещал Черняев, и в уголках его глаз тут же наметились жесткие волевые морщинки.

25

Перед рассветом на Смоленское кладбище пал непроницаемый молочный туман, но вскоре погода установилась прекрасная – как раз для бандитской «стрелки». Солнце просвечивало влажные аллейки насквозь. Роса бриллиантово блестела на крестах и оградах. Где-то в кладбищенских кущах пощелкивал соловей, птица влюбленных и сказочников. Мохнатый шмель сел на цветок серебристого ландыша и склонил его к разъезженной колее боковой аллейки.

Мощное колесо «Хаммера» безжалостно вкатало в грязь и ландыш, и шмеля в его влагалищном зеве. Вильнув с колеи чуть в сторону, огромный джип с легкостью прошил непроходимые заросли и выехал на главную аллею. Из салона вышел Аркаша в сопровождении Шанкра. Водитель внедорожника, как и положено в таких случаях, остался за рулем.

Осмотревшись и не обнаружив ничего подозрительного, саяно-шушенский авторитет извлек из кармана портативную рацию.

– Шестой, на месте? – спросил он.

– На месте.

– Где находишься?

– Мусорный бак у входа.

– Девятый, а ты где? – позвал Аркаша, поминутно оглядываясь по сторонам.

– На прежнем месте. Одиноко стоящее дерево над старым склепом, – сипло отозвался девятый.

– Ничего подозрительного ночью не видел?

– Да что тут увидишь… Туман-то какой поутряни выпал! – засокрушался невидимый собеседник.

– Меня-то хоть сейчас видишь?

– И тебя, и Шанкра.

– А я тебя – нет. Вот и ништяк. Короче, как только Шанкр поднимет руку – сразу вали ихнего главного. Задачу понял? – оценив утвердительный ответ, лидер саяно-шушенских продолжил путь.

– А если кролиководы своих людей тут еще раньше нашего спрятали? – с мрачной задумчивостью предположил Шанкр и, достав из кармана наган, прокрутил барабан жестом шерифа из вестерна. – Кладбище-то большое! Да и туман с утряка выпал…

– Да ладно тебе, не очкуй! «Группировка Ленинград» – козлы! Будем рассчитывать на лучшее! – с напускным оптимизмом успокоил Аркаша. – Слышь… А с похоронами этой старухи – точно не подстава?

– Да я гроб вот этими самыми глазами видел! – с горячностью ответил тот. – Его в козырную конкретную тачку грузили. И крест туда же положили.

– Интересно – куда же эти кролиководы поехали? Неужели сюда?

– Не знаю, – Шанкр нервно взглянул на часы. – «Стрелу»-то им на десять утра забили. Может, и сюда, на Смоленку…

– Наверное, решили совместить и похороны, и «стрелку». По модной схеме: два в одном, – бездуховно предположил Аркаша, медленно двигаясь по аллейке и поминутно осматриваясь. – Короче, слушай задачу. Как только появится ихний главный… ну, Данила, я его сразу же базаром отвлеку. А ты незаметно дашь знак девятому, который на дереве сидит. Руку поднимешь, типа почесаться решил. А пацаны сразу же остальных перешмаляют.

– Да ладно тебе, все путем! – Шанкр шевельнул уголком рваного рта. – Мы сделаем их!

Остатки утреннего тумана еще клубились в овражках, цепляясь за верхушки покосившихся крестов. В одной из таких низин темнели странные силуэты. Раздвинув кусты, Аркаша застыл в изумлении.

У свежевырытой могилы, на козлах, возвышался дорогой закрытый гроб с изящными серебряными ручками. Гроб этот выглядел неестественно большим, будто бы в нем хоронили Голиафа. Вокруг гроба в скорбных позах застыли фигуры кролиководов. Конкретная козырная тачка с надписью «Аварийная бригада» стояла чуть поодаль, и дверца кунга была приоткрыта. И силуэты, и «Студебеккер», и гроб прорисовывались в клочьях тумана размыто, словно на акварели. Картина выглядела абсолютно ирреально. Протяжное собачье завывание, доносившееся словно из-под земли, и вовсе придавало увиденному черты мрачного сюра.

Контуры действительности безнадежно расплывались. Аркаша ущипнул себя за руку и обалдело обернулся к Шанкру.

– Что это такое? – тихо спросил саяно-шушенский авторитет.

– Типа похороны, – Шанкр равнодушно передернул плечами.

– А воет кто?

– Собака. Жмура почувствовала. Короче, давай дождемся, когда они гроб закопают. Тогда и начнем «терку».

Ждать, впрочем, не пришлось. Зашуршали кусты, и перед саяно-шушенскими появился Данила. Его серо-зеленый спецназовский камуфляж почти сливался с кладбищенской растительностью. Оружия вроде не наблюдалось: лишь в небольшом подсумке на бедре топорщилось нечто мягкое и, судя по шелестящему звуку – резиновое.

– Здорово, брателло! – ритуальной фразой поприветствовал заклятого врага Аркаша.

– Мир твоему дому, кентуха! – по правилам хорошего тона отозвался тот.

Взглянув за спину Черняева, Шанкр с удивлением отметил, что пацаны «Группировки Ленинград» сидят у гроба в тех же самых позах, что и минуту назад. Они были совершенно недвижны, словно статуи в Летнем саду.

Крона огромного тополя над древним склепом чуть слышно зашуршала листвой. Забликовала снайперская оптика, и солнечный зайчик на мгновение ослепил Шанкра.

Медленно поднимая руку, сигнальщик случайно взглянул на гроб и нежно позеленел. Разорванный рот дернулся, пересохшие губы невольно вылепили слово «б…».

Он явственно видел, что из круглого отверстия в высокой гробовой крышке на него смотрит чей-то недобро прищуренный глаз…

26

Мать лежала в гробу и внимательно наблюдала за Шанкром. Небольшая амбразура в крышке давала возможность не только отслеживать происходящее на аллейке, но и при помощи снайперского пистолета вносить в ситуацию соответствующие коррективы.

Пока все шло по плану, разработанному Данилой Черняевым. План этот, предусматривавший абсолютно любые случайности, был надежен, как автомат Калашникова, и изящен, как полет мотылька.

Дорогой лаковый гроб с изящными серебряными ручками был выполнен самыми опытными реквизиторами Александринского театра по специальному заказу Димона. Внутри хрупкого деревянного ящика помещалась капсула из двухслойного титанового сплава, выдержавшего бы и прямое попадание бронебойного снаряда. И хотя киллерша, полулежавшая тут почти пять часов, испытывала известные неудобства, она чувствовала себя в полной безопасности.

Глядя в амбразуру, словно механик-водитель в триплексы танка, Мать ни на секунду не спускала глаз с аллейки. Серо-зеленая камуфлированная спина Данилы по-прежнему маячила на фоне бездуховных физиономий саяно-шушенских. Конечно, снайперское мастерство киллерши позволяло мгновенно перестрелять их, даже не вставая из гроба, однако предусмотрительный Данила рассчитывал не только свои ходы, но и возможные ходы противника.

Посмертные подарки и были главными составляющими этого хладнокровного расчета.

Фотоальбом с подробнейшими ориентировками был преподнесен Жекой с одной-единственной целью: исключить случайные жертвы. Ведь кладбища посещают не только бандиты, но и родственники покойных. В случае сомнений Мать всегда могла свериться, кто попал в перекрестье оптики подаренного сыном пистолета.

Чтобы Мать не начала стрельбу раньше времени, Сергей и снабдил ее FM-приемником с одиночным наушником на длинном тонком проводке. Мобильная связь исключалась – GSM-прослушка давно стала бичом всего Бандитского Петербурга. По условному сигналу снайперше следовало отхлебнуть далеко не спиртного напитка из фляжки, презентованной Данилой, после чего спешно надеть противогаз – подарок Димона.

Твердая таблетка наушника зашуршала в ушной раковине радиопомехами, но спустя секунду узнаваемый голос популярного питерского ди-джея возвестил:

– А теперь для нашей дорогой матери звучит песня, которую она так давно ждет!

После недолгого гитарного вступления надрывный тенор затянул ностальгический хит эпохи первых кооперативных ресторанов:

– Сиреневый туман над нами проплывает…

Отхлебнув из фляжки со стремительностью опохмеляющейся, Мать мгновенно натянула противогаз и, взглянув в амбразуру, с удовольствием отметила: Данила уже нырнул в непроходимые заросли, а вот саяно-шушенские так и остались стоять, вперившись взглядами в гроб.

И тут из приоткрытого кунга «Студебеккера» с шипением повалил густой белый туман.

Газообразное вещество было много тяжелей воздуха и, в соответствии с законами физики, стлалось по земле низко, окутывая памятники, кресты, оградки и заросли. В мгновение ока огромный участок скрылся в непроницаемых белесых клубах. Газ валил, словно из тектонического разлома, и спустя несколько секунд кладбищенский пейзаж напоминал то ли эстрадный концерт в «Октябрьском», то ли газовую атаку немцев при Ипре.

Высунув пистолет в амбразуру, Мать совместила шкалу оптики с бледным лицом ухоженного красавчика, торчащим из тумана, и плавно потянула спуск. На лбу жертвы обозначилась темная точка, и спустя секунду он словно провалился в белесом облаке.

Киллерша тут же взяла на прицел его соседа – нервного качка с шрамоватым лицом, но рука ее дрогнула: внезапно откуда-то сбоку деловито застучал пулемет. Киллерская пуля, отклонившись на какие-то сантиметры, лишь вырвала клок из кожанки нервного.

А пулемет стучал, не переставая, и ответом ему стала настоящая милитаристская симфония. Частые хлопки автоматических винтовок перекрывались сухим стрекотом автоматных очередей. Тонкой вибрирующей струной запел рикошет, хрустнули срезаемые пулями сухие ветки. Бацнуло несколько неуверенных пистолетных выстрелов, и гранатомет ответил им уверенной контроктавой.

Стреляли слева, справа, сверху и даже, казалось, из-под земли. А пулемет все стучал и стучал, выводя бесконечное соло. Судя по звуку, пулеметное гнездо было где-то рядом, в районе старинного краснокирпичного склепа…

27

Высунув пулеметное рыльце из решетчатого окна, Заметалин садил по недвижным силуэтам у гроба с остервенением Анки-пулеметчицы из фильма «Чапаев». Несмотря на густеющий туман, он явственно видел, как длинная очередь срезала голову Жеки Филонова. Как после попадания в грудь Димона Трубецкого тот слетел на спину, задрав в падении ноги. Сергею Паукову пулями сперва оторвало обе руки, а следующая очередь прошила тело навылет. Удивительно, но на месте завала не наблюдалось ни фонтанчиков крови, ни крошева мозга, неизбежных при таких попаданиях. Однако в упоении боя пулеметчик не обращал на это внимания…

Черняева нигде не было, и пулеметчик принялся стрелять в стлавшиеся над землей белесые облака, надеясь, что хоть одна пуля достигнет цели. Спустя несколько минут он расстрелял бо́льшую часть боекомплекта. А туман почему-то все густел и густел, скрывая обзор и медленно заползая в решетчатое окошко склепа.

Заметалин кашлянул – в гортани неожиданно запершило. Во рту появился странный металлический привкус, будто бы он полчаса сосал дверную ручку. Судорожно дернув кадыком, Гамадрил отбросил пулемет и обеими руками схватился за горло. Глаза его вылезли из орбит, ярко-синий язык вывалился изо рта, словно у висельника.

Только теперь до него дошло, что это был за туман…

В голове падучей звездой пронеслась фраза, слышанная еще в армии, на «Курсах молодого бойца»: «В случае внезапной газовой атаки противника следует воспользоваться противогазом. Если у вас нет противогаза, намочите тряпку и попытайтесь дышать через влажную материю…» Заметалин понял: это – его единственный шанс. Тем более, что жидкость была под рукой: упаковка одеколона «Красная Москва» призывно алела на полу, даря надеждой на спасение.

Слабеющими руками Гамадрил стянул ботинок, снял носок и, скусив пробку с флакона, щедро полил носок едким парфюмом. Превозмогая тошноту, задержал дыхание и приложил носок к лицу.

И тут же стал медленно проваливаться в нирвану.

Тело словно налилось жидким каучуком, конечности утратили гибкость. Угасающее сознание лишь механически фиксировало выстрелы, звучавшие все реже и реже. Неожиданно где-то вдалеке ухнул гранатомет, и через секунду в стену с мягкой уверенной тяжестью ударила взрывная волна. С потолка водопадом посыпалась штукатурка, и тяжелая глыба спрессованных кирпичей с диким грохотом накрыла металлическую банку с надписью «Ушастик тушеный».

Последнее, что различил слух Гамадрила, был голос Данилы Черняева:

– Пацаны, ветер-то какой! Сейчас окончательно все разгонит. Я уже и противогаз снял. Теперь понятно, для чего я купил у бундесов газовую установку?

28

Налетевший с Балтики ветер нагнал на Васильевский остров низкие рваные тучи. Белесый газ постепенно рассеивался, и кладбищенский пейзаж медленно проявлялся сквозь его редеющие клочья, словно на детской переводной картинке.

Впрочем, картина после битвы вряд ли подошла бы для иллюстрации журнала «Мурзилка».

Средь поверженных крестов и разбитых памятников валялись тела саяно-шушенских в затейливых позах. Многие были в крови: не видя в тумане целей, они палили из автоматических винтовок, автоматов, пулеметов и базук наугад, нередко попадая друг в друга. Взрывы вытрясли из могил истлевшие гробы столетней давности, и треснувшие черепа скалили из влажной травы страшные желтые зубы.

Среди оскверненных захоронений, раскуроченных скелетов и окровавленных гангстерских тел мелькал серо-зеленый спецназовский камуфляж Данилы Черняева. Он действительно был без противогаза, гофрированный шланг которого торчал из подсумка на бедре.

Подойдя к роскошному лакированному гробу со следами прямых пулевых попаданий, он не без труда откинул высокую тяжелую крышку.

– Вам еще рано сюда ложиться! – приняв позу графа Орлова в опочивальне Екатерины II, Данила галантно помог Матери встать и протянул ей высокую непрозрачную бутылочку без этикетки. – Ваша фляжка пуста? Выпейте за свое чудесное воскрешение!

И в серебряной фляжке, положенной Черняевым в гроб, и в непрозрачной бутылочке был антидот – специальное противоядие от любых последствий газовой атаки. Конечно, противогаз тоже гарантировал сохранность организма, но ведь чертовы маски иногда рвутся в самый неподходящий момент, а Данила не любил неожиданностей.

– Благодарю вас! – размяв ноги, затекшие от долгого лежания в гробу, Мать стянула противогаз, утерла кружевным платком вспотевшее под резиной лицо и с интересом осмотрелась окрест.

У разрытой могилы подле гроба лежали разнесенные пулеметными очередями манекены, весьма искусно изображавшие Паукова, Трубецкого и Филонова.

Давний интерес Сергея к Музею восковых фигур и объяснял появление на кладбищенской «стрелке» этих муляжей. Правда, для удобства транспортировки мастера сделали не восковые, а силиконовые копии «Группировки Ленинград». Манекены были загодя расставлены вокруг гроба еще на рассвете, в самый пик тумана – сидящие в засаде саяно-шушенские так ничего и не заподозрили. А странная неподвижность фигур у разрытой могилы вполне объяснялась их скорбью перед невосполнимостью утраты…

Из открытой дверцы кунга «Студебеккера» уже выпрыгивали прототипы манекенов – живые и невредимые. Во время газовой атаки пацаны и направляли патрубки на врагов.

– Забираем гроб, прибираемся – и уматываем! – скомандовал Черняев.

– А что с этими? – поинтересовался подоспевший Батя.

– Газ не смертельный, а временно паралитического действия. Наши спецназовцы его обычно против террористов используют. Так что к появлению ментов все выжившие обязательно оклемаются. Гарантия! – с ухмылкой пояснил Данила.

Сильнейший порыв норд-оста окончательно разогнал остатки молочных клочьев. С низких туч сыпануло, в тревожно зашелестевших кронах забарабанило. Где-то вдалеке истошно взвыла милицейская сирена, и это заставило пацанов поторопиться с погрузкой гроба.

– Поехали, пока мусора не наехали! – с посуровевшим лицом распорядился Батя.

– Мусора – это всегда хреново, – готовно согласился Данила.

Газанув, конкретная козырная тачка осторожно развернулась и тяжело покатила к кладбищенским воротам, белевшим за деревьями.

29

Дождик капал на рыло и на дуло нагана, зажатого в слабеющей руке Шанкра.

Он лежал на аллейке, среди сбитых пулями веток, отстрелянных гильз и кусков расколотых мраморных херувимов с надгробий. Изумрудные листья липли к влажным булыжникам и блестящим гранитным крестам. Неожиданно кладбищенскую тишину прорезал протяжный собачий вой, и этот звук окончательно пробудил Шанкра.

Поднявшись, он с тупым удивлением осмотрелся. Из-под поваленного дерева торчали чьи-то ноги в дорогих туфлях, и туфли эти показались Шанкру очень знакомыми. Перешагнув через ствол, он увидел Аркашу. Лидер саяно-шушенских лежал в луже крови, и на лбу его темнел правильный круглый кружок, воскрешающий невольные ассоциации с танцовщицами из индийских мелодрам.

Из-за деревьев тянуло едкой резиновой гарью. Пройдя сквозь скошенный пулеметной очередью кустарник, Шанкр остановился, оглушенный увиденным.

Любимый «Хаммер» лежал на боку, словно подбитый танк на Курской дуге. Видимо, кто-то из пацанов случайно засадил в него из базуки. Над обугленным остовом внедорожника курился едкий дымок. В рдеющем угольками салоне змеились и перебегали синеватые язычки. У открытой дверки в позе эмбриона застыл чей-то до неузнаваемости обугленный труп – несомненно, водителя.

– Говорил я Аркаше – эта «Группировка Ленинград» когда-нибудь всех уделает! – впечатленно пробормотал Шанкр.

Хрустнула ветка, и он обернулся. Из старинного склепа с проваленным куполом медленно выплывал чей-то силуэт с ручным пулеметом наперевес. Человек этот явно не принадлежал к саяно-шушенской группировке. Шанкр вскинул руку с наганом, но выстрелить не успел: короткая очередь пригвоздила его к земле.

30

Подойдя к саяно-шушенскому, Заметалин упер в его окровавленную грудь пулеметный ствол.

– Теперь и реально поговорить можно! – молвил он с теми самыми интонациями, с какими эта же фраза была произнесена Шанкром после памятного столкновения мотоцикла и «Хаммера» на зимней трассе.

– Говори-и-и… – безразлично выдохнул Шанкр; безносая смерть уже занесла над ним бензопилу.

– Ты конкретно на филки попал! – мстительно продолжил Гамадрил.

– Забирай, мент, что хочешь… – прохрипел гангстер и, закатив глаза, зашептал совершенно бессвязно: – Был у меня один знакомый мужик… с каким-то поэтом однажды на хате сидел… Троцкий его фамилия, срок по тунеядке мотал… ему за стихи про ментов в Швеции «лимон» баксов отсыпали… Так этот Троцкий такое написал: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать, на Васильевский остров я приду умирать!»

Несомненно, он был в забытьи.

– Не Троцкий, а Бродский! – козырнул эрудицией Заметалин. – А ты – уже на Васильевском!

С этими словами он размозжил голову Шанкра пулеметным прикладом и тут же отскочил, чтобы кровь и мозг не обрызгали штанину.

Склонившись к агонизирующему телу, Гамадрил профессиональным движением лагерного контролера обыскал его сверху донизу. Вопреки ожиданию, добыча оказалась небогатой: несколько тысяч долларов, небольшой брикет пятисотрублевок и золотая «бригадирская» цепочка на шее, когда-то разорванная, но затем аккуратно спаянная.

Отбросив ненужный уже пулемет, мародер двинулся к трупу Аркаши, придавленному сваленным деревом. Улов в его карманах впечатлил куда больше: огромная пачка банкнот по сто евро, навороченный золотой «Брегет» и веер разноцветных пластиковых кредиток.

– Это тебе, Володя, не мелочь по карманам тырить! – похвалил самого себя Заметалин, направляясь к склепу.

Менты, судя по все громче звучащим сиренам, были уже на подъезде к Смоленскому кладбищу, и до их появления следовало уничтожить следы.

В разбитой краснокирпичной коробке еще клубилась цементная пыль. Распрямив спальный мешок, Гамадрил бросил туда пустой флакон из-под одеколона «Красная Москва» и разбитый железнодорожный фонарь. Уже в дверном проеме он краем глаза заметил раздавленную банку тушенки с этикеткой «Ушастик тушеный».

Влекомый странным магнетическим чувством, Заметалин приблизился к раскуроченной консервной жестянке. Едва взглянув на ее содержимое, он беспомощно царапнул руками воздух, хрипнул кадыком и, дико выпучив глаза, свалился навзничь.

Из-под застывшего желе тускло сверкал значок «Заслуженный работник юстиции». А из волокнистых мясных ошметков дико пялился человеческий глаз.

В ушах кольнуло, и все нарастающий колокольный звон накрыл Гамадрила с головой. Уже на грани сознания он явственно различил голос Макаренко: «Я приду к тебе… Обязательно приду!..»

31

Большая черная собака с зелеными глазами медленно подошла к лежащему без сознания Заметалину и принюхалась. Запах «Ушастика тушеного» явно возбуждал ее обоняние. Длинный узкий язык мелко вибрировал в раскрытой розовой пасти. Влажный черный носик трепетал.

Склонив голову к раздавленной консервной жестянке, собака в испуге отпрянула. Человеческий глаз, застывший в мясном студне, мгновенно отвратил ее аппетит. Мерзкое зрелище невольно наводило на мысль, что белесый мужик с бездуховным лицом, лежащий тут же, – не только очевидный мародер, но и скрытый каннибал.

Собака подошла к Гамадрилу, задрала заднюю лапу и помочилась ему в лицо обильно и с удовольствием.

Новизна ощущений сразу вернула Заметалина к жизни. Приподнявшись на локте, он дико вытаращился на пса.

– Р-р-р… нгау! – оскалилась собака, и зеленые глаза ее сверкнули недобро.

– Ма-ма… – очень явственно сказал Гамадрил.

Приподнявшись на четвереньки, он с невероятной скоростью бросился в заросли крапивы, густевшие за разрушенным склепом.

– Р-р-р… нгау, нгау! – повторила собака и, склонив голову, бесстрашно прыгнула следом.

32

…Преследуемый собакой Заметалин лишь на мгновение мелькнул в оптическом прицеле. Притаившийся за памятником мужчина с короткой стрижкой, холодными глазами и волевыми харизматичными морщинами так и не успел потянуть спуск биатлонной винтовки – оба объекта растворились в густой растительности.

Однако случайная неудача совершенно не раздосадовала стрелка. Опустив оружие, он лишь послал в сторону руин красноречивый взгляд – мол, я тебя в другом месте замочу! Спустя минуту спортивный силуэт с винтовкой за спиной мелькал у ворот Смоленского кладбища, где в неприметном закутке чернел угловатый «Гелендваген».

А к воротам уже подъезжал милицейский «жигуль», и долговязый рыжеусый старшина внимательно следил из-за руля за странным биатлонистом, прикидывая, какие выгоды сулит появление этого человека и не перевешивают ли их возможные неприятности.

Милицейская алчность победила.

– Стоять! – развязно скомандовал мент, выходя из салона. – Ты, ты! Да, это я тебе говорю! А ну подойти ко мне!

Обладатель винтовки сразу же подчинился и невозмутимо приблизился к «жигулю».

– Документы! Оружие-наркотики-деньги-ценные вещи… – начал было старшина заученной в райотделе скороговоркой, но, едва взглянув на задержанного, застыл, словно памятник революционеру на Марсовом поле.

Лицо этого мужчины показалось менту до боли знакомым. Старшина хлопнул глазами, потер виски и, узнав, сглотнул набежавшую слюну, после чего издал странный крякающий звук, как человек, нечаянно совершивший смертельную глупость.

– Виноват… – униженно пробормотал он, и дрожащая рука инстинктивно потянулась к лаковому козырьку. – Не узнал.

Мужчина придавил правоохранителя тяжелым взглядом и укорил неживым металлическим голосом:

– Пора бы и узнавать!

Правоохранитель вобрал живот, распрямил спину и судорожно построил тактичную фразу:

– Простите меня, если можно… Я могу вам… чем-нибудь помочь?

– Можете, – неожиданно улыбнулся обладатель биатлонной винтовки. – Тут собачка не пробегала?

– Какая собачка? – мент сразу же изогнулся вопросительным знаком, демонстрируя готовность лично отловить всех собачек, кошечек, крысок и морских свинок, проживающих на Васильевском острове.

– Лабрадор. Черная. Сука. Кличка – Кони, – оценив вполне объяснимое недоумение, мужчина пояснил: – Названа так в честь Анатолия Федоровича Кони… Был когда-то в Бандитском Петербурге такой адвокат.

– Не-ет… – напряженно заулыбался милиционер, силясь унять дрожащую челюсть. – Н-не в-видел. Но м-мы будем искать. В-всем райотделом! Ночами спать не будем! Все силы на поиски бросим!

– А вот все силы бросать как раз и не надо. Милиция у нас для того существует, чтобы охранять покой честных граждан и не давать спать гражданам нечестным. Но если случайно встретите – не откажите в любезности сообщить. Вы, конечно же, догадываетесь, куда, – едва заметно улыбнулся мужчина, направляясь к угловатому черному внедорожнику.

– Конечно, конечно! – воодушевился правоохранитель, поминутно прикладывая руку к нечищеным пуговицам кителя. – Успехов вам и большое спасибо!

– Так не забудьте насчет собачки, настоятельно вас прошу! – послышалось из салона машины сквозь тихое фырчание заведенного двигателя. – Лабрадор – это порода, черная – цвет, сука – пол, а Кони – кличка! Ничего не напутаете?

Развернувшись, скромная черная машина державно покатила в сторону Малого проспекта.

– Командор… – отрешенно прошептал мент, провожая взглядом «Гелендваген». – Черная. Сука. Пони… – Когда угловатый джип исчез за поворотом, он неожиданно забился в истерике: – Сука! Еще и собак с лошадями на нашу голову тут не хватало!..

Часть третья. «Любимая сука Гаранта»

1

– Итак, пацаны, наконец-то Бандитский Петербург у наших ног! – возгласил Данила, простирая руку на манер Медного всадника.

Со смотровой площадки Исаакиевского собора открывалась затуманенная легкой августовской желтизной панорама города. Аккуратные прямоугольники жилых массивов прорезались тоненькими жилками каналов. В уставшей за лето зелени скверов мелодично журчали фонтаны, и питерские гопники вальяжно прогуливались по аллейкам, оценивая молодых экскурсанток из провинции. Уронили полуденный звон куранты Адмиралтейства, и в унисон им со стороны Петропавловки бухнула пушка, извещая горожан, что пришло время сверять часы и пить водку.

Порок дневного пьянства давно уже не привлекал бывших звероколхозников. На это не оставалось ни времени, ни сил. Разгром саяно-шушенской группировки открывал перед ними блестящие перспективы, которыми грех было не воспользоваться. Скромная фирма по разведению ушастых закономерно приобретала черты огромного холдинга такой же специализации. Оказавшись вне конкуренции, «Группировка Ленинград» запустила безжалостные щупальца во все сферы жизни Бандитского Петербурга, и сферы эти разделялись в полном соответствии с давешними пристрастиями и увлечениями пацанов.

Жека Филонов полностью реорганизовал работу своего охранного бюро. Теперь, кроме омоновцев-гориллоидов, на него трудились и умственно активные опера из Собственной безопасности ГУВД. Компромат, любовно собираемый последними на уличных ментов-вымогателей, позволил держать этих оборотней на коротком поводке; сразу же после дежурства коррумпированные правоохранители безропотно сдавали половину выручки в кассу «Группировки Ленинград».

Димон Трубецкой всерьез озадачился проблемами духовности. Пропаганда бульварного китча, низкопробной эротики и пошлой порнографии заставляла его искренне негодовать. Акция «Бандитский Петербург – за духовное и нравственное возрождение!», придуманная Димоном, началась с реорганизации многочисленных публичных домов Северной столицы. Летучие отряды профессиональных борцов за духовность, состоящие из журналистов, мастеров культуры и представителей других древнейших профессий, появлялись в притонах внезапно, как правило, поздней ночью. Приданный взвод ОМОНа исключал любое сопротивление. Последним пал ВИП-бордель на Лиговке с половозрелыми школьницами, оплот сановных извращенцев и бандитов из Смольного. Пожилые педофилы в панике выпрыгивали из окон, забывая прихватить даже нижнее белье. После тщательной санитарной обработки бордель сменил вывеску на более приличную – «Модельное агентство «Малолетка». Не прошедших кастинг малолеток отдали на подготовительное отделение Педагогического университета им. Крупской.

Сергей Пауков учредил «Общество охраны музыкальных памятников Санкт-Петербурга». Это была воистину золотая жила: многочисленные питерские памятники не поддавались никакому учету, а взятки за подряды на их реставрацию были до смешного малы. Первым объектом стало здание городского Музфонда. В качестве ремонтников были выписаны турецкие строители с опытом реставрации Московского Кремля. Пока пришлые басурмане штукатурили, красили и белили, хранящиеся в музфонде струнно-смычковые инструменты работы Гварнери, Штайнера, Амати и Страдивари были отданы в лизинг ведущим европейским оркестрам и ресторанным коллективам города.

Все управленческие нити по-прежнему сходились на Даниле Черняеве. Страна богатых была уже совсем рядом, и «бригадир» по-прежнему прокладывал в нее путь с прагматичностью карьерного бульдозера. Трудолюбие, помноженное на несокрушимую волю, постепенно приносило свои плоды: даже самые невероятные детские мечты исполнялись, словно по мановению волшебной палочки…

…Из-за золотого шпиля Петропавловской крепости важно выплыл огромный воздушный шар с изображением лукавого кролика, неуловимо напоминающего логотип «Плейбоя». Под гондолой развевался рекламный плакат в половину футбольного поля, призывающий петербуржцев покупать «Ушастого отморозка» производства «Группировки Ленинград». Проплыв над ртутно блестящей рекой, шар медленно скрылся за крышами Университетской набережной.

Крыши по ту сторону Невы были на любой вкус: старинные черепичные и модерновые металлокерамические, ржавые жестяные и безликие шиферные. Причудливые изломы городского хребта неуловимо напоминали силуэт хищного доисторического животного.

Метафоричность пейзажа подталкивала к обобщению.

– Такое впечатление, что Бандитский Петербург состоит из одних только крыш… – многозначительно молвил Данила, следя за траекторией полета воздушного шара.

– Лучше одна крыша, но большая, чем несколько, но поменьше! – в тон ему отозвался Димон.

– Смотри – наши подъехали! – перебил Сергей, перегнувшись через балюстраду.

Действительно – среди столпотворения экскурсионных автобусов медленно полз бригадный «Студебеккер», выглядевший неестественно огромным даже со смотровой площадки. Взяв полевой бинокль, Данила навел резкость. Сквозь толпу поддатых с утра финнов пробирались Батя и Жека. Вид у них был несколько озабоченный.

Спустя несколько минут многоопытный уголовник и ответственный за безопасность стояли на смотровой площадке.

– Пацаны, извините за опоздание – опять на Литейном задержались, – объяснил Филонов, басовито откашлявшись. – Короче, выяснили мы насчет того отмороженного прокурора. Ну, помните – которого нам весной в рефрижераторный фургон подбросили?

– Сначала подбросил, а потом на нас же и стуканул, – недобро сощурился старый вор.

– И кто же это? – заинтересовался Данила, закуривая.

– Некто Владимир Петрович Заметалин, – Филонов в сердцах сплюнул через балюстраду.

– Он же – мой бывший «отрядный», – добавил Батя задумчиво. – Такой вот рамс, пацаны…

Новость оказалась слишком неожиданной, чтобы усвоить ее мгновенно.

Данила затянулся сигаретой до диафрагмы и, выдохнув серую струйку, глянул искоса. Димон нервно расслабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговичку сорочки. Сергей поднял брови, собрав лоб в морщины, да так и остался стоять с выражением удивленного недоумения.

– Посто-о-ой… – наконец протянул Трубецкой. – Мы ведь Заметалина минувшей зимой в бухаловке «Кроликовод» видели. Данилка у него еще пуговицу с шинели оторвал. А потом долго бил по голове бильярдным кием. А я-то думал, Гамадрила там и замочили!

– Значит, не до конца замочили, – процедил Пауков и нецензурно выругался.

– Выплыл, упырь! – скривился Филонов.

И лишь Черняев, более других тренированный звероколхозной жизнью, удержался от демонстрации эмоций. Только спросил:

– И чем же теперь наш Гамадрил занимается?

– Он теперь модный ресторатор, – сообщил Жека. – Держит самый крутой кабак во всем Бандитском Петербурге.

– О-очень интересно! – протянул Черняев. – Кабак, значит, держит… И что – никому ничего не платит?

Поставив на колено ноутбук, он деловито зашелестел клавиатурой. В базе данных крышуемых ресторанов Бандитского Петербурга фамилия Заметалин почему-то не значилась.

– Ничего не понимаю… – озадачился Данила. – В центре – почти все наше… Ну, не считая Казанского собора, который казанская оргпреступная группировка крышует. Так на чьей же он земле?

– В том-то и дело, что не на земле он работает, – пояснил Батя, указывая в сторону Невы. – Возьми бинокль… И во-о-он туда посмотри!

Черняев нетерпеливо припал к окулярам, подкручивая колесико резкости.

Из-под Дворцового моста медленно выплывал довольно большой катер, по борту которого четко прочитывалась надпись «Блатхата», выполненная старославянской вязью. Судя по судовой архитектуре, это был списанный сторожевик.

– Земля Бандитского Петербурга действительно наша. А вот вода – пока что ничья, – опечалился Жека. – И все по понятиям, не придерешься. Сегодня «Блатхата» в одном месте, завтра – в другом. Гастролеры.

– Мда. Эту тему мы упустили! – опечалился Данила, продолжая следить за плавсредством через оптику.

– Короче, пацаны, надо заняться! – строго прищурился Батя. – Предъява-то серьезная!

– Ох я ему и предъявлю! – мечтательно протянул Черняев, прикидывая, какой способ станет наиболее эффективным и унизительным для будущей жертвы.

Яйцеобразный купол Исаакия вклеивался в холодную синеву питерского неба. Тяжелая позолота отбрасывала веселые солнечные зайчики, и блики эти ложились на взъерошенные ветром головы пацанов, создавая подобие нимбов. Поганый плавучий кабак выглядел для мощнейшего криминального холдинга до смешного ничтожной целью.

– Могу натравить на Заметалина своих ментов, – наконец уронил Филонов. – Легко!

– У меня на реставрации работают неплохие исламские специалисты, – как бы между прочим заметил Пауков. – На все руки мастера! Особенно по обрезаниям. Как увидят что лишнее – так сразу за ножи и хватаются!

– Я тоже кое-чего могу предложить! – высказался Трубецкой несколько загадочно. – Да такое, что его «Блатхата» потом ввек не отмоется!

– Сейчас мы его сделаем! – взяв со стола мобильник, Жека деловито нащелкал номер. – Алло, Павлюченко? Да, это я. Я тебе по делу звоню. Тут у нас по Неве и каналам плавучий кабак курсирует, бывший сторожевик. Называется «Блатхата». Знаешь такой? Что – и на открытии был? Тогда слушай задачу…

2

Заложив щегольской вираж у Василеостровской стрелки, плавучий кабак неторопливо пополз вверх по Неве. Золоченый шпиль Петропавловки пронзал синее небо, словно шея любознательного лох-несского чудовища. «Блатхата», потихоньку сбавляя скорость, шла теперь самым малым метрах в двадцати от берега. Слитный густой звук двигателя постепенно распадался на прерывистый рокот, напоминающий стук пулемета.

Стоявший в рулевой рубке Заметалин достал подзорную трубу, тщательно протер сиреневатые линзы бархоткой и взглянул сквозь оптику на узкую песчаную косу под бастионами. На фоне гранитных контрфорсов мелькали смуглые тела пляжников и пляжниц. Среди последних было немало молоденьких девушек, загоравших топлес. Выцелив самую грудастую, Гамадрил плотоядно ухмыльнулся, прикидывая, в каких позах он бы ее поимел.

Сегодняшние клиенты плавающего ресторана совершенно не реагировали на маленьких купальщиц. И это не удивляло: вот уже третий день на борту плавучего кабака гуляли падкие до водки финны.

Воздух на крытой решеткой палубе был тонко прослоен алкогольной отрыжкой. Северных гостей совершенно не интересовали ни открывавшиеся с катера достопримечательности, ни изыски традиционной тюремной кухни. С самого утра они методично вливали в себя водку.

Особенно усердствовал здоровенный мужик со шкиперской бородкой на широком крестьянском лице. Сидя у самого борта, он заливался водярой со степенностью генерального директора «Нокии».

Финский загул сопровождался нежной икоткой и нетерпеливым пощелкиванием пальцев – мол, дайте нам еще спиртного! Официанты не успевали менять пустые бутылки на полные. Однако пива, которое ассоциативно подразумевалось под водку, тупые финны не требовали.

– Владимир Петрович, дорогой, – маленький Магомедик осторожно тронул подглядывающего за рукав. – Посмотри, что с той стороны к нам плывет, да?

Заметалин с неудовольствием направил подзорную трубу за корму.

Из-под Дворцового моста показался белый треугольничек буруна, обозначавший форштевень какого-то маломерного судна. Вскоре нарисовался и сам катер. Выскочив на оперативный простор, он приподнялся на подводных крыльях, пристраиваясь к «Блатхате» в кильватер. Когда до кормы оставалось не более двадцати метров, катерок зигзагом вильнул вправо и, уравняв скорость, оказался справа на траверзе. Только теперь Заметалин различил на его флагштоке вымпел речной милиции.

Водных ментов было трое. На носу громоздился тупорылого вида полковник с гуттаперчевой физиономией и узкой щелью вместо рта. Двое молоденьких сержантов, сидевшие на корме, напоказ ласкали короткоствольные «калашниковы». Головы их почему-то украшали яйцеобразные пластмассовые каски с прозрачными забралами, будто бы они прибыли на разгон несанкционированного митинга.

– Эй, на «Блатхате»! – закричал полковник. – Кто тут у вас Заметалин?

– Ну, я… – осторожно представился Гамадрил. – А в чем, собственно, дело?

– Конкретный базар к тебе есть!

– Слушаю вас, – ресторатор смиренно продемонстрировал готовность к диалогу.

– Вы вообще четвертый месяц по нашей Неве ходите. И до сих пор никаких проблем у вас тут не возникало. Прикидываешь, к чему говорю?

– Конечно, – невозмутимо ответил Заметалин, уже обо всем догадываясь. – Согласен пострадать материально. Чтобы и дальше никаких проблем не возникало.

Скупая милицейская улыбка поощрила сообразительность коммерсанта.

– Прямо сейчас – можешь? – без обиняков спросил речной мусор.

– С удовольствием! – лучезарно улыбнулся Гамадрил.

– А договорчик на «охранные услуги» подмахнешь?

– Не вопрос.

– Неужели и лавэ с собой есть? – слегка удивился милиционер.

– А сколько нужно?

Мент назвал сумму, и Заметалин мимикой дал понять, что не считает ее чрезмерной.

– Найдем, – неопределенно пообещал он.

Гамадрил не зря вел соглашательскую политику. Он давно уже был готов к подобному повороту событий и потому приготовил весьма хитроумную ответку. Ответка, хранящаяся в элегантном кожаном кейсе, лежала тут же, в рулевой рубке. Однако демонстрировать свою силу на виду у всего Бандитского Петербурга не представлялось возможным. Резонанс мог оказаться слишком велик.

– Давайте во-он под тот пролет зайдем! – любезно предложил Заметалин, указывая на ближайшее арочное полукружье длиннющего Троицкого моста. – Там я материально и пострадаю.

– А зачем нам именно под мостом конкретный базар вести? – полковник недоверчиво оскалил острые щербатые зубы. – Чем тебе это место не нравится?

– Свидетелей слишком много! – помедлив, Заметалин кивнул в сторону пляжа у Петропавловки. – И свидетельниц тоже.

Объяснение прозвучало правдоподобно. Офицер переглянулся с сержантами. Менты с пластмассовыми головами готовно закивали – мол, ты с ушастым базарь, а мы, в случае чего, подстрахуем. Сержант слева на всякий случай навел на «Блатхату» автомат. Сержант справа проверил баллончик с «черемухой», висевший на поясе.

– Давай, Ахмед, – негромко скомандовал Гамадрил. – Во-он под тот пролет.

Рулевой прибавил оборотов движку. Невский ультрамарин под форштевнем вспенился и тут же разделился на две волны. Плавучий кабак, конвоируемый милицейским катерком, словно российский броненосец, захваченный японцами при Цусиме, со стрекотом пополз вверх по течению.

Огромный стальной мост надвигался неумолимо. Солнечные блики скользили по граниту быков. Неожиданно на «Блатхату» опустилась резкая тень – судно полностью зашло под Троицкий. Над головами поплыли решетчатые ребра арочных конструкций.

Место для конкретного базара выглядело идеально – ни свидетелей, ни видеокамер тут и быть не могло. Плавучий ресторан резко застопил машину, и за кормой вспенилась вода.

– Можно этих скотин беложопых прямо сейчас перестрелять, да? – заговорщицки подмигнул Ахмед, косясь на зачехленный носовой пулемет.

– Можно, конечно, и сейчас, – чуть надменно согласился Заметалин. – Только зачем нам лишний шухер?

Подхватив кожаный кейс, он вышел на нос. Моторка речной милиции приблизилась к самому борту.

– Тут – сорок штук реального лавэ, – щелкнув золочеными замочками, Гамадрил приоткрыл кейс, демонстрируя брикеты стодолларовых купюр. – За четыре месяца. Как вы и хотели. Вы только не думайте, что я вам взятку даю! Это так… из уважения!

Привстав почти синхронно, менты вытянули шеи, чтобы получше рассмотреть содержимое кейса. Вид денег воздействовал на их нервную систему, как флейта гаммельнского крысолова на грызунов.

– Давай! – скомандовал полковник, заметно повеселев.

– Пожалуйста! – опустив кейс на катер, Заметалин законопослушно взглянул на мента: мол – что-то еще?

– А еще – документы «на охранные услуги», – напомнил мент.

– Ребята, давайте после обеда, – виновато предложил ресторатор, поглядывая на часы. – Я сейчас очень занят. Мероприятие с интуристами. Я ведь не отказываюсь вам платить в принципе… В шесть часов вечера на этом же самом месте. Вас такое устроит?

Заметно подобревшие правоохранители закивали – мол, хрен с тобой, можем и обождать. Полковник принялся подкручивать настройку рации.

– Алло, Евгений Сергеевич? Извините за беспокойство, это Павлюченко, – с любовным выражением произнес он. – Только и этого клиента развели, как ушастого. А документы он после обеда подпишет!

– После обеда тебе некролог будут подписывать… – чуть слышно прошептал Гамадрил и, нервно взглянув на часы, заторопился в рулевую рубку.

Милицейский катерок взревел двигателем, и узкое арочное пространство сразу же наполнилось едким белесым выхлопом. Вырвавшись из-под моста на простор большой волны, моторка помчалась в сторону Выборгской стороны, над которой громоздилась белая коробка гостиницы «Санкт-Петербург».

Когда до Большой Невки оставалось не более тридцати-сорока метров, над рекой прогрохотал взрыв. Из-под кормы милицейского катерка рванул высоченный сноп пламени, будто в него засадили торпедой. На мгновение судно подпрыгнуло, обнажая красное днище, и тут же зарылось носом в волну. Спустя секунду оно с треском переломилось пополам. Густой черный дым не позволял в деталях рассмотреть кораблекрушение, заветную мечту всех маринистов и баталистов.

Тем временем «Блатхата» медленно выползла из-под полукруглого пролета Троицкого моста. Заметалин и Ахмед в нетерпении выбежали на нос…

– Магомедик – держи прямо по курсу! – крикнул кавказец, кивнув на оставленный штурвал.

Полноводная Нева сплавляла бесформенные обломки дюраля. Радужные пятна на воде коптили и дробились на рваные островки. В мазутных сгустках капустно зеленели прямоугольнички стодолларовых купюр. Наведя подзорную трубу, Гамадрил с удовольствием различил в мутной гари два камуфлированных силуэта в яйцеобразных пластиковых шлемах. Водяные менты скользили по водной глади бесшумно, подобно кинематографическим ихтиандрам. Правда, тупорылого вида полковника не наблюдалось – видимо, его сразу же разнесло зарядом, спрятанным в кейсе.

Заметив плывущие банкноты, Ахмед судорожно перехватил у Заметалина подзорную трубу.

– Это что – конкретное реальное лавэ, да? – с ужасом спросил он.

– Конкретное. Но – нереальное! – с улыбкой отпарировал Гамадрил.

– А как это?

– Лавэ было фальшивым, – упало самодовольное. – В отличие от взрывчатки с часовым механизмом.

Вернувшись в рулевую рубку, Заметалин нацедил полтишок и немедленно выпил. После чего врубил музыку. Динамики на корме поперхнулись, и над водой зазвучал суровый матросский хор:

Наверх вы, товарищи, все по местам!

Последний парад наступает!

Обломки милицейского катерка уже проплывали слева по борту «Блатхаты». Финны, невозмутимо пьянствовавшие на корме, выражали полнейшее равнодушие к произошедшему. И лишь здоровый мужик со шкиперской бородкой на широком крестьянском лице удивленно пялился на сплавляемый по реке мусор: видимо, до него наконец-то дошло, что высокий трагический пафос песни весьма созвучен увиденному. Смахнув из глазницы прозрачную алкогольную каплю, финн перегнулся через поручень, чтобы получше рассмотреть плавающих ментов.

Мужской хор продолжал греметь из динамиков с военно-морским трагизмом:

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!

Пощады никто не желает.

3

– …Давно прошли те времена, когда санкт-петербургская Кунсткамера импортировала уродов из-за границы, – выдохнул Батя в тупорылое лицо полковника речной милиции. – Теперь в нашем Бандитском Петербурге столько уродов развелось, что никакого спирта не хватит… чтобы вас всех за границу отправить!

Речной мент молчал виновато. Он стоял в прихожей квартиры на Пяти Углах, теснимый с обеих сторон операми из Собственной безопасности ГУВД. Грязные струйки воды стекали с его ботинок на старинные плашки наборного паркета. Полковник спасся лишь чудом: взрывная волна выбросила его из катера, и он, контуженный, сумел-таки доплыть до Петровской набережной, где и был немедленно арестован прямо на ступеньках Дома политкаторжанина.

– А спирт-то зачем? – спасшийся удивленно захлопал обожженными взрывом ресницами.

– Чтобы таких уродов, как ты, в стеклянных банках мумифицировать и за деньги людям показывать… – пояснил Жека Филонов. – А ты что-то другое подумал?

Блеклое солнце преломлялось в старинной хрустальной вазе, стоявшей на полочке. Багровый отблеск ложился на узкий полковничий лоб, словно точка лазерного прицела спецназовской винтовки.

Пробежав глазами сопроводительный рапорт, Батя лишь покачал головой.

– Так ты, значит, спасся… А друзей-ментов своих – кинул? Слышь, Павлюченко… или как тебя там. Где люди, которые с тобой были? Где Захаренко? Где Гончар?

– За границей, наверное, – с бездуховным равнодушием предположил правоохранитель.

– То есть?

– Течением в Финский залив унесло…

– Где бы такое течение отыскать… чтобы вас всех из нашей страны подальше поуносило?! – мечтательно закатил глаза Жека.

– У тебя под началом несколько сотен людей! – сокрушался старый честный уркаган. – Несколько сотен человеческих жизней! Ты хоть понимаешь, что за каждую надо нести ответственность? Что наезжать надо ци-ви-ли-зо-ван-но! Что свой на-род бе-речь на-до!

– Родине нужны орлы, а она рождает козлов! – подытожил Филонов и, коротко кивнув оперативникам, распорядился: – Заспиртовать – и в Кунсткамеру! И спрятать до лучших времен. Может, лет через десять… когда нашу землю перестанут топтать такие типы, будем этот реликт экскурсантам показывать!

Полковника увели. Батя опустился в кресло и замолчал устало. Филонов набулькал водки из бара и осторожно поднес рюмку пахану.

– Офоршмачился ты, Жека… – вздохнул Батя и, сглотнув спиртное, задергал кадыком. – Неужели нельзя было нормальных ментов подобрать?

– Я взял лучших из лучших! – попытался оправдаться тот.

– Значит, надо было брать лучших из худших… – Прислушавшись к шагам на лестнице, урка насупился недовольно: – Ну кто там еще?

Сергей Пауков, прибывший без звонка, уже знал о событиях на невском фарватере. А потому прямо с порога сделал Бате предложение, от которого тот не смог отказаться.

– Помнишь, я тебе говорил, что у меня в реставрационном фонде турецкие строители работают? – напомнил он.

– Да что твои турки могут? Янычары среди них давно уже перевелись… Одни торгаши остались! – пренебрежительно отмахнулся Филонов.

– Ну, не скажи… – мягко возразил Сергей. – Есть у меня там небольшая бригада фундаменталистов-высотников из высокогорных аулов. Высоты с детства не боятся. Как и всего остального. Некоторые даже с опытом полевых работ и… полевого командования. Вот и попробуем их на Гамадриле!

4

Минареты санкт-петербургской мечети высились над Петроградской стороной, как баллистические ракеты. Вершины их терялись в летящем ночном тумане. Воздух пронизывала тонкая водяная взвесь. Уличные фонари напоминали мутные белесые свечки в тусклых электрических нимбах.

Протаранив огромную блестящую лужу, будто торпедный катер, бригадный «Студебеккер» остановился в темном закутке на Малой Посадской. Сидевший за рулем Данила трижды посигналил фарами.

От мечети тут же отделились три мужских силуэта с огромными заплечными рюкзаками и неслышно скользнули к конкретной козырной тачке.

– Полюбуйся! – представил Пауков, помогая Бате сойти с подножки. – Это тебе не какие-то там водные менты. Боевики! Джигиты! Головорезы! С такими Гамадрилу уж точно не справиться.

Абреки, призванные под знамена «Группировки Ленинград», действительно работали в реставрационном фонде Паукова. Правда, руки их еще не до конца освоили строительные инструменты: куда привычней было с автоматом наперевес беспредельничать в полдневный жар в долине Дагестана. Однако приближающиеся холода вынудили джигитов сменить профессию – хотя бы до следующего полевого сезона.

Перебравшись в Бандитский Петербург, абреки сбрили бороды, временно перекрасились в блондинов и купили себе паспорта с земледельческими фамилиями псковских лимитчиков. И хотя лица новых русских носили черты бессмысленного интернационализма, их характерный выговор приводил в восторг уличных ментов и необычайно возбуждал скинхедов…

Предводительствовал горцами высокий небритый мужчина с алым ожогом на лбу. Безошибочно угадав в Бате главного, он представился со всей возможной учтивостью:

– Руслан. Бандит.

– Махмуд, – подошедший коротышка вежливо протянул руку, на которой не хватало двух пальцев. – Террорист.

– Шамиль Ваххабит, – с достоинством кивнул упитанный качок с черной пиратской повязкой на левом глазу.

Влажный темный переулок, перекошенный холодными фонарями, напоминал декорацию жутковатой сказки. Белые зубы абреков зловеще блестели в зыбком свете. Брезент их рюкзаков подозрительно топорщился.

– Оружие с собой есть? – осведомился Пауков и, помедлив, сунул руку в карман. – А то могу одолжить… Я дам вам парабеллум!

– Не смеши, уважаемый! – насупился Махмуд и тряхнул рюкзаком, в котором тяжело звякнуло металлом.

– У каждого настоящего горца дома – по пулемету! – пояснил Руслан.

– Как и у каждого настоящего русского – по пол-литре! – ухмыльнулся Шамиль.

– Тогда – слушайте задачу, – хищно прищурился Сергей. – Я требую от вас совершения тяжкого преступления, обязательно – с особым цинизмом и общеопасным способом! Объект – плавучий кабак, называется «Блатхата». Держит его один неверный…

– А что – взорвать его надо, да? – радостно предположил Махмуд.

– Лично мне больше нравится брать заложников! – с жестокой улыбкой объявил Руслан.

– Мне тоже… Потому что когда не находится желающих заплатить выкуп – я лично отрезаю всем головы! – Шамиль кровожадно провел рукой по своей шее.

– Взрывать никого не надо! – урезонил Пауков. – Просто следует навести на «Блатхате» небольшой шухер… Типа страху нагнать. А потом объяснить: мол, не хотите, чтобы подобное повторилось – платите!

– Только и всего? – в голосе Руслана послышалось легкое разочарование.

Сергей никак не отреагировал на замечание, продолжая вколачивать в горцев инструкции, словно патроны в обойму:

– Категорически запрещается разбрасывать на месте преступления шприцы из-под наркотических средств, автографы Бен-Ладена, видеокассеты с посланиями лидеров мирового терроризма, подрывную исламистскую литературу, пояса шахидов и фальшивые доллары. К месту преступления мы вас доставим. Обратно – тоже. О гонораре мы уже говорили. Согласны?

– Будь ваххабитом! – Шамиль в знак согласия поднял сжатый кулак.

– Вах! – нестройным дуэтом отозвались Махмуд и Руслан.

…Спустя несколько минут бригадный «Студебеккер» вальяжно катил по безлюдной Мичуринской, кое-где подкрашенной мертвенным светом неона.

Данила Черняев уверенно ворочал огромным рулем в оплетке змеиной кожи. Батя с Сергеем сидели в кунге, оборудованном под передвижной офис. Ковровая обивка, мебель из карельской березы и пуленепробиваемые стекла создавали ощущение покоя. Мультиканальная спутниковая антенна позволяла быть в курсе всего, что происходит в Бандитском Петербурге и окрестностях.

Абреки, скрестив ноги на полу, деловито доставали из рюкзаков оружие.

Внимательно осмотрев одноразовый огнемет «Шмель», Руслан со вздохом отложил его в сторону: для банальной акции устрашения это оружие выглядело слишком неадекватным. Скромный «калашников» подходил для таких целей куда лучше.

Махмуд с грохотом высыпал из ранца дюжину противотанковых гранат и обвесился ими, будто герой-краснофлотец, решивший броситься под немецкий танк. Подумав, он извлек из рюкзака небольшой латунный цилиндр, напоминающий волшебную лампу Аладдина, и сунул его под куртку. Несомненно, это было самодельное взрывное устройство.

Больше других удивил Шамиль. Для визита на «Блатхату» он вооружился лишь огромным десантным стропорезом со следами запекшейся крови. Попробовав лезвие ногтем, Шамиль недовольно зацокал языком и, достав брусок, принялся тщательно точить страшный нож.

Лезвие стропореза с ужасающей равномерностью вжикало о точило. «Калашников» на груди Руслана угрожающе позвякивал. Гранаты, прикрепленные к поясу Махмуда, блестели, словно боеголовки.

Глядя на абреков-высотников, Батя невольно ежился: при одной только мысли, что сделают эти жуткие люди с Заметалиным, даже ему становилось не по себе.

– Мы что – к Литейному едем? – слегка удивился он, заметив за толстыми голубоватыми стеклами огоньки Петровской набережной. – Сейчас ведь все мосты разведут!

– На это я и рассчитываю, – кивнул Пауков, наблюдая, как над Литейным мостом медленно вырастает огромная плоскость поднимающегося пролета с блестящими трамвайными рельсами. – Где-то через полчаса именно тут и должна проходить «Блатхата». Вряд ли Гамадрил в такое время ожидает наезда. Вот тут-то мы его и разведем, как ушастого!

5

«Блатхата» уверенно скользила по ночной реке, и тугие черные волны тяжело шевелились у ее носа. Зажатое гранитом пространство наполнялось ровным и тихим постукиванием двигателя. Фасады с редко горящими окнами замедленно откатывались назад. Редкие электрические светлячки, протыкавшие темные набережные, сливались с колкими кристаллами звезд. Меркли знаки зодиака над просторами Невы.

– Магомедик! Пива! – щелкнул пальцами стоявший на носу Заметалин и, расстегнув ширинку, бездуховно помочился прямо на якорь.

На влажной палубе зашелестели шаги, и спустя минуту Магомедик подбежал к хозяину, держа на вытянутых руках поднос с открытыми пивными бутылками.

Поглядывая по ходу движения, Гамадрил припал к горлышку. «Блатхата» медленно поднималась к разведенному Литейному мосту. Ночная подсветка, столь привычная взору невского судоводителя, почему-то отсутствовала.

Неожиданно откуда-то с неба послышалось каркающее:

– Аллах Акбар!

Гамадрил и маленький Магомедик задрали подбородки.

Со среза вздетого пролета, неуловимо напоминающего раскрытую книгу, отвесно упал длиннющий трос: во влажной полутьме он выглядел не толще паутинки. Трос напрягся в вибрации, и на нем тускло замерцали три электрических звездочки.

– Аллах Акбар! – вновь возгласили с небес.

Пивная бутылка выпала из рук Заметалина и покатилась по палубе.

– Воистину Акбар! – впечатленно прошептал он и внезапно почувствовал себя пустым, как бамбук.

На шум выскочил Ахмед, держа в правой руке полотенце, а в левой – тонкую стопку свежевымытых дюралевых тарелок. К чести кавказца, он не растерял присутствия духа, а сунув посуду под мышку, бросился на мостик, к прожектору.

Яркий столб света вспорол темное подбрюшье моста и, косо метнувшись, выхватил из полутьмы трех диких смуглых мужчин в строительных касках, с удивительной быстротой спускавшихся по тросу. Монтажные пояса с лебедками позволяли им синхронизировать скорость спуска с траекторией плавсредства. На груди нижнего мужчины блестел затертый добела «калашников». Средний сжимал в руках некий латунный цилиндр с идущими из него разноцветными проводками. А в зубах верхнего, с пиратской повязкой на глазу, угрожающе сверкал длинный бандитский нож. Бесстрашно спустившись почти до уровня воды, они изготовились десантироваться на палубу.

«Блатхата» продолжала двигаться под мост – мгновенная остановка была невозможна. Расстояние до троса с висящими на нем высотниками неумолимо сокращалось. Конечно, ситуацию можно было разрешить очередью из спаренного носового пулемета, однако парализованный ужасом Гамадрил не мог даже сдвинуться с места.

Когда до болтавшихся на тросе десантников оставалось не более десяти метров, произошло нечто странное. Внезапно на мостике звякнуло, и над надстройками, словно вонзая в ухо тончайшую ледяную иглу, запело в вибрации нечто маленькое, круглое и блестящее.

Небольшой блестящий кружок мгновенно впился в трос и перерезал его, словно бритвой. Перед самым носом тяжело бултыхнулись упавшие тела, окатив скулы катера водопадом брызг. Срезанный конец тросика проплыл над самой головой Заметалина, и только теперь до него дошло, что следует обернуться на мостик…

Ахмед стоял в позе античного дискобола, только что пославшего метательный снаряд. Перед ним возвышалась стопка тоненьких дюралевых тарелок, выполненных, сообразно зоновской эстетике, «под шлюмки».

И тут Гамадрил понял все…

В лагере, где он в свое время был «отрядным», скучающие уркаганы нередко развлекались запуском точно таких же шлюмок по караульным вышкам. Пущенная умелой рукой тарелка с отточенными в бритву краями запросто разрубала вертухайскую шею до самого позвонка. Видимо, Ахмед, усердно шестеривший перед блатными, и научился у них редкому искусству шлюмкометания…

– Люди за бортом! – крикнул Заметалин, словно очнувшись. – Казбек! Эльбрус! Магомедик! Шлюпку на воду!

– Лучше не шлюпку, а шлюмку, да? – весело поправил Ахмед, спускаясь с мостика. – Зачем, дорогой, нам с тобой тут такие люди?

– Чтобы допросить, на кого они работают! – процедил бывший лагерный офицер, глядя, как маленький Магомедик неловко опускает спасательный мотоботик. – Да быстрее же вы! Утонут!

Команды на судах только отдаются быстро, но выполняются куда медленней. Всемирная история катастроф на воде – явное тому подтверждение. Шлюпка была спущена спустя минут пять. «Блатхата» описала плавную циркуляцию и вновь поползла к разведенному мосту. Поднявшись к быкам Литейного, спасатели долго высвечивали воду мощным фонарем.

Однако утопающих обнаружено не было: ведь горцы, презирающие страх высоты, совершенно не умели плавать.

Впрочем, в допросе не было особой необходимости. Заметалин прекрасно понимал, кто и зачем мог натравить на «Блатхату» этих ужасных людей…

6

Хирургические лампы сияли над цинковыми столами морга, подобно гигантским светилам. Патологоанатомы рутинно потрошили покойников, и густой запах сырого мяса, смешанного с формалином, неприятно щекотал ноздри Бати. Миновав прозекторский зал, он очутился в трупохранилище. Пацаны из «Группировки Ленинград» шли следом, и в их взглядах прочитывалось вполне объяснимое напряжение.

– Его ищете? – молодой румяный прозектор со скрежетом выдвинул ящик из морозильной камеры.

На поддоне из нержавейки лежал труп Руслана, выловленный спасателями аж в районе Кронштадта.

Вода до неузнаваемости раздула мертвое тело. Алый шрам на лбу лопнул, обнажив череп. Кончик носа и щеки розовели рваными точками – видимо, покойного уже пощипали рыбки. А вот щетина и ногти на трупе чудовищно отросли, и это наводило на мысль о вурдалаках, серебряных пулях и осиновых колах, вбиваемых в могилы.

Едва взглянув на покойника, Пауков кивнул безучастно:

– Да. Мы искали его. Выплыл, значит…

– Это, наверное, ваш брат? – почему-то решил прозектор.

– Не брат он мне! – открестился Сергей.

– Сам и виноват! – солидарно подхватил Филонов. – Приехал в наш Бандитский Петербург – регистрируйся!

– А не лазь по нашим мостам, как обезьяна! – ощерился Димон. – Или хоть плавать научись…

– Кто же его замочил? – спросил прозектор, глядя, как с металлического поддона на пол натекает небольшая мутная лужица.

– Наверное, на стройке технику безопасности нарушил, – предположил Данила и, достав бумажник, сунул прозектору несколько купюр нежно-зеленых тонов. – Ты, это… оформи его как неизвестного. Этих гастарбайтеров все равно никто не считает.

– Тут еще двое таких же, как и этот, – сообщил хозяин царства мертвых. – Правда, с оружием.

– Можешь пустить их на препараты, – разрешающе отмахнулся Черняев. – Пусть студенты-хирурги тренируются!

Спустя несколько минут пацаны и Батя с облегчением вышли на свежий воздух и закурили.

Полуоблетевшие верхушки кленов грифельно штриховали синее безоблачное небо. Неяркое петербургское солнце плескалось в цинковых лужах. Безмятежность, разлитая в городском пейзаже, порождала вполне философские мысли о том, что жизнь прекрасна и что в ней всегда найдется место для чего угодно. В том числе – и для удачной разводки…

Батю, однако, беспокоили совершенно иные мысли.

– Боюсь, пацаны, что вы с этим Заметалиным не справитесь, – жестко объявил он, с неудовольствием рассматривая пятно на ботинке.

– Что это? – спросил Данила, глядя на обувь пахана.

– Да с этого… Руслана что-то стекало. Не иначе, как трупный яд, – вздохнул Батя.

– Типа офоршмачился? – удивился Сергей.

– Офоршмачился как раз ты… «Абре-еки», «го-орцы», «джиги-иты»!.. – в сердцах передразнил старый урка. – Где теперь те абреки… и где Гамадрил?

– Послушай, – вступил в беседу доселе молчавший Димон Трубецкой; слово «офоршмачился» явно вызвало у него какие-то художественные ассоциации. – Я тут интересную вещь придумал. На «Блатхате», как я понимаю, обычно братва оттягивается?

– Ну да… – согласился Батя, еще не понимая, куда клонит собеседник. – Ну, и блатные, конечно. В «Крестах» уже традиция появилась: как только серьезные пацаны по оправдательному приговору выходят – сразу этот поганый кабак и арендуют.

– Заметалин, сука, уже всю тюремную почту спамом забил! – подтвердил Данила. – Даже вертухаям рекламные проспекты высылает. Мол, «Блатхата» – единственный в Бандитском Петербурге кабак, где бацилла готовится исключительно «по понятиям».

– Кухня для блатных ортодоксов! – со смешком вставил бывший мент Жека.

Димон прищурился.

– Мы прервем эту традицию.

– Как ты собираешься это сделать? – спросил Батя недоверчиво.

– Чего больше всего боится братва… и блатные?

– Ментов! – ляпнул Сергей, явно не подумав.

– Э-э-э, вот тут ты конкретно не прав! – опроверг Трубецкой. – Это менты в нашем Бандитском Петербурге братву боятся.

– Так что же ты предлагаешь? – заинтересовался опытный урка.

Осмотревшись по сторонам, Трубецкой склонился, прошептал лишь одну фразу и взглянул на собеседников вопросительно – мол, ну и это как вам?

– Ништяк! – не удержался от оценки пахан, разряжая напряжение легким дребезжащим смешком.

– Прикольно, конечно… – Данила брезгливо скривил угол прямого рта, но тут же засомневался: – Только не слишком ли бездуховно?

– Да и где ты их столько возьмешь? – ухмыльнулся Жека глумливо.

– Это уже моя забота, – успокоил Трубецкой. – В одной только Мариинке их штук двадцать.

– Есть еще и другие очаги культуры, – задумчиво прикинул Пауков.

– Искусство принадлежит народу! – пафосно подытожил Димон, не уточняя, впрочем, какое именно искусство и какой именно народ он имеет в виду.

7

Черный лабрадор преследовал фургон с изображением лукавого кролика до Литейного моста. Несравненный аромат крольчатины, исходящий из недр фургончика, заставлял влажный собачий носик нервно трепетать. Микроавтобус ехал неторопливо.

Правда, на мосту фургон чуть ускорил ход, и лабрадору пришлось продемонстрировать свои спринтерские качества. Однако на Пироговской набережной вкусно пахнущая машина надолго застряла в пробке, и зеленоглазая сучка не только отдохнула от бега, но и вдоволь нанюхалась.

На Бандитский Петербург незаметно опустились зыбкие сумерки. К этому времени фургон доехал до огромного здания с решетками на окнах, возвышающегося над Арсенальной набережной, и, вильнув в безлюдный переулок, остановился перед огромными металлическими воротами с тыльной стороны дома. Ворота, ведомые электромотором, плавно отошли, и машина с нарисованным грызуном вкатила во двор. А вот лабрадора туда не пустили: бездуховные мужчины в засаленном камуфляже обозвали его непечатно, пообещав отдать живодерам. Да и злобный лай овчарок, доносившийся со двора, отбивал всякую охоту проникать внутрь…

Покрутившись у ворот, сучка решила возвращаться назад. Однако она долго не могла отыскать дорогу к Литейному, а когда отыскала, то выяснилось – мост уже разведен.

Черные невские волны шлепали в набережную. Луна выкладывала на гранитах причудливые мозаичные пятна. Сразу же за мостом мертвенно светились окна Большого Дома, где, как наверняка знал лабрадор, его ожидали и кров, и стол, и уважение, и любовь, и даже хорошая косточка на ночь. Однако мост, разведенный конусом со срезанной вершиной, вздыбливался над волнами непреодолимым препятствием.

Оставалось дожидаться утра…

8

Репродуктор на стене поперхнулся, всхлипнул и тут же озвучил полутьму подземелья суровыми ритмами:

Артиллеристы! Сталин дал приказ!

Артиллеристы! Зовет Отчизна нас!

Гулкое подвальное эхо смазало последние слова патриотичного куплета. В ушах кольнуло, под черепом возник тонкий комариный звон, и Мать подчеркнуто уважительным жестом попросила сделать звук потише.

Они с Исабелью случайно встретили бывшую заказчицу и зашли к ней.

Взяв с подоконника огромную латунную гильзу стопятидесятидвухмиллиметрового снаряда, Исабель спросила:

– Откуда у вас это?

– Мой папа артиллеристом был! – нынешняя обитательница подвала, бывшая соседка заказанного ею прокурора, горделиво развернула плечи. – Каждый день из пушки стрелял!

– Наверное, по врагам народа? – задумчиво предположила Мать.

– Почему это «по врагам»? – удивилась ветеранша. – Не только! Иногда – и просто в воздух, каждый полдень. Для ленинградцев и гостей колыбели нашей социалистической революции. Его пушка и сейчас в Петропавловке стоит и каждый полдень стреляет. Для этой стрельбы в нашей рабоче-крестьянской армии специальную должность учредили… Мой папа сам из пушки стрелял и меня научил!

И, словно иллюстрируя прочувственный монолог о преемственности поколений, из репродуктора на стене в который уже раз донесся призыв к артиллеристам, которым Сталин дал приказ.

– Значит, мы с вами в чем-то коллеги… – доброжелательно улыбнулась заслуженная киллерша Бандитского Петербурга. – И вы что… до сих пор из пушки стрелять не разучились?

Хозяйка подвала подперла ладонью иссушенную щеку, неожиданно сделавшись похожей на сестрицу Аленушку с картины Васнецова.

– Вот бы хоть раз в жизни из пушечки стрельнуть… По всем этим олигархам! – прочувственно молвила она. – По подлецу Заметалину, например! В Разлив меня отправил, а мою комнату на себя за взятку переоформил!

– Это и есть ваше самое заветное желание? – уточнила Мать и, многозначительно переглянувшись с мулаткой, подвела черту: – Я думаю, что со временем оно вполне может быть исполнено…

9

Высокие стены «Крестов», облитые размытым ночным электричеством, напоминали задник Театра теней. Редкие машины, проносившиеся по Арсенальной, расчеркивали их мгновенно исчезающими линиями. Длинный лимузин, проявившийся из чернильного мрака, остановился как раз напротив главного корпуса. Автомобиль выключил фары, и на ярко освещенном заборе утвердилась фотографически четкая тень, напоминающая шляпу великана.

Спустя минуту на фоне стены возникли два гигантских мужских силуэта в куртках с поднятыми капюшонами. Они несколько минут стояли недвижно, словно модели в мастерской скульптора. На кирпичной плоскости, выжженной пронзительными прожекторами, запечатлелись тени фантастических химер.

– Когда, говоришь, наших пацанов выпускают? – донеслось из-под сени тюремного забора.

– Всех амнистированных – типа в семь утра, – последовал ответ. – Остальных – после обеда.

– Надо бы культурную программу организовать. Бухло, телки, баня, водяра, кролики…

– Не бзди-бом-бом. Уже заказал.

– Жаль, до утра тут придется торчать, – опечалился не видимый в темноте любитель культурного отдыха. – А по-другому все равно бы не получилось. Пока из Охты доберемся, пока мосты опустят…

– Сколько до того утра осталось! Я и пожрать с собой захватил, – обнадежил собеседник и зашелестел целлофаном. – Держи. Бутерброды с ушастым… По рецепту самого Данилы Иваныча!

– Кстати, «Группировка Ленинград» пацанам грев прислала. Целый фургон ушастых. Вчера вечером он в тюремные ворота заезжал. Сам видел!

Неожиданно где-то совсем рядом послышался долгий протяжный вой. Тени дрогнули, мгновенно уменьшившись в размерах. Спустя несколько секунд на фоне ярко освещенной стены возник огромный жуткий силуэт, напоминающий волка-оборотня из мрачной сказки.

– Да это же собака! – успокоительно бросила первая тень. – Наверное, хозяин по амнистии откидывается, вот и пришла встречать!

– Вот зараза, а? И так нервы ни к черту! – задергалась вторая тень.

– А давай его бутербродом угостим, а в бутик незаметно иголку воткнем! – последовало предложение.

– А иголку-то зачем?

– А просто так!

Вдоволь повыв на зажженный прожектор, собака вильнула из полутемного царства теней вниз, к сумеречной набережной. Металлическая пряжка ошейника сверкнула в темноте. Спустя минуту зеленые, будто фосфоресцирующие точки глаз сверкали у прицепного вагончика, стоявшего у причала с пришвартованным судном. И вагончик, и судно источали хотя и слабые, но вполне осязаемые ароматы жареного мяса. Людей, однако, не наблюдалось. Лишь с борта судна доносилась приглушенная азиатская музыка, от которой очень хотелось завыть.

Положив морду на вытянутые передние лапы, собака закатила глаза под надбровные дуги и задумалась. Интуиция подсказывала ей, что завтра на этом месте должно произойти нечто очень и очень интересное…

10

Погожим сентябрьским утром петербуржцы, прогуливавшиеся по Арсенальной, стали свидетелями удивительного зрелища. На набережной, как раз напротив «Крестов», пришвартовался огромный двухэтажный «Неоплан», раскрашенный во все оттенки синего – от неброского фиолета до пронзительного ультрамарина. Борт люксового автобуса украшал гигантский рекламный баннер OTCOCY.RU. Всхлипнула гидравлика дверей, и на тротуар высыпало около полусотни мужчин самых различных возрастов, социальных групп и этнотипов.

Невский ветер сразу понес облачко дорогого парфюма к зарешеченным окнам следственного изолятора. Форточки в камерах мгновенно захлопнулись. Двое начинающих братков, с ночи дежуривших в ожидании амнистированных коллег, во все глаза смотрели на подведенные губы и наманикюренные ногти странных существ.

Существа эти по чисто формальным признакам выглядели мужчинами – хотя некоторые и были переодеты женщинами.

Невольное внимание привлекала небольшая группа жилистых юношей в балетных трико, туго обтягивавших ляжки, икры и все остальное. Густой театральный грим свидетельствовал, что это – танцоры из Мариинки.

Позади автобуса мрачно переминались зверовидные культуристы, облаченные на манер байкеров – в кожу с заклепками и тяжелые рифленые ботинки. Принимая подчеркнуто мужественные позы, они ревниво ощупывали друг у друга бицепсы и трицепсы.

Двое молоденьких трансвеститов эротично потряхивали силиконовыми бюстами, явно пытаясь соблазнить группу тюремных вертухаев, куривших у административного корпуса.

Преобладал, однако, усредненный женоподобный типаж: неброская косметика пастельных тонов, выбеленные пергидролью волосы и блудливая жеманная полуулыбка.

До братков, топтавшихся у входа в «Кресты», наконец-то дошло.

– Да это же гомосеки! – обалдело присвистнул один. – Наверное, под амнистию сниматься приехали!

– В нашем Бандитском Петербурге от этих пидарасов совсем житья нет! – засокрушался второй. – Все захватили! И телевидение, и эстраду, и моду… А теперь, значит, и за «Кресты» взялись!

Тем временем из автобуса вышел маленький юркий гомик с подвижным лицом ручной обезьянки и блестящим мобильником в виде фаллоса, болтавшимся на груди. Замечание пацанов явно пришлось ему не по вкусу.

– Отста-аньте, проти-ивные! Мы давно уже не пидара-асы! Мы – ге-еи! – дискантом заканючил он, соединяя обиду с кокетливой женственностью интонаций. – У нас ведь теперь все-е равны! В том числе – и сексуальные меньши-инства!

– Так, я это, типа, не понял, – агрессивно сощурился первый браток. – Это получается, что нормальный пацан равен проткнутому пидору? Да я, гей, я из тебя щас гейшу сделаю! – объявил он и, картинно размяв кулак, напоказ замахнулся.

– Давай лучше отойдем от греха подальше, – предложил второй, отдергивая товарища за рукав. – Я как-то в Политехническом лекцию про понятия слушал… Сам Экспонат читал, прикидываешь? Он так и сказал: никогда не трогай пидора!

– Почему?

– И сам не заметишь, как законтачишься!

– И то правда!

Братки, опасливо озираясь на автобус, поспешили укрыться в своем лимузине. Прибывшие педерасты с неожиданной дисциплиной выстроились в походную колонну по два. Колонна медленно двинулась вдоль по набережной. Кошки мяукали, старушки крестились, дети показывали на педиков пальцами. Огромная черная собака, стоявшая за парапетом, отчетливо зарычала, но на всякий случай отошла.

Маленький энергичный гомосек шел сбоку, как командир полка. Фаллический мобильник неприлично болтался у него на груди. Когда колонна его братьев по ориентации свернула к Неве, телефон завибрировал и мелодично прокурлыкал арию Фигаро из одноименной оперы Россини, перефразированную на «Пидоры здесь, пидоры там». Предводитель геев ласкающим движением приложил телефон к ушной раковине.

– Это из оргкомитета детского конкурса красоты «Голубой щенок»? – застенчиво улыбнулся он, норовя облизать трубку-символ. – Ой, Дмитрий Андреевич, господин Трубецкой, извините! Не узнал, богатым будете… Да-да, мы уже на месте! Идем к реке. Еще раз объясните, что нам там делать.

Телефон сурово помедлил и отозвался баритоном Димона:

– Видишь – плавучий ресторан с надписью «Блатхата» по борту? Ставлю задачу: сейчас ты со своими нестандартно ориентированными друзьями должен…

– Почему это «нестандартно»? – искренне поразился гомик. – Это вы, которые с этими гадкими женщинами спите… нестандартно ориентированы. Особенно – по нынешним временам!.. А мы – как раз очень даже стандартно!

– Вот и сориентируешь тех, кто сейчас на плавучем ресторане! – нетерпеливо перебил Димон. – Слушай дальше. Вам надо проникнуть на судно и всех там расцеловать. Обязательно облизать все столы, тарелки, рюмки, ножи, вилки, ложки и особенно поварские чаны. Иными словами – «законтачить» все в пределах досягаемости. Чтобы любой уважающий себя уголовник при одной только мысли о посещении «Блатхаты» начал испытывать рвотный рефлекс! Ты меня понял?

– А кто там на корабле? – томно поинтересовался гомик, подрагивая выщипанными бровями.

– Кто, кто… Ради баб я бы тебя не беспокоил. Мужчины, естественно!

– Хорошенькие?

– Я в этом не разбираюсь. Оцените сами. Кстати, даю тебе персональное задание. Найдешь на «Блатхате» хозяина. Кличка Гамадрил. Натуральный блондин, в твоем вкусе… Поцелуешь его в губы! Прочувственным и затяжным поцелуем, а-ля дорогой Леонид Ильич Брежнев. После чего поставишь его раком… У вас там активные – есть? Желательно подыскать ВИЧ-инфицированного…

– А если они по реке удерут? – на удивление здраво прикинул гомосек.

– Я все рассчитал. На плавучем кабаке сейчас топлива нету, заправщик ждут. Короче, задачу понял?

Педик изъявил согласие покорным движением пушистых ресниц.

Тем временем процессия гомосексуалистов организованно спустилась к Неве и остановилась у фургончика с надписью «Русская шаверма». Небольшая очередь, состоявшая преимущественно из освободившихся по амнистии арестантов, рассосалась мгновенно.

Педик с фаллическим мобильником подошел к сходням и обернулся к колонне.

– Ну что, мальчики? – подмигнул он накрашенным глазом. – Объясним этим отвратительным натуралам, кто в нашем городе главный?!

11

Человека, прошедшего нелегкий путь от тюремного вертухая до модного ресторатора, можно подозревать во многих грехах. Однако глупость и заторможенность реакций явно не будут входить в их число.

Заметив колонну, Заметалин сразу же понял, чем грозит ему массовое нашествие голубых. В случае захвата «Блатхаты» на ресторанном бизнесе можно было бы навсегда поставить крест. Да и татуированные завсегдатаи никогда бы не простили хозяину такой подляны…

В перспективе Гамадрилу явственно замаячила заточка под пятое ребро. Запахло гибелью по всем пунктам. Метровая пробоина ниже ватерлинии «Блатхаты» казалась ресторатору куда меньшим злом.

Тем временем маленький юркий гомик с обезьяньей мордочкой и фаллическим мобильником подал друзьям какой-то неприличный знак. В наманикюренных руках геев замелькали кружевные трусики. Пидорский реквизит полетел на «Блатхату», словно бутылки с «коктейлем Молотова» на растерявшуюся танковую колонну. Голова Ахмеда лишь на мгновение высунулась из рулевой рубки и тут же исчезла: увиденное повергло в шок даже его.

Спастись можно было лишь бегством. Однако проклятые гомосеки рассчитали абсолютно все. Топлива на плавучем ресторане действительно не было: заправщик ожидался с минуты на минуту.

Предводитель сексуальных меньшинств важно ступил на сходню, и лицо бывшего лагерного офицера прочеркнула истеричная искра. Схватив конец сходни, он с трудом поднял его и бросил вниз – незваный гость, нелепо взмахнув руками, заскользил по доскам и бултыхнулся в воду, к самому борту плавучего ресторана. Спустя секунду у ватерлинии «Блатхаты» мячиком колыхалась его мокрая голова.

– Ма-альчики! – донеслось снизу. – Ну что-о же вы?! Эти противные извращенцы на-ас, ге-ев, обижа-ают!

Этот истеричный возглас и послужил сигналом к всеобщему штурму.

Педерасты оказались куда более агрессивными, чем можно было предположить. Хлипкий фургончик «Русской шавермы» был разнесен ими в мгновение ока. Рифленые дюралевые плоскости заблестели в наманикюренных руках, как трехлинейки революционных матросов, идущих на штурм Зимнего.

Четверо мужественных геев, облаченных в кожу с заклепками, тащили к парапету набережной боковую плоскость вагончика, которую наверняка собирались использовать в качестве импровизированного трапа.

Жеманный трансвестит привязывал веревку к абордажному крюку, сооруженному из алюминиевых трубок. Раскрутив крюк над головой, словно лассо, он ловко забросил его на палубу, подцепив за леер.

Молоденький хореограф в обтягивающем розовом трико грациозно вспорхнул на швартовый. Раскинув руки крестом, словно цирковой эквилибрист на канате, он гусиным шажком двинулся к носовому кнехту плавучего кабака.

Пидоры, используя части раскуроченного вагончика, лезли на абордаж, словно отчаянные морские пехотинцы.

Ситуация была критической…

Схватив багор, Гамадрил ткнул в живот не в меру настырного хореографа – тот потерял равновесие, однако в падении успел-таки повиснуть на канате, по-обезьяньи зафиксировав его всеми четырьмя конечностями. В этот момент на корму с грохотом обрушилась дюралевая боковина вагончика, и четверка облаченных в блестящую кожу гомосеков полезла на борт плавучего кабака, словно пираты. За их спинами уже маячили трансвеститы, и их силиконовые груди колыхались, как воздушные шарики в праздник.

В край палубы впилось еще несколько абордажных крюков. Тем временем предводитель геев сумел-таки выбраться на набережную и как ни в чем не бывало отряхнулся.

– Вон тот высокий блондинчик – мой! – возбужденно проблеял он, указывая на Заметалина.

Гамадрил уныло взглянул на беснующуюся голубую толпу и, прикинув количество патронов в спаренном носовом пулемете, разделил их на численность штурмующих. Полученное число явно не соответствовало решению задачи.

– Ахмед! Эльбрус! Казбек! – заорал Заметалин, обозленный своими арифметическими упражнениями. – Ну где же вы! Если хоть одна голубая рожа проникнет на судно – это будет ваша вина!

– Кто виноват? – Казбек высунулся из рубки.

– Что делать? – Эльбрус с расширенными от страха глазами смотрел на набережную.

– Хватай за яйца и отрывай на хер! – в истерическом исступлении крикнул Гамадрил и, выхватив из рук подоспевшего Ахмеда длинный вертел, метнул его в болтавшегося на швартовом хореографа, словно копье.

Тем временем к набережной пришвартовался еще один двухэтажный автобус, из которого высыпало свежее подкрепление голубому воинству. В руках гомосеков поблескивали длинные трапики со скобками-захватами. Заметалин понял: это – конец…

Спасение, как это часто бывает, пришло неожиданно. Огромный авиационный топливозаправщик появился на Арсенальной весьма кстати – словно случайный прохожий в темном переулке, где замышляется убийство.

– Эй, мужики-и-и! – крикнул Гамадрил в сложенные рупором руки. – Нас тут пидарасы одолевают! Подсобите – в долгу не останемся!

К счастью, мужики в кабине топливозаправщика оказались натуралами. Оценив масштабы бедствия, они быстренько размотали заправочный шланг и направили его в самую гущу штурмующих…

Струя мазута ударила похлеще, чем вода в петергофском фонтане «Самсон», и черный, словно лаковый, поток хлынул на педерастов, сбивая их с ног. Несчастные гомосеки помчались с Арсенальной в полнейшей панике, словно лобковые вши, травимые дустом. Меньше чем через минуту оба автобуса с уцелевшими геями позорно бежали с места сражения.

Победа была полной и безоговорочной. В блестящих мазутных лужах корчились раненые и обиженные. Ухоженные прически жертв превратились в промасленную паклю. Чумазые лица и руки невольно воскрешали в памяти сказку о Мойдодыре.

А вот предводителю гомосеков удалось избежать общей участи. Едва с топливозаправщика ударил мазут, он малодушно втиснулся в проем между мусорными контейнерами, пряча там свое ухоженное тело, словно глупый пингвин в утесы. Возможно, несчастному и удалось бы бежать незамеченным, если бы не страшная черная собака, неожиданно блокировавшая путь к отступлению. Псина бегала у контейнеров и пронзительно лаяла, норовя искусать педераста за тонкие наманикюренные пальцы.

– Уйди-и-и, га-адкая, я тебя не люблю-ю! – жалостливо ныл гомик, пытаясь отбиться фаллическим мобильником.

– Гау-гау-гау! – бесновалась собака.

Эта сцена не укрылась от внимания Заметалина. Прихватив кусок жареной крольчатины, он побежал на берег. Гамадрил, осведомленный во всех городских новостях, уже знал, что именно такую собаку разыскивают все силовые структуры Бандитского Петербурга.

– Дружок! – позвал он, несмело подходя к собаке. – Иди сюда, хавчиком угощу!

Собака оставила гея в покое и посмотрела на Заметалина искоса. Присев на корточки, бывший лагерный офицер сразу определил, что перед ним – сучка.

– Неужели это тот самый лабрадор? – прошептал Гамадрил, лихорадочно прокручивая в памяти милицейскую ориентировку. – Кони! Кони!..

Собака подошла к Заметалину и дружелюбно завиляла хвостом…

…Так доверчивость, помноженная на любовь к жареной крольчатине, сыграла с лабрадором злую шутку. Спустя несколько минут он сидел в темном сыром трюме, жалобно поскуливая. Отправив кавказцев на набережную производить влажную уборку, Гамадрил нацедил привычный полтишок и расположился в командной рубке.

Одно полушарие заметалинского мозга аккуратно прикидывало, каким именно образом можно использовать неожиданно свалившийся подарок судьбы против ненавистной «Группировки Ленинград». Другое же полушарие активно анализировало, какими неприятностями это может быть чревато.

– А почему бы, собственно, и нет? – задумчиво прикинул Гамадрил и, зашелестев газетой объявлений, раскрыл ее на разделе «Ветеринария». – Чем это я рискую?..

12

О произошедшем на Арсенальной набережной Мать узнала спустя четверть часа. В люксовых одиночках «Крестов», окна которых выходили на набережную, отдыхало немало ее заказчиков. Как и положено в ВИП-камерах, снедаемые скукой сидельцы были оснащены мобильниками, с которых слали эсэмэски знакомым абонентам.

Известие о поражении педерастов Мать и Исабель восприняли как нечто само собой разумеющееся. А вот новость о черном лабрадоре, захваченном Заметалиным в качестве трофея, заинтересовала их куда больше.

В одиннадцать пятнадцать Мать закончила допрос двух пацанчиков, ошивавшихся у СИЗО в ожидании амнистированного коллеги. С их слов выходило, что черная сука сразу же отозвалась на кличку Кони и что белесый тип заманил ее на борт «Блатхаты».

Сомнений быть не могло…

Едва с Петропавловки ударила пушка, как у ворот Константиновского дворца остановилось такси. Вышедшая из салона Мать выглядела торжественно и немного чопорно, словно чрезвычайный и полномочный посол, предлагающий дружественному государству взаимовыгодный договор.

Во дворце визитерша пробыла ровно час. Неизвестно, с кем и о чем она беседовала и о чем договорилась, однако уже после обеда Мать и Исабель спускались в подвал на Лиговке.

– Ваша мечта может быть исполнена, – объявила заслуженная киллерша тоном Президента, поздравляющего российский народ с досрочным удвоением ВВП.

Хозяйка подвала всплеснула руками.

– Неужели правда? А… какая мечта?

– Вы же сами хотели хоть раз в жизни выстрелить из пушечки! – напомнила мулатка. – По врагам народа и разным там ожиревшим олигархам!

– Но мне ведь и снаряд нужен, и данные метеосреднего, и таблица прицелов… если пристрелочного снаряда не будет!

– За вас все рассчитают. А вам надо будет просто дернуть за веревочку!

13

– …И кто это сказал, что бабло побеждает зло? – с трагичностью вопросил Черняев, склоняя над стаканом горлышко литровой бутылки.

После третьего по счету наезда на «Блатхату», столь же неудачного, как и оба предыдущих, лидер «Группировки Ленинград» пригорюнился и померк. От него исходили биотоки угрюмости и раздражения. За последние сутки в желудок Данилы выпала трехмесячная доза спиртных осадков. Однако, вопреки обыкновению, он не спешил гонять бильярдным кием не симпатичных ему козлов; злость выжигала в нем весь алкоголь.

– Ну, и зачем мне эта страна богатых? – поинтересовался Черняев у огромного выставочного кролика, разгуливавшего по сукну бильярдного стола. – Ну, стремился я сюда, ну, попал… Так на хрена она мне нужна, если я даже такого, как Гамадрил, прогнуть под себя не могу?! То ли дело у нас в звероколхозе…

Кролик поджал уши и, принюхавшись к Даниле, отодвинулся подальше. Спустя минуту Черняев и сам забыл об ушастом собеседнике – в бильярд-холл ввалились Жека, Сергей и Димон, опухшие, словно свежевыловленные утопленники.

События последних дней ввергли в затяжную алкогольную депрессию всю «Группировку Ленинград». Пацанов больше не интересовали ни подшефные оборотни в погонах, ни высокие идеалы петербургской культуры, ни даже проблемы возрождения духовности. Как это часто бывает при недостатке воли к победе, все они почувствовали неожиданное равнодушие к дальнейшей борьбе. С самого утра друзья усаживались за бильярд и, вспоминая звероколхозную юность, поднимали наполненные стаканы с неутомимостью заводных зайцев из рекламы «Энерджайзера». И так, в прозрачной горечи алкоголя, незаметно уплывали еще один сутки…

Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь, и в бильярдную вошли Исабель и Мать. Подтянутые и энергичные, они распространяли флюиды веры, надежды и любви.

– Молодые люди, вы бы хоть закусывали! – степенно пожурила Мать, оценив количество пустых бутылок под бильярдным столом.

– Бедные мальчики! – жалостливо подхватила мулатка, оценив трехдневную небритость друзей. – Совсем одичали!

– Не напоить ли мне вас свежим горячим чаем? – с добродушной снисходительностью прикинула Мать.

– Зачем? – потянул носом Данила. – Лучше свежей холодной водкой…

– Мальчики, вы зря гробите свои молодые организмы, – укорила Исабель ласково. – Заметалин того не стоит…

– А вообще, мы пришли вам помочь! – веско сказала Мать, расставляя перед пацанами чашки с дымящимся чаем.

– Чего только мы на «Блатхату» не натравливали! – засокрушался Сергей. – И ментов, и террористов, и даже гомосеков…

– Сук! – вставила Исабель.

– В смысле? – не понял Димон.

– Сук еще не натравливали!

– Каких еще сук?

– Черных и страшных, – наконец конкретизировала Мать. – Дело в том, что…

Повествование Матери было коротким, но емким. В нем фигурировали коты и собаки, мотояхты и глиссеры на подводных крыльях, разгневанные женщины и ожиревшие олигархи…

14

Сырой ветер хлопал краями шатрового тента над пластиковым столом. Отсюда, с набережной Кутузова, невский простор выглядел неожиданно огромным. Проползающий по свинцовой воде миниатюрный речной трамвайчик оставлял за собой тоненькие серебристые царапинки. Узнаваемый трехтрубный силуэт крейсера «Аврора», скромно сереющий у противоположной Петровской набережной, воспринимался эдакой кинематографической декорацией, выстроенной по заказу «Ленфильма».

Задувало. Батя поднял ворот куртки и пристальным взглядом обвел Данилу, Жеку, Сергея и Димона, молча сидевших напротив. Ветер ворошил их короткие стрижки. Суровые лица пацанов выражали решимость расправиться с ненавистным Гамадрилом любой ценой.

– Во сколько? – чуть сдавленным от волнения голосом спросил Батя.

Данила взглянул на часы.

– Еще семнадцать минут…

Выложив перед собой хронометр, старый урка гипнотизирующим взглядом вперился в секундную стрелку. Время катилось издевательски медленно; минуты твердели, словно смола на сосновых стволах.

– Двенадцать минут…

– Сам вижу! – цыкнул Батя, не отрываясь от хронометра.

Секунды растянулись, сделавшись длинными и емкими. Стрелка переползала от цифры к цифре со скоростью насосавшегося клопа. Напряжение словно материализовывалось до синевы и звона…

– Вот он, сучонок!

Из-под Литейного моста вальяжно выползал крашенный шаровой краской катер, по борту которого четко прочитывалась надпись «Блатхата». На корме, за паутинкой ограждений, угадывался силуэт человека в шезлонге.

Сухая татуированная рука потянулась к биноклю.

– Батя, не туда смотришь, – Черняев кивнул чуть левее. – Сейчас там тако-ое начнется!..

15

Винты за кормой «Блатхаты» вспенивали невскую воду. Чайки парили, высматривая что-то в бурлящем кильватерном потоке. Сидя в шезлонге в позе следователя из ментовского сериала, Заметалин лениво посматривал на исхудавшую черную собаку, привязанную бельевой веревкой к поручню.

Ахмед, на минуту выглянувший из рулевой рубки, воззрился на пса в некотором недоумении. Черные собаки устойчиво ассоциировались в его сознании только с питомником на зоне, где кавказец когда-то отбывал срок по нехорошей статье.

– Владимир Петрович, дорогой, ты что – в Герасим и Му-Му решил поиграть, да? – предположил Ахмед.

– В собаку Баскервилей, – последовало самодовольное.

– А как это?

– А вот так…

Заметалин хлопнул в ладони, и спустя минуту перед шезлонгом возник маленький Магомедик, державший на вытянутых руках накрытый салфеткой поднос.

Пальцы Гамадрила приподняли салфетку не без изящества. На подносе лежал огромный шприц, наполненный полупрозрачной жидкостью. Холодный блеск длинной острой иглы навевал подсознательные ассоциации с врачами-убийцами и пытками в гестапо.

Взяв шприц, Заметалин мягко вдавил поршенек, выпуская через иглу воздух и струйку жидкости.

– Все очень просто, – доверительно пояснил он, подходя к собаке. – Сейчас у нас все просто помешались на черных лабрадорах. Прямо культ личности какой-то!..

– А я уже слышал, да! – подтвердил Ахмед. – «ДДТ» даже гимн сочинили – «Черный пес Петербург».

– А раз слышал, то должен знать и причины…

– Ну, причины тут, понимаешь, чисто исторические… У вас в России всегда разных сук любили! – осклабился кавказец.

– Причина как раз в другом, – подойдя к псу, Заметалин завел руку со шприцем за спину. – У одного о-о-очень серьезного человека сбежала точно такая вот черная собака. Как говорится – ищут пожарные, ищет милиция… Но отыскать, естественно, не могут. А потому издано специальное распоряжение: больших черных собак не обижать, а наоборот – попытаться их прикормить и доставить экспертам-кинологам. А уж к черным лабрадорам-сукам и вовсе следует проявлять максимум человечности.

– Значит, с черными суками – по-человечески, а с черными людьми – не по-человечески? – неожиданно напомнил о себе маленький Магомедик.

– Вот я и думаю: если заразить эту собаку вакциной бешенства и натравить на офис «Группировки Ленинград»… – мечтательно прикинул Гамадрил, – то никакие менты даже в мыслях ее не обидят! К тому же, как мне кажется, это как раз та самая собака, которую все и разыскивают.

– Неужели та самая, да? – не поверил Ахмед.

– Видимо, да… Ошейник у нее слишком уж дорогой. – Изобразив лицом ласковость, Заметалин присел перед пленницей. – Кони, Кони! А ну – голос! Голос, кому сказано! А то на русскую шаверму пойдешь! Думаешь, я забыл, как ты на Смоленском кладбище меня обоссала?

– Гау, гау! – отозвалась собака, как бы давая понять, что при удобном случае она сделает то же самое.

Стрекот мотора, отраженный водой, заставил Гамадрила обернуться. Поднявшись, он мельком взглянул за борт и тут же распялил рот…

Слева по траверзу шел параллельным курсом небольшой катерок, на носу которого расположилась мулатка несравненной красоты, неуловимо напоминающая Наоми Кемпбелл в юности. Несмотря на холодную ветреную погоду, она была лишь в тоненьком полупрозрачном купальнике. Когда катерок подошел к ресторанному борту почти вплотную, темнокожая девушка приняла эротическую позу, живо содрала с себя трусики и ножкой послала их на борт «Блатхаты». Повернувшись спиной, она артистично прогнула талию, выставляя напоказ упругие шоколадные выпуклости…

– Ва-а-а-ах! Какой же-енщин, да!.. – застонал Ахмед.

Позабыв обо всем на свете, кавказцы побежали к левому борту, отталкивая друг друга локтями.

А вот Заметалин не нашел в себе сил даже сдвинуться с места. Он так и застыл, впившись глазами в чудо природы. Спина под рубашкой моментально взмокла. Шприц с тихим дзиньканьем выпал из руки и скатился за борт. Рот идиотски скривился, словно у хваченного кондрашкой. В мозгу будто бы вспыхнул бикфордов шнур и, заискрившись, медленно пополз к детонатору…

16

Стоя на носу катерка в позе некультурного деревенского мальчика, приветствующего проносящийся столичный поезд, Исабель хладнокровно наблюдала за реакцией на «Блатхате».

Реакция была адекватна и предсказуема – лица застыли в режиме стоп-кадра.

Все шло по плану. Плавучий кабак уверенно приближался к протоку Большой Невки. Справа неумолимо надвигался знакомый по открыткам и шоколадным коробкам крейсер «Аврора».

Внимание мужчин было приковано к шоколадной заднице Исабель по левому борту «Блатхаты», и потому никому и в голову не пришло полюбопытствовать, что же происходит по правому…

17

Остроносый глиссер подпрыгивал на гребешках волн. Нагнав «Блатхату» справа, он снизил скорость и вильнул ближе к борту.

Сидевшая на корме Мать поднялась в полный рост, явно высматривая что-то на палубе гнусного плавучего кабака. Искомое обнаружилось быстро: черный лабрадор, привязанный бельевой бечевкой к поручню, тосковал на корме. Стриптиз в исполнении Исабель явно не входил в сферу собачьих интересов…

Впрочем, Мать уже знала, чем лучше всего заинтересовать пса.

– Кони, Кони! – властно позвала она.

Собака доверчиво повернулась к глиссеру…

Неожиданно Мать извлекла из-под лежавшего на днище пледа огромного жирного кота и вознесла его над головой жестом олимпийца, поднимающего факел. Котяра не выказывал никаких признаков недовольства – то ли из-за полного равнодушия к окружающему, то ли из-за природной лени. Он лишь прищурился на ветру и презрительно посмотрел на собаку…

– Кони! – вновь позвала Мать. – Это – Олигарх! Фас, Кони! Куси его!

Расчет оказался на удивление точен: воспитанная в высоких державных сферах черная сучка не могла не отреагировать на кота по кличке Олигарх. Бельевая веревка была перегрызена в мгновение ока. Оттолкнувшись мощными лапами от палубы, лабрадор бесстрашно сиганул через ограждение и плюхнулся в холодную воду.

Гребя всеми четырьмя лапами, собака неумолимо приближалась к борту быстроходного катерка. Ее мокрая черная голова с прижатыми ушами хищно вытягивалась в сторону котяры. Олигарх, по-прежнему удерживаемый Матерью на вытянутой руке, щурился с наглой вальяжностью, демонстрируя свое превосходство над подлой псовой породой.

Тем временем невидимый моторист застопорил двигатель глиссера. Кони подплыла к самому бортику, и заботливые руки Матери тут же подхватили ее за ошейник.

Оказавшись на катере, лабрадор благодарно лизнул в морду спасительницу и беспокойно заозирался в поисках ожиревшего котяры.

– Успокойся… Не видишь – Олигарх уже за решеткой! – улыбнулась Мать, указывая на огромную клетку, в которую минуту назад упрятала приманку.

Тем временем моторка с Исабель также сбавила ход и заложила крутой вираж в сторону Кутузовской набережной. Глиссер взревел двигателем и, подскочив на волне, понесся в том же направлении.

«Блатхата», шедшая прежним курсом, оказалась как раз напротив Нахимовского училища с пришвартованным у стенки революционным крейсером…

18

Затвор бакового орудия лязгнул, как гильотина, и досылаемый снаряд вошел в замок со смачным металлическим чавком. Запорная пружина щелкнула крепко и четко – ударник был ввинчен загодя. Шестидюймовое орудие возносилось над палубой победно и эрегированно, будто памятник военно-морским последователям Фрейда. Направление и угол возвышения ствола позволяли разнести прямой наводкой любое судно, проходящее в пределах видимости.

Стоя перед казенником, сухенькая черная старушка с орденом Ленина на мохеровой кофте осмотрелась внимательно. Дальномеров и прицельных установок не наблюдалось – впрочем, для стрельбы прямой наводкой они и не требовались. Промахнуться было невозможно. Ожидаемая цель должна была пройти в каких-то полутора кабельтовых от орудийного ствола…

«Блатхата» выползла из-под Литейного без пяти двенадцать. С правого борта плавучий кабак сопровождал глиссер, но очень скоро, выполнив последовательный разворот, он исчез из виду. Без одной минуты полдень списанный сторожевик оказался прямо по носу «Авроры»…

– Артиллеристы, Сталин дал приказ! – шепотом скомандовала себе ведьмочка и, во исполнение давней мечты, медленно потянула шнур…

Ствол плавно отъехал в откатном механизме. Палуба под ногами вздрогнула мягко и тяжело. И тут же, через какие-то доли секунды, со стороны Петропавловки уверенно бахнула пушка, извещающая петербуржцев, что пришла пора сверять часы и пить водку.

Сдвоенный выстрел скатился во влажный воздух Бандитского Петербурга. Выпущенный прямой наводкой снаряд мгновенно накрыл «Блатхату». Над надстройками вспыхнула ярко-красная вспышка. Гнусный плавучий кабак задымил и, завалившись набок, быстро пошел ко дну.

Красивого кинематографического крушения не получилось – ввинченный в болванку осколочный взрыватель превратил бывший сторожевик в крупное решето. Спустя минуту лишь рваный дымок да радужные масляные пятна на волнах напоминали о развернувшейся тут трагедии.

Удачливая артиллеристка взглянула на невский фарватер суровым взглядом Родины-матери с уличного плаката сорок первого года.

– Бабахнула шестидюймовка «Авророва»! – торжественно продекламировала она.

Затем медленно перевела взгляд на голубые купола Смольного и, поколебавшись – на Большой Дом.

– Жаль, что снаряд у меня только один… – вздохнула она и, перешагнув через еще теплую гильзу, двинулась к сходням…

19

Дым над водой рассеялся за считаные минуты – словно его и не бывало. Ветер с залива развел небольшую зыбь. Масляные пятна, дробясь на волнах, медленно плыли под Троицкий мост. Революционный крейсер по-прежнему стоял на вечном приколе у Петровской набережной, и ствол бакового орудия задумчиво смотрел на Неву.

Данила помог закутанной в халат Исабель сойти с носа катера.

Мать сошла с борта быстроходного глиссера. Передав Бате клетку с котом Олигархом, она вывела на набережную симпатичного черного лабрадора с мокрой шерстью. «Группировка Ленинград» с любопытством рассматривала суку. Взгляд ее зеленых глаз был доверчив, но тверд, без малейшего оттенка угодливости.

– А когда ее хозяин появится? – спросил Черняев, нервно оглядываясь. – Ну, который на лыжах?

Стрекот лодочного двигателя вошел в слух и дал себя осознать. Из-под пролета Литейного выскочил небольшой дюралевый катерок, буксирующий на длинном тросе водного лыжника. Правда, на этот раз он был без биатлонной винтовки за плечами. Заложив пенный вираж, катерок приблизился к Кутузовской. Пацаны даже моргнуть не успели, как лыжник оказался у столика. Лабрадор, заботливо освобожденный Матерью от поводка, бросился к нему и, уперевшись передними лапами в грудь, от души облобызал хозяина.

За столиком под матерчатым тентом произошло молчание, подобающее моменту.

– Здравствуйте, – кивнул лыжник с высоты должности, звания и миссии.

Сидевшие вкруг пластикового стола поздоровались со степенностью сенаторов.

Выразительно посмотрев на невские волны с остатками масляных пятен, лыжник улыбнулся:

– Надеюсь, она утонула?

– Спасать наверняка уже некого, – кивнула Мать с прищуром.

Демократично пожав руки всем по очереди, гость уселся за стол и, поглаживая лабрадора, оценил итоги морского боя исторической цитатой:

– Трафальгар и Перл-Харбор! Жалею, что не участвовал в сей баталии хоть мичманом!

– За это стоит выпить! – ответил Данила и поставил перед гостем трехлитровую бутылку водки.

Жека Черняев извлек из загодя собранной сумки судки с тушеной крольчатиной.

Димон Трубецкой щелкнул пальцем – и у столика, словно из-под земли, возникла милая юная официантка, споро сервировавшая столик.

А Сергей Пауков щелкнул клавишей проигрывателя, и из динамиков полилось попурри из песен про чекистов.

– Я вижу, у вас накопилось слишком много вопросов, – бесстрастным голосом кинематографического спецагента продолжил державный гость. – Называть вслух мое имя, отчество и фамилию нет необходимости. Оно и так у всех на слуху. Что касается занимаемой должности… Считайте, что я – Гарант. Гарант Национальной Безопасности.

– Значит… вы, гражданин Гарант, пришли, чтобы нас арестовать? – с хрустом ввернул вопрос Черняев.

– Нет. Хотя… Иногда у нас возникала такая мысль. Мы следили за вами с самого начала. Конечно, нам не очень нравилось ваше навязчивое желание всех мочить… Но, посчитав все плюсы и минусы, мы пришли к выводу, что пользы от вас куда больше, чем вреда. Ведь именно вы спровоцировали войну между саяно-шушенскими и группировкой гражданина Долгопрудного! Когда первые уничтожили вторых, вы окончательно очистили наш город от криминала. И потому отныне наш город следует называть не Бандитским Петербургом, а просто Санкт-Петербургом. Лично меня особенно впечатлило, как вы расправились с бандитами при помощи газа… Ладно, дело, как говорится, прошлое, вспоминать не будем. А уж этот подлец Заметалин, честно говоря, даже меня достал. Собаке – собачья смерть!

«Группировка Ленинград» слушала, не перебивая: пацаны держали себя с глубинным и строгим достоинством.

– Ну, и что теперь? – спросил Данила, выслушав монолог.

– Теперь вы будете выполнять все наши распоряжения, – почти приказным тоном отозвался лыжник. – Считайте, что у вас – федеральная покрышка.

– Но… почему вы решили остановить свой выбор именно на нас? – искренне удивился Черняев. – Ведь в Бандитском… то есть в Санкт-Петербурге есть и другие кролезаводчики.

– Дело в том, что вы, Данила Иванович, наиболее емко и многогранно выражаете экзистенциальную сущность русского национального сознания. А «Группировка Ленинград», где один за всех и все за одного – истинное воплощение кардинальных парадигм славянской соборности и народной духовности!

– Самое главное в жизни – это духовность! – весомо поддержал Батя. – Я это еще на зоне говорил!

– Даю вам месяц на сборы, – кивнул гость.

– На сборы… это куда? – не поняла Исабель.

– В Москву! В Москву! – на манер чеховских сестер воскликнул лыжник. – Зажрались они… олигархи! Надо бы и там порядок навести. А вообще, Санкт-Петербург – это большой город-призрак, хотя по-своему и замечательный. Эдакое огромное музейное кладбище, где шаркают войлочные тапочки.

– А как же наши кролики? – вздохнул Филонов.

– За них не беспокойтесь. Я вам от своей любимой суки Кони щеночков подарю. Так что будет кому ваших ушастых охранять! – улыбнулся высокий гость и, из уважения пригубив водки, пошел к набережной.

Уже надевая лыжи, он обернулся к сидевшим за столиком. «Группировка Ленинград» и Гарант обменялись совершенно искренними улыбками – как люди, испытывающие друг к другу горячую симпатию…

20

Солнечные лучи насквозь просвечивали полуоблетевшие аллейки Летнего сада. Блестящая летучая паутинка расчеркивала желто-синий пейзаж. Немногочисленные посетители фланировали по песчаным дорожкам, вздымая ногами листву цвета мирового пожара. Мраморные боги и богини застенчиво улыбались со своих постаментов двум ментам, патрулировавшим сад по периметру.

– Смотри, Ванька, какая примета хорошая! – высокий прапорщик завистливо проследил, как одинокий желтый лист в багряных прожилках плавно спланировал на погон толстенького веснушчатого сержанта. – Богатым будешь!

– Ага – станешь тут в нашем Бандитском Петербурге богатым, – печально вздохнул сержант. – Говорила мне мамка: не ходи ты, Ванюша, во менты… В конкретные пацаны надо было устраиваться!

– И не говори! – поправив резиновую дубинку на поясе, прапорщик неприязненно взглянул на мраморного Аполлона. – Ходишь тут день-деньской среди этих истуканов… И ни одного нарушителя!

Сокрушаясь о своей нелегкой ментовской доле, правоохранители дошли до ажурной фельтоновской решетки.

– Ты сегодня взрыв на Неве слышал? – спросил сержант.

– Не-а. А что – опять братва развлекается? – равнодушно предположил прапорщик.

– Плавучий ресторан взорвался.

– Сами по себе кабаки в Бандитском Петербурге не взрываются!

– По телевизору говорили, что он с американской подводной лодкой столкнулся. С Литейного вроде бы даже перископ успели заметить, – тоном политинформатора сообщил сержант.

– Только б не было войны! – с патриотичной суровостью отозвался прапорщик. – Кстати, а много наших людей там погибло?

– Все, кто там был.

– Ненавижу янки!

– Я тоже!

– Везде, понимаешь, свой нос суют!

– И не говори!

Потоптавшись у решетки, милиционеры проследовали в глубь Летнего сада.

– А теперь давай до той каменной бабы без трусов… вон, видишь? – старший по званию правоохранитель указал на мраморную Венеру, белевшую сквозь полуоблетевшие ветви вековых лип.

Несколько минут шли молча.

– В райотделе говорили, что «Группировка Ленинград» объявляет новый набор в реальные пацаны, – как бы между делом сообщил сержант.

– Так там конкурс десять человек на место! – опечалился прапорщик. – И по блату никого не берут.

– Да уж… Данила Иванович – человек самых честных правил! Молодец мужик!

– Он уважать себя заставил! – с чувством согласился прапорщик.

Дойдя до постамента с мраморной богиней, милиционеры остановились: со стороны Невы явственно доносился негромкий болезненный стон.

Переглянувшись, правоохранители побежали к берегу.

Зрелище, открывшееся их взору, наверняка бы заставило содрогнуться даже врача «Скорой помощи», прибывшего по вызову «попал под поезд».

На берегу пустынных волн лежал белесый человек в оранжевом спасательном жилете. Лицо его выражало последнюю степень страдания. Кожа на скулах полопалась и свисала клочьями, обнажая красное мясо. Губы вздулись двумя гигантскими волдырями. Перебитые ноги раскинулись, будто бы их обладатель прилег в гинекологическом кресле. А из разорванного рукава торчала белая кость в розовых ошметках, и порванные сухожилия болтались, как тряпочки. То и дело дергая кадыком, неизвестный озвучивал элегическую картину Летнего сада жалостливыми стенаниями.

– Из братвы, наверное… – прошептал сержант и, присев у тела, с профессиональной быстротой обыскал наружные карманы.

Найденный паспорт был подмочен водой и кровью, однако не настолько, чтобы не прочитать имя его владельца – Владимира Петровича Заметалина.

– А почему ты думаешь, что из братвы? – осведомился напарник.

Сержант продолжал обыскивать тело. Из внутренних карманов были извлечены навороченный мобильник в платиновом корпусе, веер разноцветных пластиковых карточек и увесистый брикет стодолларовых купюр в целлофановой обертке из-под «Ушастого отморозка».

– Теперь понятно, почему? – сержант победно взглянул на собеседника. – Разве у честного человека может быть столько бабла?

– Мда, Ванек: это тебе не мелочь по карманам тырить! – впечатленно отозвался прапорщик. – Я же говорил: когда желтый лист на погон падает – это к деньгам. Ладно – делить сейчас будем или после смены?

– Давай сейчас… – печально вздохнул Ванек и, воровато оглянувшись, кивнул в сторону желтеющих зарослей.

– Обожди, обожди… – прапорщик кивнул на стонущего Заметалина. – А что с этим делать? Может… от берега оттолкнуть и… с концами?

– Можно и «Скорую» вызвать, – великодушно решил сержант.

– Правильно! – похвалил прапорщик. – Он уже не жилец. А труп на дежурстве все равно как-нибудь объяснять придется. Вызывай, Ванюша!

– Мы же не оборотни какие-то!.. – подтвердил Ванюша, склоняясь к рации.

Однако вызвать медицинскую бригаду он так и не успел: со стороны Невы донеслось едва уловимое акустическое колебание, быстро оформившееся во все нарастающий стрекот лодочного двигателя.

Правоохранители обернулись.

Почти около самой набережной вдоль Летнего сада шел небольшой дюралевый катерок, буксируя за собой водного лыжника в длинной пенной ленте. Заметив мародеров в погонах, лыжник не стал останавливаться, а лишь сурово погрозил им пальчиком. Однако этого оказалось достаточно, чтобы потерявшие человеческий облик милиционеры тут же свалились в обмороке…

Эпилог

Мелкий октябрьский дождик заштриховывал трассу «Санкт-Петербург – Москва». Водяная пыль дымилась под автомобильными колесами. Мутная серая пелена подергивала перспективу шоссе.

Чудовищно огромный джип, в облике которого угадывались черты антикварного грузовика «Студебеккер», невольно привлекал внимание водителей. Конкретная козырная тачка валила по крайней левой полосе со скоростью гоночного болида. Шофер то и дело мигал фарами, требуя уступить дорогу, и это заставляло владельцев «Мерседесов», «Лексусов» и «Лендроверов» униженно вилять вправо.

Когда до столицы оставалось не более десяти километров, Данила изрек:

– Зря мы все-таки в Москву перебираемся. Ушастых на наш век и в Питере бы хватило.

– Нельзя останавливаться на достигнутом, – назидательно пояснил Батя, поглаживая сидевшего у него на коленях огромного кролика породы «русский вислоухий». – Мне и самому не хочется отсюда уезжать. Но Питер нами уже исчерпан, как золотоносная жила. Пора осваивать новые территории.

– В Москве и своих кролиководов немерено. Чуть ли не в каждой микраге – по собственной бригаде! – угрюмо вставил Жека.

– Таких бригад, как наша, Москва еще не видела. Ничего, поставим мы ихних кролей на уши! – заверил авторитетный уголовник. – Ведь мы же аварийная бригада…

– …и «Группировка Ленинград»! – хором рявкнули остальные.

Content

Сергей Зверев
Будет вам война!

Часть первая. «Кроли и капуста»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть вторая. «Подвиг разводчика»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть третья. «Любимая сука Гаранта»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Эпилог