Татьяна Тронина

Злюка

Все совпадения случайны.

Новостная строка в Интернете.

Марго радует своих читательниц новинками.

Известная писательница, работающая под псевдонимом Марго, представила читающей публике свой новый роман «Я и Ты». Презентация прошла вчера вечером в модном московском клубе «Бультерьер». Присутствовал весь литературный бомонд столицы — от писателей до представителей издательства. Поклонники, вернее, поклонницы Марго, также не смогли проигнорировать это событие.

Литературный критик Агния Газгольдер: «Формально Марго сочиняет детективы. Но в каждом — сто пудов любви! Тем не менее книги Марго выгодно отличаются от прочих женских мелодрам, которые публика иногда называет «розовыми соплями». Дело в том, что детективная линия добавляет в ее сюжеты «перчинку». Кроме того, Марго не забывает о столь необходимой правде жизни. Историям, рассказанным писательницей, веришь, а хорошо продуманная интрига не отпускает до тех пор, пока не будет перевернута последняя страница. Марго — мастер психологической прозы, скрупулезно выписывающая тонкую сюжетную ткань романа…»

Под статьей следуют снимки. Фото интерьеров клуба «Бультерьер». Фото гостей клуба — яркие наряды, бокалы в руках, тарелки с канапе. Посетители оживленно беседуют. Несколько хорошо узнаваемых лиц — телеведущий, светская дива, популярный актер. Остальные личности неизвестны. На всех картинках настойчиво мелькает миниатюрная блондинка а‑ля Мэрилин Монро, неопределенного возраста. Скорее всего, это и есть та самая Марго. Она не выпускает из рук бокал с шампанским. На одном из фото писательница смеется, рот ее чуть перекошен, и можно сделать вывод — женщина изрядно пьяна.

Комментарии под статьей:

Пал Палыч: «Да чтоб вы все сдохли, газгольдеры проклятые!»

Герцогиня: «А кто эти люди? И кто такая Марго, самое главное? В первый раз слышу о такой писательнице».

Утренняя Роса: «Очень люблю Марго, прочитала все ее книжки! Обязательно куплю новый роман. Критик Агния говорит правду — оторваться невозможно! Интересно и трогательно!»

Пал Палыч: «Сколько тебе заплатили, Роса Газгольдеровна?»

Утренняя Роса: «Ну почему вы сразу про деньги, я совершенно искренне говорю!!!»

Мелани: «Обычно я никогда не пишу комментарии, но тут не сдержалась. По какому праву никому не известных авторов, да еще пишущих сомнительные криминальные мелодрамы — на потребу скучающим домохозяйкам, называют писателями? Писатели — это Толстой и Достоевский, это Чехов и Бунин… Не смейте произносить этого слова всуе! Россия — страна великих литературных традиций. Почему теперь все, кому не лень, называют себя писателями?»

Утренняя Роса: «Мелани, поверьте, Марго не такая. Она действительно замечательная писательница!»

Мелани: «Ну вот. Милая Роса, я уважаю Вашу преданность Марго, но поражена Вашей неразборчивостью как читателя! Я, как преподаватель литературы с пятнадцатилетним стажем…»

И т. д. и т. п.

Еще 175 комментариев. (Читать все.)

* * *

Марина Игоревна Артемова проснулась ранним январским утром, скорее похожим на глубокую ночь.

Но недаром Марина Игоревна была известна на просторах Интернета под ником Мелани. (Мелани — это персонаж из романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром». Пожалуй, это был единственный любовный роман, которому женщина давала шанс на жизнь. Скарлетт, грубую самодурку, Марина Игоревна недолюбливала, а вот ее антагонистку — Мелани — обожала. Эта энергичная, доброжелательная, позитивная леди… Если и быть на кого похожей, то только на нее. И неважно, что Скарлетт пережила свою соперницу. Мелани — вот пример настоящей женщины. Мелани — называла себя Марина Игоревна мысленно, обращаясь к себе в третьем лице. Да здравствует Мелани!)

Так вот, Марина Иг… ой, нет, Мелани, проснувшись мрачным темным утром, подобно своему литературному идеалу, не позволила себе малодушно валяться в постели, нежиться и расслабляться, а сразу вскочила. Накинула на себя халат, постучала в комнату сына:

— Лешка, вставай! Нас ждут великие дела! — И помчалась в ванную комнату.

Душ, мытье головы, укладка волос… Все быстро и аккуратно. Благо волосы были очень короткими. Со спины Мелани напоминала мальчика, особенно в джинсах, свитере, удобной обуви без каблуков — своем привычном, обыденном наряде. Когда‑то давно, в юности, она играла в любительском театре, и руководитель студии хвалил Мелани, соблазнял перспективами.

— Мариночка, у тебя талант. Ты должна поступать в театральное! — не раз говорил он. — Героиней ты вряд ли станешь, а вот амплуа травести — только твое. И это хорошо, потому что героинь на каждом углу по десять штук, а травести не хватает. Без дела никогда не будешь сидеть!

Травести обычно играют на театральной сцене маленьких мальчиков или девочек. Малыш (в паре с Карлсоном), Пеппи Длинныйчулок, Гаврош, Маленький Принц… Все эти роли должны были достаться Мелани‑Марине.

Но, к счастью, Мелани провалилась в театральное, а вот в пед поступила. К счастью, потому что театры (а особенно — ТЮЗы, чьей звездой могла бы стать Мелани) переживали не лучшие времена. Да и пьесы для детей драматурги перестали писать. Оставаться вечным Гаврошем?.. Словом, оптимистка Мелани решила, что при своем характере она завяла бы в статичных театральных декорациях. Куда больше по душе ей было живое общение с детьми в школе, ежедневный разговор с ними на самые разные темы.

Женщина преподавала в старших классах литературу, а свободное время проводила в Интернете. У нее был свой блог, своего рода дневник, в котором Мелани рассказывала о работе, о событиях своей жизни — где была (театр, кино, выставки), что видела, делилась впечатлением от прочитанных книг и все такое прочее… Блог Мелани был культурным, и все ее виртуальные друзья тоже являлись людьми культурными, неравнодушными и высоконравственными. Всех прочих она безжалостно отсеивала, или, как принято говорить на интернет‑сленге, отфренживала.

Мелани не считала время, проведенное в Сети, пустой тратой времени. Наоборот, вся та нравственная, непрерывная работа ее души была теперь навечно запечатлена в слове, а ее размышления — поддержаны и углублены друзьями, разбросанными по всей России (да и по миру).

Виртуальная дружба, в отличие от реальной, имела несомненные плюсы — она объединяла большое число единомышленников, она избавляла от телесной неприязни и ни к чему не обязывала. Общение свободных душ — вот что это было!

В реальной жизни Мелани была не слишком счастлива. В реальности ее окружали совсем не те люди, с которыми она хотела бы общаться. Вокруг оказалось полно дураков и сволочей. И, опять же, людей телесно неприятных. Мелани раздражали запахи (нечистота, резкий запах духов, табака, недавно съеденной пищи), звуки (шмыганье носом, кашель, тембр голоса), излишне вызывающая одежда… Детям еще можно было простить неаккуратность, но терпеть ее от взрослых людей — невыносимо.

Причем Мелани в открытую ни с кем не ругалась, ничем не возмущалась, когда ей приходилось общаться с неприятным ей человеком, она страдала молча и деликатно.

А вот в виртуальном же мире все было чистым, идеальным, отредактированным. Совершенным.

Мелани когда‑то, по молодости, все‑таки умудрилась выскочить замуж. Студенческая любовь…

Муж был человеком неплохим, но каким‑то слабовольным, вялым, инертным. Сколь ни пыталась зажечь его Мелани, он все равно оставался кисляем, тюфяком. Это не так страшно, хуже оказалось другое — муж позволял себе гулять. Причем по той же самой причине. Оттого что у него не было силы воли. Его позовет какая‑нибудь женщина — он и идет за ней… Потом кается, конечно. Но проходит время, и опять его увлекает чья‑то юбка. И до бесконечности… А сдержаться, а проявить волю — никак. Хотел, да, хотел! — но не мог…

В конце концов Мелани это надоело, и они развелись. Могли остаться друзьями, но и это бывшему мужу было лень — он не стал поддерживать связь (хотя бы ради сына) и смиренно исчез. Даже звонить забыл.

На эту тему Мелани написала множество постов (статей) в своем блоге‑дневнике. Почему мужчины такие слабовольные? Почему они ленивы — и физически, и душевно? Почему переложили всю ответственность за семью на плечи женщины?.. Вместе с виртуальными друзьями Мелани пыталась ответить на эти вопросы. Окончательного ответа женщина, конечно, не получила, но зато она чувствовала, как полезны эти дискуссии, и надеялась, что после подобных обсуждений в головах людей что‑то меняется.

И мир становится лучше…

Итак, в это утро Мелани приготовила завтрак себе и сыну‑студенту (очень хороший получился мальчик, добрый, сознательный!), потом отправилась в свою школу.

И все у нее в голове вертелась вчерашняя заметка из интернет‑новостей, где рассказывалось о какой‑то Марго и ее новой книге. Мелани никогда не писала комментарии в новостной строке, там обычно ошивались какие‑то злобные маргиналы и чуть не матом ругались по любому поводу. Появляться там — все равно что ходить на вокзальные задворки — и обхамят, и наслушаешься всякой гадости. И еще ненароком вступишь куда не надо — не отмыться потом…

Но тут Мелани не выдержала, написала свое мнение. Душа не стерпела, что какую‑то дешевую борзописку назвали писательницей.

…В школе часть уроков, что Мелани должна была посвятить лекциям о Пушкине, Гоголе и Достоевском, она отдала рассказу о современной литературе. О том, что священное творчество стало источником заработка…

Дети слушали, соглашались. Хотя, конечно, читали в свободное время всякую ерунду про вампиров, ведьм и зомби. Фэнтези еще это… ну ладно, может, с возрастом образумятся. Уж чего‑чего, а оптимизма Марина‑Мелани старалась никогда не терять.

Придя во второй половине дня домой, Мелани села за компьютер — написать очередной пост в свой блог, все о том же, наболевшем. О современных авторах, о том, что литература стала насквозь коммерческой… Но перед тем решила узнать подробнее о Марго (именно эту авторшу Мелани собиралась представить своим виртуальным друзьям в качестве «примера»). Набрала в поисковике запрос…

И что вы думаете? Мелани сразу же обнаружила блог Марго. Оказывается, и та имела виртуальный дневник! Хотя чего тут удивительного, сейчас все ведут блоги, даже дворники, наверное, тоже поселились в Сети.

К какому выводу пришла Мелани, полистав виртуальный журнал Марго?

У Марго был удивительно пустой, бессодержательный дневник. Поздравления с Новым годом и Рождеством, рассуждения о любви и дружбе. Фото котят и щеночков. Реклама собственных книг. Всякая ерунда на темы — как бороться с изменами, как общаться с начальством, как хорошо выглядеть… Это был, если можно так выразиться, дневник куклы. Дневник Барби, вот!

— Какая гадость… — с отвращением прошептала Мелани, уставившись в экран, где было фото Марго. Сама писательница, кстати, тоже выглядела на редкость искусственно и пошло — блондинистые кудри, голубые глазки, ротик‑сердечко…

Мелани увеличила фото. Сразу стало ясно, что авторша криминальных мелодрам была уже не первой молодости. Глазки‑ротики — да, остались, зато проявились носогубные складки, линия подбородка чуть припухла, смазана. Либо очень хорошо сохранившаяся мадам, либо изрядно потасканная молодушка. «Нет, ей лет сорок! — в конце концов пришла к выводу Мелани. — Она моя ровесница. Ей точно около сорока — или чуть больше, или чуть меньше. И такие, как она… должны нравиться мужчинам определенного сорта. Даже не мужчинам — мужикам… Некоторые мужики любят розовую помаду и пергидрольные кудри, а на остальное им наплевать!»

В Марго концентрировалось все то, что Мелани презирала в людях. В женщинах. Мелани понимала, что нельзя с одного взгляда ставить на человеке клеймо. Мало посмотреть на лицо, надо еще, наверное, почитать хоть страничку из опусов этой Марго… Хотя зачем? Эти кудри и сам жанр, в котором «творит» Марго (криминальная мелодрама), уже сами за себя говорят.

Все с ней ясно, с этой Марго. Да, и это имечко… Марго. Быть может, она воображает себя королевой Марго? Сколько снобизма! Одно имя. Ни имени, ни фамилии. Просто Марго. Это даже уже не литература, а шоу‑бизнес какой‑то. Наверное, ее назвали при рождении Маргаритой, и была она какой‑нибудь Маргаритой Петровной Сидоровой, например. Но потом женщина решила, что это звучит слишком неинтересно. И стала Марго. Или вовсе она носила какое‑то другое имя, даже не Маргарита, а что‑то совсем такое, простецкое…

Есть ли у нее семья, у этой крученой‑верченой Марго? Дети, например. Или муж. Вот какой у нее муж? (В профайле никаких личных сведений не указано.) Наверное, какой‑нибудь мужик‑грубиян. Бизнесмен! О, точно, бизнесмен. Ведь женщина с такой внешностью на простого человека не польстится. Хотя старовата она для бизнесмена. Первый муж‑бизнесмен ее бросил, ушел к молоденькой фотомодели. Она сейчас одна, меняет любовников. Или нет! Воображение у Мелани разыгралось. Марго содержит альфонса, мальчишку‑симпатягу, приезжего из Сызрани. Потом, она пьет наверняка. Вон какое у нее было лицо на вчерашних фотографиях…

Чем дальше, тем больше думала Мелани о Марго, все сильнее наполняясь неприязнью.

Потому что, как уже было сказано, эта Марго являлась воплощением всего того, с чем Мелани боролась. Воплощение безвкусицы и стяжательства, пошлости и вульгарности.

Не выдержав, Мелани написала в блог Марго, под одной из последних записей, язвительный, полный справедливого негодования комментарий.

* * *

Коридор без единого окна. В конце коридора — комната. Полутемная, с мрачно‑зелеными стенами. Там — девочка, сидит на стуле, сложив на коленях руки. Лица не видно. Рядом силуэт взрослой женщины.

— Я не хочу.

— Почему не хочешь? Я же лучше знаю, что тебе надо.

— Я не хочу.

— А ты не спорь!

Игла. Молоток. В голову девочки вбивают молотком иглу — сверху, в то место, где когда‑то находился младенческий «родничок».

— Вот видишь. Ты даже ничего не почувствовала. Так надо!

— Я не хочу.

— Прекрати спорить! — Суровый, раздраженный женский голос. И еще одну иглу вбивают девочке в голову. Это, правда, не больно, но как мучительно тяжко…

Марго застонала и открыла глаза. И сразу поняла, что это был сон. Только сон. А голова и в самом деле гудела от тяжести, словно ее набили металлом. Но это понятно — после вчерашнего‑то…

— Костя, Костя!

Дверь скрипнула, и в комнату заглянул Костя.

— Будь другом, дай воды…

Костя исчез, появился через минуту со стаканом воды, сел на краешек кровати.

— Таблетку надо?

— Нет. Меня тогда точно стошнит. Господи, Костя, как мне плохо! — пожаловалась Марго, с трудом приподнявшись на локте. — Который час?

— Начало пятого.

— А почему так темно? — Она указала пальцем на окно.

— А потому что день уже прошел! — засмеялся Костик.

Костик выглядел превосходно, и это было так странно. Она разваливается на куски, а этот юноша цветет и пахнет. Хотя чего тут удивительного — Костик на вчерашней презентации не присутствовал. А даже если бы и присутствовал, то что с того — он ведь и не пьет совсем! — напомнила себе женщина. Она такая, нынешняя молодежь, — экологическая.

— Костя, я тебя ненавижу, — сварливым, скрипучим голосом произнесла Марго.

— Я знаю, — мягко произнес Костя и провел рукой по ее спутавшимся волосам. — Зато я тебя люблю.

— Ты врешь.

— Мне плохо.

— Тебе хорошо. Ты известный человек. Ты состоялась. А голова, она что… Она скоро пройдет.

— Я так и знала, что ты мне завидуешь!

Костик вздохнул и вышел, не затворив за собой дверь. Теперь Марго могла видеть, как тот сидит в соседней комнате за столом, у ноутбука.

— Костя, ты что делаешь?

— Пишу пост в твоем блоге.

— О чем?

— Как прекрасно прошла вчера презентация.

— Ты же там не был!

— А какая разница… — спокойно, даже равнодушно ответил молодой человек. — Вот тут в новостях все уже расписали в подробностях, как и чего. И фотографии есть. Мне лишь осталось написать о твоих чувствах.

— Да, о моих чувствах… — буркнула женщина.

Марго повернулась на один бок. Потом на другой. Но как бы она ни ложилась, не поворачивала голову — легче не становилось. «И зачем я вчера столько пила… Надо было после третьего, нет, после второго бокала остановиться! Дура какая. Ведь знала, знала, что мне плохо будет, а все равно…»

В минуты физического нездоровья почему‑то вспоминается плохое. И думается, как назло, исключительно о вещах неприятных, мрачных. Словно болеет не только тело, но и душа. Или все связано? Болезнь тела вызывает болезнь души, и наоборот — захандришь, позволишь себе впасть в депрессию, и сразу тело отзывается какой‑нибудь болячкой… Да, точно. Все связано, все едино!

Марго вздохнула, пытаясь отогнать от себя гадкие мысли, но они упрямо лезли в голову. Вот, например, такая проблема: почему не пишется?

Свой роман «Я и Ты» Марго закончила полгода назад. Поставила точку, отослала рукопись в родное издательство и стала ожидать рождения нового сюжета. Ведь раньше, по окончании одного романа, автоматически начинал придумываться новый. Получался своего рода писательский конвейер, не знающий перебоев.

Но, верно, что‑то сбилось в отлаженной работе этого механизма, потому что за полгода ни одной мало‑мальски достойной идеи. И это было ужасно. Неужели ее дар, ее способности пропали? И что теперь делать?

— Костик, я больше не смогу писать! — раздраженно пожаловалась Марго. Костик был в курсе всех ее проблем, но, кажется, не воспринимал их всерьез. Потому что ответил, даже не поворачиваясь от экрана ноутбука, спокойно и рассудительно:

— Это творческий кризис, Марго. Обычное дело. У всех авторов бывает.

— У меня его никогда не было! — запальчиво возразила она.

— Но это же не значит, что кризисов не бывает вообще. Вот он случился. Просто потерпи, пережди его. Ты очень нетерпеливая. Ты как большой ребенок, Марго.

— Ребенок… — с отвращением произнесла Марго. — Фу! Не надо об этом. Слушай, Костик! — подскочила она от внезапного озарения: — А вдруг это климакс?!

— При чем тут климакс?

— Как при чем?.. У меня отключились мозги. Женщины же дуреют во время гормональной перестройки!

— Ну не настолько же, что не могут больше работать? — с сомнением произнес Костик.

— Обычные женщины, наверное, хоть и с трудом, но могут. Сидят себе в офисе, бумажки перекладывают. Бухгалтера, учителя, продавцы… Они ведь делают одно и то же, из года в год, по одной схеме. Да, иногда что‑то в их привычном рабочем распорядке меняется, им приходится что‑то придумывать, но в принципе они делают один и тот же труд, они стремятся к одному и тому же результату…

— Марго, любая деятельность невозможна без креатива. Я недавно зашел в турфирму и наблюдал, как менеджер продавала путевку супружеской паре. Это было настоящее искусство! — засмеялся Костик. — Нет, ты только послушай…

— Это креатив в мелочах! — перебила Марго. — В мелочах, а не в главном. А цель всегда одна — надо втюхать клиенту продукт, в данном случае — путевку. И все. Креатив лишь в том, что к разным людям требуется разный подход. А я, я… Я придумываю нечто новое, то, чего раньше никогда не было. Я каждый раз придумываю новый мир! Вот она, моя цель. Я — как Бог, ты понимаешь?

— Марго, не кощунствуй.

— Я погибла… — всхлипнула Марго. — Я больше не могу ничего придумать. Это климакс, точно.

— Не рано ли? Тебе только сорок один, — устало возразил Костик. — По‑моему, это случается с женщинами ближе к пятидесяти.

— У всех по‑разному! А вдруг?! Уж климакс близится, а Германа все нет… — нервно пропела Марго. — Я знаю нескольких писательниц, которые были талантливы, а климакс их подкосил. Вот одна после пятидесяти такую лабуду стала писать, что аж тошно… Читатели в шоке. Что было и что стало. Покупают ее романы по привычке еще, по старой памяти, но уже не то. Тиражи падают…

— Не у всех так. Вспомни Агату Кристи. Свои лучшие вещи она создала в преклонном возрасте.

— Это исключение! А исключение только подтверждает правило! — с яростью закричала Марго. — О, моя голова…

Женщина натянула на себя одеяло, застонала. Повертелась еще с боку на бок, потом снова вылезла наружу.

— Костик, Костик! — беспокойно позвала она. — Что там в новостях? Почитай. Может быть, меня что‑нибудь зацепит.

— Сейчас. — Марго увидела, как перед Костиком на экране монитора сменилось окно. — Слушай: «На европейскую часть России надвигаются невероятные холода. Директор Росгидрометеоцентра…»

— Это не то!

— Да, прости. «Звезда популярного телесериала разделась для мужского журнала…» А, провались она, эта звезда, тоже не то! «Британские ученые доказали…» Нет, к черту этих британских ученых! Вот интересное: «Смытая цунами девочка возвратилась в родительскую семью спустя много лет…»

— Не то!

— Минутку. Слушай. Вот это точно тебе будет интересно: «Видногорский Джек‑Потрошитель. В маленьком городке, недалеко от Подмосковья, появился маньяк, истребляющий женщин легкого поведения…»

— Где появился? — Марго нетерпеливо отбрыкнулась от одеяла, села. — В Видногорске? Ничего себе.

— Марго, это знак. Отчего тебе не написать роман о маньяке? Маньяк в маленьком городке. Там же проживает и она — прелестная девушка, страдающая без любви. И тут… — Костик задумался. — Тут можно придумать два варианта — что у нее роман с маньяком, такой, знаешь, на грани любви и смерти роман, либо героиня находит мужчину своей мечты, и они оба безумно счастливы, но этот тупой маньяк уже нацелился кокнуть героиню, и читатель весь в напряжении — убьет он ее или не убьет. И чтобы весь текст был пропитан некоей тягуче‑чувственной, немного нездоровой, декадентской атмосферой…

— Чего это ты за меня сюжет придумываешь? — с неприязнью возразила Марго. — И вообще, это бред. Бред и пошлость.

— Чем же это пошлость? — не сразу, напряженным голосом отозвался Костик. Ага, обиделся, значит.

— Потому что это последнее дело — про маньяков писать. Они всем надоели хуже горькой редьки. И вообще, это неинтересно — про психов.

— Ты же сама говорила, что главное — не тема, а то, как ее преподнести!

— Отстань, — сказала Марго. Встала с трудом, закуталась в покрывало и шаркающей походкой, морщась, побрела к монитору. — Пусти меня… Хочу почитать про твоего маньяка.

— Ага, заинтересовалась… — усмехнулся Костик и уступил кресло Марго.

— Кофе свари, пожалуйста.

— Уже бегу. Только… Марго, Марго!.. — Он потянул за край покрывала, но Марго зашипела, точно кошка, и замахала руками, выставив вперед пальцы с французским маникюром на ногтях.

— Злюка! — с холодной яростью отшатнулся Костя и вышел вон.

Марго провела ладонями по лицу. «Как он мне надоел… Как я сама себе надоела!» Она поморгала (в глаза словно песку насыпали) и уставилась на экран.

Новостная строка в Интернете.

Видногорский Джек‑Потрошитель.

В маленьком городке, недалеко от Подмосковья, появился маньяк, истребляющий женщин легкого поведения. Видногорск в панике: неужели история загадочного Джека‑Потрошителя повторяется?

Это уже третье убийство женщины легкого поведения. Рассказ Анны Герасимовой (имя изменено): «Мы с девчонками всегда собирались на вокзальной площади. Это наша «точка», вот как это место мы называем. А что? Мы тоже люди, мы тоже хотим как‑то заработать. Сначала, когда зарезали Люську, мы не думали, что это орудует маньяк. Потом была Санька. Ее тоже зарезали. Тут мы задумались. Но когда Анжела погибла, уже стало ясно, что это дело рук одного человека».

Начальник Видногорского отдела полиции: «Все силы правоохранительных органов брошены на поимку преступника. Мы не одобряем поведение женщин, подобным образом зарабатывающих себе на жизнь, но что делать! Ведем с ними разъяснительную работу, пытаемся помочь снова влиться в общество…»

Далее шло авторитетное мнение известного психотерапевта — долгое рассуждение на тему, отчего женщины становятся проститутками и причины, по которым мужчина превращается в маньяка.

Комментарии под статьей:

Пал Палыч: «Спасибо ему, этому Джеку‑Потрошителю! Освобождает Видногорск от всякой дряни! Санитар леса он… В Москве таких маньяков надо на каждую улицу поселить…»

Глициния: «Ужасно! От этой полиции никакого толку. Вот недавно со мной произошел случай. Я пошла сдавать вещи в химчистку…» (Читать далее.)

Краковяк: «Во всем виновата политика государства. Если бы людям платили нормальные деньги, они бы не ходили на вокзальную площадь торговать своими телами!»

Еще 215 комментариев. (Читать все.)

«Так я и знала, что от этой статьи никакого толку! — подумала Марго. — Нет, эта история не годится. Слишком грязно, слишком мрачно».

Она закрыла глаза, съежившись.

…Маленький, тихий городишко — с белокаменным кремлем, пятиэтажками, старым парком и большой площадью перед вокзалом. Там, на площади, теснились палатки со всякой всячиной, торговали пирожками и мороженым, там дежурили с утра до вечера таксисты, поджидая приезжих у электричек. Женщин легкого поведения Марго на площади ни разу не видела. Или просто не замечала? Да, наверное. Она тогда, в те годы, только одного человека видела. Одного Его. Кстати, мать в один из своих последних приездов сообщила, что Его младший брат работает таксистом в Видногорске. Значит, брат тоже толчется на той площади, около вокзала. Как звали Его младшего брата? А, Ваня. Да, точно, Ваня. Милый и добрый парнишка, но слабоумный, кажется. Ваня остался в городе, таксистом, а Он уехал из Видногорска, как и уехала она, Марго. Но — не с Ним. Господи, сколько лет назад все это было…

— Почти двадцать лет назад, — пробормотала Марго.

— Вот кофе. О чем ты говоришь? — Костик поставил чашку на стол. — Только на клавиатуру не пролей.

— Ни о чем.

— Марго, раз ты не в настроении, никого видеть не хочешь… Я уйду ненадолго?

— Да, конечно.

— Ты в Интернете собираешься сидеть? Только, умоляю, не пиши ничего в блог! Я уже там свой стиль и язык выработал… Читательницы же не знают, что блог ведешь не ты!

— Не буду, не буду…

Через десять минут Костик ушел. Куда он отправился, к кому, зачем, Марго совершенно не интересовало. Раньше она начала бы беситься, ревновать, а теперь — все равно.

Они были слишком разные с Костиком. Тот, несмотря на возраст, относился к Марго свысока — ну как же, он мужчина, пусть и моложе… А Марго всегда норовила щелкнуть его по носу, поставить на место — ты не мужчина, ты альфонс! И чем дальше, тем натянутее становились их отношения.

Костику некуда было идти (приезжий, своей квартиры в Москве нет, снимать дорого, да и на что?). А Марго уже привыкла к молодому человеку, и без него была — как без рук. Костик хорошо варил кофе, мог принести стакан воды — вот как сейчас, вел блог в Интернете под именем Марго и очень хорошо развлекал читательниц‑почитательниц, думающих, что они беседуют с популярной писательницей… Потому что у самой Марго не было никакого желания тратить время на виртуальную болтовню.

А подобный блог был нужен — ведь интерес поклонниц должен всегда подогреваться. Это реклама, а как без нее?.. Вот и получилось, что без Костика Марго теперь — как без рук.

«Ну‑ка, что он там понаписал от моего имени?» Марго открыла «свой» журнал.

Одна из недавних записей — поздравление с китайским Новым годом, случившимся как раз пару дней назад, много позже обычного новогоднего праздника: «Дорогие друзья, пусть этот милый и пушистый зверек принесет вам счастье и успех…» Бла‑бла‑бла. Картинка с изображением милого пушистого зверька — символа нового года. Уси‑пуси, какая прелесть… Но поклонницы в долгу тоже не остались — они в ответ завалили Костика умилительными картинками с котятами, зайчиками и цветочками и пылкими поздравлениями. Двести с лишним комментариев, целых три страницы подобной фигни! «И охота теткам время на пустую болтовню тратить… Им что, больше заняться нечем? Такое впечатление, что у них ни семьи, ни работы, ничего… Сутками в Интернете сидят. Или я чего‑то не понимаю? Но как Костик их тонко чувствует! И ведь ему самому нравится все это писать, отвечать на комментарии, тратить кучу времени на подобные вещи… Наверное, дело во мне. Я чего‑то не понимаю в этой жизни. Я слишком злая, слишком циничная, чтобы вот так спокойно и дружелюбно, как Костик, беседовать со всеми подряд…»

Марго открыла предпоследний пост. Это классика! «Как избавиться от последствий переедания. Друзья, не секрет, что в праздники мы позволяем себе расслабиться, и проводим слишком много времени за столом. Кусочек торта, пирожные, копчености — и вот уже наша талия больше на несколько предательских сантиметров…»

— Хех, наша талия… — поперхнулась смехом Марго.

Далее Костик предлагал способы похудеть и спрашивал, какими диетами пользуются читательницы его блога. Читательницы, видимо, страшно возбудились от этой темы — десять страниц, шестьсот комментариев! Не слабо.

Марго подобралась к последнему посту, который еще не читала. Пафосный репортаж о презентации, на которой Костик не был. Поздравления от читательниц, опять картинки с цветочками и милыми пушистиками… Так, а это что? Один из последних комментариев:

Мелани: «Марго, неужели Вам не стыдно? Я ужасаюсь тому, что сейчас происходит с русской литературой. Во что ее превратили? Если бы Толстой и Достоевский знали, что через сто лет современные авторы будут ваять криминальные мелодрамы, то…»

Марго не стала дочитывать, она принялась энергично барабанить по клавиатуре — писала ответ. Хоть Костя и просил ее воздержаться от комментариев, но как смолчать?! Это же ее блог, ее…

Марго: «Дорогая Мелани, Вы, верно, не в курсе, но я не пишу криминальных мелодрам. Я пишу детективы с элементами мелодрамы, а это совершенно разные вещи! Кстати, «Преступление и наказание» — это разве не криминальная мелодрама?»

Через минуту пришел ответ:

Мелани: «Толстой и Достоевский писали просто хорошие книги! Вне каких‑либо жанров. Они служили искусству, в то время как современные авторы служат Мамоне — денежному мешку!»

Марго: «Уважаемая Мелани, если Вы думаете, что Толстой и Достоевский работали бесплатно, то Вы глубоко ошибаетесь…»

Мелани: «Да, они получали за свой труд гонорары, но то были заслуженные деньги. Нынешним же авторам надо специально доплачивать, чтобы они перестали наводнять мир своей макулатурой!»

* * *

Засунув руки в карманы, Костик Чуркин брел по вечерней Москве.

Когда‑то, лет десять назад, он мечтал об этом. О том, что настанет день, и он, засунув руки в карманы стильного, немного брутального черного бушлата, с непокрытой, высоко поднятой головой, полной мыслей, планов, идей, будет идти по Бульварному кольцу. Или какой‑нибудь Остоженке… Словом, по старинной московской улочке. Например, дело будет происходить зимой. Да, снежной зимой! Вот он, Костик, шагает по бульвару, а на его черные волосы мягко ложатся снежинки. А мимо мчатся сплошным потоком машины. Сияют огнями витрины магазинов. И еще вокруг — дома, дома, дома, из мрамора и стекла — чудесные особняки, ничуть не напоминающие серые, закопченные пятиэтажки пригорода в Челябинске, где молодой человек провел всю свою жизнь.

Что по фактам.

Он, Костик, в Москве. В черном стильном бушлате. Идет, засунув руки в карманы, по грязному Чистопрудному бульвару. Падает снег, тут же превращаясь в жидкую кашу под ногами. Голове холодно, она опущена, потому что мокрый снег так и норовит залепить глаза. Кругом машины, стоят в вечерней пробке — от выхлопных газов не продохнуть. Дома красивые по обеим сторонам бульвара, но что толку на них смотреть — сразу рождаются мысли о том, сколько могут стоить квартиры в этих особнячках. Да еще в центре‑то города. Сияют огнями витрины магазинов, но цены там…

Бойся своих желаний — они могут сбыться.

Только сейчас Костик понял, что глупо было мечтать о Москве вот так, как о красивой картинке. Его мечта сбылась, и он получил ее, эту красивую картинку. Вплоть до бушлата и падающего на волосы снега. Все сбылось! Но разве молодой человек хотел именно этого, к этому стремился? Да, он здесь, но он ничем не владеет, от него ничего не зависит, он никому в Москве не нужен — кроме злюки Марго. Он — чужой в городе своей мечты.

Только сейчас Костик понял, что огромный мегаполис — это не обязательно огромные возможности. Да, тут не умрешь с голоду, тут всегда можно найти работу… Но какую работу? На стройке, официантом в кафе, мелким клерком в офисе, менеджером в магазине… Все те чудесные истории, когда приезжий оказывался в столице с рублем в кармане, а потом, в мгновение ока, вдруг становился миллионером — всего лишь сказка.

Да и не хотел Костик этих самых миллионов. Вернее, хотел, но так, без фанатизма. Ведь это только нищие мечтают о деньгах. Только голодные грезят о роскошных ресторациях и стильных бутиках. Только убогие желают иметь слуг. Только дикари млеют от больших городов.

Настоящий же человек всегда стремится к большему. Быть Личностью. Известной Личностью. А не бедным или богатым быдлом…

А Костик с детства рос особенным. Начитанный мальчик, потом — тонко чувствующий юноша… К несчастью, родители его были бедны и не могли помочь сыну поступить в хороший вуз. Ситуация же в стране такова, что бесплатное высшее образование стало почти недоступным. Работать и учиться? Но тонко чувствующему, отнюдь не двужильному юноше совместить работу и учебу просто невозможно… Да, ухватистому пробивному провинциалу утром сидеть на лекциях, а вечером таскать подносы в кафе — запросто, но… не Костику.

Так и остался он без образования, с одним только достоинством — врожденной грамотностью.

Все же рискнул, рванул в Москву. Подрабатывал официантом в кафе, жил в жуткой общаге, под одной крышей с приезжими из ближнего зарубежья. Но потом встретил Марго, и вроде все устроилось. Крыша над головой, красивая умная женщина рядом… И плевать, что она старше. Он даже любил ее, эту Марго. Работал у нее секретарем, вел от ее имени блог в Сети (вот они, врожденная грамотность и начитанность, где пригодились!..)

Но Марго была не женщиной, а демоном. Злая, насмешливая, безжалостная на язычок. И абсолютно, совершенно не романтичная. А еще эта дрянная привычка говорить в глаза своему собеседнику все то, что она о нем думает!

Марго называла Костика Растиньяком. И смеялась над ним. Она, кажется, ни на секунду не забывала, что молодой человек находится на ее содержании. А еще она в глаза дразнила его «альфонсом».

Она вообще любила смеяться над людьми. Она смеялась надо всем. Ничего святого!

Родню свою она ненавидела. У Марго в Видногорске жили мать, бабушка и прабабка. (Кстати, она, Марго, — тоже из тех, кто «понаехали тут».) Они общались иногда, Марго и ее родственники, перезванивались, но, боже мой, сколько колкостей и гадких слов слышал потом Костик от Марго в адрес ее близких!

Марго терпеть не могла детей. Она сознательно отказалась от них. Да, Марго — так называемая «чайлдфри». Костик тоже к детям особо не стремился, но он же мужчина, ему позволительно. А она, какая же она после этого женщина?..

Марго писала романы, в которых детективная линия перемешивалась с мелодрамой. Детективы‑то ладно, но как она могла придумывать романтические истории, будучи в душе человеком столь черствым и циничным?! Загадка.

Кажется, она никого и никогда не любила. У нее были любовники до Костика и, возможно, во время их сожительства, но вот любви, судя по всему, романистка ни к кому не испытывала. И ничуть в ней не нуждалась.

Иногда, ненадолго, казалось, что в Марго все еще сохранилась женщина. Бывало, она вдруг начинала хандрить, жаловалась, и казалась слабой и милой… В такие моменты она могла растопить любое сердце, и Костиково в том числе. Ведь внешне Марго выглядела сущим ангелом — тоненькая, невысокая, белокурая, с очаровательно вздернутым носиком, огромными голубыми глазищами… Фарфоровая статуэтка, да и только. Кожа эта гладкая… Когда они познакомились, Костик все никак не мог поверить, что она на столько лет его старше, — до тех пор, пока собственными глазами не заглянул к ней в паспорт. Видно, маленькая собачка — до старости щенок.

Но потом, стоило лишь Костику расслабиться, и Марго вонзала в него свои когти — в прямом и переносном смысле. А с ее розовых уст опять слетала какая‑нибудь очередная язвительная гадость.

Эту женщину нельзя любить. Ее нельзя жалеть. Белокурая бестия!

Надо срочно бежать от нее. Но куда? И как жить дальше, что делать?

…Он вернулся домой в одиннадцатом часу. Марго опять спала. Свет в кабинете горел. Костик привычно сел за компьютер, потеребил «мышку». Экран тут же зажегся — эта страница с последним постом, о презентации. Так, а это что?!

Костик пробежал глазами последние сообщения. Судя по всему, его покровительница вступила в блоге с кем‑то в перепалку. Тролль? Да вроде нет, просто какая‑то вредная тетка, под ником Мелани. Господи, Марго с ума сошла, что она тут понаписала, ругаясь с этой Мелани… В один момент писательница разрушила ту милую, душевную атмосферу, которую Костик трепетно создавал в блоге в течение долгого времени!

Он быстро стер все «лишние» комментарии.

Костик относился к этому блогу как к своему собственному. Он изливал собственную душу, не боясь, что в нее кто‑то может плюнуть. И женщины‑читательницы отвечали ему нежной любовью. Столько добрых слов он от них слышал…

На самом деле они восхищались не Марго, а им самим.

Словно это он, именно он, Костик, был властителем дум. Кумиром. Избранным…

Почему слава достается холодной и злой Марго, а не ему, человеку с живым и трепетным сердцем? Гм, несправедливо.

Тем не менее, вычистив блог от «мусора», Костик принялся прилежно отвечать на комментарии постоянных читательниц. Больше всего молодому человеку нравилось беседовать с френдессой, появляющейся в журнале под ником Утренняя Роса.

Утренняя Роса, судя по всему, прочитала все романы Марго. И столь мило, столь деликатно восхищалась писательницей, столь уважительно беседовала, что не выделить особо именно эту почитательницу Костик не мог.

Утренняя Роса: «Дорогая Марго, я поздравляю Вас от всей души с выходом новой книги! Но это радость не только для Вас, но и для меня, Вашей поклонницы. Завтра я пойду в книжный магазин. Очень надеюсь, что Вашу новую книгу уже туда завезли. А если нет, я буду ждать. Буду каждый день заходить в книжный…»

Марго: «Дорогая Утренняя Роса, спасибо Вам за добрые слова! Я живу в суете большого города, где все помешаны на деньгах, на престиже, на внешнем великолепии. Но люди, к сожалению, уже забыли о том, что существует такая важная вещь, как Душа. И только Ваши письма напоминают мне о том, что есть на свете замечательные люди, которые…»

— Костик! Ты так громко стучишь по клавиатуре… — сонным голосом недовольно закричала из соседней комнаты Марго. — Закрой дверь. О чем там можно столько писать? Читала я этот твой журнал. Бла‑бла‑бла, бла‑бла‑бла… — передразнила она.

* * *

Марго. Черновик романа «Я и Ты».

«…Когда я впервые обратила на Тебя внимание? Я хорошо помню тот момент.

Хотя я так привыкла к тому, что вижу Тебя каждый день — в основном на школьной перемене, то Твое существование на белом свете вряд ли могло меня удивить. Да, есть Ты, и есть много других людей. Много других ребят вокруг…

Но когда Ты, именно Ты, вдруг стал для меня главным, особенным? Почему, отчего я внезапно стала выделять из толпы Тебя, думать лишь о Тебе?..

С чего все началось?

Мы играли на школьном дворе в волейбол, два параллельных класса — Твой и мой. Стояла весна, конец мая. Последняя четверть девятого класса — предпоследнего в нашей жизни (в те времена учились десять классов).

Учитель физкультуры куда‑то ушел — его срочно вызвали, что ли. Часть учеников продолжала играть, другая часть разбрелась по всей школьной площадке. Я сидела на трибунах, на одной из трех широких деревянных скамеек, ступенями врытых в земляной склон. Сидела одна, с правого краю, на средней скамье.

Я все это очень подробно помню — где, кто, как… Я помню, как солнце мягко грело мой затылок, спину. Я помню, что на мне было надето — черные спортивные брюки, белая футболка. Кеды.

Я помню, как повернула голову, посмотрела на тополь, тянувшийся ко мне ветвями сбоку, и заметила эти красные, махровые «сережки». В носу у меня защекотало, и я чихнула. Да, я чихнула, закрыв глаза. А когда открыла, мир был уже другим. Я стала другой.

Я опять изменилась. Первое превращение произошло в детстве, года в три‑четыре, когда я неожиданно стала осознавать себя как отдельную человеческую сущность. Личинка превратилась в кокон, отгородилась от окружающего плотной оболочкой, очертив пространство вокруг себя. Вот — я, а вот он — окружающий мир. Здесь я, а там другие.

А в этот знаменательный день случилось второе мое перерождение. Сидя на трибунах в школьном дворе, я внезапно ощутила свою женскую сущность. Я — девушка. Я — женщина. Я — это Она.

Наверное, это происходит со всеми людьми. У кого‑то такой момент случается раньше, у кого‑то позже, и не всегда это бывает связано с физиологией, и не всегда зависит от общения с противоположным полом. Но вдруг ощущаешь свою сущность (женскую или мужскую) как судьбу.

Нагретый весенним теплом, кокон треснул, и другое, новое создание начало потихоньку выбираться из него на свет божий.

…Солнце, тополиные «сережки», голоса вокруг. Я — это Она. Я женщина, я девушка. Я прекрасна.

Знаешь, я никогда не была гадким утенком, и никто не называл меня некрасивой. Меня просто не замечали. Потому что я была слишком ребенком. Позднее развитие, возможно. Маленькая, тощая, белобрысая тихоня. А теперь вдруг раз — и наружу из кокона выбралась красивая бабочка. Я — это Она.

Я — для любви. Для счастья. И весь мир только для меня, потому что я женщина и девушка и априори прекрасна. Мои шестнадцать лет вчера и мои шестнадцать сегодня разделяет пропасть.

— Ритка, будь здорова! — крикнул мне Хитяев, пробегавший мимо — за мячом. Хитяев, добродушный увалень. Я не ответила, только улыбнулась, но так, чтобы он заметил. Чтобы он… я тогда даже не знала, что именно он должен был сделать. Наверное, запомнить меня. Запомнить навсегда.

Я не знаю, как у меня это получилось, но Хитяев споткнулся, чуть не упал. Убежал, вернулся с мячом. Потом издали я часто ловила его взгляд — до конца десятого класса. Потом его забрали в армию, а когда он вернулся, и я уже уехала. Потом он женился… Лет пять назад мать, приехав, рассказывала о нем — заходил, толстый, все тот же добродушный увалень. Жена, двое детей — учатся в той же школе… Зачем? Зачем он искал меня? Зачем помнит обо мне? Затем, что я не рассчитала свою силу тогда, впервые воспользовавшись ею.

Потом‑то я уже научилась сдерживаться, научилась держать свои женские чары под контролем и уже не улыбалась кому попало.

…Так вот, новая я сидела на трибунах и дивилась своему превращению. Привыкала к тому, что я отныне больше не ребенок, а девушка.

Раньше, например, я никогда не обращала внимание на себя, на свое тело, не замечала, как двигаются мои руки и ноги, поворачивается голова. Я не отдавала себе отчета, что я, например, улыбаюсь или хмурюсь. А сейчас я все это ощутила, словно в мою кровь впрыснули какое‑то лекарство. Вот оно потекло по артериям, по венам, капиллярам и заставило меня чувствовать каждое сокращение моих мышц.

Солнце. Наверное, это солнце было виновато — оно светило с такой интенсивностью в тот момент, что во мне произошел этот биохимический переворот. Гормоны впервые заиграли? Да‑да. И я поняла, что у меня есть глаза и губы, я стиснула руки, я скрестила ноги, и я вздохнула.

Но, едва я перестала быть ребенком, я сразу почувствовала тоску и раздражение, словно мне не хватало чего‑то. Без чего нельзя жить.

Без любви. Потому что, пока я женщина, пока во мне играют эти гормоны, пока я чувствую тепло солнца, я — люблю. Потом, наверное, через много‑много лет, когда наступит старость и я вновь превращусь в существо среднего рода (недаром же слово «дети» — тоже определенного рода не имеет), и кровь моя станет жидкой, холодной, — вот только тогда я смогу освободиться от бремени своего пола. Сбросив яркие крылья, я смогу наконец освободиться и от любви. Это будет третье мое перерождение. Надеюсь, оно произойдет еще не скоро.

Но до тех пор я — это Она.

И кого мне любить?

— Макс, Макс, подойди ко мне!

Я повернула голову на голос, почувствовав при этом, как взметнулись мои волосы на весеннем ветру.

Во двор вышла директриса, Юлия Аркадьевна, дама почтенная, добродушная и в меру строгая. Это она позвала мальчика из параллельного класса, активиста и отличника — Максима Столярова. Макс (как его все называли) являлся, что называется, мальчиком «нарасхват», нужный и учителям, и одноклассникам, и всем. Бывают вот такие личности, находящиеся в самом центре жизни.

Макс подошел к директрисе, они о чем‑то оживленно заговорили. О каких‑то школьных делах, наверное, которые опять без участия активиста Макса не могли обойтись.

Юлия Аркадьевна стояла ко мне спиной, а Макс — лицом. Голосов их я не слышала, но хорошо видела, как он внимательно и весело смотрит на директрису, слушает ее, кивает и отвечает что‑то, чуть улыбаясь.

Господи, но почему я назвала его мальчиком? Он мальчиком не выглядел совсем и юношей — тоже нет. Он говорил и выглядел уже как молодой мужчина. Умный и красивый молодой мужчина.

Это меня так поразило, что я принялась завороженно рассматривать Макса, хотя знала его словно тысячу лет, и он мне даже не особо нравился, потому что слишком уж активистом был, слишком выпендривался, как мне, тихоне‑индивидуалистке, тогда казалось.

Когда это он стал таким взрослым? Почему я не замечала его раньше? Почему не видела, что он такой красивый и интересный? Вот это да…

Вспоминая те дни, делаю вывод — едва я только почувствовала в себе женскую сущность, едва я поняла, что я — это Она, я тут же нашла и Его. Исчез Максим Столяров, и появился — Ты.

…Итак, я нашла Тебя сразу, я полюбила Тебя мгновенно и легко. Да, кстати, у меня, как у женщины, оказался безупречный вкус. Все остальные ребята выглядели не столь совершенно. Юные дурачки. Милые и смешные, конечно… Но не идущие ни в какое сравнение с Тобой.

И другие мужчины вокруг меня, уже взрослые — соседи, например, как дядя Толя, или знакомые моей семьи — они тоже были неидеальны.

Твоя красота не казалась смазливой и пошлой, яркой и броской. (Ненавижу красавчиков, чья внешность, словно липучка для мух, приманивает к себе девиц!) Ты выглядел словно юный лорд — благородно и просто. Или как киноактер из старого советского фильма… Словом, в Тебе было что‑то такое, что сразу узнавалось. И мне стало понятно, почему окружающие смотрели на Тебя с улыбкой, почему все Тебя любили и уважали, не могли без Тебя…

Нет‑нет, не то сказала… Не юный лорд и не киноактер. Ты, скорее, выглядел юным принцем. Тем, на кого мужчины и женщины, взрослые и дети возлагают большие надежды и думают: «О, скорее бы этот юноша стал нашим королем! Ведь когда он взойдет на престол, наша жизнь изменится и станет в тысячу раз лучше!»

…Ты продолжал говорить с директрисой, но вдруг, вероятно, почувствовав что‑то, повернул голову и поймал мой взгляд.

У меня мурашки по спине побежали. Попалась! Надо было срочно опустить глаза, отвести их в сторону, но я не могла. Я смотрела на Тебя как кролик на удава и точно знала, что я теперь в Твоей власти. Страх и восторг…

Я влюбилась. Конечно, не сразу это поняла, сначала только удивлялась тому, что хочу постоянно смотреть на Тебя, и все мысли в моей голове — лишь о Тебе.

Но рассказать об этом было некому. Подруге своей, Нине, я не то что не доверяла… Но точно знала, что она может разболтать мою тайну — не по злобе, случайно. Я уже тогда понимала, что все тайное рано или поздно становится явным, а мне совсем не хотелось, чтобы кто‑то узнал о том, что я влюбилась в Тебя. И вообще, это так банально и предсказуемо — «влюбиться в Макса»! Когда в Тебя, наверное, все девчонки из моего и параллельного класса влюблены!

Родным своим я тоже не могла рассказать о Тебе. Маме, например. Маме я никогда ничего не рассказывала. Потому что знала, как она отреагирует. В данном случае она бы вздохнула тяжело, и между ее бровями пролегла бы страдальческая морщинка… «Ой, Ритка, придумала тоже! Влюбилась она… И чего хорошего? Теперь ты наломаешь дров, я же знаю, какие девчонки в этом возрасте дуры, — сказала бы она. — Ты хоть в курсе, что от любви бывают дети? Я с тобой на эту тему еще не говорила, но придется. Сейчас же садись и слушай, пока не натворила глупостей».

Мама заставит меня слушать себя. Подробно, все с тем же страдальчески‑раздраженным видом, чеканя слова (вероятно, думая, что так они лучше дойдут до моего сознания), поведает, что такое овуляция и эякуляция. Про презервативы и вред первого аборта. И все такое прочее… Хотя нам в школе давали брошюрку, где про все это рассказано. Но мама не очень доверяет школьному образованию, она считает, что школа преподносит все знания в сглаженном и смягченном виде, что, по сути, является лукавством.

А с детьми и подростками надо говорить серьезно, чтобы они не натворили бед.

Мама будет совершенно права — именно об опасностях половой жизни надо предупреждать девчонок моего возраста, но я‑то с ней не о том хотела поговорить! Я ей хотела рассказать о солнце, о тополиных «сережках», о том, что мой избранник похож на принца и что вряд ли он когда‑то обратит на меня внимание, потому что он номер один в школе, а я номер… даже не знаю, какой у меня номер в негласном списке популярности, наверное, предпоследний. А на последнем будет Хитяев.

Словом, я ей про «бабочек в животе», а она мне — про особенности женского цикла.

Она так всегда говорит со мной — упреждающе. Чтобы я не наломала дров, была разумной девочкой. Наверное, она меня ненавидит. Все вокруг говорят, что она меня любит, что она необыкновенная мать, но я‑то знаю правду…

А еще я терпеть не могу, когда она при мне начинает разговаривать со своими подругами и обсуждает меня и советуется. Я тут, в соседней комнате, все слышу, а она своим чеканным голосом сообщает по телефону какой‑нибудь Ларисе Юрьевне или Полине Петровне, что у меня пошли прыщи по спине. И спрашивает, чем это лечить. Или что я вчера ночью разговаривала во сне, и опять советуется с Ларисой Юрьевной (она завотделением в Первой больнице, самой лучшей в нашем маленьком городке): не надо ли показать меня психиатру?..

С бабушкой поговорить тоже невозможно. Бабушка все время читает и ходит на вечера в библиотеку. Я думаю, бабушка мозги себе свихнула чтением. Она делает вид, что живет — говорит, ходит, готовит обеды, иногда проверяет у меня уроки, с мамой выбивает ковры зимой, на снегу, а на самом деле она только о том и думает, как бы побыстрее все закончить и вновь усесться под абажуром, с книгой в руках. И чтобы больше ее никто не дергал.

Когда бабушка читает, у нее такое удивительно умиротворенное, ласковое лицо! Брови чуть приподняты, улыбка витает на губах… Вот она пугается, беззвучно ахает — это значит, что читает сейчас про какие‑то драматические события. Потом опять расслабляется… А когда я зову бабушку в такие моменты, она поднимает голову и озабоченно, чуть испуганно на меня смотрит.

Я не хочу, чтобы она на меня так смотрела. Я хочу, чтобы у нее при взгляде на меня было то же умиротворенно‑ласковое лицо и улыбка витала на губах, как и при чтении книг. Почему она любит книги, а не меня? Почему ей легко и приятно читать их, а возиться со мной вроде обязаловки, что ли?..

С прабабушкой — бабушкиной мамой — тоже особо не поговоришь. Она вообще необщительная. И еще она очень старая. Она сидит у себя в комнате и смотрит телевизор с утра до вечера. Она откровенно не хочет ни с кем общаться, и это, кстати, вызывает мое уважение: прабабушка — искренняя.

Но у нашей семьи есть одна тайна, и она связана именно с прабабушкой и ее дочерью, моей бабушкой. Довольно жуткая тайна, о которой, кстати, только мамина подруга Лариса Юрьевна знает, которая завотделением в больнице.

Я тоже не имею права никому рассказывать об этой тайне, и даже дома, в семье, обсуждать ее нельзя — мне сразу заткнут рот.

Но я все время об этом думаю, и, когда болею, мне снятся кошмары на эту тему… Очень неприятные и жуткие.

Короче, я ни с кем не могу поговорить о своей первой любви.

…Все последние дни мая мы пишем в классе контрольные. С одной стороны, ужасно серьезные, с другой — на всех неумолимо накатывает расслабленное состояние в преддверии летних каникул. И сами учителя смягчились, подобрели в предчувствии лета.

Да, это солнце виновато. Это солнце действует так на всех. Именно в эти дни я окончательно понимаю, что влюбилась в Тебя. И предпринимаю некоторые действия. Во‑первых, сознательно пачкаю свою скучную школьную форму в липовых почках. Они не отстирываются, я в курсе.

Мама читает мне очередную лекцию об аккуратности, но зато у меня теперь есть возможность носить обычную одежду. Я — в клетчатой юбке чуть выше колен и голубой блузке. Голубой — в тон глазам. Волосы я раньше убирала в «хвост», но теперь, когда мама не видит, хожу с распущенными волосами.

Но только не дома! Потому что, если мама догадается, что со мной произошли столь резкие перемены, она точно пригвоздит меня очередной лекцией — о ранней беременности! Я ее как‑то, давно, спросила о том, как рождаются дети. Она мне рассказала обо всем в подробностях. Ох, теперь я знаю, беременность — это отвратительно и мерзко. Хуже этого ничего нет в жизни женщины, как я поняла. Это когда ребенок, словно червь‑паразит, прорастает в твоих внутренностях, а потом начинает рваться наружу вместе с кровью и мясом… А потом в теле женщины остается огромная кровоточащая рана, которая заживает месяца два, не меньше. Ребенок же, словно гигантская пиявка, сосет из женщины молоко. Грудь у женщины разбухает, соски превращаются в тряпку, перетертые деснами младенца, иногда случается неприятная болезнь под названием мастит, а потом, как кормление будет завершено, грудь становится похожей на сдувшийся мешок. Брр!

Хотя мне теперь понятно, почему моя мать ненавидит меня. Ведь из‑за меня она терпела все эти отвратительные муки. И бабушка моя мучилась, рожая маму. И прабабушка… Ой, нет, о том, что сделала прабабушка, расскажу как‑нибудь потом!

Словом, ни к коем случае мама не должна узнать, что я влюбилась. Иначе она непременно повторит этот рассказ о родах — с тем, чтобы освежить в моей памяти все эти жуткие подробности.

Ну ладно, бог с ними, с моими родными. Я же в эти дни думаю только о Тебе. И о том, чтобы Ты обратил на меня внимание. Потому что я знаю — у нас все будет по‑другому. Красиво, чисто и романтично.

После занятий в школе я брожу по городу в своей клетчатой юбке, голубой блузке, с распущенными волосами. На первый взгляд мои прогулки бессмысленны и хаотичны, но на самом деле они подчинены определенной цели — хочу увидеть Тебя лишний раз.

Потому что когда я вижу Тебя, то испытываю странное чувство. Мне хочется плакать… и восторг еще, словно я лечу на «американских горках». Даже дух захватывает. Я, наверное, могла бы смотреть на Тебя вечно.

Кое‑кто из окружающих заметил перемены, произошедшие во мне. Ровесники, ребята старше. Они смотрят на меня уже по‑другому, не так, как раньше. Даже сосед дядя Толя — и тот заметил. Он очень хороший, положительный мужчина, работает на заводе начальником цеха. Недавно его бросила жена. («Любка Толина — чокнутая, корыстная нимфоманка. Ушла к молодому и богатому», — как в разговоре с бабушкой сообщила мама.)

Дядя Толя как‑то проводил меня взглядом и сказал:

— Ой, Ритка, выросла всем нам на погибель… Смотри, будь хорошей девушкой. Не как эти…

Наверное, он имел в виду свою бывшую жену Любу и всех тех девиц, которые вели себя плохо.

Да. А кстати, как должна себя вести хорошая девушка?

Мама мне в пример всегда ставит Варю — особу из соседнего подъезда. Варя на год старше меня, она уже заканчивает школу и интенсивно готовится к выпускным экзаменам. Год разницы в нашем возрасте — уже целая пропасть… Я с этой Варей никогда не общалась, и не только из‑за возраста. У Вари какие‑то «крутые» родители, они все время в заграничных командировках.

Варю воспитывают бабушка с дедушкой — очень строго и правильно. Варя отличница, у нее образцовое поведение, она выглядит и ведет себя как настоящая леди — безупречно. (Говорят еще, что, когда Варя занимается, она забывает обо всем. Может за учебником до утра просидеть, если ей только не напомнят, что пора спать ложиться.)

Итак, Варя умеет концентрироваться. У нее есть цель. Я же ни на чем не способна сосредоточиться, и никакой цели у меня нет. То есть человека из меня не получится.

Она ходит в музыкальную школу (играет на фортепиано), а еще у Вари есть нечто, что отличает ее от всех прочих ровесниц.

Дома у Вари живет самая настоящая игуана — экзотическая ящерица (привезли родители из дальних стран). Не какая‑нибудь банальная кошка или собака! Или хомяк в клетке… Игуана — это маленький динозаврик (по крайней мере, внешне). Игуану я видела один раз, когда родители Вари милостиво позвали всех детей дома на Варин день рождения… У игуаны вполне человеческое имя — Лили.

Словом, Варя — со всех сторон необыкновенная девушка. Красива ли она? Мои мама и бабушка считают, что да. По их мнению, Варя выглядит гораздо лучше меня, белобрысой тощей пигалицы. Варя — очень высокая. Не толстая, но плотная, с широкой костью. («Настоящая женская стать!» — мама о Варе — одобрительно.) С пепельными вьющимися волосами. Строгим, неподвижным лицом. Варя никогда не смеется, потому что она — очень ответственный и серьезный человек, не какая‑то там дурочка из переулочка. У нее светло‑серые глаза, белая кожа и черные брови.

Эти брови и вызывают у меня сомнения в Вариной красоте. Они слишком выделяются на ее лице, они какие‑то угрожающие. Нет, это не смешные «брежневские» брови, но все же они какие‑то чересчур «соболиные». Хотя… благодаря этим бровям окружающие (и моя мама в том числе) называют Варю «настоящей русской красавицей».

И она, эта девушка, молчалива.

Я на людях, допустим, тоже не слишком разговорчива, и со своими родными тоже не особо болтаю, но с подругами, например, люблю пообщаться. На меня иногда даже находит что‑то такое — невозможно остановить, говорю и говорю… Варя же — нет, она всегда полна спокойного достоинства, которое, кажется, ничем нельзя нарушить.

Мне это тоже не нравится в Варе, кстати. Если человек все время молчит, то это подозрительно (как и в случае с моей прабабушкой). Либо он скрывает что‑то, либо у него вовсе нет мыслей. Потому что если человек живой, думающий, анализирующий действительность, то в голове у него всегда кипит работа, он реагирует на внешний мир, он пытается познать себя… А тут какая‑то каменная глыба, а не человек. И лицо это спокойное, под шатром из соболиных черных бровей. Она идет и молчит. Смотрит и молчит. Ну скажи же что‑нибудь! Не словами, так взглядом. Краешком губ хотя бы, но вырази себя‑то!

Хотя, чего я привязалась к этой Варе. Ведь благодаря ей мы с Тобой и заговорили впервые. Нет, безусловно, до того дня мы в школе перебрасывались ничего не значащими фразами, здоровались. (Ты, кстати, здоровался со всеми и для всех находил пару‑тройку фраз, задорных и добрых.) Но вот чтобы мы с Тобой говорили… Такого еще никогда не было. Кто Ты — номер первый, и кто я — предпоследняя циферка…

Так вот, однажды Ты зашел к нам во двор. Я, обычно шлявшаяся по улицам и искавшая случайных встреч с Тобой (иногда это получалось, кстати, и Ты тогда весело махал мне рукой с противоположной стороны улицы или бросал, пробегая мимо: «Привет, Ритка!»), тут оказалась лицом к лицу с Тобой.

— Привет, Ритка. — Ты энергичной походкой вынырнул из‑за угла моего дома, сразу подошел ко мне. Я, сидевшая под липами на лавочке, оцепенела, подобно меланхоличной Лили.

Я смогла только кивнуть в ответ.

— Ты тут живешь, что ли? А я к Варе Новосельцевой. Знаешь такую?

Я смогла только кивнуть в ответ.

Ты сел рядом как ни в чем не бывало.

— Она в МГИМО этим летом поступает. Хочу спросить у нее одну книжку… — Ты посмотрел на наручные часы. — Обещала в три выйти. Сейчас без пяти. А ты, Ритка, надумала, куда через год пойдешь?

Я смогла только отрицательно повертеть головой. Хотя на самом деле мое будущее было определено — мама собиралась взять меня секретаршей на свой завод. У нас в городе был большой завод («градообразующее предприятие»), на котором работали большинство жителей, в том числе и мама — в почетной должности главного бухгалтера.

В этот момент из подъезда вышла Варя — в длинном темно‑синем платье, с высоко забранными волосами. В одной руке Варя несла книгу, а другой придерживала сидевшую на плече Лили, свою знаменитую игуану.

— Варенька, привет! Что за чудо? А погладить можно? Не укусит? Это кто — он или она? — непринужденно болтал Ты.

Варя ответила, глядя на меня из‑под своих соболиных бровей. Потом поздоровалась со мной.

Я смогла только кивнуть в ответ. А потом… А потом я поняла, что веду себя крайне глупо и неправильно. Что я теряю? А ничего.

— По‑моему, ящерица — это скучно, как ни в чем не бывало заговорила я.

— Как это скучно? — без всякого выражения спросила Варя. — Это редкое животное.

— Ну и что… Оно холоднокровное ведь? Равнодушное? — нахально продолжила я.

— Нет, она меня узнает. Меня Лили никогда не кусала, — вежливо возразила Варя.

— Это хорошо, что она хозяев узнает и не кусает их. Но она же не играет, не ластится, не показывает свою радость, когда ты, например, приходишь домой? Дрессировать ее можно? А вот собаку — можно… С собакой интересно. Выходишь с ней гулять, бросаешь мячик — она приносит… Радуется дико, когда видит тебя. Даже облизать может. А кошки? Я обожаю котят! — с чувством, свирепо воскликнула я. Вот ведь, словно плотину прорвало. — Они такие пушистые, милые… Их так приятно держать в руках, гладить! Эта радость прикосновения… А тут какая радость? — Я протянула руку к Лили, намереваясь ее погладить. Лили щелкнула челюстями — я едва успела отдернуть пальцы. — Ой…

Ты засмеялся. Так заразительно, что даже Варя улыбнулась. И я тоже засмеялась.

Мы стояли и хохотали. И Ты смотрел только на меня — с веселым удивлением, одобрением. Ласково. Словно то, что я сказала и сделала, было забавным и милым.

Во двор вышла Нина, моя подруга. Она тоже особо не общалась с Варенькой, но тут увидела меня, подошла, и мы уже заговорили вчетвером, и получилась компания.

Правда, болтала больше я — острила, шутила, Ты подхватывал мои шутки, глядя на меня со все большим удивлением, одобрением.

Потом Вареньку позвала бабушка (экзамены же на носу, отвлекаться нельзя!). И Нина тоже ушла, напоследок зыркнув на меня очумелым взглядом, в котором читалось откровенное: «Ну, Ритка, ты даешь! Самого Макса кадришь!» Мы остались с Тобой вдвоем. И я так отчаянно, так неистово не хотела с Тобой расставаться! Мы еще час с Тобой болтали, сидя на скамейке.

Мы словно друзьями с Тобой стали.

А потом, на следующий день, Ты подошел ко мне в школе, и мы опять долго говорили, и на следующий день говорили, а потом Ты специально встретил меня, и мы шли из школы вместе… Идя рядом с Тобой, я испытывала какое‑то необыкновенное ликование, словно совершила подвиг.

Наступили каникулы. Большая часть одноклассников куда‑то разъехались, учителя принимали экзамены у других классов (а значит, не отвлекали Тебя, незаменимого, общественной работой), и это было мне на руку. Поскольку мы с Тобой могли и не разлучаться почти.

Что мы и делали.

Гуляли по старому парку, ходили в кино и говорили, говорили… Мешал нам только Твой младший брат — Иван, мальчишка лет двенадцати. Он был не совсем нормален, я слышала. Хотя учился в нашей же школе, да и выглядел и говорил, как обычный ребенок. Симпатичный такой парнишка… Но, как я слышала, Иван с трудом читал и писал. Наверное, точно что‑то такое с головой у него было, психическое! Но паренек был славный, его постеснялись в спецшколу выгонять. Он бродил за нами следом, пытался составить нам с Тобой компанию, но, боже мой, как он нам мешал…

Однажды Ты послал его за мороженым, и мы удрали опять в старый парк. А там… а там Ты впервые меня поцеловал.

Это произошло неожиданно. Мы с Тобой сидели на скамейке, возле фонтана, смотрели на брызги воды, болтали о кино, и вдруг, посреди этого оживленного, интересного разговора, словно забыв обо всем, Ты закрыл глаза, притянул меня к себе и поцеловал.

Знаешь, я никогда не забуду об этом поцелуе, первом в моей жизни. Через сто лет, когда я буду умирать, я буду вспоминать именно этот поцелуй.

Я люблю Тебя. Я люблю Тебя больше жизни. Кроме Тебя, мне никто не нужен…»

* * *

Новостная строка в Интернете.

Выборы:

Согласно федеральному закону «О выборах Президента Российской Федерации» президентом может быть избран любой гражданин России не моложе 35 лет, постоянно проживающий в России не менее 10 лет.

Существует два способа принять участие в выборах:

Как кандидату от зарегистрированной политической партии.

Как самовыдвиженцу. Гражданин Российской Федерации может выдвинуть свою кандидатуру, но при условии поддержки его выдвижения группой избирателей. Такому кандидату для регистрации сначала необходимо создать и зарегистрировать в ЦИК группу избирателей в количестве не менее 500 граждан Российской Федерации, обладающих активным избирательным правом. Затем, чтобы быть допущенным к выборам, ему надо собрать и представить в Центральную избирательную комиссию не менее 2 миллионов подписей избирателей.

Итак, на предстоящих выборах нас ждет новая интрига. Свою кандидатуру на пост Президента страны выдвинул Максим Столяров, губернатор N‑ской области.

По оценкам независимых аналитиков, у Максима Столярова неплохие шансы занять кресло Президента… Есть надежда, что Столяров сумеет собрать необходимое количество голосов. В январе этого города он вернулся в свой родной город — Видногорск, дабы заручиться поддержкой избирателей.

Максим Столяров — один из самых молодых кандидатов в Президенты. Краткая биография: Столярову сорок один год, он родился и вырос в городе Видногорске N‑ской области. По окончании школы поступил в МГИМО, окончил его с красным дипломом. Работал по специальности, затем был избран мэром города Атарска. Работал на этом посту десять лет, затем Столярова назначили на пост губернатора.

Еще будучи студентом, Максим Столяров женился на Варваре Новосельцевой, уроженке его родного города Видногорска. Ранний брак этот, по первой любви (как признался Максим Столяров), оказался неожиданно счастливым и крепким. Жена Варвара — надежный помощник и спутник, поддерживает мужа во всех начинаниях.

В семье Столяровых — трое детей. Старшей дочери Софье — двадцать лет, она студентка педвуза. Младшей дочери Пелагее — пятнадцать, сыну Платону — десять.

* * *

— …неплохие шансы у него. Надо же, какой молодец! — недобро прошептала Марго, глядя на монитор. Она читала новости в Интернете и вот наткнулась на это сообщение.

Хотя чего тут удивительного? Сто лет назад было понятно, что Макс далеко пойдет.

Но сердце дрогнуло, чего скрывать…

Время от времени Марго случайно ловила в новостях его имя — вот так несколько лет назад узнала, что Макс стал мэром Атарска, крупного, соседнего с Видногорском города. Да, кстати, а почему Макс не захотел возвращаться в родные пенаты? Тут могут быть два варианта. Либо бывшему отличнику предложили заманчивую мэрскую должность в Атарске, и он не смог от нее отказаться, либо Макс сознательно не захотел возвращаться в Видногорск и стал строить свою карьеру в другом месте. Тогда следующий вопрос: а почему Макс избегает родного города? Может быть, он не хотел, пусть даже случайно, встреч с ней, с Марго? Или ему все в Видногорске напоминало о ней, об их любви?

«Нет, это глупо. Женщины часто приписывают мужчинам то, что чувствуют сами. Это мне даже думать больно о городе своего детства, но Макс не такой. Скорее всего, он действительно покинул Видногорск из каких‑то карьерных соображений. Он забыл обо мне давно. Он считает Вареньку своей первой любовью. Ну и ладно, ну и славно. Ему, как политику, в плюс, что он уже больше двадцати лет в браке — значит, он надежный семьянин. А если он надежный семьянин — значит, и Президентом будет надежным. О своей стране, как о родной жене, заботиться станет. Трое детей, опять же! «Это ж какой хороший мужик! Настоящий!» — будут пускать слюни избиратели. Вот такая у людей логика. А то, что он, может быть, презервативами так и не научился пользоваться, — это никому в голову не придет!» — со злостью подумала Марго.

О том, что ее бывший возлюбленный стал отцом многочисленного, по нынешним меркам, семейства, женщина узнала тоже несколько лет назад. Понесла ее нелегкая читать в Интернете новости родного края… И вот — здрасьте! — новый мэр Атарска — жена, трое детей, такой весь прекрасный и положительный!

Помнится, тогда это неприятно поразило Марго — то, что у Макса с Варенькой столько детей. Словно он трижды вонзил в спину бывшей возлюбленной нож. Трижды от нее открестился!

Именно в то время Марго и задумала написать этот свой роман. Чтобы выплеснуть свою боль, избавиться от воспоминаний прошлого навсегда. И писательство в данном случае можно рассматривать как некую терапию.

Некоторое время Марго откладывала, обдумывала сюжет нового романа и лишь год назад наконец взялась за него. Полгода еще писала. Там было почти все из жизни — факты, события, люди. Имена Марго, конечно, заменила. В черновике она еще позволяла иногда упоминать его и свое имя, имена друзей и родственников, но потом несколькими нажатиями клавиш быстренько заменила все именами вымышленными. Еще кое‑что придумала, чтобы добавить в сюжет интриги, — ведь в основе ее книг всегда была детективная линия, а жанр менять нельзя…

Словом, Марго сюжет из своей юности превратила, по своему обыкновению, в детектив с сильным элементом мелодрамы, чтобы и чувства свои выплеснуть, и читателю не дать заскучать.

Но если бы эту книгу взял в руки Макс, то он мигом бы все понял. Марго написала книгу о нем. И об их любви.

…Марго еще раз просмотрела статью о новом кандидате в Президенты, затем, почем зря ругая себя за глупое любопытство, нажала на другие ссылки по данной теме.

И что? Интернет, эта огромная свалка — всего нужного и бесполезного вперемешку, — мигом выплеснул на Марго другие статьи о Максе. Интервью с Максимом Столяровым, куча фотографий…

Вот Варенька, все такая же бровастая, вот бровастые их дети (все в мать!), вот Макс. Все такой же красивый. Вернее, все такой же интересный, обаятельный. На фото он беседовал с избирателями, что ли, — смотрел на своих собеседников со знакомым Марго выражением — ласковой приязнью. Господи, если на тебя хоть кто‑то так смотрит, то наизнанку хочется вывернуться ради этого человека!

«Что же я делаю… — с яростью подумала Марго. — Совсем дурочка! Сама себя извожу. Зачем? Сколько можно? С глаз долой, из сердца вон!»

И она закрыла окна со статьями о Максе. Но зато под ними всеми осталось одно открытое окно — со статьей о ней, о Марго. О том, как прошла презентация книги «Я и Ты». Женщина невольно прочитала несколько комментариев под статьей. Гадкие и злые слова… «Хотя чего удивляться, все комментарии в новостях такие! О ком ни напишут — всех грязью обольют».

Но чужая злость еще больше завела Марго.

Краем глаза Марго заметила в комментариях знакомое имя, вернее, ник «Мелани». «Мелани, Мелани, что‑то помню… А, это та самая тетка, которая писала в Костином, то есть моем блоге! Ну, сейчас я все скажу, что о ней думаю… Сволочь какая!»

Марго нажала на имя Мелани, и сразу вышла в блог этой неприятной особы. Что ж, так и есть. Эта Мелани написала целый пост о некоей «пЕсательнице» Марго, которая «позорит великую русскую литературу».

Под постом шли комментарии друзей Мелани. Естественно, они поддерживали автора блога и поливали помоями Марго.

Марго: «Послушайте, Мелани, что вы себе позволяете? Вы в открытую, называя людей по имени, поливаете их грязью, оскорбляете. Вы не боитесь, что я на вас в суд подам?»

Через несколько секунд выскочил ответ неприятной особы.

Мелани: «Если не я, то кто защитит Литературу? Больно смотреть, во что превратили ее современные писаки, ради денег готовые на все!»

Марго: «Вы хоть одну мою книгу читали???»

Мелани: «Я мараться в этой грязи не собираюсь».

Марго: «Знакомая песня: не читал, но осуждаю. Этот наивный идиотизм не может умилять…»

Далее Марго разошлась и позволила себе оскорбительные выпады в сторону Мелани. Мелани и ее друзья в долгу не остались. Часа два Марго ожесточенно ругалась с ними со всеми в Сети и только усилием воли заставила себя остановиться и выключить компьютер.

«Вот только этого мне не хватало — участвовать в подобных холиварах!» — схватилась она за голову. И опять вспомнила о Максе. Пожалуй, никакая сила не могла заставить ее забыть о нем. Пиши роман, не пиши, броди по клубам, ругайся в Сети с Мелани и в реале с Костиком, пей шампанское — ничего не помогает.

— Эй, Растиньяк… — крикнула Марго. — Я еду в Видногорск.

Костик вошел в комнату, вздохнул.

— Не пугайся, я тебя с собой не возьму. Будешь сидеть здесь, следить за квартирой и щебетать с дамочками в моем блоге.

— Надолго? — явно ободрившись, спросил Костик.

— Что надолго? А, не знаю… Меня заинтересовал тот материал о маньяке из Видногорска, — подумав, добавила Марго. — Заодно и родню проведаю. Сто лет ведь там не была!

— Да. Это хорошо. Езжай. Тебе надо развеяться. А я напишу пост о том, что ты отправилась собирать материалы для своего нового романа! От твоего лица, конечно… — продолжил Костик с еще большим энтузиазмом. — А еще жаловалась на творческий кризис! Ты должна мне сказать спасибо за то, что я подбросил тебе эту идею — написать о новом Джеке‑Потрошителе… Из этого сюжета конфетку можно сделать!

— Спасибо, — скрипучим голосом произнесла Марго.

О Максе Марго даже упоминать не стала. Этого еще не хватало — рассказывать Костику о Максе… Как и в юности, Марго ни с кем не делилась своими переживаниями. Возможно, Костик в новостной строке увидит сюжет о том, что новый кандидат в Президенты тоже находится в Видногорске. Ну и что? Никто не знает, что автор детективных мелодрам Марго когда‑то училась в одной школе с будущим Президентом. У Марго только имя. Наверное, и сам Максим Павлович Столяров не в курсе, что популярная писательница Марго — это та самая Рита Булгакова, его настоящая первая любовь.

* * *

С сайта, посвященного популярной психологии:

Незавершенный гештальт — это главный источник, питающий невроз, а значит, мешающий человеческому счастью.

Незавершенный гештальт — это цепь, которая приковывает нас сильнее других невидимых глазу цепей к жизненным ситуациям, людям и местам. Он возникает, когда мы чего‑то в этой жизни хотели, а не получили. Когда любили кого‑то, но отношения эти не получили завершения, оборвались. Когда мы не довели до конца работу, не доделали какое‑то важное дело…

И тогда постоянно, в своих мыслях мы возвращаемся к тем событиям… На протяжении многих лет!

Вот это и есть незавершенный гештальт.

Чем же опасен незавершенный гештальт? Он создает внутри нашего организма очаг хронического неудовольствия или тревоги. Он мешает нам построить новые отношения. Что же делать?

Для завершения незавершенных гештальтов нам нужно воспользоваться советом, который сто лет назад дал миру писатель Оскар Уайльд:

«Чтобы побороть искушение — нужно ему… поддаться».

Для работы над завершением гештальтов надо начать с завершения самого простого и лежащего на поверхности гештальта! Того, что не требует дум и значительных усилий. Исполните свою заветную (желательно — глупую) мечту. Научитесь танцевать танго! Научитесь вязать крючком. Прыгните с парашютом!

И тогда гештальты начнут закрываться один за другим. Если же дело касается чувств, то постарайтесь найти своего бывшего возлюбленного (возлюбленную), с кем прервались отношения. Возможно, последует продолжение романа… И ваше сердце, наконец, успокоится.

* * *

— Какая же это морока, — с чувством произнес Иван. — И кто только это все придумал…

Он стоял у банкомата и мучительно вглядывался в экран. Там были буквы.

Эти буквы складывались в слова, а слова складывались в фразы. И смысл этих коротких фраз ускользал от Ивана. Вроде бы все понял, прочитал, а вот на тебе — не то чего‑то выходит… Таблички какие‑то выскакивают, опять чего‑то спрашивает банкомат, заманивает в лабиринт без выхода… Эх, не надо было с этой машиной связываться, а сразу к операционистке, живому человеку, идти! Дурацкая самонадеянность — нет, в этот раз справлюсь, смогу…

— Девушка! Девушка, ну где вы там! — нетерпеливо позвал мужчина. Иван специально все операции с карточкой проделывал в помещении банка, чтобы в любой момент обратиться к сотруднице. Тут его уже все знали.

Рядом, за стеклянной стеной, на площади кипела жизнь. Повалила толпа. Это пришел поезд. Самая работа, клиенты! А он тут с банкоматом воюет…

— Девушка, подойдите еще раз ко мне, пожалуйста! На что надо нажать?

По ступенькам с платформы спускались люди. И вдруг… В первый момент Ивану показалось, что у него галлюцинация. Там, в толпе, шла Рита. Рита?!

— Ваня, ну что тут у тебя опять? Ты деньги снять хочешь или счет оплатить? — раздался голос сзади. Это старшая операционистка, Анна Витальевна, специально вышла в зал, чтобы помочь ему, поскольку молодые сотрудницы куда‑то разбежались. Но Иван не ответил. Он стоял, прилипнув носом к стеклу, и смотрел, как Рита садится в такси.

Это могло быть его такси, Ивана… Это он мог везти сейчас Риту.

Но он, как дурак, торчит здесь, воюя с банкоматом.

* * *

Четыре с половиной часа на электричке пролетели незаметно, хотя раньше путешествие Москва — Видногорск казалось Марго мучительно долгим. Невыносимым. И потому она последние годы старалась не ездить домой. Матери надо повидать дочку — вот пусть сама и добирается до Москвы. Не старушка, чай. В семье все родные Марго по женской линии отличались исключительно крепким здоровьем и долголетием. И выглядели всегда хорошо, моложе своего возраста. Невысокие, астеничного сложения, со светло‑русыми волосами женщины, точно сделанные под кальку, таковы они все были — Марго, ее мать, ее бабушка и ее прабабка, разменявшая недавно сто лет. И все живучие и неласковые, точно дикие кошки.

Но в этот раз дорога не показалась Марго долгой, поскольку все это время, сидя в электричке, Марго оказалась занята. Самоедством.

Что она делает? Зачем? Зачем едет в город своего детства — ведь ясно же, что с Максом они вряд ли смогут встретиться. Это не старые времена, когда она, девчонкой, бродила по Видногорску в надежде столкнуться с парнем № 1 нос к носу якобы случайно. Да, и сталкивалась иногда, и ловила жадно его слова — «Ритка, привет!» — до того знаменательного дня, когда Макс пришел в их двор, к Варе Новосельцевой, и уж после того Макс сам ловил Марго, сам искал встречи с ней. Вернее, не Марго, а тогда еще Ритку Булгакову. Загадочная Марго, сочинительница детективных мелодрам, появилась позже…

Это, кстати, к вопросу, почему Марго отсекла свою фамилию и печаталась только под именем. Слишком знаковая была у нее фамилия, слишком. Булгаков — только один на литературном небосклоне. Вот и получилась просто Маргарита, Марго. И, опять же, игра с ассоциациями… Хотя времена нынче такие, что нет Мастера, а есть одна злая, одинокая Маргарита, строчащая попсовые романы.

…Но в этот раз случайно встретиться с Максом вряд ли получится. Человек такого ранга пешком не ходит. Передвигается на машине, возможно, с охраной даже. Конечно, он выходит «в люди», но это, наверное, что‑то вроде встреч с избирателями, какие‑то агитационные мероприятия — на площадях, в заводском клубе, других больших залах, где толпы народа, где шумно, где невозможно поймать его взгляд, подойти к нему близко…

Старые телефонные номера давно не отвечают. Ему не дозвониться просто так. Хотя, наверное, у Максима Столярова есть своя приемная, и секретарь там сидит и ведет запись желающих встретиться с ним… Но разве Марго пойдет на прием к будущему кандидату в Президенты? Нет.

Зачем? У него семья — трое детей, бровастая молчаливая Варенька рядом, надежная, словно танк.

По сути, это блажь и дурь, что Марго спустя двадцать лет (на самом деле больше, но так удобнее, с круглым‑то числом) помчалась в родной город, где появился вдруг Он, принц ее юности. Готовящийся, кстати, принять королевский сан, если играть и дальше в классическую мелодраму…

Они не могут встретиться, никак. И даже если вдруг (вдруг, о чудо!) их пути пересекутся, то никакого смысла в этой встрече нет. Глупо думать, что почтенный кандидат бросит жену и троих детей, а также все надежды на президентство, воспылав ностальгическими страстями к выцветшей, засушенной посреди бумажных страниц обыкновенной маргаритке.

Скорее всего, Макс давным‑давно забыл о Рите Булгаковой. Или вспоминает, но изредка, мельком, без душевного надрыва — просто как факт из своей биографии…

«Но я все равно туда еду. Значит, ничего не прошло. Ничего не помогло, хоть тресни. До самой смерти в моей голове будет сидеть эта заноза… — спускаясь по ступеням из вагона, размышляла уныло Марго. — И никак ее оттуда не вытащить, разве что только сделать трепанацию черепа, с риском для жизни!»

Она ступила на платформу, вдохнула полной грудью — горький, пропахший железнодорожной гарью, холодный, влажный воздух начала февраля.

«Как там у Пастернака? «Ты здесь, мы в воздухе одном…» Макс, я чувствую — ты здесь. Где‑то рядом. О, дура…» Марго, держа за ручку чемодан на колесиках, спустилась на привокзальную площадь.

Изменилось многое. Выросли, точно грибы, какие‑то дома из стекла и бетона, вокруг — магазины, офисы, банки… А, нет, вон привычные ряды торговых палаток пестреют!

Марго обошла их, увидела очередь из такси, быстро договорилась с водителем.

Через пятнадцать минут она уже стояла в своем родном дворе.

Двор был прежним. И многоквартирный дом. Вон там жила Варенька Новосельцева, там — подруга детства Нина… А на том месте стояла скамейка, на которой сидели когда‑то, в тени цветущих лип, будущий политический деятель Макс Столяров и будущая писательница Марго. Скамейка, новая, — теперь в другом углу двора, земля засыпана рыхлым снегом, а голые ветви деревьев упираются в сизое февральское небо, с неряшливыми мазками закатного солнца у горизонта…

Дверь подъезда хлопнула, и Марго увидела дядю Толю, соседа. Постарел, усы поседели, но все те же строгие, справедливые глаза бывшего начальника цеха.

— Ритка! Ну, с приездом. — Он энергично пожал ей руку. — Совсем не изменилась.

— Спасибо, дядя Толя, вы тоже!

— Как там Москва?

— Плохо… Гнездо порока. Вавилон! — Марго шутила, но дядя Толя шуток не понимал. Праведный гнев вспыхнул в его выцветших карих глазах:

— Это точно, Вавилон! Беги оттуда, Ритка. Нечего тебе там делать. Ну ладно, я побежал, на собрание опаздываю…

И дядя Толя, призрак социалистического прошлого, энергичной рабочей походкой зашагал прочь. На какое еще собрание он торопился?..

В этот момент к Марго через двор засеменила грузная женщина в мохнатой длинной шубе, на голове — широкая круглая шапка из норки, больше напоминающая автомобильное колесо; с мопсом на поводке.

— Рита! Рита, ты дома… Какими судьбами? — мелодично пропела женщина.

Только по голосу Марго смогла признать Нину, подругу своего детства.

— Родных вот решила навестить, — любезно произнесла Марго. — А я тебя не узнала, Нина.

— Ну да, сорок лишних килограмм… — криво усмехнулась Нина. — Ты все так же любишь правду‑матку резать в лицо…

— Я тебя в этой шубе и в этой шапке не узнала, — засмеялась Марго. — Перестань комплексовать, Нина.

— А гулять с собакой холодно, вот и кутаюсь. У нас же не Москва, по‑простому все одеваются… — опять усмехнулась Нина. И, точно стесняясь, продолжила своим мелодичным, неестественным голосом, кивнув на мопса: — Вот дочь собаку завела, а гуляю с ней я. Дочери уже семнадцать, выпускной на носу. А у тебя как, есть детки?

«Вот сволочь, — безо всякой обиды подумала Марго. — Ведь наверняка от моей матери знает, что нет у меня никого!»

— Я чайлдфри, Нина, — сообщила Марго.

— Кто‑кто?

— Чайлдфри. Ну ладно, потом еще поболтаем, сейчас некогда!

* * *

Из Википедии:

Добровольная бездетность, чайлдфри (англ. childfree — свободный от детей, бездетный) — отсутствие детей и сознательное нежелание когда‑либо их иметь.

Термин «childfree» возник в противовес слову «childless» («бездетный»), которое, по мнению некоторых, означает, что детей «недостает» и они желанны. Чайлдфри утверждают, что их жизнь может быть полноценной и без потомства. Некоторые из них могут любить детей, некоторые остаются безразличными, некоторые испытывают неприязнь, но общими для всех чайлдфри являются: отсутствие ребенка и нежелание становиться родителем.

В целом наблюдения показали, что чайлдфри‑пары более образованны, более востребованы как профессионалы и руководители, имеют больший доход (оба супруга), склонны жить в городах, менее религиозны, менее склонны к соблюдению традиционных гендерных ролей и обычаев.

В ходе статистического исследования были выяснены наиболее распространенные причины быть чайлдфри: нежелание жертвовать личным пространством ради ребенка, отсутствие убедительной причины иметь детей, нежелание терять время, активное отвращение к детям, удовлетворенность домашними животными и наблюдением за детьми родственников или друзей.

Статья в «Комсомольской правде»: «Я мать, и вы мне все должны»:

http://kp.by/daily/24454/617812/

* * *

Встреча с родными прошла, как всегда, тяжело. Они вроде и радовались приезду Марго — поцелуи, объятия, но, с другой стороны, словно едва сдерживали свое недовольство. Мама постоянно поджимала губы, обрывала себя на полуслове, бабушка испуганно вздыхала и отворачивалась.

Марго знала весь этот спектакль наизусть — ее родные были недовольны, и лишь торжественный момент встречи не давал их недовольству развернуться в полную силу. А уж завтра они выскажут своей девочке, как она плохо выглядит, как ужасно одета и что цвет этой помады ее старит, а презенты, которые привезла из столицы, никуда не годятся, потому что бесполезны — это раз, и два — подобные вещи продаются в соседнем магазине и в три раза дешевле — без столичной‑то накрутки.

Прабабушка, сидевшая в кресле перед телевизором, на приезд Марго никак не отреагировала и не сказала ни слова. Но милостиво позволила правнучке поцеловать ее в холодную, жесткую щеку.

— Совсем плоха стала… — шепотом пожаловалась мама потом, в другой комнате. — Почти не встает. Не говорит.

Марго прабабка плохой совсем не показалась. Просто старушка не хочет ни с кем общаться. Так бывает — с годами все труднее жить рядом с родными, которые надоели до чертиков, до зубовного скрежета. Верно, долголетие им всем, женщинам рода Булгаковых, — как наказание.

Осторожный разговор вечером за чаем — какие новости, что в городе творится — тоже не оказался полезным. О Максе они сказали только, что если тот станет Президентом, то это будет большая удача для страны, ибо это единственный достойный человек из всех кандидатов, включая ныне действующего Президента, намеревавшегося баллотироваться на другой срок. И что Марго — дура, раз такого человека, как Макс Столяров, в свое время прохлопала.

— Но он бы с Ритой долго не прожил, нет, — задумчиво произнесла мать, обращаясь к бабушке. — Ну какая из Ритки — первая леди, сама подумай! А Варенька — да, образец. С Варенькой Максимке повезло. Он ведь умный парень, знал, кого выбирать. Ты, Рита, не обижайся — взрослый человек, сама все понимаешь. У тебя ни выдержки, ни характера, ни такта, чтобы женой политика быть.

Марго затрясло, но она заставила себя промолчать. И правда, первый вечер дома, негоже сразу скандалить.

Она моментально перевела разговор на видногорского Джека‑Потрошителя. Правда ли, что говорят в новостях?

Мать и бабушка, переглянувшись, засмеялись.

В маньяка родные Марго не верили. Ну, убили трех вокзальных проституток, что такого? Это случайное совпадение, что троих подряд. Бывает. Потому что у них работа такая, опасная, у этих девиц… Ничего удивительного.

— Да? Жаль… — пробормотала Марго. — Я так надеялась, что хоть маньяк у нас появился настоящий…

* * *

Новостная строка в Интернете.

Расследование ведет… писатель!

Популярный автор детективных мелодрам, работающий под псевдонимом Марго, направляется в Видногорск — собирать материалы о жестоком маньяке.

Зимой этот городок потрясла серия загадочных преступлений, жертвами которых стали местные жрицы любви. Именно это обстоятельство и дало повод окрестить преступника Джеком‑Потрошителем.

Известные преступники и громкие уголовные дела нередко ложились в основу литературных и кинороманов.

Поскольку местные органы внутренних дел оказались в затруднении, то есть надежда, что талантливая писательница, чьи суммарные тиражи превышают три миллиона экземпляров, сумеет раскрыть это преступление.

Комментарии под статьей:

Пал Палыч: «Чтоб вы все сдохли, журналюги, такую хрень в новостях пишете! Других дел как будто нету… Уже в печенках эта Марго!»

Ромашка: «Я наших авторов вообще не читаю. Это выброшенные деньги и зря потраченное время…»

Илона: «Ой, обожаю Марго!»

Еще 47 комментариев. (Читать все.)

* * *

Мелани (в миру — Марина Игоревна Артемова) старалась избегать неприятных людей и никогда не ввязывалась в сомнительные ситуации. Но это не значит, что она ничего вокруг не замечала и не страдала от людской глупости.

Именно поэтому Мелани завела в Сети блог — чтобы говорить с близкими ей по духу людьми о наболевшем, о пороках и несовершенстве мира и тем самым делать этот мир лучше. А также поделиться приятными впечатлениями — от книг, кино, спектаклей…

Но так получилось, что все последнее время Мелани занималась неприятным. Марго — особа, нахально называющая себя писательницей, заявилась вдруг в блог Мелани и оскорбила всех — и хозяйку блога, и друзей хозяйки.

Конечно, можно было не обращать на Марго никакого внимания (да мало ли на свете хамов и дураков!), но Мелани ощущала… нет, не свою вину, но определенную ответственность за то, что сама, по доброй воле, ввязалась в полемику с Марго.

Ведь это именно она, Мелани, первой зашла в блог Марго и просила ту не называть себя писательницей. Это именно она, Мелани, выставила на всеобщее обозрение свое мнение о Марго и прочих современных писаках… разумеется, скандальная Марго не могла стерпеть подобного, залезла в журнал Мелани и принялась со всеми ругаться!

Это все понятно.

Но что смущало Мелани. Она ведь сейчас оказалась перед поворотным моментом сюжета. Можно было смолчать, замять дискуссию (под соусом того, что нечего с этой безнравственной дурочкой Марго говорить, все равно та ничего не поймет и не изменится). А можно было продолжать бороться с Марго и ей подобными. Тем более что все друзья поддержали Мелани. Они тоже терпеть не могли современных авторш, заполонивших своими опусами все книжные магазины. Имена некоторых этих авторш даже стали синонимами дрянного чтива!

Первый путь был легким и приятным. Беседовать с друзьями о всяком‑разном, плывя по реке жизни… Второй путь — тяжелый и печальный. Это осознанный путь борьбы. Когда уже нельзя отступать.

«Кто я? Что я? Зачем пришла в этот мир? — думала Мелани, сидя перед экраном компьютера. — Я могу быть обычной женщиной, одной из миллионов себе подобных. Чью жизнь можно потом пересказать несколькими словами — родилась, училась, любила, родила, работала и… умерла. Все. Но я и могу стать кем‑то большим. Превратить слова в дело. Я могу бороться за свои идеи. По сути, что моя жизнь? Болтовня — что в реальности, что в виртуальном мире… А я ведь могу что‑то сделать. Я могу изменить все. Я могу изменить мир!»

Мелани щелкнула «мышкой». На экране появилась страничка новостей. И сразу же в глаза бросилось уже ставшее ненавистным имя. Мелани нажала нужную строчку, и перед ней открылось окно с очередной статьей о Марго — «Расследование ведет… писатель!».

— Опять ее писательницей называют, сколько можно! — с отчаянием прошептала Мелани и от гнева даже сжала кулаки.

Марго отправилась в Видногорск. Хм. «А что, если я тоже туда поеду? — вдруг подумала женщина. — Я буду наблюдать за Марго, буду оттуда писать разоблачительные статьи о ней в свой журнал, по горячим следам. В принципе, я могла бы даже фотографировать или снимать на видео репортажи об этой выскочке. Я добьюсь, чтобы этот мыльный пузырь с пошлым именем Марго лопнул! Я объявляю войну всем графоманам!»

* * *

Толковый словарь С. Ю. Ожегова:

* Графомания, графомании, мн. нет, ж. (от греч. grapho — пишу и mania — сумасшествие) (мед.). Психическое заболевание, выражающееся в пристрастии к писательству, у лица, лишенного литературных способностей.

* * *

— …ты, милый, все крутишь, крутишь. Поди, денег из меня побольше вытянуть хочешь!

— Бабуля, мы на сто рублей договорились, больше я с тебя и не возьму.

— А почему по проспекту не едешь? — живо спросила пожилая, но весьма бодрая пассажирка, державшая на коленях переноску с котом.

— Там дорогу ремонтируют, пробка, — терпеливо объяснил Иван. — А здесь мы быстрей проедем, по боковой улочке.

— Эге, эге… А потом как попросишь себе еще полтинник накинуть! — ехидно возразила пассажирка. — А у меня, милай, не та пенсия, чтобы полтинниками‑то разбрасываться. Вот сейчас еще доктору платить, чтобы Ваське яйца отрезали.

— Жестоко, — вздохнул Иван. — Может, не надо?

— Да как не надо, когда он орет как оглашенный, от соседей одни замечания. А так успокоится он, присмиреет.

Иван притормозил у здания ветклиники.

— Все, бабуля, вылезай… Погоди, я помогу. — Иван выскочил из машины, принял в руки переноску с котом, затем не без труда выдернул из салона грузную, неповоротливую пассажирку. — Сто рублей с тебя.

Едва Иван сел обратно в машину, заработала рация:

— Машина двадцать один десять, свободны? Сейчас ждут на улице Жукова, едут на Верхние Столбы. Берете заказ?

— Беру, — ответил Иван Свете, диспетчеру. — Через пять минут буду на Жукова.

— Двадцать один десять, заказ за вами.

В этот раз пассажиром Ивана оказался интеллигентного вида мужчина с блеском в глазах — явно из тех, кто любит поболтать, пофилософствовать.

— Вот зачем люди животных заводят? — немедленно, без всякого предисловия, начал Иван. Когда была возможность, он охотно болтал с людьми. — Это же они рабов себе заводят!

— Почему же рабов? Мне в Верхние Столбы… — живо отозвался пассажир. — Я думаю, домашним животным нравится такое положение дел. Охотиться не надо, пищу добывать не надо, крыша над головой — ни дождя, ни холода… А еще и приласкают, и поиграют с ними. Лафа!

— Через проспект не повезу, там пробка сейчас. Нет, жизнь — это когда делаешь то, к чему тебя природа приспособила. А когда тебе яйца отрезают… Сейчас бабку вез, она кота в ветклинику кастрировать тащила, — пояснил Иван. — И я подумал, что никакие блага не стоят свободы. Лучше три дня есть свежее мясо, чем тридцать лет питаться падалью.

— Это да… — погрустнел пассажир. — А вот у меня теща, например. Она все за всех знает. И знает, кому чего надо делать. И не важно, что у меня самого голова на плечах…

Далее последовал драматичный рассказ пассажира о своей теще, который взволновал Ивана до глубины души. Затем он подвозил женщину на вокзал, и та делилась уже своими семейными проблемами…

В три часа дня смена закончилась.

Но Иван не поехал домой, он направил машину по одному известному адресу.

Припарковался неподалеку от подъезда, включил негромко музыку. «Но это глупо, — сказал он сам себе. — С чего это вдруг она выйдет сейчас из дома? Погода паршивая — ветер, снег, грязь. Если только дела какие‑то срочные… Но вдруг она выйдет и я увижу ее? Я ведь вчера и не разглядел ее толком. Может, это не она была. Нет, это была она! — сам себе возразил Иван. — Я бы ее из тысячи узнал, из миллиона… Это была она».

Заиграла очередная мелодия. Иван даже вздрогнул — эту самую песню он слушал еще в те далекие времена, когда Рита жила в городе, со своими родными, и он видел девушку почти каждый день.

— Вандерфул, вандерфул лайф… — пробормотал Иван. Английский в свое время давался ему с трудом. Но он все же помнил, что «вандерфул лайф» в переводе значит «чудесная жизнь».

Black — Wonderful Life. Скачать. Слушать.

…Да, была когда‑то чудесная жизнь… Когда Риту Булгакову можно было видеть каждый день.

У нее такая смешная и милая походка! Идет, быстро переставляя ноги — шаг неширокий, и кажется, будто Рита немного косолапит, но это не так — след ложится ровно и четко. Собственно, первым делом вчера Иван заметил, узнал сначала ее походку, потом и только потом увидел ее лицо.

Но не успел Иван дослушать песню до конца, как вдруг подъездная дверь хлопнула, и в февральском сизом воздухе нарисовалась, точно знамение, она. Рита Булгакова! В темно‑синем, до колен, пальто, напоминающем кокон, с пушистым меховым воротником и с непокрытой головой. Белые короткие волосы чуть взлохмачены, бледное личико, огромные голубые глаза.

Рита была все так же красива, как и много лет назад. Она совсем, совсем не изменилась, и даже больше того — она стала еще прекраснее.

Иван давно заметил — женщины ее возраста либо выглядят прекрасно, либо как‑то резко стареют, грузнеют, а в глазах у них начинает плескаться едкая кислота. Куда ни взглянут — там дырку прожгут.

Рита же была прекрасна. В ее глазах сияло само небо.

Она огляделась (искала кого?), потом повернулась и своей стремительной — такой смешной и одновременно милой — походкой направилась в сторону улицы. Оставляя за собой на мокром снегу четкие, ровные отпечатки маленьких ступней. Да! Сейчас на Рите были черные короткие сапожки, дававшие возможность разглядеть ее ноги в подробностях — узкие‑узкие щиколотки и красивые ровные икры, обтянутые плотными черными колготками.

— О господи… — сказал Иван и ладонью провел по лицу.

Она, Рита, даже в его сторону не посмотрела.

Но, во‑первых, он в машине, а во‑вторых, он‑то точно изменился! С бородой его никто бы не узнал.

Иван тронул машину с места. Вырулил вслед за Ритой на улицу. Ехал за ней следом, ловя краем глаза стремительное, чуть неуклюжее и очень дерзкое (если можно так выразиться) мелькание ее ног. Походка Риты буквально завораживала Ивана.

Несмотря на свою общительность и болтливость, к Рите приблизиться он не смел. Кто она, и кто он… Но ей же холодно, и снег прямо на голову ей падает.

Поэтому долго наблюдать за тем, как вокруг тонких щиколоток Риты вьется снег, Иван не смог. Это последней сволочью надо быть, чтобы не пригласить ее сесть в машину. (Хотя глядел бы и глядел, как переступают ее ноги… Но так и в аварию самому попасть недолго, вот еще о чем не надо забывать.)

Иван коротко просигналил, затем опустил боковое стекло.

Рита обернулась, настороженно посмотрела.

— Рита, привет! — крикнул Иван, наклонившись к окну. — Это я. Ты меня помнишь? Это я, Иван Столяров.

И тут произошло нечто странное, чего Иван никак не мог ожидать. Рита ахнула, широко распахнув глаза. В ее лице было столько удивления и радости, что…

Она дернула ручку у двери, быстро скользнула в салон, на переднее сиденье.

— Ванечка! — сказала Рита. — Здравствуй, Ванечка!

И дальше произошло нечто и вовсе невероятное, немыслимое, невозможное. Она потянулась и поцеловала его в щеку снежными, холодными губами. От нее пахло тоже чем‑то нежным, снежным и сладким. И кто только придумывает эти духи, от аромата которых рвутся мужские сердца…

— Ты бородатый… — ласково сказала Рита. — Какой ужас! Ты сейчас на разбойника похож. Я даже в первый момент подумала, что меня здешний Джек‑Потрошитель преследует!

— Ты испугалась… — расстроенно произнес Иван, трогая свою бороду.

— Я не люблю бородатых… Да какая разница! — вдруг рассердилась она, но не на него, а словно на себя. — Это все ерунда. Я не о том хотела сказать, Ванечка. Я тебе очень рада, вот что!

— И я тебе рад. Ты вчера приехала в город?

— Да, только вчера.

— Я тебя видел, на вокзале. Но не мог подойти. Я таксист, Рита. Если тебе куда надо, то я полностью к твоим услугам! — От волнения на Ивана даже вдохновение напало. — Вот, запиши номер моего сотового и звони в любое время. Я тебя куда угодно, когда угодно… И совершенно бесплатно!..

— Ты такой милый. Спасибо! — растроганно засмеялась Рита, показав ровные, тоже «снежного» цвета зубы и тоже очень приятной формы — «лопаточками», что ли. В ней все было приятным, милым и забавным, даже такая вроде бы мелочь, как форма зубов. — А брат…

— Что — брат?

— Твой брат правда собирается стать Президентом? — немного смутившись, спросила она.

— Да, правда, — кивнул Иван. Вопрос о брате, Максиме, немного его отрезвил. Эйфория постепенно стала улетучиваться.

— А как так… Он политик столь высокого ранга, а ты в такси, простым шофером… Я не понимаю.

— Но это же он политик, а не я.

— Нет, я не о том. Он мог взять тебя к себе… Хотя — стоп! — я не то говорю. Просто… — Она замолчала, глядя на Ивана с сожалением. С жалостью даже.

— Я понимаю. Все мне об этом говорят, и давно — с тех пор, как Максим сначала мэром стал, а потом губернатором. А теперь вон на что замахнулся… Я привык, — добродушно произнес Иван. — К тому, что я и Максим — очень разные. Но это судьба, видно. Одному политикой заниматься, другому баранку крутить.

— А я книги пишу, — призналась Рита.

— Я знаю. Слышал. Только я ни одной твоей книги целиком, наверное, осилить не смогу, — оправдываясь, с сожалением произнес он.

— И правильно! — вдруг захохотала Рита. — Не хватало тебе эту ерунду читать… Слушай, а давай посидим где‑нибудь? В кафе, например. А?

— Ты не торопишься никуда?

— Я? Нет! Я из дома специально удрала, чтобы не поругаться ни с кем. А ты свободен? Тебя дома никто не ждет?

— Меня никто не ждет! — раздувая ноздри, торжественно произнес Иван.

— Тогда вези… Ты же тут все лучше меня знаешь!

«Куда везти‑то… Только в «Центральный»! Но меня туда пустят? И хватит ли денег? Нет, денег хватит, я же с ночи в рейс вышел, выручка приличная… Но меня туда точно не пустят. Разве что я на входе скажу, что брат Максима Столярова!»

— Только в какое‑нибудь тихое место, где попроще, ладно? — добавила Рита.

— Ага, — пробормотал Иван, крутя руль. И с облегчением вздохнул. «В нашу столовку Риту тоже нельзя везти. Она для простых. Отправимся в то кафе, которое вчерашние пассажиры хвалили. Прилично и вкусно все там, сказали».

Кафе и вправду оказалось очень приличным и уютным на вид. И место им с Ритой предложили красивое — на застекленном балкончике, а рядом — большое окно, за которым весь город как на ладони.

Меню тоже оказалось очень удобным, с картинками. Сразу видно, где салат, а где котлеты. Иван себе их и заказал. Рита же выбрала рыбное ассорти и попросила белого вина.

Без пальто Рита выглядела совсем тоненькой, изящной, словно статуэтка. Темно‑синее облегающее платье, нитка жемчуга на шее. Золотые часики на запястье.

«Нет, я не для нее. У нее, наверное, муж в Москве. Или не муж, но как это… друг. Такая необыкновенная женщина не может быть одна».

Вдруг подбежала женщина, совершенно незнакомая — из посетителей кафе, и, смущаясь, попросила Марго расписаться на салфетке:

— Марго, вы моя любимая писательница! Простите, вашей книги с собой нет…

Марго великодушно расписалась на салфетке. Женщина, улыбаясь, отошла.

Это происшествие еще больше смутило Ивана. Кто он — и кто Рита… Вон, у нее незнакомые люди автографы берут!

— У меня ужасные отношения с моими родными, — безо всякого предисловия начала Рита, глядя в окно. — Мы друг друга едва терпим.

— У тебя хорошая мама, я слышал, — неуверенно произнес Иван.

— А что ты слышал?

— Она купила тебе квартиру в Москве — тогда, давно еще. Да?

— Да. Это было лет пятнадцать назад, а до того я жила на съемных. Распрекрасно жила. Я бы и дальше снимала, но мама сказала, что это неприлично и неудобно. Она купила мне квартиру, заставила меня сделать ремонт, выбрала дизайнера, дала ему указания. Сама подбирала мне мебель… У меня тогда денег на все это не было. Квартира в Москве — дорогое удовольствие. Мама вбухала в эту квартиру все свои тогдашние сбережения.

— Она тебя любит. Если бы не любила, она бы для тебя столько не стала делать.

— Если бы все было так просто… — Рита отпила из бокала, оставив на его краешке бледно‑розовый след помады. — Черное — это черное, а белое — это белое. Ха…

— Она тебя попрекает, что ли? — с интересом спросил Иван. Ему очень нравилось говорить с Ритой. Сто лет он с ней не говорил (да и раньше, если вспомнить, они особо не общались), но именно о таких долгих разговорах по душам Иван и мечтал. Это же здорово, когда любимая женщина делится с тобой своими проблемами! А ты спрашиваешь ее, даешь выговориться, подбадриваешь… и прочее…

Неужели это все происходит в реальности? Иван огляделся — кафе, Рита, бокал вина в ее пальцах, аромат ее духов, смешанный со сладковато‑теплым запахом влажного меха… Вон оно, ее пальто, висит неподалеку на вешалке. Иван потихоньку ущипнул себя за ногу. Но ничего не исчезло.

— Мама хочет, чтобы я всю жизнь была ей обязана. Ведь знает, знает прекрасно, что я ей тех денег не верну! Если бы были, если бы я заработала столько — давным‑давно бы вернула.

— Значит, истории о писательских гонорарах сильно преувеличены? — удивился Иван.

— Еще как. Вот столько авторов, так называемых «топовых». — Рита подняла ладонь, растопырила пальцы, пошевелила ими. — Вот они зарабатывают большие деньги, чтобы квартиры покупать. А все прочие — их много больше — живут весьма скромно. Начинающие авторы — вообще нищие. Я же — где‑то посередине. Я не бедствую, но хоть тресни, не могу пока вернуть маме деньги, которые она вложила в покупку квартиры. Да она и не просит… — Рита с досадой махнула рукой и закурила. — Но зато она заставляет меня жить по‑своему, понимаешь?

— Ну и ладно, ну и не обращай внимания, — великодушно произнес Иван. — Мамы всегда думают, что знают лучше своих детей, как тем жить.

— Да как же ты не понимаешь… Она словно отвергает меня такую, как я есть. Все мои мысли, мои желания — все они неправильны, по ее мнению. Она меня отвергает целиком, как личность. Полностью перечеркивает всю меня. — Рита зажженной сигаретой нарисовала в воздухе крест. — До смешного доходило… — Она засмеялась. — Хочешь, расскажу?

— Расскажи. Мне интересно.

— Ты славный. Господи, и почему мы раньше с тобой так мало общались? Но ты был совсем ребенком… На пять лет младше Макса?

— На пять.

— Ты славный, очень славный… Я рада, что сейчас тебя встретила. — Она быстрыми, судорожными движениями затушила сигарету в пепельнице. — Все, что я просила у матери в детстве, я получила. Но… Мои желания она всегда словно выворачивала наизнанку. Вот, например, история с пальто. Мне в пятнадцать лет понадобилось новое пальто. А фигура и рост у меня проблемные, сам видишь… Покупать в детском магазине уже неприлично, а во взрослом — таких размеров нет. Словом, решили шить пальто в ателье. И вопрос уперся в выбор ткани. Я просила маму — все, что угодно, любой цвет, только не зеленый. Только не зеленый, умоляю, мамочка! А теперь угадай с одного раза, какого цвета было мое новое пальто?

— Зеленое? — поразился Иван.

— Самого что ни на есть зеленого‑зеленого, лягушачьего цвета, зеленее не бывает. Я в нем не ходила почти. Куртка у меня была — вот ею и довольствовалась… — смеясь, болтала Рита, время от времени отпивая из бокала вино. Иван смотрел на нее завороженно — все, что она делала и говорила, каждый ее взгляд, поворот головы казались ему совершенными. — И так каждый раз, представь. Все наоборот, все назло мне! Мама твердит, что желает мне добра, что она хочет как лучше… Что та зеленая ткань была итальянской, отличного качества, а все прочие — российского производства и дрянные. Они пошли бы катышками при носке и прочее, и прочее. Вот как она мне тогда сказала, оправдывая выбор той ткани.

— Забудь уже. Вон у тебя какое красивое пальто сейчас! — успокаивающе произнес Иван.

— Спасибо… Но она его обругала уже, когда я сейчас выходила из дома. Все, что я покупаю, — одежда, обувь и прочее, с ее точки зрения, ужасно. Она еще ни разу не похвалила мой выбор. Наверное, думает, что только она умеет делать покупки. Но я давно ни о чем ее не прошу, я взрослая девочка. На пятом‑то десятке… — хихикнула Рита.

— Ты выглядишь на тридцать пять. Нет, на тридцать! — поспешно поправил себя Иван. И он не кривил душой — ведь Рита и в самом деле казалась ему молодой и бесконечно привлекательной женщиной.

— На тридцать… Я тебя обожаю! Маленькая собачка до старости щенок, — довольно пробормотала Рита. — Но ты дослушай… На мое сорокалетие, в том году, она пристала ко мне, точно пиявка: «Такая дата, такая дата, я должна тебе что‑то подарить!» Буквально к стенке меня приперла. Я сдалась и сказала ей — хочу тоненькую, тоненькую‑тоненькую цепочку из белого золота с маленьким, ма‑аленьким бесцветным, прозрачным бриллиантиком. И что? Она приехала ко мне в Москву и торжественно преподнесла здоровущую цепь из рыжего золота с большущим красным булыжником. Рубином, что ли. Раза в три дороже того подарка, о котором я просила… Так и сказала, что ей душа не позволила экономить на родной дочери и она выбрала самую шикарную вещь в подарок.

— И чем плохо? Носи рубин.

— Ваня, милый! Я миниатюрная блондинка, мне мало что идет, я выгляжу вульгарно с корабельной цепью на шее и этим кровавым карбункулом. Да, еще. Моя мама не прочитала ни одной моей книги. Говорит, что может читать только классику. И моя бабушка ни одной моей книги не прочитала, хотя обожает читать, с книжками не расстается… Вот как это можно объяснить? Я не понимаю. Да, я не Людмила Улицкая. Я детективные мелодрамы пишу, но хотя бы одну мою книжечку кто из них прочитал…

Рита болтала, пила вино, время от времени тыкала вилкой в рыбное ассорти на тарелке, а Иван все смотрел на женщину затуманившимся от нежности взглядом. Но тем не менее улучил момент и спросил:

— Зачем же ты приехала, если тебе тяжело общаться с мамой?

— А, да. — Она вдруг собралась, затихла, стала серьезной. — Я пишу детективы, как я уже сказала. Хотя, конечно, многие утверждают, что это никакие не детективы, а вполне себе полноценные любовные романы… Ну, не важно. Так вот, я сейчас собираю материал для новой книги. И меня очень заинтересовала история со здешним маньяком. Я, Ваня, хочу провести собственное расследование, раз милиция… тьфу, полиция до сих пор не нашла преступника. — Рита отвернулась, закусив губу, о чем‑то задумалась.

Иван молчал, выжидательно глядя на женщину.

Она наконец стряхнула с себя оцепенение и посмотрела ему прямо в глаза:

— Иван, ты поможешь мне?

О подобном счастье Иван и мечтать не мог. Он весьма смутно представлял, что это такое — вести расследование, но сама мысль о том, что они будут проводить время вместе… Вместе! Они будут вместе. Он получит возможность видеть Риту. Говорить с ней. Вдыхать ее запах…

— Да, — сказал Иван, точно зачарованный, уставившись на ее розовые, идеально ровные губы.

— Отлично. С завтрашнего дня и начнем. Ты свободен завтра?

«Позвоню в диспетчерскую, скажу… Ай, да скажу просто, что беру отпуск на неопределенное время!» — подумал Иван. А вслух произнес:

— Я в ближайшие дни как раз совершенно свободен. Абсолютно!

Официантка принесла счет. Иван решительно отверг попытку Риты расплатиться пополам. Платить по счету было не сложно — уж в цифрах‑то Иван разбирался. Помнится, в школе его если кто и хвалил, то математичка…

Он подвез Риту к ее дому. Вышел из машины, открыв перед ней дверь, протянул руку. Было уже темно. В свете фонарей бриллиантовым блеском сияли ее глаза.

Она была немного пьяненькой, но совсем немного. И это тоже шло ей, делало ее милой и забавной. Помнится, в детстве учительница читала в классе сказку вслух, назидательным голосом. Иван помнил строчку оттуда — «восхищенья не снесла и к обедне умерла». Прежде эти слова казались ему глупостью. Пустой выдумкой. Как можно умереть от восхищения?

А теперь, в один миг, стало ясно — еще как можно. Когда сердце буквально распирает это самое восхищение…

Рита обняла его на прощание и засмеялась, лежа щекой на его плече:

— Ванечка, спасибо за чудесный вечер.

— Спасибо тебе, — ответил он дрогнувшим голосом.

— Ванечка! Ты только не обижайся… Ты такой хороший, такой нормальный! Я не понимаю… Ты же…

— Что я? — спокойно, безо всякой обиды спросил он. — Почему все считают меня идиотом? Потому что я не умею, вернее, не могу читать, ну, и писать тоже. Дислексия.

— Дислексия? — удивилась Рита. — Погоди… Это же… Это же и не болезнь вовсе. Дислексия! Я об этом как‑то не задумывалась раньше, но дислексия…

— Вот так. Но ничего, я живу.

— Прости, прости, прости! — Она отстранилась и, тревожно нахмурив брови, посмотрела ему в глаза.

— Я же сказал, ничего! — засмеялся он.

— Тогда до завтра? Я как проснусь, позвоню тебе.

— До завтра, — улыбнулся он.

— До завтра, — повторила она, поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. — Ой, какой ты бородатый, Ваня…

Она поцеловала его и скрылась в своем подъезде.

Иван некоторое время стоял неподвижно, привалившись к капоту своей машины. «Вот это да… Вот это повезло. Бог… Бог, значит, Ты — есть?»

* * *

Из Википедии:

Дислексия (греч. δυς— плохо и λέξις — речь) — избирательное нарушение способности к овладению навыком чтения и письма при сохранении общей способности к обучению.

Дислексия — это вид специфического нарушения, имеющий неврологическую природу. Она характеризуется неспособностью быстро и правильно распознавать слова, осваивать навыки правописания.

Принято различать дислексию и трудности овладения чтением, вызванные другими причинами, такими, как умственная отсталость, дефекты зрения и слуха. Их называют еще неспецифическими, или вторичными, нарушениями чтения. Дислексию отличает от них стойкость и избирательность нарушений.

Несмотря на то что дислексия есть результат нейробиологических особенностей человека, она не считается психическим заболеванием.

Во многих других областях деятельности ребенок может проявлять недюжинные способности. Он может отличаться в спорте, живописи, музыке, математике или физике.

Основные симптомы дислексии: чтение замедленное, по слогам или по буквам, угадывающее, с ошибками в виде замен или перестановок букв; понимание смысла прочитанного нарушается в разной степени.

* * *

…Оказавшись дома, Иван первым делом отправился в ванную.

— Ты где шлялся? — крикнула мать, сидевшая на кухне. — У тебя же смена в три закончилась?

— Был на свидании! — весело крикнул в ответ Иван.

— С женщиной?!

— Да, а что. Это женщина моей мечты, между прочим.

Пауза. Было слышно, как мать гремит чайником, наливает воду, громко глотает. Потом кашляет, поперхнувшись. Вероятно, не может справиться с изумлением.

— Ты о ней говоришь? — прокашлявшись, крикнула мать. — О том, о ком я думаю?

— Мама, ты знаешь, что у меня одна мечта, другой нет. — Иван выдавил из тюбика пену для бритья, взялся за бритву, коей давно не пользовался.

— Белокурая Маргарита пожаловала к нам в город?

— Да. Мы с ней встретились сегодня и завтра, надеюсь, тоже встретимся.

Пауза. Иван сосредоточенно брился. Пена с пучками волос падала в раковину. Рита не любит бородатых.

— Идиот. Ты идиот. Нужен ты ей!

— Оказывается, нужен, — хладнокровно ответил он.

— Она писательница. Она живет в Москве. Та еще штучка‑дрючка! А ты кто? Ты обычный шоферюга. Дебил, который‑то школу с трудом закончил! Выбрось ее из головы, эту свою королеву Марго…

— Мам, не надо.

— Ну что «мам», что «мам», — неистовствовала на кухне мать. — Она стерва та еще, я слышала. Недаром Максимка ее бросил в свое время… Стоп! Я поняла. Она приехала сюда к Максиму. Услышала, что твой брат вернулся в город, и сама сюда рванула. О, я ее насквозь вижу… Она же интриганка та еще, твоя Маргарита Готье, она в свое время тут натворила дел, когда Максимку пыталась охмурить!

Иван опустил руку с бритвой, некоторое время неподвижно смотрел на свое отражение в зеркале. Одна щека была бритой, другая — нет. Смешно. Хотя Рита действительно спрашивала о Максиме… Но его, Ивана, все спрашивают о старшем брате.

— Пусть она интриганка, — наконец произнес Иван. — Мне все равно. Пусть она кем угодно будет. Интриганкой, воровкой, мошенницей… даже убийцей. Ну и что.

Он принялся методично брить другую щеку.

— Она же к Максиму приехала, не к тебе! — рассердилась мать и рванулась в ванную. — Что это ты тут делаешь? Ой, смотрите на него, люди добрые… Он бороду свою сбрил!

— Так лучше?

— Тьфу! Старший сын у меня нормальный, а младший — дурак… Иван‑дурак, точно! — с чувством произнесла мать и попятилась назад. — Вот Максим позвонит, я ему все скажу, — сообщила она уже из кухни.

— Не смей. Этого нельзя делать!

— Почему же нельзя, интересно?

— Если Максим узнает, что Рита здесь… Ты уверена, что он тоже не захочет ее увидеть?

Грохот, звон разбитого стекла. Наверное, мать уронила чашку.

Но это ничего. Посуда бьется к счастью.

* * *

В квартире было тихо, все спали. Одна Марго лежала у себя в комнате, без сна. Хмель сошел вместе с эйфорией, и теперь настало время жестокой тоски.

Да, через Ваню можно выйти на Макса. И что?

Кстати, какой Иван добрый, хороший. Обаятельный, несмотря на свою разбойничью бороду. Душевный человек. Милый. Это у них семейное, наверное.

На ловца и зверь бежит. Марго ломала голову, как встретиться с Максом и… вдруг столкнулась с его младшим братом.

Он, Ваня, здорово мешал им в юности. А сейчас может пригодиться. Да, Марго немножко обманула его, когда сказала, что хочет написать роман о видногорском Джеке‑Потрошителе… Обманула Ивана, как и других, — свою родню, Костика, преданных читательниц‑почитательниц. Всех.

«А я и не обманывала, — сама себе возразила Марго. — Я, может, действительно напишу роман. Увлекусь этой загадочной историей, и само пойдет. Я просто искусственно пытаюсь вызвать у себя вдохновение. И заодно увидеть Макса. Только вот зачем… О господи, я с ума сойду!»

Громко тикали настенные часы в соседней комнате.

Марго на цыпочках зашла туда, остановила часы. Дверь в следующую комнату была распахнута, и Марго при свете ночника увидела свою прабабку, сидящую в ночной рубашке на краю постели — опустив голову, глядя в пол.

— Бабуля, ложись. — Марго уложила старуху на бок, укрыла одеялом. — Спи!

Прабабка ничего не ответила.

О чем она думает, интересно? Может быть, ни о чем. А может быть, вспоминает прошлое.

Марго сейчас — сорок один.

Матери Марго, Анне Сергеевне, — пятьдесят девять.

Бабушке, Калерии Аркадьевне (бабушке Лере, как ее называют), — семьдесят семь.

А самой Екатерине Петровне, прабабушке Марго (бабе Кате), — девяносто пять.

Прабабка родила бабушку в восемнадцать лет. Бабушка Лера родила маму в восемнадцать. Мама родила Марго в восемнадцать…

Все они, женщины их семьи, рожали в восемнадцать лет. А мужья? Где‑то потерялись. Но дело не в мужьях. Дело в том, что лишь Марго смогла разорвать круг, не стала идти по проторенной, надоевшей дорожке.

И правильно.

К чему лицемерить. В их семье детей никогда не любили. Наверное, от безысходности рожали, потому что так принято. А Марго вот взбунтовалась. Не хочу — и все.

Когда Марго еще звали Ритой Булгаковой (лет десять, одиннадцать ей было), у бабушки Леры заболела голова. У нее никогда ничего не болело, тут вдруг эта напасть… К счастью, боль скоро утихла, но зато Марго случайно услышала разговор матери и бабушки.

Оказывается, в голове у бабушки Калерии намертво сидели четыре металлических иглы! Обычные швейные иглы — и в таком необычном месте. Вот почему все испугались такой ерунды, как обычная мигрень… Из перешептывания матери и бабушки Марго поняла, что иглы в бабушкиной голове обнаружили давно, очень давно, когда бабушке Лере, тогда еще совсем молодой женщине, на голову упала сосулька, и у нее случилось сотрясение мозга… Ей тогда сделали рентген, и неожиданно обнаружился этот казус.

Откуда взялись иглы в голове у бабушки Леры? Когда? Калерия Аркадьевна сама не знала. Не помнила. Не подозревала об их существовании. Врачи тогда сделали вывод, что эти иголки сидели в голове Калерии давно. Очень давно.

Вытаскивать их смысла не было — раз уж столько лет женщина жила с ними. Они никак не мешали ее существованию. Да и повода для столь серьезной операции, как трепанация черепа, не было. Сотрясение мозга от упавшей сосульки тогда оказалось несерьезным, оно никак не повлияло на здоровье бабушки Леры… И мигрень, позже, случилась лишь однократно.

Но четыре иглы в мозгу! Да, живучие они все, Булгаковы, точно кошки.

Вероятно, прабабушка, Екатерина Петровна, в свои восемнадцать лет решила избавиться от ребенка. Изуверским, жестоким способом. Как именно все это происходило, каким образом — даже представить страшно!

Не рожденному еще младенцу, сидящему в утробе (будущей бабушке Марго), затолкали в голову иглы. Чтобы убить его. Но младенец выжил, родился и прожил потом довольно долго, прежде чем рентгеновский снимок высветил тайну прабабушки.

Тайна семьи Булгаковых так и осталась тайной для всех. Ее, эту тайну, почти не обсуждали и внутри семьи. Кроме того разговора, подслушанного юной Марго.

Что еще удивительно.

Бабушка Лера никогда не обсуждала эту тему с бабушкой Катей. С дочкой (мамой Марго, соответственно) она говорила об этом, а вот с матерью — НИКОГДА.

Наверное, бабушке Лере было страшно спросить родную мать — ты хотела меня убить когда‑то? И услышать в ответ — да…

А сейчас с прабабкой и говорить‑то бесполезно. У нее старческий маразм. Она ничего не понимает. Она молчит все время.

* * *

— Доброе утро, — сдержанно произнесла Марго, прижимая к уху сотовый. — Я не рано?

— Нет, я уже давно встал, — отозвался Иван.

— Я… Ты точно ничем не занят?

— Нет. Давай встретимся! Я сейчас подъеду, хорошо?

— Давай, — обрадовалась Марго. «Надо же… Не передумал, как я боялась! Поразительно. А я‑то, я‑то… Только о себе вчера болтала, а Ивана не спросила — как он живет, что ему интересно. Эгоистка!»

…Через полчаса Марго спустилась вниз. У подъезда стояло знакомое авто — синее «Рено», но без «шашечек». И мужчина возле этого авто был вроде знакомый, а вроде и нет.

— Рита, привет! Это я, — улыбнулся он.

— О господи… Ваня?! А борода твоя где? — Марго подбежала к нему и, не в силах сдержать эмоции, провела ладонью по его щеке.

— Ты же сказала, что терпеть не можешь бороды. Вот я ее и того.

— Терпеть не могу… — повторила она. — Ваня! Ты всех, что ли, слушаешься? Или только меня? А если я тебе скажу из окна прыгнуть — ты тоже прыгнешь?

— Да, — спокойно ответил он.

Марго ошеломленно смотрела на него, полуоткрыв рот. Иван засмеялся:

— Шучу, шучу! Я сам собирался побриться, да все тянул. Твои слова только подтолкнули меня. Ну правда, хожу как разбойник, людей пугаю…

Марго засмеялась. Без бороды Иван выглядел много моложе и интереснее. Его борода была — как маска, скрывавшая до поры до времени лицо.

— Ты красивый, — серьезно произнесла Марго. — Мне даже не по себе как‑то.

— Максим красивый, а я так, — он махнул рукой, продолжая шутить. — Это ему надо электорат охмурять, а я что…

— Нет, ты красивый!

— Разве для мужчины внешность важна?

— Еще как. Знаешь, на кого ты похож? На одного актера, сейчас вспомню его имя… На Джеймса МакЭвоя, вот!

— Не знаю такого.

— Я недавно фильм смотрела, «Джейн Остин», вот ты копия его главного героя, возлюбленного писательницы. Я люблю смотреть фильмы про писателей, — задумчиво произнесла Марго. — Но это дурацкий фильм. Актеры хорошие, а фильм — глупый.

— Почему?

— Потому что эта Джейн Остин, по фильму, отказалась от своего возлюбленного, из каких‑то благородных соображений. Принесла себя в жертву, словом.

— А ты, на ее месте — не отказалась бы? — с интересом спросил Иван.

— Нет. Никогда. Никогда я не стала бы приносить свою любовь в жертву — даже ради самых высоких целей. Писать книги о возвышенной любви, над которой все плачут, — это одно, но самой, в реальной жизни добровольно барахтаться в розовых соплях… Глупо. Ладно, поехали! — оборвала свой монолог Марго.

— А куда?

— По городу просто. Осмотрим тут все.

Они прокатились по центру, затем Иван стал увеличивать круги, сворачивая все ближе к окраинным районам.

— Иван, а там что? Аттракционы какие‑то за оградой?

— Новый парк недавно открыли. Летом аттракционы работают да кафе с шашлыками… Весь город тут собирается. Гуляют.

— А что со старым парком?

— От старого почти ничего не осталось, — неохотно произнес Иван. — Там сейчас сплошное запустение…

Но Марго уже интересовала новая тема.

— Да, а «шашечки» на твоей машине куда делись? — спросила она.

— «Шашечки» на магнитах, я их снял. Сейчас же я не на работе… Как тебе родной город, сильно изменился?

— Не очень. Центр тот же, только почище, а окраина выросла, одни многоквартирные дома, — ответила Марго. «На Макса Иван совсем не похож. Но это его родной брат. Почти как Макс. Голос чуть‑чуть похож, и как лоб хмурит…» И у нее вырвалось: — Ваня… Ваня, а ведь дислексия — это не болезнь. Это отклонение от нормы, но, в принципе, все корректируется.

— Сейчас поздно об этом говорить, — пожал плечами Иван. Он как будто ни о чем не жалел. — Да и в те давние времена, когда можно еще что‑то исправить, с медициной… не очень как‑то было. В нашем городе особенно. Надо было в Москву ехать, специалистов искать. Мама одна, работала. Кому со мной заниматься? Нет, Рита, ты за меня не переживай…

— А как же тебе права дали?

— Господи, ты смеешься, что ли… Спокойно дали, — со смешком произнес он. — Тем более что у меня знакомый в водительской комиссии был.

— Да, что я спрашиваю… Сейчас половина водителей, судя по всему, страдает дислексией. Ой, прости! Вспомнила московских бомбил…

— Да ничего.

— Останови здесь.

Иван послушно притормозил. Марго вышла из машины, направилась к мостику через крошечную речушку. Место было пустынное, заброшенное, но именно своей бесприютностью оно и поразило Марго.

Она приблизилась к железным перилам, оперлась о них ладонями (перчатки забыла в машине), посмотрела вниз. Речушка внизу была скована серым, потрескавшимся льдом, в который вмерз мусор. Сбоку, вдоль набережной, тянулись ветхие гаражи с ржавыми крышами. Судя по всему, ими никто не пользовался. Что скрывалось в их черных глубинах?.. Старый хлам или… что?

Захрустел слежавшийся снег — это Иван подошел сзади. Вытащил из кармана свои перчатки и принялся натягивать на руки Марго. Она молча, не сопротивляясь, позволила ему это сделать. «Это его брат. Его брат. Почти как он. Только в тысячу раз добрее!»

И тут с ней произошло нечто странное, необъяснимое. Она обняла Ивана, щекой прижавшись к его груди, и замерла. Он тоже ее обнял.

Так они и стояли вдвоем на мосту, обнявшись, неподвижно. «Я взрослая женщина, а веду себя точно девочка. Все ищу утешения… Нашла у кого искать! — поддела себя она. — У этого Ванечки, которого самого жалеть надо!»

Марго оторвала щеку от его груди, посмотрела снизу вверх.

Иван, щурясь от ветра, недовольно сжав губы, глядел вперед, куда‑то вдаль, где высились фабричные трубы. И он совсем не выглядел человеком, которого надо было жалеть. Он, правда, был сильным. Он не остался мальчиком со сломанной судьбой. Он стал мужчиной.

— Неуютное место, — произнес он. — Слишком мрачное.

— Я тоже так подумала. Я бы описала его в романе.

— Напиши лучше про что‑нибудь хорошее. Про лето, солнце и… про счастье.

— Ага, поняла. Он любит ее. И она его. Но им мешают. Этот маньяк, например, — сказала Марго и вспомнила Костю, любителя дешевых сюжетов.

— Ты правда хочешь его вычислить? — с интересом спросил Иван. — Было бы здорово. Наверное, это уродливый псих какой‑то…

— Нет, Ванечка, что ты! — засмеялась Марго. — Все маньяки выглядят очень приличными, достойными людьми. Именно на них и нельзя подумать, что это они совершали преступления!

— Идем в машину, ты замерзла.

— Ты обо мне так заботишься… Это расслабляет. Обо мне сто лет никто не заботился.

— Ты придумщица. Этого не может быть, — покачал он головой с искренним недоумением. — Мужчины, наверное, с тебя пылинки сдувают…

— Ой, не смеши! Ладно, поехали к вокзалу, там все посмотрим.

…Они остановились неподалеку от вокзала, за оградой, смотрели на людей. Гадали, кто мог бы быть маньяком, опять шутили, дурачились.

Марго не помнила, когда ей было так легко и просто с другим человеком. Ни злость, ни раздражение не посещали ее в то время, когда она находилась рядом с Иваном.

Потом они опять сидели в кафе, потом, когда наступил вечер, Иван отвез Марго домой. Они попрощались и договорились, что снова встретятся завтра.

«Джейн Остин». Производство — Великобритания, Ирландия, 2007 г. Режиссер — Джулиан Джарольд. В главных ролях — Энн Хэтэуэй. Джеймс МакЭвой. Смотреть онлайн.

* * *

Марго. Черновик романа «Я и Ты»:

«У бабочки, которая выбралась из кокона, оказались яркие, красивые крылья. Последняя стала первой.

Нет, очень многие из моих ровесниц точно так же, неожиданно, превратились в красавиц, расцвели. Но я все равно выделялась на общем фоне, потому что у меня проклюнулся еще и характер. Такой, что не дай боже…

Самой удивительно. Вот только что я молчала на людях, боялась спорить, застенчиво пряталась за чужими спинами… А теперь говорю в полный голос. Я не боюсь громко смеяться, шучу и могу быть дерзкой.

Я свободно общаюсь со своими одноклассниками (из тех, кто не уехал этим летом из города), встречаю знакомых из взрослых (соседа дядю Толю, маминых подруг, школьных учителей) — не стесняясь, болтаю и с ними.

Самая частая фраза, которую я слышу в то время: «О, Булгакова, так вот ты какая, оказывается!»

Я даже иногда спорю со своими родными — мамой и бабушкой. Нет, я не скандалю, не качаю права, как обычно это делают подростки, но я, что называется, показываю характер. Меня уже не заставишь делать что‑то против моей воли! Бабушку я быстро подчиняю себе, но мама… На ней где сядешь, там и слезешь. Поэтому именно с мамой я стараюсь сильно не конфликтовать. Я понимаю, что, если выведу ее из себя, она найдет способ меня приструнить.

Тем более что она уже встретила меня как‑то с Тобой. «Максим Столяров — твой парень? Я видела вас вчера. Вы шли, взявшись за руки… Ой, Ритка, осторожно, не потеряй голову! Девушки в твоем возрасте…»

Я отчаянно лгу, лишь бы не услышать очередную лекцию о том, насколько пагубны для неокрепшего организма ранние роды: «Мама, мы не встречаемся! И Макс — не мой парень! У нас компания — я, Нина, Варенька… Мы все просто друзья!»

Чтобы усыпить мамину бдительность, я действительно несколько раз попадаюсь ей на глаза в компании Нины и Вареньки Новосельцевой. И — Тебя. Мы, вчетвером, болтаем и смеемся — в нашем дворе, под липами. Невинная картина.

Кажется, мама успокаивается. Она действительно верит в компанию, в то, что подростки обожают собираться вместе, болтать о всякой чепухе и хохотать во все горло… Подростки, может, и любят, но только не я.

Мне хочется только одного — быть рядом с Тобой. И провались они в тартарары, эти примерные девочки, Вареньки и Нины. Они — лишь прикрытие. Мама по телефону четким голосом сообщает подругам, что у ее Риты, слава богу, компания подобралась хорошая, дети только из приличных семей. В Ритиной компании не пьют и не курят, не ругаются нехорошими словами!

Варенька уезжает в Москву, поступать в свой МГИМО.

Нину увозят на месяц в деревню. И, наконец, мы вдвоем, я и Ты. Мы вместе.

Поцелуи — где только можно, в подворотнях и старом парке. За гаражами. Постоянно начеку — чтобы никто не увидел, чтобы Твой брат Ваня не выследил. Я как в чаду. И Ты…

До конца мы идти боялись, но были уже на грани… В конце лета вдруг приехала Варенька. Потрясающее известие — оказывается, она провалилась! Все в шоке, утешают Варю — ничего, милая, поступишь на следующий год! Но Варя несчастной не выглядит. Скорее наоборот. Но об этом чуть позже…

Потом в городе появилась и Нина, и начался последний, выпускной год. Начался с бурного, суматошного сентября. Ты опять стал главным и нужным, опять тебя рвали все на части. Тебя пригласили на молодежное радио, вести прямые эфиры, поскольку Ты хорошо владел собой и умел выступать без бумажки. Тогда много говорили о политике, о переменах, о том, что сейчас вся надежда на молодежь…

Времени, которое мы могли бы провести с Тобой, не хватало. Но неожиданно помогло Твое радио, а вернее, Дом культуры, откуда велась трансляция. После эфиров там можно было остаться — куча комнат, всеобщий творческий бардак. То толпа народу, то тихие, гулкие коридоры. Много комнат, которые по вечерам пустовали.

Там, в Доме культуры (о, какая ирония в самом названии!), собственно, все и произошло. Мы с Тобой переступили последнюю черту.

Началось в конце осени, продолжилось зимой и с новой силой — весной.

Ты был неопытен, я тоже, и я боялась того самого, чем пугала меня мама. Но как‑то обходилось.

А перед майскими праздниками Ты сделал мне предложение. Это было чистое безумие (ну какой брак, детям по семнадцать лет, ни кола ни двора у обоих, ничего!), но разве мы думали о подобных мелочах… В конце концов Ромео с Джульеттой были еще младше. И вообще, разве счастье зависит от возраста и материального благополучия? От наличия высшего образования?

Именно тогда я и рассказала о Твоем предложении Вареньке. Я обычно никогда и ничем не делилась с подругами, а тут рассказала. Похвасталась. Специально! Потому что мне уже давно казалось, что Варенька слишком заинтересована Тобой. И ее прошлогодний провал теперь виделся мне каким‑то подозрительным. Она, наверное, специально провалилась, чтобы вернуться в родной город и провести еще год рядом с Тобой. А теперь она в нашей общей, приличной компании скупо цедила о том, что вот этим летом уедет в Москву, и Ты тоже. «А вот я, а вот Макс…»

Она и Макс. Она и Макс! Дрянь… На что это она надеялась? С какой стати вдруг стала сводить свое имя и Твое? Вот я и рассказала ей о самом главном событии в своей жизни. О том, что Ты теперь — мой. Только мой.

Она вздрогнула и, не издав ни звука, проглотила это известие. Пожала плечами. Вот такая она была, молчаливая и хладнокровная, точно ее домашняя питомица — ящерица по имени Лили.

А дальше произошло то самое событие, которое полностью изменило нашу жизнь. Причем, если подумать, событие не такое уж важное… Неприятное, трагическое даже, но никак не вселенская катастрофа.

У нас, юных созданий, вдруг появилось свободное время, относительно свободное, конечно, — между последним звонком и выпускными экзаменами. Еще не лето, но жара в тот год в конце мая стояла почти июльская… В один день мы решили сходить на речку, позагорать, благо до пляжа было минут десять ходьбы. Всей компанией — я, Ты, Нина, Варя. Собирались впопыхах, суетливо — кто полотенце забыл, кто побежал предупредить родителей… Мы перемещались от квартиры одного «компаньона» к жилищу другого. Смеялись, шутили, орали.

Я была в ударе, не закрывала рта. Остроумная Маргарита Булгакова! И когда мы переместились в квартиру к Вареньке, вздумала опять критиковать ее выбор домашнего питомца… Я шутила, но в каждой моей шутке была шпилька в адрес Вареньки.

Варенька сдержанно улыбалась, остальные хохотали моим шуткам, замаскированных колкостей не замечали (поскольку их они не касались). Игуана Лили — тут же, в большом стеклянном ящике. Ящерица неподвижно сидела в углу.

— Варя, ты говоришь, она к тебе привыкла, узнает? А меня? Послушай, я уже столько раз маячила у нее перед глазами, что Лили должна тоже ко мне привыкнуть…

— А ты попробуй погладь ее, — уронила Варя.

— Если она меня тяпнет, значит, у нее точно нет мозгов… — И я, в припадке юношеского идиотизма, сунула руку в террариум. Протянула руку к Лили, чтобы погладить ее. Но игуана, до того абсолютно равнодушная к происходящему, стремительно повернула шею и вцепилась острыми зубками в мой палец. Очень больно, до крови, укусила меня.

Крик, шум… «Вот тварь! — заорала я, глядя Варе прямо в глаза. Умышленно сделала небольшую паузу. — Она меня укусила!» — «А зачем ты дразнила ее?» — Варя. «Ритка, ну ты совсем безбашенная. Сама виновата!» — Нина. Я отчаянно ругала всех холоднокровных, а Ты тем временем замотал мой палец бинтом. Только тогда я успокоилась, признала собственную неосторожность, и мы все отправились на речку.

Но отдохнуть не получилось. Уже на пляже Варя вспомнила, что забыла оставить записку дедушке с бабушкой (те в то утро отсутствовали дома по какой‑то причине). Она убежала. К Максу подошел кто‑то из его знакомых и отозвал надолго в сторону — поговорить… А тем временем укушенный игуаной палец вдруг разнылся, и я сбегала в ближайшую аптеку за йодом.

Потом Нина спохватилась, что не успела сходить в магазин, а ее просили купить что‑то к обеду… Она убежала, но тут уже Варя перепугалась — записку‑то она оставила, но, оказывается, дверь закрыть забыла! И снова убежала.

В этой беготне прошло около часа. И вот, когда все мы наконец в полном составе собрались вместе на берегу, началась гроза — настоящая, майская, со страшным черным небом, которое разрывали с оглушительным треском молнии.

Добежали до Вареньки — поскольку по дороге встретили ее бабушку с дедушкой, они позвали нас всех греться и пить чай.

А в квартире Новосельцевых… Там, в гостиной, на дверной ручке, висела Лили. В петле из пояска от моего платья. Мертвая.

Кто‑то убил бедное животное в наше отсутствие.

И тут начался полный бред. Все повернули ко мне мрачные, испуганные лица, словно сговорившись. Даже Ты нахмурился.

— Да что вы все на меня смотрите, это не я! — возмутилась я.

— А кто? — произнесла Варенька скорбно.

— Это не я!

— А кого ящерица укусила этим утром? — напомнила Нина.

И все уставились уже на мой забинтованный палец.

Варины бабка с дедом сокрушенно заахали. Потом бабка заметила, что пояс, на котором висела ящерица, был от моего платья. Белого в красный горошек. (Где я его посеять успела, пояс этот?..)

И начался скандал. Нина напомнила, что я отсутствовала на пляже. Я же возразила, что убегали на какое‑то время все члены нашей компании… Варя отсутствовала даже целых два раза — один раз, когда оставляла записку, другой — когда бегала домой, чтобы закрыть дверь, — напомнила я.

— Да, я в первый раз сюда бегала, чтобы записку оставить, а во второй — только дверь закрыла, но внутрь не заходила! — сообщила Варя. — А до того кто угодно мог войти в квартиру… Ну и что, что я отсутствовала, на одном месте не сидела, я же не могла убить свою Лили! Я что, сумасшедшая…

— Но и я тоже не дурочка, чтобы себя так подставить — на собственном поясе‑то… — разозлилась я.

— Не дурочка, а шибко хитрая! — вдруг заорал Варенькин дед. Он, видимо, окончательно утвердился в моей виновности. — Я, когда в милиции работал, с такой логикой сколько раз сталкивался…

— Я была весь день на пляже! Я только в аптеку за лекарством бегала! Идем туда, провизоршу спросим, она меня должна была запомнить!

— Алиби, значит, себе делала… Ты могла и в дом к нам сбегать, ящерку быстро придушить, а потом и в аптеку заглянуть! — неистовствовал отставной милиционер.

— Не могла она живое существо убить! — решительно заступался за меня Макс.

— Почему не могла? Очень даже могла! Все знают, какая ты злая! — тихо произнесла вдруг Варенька, повернувшись ко мне. — Ты — злая!

— Беззащитное животное убила… — голосила бабка Вари. — Оно, может, одно такое редкое на весь город. Ты еще поди достань эту ящерицу!

— А все тихоней прикидывалась… — наступал Варин дед. — В тихом омуте черти водятся! Все просчитала! Знала, что Варька рассеянная, заметила небось, что та дверь забыла закрыть, и к нам прямиком!

Я пыталась доказать с помощью логики, что не могла этого сделать. Но — бесполезно… Бабка Вари исчезла на минуту, потом вернулась уже со скалкой в руках.

Ты схватил меня за руку и вытащил из этого дома.

— Ритка, ты это сделала? — спросил Ты, когда мы выскочили на улицу и через ливень побежали куда глаза глядят.

— Нет! Это не я!

— А кто? Я — в припадке беспамятства? Нина? Сама Варя? Но это бред… Таинственный незнакомец, забравшийся в дом? Злые соседи?

— О, точно, скорее всего! — обрадовалась я. — Соседи наверняка завидуют Новосельцевым!

Это была великолепная версия, очень жизненная, кстати. Успешным Новосельцевым завидовали многие. Кто‑то из соседей увидел приоткрытую входную дверь, зашел. Никого нет. В террариуме экзотическая ящерица, ставшая притчей во языцех. И мой поясок на полу (повторю — ей‑богу, не помню, когда и как его умудрилась потерять!). Вот и отомстили буржуям Новосельцевым, придушив ни в чем не повинную Лили.

…Но, так или иначе, вину за убийство Лили взвалили все равно на меня. Была долгая канитель с выяснением отношений между родными Вари и моими родными, между моими родными и мной… Весь город скоро узнал об этом происшествии. В школе, пока шли выпускные, одноклассники осуждали меня за жестокость, учителя песочили: «Ах, Булгакова, погубила животинку бессловесную…»

Но, главное, никто, включая мою мать, не сомневался в том, что я могла убить живое существо. Все вокруг были потрясены, но… не удивлены… Словно ожидали от меня чего‑то подобного.

Даже Ты мне не поверил. Это меня обидело. И страшно взбесило. И я напала на Тебя с обвинениями. И с оскорблениями. О, я умела обидеть…

Но Ты не стал обижаться, не стал спорить со мной. Ты просто заявил, что я не могу стать Твоей женой: «Мне, в общем, все равно, кто убил Лили. Может, ты, Рита, а может, и не ты. Я все‑таки думаю, что ты. Но не важно. Главное в другом. Ты — непредсказуемая и несдержанная. Ты себя не контролируешь, у тебя что в голове, то и на языке… Я собираюсь делать карьеру, и мне нужна соратница. Ты — не соратница. Ты все испортишь! Я люблю тебя, но…»

Но. Но!

Наверное, лишь единицы Твоих сверстников думали о подобных вещах. Но не Ты, будущий мистер Президент. Соратница… Идиотское слово. Твое честолюбие оказалось сильнее Твоей любви ко мне.

Ты выбрал Вареньку. Во‑первых, уж кто владел собой, так это она. И безупречная репутация еще! Умница, отличница. Во‑вторых, ее родители.

Моя мама тоже была не последним человеком в городе. Главбух на большом заводе! Но родители Вареньки, пропадавшие в дипломатических командировках, вращались уже совсем на других орбитах. Они помогли Тебе поступить вместе с Варенькой в заветный вуз. На этот раз Варенька сдала все экзамены с отличием, и Ты тоже не подкачал. Идеальная пара.

Скоро Ты уехал из родного города в Москву. Я же осталась одна, с клеймом живодерки и злюки. Ну это ладно, мне плевать, что обо мне думают люди, как они ко мне относятся… Ты! Ты. Как мне без Тебя жить?

Но я живу. И даже извлекла выгоду из той глупой, неприятной, странной истории, жертвой которой стала ящерица Лили. Я начала писать детективные истории. Истории, в которых всегда присутствовала любовь.

И поэтому мои романы непременно заканчивались хеппи‑эндом. Злодей найден, а любовь торжествует…

С сайта, посвященного семейным проблемам.

Чем надо руководствоваться родителям при выборе домашнего питомца для ребенка? Конечно, можно остановиться на кошке или собаке. А есть ли еще варианты?

Казалось бы, чего проще — купить обычную черепаху? Она безобидна, клетка или аквариум ей не нужны (если, конечно, это не морская черепаха). Но сухопутные черепахи очень зависят от температуры окружающей среды. Это означает, что в тепле черепахи могут довольно быстро и активно ползать, путаясь у всех под ногами, — не исключено, что вы или ваш ребенок можете споткнуться о нее. Да и бедное животное пострадает, если на него наступят невзначай!

О, а если купить ребенку хомячка? О, они такие милые, эти маленькие пушистики! Но не забывайте, что эти животные могут вызывать аллергию. Кроме того, хомяки, что называется, воздух в квартире не облагораживают, да и живут они мало — всего 2–3 года.

Недавно появилась мода держать дома хорьков. Но пахнут они тоже очень сильно! Кроме того, это хищник подчас с непредсказуемым характером. Он больно кусается, поэтому не стоит заводить такого «друга» для маленького ребенка. Хорьки тоже могут вызывать аллергию, кстати.

Да и кролики — не самые кроткие создания. Эти забавные зверюшки умеют очень больно кусаться, лягаться и царапаться. Кроме того, они много и охотно грызут все подряд. Прощай, новая мебель… И проводам, и другим вещам тоже от них «достанется».

Экзотические питомцы в доме — ящерицы, змеи, игуаны — требуют дорогостоящего сложного ухода. И будут ли холоднокровные радовать детей? Безусловно, наблюдать за этими животными интересно, но они не приласкаются, не станут играть со своим маленьким хозяином… Поэтому все же лучше подарить ребенку щенка или котенка — если, конечно, у него нет аллергии.

* * *

— Максим Павлович, в шестнадцать ноль‑ноль встреча с избирателями. Приедет телевидение, — напомнил незаменимый советник и первый помощник Максима — Яков Березин. — Без пятнадцати подадут машину. Еще какие‑то распоряжения будут?

— Нет. Все, Яша, спасибо, — отозвался Максим.

Ни публичных выступлений, ни телевидения он никогда не боялся. Даже более того — он любил быть центром людского внимания. Не как актер, но как властитель дум, что ли… Хотя, конечно, пафосное выражение — властитель дум. Старомодное!

До встречи с избирателями оставалось часа два.

Максим обошел дом, проведал младших детей, потом заглянул к Соне. Старшей дочери в комнате не было.

Тут — беспорядок, хаос. Одежда, учебники, плюшевые игрушки (а девице двадцать лет, между прочим!) — все вперемешку. Соня запретила прислуге убираться у нее, но сама частенько забывала сделать это.

— Софья! Премудрая ты наша… — громко пропел Макс. — Софья! Явись. Где ты там?

Он ногой сдвинул в сторону рюкзак, валявшийся прямо на полу, подошел к столу, заваленному тетрадями, книгами, дисками так основательно, что компьютера не было видно.

Собрал тетради в стопку, диски положил отдельно.

Максим знал, как дочь не любит, когда трогают ее вещи, потому и прибирался на ее столе. В следующий раз Соня бардака не допустит.

«А это что? Фу, дамский роман…» Он взял в руки книгу, лежавшую сверху. На обложке была изображена красивая парочка, слившаяся в поцелуе, на заднем фоне — рука с пистолетом. Любовь‑кровь. И называется соответственно — «Я и Ты». А кто автор? Некая Марго.

Ни фамилии, ничего. Псевдоним, наверное. Марго… Максим перевернул книгу, чтобы почитать аннотацию, и вздрогнул. В первый момент ему показалось, что это галлюцинация.

На обороте книги, рядом с аннотацией, было фото Риты Булгаковой. Риты, его бывшей… соученицы. Прошли годы, но она как будто не изменилась — он узнал ее сразу, мгновенно. Она! Конечно, старше, не девочка, а взрослая дама уже, но эту особую, суховатую стать, эту белобрысую масть даже годы и десятилетия не могли из нее вытравить. Все тот же задорно вздернутый нос, пронзительные голубые глаза, те же губы. Наверное, когда Рита станет совсем старухой, даже тогда, в морщинах и пигментных пятнах, со складчатой, как у черепахи, шеей, с нимбом седых жиденьких волосенок, она все равно останется той самой Ритой Булгаковой, узнаваемой с первого взгляда.

Марго. Ну да, а кто же она еще! Маргарита Булгакова. Наверное, постеснялась свою фамилию на книгах выставлять. Фамилия же у нее особенная, знаковая… Хотя, наверное, не стеснение это было, а гордыня ее, Риткина, которую тоже ничем не вытравить. А вот, господа, меня по одному имени величать можно… Я Марго, и этого довольно. Ее, Риткина, королевская спесь!

Максим почти не вспоминал Риту. Иногда, по случаю, она вдруг всплывала в его памяти. Во сне несколько раз приходила, было дело. Но никакой ностальгии в тех воспоминаниях не присутствовало, скорее наоборот — Максим испытывал облегчение, что Риты в его жизни нет. Он все тогда сделал правильно.

А она, выходит, стала писательницей… «Гм. Никогда бы не подумал. Какая из нее писательница… Хотя дамские романы сочинять — особого дара не надо. Но она и не из последних, выходит. Какая‑никакая, а известность у нее есть. Удивительно, что я раньше о Ритке не слышал. Или слышал… Но откуда я мог знать, что авторша с претенциозным псевдонимом Марго и есть та самая Рита Булгакова! По телевизору ее, наверное, показывали… Хотя авторов нынче много развелось, на всех телевизора не хватит. Да и не смотрю я его…»

— Папа? — В комнату зашла Соня. — Пап, ну я же просила, не надо у меня вещи на столе трогать… Я потом найти ничего не смогу!

— Ты читаешь подобную макулатуру? — задумчиво спросил Максим, вертя в руках книгу.

— А что? — насупилась Соня. Брови у его старшей девочки были материны, Варины. Соня унаследовала от матери и роскошные брови, и рост, и сильные руки, но характер у нее был свой, особенный. Соня — восторженная болтушка, очень эмоциональная, живая. — Пап, это приличная книга. Там почти никакой эротики, больше о чувствах. Очень трогательная история, я прямо плакала…

— Дурочка ты моя, — ласково произнес Максим и поцеловал дочь в лоб. — Лучше бы ты классику читала, Толстого с Достоевским.

— Папа, я классику всю прочитала! — возмутилась Соня. — А теперь что мне делать? Я люблю Марго, она очень… как это… пронзительно пишет.

«Я люблю Марго», — мысленно повторил Максим и на миг прикрыл глаза.

— О чем роман? — вздохнул он.

— О молодой девушке. Она любила юношу, но тот был очень честолюбивый и тщеславный, и поэтому он бросил ее ради другой девушки, у которой были богатые и успешные родители. Родители новой девушки помогли своему зятю сделать карьеру, и он стал известным человеком. А та, первая, очень страдала… У нее была несчастная жизнь, она не могла разлюбить его, своего первого и единственного. И эта любовь — как наказание и счастье для нее…

По спине у Максима побежали мурашки. Ему стало нехорошо. Физически нехорошо, а такое с ним редко бывало. Максим всегда кожей чувствовал неприятности.

— Соня, а как зовут героев? — быстро спросил он.

— Тут не сказано, пап. Просто — Я и Ты. С большой буквы. Я думаю, это авторский замысел такой, чтобы у главных героев не было имен. Чтобы каждая читательница могла представить на месте героини себя, а своего возлюбленного — на месте героя.

Максим осторожно вздохнул. Уже легче…

— …а еще пап, кроме любви, тут детективная линия. Очень захватывающе и интересно! У них у всех, у этих героев, была компания в юности. И одну девушку, по имени Лили, убили. У всех второстепенных героев, кстати, есть имена.

Лили… Максим не выдержал и расхохотался во весь голос. Лили!

— Пап, ну зачем ты смеешься… — огорченно продолжила дочь. — Собственно, главные герои потому и расстались, что героиню обвинили в смерти своей подруги. Доказать ничего не смогли, к счастью. В тюрьму не посадили, но всю жизнь на девушке висело клеймо убийцы. А кто убил — непонятно. Очень трагический роман. Обычно у Марго всегда хеппи‑энд, в каждом романе. И преступника ловят. А тут — нет. И герои несчастны, и убийцу не нашли. Я даже плакала…

— Лили… Бедная Лили! — Максим буквально скорчился от смеха. Но вместе с тем ему было жутко. О, вот они, призраки прошлого, вот когда и каким причудливым образом вылезли на свет божий!

— Папа… — растерянно прошептала Соня.

— Ничего… Не обращай внимания, — все еще содрогаясь от хохота, Максим обнял дочь. — Это нервное. Ты же знаешь, в каком напряжении я сейчас живу.

— Знаю… — вздохнула та. — А между прочим, Марго родилась здесь, в Видногорске. Теперь в Москве живет. Пап! У тебя же есть связи… Может, на тот дом, где она провела детство, повесить памятную табличку?

Максима чуть опять не скрутило от хохота. Совсем скверно! Но он усилием воли заставил себя успокоиться.

— Послушай, Соня, а дай‑ка мне эту книгу почитать! — весело произнес он. — Может, я правда ничего не понимаю в современной литературе… А заодно и отвлекусь.

— Отлично, папа! — просияла Соня. — Я уверена, Марго тебе понравится. Я у нее все‑все книги прочитала. Наткнулась на нее в книжном в прошлом году и буквально все — залпом…

— А что, много у нее книг?

— Я не считала… Двадцать или двадцать пять. Я их потом девчонкам раздала. Им тоже нравится… почти всем. И еще… я с Марго переписываюсь.

— Как — переписываешься? — снова ошалел Максим.

— У нее есть блог… У всех известных людей сейчас блоги, пап, и у нее тоже, — принялась важно объяснять Соня.

— Ты переписываешься в Интернете с какими‑то чужими людьми?!

— Папа! Ну ты за дурочку меня принимаешь, что ли! — обиделась дочь. — Я не под своим именем. И фото моего там нет. Я под ником. Мой ник — Утренняя Роса. А на аватарке, на картинке то есть — изображение травы с росинками. Никто не догадается, кто я и что я… И вообще, ни о чем таком, личном, я Марго не пишу. Мы больше говорим о ее книгах. Я поздравляю ее, если выходит очередной роман, я шлю ей открытки, я задаю вопросы о ее творчестве, и все такое прочее… О тебе там — ни гугу!

— Ой, Соня… ладно, буду надеяться, что ты разумная девочка, — вздохнул Максим, взял книгу и вышел. «Интересно, а Варя в курсе, какие книги читает ее дочь?» Можно было спросить у жены, но он не хотел бы ее тревожить. Скорее всего, Варя не в курсе. Она, конечно, человек сдержанный, больше в себе все держит, но если бы узнала о Марго, увидела книгу с фото на обложке (вот как он сегодня), наверняка бы обсудила эту проблему с ним, с мужем.

«Хотя… кто их разглядывает, эти дамские романы? Кто запоминает эти дурацкие названия, кто смотрит на фото авторов? Только те, кто эти романы читает. А Варя книг почти не читает. Ей некогда».

У себя в кабинете Максим перелистал книгу, особого криминала не нашел в ней. У Марго, к счастью, хватило мозгов, чтобы не называть своих героев именами реальных людей. Единственное имя из прошлого — Лили. Вернее, это была кличка ящерицы, которую держала когда‑то у себя дома Варя. Гм, Лили… Выходит, Ритка очеловечила игуану, превратила ее в человека, в девушку, в невинно убиенную жертву.

Варя и ее ящерица Лили. В романе был персонаж по имени Вера. У Веры сестра — Лили. Лили, девушку, убили, как убили когда‑то ящерицу. Бред.

Вера. Варя. Когда‑то, сто лет назад, Марго утверждала, что Варя тоже в числе подозреваемых. Возможно, это она придушила свою игуану. Но в романе Марго убийца так и не был найден.

Это что же получается? Марго до сих пор пытается разгадать тайну из прошлого? Или пытается оправдать себя, придумав историю с загадочным и неуловимым убийцей?

Да, все‑таки это сама Рита убила тогда игуану. Злая, мстительная девчонка, решившая уничтожить бедное животное.

«Я уж и забыл ту историю с игуаной, а Рита — нет. Теперь вот романы пишет!»

Это даже забавно. Прошло больше двадцати лет, а Рита все помнит. Рита — стерва. А слово «стерва» в первоначальном его значении — падальщица. Стервятник — тот, кто питается падалью. Вот так и Рита — все питается своим, давно умершим, прошлым.

К счастью, хоть мозгов у нее хватило, чтобы не обвинить напрямую Варю в смерти Лили.

С форума, на котором обсуждают любовные романы (ЛР).

Тема: польза любовных романов, или почему мы их читаем.

Гостья № 1: «Считаю, что ЛР помогают снять стресс, расслабиться. Не требуют особой работы мозга».

Гостья № 2: «В принципе, то же можно сказать о любой беллетристике (детективы, триллеры, ужастики). Но мне ЛР совсем не нравятся. Сюжет — либо сопли на глюкозе, либо поражает незамутненным идиотизмом. Язык… ну если даже встречается автор, владеющий словом, законы жанра диктуют соответствующую лексику и построение сюжета, а мне это неинтересно. Конечно, плохие писатели есть во всех жанрах, но если в иных я как‑то умудряюсь находить неплохую (на мой взгляд) литературу, то в ЛР — нет, не могу. Видимо, дело в самом жанре».

Гостья № 3: «Соплей на глюкозе в ЛР действительно полно, но иногда попадаются настоящие шедевры».

Гостья № 2: «Я читала книги, которые, не издаваясь в «любовных» сериях, тем не менее являются ЛР (или, вернее, несколько расширяя рамки, — сентиментальной литературой). Они написаны неплохо, легкая ненапрягающая литература, но мне все равно не нравится, неинтересно почему‑то. Не мой жанр, наверное. Поэтому экспериментировать уже с «настоящими» ЛР желания не возникает».

Гостья № 4: «Не бывает плохих жанров, бывают плохие книги. И авторы. В конце концов, множество настоящих любовных романов стали уже классикой, и ни у кого не возникает мысли, что их читать не надо, потому что это «не тот» жанр. В конце концов, «Евгений Онегин» Пушкина тоже ЛР».

Гостья № 5: «Есть книги для ума. А есть для сердца. Вот ЛР — как раз для сердца. Что плохого в том, что для кого‑то ЛР является радостью и утешением? Ведь у каждого читателя свои потребности… И когда презрительно говорят о «розовых соплях» и женщинах, которые читают ЛР, как об идиотках, я вижу в этом какой‑то фашизм, шовинизм или что там еще… В общем, гордыню. А гордыня — это смертный грех, между прочим».

* * *

Мелани ступила из поезда на перрон. Огляделась, чувствуя, как бьется сердце.

Она не так часто путешествовала в своей жизни, чтобы теперь не волноваться. Она была коренной москвичкой и дальше Подмосковья никуда не ездила. Отправлялась, конечно, в отпуск с сыном на Черное море, в Египет, Турцию еще, но Россия провинциальная была женщине абсолютно незнакома.

На первый взгляд Видногорск являлся вполне обычным городом. Гостиницу Мелани забронировала заранее, еще в Москве. Выбрала самую недорогую, неподалеку от вокзала. По карте изучила, как туда добраться. Минут десять‑двадцать пешком, всего‑то…

— Женщина, вам куда? Довезу, недорого, — наперерез бросился таксист.

— Нет, спасибо, мне близко.

Мелани шла по широкой площади, заставленной киосками и палатками.

На выходе опять к ней кинулись таксисты — по большому чемодану углядели в ней приезжую, только что с поезда.

— Женщина, недорого…

— Нет‑нет, спасибо.

— Девушка, подвезу с ветерком…

— Нет‑нет, мне недалеко.

За поворотом стояли ржавые, страшные «Жигули». Вероятно, так называемый бомбила, которого не пустили ближе к вокзалу «законные» таксисты.

Мелани остановилась, перевела дух, глядя на «Жигули». Кто знал, что придется тащить чемодан через сугробы, по заледенелым кочкам? Это в Москве все легко и просто — из дома на метро, из метро сразу на вокзал. Пандусы и эскалаторы, чистые тротуары. А тут…

«Если это бомбила, то возьмет недорого», — подумала Мелани, из‑за недостатка средств вынужденная экономить на всем. Видя ее заинтересованный взгляд, из «Жигулей» вылез седой, небритый дядька с папиросой, прилипшей к нижней губе.

— Куда? — хрипло спросил он.

Мелани уже открыла рот, но вдруг вспомнила о здешнем маньяке, на розыски которого, собственно, и отправилась самоуверенная авторша Марго, за коей теперь следовала Мелани.

Мелани ни в силу возраста, ни внешних скромных данных маньяка заинтересовать не могла. Да и в самого маньяка она не очень верила, как и в то, что Марго могла его разыскать. Обычный пиар. Но… какой‑то страх все‑таки шевельнулся в душе.

— Э‑э… Нет, спасибо, я передумала, — вежливо произнесла она, выдернула чемодан из очередного сугроба и потопала дальше.

— Девушка, договоримся? Машина — зверь.

— Нет‑нет, спасибо.

— Из Москвы?

— Что? А, да, из Москвы… — нервно рассмеялась Мелани, балансируя на ледяной корке.

— Я сразу понял, что из Москвы… — хрипло произнес дядька. — Только в Москве такие суки живут. Разбомбить бы эту Москву к чертовой бабушке!

— Ну что вы такое говорите!

— То и говорю, — сплюнул бомбила. — Сидит эта Москва пиявкой на теле России… Все соки из страны сосет! Обнаглели, сволочи… Жадные там все, за копейку удавятся. А сами там деньги лопатой гребут. Иди‑иди ножками, сучка московская…

— Хам! — пробормотала Мелани. Но с бомбилой спорить она не стала. Себе дороже, с дураком связываться.

Но было очень неприятно. Она, конечно, много раз слышала о том, насколько сильно в России ненавидят столицу и ее жителей. Но лишь сейчас ощутила эту ненависть на себе самой.

Глупо и несправедливо ненавидеть людей лишь за то, что они живут в Москве! Через полчаса Мелани была уже в гостинице. Номер приличный, персонал вроде тоже… Это немного ее успокоило.

Теперь предстояло разыскать в этом городе Марго.

Мелани не знала настоящего имени скандальной авторши, не знала адреса, по которому та живет. Но все же имелась кое‑какая зацепка…

* * *

С сайта одной из популярных газет.

Москвичей в России ненавидят уже 2/3 сограждан. Отчего же это происходит? По итогам опроса ВЦИОМ, выяснилось, что неприязнь к москвичам значительно выросла за последние 10 лет. Одна из главных причин этого — невероятно высокий (по отношению ко всей России) уровень материального благополучия жителей столицы. Сопоставление с данными опроса ВЦИОМ 1993 г. показало, что доля респондентов, отмечающих напряжение в отношениях между москвичами и жителями других регионов, возросла с 44 до 74 %, в том числе с 19 до 44 % возросла доля тех, кто считает эту неприязнь «сильной» и «очень сильной». И лишь 17 % опрошенных в настоящее время не фиксируют такой неприязни.

Причем, что интересно, — в Москву стремятся приехать 60 млн жителей России. Неудивительно, что Москва самый тесный город в Европе. В российской столице плотность населения — 15 тысяч человек на один квадратный километр.

Что касается самих москвичей. Около 40 % старшеклассников Москвы хотят совсем уехать из России.

Как показало исследование Института социологии образования РАО, 41,8 % московских подростков хотели бы работать за границей, 46,3 % — продолжить там образование, а 40,2 % — перебраться туда на постоянное место жительства.

* * *

Дверь распахнулась, и, точно чертик из табакерки, на улицу выскочила Рита, в черной куртке, черных брючках, опять с непокрытой головой — волосы светлые, чуть вьющиеся… Хорошенькая! И своей удивительной походкой засеменила к машине.

Лихо запрыгнула на переднее сиденье, улыбнулась розовыми губами:

— Привет, Ванечка!

И сразу весь салон наполнился запахом весенних цветов.

— Привет, — не сразу ответил Иван. Он все еще не мог привыкнуть к тому, что каждый день теперь встречается с Ритой, говорит с ней. — И что сегодня?

— Смотри… — Она перебросила ему на колени стопку газет. — Вчера весь вечер изучала. Это «Вестник Видногорска». С июня по февраль выпуски.

Иван кивнул, повертел в руках верхнюю газету. Бумага была плохой — дешевой, тонкой, фотографии — слишком темными и контрастными. Крупные буквы, мелкие буквы… «Вест‑ник Ви‑дно‑горска». Название газеты прочиталось легко. Но дальше буквы вдруг стали разбегаться, смешались хаотично…

— Я там подчеркнула интересные места… Ах, господи, ты же сто лет будешь читать! — засмеялась она. — Дай. Я тебе сама все быстренько перескажу. Вот смотри. В этом выпуске, этом, этом и том. Неизвестный на улицах прокалывает шины у автомобилей.

— Шины? Мы вроде маньяка ищем!

— Ты погоди, сначала выслушай. Шины прокололи иномаркам представительского класса. Дальше. Поджоги. «Мерседес» сожгли в ноябре, «Лексус» — в январе. А вот еще… Разгромили интим‑магазин. И не один раз, а целых три раза его громили… Какая‑то ненависть у людей к интиму! Постоянные звонки с угрозами — что заложена бомба в ресторане «Центральный».

— Ты думаешь, это как‑то связано с маньяком?

— Подумай… — шепотом произнесла Рита. — Что может объединять все эти случаи?

— Ничего. Машины, магазины, ресторан. Причем самый лучший в городе… — добавил Иван. — Кому‑то мешает ресторан — наверное, конкурентам. Машины жгут малолетние хулиганы — в новостях по телевизору их постоянно показывают. Такие случаи в самых разных городах бывают. И у нас, и за границей. Проколотые шины — та же история. Ну а интим‑магазин… Это больные люди делают, наверное, — подмигнул Рите Иван. — Проблемы у них.

Она захохотала:

— Ваня, ты прелесть… Но тут еще куча разных странных историй, масштабом помельче. — Она затрясла в воздухе стопкой газет. — Я думаю, все эти случаи объединяет ненависть. Ненависть к богатым, ненависть к тому, что не совсем прилично… Ненависть к неправильному, — торжественно произнесла Рита.

— В одном нашем маленьком городишке столько ненависти?

— Да. Это делает человек или группа людей, которые считают, что все неправильное надо искоренить. Поэтому и убийства проституток сюда прекрасно вписываются. Наш Джек‑Потрошитель считает себя кем‑то вроде Бэтмена или Человека‑Паука. Знаешь таких?

— Конечно. Я люблю кино, — признался Иван.

— А Интернет? — с азартом спросила Рита. — Ты умеешь пользоваться Интернетом?

— Не очень. Там же эти… там же сплошные тексты.

— И картинки. И видео. Там все.

— Рита, прежде чем добраться до картинок, надо сообразить, куда нажимать, на какое слово, указания там всякие и тому подобное… — с досадой произнес он.

— Не сердись! — Она потянула его за рукав, заглядывая в глаза. — Но ты на самом деле счастливый человек.

— Почему же я счастливый?

— Потому что ты не попался в сеть Сети, извиняюсь за тавтологию… Нет, сам по себе Интернет не зло, от него много пользы, но… Но сейчас человек если где и может безнаказанно выплеснуть всю грязь из своей души, так это именно там, в Сети. Это и благо, и зло. Все вместе. Мне иногда кажется, что люди стали злее с появлением Интернета.

— Я не думаю, что люди стали злее, — пожал плечами Иван. — Какими в моем детстве были, такие и сейчас.

— Зато у них появилась возможность проявить свою злость. Нетерпимость. Иногда повеситься хочется, когда всего этого начитаешься… — Она схватилась за голову.

— Так не читай!

— Не получается. Поэтому я и говорю, что ты счастливый, Ванечка… Ладно, не будем отвлекаться. Продолжим исследование личности Джека‑Потрошителя. Наш мститель, я думаю, человек в возрасте. Эта ненависть к женщинам легкого поведения, интим‑магазинам, ресторанам… Он немолодой и бедный. Раз богатые кажутся ему воплощением зла. И он не умеет пользоваться Интернетом, наверное…

— Почему ты так считаешь?

— Сам подумай — если немолодой, бедный. Потом, ненависть ко всему новому… Подобные люди — страшные консерваторы. Все именно так, я гарантирую! Самое простое объяснение, оно и есть самое верное! Это «бритва Оккама»…

Иван ни о какой «бритве» понятия не имел. Но спросил:

— Гм. То есть ты считаешь, что если бы наш Джек умел бы пользоваться Интернетом, то свою ненависть сбрасывал бы туда?

— Думаю, да. Более‑менее продвинутые пользователи сливают туда свою злобу. Тогда кто совершает преступления в реальности? А я тебе скажу — дикие, необразованные люди, нищие… Словом, люмпены. Приезжие, у которых своего угла нет…

— Ага, как будто образованные люди преступлений не совершают! — фыркнул Иван.

— Совершают, конечно, но их преступления, они отличаются, что ли… У люмпенов преступления уродливые, злые, бессмысленные, жестокие. Образованные люди тоже совершают преступления, но в них меньше садистской жестокости, скорее желание выгоды, а не зло само по себе. Хотя почему мы говорим — образованные? Просто люди среднего класса…

— Рита, Рита, ты ошибаешься! — недовольно покачал головой Иван. — Я вот, как водитель со стажем, могу тебе точно сказать — уродов и дураков среди твоего среднего класса тоже хватает. А среди буржуев их сколько… И вообще, согласно твоей логике кандидатом в маньяки могу быть и я. Я ж не умею Интернетом пользоваться, образования у меня нет, а значит, у меня один путь — выплескивать свою злость в реальный мир!

— Нет, — засмеялась Рита. — Нет! Только не ты…

— Почему не я?

— Ты добрый, ты славный, ты хороший.

— Ты же меня не знаешь совсем, — улыбнулся он.

— А знать не нужно, — легко произнесла она. — Надо чувствовать внутреннюю логику персонажа. Вот ты, когда смотришь кино, наверное, не всегда согласен с его создателями? Что этот персонаж не мог так поступить, как сценарист придумал, а другой персонаж — мог. То есть выдуманный герой либо достоверно выглядит на экране, либо нет.

— Да, бывает… Иногда не верю. А иногда очень даже верю, — согласился Иван.

— Так вот, я чувствую, что наш Джек‑Потрошитель — это небогатый, немолодой дядька. Из простых, что называется. И он пытается навести в городе порядок, по своему разумению, конечно. А на вид он весьма приличный и порядочный. Про него, возможно, соседи говорят с уважением — вот он, настоящий мужик! Простой, надежный мужик. А я, Ванечка, кстати, не верю в этих самых простых людей. Их нет.

— Значит, будем искать простого дядьку?

— Да. Я даже думаю, а не стать ли мне подсадной уткой, — весело произнесла она.

— Кем?

— Я наряжусь в женщину легкого поведения, раскрашусь безобразным образом, парик, колготки‑сеточка… Я, конечно, по возрасту старовата для жрицы любви… Но в чем проблема? Я буду старой шлюхой, что еще противнее. Маньяк точно на меня клюнет.

— Рита!!!

— Что ты кричишь? — рассердилась она. — А ты будешь рядом. И спасешь меня в последний момент. Как в кино. Ты же, наверное, не одну сотню фильмов видел с подобным поворотом сюжета?

— Ты взрослая женщина, а предлагаешь такие глупости… Ой, нет, не могу! — сморщился Иван. — Колготки‑сеточка… Рита, это бред. Я тебе не позволю!

— А кто ты мне, чтобы позволять или нет? Ты кто мне?

— Я не позволю тебе рисковать! — Он схватил ее за плечи и встряхнул. — Ты слышишь?!

У нее было рассерженное, недовольное лицо, рот удивленно полуоткрыт… Рита, конечно, не ожидала, что он, друг детства, станет на нее орать. Зачем‑то называет себя старой… Кокетка!

Иван притянул ее к себе и поцеловал. Верно, Рита была настолько ошеломлена, что ответила на его поцелуй.

Потом, конечно, опомнилась, оттолкнула его.

— Это что значит? — задыхаясь, спросила.

— Поехали на каток.

— Куда?

— В новом парке каток, поехали туда? Возьмем коньки напрокат.

— Коньки. Ну да, на катке нужны коньки… — пробормотала Рита. — А поехали, правда. Сто лет на коньках не каталась.

* * *

Из Википедии:

Джек‑Потрошитель (англ. Jack the Ripper) — псевдоним, присвоенный так и оставшемуся неизвестным серийному убийце (или убийцам), который(‑е) действовал(и) в Уайтчепеле и прилегающих районах Лондона во второй половине 1888 года. Имя взято из письма, присланного в Центральное агентство новостей (англ. Central News Agency), автор которого взял на себя ответственность за убийства. Многие эксперты считают письмо фальсификацией, созданной журналистами для подогрева интереса публики к истории. Основными жертвами Потрошителя были проститутки из трущоб.

* * *

Пока доехали, пока возились с коньками, начались сумерки. И снег пошел. А потом зажглись фонари, и парк преобразился, стал напоминать картинку из сказки.

Таинственно и красиво.

Рита стояла на коньках не слишком хорошо, поэтому Иван все время держал ее за руку. Это счастье, что она плохо каталась, а он, наоборот, полностью владел своим телом…

— Ноги чуть согни в коленях… Не шагай, а катись. Вот смотри, как это делаю я.

— Ваня, ты профи. Ай!

— Не бойся, я держу.

— А‑а… О‑о! Я в детстве каталась, но потом забросила. Смотри, получается! У меня получается, да?

— Ты молодец. А я каждую зиму хожу сюда.

— Один?

— Что один?

— Ты один здесь катаешься? У тебя есть девушка?

Рита в его руках была точно кукла — маленькая, легкая, абсолютно послушная.

— Я не скажу, — буркнул Иван.

— Почему?

— Потому что их нет больше.

— В каком смысле? Ты убил их всех, своих возлюбленных? — полушутя, полусерьезно спросила она.

— Я никого не убивал. Но они все умерли.

— А я? — с интересом спросила Рита. — Я тоже должна буду умереть?

Они подъехали к деревянному ограждению. Рита вцепилась в бортик, отдышалась, затем подняла разгоряченное лицо к Ивану.

— А я? — повторила она свой вопрос.

— Лет через сто, может быть.

— Это ужасно — прожить столько. Хотя, судя по моим родным, это вполне реально… Прабабке скоро сто лет стукнет.

— Для меня ты никогда не умрешь, вот что. А еще я тебе никогда не стану рассказывать, кто у меня был и что… Потому что это совершенно не важно. У меня есть только ты.

«Ну вот, я сказал ей. А что, пусть знает!» — с мрачной решимостью подумал он.

— О господи… — поежилась Рита. Прежняя веселость вмиг слетела с нее, выражение глаз стало тоскливым, тревожным. Но Иван не стал заморачиваться подобными мелочами, он опять обнял Риту и поцеловал. И опять она ответила на его поцелуй.

— Ваня…

— Да.

— Ты очень хороший. Но я буду последней сволочью, если не скажу тебе… — Она опять вцепилась в бортик, отвернула лицо. Когда Иван повернул Риту к себе, то увидел, что по ее щекам текут слезы. Две слезинки. По левой щеке и по правой. — Ваня… Ваня, я очень хочу увидеть Макса. Ты можешь это устроить?

Когда она это сказала, Ивану самому пришлось схватиться за бортик. Такое впечатление было, что его ударили под дых. «А разве ты не догадывался? А разве ты не предполагал? Ясен пень, не ты, а Максим ей нужен!»

— Могу, — сказал Иван и облизнул пересохшие губы.

* * *

Весь следующий день Максим посвятил поездке по области. Выступил в трех местах и вернулся в Видногорск во втором часу ночи, когда домашние уже спали.

До того момента не было ни времени, ни возможности подходящей… Максим, закрывшись в своем кабинете, сел за компьютер, вышел в Интернет и набрал в поисковике одно слово — «Марго».

И сразу же выскочили страницы — купить одну книгу там, купить другую сям… Куча книг под именем Марго. В твердой обложке, в мягкой. Скачать за деньги, скачать бесплатно… Ого, злописучая она какая!

Потом интервью с Марго, ее фото в полный рост. «Хорошо сохранилась. Не растолстела», — был вынужден он признать. Потом… Потом Максим наткнулся на статью, в которой говорилось, что известная писательница Марго отправилась в Видногорск писать роман о местном маньяке. Маньяк — тьфу, газетная утка, наверное, и даже если и существует, то что из того? Психов в любом городе хватает. А в Москве их еще больше! Специально ехать куда‑то… Зачем, зачем Ритка отправилась из Москвы в город своего детства?

Максим посмотрел на дату, когда была опубликована эта статья. И получилось, что Рита отправилась в Видногорск сразу после того, как сюда прибыл и Максим. «Она узнала, что я буду здесь, и помчалась вслед за мной. Ее на ностальгию пробило. Ну да, точно. Как только все СМИ раструбили, что я выдвигаю свою кандидатуру на президентский пост, все словно с цепи сорвались. Все старые друзья, знакомые, бывшие коллеги, седьмая вода на киселе… И она тоже, Ритка!»

Раздосадованный, Максим лег спать здесь же, в кабинете.

И ему приснилась Марго.

Вернее, не Марго, а Рита Булгакова. Это был один из тех странных снов, которые снились редко, но метко. Поскольку в них Максим возвращался в далекое прошлое. Он был прежним Максом Столяровым, юношей‑школьником. И Рита рядом.

Нежное, хрупкое, неземное создание. Настоящий ангел — с этими тонкими светлыми волосами, с голубыми глазами, фарфоровой кожей. Только она, Рита, вызывала подобные ощущения — острые, ни с чем не сравнимые. Страх за нее, такую нежную, и страх — от нее. Потому что язычок у Риты был острее бритвы. Когда они расставались в Видногорске, после десятого класса, Рита буквально располосовала своим язычком его, Макса, сердце. Остались шрамы, осталось уязвленное самолюбие. Они расстались врагами. Потом, правда, был от нее один звонок в Москву, в общежитие, но какой‑то странный, непонятный. И — все. Больше они не встречались, не говорили.

Ох, злая ты, Ритка… Сама все испортила.

Белокурая бестия. Демон.

В этих снах Макс сначала занимался с Ритой любовью, а потом они начинали ругаться. И столько злости вызывали у Макса ее упреки… Убил бы гадину.

В этом, сегодняшнем сне Макс пошел до конца. Он стал душить Риту. Любовь превратилась в ненависть. Нектар стал ядом…

Проснулся он среди ночи с бешено колотящимся сердцем. Включил торшер и потянулся к книге, которую взял у дочери. Открыл наугад:

«…знаешь, мне так мало надо. Только видеть Тебя. Потому что Ты — красивый. Не смазливой, не журнально‑приторной, но той мужской, убийственной красотой, которая заставляет женщин забывать о клятвах, которые они дали другим мужчинам. Забывать о долге, о своих материнских обязанностях. Бросать престарелых родителей, топтать свое будущее, предавать свою бессмертную душу. Твоя красота — ад, в котором горят женские сердца. И я — пропала навсегда…»

— О боже. Какая… какая пошлость! — пробормотал Максим. — Она пропала, видите ли… А я — виноват!

Он с детства знал, какое впечатление производит на слабый пол, на людей вообще. Да, привлекательный. Да, едва только вошел в подростковый возраст, сразу стали искушать… Помнится, лет пятнадцать было — одна из учительниц оставила после уроков, предложила жить вместе. На улице подходили женщины, говорили разное. Страшное дело, хех…

Мог бы вообще ничего не делать, жить за счет женщин. Собственная красота могла погубить его — об этом он инстинктивно догадывался. Позже не раз убеждался в том на чужом опыте. Сколько мужиков поломали свою судьбу, так ничего и не сделав в жизни только потому, что женщины считали их красивыми. До поры до времени. А потом полтинник стукнул — и все, в тираж, дядька, никому не нужен. Ни семьи, ни карьеры, ничего… Красота может стать проклятием. Что для женщины хорошо, для мужчины — смерти подобно…

Поэтому Максим не пошел по легкому пути. Что толку составлять донжуанские списки, когда можно завоевать весь мир. Помимо красивой внешности у него ведь еще есть ум и бешеное честолюбие.

Рита, вернее, Марго, в своем романе писала именно об этом. О той любви, которая губит. Она довольно верно нарисовала портрет Макса, свой, с иронией отозвалась о Варе (в романе — Вере). Маленький городок, люди, ситуации, факты… Ни одного настоящего имени (кроме Лили), но любой, кто был знаком с этим прошлым, мог догадаться, о ком речь.

О нем, Максиме Столярове, кандидате в Президенты.

Любой журналюга, если бы начал копать, легко бы нашел подтверждение всем этим фактам. Просто чудо, что еще никто не свел имена Максима и Марго. Но скоро все узнают, что будущий Президент учился с попсовой писательницей, у них был роман, и подробности можно узнать из книжонки под названием «Я и Ты».

Хреново, мистер Столяров.

Нет, ужасного ничего нет, он, Макс, никого не зарезал и не украл, любовь‑морковь с Ритой случилась до брака, но вот именно — хреново. То есть не очень хорошо. Неприятно. В романе Он (читай — Макс Столяров) представлен честолюбивым и бездушным юнцом. И ни один идиот‑читатель не вспомнит, что в юности все не идеальны. Главное — в зрелые годы не быть дураком. Все‑все люди в юности наломали дров. Как там, у Пушкина: «Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел».

Потом история с Лили. В жизни это была ящерица, в книге — девушка. Причем родная сестра Веры (читай, жены кандидата в Президенты, Варвары Столяровой). Еще хуже… Пока до публики дойдет, что не было никакой сестры, что прототип Лили — обычная игуана!

Отвратительно и глупо все. Крайне неприятно!

Утром, чуть свет, Максим вызвал своего незаменимого помощника, Якова Березина.

— Вот что, Яков… Вроде мы обсуждали мое прошлое сколько раз, но… Какие‑то мелочи я просто забыл. Не придавал значения. Все не просчитаешь! — Максим положил перед помощником книгу Марго. — Вот. Это история из моего прошлого. Причем лживая и вывернутая наизнанку. Но в этой истории много и реальных фактов, которые не пойдут мне на пользу. Не знаю, что конкретно придется сделать, но надо приложить все усилия, чтобы все это не стало известно публике…

И Максим подробно, не упуская мелочей, рассказал Березину о том эпизоде из своей юности. А Варе, о дворовой компании, о Рите Булгаковой и игуане по имени Лили…

— Максим Павлович, очень хорошо, что вы меня об этом предупредили, — выслушав, сдержанно произнес Березин. — Послезавтра намечен ваш визит в вашу старую школу, собираются прийти бывшие учителя, и бывшая директор, в частности, Юлия Аркадьевна… Мы пересмотрим план встречи. Никакой старой гвардии, никаких личных воспоминаний. Писательницу Булгакову, если она здесь, в городе, и близко к школе не подпустим. И на всех прочих встречах с избирателями станем следить, чтобы Булгаковой не было. В принципе, ничего особо страшного я в этом не вижу. Сколько вас ни пытались скомпрометировать, ничего не получилось. Вы эту Булгакову двадцать пять, или сколько там лет, не видели — ну, и не увидите.

— Было бы замечательно, — усмехнулся Максим.

— Да, вот еще что. Звонил ваш брат, хотел видеть вас.

— Что‑то случилось?

— Он не говорит. Просит о личной встрече. Возможно, речь о вашей матери. Иван Павлович просит прийти вас сегодня, после двух. Утверждает, что ваша мама в этот момент будет у мануальщика…

— Интересно, — пробормотал Максим. — Что‑то с маменькой, я чувствую. Надо зайти. Как, Яков, есть у меня «окно» сегодня?

* * *

— Ушла, — выглянув за угол, сообщил Иван.

— Она очень больна? — с тревогой спросила Рита. Мать Ивана (и Макса) со стороны не выглядела старухой. Вполне себе бодрая дама с жестким набеленным лицом, напоминающим издалека маску. Походка твердая и энергичная.

— Сосуды слабые. Постоянно ходит к неврологу и к мануальному терапевту. Но, думаю, ничего страшного. Было бы хуже, если б не лечилась. А так все под контролем… — Иван взял Риту под локоть, повлек за собой.

…Они вошли в квартиру. Рита была здесь когда‑то, очень давно, во времена своей юности, и тоже в тот момент, когда Зои Викторовны не было дома. И Ивана…

Чисто, уютно, современная мебель.

— Вот, располагайся. Макс будет минут через пятнадцать. Он никогда не опаздывает. Ну все. Я пойду. Если что, звони.

— Спасибо, — с трудом произнесла Рита. Села в кресло посреди гостиной.

Хлопнула дверь — это ушел Иван.

* * *

— Сережа, Виталик, не надо меня сопровождать. Без этого… Мой дом родной как‑никак.

— Максим Павлович!

— Не надо, я сказал. Ждите в машине.

Обычно Максим не роптал, позволял охранникам делать свое дело. Но в дом своего детства он с охраной не ходил. Пусть мамы сейчас там не было, но даже заочно Максим не хотел ее оскорблять. Между матерью и старшим сыном существовала особая, нежная и трепетная любовь…

Позвонил и одновременно, торопясь, открыл дверь своим ключом. «Только бы не плохие новости!»

— Иван, это я. Ты здесь?

Максим распахнул дверь в гостиную и вздрогнул. Там, в кресле, поджав ноги, сидела… Рита. «А где Иван? Он хотел поговорить со мной насчет мамы…» — чуть не вырвалось у Максима. Но он сразу же сообразил, что все подстроено. Придумано. Спланировано.

— Здрасти‑здрасти… — задыхаясь, весело произнес Столяров. — Вот дурак, попался. Ванька все устроил?

— Да, — сказала Рита. — Я его попросила.

Она изменилась. И не изменилась одновременно. Ее голос — тот самый и новый.

— Что тебе от меня надо?

— Ничего. Просто хотела увидеть тебя.

Несколько мгновений Максим колебался — уйти, остаться… Остался. Откинул полы черного пальто, сел перед Ритой на стул — лицом к лицу.

Глаза. У нее все те же глаза — огромные, голубые, прозрачные… Пальцами она теребила ниточку жемчуга на шее, словно та ее душила.

— Рита, ты уже взрослая девочка, — строго произнес Максим. — Это смешно и глупо даже… Пора меня забыть.

Она протянула руку, осторожно коснулась его щеки.

— В конце концов, я недостоин такой любви. — Он отвел ее руку. — И такой ненависти…

— Я ничего не могу с собой поделать.

— А зачем написала о нас? Зачем?

— Ты читал? — Она широко открыла глаза.

— Читал. Ты мне можешь очень подгадить этим своим романом, — усмехнулся Максим. — Ох, Рита! Рита‑Рита‑Маргарита…

Он притянул ее за руку к себе на колени, обнял. «Если нас в этот момент снимают, то неплохой компромат…» Но он знал, что не снимают, поскольку знал Риту. Написать роман, а потом позволить сделать фривольные снимочки с тем, кого любит больше жизни… Несовместимо.

— Брось ее. Она плохая, — плачущим голосом произнесла Рита. — Брось ее!

Она говорила о Варе. О ком же еще!

— Ты либо так и не вышла из детства, либо впала в него, — засмеялся Максим. — «Брось ее!» — передразнил он. — Я с ней всю жизнь прожил. Больше двадцати лет. У нас трое детей. И я люблю ее, Рита.

— Неправда, — зло сказала она. — Любишь… Эту каменную бабу из скифских степей?.. Просто тебе с ней удобно.

— Удобно, да. — Он поцеловал ее в шею. Потом еще раз. Маленькая, легкая. Говорит о том, о чем говорить нельзя. Упрямая и капризная. Жадная. Полная страстей. Вся — как натянутая стрела. Огонь! Она все та же, его Рита… — А с тобой — нет. Ты бы мне жизни не дала. Ты бы мне ничего делать не дала, я бы все время с тобой как пришпиленный… А она дает мне свободу, понимаешь?

— Ты просто на длинном поводке, наивный.

— Рита, перестань, ты ее не знаешь…

Они поцеловались несколько раз — быстро, судорожно.

— Все. Сейчас я уйду, слышишь? — наконец строгим, непреклонным голосом произнес Максим. — И ты обещай мне, что больше не станешь искать со мной встреч. Обещай.

Она молчала. Губы сжаты, из‑под дрожащих ресниц льются слезы. Она правда любила и ненавидела его. Это не могло не трогать.

— Обещай, Риточка. Ты же не хочешь испортить дело всей моей жизни? Ты же не хочешь, чтобы я проклинал тебя потом? Нет ведь?

Подбородок у Риты задрожал.

— Хо… хорошо, — шепотом ответила она. — Я обещаю.

— Никогда‑никогда.

— Ник… никогда‑никогда!

— Ну и славно. — Максим поднял ее, посадил обратно в кресло. — Ну и славно.

Он запахнул пальто и вышел из квартиры.

«Все, как в тех снах… — подумал Максим. — Но эти страсти не для меня уже».

Он вышел из подъезда. Февральский, промозглый ветер остудил щеки, заставил сердце биться ровнее.

* * *

Марго не помнила, как оделась, захлопнула дверь, как спустилась по лестнице на улицу.

Двор был уже пуст. Она побежала, не различая дороги. «Никогда‑никогда, никогда‑никогда…»

— Ну что, что еще сделать? Удавиться, отравиться, утопиться? — с бессильной яростью зашептала она. — Как мне выкинуть его из головы, как не думать о нем?

— Рита!

Она буквально уткнулась в Ивана.

— Что?

— Вы… поговорили?

— Да. Все. Спасибо, — пробормотала она.

— Быстро же… Я и уйти далеко не успел. Ты плачешь? Ох, нет!

Иван обнял ее.

— Я дура, — пожаловалась Рита. — И мне делать больше нечего.

— Все так живут, не ты одна, — философски, утешительно заметил Иван. — У всех какая‑то хрень в голове занозой сидит, не дает жить. Нет таких людей, которые не мучились бы чем‑то…

Рита вздрогнула, взяла себя в руки.

— Я зря сюда приехала. Все было зря! — с ненавистью произнесла она.

— Ты хочешь уехать? — без всякого выражения спросил он.

— Да. А что мне тут еще делать… — сказала Рита. И внезапно вспомнила: а Иван ведь — тоже. «Только его заноза в голове — я!» И она произнесла раздраженным, потерянным каким‑то голосом: — Ванечка, я тебя очень понимаю. Пойдем куда‑нибудь?

— Пойдем. Куда?

— К тебе нельзя, мама твоя скоро придет. Ко мне тоже… Ну вот, что за жизнь! Своего угла до сих пор ни у кого нет! Пошли в гостиницу, что ли.

— А, ты в этом смысле… — У него вдруг губы побелели.

* * *

Он не мог отказать. Она просит, а он в позу становится — ой, нет, не буду, готов только по взаимной любви, а если без любви, то этим ты унижаешь себя, Риточка. Скорее он унизит ее, если оттолкнет сейчас.

И потом, чего самому себе врать — всегда хотел этого. Чтобы с ней…

Но, с другой стороны, она предложила это от отчаяния. В порыве благородства, что ли. Сама сказала: «Ванечка, я тебя понимаю». Значит, потом не простит ему своей жертвы. Потому что люди скверно себя чувствуют после того, как в жертву себя принесут (если только не ради родного ребенка, там другое дело).

Патовая ситуация. Отказаться нельзя (обидишь женщину), согласиться — потерять потом Риту сто процентов.

Всю дорогу до гостиницы Иван только об этом и думал, как разрешить проблему самым оптимальным образом.

Гостиница. Администраторша Ивана знала в лицо, он сколько раз привозил гостей с вокзала, помогал им чемоданы до стойки дотащить. Без особых проблем Иван снял номер на сутки (на время тут не сдавали, место вполне приличное). Администраторша только зыркнула на Риту, но ничего не сказала.

…Повел Риту за собой, сжимая в кулаке ключ от номера.

«Она меня потом возненавидит. Это она специально, чтобы совсем гадко ей стало… В гостинице‑то, в общественном месте, считай. Потом сто лет сюда не приедет, в город наш!»

В номере.

— Погоди, Рита… Я вот что хочу сказать.

— Да? — бесстрастно отозвалась она, скидывая сапожки. Один полетел в одну сторону, другой — в другую.

— Я понял, ты не ради того маньяка, о котором роман хочешь написать, сюда приехала. Ты приехала ради Максима, ведь так?

— Да.

— И со мной все это время… тоже ради него. Чтобы встретиться с ним. Да?

— Да.

— И сейчас ты со мной, потому что хочешь отомстить ему.

— Не отомстить. Забыть поскорее. Сделать хоть что‑то… чтобы забыть, — нахмурившись, поправила она. — И еще чтобы тебя отблагодарить. Ты хороший. Мне себя не жалко — если ради тебя… Я же видела, как ты на меня все это время смотрел!

Она села на кровать, протянула к нему руки. Каждое ее движение было особенным, красивым, каждое ее движение вызывало в Иване острое ощущение, напоминающее боль. «Отблагодарить», — сказала она.

Он сел рядом, прижал ее ладони к своей груди.

— Рита. Риточка. Прекрасная Маргарита… — серьезно начал он, глядя ей прямо в глаза. — Из жалости ты сейчас со мной, или из благодарности, или еще есть какая причина… Для меня неважно. Что ты там задумала на самом деле — написать роман или с братом моим встретиться — это тоже не имеет значения. Мне все равно, почему ты сейчас позвала меня. Не оправдывайся. А что для меня главное? Я сам хочу тебе сказать об этом, о главном. Сам. Вот слушай. Я тебя люблю. Я всегда любил только тебя. Сколько себя помню… Ты — самое лучшее, что есть в моей жизни. Я, может, не очень умею красиво говорить, но зато я говорю правду… Я сделаю все, что ты хочешь. Все. И я уже тебе благодарен. За одно то, что ты есть… Что ты существуешь. Главное — это ты.

Рита сидела рядом, слушая с удивлением, растерянная, притихшая. Но уже ни боли, ни отчаяния в ее взгляде не было. Кажется, Ивану все‑таки удалось найти нужные слова и переломить ситуацию. Недаром же говорят: самая лучшая дипломатия — это никакой дипломатии.

— Я тебя люблю. Я тебя ужасно люблю! — не слыша собственного голоса, повторил он, притянув Риту к себе. Она то ли вздохнула с облегчением, то ли ахнула… И в ответ порывисто обняла его.

Это был необыкновенный момент. Потому что ничего подобного Иван еще никогда не испытывал в своей жизни.

— Спасибо… — шепотом произнесла Рита.

Потом она отстранилась и принялась расстегивать пуговицы на своей блузке. Иван покачал головой, улыбнулся, прошептал «Нет!» и отвел ее руки. Сам стал расстегивать пуговицы. Расстегнул, поцеловал ее грудь — здесь, здесь, и здесь. Снял блузку, поцеловал ее плечи. Вблизи, без одежды, Рита пахла сладким и теплым… В этом запахе было что‑то трогательное и беззащитное. Хотя разве запах может быть беззащитным?.. Да, может, если при этом хочется спасти эту женщину, защитить ее. От всего мира, от нее самой.

Он раздевал ее и целовал — все то, что до сего момента скрывалось под одеждой. Что становилось теперь открытием для него. Руки, ноги, живот, бедра. Колени. Узкие ступни.

Потом быстро скинул одежду с себя, лег рядом и снова принялся покрывать Риту поцелуями. Она никак не отзывалась, удивленная и притихшая, но позволяла ему все.

Но она не была равнодушной или безучастной — скорее она, кажется, в эти мгновения прислушивалась к себе.

Иван: как интересно чередуются участки горячей и прохладной кожи. Сейчас. Сейчас все сбудется. А там? Господи, как горячо.

— А… — вырвалось у него.

Она зажмурилась, закусила губу, повернула лицо в сторону. Ритмично заскрипели пружины в кровати…

Это длилось недолго. К финишу они подошли вместе.

Он то ли застонал, то ли закричал опять. Громко. Или показалось, что громко? Впрочем, неважно. Содрогаясь, Иван ощутил, что он полностью вытекает из своей оболочки и растворяется в Рите. Его, Ивана, больше не существует…

Через некоторое время он вынырнул из обморочного забытья. Нет, он есть. И он не сошел с ума от счастья. Он стал только сильнее.

Они долго лежали молча, обнявшись.

Этажом выше бубнил телевизор.

За дверью, в коридоре, проехала, громыхая, тележка на колесиках. Шарканье тапочек.

— Знаешь что… — шепотом произнес он.

— Что? — отозвалась Рита.

— Пошли они все в задницу. Мне плевать.

— Ты о чем?

— Провались они все. Провались они все!!!

— Иван? — испугалась она.

— Ты моя. Ты моя, и точка. Не отдам. Никому! И я не отпущу. Вот не отпущу тебя никуда, и все. Только если убьешь…

Она помолчала. Потом засмеялась тихо:

— Да не буду я тебя убивать. Сам от меня взвоешь, не жалуйся потом.

— Я? Взвою? Ты меня плохо знаешь! — И он принялся опять целовать ее — исступленно, с жадностью. Рита хохотала и пыталась оттолкнуть его лицо ладонями, но он был сильнее…

По коридору опять кто‑то пробежал.

* * *

В первый момент Мелани едва не споткнулась, спускаясь по лестнице, и с трудом сдержала невольный вскрик — внизу, в холле, неподалеку от ресепшена, стояла… Она. Марго! Как не узнать эту женщину… Хотя, надо честно признать, в жизни Марго выглядела превосходно. Стильная, холеная мадам…

Надо было спрятаться, затаиться — ведь Марго могла заметить ее, но Мелани вовремя опомнилась. Какого черта прятаться? Можно открыто следить за Марго, ведь писательша Мелани в лицо не знает! Да, они сколько раз пикировались в виртуальных сетях, но на аватаре Мелани было фото актрисы, игравшей в фильме «Унесенные ветром» соперницу Скарлетт.

К тому же Марго по сторонам не смотрела. Она не отрывала напряженного, мрачного взгляда от молодого, очень интересного мужчины, переговаривающегося с администратором. Мужчина повернулся, взял Марго за руку, и они направились к лестнице. Мелани, стоявшая двумя пролетами выше, очнулась, с озабоченным видом развернулась (мало ли, может, человек чего в номере забыл, бывает!) и шустро поскакала наверх.

Оглянулась — парочка исчезла в коридоре второго этажа. Мелани спустилась, выглянула в коридор. Запомнила, за какой дверью скрылись эти двое.

Ситуация была предельно ясна.

Посреди белого дня мужчина и женщина зашли в гостиничный номер, держась за руки. Для чего, для каких целей? Да уж не для того, чтобы Марго взялась там тексты этому парню диктовать! С какой нежностью мужчина пялился на нее! А она? Как Марго смотрела на него?.. Хищно смотрела.

«Развратная самка. Мессалина! Недалеко же она ушла от своих героинь… Хотя понятно: чем живет, о том и пишет, — брезгливо подумала Мелани. — А он кто? Простовато выглядит. Джинсы, кроссовки. Нестриженый. Интересный, но простоватый. Бедняга… Может, она его на улице только что поймала?»

Мелани сама не верила своему счастью. Чтобы буквально на следующий после приезда день наткнуться на Марго! Женщина как раз собиралась искать писательшу. Некоторое время назад, приняв судьбоносное решение, Мелани откопала в блоге ненавистной авторши несколько старых фотографий, где Марго рассказывала о своем детстве. Об улице в Видногорске, на которой жила. На улице — церковь, памятник известному полководцу… Подсказка! В небольшом городке можно было легко найти эти ориентиры. А там выспросить у местных подробный адрес и тогда уж вести наблюдение! Но чтобы вот так — сразу жареные факты сами поплыли в руки Мелани… Удача и правда.

Мелани сбегала в свой номер за фотоаппаратом. Вернулась, села в конце коридора, где было место для курения. «Сниму эту парочку, потом выложу эти фото в своем блоге. Пусть женщины узнают, чьи книжки читают! Куда катится мир, куда скатилась русская литература… А если Марго вздумает подать на меня в суд? За вторжение в личную жизнь… Ой, да пусть подает, мне ради великого дела и пострадать не жалко!»

Мелани испытывала необычайный подъем. Именно сейчас она жила настоящей, живой жизнью. В ее поступках, ее решениях был драйв, риск. И потом, сама мысль, что она совершает благое дело, разоблачая порок, придавала сил.

Сайт по поиску адресов и телефонов.

Мы поможем вам осуществить быстрый поиск людей по фамилии в Москве и по всей России, а также найти людей по адресу и по домашнему телефонному номеру.

Введите в таблицу известные вам данные. Начать поиск.

* * *

Пискнул телефон, сообщая, что получено эсэмэс‑сообщение.

Соня откинула крышку сотового и прочитала: «Скучаю. Люблю. Целую. Напиши, когда приедешь. Твой Дэн».

Улыбнулась. И принялась набирать ответ: «И я люблю!!! Скучаю!!! Целую‑целую‑целую!!! Приеду в начале весны, как папа скажет. Твоя Соник!»

Эсэмэски — вот и все их общение с конца января. Последний раз виделись в Москве, на Татьянин день, праздник был в институте. Потом Соня уехала в Видногорск — там сейчас жила их семья. У папы шла предвыборная кампания, надо было его поддержать. Ездили по району всей семьей… Довольно скучно, но что поделать! У папы были неплохие шансы. Нет, в этом году пройти выборы он не мог, но следующие, как утверждали специалисты, — наверняка. Сейчас надо было, чтобы папу все запомнили.

В этом году выдвинулось много кандидатов на пост Президента. Четыре уже известные фигуры, возглавляющие политические партии (одного, ныне действующего Президента, скорее всего, и выберут на второй срок), бизнесмены еще, какие‑то совсем малоизвестные личности, и папа еще — из губернаторов.

Но к выборам доберутся не все. Надо сначала собрать голоса, подписи избирателей, а потом специальная комиссия все будет проверять, чтобы никаких фальсификаций… Многих отсеют. Только бы не папу. Только бы он прошел эти предвыборные проверки и испытания!

Наступит день реальных выборов, и тогда… А вдруг папа победит вопреки всем прогнозам и станет настоящим Президентом?..

В институте сначала не знали, что Сонин отец баллотируется на этот пост. Когда узнали, прямо вне себя были — и преподаватели, и однокурсники. Соня оказалась в центре внимания, даже непривычно. Странно и тяжело. Она же обычная, нормальная девушка, не какая‑то там золотая молодежь. У них в семье было все демократично. И Соня, и младшие учились в обычных государственных школах (но хороших, конечно), потом Соня поступила в столичный вуз, тоже хороший, но вполне обычный. Ни ее, ни брата, ни сестру ни в какие закрытые учебные заведения за границей не посылали.

Отец говорил, что времена нынче такие, что политику не простят, если его дети будут на особом положении. Хочешь стоять у руля — живи, как все прочие люди. Что за политик, который отправляет своих детей за границу? Значит, он не верит в счастливое будущее своей страны.

И папа был абсолютно прав. Сколько людей, узнав Соню, познакомившись с ней, с удивлением делали открытие, что она никакая не золотая молодежь. Соня не ходила в ночные клубы, не колесила на «Бентли»… Словом, была обычной девушкой. И люди сразу же отдавали свои сердца Максиму Столярову, ее отцу.

Да, последний год, как началась подготовка папы к выборам, у Сони был тяжелым — охрана, присмотр, подвозят, увозят, но все скромно, без пафоса.

А этой осенью Соня стала встречаться с Денисом. С Дэном, как его все называли. Он учился курсом старше. Дэн — необыкновенный. Волшебный.

Как жаль, что они сейчас в разлуке… Иногда они общались по скайпу, иногда переписывались по электронной почте. Чаще — вот как сейчас, с помощью эсэмэс. У Дэна — последний, дипломный год, ему некогда.

И Соне тоже. Она либо ездила с мамой, братом и сестрой — как папина группа поддержки, либо работала волонтером в местной больнице. Так надо было. И так она сама хотела…

Читала еще в свободное время. Соня обожала трогательные, романтичные истории, в которых непременно прятались загадки. Ой, да, кстати: а вдруг у Марго вышел новый роман?

…Соня заглянула в блог своей любимой писательницы. Неделю или больше не заглядывала! И что? Очень много прекрасных и душевных постов. Один из них о том, что Марго приехала в Видногорск, город своего детства, чтобы помочь полиции в поиске местного маньяка, которого все называли Джеком‑Потрошителем.

— С ума сойти… — прошептала Соня. — Так она тоже тут? Прямо здесь?! Совсем рядом?..

Они и раньше были рядом — когда Марго жила в Москве, и Соня тоже. Но одно дело — быть рядом в Москве, другое — тут, в этом маленьком городке…

Утренняя Роса: «Добрый день, дорогая Марго! С радостью узнала, что Вы находитесь в Видногорске. Это удивительно!!! Я сейчас тоже в этом городе. Скажите, пожалуйста, а будете ли Вы устраивать встречи с читателями? Очень хочется Вас увидеть!!!!!!!»

Марго: «Добрый день, Утренняя Роса. Да, я сейчас в городе своего детства. К сожалению, у меня нет ни минуты свободного времени. С утра до вечера я работаю над новым романом и пытаюсь разгадать страшную тайну Джека‑Потрошителя… Кто знает, к каким выводам я приду!»

Утренняя Роса: «Милая Марго, я готова стать Вашим доктором Ватсоном, если можно так выразиться! Я очень хочу Вам помочь!»

Марго: «Милая Утренняя Роса, я не могу рисковать Вашей жизнью. Дело слишком серьезное и опасное. Но спасибо Вам за добрые слова…»

«Вот незадача, — получив ответ от любимой писательницы, расстроилась Соня. — Мы рядом, а встретиться не можем!» Была, конечно, еще одна возможность познакомиться с Марго… В Москве, в книжном магазине, когда происходили презентации новых книг. Только это были официальные мероприятия, и всегда толпа народу.

«Но, с другой стороны, Марго правильно поступает. Мало ли кто ей пишет! Пойдет она к любому на встречу, как же… Это опасно. Вот если бы встретить ее на улице, как будто случайно! Она идет, а я ей навстречу: «Ой, здравствуйте, вы писательница Марго? Я вас сразу узнала! Подпишите мне, пожалуйста, книгу!» И разговоримся, и познакомимся, когда она увидит перед собой обычную девушку — меня то есть!»

Соня заметалась по комнате.

Она, всегда деятельная, полная энергии, не могла сидеть на месте и ждать у моря погоды. «А если папу попросить? Папа же тоже здесь родился, жил, учился в школе… Вдруг они знакомы? Но он бы вспомнил ее, когда я дала ему книгу. Стоп. А может, он не узнал Марго? Люди же меняются, особенно женщины. Но в любом случае папа может нас с ней познакомить. Его тут все знают, и Марго его должна знать. Он меня к ней подведет, и мы с Марго…»

Соня представила, как они с писательницей будут беседовать… Интересно! Соню часто знакомили с известными людьми, особенно в последнее время, но те люди были нужны папе, а не ей.

«Нет, папа не станет меня с ней знакомить. Некогда, и он… он как‑то морщился странно, когда увидел у меня эту книгу. Ну да, понятно, он, как все мужчины, терпеть не может дамские романы… А вот если пойти другим путем? Например, поговорить с бабушкой. Она же тут постоянно живет, всех знает. Может, подскажет? С дядей Ваней можно поговорить еще. Дядя Ваня — очень добрый, очень хороший! Он поможет мне разыскать Марго…»

* * *

Костик в отсутствие своей патронессы наслаждался жизнью.

Нет, он не водил девушек в дом, не устраивал шумных вечеринок с друзьями, он не пил в одиночестве, он не предавался греху лени и чревоугодия… Он жил своей жизнью.

Думал. Читал. Много и вдохновенно писал в блог — под именем Марго, конечно, но то были все его мысли и чувства.

Эти дни Костик проводил как настоящий писатель. Именно о таком он и мечтал. Напряженная духовная жизнь, общение с понимающими читателями, для которых он — пророк и мессия.

После дежурного поста о пребывании Марго в городе своего детства (общие слова и панорамы Видногорска, скачанные у других пользователей Интернета) Костик разразился целой серией статей о преступности, о психологии маньяка, о том опасном повороте в жизни каждого человека, когда тот решает, какой дорогой ему идти — дорогой зла или добра… Костик писал о любви и влюбленности. О том, чем привязанность отличается от привычки.

С каждым днем росло число читателей его блога. В основном это были женщины. Они живо откликались на те мысли, которые озвучивал Костик, писали о своих проблемах, восхищались автором блога — как человеком думающим и тонко чувствующим.

Иногда Костику даже казалось, что Марго не существует. А есть только он, Костик, взявший себе женский псевдоним.

Некоторые читатели просили о личной встрече. Костик в этих случаях отвечал деликатным отказом. В самом деле, не мог же он отправиться на встречу вместо Марго! Сама Марго терпеть не могла знакомиться с людьми. Она не умела и не любила общаться со своими читателями. Собственно, потому и доверила вести свой блог Костику… Марго — эгоистка до мозга костей (ха‑ха, смешно звучит!).

Марго жила только своими проблемами, на чужие ей было наплевать. Кроме того, она злюка. Сколь часто она смеялась над людьми, называла их за глаза дураками, лентяями, лицемерами… Да и в глаза могла что‑нибудь ляпнуть. Ни такта в ней, ни деликатности.

Люди ждут беседы, желают поддержки — а как она могла их поддержать? Никак. Послать могла — это да… или посоветовала бы обратиться к психотерапевту. Или грубо заявить кому‑то: «С жиру ты бесишься!» И прочее в том же духе.

Посему некоммуникабельная Марго и увиливала от встреч с читателями, от разговоров с ними в блоге и в СМИ старалась не особо светиться, хотя нынче каждый творческий человек обязан выступать на публике.

Костик, не написавший ни одного крупного текста, был больше писателем, чем Марго, сочинившая около двадцати (или двадцати пяти?) романов.

И вот именно в эти свободные дни он вдруг подумал: а что мешает ему выйти из тени?

Стать таким же, как Марго? Пожалуй, он бы ее обошел как писатель. Что его может остановить? Да ничего.

Человек он начитанный, литературно образованный, пишет бойко. В голове полно сюжетов, и поинтересней, чем у Марго. Издательскую кухню он тоже знает — благодаря своей покровительнице. Что делать, куда обратиться, как вести себя с издателями… Без проблем. И главный плюс — он знает людей. Он умеет с ними говорить. И он — мужчина. Молодой, красивый мужчина. Холостой.

Читательницы кипятком писать будут от такого писателя…

А он, Костик, освободится наконец от злюки Марго. И станет тем, кем он должен быть.

* * *

— Ты с ума сошла, — чеканным голосом произнесла мать, сложив руки на груди. — Он тебе не пара.

Ага, понятно. Только что Анна Сергеевна видела в окно, как прощались Марго и Иван внизу, во дворе. Поцелуйчики, объятия… «Дура, засветилась!»

— Мам, мне пятый десяток как‑никак, — огрызнулась Марго, раздеваясь в прихожей. — Сама разберусь.

— Я не собираюсь указывать, как тебе жить. Никогда этого не делала и делать не стану. Просто хочу сказать, как это все смешно и жалко выглядит со стороны.

Надо было промолчать или придумать очередную ложь из серии — «это был просто дружеский поцелуй, нас с Иваном ничего не связывает!», но в этот раз Марго не сдержалась:

— Почему смешно? Почему жалко?

— Потому что кто ты и кто он. Интеллектуалка, столичная писательница. И он — слабоумный таксист. Какая‑то «Дневная красавица» получается. Извращение.

— Он не слабоумный. У него просто дислексия. А это не психическое отклонение. Ты знаешь, у скольких известных людей была дислексия?

— Он таксист. Шоферюга! Он никогда не сможет прочитать твои книги! — мрачно произнесла Анна Сергеевна.

— Здрасти… Ни один нормальный мужик и не должен читать дамские романы. И потом, можно не читать, а слушать. Аудиокниги есть… — фыркнула Марго, проходя в гостиную. Там, под абажуром, сидела бабушка — Калерия Аркадьевна, как раз погруженная в чтение очередного романа — с целующейся парочкой на обложке. Доброе, умиротворенное лицо, очки на цепочке… При виде дочери и внучки, услышав их громкие голоса, бабушка вздрогнула, насторожилась:

— Все в порядке?

— Мама, Ритка с таксистом встречается.

— С каким таксистом? — испугалась бабушка.

— С Ванькой Столяровым. Младшим братом Максима… Максим ей не достался, вот она в Ваню вцепилась.

— Ваня хороший, но он тебе не пара, Рита, — согласилась Калерия Аркадьевна. С явным сожалением отложила книгу.

— Барбара Картленд, — вслух прочитала Рита имя автора на обложке. — Какая гадость… Ты бы хоть раз мои романы попробовала прочитать! Что толку Ваню обвинять.

Бабушка помялась, вздохнула:

— Я не могу. Сколько раз начинала, но… У тебя как‑то все… не так, как я привыкла… Ты не обижайся, но я вообще не могу наших, отечественных авторов осилить, — подумав, осторожно добавила Калерия Аркадьевна.

— Ну хотя бы из уважения ко мне! — со злостью произнесла Марго. — Обидно же. Хоть бы один мой роман прочитала. Мама меня за идиотку принимает, ты меня, бабуля, за писателя не считаешь… Какую угодно макулатуру готова слопать, а книги своей единственной внучки ты отвергаешь. Не то, видите ли. Да вы меня обе терпеть не можете… вы… вы меня ненавидите!

Марго, сколько она себя помнила, всегда старательно уходила от конфликтов с близкими, особенно с матерью. Знала, что ничем хорошим это не может кончиться — разругаются в пух и прах. Проще было сбежать от них — что, собственно, Марго и сделала в юности. И сейчас надо было промолчать, уйти от ссоры, но, видимо, слова матери о Ване оказались последней каплей. Или роман Картленд в руках бабушки?.. Или все вместе.

— Что ты такое говоришь? — каменным голосом отчеканила Анна Сергеевна, глядя в глаза дочери. — Совести у тебя нет, вот что. После всего того, что мы, что я лично для тебя сделала…

Надо было молчать. Надо, надо! Нет смысла вспоминать прошлое… Если и стоило затевать разговор начистоту с матерью и бабушкой Лерой, то тогда, двадцать лет назад. А сейчас делать это бесполезно. Что толку скандалить с матерью, которой в этом году должно исполниться шестьдесят лет, и с семидесятисемилетней бабушкой… Девочка Рита уже выросла. Самой пятый десяток пошел, уничижительно напомнила себе Марго. По‑хорошему, надо было забыть все и простить.

Но мысль о том, что мама с бабушкой никогда, никогда так и не узнают, что она, Марго, испытывала когда‑то, сидела занозой в голове. («Если начать вытаскивать занозу — умереть можно. А жить с этим… А жить с этим тоже нельзя. Ведь не забуду, никогда не забуду!»)

— Мама, бабушка. Давайте поговорим. — Марго села в кресло посреди гостиной. — Давайте в первый раз поговорим по душам, а?

— Давай, — раздувая ноздри, согласилась Анна Сергеевна и опустилась в кресло напротив. — Ты, Рита, я чувствую, нам с мамой хочешь гамбургский счет предъявить. Ну давай, предъявляй.

Калерия Аркадьевна молча, со страхом смотрела на внучку.

— Я несчастна, — мрачно произнесла Марго. — Я несчастна с самого детства. И до сих пор. Так и не прошло, знаете… Я, наверное, несчастна навсегда.

— Ты несчастна, а виноваты мы? Именно об этом ты хочешь поговорить? — спросила Анна Сергеевна.

— Да. Я вас обвиняю в нелюбви, — произнесла Марго, испытывая странное ощущение, будто она летит в пропасть.

— В нелюбви? То есть ты хочешь сказать, мы тебя не любили? — бесцветным голосом уточнила мать.

— Да. Вы меня не любили.

Бабушка, Калерия Аркадьевна, ахнула, бессильно уронила руки на колени. Пауза. Потом заговорила Анна Сергеевна:

— Чудесно. Мы, наверное, били тебя, морили голодом, издевались… Мы наряжали тебя в лохмотья и заставляли попрошайничать в электричках. Нам было наплевать на твое здоровье, и мы не водили тебя к врачам, отчего все твои болезни стали запущены… Мы не дарили тебе подарков, не покупали игрушек. Мы не учили тебя всему тому, что должна знать девочка, и потому ты с годами превратилась в неряшливую распустеху. Мы позволяли тебе водиться со всяким отребьем, и теперь ты стала наркоманкой и уголовницей… Мы не следили за твоим образованием, и теперь тебя даже в уборщицы не берут… Мы выгнали тебя из дома и заставили тебя бродяжничать… Да?

Марго покачала головой.

— Нет. Я жила лучше, чем многие другие дети, — вяло возразила она. — Формально все было прекрасно. Придраться не к чему. Не к чему, я знаю…

— Не к чему? — раздувая ноздри, гневным эхом отозвалась Анна Сергеевна. — Тогда какого черта ты смеешь предъявлять к нам какие‑то глупые претензии?!

— Я хотела любви. Хотела, чтобы… чтобы вы… чтобы ты меня считала самой лучшей… — пробормотала Марго. Слова ускользали от нее, не подчинялись. Сапожник без сапог! Самое время — рассказать матери, чего именно хотела от нее дочь, чего ждала, но почему не получается?

— Господи, что творится‑то… — скорбно прошептала Калерия Аркадьевна. — Дождались благодарности на свою голову!

— Бабушка. Бабушка Лера, и ты меня не любила! — вспыхнула Марго. — Я тебе была в тягость. Знаешь, почему я так думаю? Потому, что я видела твое лицо, когда ты читаешь свои книги — такое чистое, просветленное, доброе… И как ты потом смотришь на меня. Как на наказание. Как на повинность. Ты за мной ухаживала. Кормила. Одевала. Но для тебя это было если не наказанием, то тяжелой повинностью. Я всю жизнь тебе хотела это сказать, знаешь.

— Ой, что творится‑то… То есть я не должна была ухаживать за тобой? Я чего‑то не понимаю ее, Аня… — Бабушка беспомощно обернулась к матери. — Может, она того… с ума сошла? А?

— Тебе проще объявить меня сумасшедшей, чем понять! — закричала Марго. — Я хотела, чтобы ты любила меня… Чтобы ты с удовольствием на меня смотрела в детстве… с восхищением! Как на единственную любимую внучку, а не на надоедливую приживалку! Ты и на маму всегда смотрела без любви, а словно с сожалением…

— Рита. Рита, опомнись! Вспомни, сколько бабушке лет. Вспомни, сколько она для тебя сделала… — неожиданно надорванным голосом заговорила Анна Сергеевна.

— Я знаю, я не права. Я дура и сволочь. Но я хотела, чтобы ты мне говорила в детстве, что я чудесная умная девочка, самая лучшая в мире. Что я самая красивая и милая. Я никогда этого от тебя не слышала. Ты только критиковала меня! И ни разу не похвалила…

— Рита, я хотела, чтобы ты стала лучше. Я тебе желала добра, потому и критиковала иногда, понимаешь? — все тем же надорванным голосом произнесла Анна Сергеевна.

— Это неправильно. Я выросла с чувством, что я плохая, что я ненужная. Это неправильно! — сбиваясь, путаясь в словах, возразила Марго. — Вон в других странах… Ты телевизор, что ли, не смотришь? Какую‑нибудь кривобокую слабоумную толстуху хвалят, называют самой лучшей… И она счастлива, и она светится от радости. Она счастлива уже на всю жизнь, эта уродливая дура, потому что любима своей матерью, своими родными! Учителями! Так и надо с ребенком! А ты…

— Ты чудовище, Рита. Я все свои деньги отдала тебе. Я на эти деньги купила тебе квартиру!

— Купила, чтобы я всю жизнь была тебе обязана. Чтобы я еще острее чувствовала себя никудышной. Я ведь, по нынешним временам, даже деньги не могу тебе вернуть, знаешь?.. — засмеялась Марго. — Это не подарок, мамочка, это унижение.

— С ума сошла, точно… — тонким голосом закричала Калерия Аркадьевна.

— Дайте мне сказать! — закричала Марго и вскочила. — Вся наша семья — это ужас и кошмар. Показуха! Мы друг друга едва терпим. История нашей семьи — это история нелюбви… Давайте посмотрим первый раз правде в глаза и признаемся сами себе… Мама! Ты меня едва терпела. Бабушка! Я тоже была тебе в тягость. И мама тебе тоже была в тягость, потому что я не видела, чтобы ты ее любила… А наша прабабушка… Это вообще нечто. — Марго посмотрела в сторону закрытой двери. Там, за этой дверью, была комната Екатерины Петровны, прабабушки. Которой шел нынче девяносто шестой год.

Калерия Аркадьевна вздрогнула, Анна Сергеевна нахмурилась. Марго заступала на опасную территорию. Она собиралась говорить о том, о чем в их семье нужно было молчать.

Но тем не менее Марго упрямо продолжила:

— Бабушка. Твоя мама, баба Катя, тебя тоже не любила. Ты забыла об этом? Когда она носила тебя, то пыталась сделать выкидыш — самым изуверским способом. Она заталкивала в себя иголки. Иголки в твою голову она заталкивала! Чтобы ты умерла в ее утробе. Чтобы ты не рождалась. Но ты родилась и прожила с этими иголками в мозгах всю жизнь. Но прабабушка была самой честной. Она тебя не хотела и пыталась от тебя избавиться. А тебе, бабушка, духа не хватило избавиться от мамы. А тебе, мамочка, — от меня. И только я не побоялась пойти до конца. И когда наступил этот страшный возраст… А он у нас у всех один, заметили, кстати? Все Булгаковы в семнадцать лет беременеют и в восемнадцать рожают… И вот когда я в семнадцать лет забеременела… Помните? Я сделала аборт. Моего ребенка вычистили из меня ножиком, в Первой больнице. Стальной кюреткой… Помнишь, мама? Ты еще тогда свою подругу подключила, эту, как ее…

Марго вдруг осеклась и снова села в кресло. Закрыла лицо руками. Ее трясло.

— Я виновата. Я виновата, что допустила это, — тихим голосом произнесла мать. — Я не должна была допустить столь ранней беременности у моей дочери. Раньше‑то ладно, но в наше время так рано нельзя рожать… Я должна была лучше объяснить, предупредить тебя, что интимные отношения с мальчиками ведут к…

— Нет! — заорала Марго. — Нет. Ты должна была сказать: «Риточка, доченька, какое счастье! Ну и что, что так рано… И не рано вовсе, а как у всех у нас. У всех женщин в нашем роду. Пусть он будет, этот ребенок! Мы тебе поможем, мы тебя любим. Плевать на все — на образование, на карьеру… Главное — ребенок. Это такое счастье, такое счастье…»

«Что я такое говорю? О каком счастье? Наверное, я вправду сошла с ума… — содрогаясь, подумала Марго. — Я же никогда не хотела этого ребенка, чего же я сейчас говорю?!»

Мать с бабушкой, ошеломленные, молчали, с ужасом глядели на Марго.

— …и вот вы нападаете на Ивана. Не пара он мне, да? А по‑моему, он единственный мужчина, кто мне подходит. Единственный, кто меня любит и сможет меня терпеть — мой дрянной характер, мои закидоны… И он — единственный, кто меня не раздражает. Я ведь чокнутая, сами сказали! И меня все бесят, все люди, все. И только он меня не бесит, не вызывает раздражения. Это чудо, а не человек! Он ангел, он святой, он… да, таксист. Ну и что? Мало ли я сволочей с высшим образованием видела.

— У вас нет будущего, — пробормотала мать.

— Да плевать мне на это будущее! — прошипела Марго. — Может, мне кирпич на голову свалится и не окажется у меня никакого будущего… Но зато у меня есть настоящее! И вообще… Я не хочу ни о чем думать, я не хочу ничего просчитывать и вычислять — как правильно, как неправильно… Я желаю быть сама собой. Я хочу делать только то, что подсказывает сердце. И пусть это будет ошибкой… Плевать.

— Гениально. Вполне в твоем духе, — мрачно произнесла мать. — Ни о чем не думать, делать только то, что левая нога тебе подскажет. Уже наворотила дел в свое время…

— А‑а, да что с вами говорить! — закричала Марго. — Вот вы, вы все — баба Катя, бабушка, ты, мама, — вы все делали правильно, по уму. Так радуйтесь теперь! Одни, как сычи… Где те, кого вы любили? Где папа, где дедушка, где бабы‑Катин муж — мой прадедушка? Никого нет! Никого вы не любили — ни мужей своих, ни детей… Живете, как в пустыне! Э, да что говорить… — Она махнула рукой, убежала к себе в комнату.

В дома воцарилась тишина.

«Надо бежать отсюда, — думала Марго. — Я не могу с ними. А куда бежать? В Москву, к себе. Но это не мой дом. Я только что обругала материн подарок — квартиру… По‑хорошему, туда нельзя возвращаться. Тогда куда идти? К Ване? Ваня примет. Ваня что хочешь для меня сделает… Он меня любит. Но я‑то, я не люблю его! Эгоистично и жестоко пользоваться его любовью… Что ж делать‑то?!»

Поздно вечером к Марго зашла Анна Сергеевна.

— Рита, это подростковый бунт какой‑то. Не поздновато ли? — осторожно спросила мать.

Марго, лежавшая на кровати, отвернулась к стене, не ответила.

— Я тебя любила и люблю, — все так же осторожно и холодно произнесла мать. — И я всегда хотела тебе только добра. Ну что бы ты делала в восемнадцать лет с ребенком? Нам на шею бы его посадила? Без образования, без профессии, без мужа… Макс ведь бросил тебя. Да и какой из него тогда бы получился муж — тоже еще на ногах не стоял.

— Ну и что.

— Рита, ну неужели ты не видела женщин, которые загубили себе жизнь, родив ребенка в восемнадцать?

— Видела, — ехидно ответила Марго, так и не повернувшись к матери. — Зато сейчас перед тобой женщина, которая загубила себе жизнь, избавившись от ребенка в те же восемнадцать лет. И это уже никак не исправишь.

— Ты никогда не любила детей и не хотела их… Ты всегда называла себя этой, как его… чайлдфри! Ты сейчас пытаешься всеми силами уязвить меня и ничем не брезгуешь, никакими средствами. Это же надо — никогда не вспоминала о детях, а тут вдруг вспомнила! Я тебя, Рита, насквозь вижу. Ты, как и раньше, недобрая девочка. Вредная. Тем абортом своим теперь будешь меня шантажировать… Все вокруг у тебя виноваты, только не ты.

— Я виновата, я! — сквозь зубы произнесла Марго. — Но поздно себя винить. Мне сорок один год. И ничего уже не изменишь.

— Вот сама понимаешь, — вздохнула Анна Сергеевна. Посидела еще некоторое время и вышла из комнаты.

* * *

С сайта, посвященного знаменитым дислексикам.

Многие известные люди страдали дислексией — не могли грамотно, аккуратно писать и быстро читать. Что же такое дислексия?

Дислексия — медицинский термин, который обозначает проблемы при чтении и письме.

Это и неспособность бегло читать, и хронические ошибки при письме, и корявый, неразборчивый почерк. Оказывается, к таким нарушениям бывает предрасположенность, и их не так просто преодолеть.

Ганс Христиан Андерсен — датский писатель, всемирно известный автор сказок и историй. На них выросло уже много поколений детей в разных странах. Андерсен сочинял свои сказки по ночам и носил их в издательства. Но редакторы, потрясенные полной безграмотностью автора, возвращали их ему, иногда не дочитав до конца. Один редактор даже написал на рукописи: «Человек, который так глумится над родным датским языком, не может быть писателем». Однако благодаря своему таланту и упорной работе Ханс Кристиан Андерсен из «гадкого утенка превратился в прекрасного лебедя».

Его коллега, Агата Кристи, английская писательница — поистине королева детектива. За свою жизнь она написала более восьмидесяти книг, которые по сей день пользуются огромной популярностью. Но не всем известно, что маленькая Агата никак не могла научиться писать. Она делала столько ошибок и писала столь медленно, что родители забрали ее из школы, и девочке пришлось продолжить обучение дома. До конца жизни Агата Кристи делала множество орфографических ошибок.

Любимчик кинозрителей актер Том Круз, как и его мать, и три его сестры, писал некоторые буквы в зеркальном отражении. В школе он не мог научиться быстро различать буквы, что делало мучительным процесс чтения и особенно письма. Крузу пришлось поменять более десяти школ, но это не решило его проблем. Однако школьные трудности не помешали Тому Крузу стать успешным актером.

* * *

Через полчаса в дверь тихонько постучали. Бабушка, Калерия Аркадьевна.

— Риточка, девочка… — дрожащим голосом произнесла она. — Я всегда тебя любила! Только вот зачем ты вспомнила этот ужасный случай…

— Баба Лера. Ты хоть раз говорила об этом с бабой Катей?

— Что?

— Ты ее спрашивала, почему она иголками в тебя тыкала? — вдруг спросила Марго.

— Рита…

— Вы даже не говорили с ней об этом? Вот люди.

— Риточка, о некоторых вещах лучше не говорить…

— Ага, и ты молчала всю жизнь. Забыла об иголках у себя в голове? Забыла?

Бабушка помолчала. Потом прошелестела:

— Не было ни дня, ни минуты с тех пор, как я узнала об иголках у себя в мозгу, чтобы я не вспоминала об этом. — Еще помолчала, потом добавила: — Я, может, в книжках забвения ищу. Когда читаю — забываю обо всем… Я потому и читаю импортных авторов, что у них все истории как сказки. Романтичные, необыкновенные… Не как в жизни. Не как у тебя… У тебя‑то, Риточка, романы вовсе не сказочные, а… настоящие, про нашу жизнь. Тяжело читать. А что до бабы Кати… С ней уже не поговоришь. Она и себя‑то не помнит.

У Марго сжалось сердце. Она вскочила, обняла бабушку:

— Бедная ты… Мне тебя так жалко! Только зря ты с бабой Катей не поговорила, когда она еще в сознании была… Знаешь, мне кажется, она раскаивалась в своем поступке. Она сожалела! Но тоже дурочка была, как и все мы, говорить не умела с близкими. Она бы тебе сказала, что любит тебя, что сожалеет о том своем поступке. Она бы тебе сказала, что рада твоему рождению и тому, что на твоем здоровье это никак не отразилось. Это же чудо, что бог тебя уберег. Правда‑правда!

— Да? — дрогнувшим голосом произнесла бабушка. — Может быть.

* * *

Марго. Черновик романа «Я и Ты»:

«Это все‑таки случилось. То самое, чего я боялась больше жизни. Отвратительное, гадкое, мерзкое.

Задержка… Я забеременела?!

Поначалу я еще надеялась, что обойдется. Подумаешь, неделя прошла, другая… Третья. Вон у Нины, подруги, критические дни раз в полгода случались. А у нее, Нины, никого не было. Никого и ничего. И у меня просто что‑то со здоровьем. Нервы! Да, точно, это у меня тоже из‑за нервов. Из‑за того, что Ты меня бросил.

Ты уехал в Москву, с Варей, и ее дедушка с бабушкой рассказывали во дворе, как вы с ней там замечательно устроились. Как блестяще и дружно вы сдали вступительные экзамены, как Ты трогательно заботишься об их девочке в чужом городе и все такое прочее…

Они рассказывали жильцам нашего дома о Варе и косились при этом на меня, стоявшую в сторонке. На меня, глупую, несдержанную злюку. Мстительную фурию, в припадке ярости задушившую пояском от своего платья несчастную Лили. Редкое животное, между прочим, которое с таким трудом достали папа и мама Вареньки. Заплатили за игуану кучу денег, с приключениями везли из Мексики… И все усилия пошли прахом, потому что глупая Ритка Булгакова, живущая по соседству в Видногорске, не простила ящерке укушенный палец!

После одного из таких выступлений Варенькиных деда с бабкой я убежала домой, и там меня буквально стало выворачивать наизнанку.

Меня стало тошнить почти каждый день. И еще были приметы — из тех, о которых меня предупреждала мама когда‑то.

Мое тело стало чужим, незнакомым. В нем словно завелся паразит. Гадкое насекомое. И ладно бы насекомое… Другой человек. Чужой! Хотя, формально, вроде бы Твой и мой ребенок, но он мне был откровенно чужим. Потому что я его не хотела! Он бы родился и одним своим видом, своим плачем стал бы напоминать ежедневно и ежесекундно о том, что я занималась тем, чем мне было заниматься нельзя. Рано. Он бы напоминал мне и окружающим о том, что подобные неприятности происходят только с глупыми маленькими шлюшками.

Потому что хорошие, умные, приличные девочки в это время должны поступать в институт, учиться, думать о будущем. Именно о таких приличных девочках и заботятся хорошие мальчики. Да, кстати, хорошие мальчики могут иногда ошибаться, и они оступаются, связываясь с глупыми маленькими шлюшками, но мальчикам это простительно. Хорошие мальчики рано или поздно бросают шлюшек и вступают в брак с приличными девочками.

В те времена в маленьком городке, где я жила, отношение к подобным ситуациям было вполне однозначным. Нет, никто юных матерей‑одиночек камнями не закидывал, пальцами в них не тыкал, но…

«Допрыгалась, — морщась, сказала мне мать, наблюдая, как меня в очередной раз тошнит в туалете. — А я тебя предупреждала… Гадость какая. Ладно бы ты была Светкой, дочерью тети Маши, дворничихи… Той самой Светкой, которая в четырнадцать родила. Но ты — моя дочь! Дочь главного бухгалтера… Меня в городе все знают. Тьфу!»

Гадость‑гадость‑гадость — вот как называлось мое состояние на тот момент.

Поэтому даже не обсуждалось, что со мной будет дальше. «Лариса Юрьевна — завотделением в Первой больнице, она поможет. И никому ни слова не скажет. Не подруга — золото…» — уронила мать.

Мать не сомневалась, что надо делать. И я тоже не сомневалась ни секунды, потому что — гадость‑гадость‑гадость.

Когда из меня наконец вычистили стальной кюреткой нашего с Тобой ребенка, я испытала облегчение и радость. И даже не сильно расстроилась, когда услышала от доктора, делавшего операцию, что у меня никогда не будет детей.

Не будет — и слава богу. Значит, подобная гадость со мной не произойдет больше…»

* * *

Перебираясь через огромную лужу, Мелани отвлеклась только на несколько секунд, а писательша с ее хахалем уже куда‑то исчезли!

Чертыхаясь, женщина миновала наконец препятствие, потопала сапогами, отряхивая с них ошметки подтаявшего грязного снега, и наугад свернула в ближайший проулок.

Может быть, именно в этом дворе скрылась парочка? Тогда Мелани совсем близко к своей цели… И значит, писательша живет здесь, в этом многоквартирном доме.

У Мелани уже было в фотоаппарате несколько снимков Марго и ее спутника. Но кадры довольно невинные — держались за руки, смеялись, вот мужчина целует Марго в щечку…

А Мелани хотелось бы чего‑нибудь такого, более убедительного. Чтобы показать порочную авторицу во всей «красе».

«Надо подождать…» — решила женщина. И направилась прямиком во двор. Хрустел под ногами слежавшийся, серый снег… Мелани села на лавочку. В одном углу большого двора бегали дети, в другом гуляла пожилая полная женщина с собачкой. «Кстати, можно завязать с кем‑нибудь разговор, расспросить о Марго!» — озарило Мелани.

— Нин, привет! — Мимо пробежал крепкий мужчина лет шестидесяти, в военной куртке цвета хаки, поздоровался с теткой, гуляющей с собачкой. — А ты чего за своей животинкой навоз не убираешь? Нехорошо…

— Дядь Толь, это не наше! — ответила женщина извиняющимся, тонким голосом, схватила собачку на руки и быстренько исчезла в одном из подъездов. Мужчина скрылся в другом. «С кем говорить‑то? — огорчилась Мелани. — Не с детьми же…»

Но, на счастье, минут через пять вновь появился этот самый «дядя Толя». В руках — табличка, прикрепленная к столбику. И принялся вбивать столбик в мерзлую землю.

На табличке было написано крупными буквами: «Граждане собаковладельцы! Просьба убирать за своими питомцами! Или ходите гадить в другое место!»

— Вы молодец, — с чувством произнесла Мелани. — Так и надо с ними…

Мужчина притоптал землю возле столбика с табличкой и обернулся к Мелани с улыбкой, показывающей ровные стальные зубы.

— А то совсем совесть потеряли люди!

— Если бы все были такими неравнодушными, как вы… — совершенно искренне вырвалось у Мелани.

— Хех… Тогда бы царство божье наступило на земле. Нет, дамочка, чудес не бывает, — сказал мужчина и присел на скамейку рядом с женщиной. Закурил крепкую папиросу без фильтра. — Я как‑нибудь на эту Нинку полицию натравлю. Вот сдерут с нее штраф — будет знать.

— На всех полиции не хватит, — философски заметила Мелани.

— Ну да… А вы сами‑то откуда? И что у нас делаете во дворе?

— Я приезжая. По делам в вашем городе. Шла мимо. Села вот отдохнуть… — Мелани немного обиделась на мужчину за бесцеремонность, но тем не менее продолжила сочинять на ходу: — А вы тут живете? Мне показалось, я видела тут одну… гм, известную личность.

— Какую личность?

— Писательницу.

— А‑а… есть у нас такая. Ритка! Точно, вы, дамочка, Ритку видели.

«Есть! — возликовала Мелани. — Ритка, Марго… Поймала».

— Только ее не Рита зовут, а Марго. Просто Марго, без имени‑фамилии, — осторожно уточнила она.

— Ага. Я ж с ихним семейством всю жизнь соседствую, — кивнул мужчина, разглядывая Мелани стального цвета, немигающими глазами. — А что, она теперь шибко известная? Молодец, девка… Прославилась, значит, ежели ее люди на улицах узнавать стали. Я сам‑то не читал ее книжек. Мне вообще читать некогда, работаю. А что, хорошо она пишет?

У Мелани была возможность расхвалить сейчас Марго, прикинувшись поклонницей авторицы. В этом случае дядька этот поделился бы фактами из биографии своей соседки. Но… Не слишком ли это просто?

— Я ее только в лицо знаю. Знаю, что есть такая писательница — Марго. Но я не ее поклонница, — медленно произнесла Мелани. — Наоборот, я считаю, что подобные графоманки только позорят русскую литературу.

В дядькиных глазах вспыхнул странный огонек. Мелани поступила правильно, сыграв на повышенном чувстве справедливости этого мужчины. Так‑то он быстрее разговорится!

— Позорят? Интере‑есно… — пробормотал собеседник. — Я слышал, она романы про любовь пишет. Для женщин. Конечно, не классика это, но чего плохого‑то? Про любовь, не про бандюганов же этих с проститутками… Тьфу!

— Про любовь с криминально‑детективным элементом она пишет, — уточнила Мелани. — Но не это страшно…

— А что? — с интересом спросил дядя Толя.

— Не что, а как. Она своими романами проституток из читательниц делает. Она навязывает им образ жизни, который ведет в никуда… Она развращает женщин, — медленно, значительно произнесла Мелани. Мужчина, не мигая, буравил ее взглядом. — Внушает, что счастье возможно лишь с богатым спонсором. С бизнесменом!

«Если идти, то до конца уже… — подумала Мелани. — И я не нарушаю закон, я не совершаю преступление. Я просто хочу открыть всем людям глаза на Марго!»

— Плохо, когда женщина из‑за нужды или из‑за какой другой проблемы идет на панель. Но это проблема одной, отдельно взятой женщины. Ваша же соседка Рита превращает женщин в проституток пачками. Толпами. Любовь у нее — это только секс. И деньги. И кровавые преступления… А потом женщины после ее романов бросают своих нормальных, простых мужей и уходят к богатым папикам с тугими кошельками! — Лицо дяди Толи передернулось. «Ага, действует!» — возликовала Мелани. И продолжила, понизив голос: — Она ведь что сюда поехала… Она поехала сюда за сенсацией. Хочет найти местного Джека‑Потрошителя, как его все называют… Деньги хочет на людском горе заработать.

— А вроде как она в гости к мамке приехала… — пробормотал мужчина.

— Господи, вы оторваны от жизни! — всплеснула руками Мелани, стараясь как можно сильнее раззадорить собеседника и тем самым вызвать его на откровенность. — Она в Интернете сделала хвастливое сообщение: раз полиция не может найти преступника, то Марго это сделает сама! Вы представляете, какое у этой особы самомнение? Полицию решила обставить…

— Нда. А вы это… вы, дамочка, я извиняюсь, чего‑то против Риты лично имеете?

«Эх, была не была…»

— Я журналистка. Я… я хочу вывести писательницу Марго на чистую воду. Я хочу спасти тысячи женщин‑читательниц! — пылко произнесла Мелани. — Я за ней следила. Вот фото… — Она достала из сумочки фотоаппарат. — Глядите. Эта ваша Марго в гостинице, идет в номер с каким‑то мужчиной. Вот они целуются, вот выходят из номера.

Сильно сощурившись, дядя Толя пытался вглядеться в экран фотоаппарата.

— Она сама — развратница первостатейная. Она не имеет права писать книги!

— А вы их читали? — вдруг спросил мужчина.

— Пыталась. — Мелани достала из сумочки томик ненавистной авторши. — Вот, полюбуйтесь… Это из ее раннего творчества, так сказать.

На обложке была нарисована танцующая парочка. Девица в развевающемся, полностью оголившем ноги платье и мужчина с голым торсом. Название соответствующее — «Танец страсти».

— Нда… — пробормотал дядя Толя.

— Если вам отвратительны подобные вещи, то… то вы могли бы помочь мне, — пылко произнесла Мелани. — Расскажите мне о Марго все, что знаете. Что может оттолкнуть от нее читательниц!

«Боже, какой бред я несу… Но он в годах и явно из простых людей. Работяга! Только на такое он и может купиться… Если поверит, конечно!»

— Не буду я вам ничего рассказывать, — вдруг угрюмо произнес мужчина и встал со скамейки. Тщательно затушил папиросу и выбросил ее в урну рядом. — Знаете… не мужское это дело — языком трепать, сплетни разносить.

И твердой походкой направился к подъезду.

* * *

Марго говорила вполне искренне, она действительно считала Ивана идеальным для себя мужчиной. И дело не в том, что он ее любил. Мало ли кто кого любит! Можно подумать, что любовь решает все. Нет‑нет…

Они действительно подходили друг другу. На животном, физиологическом уровне. На уровне «нравится — не нравится». Когда ничего не раздражает, не вызывает чувство неловкости, смущения за другого человека… Когда воспринимаешь чужого как родного.

Это потому, что Иван являлся ему братом.

Марго так хотелось оказаться рядом с Максом, что она восприняла Ивана как проекцию того мужчины, которого она любила всю жизнь…

Но мать права — у нее с Иваном нет будущего.

…Она снова оказалась в этом доме, второй раз за последние дни. Но сейчас у нее было свидание с Иваном.

Мать Ивана и Макса, Зоя Викторовна, в очередной раз ушла в поликлинику. Марго уже сделала для себя вывод — пожилая женщина любила лечиться. Есть такие люди (в основном женщины), что допекают врачей по поводу и без повода.

— …как подростки, пока мамы нет дома! — засмеялась Марго.

— Ты же не захотела идти в гостиницу. — Иван обнял ее, принялся целовать.

— Нет, там слишком на виду.

— Давай я сниму квартиру. И тебе легче… — Он намекал на отношения Марго с ее близкими.

— Нет. Нет…

Она отвечала ему «Нет», а сама была одним сплошным раскрытым, податливым «Да». «Не говорить же Ване, что я нарочно… Чтобы в его доме. Если закрыть глаза, то можно легко представить, что это он, Макс…»

За окном медленно падал снег — крупными, тяжелыми хлопьями. И ощущения Марго были такими же полновесными, отчетливыми, долгими. «От него же пахнет, как от Макса. И руки. И губы. И все…»

Она в этот раз целовала его как безумная, словно выпить хотела. И сердце билось от восторга и тоски. Она сама себя обманывала и бурно радовалась обману.

На несколько мгновений, содрогаясь в его объятиях, Марго совершенно отчетливо вообразила себя в прошлом. Все как тогда. Круг замкнулся!

Через минуту Иван заговорил:

— …послушай, мы опять…

— Ничего страшного! — пытаясь отдышаться, засмеялась она. Прижалась губами к его пылающей, свежевыбритой щеке. Не читать же ему лекцию о том, что внутри ее — бесплодная, сухая земля. Такие лекции не способствуют мужскому здоровью.

— Пора. — Он посмотрел на часы.

Быстро оделись, сели друг напротив друга. Засмеялись — опять одновременно.

Но вовремя — загремели замки, хлопнула входная дверь.

— Ваня, ты дома? — услышала Марго пронзительный женский голос из коридора.

— Да, мам. У меня гости.

…В комнату вошла Зоя Викторовна. С неприязнью посмотрела на Марго:

— Ну, здравствуй, Маргарита. Давно не виделись.

— Давно.

— Максима упустила, теперь за этого дурака взялась.

— Мама! Рита, не надо…

— Да что вы за женщина такая! — Марго завелась сразу, с полоборота, вскочила со стула, уперла руки в боки.

— Мама! Пожалуйста, не надо…

— А какая я, какая? — Она проигнорировала Ивана. Как всегда.

— Жестокая! Старшего сына обожаете, а младшего ненавидите…

— Много ты о нашей жизни знаешь! — недобро засмеялась Зоя Викторовна.

Иван подхватил Марго, быстро одел ее в коридоре, накинул на себя куртку.

Марго и опомниться не успела, как они с Иваном уже стояли на улице.

— Ой, мы с твоей мамой чуть не подрались! — удивленно сказала Марго.

— Да уж… — усмехнулся Иван невесело. — Называется — нашла коса на камень.

— Я думала, у меня родные — тяжелые люди, но твоя мама… Это нечто! Ладно, иди.

— Куда?

— Домой, куда.

— Послушай, Рита… Моя мама — непростой человек, да. Она в годах, и здоровье у нее не очень. Но не надо делать так, чтобы я выбирал между вами.

— Понятно… — пробормотала Марго. — Твой брат выбирал между мной и карьерой — и выбрал карьеру, а ты теперь делаешь свой выбор между твоей мамой и мной. И я знаю, кого ты…

— Ничего ты не знаешь, — с досадой перебил Иван. — Если уж на то пошло, то я выберу тебя.

— Что? — опешила Марго.

— Я выбираю тебя, слышишь?! — сердито произнес он. — Но это хреново, что ты ставишь меня перед таким выбором. Могла бы промолчать, не скандалить с ней.

Марго хотела возразить, но весь запал куда‑то делся. «Он выбирает меня… Но он прав — это плохо, что я ставлю его перед таким выбором. Я не должна так делать. Я…» Она не стала додумывать эту мысль, махнула рукой:

— Ладно, давай забудем.

— И все, ко мне мы не пойдем больше. Я сниму квартиру, решено.

— И что потом?

— Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день. Рита! Нет, ты не слушай меня. Я и правда дурак, как мать сказала. Я, может, и буду счастлив, но ты… Я все понимаю. Я — не подарок, особенно для тебя, такой. Такой особенной, необыкновенной. Но я сделаю все, что могу, что в моих силах… Чтобы ты была счастливой. Ты как, согласна?

— Ты делаешь мне предложение?

— Да. Только сразу не отвечай, подумай.

— Ладно…

Они пошли по улице, взявшись за руки.

— Знаешь, что я думаю? — задумчиво произнесла Марго. — Все люди — враги. Тайные или явные. Это меня мучает. Я ведь последний год не пишу даже… А как писать, если я сама не верю в то, что пишу? — со злостью произнесла она. — Я не верю, что на свете существует любовь и счастье. Все это — грандиозный обман. Вернее, самообман. Люди сами себя обманывают. Ах, любовь… — произнесла она жеманным голосом, словно передразнивая кого‑то. — Не верю! Да, какое‑то время мужчину и женщину связывает это волшебное чувство, но очень ненадолго. Потом начинаются какие‑нибудь гадости, непременно… Измены, предательства, издевательства и прочие «прелести» совместной жизни. Ваня! Вот честное слово, я еще ни одной пары не встречала, где двое людей долго, на протяжении многих лет, жили бы в любви и счастье! — с напором воскликнула она.

— Совсем‑совсем?

— А ты что, встречал?

— Мой брат и Варя, — коротко ответил Иван.

Марго осеклась, сраженная и уязвленная.

— Да, возможно… — не сразу, спустя время, заговорила она. — Ладно, ты иди.

— Я провожу тебя.

— Нет‑нет… Хочу побыть одна. Ты иди. Завтра созвонимся. Мне надо подумать, понимаешь! — с раздражением произнесла она.

— Хорошо, — кротко ответил Иван, поцеловал ее в щеку. — До завтра.

Он ушел, и Марго, оставшись в одиночестве, побрела к своему дому. «Уеду. Сейчас же уеду! А что мне тут делать?»

Пелена снега. Сумрак. Безлюдные улицы… «Как не похоже на Москву… Это город‑призрак».

Марго остановилась у пешеходного перехода. Дорога была пуста, но горел красный. «Господи, чего я жду, никого же нет!» Марго шагнула, но в этот момент из холодного влажного сумрака вынырнула белая потрепанная «Ока» — водитель едва успел вильнуть в сторону.

— Ритка! Правила надо соблюдать! — крикнули из окна машины.

— Ой, дядя Толя, это вы… Задумалась.

— Садись, подвезу.

— Тут же два шага…

— Садись. Разговор есть, — настойчиво повторил приглашение сосед — за рулем старой машины был именно он. — Ты, я слышал, нашего маньяка сюда приехала искать?

— Вроде того, — пожала плечами Марго.

— Садись, я сказал.

Марго села рядом с водителем.

— Сейчас к гаражам поедем, кой‑чего покажу…

— Ладно. А что, дядя Толя, вы тоже расследование ведете?

— Типа того. Увидишь, — загадочно ответил сосед.

«Ока» резко дернулась, потом плавно поплыла сквозь туман и снег, моментально таявший на черном асфальте.

— Ты, говорят, известной стала.

— Не слишком, — лаконично ответила Марго. — Есть известнее. Авторов сейчас — как собак нерезаных. Очень трудно пробиться.

— Нда… Про любовь пишешь?

— Про нее. Но плюс детектив. В чистом виде мелодрама сейчас плохо расходится… — «Зачем я ему это рассказываю? Бред. Дядя Толя интересуется проблемами современного книгоиздания… Хотя нашему дяде Толе до всего есть дело!»

Пустырь. Мост над рекой. Черная вода с желто‑серым обгрызенным льдом возле берегов. Машина осторожно ехала по склону. Из пелены снега выступили контуры гаражей — старая кирпичная кладка, ржавые ворота. Похоже, не слишком посещаемое место. Недаром оно не понравилось Марго еще тогда, в первый раз. Когда они с Иваном были здесь.

— Ты мне хочешь показать, где наш маньяк прячется? — весело спросила Марго.

— Да.

У нее мурашки по спине пробежали. И любопытно, и страшно. «Ока» притормозила у очередного, вросшего в землю гаража. Дядя Толя вышел, и Марго следом.

— Сейчас увидишь.

Сосед открыл тяжелый железный замок. Железная дверь отворилась — тьма пряталась за ней. Марго стало не просто страшно, а жутко.

Она хотела сделать шаг назад, но дядя Толя больно ткнул ее под ребра сзади — иди, мол. Марго хотела возмутиться, закричать — что за бесцеремонность! — но не успела, влетела внутрь гаража. Зажглась лампочка под потолком, и дверь сзади захлопнулась.

Еще ничего не произошло, еще ни одного слова не было сказано, но Марго в один миг вдруг все поняла. Это как вспышка света перед глазами… «Он. Это он!»

Удар сзади — по голове.

Через какое время она очнулась, Марго не поняла.

В ушах звенело, и картинка перед глазами странно двоилась. Потом зрение пришло в норму, и Рита обнаружила, что перед ней выложенная желтой, потрескавшейся плиткой стена. Плитка со всех сторон. Опять голая лампочка над головой — светит тускло, неприятно… Помещение крошечное совсем. Запах сырости и плесени.

— Очнулась?

Марго застонала, хотела обернуться и обнаружила, что не может пошевелиться. Следующее открытие — она, оказывается, связанная, сидит на стуле.

Откуда‑то из‑за плеча вынырнул дядя Толя, проверил крепость завязанных узлов.

— Это ты. Ты, старый дурак! — пронзительно закричала она.

— Не тыкай старшим. И не ори. Хех… А хотя ори, чего там. Не услышат. Стены вон какой толщины! Да и люди здесь не так часто ходят. Летом больше. А сейчас что тут делать? И рыбу не половишь, одна химия в воде… Тьфу!

— Что ты делаешь? Зачем?

— Я еще ничего не делаю, — брезгливо произнес дядя Толя и, сильно прищурившись, вгляделся в циферблат наручных часов. — Мне сейчас некогда, позже вернусь. Посиди пока тут, подумай. О жизни об своей. Зачем ты небо коптила, Ритка…

— А потом что? — быстро спросила она. — Ты вернешься, и что будет?

— Не бойся. Больно не будет. Я же не садист какой, — презрительно произнес дядя Толя. — Придушу да в речку тело твое спущу. Под лед его затянет. К шлюзам прибьет — они километра через два. Найдут тебя точно, не переживай, похоронят как человека. А сейчас лучше не рисковать — светло, день, мало ли кто вдоль берега погулять решил. Увидеть могут. Ночью к тебе приду. А ты думай, я сказал! — сурово повторил сосед. — Думай над своей жизнью никчемной, над своими делами похабными.

На протяжении всей его речи Марго чувствовала, как шевелятся волосы у нее на голове.

— Почему — похабными? — дрожащим голосом спросила она. — Я же не из тех, кого ты на вокзальной площади ловил…

— Ты еще хуже, — мрачно возразил сосед. — Ты, я узнал, порнографию пишешь, женщин это… развращаешь писаниями своими. С пути истинного сбиваешь. Я только вчера понял, кто во всем виноват. Ты! Ты и такие, как ты! Кино поганое да книги… Они из женщин проституток делают. Деньги и секс, деньги и секс — вот что вы все пропагандируете!

— А ты читал мои книги? Деньги и секс… Я пишу о любви, о чувствах, я… Мои романы даже не эротические! Ты хоть что‑то знаешь о современной литературе? О жанрах? О том, что и внутри жанра мелодрамы есть свое деление, и там… Да сейчас вообще книгу не издадут, если она в какой‑либо жанр не попадает…

— Тьфу! Придумали жанры какие‑то! — с ненавистью произнес дядя Толя. — Раньше, в прежние времена, вообще никаких жанров не было. А кино какое хорошее, а книги — чистые, светлые… И люди были тогда светлыми, добрыми. А теперь сплошной «Дом‑2», я знаю. И разврат кругом, и семьи рушатся… Внушают молодым дурочкам, что только с богатыми надо жить, а нормальных, работящих мужиков побоку… Тьфу!

— Ты ничего не понимаешь! Ты… ты…

— Молчи уже, — сурово прервал ее дядя Толя. — Видел я обложку у твоей книги. Непотребность одна! И название непотребное. И сама ты ведешь себя как проститутка.

— Идиот! Что ты знаешь про оформление книг, про маркетинг… Ты ничего не знаешь! Дай я тебе все объясню…

— Не дам. Ты сиди тут и про жизнь свою никчемную думай, — сказал мужчина и полез по приставной узкой лестнице куда‑то наверх.

Только тогда Марго догадалась, что находится под землей. А сверху — тот самый гараж. Хлопнул люк, закрывая подпол.

Мигнула лампочка и потухла. Наступила ночь.

* * *

http://www.setbook.ru/news/2011/05/804.html

…Границы современного любовного романа чрезвычайно широки. Есть, например, криминальные мелодрамы — в них присутствует жесткий сюжет, брутальные герои, у которых проблемы с законом. Есть комедийные любовные романы — веселые, легкие, заставляющие читателя отвлечься и расслабиться. Есть исторические любовные романы, есть эротические романы (где сугубо «про это»), есть историко‑эротические романы (где тоже «про это», но при дворе короля Артура, например, или в боярских палатах), есть семейные саги, в которых освещаются судьбы сразу нескольких поколений и силен элемент «социалки»… Перечислять варианты современного любовного романа можно довольно долго. И в каждой нише — есть свои авторы‑лидеры.

* * *

«Я дурак. Предложение решил ей сделать… Кто она и кто я. Да я ее унизил своим предложением! Квартиру хотел снять здесь. На хрена ей съемная квартира в Видногорске, когда у нее в Москве есть собственная! Как будто замужество со мной ее проблемы решит! Сложно, очень сложно все, а я предлагаю такое тупое, убогое решение… Но я не только брак ей предлагаю, — вдруг сам себе возразил Иван. — Я предлагаю ей свою любовь. Верность. Свою жизнь… Я не боюсь свою жизнь ей подарить, и Ритка должна это знать! А как иначе‑то?.. Я ей хочу отдать всё, что у меня есть. Я даже матерью своей не боюсь пожертвовать, хотя с моей стороны это свинство. Ну а что делать?! Я Риту должен спасти, я Риту должен сделать счастливой. Стоп. Спасти? Ну да, спасти…»

Иван остановился, потер лоб. Его мучило то, что он так и не сумел объяснить сейчас все эти важные вещи Рите, и ограничился лишь предложением руки и сердца.

Он развернулся и решительно пошел назад, к дому своей возлюбленной. Мягкий снег летел в лицо, щекотал ресницы.

…Теплый подъезд. Этаж, на котором она жила.

Иван никогда не был у Риты в доме, но он наизусть знал ее адрес. И было дело — когда‑то давно, в юности, сидел в этом подъезде, ожидая, когда хлопнет дверь и застучат по ступеням каблуки ее туфелек…

А с родными Риты — матерью и бабушкой — приходилось не раз сталкиваться на городских улицах. Он, помнится, даже подвозил их куда‑то. Женщины вежливые, но очень сдержанные. Как они отнесутся к его визиту сейчас?

Иван надавил на кнопку звонка.

Дверь распахнулась — на пороге стояла мама Риты, Анна Сергеевна. Моложавая, подтянутая, в домашнем красивом платье.

— Здравствуйте… Я к Рите.

— Иван, ты? Добрый день. А Риты нет еще.

— Как? Она домой шла… Только что видел! — растерялся Иван.

— Ну, не знаю. Может, заглянула по дороге к кому, — пожала плечами Анна Сергеевна. — У нее же много знакомых здесь…

И захлопнула дверь прямо перед носом Ивана.

Он поднялся пролетом выше, сел на ступеньки, привалился боком к теплому дымоходу. Набрал номер ее сотового. Но без результата — абонент был недоступен.

Шло время.

Несколько раз Иван звонил Рите на сотовый, но отвечал ему только механический голос.

В одиннадцатом часу вечера он опять позвонил в ее квартиру. Мало ли! Может, она по городскому телефону с родными общалась.

Дверь на этот раз открыла Калерия Аркадьевна, бабушка Риты, седенькая, сухонькая, но весьма бодрая старушка.

— Ванечка? А Риточки нет еще… И дозвониться мы ей не можем, — испуганно произнесла та.

— И я не могу. Она собиралась куда‑то?

— Вроде нет… А ты когда ее видел?

Иван рассказал, во сколько и где они расстались с Ритой, что она сказала на прощание.

— Ладно, еще не поздно, будем надеяться, что она придет вот‑вот… — пробормотала Калерия Аркадьевна.

…Иван опять устроился возле дымохода. Он не ждал, что родные Риты пригласят его в дом, он просто не думал об этом. Он думал только о Рите. Где она? Почему не отвечает на звонки? Наверное, телефон разрядился. Паниковать рано. Рита решила у кого‑то заночевать? У кого? Есть у кого — в этом городе живет еще много друзей ее детства…

В два часа ночи дверь ее квартиры распахнулась, и оттуда выглянула Анна Сергеевна.

— Ваня! Ты тут? Зайди, пожалуйста…

Иван быстро сбежал по ступенькам.

— Ваня, ее нет. И сотовый ее не отвечает, — недовольным, несчастным голосом произнесла Анна Сергеевна.

— Ее знакомых опросили? — спросил Иван.

— Господи, стыдно‑то как…

— Опросили?

— Нет! Ваня, может быть, ты это сделаешь? Мне неудобно… Бог знает что люди подумают! — простонала женщина. — Сейчас я тебе список дам.

Цифры. Имена. Хорошо, что только имена… Их легко прочитать.

— Алло! Извините за поздний звонок… Нина? Это Иван, приятель Риты Булгаковой, по поручению ее родных. Я сейчас у нее дома. Дело в том, что…

У Нины Риты не было. Не было и в других местах, куда звонил Иван.

— Рита часто так поступала? Могла внезапно пропасть?

— Нет, никогда, — раздраженно ответила Анна Сергеевна. — У нее очень сложный характер, но она воспитанный, интеллигентный человек. Она не хабалка какая. Ведь только хабалки могут так над родными издеваться! — воскликнула она с ненавистью. — Знает ведь, что мы с бабушкой дома места себе не находим.

— В Москву она могла уехать? — вдруг озарило Ивана.

— Сейчас… — Анна Сергеевна куда‑то убежала. Вернулась через пять минут. Выдавила из себя растерянно: — Уехать тоже не могла. Все ее вещи, ее документы — здесь. Как она без паспорта билет купила бы?..

— Будем звонить в милицию. То есть в полицию. И в больницы.

— Ой, господи! — Женщина схватилась за голову.

— Я думаю, ничего страшного. Мало ли… гололед, поскользнулась. Зимой часто люди падают. Или… или в отделение ее забрали, случайно. Сами говорите, что документов у нее с собой не было!

И в полицию, и больницы обзванивал тоже Иван. Но ни там, ни там — никого, близкого по приметам к Рите, — не было. В полиции просили подождать до утра. Обычное дело, женщина заночевала у кого‑то, потом вернется.

— Сейчас окрестности осмотрю. Потом вернусь.

Иван выскочил во двор. Пустой двор, единственный фонарь, в свете которого кружился снег… Хлопнула дверь — из соседнего подъезда вышел мужчина.

Иван немедленно метнулся к нему:

— Извините, вы женщину тут не видели? Маленькая, светловолосая, очень красивая… Рита Булгакова!

Мужчина посмотрел Ивану в глаза, потом достал папиросу, закурил. Немолодой, жесткий суровый взгляд. Кажется, Иван видел его несколько раз здесь.

— Нет, — сказал мужчина. — Я машину хотел проверить. Вроде сигнализация сработала…

Иван пошел за ним следом. Мужчина свернул за угол, обошел вокруг белой «Оки», обернулся, посмотрел на Ивана, потом вернулся в подъезд.

…Наступил рассвет.

Риты все не было. Иван к этому времени прочесал все окрестности. Попалась парочка прохожих — он и их опросил. И опять без результата. Не видели, не знают.

К девяти он вернулся в квартиру Булгаковых.

— Как? — бросилась к нему Анна Сергеевна. Из соседней комнаты выскочила Калерия Аркадьевна и, прижимая руки к груди, тоже спросила тревожно:

— Нашел?

— Нет.

— Сейчас пойду в полицию. Потом Максиму буду звонить. Максим, он же…

— Да‑да‑да, Максим поможет! — закричала Анна Сергеевна. — Обязательно с Максимом надо связаться! А прохожих опросил?

— Да. Троих. Один — из соседнего подъезда, серьезный такой дядька, у него белая «Ока». Не видел, не знает.

— А, это дядя Толя! Ой, он врать не может! Очень положительный мужчина, необыкновенный человек. Порядочный, принципиальный, честный… Риточку с детства знает! А другие что?

— А другие тоже не в курсе.

…В полиции к визиту Ивана отнеслись очень прохладно. Сказали, что паниковать рано. Начали шевелиться только тогда, когда Иван сообщил, что он брат самого Максима Столярова. Обещали держать дело под контролем.

Иван подъехал к дому, в котором жил брат с семьей. Охраняемый двор, все очень строго. С трудом добился, чтобы его пропустили.

К счастью, брат был дома.

— Ваня, с мамой что‑то?

— Нет. Рита пропала. Ты должен помочь. Ты ее не видел, кстати?

— Господи, как мне все это надоело… Делать мне больше нечего!

— Максим, все очень серьезно. Только честно…

— Я не знаю, где ваша Рита, она меня не интересует! Я не собираюсь портить себе жизнь из‑за этой женщины! Мало того, она еще роман обо мне написала, ты в курсе?! — с раздражением произнес Максим. — А, ну да, ты же все равно прочитать его не сможешь!

— Она тебя любит. До сих пор.

— Мне эта ее любовь — вот где… Сейчас я своего помощника позову, с ним разбирайся. Мне, Ваня, некогда.

Иван немного поговорил с помощником брата, тот — мрачный, губастый мужчина — обещал взять дело в свои руки.

Но какое‑то шестое чувство подсказывало Ивану, что ни брат, ни его помощник шевелиться особо не будут.

«Он же ее любил… Как так можно!»

Иван опять вернулся в дом Булгаковых. Поговорил с женщинами, матерью и бабушкой Риты, успокоил их, потом принялся колесить по окрестностям. Прохожих было больше — Иван опрашивал всех подряд. Останавливался, выходил из машины. «Надо объявления напечатать. И расклеить по всему району. Чем быстрее это сделать, тем лучше!»

На перекрестке горел красный.

Иван притормозил. Рядом притормозила и белая «Ока».

Водитель за рулем «Оки» повернул голову и посмотрел на Ивана холодным, тяжелым взглядом. Порядочный, принципиальный, честный. Дядя Толя — так его называли.

Зеленый.

«Ока» поехала вперед, Иван за нею. «Ока» остановилась у строительного рынка. Иван притормозил. Надо было подумать, чего метаться по городу зря.

…Они простились вчера с Ритой, когда до ее дома оставалось всего ничего. Потому он и не настаивал на том, чтобы проводить Риту до подъезда. Рите оставалось идти минут пять. Даже не пять — минуты две, три!

А он, Иван, тоже не успел далеко уйти со всеми этими мыслями. Минуты две‑три, ну от силы пять… Потом развернулся, пошел обратно. Риты уже не было!

Получается, она пропала в этот короткий промежуток времени. Волшебство. Раз — и исчезла. Нет, не волшебство, а злое колдовство. Улицы были тогда довольно пусты — снег, погода эта… Не всякий хозяин собаку во двор выгонит. Но день, светло. Район хороший, не какая‑то там бандитская окраина.

Рита исчезла! И никто ничего не видел, не слышал. Ладно, злое колдовство тут ни при чем. Будем рассуждать логически. Далеко Рита уйти не могла. Ее дом — рядом. Но до квартиры она не дошла. Может быть, заглянула в гости к кому‑то из соседей? А там… Бог весть, что там произошло.

…Из ворот рынка появился дядя Толя, угрюмо зыркнул в сторону Ивана. Сел в свою «Оку». Иван поехал за ним — просто потому, что ему тоже надо было к Булгаковым.

«Ока» свернула во двор, а Иван поехал дальше. Купил в торговом центре, что на соседней улице, бинокль и направился — нет, не к Булгаковым, а к той высотке, что была напротив.

Зашел в подъезд, поднялся повыше и принялся в бинокль разглядывать то, что творилось в квартирах Ритиного дома.

Четвертый час дня, но сумрачно, солнца нет. Во многих комнатах горел свет.

Чужая жизнь. Кухни, гостиные, люстры, шкафы. Люди — взрослые и дети. Вон и дядя Толя: кажется, жарит что‑то на плите.

«Риты в доме нет. Нет. Ее тут нет!» — с бессильным отчаянием подумал Иван.

Спустился, сел в машину. Он не представлял, что ему делать дальше, как искать Риту.

* * *

Новостная строка в Интернете.

Известная писательница, работающая под псевдонимом Марго, внезапно исчезла среди бела дня в своем родном городе. Как заявляют в органах внутренних дел, паниковать пока рано.

Но общественность встревожена — ведь Марго направилась в Видногорск на поиски маньяка, известного под кличкой Джек‑Потрошитель. Вполне вероятно, что женщина сумела выйти на его след и стала жертвой преступника.

Комментарий профессора Льва Борисовича Полянского, специалиста по криминальной психиатрии:

«Общество с удовольствием мифологизирует людей с отклонениями в психике. Столько фильмов снято на эту тему — одно только «Молчание ягнят» чего стоит! На самом же деле подобные личности не склонны к театральным эффектам, поскольку сконцентрированы лишь на своей цели. А вот люди искусства, писатели обычно любят превращать свою жизнь в спектакль, не считаясь с мнением близких и откровенно эпатируя публику. Кроме того, возможен и другой вариант поведения — бегство от реальной жизни. Иногда эти два варианта совпадают. Я думаю, Марго никто не похищал, она сама решила исчезнуть на время, подобно своей предшественнице и коллеге — Агате Кристи…»

Комментарии под статьей:

Пал Палыч: «Да чтоб вы провалились, Марго и этот психиатр чокнутый! Достали уже!»

Стрекоза: «А что за писательница такая? В первый раз слышу! Агату Кристи — знаю, Марго — нет».

Крокодил Гена: «Слава Джеку‑Потрошителю! Пущай всех пЫсательниц потрошит, не жалко!»

Мелани: «Ни капли не верю всем этим новостям. Думаю, что Марго таким образом решила пиарить себя. Нынешние авторы ничем не брезгуют ради рекламы… Как не стыдно!»

Еще 34 комментария. (Читать все.)

* * *

Темнота была абсолютной. И полное отсутствие звуков. Марго слышала, как стучит кровь в ушах.

— Эй… Люди! Люди, помогите! — закричала она что было сил. Ее голос заметался по крошечному подвалу, ушел в землю.

Еще несколько раз Марго пробовала кричать — в надежде, что кто‑то пройдет мимо, услышит ее.

А еще она пыталась освободиться от пут. Но дядя Толя был мужчиной, что называется, с золотыми руками — он так основательно и надежно связал пленницу, что никакие ухищрения не помогали.

Покричав и подергавшись, Марго замерла, лишенная сил, задыхающаяся. И воздуха здесь не хватало…

«Это он. Как же я сразу не догадалась! Старый дурак. Безумец!» Разгадка Джека‑Потрошителя находилась на самом виду. Рядом, в соседнем подъезде. Именно там жил человек с обостренным чувством справедливости. Который хотел сделать мир лучше. Чище.

Марго вспоминала теперь все, что было связано с дядей Толей, начиная с детства. «Его жена бросила. Говорят, ушла к молодому, успешному, небедному. Вот с тех пор он, наверное, и свихнулся умом. Возненавидел женщин. Вернее, тех женщин, которые считались распутными. Санитар общества… Убивал несчастных вокзальных проституток, но мир лучше не становился. Поэтому решил, что во всем виновато телевидение. Кино, книги… Массмедиа, словом. А кто у дяди Толи ближайший представитель массмедиа? Я. Вот он и решил начать с меня. Потом он, наверное, попытается взорвать телецентр или что‑нибудь такое… Навести порядок по‑крупному, словом. А не выйдет! Женщины все равно бы красили губы, надевали мини, смеялись вызывающе, целовали бы других мужчин, и наш дядя Толя возненавидел бы уже всех женщин скопом. А потом — людей вообще… И ему захотелось бы уничтожить всех, и мужчин, и женщин. И детей, в которых, по его мнению, уже зреют зерна порока. Всех вокруг… Этот мир, где солнце, где любовь, где смех, где жизнь, где нет никакого намека на порядок и справедливость, где царит вечный, неуправляемый хаос!»

Перед глазами Марго замелькали пестрые картинки из того мира, что был там, снаружи.

Находясь в абсолютной темноте и тишине, она с особой остротой затосковала по той жизни, что была полна красками, звуками, запахами. По жизни, в данный момент недоступной. Сейчас еще март, но скоро выйдет солнце, снег начнет таять. Обнажится земля, из которой полезут зеленые ростки. Воробьи загомонят на деревьях. Лужи на асфальте высохнут, и можно будет надеть туфельки. Как легко в них ногам… Можно идти — быстро‑быстро, бежать. Как приятно — бежать куда‑то. К кому‑то. Сердце бьется — тоже быстро‑быстро. Ну да, сердце живое, оно должно биться. И сколько солнца! Оно греет, от него тепло. Жарко. Солнце словно обнимает своими лучами. Каждого человека. Одиноких людей нет — солнце обнимает всех. Без разбора.

«Какое доброе, оказывается, солнце. Неужели я никогда не увижу солнца, не почувствую его тепла? Не увижу, как опять листва распустится на деревьях? А одуванчики? Они в мае вылезают, их много, много иногда бывает. Я никогда не увижу одуванчиков?! И все без меня будет?..»

Как ни странно, Марго сожалела сейчас именно об одуванчиках, словно в этих незатейливых цветах сконцентрировалось все счастье жизни. Удивительные, простые цветы. Самые‑самые простые, которые даже рвать не жалко. Наоборот, их по весне цвело столь много, что они сами просились в руки. Сколько Марго себя помнила, она всегда бережно относилась к окружающему миру. Не рвала сирени в городских парках, не одобряла, когда ломают березу на Троицу, а вербу — на Пасху… Цветы мать‑и‑мачехи ранние тоже не трогала, тем более что они были занесены в Красную книгу. Но одуванчики! Бесценный и бесплатный дар для всех… Который щедрая природа дала миру. Срывайте их, люди, плетите из них венки, не жалейте, ибо несть числа этим веселым детям солнца, заполнившим мир!

Марго заплакала.

Плакала, укоряя себя, что не замечала красоты этого мира. Мало любовалась им. Мало радовалась солнцу и зелени. А небо! Каким красивым бывает синее‑синее небо, особенно летом… А закаты — розовые, малиновые, золотые?.. А в городе как пахнет… Пусть гарью, автомобильными выхлопами, но это же все равно здорово — дышать. Запах кофеен, свежеиспеченного хлеба, парфюмерии, бытовой химии, краски, гудрона… Столько всего, столько разного — и приятного, и противного, но напоминающего о жизни.

Что смерть? Ну, подумаешь, убьет ее дядя Толя. Не больно, он обещал. Быстрая, легкая смерть. Чего ее бояться? А вот то, что не будет потом солнца, деревьев, цветов, неба, — это ужасно.

Главное, нельзя исправить. Если бы у Марго была возможность, она бы с таким удовольствием, с такой радостью любовалась бы всем тем, привычным, что окружало ее с рождения… Но нет. Не получится. Не увидит солнца. И одуванчика — желтого‑желтого, золотого! — никогда не сорвет, не испачкает рук молочным соком, льющимся из него…

Молочным… Ребенок! Если бы Марго родила тогда, ее ребенку было сейчас… Двадцать три года? Это же взрослый человек. Прекрасный, живой человек, умный, талантливый и красивый. Да, именно умный, талантливый и красивый. А каким еще окажется родной ребенок? Только таким. Самым лучшим в мире.

А она, дура, от него отказалась. Почему думала, что гадость‑гадость‑гадость? Кто сказал? Не может живой человек быть гадостью. Это же чудо. Это же счастье! Одуванчику вон радуешься, а тут прекрасный молодой человек, юноша или девушка. Безумно талантливый. Этот человек, может быть, мир спасет. Сделает гениальное открытие, нарисует дивную картину, отвоюет у смерти чьи‑то жизни…

Марго уже не плакала. Задыхаясь, широко открыв глаза, она глядела сквозь непроницаемую темноту — словно в параллельный мир. В ту реальность, где жила она, другая Марго. Правильная и умная женщина, не натворившая глупостей. И не растратившая жизнь на пустую любовь к чужому мужчине.

* * *

В Видногорске они снимали целый этаж в новом доме.

В одном крыле жила семья Столяровых, в другом временно располагался штаб кандидата в Президенты (главный штаб, конечно, в Москве). На той стороне дома вечно была суета, ходили люди, раздавались телефонные звонки, непрерывно работала офисная техника…

Но и в той части, где жили Столяровы, нередко появлялись посетители — в основном ближний круг отца.

Впрочем, еще с детства Соня привыкла к тому, что ее отец в центре внимания, что он вечно занят чем‑то и редко появляется дома. А если уж появляется, то и здесь его начинают разрывать на части.

…Но в этот раз Соня услышала знакомый голос. Голос своего любимого дяди Вани, младшего брата отца. Дядя Ваня — совсем простой и очень добрый. С ним можно было говорить о чем угодно, он всегда с удовольствием возился с племянниками… Даже странно — уже взрослый мужчина, хороший, положительный, любящий детей, а все один.

Бабушка как‑то говорила, что дядя Ваня — чокнутый. Мало того, что у него дислексия, так он еще, точно одержимый, любит всю жизнь какую‑то женщину, которой до него нет никакого дела.

Безответная любовь на всю жизнь, к одной‑единственной! Соня, когда услышала эту фразу, чуть не умерла от любопытства и жалости к дяде Ване. Что там произошло, кого он любил и почему та женщина не ответила ему взаимностью?!

Спрашивать дядю Ваню в лоб неудобно. Неделикатно как‑то. Соня тогда спросила бабушку. Но бабушка повела себя странно — довольно резко заявила, что не Сониного ума это дело. И папа тоже отказался говорить о дяде‑Ваниной любви. И мама!

Словом, в этой истории какая‑то тайна. Наверное, что‑то страшное или неприличное было в этой тайне, о чем детям знать нельзя. (Когда Соня услышала обо всем этом — еще в средних классах училась.) Ну а сейчас ворошить прошлое неудобно.

Поэтому каждый раз, когда Соня встречалась с дядей Ваней, она вспоминала о его таинственной, неразделенной любви и потому старалась быть особо нежной и доброй к своему несчастному дяде. Ведь ее доброта наверняка поддерживала его и давала дяде Ване сил.

Так вот, услышав за дверью голос дяди, Соня испытала знакомый приступ жалости и жгучего любопытства. Это первое. А второе — она вспомнила, что собиралась поговорить о Марго. Дядя Ваня мог знать ее и оказать Соне помощь во встрече с любимой писательницей.

Девочка решила дождаться, когда папа поговорит с братом. А потом она выйдет к дяде Ване и спросит его совета.

— Ваня, с мамой что‑то? — спросил за дверью папа.

— Нет, — ответил ему дядя Ваня. — Рита пропала. Ты должен помочь. Ты ее не видел, кстати?

«Рита?» — Соня, вовсе не собиравшаяся подслушивать, вздрогнула. Рита, Марго… Она, Соня, думает о Марго, дядя Ваня — вот прямо сейчас — беспокоится о какой‑то Рите… Совпадение?

— Господи, как мне все это надоело… Делать мне больше нечего! — с раздражением произнес папа.

— Максим, все очень серьезно. Только честно…

— Я не знаю, где ваша Рита, она меня не интересует! Я не собираюсь портить себе жизнь из‑за этой женщины! Мало того, что она роман обо мне написала, ты в курсе?! А, ну да, ты же все равно прочитать его не сможешь! — Похоже, папа был просто в бешенстве. И он сказал: «Роман написала». Значит, есть какая‑то писательница по имени Рита, которая написала роман о нем. Писательница Рита. Писательница Марго. У Сони даже в висках застучало.

— Она тебя любит. До сих пор, — каким‑то странным голосом произнес дядя Ваня.

А папа ответил ему быстро:

— Мне эта ее любовь — вот где… Сейчас я помощника позову, с ним разбирайся. Мне, Ваня, некогда.

«Любовь…» — это слово окончательно сразило Соню. В голове ее кружился целый вихрь самых разных мыслей… Но они уже постепенно начинали складываться в определенную картину. В очень странную картину.

Папа ушел, а потом Соня услышала, что с дядей Ваней говорит Яков Михайлович, главный папин помощник и консультант. Соня уже не могла себя остановить — она откровенно подслушивала, хотя знала, что поступает гадко и неприлично. А что делать! Иначе бы у нее голова разорвалась от всех этих мыслей…

И вот что узнала Соня из разговора дяди Вани и Якова Михайловича. Женщина по имени Рита пропала. Пропала не в переносном смысле, а прямом. Ее родные в шоке. Дядя Ваня тоже сильно беспокоится. Риту могли похитить, убить… да что угодно. Дядя Ваня просил Якова Михайловича помочь в поисках женщины. И он говорил о ней с таким чувством, что у Сони даже сердце похолодело… Яков Михайлович обещал, что сделает все возможное, что к делу подключится вся полиция города и т. п. и т. д. А еще они говорили о том, что вся эта история может нехорошо отразиться на папиной репутации. И далее прозвучала еще одна фраза (ее сказал папин помощник): «Криминала в этом нет, но не хотелось бы, чтобы избиратели связывали имена Маргариты Булгаковой и Максима Павловича. В сущности, эта история из прошлого, но любовь к дешевой писательнице не пойдет ему в плюс».

Дядя Ваня очень возмутился, когда Яков Михайлович произнес эти слова про дешевую писательницу, но помощник отца никак не отреагировал. Яков Михайлович, насколько успела изучить его девушка за долгие годы, вообще являлся человеком неэмоциональным. Всегда холодный, бесстрастный. Он никогда не смеялся и не шутил. И это было странно, дико даже как‑то. Словно робот!

Дядя Ваня ушел, но Соня не стала его догонять. Она была настолько потрясена и удивлена, что не хотела никого видеть, ни с кем говорить.

Девушка заперлась в своей комнате. Постучалась младшая сестра, потом брат, Платоша, стал звать ее… Соня, всегда откликавшаяся на зов своих близких, в этот раз попросила ей не мешать.

Она сидела за столом, обхватив голову руками, и напряженно думала.

Папа и дядя Ваня говорили о Марго, чьей почитательницей являлась Соня. Марго пропала. Марго любит папу. Вернее, до сих пор его любит, а это значит, что уже давно… Сколько? Дядя Ваня очень беспокоится о Марго. Очень. Он таким странным голосом говорил о ней, он спорил с Яковом Михайловичем, посмевшим назвать ее «дешевой писательницей»… Она, Марго, и есть та самая великая любовь дяди Вани, его тайна.

Марго — из Видногорска. И папа, и дядя Ваня знали ее, наверное, с детства. Папа и Марго, наверное, ровесники. Или скорее Марго ровесница дяди Вани. На вид, по крайней мере. Да, точно! Хотя нет, тогда не складывается… Марго, получается, была еще совсем девчонкой, когда папа уехал из города после окончания школы. Марго, если следовать логике, все‑таки ровесница папы. Возможно, у них когда‑то был роман.

Дядя Ваня тоже любил Марго, только безнадежной, безответной любовью. Ведь Марго последние годы жила в Москве (эти сведения почерпнуты из блога писательницы). Почему папа отозвался о Марго с раздражением? Значит, ему неприятны воспоминания о ней. Он ее определенно не любит. А она его — да… Дядя Ваня ее любит, а Марго его — нет, вот папин брат и страдает всю жизнь…

«У меня как будто дежавю… — лихорадочно размышляла Соня. — Как будто я уже слышала об этом. Но я не могла об этом слышать! Мне никто не рассказывал, я ни о чем подобном и не подозревала. Ведь всю жизнь папа живет с мамой, папа любит маму, и сколько раз они говорили, что это их первая и единственная любовь… Они поженились очень рано, еще в институте, у них скоро я родилась, потом Пелагея, потом Платошка… Это что же, настоящая первая любовь была у папы с Марго?! До мамы? Это же как давно! Но я не могу этого знать… И в то же время я словно знаю!»

Разгадка оказалась очень близко. Голова будто закипала… «Роман «Я и Ты»… Последняя книга Марго! Вот откуда все! Господи, господи… Марго написала о себе и папе! Об этой книге говорил папа… И все совпадает. В романе — маленький город (город детства писательницы — Видногорск). «Я» — это она, Марго. «Ты», то есть Он — это папа. И ведь у главного героя есть младший брат, который вечно ходит за ними и мешает. Дядя Ваня! А есть еще девушка из соседнего подъезда — Вера. Это мама, судя по описанию. И ее младшая сестра Лили, которую убили и свалили всю вину на главную героиню».

А с каким лицом отец листал роман Марго… С каким выражением посмотрел на фото писательницы, что на оборотной стороне книги… Да, он даже вздрогнул тогда! Потому что он узнал ее — Марго. Риту свою то есть. Теперь все ясно, все понятно!

Соне и без того было неприятно, что у отца был еще с кем‑то роман, кроме мамы. А тут еще какое‑то убийство… Главное, никто никогда не упоминал, что у мамы была сестра. И бабушка с дедушкой с маминой стороны (они уже умерли) никогда не говорили о второй дочери…

Бред. Что в этой истории правда, а что вымысел?

Как жаль, что Дэна нету рядом. Даже поделиться не с кем. Спросить у папы? Но тогда придется признаться, что она подслушивала… У мамы спросить точно нельзя.

Соня любила свою маму, но они же не подруги… И как‑то не привыкли делиться сокровенным. С папой Соня болтала, но с мамой… нет. Мама вообще была молчаливым, довольно замкнутым человеком. Говорила только о делах. Она держала всех детей на расстоянии. Строгая и справедливая. Никогда никаких уси‑пуси с Соней, с ее сестрой и братиком… А сейчас и подавно, она была занята только одним — помощью папе. Мама — его настоящая соратница.

Да, и куда пропала Марго? — спохватилась Соня.

И тогда девушка сделала то единственное, что могла сделать в данной ситуации. Зашла в Интернет. Набрала в поисковой строке имя Марго… И сразу же, одним из первых, выскочило сообщение об исчезновении писательницы.

«Выходит, правда. Она пропала! — смятенно подумала Соня, глядя в монитор. — И дядя Ваня ее ищет. Значит, точно что‑то случилось… Как же мне всех их жалко. И противно еще. Эта противная взрослая жизнь, где столько всякой гадости, столько несправедливого и странного…»

И Соня опять вспомнила о Дэне. Неужели и у них будет то же самое? А если Дэн встречается сейчас с кем‑то, пока Соня отсутствует?..

Это так больно. И страшно. Что ты любишь, а тебя — нет…

* * *

Абсолютная темнота и абсолютная тишина сводили с ума. Мозг, сопротивляясь этому глухому безмолвию, рисовал перед Марго чудесные, яркие картинки, дразнил ее обоняние запахами, которые обычно витают на городских улицах; иногда женщине даже казалось, что она слышит голоса, гудение машин, чириканье птиц…

Но все то было лишь фантазией. Обманом. Марго время от времени усилием воли все же отгоняла от себя наваждение. И она вспоминала, где находится на самом деле. Тогда начинала неистово, до хрипоты кричать, звать на помощь.

Сколько она уже здесь находилась? Час? День? Неделю?

Она сидела связанной, неподвижно, но чувствовала, как силы покидают ее — еще быстрее, чем если бы она, например, испытывала физическую нагрузку.

«Ну вот. Допрыгалась. Меня хотят убить за то, что сочиняю лав стори, а не поднимаю промышленность России, — с тоскливой иронией подумала Марго. — За то, что я — не верная жена и мать, а довольно легкомысленная женщина. И не имеет значения, что жалею о том, что когда‑то избавилась от ребенка. Вот вам правда жизни… Господи, ну какая я чайлдфри… Я просто несчастная женщина, которая новомодными словечками пытается обмануть саму себя. Но об этом дяде Толе не расскажешь. Он не поймет — ни моих душевных переживаний, ни лекций о том, что собой представляет современное книгоиздание… Для него есть только черное и белое. Сама села в его машину… И зачем я не позволила Ване себя проводить до дома!»

Как ни странно, но мысль об Иване дала Марго сил. Она почувствовала, что улыбается.

— Ваня! — произнесла она охрипшим, севшим голосом. — Ваня, ты где? Пожалуйста, помоги мне. Ванечка, миленький, я тебя жду… Мне без тебя очень плохо!

Из темноты вдруг стремительно вышла Анна Сергеевна, мама Марго, и, расправив платье, села на стул напротив. Села именно так, как учила всю жизнь свою дочь — спина прямая, ноги плотно сжаты и чуть в сторону — колени. На них покоятся спокойно скрещенные руки… Поза красивая, непринужденная, женственная и строгая одновременно.

— Мама? Ты как тут оказалась?

— Рита, я тебя не понимаю, — чеканно произнесла Анна Сергеевна. — Что ты привязалась к этому Ивану? Да, он хороший человек. Но он не пара тебе.

— Глупости, — возразила Марго. — Он мне нравится.

— Рита, тебе пятый десяток… Что за капризы? Он мне нравится! — недовольно передразнила мать. — Должна уже головой думать.

— Вот я и думаю. Так приятно делать что нравится. К чему сердце стремится. Это здорово — быть свободной, мама. Я с ним счастлива, знаешь?

— Ну он же необразованный человек, он пару книжек за всю жизнь прочитал…

— Ты опять. Зато у него развились какие‑то другие качества. Каких нет у других людей, пусть даже с двумя, тремя образованиями. Он очень чуткий. Проницательный. Он тонкий, и он… простой. Простой в хорошем смысле, без этих всех вывертов, которыми страдают современные городские дядьки, сдвинувшиеся на своей карьере. Мама, а как здорово, что он совсем не истерик! Ты обращала внимание, что современные мужчины — истеричные, взвинченные какие‑то… И словно играют постоянно. Не живут, а именно играют роль, и часто бездарно. И только Иван — настоящий.

— Он обычный таксист. А ты писательница! — напомнила мать. — Иван тебе завидовать будет. Потому что он никто, а ты — личность.

— Ты вспоминаешь, что я личность, только когда тебе выгодно, — со смешком произнесла Марго. — Негодяи встречаются в любой профессии. Но главное, мама, заключается в том, что Иван никогда не станет мне завидовать. Наоборот, он восхищается мной и гордится. Он считает меня необыкновенной… А те, кого бы ты назвала ровней мне, именно они и стали бы мне завидовать. Уж точно не простили бы, что у их спутницы прохожие автограф просят. О, эти столичные интеллектуалы, эти напыщенные яппи, эти павлины на авто представительского класса, эти нищие молодые люди с раздутым самомнением… Знаю я их всех. Вот именно они и не простили бы мне моей известности. Вот именно они и гнобили бы меня ежедневно за мою профессию. «Кто такая эта Марго? Она же пишет детективы для тупых домохозяек! На самом деле она пустое место. Она популярна? Ну это только потому, что у нас тетки от безделья маются, читают всякую фигню!»

Говоря о нищих молодых людях с раздутым самомнением, Марго вспомнила о Костике. О, как он ей завидовал… «И почему я его терпела? — подумала Марго. — Надо было его выгнать».

— Вы в любом случае неровня с Иваном. — Кажется, мать уже всерьез начала обижаться на то, что дочь с ней спорит.

— Да что ты заладила — ровня, неровня… Это феодализм какой‑то. Каменный век! Мне плевать, что Иван не читал тех же книжек, что и я… Что он не знает тех правил и законов правописания, которые знаю я. Они мне не помогли, мама. Ни правила, ни законы, ни прочие премудрости. Ни большая часть книг, которые я прочитала. Это просто буквы, мама, если за ними ничего больше не стоит.

— Это демагогия, Рита. Ты назло мне вцепилась в этого Ивана. Ведь все равно ты любишь Максима. И тут я, кстати, как женщина, понимаю тебя и поддерживаю. Из‑за такого мужчины не грех потерять голову! Максим — потрясающий. Умница, красавец… А каких высот он достиг! Посвятить всю жизнь любви к нему, пусть и безответной, — это нормально. Разве нет?

— Нет, — сказала Марго. — Нет.

Она произнесла это слово вслух и вдруг ощутила, что сердце забилось ровнее, спокойнее.

— Мама, я не люблю Макса. Все прошло. Я больше ничего к нему не чувствую, — с ожесточением, угрюмо произнесла Марго.

Анна Сергеевна внезапно куда‑то исчезла, и Марго обнаружила, что ничего не изменилось. Она по‑прежнему связана, без возможности пошевелиться. Тишина и темнота вокруг. И холод. И этот затхлый, земляной запах. Она похоронена заживо. «Скорее бы пришел дядя Толя. Скорее бы все закончилось…»

* * *

Иван медленно, уже в который раз, объезжал окрестности. Подробно осматривал все. «Она пропала именно здесь. Но не исчезла же она просто так! Что‑то произошло. Что именно? Сквозь землю она не могла провалиться. Инопланетяне ее похитили? Ха… Определенно кто‑то причастен к ее исчезновению. Но кто? Кому она понадобилась? У нее есть враги? Нет. У нее здесь нет врагов. Она тут давно не была, приехала проведать своих родных… Стоп. Не только! Она приехала найти маньяка. Рита говорила, что об этом должны знать многие. Статья была в Интернете, или что там. А что, если она его нашла, маньяка этого? Догадалась, вычислила. Увидела его на улице, когда направлялась домой — опаньки, вот же он! И тогда этот Джек‑Потрошитель… Нет‑нет, это не она, а он ее нашел. Он знал, что Рита ищет его, и первым нашел ее!» От этой мысли у Ивана мороз по коже пробежал.

Если он угадал, то дело плохо. Любой преступник боится разоблачения. И он, местный Джек‑Потрошитель, — тоже. Джек не знает, что Рита — не настоящий сыщик, пусть она и пишет детективные романы. Она обычная женщина, у нее в арсенале нет никаких специальных средств, которыми обладают настоящие следователи. Одни догадки… Да и вообще, расследование — только прикрытие. На самом деле Рита приехала сюда за Максом. Но об этом знает только он, Иван. Или кто‑то еще? Мама и бабушка Риты знают? Вряд ли. То есть, может быть, и догадываются, но они ни с кем это не обсуждали. Им как‑то… все равно. Они не принимают ее всерьез — сколько раз Рита сама жаловалась на это Ивану!

Максим. Максим, брат, не в восторге от приезда Риты. Он тоже знает. Он точно знает, что Рита приехала сюда для встречи с ним. Но Максим не мог дать приказ ее устранить. Он не зверь. И не настолько Рита способна подпортить ему карьеру. Они же сто лет как не встречаются, все в прошлом. И вообще… Максим злится на нее, но он…

Иван притормозил напротив дома Риты, потер лицо ладонями. «Максим говорил о Рите с раздражением. Он ее боится. Маленькой, хрупкой, слабой женщины! А отчего же? Чем она ему навредит? Подумаешь, роман написала… Так в нем все герои под другими именами, мне Рита рассказывала. И даже если вся правда наружу выплывет, то что в этом особенного? Ну был у Макса роман в юности… Еще до Вари, до того, как он занялся политикой. Криминала в этом нет. Варе он не изменял с Ритой. Чтобы испортить карьеру кандидату в Президенты, надо посерьезнее компромат отыскать. Да и вообще, сейчас в мире на романы государственных лиц спокойно смотрят. И любовницы у них, и разводятся они, и на моделях женятся, а тот, в Италии который был… А, Берлускони! Этот вообще чего только не творил. И все путем. Поэтому на фоне других политиков Максим — чуть не святой. Потом, профессия у Риты более чем приличная — писательница. Это ж не стриптизерша… Чего же он, брат Максим, злится».

— Потому что он любит ее до сих пор, — ответил сам себе Иван вслух. — Он любит Риту. Он злится не на нее. На себя! Потому что он ее не забыл…

Осознание этого факта не принесло Ивану никого удовлетворения. Словно оса укусила в самое сердце. Казалось бы, давно привык ко всему. Но нет. Все равно зудит и жжет где‑то там, в груди…

«Но это ерунда все. Я не о том думаю, не о том! Надо найти Риту, а все остальное не имеет значения!»

Иван вновь попытался сосредоточиться на версии о Джеке‑Потрошителе, который похитил Риту, боясь, что та и вправду его найдет. Но в душу заползал уже новый страх. Новая мысль. Как он сам будет жить без Риты? В том смысле, что если Риты не будет на этом свете вообще.

Из‑за дома вырулила белая «Ока». Опять этот, как его… дядя Толя. Намылился куда‑то. Может, бомбилой решил сделаться? Который раз Иван уже с ним сталкивался. Ездит и ездит везде, а толку от него никакого — ничего не видел, ничего не знает.

Иван проводил недоуменным взглядом потрепанный автомобиль.

…Она такая миниатюрная, хрупкая. Словно статуэтка. Вечно юная, вечно прекрасная. Кажется, Рита совершенно не изменилась с тех пор, как Иван впервые, еще мальчишкой, обратил на нее внимание. Сколько ему тогда было? Лет двенадцать, что ли.

Он домой шел — уроки закончились рано.

А она сидела в школьном дворе, на трибунах, где‑то с краю, одна. У старших классов был урок физкультуры. Одета Рита была как и все — темные брюки из трикотажа, белая футболка. Светлые волосы убраны в «хвост» на затылке.

День был солнечный, теплый. Иван еще не знал, что эту светловолосую старшеклассницу зовут Ритой. Так, видел частенько ее в школьных коридорах, но никогда не обращал внимания. А тут посмотрел на нее, всю в солнечном свете, и не по себе вдруг стало. Блин, какая клевая девушка… Обалдеть.

Мальчишка Иван Столяров остановился у ограды, за деревом. На плечо ему упала тополиная «сережка» — он машинально смахнул ее с плеча, не отрывая глаз от чудесной девушки.

Она подняла голову, чихнула смешно.

— Ритка, будь здорова! — крикнул ей какой‑то толстый парень, ее одноклассник. Ритка… Рита. Маргарита. Королева Марго. И имя у нее тоже чудесное! Век бы на нее смотрел. Только на нее. На нее одну.

«Сто дней после детства». СССР, 1975 год. Продолжительность 94 минуты. Режиссер — Сергей Соловьев. Скачать. Смотреть онлайн. Обсудить на форуме.

Потом уже Иван узнал о ней все. Это была Рита Булгакова, девчонка из параллельного со старшим братом класса. Рита же Ивана вообще не замечала. Оно и понятно — на кой черт ей этот салажонок… У них была такая гигантская разница в возрасте — целых пять лет.

Потом Иван увидел Риту с братом, Максимом. И ревность, и обида, и отчаяние охватили тогда мальчика. Ну это ж надо, из всех ребят она выбрала именно Максима!

Иван ходил за ними по пятам, видел, как они целуются, замечал те взгляды, которые они друг на друга бросают. Не‑вы‑но‑си‑мо. Брат — лучший в школе. Первый. Ума палата. А по нему, Ваньке, палата номер шесть плачет, как сказала одна из учительниц. Он ведь на грани в школе был… Грозились перевести в спецшколу, потому что читал‑писал плохо. (Еле до выпускных потом дотянул, учился по системе — «три пишем, два в уме».)

Но не смотреть на Риту, не ходить за ней следом Иван не мог. У этой девушки была удивительная походка… Век бы любовался. И все движения такие ладные, изящные тоже. Милые.

А глаза… Господи, какие у нее глаза. Голубые. Редкость! Обычно голубыми называют или серые, или зеленоватые оттенки, но Рита смотрела на мир настоящими голубыми глазами. И волосы — светлые, переливающиеся серебристым перламутром. Носик чуть вздернутый, славный очень…

Поистине, Рита Булгакова была самой чудесной девушкой на свете, самым совершенным созданием божьим. Сколько лет прошло с тех самых пор, как Иван впервые заметил Риту, но так и не встретил девушки лучше. Искал, да, чего греха скрывать, не нашел.

Время ее не меняло. Даже больше того — Рита еще лучше стала. Как она одевалась, как она выглядела… Это невероятно! Ни одна киноактриса, ни одна модель не могли с ней сравниться.

И она еще была особенной. Бизнес‑леди — их пруд пруди, а вот Рита профессию себе выбрала тоже невероятную, сложную, интересную. Да, часть знакомых девчонок (помимо тех, кто удачно замуж вышел) тоже в люди выбились, карьеру сделали, но это все не то. Профессия Риты тоже была особенной какой‑то.

Потом. Рита не превратилась со временем в женщину, она осталась навсегда девушкой. Сложно объяснить, но это как‑то связано с характером, со взглядами на жизнь… Нет‑нет, это не то, когда взрослая тетенька ведет себя точно девочка — сюсюкает и бантики на седеющие кудри лепит (смешно!) — это что‑то другое. Рита не строила из себя юную деву, но… Но не было, не было в ней этой бабьей заматерелости, которая отпугивает мужчин еще сильнее, чем морщины на лице и лишние килограммы на талии.

Когда Иван встретил Риту впервые после долгой разлуки здесь, в Видногорске, она была все той же Ритой Булгаковой, что двадцать пять лет назад. Вот как солнце не стареет, так и она — вечно сияющая.

И случилось чудо. Пять лет, разделявшие Ивана и Риту, словно стерлись, перестали быть преградой. Риту, в общем, ничего не смущало, когда у них с Иваном начались отношения… И профессия Ивана ее совсем не смущала, и то, что у него не было высшего образования, и отсутствие больших денег.

Одно только препятствие было. Одно‑единственное, но самое непреодолимое. Это ее, Риткина, любовь к Максиму, брату. Она Ивана даже однажды, в самые горячие минутки, Максом назвала, да… Было дело.

Он промолчал тогда, ничего не сказал. Больно, неприятно, конечно, но он простил ее сразу же.

Пусть все останется, как есть. Пусть она живет, любит Макса… Он, Иван, ее этим не попрекнет. (А чего попрекать, когда сам такой же.) Пусть у них (у Ивана с Ритой) нет совместного будущего. Кстати, а ведь уже намечтал, что у них семья может сложиться, дети родятся… (Это же как здорово, когда дети. Дети от Риты. Их с Ритой дети!)

Ладно. Пусть ничего не будет. Но она, Рита, останется жить на этом свете. Не рядом, а в Москве или еще где… Да хоть в Австралии! Но сам факт того, что Рита — есть, уже душу греет.

А вот если ее, Риты, совсем не будет? Нигде! Ни в России, ни в Австралии…

Зачем тогда жить? Ну только если хранить память о ней… а так больше и незачем. Это все равно как без солнца жить. Наверное, можно, но уже не то.

— Думай. Думай же! — с раздражением произнес вслух Иван. — Где она может находиться сейчас?!

Если вернуться к первому, основному варианту. Предположим, Риту действительно похитил маньяк, которого все тут Джеком‑Потрошителем называют. Как он ее похитил? Да уж не в охапку схватил и побежал… Он ее в машину затолкал. Да, точно. Сто процентов. Все‑таки день тогда еще был, центральная почти улица, все на виду… Странно только, что не нашлось никого, кто бы увидел, как человека в машину заталкивают.

«А если никто Риту не заталкивал? Если она сама к нему в машину села? А что! Например, это был человек знакомый. Садись, типа, подвезу, и она… села.

Да, если что‑то в мире происходит, то именно так — просто, без всяких наворотов, которые в кино бывают. Самое простое объяснение — оно и есть самое верное. Сколько раз Рита о «бритве Оккама» твердила…

«А еще Рита рассказывала, что маньяки обычно выглядят нормальными людьми. Про которых ничего такого не подумаешь… И что наш Джек, скорее всего, человек уже немолодой, с повышенным чувством справедливости. Он вообразил себя ворошиловским стрелком и теперь творит свой суд».

Пожилой. Справедливый. Принципиальный. Нормальный на вид. На машине. Тот, кого Рита давно знает и кому доверяет. Все просто!

— О господи, — пробормотал Иван и нажал на педаль газа. Столько времени потерял!

Доехал до перекрестка. Куда теперь? Нет, не в центр… налево надо.

Иван мчался на машине, тормозил, разворачивался, ехал обратно, сворачивал, нарушая все мыслимые правила, одержимый лишь одним желанием — найти, догнать белую «Оку».

* * *

«Бритва Оккама».

Из Википедии:

«Бритва Оккама», или «лезвие Оккама», — методологический принцип, получивший название по имени английского монаха‑францисканца, философа‑номиналиста Уильяма Оккама. В упрощенном виде он гласит: «Не следует множить сущее без необходимости» (либо «Не следует привлекать новые сущности без самой крайней на то необходимости»). Этот принцип формирует базис методологического редукционизма, также называемый принципом бережливости, или законом экономии.

Однако то, что называют «бритвой Оккама», не было сформулировано Оккамом, он всего лишь провозгласил принцип, известный еще со времен Аристотеля и в логике носящий название «принцип достаточного основания». «Бритва Оккама» — это лишь название принципа, а не его атрибуция (указание на авторство).

Еще проще говоря, словосочетание «бритва Оккама» значит, что «самое простое объяснение — самое верное».

* * *

С самого начала не задалось. Ночью вышел из дома, чтобы дело до конца довести, а там, во дворе, — этот парень. И сразу к нему, к Анатолию, с расспросами. Пришлось домой вернуться, чтобы не привлекать к себе внимание. Мало ли… Запомнит этот парень, что Анатолий ночью куда‑то направился, привяжется потом. Нет, в таком деле нужна исключительная осторожность, чтобы ни тени подозрения ни у кого не возникло…

Анатолий пересидел ночь дома и выехал на следующий день, и — бац! — опять этот тип, Риткин приятель! И прямо за ним… Анатолий на строительный рынок — и тот за ним. Анатолий обратно — и тот обратно… Следил, что ли, гад? Или просто так тут околачивался?

Нет уж, лучше пока не ездить к гаражам, выждать. А то увяжется хвост… Но, с другой стороны, пойдет вот сейчас кто в тех местах, услышит чего… Или пацаны затеют в игры играть или наркоманы проклятые полезут в гаражи, а там… Хотя, может, и не найдут подпол. Или эта пигалица каким‑то образом от веревок умудрилась освободиться… Всяко может быть. Анатолий рассчитывал, что этой ночью смотается к гаражам, закончит все дела с Риткой, а нет…

Вообще, по‑хорошему надо было сразу ее придушить. Лежало бы тело, а от него, от тела, ни шуму ни гаму. Но Анатолий не был простым убийцей, он хотел, чтобы соседская дуреха все‑таки осознала свою ошибку, поняла, что всю жизнь занималась не тем, поразмышляла над своей никчемной жизнью. Нельзя сразу же наказывать, надо, чтобы люди и раскаяться могли перед смертью.

Чем дольше жил Анатолий, тем сильнее был недоволен существующим порядком вещей. Закон в этом мире не действовал, порядка не имелось.

Проститутки прямо в открытую на главной площади, у вокзала, тусовались. Люди приезжают, значит, к ним в город и что видят первым делом, сойдя с поезда? Видят эти рожи размалеванные. Что о городе подумают? Потом, сами эти падшие женщины. Работать не хотят, насквозь порочные. Такие не должны жить. Все они мертвые уже!

Интим‑магазины какие‑то открыли. Как не стыдно!

А богатеи? Наглые, охамевшие… Сидят в главном зале «Центрального», в креслах, под пальмами, черную икру ложками жрут. Позакрывать к чертовой матери все эти рестораны с гостиницами!

Ездят на крутых тачках, подрезают нагло, смеются над теми, у кого машины попроще…

И простые люди тоже испортились, совесть потеряли. Гадят там, где живут. Мусор до урны донести не могут! За псиной в родном дворе прибрать отказываются. А молодежь какая пошла? Сидят в скверах и пиво пьют. И ржут, и матом на тех, кто им замечания делает… Тьфу!

Девчонки, совсем молоденькие, дети еще, а туда же — мини нацепили, глаза накрасили, пошли по рукам. Куда их матери смотрят?

Почему жизнь так испортилась, почему люди вокруг превратились в скотов? Мужчина сначала связывал это с перестройкой, с тем, что разрушили социализм и вместо него построили капитализм… Но лишь недавно понял — нет, дело не в этом. Вон есть капиталистические страны, а люди все равно там прилично живут, мимо урны плюнуть боятся. Не‑ет, брат, тут в чем‑то другом закавыка!

Здесь надо отметить, что телевидение, и вообще нынешнюю культуру, Анатолий тоже никогда не одобрял. Показывают по зомбиящику всякую дрянь. Лучше не смотреть.

Но он‑то не смотрит, хорошо, а другие? А молодежь? Дети? Анатолия на днях буквально озарило, когда он с теткой той, случайной знакомой, поговорил. И понял, в чем причина беспорядка, царящего вокруг, — все дело в культуре. В книгах и в тех передачах, что по зомбиящику крутят.

Средства массовой информации — вот главный виновник.

Именно из‑за них люди портятся. Молодежь порочной становится, а богатеи наглеют. Итак, если кто и виноват в том беспорядке, что вокруг творится, так это кино с телевидением. И книги.

Главное, одна из представительниц этой самой «культуры», оказывается, проживала по соседству. Ритка Булгакова. Вроде приличная на вид. Но, оказалось, она порнографию пишет… Стыдоба. Значит, Ритка тоже из тех, кто во всем виноват. От которых надо мир избавлять.

Да‑да, нет смысла стрельбой по воробьям заниматься. Надо не шины «Мерседесам» прокалывать, не проституток душить, а именно тех уничтожать, от кого все зло идет, из‑за кого богатые наглеют, а бедные теряют совесть. О, мысль! Было бы здорово, например, Останкинскую башню взорвать. Сразу бы жизнь в стране наладилась.

…Анатолий перекусил наскоро яичницей и вышел из дома. Сел в машину, выехал и опять того типа за углом увидел — в синей «реношке». Плохо. Но отступать поздно. Куда дальше тянуть‑то?

Все‑таки решил ехать. На перекрестке осмотрелся — вроде «Рено» тот с места не тронулся, так и остался там, возле дома, стоять. Но на всякий случай Анатолий принялся петлять по городским улицам. Когда окончательно убедился, что «хвоста» за ним нет, направился в нужную сторону.

Окраина, пустырь. Вон и гаражи. Их в конце семидесятых построили, одно машино‑место и Анатолию выделили, как передовику производства. Как раз в восьмидесятом, летом. Навсегда запомнилось. В то лето Олимпиада в Москве была, а еще Высоцкий умер. А еще… А еще они с Любой тогда познакомились.

С Любовью…

Анатолий старался о жене лишний раз не вспоминать. Потому что ничего не прошло. Врут люди — время не лечит. Все равно больно. Они прожили с Любой несколько очень счастливых лет. А потом Горбачев к власти пришел, и потихоньку все стало разваливаться. А Люба… Люба нашла себе другого и уехала потом со своим хахалем в Америку, в конце восьмидесятых, за лучшей жизнью. Оставила Анатолия в этом хаосе. Одного. Оставила его…

Толя почувствовал, как дергается лицевой нерв. Нет, лучше не вспоминать. Зачем вспомнил? Зачем?!

Мужчина развернул машину и теперь аккуратно ехал вдоль реки, к гаражам, по нечищеной дороге. А кто тут чистить‑то будет… И гаражи вон уже наполовину развалились. Но ремонтировать их никто не собирается. Сколько Анатолий по инстанциям ни ходил, никто из чиновников на его просьбы не откликнулся. Сказали — будут сносить гаражи в следующем году.

А кто хочет — пускай себе место в новом подземном паркинге покупает, за несколько сот тысяч…

Внизу, за бетонным ограждением, плескалась вода. Кажется, с прошлого раза льда стало меньше. Ну да, март, потеплело. Под мостом царил сумрак, где‑то тарахтела о железо капель, и этот мерный звук успокаивал, навевал сон. Сон… Вот бы поспать. Вторую ночь ведь толком не спит!

И еще какие‑то звуки. Анатолий замер, прислушался. Кажется или нет? Вроде чьи‑то шаги… Сверху, по мосту, идет кто? Или сюда направляются? Вот затянул он с этой Риткой… Надо было сразу с ней расправиться, а не придумывать бодягу с осознанием и раскаянием. Все равно она, курица глупая, ничего не поймет, ни в чем не раскается! От бешенства у мужчины застучало в висках, и он даже на какое‑то время потерял слух. Обернулся на всякий случай, замер, вглядываясь в ту сторону, — никого. Город терялся в серых сумерках.

«Показалось, верно», — вздохнул Анатолий. Снова повернулся и… нос к носу столкнулся с Риткиным хахалем. «Вычислил, гад!..» — с бессильной яростью подумал Анатолий. И с размаху ударил хахаля в челюсть. Несмотря на возраст, силы еще были. Много сил. А праведный гнев бодрил, дарил решимость. «И ублюдка этого в речку сброшу, и Ритку!»

Но хахаль был не из робких, тоже ударил Анатолия.

— Где она?

— Накося выкуси!.. — Анатолий рванул на себя железную трубу, стоявшую неподалеку, приваленную к опоре моста. Размахнулся… Но ударить не успел, поскользнулся на ледяной корке и упал. На миг потерял сознание.

А очнулся уже связанным. Риткин хахаль шарил у него по карманам. Нашел ключи. Анатолий лежал на спине, смотрел вверх — над ним нависал мост, черное подбрюшье его было страшно…

Шли минуты. «Он ее не найдет. Ну, какой гараж надо открыть — догадается, а внутри ее — нет. Недотумкает, что подпол надо искать, под землю лезть!» Капель, плеск воды рядом. Спине было холодно. Тишина. Потом голоса.

— Ты как? Господи, Рита…

— Я хорошо. Все в порядке, правда. Я о тебе думала. Я звала тебя, звала…

— А я пришел. Я не мог не прийти!

Звуки поцелуев, тихий, истерический смех.

Анатолий с трудом повернул голову. И увидел того парня, Риткиного хахаля. А на руках он держал саму Ритку.

Значит, нашел.

Значит, кончилась на этом его, Анатолия, жизнь. Значит, мир теперь окончательно скатится в тартарары. Ведь никто больше не будет следить здесь за порядком…

* * *

…Когда над ее головой хлопнул люк и в подземелье проник свет, Рита подумала, что это вернулся дядя Толя. Но голос, который раздался сверху, принадлежал Ивану:

— Рита!

«Мне кажется. Это сон. Откуда тут Ваня? Это мне все опять кажется…»

— Рита!

Она почувствовала, как ее тормошат.

— Черт, как он тебя связал крепко… Погоди, у меня перочинный нож есть.

Иван тряс ее, дергал, бормотал что‑то… Наконец разрезал веревки, перебросил Марго через плечо, полез с ней обратно.

Лишь оказавшись снаружи и вдохнув свежего воздуха, Рита поняла, что это не сон, не видение.

— Ты как? Господи, Рита…

И тогда она ответила хриплым шепотом:

— Я хорошо. Все в порядке, правда…

Иван обнимал ее, покрывал лицо поцелуями. И тоже шепотом твердил, точно заклинание:

— Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю!

А потом он понес Риту к своей машине — та стояла сверху, на мосту. Усадил и принялся звонить по сотовому.

Вызвал полицию, «Скорую». Риту повезли в больницу, хотя она всеми оставшимися силами пыталась сопротивляться. А Иван остался — он повел стражей порядка туда, к старым гаражам…

* * *

Новостная строка в Интернете.

Пойман видногорский Джек‑Потрошитель.

Сегодня в 17:14 по московскому времени в Видногорске был пойман преступник, носивший прозвище Джек‑Потрошитель. Им оказался пятидесятивосьмилетний Анатолий Арбузов. Он уже дал признательные показания. В течение последних лет Арбузов, по его словам, являлся «судьей» города. Именно он душил вокзальных проституток, поджигал иномарки представительского класса, неоднократно звонил в полицию с сообщениями, что заминирован один из самых известных ресторанов Видногорска.

С поимкой Арбузова связано и другое дело — об исчезновении известной писательницы детективных мелодрам, работающей под псевдонимом Марго. Как известно, Марго перед тем давала интервью в своем блоге, обещая найти маньяка, переполошившего весь город. К сожалению, писательница переоценила свои силы, и сама оказалась в руках преступника. Арбузов почти два дня держал ее запертой в своем гараже, но тем не менее известная писательница не пострадала.

В поимке видногорского Джека‑Потрошителя полиции помогал Иван Столяров, работающий таксистом в городе Видногорске. Иван Столяров, по нашим сведениям, — родной брат кандидата в Президенты Максима Столярова…

Пал Палыч: «Свободу Юрию Деточкину!»

XY1986fr: «Давно я такого бреда не читал… Журналюги, вы хоть перечитывайте, чего понаписали!»

Штирлиц: «Подозреваю, данную статью состряпали в предвыборном штабе Максимки Столярова. Дескать, вот он какой молодец, и все его родственники — тоже настоящие супермены!»

Мелани: «Подозреваю, что это все — реклама чистой воды. Только рекламирует себя не Столяров, а пЕсательница Марго, не гнушаясь подобными выдумками. Позор современной литературе!»

* * *

Двое суток Марго провела в больнице, хотя уже к вечеру первого дня она чувствовала себя прекрасно. Небольшое обезвоживание и рубцы на запястьях и щиколотках — там, где были веревки. Врач, сразу по прибытии осматривавший женщину, обещал, что рубцы скоро пройдут.

— Я знаю, — сорванным, хриплым голосом засмеялась Марго. — У нас в роду все женщины живучие, точно кошки. Прабабке сто лет, представляете?..

На следующее утро к Марго пришла мать. Бабушку оставили дома — приглядывать за прабабушкой.

Безусловно, Анна Сергеевна была рада чудесному спасению дочери. Заплакала, поцеловала Марго. Потом уселась в ногах кровати — с несчастным, раздраженным видом. Словно и жалко ей было дочь, но и стыдилась она всего произошедшего.

Анна Сергеевна пожаловалась, что журналисты к ним в дом пытаются прорваться, поговорить о происшествии с Марго. «Ты их не пускай, мама!» — «Я не пускаю, но они к соседям звонят, это так неприятно…»

Как ни странно, Марго перенесла визит матери спокойно. «Ну и ладно… Она такая, что ж теперь. Мне не надо, чтобы меня любили, я люблю сама — и ее, и бабушку, и прабабку, и мне этого вполне хватает…»

Жизнь теперь казалась Марго подарком, и растрачивать бесценные минуты и часы на выяснение отношений, на обиды было жалко. Или такое философское спокойствие было следствием тех успокоительных и прочих лекарств, которыми накачали Марго?

А еще у нее был Иван. Или она у него? Нет, наверное, они были друг у друга. И расстаться им теперь нельзя. Невозможно уже.

После больницы он повез ее к себе домой. И тут все было бы тоже хорошо, если бы не Зоя Викторовна, мать Ивана. Ух, как она протестовала, когда ее младший сын привел в дом ненавистную Риту Булгакову…

До Марго, расположившейся в комнате Ивана, порой доносились обрывки гневных речей Зои Викторовны.

Зоя Викторовна предрекала сыну ужасное будущее: «…она тебе всю жизнь испортит! Ты еще вспомнишь мои слова… Она тебя использует!» и т. д. и т. п. Иван общался с матерью вполне добродушно, но зато Марго поняла для себя, что оставаться здесь надолго тоже нельзя. Если бы Рита не находилась сейчас под действием успокоительных, она бы точно выскочила и затеяла скандал.

На какое‑то время Иван отлучился — его вызвали в полицию для дачи показаний. Марго заснула — ей даже не помешал грохот, несущийся с кухни. Кастрюлями там, что ли, Зоя Викторовна швырялась? Впрочем, какая разница…

Проснулась Марго с мыслью о том, что скоро они с Иваном уедут отсюда в Москву. Будут жить там, в квартире Марго. (Кстати! Надо в ближайшее время Костику позвонить, попросить его съехать.) Согласится ли Ваня уехать из Видногорска? И поселиться на территории Марго? Ведь, по сути, ему придется жить в квартире любимой женщины, приживалом… В этом что‑то унизительное есть для мужчины. Но что делать, сейчас такая жизнь! Купить квартиру в Москве — удовольствие для очень богатых. И зачем покупать, когда она уже есть?! Иван должен согласиться, пусть и скрепя сердце. Унизительно, да, но он любит Марго, и ради нее он готов на все. Идеальный муж слушается свою жену…

Дверь в комнату внезапно распахнулась — на пороге стояла Зоя Викторовна.

— Что ты за человек такой… — низким, неприятным, каким‑то металлическим (словно ржавые ворота мотались на ветру) голосом произнесла старшая Столярова. — Я тут места себе не нахожу, а ты спишь себе!

— Вы поговорить хотите, Зоя Викторовна? — уныло, с отвращением спросила Марго. — Ладно, давайте обсудим ситуацию. Присаживайтесь. Что вас беспокоит?

— Ты.

— Мы скоро уедем. В Москву. И вы меня больше не увидите.

Зою Викторовну буквально затрясло:

— Куда это вы уедете! А я?! Как я буду жить?

— Прекрасно, надеюсь.

— Я не смогу жить одна. Я пожилой человек. Я больна. Мне нужна постоянная помощь, присмотр. Уход. А вдруг со мной что‑то случится?

Марго с мрачным изумлением смотрела на Зою Викторовну, стоявшую у дверей (так ведь и не села). Мать Ивана (и Максима) совсем не выглядела старой. Да какая она старая, шестьдесят ей или шестьдесят с небольшим… Чуть полноватая, крепкая, с гладким, ровным лицом, пронзительными ясными глазами. Да, абсолютно здоровой Зоя Викторовна не была (но где в наше время абсолютно здоровых найдешь?), но, насколько поняла Марго из разговоров с Иваном, у нее были не фатальные проблемы. С сосудами не все в порядке (но лечится она постоянно), давление иногда скачет (но тоже лечится, следит за собой). Столярова‑старшая даже на учете по инвалидности не стояла. Но эти разговоры о помощи, присмотре…

— И что теперь? — спросила Марго.

— Я не отпущу никуда Ивана. Он мне нужен, — раздувая ноздри, мстительно произнесла Зоя Викторовна.

— Хорошо, — флегматично кивнула Рита. — Мы возьмем вас с собой.

— С тобой? С тобой лучше в ад… — Пожилую женщину опять затрясло. — Я с тобой никуда не поеду!

— В Москве поликлиники лучше, врачи хорошие…

— Я никуда не поеду. Это мой дом! С какой стати я должна куда‑то ехать!

— Хорошо, — сказала Марго. — Еще вариант. Мы нанимаем вам сиделку. Вы все время будете под присмотром.

— Зачем мне сиделка, если у меня есть родной сын? Зачем мне в доме чужая женщина? Я не хочу! — с ненавистью произнесла Столярова.

— Ладно, — снова согласилась Марго. — Я остаюсь здесь. Мы никуда не едем, сиделку не нанимаем, ваш привычный образ жизни не рушим.

Рита не собиралась тащить Зою Викторовну с собой в Москву, оставаться здесь, в этом доме, она тоже не рвалась, но просто ей надо было понять, чего же добивается эта женщина.

— Ты здесь не останешься. Я этого не позволю. Это мой дом! — исступленно повторила Ванина мать.

— Ваш? Не Ивана? Он тут никто, совсем без прав, значит. Ваш слуга. Ваш раб… — печально вздохнула Марго. Чего‑то подобного она и ожидала.

— Пусть с кем угодно встречается, только не с тобой. Пусть кто угодно к нам приходит — только не ты! — страстно продолжила Зоя Викторовна. — Тебя я тут не потерплю, так и знай.

— Зоя Викторовна, чем я вам не угодила? — рассудительно спросила Марго. И подумала: «Боже мой, а я еще обижалась на свою маму. Да она ангел по сравнению с этой фурией!»

— Чем? Чем… Он всю жизнь тебя любил, а ты… Ты, например, знаешь, как он все эти годы жил? Что он делал? Ванька тебе не рассказывал? А я скажу. Он сколько лет пытался в люди выбиться, чтоб тебе, фифе, соответствовать! В Москве работу искал, дело свое пытался открыть, прогорал сколько раз… Но он же дурак, слабоумный он! Какой из него бизнесмен… Он же договор толком прочитать не может, не знает, где подпись поставить… Его Максимка один раз выручать даже ездил! А все потому, что тебе, фифе, прынца подавай! Ванька даже таксистом в Москве не смог работать, потому что в названиях улиц путался! Тут‑то он как ездит — потому что по памяти все знает, вот как!..

Марго потрясенно затихла. Она не представляла, что Иван все эти годы не оставлял попыток ее завоевать.

— Я теперь еще больше его уважаю, — тихо произнесла Рита. — Но мне не нужен принц. Мне теперь нужен только он. И у Ивана все получилось… — Она улыбнулась растерянно. — Он меня завоевал. Я его люблю. — Она подняла взгляд на Зою Викторовну, поморгала (защипало от слез глаза). — И мне ничего не надо, никаких принцев, никаких золотых гор. Такая любовь дороже стоит.

— Это ты сейчас говоришь. А потом тебе в голову что вступит, и ты его бросишь.

— Значит, вы за сына переживаете? — Марго уже была готова простить Зое Викторовне все. Но неожиданно та сказала:

— Он идиот, Ванька. Ни на что он не годится. Один сын у меня нормальный — это Максим. Но ты его упустила. Фиг тебе. Не войдешь ты в нашу семью, я костьми лягу. Ты меня не знаешь, на что я способна, — скрипучим голосом заключила Зоя Викторовна, улыбнулась торжествующе, показав ровные, красивые зубы, и вышла из комнаты.

«Безумная тетка… — подумала Марго, оставшись одна. — Одного сына обожает, боготворит, второго же за человека не считает. Но живет с тем, с нелюбимым. И она правда не даст жизни — ни мне, ни Ване».

Что еще удивляло Марго? А то, что Иван был снисходителен к матери, терпел ее. Он‑то был бескорыстен в своей любви к матери.

Безвыходная ситуация, нерешаемая. Благостное настроение исчезло…

Вернулся Иван уже вечером, сразу зашел к Марго.

— Как дела? — спросила она.

— Будет психиатрическая экспертиза, говорят. Поехала у этого дяди Толи крыша… Но он взаперти, он больше не опасен. Он больше никому не может угрожать. А ты как? Мама не сильно тебя доставала?

— Нет. Все в порядке, — соврала Марго.

Иван сел рядом с ней, обнял.

— Я вот думаю… И ничего не могу придумать. Как дальше жить? — заговорила Марго. — Надо чего‑то решать, а я не могу. Ничего нельзя придумать. Это все так сложно…

— А ты не придумывай. Делай так, как подсказывает тебе сердце. Ты меня любишь? Я тебя люблю. Больше жизни. Больше всего. Больше всех. Если ты меня любишь, то нет смысла нам расставаться, понимаешь? Это как гордиев узел — разрубить его, и все. Ничего не надо придумывать специально! — настойчиво повторил он.

Марго засмеялась, поцеловала мужчину. Потом заплакала опять. Когда она находилась рядом с Иваном, то ей становилось легко, хорошо. Без него — накатывали сомнения. Вспоминались слова, которые говорила мать, — не пара он тебе. Теперь вот еще Зоя Викторовна масла в огонь подлила — разлучу вас, не дам жить вместе, и все тут! И новое, отягчающее обстоятельство: а правда, что Иван будет делать в Москве, в огромном мегаполисе? Какую работу себе найдет? А общественное мнение, на которое вроде бы плевать с высокой колокольни, но, с другой стороны, непременно пойдут мерзкие слухи, что Марго связалась с простым таксистом, который моложе ее… Хотя пять лет не фатально. Ладно, уж про возраст можно теперь забыть. Но все остальное?..

Не проще ли поцеловать друг друга, поблагодарить за все и расстаться?

«Не проще. Нет, не проще! — подумала Марго. — И вообще, это не он меня недостоин, а — я. На самом деле это я ему не пара, только боюсь себе в этом признаться».

— Иван… Все‑таки о твоей матери… — смахнув слезы, осторожно начала она.

— Ерунда. Я уже договорился. Завтра переедем на съемную квартиру.

— А… а если твоя мама заболеет и ей будет нужна помощь?

— Ну, тогда я за ней пригляжу.

— А… — У Марго было еще много вопросов на тему «а что, если», и потом еще надо было обсудить главный вопрос — с Москвой. Или не главный?..

— Не думай ни о чем, — сказал Иван. — Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Я тебя люблю. Я хочу быть с тобой навсегда. Считай это предложением руки и сердца. Если тебя это не устраивает, я не обижусь. Я все понимаю. Но я все равно не перестану тебя любить.

— Ванечка, миленький… Я тебя тоже люблю. Правда! И… ты замечательный. Я бы хотела быть твоей женой. И я думаю, что мы с тобой были бы идеальной парой, но…

— Что? Что еще? Ну что? — нетерпеливо, с досадой спросил он.

— Я, наверное, тебя разочарую. Семья — это нечто большее… это когда он, она, и… — Марго помолчала, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. Иван все это время напряженно на нее смотрел. Потом он произнес, словно заканчивая ее фразу:

— …и дети.

— Да. И дети. Так вот, о детях. У меня их никогда не будет, — призналась она.

— Это почему? Ты же еще не… ты же еще совсем молодая. Зачем ты так?

— Да при чем тут молодая? — рассердилась Марго. — У меня не может быть детей, и все тут. Я не старуха, да, и я здорова физически, но… Мне врачи сказали, что у меня не может быть детей. Понимаешь? А тебе дети нужны? Ну, это не ко мне! — уже с яростью крикнула она, вспомнив все то, о чем думала совсем недавно, сидя в гараже у дяди Толи. — Я сделала аборт тогда, много лет назад, от твоего брата… И вот результат. Ну как, тебя такая невеста устраивает, милый?

Иван вздрогнул, отшатнулся — точно ему дали пощечину. «Конечно, он хотел детей, он мечтал о них… Ну вот тебе правда, Ванечка!» — со злорадством подумала Рита. В этот момент она ненавидела Ивана.

Марго хотела встать, но он схватил ее за предплечья, удержал на месте.

— Переживу и это, — сквозь зубы, спокойно процедил он. — Ерунда.

— Нет, не ерунда… Это ты сейчас говоришь, а потом начнешь тосковать — ну как же, без наследника останешься!

— Ерунда. Куда ты? Я тебя не пущу. Все, я сказал… — Он прижал Марго к себе что было сил.

— Ты хотел детей. Ты мечтаешь о детях. Я это вижу, я это знаю… — упрямо, с ненавистью забубнила она, уткнувшись в его плечо. — Ты думаешь, что преодолеешь все препятствия… Да, так и вышло. Большинство препятствий ты преодолел. Ты меня спас… Именно ты, и никто другой. Ты, а не полиция… И я тебе за это очень благодарна. Ты герой, Ванечка! Но самого себя ты не сможешь преодолеть! — Она вырвалась, оттолкнула его. Вскочила, принялась одеваться.

— Куда ты? — Он попытался вырвать у нее одежду. — Я тебя не пущу.

— Не надо меня держать… Я к маме… Да не хватай ты меня! — заорала она.

— Мне плевать на детей, мне на все плевать… Я тебя люблю! — вдруг заорал и он. Это был первый раз, когда Иван при Марго вышел из себя.

Пауза. Потом Марго произнесла устало:

— Хорошо. Хорошо, давай не будем больше спорить. Давай сделаем так. Я сейчас уйду и какое‑то время поживу у мамы. А ты пока серьезно подумай над тем, что я тебе сказала. Не пори горячку, подумай! — настойчиво повторила она.

— Я тебя не отпущу. Если ты вздумаешь уехать…

— Я никуда не уеду. Я тебе клянусь. Клянусь, слышишь? Мы просто проведем несколько дней не вместе. Чтобы ты мог подумать как следует. Ладно?

* * *

Марго вернулась к своим родным. Мама, Анна Сергеевна, формально была рада ее бегству от Столярова‑младшего («И то хорошо… Действительно, какое у тебя было бы с Иваном будущее?»). Но в разговоре с бабушкой, Калерией Аркадьевной (предполагалось, что Марго не должна была слышать этого разговора), Анна Сергеевна заявила: «Мама, я не понимаю, что ее еще держит в Видногорске? У нее в Москве прекрасная квартира, у нее там — возможность полноценно работать… Но нет, она почему‑то сидит здесь и ничего не делает!» — «Анечка, она устала, столько пережила в последнее время! — возмущенно возразила бабушка. — Пусть девочка в родном доме побудет, отдохнет!»

Девочка… Бабушка до сих пор считала ее девочкой. Милая, бедная бабуля. Только сейчас Марго поняла, как любит ее, поняла причину бабушкиного «равнодушия». Стоило только поговорить по душам, наконец… И бабушка после того, давнишнего разговора с внучкой, тоже изменилась. Когда Марго сказала Калерии Аркадьевне, что прабабка, наверное, сама всю жизнь жалела о своем поступке, что она любила дочь, только не признавалась в этом (ну что ж, вот такие они, скрытые‑замкнутые, женщины семейства Булгаковых), то бабушка как‑то успокоилась, повеселела. Марго и Калерия Аркадьевна стали ближе друг другу. И в какой‑то мере любовь бабушки заменила Марго любовь родной матери…

Сидя в доме своего детства, Марго не могла не думать о прошлом. О тех временах, когда она решила избавиться от своего ребенка.

А что, если бы Максим прибежал тогда, двадцать три года назад, к Марго и попросил бы оставить ребенка? И они бы поженились… (Так называемый брак «по залету».) Безумные, молодые, нищие. Сами еще дети! Прощай институт, карьера, образование. Наверное, ничего хорошего из этого союза не получилось бы. И само время было еще тогда безумным, тяжелым — девяностые годы. Марго и Макс разбежались бы, не выдержав испытаний. Многие даже вполне крепкие браки развалились в те годы. Или, наоборот, жили бы они в счастье, любви, которая и помогала бы им преодолевать трудности?

Когда Рита узнала… нет, лишь начала догадываться о своей беременности — Максим уже уехал в Москву, в общежитие. Было известно, что он успешно сдал экзамены и поступил в институт. Вместе с Варей. Собственно, все известия и исходили от семейства Новосельцевых, живущих с Марго в одном дворе.

Рита тогда исхитрилась и сумела‑таки дозвониться до Макса. Узнала телефонный номер общежития, полдня провела на почтамте (дома бы не получилось сделать это — при маме и бабушке), где заказала дозвон.

Наконец разговор состоялся.

— Господи, Рита, это ты… — услышала в трубке Марго голос своего возлюбленного.

— Макс, мне надо сказать тебе кое‑что. Очень важное!

— Ритка, что бы ты ни сказала, это уже ничего не изменит, — с тоской, с досадой возразил тот.

— Макс, я жду ребенка.

— Что?

— Макс, я жду ребенка! — в отчаянии закричала Марго. — Что мне делать?

— Я тебя не слышу. Повтори, что?

Шуршание, скрежет. Связь вдруг прервалась. Услышал ли ее Макс? Но он не перезвонил (хотя знал домашний номер Марго). Не приехал. Он исчез навсегда. Внутреннее чутье подсказывало, что Макс все‑таки услышал ее тогда. Но не захотел обсуждать. Так проще — свалить все на плохую связь. Или действительно со связью были проблемы? Уже не узнать.

Да и глупо обвинять мальчишку (а Максу тогда еще и восемнадцати не исполнилось) в том, что он испугался ответственности и бросил трубку. Что получилось, то получилось. Никто не виноват.

Но вот если бы, например, не было той дурацкой истории с ящерицей, в гибели которой все обвинили Марго, они бы с Максом точно не расстались. И тогда все сложилось бы иначе. Или… нет? И кто задушил несчастную Лили? А если это и сделал Макс, чтобы избавиться от Марго? Или все‑таки Варя? Или… Нет, эту тайну никогда не разгадать.

— Риточка, к тебе пришли! — крикнула из коридора Калерия Аркадьевна.

«Ваня… Но мы же договаривались пока не встречаться!» Но это был не Ваня.

В комнату Марго зашла… Нина. Подруга детства.

— Ритка, я в шоке от этих новостей… Прости, что без предупреждения! — певучим голосом произнесла женщина. — Это правда?

— Что? А, да, это правда. Наш дядя Толя — маньяк. Похитил меня и запер в своем гараже.

— И ты так спокойно это говоришь… Я бы от таких переживаний поседела бы!

— Присаживайся… Чай, кофе? — Марго хотела встать с кровати. Она валялась здесь целый день — осваивала новый мобильник, который ей подарил Иван на днях. Вернее, Марго играла с телефоном, а сама пыталась анализировать прошлое. А телефон, что он, с ним все понятно, к нему инструкция прилагается…

— Нет‑нет, лежи, не беспокойся. Мне ничего не надо, — махнула рукой Нина, опустившись в кресло напротив. — Когда я на нервах, ничего в горло не лезет. А твои домашние, кстати, ничего держатся.

Марго улыбнулась, не стала ничего комментировать.

— А что это ты телефон в руках все вертишь? — после паузы с любопытством спросила Нина. — Позвонить кому хочешь? Я тебе мешаю?

— Нет, ты мне не мешаешь. Вот осваиваю новую игрушку… — ответила Марго. — Мой‑то, старый, дядя Толя в речку бросил, оказывается.

— Да‑а‑а?! Ой, ужас! Как ты все это пережила, не представляю! — все так же неестественно посочувствовала Нина. «Полюбопытничать ко мне пришла. Узнать из первых уст, как все было», — догадалась Марго. Но это ее не удивило. Что ж, людям свойственно любопытство… Марго тоже с интересом смотрела на подругу детства. Они с Ниной ровесницы, но Нина выглядит старше. Кожа лица обветренная, красноватая, неровная. Ладно, кожа у всех разная, но почему бы не запудрить щеки? Расплывшаяся фигура, огромный живот. Не беременная… Ну ладно, пусть живот. Но зачем обтягивать пузо свитером, словно напоказ? Накинула бы сверху что‑то вроде жилета или еще одной кофточки… Задрапировала, спрятала бы живот. Или есть еще корректирующее белье! А волосы? Слежавшиеся, смятые под шапкой, мышиного цвета, тусклые и грязные. Ну ладно, не хочет Нина стрижку сделать, не хочет краситься, но голову‑то можно было вымыть!

— Жизнь одна, — пробормотала Марго. — И каждый день может оказаться последним.

— Это ты к чему? Впрочем, не важно… Я о другом хотела спросить. — Нина понизила голос. — Все только об Иване Столярове и говорят. О младшем брате Макса…

— Ваня — необыкновенный. И он спас меня.

— Слушай, но он же… — Нина покрутила у виска. — Все знают: старший брат — гений, а Иван — вроде дурачка.

— Дислексия — это не психическая болезнь. Если бы его мамаша занималась им в детстве, то… Иван — абсолютно нормальный, адекватный человек! — с досадой воскликнула Марго.

— Понятно. У вас с ним роман, да?

— Вроде того, — подумав, призналась Марго. Для Нины и такого ответа будет достаточно.

— Но Макс! Ты с Максом встречалась? Он же тут у нас, в Видногорске!

— Я знаю, что он тут.

— Ритка, но вы с ним встречались или нет? А Варьку ты видела? Как они там все? У них трое детей! А каково тебе, я представляю… Это же могли бы твои дети быть. Хотя ты же эта… забыла слово.

— Чайлдфри.

— Да, может, ты бы и не стала стольких‑то рожать. Я вот с одной мучаюсь, а там трое! Я бы с ума сошла на месте Варьки. Хотя у нее, наверное, на подхвате всякие няньки, гувернантки, прислуга есть… Вот, блин, судьба. Одним все, другим ничего. А жили в одном дворе, в соседних подъездах. И ты могла бы, Ритка, первой леди стать! Прохлопала такого парня…

— Макс сказал мне еще тогда, что из меня первой леди бы не вышло, — усмехнулась Марго. — Характер у меня несдержанный. Злая я, мстительная, чувствами своими не владею.

— Это он на ту историю с ящерицей намекал? — Нина уперла руки в бока. — Ой, даже не ожидала, что из‑за такой ерунды вы с Максом разбежитесь… Но Варька! Ух, она прямо Лукреция Борджиа… Это я сериал сейчас смотрю.

— А при чем тут Варька?

— Так это же она все… Ой, не могу, и я хороша! — пропела с раскаянием Нина. — Я столько лет молчала! Но, Рит, меня тоже понять можно — я ведь думала, что Варька — ку‑ку, и боялась ее. Я же ребенок тогда была, дурочка совсем! Только потом поняла, что к чему!

Марго нажала кнопку на своем новом телефоне, включила функцию диктофона. Она не знала, чем эта запись может ей пригодиться. Но возникло подспудное, смутное ощущение — надо записать беседу. Надо, и все тут. Иначе опять никто не поверит. Это Нина сейчас, наедине откровенничает, а потом, возможно, станет все отрицать.

— Да убери ты эту игрушку, Рит! Лучше меня послушай! — страстно произнесла Нина.

— Хорошо, — сказала Марго и отодвинула от себя мобильник, так и оставив диктофон включенным. — О чем же ты молчала столько лет?

— Это Варька свою ящерицу задушила! Это она сделала! Все на тебя думали, но это она. Она!

У Марго похолодело все внутри. Сколько лет она пыталась разгадать эту тайну… Тайну‑то, в общем, не из самых страшных. И касалась она только троих на самом деле — ее, Марго, Вари и Макса. Но из‑за этой тайны жизнь Марго сложилась совсем иначе, чем она хотела бы.

Или же ничего не изменилось бы?

— Варвара Новосельцева, которая теперь жена Максима Столярова… Это она двадцать три года назад сама задушила свою игуану по кличке Лили? — тоже высоким голосом произнесла Марго.

— Ну да! Это она сделала.

— Ты об этом знала, но молчала?

— Господи, Рит… Если б она человека убила, я бы сразу сообщила! А тут ящерица. И я думала, что Варька с ума сошла, и мне не поздоровится, если я об этом расскажу. И вообще, с Новосельцевыми связываться… себе дороже. Они ж крутые!

— А ты видела, как Варя это сделала? Может быть, ты ошибаешься… — Марго покосилась на свой мобильный. Интересно, запишется разговор или нет?

— Я все своими глазами видела. Вот как тебя сейчас. Короче. Мне надо было хлеб к обеду тогда купить. Иначе меня мать с потрохами бы сожрала. Ты помнишь мою маман… Я с вами на пляж пошла, а потом вспомнила. Ну, думаю, сбегаю в булочную, хлеб домой принесу, а потом к вам вернусь. В полчаса надеялась обернуться… У меня память хорошая, я каждую подробность до сих пор помню. Так вот. Я тогда, в тот самый день, купила хлеб, забросила его домой и выбежала во двор. Смотрю — Варька заходит в свой подъезд. — Нина скорбно поджала губы.

— А дальше что?

— Я подумала тогда: а чего это она? Тоже забыла чего дома? В общем, я решила за ней пойти. Захожу в подъезд, поднимаюсь по лестнице. Смотрю — дверь открыта. То есть прикрыта, но видно, что не до конца. Значит, думаю, Варька на минутку забежала, сейчас мы с ней вместе на пляж вернемся. Вдвоем‑то веселей! — пояснила Нина. — Захожу. Нет бы мне ее позвать… А я, как дура, сажусь в прихожей на стул, жду. Потом слышу из гостиной шум… И у меня сразу мысль: а чего я тут жду, мало ли что там, может, Варька и не собиралась на пляж возвращаться. А я в чужую квартиру без спроса забралась! И я тогда тихонько в гостиную заглядываю, сквозь щелочку… Глянула и обомлела.

— А что ты там увидела, Нина?

— Я сначала не поняла… Варька чего‑то руками машет, бормочет: «Тварь, тварь…» Что‑то она делает ко мне спиной. А потом она повернулась боком, и я увидела, что она какой‑то лентой свою ящерицу душит, а та, бедная, лапами быстро‑быстро сучит. А Варька уворачивается, чтобы та ее не задела, ведь у ящерицы когти во какие!

— Гадость… — вырвалось у Марго. «Значит, это сделала Варя. Все‑таки она!»

— Меня чуть не стошнило, короче, — оживленно продолжила Нина. — И сразу мысль — Варька с ума сошла. И что она со мной сделает, если застукает тут, неизвестно. Ну и я, недолго думая, — назад. Прибежала на пляж, саму всю трясет. Думаю, рассказать вам или нет? Но не успела, тут Варька приходит как ни в чем не бывало. И я молчу, боюсь ее до ужаса. Я же, Ритка, ребенком еще совсем тогда была!

— Да, понимаю.

— И тут Варька опять вскакивает и заявляет, что, мол, дверь забыла закрыть. Опять убегает. Потом возвращается. Я вся как на иголках, не знаю, что думать… Может, примерещилось мне все? Вдруг гроза. Мы возвращаемся с пляжа к дому, и начинается весь этот скандал. Потому что выясняется, что ящерицу твоим пояском придушили. У меня вообще мозги переклинило. Стою, смотрю, как Варькины бабка с дедом на тебя орут… И на Варьку тоже смотрю. А ей хоть бы что. Как каменная.

— Почему же она дверь забыла за собой закрыть? Тогда, когда ящерицу душила? — пробормотала Марго. — Решилась на подобное, а про дверь забыла…

— Я об этом тоже думала. Но у Варьки же характер такой… Она как танк иногда была, помнишь? Если у нее цель, она прет, не замечая ничего вокруг. И над книжками сидела, пока их у нее не отнимут под утро, и когда окна мыть в доме начинала, не останавливалась, пока все не перемоет… И тут, видимо, она только об одном думала. Ее все рассеянной считали, но это была не рассеянность, нет! — задумчиво добавила Нина. — Детей решила завести — так не одного, а троих сразу. Работает сейчас много, Максу помогает — так, говорят, до тех пор работает, пока сама с ног не начинает валиться… В общем, если она на чем‑то главном сосредоточивается, то ничего вокруг не замечает. На мелочи чтоб не отвлекаться… Вот потому она тогда дверь и забыла закрыть! И когда душила ящерицу, и когда потом из дома уходила. Но на пляже вдруг вспомнила. И второй раз домой сбегала. Или у нее логика такая была… С самого начала дверь не запирать! В общем, не знаю.

— Но почему ты и потом о ее поступке не стала рассказывать? — перебила Марго. — Ладно, пусть не в тот же день, а на следующий? Потом?

— Я ее боялась. И жалко мне ее… Потом Варька уехала, и Макс — тоже. И ты. Кому рассказывать? Да и как‑то нехорошо… вроде как я сплетничаю. И только теперь я поняла. Она тебя хотела подставить. Чтобы все о тебе плохо думали. И Макс в том числе. О, теперь‑то я понимаю, зачем она несчастное животное убила. Я, если честно, ящериц не люблю, и змей тоже, и насекомых, и лягушек… Но это же живые существа, жалко их. Если бы Варька с собакой так поступила, я бы, конечно, не выдержала, побежала бы собаку спасать! — опять торопливо добавила Нина.

— Нина, но с самого начала было ясно, что Варя меня решила подставить!

— А я почем знала…

— Но на меня же все тогда орали, меня во всем обвиняли!

— Рита, я же ребенком была, чего ты от меня теперь хочешь! — огрызнулась Нина. — Я не Шерлок Холмс.

— Ладно. Ладно, не будем об этом, — махнула рукой Марго. — Уже ничего не исправишь. Да и вообще…

— Гм. А Макс‑то каким чистоплюем оказался, — заметила подруга детства. — Тебя бросил, к Варьке ушел. А если б он тогда узнал, что это все она сделала…

— Ты бы об этом ему сейчас рассказала?

— Что?! — Нина вытаращила глаза, замахала руками. — Делать мне больше нечего, чем в эти игры влезать! Он, Макс, вон кто, а я… вон. Он в Президенты метит, а я про его семью гадости буду рассказывать! Да меня убьют сразу же…

— Кто? — не выдержала и засмеялась Марго.

— Вот ты смеешься, а мне не смешно. Я, меж прочим, телевизор смотрю и знаю, что такое большая политика. Не дай бог! Ну ладно, не убьют меня, но какую‑нибудь гадость они мне сделают… Подставят меня. Наркотики подбросят или еще что. А потом арестуют и в тюрьму на двадцать лет посадят. А у меня дочь!

— Нина, ты точно телевизора пересмотрела! Кто «они», ну кто «они»?!

— Не знаю и знать не хочу! — со злостью произнесла Нина. — Зря я тебе сейчас это все рассказала. Ты, видно, до сих пор к Максу неравнодушна, раз Варьку на чистую воду хочешь вывести. Но только поздно уже. Поздно. Второй раз жизнь не проживешь…

* * *

Больше двадцати лет эта тайна, связанная с гибелью игуаны по кличке Лили, преследовала Марго. И вот все раскрылось наконец…

Как все просто, оказывается.

Ведь в жизни (не в книгах!) всегда все просто. Хотя и говорят, что жизнь сложней и интересней любой выдумки… Нет. Неправда. В жизни все события происходят с линейной последовательностью и согласно определенным законам. Потому и любила Марго книги, потому и стала писать их — чтобы сбежать из реального, скучного, грубого мира. В котором ничего нельзя изменить. В реальности все предначертано, определено. Мистика исключена. И ничего не бывает просто так, без вмешательства людей.

Поэтому, если в реальной жизни происходит что‑то загадочное, непонятное, надо искать, кому выгодно и каков мотив. Ответ на один вопрос одновременно служит подсказкой и ко второму. Все просто, все до отвращения предсказуемо…

Самое простое объяснение — самое верное (вот она, «бритва Оккама», опять в действии!).

Но тогда, двадцать три года назад, Марго, а вернее, юная Рита Булгакова, еще ничего не знала о суровых законах бытия, не понимала еще логики человеческих поступков, и потому происшествие с Лили оказалось для девушки неразрешимой загадкой.

Вариантов, кто мог расправиться с несчастной ящерицей, тогда у юной Риты была масса, вплоть до мистических. И ни одного убедительного. Да, Вареньку Рита тоже не исключала из числа подозреваемых, но до конца в эту версию поверить было трудно… Ну ладно, Варенька хотела подставить Риту, хотела, чтобы Макс испытал к Рите отвращение, но как можно при этом пожертвовать тем, кого любишь? Пусть не человеком, но все же своим домашним питомцем, живым существом…

А можно, оказывается.

С годами Марго поняла, что ради любви люди способны на все. Что домашний питомец! Иногда женщины своими детьми готовы пожертвовать, лишь бы удержать возлюбленного рядом с собой. И пускают в дом садиста, негодяя, извращенца… и глаза закрывают на то, что творит в их доме чужой мужчина. И это ведь даже не любовь, и даже не похоть, а жадное желание быть не одной… Все, что угодно, готовы стерпеть, только бы он был рядом!

Вот и юная Варенька решилась на гадкий поступок, лишь бы Макс ей достался. Она ведь умная, эта Варенька, умней юной Риты Булгаковой оказалась — знала, какой Макс карьерист, как мечтает тот завоевать мир, как привередлив в выборе спутницы, и просчитала все… И выиграла!

Варенька понимала, что Макс, если его припрут к стенке жизненные обстоятельства, выберет не любимую, но нужную. Варенька избрала свою питомицу Лили на роль жертвы, подгадала удобный момент, подготовила улики (поясок Риты использовала). Но Варенька упустила один важный момент, не учла свой собственный характер! Ведь правда (тут Нина права), когда Варвара Новосельцева делала что‑то, то полностью отдавалась своему делу, становясь при этом рассеянной. Варенька забыла закрыть входную дверь, когда совершала убийство Лили, и Нина стала свидетельницей преступления…

Нина. Что с Ниной?

Она молчала больше двадцати лет, теперь вот заговорила. И правда, боялась Вареньки, считала ту сумасшедшей? Вряд ли. Варенька уехала скоро и никак не могла угрожать Нине. Нина боялась всего могущественного семейства Новосельцевых? Да не были они такими уж могущественными! Не последние, но и не первые. К тому же Варенькины родители вечно в отъезде, бабушка с дедушкой Вари — обычные пенсионеры.

Словом, Нина, пусть и не сразу после тех событий, не в ближайшие дни, но довольно скоро уже могла рассказать всю правду Рите, еще остававшейся в городе. Или, потом, кому‑то еще из друзей и знакомых. В крошечном городке все тайны скоро выплывают на поверхность!

Но Нина не сделала этого. Она никому ничего не рассказала, и это при всей своей склонности поболтать, посплетничать.

Нина сейчас заявила, что боялась Вареньки, оправдывалась тем, что была еще ребенком в то время… Неправда. Семнадцатилетняя Нина наивной девочкой не была — в том смысле, что испытывала вполне зрелую, женскую зависть. К своей подруге Ритке Булгаковой. Ну как, у Ритки такой парень, а у нее, Нины, никого. Рита — хорошенькая, а она, Нина, — еще гадкий утенок.

И тут это событие, выставлявшее Риту в самом невыгодном для окружающих свете. Плюс ко всему от Риты отворачивается Макс.

Поэтому зачем ей, Нине, помогать Рите?

С какой стати? — решила, наверное, тогда, двадцать три года назад, Нина. Нет, пусть знает свое место, эта выскочка Рита Булгакова!

…Марго не была стопроцентно уверена в своей версии, но все же логика Нины ей представлялась именно такой.

Но, странное дело, Марго сейчас не обижалась на Нину, не считала ту злодейкой. Нина была обычной девчонкой… Не самой счастливой, не самой удачливой. И потому промолчала. И сейчас Нина — не самая счастливая и не самая удачливая. И именно потому она и заговорила сейчас. Пришла сегодня к Марго специально, чтобы рассказать правду, о которой молчала десятилетия.

Чтобы опять уязвить Риту, вернее, теперь уже Марго. Из серии: «А вот как оно все было на самом деле, теперь терзайся тем, что потеряла! Потому что — поздно, поздно, поздно. Ничего нельзя вернуть, ничего не получится переиграть. Ты все потеряла, Рита!»

Злости не было. Месяцем раньше Марго стала бы непременно язвить и высказала бы все Нине, вывела бы ту на чистую воду.

Сейчас же Марго почти сочувствовала бывшей подруге. Понимала ее и оправдывала.

«Что со мной такое? Стала всех прощать. Я себя не узнаю. Это старость… Гормоны перестают бушевать, кровь становится холоднее. Говорят, с возрастом делаешься мудрее, но это опять неправда. Это не мудрость, это — безразличие. Я — старая, я — старая…»

Марго включила диктофон.

— Это Варька свою ящерицу задушила! Это она сделала! Все на тебя думали, но это она. Она! — прозвучал голос Нины. «Получилось…» — усмехнулась Марго. Выключила диктофон. «Я ничем не лучше Нины. Я хочу, чтобы Макс услышал все это. Ничего не изменить уже, я понимаю, но пусть он узнает, что ошибался во мне!»

В дверь постучали. Бабушка, улыбаясь:

— Рита, тебе Иван звонит. Сотовый твой занят, что ли? Поговоришь с ним? — И протянула трубку городского телефона. После недавних событий Калерия Аркадьевна относилась к Ивану как к родному. (Отношение же мамы к Ивану не изменилось.)

— Да, бабулечка, — сердечно ответила Марго, взяла трубку. Мимоходом взглянула на экран сотового: «Ну точно, звонил! Так и не разобралась с этим аппаратом. Подарил от души — самый дорогой и самый сложный!» — Слушаю.

— Алло. Привет! — отозвался Иван.

— Привет, — отозвалась Марго.

— Ты не злись, что я тебя дергаю… Я по делу, — сдержанно произнес тот. — С тобой один человек хочет встретиться.

«Макс!» — мелькнула сразу же мысль. Но Марго опять не угадала.

— Какой человек? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Соня, моя племянница.

— Соня?

— Да. Это старшая дочка Максима. Она читает твои книги. Она знает, что мы с тобой встречаемся. Встречались.

— Откуда она знает? — совсем растерялась Марго.

— Господи, Марго, весь город об этом знает, в местных новостях историю с дядей Толей который день мусолят! Как брат кандидата в Президенты спас известную писательницу Марго от маньяка… — В голосе Ивана проскользнула ирония.

— Ах, ну да…

— В общем, я Соне ничего не обещал. Но дал слово, что с тобой поговорю. Ты бы с ней встретилась? Она мировая девчонка.

— А… а она знает? — осторожно спросила Марго.

— О чем еще?

— О том, что ее отец и я… когда‑то…

— Вряд ли. Кто ей мог сказать? Нет‑нет, она мне твердила, что ты — ее любимая писательница. Мне кажется, она именно о книгах хотела поговорить. Хотя… не могу ручаться, — мрачным, сомневающимся голосом произнес Иван. — Может, она и в курсе.

«Если Соня эта читает мои книги, то она могла прочитать мой последний роман и догадалась обо всем. Господи, когда я писала его, я не думала о детях Макса, я даже не предполагала, что кто‑то из них может прочитать книгу… Это дамский детектив, это совсем не детское чтение!»

— А сколькой этой Соне лет? — спросила Марго.

— Ей двадцать.

— Двадцать лет! — с ужасом, с тоской произнесла Марго. Да, она знала, что у ее бывшего возлюбленного есть дети, что старшая дочка уже взрослая… Но до этого момента Марго воспринимала детей Макса как нечто абстрактное и была уверена, что никогда с ними не столкнется, и меньше всего ее волновали дети Макса… Но только сейчас она осознала, что его дети — это не абстракция. Это живые, самостоятельные, отдельные люди.

— Так как? Что мне ей сказать?

— Я с ней встречусь! — торопливо произнесла Марго. — Да‑да. Знаешь, где? Скажи ей, что я буду ждать ее сегодня в том кафе, в котором мы с тобой сидели в первый раз, помнишь?

— Помню. Рита…

— Что?

— Рита, — настойчиво повторил Иван. Словно не мог не повторять ее имя — еще и еще… — Рита. Рита!

— Я столько лет любила твоего брата… Не тебя! Ты никогда мне этого не простишь. И я слишком много тебе рассказала! Слишком. Все эти гадкие подробности… С такой правдой мужчины не живут! — с отчаянием воскликнула Марго.

— Откуда ты знаешь… Не надо за меня решать, — возразил Иван. — Я тебя ждал. Я тебя столько лет ждал…

* * *

Марго пришла чуть раньше назначенного времени, села за столик у окна, под пальмой.

Женщина волновалась… Она и боялась этой встречи, и хотела ее. Взрослая дочь Макса!

— Здравствуйте.

Марго обернулась, обомлела — перед ней стояла молодая девушка, одетая очень просто — джинсы, трикотажная спортивная кофта… Светло‑пепельные волосы увязаны в плотную косу, перекинутую на грудь. Свежее розовое личико без грамма косметики, соболиные брови. Соня была копией своей матери — Вари.

Марго когда‑то видела в Интернете снимок всего семейства Столяровых и тогда еще отметила, что дети пошли в мать. Но не настолько же…

— Соня? Ох…

— Здравствуйте. Я Соня Столярова, да. А как мне вас называть? Марго?

Она оказалась серьезной, правильной девочкой. И нет, она была не похожа на Варю, сделала Марго новое открытие. Конечно, Соня внешне — копия своей матери, но эти живые, подвижные глаза…

— Да. Пусть Марго… — растерянно произнесла женщина.

— Я прочитала все ваши книги. И я… я очень рада, что встретилась с вами.

— И я рада. Что это? Я опять плачу? — Марго засмеялась, смахнула слезы. «Ну вот, это точно старость. Реву по поводу и без…» — Не обращай внимания, Соня.

Они сели за стол. Марго заказала себе кофе, и Соня — тоже.

— Я все знаю, — без предисловия начала девушка. — Про вас и папу. — Она уже не улыбалась и выглядела печальной.

— Знаешь? — Марго на время потеряла дар речи. Потом собралась: — Это было давно. Это было давно и неправда, — усмехнулась она. — Кто тебе рассказал?

— Никто. Я сама догадалась. Подслушала один разговор и поняла все. А потом, я же вашу книгу читала… Там все — как в жизни было? — взволнованно спросила Соня.

— Да нет же!

— Но все очень реально, узнаваемо… Город особенно! Героиня и, главное, герой — вылитый папа. И другие люди тоже! — растерялась Соня.

— Соня, художественный роман априори не может быть правдой, — строго произнесла Марго. — Очень много приходится менять в угоду сюжету. Какие‑то моменты — да, они взяты из жизни… Но и они подверглись изменению, обработке… Для того чтобы читателю было интересно. На самом деле все происходило проще и… скучнее.

— А кто такая Лили? — с жадным любопытством спросила Соня. — Ее убили, а убийцу так и не нашли! У мамы правда убили сестру? У моей мамы была сестра, а я не знаю! Я всю голову сломала…

— Вот… я же говорила тебе — не ищи правды в романах! — нервно засмеялась Марго. — У твоей мамы не было никакой сестры. И вообще, Лили — не человек.

— А кто?! — Соболиные брови взлетели вверх, глаза широко открылись. Определенно, чем дальше, тем сильнее Соня нравилась Марго. Эта девушка не боялась быть естественной, она не воздвигала между собой и окружающим миром непроницаемую стену. Если Варя была закрытой, сдержанной, молчаливой, то Соня, ее дочь, являлась полной противоположностью своей матери.

А искренность и открытость в людях Марго ценила больше всего.

— Это была ящерица. Игуана.

— Игуана? О‑о… У мамы в детстве была игуана, я на некоторых фото видела… Так это ее убили? А кто? А почему? Кому понадобилось убивать беззащитное животное?

Несколько секунд Марго медлила, потом произнесла решительно:

— Никто не знает. Это тайна. Может быть, сама игуана — случайно! — запуталась в пояске от платья героини.

— А в героини вы вывели себя?

— И да, и нет… Соня, ты мне не веришь… Это сложно объяснить, но даже если писатель пишет свою автобиографию и скрупулезно перечисляет действительные факты из своей жизни, это тоже не может быть до конца правдой. Потому что это его, писателя, субъективный взгляд… У каждого из действующих лиц своя правда, своя интерпретация случившегося. Я — только один из свидетелей той истории.

— А что было на самом деле? Расскажите свою версию, пожалуйста! — умоляюще произнесла девушка. — Папа не расскажет, мама тем более. А меня эта тайна мучает ужасно! Дядю Ваню если спросить… нет, это было бы неделикатно. Ведь он… Ведь он любит вас. Он любит всю свою жизнь только вас.

У Марго задрожало все внутри, как только речь зашла об Иване.

— А я всю жизнь любила твоего отца. — Марго отпила из чашки уже начинающий остывать кофе. — Или это не любовь была, а что‑то другое?.. Не знаю. Есть модное, пафосное словечко — незавершенный гештальт. Собственно, Сонечка, в писатели и идут в основном те, кто этими гештальтами и страдает. Потому что у умного, владеющего собой человека даже мысли такой не возникает — книгу написать. О чем писать, если и так он все знает, собой владеет, глупостей по‑крупному не совершает.

— А я думала, что писатели — самые умные люди. И они пишут потому, что могут других людей научить жизни, — серьезно произнесла Соня.

— Сонечка, какой ты еще ребенок! — засмеялась Марго. — Ты не обижайся, я не со зла… По‑настоящему умные люди своей жизнью довольны, и они самодостаточные. А писать и вообще творить заставляет не ум, а душа, сердце… Вот здесь когда ноет и свербит. — Марго указала себе на грудь.

— Но папу… вы уже не любите?

— Нет. Все прошло, — сказала, как отрубила, Марго.

Соня вздохнула, помолчала, храня на лице странное, напряженное выражение. Потом опять начала:

— Вера — это Варя? Моя мама? Она у вас какая‑то не очень добрая получилась… Когда я в первый раз роман читала, я не знала, про кого он. Сочувствовала главной героине, возмущалась поведению ее возлюбленного… На Веру злилась. Жалела несчастную Лили… А теперь я знаю, про кого это. А Лили и вовсе не человек! И мне неприятно. Неприятно потому, что я никогда еще не видела своих родителей как мужчину и женщину. Они для меня всегда были папой и мамой. Честно говоря, я была даже уверена, что они — первые и единственные друг у друга. — Соня нахмурилась, чуть покраснела.

— Так и есть.

— Нет. Теперь я знаю, что у папы раньше мамы были вы. И я не понимаю…

— Прости! Если бы я знала, что эту книгу будешь читать ты, то я бы никогда ее не написала, — расстроенно призналась Марго. — У моих героев есть реальные прототипы в этом романе, но не ищи буквального сходства со мной, с мамой, папой… Ведь помимо сюжета приходится менять и характеры героев — для того чтобы они были ярче. Так что не жди буквального сходства. Мои герои — это уже другие люди. Похожие, но другие! То, да не то. И потом, я не из тех скандальных авториц, которые на публике нижним бельем любят трясти… Но так получилось. Прости, пожалуйста.

— Я не обижаюсь, — с отчаянием произнесла Соня. — А что делать? Тогда всех писателей запретить надо. Нет‑нет… Мне противно, мне грустно, потому что в жизни все именно так, как у вас в книге — я сейчас не про сюжет и не про характеры героев. Я о том, что в жизни почти всегда все плохо заканчивается. У вас в романе все плохо кончается, а значит, история получилась очень жизненной.

— Это мой единственный роман с открытой концовкой… Убийцу не нашли. Любовь потеряна.

— Я знаю. Я же все ваши книги прочитала. А во всех остальных книгах — хеппи‑энд, как и полагается. Но любовь… Мне кажется, нет счастливой любви в реальной жизни. Нет хеппи‑энда. Я… я теперь лишилась иллюзий, — отчетливо произнесла Соня. — И мне страшно. Потому страшно, что взаимная любовь на всю жизнь — это сказка. И люди затем и читают трогательные мелодрамы, чтобы забыть о своей несчастливой жизни.

— Несчастливой?.. — с яростью повторила Марго. — Какого черта люди связывают свое счастье с взаимной любовью на долгие годы и сытой жизнью без проблем? Жизнь — это… Это больше, чем любовь. Это еще солнце. Небо. Ветер весенний. Беседа с интересным человеком. Это возможность ходить, двигаться, дышать. Детей растить. Это страдания и радости. Много чего…

— У меня есть парень, — шепотом призналась Соня, словно не слушая Марго. — Его Дэн зовут. Денис… но это не важно. Важно то, что он в Москве, а я — тут. Мы уже давно не виделись. И мне кажется, что он там мне… что он там с кем‑то еще встречается. Какую‑то другую девушку целует. А я этого не переживу.

— Я не хочу тебя утешать. Говорить какую‑то сладкую ложь. Нет, Соня, в твоей жизни будет все! И плохое, и хорошее. Только ты не бойся этого плохого, потому что и оно несет в себе какой‑то смысл… Ничего просто так не происходит!

— Я знаю. Вы правы. Я тоже стараюсь так думать. Но мне все равно страшно! — с отчаянием произнесла девушка. — Вот как мне понять, любит меня Дэн или нет? Что мне делать? Марго, вы же писательница… Подскажите!

— Если бы писатели являлись такими мудрыми, как принято считать, то они были бы самыми счастливыми людьми на свете… — покачала головой Марго. — Но я очень хочу тебе помочь. А знаешь… — она вдруг оживилась. — Мне кажется, есть способ проверить чувства твоего Дэна!

— Да? — вздрогнула, подалась вперед Соня.

— Когда приедешь в Москву и найдешь своего Дэна, сделай вот что. Постарайся поймать его первый, самый‑самый первый взгляд. Да, точно! Это первое мгновение — оно решает все, — твердо произнесла Марго. В этот самый момент она вспомнила, как смотрел на нее Иван. Они тогда только что встретились на улицах Видногорска после долгой разлуки, и Иван из своего такси позвал ее… Она тогда с трудом узнала в бородатом дядьке того застенчивого, привязчивого мальчика, младшего брата Макса. Села в машину, повернулась к нему. Господи, как в тот момент на нее смотрел Иван… С таким странным, диким, безумным выражением… С неистовым восхищением, тоской, восторгом. С ненасытной печалью. Жадно, страстно. С покорностью. Хищно. С нежностью. С ненавистью. Проклиная и прощая одновременно.

— Это хорошая мысль, — дрожащим голосом произнесла Соня.

— Человек — существо разумное, конечно, — продолжила Марго. — Но становится несчастен, если начинает жить не сердцем, а рассудком. Первый, бессознательный порыв — часто и есть истина. Я не про то, что надо все глупости, которые в голову придут, претворять в жизнь, я не о том, что надо потворствовать своим инстинктам… Я о том, что не надо себя ломать. И слишком долго и много копаться в своих чувствах тоже не надо! Начнешь копаться — точно запутаешься. Поэтому, поймай его первый взгляд, и тогда ты поймешь, чего он к тебе на самом деле испытывает. Потом можете ссориться, дуться друг на друга, мириться, целоваться, обниматься, что угодно… Но первый взгляд решит все.

— Спасибо. Я именно так и сделаю. А то я совсем запуталась и не знаю, что думать… Вернее, слишком много у меня в голове мыслей, и я прямо чувствую, что большинство из них — лишние. И они меня точат изнутри, точно ржавчина, и разрушают. А теперь я знаю. Спасибо огромное, Марго!

— Ты не сердись на меня. Прости.

— Нет, я совсем не сержусь. Вы не виноваты, что любили.

— Никто не виноват!

— Да, никто не виноват. Но… вы ведь не хотите вернуть папу?

— Нет же! — нетерпеливо воскликнула Марго.

— А… если он… ну, я не знаю… если он вдруг захочет все вернуть? — Соня смотрела на Марго напряженным взглядом, пытливо.

— Нет. Этого не случится. Я его не люблю уже, а он… Он тоже давным‑давно разлюбил меня. И потом, твой папа слишком серьезный человек. Это женщины маются чувствами, а мужчины… У твоего папы — карьера, у него такое будущее… Он честолюбивый человек, он не променяет этот мир, эти огромные возможности, которые перед ним открываются, на меня. И ни на кого он не променяет, ни на какую другую любовницу, пусть самую красивую и необыкновенную, — мрачно произнесла Марго. — Это я тебе с полной уверенностью говорю. Ты ведь это и сама знаешь.

— Да. Да…

Они некоторое время сидели молча, взволнованные и печальные, объединенные каким‑то общим настроением. Кажется, и Соня, и Марго вполне понимали друг друга.

— Марго… А про что будет ваш следующий роман?

— Про что?.. — Марго усмехнулась. Хотела сказать, что следующего романа, возможно, и не будет, но не смогла почему‑то. Будет, ответил ей внутренний голос. — Про любовь, конечно! — Она улыбнулась с удивлением, а вслед и Соня засмеялась.

— Вы замечательная. Я это знала, что вы мне поможете. Это я ведь вам писала в блог, и вы мне отвечали…

Улыбка словно примерзла к губам Марго. «Она мне писала? В блог? Но блог ведет Костик!»

— Я к вам заходила под ником Утренняя Роса. Это была я, я! — радостно воскликнула Соня.

— А, вот оно что… — Марго потерла переносицу.

— Я буду вам еще писать, ладно?

— Пиши лучше в личку, — подумав, предложила Марго. — Я тебе сейчас свой электронный адрес дам. — Она вытащила из сумочки визитку. — А блог, он… Если честно, я хочу его закрыть. Я ведь человек впечатлительный, неровный. Не со всеми могу спокойно говорить. Одним людям радуюсь, другие меня раздражают. Не могу, точно робот, вести со всеми приятные беседы. Хорошим людям всегда радуюсь, но ведь есть же такие, от которых подальше быть хочется… Нынче общественный человек должен уметь выступать на публике, но я поняла, что я так не могу. У меня характер не тот… Не хочу людей обманывать пустым трепом.

— Закроете блог? Жалко… — пробормотала Соня. — Ну ладно, я вам в личку буду писать тогда.

— Пиши. Я тебе с удовольствием отвечу, — сказала Марго и подумала: «Да, я тебе обязательно отвечу, девочка. Я тебя теперь знаю, и мне очень приятно с тобой говорить. Уж лучше один раз поговорить с хорошей знакомой, чем вести тысячу ни к чему не обязывающих диалогов. Все, решено. Закрою блог, Костика — вон, а сама сяду работать. Еще не знаю, что за история овладеет мной, но я точно сяду работать… Я могу, я хочу писать!»

…Они простились дружески, взволнованные, немного печальные, полные надежд — Марго и Соня.

Как часто бывает, сапожник без сапог. Марго могла помочь советом другим людям, себе — нет. Могла придумать красивый сюжет, но свою жизнь строила абы как. Лишь сейчас, поговорив с Соней, она поняла — ни к чему так долго копаться в чувствах. Она любит Ивана и хочет быть рядом с ним. Как и он.

На улице было тепло, даже жарко. Снег давно растаял, набухли почки на деревьях. А из черной земли уже тянулись к солнцу стрелы ярко‑зеленой травы.

«Сейчас приду домой, переоденусь и позвоню Ивану. Мы встретимся, и тогда… О, я знаю, что будет тогда! Я ему скажу, что я люблю его и мне на все плевать. Туфли надо найти… Я привезла из Москвы туфли?»

Марго шла по залитой солнцем улице и улыбалась.

Все было не зря, все имело смысл. Эта девушка, Соня… «Какая славная дочь получилась у Макса и Вари. А двое других, младших, наверное, тоже замечательные дети. Три живых, красивых, умных человека появились на свете. Зачем я записывала на диктофон рассказ Нины, кому чего хотела доказать? Да наплевать на эту ящерицу. Я столько лет ныла, злилась, страдала — и все зря. А Лили? Жертва тоже была не напрасна? Ради этого, наверное, стоило придушить бедную Лили — чтобы Варя соединилась с Максом, они родили троих детей. Или нет… Ах, не знаю. Но я бы хотела, чтобы у меня была такая дочь. Мы бы сейчас с ней… Мы б сейчас с ней пошли в обувной магазин и вместе выбирали бы туфли… Какая глупость, какая прелесть!»

Марго опять хотелось плакать и смеяться. Но мысль об Иване все‑таки перебила ее печаль.

Она нашла дома туфли, достала из чемодана легкий, для весны, плащик.

Уже взяла в руки телефон, чтобы позвонить своему возлюбленному.

И услышала из соседней комнаты странный, высокий голос Калерии Аркадьевны:

— Мама! Мамочка!

Марго метнулась туда. Бабушка Лера стояла у кровати Екатерины Петровны (своей матери и прабабки Марго соответственно), с беспомощно прижатыми к груди руками.

Обернулась к вошедшей в комнату внучке и произнесла с недоумением и ужасом:

— Рита… Мама умерла.

* * *

Соня возвращалась домой в приподнятом, смятенном настроении. Еще этим утром она не знала, что ей делать — любить ей по‑прежнему писательницу Марго или ненавидеть эту женщину, которая была когда‑то подругой ее отца? Теперь же все стало более‑менее ясно. Никто не виноват! И Марго — не злодейка‑разлучница, а просто несчастная женщина, которая никак не могла забыть свою первую любовь.

В сущности, если подумать, она, Соня, могла бы быть дочерью этой самой Марго. «Нет, нельзя так думать, я этими мыслями маму предаю… Марго хорошая, но мамочка у меня одна! — решила Соня. — И скорее бы уехать в Москву, встретиться с Дэном… Интересно, каким будет его первый взгляд? Я хочу, чтобы он мне обрадовался, я хочу, чтобы Дэн засветился бы весь от радости…»

Мама была дома, но Соня не стала ей ничего рассказывать. При всей своей открытости и болтливости девушка понимала, что именно маму рассказ о Марго может ранить.

Да и с отцом, наверное, не стоило говорить. Кстати, он сейчас выступал на очередном собрании.

Поздно вечером отец вернулся. Соня специально вышла его встретить.

Отец поцеловал ее, маму (младшие уже спали), наскоро перекусил, а потом ушел на свою половину этажа, разбираться с какими‑то документами.

«Он пришел веселый, энергичный. Спокойный. У него ответственный год, следующие месяцы вообще самые сложные… Он думает только об одном — о выборах. Марго как‑то странно о нем сказала… Что‑то вроде того, что ему карьера дороже женщин? Дороже женщин… Это нормально для мужчины. Да. Но я бы не хотела так, как мама и как все другие женщины… Я бы хотела, чтобы меня любили больше. Я бы не хотела быть номером два для Дэна, после его профессии или карьеры. Это глупо, но я не хотела бы! Любовь — вот что первично. А я, дурочка, еще спрашивала Марго: не бросит ли папа нас, не уйдет ли к ней? Тысячу раз дурочка. Папа не пожертвует своей карьерой ради какой‑то там любви! Это ужасно, потому что таков мужской мир. И это прекрасно — для нашей семьи…»

* * *

На другой половине дома Столяровых.

— Максим Павлович, вот сценарий завтрашнего выступления.

— Спасибо, Яша. Что еще?

— Максим Павлович, сегодня Соня встречалась с Марго.

Пауза.

— Соня? С Марго?

— Да, за ними наблюдали. Они довольно долго беседовали, очень эмоционально. Максим Павлович, ничего хорошего из этих встреч не выйдет. А тут еще эта шумиха с вашим братом… Недоброжелатели вовсю глумятся. Говорят, мы сами, для саморекламы, эту историю с поимкой Джека‑Потрошителя придумали. Боюсь, на вашем рейтинге это плохо отразится. Если общественности станет известно о вашем давнишнем романе с Марго, если журналюги пронюхают, что ее очередная книженция — о ваших отношениях в юности… Не знаю, что будет. Публику именно такие истории и раззадоривают. О вашей успешной работе губернатором и не вспомнят, к черту все предвыборные планы… Будут только эту тему мусолить! Скандалы, интриги, расследования. Тьфу!

— Яша, это было давно и неправда, — с усмешкой произнес Максим. Кажется, он уже произносил эту фразу.

— Это вы своему электорату объясняйте… — усмехнулся в ответ Яков Березин.

— А может, это и в плюс мне? — задумчиво произнес Максим. — Вся эта любовь‑морковь… Настоящему мужчине все простят.

— Марго на роль героини не годится. Не та у нее репутация. Я бы на нее надавил. Пускай катится отсюда и забудет о вас навсегда, — холодно произнес Березин.

— Что значит «надавил»?! — мгновенно разозлился Максим. — Я тебя ценю, Яша, но ты слишком много на себя не бери! Марго и пальцем чтоб не смели тронуть…

* * *

Президентская программа Максима Столярова.

Развитие страны в течение последних лет убедило меня в том, что необходимы реформы.

Политика Правительства требует кардинального пересмотра. Несмотря на все усилия, страна так и не смогла преодолеть зависимость экономического роста от экспорта сырья.

Необходимо поднимать промышленность и сельское хозяйство.

Социальное неравенство стало главной бедой России. Львиную долю богатств страны присваивает ничтожное меньшинство — олигархи и коррумпированная бюрократия. Пропасть между богатыми и бедными все растет.

Нормальный уровень жизни — только в Москве. Именно потому все огромное население России стремится в столицу.

Но проблему надо решать другим путем — не подстраивать Москву под вал приезжих, а сделать так, чтобы поток приезжих стал меньше. А для этого надо улучшить жизнь в регионах. Тогда и ситуация в столице стабилизируется.

Необходимы реформы судебной власти.

Армию надо перевести на контрактную основу.

Люди устали оттого, что не в состоянии ничего изменить!

* * *

Иван уже давно вышел на работу. А что просто так, без дела сидеть, ждать непонятно чего? Эдак спятить можно…

В таксопарке первое время все бурно обсуждали происшествие с Джеком‑Потрошителем, который оказался обычным мужичком дядей Толей, из тех, кто живет по соседству. Большинство ребят, конечно, заняли сторону Ивана, они верили ему — вот как он рассказал, так и было. Но кое‑кто смеялся, крутил у виска — из серии, что в подобную фигню нельзя верить, что это все выдумка — для большего пиара его брата, Максима Столярова.

И всех интересовала Рита, то есть Марго. Что у него, Ивана, с писательницей, было или не было, что будет и на чем сердце успокоится?..

Что еще неприятно. Не сразу, постепенно, но на свет выплывало прошлое. Те факты, которые приемлемы для семейного архива, но для озвучивания на публике никак не годятся.

Например, сначала было заявлено, что столичная штучка Марго на самом деле здешняя, из Видногорска. Как, она здешняя? А Максим Столяров ведь тоже. Долгое время Максим здесь не жил, но ведь детство, как и свой младший брат Иван, он провел тут? Тут. А они вроде ровесники, Марго и Максим… Иван, они ровесники?

Иван отмалчивался, отмахивался.

Но людское любопытство остановить уже было нельзя. Таксисты в маленьком городке узнавали все новости первыми, быстрее Интернета.

Один из таксистов подвозил женщину — та оказалась одноклассницей Максима. Естественно, в пути говорили о выборах, о кандидате в Президенты — как хорошо, что он из здешних и вообще был отличным парнем… И о местном маньяке, Джеке‑Потрошителе, тоже болтали. «Марго? Писательница? Это Ритка Булгакова, они с Максимом Столяровым в параллельных классах учились! Я местные новости посмотрела на днях и узнала ее сразу на фото. Ритка это. Даром что в «Одноклассниках» она не зарегистрирована…»

Тут окончательно выяснилось, что Максим Столяров с Марго — ровесники. Практически одноклассники… Так они наверняка друг друга знают? «Да, конечно, знают, — охотно сообщила пассажирка. — Мало того, у них любовь была в последнем классе…» Первая любовь кандидата в Президенты! О, это следует обсудить.

И обсуждали, и обсуждали…

Пока между собой, но, судя по скорости, с которой распространялась информация, скоро уже все в стране (а не только население Видногорска) узнают о Марго и Максиме.

«Я столько лет любила твоего брата… Не тебя! Ты никогда мне этого не простишь. И я слишком много тебе рассказала! Слишком. Все эти гадкие подробности… С такой правдой мужчины не живут!» — вот что сказала в последнюю их с Иваном встречу Марго.

И она сказала правду. Самой главной подробности — что Марго в свое время сделала аборт от Максима Иван не знал. И что она бесплодна теперь, он тоже не знал…

Ему, Ивану, достался только пепел. Раньше на той земле цвели чудесные сады, а теперь они сгорели, превратились в прах. Земля превратилась в бесплодную пустыню, на которой ничего больше не вырастет. Двадцать три года… ДВАДЦАТЬ ТРИ ГОДА Марго любила Максима, она отдала ему все — и годы своей жизни, и силы, и страсть, и мысли, и возможность материнства.

Ему же, Ивану, досталась только пустая оболочка, к тому же носящая другое имя — Марго. От Риты Булгаковой осталась лишь тень, воспоминание.

Марго написала о своей любви к Максиму книгу. Какой щедрый подарок от бывшей возлюбленной… Целая книга — тысячи слов о любви Риты Булгаковой к Максиму Столярову! Пусть Максиму задаром эта книга не нужна, но сам факт ее написания…

Да ну ее к чертовой бабушке, эту Марго! Он, Иван, спас ее, вырвал из лап маньяка, а она его послала куда подальше, нос скривила: ах, Ваня, у нас ничего не получится!

Не получится — и не надо. Тратить на нее, на эту женщину, всю жизнь, тоже убить лучшие годы и не получить ничего… Да провались она пропадом, эта Марго.

А последний их телефонный разговор, когда племяшка Соня захотела встретиться со своей любимой писательницей?..

Иван прямым текстом твердил Марго, что ждал ее столько лет, а она… Она ничего не ответила.

Никакого ответа — это тоже ответ.

Надо забыть Марго… тьфу ты, Риту. Окончательно вытащить из головы эту занозу, как любила говорить сама Рита (брр, жуткая у них, в семье Булгаковых, обстановочка… эту историю с прабабкой Иван слышал от Риты). Вот что решил Иван.

А потом…

Потом пришла весна. Сначала, в конце марта — начале апреля, еще холодно было, а потом такая благодать вдруг наступила, что впору повеситься. Потому что весь город, вся природа дышали счастьем. Солнце, птички поют, почки распускаются… И словно крылья за спиной растут. Но он, Иван, вдруг осознал, что разделить эту весеннюю эйфорию не с кем.

Как там, в какой‑то песенке, которую давно по радио крутили: «Зачем мне это солнце, зачем мне это лето?» И правда, зачем? Только сердце рвет вся эта красота, блин.

А потом кто‑то из ребят в таксопарке сказал, что у писательницы Марго бабка на днях умерла.

Ивану стало не по себе. Неужели та милая бабулечка, как ее там, Калерия, умерла? Не поддержать их семью — свинство. И повод еще — в последний раз посмотреть на Риту и наконец попрощаться с ней. В прямом и переносном смысле.

Иван немедленно помчался к Булгаковым, и оказалось, что умерла не бабушка, а прабабка — та самая, которая матерью Калерии Аркадьевны была и которая пыталась от ребенка с помощью иголок избавиться.

Иван помог им с похоронами, поскольку в семействе Булгаковых творился полный бардак. Они от горя плохо соображали. Мать Риты, Анна Сергеевна, нервничала и злилась, забывала о самых простых вещах, а Рита не отходила от бабушки, Калерии Аркадьевны. Потому что бабушка была вне себя от горя.

…На поминки пришло мало народу, в основном соседи.

Рита улучила момент, отозвала Ивана в сторону. Они вышли в другую комнату.

— Ванечка, я тебе хотела сказать спасибо. За все. Ты — необыкновенный. Самый лучший, самый хороший… Я тебя люблю.

— Как друга, да… — криво усмехнулся он.

— Нет. Ты мне дороже всех.

— Как друг, да.

— Боже, какой ты дурак… — со злостью, с отчаянием произнесла она.

— Я знаю, что я дурак и слабоумный.

— Не в этом смысле… Ты сказал, что ты меня ждешь…

— Ждал! — опять перебил он.

— Ну так прости меня за то, что я тебе всю жизнь испортила. Я не знала, что ты меня любишь, и я…

— А я у тебя что‑то прошу? Я тебя своей любовью что, попрекаю?

— Ты же дурак в том смысле, что у тебя были иллюзии насчет меня… Чисто мужские, наивные иллюзии. Это нормально. Ты меня слишком идеализировал. А вот когда ты узнал, что со мной невозможно создать полноценную семью, вот тогда ты протрезвел, опомнился. Ты меня придумал. И только тогда, когда ты познакомился со мной, реальной Маргаритой Булгаковой, ты понял, что ошибался.

— Я понял, что ты еще лучше…

— Я видела твое лицо, когда я тебе сказала, что у меня не будет детей…

— Мне плевать на детей, я тебе уже говорил! — взбесился Иван. — Но ты любишь Макса. Ты его всю жизнь любила, ты не умеешь любить кого‑то еще. Это ты, ты, Рита, придумала себе Макса!

Они начали кричать друг на друга, ссориться.

Но Иван опомнился первым — замолчал, прижал Риту к себе. Да, он собирался попрощаться с ней, но вдруг понял, что прощание это лучше отложить на потом. Он сказал:

— Я не хочу ссориться. Сегодня не тот день.

— И я не хочу.

— Ты эгоистка. Ты всегда была эгоисткой. Об одной себе думала! — с яростью произнес он и поцеловал ее. Рита была горячей, словно температурила, руки Ивана скользили по ее спине — ткань черного платья была влажной на ощупь. — Ты простыла? Там был ветер, на кладбище, когда хоронили…

— Я не простыла. Я выпила водки, и мне жарко.

— Ты простыла. Господи, как я тебя… ненавижу, — вдруг вырвалось у него.

— Это я ненавижу тебя. Больше всех. Больше жизни, — шепотом ответила она. — Вот наказание мне…

Они долго стояли потом, обнявшись. Молча. За дверью шумели голоса, время от времени принималась громко причитать Калерия Аркадьевна. Надо же — всю жизнь старушка обижалась на мать за те самые иголки, а теперь вдруг так убивается…

— Все было у нас с тобой так хорошо сначала. Почему мы вдруг стали ссориться? — наконец пробормотал он.

— Ты мне не веришь.

— Нет, ни капли. Я могу сегодня остаться тут на ночь? — вырвалось у него.

— Да. Нет! Ты с ума сошел… Маму кондратий хватит. Завтра или послезавтра. Встретимся где‑нибудь. Я не могу сейчас… Я нужна бабушке. Она все время вспоминает прошлое, рассказывает о своей маме — что она, прабабушка, сказала когда‑то, куда когда‑то пошла, в какой день какое у нее было настроение… Что было пять, десять, пятнадцать лет назад. Бабушка очень хорошо помнит прошлое, все то, что связано с ее матерью, бабой Катей. Может, тогда ничего особенного и не происходило, и никакого подтекста в словах и поступках прабабки и не было, но я толкую эти рассказы для бабушки. В том смысле, что доказываю бабушке, что прабабка всегда любила ее и что ею руководила любовь к дочери… К бабушке Лере то есть. У бабушки Леры странное состояние сейчас. Ведь мама так и не сказала, что любит ее, что сожалеет о том чудовищном поступке… С иголками. Бабушка и прабабушка ни разу на эту тему не разговаривали. Словно и не было ничего. Но бабушка Лера‑то знает, что с ней хотела сделать ее мать… А я словно заново переписываю прошлое для бабули и доказываю ей — там была любовь, и там, и там — за всеми словами и поступками прабабки на самом деле пряталась любовь, любовь матери к дочери… Если бабуля не поверит, что была любима своей матерью, она сойдет с ума.

— Я понимаю.

…Иван с Ритой расстался недовольным, неудовлетворенным физически и морально. Особенно тяготила Ивана эта физическая неудовлетворенность. А ведь там, где телесное, у них с Ритой раньше было полное согласие.

И уйти от Риты, забыть ее, расстаться окончательно Иван так и не смог, и с ней тоже как‑то не клеилось…

* * *

Кандидат — Максим Столяров, должность на момент выдвижения — губернатор, субъект выдвижения — самовыдвижение.

Статус — зарегистрирован.

* * *

Звонок поздно вечером, почти ночью. Бабушка спала, напичканная успокоительными, и мама — тоже. К городскому телефону подошла Марго. Она была в полной уверенности, что это звонит Иван. Потому что думала только о нем, несмотря на печальные события в их семье.

— Алло?

— Маргарита Алексеевна? Извините за поздний звонок. Вы не могли бы сейчас встретиться с одним человеком, хорошо вам известным?

«А, это, наверное, опять журналисты!» — догадалась Марго. После истории с дядей Толей они часто звонили сюда, надеясь на интервью.

— Делать мне больше нечего! — с раздражением произнесла она. — И не звоните больше…

Марго хотела положить трубку, но в этот момент услышала знакомый голос:

— Рита! Рита, это я. Это мне надо тебя увидеть.

«Макс!»

— Рита, сейчас за тобой заедут. Спускайся. Тебя отвезут ко мне. Мы должны встретиться. Это важно.

В голосе Макса была какая‑то непререкаемая уверенность. Сила. Убедительность. Словом, Марго сразу же сдалась. Даже не подумав — она согласилась! Воля этого человека — ее первого любовника — была сильнее ее воли.

Марго собралась, оставила на всякий случай записку для своих родных, чтобы не волновались, и спустилась на улицу.

Там, у подъезда, уже стоял черный внедорожник с тонированными стеклами. Дверца распахнулась… и Марго, словно сомнамбула, скользнула в салон.

Но Макса там не было, только водитель.

Ехали довольно долго, около часа. Водитель помог выйти Марго из машины.

Темно, пара фонарей. Холодный, свежий ветер… Неподалеку темнел лес. Перекопанная земля, какие‑то строения, ограда. Напоминало дом отдыха, загородный санаторий.

— Маргарита Алексеевна, здравствуйте. — Из темноты появился еще мужчина. Марго в свете фонарей разглядела его лицо — тяжелые надбровные дуги, толстые губы. Похож на неандертальца! — Позвольте, я провожу вас…

Асфальт под ногами был мягкий, гладкий, новый. Запах краски.

— Где это мы?

— Это дом отдыха «Березовая роща», только что после ремонта. Скоро должны открыть.

Двухэтажное здание. Лестница. Длинный коридор со стенами, отделанными под камень. Дверь.

— Прошу.

Марго вошла в комнату, дверь за ней мягко клацнула, закрываясь.

В полутемной огромной гостиной на диване сидел Макс, перед ним — бутылка шампанского в ведерке, фрукты. Марго оглядела апартаменты (роскошно!), пошутила:

— Это что? Президентский люкс?

— Угадала. — Он привстал, поцеловал ее в щеку.

— Не рано ли?

— Злая ты. Садись, поговорим.

Марго села в кресло напротив.

— Соболезную. Я слышал о твоей прабабушке.

— Спасибо.

— Я также в курсе той истории с видногорским маньяком. Слава богу, что все обошлось. Очень рад, что Ванька оказался на высоте.

— Все ты знаешь… — пробормотала Марго. Ее покоробило это «Ванька».

— Я обязан все знать. Я также в курсе, что на днях ты встречалась с Соней.

— Она рассказала? — вздрогнула Марго. — У тебя очень милая, очень славная девочка…

— О чем вы с ней говорили?

Марго на какое‑то время задумалась. Все никак не могла поверить в то, что снова видит перед собой Макса. Тот, в черных джинсах, темно‑синей футболке с надписью «Блэк Саббат», мягких рыжих мокасинах, сидел перед ней, нога на ногу… Домашний, неформальный и одновременно стильный вид у него был сейчас.

— Она читает мои книги. Ей нравится, — лаконично ответила Марго.

— А, да… — с некоторым облегчением вздохнул Макс. — Что еще?

— Ничего. Больше ее ничего не интересовало.

— А про нас с тобой она знает?

— Она читала мою последнюю книгу. Но я ей объяснила, что автор, то есть я, все придумала. Она удивилась, когда услышала, что Лили — вовсе не девушка, а ящерица.

— О, ты все пытаешься доказать, что не ты задушила игуану! — усмехнулся Макс.

— Я ее не душила, — мрачно возразила Марго.

— Риточка, но это смешно… Столько лет прошло, а тебя все это мучает! Ладно уж, расслабься. Ты ребенком тогда была, я тебя ни в чем не обвиняю. Было и было.

— Это не я сделала.

— Рита…

— Это не я! — Марго вдруг затрясло. — Это сделала Варя. Я твоей дочери ничего не стала говорить, но тебе… тебе я скажу. Это она!

— Рита, ты ревнуешь до сих пор, я понимаю…

— Иди к черту! Это сделала Варя. — Марго выхватила из сумочки сотовый, включила диктофон на воспроизведение.

Зазвучал голос Нины.

Макс слушал, скептически покусывая нижнюю губу. Потом, когда Марго выключила диктофон, сказал:

— Ты все это подстроила. Я не верю. Подговорила эту курицу Нинку, и она… Я уверен, что при личной встрече Нина будет все отрицать.

— Конечно, будет. Она не в курсе, что я наш разговор записала, кстати.

— Рита, вот чего ты добиваешься? Хочешь Варе репутацию испортить?

— Нет. Я только одного хочу — чтобы ты знал правду. И все. Вот как это было на самом деле тогда, двадцать три года назад.

— Рита, поверь, я все помню.

— А что я тебе сказала тогда, по телефону, помнишь? Ты уже в Москве, в общежитии жил…

В его лице ничего не изменилось. Либо Макс умел хорошо держать удар, либо… либо со связью тогда действительно были проблемы.

— Ладно. Не важно. Тем более я тебя ни в чем не обвиняю. — Марго махнула рукой. — Мы оба были молодыми, глупыми.

— Ты мне сказала тогда, что ждешь ребенка, — спокойно произнес Макс. — Но я тебе не поверил, решил прекратить разговор. Думал, что ты хочешь вернуть меня подобным нехитрым образом.

— Конечно, я хотела тебя вернуть, — устало произнесла она. — Но только про ребенка — правда. Я потом аборт сделала, о чем очень жалею.

— Почему? — нахмурился он. Помолчал. — У тебя что, поэтому нет детей? Какие‑то последствия, да?

— Да. Я расплачиваюсь за свой грех.

— Ужасно. Мне очень жаль, — тихо произнес Макс. — Потому что… потому что Варя родила всех наших детей. Мы с ней ни от кого не стали избавляться.

— Поздравляю. Ты прекрасный муж и отец.

— Пожалуйста, давай без иронии.

— Ладно. Ладно, я пойду. Мы поговорили?

— Рита, сядь. — Он схватил ее за руки, чуть не силой усадил рядом с собой. — Давай по чуть‑чуть шампанского.

— Я не хочу.

— Рита, я сожалею. Я виноват. Я разрушил твою жизнь.

— Ничего ты мне не рушил! — рассердилась Марго. — И я тебя ни в чем не обвиняю…

— Тогда зачем ты мне все это говоришь? Зачем? Про Варю эти гадости, теперь про аборт… Рита, нельзя жить с таким адом в душе, надо простить.

— Да. Я простила. Я простила…

Макс вложил в ее руку бокал с шампанским, чокнулся:

— За встречу.

Марго выпила залпом. Макс медленно, с удовольствием выпил свой бокал и потом обнял ее.

— Так давно хотел сделать это, — прошептал он ей на ухо.

— А мне расхотелось. — Она попыталась оттолкнуть его — не получилось, и тогда она больно, грубо даже ущипнула Макса, куда пришлось. А пришлось — за шею.

— Ой! Ты что… Ох, ты все та же злюка… Ты — злюка! — с удивлением, с раздражением, но и с восхищением произнес он.

— А ты карьерист.

— Да, я карьерист. Я… я хочу владеть миром, — потирая шею, полушутя‑полусерьезно признался Макс.

— Зачем?

— Затем, что я мужчина. Я должен доказать себе, что я на многое способен. Жажда власти сильнее любви.

— О, ты решил со мной пооткровенничать…

— Я хочу объяснить тебе все. Почему я поступал так, а не иначе. Пойми, Рита, власть для меня — все. Я прирожденный правитель. Я еще в школьные годы понял, почувствовал, что могу управлять людскими массами. Я владею людьми в самом высшем смысле, понимаешь? Одни идут в политику, чтобы обогатиться, наворовать, другие — из честолюбия… В общем, хрен знает что людьми руководит, когда они начинают карабкаться вверх. Я же действительно хочу изменить мир. Сделать его лучше.

— Благими намерениями…

— Перестань, — перебил он. — Ты вот морщишься, тебе все это кажется бредом, ерундой, тебя коробит пафос… А это моя жизнь. Какого хрена ты меня столько любишь, если не знаешь меня истинного?

— Я больше тебя не люблю.

— Я тебе не верю. И не вздумай мне говорить, что любишь Ваньку, — я тоже не поверю. А вот я тебя знаю, Риточка, знаю как облупленную. И ты мне по‑прежнему нравишься, несмотря на всех тех тараканов, что у тебя в голове. И я вот что решил. Вот о чем подумал… Мы будем вместе.

Марго не поняла его слов:

— В каком смысле вместе?

— Как любовники, — просто сказал Макс. — Сегодня стало известно — меня официально зарегистрировали… Я собрал нужное количество голосов, предоставил всю информацию о себе. И преодолел этот барьер! Все подтверждено, никаких фальсификаций с моей стороны. А четверых кандидатов отсеяли… На выборах нас будет шесть. Ты что, новости не слушаешь? В общем, это еще один шаг на пути к победе. Уже легче. Варю я бросить не могу, но и без тебя хреново. Я слишком много стал о тебе думать, а это мешает работать. Понимаешь, у всех есть любовницы… Это не страшно для политика. Хотя, конечно, ты зря ту книгу написала.

— Погоди‑погоди… Ты предлагаешь мне стать твоей любовницей?!

— Если ты согласна, можно все правильно устроить. Ты будешь жить в хорошем месте где‑нибудь, я стану приезжать… Только, умоляю, больше никаких книг!

У Марго было ощущение, что ее стукнули по голове. Он шутит или серьезно?

— Нет, — сказала она.

— Понимаю. Все или ничего. Ты такая. Но я не могу бросить Варю. Не могу, и все тут. Вернее, этого делать нельзя. Я не принц Эдуард, который ради сомнительной дамочки Уоллис Симпсон отказался от короны.

— Кто? А, да… знаю. Нет.

— Я вспоминал о тебе. Часто. А когда увидел недавно… удивился, что ты осталась прежней. Я даже не о внешности говорю. Ты — огонь. Я всегда любил огонь. Огонь, а не воду.

Максим опять обнял ее. Говоря про воду, он имел в виду Варю? Или кого? Или что? Марго была настолько ошарашена, что тоже обняла его. И сказала:

— Но я не люблю тебя. Правда. Когда я сюда приехала, еще зимой, я тебя любила…

— А сейчас что произошло? — с иронией спросил он.

— А сейчас я тебя простила. И вот как‑то меня… отпустило, знаешь.

— Отпустило? Ты издеваешься? — Максим отстранил Марго, держа ее за плечи, посмотрел в глаза.

— Я серьезно.

— Я серьезно! — передразнил он с раздражением. — Я серьезно… Да кто ж тебе поверит! — И Максим принялся ее целовать.

Но Марго это было неприятно. Ощущение — не тот, не то.

— Макс, нет. Макс, пусти!

Он продолжал ее целовать, а Марго пыталась его оттолкнуть.

— Макс!

Он оттолкнул ее, тяжело дыша. И в его взгляде читалось что‑то такое… Словно он понял наконец, что Марго его не любит. Страшное разочарование, досада.

— Пусть меня отвезут обратно, — попросила она.

— Да. Хорошо.

— Макс, и еще. У меня к тебе просьба.

— Говори, — холодно произнес он.

— Возьми Зою Викторовну к себе. Она не даст нам с Иваном жизни. Тебя она обожает, ты знаешь.

— Что? Ты требуешь, чтобы я взял мать к себе? Послушай, Рита, ты не имеешь права…

— Имею.

— Она не согласится, — парировал Макс.

— Мало ли что она не согласится, — мстительно произнесла Марго. — Иван за ней столько лет приглядывал, теперь твоя очередь.

— Зачем тебе это? Чем тебе моя мама не угодила‑то?

— А тем, что уже обещала нам с Иваном жизнь испортить. А я не хочу позволить ей сделать это. И даже если у нас с Иваном ничего не получится… Ты все равно должен будешь забрать ее к себе, потому что она… Ты знаешь, что она за человек и во что жизнь твоего брата превратила.

Максим молчал.

— А если ты этого не сделаешь… То я начну давать интервью о тебе. Я… Вот честное слово, я тебе тогда точно всю твою распрекрасную карьеру перед самыми выборами испорчу! И последний барьер ты не преодолеешь. Я это сделаю. — Она потрясла мобильным телефоном. — Ты меня знаешь.

* * *

День выдался тяжелым. Первую его половину Варвара Столярова посвятила подготовке благотворительного концерта для ветеранов, вторую — посещению детского приюта. Остаток вечера провела в переговорах с Москвой, со своими коллегами из комитета помощи пострадавшим от стихийных бедствий.

Двадцать минут перед сном Варвара подарила собственным детям. Заглянула к старшей, Соне, попросила дочь коротко рассказать, как та провела день, дала несколько советов. Потом беседовала с младшими — Пелагеей и Платоном о том, что на них лежит большая ответственность и они обязаны просчитывать последствия каждого своего поступка. Отчитала Платона за несдержанность (гувернантка сообщила, что в школе на него жаловались). Младший, мальчик, был любимцем отца, избалованным ребенком. Максим до безумия обожал Платона — все годы их с Варварой брака он ждал сына, именно сына… И дождался.

Три минуты разговора с мужем, уже в первом часу. «Варь, ты как отнесешься к тому, что мама будет жить с нами?» — «Надо подумать». — «А что думать, на следующей неделе едем в Москву! Берем ее с собой». — «По‑моему, ей хорошо здесь, с Иваном». — «Варя, избиратели бы хотели видеть полноценную семью, состоящую из нескольких поколений. Если бабушка и внуки живут вместе, то отношение к такой семье уже иное… Больше доверия, больше уважения!»

Варвара была вынуждена согласиться. Не стала спорить. Она вообще не спорила с мужем, это не в ее характере. Но сообщение о том, что Зоя Викторовна станет теперь каждый день маячить перед глазами, совсем не обрадовало Варвару. Старуха любила Максима, и никого больше. И это ее вечное недовольство всем и вся… Лишь старший сын являлся для Зои Викторовны непогрешимым и необыкновенным. Ярким солнышком, затмевающим и Ивана, и внуков, и всех прочих людей.

…Максим опять ушел на свою половину — работать с документами. Варвара легла спать, но уснуть так и не смогла.

И вовсе не из‑за новости о свекрови. И не из‑за рабочих проблем самой Варвары. И не из‑за беспокойных мыслей о родных детях.

— Сука, — шепотом пропела женщина, крутясь под одеялом. — Будь ты проклята, сука…

Максим встречался с ней. С Риткой Булгаковой. Варвара никогда не переставала наблюдать за мужем, по возможности заводила связи со всеми теми, кто мог ей помочь в этом. Вот и в «Березовой роще» работала горничной одна женщина…

За деньги журналюгам эта горничная не стала бы доносить сведения о Максиме Столярове, кандидате в Президенты. Но Варваре Столяровой она была обязана лично за то, что ее инвалид‑свекор оказался пристроен, что дети учились в хорошей школе и что самой работу нашли в приличном месте…

Итак, Варваре стало известно, что прошлой ночью Максим и Ритка встречались в загородном санатории, владельцем которого являлся один из многочисленных друзей Максима.

Что там между Максимом и Ритой было? И спрашивать не надо, тем более что Варвара видела последствия этого свидания, когда муж переодевался. У него был так называемый «засос» на шее. Видимо, любовники оказались настолько поглощены своей страстью, что не владели собой…

Нет, Максим никогда не был идеальным супругом. Позволял себе многое, но Варвара на это закрывала глаза. Все мужчины такие, нельзя от них лебединой верности требовать.

Закрывала глаза на многое, но не на все. Если мужнины интрижки перетекали в прочную связь, Варвара всеми правдами и неправдами рушила эту связь и через свои уже каналы превращала жизнь соперниц в ад.

Что самое неприятное, Максим всегда выбирал миниатюрных блондинок а‑ля Мэрилин — то секретарша, то девушка из пиар‑отдела. При всем своем уме Максим хорошим вкусом не отличался — пергидрольные локоны ему подавай. Варвара с одного взгляда уже вычисляла подружек Максима.

Варвара любила Максима и знала, что он никогда не бросит семью. Но, боже мой, как больно иногда было… Хоть бы какую брюнетку себе завел!

Любовь не проходит с годами. Все эти разговоры, что страсть переходит в привязанность и прочее, — ерунда. Настоящее чувство, словно золото, не ржавеет, не меняется. Как и ревность, она тоже становится все сильнее.

Опять эта Булгакова… Максим всю жизнь любил Ритку. По сути, все его девицы — это тоже воплощение ее, Ритки.

Как больно, господи, как больно. И Максиму ничего не объяснишь… О таком Варваре всегда было трудно говорить с ним. Наверное, он даже думал, что жена ничего не знает о его похождениях! Подруге душу излить? У Варвары никогда не имелось подруг. С дочерью старшей, Сонечкой, посоветоваться? Да Варвара скорее бы руку себе отрубила, чем с дочерью свои интимные переживания стала бы обсуждать.

В свое время Варвара пыталась говорить о своих девичьих треволнениях с родителями (в детстве, когда еще о Максиме даже не думала). Влюблялась же в каких‑то мальчиков — невинно, безответно… Но родители не желали ее слушать, им было неприятно. Они хотели, чтобы дочь не отвлекалась от учебы на ерунду. «Сначала, Варя, получи образование, потом о мальчиках думай». К тому же родители часто отсутствовали. С бабушкой и дедушкой у Вари никогда не было особенно доверительных отношений. Они, люди старой закалки (особенно дедушка, он еще и крупным милицейским начальником в свое время работал), просто не поняли бы свою внучку.

Когда появился в ее жизни Максим, когда начался ад внутри любовного треугольника Варя — Максим — Ритка, Варя уже точно знала — никто из родных не станет слушать ее исповеди.

Если вспомнить, Варвару в детстве муштровали только так. Учиться, учиться и учиться… И никаких подруг. Лишь в последнем классе дали послабление, позволили встречаться с ровесниками во внешкольное время — да и то только тогда, когда классная руководительница пожаловалась маме, что Варя ни с кем в классе не общается, а это странно.

Хотя, если честно, сама Варя от отсутствия подруг не страдала. Она была самодостаточным человеком. Вот к мальчишкам тянулась, да. И еще очень мечтала о собаке, чуть не с детского сада — большой, грозной, преданной только ей. Например, овчарке.

Но у Вари врачи нашли склонность к аллергическим реакциям. И самым сильным аллергеном для девочки являлась шерсть животных… Как же Варя переживала, что не может завести пса! И тогда родители подарили ей ящерицу‑игуану.

Это какое‑то издевательство. Человек мечтает о друге, о собаке, а ему подсовывают чудовище, напоминающее маленького дракона… Хотя Варя к ящерице привязалась и даже полюбила ее.

Итак, в последнем классе Варя познакомилась с Максимом. Ну и что, что тот годом младше… Они общались, у них обоих имелись похожие планы на будущее, они обменивались учебниками… Все шло отлично, а потом вдруг появилась Ритка Булгакова, маленькая белокурая бестия.

Которая все разрушила.

Нет, она, Варя, свое потом отвоевала, конечно, но потери оказались ужасными. И самое ужасное то, что образ Ритки застрял у Максима в голове навечно. И как его оттуда выбить, вытравить этот белобрысый призрак, Варвара не знала.

Все‑таки решиться поговорить с мужем напрямую? А толку? Ничего это не изменит. Ох, как жаль, что дяде Толе не удалось убить Ритку… Это было бы гениально.

Убить женщину, которая занозой сидела в голове Вариного мужа. Убить женщину, книгами которой зачитывалась Соня.

Убить чудовище…

Варвара в эту ночь не смогла заснуть.

На следующее утро она отправилась к Якову Березину. Говорить о чувствах Варвара не умела и боялась. А вот вести деловые переговоры могла превосходно.

Яков был ближайшим советником мужа, человеком очень умным, хитрым и влиятельным. По сути, именно Березин организовал предвыборную кампанию Максима, недаром Максим называл Березина в шутку «моим серым кардиналом».

Заглянула на соседнюю половинку дома, в кабинет Березина. К счастью, тот еще был на месте.

— Яков, мне надо с вами поговорить.

— Да, Варвара Викторовна, слушаю вас.

— Об этой нашей беседе никто не должен знать, — садясь в кресло, серьезно произнесла Варвара. — Никто. Вы меня знаете — я всегда стараюсь действовать в интересах семьи и мужа, но есть вещи, которые… — Она усмехнулась.

Березин смотрел на нее со странным выражением. Губастый, с низко нависшим над глазами лбом дядька, напоминающий огромную обезьяну, мрачный и всегда серьезный.

— Я не допущу присутствия рядом с мужем Маргариты Булгаковой, известной также как Марго, — лаконично, с иронией произнесла Варвара.

Березин молчал.

— Вы, Яков, работаете в команде мужа, вы первый заражены этой идеей фикс — сделать Максима Президентом. Так вот, у меня тоже есть своя идея фикс — Маргарита Булгакова.

Березин вдруг подал голос:

— Они не будут больше встречаться.

— Что? Ой, вот не надо… Потому что у Максима эта Ритка все время в голове! — с холодной яростью возразила Варвара. — И что она еще выкинет… Неизвестно. Словом, вы должны ее убрать.

— В каком смысле?

— В том самом.

— Вы с ума сошли, Варвара Викторовна.

— Нет. Это единственный способ сделать так, чтобы Максим о ней не думал. И вы это сделаете. Иначе я сорву предвыборную кампанию своего мужа.

— Варвара Викторовна…

— Вы даже не представляете, как я ненавижу эту Марго, — ласково произнесла Варвара. — Я на все способна. А если Максим вздумает еще раз с ней встретиться, то я… знаете, что я сделаю? Я убью собственного сына.

Кажется, впервые в жизни Яков Березин побледнел.

— А что вы удивляетесь? Только так я смогу отомстить мужу. Только так он будет жалеть о том, что любил ее. Никакого иного способа я не вижу. Я люблю своего сына, я люблю свою семью. Я не сумасшедшая. Но это единственный способ отомстить Максиму за Риту. Изолировать меня сейчас, объявив сумасшедшей, вы не сможете. Во‑первых, сорвете всю предвыборную кампанию, во‑вторых, я действительно нормальна.

Вытаращив глаза, Березин с изумлением смотрел на нее. Потом открыл рот:

— Если мы устраним Булгакову, то общественность сразу подумает, что это наших рук дело. Ведь ее книга… Уже очень многие в курсе, что Булгакова написала роман о себе и о Максиме Столярове! Убийство Булгаковой нашей команде крайне невыгодно.

— Я понимаю. Если ее просто шлепнут, да, пойдут разговоры, да, возникнут подозрения… А вы придумайте что‑нибудь интересное, Яков. Креативное. Например, выпустите этого старого идиота, как его… Дядю Толю. Якобы за недостаточностью улик или чего там… И сделайте так, чтобы он опять напал на Булгакову. Не он, а вы, конечно, но для общественности убийцей станет он. А потом, после того как дядя Толя будто бы шлепнет Марго, снимите начальника полиции, который позволил его отпустить, или кого там надо снять… Кого‑нибудь ненужного. Господи, ну это уже технические тонкости, сами придумайте.

В лице Березина что‑то дрогнуло, и оно стало прежним — мрачным и непроницаемым. Но в глазах словно огонек вспыхнул. Только вот о чем он сейчас подумал? Счел идею Варвары гениальной или сообразил, как изолировать саму Варвару?

— Булгакова мешает вашей команде, признайтесь. Если ее устранят, то всем будет выгодно. Всем.

— Я подумаю над вашими словами, Варвара Викторовна.

Варвара вернулась на свою половину. Она сама не ожидала, что у нее вырвутся эти страшные слова про сына. Ни одна любящая мать в здравом рассудке не могла угрожать подобным.

Но Варвара в первую очередь была женой. Вся ее жизнь — борьба за Максима, за его любовь.

Собственно, и детей она рожала только потому, что Максим хотел. Он все твердил: «Варенька, подари мне сына, подари сына!» Подарила — с третьей попытки. Беременности, все три, были тяжелыми, роды мучительными, каждый раз — мастит… Но Варвара сама всех детей выкормила, подняла, первые годы даже от помощи нянек отказывалась.

А Максим вот как с ней, с женой. Господи, как больно‑то…

Ладно, если Максим не оценил ее подарка, что ж, тогда она его у Макса отнимет. Но до этого, конечно, не дойдет.

Березин — умный мужик, он не допустит катастрофы.

* * *

О кандидате в Президенты Максиме Столярове.

Происхождение:

Отец — Павел Андреевич Столяров (род. 23 ноября 1929–1999). Столяр‑краснодеревщик. Потомок крестьян Атарской губернии.

Мать — Зоя Викторовна Столярова (род. 21 мая 1953 года), уроженка Курской области. Работала заведующей Видногорским пищекомбинатом, теперь на пенсии.

Детство и юность.

Максим Столяров в возрасте около двух лет. (Фото пухлощекого малыша.)

Родился 12 сентября 19… года в городе Видногорске. Есть младший брат — Иван, который ныне работает в видногорском таксопарке водителем.

Максим Столяров поддерживает связь со своей бывшей школой № 3. Директор школы Юлия Аркадьевна Даева вспоминает: «Он очень старался, все свое время посвящал учебе и общественной работе. В последних классах Максим стал встречаться с Варей Новосельцевой — она тоже училась в нашей школе. Так трогательно было наблюдать за их невинным, юношеским романом!»

Студенческие годы Максима пришлись на тяжелое для страны время…

* * *

После того как жена шефа ушла, Березин долго думал, запершись в кабинете.

…Странно. Он был уверен в Варваре Викторовне — женщине надежной, умной, всегда скромно державшейся в тени. Из нее получилась бы идеальная первая леди. Ну, для России, по крайней мере, где народ не любит, чтобы жена Президента слишком отсвечивала.

Варвара Викторовна все позволяла мужу, на его дела смотрела сквозь пальцы. Сколько раз у нее был повод скандал затеять — ни разу не поддалась.

Варвара Столярова являлась для Березина идеалом жены. Если бы его, Якова, супруга отличалась столь спокойным характером и не затевала ссор по пустякам! И молчала бы, как молчала Варвара, — пока не спросят.

«И как я эту женщину за столько лет не понял… — размышлял Березин о Варваре. — А у нее, оказывается, своя тайна была. И вот как оно все открылось… И она не пугает, она серьезно настроена. Она по всем пунктам уступала, но по одному, оказывается, не сдаст своих позиций никогда. Уважаю. Хотя так некстати…»

Может, удастся ее убедить, что Максим Павлович больше не станет с Марго встречаться? Собственно, он и не будет, писательница ему от ворот поворот дала, сам слышал. Но Варвара уже дошла до точки кипения, ее просто так теперь не успокоить. И Максим Павлович чего учудил… Все отнекивался от Марго, а теперь предложил любовницей стать. Все же есть у него чувства к этой белобрысой, недаром Варвара бесится. Рассказать об угрозах супруги Максиму Павловичу?

Нет, нельзя ему говорить чем Варвара Викторовна угрожала. Пожалуй, он не поверит. И потому и плохо, что не поверит!

Варвара — умная женщина. Она назвала проблему и тут же указала на способ ее решения. И какой способ… Не подкопаешься. Если Марго, например, попадет в автоаварию, или на нее кирпич свалится, или писательница отравится чем — никто не поверит, что случайно, народ у нас ушлый, сразу свяжет ее смерть с именем Максима. Доказать никто ничего не сможет, но разговоры лишние серьезно повредят предвыборной кампании. А вот история с безумным старикашкой дядей Толей идеальна… Как там говорят? История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса. Только вот у нас все наоборот. Сначала фарс — похитили писательницу, заперли ее в гараже, ха‑ха хи‑хи. Теперь самое время разыграть трагедию. Когда Марго убьют по‑настоящему. Гм, и правда, неплохо бы разыграть трагедию, когда ее уже никто не ждет. И будут все довольны, и для дела полезно! Она же, эта Марго, уже угрожала. Шантажировать пыталась. Нет, мешает нам она. Максим Павлович, конечно, расстроится… Но ничего, мы его в известность ставить не будем».

И снова, и снова Березин возвращался к тому, глубоко поразившему его факту: «Но Варвара Викторовна сильна… Сыном готова пожертвовать. Даже в голове не укладывается. Убить сына, чтобы отомстить мужу! Нет, такого в истории еще не было…»

* * *

С сайта, посвященного мифам Древней Греции.

Медея — волшебница, дочь царя Колхиды Ээта и океаниды Идии. Когда аргонавты во главе с Ясоном прибыли в Колхиду, покровительствовавшие им боги внушили Медее страсть к Ясону. За обещание жениться на ней Медея помогла Ясону преодолеть испытания, которым подверг его Ээт. Усыпив волшебным зельем дракона, сторожившего золотое руно, Ясон и Медея бежали из Колхиды на корабле аргонавтов. Чтобы задержать преследовавшего беглецов Ээта, Медея убила своего малолетнего брата Апсирта, а затем разбросала части его тела по морю, надеясь, что, сраженный горем, отец прекратит погоню, чтобы предать тело сына погребению. Медея родила Ясону двух сыновей — Мермера и Ферета. Когда Ясон задумал жениться на Креусе, дочери Креонта, Медея, охваченная ревностью, послала невесте пропитанный ядом пеплос, который Креуса надела и сгорела вместе с отцом, пытавшимся спасти ее. Стремясь жестоко отомстить и Ясону, Медея на глазах у него убила сыновей и улетела на колеснице, запряженной крылатыми драконами.

* * *

«Скорая» только что уехала. Это был уже не первый вызов после похорон прабабушки.

Калерии Аркадьевне лучше не становилось. Она постоянно плакала, и, как следствие, давление скакало, сердце отказывалось нормально работать. Хотя до того здоровье у бабушки Марго было идеальным. Вот и этим утром опять пришлось вызвать врачей.

Калерии Аркадьевне сделали укол, потом в разговоре с Анной Сергеевной и Марго медики заявили, что перспективы весьма плачевны. Пожилая женщина сама себя добивает, и, если не обратиться к специалистам, долго она не протянет.

— И кто бы мог подумать… — После того как врачи уехали, а бабушка погрузилась в сон, больше напоминающий глубокий обморок, сказала Анна Сергеевна Марго. — Не ожидала, что мама будет так переживать.

— Почему?

— Ну как… У них, у мамы и бабушки Кати, всю жизнь были прохладные отношения. Ты же в курсе этой истории с иголками… — шепотом напомнила Анна Сергеевна. — И вдруг эти слезы, эти истерики! Не понимаю.

— Я думаю, баба Лера ждала до последнего, что баба Катя скажет ей, что любила ее, что она раскаивается в своем поступке. Они же при жизни бабушки Кати так ни разу и не поговорили об этом, — выдвинула свое объяснение Марго.

— Рита, не смеши. Мама — взрослый человек. Ей семьдесят семь лет, между прочим. А ты про какие‑то уси‑пуси твердишь.

— Вот именно. Она всю жизнь ждала любви от бабы Кати. Ждала и надеялась, что услышит главные слова в своей жизни. Надеялась до последнего — даже когда баба Катя в маразм впала. Все же живая, а вдруг скажет! А тут баба Катя умерла, и бабушке Лере уже не на что надеяться. Все. Поздно. Она навсегда осталась нелюбимым ребенком, от которого пыталась избавиться родная мать.

— Рита, это смешно! — опять упрямо, раздраженно возразила мать.

— Все наши переживания — оттуда, из детства. Вот ты думала о том, что такое истинная родительская любовь? — спросила Марго.

— А, я понимаю, ты намекаешь на то, что я тоже была плохой матерью…

— Истинная родительская любовь — это абсолютное и полное принятие своего ребенка.

— Да, я должна отключить мозг и сказать, что ты — идеальная дочь и я всем довольна. Никакой критики, никаких замечаний, одни славословия в твою честь…

— Мама, ты не понимаешь…

— Я тебя люблю, ты знаешь, но если я тебя и критиковала, то только потому, что хотела сделать тебя лучше! Все, не хочу ничего больше слышать, мне самой успокоительное требуется…

— Ладно, прости, — примирительно сказала Марго. — Я просто пыталась объяснить тебе, что же происходит с бабой Лерой на самом деле… Но я уже о другом хочу сказать. Мне надо уйти. Ненадолго. Очень‑очень важное дело! Ты справишься?

— Иди. Все равно мама пока спать будет.

Марго набрала номер Ивана.

— Алло.

— Иван, это я. Мне надо с тобой поговорить. Срочно. Я же обещала с тобой встретиться…

— Бабушке лучше?

— Нет, но… Мы должны поговорить. Через час встретимся? Где тебе удобнее?

— Давай в городском парке, я там как раз мимо буду проезжать через час.

— На проспекте Мира? Где каток был?

— Нет. В другом парке. В старом парке, — уточнил Иван.

Сердце у нее сжалось…

— Хорошо, договорились.

Марго нажала на кнопку отбоя. В том парке они когда‑то гуляли с Максом, тысячу лет назад. А Иван настойчиво тащился следом за влюбленной парочкой и мешал… И ревновал Риту к старшему брату. Зачем же им теперь, Марго и Ивану, встречаться в этом столь «памятном» месте?

* * *

— Хорошо, договорились, — услышал Иван беззаботный, веселый голос Риты, а затем в ухо ударили короткие гудки.

Интересно, а Рита хоть помнит о том, что старый парк был любимым местом свиданий ее и Максима? Странный разговор. И вообще… Даже голос Марго в телефонной трубке звучал странно, слишком объемно как‑то, непривычно громко. Или это со связью что‑то? Впрочем, не важно.

Место на самом деле как раз подходящее. Они встретятся, и Иван наконец скажет Рите, что не видит смысла в продолжении их отношений. Ни к чему друг друга мучить. Рита ведь не любит его, она только из жалости, из чувства благодарности принимает его ухаживания. А это унизительно.

Поэтому старый парк — идеальное место для их сегодняшней встречи.

Вернее — для их с Ритой прощания.

* * *

В камере следственного изолятора было довольно много народу, что, с одной стороны, раздражало, но, с другой — на Анатолия скоро перестали обращать внимание.

Он лежал на нарах и думал о своей жизни. О том, что столько не успел сделать. И как все глупо закончилось… Вычислили, поймали его — причем не полиция, а тот, Риткин хахаль!

Несколько раз Анатолия вызывали на допрос. Он во всем сознался, а еще сам добровольно поведал о том, как боролся с царящей вокруг несправедливостью. И как дорогие машины поджигал, и сколько раз звонил в полицию, чтобы сообщить, что буржуйская гостиница «Центральная» заминирована, и прочее… Следователь, когда слушал его, ухмылялся, качал головой: «Ну ты, отец, даешь, прямо Бэтмен какой‑то…»

Потом до Анатолия дошли слухи (а в камере, по соседству, находились весьма ушлые люди, которые были в курсе всех событий), что скоро предстоит ему психиатрическая экспертиза.

Вот так всегда: стоит доброе дело сделать, как сразу же в психи записывают.

Шли дни, уже весна была в полном разгаре. И тут внезапно началось самое интересное.

Однажды Анатолия вызвали на очередной допрос. Но в кабинете его ждал не знакомый следователь, а странный человек — невысоконький, незаметненький, весь из себя серенький мужчина, назвавшийся Валентином. Анатолий его сначала за обещанного психиатра принял.

Валентин начал разговор издалека — сколько в мире творится несправедливости, что никакая милиция с полицией законный порядок восстановить не могут. И что, наверное, нужна еще одна служба, которая бы вершила настоящий закон.

Анатолий согласился — да, хорошо бы, а то он один уже не справлялся со всем тем беспределом, что творился вокруг.

И тут Валентин заявил шепотом, что есть она на самом деле, тайная полиция. О которой никто из обывателей не знает. Но они, тайные блюстители порядка, себя не афишируют, понятное дело, специально — иначе кому из богатеев или охамевшей молодежи понравится, что и на них могут укорот найти?! Права человека, права человека — твердят все вокруг и преспокойно делают гадости, жируют на чужом горе. А хорошо бы наглецов приструнить — уже по совести, наплевав на права.

Сначала Анатолий Валентину не поверил — уж больно рассказ того был на сказку похож. Или тот специально Анатолия подначивал, из психиатрических соображений (если доктором являлся)?

Валентин заметил сомнения Анатолия и уверил его, что он не психиатр. А… некто, состоящий в некоей организации. И что скоро Анатолия выпустят, и он может стать одним из членов тайной полиции. И что ему будут поручать некие важные дела, как спецагенту.

«А что, — думал потом, ночью, Анатолий, ворочаясь на нарах. — Все вокруг недовольные жизнью, жаждут улучшений… Наверное, люди все‑таки собрались и организовали эту самую тайную полицию, чтобы дать отпор всем зажравшимся негодяям и хамам. Значит, я не один такой!»

И точно. Через пару дней Анатолия выпустили — как сказали, за недостаточностью улик.

…Ошеломленный, он стоял на улице, смотрел на небо, на деревья — уже трепетала на ветру свежая, молодая листва. Солнце сияло.

Выходит, есть правда на земле. Есть хорошие люди. Если так, то он, Анатолий, хочет влиться в их ряды.

В этот момент подошел Валентин. Подмигнул, попросил закурить и шепотом сообщил, что его, Анатолия, ждет задание. Надо немедленно, прямо сейчас, отправиться в одно место и там ждать дальнейших указаний.

Анатолий кивнул — да, понял. Сделаю.

Валентин улыбнулся краешком губ, пыхнул сигареткой и быстро ушел.

* * *

Старый парк на окраине Видногорска постепенно дичал. Потрескался асфальт, буйно разрослись кусты, от детской площадки и стадиона почти ничего не осталось. Но место было тихим, по‑своему красивым — здесь часто гуляли мамочки с колясками, собачники со своими питомцами тоже его любили. А вот молодежь дружно переместилась в новый парк, где имелись и аттракционы, и кафе, и тир, и каток зимой, и прочие развлечения…

Иван прекрасно понимал, что старый парк — не самое лучшее место для свиданий. Но если где и прощаться с Ритой, то именно здесь. Где началось его безумие, там пусть и закончится. Символично.

К тому же и очередного клиента надо было высадить неподалеку. Разве тоже не знак?..

Иван оказался в парке чуть раньше назначенного времени. Прошелся по аллеям, затем свернул на центральную площадь и сел на полуразрушенное ограждение от когда‑то работающего фонтана. Неподалеку играли в мяч мальчишки, потом они убежали. Прошла женщина с дворнягой на поводке. Пожилая пара прогуливалась под ручку.

Опять никого.

Иван огляделся. Далеко, слева, — каменистый холм с дорожкой, серпантином закручивающейся вокруг него, с площадкой вверху, заросшей кустами сирени. Туда, на самую вершину холма, забирались когда‑то Макс и Рита, целовались там… Тогда парк если и называли «старым», то в буквальном смысле. Тогда это был просто парк, единственный в городе.

Чуть в стороне, неподалеку от холма, — заколоченное одноэтажное здание, в котором когда‑то размещалось кафе. В нем тоже не раз сиживали когда‑то Рита и Максим.

Иван поморщился, развернулся в противоположную сторону. Справа тянулась к главному входу широкая аллея, и Рита сейчас должна была появиться именно там.

Тихо.

И солнце играет в молодой, яркой листве… Грозно гудя, мимо пролетел шмель.

Иван скинул куртку, остался в одной рубашке с короткими рукавами. Все равно жарко. Мир вокруг был полон сонного, умиротворяющего покоя. Так странно: вокруг медовая, золотая, теплая благодать, а в душе — чернота и холод.

«Рита, нам нет смысла мучить друг друга. Ты права — мы разные, мы не сможем быть вместе. Давай расстанемся, пока еще можно, пока еще не надо по живому резать…» Или лучше без объяснений, сразу: «Рита, нам надо расстаться». Гм, как‑то глупо звучит, нет?

…Справа, в конце аллеи, показалось белое пятно. Кто‑то в белом направлялся сюда.

Она. Да, это была Рита — вгляделся Иван. В белом коротком плаще, белых туфельках. Белые волосы. Вся — словно лучик света… Как она забавно и мило, задорно и женственно шагает, по‑особому переставляя ноги, и в такт шагам челка пружинит над ее лбом… Иван закрыл глаза.

Стук ее каблучков — все ближе, ближе…

Иван не выдержал, открыл глаза, когда Рита была уже метрах в двадцати от него.

* * *

Он называл себя Хантер.

Просто и со вкусом. И отражает самую суть. Он — охотник. Ничего лишнего, ничего личного.

Когда‑то служил по контракту в «горячих точках», затем несколько лет мотался по миру в рядах французского Иностранного легиона. Жара, джунгли, невыносимый климат, запах крови, прерывистый сон в гамаке. Условия ужасные, постоянная близость смерти… Но зато потом острее радуешься жизни.

Хантер мог заслуженно отдыхать себе на пенсии, пописывая военные мемуары. Собственно, он всегда вел путевые заметки, дабы ничего не забыть, не упустить.

Огромный материал, безумно интересный и полезный. Будет жалко, если пропадет, если не удастся поделиться своими впечатлениями с другими людьми.

Собственно, мемуары и стали причиной того, что Хантер так и не смог спокойно отдыхать на пенсии.

Мемуары Хантера не хотели публиковать. Издателей интересовало что угодно, только не военная тематика. Да, издали одну книгу тиражом в три тысячи экземпляров. Но рекламы никакой не было, и за несколько лет тираж так и не распродали. Кое‑что из своих заметок Хантер выложил на известном сайте, где свою прозу мог опубликовать любой желающий.

И что?

Читатели закидали тухлыми помидорами — «баян», «убожество», «автор, выпей яду» и т. п. Хотя известно, кто там читатели — те самые писаки‑неудачники.

Словом, если и делиться с миром своими воспоминаниями, то только за свой счет. А издаваться за свои деньги — дорогое удовольствие. Вот Хантер, вместо того чтобы отдыхать на пенсии, и подрабатывал, выполняя заказы.

Буквально час назад вызвали, дали задание. Ни подготовиться как следует, ни место хорошее выбрать… Лучше всего, конечно, работалось в городе, среди толпы. Залезешь на крышу, а там, с высоты птичьего полета, все как на ладони в прицеле снайперской винтовки‑то.

А тут… Спрятаться негде — ни толпы, ни полного безлюдья. Хуже всего, когда вот так — редкие прохожие туда‑сюда бродят. Значит, запомнят наверняка, если заметят. Тьфу!

И место грязное, вонючее — покосившийся павильон. Тут бомжи, наверное, ночевали. Если еще подростки сейчас сюда набегут… Все, считай, дело провалено.

Кроме того, предупредили, что у Хантера будет только одна попытка. Только здесь и сейчас. Сделать выстрел, а далее передать винтовку другому объекту. Потом продолжить охоту не получится — это условие заказчика. Не сделал — верни аванс. И минус для репутации.

Хантер собрал винтовку, устроился у разбитого окна.

Объект вот‑вот должен был появиться.

…Конкурентами Хантера на книжном рынке были бабы. Толпа писательниц. Мужиков среди авторов почти не было, а если и были, то они тоже чирикали нечто бабье, для баб. Потому что основные читатели — тоже бабы.

Словом, мужская литература для мужчин медленно, но верно вымирала. Ужасно. Хантер не мог этого допустить.

Так, не отвлекаться! Появился объект. Да, это она — миниатюрная блондинка. Хантер медленно, осторожно прицелился. Необходимо было сохранять полное спокойствие, дабы рука не дрогнула. Дыхание тоже должно оставаться ровным, тихим.

…Бегая по издательствам, Хантер насмотрелся на этих писательниц, можно сказать, изучил их. Вообще, по его наблюдениям, писательши делились на две категории — либо самодовольные слонопотамихи, либо тощие истерички. И все они ваяли тупые истории про любовь. Розовые сопли — то под соусом детектива, то под видом фэнтези. В общем, одна сплошная мелодрама. Бред. Ничего общего с реальной жизнью…

Вот эта блондинка как раз напоминала вторую разновидность пишущих дам — тощенькая, вся такая из себя стильная‑стильная, хоть сейчас на плакат в книжном… Блин. А ведь это и в самом деле писательница! — озарило Хантера.

Имени жертвы Хантеру не сказали, дали только описание объекта и места, где его устранить надо… Но это она. Одна из тех. И имя ее — Марго!

Какая удача. Какое совпадение. Приятное с полезным получается.

От волнения у Хантера заколотилось сердце, сбилось дыхание. Вот это плохо.

Спокойствие, только спокойствие!

Хантер смотрел в прицел, его палец лежал на спусковом крючке…

* * *

Марго вышла из дома, продолжая размышлять о бабушке Лере. Как помочь родному человеку, как утешить? Кажется, ничего не придумать, и бабушка сама себя уничтожала изнутри…

Светило яркое, почти летнее солнце. Марго вдруг вспомнила, как некоторое время назад боялась не увидеть его больше — когда сидела, запертой, в гараже у дяди Толи.

Марго раньше гнала от себя эти не самые приятные воспоминания, но сейчас вдруг подумала — а ведь это интересный сюжет для детектива.

Героиней можно сделать молодую девушку (о себе Марго уже зареклась писать). Итак, девица попадает в лапы маньяку. Старому безумцу, одержимому жаждой всеобщей справедливости. И тут появляется Он — принц на белом коне, который спасает девицу из темницы…

Стоп. Просто про маньяка — неинтересно. Мания — это болезнь, а не свойство характера. Тут человека только пожалеть можно, что у него крыша поехала. С любым может случиться. А вот если сделать старого безумца не старым и не безумцем, а таким… Поверженным демоном? Брутальным мачо, прости господи! А зачем он тогда похитил девицу? Затем, наверное, чтобы отомстить Белому Принцу. Хорошая мысль — придумать Черного Принца и Белого. И чтобы они не могли поделить прекрасную девушку. И, главное, чтобы сама девушка не могла понять, кого она любит больше…

Марго на какое‑то время забыла обо всем на свете. Перебирала варианты событий, придумывая сюжет. Сначала собственные идеи казались писательнице глупыми, скучными, пошлыми, но постепенно замысел кристаллизовался, разрастался, вырисовывались характеры героев, появлялась динамика в сюжете…

Очнулась Марго только перед входом в старый парк.

«Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда!» — подумала она, прижав ладони к пылающим щекам. А потом улыбнулась: «А ведь я могу… я снова могу. Я снова могу придумывать, сочинять, писать! Потому что я верю. Да, я верю, что счастье есть! И любовь тоже…» Это открытие буквально ее окрылило.

Марго прошла сквозь открытые ворота старого парка.

Широкая аллея. Наверху смыкались ветви деревьев, образуя зеленый свод — полутемно, тихо, таинственно…

А в конце этого «туннеля» сиял свет, и там… «Ваня?» — вгляделась Марго. Да, это был он. Иван уже ждал ее — в центре старого парка.

Здесь она когда‑то гуляла с Максимом. С Максимом, к которому Марго теперь ничего не чувствовала. Вот ничегошеньки.

«Все можно исправить. Изменить. Сыграть пьесу заново! Ванечка, миленький, ты столько лет меня ждал… И дождался. Это я, и я иду к тебе!» — чувствуя эйфорию, Марго почти бежала к Ивану.

«А я останусь здесь. С ним. Зачем мне его ломать, тащить в эту Москву, где он не сможет жить, не сможет работать… Унизительная была бы для него жизнь там, в Москве. Все же так просто! Я останусь здесь. А что? Писать я могу где угодно, лишь бы стол и компьютер был. Тексты стану пересылать в издательство по электронной почте, это не проблема. Зоя Викторовна? Ничего, я с ней найду общий язык. К тому же Максим, может быть, возьмет мать к себе. Словом, злая свекровь — это не проблема. Я справлюсь. Я ничего не боюсь. Я хочу быть с тобой, милый Ванечка!»

Марго из тени ступила на свет, зажмурилась с непривычки, прикрываясь рукой от солнца. Вот и Иван повернулся к ней…

А потом Марго вдруг заметила краем глаза одуванчик, растущий из трещины в асфальте.

«Ну вот… Я столько мечтала об одуванчиках… И дожила, дождалась этого дня наконец… когда увидела растущий одуванчик. Самый первый, самый ранний. Чудо. Это чудо!» И Марго, находясь все в той же безудержной эйфории, потянулась к цветку.

* * *

Анатолий четко выполнил все рекомендации. Ему сказали прибыть в старый парк со стороны шоссе — он так и сделал. Трясся на автобусе, потом долго шел вдоль ограды, к заднему входу. Преодолел кучу битого кирпича. Затем по растрескавшемуся, вздыбившемуся асфальту направился к центральной части парка. Жара… А ведь совсем недавно зима еще была!

«А парк хороший этот. Раньше людей радовал, а теперь запустение сплошное…»

Смутное воспоминание тридцатилетней давности — он, молодой, гуляет с женой под руку по этим аллеям… Сердце сжалось.

Прочь. Прочь, призраки прошлого… И, чтобы не так больно было, Анатолий заставил себя думать о своей Миссии.

Поднялся по разбитой лестнице на высокий холм, стоявший посреди парка. Раньше это было красивое место — кусты сирени росли, оградка, лавка была, на которой вечно целовались влюбленные, и он тоже… «Да что ж это за мука такая!» — чуть не зарычал мужчина, топнул ногой. Допустим, сирень и сейчас росла, только до цветения далеко еще было.

Анатолий отдышался после долгого подъема, огляделся.

Валентин дал ему такие инструкции: попасть в старый парк со стороны заднего входа, взобраться на холм и стоять там, ждать дальнейших инструкций. Ничего не предпринимать! Придет человек и все скажет.

Значит, надо ждать.

Шелестели деревья. Откуда‑то издалека доносилась смутно мелодия. Внизу, на центральной площадке, где когда‑то работал фонтан, были какие‑то люди.

Анатолий вгляделся. Мужик какой‑то сидит, спиной к нему. И женщина вроде идет. Вся в белом. Да это же…

Вблизи Анатолий видел уже не так хорошо. Но вдаль смотреть — это у него получалось прекрасно.

Женщина в белом — Ритка, соседка, порнописательница, развращающая молодежь. Та самая, за которую его, Анатолия, в кутузку упекли!

Что это все значит, Анатолий пока не знал. Но он чувствовал азарт и волнение. Неужели Ритка все‑таки будет наказана? Но каким образом? И он тут при чем? Ритка там, далеко внизу, а он, Анатолий, — здесь.

Спуститься? Нет‑нет, надо подождать.

Он, Анатолий, теперь не имеет права заниматься самодеятельностью.

Он — внутри мощной организации, которая изменит мир к лучшему. Надо стоять и ждать.

* * *

Иван открыл глаза — Рита была уже совсем близко.

Каждый раз, когда Иван видел ее, сердце у него сжималось. Потому что она в реальности была еще лучше, чем в его мечтах. Еще совершеннее и милее. Каждый раз при встрече с Ритой Иван точно с ума сходил…

Как отказаться от нее?

Рита улыбалась, она явно радовалась чему‑то. Вся в белом, белые пуговки на плаще блестят, отражая солнце. Господи, какая же она красивая… Самая красивая женщина на Земле.

Вот чуть повернула голову, смотрит куда‑то вниз… Что там? А, это Рита желтый цветок увидела.

Ну да, уже цветы растут. А он цветы специально не стал покупать. Ведь сегодня не свидание у них с Ритой, а прощание.

* * *

Марго замерла.

Прежде чем подойти к Ивану, броситься ему на шею, она собиралась сорвать одуванчик. Она ведь именно об этом мечтала когда‑то, сидя в подвале у дяди Толи, — о самых простых, человеческих радостях.

Бесхитростный желтый цветок был их символом.

* * *

Объект был как на ладони. В оптическом прицеле снайперской винтовки можно было разглядеть улыбку на лице Марго. Ничего, недолго тебе, милая, еще радоваться.

Хантер осторожно, буквально на миллиметры какие‑то, опустил винтовку. Теперь в прицеле появились белые перламутровые пуговицы на белом же плащике писательницы. Еще чуть в сторону, туда, где должно быть сердце…

Женщина шла к мужчине, сидевшему на ограде фонтана. Потом остановилась. Момент был идеальный.

Хантер нажал на спусковой крючок.

Выстрел.

* * *

Марго потянулась к одуванчику, но в тот самый момент, когда женщина только начала наклоняться, только начала движение, она почувствовала толчок.

Удар куда‑то в грудь. Едва удержалась на ногах. Наклонила голову и увидела, как на груди, на фоне белого плаща, расплывается красное пятно. Подняла глаза и, желая понять, что же такое сейчас произошло, растерянно, удивленно прошептала:

— Ва‑ня?..

* * *

Площадка внизу, залитая солнцем, была точно на ладони.

Анатолий, стиснув зубы, не с ненавистью, но с презрением и отвращением наблюдал за Ритой. Такие люди не должны жить. Всех этих писак, этих звезд шоу‑бизнеса и прочих ничтожеств следовало выбросить куда подальше, на Северный полюс. На Луну! Сразу бы дышать стало легче.

«Эх, не успел я с Риткой разобраться…» — с досадой, с отчаянием подумал мужчина.

И в этот момент произошло нечто удивительное.

Ритка вдруг дернулась, чуть отскочила назад, и на ее груди стало расплываться красное пятно.

— Есть! — неистово прошептал Анатолий.

Мир оказался прекрасен. Справедливость торжествовала. Смысл в жизни был.

Раздувая ноздри, Анатолий наблюдал за происходящим внизу. Вот Ритка стала падать, вот к ней подбежал тот мужчина, что сидел на ограде фонтана.

Мужчина упал на колени, склонился над Риткой, обхватил ее, стал покачиваться, словно баюкая…

Кто он? Со спины не видно. А, неважно, очередной ее хахаль, наверное. Парень, глупый, да не переживай ты так, спасибо должен сказать тому, кто избавляет мир от подобного мусора…

Да, кстати, интересно, а кто стрелял‑то?

В этот момент кусты сзади зашуршали, и на площадку выскочил мужчина. Совершенно незнакомый Анатолию. Не шибко старый, но седой уже. С винтовкой в руках.

— Держи, — сказал незнакомец и протянул Анатолию винтовку.

Раз — и Анатолий принял оружие, довольно тяжелое. Два — седой мужчина снова исчез в кустах.

Анатолий стоял, держа винтовку, и ничего не понимал. Это и было то, ради чего его посылал сюда Валентин? Или еще кого надо дождаться? А что дальше‑то?.. Эх, не успел спросить седого…

Сколько прошло времени, Анатолий не понял. Он все стоял, с недоумением разглядывая винтовку. Потом вдруг опять зашуршали кусты, и на поляну выскочили два полицейских. Выпучили глаза.

— Бросай оружие! — заорал один.

— Бросай оружие, кому сказал! — заорал и другой, нацелив на Анатолия пистолет.

Прямо двое из ларца, одинаковых с лица.

— Бросай!

Анатолий улыбнулся. «А ведь они думают, что это я стрелял, — подумал он. — Ну и хорошо. Пусть думают. Пусть меня за человека считают, а не психа…»

— Ребята… — сказал Анатолий. — А ведь это я ее убил.

— Бросай оружие! — заверещал один из полицейских и, верно, не выдержал — выстрелил. Целясь прямо в лицо Анатолию.

Анатолий почувствовал, будто в голове у него что‑то щелкнуло. И темнота сразу же, и тишина.

Словно телевизор выключили.

* * *

Иван в первый момент даже не понял, что происходит.

Увидел, что Рита пошатнулась, а потом на ее груди стало расплываться яркое пятно. Красное на белом.

Иван вскочил, успел подхватить ее, осторожно положил, встав на колени. «Это выстрел был. В нее выстрелили!» — осознал он.

— Ва‑ня?..

— Я здесь.

— Я… я… — Рита хотела что‑то сказать, но не могла. Губы ее то складывались в улыбку, то страдальчески изгибались. В уголке рта тоже показалась кровь, розовая, пузырящаяся.

…Тогда, несколько недель назад, когда Иван искал Риту по всему городу и тоже думал, что она погибла, возможно. Так вот, тогда все было по‑другому. Тогда еще теплилась надежда, тогда он не видел ее мук.

А теперь любимая женщина корчилась на его руках, с красным пятном на груди, и ее смерть подошла близко, очень близко. Смерть забирала Риту прямо на его глазах.

«Вот и попрощались! — мелькнула мысль. — Как я мог, как я мог даже думать об этом…»

— Рита… — севшим голосом прошептал он. — Ты только не уходи. Не уходи!

Красное пятно на ее груди все разрасталось. Кто стрелял, зачем, откуда, будут ли еще стрелять — обо всем этом Иван совершенно не думал сейчас, сконцентрировавшись только на одной мысли — «не уходи».

Он осторожно подхватил Риту, поднялся. И дальше его мысли были следующими: бежать… Машина у входа. Больница. Надо успеть.

И он побежал с Ритой на руках по тенистому, прохладному коридору из деревьев прочь из старого парка.

А там, на центральной площадке, возле разбитого фонтана, на легком весеннем ветру укоризненно покачивал желто‑рыжей головой одуванчик.

«Я живу, пока ты меня любишь…»

* * *

Большой черный лимузин с мигалкой в сопровождении автомобиля охраны мчался в сторону Москвы.

В лимузине сидел Максим Павлович Столяров, кандидат в Президенты России. Впереди был предпоследний, самый сложный этап перед выборами.

Сами выборы должны были состояться поздней осенью. Но к тому времени уже окончательно станет ясно, кто из кандидатов вырвался вперед. И тогда — ничего уже не изменить.

Поэтому, если склонять общественное мнение в свою пользу, то только сейчас.

Семья Столярова — жена и дети — выехали еще этим утром.

— Новости какие, Яша? — лениво спросил Максим своего помощника, сидевшего рядом. — В городе было все спокойно, когда уезжали?

— Абсолютно. Зою Викторовну перевезем на следующей неделе. Она, кстати, была очень рада, когда узнала, что вы хотите взять ее с собой в Москву.

— А брат мой что?

— Он только радуется. Свобода! — усмехнулся Березин.

Максим тоже коротко рассмеялся. Но на самом деле ему было не до веселья.

Он продолжал вспоминать о Рите, об их последней встрече, о том, как эта женщина отказалась от его предложения — сойтись вновь.

И это не гордость была с ее стороны и не вредность… Она действительно разлюбила Максима. Как странно: всю жизнь любила, любила и вдруг разлюбила. Разжала руки — и отпустила навсегда… Говорит, Ивана теперь любит. Может, правда?

В сущности, чего в ней, Рите, хорошего? Не первой молодости, характер не самый лучший. Симпатичная, да, но бывают и красивее. Вообще, что есть Рита? Это волосы, кожа, глаза… Обычное физическое ТЕЛО. А тут, на другой чаше весов, — целый мир.

Разве ее светлые волосы и голубые глаза сильнее этого мира? Разве можно пожертвовать столь грандиозной карьерой ради какой‑то женщины?

Нет.

Но скверно, что он, Максим, ошибся когда‑то. Наверное, и правда, это Варя задушила ту ящерицу, Лили. Собственно, именно тогда, двадцать с лишним лет назад, Максим и решил, что не станет связывать свою жизнь с Ритой — не годится она, такая необузданная и злопамятная, в жены будущему политику.

Но это сделала Варя.

Нет‑нет, даже если бы он знал тогда, что Рита ни в чем не виновата, с этой девушкой все равно не стоило связывать свою жизнь. Рита не дала бы Максиму воли. О, она потребовала бы от своего возлюбленного отдать ей себя целиком, не стала бы ни с какой политикой делить. Только любовь, только она, Рита.

Конечно, в столь страстной, всепоглощающей любви есть свои плюсы.

Но мужчине променять карьеру на любовь? Политику — на постельные страсти? Весь мир — на пару голубых глаз?

Смешно и глупо.

Нет, нет, нет. Нет. Нет. Нет…

Наверное, Рита сейчас с Иваном. Что они делают? Или Рита одна? Где она, что она? У нее голубые глаза и светлые волосы, и она так далеко… Словно на альфе Центавра какой‑нибудь.

— Максим Павлович, с вами все в порядке?

— Да, Яша. Пить только хочется. Водички дай.

Где она? Что делает? О чем думает?..

* * *

Белый пол, белый потолок, белые кафельные стены. Яркая, мощная лампа наверху освещает операционный стол.

Вскрытая грудная клетка. Пленка крови на руках хирурга, поверх перчаток, и острый блеск стали мелькает над раной…

— Еще пара миллиметров, и пуля попала бы прямо в сердце. Повезло ей.

— Борис Львович, гипоксия.

— Ничего… Успеем. — Хирург хмурит седые брови, половины лица не видно под медицинской маской, но слышно, как мужчина сосредоточенно сопит.

— Асистолия, — опять сообщает операционная медсестра. — Зрачки на свет не реагируют.

— Лена, два кубика адреналина.

— Давления нет… Борис Львович, мы ее теряем.

Прямая линия на мониторе.

— Клиническая смерть.

* * *

Марго не понимала, где она находится. Вокруг клубился белый, густой туман — было видно только каменистую дорогу под ногами. Шла она по ней довольно давно, если судить по ощущениям. Даже немного устала уже.

«Что бы это значило? — с досадой подумала Марго. — И, главное, как я тут оказалась?» Самое неприятное, что женщина ничего не помнила. Кто она и что было до того… Только имя свое знала, а остальные подробности своей жизни — нет. Полная амнезия, короче, как в бразильских мелодрамах.

— Ау‑у! Есть кто? — позвала Марго, и голос ее затерялся в густых облаках, плавающих вокруг.

Вроде какой‑то звук впереди. Отозвался кто?

Марго ускорила шаг и с радостным удивлением обнаружила, что туман стал рассеиваться. Впереди становилось светлее, потом резко раз — и Марго оказалась посреди яркого летнего дня. Дорога, еще дальше — лес, а вот чуть в стороне — деревенский дом. Марго немедленно направилась именно туда.

Трава шелестела под ногами, и воздух был свежий, приятный.

«Останусь тут, — решила Марго. — А то устала. Да, останусь!»

Она зашла во двор (благо калитка была гостеприимно распахнута), села на деревянную лавку и выдохнула наконец с облегчением.

В этот момент дверь у дома заскрипела, и на крыльцо вышла старуха. Приставила ладонь козырьком ко лбу, разглядывая Марго.

— Здравствуйте! — звонко закричала Марго.

Старуха ничего не ответила, тяжело спустилась по ступенькам, хмуро уставилась на гостью. Худощавая такая старушка, маленького роста, белые пушистые волосы выбиваются из‑под косынки… «А вроде я ее знаю?» — озадачилась Марго.

— Ритка? — строго спросила старуха.

— Ой, баба Катя! — вспомнила, обрадовалась Марго. — Это ты! Привет!

— Привет, — хмуро отозвалась прабабка. — А ты чего это тут делаешь?

— Как чего? Я тебя пришла навестить.

— Здрасти… Пришла она. Ты обалдела совсем, что ли?

— Баб Кать, ты как будто мне не рада, — обиделась Марго.

— Конечно, не рада, — проскрипела старуха. — Ну‑ка ступай обратно. Ступай, я сказала!

Прабабка схватила Марго за руку, заставила подняться. Развернула, толкнула в спину:

— Иди домой, Ритка. Нечего тебе тут делать.

— Баба Катя, ты злая, — недовольно констатировала Марго. — Зачем ты меня гонишь?

— Рано тебе еще сюда! — заорала старуха. — Домой иди. Ждут там тебя.

— Никто меня не ждет!

— Ты вспомни — ждет!

Марго задумалась. Какое‑то смутное воспоминание и правда шевельнулось в ее голове. Вроде мужчину она видела недавно. Стоял перед ней, просил: «Не уходи». Как его звали? Иван. Ваня. Такое милое, простое, смешное имя… Ванечка.

— Да, меня ждут, — вздрогнула Марго. — Ты права, баб Кать. Пойду… — Она заторопилась, но обернулась потом. Что‑то важное еще надо было сделать или что‑то сказать… Спросить? — Баб Кать, а что бабе Лере передать? Она… ты знаешь, она очень по тебе скучает.

— От, тоже делать нечего…

— Баба Катя! — сердито топнула ногой Марго.

— Передай Лерке, что… — Старуха задумалась, потом нетерпеливо, с раздражением махнула рукой. Помолчала. И крикнула затем сердитым, несчастным голосом: — Передай ей, что я тоже скучаю. Передай, что люблю я ее, доченьку мою родную, единственную, самую распрекрасную и хорошую. Поняла?

— Поняла! — крикнула Марго, улыбнулась и шагнула обратно в туман.

* * *

— Интубируем. Кубик лидокаина. Дефибриллятор!

— Убрать руки.

— Разряд. Еще разряд!

— Есть пульс, Борис Львович. Давление восстановлено.

— Уф‑ф, ну и жара. Вытри мне лоб, Лен. Если апрель такой жаркий, то каким лето будет?..

* * *

Новостная строка в Интернете.

Мания преследования.

Известная писательница, работающая под псевдонимом Марго, автор детективных мелодрам, снова попала в сводки криминальных новостей.

В конце зимы писательница отправилась в город своего детства, чтобы написать очередной роман о преступнике, известном как видногорский Джек‑Потрошитель. Но, по воле судьбы, сама стала его жертвой. Преступник, чье настоящее имя — Анатолий Арбузов (58 лет), поймал писательницу и заточил в собственном гараже, вернее, в подвальном помещении под гаражом, расположенным в безлюдном месте на окраине Видногорска. Арбузов собирался убить Марго, но его планам не суждено было сбыться, так как вовремя подоспела помощь в лице Ивана Столярова, родного брата кандидата в Президенты Максима Столярова. Иван освободил писательницу, Арбузова же он сдал правоохранительным органам.

Арбузов на допросе признался, что он мечтал освободить мир «от этой нечисти» (его выражение). Под нечистью Анатолий Арбузов подразумевал всех звезд шоу‑бизнеса и современных писателей, которые являются позором для искусства.

Несколько недель Арбузов провел в камере предварительного заключения, дожидаясь суда, но, к сожалению, следствие допустило несколько технических ошибок, и Арбузова выпустили на волю за недостаточностью улик, и, кроме того, следователь Яшин И. Г. посчитал признание 58‑летнего Арбузова самооговором.

Но за ошибки следствия пришлось расплачиваться. Арбузов вышел на волю и в тот же день пытался застрелить Марго из снайперской винтовки. Он серьезно ранил писательницу, но, к счастью, врачи спасли ей жизнь. Сейчас состояние Марго стабилизировалось.

Что касается Анатолия Арбузова, то он был пойман на месте происшествия сотрудниками правоохранительных органов. Убийца сознался, что это он стрелял в Марго, но сдаваться не пожелал, оказал сопротивление полицейским и в результате получил смертельное ранение.

Если бы Анатолия Арбузова не выпустили на свободу, трагедии могло бы не произойти.

Следователь Яшин И. Г. отстранен от ведения дел, в отношении его персоны проводится внутреннее расследование. Начальник ОВД «Ладное» города Видногорска Утопов Р. Р. подал в отставку.

Комментарии под статьей:

Пал Палыч: «Эх, Толик, жалко, не удалось тебе ее добить…»

Стелла1988: «Очередной бред. Не верю ни единому слову. Реклама Марго и Столярова».

Пузырь: «Арбузов, старый придурок, не в ту стрелял! Известно, в кого надо было целиться».

Сальтомортале: «Еще бы кто Джигурду пристрелил, мечтаю».

Жанна Ласточка Весенняя: «Люди, какие же вы все злые…»

* * *

Мелани (в миру известная как Марина Игоревна Артемова) с удивлением перечитывала статью в Интернете, которая касалась ненавистной «пЕсательницы» (так ее называла Мелани) — Марго.

Опять Марго хотели убить, опять этот Арбузов… Скорее всего, несчастный дядька, который ни в чем не виноват — его подставили наверняка. Такие люди, как эта Марго, на все готовы ради рекламы!

Мелани уже полтора месяца жила в гостинице Видногорска. И прекрасно себя чувствовала — с утра до вечера сидела в Сети, писала посты на злободневные темы, касающиеся современного искусства.

Популярность ее блога невероятно подскочила — огромное количество друзей, масса перепостов… Мелани цитировали, ею восхищались, ею гордились, называли «совестью нации». К тому же не так давно Мелани предложили вести литературные рубрики на нескольких известных сайтах… Словом, появилась даже возможность подзаработать, сидя в виртуальных Сетях.

Сын Лешка там, в Москве, сначала отчаянно скучал по ней. Он ведь вроде комнатного растения рос… А тут, после отъезда матери, пришлось ему стать самостоятельным.

Словом, Мелани уже всерьез задумалась о том, чтобы сменить род деятельности и стать журналистом‑фрилансером. Она не жалела о том, что в один прекрасный день поехала в Видногорск, чтобы разоблачить Марго.

Этот поступок разом изменил жизнь простой учительницы. Статьи Мелани в Сети дали свои результаты — уже столько людей задумались над состоянием современной культуры!

Но надо было возвращаться в столицу. Не век же в гостинице жить, в чужом городе… Мелани рассчиталась за номер, мило побеседовала с администраторшей, собрала чемодан.

До отправления поезда было еще три часа, и потому Мелани, оставшись в номере, по привычке заглянула в Интернет. И тут эта статья о Марго.

Надо немедленно отреагировать!

Женщина принялась быстро набирать новый пост: «Я ничуть не удивлена тем, что доведенные до отчаяния читатели готовы растерзать нынешних авторов. Поговорка «Не стреляйте в пианиста, он играет, как умеет» — обрела новый смысл…»

Дописать Мелани не успела. Дверь без стука распахнулась, и в номер ворвалась Паша, горничная, — еще молодая, но уже одышливо‑полная, с вечной гримасой недовольства на лице женщина. Мелани с Пашей особо не общалась, но знала, что Паша — мать‑одиночка, растит сына и отец у нее на иждивении, алкоголик.

— Вы еще тут? — кисло спросила горничная (верно, опять в дурном настроении).

— У меня еще есть время, — рассеянно заметила Мелани. — Паша, вы пока в ванной можете прибираться.

— Спасибо. Спасибо за ценные указания, — язвительно заметила та и принялась греметь ведрами в ванной. — «Вы пока в ванной можете прибираться…» Совсем обнаглели московские. Белой костью себя чувствуют. А я, выходит, быдло.

— Паша, не хамите. Вы думаете, раз я съезжаю, вам можно мне гадости говорить? И не надейтесь. Спущусь на ресепшен и напишу о вас в жалобной книге.

— Пишите. Только и знаете, что целыми днями пишете! — рыдающим голосом завопила из ванной комнаты женщина. — А каково другим людям жить здесь, не в Москве, вы даже не представляете… Жируете там. Все соки Москва из России выпила!

— Паша, кто из нас двоих жирнее, можно поспорить.

— Да! Вы, москвичи, такие! Палец в рот не клади — откусите. Вам слово, а вы в ответ сто! А я не жирная, я, может, от неправильного питания на одной картошке опухла!

— Паша, я тоже не черную икру ем. Я обычная учительница.

— А! — Горничную словно подстегнули. — Учительница! Знаю я вас, учителей. Садисты! Вампиры! Поборами занимаетесь, всю кровь из детей и ихних родителей выпили…

И Пашу понесло. Теперь она обвиняла учителей во всех грехах, она проклинала их… (Мимоходом вспомнила про врачей и их обругала.) Столько ненависти было в этой горничной, словно пришлось ей, бедняжке, по меньшей мере концентрационные лагеря пройти, с пытками и прочими мучениями. И главными ее палачами были учителя.

…По дороге к вокзалу Мелани обдумывала очередной пост. Он будет не о литературе, а о людской нетерпимости.

Откуда столько злости по отношению к людям другой профессии?

Ведь взять эту Пашу. Ну да, был у этой женщины, вероятно, какой‑то негативный опыт, связанный с нерадивыми педагогами.

И что теперь, всех учителей — под одну гребенку?

Разве можно ненавидеть незнакомого человека, вот так, с ходу, ни в чем не разобравшись, не зная его, не зная того, как он работает, — только за то, что человек этот — представитель определенной профессии?..

* * *

Из Википедии:

Профессиональная деформация — искажение, психологическая дезориентация личности, формирующаяся из‑за постоянного давления внешних и внутренних факторов профессиональной деятельности.

Наиболее подвержены профдеформации лица, работающие с людьми, например: работники правоохранительных органов, руководители, депутаты, социальные работники, педагоги, медики, продавцы, сами психологи. Для них профдеформация может выражаться в формальном, функциональном отношении к людям. Как в сфере социономических профессий, так и в технических профессиях профдеформации по‑разному выражаются в зависимости от конкретной профессии: у учителей — в авторитарности и категоричности суждений; у психологов, психотерапевтов — в стремлении манипулировать другим человеком, навязывать определенную картину мира, не учитывая мотивов и целей самого человека; у программистов — в тенденции искать ошибки в различных жизненных ситуациях, склонности к алгоритмизации.

Частными случаями, способами проявления профессиональной деформации являются: Административный восторг, Синдром эмоционального «выгорания», Управленческая эрозия.

Одна из самых частых причин профессиональной деформации, как утверждают специалисты, — это специфика ближайшего окружения, с которым вынужден иметь общение специалист‑профессионал.

* * *

— Сюда говорить? — Нина наклонилась к диктофону, лежавшему перед ней на столе.

— Не обязательно так тянуться, сидите, как вам удобно, — вежливо ответил журналист. — И не волнуйтесь, рассказывайте, как все было…

— Уж слишком большие вы мне деньги предложили, — вздохнула Нина. — Мне кажется, я на такую сумму и рассказать ничего особого не смогу. Знаете, согласилась, потому что деньги нужны. Я ведь одна дочь воспитываю…

— Не переживайте. Что вспомните, то и говорите.

— А вдруг меня потом убьют? За то, что я все государственные тайны разболтала? — опять дернулась Нина.

— Ну что вы! — улыбнулся журналист. — Мы ваше имя никому не раскроем. Полная конфиденциальность! А как иначе… с нами бы тогда никто не стал сотрудничать, если бы мы своих информаторов рассекречивали.

Нина вздохнула, поежилась. Наверное, не врет. Но все равно как‑то не по себе…

— Они полюбили друг друга, Макс и Рита, когда им обоим лет по шестнадцать было, наверное, — дрожащим голосом начала Нина, чуть наклонившись к диктофону. — Они оба были чудесными детьми, славными… И тут эта любовь. Прекрасная и несчастная. Ну кто виноват в том, что первая любовь всегда плохо кончается? Никто.

— А Варя Новосельцева была тоже влюблена в Макса?

Нина опять судорожно вздохнула:

— Макс стал встречаться с ней позже, уже после того, как расстался с Ритой, — мужественно произнесла Нина. — Так что ничего эдакого, скандального, я, как видите, поведать вам не могу. Варя тоже хорошая девушка была…

— А что вы можете сказать о Лили?

— Да не было никакой Лили. Это уж выдумки Ритки. Она ж детективы пишет, надо было ей в свой роман какую‑нибудь детективную линию запихнуть, вот и придумала она эту Лили.

Когда Нина произнесла это, точно камень с ее души упал. И она заговорила уже быстро, четко, взволнованно. Рассказала, как Макс и Рита любили друг друга и какая это была милая пара. Что уже тогда было ясно, что Макс — необыкновенный и что Рита не такая, как все. Но они слишком разные… Как огонь и вода. А вот Варя очень подходила Максу, настоящая леди с железным характером.

— …Максим встречался с Ритой после женитьбы?

— Нет, никогда. Но Рита его любила и страдала. Потому и роман этот написала, где выплеснула свои чувства. Но, знаете, ее потом словно отпустило. У нее ведь тут начался новый роман — с братом Макса, Иваном. И это такое счастье, такая любовь опять необыкновенная… — Нина всхлипнула, вытерла глаза. — Я за них рада, за Ваню и Риту. И за Макса с Варей я тоже рада, трое деток у них как‑никак. Дай бог им всем счастья. Берегите свою любовь, люди… У меня вот не было в жизни любви, и я несчастная. Дочка вот есть, а любви не было, да. И это грустно…

* * *

Соня не стала предупреждать Дэна, что она уже в Москве. Ей надо было поймать первый взгляд своего возлюбленного после долгой разлуки, а в этом деле важна неожиданность.

Что толку выпытывать у Дэна подробности его жизни в Москве без нее, Сони? Встречался он с кем‑то или нет… Тосковал он без Сони или нет. Конечно, можно поговорить с общими друзьями и их расспросить о жизни Дэна в отсутствие Сони… Но друзья могут напутать что‑то, исказить факты или просто быть не в курсе.

Может, Дэн и встречался с какой‑нибудь девчонкой. А что, он же нормальный парень, не монах. Дал слабину, а потом раскаялся, потому что любит Соню. И что теперь, казнить его? Хотя, конечно, это будет ужасно, если Дэн с кем‑то встречался. И тогда в его первом взгляде на Соню проявится чувство вины. Вина, боль, раскаяние.

Простить или нет?

Соня не знала. Она еще не знала себя, как женщину, на что она способна, и потому даже немножко боялась саму себя. А вдруг она — обидчивая и нетерпимая? Патологически ревнивая? Бывают же такие чокнутые… А вдруг и она из таких?

Но хуже всего, если Дэн посмотрит на нее с равнодушием. С отвращением. Да, и это может быть — если Дэн, например, встречается с Соней из корыстных соображений. Ведь у нее отец, возможно, станет Президентом. Или Дэн из тщеславия завел с Соней роман.

Все остальное время Дэн может изображать радость и восхищение Соней, но первый взгляд проявит его истинную сущность.

«Но как я могу сомневаться в нем, как я могу ему не доверять? Господи, какая я гадкая, уже заранее думаю о нем плохо!» Соня ненавидела себя, Дэна. Потом ругала себя и чуть не плакала от нежности к своему возлюбленному.

Поэтому метод Марго казался ей единственным спасением. Лакмусовой бумажкой, способной проявить истинное отношение Дэна к ней.

Соня отправила Дэну несколько эсэмэсок из серии — как дела, где ты сейчас. Дэн в ответной эсэмэске сообщил, что он сейчас в библиотеке.

Правду говорит или нет?

А вот посмотрим.

Соня помчалась в институт с такой скоростью, что телохранитель едва успевал за ней. К счастью, остался потом в холле, дожидаться возвращения девушки. И на том спасибо. «А что будет дальше? Если сейчас я без охраны никуда не могу ходить, то что будет, если отец станет Президентом?» Показывать свои отношения с Дэном на публике Соня тоже не могла — того и гляди, сфотографируют и выложат фото где‑нибудь в Интернете.

Неожиданно Соня осознала (впервые!), что их с Дэном ждет очень непростое будущее. А надо ли это Дэну? А захочет ли он вечно быть под прицелом фотокамер? Ведь ее возлюбленный — обычный парень, не любитель публичности, скромный и простой. Очень увлеченный наукой. Кое‑кто из группы его даже называл «ботаном».

Но, если он любит Соню, то он, наверное, готов на некоторые жертвы? Если любит…

…Огромный читальный зал. Тишина, шуршание страниц. Лампы с зелеными абажурами на столах. Соня, прячась за стеллажами, кралась вдоль зала.

И где‑то в конце, за одним из последних столов, увидела Дэна. Это правда, он здесь. Уже хорошо. Один. Сидит, что‑то печатает в ноутбуке. Господи, а если он сейчас переписывается с какой‑то девушкой?!

«Это паранойя, — одернула себя Соня. — И вообще, я слишком много думаю и думаю о лишнем. Это какое‑то саморазрушение…»

Прижав руки к груди, Соня смотрела на Дэна и чуть не плакала. Она любила его так, что сердце разрывалось. Она бы, наверное, даже умерла ради него. Но почему все происходящее столь мучительно и странно?..

Дэн повернул голову, словно почувствовал, что на него смотрят. И в его взгляде отразилось безграничное изумление — «ты»?! Радость — «наконец‑то». Гнев — из серии, «ну почему так долго». Нежность. Восхищение. Ревность. И снова безудержная радость…

И вдруг Соню отпустило. Перестало лихорадить.

Она улыбнулась, прижала палец к губам. Тсс…

Дэн в ответ просиял, и, пригнувшись, на цыпочках, скользнул за стеллажи, к девушке.

И там они обнялись и поцеловались, и долго еще не могли говорить, только смеялись и целовали друг друга, бормотали что‑то бессмысленное, бессвязное, полное нежности…

* * *

Четырнадцатого ноября в нашей стране состоялись выборы Президента России. Председатель ЦИК РФ, основываясь на предварительных результатах выборов, объявил, что Максим Столяров избран Президентом России в первом туре.

* * *

Начало декабря. Засунув руки в карманы черного бушлата, Костик шел по Чистопрудному бульвару. Падал первый снег… и таял еще в полете, седой моросью оседал на волосах.

Костик специально решил сделать крюк и пройтись по этим местам. Ни гламурная Тверская, ни снобское Замоскворечье, ни живой труп Арбат не шли ни в какое сравнение с полным лиризма Бульварным кольцом.

…С обеих сторон сплошным потоком двигались машины. Вернее, стояли, лишь изредка дергаясь вперед. Проедут метр — и опять встанут. Именно поэтому Костик и не стал брать кредит на машину. Никчемная покупка. Выброшенные деньги, которых и без того немного. И потом, своим ходом быстрее… И точно не опоздаешь.

Вот сегодня выступление в книжном, первое в его жизни. Костик взглянул на наручные часы — еще час впереди. Сто раз успеет… Тут идти‑то всего ничего — по бульвару, затем свернуть на Мясницкую.

По обеим сторонам бульвара теснились старинные (или отреставрированные под старину) особняки. Уютно сияла яркими огнями реклама.

Это Москва. А это он, Костик.

И он теперь тоже москвич. Он — писатель. Пашет с утра до ночи, сидя за своим компьютером, ваяет романы для женщин… Любовные романы. Три уже издано, семь в загашнике. Под псевдонимом Коста Грэй. Имя необычное — по ассоциации с капитаном Грэем. Ведь все женщины мечтают об алых парусах и мужественном капитане с красивым именем. Не романы же Константина Чуркина покупать.

А что, это правильно. Нынче среди авторов такая конкуренция, что у автора должно быть яркое, звонкое, запоминающееся имя. Коста Грэй. Марго…

Хуже другое. Романы Марго раскупали как горячие пирожки. Оно, конечно, понятно. Во‑первых, Марго уже давно была на книжном рынке, ее читатели знали. А во‑вторых, такая реклама ей бесплатно подвалила… То она в лапах маньяка была, то написала о своей неземной любви к недавно избранному Президенту…

Говорят, что ее мемуары под названием «Я и Ты» сыграли решающую роль в избрании нынешнего Президента. Пусть там, в книге, хеппи‑энда и не было, но зато Столяров показан как живой человек, с сердцем, способным любить. И вызывать любовь к себе. И быть верным принятому решению.

Конечно, сердца женщин‑избирательниц растаяли… Поэтому, вопреки всем прогнозам, выиграл в президентской гонке Столяров. И Марго бонус — теперь только ее и читают, тиражи взлетели выше крыши.

Вот недавно вышел очередной ее бестселлер — по мотивам видногорских приключений, как она искала маньяка, как тот пытался ее убить…

Словом, все эти скандальные происшествия пошли бывшей подруге Костика только на пользу. «А что, если мне написать роман о Марго? Как она меня содержала, как гнобила… Какая она на самом деле — злая, абсолютно не романтическая женщина. Для которой нет ничего святого. По сути, она же не способна любить. А что, это бы тоже получился бестселлер!» — оживился Костик, шагая по бульвару.

Но эйфория быстро улетучилась. «Нет. Если я напишу роман о Марго, то это будет ей реклама. Я опять проиграю, а она сорвет очередной куш, не пошевелив и пальчиком причем!»

Костя понимал, что он завидует Марго. У той — все, у него — пока ничего. Самым унизительным оказался тот день в начале лета, когда сожительница позвонила ему из Видногорска. Сказала, что вышла из больницы и с ней все в порядке. Костик поздравил ее, сказал, что переживал ужасно и теперь ждет ее возвращения. «Нет, — сказала Марго. — Я не вернусь, я остаюсь здесь. А ты, милый друг, либо съезжай, либо плати арендную плату!» И назвала сумму, совершенно неподъемную для молодого автора.

Естественно, Костику пришлось съехать. Он снял квартиру в пригороде — так дешевле. И с тех самых пор его жизнь захватила конкурентная борьба с Марго. Именно с Марго. Именно Марго ненавидел Костик и завидовал именно ей. На других авторов‑конкурентов Косте было наплевать.

«Пожалуй, я бы душу продал, чтобы победить в этой борьбе», — подумал Костик, сворачивая на Мясницкую. Навстречу, в сторону метро, повалила толпа — заканчивался рабочий день. Никто не узнавал Костика, никто не стремился взять у него автограф.

…В книжном, на самом видном месте, на столах посреди проходов, были разложены бестселлеры. И там же — новая книга Марго. Костик буквально зубами заскрежетал. И опять подумал, что ради славы он готов на все. А иначе зачем жить? Не ради же денег, не ради какой‑то там необыкновенной любви, семьи и прочих бюргерских радостей… А вот именно ради того, чтобы твое имя знали ВСЕ. Чтобы не пропасть среди миллиарда уже живущих на планете людей. И чтобы заткнуть за пояс Марго.

Костику достался закуток под лестницей. На отдельном столике разложили его книги. Ведущая представила Костика, рассказала о его книгах…

Потом микрофон взял сам Костик.

Народу вокруг стояло немного. Кто‑то останавливался, потом уходил, разочарованно пожав плечами. Речь же шла о любовном романе! В основном Костика слушали женщины в возрасте — это они являлись главными любительницами мелодрам. И несколько молодых девчонок — их явно заинтересовал сам автор. «Пожалуй, это мой плюс, — подумал Костик. — То, что я мужчина. Молодой и достаточно симпатичный. А мои читательницы — женщины».

Костик разговорился, сыпал шутками, заигрывал со зрителями. Толпа вокруг увеличилась. «Я смогу победить Марго, — уже уверенно подумал он. — Она злюка, она не любит людей. И терпеть не может выступать на публике. В конце концов, это же я вел ее блог… Это мой второй плюс — общительность. Я знаю, что сказать этим теткам. Я знаю, чего они ждут от меня, каких слов. Рано ли поздно, но победит Коста Грэй!..»

* * *

Марго открыла глаза.

Тишина в пустой квартире. За окном пасмурно, моросит мелкий дождик.

Время словно остановилось… Поэтому Марго долго лежала без движения, не ощущая никакой необходимости двигаться, что‑то делать.

Покой, абсолютный покой. А потом исподволь, тихо, неумолимо стало наползать беспокойство. Нет‑нет, не замечать этого больше нельзя! «Это моя жизнь, это мое здоровье. Может, ничего и не надо делать… А вот быть во всеоружии надо. Быть готовой ко всему. Сходить, поговорить с врачом. Может быть, мне нужно пройти замещающую гормонотерапию, чтобы не состариться слишком быстро. Я же не хочу превратиться в старуху?»

Вопрос о неминуемой старости беспокоил Марго, как и любую женщину, находящуюся в ее возрасте. Немного раньше, чем следовало ожидать, но, с другой стороны, у всех же по‑разному…

В середине весны началось. Вернее, в середине весны все пропало. Сначала Марго подумала, что беременна, а потом осадила себя — чудес не бывает. Это в романе она может написать, что бесплодная героиня нашла любовь и волшебным образом понесла… А в реальной жизни подобное случается редко. И к тому же надо выбирать самое простое решение — оно же и будет самым верным. «Бритва Оккама». В сорок два года надо не о беременности думать, а о возрастных изменениях. И потом, никаких признаков беременности Марго тоже не замечала. Не мутило, не крутило, ничего не набухало и не росло, аппетит все тот же, лишь один набранный килограмм. Что, опять же, тоже говорило о возрасте.

А сейчас июль.

…Они говорили с Иваном об этом. Вернее, не об этом, а о том, что можно, например, сделать ЭКО. Или найти суррогатную мать. Или усыновить сироту, в конце концов. Сейчас столько способов стать родителем! Но процедура искусственного оплодотворения и суррогатное материнство смущали обоих. Там, оказывается, было столько подводных камней, столько тонкостей… Уж лучше усыновление. По крайней мере, на свете одним счастливым человеком больше будет.

И все равно не то, не то. Хотелось же самой пройти через все это. Самой стать матерью естественным путем и получить, словно подарок от Бога, свое, только свое дитя, зачатое в любви, выношенное под сердцем… Самой родить, самой выкормить и все прочее. Что не сбылось — пусть сбудется. Но об этом даже думать глупо, наивно.

Марго перевернулась на один бок, потом на другой. Тихонько застонала — уж так не хотелось вылезать из постели, идти куда‑то, общаться с кем‑то… Затем, чтобы узнать о неизбежном. Может, лучше оттянуть этот момент?

— Нет, так нельзя! — сердито воскликнула Марго. Заставила себя вылезти из кровати. Позавтракала.

Позвонила бабушка Лера — как дела, как чего… Марго не стала ей ничего рассказывать, просто мило поболтала. Эх, как бабушка бы обрадовалась… Она стала бы прекрасной прабабушкой. И здоровья у нее — еще лет на сто. Помогала бы даже… «Нет, нельзя об этом думать!» — стиснула зубы Марго.

После разговора с бабушкой Марго позвонила в женскую консультацию, узнала о часах приема. Позвонить еще Ивану, предупредить его, что уходит? Но зачем, он вернется к трем, а Марго до того времени успеет обернуться.

Это жизнь. Это обычная жизнь. Никакой трагедии. Тем более что она счастлива уже одним тем, что имеет. Она любит и любима, и с мужем они преодолеют все препятствия.

И все‑таки в глубине души мерцал огонек. Безумная надежда.

…Крашеные стены в коридоре. Докторша — молодая, самоуверенная, строгая. Посмотрела Марго, пропальпировала ей живот, заявила, что матка сильно увеличена:

— Похоже на беременность.

— Доктор, нельзя смеяться над больным человеком, — пошутила Марго, хотя у самой сердце дрогнуло. Ведь только что рассказала этой докторше о своей проблеме!

— Кто знает. Идемте в кабинет УЗИ.

И сама врач повела Марго в кабинет ультразвукового исследования.

Холодная простыня. Холодный гель размазан по животу.

Две докторши уставились в монитор.

— Беременность четырнадцать, четырнадцать с половиной недель, — изрекла вторая доктор, елозя по животу Марго датчиком.

А первая враз потеряла свою строгость и захлопала в ладоши, точно девочка. И спросила, повернувшись к Марго:

— Вы рады?

Рада ли она? У Марго было ощущение, что она летит в пропасть.

Так не бывает. Это сон. А как же «бритва Оккама» и все прочие умозаключения и логические выводы?

— Я еще никогда не получала таких дорогих подарков… — севшим голосом пробормотала она, по инерции продолжая шутить.

* * *

— …Машина двадцать один десять. На улицу Ясеневая вызов, дом три. Берете вызов? — раздалось из динамиков. Хихиканье.

— Беру, — согласился Иван.

— Машина двадцать один десять, вызов за вами. — Опять хихиканье. «Анекдоты они там, в диспетчерской, что ли, травят?»

Это будет последний вызов на сегодня. Потом домой. С утра дождик моросил, а сейчас распогодилось — солнышко, тепло… Иван повернул руль. Ехал по памяти. Миновал два квартала, остановился у дома с табличкой «3». Уж что‑что, а в цифрах он понимал. Тут какая‑то поликлиника, что ли.

На ступенях дома стояла… Рита?!

Вот так сюрприз.

— Привет! Это ты меня, что ли, вызвала? — крикнул Иван, выходя из машины. Поднялся, поцеловал Риту.

— Я… А что, не имею права?

— А то я думал, чего у Светки, диспетчерши, голос какой‑то странный?

— Да, это я Свету попросила, чтобы она именно тебя вызвала! — засмеялась Рита.

— Ну и хорошо. Сейчас домой поедем.

— Погоди… — Рита взяла Ивана за руку, повела за собой — за домом был роскошный дворик с клумбой и скамейками. И липы цвели, и дивно пахли. — Садись.

Они сели, держась за руки. Рита улыбалась, она явно была в каком‑то особенном настроении.

— Чего‑то хочешь сказать? — опять целуя ее, спросил Иван.

— Да. Я уж‑жасно люблю тебя. — Она порывисто обняла его. — Ужасно сильно!

Иван засмеялся растроганно. Уже год они вместе живут здесь, в Видногорске, а он все не может привыкнуть, поверить в свое счастье.

— И я тебя люблю. И я тебя… очень‑очень!

— Погоди, погоди… Это еще не все. Я еще не сказала тебе самого главного… — торжественно произнесла Рита. — Ты хорошо сидишь?

— Хорошо, точно.

— Ну так вот. Слушай…

* * *

Ютьюб. Видео. Только для частного просмотра.

Женщина сидит вполоборота перед камерой, на фоне большого окна, кормит грудью ребенка. Тихонько напевает что‑то про одуванчики. Половины слов не разобрать. Ребенок сосредоточенно ест. Прядка светлых, почти белых волос на лбу младенца…

Камера перемещается чуть в сторону. Видно, как за окном медленно падает снег.

Content

Татьяна Тронина
Злюка