Андрей Панов

Алтарь

Пустота

Сергей открыл глаза и оказался на широкой улице своего родного города. Всё здесь ему было знакомо — и автобусная остановка, и книжный магазин, в котором он проводил раньше уйму времени, рассматривая новые книги и разговаривая с продавцом, добродушным стариканом Василь Петровичем. Сергей помнил каждый дом на этой улице, каждое деревце: здесь прошли его детство и юность. Вон надпись на стене: «Серёга и Мишка — друзья на всегда», которую он со своим соседом по подъезду Мишкой сделал, когда учился в пятом классе; вон то кафе, где проходило его первое свидание, и клён слева от двери, у которого он в первый раз поцеловал девушку — симпатичную брюнетку Светку, через пару месяцев после этого переехавшую с родителями в другой город. Больше Сергей её не видел, но до сих пор помнил тот робкий первый поцелуй, тот озорной блеск в глазах Светки, её учащённое дыхание, осторожное прикосновение светкиных пальцев к его щеке…

Всё на этой улице было по-старому, таким, как в его воспоминаниях, но что-то заставило Сергея насторожиться. Может, отсутствие вокруг людей и автотранспорта, разбросанный по асфальту мусор, неестественная звенящая тишина? Или нечто другое, но, тем не менее, заставляющее напрягаться каждый нерв в его теле.

Вдруг Сергей услышал нарастающий с каждой секундой гул, будто снежная лавина скатывалась с горного хребта. Через минуту он понял, что это топот множества ног. Сюда шли люди, множество людей, а Сергей всё стоял посреди улицы, обернувшись на звук, и ждал.

Когда шум стал таким оглушающим, что Сергей начал беспокоиться за целостность своих барабанных перепонок, из-за угла в ста шагах от него подобно прорвавшей плотину реке вырвались первые ряды бесконечного людского потока, который постепенно заполнил всю улицу, с бешеной скоростью надвигаясь на одиноко стоящего перед ним человека. И этот человек, ещё ничего не понявший, пошёл навстречу толпе в надежде узнать, что происходит. Но люди не замедлили шаг, не отозвались на окрики, и, в результате, Сергей, врезавшись в плотные ряды идущих, стал пробираться вперёд, рискуя каждую секунду быть сбитым с ног и без сожаления затоптанным. Люди двигались словно бездумные роботы, лица их были абсолютно безразличными, глаза, наполненные пугающей ледяной пустотой, смотрели невидящим взглядом в никуда.

Мимо Сергея прошёл его друг детства Мишка, уже взрослый, гладко причесанный и тщательно выбритый, в дорогом заграничном костюме. Но в глазах его была та же бесконечная, не имеющая дна пропасть. Когда Сергей ухватился за мишкино плечо, тот, даже не повернувшись, вырвался и продолжил путь.

Сергей остановился в недоумении. Мимо проплывали знакомые и незнакомые лица, и на всех маской застыло глупое, раздражающее умиротворение… Неожиданно он увидел её и с криком «Светка!» бросился за промелькнувшим перед его испуганным взором видением. Сергей догнал девушку, взял за руку, пытаясь остановить, но она вырвалась с невероятной силой, никак не вязавшейся с её стройным, хрупким телом, и двинулась дальше. Тогда Сергей снова догнал Светку (а может, и не Светку уже?), встал перед ней, схватив за плечи, и как следует встряхнул. Но та по-прежнему смотрела куда-то сквозь него своими стеклянными глазами, лицо её ничего не выражало и выглядело мёртвым. «Что с тобой, Света?!» — кричал Сергей прямо в мучительную пустоту её глаз. Он не мог понять, а, следовательно, и смириться с тем, что когда-то тонул в их коричневато-зелёной глубине, а теперь, пытаясь нырнуть туда, отскакивал с тупым упорством резинового шарика. «Отзовись! Скажи что-нибудь!». На мгновение внутри её расширенных зрачков что-то промелькнуло, и этот проблеск подал Сергею надежду. Но нет — всё уже стало как прежде: на него смотрели две застывшие стекляшки, в которых отражались стремящиеся куда-то с упорством запрограммированных машин люди. Внезапно в Сергее пробудилась та давняя, уже почти забытая страсть, смешалась с пронзительным отчаянием, заполнила до краёв, и он, не удержавшись, горячо поцеловал девушку. Только существо, некогда бывшее Светкой, его Светкой, толкнуло Сергея с такой силой, что тот, потеряв равновесие, упал под ноги толпе. Девушка же спокойно переступила через упавшего и устремилась вслед за другими.

Сергей попытался подняться, и, когда уже готов был встать во весь рост, расталкивая напирающие безумные, бесчувственные тела, он увидел перед собой старого, усохшего, но, тем не менее, не сгорбленного под тяжестью многих лет жизни Василь Петровича. Сергей тотчас с силой упёрся руками в его грудь и, насколько мог громко, закричал: «Очни-и-ись!»

Несколько секунд Сергей не мог сообразить, что случилось, и, только оглядевшись вокруг, понял — людской поток остановился, застыл. На Сергея снова обрушилась неестественная тишина, нарушаемая лишь его собственным тяжёлым дыханием. «Всё… Наконец-то… Надо узнать, разобраться», — пронеслось в голове у Сергея. Пелена перед глазами рассеивалась, сердце больше не пыталось выскочить из груди — Сергей начинал приходить в себя, когда внезапно, словно по чьей-то неслышной команде, толпа рванулась вперёд, но уже не шагом, а не по-человечески быстрым бегом. Сергея сбили с ног, и он упал лицом на пыльный асфальт, разбив до крови нос. Попытки подняться остались безуспешными: люди уже не обходили его, а бежали прямо по ёжившемуся с каждой минутой всё слабее телу. Кто-то, споткнувшись, падал, и его тоже затаптывали, но толпа ни на секунду не останавливалась, а, казалось, даже увеличивала скорость…

Сознание уже покидало Сергея, но он упорно цеплялся за окружающий мир, не желая умирать, не разобравшись во всём. Как же так, что же случилось с ними, со всеми людьми? Что произошло с нашим миром? Неужели конец?! Но так не должно быть! Не должно быть… Пустота… Вокруг пустота, внутри пустота…

Пустота — пусть и так — просто так… Нет! Надо разобраться, в чём причина. Кто это сделал?.. Снова пустота. Она трясиной утягивает за собой, в себя, в ликующую бездну…Нельзя ей противиться — там покой, счастье…Нельзя… Но, боже, сколько же можно падать… ПУ-СТО-ТА…

июнь 2000

Муравейник

Он шёл по улице… Куда? Он не знал. Вперёд… Мимо груд мусора, пыльных автомобилей, безликих коробок домов по грязи и лужам сквозь смог, повисший над улицами… Он чувствовал себя муравьём под серыми тучами, скрывающими от него небо. Муравьём в огромном муравейнике, который он ненавидел. Ненавидел всем своим существом и мечтал вырваться наружу, в другой мир — более светлый и радостный… Ему была отвратительна эта жизнь, этот город, эта страна, где все люди были на одно лицо и различались только порядковыми номерами и профессиями. Не было имён, не было фамилий — одни числа… У него тоже был номер. Длинный, очень длинный. И профессия — строитель. Но он ощущал себя не каким-то числом. Он знал своё имя, знал свою фамилию, помнил бывшую профессию. Чувствовал себя человеком, Человеком среди человечков. Только он один имел что-то своё — индивидуальность, отличавшую его от серой массы других. У него своё лицо, своё имя, своё мнение…

Потому что он не отсюда. Родился не в этом мире, а теперь очутился здесь, не желая того. Здесь у него не было друзей, не было врагов, не было любимых и тех, кто любил бы его, не было людей, которым он нужен не как работник, а просто — по-человечески. Здесь это просто невозможно. Все, кто окружал его, были «машинами», слепо следующими вложенным в них командам: они выглядели одинаково, мыслили одинаково, жили одинаково… Считали себя счастливыми. Здесь не было преступности, грубости, лжи или хамства. Равно как и не было симпатий, отзывчивости, понимания, любви… Всё делалось по шаблону, так, «как положено». Все имели всё и, одновременно, не имели ничего, потому что они — бесчувственные, равнодушные, слепые овцы. Им по душе любой путь, которым приказывали идти и, что бы ни случилось, они были всегда всем довольны. Даже этой повсеместной грязью и вечной серостью, давящей на сознание нормального, мыслящего человека. Такого, как он. И он не мог сделать ничего, уже почти смирился с этим, почти привык ко всему. Но не до конца: в его душе ещё тлели угольки неприятия окружающей действительности. Он ждал, ждал какого-то решения, которое могло вот-вот прийти, возникнуть из ниоткуда, дать ответы на все вопросы и изменить ситуацию… Надеялся на это, жил с надеждой… Но решение не приходило. Он ждал его изо дня в день, но оно не появлялось. И это доставляло ему боль. Сильную боль. Он мучился этой болью. И с каждым днём всё сильнее и сильнее. Он уже не мог терпеть её. Ему хотелось кричать, выть, кататься по земле и бить по ней кулаками, но он знал, что всё это было бы напрасно. Это чужой мир, живущий по чужим законам, и он, как ни старался, не смог бы изменить его ни на толику.

С такими мыслями он шёл на работу, исполнял трудовые обязанности, возвращался обратно, ложился спать и просыпался. И всё это время терзался чувством одиночества, полного одиночества. «Как же? Как же мне вырваться отсюда?!» — эти слова звучали в его голове как дикий крик человека, сходящего с ума.

Он решил не идти сегодня на работу, поскольку больше не мог выносить своих «серых» сотрудников с постоянными улыбками на лицах. Они не уставали, или уставали, но не показывали этого. Ведь цель их жизни — в служении народу, и устать в этом служении было для них ужаснейшим проступком. Он не понимал их, а они — его. Не было уже сил слушать их повседневные разговоры о том, что каждый из них сделал для страны в своё свободное время и насколько это важно. Отличившихся всегда хвалили и помещали о них заметки в стенгазету. О нём тоже писали заметки, но не хвалебные, а уличающие в том, что своё свободное время он использует для себя. Его часто вызывали на собрания — ругали, убеждали, грозили… И, наконец, его терпение кончилось. Сегодня…

Утром проснулся и почувствовал, что не вынесет более ни дня здесь. Осознав это, вышел из дома и теперь шагал туда, куда ведут ноги. Веря, что они приведут его к выходу, и он больше никогда не утонет в грязной жиже у подъезда, не увидит эти тупые, довольные рожи, никогда не услышит фанатичные речи о самопожертвовании для народа, о том, что всё хорошо, что у всех всё есть… Не будет больше здесь, в большом безликом муравейнике… Никогда.

Автомобиль… Удар… Сильная боль… справа… Он лежал на асфальте. Не дышал…

Он хотел уйти, и ушёл. Он — Человек. Человек из Прошлого…

ноябрь 2000.

Алтарь

1. Надав и Авиуд, сыны Аароновы, взяли каждый свою кадильницу, и положили в них огня, и вложили в него курений, и принесли пред Господа огонь чуждый, которого Он не велел им.

2. И вышел огонь от Господа, и сжег их, и умерли они пред лицем Господним.

3. И сказал Моисей Аарону: вот о чем говорил Господь, когда сказал: в приближающихся ко мне освящусь и пред всем народом прославлюсь. Аарон молчал.

(Левит, 10)

В костре потрескивали объятые пламенем дрова, распространяя по комнате неяркий свет и приятное расслабляющее тепло. За грубо сделанным низким столом на подушках сидели двое. Перед ними лежали ячменные лепешки, стояли глиняные чашки и кувшин.

— Плесни еще вина, Надав, — сказал один.

Второй взял кувшин, но вдруг остановился и поставил его обратно.

— Что с тобой, Надав? — удивился первый. — Я же просил тебя налить вина.

— Может хватит, Авиуд? Много пить — грех, — тихо промолвил Надав.

— Грех?! А что же такое грех?

— Человек грешит, когда делает что-то не угодное богу. Иегове не угодно, чтобы мы пили. Так говорит Моисей.

Надав сидел, смиренно сложив руки на коленях, и пристально смотрел своими большими наивными глазами на брата. Авиуд же откинулся на подушки и полулёжа, хитро прищурившись, взглянул на Надава:

— Моисей… Ты веришь ему?

— Он вывел наш народ из Египта, он дал нам Закон божий. Как можно ему не верить?!

Авиуд ухмыльнулся:

— А ты думал когда-нибудь о том, сколько лет Моисей разгуливал по пескам?! Сколько людей отправилось из-за него на «тот свет»? И объясни мне, брат, о каком законе ты говоришь?

— О Божьем, — пролепетал Надав.

При этих словах Авиуд перегнулся через стол как можно ближе к брату и медленно проговорил:

— Так их же два.

Лицо Авиуда было красным от света пламени, и глаза его горели. Надав испуганно отшатнулся.

— Один Закон Моисей прочёл людям, — продолжал Авиуд, — а другой — хранится в скинии. Я читал его.

— Нет, — попытался возразить Надав, — этого не может быть. Закон один.

— Как же! Какой Закон тебе известен? О жертвоприношениях, праздниках и истреблении иноверцев? «Жертвенники их разрушьте, столбы их сокрушите, вырубите священные рощи их…»[1] Это ты знаешь?

— Да, — ответил Надав.

— Но есть и другой Закон, который Моисей тщательно скрывает от глаз людских. А знаешь почему? Потому что сказано там: «Не убий»[2]! С таким Законом мы бы не смогли отобрать земли у других народов. Моисей понимает это и делает все, чтобы никто не узнал Первый Закон.

— Откуда же их два?

— Помнишь, Моисей разбил первые скрижали, увидев тельца? Не со зла он это сделал, не сгоряча! Уже тогда, когда он увидел народ, поклоняющийся статуе, тогда в мысли его закрался грех, желание, противоречащее написанному на плитах, которые держал он в руках. Моисей должен был разбить скрижали. И разбил, чтобы не смогли его потом упрекнуть в убийстве трех тысяч человек![3] Он прикрывался именем бога, он лгал всем — ведь Закон-то не тот!

— Моисей… лгал? — испуганно пробормотал Надав.

— Да, лгал, — кивнул Авиуд.

— Моисей лгал, — повторил Надав.

— Успокойся, братец. Налей вина.

Надав беспрекословно подчинился. Братья выпили, отломили по кусочку лепешки. Во дворе проблеяла овца.

— Теперь, Надав, ты понимаешь, что далеко не всему, произносимому Моисеем, можно верить?

— Но ведь Закон ему давал бог, — воодушевленно воскликнул Надав. — Иегова не мог дать два разных Закона.

— В этом ты прав: бог не мог дать два Закона. Но предположим (ты только не пугайся — представь, что это игра), предположим, что бог… не существует.

При этих словах Надав раскрыл рот и весь как-то съежился, будто боялся, что его ударят.

— Да, — продолжал Авиуд, — представь, что бога нет. Тогда Моисей, придумав первый Закон и увидев, что он не подходит, преспокойно разбил плиты, сделал нужное ему дело, затем поднялся обратно на Синай и начеркал очередные скрижали. А тот, изначальный Закон, записал на другие таблички и оставил в скинии до лучших времен. Это все так просто, когда люди тебе верят и сами хотят подчиняться!

— Я не могу этого принять, — замотал головой Надав. — Ты всё не то говоришь. Всё не то… Это грех…

— Хорошо. Подойдем к этому вопросу с другой стороны. Как Моисей описывает бога? Какими качествами он его наделяет? Что есть сущность Иеговы?

— Любовь, доброта…

— Тогда почему Моисей призывает беспрекословно подчиняться Иегове? Почему мы должны принимать Закон как приказ? Ведь бог — сама любовь, он бесконечно добр. А такой бог просто не в состоянии приказывать. Такой бог может только давать советы, а мы уже должны решать, как нам поступить: прислушаться к нему или сделать по-своему. И даже в этом случае бог не в силах нас наказать, у него даже мысли такой не может появиться, поскольку из-за своей доброты он не способен причинять зло. И тут мы приходим к противоречию.

Моисей, на свою беду, рассказывает много «поучительных» историй, над которыми стоит немного подумать и придешь к выводу, что бога-то нет. Конечно, можно предположить и другой вариант: что Моисей врет, что все истории придумал он сам, а бог существует, но ничего не может поделать с пророком в силу своей бескрайней любви к нему (впрочем, как и ко всем). Он может только сказать: «Моисей, обманывать не хорошо». А тот плюнет на это замечание и продолжит своё дело дальше.

— Что же тебе не нравится в рассказах Моисея? — спросил Надав. — По-моему, всё, что там происходит, совершенно естественно, — он уже не боялся, а с интересом ждал ответа брата.

— Да, естественно. Для человека. Но бог-то — не человек. Бог — средоточие любви и доброты, он не знает ни злобы, ни страха, ни зависти. У Моисея же получается всё наоборот! Вспомни хотя бы Адама и Еву. Иегова якобы запретил им есть с дерева посреди рая, угрожая, обрати внимание, смертью (это добрый бог-то!). Но как только Адам с Евой съели плоды дерева, бог испугался: «Люди мне не подчиняются! Как же так?!». Тут оказалось, что есть ещё и дерево жизни, дарующее бессмертие. Тогда Иегова совсем запаниковал: «Как бы не простер Адам руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно», и изгнал людей из рая.[4] Как же так случилось? Почему это все произошло? А просто бог убоялся, что Адам и Ева станут равными ему и отберут власть! Уже в этом случае можно обнаружить пару «грешков божиих»: страх, гордыня, гневливость. Разве бог может обладать такими качествами? Может?

— Н-нет, — запинаясь, ответствовал Надав.

— Нет. Конечно, нет! А Моисей говорит: «Да»! Или еще: потоп. Почему бог затопил землю? Потому что «увидел господь, что велико развращение человеков на земле»[5]. Люди стали забывать бога, стали всё меньше молиться, реже приносить жертвы, стали совершать так называемые грехи. Тут, по словам Моисея, бог «воскорбел в сердце своем». И как обиделся! Затопал ногами, затряс руками над головой: «А-а-а! Люди меня не любят!! Всех, всех утоплю!». И ведь утопил. Оставил только своего любимчика Ноя, который «обрел благодать пред очами господа»[6], потому что очень уж набожным был. Ну как тут не подумать, что Иегова очень тщеславный? Он испытывает поистине божественное наслаждение, когда вся созданная им толпа падает на колени и кричит со слезами на глазах: «Боже! Боже!». И ещё, написано: «Ты не должен поклоняться богу иному, кроме господа; потому что… он — бог ревнитель»[7]. Его гложет ревность, и волны гордыни поднимаются в его душе: «Ка-ак?! Другим богам? Отвернулись от самого меня?! От самого доброго, лучшего из лучших! Ну получите же! Нате!». Разве Иегова может завидовать, ревновать и подло мстить?

— Не может, — прошептал Надав.

— Значит: или бога нет, или Моисей нагло врёт. Или бог — средоточие любви и доброты, или его не существует вовсе! — заключил Авиуд.

— Но как же… Как же Моисею не стыдно обманывать людей? Ведь все ему верят, все считают его гласом божиим. Как же он может? — голос Надава задрожал, и на глаза навернулись слезы.

— А ты посмотри, как Моисей с нашим отцом Аароном обирают всех. Какие нелепые законы о жертвах на праздники, жертвах за грехи и прочее! Ведь на алтаре сжигается небольшая часть этих жертв, остальное же мы берем себе. Да, Надав, мы. Что ты сейчас ешь? Что пьешь? Мы же не пашем, не сеем, не выращиваем виноград. Наше дело небольшое: молиться и приносить всесожжения, а народ доставляет нам еду. Выходит, мы с тобой пособники Моисея в его обмане, мы наживаемся на страданиях народа! Как ты можешь спокойно спать, осознавая, что погряз во лжи? Я не понимаю, как?!

Надав, стыдливо опустив глаза, произнес:

— Но что же мне делать, брат?

— Есть выход: я хочу проверить, существует ли бог на самом деле. Мы сейчас возьмем свои кадильницы, зажжём в них огонь из нашего очага, а не из скинии, пойдем к алтарю и будем молиться. Если бог есть, он начнет разговаривать с нами. Укажет нам на то, что принесли мы огонь чуждый в обитель его. Тогда мы раскаемся, а после раскроем обман Моисея перед людьми и будем истинными священниками господа нашего. А если Иегова не заговорит с нами, значит — нет его, а Моисей просто обманщик. Я убью его и стану жить, как все: возделывать землю, пасти скот, и никто больше не возродит эту подлую веру в народе нашем. Ты идёшь со мной, брат? Сегодня решается судьба народа. Помоги мне.

Надав колебался: он кусал губы и, погрузившись в раздумья, неосознанно ломал на тарелке кусок лепешки. Авиуд раздраженно выдернул из его рук остатки еды и воскликнул:

— Ну же! Отвечай: идёшь со мной?

Надав посмотрел брату в глаза и тихо ответил:

— Да, иду.

Авиуд широко улыбнулся.

Они зажгли в кадильницах огонь, вложили туда курений и вышли во двор. Многочисленные облака скрывали от их взора луну и звезды. Ночь была темная и тихая. Только изредка из овчарен раздавалось блеяние какой-нибудь одинокой, не желающей спать, овцы. Братья, стараясь неслышно ступать, чтобы никого не разбудить, осторожно приблизились к скинии и, осмотревшись по сторонам, вошли в первый зал.

— Останемся здесь или пойдём дальше? — прошептал Надав.

— Идём к алтарю, — так же шепотом ответил Авиуд.

Тут в темноте метнулась тень, Надав вскрикнул и, захрипев, упал. Авиуд резко обернулся и воскликнул:

— Кто тут?!

Кадильница осветила тело Надава с вывалившимся изо рта языком и выпученными глазами. Авиуд отступил назад, и вдруг перед ним выросла фигура Моисея. Длинная борода его светилась красным от огня авиудовой кадильницы, а на лицо ложились такие тени, что оно приобрело зловещее выражение.

— Я всё знаю, — признался Моисей. — Елеазар, брат ваш, рассказал всё, что слышал. Ты хотел убить меня, разрушить нашу веру, традиции, которые с таким трудом создавались, стереть всё! — глаза первосвященника горели от гнева, голос гремел под сводами скинии. — Но этого не случится, Авиуд. Я, Моисей, — глас божий, бич божий, сам бог! — говорю тебе это!

«Он же сумасшедший», — пронеслось в голове Авиуда.

— Так, значит, бога нет? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Я — бог, я — Иегова, я — Элогим, я творю законы, я наказываю людей за их грехи, я правлю народами от своего имени, от своих многочисленных имен! Я — Создатель, а вы — твари дрожащие! И за ваши деяния я — бич божий, вершитель правосудия, клинок истины, — покараю вас! Да гореть вам в геенне огненной во веки вечные! Аминь.

С этими словами Моисей вонзил в тело Авиуда жертвенный нож. Авиуд простонал и медленно опустился на пол.

— Ифамар, Елеазар, — воскликнул убийца. — Возьмите мертвых братьев ваших, отнесите в дальние покои, снимите одежды их и обжарьте на жертвенном огне алтаря тела Надава и Авиуда. Элогим с наслаждением вкусит запах горелой кожи изменников. После того, как обгорят они, наденьте на них одежды их, позовите Мисаила и Елцафана, сынов Узиила, и вместе с ними вынесите тела на обозрение народу. Скажите: такова воля Иеговы, господа нашего, ибо они согрешили, и так освятился господь в приближающихся к нему.

Когда Елеазар и Ифамар вышли, унося тела убитых братьев, Моисей подошел к стоящему на коленях Аарону. Тот плакал и смотрел на свои ладони, которыми несколько минут назад задушил собственного сына.

— Мы не могли позволить им уйти живыми, — произнес Моисей. — Завтра все узнали бы о том, что они сделали. Все! Понимаешь?! Мы с тобой завтра же сами оказались бы на алтаре вместо баранов и тельцов! Ты об этом не думал? У этой веры есть будущее, она просуществует тысячи и тысячи лет! Нашему Элогиму будут приносить жертвы миллионы, миллиарды! Но только, если мы с тобой не дадим угаснуть ей, затеряться среди других религий, проиграть им на веки вечные. Ты хочешь этого, Аарон? Хочешь?!

Аарон молчал…

февраль 2003 г.

Выброшенные на берег

I

«Хорошее утро», — подумал Поликарп, выходя на крыльцо. — «Свежее».

Он стоял и смотрел в рассветное небо, полной грудью вдыхая чистый деревенский воздух. Робкий ветерок шевелил его волосы и ласкал обоняние приятным ароматом из цветника под окнами. Пригладив русую шевелюру широкой ладонью, Поликарп улыбнулся и, спустившись с крыльца, ступил на мокрую от росы траву.

— Хорошее утро, — повторил он вслух и ещё раз широко улыбнулся.

Поликарп снял белую рубаху, которую ему в своё время подарила жена, и с удовольствием облился ледяной водой из колодца. Затем снова набрал воды, отпил немного прямо из ведра и обеими руками выжал свою густую окладистую бороду.

Натянув рубаху, Поликарп сел на старое, растрескавшееся бревно у крыльца, вынул из кармана небольшую черную трубку и закурил. Он совершал этот придуманный им самим ритуал только два раза в день: утром, до завтрака, сидя на этом старом дубовом стволе, и вечером, после ужина, у камина, глядя на хаотично пляшущие языки пламени и слушая жалобное потрескивание обречённых стать пеплом дров.

Не прошло и пяти минут, как Поликарп услышал стук закрывающейся двери соседнего дома и, обернувшись, увидел невысокого бородатого мужичка в полном рыбацком облачении и с удочкой на плече.

— Здорово, Авдот, — крикнул мужичку Поликарп.

— Здравствуй, Поликарп, — откликнулся тот, приближаясь.

— Никак на рыбалку собрался?

— А что ж? Такое утро грех пропускать. Аль не так?

— Так, Авдот. Утро доброе.

— Вот и я думаю — утро какое доброе! Дай на рыбалку схожу. Взял удочку и пошёл. Слава богу, речка рядом — далеко топать не надобно. А то грехом бы и дома остался, — Авдот уже примостился на бревне рядом с Поликарпом и с жаром принялся рассказывать. — А ты слыхал, Ванька что учудил-то, а?

— Ладно, Авдот, — разговорился! Рыба уплывёт.

— Твоя правда, Поликарп. Рыба — она что твой паровоз: ждать не будеть! — Авдот тяжело вздохнул, поднялся и, взяв удочку, направился к реке.

Тут из-за недалекого бугорка показалось стадо коров, и Поликарп с огорчением понял, что трубку ему уже докурить не удастся. Кряхтя, он поднялся с бревна и не спеша направил свои стопы к коровнику — выпускать Рыжуху на пастбище. Как-то незаметно к Поликарпу присоединился беспородный пес преклонных лет.

— Здравствуй, Серый, — обратился к псу бородач, потрепав его за ухом. — Где же ты пропадал всё утро, старый плут? Никак к Рябке бегал опять?.. Всё бы тебе к бабам, Серый! В твои-то годы!

Серый ничего не ответил, а только посмотрел на Поликарпа своими большими умными глазами, опустил голову и поплёлся к конуре, где улёгся на травке и стал наблюдать за дальнейшими действиями хозяина.

Когда Поликарп вывел корову со двора, стадо уже величественно шествовало мимо. Бородач поискал глазами пастуха и крикнул:

— Эй, Семён! Забирай Рыжуху!

Из самой гущи стада вышел тощий человечек в красной рубахе и чёрных трико, обутый в резиновые сапоги едкого зелёного цвета. На плече пастуха висел длинный кнут, а на голову была нахлобучена старая серая кепка, изъеденная молью. Человечек постоянно то чесал, то утирал свой длинный острый нос.

— Здорово, Евграфыч, — обратился Семён к Поликарпу. — Погодка сёдня добрая, а? — человечек говорил быстро, покашливая и утирая нос через каждые два-три слова.

— Да, ничего…

— Эта… Я чё говорю-то… У тя, Евграфыч… э-э… табачку нету чуток — курить шибко разбирает… эта, а?

Поликарп извлек из кармана табакерку и отсыпал щепотку в грязную ладонь пастуха.

— Эта… Благодарствую, Евграфыч, — сказал Семён. — Ты эта… ну… знаешь про Ивана-то? Он вчерась… у Лукерьи был… Ну, вот, эта… апосля такие штуки видал чудные…

— Какие «штуки»? — спросил Поликарп. — Опять домовых по-пьяни ловил, что ли? Ну, так это, брат, мы уже слышали! И не раз.

— Да не-е… Эта… Другие штуки-то вчерась были… Ты, Евграфыч, сам сходи к Ваньке-то и спроси сам-то. А то ж я чё не так скажу… Ко всему, он сам эта… тя кличет. Грит: Поликарпа эта… спросить надобно… поди, растолковать смогёт, а? Вот, ты уж поди к нему, помоги эта… растолковать, а я пойду — меня бурёнки уж заждалися…

Семён повернулся и, хлопнув ладонью по боку Рыжухи, мирно щиплющей рядом травку, пошёл к стаду. Поликарпова корова не спеша двинулась за ним. Шагов через двадцать пастух обернулся и крикнул:

— Евграфыч! Эта… К Ваньке-то сходи…

— Схожу, — откликнулся Поликарп и подумал: «Этак я и не позавтракаю сегодня!.. Эх… Ладно, пойду к Ваньке — может, чего интересного расскажет».

II

У Ванькиного крыльца Поликарп увидел Лукерью — сорокалетнюю розовощёкую полную женщину, которая стояла, уперев руки в бока, и улыбалась, рядом с ней бабу Марусю — маленькую сухенькую старушку, стоявшую, сжав руки под подбородком, с таким видом, будто видела живого чёрта, и, сидевшего на лавочке по левую руку от Ивана, седобородого деда Захара. Иван что-то увлеченно, наверное, уже не в первый раз, рассказывал, а слушатели почтительно молчали, только баба Маруся время от времени тихо приговаривала: «Ой, чё-ж делается-то, чё-ж делается!!» — и покачивала головой.

Когда Иван закончил, Лукерья, широко улыбаясь, сказала: «Глупости все это. Пить надо меньше», — махнула на рассказчика рукой и пошла к своему крыльцу.

— Не скажи, Лукерья, — крикнула ей вслед баба Маруся. — Щерти ещё и не то могуть! У их хвосты длинныя — как махнуть… Света белого не свидешь. Во как! А то: сказки! Щерти это, щерти, Ваня. И не слухай ты енту дурную бабу. Слухай, что я тебе толкую… Ишь до чего анчутки додумалися — звездами кидаться! Где ж енто видано-то? Сколько живу — никогда слыхом не слыхивала, а тут!.. О-ой! Что ж енто?! Светконец, Заха-ар! Звёзды уж па-адають… Видать, смертушка наша пришла, о-ой!..

— Всё! Кончай, бабка, — твердо сказал дед Захар, вставая с лавки. — Пошли до дому — Поликарп идёт. Нехай вдвоем погуторять — поди, разберуть чего. Пошли.

Захар взял ойкающую и мотающую головой бабу Марусю под руку, и они заковыляли к своему дому.

Подошёл Поликарп, оглядываясь на удаляющихся стариков.

— Здравствуй, Иван, — сказал бородач небритому взлохмаченному мужчине в расстёгнутой клетчатой рубахе, чёрных спортивных штанах с лампасами и тапочках на босу ногу, сидящему на лавочке с папиросой во рту.

— Поликарп! — обрадовался тот. — Здорово! Заходи в дом: мне Лукерья картохи варёной принесла — позавтракаем. Ты ел?

— Нет. Не довелось мне, Иван, сегодня…

— Ну вот, за едой и потолкуем. Пошли.

Они вошли в грязную неубранную прихожую, а затем в такую же кухню. По столу была разбросана грязная посуда, в раковине — немытые кружки, стаканы и кастрюли, а на плите — сковорода, на которой с аппетитом трапезничал жирный рыжий таракан. У стола стоял табурет. Второй валялся на полу у плиты рядом с опрокинутым мусорным ведром. Пока Поликарп стряхивал со стоящего табурета крошки, Иван поднял второй и, поставив на стол чуждую всему окружающему чистую лукерьину кастрюлю с картофелем, сел.

— Бери, — сказал Иван Поликарпу, кивнув на кастрюлю. — Хорошая картоха — Лукерья плохого не состряпаеть. Только вот соли нету: куда-то я её задевал, ты уж не обессудь, Поликарп. Зато есть хлебец, целая буханка, ещё не початая, — и он извлек из-под груды грязной посуды кирпич чёрного хлеба. — Ещё мягкий — позавчёрашний. Будешь? Ну, как знаешь. А я съем кусочек.

Поликарп, не обнаружив чистой вилки, взял одну картофелину из кастрюли рукой и откусил.

— А картоха-то солёная! — радостно воскликнул Иван. — Вот Лукерья-то, вот баба! И как она догадалась, что у меня соли нету! Жена из неё добрая выйдеть. Мне б такую. Дык она ж за меня не пойдёть — вот в чем штука, Поликарп! А, слухай: не дёрнуть ли нам по стопарику за Лукерью, а? Не хочешь? Жаль. А я выпью. И опохмелюсь заодно.

Иван вытащил из-под раковины на две трети заполненную мутной жидкостью бутылку, плеснул немного в один из грязных стаканов и, выдохнув в сторону, быстро выпил. Затем, морщась, занюхал хлебом и принялся за картофель.

— Вань, — начал Поликарп, — говорят, будто ты видел что-то необычное ночью. А? Может, расскажешь?

— Да то, Поликарп! — ответил Иван, наливая ещё самогона. — За этим-то я тебя и позвал.

Он выпил и занюхал хлебом. Закусывать не стал.

— Ну так вот… Вчера, значить, зашёл я к Лукерье. Часов этак в девять зашёл. Ну, поужинали, выпили немного…то, сё… Ну, ты, Поликарп, меня понял, да?.. В общем, одеваюсь я… на посошок позавсегдашнему… Ну и выхожу на двор, закуриваю, — Иван сделал загадочное лицо, замер на секунду, потом быстро налил себе полстакана мутной жидкости из бутылки и выпил, закусив хлебом. — Вот…О чём бишь я?.. А!.. Выхожу на двор, закуриваю значить… Да-а! Последний «примачёк» был… Жаль. Какой табак! Не то, что энтот «Беломор» хренов — насували туды всякой дряни, а ты кури, травись!..

— Ты, Иван, не отвлекайся, — попытался направить разговор в нужное русло Поликарп, — рассказывай дальше.

— Я тебе и толкую: табак-то стали хреновый делать, хоть не покупай! Не могуть нормального взрастить что ли?! Что ж энто за, етить-твою-переетить, страна такая, что даже табака в ней порядошного днём с энтим… с огнём не сыскать?! А? Я тебя спрашиваю, Поликарп!.. — Иван выглушил последние полстакана и с грохотом поставил пустую бутылку на стол.

— Вот что, Иван, — ответил бородач. — Или ты сейчас рассказываешь все как было: про Лукерью, про чертей, про звёзды свои, или я иду до дому — по грибы я собираюсь, Иван. Понял? Спешу я.

— Всё, Евграфыч! Слухай. Боле не отвлекаюсь, — глаза Ивана были мутные, как выпитая им жидкость, язык заплетался. — Ну вот…На посошок я, значить, у Лукерьи-то…

— Вышел на двор, закурил, — продолжил Поликарп. — Дальше-то что было, Ваня, не томи.

— Да. Вышел на двор, последнюю «примку» закурил…Сел, значить, на порожек. И чёй-то на небо меня проняло взглянуть. Как подтолкнул ктой-то!… Ведь никогда ж туды не смотрел — чё я тама не видывал? А тут пряма вот толкает ктой-то: посмотри, посмотри!… Да. Значить, поднимаю глаза и вижу… — Пауза. — Евграфыч, можно ещё соточку? Не могу я так сказ вести — мочи нет! А, Евграфыч?

— Ладно, Иван. Давай, только скорее.

— Я быстро, Евграфыч, я быстро!

Иван, шатаясь, подошёл к небольшой деревянной тумбе, открыл дверцу, висевшую на одной петле, и, покопавшись, выудил литровую банку с полиэтиленовой крышкой, полную бурой жидкости. Вернувшись на место, отхлебнул прямо из неё и, морщась, засунул в рот сразу целую картофелину.

— У-у! Крепка, туды её в корягу, — прохрипел Иван и шмыгнул носом. — На чём бишь я запнулся-то?… А-а, вот! Поднимаю, значить, глаза и наблюдаю… пф-ф… — последовали неопределённые жесты руками. — Ну, вроде, мячик кто-то пинаеть — туды, сюды, туды, сюды…туды…в-вот… Тока заместо мячика звезда была, Евграфыч. Вот как на духу говорю те — звезда! Я поначалу сам не поверил. А протёр глаза, смотрю — не пропала звезда, так и сигает из стороны в сторону. Ну, думаю: всё!…А можа правду баб Манька-то говорила — черти всё энто, а? Можа энто они балують, Евграфыч, а?

— А куда потом звезда-то делась? А, Иван?

— Дык упала она, Евграфыч. В лес упала. В наш. Я энто чётко видал… Как на духу, Евграфыч. Как на духу, — Иван три раза перекрестился.

— Упала, говоришь? — пробурчал задумчиво Поликарп. — В лес? Ну-ну…

— Да что б мне поперхнуться! — с жаром воскликнул Иван и, как бы в доказательство, отхлебнул из банки.

— Хорошо, Ваня, — Поликарп встал. — Я сейчас иду в лес — грибы собирать. Может, найду твою звезду.

— Найдёшь. Найдёшь, Евграфыч: звезда — большая штука — не иголка… Только смотри, — Иван понизил голос, глаза его прояснились и смотрели на Поликарпа со страхом, — она ведь — чёртова звезда. А черти своё добро просто так не оставят. Как бы чего не случилось — остерегайся, Евграфыч: недобрая энто звёздочка. Не к добру она к нам, — глаза Ивана снова помутнели, он по-прежнему был мертвецки пьян. — Можа споём? Как, Евграфыч? Песню, а?.. Шу-умел ка-амыш… А, Евграфыч? Ну давай, вместе… Шу-умел…

— Спешу я, Иван, — оборвал собеседника Поликарп. — По грибы я собрался. В лес. Где звезда твоя.

— Ну шо-ж, иди. Мож на посошок? Не станешь? Ну, дело твоё. Прощевай, Евграфыч. Найдёшь звёздочку — дойди до меня, а?

— Ладно, Ваня, как приду — сразу к тебе, — и Поликарп вышел из кухни.

III

Вернулся он поздно. Звезду не нашёл, зато набрал полную корзину грибов. Первым делом Поликарп направился к Ивану, но того дома не оказалось. «У Лукерьи, наверное», — подумал бородач. — «Ладно, завтра зайду».

Поликарп не огорчался, что не нашёл упавшую звезду — он не принимал ивановы слова всерьёз. Вчера Ваня был пьян, а пьяному всякое может померещиться. Тот же Иван не сосчитать сколько раз чертей по огороду гонял. А потом божился, мол, правда это. А теперь черти у него в футбол играли. На небе, да ещё и звездой. Где ж это видано-то! Ну а если принять, что прыгающая звезда была на самом деле, то и не звезда это, наверное, вовсе. Какой-нибудь светлячок или ещё что… В общем, не могла звезда себя так вести — из стороны в сторону метаться. Не могла. Падать — это могла. Тогда это метеорит. Но метеориты не мечутся по сторонам, потому что если он в самом деле падал, то и прыгал. Не могло же Ваньке показаться, что падающая звезда прыгает! Или всё было вместе, или не было ничего. «Да-а. Задал мне Иван задачку: поди разбери — что к чему!» — думал Поликарп, подходя к крыльцу.

Навстречу ему выбежал Серый. Хвост его был поджат, уши стояли торчком, он постоянно оглядывался, а, приблизившись, тихонько заскулил.

— Что такое, старик? — насторожился Поликарп. — Что тебя так напугало? А ну-ка, пойдём поглядим.

Поликарп твёрдой походкой направился к крыльцу. Серый немного постоял, жалобно смотря вслед хозяину, затем нехотя поплёлся за ним, уставившись в землю.

Подойдя к дому, Поликарп вынул из корзины нож и огляделся. Никого не было. Тогда бородач крикнул:

— Эй! Есть здесь кто? — ответа не последовало.

Поликарп подошёл к крыльцу и, поднявшись к двери, увидел на пороге какого-то зверька. Присмотревшись при свете спички, он понял, что это суслик. Раненый суслик — на левом боку его была кровь. Зверёк испуганно смотрел на Поликарпа, но не убегал.

— Эх, ты! — обратился бородач к Серому. — Суслика испугался! А помнишь, как мы с тобой на кабана ходили?! А? Стареешь, ты, Серый, стареешь… Все когда-нибудь стареют. И тогда исчезают смелость и безрассудство молодости и появляются опасения, подозрения и страхи… Но ты не один такой, Серый. Весь мир живёт в страхе, даже молодые… Пошли в дом, старик, — ужинать будем.

Поликарп взял суслика на руки — тот не проявил ни малейшего сопротивления — и вошёл в дом. Перевязав зверьку рану и положив его на мягкую подушку, бородач принялся за приготовление ужина. Всё это время Серый сидел в дальнем углу, поджав хвост и жалобно посматривая время от времени то на Поликарпа, то на суслика, и тихонько поскуливал.

— Удивляюсь я на тебя, Серый, — говорил Поликарп. — Как можно бояться такого симпатичного, ласкового и, практически, ручного зверька?! Он же не съест тебя, в конце концов! Подойди — познакомься с ним: возможно, ему придётся пожить у нас несколько дней — пока рана не заживёт. Ну?! Я что сказал? — пёс даже не тронулся с места, только ещё плотнее вжался в угол и ещё жалобнее заскулил. — Ну, как хочешь. Можешь после ужина идти ночевать в свою конуру. Только учти, что общаться с гостем тебе всё равно придётся — желаешь ты этого или нет.

IV

Поликарп стоял у окна и набивал трубку. Тут же на подоконнике лежал суслик, уставившись в темноту тихого летнего вечера. В угольно чёрном небе на фоне звёздной россыпи сияла луна, озаряя мягким светом застывшие, словно на фотографии, кроны деревьев. Было поздно, и деревня уже погрузилась в сон. Только изредка доносился непродолжительный лай, обращённый, вероятно, к какой-нибудь ненавистной всем собакам и, конечно, ни в чём не повинной кошке.

Раскурив трубку, Поликарп сел в кресло у камина, затянулся и потрепал за ухом Серого, расположившегося рядом.

— Ну что, Серый, — обратился бородач к псу, украдкой взволнованно поглядывающему на суслика, — как ты думаешь: есть звезда Ванькина в лесу или нет?… То-то: и я не знаю, вишь в чём дело! Как-то не стыкуется у меня всё, не связывается. Проще, Серый, конечно сказать, что Ванька спьяну всё это усмотрел, но не могу я так. Много в этих звёздах неизведанного, загадочного. Мало мы о них чего знаем — не понять нам всего. Звёзды по своим законам живут, не по нашенским, не по земным. Никто не сможет сказать, что будет с той или другой через секунду, через год, через тысячу лет…

Звёзды… Звёзды не меняются, Серый. Они вечны по сравнению с нашей с тобой жизнью. Что мы? Чуть больше полусотни лет и нет нас. А звёзды даже ни на толику не изменятся.

Как могут эти далёкие солнца далёких неведомых миров не привлекать человека, а, Серый? Как может человек, пускай тот же Ванька, сказать, дескать, чего я там на небе не видывал? Ведь человек, поди, не корова какая, не курица безмозглая! Человек рождён думать, Серый. На то ему мозг и дан Природой — чтоб соображать, накапливать знания и обрабатывать их. Человек должен учиться, становиться разумным. Таким, каким должен быть. И ладно, что не государство это наше хреново ему помогает — не дождёшься, а сам человек учится, но учится, познаёт мир и себя, ищет смысл своей жизни, добивается чего-то, а не плывёт по течению — куда выбросит. Только почему это понимают лишь единицы, Серый? Почему? Тот же Ванька, — чтоб его! — каждый день самогон хлещет, травит себя. Какая уж тут тяга к знаниям! И ещё говорит, дескать, я и так знаю, что мне надобно: как налить, да как выпить, да как с Лукерьей того…Тьфу! Ничтожная душонка. Да и все остальные не лучше, Серый. Никому не нужны знания, а ведь все с умом рождаются, у всех, поди, разум-то есть. Только ведь не пользуют они его, не нужен он им. Да и правда — зачем? Коров пасти да землю пахать ум не надобен! Вот и сидят все на своих огородах и думают только, как нажраться во всех смыслах да другие потребности свои удовлетворить животные.

Да что скрывать — и я такой же был до того как Машенька моя умерла. Не ценил я её, Серый, не понимал глубины души её. Накопаюсь в этом треклятом огороде, прихожу: «Машка, обед!» — и всё. До самой смерти буду клеймить себя, Серый, всю жизнь оставшуюся, за то, что не был с ней близок душою. Баба, думал, она и есть баба — что с ней взять-то! И только потом всё понял, старик, только потом, когда уже поздно было. И бог, в которого все поголовно тут верят, даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь. Да и есть ли он вообще, бог-то этот? Вот бабка Маруся говорит, дескать, есть он: на небе за облаками прячется и в щёлочку поглядывает, что у нас тут делается. Иван, говорит, тоже есть: дед хилый с бородищею, и тоже на небе. Говорит, видел его однажды: пальцем грозил и пить запрещал, а сам — чуть не разваливается от старости. Но это Ивану, Серый, наверняка спьяну привиделось…

Потом приезжал к нам поп с району, говорил, мол, покайтеся и бог примет вас. Вон Ванька покаялся — и что? Только они вместе с попом и «приняли». Потом батюшку еле в машину усадили — всё частушки пел неприличные. И думай после этого: есть бог или нет его вовсе!

Хотя, с другой стороны, как это всё могло само собой получиться: весь мир, космос, звёзды? Учёные, поди, и посейчас ломают себе головы, пытаясь изничтожить веру людей в Вышнего и дать вразумительный ответ. Но что-то у них не складывается, не получается точной системы. Ответа нет и, думаю, Серый, не будет. По крайней мере, на нашем веку того не случится, — Поликарп вытряхнул пепел из докуренной трубки и вздохнул. — Ну что, друг мой Серый, спать пойдём? — пёс нехотя встал, подёргивая ушами, и пару раз вяло вильнул хвостом. — Пошли — будешь в конуре ночевать, коли в хате боишься. Ума не приложу, чем тебе не нравится эта зверушка?!

V

Поликарп открыл глаза и увидел лежащего рядом, на подушке, суслика.

— Удивляюсь на тебя, брат, — произнёс бородач. — Ведь должен же человека бояться, а не боишься!

Суслик продолжал спокойно смотреть на него своими большими, почти человеческими глазами.

— Нравятся мне твои глаза, брат, — сказал Поликарп. — Умные они у тебя, добрые. Признайся, почто Серого напугал? Плохого он тебе не делал — я уверен. А если ты такой ручной, то и с собаками должен быть знаком не понаслышке. Так зачем же?… Да ещё настолько, что Серый теперь от тебя, как от огня шугается. Не хорошо, брат. Не хорошо…

Поликарп погладил суслика, встал и направился к окну. Привычным движением потянулся к защелке, распахнул створки и сразу почувствовал ворвавшийся в комнату поток свежего прохладного воздуха. Постояв немного у окна, бородач взял со стола трубку и вышел на улицу, где, после недолгих водных процедур, уселся на бревно и закурил. Немного погодя, подошёл суслик и лег рядом, а Поликарп, добродушно улыбаясь, потрепал его за ухом.

Внезапно со двора Авдота раздались крики, и на улицу выбежал сам хозяин — взлохмаченный, в черных широких трусах, белой клетчатой рубашке нараспашку и тапочках на босу ногу. Он огляделся вокруг и, заметив соседа, устремился к нему. Когда Авдот приблизился, Поликарп услышал его тяжелое дыхание, будто тот только что пробежал кросс в добрый десяток километров.

— Здорово, Авдот, — приветствовал соседа бородач. — Аль стряслось что у тебя?

Отдышавшись, Авдот растерянно произнес:

— Кур моих… съели… Вот…

— Как съели?! — удивился Поликарп.

— Так… Съели. Одни пёрушки осталися… — лицо Авдота выражало глубокое горе и растерянность, и казалось, что бывший хозяин куриц сейчас расплачется.

— Всех что ли съели?

— До одноёй… Бедные мои курочки, — по щеке Авдота скатилась скупая мужская слеза.

— Никак хорьки опять разгулялись, чтоб их! — хлопнул ладонью по колену Поликарп. — Ничего, Авдот! Я тебе дам пару своих несушек, а вечерком возьму ружьишко, и пойдём мы с тобой в курятник к тебе — хорька стеречь. Авось, придёт снова.

— Спасибо, Евграфыч, — с жаром ответил Авдот, пожимая соседу руку. — В долгу перед тобой буду. Овощей каких, угольку там — только попроси — с радостью дам, коль поможешь.

— Ладно, сосед, как-нибудь сговоримся. Иди домой: жену успокой — поди, убивается из-за кур-то.

— Йёх! — всплеснул руками Авдот и побежал обратно, убеждать жену, что все будет хорошо, раз Поликарп в помощи не отказал.

Только захлопнулась за Авдотом дверь, как из-за угла, пошатываясь, вышел Иван и направился прямиком к Поликарпу.

— Ну как? — спросил он бородача ещё издали. — Сыскал звёздочку-то?

— Нет, Вань, не сыскал, — отвечал Поликарп. — Видать, не туда она упала, не к нам…

— Жаль, — Иван сел напротив собеседника прямо на ещё сырую от росы траву и тут заметил суслика. — Что енто у тебя за зверушка, Евграфыч? Никак хорёк?

— Суслик. Сам пришёл… Раненый он…

— А ты, значить, залечил его, помог, значить, в беде брату меньшому… Хороший ты человек, Евграфыч, добрый. Жить тебе долго…

— Это уж как Природа решит. Жить нам иль помирать — Природы дело, не нашенское с тобой.

— Да уж… А звездами кидаться чьё дело, а? Скажи, Поликарп.

— Звездами, говоришь, кидаться?.. А знаешь ты, что там, за небом?

— Ну пусто там, темно — ночь вечная… И звезды полыхають, что твой костер.

— Вот: пусто там, Иван. Даже воздуха нет в Космосе. Все там другое, не по-земному. И Природа там другая, не понять нам её… Да и не звезда то была, видать. Камешек, поди, какой.

— А чё ж он сверкал-то тадыть?

— Не знаешь ты, Ваня, Природы земной… Раскалился он, когда на землю падал.

— А земля, что ль, огненная? — Усмехнулся Иван.

— Поверь мне, Ваня. Ну, не объяснить тебе это — не поймешь ты.

— А чё ж он прыгал-то из стороны в сторону, как резиновый?

— А это уж, прости, Иван, померещилось тебе спьяну.

— Не веришь, значить… — Иван огорченно вздохнул и встал. — Ну, ладно, Евграфыч, пойду я… Если что — заходи.

— Ты на меня обиду не держи, Иван, — сказал бородач. — Загляни вечерком, я вина свойского открою — попробуем.

Глаза Ивана заблестели, он широко улыбнулся:

— Загляну, Евграфыч. Очень рад буду.

Они пожали друг другу руки, и Иван побрел домой, оставляя позади себя резкий запах водочного перегара.

VI

Вечером Иван, как и было обещано, пошел к Поликарпу, так как не мог упустить случая бесплатно выпить, да не просто так выпить, а отведать поликарпова вина, лучше которого ни у кого в деревне не было. Ну и, конечно, он надеялся на хорошую закуску, потому что с прошлого вечера, проведенного у Лукерьи, ничего путного Ивану в желудок не попадало.

Тем временем, Поликарп, приготовив ужин и достав из погреба пару бутылок вина, сидел в кресле с сусликом на коленях и читал интересную книгу, приобретённую в его недавней поездке в город.

В дверь постучали, и Поликарп, отложив книгу, впустил гостя в дом. Иван, поздоровавшись, сел на предложенный ему стул и вдруг спросил:

— Может, я рановато? А, Евграфыч?.. А то я могу и попозжей.

— Нет, Ваня, — ответил Поликарп. — Восемь часов уже. Как раз время ужинать. Осталось только стол накрыть.

Тут Иван заметил бутылки с вином и понял, что пришёл вовремя.

— А ты знаешь, — повеселев, обратился он к Поликарпу, — я только что тваво суслика кормил. Да-а!.. Нашёл в шкафу горсточку риса. Другого-то ничего у меня нету… А ещё полкартохи с обеду осталося — тоже ему отдал. Варёную… Ничего не пожалел — последнее скормил! А ведь сам мог…

— Погоди, — удивился Поликарп. — Как это ты мог только что моего суслика кормить, если он уже два часа как здесь сидит? Может, то другой был?

— Да не, Евграфыч, — твой. С бинтом омотанный.

— А ты не пил, Иван? — заподозрил неладное Поликарп.

— Не-е! Как можно?!.. Ну… только с утра — опохмелился. А как от тебя домой пришёл — ни капли, ей-богу.

— Ладно, Иван, верю. Но как же так могло получиться-то?.. Вот штука!..

— Да, Евграфыч — чудно всё енто… А мож какой оборотень был, а?.. Из ихних — из чертей? А, Евграфыч?.. Обернулся твоим сусликом и пришёл ко мне, значить, туды его в корягу! Мож какую беду хотел накликать или, чего доброго… сглазить меня?! Ихний брат давно мне грозится, чтоб им всем пусто было на тамошнем свете!

— Ты, Ваня, глупостей-то не говори, не бывает их — чертей твоих да оборотней.

— А суслики бывають?

— А суслики бывают. Вот в этом-то вся и загадка.

Тут раздался стук в дверь и вошёл Авдот. Поздоровавшись, он обратился к Поликарпу:

— Ты не запамятовал, Поликарп, что обещался ко мне сегодня с ружьишком пойти — хоря покараулить?

— Нет, Авдот, не забыл я. Сейчас поужинаем и пойдём… Присядешь с нами?

— А что ж не присесть?! Присяду… Чувствуется, грибки у тебя на ужин, а?

— Да, грибы. Жареные. С картошкой.

— А к ним винцо, — не удержавшись, вставил Иван. — Своё! Поликарпово!

— Ну, тогда я наверняка остаюсь. Не каждый день этакой… напиток пьёшь!

— В таком случае, — сказал Поликарп, — прошу к столу.

Спустя некоторое время, поужинав, все поднялись из-за стола, и Иван, попрощавшись, сразу ушёл домой, а Поликарп, сняв со стены двустволку, направился вместе с Авдотом устраивать засаду на хорька.

Сидеть, притаившись, в тёмном и пахучем курятнике было неудобно и скучно, поэтому Поликарп шёпотом обратился к соседу:

— Слушай, Авдот, бывает так, чтобы один человек или зверушка какая одновременно в двух местах разных очутилась?

— Это как это — в разных?!

— Ну вот, к примеру, видел ты моего зверька?

— Это Серого что ль?

— Да нет, Авдот, суслик у меня есть. Раненый. Пришёл вчера к дому моему, Серого напугал да и сам ни живой, ни мёртвый от страха. Перевязал я его, накормил. Вот живёт у меня теперь…

— Ну и как? Выздоровливаеть?

— Потихоньку. Но не в том дело… Пришёл ко мне сегодня Иван и сказал, что, вроде как, суслика моего покормил перед уходом. И, сказал, повязка у того бинтовая была, какую я делал…

— Ну и что ж? Покормил лишний раз — и хорошо: скорей зверушка оправится.

— Не дослушал ты меня, Авдот. Штука-то в том, что всё это время суслик со мной был — я книгу читал, а он по дому шастал: то на кухню зайдёт, то в спальню, то у ног моих сядет. Вишь как…

— Погоди, Поликарп. Чой-то я тя понять не могу: суслик твой у Ивана был, аль у тебя?

— Выходит, что и у меня, и у него…

— Не-е, такого не бываеть! Зачитался ты, поди, вот и не заметил, как суслик твой на двор выбежал.

— А, может, и впрямь, Авдот, не заметил я… Но ведь ясно помню, был он тут. Был.

— Ты не серчай, Поликарп, но был ли, не был — я в этих делах не мастак. Ты-то, поди, поумней меня будешь: сам разберешься.

— Хотел бы я разобраться, — вздохнул Поликарп, — да не могу.

— А ты, сосед, к бабке Марусе сходи, — посоветовал Авдот. — Она — церковная баба: поди, разъяснить. Я соображаю, что тут, — Авдот огляделся и произнес ещё тише, — черти напроказничали!

— Тьфу ты! Что вы все про чертей своих заладили? Другого придумать не можете?

— А что придумывать, Поликарп, когда и так всё ясно: любой тебе скажеть — черти это. Ты лучше послухай меня и сходи к Марусе: она и заговор какой сделаеть, и дом твой с сусликом святой водицей обкропить — всё лучше будеть. Помяни моё слово — чёрт в твоём зверьке приютился. Изгонять надобно. А лучше бабки Маруси никто здесь того не сделаеть…

— Тише, Авдот… Поди, хорёк лезет.

И правда — из-под стены напротив показалась сначала мордочка зверька, а затем и весь он очутился в курятнике и, прижавшись к земле, стал осматривать помещение.

— Стреляй, Поликарпушка, — громко зашептал Авдот, — уйдёть ведь, тварь!

Громыхнул выстрел и сразу из двух стволов вырвалось пламя. Следом раздались визг раненого животного и крик Авдота:

— Попал! Попал!.. Будешь знать, как кур моих воровать!

Поликарп вскочил на ноги и бросился к хорьку. Тот не двигался. Поликарп поднял его и, осмотрев, сказал:

— Он мёртвый, Авдот… Больше не будет причинять вреда твоим курам…

— Да! Теперь всё хорошо будеть!.. Спасибо, Евграфыч!

— Промахнулся я… — тихо говорил Поликарп. — В землю я целил… А он, видать, дёрнулся. Плохо как вышло…

Поликарп повесил ружье на плечо и с хорьком на руках вышел из курятника.

VII

Разбудил Поликарпа громкий стук в дверь.

«Кого ж это нелегкая в такую рань принесла?!» — подумал он, вставая с кровати.

На крыльце стоял дед Захар и нервно теребил в руках свою серую кепку.

— Здравствуй, Захар Лаврентьич, — поприветствовал старика Поликарп. — Проходи в дом… Отчего в такую рань пожаловал? Случилось что?

— Случилося, Поликарп Евграфыч… Беда у нас…

— Рассказывай — поди, помогу чем.

— Понимаешь, чудо у нас какое-то вышло: сейчас открываю сарай, а коровки-то нашенской там и нету. Пропала коровка…

— Пропала, говоришь, — задумался Поликарп. — А сарай-то хорошо закрыт был?

— Да хорошо. Замок навесной — крепкий! И сломан-то не был: как вечером закрыл, так до утра всё и осталося.

— Ну, пойдём посмотрим, что там с твоим сараем, — сказал Поликарп и подумал: «Надо бы Серого с собой взять — пригодится».

Ступив на двор деда Захара, Поликарп стал свидетелем интереснейшего действа: у сарая стояла баба Маруся, держа в одной руке литровую стеклянную банку, до половины наполненную водой, а другой разбрызгивая эту воду по дверям сарая, и что-то шепотом приговаривала. На приветствие Поликарпа баба Маруся лишь кивнула, не прерывая своего ритуала.

— Тьфу ты, старая! — сказал Захар. — Опять колдуеть! Ты хоть её образумь, Поликарп Евграфыч. Совсем баба ум к старости растеряла!

— Марья Гавриловна, — обратился Поликарп к старушке. — Захар Лаврентьич сказал, корова у вас пропала. Мне посмотреть надобно сарай ваш — может, отыщется что.

Баба Маруся вдруг резко обернулась и крикнула:

— Нет! Не пушчу в сарай — щерти тама! Не пушчу!

— Замолкни, старая! — рассердился Захар. — В конец из ума выжила! Человек помочь пришел, а ты кричать на него надумала. Ишь распустилася! А ну, иди в дом.

— Не пойду, Захар! Щерти здеся. Я на ворота святой водицею побрызжела: они их таперича не отопруть. А ежели вы войдёте, они выбегуть и на нас кинутся…

— Я что сказал?! — настаивал старик. — Иди в дом!

Баба Маруся, замолчав, отодвинулась в сторону, но домой не пошла. Захар тем временем открыл ворота, и Поликарп вошел внутрь. За ним следом забежал Серый и остановился у порога, принюхиваясь.

Коровы в сарае и правда не было.

«Не могла же она исчезнуть», — думал Поликарп. — «Украли? Но как? Замок не сломан, дыры в стене нет. Куда же она тогда делась?! Ума не приложу!»

Тут Серый зарычал на кого-то, находящегося в тёмном дальнем углу сарая. Поликарп двинулся в том направлении и обнаружил своего суслика, дрожащего от страха.

— Как же ты здесь, брат, оказался? — спросил его бородач и усмехнулся. — Не ты ли захарову корову умыкнул, а? Ну ладно, не бойся… Домой пойдём.

Поликарп взял суслика на руки и вынес из сарая.

— Кто это? — спросил дед Захар.

— Суслик мой, — ответил Поликарп.

— А здесь-то он откудова?

— Сам не пойму…

— Щерти в нём! — кинулась баба Маруся к Поликарпу. — Отдай мне его — я их выгоню! Я молитву знаю — в раз убегуть. Отдай!..

— Да ты что, бабка?! — прикрикнул на жену Захар. — Тебе во всяком углу черти мерещатся. Я тебе сказал: иди в дом!

Баба Маруся послушалась мужа, но, не дойдя до крыльца, обернулась и крикнула:

— Щерти в нём, Поликарп. Помяни моё слово: беда от него приключится…

— Иди, иди, — ответил ей Захар и обратился к Поликарпу. — Ну, что думаешь?

— Не пойму я ничего, Захар Лаврентьич. Вот если б он умел говорить, — Поликарп указал на суслика, — мы бы сейчас всё знали… Хотя… Погоди чуток…

Поликарп опустил суслика на землю и снова вошёл в сарай. Осмотревшись по сторонам, он начал с силой стучать по доскам той стены, что была обращена к полю. Вдруг от удара одна доска с треском рухнула наружу. Следом Поликарп выбил ещё четыре.

«Вот тебе и разгадка», — подумал он.

— Здесь твою коровку вывели, Захар Лаврентьич, — крикнул старику Поликарп. — Вот, прямо через дырку эту. А после доски на место приделали, чтоб никто не понял что к чему.

— Ох, тудыть твою! — воскликнул Захар, подходя к Поликарпу. — Ну, анчутки, ну воры поганые, — причитал старик, туда-сюда проходя через проём в стене, — попадись мне только — все бошки посшибаю, — и со всего размаху грохнул костылём по стене.

VIII

Оставив зверька дома под присмотром Серого, который суслика уже не боялся, но относился к нему по-прежнему холодно, Поликарп направился к Ивану. Сердцем чувствовал, что каким-то боком и он замешан во всей этой истории с коровой.

В дверь стучал долго — никто не открыл. Поликарп обошёл дом кругом, постучал во все окна. Никакого движения.

«Ладно», — подумал он. — «Пойду к Лукерье загляну — у неё, мож, Ванька?».

Подойдя к лукерьиному крыльцу, Поликарп присел на лавочку, посидел с минуту, огляделся, прислушался (в доме гремела посуда), затем подошёл к двери и постучал.

Дверь отворила Лукерья. На голове её был повязан платок, поверх сарафана фартук, а с рук капала вода.

— Добро утречко, Луша, — поздоровался Поликарп.

— Доброе, доброе, — отозвалась Лукерья, тыльной стороной ладони смахнув со лба прядь волос, выбившуюся из-под платка. — С чем пожаловал утром ранним?

— Да вот, понимаешь, Ваню ищу… Не у тебя ль он?

— Не-е, Поликарп, — усмехнулась Лукерья. — Что я — гостиница что ль ему? Днём вчера видала, а вот дальше — извиняй, ничего не знаю. Не моё энто дело. Не слежу я за ним. Так вот.

— Да ладно тебе, Луша. Это я так просто спросил — на всякий случай. Нет — так нет… Ну, извини, что отвлёк. Пойду я.

— А что случилось-то? — крикнула ему вдогонку Лукерья.

— Да так… — ответил Поликарп. — Поговорить с ним надо, соображениями поделиться.

— Ну-ну, — улыбнулась Лукерья и захлопнула дверь.

«Так», — думал Поликарп. — «Дома Ваньки нет, у Лукерьи тоже. Где ж он прячется?». Сомнения почти рассеялись: Поликарп уже понял, что Иван корову умыкнул. Больше некому. Но зачем? Куда? И где искать его теперь?

Поликарп думал и не находил решения. Вернувшись домой, он умылся, позавтракал, сел на своё бревно во дворе и, против обыкновения совершать это действо до завтрака, закурил.

«Стоп», — вдруг осенило Поликарпа. — «У путей вагон старый лежит. Вот куда Ванька мог податься. Надо идти: тут часа полтора, к обеду обернусь».

Он затушил трубку и отправился к железной дороге. День сегодня не заладился с самого утра: Поликарп не выспался, устал и потому шёл медленно, потратив на дорогу около двух часов.

Железнодорожное полотно лежало между холмами, поросшими ельником. На скате одного из них под сенью раскидистого старого дуба и присел Поликарп — отдохнуть и собраться с мыслями. У подножия противоположного холма стоял старый ржавый вагон. Краска с него уже почти вся облупилась, но местами были видны ещё зелёные пятна. В остальном этот плацкартный вагон не сильно пострадал, кое-где стёкла были разбиты, но не более того.

Поликарп не знал, видит ли его Иван или нет, но продолжал сидеть: если уж заприметил, что зря подниматься? Он думал, как бы так предстать перед «подпольщиком», чтобы тот ненароком не огрел чем-нибудь по голове с испугу. Ничего особенного не измыслив, Поликарп встал и пошёл вниз по склону.

Подойдя к вагону, он остановился и прислушался. Вокруг стояла обычная деревенская тишина, нарушаемая только шелестом листьев от редких порывов лёгкого ветерка да время от времени доносившейся из леса птичьей трелью. «Притаился он что ль где-нибудь у двери?» — промелькнуло в голове. Поликарп несколько раз громко постучал по стене вагона и крикнул:

— Ваня! Это я — Поликарп! Не боись — я поговорить только…

С этими словами он распахнул дверь и шагнул внутрь. Как ни странно, ничего не обрушилось на его голову — ни палка, ни кирпич, ни что-либо ещё. Поликарп постоял пару секунд, подождал пока глаза привыкнут к сумраку, царившему в помещении из-за заляпанных пылью и грязью окон, после чего ещё раз позвал:

— Ва-ань!

Никто не ответил. Тогда Поликарп прошёл в другой конец вагона, продираясь, как сквозь туман, через плотную завесу пыли, заглянул во все отсеки, за все двери, но Ивана не обнаружил.

— Та-ак… — протянул Поликарп, пригладив бороду, и с облегчением вышел наружу — в чистый, наполненный приятными запахами лесной воздух.

— Та-ак… — повторил ещё раз, медленно обходя вокруг вагона. За ним он, к своей радости, обнаружил чёрный круг выжженной травы с кучкой углей посередине.

«Был здесь всё-таки Ванька! Был окаянный!» — улыбнулся Поликарп, но тут же понял, что беглец может сюда больше и не вернуться, что ждать его здесь бессмысленно, хотя и не безнадёжно.

Что же делать? Поликарп присел около потухшего костра и запалил трубку. Надо было что-то решать. Но что?

«Схожу домой, пообедаю», — решил Поликарп. — «А к вечеру опять сюда наведаюсь — вдруг объявится Ванька?». Хлопнув себя по коленям, он встал и отправился в обратный путь.

IX

Перекусив на скорую руку и покормив животных, Поликарп стал дожидаться, пока Семён пригонит коров с пастбища. Завидев стадо, бородач пошёл ему навстречу. Отыскав среди коров низкорослого пастуха с длиннющим кнутом через плечо, Поликарп подошёл и поздоровался.

— Как сегодня дела, Семён? Все на месте?

— Да вроде все. Обычно… эта… вечером ктой-то убёгнуть вздумаеть, так не усечёшь и… эта… до ночи той искать будешь. Во как… Куды-нить в камыш забьёться… эта… и ходи… ёйную душу мать! Эта… табачка-то… отсыпешь эта, а?

Хмыкнув, Поликарп сунул руку в карман за табакеркой. Пересыпая табак в ладонь пастуха, спросил:

— А Ваньку сегодня не видел?

— Ваньку-то? Дык эта… нет вроде… не видал.

— Ладно, пойду коровку свою отыщу, — бородач огляделся по сторонам и, обнаружив Рыжуху, направился к ней. Та уже сама шла ко двору, и Поликарпу даже не пришлось её направлять.

Подоив корову, он выпустил её на луг и, не дожидаясь, пока Семён начнёт собирать стадо, пошёл к лесу. Сначала Поликарп думал взять немного левее, чтобы заглянуть к Парамону — местному леснику. Давно он у него не был, да и о Ваньке, может, что узнать доведётся. Парамон был нелюдимым человеком, почти безвылазно жившим в лесу в небольшом срубе с несколькими хозяйственными пристройками: свинарником, курятником, сараем и баней. В деревню лесник наведывался редко. В основном, чтобы зайти к Поликарпу — узнать последние новости, да и просто поговорить. Поликарп, в свою очередь, пару раз в неделю заходил к Парамону — посидеть за чашкой удивительно вкусного чая, который тот заваривал с добавлением лесных трав и болотных ягод.

Поликарпу повезло — лесник был дома и даже пока не собирался в обход. Он сидел за столом и чистил свою двустволку. Увидев Поликарпа, безмолвно встал и протянул руку. Парамон был высоким могучим мужиком с рыжей беспорядочно торчащей в разные стороны шевелюрой и такой же рыжей густой бородой. Поздоровавшись, лесник вернулся на своё место за столом и жестом предложил сесть Поликарпу напротив себя.

— Поговорить я пришёл с тобой, Парамон, — сообщил гость.

Лесник оторвался от изучения ружья, и на Поликарпа из-под его густых рыжих бровей устремился изучающий взгляд.

— Вот какое дело, Парамон… Сегодня ночью у Захара корова пропала.

Лесник откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и стал с интересом слушать товарища.

— Выломали доски в стене сарая и вывели через дыру, — продолжал Поликарп. — Доски же приделали обратно. Потому никто сначала-то и не понял что к чему. Только когда я случайно одну досточку выбил…

— Ну? — подбодрил замешкавшегося гостя лесник.

— Да вот… Не знаю, как и сказать тебе это…

Поликарп смахнул широкой ладонью со стола несколько крошек, взглянул на Парамона и продолжил:

— Думаю, Ванька преступление учинил…

Лесник от удивления поднял левую бровь.

— Да. Так получается… Пропал он: ни дома нет, ни у Лукерьи… И никто его не видел со вчерашнего дня. Я вот думал у вагона он… Ну, у того старого вагона, что у путей… Пришёл, а Ваньки там и нету. Только кострище рядом: видно, был ночью, да ушёл потом куда-то. Думаю, сейчас вот идти туда и подождать до вечера — может, возвернётся Ванька… Ты-то что думаешь?

— Так, — произнёс Парамон, хлопнув ладонями по столу. — Может, и Ванька. Может… Знаешь что, Поликарп? Приходил он ко мне сегодня…

Поликарп удивлённо взглянул на товарища.

— Да. Был он здесь, — подтвердил лесник. — Утром. Есть просил. Странный был какой-то. Глаза испуганные, как у собаки перед медведем. Говорил, что домой ему нельзя. Ещё что-то плёл… Я уж не помню. Да и не слушал его — бред, думал, с похмелья-то: перегаром от Ваньки пёрло так, что Буян аж зачихал и на двор выбежал, — улыбнулся Парамон. — Вот так… Поел он и обратно ушёл. Куда — не знаю.

— Найти б его надо.

— Где ж теперь? В село не пойдёт — это точно. Разве что обратно к вагону… Иль ещё куда…

— Осталось только у вагона ждать.

— Выходит…

— Ну, пойду я, Парамон, — сказал, поднимаясь со стула, Поликарп.

— Я б с тобой, но мне в обход надо. Если увижу Ваньку, не упущу. Приведу к тебе.

— Спасибо. Ну, бывай…

Лесник поднял руку в знак прощания и снова уткнулся в двустволку.

X

Поликарп шёл через лес к железнодорожным путям и размышлял об ивановом поступке. Он никак не мог уяснить себе мотива для похищения захаровой коровы. Не понимал, зачем она Ваньке в его нынешнем положении беглеца, и, кроме одной совершенно абсурдной идеи, ничего более придумать не смог. Она представляла собой некий замкнутый круг и заключалась в следующем: Иван решил украсть корову и знал, что будет скрываться. Потому и украл: чтобы было, что есть в бегах. Идея была настолько нереальна, что даже вызвала усмешку у Поликарпа, но дальше рассуждать на эту тему он не стал.

В лесу стояла тишина: ветер стих, а голоса птиц доносились откуда-то издалека и довольно редко. Поликарп шёл, и под ногами его хрустели веточки и шелестели осыпавшиеся хвоинки. Эти звуки доставляли ему особое удовольствие и вносили в душу умиротворение. Постепенно он оставил мысли об Иване и стал просто наслаждаться ходьбой по лесу, вдыхая целебный сосново-еловый воздух.

Вдруг справа, в ложбинке за кустами что-то зашуршало и тут же стихло. Поликарп остановился и прислушался. Нет, показалось. Но посмотреть всё-таки стоило. Бородач повернул к кустам и, ещё не дойдя до них, услышал тихий голос:

— Поликарп, это я…

— Ваня?! — удивился Поликарп.

Из-за кустов, опасливо цепляясь за ствол сосны, вышел Иван: в пыльных чёрных спортивных штанах, кедах и рубахе навыпуск. Волосы его были, по-видимому, давно не чёсаны, судя по запутавшимся в них листьям и хвоинкам.

— Поликарп, — «проблеял» Иван, взглянув на него испуганными глазами. — Ты… меня искал?

— Да, — коротко ответил бородач.

— Что, к ментам поведешь?

— Нет, Вань, — успокоил Поликарп. — Поговорить хочу с тобой. Понять, что и как.

— Не сдавай меня, Евграфыч, — дрожащим голосом умолял Иван. — Я в тюрьму не хочу…

— Сказано ж тебе: поговорить надо. Выходи сюда, садись…

Иван немного успокоился, но к Поликарпу не подошёл, а сел там же, где стоял, — у соснового ствола. Бородач хмыкнул и сам подошёл к беглецу. Сел.

— Ну, Ваня, рассказывай.

— Что?

— Как корову у Захара умыкнул, что ж ещё?!

— Я, Поликарп, не виноват, — опустив глаза, ответил Иван. — Не я это. Черти попутали, едрить их!

— Так, Ваня. Ты этих чертей брось. Совсем допёк уже ими. Правду говори. Украл корову — значит, украл. Значит, и виноват ты, а не какие-то там черти.

— Да я украл, я! — вскричал Иван. — Но не по воле по своей: заставили меня! Черти заставили! Говорил я тебе: подбираются они ко мне, подходють, окаянные! Вот и явилися вчера…

— Что, — удивился Поликарп, — прямо так и явились?

— Да. Сижу я, значить, вчера дома. Вдруг вижу: дверь открывается и входють…

— Пил, небось?

— Да так — паллитру всего. Делов-то? Значится, смотрю: мужика два входють. Вроде обычные мужики. Только в чёрном оба, кучерявые такие и с бородами… Чувствую, точно, по мою душеньку явилися… Пригляделся я, а у одного из кудрей рожки виднеются! Ну всё, думаю: черти добралися! И улыбаются оба стоять… Весело им, тудыть твою в корягу! Я — давай крестом их осенять, а им хоть бы хны: стоять, хохочуть… Тут-то я и понял, что конец мой близок. Упал на пол, под кровать было кинулся, да не пролез туды. Я — под стол, а они уж у стола сидять. Я им тоды с полу прям и кричу: «Смилуйтесь, отцы! Оставьте на свете белом жить!». А они и говорять: «Жить хочешь, грешник? Чё ж тебе в жисти надобно?». Мне, значить… Я и говорю: «Жить хочу, жисть видеть». «Пить ты хочешь, собака!». Это они мне, значить, кричать… Говорю: «Грешен я, отцы. Но коль жить буду, брошу энто поганое занятье. Ей богу, брошу!». Они и отвечають: «Ладно. Сослужи службу, тады жить оставим». «Что хотите», — говорю, — «сделаю, только с собой не забирайте». Тут-то они корову захарову и помянули…

— Интересно ты говоришь, Иван, — сказал Поликарп, а сам подумал: «Лечить его надобно. Горячка, видать, белая уже. Как не понял я, когда про звезду свою он толковал. Ведь начало только было. А это уже конец…». — А зачем им корова-то нужна была?

— Почём я знаю? — буркнул Иван. — И спрашивать не стал — жисть дороже.

— Так… И куда ж ты её дел-то, корову?

— Черти сказали в лесок отвесть. Где берёзки. И там к дереву привязать, а они уж потом заберуть.

— Отвёл?

— А то как же? Всё, как велено, сделал: отвёл, привязал и убёг куда дальше…

— Так. Сейчас пойдем, деревце то отыщем — покажешь мне его…

— Не-не, Евграфыч! — замахал руками Иван. — И не проси. Не пойду я туды — боюсь я. Чертей энтих боюсь: вернутся ведь…

— Не вернутся. Это я тебе обещаю.

Иван нахмурился:

— Обмозговать надобно, Поликарп.

— Что тут мозговать? — повысил голос бородач, вставая на ноги. — Аль в тюрьму захотел?

— Не, Евграфыч! Только не туда!.. Хорошо. Идём.

Корову они нашли быстро. Та стояла привязанной к стволу берёзы и мирно щипала траву.

— Вот она родимая! — вскричал Иван радостно. — Не забрали сволочи, едрить их!

— Некому было забирать, — сказал Поликарп. — Почудились тебе черти, Ваня. Да, почудились. Пьёшь ты много…

— Да ну что ты, Поликарп? — начал было Иван.

— Не спорь, — оборвал его бородач. — Лечиться тебе надо. К врачу ехать… Но об этом после. Отвязывай корову и иди домой. Я ж к Захару пойду, верну пропажу.

— А что ж я-то? — испуганно спросил Иван.

— Не бойся — о тебе не скажу Захару. Иди спокойно. Я зайду к тебе после.

Иван отвязал корову и побрёл в село.

— И чтоб не пил мне, — крикнул вдогонку Поликарп.

XI

Поликарп проснулся с рассветом. Сел на кровати, потянулся, затем надел штаны и вышел на крыльцо. На небе не было ни облачка, и восходящее солнце ярко освещало деревенские просторы.

«Жарко сегодня будет», — подумал Поликарп, приглаживая всклокоченную после сна бороду. — «Ну да ничего. Не помеха».

Он вытянул ведро воды из колодца, с удовольствием окатил себя ледяным потоком, вытерся и, сев на бревно, начал набивать трубку. Из дома вышел Серый и, остановившись на крыльце, начал принюхиваться к новому утру. Между его лапами проскочил суслик, — уже без бинтовой повязки, — и, подбежав к Поликарпу, вспрыгнул ему на колени.

— Ну что, дружок, — усмехнулся бородач, погладив зверька. — Выздоровел ты уже. Пора тебе в лес обратно отправляться. Вот поедем сегодня с Ваней в город, по пути и тебя домой отнесём…

Поликарп подпалил трубку и тут заметил вывернувшего из-за угла Ивана с сумкой в руке. Одет он был, как подобает для выезда в город: чистая рубаха, коричневый костюм и туфли. Когда Иван подошёл ближе, Поликарп заметил ему:

— Ну и принарядился ты, Ваня.

— А как же, — засмущался тот. — В область всё ж еду. Вот, — он вытянул вперёд левую руку, — даже часы старые в шкафу отыскал. Как человек поеду. Не мог же я в старом, перед доктором-то!

— Молодец, Ваня, — похвалил Поликарп. — Только рано ты что-то: я не завтракал ещё.

— Да я тут… вот… покумекал… у меня-то дома шаром покати…

— Ладно-ладно, — засмеялся Поликарп. — Заходи — накормлю тебя, чем могу. После и поедем.

Бородач затушил трубку и вместе с Иваном направился к дому — завтракать.

октябрь 2000 — февраль 2001, июнь 2005.

Диссертация

Выйдя из автобуса, Анджей направился в сторону медицинского института, где ему предстояло некоторое время работать в должности старшего лаборанта. По специальности он был микробиолог и несколько лет в одном из российских научных центров исследовал способность бактерий питаться нефтепродуктами, однако, этим летом лаборатория по какой-то несчастливой случайности не получила ни одного гранта. Оставшись с «голой» (и, по правде говоря, неприлично мизерной) зарплатой с одной стороны, и съёмной квартирой с другой, Анджей принял решение вернуться в свой родной город. Родной по происхождению, но далеко не духовно. Бывший когда-то городом заводов, фабрик и научных институтов, сегодня он мог побороться разве что за звание торговой столицы Черноземья. Казалось бы, кем ещё работать в таком месте, как не менеджером по продажам каких-нибудь унитазов или рекламных площадей вдоль крупных городских артерий?! Вакансий — море. Но, к несчастью, у Анджея были убеждения, никак не согласующиеся с требованиями времени. Ведь известно, что зачастую, чтобы продать товар, нужно обладать способностью умело скрыть от лопоухих покупателей его недостатки и убедить в превосходстве (которого может и не быть) перед другими изделиями того же типа. А лгать Анджей не любил, особенно ради материальной выгоды. Поэтому на первое время решил подыскать себе место в одном из учебных заведений города, где, как оказалось, должности выше старшего лаборанта для него не нашлось.

Поднявшись на второй этаж мединститута, Анджей прошёл по длинному коридору к кабинету заведующего одной из кафедр. Внутри его встретил огромный тучный мужчина лет шестидесяти, Вячеслав Артёмович Войновский, с которым Анджей разговаривал пару недель назад по телефону. Заведующий кафедрой хотел взять старшего лаборанта по науке, что, соответственно, исключало многие не очень приятные обязанности, такие, как, например, материальная ответственность.

Войновский любил говорить. Точнее, не говорить, а рассказывать.

— Садись, — сказал он Анджею, когда тот вошёл.

— Я знаю — ты парень с амбициями, — продолжил Войновский.

— Кто это вам сказал? — удивился Анджей, поскольку сам в себе больших амбиций не чувствовал.

— Не важно, — улыбнулся завкафедрой. — У меня свои источники. Это не плохо. Хорошо даже. Молодые должны быть амбициозны. Я в своё время тоже таким был. За что и поплатился…

И Войновский пустился рассказывать:

— Студентом я тогда ещё был. Активистом комсомольским. Вступился раз за своих ребят на совете, а ректору это и не понравилось. Перестал он тогда меня замечать; даже в колхоз командиром отряда не послал. А когда пришло время в аспирантуру поступать, мне сказали: «Посиди ещё в комсомоле: на следующий год примем». Взяли они тогда дочку какого-то чиновника. Вот и остался я в комсомоле. На одиннадцать лет остался! Тогда я начал ходить в научный кружок на кафедре патологической физиологии. Заинтересовался. Был у меня один знакомый, профессор, Давид Моисеич. Нравился я ему. Так он и говорит мне: «Неужто, Слава, нравится тебе с этой мочой крысиной возиться?». «Нравится», — говорю. Тогда начал он ректору часто обо мне упоминать. А, в конце концов, приняли меня в аспирантуру на кафедре этой. Когда ж кандидатскую защитил, опять начали давить. Три года преподавателем просидел. Другие, смотрю, год-полтора проходит — им уже доцентов дают, а я всё в преподавателях. Тогда Моисеич опять помог. После этого и доцента дали и дальше пошли продвигать. Так я в этом кресле и оказался. Даже не будучи доктором. Вот такие дела…

Анджей молча ждал, когда разговор, наконец-то, зайдёт о походе в отдел кадров. Но Войновский, как оказалось, ещё не закончил.

— Я тебя посажу в лаборатории, — продолжил он. — Здесь, в компьютерной, постоянно телефон звонит. Зачем тебе каждый раз вскакивать? Да и общаться с бабами меньше будешь. Вообще, на кафедре меня держись. А дела иметь тебе — только с доцентом Крючковым и ассистентом Телегиной. Остальных, если будут лезть, посылай на х… И говори, что это я тебе так сказал. А то на шею сядут…

— Они давно уж моё доверие потеряли, — добавил заведующий. — Работать не работают, так… Слышал, что у нас летом было? Нет? Ну, так вот… Ассистентку нашу, Дубовскую, на взятке поймали. Пять тысяч в папке несла, за «зачёт» хватанула. Деньги, понятно, меченые… Взяли её и меня вызывают. Свидетелем сделали… Опозорила, сука, всю кафедру! Дело потом закрыли: вроде не доказали, что брала до этого случая. А она говорит: подставили её… Но мы всё равно с ней будем расставаться, уволю на х..!

Войновский помолчал, посмотрел на часы и сказал:

— Ладно — пора тебе. Иди, оформляйся.

Анджей взял протянутое ему подписанное заявление и вышел из кабинета.

Началась работа в мединституте. Надо сказать, была она до смешного проста: в обязанности Анджея входили помощь преподавателям кафедры в проведении лекций и набор на компьютере различных документов и методичек. Первые две недели никто даже не заходил к Анджею в лабораторию, где он оборудовал себе рабочее место, поставив в угол у окна стол со стулом. Откопал в каком-то шкафу стопку журналов «Наука и жизнь» за 80-90-е годы и проводил всё время за их чтением. Сначала, правда, достаточно много сил пришлось затратить на уборку захламлённой лаборатории и утепление окон: в помещении стоял жуткий холод — был декабрь, и в щели постоянно дул ветер. К тому же, у одного окна два стекла во внутренней раме были разбиты, что составляло основную проблему. Забив дыры досками, заклеив щели в рамах и поставив около стола обогреватель, Анджей стал чувствовать себя намного комфортнее.

За последующие два месяца работы Анджей смог составить общее впечатление о сотрудниках кафедры. Среди всех выделялся ассистент Илья Авдеевич Будин — пятидесятилетний высокий полноватый мужчина с круглым добродушным лицом. Он был единственный, кто пытался на кафедре вести научную деятельность. Как сообщил на одном из кафедральных совещаний Крючков, на самом деле, научных работ не проводилось уже пять лет. Однако, как ни странно, именно эти пять лет оказались самыми плодотворными в плане написания статей, которые шли, конечно же, не в центральные журналы, а в местные издания. Будин же вёл работу для себя: он писал диссертацию. Причём, за свои деньги, на которые покупал оборудование и реактивы. Откуда он брал такие деньги при нищенской зарплате ассистента, Будин поведал Анджею, когда они через месяц знакомства решили пообедать вместе в лаборатории.

Запихивая в себя бутерброды, Анджей и Будин рассказывали друг другу о своей нелёгкой жизни.

— Я, на самом деле, — говорил Илья Авдеевич, — мог бы и не работать тут: я другим делом зарабатываю многим больше, но хочу всё-таки диссертацию написать. Вот и приходится урывать минутки между проведением занятий, чтобы практическую часть пополнять. Уже три тетрадки в шкафу пылятся. Вот, четвёртую наполовину исписал. Пора уж за статистическую обработку приниматься.

Закипел чайник, отданный Войновским Анджею в «вечное» пользование, и собеседники принялись заваривать чай.

— А вообще я рефлексотерапией занимаюсь, — продолжил Будин. — По научной методике.

— Не иглоукалыванием? — поинтересовался Анджей.

— Нет — пальцами. Давно уже практикую, пальцы опухли и дрожать стали. Подумываю сейчас об открытии центра. А работать там слепые будут — у них же осязание развито лучше, вот и методике моей лучше обучатся, чем зрячие. Я уже с директором Центра занятости договорился: они будут слепых массажу учить, а я потом — своему методу. Но только когда это будет всё, пока не ясно. Надо ещё помещение присмотреть, оборудование… Как-то пытался я кабинет свой открыть. Снял помещение, начал приём, а через пару месяцев хозяин такую цену «заломил» за аренду, что я при всех своих заработках ещё и должен ему остался. Закрыл я кабинет тогда: понял, что помещение не снимать надо, а покупать. Да вот только денег пока не наберу. А зарабатываю, в общем-то, прилично. Ко мне и из-за границы много людей ездит: из Америки вот две женщины недавно приезжали — врач и художница. Пару сеансов провёл. У меня ж дешевле, чем там у них. Да и помогают мои сеансы — не шарлатан всё-таки. Ещё вот итальянские дальнобойщики заезжают почти всегда, когда в Москву направляются: у них такие вещи раз в десять дороже.

Проглотив печеник, Будин продолжил:

— А ещё в моём центре будет робот. Мы его сейчас заканчиваем: осталось программы заложить и интерфейс удобный сделать. Небольшой такой робот с «пальцами». Для каждого пациента будем вводить рост и вес, и робот будет уже знать, как и куда нажимать по имеющейся в памяти программе для того или иного заболевания. Ещё, думаем, сделать его самообучающимся. Чтобы, например, я сеанс проводил с сенсорами на пальцах, а он запоминал бы последовательность движений… В общем, работы ещё хоть отбавляй.

Будин допил чай и отправился в соседнюю комнату мыть кружку.

У студентов начались каникулы. Будин, освободившись от обязанности вести занятия, взял двухнедельный отпуск, оставив Анджея присматривать за крысами в виварии. Животных оказалось много. Очень много: семьдесят! Они, видимо, привыкли видеть человека перед едой, поэтому, когда Анджей входил в виварий, крысы начинали усиленно протирать лапками мордочку, уши и усы, умываясь таким образом перед трапезой. В эти моменты за ними было очень интересно наблюдать, и невозможно было представить, что скоро все они окажутся на операционном столе с электродами в мозге.

Чуть позже Анджей с ужасом обнаружил, что корма крысам хватит дня на четыре. Заведующий центральным виварием не сказал ничего определённого: «У института нет денег пока. Как перечислят — обязательно привезём». Стало понятно, что придётся крысам самостоятельно искать себе еду, и что едой этой будут они сами…

Так и случилось. К концу каникул, несмотря на время от времени приносимые сотрудниками сухари, крыс осталось около тридцати. Появившийся на кафедре после отпуска Будин был сильно расстроен, но, скорее всего, не смертью крыс, а уменьшением количества экспериментального материала. Не дожидаясь, пока животные все перемрут, Илья Авдеевич принялся за свои опыты. А корм привезли только через полторы недели, когда крыс уже значительно поубавилось…

Как-то раз часа в два пополудни Анджей сидел за своим столом в лаборатории и дочитывал последние страницы книги Джеймса Данливи «Самый сумрачный сезон Самюэля С.». Купил он ее, будучи введённым в заблуждение аннотацией, в которой проза Данливи была названа чёрным юмором и охарактеризована «нетрадиционным, а то и откровенно непочтительным отношением к „вечным“ вопросам». Ещё имелось несколько хвалебных цитат из заграничной прессы, и всё это убедило Анджея приобрести книгу в надежде на увлекательное времяпрепровождение. Однако после прочтения первого десятка страниц ему стало в очередной раз понятно, что аннотациям доверять не стоит. Тем более аннотациям к современной прозе. В повести, название которой было вынесено на обложку, Данливи показал человека, помешанного на сексе, сопровождая всё описанием его нелицеприятных мыслей и пошлыми разговорами. Из рассказов же не запомнилось ничего. Деньги оказались потраченными впустую, и никакого удовольствия от чтения Анджей не получил.

«Писателям надо бы, — думал Анджей, — все свои произведения держать в разных папках: в одной — то, что действительно идёт от души, а в другой — то, что написано для получения гонорара. Так и подписать папку: „Коммерческая херня“! И издавать всё, не смешивая, а отдельными книгами, чтобы читатель смог решить, покупать ему эту дребедень или нет. А то покупаешь книгу, а после прочтения половины уже хочется её в мусорный бак выкинуть…».

Тут его размышления прервал Будин, неподалёку мастерящий новые электроды для опытов. Открыв свой кейс, он достал несколько скреплённых листов и протянул их Анджею:

— Не интересуешься такими вещами?

Листы оказались ксерокопиями журнальных статей. Сразу же в глаза бросились слова: «пришельцы», «космический корабль», «контакт»… Поняв, о чём эти статьи, Анджей, бегло просмотрев листы, вернул их Илье Авдеевичу со словами:

— Да нет… Выдумки всё это.

— Почему? Очень много свидетелей — тех, кого похищали.

— Они это всё могли придумать, чтобы создать вокруг себя шумиху и стать известными.

— Многие же под гипнозом выдают всё, что с ними происходило.

— Это тоже можно подвергнуть сомнению: гипноз — такая вещь… Тем более нельзя исключать личной заинтересованности гипнотизёра. Да и вообще, вся эта вера в тарелочки похожа на веру в бога: проявляет себя только для «избранных», а остальным — ни в коем случае: не доросли ещё!

— Но ведь так и есть — цивилизация ещё не дошла до должного уровня. А насчёт тарелок: у американцев уже давно имеются образцы. Они их сбивали не один раз. И фотографии имеются и видеоплёнки…

— Голливуд! — усмехнулся Анджей.

— Ладно. А экстрасенсы, а вечный двигатель?

— Вечный двигатель невозможно создать. Он противоречит законам природы. При существующих физических параметрах нашей системы — это нонсенс.

— Не скажи. У меня знакомый в Москве сделал такой двигатель. Даже испытания были. И прошли успешно.

— А статьи он публиковал?

— Да.

— В научных журналах? В центральных, рецензируемых?

— Это не знаю. Как-то не интересовался. Знаю, что есть статьи, а где?..

— Похоже на эпопею с торсионными полями. Опыты проводят, статьи публикуют в каких-то своих сборниках (в рецензируемые РАНовские журналы не принимают), а как комиссия по лженауке из академии приезжает, так ни один опыт не получается. Почему? А потому что нет этих торсионных полей. Зарплату люди задарма получают и статейки кропают, выдумывают!

— Про поля эти я не слышал, — удивился Будин. — О лептонах читал где-то, о биополе знаю, а об этом — нет. Кстати, вот биополе. Его-то наличие ты не отрицаешь?

— Не отрицаю. Но не в том виде, в каком его подают всякие любители эзотерики и экстрасенсы. Биополе — всего лишь биоэлектрическое поле вокруг человека, совокупное поле его клеток. Но оно настолько мало, что с его помощью нельзя манипулировать чем-либо внешним.

— А экстрасенсы. Ведь они именно по биополю фотографий находят пропавших, биополем лечат и другие действия совершают.

— Да шарлатанство это всё, обман. Полем нельзя лечить. Эффект, скорее всего, достигается посредством самовнушения: человек верит, что этот «лекарь» его вылечит, и выздоравливает, в конце концов. Обыкновенная психология. Вот почему в рядах экстрасенсов так много психологов. Назови они вещи своими именами, и никто к ним не пойдёт — наши люди боятся прослыть психбольными. Поэтому приходится называться экстрасенсами, ведьмами и колдунами. К ним почему-то народ испытывает большее уважение.

— Ну не скажи. Я вот лично был свидетелем того, как экстрасенсы в течение одного дня нашли угнанную машину. Даже конкретное место назвали.

— Денег, наверное, кучу содрали? Может, они с угонщиками заодно были: те угнали, а эти за деньги вроде как нашли? Может, популярность свою повысить хотели?

— Зря ты так скептически ко всему относишься. Вот я, например, на собственном опыте убедился, что биополе существует. Я сам, наверное, какой-то силой обладаю. Когда лечу, то в транс вхожу: ничего не замечаю, не слышу и не вижу. Только пальцами жму по нужной схеме. И вот, однажды закончил я сеанс, но, видимо, ещё не совсем вышел из такого состояния. Вхожу в дом, а передо мной дочь идёт. Я к ней чуть ближе подошёл, а она будто споткнулась и на диван упала. Спрашивает: «Пап, ты зачем меня толкнул?». А я говорю: «Не толкал я тебя». Видно, биополе моё ещё напряжено было, вот оно дочь и толкнуло, когда я подошёл близко.

— Надо же, как бывает, — сказал Анджей.

Он не стал затевать спор с Будиным, дабы не испортить отношений с единственным человеком на кафедре, с кем можно было спокойно и по душам поговорить. В этот раз разговор коснулся несколько щекотливой темы, почему Анджей и хотел его прекратить как можно быстрее. Он посмотрел на часы и с облегчением обнаружил, что рабочий день подошёл к концу.

— Ну, я пойду, Илья Авдеич, — сказал Анджей, вешая сумку на плечо. — До завтра.

Через несколько дней Будин опять начал разговор о своём реабилитационном центре, расписывал все его достоинства и сетовал на нехватку средств для покупки площади. Тогда Анджей предложил взять кредит в банке, на что Будин ответил:

— Это дело довольно опасное. Один мой знакомый из ГУВД рассказывал, что с банками связаны очень сильные мафиозные группы. Ты берёшь кредит на открытие бизнеса, а они делают так, чтобы ты разорился. Выплачивать кредит нечем, а проценты капают. Тогда тебе предлагают либо имущество продавать, либо работать на этих людей. Ни то, ни другое не привлекает.

— Вы же сами говорите, что имеете знакомых в ГУВД. Они что, не помогут?

— Нет, — ответил Будин. — Этот мой знакомый сказал, что в отношении таких вот банковских группировок милиция бессильна. Помочь никто не сможет. Остаётся только самому копить деньги на помещение. Я вот, кстати, и квартиру-то свою трёхкомнатную купил, когда ещё институт заканчивал. Получил Ленинскую премию. Она тогда большая была. Вот и приобрёл квартиру себе на неё. А так, может быть, и остался бы без жилья.

Будин повернулся к своему столу и продолжил рассматривать в микроскоп новые электроды. Через несколько минут он опять оторвался от этого занятия и сказал:

— Был у меня один знакомый. Семьями дружили. В начале 90-х стал он фермером. Хозяйство большое завёл, работникам платил хорошо. Но с некоторых пор стали наведываться к нему какие-то люди. Требовали землю продать им. Он, понятно, отказывал. Кончилось всё тем, что как-то раз пришла машина с ребятами, и прямо на глазах у работников фермы хозяина расстреляли, уложили в багажник и увезли. Тело так и не нашли… — Будин замолчал ненадолго. — Я знакомого из МВД просил разузнать что-нибудь, но он ответил, что в этом деле замешана такая мафия, что даже ему не сносить головы, если сунется. Такие вот дела…

«Да-а, — подумал Анджей. — Бывает и такое… А всё-таки удивительно, у Будина везде знакомые: и в МВД, и в милиции, и в администрации, и за границей… Даже, как он рассказывал, некий лама вызывал его к себе в Тибет сеансы лечения проводить. Странно всё это — верить ему или не верить, в конце концов?!».

Календарь уже возвещал всем о наступлении весны, была середина марта, но природа, видимо, не хотела знать об этом: лежали сугробы и частенько валил снег. Вот и в это утро, когда Анджей отправился на работу, из серых туч, заслонявших солнце, падали крупные хлопья замерзшей воды.

По пути в институт Анджею приходилось проходить мимо парка, в глубине которого недавно был построен новый православный храм. Обычно он не обращал на это строение своего внимания, поскольку не хотел лишний раз трепать нервы, но этим утром было холодно, снег лип на лицо и, тая, заливал водой очки.

«Вот — парк, — думал Анджей. — Называется он Первомайский. На ограде через каждые три метра по звезде и серпу с молотом. А тут на тебе — церквушку соорудили! Да не просто церквушку, а целый храм со скульптурной группой напротив ворот. А над воротами ещё и маковку с крестом водрузили. Смотрится просто отлично: на воротах звезда коммунистическая, а над воротами крест. Может, и храм Первомайским назовут?!».

Тут, протерев в очередной раз очки, Анджей увидел идущую ему навстречу женщину с сумками в руках. Одета вроде неплохо, не стара уж слишком. Вдруг, поравнявшись с воротами, она остановилась, поставила сумки на снег, повернулась к кресту и начала креститься с поклонами. Анджей первый раз такое видел и, пройдя мимо, даже оглянулся на сумасшедшую. По стёклам очков снова потекли ручейки, и Анджей, вытащив платок, принялся их протирать. Злость вырвалась наружу:

«Понастроили! — воскликнул мысленно Анджей. — Весь город хотят обложить своими крестами, сволочи! Чтоб народ вконец отупел… За последние пару лет уже пятая церковь… а то и шестая… Всё им неймётся! Только бы денег „срубить“ побольше. И свечечки у них купи, и за упоминание имени в молитве заплати, и ещё чёрт знает за что им отсчитай! И побольше, главное, побольше. А потом каждый праздник отмечают так, как и простым людям не снилось. Особняков себе понастроили, машин накупили… Люди пост соблюдают, а эти жрут и пьют, как обычно: они не дураки — пусть „овцы“ слушаются „законов божиих“, а пастырям не след… Вот знакомая моего одноклассника, дочка священника, рассказывала, как на праздники у них стол от яств ломится, как папашка её ничего, кроме супердорогого коньячка, не пьёт и как друзьям мясо часто раздают: мол, в огромный их холодильник не помещается. Тьфу! Деньги гребут, налоги не платят, а люди знай себе несут, последнее отдают… Как можно быть такими тупыми?!!».

Поднявшись по ступенькам, Анджей отворил дверь института и прошёл внутрь.

— Всё! — воскликнул Будин, входя своей развалистой походкой в лабораторию. — Закончил все эксперименты. Теперь недельки три на обсчёт, графики, и можно будет оформлять диссертацию.

— Поздравляю, — улыбнулся Анджей. — Давно вы её начали?

— У-у, давно, — Будин сел на свой стул рядом с микроскопом. — Мог бы и раньше защититься как кандидат технических наук. По патентам своим. Мне в политехническом институте предлагали устроить защиту, но я отказался: хочу по медицине. Теперь уж недолго осталось… Может, и работу здесь брошу после этого. Займусь центром своим… Кстати, ты знаешь, меня ведь в прошлом году за границу работать приглашали. В Кувейт. В августе уж должен был туда приехать. А дело так было. Я дочери одного тамошнего нефтяного магната сеанс рефлексотерапии провёл. У неё сахарный диабет был, так вот, после этого одного сеанса дозу инсулина стало возможным уменьшить в два раза! Представляешь?! Ну, папаша её обрадовался и предложил мне работу в своей клинике. Сразу заведующим отделением! И зарплату высокую обещал, и жене работу предлагал…

— А что ж вы не поехали? — удивился Анджей. — Такой шанс не стоило бы упускать.

— Во-первых, языка я не знаю: немецкий учил. Хотя в клинике один русский врач обещал научить арабскому… Да жена отговорила: неспокойное, мол, место — Кувейт. Вот и не поехали.

— Да, это, конечно, не Европа… — согласился Анджей.

— Один мой приятель из Волгограда, хирург, узнав, что я не еду, — продолжил Илья Авдеевич, — попросил его устроить туда. Я поговорил, и их с женой пригласили. Они радовались, благодарили, руки жали… Да вот кончилось всё не очень хорошо… Осенью клинику захватили террористы. Своих, арабов, отпустили, а иностранцев увезли. Когда один мой знакомый из отдела по борьбе с терроризмом туда поехал, я попросил разузнать про приятеля. Вернувшись, он рассказал, что они напали на «след», но вывезти его из страны не смогли. Обнаружили приятеля по его хирургическому почерку, потому что по-другому не могли: террористы сделали ему пластическую операцию. Видно, он много уже знал, почему держали его под постоянным наблюдением… А жена вернулась в Волгоград… По первому времени обвиняла меня во всём, но чем же я виноват? Сами же умоляли в клинику устроить…

«Невероятно», — покачал головой Анджей.

— Ладно, — Будин встал со стула и улыбнулся. — Пар у меня сегодня больше нет, пойду считать. На финишную прямую вышел!

За врачом хлопнула дверь, и Анджей, вздохнув, снова углубился в чтение книги. На этот раз это был роман Варгаса Льосы «Тётушка Хулия и писака», который определённо понравился Анджею уже с первых страниц.

Пришёл апрель. Снег растаял, но всё ещё нередко дул холодный ветер, и ртутный столбик термометра поднимался не выше отметки «+5». Зайдя в лабораторию, Анджей поставил на стол сумку, бросил рядом берет, скинув пальто, повесил его в шкаф и тут услышал скрип открывающейся двери. Вошёл Илья Авдеевич. Остановившись в дверях, он рассеяно огляделся по сторонам, будто искал что-то. Затем, не поздоровавшись, прошёл к своему столу, открыл запертый на ключ ящик и закрыл снова. Сел, обмякнув, на стул и тут заметил Анджея.

— Ты, кхм… не видел здесь моих тетрадок: в таких зелёных клеёнчатых обложках?

— Нет, — помотал головой Анджей. — А что случилось?

— Да вот, — Будин отвернулся к столу и переставил какой-то стаканчик с одного места на другое, — не могу найти их… Вчера засиделся допоздна — считал всё… Ушёл и забыл в шкаф их запереть. Так на столе и оставил. Сейчас прихожу: нет их… Куда могли деться?!

— Может, под стол завалились, или в стопке какой лежат, — предположил Анджей.

— Нет, — грустно произнёс Илья Авдеевич, — на столе я всё осмотрел. Нет их…

— А на других столах? Поглядите. Взял кто-нибудь посмотреть и забыл обратно положить. У Туманского спросите: может, ему какие данные понадобились. Он же постоянно тезисы строчит на всяческие конференции…

— Да, — Будин встал. — Пойду ещё поищу…

Подождав полчаса, Анджей сам решил пойти узнать, чем закончились поиски. В ассистентской он застал Илью Авдеевича одного. Тот надевал пальто; видно, собирался домой.

— Илья Авдеич, — обратился к врачу Анджей, — нашли?

— Нашёл, — горько скривил губы Будин. — Под шкафом нашёл. Вот…

И Илья Авдеевич протянул Анджею кусочек зелёной клеёнчатой тетрадной обложки. Края его обгорели, и было видно, что только чудом он не догорел до конца.

— Ничего больше не осталось, — объяснил Будин. — Только последняя тетрадка: она в шкафу лежала… Единственный раз оставил тетради на столе и вот…, — он развёл руками.

Анджей смотрел на этот кусочек бумаги и думал о том, какие же подлые и мерзкие люди ещё встречаются на этом свете. Он злился на этих неизвестных, а вместе с ними и на всех сотрудников кафедры.

— И кто это? — глухо спросил Анджей.

— Я догадываюсь, но сделать ничего не могу: за руку-то не поймаешь…

Будин взял кейс и направился к выходу.

— Меня завтра не будет: я тут заявление написал. Войновский в курсе. Если кто будет спрашивать — меня не будет где-то месяц.

— До свидания, Илья Авдеич, — попрощался Анджей.

Тот не ответил: был подавлен мыслями о потерянных годах и уничтоженной диссертации. Дверь закрылась. Анджей, постояв ещё с минуту в пустой ассистентской, кинул обгоревшую обложку в мусорное ведро и вышел в коридор.

На следующий день оказалось, что Будин взял отпуск, а Анджей, которому эта кафедра уже осточертела, в скором времени уволился, надеясь на то, что Илья Авдеевич последует его примеру и не станет продолжать работать в таком коллективе.

июль 2005, февраль 2010

Дерево на холме

Стояла весна. Лес пел свою шелестящую песню, наводящую умиротворение на всех, кто имел бы желание прислушаться к ней. Лес пел, а ему вторили птицы, и ничто не смешивалось с бесконечностью этих звуков, лившихся чисто и свободно.

Он сидел на поляне этого чудесного леса и смотрел на ряды дубов и осин, уходящие в низину, а затем снова поднимающиеся на возвышенность почти у самого горизонта. Он любил это место, где проводил несколько свободных часов каждую неделю. Любил потому, что здесь не ощущалась цивилизация, это было место вне времени и пространства, место абсолютной свободы и спокойствия.

Посреди поляны возвышался высокий холм из песка с крутыми, почти отвесными, склонами. На вершину его вела узкая, изогнутая полумесяцем, тропинка, поросшая мелкой травкой, а там, где она кончалась, почти у края холма, росло одинокое деревце, совсем ещё молодая берёзка. Он очень любил эту берёзку и каждый раз, приходя на поляну, первым делом смотрел — на месте ли она, не случилось ли с ней чего.

Сейчас он сидел на свежей ярко-зеленой траве, положив расслабленные руки на колени согнутых ног, и внимал изумительной песне леса, которую никогда не уставал слушать. Она убаюкивала его, гипнотизировала, влекла за собой, занимала все его мысли, не давая думать ни о чём другом. А он всё больше и больше впитывал её звуки, сливался с ними, с воздухом, травой и деревьями, со всем миром, и чувствовал, чувствовал внутри бесконечную, всепоглощающую любовь. Любовь к другому человеку, единственному, имеющему значение в этом мире.

Когда чувство заполнило его целиком, а чудесная мелодия стала единственной реальностью, какую можно ощутить, он закрыл глаза и лёг на траву. Лес закружился вокруг него, песня стала громче, и разнообразие звуков поразило его воображение. Тело полностью расслабилось и постепенно, клеточка за клеточкой, становилось прозрачным. Скоро сквозь него стала видна зелёная непримятая трава, которая через несколько мгновений густо покрылась ромашками такого же по-весеннему ярко-зелёного цвета. Ещё через секунду между ромашками протиснулись фиолетовые бутоны и, распустившись, стали необыкновенной красоты чернильными розами. Затем, медленно кружась, на розы опустились осенние жёлтые и красные кленовые листья, вскоре покрывшие всё сплошным слоем. И вдруг посыпались крупные снежинки, сначала таявшие на листьях, а потом объединившиеся в отдельные островки, которые вскоре слились в ослепительно белое снежное одеяло…

* * *

Дверь Её квартиры открыл своим ключом, появившимся у него недавно, с тех пор, как они стали жить вместе. Войдя в прихожую и скинув туфли, остановился в дверях комнаты, откуда лился тусклый жёлтый свет. Был уже поздний вечер, за окном чёрным покрывалом повисла темнота, и комнату освещало лишь небольшое бра над кроватью, где под белым одеялом сидела Она и смотрела на дверь. И на него. Их взгляды встретились, и в Её глазах он прочёл немой укор за позднее возвращение. Тут же заметил обмотанный вокруг Её шеи голубой шарф и подумал, что это странно, ведь когда он уходил, Она не жаловалась на боли в горле.

— Что с тобой? — спросил он.

— Шея болит. Наверное, продуло где-то.

Он подошёл к Ней, сел рядом и, вспомнив, что держит в руках пакет, стал выкладывать на стол фрукты, орехи, сладости. Потом повернулся к Ней, взял Её руку в свою и, второй рукой поглаживая Её по тыльной стороне ладони, начал что-то рассказывать. Так они и сидели в полутьме при тусклом свете бра: Она слушала, глядя на него иногда любящим, иногда жалобным взглядом и думая о чём-то своём, а он рассказывал, поглаживая Её руку и чувствуя острую боль от того, что такие вечера скоро останутся только в воспоминаниях — Она была неизлечимо больна, и времени, отпущенного им двоим, оставалось не так уж много…

* * *

Прохладный ветер начала осени раскачивал ветви деревьев, отчего лес уже не пел свою ровную, убаюкивающую песню, а гремел прерывисто, то затихая, то взрываясь ураганом звуков. Гремел, на первый взгляд, хаотично, но, прислушавшись, в этом хаосе нетрудно было проследить мелодию, походившую временами то на жалобные всхлипы, то на горький плач, срывающийся криком бессилия и боли.

Он снова шёл к своему холму, но шёл уже не один. На руках он нёс Её, недвижную и спокойную. Пока он ещё не ощутил до конца Её ухода, не отдался полностью во власть своих чувств. Пока. Прежде ему необходимо завершить то, ради чего он пришёл в лес в этот день.

Дойдя до края поляны, он остановился под сенью древнего дуба и устремил свой взгляд на вершину холма, туда, где росла его берёзка, сейчас отчаянно сопротивлявшаяся порывистому ветру. Там, у корней дерева, он собирался уложить Её в мягкую, по-летнему тёплую ещё землю…

* * *

Ноги его заплетались, в голове шумело, и даже природа обратилась против него: дул ледяной ноябрьский ветер, подхватывающий падающий с хмурого свинцового неба снег и бросающий его в лицо колкими льдинками. Он был охвачен жарким пламенем болезни, и оттого ветер причинял ещё большую боль всему телу, которое двигалось уже само по себе, по инерции, согласно заданной при выходе из дома мозгом программе. Он стремился к желанной поляне, где стоит холм, к берёзке, к Той, чьё прекрасное тело покоилось, обвитое корнями, в толще песка на вершине. Он боялся не увидеть это место, не прикоснуться снова к дереву, к траве, к песку, частью которых Она была теперь, которые впитали в себя Её частички и стали Ею. Он боялся не успеть, потому что чувствовал уже присутствие смерти рядом с собой, чувствовал её холодное, шумное, нетерпеливое дыхание и трясущиеся от сладостного предвкушения руки, которые тянутся к его шее, чтобы перекрыть доступ так нужного ему сейчас воздуха. Он спешил изо всех сил, настолько, насколько позволяли ставшие вдруг непослушными ноги.

В этот раз он вышел к поляне с противоположной стороны. Нужно было обойти холм, чтобы оказаться у тропинки наверх. Он вцепился руками в песочную стену и некоторое время стоял так, часто и неглубоко дыша. Так трудно было двинуться дальше, но он нашёл силы. Медленно, опираясь руками о песочную стену, он переставлял ноги, с каждым шагом приближаясь к своей цели.

Внезапно снег сменился дождём, и в мгновение ока одежда оказалась промокшей насквозь. Завернув за угол, он увидел в паре десятков шагов от себя поросшую пожухлой травой тропинку, но опять остановился, чтобы отдышаться. Ноги совсем уже перестали слушаться, стали ватными и не могли сделать ни шага. Тогда он опустился на четвереньки и, не отрывая взгляда от тропинки, продолжил своё движение.

Пройдя так несколько метров, он упал лицом в грязную лужу и только огромным усилием воли смог поднять голову от земли, чтобы не захлебнуться. Тут же в глаза ему ударил шквал острых стрел дождя, разгоняемых неимоверной мощи ветром. Но он собрался с духом и пополз. Туда — к заветной тропе, по лужам и грязи, вперёд, сантиметр за сантиметром. И вот он уже у неё, но дождь размыл песок, который теперь не даст подняться на вершину. Сил хватило лишь на две попытки, и оба раза он оказывался снова внизу, у подножия холма, заливаемый потоком грязной песочной воды. Он кричал, плакал и бил кулаками по лужам, разбрызгивая грязную воду, но понимал, что подняться к дереву ему не суждено.

Совсем обессилев, он уже не мог кричать, а только безмолвно тянул руки к берёзе, к Ней, к Той, что была его жизнью. Он ждал чуда, ждал того, что Она подхватит его и перенесёт к себе, к дереву, к цепким и тёплым его корням, где их ожидали покой и вечное счастье в объятьях друг друга, в их взаимопроникновении, растворении, слиянии в одно целое, чего невозможно достичь при жизни, но что было самым желанным для них обоих…

март 2006.

Пограничник

Перед завтраком Кирилл Векшин отправился на спортплощадку. Предстоял обычный комплекс упражнений, какой он выполнял уже не первый год. Однако сегодня был необычный день — день июльской Гребной Регаты, где Кирилл должен победить или, в самом худшем случае, занять второе место. Высоким результатом он докажет, что достоин стать Пограничником. Ведь через неделю Векшину исполнится восемнадцать лет, и в день рождения он надеялся на самый лучший подарок в своей жизни — повестку.

Как известно, в Пограничники брали только Однотипных — молодых людей, на первый взгляд ничем друг от друга не отличавшихся. У них на руках имелось по пять пальцев, а тело и лицо не было покрыто густыми волосами, как, например, у школьного физкультурника, и сзади не висел хвостик, как у отца Михаила Грачёва — одноклассника Кирилла и его главного соперника в Регате. А главное, претенденты в Пограничники должны иметь крепкое здоровье и отличные спортивные показатели. А как же иначе сражаться с дикими Тварями в лесу и охранять Периметр?!

Периметром называли город и окружающую его высокую стену, что удерживала снаружи кровожадных лесных Тварей. Никто никогда их не видел, поскольку горожане не покидали Периметр ни при каких обстоятельствах, однако существование подразделения Пограничников само по себе указывало на свирепый нрав обитателей леса. Каждый подросток мечтал стать одним из Пограничников, хотя и знал, что только Однотипные могут рассчитывать на такое будущее, ведь Тварей, как известно, очень легко дезориентировать, когда вокруг находятся похожие друг на друга объекты. Родители же воспринимали рождение ребёнка-Однотипного как семейное горе, поскольку любой горожанин знал: ставший Пограничником назад не возвращается. Никогда. Ни на день, ни на час. По-крайней мере, из уже двенадцати ушедших не вернулся никто.

А город в детях очень нуждался: смертность была высокая, и рабочих на производствах не хватало. Небольшие фабрики города производили посуду, ткани, одежду и обувь. Сырьё доставлялось извне через специальный шлюз в Периметре, равно как и пища и другие товары, не производящиеся в самом городе. Всё это привозилось из других Периметров, и за доставку отвечали те же Пограничники. Кирилл понимал, что, став одним из них, он никогда не вернётся в город и тем самым сделает свою мать несчастной (отец умер тринадцать лет назад), но запрещал себе думать об этом — тяга увидеть мир вне Периметра и сразиться с Тварями была просто непреодолима.

Сегодняшняя Регата на каноэ против течения от речного шлюза до плотины должна закончиться для Кирилла ещё одной грамотой и дополнительной записью в личном деле претендента в Пограничники. Победить второго претендента, Грачёва, нелегко, но возможно. Хотя в душе получить повестки ко дню рождения надеялись оба.

Хорошенько пропотев, Кирилл принял контрастный душ, быстро проглотил тарелку овсянки, залпом выпил положенный ему, как будущему Пограничнику, свежий апельсиновый сок и, бросив матери «Увидимся на Регате!», выскочил из дома. На улице он обернулся: мать, как обычно, провожала Кирилла, стоя у окна. Он помахал ей, и она в ответ подняла правую руку — без кисти. Мать очень гордилась этой рукой, ей нравилось жить в городе, и такое отличие от Однотипных не могло её не радовать.

Кирилл направился к лодочной станции у реки, чтобы не торопясь подготовиться к соревнованию. Жили они с матерью в центре. Впрочем, как и большинство горожан, коих насчитывалось всего несколько тысяч. Город же был рассчитан на большее население, а потому окраинные районы пустовали и постепенно разрушались. Вот и сейчас Кирилл шёл через один из заброшенных районов, в который раз размышляя о тех, кто мог раньше жить в нависавших над ним опустевших кирпичных коробках. Ему повезло, что дед был ещё жив и мог кое-что рассказать о стародавних временах. Вот мать не знала своих дедушек и бабушек, да и сам дед Кирилла говорил, что рос сиротой. И никто из немногих доживших до сего дня стариков не мог припомнить своих родителей. Зато они видели Пограничников! Встречались и говорили с ними каждый день. Пограничники тогда заменяли теперешним старикам и отцов, и матерей. А, может быть, они и были их родителями? К сожалению, теперь об этом никто ничего не знает. Но узнать правду Кирилл надеялся из уст самих Пограничников, когда станет одним из них. Скоро, очень скоро.

Было свежее солнечное утро, слабый ветерок гнал рябь по поверхности реки, а в листве нависающих над водой вязов шумно переговаривались воробьи. На пляже у лодочной станции уже собрались любители утренних солнечных ванн. Никого из спортсменов не было видно, даже тренер ещё не появился. Кирилл взял у лодочника ключ от сарая с каноэ, подтащил к воде свою лодку и, осмотрев её, отправился в раздевалку. Выскочив оттуда в одних плавках, он с разбега кинулся в реку и с удовольствием поплавал минут десять. Затем, растянувшись на уже потеплевшем песке, стал ждать своих соперников.

— Векшин, не спать! — раздался вдруг над ним рык тренера.

Кирилл тут же вскочил и едва не столкнулся лбом с нависающим над ним Василием Петровичем, что широко улыбался, выпучив свой единственный глаз. Не то, чтобы у тренера совсем не было второго глаза. И брови было две, и глазница даже просматривалась, вот только веки были полностью сросшимися. Как рассказывал Василий Петрович, в детстве ему собирались разрезать кожу на закрытом глазу, да не стали, поскольку поняли, что необходимые для моргания мышцы там не сформировались. Так и остался он на всю жизнь одноглазым.

— Что ж ты, Векшин, прохлаждаешься перед заплывом, а? А ну, приведи себя в тонус. Давай пару кружков по пляжу. Бе-гом.

Пока Кирилл бегал, подошли и остальные ребята из школы. Всего одиннадцать человек. Из них Однотипный всего один — Грачёв.

— Здорово, Пограничник, — крикнул Кириллу клыкастый Роман Солонин.

— Ну что, готов быть вторым? — по-дружески усмехнулся Михаил.

— Давай, давай — проходи, — ответил Кирилл. — Ты б спал поменьше, может и пришёл бы первым. А так, только в спину мне и будешь смотреть.

— Ох, какие мы самоуверенные! — Михаил вынес из сарая своё каноэ и кинул на песок. — Посмотрим ещё — кто кого!

— А дед-то твой придёт? — приветственно протягивая перепончатую руку, спросил у Кирилла подошедший Андрей Лотош.

— Не знаю. С утра он себя чувствовал неплохо. Может, мать поможет дойти. Вообще, он хотел посмотреть…

— Так, ребятки, — снова раздался голос Василия Петровича. — Полчаса до старта. Марш в раздевалку.

Через несколько минут у воды выстроились участники соревнований в футболках с номерами, светлых шортах чуть выше колен и кедах.

— Твой номер очень символичен, — бросил Кириллу Михаил. — Вторым уйдёшь — вторым и придёшь.

— Да иди ты! Сам-то поплывёшь под «четвёркой»…

— Как вы могли заметить, — пояснил уловивший тему разговора тренер, — номера вам выданы не в соответствии с вашими заслугами, а по алфавитному расположению фамилий. Так что все насмешки по этому поводу прекратить и вперёд — на воду. А то на финише вас не дождутся!

И вот начался отсчёт.

— Внимание! Ма-арш!

Крик Василия Петровича ещё звучал в ушах Векшина, а он уже вовсю работал веслом, постепенно вырываясь вперёд. Справа вдоль кромки воды проносились заросли прибрежных кустов, рогоза и ветвистых вязов, а слева песчаный откос со стеной Периметра на вершине. На половине пути до финиша русло реки круто поворачивало два раза так, что образовало некое подобие латинской буквы «s». Здесь очень важно было не столкнуться с соперниками и в итоге благополучно добраться до финиша. Подходя к первому повороту, Кирилл взглянул вперёд и краем глаза заметил что-то необычное, но не сразу понял, что именно. Мысли его отвлеклись от гонки, и это сказалось на скорости: слева Векшина начал обходить Грачёв. Однако Кирилл, не думая об исходе соревнования, пристальнее вгляделся вперёд. Периметр — вот, что привлекло его внимание. Одна из секций накренилась над обрывом, и в стене образовалась брешь. Небольшая, но, возможно, достаточного размера для проникновения внутрь Тварей из леса. Векшин сразу вспомнил недавнее телеграфное сообщение из соседнего Периметра, как через повреждённую стену в город ворвались Твари, и только объединёнными усилиями милиции и Пограничников удалось их вовремя остановить. Кирилл огляделся: Михаил уже был впереди, за ним — Андрей, справа обходил Роман. Казалось, никто больше не видит повреждения стены. Тут Солонин обернулся и удивлённо взглянул на Векшина. В ответ Кирилл, изобразив на лице боль от мнимого повреждения руки, совсем бросил грести. Остальным уже не составило труда его обогнать. Очень быстро гребцы скрылись за поворотом, а Векшин снова взялся за весло и направил каноэ к правому берегу реки.

После нескольких попыток взобраться по песчаному откосу Кириллу всё-таки удалось крепко ухватиться за растущий на вершине куст. Оказавшись наверху, он прислонился к стене и, сидя так, некоторое время переводил дыхание. Затем подошёл к секции стены и попытался её установить в первоначальное положение. Однако силы одного Векшина тут было явно недостаточно.

«И что теперь? — подумал Кирилл. — Плыть к финишу и вызывать милицию? Сам-то я, как вижу, стену не поправлю».

Он в нерешительности глянул вниз на каноэ, потом снова на накренившуюся секцию и поёжился — слишком неприятно было находиться рядом с дырой в Периметре. С другой стороны, всё же очень любопытно хоть на минутку заглянуть в лес, хоть одной ногой ступить на запретную землю. Погода стояла солнечная, совершенно не располагающая к мыслям о каких-либо трагических событиях. Векшин, глубоко вдохнув, осторожно приблизился к проёму и переступил через границу Периметра.

Всё осталось прежним: светило солнце, шелестел листьями дубов и осин ветерок, где-то невдалеке постукивал дятел. Никто не зарычал и не набросился на Кирилла из зарослей кустарника. Векшин немного успокоился, хотя мышцы живота продолжало от волнения сжимать спазмами.

«Что ж, можно и ещё пару шагов пройтись, — осмелел Кирилл. — Дыра близко — прыгнуть всегда успею».

Он осмотрелся в поисках подходящей палки и, к великой своей радости, обнаружил торчащий из земли рядом со стеной металлический прут. Вытащить его оказалось делом нетрудным. Длиной прут был не более полуметра, но значительно прибавил Кириллу уверенности. Векшин быстро пересёк пятиметровой ширины просеку, тянущуюся вдоль Периметра, и ступил в лес. Остановился, прислушался, оглянулся назад. Всё было спокойно. Осторожно ступая, Векшин двинулся вперёд.

Не сделав и тридцати шагов, Кирилл услышал голоса. Переговаривались мужчины. Векшин кинулся было к дыре в стене, но понял, что не успеет: голоса раздавались уже слишком близко и со стороны просеки. Кирилл, присев, заполз за старый толстый дуб и осторожно выглянул из-за ствола. На просеке показались двое в военной полевой форме, касках и с автоматами за плечами.

«Пограничники!» — беззвучно воскликнул Кирилл и чуть было не выскочил из своего укрытия, чтобы побежать им навстречу. Но вовремя спохватился: «А вдруг они меня арестуют? Вдруг за то, что я без разрешения пересёк Периметр, мне не пришлют повестку? Грач станет Пограничником, а я — на завод?!»

Тем временем солдаты заметили повреждение стены.

— Центр, пять-ноль-один, — сказал один из них. — У нас проблема. Код четыре-три, сектор один-восемь. Высылайте инженеров и технику. Мы здесь пока осмотримся… Понял. Конец связи.

Пограничник заглянул в дыру и скрылся за стеной.

«Всё! — пронеслось в голове у Кирилла. — Сейчас заметят лодку, начнут искать меня…». Сердце стремилось вырваться из груди спортсмена, яростно пульсировали сосуды головы, отчего в глазах несколько помутнело. Векшин был готов тотчас броситься прочь от Периметра. Но тут первый Пограничник выглянул из-за стены и позвал второго к себе: вероятно, он увидел каноэ. Это был шанс скрыться незамеченным. Как только оба солдата покинули просеку, Кирилл вскочил и кинулся со всех ног вглубь леса, немного забирая вправо, что, по его мнению, могло запутать возможных преследователей.

Решив, что отбежал уже достаточно далеко, Векшин присел у одной из осин отдышаться. Приведя дыхание в порядок, он прислушался. Чужих шагов слышно не было, тишину нарушали только пение лазоревки да постукивание дятла.

«Итак, — начал размышлять Кирилл. — Можно подождать тут пару часов и, вернувшись обратно, перебраться как-нибудь через стену домой. С другой стороны, если Пограничники уже начали поиски, то вполне могут скоро появиться где-то рядом, и убежать уже возможности не будет. А что, если первыми меня обнаружат Твари?!» Кирилл огляделся. Тревога начала нарастать. Идея сидеть на месте становилась всё менее привлекательной.

«Сколько времени прошло? Наверняка гонка уже завершилась, и все заметили моё исчезновение. Начали поиски, сообщили в милицию, а те, естественно, Пограничникам. Им нетрудно будет сложить два да два и понять, что я — в лесу. Что ж получается: мне так и так повестки не видать?!.. — Кирилл со злости хватил прутом по стволу дерева. — Ну и пошли вы все! Буду жить в лесу, пока не поймают. А они ещё за мной побегают! Попотеют ещё!» С этими мыслями Кирилл поднялся, покрепче сжал в руке прут и направился вглубь леса. Надо найти укрытие на ночь и, главное, что-нибудь перекусить: на место чуть отступившего страха пришёл жуткий голод, ведь перевалило за полдень, а энергия от утренней каши уже давно была израсходована.

Шёл он достаточно долго, местность была ровная, и никакого даже небольшого овражка, где можно устроить себе ночлег, не обнаруживалось. Но вот, наконец, впереди посветлело, и вскоре Кирилл очутился на краю просеки, за которой возвышалась двухметровая стена из металлической сетки, натянутой на рамы-секции. По верху стены тянулись несколько рядов колючей проволоки на опорах, загнутых в сторону леса.

«Вот это да! — встрепенулся уставший от нудной ходьбы Кирилл. — Неужели другой Периметр?!» Через сетку он увидел неширокий луг, а за ним — асфальтовую дорогу с рядом тополей по другой её стороне. В просветах между деревьями вдалеке угадывались очертания небольших двухэтажных домиков. «Как же мне туда перелезть? — лихорадочно соображал Векшин. — Никогда себе не прощу, если упущу шанс побывать в другом городе». Он огляделся и заметил справа у просеки метрах в тридцати кучу срубленных крупных сучьев и стволов молодых деревьев.

— Вот оно! — вслух воскликнул Кирилл.

Он разгрёб кучу и выбрал три достаточно длинных и толстых ствола. Затем одним концом упёр каждый ствол в землю рядом друг с другом, а другой опустил под углом на ряды колючей проволоки. Получился своеобразный мост, по которому Кирилл и перебрался на другую сторону стены. Металлический прут и сорванные с футболки номера он предусмотрительно припрятал в кустах недалеко от просеки. Оказавшись на лугу чужого Периметра, Векшин ещё раз осмотрел стену, на этот раз критически. «Кто ж такие хлипкие стены ставит?! Тварям ничего не стоит сетку разорвать. Не удивлюсь, если они прорвались именно в этом городе… Вот везенье, так везенье — за столько времени блуждания по лесу не встретить ни одной Твари! А, может, днём они спят?.. Главное, возвращаться надо не по темноте». Кирилл развернулся и твёрдым шагом направился к домикам.

Вскоре он вошёл в город. В отличие от их Периметра окраины здесь заброшены не были: весь мусор убран, на тротуарах и дороге ни пылинки, у каждого дома палисадник с цветами да и на многих окнах висели плошки с разноцветными петуниями и геранью. На улице было пусто, однако Кирилла это не удивило. Сегодня же суббота, и, возможно, все собрались в центре города на каком-то мероприятии. Ему бы тоже не мешало туда добраться: обычно на подобных праздниках дают дополнительные пайки без записи, а Кирилл уже давно мучился голодом и жаждой.

Пройдя несколько кварталов, Векшин оказался на небольшой площади со скамейками и незамысловатым фонтаном. За площадью был разбит сквер с асфальтовыми дорожками и цветниками. У фонтана сидел старичок в очках, читающий текст на каких-то больших листах бумаги. «Надо же! Неужели у них здесь книги такого размера?» — недоумённо подумал Кирилл. Тут за спиной раздался гудок: Векшин, задумавшись о старичке со странной книгой, не заметил, как оказался посреди проезжей части. Он отскочил к тротуару, а мимо проехал необычной формы автомобиль: таких обтекаемых корпусов со сглаженными углами Кирилл у себя в городе никогда не видел. Надо сказать, автомобили были редким явлением на улицах родного Векшину Периметра. На легковых ездили только люди, занимающие высокие должности, остальные же на работу добирались на спецавтобусах.

Тут из соседнего переулка вывернула шумная компания: трое парней, примерно одного возраста с Векшиным, держали в руках яркие разноцветные пакеты и о чём-то громко спорили. Посередине шёл высокий худощавый парень, одетый в чёрные спортивные штаны и такую же чёрную кофту с капюшоном на голове. Справа, бойко жестикулируя, что-то доказывал своим друзьям толстячок в широких синих джинсах с накладными карманами, красной футболке и джинсовом жилете. А слева жевал содержимое пакета их товарищ в светло-серой футболке с длинными рукавами, чёрных джинсах и тёмно-зеленой спортивной кепке на голове. «Я встретил уже четыре человека, и все они Однотипные, — подумал Кирилл. — Интересно было бы с кем-нибудь из них поговорить о местной системе приёма в Пограничники. У нас тоже, конечно, некоторые Однотипные негодны для службы. Вот Лёша Котов, с виду такой же, как мы с Мишкой, хоть завтра в Пограничники. Ан нет, оказывается у него сердце справа, потому и в программу по отбору не попал. Или Машка Беликова: выяснилось, что у неё только одно мозговое полушарие. Может, и у этих наподобие что…».

Тем временем компания расположилась в сквере. Парень в кепке сел на спинку скамейки, поставив ноги на сидение, остальные встали рядом. Векшин уверенным шагом подошёл к ним:

— Привет.

— Здоров.

— Я только сюда переехал, ещё никого не знаю. Меня Кириллом зовут, — он протянул руку, парни ответили рукопожатием и представились. — Вы в здешней школе учитесь? В каком классе?

— Да уж закончили в этом году! — ответил Владимир, тот, что в кепке, и, окинув взглядом рослого мускулистого Векшина, спросил: — А ты чо, спортсмен?

— Да…, - Кирилл чуть было не сказал, что гребец, но вовремя осёкся: вдруг в этом городе нет реки. — Ребят, вы извините, мне не совсем удобно, это же ваш паёк и тому подобное… В общем, не угостите меня… едой? — он ещё не понял, что ест компания.

— А у тя чо, денег нет?

— Чего нет?… Нет.

— Нищета? Ну, держи вот — жуй. Чемпион!

В пакете была нарезанная ломтиками жареная картошка, которая показалась голодному Кириллу невероятно вкусной.

— Э, чемпион, — обратился к нему Валерий, толстяк в широких синих штанах и жилете, — хочешь с нами? У нас сегодня пати. Приглашаем… Хавчик халявный, — и подмигнул с улыбкой.

Векшин не знал, куда его пригласили, но согласился, и вся компания двинулась из сквера в сторону видневшихся невдалеке многоэтажек.

— А вы уже получили повестки? — поинтересовался Кирилл у новых знакомых.

— Какие, блин, ещё повестки? — не понял Александр, третий парень, в кофте с капюшоном. — В военкомат что ли?

— Ну, вроде того, — ответил Векшин. — От Пограничников.

— В армию?! Э не-е… Что мы, блин, лохи последние?! Мы «косить» будем.

— Косить?

— Ну, «отмажемся», в смысле. Не пойдём, блин, служить, в общем.

— Да у нас весь класс почти «откосил», — поддакнул Валерий. — А ты что ж, горишь желаньем?

— Я — да, — твёрдо сказал Кирилл. — А у вас в школе много таких… как вы?

— Это каких «таких»? — буркнул Владимир.

— Ну, Однотипных?

Компания остановилась. Владимир повернулся к Векшину:

— Каких? Это чего ты сейчас сказал?

— Я не знаю, может у вас как-то по-другому называется, — ответил Кирилл. — У нас людей, выглядящих как вы или я, называют Однотипными…

— Где это, блин, «у вас»? — прищурился Александр. — А ты вообще откуда? Подозрительный какой-то…

Кирилл понял, что придётся «раскрыть карты»:

— Я из того города, за лесом. Из соседнего Периметра.

— Ёкарный бабай! — воскликнул Валерий. — Что, прямо оттуда?!

— Ну, ни хрена ж себе! — опешил Александр.

— Как добрался-то сюда? — спросил Владимир.

— Надо пути знать, — увильнул от прямого ответа Кирилл.

— Вот это да… — не унимался Валерий. — Как у вас там жизнь вообще? А то мы здесь сидим, не знаем ничего…

— Да, блин, — перебил Александр, — у вас много таких как ты? Как ты сказал?..

— Однотипных? — уточнил Векшин. — Не, в нашей параллели двое всего: я да Мишка Грач. А здесь, я погляжу, побольше будет. То-то никто в Пограничники не идёт — дефицит мест, наверное.

— Ну, типа того, — ответил Владимир. — Вояк у нас хватает. Ладно, пошли — Пашка ждёт не дождётся.

— Зато мы такого гостя ему приведём! — радовался Валерий. — Он рухнет просто!

— Вот интересно, — снова обратился к Кириллу Владимир, — что у вас о нашем городе говорят?

— О соседних городах вообще информации мало. Карт у нас нет, и о каждом конкретном городе мы не знаем почти ничего. Я даже не представляю, какой номер вашего Периметра… Это не у вас недавно Твари прорвались? А то Периметр ваш хлипкий — сетка какая-то… Беспечно живёте!

Александр чуть не прыснул со смеха, но смог сдержаться.

— Ну, ты даёшь! — Валерий был в восторге. — Про каких тварей говоришь? Мы о них и не слышали никогда. А сетка — это…, — тут Владимир ткнул товарища локтем в бок, и Валерий замолчал.

— Твари в лесу живут, — пояснил Векшин. — Для защиты от них и построили Периметры. Разве вам на уроках не рассказывали?!

— Мы, наверное, прогуляли, — отрезал Владимир. — А сам-то ты их видел? Тварей этих?

— Конечно, — соврал Кирилл. — Сегодня только одну забил в лесу пока сюда шёл.

— Во, блин! — не удержался Александр. — С дуба рухнул? Какие на хрен твари? Ты чо, из сказки?!

— Ты о чём? — не понял Векшин.

— О тебе, блин! Обкурился что ли?

— Заткнись, — рыкнул Владимир.

— Да иди ты! У человека, блин, «крыша» уехала, а ты — «заткнись». Их там забором огородили и держат за идиотов, тварями какими-то пугают, блин… Ты думаешь, ты где сейчас? — снова обратился к Кириллу Александр.

— Я уже сказал, что номера вашего Периметра не знаю.

— Да нет у нас периметра, — подключился Валерий. — И монстров твоих не бывает. В лесу вообще кроме армейцев нет никого. Ходят и вас стерегут, чтобы не убежали!

— То есть как? — не поверил Кирилл.

— То есть так. Лапшу с ушей сними.

— А, может, это вы тут ни хрена не знаете?! — вспыхнул Векшин. — Там вокруг люди гибнут, вас защищают, а вы в облаках витаете! Картошку эту жрёте в цветных пакетах! Об экономии ничего не слышали?

Валерий всплеснул руками:

— Да пойми ты, придурок…

— Ладно вам, разговорились! — оборвал Владимир и объявил: — В магазин надо зайти. Сколько у нас?

Все трое достали какие-то бумажки и металлические кружочки, напоминающие значки или медали, посчитали.

— Блин, не хватает, — подытожил Александр.

— О, Валер, вон твоя маман «чешет», — заметил Владимир. — Иди деньжат «стрельни».

Толстяк пошёл навстречу матери.

— Привет, мам. Дай пять копеек на газировку.

— Вы куда это собрались? — доставая из сумки кошелёк, спросила мать.

— Да к Пашке. У нас там как бы встреча выпускников сегодня…

— А кто это с вами? Что-то я его на выпускном не видела. Он из вашей школы?

Валерий оглянулся на стоящих поодаль товарищей и Кирилла:

— Нет, он не местный. Только сейчас с ним познакомились… Это гвоздь нашей вечерней программы! Ты не поверишь! Он оттуда. Из-за леса.

— Как? — опешила мать. — А откуда он здесь взялся?

— Да хрен его знает! Я тебе вечером всё расскажу, — Валерий сунул деньги в карман и побежал обратно.

Вскоре компания остановилась у магазина. Владимир собрал деньги и зашёл внутрь, остальные же остались у входа. Тут послышался шум мотора и из-за угла вывернул автомобиль с надписью «Милиция» на боку. Уже выходивший с бутылками из магазина Владимир резко остановился и снова скрылся за дверью.

— Ёкарный бабай! — воскликнул Валерий. — Точняк мамашка ментов вызвала!

— Блин, пацан, это за тобой, — тихо сказал Кириллу Александр. — «Чеши» отсюда, а то капец тебе.

Тем временем из машины вышли двое в серой форме:

— Кто тут местный — в сторону давайте. Ты, в шортах, иди сюда.

Кирилл огляделся по сторонам. Один из милиционеров, почуяв готовность подозреваемого бежать, расстегнул кобуру и взялся за рукоятку пистолета.

Кирилл рванулся с места, развивая необычайную, как ему показалось, скорость, и оставляя позади крики, хлопок автомобильной дверцы и рёв мотора. Быстро за угол, во двор, в арку, направо, опять за угол, через кусты, дорогу, и вот уже квартал двухэтажных домиков с фонтаном у сквера. Быстрей, ещё быстрей. Они не должны догнать. Сердце вырывалось из груди, но дыхание не сбивалось. Шоссе, поле, невдалеке сетчатый Периметр. Где-то за спиной Векшин услышал шум приближающегося автомобиля. Десяток метров отделял его от Периметра. Несколько шагов, — и Кирилл вскочил на стену. Следующим прыжком перемахнул через колючую проволоку и — в лес. Преследователи остались позади.

Пробежав метров сто вглубь ольховника, Кирилл рухнул в траву и некоторое время переводил дыхание. Придя в себя, прислонился к стволу дерева и принялся размышлять.

«Вернуться назад за прутом? Пока его искать буду, меня и схватят — милиционеры наверняка своим Пограничникам сообщили. Нет, обратно нельзя. В лес надо уходить, к своему Периметру, домой».

Кирилл встал и, отмахиваясь от комаров и мошек, зашагал в ту сторону, откуда, по его мнению, он и пришёл утром.

«Надо бы палку какую что ли найти покрепче: скоро уж темнеть начнёт, а здесь, в лесу, тем более. Твари повыползут из нор. Если они всё-таки существуют. Пока ведь я ни одной не встретил… Ну, погоди: до ночи прошляешься — встретишь».

Он огляделся, подобрал несколько сучьев, выбрал покрепче и продолжил путь. Догадываясь, что стену за прошедшие часы отремонтировали, и помня о её четырёхметровой высоте, Кирилл по пути отыскал старый ствол осины около семи метров длиной и теперь тащил его за собой, надеясь перелезть с его помощью через Периметр. «Даже если вдоль стены будет ходить патруль, — размышлял Векшин, — думаю, хоть пять-десять минут у меня свободных будет, чтобы остаться незамеченным».

Уже смеркалось, когда Кирилл подошёл к просеке. Несколько минут он сидел, скрывшись в кустах, и наблюдал. Пограничники не появлялись. Наконец, Векшину надоело ждать, и он принялся за дело: как и в прошлый раз, приложил бревно к стене под максимально большим углом, повис на нём, уцепившись руками и ногами, и медленно пополз вверх. Преодолеть эти несколько метров Кириллу удалось с большим трудом — целый день без еды и питья не прошёл даром. Вскарабкавшись на стену, Векшин оттолкнул уже не нужный ствол и спустился на песчаный склон у реки.

«Наконец-то, дома!» — с облегчением выдохнул Кирилл. Враждебный лес и чужой город остались там, снаружи, а здесь только спокойствие, безопасность и уют. За плотиной уже садилось красное вечернее солнце, река убаюкивала негромким журчанием, кругом не было ни души. Векшин сидел с закрытыми глазами, подперев спиной стену и подставив лицо такому домашнему теплу заходящего светила.

«Вот все обо мне и забыли, — усмехнулся Кирилл. — Надо бы лодку найти и — домой». Он прошёлся вдоль обрыва и, отыскав более пологий склон, спустился к реке. Векшин уже понял, что находится чуть ниже по течению от того места, где оставил каноэ, а потому отправился по узкой линии песка на запад. Вскоре он увидел две вытащенные на берег лодки, а рядом с ними чью-то удобно устроившуюся на песке фигуру. Приблизившись, Кирилл узнал Романа Солонина, который сидел к нему спиной и любовался закатом. Векшин осторожно, стараясь не загребать песок кедами, подкрался к приятелю и сжал его правое плечо ладонью. Роман от неожиданности отпрянул, поскользнулся на песке и, упав на бок, оскалил клыки на испуганном лице.

— Твою мать, Векшин! — под смех Кирилла вскричал узнавший его Роман. — Вот какого так подкрадываться?!

Кирилл помог подняться приятелю, и они обнялись.

— Мы думали, ты пропал совсем, — сообщил Солонин. — Ушёл в лес и больше не вернёшься.

— Ты не представляешь, где я был! За лесом — другой Периметр. Там живут одни Однотипные и даже не все обязаны служить! Мы о таком и подумать не могли.

Кирилл от возбуждения ходил взад вперёд и размахивал руками.

— А главное, они совсем, представляешь, абсолютно не боятся Тварей. И даже утверждают, что их нет. У них и Периметр-то из хлипкой металлической сетки. Тварей нет, как тебе это?!

Роман кисло улыбнулся:

— Зачем же тогда весь сыр-бор с Пограничниками? Может их тоже того, нет?

— В том-то и дело, что их я видел: всё как положено, можешь не сомневаться, каски, автоматы. А вот Тварей не встречал. Ни следа, ни запаха, воя даже ни разу не слышал. Может, повезло просто…

— Повезло. Иначе Пограничники к чему?

— Вот вопрос так вопрос! Там мне на него ответили, но, думаю, они заблуждаются… И пока тебе, извини, ничего не скажу. Мне надо прежде с директором поговорить, задать ему пару вопросов. Не может же и он не в курсе быть… Давай в лодку и поплыли.

Оказавшись на другом берегу, приятели взвалили каноэ на плечи и отправились в обратный путь на лодочную станцию.

Там их ожидали друзья, родственники и множество официальных лиц. Завидев приятелей издалека, к ним бросились несколько милиционеров и медиков. За ними спешили мать Кирилла и его одноклассники. Векшин и Солонин едва успели опустить лодки на траву, как встречающие налетели на них шумной толпой.

— Сыночек! — кинулась обниматься мать. — Кирюша! Живой. Как мы все беспокоились! Даже дед здесь до самого вечера просидел… Уж не знали, что и думать.

— Мам, да всё в порядке, — оборвал её причитания Кирилл. — Я совершенно здоров, только жрать хочу и воды бы целое ведро выпил.

— А это ещё мы посмотрим, здоровы ли вы, молодой человек, — подал голос один из медиков.

Когда тот протиснулся через толпу, Векшин узнал в нём терапевта Андрея Николаевича, на приём к которому ежемесячно ходили все претенденты в Пограничники. Высокий упитанный врач с густыми усами осторожно, но настойчиво оттеснил мать от Кирилла.

— Покажите-ка мне глаза…, язык. Ага, хорошо. Вы целый день провели в лесу, молодой человек, так ведь? Отлично. А вы понимаете, что могли заразиться? Все, кто впервые выходят в лес, проходят специальную вакцинацию. А вы, как я понимаю, этого не делали. Безответственно поступили, молодой человек. Безответственно! Теперь — в карантин. И, по меньшей мере, на несколько дней. Отойдите все, — обернулся к собравшимся Андрей Николаевич и натянул на лицо марлевую повязку.

Санитары последовали его примеру, а три милиционера стали оттеснять людей в стороны, создавая проход, по которому медики повели Кирилла к машине «скорой помощи».

— Я к тебе завтра зайду, Кирюха! — выкрикнул из толпы Михаил. — Не дрейфь!

— А меня вы осматривать не будете? — догнал терапевта Роман. — Может, я тоже уже заразился?

— И до вас дойдёт дело, молодой человек. Но не сейчас. Позже. Ждите, — Андрей Николаевич похлопал Солонина по плечу и, сев в кабину микроавтобуса, захлопнул дверцу.

Палату Кириллу выделили одноместную. Прохладный душ, свежее бельё, горячий ужин. Что ещё нужно после изматывающего путешествия?! Сбор анализов решили отложить на утро. А сейчас Кирилл лежал на удобной мягкой кровати и читал «Мёртвые души» Гоголя — свою любимую книгу, неизменно поднимающую ему настроение.

В одиннадцатом часу дверь отворилась, а в палату вошли двое в накинутых на плечи белых халатах и с марлевыми повязками на лицах. Директора школы, маленького сухенького мужчину за пятьдесят, совершенно лысого, без бровей и ресниц, Кирилл узнал сразу. Второй посетитель с коротко стриженными белоснежными волосами, беспигментными пятнами на коже и солнцезащитными очками на носу был одет в милицейскую форму. Он остался стоять у двери, а директор придвинул к кровати стул и сел.

— Здравствуй, Кирилл. Мне передали, что ты хотел со мной, так сказать, побеседовать. Верно?

— Да, Валентин Ефимович. Вы, как куратор пограничной программы нашей школы, должны знать ответы на вопросы, что я хочу задать.

Директор оглянулся на своего спутника и сказал:

— Я и товарищ майор успели поговорить с Ромой Солониным, так что уже в общих чертах осведомлены о твоих, так сказать, похождениях. Поэтому ты не стесняйся и спрашивай. А мы с товарищем майором по мере сил, так сказать, попытаемся тебе ответить.

— Твари существуют? — выпалил Кирилл.

— А как же?! То, что ты ни одной не встретил, можешь считать, так сказать, величайшей удачей всей твоей жизни. Иначе ты бы тут не сидел сейчас.

— А город, где я был. Кто в нём живёт? Я имею в виду… Я же только Однотипных видел. Там есть другие?

Валентин Ефимович расплылся в улыбке, что стало заметно по его прищурившимся глазам.

— Ну, естественно, других там нет. Это же город… Пограничников, — директор снова оглянулся на майора.

— Как Пограничников?! Я думал, они на военной базе в лесу живут, а там обычные дома, школы.

— Ну, подумай, Кирилл. Пограничники же тоже женятся, у них дети рождаются, в школу, так сказать, ходят. Они обычные люди, Кирилл. Как ты, как… я, так сказать.

— И у них женщины и дети так вот свободно гуляют по городу, когда Периметр сделан из металлической сетки?! А Твари как же?

— Хех, — усмехнулся Валентин Ефимович. — У Пограничников есть, так сказать, более современные способы защиты от Тварей, чем у нас. У них по всему Периметру такая техника расставлена, что тебе и не снилась вовсе. Системы и наблюдения, и предупреждения, и даже автоматические оборонные комплексы. При всём при этом Пограничникам просто не требуются крепкие и высокие стены.

— Что-то не видел я ваши хвалёные системы и комплексы.

— И правильно, что не видел. Они ж не для того сделаны, чтоб все, кому не лень, их замечали. Вот станешь Пограничником и обо всём узнаешь, так сказать, в полном объёме.

Валентин Ефимович встал, отодвинул стул и приблизился к милиционеру.

— Кстати, обрадую тебя, Кирилл. Сегодня мы получили повестки для вас с Михаилом. Так что готовься, так сказать, в путь-дорогу. К месту прохождения службы отбываете завтра утром.

— Как? — возмутился Кирилл. — Почему завтра? День рождения же только через неделю! А финальное обследование? А неделя на сборы?!

— Обследуют тебя на месте, — спокойным тоном размеренно ответил Валентин Ефимович. — Вещи мать соберёт и завтра утром принесёт к Шлюзу. А почему так рано…

— Вчера в лесу на севере от города проводилась операция по уничтожению логова Тварей, — вступил в разговор майор. — Пограничники понесли значительные потери. Срочно требуется пополнение.

Кирилл непроизвольно напрягся и почувствовал, будто каждая клеточка его тела вспыхнула жарким пламенем. Сердце взбесилось, вспотели ладони. Векшин спустил ноги с кровати и обул тапки. Встав, решительно посмотрел на директора. Со лба мимо левого виска сбежала капля пота.

— Валентин Ефимович, я хотел бы официально отказаться от участия в пограничной программе. Прошу оставить меня дома.

— Это как же?! — всплеснул руками директор. — Отчего же?

— Они нас обманывают. Вы знаете, что мне там сказали? Что Периметр наш не от Тварей поставлен, а чтобы нас как в клетке держать. И Пограничники ходят для того, чтобы никто отсюда туда не проскочил. И вы думаете, я после этого хочу жить с ними вместе?! Да ни за что!

— Да наврали тебе, Кирилл, наврали! Поверь мне. Ну, кто это тебе сказал?

— Ребята из местной школы…

— Вот! — обрадовался Валентин Ефимович. — А ты поверил? Нашли дурака лопоухого и наврали, так сказать, с три короба! Э-эх, Кирилл, Кирилл… Молокососам каким-то поверил, шуткам их детсадовским, так сказать. Ну как же можно?! Свою-то голову на плечах надо иметь, взрослый уже.

Беловласый майор сделал шаг к Кириллу.

— Советую хорошенько подумать, Кирилл Евгеньевич. Ты необходим городу в рядах доблестных Пограничников как защитник. Отказавшись, ты навсегда покроешь своё имя позором. Помни, что родившись Однотипными, люди берут на себя определённые обязательства перед обществом, которые следует исполнять. Нельзя отказываться от своей судьбы.

— Хорошо, я подумаю, — сник Кирилл.

— Ну вот и славно! — успокоился директор. — Отдыхай, а мы с товарищем майором завтра утром за тобой придём.

Милиционер вышел первым, а директор в дверях обернулся:

— И давай, Кирилл, без фокусов, так сказать.

Этой ночью Векшин долго ворочался и никак не мог уснуть. А когда, наконец, забылся, увидел необычный сон, будто с автоматом за плечом патрулировал лес. Воздух был тяжёлый, вязкий и тягучий словно желе. Сквозь него приходилось с усилиями продираться. Рядом в форме Пограничников шагали трое парней, с которыми Кирилл познакомился днём. Компания углублялась всё дальше в лес, и Векшин поинтересовался у своих спутников: «Куда мы идём?» «К Паше», — улыбнулся Александр. Вскоре они оказались в такой чаще, что дальше двигаться было просто невозможно. Владимир в своей тёмно-зеленой спортивной кепке вместо каски удобно устроился на траве и, вытащив из ранца большие листы бумаги с текстом, принялся читать. «Что это у тебя?» — спросил Кирилл. «Как что?! — удивился Владимир. — Повестка пришла». «А почему ты сидишь? Мы дальше не пойдём?» «Нет, — ответил Александр, натачивая непонятно откуда взявшуюся косу. — Косить будем». Векшин, удовлетворившись таким ответом, пристально всмотрелся в непроходимые заросли орешника, а когда снова обернулся к своим спутникам, вместо тех увидел на полянке трёх крупных гиеноподобных существ с руками вместо передних конечностей. «Лапшу с ушей сними!» — прорычала толстая гиена и расхохоталась. Не успел Кирилл опомниться, как чудовища накинулись на него и повалили на землю. Он пытался отбиваться, но успеха не достиг и вскоре погрузился во тьму.

Наутро Векшин проснулся в твёрдой решимости не отказываться от службы. Нельзя остаться в городе и прожить всю жизнь, не ведая, что же на самом деле творится во внешнем мире. Кирилл понял, что должен разобраться в хитросплетениях правды, лжи и недомолвок, которые он слышал последние сутки. А потому принял холодный душ, позавтракал и собрался ещё до прихода Валентина Ефимовича. Когда тот вошёл, то застал Векшина смотрящим в окно на рассеивающийся утренний туман.

— Доброго утречка! Ну, как спалось, Кирилл? Что надумал?

Векшин обернулся и поздоровался.

— Самочувствие нормальное. Готов к службе.

— Вот и чудненько! — обрадовался директор. — Я вот тебе, так сказать, чемодан принёс, что твоя мать собрала. Посмотри — может, чего не хватает…

— Не стоит. Думаю, мама положила всё и даже больше.

— Тогда пойдём: внизу машина ждёт.

— А Мишка где?

— В машине. Пойдём.

Через пять минут автомобиль директора остановился у площади перед Шлюзом — единственным выходом из города за Периметр. На площади к тому времени уже собрались родственники призывников, учителя, одноклассники и друзья. На сооружённой за ночь сцене у памятника Герою-Пограничнику виновников торжества ожидали главные люди города: мэр с многочисленными помощниками, начальник милиции и вчерашний майор в солнцезащитных очках. Как только дверцы автомобиля открылись, духовой оркестр грянул «Прощание славянки». Михаил, Кирилл и Валентин Ефимович под звуки марша поднялись на сцену. Первым выступал мэр. Он долго и пространно рассуждал о чести и предназначении будущих Пограничников, а после вместе с повестками вручил каждому многофункциональный нож с дарственной надписью. Затем слово взял начальник милиции, чья речь о мужестве, героизме и подвигах была короткой, но содержательной. Последним к микрофону подошёл директор школы и, признавшись в гордости за свои успехи в обучении и воспитании таких превосходных Пограничников, как Векшин и Грачёв, уступил место призывникам. Выйдя вперёд, Михаил выпрямился, глубоко вдохнул и начал:

— Товарищи! Друзья! Я счастлив, что скоро вольюсь в ряды мужественных Пограничников. Счастлив, что оказался достоин стать защитником своей Родины, нашего города. Сегодня мы с Кириллом покидаем вас навсегда. Это страшно произносить и ещё страшнее осознавать. Но клянусь, что до последнего будем бороться с врагом и не отступим ни на шаг! — он на секунду замолчал, а затем, потрясая над головой кулаком, продекламировал:

— Не смять богатырскую силу,

Могуч наш заслон огневой,

И враг наш отыщет могилу,

В туманных лесах над рекой![8]

Слава Пограничникам! Ура!

В ответ над площадью громыхнуло многоголосое «Ура!» Михаил с гордой улыбкой вернулся на своё место. Проходя мимо Кирилла, бросил: «Ну, как я?!» Тот хлопнул приятеля по плечу и подошёл к микрофону.

Векшин смотрел на людей, собравшихся проводить их с Михаилом на службу, и понимал, что, возможно, видит всех в последний раз. В горле комом встала обида.

— Не забывайте нас, — наконец произнёс Кирилл. — Когда-нибудь мы обязательно вернёмся и принесём вам свободу! До встречи, друзья.

Снова зазвучал марш, а Валентин Ефимович обнял своих учеников и сказал:

— Молодцы, ребятки! Хорошо выступили. Идите, попрощайтесь с родными.

Спустившись со сцены, призывники оказались в настоящем водовороте: все стремились пожать им руки и сказать напутственные слова. Наконец, к Кириллу протиснулась мать и крепко обняла его.

— Служи там хорошо, сыночек. Не позорь родных… Нас вспоминай.

Заметив, что сын увидел рыдания матери Грачёва, она, оправдываясь, проговорила:

— А я не плачу, Кирюшенька. Не плачу. Вчера уж всё выплакала…

— Всё будет хорошо, мама, — успокоил Кирилл. — Когда-то же должна закончиться эта война. Надеюсь, очень скоро. Мы победим, и я вернусь, мама. Жди. Обязательно вернусь… А дед где?

— Там, — махнула рукой в сторону мать. — Он в самую толкучку не полез.

— Я сейчас… — Кирилл выбрался из толпы и, увидев неподалёку опирающегося на костыль деда, подбежал к нему.

— Вот я и ухожу… До свидания, дедушка.

— Врежь им там всем по первое число, внучёк, — старик обнял Кирилла и с силой похлопал его ладонью по спине. — За нас за всех…

— Обязательно, дед, обязательно, — на глаза навернулись слёзы.

— Товарищи призывники, — прокатилось над площадью. — Время.

— Всё. Пойду, — сказал Кирилл и побежал к Шлюзу.

Над воротами горела красная лампа. Караульный нажал кнопку, укрытую в металлический короб сбоку от входа, и створки стали медленно открываться. Оркестр продолжал играть.

— Вы там держитесь вместе, — напутствовала мать Кирилла.

— Присматривайте друг за другом, — вторила ей мать Михаила.

Когда ворота открылись полностью, лампа поменяла цвет на зелёный.

— Пора, ребята, — поторопил начальник городской милиции. — Удачи вам.

Призывники сделали несколько шагов внутрь Шлюза и повернулись к провожающим. Створки начали сдвигаться, и в течение этой невыносимо длинной минуты все, не переставая, махали друг другу на прощание. По щекам Кирилла текли слёзы. Слёзы, вызванные не только горечью расставания, но и бессилием что-либо изменить. Наконец, ворота с грохотом закрылись. Стихла музыка. Кирилл вытер слёзы рукавом и огляделся. Приятели стояли в большом хорошо освещённом ангаре с двумя воротами в противоположных стенах. Ангар обычно использовался для обмена грузами между Периметрами, и Векшин с Грачёвым не раз участвовали в разгрузке автомобилей с местных фабрик и погрузке ящиков, прибывших извне. Сейчас в помещении было пусто, и призывники двинулись ко вторым, внешним, воротам.

— Что, Кириллушка, не весел? Что головушку повесил? — почти по-ершовски спросил Михаил, посмотрев на погрустневшего Кирилла.

— Тоже мне шутник нашёлся, — пробурчал тот в ответ. — Всё тебе весело! Навсегда ж уезжаем. А там… Чёрт его знает, что там…

— Там — приключения! И это главное. Не то, что здешняя скукотища.

— И война, между прочим.

— Так на то мы и вдвоём, Кирюха. Будем держаться вместе, и великие дела нам обеспечены! Мы ведь вместе?

Михаил остановился и протянул другу руку. Кирилл крепко сжал её, и парни обнялись.

— Вместе, Миха, — ответил Векшин.

Раздался скрип раздвигающихся створок ворот, и приятели поспешили к выходу. Снаружи они увидели большую заасфальтированную площадку и уходящую от неё вглубь леса асфальтовую дорогу. Неподалёку от Шлюза стоял зелёный армейский автомобиль, а у ворот ожидал Пограничник. Капитан, как понял по звёздочкам на погонах Кирилл.

— Грачёв и Векшин? Капитан Фролов, — представился офицер. — Садитесь в машину.

Автомобиль приветливо зарычал. Михаил и Кирилл устроились на заднем сидении, а капитан сел вперёд.

— Вы, ребята, вытянули счастливый билет, — сказал он, захлопывая дверцу. — Теперь у вас впереди настоящая жизнь.

— С людьми… а не с уродами… — добавил водитель и надавил на газ.

апрель 2012.

Примечания

1

Исход, 34:11–28.

2

Исход, 20:1-17.

3

Исход, 32:19–29.

4

Бытие, 3:1–6, 22–24.

5

Бытие, 6:5–7.

6

Бытие, 6:8.

7

Исход, 34:14.

8

Алексей Сурков, «Марш защитников Москвы».

Content

Андрей Панов
Алтарь

Пустота

Муравейник

Алтарь

Выброшенные на берег

Диссертация

Дерево на холме

Пограничник

Примечания