Оксана Обухова

Рефлекс убийцы

— Боюсь накаркать, но, по-моему, все стало только хуже.

— Ты собираешься что-то предпринять?

— Да. Хочу еще раз поговорить с Бякой.

— О чем? Боже мой, о чем можно разговаривать с сумасшедшей?! С невменяемой старухой!

Часть первая

ЗНАКОМЫЕ И НЕЗНАКОМЦЫ

Надежда Прохоровна Губкина суматошно довязывала второй подарочный носок из козьего пуха. Часа полтора назад она тайком сравнила размер уже готовых носков с Алешиной тапкой, поскребла в затылке — сядут, после стирки обязательно сядут примерно на размер, — спровадила Алешу с Настасьей в магазин, якобы за свежим хлебом, и принялась перевязывать-довязывать пушистый рождественский подарок. Неделю назад похожие носочки она положила под новогоднюю елку для Насти, получила кучу комплиментов за старание. Попутно уловила завистливый взгляд Алексея и решила, что лучшею подарка на Рождество для старшего лейтенанта просто не придумать. Такие носочки в самый раз для нынешней зимы подойдут! Нынешняя зима — это вам не прошлогодняя слякоть, с плюс четыре за окном, а настоящая расейская стужа с сугробами по колено и вьюжными ветрами. При таких морозах в китайском ширпотребе из тощей ангоры не слишком-то походишь, тут валенки и матерые носки из козьего пуха надобны!

Надежда Прохоровна торопливо считала ряды — успеть бы довязать подарок, пока молодежь из магазина не вернулась! Кот Марк Аврелий ужом вился вокруг стеклянной трехлитровой банки, куда хозяйка (подальше от кошачьих лап) положила клубки, но под руку вязальщице мудро не лез. Воспитан был. Скрученной в рулон газеткой.

На кухне, действуя не менее суматошно, гремела сковородками Софья Тихоновна — готовила для домочадцев рождественскую трапезу.

Надежда Прохоровна вывязала последнюю петельку, затянула узелок и полюбовалась работой. Славные носочки получились. С добавочной прочной ниточкой на мысках и пятке, чтоб, значит, не протерлись до дыр через неделю, с полосатой резинкой, с натуральным козьим запахом (легоньким, но ощутимым). Отменный подарок. Как в старые добрые времена — своими руками, все от души, все натуральное.

А то, понимаешь ли, взяли моду. Магазинные носки для них лучше домашних! Все теперешней молодежи импортное подавай, все магазинное да с ярлыками…

Но вот сподобился Господь, наслал настоящую зиму, и вспомнил народ о бабушках-рукодельницах. (По разговорам во дворе такие же носочки все бабушки-соседки внукам торопливо вяжут…)

Надежда Прохоровна вытряхнула из банки тот самый клубочек «добавочной нити», смотала покрепче длинный кончик, упрятала его внутрь под пряжу и бросила на пол.

Марк Аврелий кинулся вдогонку, наподдал клубок лапой, перевернулся через голову и вместе с «мышью» укатился под сервант.

Идиллическая рождественская картинка: в кресле бабушка с вязаньем, рыжий кот клубок гоняет, на карнизах за окном целые сугробы наметены… С кухни несутся умопомрачительные запахи — Софа рождественского гуся из духовки достала, жирком поливает…

Надежда Прохоровна убрала в шкаф банку с остатней пряжей — еще на носки для Софиного мужа Вадима Арнольдовича хватит, если моточек пуха прикупить, и отправилась на кухню помогать подружке с приготовлением обеда.

Пока шла по коридору большой, по сути коммунальной, но дружной квартиры, услышала телефонный звонок.

— Наденька, ответь, у меня руки грязные! — раздался голос Софьи.

Надежда Прохоровна взяла трубку и в ответ на «алло» услышала из нее смутно узнаваемый мужской баритон.

— Добрый день, — вежливо поздоровался мужчина. — Я могу поговорить с Надеждой Прохоровной?

— Здравствуйте. Я слушаю, — готовясь принимать очередные поздравления с Рождеством, благодушно пробасила бабушка Губкина.

— Надежда Прохоровна, это Павел Павлович! — обрадовался собеседник. — Помните меня? Мы с вами в прошлом году познакомились в отеле «Сосновый бор»![1]

Сердце пенсионерки немного сжалось. Услышать Пал Палыча, слов нет, она была чрезвычайно рада, но вспоминать историю их знакомства, да еще в пресветлый рождественский праздник, — приятного мало.

Кровавая та история вышла. Не праздничная.

— Здравствуй, Паша, — ответила тем не менее сердечно. Выслушала поздравления с прошедшим Новым годом, пожелания всех благ… — И тебе того же, Пашенька. Ты где сейчас? Может, в гости заедешь? У нас гусь, наливочки…

— Да нет, — смутился собеседник, — спасибо, я не в Москве…

Еще когда Пал Палыч выступал с поздравительными песнопениями, Надежде Прохоровне показалось, что говорит тот несколько натужно, неловко. Мнется, да не знает, как начать.

— Паш, — спросила в лоб, — ты мне по делу звонишь аль как?

— По делу, Надежда Прохоровна, по делу, — сознаваясь, вздохнул начальник службы безопасности отеля «Сосновый бор». — Неприятности у меня…

— На работе?

— Угу. — Помолчал немного. — Я ведь уже в другом месте работаю, Надежда Прохоровна. Из «Соснового бора» уволиться пришлось…

Баба Надя сочувственно поцокала языком. Чего-то подобного можно было ожидать. В прошлом ноябре из «Соснового бора» четыре трупа за четыре дня вывезли. И хотя вины начальника в том не было никакой — он в то время отсутствовал, а потом даже убийцу бабе Наде помог определить, — претензии у владельцев отеля к нему могли остаться. Как-никак охрана жизни постояльцев — его забота.

Надежда Прохоровна выразила сочувствие более членораздельно:

— Не повело тебе, Паша… На новую работу устроился?

— Устроился, — как-то невесело сообщил охранный шеф. — Месяц назад, по тому же профилю в другой отель. Приятели помогли.

— И как?

Поскольку Пал Палыч все так же делал тягучие многозначительные паузы, каждое слово приходилось из него клещами да наводящими вопросами вытягивать.

— А никак, Надежда Прохоровна! — неизвестно почему развеселился Палыч. — Опять какая-то чепуха начинается!

— Какая чепуха? — насторожилась пенсионерка. Не подвело ее сердце. Ох не подвело! Не напрасно сжалось — неприятности у мужика.

— Позавчера погибла старшая горничная. Я думаю — не случайно. Не верю я официальной версии — несчастный случай! — вскрикнул вдруг. — Понимаете, не верю!

— Ты, Паш, не кричи, — прервала расшумевшегося Палыча пенсионерка, — ты толком скажи: что случилось?

Архипов шумно выпустил воздух:

— Простите. Я тут совсем… Голову сломал.

— А ты успокойся и говори толком. Что за горничная, как погибла, почему ты в несчастный случай не веришь?

— Горничную зовут Светлана. Позавчера вечером она на полчаса отпросилась с работы и не вернулась. Нашли ее уже под вечер. Официальная версия — поскользнулась, ударилась головой о ледяную глыбу, потеряла сознание и замерзла.

— Но ты не веришь?

— Нет. Вторая горничная, Галя, сказала, что Светлана уходила с кем-то на встречу… Говорила: «Скоро разбогатею, Галька, поеду на курорт, пусть египетские горничные за мной постели заправляют». С этой встречи Светлана не вернулась.

— А к кому она ходила?

Архипов вздохнул так тяжко, что Надежде Прохоровне показалось — прямо в ухо теплым воздухом дунул:

— Наверняка не знаю ничего. Одни догадки. Позавчера в наш отель приезжал один тип — замначальника охраны крупного столичного холдинга. Его начальство у нас малый корпус зарезервировало, Баранкин приезжал проверить, все ли для высочайшего съезда готово. Так вот, сопровождала его по номерам как раз Светлана. Она за малый корпус отвечает. Походили они, значит, походили… с ними еще наш администратор была — Александра… Потом, когда Баранкин с территории выехал, Светка тоже куда-то вдруг засобиралась…

— Подожди, — перебила баба Надя. — А Баранкин этот где? Почему он не скажет — с ним горничная встречалась или нет?

— Пропал Баранкин, — вздохнул Пал Палыч. — Из поселка, что неподалеку от нас выехал, в Москву въехал, но до дома не добрался. Я его путь по камерам наблюдения ГИБДД пробил, по старой памяти…

— Поня-а-атно, — печально, раздумчиво протянула бабушка Губкина, скорее для выражения сочувствия, чем по сути дела.

— А мне вот ничего не понятно! — раскипятился сызнова Архипов. — У меня в малом корпусе скоро гости соберутся, я за их безопасность отвечаю, а вокруг одни непонятки и труп вдобавок!

Нервозность охранного шефа Надежда Прохоровна понимала вполне. Паша, поди, целый год без работы маялся, пока друзья-приятели не помогли на новое место устроиться. Старается. А тут…

Н-да, обжегшись на молоке, на кефир дуть будешь. Известная картина.

— Я-то тебе чем, Паша, помочь могу? — тихонько удивилась баба Надя.

— Приезжайте ко мне, — просительно вымолвил Пал Палыч и затараторил: — Малый корпус под гостей из холдинга зарезервирован, но пара номеров незанятыми остались. Поживите там, приглядите, пока гости не разъедутся, они всего-то на три дня приезжают…

— Я?! — перебивая, воскликнула Надежда Прохоровна.

— Да, вы, — кратко подтвердил охранный шеф. — Пожалуйста, мне так спокойнее будет. У вас глаз верный, вы можете…

Что может крановщица на пенсии, бывший кагэбэшник Пал Палыч в точности сформулировать не смог — про верный глаз обмолвился и замолчал. Даже вздыхать перестал. Замер и ждал ответа пенсионерки, успевшей достойно прославиться на сыщицком поприще.

Слов нет, такой аванс Надежде Прохоровне был приятен. Товарищ подполковник, гроза шпионов… или кого там еще из преступного элемента… А вон — поди ж. Сам обращается. Без бабы-Надиной помощи, мол, ему никак…

Надежда Прохоровна бросила горделивый взгляд на зеркальную дверцу шкафа в прихожей, напыжилась малость… Пришла заслуженная слава. Как есть пришла. Майор Дулин из местного РОВД — начальник убойною отдела! — неделю назад самолично с Новым годом поздравлял, грамоту, подписанную генералом, и букетик преподнес… Розы в ярком целлофане: пять штук плюс ветка пальмы.

Надежда Прохоровна приосанилась, вроде как собралась уже в поездку… но, унюхав, как дивно тянет из кухни прожаренным гусем, представив, как вокруг этого самого гуся за праздничным столом вот-вот соберутся все ее домочадцы, несмело пробормотала:

— Паш, а ты не того, не этого — не зря беспокоишься?

— Да какое там зря, Надежда Прохоровна! — воскликнул Архипов. — Малый корпус резервировал под свой день рождения один из совладельцев холдинга! А гости соберутся на его поминки! Представляете?! Человек рассчитывал отпраздновать шестидесяти пятилетие, за месяц номера в отеле снял. А в новогоднюю ночь — скончался. Можете представить? Теперь вместо его дня рождения поминки справлять будут.

— Ух ты, — только и нашлась что сказать Надежда Прохоровна.

— А я о чем?! Нечисто тут, Надежда Прохоровна, нечисто! Печенкой чую — Светлана не сама погибла, и Баранкин не просто так пропал!

— А милиция что?

— А что милиция? — устало, перестав кипятиться, вымолвил Пал Палыч. — Света упала, ударилась головой и замерзла. После пропажи Баранкина еще трех суток не прошло, заявление не принимают — загулял мужик, на то он и праздник, чтоб мужики пропадали.

— И даже ты, Паша, ничего поделать не можешь? С твоими-то друзьями-связями…

— Надежда Прохоровна, какие связи, когда везде — новогодние каникулы, — многозначительно и грустно проговорил Архипов. — Все мои связи только одиннадцатого на работу выйдут, а за это время у меня всех постояльцев в малом корпусе переубивают…

— Ну ты загнул.

— А я, Надежда Прохоровна, битый. Привык уже печенке доверять. Если в моем отеле опять какая-то гадость твориться начнет…

Надежда Прохоровна будто воочию увидела, как обреченно махнул рукой охранный шеф.

Накрутил себя мужик. Ох накрутил.

Но правду молвил — битый. Такой нутром-печенкой что хочешь учует.

— Паш, а может быть, тебе с этими постояльцами связаться? Сказать, что, мол, творится черт-те что…

— Надежда Прохоровна! — перебил Архипов. — Какое связаться?! Какое «черт-те что»?!

Да если я только намекну постояльцам, что не могу гарантировать их безопасность, меня через пять минут под зад коленом с работы вышибут! Представьте — начальник охраны уговорил клиентов отказаться от заселения. Месяца не проработал, а уже клиентуру распугивает.

— Но ведь ты же об их жизнях беспокоишься, — неловко промямлила Надежда Прохоровна.

— А если все это чепуха и плод моих фантазий? — язвительно, по своему адресу прошелся шеф. — Если я, как пуганая ворона, собственной тени боюсь?

Уныние в голосе готового к увольнению охранника растеребило добрейшую душу пенсионерки. Маялся мужик — куда ни кинь, повсюду клин.

И людям от постоя отказывать негоже — подозрения одни, и сил нет за них за всех переживать.

Хороший мужик Пал Палыч, подумала Надежда Прохоровна. Правильный. Такому и спину прикрыть не грех. На небесах зачтется.

— Когда ехать, Паша? — тихо, плюнув на щедрые гусиные запахи, спросила баба Надя.

— Завтра. Утром я приеду в Москву, попробую уговорить родственников Баранкина быть понастойчивее, написать заявление в милицию. Закончу свои дела и заеду за вами, годится?

— Годится, Паша, годится. До завтра.

С кухни донеслось шипение перегретой сковородки с маслом, кот Марк Аврелий горделиво нес в зубах «пойманный» клубок — похвастаться перед хозяйками замусоленной ниточной добычей. Довольная не шибкой срочностью поездки, Надежда Прохоровна отправилась в сторону, откуда слышался перезвон посуды.

Машина у Архипова была шикарной не только по бабы-Надиным меркам: у профессорского племянника Ромки помельче будет. Большущий черный внедорожник с пугающим количеством фар и толстой блестящей железякой поверх переднего бампера застыл у двери в подъезд.

Такие страшилища Надежда Прохоровна только в американском кино видела, а уж покататься… Честно говоря, по первости — сробела. Вскарабкалась на высокую подножку, бдительно пристегнулась и сложила руки под грудью: напряглась, обвыкая, сидеть оказалось высоко, не хуже чем в трамвае.

Понятливый Паша машину вел предупредительно, не лихачил, не пугал бабушку могучими взрыкиваниями двигателя; Надежда Прохоровна поерзала на сиденье, подумала — хорошо доедем, даст Бог, и предложила:

— Рассказывай, Палыч.

— С чего начать? — плавно обводя на вираже маршрутку, спросил тот.

— Да с самого начала. С новой работы начни.

— Ага, — послушно кивнул Архипов. — Работа привычная. В чем-то легче, в чем-то тяжелее прежней. У «Мельникове» специфика другая, мы позиционируемся как бизнес-отель, постояльцев с детьми не приветствуем, в основном работаем с корпоративными клиентами и…

— Подожди, Паш, — заинтересованно перебила Надежда Прохоровна. — Как это вы постояльцев с детьми не приветствуете? Отказываете им, что ли? Не заселяете?

— Ну зачем же? — мягко улыбнулся Пал Палыч. — Отказывать не в наших правилах. Но постояльцы ведь обычно предварительно созваниваются, так? Администраторы вежливо объясняют по телефону, что отель не располагает игровыми комнатами и детскими площадками, что в штате нет аниматоров и бебиситтер… Особо недогадливым рекомендуют позвонить в соседний отель, специализирующийся как раз на семейном отдыхе… У нас, Надежда Прохоровна, назначение другое, мы — тихое местечко для отдыха и работы взрослых людей. Обстановка располагает к деловым переговорам, к бизнес-конференциям, ко всяческого рола корпоративным слетам… Понимаете?

— Нет, — упрямо наморщила лоб пенсионерка. — Это что же… вы и постояльца с одним дитём не заселите?!

— Заселим, — кивнул Архипов, улыбнулся. — И даже с тремя детьми. Бывает всякое-кто-то приезжает на корпоративное мероприятие, совмещая семейный загородный отдых с деловыми переговорами, есть женщины-бизнесмены… всякое случается… Но преимущественно клиент приезжает догадливый — бизнес-отель не место для шумных детских игр. От «Мельниково» до соседнего дома отдыха не более пяти минут езды — дорога хорошая, машину мы предоставляем, так что кое-кто каждый вечер просто уезжает к нашим соседям и своей семье…

— Странные у вас порядки, — пробормотала Надежда Прохоровна, но Палыч услышал:

— Не странные, а установленные. К нам приезжают гости, настроенные поработать в тишине: писатели, ученые, бизнесмены, уставшие от городской суеты… Не все же выезжают за город, — чтобы прилично оторваться, кому-то нужен покой, соответствующая обстановка, понимаете?

Надежда Прохоровна наконец-то согласно кивнула.

— А в крайнем случае в «Мельниково» есть, в некоторой степени, отдаленный корпус на шесть номеров. Туда в основном приезжают компанией без детей, на уик-энды… рыбку половить, шашлычков пожарить… В корпусе, мы зовем его «хижиной», есть кухня, посуда, мангал… Постояльцы из «хижины» сами вольны выбирать — будут они питаться в ресторане отеля или настроены на абсолютно автономное проживание…

— А сколько у вас всего корпусов?

— Вместе с «хижиной» три. Главный, туда возможно заселить целый съезд, и малый — на восемь номеров. В «Мельникове» очень мудро распланирован ресторанный зал — на несколько обеденных зон. Но постояльцы из малого корпуса, по желанию, могут заказывать корпоративный обед или ужин в гостином зале своего корпуса. Все желания гостей выполняются, все для удобства их проживания. Кто-то хочет немного разбавить свое общество, кто-то, наоборот, настроен на уединенное общение… Понимаете?

— Угу, — высказалась Надежда Прохоровна. — Я, как догадываюсь, буду жить в малом корпусе?

— Да, — немного смущенно кивнул Архипов. — Именно туда сегодня приезжают владельцы инвестиционного холдинга.

— Как оказалось, на поминки, — немного ворчливо, но печально проговорила баба Надя, задумалась. — А что, Паш, у них для поминок поближе местечка не нашлось?

Архипов покрутил головой, проезжая транспортную развязку, добавил газу, выводя машину из Москвы на загородную автостраду, и ответил так:

— А для этого, Надежда Прохоровна, у них есть несколько причин. Во-первых, номера уже были заказаны покойным Махлаковым. Сергей Федорович был нашим постоянным клиентом, поскольку Мельниково его малая родина. Не отель, как вы понимаете, а ближайшая деревня, из-за которой отель, когда-то дом отдыха, получил свое название. Сергей Федорович, Царствие Небесное, несколько раз отмечал дни рождения в «Мельниково», ностальгировал, наверное, по местам босоногого детства… И, по словам Баранкина, похоронить себя завещал на деревенском кладбище рядом с могилами родителей. Понимаете?

— Чего ж тут не понять? — вздохнула баба Надя. Ее покойный муж Вася тоже пожелал на сельском кладбище упокоиться. Не в чистом поле возле суетливой Первопрестольной, а среди березок, в тишине, на взгорке, откуда вид на село Парамоново самый успокоительный и есть. — И много народу на поминки ожидается?

— Немного. Только те, кого Сергей Федорович ждал на свой день рождения. Это его родственники вдова, сын и невестка и совладельцы бизнеса, но совместительству друзья покойного. У меня тут, — Пал Палыч мотнул подбородком себе за спину, — на заднем сиденье синяя папочка лежит, Надежда Прохоровна. За эти дни я надергал кое-что из И терцета о владельцах холдинга, позже ознакомитесь. Журналисты любят о жизни богатеев писать, так что информации хватает.

— А своими словами?

— А своими словами так: кроме семьи Махлакова приезжают еще некая Генриетта Константиновна Разольская с… то ли секретарем, то ли помощником Минкиным Всеволодом Антоновичем. Аделаида Евгеньевна Богрова с пасынком Михаилом Терентьевичем Богровым же. Кстати, если уж своими словами, мачеха старше пасынка всего лишь на год будет. Нынче Аделаида Евгеньевна уже вдова… И генеральный директор холдинга Богдан Игнатьевич Кожевников. Всего восемь человек.

— Не шибко много для поминок-то, — вздохнула баба Надя.

— Я думаю, из-за этой немногочисленности-приватности они и не стали отказываться от заказанных номеров, — невесело усмехнулся Архипов. — Прощание с покойным пройдете траурном зале морга. Потом само захоронение на деревенском кладбище… Наверняка для односельчан Сергея Федоровича будет накрыт стол где-то еще…

— И все же странно, — помогала головой Надежда Прохоровна. — Поминки в ресторане, который для праздника еще покойник заказал… Пугает как-то.

— Возможно, — согласился Павел Павлович. — Но в связи со смертью одного из главных компаньонов у совладельцев, как я понимаю, много нерешенных вопросов появляется. А наше «Мельниково» для подобных приватных разговоров как раз и существует. Приезжают люди, решают свои проблемы… Зачем встречаться где-то в Москве, таскаясь по пробкам, опаздывая, нервничая, когда вон — все в одном месте, все рядом — разговаривай, решай свои проблемы на свежем воздухе при хорошей кухне.

— А Баранкин тогда зачем приезжал, раз все и так заказано?

— Вот! — оторвав руку от руля, многозначительно поднял вверх указательный палец Архипов. — Не ошибся я в вас, Надежда Прохоровна, так и знал, что вы сразу это несоответствие увидите. В корень глянете. Зачем приезжал заместитель начальника охраны холдинга в наш отель? Отказаться от праздничного торта и воздушных шариков можно было и по телефону. Проверять готовность номеров?

Не надо. Покойный Сергей Федорович доверял нашей фирме. Никогда никаких проколов не было. Остальные гости тоже не один раз в «Мельниково» останавливались. Пару раз кое-кто даже летом на отдых приезжал…. — Павел Павлович задумчиво покрутил головой. — Не понимаю. Походил Баранкин Саша по номерам, везде нос сунул… камеры наблюдения проверил…

— Зачем?

— А он говорит, у одной из приезжающих странная фобия образовалась — на электронные приборы. Мол, стала Генриетта Константиновна нетривиально реагировать на мобильные телефоны и компьютеры. Баранкин попросил убрать из ее номера оргтехнику, которой, как вы понимаете, номера бизнес-отеля ВИП-класса должны быть оснащены вполне, Мы убрали. Но это вопрос вполне решался по телефону.

А раньше лот Баранкин к вам приезжал?

— Никогда. И, суди по моим ощущениям-наблюдениям, со Светой раньше знаком не был. Вполне рабочий момент — старшая горничная и администратор сопровождали привередливого клиента по корпусу.

— А нос он везде совал — тоже по рабочему моменту?

— Нет, — усмехнулся Павел Павлович, — тут он перестарался. Большую прыть проявил Александр Баранкин. Не по протоколу.

— Интересно, — раздумчиво протянула баба Надя. — А может, он встречаться с кем-то приезжал? Вот Света — откуда родом? Не из Москвы ли?

— Из Москвы, — кивнул Архипов. — Работала у нас, так сказать, вахтовым методом — неделю через две. От столицы до «Мельниково» не больше часа езды на хорошей машине, но при устройстве на работу мы сразу объясняем: услуги горничных предоставляются нашим гостям круглосуточно, по требованию. У нас даже шеф-повара вахтовым методом работают, хотя гостям, опять-таки по их желанию, предоставляем транспорт до Москвы. Некоторые из приезжающих на бизнес-конференции предпочитают жить дома — удобно.

— Круто, — по молодежно-современному выразилась Надежда Прохоровна.

— А то. Многие так и делают — заказывают конференц-зал, несколько номеров, но большинство бизнесменов подъезжают каждое утро из столицы: если проводить мероприятия в столице, из-за пробок куда как дольше получается. А у нас трасса сильно не перегружена, больше часа на дорогу не требуется. Опять же — тишина, свежий воздух, хорошая кухня.

— Для поминок самое место, — пробурчала под нос бабушка Губкина.

— И это тоже. Вы думаете, у нас впервые подобные мероприятия проводится, когда родственники по целой неделе наследство усопшего делят-делят, а поделить не могут? Говорю же — тихое место. Никаких папарацци, никаких посторонних, никто потом в газете фотографии дерущихся родственников не пропечатает. Охрана будь здоров! — гордо закончил Архипов и тут же приуныл. — Дай бог, и на этот раз обойдется…

До самого отеля Архипов бабу Надю не довез. Остановил машину возле автобусной остановки с табличкой «Мельниково», повернулся к пассажирке всем корпусом и смущенно сказал:

— Знаете ли, какое дело, Надежда Прохоровна, я туг вам не все сказал… Еще когда Махлаков резервировал номера под свой день рождения, то просил оставить весь малый корпус целиком для его гостей… Но вот какое дело… В этом же корпусе, и одном и том же номере всегда останавливается одна влиятельная особа… Она сделала макам раньше Сергея Федоровича. Он попросил администратора договориться с этой дамой, попросить ее либо переехать в другой корпус, либо отменить визит… Но получил отказ. Не в правилах нашего заведения настаивать на изменении решений своих гостей, тем более таких… Так что близкие Сергея Федоровича, вероятно, знают о том, что в корпусе будет проживать еще одна постоялица… Но очень кстати эта женщина позавчера позвонила, сослалась на занятость и отказалась от брони. На ее место я решил заселить вас.

Сказал и исподлобья, хмуря лоб, смущенно посмотрел на бабу Надю.

— То есть ты хочешь сказать, этой самой «влиятельной особой» буду я? — опешила та.

— Ну… вроде того.

— Учудил ты, Паша.

Надежда Прохоровна гордо распрямила плечи, вздохнула и уставилась в ветровое стекло.

— Обманывать вам не придется! — быстро заговорил Архипов, хорошо понимая недовольство прямой, как жердь, пенсионерки. — Мы никогда не называем ни имен, ни должностей своих гостей. Махлаков просто знал — в номере по соседству будет жить еще одна женщина. Он был предупрежден.

— Понятно, — меняя выражение лица с крайне недовольного на просто хмурое, кивнула баба Надя. — Притворяться, Паша, я не люблю. Не обучена.

— Так и не надо! — обрадованный несильной переменой в настрое пожилой сыщицы, заговорил Архипов. — Я бы никогда вас об этом не попросил. Для персонала я представлю вас своей тетушкой, прочим — нет дела, кто вы, что вы… В кругах, к коим принадлежат владельцы холдинга и наследники, скорее всего, привыкли к соблюдению приватности, инкогнито. Никто не будет приставать с расспросами, если вы сами не пожелаете чего-то объяснять.

— А персоналу почему сказал, что я тетушка?

— Я не хочу, чтобы наши встречи или разговоры у кого-то из работников вызывали удивление, — прямодушно ответил Палыч и усмехнулся. — Вы ведь не откажетесь вечерком с «племянником» чаю выпить и поболтать?

— Не откажусь, Паша, не откажусь, — в ответ улыбнулась Надежда Прохоровна и мысленно укорила себя за непонятную, откуда взявшуюся привередливость: когда в прошлом ноябре они с Палычем познакомились в «Сосновом бору», там она сама представилась «тетушкой» Виталика Мусина, хотя не была тому Виталику даже хорошей знакомой.

Пал Палыч, судя по улыбке, об этом факте тоже помнил.

* * *

Номер Надежде Прохоровне достался прямо-таки царский. Из двух просторных комнат, оклеенных так называемыми «шаляпинскими» обоями разных тонов, с золоченой мебелью на гнутых ножках, с зеркалами, бра, к тому же и с балконом. По ванной можно было танцевать. В коврах нога по щиколотку вязла. На низеньком столике ваза с фруктами, цветы — живые! — и шампанское в ведерке.

Сказать по совести, на несколько минут пенсионерка Губкина сконфузилась и онемела. Протерла подошву чистых сапожек о порог, прошлась по комнатам, сходила на балкон и к ванной — годовалый слон утонет, только булькнет. Пощупала обивку кресел, провела пальцем по золоченым мебельным завиткам… Н-да, в такие-то покои с детишками не больно-то и поселят. Детишки тут и шелковые подушечки, и кисти на портьерах, и статуэточки фарфоровые к делу мигом оприходуют…

Архипов с улыбкой наблюдал за «тетушкой», на лице которой явственно прочитывался сакраментальный для подобных случаев вопрос: «И во сколько же, люди добрые, мне эта красота влетит?!»

Не лишним будет вспомнить: по меркам своего двора Надежда Прохоровна считалась бабушкой зажиточной. Лет пять назад получила в наследство от двоюродной сестры квартирку в центре Питера, при помощи совестливых риелторов продала ее успешно и копейки до пенсии не считала.

Но «президентские» номера в бизнес-отелях — это вам не на такси с рынка доехать, мешок картошки привезти… Не крендельки-конфеты-тортик соседке-бюджетнице на чаепитие принести. Не филеем любимого котика угостить…

Тут шик ненужный. Красота в копеечку. Нечто классовое в душе вопит и протестует — буржуи, морды сытые!

Но, не кривя душой, — прелестно. А деньги, как сама не раз говаривала Софе, в гроб с собою не положишь.

Надежда Прохоровна расправила сведенные робостью плечи, гоголем прошлась вдоль зеркала, стеклянной горки с хрусталем, береточку поправила… Эх, Софу бы сюда! На эдакой постели места хватит и еще останется, чтоб пятками не стукаться!

Пал Палыч так и не дождался сакраментального вопроса.

Надежда Прохоровна представила, как бы в ее случае повела себя культурная Софа. Подошла к трюмо, скинула береточку, пожамкала губами, распределяя ровненько перламутровую помаду (не с рынка, с бутика, подарок Настеньки на женский день) и, взбив пятерней все еще пышные, хоть и седые волосы, кивнула удовлетворенно:

— Годится.

Архипов фыркнул.

Положил на низенький столик карточку магнитного ключа, взял телевизионный пульт:

— В этом номере, Надежда Прохоровна, телевизор находится за раздвижной панелью, — нажал на выпуклую серебристую пупочку…

Кусок нижней деревянной обшивки стены отъехал в сторону, за ним матово блеснул огромный плоский экран… и тем поразил пенсионерку не до каких-то там глубин, а просто-таки ранил насквозь и навылет. Надежда Прохоровна перестала хранить лицо — мол, мы ко всяческим буржуйским заморочкам тоже привычные будем, — и откровенно ахнула:

— Ох, Паша… шикарно-то как… Прямо дворец…

— Иначе не умеем, — разулыбался охранный шеф. — Насчет оплаты, Надежда Прохоровна, не переживайте. Мне, как работнику, полагается скидка, вы — моя тетушка, мой гость. Да и, впрочем… Частично номер уже был оплачен прежней постоялицей по брони. Сейчас сезон новогодних каникул, иначе нельзя. Так что обошелся он мне в сущие копейки. Иных претендентов все равно уже попросту не будет…

Гордая бабушка Губкина собралась было покочевряжиться, потрясти далеко не пенсионерским кошельком. Но передумала. Решила — справедливо все: Паша ее пригласил, она по его вызову на помощь приехала, пусть будет, как «племянничек» решил…

Главный и малый корпуса отеля соединяла длинная прозрачная труба, отрекомендованная Архиповым как оранжерея. Различные экзотические растения, лианы и даже пальмы почти смыкались над головой проходящих людей, груба пахла мокрой зеленью, сопревшим черноземом и кое-где цветами. Полукруглые арки тоннели выходили на два зеркально подобных пятачка в обоих корпусах, именно такое местечко со столиком и креслицами Надежда Прохоровна и выбрала для наблюдательного пункта. Положила на колени вязанье (Арнольдовичу тоже теплых носочков захотелось, остатней пряжи на носок хватит, остальное потом докупим) и, надев очки, начала ждать приезда скорбящих родственников и друзей Сергея Федоровича Махлакова.

Перед обедом она успела ознакомиться с листками из синей папочки, «надерганными» из Интернета, успела получить о скорбящих некоторое представление и теперь ждала, кто первым вынырнет из райских кущ тоннеля, пройдет мимо нее до номера.

Первой на паркет малого корпуса ступила невысокая, прямо-таки крошечная пожилая дамочка в черной норковой шубке до колен. На дамочке был смоляной парик (а что еще может так лаково блестеть на голове, когда, навскидку, дамочке лет семьдесят с приличнейшим хвостом!), перевязанный черной траурной лентой, расшитые меховые сапожки. В руках — нечто абсолютно мелкое, короткошерстное, с острыми коричневыми ушами и блестящим пуговичным носиком, едва торчащими из складок бордовой норковой пелеринки.

Собака.

Дама несла ее под мышкой, бережно придерживая, и шептала что-то ласковое в трясущуюся от холода антенну уха.

Собака наверняка мечтала об одеяле с теплой грелкой, хозяйка наверняка обещала, что скоро так оно и будет.

Разговаривая с собакой, дамочка так увлеклась процессом, что сбилась с курса и буквально наскочила на сидящую в кресле бабушку Губкину.

— Ой! — сказала дамочка, тряхнув подвитыми наружу прядками парика.

— Тяф! — вторила ей замерзшая собака.

— Ничего, ничего, — успокоила обеих баба Надя и поправила сползший от встряски клубок.

Женщина недоуменно поглядела на Надежду Прохоровну — стоит заметить, на той был новый брючный костюм из поблескивающего мягонького трикотажа! — и бабе Наде показалось, что, невзирая на новый костюм и свежую стрижку, с гобеленовым креслицем на бронзово мерцающих гнутых ножках она монтируется не слишком.

— Простите, — вежливо пробормотала дамочка. — Как понимаю, вы наша соседка?

— Да, — весомо согласилась баба Надя. — Надежда Прохоровна.

— Очень приятно. Генриетта. Арно. — Представила, надо думать, себя и собаку. Внезапно развернулась и гаркнула в тоннель: — Сева, где ты там застрял?!

— Иду, иду, — раздалось из-под арки, и на паркет выпорхнул второй скорбящий постоялец. Вертлявый молодой человек в бархатном костюме-тройке темно-фиолетового, почти черного цвета, брючины которого были заправлены в невысокие меховые унты. Через левую его руку была перекинута длинная шуба из неопределенного бабой Надей шелковистого меха. Правой рукой он помахивал, демонстрируя Генриетте две связки магнитных ключей с брелоками и одновременно понукая неторопливого гостиничного боя, провозящего по оранжерее два чемодана на колесиках. — Багажа дожидался, — оправдался Сева, невнимательно мазнул глазами по бабе Наде и манерно пожаловался: — Ног не чувствую. Совсем окоченел.

— А нефиг было выпендриваться и снимать шубу в машине, — отрезала Генриетта, и бабушка Губкина подумала, что та ей, скорее всего, нравится: простая русская женщина без всяких фанаберий, несмотря на собаку в норке.

Сева обиженно надулся, вихляя бедрами, устремился вслед за боем к номерам. Генриетта кивнула бабе Наде:

— Приятно было познакомиться, — и потащила пса к вожделенному одеялу.

Генриетта Константиновна Разольская и ее «то ли» секретарь Всеволод Антонович Минкин, подумала Надежда Прохоровна. А из тоннеля уже выходила бледная русоволосая женщина с прямым красненьким носиком, в пышной шубке с накинутым на плечи, скорее всего только что снятым с головы, черным платком.

Она не обратила на бабушку Надю никакого внимания. Прошла мимо к коридору с номерами, слепо глядя перед собой.

Вдова, без труда догадалась Надежда Прохоровна. Махлакова Римма Игоревна.

Следом за вдовой из оранжереи выскочила молодая девчонка в весьма короткой кожаной куртке с меховыми рукавами. Шикарная грива золотистых волос вольно болталась по ее плечам почти до пояса, не схваченная ни траурной лентой, ни прикрытая традиционным черным платком.

Девчонка легко перебирала стройными ножками, обтянутыми черными джинсами, притопывала высокими сапожками из меха точь-в-точь как на рукавах. Увидев Надежду Прохоровну, удивленно кивнула и прошла дальше, оглядываясь на моложавого высокорослого брюнета в черном костюме, задумчиво тянущего за собой огромный чемодан на колесиках.

Следующим вышел второй гостиничный бой, надо думать, с багажом вдовы Риммы Игоревны.

Далее показалась пара — необычайно красивая рыжеволосая женщина в серебристом манто и подтянутый осанистый господин в отличном костюме с унылым галстуком.

Женщину Надежда Прохоровна опознала как Аделаиду Евгеньевну Богрову — в синей папке хранилось несколько ее фотографий. Прежде чем окрутить богатого пожилого бизнесмена Терентия Николаевича, Ада успела прославиться на поприще модельного бизнеса — наряды демонстрировала. (На одном из снимков, впрочем, щеголяла почти без оных.) Сопровождал ее, не иначе, генеральный директор холдинга Богдан Игнатьевич Кожевников. А те персоны, что вышли прежде, получается — дочь Риммы Игоревны девочка-резвушка Аня и ее супруг, кстати, сын покойного Махлакова — Федор Сергеевич.

Надежда Прохоровна могла бы сразу это понять, но больно уж молодо выглядела девушка в куртке с меховыми рукавами. Никак не на двадцать пять, гораздо младше. В Интернете достаточно судачили о браке дочери от первого брака Риммы Игоревны и сына Сергея Федоровича, перемывали кости родителям и молодоженам.

Последним из тоннеля показался меланхоличный лысоватый господин лет тридцати пяти, с многократно обмотанной шарфом шеей, носом, напоминающим обвислый баклажан, покатыми плечами, обтянутыми модным зауженным костюмом с единственной пуговицей на глянцево-черном пиджаке.

Это мог быть только Михаил Терентьевич Богров, пасынок шикарной Аделаиды. Печально прошествовав мимо Надежды Прохоровны, Богров мотнул понурой головой — наверное, поздоровался.

— И вам не хворать, — пробормотала себе под нос бабушка Губкина, почесала за ухом спицей, но к вязанию так и не приступила. Повернулась к окну, посмотрела на белейшие нарядные сугробы на лужайках и подумала о том, как странно разобщены люди, приехавшие на поминки.

Никто не шел рука об руку с вдовой, никто не утешал — вероятно, не безутешного — сына покойного. Невестка даже платка на голову не набросила… Приятельница Генриетта с Арно под мышкой на поминки явилась…

Странная компания. Каждый сам по себе, ни одной слезинки на лицах…

Софа небось опять бы сказала про хорошее воспитание, про сдержанность манер…

А вот у мужа Васи на похоронах полдеревни голосило. Прощались, подвывали, уважение выказывали… Потом напились, правда, гармошку от зоотехника принесли. Но поначалу — все по-людски: поплакали, повспоминали, сестру Василия три раза с гроба снимали, прежде чем домовину в землю опустить…

Эх, было время… Как там у Пушкина?.. «Не то что нынешнее племя»?..

Софа «как там у Пушкина» обязательно бы вспомнила. Библиотекарь все-таки со стажем. Такие даже на пенсии всю классику наперечет знают.

Мимо бабы Нади заскользили чопорные официанты с подносами в руках: торопились накрывать в гостиной малого корпуса столы для поминок. Отобедавшая в ресторанном зале Надежда Прохоровна бдительно прибрала ноги под кресло, но с места не сдвинулась. Наблюдательный пункт на пятачке у арки она выбрала не случайно: отсюда открывался превосходный обзор не только на оранжерею, но и на сдвинутые в один ряд столики гостиной. Садиться там Надежда Прохоровна посчитала неделикатным, хотя вполне могла устроиться в уголке, поскольку проживала в этом же корпусе наравне со всеми.

Она вытянула шею вперед, присмотрелась: один из официантов раскладывал вокруг приборов черные салфетки в серебряных кольцах… Под каждой тарелкой уже лежала похожая квадратная салфеточка. На массивной тумбе возле накрытого стола фотография усопшего Махлакова с траурной лентой по нижнему уголку, перед ней свеча и традиционная рюмка с водкой, накрытая куском бородинского хлеба. Пышный букет черных тюльпанов печально свесил узкие головки из широченной хрустальной вазы.

Умеют поминать буржуи. Красиво. Тюльпаны вниз клонятся, как плакальщицы перед гробом…

Эх, надо бы в Парамонове съездить, Васину могилку попроведать… А то ведь лет десять не была…

И не по своей вине, можно сказать. В последний раз, когда приехала, сестра Василия Матрена все губы поджимала: мол, толку от тебя, от белоручки городской, — ни огород вспахать, ни сена накосить…

Смешно. В московских очередях Надю Губкину не раз «деревенщиной» облаивали. Приехала в деревню — городская. Платье синее в горохах, носочки-туфельки, сумочка в руках…

Эта лаковая сумочка особенно Матрене не по сердцу пришлась.

А куда еще приличная женщина кошелек с ключами положит, скажите на милость?! За пазуху в лифчик, да?! В холщовую котомку, откуда только вчера три кило магазинной картошки вытряхнули?!

Надежда Прохоровна неожиданно разгорячилась, подпаленная воспоминаниями, заерзала, на лбу испарина выступила.

Не к добру это, ох не к добру. Видать, вина перед Матреной есть. Надо Васину могилку попроведать… Гостинцев в деревню свезти…

А что не зовут, так это пустяки. На то она родня и есть, чтоб в гости без приглашения наезжать.

Матрена ведь с мужем Ваней всегда без телеграммы приезжали. Знали — пустят их Клава с Софой в комнату, за дверью не оставят, даже если московские родственники на работе оба.

А как гуляли вечерами в день приезда! Если погода хорошая, в парк аттракционов ходили, если неподходящая… такой концерт «по заявкам москвичей» на коммунальной кухне устраивали — любо-дорого! Матрена частушки пела, каблуками кренделя выделывала — весь двор сбегался в двадцатую квартиру на певунью посмотреть, забористые частушки послушать… Надежда Прохоровна даже щеками заполыхала, припомнив кое-что из частушечного парамоновского творчества…

А потом, на ночь, «по-цыгански» раскладывали в комнате на полу старый комковатый матрас. Под голову гостей складывали скатанные в рулон тулупы, прятали их в чистые наволочки… Для тепла накрывались не только одеялом, но и пальто… И разговоры разговаривали до первых петухов. Про деревенские новости, про городское житье, про сенокосы и надои.

Эх, было дело. Ваня теперь рядом с Васей на пригорке под березками лежит…

Этим летом, если только ноги сами ходить будут, обязательно в Парамонове надо наведаться!

* * *

Пока Надежда Прохоровна предавалась воспоминаниям, в гостиную малого корпуса начал стекаться траурно наряженный народ. Пришла Генриетта Константиновна в длинных антрацитово-черных перчатках и странном молодежном платье с широким лаковым поясом, блестящими крупными пуговицами. Утянутое на пухлом животе платье пышным, но коротковатым колоколом нависало над круглыми коленками, над крошечными лаковыми туфельками; на шее Арно сверкал прозрачными камушками траурный лакированный ошейник.

Надежда Прохоровна неодобрительно покрутила головой — с собакой, на поминки? Поймала четко направленный на нее взгляд Генриетты и сделала вид, что увлечена вязаньем.

Помимо Арно компанию Генриетте составлял чихающий Сева Минкин. Среди сугробов на кладбище он, видать, и вправду промерз до костей и теперь поминутно утирал покрасневший носик шикарным шелковым платком в тон галстука. Ничего другого, судя по всему, у Севы не нашлось. Или иссопливеть успел.

Почти сразу за ними пришла Анна в черном платье на бретельках и тех же длинных меховых сапогах.

Может быть, на ком-то другом сочетание нежного струящегося шелка и громоздких, прямо-таки как у полярников сапог казалось бы диким, но Ане шло. Непонятно почему, непонятно как, но очень шло. Может быть, все дело в том, что цвет гривы рыжеватых волос перекликался с цветом унтов?

Покуривающий Михаил Терентьевич прошелся вдоль накрытого стола, поправил, придал безупречной параллельности ножу, вилке и салфетке в серебряном кольце. Распрямил только ему видимую складку на скатерти…

Пижон, подумала Надежда Прохоровна. Унылый пижон в зауженном костюме. В такие штаны и короткие пиджачишки молодые мальчики рядятся, сама по телевизору в смешной передаче видела, а этот — лысина во весь лоб, а туда же. Никакой солидности.

Зато Богдан Игнатьевич Кожевников вышел элегантным, как Джеймс Бонд. Длинные, по нынешней моде волосы уложены гладко, блестят. Из кармашка пиджака уголок белоснежного платка торчит. (Сева взглянул на тот платок тоскливо и утер нос замызганной бумажной салфеткой черного колера — видать, стащил со стола незаметненько и в дело употребить успел.)

Вдову сопровождал сын Сергея Федоровича. Бережно довел под ручку до стола, усадил во главе и сел по правую руку.

Последней, когда все прочие скорбящие уже расселись, явилась рыжая Аделаида. В простом черном платье, на шее нитка жемчуга. Запах терпких экзотических духов Аделаиды дотащился даже до Надежды Прохоровны.

Вступительную речь, что удивительно, держали не родственники, а генеральный директор Кожевников, придавший лицу проникновенное выражение.

О чем он говорил, Надежда Прохоровна не расслышала, но вдова всплакнула. Недолго. Сын покойного тихонько сжал ее напряженные пальцы, унизанные перстнями, вдова медленно, в несколько глотков, выпила водки из изящной хрустальной рюмки и чинно закусили осетриной.

Больше никаких слез за поминальным столом Надежда Прохоровна не увидела. Все пили, ели, говорили речи; за окном совсем стемнело, предупредительный официант включил над бабушкой-вязальщицей дополнительное освещение… Культурные поминки подходили к эпилогу, генеральный директор Богдан Игнатьевич снова встал. Протянул руку с зажатой рюмкой в сторону портрета Махлакова…

Мимо бабы Нади пробежала озабоченная администраторша Александра. Быстро подошла к вдове, шепнула что-то той на ухо…

Римма Игоревна поставила на стол наполненную рюмку и так недоуменно посмотрела на вытянувшуюся рядом Александру, словно администраторша объявила ей о приходе восставшего из гроба Сергея Федоровича. С венками и букетами из четного количества цветов. Александра пожала плечами: мол, а я тут при чем? Наклонилась снова…

— Господа!.. — напряженно и звонко прозвучал голос вдовы. — Мне только что сообщили…

О чем только что сообщили мадам Махлаковой, Надежда Прохоровна не расслышала. Точнее, расслышала кое-что, но не слишком поверила ушам.

Гости недолго о чем-то посовещались, сообщили о своем решении Александре — та быстро пробежала мимо бабы Нади в обратную сторону — Кожевников таки произнес скомканную появлением администраторши речь… Не чокаясь, приняли по последней и, шумно переговариваясь, встали из-за стола.

Надежда Прохоровна погибала от любопытства в своем кресле. Вытягивала шею, прислушивалась…

Из гостиной, прижимая к мягкой груди остроухую собаку, вышла Генриетта Константиновна. Мужчины (кроме заспешившего к своему номеру Минкина) отправились в курительную комнату, за ними следом плавно заскользила Аделаида. Анна осталась задумчиво сидеть на диване в гостиной, где бригада официантов резво убирала приборы и расставляли столики в привычном разрозненном порядке. Генриетта Константиновна подошла к бабушке Губкиной, села в соседнее кресло и, доверительно склонившись над подлокотником, сказала:

— Представляете, Надежда Прохоровна, к нам фокусник приехал.

Непонятно, что больше удивило бабу Надю — факт приезда циркача на похороны или то, что Разольская так лихо, с одного раза, запомнила ее имя-отчество. Обычно богатенькие дамочки имена бабушек-вязальщиц забывают через пять секунд. Если, конечно, те неожиданно не подсовывают им визиток, извлеченных из мотков козьей пряжи.

— Фокусник? — переспросила она с интересом. — У вас же, как я догадалась, поминки?

— Да! — пораженная несовместимостью событий, развеселилась Разольская. — У нас — поминки. Но, — опять склонилась ближе к бабе Наде, — судьба распорядилась жестоко…

Несколько минут Генриетта Константиновна посвящала Надежду Прохоровну в известную той суть сегодняшнего мероприятия: должны были отметить день рождения, а получились похороны…

— …И вот я думаю, Надежда Прохоровна, Сережа заказал приезд фокусника на день рождения, того никто не удосужился предупредить об отмене торжества, артист приехал… Казус, казус.

— И что вы будете делать? Назад его отошлете?

— Коллегиально было решено — оставить все как есть, — поднимая брови, сказала Разольская. — Может быть, — растопыренные пальчики в черных перчатках поднялись вверх, указывая на Небеса (притиснутый плотнее локтем Арно обиженно заворчал), — там так решили? Может быть, это последний привет от Сереженьки? — Сделала мину еще более постной и доверительно спросила: — Как вы думаете?

Надежда Прохоровна немного напоказ задумалась. Если вспомнить о гармони на Васиных похоронах… Все в лучших российских традициях: «Хоронили тещу, порвали два баяна».

— Думаю, в обиде он не будет, — сказала честно.

— И мы так решили, — удовлетворенно кивнула Разольская. — Если уж случилось, таков перст судьбы. — Достала из-под мышки коричневую собачонку, подержала ее на вытянутых руках, чмокнула в нос.

Помимо лакового ошейника с камушками, на собаке оказалась какая-то смешная юбочка из плюша с блестками. Арно высунул из пасти острый розовый язычок и в ответ облизал напудренный хозяйский нос.

Генриетта истово прижала трепыхающуюся собачонку к груди, потом распределила ее лапки по животу и привычно прижала локтем.

Арно привычно обвис когтями вниз.

— Надежда Прохоровна, вы тоже обязательно приходите на представление, — неожиданно, потому что смотрела на суетящихся в гостиной официантов, сказала Генриетта. Повернулась к бабе Наде, прищурилась. — Вы, как я догадываюсь, в отель за обществом приезжаете? А из-за нас сидите тут в одиночестве?.. Приходите. Будет кофе, чай, пирожные…

Надежда Прохоровна не успела поблагодарить, поскольку в кармане запиликал мобильный телефон. Она достала трубочку наружу, прищурилась… Соседка.

— Алло, Надежда, у вас домашний занят, звоню по сотовому спросить — у вас пяток яиц до завтра есть?

— Есть, Таня, иди, — кивнула баба Надя. — Спроси у Софы, я сейчас не в Москве…

— Ой! — икнула рачительная к роумингу соседка-пенсионерка. — Всего хорошего! — И, не дожидаясь ответного прощания, оборвала связь.

Надежда Прохоровна прибрала мобильник в карман, поглядела на Разольскую…

На слегка одутловатом лице Генриетты читался такой ужас, словно Надя Губкина только что на ее глазах гадюку в карман упрятала.

— Вы пользуетесь мобильным телефоном?! — прижимая к груди обе растопыренные ладошки в перчатках, придавливая привычного Арно, прошептала та. — Как можно?!

— Чего можно? — растерялась бабушка Губкина.

— Мобильный. Телефон. Это же — оружие! — Толстая шея Генриетты вытянулась, глаза вылезли из орбит.

«У одной из постоялиц странная фобия на электронику образовалась… нетривиально реагирует…» — припомнились переданные Палычем слова пропавшего Баранкина.

Так, значит, вот как оно бывает, когда нетривиально реагируют. Глаза навыкат, шея из плеч… Того гляди, и пена на губах покажется…

Надежда Прохоровна собралась было пожалеть болезную, сказать что-то утешительное…

Но Генриетта Константиновна, все с тем же ужасом глядя на Надю Губкину, медленно, словно боясь повернуться спиной к «вооруженной особе», поднялась из кресла и бочком, бочком засеменила в гостиную.

Собачка тявкнула. Надежда Прохоровна оторопело наблюдала, как блеснул в последний раз нарядный траурный ошейник и исчез за выступом стены.

Жалко убогонькую. Храни нас, Господи, от подобных немочей…

В гостиную Надежда Прохоровна отправилась, только когда мимо нее прошел высокий маг в лаковых штиблетах, широкой атласной накидке поверх концертного смокинга — так, кажется, Софа называла подобные пиджачки с блестящими лацканами — и с котелком в руках. На верхней губе фокусника клейко сидели миниатюрные закрученные усики, глаза блестели целенаправленными фонарями.

Следом за магом два щуплых боя тащили огромный, обклеенный картинками чемодан.

Циркач ворвался в гостиную. По сценарию ожидая аплодисментов, широко распахнул накидку, взмахнул цилиндром…

Никто артисту не похлопал, кислые улыбки соответствовали обстоятельствам больше.

Откуда-то полилась негромкая восточная мелодия…

И баба Надя почему-то представила, как из котелка циркача медленно поднимается раскрытый капюшон очкастой кобры.

Или очковой. И это должен быть факир.

Не важно.

В центре большого ковра, выступающего в качестве сцены, прислуга уже давно установила небольшой круглый столик, циркач небрежно шмякнул на него цилиндр. Надежда Прохоровна подумала, что надо обязательно посмотреть — появится ли из котелка кролик или парочка голубей, и осторожненько вошла в гостиную.

Села сразу возле двери на небольшой диванчик рядом с овальным столиком (тут же появился официант, шепнул: «Чаю, кофе, пирожных?») и приготовилась с удовольствием поглядеть на ловкого факира. То есть фокусника.

Основная часть присутствовавших сидели к бабе Наде спиной. Преимущественно по трое: вдова с дочерью и зятем, Генриетта с Минкиным и Мишей Богровым. У столика возле самой стены вдвоем устроились Аделаида и Богдан.

Циркач начал творить обманные чудеса: из котелка, вполне ожидаемо, появился-таки вос-хитительный крошечный кролик с мягкой, как пух, шерсткой. Куда же без него? Прямо из белых перчаток фокусника выпархивали колоды карт и куриные яйца, подсвечник превращался в букет пионов.

В одном из номеров циркач задействовал Генриетту и Минкина. Из уха Богдана вытащил целую елочную гирлянду, из декольте Анны серебряную монету…

Народ постепенно раскрепостился и начал похлопывать. Севе пришлось уйти — замучил насморк и чих, следом за ним вышел унылый даже на цирковом представлении Михаил Терентьевич… Генриетта в их отсутствие угощала собаку кофе. Подставляла под наморщенный нос Арно крошечную чашечку.

Вернулся Богров. Аккуратно взял двумя пальчиками белую кофейную чашку, отхлебнул, поглядел на фокусника, поморщился… Складывалось впечатление — Михаил Терентьевич не относится к поклонникам циркового искусства.

Да и, по правде сказать, веселились в основном молоденькая Аня и пожилая Генриетта. Фокусник постоянно задействовал бабушку с собакой в каких-то репризах, та на удивление понятливо и артистично выполняла его просьбы… Арно безропотно садился в «волшебный» ящик.

Михаил Терентьевич встал. Сделал несколько шагов по направлению к двери, пошатнулся, рванул воротничок рубашки — на пол полетели две верхние пуговицы, галстук съехал набок… Лицо Богрова налилось удушливой синюшностью. До двери он не дошел, тяжело, полубоком, рухнул рядом с бабой Надей и сипло задышал.

Неподалеку, за дверью, сцепив ладони на причинном месте, стоял в коридоре молоденький официант — уж он-то был поклонником циркового искусства абсолютно точно! — и, улыбаясь, наблюдал за манипуляциями фокусника с веревочкой.

Кроме бабы Нади, никто не видел, как свалился на диван Михаил Терентьевич. Как протянул к ней руку, захрипел…

— Эй, эй, ты что?! — всполошилась Надежда Прохоровна, подставила под падающую голову колени, склонилась, выпрямилась снова. — Эй! Кто-нибудь!! Помогите!

Улыбающиеся лица медленно развернулись к бабушке Наде и так же медленно перестали улыбаться.

Надежда Прохоровна приподняла одно колено, ей показалось, что Богров хочет кому-то что-то сказать, увидеть кого-то…

Синеющие губы едва слышно выдавили слова:

— Прости… прости… ш-кура…

Голова его безвольно скатилась с колена назад, глаза остановились, сверкнув белками.

В гостиной истошно закричала женщина.

Откуда-то из недр сценического костюма фокусника выпорхнул голубь, взвился под потолок, спикировал на люстру. Хрустальные висюльки люстры мелодично трепетали и вторили уже дуэту женских голосов.

Часть вторая

МЕСТО ГОРОДСКОЙ СУМАСШЕДШЕЙ УЖЕ ЗАНЯТО!

Ночью бабе Наде приснился Вася. Веселый, в расхристанной рубахе, заломленном картузе.

Стоит, опираясь плечом на дверной косяк, одна нога вывернута вперед другой да молодецки эдак на мысок поставлена. Перекинутый через плечо пиджак одним пальцем за вешалку придерживает. В зубах ромашка белая.

«О-о-ох, — сказала Надя Губкина во сне, — Вася, ты ли?!»

Стоит, молчит, улыбается, ромашковый стебелек из одного уголка губ в другой гоняет.

И запах. Почему-то не ромашковый, не терпкий мужской дух — еловым лапником от Васи тянет.

Таким, которым когда-то свежий могильный холмик укрывали. Щедро — вокруг и поверху.

«О-о-ой, — перепугалась баба Надя, — ты за мной, что ль, Вася?!»

Молчит, ладошкой как будто комара от щеки отгоняет.

«Вася!!» — прикрикнула вдова.

Улыбается покойник.

Надежда Прохоровна закричала, кажется, во сне и очнулась. Открыла глаза, и будто свет на месте, где только что Вася стоял, мигнул. И будто где-то неподалеку дверь тихонечко захлопнулась.

В груди гулко забухало сердце, Надежда Прохоровна смотрела на дверной проем и не решалась даже присесть на кровати.

Жуть кромешная.

Прерывисто втянула воздух носом, раз, другой.

Не отступает морок. Из жуткого кошмара дотягивается запах еловых лап.

— Кто тут?! — сказала хрипло, резко села на кровати, подтянула к шее одеяло.

Тишина.

И только сердце оглушительно грохочет.

— Кто тут?!

Все так же — тишина.

Приснилось. Померещилось.

Тьфу, чур меня!

Надежда Прохоровна спустила ноги с высоченной кровати, нашарила ступнями тапочки, рука машинально вытянулась вправо, схватила халат с подлокотника кресла.

Стискивая трясущимися пальцами ненадетый халат, баба Надя прокралась из спальни в гостиную. Включила свет, огляделась. Потянула ноздрями воздух…

Наверное, померещилось. Откуда в номере шикарного отеля еловому запаху взяться?!

Да и не пахнет вроде бы уже. Все померещилось. Кошмар навеял этот запах.

Надежда Прохоровна посмотрела на золоченое табло напольных часов половина третьего.

А легла в час ночи… Пока с переполошенными постояльцами и персоналом пообщалась, пока дождалась приезда милиции, вызванной по настоянию Пал Палыча. Показания дала.

Наверное, кошмар навеяли сегодняшние мысли и происшествие — на бабы-Надиных коленях скончался человек.

После подобных злоключений не то что Вася — друг сердешный — в гости наведается, безносая с косой придет…

Надежда Прохоровна напилась воды из графина, проверила, крепко ли заперта дверь, и улеглась обратно: навзничь, комкая на груди одеяло, таращась в потолок.

Сон как рукой смело. Непривычная, не московская тишина давила на ушные перепонки невозможностью уцепиться хоть за что-то существенное, материальное. По шторам даже бессонные столичные тени не бродили.

Лежишь тут, как в гробу… Тишину слушаешь.

Надежда Прохоровна суматошно встала, раскрыла во всю ширь дверь спальни и улеглась обратно — доносящийся из гостиной мерный щелкающий ход часов немного разбивал, оживлял гнетущее спокойствие уснувшего отеля.

Мысли крутились вокруг недавней трагедии, перед глазами, словно живые, вновь расселись богатеи в траурных нарядах…

Отвлекая себя от недавней жути, Надежда Прохоровна припоминала прошедший вечер. Старалась уйти в уже привычный мир сыщицких предположений… Припомнить то, что зацепило ее взгляд… Что показалось странным, привлекло внимание…

Десять раз, наверное, себя спросила: что было на том вечере не так? Откуда ночью вдруг взялась тревога?

Когда ложилась спать — все было в норме. Единственная мысль — скорей уснуть, забыться, отключиться. (Вон даже Софе не позвонила, не поговорила. Умаялась так.)

Сейчас лежала, таращась в потолок, слушала песнь часового механизма и зачем-то перебирала каждую минуту вчерашнего вечера: что было не так? кто повел себя странно?..

Да все. Компания как на подбор — причудливая, с вывертом. Один Сева Минкин в бархатном костюмчике чего стоит… На нос сопливый жалуется, куксится, а стоит смазливому официанту по залу пройтись — оживает, как и не больной вовсе…

Вдова — какая-то замороженная. Водку словно воду хлещет, а толком и не поплакала. Хотя платок к глазам подносила после каждого тоста… Манерничала.

Генриетта собаку кофе угощала.

Аделаида… Аделаида сама вставала из-за столика выбрать себе пирожное с подноса на длинной тумбе, что вдоль стены стоит.

А ведь такие дамочки щелчком пальцев официантов подзывают… Или кавалеров из директорского комсостава за сластями отправляют…

Надежда Прохоровна тяжело ворочалась в постели, перед глазами сновали люди, официанты, собака в юбочке; на грани сна пришла какая-то ценная мысль…

А ну ее!

Бабушка поплотнее смежила веки, свернулась калачиком и наконец уснула.

Утро началось с тяжелой головы и гадкого привкуса во рту. За шторами стояло солнце, стрелки на часах застыли в укоризненной позиции — половина одиннадцатого! (Такого разгильдяйства давненько не случалось.)

Бабушка Губкина скоренько заказала по телефону завтрак в номер — чай, бутерброды, по возможности пряник свежий — и пошла в ванную комнату — наводить утренний марафет. Умыла лицо ледяной водой, влажной расческой пригладила растрепанные бессонницей волосы…

В стакане на мраморной полочке под зеркалом плавали вставные челюсти. Причем в какой-то мути.

Надежда Прохоровна удивилась, осторожненько подцепила одну из челюстей, понюхала…

Нормально пахнет. Привычно. Каждый ветер, прежде чем опустить протезы в воду, Надежда Прохоровна надраивала их зубной щеткой, в стакан добавляла несколько капелек специального антисептика…

Откуда муть?

Стакан был грязный?

Да вроде нет… И антисептик свежий.

Загадка.

Баба Надя привередливо прополоснула протезы под струей воды, прошлась по ним зубной щеткой — мало ли какая дрянь в щелочке застряла, воду замутила…

В дверь номера тихонько постучали. Надежда Прохоровна бросилась отпирать: галантный официант вкатил в номер сервировочный столик с завтраком.

Сервис, ёжкин хвост. Букингемский дворец, часы Биг-Бен.

Чувствуя себя вполне английской королевой, Надежда Прохоровна села за, прямо скажем, низковатый столик, постелила на колени салфеточку, официант наполнил чашку чаем, кивнул предупредительно — приятного аппетита. И замер.

Ах да! Пенсионерка Губкина достала из кармана домашнего костюма приготовленную денежную бумажку, та незаметно исчезла в руке деликатного прислужника.

Ну точно королева, ёжкин хвост! Горячие булочки, свежайшее масло, сыр, колбаска, крендельки… Отзавтракала Надежда Прохоровна с отменным аппетитом.

После вызвала официанта, приготовилась сказать сердечное спасибо, но вместо предупредительного паренька в комнату зашел хмурый охранный шеф. Поздоровался с «тетушкой», нетерпеливой рукой выкатил в коридор сервировочный столик, захлопнул дверь и тяжело сел в кресло.

— Случилось что-то, Паша? — замирая сердцем, спросила баба Надя. Архипов кивнул. — Так я и знала… — пробормотала, садясь на диван напротив. — Так я и знала… В руку был сон, и бессонница в руку… Что, Паша, отравили Борова?

Сердце несколько раз успело бухнуть, прежде чем Пал Палыч ответил. Вначале он чуть-чуть удивленно посмотрел на «тетушку» — Надежда Прохоровна, вот честное слово, совсем не загордилась своей догадливостью! — и опять кивнул:

— Да. Вчера вечером я сразу же позвонил Семену Яковлевичу… Вы должны его помнить по убийствам в «Сосновом бору», Семен Яковлевич патологоанатом.

— Да, да, — быстро вставила Надежда Прохоровна, — эксперт от Бога.

— Гений, — согласился Паша. — Я попросил его приехать в наш районный морг, отправил за ним машину… — Архипов мрачно потер ладонью чисто выбритый подбородок. Как чувствовал!.. Семен Яковлевич потопил буквально десять минут назад, он произвел вскрытие — типичнейшее отравление. По его словам, самый слабый из экспертов, без всяких лабораторных исследований, только взглянув на внутренние органы, сказал бы то же самое — смерть не естественная. В качестве яда использовали обыкновенное лекарство для сердечников. По рецепту его можно купить в любой аптеке. И о его воздействии на сердце знает каждый более или менее толковый медэксперт: картина слишком ясная.

Архипов огорченно откинулся на спинку кресла, побарабанил пальцами но подлокотнику, надул щеки…

— А это могло быть самоубийство, Паша?

— Булем разбираться. — Наклонился вперед, посмотрел на бабу Надю хмуро. — Что Богров успел сказать перед смертью, Надежда Прохоровна?

Бабушка Губкина неловко пожала плечами, сделала рукой неопределенный круговой жест:

— Только то, что я уже вчера передала милиционеру — «прости, прости, шкура».

— И все? — прищурился шеф. — Вы же говорили, он что-то еще бормотал, но вы не разобрали. Может быть, сегодня припомните? На свежую голову…

— Нет, Паша. Только — «прости, прости, шкура», да и то невнятно. Как будто… — Надежда Прохоровна сосредоточилась, — как будто с украинским акцентом, что ли… мне показалось…

— С украинским? — приподнял брови шеф.

— Да. Он ведь уже умирал, последнее слово прозвучало тихо, как-то странно — «ш-кура», «ш-кира»… У нас на заводе парнишка работал из Донецка, так тот как-то похоже слово «шкура» говорил… «Шкира», что ли…

— Понятно, — расстроенно пробормотал Архипов. — Шкура-шкира.

— Паш, а что теперь будет?

— Будем разбираться, — повторил тот.

— Я не о том, — поморщилась баба Надя. — А о твоем начальстве. Влетит тебе за это?

— За что?

— Как будто ты не знаешь, — фыркнула бабушка Губкина. — Начальству лишь бы на кого беду свалить…

— Ну с этим относительный порядок, — устало отчитался охранный шеф. — Я, можно сказать, всем задницы прикрыл. Если бы мы отправили Богрова в московский морг, как настаивали родственники, то позже мог бы получиться скандал — в нашем отеле отравили гостя. А так — мы подстраховались, сразу провели расследование, я привлек к работе классного специалиста… Теперь будет трудно предъявить нам что-то по существу. Все свидетельские показания собраны не отходя от места, к делу подшиты.

— Слава богу, — искренне высказалась баба Надя. — А то тебе уже один раз влетело, увольняться пришлось…

— Нет, тут порядок. Номера Махлаков забронировал еще при прежнем начальнике охраны, к кухне или официантам никаких претензий предъявить не смогут…

— Яд подмешали в кофе? — быстро перебила пожилая сыщица и своей догадкой на этот раз сразила настоящего, хоть и в прошлом, работника правоохранительных органов наповал.

Архипов замолчал. Воткнул в бабу Надю пораженный взгляд:

— В этом еще даже Семен Яковлевич до конца не уверен… Но есть большая доля вероятности. Точные расчеты еще будут производиться, следуя из массы тела, концентрации в крови лекарства и алкоголя… Это лекарство категорически запрещено принимать с алкоголем, все сердечники об этом знают и… — Пал Палыч не договорил, не вытерпел: — Надежда Прохоровна, откуда?! Как вы догадались? Вы что-то заметили на той вечеринке! Да?

— Ну так ты сам сказал, — скромно потупилась бабушка Губкина. — Мол, к официантам претензий предъявить нельзя. А я видела, как официант всем разливал кофе из одного кофейника — то есть яда там не было, к кухне никаких вопросов быть не может. Это раз. Потом я видела, как несчастный Миша, выпив этого кофе, через несколько минут за горло схватился, будто его душили. Это два. — Надежда Прохоровна гордо выпрямилась, — эх, хорошо сказала-сформулировала! как настоящая сыщица из детектива! — поерзала на диванном сиденье, сложила руки под грудью. — Арифметика, Паша, — задачка для выпускника начальной школы. Вопрос в другом. Почему убийца использовал именно этот сердечный препарат? Из-за его доступности, по недомыслию или по наглости? Ведь в наше время достаточно в Интернет заглянуть — тебе там все про отравления расскажут, предупредят — отравление этим снадобьем на естественную смерть не спишешь — разглядит любой эксперт. Так?

— Да, — согласился Архипов. — Я тоже задавался этими же вопросами. Почему? Почему убийца действовал так нагло? Так бесшабашно. Не боясь последствий.

— Вот, — важно сказала Надежда Прохоровна, — именно выяснением этого вопроса мы сейчас с тобой и займемся. — Встала из кресла, огладила костюм на бедрах. — Пойдем, Паша.

— Куда? — оставаясь сидеть, пораженно сказал охранный шеф.

— Как куда? Убийцу ловить. Пока не уехал. Они ведь все сейчас по домам собираются, так?

— Не так, — помотал головой Архипов и остался сидеть. — Никто от номера не отказался.

— Почему? — в свою очередь удивилась баба Надя.

— А я откуда знаю?! — вконец растерялся Палыч. — Сидят по номерам, обед заказан в зале малого корпуса.

— Ну-ну, — строго сказала сыщица Губкина и грозно пообещала: — Сейчас мы им обед устроим. В малом корпусе и по большому.

— Да куда вы собрались-то, Надежда Прохоровна?! Толком сказать можете?!

— Могу. Пойдем ловить убийцу. То есть я пойду, а ты подстрахуешь. — Подумала о чем-то, нахмурилась. — Паш, у тебя какой-нибудь микрофончик есть? Чтоб как в прошлый раз — без сучка без задоринки, на стреме быть.

Архипов фыркнул и встал. Одернул пиджак, помотал головой, показывая отношение к сыщицким методам бабушки Нади, и осторожно поинтересовался:

— А вы уверены? Не слишком торопитесь?

— В самый раз, Паша. Генриетта вчера собаку кофе напоить пыталась, все чашечки на столе перетрогала. Зачем, спрашивается? Ведь не из-за собаки же в самом деле…

Пал Палыч потер двумя пальцами кончик носа, посмотрел себе под ноги:

— А вы уверены, Надежда Прохоровна, что Разольская манипулировала с чашками?

— Я не уверена, я видела, — весомо проговорила баба Надя. — Все прочие за фокусником следили, по сторонам не глазели, а я как раз почти за спиной Генриетты сидела — все видела. Осталось только выяснить, пользуется ли наша собачница сердечными пилюлями, имеет ли доступ к рецептам, понимаешь?

— Пожалуй, да… — пробормотал Архипов и первым вышел из номера.

Генриетта Константиновна Разольская открыла дверь не сразу. Вначале крикнула «Минуточку!», шуршала чем-то минуты полторы, потом приоткрыла дверь совсем чуть-чуть и в щелочку взглянула на визитершу.

— Надежда Прохоровна? — удивилась. Смоляной парик сидел на ней немного косо, из-под черных прядок выбивались седенькие волоски, помада на губах лежала тоже кое-как. Богачка была совершенно не готова к приему гостей и приглашать к себе не торопилась. — Чему обязана?

— Ох, — простонала баба Надя, — у вас нитроглицеринчику не найдется?

— В главном корпусе есть врач. Позвоните, вам принесут таблетку.

— Ох, ох, — запричитала сыщица Губкина и так показательно схватилась за сердце, что Разольской ничего не оставалось, только как посторониться и пропустить захворавшую соседку в номер.

— Сейчас, сейчас, Надежда Прохоровна. Проходите. Садитесь на диван, я мигом! — И скрылась в спальне.

Баба Надя, шаркая, ввалилась в гостиную, огляделась по сторонам: ничего себе номерочек, не хуже нашего будет. Завиточки, кандибоберы…

К гостье сразу же подбежал Арно, обнюхал ее ноги, баба Надя сказала псинке «у-тю-тю»…

Собака на дружбу не повелась. Приподняла верхнюю губу, показала меленькие острые зубы и наморщила нос.

Ух ты! Надежда Прохоровна хорошо знала таких вот мелких злобных шавок. От горшка и вершка не будет, а норову — на хорошего ротвейлера. За пятку схватит, почтальону портки порвет, а от кошки сама на дерево вскарабкается.

Бдительно следя за собакой, баба Надя опустилась в ближайшее кресло и от греха подальше прибрала под него ноги в тапочках. Врачи врачами, а пока из главного корпуса добежать успеют, кровью истечешь…

Арно подошел ближе и, гипнотизируя гостью взглядом коричневых выпуклых глазенок, сел напротив: не балуй, тетка!

Пухлотелая Генриетта Константиновна ходко выкатилась из спальни; на ходу копошась в косметичке-аптечке, достала упаковку нитроглицерина, выщелкнула одну красную горошину:

— Вот. Возьмите.

С видом почти уже умершей бабушки Надежда Прохоровна положила горошину под язык, расслабленно закрыла глаза.

— Сейчас отпустит, — пробормотала. — А у вас этих… — слабо покрутила рукой в воздухе, — никак название запомнить не могу… ах да… — произнесла название лекарства, которым отравили Богрова. Незаметно посмотрела на хозяйку номера сквозь неплотно прикрытые ресницы.

Никакой особенной реакции. Только искреннее беспокойство.

— Вы сердечница? — негромко поинтересовалась Разольская.

— Угу.

— Давайте я все же врача вызову…

— Да нет, не надо… мне бы таблеточку… пожалуйста…

— А вам это лекарство раньше прописывали?

И снова на лице и в голосе только беспокойство, без всякого подозрительного напряжения при упоминании таблеток.

Но впрочем, и о том, что у нее нет названного лекарства, не говорит. Не отнекивается.

Надежда Прохоровна широко открыла глаза, в упор, требовательно поглядела на чуть опешившую от неожиданной перемены в гостье Генриетту Константиновну и напрямик спросила:

— А Мишу Богрова ты спросить забыла: прописывали ли ему врачи это лекарство? Предписывали вместе с алкоголем принимать?

Удар пришелся по месту. Лег кое замешательство сменило понимание всего. Надежда Прохоровна прожила долгую жизнь, научившую читать по лицам: Генриетта сразу поняла, на что ей намекнула «прихворнувшая» соседка.

Слишком быстро поняла.

Отпрянула. И привычное для нее, как успела заметить Надежда Прохоровна, слегка дурашливое выражение лица сменила мина то ли брезгливости, то ли нешуточного сожаления. Верхняя губа приподнялась и напряглась, совсем как у собаки.

Разольская слепо повернулась к окну, стянула с головы дурацкий молодежный парик, провела им под подбородком, по шее…

— Убили, значит, Мишу? — сказала тихо. — Отравили…

Надежда Прохоровна наблюдала, как медленно, неотвратимо наползает на женщину оторопь, как повисает рука со стиснутым в кулаке париком. Опустив плечи, Разольская застыла соляным столбом, на несколько минут забыла о гостье, наблюдающей за ней, не слыша встревоженное сопение собаки…

Куда девалась дамочка с сумасшедшинкой в глазах? Куда ушла пугливая жертва новомодной фобии? Перед Надеждой Прохоровной стояла вполне нормальная пожившая тетка: с седеньким хвостиком на затылке, с морщинистыми пальцами, не упрятанными ни в какие атласные перчатки. На руках, где и положено, — россыпь старческой гречки, под глазами, как и у всех в этом возрасте, — мешки.

Стянув парик, Генриетта как будто утратила весь прежний ненормальный, совсем не украшавший ее шик. Кричащую яркость.

Обычной стала. Более понятной.

И сумасшествия совсем лишилась. Что тоже радовало.

В комнату тихонько постучали, Разольская очнулась, поджимая подбородок, задумчиво оглядела Надежду Прохоровну…

— Вы имеете отношение к правоохранительным органам? — спросила, прищурив только что незрячие глаза.

Надежда Прохоровна не ответила. По прежним своим расследованиям знала — как важно тонкое психологическое равновесие «момента истины», как важно его не разрушить: нарушишь, поколеблешь одним неточным словом — пиши пропало. Колыхнется внутренняя чаша в другую сторону, спрячется готовый к откровению человек в раковину и вновь уж не покажется. Передумает. Или испугается.

— Вы работаете в службе безопасности этого отеля? — продолжала допытываться Разольская, не обращая внимания на повторный стук в дверь.

Баба Надя и тут ничего отрицать или подтверждать не стала. Сидела на диване в любимой позе — руки высоко под грудью сложены — и в упор смотрела на хозяйку апартаментов.

— А впрочем, ладно, — отмахнулась Генриетта, — какая разница? — И, гаркнув в сторону двери: — Войдите! — ушла в спальню: Надежда Прохоровна через незакрытую дверь видела — села на пуфик перед туалетным столиком, начала нарядный платок на седенькую голову тюрбаном налаживать. — Принесите, пожалуйста, еще один прибор! — приказала официанту оттуда.

Привезший сервировочный столик парнишка кивнул, открыл дверь — сразу за порогом, можно сказать, высоко подпрыгивая, метался шеф Пал Палыч, строя бабе Наде из коридора страшные глаза.

Надежда Прохоровна бросила косой взгляд на сидящую перед зеркалом Генриетту — их взаимные отражения встретились взглядами — и сделала Паше незаметный жест ладошкой — уйди, мол, не до тебя, у меня тут «момент истины» назревает.

Скорее всего, верно расшифровать краткую пантомиму ладошкой Архипов не сумел. Заподпрыгивал перед официантом еще выше, зашевелил губами, выманивая движениями обеих рук бабу Надю из номера.

Надежда Прохоровна проявила строптивость, скрутила из трех пальцев тугую дулю и показала ее беснующемуся Палычу.

Сей выразительный международный жест Архипов понял. Выругался в сердцах сквозь зубы, уставил кулаки по бокам на брючный ремень и, отвернувшись, помотал головой — что с вами сделаешь, Надежда Прохоровна!

Офигевающий от прыжков охранного шефа официант закрыл дверь. Бабушка Губкина склонила голову и прошептала к район воротника:

— Прием, Паша, прием. У меня все нормально.

К воротнику мягонького домашнего костюма бабы Нади Пал Палыч пришпилил микрофон. Каждое слово, произнесенное в комнате, Архипов слышал, беспокоиться ему было не о чем, так что чего он гам в коридоре выделывал — его проблемы. У нас тут тишь да гладь, у бабушек «момент истины» назревает, и малолеткам здесь не место.

Генриетта Константиновна вернулась в гостиную; как и две минуты назад, присобирая подбородок, оглядела бабу Надю…

— А я ведь сразу догадалась: не просто так уютная бабушка в коридоре с вязаньем устроилась… Вы ведь, Надежда Прохоровна, не столько носок вязали, сколько за нашей компанией приглядывали. Так?

Надежда Прохоровна не стала отрицать. Поворочалась немного, подлаживая руки под вздыхающей грудью, и продолжила терзать «допрашиваемую» «всевидящим оком».

— Понятно, — наклонила голову Разольская. — Так я и думала. — Вскинула на ровесницу глаза, усмехнулась. — Арестовывать меня пришли?

— Поговорить, — заговорила наконец-то «всевидящая» сыщица.

— Это обнадеживает, — кивнула Генриетта и села в кресло перед накрытым для завтрака столиком. — О чем будем говорить?

— О том, зачем ты вчера чашечки с кофе переставляла, — сразу переходя к привычному обращению на «ты», сказала баба Надя. — Я это видела. Пока все за циркачом смотрели, ты чашечки переставляла.

— Переставляла, — согласилась Разольская. — Но ничего в них не добавляла.

— А зачем крутила по столу?

Совершенно оправданный вопрос снова заставил Разольскую ядовито усмехнуться:

— Арно приказал.

Здрасте-здорово. Опять причуды начались.

Надежда Прохоровна посмотрела на напряженно прислушивающуюся к их разговору собаку: Арно чутко прядал ушками, перебирал тонкими лапами. Умной собачонке не нравился хозяйский тон. Настораживали некие нотки.

— Считаете меня сумасшедшей? — догадливо поинтересовалась Генриетта. — Считаете, совсем старуха сбрендила, раз выполняет собачьи приказания? — горько скривила лицо, наклонила голову набок. — А зря. Арно поумнее многих двуногих будет. Он меня охраняет.

Понимаете, Надежда Прохоровна, — ох-ра-ня-ет. Я не зря везде ношу с собой собачку, Арнольд мой маленький бодигард. Он обучен замечать чужие или непривычные запахи на моих вещах. И кажется, — Разольская невесело усмехнулась, — вчера он снова выполнил свою задачу — спас мне жизнь.

— Тебе спас жизнь? — неуверенно переспросила баба Надя.

— Да, мне, — очень серьезно подтвердила Генриетта Константиновна. — Когда мы с ним вернулись к столику от иллюзиониста, Арно наморщил нос на мою кофейную чашку. Я ее отставила. Понимаете — не переставила, не поменяла с Мишиной местами, а отставила. Миша уже выпил свой кофе, я просто взяла его пустую чашку, поставила перед собой, и все. Все, понимаете?

Надежда Прохоровна недоверчиво смотрела на собеседницу. И Разольская, не выдерживая этого взгляда, разгорячилась:

— Я не знала, что Миша не помнит — выпил ли он уже кофе, или его чашечка все еще полная стоит! Я — не знала!! Миша вернулся за столик, залпом выпил кофе, и все!

— А почему ты его не остановила?

— Откуда я могла быть уверена, что кофе отравлен?!

— Но пить же его сама не стала!

— Так… — Разольская растерянно запнулась, повторила: — Я же не знала… Не могла быть уверена. А Миша так быстро схватил чашку, выпил… — И снова почти криком зашлась: — Я элементарно не успела его предупредить! Я на представление отвлеклась! На иллюзиониста смотрела!

— Угу, — пробормотала баба Надя. Разольской она поверила сразу и тут же поняла — признания Генриетты запутывают все окончательно.

Просто с ног на голову переворачивают.

В какую из чашек была добавлена отрава — в ту, что Богров прежде выпил (ведь, как говорил Паша, лекарство это не действует мгновенно), или в ту, что не понравилась Арно? (Еще вопрос вопросов: можно ли доверять предчувствию или нюху крошечного бодигарда?)

Кого, теперь получается, хотели убить — Разольскую или Богрова?

Чей кофе был отравлен?

Может быть, выпив из чашки Генриетты, Миша за горло через минуту схватился, потому что время пришло?

Расторопный Палыч, конечно, приказал чашечки для экспертизы запаковать, но поди теперь разберись — на обоих чашках обнаружат отпечатки пальцев Богрова… Генриетта в пер-читках была, испачкать краешек чашки помадой не успела… Паша приказал посуду не трогать, когда официант эти чашки уже на поднос составлял, так что расположение ничего подсказать не может…

Н-да, незадача.

И Генриетта вроде бы не врет. Надежда Прохоровна действительно видела только то, что Разольская предлагала собаке, как оказалось теперь, понюхать кофе. Как она чего-то в чашку добавляла, баба Надя и вправду не заметила…

Н-да, незадача.

Конфуз.

Надежда Прохоровна задумчиво кусала нижнюю губу… Вот к чему торопливость да самомнение приводят — к фиаско сыщика. «Пойдем, Паша, убийцу задерживать. Я все видела, все знаю…»

Тьфу, бестолочь самовлюбленная! Подставила Пашку! Тому теперь, поди, влетит от следователя по первое число. Побежали они, видите ли, с бабушкой «убийцу ловить», та все подозреваемой разболтала, процесс нарушила…

Всыпать бы этой бабушке!.. Чтоб впредь неповадно было в следствие нос совать.

— Чем отравили Мишу? — негромко прозвучал голос Генриетты Константиновны.

Надежда Прохоровна не стала попусту секретничать — все равно узнает скоро — и назвала лекарство.

— Так я и знала, — пробормотала Разольская. — Как все просто, как все хитро… — И замолчала.

— Что хитро? — переспросила баба Надя.

— Задумано убийство. Задумано и могло быть идеально исполнено.

— Идеально? — снова удивилась сыщица Губкина.

— Да. Совершенно безукоризненный, безупречный план. Если бы не Арно…

Плечи Разольской зябко передернулись, она обхватила их ладонями, стиснула крепко…

— Так ведь… — придерживая болтливый язык, не удержалась все же сыщица-пенсионерка Губкина, — я как раз тут слышала — наоборот…

(И почему Паша не приходит, не хватает за этот болтливый язык?! Приехавший вчера на происшествие следователь шибко нудным буквоедом бабе Наде показался! Такой — только случай дай — три шкуры за любой проступок спустит!)

— Что вы слышали? — подняла брови Генриетта.

— Ну… убийство за случайное отравление ни за что не сойдет…

— Это смотря у кого, — усмехнулась Разольская. — В случае со мной — убийство выглядело бы безупречным несчастным случаем. — Дотянулась до тумбочки, взяла с нее аптечку-косметичку и вынула оттуда белую лекарственную баночку. — Я каждый день принимаю эти таблетки. Строго слежу за дозировкой. Если бы я выпила кофе, куда уже добавили повышенную дозу, то, вероятнее всего, спокойно дошла до своего номера, заперла бы дверь с обратной стороны и легла спать, не забыв, кстати, принять такую же обязательную таблетку. Понимаете? Мне стало бы плохо только после того, как я приняла свое лекарство. В этом номере. За закрытой дверью. Вероятно, я умерла бы во сне от остановки сердца.

— А смерть бы списали на несчастный случай, на невнимательность.

— Да. Милиционеры решили бы, что я по оплошности приняла лекарство повторно или… просто решила свести счеты с жизнью.

— Дверь закрыта. Никто в номер не входил.

— Конечно. И лекарство — мое. Его присутствие в организме ни у кого не вызвало бы подозрений, если бы не увеличенная дозировка. Миша умер потому, что за ужином пил коньяк. Это лекарство категорически не совместимо с алкоголем. Смертельно опасно даже в небольшой дозе.

В дверь постучали, Разольская буркнула: «А вот и наш дружок со второй чашкой» — и крикнула официанту:

— Войдите.

Вместо прилизанного чинного паренька в номер зашел нервный, встрепанный охранный шеф. Оглядел невозмутимых собеседниц, прошел до накрытого столика, поставил на него круглый подносик с чайным прибором. Но вон не вышел. Замялся.

Генриетта Константиновна понятливо покрутила головой, искоса глянула на бабу Надю:

— Ну? Теперь, как я понимаю, все в сборе? Введите, уважаемая Надежда Прохоровна, коллегу в курс дела, а я, с вашего позволения, перекушу чем Бог послал… Мои таблетки не выносят пустого желудка.

Аппетитно двигая пухлыми ручками, Разольская намазала маслом тост, приглядывая за странно молчаливыми «коллегами», откусила кусочек…

Надежда Прохоровна не знала, как себя вести. Ей было почему-то неловко признаться перед хозяйкой апартаментов, что разговор их был услышан и, скорее всего, записан, что пришла она сюда подготовленной по всем правилам современного сыска — с микрофоном на воротнике.

Неудобно стало. Стыдно как-то.

Архипов гоже вел себя не типично. Смотрел на бабу Надю, многозначительно выпучивая глаза, бровями ерзал, знаки делал.

— Э-э-э, Паша-а-а… — протянула наконец «коллега» Губкина, — ты ведь все слышал, да?

— Нет, Надежда Прохоровна, — ернически, но облегченно фыркнул шеф, — я ничего не слышал.

— А-а-а, — понятливо чавкнула Разольская, — вот в чем дело… Из этого номера, Надежда Прохоровна, ничего невозможно услышать. — Мотнула головой в сторону письменного стола: — Вон видите черную коробочку с огоньком на крышке? Это, уважаемые коллеги, так называемая «глушилка». Радиус «поражения» пятнадцать метров. Ферштейн?

— Ферштейн, — ухмыльнулся Павел Павлович и объяснил ничего не понимающей бабушке Губкиной: — Как только вы вошли в этот номер, передатчик прекратил работать. — Смущенно поскреб скулу, видимо припомнив, каким орангутангом за дверью перед официантом прыгал и знаки подавал. — Прибор на столе подавляет все радиоимпульсы электронных приборов, в частности микрофонов и сотовых телефонов. Так, Генриетта Константиновна?

Разольская важно кивнула:

— Так, так, любезный. Чайку изволите?

— Спасибо, сыт. И попрошу вас, Генриетга Константиновна, на время выключить прибор, я жду звонка.

Разольская выполнила просьбу и пригласила гостя сесть:

— Усаживайтесь рядом с Надеждой Прохоровной, Павел Павлович, она вам все новости за пять минут расскажет. Начинайте, Надежда Прохоровна. — Генриетта уже уверенно командовала горе-сыщиками, скоренько наполняла не выносящий пустоты отравленный таблетками желудок; «коллега» Губкина негромко вываливала на Пал Палыча всю добытую информацию.

Краснела.

Через минуту заполыхал ушами и Архипов.

Крякнул. Растянул ставший вдруг тесным узел галстука.

На Разольскую старался не смотреть, спросил Надежду Прохоровну:

— Вы не заметили вчера, Надежда Прохоровна, пока Генриетта Константиновна и прочие отсутствовали за столом, кто-нибудь приближался к чашкам? Мог подсыпать лекарство в кофе?

— Не подсыпать, а, скорее всего, подлить, — не слишком отвлекаясь от бутерброда, поправила Разольская. — Лекарство выпускается также и в ампулах, предположу, что разумнее было бы использовать жидкую форму.

— Никого я не видела, Паша, — стыдливо буркнула сыщица Губкина. — Я за фокусником больше смотрела. А что народ по комнате ходил… Да, помню. Подходили к буфету, кто за чем. Богров покурить выходил. Но чаще всех бродил фокусник.

— Он тут ни при чем, — отмахнувшись, вставила Разольская.

— А кто при чем? — пытливо прищурившись, поинтересовался Архипов.

— А тот, — обтирая пальцы салфеткой, сказала совладелица холдинга, — кто именно этого артиста пригласил на выступление. — Выдержала театральную паузу, оглядела примолкших гостей. — Иллюзиониста пригласил человек, уже бывавший на его представлении и знающий, что тот работает без ассистентки и будет задействовать сидящих на представлении зрителей. Конкретно — меня и Арнольда.

— Какого Арнольда? — слегка опешил Архипов.

— Это так собаку зовут, — скоренько уточнила Надежда Прохоровна. — Полным именем.

— Да, — подтвердила Разольская и продолжила: — В представлении было задействовано максимальное число участников. И я совсем не исключаю, что артиста попросили обратить конкретное внимание на женщину с собакой, когда-то бывшую его коллегой. Понимаете?

Кто-то намеренно удалил меня и Арнольда от чашечек с кофе. Кто-то близкий, из тех, что знают — собака ни за что не подпустит чужого к хозяйской чашке. Понятно?

— Да. — Архипов в медленном кивке опустил голову. — Сейчас я… — полез в карман, — позвоню… узнаю, кто этого фокусника пригласил…

Разольская с печальной усмешкой смотрела на засуетившегося мужика, крутила в пальцах замусоленную салфетку.

— Не торопитесь, Павел Павлович, — сказала грустно. — Вы вряд ли что-то узнаете. Этот убийца не оставляет следов.

Но начальнику службы безопасности отеля уже ответили по телефону, он буркнул в трубку «Алло, Сергеич, это Архипов… тут, знаешь ли, какое дело» и быстро вышел из номера.

Генриетта проводила его сочувственным взглядом.

— Все бесполезно, — вздохнула она. — Но все-таки… хотелось бы надеяться…

Подманила к себе Арно, подхватила собачку на колени…

— Почему все бесполезно? — негромко поинтересовалась оконфузившаяся сыщица Губкина.

Генриетта Константиновна тихонько дунула на макушку собаки, погладила острые ушки:

— Шесть лет назад, Надежда Прохоровна, я заподозрила, что в нашем обществе появился отравитель. Первой его жертвой стал мой муж Андрей Филиппович.

— Заподозрила? А что же — следствие не проводилось?

— Ну почему же. Проводилось. Но смерть признали естественной. — Генриетта Константиновна отвела взгляд на окно, смотрела какое-то время на улицу… — Андрюшу кремировали. Я начала подозревать неладное слишком поздно.

— А почему вообще начала? — осторожненько воткнулась в чужие воспоминания бабушка Губкина.

— А потому, — невесело усмехнулась собеседница, — что сама едва жива осталась. — Прижала к себе Арно. — Благодаря ему сейчас разговариваю с вами.

Собачка подняла мордочку к хозяйскому лицу, лизнула в губы, в нос.

— Арно тогда впервые не понравился мой бокал с глинтвейном. Я в то время еще не принимала никаких лекарств, могла позволить себе капельку вина… Арно затявкал на бокал, едва не выбил его из моих рук… Я поставила бокал на столик… а через неделю случайно узнала, что в том ресторане скончался официант. Именно тот, что прислуживал нам за столом.

Я думаю, парнишка не удержался, пожадничал и тайком нм хлебал мой глинтвейн…

— А его что, тоже кремировали? — не удержавшись от вполне резонного вопроса, перебила баба Надя. По ее мнению, если уж беспокоишься за свою жить любую случайную смерть в своем окружении проверишь.

— Тогда, всем почти нынешним составом, мы ужинали в ресторане восточной кухни. Парнишка оказался из Узбекистана… Его тело увезли на родину, следствия вообще никакого не велось — мальчик работал по поддельному удостоверению личности… Чуть позже я попыталась разыскать его родственников, но — бесполезно. Ресторан сменил хозяев, прежние владельцы куда-то уехали… Фамилию мальчика никто не вспомнил…

— Надо было через железнодорожников действовать! вспыхнула упорная сыщица Губкина. — Тело ведь как-то на родину доставили!

— Надежда Прохоровна, — укоризненно покачала головой Разольская, — это вы меня учите, да? Я на розыски могилы мальчика состояние угрохала! Мне доказательства нужны были! Жизненно важны! Мне нужно было убедиться — паранойя у меня или реальная угроза!

— Ну ладно, ладно, — примирительно проговорила баба Надя, в которой праведный сыщицкий норов взыгрывал порой к месту и не к месту. — Молодец твой Арно.

— После происшествия в ресторане я начала дрессировать Арнольда уже намеренно, — продолжила Разольская.

— Неужто сама? — не удержалась от вопроса баба Надя.

— Я из цирковой семьи, Надежда Прохоровна. — И удивилась в свою очередь: — Разве вы не знали?

— Нет.

— Я родилась и выросла в цирке. И уж чего-чего, а надрессировать собачку — сумею.

— Дрессировщицей была? — уважительно проговорила бывшая крановщица, в бытность свою походы в цирк предпочитающая любому театру.

— Я была клоунессой, работала с воздушными акробатами.

— Ого!

— Если бы не травма и не встреча с Разольским, ни за что из цирка не ушла бы. Цирковые народ особый. Хоть билетером, хоть униформистом, хоть на конюшню, только — в цирке.

Генриетта Константиновна мечтательно перевела глаза на потолок. Надежда Прохоровна с новым интересом разглядывала миниатюрную богачку, представляя, как та с красным клоунским носом, в штанах пузырями под куполом летала, и многое начинала понимать иначе.

Особенные повадки бывшей клоунессы, ее наряды — вычурные и неуместные — паричок, собачка обретали оправданность. Правдивость.

Присутствие словно приклеенного под мышку Арнольда тоже нашло объяснение. Он был охранником. Натренированным и бдительным.

Разольская поймала, уловила что-то новое во взгляде бабы Нади, усмехнулась:

— Вы думаете, мне нравится все это?

— Что нравится? — смутилась визави.

— А все. Громоздкие украшения, парики, манеры придурочной старухи. Это — маскировка, Надежда Прохоровна. Маскарад. Пусть сумасшедшая, зато живая.

Разольская в упор смотрела на Надежду Прохоровну, как будто пыталась передать той толику своего смертельного страха. Глазами показать кошмар нескольких последних лет.

— Что, все так плохо? — в итоге пожалела клоунессу крановщица.

— Хуже, чем вы можете себе представить, — серьезно подтвердила Разольская. Боюсь и на самом деле показаться сумасшедшей, но я жива только благодаря бдительности и притворству. Если бы…

— Так, подожди! — перебила баба Надя. — А в милицию-то почему не пошла?!

— А жить хотела, — лаконично объяснила Генриетта. — Если кого-то хотят убить всерьез, никакая милиция не поможет. Я просто притворилась безвредной. Безобидной сбрендившей старухой. Так как единственный человек, с кем я поделилась подозрениями — Богров Терентий Николаевич, — умер через две недели после того, как пообещал мне заняться расследованием смерти Андрюши и мальчика из ресторана.

— Отца Михаила тоже убили?! — поразилась Надежда Прохоровна.

— Я думаю — да, — твердо ответила Разольская. — Поскольку давно не верю в подобные совпадения. Я поговорила с Терентием, он пообещал подключить к расследованию все ресурсы и — умер.

— От чего?

— От естественных причин, — усмехнулась Генриетта Константиновна. — Он скончался в собственной бане, тело нашли только спустя несколько суток — Аделаида тогда на каком-то показе мод в Италии звездила, — при вскрытии не обнаружили никаких подозрительных обстоятельств. Некоторые яды, Надежда Прохоровна, разлагаются бесследно в организме быстрее, чем до трупа добирается патологоанатом.

Разволновавшаяся Надежда Прохоровна машинально цапнула с тарелочки воздушный, рассыпчатый тост, откусила чуть ли не половину — пока жевала, мысли стремительно собрались в удобоваримую кучку…

— Так что же получается, Генриетта, — сказала через пару минут (Разольская в тот момент с Арно миловалась). — У вас, как ты подозревать, уже нескольких человек кто-то отравил?! Мужа твоего покойного, парнишку из ресторана, отца Михаила, самого Мишу… А как насчет Сергея Федоровича?.. Махлакова тоже отравили?!

Бывшая клоунесса усадила собачку на колени, провела ладонью по гладкой ушастой готовке…

— Сергей Федорович давно страдал желудком. Когда на новогоднем вечере ему стало плохо, решил — опять прихватило. Выпил какое-то лекарство, пошел в спальню… Римма обнаружила его мертвым только поздним утром. Врачи констатировали сердечный приступ. Сердечные спазмы, Надежда Прохоровна, часто путают с желудочными коликами. Особенно если человек много выпил и много съел.

Четкий и краткий рассказ Разольской произвел на бабу Надю впечатление вызубренного некролога. Все мысли собраны, нюансы схвачены, озвучены без лишней чепухи.

— И никаких следов отравы?

— Никаких. Сердечный приступ, внезапная смерть после обильного застолья — в желудке убойная смесь из алкоголя и жратвы. — Горько: покачала головой. — Сережа вообще любил покушать. — Дотянулась до белого фарфорового чайника. — Чаю, Надежда Прохоровна? Очень ароматный…

Бабушка Губкина так и не поняла, когда Генриетта Разольская бывает настоящей. Когда говорит «выпендриваться» и «жратва» или когда манерничает в паричках-перчатках, лепечет — «чай очень ароматный». Клоунесса невероятно ловко запутывала любое созданное впечатление.

Наверное, от привычки создавать эффект старушечьего помешательства.

…Разольская разговаривала по телефону, предлагая Севе Минкину выгулять собаку, Надежда Прохоровна неторопливо прихлебывала чай, обдумывая невероятную историю: если брать слова циркачки на веру — вокруг нее шесть лет травят людей, и никто ничего не делает.

Такого не бывает. Возможно, во времена каких-то Борджиа и Медичи — в перестроечную эпоху Надя Губкина всего Дрюона и Пикуля перечитала — подобное и могло сойти с рук, но в наши дни… При современной медицине… Шесть лет безнаказанно травить людей…

Невероятно! Не Средние века, когда отравители могли годами народ в могилы пачками укладывать. Ныне скорбящие родственники жертв не побегут к священнику — изгони, батюшка, нечистую силу, домашние один за другим помирают, — чуть что — бегом в милицию: спасите, помогите, анализы сделайте.

Хотя… Какой-то ярославский мужик за несколько лет пять человек на тот свет отправить успел, прежде чем попался…

Но то, по зрелом размышлении, — мужик. У него и окружение должно быть соответственное. Без миллионов.

А Генриетта Разольская с милицейским генералом, поди, за ручку здоровается, с медицинскими светилами чаи гоняет. Почему она-то своего отравителя на чистую воду не вывела?!

Надежда Прохоровна недоверчиво нахмурилась, погруженная в невеселые мысли, покачала головой…

— Не верите моему рассказу? — внезапно спросила, как уже было отмечено, довольно прозорливая циркачка.

— Не верю, — без экивоков подтвердила баба Надя.

— А зря. — Генриетта Константиновна вздохнула, спустила карликового пинчера на пол.

— Я говорила сущую правду. Может быть, не истину, но правду, как я ее вижу.

— Почему ты на своею отравителя всю московскую милицию не натравила? — Строгая и справедливая пенсионерка Губкина ми за что не стерпела бы, если бы возле нее кто-то людей убивать надумал. — Денег у тебя много, ты бы всю милицию на ноги могла поставить.

— Из сумасшедшего дома? — горько усмехнулась Генриетта. — Что вы обо мне знаете, Надежда Прохоровна…

В комнату после легкого стука зашел обмотанный шарфом красноносый Сева Минкин, Генриетта вручила ему одетого в комбинезончик Арно.

Сева разобиженно сунул пса под мышку и вышел за дверь, не сказав за время визита ни единого слова. Бабу Надю он как будто вовсе не заметил.

— Обиделся, — безмятежно проговорила Генриетта. — Насморком болеет.

Надежда Прохоровна поставила на столик опустевшую чашку:

— Почему ты сказала про сумасшедший дом?

— А потому что прежде, чем я начала активные действия, произошло то, что уже могло дать повод признать меня недееспособной.

— Как это?

— Это долгая история.

— Мы не торопимся. Мы убийцу ловим. Так что давай начистоту.

Генриетта Константиновна с толикой недоверия оглядела самонадеянную бабушку, пошевелила губами, подумала:

— А может быть, чем черт не шутит, вы и правы… Поймаете убийцу, Надежда Прохоровна…

— Уже ловила. И не одного, — закрепляя успех, проговорила баба Надя и всем своим видом выказала: готова слушать.

— Даже не знаю, с чего начать… — пробормотала Разольская, но приступить к рассказу не успела даже самую малость. В номер вернулся расстроенный Архипов.

Прошел до дивана, сел на краешек и, свесив руки между колен, сцепил пальцы в замок.

— Созвонился с фокусником, — объявил так разочарованно, словно не по телефону артиста разыскал, а лично и бесполезно сбегал за ним до Владивостока. — На выступление ею пригласил Баранкин. Появился в агентстве по устройству праздников второго января. И назначил тройную оплату за выступление конкретного артиста Пугачева Сергея Тихоновича. Встретился с Пугачевым. Сказал — шеф заказал его выступление на своем дне рождения еще двадцать седьмого декабря, но сам Баранкин об этом забыл, вспомнил только после новогоднего праздника и вот теперь — бегом в агентство, готов доплатить за прокол из своего кармана, только приезжайте, не то шеф шею намылит. Пугачев договорился с коллегой, чтобы тот выступил вместо него на каком-то детском утреннике в Барвихе, и прикатил сюда. Остальное вы знаете. — Посмотрел на Разольскую глазами разочарованного двоечника. — Вы что-нибудь понимаете, Генриетта Константиновна? Двадцать седьмое декабря… Второе января… Махлаков в это время уже мертвый был! Баранкин что, не знал об этом?!

— Конечно, мог не знать, — спокойно подтвердила совладелица холдинга. — О смерти Сергея Федоровича не трубили на всех перекрестках, не обзванивали персонал, сообщая — скончался ваш хозяин, господа.

— То есть Баранкин действительно мог запариться с новогодними праздниками и заказать выступление артиста уже после смерти Махлакова?!

— Элементарно, — пожала плечами Разольская. — Сказать он мог что угодно. Я же вас предупреждала: этот убийца не оставляет следов. И это, я уверена, не Баранкин.

— Но ведь Баранкин — след!

— Если вы его найдете, — безмятежно напомнила Генриетта. — А даже если найдете, на дыбе можете подвешивать, ом будет твердить одно: знать ничего не знал, запарился-запился-загулялся, вспомнил о приглашении артиста только второго января.

— А почему потом отбой Пугачеву не дал?!

Разольская пожала плечами:

— Забыл. Тоже — забыл. Закрутился на новогодних вечеринках. Разве такого не бывает?

— Чепуха какая то, — пробубнил Архипов.

— Не чепуха, — спокойно возразила Генриетта. — А четко разработанный план моего убийства, построенный на том, что я буду так увлечена представлением, что не замечу ничего вокруг.

Почему-то рассказ Пал Палыча возымел на нее странное, едва ли не умиротворяющее действие. Генриетта явно расслабилась, перестала хмурить лоб и обрела уверенность человека, чего-то решившего, заранее готового к любым сюрпризам. Надежде Прохоровне даже показалось, Разольская получает некоторое удовольствие, наблюдая за ошеломленным происходящими нелепицами Архиповым. Улыбается и влет, с готовностью, разметывает все его предположения.

Как в детском саду. Преподнося урок.

Скорее всего, решила баба Надя, ей было нелегко убеждать «коллег» в правдивости своих слов, — признаем честно, как ни старалась баба Надя, но в голове то и дело мелькала мысль: «А не бредни ли сумасшедшей я сейчас выслушиваю?» — и теперь, когда начальник службы безопасности отеля лично столкнулся с хитроумными вывертами преступника, успокоилась. Как будто даже забавлялась, наблюдая за недоумением «профессионалов сыска». В глазах читалось спокойное ехидство — что, мол, съели, господа сыскари? А я вам говорила, я предупреждала… Этот убийца следов не оставляет. Он вам не по зубам.

— Хотите, я опишу вам, как будет объясняться перед следователем Саша Баранкин? — спросила, почти не пряча легкую насмешку, хозяйка номера.

— Хочу! — ершисто выпалил Пал Палыч.

— Извольте, — невозмутимо повела плечом Разольская. — Начну с того, что Саша Баранкин был у Сергея Федоровича лицом особо доверенным. Он выполнял его мелкие поручения, к штату непосредственно охраны принадлежал номинально — только числился. А в основном был у Махлакова мальчиком на побегушках. — Генриетта взяла со столика чашку с остывшим чаем, сделала глоток. — Я вполне могу представить такую картину. Новогодняя вечеринка в офисе. Двадцать седьмое декабря. Подвыпивший, размягченный душой Сережа приобнимает «доверенное лицо» и говорит: «А не заказать ли нам, Сашка, циркача на мой день рождения? Порадуем Бяку»…

— Бяка — это кто? — встряла обожающая конкретику бабушка Губкина.

— Бяка — это я. Домашнее прозвище. Но суть не в этом. Придумать приглашение артиста циркового жанра на день рождения Сережа действительно мог в последний момент. Он знал — я буду счастлива. Я буду растрогана. Баранкин берет под козырек — будет исполнено, шеф. Но, загуляв на корпоративах, забывает о приказании. — Генриетта исподлобья оглядела слушателей. — Могло быть так? — Ответила сама: — Могло. Очнувшийся после загула Саша второго января мчится в агентство. Разыскивает фокусника Пугачева — Сережа вполне мог где-то раньше видеть выступление артиста и вполне в его духе захотеть чего-то определенного, проверенного, качественного. На радости друзей Сережа никогда не экономил. Пугачев соглашается приехать в «Мельниково» за повышенный втрое гонорар.

Почему Баранкин позже не отменил выступление Пугачева, узнав о смерти шефа?.. Вполне могу предположить ответ: «Сергей Федорович мне был отцом родным. После его смерти я пребывал в шоке. Горе подкосило. Выбило все из головы. О Пугачеве забыл напрочь. Не до того мне оказалось».

Генриетта снова смочила горло чаем, посмотрела на примолкших гостей:

— Как нам такой рассказ? Убедительно звучит?

— Вполне, — после короткого раздумья ответил Архипов. Потер пятерней скулу. — Жаль, жаль… Я надеялся разыскать Баранкина и припереть его к стенке…

— Ничего не получится, — жестко обрезала Генриетта. — Он будет говорить примерно то, что вы сейчас услышали. Ему не удастся ничего предъявить.

— А вы как будто довольны? — пробормотал начальник службы безопасности.

— Я могу быть довольна, Павел Павлович, только тем, что вы воочию увидели, с чем мне пришлось столкнуться шесть лет назад, — мягко возразила бывший циркачка. — Шесть лет назад так же хитроумно убили моего мужа. Я догадалась об лом только спустя пол года, когда сама чудом осталась в живых. Поделилась догадками с Терентием Богровым — он тоже умер.

— Сочувствую. И что же вы теперь намерены делать?

— Заниматься математикой, — развела руками Генриетта Константиновна. — Похоже, помочь в поисках убийцы могут математические выкладки. Но впрочем, и тут я не уверена. После смерти Миши все слишком запуталось.

Разольская повернулась к окну, на несколько минут забыла о гостях…

— О каких математических выкладках вы толкуете? — вернул ее к действительности Палыч.

— Ах да, простите… Я тут уже попыталась устроить для Надежды Прохоровны экскурс в прошлое… Хотела показать, как все запутанно с финансовой стороны… — Запнулась, прищурила глаза, глядя на Архипова. — Вот, Павел Павлович, вас не удивляет, что мы приехали в отель на поминки, где ранее намечалось торжество? Что остаемся здесь сейчас, несмотря на смерть одного из нас… Не удивляет?

— Есть немного.

— Объясню. Мы приехали сюда утрясти важные финансовые вопросы, только обострившиеся после смерти Сережи. Теперь, после гибели Миши, количество этих вопросов значительно умножилось. Никто из нас с места не двинется, пока не будет выяснено главное — будем ли мы продавать холдинг или оставим все как есть. Недавно появилось хорошее, адекватное предложение по продаже бизнеса, и компаньоны намерены решить: согласны ли мы на это предложение или оно будет отклонено.

«И как эта трезвая рассудительная тетка могла притворяться сумасшедшей?! — в который раз, поражаясь неуловимой многоликости Разольской, подумала Надежда Прохоровна. — Такие мозги в глубине не спрячешь. Прорвутся наружу».

Не иначе артистические навыки сказываются.

Или — страх. Он кою хочешь притворяться научит, мозги вывернет, душу высушит.

— …Еще шесть лет назад, — продолжала тем временем Разольская, — у нашего предприятия было три совладельца с равными долями акций — Разольский, Махлаков, Богров — без преимущества держателя «блокирущего» пакета акций. Никто не имел даже малейшего перевеса «плюс одна акция». Все решалось коллегиально, среди трех друзей. Прошу заметить — друзей настоящих, преданных. Правила были установлены еще при образовании компании на заре перестройки. У нас закрытое акционерное общество, в уставе очень жестко прописано: активы не уходят на сторону, если на то не будет специального разрешения каждого из совладельцев. Вначале акции обязаны быть выставлены на внутренние торги. Я доходчиво объясняю?

Архипов важно мотнул подбородком, Надежда Прохоровна, догадываясь, что разговор подбирается к «математическим выкладкам», не отважилась просить уточнений, залезать в дебри — застрянешь в них, а толку может не прибавиться.

— После смерти Андрюши всю его долю получила я, как единственная наследница. Терентию в равных долях наследовали Аделаида и сын Миша. Активы Сережи разделены между женой, сыном и невесткой Анютой. Недавно поступило предложение продать бизнес, и мнения акционеров по этому поводу разделились: я выступила против продажи, меня поддержали на совете директоров Аделаида и сын Сережи — Федор. Свои акции Федя получил еще от первой жены Сергея — Ольги в наследство. Ольга скончалась одиннадцать лет назад, при разводе она получила долю в холдинге, теперь эти десять с лишним процентов дают Федору право голоса. Четыре недели назад я, Аделаида и Федя заблокировали решение о продаже предприятия.

— Вопрос о продаже бизнеса, как я понимаю, поднимал покойный Махлаков? — спросил быстро считающий Архипов.

— Вы правильно все уловили, — похвалила его бизнесменша. — Примерно месяц назад Сережа пришел ко мне домой и начал уговаривать расстаться с холдингом. Тогда я отказала. Не была готова, так как этот разговор явился полной неожиданностью, а у меня были причины не действовать впопыхах. Я отказала. Сюда же я приехала поддержать противоположное решение. Сейчас я готова расстаться с предприятием.

— Об этом кто-нибудь знал?

— Могли догадываться.

— Решение будет разблокировано? Голосов достаточно?

— Вполне.

На взгляд Надежды Прохоровны, Разольская и Паша разговаривали как два марсианина. Архипов все смекнул, по всей видимости, задавал толковые вопросы, пробирался к сути…

Пенсионерка Губкина, и без того сидевшая, словно недавно на нее ушат помоев вылили, печально приходила к мысли: были когда-то и мы рысаками… да вышли все. Спеклись и выдохлись. За молодыми не угнаться.

По сути, вроде бы понятно. По делу — маловато. Хорошо бы бумажку взять и подсчитать проценты нагдядно…

— Завещание вы уже оформляли?

— Да. Но недавно оно было изменено.

— В чью пользу? Кто был раньше наследником? Вы ставили кого-то об этом в известность?

Пал Палыч торопливо подбирался к итогу, понятному даже самому престарелому из сыщиков, — ищи, кому выгодно. Пляши от печки, от мотива.

Это уяснила даже еще недавно плутавшая в дебрях организации бизнеса баба Надя.

Но Разольская почему-то перестала откровенничать. Выслушала последний вопрос, заледенела лицом и сомкнула губы в узкую, непроходимую для звука щель.

— Генриетта Константиновна? — удивленно поднял брови шеф.

— Пожалуйста, без отчества, — глядя прямо в глаза Архипова, четко проговорила бывшая циркачка. — Терпеть не выношу…

Чего она терпеть не выносит, понятно было не совсем. Кажется, Разольская отчетливо дала понять, что не выносит, когда ей намекают на Мафусаиловы года, но прозвучала отповедь двояко. Пожалуй, с акцентом на прежнее излишнее любопытство.

Под направленным взглядом с жестким излучением Архипов смутился.

Надежда Прохоровна пожалела мужика. Он парень подневольный, привык перед клиентами выкаблучиваться, а с бабы Нади взятки гладки. Где сядешь, там и слезешь.

— Ты, Генриетта, брось глазами сверкать. Человек тебе помочь хочет.

Излучающие рентгеновские лучи глазки мигнули. Циркачка стушевалась, вильнула…

— Говори по сути, — настаивала Губкина.

— Да я, по сути, и не оповещала никого об отданных распоряжениях. Так, намекала.

— Почему? — не собиралась отступать Надежда Прохоровна.

— На то были веские причины. Я… не была уверена в том, что хочу оставить все одному человеку.

— Какому человеку? — наседала баба Надя.

— Богдану Кожевникову! — разозлено выпалила Разольская. — В прежнем завещании я оговаривала несколько пунктов, но наше российское законодательство слишком прямолинейно подходит к вопросам наследования… Войдите!

В дверь номера тихонечко стучали. Сбившаяся с мысли Разольская раздраженно выкрикнула разрешение, и в узкой щели дверного проема нарисовалась озабоченная физиономия круглоголового ушастого паренька.

— Что, Максим?! — не менее раздраженно бросил тому охранный шеф.

— Приехали уже, Пал Палыч. Попросили вас позвать…

— Ухты! — подхватился Архипов. Посмотрел на часы, озабоченно нахмурился. — Заболтался совсем… Простите, дамы, у меня начальство приехало. Пора на ковер.

— Не гостиница, а проходной двор, — проворчала баба Надя в спину уходящего Архипова.

Генриетта Константиновна смотрела на Надежду Прохоровну чуть-чуть насмешливо. Той даже показалось, что после ухода сведущего в бизнесменских штучках Палыча ее дурить начнут. Всенепременно начнут!

Жаль, жаль. При Паше-то как все ловко получалось: он «штучки» рубит и проценты шустро подсчитывает, баба Надя в человеческую суть зрит…

— Так что там, Генриетта, с Кожевниковым? — спросила тем не менее отважно. — Почему ты вначале решила его наследником сделать, а после передумала?

Разольская убрала с лица выражение насмешливости:

— Не все так просто, Надежда Прохоровна. Вы когда-нибудь составляли завещание?

— Да. К нотариусу ходила.

— И наверное, он вам все объяснил в деталях… — вздохнула саркастически. Но все же не удержалась от ехидства. — В завещаниях, составленных на территории России, Надежда Прохоровна, не предусмотрены какие-либо особые пункты. Только: кому и сколько. Никаких условий. Поскольку не в Америке живем. У нас нельзя поставить наследнику условия: куда и при каких обстоятельствах он может тратить наследуемые капиталы. Если уж отдал наследство, то все — в полное владение после своей смерти.

— А тебя это не устраивает? — ехидно ввернула баба Надя.

— Не устраивает, согласилась богачка. — Я попыталась как-то обойти закон, пока назначила Богдана доверительным управляющим, под эгидой холдинга создала свой благотворительный фонд, но… на это ушло слишком много времени. И сил. И нервов.

— Мудрено как-то, — созналась пенсионерка-крановщица, попросту отписавшая нею денежку и жилплощадь Софе и Настеньке.

— В России живем, — вздохнула Генриетта. — Переводить за границу основные актины без ведома остальных мажоритариев я не имела ни права, ни оснований…

— Так! — перебила резко баба Надя. — Ты мне тут с этими мажо… маро… не крути! Говори по существу.

— Извольте, — усмехнулась Разольская. Поди, не часто ей удавалось умностями поблистать. Все больше сумасшедшей притворялась. — Итак, под крышей холдинга я основала фонд. Это понятно?

— Угу.

— Но на это ушло время…

— А почему ты вовсе свою долю не продала?! — вскипятилась бабушка Губкина, совершенно не любившая, когда ее за тугоумную старуху держат. — Чего за свой капитал уцепилась? Продала бы акции и сидела сейчас где-нибудь у теплого моря, Арно и Севу плавать учила!

Как видно, Надежда Прохоровна метко ударила в больное место. Не ожидавщая подобной меткости «блистающая» сумасбродка сдвинула челюсти, посмотрела на седенькую бабушку глазами, в которых тоска всплыла…

— Не получилось, — произнесла чуть слышно. — После смерти Андрюши я так и собиралась сделать — продать все к чертовой матери, уехать к морю… Но по тому же российскому законодательству для вступления в права наследования надо ждать полгода. А вы помните, что случилось за это время — умер узбекский мальчик в ресторане… Я… как-то растерялась. Попробовала провести расследование… Выяснить, кто мог убить Андрюшу и покушаться на меня! — Внезапно пробившийся в словах Генриетты пыл пробудил в бабе Наде сочувствие. — Желать смерти моей, Андрюшиной и Терентия Богрова мог кто-то из ближайшего окружения, понимаете?!

— Понимаю.

— Тогда из расследования ничего не получилось, — вновь перешла на нормальный тон Разольская. — И вышло так, что в последнее время я могла доверять только Махлакову. Он единственный остался из друзей Андрюши… Я была уверена, что к смерти моего мужа и Богрова он совершенно не причастей. И предложила ему выкупить мои акции. Сережа согласился. — Разольская раздражено схватила чайник, вылила из него в чашку последние капли, выпила, кивнув каким-то старым воспоминаниям. — В то время у Сережи появились серьезные финансовые проблемы, У каждого из нас есть личные, и немаленькие, свободные капиталы. Махлаков неудачно сыграл на бирже… В общем, своих денег на покупку моей доли у него не хватало. Я предполагала, что Сережа обратится к друзьям, к банкам… Он обратился к Аделаиде.

Имя еще одной вдовы из их компании Разодьская произнесла, как таракана выплюнула. Скривилась, круглое личико пошло морщинами, превратилось в мордочку рассвирепевшего мопса — нос-пуговка даже брезгливо ноздри выгнул.

И замолчала. Словно одно только упоминание имени бывшей манекенщицы уже должно все объяснить.

— А почему тебе не понравилось, что Сережа у вдовы друга решил денег занять? — резонно поинтересовалась баба Надя.

— Потому что я затеяла продажу всего пакета акций с одной целью: ни один процент моих активов не должен достаться этой женщине!

— Она тебе чем-то насолила?

— Она свела в могилу мою лучшую подругу, — наклоняясь вперед, прошипела Разольская. — Мамочка Миши — Инночка была моей единственной настоящей подругой. А эта тварь Аделаида увела Богрова из семьи, разрушила их жизни… Я ее ненавижу, ненавижу, ненавижу!!!

Наверное, решила баба Надя, с такими вот переходами да темпераментом особенно притворяться невменяемой Генриетте не приходилось. Легко должна сойти. Когда Константиновна нависла над подлокотником кресла и, брызгая слюной, проскрежетала: ненавижу, ненавижу, Надежда Прохоровна даже отпрянула опасливо: а вдруг укусит?

Но обошлось. Разольская быстро взяла со столика бумажную салфетку, утерла ею губы, отбросила, чудом не опрокинув маленькую вазочку с одинокой розой.

— Добиваясь Богрова, Аделаида устроила отвратительный спектакль. Вначале были телефонные звонки. — Циркачка скривилась, засюсюкала: — «У вашего мужа, уважаемая Инна Станиславовна, есть любовница». Потом притворилась беременной… Ей было мало статуса любовницы! Она захотела забрать все целиком! Она… — Генриетта вновь резко перешла на шепот, — убила Инну.

Последнюю фразу Генриетта произнесла настолько весомо, что баба Надя и и самом деле представила какую-то кровавую разборку. Или латиноамериканскую потасовку с летальным исходом. (Мало ли баб начинают друг друга за волосы таскать, а потом труповозки на дом приезжают…)

— Убила?! — выдохнула в простодушном ужасе.

— Да, — откинулась на спинку кресла Генриетта. — Через пол года после развода у Инны обнаружили рак. Еще через четыре месяца ее не стало.

Ах рак… — пробормотала Надежда Прохоровна.

Да, рак! повысила голос Разольская, — Я придерживаюсь теории — эта болезнь набрасывается на людей, испытывающих внутреннюю неудовлетворенность. Дискомфорт любого рода — будь то зависть, гнев, досада, — что-то гложет человека изнутри. Разрушает. Понимаете? Инночка была абсолютно здоровой жизнерадостной женщиной, пока не начался этот кошмар. Вы не представляете, Надежда Прохоровна, что это была за женщина! Умница, прелесть, тонкий знаток живописи и литературы… Безусловно, у меня мною друзей в цирковой среде, но все они ведут кочевой образ жизни, мы постепенно отдалились… В общем, — Разольская обреченно махнула рукой, — Инночка была моей единственной отдушиной. Она умерла на моих руках.

— А сын, Миша, где был?

— Миша? — фыркнула Разольская. — Аделаида его обработала! Подставила свою подругу — еще одну модельку в критическом возрасте. У парня башню напрочь снесло. Забыл и о матери, и о делах…

— Женился?

— Как же. Модель та нашла Пигмалиона-фотографа. Уехала в Италию. Мишка два года как чумной ходил, ко мне приезжал, плакался…

— А ты?

— Инночка была моей лучшей подругой, — жестко, все объясняюще выговорила Разольская. — Последние годы мы, конечно, общались с Михаилом вполне цивилизованно. Но простить то, как он поступил с матерью… предал… я не смогла.

— Понятно, действительно вполне сопереживая ситуации, кивнула баба Надя. — Так что там с акциями, с Махлаковым?

— Ах да… Сережа сообщил мне, что готов выкупить полностью мой пакет акций. Мы почти ударили по рукам, но тут… тут из проверенных источников я узнаю — большую часть денег Махлаков занимает у этой женщины. Они договорились скрытно, за моей спиной, Аделаида должна была получить существенный кусок моих активов. Представляете, Надежда Прохоровна? Женщина, убившая мою подругу, становится обладателем моих активов. — Разольская ударила крепко сжатым кулачком по подлокотнику. — Не дождется!.. Я взяла назад свое обещание, немного даже разругалась с Сережей… — Во взгляде Генриетты Константиновны появилось непонятное смущение, она заиграла пальцами, сжимам и разжимая кулачок…

— Что случилось-то? — сочувственно спросила баба Надя.

— А случилось то, что случилось, — меня собрались признать недееспособной и назначить управляющего моими активами.

— Да ну! Разве ж так можно?

— Все было именно так, — кивнула Разольская. — Чуть в психушку с совета директоров не увезли.

— Так ведь Махлаков же друг твоего мужа! Разве б он позволил?

— Ну-у-у… — Константиновна засмущалась еще сильнее, — я и сама была не права… Слишком резко выступила… Обозвала Аделаиду… Сережу припечатала и прочих… предателей… — Отвернулась к окну, вздохнула. — Да-а-а, было дело… почудила я тогда… Я, Надежда Прохоровна, — повернулась к собеседнице, — в то время и вправду не слишком хорошо себя чувствовала: странная смерть мужа, погибший в ресторане паренек, Терентий Богров, предательство Сережи Махлакова… Сорвалась я. Вправду — сорвалась.

— И после этого так и ходишь в сумасшедших?! — поразилась открытию бабушка Губкина.

— Ну не совсем, — хитро усмехнулась Разольская. — Я элементарно воспользовалась обстоятельствами. Повернула негатив в сторону пользы. Зачем, подумала я тогда, воевать с ветряными мельницами открыто?.. Я полежала немного в общеоздоровительной лечебнице, приехала из нее уже в паричках и кольцах и начала… как бы это сказать… партизанскую войну. Нашла первостатейных юристов, пообщалась. Узнала, каким образом можно вывести свои активы, минуя прения на совете директоров… — Запнулась: — Вам интересно?

— Если в дебри снова не полезешь — полезно.

— Ага. В общем, так. Приехала на совет директоров… — Разольская внезапно прыснула. — Представляете их рожи? Заходит в комнату для совещаний бабушка-эмо: в черном парике с розовыми кончиками, в лаковых перчатках, в черных туфельках с розовыми бантами… — Снова прыснула. — Умора. У них рожи так и вытянулись!

— А не побоялась? — недоверчиво прищурилась Надежда Прохоровна. — Снова могли захотеть машину из психбольницы вызвать.

— Подстраховалась, — весомо кивнула Разольская. — Прошла медицинское освидетельствование. Оформила все надлежащим образом — если бы меня только попытались признать недееспособной, получили бы кучу проблем.

Но они не попытались. Как я и надеялась Бросили сумасшедшей бабке кусок в виде ветлечебницы и приюта для престарелых цирковых животных.

Я назначила Богдана Кожевникова своим доверительным управляющим… Его очень, почти как сына любил мой муж. Богдан хороший мальчик… был когда-то. Но суть не в этом. В то время Богдан меня вполне устраивал. Мы организовали благотворительный фонд и постепенно вывели под него основную часть моих активов… — Разольская уловила нахмуренный, напряженный взгляд пенсионерки, далекой от тонкостей бизнеса. — Как бы вам объяснить, Надежда Прохоровна… Я не могла изъять свои средства, вложенные в общее предприятие. Но фонд, созданный под эгидой холдинга, сам по себе является его частью. Понимаете? Постепенно, год за годом, я уводила средства в этот фонд. Все выглядело вполне законно. — Усмехнулась. — Когда совет директоров дал разреше-мне ми открытие ветеринарной лечебницы, он и предположить не мог, каким дееспособным будет этот центр. Мне бросили кусок, не оговаривая масштабы внутреннего подразделения. Я подготовилась. Я была сумасшедшей, которой подарили игрушку, но просчитались. Они согласились, что все доходы от ветеринарной клиники пойдут на ее расширение, на обустройство приюта для животных… Решили — я успокоюсь мелочевкой. А и постепенно вывела в фонд основную часть своих активов. И все — но такому. Все в пределах предписанных правил. Сейчас я свободно могу построить и содержать дельфинарий, собственный цирк и парочку конноспортивных школ.

— То есть… Из-за больных зверюшек притворялась сумасшедшей?

— Я была обижена, — жестко проговорила Разольская. — Меня попытались обвести вокруг пальца — не вышло. Я сама всех обвела.

— И потому убить пытались?

— Вы имеете в виду — из мести? Нет, это вряд ли. Все гораздо проще и тривиальнее — деньги, деньги и еще раз деньги. Скорее всего, кому-то не понравилась моя строптивость в отношении продажи бизнеса. Реальную, адекватную цену не так-то просто получить. Федор и Аделаида тоже выступили против продажи холдинга, таким образом, объединив активы, мы получили более пятидесяти процентов, то есть блокирующий пакет.

— Но ты ведь ехала сюда соглашаться на продажу.

— А кто об этом знал? Я поговорила только с Сережей Махлаковым на новогоднем вечере, за несколько часов до его смерти. Но вот успел ли он сказать об этом кому-то еще… Не знаю.

Надежда Прохоровна покрутила головой, Если Генриетту пытался отравить кто-то из тех, что настаивали на продаже бизнеса, это одно. Простая логика подсказывает подозреваемых: Римма Игоревна, ее дочь Аня и вроде бы Миша.

Если Махлаков успел кому-то сказать о том, что Генриетта согласна избавиться от докучливого бизнеса, все поворачивается в обратную сторону: Аделаида, Федя Махлаков.

Всем не хватает процентов Генриетты. У нее самый крупный пакет акций — тридцать три процента с лишком. Любая группа обретает решающий голос.

Этой элементарной математики наконец-то хватило Надежде Прохоровне для понимания момента.

— Константиновна, а почему ты в одно время хотела сделать наследником Богдана Кожевникова, а после перерешила? — думая, что причина убийства может крыться совсем на поверхности, спросила баба Надя.

Разольская рассеянно покрутила массивный перстень на пальце, склонила голову чуть набок… И Надежда Прохоровна вновь распереживалась как только затрагивают тему аннулированною завещания, та юркает в раковину.

Что за тайна?!

Но Генриетта неожиданно начала говорить. Неторопливо и глухо.

— Богдан очень нравился моему мужу — хороший мальчик, правильный. Когда мне понадобился доверительный управляющий, я совершенно не раздумывала — Богдан, Богдан и только Богдан. Я могла абсолютно на него положиться, и в вопросах бизнеса этот мальчик меня не подвел. Трудолюбивый, исполнительный, с отличным образованием, но главное — надежный. Он ни разу не дал мне ни малейшею повода сомневаться в его порядочности. Если бы я так и умерла совладетельницей холдинга — Богдан унаследовал бы все мои активы. Личные и немалые средства я пожертвовала на благотворительность, разделила между старыми друзьями… Относительно доли в бизнесе договорилась с Богданом: после моей смерти он продолжит также поддерживать приют для животных, расширит клинику… Я ему доверила. В деловом отношении он кристальной порядочности человек.

Разольская снова, внезапно и вдруг, онемела, и бабе Наде пришлось подтолкнуть ее вопросом:

— Ну, ну? И что же изменилось?

Генриетта согнулась, приблизилась к Надежде Прохоровне и недоуменно прошептала:

— Он женился на этой женщине.

— На ком? — слегка опешила Надежда Прохоровна. — На Аделаиде, что ли?

— Да! Он женился на этой женщине! — Разольская выпрямилась и больше ничего добавлять не стала, Надежде Прохоровне и так стало понятно — богатой вдове невыносима мысль, что хоть одна копейка из ее состояния достанется врагу. Врагу, виновному в скоропостижной смерти любимой подруги.

Наверное, ужасно думать, что одна и та же особа, раз за разом, год за годом, жестоко вмешивается в твою жизнь. Вначале — смерть от горя любимой подруги. Потом — предательство друга. Теперь — Аделаида уводит «хорошего мальчика», «почти что сына»…

Есть от чего в негодование прийти. Есть за что возненавидеть.

Но и жизнь-то продолжается, об этом тоже надо думать. Богдану, поди, уже под сорок, по дискотекам он не шляется, по улице пешком не ходит — где с девушками знакомиться?..

На работе.

А на работе то и дело — стройные ножки. Зеленые глазки. Вдова в критическом возрасте.

Неудивительно, что роман вспыхнул. Обоих одинокая жизнь замучила…

Надежда Прохоровна поворочалась на диване, поправляя под спиной подушечку, сочувственно покряхтела…

— А когда он женился?

— Примерно месяц назад, — глухо выговорила Разольская. — Я узнала об этом случайно, сам Богдан об этом, разумеется, не доложил… Они даже здесь в разных номерах расселились, обручальных колец на пальцах не носят. Скрытничают! — Фыркнула многообещающе. — Но ничего, я их на чистую воду выведу… — Посмотрела на Надежду Прохоровну пытливо и сказала, как в ледяную воду прыгнула: — Так и быть. Признаюсь. Новое завещание я оформила, но подписывать не стала. Нотариус приедет завтра.

Как было Надежде Прохоровне не всплеснуть руками?

— Хочу посмотреть на их лица. В глаза Богдану хочу посмотреть, когда буду отказывать ему в наследстве.

— Зачем ты так мудрено-то…

— Я три недели ждала, пока он придет и признается! Три недели! На новогоднем вечере думала — подойдет. Признается, что женился на этой стерве.

— Так получается… Кожевников, еще не знает, что ты собираешься изменить завещание?

— Догадывается. В новогодний вечер я непрозрачно намекнула, что готова это сделать. Хотела подвести его к разговору, ждала, что он признается… У Кожевникова не хватило духу.

Надежде Прохоровне захотелось обругать запутавшуюся в интригах богачку. Тут, понимаешь ли, людей убивают, а ей — в глаза надо посмотреть! Битый час своим наследством мозги крутит, а главное сказала только что!

— А почему нотариус только завтра приедет?!

— А потому что, договариваясь с занятым семейным человеком на день рождественских каникул, я не знала, что умрет Сережа! — также пылко ответила Разольская. — Вначале я хотела сообщить, что готова продать бизнес, выслушать все прения, а подписание нового завещания задумала как финальный акт! Конец всего — аплодисменты!

Ну точно надо обругать! Вся голова у дуры седая, а все спектакли устраивает. Финальные акты ей с аплодисментами, видите ли, требуются.

— А со мной почему секреты разводила?

Генриетта Константиновна пораженно уставилась на крупноносую дотошную бабушку. Та не спускала:

— Не в бирюльки, поди, играем, убийцу ищем!

— Надежда Прохоровна, — сипло, приближая лицо, прошептала Разольская, — мы с вами знакомы час. Я вас вчера впервые увидела, а вы хотите, чтобы я перед вами вся вывернулась?! Да?!

— Ну-у-у…

— Что — ну?! Что — ну?! Я много лет живу в страхе, два года назад в моем доме, в моем компьютере, в моем телефоне обнаружили следящие программы. Я существую под колпаком врага!

— Какие такие программы? — не поняла Надежда Прохоровна.

— Обыкновенные! Кто-то внедрился в систему видеоконтроля за моим домом — оказалось, я сама нахожусь под контролем собственных видеокамер. Слышали о таком фокусе?

— Что-то краем уха по телевизору.

— А я всем ухом соприкоснулась. В виде телефона. В мой мобильник загнали определенный вирус, и телефон стал передатчиком.

Представляете? Достаточно войти в него через любой компьютер, и нате вам — Генриетта Константиновна во всей красе. Что делает, с кем разговаривает, куда отправилась. Ноутбук стал видеокамерой. Домашние камеры наблюдения отправляли информацию куда-то по первому требованию… Думаете, моя электронная фобия образовалась на пустом месте, да? Я долгое время жила под наблюдением собственных приборов, Надежда Прохоровна. Каждый шаг, каждое слово… — Разольская обреченно махнула рукой.

— А как узнала?

— Случайно. Встречалась дома с… одним человеком, а об этом стало известно. Пригласила домой технарей из частного агентства, те проверили дом, аппаратуру и объявили — везде сплошные вирусы, за вами наблюдают. После этого я практически не пользуюсь сотовыми телефонами, везде таскаю с собой «глушилку», предпочитаю не попадаться под объективы камер наблюдения. Везде — шпионы.

Надежда Прохоровна сочувственно крякнула — есть тут от чего сбрендить. Собственный мобильник на врагов работает.

— Узнала, кто эту пакость подстроил?

— Нет. Отследить принимающий компьютер не удалось.

— Серьезно за тебя взялись… Технично.

А, отмахнулась Генриетта, ничего особенно сложного в этом фокусе нет. Подобные программы в Интернете за копейки продают. С подробными объяснениями, так что справится с задачей любой мало-мальски уверенный пользователь.

Баба Надя раздумчиво покрутила головой. Обругать Генриетту ей больше не хотелось: она имела право обидеться на окружение. Имела повод ненавидеть Аделаиду… Имела основание поменять отношение к «хорошему мальчику» Богдану Кожевникову… Теперь тот становился одним из главных подозреваемых. Женился на владелице доли предприятия, сам надеялся существенный процент оттяпать… Солидный куш. За такой на убийство отважиться можно.

Но если подумать, вокруг циркачки и без Богдана заинтересованных лиц хватает. Пожалуй, следует продолжить расспросы, не останавливаться на самых явных подозреваемых: «подлейшей» Аделаиде и ее новоиспеченном супруге.

— И кому ты теперь все наследство собралась отписать? Севе?

— Севе? — недоуменно протянула богачка, словно Надежда Прохоровна про Арно спросила. — Сева — бестолочь! Милая, бесхребетная бестолочь. Его потолок — собаку выгулять.

— И то… — Усмехнулась. — Вот вы. Надежда Прохоровна, думаете, где сейчас Сева?

— С Арно гуляет.

— Как же. Он выкинул собачку на пару минуток на мороз, потом забрал обратно и сидит в каком-нибудь местном аналоге кафетерия с Арно под мышкой — чаи с малиной гоняет. Вернется — будет изображать, как сильно застудился, мои распоряжения выполняя. — Разольская снова фыркнула. — Я все его хитрости насквозь вижу.

— А зачем тогда возле себя держишь?

Генриетта потеребила мочку уха, наклонила голову…

— Всеволод сын нашей соседки по бывшей квартире в Текстильщиках. Тамарочка оперная певица, батюшка Севы отличным отоларингологом был… Мы немного дружили, хотя, признаюсь, Андрюша Всеволода на дух не выносил. Считал манерным, женственным, не мужиком, одним словом.

Когда отец Севы умер, семья осталась почти без средств — я взяла мальчика к себе секретарем. Надо же как-то поддержать сына старинных приятелей.

— Так он же разгильдяй! Даже собаку толком выгулять не может.

— Ну и что? Зато предан. Я его насквозь вижу, все его хитрости безвредны, больше от лени идут, чем от коварства… Он меня устраивает. Кто-то должен быть рядом с немолодой женщиной. Так пусть это будет безвредный бестолковый Сева, чем умный компаньон с хорошими задатками. Понимаете?

— Ну… понимаю. Лучше Севу насквозь видеть, чем о чьем-то коварстве беспокоиться.

— В точку. Я, конечно, упомянула Всеволода в обоих вариантах завещания, нищим он не останется, но признаюсь честно — я ему больше выгодна живая. Как отравитель он нам совершенно безынтересен. Даже медицинского института толком закончить не смог. В мозгах одна каша: шмотки-тряпки, рестораны. Да и там иногда морду бьют.

— А кто тогда становится наследником?

— Мои друзья. Те, что сейчас занимаются приютом для бывших цирковых животных.

— А почему так грустно об этом говоришь?

Генриетта Константиновна еще более печально усмехнулась:

— Они не бизнесмены. Они — отличные ребята.

— Боишься — профукают миллионы?

Циркачка ничего не ответила. Безрадостно посмотрела на новую знакомую и ничего объяснять не стала, ведь раньше растолковала: российское законодательство слишком прямолинейно относится к вопросам наследования имущества. Ловушка.

В дверь номера громко постучали, Разольская буркнула: «Как я сегодня популярна, однако» — и пригласила войти.

В гостиную зашла Анюта. В том же самом платье на тоненьких бретельках, но теперь без меховых сапог, в гостиничных тапочках. Платье вольно болталось по плоской, почти мальчишеской груди, пышная грива согревала плечи; девушка сбросила тапки и с ногами забралась в кресло. Уставилась на бабу Надю.

— Познакомься, Анечка, это Надежда Прохоровна. У нас оказались общие знакомые — болтаем.

— Здравствуйте, — смешно наморщив нос, поздоровалась крайне симпатичная невестка покойного Махлакова. (По совместительству — дочь его же вдовы Риммы Игоревны.) И сразу отвернулась к Генриетте. — А наши еще только встают. Вчера полночи в бане просидели, сейчас глаза еле продирают.

— Ты Севу вчера веником отхлестала? — Было заметно, что Разольская с удовольствием общается с непосредственной девушкой. После ее появления мопсовые морщины на лице циркачки разгладились, из глаз исчезла тревога, впрочем, появилась сумасшедшинка.

Невестка Махлакова натянула на лицо смешливую гримаску:

— Отшлепала.

— Визжал?

— Сопротивлялся. Но я сказала, что вы приказали, — смирился.

Надежда Прохоровна с удивлением слушала разговор: вчера, после всего, что произошло на представлении, эти люди еще и в баню отправились?! Вениками «шлепались»?!

Поразительная черствость.

Разольская и младшая Махлакова легко перебрасывались словами, о погибшем вчера Михаиле даже не вспоминали, очевидным признаком произошедшего несчастья было только черное платье на тонких бретельках.

Интересно, в бане хоть кто-то поплакал?..

Но, как оказалось чуть позже, с выводами баба Надя поторопилась. Анюта все чаше и Чаше начала поглядывать на нее с недоумением, и пожилая сыщица наконец-то догадалась: эти люди не хотят обсуждать, свою трагедию при постороннем. Собралась откланяться вежливо — пусть погорюют без лишних глаз, но в комнату, одновременно с легким стуком в дверь, зашел муж Ани Федя Махлаков.

Поздоровался со всеми, подошел к Генриетте, вежливо приложился к ручке, сказал жене:

— Так и знал, что найду тебя здесь. Пойдем, мама зовет.

— Тапки не забудь! — крикнула Разольская, когда девушка уже почти выпорхнула в коридор, и проворчала: — Вечно бегает без тапок…

Надежда Прохоровна отважилась задать осторожный, многозначительный вопрос:

— Они вчера в баню ходили?

— Да, — удивленно кивнула Разольская. — А почему бы нет? Вчера все промерзли на кладбище — хотя, прошу заметить, могли бы попрощаться с Сережей в зале морга и не морозиться! — сауну заказали на одиннадцать вечера еще по дороге сюда.

— На одиннадцать вечера? — По мнению Надежды Прохоровны, в это время уже баиньки пора, а не в баню часа на три налаживаться.

Разольская, поняв, наконец, что смутило новую знакомую, усмехнулась:

— Конечно. А вы как хотели? Чтобы мы сидели за ужином с распаренными лицами без косметики, с банными полотенцами на голове? — Прыснула. — Картинка. Нет, Надежда Прохоровна, сходил в баню, ложись в кровать, Баня была заказана на поздний вечер, чтобы прошло несколько часов после ужина, и никто не собирался от нее отказываться — все и вправду промерзли на кладбище. Если бы не сердце и давление, я бы тоже парную навестила. Здесь чудные условия: есть сухая финская сауна, русская парная, приличный бассейн. Я специально попросила Аню пропарить как следует Севу…

До самого обеда Надежда Прохоровна оставалась в номере Разольской. Богатая вдова разоткровенничалась, найдя в бабушке Губкиной непредвзятого, постороннего слушателя, и часа полтора рассказывала той, как познакомилась с Андрюшей, вспоминала цирковую молодость, друзей… Порой выдавала такие о себе подробности, что баба Надя краснела. Хотя, заметить стоит, смутить заводскую крановщицу, умевшую отбрить трехэтажными приставками любого пьяного нахала, непросто.

Но Генриетта постаралась.

— По сути своей, Андрюша долгие годы был простым деревенским пареньком. Родился под Вязьмой, сходил в армию, а после — прошу заметить! — в МГУ поступил. Сейчас такое трудно представить, но в наше время, Надежда Прохоровна, подобное случалось. Паренькам, отслужившим срочную, приемная комиссия в институтах давала преимущество, помните? Так вот, Андрюша стал учиться и Москве. Как-то раз сходил в цирк на Цветном бульваре…

Увидел меня… На следующее представление пришел с букетом цветов. — Уйдя в воспоминания, Разольская подняла голову вверх, как будто на белый потолок пришпилили старые, пожелтевшие фотографии тех лет или кино крутили. — В цирк не так уж часто приходят с цветами — не театр, не консерватория… Мои акробаты чуть не попадали, когда щуплый веснушчатый паренек с оттопыренными ушами протянул мне букет…

Андрюша потом признался: на третье представление у него не хватило бы денег. Я дала ему контрамарку… Он же встретил меня в тот день после представления… — Генриетта улыбнулась. — Я казалась Андрюше существом из другого мира. Сейчас бы сказали — глянцевого. Была артисткой, пахла французскими духами, носила яркие наряды, ноги брила… А что было с этим деревенским скромником, когда он подбритый лобок увидел!.. Невозможно передать! — Разольская фыркнула, а баба Надя щеками заполыхала. — Полчаса ему объясняла, что работаю практически в одном белье, что так у нас все делают и это профессиональная необходимость… Умора. Жених получил шок, чуть не приведший к импотенции. Ему все время казалось, что он какой-то извращенец и ложится в постель с подростком…

У всех свои, типичные для среды обитании, воспоминания, подумала тогда Надежда Прохоровна. Ее Вася, например, перед, тем как предложение сделать, со страху да от нервов в лоскуты напился. Еле его «суженая» поняла, о чем речь ведется…

— Когда началась перестройка, Андрюша одним из первых смекнул, откуда ветер дует и чем все это закончится, — экономист с дипломом МГУ, это вам все-таки не слесарь из ЖЭКа. К моменту приватизации у него уже был неплохой капитал, с ваучерами Андрей тоже знал, как поступить… С друзьями-компаньонами повезло — Сережа Махлаков и Терентий парни хваткие, единомышленники… В общем, к середине девяностых у них уже был крупный устойчивый бизнес.

А я… я сидела дома. В восьмидесятом, в год Московской олимпиады, на выступлении сломался карабин лонжи… Я тогда уже с клоунской группой работала. Не повезло мне крупно, упала почти из-под купола — все кости переломаны, реанимация, мумии из гипса и бинтов… В общем, что там говорить. Оклемалась, пошла работать в госцирк. Лоббировала, — усмехнулась, — интересы своих друзей… Но не заладилось там что-то. Темнить не люблю, правду-матушку — в глаза…

Теперь умнее стала.

* * *

Длинный обеденный стол снова составили и накрыли в гостиной малого корпуса. Чуть позже, чем было принято заведенным здесь распорядком, но администрация отеля вошла в положение гостей — в связи с разыгравшейся трагедией те слишком поздно улеглись и встали. Генриетта Константиновна пригласила Надежду Прохоровну отобедать с ними.

Никто не выразил недовольства. Причудам Генриетты привыкли потакать, да и какая разница — еще одна старушка за столом… Только некоторые время от времени искоса поглядывали на молчаливую бабушку.

Потом привыкли. Перестали обращать внимание, увлеклись насущными финансовыми проблемами.

Многие из реплик Надежда Прохоровна совсем не понимала: сотрапезники перебрасывались недомолвками, как будто болотистую почву прощупывали. Сыщица Губкина во внутренние дебри-колкости не вникала, исподволь присматриваясь к людям.

Мерно, как усталая лошадь, жевала салат Римма Игоревна. Новоиспеченная вдова. По мнению Генриетты, если бы место городской сумасшедшей не было занято ею, Римма Игоревна претендовала бы на него по праву. Уже лет десять не вылезает от экстрасенсов и всяческого рода гадателей и хитромантов. Астрологам верит больше, чем медицинской карте. Вместо аптечных средств пользует разнообразные отвары и народные притирки, что иногда существенно воняют, живет по лунному календарю, личному астрологу недавно подарила «вольво».

Сумасшедшая?

Быть может.

Но, по словам той же Генриетты, продать бизнес мужа уговорила она. Сказала — звезды предрекают: не избавишься от холдинга быть беде.

Так что, как ни взгляни, а может быть, не зря астрологу машину подарила? Не врут гадатели?.. Пытались звезды Мишу предупредить…

…Федор Сергеевич Махлаков. Скорбящий сын покойного.

Красивый. Если кому-то нравятся высокорослые брюнеты с хищными лицами. Истории его женитьбы на Анюте Генриетта посвятила особенное внимание.

Учился когда-то Федя Махлаков в Англии. Познакомился там с очаровательной студенткой Вайолет — не шибко богатой, но в некоторой степени родовитой, — влюбился, женился. Дом в пригороде Лондона купил, работал в юридической фирме, обеспечивающей на Туманном Альбионе правовую поддержку землякам-россиянам.

Но батюшка на родину призвал. Сказал, хватит по заграницами мотаться, нора родимому бизнесу послужить.

Вернулся Федя.

Вайолет бывала на родине мужа наездами не хотела хорошую работу и Лондоне бросать обещала, как только забеременеет, останется насовсем…

Но тут начались непонятки, в пикантную суть которых Генриетта оказалась достаточно посвящена благодаря болтливой «городской сумасшедшей» под номером два.

Вайолет прилетала к Феде с хорошей регулярностью раз в месяц. (Как сказала Римма, подгадывая к дням овуляции.) Супруги всячески пытались задачу по оплодотворению выполнить, но… Федя каждый раз оказывался не способен к исполнению супружеского долга.

Конфуз.

Если Федя летал в Лондон, там в постели все проходило отлично, если то же самое происходило в доме Махлаковых (Федя в тот момент личное жилище только отделывал-ремонтировал), происходило непонятное — не возникало желание. Хоть тресни пополам — не возникало.

Генриетта хоть со смехом, но предположила: хитроумная мачеха Римма на парня порчу навела. Отворот какой-то у своих колдунов состряпала.

Но смех смехом, а Вайолет заподозрила мужа в измене. (Да и кто бы не заподозрил, когда у мужа, что месяц бобылем живет (?), на тебя никакой реакции нет?!) Устроила один скандал, другой… Федя совсем скис. Побегал по врачам, никакой патологии сексологи-урологи у него не выявили…

Пришлось развестись. Супружеские отношения, исключающие близость, — мука для обоих.

А тут — Анюта. Когда Федя в Англию повышать образование уезжал, совсем девчонкой была. Вернулся — девушка. Коса до пояса, глаза-васильки… Всегда под боком, что для испуганного импотенцией мужика немаловажно…

Закрутили.

Да так лихо! Через два месяца после развода с Вайолет Федя снова в ЗАГС наведался, заявление на новый брак написал.

Анюта девушка шустрая. Хоть, по словам Генриетты, и свиристелка, но с любовниками из тренажерных залов не путается. Во всяком случае — не попадалась. Никакого института не закончила, поучилась на каких-то скороспелых курсах по менеджменту и, глядь, — диплом.

Сейчас сидит дома, болтается с подружками по театрам и кафе, тусит понемногу, но Феде проблем не доставляет — нормальная современная жена богатея с прислугой. В массажных салонах времени проводит больше, чем у плиты.

Генриетта Анюте симпатизируют. Считает, если Бог талантов не дал, сойдет и свиристелка. Лишь бы не проказничала лишнего.

(Бабе Наде показалось, что Константиновна вообще любит всякую безвредную бестолочь вроде своего разлюбезного Севы.

С испугу, что ли, окружает себя никчемными людишками? Такими, что все как на ладошке, с мыслишками пустыми, мелкошкурными, прозрачными?..)

…Богдан Кожевников? Вот с ним сложнее. Особенно учитывая, что баба Надя по своей природной сути уважает работяг. Таких, что головой или хребтом поднялись. Учился парень на бюджетном отделении того же МГУ, каким-то чудом попал на практику в холдинг к Разольскому, тот его приметил — за свой счет в Сорбонну, а позже в Швейцарию подучиться отправил…

Всего Богдан добился головой, усердием. И наблюдала баба Надя за парнем, испытывая… жалость, что ли? Ловила несколько раз взгляды, которыми он с Аделаидой обменивался (пока Разольскую кто-то разговорами отвлекал), и сердце щемило.

Молодые, красивые ребята, а шифруются, как подпольщики! Колец не надевают, в разных номерах живут — боятся радость показать.

А есть она! Радость эта. В глазах Адельки, когда на мужа смотрит, такой радужный туман плавает — обзавидуешься! Не смотрит, а гладит дрожащими ресницами…

Вот ведь как бывает… Обоим под сорок, а любовь, как туманом, с головой накрыла.

И стало бабе Наде противно. И захотелось Генриетту легонько стукнуть. Зачем молодым дорогу перекрывает, пыльными скелетами перегораживает? Ведь молодые — жить бы да радоваться, а не по углам скрываться.

Господь прощать велел.

Эх, горюшко ты горькое… Могут ли такие молодожены от досады строптивую старуху отравить?

Как ни вздыхай, как ни досадуй на мстительную Генриетту — могут.

И от этого еще противней становится. Аделаида вон вина не пьет. Константиновна не вчера на свет появилась, могла бы заметить — беременная Аделаида. И вроде как подташнивает ее.

Тьфу! Незадача. Если в отравлениях эта парочка замешана, ребеночек в тюрьме родится…

…Богдан произносил тост за упокой души новопреставленного Михаила. Аделаида искренне всплакнула. Кожевников посмел утешить жену на глазах Разольской. Погладил по плечу, сел рядом, приобнял…

Генриетта так хрустальную рюмку стиснула, что у той едва тонкая ножка не разломилась. Обиженно всхлипнул Арно под мышкой.

Надежда Прохоровна отвлекла мстительную богачку вопросом:

— А Миша где работал?

— У Михаила была клиника пластической хирургии, — не отводя напряженного взгляда от парочки, чуть ли не сквозь зубы, процедила Разольская.

— Врач, значит, — как можно более многозначительно пробормотала баба Надя.

— А? Что? — отвлеклась наконец-то Генриетта. — Ты в этом смысле? — не менее красноречиво поинтересовалась.

— Да. В лекарствах понимает, — шепнула баба Надя.

— Потом поговорим.

— Михаил специализировался в области челюстно-лицевой хирургии, — выйдя пройтись по дорожкам вокруг отеля, рассказывала Разольская.

Арно, смешно поджимая тонкие лапки, обутые в меховые тапочки, шагал вперед перед неспешно совершающими послеобеденный моцион дамами. Неподалеку на крыльце мерз услужливый Сева. Остальные остались в тепле у камина, разожженного и гостиной малою корпуса.

— По отзывам пациентов — отличным специалистом был… Был, пока подлая Галатея в Италию не умотала. Миша решил ей, видимо, что-то доказать, открыл клинику… Но сам уже почти не практиковал, больше администрированием занимался. Видела, каким понурым ходил?

— Заметила, — буркнула баба Надя, глядя себе под ноги, — не приведи господи Арнольда раздавить!

— Что человек без ремесла? — вздохнула Разольская. По себе знаю. Миша маялся, говорят, даже попинать начал… Но после спохватился, в разум вошел, умереннее стал прикладываться. Вчера я вообще удивилась, как много на поминках выпил…

— Новую девушку так и не нашел?

— Нет. Как будто присушила его моделька эта.

— А тебе он мог зла желать?

Генриетта остановилась, свистнула помчавшемуся к вороне Арнольду.

— Надежда Прохоровна, когда я заподозрила, что в нашем довольно тесном коллективе появился отравитель, я многое прочитала по этому вопросу. Сходила в библиотеку, прошерстила Интернет… Отравитель — своеобразный тип. С особым складом психики. Но общих правил-черт у отравителей нет — он может быть анахоретом, может быть социопатом, сумасшедшим алхимиком, проверяющим свое искусство на людях, словно на подопытных мышах… Эти душегубы вообще зачастую относятся к своему промыслу как к искусству… Убийцу-отравителя поймать сложнее всего. Это — чистое убийство, понимаете? Без следов крови на одежде, без пороховых газов на руке… Миша под портрет отравителя-затворника подпадал стопроцентно.

Неожиданное окончание пространной речи заставило Надежду Прохоровну удивленно поднять брови.

— Если бы не одно но, — продолжила Разольская. — Михаил обожал отца. Боготворил. Даже роман того с Аделаидой воспринял спокойно — в определенном возрасте мужчинам полезны свежие впечатления. — Генриетта отвернулась. — И этого я ему простить не смогла. Старые впечатления — ведь это, получалось, Инночка, его мать. Миша мог затаить на меня обиду, мог посчитать, что я к нему несправедлива, но убить — навряд ли. Все-таки я была лучшей подругой его матери.

Надежда Прохоровна посмотрела на далекую, через заснеженное поле, полоску леска, зябко поежилась:

— Ну, это бабушка надвое сказала — он к умирающей матери проститься не пришел.

— Согласна. Но отца он обожал, на его похоронах так рыдал, что пришлось отпаивать.

— А почему ты считаешь, что Терентия Богрова отравили? Почему валишь все смерти в одну кучу? Может быть, если исключить отравление Терентия и признать его смерть естественной, убийца остальных — его сын? Ведь, как я понимаю, отравление старшего Богрова не было доказано…

— Тогда Миша — больной на голову. Травил людей из любви к искусству.

— Любой предумышленный убийца на голову болен.

Я запуталась, Надежда, — отворачиваясь, призналась Разольская. — Если не считать Аделаиды, я обожаю всю нашу компанию… Мы столько лет вместе, все праздники отмечаем сообща… Летаем отдыхать… Кроме Терентия, я, никому не признавалась в подозрениях боялась разрушить коллектив, не хотела из-за одной сволочи подозревать хороших людей, они все, что у меня осталось… Со смертью Сережи эта эпоха закончилась… Он был «последним могиканином». Я соглашусь на продажу бизнеса и уеду в Новую Зеландию. Там живет моя стародавняя подруга, они с мужем каких-то особенных овец на ранчо разводят. После смерти Сережи меня ничто в России не держит. Пошло все к черту…

Надежда Прохоровна поражено потерла замерзший нос варежкой:

— А убийцу мужа тебе найти не хочется?

— Я устала. Заставлю себя думать — никакого отравителя нет, я все придумала.

— Но ведь убийство Михаила доказано! Значит, отравитель существует!

Разольская повернулась к Надежде Прохоровне всем телом, жестко посмотрела в глаза:

— Я постараюсь представить, что в прежних отравлениях виновен Михаил. Он наказал себя сам, значит, все закончено. Завтра приезжает нотариус, я умываю руки. — И гаркнула в сторону крыльца: — Сева! Забирай Арно!

Болезный Сева поскакал за собачонкой на полусогнутых.

За обедом Надежде Прохоровне было противно. На улице же стадо вовсе мерзопакостно.

Если бы сейчас ее попросили поставить подпись под освидетельствованием Генриетты Разольской, она бы таки признала ее сумасшедшей. В какой-то мере опасной для общества.

По совести сказать, выходя на прогулку, «опытная сыщица» Надежда Губкина собиралась предостеречь ненормальную богачку — пока не подписано новое завещание, будь бдительна! С огнем играешь.

Но, глядя в норковую спину удаляющейся Генриетты, подумала: такие сами напрашиваются. Просто-таки провоцируют по загривку треснуть!

И уж коль скоро столько лет прожила и не отравили — значит, навыки самообороны те еще.

Железобетонная сбрендившая бабка эта Генриетта Константиновна. И Сева с Арно всегда на стреме.

Даст Бог, продержат сутки круговую оборону. Пал Палыч Архипов тоже пока мышей ловит…

— Ну? И что нового рассказала вам Генриетта? — спрашивал Надежду Прохоровну вернувшийся с начальственного ковра Архипов.

— Да ничего! — сидя на стуле возле входной двери в номер, разозлено поправляя сбившийся после прогулки носок, говорила баба Надя. Малахольная она, Генриетта твоя! — Разогнулась, гневно посмотрела на Палыча. — Вот скажи ты мне, Паша. Бывает такое — пять минут человек нормальный, потом на твоих глазах в чокнутого превращается, а?

— Это риторический вопрос? — промямлил Палыч.

— Нет! Обыкновенный!

Баба Надя неловко встала со стула, потерла поясницу и пошла в гостиную, напиться воды из графина.

— Вот ты скажи, — продолжила уже с ополовиненным стаканом в руках, — как может человек болтать о бизнесе, словечками всякими умничать, а потом — я все придумала, уезжаю в Новую Зеландию овец пасти! А?!

— Это она вам так сказала? — недоумевал Архипов. — Что все придумала и уезжает в Новую Зеландию?

— Да! На ранчо идиотка собралась.

Начальник охраны, оставивший двух дам здраво беседующими о злодействах, и вправду растерялся — Надежда Прохоровна кипела перегретым самоваром, по адресу Разольской метала громы и молнии…

А ведь сам недавно заглядывал тихонько в гостиную малого корпуса: сидели рядышком за столом, как две подружки. Шушукались.

— Я, Паша, вот чего не понимаю, — говорила меж тем Надежда Прохоровна. — Как может человек, проживший пять с лишним лет в страхе, отказаться найти злодея, устроившего ему такую зловредность, а? Сказать — заставлю себя думать, что все придумала. А? Может быть, ее не зря в психушку укладывали? Может быть, когда в цирке на пол падала, головкой сильно приложилась, и теперь ума только на полчаса хватает?

Столь разозленной Архипов бабу Надю еще не видел.

— Надежда Прохоровна, пожалуйста, расскажите вкратце, о чем беседовали с Разольской.

Вставляя иногда ехидные эпитеты, добровольная помощница следствия выложила факты умело и непредвзято.

В процессе рассказа немного утихомирилась и смотрела на Пал Палыча уже просительно.

— Ты за этой дурищей, Паша, какой-нибудь надзор устрой, пока нотариус не приедет. Отравят ведь, а я за всем не услежу.

— Устроить не сложно, — поскреб в затылке собеседник. — Посажу кого-нибудь в гостиной, поставлю пост в коридоре…

— Подожди, — перебила баба Надя. — А у вас разве никаких камер в коридорах нет? В любой гостинице…

— У нас, — перебил в свою очередь Палыч, — не любая гостиница, Надежда Прохоровна. У нас — ВИП-зона. Сюда не приезжают карточные шулеры и гостиничные воришки, здесь отдыхают приличные люди. А приличные люди, дорогая Надежда Прохоровна, не любят попадать под объективы телекамер. Камеры наблюдения установлены на входе в каждый корпус, в главном холле и на развязке: гостиная — курительная — коридор к номерам. Этого достаточно. Понятно?

— Ну-у-у…

— Наши гости, Надежда Прохоровна, по чужим чемоданам не шарят, если воруют, простите, то миллионы и совсем не в гостиницах. Им не нужен надзор — кто к кому ночью ходит. Понимаете? Приватность — прежде всего. Мы ее обеспечиваем, это наш конек, наше кредо.

— Ишь как разошелся-то, — пробурчала баба Надя. — Приватность, кредо… А стояла бы камера в гостиной, не отравили бы Мишу.

— У нас не привокзальный ресторан, — слегка обиделся Архипов. — Нам не надо устраивать за своими гостями слежку.

— Ладно, Паша, забыли, — примирительно сказала Надежда Прохоровна и хмыкнула. — То-то Генриетта со своей «наблюдательной фобией» сюда приезжать любит…

— То-то, — согласился шеф. — Баранкин, кстати, во время визита особенно интересовался: не обзавелись ли мы камерами в гостиной.

— Вот как? — задумчиво пробормотала баба Надя, замолчала. И какое-то время рассеянно теребила пуговицу на костюме.

Архипов напряженно ждал. Знал: если пожилая сыщица задумалась, последует нетривиальное продолжение разговора.

И не ошибся. Сумела его баба Надя нетривиально поразить.

— Тут, знаешь ли, какое дело, Паша… Сон мне приснился…

— Какой сон? — вежливо поинтересовался охранник.

— Да так, ерунда… — вильнула засмущавшаяся бабушка Губкина.

Не сообщать же, в самом деле, о Васе с ромашкой в зубах?!

Не касаясь интимных подробностей, коротенько рассказала про неожиданное ночное пробуждение, про то, как свет мелькнул, как будто в освещенный коридор дверь номера открывали, как почудился бабе Наде тихонький хлопок той самой двери…

Во сколько эго было? — совершенно серьезно отнесясь к ночному «сонному» происшествию, спросил Архипов.

Баба Надя припомнила, что показали стрелки напольных часов, и назвала точное время.

Архипов позвонил на пулы охраны, поговорил с подчиненным и, убирая мобильный телефон в карман форменного пиджака, сказал расстроенно:

— Все точно… — Потер скулу, нахмурился. — Приходили к вам, Надежда Прохоровна. Ничего вам не почудилось. Именно в это время на пульт, отслеживающий работу электронных замков, пришел сигнал — открыли, закрыли. Дважды. С разницей в семь минут.

— Ого, — пораженно чавкнув ртом, промямлила Надежда Прохоровна. — Семь минут? А что же он туг делал?.. Семь-то минут…

Не знаю, медленно проговорил Архипов, встал с дивана, упирая кулаки на брючный ремень, распахивая пиджак, иод которым стала видна наплечная кобура с пистолетом, обошел гостиную, заглянул в спальню, в ванную комнату…

Надежда Прохоровна смотрела на охранного шефа во все глаза. То, как придирчиво он проверял ее комнату, нагнало страху, и вернулась обморочная ночная жуть: мороз продрал по коже, сыпанул за шиворот мурашек, поднял крохотные волоски…

— Паш, ты это… серьезно?..

— Более чем, — вернулся на диван шеф, поудобнее уселся и пристально посмотрел бабушке-сыщице в глаза. — Давайте-ка, Надежда Прохоровна, еще раз. Вспоминайте все заново, каждую мелочь — как проснулись, от чего, что слышалось, что виделось…

Надежда Прохоровна нервно поежилась, закрыла глаза и вспомнила прошедшую ночь снег, хлопок… окончательно проснулась, обошла весь номер, подергала дверную ручку — заперто.

Пал Палыч выслушал рассказ и задумчиво уставился на дверь в спальню. Потом обернулся к выходу…

— Не уверен, — пробормотал, поворачиваясь к пожилой собеседнице. — Не уверен, что свет из коридора можно увидеть из постели. Вставайте, Надежда Прохоровна! — сказал, поднимаясь с дивана. — Пойдем в спальню, устроим следственный эксперимент.

Находясь в непонятном состоянии — то ли смеяться, то ли плакать, «постельный следственный эксперимент», видите ли, устраивают, — Надежда Прохоровна улеглась на кровати в той же позе, что и проснулась ночью. Пал Палыч выверил ширину щелки приоткрытой двери в гостиную.

— Так было, Надежда Прохоровна? — Он был нешуточно серьезен, баба Надя прыснула:

— Так, Паша, так.

— Не надо смеяться, Надежда Прохоровна, все очень серьезно. — И вышел в коридор, бубня под нос: «Ночное освещение, конечно, тусклее…»

Ранние зимние сумерки превратили спальню в полнейшее подобие ночной мизансцены. Чего-то вроде не хватало… Что-то было не совсем так… Ночной рубашки, может, не хватает? Или липкого страха?..

Ну уж дудки! Страха не дождетесь!

Невдалеке тихонько хлопнула входная дверь, Архипов крикнул:

— Свет видели, Надежда Прохоровна?!

— Нет, Паша, тёмно!

Пал Палыч почти не слышно потопал в районе закутка у ванной комнаты…

Свет мигнул…

— А сейчас?!

— Было, Паша, было! В точности как в эту ночь!

Начальник службы безопасности вернулся в спальню, дождался, пока баба Надя не встанет с постели.

— Кто-то входил в вашу ванную, — зафиксировал то, что сыщица Губкина и сама уже поняла. Задумчиво потискал гладко выбритую скулу. — И что ему там понадобилось?..

Вернулись в комнату, сели на прежние места: Архипов на диване, баба Надя в креслице с гнутыми ножками…

— У нас, Надежда Прохоровна, ничего из ванной не пропало?

— У меня вообще, Паша, ничего не пропадало, — сказала та, попадая в унисон недоуменного тона Архипова. — Все было на местах, как я клала… Ой! — Спохватилась вдруг. — Вода в стакане помутнела! Это важно?..

Спросила и сама поняла, какую глупость сморозила. Шепнула помертвевшими губами:

— Ой, Паша, отравитель… Он, что ли, приходил?..

Действительно, стыдоба — не вспомнить сразу, что в обычно чистой, прозрачной воде появилась какая-то подозрительная муть… Не соединить воедино два факта — отравитель в отеле и ночное проникновение…

Это, пардон, глупость несусветная! Непростительная для поднаторевшей на расследовании чужих смертей Надежды Прохоровны.

Сама чуть на тот свет сегодня утром не отправилась!

Архипову тоже ничего объяснять не понадобилось. Он скоренько расспросил Надежду Прохоровну о том, как она обнаружила стакан с зубными протезами, узнал, что добавляет в воду в качестве антисептика…

— По всей видимости, то, что добавили в ваш стакан, Надежда Прохоровна, вступило в неожиданную химическую реакцию с медицинским антисептиком и дало замутнение воды. Жаль, что вы чисто вымыли стакан…

— А то, что я зубы заново надраила, тебе не жаль? — язвительно спросила баба Надя, на что Архипов только головой укоризненно покрутил. — Зачем кому-то меня убивать, Паша?! — плаксиво возмутилась сыщица Губкина. — Я ж тут суток еще не прожила! Кому чего плохого сделала?! А?

— Сам голову над этим ломаю, — признался охранный шеф. — Зачем? Вы не имеете никакого отношения к собравшимся на поминки, вы только сегодня «засветились» с Генриеттой… Не понимаю. Что за чушь?

— Чушь?! — полыхнула перетрусившая, представившая свой хладный труп сыщица. — Да я чуть на тот свет не отправилась!

— Ну, ну. — Архипов смущенно покрутил шеей, потер кадык. — Но загадка остается. Вот если бы вас попытались отравить сегодня ночью… Тогда понятно. Вы поболтали с Генриеттой, чем-то насторожили преступника за обедом…

— Да я за обедом, как мышь, молчала!

— Молчала, — задумчиво вторил Архипов. — Интересно, что за яд вам в стакан добавили?.. Мы знаем, что преступник находился в номере семь минут. Могу предположить… могу предположить, что вначале он исследовал спальню… Посмотрел, не стоит ли на тумбе в изголовье кровати стакан с водой… Был стакан с питьевой водой, Надежда Прохоровна?

— Нет, — мотнула подбородком бабушка.

— Та-а-ак… Воду из графина наши постояльцы не пьют… — Посмотрел на бабу Надю и добавил: — Кроме вас. Все остальные пользуются запасами из мини-холодильника.

— Я теплую и кипяченую люблю, — пояснительно вставила Надежда Прохоровна.

— И слава богу, — невнимательно буркнул Архипов и продолжил шевелить извилинами: — Получается, добавить яд в графин преступник не догадался, а минералки в холодильнике полно и вся закрыта, то есть вы ею не пользуетесь? Так, да?.. Он предпочел добавить яд в стакан с зубными протезами и понадеялся, что достаточно будет и минимальной концентрации, попавшей в организм с протезами… Заменить замутившуюся воду он уже не успевал — вы проснулись… Он просто оставил все как есть, и быстро вышел. Что и говорить, — покрутил головой Пал Палыч, — рискованно работает товарищ. Дерзко.

— Да чем я этому «товарищу» не угодила-то?! Только сегодня с Генриеттой познакомилась. Только сегодня несколькими словами со всеми перебросилась. Вчера ни с кем слова не вымолвила… Ой. Мне вымолвили…

— Легко с вами работать, Надежда Прохоровна, — ухмыльнулся Архипов, произнося фразу, говоренную когда-то в «Сосновом бору». — Все сами — и впросак попадаете, и наружу выбираетесь. Дошло?

— Дошло, Паша, — тихонько проговорила баба Надя. — Кто-то решил, что Миша Богров успел мне что-то сказать…

— Вот! — поднял вверх указательный палец охранный шеф. — Этого результата мы и добивались мозговым штурмом. Вас собирались устранить потому, что существует вероятность — Михаил Богров успел передать вам перед смертью некую важную информацию. Давайте думать, Надежда Прохоровна. Что вам сказал Богров?

— «Шкура», «прости», — в который раз отбарабанила Надежда Прохоровна. — С украинским акцентом.

— А вы кому-то эти слова передавали?

— Всем, — пожала плечами баба Надя. — Меня все спрашивали, какие последние слова у Миши были. Я посчитала это нормальной просьбой, ничего не скрывала.

— А кто-то особенно настаивал, требовал уточнений?

— Да нет, никто. Я сообщила, передала слова, все сразу потеряли интерес.

— Видимо, Надежда Прохоровна, не все.

— Да чего необычного-то в этих словах?!

— Не понимаю. Может быть, Богров и раньше обзывал какого-то человека «шкурой»?

— Тогда убивать надо было тех, кто знает это прозвище, — догадливо кивнула баба Надя. — Мне оно ничего не сказало.

— Резонно. Может быть, дело в «прости»?..

— А мне кажется, Паша, думать надо над тем — кого убить хотели? Генриетту или все-таки Богрова? Если убить хотели Мишу, то «прости» звучит так, а если он сам хотел циркачку отравить, то эдак.

— И снова в точку. Вы стали сомневаться в «новой подруге», Надежда Прохоровна?

— Сто лет мне таких подруг не надобно, — ворча, поерзала по сиденью кресла баба Надя. — Сумасшедшая — что с нее взять? Семь пятниц на неделе. Такая могла отравы в кофе добавить, а после совсем забыть и овечкой прикинуться.

— Эка вы ее…

— А ты как думал! Ненормальная, она и есть ненормальная, хоть сто справок из психушек получай. — Попыхтела немного, пристально поглядела на Архипова. — А ты чего, Паша, ерзаешь? Случилось что?..

— Да вот, — засмущался Архипов, — дал своим остолопам поручение — выяснить, почему ночью вашу дверь открывали карточкой горничной, находящейся сейчас в увольнении… То есть на выходных. У нас порядок строгий, уехал из отеля — сдавай универсальный ключ под расписку…

— Карточки именные?

— Нет, номерные. Что в принципе одно и то же. Электронная система замков, Надежда Прохоровна, имеет много преимуществ, в том числе индивидуализацию. Понимаете?

— Объясни, — попросила баба Надя, любившая всяческую конкретику, а не свои пенсионерские домыслы.

— Объясняю. У нас, как мне хочется думать, идеальная система защиты, — глянув на часы, приступил Палыч. — Ее не какие-то там западные фирмачи устанавливали, а наши головастые ребята из ВПК. Каждый ключ имеет персональный код и дает возможность отследить, кто именно заходил в номер постояльца. К вам, Надежда Прохоровна, получается, заходила горничная, оставившая подотчетный универсальный ключ в комнате охраны еще шесть дней назад. Ночью ребята этот момент зевнули, пропустили «красный код» горничной, сейчас отдуваются, связываются с Зиминой по телефону, узнают точно — сдавала она ключ или случайно с собой прихватила, поскольку на вахте его нет.

— Украли, что ли? — поразилась бабушка Губкина, и без того со скепсисом отнесшаяся к хвастовству охранного шефа — мол, у нас идеальная система защиты.

Архипов конфузливо надул щеки…

— Мой косяк.

— Чего?

— Я прокололся, говорю. Когда обнаружили мертвую горничную Свету — все вещи были при ней. Она выходила на полчаса, ключ на вахту не сдавала, и его нашли в кармане куртки. — Пал Палыч огорченно двинул плечами, глубоко откинулся на спинку дивана. — Эх, надо было прислушаться к своим ощущениям! Сменить коды на карточках!.. Тогда бы украденный ключ стал бесполезен, и никто в ваш номер не пробрался бы.

— А чего ж не сменил, если неладное почувствовал?

— Обоснования не было, а ощущения к бумагам не подошьешь — не хотел паникером на новом месте прослыть. Ключ Светы на месте, все остальные свои «открытки» на вахту сдали, коды и так в целях профилактики меняли три недели назад…

— Паш, а кто-нибудь пробраться в комнату охранников и осторожненько стащить ключ не мог? — сочувствуя Архипову, спросила баба Надя.

— Какое там! — махнул ладонью тот. — Они к себе за дверь постояльцев не пускают.

— Понятно, — вздохнула сыщица Губкина.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять огорчение начальника безопасности отеля. Прошляпил Паша инцидент. Даже баба Надя мигом смекнула — ключ из комнаты охранников стащила Света. Причем чужой, чтобы самой не подставляться. Отнесла кому-то (скорее всего, Баранкину) на улицу, да, видать, много за «открытку» просила и была пристукнута.

Только подобная череда событий логически увязывается с остальными происшествиями: ночное проникновение в чужой номер, «красный код» на мониторе охранной системы…

— Паш, а кто еще из гостей в то время по отелю бродил? — негромко спросила Надежда Прохоровна. — Если твои ребята заметили, что мою дверь на семь минут открывали, значит, выяснить, чья дверь в это же время хлопала, можно?

— Можно, — кивнул Архипов. — Сейчас парни как раз этим и занимаются. Время «хлопающих» дверей вычисляют. — И горестно покрутил головой. — Как все не вовремя, как все не вовремя! — Качнулся влево. — Сыскари эти, чтоб им пусто было, по отелю бродят…

— Какие сыскари? — искренне поразилась Надежда Прохоровна. Она что-то никаких посторонних людей в корпусе не видела.

— Ах да, — сказал Архипов, — вы же не в курсе. Следственная бригада к нам нагрянула, Надежда Прохоровна. Работают по «открывшимся обстоятельствам». Помните, когда я у Разольской сидел, за мной Максим пришел, и я тогда еще сказал — начальство на ковер вызывает? Соврал я, Надежда Прохоровна, не захотел при Разольской признаваться, что сыскари приехали. Сейчас опрашивают работников кухни, обслуживающий персонал — отравление все-таки в отеле произошло, предумышленное убийство.

— И к Разольской пойдут?

— Завтра. Сегодня не успеют.

— Почему? Шесть часов только…

Архипов усмехнулся:

— Так Генриетта Константиновна, Надежда Прохоровна, это вам не официант Дима Сидоров. Как только визг поднимет — адвокат мигом из Москвы примчится. А адвокату бумажка требуется. Официальный акт о вскрытии.

Это я и вы, Надежда Прохоровна, Семену Яковлевичу верим. Он без всякой экспертизы причину смерти верно укажет. А адвокату подписанную бумажку подавай… Но бумажка эта появится только после окончания всех медицинских экспертиз. На них время нужно… Понятно?

— Угу.

Пал Палыч помолчал, задумчиво покрутил браслет часов на запястье…

— И со следователем, признаюсь честно, Надежда Прохоровна, нам сильно не повезло. Константин Альбертович шибко шумных историй не любит… Трусоват и буквоед. К ВИП-персонам без подшитых бумажек не полезет, у него выслуга через два года, скандала побоится.

— С тобой воюет?

— С чего вы взяли? — немного удивился Пал Палыч.

— Так, поди, не зря ты здесь со мной, со старым мухомором, битый час сидишь. От него скрываешься?

— Надо будет — позвонит, — жестко отчеканил Архипов и тут же усмехнулся. — А вообще вы правы, Надежда Прохоровна. Терпеть не могу буквоедов и трусов, что свои задницы бумажками прикрывают. По горячим следам надо работать! По горячим!

— Так с богатеями, Паша, не всегда получится, — попыталась заступиться за невысокого худосочного следака Надежда Прохоровна. — Их адвокаты уж больно шустрят, что-нибудь не так сделаешь, вмиг дело в суде развалят, тебе же и нагорит.

Охранный шеф насмешливо посмотрел на пожилую любительницу детективов, свободно оперирующую понятиями вроде «дело в суде развалят», и ничего говорить не стал. Глянул на наручные часы, поднялся с дивана:

— Пойду я, Надежда Прохоровна. Мои парни уже должны с замками-ключами разобраться, а если не разобрались — подгоню.

— Иди, Паша, иди, — сказала баба Надя и тоже поднялась. — А я к Генриетте наведаюсь, узнаю, кого Миша мог «шкурой» обозвать.

Уже двинувшийся было к двери Архипов остановился так резко, что неугомонная сыщица Губкина наскочила на его крепкую спину.

— Куда вы собрались?! — развернувшись, выпучил глаза Архипов.

— Так к Генриетте… Теперь же мы знаем, как важно про последние слова узнать…

— Сидите в номере! — в мгновение ока раскипятился Палыч. — Запритесь изнутри и никому дверь не открывайте, пока я не вернусь!

— Так я по… Туда и обратно, это…

— Вы «это» сегодня уезжаете в Москву! — почти что прокричал охранный шеф. — Сейчас я схожу к своим ребятам, потом приведу к вам следователя, вы дадите официальные показания детально расскажете все, о чем с Ра зольской утром разговаривали, — и тут же в Москву! Тут же! Машину я вам дам.

— Паша… Павел Павлович… — залепетала баба Надя, — я ведь это… помочь хочу. Генриетта со мной откровенничает.

— Да пошла она к черту, ваша Генриетта! — заполыхал Архипов. — Я за вашу жизнь отвечаю!

Надежда Прохоровна попятилась к креслу, слепо нашарила подлокотник, села…

— Так ты что… подозреваешь, что меня опять?..

— Я ничего не подозреваю, — подойдя к Надежде Прохоровне, нависнув над скукожившейся в кресле бабушкой, серьезно проговорил Архипов. — Я твердо знаю одно: сегодня ночью к вам приходили. И это абсолютно точно. Наша электронная система замков не делает ошибок. Кто-то подозревает, Надежда Прохоровна, что вы о чем-то знаете: кое-что видели на представлении, кое-что вам сказал Михаил Богров… Я могу только предположить: пока не пойман преступник или мы не узнали, какой случайной информацией вы располагаете, — вам угрожает опасность. Это ясно?

Надежда Прохоровна смотрела на Архипова снизу вверх, хотела что-то сказать, но горло осипло.

Прокашлялась.

— Паш, а как же ты без меня туи управишься? Как все узнаешь? — спросила почему-то виновато. — Ведь я одна…

— Как-нибудь управлюсь, — безапелляционно перебил охранный шеф. — И поверьте, Надежда Прохоровна, мне будет гораздо легче и спокойнее, если вы уедете из отеля. — Загрустил на секундочку. — Мне бы с охраной владельцев холдинга разобраться… А вы мне не чужая, тут ответственность особая.

— Понятно. Только с машиной не договаривайся. За мной Леша приедет, у него машина новая, он еще ею не набаловался, с удовольствием туда-обратно по хорошей дороге смотается.

— Договорились, — сказал вернувшийся к выходу Архипов. — Оставайтесь в номере, Надежда Прохоровна. И, пожалуйста, никому не открывайте дверь.

По улице гуляла метель. А за огромными окнами просторного холла главного корпуса царило ненавязчивое субтропическое лето: густо зеленели пальмы и лианы, журчал по камешкам фонтана-водопада прозрачный поток… В подвешенной на крюк просторной клетке заливалась канарейка.

Чемодан Надежды Прохоровны стоял у стойки портье. Архипов и его «тетушка» вышли на улицу. Палыч якобы перекурить, баба Надя компанию составить; на самом деле избегая пущенного из-под ресниц взгляда любопытной девушки-портье.

Молчали. Все слова были сказаны, оба испытывали странную неловкость, никак не связанную с обычными ощущениями при расставаниях.

Еще в номере, прежде чем заявился следователь за показаниями, Архипов рассказал Надежде Прохоровне о неудаче, постигшей его парней при расшифровке сигналов от электронных замков. Если не считать сердечницы Генриетты, все совладельцы холдинга и Сева полночи провели в парных. По номерам разошлись только в четвертом часу, так что любой из «банщиков» свободно мог выскользнуть из предбанника, дойти до ее номера и добавить к зубным протезам нечто, что вызвало помутнение воды в стакане. Никаких камер наблюдения по дороге от бань до лестницы к номерам не было. Нувориши, как поняла уже Надежда Прохоровна, не слишком любят светиться с распаренными лицами и полотенцами на голове. Коридорчик от парных идет незаметненький, интимненький.

Еще более положение путало то, что на вечер были заказаны сразу две бани: сухая финская и «мокрая» российская. Предбанники у них разные, но под стол для чая-пива выбрали более обширную комнату отдыха сауны, так что все ходили туда-сюдя… В бассейн наведывались. Кожевников и Аня на снег выбегали, это камеры наружною наблюдения показали… Но вернулись обратно через узкую дверцу к баням.

Фиаско. И Архипов был расстроен.

— Не помогла я тебе, Паша, — разгоняя молчание, смущенно проговорила баба Надя. — Не получилось как в книжках про мисс Марпл — приехала старушка с вязаньем, всех негодяев в отеле вычислили и только после этого восвояси отчалила…

Не берите в голову, Надежда Прохоровна. Архипов зябко поежился, зашвырнул второй по счету окурок в урну и поднял воротник дубленки. — Вы всем нам помогли. Разговорили Раюльскую — она бы без вас дней десять упиралась, адвоката требовала. Вредная бабенка, язвительная… Вы дали повод для дальнейшего расследования — не Миша Богров отравитель, кто-то после его смерти продолжил действовать.

— Ну если только это, — махнула варежкой пожилая сыщица. — Преступник-то не пойман.

— Поймаем. — Слова Архипова прозвучали не слишком убедительно, вяло. (Или подмерз сердешный, с непокрытой-то головой?) — Вы, если что припомните, обязательно звоните!

По дорожке от ворот на территорию важно въезжал серебристый новехонький «форд». Алеша мигнул фарами, заметив на освещенном крыльце Надежду Прохоровну, Архипов пошел за чемоданом…

Прощались тепло. Но все-таки с неловкостью. Одному было неудобно, что из-за собственной самонадеянности чуть не навлек на хорошую бабушку беду — коды замков надо вовремя менять, перестраховываться! Вторая чувствовала себя неуютно — мало помогла. А теперь одного оставляет — сбегает как бы.

Алеша пожал Архипову руку (они познакомились еще в «Сосновом бору»), простился и сел на водительское место.

Пал Палыч забросил бабы-Надин чемодан в багажник, раскрыл перед «тетушкой» переднюю дверцу…

Надежда Прохоровна потянулась вперед, нагнулась над подножкой и туг же отпрянула назад. Да так резко, что даже головой в теплой шапке чувствительно о верхнюю дверную дужку приложилась.

Замерла, втягивая ноздрями воздух. Распахнутая дверь ей показалась разверстою могилой.

Странное, необъяснимое ощущение опасности вырвалось из салона автомобиля ей навстречу вместе с прогретым воздухом, заставило замереть в неловкой скрюченной позе, ударило по нервам…

Раскрытая автомобильная дверца будто обнаружила разверстый могильный зев. Жадный, но терпеливый. Пугающий и черный.

Сзади невозмутимо топтался Архипов. Видать, подумал — скрутило у бабки спину…

И объяснения лому испугу не было.

Как будто накатила одномоментно тревожная полна и схлынула.

Но ноги к месту приросли.

— Баба Надя?.. — показалась из салона голова Алеши, нагнувшегося над пассажирским сиденьем. — Вы что-то забыли?..

— Нет, Алеша, все в порядке, — соврала Надежда Прохоровна. Неловко переставила ставшую вдруг ватной ногу внутрь салона и нешуточным усилием воли заставила себя не выдернуть ее обратно.

За спиной согнулся Пал Палыч.

— Вы хорошо себя чувствуете, Надежда Прохоровна? — спросил заботливо.

Бабушка Губкина молча забралась на переднее сиденье — в горле першило, спина заледенела, — положила на колени сумочку, подняла глаза на ветровое стекло: перед носом болталась на шнурочке свисающая с зеркала зеленая елочка.

Автомобильный ароматизатор.

Болтался и, наверное, распространял повсюду лесной дух. Смолистый запах сосен и еловых лап.

Как на могиле Васи.

Надежда Прохоровна незаметно перекрестила живот, выдохнула облегченно: спаси, Господи, испуг навеял запах. Автомобильный ароматизатор — зеленая елочка — провонял машину лесом и нагнал на пассажирку ночной жути. Напомнил Васину могилу, саму чуть вслед за мужем не отправил…

Надежда Прохоровна незаметно сплюнула через плечо, сказала:

— Трогай, Леша. Бог даст, доедем.

От пережитого испуга отходила долго. Километров десять. Казалось бы, объяснение могильной жути найдено: хвойный запах. Сиди и радуйся — домой живая-здоровая едешь!

Но страх не отпускал.

Сгустился за спиной. Скреб по нервам шуршащим пугающим шепотком — напоминал: я тут, я никуда не делся… Не скроешься, не удерешь!

У Надежды Прохоровны от этого вызывающего воспоминания шороха даже лопатки взмокли. Давненько не испытывала она подряд такого ужаса: вчера любимый мертвец с ромашкой приходил, сегодня…

Сегодня тоже как будто вдогонку отправился…

Машина подпрыгнула на кочке, за спиной что-то отчетливо зашебуршело, зашептало, шлепнуло…

— Что там у тебя, Алеша?! — не выдержав, притиснув сумочку к груди, нервно вскрикнула Надежда Прохоровна.

И получила неожиданно вразумительный ответ:

— Так веники. Купил на дороге.

— Какие веники? — оторопело проговорила баба Надя, развернулась на сиденье всем корпусом к Алеше — грудь жестко ремень безопасности перетянул.

— Простые, — недоуменно отозвался воспитанник. — Березовые и можжевеловые. Завтра с Настасьей в баньку сходим… Попаримся, давно собирались.

Веники… За спиной шептались и распространяли обморочный запах простые веники?!

Господи, Твоя воля!

Разве можно быть такой бестолковой?! Придумала тоже лапы еловые, старые могилы…

Надежда Прохоровна суматошно закопошилась в сумке. Выдернула сотовый телефон, быстро нашла в нем номер Архипова…

Дисплей мигнул синим светом, и телефон издох от голода.

Ах незадача, ах невезение! Совсем, балда стоеросовая, из виду упустила — мобильник полчаса назад начал писком напоминать: накорми меня, Надежда Прохоровна, накорми!

(У Надежды Прохоровны вообще с электронными приборами своеобразные отношения сложились. Она даже с утюгом порой беседовала: «Что, миленький, опять перегрелся? опять шнуром запутался?» Могла пылесос обругать: «Эх, дуралей, снова какую-то дрянь сожрал, да?»

Разумный же мобильный телефон одушевлялся бабой Надей безоговорочно. Она его в чехольчик как спать укладывала.)

Бабушка Губкина решительно схватила за рукав водителя:

— Вернуться надо, Алеша.

— Зачем? — опешил старший лейтенант. — Забыли что-то?

— Да. Сказать.

— Кому?

— Пал Палычу.

— Возьмите мой сотовый и позвоните, — упрямился Алеша.

— Так телефон записан у меня! — плаксиво взвыла баба Надя. — А мой мобильник издох!

Машина плавно съехала к обочине, сгущающаяся метель тут же облепила снежными плюхами боковые окна…

— Надежда Прохоровна, — Алеша глядел с укором, — Москву скоро заметет. Встанем в пробки. Может быть, поедем? Недалеко осталось… Позвоните Пал Палычу с домашнего телефона или зарядку вставите… Я бы дал свой «прикуриватель», но у вас зарядка толстая…

Надежда Прохоровна повернулась вперед, сложила руки под грудью, помолчала намного.

— Поехали, — сказала мрачно. Видать, сегодня день такой — запаздывают умные мысли. Не успевают за событиями.

Мимо «форда» огромными зыбкими тенями проносились большегрузные машины. Встречный ряд метель совсем скрывала, только по противотуманным фарам встречные машины и угадывались…

Алеша водитель неопытный. Машину обратно на дорогу выводил — чуть шею не свернул. Доехать бы…

Надежда Прохоровна смирилась с мыслью — обождать придется. Поправила сползающую шапку и укорила себя за старческую самонадеянность.

Во время «смешного постельного эксперимента» ведь думала что-то не так, чего-то не хватает!

Но упустила мысль. Не стала «дорабатывать» воспоминания! Уцепилась за ночную рубашку…

А ведь скользила догадка. Теребила. Не отпускала, спряталась на задворках сознания и всколыхнулась, как только еловым запахом из машины дохнуло.

Теперь понятно. На «следственном эксперименте» не хватало запаха. Елового, казалось бы, душистого… На самом деле — можжевелового, едкого. Принесенного из бани.

Тот, кто входил ночью в номер, принес на одежде и волосах банный дух. Оставил его в спальне возле кровати — как близко подходил, ну просто жуть берет! — забыл в просторной гостиной…

Надежда Прохоровна как представила стоящего над ее постелью убийцу, так чуть ог воображенной жути сердечный приступ не получила.

Ведь в номере убивец семь минут провел! Что делал? О чем думал?

Может быть, о том, что легче спящую бабушку подушкой придушить, коли стакана с водой возле кровати не нашлось?

Как долго он соображал? Как быстро стакан с зубными протезами на полочке в ванной обнаружил?

Долго, поди…

Ох, страсти Господни! Спаси и сохрани.

Не думать, не думать, не думать. Осталась и живых и слава Богу.

— Алеш, ты не знаешь, можно попеременно, за раз, париться в сухой бане и в русской парной?

— В смысле? — не понял озабоченный трудными дорожными условиями старший лейтенант.

— Ну… можно после сухой бани в «мокрую» идти? Не вредно?

— А я откуда знаю?.. Мы или-или ходим…

Понятно. Жаль. Если бы два вида бань нельзя было совмещать, совсем просто было бы. Надежда Прохоровна совершенно точно знала, что в русской парной «шлепались» вениками Сева и Аня. Кто еще там был, можно было бы выяснить, позвонив Палычу, уж тот бы догадался, как вызнать это у гостей…

Но если и в той и в другой бане парились все совладельцы холдинга… Задача усложняется невероятно. Любой из них мот принести хвойный запах на банном халате…

Надежда Прохоровна достала из сумочки карамельку, наградила себя сладеньким за догадливость… В принципе разговор с Палычем действительно ждет. Ничего существенного из него, может, и не получится: банный дух мог равномерно распределиться на всех гостей.

Хотя… хотя… Стол для чая накрывали не возле русской парной, откуда можжевеловый дух валил, а все-таки поблизости от сауны…

Перед самой Москвой встали в пробку. Алеша устало потягивался, зевал, кнопочками магнитолы баловался…

Диджеи «Русского радио» упражнялись в остроумии, пара фразочек заставила пенсионерку Губкину укоризненно фыркнуть.

— Надежда Прохоровна, посмотрите в бардачке, там новый диск лежит с Погулиным. Я для тети Сони романсы купил, послушаем.

Надежда Прохоровна послушно открыла бардачок — в нем зажглась незаметная тусклая лампочка, — нашарила под толстыми перчатками плоскую коробочку, вытащила ее наружу…

— Нет, баб Надь, это Шакира. Я ее новый диск для Насти в Интернете «нарезал»…

— Что?! — Тонкий пластмассовый футляр с диском выскользнул из рук Надежды Прохоровны, скатился по коленям, свалился на пол. — Как ты сказал?.. — прошептала бабушка Губкина помертвелыми губами. — Шаки…

— Шакира. Американская певица. Настасья ее любит, — объяснил Алеша и зевнул.

Надежда Прохоровна так и окостенела: с приоткрытым ртом, распахнутыми глазами, в съехавшей набекрень шапке.

«Шакира». Ими из последних слов Богрова. Не «шкура», не «шкира»… Шакира!

Михаил Богров сказал перед смертью — «прости, Шакира».

Его голова лежала на коленях бабы Нади, он смотрел на кого-то в гостиной. И говорил не в пустоту — кому-то. Тому, кого называл именем американской певицы.

Убийца — женщина. А Миша с ней прощался.

Надежда Прохоровна заторможенно согнулась, нашарила под ногами коробочку с диском, покрутила ее перед глазами…

— Алеш, а она очень популярная — певица эта?

— Шакира-то? — равнодушно переспросил воспитанник. — Звезда.

— А как она выглядит? Молодая, старая…

Старший лейтенант наконец сообразил, что происходит нечто из ряда вон, повернулся к бабе Наде…

— А зачем это вам?

— Надо, Алеша, надо, — хрипло отозвалась бабушка Губкина.

— Да я не знаю, сколько ей лет, — недоуменно пожал плечами Бубенцов. — Они все одинаково выглядят. Хотите, приедем домой, я вам в Интернете найду ее фото, информацию, там достаточно должно быть… Посмотрите сами — для вас может быть молодая, для меня не очень…

Действительно. Для двадцатисемилетнего старлея тридцатилетняя певичка может и пожилой показаться…

Машины в пробке медленно тронулись, Алеша неумело рванул «форд» вперед… Веники сзади шлепнулись на пол, а бабе Наде показалось — ночная жуть по позвоночнику когтистой лапой провела.

— Быстрее нам домой надо, — сказала Алеше.

— Почему? Что-то случилось? — поинтересовался тот.

«Случилось, — могла бы сказать Надежда Прохоровна. — Я теперь опасная компания. Прав Архипов Паша — меня действительно собираются убить, и произойти это может в любой момент, в любом месте, включая номер в гостинице или московскую пробку»..

Надежда Прохоровна поежилась, оглянулась назад… Мазнула взглядом по окнам: не приближается ли к «форду» некто на мотоцикле в черном шлеме на все лицо?.. Не достает ли пистолет с глушителем из кармана кожаной куртки?..

Тьфу! — одернула себя. Насмотрелась американских боевиков, услышала про американскую певицу, вот всякая иностранная жуть и мерещится!

Но страх уже схватил когтистой лапой не только позвоночник, но и самое нутро. Запах еще этот… могильный… из-за спины распространяется…

Интересно — может кто-то узнать домашний адрес постоялицы из книги регистрации в отеле?.. Или по Интернету «пробить»? Говорят, нынче никаких тайн не осталось, любого человека в два счета найти можно…

Ведь серьезное дело закрутил богатый и умный человек. Точнее, богачка. Такая ни перед чем не остановится.

— Ты, Алеша, если что, передай Архипову: «ш-кира» — это Шакира. Он поймет.

Старший лейтенант Бубенцов озабоченно покосился на изъясняющуюся намеками бабушку, но комментировать и уточнять не стал.

Удивился только очень, когда довезенная до подъезда бабушка минуты две оглядывала заметенный снегом двор, прежде чем из машины выйти. Сидела тихонькой мышью, по сторонам озиралась.

И в подъезд проскочила так, словно за сугробами черти прятались.

* * *

Накрутила себя страхами Надежда Прохоровна.

Да и как не накрутить, когда прошлой ночью настоящий убивец над постелью стоял, сегодня к чьей-то тайне вплотную подобралась и два часа с неумелым водителем на завьюженной дороге провела.

Никаких нервов не хватит такое напряжение выдержать!

А ведь не шестнадцать уже… И не тридцать шесть.

Восьмой десяток, вторую половину разменяла.

Едва войдя в квартиру, не успев даже сапоги снять и с Сонечкой расцеловаться, Надежда Прохоровна попросила Алешу найти в Интернете статью про американскую Шакиру и обязательно с фотографией.

Через пять секунд после того, как Алеша вывел на монитор огромный снимок заокеанской поп-дивы, Надежда Прохоровна позвонила Архипову и сообщила ему, что, кажется, знает имя убийцы.

— Сразу после вашего отъезда, Надежда Прохоровна, гости переругались за ужином и разъехались по домам, — невесело сообщил тот. — У меня не было никаких полномочий и оснований задерживать их в отеле.

До поздней ночи Надежда Прохоровна сидела перед Алешиным ноутбуком в гостиной. Впервые в жизни листала электронные страницы, читала интернетную подборку статей о заграничной певице и ругала, ругала себя всяко за серость.

Наверное — зря. Где американская эстрада и российская пенсионерка Губкина? Кому из российских бабушек нужна заморская певичка?

Никому.

Но дело не в этом.

По современным меркам Надежда Прохоровна Губкина могла назвать себя компьютерным не то что «чайником», а элементарным «кипятильником». Прибором дли непритязательных холостяков и командированных, способных суп с сардельками сварить при помощи простейшего приспособления.

По дну души скребла простая, пригибающая голову мысль: мир так далеко ушел от бабушки Нади, что та перестала даже понимать его.

Будь на ее месте любой другой человек — молодой или интересующийся! — слова Богрова не остались бы тайной. Любой, к кому Миша упал бы на колени, мгновенно оценил бы и его словах каждый звук! Не мучилси «ш-ки…», «ш-ку…».

Но Миша свалился на колени к тугоумной, серой бабке Наде. И, даже умирая, понял: она ни зги не разберет. При простодырой бабке можно спокойно попрощаться «прости, Шакира». Ведь бабы Нади вроде бы как нет…

Обидно.

А почему?

Да потому, что, имея рядом четырех человек, свободно обращающихся с компьютерам, не попросила обучить! Не села перед кнопочками седовласой школьницей, загордилась — а ну его, железяку бессердечную! Я лучше книжку почитаю, телевизор посмотрю, с живыми человеками пообщаюсь.

Гордыня.

И трусость. Стыд показаться перед кем-то неумехой. Морщинистыми пальчиками по кнопочкам елозить.

А это — поза глупая.

И больший стыд.

Убийца ведь мигом смекнула: пройдет день, другой, неделя, месяц, услышит где-то старая бабка имя Шакира или увидит в каком-нибудь случайном глянцевом журнале фотку, и все. Соединятся вместе Мишины слова, американская певица с пышной гривой…

Не могу не соединиться! Все на виду!

Вон открыла первую же статью в Интернете, а там о заграничной диве журналист написал: «босоногая хулиганка».

А ведь достаточно припомнить, как Генриетта кричала вслед Анюте: «Тапки не забудь, привыкла босоногой бегать!»

Эх, серость, эх, гордыня. Получила за все это щелчок от жизни по носу.

Алеша ведь за десять минут обучил с Интернетом справляться! Баба Надя после уж сама «повыдергивала» из Сети статьи про отравителей.

Много полезного узнала.

Ослепла, правда, через час. Но — узнала.

Спасибо технике.

И Алеше за науку.

Надежда Прохоровна распрощалась с ноутбуком — «спасибо тебе, друг любезный», выключила его и, прежде чем со стула встать, любовно провела морщинистой ладонью по крышке черного плоского чемоданчика — «спокойной ночи, спи, хороший».

Кажется, появился у бабушки Нади новый одушевленный электронный друг, с мозгами лучше, чем у утюга и даже у мобильного телефона. «Спи, друг любезный, до завтра».

Прошла Надежда Прохоровна на кухню, заварила успокоительного чая с ромашкой и долго сидела перед неосвещенным кухонным окном, смотрела на беснующуюся по улице метель и думала.

«А не зря ли я грешу на девочку? Не возвела ли на нее напраслину?»

Ну попрощался Миша с подружкой. Сказал — «прости, Шакира». И что такого?

Ничего особенного, если дружили они. Что удивительного, если только с Аней Миша захотел прощаться, последний привет ей передать?

Не с Генриеттой же, право слово, прощаться! Не с мачехой. Не с гендиректором… С подружкой, так похожей на американскую певицу.

Но почему тогда «Шакира» не призналась?!

И почему кто-то ночью в номер приходил?!

Как глупо все… Ведь могла бы Аня сказать: «Мне Мишины слова адресовались, дружили мы». Никто бы ничего не заподозрил, даже после того, как в теле Миши яд нашли!

Миша весь вечер сидел рядом с Разольской, и сейчас, после того как появился конкретный подозреваемый, баба Надя могла бы голову на отсечение дать — не подходила Аня к столику! Мимо бродила, да. Но к столику, да так, чтоб времени хватило подлить в чашку яд, — не было этого. Теперь картинка точно вырисовывается: когда об одном, конкретном человеке пытаешься что-то вспомнить, все четче видится, без лишней людской кутерьмы.

Но почему же Аня не призналась в том, что для Миши она — Шакира?! Почему ночью в чужой номер отправилась?!

Или не отправилась. Про Мишины слова сказать струсила, а в остальном не виновата?

Эх, горе горькое, как тут разобраться, как на человека напраслину не возвести! Вдруг Аня девушка хорошая, после отъезда подлой Галатеи только одна она Мишку и поддерживала?! Только она ему подружкой и осталась?!

Позвонить, что ли, Архипову, сказать — поторопилась я? Увидела в Интернете фотографию вылитой Анечки и ляпнула?

А как не ляпнула? Как правильно все есть? И больно уж пугает решительность убийцы… В ночь сразу после гибели Богрова отправиться еще кого-то травить… Это ж какие нервы надо иметь. И голову. И решительность нешуточную.

Паша Архипов, конечно, парень толковый… Да вот следователь не шибко расторопный попался, может бабе Наде не поверить, а может и дров наломать…

Что делать? Догадается ли следователь, прежде чем Аню допрашивать и к стенке припирать, побольше о ней разузнать? Ведь если Аня Махлакова столько лет людей травила, может быть, за ней уже след есть?

Серийные отравители народ особый… Целые кладбища за собой оставляют… Если Аня Махлакова хоть раз в каком-то деле об отравлении хоть краешком засветилась, есть повод думать — она убийца.

Надежда Прохоровна приняла решение, ополоснула чайную чашку и отправилась спать.

Назавтра день тяжелый предстоял.

Утром, не успев даже толком позавтракать, Надежда Прохоровна позвонила старому знакомцу майору Дулину:

— Здравствуй, Владимир Николаевич, не мог бы ты зайти ко мне? Дело есть важное, не телефонное.

Уж если о ком и могла сказать Надежда Прохоровна — этот милиционер не буквоед и не трус, так это о майоре Дулине. Начальник убойного отдела их района товарищ вдумчивый, серьезный и к бабы-Надиным словам всегда относится серьезно: чтит старушку. Доверяет ее суждениям, не отмахивается, как от маразматички. Коль баба Надя говорит «важное дело»-значит, так оно и есть. Попусту беспокоить не станет, и жалобами на соседей тут не пахнет.

…Майор согласился прийти и часа через полтора уже сидел в большой квадратной комнате пенсионерки за накрытым для чаепития столом, внимательно слушал детальный, продуманный рассказ Надежды Прохоровны о происшествиях и отеле «Мельниково». Запинал его горячим чаем, пряничками закусывал и не перебивал.

— Не мог бы ты, Володя, по-простому, по-свойски обращаясь к начальнику отдела, в итоге говорила баба Надя, — разузнать… Не встречалось ли имя Ани Махлаковой но каким-нибудь делам, связанным с отравлениями? Ведь знаешь, как порой бывает, не угодила ненормальной девчонке какая-нибудь подружка или соперница, и та ей отравы в лимонад плеснула, а? Поспрашивай у своих коллег, поинтересуйся… Может, найдешь чего, вызнаешь? Сделай это, пожалуйста, для меня и для Паши Архипова.

Владимир Николаевич поскреб в затылке, посмотрел на напряженно ожидающую ответа бабушку…

Никогда майору Дулину не забыть один момент… Знойное лето. Пыль и мухи на стекле. От нагоняев голова распухла, и майорские погоны на плечах не крепко сидят: несколько дней назад практически из кабинета майора сбежала подозреваемая в убийстве.

Скандал вселенского масштаба получился. От всего отделения пух и перья летели, у Дулина пальцы скрючились, отписывая на компьютере объяснительную за объяснительной…

И вот распахивается кабинетная дверь, заходит невозмутимая Надежда Прохоровна Губкина. А под руку ведет сбежавшую «убийцу».

Майор тогда чуть разума от счастья не лишился! К начальству на очередной ковер идти, а баба Надя уже расстаралась — все задницы районные прикрыла, погоны всем уберегла.

Как не помочь такой старушке и славному мужику Паше Архипову?..

— Сделаю, Надежда Прохоровна, — кивнул внушительно. — Вы правы, к этой девочке стоит присмотреться издали. Дайте-ка мне номер телефона Архипова, я с ним прямо сейчас созвонюсь, а позже поговорю и с вашим «трусливым» следователем… Надеюсь, смогу его убедить от нашей помощи не отказываться: с состоятельными «клиентами» ничего с кондачка решать нельзя. Нажмешь неловко — вывернется подозреваемый и еще следочки подотрет.

Надежда Прохоровна проникновенно кивнула. Не ошиблась бабушка в Дулине — умница майор, все влет сечет.

Владимир Николаевич быстро дозвонился до охранного шефа, услышал, что тот действительно обрадован инициативе бабы Нади, но результат разговора двух «силовиков» (одного функционирующего, второго функционирующего наполовину) стал для той же бабы Нади полной неожиданностью: Дулин убрал мобильный телефон, серьезно посмотрел на пенсионерку, сказал:

— Надежда Прохоровна, Архипов настойчиво рекомендует вам быть крайне осторожной. Ему не понравилось, как быстро вслед за вами разъехались все постояльцы из малого корпуса. Он попытался осторожно разузнать, кто стал инициатором отъезда, кто спровоцировал ссору за ужином… Узнать ничего не получилось, Паша встревожен просит меня обеспечить вашу защиту.

Да брось ты, Николаич, — отмахнулась баба Надя. — Какая защита? Я дома посижу, скажусь больной…

— Точно посидите? — прищурился майор.

— Точно! — истово мотнула головой Надежда Прохоровна и для достоверности осенила себя крестным знамением.

Майор хмуро погонял по лбу глубокие морщины, подумал немного и пробормотал:

— Отравители, конечно, редко меняют почерк… Практически не используют для убийства холодное или огнестрельное оружие… но береженого, как известно, Надежда Прохоровна, и Бог уберегает. Посидите несколько дней дома и не пускайте к себе посторонних, будь то монтер или слесарь из домоуправления, медицинская сестра или тимуровец из соседней школы. — Встал из-за стола, сурово посмотрел на слегка испуганную бабушку. — Вы все поняли, Надежда Прохоровна?

— Да, — кивнула пенсионерка как могла браво.

— Вот и договорились. Не забывайте: убийца, кто бы он ни был, богатый человек. Такой может и заказуху оформить.

Поняв по лицу Надежды Прохоровны, что произвел достаточно действенное впечатление, майор потопал к прихожей. Накинул на плечи теплую гражданскую куртку, помял в руках шапку.

— Я сегодня вечером в Питер выезжаю, — сказал чуть-чуть смущенно. — В командировку. Но дело ваше своим ребятам на контроле оставлю, так что не переживайте. Вернусь — поговорим более конкретно. Надеюсь, к этому времени результаты уже будут.

Надежда Прохоровна закрыла за майором дверь, опасливо глянула в глазок и накинула на крюк дверную цепочку: береженый сам себя охранять должен.

Часть третья

СТРАСТИ-МОРДАСТИ

Жена профессора Савельева — Софья Тихоновна переживала за свою любимую подругу Надежду Прохоровну негласно. Ходила вокруг странно молчаливой подруги на цыпочках и позволяла себе только в глаза заглядывать да вздыхать многозначительно.

Надин приехала из отеля «Мельниково» какая-та непонятная, загадочная и очень-очень расстроенная. Пришибленная даже.

В «Мельниково» отбывала на коне. Перед близкими гоголем прохаживалась — гордилась: Паша — бывший фээсбэшник! — на подмогу вызвал. Без бабы Нади, мол, никак не разберется, не обойдется, несмотря на вышколенный штат.

(До этого, летом, Надин поймала хитроумного убийцу в шикарном подмосковном поселке — как тут не загордиться? — теперь отставник из серьезной госструктуры помощи просит…)

Надежда Прохоровна уезжала раздувшаяся от важности и значимости, как Наполеон Бонапарт, отправлявшийся к войскам при Ватерлоо; вернулась с аналогичным результатом — готовая отречься от прежней славы.

Горькая картина.

Софья Тихоновна переживала за подругу молча, знала: та ни за что не признается, если сама не захочет. Пекла ее любимые пирожки, готовила не менее обожаемые голубцы, хранила тишину в квартире: Надин сказала, что больна, но это было неправдой. В большой коммунальной квартире подруги прожили бок о бок почти всю жизнь, Надежда всегда болела так, что это можно было определить визуально. Ходила с градусником под мышкой, с носовым платком наготове… Софья Тихоновна по шаркающим шагам подружки могла определить, какая у той температура!

Сейчас Надин хворала не натурально. Сидела в своей комнате почти безвылазно — только голубцами ее и получалось за общий стол выманивать — и что еще более удивительно: корпела над компьютером! Научилась у Алеши в Интернет выходить и уже два дня сидела в Сети, что-то изучая.

(Компанию Надежде составлял лишь кот Марк Аврелий. Приходил в ее комнату, вспрыгивал на стол и, мурча, сидел столбиком возле раскрытого ноутбука: движение курсора на мониторе, движения пальцев Наденьки кота почему-то завораживали. В сонное мурчащее состояние вводили.)

Софья Тихоновна ничего не понимала. Спросила Алешу: «Надежда Прохоровна в „Одноклассниках“ зависла?»

Муж племянницы ответил: «Нет». Действительно, пробовали разыскать ее подружек по заводу в Интернете, Надежда Прохоровна еще пошутила: «Моих приятельниц в „Одноклассниках“ кот наплакал».

Оказалось, «кот не наплакал» бабе Наде совершенно.

Так что изучает баба Надя в Интернете что-то другое. Сама вопросы в поисковую систему загружает, сама находит — изучает.

Загадка.

Прежде Надин относилась к «сидящим» в Сети чуть ли не презрительно. Сегодня утром попросила Алешу купить ей ноутбук, банковскую карточку дала.

Головоломка.

Что произошло в «Мельниково», настолько изменив подругу?!

Раньше Наденька никому не доверяла покупку мяса на рынке: считала, только она способна толковую косточку для бульона выбрать. В соседнюю булочную могла три раза сбегать, свежайшего хлебца прикупить…

За последние два дня ни разу не спросила: что в магазинах новенького? как соседи по дому поживают?

Может быть, и вправду больна?

Тогда зачем позавчера приходил Володя Дулин? О чем они шушукались за закрытой дверью и почему Надин ничего не рассказала о разговоре подруге?

Расстроить боится?

Или в глазах упасть?..

От Наденьки всего можно ожидать — не получилось что-то с расследованием в «Мельниково», сидит сейчас в комнате, в одиночку стыд переживает…

Эх, незадача… Надин гордячка страшная! Такая может себя изнутри совсем заесть и не заметить.

Как бы помочь подруге? Как выманить на улицу, заставить прогуляться?..

На третий день затворничества Надежды Прохоровны Софья Тихоновна постучала в ее комнатную дверь:

— Наденька, я в магазин собираюсь. Может быть, со мной пройдешься?

— Я занята, — ответила Надин из-за двери и даже не вышла проводить, посовещаться относительно покупок.

Жена профессора Савельева проявила нетипичную настойчивость. Вошла в комнату: подруга сидела перед ноутбуком, сощурив пока не слишком уставшие глаза, изучала какую-то статью.

— Наденька, — решительно сказала Софья Тихоновна, — скажи мне, что происходит? Почему ты сидишь взаперти и никуда не выходишь?

— Да приболела что-то, — неловко соврала подружка, и собеседница почувствовала эту фальшь:

— Нет. Ты не больна.

Никогда ранее Софья Тихоновна не позволяла себе лезть в чужую жизнь с такой настойчивостью. Надежда Прохоровна удивленно передвинула очки на лоб, пристально поглядела на сурово сомкнувшую губы и брови Софочку…

— Сонь, я правда не здорова. Оклемаюсь — сходим в магазин.

Подруги поиграли в гляделки секунд пятнадцать. Первой отвела глаза тишайшая жена профессора. Смутилась, признала право подруги на непонятную скрытность, на нежелание открыть правду, и вышла из комнаты.

Надежда Прохоровна тоже чувствовала себя неловко. Никогда ранее она не отфутболивала Софочку враньем, никогда не изобретала каких-то хворей… Софья этого не заслужила.

Тактичная и умная бывшая библиотекарша прежде не позволяла себе обвинять кого-то во лжи. Да еще в глаза. Сегодня, видать, припекло.

Надежда Прохоровна тягуче вздохнула: а что делать?! как поступить?!

Признаться, что начальник убойного отдела велел дома сидеть и носа на улицу не высовывать?! А то убьют, пристукнут бабушку.

Или то же самое своими словами вывалить?..

Да Софе после этих слов придется неотложку вызывать!

Она дамочка чувствительная, не чета суровой крановщице Надежде Губкиной, у нее ножки вмиг подкосятся, сердечко зашалит. И так без нитроглицерина на улицу не ходит…

Надежда Прохоровна повздыхала немного и вернулась к переводной статье английского психиатра о причинах появления убийц-серийщиков в современных мегаполисах. Интересно шельма излагал! Витиевато, научно, а понятно…

Но как только за подругой с негромким хлопком закрылась входная дверь, оставила компьютер и поскакала запирать дверь на цепочку.

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

После тесного общения с дверными засовами решила заварить себе чайку. Пошла на кухню, налила воды в любимый эмалированный чайник со свистком, поставила на газ…

В прихожей разродился трелью телефон на тумбочке.

Надежда Прохоровна сходила за трубочкой, возвращаясь на кухню, бросила в нее «алло»…

— Надежда Прохоровна Губкина? — затараторил картавый женский голосок.

— Ага, — сказала баба Надя.

— Ой, как здорово, что я вас застала! — обрадовалась собеседница и продолжила воодушевленно: — Здравствуйте! Это Тамара Павловна, медсестра из поликлиники!

— Здравствуй, Тамарочка, — опознала тут же бабушка Губкина картавый голос медсестрички из кабинета участкового терапевта.

— Надежда Прохоровна, вы когда флюорографию проходили?!

— Дак… — растерялась баба Надя, — в позапрошлом месяце…

— А за ответом приходили?!

— Так да…

В трубке повисла тягучая пауза, за время которой у бабы Нади почему-то в нехорошем предчувствии сжалось сердце. Голос Томы зазвучал сдержанно:

— Тут, знаете ли, какое дело… Бумажки перепутали… Вы чужой ответ получили… Павлова Сергея Ивановича пятьдесят второго года рождения…

И снова пауза.

— Дак что там не так-то, Тома?! — рассердилась на бестолковку баба Надя.

— Вам бы это… к нам прийти, Надежда Прохоровна. Римма Анатольевна вас без очереди примет… Сейчас. Мы, как всегда, в сорок восьмом кабинете.

Голос бестолковой Томы звучал уже совсем трагически. Надежда Прохоровна пожамкала помертвевшими губами, сглотнула возникший в горле комок…

— Тамар… там что-то не так?

— Придите к Римме Анатольевне, она вам все объяснит, — отговорилась медсестричка, отослав вопрос к участковому врачу.

Ноги Надежды Прохоровны слегка обмякли, за спиной пронзительно свистнул чайник, бабушка схватилась рукой за стол.

Там что-то не так.

Кошмар из снов любой старушки. Звонит телефон, поднимаешь трубку, а оттуда: «Вам надо в поликлинику зайти или лучше сразу в онкологию съездить…»

Бог мой, какую тяжесть придется пережить родным и близким!

Родных у бабы Нади не осталось, последняя сестра семь лет назад в Питере скончалась… Все ляжет на плечи соседей-домочадцев… Софы, Вадика, Алеши, Насти…

Простите, дорогие!

Надежда Прохоровна смахнула скупую слезу со щеки, выключила газ под чайником, пошла собираться.

И даже мысли не возникло — дождаться Софу, попросить поддержки: сама в поликлинику доплетусь, и главное — оттуда.

Надела шапку, обула сапоги, шарф кое-как на шею намотала…

Ватные пальцы с трудом справились с привычной работой. Голова кружилась так, что в зеркале себя не видела.

От ощущения разрушившегося мира мутился разум, перед глазами сновали картинки: железная утка в заботливой Софочкиной руке, больничные пилюли в горсти у Настеньки… Алеша несет на руках ослабевшее, истаявшее старушечье тело до ванной…

Могила под еловыми лапами — сон в руку. Не зря Василий приходил — дождался.

Надежда Прохоровна невнимательно отодвинула Марка Аврелия с половичка у порога, вышла из квартиры на площадку. Царапая ключами замочные скважины, еле-еле заперла замки, сделала два шага и… дальше не смогла. Прижалась спиной к стене, продышалась немного…

«Вася, Вася, скоро уж я. Жаль, не дождалась детишек Насти и Алеши… Жаль, не успела навестить твою могилку, сестру Матрену попроведать, деревне в чистом поле поклон передать…»

Отпихнулась от стены, вцепилась в лестничные перила и тяжело побрела по ступеням вниз.

Эх, ну почему все это так закончилось?!

Неужели нельзя без боли, без муки для родных и близких?! Чем они-то провинились?!

«Эх, лучше бы тогда в отеле отравленные зубы надела!!!

Сейчас бы не страдала, не думала, что отравляю жизнь другим…»

Так.

Так.

Шаги совсем замедлились, нога запнулась о последнюю ступеньку, Надежда Прохоровна, все еще цепляясь немыми, мертвыми пальцами за закругленный кончик перила, остановилась перед небольшой площадкой у входного тамбура.

В отупевшей от ужаса, уже простившейся с миром голове забрезжили иные, не мертвенные мысли: «А почему я, собственно, решила… Зубы, зубы, отравитель… Почему не позвонила в поликлинику?! Ведь Паша и Володя сказали — сиди дома!! Дверь сантехнику и медсестре не открывай!..»

Глазами, все еще стекленеющими от переживаемого ужаса, Надежда Прохоровна смотрела на массивную дверь старого, дореволюционной постройки, дома, что скрывала за собой темный, длинный и узкий тамбур перед входной дверью.

Пока на двери дома не навесили кодовые замки, в этом тамбуре частенько опорожняли мочевые пузыри подвыпившие гуляки, соседские коты меточки оставляли, позже наркоманы шприцами мусорили…

Нынче гадкий запах почти выветрился. Но светлее гулкий тамбур не стал. Узкий и темный, он очень подходил для злоумышленника, скрывающегося между дверями…

С немым ужасом Надежда Прохоровна замерла перед первой дверью, под черепной коробкой пугливыми блохами скакали мысли: «Там меня ждут, внутри „дверного бутерброда“ меня ждут…»

Откуда взялись эти мысли — ежу понятно.

Старушка натерпелась страху. Еще пять минут подождать — и не такого навыдумывает.

Но ноги словно приросли к пятачку у последней ступеньки и не желали двигаться вперед. Это предчувствие — не ходи, Надежда, не ходи!!

Наверху громко хлопнула тяжелая железная дверь, чавкнул могучий замок… Задворками перепуганного сознания Надежда Прохоровна но звуку привычно определила: Иван Андреевич Тарасов на прогулку вышел, пока жена Петровна утренние сериалы смотрит…

— Андреич! — крикнула, задрав голову вверх. — Это ты?!

Между лестничными пролетами свесилась голова в пушистой шапке. Мотнула.

— Добрый день, Прохоровна! Ты чего стоишь? Забыла что?

Два пожилых соседа вопили на весь подъезд, как тугоухие. Голоса гулко отдавались по всем шести этажам…

Впереди тихонько скрипнула входная дверь, захлопнулась, влекомая упрямой пружиной…

Есть! Так и знала!

Надежда Прохоровна, оттолкнувшись от завитка перил, резво выскочила на улицу: вперед, вперед, посмотреть, может, и вправду не померещилось!

Выскочила на крыльцо и…

Ослепла.

Яркое зимнее солнце било лучами со всех сторон: отскакивало снизу от свежих ярчайших сугробов, ломалось на оконных стеклах окрестных домов…

Почти ничего не видя, Надежда Прохоровна протерла глаза варежками — ага, за угол дома почти бегом сворачивает темная мужская фигура.

Есть! Есть! Был злоумышленник!

Надежда Прохоровна тяжело осела на заснеженную лавочку перед подъездом, сумочка скатилась с колен под ноги…

— Э, Прохоровна! Ты чего расселась — застудишься! — Из подъезда вышел Иван Андреевич. Подошел к соседке, наклонился, заглянул в лицо: — Ты как? Здорова?

— Кажется, здорова, — рассеянно ответила Надежда Прохоровна.

Может, до квартиры довести? спросил Тарасов сердобольно.

— Да нет, Ваня, спасибо. — Подняла сощуренные глаза на соседа. — А ты не знаешь, как сегодня Римма Анатольевна в поликлинике принимает?

— Так… вроде бы сейчас. А что случилось, Надя? Может, скорую вызвать?!

— Да нет, Андреич, все в порядке. Иди. Я посижу немного и домой вернусь. Иди, иди, я в порядке, правда.

Недоуменно озираясь на явно прихворнувшую соседку, Иван Андреевич потопал в сторону магазина. Надежда Прохоровна подобрала со снега сумочку, стащила с головы теплую вязаную шапку, протерла ею вспыхнувшее испариной лицо и только тут опомнилась окончательно: «И вправду застужусь! Без шапки-то…»

Поднялась с лавочки, оглянулась — никто большой и черный к подъезду не торопится, — потянулась к дому.

Тяжело опираясь о перила, поднялась на второй этаж, слепо нашарила в кармане связку ключей…

«А чего я, собственно, ожидала? — подумала все еще рассеянно. — Чего Ивана про Римму Анатольевну спрашивала?.. Принимает участковый врач сегодня. Об этом можно узнать, один звонок в регистратуру поликлиники сделав…»

Надежда Прохоровна сняла пальто, поставила на место сапожки — не надо, чтобы Софа догадалась — выходила куда-то из дому подружка, от нее таилась, и тяжело пошаркала на кухню. Подогревать заново чайник, заваривать сладкий, полезный для мозга чай — думать.

Но больше отходить от пережитого испуга.

Как только руки перестали трястись, разыскала в записной книжке телефонный номер кабинета Риммы Анатольевны…

— Здравствуйте, Римма Анатольевна, это Надежда Прохоровна Губкина, — сказала, как только услышала в трубке знакомый голос врачихи. — Мне тут Тамара Павловна от вас звонила… Говорит — какой-то ответ на меня из флюорографии пришел?.. Перепутанный.

Участковый терапевт удивилась, переадресовала вопрос, видимо, сидящей рядом Томе и ответила отрицательно:

— Это вы что-то путаете, Надежда Прохоровна. — Римма Анатольевна была врачом хорошим, душевным, всех подопечных бабушек со своего участка наизусть помнила. (Да и ба-бушки не забывали ее шоколадками-мимозами с праздниками поздравлять.) — Вы уверены, что именно Тамара нам звонила? — спросила озабоченно.

— Да пошутил, наверно, кто-то, — как бы отмахнулась баба Надя. — Спасибо, Римма Анатольевна, всего хорошего. Сама шутника разыщу.

«Звонок, получается совершенно точно, был сделан тем, кто хотел выманить меня из дома», — подумала как-то рассеянно, отстранение. Взбаламученные, ошпаренные страхом керны остывали постепенно, накатывала вялость, даже в сон клонило…

Не в бабы Падины лета такой сумбур пережимать! За пятнадцать минут успела подряд и с жизнью проститься, и в подъезде страха натерпеться, и реальный, в полный рост кошмар увидеть: большого черного мужчину, скрывавшегося за поворотом.

Кто это был?

Наемный киллер, что собирался железякой хрупкий старушечий череп раскроить, а после, обставляя все под ограбление, карманы обшарить?

Ничего особенного по нынешним временам в этом преступлении не усмотрели бы. Отправилась старушка в магазин по утреннему времени. Подъезд пустой, кто на работу ходит, давно прошел, детишки в школу убежали: бац по черепушке — и плачет горестная родня над могилкой ограбленной убиенной бабушки.

Бывает.

Но как же ловко на улицу-то выманили! Ведь голос по телефону — ну точь-в-точь как у Тамары был! Картавый, низкий, торопливый…

Как получилось так, что запуталась Надежда Прохоровна?!

Кого-то в поликлинике подкупили?

Тамаре взятку дали?

Ерунда. Она хоть и немного бестолковая, но порядочная. Пока Настенька к Софе не переехала, уколы бегала делать и даже от денег отказывалась.

Порядочная Тома. Неподкупная.

Так как же тогда это получилось?

О ноги терся Марк Аврелий. Надежда Прохоровна, охая, поднялась с кухонного табурета, положила котику сметанки в миску…

Толстеет котик. Гулять не ходит — трусишка, пришлось кастрировать, теперь бока в оранжерейных домашних условиях нагуливает.

На диету бы его…

«Тьфу! О чем думаю?!»

Тут убийцы вокруг дома шныряют, а она о котовой диете беспокоится!

Села обратно на табурет, поглядела на заснеженный солнечный двор и попыталась представить, как смог убийца разыграть столь достоверный телефонный спектакль.

Ну, с временем приема участкового врача все просто. Позвонил в поликлинику, по месту прописки Надежды Прохоровны Губкиной узнал имя участкового врача…

А про медсестру как узнал? Тоже в регистратуре по телефону интересовался?..

Вряд ли. Возможно, конечно, но — вряд ли.

Скорее всего, «пробил» Тамару по компьютеру. Зашел на сайт районной поликлиники: там и имена врачей, и все медсестры «выложены». Кто с кем работает, кто в каких кабинетах прием ведет… Скоро, говорят, через компьютер на прием к специалисту записываться можно будет.

Но идем дальше. Узнали имя и фамилию Тамары. Что дальше?

А дальше, скорее всего, добрался злоумышленник до конкретной Тамары Павловны через какую-то столичную базу данных — их, как знает каждый любитель детективов, полным-полно, хочешь — база телефонная, хочешь — регистрационная, хочешь — даже милицейская. Умелые хакеры давно на украденной информации непыльный бизнес делают.

Итак, Тамара вся как на ладошке. И адрес проживания есть, и домашний номер телефона…

А дальше что?

А дальше звонит кто-то Тамаре Павловне домой, бормочет какую-то чепуху: ошибся, мол, или «с вами разговаривает служба социологического опроса…». Слушает голос.

А голос у Тамары исключительный: надтреснутый, низкий, речь слегка невнятная.

Такую Тамару изобразить после пяти минут тренировки возможно!

А если еще какой технический прибор для изменения тембра голоса есть — вообще пара пустяков! Приложил к трубочке электронную штуковину, позвонил — и попалась бабушка. Перепугалась до смерти, только что не в тапочках в поликлинику бросилась.

«Да и кто бы не бросился, — вздохнула баба Надя. — Такой крючок изобрели — не сорваться! Чуть прямо на кухне Богу душу не отдала. Только о найденной болячке и думала — стремглав рванула, чуть кота у двери не задавила!»

Но кто же все-таки стоял в темнющем тамбуре? Кто ждал с железкой наготове? С кастетом али с трубой обрезанной…

Баранкин Саша?..

А что? Вполне вероятно.

Куда-то запропал, дел вначале в «Мельниково» наделал, после испугался и скрылся. Милиция и Паша Архипов найти не могут.

Но зачем Баранкину Саше Надежду Прохоровну Губкину «мочить»?!

Загадка.

Но вполне разрешимая, если вспомнить, что электронный ключ, который ему, скорее всего, горничная Света вынесла, опять в отеле оказался. Саши — не было, ключ — был. Значит, работает он с кем-то в связке, значит, сегодня в подъезде вполне мог стоять ОН. Он и убийца раньше работали вместе и сейчас продолжают.

Ай да баба Надя, ай да собачья дочь!

Надежда Прохоровна — дремота совсем пропала — возбужденно заходила по кухне: думку додумывала. Салфеточку поправила, «выставочную» чашку покрасивее переставила, коту водички налила…

Распутанный клубок, добытая «мозговым штурмом» информация требовала выхода.

Давно Надежда Прохоровна не испытывала такого подъема! (Тем более значительного после фиаско в «Мельниково».)

А как же! Молодец. Сама, без всякой помощи «современных пользователей» скумекала всю ситуацию! Не стала ждать, пока прибегут на подмогу востроумные молодые «силовики», сама собрала мозги в кучку и разъяснила все вопросы — хотя бы для себя. Страх прогнала.

«Может быть, рано нас на свалку, а? Вон как еще снаряды к передовой подносим!»

Надо Николаичу в Питер звонить. Сообщить о новых обстоятельствах, сказать, что, вероятно, Баранкин и убийца продолжают действовать вместе…

Голова закружилась, Надежда Прохоровна едва успела за край стола вцепиться, не упасть посередь кухни подкошенным кулем…

Когда Софья Тихоновна вернулась из магазина, то нашла свою подругу в постели совершенно больной.

Бледная, с синеватыми губами, Надежда Прохоровна лежала в своей комнате, дверь туда была открыта.

Вначале Софочка обрадовалась — затворничество кончилось! — потом вошла в комнату и обомлела: Надин лежала — краше в гроб кладут.

Буквально тут же вернулся с работы в непривычно раннее время Алеша, услышал «Наденьке так плохо!», и началась обычная родственная кутерьма.

Софочка отпаивала Надежду Прохоровну сердечными каплями, мерила давление, намекала на вызов неотложки… Совершенно расстроенный Бубенцов истуканом в дверях застыл.

Надежда Прохоровна принимала эту помощь со слабой улыбкой.

Когда отлегли от сердца мысли о страшном, такая кутерьма бальзамом на душу ложится.

Как только и у Софочки немного отлегло, она с пристрастием спросила:

— Надя, что происходит? Почему ты, пока меня не было, выходила куда-то на улицу и вернулась совершенно больная?

— ????

— Не делай удивленные глаза! Я видела — на твоих сапожках еще не высохли капли растаявшего снега!

Надежда Прохоровна мысленно усмехнулась: вот ведь тоже — сыщица. Капельки, видите ли, на сапогах разглядела.

— Это я их мыла, — соврала почти уже привычно.

Софья Тихоновна гневно посмотрела на подругу, в последний раз, показательно, измерила ей давление — молча, с укоризной — и вышла из комнаты.

Ее место на стуле тут же занял рыжий кот. Соболезнование пришел мурлыканьем выражать.

Надежда Прохоровна погладила кота между ушами, устроилась на подушках прямо, посмотрела в потолок: «Поздно уже, братцы, нам тяжелые снаряды подтаскивать. Взялась — надорвалась».

На восьмом десятке перепады от испуга до эйфории бесследно не проходят.

А в Питер Володе Дулину можно и попозже позвонить. Он в Петербург командирован, зачем днем беспокоить, от дел отвлекать?

Попозже, попозже… Надежда Прохоровна закрыла глаза и уснула почти мгновенно.

Приснился ей артиллерийский склад. Длиннющий сводчатый подвал, заполненный поблескивающими в полутьме совсем не пыльными снарядами стотонной тяжести.

Едва проснувшись, баба Надя бросила взгляд на часы: матерь родная, половина шестого! Поди, и Арнольдович из института вернулся, у него, как говорил, три утренние пары…

Надежда Прохоровна тихонько поднялась с кровати, босиком, в одних носочках дошла до стола, взяла с него мобильный телефон и, не включая люстру, пользуясь только подсветкой дисплея, набрала вызов Владимира Николаевича Дулина.

Пока проходило соединение, напилась воды из графина.

— Слушаю вас, Надежда Прохоровна! — раздался бравый голос майора.

Показалось — мощная телефонная мембрана распространила командирский бас по комнате от потолка до двери. Надежда Прохоровна чуть не цыкнула: «Потише, Вова, я тут секретничаю!»

— Привет из Северной столицы!

Настроение у майора, видать, отличным было. Даже жалко стало его портить. Признаваться, что не выполнила обещание — на улицу наведалась. И там чуть железякой по маковке не заработала.

— Володя… у меня тут, видишь ли, такое дело… На улицу я вышла. А в подъезде — ждали. — И затараторила быстро, пока оперативник не опомнился, вопить не начал (горячий Володя — чистый кипяток): — Помнишь, в нашем подъезде дверь двойная? Так между дверями меня мужик в черной одежде и поджидал…

Надежда Прохоровна торопилась, старалась быстрее закончить покаянную вводную часть и перейти к более насущным результатам — к размышлениям, пока упреками не перебили…

Майор таки не удержался, перебил. Но неожиданным вопросом:

— А где в это время находился старший лейтенант Бубенцов?

По голосу чувствовалось — начальство сурово закипает.

— Так… на работе… — невнятно отчиталась за Алешу баба Надя.

— На какой, мать его за ногу, работе?! Я ему приказывал сидеть дома с табельным оружием!!!

Взорвался. Побулькал что-то (явно нецензурное) подольше от трубки и рявкнул:

— Сейчас он дома?!

— Так… вроде… да… — совсем смутилась баба Надя.

— Зовите его к телефону!

Надежда Прохоровна промямлила «счас» и, как была босиком, вышла из комнаты.

Старший лейтенант Бубенцов на кухне чай гонял. Вприкуску. Разложил красивенько по тарелочке любимые бутерброды с докторской колбасой, Марк Аврелий с подоконника ласково на эти бутерброды поглядывал…

Надежде Прохоровне было жалко нарушать предвечернюю кухонную идиллию. Она тактично подкралась в носочках к Алеше, положила руку ему на плечо — тот вздрогнул, чаем подавился…

— Алеша, тут тебя майор… — протянула трубочку, — Владимир Николаевич из Питера, — зачем-то уточнила.

Участковый судорожно пропихнул в пищевод застрявший кусок бутерброда.

— Старший лейтенант Бубенцов слушает! — ответил тем не менее невнятно.

— Это чем же слушает лейтенант Бубенцов? — язвительно приступил к разгону шеф убойщиков. — Я спрашиваю: чем ты, мать твою, слушаешь?! — Голос все более наполнялся начальственным гневом: — Я где тебе приказывал сегодня быть?!

— Так это… Варенцов позвонил… приказал явиться на…

— Кто твой начальник — я или Варенцов?!?!

— Вы, товарищ майор! — вскочил с табуретки перепуганный старлей.

Благодаря сильнейшей телефонной мембране баба Надя слышала каждое слово, доносящееся из Питера.

Некоторые из оборотов речи майора заставили бы Софью Тихоновну грохнуться в обморок, но бывшая заводская крановщица сдюжила. Только ушки чуточку заполыхали. Да Алешу жальче жалкого стало.

По гневным репликам майора выходило так: участковый Бубенцов давно просил о переводе в дулинский отдел. (Баба Надя об этом еще раньше краем уха слышала.) Но «кадры» что-то тормозили, и почему-то именно сейчас майор «нажал» на кадровиков и попросил ускорить перевод.

Бубенцова «оформили» конкретно (почему-то) с сегодняшнего дня.

И сейчас Дулин припоминал старлею свои старания, намекал, что поторопился, и грозился устроить «обратный обмен»…

— Так, товарищ майор, — уже почти плаксиво оправдывался Алеша, — на моем участке два убоя…

— На твоем бывшем участке, — жестко перебил майор. — Почему я узнаю от Надежды Прохоровны о нападении в подъезде? Где ты был в это время? Почему не доложил?!

Надежда Прохоровна вырвала из рук едва не расплакавшегося воспитанника свою телефонную трубку и разродилась не менее грозным басистым рыком:

— Ты чего вопишь, а?! Много власти дали, да?! Алешку твои же приятели — коллеги! — помочь попросили! Не разорваться же им на два убоя с одним новым участковым! Алеша меня спросил утром: «Вы, баба Надя, сегодня никуда выходить не собираетесь?» Я ему ответила: «Нет, температурю, буду дома сидеть!» — Это была чистейшая правда. Прежде чем улизнуть утром на работу, Алеша действительно заходил в комнату Надежды Прохоровны и спрашивал о планах на утро. Та никуда не собиралась, сказала, дома остается.

О том, что Дулин приказал ему строжайше в охранниках у бабушки Губкиной побыть, не обмолвился, правда. Но видать, на это отдельное указание было — не пугать лишний раз бабушку. Старенькая она.

Гнев майора постепенно затух.

— Вы преступника запомнили? — устало поинтересовался Дулин. (А ведь какое хорошее настроение у мужика пять минут назад было!)

— Рост выше среднего, одет во все темное, лица не видела. Ах да — на голове, наверное, плотная вязаная шапка. По точно не скажу: выскочила из темноты на свет — ослепла.

— Жалко.

Дулин помолчал, и баба Надя отважилась возвернуться к прежней тематике. Причине нагоняя.

— Володь, а почему ты попросил Алешу меня с пистолетом охранять, а?

— Не попросил, а приказал, — уточнил майор язвительно. — Появились некоторые интересные факты… — Дулин замялся. — Не телефонный разговор, Надежда Прохоровна… Вы и вообще-то сейчас со мной поговорите и батарейку из трубочки выньте… Мало ли, — сказал многозначительно.

— Подслушивают, что ли?! — испуганно, но с крохотной долей восторга уточнила баба Надя. Не только богатейку Генриетту, понимаешь ли, через мобильники-компьютеры наблюдают — пенсионерку Губкину подобной чести удостоили. Стараются.

Выходит, значит, тоже не лыком шита Надя Губкина. Серьезный интерес у серьезных преступников еще вызывать умеет.

Майор Дулин, кажется, эту мизерную радость уловил. Фыркнул, крякнул, но ответил по теме:

— Пока наши технари за вашими телефонами присматривают, вроде бы все в порядке. Но… Ничего лишнего по телефону лучше не говорить, а из сотового вообще батарейку вынуть. Понятно?

— Угу. Сделаю.

— И сидите дома. Вместе с Бубенцовым. Приеду — поговорим.

— Посижу, посижу. А ты когда, Володя, вернешься?

— Та-а-ак… Завтра у меня два допроса и очная ставка в «Крестах»… Надеюсь до вечера управлюсь и ночью домой. Утром буду в Москве.

— Ко мне придешь?

— Как дело сложится, — замялся Дулин. — Тут, Надежда Прохоровна, с вами один человек познакомиться хочет… — Не стал продолжать, оборвал намек. — Но об этом после. До свидания. Дайте, пожалуйста, еще раз трубочку Алексею…

На этот раз Алеша отошел к батарее, и ничего Надежда Прохоровна не расслышала. Увидела только, как щеки старшего лейтенанта малиновыми шлепками покрылись, и только тот закончил разговор, спросила, сидя на табурете, глядя снизу вверх:

— Что происходит, а, Алеша?

— Не знаю, — задумчиво, смотря куда-то в сторону, ответил тот. — Хотел вас об этом же спросить… Вы снова куда-то вляпались? — Глянул пристально на хорошо знакомую бабушку.

— Что значит — вляпалась?! — возмутилась та. — Я следствию помогаю!

— В чем? — пытливо прищурился бывший участковый.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — важно ответила пенсионерка и поднялась с табурета.

— Да уж… — задумчиво пробормотал Алеша. — Если Терминатор так разбушевался…

— Какой Терминатор?

— Дулин. Его так на нашей «земле» зовут — Володя Терминатор.

Для Шварценеггера росточком Вова не вышел, но по сути — похоже, подумала Надежда Прохоровна. Стальной мужик.

Весь следующий день Надежда Прохоровна просидела в квартире.

Но, честно говоря, скучать ей не пришлось.

Вначале заявилась седая и важная медицинская дама с квадратным чемоданом.

Ее приход предварил смущенный монолог Алеши: «Тут утром, Надежда Прохоровна, Дулин позвонил — спрашивал, как на вас неудачное нападение отразилось… Я врать не стал, ответил — весь день в кровати пролежали. Он сказал — днем врач придет, кардиограмму сделает. Вы не возражаете?..»

Против лишней заботы не будет возражать ни одна нормальная бабушка.

Кроме, наверное, железобетонной крепости Надежды Губкиной. Надежда Прохоровна попробовала поворчать — вот еще удумали, к здоровой бабке занятых людей таскать. Но глаза у воспитанника сделались такими несчастными, а на щеках вновь обозначились шлепки недавнего нагоняя, что баба Надя смирилась: Алеша человек подневольный, ему приказ из Питера поступил — он выполняет: обеспечивает бабушке медицинское обследование.

Пришлось содействовать. Принять седовласую, по виду жутко опытную медичку и получить от нее вполне ожидаемый диагноз:

— Давление как у космонавта. С таким сердцем еще лет пятьдесят без всяких таблеток проживете, Надежда Прохоровна.

Баба Надя оправила сбитый осмотром домашний костюм, вышла в коридор и победно посмотрела на замершего под дверью воспитанника: «Можешь звонить своему Терминатору, сообщать: задание выполнено, товарищ майор, бабушка здорова!»

И кто бы сомневался. Денек капельки Сонины попила, в постельке полежала — и будет с бабушки.

После ухода серьезной врачихи развлекать сидящую взаперти пожилую сыщицу взялся уже сам Бубенцов.

Надежда Прохоровна и Софья Тихоновна сидели в гостиной перед телевизором, смотрели новости по НТВ. (Надежда Прохоровна вообще предпочитала «мужские» телеканалы — НТВ и РЕН. Всякую сладенькую сериальную чепуху для рыдающих над сказками домохозяек ставила пониже крутых боевиков и мордобойных ужасов.)

В гостиную зашел Алеша и незаметно сделал бабе Наде круглые глаза, намекая выйти.

Надежда Прохоровна тихонько встала с дивана, мол, пойду чайку поставлю, зевая, сказала Софе и выскользнула за дверь.

Алеша поманил ее дальше в свою с Настенькой спальню. Провел бабушку в комнату, плотно закрыл дверь — у бабушки от такой секретности брови наверх уползли, сказал почти шепотом:

— Звонил Дулин. Просил вас вставить обратно в мобильный телефон батарейку, — и многозначительно выпучил глаза. Сделал паузу.

— Поня-а-атно, — задумчиво прошептала баба Надя. — Подслушивать меня, Алеша, начали?

— Да, — впервые четко, зная о том, что происходит вокруг, ответил Бубенцов. — Владимир Николаевич попросил еще вам передать: как только вставите батарейку, побормочите что-то о поломке телефона, который якобы только что починили. Понятно?

— Да.

— Потом скажите, что перестали болеть, почти выздоровели…

— Сразу тоже, что ль, сказать? — попадая под таинственно напряженный тон старшего лейтенанта, поинтересовалась баба Надя.

— Нет. Дулин сказал — так, между делом на нездоровье посетуйте. Мол, болела, но уже поправилась. Ни о каких делах, связанных с расследованием, ни гугу. Забыли. Ясно?

Надежда Прохоровна допятилась до краешка широкой постели молодых, села на уголок…

— Алеш… а что… выяснить, кто меня подслушивает, и поймать его за руку нельзя?

— Не знаю, Надежда Прохоровна, — чистосердечно признался новоиспеченный оперативник. — Может быть, нельзя. Может быть, у Дулина какие-то основания так поступать есть… Но вирус в ваш мобильник уже пытаются пропихнуть. Это Владимир Николаевич ясно сказал: «Никаких разговоров о деле, как только вставите батарейку в телефон».

— Господи, Твоя воля, — прошептала баба Надя. — Что делается-то, а, Алеша?! Чего ж они этого преступника поймать-то не могут?!

Огромный черный силуэт, скрывающийся за углом дома, донимал воображение пожилой любительницы мордобойных сериалов и не давал покоя. Баба Надя уже была не рада, что залезла в такую круто заваренную кашу, вляпалась, как говорил Алеша. Встряла.

По телевизору смотреть на приключения молодцеватых сыщиков и крепкоголовых спецназовцев — одно. Они руками-ногами ловко машут, от пуль уворачиваются…

Другое дело, когда тебе за семьдесят, колено ноет, позвоночник на всякий чих отзывается, и все происходит совсем не на экране, а очень даже наяву.

Совсем другое дело. Родная шкура ужас чувствует, твое лицо испариной покрыто…

Алеша сел возле бабушки, положил теплую руку на скукоженное плечо, шепнул:

— Я рядом, баба Надя. Я — тут.

— Я знаю, Алеша, знаю.

— Страшно?

— А ты как думаешь?

Оперативник не ответил. Только плечо длинными сильными пальцами покрепче сжал.

Вот ведь жизнь-зараза. Зачем груздем называться, если в кузов лезть не хочешь?!

Утром, часов в одиннадцать, Надежда Прохоровна мыла на кухне посуду. Софья Тихоновна курицу для бульона на огонь поставила, пену снимала.

Зашел Алеша. Нашел глазами бабы-Надин мобильный телефон на столике и громко сказал:

— Софья Тихоновна, вам из домоуправления звонили. Просили пенсионное удостоверение принести. Какой-то у них к вам вопрос есть.

— Ох, — сказала Софа. Очень супруга профессора Савельева не любила с официальными лицами в их кабинетах общаться, бумажки разбирать. — Только мое удостоверение просили?

— Да. Что-то они там с льготами мудрят, переоформляют. Просили прямо сейчас зайти.

Софья Тихоновна убавила газ под кастрюлей, положила на блюдце шумовку.

— Присмотришь за бульоном, Надя? — сказала, снимая фартук.

— Присмотрю, — кивнула баба Надя.

А у самой душа тихонько к пяткам скатилась.

Не зря Алеша такой таинственный пришел. Задумал что-то, и, скорее всего, не сам. Дудинская рука во всем чувствуется, убирают Софу из дома.

Алеша подошел поближе, нажал на бабы-Надину руку, собирающуюся выключить воду над раковиной, прошептал одними губами: «Пусть шумит».

Сам, все так же придерживая мокрую бабушкину руку, вывел ее из кухни, завел в гостиную и плотно прикрыл за собой дверь.

Серьезен был старлей невероятно.

Даже бледен.

На заострившихся скулах натянулась кожа, глаза мерцали суровыми оловянными пуговицами, баба Надя даже струхнула. Но объяснений непоняткам молча ждала.

— Звонил Владимир Николаевич. — Голос нового оперативника шелестел сухо и безэмоционально, как страницы протокола. Мурашки вызывал. — Просил вас прийти в районную поликлинику, там с вами хотят встретиться.

— Со мной? Зачем?

— Поговорить. Сюда этот человек прийти не может.

— Почему?!

— Владимир Николаевич не объяснял. Сказал только, что нам делать.

Бабушка Губкина машинально обтерла все еще влажные руки о фартук, кивнула.

— Мы с вами, баба Надя, — старлей талдычил заученно, как пономарь, — вместе выходим из дому. Кратчайшей дорогой через дворы идем в поликлинику. О деле не говорим, болтаем о чепухе: к примеру, погода, цены в магазинах, последние новости. Мобильный телефон вы кладете в карман пальто, которое позже сдаете вместе с телефоном в гардероб. Нас будут ждать в кабинете главврача, если в маршруте следования что-то изменится, об этом мне сообщат отдельно.

До смешного серьезный старший лейтенант показательно ткнул себя пальцем в ушную раковину, баба Надя вытянула шею, пригляделась — в слуховом проходе Алеши застряла незаметная бежевая горошина неправильной формы.

И почему-то эта горошина нагнала на бабу Надю такой жути, словно в ухе Бубенцова не «гарнитура» торчала, а застрявшая разрывная пуля.

Надежда Прохоровна сглотнула и мотнула головой. Готова, мол, к труду и обороне. Спаси нас. Господи.

Алеша пристально посмотрел на готовую ко всему бабушку, спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Это тебя Дулин попросил узнать или сам беспокоишься? — не удержалась от колкости бабушка.

Алеша смутился, но по ответу понял: язвит, значит, в порядке.

Сконфузился еще больше (даже «нашпигованное» ухо заалело) и крякнул:

— Тут… пока вы посуду мыли, вам одну штуковину принесли… — просунул руку в щель между шкафом и выступом стены. — Вот.

В руке старлей держал натуральный бронежилет. Потоньше, правда, чем по телевизору показывают, но догадаться можно.

Мало бабе Наде «гарнитуры» в чужом ухе, жилеткой парни ее, видать, совсем доконать решили.

Надежда Прохоровна выпучила глаза, вызверилась на воспитанника стопроцентной мегерой…

— Это что?!?!

— Это — вам. Дулин просил надеть, не упрямиться.

— Да вы что там, с ума все посходили?! — зашипела баба Надя. — Зачем мне эта дура?!

— Надежда Прохоровна, надо. — Алеша продолжал держать на весу, наверное, не легкую одежку. На запястье, на тыльной стороне ладони вздулись вены…

Надежда Прохоровна пожалела парня.

— Положь. — И добавила сурово: — Обратно в угол. Не надену я эту страсть.

— Баба Надя…

— Что — баба Надя?! Что — баба Надя?! Зачем мне эта срамота — убить хотят из снайперской винтовки?! Так прямо и скажи…

— Нет, что вы, — честно приложил ладони к сердцу Алеша Бубенцов. — Снайпера там нет. А от машины ребята прикроют…

— От какой машины? — въедливо прищурилась Надежда Прохоровна.

Мол, на нас, на старых сыщиков, где сядешь, там и слезешь! Вмиг за неловкое слово цепляемся!

Бубенцов вздохнул протяжно, посмотрел на потолок, словно там уже докладная о неполном служебном соответствии пропечаталась…

— Надежда Прохоровна, — затянул просительно, — сделайте, пожалуйста, так, как Владимир Николаевич просит. Пожалуйста.

Выдавать секреты оперативного мероприятия старлей, видать, не решился. Ухо «нашпиговано», коллеги, поди, в свою очередь, диалог бабушки и старлея слушают… Засмеют потом — бабушка оперативника «расколола», все секреты выведала.

Надежда Прохоровна нахмурила брови и отправилась к кладовке. Разыскала в ней старое, но все еще приличное зеленое пальто с кругленьким бежевым воротничком из норки (моль его самую чуточку в одном месте побила, не приглядишься, не заметишь). За последние годы бабушка усохла килограммов на десять. Дело для ее годов понятное — килограммы и сантиметры сами собой слетают… Пальто отложила в нафталин — Настенька и Алеша об дачке задумываются, машину не зря купили — тренируется Алексей для дальних загородных поездок. Пальто припрятала: погода на дачах разная бывает, вывезет молодежь кота и бабушек ранней весной по травке прогуляться, глядь — а одежка старая сгодилась. Не пропадать же добру?.. В самом-то деле…

Лет двадцать назад еще дородная, пышногрудая Надя Губкина гуляла барыней в этом теплом, на ватине пальто… Сейчас утонула в нем вместе с толстой кофтой и противным бронежилетом.

Пуговицы застегивала и думала: ах хитрецы, ах ушлые ребята… Майор Дулин и старший лейтенант Бубенцов… Знал Володя только Алеше под силу уговорить строптивую бабку такую страсть на себя нацепить…

Отношения между бабушкой Надей и Алешей Бубенцовым всегда особенными были.

Лет двадцать с гаком тому назад закрыли на ремонт детский садик, куда Алеша с младшей сестренкой Светой ходили. Крыша протекла, а времена суровые были, постперестроечные, ремонт на полтора года затянулся… Куда ребятишек вести? Родители Бубенцовы работали день-деньской, нянюшек-бабушек не имели, как и лишней копеечки…

Привели родители Алешу со Светой соседке бабе Наде, поклонились: «Возьми, Надежда Прохоровна, шефство над детишками».

Думали, на пару месяцев. Оказалось — на полтора года.

Но бабушка не отказала. Приютила на «дневной пансион» малолетних деток, присматривала, книжки им читала, гулять водила…

Алеша позже, когда уже в школу пошел, тоже из продленки к бабе Нади сбегал: уроки в ее большой уютной комнате делал, пирожки вкусные да блины пышные котлетам столовским предпочитал…

Почти родной стала баба Надя Алеше Бубенцову. А уж когда Настасья из Перми к двоюродной бабушке Соне переехала, совсем сроднились: поженились молодые, зажила старая коммуналка совсем семейной жизнью.

…И шагала баба Надя в бронежилете под стареньким пальто по морозной январской улице — не ворчала.

Алеша ее бережно под ручку поддерживал, глазами по сторонам даже тихонечко не рыскал: обычная картина — ведет заботливый внук бабушку в поликлинику, на скользких местах мод локоток удерживает.

И баба Надя недюжинной силой воли заставляла себя не оглядываться. Спина от напряжения взмокла, каждый волосок на затылке чужие взгляды ощущал, но не оглядывалась, доверяла Алексею. Если тот сказал — ребята нас прикроют, — значит, так тому и быть.

Нельзя по сторонам испуганными глазищами зыркать! Негоже старой перепуганной бабке хороших ребят подводить.

В поликлинике у регистрационного окошка огромадная очередь скопилась: грипп по Москве гулял. Но баба Надя и Алеша пальто в гардероб сдали и сразу наверх пошли. Надежда Прохоровна свою медицинскую карточку показательно из сумки вытащила, на весу держала.

На лестничной площадке второго этажа старший лейтенант остановился на минутку, прислушался, как будто внутрь себя, и, несмотря на то что «заряженный вирусом» мобильный телефон в кармане пальто остался, шепнул одними губами:

— Путь свободен, Надежда Прохоровна. Идемте.

Не чуя ног, переживая так, что даже голова чуть-чуть закружилась, пошла Надежда Прохоровна на второй этаж. К кабинету главврача за дерматиновой дверью.

Алеша немного сзади поднимался.

Возле приемной сидели две пожилые тетки с недовольными лицами, карточки на коленях держали. На проходящих в дверь Надежду Прохоровну и Алешу взглянули так, словно те без очереди за последней буханкой хлеба пролезли. В блокадном Ленинграде.

Одна попыталась шикнуть, но Бубенцов так глянул, что у скандалистки мигом язык занемел.

Надежда Прохоровна подумала — милиционер. И как они только так поглядывать обучаются? В милицейской школе, что ли, «гляделки» преподают?.. Или уже позже, на работе, учатся любого взглядом осаживать?..

И почувствовала себя слегка неловко-. Сама не любила тех, кто без очереди лезет. Сама могла разгон беспардонным нахалам устроить.

В предбаннике приемной главврача сидела симпатичная девушка в голубенькой кофточке. Что-то на компьютере резво печатала.

Подняла на входящих глаза и тут же сделала вид, что совсем не она начальственную дверь охраняет: потупила глазки и только из-под ресниц, не удержалась, испытующий взгляд метнула.

Знакомо.

Алеша пропустил Надежду Прохоровну вперед…

Из-за длинной части большого Т-образного стола навстречу бабе Наде поднялся Володя Дулин.

Невысокий полноватый мужчина с обширной лысиной и носом-картофелиной, что сидел за тем же столом напротив шефа убойщиков, тоже поднялся — поприветствовал.

— Знакомьтесь, — сказал Владимир Николаевич. — Надежда Прохоровна, Сергей Михайлович Суворин. — И продолжил, добавив значительности в голос: — Сергей Михайлович подполковник. Из МУРа. Давно, Надежда Прохоровна, хотел с вами познакомиться.

— Так уж и давно? — проворчала (привычно) бабушка Губкина. Оглядела просторный светлый кабинет в три окна, расстегнула верхнюю пуговицу на вязаной кофте. — Тут-то эту страсть можно снять? Взопрела вся…

Надежда Прохоровна расстегнула кофту, и, прежде чем на помощь ей успел подойти Алеша, стремительно шагнул вперед Володя Дулин. Сам помог бабушке с застежками-липучками на бронежилете справиться, сам помог через голову его стащить…

И глаза при этом у мужика были виноватые-виноватые, заискивающие даже. Никогда Надежда Губкина у майора такого взгляда не видела, а по большому счету и увидеть не рассчитывала.

Затевают что-то парни, подумала. Пока кутерьма с жилетом происходила, на подполковника из МУРа поглядывала: внушительный мужчина. Не статью — сам-то невысокий, полненький, — внутренней сущностью. Сидит, по большому лбу раздумчивые морщины гоняет, к сигаретам тянется, но при пожилой посетительнице задымить не решается.

— Кури, кури, — разрешительно проворчала баба Надя. Покойный Вася, бывало, так мог в комнате с высоченными потолками «накочегарить» — топор висел.

Сергей Михайлович на разрешение не повелся. Убрал сигареты в карман, пепельницу с двумя, почти до фильтра, выкуренными бычками в сторонку отодвинул.

Железо. Такие всяческих разрешительных указаний не терпят.

Ну-ну.

Надежда Прохоровна степенно села на стул с высокой спинкой. Сложила руки под грудью, на спинку откинулась, прищуренные глаза в крутой подполковничий лоб уперла.

— Мгм, — сказал усевшийся рядом Володя Дулин (Алеша скромненько примостился на краешке диванчика за бабы-Надиной спиной). — Приступим?

Сергей Михайлович кивнул, оттянул двумя пальцами нижнюю губу — дернул, как резиновую, отпустил. И, внимательно посмотрев на визави — седую несгибаемую бабушку, — начал просто. С предыстории.

— Четыре года назад, Надежда Прохоровна, в ночном клубе «Старая пристань» умер молодой парень. Почти что мальчик…

Говорил подполковник глухо. Видать, тяжело вспоминать было.

— …Я в то время еще в РОВД работал… На место мог бы и не выезжать — майор… Но этого мальчика я хорошо знал. Он вырос на моих глазах. Мы были соседями, жили в одном доме, его мама со мной в одной школе училась… Она мне и позвонила, когда с сыном беда случилась… — Подполковник выдержал короткую паузу. — Смерть Петра Садовникова признали криминальной — отравление сильнодействующим ядом растительного происхождения. Через неделю от того же яда погиб еще один человек. Тоже молодой мужчина, тоже в ночном клубе, тоже никаких подозрительных предварительных обстоятельств отмечено не было. — Суворин положил оба локтя на стол, набычился. — Эти два преступления никогда не объединили бы в одно производство — два разных района столицы, молодые люди никак между собой не связаны. Да и связаны быть не могли! Петя Садовников заканчивал строительный техникум, в клуб, можно сказать, едва ли не впервые попал — хороший скромный паренек из неполной семьи: мама диспетчер на подстанции скорой помощи, заработки небогатые… Петю в клуб бывший одноклассник на день рождения позвал…

Вот…

Второй погибший — человек другого сорта. Обеспеченный менеджер среднего звена. Отлично образован. Женат. Хотя, по словам друзей, похаживал на сторону…

И вот — оба этих непохожих человека погибли при схожих обстоятельствах, от одного итого же яда. Объединить же более конкретно эти два дела помог вот какой факт: примерно за месяц до первого убийства некий мерзавец выложил в Интернет рецептуру яда. Выложил и похвастался — яд почти мгновенно распадается в организме на безобидные составляющие, то есть практически не обнаружим при вскрытии.

Но гад ошибся. Яд не расщеплялся в организме. И в первом и во втором случае эксперты легко обнаружили следы его присутствия.

Два дела объединили в одно производство. И поскольку первое убийство произошло на моей «земле», расследование было поручено мне.

Подполковник привстал, дотянулся до графина с водой…

Надежда Прохоровна подумала, что, напившись воды, он запивает последнюю горькую точку в пространном рассказе. Но ошиблась. Суворин сел обратно и продолжил:

— В обоих этих случаях подозрение падало на молоденьких девушек. Совсем молоденьких. Одна брюнетка с пышным бюстом, вторая блондинка с небольшой грудью и короткой стрижкой. Обе имели возможность незаметно подлить что-то в бокалы с напитками. В первом случае некая длинноволосая брюнетка ненадолго подходила к столику, где веселилась молодежь, во втором — менеджер Гайский явно поджидал свою блондинку, они потом примерно час сидели вместе… Но когда он скончался, девушки в ресторане уже не было.

Вот…

Столик, где расположились Гайский и подружка, практически не попадал под камеры внутреннего наблюдения, проходя по залу и до мест общего пользования, девица словно нарочно опускала голову, прятала лицо под длинную челку, даже в полутьме не снимала больших дымчатых очков, Очевидцы смогли безоговорочно отметить только ее юность. Девушки была очень-очень молода. Двадцать лет или даже младше. Составить более детальный портрет преступницы не получилось ни в первом, ни во втором случае: она очень умело пользовалась гримом, париками, один из экспертов предположил даже: в ходу «жировые костюмы». Знаете, киношники с такими накладками работают?

Надежда Прохоровна с подобными костюмами не сталкивалась, но кивнула. Представить можно.

— В обоих случаях, — продолжил Суворин, — мы попытались отследить ее приезд. Надеялись выйти на подвезшего ее таксиста или, через камеры наружного наблюдения, найти ее машину, разглядеть хотя бы часть номера… Но ничего не получилось. Лукреция всегда подходит к заведению на своих двоих…

— Лукреция? — перебила баба Надя.

— Да, мы присвоили убийце псевдоним — Лукреция, — мотнул головой подполковник. — Она всегда детально разрабатывает свои преступления — видимо, перед убийством наведывается на место «действия», знакомится с обстановкой, с расположением камер наблюдения, с путями отхода…

— О чем ты говоришь? — остановила подполковника Надежда Прохоровна. — Она разрабатывает?.. Их что, преступлений этих, много?

Сергей Михайлович сгорбился, взглянул на бабу Надю исподлобья:

— Я думаю, не меньше дюжины.

— Что?!?! — Надежда Прохоровна аж вперед подалась. Расплела удобно, привычно сложенные руки, о край стола оперлась. — Дюжина?! — Никак не ожидала баба Надя такой цифры.

— А может быть, и больше, — серьезно произнес работник МУРа. — Я плюсую только те убийства, в которых точно руку Лукреции чувствую. Но серия может быть гораздо обширнее, поскольку даже серийщики не работают исключительно в шаблоне. В случае с Лукрецией это: ресторан, молодой мужчина, внезапная смерть, никаких следов. Только в трех случаях из двенадцати эксперты установили в организме погибших следы ядовитого вещества. Про первые два вы знаете, Лукрецию подвел ублюдок из Интернета. В остальных… — Суворин развел руками, — фифти-фифти. Отравление может иметь место, а может…

— То есть ты просто почему-то уверен, что это — Лукреция?

— Да. — Подполковник ударил кулаком о стол — Я чувствую! Я эту гадину научился носом чуять! Она мне, Надежда Прохоровна, уже ночами снится!

— Получается, ты знаешь, как она выглядит?

— Нет. — Сергей Михайлович утихомирил темперамент, провел ладонью по лысине. — Не знаю. Она как хамелеон — всегда разная. Рост варьируется в пределах допустимой погрешности, цвет волос, телосложение… У нее только жертвы одинаковые — молодые мужики в расцвете лет и почерк — уходит незаметно, до того, как мертвого мужчину обнаруживают свидетели. — Суворин вздохнул. — К клофелинщицам мы давно привыкли — «работают» девчушки. Карманы обчищают, квартиры обносят… Иногда могут дозировку перепутать и «клиента» на тот свет отправить…

Сергей Михайлович замолчал, щеки налились свекольным цветом.

— Но ведь эта мерзавка просто так убивает! — Ударил кулаком о стол. — Понимаете, просто так. Нравится ей мужиков травить! Ни разу ничего не прихватила: ни денег, ни документов, ни ключей от машины или квартиры! Просто так — был человек и нету…

Подполковник сделал глоток воды из стакана, обтер губы тыльной стороной ладони:

— Тогда, после убийства Гайского, большой переполох получился — в Москве выявлена серийная отравительница… Причем не из бедных. В обоих случаях свидетели отмечали дорогие наряды… Хорошую обувь, модные духи…

Полгода «землю рыли» — все впустую. Следующее убийство только через восемь месяцев произошло. И то… — Суворин обреченно махнул рукой, — только я чую, что это ее рук дело…

— Вот мерзавка! — не выдержала Надежда Прохоровна.

— Согласен. Хотя я бы назвал ее еще более грубо.

— Хоть кто-то из мужиков был с кем-то другим связан?

— Нет. Складывается впечатление, что все жертвы — случайные. Она как будто испытания ядов на территории Москвы проводит. Изобретет какой-нибудь новый составчик или в Интернете вычитает и выходит на охоту. Я почему к вам домой не пошел, Надежда Прохоровна… По составленному специалистами психологическому портрету Лукреции получается — она, возможно, любит наблюдать со стороны за следственными действиями, происходящими в ночных клубах после ее отхода. Она могла меня видеть. Понимаете? Сидит такая гадина где-нибудь в сторонке… Например, если дело в летнее время года происходит — за кустом, в машине на соседней парковке, и посматривает — какая кутерьма после ее «выступления» происходит. Я пару раз на подобные происшествия выезжал. Она могла меня срисовать. Внешность, — подполковник пошлепал себя по лысине, — колоритная.

— Ты что же, все эти двенадцать дел ведешь? — показывая, что что-то смыслит в оперативных разработках, спросила баба Надя.

— К сожалению, нет, — искренне расстроился Суворин. — В какой-то степени до сегодняшнего дня мой интерес можно было называть личной инициативой. Я попросил знакомых ребят сигнализировать о каждом деле, похожем по почерку на деяния Лукреции, — собирал информацию, так сказать, негласно, в добровольном порядке. — Сергей Михайлович горестно скривился. — Я каждый день… почти каждый день Петину маму встречаю, Надежда Прохоровна… У нее в глазах один и тот же вопрос стоит: «Когда ты, Сережа, убийцу моего сына найдешь?»… Это дело стало для меня кровным. Делом чести. Понимаете?

— Да как же, Сережа, не понять, — серьезно проговорила бабушка Губкина. Нелегко, поди, день изо дня матери в глаза смотреть. Действительно — сон потеряешь.

— И вот, когда Владимир Николаевич начал молоденькой отравительницей интересоваться — мне тут же позвонили. Теперь, Бог даст, объединим дела в одно производство… под моим началом, так как я на первое убийство выезжал, больше всех — в теме. А по сути дела, Надежда Прохоровна, вашими молитвами — уже объединили, уже создали рабочую группу, куда вхожу и я.

— Молодцы, — кивнула баба Надя. — А я-то чем помочь могу?..

Два старших милицейских офицера переглянулись. И слово взял более спокойный, не так кровно заинтересованный майор Дулин:

— Тут, знаете ли, какое дело, Надежда Прохоровна… За Аней Махлаковой уже несколько дней ведется наблюдение…

— Подожди, — перебила добровольная помощница следствия. — Вы что, уже уверены, что ваша Лукреция — Аня Махлакова и есть?

— Уверены, — серьезно кивнул подполковник. — Точнее, я абсолютно уверен.

— Почему? — Надежда Прохоровна любила точность и конкретику. Несколько дней голову ломала: не возвела ли напраслину на девушку?

— Как я вам уже говорил, Лукрецию отличает своеобразный почерк. Как только Владимир Николаевич проявил интерес, мы созвонились, в тот же вечер встретились до его отъезда в Питер, и он рассказал мне об убийстве в «Мельниково». Кстати, большое вам спасибо, Надежда Прохоровна, за сигнал. Если бы не ваша обеспокоенность, до меня ни за что не дошли бы известия из области. Да даже если бы дошли… Почерк не тот — убийство при помощи обычного медикаментозного средства — я бы пропустил. Лукреция предпочитает «работать» со сложно составленными ядами — виртуозно изготовленными, а тут обычный сердечный препарат, купленный в аптеке. Меня, по совести сказать, только явная молодость подозреваемой и зацепила…

Во-о-от…

Но Владимир Николаевич рассказал про «проделки» мельниковского убийцы… передал рассказ Разольской, и я вспомнил: несколько месяцев назад, при расследовании вероятного отравления в московском клубе, некая девушка взяла телефонный номер у брата покойного. Представьте ситуацию: пришли два брата отдохнуть на дискотеке… Один из них знакомится с какой-то девушкой, оставляет ей номер своего телефона… Но после, когда младший брат уже умер прямо за столиком, не вспомнил ничего конкретного о незнакомке. Братья так «натанцевались», что оставшийся в живых едва смог свой домашний адрес воспроизвести, не то что внешность незнакомки обрисовать…

А меня, понимаете ли, зацепил один момент Лукреция впервые поменяла в чем-то почерк. Почему? Зачем она первый раз реши-ла познакомиться с кем-то из окружения убитого?..

Владимир Николаевич передал мне ваш рассказ о происшествии с мобильником и компьютером Разольской, я дал ребятам команду — разыскать брата покойного парня… Тот сказал — телефон месяца полтора назад начал «глючить», но родители подарили ему новый сотовый на лень рождения, и старый он продавать или выбрасывать не стал. Оставил в тумбочке стола.

Наши специалисты проверили мобильник — в нем вирус. Понимаете, Надежда Прохоровна, в сотовый телефон брата покойного был загнан «троян» буквально через несколько часов после убийства младшего брата!

Лукреция стала наблюдать за розыском! Мы, разумеется, много общались с братом покойного, телефон тот всегда держал при себе, потом рассказывал о следствии, о своих переживаниях друзьям… Лукреции, понимаете ли, Надежда Прохоровна, показалось мало только отравить — ей потребовалось продолжение острых ощущений. Чужими словами. Она становится вампиром. — От этого мистического определения, от тона подполковника Надежду Прохоровну озноб пробил. — А это — тоже почерк, — весомо мотнул головой Суворин. — Очень аккуратно мы вышли на фирму, занимавшуюся «чисткой» электроники Разольской, — вирус, использовавшийся в ее случае, и вирус в телефоне брата покойного — абсолютно идентичны. А это — почерк, это — след.

Сергей Михайлович откинулся назад, побарабанил пальцами по столу, наблюдая, как проникается его рассказом бабушка-пенсионерка…

— Маловато для ареста будет? — полувопросительно, с надеждой сказала та.

— Маловато, — согласился подполковник. — Но было еще кое-что… Два года назад в ночном клубе умер совсем не простой паренек — сын депутата Московской городской думы… На следствие тогда лучшие силы подключили, поскольку папаша предоставил медицинские карты сына — мальчик был абсолютно здоров и возможность неожиданной смерти родные исключали полностью…

Во-о-от…

А к этому времени был уже составлен психологический портрет Лукреции, предположили, что она может наблюдать со стороны за ходом следственных мероприятий. Мы впервые обошли не только близлежащую территорию, но и сняли показания со всех окрестных камер наблюдения…

Подполковник выдержал театральную паузу.

— Камера наблюдения, установленная неподалеку от ночного дансинга, зафиксировала машину, выезжавшую из переулка напротив ресторана… Четыре дня назад, узнав от Владимира Николаевича об Анне Махлаковой, я посадил ребят за проверку данных по прежним местам убийств, попросил их расширить временную зону поиска… Машина, выезжавшая из переулка спустя час после убийства, принадлежала матери Ани Махлаковой. Сейчас она уже продана, по тогда…

Сергей Михайлович красноречиво поднял вверх указательный палец.

Больше Лукреция подобных проколов не делала. Она один раз приехала к месту преступления на готовой к продаже машине, способной вывести нас на нее… Теперь и ранее она использует только собственные ножки. И голову. К сожалению, талантливую.

— Задержать-то ее получится? — с еще более слышимой надеждой спросила бабушка-пенсионерка.

— Нет, — неожиданно твердо ответил подполковник. — Ей нечего вменить, так как я совершенно уверен — ее маман ничего не вспомнит о ночи шестого декабря двухлетней давности. Она попросту может подтвердить: да, ездила. Куда? Не помню. По вашим рассказам, Надежда Прохоровна, выходит — Римма Игоревна Махлакова дамочка не совсем в себе. Так?

— Да есть маленько, — пробубнила баба Надя.

— Вот видите… Мы не сможем привязать Анну Махлакову конкретно ни к одному из преступлений. Все убийства происходили в полутемных помещениях; фигуру, походку, цвет волос она всегда меняла — под камеры вообще старалась не попадать. Аню Махлакову никто не вспомнит. А адвокаты у Анечки будут хорошие. Понимаете?

— Да понимаю, — шумно вздохнула бабушка Надя. — Чем я-то вам помочь могу?

Сыщики снова переглянулись, и Дулин начал с того, где баба Надя его перебила пять минут назад:

— Уже несколько дней за Махлаковой ведется плотное наблюдение…

— А за мной вы понаблюдать не могли? — не удержалась все же баба Надя от укола.

— Так кто же знал! — вспыхнул вновь перебиваемый майор. — Мы за ней следили, думали, вам ничего не угрожает! Вы дома должны были сидеть, — тычок пальцем через плечо, — со старшим лейтенантом Бубенцовым!

— Ладно, ладно, — примирительно проворчала Надежда Прохоровна. — Чего нарыть успели?

— Немного, — слегка надулся Дулин и покосился на подполковника, которого строптивая «помощница» перебивать не пробовала.

— Мы ищем, Надежда Прохоровна, ее лабораторию, — продолжил объяснения тот. — Понимаете? Те яды, что она изготовляет, невозможно изобрести в кухне на коленке. Нужен хотя бы минимальный лабораторный набор. Тут даже недостаточно набора «Юный химик» из «Детского мира», тут реторты-колбы-перегонки нужны.

— Все так мудрено? — подняла брови Надежда Прохоровна.

— А как же! Это — алхимия. Наука! Махлакова должна иметь где-то нору. Место, где хранятся реактивы, где стоят лабораторные приспособления… Я разговаривал со специалистами — у нее должно быть такое «лежбище».

— Может быть, дома… Или у матери…

— Нету, — отмахнулся Суворин. — Вы думаете, мы прежде всего туда не сунулись? У матери с отчимом дом большой, у Махлаковой с мужем квартира в триста метров… Нету! Я, можно сказать, на служебное преступление дошел: попросил ребят тихонько дома обследовать… Ничего негу!

— А у друзей?

— У серийного убийцы не может быть друзей, — жестко отчеканил подполковник. — Они — одиночки. У них может быть только нора. Место, где они могут быть сами собой.

— А Баранкин? — напомнила бабушка Надя.

— Вот! — задрал вверх указательный палец работник МУРа. — Баранкин. Он нас тоже интересует. За время наблюдения за Махлаковой мы ни разу не установили их контакта. Они даже не созваниваются. Может быть такое?

— Ну-у-у…

— Не может, — сам ответил подполковник. — Скорее всего, они держат связь через сотовые телефоны, оформленные на подставные лица. Нам удалось засечь только обрывок одного из их разговоров… кажется, в тот момент Махлакова разговаривала именно с Баранкиным… Но Махлакова, сама умело обращающаяся с современными средствами слежения, чрезвычайно осторожна.

— А они точно связь поддерживают? — усомнилась баба Надя. — Меня в подъезде мог и не Саша поджидать, лица-то я не видела…

— Они поддерживают связь, — категорически заявил Суворин. — И если вы все же дадите возможность посвятить вас в ход следственных мероприятий, объясню, откуда берется эта уверенность.

Надежда Прохоровна смутилась, кивнула, мол, больше перебивать не буду, и рассказ продолжил Сергей Михайлович:

— Вечером, в день неудачного покушения на вас, Надежда Прохоровна, Махлакова подъехала к дому неподалеку отсюда. Поднялась в квартиру на втором этаже. Мы пробили адрес — квартира съемная. Дорогая. Человек, сдавший квартиру во второй половине того дня, опознал по фотографии Александра Баранкина — в качестве нанимателя выступил именно он. Как он передал ключи и договор о найме Махлаковой, отследить не удалось. Она просто приехала в дом неподалеку от вашего и открыла дверь уже имевшимся ключом.

Мы проверили квартиру. Обычная сталинская двушка. Только обстановка побогаче, а в подъезде нет ни консьержки, ни камеры видеонаблюдения над входом.

Странный выбор, вы не находите?..

Надежда Прохоровна ничего пока не находила.

— Может, Саша Баранкин собирается там скрываться?

— Отнюдь. Баранкин там появился только один раз, когда договаривался об аренде.

— Тогда…

— Не ломайте голову, Надежда Прохоровна. В ту квартиру Анна приехала с целым баулом своих вещей, преимущественно — безделушки, фотографии, косметика. Она готовит там ловушку для вас, Надежда Прохоровна.

Надежда Прохоровна громко сглотнула — неожиданное окончание.

— А вы… а почему…

— Позавчера вечером Махлакова снова приезжала в ту квартиру, и после этого приезда квартира приобрела совершенно жилой вид. Такой, словно Махлакова живет там давным-давно, все стены успела своими фотографиями увешать, диваны плюшевыми игрушками заложить, на полочках ванной полно косметики… Она готовится, Надежда Прохоровна.

Почти беззвучно с губ Надежды Прохоровны сорвался вопрос «К чему?», но взгляд, который она успела ухватить — Дулин смотрел на нее с сочувствием, — объяснил все лучше слов.

— Она убить меня там хочет? — спросила почти спокойно.

— Да, — подтвердил Суворин. — Уже два дня, Надежда Прохоровна, Махлакова сидит в машине напротив вашего дома и ждет. Машина, кстати, арендована, по словам менеджера из автосалона, прокат оформлял тот же Баранкин… Теперь в этой машине сидит Анна и ждет, когда появится возможность заманить вас в ловушку.

— Уверен?

— Не я уверен — аналитики из МУРа, — ответил подполковник. — Те, что когда-то разрабатывали психологический портрет Лукреции. Теперь, когда мы почти каждый день добавляем к портрету «красок», нам предложили наиболее вероятный сможет развития ситуации. Лукреция — серийная отравительница. Она навряд ли будет использовать холодное или огнестрельное оружие… Именно поэтому мы отважились вывести вас из дома и провести буквально перед ее носом до поликлиники. Она попытается организовать «случайную» встречу с фигурантом… простите с вами, И под благовидным предлогом заманить на съемную квартиру.

— А это… Она ж в машине, поди, с компьютером сидит…

Суворин поднял брови, явно не понимая, к чему клонит поднаторевшая за последние дни в «компьютерных тонкостях» бабушка.

— Ну… Ей же должен куда-то отчет о разговорах возле моего мобильника приходить…

Володя Дулин хмыкнул и красноречиво, исподлобья, метнул в подполковника взгляд: а я вам что говорил? — читалось во взгляде. «Шурупит» бабушка.

— Вы предлагаете нам взять Лукрецию с поличным, с ноутбуком, работающим на «приеме», да?

— Ну-у-у-у… да.

— А если его там нет? А если за вашими разговорами следит тот же Баранкин, а у Лукреции руки развязаны? Что тогда, Надежда Прохоровна? Вы возьмем Махлакову… за что? За то, что они с Баранкиным квартиру «для личных встреч» сняли? Что разговоры чьи-то прослушивают?

— Не наседай, Сережа, — смутилась баба Надя. — Дай подумать.

— Она уйдет, Надежда Прохоровна! — огорченно воскликнул подполковник. — Вот ей-же-ей — уйдет! Вначале богатую девочку отмажут адвокаты, потом она выйдет «по подписке» и уберет все следы! Лаборатория-то не обнаружена! Доказательств нет!

— А Баранкин?!

— А его еще найти надо! Саша Баранкин тоже не фунт изюма! Он в охрану холдинга из РОВД пришел! Четыре года на «земле» отпахал, все тонкости оперативных разработок знает! Как только мы Махлакову хоть чуть-чуть зацепим, он юркнет в тину, и поминай как звали! Денежки-то небось есть. Не за просто так на Махлакову работает!

Дулин с удивлением наблюдал, как темпераментно, эмоционально, на высоком градусе разговаривают два сыщика: один всамделишный из МУРа, вторая, «сыщик» в кавычках, только по молодому делу красную повязку дружинника и носившая…

Кипели страсти. Старший лейтенант Бубенцов на краешке дивана вообще дышать забыл…

Подполковник внезапно понизил голос, склонился над столом и, утыкая вилял в раскрасневшуюся пенсионерку, почти что прошептал:

— Она уйдет, Надежда Прохоровна. Уедет за границу — мать ни за что не поверит, что дочь виновна, деньгами не обидит. И там… Через какое-то… Весьма короткое время… Начнут умирать молодые мужики в ресторанах…

Суворин вновь сел прямо, расправил плечи:

— Вы понимаете, Надежда Прохоровна? Если мы не возьмем ее здесь, сейчас — где-то далеко начнут умирать люди. И брать ее надо с поличным. Психологи предложили нам два варианта ее поведения на следствии. Если мы в чем-то проколемся, дадим возможность адвокатам хоть малейшую возможность для отрицания виновности клиентки — она будет жестко от всего отпираться. Если мы возьмем ее «крепко», «на горячем», с лабораторией… Есть вероятность, что она пойдет в сознанку. Попробует «под дурку» косить. Потребует освидетельствования — девочка умная, небось готовилась, литературку по психиатрии почитывала…

Надежда Прохоровна опустила голову, потеребила край матерчатой рубашки в мелкий сиреневый цветочек…

— Я понимаю, Сережа, Володя, чего вы от меня хотите… — Вскинула глаза на сыщиков. — Вы хотите, чтобы я за Аней в ту квартиру пошла…

— Надежда Прохоровна! — В сердцах Суворин даже из-за стола вскочил. — Я не могу вас ни о чем просить! Права не имею! Ни морального, человеческого, ни служебного. Я могу только рассказать вам, что ожидает нас в дальнейшем, если мы затянем следственные действия.

Надежда Прохоровна напряженно закусила губу, наклонила голову набок, прищурилась…

— Мы продолжим «водить» Махлакову по всей Москве. День, другой, третий, неделю, месяц… Может быть, нам повезет, она не обнаружит слежку и выведет нас на свою лабораторию. — Сергей Михайлович положил руки на край стола, навис над ним; его лицо приблизилось к лицу Надежды Прохоровны. — А если нет? Если она уже уничтожила все препараты, оборудование и собирается залечь на дно на несколько месяцев? Если она собирается ждать — всплывет ли в вашей памяти связка «Шакира-шкура»?.. Сможете ли вы обвинить ее в причастности к убийству в «Мельниково»? Девочка умная, возможно — терпеливая… Смерть в «Мельниково» единственный случай, где она появляется в полный рост, под своим именем. Махлакова, скорее всего, рассчитывала, что отравление в отеле спишут на несчастный случай, на передозировку и невнимательность Разольской… Но все получилось как получилось. Она, Надежда Прохоровна, будет ждать. Или постарается убрать вас побыстрее. Вы — единственный человек, способный вывести на нее следственные органы. В бумагах впервые появится имя Ани Махлаковой.

Надежда Прохоровна снова опустила голову, нашла внизу, с изнанки кофточки, какую-то нитку… пощипывать ее начала…

Прав Суворин. Во всем безоговорочно прав. Сколько милиционеры могут старую бабку от убийцы охранять? Неделю, месяц, год?.. Что, если попадутся Ане на глаза, та следочки до последней крошечки подберет и за границу смоется…

Предъявить-то ей и в самом деле нечего. Отбрешут адвокаты.

И неизвестно, чем еще в этот момент Саша Баранкин занимается… Может, бродит по своей старой «земле», прежние связи с криминалом восстанавливает, снайпера хорошего ищет…

Нет выбора. Как ни крути нитку — нет.

Идти придется. Встречаться с Аней и идти на ту квартиру.

Подполковник — опытный чертяка! — видать, почувствовал решимость, промелькнувшую на бабы-Надином лице, сказал тихонько:

— Если вы дадите согласие, Надежда Прохоровна, мои ребята установят на съемной квартире видео-и аудионаблюдение — ни Махлакова, ни Баранкин там не ночуют, — тогда мы будем наблюдать за каждым вашим шагом. Вероятно, Махлакова попытается вас чем-то угостить. И как только она добавит в чай или воду какое-то вещество, произойдет захват. Нам надо поймать ее с поличным, Надежда Прохоровна. Обязательно — на «горячем» взять, с готовым препаратом.

Пенсионерка выслушала уверенный монолог подполковника, усмехнулась грустно… К окну отвернулась…

— Там, в той квартире, Сережа, дверь железная? — спросила тихо.

— Да, — немного опешил от неожиданного вопроса муровец.

— И щеколда на ней толстая, поди, есть? — уже в лицо подполковника печально усмехалась баба Надя.

— Ну… есть, наверное.

— Так о чем же ты мне сейчас говоришь? — подняла брови пенсионерка Губкина. — Какой «захват с поличным», а?.. Пока твои ребята будут дверь железную ломать, она всю отраву успеет в унитаз выплеснуть!

Надежда Прохоровна так и не поняла — разыгрывал ли маститый оперативник перед ней спектакль «мы браные ребята, мы все продумали, мы все успеем, только соглашайтесь» или на самом деле твердо уверен был… Что вряд ли — парень тертый, опытный, небось не один захват в свой жизни проводил…

Подполковник тяжело опустился на стул, сел к бабе Наде полубоком — лицо чуть-чуть виноватое спрятал, — ответил:

— На захвате будет работать группа спецназа. Опытные ребята. Они за несколько минут неслышно поставит на дверь заряд, выжгут замок… Лукреция ничего не успеет выплеснуть.

— Да? — снова задрала брови вверх Надежда Прохоровна. — А если Саша Баранкин в этот момент будет где-то возле дома в машине сидеть? Если он твоих спецназовцев увидит и сигнал подаст? Как думаешь — успеет Аня за это время отраву выплеснуть и чашечки помыть?.. Я бабушка старая, мне с ней драться несподручно… Отмахнется, как от комара.

Относительно «комара» Надежда Прохоровна преувеличивала. Скромничала. Ее кулак загривок старлея Бубенцова еще как помнит — лет в четырнадцать с батькиной папиросой поймала у беседки, так шваркнула, чуть шея пополам не треснула!

Но в остальном, по сути, права Надежда Прохоровна. Если Махлакова почувствует опасность, миндальничать не станет, в тигрицу превратится — отшвырнет старушку в угол, кости бы потом обратно собрать, под гипс.

Убивать не будет. Это вряд ли. За дверью готовый к штурму спецназ, и оставаться с трупом в запертой квартире не рискнет.

Но все же… Все же… Умыла МУР Надежда Прохоровна. Показала наглядно, как стыдно будет, если задумали старой бабушке голову морочить.

— Ты, Сергей Михалыч, со мной по правде говори, — без укоризны, без рисовки, попросту выложила бывшая крановщица. — Если есть чем пугать — пугай, выдержу. Если есть какие идеи по существу — выкладывай. А эти свои разговоры… «мы все продумали, мы все успеем» заканчивай. Не дурочка шестнадцатилетняя перед тобой.

— Я не лукавлю с вами, Надежда Прохоровна, — на тяжком вздохе проговорил Суворин. — Спецназ можно провести в подъезд скрытно. Договориться с жильцами соседней квартиры, назначить время операции… Это, как мне кажется, возможно. Махлакова не будет дожидаться, пока вы повторно на улице не покажетесь — сразу подойдет… — Сел прямо и также прямо посмотрел в глаза отважной бабушки. — Не думайте, Надежда Прохоровна, что мы не пытались обмозговать каждый поворот операции. Провести ее скрытно в наших же интересах. Нам важно еще и Баранкина найти. Если мы обнаружим его достаточно быстро, у Махлаковой счет на минуты пойдет — кто первый показания давать начнет, кто кого «паровозом» пустит. Понимаете?

— Понимаю, Сережа, — серьезно кивнула бабушка. — До завтра в ту квартиру наведаться успеете?.. Успеете микрофоны и камеры в ней наладить?

— Должны успеть. Обязаны.

Когда Сергей Михайлович прощался с бабой Надей у двери кабинета, то неожиданно взял ее руку и крепко приложился к ней губами.

К морщинистой руке в старческой гречке, крепко, как, наверное, материну руку поцеловал бы.

Часть четвертая

ЖИЗНЬ ПРОЖИТА…

Во дворе, возле мусорных бачков, мальчишки подожгли большую, почти не полысевшую новогоднюю елку. Дворник Талгат махал на них снятыми рукавицами, мальчишки смеялись, бухали хлопушками и осыпали дворника разноцветными конфетти.

Талгат грозил им уже веником.

Поземка тащила по сугробам длинную блестящую ленту «дождя». Серебряные нити сверкали под солнцем совсем живым потоком…

Мороз.

К замершей у кухонного окна Надежде Прохоровне сзади подошел Алеша, шепнул: «Пора». И начал налаживать под воротник ее жакета крошечную горошину микрофона.

Надежда Прохоровна поежилась. Уже привычно поискала глазами мобильный телефон, не нашла — в комнате остался, шепнула:

— Она здесь?

— Да, — почти беззвучно подтвердил Алеша. — Пора, Надежда Прохоровна, все готово.

После разговора в кабинете главврача во взгляде старшего лейтенанта на хорошо знакомую бабушку появилось нечто новое. Немного даже не родное, не привычное. Из кабинета Алеша вышел странно молчаливый, уважительно косился на бабу Надю, а дома, вечером, без просьбы перемыл посуду. Даже Настеньку с работы дожидаться не стал, надел смешной фартук с матрешкой на пузе и тщательно оттер все, включая кастрюли и сковородки.

— …Вы только по сторонам, когда пойдете, не оглядывайтесь, пожалуйста, ладно? Ребята вас «плотно поведут», неожиданностей никаких не будет.

Надежда Прохоровна кивнула. Судя по тону обожаемого воспитанника, она должна была чувствовать себя героиней. Разведчицей, отправившейся в тыл врага, оставившей награды, документы и личное оружие в полковом сейфе…

Но не чувствовала.

Что-то почудилось из военной поры, когда Алеша стоял в дверях квартиры, смотрел, как медленно, придерживаясь за перила, спускается бабушка по полутемной лестнице подъезда… Одна, не поворачивая головы, как и вправду на фронт собралась, боялась прощальным взглядом за порог зацепиться…

Алеша стыдливо оглянулся — не видит никто — и быстро перекрестил бабы-Надину спину.

В булочную по соседству Надежда Прохоровна не пошла. Так было оговорено. Потопала к универсаму на проспекте.

Вокруг носились шумные, все еще «новогодние» дети — воскресный день, в снежки играют. Мамаши тащат за собой санки с детишками, старушки, домохозяйки по делам спешат…

Все как обычно. Привычная московская суета, машины по проспекту как очумелые несутся… Гаишник в перепоясанном ярком тулупе на перекрестке стоит, полосатая палка к рукавице примерзла… На шапке-ушанке, на бровях и воротнике — кучерявые сугробцы инея.

Надежда Прохоровна покосилась на дорожного инспектора и на «зеленый» пошла по «зебре».

В универсаме тепло. Длиннющие очереди к кассам. Надежда Прохоровна остановилась возле «шлагбаума» у торгового зала, сняла варежки, достала из сумки кошелек — всегда его в руках крепко держала, ворон в магазинах не считала на радость карманникам.

В широких стеклянных дверях универсама мелькнула знакомая куртка с меховыми рукавами… Метнулся пышный хвост волос…

Сердце заколотилось, о выпитой загодя успокоительной таблеточке и не вспомнилось! Горло сжалось… Надежда Прохоровна прочистила его тихим покашливанием, приготовилась на всякий случай. Руки, что удивительно, почти не трясутся…

«Подходить к вам в универсаме она не будет, — вспомнились слова подполковника Суворина. — Там камеры видеонаблюдения, потом, когда „бабушка не вернется из магазина, куда отправилась“, их могут проверить в первую очередь. Если Лукреция и решится на встречу в универмаге, то дождется вас на выходе».

Странно, что вообще не утерпела, из машины вышла…

Торопится, значит. Беспокоится, проверяет.

Куртка мелькнула в толпе и исчезла.

Надежда Прохоровна купила пакет молока, кусочек сыра, «Вискас» для котика…

Выйдя на высокое крыльцо супермаркета, спустилась по боковым ступеням, свернула к аптеке.

Так тоже было оговорено. Встреча с Лукрецией должна была произойти не в тихом переулке возле булочной, где оперативникам и машины-то негде приткнуть, не рядом с универсамом, где толчея и на соседей можно наткнуться, а у аптеки. Где тоже тихо, но простора много.

«Ни в коем случае не переходите улицу в неположенных местах, — напутствовал вчера Суворин. — Машину для Махлаковой взял в прокат Баранки, Лукреция может рискнуть — „наехать“ на вас при удобном случае». Не слишком привычный для спокойного, не перегруженного автотранспортом воскресного дня регулировщик в тулупе тоже, видать, из той же оперы был…

Надежда Прохоровна купила в аптеке российского аспирина — привыкла только ему доверять, только он настоящий пот при температуре вышибал. Вышла на крыльцо, ослепла малость от ярчайшего солнца, от снежных бликов… Пошла потихоньку к дому.

— Надежда Прохоровна! — из лихо припарковавшейся у обочины белой машины резво выскочила… убийца. — А я еду, смотрю — вы не вы?.. Какая встреча! Я — Аня Махлакова! Помните, в «Мельниково» познакомились?!

Анна напирала на бабушку ураганом. Уже придерживала за ручку не тяжелую хозяйственную сумку, уже тихонько пятилась к машине.

— Как хорошо, что я вас встретила! Генриетта Константиновна, наша дорогая Бяка, так часто вас вспоминает!

Надежда Прохоровна «подслеповато» щурилась и позволяла себя «сминать» урагану в короткой куртке с меховыми рукавами, невысоких мягких сапожках…

— Поедемте ко мне! Поедемте! — смеясь, тащила бабушку к машине Лукреция. — Бяка будет так рада, если встретит вас у меня! Просто счастлива! Она так часто вас вспоминает, давайте сделаем ей сюрприз!

Лукреция не обращала ни малейшего внимания, что бабушка даже толком с ней не поздоровалась, что не успела сказать — узнала тебя, Анечка, здравствуй…

Она тащила бабушку за сумку к машине. Смеялась, резво перебирала ножками.

Со стороны это, наверное, смотрелось вполне обыкновенно, мирно. Встретила богатенькая взбалмошная девчушка старую соседку, домой зовет чайку попить. Бабушка слегка опешила от такого напора, тихонько упирается…

Эх, знала бы Аня Махлакова, как опасно на строптивую бабушку Губкину давить! Та все решает только сама и в полном соответствии с законами физики на давление отвечает равным по силе противодействием!

Но не тот момент.

Надежда Прохоровна отвечала неадекватно, поддавалась:

— Да куда ж ты, Анечка, меня тащишь?! — упиралась легонечко со смущенной улыбкой.

— Дак к себе! — веселилась застоявшаяся в засаде убийца. — Я тут неподалеку живу. Поедемте! Чаю попьем, поболтаем, Бяка будет так счастлива… Она Арнольду новый костюмчик на заказ сшила, будет рада похвастаться…

Лукреция убалтывала жертву с ловкостью привокзальной цыганки. Заглядывала в глаза, обволакивала жизнерадостными словами — счастье во все стороны так и брызгало!

Артистка…

Такую отпускать нельзя. Мною дел натворить на свободе сможет.

Ловкая.

Анна действовала с таким ошеломляющим напором, что у Надежды Прохоровны, произойди эта встреча совсем «случайно», не возникло бы и мысли отказаться или позвонить домашним по телефону, предупредить, что после магазина решила к новой знакомой в гости наведаться! Послушной овцой баба Надя уселась в машину…

И мысль о телефонном звонке возникла, только когда автомобиль уже свернул во двор большого сталинского дома в тихом квартале.

И Надежда Прохоровна вдруг поняла, что ей интересно — вот Бог свидетель! — просто интересно поглядеть, как вывернется эта девчонка, когда бабушка скажет: «Мне надо соседке позвонить, предупредить кое о чем».

Надежда Прохоровна молча повозилась на сиденье, неловко достала мобильный телефон из кармана пальто…

Лукреция даже ухом не повела. Заруливала на стоянку перед подъездом, улыбалась во весь рот…

Странно. И интересно. Надежда Прохоровна любила достойных соперниц еще со времен Васиного жениховства…

Она поставила мобильный телефон перед подслеповато сощуренными глазами… Серийная убийца — ноль внимания. И, мысленно пробормотав «Прости, Суворин», произвела набор.

Приложила мобильник к уху…

Телефон молчал. Только далекая-далекая мелодия сквозь трескучее потрескивание помех пробивалась.

Надежда Прохоровна отняла телефон от уха, недоуменно посмотрела на дисплей…

— Что-то случилось? — Анна отстегнула ремень безопасности, развернулась к пассажирке…

— Да вот… — пробормотала баба Надя. — Не работает…

— Бывает, — добросердечно усмехнулась отравительница. — «Глючит». Но мы ведь ненадолго — только чаю выпьем, с Бякой встретимся… Вас дома ждут?

— Ждут, конечно, — рассеянно пробормотала бабушка.

Сказать по совести, устраивать полномасштабную проверку Надежда Прохоровна и не собиралась. Хотела просто на реакцию девушки взглянуть, набрать старый номер Софы — та на нового оператора перешла, подешевле, — но разговаривать ни с кем не собиралась. Суворин строго-настрого приказывал: никакой самодеятельности! все в рамках установленного сценария!

Но вот не удержалась.

И зря.

Ноги сделались вдруг такими ватными и непослушными, что Лукреции пришлось помогать бабушке из автомобиля выбираться.

Страх накатил. Мысли заполошно забегали: «Почему же телефон-то не работает?! Аня мне какой-то вирус на него отправила?! Еще сюрпризы приготовила?!»

Выбралась из машины, задрала голову вверх, на окна глянула — может быть, тряхнется ободряюще занавесочка на соседском окне…

Нет, бдят оперативники тихонько. За тюль упрятались, в щелки подглядывают, поскольку никакой машины с народом в салоне поблизости от подъезда не наблюдается. Обычный двор, только детишек нет. Никто не катается с низенькой горки, по дорожкам не гуляют, притопывая валенками по морозцу, бабушки…

«А если она мне не вирус в телефон отправила… а лежит у нее в сумочке прибор, как у Разольской был — все эти… импульсы и волны глушит?! В радиусе пятнадцати метров…

Ой, мамочки родные!!! Так как же я… Так как же меня оперативники в квартире расслышат, если Анька все ихние приборы-камеры заглушит?!»

Страх накатил совсем не шуточной, жаркой волной, Надежда Прохоровна очумело дернула на себя руку, за которую Анна подтаскивала ее к подъезду…

Какие еще сюрпризы приготовила хитрющая девчонка?!

Матерь Божья, сделай так, чтобы Суворин и Дулин хотя бы наполовину такими умными оказались, как эта вот бестия! Две милицейские половинки — как раз одна Лукреция и получится!

По счастью, Анна поняла резкий рывок бабушки по-своему. Глянула пристально, прищурилась:

— Переживаете за что-то? Вам нужно позвонить, кого-то предупредить, что задержитесь?

— Да, — нервно сглотнув, пришла в себя бабушка. — Предупредить…

А вот это уже совсем отходило от сценария. Суворин сейчас, поди, и сам от страха взмок — чудит старушка, всю «игру» ломает…

Но Лукреция, которую не фигли-мигли — МУР! — ловил уже четыре года, оказалась готова к любому повороту.

— Не переживайте, Надежда Прохоровна, — сказала добродушно, — сейчас поднимемся ко мне, позвоните с домашнего телефона… У вас ведь есть домашний телефон?

— Конечно, — отупело кивнула баба Надя.

— Пойдемте.

* * *

В просторном чистеньком подъезде гулко грохотала электродрель за чьей-то дверью. Анна, болтая без умолку, тащила бабушку вперед, на второй этаж…

— Называть Генриетту Бякой стали после того, как маленький Миша Богров говорил: «Тетя бяка, тетя курит», — рассмеялась немного нервно. — Его мама Инна никогда не курила, а вот Генриетта раньше баловалась…

…Звук работающей дрели исчез, как только Аня захлопнула за бабой Надей толстую глухую дверь — железо, обитое дерматином. Надежда Прохоровна оглянулась назад: под дверным замком зловеще притаился толщенный засов.

Аня потянула за ручку, задвинула тугую щеколду…

— Раздевайтесь, Надежда Прохоровна. Сейчас чай пить будем.

Настаивать на телефонном звонке Надежда Прохоровна больше не стала: ловушка захлопнулась. Анна не только заперла замок, но и, вынув большой золотистый ключ из замочной скважины, положила его в задний карман тесных джинсов.

Теперь, если бабушка-гостья начнет ерепениться, огреет чем-нибудь по голове без всяческих отравительных прикрас — и баста. На тумбе возле двери как раз очень удобная металлическая ваза стоит. Очень подходящая под руку — с длинным узким горлышком. (Почему-то на ум пришла граната-бутыль с «коктейлем Молотова»…)

Надежда Прохоровна обтерла сапожки о половичок, семеня, прошла по узкой прихожей до зеркала…

В нем отразилась бабка с очумевшими глазами, в съехавшей набекрень шапке, с полыхающими щеками. Из-под шапки выбивались седенькие кудельки.

«Так не годится. Или операцию завалю, или и вправду железной вазой заработаю без всяческих затей», — подумала Надежда Прохоровна.

Стащила шапку — опасливо косясь на Аню и на вазу, сняла пальто (руки еле с пуговицами справились), предусмотрительно прижав зад к стенке, стащила сапоги…

Еще несколько часов назад Надежда Прохоровна представляла себе все совсем иначе. С самого утра накатило на нее какое-то безразличие — на правое дело иду, молодых людей от отравительницы избавлять. Тут уж нечего о старой шкуре беспокоиться, решила — действуй. Хотя бы на автопилоте.

И действовала. Алеше страха не показала, собрала нервы в кулачок, отстранилась как бы…

Сейчас, после неудачи с телефонным звонком, зубастый страх схватил за горло. Непривычно молчаливой сделал.

Оказывается, дорога тебе твоя старая шкура, Надежда Прохоровна! Не хочется за просто так под удар подставляться, о милицейских наставлениях — «нам важно взять ее после того, как она попытается использовать яд» — чуть не забыла!

А вот Анна Махлакова не забывала ни о чем.

— Телефон на тумбе, звоните, — сказала, указывая пальцем на вполне приличный, даже вычурный, под старину, аппарат.

Сама ушла в комнату (Надежда Прохоровна встала у зеркала так, чтобы гостиная как на ладошке была), достала из кармана мобильный телефон и набрала номер:

— Алло, Генриетта, дорогая! У меня для вас сюрприз!.. Приезжайте скорей, мы вас ждем!.. Когда? Через пятнадцать минут?.. Отлично! Не прощаюсь.

Говоря это, Анна возвращалась обратно в прихожую, недоуменно смотрела на Надежду Прохоровну, мотала подбородком в сторону домашнего телефона, мол, что скромничаете? звоните, звоните!

Положила телефон в сумочку и спросила:

— Передумали?

Надежда Прохоровна быстро шила «старинную» трубку — отступать нельзя, насторожится…

Телефонная трубка не издавала ни звука.

— Не работает, Анечка, — сказала растерянно.

— Не может быть, — нахмурилась девушка. Взяла трубку из бабы-Надиных рук, послушала. — Действительно не работает. Странно… Наверное, опять поломка на линии… — «Подумала» секундочку, треснула себя ладонью в лоб. — Какая же я балда! — Достала из сумочки свой мобильник и протянула его Надежде Прохоровне. — Звоните!

Через десять секунд, уже по этому телефону, мелодичный женский голос сообщил о недостатке средств на счете.

Анна «стыдливо» закусила нижнюю губу:

— Ой… Я деньги положить забыла… Простите… — и тут же вновь заулыбалась. — Но ничего. Через пятнадцать минут приедет Генриетта, позвоните с ее телефона. Годится?

— Годится, Анечка, — улыбнулась баба Надя. — Я подожду.

Становилось ясно, что Лукреция продемонстрировала весь свой арсенал. Все домашние заготовки.

И это почему-то неожиданно успокоило старую сыщицу. «Игра» идет как надо. Ни в чем она ребят не подвела, «сценарий» не запутала, и по голове вазой, вместо яда, не умудрилась заработать.

Когда только что Лукреция выходила в прихожую, продолжая с кем-то беседу по сотовому телефону, Надежда Прохоровна совершенно точно слышала: убийца не изображает разговор, она действительно кому-то сообщает: «Мы на месте, жду».

Потом она положила телефон в сумочку… Надежда Прохоровна еще подумала: «Странно. Зачем убирать телефон в сумку, лежащую в прихожей, если собираешься сидеть в гостиной?.. Не логичнее ли взять его с собой?..»

Но йогом увидела: Айна достала из сумки другой телефон. Взяла его из соседнего отделения. Похожий, но не тот. С недостаточной суммой на счете.

Ай да Лукреция, ой хитра…

Надежда Прохоровна незаметно помотала головой — мол, надеюсь, две милицейские половинки объединятся с довеском — и прошла в большую светлую гостиную.

Страх понемногу отступил: Лукреция действительно разговаривала по телефону, значит, «глушилки» в комнате нет, она только что продемонстрировала это наиболее эффективным способом.

Так что ребята-оперативники продолжают видеть и слышать все, что происходит в квартире.

А разговор, судя по всему, велся с Сашей Баранкиным!

Именно он прибудет вскорости в квартиру, только для соучастника-помощника важен сигнал «мы на месте, жду».

Серийные убийцы, как говорил подполковник, одиночки. Навряд ли у Лукреции есть еще хотя бы один подручный. И этого-то за глаза… Пока, скорее всего.

Эх, знал бы Саша, с кем связался! Такие свидетелей за спиной не оставляют! Следочки подтирают.

Ну ничего, даст Бог, Сергей Михалыч объяснит… Втолкует парню, что чудом еще на белом свете гуляет, не убрала его Лукреция только потому, что пока полезен. Бабушкин труп, например, из квартиры до багажника машины дотащить…

Надежда Прохоровна понадеялась, что эти мысли не отпечатались на лице слишком явственно, спокойно села в предложенное кресло — удобное, кожаное, с деревянными подлокотниками… Огляделась — уютно.

Небось специально такую квартирку подбирали — богатую. На стенах картины, несколько фотографий Анны и родных, хорошая посуда в мебельной стенке из натурального резного дерева. Шторы приятные. Подушечки на диване и креслах.

— Вам удобно, Надежда Прохоровна? — Махлакова продолжала болтать не умолкая. Расслабляла бабушку какими-то историями. — Эта квартирка мое холостяцкое жилье. — Хихикнула. — Никогда не думала, что так рано замуж выйду. Почти не пригодилась.

Врала уверенно. «Смущенно» прибрала с трубы отопления какое-то, «недосушенное» кружевное бельишко, в выдвижной ящик засунула…

Изображала — я тут живу, здесь все мое. Вон поглядите — белье выстиранное сушится, фотографии на каждой тумбе, на стене…

— Давайте-ка я напою вас чаем, Надежда Прохоровна. Не будем дожидаться Бяку, застрянет еще в пробке…

Надежда Прохоровна, разумеется, кивнула — за этим «чаем», по сути, и пришла. Сама же думала над тем, как незаметно дать сигнал оперативникам, что вскорости приедет Александр — не попадитесь ему на глаза! не торопитесь!

Может быть, Анна пойдет на кухню заваривать свой «чай», и тогда момент представится?.. Ведь достаточно просто громко сказать: «Ждите Сашу, ребята», — микрофоны все передадут.

Или сходить в ванную, руки помыть?..

А если там нет никаких микрофонов… Да и, скорее всего, нет…

Ох, догадались бы ребята, кому Лукреция звонила!!

— Надежда Прохоровна, пойдемте со мной на кухню? — воткнулся в мысли голос Анны.

— Зачем? — уходить из-под обзора камер было страшновато.

— Пойдемте, пойдемте…

Лукреция почему-то не захотела оставлять гостью одну в комнате. Потащила за собой к плите…

«Может быть, переживает, что я по-простому в шкаф залезу, а там полки пустые, не жилые? — шагая за девушкой на кухню, гадала Надежда Прохоровна. — Или что-то еще придумала девчонка?..»

Анна «колдовала» над чаем. Привередливо выбирая, показала бабе Наде несколько коробочек и баночек с сухой заваркой — предложила составить сбор по своему вкусу, о запахах рассказала…

Надежда Прохоровна понюхала одну раскрытую коробочку, другую… Пахнет замечательно, незнакомо… И неожиданно поняла. Замерла с раскрытой жестяной банкой в руках.

Лукреция позвала ее на кухню, потому что наслаждается своей «игрой»! Ей доставляет удовольствие собственное хитроумие: она сейчас, на глазах жертвы, по ее выбору, приготовит ядовитое зелье. Со смаком впитывает каждую минуту: заглядывает приговоренной бабушке в глаза, ищет в них что-то особенное…

Может быть, отражение ангела смерти? Намек предчувствия?.. Знак судьбы?

Она окатывала гостю таким вниманием, как будто ждала ее в этой квартире два года и наконец-то дождалась…

От этого жадного, ищущего внимания Надежду Прохоровну аж озноб пробрал. Ноги задрожали.

Как можно вырасти такой… откуда они берутся?!

Ведь в школу, как все, ходила. И есть друзья, подруги. Мама хоть ненормальная, но не убийца, дом — полная чаша.

Откуда?!

Это — болезнь? Извращенная психика садиста?

…Лукреция плавно водила руками над посудой, воды в чайник наливала — священнодействовала. Принюхивалась к иноземным ароматам крошечных чаинок, растирала между пальцами какие-то высохшие лепестки цветов. Надежде Прохоровне показалось — удовольствие на ее лице проступило сродни эротическому…

Жуть какая. Убийца общается со своим орудием. Полуприкрыв глаза, нюхает пальцы, губы подрагивают, наливаются цветом…

Кот Марк Аврелий вот так же над валерианкой балдеет.

Лукреции осталось только упасть на паркет и начать тереться об него ушами!

Тьфу!

Воспоминая о рыжем котике немного согнали с бабы Нади брезгливый ужас. Как будто из тьмы, льющейся из глаз убийцы, на свет вернули.

— Сегодня я приготовлю особенно замечательный чай, — сомнамбулически пророчествовала Лукреция. — Сегодня у меня исключительное настроение… Почти праздничное… — Опомнилась немного, посмотрела на жертву, усмехнулась. — Вы горячий предпочитаете, Надежда Прохоровна? Или чуть-чуть остывший?..

Она уже была совсем Лукрецией. Добродушная резвушка Аня Махлакова куда-то спряталась и появлялась только по мере надобности: улыбнуться бабушке, узнать предпочитаемую температуру чая…

«Наверное, психиатрическое освидетельствование может дать двоякий результат, — с почти незаметным вздохом подумала Надежда Прохоровна. — Жаль. Суворин надеется ее накрепко за жабры взять. Не вывернулась бы…»

— Спасибо, Анечка, я подожду, пока немножечко остынет, — сказала громко. Авось муровские ребята уже скумекали: время терпит, ждет. Не упустите Сашу, парни, не дайте ему сигнал подать!

Анна составила на поднос посуду, поманила бабушку за собой…

До комнаты шла, как гейша на чайной церемонии: каждое движение значительно, в глазах ожидание удовольствия.

Жуткая картина. Палач и жертва. Паучиха с ядовитым жалом и опрометчивая муха. Барахтаться и не пытается…

Гостья безропотно уселась в кресло, заторможенно глядела, как бережно и медленно льется из заварочного чайника зеленовато-желтая жидкость…

Мелькнула мысль: а наверное, этот изящный белоснежный чайник с золотистой каймой из собственного дома привезла. И надеется с собой забрать — на память.

Надежда Прохоровна как воочию увидела Анечку, пьющую вечерами чай из этого чайника: глаза полузакрыты, раздутые ноздри впитывают аромат, которого давно и нет в помине, но нервы продолжает щекотать…

— Попробуйте чай, Надежда Прохоровна, — с пробирающей до костей настойчивостью проговорила убийца. — Попробуйте.

Терпение у Лукреции закончилось.

Крылья носа, лоб заблестели от невидимой испарины, она провела по вспухшим губам кончиком острого розового языка…

Вот так же Толя Субботин — алкоголик матерущий — из тридцать четвертой квартиры на дне рождения у бабы Нади сидел… Пришел незваным, сел напротив и смотрел. То на именинницу, то на стакан, то на именинницу, то на стакан. Руки трясущиеся между колен зажал — ждал, пока приглашенные гости чинно тарелочки закуской наполнят… Потом не выдержал, схватил стакан — будь здрава, Надежда Прохоровна! — и одним глотком опустошил.

Отпустило мужика…

Лукреция сейчас напоминала запойного Субботина. Ее отпустит только после того, как гостья выпьет чаю и замертво под кресло свалится. Девчонку как от жесточайшего похмелья корежило…

Надежда Прохоровна посмотрела на стол: вазочка с вареньем, россыпь конфет в пиале… Может, карамельку надкусить пока?.. Вроде бы обертка магазинная, не раскрученная…

Но Суворин крепко-накрепко предупреждал: «Не вздумайте ничего попробовать в этой квартире, Надежда Прохоровна! Даже если Лукреция на ваших глазах разрежет яблоко напополам и одну часть съест — не пробуйте даже кусочка! Если она выпьет чаю вместе с вами и даже из вашей же чашки — не прикасайтесь! Она способна приготовить два состава — яд и противоядие. Вы выпьете и к праотцам отправитесь, а у нее даже поноса не случится! Если она предложит вам „свежее“ полотенце — не вытирайте руки после мытья…»

Много чего говорил подполковник, отправляя бабу Надю «на задание». Готовил.

Он только не предусмотрел, что время тянуть придется. Пятнадцать минут уже прошли, и, может быть, сейчас возле подъезда скручивают крепкие парни в бронежилетах руки Саше Баранкину… рот рукавицей зажимают, чтоб не крикнул, сигнала не подал…

А может быть, и нет.

— Пейте чай, Надежда Прохоровна, он аромат совсем теряет…

Лукреция схватила чашку со стола, принюхалась, глотнула, блаженно закатила глаза…

— Попробуйте…

Надежда Прохоровна медленно дотянулась до чашки. Взяла ее в руки…

В глазах Лукреции застыло жадное, томительное ожидание!

…Жизнь прожита. Хорошая. Наполненная.

Деток не родила и не вырастила… На могилку к Васе так и не собралась… На детишек Насти и Алеши не успела порадоваться…

Весна скоро… птички прилетят… цветочки распустятся… Интересно, купят ли Алеша и Настя ту дачу возле речки?..

Надежда Прохоровна медленно поднесла чашку к губам…

Что старой бабке о шкуре собственной тревожиться? Эта мерзавка молодых ребят в могилы укладывает! Такую дрянь надо накрепко останавливать!

За прожитую жизнь не цепляться…

Но почему-то больше всего было жальче, что не испытает еще раз того невероятного ощущения, что дают первые теплые дни весны — дождалась… Еще раз весна, еще одно лето, посиделки с подружками на прогретой лавочке под тополиным пухом, разговоры до самого вечера — тепло…

Надежда Прохоровна уже дотронулась верхней губой до радужной пленки остывшего чая…

И в этот момент по квартире пронесся громовой раскат входного звонка.

А может быть, и не громовой.

Но эффект получился как в грозу, когда над самой головой полыхнет и сразу грохнет!

Лицо Лукреции поначалу гневно вытянулось — как кто-то посмел мешать! как кто-то осмелился — в такой момент! — нажать на кнопку перед дверью!

Она вскочила на ноги, повелительно провела ладонью над столом, приказывая жертве не торопиться, оставить удовольствие до ее возвращения, и быстро вышла из комнаты.

Бережно держа чашку помертвелыми пальцами — не расплескать бы! — Надежда Прохоровна суматошно засновала глазами по комнате: «Куда? Куда эту дрянь перелить?!» Ведь как оно повернется — бабушка надвое сказала, Лукреция дверь не торопится открывать…

— Вам кого? — доносился голос Анны из прихожей.

Не Баранкин. И не спецназ.

Надежда Прохоровна стремительно поднялась из кресла, подскочила к широкой керамической вазе на тумбочке и быстро выплеснула туда содержимое чашки.

В два шага вернулась к столику — туда, наверное, были направлены микрофоны и камеры, на место действия, — и быстро зашептала:

— Ждите! Ждите! Сейчас приедет Баранкин, не упустите Сашу! — Повернулась к креслу, посмотрела на него. — А я пока бабушку при смерти поизображаю. Пусть думает, неудачный составчик нынче получился… Не крепкий.

— А мне наплевать, что вы сантехник! — неслось от входной двери. — Я вас не вызывала! У меня все сухо!

Из-за двери, видимо, что-то ответили…

— Да пошли вы к черту вместе с вашим управляющим! Все!

Надежда Прохоровна как подкошенная рухнула в кресло, схватила опустошенную чашку…

Разозленная Лукреция вернулась в комнату — оторвали в такой момент! на самом интересном! — посмотрела на бабушку Надю с пустой чашкой в руках…

— Вы уже выпили?! — Чистейшей воды детская обида отразилась на лице убийцы. Досада, злость на идиота сантехника уступили место такому искреннему разочарованию, что показалось, вот-вот отравительница расплачется!

Но длилось это недолго. Лукреция взяла себя в руки. Почему-то оглянулась на полупустую книжную полку, вскинула брови, о чем-то раздумывая, и села напротив Надежды Прохоровны.

Расслабилась.

Мягкая, добрая улыбка заскользила по губам… Ноздри чуть выгнулись…

Надежда Прохоровна подумала, что отравительница ждет от нее какой-то реакции на изготовленное снадобье.

Вздохнула тяжко:

— Что-то… шибко… топят у тебя, Анечка…

— Жарко? — сердобольно, наклоняясь вперед, исследуя лицо жертвы, спросила ненормальная девчонка.

— Да…

— А руки вялые и ледяные?..

— Вя…

Надежда Прохоровна получила от убийцы подсказку. Оборвала, не договорила слово… Покряхтела, словно в горле запершило… Руки плетями вдоль тела опустила…

Лукреция смотрела на нее во все глаза. Совсем как алкоголик Субботин зажала руки между колен, просила взглядом продолжения.

— А… А… А-ня… — выговорила Надежда Прохоровна.

— Наступает паралич лицевых мышц и мышц гортани, — спокойно констатировала убийца. — Дышите еще нормально?

Надежде Прохоровне совершенно не пришлось изображать ужас, появившийся в глазах. Девчонка вызывала его непритворно: сидела и, не отрывая убийственно заинтересованных глаз, разглядывала гостью.

Так злые дети смотрят на искалеченную муху с оторванными крылышками и ждут: что будет? как долго продолжит муха трепыхаться, барахтаться, не понимать?.Глаза — пустые. Жадные. Не наполненные настоящей жизнью.

Жуть.

— Вообще-то, по моим расчетам, агония должна продолжаться не менее пятнадцати минул, — пробормотала Аня, взглянув на изящные наручные часики… Посмотрела на бабу Надю и улыбнулась. — А знаете… Я вам, честное слово, немного завидую. — Облизала губы. — Жаль, что вы не можете рассказать, что сейчас чувствуете. Вам больно? — напряженно всмотрелась в зрачки жертвы. — Странно. Если вам больно, попробуйте мигнуть верхними веками, они еще способны двигаться…

Под заинтересованным взглядом убийцы на бабу Надю напала настоящая оторопь. Она чуть-чуть вдавилась в кресло, как будто бы пытаясь совершить последнее движение, отпрянула…

— Очень интересно, — пробормотала Анна. Схватила руку бабушки, пощупала пульс. — Очень странно… Жаль, Надежда Прохоровна, что вы ничего не можете мне ответить… Я бы не хотела, чтобы вам было больно… — Уловила интерес в «мертвеющих» глазах, усмехнулась, села прямо, закинув нога на ногу… — Не верите? — Усмехнулась. — Когда-нибудь, Надежда Прохоровна, я тоже уйду. Не дряхлой, не рыхлой, не вонючей… Я придумаю для себя нечто особенное, эксклюзивное… и испытаю все-все-все, что сейчас испытываете вы, — медленный, сознательный уход. Красиво, правда? Нет? Вы так не думаете?.. Зря. Я окружу себя цветами, надену лучшие одежды…. — Лукреция разговаривала сама с собой. Взгляд ее отпустил бабушку, заскользил по шторам. — Я проведу лучшую ночь в своей жизни! И уйду под утро… В цветах и ароматах… — Девушка вернула взгляд на Надежду Прохоровну, нахмурилась. — Не хотелось бы ошибиться, не хотелось бы испытывать боли…

Надежда Прохоровна поняла, что Суворин, говоря «злодейка превратила Москву в один огромный полигон по испытанию отравляющих веществ», был прав. Сегодня Махлакова проверяла на старенькой бабушке яд, которым, возможно, хотела воспользоваться сама…

Не скоро. Не завтра, не послезавтра, а долгие, долгие годы спустя.

И обязательно — без боли. С чистым сознанием, впитывая каждую минуту агонии…

Чудовище.

— …Ничего личного, Надежда Прохоровна, — болтала меж тем убийца. — Встретите на небесах Мишку Богрова, отвесьте ему затрещину. Если бы не он, кормили бы сейчас подвальных кошек минтаем и в ус не дули. Это он — остолоп! — сломал такой сценарий. — Лукреция снова села на край дивана, приблизила к Надежде Прохоровне сумасшедше посверкивающие глаза. — Представьте. «Мельниково». Одно убийство и одно самоубийство одним и тем же медицинским препаратом… — Отодвинулась немного. — Никто бы и в голову не взял подозревать меня — Мишка отравил Бяку и сам к праотцам отправился! В эту версию поверили бы все! Бяка его достала! «Ах, Мишенька, садись со мной, — засюсюкала противно, изображая Разольскую, — поговорим об Инночке, повспоминаем…» Два года Мишку знать не хотела, потом — простила!.. — Фыркнула. — Нужно ему такое прощение… Старая дура ни минуты покоя ему не давала, заставляла вину ощущать…

Надежда Прохоровна на самом деле представила картину, описываемую Лукрецией. Если бы в тот день, утром, в номерах отеля «Мельниково» нашли два трупа, никто бы не стал сомневаться в версии: Богров, которого Генриетта и вправду достала, устал терпеть ее разговоры, ее назойливость, и как только та снова заставила сеть рядом с собой — отравил Разольскую, потом покончил с жизнью. (Уж Анна бы придумала, как напоить пьяного соучастника порцией лекарства для сердечников!) Дело закрыли бы за смертью подозреваемого, о Лукреции не вспомнил бы никто, включая подполковника Суворина: не ее почерк, не ее обычный препарат.

— Такой план из-за этого остолопа рухнул! — продолжала негодовать отравительница. — Блеск! Интрига! Холдинг еще не продан, все акции Бяки делятся между совладельцами. — Посмотрела на бабушку, догадалась, что та не в силах оценить всю грандиозность рухнувшего плана, и взялась объяснять: — Вот представьте. Вы с друзьями испекли пирог. Разделили его на дольки, одну решили продать и, разумеется, не по совокупной цене масла, муки, яиц, начинки, как для себя. Цена вынесенного на торги куска пирога возрастает многократно в зависимости от рынка. Понимаете? Съесть кусок в дружеском коллективе — дешево, вынести его на торги — жалко. Все еще не наелись. Самим хочется. Оставшийся кусок нельзя выносить из дома, Надежда Прохоровна, его надо съедать на месте между своими. Как только пирог вынесен из дома, то есть холдинг продан, чужой кусок достижим. У него появляются другие хозяева.

Анна накрутила на палец длинный светлый локон, подергала:

— Как жаль… У Бяки остался ее кусок… Так и сдохнет не проглотив… не поделившись… Ну да ничего. — Улыбнулась лучезарно. — Этой стерве Аделаиде он тоже не достанется. Генриетта передумала оставлять все Богдану… — Посмотрела на Надежду Прохоровну, нахмурилась слегка. — А как вы думаете, Мишка случайно кофейные чашки с ядом перепутал… или в последний момент греха испугался?.. — Усмехнулась чуть жестко, чуть брезгливо, жалостливо. — Остолоп. Мужчины вообще все остолопы… Вы не находите?.. Гордятся, пыжатся… Да стоит пару слов сказать — «милый, ты лучше всех» да афродизиака в кока-колу добавить… — орел! Крыльями машет, башкой крутит… — Фыркнула. — Этот тоже пыжился. А как до дела дошло — «прости, Шакира»…

Махлакова лукаво прищурилась, закусила губу:

— А знаете, Надежда Прохоровна, оказывается — приятно. Найти такого собеседника, поговорить обо всем без утайки, без прикрас — как есть. Наизнанку вывернуться. Вы ведь не расскажете никому, правда?.. — Умоляюще, ерничая, сложила ладони лодочкой перед грудью. — Вы ведь сохраните мою тайну?.. Не предадите Аню?..

Засмеялась самодовольно:

— Не предадите! Нет. Все унесете с собой. — Снова села близко-близко к «умирающей» бабушке, заглянула в глаза. — А хотите, я расскажу вам, как все начиналось?.. Хотите? Может быть, вы думаете, я порочная такая? Мерзавка, да?..

Лицо Шакиры исказила горестная гримаса.

— Я их всех ненавижу. Знаете, какая у меня в школе кличка была?.. Плоскодонка. Анька Плоскодонка! Они все уже вымя третьего размера отрастили, а я — Плоскодонка!..

Старое прозвище нынешняя Лукреция буквально выплевывала, с капельками слюны, с шипением, с брезгливостью… Несколько минут пыхтела, вспоминая школьные обиды. Надежда Прохоровна очень хорошо представила издевательства неумных одноклассников…

Не повезло девчонке со школой. Поди, не самая простая девочка была, и школа наверняка престижная…

А вон как вышло. Плоскодонка. С уроков физкультуры сбегала, компоты в портфели пышногрудых одноклассниц выплескивала…

— …А знаете, чем все закончилось? Встретила я мужа Таньки Грушиной, уложила в койку, тот о буферах родимой супруги и не вспомнил! Мои ноги целовал, о свиданиях молил… Грушина к тому времени растолстела, как племенная корова, Гайский к ней неделями не прикасался!

Фамилия Гайский всколыхнула память Надежды Прохоровны. Оказывается, второй жертвой Лукреции был муж бывшей одноклассницы.

Может быть, и остальные жертвы глубоко привязаны к ней скрытыми ниточками?..

Хорошо бы подольше поболтала. Глядишь, во всех остальных убийствах перед камерами как на духу признается…

Интересно только, почему она, ненавидя женщин с пышными формами, мужиков-то убивала?..

Лукреция резко встала на ноги, прошла к серванту, где за дверцей прятались коньяки и виски, плеснула себе немного из бутылки с пятью звездами…

Повращала коньяк по стенкам пузатого бокала, принюхалась, все так же не отрывая глаз от «умирающей» старушки…

— Я не более порочна, чем они все, — сказала уверенно. — Я просто более храбрая. Все вообще как шутка начиналось…

Анна села теперь в противоположное кресло, перекинула ноги через подлокотник и, продолжая наслаждаться ароматом коньяка, продолжила рассказ:

— Приехал Федька из Лондона. Богатый, важный, женатый… Смешно. Кисель любил. Я вспомнила, как один кент говорил, что им в армии в кисель бром добавляли, чтобы по девкам не бегали… — Прыснула. Прямо в бокал с коньяком. — Вы не представляете, как было весело! Федька жену из Англии ждет, неделю грамотно питается — готов наследника делать… — Снова прыснула. — А у самого — «на полшестого». Вы не представляете, Надежда Прохоровна, какая умора была! Вайолет с зеленым лицом, Федька бледный, перед иконой клянется, что по девкам не шастал…

Анна повернулась в кресле, так потянувшись всем телом к Надежде Прохоровне, что той показалось, сейчас не удержится — на пол свалится.

Но физическая форма у девочки приличная была, висела долго, пока, хихикая, докладывала о первых экспериментах с химическими веществами:

— А тут я под боком! — мотнула бокалом. — Молодая, красивая, всегда с афродизиаком наготове. — Словно умирая от смеха, закатила глаза. — Вы не представляете, что было! Жена приезжает, у Федьки «полшестого», Анечка по дому в маечке гуляет — мужика прет, как дикого бизона! Он чуть не чокнулся — что происходит?! На Вайолет никакой реакции, на меня реакции — в полный рост! А все почему? — Анна, выпрямившись, значительно подняла вверх указательный палец. — А потому, что вся наша жизнь — это химия, биохимия и рефлексы. И большие титьки тоже вызывают сексуальное желание совершенно рефлекторно — эта женщина способна вскормить потомство.

В глазах убийцы мелькнула настоящая грусть.

Как в школе девочку-то затуркали! До сих пор на населении отыгрывается!

Но жалеть ее было не за что. Всяких женщин повидала Надежда Прохоровна: колченогих бедняжек, горбатеньких… И никто из них за глупые насмешки не мстил. Самой доброй на памяти Нади Губкиной была тетя Зина, которой еще на войне половину лица осколком мины снесло…

А эта? «Нашутившись» с бромом и африканскими снадобьями, отправилась людей убивать.

Лукреция печально оглядела когда-то могучую грудь Надежды Прохоровны, вздохнула:

— И все-таки противно. Несмотря на все рефлексы. Стоит только вымя нацепить, кобели в очередь становятся…

Понятно. Надежда Прохоровна вспомнила, как Суворин рассказывал об отравительнице — скорее всего, она использует «жировые костюмы» и накладную грудь, представила озлобленность этой фурии: на титьки клюнули, а раздеться нельзя! И поняла, почему та травила все-таки мужиков.

Она неправильно оценивала прежде всего себя и потому мстила. За собственную, как ей казалось, несостоятельность. За сальные взгляды на прилепленную грудь.

Глупость какая-то… Все дело только в нулевом размере лифчика?!

Глупость. И мужиков жалко. Не давала им Анька возможности разубедить себя в эдакой вздорности, мужа и то африканскими травами в постель заманила…

Вон у Клавдии, сводной сестры Сонечки, тоже не было причин лифчик надевать, но два раза в ЗАГС сбегала! И от мужского невнимания никогда не страдала!

Неужели так бывает? От такой-то ерунды девчонкам головы сносит?!

Чепуха какая-то. И пусть этим врачи-мозгоправы занимаются. Ведь случается — собственную порочность да гадость кто-то совершеннейшими пустяками оправдывает, если ничего существенного, настоящего за душой нет.

— …Я могла бы, конечно, «пластику» сделать… Но… — Лукреция неопределенно потрясла рукой.

Конечно «но»! Сделаешь себе вожделенную грудь, и пропадает причина весь мужской род ненавидеть! Не получится и дальше «развлекаться».

У серийных убийц, видать, мозги своеобразно устроены, им оправдание жестокости подавай. Хотя бы перед самим собой.

Ловко устроилась девочка… Совесть комплексами то услаждает, то будоражит. Испоганилась уже. Привыкла чужую жизнь в руках держать.

— Вам меня не понять.

Еще скажи — пожалейте меня, бедняжечку!

Оттаскать бы тебя, мерзавку, за космы! Стольких мужиков со свету сжила!

Надежда Прохоровна никогда не считала, что нынешняя молодежь, даже та, что по ночным дискотекам тусуется, чем-то шибко хуже прежних комсомольцев. «Ничего не изменилось в мире, Софочка, — любила говорить она. — Все так же: девки — пляшут, парни — смотрят. Только музыка другая стала да мы состарились…» И на дискотеках этих нормальные ребята собираются. Как раньше, те, что понеугомонней, что все дела днем сделать успевают. И поработать, и поучиться, и поразвлечься. Не поддерживала баба Надя тех кумушек, что нынешнюю молодежь чернят: «Одни уроды на тех дискотеках выкаблучиваются». Рты таким бабкам затыкала: «Себя вспомните, старые перечницы!»

Все в жизни неизменно — девки пляшут, парни смотрят. А если у кого сил или желания не хватает, так то, как нынче говорят, их проблемы.

А молодежь нечего винить.

Разозлившись на сумасшедшую девчонку, Надежда Прохоровна вдруг вообразила, как восстает из кресла «умирающая бабушка», тянет руки к космам ненормальной убийцы…

Чуть не прыснула. То-то, поди, дрянная страху-то натерпится! «Мертвец» ожил!

Отогнала от себя неурочные мысли, сделала лицо «умирающе постным»…

Но Лукреция метнувшийся взгляд на космы уловила. Насторожилась.

Дотянулась рукой до запястья Надежды Прохоровны, в зрачки уставилась…

— Странно, — произнесла с недоумением. — Как странно…

Подняла бабы-Надину руку вверх, резко отпустила — кисть бабушки безвольно шлепнулась на подлокотник.

Немного успокоилась. Поднялась на ноги, подошла к книжной полке и вынула из-за выдвинутой вперед стопки книг миниатюрную кинокамеру!

Посмотрела на бабушку, на камеру, пробормотала — сейчас посмотреть?..

Надежда Прохоровна забыла, что умирает не по правде! Чуть в самом деле не скончалась.

Девчонка все это время проводила съемку «последних» минут жертвы! (Наверное, готовила презент на будущее, собиралась еще раз насладиться творением рук своих!) Прямо сейчас она может увидеть, что баба Надя никакой отравы не пила!

Лукреция крутила в руках камеру, раздумчиво оглядывала «гостью»…

Что она сделает, когда увидит, что вся порция отравленного чая выплеснута в непрозрачную керамическую вазу?!

Побежит в унитаз выливать?! По голове старушку гой же вазой огреет?!

Ох, спаси и сохрани…

Надежда Прохоровна незаметно напружинила окостеневшие от неподвижности икры, приготовилась метнуться вперед, на убийцу!..

В квартире, как и двадцать минут назад, раздался громобойный звонок в дверь!

Но не однократный, как раньше, а условный — дзынь-дзынь-дзы-ы-ынь.

— Саша, — проговорила ненормальная девчонка. — Наконец-то. — Вернула видеокамеру на полку и отправилась в прихожую.

Надежда Прохоровна перевела дух. Неужели все закончилось?! Неужели сейчас в квартиру ворвется тот самый спецназ, спеленает сумасшедшую девчонку и бабушку избавит!

Спецназ ворвался.

Но девочку не спеленал.

Лукреция, опередив бронированных парней, стремительно ворвалась обратно в гостиную и тут…

Наткнулась на «ожившую» бабушку.

Судя по траектории прыжков, неслась она к кинокамере. Небось в окошко метнуть или об стенку разбить мечтала…

Но встретила в комнате спокойненько стоящую Надежду Прохоровну и словно лбом о стекло ударилась. Выпучила глаза, разинула рот и…

В таком вот ошарашенном виде и была спелената. Жалко, что одними наручниками, но зато — мордой в ковер.

Но и оттуда, с полу, таращилась на бабу Надю и никак не могла в толк взять…

А когда взяла-а-а-а… Таким утробным, звериным воем разродилась!!

Уши в трубочку у всего спецназа свернулись!

Пока девчонка рычала и колотилась об пол, Сергей Михайлович невозмутимо ее перешагнул, подошел к бабе Наде, за руку взял…

— Как вы, Надежда Прохоровна?! — Не дождался ответа — бабушка на своих двоих стоит, и так понятно. Покрутил восторженно головой. — Ну вы даете! Когда «сантехник» с Махлаковой разговаривал, за дверью готовый к штурму спецназ стоял! Вы в последний момент сигнал подали, что контролируете ситуацию, и я успел захват отменить! Только-только успел!

Суворин раскраснелся, круглые щеки, лысина алели и блистали. Он восторженно крутил головой, тряс руку Надежды Прохоровны, оглядывался на входящего Володю Дулина…

«Отпускало» мужика. Оно и понятно: столько лет за убийцей охотился, глаза от матерей прятал… поймал.

— Надежда Прохоровна, мы Баранкина взяли, — солидно, как начальству, доложил майор. — Вы нам время дали его расколоть…

Последние слова, не исключено, были сказаны для валяющейся на полу Лукреции. Но бабе Наде тоже было важно их услышать. Не зря старалась. Не зря лицедействовала. Все правильно ребята сделали, и бабушка не подвела.

— Нет, Дулин, ты, конечно, говорил, — все никак не мог успокоиться Суворин, — но такого я не ожидал!

Надежда Прохоровна скромно вытащила свою руку из влажных милицейских ладоней, потупилась…

Майор же смотрел на бабу Надю так, словно гордился «лично выращенным кадром». Улыбался горделиво, принимал от муровца восторженные похвалы…

Не подкачала баба Надя! На уровне операцию провела!

И впрочем, как всегда…

Надежда Прохоровна тихонько опустилась на краешек дивана, посмотрела снизу вверх на разгоряченных удачно проведенным мероприятием молодцев, спросила:

— Я смогу сейчас уйти, ребята?

— Конечно! — воскликнул подполковник. — Поляков, обеспечь машиной нашу героиню!

«Героиня» едва встала на подламывающиеся ноги. Как ни крути, но на восьмом десятке геройствовать — не сахар.

Часть пятая

ВСЕМ СЕСТРАМ ПО СЕРЬГАМ

Суворин и Дулин пришли к Надежде Прохоровне домой только через три дня.

С большущим букетом бордовых роз, с тортом «Чародейка», с бутылочкой кагора.

Приятно. Надежда Прохоровна поняла: с Алешей мужики советовались, спрашивали, что бабушка любит.

Приятно.

В просторной гостиной бывшей коммуналки по вечернему времени собрались все домочадцы. Старший лейтенант Бубенцов еще три дня назад посвятил семью в последние события… (Почему Бубенцов, а не сама героиня? Да потому, что так восторженно о своих успехах Надежда Прохоровна постеснялась бы докладывать! Да и Софочка взглядом нет-нет да упрекала: «Как ты могла, Наденька, такое скрыть? не поделиться? в одиночку пережить?!») Настенька смотрела на бабу Надю, как первоклашка на живого космонавта, Вадим Арнольдович тихонько усмехался — сразить наповал маститого ученого, пожалуй, получилось бы, изобрети Надежда Прохоровна принципиально новый телескоп… Арнольдович любил свою соседку всякой: и храброй «сыщицей», и милой ворчуньей в домашних шлепанцах.

Софья Тихоновна на подругу почти не глядела. Наполнила глаза укоризной и адресовала ее полностью прибывшим с визитом милиционерам: «Как вы додумались, господа офицеры, отправить на подобное мероприятие пожилую женщину?! как совести хватило?»

Подполковник Суворин под гневным взором седовласой дамы тушевался. (Хотя, поди, и не таких в своих кабинетах встречать приходилось. Но тут укор справедливым был — бабушка как-никак, не здоровяк богатырь, а убийце настоящей противостояла.)

С Дулина же как с гуся вода — привык.

Суворин добавлял в голос утвердительной патетики, стараясь показать — куда милиции без бабы Нади?!

И в этом преуспел. Софья Тихоновна сменила гнев на милость и внимала уже чуть-чуть, почти как Настя.

— Нашли мы ее лабораторию, Надежда Прохоровна, — довольно сообщал Суворин. — Нашли!.. Но как хитро устроена! Помните, я вам про убийство Гайского рассказывал?

— Помню, — кивнула баба Надя. — Он муж одноклассницы Ани.

— Да. Но не в этом суть. Отравила его Махлакова совсем по другому поводу. Лабораторию прятала. — Суворин отпил чаю, автоматически полез в карман пиджака за сигаретами… но опомнился. — Пять лет назад молодожены Махлаковы въехали в многоэтажную новостройку. Махлакова там познакомилась с соседями по этажу, жить в квартире они не собирались — купили как вложение денег, сами в Черногорию уехали. Анна договорилась с соседями о найме жилплощади. Но… Оформлять договор на свою фамилию не захотела. Искала болвана. Наткнулась случайно на Гайского, тот даже не вспомнил ее по школьным фотографиям жены… вскружила голову, предложила снять квартиру для «приятных встреч». Тот согласился. Жена из одноклассниц не простая девушка была — папа со связями, Гайский боялся тестя, в полном смысле, до смерти. Шашни скрывал, как подпольщик явки, в общем — срослось все у Лукреции. Гайский снял квартиру на свое имя с предоплатой на год. В тот же день Махлакова его отравила. Чтобы не светился покойник лишний раз возле ее подъезда. Наем квартиры она уже после сама продлевала, деньги на счет аккуратно переправляла.

— А парнишку этого… Петю, почему отравила? Он же первым был…

— Не первым, — скрипнул зубами Суворин. — Но суть не в этом. Петю она отравила для пробы. Каким бы ни был тесть Гайского, но коли убили родственника, даже гулящего, расследование смерти велось бы в штурмовом порядке. Лукреция подстраховалась. Отравила Петра лишь только для того, чтобы проверить — как быстро подействует яд, успеет ли она беспрепятственно покинуть место преступления… Проверяла, в общем, гадина.

— Она так легко во всем признается?

— О-о-о, — поднял брови подполковник, — поет, как канарейка. Как мы и ожидали, после задержания с поличным она предпочла косить под дурочку. Выхода у нее благодаря вам, Надежда Прохоровна, нет. Тут либо-либо: или ты косишь под невменяемость и говоришь, или надеешься на адвокатов и молчишь, как камбала об лед. Не уверен, что она обо всем рассказывает, но если удается к месту привязать — болтает. Лаборатория-то найдена.

— Баранкин о ней знал?

— Какое там! Это нора — секретная. Мы ведь почему никак ее обнаружить не могли? Заходит Махлакова в подъезд своего дома, поднимается на лифте до этажа — наружка дальше не идет — и в норку. В доме отличная охрана, проверят каждого входящего, да и «работали на цыпочках». Мы бы эту лабораторию до морковкина заговенья искали бы! Квартира еще на восемь месяцев вперед была оплачена. Уж за это время Махлакова даже из тюрьмы смогла бы найти человека, уничтожившего лабораторное оборудование в соседней квартире. Мать, например.

— Понятно, — проговорила хмуро баба Надя. — А кто у нее первым был, Сережа?

— Разольский, — серьезно ответил тот.

— А как вы его к ней привязать смогли? Почему Анна про его убийство показания дает?

— Это случай особый, — ухмыльнулся Суворин. — Тут нам Генриетта шибко помогла, когда узнала, в чем Махлакова обвиняет ее мужа. — Сергей Михалыч сделал хитрые глаза, и Надежда Прохоровна поняла, что сейчас будет нечто неожиданное: — Махлакова обвиняет Андрея Филипповича в изнасиловании. Мол, тот насильно лишил ее девственности в пятнадцать лет, и она ему только отомстила. Отсюда, мол, и повреждения в психике обороты набрали…

— Ого!

— Да никакое не «ого!», Надежда Прохоровна! Врет как заведенная! Разольский к тому времени никого уже не мог лишить девственности! Он тринадцать лет назад перенес заболевание простаты и изнасиловать «девочку» никак не мог! У Разольской даже его медицинская карта сохранилась.

— Так как же…

— Ну, скрывали Разольские сей факт, конечно. Гордиться нечем. Анна никак не могла знать, что валит изнасилование на импотента… Разольская, Надежда Прохоровна, рвет и мечет! «Девчонка память мужа опорочила».

— Раньше надо было метать и рвать, — пробурчала Надежда Прохоровна.

— Согласен. Но теперь Разольская нам очень помогает. По ее предположениям, Анна могла отравить ее мужа, подслушав разговоры матери и отчима. В то время Андрей Филиппович шибко забирать стал. Махлаков тревожился, как бы весь бизнес под себя не подмял… Ну… «доченька» и расстаралась. Убрала расторопного дяденьку от денег на небеса.

Вот…

Надеюсь, сможем доказать и попытку отравления Разольской, если захоронение узбекского мальчика-официанта найдем. Хотя… столько времени прошло… там и от тела-то ничего не осталось…

— А отчима своего она «убрала»?

— Она. Теперь, когда мы нашли её лабораторию и знаем, какими примерно могут быть составляющие ее «рецептов», эксперты, с большой долей вероятности, смогут определить наличие яда в теле Махлакова. Ведь дело не в том, Надежда Прохоровна, что яды быстро и бесследно расщепляются в организме, а в том, что нужно знать предмет поиска. Отравляющих веществ — тысячи. Сто лет можно колдовать над пробирками, но ничего так и не выяснить. Понимаете теперь, почему экспертам так важно было найти лабораторию? Оснащенная лаборатория в рабочем режиме — это альфа и омега в делах об отравителях.

— И за что она отчима отравила?

— После продажи холдинга тот собирался изменить завещание. Старое было составлено, когда еще падчерица и сын в семью не объединились. Махлаков был очень недоволен, что Анна с внуками не торопится, и решил оставить состояние полностью семье. Чтобы, значит, поторопить невестку с внуками и покрепче к возрастному сыну привязать.

— Допривязывался, — вздохнула баба Надя. — А почему Федя жену в убийстве отца не заподозрил? Она ведь получалась основной подозреваемой.

— Он не знал, что отец недоволен невесткой. Махлаков об изменении завещания только с Анной и матерью поговорил, сына не вмешивал. Хрупкую психику берег. А ну как то же самое, как с английской женой, случится? Не сможет сынок наследника заделать, когда узнает, что жена за деньги в постель ложится?

Надежда Прохоровна задумчиво поболтала ложечкой в чашке с чаем:

— Надо же, как бывает… Дразнили девочку в школе… а та убийцей-отравительницей выросла…

— Надежда Прохоровна! — округлил глаза подполковник. — Вы что, этой чуши поверили?!

— ???

— Да Махлакова на вас модель поведения на следствии опробовала. На всякий случай при слушателе байки отрабатывала. Вы сами подумайте: кто мог ее в школе дразнить?! Она гордилась маленькой грудью! Могла, еще не заходя в школьную раздевалку после физкультуры, на ходу майку с голого тела сорвать и крикнуть: «Ну что, коровы, уже дойлись?!», «Подберите титьки, дуры!». У нее вообще никаких комплексов не было. Мы нашли ее одноклассниц — это она их третировала! Одну девочку до того насмешками довела, что та чуть от анорексии не скончалась, все похудеть хотела! Махлакова, Надежда Прохоровна, опаснейший социопат! Она с людьми как с грязью обращается. Девчонки от бессилия придумали ей прозвище Анька Плоскодонка, но дразнить-то по сути дела не решались.

— Значит… прозвище было?

— Было, в корень зрите, Надежда Прохоровна. Для суда присяжных это важный факт. Хороший адвокат любую жертву этим фактом в агрессора превратит, а Махлакову «бедной девочкой» выставит. Бедной и сбрендившей от детских комплексов. Психиатрия наука не однозначная… И эксперты разными бывают.

— Боитесь, что вывернется девчонка? — догадливо спросила баба Надя.

— Боимся, — не стал лукавить подполковник. — Мы даже факт болезни Разольского как туз в рукаве для суда приберегли. Если Махлакова начнет одолевать — прокурор доказанным враньем ее по скамье размажет. Сохранить лицо после такого известия, возможно, даже у Лукреции не получится. — Суворин помолчал немного, серьезно глядя на бабу Надю, сказал:

— Спасибо вам большое, Надежда Прохоровна. Если бы не вы… Неизвестно, когда бы мы смогли выйти на Махлакову… Может быть, и никогда. Есть мысль, что после продажи холдинга она бы разобралась с мужем — у него других наследников нет — и очень богатой дамочкой рванула за границу. Вы ее, можно сказать, на самом финише в России остановили. К убийству в «Мельниково» ее могли только ваши слова про Шакиру привязать, у Махлаковой вся «музыкальная» комната фотографиями этой плоскогрудой певички завешана… Стоило бы вам на следствии хоть одно слово произнести про Шакиру — закрутилась бы машина…

— Да ладно тебе, Михалыч, — смутилась баба Надя. — Что там с Сашей Баранкиным?

— С Баранкиным? Ничего особенного. Заливается курским соловьем. В «Мельниково» он приехал по приказу Махлаковой… Качественно ему девочка голову задурила, умело возбуждающими снадобьями пользовалась… Обещала и за бугром при себе оставить. Баранкин приехал в отель, чтобы раздобыть универсальный магнитный ключ от номеров. Вероятно, Махлакова не была уверена, что получится подлить яд Разольской во время представления фокусника, которого, кстати, подручный и пригласил по ее наводке, и подстраховывалась.

Во-о-от…

Баранкин попробовал стащить ключ у горничной Светланы — попался. Решил купить. Назначил Свете встречу неподалеку от отеля, та принесла ключ, но повела себя неразумно — начала завышать цену. Баранкин понял, что нарвался на прожженную шантажистку, попытался припугнуть, но толкнул неловко и… В общем, косит на «непреднамеренное». Он вообще как узнал, в какую серию вляпался, так перепугался — показания дает, у следователя рука фиксировать устала.

— Тогда спасибо надо Паше Архипову говорить, — значительно подняла брови Надежда Прохоровна. — С него все начиналось, это он подозрительность в смерти Светы нашел и меня вызвал.

— Не забудем мы про вашего Пал Палыча, Надежда Прохоровна, — усмехнулся Суворин, — отблагодарим, сочтемся. При его работе иметь должника в МУРе большое дело, понимаете ли.

— И с Алешки выговор снимите! — строго глянув на Дулина, сказала пенсионерка.

— Да не было никакого выговора, пугнул только, — признался майор. — Бубенцов вместе со всем отделом премию получает и почетную грамоту.

— Тогда отметим? — лукаво прищурилась пожилая сышица и красноречиво поглядела на все еще не тронутую бутылку кагора. — Открывай, Алешка!

Гости прощались. Сергей Михайлович уловил минутку, когда остался с бабой Надей наедине, подошел вплотную…

— Надежда Прохоровна, мне один вопрос покоя не дает, — сказал немного смущенно, пристально глядя бабушке в глаза. — Помните, когда вы чашку с отравленным чаем взяли…

у нас такое лицо было… Вы и правда могли тот чай выпить!

Надежда Прохоровна пожевала губами, отвела глаза от напряженно всматривающегося в нее подполковника…

— Не знаю, Сережа. Тогда казалось — мосла. Сейчас — не знаю. Сама над этим думаю.

Подполковник Суворин наклонил большую умную голову и снова поцеловал руку седой пенсионерке. Только на этот раз губы на морщинистой коже подольше задержал.

Эпилог

— Наденька, тебе опять Генриетта Разольская звонила…

Надежда Прохоровна только что вернулась с прогулки до булочной — Софья Тихоновна встретила ее в прихожей, — тяжко опустилась на обувную тумбочку у двери, стянула шапку с головы.

— Ну? Что молчишь? — спросила Софа. — Генриетта Константиновна уже в четвертый раз звонит. Почему ты не хочешь ей отвечать, Наденька?

Баба Надя раздумчиво поглядела на старинную подружку, сжала вязаную шапочку в руке…

— Да не хочу я с ней разговаривать, Соня. Противно. Пока эта дурища со своими миллионами разбиралась, вокруг нее людей травили… Сколько по всей Москве молодых мужиков полегло… Уму непостижимо! Не могу ей этого простить.

— Но ведь она… Что она могла сделать? Анну МУР не вычислил!

— Надо было на все свои связи нажимать! Беспокоиться, головой шурупить! — разгорячилась Надежда Прохоровна. — А она только об своих мильёнах переживала, как бы их ловчее к себе привязать!

— Но ведь она их на доброе дело собиралась пустить… — промямлила тишайшая Софья Тихоновна. Давно она не видела свою подругу в таком жесточайшем огорчении. — Она животных лечила…

— Одно другому не мешает! — сурово обрезала Надежда Прохоровна. — И ты мне о «добром деле» не напоминай! Генриетта мильёны свои по фондам распихивала, хотя знала: есть убийца в окружении, люди гибнут, но руки умыла! Севу с Арнольдом предпочла дрессировать.

— Тише, Надя, тише, давление поднимется…

— Оно у меня как у космонавта, — жестко отбрила Надежда Прохоровна и встала.

— И все же, Наденька, нельзя так, — с мягким укором произнесла жена профессора. — Неудобно. Женщина в четвертый раз звонит, я уже врать устала, что ты уехала… Поговори с ней, а?..

Р. S

— Сегодня в офис приходила Бяка…

— Зачем? Опять с какими-то претензиями?!

— Ей сообщили о твоей беременности…

— Господи! Ну почему нас не могут оставить в покое?! Ты хоть знаешь, кто на этот раз насплетничал?!

— Знаю. Надежда Прохоровна Губкина. И не насплетничала, Ада, а поговорила с Генриеттой. Бяка делает меня доверительным управляющим.

— Это правда?!

— Да. Она пришла в офис с уже подписанной доверенностью.

— Надежда Прохоровна Губкина?.. А кто это такая?..

Примечания

1

Пугающая история знакомства Павла Павловича и Надежды Прохоровны изложена в книге О. Обуховой «Паника, убийство и немного глупости».

Content

Оксана Обухова
Рефлекс убийцы

Часть первая ЗНАКОМЫЕ И НЕЗНАКОМЦЫ

Часть вторая МЕСТО ГОРОДСКОЙ СУМАСШЕДШЕЙ УЖЕ ЗАНЯТО!

Часть третья СТРАСТИ-МОРДАСТИ

Часть четвертая ЖИЗНЬ ПРОЖИТА…

Часть пятая ВСЕМ СЕСТРАМ ПО СЕРЬГАМ

Эпилог

Р. S

Примечания