Андрей Борисович Лысиков

Инфекция

Часть первая

Вирус

Жаркое лето, типичное для средней полосы России, где зима захватывает людей в свои суровые объятия хорошо, если в конце ноября, а не раньше, а весна торопится пригреть солнечными лучами не ранее чем в середине апреля. Вот таким было и то лето, когда градусник в тени показывал не меньше 38 градусов. Сухой ветер, который не приносил облегчения разгоряченной коже, обжигаемой нещадно палящим с неба солнцем, а напротив, лишь ухудшал самочувствие. В такую погоду хорошо сидеть под вентилятором или сплит-системой, наплевательски относясь к мысли, что это может привести к воспалению легких, с книжкой в руках. А еще лучше — уехать на природу и, под аккомпанемент музыки, доносящейся из открытой машины, укрывшись в тени раскидистого клена, а может и в обнимку с близким человеком, потягивать из банки холодное пиво, пытаясь растянуть удовольствие, мечтая о том, чтобы эти мгновения жизни никогда не заканчивались, не оставляя в памяти даже малейших воспоминаний. А может быть отправиться с друзьями на другой, «сельский», берег Волги, лежать на пляже и загорать, а затем, раскалившись на солнце, кинуться с разбегу в чертовски приятную для разгоряченного тела, прохладную воду великой русской реки и, раскинув руки, полежать на спине, чувствуя, как тебя слегка покачивает на волнах. Как было бы здорово, если бы так и было…

…Электронные часы на прикроватной тумбочке показали 6:32 утра. В этот момент мир перевернулся и перестал быть таким, каким его все знали. Но этого сначала никто не заметил, на это никто не обратил внимания… А затем стало слишком поздно…

Николай проснулся, потому что ему показалось, будто кто-то толкнул его в бок. Причем очень ощутимо. Он повернул голову влево, но жена спокойно продолжала спать. Даже во сне его мучила жуткая головная боль, а теперь с пробуждением она, казалось, только усилилась. Поворот головы в сторону жены вызвал новый приступ, и к головной боли прибавилась еще и тошнота. «Что же, черт возьми, мы вчера такое пили»? — подумал он. Да, вчера к ним заходили друзья, Анатолий со своей супругой. Все четверо были приблизительно ровесниками, им было по двадцать семь — двадцать восемь лет. И Николай, и Анатолий учились когда-то вместе в университете, где Николай и познакомился с Людмилой, своей нынешней женой. Однажды, еще учась на третьем курсе (она тогда училась на год младше), он подошел к симпатичной девушке и пригласил ее сходить в кино. Она ответила согласием, и с того момента их всегда видели вместе, что и привело абсолютно закономерно к свадьбе в прошлом году. Анатолий со своей Светланой познакомился через две недели после знакомства будущих супругов Томиных. Собственно именно Николай и Ирина познакомили их. Так уж получилось, что стрелы амура пронзили тех двоих также моментально, как и их друзей. А вчера Толик со Светой заявились к ним домой без всякого предупреждения. Они вчетвером просидели до глубокой ночи. И теперь Николай не мог понять, как же они ухитрились так напиться вчера вечером. Вот только в его голову пробивалась сквозь дикую боль навязчивая мысль, что он-то вечером ничего не пил, потому что отвозил друзей домой на их собственной машине. Приехали они сами, но Анатолий умудрился неплохо заложить за воротник, поэтому его жена запретила ему садиться за руль. У Толика были некоторые проблемы с выпивкой, и его друг естественно об этом знал, поэтому даже не попробовал дорогой ликер, который принесли друзья. А теперь у него голова раскалывалась на части, как будто он вчера безбожно напился. Он снова повернулся к жене, превозмогая боль, и попытался ее разбудить.

— Ира… — он удивился, потому что его голос был каким-то осипшим, и еще горло жестоко саднило. — Ирина!

— Ну чего ты толкаешься?! — его молодая красавица-жена открыла один глаз, который раздраженно на него посмотрел, второй глаз был скрыт в подушке. — Ты видел сколько времени?

— Около семи, — Николай посмотрел на свои наручные часы. Это были «Сейко», подаренные ему его отцом, когда он поступил в университет. С тех пор он никогда их не снимал. Цифры расплывались в глазах, но все же он смог сделать героическое усилие и сфокусировал взгляд на циферблате.

— А во сколько мы легли, ты помнишь? — Николай прекрасно знал, что сварливый тон его жены вовсе не говорил о ее скверном характере. Но она очень не любила, когда ее будили рано утром, особенно если было утро выходного дня, а накануне друзья устроили им небольшую вечеринку.

— Ну…

— Вот тебе и «ну». Чего не спится-то?

— Не знаю, Ир. Скажи, я ведь вчера совсем не пил?

Ирина приподнялась на локте и посмотрела на мужа. Сон постепенно уходил из ее глаз, и взгляд становился внимательным.

— Ну, если только ты, отвезя Толика со Светкой, где-нибудь не задержался, — в ее голосе прозвучало плохо скрываемое ехидство. — Ладно, шучу. Конечно, ты не пил. Я бы почувствовала, когда мы с тобой перед сном немного пошалили, — в глазах Ирины забегали озорные искорки. — Но запаха спиртного от тебя не было. А почему ты спрашиваешь?

— Не знаю, — у него появилось ощущение, что за пару минут голос успел еще сильнее осипнуть. Боль в горле нарастала, как будто пытаясь соревноваться с головной. — У меня ощущение, что я заболел. Состояние какое-то дурацкое…

Искорки из глаз жены пропали, и в них появилась озабоченность. Она протянула руку и потрогала лоб Николая. Озабоченность тут же сменилась тревогой. Она вскочила на ноги и босиком подошла к мужу, присев на край двуспальной кровати, и снова приложила ладонь к его лбу.

— Коль, да у тебя жар.

— Что, серьезно, что ли? — он улыбнулся, пытаясь превратить все в шутку.

— Перестань лыбиться, муженек, а то схлопочешь по носу. У тебя правда жар. Подожди, я сейчас.

Она вышла из спальни, а Николай задумался. Как его могло угораздить простудиться? В том, что это простуда, он практически не сомневался. Несмотря на жуткую головную боль и непонятную слабость во всем теле, настроение его не слишком сильно испортилось, и ему не верилось, что в такое чудесное летнее утро у него может быть какое-то серьезное заболевание. Он даже попытался встать, но тут же с легким стоном рухнул обратно в постель как подкошенный. Похоже, организм все-таки решил сыграть с ним непонятную, но очень злую шутку.

Ирина через две минуты вернулась с градусником, снова усевшись рядом с ним. На ее лице была написана такая трогательная забота, что Николай поневоле улыбнулся. С того дня, как он предложил ей сходить в кино, ему не хотелось отрывать от нее взгляд. Она всегда смотрела на него с такой же надеждой и любовью. Только сейчас к любви примешивалась еще и тревога.

— Давай-ка померяем температуру, дорогой, — она поставила ему градусник подмышку, заставив его вздрогнуть от прикосновения неожиданно ледяного ртутного наконечника, и взглянула на часы на столике рядом с кроватью. — Подержи пять минут, потом посмотрим. И где только тебя угораздило?

— Если б я знал, зайка, — он всегда любил этим словом называть Ирину, хотя ей это все решительно не нравилось. Однако он умел так проникновенно шептать ей на ушко всевозможные эпитеты типа «зайки», «котенка» и тому подобного во время их занятий любовью, что она вскоре просто смирилась и махнула рукой. — Помню только, что попал под дождь вчера вечером, когда отвез Толяна с его женой на их машине домой. Обратно же я своим ходом возвращался. Гроза вроде бы была не самая слабая.

— Ну да, я помню грозу. Вот только не пойму, откуда она в это время года.

— Не знаю, солнышко. Но вроде бы в последние дни такая жара стояла. Рано или поздно это ведь должно было закончиться.

— Черт знает что, с нашим климатом! То жара, то гроза с ливневым дождем. Ладно, муженек, давай посмотрим твою температуру.

Николай вытащил градусник и, не взглянув, отдал его Ирине. Та посмотрела, а затем перевела взгляд на мужа. В глазах уже было не просто беспокойство. В них бился испуг.

— Дорогой… Сорок с небольшим… — она бросилась в соседнюю комнату.

— Ириш, куда ты?

— За жаропонижающим. А потом звонить в «скорую».

— Да ты совсем что ли? Не надо. Сами температуру собьем. Я в университете почти с такой же температурой в футбол играл.

Ирина, судя по звуку, не просто положила телефонную трубку на рычаг, а швырнула ее, потому что старенький телефонный аппарат (у Николая все руки не доходили сменить его на более новый или, как говорили современные подростки, более «навороченный») жалобно тренькнул. Она ворвалась в спальню, однако вспомнила, что ее мужу с такой высокой температурой нежелательно волноваться, и сменила гнев на милость.

— Но, дорогой, — она вновь присела на край кровати и ласково провела рукой по волосам Николая, — у тебя действительно слишком высокая температура. Да и возраст у тебя уже отнюдь не студенческий. А если сегодня будет такая же жара как в предыдущие дни?

— Принеси мне лучше таблетку жаропонижающего. Если температура не будет спадать, можно будет водкой растереться… Да ты сама все это прекрасно знаешь, зачем я тебе рассказываю…

Она ушла на кухню, пару минут гремела там выдвигаемыми и задвигаемыми обратно полками, а затем вернулась назад, протянув Николаю стакан воды и две белых таблетки.

— Это парацетамол, — пояснила она, видя вопросительный взгляд мужа. — Выпей сразу парочку. Уж страшного, я думаю, точно ничего не будет.

Он положил обе таблетки на язык и запил их водой из стакана, сморщившись от боли, сглатывая. Горло не просто саднило, каждая попытка сглотнуть вызывала жуткий приступ боли. Николаю это напомнило его детство. Ужасный приступ ангины в одиннадцатилетнем возрасте. Боль при сглатывании была просто адской. Когда врач прощупывал воспаленные лимфоузлы на шее, маленький Коля аж несколько раз подпрыгнул на кровати. Врач даже хотел предложить удалить гланды хирургическим путем, уж больно приступ ангины был тяжелым, но его остановило то, что этот приступ был первым. И к счастью для Николая оказался последним. Больше ангина его никогда не мучила. До сегодняшнего дня.

А вот теперь, когда Ирина наклонилась к нему и попыталась своими мягкими пальчиками, которые он всегда любил целовать, пощупать его шею, он опять закричал от слабого нажатия. Лимфоузлы реагировали приступами боли на малейшее прикосновение. Его жена тут же отдернула руки.

— Коль, покажи горло.

— Чего ты еще в нем не видела?

— Ну что ты как ребенок, в самом-то деле? Дай посмотрю.

Он открыл рот, и Ирина заглянула, сразу заметив, что горло ее мужа не просто красного, а чуть ли не бордового цвета. Миндалины сильно опухли, на них появился легкий белесый налет. Она мягким нажатием руки закрыла мужу рот и легонько поцеловала супруга.

— Ну и что ж ты там рассмотрела? — он подумал, что еще немного, и голос у него совсем пропадет.

— У тебя в детстве уже были приступы ангины?

— Ну да, мне было десять лет. Нет, вру, одиннадцать.

— Но гланды тебе тогда удалять не стали, — скорее это было утверждение с ее стороны, чем вопрос.

— Нет, не стали. К тому же больше ангина никогда не повторялась…

— Ага, пока не повторялась.

— Так ты думаешь, это опять ангина? — Николай настороженно уставился на свою жену, ожидая ответа.

— Не знаю, — Ирина медленно покачала головой. — Я ведь не врач. Похоже, что да. Основные симптомы, по крайней мере, налицо.

— Черт, — он стукнул сжатым кулаком по постели. — Вот мне только сейчас этого не хватало. На работе настоящий завал. Начальник меня растерзает.

— Решать проблемы надо по мере возникновения, — она встала с кровати. — К тому же сегодня все-таки выходной. Что тебе приготовить на завтрак?

— Ты же знаешь, что у меня ненормированный график работы. И выходных у меня по этой причине не бывает. А насчет завтрака… Ну, вряд ли я что-то осилю из мясного, с моим-то больным горлом. Воду и ту чертовски больно глотать.

— Я тебе манную кашу сварю, — Ирина уже отвернулась к двери, когда он поймал ее руку и поцеловал. Она хихикнула, но настороженный взгляд, которым она смотрела на мужа, никуда не исчез.

— Я люблю тебя, солнце мое. Ты это знаешь, правда?

— Конечно, дорогой. И я тебя люблю, — уже из коридора она послала ему воздушный поцелуй. — Вот только от перспективы есть на завтрак манную кашу ты все равно не отделаешься.

Николай откинулся на подушку и улыбнулся. Несмотря на сильную боль в горле и головную боль, буквально разламывающую его голову на части, настроение у него было не самым плохим. Да, он ненавидел болеть, но такая трогательная и нежная забота любящей жены очень ему нравилась. Да и разве могла забота любимой женщины не радовать любящего мужчину?

Ирина сварила манную кашу и двадцать минут спустя заглянула в спальню, с тарелкой в руках. Однако она увидела, что Николай спит — его грудь ровно вздымалась и опускалась под одеялом. Его лицо во сне казалось таким умиротворенным, что Ира почувствовала прилив нежности. Там во сне, она знала это, его не беспокоила никакая боль, ничто не нарушало его спокойный сон. Она подошла поближе, ласковым движением провела рукой по его волосам и вернулась на кухню. По-видимому, ей предстояло самой съесть приготовленную на завтрак манку. Чайник на плите начал мелодично насвистывать, сигнализируя хозяйке, что закипел, и Ирина повернула ручку на плите, выключая газ. Приготовив себе чашку своего любимого зеленого земляничного чая, она уселась за стол и в тишине позавтракала. Она очень любила принимать пищу за компанию с мужем, было здорово, когда он возвращался с работы вовремя, и они могли поужинать вместе. И ей совсем не нужны были никакие рестораны. Вполне достаточно было той романтической атмосферы, которая царила за этим скромным кухонным столом, за которым они вместе ужинали, делясь друг с другом информацией о том, как у них прошел день. И единственным, чего ей в этой жизни не хватало, был звонкий детский смех, который мог бы постоянно звучать в этой квартире. Но с этим у них пока не сложилось. Нельзя было сказать, что Николай не хотел ребенка. Очень хотел. Но пока что Господь не торопился одаривать их маленькую семью наследником. Может еще не пришло время.

Ирина довольно тяжело вздохнула и принялась убирать со стола. Помыв за собой тарелку и чашку, она тихо прошла в комнату и уселась в кресло перед телевизором. Включив его и побегав по разным каналам, в очередной раз убедившись, что телевидение по субботам утром не показывало ничего стоящего, она выключила его и взяла в руки книгу, попытавшись погрузиться в чтение. Что действительно могло ее заставить отключиться от всего на свете, это книги. Дарья Донцова, Татьяна Полякова, Татьяна Устинова, Александра Маринина… Книги этих женщин-писательниц стояли, каждый сборник на своей полке, и никогда не перемешивались друг с другом. В этом у нее всегда был образцовый порядок. Причем, книги она читала не по одному разу, а как истинная поклонница жанра иронического детектива перечитывала многие произведения раз за разом, стараясь в каждом из них найти с каждым новым прочтением что-то новое, какой-то новый нюанс. Николай всегда посмеивался над женой, точнее над этой ее влюбленностью в подобные книги. Она пробовала приучить и его, но он начал читать одну из книг, прочел несколько страниц, затем громко рассмеялся, убрал книгу на ее место на полке и больше к таким книгам не прикасался. Впрочем, страсть своей жены он понимал (у него была подобная страсть к спортивным журналам) и нередко сам покупал и приносил ей новинки, которые появлялись и множились на прилавках книжных магазинов с прямо-таки астрономической скоростью. Николая всегда удивляло, как люди могут писать так быстро. Он иногда даже шутил, что авторы таких книг делают их по шаблонам, меняя только даты, имена и местность, а иногда и только имена. Но он замолкал сразу, лишь увидев обиженное выражение на красивом лице супруги.

Ирина, в свою очередь, не понимала его страсти к спортивным изданиям и уж тем более не понимала его переживаний, когда он сидел перед телевизором и смотрел футбол (а может и хоккей, или баскетбол, или еще какой-нибудь -бол, означающий спортивные состязания). Наконец, у них была достигнута негласная договоренность, что они не подкалывают друг друга за свои пристрастия. Они были женаты неполных два года, и их брак еще не получил такой неотъемлемый атрибут, как семейные ссоры по любому поводу и без оного. Наверное, именно такую жизнь, как у них, называют «жить душа в душу». Если Николай задерживался на работе, он действительно задерживался на работе, и Ирина прекрасно знала об этом. Любовников не было ни у него, ни у нее. Они бы, наверное, удивились, если б узнали, что на вопросы друзей/подруг, почему он/она не заведут себе любовницу/любовника, оба могли бы ответить одинаково, что настоящий партнер, то есть муж/жена, достаточно устраивает в постели, чтоб искать отношений на стороне. А, кроме того, они безумно любили друг друга. С того самого дня, когда он впервые пригласил ее на свидание. Когда в тот день Николай провожал ее домой, и она шла по парку под руку с ним, мысли у них тоже были практически одинаковыми, но они друг другу в них не признавались, потому что оба не могли поверить своему счастью. Он спокойно шел, постоянно веселя ее какими-то забавными историями из жизни, но втайне (может, и от себя самого) гордился тем, что идет рука об руку с девушкой, к которой он решился подступиться словно во сне, заранее ожидая отказа, каких-нибудь слов вроде «ты себя в зеркало вообще видел». А Ирина смеялась без умолку своим звонким девичьим смехом, безумно счастливая от того, что идет с парнем, на которого заглядывались и по которому сохли многие девчата с ее (да и с его — она не сомневалась в этом) курса. И она в тот день, когда Николай ее пригласил, страстно хотела согласиться, но безумно боялась и думала, что как только согласится, парень рассмеется ей в лицо и скажет, что это была всего лишь шутка. Тем не менее, Ирина, в девичестве Зимовина, а теперь уже без малого два года Томина, отличалась довольно сильным характером, и поэтому, заранее смирившись со сценарием, который рисовало ей ее воображение, она согласилась. И вот они вдвоем брели по парку, и время потеряло для них всякий смысл. Николай закончил университет, устроился на хорошую работу, подождал пару лет, пока у них не установились полностью доверительные отношения, а затем как-то вечером просто пришел к ней с букетом цветов и сделал предложение, встав на одно колено. Родители ее, это она четко помнила, были в шоке, хотя прекрасно знали об их отношениях…

Ирина вдруг пришла в себя и обнаружила, что сидит на кресле с так и не раскрытой книгой на коленях и улыбается, вспоминая несколько прошлых лет. Это были безумно приятные воспоминания, которые она сохранила навсегда в своей душе, и которые всегда согревали ее. Когда у нее мелькала мысль, как бы сложилась ее жизнь, если б она не согласилась тогда пойти на свидание, она тут же вспоминала «вечер предложения руки и сердца». Они с мужем несколько раз вспоминали тот вечер, и однажды он в точности повторил все свои действия и слова, которые были тогда, встав на одно колено и протягивая ей воображаемый букет цветов. Закончился этот «вечер воспоминаний» в постели, и это было чудесно…

Ирина вдруг поняла, что снова погрузилась в мысли и буквально пропала из реальности, куда ее вернул кашель мужа. Она вскочила с кресла и отправилась в спальню. Николай лежал, на этот раз повернувшись на бок, и просто заходился в кашле. Лицо его стало пунцовым, а на глазах выступили слезы. Он резко вскочил с кровати, невзирая на высокую температуру, пошатнулся, схватился рукой за стену, чтобы не упасть, и так, держась за стену, прошел в ванную комнату. Через минуту он оттуда вышел, и кашель вроде бы отпустил.

— Уф, откашлялся, — выдохнул он и провел рукой по волосам. — Думал, все, конец мне пришел.

Ирина подскочила к нему и обняла, крепко прижавшись к нему, стараясь защитить от неясной еще угрозы и от всех болезней. Ей неожиданно сделалось очень страшно. Страшно от внезапно промелькнувшей в голове подобно искре мысли, что она может потерять своего мужа. Конечно, это могло показаться глупым, чтобы мужчина в полном расцвете сил умер от ангины. Но только мысль не уходила, продолжая терзать сознание женщины. Усилием воли Ирина загнала этот страх в глубины разума, но ей показалось, что он там просто затаился до поры до времени, ожидая момента, когда сможет выскочить заново, словно чертик из табакерки.

— Зайка, ты чего? — Николай посмотрел с улыбкой на жену. — Не волнуйся, все будет в порядке. Просто комок мокроты застрял, зараза, в дыхалке, и не туда, и не сюда. Еле откашлял его.

— Ты обещаешь, что все будет в порядке? — Ирина чуть отстранилась, чтоб взглянуть ему в лицо, и смахнула с глаз слезы.

— В полном, солнышко. Обещаю.

Им обоим было невдомек, что слова эти вскоре очень сильно разойдутся с действительностью. И не только у них.

Дениса разбудил плач их с Ольгой годовалой дочери. Девочка зашлась в крике, лежа в своей кроватке. Детский плач, наверное, уже долго бродил по коридорам его сна, пока, наконец, не разбудил. Он перевернулся с левого бока на правый и посмотрел, собирается ли что-то предпринять его жена. Ольга уже надевала халат, чтоб подойти к детской кроватке и посмотреть, что случилось с ребенком. Маленькая Лиза, не переставая, кричала, но теперь к ее плачу примешивался странный звук, согнавший с Дениса остатки сна. Он вскочил с кровати и подошел к жене, и они вместе склонились над Лизой. Глаза девочки были крепко зажмурены, все личико было залито слезами, оно с угрожающей быстротой начинало приобретать пунцовый цвет. Она на несколько мгновений прерывалась, чтоб сделать очень натужный вдох, а за этим следовал новый крик.

— Ден, что с ней такое? — в голосе Ольги отчетливо слышался ужас. Да не просто ужас, она близка была к панике.

— Не знаю.

Он протянул руки и вытащил дочку из ее кроватки. Теперь вблизи он чувствовал, как он ребенка шел жар. Как будто он взял на руки обогреватель.

— Оль, да у нее жуткий жар!

— Чтоооо?!

У его супруги в буквальном смысле глаза на лоб полезли. У Дениса мелькнула шальная мысль, что, если бы ребенка держала она, то она бы Лизу непременно уронила. Слишком ошарашенный вид у нее был в тот момент. Она притронулась рукой ко лбу дочери и отдернула руку, словно обжегшись. Затем Ольга встретилась взглядом с мужем, и он осознал, что она сильно испугана. Это не был страх в его стандартном понимании. Взрослые боятся, что ребенок может упасть и получить сильный ушиб. Боятся потерять работу. Боятся, что их супруги могут им изменять. Все эти страхи на поверхности и легко поддаются объяснению. У его жены сейчас в глазах был совсем не такой страх. Этот страх будто поднимался из глубин подсознания, расправляя свои черные крылья над ними обоими. Денис почувствовал, что пора брать инициативу в свои руки, чтоб не допустить паники.

— Быстро вызывай «скорую», — он даже слегка подтолкнул жену рукой, крепко держа другой рукой кричащую дочку. — Ольга! Ты оглохла?

Супруга медленно подняла на него глаза, и он ужаснулся. Она напоминала сейчас сумасшедшую. Не ту сумасшедшую, которая буйствует, и которую во избежание несчастных случаев привязывают к кровати за руки и за ноги, вкалывая ей успокоительное. Нет, такое сумасшествие, которое он сейчас видел в лице своей любимой жены, было значительно опаснее. Это была полная апатия, непонимание происходящего. И лекарство от этого было одно-единственное. Денис не был уверен, что оно подействует, но попробовать стоило. Он с размаху влепил супруге пощечину и возблагодарил Бога, когда увидел, что в ее взгляде появилась осмысленность. И хотя сердце его сжалось от жалости, когда он увидел красный след от своей ладони на любимом лице, нельзя было медлить.

— Оля, я тебя умоляю, быстро вызывай «скорую».

— Конечно, — она словно очнулась от летаргического сна и рванула к телефону, стоявшему в коридоре на полочке сразу на выходе со спальни, возблагодарим Бога за маленькие радости.

Денис видел, как дрожали Ольгины пальцы, когда она пыталась набрать телефонный номер «скорой помощи», всего лишь жалких две цифры, но у нее ничего не выходило. А плач ребенка все не умолкал. Скорее неосознанно он чуть приподнял ребенка и, оперев на свое плечо, легонько постучал по спине. Так делала мама сразу после кормления грудью, чтоб ребенок срыгнул. Похлопывая Лизу по спинке, он наблюдал за женой и увидел, как Ольга, наконец, попыталась взять себя в руки, несколько раз сжала и разжала пальцы и, наконец, когда дрожь в них утихла, набрала номер 03. Она продолжала держать трубку у уха, и Денис видел, как беспокойство в ее лице начало нарастать с новой силой.

— Там никто не отвечает. Господи, там никто не отвечает. НИКТО НЕ ОТВЕЧАЕТ НА ГРЕБАНЫЙ ТЕЛЕФОН!!!

— Успокойся немедленно! — Денис подумал, что еще немного, и он потеряет всякие остатки контроля над ситуацией.

Внезапно Лиза на его плече снова тяжело закашляла, а затем срыгнула на пол ощутимо большой комок слизи отвратительного зеленовато-желтого оттенка. Сразу вслед за этим ее кашель как по мановению волшебной палочки прекратился, и ребенок задышал ровнее. Денис уложил дочку обратно в кроватку, ее щечки по-прежнему были мокрыми от слез, и плач не думал прекращаться, только стал несколько тише. Потрогав лоб дочери, он убедился, что температура никуда не делась. Хотя вполне возможно чуть понизилась. А может это ему просто подсказывало взволнованное отцовское воображение.

Денис наклонился и посмотрел на отвратительного вида комок слизи, исторгнутый бронхами ребенка. Он, конечно, не был врачом, но сильно сомневался, что подобное могло сформироваться в дыхательных путях дочери. Да и не видел такого никогда. За его спиной Ольга швырнула трубку на рычаг, и телефон отозвался жалобным звоном. Она вышла из коридора и со спины подошла к мужу.

— Эти ублюдки словно вымерли все.

Он никогда не приветствовал, когда жена начинала выражаться не совсем цензурно, но что-то в ее словах, а может быть в интонациях, с которой эти слова были произнесены, сильно его напугало. От этих слов веяло жутью, словно от мрачного пророчества. Он выпрямился и посмотрел на жену.

— У нее очень высокая температура. Нам обязательно надо вызвать доктора. Поэтому звони, пока не дозвонишься. Иначе… — он мог не продолжать, Ольга прекрасно его поняла. С такой высокой температурой (а они не сомневались, что она ОЧЕНЬ высокая, хотя и не мерили) даже взрослый человек не смог мы очень долго прожить. А уж маленький ребенок и подавно. Впрочем, Денис старательно спорил с собственным здравомыслием, внушая себе как навязчивую идею мысль, что Бог охраняет маленьких детей. Ведь не следит же Он, в самом деле, только за дураками и пьяницами. Это было бы слишком несправедливо.

Разбудил его писк мобильного телефона. Мобильник вдруг резко начал трезвонить над его ухом, демонстрируя свое наплевательское отношение к тому, что Аркадий спал. Это продолжалось довольно долго, пока он, наконец, не оторвал голову от подушки и не посмотрел на сотовый. Тот тут же удовлетворенно смолк, словно его главной целью было только разбудить хозяина. Аркадий поплелся в ванную чистить зубы, проклиная все на свете, а свою работу особенно. Но едва он дошел до ванной комнаты, этот вредитель под названием «Моторола» снова запищал. Резко и пронзительно. Аркадий торопливо прополоскал рот от остатков зубной пасты и прошел в комнату, по дороге бросив взгляд на часы — они показывали только 6:37 утра. Ему даже в голову не могло прийти, что кто-то решится его побеспокоить в такую рань, да еще и учитывая, что была суббота. Заочно послав к чертям звонившего, Аркадий взял в руку свой телефон и вгляделся в номер. А вот это уже было плохо. Мрачное предчувствие тут же забило крыльями, словно птица в его грудной клетке. С этого номера вряд ли позвонили бы, чтоб пригласить на вечеринку. Звонил Стас. Стас, который дежурил на базе. И звонить он не должен был. А поэтому ничего хорошего от этого звонка ждать не приходилось. Поэтому Аркадий просто нажал кнопку приема вызова и прислонил мобильный к уху.

— Аркадий у нас неприятности.

— Серьезные?

— Серьезней некуда. Я бы не звонил тебе, если бы все было в порядке. Это случилось… — резкий приступ кашля прервал невидимого собеседника, затем из трубки послышалось восклицание, что-то вроде «о, господи». Аркадий не стал слушать и перебил собеседника, который вроде бы справился с приступом кашля и собирался продолжить.

— Как давно?

— В шесть часов, тридцать две минуты, — и снова приступ сухого кашля.

— Ты еще там?

— Нет, черт, я выбрался. Мне просто повезло. А вот человек пятнадцать остались там, — собеседник издал звук, похожий на истерический смешок. — Впрочем, им уже все равно. В остальном все под контролем.

— Ты уверен? — даже сейчас, в критической ситуации тон его был сухим и деловитым.

— Будь я проклят, если я хоть в чем-то теперь уверен. И будь мы все прокляты за то, что сотворили здесь.

— Успокойся, — в голосе Аркадия зазвучали металлические нотки.

— Не волнуйся, я спокоен. А скоро, чувствую, успокоюсь навсегда, — собеседник снова закашлялся. — Ты же ЭТО слышишь. Господи!

— Перестань паниковать! — ему пришлось со всей мощью, на которую был способен, рявкнуть в трубку. Утечки нет?

— Утечки? УТЕЧКИ? — снова жуткий кашель. — Двери были открыты, понимаешь? Открыты нараспашку. Они захлопнулись только за моей спиной. Автоматика плохо сработала. Боже, двери закрылись не ранее, чем в шесть тридцать семь. Они были открыты целых пять минут!..

— Еще кто-нибудь остался?

— Остался. Они все там остались. Все до единого. Думаю, что мне лучше было бы остаться там вместе с ними. Я просто не в состоянии сейчас сказать, как мне удалось выбраться. Повезло, наверное. Ты ведь знаешь, что я ориентируюсь на нашей базе великолепно. Но первые пару минут я слепо шарился по коридорам и просто не понимал, в какую сторону мне двигаться к выходу. Потом, наконец, сообразил и побежал. Ты знаешь, самым страшным было то, что двери должны были закрыться сразу — система обязана была сама обо всем позаботиться. Но они оставались открытыми. Я услышал лязг закрываемых стальных створок за спиной, когда убегал сломя голову. Может, все-таки есть шанс… — собеседник уже разговаривал сам с собой.

— Слушай меня. И слушай внимательно. Уходи оттуда. Просто уходи. Забудь, что ты знал то место.

— Ты хоть понимаешь, что произошло? Что смертность составит 99,9 процента? А при совсем неблагоприятных условиях и все 100 процентов? Ты понимаешь, что мы обречены?

— Я понимаю, что сейчас мы сделать ничего не сможем.

— Но завтра же…

— Завтра будет новый день. И о завтрашнем дне я предпочту подумать завтра. Хотя кто знает, может завтра и не наступит, — его самого испугала странная отрешенность, прозвучавшая в голосе.

— В таком случае прощай, Аркадий. Может тебе еще повезет…

— Прощай, друг мой.

В трубке зазвучали короткие гудки. Он посмотрел на телефон и затем просто отшвырнул его в сторону. Звонил ему Стас, тот самый Стас, с которым вместе они заканчивали Суворовское училище когда-то давным-давно. Его единственный друг, который полностью подходил под это определение. Не партнер по бизнесу, не сослуживец, а именно друг. Они росли вместе, ходили в одну школу, вместе поступили в Суворовское, которое оба с блестящими результатами и закончили. А теперь его друг был там, а он, Аркадий, был здесь. Хотя разницы, в сущности, не было никакой.

В мире много изобретений, которые не следовало придумывать. Человечество в своей гонке вооружений так увлеклось, что понапридумывало себе слишком опасных игрушек. Опасных не только для потенциального противника, но и для самих изобретателей. Вот и это изобретение было одним из таких. Ядовитый газ, не имеющий аналогов в целом мире по своей смертоносности. При самых благоприятных вариантах, смертность составляла 99,8 процента. При менее благоприятных… посчитать было нетрудно. Ему даже не успели дать название, он был изобретен совсем недавно. Свойствами ядовитый газ обладал просто фантастическими. Это была та фантастика, от которой бросало в дрожь. Газ зарин в сравнении с этим казался обычным ароматизатором. Обладал большими распылительными свойствами. Сравнительно небольшое количество газа могло даже в безветренную погоду распространиться на обширнейшие территории. Большой запас данного вещества окутал бы земной шар за три, максимум четыре дня проникнув в атмосферу и вступив в симбиоз со всеми остальными газами. А главное, что веществу требовался весьма продолжительный срок, чтобы раствориться. Был смертелен и в воздухе, и в воде. Не существовало никакого вещества для нейтрализации. Изучая его свойства, пару недель назад ученые пришли к выводу, что на человека газ будет действовать как вирусная инфекция дыхательных путей, в абсолютном большинстве случаев со смертельным исходом. Если находилось средство, способное бороться с вирусом, он просто мутировал в несколько отличную от исходника форму. И так до бесконечности. Ни иммунитет, ни антибиотики по этой причине не были способны справиться с инфекцией. Теоретически, если бы на Хиросиму сбросили бомбу, начиненную под завязку этим веществом, оно бы распространилось за считанные даже не дни, а часы по всему Северному полушарию. А вскоре и по Южному. В любом случае, человеческий вид уже давно прекратил бы свое существование на этой планете.

Аркадий бросил взгляд в угол, где валялся его телефон, теперь представлявший из себя лишь груду обломков. Он поймал себя на мысли, что всегда отдавал предпочтение этой старенькой «Мотороле», для которой даже термин «полифония» бы в диковинку. Даже когда по миру прокатился «мобильный бум», и модификации телефонов сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, он все равно ходил с тем же стареньким аппаратом. А вот теперь оказалось, что старые телефоны так же хрупки, как и новые, и точно так же превращаются в груду бессмысленных обломков от удара об стену. Аркадий вскинул голову и расхохотался. Он, наверное, и не смог бы ответить в тот момент, если бы его спросили об истинных причинах смеха. Может ему смешно было, как разлетелся на куски его мобильный телефон, когда он швырнул его в стену. А может гораздо смешнее была мысль, что вскоре все творения человеческой цивилизации превратятся в такую же груду бесполезных обломков. Он смеялся, но его глаза были широко открыты, и в них застыло выражение ужаса.

Отсмеявшись (хотя смех ли это был, в самом деле), Аркадий подошел к своему столу. Это был красивый письменный стол, который ему когда-то очень давно, когда он только пошел в школу, купили родители. И воспоминания о школе уже практически исчезли из его памяти, и родителей уже давно не было в живых, а этот письменный стол все стоял, как молчаливый страж его одиночества. Иногда Аркадию казалось, что деревянный монстр ухмыляется ему в лицо, безмолвно задавая вопрос, кто же из них кого переживет.

Однако сейчас стол нужен ему был не для того, чтоб напоминать об этом споре или навевать какие-то детские воспоминания. Он подошел и выдвинул верхнюю полку и достал из нее свою «Беретту-92». Рукоятка пистолета была приятной на ощупь, и оружие легло в руку как влитое. Аркадий с чувством, похожим на любовь, провел пальцами по его стволу. Легкая улыбка озарила его лицо, испещренное довольно ранними морщинами.

Они все сели в лужу. Причем лужа эта была очень глубокой, и берегов ее было не видно. Он даже склонялся к мысли, что берегов на самом деле и не существует. Те, кто были ближе к произошедшей катастрофе, уже оплатили свой счет. Аркадий был офицером, а у офицера, как известно, один способ уйти, избежав позора за свою ошибку. Закрыв глаза, он резко откинул голову назад, одновременно вставив «Беретту» в рот, дулом направив прямо в небо, и мягко нажал на курок. Выстрел в пустой квартире прозвучал оглушительно громко. За стуком упавшего на пол безжизненного тела наступила тишина, в буквальном смысле мертвая.

Пригородный автобус, скрипя, пожалуй, всеми деталями, медленно подкатил к остановке. В салон поднялся по ступенькам, споткнувшись на последней и едва удержавшись на ногах, мужчина, лет сорока двух, одеждой явно не похожий на дачника, какие в-основном и ездили на таких вот пригородных автобусах. Уж галстук-то и белоснежная рубашка (вернее, бывшая когда-то белоснежной рубашка, сейчас она была серо-коричневой от придорожной пыли) точно не нужны были человеку, мирно возвращавшемуся с дачи. Да и крупная ссадина на лбу привлекала внимание. Впрочем, все, кто ехали в автобусе, быстро выбросили из головы странного попутчика. Однако через несколько минут тот снова напомнил о себе. Сначала кондуктор, весьма крупная (как и большинство кондукторов) женщина, обратила внимание, как сильно дрожали у мужчины руки, когда он расплачивался. Он даже выронил свой бумажник, но быстро нагнулся, схватившись за поручень, чтобы не упасть, и поднял его. Во время этого наклона за бумажником, мужчину ощутимо качнуло, но автобус в этот момент налетел на ухаб на дороге, потому это осталось без внимания. Возникало ощущение, что сей субъект был уже закоренелым алкоголиком и находился как раз в состоянии жесточайшего похмелья. Такие вот алкаши были кондуктору не в диковинку, потому она, получив деньги за проезд, вернулась на свое место и уже выбросила пассажира из головы, когда он вновь напомнил о себе. Мужчина вдруг резко закашлял. Этот приступ заставил его согнуться чуть ли не пополам. Кашель длился несколько минут, а затем вдруг резко сошел на нет. Мужчина медленно оглядел салон автобуса и отвернулся к окну. Если бы кто-нибудь увидел выражение его глаз, то испугался бы — глаза мужчины, севшего в автобус на прошлой остановке, были полны ужаса. Но темные очки с зеркальным эффектом надежно скрывали их от постороннего любопытства. Хотя сами по себе темные очки, когда за окнами автобуса уже были сумерки, вызывали, по меньшей мере, любопытство. И еще от мужчины шел пока неясный запах. Гнилостный запах, пока еще не удушающий, но уже ясно пробивавшийся сквозь аромат лосьона после бритья, которым, видимо, пользовался этот мужчина еще с утра. Что могло бы стать причиной такого неприятного амбре, никто в автобусе не мог бы сказать наверняка.

Позвонив своему другу и начальнику с экстренного номера, который должен был использоваться лишь в случаях чрезвычайной ситуации, Стас посмотрел на экран мобильника, а затем, размахнувшись, швырнул его подальше. Аппарат беззвучно упал куда-то в траву, не издав ни звука, а Стас бросился бежать. Он бежал по бездорожью, падал, поднимался и продолжал бежать, не разбирая, куда и с какой целью. Сейчас это представлялось ему неважным. Сейчас ему все казалось неважным. Они допустили ужасную ошибку, придумав ту жуть, которая теперь оказалась выпущена на волю. И теперь, когда это произошло, судьба всего мира повисла на волоске. Хотя, Стас в этом практически не сомневался, не было уже даже того самого тоненького волоска, который еще поддерживал человечество, не давая ему рухнуть в бездну. Просто катастрофа по своему протеканию была растянута на несколько дней.

Он упал в траву, не в силах отдышаться. В груди у него уже вовсю клокотало не столько от бега, сколько от жуткой инфекции, которую он подцепил в лаборатории, откуда чудом выбрался, благодаря сломавшейся автоматике, герметично закрывающей двери, блокирующей всю территорию секретной базы по изучению новых видов химического и биологического оружия, в том числе того самого не столь давно придуманного вируса.

Вот уж действительно была ирония судьбы. Стас смог выбраться, благодаря сломанной автоматике, не остался там, внутри, где уже царила паника, и был настоящий хаос. Но именно «благодаря» тому же самому весь мир теперь был под угрозой исчезновения. Закройся автоматические двери вовремя, не выпуская зараженный воздух, Стас остался бы внутри. Однако человечество, скорее всего, уцелело бы. А теперь в течение нескольких ближайших дней цивилизации предстояло пройти проверку на выживание.

А на территории базы, он отлично это знал, уже было все кончено. Не было больше ни малейшей паники — там просто не осталось никого, кто мог бы ее создать. Тела лежали повсюду вперемежку. В центральном пункте управления мужчина в форме с офицерскими погонами лежал на полу в позе эмбриона, скрючившись, вероятно, от невыносимой боли, которая терзала его перед тем как убить. Секретарша в соседнем кабинете полулежала за своим столом, остекленевшим взглядом уставившись в потолок, выставив напоказ красивые длинные ноги, практически не прикрытые короткой юбкой. Этими ногами больше никому не суждено было любоваться, и им больше не суждено было обхватывать мужчину. В столовой на базе грузный мужчина сидел за одним из столиков, уронив лицо в тарелку. Видимо он только-только принимался за свой ранний завтрак, когда инфекция убила его. Здесь на базе концентрация отравляющего вещества была просто чудовищной, едва не превышая содержание в воздухе кислорода и при этом успешно с ним смешиваясь. Человек не мучился с симптомами, одновременно напоминающими грипп, ангину и воспаление легких в течение нескольких дней. Тут все происходило практически моментально. Но очень мучительно. Впрочем, мужчина в лицом в тарелке, видимо, так был поглощен предстоящим завтраком, что не мучился долго. В блоке, предназначенном для жилья — был на базе, разумеется, и такой — тоже не было ни движения. Кто-то лежал прямо в коридоре, кто-то в душевой, еще кто-то едва встал с кровати, упал, сраженный жутким вирусом, и больше не поднялся. В спальне одного из начальников (другой лежал на полу в ЦПУ) в кровати под одеялом навсегда застыли два тела: начальник и Людмила — женщина-ученый, которая каждую ночь проводила здесь, что уже ни для кого в их окружении не было секретом, кроме, разумеется, жены. Теперь парочке было суждено упокоиться в этом помещении навечно.

А он вообще оказался на базе из-за нелепой случайности. Со дня на день предстояла проверка, и он специально в свой выходной день заехал проверить готовность персонала к предстоящей инспекции. Проверка эта заняла столько времени, что Стас просто не захотел ехать домой в ночь, а принял решение остаться на базе. Для таких целей на ее территории всегда было предусмотрено наличие комнат, в которых начальство могло заночевать, причем комнаты эти по уровню комфортности не уступали, а по большому счету даже превосходили, гостиничные номера в пятизвездочных отелях.

А рано утром на самом рассвете Стас проснулся от непонятного чувства тревоги. На первый взгляд вокруг все было в порядке: на вышке дежурил часовой, из близлежащего леска пару раз донеслись выстрелы — кто-то из персонала решил поохотиться или просто пострелять. Уже через минуту все изменилось, когда вдруг сирена хриплым звуком с надрывом заголосила, а через минуту повсюду стали появляться и тут же падать люди…

Все эти кадры пролетели перед мысленным взором Стаса, напомнив диафильм. Он с трудом поднялся на ноги, застонав от боли — все мышцы на теле, казалось, решили одновременно взбунтоваться, протестуя против малейших нагрузок. Не взирая на боль, он вновь направился, теперь не бегом — в любом случае уже поздно было бежать — в сторону трассы. База была секретная и, следовательно, находилась на приличном отдалении от населенных пунктов, но вот дорога была относительно близко, к вечеру Стас должен был до нее добраться. Он и направился к ней, ежеминутно спотыкаясь и несколько раз сгибаясь от сильных приступов кашля. У него уже сильно подскочила температура, он почти ничего не видел перед собой, пару раз падал, на второй раз пребольно приложившись лбом к торчавшему из земли корню дерева. В тот раз он долго лежал, стараясь прийти в себя, приложив платок к рассеченному лбу. Стасу оставалось только жалеть, что налетел на корень он своим весьма крепким лбом, а не чем-нибудь другим. А то, быть может, такая смерть была бы легче по сравнению с тем, что его ждало в течение ближайшего дня, может двух дней.

Своей одеждой Стас уже не напоминал российского офицера службы безопасности (особый отдел ФСБ, занимавшийся разработками бактериологического оружия): пиджак был уже в нескольких местах разорван, он выбросил его еще полчаса назад. Брюки, отутюженные с утра, теперь были измятыми, рубашка промокла от пота и была уже не белой, а грязно-серой. Даже стекло на циферблате часов оказалось разбито. Кроме того, если с утра было еще хоть немного прохладно, то спустя несколько часов воздух снова был раскаленным, и солнце безжалостно палило сверху. У Стаса то исчезал жар, то температура снова подскакивала. Он бредил: ему казалось, что он шел, а то слева, то справа от него стояли люди. Те самые люди со знакомыми лицами. Те, кого он оставил на базе, кто был обречен уже в первые минуты катастрофы, кому уже не суждено было никогда увидеть солнечного света. Неясные призрачные силуэты то появлялись недалеко от него, то снова исчезали. Их губы шевелились, словно они что-то говорили Стасу, но он не слышал. Да и не прислушивался. Ему было страшно, что они обвиняют его, все до единого, что в их глазах он видит укор. Они все говорили ему что-то, но в голове у Стаса был только гул. И он не мог понять гул этот из-за голосов или возник сам по себе.

А солнце продолжало нещадно палить. Он успел порадоваться сквозь бред, что успел вытащить темные очки из пиджака, перед тем как его выкинуть. Бумажник был у него всегда в кармане брюк, так что из-за отсутствия денег он мог не переживать. Оставалось только дойти до дороги и дождаться автобуса. А, в крайнем случае, можно было поймать попутку, если бы, конечно, нашлась таковая.

К вечеру Стасу вроде бы немного полегчало. Гул в ушах умолк, высокая температура спала, и взгляд прояснился. Он смог осмотреться и сделал вывод, что на пару километров отклонился от направления, в котором следовало идти, чтобы выйти к трассе. Пришлось сворачивать и идти напрямик, через пролесок, чтобы не делать крюк еще больше. И через два часа он, наконец, вышел к дороге. Серая асфальтированная лента тянулась, петляя, от Владимира прямиком к столице. В какую сторону лучше было бы направиться, Стас не знал, но ему было все равно. Необходимо было двигаться.

— Движение — жизнь, — тихо пробормотал он себе под нос и хрипло рассмеялся.

Звук его голоса его напугал. Он был хриплым и лишенным интонаций. Голос человека, которому за пятьдесят, хотя Стасу едва перевалило за сорок. Он прибавил шагу, высматривая автобусную остановку по обеим сторонам дороги, и вскоре наткнулся на искомое. Он перебежал дорогу, уселся на скамейку на остановке, достал из нагрудного кармана сигареты, прикурил и стал терпеливо ждать. А вокруг уже сгущались сумерки.

Автобус подъехал уже через пять минут, Стас едва успел докурить. Он вошел в нутро проржавевшего почти насквозь пригородного монстра и, расплатившись за проезд, отвернулся к окну. Ему не составило труда перехватить настороженный взгляд женщины-кондуктора. Впрочем, ему было наплевать. Через пару часов он уже должен был быть во Владимире. В среднем по российским меркам городе не так сложно было затеряться.

Стас обратил внимание, что через полчаса после его появления кто-то в конце салона кашлянул. Затем еще раз. Затем кашель донесся еще и с другого места. Это значило, что, если жуткая инфекция могла передаваться по воздуху, то от человека к человеку ей перейти было легче легкого. И это именно Стас принес инфекцию в салон автобуса, сократив до минимума шансы на выживание всех, кто находился рядом… Он лишь мрачно усмехнулся. В любом случае, уже поздно было что-то менять. И теперь за их ошибку должно было расплатиться человечество. С этой мрачной усмешкой он отвернулся к окну. Автобус катил в темноту, колеса пожирали серую ленту километр за километром. В салоне кашляли уже не менее семи человек, включая кондуктора…

Утро в деревне началось как обычно. Егора ни свет, ни заря разбудило мычание коровы в хлеву. Соседи давно завидовали им с бабой Лидой — во время кризиса, ударившего, прежде всего по сельскому хозяйству, у них была корова, несколько поросят бегали и резвились в сарае, пока их матка лежала спокойно в углу, дожидаясь очередного кормления, когда ее отпрыски, наконец, наиграются и снова подбегут все вместе к ней и уткнутся ей в бок, чтобы перекусить. Куры в курятнике исправно неслись, и у их маленькой семьи всегда были свежие яйца на завтрак.

Егор обожал свою нынешнюю жизнь в деревне, совсем небольшой, затерянной где-то во Владимирской области, в сотне-другой километров от Коврова. Конечно, молодому парню в двадцать три года абсолютно нечего было здесь делать, помогая по хозяйству. Ему стоило идти учиться, а точнее доучиваться в университете. Но ему безумно нравилось просыпаться рано утром, слыша, как его бабушка доит корову, одновременно что-то ей ласково приговаривая. Нравилась на первый взгляд бессмысленная суета курочек в курятнике или как единственный петух, гордо подбоченясь, вышагивал среди них, поглядывая из стороны в сторону. Нравилось слушать пронзительный визг поросят, этого недавнего приплода, принесенного свиноматкой, когда они устремлялись к кормушке, смешно отпихивая друг друга, когда каждый старался успеть первым. Ему нравился свежий воздух по утрам, воздух, не отравленный выхлопными газами, воздух, которым хотелось дышать и дышать, и невозможно было надышаться.

Рядом с деревней протекала небольшая речка, вода в которой к июлю нагревалась солнцем, доходя до температуры парного молока. Обычно, сделав всю работу по домашнему хозяйству, Егор бегом бежал на берег, по пути скидывая с себя одежду, и с разбега бросался в воду, с удовольствием ныряя, погружая пальцы в мягкий песок на дне. Речушка была совсем не глубокая, от силы метра три, но никогда не пересыхала, и в нее Егору всегда приятно было окунуться, спасаясь от летней жары.

Он вытянулся на постели и широко зевнул, улыбаясь во весь рот. В доме стояла привычная тишина. Все верно. Бабушка по утрам занималась хозяйством. Обычно Егор успевал позавтракать, прежде чем она возвращалась в дом и давала ему указания, что надо было сделать. Он встал с кровати, застелил ее и направился в крохотную кухоньку, находившуюся сразу за довольно большой прихожей. Разница в размерах объяснялась довольно просто. В прихожей стояла большая печь, которая зимой превосходно обогревала их не слишком большой дом. Стояла она так, что была как бы между прихожей и кухней, а дымоход проходил сквозь оба этажа дома почти по центру. В результате в морозы превосходно обогревался весь дом, а на кухне, на этой печке еще и можно было готовить.

На кухонном столе уже стояла крынка со свежим молоком, лежала буханка еще теплого деревенского хлеба, их соседка Агриппина Тихоновна сама пекла хлеб, и бабушка никогда не забывала с утра зайти к ней за свежей выпечкой. На тарелке, накрытые крышкой от сковороды обнаружилась внушительная гора котлет, видимо его бабушка успела уже с утра и у плиты постоять, и два яйца, сваренных вкрутую, как он любил. Неторопливо позавтракав, запив свою трапезу молоком, Егор, довольный своей жизнью, откинулся на спинку стула. Ему решительно нравилось жить в деревне. Не помешало бы, конечно, телевидение, но он уже свыкся с отсутствием данного признака цивилизации. Он иногда подумывал о том, что стоило вернуться в город, там ведь осталась его квартира, и восстановиться в университете. До получения диплома было каких-то три года.

Егор уже два с половиной года жил с бабушкой, после страшной автомобильной катастрофе, в которой он потерял и отца, и мать. Они поехали к друзьям, приглашенные на празднование нового года, а ближе к полудню первого января возвращались домой. Отец Егора был за рулем, в новогоднюю ночь он выпил вместе со всеми только фужер шампанского и этим ограничился. Воистину, Бог охранял только дураков и пьяниц. Видимо, полагал, что трезвые в состоянии сами уследить за собой… и за машиной. Но не в тот раз. Обычное в последние годы потепление на новый год в ночь сменилось резким похолоданием. Дорога была скользкой, и его отец не справился с управлением на повороте. Машина потеряла сцепление с дорогой и выскочила на полосу встречного движения прямо под колеса цистерны, перевозившей пропан. Что побудило водителя цистерны, полной под завязку везти газ именно в то время, никто бы не смог предположить. Он слишком поздно увидел выскочившую на встречную полосу машину и инстинктивно попытался вывернуть руль, чем только усугубил ситуацию. «Десятка» родителей Егора врезалась прямехонько в цистерну. От взрыва в домах по обеим сторонам улицы вылетели стекла. Водитель цистерны и родители погибли моментально. По крайней мере, Егору очень хотелось в это поверить. Поверить в то, что взрывная волна мгновенно убила их. Это было лучше, чем представлять, что они заживо сгорели в своей машине. Очень медленно и мучительно.

Егор праздновал со своими знакомыми и с девушкой. Когда ему позвонили на мобильный и сообщили о происшествии, телефон выпал из его дрожавшей руки. Он бы и сейчас не смог бы объяснить, по прошествии времени, что он чувствовал в тот момент. Родителей, то, что от них осталось, похоронили в закрытых гробах. Егору от родителей осталась трехкомнатная квартира практически в центре города и сравнительно неплохой счет в банке, который с помощью друга его родителей был переоформлен на него. Но жить в той квартире, где еще недавно раздавался звонкий смех матери или слышались выкрики отца, во время просмотра футбольного матча, он не мог. По крайней мере, пока не мог. Потому он снял немного денег с банковского счета и уехал в деревню, где у него, насколько он помнил, еще оставалась бабушка по отцовской линии. Она приняла Егора без всяких вопросов и без малейших колебаний. Разраженный мобильник он оставил дома, с девушкой поговорил и объяснил, что им следует расстаться. Ксения его поняла или сделала вид, что поняла. Он помнил, как она, несмотря на его просьбу, пришла на автовокзал проводить его, когда он уезжал в деревню. Помнил также и ее глаза, полные слез, когда она стояла и смотрела вслед уезжавшему автобусу. Егор зашел в университет и написал заявление на неограниченный академический отпуск. Зная его ситуацию, сам ректор дал на это свое согласие. Это значило, что он мог в любое время восстановиться и продолжить обучение. Но пока что ему это совсем не было нужно. Он оборвал все связи со своей прежней жизнью, с друзьями, с любимой девушкой. Лишь фотографии, ее и родителей, взятые им из городской квартиры, напоминали ему о прежней жизни. Иногда Егору и впрямь казалось, что это была не просто прежняя, а прошлая жизнь, и тот Егор был совсем другим человеком.

Он вдруг пришел в себя и обнаружил, что по-прежнему сидит за кухонным столом, сжав кулаки так, что костяшки пальцев побелели. На глазах его были слезы, которые он смахнул. Он не хотел, чтоб бабушка зашла сейчас в дом и увидела, что он плачет. Егор давно уже не плакал. Точнее никто давно уже не видел, чтобы он плакал. Работая, ходя на речку, общаясь с бабушкой и соседями, он всегда производил впечатление веселого, беззаботного паренька. Лишь долгими бессонными ночами, когда его заново настигали воспоминания, Егор с силой прижимал подушку к лицу и плакал, а подушка заглушала звуки рыданий и поглощала слезы.

У него вдруг мелькнула мысль, что бабушка уже давно в коровнике. Обычно она выходила оттуда и занималась прочей живностью, когда он завтракал — Егор всегда видел ее в окошко, как она созывала кур, рассыпая по земле зерна. Он поднялся из-за стола и вышел во двор. День обещал быть ужасно жарким. Даже сейчас, по сути, рано утром, солнце уже не просто пригревало, а палило с неба.

Войдя в хлев, где баба Лида держала корову, Егор сначала ничего не увидел, понадобилось несколько секунд, чтоб его глаза привыкли к легкому сумраку, царившему там. А когда глаза, наконец, привыкли, он увидел, что ведро валяется на боку, все молоко разлито по ровной утоптанной земле и уже практически впиталось, а бабушка лежит на спине, широко раскинув руки. Их корова Марта стояла рядом, нервно переступая с копыта на копыто, но похоже старушка успела ее подоить, и та вела себя спокойно. Егор не просто подбежал, он подлетел к своей бабушке и, упав перед ней на колени, наклонился к самому ее рту. Дыхание ее он почувствовал, но ему очень не понравились ее хрипы, вырывавшиеся вместе с выдохом из бронхов. Так мог дышать человек, у которого мог быть бронхит, а могло и воспаление легких. В ее возрасте для Лидии Афанасьевны такое заболевание могло стать серьезной угрозой жизни. Егор бросился наружу.

К счастью он почти сразу увидел Павла Степановича, который видимо, возвращался с рыбалки. Он неторопливо шел, насвистывая себе под нос какую-то мелодию. Старик этот, которого в деревне все звали просто Степанычем, был глухим на одно ухо и поэтому не сразу услышал, что Егор его зовет. Наконец, он увидел парня, перемахнувшего через плетень и бегущего к нему навстречу размахивая руками.

— А-а-а, Егорка. Привет тебе. Чем порадуешь старика?

— Павел Степанович… — Егор пытался отдышаться, — …помогите мне… пожалуйста.

— Что случилось? — приступ сухого кашля прервал старика, он отвернулся и несколько раз сильно кашлянул.

— Моя бабушка…

— Лида? Что случилось? Ладно, что тут стоять. Пойдем, по дороге расскажешь.

Они быстрым шагом направились к дому Егора. По пути он объяснил старику, что увидел свою бабку лежащей на полу без сознания. Вдвоем они вынесли ее под руки из коровника и внесли в дом, положив ее на кровать. Старик повернулся к Егору:

— Давай-ка, парень, дуй в дом заведующего. У него есть телефон. Позвони в райцентр, вызови врача.

— Павел Степанович, вы думаете, это что-то серьезное? — он словно врос в землю и не мог сойти с того места, где стоял.

— Откуда я знаю, милок? Я же не врач. В нашем возрасте все серьезно. Однако странно…

— Что странно?

Он внимательно посмотрел на старика. Тот уже хотел что-то сказать, но только снова закашлялся и жестами показал ему, чтобы он бежал скорее к завхозу. Егор выбежал из дома и сел на свой видавший виды велосипед. Он бешено крутил педали, несясь по сельской улице и распугивая гулявших гусей, которые со злым кряканьем кидались в разные стороны, пытаясь избежать его колес. К счастью дом завхоза находился совсем недалеко, и он скоро приехал. Это был довольно большой двухэтажный дом, напоминавший небольшой особняк и не шедший ни в какое сравнение с домом бабушки Егора. Дмитрий Пантелеевич Крылов гордо именовал себя главой администрации населенного пункта, которым заведовал, и у него даже был свой автомобиль, видавшая виды серая потертая «Волга». Кроме него, машина в деревне была только у участкового милиционера, Романа Квашнина, выглядевший еще более старым, чем «волга», «уазик» с надписью «милиция» на обоих бортах и сзади. Жил Роман довольно далеко, по деревенским меркам, конечно, но «уазик» его стоял перед домом Крылова. Неприятные мысли поползли в голову Егору. Он боялся, что что-то могло произойти в доме завхоза. Иначе, зачем здесь была машина милиции? Вскоре его опасения подтвердились. Открылась входная дверь, и Квашнин на руках вынес дочку Крылова, Аню. Это напоминало, как жених переносит свою невесту через порог дома, только происходило все в обратном направлении. И даже из-за забора, окружавшего дом завхоза, Егор видел, что что-то не так. Девушка буквально висела на руках участкового, ее голова далеко откинулась назад. Подойдя ближе, он поразился ее странной бледности. И еще эти страшные хрипы, которые доносились из ее груди. Это живо напомнило Егору о цели его приезда, и он рванулся к дому. С хозяином он столкнулся нос к носу, обежав машину. Крылов стоял, о чем-то тихо перешептываясь с участковым. Его дочь уже была усажена на переднее сиденье и пристегнута ремнем безопасности, но по-прежнему была без сознания.

— Егор? — парню показалось, что с их последней встречи с завхозом (а произошло это не далее как вчера) он сильно состарился. Буквально за одну ночь его глаза сильно запали в глазницах, а под глазами залегли глубокие тени. Такое ощущение, что человек провел бессонную ночь. А может, так оно и было на самом деле.

— Здравствуйте, Дмитрий Пантелеевич. Извините меня за ранний визит… А у вас все в порядке? — вопрос сорвался с его языка, хотя он явно собирался спросить совсем о другом. — Что с Анной?

— Не знаю, — Крылов на глазах помрачнел еще больше и махнул отъезжающему участковому. — Всю ночь была высокая температура, жуткий кашель, под утро она вообще стала бредить. Ее Ромка отвезет в райцентр, в больницу. Может там определят, что это за чертовщина такая… — и он закашлялся. Это было настолько неожиданно, что Егор отступил на шаг. — Так ты зачем пожаловал?

— Дмитрий Пантелеевич, можно мне от вас позвонить? У меня с бабушкой беда…

— С Лидией Афанасьевной? — завхоз изумленно взглянул на парня. — С ней-то что? Она ж крепкая женщина. Я всегда искренне полагал, что она еще всех нас переживет…

— Не знаю. Нашел ее в коровнике. Она лежала без сознания. Мы ее с дядей Пашей, с Павлом Степановичем, в дом занесли. Она дышит, но у нее такие хрипы… — он замолчал и посмотрел вслед уехавшей милицейской машине.

— Ясно, — и Крылов снова закашлял, при этом показывая Егору, чтобы он заходил в дом. — Ты звони, конечно. Пусть врача пришлют.

Завхоз удалился, продолжая кашлять. Этот звук уже безумно раздражал Егора. Но гораздо больше он его пугал. Так же как хрипы в дыхательных путях тех, с кем рядом он сегодня находился. Крылов кашлял, откуда-то из дома доносились похожие звуки, издаваемые, видимо, его супругой, их двадцатилетняя дочь, когда ее увозил Роман, была в плачевном состоянии и даже не приходила в себя, его бабка потеряла сознание в коровнике, и у нее он слышал те же хрипы, Степаныч кашлял… Впрочем, он мог кашлять по совершенно прозаической причине — уж слишком активно он курил, пачка «Примы» уходила в течение дня только так. И хорошо еще, если это была «Прима», а не какие-нибудь жутко вонявшие самокрутки, с которыми он по вечерам прогуливался по деревне, и аромат которых разносился далеко окрест. Однако чем-то Егора звуки кашля пугали все больше и больше.

Он не сразу дозвонился до районной больницы. Номер постоянно был занят. Но, наконец, услышал долгожданное «алло» в трубке.

— Доброе утро. Скажите, я могу вызвать врача? — он продиктовал адрес и объяснил, что случилось.

Его напугала необъяснимая напряженность в голосе диспетчера. Как будто это был далеко не первый звонок за это утро… Как будто похожие звонки и вызовы поступали ежеминутно.

— Первым делом успокойтесь, молодой человек…

— Скорее, пожалуйста.

— Как только доктор освободится. У нас тут подобных вызовов…

Дальше Егор слушать не стал, повесив трубку. Диспетчер пообещала, что врач приедет в течение дня. А еще сказала, что у них в райцентре тоже очень много вызовов. Что это все значило, представить было трудно. Он поблагодарил завхоза за телефон, на что тот ответил лишь усталым взмахом руки, и поехал обратно домой. Обернувшись на пороге дома Крылова, чтобы попрощаться с хозяином, он увидел странную картину, надолго запавшую ему в душу. Входная дверь дома завхоза оставалась открытой, но никто не выходил, чтобы ее закрыть. Прихожая дома тонула в сумраке. Неизвестно почему, на парня вдруг накатило ощущение непонятной, необъяснимой жути. Ему на секунду показалось, что в доме на самом деле уже нет никого живого, только призраки из прошлого. Он даже успел себе представить, как призрачная рука высовывается наружу, чтобы закрыть дверь и отгородиться от реальности, от мира живых. Егор отвернулся, чуть ли не припустив бегом по участку к своему велосипеду. Картинка намертво врезалась в его память, хотя он никогда больше не видел Крылова Дмитрия Пантелеевича или кого-либо еще из его семьи живым. А может именно поэтому.

Он вернулся домой и сразу отправился проверить, как там бабушка. Она лежала на своей кровати и уже пришла в себя. Степаныч сидел рядом с ней и молчал, уставившись в одну точку, задумавшись о чем-то своем. Лидия Афанасьевна сразу увидела Егора и сделала попытку приподняться с кровати ему навстречу.

— Нет, баба Лида, оставайся лежать. Врача я вызвал, сказали, что в течение дня приедет.

— Спасибо тебе, Егорка, — жутко осипший голос напоминал бабушкин лишь своей ласковой интонацией. К своему любимому внуку она всегда только так и обращалась.

Степаныч встал со стула, поставленного им рядом с кроватью, и посмотрел на парня:

— Ну, я пойду, Егор?

— Да, конечно, — Павел Степанович. — Спасибо вам огромное, что посидели с моей бабушкой.

— Да ладно, не стоит, — он снова закашлялся, и у Егора мелькнула мысль, что табакокурение сведет старика в могилу. — Нам, старикам, всегда есть, о чем поболтать. Вспомнить молодость. Он, не оглядываясь, вышел во двор, и тут его настиг следующий приступ кашля, который заставил его согнуться пополам. Егор обратил внимание, что теперь даже кашель у старика изменился, перестал быть сухим как у любого заядлого курильщика. Это подтвердил и сам Степаныч, мрачно сплюнув комочком мокроты и втоптав его в землю.

— Пойду я, наверное, прилягу, — даже голос старика странным образом изменился, став чуть более сиплым. — Эти летние простуды меня когда-нибудь доконают.

Егор долго смотрел ему вслед, даже когда его сгорбленная с годами спина исчезла за поворотом. В голове пульсировала одна мысль — «летняя простуда», выражаясь словами Степаныча, у него была, или нечто другое… Интересно, а могли ли сразу несколько человек подцепить простуду одновременно? Теоретически, конечно, возможно, но практически… У него были на этот счет большие сомнения. Но что-то явно происходило. И это было что-то неприятное. Червячок страха поселился у Егора в сознании и ждал подходящего момента, чтобы вылезти оттуда на солнечный свет. Он присел на краешек кровати и вгляделся в лицо своей бабушки. Она лежала с закрытыми глазами и вроде бы дышала относительно ровно. Однако теперь к хрипам в легких прибавился слабый кашель. Она открыла глаза и с ласковой улыбкой посмотрела на внука.

— Бабушка, как же тебя угораздило летом простудиться?

— Не знаю, Егорка. Я и простужалась-то в последний раз лет пятнадцать назад, когда мы с подружками весь день на масленицу гуляли, — она сделала попытку засмеяться, но смех сразу перерос в кашель, и она отвернула лицо к стенке. — А сегодня прямо с утра почувствовала странную слабость. Необъяснимо это все. Чтоб летом, в такую жару и простудиться…

— Тебе и вставать утром не надо было, — он потрогал лоб старушки. — У тебя, по-моему, сильный жар. Ничего, бабуля, скоро врач должен приехать.

— Надеюсь, что успеет. У меня в легких, такое ощущение, огонь развели. Горит все, спасу нет.

— Тебе что-нибудь принести?

— Если только стакан воды, а то что-то во рту пересохло все.

Егор чуть ли не бегом направился на кухню и налил в стакан колодезной воды, кувшин с которой всегда предусмотрительно стоял на столе. Вернувшись в комнату, он протянул его бабушке. Она попыталась выпить его, но уже на втором глотке поперхнулась и сильно закашлялась.

— Спасибо, Егорка, — она протянула ему стакан, и он отставил его на комод, — только пить тоже не могу. Глотать очень больно.

— Ты открой рот, бабуля, давай горло посмотрю.

— Да бесполезно, внучек. Я и так знаю, что оно красное. Да и когда воду пью, такое ощущение, что громадный булыжник проглотить пытаюсь.

— Может тебе молока разогреть? Вроде бы теплое молоко должно горлу помочь.

— Да не надо, спасибо. Ты у меня замечательный, внучек. Помню, когда ты приехал ко мне, — очередной приступ кашля прервал ее, — я очень рада была. Конечно, это было ужасно, то, что с родителями произошло, — она снова закашлялась, и Егор, пользуясь моментом, отвернулся, чтобы незаметно смахнуть выступившие слезы, — но я все равно очень рада была, что ты остался жить со мной. Все ж таки помощь старухе.

— Бабушка, не говори так, — Егор погладил ее по ставшим уже давно совершенно седыми волосам. — Это выглядит, как будто ты прощаешься. Не надо. Скоро врач приедет.

— Ладно, внучек. Ты ступай, я подремлю пока немного.

Он вышел во двор и присел на скамейку, спиной прислонившись к стене дома. Эту скамейку он сам сделал в прошлом году и очень любил на ней сидеть поздно вечером, если она не была занята старушками, обменивающимися сплетнями и просто новостями. Так здорово было сидеть здесь, запрокинув голову и любуясь звездами. Живя в городе, Егор никогда не видел столько звезд — городская иллюминация мешала. А вот впервые увидев звездное небо здесь в деревне, он навсегда запомнил это темное небесное покрывало, усыпанное мириадами светящихся точек. Было в их мерцании что-то магическое и притягательное…

В дальнем конце дороги в его поле зрения появилась, наконец, машина «скорой помощи» из райцентра. Она подъехала и остановилась напротив их дома. Доктор вылез из машины и направился к Егору. Это был мужчина, которому на лицо можно было дать лет сорок пять. А вот волосы под докторской шапочкой уже довольно сильно поседели. Можно было бы с большой долей вероятности предположить, что именно сегодня седины в волосах доктора существенно прибавилось. Он и сам сегодня производил впечатление больного человека.

— Где больная? — сиплым голосом спросил врач. Егор готов был дать руку на отсечение, что осипшим он стал только сегодня.

Они поднялись на крыльцо, но по пути резкий приступ кашля заставил доктора остановиться. Он пошатнулся и упал бы, если бы вовремя не схватился за поручень, а Егор не поддержал бы его сзади. Сухо поблагодарив его, врач поднялся в дом.

После залитого солнечным светом двора, им обоим показалось, что комнаты внутри тонули в полумраке. Егор жестом показал врачу направление, и они вдвоем вошли в комнату его бабушки. Доктор уселся на стул рядом с кроватью (он почему-то вспомнил, что совсем недавно на этом стуле сидел Степаныч, и эта картинка моментально всплыла в его памяти: старик, ссутулившийся на стуле) и положил ладонь на лоб бабушки. А затем он пальцев пощупал ее сонную артерию. Брови его удивленно взметнулись вверх, и врач резко поднялся со стула.

— Когда вы разговаривали в последний раз с больной? — вопрос естественно был обращен к Егору.

— Да совсем недавно, — он почувствовал, как в его груди рождается стон. — Минут десять назад. Она…

— Мертва, — врач подхватил с пола свой чемоданчик и собрался уходить. — Еще теплая, но скоро начнет остывать. Вы ее внук?

— Д-да, — еле выдавил из себя Егор. У него появилось ощущение, что он стоит на весьма неустойчивом плоту прямо посреди морской бури. — Этого не может быть…

— Я, молодой человек, начиная с сегодняшнего утра, перестал пользоваться выражением «не может быть». Слишком много в последние часы увидел того, чего раньше, по моему мнению, быть не могло.

— Что вы имеете в виду?

— У меня только с утра сегодня три смертных случая. Скажите, она болела чем-нибудь?

— Насчет хронических заболеваний я ничего не знаю, но сегодня я ее нашел в коровнике без сознания. Мы ее перенесли сюда, и она жаловалась на боль в горле…

— Вот-вот, боль в горле, высокая температура, затрудненное дыхание, кашель… — похоже, врач уже говорил сам с собой. — Очевидные симптомы какого-либо простудного заболевания. Но черт меня подери, если я знаю, почему простуда, или ОРЗ, или еще что-то в этом роде за несколько часов сводит человека в могилу.

— Что? — Егор не мог поверить своим ушам, по его мнению, доктор нес какую-то околесицу. Какая же простуда могла привести к смерти?

— Вы меня слышали, молодой человек. Сегодня с утра у меня уже три летальных исхода, а начиналось все одинаково: с кашля и высокой температуры, — они уже вышли во двор, и врач протянул руку, указывая Егору на машину, на которой приехал. — Посмотрите. Вот яркое подтверждение моих слов.

У машины стояли человек пятнадцать. Среди них были несколько соседей, их Егор узнал. Они стояли вокруг водителя, словно решили вдруг провести собрание. И больше всего его поразил их внешний вид. Кто-то закрывал рот платком, непрерывно кашляя, кто-то держал на руках громко плачущего ребенка и качал его, пытаясь успокоить, но безуспешно. Он увидел Степаныча, привалившегося боком к борту «скорой помощи», что видимо, удерживало его от падения на землю. И что-то говорило Егору, что старик вовсе не пьян. Вряд ли он успел бы напиться за такой короткий промежуток времени, ведь они только недавно попрощались.

— Вот видите? — доктор снова повернулся к нему. — А вы сами как себя чувствуете?

— Нормально, — Егор не врал, он действительно чувствовал себя превосходно, если, конечно, не брать во внимание его психологическое состояние — ведь он только что осознал, что остался абсолютно один. Последняя его родственница, баба Лида, отдала Богу душу. — Правда, нормально. Но вот это… — он махнул рукой в сторону людей. — Вы это можете как-то объяснить?

— Вряд ли, — врач снова закашлялся. — Вы знаете, молодой человек, я был в Афгане, видел много такого, о чем не станешь рассказывать вечером, сидя у теплого камина. Но такого даже я не упомню. Сегодня с утра к нам беспрерывно поступают звонки, люди вызывают на дом врача, и у всех одинаковые жалобы — высокая температура, кашель, боль в горле. И видимо, дети и старики подвержены риску заразиться в первую очередь. И я, врач с многолетним стажем работы, ничем не могу им помочь.

— Неужели вы ничего не можете сделать? — Егор снова указал в сторону машины «скорой помощи», в его голосе отчетливо прозвучала злость. — И вы называете себя врачом?

— Молодой человек, — голос врача звучал устало, он сам чувствовал себя не лучшим образом и не собирался спорить. — После того, что я сегодня с утра видел, видел, как у людей буквально мгновенно поднималась сумасшедшая температура, такая, что даже градусник не справлялся, и они за считанные часы буквально сгорали, я с уверенностью могу сказать, что врач здесь не нужен.

— А кто же нужен тогда? — он практически выкрикнул этот вопрос, однако врач снова не вышел за рамки спокойного, чуть усталого ответа.

— Священник, — он развернулся и пошел к машине, затем снова обернулся. — Мой вам совет: уезжайте.

Егор заметил Романа, стоявшего за плетнем и нервно курившего. Минуя стоявших возле машины «скорой помощи» соседей, он подошел к нему.

— Ты уже вернулся? Как дочка Крылова? Что сказали в больнице?

Квашнин повернул к нему свое лицо, и Егор поразился произошедшей с ним перемене. Еще утром он видел его садившимся за руль своего «уазика». В тот момент это был высокий крепкий парень, пышущий здоровьем. Сейчас тот здоровый парень напоминал лишь собственную тень. Глаза глубоко запали, и в них застыло выражение ужаса. Рука, державшая сигарету, так сильно дрожала, что поднося ее ко рту, он с трудом попадал. И еще он сильно сгорбился, словно под грузом тяжких забот. Даже легкая вымученная улыбка, с которой он повернулся к Егору, слабо напоминала таковую.

— Они мне ничего там не сказали. Да и что они могли сказать, — голос его дрожал так же сильно, как и руки. — Я ее не довез. Аня умерла в машине. Сейчас она в райцентре, в городском морге. Я к Павлу Степановичу не ходил. Не могу я ему об этом сказать, понимаешь? — он практически выкрикнул это в лицо Егору, в его голосе отчетливо слышались подступившие слезы. — Не могу!

Егор уже разворачивался, чтобы уйти, когда Квашнин вдруг схватил его за руку, останавливая.

— Мне кажется, я тоже заболел, Егор. Пытаюсь сглотнуть и чувствую боль, — он действительно сделал попытку сглотнуть накопившуюся во рту слюну и болезненно сморщился. — Что это может быть, Егор?

— Не знаю, Ром, не знаю.

— Как ты думаешь, может, все еще образуется? — в голосе участкового отчетливо прозвучала робкая, напоминающая детскую, надежда.

— Все может быть, Рома, — Егор развернулся и направился к дому. Ему вдруг остро захотелось, чтоб сегодняшнего утра не было, отмотать время вспять, во вчерашний день, когда бабушка была еще жива, и никто знать не знал о непонятном заболевании. Он уселся вновь на собственноручно сделанной скамейке и откинул голову назад, подставив лицо солнечному свету, закрыв глаза.

Иван бросил усталый взгляд на часы. Те самые часы, которые ему подарила на прошлый день рождения его Надя. Любимая девушка, которая предпочитала оставаться в чулках и мини-юбке, когда они занимались любовью. Теперь Иван сидел в своем магазине в предвкушении предстоящей ночи с подругой. Они уже созванивались с Надеждой, и она сказала, что ее родители уехали на дачу на выходные. А сегодня была только пятница. Это значило, что на ближайшие три дня, до вечера воскресенья, квартира была в полном распоряжении молодых людей. Иван как мог мысленно поторапливал время, отчего ему казалось, что оно тянется еще медленнее. Он не представлял, зачем вечером пятницы нужно было торчать в этом магазине до десяти вечера. Впрочем, через четверть часа уже можно было закрываться и со спокойной совестью идти к подруге. Впереди у них было много времени, две ночи точно. Две ночи любви и удовлетворения самых необузданных сексуальных фантазий.

С Надей Иван познакомился благодаря счастливому случаю. У него было два билета в кинотеатр, и в ожидании приятеля он стоял у входа, когда вдруг заметил симпатичную девушку в нескольких шагах от себя. Она нервно оглядывалась по сторонам и без конца теребила браслет часов на руке. Что его сподвигло на такой шаг, Иван не смог бы никогда уверенно сказать, но он уверенно подошел к ней и без фальшивых предисловий, как можно менее навязчиво, поинтересовался, не составит ли девушка ему компанию в кино. А она возьми и согласись. Так они и познакомились. Сам фильм они пропустили, потому что были слишком заняты друг другом, давая выход неожиданно захлестнувшей их страсти. Страсти, которая их поглотила и на всю следующую ночь, когда после кинотеатра Иван отправился в гости к Надежде, поскольку родителей ее дома не было. И вопреки опасениям их страсть вовсе не оказалась быстротечной. Они уже полтора года были вместе, и до сих пор мыслей о разрыве отношений не возникало ни у парня, ни у девушки. Они идеально подходили друг другу в постели, где Надежда удовлетворяла самые смелые его желания. И Иван искренне надеялся, что так будет и впредь.

Он уже снял кассовый отчет и вовсю предавался мыслям о предстоящей ночи, начиная возбуждаться, когда его внимание привлек скрип входной двери. Иван настороженно вгляделся в сумрак магазина. На фоне остаточного света, падавшего сквозь стеклянную витрину с улицы, он увидел силуэт мужчины. Вошедший в магазин был, как ему сначала показалось, мертвецки пьян. Незнакомец шатался, как на корабле при сильном шторме. Иван вышел из-за прилавка и подошел к нему. Мысль о том, что его хотят ограбить, даже не пришла продавцу в голову: слишком, по его мнению, пьян был посетитель. Поэтому он смело приблизился, пытаясь встать напротив незнакомца так, чтобы по возможности рассмотреть и запомнить черты его лица, и заговорил первым:

— Здравствуйте. Извините, но мы уже закрываемся. Вам лучше прийти завтра.

Мужчина поднял взгляд и внимательно всмотрелся в лицо молодому человеку. И даже в сумеречном свете Иван смог разглядеть, что в глазах незнакомца билось настоящее отчаяние. Внезапно он резко согнулся пополам в приступе кашля. Отдышавшись, он снова взглянул на Ивана.

— Завтра? — он снова прокашлялся, словно прочищая горло, и звуки этого кашля очень не понравились Ивану. — Не знаю — не знаю… Может быть и завтра… А может, и не будет больше никакого «завтра»… — последние слова он произнес хриплым шепотом, адресуя их, скорее, самому себе, и снова закашлялся.

Ивану вдруг стало очень страшно. Какой-то жутью веяло от странного посетителя. А еще от него шел какой-то непонятный, но очень мерзкий запах. И даже стоя рядом, парень чувствовал, как мужчину снедает жар. Высокая температура чувствовалась даже на расстоянии, и Иван непроизвольно сделал шаг назад. Однако весь здравый смысл восстал в его душе против непонятно откуда возникшего чувства страха, и он решил еще раз попытаться вежливо выставить мужчину за дверь:

— Мы закрываемся, — повторил он.

— Да-да, разумеется, — мужчина снова несколько раз тяжело, с надрывом кашлянул. — Мне только нужен атлас автомобильных дорог. Могу я его найти в вашем магазине? Обещаю, что после этого я сразу уйду.

— Конечно, — уже не заботясь о том, что со стороны отчетливо это было видно, Иван облегченно вздохнул, — второй стеллаж слева, вон там. Видите?

Мужчина двинулся к стеллажу, на который ему указал продавец и взял довольно объемный журнал с глянцевой обложкой, на котором крупными буквами было написано «Дороги России. Охотнику и туристу». Он долго смотрел на эту надпись бессмысленным взглядом, а затем протяну руку и взял карту, снова пошатнувшись и в попытке удержаться схватившись за стеллаж. Сам он на ногах устоял, а вот стеллаж зашатался и, не найдя опоры, рухнул на пол. Журналы разлетелись по полу.

— Не беспокойтесь, — он увидел, что мужчина с трудом нагнулся, чтобы собрать с пола разбросанный глянец, — я сам все уберу.

Ему хотелось лишь одного: чтобы странный посетитель покинул его магазин. Неизвестно почему, но его присутствие угнетало парня, у которого все мысли уже были заняты предстоящей встречей со своей девушкой.

Мужчина посмотрел на него ничего не выражающим взглядом, а затем молча протянул пятисотрублевую купюру.

— Этого хватит?

— Да, но… — продавец как-то потерянно оглянулся на кассу. Отчет был уже снят, и ему не хотелось его переделывать.

— Сдачи и чека не надо, — сказал мужчина, словно прочитав его мысли.

— Благодарю вас, — только и смог промямлить парень. Дополнительный заработок почти в три сотни был для него вовсе не лишним. А продажу он мог бы провести завтрашним днем.

Мужчина направился к выходу, но у самой двери вдруг обернулся, пошатнувшись от резкого движения и снова вгляделся в продавца:

— Уезжай отсюда, парень.

— Куда? — пораженный до глубины души Иван только и смог, что задать такой вопрос. Ничего другого ему в голову не пришло.

— Куда угодно, — мужчина покачал головой и поморщился, — хоть на Северный полюс. Хотя, не думаю, что там будет безопасно… Уже слишком поздно…

С этими словами мужчина вышел из магазина. А Иван еще минут пять стоял на месте и не шевелился, словно на него напал ступор. Лишь мысли возникали и исчезали с бешеной скоростью у него в голове. О чем говорил незнакомец? Что он имел ввиду?

Едва оцепенение сошло с Ивана, он чуть ли не бегом кинулся закрывать кассу. Пулей вылетев из магазина, он закрыл входную дверь и стремительно бросился в направлении остановки. Оглянись он в противоположную сторону, он смог бы увидеть, что неподалеку от магазина лежит тот самый мужчина, который заходил к нему в магазин. Маленький городок очень рано погружался в сон, поэтому пока что никто не обратил внимание на упавшего. Рядом с ним лежал так и не пригодившийся ему атлас автомобильных дорог. Легкий ветерок перебирал его страницы.

Иван поднял руку, останавливая маршрутное такси, самый, пожалуй, популярный вид городского транспорта в последнее время. Когда он уселся в салоне микроавтобуса и расплатился за проезд, в горле у него вдруг резко запершило. Он несколько раз кашлянул, пытаясь избавиться от неприятного ощущения в горле. Про кашель незнакомца он даже не вспомнил… Над горизонтом пропала последняя пурпурно-золотистая полоска солнечного света, и улицы города погрузились в темноту.

Как и всегда, в последние месяцы отношений, они достигли оргазма одновременно, и Надежда выгнулась дугой, застыв в такой позе, ловя каждую частичку наслаждения. Затем она поцеловала Ивана и легла рядом с ним, положив голову ему на грудь.

— Ну как, было сегодня что-нибудь интересное?

— Не считая того, что только что произошло? — он ухмыльнулся. — Да нет, пожалуй…

Ваня встал с постели, надел свои джинсы прямо на голое тело и направился на балкон покурить. Уже на балконе девушка присоединилась к нему, обхватив его руками, стоя за спиной.

— Так было что-нибудь, Вань? — ее голос начинал приобретать обиженные нотки. Так бывало всегда, если какой-нибудь ее вопрос оставался без ответа.

— Да ничего особенного, — Иван с наслаждением затянулся табачным дымом и расслабленно выдохнул. Сейчас он уже почти забыл про странного посетителя в магазине и не хотел про него вспоминать. Да и кашель куда-то пропал.

— Совсем-совсем ничего? — иногда Надя могла быть на редкость нудной.

— Ну, почти ничего. Ты знаешь… В-общем уже перед самым закрытием пришел в магазин какой-то странный субъект. Одежда на нем была рваная и грязная, словно он ходил в ней по болотам. И он производил впечатление простуженного — все время кашлял, да и жаром от него разило, прямо как от печки.

— И что он?

— А ничего. Купил атлас дорог, словно собирался куда-то поехать, и ушел. Другое дело, странные вещи он говорил…

— А что он говорил?

— Я так и не понял, — Иван решил соврать, точнее, не говорить всей правды. Правды о том, как жутко ему стало от слов незнакомца. — Говорил что-то про то, что следует срочно уезжать. Впрочем, он это, наверное, про себя говорил, или вообще просто бредил. Говорю же, у него явно была высокая температура… А может, и голова не в порядке…

— Ну ладно-ладно, милый, не заводись. Пойдем-ка лучше обратно в кроватку. Я тебе массажик сделаю, — ее руки медленно, но настойчиво теребили пуговицу на джинсах, а затем добрались и до ширинки.

Иван снова почувствовал возбуждение. Эта девушка умела творить чудеса. Он резко обернулся, схватил Надежду одной рукой и понес ее обратно в кровать. Он не обратил никакого внимания на сигарету, которую выронил из рук, и которая осталась лежать на полу. Ночью соседи вызвали пожарную команду и, взломав дверь и погасив пламя, пожарные обнаружили два обугленных тела в спальне. А потом уже стало не до этого происшествия, потому что настоящий кошмар только начинался.

— Господин президент…

Настроение с утра у него было препаршивое. Голова раскалывалась. Вчера засиделись с послом Германии на каком-то светском рауте. Ну и как водится, позволили себе немного лишнего. И этого «немного» оказалось даже очень много… В-общем, немецкого посла выносили с раута на руках его персональные телохранители. Сам он пребывал в практически бесчувственном состоянии, лишь изредка поднимая голову и во всеуслышанье начиная заявлять на ломаном русском, что с начала его следует транспортировать в туалет. В конце концов, служба безопасности вняла просьбам посла и его отнесли в уборную, где он благополучно распрощался со всем, что было им употреблено на рауте, но еще не успело перевариться.

Сам же президент, хоть и был под весьма хорошим градусом, не позволил себя транспортировать и добрался до заднего сиденья машины самостоятельно. Дала о себе знать военная выучка. Как-никак в отличие от предыдущего Главы государства, на которого в последние его годы жизни без слез взглянуть было нельзя, он был военным с многолетним стажем. Афганистан, затем Западная Группа Войск в последние годы ее существования, служба госбезопасности, контрразведка… Да и спортом он занимался, пока был молодым, весьма активно, что подтверждал черный пояс по одному из восточных единоборств.

Заняв пост президента страны, он не стал громко заявлять о мерах по улучшению жизни ее граждан, не стал и угрожать распустить кабинет министров, которые казались ему лишь стаей нахлебников, устроивших пир во время чумы. Однако тихой сапой пробивался к своим целям, постепенно окружая себя верными друзьями и просто преданными людьми. Уже и партия, которая его выдвигала в президенты, подумывала о скором покусывании локтей, потому что не он получился партийной марионеткой в отличие от предыдущего. Это партия, скорее, попала под его железную руку.

Он поймал себя на мысли, что сидит в своем кабинете, куда его, по его же распоряжению, отвез вчера водитель. Домой президент не поехал, позвонив жене и предупредив, чтоб она его не ожидала в скором времени. Супруга прекрасно его поняла и просто пожелала спокойной ночи. Вот уж о чем он никогда в жизни не пожалел, так это о том, что когда-то ему хватило смелости пригласить эту девушку на свидание. Он был простым курсантом военного училища, а она — дочкой какого-то известного деятеля. Однако она неожиданно для него согласилась. Уже через два месяца они поженились. А потом был Афган, где он провел без малого три года. И все эти три года получал письма от своей молодой супруги с обещанием дождаться и с заверениями в вечной любви. После Афгана он был переброшен в Восточную Германию, где успел стать свидетелем расформирования ЗГВ. Почти год они с женой прожили в Германской Демократической Республике, а потом вернулись на родину и обнаружили, что государства, из которого они когда-то уехали, больше нет, что некогда мощный союз пятнадцати республик превратился в пятнадцать разрозненных стран, каждая из которых считала себя преемником старого Союза и провозглашала себя как минимум державой, стремясь при этом еще и урвать для себя кусок от прежнего единого могущества. В это время будущему президенту удалось окунуться в политику. Годы шли, он поднимался по карьерной лестнице, ни разу не оступившись, и однажды прежний президент вызвал его к себе и сказал, что не будет досиживать свой срок и что хочет назначить его на свое место до очередных выборов. Так и случилось. А вскоре он выиграл выборы и избавился от приставки «исполняющий обязанности». Затем бывшего президента не стало, но к тому времени молодой президент уже смог обзавестись кругом преданных людей и не слишком переживал за свое местонахождение в президентском кресле.

Он очнулся от раздумий и покрутил головой. И в который раз уже обнаружил, что сидит в своем кабинете, а аппарат внутренней связи на столе разрывается от вызовов. Он брезгливо поморщился — у него иногда появлялось ощущение, что его ближайшие подчиненные вообще никогда не отдыхают и их первостепенной задачей является постоянное нарушение спокойствия президента, его постоянная загруженность работой. Он нажал на кнопку переговорного устройства:

— Арсений.

— Да, господин президент, — голос его помощника всегда был весел и бодр, а вот сегодня почему-то в нем присутствовала легкая хрипотца.

— Как себя чувствует немецкий посол?

— Мы связывались с посольством Германии с утра. Там сказали, что посол не вышел на работу, сославшись на плохое самочувствие. Он им сказал, что простудился, — легкий приступ кашля прервал слова помощника.

— Простудился он, — пробормотал президент чуть слышно, обращаясь скорее к себе, чем к невидимому собеседнику. — Пить меньше надо…

— Господин президент…

— Да, я слушаю.

— У нас появилась проблема.

— Что-то серьезное?

— Боюсь, что так, господин президент. С нами вышел на связь экстренный отдел службы безопасности…

— Что случилось? — президент весь внутренне напрягся. Эти ребята не стали бы выходить на связь просто, чтобы спросить о погоде. Вероятно, случилось что-то весьма плохое.

— Они не смогли связаться с базой во Владимирской области…. В течение двух дней…

Президент прекрасно знал, о какой именно базе идет речь. Она функционировала еще в советское время, в самую горячую пору гонки вооружений, когда великие умы двух супердержав были заняты придумыванием не только ядерного, но и бактериологического оружия. Вот и на этой базе не так уж давно по меркам мировой истории придумали какой-то чудовищный вирус, смертность от которого была практически стопроцентной. Эти мысли за долю секунды пронеслись у него над головой. Думал и реагировал он быстро.

— Группу зачистки уже направили?

— Вчера, господин президент. Там больше нечего зачищать…

— Черт! — он редко позволял себе ругаться в присутствии подчиненных, но сейчас был особый случай. — Моей жене звонили?

— Ваши жена и дети будут ждать вас в аэропорту. Ваш самолет уже готов к отлету.

— Хорошо, — президент выключил аппарат внутренней связи и прошептал, уже обращаясь к самому себе, — только есть ли смысл…

Он сложил руки под подбородком и стал смотреть в одну точку на стене. Маятник старинных часов в углу кабинета пробил десять часов утра.

Она очнулась на полу, дрожа всем телом то ли от холода, то ли от ужаса. Ей было страшно вспоминать вчерашний день, и уж тем более страшно было вспоминать последовавшую за этим ночь. А все потому, что Маринке просто захотелось пойти «потусить». Сходили. Теперь ее подруга была мертва, а она сама находилась непонятно где, лежала на полу с рукой, пристегнутой наручниками к батарее.

Вчерашний день начинался совсем неплохо. Она сидела дома перед компьютером, уйдя с головой в общение в одной из этих социальных сетей, что во множестве развелись в интернете в последние годы. Катя даже не сразу поняла, что мама зовет ее к телефону. Ее интернет-собеседником был молодой человек, с которым она еще даже не встречалась, но общалась с ним в сети уже пару месяцев. Ей очень нравилась его фотография, сделанная на пляже, где он позировал в одних плавках, демонстрируя объективу фотоаппарата свою красивую мускулистую загорелую фигуру и улыбку в тридцать два белоснежных зуба. Хотя подруги говорили ей, что, скорее всего ее приятель просто хорошо разбирается в фотошопе, либо взял себе чужую фотографию, Кате хотелось верить в то, что фото настоящее, что этот молодой человек, вовсе не выдумка профессионального фотошоп-дизайнера, а самый настоящий, и что ему также приятно общаться с ней, как и ей с ним. Она была полностью поглощена этим общением, когда в ее комнату тихо зашла мама.

— Катюша, тебя к телефону, — ее мама всегда ходила так тихо, что в этот раз звук голоса у нее над плечом заставил Катю подпрыгнуть на стуле от неожиданности.

— Мама! Что ж ты меня так пугаешь.

— Извини, дорогая. Так ты подойдешь к телефону?

— А кто там?

— Твоя Маринка.

Мама могла не продолжать. Опять ее подруге скучно, и она снова куда-нибудь собралась ее приглашать. Они часто проводили вечера выходных дней в ночных клубах, где Марина постоянно хотела подцепить себе парня. Впрочем, иногда ей это удавалось, однако вскоре она заявляла, что ее новый избранник вовсе ей не подходит, что у него только одно на уме, и все в таком же духе. Катя никогда не понимала этого стремления подруги заполучить себе жениха, посещая дискотеки в ночном клубе. Сама она была убеждена в том, что на таких «мероприятиях» сложно найти подходящую кандидатуру, и что туда, собственно говоря, и ходят только те, кому, выражаясь Маринкиными же словами, «нужно только одно». Но ведь они были подругами, и Екатерина не могла отказать Марине, а потому ходила на дискотеки вместе с ней, не получая, однако, того же удовольствия, что и подружка. А потому, стиснув зубы, посещала с ней ночные клубы, слушая эту, на ее взгляд, абсолютно бессмысленную музыку, которую она искренне считала «долбежкой по мозгам».

Но вчера все было по-другому. Они договорились с подругой пойти в очередной раз в ночной клуб на дискотеку, которая в результате Катю приятно удивила. Она была в стиле 80-х годов прошлого века и явно с романтической направленностью. Марина взяла им по коктейлю, и они, вдоволь натанцевавшись, сидели за своим столиком, когда к ним подошел симпатичный парень и пригласил Марину на медленный танец. У той был такой неожиданно обалдевший вид, что Катя громко рассмеялась, и ей прошлось притвориться, что она закашлялась. Когда танец закончился, парень проводил Марину до их столика, и подруга сказала Кате, что их пригласили на ночную прогулку по городу. В любой другой день она бы обязательно отказалась. В этот раз внутренний голос тоже советовал ей отказаться, но, неизвестно почему, она решила согласиться. Может всего лишь для того, чтоб сделать подруге приятное. Под конец дискотеки парень, пригласивший Марину на танец, представившийся Вадимом, и его друг, назвавшийся Кириллом, уже сидели за одним столиком с девушками и в два голоса разрисовывали девчатам прелести ночной прогулки. Те уже развесили уши (даже внутренний голос Екатерины умолк, вытесненный некоторым количеством алкоголя — Вадим явно расщедрился и успел к тому времени еще пару раз угостить девушек коктейлями) и не возражали. Звучало это все до безобразия романтично: и огни столицы, отражавшиеся в Москве-реке, и Воробьевы горы с их парком и беседками, казалось бы, созданными для того, чтобы уединяться там…

На деле все оказалось гораздо прозаичнее. До ужаса прозаично. Как только они вышли из клуба, подъехал большой черный «Мерседес», в который девушек буквально втолкнули. Прекрасные принцы моментально превратились в злобных троллей. Несмотря на жару, окна в машине были плотно закрыты и затемнены настолько, что даже изнутри практически ничего не было видно. Кроме двух их новых знакомых за рулем «Мерседеса» был еще один парень, но он всю дорогу молчал и представляться, видимо, не собирался. Машина ехала довольно долго, несколько раз поворачивала, может, меняя направление, а может, просто чтобы сбить девушек с толку, чтобы они не смогли определить, куда их везли.

Катя не смогла бы сказать, как ее подруге удалось на огромной скорости открыть дверцу машины и почти выпрыгнуть. Она вполне могла разбиться, выпрыгнув на такой скорости, но получилось еще хуже для нее. Вадим (а может быть, Кирилл — она запомнила только имена и не могла бы сказать, к кому из них какое относится) успел схватить девушку за лодыжку. Девушка неловко развернулась, пнув при этом парня каблуком. Ему еще повезло, что шпилька попала в лоб, а не в глаз. Но при этом Марина выпала из машины на скорости больше ста километров в час (намного больше) на дорогу вниз головой. Катя была практически уверена, что подруга разбилась насмерть. Это только в кино герои могли так выпрыгивать из машины и не получать даже ссадин от падения. Так она осталась в машине одна с тремя парнями. И для нее самое плохое только начиналось. Судя по всему, за МКАД они не выезжали, однако отъехали довольно далеко от центра. Один из парней попытался изнасиловать девушку уже в машине, но его приятель его остановил, что-то яростно прошептав на ухо. Тот как-то сразу осунулся и угомонился.

Когда они приехали, Вадим (наверное, это был все-таки он) помог Кате выбраться из машины, но сразу упер ей в бок пистолет, предупредив, что кричать не стоит. Самое обидное для нее было то, что со стороны все выглядело, будто три парня просто сняли где-то в городе девочку и ведут ее развлекаться.

Впрочем, они-то действительно развлекались, а вот для Екатерины ночь превратилась в сущий кошмар. Они поднялись в квартиру на четвертом этаже. Катя была в состоянии шока и ничего не запоминала. У нее не мелькнуло даже мысли, что ей это, быть может, пригодится. Она просто шла, покорно понурив голову, как на бойню.

В квартире для нее начался ад. Ее привели в комнату с одним окном, закрытым жалюзи, в которой не было никакой мебели, кроме торшера в углу и дырявой подстилки рядом с батареей. Ее насильно заставили сделать несколько глотков из бутылки водки. Кто-то из подонков даже пошутил под довольный гогот остальных, что так ей самой будет веселее. А затем эти звери насиловали ее. Они брали ее силой раз за разом то по-одному, то по двое, то сразу все втроем. Вещи с нее сорвали грубо, оставив только мини-юбку, которую она одела на дискотеку. Может, это их сильнее заводило. Все остальные ее вещи валялись в углу и явно больше не были пригодны к ношению.

А насилие продолжалось, и конца и края этому не было видно. А еще хуже было то, что один из них распускал руки, и вскоре у Кати был разбит нос, и в кровоподтеках было все лицо. Они брали ее прямо на полу, наплевав на средства индивидуальной защиты. Кате оставалось надеяться, что ее ангел-хранитель не совсем отвернулся от нее, и никто из троих ублюдков не был ВИЧ-инфицирован. Хотя и не удивилась бы, если бы оказалось и так. Впрочем, она уже мысленно простилась с жизнью, так как не сомневалась, что ее убьют. Она забыла, что была когда-то (прошлый вечер, ей казалось, был в прошлой жизни) прилежной студенткой, забыла о парне с красивым телом и белоснежной улыбкой, с которым она переписывалась, забыла обо всем, что было до сегодняшней ночи. Ей хотелось только, чтоб насилие поскорее закончилось. Ее рыдания и крики боли только еще больше распаляли парней, в тех местах, куда ее насиловали, уже была не просто боль, там царила настоящая агония, все горело огнем, но эти звери в человеческом обличье и не собирались останавливаться. Наконец, когда кровь у нее уже текла отовсюду, а не только из разбитого носа, они угомонились. Все трое вышли из комнаты и в замке дважды провернулся ключ. А Катя осталась лежать на полу, сотрясаемая рыданиями, пережившая зверское надругательство над собой и мечтавшая только о смерти, которая представлялась ей сейчас весьма милосердным финалом трагедии. Сама не заметив, она погрузилась в пучины забытья.

А сейчас она сидела на полу и не верила, что с ней могло произойти подобное. Да, в современных криминальных сериалах, которые она смотрела (не всегда ж смотреть только «Династию» или «Возвращение в Эдем»), были такие случаи, когда девушек ловили на улицах, запихивали в машины и потом этих несчастных жертв насилия находили где-нибудь в лесу сотрудники правоохранительных органах, занимавшиеся розыском пропавших девушек по заявлению родителей. Но чтобы это произошло именно с ней, в это она поверить не могла. Однако агония в промежности, сменившаяся тупой ноющей болью свидетельствовала о том, что прошлая ночь ей вовсе не привиделась. Кровотечение, правда, остановилось, видимо повреждения оказались не настолько серьезными, как Катя боялась, только придя в себя. Хоть один маленький плюс, вознесем хвалу Господу. Она мрачно усмехнулась, и осознание того, что она может улыбаться, пусть даже иронично, придало ей силы. Она уже хотела попытаться встать на ноги, но тут же со стоном рухнула обратно, пребольно ударившись плечом о батарею, и вспомнила, что она прикована к этой самой батарее наручниками. Катя прислушалась, но из-за двери не доносилось ни звука. Хотя нет, ей показалось, что кто-то кашлянул, словно поперхнувшись чем-то. Звук слышался словно издалека, и Катя решила, что стены ее комнаты со звукоизоляцией. А это значило только одно: все ее попытки закричать и позвать на помощь были заранее обречены на неудачу. Стоило сосредоточиться и подумать, что же в данной ситуации она сможет сделать. Внутренний голос ехидно пропищал у нее в сознании, что ничего она не сделает, и надо было слушать его прошлым вечером. Так нет же, им с Мариной захотелось «потусить». Вот какая замечательная «тусовка» получилась в результате. А все ее непоседливая подруга. Катя внезапно подумала о том, что никогда больше не сможет ни поговорить с Мариной, ни сходить с ней в кино, ни посидеть на диване, тесно прижавшись, практически обнявшись, смотря какой-нибудь фильм ужасов и чувствуя учащенное сердцебиение друг друга. Она подумала, что тело Марины может быть еще и не нашли, и оно так и лежит где-нибудь на дороге. Ей было невдомек, что, проснувшись незадолго до рассвета с ужасной головной болью и странно осипшим голосом, Вадим разбудил приятелей, и они съездили обратно, нашли тело Катиной подруги и отвезли его в лес, прикрыв опавшими листьями. Теперь только случайный грибник мог бы наткнуться на него, отправившись в лес за грибами и столкнувшись с такой страшной «находкой». Сначала у парней была мысль еще и Катю отвезти туда же, но что-то их остановило. Быть может, это была мысль, что они смогут продолжить свои «развлечения» с девушкой следующей ночью… Они разъехались по домам, чувствуя странную слабость во всем теле и боль в горле, и улеглись спать. Никому из них даже не пришло в голову, что каждый из них троих чувствует себя заболевшим, потому что ни у одного из них не было привычки рассказывать другим о своем самочувствии. А если бы они выяснили, что все трое чувствуют себя больными, наверняка у каждого мелькнула бы мысль, что это очень странно, что все трое заболели ОДНОВРЕМЕННО. И Москва была слишком большим городом, чтобы обращать внимание на машины «скорой помощи», периодически встречавшиеся им по пути.

Ребенок снова, не переставая, кричал. От натуги личико дочери Дениса снова было пунцовым. У него у самого от этого крика в ушах стоял постоянный звон. Он уже готов был лезть на стенку. Полтора часа назад Ольга все-таки сумела дозвониться доктору, и диспетчер обещал, что пришлет врача как можно быстрее. Этот период времени, в обычный день, пролетевший бы очень быстро, теперь тянулся издевательски медленно, секунда за секундой. Денис ходил из угла в угол и не находил себе места. Жену он полчаса назад чуть ли не силком уложил в постель — у Ольги вдруг тоже резко подскочила температура. Ее муж подумал, что это стало результатом волнения — маленький ребенок сильно болел, и со стороны молодой матери было вполне естественно сильно переживать, может и до повышения температуры. А вот сопоставить одно с другим он не мог. Все мысли Дениса были заняты предстоящим визитом врача. Что он мог сказать? А если врач скажет, что дочку необходимо госпитализировать?

У малыша тем временем мокрота отходила не переставая. Лизонька кашляла, не переставая, а когда не кашляла, кричала. Вся наволочка в детской кроватке была насквозь мокрой от слез. Денис просто метался по комнате, подходя к кроватке, задерживая взгляд полный жалости и испуга на дочери, а затем шел в противоположную сторону и смотрел на часы, на которых даже секундная стрелка, казалось, замерла на месте. У него в душе начало расти дикое желание подойти к часам, снять их со стены и об ту же стену с размаху расколошматить. Но, во-первых, он боялся напугать грохотом жену, а во-вторых, его внутренний голос, по крайней мере, его здравомыслящая часть, услужливо подсказывал ему, что это не приблизит приход врача ни на секунду. Если б было по-другому, он бы так и сделал, совершенно не задумываясь. С кровати донесся слабый стон, и внимание Дениса тут же переключилось на жену. Утром она выглядела несравненно лучше. Даже когда она стояла у телефона и терпеливо ждала, пока на другом конце соизволят снять трубку, она выглядела лучше. Теперь же лицо у нее было белее мела. А донесшийся до него с кровати голос жены он даже сразу не узнал, так сильно он осип.

— Денис, принеси, пожалуйста, стакан воды — в горле пересохло.

— Конечно, дорогая.

Он метнулся на кухню и, пока наполнял стакан водой из-под крана, обратил пристальное внимание, как сильно у него дрожат руки. Стакан в руке буквально ходил ходуном, как у старого алкаша, который такой же дрожащей рукой тянется к бутылке пива с утра, чтобы опохмелиться. Он поставил стакан на стол, поднес руку ближе к глазам и внимательно посмотрел. Действительно, и пальцы на руке, и сама ладонь дрожали мелкой дрожью. Денис решил, что это, скорее всего, тоже из-за нервов. Сначала маленькая дочка, теперь еще жена. Он подумал о том, что может произойти, если состояние обеих ухудшится, и по коже его пробежал озноб. Денис выбросил из головы мрачные мысли и со стаканом в руке подошел к жене, протянув ей его дрожащей рукой. Впрочем, в ее теперешнем состоянии она не обратила на это никакого внимания. Ольга попыталась приподняться, чтобы выпить воду, и со стоном рухнула обратно на подушку. Однако сделала над собой еще одно усилие, и на этот раз ей удалось подняться, а Денис моментально подоткнул ей вторую подушку под поясницу, чтоб удобно было сидеть. Она поднесла стакан к губам и попыталась отпить, однако на первом же глотке поперхнулась и закашлялась. Приступ кашля продолжался не меньше минуты. Наконец, ей удалось остановиться, и она протянула стакан мужу.

— Нет, Ден, спасибо. Не могу пить. Очень больно глотать.

— Потерпи, солнышко, скоро врач приедет, заодно и тебя посмотрит.

— А чего меня смотреть? Я вроде бы нормально себя чувствую, только горло болит, но это же не впервые в жизни, справлюсь, — она попыталась спустить ноги с кровати на пол, но так и не смогла на них встать, пошатнувшись и усевшись обратно. — Какая жуть. Голова кружится. Что со мной?! — вдруг выкрикнула она со слезами в голосе. — Я же с утра нормально себя чувствовала.

— Успокойся, родная, сейчас доктор приедет… — он не знал, что еще сказать, чтоб хотя бы попытаться успокоить свою супругу, поэтому не в первый раз уже просто сказал про доктора.

Он в который раз подошел к кроватке дочери и заглянул в нее. Он вдруг заметил, что детский плач смолк. Лиза мирно посапывала, видимо, организм девочки включил собственные защитные механизмы и погрузил своего крохотного обладателя в сон. Кашель во сне ее не мучил, но вот хрипела она довольно сильно, и хрипы эти шли уже практически из самых легких. Видимо, они с женой где-то недоглядели, и ребенка просто просквозило. Это было серьезно, но далеко не так опасно, как казалось рано утром, и Денис немного успокоился. А тут и из прихожей донеслась мелодичная трель дверного звонка.

Он, не глядя в глазок, распахнул входную дверь. На пороге, сжимая чемоданчик с красным крестом на боку, стоял довольно молодой мужчина, едва ли старше самого Дениса. Особенно подчеркивали его молодость элегантные тонкие усики, которые он, видимо, отращивал, преследуя абсолютно противоположную цель. А в остальном доктор заслуживал того, чтоб на него могли засмотреться некоторые (да чего уж там, многие) юные особы. Высокий, без тени сутулости, довольно широкий в плечах, с коротко стриженными, но густыми волосами. Денис поймал себя на мысли, что этому молодому врачу не хватает очков, как неизменного атрибута людей его специальности. Темные очки он видел, сейчас они немного оттопыривали карман докторского халата — он, вероятно, их снял, когда подошел к подъезду. Видимо очки для улучшения зрения молодому врачу еще не требовались.

— Вы меня впустите, — доктор слегка кашлянул, но это был кашель ради того, чтобы привлечь внимание, а не признак болезни, — или мне тут до вечера стоять? У меня достаточно вызовов и без вашего…

В его голосе не было ни капли злости, он был ровным и спокойным. Денис себя поймал на мысли, что этот доктор, вероятно, объявляет о смерти пациента родственникам умершего таким же ровным и спокойным голосом, без малейшего признака эмоций. Он посторонился, и врач, войдя в квартиру, сразу застыл в ожидании, когда хозяин запрет дверь и покажет ему, куда идти. Денис проводил его в комнату и показал на жену, вид которой, на его взгляд, еще больше ухудшился, и на детскую кроватку, где спокойно спала Лиза. Врач подошел к кроватке, глянул, осторожным движением, чтобы не разбудить ребенка, пощупал у девочки на шее лимфоузлы, а затем, достав из кармана блокнот, что-то туда записал своим традиционно неразборчивым медицинским почерком. Денис всегда был убежден, что врачей специально обучают такому непонятному почерку, чтобы пациенты не могли прочитать, что же им доктор написал. Затем молодой доктор переместился к кровати, на которой лежала Ольга, положил ей руку на лоб, определяя температуру, а затем так же, как и у ребенка, проверил лимфоузлы на шее. При этом прикосновении, Денис это видел, Ольга поморщилась, видимо, нажатие на воспаленный лимфоузел причиняло ей боль. Хотя он отлично видел, что врач наживал так же осторожно, как и перед этим, стоя у детской кроватки и стараясь не разбудить ребенка. Если от кроватки Лизы врач отошел с довольно мрачным видом, то теперь у него еще и брови сошлись к переносице, придав ему одновременно и забавный, и грозный вид. Учитывая, что забавного в данных обстоятельствах ничего не было, молодой отец семейства внутренне напрягся. Он снова достал свой блокнот и что-то там так же неразборчиво, как и прежде, накарябал. Денису надоело просто стоять над душой и молча переживать. Он приблизился к врачу.

— Доктор, ну что скажете?

Тот повернулся к нему, и Денис ужаснулся: в глазах молодого врача он прочел абсолютное непонимание ситуации. Это было хуже всего. Он просто не знал, в чем дело.

— Что вам сказать… — наконец, решился он. — Вы не поверите, но только за сегодняшний день у меня уже восьмой выезд по вызову, и у всех приблизительно одинаковые симптомы. Различия минимальны. Кто-то мучается кашлем, от которого его едва не выворачивает наизнанку. У кого-то очень резко подскакивает температура тела. У кого-то из легких доносятся жуткие звуки. И все непонятно каким образом заболели. На улице последнюю неделю стояла солнечная погода, да, черт возьми, настоящая жара. Я еще понимаю, что кого-то могло продуть под кондиционером. Но лишь у одного из пациентов я видел сплит-систему. Остальные непонятно где подцепили заразу. И все похожи в одном — все почувствовали себя плохо с утра.

— Но моя жена себя нормально с утра чувствовала, — Дениса начинала уже злить манера доктора начинать издалека. Ему-то нужно было руководство к действию, и чем быстрее, тем лучше. — Мы проснулись почти одновременно. Нас Лиза разбудила, она так жутко плакала…

— А вы себя как чувствуете? — от его внимания не укрылось, как внимательно посмотрел на него врач, словно именно его обвинял, непонятно в чем, и пытался его вывести на чистую воду. — Боль в горле? Головокружение? Затрудненное дыхание?

— Доктор, я чувствую себя так, будто смогу прямо сейчас добежать отсюда до Китайской стены и еще по ней пробежаться туда и обратно.

— Думаю, не стоит проверять на практике. Я поверю вам на слово.

— Так что с моими родными, доктор?

— Как вам сказать… Я, прежде всего не хочу, чтоб вы впадали в панику. У обеих воспаленное горло. У обеих температура очень высокая, и мне не надо ставить им градусник, для того чтобы проверить это. Достаточно потрогать лоб рукой. Думаю, если я их послушаю стетоскопом, получу примерно одинаковые результаты, а потому не хочу тратить ни ваше, ни мое время.

— Так что теперь делать?

— Прежде всего, не впадать в отчаяние. Есть два варианта, которые я вам могу предложить не для очистки совести, а из искреннего желания вам помочь. Я могу сейчас сделать укол вашей жене, чтобы понизить температуру и попытаться как-то сбить температуру у ребенка. Но если жар возобновится, далеко не факт, что вы успеете даже дозвониться нам, прежде чем их потеряете, — видя, как у Дениса округлились от ужаса глаза, врач поднял обе руки, словно сдаваясь в плен. — Я всего лишь пытаюсь отталкиваться от наихудшего варианта развития событий, чтоб, в случае чего, подобное не стало для вас шокирующим сюрпризом.

— Я понял, доктор, — Денис уже был в шоке и готов был согласиться на любое предложение врача, лишь бы спасти жену и ребенка. — Вы говорили о двух вариантах…

— Да. Сейчас мы забираем обеих с собой и везем их в городскую больницу. По крайней мере, там они будут под постоянным наблюдением врача. Учитывая обстоятельства… В-общем, мы не будем разделять ваших жену и дочь, а положим обеих в одной палате. У вас пять минут, чтоб собрать все необходимое. Я подожду вас здесь.

Денис рванулся к шкафу и стал собирать вещи своим родным в больницу. В первую очередь в пакет было упаковано постельное белье, за ними настала очередь одежды для жены и дочери. Вскоре большой капроновый мешок был наполнен под завязку. Денис подошел к жене:

— Солнышко, ты как?

— Вроде бы живая, — она открыла глаза и попыталась оглядеться. — Только горло сильно болит. Доктор был? Я, кажется, задремала…

— Доктор в прихожей, ждет нас.

— Зачем?

— Вас положат в больницу. Врач сказал, что так будет лучше.

— Что? В больницу? С Лизой что-то серьезное?

— Не знаю. Врач не говорит ничего конкретного. Но он посоветовал вас обеих госпитализировать, в клинике вы постоянно будете под присмотром медиков. Ты сама идти сможешь?

— Не знаю… Может быть, если ты меня поддержишь.

— Ладно, одевайся. Давай, я тебе помогу.

Через десять минут все четверо вышли из квартиры. Ольга медленно-медленно шла, словно по минному полю, поддерживаемая под руку молодым врачом. Следом шел Денис, неся на руках спящую Лизу. Дверь за ними закрылась, и в замке дважды повернулся ключ.

Ирина очнулась от странного дремотного состояния, в котором пребывала последние пару часов. Ей показалось, что она слышала стон из комнаты, где спал ее муж. Она долго бродили по коридорам своего бессмысленного сна, не понятно, что разыскивая. Или непонятно кого. Вокруг было темно, и Ирина вынуждена была двигаться, вытянув руки вперед, ожидая каждое мгновение наткнуться на невидимую преграду. Однако еще страшнее для нее было заблудиться и остаться здесь навсегда. В этих темных закоулках эхо далеко разносило звук ее шагов. Где-то вдалеке слышались стоны. Стонал явно мужчина, хотя эхо спокойно могло исказить и сам звук, да и расстояние, с которого звук мог дойти до ее слуха. Наконец, Ирина поняла, что звук этот вовсе не из ее сновидения. Кто-то стонал наяву. Она вскинула голову, сбрасывая с себя последние остатки дремотного состояния, в которое она погрузилась, перенервничав с утра, и обнаружила себя все в том же кресле в гостиной с так и не открытой книгой на коленях.

Стон доносился из спальни. Пару часов назад она проверяла состояние своего мужа. Николай спокойно спал, лежа на спине, температура у него немного, но понизилась, и его жене даже показалось, что хрипы из груди стали звучать немного тише. Преисполненная надежды, что, быть может, эта болезнь, кроме того, что она быстро начиналась, еще и быстро заканчивалась, Ирина тихо вышла из комнаты и устроилась в гостиной. Там всегда, она, правда, не знала, почему, было немного прохладнее. И очень часто проводила там время с книжкой в руках, погрузившись в страсти, бушующие на страницах ее любимых произведений…

Стон повторился. На Ирину повеяло неясной, и оттого еще более пугающей, жутью. Теперь она была уверена, что стонет ее муж. Однако она, словно оцепенела и не могла подняться с кресла, чтобы пойти в комнату. Страх сковал ее сердце ледяными когтями. Она ведь была несколько часов назад практически уверена, что его болезнь была краткосрочной и уже начала отпускать его, видя удивительно умиротворенное выражение, написанное на его лице. Однако Ирина все же смогла побороть свой непонятно откуда взявшийся страх, встала и медленно направилась в спальню.

Глазам ее предстало зрелище, от которого она пришла в еще больший ужас. Николай уже не лежал спокойно на постели. Тело его выгнулось дугой, а руками он сжимал собственное горло, как будто хотел вырвать причину своих страданий. Глаза его были широко открыты, и в них стоял ужас и еще отчаяние. Внезапно он выпрямился и воздел руки к потолку. Это выглядело ужасно. Ее муж словно взывал к кому-то там наверху, прося освободить его от ужасающей боли, сжигавшей его изнутри. Ирина уже готова была сорваться с места, чтобы схватить телефон и звонить в больницу, но что-то ее удержало на месте.

Наконец, руки Николая бессильно упали вдоль туловища, и он вроде бы успокоился. Со стороны это выглядело так, словно он снова заснул. Но страхи с новой силой захлестнули его жену. Она тихо подошла, практически подкралась к кровати и вгляделась в лицо Николая. Оно снова казалось спокойным, как лицо спящего человека. Она протянула к нему руку и потрогала лоб: он был горячим, но начинал остывать.

— Коля…

Ответа не было. Ирина схватила его за пугающе холодную руку и начала ее трясти. Реакции не было. Она уже чувствовала не просто страх. Ужас электрическим разрядом пронзил ее нервные окончания.

— Коля, проснись, пожалуйста.

Мужчина спокойно лежал на кровати без единого движения. Она перевела взгляд на его грудную клетку и не увидела, как она ритмично поднимается и опускается в такт его дыханию. Набравшись смелости, она положила указательный и средний пальцы на его сонную артерию — пульса не было. Николай был мертв.

— Коля… — ее поразил собственный шепот, как будто она боялась, что их разговор кто-то может подслушать. — ты же мне обещал…

Ее муж действительно несколько часов назад ей обещал, что все будет в порядке, что его болезнь — это обычная простуда, и не стоит уделять ей такое внимание. А теперь он лежал на своей кровати и не дышал, и пульса у него не было. Крепкий мужчина в расцвете лет. Можно даже сказать, еще совсем молодой парень. В двадцать восемь жизнь ведь только начиналась. Они уже подумывали о том, чтобы завести ребенка, чтоб их семья приняла, наконец, ту завершенную форму, когда есть любящие друг друга супруги, есть ребенок, есть друзья, которые могли бы их постоянно навещать. В будущем дружили бы и их дети, пошли бы в одну школу. Если бы и у тех, и у других были бы сыновья, может они бы напоминали самих Николая с его другом Толиком, какими они были в детстве. Такая дружба тоже была бы сродни преемственности поколений… Она вспоминала сейчас их совместное прошлое. Вспоминала, как в тот день, казалось, что это было в другой жизни, когда он пригласил ее в первый раз на свидание, она испугалась, думая, что это лишь издевка с его стороны. Вспомнила, как Николай пришел к ней домой с цветами и, встав на одно колено, сделал ей предложение, доведя этим ее родителей до полуобморочного состояния. Вспоминала день их с Николаем свадьбы, прекрасный солнечный день, когда Анатолий, бывший его свидетелем, раз за разом выпивал за здоровье молодых, но совсем не пьянел, словно алкоголь в тот день потерял для него свою силу. Вспоминала, как она сидела в кресле, погруженная в чтение очередного детектива, но при этом постоянно ловя себя на мысли, что прислушивается, не доносятся ли еще с лестничной клетки шаги ее любимого человека, возвращающегося с работы в ожидании объятий своей любимой жены. Вспоминала, как они с мужем иногда сидели в обнимку на ее любимом кресле и строили планы счастливой жизни. Особенно хорошо было так сидеть, когда за окном выл ветер, и ярилась метель. Им это все не мешало чувствовать себя самыми счастливыми супругами во всем мире. Им обоим было тепло от осознания того, что самый близкий человек рядом, сжат в объятиях, и ничто их не сможет разлучить, никогда. Вспоминала она также и о том, что в последние несколько месяцев они с Николаем уже несколько раз серьезно обсуждали идею завести ребенка, и он соглашался с ней, что это было бы просто чудесно.

Но теперь все мечты рассыпались, разбились как тонкий хрусталь, на тысячи, а может быть даже миллионы, мелких осколков. Оказались уничтожены непонятной болезнью с простудными симптомами, которая свела здорового и крепкого мужчину в могилу всего лишь за несколько часов.

Ирина закричала, вцепившись руками себе в волосы. Крик в пустой комнате звучал оглушительно громко, но она не останавливалась. Ей хотелось кричать, пока голосовые связки не лопнут, не выдержав нагрузки, кричать, пока она не сойдет с ума от боли, которая словно ржавая пила распиливала ее сердце на части. Крик вознесся к потолку комнаты и рухнул обратно, придавив ее осознанием случившегося. Она потеряла сознание и упала в обморок.

Ребенка в больницу доставить не успели. Хотя водитель «скорой» мчался, очень часто превышая скорость и игнорируя запрещающие сигналы светофора, включив сирену, лавируя между машинами с мастерством высококлассного гонщика «Формулы 1» (в такие минуты он и представлял себя за рулем болида, блистающего на солнце своей совершенной обтекаемой формой где-нибудь на трассе в Монако), они не успели. Маленькая Лиза проснулась, попыталась заплакать, но плач перешел в кашель. Она поперхнулась, сделала резкий вдох, ее грудная клетка поднялась, опустилась… и больше не поднималась. Врач посмотрел на нее, пощупал пульс и со вздохом накрыл маленькое тельце невинного ребенка белой простыней, сосредоточившись на матери. Денис сделал попытку приблизиться к дочери, но остановился, когда врач мрачно покачал головой. Тогда он отвернулся и часто задышал, борясь с подступившими слезами. Но слезы все-таки нашли выход и прочертили две сверкающие в свете медицинских аппаратов дорожки на его лице. Он не заметил, что жена пришла в себя, увидела укрытое с головой тельце своей дочурки, в котором уже не было жизни, попыталась приподняться, но упала обратно на кушетку и потеряла сознание. Врач обернулся к водителю и сказал тому немного сбавить скорость и выключить сирену. Состояние женщины у него не вызывало серьезных опасений в данный момент, а ребенка спасти не удалось. Он снова посмотрел на тело маленькой девочки. В глазах у него стояли слезы.

Антон Ковалев с детства хотел стать нейрохирургом. Чем-то его привлекала эта невероятно сложная профессия. Друзья и родители в один голос отговаривали его поступать в медицинский университет, но он принял решение и не отступался от него. Со школы у него была ярко выраженная склонность к иностранным языкам. В детстве с родителями они прожили несколько лет в Польше, когда отца перевели туда по делам фирмы, в которой он работал. Отец его превосходно разговаривал на английском, и в его работе на зарубежную фирму иных знаний не требовалось. Мать отказывалась учить польский и, посещая магазины, говорила на русском, благо в дружественной славянской стране русский язык был в ходу. А вот маленький Антон уже через месяц мог более или менее сносно говорить с поляками на их родном языке, а уже через два месяца практически свободно общался со своими польскими ровесниками. Не зря, видимо, по мнению лингвистов, мозг ребенка гораздо больше предрасположен к восприятию иностранных языков, нежели у взрослого человека. Уже через полгода, не зная грамматической структуры языка (благо, она не сильно отличалась от родной) Антон ничем не выделялся среди своих сверстников в Польше. И в школе его успеваемость была на том же уровне, как если бы он жил по-прежнему в России.

Они прожили в Польше четыре с половиной года. За это время его отец серьезно поднялся по службе и вернулся с семьей в Россию, став в своем городе главой филиала все той же компании. Антон еще наведывался несколько раз в страну, где прошли несколько лет его детской жизни, но потом вынужден был сосредоточиться на учебе. Делая серьезные успехи в «разгрызании» гранита науки, он особо выделялся в успеваемости по иностранным языкам, практически постоянно общаясь с отцом исключительно по-английски, что безмерно умиляло Петра Романовича. Семейная идиллия длилась до того момента, пока Антон не сказал родителям, что собирается поступать в медицинский. Скандала не было, но он изрядно наслушался от «старшего поколения» нотаций, посвященных тому, насколько сложный путь в жизни он выбирает. Отец его сразу спросил, не легче ли развиваться в том направлении, которое удается ему проще всего. Он имел в виду, естественно, иностранные языки. В-ответ Антон молча удалился в свою комнату, а когда родители уже решили, что он просто решил их проигнорировать, он вошел и так же молча протянул отцу дневник, открытый на последней странице, где выставлялись четвертные отметки. Это было за два года до окончания школы. Петр Романович посмотрел на результаты учебной деятельности сына, закрыл дневник, вернул ему его с улыбкой и больше в семье к вопросу о будущем Антона не возвращались. Отец убедился, что химия и биология у его сына на том же уровне, что и предметы, в которых он, как принято было считать, показывает наилучшую успеваемость. Потому сыну был дан полный карт-бланш на выбор своей дальнейшей специальности. Когда мать в тот вечер попробовала что-то высказать, отец мягко ее остановил, а затем ночью в постели ей рассказал о текущих результатах сына и сказал, что гордится им. Он никогда не хвалил Антона в лицо. Во-первых, считал, что это расхолаживает, и он может его перехвалить, а во-вторых, он был слишком занятым человеком, поднимаясь все выше и выше по карьерной лестнице, и не мог регулярно участвовать в семейной жизни. Антон все прекрасно понимал и не затаивал обиду на отца.

Спустя несколько лет, окончив школу, Ковалев-младший, как иногда с некоторой долей юмора в голосе, называл его отец, с блеском сдал вступительные экзамены в университет. Впоследствии по университету даже ходила байка о том, что сам декан факультета нейрохирургии присутствовал на последнем экзамене, наслушавшись об остальных его результатах. А после экзамена он поднялся из-за стола, за которым сидели экзаменаторы, подошел к Антону, крепко пожал ему руку и вышел из аудитории.

Так нынешний молодой врач «скорой помощи» стал студентом. Несмотря на то, что список поступивших, который вывешивался перед входом в университет, составлялся в алфавитном порядке, фамилия Ковалев была в нем на самом верху. Потому многие, увидев список, хотели с ним познакомиться, заранее представляя его себе этаким заумным парнем с кажущимися огромными за толстенными стеклами очков глазами, вечно не причесанной шевелюрой и в рубашке, застегнутой не на те пуговицы. В самом деле, каким же еще должен был быть, по их мнению, человек, сдавший все вступительные экзамены на «отлично»? В этом Антон их смог разочаровать. Когда на общем собрании факультета, в большой аудитории, где сидели больше ста человек (из которых к последнему курсу должно было остаться чуть больше половины — таковы были суровые условия выживания на невероятно сложном факультете) декан объявил его фамилию, и он поднялся с одного из задних рядом, практически у всех в аудитории было состояние, приближенное к шоковому. Высокий красивый юноша, одетый в обычные джинсы и белую футболку, с внимательным взглядом серых глаз из-под спадавшей на лоб аккуратной челки черных волос, с полным отсутствием заумного выражения на лице и без всяких очков, сразу привлек к себе внимание прекрасной половины факультета. Вскоре на него заглядывались не только его однокурсницы, но даже девушки со старших курсов. Парень с неплохой стройной фигурой, всегда спокойным голосом и пристальным открытым взглядом серых глаз мог заинтересовать кого угодно. Его товарищи по учебе (мужская их часть) очень часто его просто не понимали. По их мнению, он мог менять девушек как перчатки и каждый день появляться в компании новой красотки. Но Антон себе такого никогда не позволял. Он встречался со своей однокурсницей, рядом с которой случайно оказался, когда они несколькими группами отмечали посвящение в студенты. Так получилось в тот момент, что все сидели вперемежку, и, достав из кармана сигарету, Антон повернулся к девушке, сидевшей с ним по соседству, и просто спросил, не будет ли она против, если он закурит. Это было сделано без малейшей показушности, просто вежливый вопрос. Девушку звали Юля, и, когда она повернулась к нему, чтобы ответить, то поняла, что влюбилась. Моментально, с первого взгляда и, как ей тогда показалось, абсолютно для нее безнадежно. По ее мнению, такой парень никогда бы не обратил внимания на такую девушку, как она, обычная студентка, которую можно было назвать симпатичной, но не писаной красавицей. Впрочем, она ошибалась, и уже в тот вечер Антон проводил ее домой и, изрядно смутившись, робко поцеловал на прощанье. С того самого дня они практически не расставались. Их всюду видели вместе. Разве что когда Антон выходил на перемене покурить, он запрещал ей стоять рядом, и уж тем более речи не было о том, чтоб она тоже курила. А в остальных случаях их всегда видели стоявшими в обнимку или прогуливающимися под руку. Завистницы исходили желчью, спрашивая друг друга, что такой парень мог найти в этой девчонке. Даже его приятели его не понимали. Но Антон в ответ на все их вопросы на эту тему лишь пожимал плечами, давая понять, что тема закрыта.

Он никогда не был душой любой компании в прямом смысле этого слова, но и никогда не терялся, сидя где-нибудь в углу. Всегда мог дать в долг, и не требовал возврата сиюминутно. Несмотря на крепкие отношения с Юлей он дружески общался со многими другими девушками, но, ни словом, ни делом никогда не навлекал на себя ее подозрения в неверности. Всегда умел постоять за себя и за своих друзей. Когда однажды к их компании присоединились чьи-то подвыпившие друзья, и один из них довольно нагло стал клеиться к девушке его приятеля, который, непонятно, почему, ничего не предпринимал, чтоб это остановить и разве что в носу не ковырялся с задумчивым видом, Антон взял инициативу на себя. Он предложил нетрезвому парню выйти с ним на свежий воздух. Разговоры за столом стихли, и все в тот момент подумали, что впервые видят своего друга разозленным, ведь он всегда казался таким спокойным. Нетрезвый парень косо посмотрел на него и двинулся к выходу. Антон пошел за ним. Двое явно пьяных приятелей уже собирались последовать за ним, явно предвкушая развлечения, однако перед ними встали несколько человек из группы Антона и намекнули, что им не стоит вмешиваться. Когда через пять минут все-таки все решили выглянуть на улицу, то увидели Антона, стоявшего над поверженным обидчиком его друга. Из повреждений у него был только оторван карман на рубашке. Обидчик же смог подняться на ноги лишь при помощи двух своих приятелей и, злобно глядя на победителя схватки, удалился. А Антон, как ни в чем ни бывало, вернулся в бар, и за ним последовали все остальные. Это был единственный случай, когда его действительно вынудили демонстрировать силу.

С девушкой его они встречались до третьего курса, когда произошел несчастный случай. Юля с подругами и их друзьями отправлялась в кино и звала с собой Антона, но у него как раз случилась большая неприятность — в больницу с сердечным приступом попал его отец. О происшествии с девушкой он узнал, когда ему позвонили на мобильный. Они компанией возвращались из кинотеатра, когда на пешеходную часть вылетел какой-то видимо нетрезвый водитель на «Ниве». Он пытался вывернуть руль, чтоб не врезаться в студентов, но до конца ему этого сделать не удалось. Крылом он задел подругу Юли, та отделалась переломом двух ребер. А вот Юля оказалась как раз на траектории его неконтролируемого заноса. Ее машина сбила со страшной силой. Девушка скончалась на месте от черепно-мозговой травмы, не дождавшись приезда «скорой».

Антон очень долго корил себя за то, что не смог быть в тот вечер рядом с любимой девушкой. Ему не приходила в голову мысль, что и он вряд ли смог бы что-нибудь сделать. Дорога была скользкой, скорость машины была приличной — ничто бы не могло ее спасти, если бы, разве что, сам Господь Бог не решил вмешаться. Но он в том момент, видимо, был занят абсолютно другими делами.

Происшествие наложило на характер Антона серьезный отпечаток. Он стал тихим и замкнутым, после занятий, коротко попрощавшись с друзьями, спешил сразу уйти домой. И он не искал Юле замену. Поговаривали даже, что его несколько раз видели на ее могиле, когда он стоял на коленях у ее надгробия и плакал. Хотя, может быть, это были всего лишь слухи и сплетни.

Преподаватели знали об аварии, которая произошла с их студенткой. Все они без исключения тоже переживали. При этом их переживания были связаны не только с гибелью девушки. Конечно, это было ужасно, что Юля погибла в расцвете лет. Но для них не менее ужасным было потерять такого студента как Антон. Он, конечно, продолжал учиться, и результаты его были все теми же. Но он стал с того дня совсем другим. Он больше не спорил с преподавателями, своим спокойным рассудительным голосом доказывая им свою правоту. До того момента он не останавливался перед тем, чтобы показать какому-либо профессору, в чем тот заблуждается, не крича, при этом, до посинения, не стуча по столу кулаком, а лишь оперируя объективными данными. За эту его способность не просто спорить на пустом месте, а уметь доказать свою точку зрения, кто бы перед ним ни стоял, его уважали все, начиная от лаборантов и заканчивая деканом факультета. Но тот человек куда-то пропал. В случае спорной ситуации он начал просто спокойно соглашаться с мнениями преподавателей, вызывая этим первое время лишь недоуменные взгляды последних. Потом все привыкли, и все пошло своим чередом.

Чуть больше чем через год Антона ожидал новый удар. Второй сердечный приступ его отец не смог пережить. Они остались с матерью вдвоем. Надо было зарабатывать деньги, и он устроился на работу в «скорую помощь». В этом его решении сыграла роль еще и его потеря девушки и отца. Правда, вскоре его мама открыла в себе призвание к занятиям бизнесом, и в семье снова воцарился достаток, если не сказать больше, но Антон с работы не ушел, по-прежнему совмещая ее с учебой. Ему нравилось спешить по вызовам, нравилось помогать, когда вокруг больше никто не мог помочь, нравилось возвращать людей из царства мертвых обратно в мир живых. В глубине души он надеялся, что своей работой помогает людям выживать, не дает их родственникам почувствовать ту боль, с которой постоянно жил он сам, боль безвозвратной потери, чувство утраты, пустоты в душе, которую ничем невозможно было заполнить.

Но, начиная с сегодняшнего утра, ему стало казаться, что он заснул, а очнулся в кошмаре. Он слышал из-за стены, сидя в ординаторской, как телефон в больнице уже раскалился от постоянных звонков. Диспетчер, симпатичная женщина, на несколько лет старше его, только успевала записать данные больного, его адрес, пообещать приезд врача и повесить трубку, как телефон снова разражался звонками, и все начиналось по новой. У Антона выезд к Денису был сегодня уже далеко не первым, и что-то ему подсказывало, что он далеко не последний. И еще его изрядно пугала мысль, что он не знает причин болезни. Симптомы были налицо: явное простудное заболевание. Но он не мог поверить, что какая-либо простудная инфекция могла так быстро убить ребенка. Если верить отцу девочки (а у него не было причин ему не верить), ребенок почувствовал себя плохо рано утром. А в районе полудня он собственноручно накрыл маленькое тельце, в котором было не больше жизни, чем в сиденье в машине «скорой», на котором он сейчас сидел, простыней. Он уже несколько лет после окончания университета работал в «скорой помощи», все откладывая прохождение квалификации на нейрохирурга на более поздний срок, и у него уже было несколько случаев на этой работе, когда пациент умирал. В работе врача это случается сплошь и рядом. В работе врача бригады «скорой помощи» еще чаще. Очень часто бывало, что люди тянули с вызовов доктора до последнего. Естественно, случалось, что человек отправлялся в мир иной, даже не дождавшись медиков, выехавших по вызову. Так что Антон уже далеко не один раз видел людей, оплакивающих почивших родственников, заламывающих себе руки в бессильном горе, глотающих неудержимые слезы. Он знал врачей, из числа молодых специалистов, которых такие вещи психологически надламывали, но сам себя к таким не относил. Природа наградила его сильным характером, в этом он пошел в отца, и он был способен выразить соболезнования родным покойного без фальши в голосе, абсолютно искренне сопереживая им.

Но сейчас он не мог сдержать слез. Годовалый ребенок, невинная душа, еще не запятнанная жизнью в мрачной современной действительности, умер практически у него на руках. Мать ребенка, похоже, была больна тем же видом странной, пугающей его, образованного врача, болезни. И он бы не мог сказать, что будет с ней. Впрочем, он перевел взгляд чуть дальше на ее мужа, тому сейчас и не требовалось ответов на вопросы. Он никаких вопросов и не задавал, просто сидел, отвернувшись к задней дверце машины, и почти беззвучно плакал. Антону хотелось сделать для него что-нибудь, хотя бы успокаивающе похлопать по плечу, сказать, быть может, что-то ободряющее, но у него язык словно прилип к небу. Он не мог подобрать нужные слова. Если отец ребенка (вроде бы жена звала его Денисом, когда он стоял в прихожей и ждал, когда они соберутся) плакал от горя, в глазах Антона стояли, скорее, слезы бессилия. Он не только не смог что-нибудь сделать для ребенка, но даже ничего не мог сказать сейчас его безутешному отцу.

Машина начала сбавлять скорость и через минуту остановилась. Водитель повернулся к Антону. Это был мужчина лет пятидесяти, вечно носящий кепку, словно мэр столицы и курящий вонючие папиросы, старательно игнорируя полушутливые советы врача и санитаров бросать курить. Он так часто курил, что Антон очень удивился бы, если бы увидел его без папиросы. И конечно без его знаменитой кепки.

— Антон, приехали.

— Михалыч, помоги мне, а то я без санитаров, — он действительно поехал по вызову один, санитаров катастрофически не хватало, а ведь надо было выносить носилки с женщиной.

— Конечно, какой вопрос!

Они вдвоем вынесли Ольгу из машины. Она до сих пор была без сознания, но грудь ее мерно вздымалась и опадала, а значит, дыхание было в норме. Это немного обнадеживало. Правда Антона грызла навязчивая мысль, что это затишье совсем ненадолго, и глупо надеяться на улучшения. И эту мысль никак не возможно было прогнать. Он уже протянул руки, чтобы взять тело ребенка, но ему на плечо вдруг легла рука. Ее отец стоял позади него и протягивал руки. Слезы на глазах еще не высохли, но взгляд вроде бы стал более осмысленным. Это врача не могло не порадовать.

— Доктор, давайте я возьму Лизу.

Он с такой нежной и одновременно печальной улыбкой, с такой трогательной нежностью взял ребенка на руки, что Антон невольно закусил нижнюю губу, чтоб не пустить слезу. Денис обращался со своей дочерью совсем как с живой, даже сдернул простыню с ее головы и вглядывался в безжизненное личико, словно хотел в нем найти какие-то признаки того, что все еще можно повернуть вспять, что то, что произошло, на самом деле, не происходило наяву.

— Денис…

Тот оторвался от лица ребенка и взглянул в глаза врачу. Что-то в этом взгляде не понравилось Антону. В глазах мужчины было слишком мало от того человека, с которым он разговаривал в квартире, приехав по вызову. Сейчас в них была пустота и затаенная боль где-то в глубине.

— Вы мне, доктор?

— Да. Вас ведь, кажется, Денис зовут.

— Да, Денис.

— Пойдемте. Сейчас устроим вашу жену в палату, а потом я вас осмотрю, — он слегка подтолкнул его под руку в направлении входа. — Пойдемте.

Парень как-то отрешенно кивнул головой, словно сам в мыслях сейчас находился где-то очень далеко. «А может так оно и есть?» — мелькнула у врача мимолетная мысль. Они направились в больницу, причем Денис шел, напоминая заводную игрушку, и которой заканчивается завод. И парень не отводил взгляда от лица дочери. Он бы наверняка споткнулся на ступеньках, но Антон вовремя поддержал его под руку. Выбежавшие из больницы санитары подхватили каталку с женщиной и покатили ее дальше. Денис посмотрел на врача с немым вопросом на лице, и, если бы не печальная ситуация, он бы, наверное, рассмеялся. Выражением лица мужчина сам походил сейчас на маленького ребенка, спрашивая у взрослого, почему его незаслуженно обидели. Столько обиженной наивности было сейчас в его лице. Но в данной ситуации Антон счел нужным объяснить.

— Не волнуйтесь, Денис, о вашей жене позаботятся. Мы устроим ее в палату, и потом вы сможете ее навестить. Когда зайдем внутрь, присядьте, пожалуйста, в приемном покое. Я вас позову.

Они вошли в здание больницы, и врач сразу направился к стойке дежурной медсестры. От его внимания не укрылось, что в приемном покое сегодня как-то многолюдно. Когда он уезжал на вызов, практически никого здесь не было, хотя звонков с просьбами приехать было много уже с утра. Несколько человек здесь сидели, но в больнице всегда есть люди в приемном покое, которые пришли навестить родственников и теперь ожидают, когда им, наконец, разрешат повидаться с близкими. Но сегодня здесь находились сразу человек тридцать, и отовсюду слышались звуки кашля. У Антона появилось нехорошее предчувствие. Тем не менее, к Марине он подошел со стандартной приветливой улыбкой на лице.

— Привет, Мариш. У нас тут сегодня что, бесплатная раздача подарков? — он попытался пошутить, но сразу смутился, увидев ответный взгляд медсестры.

— Ох, Антон Петрович. Они меня осаждают с самого утра, — ее прервал телефонный звонок. — Да. Возраст? Адрес? Хорошо, я все записала. Ждите, мы вышлем вам машину, — она чуть ли не швырнула трубку на рычаг и снова повернулась к доктору. — Я больше так не могу. С самого утра бесконечные звонки. Все вызывают «скорую», а кто живет рядом приходят сами. Что происходит?

Антон обвел взглядом приемный покой. У всех, кто находился здесь, был болезненный вид. Санитары сновали между сидящими и стоящими людьми с ошарашенным видом. Одной старушке, судя по всему было совсем плохо. Она полулежала на кресле и тяжело дышала, а рядом с ней сидела на корточках женщина лет тридцати, вероятно дочь, а, может быть, просто кто-то из сердобольных граждан, оказавшихся неподалеку, и беспрерывно обмахивала ее платком, как будто это могло ей помочь. Неподалеку другая молодая женщина держала на руках плачущую девочку лет трех и качала ее, пытаясь успокоить. Вид плачущего ребенка напомнил ему о том, зачем он сюда подошел. Он подождал, пока медсестра договорит по телефону, аппарат действительно звонил, не прекращая, и снова обратился к ней:

— Марин, мы привезли женщину. Она в обмороке. Ее по-быстрому надо устроить в палату и под наблюдение врача.

— У нее, наверное, температура высокая, кашель, горло болит?

— С чего ты взяла?

— Антон Петрович, а вы посмотрите вокруг: у них у всех приблизительно одно и то же. Я сама болею — наверное, от кого-то из них заразилась. Что происходи-и-ит?!

Она во весь голос разрыдалась. Паники среди персонала Антон допустить не мог. Он перегнулся через стойку и несколько раз резко встряхнул медсестру. У нее в глазах отразилось изумление, но это помогло. Она немного успокоилась.

— Простите меня. Я совсем расклеилась, — она громко высморкалась в свой носовой платок, а затем тем же платком промокнула слезы на глазах, — Ужасно себя чувствую. И как видите, я совсем одна тут сижу. Вера позвонила и сказала, что не может прийти, — громкий приступ кашля, старательно прикрытый платком, — она говорит, что заболела и даже с кровати встать не может. А я, значит, могу. Я, значит, железная. Сучка! — неожиданно закончила она свою гневную тираду, и несколько человек с удивлением к ним обернулись.

— Ну-ка успокойся немедленно, — Антон подумал, что еще немного, и он сам начнет паниковать. — Пришли кого-нибудь к тому мужчине, у которого на руках ребенок, — он указал на Дениса. — Ребенка мы не смогли спасти, надо оформить в морг. Чертова документация! Где Иван Николаевич?

Ракитин Иван Николаевич был главным врачом в этой больнице. Обычно все его видели с улыбкой на лице и гадали, бывает ли у него плохое настроение. Но при этом Антон довольно хорошо знал его, потому что он являлся давним другом его отца и часто наведывался к ним в гости, когда Антон еще учился в школе. Собственно говоря, еще и по этой причине он устроился именно в больницу Ракитина, где главврач принял его без всяких вопросов. И Антон хорошо знал, что именно Ракитин мог бы разобраться в ситуации и предотвратить возможную панику. Потому что, если бы она началась, у него самого не хватило бы авторитета ее прервать.

— Он в своем кабинете.

— Хорошо. Я к нему, а ты не забудь про мужчину. И помягче с ним. Смерть дочери, по-моему, сильно на него подействовала. Он немного того, — он выразительно постучал себя по виску, постаравшись сделать это незаметно для окружающих.

— Хорошо, Антон Петрович, конечно. Сейчас найду санитара. Виталик! — закричала она рослому парню в белом халате.

Антон отвернулся и направился к лифту. Ему срочно надо было поговорить с главврачом. Может быть, Иван Николаевич мог бы ему что-то подсказать. У него самого уже голова разламывалась на части от мрачных мыслей. Подъехал служебный лифт. Он вошел в него, и двери за ним закрылись.

Он постучал в дверь и, услышав «войдите», сказанное неизменно бодрым голосом Ракитина, зашел в кабинет. Главврач уже выходил из-за стола, чтобы лично поприветствовать молодого врача крепким рукопожатием. Это был улыбчивый мужчина пятидесяти трех лет, всегда оптимистичный, приветливый со всем персоналом клиники, но при этом довольно строгий, любящий дисциплину и ненавидящий опоздания. Сам он тоже пунктуальным никогда не был, но предпочитал на назначенную встречу и на работу приходить намного раньше намеченного времени. Конечно, он никогда не был груб с провинившимся перед ним человеком, но был убежден, что существует множество способов, не связанных с грубостью и применением силы, заставить человека чувствовать свою вину, что он и доказывал с успехом на практике. Никто из обслуживающего персонала больницы не боялся главврача, но все без исключения его уважали.

Отец Антона и Иван Николаевич познакомились довольно буднично. Однажды в класс, в котором учился Петр Романович, бывший в школьном возрасте довольно задиристым юношей, хотя до звания школьного хулигана ему было далеко, пришел новый ученик, высокий и щуплый парень, который уселся за последнюю парту и сидел там тише воды и ниже травы. Нельзя сказать, что над новеньким в классе издевались — первое время его просто не замечали, он был словно тенью, переходившей вместе с классом из кабинета в кабинет. Однажды парень из параллельного класса, Семен Кривцов (вот уж кого смело можно было назвать отпетым хулиганом без боязни ошибиться), проходя мимо сидевшего на корточках Ивана, читавшего книгу, выхватил эту книгу у него из рук и выбросил ее в форточку. При этом он сделал такое невинное лицо, будто все произошло абсолютно случайно. Ракитин подошел к обидчику и не слишком ловко ударил его кулаком. Невинное выражение сошло с лица хулигана, и он схватился за разбитый (но, к счастью, не сломанный, иначе долго пришлось бы объясняться в кабинете директора) нос. Он махнул троим своим приятелям, и они стали подходить к парню. Однако тут, на его счастье, прозвенел звонок, и подошел учитель. Естественно, Кривцов со товарищи поспешили ретироваться, однако взгляд, брошенный им на новенького, не сулил тому ничего хорошего.

Вечером того же дня все четверо поджидали Ивана у выхода со школьного двора. Ему бы здорово досталось, если бы в тот момент мимо не проходил Ковалев, видевший сцену на перемене от начала и до конца. Он вступился за Ракитина, не допустив избиения, а друзья Кривцова не рискнули связываться с Петром. Тот обладал довольно большим авторитетом и в своем, и в параллельных, и даже в старших классах. Поэтому связаться с ним значило нажить себе кучу огромных проблем. В-одиночку Семен ничего из себя не представлял, и ему проблемы тоже были абсолютно ни к чему. Он в который раз потрогал свой несколько увеличившийся в размерах нос с коркой запекшейся крови под ним и с глазами, полными неудовлетворенной злобы, ушел. А на следующий день Ракитина вызвали к директору. Кривцов все-таки нажаловался своим родителям, а те, в свою очередь, рассказали о случившемся директору. Они были очень респектабельными людьми в городе, но не догадывались, что им просто очень не повезло с сыном, который для них был «замечательным мальчиком». Когда Иван подошел к кабинету директора, то, к своему удивлению, обнаружил ожидавшего его там Петра. Тот стоял, небрежно поглядывая по сторонам и сунув руки в карманы. Он сразу рассказал директору о сцене в коридоре, которая произошла во время перемены. И о том, что было после уроков. Естественно, Кривцов из незаслуженно обиженного превратился в виновника. Его характер был хорошо известен не только всем ученикам, но и многим учителям. Лишь своим родителям он казался славным ребенком. Но ведь на то они и родители. Кривцов-старший долго ругался в кабинете директора, грозил незамедлительно обратиться во все мыслимые и немыслимые инстанции, «навести порядок» в школе, в которой директор «очевидно не справляется со своими обязанностями», и «подвергает тем самым риску здоровье детей». Как бы то ни было, через несколько дней Семена перевели в другую школу.

С той поры Иван и Петр очень подружились. Ракитин неожиданно быстро влился в коллектив — видя отношение к нему их «идейного лидера», остальные тоже потянулись к парню. Он оказался вовсе не таким, каким представлялся всем в начале. Своим чувством юмора и неиссякаемым запасом оптимизма он заряжал буквально всех вокруг. Он был очень образованным для своих лет, но не казался заумным, не пытался выделяться и уж тем более не кичился своими знаниями. Охотно помогая одноклассникам, он делал это просто так, не прося ни о чем взамен. Ковалев заступился однажды за человека, с которым они стали закадычными друзьями.

Последний раз Антон видел Ивана Николаевича в нерабочей обстановке, когда он приходил несколько лет назад на похороны отца. В тот момент им с матерью было очень сложно осознать все произошедшее, и именно Ракитин был тем, кто протянул семье своего друга руку помощи, подставив дружеское плечо в трудную минуту, оказав моральную поддержку и вернув этим своему другу старый долг.

— Антон, — он вышел из-за стола и подошел к нему, — привет. Что-то ты хмурый сегодня…

— Да… — он неопределенно махнул рукой. — Сегодня у меня человек умер прямо в машине, не успели довезти, ребенок.

— Печально, друг мой, печально. Хотя это все издержки профессии. Ты вот, наверное, думаешь, — он неожиданно пристально посмотрел на Антона, — что я всегда такой веселый и беззаботный? Но в моей карьере было очень много смертельных случаев. Люди у меня на руках умирали. Тебе необходимо научиться самому главному в профессии врача: научись держаться чуть в стороне, — видя, что тот собирается возразить, он примирительно поднял руки. — Я прекрасно понимаю, что ты сейчас думаешь. Но я не советую тебе стать бесчувственной деревяшкой. Это просто здорово, что профессия не ожесточила тебя, что ты искренне желаешь людям добра. Но будь, все же, немного в стороне, не пропускай все это через себя. Иначе это тебя сломает, как сломало уже многих, особенно молодых ребят. Запомни это.

Антон медленно покивал головой. О том же самом говорил ему и декан факультета, когда он еще учился, но уже собирался подрабатывать врачом на «скорой», предупреждая обо всех возможных сложностях. Декан его тогда разубедить не смог. Ракитин же и не пытался его разубеждать, всего лишь пытался уберечь, научить тому, что умел сам.

Ну ладно, — Иван Николаевич кивнул, словно соглашаясь с какими-то ведомыми лишь ему мыслями, — ты только за этим приходил? Я тебе всегда говорил и еще раз скажу, что ты смело можешь приходить ко мне за советом и просто поговорить.

— Я знаю, Иван Николаевич. Спасибо большое. На самом деле хотел вас у спросить… Вы себя сегодня нормально чувствуете?

На лице у Ракитина появилась непонимающая улыбка. Однако от Антона не укрылось, что взгляд главврача стал острым и внимательным. Поэтому он продолжил:

— Ну, я имею в виду, не было ли у вас повышенной температуры? Или, может, кашля?..

— Или боли в горле и насморка? — перебил его Ракитин.

— Да.

— Я не знаю, что это такое, — он глубоко вздохнул, — но моя жена сегодня с утра почувствовала себя плохо. Сказала мне, что простудилась. Но где, во имя всего святого, она могла бы простудиться? Такая жара в последние дни…

— Как она сейчас себя чувствует?

— Я звонил перед твоим приходом, вроде бы, нормально. Только голос почти пропал, как будто она пела полдня на пару с Аллегровой, — он мрачно усмехнулся. — Причем Аллегрова была бэк-вокалистом. Я ей посоветовал поспать немного. Может быть, отпустит?

— Не знаю, Иван Николаевич. У нас внизу, в приемном покое, человек тридцать ожидают, когда их осмотрит врач. Все с похожими симптомами. У того ребенка, что мы не успели доставить в больницу, было то же самое. Ее мать я распорядился положить в палату, там те же проблемы…

— Что происходит, Антон?

— Если бы я знал… Что делать с остальными?

— Значит так, всех разместить по палатам. Дежурному врачу совершать осмотр не только утром и вечером, но еще и пару раз днем. Если люди будут еще поступать… — он вдруг сделал паузу, посмотрел на Антона, и тому показалось, что впервые главврач лишился присущего ему чувства юмора, — …задействуйте все отделения клиники. Скажешь, что это мое распоряжение. Действуй.

Ракитин вернулся за стол, схватил телефон и быстро набрал номер. Судя по скорости набора, он звонил домой. Ковалев вышел и закрыл за собой дверь. Надо было спуститься вниз и передать дежурной медсестре распоряжения доктора. И по-хорошему следовало вызывать все смены врачей на работу. Он не слишком сильно, но довольно чувствительно ударил кулаком по двери служебного лифта — что-то он все не вызывался — и плюнув на лифт, помчался вниз по лестнице.

Вадим проснулся поздно вечером и с громадным трудом смог разлепить веки. Голова его раскалывалась на части. В легких было ощущение, будто кто-то развел там огонь и поджаривает его изнутри. Во рту стоял привкус, словно там у нег ночевал целый табун лошадей, не найдя подходящей конюшни. Он крепко зажмурился и снова открыл глаза: действительность перед его взором расплывалась, и парень никак не мог сфокусироваться. Наконец, ему удалось собраться волю в кулак и встать с дивана, хотя он тут же уселся обратно, едва не рухнув на подушку. Головокружение было просто чудовищным. И еще ему казалось, что у него сильно повысилась температура. Голова была как чумная, в ушах стоял звон. Сначала Вадим обвел взглядом комнату, не понимая, где находится. Затем вспомнил, что сидит в своей комнате на своем диване, на который он свалился практически без чувств, когда Артем его привез. Но в тот момент он чувствовал себя слегка простуженным и немного уставшим. Вчерашняя девчонка оказалась довольно крепкой и почти всю ночь выдерживала все, что они с ней проделывали.

Это был далеко не первый случай, когда трое приятелей таким образом проводили свободное время. Обычно кто-то один, иногда двое отправлялись на «охоту», как они это называли, третий ждал в машине, когда его подельники выведут ни о чем не подозревающую будущую жертву их «развлечений» на улицу с дискотеки. Дальше все было просто: подъезжала машина, девушку (чаще одну, но иногда улов был несколько богаче) заталкивали внутрь и ехали на съемную квартиру, где несчастные девушки подвергались жестокому насилию. Больше всего Вадиму нравилось, как они, эти наивные простушки, верившие в сказки о прекрасных принцах, рыдали и умоляли остановиться. Его это заводило еще больше, и он снова чувствовал дикое возбуждение всего лишь от того, что мог обладать тем, что получалось брать только силой. Его всегда манила эта недоступность, женские крики, страх и боль, которые были в глазах насилуемых девушек. Конечно, у него было полно знакомых девчат, и даже парочка женщин, которые были на шесть-семь лет старше его. У него иногда возникало ощущение, что они сидят рядом с телефоном и ждут, когда же он соблаговолит им позвонить, чтоб можно было его пригласить к себе, накрыть стол, немного выпить и раздвинуть перед ним ноги. Вадиму уже давно осточертела эта дурацкая доступность, когда он получал все, что захочет, стоило ему лишь пошевелить мизинцем. Все эти «подружки» (особенно те самые две обеспеченные дамы, которые были замужем) готовы были запрыгнуть к нему в постель по первому даже не требованию, а намеку. И потому Вадиму все это давно перестало нравиться. Он больше не видел никакой прелести в том, что мог получить сразу и в большом объеме. Это навевало скуку. Гораздо веселее было наобещать очередной наивной девушке романтических изысков, а затем усадить ее в машину, привезти на квартиру и взять силой, грубо, слыша, как она умоляет его остановиться и отпустить ее.

Родилась у троих друзей идея подобного времяпрепровождения абсолютно случайно. Однажды они подцепили на улице молодую особу, и она, неожиданно для всех троих, когда приехали на съемную квартиру, сама предложила ублажить их всех сразу. Несколько часов подряд они пользовали ее то по очереди, то все вместе. Когда под утро все трое были весьма утомлены, девушка явно легкого поведения заикнулась о деньгах. Ей пригрозили пистолетом, поводив им у нее перед носом, и предложили убираться. И она, глотая слезы обиды (хотя сама была виновата), ушла. А Артем предложил друзьям идею, показавшуюся им всем на тот момент просто замечательной. И тогда парни начали свою жуткую «охоту». В-основном по вечерам пятницы они выходили на поиски, и никогда не случалось такого, чтоб никого не удавалось найти. И ведь подонки искали вовсе не проституток, либо по профессии, либо по мировоззрению. Нет, их устраивали только девушки из очевидно хороших семей, прилично одетые, поглядывающие на окружающих свысока. Они находили таких и превращали их жизнь в ад. Они не были убийцами, девушкам просто угрожали, и запуганные до полусмерти жертвы изнасилований держали язык за зубами. Парням везло, и еще ни одна из жертв действительно не пошла на них жаловаться в милицию, иначе они бы уже были за решеткой по весьма и весьма неприятной статье.

Вадим только не понимал Кирилла, который с недавнего времени еще и распускал руки. Ему самому было достаточно просто получить моральное удовлетворение от отчаянья жертвы, от ее боли и стонов, и физическое удовлетворение — непосредственно от полового акта. Приятель же его этим не ограничивался. Ему важно было не просто сломать девушку психологически и раздвинуть ей ноги. Его, похоже, возбуждал еще и вид крови. Вадим был практически уверен, что вчерашней девушке (да, точно, он вспомнил, ее звали Екатерина) он сломал нос. У нее кровь так и хлестала из носа, а он, не обращая внимания, раз за разом входил в нее, рыча как зверь.

Вадим помотал головой из стороны в сторону, прогоняя видение, оставшееся в его памяти со вчерашнего вечера, и тут же пожалел об этом. Головокружение, утихшее было ненадолго, возобновилось с новой силой. Он обхватил голову руками, пытаясь унять круговерть перед глазами, пока она не спровоцировала соответствующую реакцию желудка. А еще и эта вторая девушка. Марина, кажется… Как так могло получиться, что она вылетела из машины на дорогу? Ему от нее действительно досталось каблуком в лоб. Он потрогал большую царапину на лбу — ощущения были не из лучших. Зачем дуреха пыталась открыть дверцу, ведь они мчались на скорости под сто двадцать. И как ей удалось это сделать, ведь он всегда блокировал замки на дверях во избежание подобных случаев, садясь в машину последним… Ну все правильно. Вчера последним садился Кирилл. Этот идиот просто забыл как следует запереть двери. Кретин! Когда Вадим проснулся с утра самым первым, он сразу вспомнил про вылетевшую из машины девушку. Он разбудил друзей, и они все втроем съездили на то место, где это накануне произошло. Тело девушки по счастью еще не было обнаружено, они упаковали его в старое одеяло, благоразумно прихваченное из квартиры, и отвезли в лес, не став закапывать, а просто присыпав сверху прошлогодней листвой. Теперь ее вряд ли бы вскорости обнаружили. И дорога вечером была пустынной — их никто даже случайно не смог бы заметить, когда они пронеслись на своей машине мимо, а девушка осталась лежать на асфальте. Светофоров на том участке дороги не было, по краям дороги были лишь склады, жилых домов в радиусе пары километров не было. Потому видеть их было просто некому. Вадим поймал себя на том, что пытается самому себе внушить эту мысль. Что было вполне естественно с его стороны. Вчера они стали даже не косвенными, а самыми что ни на есть прямыми виновниками гибели девушки. А если к этому еще прибавить групповое изнасилование ее подруги и все прошлые случаи подобного надругательства, они втроем могли бы получить… ну, скажем, по два пожизненных срока каждый. И это еще было бы весьма гуманным решением суда. Вадим предпринял еще одну попытку подняться на ноги с дивана. Эта попытка увенчалась успехом, и он направился в ванную, держась обеими руками за стены. Там, поплескав себе холодной водой на лицо, вроде бы почувствовал себя немного лучше. Хотя было странное ощущение, что в бронхах засел большущий комок, ни откашлять, ни отхаркать он его не мог. Добился только того, что в легких появилась ноющая боль, пока еще не слишком сильная, но уже ощутимая, и при каждом выдохе из груди стали доноситься странные хрипы. Это было уже слишком. Вадим подбежал к своему мобильному, валявшемуся рядом с диваном на полу, и нашел в телефонной книжке телефон Кирилла. Он ждал пять гудков, затем десять, двадцать. Когда он уже хотел разъединять связь, из трубки донесся хриплый голос, в котором он с трудом признал голос приятеля.

— Алло… — сказано это было очень тихо, словно собеседник на другом конце линии осип.

— Кирилл? — Вадим не мог поверить, что это был голос его товарища.

— Я. А это кто? — не нужно было быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться, что Кирилл сейчас чувствовал себя еще хуже, чем он сам, тем не менее, Вадим не торопился прерывать разговор.

— Кир, это я, Вадим. Ты что, не узнал что ли?

— А-а-а, привет, Вадик. Как дела? — абсолютно равнодушная интонация. С такой интонацией можно было поинтересоваться у случайного прохожего, который час, перед тем, как оставить его без часов и кошелька.

— У меня так себе. Ты как себя чувствуешь, Кир?

В трубке повисло молчание, и он подумал, что приятель ему уже не ответит, когда внезапно до него донеслись звуки, в которых Вадим практически безошибочно распознал плач. Его друг, здоровый парень двадцати шести лет, мускулистый, широкоплечий, плакал как ребенок.

— Вадик, мне так плохо… Недавно проснулся, даже подняться с кровати не смог. Моя мама сегодня не работает, она сразу врача попыталась вызвать. А там ей говорят, что все врачи на выезде! Ты представляешь?

— Нет, Кир, извини, но я себе такого представить просто не могу, — он говорил истинную правду. — Что у нас в Москве, клиник что ли мало?

— Вот она их сейчас и обзванивает. Черт! — рядом с телефоном со стороны Кирилла явно что-то с жутким грохотом упало и разбилось. — Извини, я тут пробовал встать на ноги и свалил с тумбочки мамин графин. Теперь расстроится. Я чувствую, — без всякого перехода вдруг заговорил он, — что у меня очень высокая температура. Я уже выпил не меньше трех таблеток аспирина, но жар не спадает. Что это может быть, как ты думаешь?

— Не знаю, Кир, не знаю. Может, мы вдруг одновременно простудились?

— Ты что, тоже чувствуешь себя заболевшим?

— А то! У меня как будто черти внутри костер разожгли и хороводы водят теперь вокруг него. Голова кружится…

— Вот и у меня то же самое. Ладно, приятель, пойду я, пожалуй, прилягу. Что-то мне совсем нехорошо. Пока.

— Бывай, дружище, — сказал Вадим мобильнику, когда из него уже раздавались короткие гудки. Он бросил телефон на диван и сам уселся рядом. Взял в руки пульт от телевизора и попробовал его включить, но кинув взгляд в угол, увидел, что вилка валяется на полу, и надо вставать, чтоб воткнуть ее в розетку. А вставать очень не хотелось да и представляло некоторые трудности.

Он взбил себе подушку, улегся обратно на диван, пытаясь унять головокружение, и сон быстро сморил его. За окном на столицу упала ночь, и в небе замерцали первые звезды.

Она пришла в себя и обнаружила, что лежит на полу. Голова гудела, в ушах стоял звон. Затылок довольно сильно болел, вероятно, ушибла его при падении, хотя ковер немного смягчил удар. Приложись она так к паркету, и может быть уже не пришла бы в себя… Ирина мрачно усмехнулась — может, ей и не стоило приходить в себя. Ради чего? На кровати лежал любимый муж, в котором уже не было ни капли жизни. Ей больше и нечего было делать в этом мире. Она оторвала голову от пола, сделать это оказалось невероятно сложно, и огляделась. Лежала Ирина по-прежнему в спальне, стрелки на настенных часах сдвинулись по циферблату довольно сильно — часовая стрелка, судя по ее нынешнему положению, совершила не меньше трех полных оборотов. Это значило, что она несколько часов лежала без сознания, всего лишь в метре от кровати, на которой покоилось тело ее мужа. Ирина неожиданно почувствовала дурноту и поспешила подняться на ноги, превозмогая боль в ушибленном затылке и вызванное перемещением тела головокружение. Но это было далеко не все. В ее горле стало першить, она почувствовала это, попытавшись сглотнуть. И в груди свербело, вызывая у нее желание кашлянуть. Ирина сразу подумала о том, что ее муж за несколько часов до смерти тоже говорил, что чувствует себя простуженным.

Внезапно в коридоре пронзительно заверещал телефон. Придерживаясь рукой за стену, Ирина подошла и взглянула на аппарат. Звон чересчур громко раздавался в непривычно опустевшей квартире. Раньше она часто бывала одна дома, когда муж был на работе, но тогда повсюду были признаки его присутствия, словно он все время был рядом. А теперь, когда он умер, одиночество просто сводило ее с ума, а резкие звонки, издававшиеся телефоном, казались еще более пронзительными, чем было на самом деле. Лишь ради того, чтобы прервать этот звук, как нельзя более ясно символизирующий теперь ее одиночество («если кто-то думает, что одиночество это отсутствие в жизни душевного тепла, ночи в холодной постели и наспех приготовленный ужин, то они не правы, — решила она, — одиночество — это пронзительный телефонный звон в пустующей квартире»), Ирина подняла трубку и прижала ее к уху.

— Алло, — собственный голос ее напугал — с утра она так сильно не хрипела. Если уж быть совсем откровенной, то с утра она не хрипела вообще.

— Ирина, — раздавшийся в трубке голос ее подруги был не намного лучше, — это ты?

— Я. Привет, Светка. Что-то, судя по голосу, ты неважно себя чувствуешь…

— Неважно? У меня ощущение, что я просто помираю. Мы с утра с Толиком проснулись оба с забитыми носами, а теперь под вечер стало только хуже. Мы с ним сейчас дуэтом кашляем и сморкаемся. У него еще и температура резко подскочила, и я чувствую, что у меня тоже жар начинается.

— Сочувствую. Правда.

— Ты как? У вас все нормально?

Ирина хотела бросить трубку, когда услышала этот вопрос. Бросить трубку с такой силой, чтоб телефонный аппарат разлетелся вдребезги. Или сначала наорать на свою не самую умную подругу, наорать, послать ее ко всем чертям, заявить ей, что больше они не подруги, а потому уже трубку швырнуть. Но здраво рассудила, что ведь вовсе не Светлана виновата в том, что ее муж заболел и умер. И их с Анатолием тоже можно было пожалеть: они ведь тоже заболели. Поэтому трубку швырять она не стала.

— Света… Коля умер.

На другом конце провода повисло долгое молчание. Ирине нетрудно было сейчас представить выражение лица подруги. Она сейчас наверняка искала глазами, куда ей можно было бы присесть, чтобы не упасть, а на лице было выражение шока. Или она сразу подумала о том, что подружка ее просто разыгрывает. Вероятно, она так и думала, потому что она нарушила молчание, и в голосе ее отчетливо слышался укор:

— Ириш, такими вещами не шутят.

— Я не шучу. Несколько часов назад.

— Иришка, мне так жаль. А что случилось?

— Он заболел.

— Он за… что? — теперь в голосе подруги явственно послышался ужас.

— За-бо-лел, — отчетливо по слогам произнесла Ирина. — С утра почувствовал себя плохо, у него поднялась высокая температура… Через несколько часов он умер.

— О Господи! — на другом конце провода ужас сменился настоящей паникой. — Что же теперь делать?

— Вызывай «скорую», Света. И чем скорее, тем лучше. Мне очень жаль.

Она положила трубку обратно на рычаг, не став слушать, что ей в ответ скажет подруга. Впервые за сегодня она по-настоящему поняла, что осталась одна. Что Николай не придет с работы и не обнимет ее как всегда, спрашивая, как прошел ее день. И словно эта мысль побила какую-то заслонку в ее душе и Ирина разрыдалась. Она оплакивала свою жестокую судьбу, лишившую ее всех планов на чудесное будущее, надежд завести, наконец, ребенка и построить чудесную семью. Она стояла рядом с телефоном и оплакивала свое будущее, лишенное теперь своих главных составляющих — мужа, ребенка, семьи.

Выплакав из себя все слезы, какие только могли быть в ее организме, она вытерла глаза. «Хорошо еще, что не накрасилась с утра» — мрачно подумала она, и эта мысль вызвала на лице женщины в мрачную усмешку. Ирина направилась в ванную комнату и открыла кран с горячей водой, заткнув сливное отверстие пробкой. Подождав, пока ванна наберется, она выключила воду, и, задержав дыхание, улеглась в горячую воду. В этот единственный радостный миг женщина почувствовала себя на вершине блаженства и улыбнулась в первый раз за сегодняшний день. В глазах у нее засверкали озорные огоньки. Николай, знавший ее достаточно хорошо, сказал бы, что ей пришла в голову какая-то казавшаяся ей гениальной мысль. Но душа ее супруга была далеко. Впрочем, не так далеко, что ее еще нельзя было догнать, подумала Ирина. Все с той же улыбкой на лице, она повернулась к полочке, где хранились их с мужем зубные щетки, мыло, несколько пластиковых бутылочек с шампунем и прочие мелочи — привычный набор для ванных комнат в доме у каждого. И среди всех этих мелочей лежала старая бритва Николая. Он давно перешел на новую бритву, в которой достаточно было поменять кассету, и бритье вновь становилось гладким, но по-прежнему держал старую бритву рядом с новой, не желая выбрасывать. У этого бритвенного станка, чтобы заменить лезвие, необходимо было скрутить верхушку. Ирина так и сделала, но в ее мысли даже не входило что-то менять. Лезвие в станке было чуть ржавым, но по-прежнему острым, она в этом убедилась, проведя по нему пальцем. Из пореза немедленно закапала кровь. Но все это теперь казалось ей столь мелким и незначительным. Зажав лезвие двумя пальцами, она сморщилась в ожидании резкой боли, отвернулась, а затем, опустив руки под воду, резким движением перерезала себе вены сначала на одной руке, а потом на другой. С блаженной улыбкой на губах Ира откинула голову на край ванной. Затылок больше не болел, головокружение не казалось существенным, так и не начавшийся кашель не беспокоил. Волны забытья медленно уносили ее все дальше и дальше. Грудь ее медленно поднималась и опускалась под водой, пока она дышала. Но вот она поднялась в последний раз, опустилась… И больше не поднималась. Для Ирины Томиной, в девичестве Зимовиной, сеанс закончился. Стало тихо, и лишь вода, капавшая из плохо закрытого крана, нарушала абсолютную тишину. А заполнявшая ванну вода, медленно окрашивалась в красный цвет.

Сергей Тимофеевич Зимовин в свои шестьдесят пять не производил впечатления уставшего от жизни старика. Высокий, до сих пор не согбенный под грузом прожитых лет, с прекрасным чувством юмора и озорным взглядом, унаследованным его дочерью, всю жизнь проработал на металлургическом заводе, придя туда в далекие уже годы, когда все, от мала до велика, восстанавливали разрушенную за годы войны страну и осваивали новые целинные территории, в качестве подмастерья, через несколько лет он сам стал мастером, а вскоре и бригадиром. Свою Галину он встретил довольно поздно, когда ему было уже тридцать шесть, а ей всего лишь двадцать пять. Она только-только закончила педагогический институт и еще смотрела на жизнь взглядом из-под розовых очков. Она далеко не сразу обратила внимание на мужчину намного старше ее, хотя он практически не отрывал от нее взгляд. Ухаживания его были довольно долгими, в конце концов, он просто приехал к ее родителям, жившим в деревне, и по старому русскому обычаю попросил их благословить его брак с их дочерью. Вскоре Галина стала его женой. Ее навсегда перестала смущать разница в возрасте в одиннадцать лет. К тому же по тем временам ее муж весьма неплохо зарабатывал, и они могли себе позволить выбраться летом на море или съездить в санаторий.

А однажды она сказала ему, что он станет отцом. Известие было для Сергея Тимофеевича насколько неожиданным, настолько и приятным Он ведь был старше жены и не был уверен, что она захочет иметь от него детей. Но она захотела, и через девять месяцев у них родилась дочка, прелестной создание, которую назвали Ириной. Зимовин страстно любил своего ребенка и с самого юного возраста дочери разве что пылинки с нее не сдувал. Естественно каждый новый парень дочери проходил предварительную «проверку», общаясь с ним. Потому ему сразу понравился Николай Томин, симпатичный молодой человек, без ума, он это чувствовал, влюбленный в его дочь. Как показало время, Зимовин не ошибся с выбором пары для Ирины, одобрив кандидатуру возлюбленного дочери. Даже то, что он не торопил ее, дожидался, пока она получит образование, характеризовало его с самой лучшей стороны. Ну а то, что Николай приехал к родителям любимой девушки, пусть они и не жили как родители Галины в области, и почти открытым текстом попросил благословения, живо напомнило ему его собственное предложение. У молодых людей к тому же не было столь ощутимой разницы в возрасте, как у них с женой. Обнадеживало и отсутствие ссор и скандалов между молодыми супругами за два с лишним года совместной жизни.

Случалось, что Сергей Тимофеевич звонил по выходным своей дочери, часто беседовал с Николаем, все больше убеждаясь в их похожести. Иногда Томины сами звонили Ирининым родителям, делясь новостями. И так проходили неделя за неделей. Он надеялся, что именно так, в окружении близких людей, и встретит свою немощную старость, а затем и конец. И его это вполне устраивало.

Однако сегодня все шло как-то наперекосяк. Началось с того, что, проснувшись утром, Сергей Тимофеевич почувствовал, что простудился. Это было довольно странно, учитывая, какая погода стояла все последние дни. Разве что вчерашний ливень, под который он попал, прогуливаясь по парку, мог стать причиной нынешней простуды. В его возрасте необходимо было более внимательно относиться к своему здоровью. Он застелил свою половину постели, осторожно, чтоб не разбудить улыбавшуюся чему-то во сне супругу, и отправился в кухню. Чашка горячего чая принесла некоторое облегчение, однако не помогла избавиться от простуды совсем. Вскоре проснулась Галина, и выяснилось, что она чувствует себя так же, как и муж, хотя она не могла накануне попасть под дождь, так как сидела дома. Мрачное предчувствие всколыхнулось в душе Зимовина, но он не придал ему никакого значения. Попытался дозвониться дочери, но ответом ему были лишь короткие гудки. Сначала он подумал, что, скорее всего, Ирина просто висит на телефоне с кем-нибудь из подруг. Когда через полчаса было то же самое, он заметно помрачнел. Когда все повторилось и через два часа, Сергей Тимофеевич отправил трубку на аппарат и отправился собираться. Его сборы не могли укрыться от жены. Галина отвлеклась от вязания (хотя она чувствовала себя весьма плохо, вязание было тем немногим, от чего ей всегда становилось лучше — было что-то успокаивающее в накладывании одного ряда петель на другой) и вопросительно посмотрела на мужа.

— Ты куда дорогой?

— К дочери съезжу. Телефон все время занят.

— Но мало ли, почему он занят…

— Мне это не нравится, — когда Зимовин не мог на какой-то вопрос ответ, он всегда становился сварливым.

— Оставь ты свою дочь в покое, старый. Она достаточно взрослый человек. Может, кто-то из них просто неровно повесил трубку?

— Вот я и проверю.

— Странный ты человек. Да может они сами отключили телефон, чтобы их никто не отвлекал?

— От чего, интересно?

— Ох, старый, интересно, от чего ты можешь отвлечь мужа и жену? Ладно, езжай. Но когда они тебя выставят, мне не жалуйся.

— Не волнуйся, не буду. Он ласково поцеловал жену и ушел. В прихожей за ним довольно громко хлопнула входная дверь. Галина проводила супруга насмешливым взглядом, покачала головой и вернулась к своему вязанию. С самого утра процесс сотворения очередного шедевра с помощью спиц и мотка пряжи у нее не заладился. Руки непривычно сильно дрожали, перед глазами периодически все начинало расплываться, горло саднило, и глотать было больно. Но никогда не унывающая по пустякам (так ей в тот момент показалось), Галина ничего не сказала мужу и даже себе запретила об этом думать, продолжая нанизывать петли на спицы.

Тем временем, Зимовин вышел на улицу, поймал маршрутное такси и после получаса езды был у дома, в котором жили его дочь с мужем. На улице снова было очень жарко, и он весь взмок, пока добрался. Зайдя в подъезд и поднявшись на нужный этаж, он нажал на кнопку звонка. Из-за двери донесся мелодичный звон, но не было слышно, чтобы кто-то подходил к двери. Сергей Тимофеевич нажал снова, затем еще раз и держал, пока палец на кнопке не устал. Он так был поглощен мыслями о том, почему же никто не подходит к двери и не открывает, что вздрогнул от неожиданности, когда из-за спины вдруг раздался голос:

— Ой, Сергей Тимофеевич, здравствуйте, — по лестнице поднималась пожилая соседка его дочери, проживавшая через квартиру. — А я смотрю, вы это или не вы?

— Добрый день, Инна Юрьевна. Как ваше самочувствие? Не приболели, часом? — он кивнул на полупрозрачный пакет, в котором, видно было невооруженным взглядом, много места занимали лекарства. Соседка никогда не была человеком, впадавшим в панику от малейшего чиха, потому Зимовин и спросил.

— Ох, и не говорите, Сергей Тимофеевич, с утра отвратительно себя чувствую. Проснулась: нос забить, аж дышать трудно, в горле першит, голова болит ужасно и кружится, — в голосе женщины отчетливо послышались слезные нотки пожилого человека, которому очень хотелось бы, чтоб его хоть кто-нибудь пожалел. — вы не знаете, что бы это могло быть?

— Нет, Инна Юрьевна, я ж не врач. Сожалею, что не могу вам помочь…

— Да ладно, что вы, пустяки. И что это я все о себе? Как вы сами? Как супруга?

— Благодарю, с утра вроде бы неплохо.

— Вы к дочери?

— Ну да, с утра не могу до них с Николаем дозвониться. Только и слышу в ответ короткие гудки. Вот приехал, а дверь мне не открывают, даже не подходит никто с той стороны. А вы не замечали случайно, может они куда-нибудь уехали?

— Да вряд ли… — соседка довольно сильно закашлялась. — Вроде бы с утра дома были. Вчера видела, как Коля вернулся вечером, мокрый весь — под дождь, наверное, попал, он друзей отвозил, которые к ним в гости приезжали. Так вот с того времени никто из квартиры и не выходил, и никто больше туда не входил. Может я, конечно, отлучалась и что-нибудь пропустила…

«Ну конечно, старая лиса, — пронеслась у Зимовина мимолетная мысль в голове, — так ты и пропустишь что-нибудь мимо своего внимания. Сидишь, поди, целыми днями перед своей дверью, а чуть заслышав малейший шорох, сразу к глазку». Однако вслух он подобного говорить не стал, поблагодарил за информацию и, несмотря на нешуточное уже беспокойство, спустился вниз по лестнице и вышел на улицу.

Погода не менялась, жара и не думала спадать. На небе не наблюдалось ни облачка, да и само небо было цвета вылинявших джинсов. Птицы, укрывшись в кронах деревьев по краям дороги, вовсе не спешили услаждать слух прохожих звонким пением, а спасались там от жары. Зимовин поднял голову, посмотрел на окно квартиры своей дочери, покачал недовольно головой и направился к остановке. Пора было ехать домой. И хотя получасовая езда в маршрутном такси представлялась ему пыткой в условиях такого испепеляющего зноя, пешком он пришел бы домой к завтрашнему утру.

Внезапный приступ легкого головокружения заставил его поискать глазами опору, и он присел на скамейку у подъезда, ожидая, когда изображение перед глазами придет в норму и перестанет «плыть». Сергей Тимофеевич сразу подумал, что это из-за жары. Его утреннее недомогание с оттенком простудного заболевания почему-то не пришло ему в голову. Внезапная боль заставила его схватиться рукой за левую половину груди. «Надо же, как рано», — пронеслась у него в голове последняя мысль…

Стрелки на циферблате его дорогих командирских часов, подарок на шестидесятилетие, казалось, застыли на половине четвертого и не собирались продолжать свое постоянное движение по замкнутому кругу.

С наступлением вечера проходящие мимо скамейки люди, кашляющие, чихающие, полностью поглощенные своими собственными проблемами, не обращали ни малейшего внимания на сидящую на скамейке пожилого мужчину без малейших признаков жизни.

Антон еле пробился к регистрационной стойке. Народу в приемном покое не просто прибавилось — там буквально яблоку негде было упасть. Люди звонили в «скорую», а, не дозвонившись, приходили в клинику сами, те, кто мог передвигаться. И все чихали, кашляли, сморкались. Люди были близки к панике. Санитары в спешном порядке уносили кого-то на носилках, похоже, состояние человека ухудшилось на глазах. Дежурная медсестра была в отчаянии, у нее в глазах уже стояли слезы. Она непрерывно подносила ко рту платок и кашляла. Антон подумал, что ей самой уже нужна медицинская помощь. Он, наконец, прорвался к стойке и окликнул ее.

— Марина!

Медсестра повернулась к нему, и он увидел, что девушка уже еле держится на ногах. Под глазами залегли глубокие тени, а на лбу выступила испарина. Однако, судя по ее виду, она восприняла появление врача, словно сам Спаситель снизошел до нее. Она даже попыталась выдать некое подобие улыбки, но на улыбку эта гримаса боли была слабо похожа.

— Антон Петрович… Ну вот и вы, наконец. Я осмелилась самостоятельно дать распоряжение санитарам, класть в палаты тех, чье состояние совсем плохо. Я правильно поступила?

— Конечно, Мариша, молодец. Все правильно. Главный дал добро на то, чтобы всех больных клали в палаты. Даже если кто-то обратится с обычным насморком. Ты сама-то как себя чувствуешь?

— Пока держусь, — в этот раз ей даже удалось улыбнуться, получилась жалкая тень ее прежней улыбки.

— Ты обзвонила тех, кто сегодня выходной?

— Да, всех, кому смогла дозвониться. Игорь Сергеевич уже приехал. Он сейчас отправился осматривать тех, кого уже положили. Надо сказать, он тоже неважно выглядит. Что тут только что было…

Антон отвлекся от своих мыслей и посмотрел на нее. Во взгляде читалась настороженность.

— Что ты имеешь в виду?

— Санитар подошел к тому мужчине, про которого вы мне сказали, что привезли его жену, и что у него умер ребенок. Виталик попытался взять у него тело дочери, чтоб оформить в наш морг, но он отказался нам его отдавать. Начал кричать, что мы не посмеем отнять у него дочь, — она закашлялась, торопливо поднеся платок к губам, — потом заплакал. Ругался на нас, отталкивал. Тут как раз появился Игорь Сергеевич. Мужчина… он… встал на колени, когда нам удалось взять у него ребенка… — Марина едва не разрыдалась, но сделала над собой усилие и смогла удержать слезы, — …умолял, чтоб мы не забирали его дочь… Попытался броситься вдогонку за санитаром, но тот уже ушел. Тогда он повернулся к выходу и, расталкивая всех, кто встречался на его пути, вышел на улицу. Наверное, он и сейчас там…

Антон вышел на улицу. Там стояла машина «скорой помощи», рядом с которой в своей неизменной кепке стоял Михалыч, куривший свою неизменную папиросу. Были там также несколько небольших групп людей, видимо, кому не хватило места в приемном покое, и они вышли на улицу. Но Дениса среди них не было. Антон не поленился дойти до угла здания и заглянуть за него, там тоже никого не было, не считая совсем молоденькой медсестры, нервно курившей сигарету. Она спохватилась, поздоровалась и попыталась спрятать сигарету, но Ковалев лишь небрежно махнул на нее рукой и пошел обратно. Не хватало ему сейчас еще читать лекции молодым практиканткам с медицинского о вреде курения. Он вошел обратно в больницу и подошел к стойке.

— Марина, там никого нет. Вернее там, конечно, много народу, но Дениса среди них я не видел.

— Может, ушел… Он, кстати, как мне показалось, чувствовал себя вполне нормально…

— Ну, если не принимать во внимание, что он потерял дочь, а, кроме того, мы доставили сюда еще и его жену, то, может, ты и права. Он действительно чувствовал себя нормально.

— Антон Петрович, простите меня, — Марина явно смутилась, — сама не знаю, что такое говорю.

— Все нормально, Марин, все нормально. Всех больных размещайте по палатам. Насчет периодичности обходов я с Игорем Сергеевичем сам договорюсь. Всем, кому не дозвонилась, попробуй позвонить еще раз. Кто придет, сразу объясняй вкратце, что нужно делать. Подробностей не надо. Да, там за углом я сейчас медсестру-практикантку видел. Как придет, сажай ее на свое место, а сама отдохни немного, но будь поблизости от нее, чтоб не напортачила. Есть срочные вызовы?

Взяв у Марины несколько листков с записанными на них адресами, Антон направился к выходу. Его воодушевляла возможность раздавать распоряжения, но злоупотреблять этим все-таки не стоило. Пора было вспомнить о своих прямых обязанностях. Он вышел на улицу и подошел к водителю. Михалыч все с тем же невозмутимым видом курил уже неизвестно, какую по счету папиросу, распространяя вокруг себя удушливый аромат «казбечины», лишь взгляд его был внимательным и сосредоточенным.

— Ну что, едем, Антон? — он всех кроме главврача называл по имени, и никто на это не обращал внимания; вот и сейчас он задал вопрос, а сам, не дождавшись ответа, уже отбросил недокуренную папиросу и уселся за руль.

— Поехали, Михалыч, — Антон со вздохом протянул ему короткий список адресов (много адресов сразу смысла не было брать) и пристегнул ремень. — Может, кого из санитаров с собой возьмем?

— Да ладно, Антош, сами справимся. Он взглянул на самый первый адрес и повернул ключ в зажигании. — Поехали.

— Очень хотелось бы надеяться, что справимся, — пробормотал Ковалев, отвернувшись к окну. — Очень.

Прошла только половина дня, и Антону казалось, что эта была легкая его половина. Он поколдовал над магнитолой (подарок на день рождения водителю от коллектива клиники, Михалыч ей очень гордился), нашел радиоволну со спокойной музыкой и устало откинулся на своем сиденье. Что-то ему подсказывало, что сложности только начинаются.

Первый же адрес из списка подтвердил его худшие опасения. Мужчина был без сознания. На его лбу смело можно было поджаривать яичницу, настолько высокой была температура. Из легких и без стетоскопа слышались жуткие хрипы. И, по словам женщины, представившейся сестрой больного, выходило, что он сегодня рано утром позвонил ей и просил приехать, потому что жутко плохо себя чувствовал. Когда она приехала, то на звонки в дверь никто не отвечал. У нее был ключ от входной двери и, войдя в квартиру, она застала своего брата лежащим на диване и тихо стонущим. Естественно женщина сразу вызвала «скорую». Антону с первого взгляда все стало ясно — симптомы были теми же, что и у ребенка и матери, к которым он приезжал сегодня, а также и у других людей, у которых он был до того. И еще он четко помнил, что ребенка болезнь очень быстро убила. Врач сбегал вниз за водителем и носилками, и они вдвоем спустили мужчину по лестнице и положили в машину. Сестра его забралась туда же, а Антон сел на свое место впереди, строго-настрого наказав женщине сразу сообщить ему, если в состоянии больного наметятся какие-либо изменения.

Отвезя мужчину в больницу и сдав его на попечение врачей под бдительным надзором сестры, они поехали по следующему адресу. Здесь все было хуже. Входная дверь была чуть приоткрыта, видимо, хозяйка специально ее так оставила, ожидая приезда врачей. Скорее всего, она сама вызвала «скорую», пока состояние ей позволяло. Когда врач, наконец, приехал, вызова уже никто не ждал. Женщина лежала на кровати и не дышала. Рядом с кроватью на стуле сидела другая старушка, представившаяся ее соседкой. Она объяснила, что дверь действительно была открыта, она звонила-звонила, и потом решилась зайти, найдя свою знакомую уже в таком состоянии. Да и сама соседка выглядела не лучшим образом: постоянно кашляла и сморкалась в свой носовой платок. Антон послушал ее дыхание, померил давление и температуру и принял решение везти ее в больницу. Она сначала отказывалась, но, продемонстрировав на примере ее соседки, к чему может привести ее нежелание наблюдаться у врача, ее все-таки убедили поехать и следующие полчаса ожидали, пока она соберется и возьмет предметы первой необходимости.

Третий выезд по вызову тоже стал тяжелым. Молодая мама была в состоянии шока по поводу самочувствия ребенка, мальчика двенадцати лет, потому отвечала на вопросы врача невпопад, если вообще удостаивала их ответом. И мать, и сын были явно больны, достаточно было на них взглянуть, но мальчик, несмотря на тяжелое состояние, в отличие от матери сохранял способность к адекватному восприятию. В результате почти весь разговор велся с ним. В это же время его мать сидела в кресле, и впечатление было такое, что она даже не понимает, где находится. Обоих отвезли в клинику и положили в палату.

Игорь Сергеевич без устали сновал от пациента к пациенту, осведомляясь о самочувствии, делая пометки в больничной карте, беспрерывно измерял давление и температуру, хотя сам, это было довольно заметно, уже едва держался на ногах. Увидев Антона, он окликнул его и сам пошел в его направлении.

— Привет, Антон, как себя чувствуешь?

— Привет, Игорь, — они были почти ровесниками, Игорь Сергеевич был лишь на несколько лет старше. — Я нормально. А вот, глядя на тебя, я такого не могу сказать.

— Вот спасибо, — он сделал попытку улыбнуться, — утешил. Ничего, мы еще повоюем. Так ты как? Здоровье не пошаливает?

— Да нет, — Антон постучал по облицованной деревом стойке, чтоб не сглазить, — вроде бы с утра никаких жалоб не было.

— Вот это-то и странно… — пробормотал Игорь, обращаясь уже скорее к самому себе, нежели к собеседнику.

— Что ты имеешь в виду?

— Да так, ничего особенного. Странно просто все это…

— Что конкретно?

— Вот это, — он обвел рукой приемный покой, демонстрируя редкий даже для их клиники наплыв пациентов. — Ты не задумывался о том, почему, например, ты чувствуешь себя здоровым, не в обиду, пусть так и будет, а вот эти люди все вдруг с утра заболели? Я не нахожу объяснений.

— Я, если честно, об этом не думал.

— А я вот подумал. И выходит странная штука: все, кого я успел расспросить, говорят, что вчера все было нормально, они чувствовали себя превосходно. А сегодня утром вдруг проснулись с больным горлом. Нелогично это все.

— И что ты думаешь?

— Ничего, — Игорь неожиданно мрачно взглянул на Антона, — в том-то и дело, что я не знаю, что и думать. У меня не находится ни одного логического объяснения происходящему. И ни одного похожего случая в практике. Ты понимаешь, я и сам вчера превосходно провел время, познакомился с красоткой в баре, привел ее домой, и мы всю ночь устраивали бешеные скачки на моей кровати. Удивляюсь, как соседи от ее криков милицию не вызвали, — он задорно подмигнул коллеге. — А сегодня утром, когда проснулся, сразу понял, что заболел. Может, продуло, а может…

— Что?

— Да так, ничего… — Игорь производил впечатление человека, который жалел, что подвел разговор к выводам, потому что выводы напрашивались плачевные. — Антон, у меня чувство, что это все только начало.

— Типун тебе на язык, ты что!

— Пораскинь мозгами, доктор. Может тогда у тебя получится прийти к тем же выводам, к которым пришел я. Может, — он наклонился прямо к уху Антона и продолжал шепотом, — может это вовсе не та болезнь, с которой мы уже сталкивались? Может это все искусственное?

Антон посмотрел на него как на сумасшедшего. В ответ Игорь лишь мрачно покивал головой, словно ждал именно такой реакции.

— Я ведь никогда не был человеком, склонным ловить чертей у себя на пузе, ты ж это прекрасно знаешь. Но я не могу закрывать глаза на то, что кажется вполне очевидным в качестве более или менее разумного объяснения.

— Я не могу в это поверить! Игорь, может тебе стоит отдохнуть? Приляг в ординаторской.

— Я бы с радостью, но там уже занято — одной из наших медсестер резко стало плохо, она только успела прийти, как почти сразу упала в обморок. Да что там медсестра. Виталик, здоровый парень, и тот уже еле на ногах держится. К тому же, я, как видишь, работаю, кто-то же должен пациентов осматривать. А ты во что-то не можешь поверить…

— Но твоя теория просто чудовищна!

— Я такую твою реакцию и предполагал. Ладно, забудь. Береги себя.

Он отвернулся и отправился продолжать обход. Глядя на его удалявшуюся спину, Антон повторял про себя все, что сейчас от него услышал. Это звучало ужасно. Это казалось нелепым. К этому трудно было прислушаться, и в это трудно было поверить. Но в то же время это… казалось вполне логичным. Он тоже несколько раз ловил себя сегодня на мысли, что не может такое количество людей вдруг взять и заболеть. И ведь это были лишь те, кто мог самостоятельно прийти в больницу, если самочувствие позволяло, те, кому могли вызвать врача родственники, которые находились рядом и видели их состояние. А сколько могло быть таких, кто не мог самостоятельно даже подойти к телефону, чтобы вызвать себе врача, уже не говоря о том, чтобы прийти самим в клинику? Сколько таких сейчас лежали в кроватях у себя дома, ожидая, когда болезнь либо сама отступит, либо сведет их в могилу? Антон не мог себе этого представить не потому, что такого быть не могло, а потому, что число таких больных могло уже перевалить за тысячи. Может, стоило поговорить с врачом, связаться со столичными врачами, чтобы объявить эпидемию? Ему стало страшно от одной этой мысли. Всего полдня, а он уже думает о том, чтобы рассматривать возможность эпидемии. Что, во имя всего святого, могло произойти, чтоб болезнь валила людей с ног в таком количестве? В ушах его зазвучал голос Игоря, повторяющий раз за разом одну и ту же фразу, что это могло быть лишь началом. Антон вдруг почувствовал дурноту. Это напоминало страшный сон, когда пытаешься что-то сделать, но ничего не выходит. Вот и сейчас ему казалось, что он пытается убежать от неведомой, и оттого еще более пугающей, угрозы, но бежит на месте, а угроза эта, разрастаясь у него над головой подобно иссиня-черной грозовой туче, уже готова разразиться громом.

Кирилл чувствовал себя все хуже и хуже. Когда он проснулся, а вернее было бы сказать, выпал ненадолго из состояния бреда, было уже за полночь. Температура не спадала. Он уже выпил несколько таблеток аспирина, надеясь сбить жар, но все безрезультатно. Голова кружилась, глаза слезились, руки и ноги отзывались приступами ломоты при попытке пошевелиться. Чай с малиной в большом бокале, приготовленный заботливой матерью стоял почти нетронутый — слишком больно было глотать. Он смог сделать лишь пару глотков, чтобы запить жаропонижающее, и то через силу, скривившись от болезненных ощущений в воспаленном горле.

Иногда Кирилл не знал, бредит он или видим все наяву. В очередной раз открывая глаза, он видел сидевшую у него в ногах девушку, ту самую, которую они с друзьями поймали вчера. Хотя он уже не знал, вчера ли это было на самом деле или прошло уже гораздо больше времени. Ему казалось, что время застыло на месте. Лицо девушки, сидевшей недалеко от него, было залито кровью — конечно, ведь это именно он демонстрировал на ней свою силу в момент насильственного совокупления. Кирилл попытался приподняться на кровати и окликнуть незваную гостью, но из горла вырвался лишь бессильный стон, и она не откликнулась, просто молча сидела и смотрела на него. А его попытка принять сидячее положение отозвалась во всем теле новым приступом боли. Он зажмурился, как делают маленькие дети, чтобы не видеть кошмаров, а затем снова открыл глаза. Теперь на месте девушки сидела его мать, однако и порванная одежда и кровь на лице — все это никуда не делось. Затем картинки перед глазами стали сменять друг друга с калейдоскопической быстротой: снова вчерашняя жертва, снова его мать, затем лица прошлых жертв. Самым страшным был момент, когда ему показалось, что рядом сидит девушка, труп которой они с друзьями отвезли в лес и там спрятали. Но ведь ее не могло быть здесь, он же сам помогал забрасывать безжизненное тело листвой. А теперь она сидела на его диване и смотрела на него с легкой усмешкой. Это было уже слишком. Кирилл заплакал. Сейчас ему хотелось только одного: чтобы незваные гости оставили его в покое. А они продолжали являться ему, нарисованные воспаленным воображением, в том виде, какими он их видел в последний раз — изнасилованные, морально сломанные, со следами побоев на лицах. Он попытался закричать, но из горла снова вырвался лишь хрип.

Кирилл неожиданно пришел в себя, словно был схвачен сильными руками и выдернут из объятий бреда. Рядом с ним никого не было. На кровати он лежал абсолютно один. В доме было очень тихо, лишь в прихожей громко тикали настенные часы. В свете заглядывавшей в окно его комнаты полной луны, деревья отбрасывали на стену жуткие тени. Они напоминали Кириллу хищные пальцы, протягивающиеся к нему, чтобы схватить и увести туда, откуда не возвращаются. Он снова застонал, проклиная свое бессилие. Затем напрягся, чтобы дотянуться до кресла рядом с диваном и нашарить там мобильный телефон. Он помнил, что сам положил его уда, после того как поговорил с Вадимом. Сейчас ему казалось, что этот разговор состоялся в прошлой жизни, хотя прошло всего несколько часов. Он нашел в списке телефонных номеров номер Артема и нажал на кнопку посыла вызова. Ждал он долго, но, наконец, вызов приняли. Однако ответил ему незнакомый голос:

— Алло.

— Артем… — Кирилл собрал все силы, чтобы хотя бы разборчиво шептать в трубку, чтоб собеседник мог его расслышать и понять.

— Алло! Кто это?

— А с кем… я говорю?.. — он вдруг со всей очевидностью осознал, что сейчас ему скажут, что его друг мертв, что он отправился на тот свет, а туда звонить бесполезно.

— Это отец Артема. Кто звонит? — продолжением явился приступ кашля, и Кирилл отвел руку с телефоном подальше, словно боялся заразиться даже на расстоянии; кроме того, любой громкий звук отзывался в его голове новым приступом боли.

— Это… Кирилл… Позовите, пожалуйста, Артема.

— Я не могу его позвать. Он (умер) очень плохо себя чувствует. Нам еле удалось сбить у него высокую температуру, — снова кашель, — и теперь он (умер) спит. Вы его знакомый?

— Да, я… его друг… Передайте, пожалуйста, ему, когда он проснется (если проснется, конечно) что ему… звонил Кирилл.

— Хорошо. А впредь постарайтесь так поздно не звонить.

— Я…

— Молодой человек, — трубка снова кашлянула голосом его собеседника, но затем в голосе проступило нешуточное беспокойство, — вы себя нормально чувствуете? Молодой человек!

Кирилл уже не слышал, что ему говорил отец Артема. Телефон выпал из расслабленных пальцев, а глаза его закатились. Он медленно уплывал в забытье, даже не сознавая полостью того, что теряет сознание. Мобильник упал на паркет и разлетелся на несколько частей. Крышка его вместе с аккумулятором улетели под диван. Экран телефона слабо мигнул и тут же погас. В комнате снова наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в прихожей. Их стрелки совершали привычные обороты по циферблату, и их больше ничто не беспокоило.

Артем ушел ночью. Его родители весь вечер пытались сбить высокую температуру, скармливая парню жаропонижающее. Вернувшись с работы, его отец стал вспоминать старые народные средства, с помощью которых можно было понизить температуру. Они, например, натирали его водкой и затем обмахивали полотенцем. Наконец, ближе к девяти вечера жар спал, Артем пришел в себя и даже попросил родителей приготовить ему поесть. Он с аппетитом съел две тарелки картофельного супа-пюре с мелко нарубленными кусочками курицы. Родители с улыбкой наблюдали, как он ест, поторапливаясь, словно его морили голодом как минимум неделю. Затем он попросил добавки и съел ее так же быстро. Потом Артем откинулся на подушку и сказал, что очень устал и хочет спать. Он с улыбкой поделал спокойной ночи родителям и прямо как был, лежа на спине, погрузился в сон.

Когда зазвонил его телефон, отец подумал, что звонок обязательно разбудит сына, потому он взял мобильник к себе в комнату и разговаривал там. Ему не пришло в голову, что звонили довольно долго, но Артем не проснулся. Он лежал в том же положении что и несколько часов назад: на спине, голова покоилась на подушке, одна рука лежала вдоль туловища, другая — на груди. Выражение лица парня было умиротворенным, хотя это его отец мог себе только представить, так как в комнате было темно. По крайней мере, он на это очень надеялся. Звонил какой-то парень, представившийся другом Артема. И судя по всему, чувствовал себя тот друг явно отвратительно. Отец даже не мог сначала разобрать, парень звонил или девушка. Голос практически не было слышно, потому что звонивший разговаривал шепотом и ощутимо хрипел. Поговорив, он отнес телефон обратно в комнату сына и вернулся к себе в спальню. Он не заметил, что грудь Артема больше не поднимается, из чего следовало, что он уже не дышит. Но в темноте этого было не разглядеть. Отец вернулся в спальню и снова заснул. У него у самого был очень нелегкий день — он с утра чувствовал себя больным, а еще и начальству на работе вздумалось проверять работу их офиса. Болезнь сына, естественно, тоже не добавила ему положительных эмоций, поэтому думал он исключительно о том, чтоб скорее улечься на свою половину кровати, на одной половине которой уже давно забавно посапывала его супруга, коснуться головой подушки и погрузиться в сон. Он уснул практически сразу после того, как лег, и проспал без сновидений до самого утра.

Проснувшись, он сразу почувствовал, что состояние его только ухудшилось. В горле жестоко першило, нос был забит, головная боль словно ждала его пробуждения, чтобы вцепиться мертвой хваткой и начать с остервенелостью сумасшедшего, грызущего кость домино, буравить виски.

Григорий Алексеевич поднялся с кровати, удивившись тому, как много усилий для этого пришлось приложить. Проходя по коридору, он обратил внимание, что дверь в комнату сына прикрыта, хотя точно помнил, что оставил ее открытой ночью, возвращая в комнату мобильник Артема. Он прошел на кухню и мягко отстранился от жены, потянувшейся к нему с традиционным утренним поцелуем.

— Не надо, дорогая. Я, по-моему, заболел.

— Уверен? — она лукаво на него посмотрела, но даже этот озорной взгляд любимой жены, сохранившей в себе все очарование молодой девушки, с которой он когда-то познакомился, не смог поднять ему настроение — он ненавидел болеть, и это всегда портило ему настроение. — Ну как знаешь…

Она отвернулась к плите, что-то старательно помешивая в маленькой кастрюльке. Григорий, разумеется, знал, что его супруга всего лишь делает вид, что обижается. Обижаться она в принципе не умела. По молодости они, конечно, часто ссорились, доказывая друг другу свою правоту. Но любая ссора заканчивалась страстным примирением в постели, что вполне устраивало их обоих. Он приблизился к жене сзади, притянул ее к себе и нежно поцеловал за ухом. Она захихикала — там у нее была одна из тех самых женских зон, ласковое обращение с которыми, приводили ее в прекрасное расположение духа.

— Артем до сих пор спит?

— Да, я прикрыла дверь в его комнату, чтоб не разбудить, пока вожусь тут на кухне с приготовлением завтрака для моих любимых мужчин.

Его должно было обеспокоить, что сын до сих пор спал. Обычно он был ранней пташкой и вставал еще до родителей. А теперь на часах было уже около одиннадцати утра, а он еще не просыпался. Но его не обеспокоило. Слишком чудесно было стоять вот так, обняв сзади свою жену, чувствуя ее упругую и до сих пор пробуждавшую в нем огромное желание грудь, ловить на ощупь каждое ее движение. Он безумно ее любил и постоянно хотел. Сейчас это заставило его даже забыть на время о своей болезни. Он схватил супругу в охапку и, хихикающую понес в спальню.

— Дорогой, — она уже шептала, но все равно было слышно, что ее голос дрожит от возбуждения, — а если Артем проснется?

— Ничего страшного. Он уже взрослый.

— Гриша!

— Ну ладно, шучу. Мы закроем нашу дверь, — в замке спальни щелкнул ключ, — вот так. Девушка, скажите, а вы сегодня вечером свободны?

Ответом ему был тихий счастливый смех жены. Вскоре из-за закрытой двери доносились тихие стоны и характерный слабый скрип кровати. Все-таки утро начиналось вовсе не плохо.

Через сорок минут они снова сидели на кухне и пили чай. Григорий никогда не признавал обильного завтрака и перед работой обычно ограничивался чашкой чая или кофе с бутербродом. Вот и сейчас он уже заканчивал свое чаепитие, когда его словно громом поразила мысль, что из комнаты сына до сих пор не доносилось ни звука. Жена, рассказывающая какую-то забавную историю, осеклась на полуслове, только увидев выражение лица своего мужа. В ее глазах появилось беспокойство.

— Дорогой, что случилось?

— Артем… — он разве что не простонал эти слова. Воображение рисовало ему картины одну хуже другой.

Он рванулся в комнату сына. Там было тихо. Артем по-прежнему лежал на спине в той позе, в которой они его вчера оставили. Григорий потрогал лоб сына — он был холодным. Даже если высокая температура спала, он был слишком холодным. Отец положил пальцы на сонную артерию Артема, моля Бога, чтобы пульс прощупывался. Он застыл в таком положении на пару минут, а затем убрал руку в карман своих домашних джинсов так резко, словно боялся ее показать. В этот момент в комнату вошла его супруга. Григорий поднял на нее взгляд, полный слез.

— Ну и какие мы с тобой после этого родители?

Вопрос словно повис на миг в воздухе, но остался без ответа. Супруга его внезапно побледнела как мел, поднесла руку ко рту, словно пытаясь сдержать рвущийся наружу крик, и так и рухнула на пол в состоянии глубоко обморока.

Вадим чувствовал себя отвратительно и искренне жалел, что проснулся. Солнце нещадно било своими лучами прямо в лицо. Комната его была на солнечной стороне, и температура воздуха в квартире уже зашкаливала за сорок градусов. Да и внутри у него самочувствие было не намного лучше. Правда, головокружение, донимавшее его прошлым вечером, вроде бы прекратилось. Хоть одна хорошая новость. Посмотрев на экран мобильника, он выяснил, что пропущенных вызовов не было.

Медленно и осторожно поднявшись с дивана, Вадим прошел в кухню и налил себе прямо из-под крана стакан воды. Во рту было сухо, как будто он проспал всю ночь с памперсом во рту. Пить хотелось изрядно. Даже несмотря на сильную боль в горле, он выпил два стакана холодной воды, болезненно морщась. Стало немного полегче. Он взглянул на плиту и подумал насчет того, чтобы что-нибудь себе приготовить на завтрак, но, вспомнив, что глотать очень больно, выбросил эту идею из головы. Воду он еще кое-как, через боль, мог глотать. Чтобы проглотить кусок твердой пищи не могло быть и речи. Однако в холодильник он все же залез, вспомнив, что там давно уже стояла полупустая банка с медом. Его мать очень любила чай с медом пить, когда холода стояли. Вот с последних холодов та банка и стояла. Сам он мед на дух не переносил, но готов был пойти на безусловные жертвы ради спасения собственного здоровья. В такую жару горячий чай с медом был не совсем актуален, но зато был очень полезен. Потому Вадим, не размышляя особо, стоит или не стоит, поставил чайник на огонь и положил в большую чашку ложку меда. Ему очень хотелось верить, что процедура чаепития хоть немного улучшит его ощущения в горле. Вскоре на столе стоял бокал, над которым поднимался ароматный дымок. Вадим осторожно, маленькими глотками пил чай, стараясь не обжечься, проклиная тот момент, когда он мог подцепить заразу. Вот еще если бы он знал, где ее подцепил…

Бокал быстро опустел, и он посмотрел на чайник, думая, не стоит ли повторить. Горло и впрямь вроде бы ощущалось получше. Мед в соотношении с горячим чаем смог несколько смягчить боль, хоть и не сумев ликвидировать ее совсем. Зато теперь из разогретых дыхательных путей стала обильно отходить мокрота. Вадим несколько раз выходил в ванную, чтобы избавиться от слизи в трахее. Почувствовав некоторый прилив сил, он вернулся в свою комнату и включил телевизор, успев как раз к началу одиннадцатичасовых новостей. Они ничем не отличались от таких же новостей в другие дни. На такой-то дороге столкнулись иномарка и отечественный автомобиль, жертв столько-то, ведется расследование… Там-то вспыхнул жилой дом, пожарные приехали вовремя, чтобы локализовать очаг возгорания, а затем и потушить огонь. Причины возникновения пожара в настоящее время выясняются… Однако следующее сообщение появившегося на экране ведущего заставило его прибавить громкость и прислушаться. Мужчина-ведущий с обязательной наклеенной улыбкой на лице делал экстренное объявление:

— Как нам только что стало известно (неизменная фраза в таких ситуациях), уже в нескольких городах России появилась неизвестная форма заболевания, больше всего схожая по своим симптомам с ангиной или гриппом, а точнее напоминающая и то, и другое одновременно, — дальше он зачитал список городом, где уже зафиксированы случаи возникновения инфекции. — Как заявил нам министр здравоохранения России, причин для беспокойства и уж тем более для объявления эпидемии нет. Число заболевших еще даже не приблизилось к эпидемическому порогу, — дальше шло интервью с тем самым министром, заражавшим своей энергетикой, наверное, всех, кто имел счастье его в данный момент наблюдать. Вот только от внимания Вадима не укрылось, что у него был довольно болезненный вид, и он постоянно кашлял. — Работники сферы здравоохранения советуют всем, кто нас сейчас смотрит, не выходить из дома, пить побольше жидкости и вызывать врача. Нас просят не проявлять ни малейших признаков паники. По утверждению Министерства здравоохранения ситуация находится под контролем. Что ж, будем на это надеяться. Мы следим за развитием событий. Оставайтесь с нами.

Ведущий блока новостей исчез с экрана как по мановению волшебной палочки. Теперь шла реклама. Вадим брезгливо сморщился, наблюдая за счастливого вида домохозяйкой, подтверждающей слова человека с микрофоном, что данный стиральный порошок, гораздо лучше всех остальных и…

— И сделал мою футболку абсолютно белой, — закончил за нее Вадим. — Правда до стирки она была желтая в розовый цветочек.

Он выключил телевизор и стал собираться. У него появилась идея навестить своих дружков. Он помнил, что вчера Кирилл чувствовал себя, по его словам, ужасно, хотя и по голосу это было слышно. Проверив в последний раз, все ли электроприборы выключены, не зажжен ли газ на плите, и звякнув напоследок своей связкой ключей, Вадим вышел на лестничную площадку и захлопнул дверь. В двери щелкнул замок, и квартира погрузилась в тишину.

Город медленно просыпался, готовясь встретить новый день. Он еще не знал, что день этот ему несет. Пока что было лишь ясно, что день снова будет очень жарким — уже в шесть утра столбик термометра застыл на отметке в тридцать пять градусов. Солнце мертвой хваткой вцепилось в землю, раскаляя ее, высасывая из нее все соки. Ветви на деревьях безвольно поникли, словно каждая веточка стремилась укрыться в тени соседней. Если бы в городе не было столько деревьев, жители, наверное, уже задыхались бы от недостатка кислорода, выжигаемого солнечным светом из воздуха. Но под действием того же солнечного света деревья вырабатывали кислород восстанавливая его прежнюю концентрацию. Жизнь в городе сейчас всем представлялась адом. Явный недостаток зелени, непрерывные выхлопные газы, смок от заводов — все это угнетало и ломало психику. Хотелось либо засунуть голову в холодильник, а если повезет, целиком туда забраться, либо уехать куда-нибудь на природу, где жара чувствуется не так убийственно, где рядом с местом стоянки автомобиля обязательно обнаружится пусть неглубокая, но речушка с прохладной водой, в которую так тянет с разбега запрыгнуть, которая приятно охладит разгоряченную кожу, в которой так приятно будет полежать, чувствуя, как солнце на время потеряло свою власть и не может пробиться своей обжигающей яркостью и снова начать припекать. А еще больше хотелось найти речку поглубже и, нырнув в нее, сразу уйти на глубину, куда не доставал солнечный свет, где вода казалась не просто прохладной, но холодной, а бессильные солнечные лучи, преломленные водяным заслоном, отбрасывают на илистое дно причудливые тени. Да и само солнце из глубины казалось бы лишь сверкающей круглой бляшкой на небосводе. Это казалось чудесным. Это и было чудесным, но не было доступным для всех.

Максим сочувствовал людям, занятым в своих домах семейными делами, работой, повседневными заботами. Сам он был абсолютно свободен от каких бы то ни было дел. С тех пор как он уехал отсюда почти три года назад, став вольнонаемным рабочим, забот у него не было совсем. Работа находилась всегда, не в одном месте так в другом. Макс успел за эти неполные три года побыть кровельщиком, плиточником, маляром, строителем, а затем открыл в себе талант автомеханика, и почти полтора года вкалывал в автомастерской. Высшего образования у него не было, да он к нему особо и не стремился, разумно полагая, что, чтобы грамотно класть кирпич или смолить кровлю в многоэтажном доме, образование ему вовсе не нужно. А ведь когда-то все было по-другому.

Максим Климов показывал неплохие результаты по точным наукам в школе. Ему все советовали поступать в физико-математический. Однако все оказалось сложнее на деле, чем вырисовывалось на словах. Он не смог с первой попытки поступить в университет и отправился в армию по повестке. В армии он быстро освоил устройство автомобиля, стал разбираться в механике. Вернувшись домой, он сразу устроился в автосервис к своему знакомому. Однако уже через два месяца вынужден был оттуда уйти — поссорился с одним клиентом, который мало того, что приехал к ним в состоянии опьянения, так еще и права стал качать. Ну, Макс и ударил его пару раз… легонько. Клиент лишился нескольких зубов и подключил своих дружков. На его счастье первый раз по его душу они пришли, когда его самого не было в гараже. Второй раз могло так не повезти. Друг, он же хозяин мастерской, узнал о проблеме, ему удалось решить вопрос полюбовно, но Макса он сразу после этого выставил, сказав, что проблемы ему не нужны. Макс покивал головой, отвернулся и ушел.

Ему снова повезло, и он устроился в неплохую фирму водителем-экспедитором, помогли связи его отца, который за три месяца до того умер, все-таки возраст его к тому времени был уже преклонный. Максим работал, выполнял все поручения начальства, но однажды случайно узнал, что его шеф тайно перевозит вместе с грузами наркотики. И тогда он сглупил, отправившись к начальнику и заявив тому, что больше связываться с его темными делами не желает. И этими словами сам подписал себе приговор. Но, видимо, у него был хороший ангел-хранитель, который четко знал свои обязанности и никогда не отвлекался. Абсолютно случайно Макс в тот день задержался в баре, где полвечера только решал, стоит ли ему просадить все расчетные, выплаченные при увольнении или что-нибудь оставить на будущее. В не самом трезвом состоянии он отправился домой уже около полуночи и опять-таки случайно, подняв голову, увидел, что в его комнате горит свет. Он точно знал, что матери дома не было, он как раз отправил ее за несколько дней до этого в санаторий, да и в комнату его она сама никогда не заходила, если его не было дома. Значит, кто-то там был, и этот (а может, эти) ждал именно его. Макс развернулся и ушел на несколько лет, появившись снова перед своим домом лишь сегодня. Он помнил, что в тот день дошел до вокзала, купил билет на ближайший поезд и уехал очень далеко, надеясь, что его не найдут, и постоянно укоряя себя за свою словесную несдержанность. Он не мог сказать, зачем тогда отправился к начальнику. Мог бы спокойно рассчитаться, сославшись на какие-либо свои причины. А так ему пришлось звонить матери уже из другого города, по возможности ничего не объясняя. Она, конечно, расстроилась, но сделала вид, что все нормально, чтобы ее сын не чувствовал угрызений совести. А вот теперь Макс сидел в своей старенькой «девятке», купленной им у частника за тридевять земель от своего родного города, и вспоминал то время. Теперь ему казалось, что все было в прежней жизни.

Он очнулся оттого, что услышал, как кто-то легонько похлопал его по плечу. Он обернулся и увидел, что рядом с машиной стоит его мама, единственная женщина на свете, в которой он всегда был уверен. И единственная, которую он любил. Остальные его женщины, а их за три года накопилось предостаточно, были лишь временными отношениями, он успешно вешал им лапшу на уши, проводил с ними ночь и исчезал наутро. Хотя однажды одна подруга его чуть было не привязала к себе, заявив, что беременна. Тогда он сам сходил в аптеку, взял тест на беременность и заставил ее продемонстрировать ему результат. Естественно, беременность оказалась ложной. Она начала жалобно всхлипывать, бормотать что-то заикающимся голосом о любви, но он лишь отвесил ей оплеуху, вышел из ее квартиры и больше к ней не возвращался.

А вот в матери он всегда был уверен. Она бы его ни в чем не обманула. Макс чувствовал, разумеется, в глубине души те самые угрызения совести по поводу своего «отъезда», но думал, что уж родная мать его непременно простит. Да, он уехал непонятно куда, позвонил ей уже из другого города и, не объясняя причин, даже не захотел сказать, где находится. Вроде бы ничего особенного… «Подонок, — заговорил в нем внутренний голос, самый его надежный судья, голос совести, — ты сбежал от матери, когда ей было так тяжело, когда она незадолго до того потеряла мужа, и ты теперь думаешь, что она тебя просит?» Усилием воли, Максим заставил внутренний голос смолкнуть и улыбнулся матери. Та улыбнулась в ответ, но только ее улыбка вышла несколько натянутой и вовсе неприветливой, а взгляд оставался настороженным.

— Привет, ма, — улыбка его стала еще шире, в голосе появились елейные нотки. — Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо, Макс, — просто сухая благодарность, больше ничего. — Скажи, ты собираешься весь день сидеть в машине или все-таки мы пойдем в дом?

— Конечно, ма, — он вылез из машины, захлопнул дверь и поставил автомобиль на сигнализацию.

Они вошли в подъезд и поднялись на лифте на четвертый этаж. Все здесь было по-старому: стеклянная баночка полная окурков, бранные слова, написанные фломастерами на стенах, все те же три двери, выходящие на лестничную клетку. Их дверь была крайней справа. И только она оставалась деревянной, когда все соседи поставили себе железные. Они вошли в квартиру, и у Макса защемило в сердце, он и не думал, что ему так будет не хватать старого трюмо на пересечении коридора с поворотом на кухню, старой вешалки, на которой сейчас висела только мамина ветровка и небольшой пуфик на колесиках, на который он всегда садился, чтобы обуться. На глаза навернулись слезы ностальгии, и он отвернулся, чтобы в полумраке прихожей его волнение не так сильно бросалось в глаза.

— Ма, тебя когда-нибудь ограбят, — произнес он, наконец, с улыбкой, показывая, что это всего лишь шутка.

— Нечего у нас брать, чтоб грабить, — тон ее не был злым или сварливым, но все равно от такого тона хотелось провалиться под землю. Максим всегда с самого детства боялся такого тона. Не криков, не ругани, ничего, чем он мог бы получить по «мягкому месту», а именно такого усталого и немного расстроенного тона матери. Это было для него худшим из возможных наказаний.

— Ма, что-то случилось? — она подняла на него взгляд, в глазах у нее стояли слезы. Ма, ты что?

— Сынок, ты исчез на такой большой срок, на целых три года, даже не удосужившись мне объяснить, где ты, и что с тобой. Через два дня после твоего звонка ко мне пришли двое мужчин, судя по внешнему виду, явно бандиты. Расспрашивали меня, где ты можешь быть, не звонил ли… Я им, естественно, ничего не сказала. И не потому, что скрывала, а потому что не знала, где ты. Умудрился перейти кому-то дорогу?

— Ладно, ма, это в прошлом, — он беспечно махнул рукой.

— Хорошо, если так оно и есть. Ты отсутствуешь три года, а после этого заявляешься, как ни в чем не бывало, и спрашиваешь меня, что случилось? Мой непутевый сын вернулся, вот, что случилось, — она отвернулась и направилась к себе в комнату. — Пока ты там сидел, я тебе завтрак приготовила. Все уже на столе.

Макс догнал мать посреди коридора, обняв ее сзади, чувствуя, как ее слезы пропитывают рукав его шелковой рубашки.

— Прости меня, ма. Пожалуйста.

— Ладно, что уж там… Иди, завтракай. И так уже все остыло.

Он ушел на кухню, а из комнаты матери скоро донеслись какие-то крики и тоскливые завывания, явно не настоящие. Макс догадался, что мама смотрит очередной сериал. Раньше людям размягчали мозг мексиканскими сериалами, а теперь в игру вступил отечественный кинематограф. Он ненавидел этих бездарностей, которые снимались в сериалах. Жизнь, которую показывали на экране, была совсем другой. Он это знал, а потому не мог это смотреть. В кухню неожиданно вошла его мать. Ходила она почти бесшумно, и Макс вздрогнул, когда услышал из-за спины ее голос:

— Я через полчаса на работу. Можешь принять душ и лечь спать в твоей старой комнате. Я там кое-какие вещи держу, надеюсь, несколько коробок тебе не помешают. Постельное белье свежее, я только что поменяла.

— Спасибо, ма, — он поймал в воздухе ее руку и поцеловал, а затем вновь наклонился над тарелкой, буквально чувствуя спиной ее взгляд, немного рассеянный, будто она до сих пор не осознавала, что он действительно вернулся.

— Как у тебя с деньгами? Помощь нужна?

— Нет, ма, благодарю. У меня есть небольшие сбережения…

— Ну как знаешь. Из ребят, с которыми ты дружил, никого сейчас не найдешь. Поразъехались все. Только Женька все там же живет, — «Женька» был тем самым школьным приятелем, у которого в автомастерской когда-то работал Максим.

— Да, ладно. Я отосплюсь, а потом, наверное, прогуляюсь немного.

Он доел яичницу, приготовленную матерью, торопливыми глотками выпил чай, как будто спешил куда-то и заперся в ванной, включив воду и шаря по карманам в поисках сигарет. Раздался стук в дверь, и на пороге появилась его мама, держа в руках пепельницу. Этой пепельницей пользовался еще его отец.

— Даже не думай попытаться окурок смыть в раковину, как ты раньше делал.

— Хорошо, ма, — Макс едва сдержал смех. Его мать словно читала мысли на расстоянии еще до того, как они были высказаны вслух. А может, так оно и было…

Дверь в ванную закрылась, и вскоре громко хлопнула входная — мама ушла на работу. Макс докурил сигарету, затушил ее в пепельнице и влез под холодный душ. Он перед въездом в город останавливался у небольшой речушки, чтобы искупаться и смыть с себя отвратительный липкий пот — в «девятке» не предусмотрен был кондиционер, и он весь насквозь был мокрый. Ощущения становились еще хуже, когда пот высыхал на теле, покрывая его липким слоем. После довольно долгого периода времени, проведенного за рулем, безумно приятно было нырнуть в холодную речную воду, смывшую с него все заботы текущего дня. Однако одно другому не мешало, поэтому Макс влез под холодный душ и довольно долго стоял под ним, постанывая от удовольствия и отфыркиваясь. Затем не без некоторого разочарования он вылез из-под душа, надел свои джинсы, а вот рубашку не стал одевать, оставшись с голым торсом. Он прошел в комнату, где когда-то прошло его детство. Вроде бы на первый взгляд все было на своих местах, только прибавилось несколько коробок. Наверное, мама сложила какие-нибудь ненужные вещи.

Максим потянулся, чувствуя, как хрустят кости, уставшие от бессменного положения туловища за рулем. Потом он улегся на кровать и закрыл глаза. В этой комнате было прохладнее, чем в остальных, потому что ее окно выходило все-таки на теневую сторону. Усталость моментально напомнила Максу о себе, как только он смежил веки. Он широко зевнул, а затем провалился в забытье и спал без сновидений.

Вадим чувствовал, что его начинает охватывать паника. Он вышел из дома, прошелся немного по улице, когда вдруг почувствовал себя дурно. Голова закружилась, вызывая приступ тошноты. Он согнулся пополам, но желудок отозвался лишь отрыжкой — он был пуст, так как парень уже не меньше суток ничего не ел, а вода давно испарилась из него, так как озноб резко сменялся на ощущение жара. Пот лил с него градом. Вадим развернулся и пошел обратно домой. Никуда ему ни идти, ни, тем более, ехать уже не хотелось. Его вдруг бросило в жар, и появилось ощущение, что он сунул голову, под очень горячую струю воды. Он пошатнулся, устоял на ногах и стремительно бросился обратно в подъезд. Вернее, это ему показалось, что бросился он стремительно. На самом деле, Вадим передвигался медленно, словно стоял в воде и разгребал ногами волны. Войдя в подъезд, он равнодушно прошел мимо своей соседки, тети Нины, которая тяжело кашляла, держась за перила. Казалось, что Вадим ее даже не заметил. Через минуту он уже был в своей квартире, и дверь громко хлопнула, ограждая его от звуков хриплого кашля несколькими лестничными пролетами ниже.

Парень прошел в ванную и побрызгал себе холодной водой в лицо. Прикоснувшись к нему холодными ладонями, он испытал ощущения, сравнимые разве что с теми, что приобретаешь, схватываясь за нагретый утюг, и он в спешке их отдернул. Шатаясь как пьяный, он прошел в свою комнату. В доме царила тишина, которая стояла, еще когда он уходил. Сейчас Вадиму казалось, что прошло не меньше года с тех пор. На самом деле минутная стрелка на часах совершила свой круговой пробег по циферблату всего лишь несколько раз. Но он на это уже не обращал никакого внимания. Жар охватывал его все сильнее. Абсурдная мысль, что он так и не позавтракал, что можно было бы пожарить прямо на лбу яичницу, посетила его и тут же ушла, словно гость, который вдруг обнаружил, что ошибся адресом и тут же поспешил откланяться. Глаза Вадима слезились, а моргнуть, чтобы прогнать отвратительную соленую на вкус жидкость, у него не получалось — было больно даже моргать. Возникало ощущение, что прислоняешь к глазам что-то горячее. Он попытался глубоко вдохнуть, но лишь закашлялся. Этот приступ кашля был у него самым тяжелым. Горло рвалось от спазмов, Вадим упал на колени рядом с диваном, пытаясь снова вдохнуть, пока очередной приступ кашля не выгнал весь воздух из его легких. Прокашлявшись, он приподнялся и улегся на диван. Ему казалось, что он лежит вовсе не на своем диване, а на какой-то ужасно твердой скале, а вокруг скалы бушует настоящая буря. Ледяной ветер обдувал его, но не приносил никакого облегчения. Его снова трясло, словно от холода. Вновь начался озноб. Все тело болело, были ощущения, словно он разлегся на мелких камешках, которые теперь впивались в спину. Вадим попытался перевернуться на бок, но безуспешно. Он застонал, напоминая путника в пустыне, который знает, что скоро умрет, но все равно старается стонать, на крик-то сил уже не осталось, надеясь, что кого-нибудь привлечет своим стоном, и его спасут. И здесь, в пустой квартире, ответом ему было лишь чуть слышное тиканье часов на стене и тишина. Нет, даже не тишина. Безмолвие. Это слово для него сейчас символизировало значительно больше чем просто тишину. Оно выражало все сразу: молчание, бесшумное лицезрение стенами его мучений, нежелание и невозможность помочь. Все вокруг было бездушно: матовый экран выключенного телевизора, книги на полках, часы на стене, обломки мобильника на полу — все взирало на него с абсолютно нейтральной и оттого пугающей неприязнью, дожидаясь, пока душа покинет вытянувшегося в предсмертной агонии на своем диване молодого человека.

Последним, что Вадим увидел, перед тем как провалиться в черную пропасть забытья, были глаза несчастной девушки. Той самой, которая стала, видимо, последней жертвой «троицы». Глаза ее были полны слез отчаяния. Где-то на пределе слышимости звучал жестокий, бесчеловечный смех. Чей, интересно? Артема? Кирилла? Может его собственный? В последний миг перед его внутренним взором снова промелькнуло искаженное болью лицо девушки, ее полные слез глаза, раскрытый в бессильном отчаянном крике рот, и затем все померкло. Темнота захватила его в свои объятия. И они были ледяными.

Очнулся он, когда за окном уже было темно. В соседней комнате работал телевизор — это значило, что его мать вернулась с работы. Подушка под ним была насквозь мокрой от пота, а, может, от слез. Голова разламывалась на части. Неожиданно в его ушах раздался невообразимый шум. У него не было ни малейшего понятия, что могло издавать подобные звуки. Вдруг словно пелена спала с его сознания, и Вадим понял, что звонили в дверь. Из коридора донеслись шаркающие шаги. Наконец, из прихожей донеслись обрывки разговора. Ему ничего не удалось разобрать, потому что голова гудела, и этот гул затмевал все остальные звуки. Неожиданно мужской голос раздался над его головой. Вадим попытался открыть глаза, и эта попытка увенчалась успехом. Над ним навис человек, лицо которого было наполовину скрыто марлевой повязкой, но взгляд казался встревоженным. Он пощупал лимфоузлы на шее у парня, но Вадима, словно что-то сковало и не давало пошевелиться. Он не смог даже дернуться от боли, хотя прикосновение к его шее было весьма болезненным. Наконец, он смог уловить обрывок разговора. Было похоже, что рядом с ним находился врач. Вадим почувствовал, что ему в руку воткнулась игла, видимо врач сделал ему укол. До него даже донеслись обрывки слов доктора.

— … это не поможет, то его уже ничто не спасет.

О том, какой была фраза целиком, можно было даже не размышлять. Врач, безусловно, говорил, что если укол не подействует, и температура не спадет в течение следующих нескольких часов, он не жилец на этом свете. Печально, но факт. Словно в тумане он увидел, что врач подошел к его матери и стал слушать ее дыхание стетоскопом. Затем немного отстранился от нее и покачал головой, отвечая то ли на какой-то ее вопрос, то ли на свой собственный. Он еще что-то сказал, но этого Вадим уже не слышал. Ему это даже успело напомнить немое кино, он лишь подумал, что не хватает пианино, как показывали в фильмах, с помощью которого обеспечивалось звуковое сопровождение на первоначальном этапе развития кинематографа. Он даже успел удивиться, каким образом в его теперешнем состоянии у него в голове могут формулироваться такие умные мысли. И пока Вадим думал, как же ответить на этот свой немой вопрос, забытье захватило его снова, чтоб больше не выпускать из своих цепких объятий. Он словно медленно погрузился на дно, исчезли все звуки, запахи, ощущения. Грудь парня в последний раз опустилась на выдохе, чтобы больше не подняться. Для него сеанс жизни закончился.

Мать Вадима медленно подняла глаза и посмотрела на своего сына, а затем перевела взгляд на доктора. Тот снова подошел к молодому человеку, пощупал сонную артерию и со вздохом покачал головой. Мать поднесла руку ко рту, но не закричала. Лишь одинокая слезинка скатилась по ее щеке. Она медленно попятилась от врача в коридор, вошла в свою комнату и закрыла ее на ключ — доктор слышал отчетливый щелчок замка. Он переглянулся с санитаром, и они оба дружно направились к выходу. Врач задержался всего лишь на минуту. Он увидел лежащее на кресле рядом с диваном шерстяное одеяло, расправил его и накрыл им покойного. После этого они проследовали к входной двери и вышли с квартиры, старательно прикрыв дверь, чтобы она закрылась по возможности тихо.

Максим проснулся, когда уже стемнело. В окно заглядывала луна, и в ее тусклом свете все вокруг казалось призрачным и таинственным. Он повернулся на спину и положил руки под голову, задумчиво глядя в потолок. Его что-то разбудило, какой-то резкий громкий звук. Однако отголоски этого звука с пробуждением растаяли в коридорах сна мужчины.

И тут внезапно звук повторился из-за стены. Это был кашель, который доносился из комнаты матери. Сухой, омерзительный звук, словно разрывавший тишину. Макс поднялся с дивана и как был босиком прошел в комнату матери. Она лежала на боку, уставившись в телевизор, сделав звук на минимум, чтобы не потревожить спящего сына, и смотрела очередной сериал. На этот раз про бандитские разборки и героические попытки отечественной милиции навести в кои-то веки порядок. Она не сразу заметила вошедшего сына, потому что в очередной раз тяжело закашляла. Макс не включил свет в коридоре, и его силуэт в дверном проеме был практически невидим. Поэтому, когда из темноты раздался его голос, мама подпрыгнула от неожиданности.

— Ма, ты в порядке?

Она повернула голову и попыталась напрячь зрение, чтоб разглядеть его в полумраке квартиры, но затем просто махнула рукой.

— Да, все нормально.

— Ты с утра вроде бы нормально себя чувствовала…

— Да я и сейчас не жалуюсь, — голос вроде бы звучал с привычными равнодушными интонациями, но не убеждал.

— Что-то мне не верится, — он подошел к кровати матери и положил ей руку на лоб. — Температуры вроде бы нет…

— Макс, говорю тебе, все в порядке. Ну, простудилась немного, с кем не бывает… — она снова тяжело закашлялась. — Ты извини, я на ужин ничего не приготовила. Посмотри там что-нибудь в холодильнике.

— Хорошо. Ма, — он присел у изголовья кровати.

— Ну что? — раздражения в голосе не прозвучало, лишь привычное равнодушие.

— Ты точно себя нормально чувствуешь?

— Точно, не переживай. На ночь попью горячего чая, и все к завтрашнему дню пройдет. Иди, поужинай, — она снова закашлялась. — В холодильнике вряд ли найдется много еды, но, если ты не против, я тебя завтра отправлю в магазин.

— Я не против, — Макс наклонился к матери и поцеловал ее в лоб.

— Ну, вот и замечательно. Есть какие-то планы на вечер, или снова спать ляжешь?

— Пойду, наверное, прогуляюсь перед сном.

— Хорошо. Постарайся дверью громко не хлопать. Мне завтра на работу, и я хотела бы выспаться.

— Конечно, ма. Спокойной ночи, — он снова поцеловал ее в лоб, обратив внимание, что температура вроде бы немного повысилась. Решив, что ему показалось, Максим отправился на кухню.

В холодильнике, как и прогнозировалось, ничего особенного он не нашел, так что ужин получился весьма скромным. Быстро нарезав себе пару бутербродов с колбасой, Макс проглотил их в один миг, запил бокалом зеленого чая и, накинув рубашку, решив ее даже не застегивать, тихо вышел из квартиры, аккуратно закрыв за собой дверь. Спать вовсе не хотелось, он ведь и так проспал практически целый день. На приключения тоже особо не тянуло, поэтому он дошел до ближайшего киоска, купил бутылку пива, пачку сигарет (свои оставил дома) и, прикурив, уселся на скамейке в парке рядом с домом. Когда Макс выходил из дома, время было около десяти вечера. Сейчас соответственно оставалось где-то с полчаса до одиннадцати, и в парке особого оживления не наблюдалось. Лишь в полусотне метров, почти на другом конце парка, вокруг скамейки стояли человек семь-восемь парней с девушками студенческого возраста. Кто-то из них, видимо, рассказывал что-то забавное, потому что из компании периодически доносился то грубый мужской смех, то звонкое женское хихиканье. Однако иные звуки привлекли внимание Максима. Среди молодежи кто-то отчетливо кашлял, причем не один, а сразу два-три человека. Это напомнило ему о матери, и он, допив пиво и аккуратно опустив пустую бутылку на дно металлической урны, отправился домой. У него, конечно, возникла мысль пройтись до своего приятеля Женьки, но только последний раз, когда они виделись, общение проходило на повышенных тонах, и Макс логично решил, что визит старого знакомого в двенадцатом часу ночи явно не приведет приятеля в неописуемую радость. Оставалось идти домой и снова лечь спать.

Когда он по возможности тихо открыл входную дверь в квартиру, стараясь очень медленно проворачивать ключ в замке, чтоб он не щелкал слишком громко, и прихожая и коридор тонули в темноте. В квартире царила полная тишина, которая, неизвестно почему, сильно напугала Максима. Внутренний голос шептал ему, что все в порядке, мама просто спит, и телевизор выключен. Но воображение нипочем не желало мириться с голосом и рисовало ему картины, одна ужаснее другой. Макс пошарил рукой по стене, ища выключатель — он уже успел забыть, где он находится, как вдруг его рука застыла. Тишину вдруг нарушил слабый стон, донесшийся, как он безошибочно определил, из комнаты матери. Рванувшись туда в полной темноте, Макс буквально влетел в комнату, затормозив на самом пороге — стон доносился явно снизу, с пола. Протянув руку к боковой стенке, он моментально нащупал выключатель и нажал. Комнату залил нестерпимо яркий с непривычки свет, и парень инстинктивно зажмурился, но все же успел мельком увидеть, что его мама лежит на полу возле кровати. Привыкнув к свету, он шагнул вперед и наклонился над матерью. Ему не надо было быть врачом, чтоб определить, что у нее очень высокая температура. Это чувствовалось даже на небольшом расстоянии. Но женщина, слава Богу, была жива, хотя воздух и выходил из ее легких с ужасным хрипом. Внутри у нее клокотало, словно кипящая в чайнике вода.

— Ма? Мама!

Она открыла глаза и огляделась, словно не понимая, где находится. В глазах ее не было и намека на адекватность, женщина словно потерялась во времени и пространстве. Затем к ней вроде бы вернулось осмысленное выражение лица.

— Максим?

— Да, мама, это я, — он отвернулся, чтоб скрыть накатившие на него слезы облегчения. — Что случилось?

— Не знаю, сынок. Я посмотрела телевизор, — приступ кашля был болезненным и заставил ее скорчиться на полу, — потом легла спать. Однако мне не спалось, и я решила пойти на кухню, выпить чашку чая, и… Больше ничего не помню.

Максим подсунул руки под туловище матери и с небольшим усилием поднял ее обратно на кровать. Во время подъема она снова закашлялась, и Макса окатило волной неприятного запаха из ее рта. Он испуганно посмотрел на нее, а затем внимательно осмотрел шею — можно было и не прощупывать лимфатические узлы, чтоб понять, насколько сильно они распухли. Отечность распространилась уже по всей шее. При прикосновении мама только слабо простонала — похоже, кричать она уже не могла, не взирая на сильную боль. Да еще и этот запах изо рта… Было ощущение, что женщина просто сгнивает изнутри, следствием чего еще мог быть этот запах он не мог предположить.

Оставив на минуту больную, Максим подошел к телефону и набрал номер «скорой». Он ждал минуту, две, еще дольше, но не слышал ничего кроме длинных гудков. Швырнув в сердцах трубку на аппарат, он вернулся в спальню к матери и снова присел рядом с ней. Она словно почувствовала, что он рядом, потому что открыла глаза и внимательно посмотрела сыну в лицо. Несмотря на сжигающий ее жар, женщина тряслась от озноба. Макс принес из своей комнаты еще одно одеяло и накрыл ее, но даже лежа под тремя уже одеялами, несмотря на высокую температуру своего тела и жару в комнате, она продолжала мерзнуть.

Это продолжалось около получаса, пока женщина, наконец, не перестала дрожать. Максим не отходил ни на секунду. Он отошел лишь однажды, чтоб принести матери по ее просьбе стакан воды, но сразу вернулся. Однако воду она пить не стала, сказала, что слишком больно глотать. Она оставила лишь одно одеяло, в которое плотнее закуталась и, казалось, заснула.

Максим сидел на краю кровати, держа мать за руку и вглядываясь внимательно в ее черты лица, ища хоть какие-нибудь признаки улучшения. Однако все было тщетно. Она заснула, но судя по выражению лица, даже во сне ее мучила боль. Женщина даже во сне постоянно морщилась и слегка постанывала. Еще через полчаса прекратилось и это. Комната погрузилась в тишину, лишь тикали почти бесшумно висевшие на стене часы. Макс не отходил, продолжал смотреть, вглядываться в лицо матери, молясь про себя, чтоб все было в порядке, внушая себе, что его мать поправится, что все происходящее вообще не более чем страшный сон.

Минутная стрелка совершала круг за кругом по циферблату, один час сменял другой, а Максим все так же сидел у изголовья кровати, на которой спала его мама, и держал ее за руку. Для него время перестало существовать. Он словно застыл во времени, и ничто его не волновало. Он периодически клал ладонь на лоб матери, проверяя, не понизилась ли температура, но жар не спадал. Дыхание то становилось учащенным, и тогда хрипы усиливались, то замедлялось, и Макс наклонялся к матери, проверяя, не прекратит ли она дышать совсем.

Развязка наступила уже под утро, когда робкий рассвет заглянул уже в окно. Мать резко закашлялась, и Максим открыл глаза. Оказалось, что уже под утро он все-таки задремал в сидячем положении. В предрассветном сумраке, заметив, что она смотрит на него, он наклонился, словно боялся пропустить, если она что-то захочет сказать. Легкая улыбка озарила лицо женщины. Она заговорила очень тихо, словно говорила сама с собой. Макс наклонился еще ниже и, наконец, уловил слова. Однако это напугало его еще больше. Было очевидно, что она говорила, обращаясь к нему, но вместе с тем разговаривала явно не с ним.

— Дорогой, — шепот был хриплым, и было заметно, что женщина с трудом произносит каждое слово, что даже небольшое напряжение голосовых связок вызывает у нее боль, — мы ведь с тобой были так счастливы.

— Да, конечно, ма, — в этот момент Максим еще думал, что обращается она к нему.

— Дорогой, как там наш сынок? Я не слышу, как он плачет. Ведь ему уже пора завтракать.

— Он спит, — голос Макса задрожал, на глазах выступили слезы, и он поспешно отвернулся, скрывая их. — Я дал ему бутылочку, и он заснул.

— Ох, дорогой, какой у нас с тобой замечательный сынок.

— Конечно, дорогая, — он проглотил огромный комок в орле, который все никак не желал проваливаться, — у нас прекрасный сын.

— И он вырастет настоящим мужчиной. Он будет нашей опорой в старости. Закончит школу, университет, устроится на хорошую работу…

— Конечно, обязательно устроится. Как же иначе, — Макс уже готов был разрыдаться в полный голос. Вне всякого сомнения, мама говорила с его отцом. Вернее, видела на его месте отца. — Женится…

— У нас будут внуки, мы будем их нянчить, мы…

Улыбка на лице женщины медленно угасла, но все же не до конца. Максим чувствовал, что что-то происходит, но мог лишь смотреть, не имея сил хоть что-то сделать. Он с ужасом ждал, что его мать начнет биться в конвульсиях, начнет метаться в бреду на кровати, но все произошло гораздо спокойнее. Она в последний раз глубоко вздохнула, так что грудь ее высоко поднялась, а затем очень медленно выдохнула и больше не шевелилась. Легкие остатки улыбки сохранились на ее губах. Она умерла.

В этот момент психологические блокировки перестали действовать, и Макс разразился рыданиями. Он упал на колени возле кровати, на которой покоилось безжизненное тело его матери, и начал бить кулаками в бессильной ярости по простыне. Слезы заливали ему лицо, стон постепенно переходил в крик, крик, от которого начинало болеть горло, крик, выходивший из него вместе с болью. Первые солнечные лучи восходящего дневного светила упали на лицо покойной, придав ему даже некоторую жизненность. И это Максима подкосило. Он упал на пол и несколько раз сильно ударил по нему кулаком, разбивая костяшки пальцев в кровь, но не чувствуя боли. Затем крик, наконец, угас, но он по-прежнему лежал на полу в позе зародыша и трясся от рыданий. Эта истерика казалась бесконечной. Единственный на свете родной человек, самый родной человек, его покинул. Мама ушла спокойно, ему хотелось верить, без страданий, но легче от этого не становилось. Через несколько минут по всему телу у него прошла судорога, и истерика прекратилась. Он медленно поднялся с пола и только теперь перевел взгляд на свою разбитую руку. Теперь ощущение боли накатывало на него волнами. Похоже, одним из ударов он себе раздробил костяшку на кулаке. Макс прошел в ванную, включил холодную воду и долго держал руку под струей. Сначала было довольно больно, однако постепенно острая боль сменилась на тупую и ноющую. Он достал руку из-под воды и внимательно посмотрел на костяшку. Вроде бы она была целая, значит просто очень сильный ушиб. И на всем кулаке была свезена кожа от ударов об пол. Достав из аптечки в ванной пузырек с йодом, Макс шипя от боли, плеснул себе раствором на руку, а затем крепко перебинтовал кисть. По крайней мере, такая повязка могла сохранять пальцы в относительной неподвижности — шевелить ими было очень больно. Но теперь приходилось полагаться на левую руку, которой Макс пользоваться совсем не привык.

Он прошел на кухню, вскипятил чайник и медленно выпил бокал чая, избегая даже смотреть в сторону спальни, где на своей кровати, с тенью улыбки, оставшейся теперь на ее лице навсегда, вечным сном спала его мама. Он боялся лишний раз поворачивать голову в ту сторону, словно опасался, что его умершая мать оживет. Хотя что было в этом плохого? Неужели его мама могла бы ему хоть как-то причинить вред? Эта мысль вызвала новый приступ рыданий. Ему предстояло жить с этой болью потери.

Теперь настало время уходить. Макс не знал, куда ему направиться, но и в этом доме оставаться не намеревался больше чем нужно. У него оставалось еще одно дело. Он допил начавший уже остывать чай и, тихо ступая, словно опасаясь потревожить сон покойной, направился в спальню. Он постоял несколько минут, смотря печально на тело матери, а затем подошел к шкафу и достал с полки свежую простыню. Расстелив ее на диване, он, зайдя с другой стороны, перекатил тело матери на это простыню и накрыл его с другой стороны, а затем перекатил тело обратно. Теперь его мама покоилась на своей кровати, завернутая в простыню. Постояв еще немного над кроватью, словно перед надгробием, Максим вышел из квартиры и закрыл дверь на ключ.

Антона уже шатало от усталости. Он вторые сутки был на ногах. Весь вчерашний день он практически не вылезал из машины, носясь с Михалычем по городу, доставляя больных в клинику. Ребенок, умерший вчера утром по дороге в больницу, стал лишь первым. Еще двоих они не успели доставить — сначала старушку, затем молодого парня, отнюдь не пышашего здоровьем, судя по внешнему виду. Впрочем, по поводу парня у Антона сразу возникло стойкое подозрение, что он был болен вирусом иммунодефицита. Наркоманом он вряд ли был — «дорог» ни на руках, ни, как выяснилось позже во время беглого осмотра, на других частях тела не было. А вот подцепить заразу от какой-нибудь случайной «ночной подруги» вполне мог. Антон и сам был молодым человеком, и ничто человеческое ему было не чуждо. Однако он решительно отказывался понимать своих ровесников и тех, кто младше, по поводу «случайных связей».

В-общем, по словам матери парня, с которой врач разговорился по дороге в клинику, и которая к тому моменту вовсе не производила впечатления больной, он почувствовал себя заболевшим в районе полудня. «Скорая» приехала всего через два часа, вчера это можно было назвать рекордно быстрым реагированием, но молодой человек умер в машине. Он неожиданно резко напрягся на кушетке, голова его запрокинулась, и он издал жуткий крик, чуть ли не вой. Этот крик вдруг оборвался в высшей точке звучания, и голова парня завалилась на бок. Он не дышал. Его мать долго смотрела на тело сына, не произнося ни звука. А затем она в первый раз при Антоне кашлянула. В больницу ее привезли уже с высокой температурой. Ночью она скончалась.

Ковалев уже сошел бы с ума, если бы не был слишком уставшим, чтобы думать. К вечеру его напарник Игорь слег с жаром, и его положили в ординаторской (медсестра, занимавшая единственную кушетку в том кабинете, уже ее освободила — персонал клиники сократился на одну единицу). Антона выручило появление Евгения Марковича, еще одного врача, который задержался, как он сам сказал, потому что ездил в область к сестре. И все равно персонала катастрофически не хватало. Виталий, например, уже был помещен в одну из палат вместе с другими больными. Марину так же определили в палату — девушка была на грани, и Антон подумал, коря себя за эту мысль, что скоро одно из мест непременно освободится. Однако ее опередил Виталий, здоровый детина, которого жуткая болезнь просто сожгла изнутри. Впрочем, Марина вскоре последовала за ним. Антон в это время находился рядом с ней, держал за руку и смотрел, как женщина уходит, не имея возможности хоть что-то предпринять. К рассвету Игорь уже не реагировал, если с ним начинали разговаривать. Его бред все усиливался, термометр застрял на отметке в сорок один градус. Лишь под утро, казалось, наступило легкое улучшение. Игорь Сергеевич пришел в себя, позвал Антона и хриплым голосом попросил позвонить его родителям. Вместо ответа Антон протянул ему сотовый телефон, но его напарник лишь улыбнулся и покачал отрицательно головой — похоже, он уже не сомневался, что проведывать у него дома некого. Проникшие в окно ординаторской солнечные лучи осветили бездыханное тело Игоря Сергеевича. Еще один ушел, скончавшись от неизвестной, но жуткой болезни.

По телевизору, который стоял в ординаторской, и который Антон включил, чтоб узнать утренние новости, новость передавали только одну. Неизвестная болезнь убивала людей, и от нее не находилось лекарства. Шел второй день болезни, и заместитель министра здравоохранения (самого министра еще вечером госпитализировали) распорядился об объявлении эпидемии. Более того, корреспондент, сам державшийся на ногах, видимо, лишь за счет морально-волевых усилий, утверждал, что выезд из города закрыт сотрудниками органов правопорядка. Никто не мог из города выехать по основным дорогам. Спустя два часа (больного утреннего корреспондента сменил другой, выглядевший не намного лучше) стало ясно, что ситуация гораздо хуже, чем могло представляться поначалу. К милиции прибавились военизированные соединения. Дороги были забаррикадированы. По пытавшимся прорваться велся огонь на поражение, говоря это, корреспондент демонстрировал свою перебинтованную руку, видимо, след от огнестрельного ранения. На другом телеканале участок улицы за спиной корреспондента напоминал зону боевых действий. По его словам, группа подростков с утра блокировала здание мэрии, бросая в окна камни. А когда им попытались помешать сотрудники охраны, вслед за камнями в окна полетели бутылки с зажигательной смесью самодельного изготовления. Камера оператора переместилась к зданию мэрии, которое уже не напоминало внешним видом таковое. Из нескольких окон вырывались клубы дыма, стекол в оконных проемах уже практически нигде не было, у входа сгрудилась группа ОМОНа, ожидая, видимо, лишь приказа броситься на мятежников. Но даже на почтительном расстоянии от места развития событий было видно, что и сами омоновцы не могут держать строй. Несколько человек явно пошатывались, кто-то, камера четко зафиксировала этот момент, бросил свой щит и согнулся в приступе жестокого кашля. Тут же метко брошенная кем-то пустая бутылка попала ему точно в голову. Боец упал без движения, и это словно стало сигналом. Оставшиеся омоновцы, сведя щиты в одну линию, стали осторожно приближаться к нападавшим, оставшимся за кадром. Камера вдруг ушла вниз, картинка закачалась из стороны в сторону — там явно шла борьба. Видимо, кому-то не понравилось, что журналисты беспрепятственно снимают происходящее. Через секунду экран стал темным, а затем снова возникло болезненное лицо ведущего новостей, извинившегося за «временные технические неполадки».

— Что, в России, как всегда, запрещено правду показывать? — от звуков голоса, неожиданно раздавшегося из-за спины, Антон подпрыгнул на стуле и обернулся. Ракитин, собственной персоной, спустился из своего кабинета в ординаторскую. Сначала Ковалев подумал, что главный врач тоже уже приближается к крайней стадии болезни — он шатался довольно ощутимо. Но затем он уловил запах и понял причину шатания. Иван Николаевич был мертвецки пьян. Так, что еще мог стоять на ногах, но вот ровное вертикальное положение занять уже не мог. — Что передают?

— Ничего хорошего. Иван Николаевич, с вами все в порядке?

— Нет, Антош. И я сомневаюсь, что с кем-то в данный момент что-то в порядке, — он глупо хихикнул, и от этого звука у Антона мурашки побежали по коже — столько мрачного отчаяния в нем было. — Я ночью звонил своим знакомым в пару больниц… Люди мрут, как мухи…

— Иван Николаевич…

— Знаю, я пьяный. Чистый медицинский спирт, ощутимо помогает. Бьет в голову с точностью профессионального боксера и позволяет не задумываться о происходящем. У нас ведь тоже есть потери среди персонала?

— Да. Марина, Игорь, Виталик… — начал перечислять Антон, но главврач его перебил.

— Можешь не продолжать. Этот список вскоре станет больше. Гораздо больше…

— Может, вам лучше все-таки взять себя в руки? — в голосе против его желания прозвучала вовсе не злость, в нем сквозило отчаяние.

— А зачем? Я звонил домой. Трубку никто не берет. Моя дорогуша, — он снова издал смешок, — она всегда может подойти к телефону. В любое время, в любом самочувствии. А тут одни долгие гудки. Боюсь подумать, что случилось то же самое, что происходит, похоже, повсюду.

— Может, все не так плохо…

— Оставь, Антон! Болезнь, появившаяся ниоткуда, убивает людей, одного за другим! Мы, врачи, ничего не можем сделать! А ты говоришь, что все не так плохо! — он сделал паузу, посмотрел по сторонам, как будто что-то искал, потом снова повернулся к врачу. — Извини, Антон. Нервы совсем сдали. Пойду-ка я, наверное, у себя в кабинете прилягу…

— Иван Николаевич, что нам делать?

— Что хотите, — голос был сухой и безжизненный. — Я бы посоветовал бежать отсюда подальше, попытаться спастись, но судя по сегодняшним новостям, болезнь прогрессирует повсюду, поэтому бежать некуда. В кабинете я смотрел утренние новости. Говорят, в Европе и в Штатах все то же самое.

Лежавшая на кушетке без сознания медсестра, ее болезнь тоже зацепила под утро, заворочалась, пришла в себя и застонала. Ракитин долго смотрел на нее, затем мрачно усмехнулся и повернулся к Антону. На губах его была улыбка, но вот в глазах застыло выражение отчаяния вперемежку с ужасом.

— Вот и еще одна готовится отойти в лучший мир. А ведь совсем еще молоденькая…

— Думаете, шансов ни у кого нет?

— Думаю, ни у кого. Сегодня вроде бы только второй день, но ни про единого выздоровевшего я не слышал. Сплошь и рядом только смерть, — он закашлялся, и выражение ужаса в глазах стало доминирующим. — Похоже, я на очереди.

— Я не верю! Можно ведь что-то предпринять…

— Боюсь, еще два-три дня, и что-либо предпринимать будет уже некому. И не для кого. Я вот смотрю, ты еще держишься. Молодец. Дай Бог тебе здоровья. Хотя я бы на это сильно не рассчитывал…

После своего мрачного пророчества главный врач развернулся, пошатнувшись, и вышел из кабинета, провожаемый мрачным взглядом Антона. Мрачным не потому, что Ракитин был, по его мнению, не прав, или опустил руки, а как раз наоборот, он соглашался мысленно со всем, что сказал ему тут друг его покойного отца. И настроения ему это не улучшало. Совсем наоборот.

Антон приблизился к медсестре и с беспокойством посмотрел на ее искаженное страданием лицо. Видимо даже в этом полузабытьи ее мучила боль. Хрипы в легких были слышны с расстояния в несколько шагов. Тихо ступая, стараясь не потревожить больную (хотя он сильно сомневался, что ее чем-то потревожит, даже если приведет в ординаторскую целый симфонический оркестр), он вышел из кабинета и отправился на очередной обход. Ракитин был к несчастью прав, болезнь распространялась, устраняя все препятствия со своего пути, не помогали ни антибиотики, ни жаропонижающие средства. Однако Антон себя считал порядочным врачом и пытался этому званию соответствовать. А значит, ему предстояло делать все возможное для пациентов, пусть даже просто быть рядом с ними, провожая в последний путь, пока он не свалился бы от усталости, или болезнь не свалила бы его самого.

Он заметил в конце коридора женщину, державшуюся за стену, чтобы не упасть, и поспешил к ней. Подойдя поближе, Антон узнал ее. Это была мать той самой малютки, которая умерла у него в машине по дороге в больницу. Он вспомнил, что женщина и сама уже тогда болела. А еще вспомнил, что ее вроде бы звали Ольга. Он подошел поближе и взял женщину за руку.

— Оля, как вы себя чувствуете?

Она подняла на него взгляд, и Антон ужаснулся. Когда они с водителем вчера приехали к ним по вызову, женщина уже была больна, но еще сохраняла всю свою красоту (Ольга была очень красивой, он еще вчера это отметил). Сейчас на врача смотрела лишь жалкая согбенная тень красивой женщины. Глаза глубоко запали, кожа на лице довольно сильно провисла, взгляд был безумным. Однако, судя по всему, она еще сохраняла некоторую адекватность, потому что, когда она заговорила, голос ее был довольно ровным:

— Скажите, где мой муж? Он должен был ждать меня в приемном покое. Вы меня не проводите?

— Оля, вы помните, что случилось вчера?

— К несчастью, помню, — одинокая слеза скатилась по ее щеке, и Антон подумал, что гораздо лучше было бы, если бы молодая женщина сейчас забилась в истерике, чем вот так отрешенно прореагировала. — Бедная моя девочка…

— Может вам лучше вернуться в палату? — он продолжал держать женщину за руку, однако не тянул ее ни в одну, ни в другую сторону, предоставляя ей самой возможность выбора.

— Нет-нет. Проводите меня, пожалуйста, до приемного покоя. Мне нужно видеть моего мужа.

— Но его там нет.

Она неожиданно резко выпрямилась и посмотрела в глаза врачу. В этот момент она явно напомнила себя прежнюю, еще не изуродованную болезнью, и Антон вдруг подумал, что влюбился. Мысль была жуткой в данной ситуации, к тому же женщина все-таки была замужем, но удивительное чувство нежности, затопившее вдруг его душу никуда не делось, а стало усиливаться.

— Что значит «его там нет»? — глаза ее вдруг снова наполнились страхом. — Он что, тоже?.. Как моя дочурка?

— Нет, Оля, успокойтесь, пожалуйста. Просто нам вчера пришлось… приложить некоторые усилия, чтоб оформить вашу дочь в морг… простите. Он не хотел ее отдавать, скандалил… А потом просто ушел. Я вышел за ним на улицу, но уже нигде его не увидел. Вы не знаете, куда он мог уйти?

— Не знаю… — она ощутимо расслабилась и словно еще больше осунулась. — В таком случае проводите меня обратно в палату.

Полдня Антон провел у кровати Ольги. Они разговаривали обо всем подряд. В конце концов, ее взгляд, направленный на молодого врача стал значительно теплее чем утром. А самого его переполняло по-прежнему чувство нежности к этой молодой женщине, потерявшей ребенка, и чей муж исчез вчера в неизвестном направлении. Их разговор плавно перетекал от одной темы к другой, не останавливаясь ни на минуту. У медсестер, пару раз заглядывавших в палату, появилось даже ощущение, что Ольга стала выглядеть значительно лучше. Даже хрипота в голосе и в легких постепенно сошла на нет. Словно болезнь начала отпускать и само время повернуло вспять… Другие пациенты в этой палате тоже начинали чувствовать себя немного лучше. Такое бывает, если долго дышать затхлым, застоявшимся воздухом какого-либо помещения, и вдруг почувствовать, как в это помещение через открытое окно проникает свежий весенний воздух и заглядывает солнце. Антона так же оставило чувство усталости. Он потерял само ощущение времени. Словно жизнь застыла в одном прекрасном мгновении.

Но, к сожалению, такое возможно было бы лишь в красивой сказке. Часа в три пополудни Ольга снова почувствовала себя плохо, вернулся кашель, вновь подскочила температура. Речь ее стала бессвязной, мысли отрывочными, взгляд расфокусированным. Антон ни на миг не отходил от нее, и со слезами на глазах держал за руку, словно пытаясь удержать, не отпускать в последний путь. И ему надолго врезались в память последние мгновения ее жизни. Женщина сделала попытку приподняться по направлению к врачу. Видя, что ей это не удается, Антон сам наклонился и услышал ее шепот:

— Жаль, что все так быстро заканчивается… Спасибо те…

На последнем слове ее сердце остановилось, а глаза остекленели. Он еще вглядывался в это в один миг ставшее таким дорогим ему лицо, пытаясь найти в нем хоть малейшие признаки жизни. Но все было тщетно. Антон мог утешать себя мыслью, что Ольга ушла легко, без мучений, и что отчасти в этом была его заслуга. Но облегчения эта мысль не приносила, лишь горькое осознание бренности человеческой жизни. Он в последний раз наклонился к ее лицу, запечатлел у нее на лбу поцелуй и, отвернувшись, вышел из палаты.

Пройдя по коридору и выйдя в приемный покой, увидел Дениса, который стоял перед стойкой дежурной медсестры и озирался по сторонам. Увидев Ковалева, он резкой походкой направился к нему.

— Где моя жена? Хочу ее видеть! — тон был грубый и надменный, но Антона это уже не волновало.

— Денис, — голос его оставался спокойным, — ваша жена умерла несколько минут назад. Мне очень жаль.

На лице только что овдовевшего супруга отразилось сначала изумление, которое затем сменилось на гнев.

— Ты врешь! Где моя жена? Где Ольга?

— Мне жаль, — просто повторил Антон устало, голос его даже не дрогнул. — Ольга умерла. Если хотите забрать тело, вам надо будет заполнить некоторые бумаги…

Денис его даже не слушал. Он медленно пятился назад с выражением неописуемого ужаса, написанным на лице, пока не уперся спиной во входную дверь. Молниеносно развернувшись, он бросился наружу и исчез за углом. Антон лишь проводил его усталым взглядом — у него не было ни малейшего желания пытаться остановить мужчину или хотя бы попытаться его вернуть. Устало махнув рукой, адресуя этот жест в ответ на немой вопрос медсестры за стойкой, он направился обратно в ординаторскую. Ракитин, быть может сам того не желая, подсказал ему хороший способ унять острые ощущения в душе.

Медсестра на кушетке в ординаторской снова была без сознания, но грудь ее мерно вздымалась и опускалась в такт дыханию (возблагодарим Господа Бога Всемогущего за маленькие радости) Антон подошел к шкафчику с медикаментами сбоку от своего стола, достал оттуда бутыль с прозрачной жидкостью, стакан и заполнил его не меньше чем наполовину. Затем подумал и долил еще немного. А затем, зажмурившись, выпил залпом. После этого уселся за свой стол и налил себе еще полстакана, выпив так же залпом. В голове приятно загудело от такого щедрого «подношения», и вскоре чувство опьянения, действуя ненавязчиво, чуть ли не ласково, захватило его в свои объятия. Антон не возражал. Он налил себе еще немного, затем подумал, и убрал бутыль с остатками обратно в шкафчик. Стакан же поставил перед собой и сфокусировал взгляд на нем. Здравый смысл в нем возмутился, утверждая, что сейчас последнее дело — напиваться, когда персонал выбивается из сил, пытаясь помочь людям, а некоторые уже сделали все, что от них зависело, работая в буквальном смысле до последнего вздоха. Впрочем, здравому смыслу возражало ощущение неотвратимости происходящего. Антон все больше склонялся к точке зрения главврача, что все, что они делают, в данный момент абсолютно бессмысленно. В конце концов, последнее чувство победило здравый смысл, и он опрокинул в себя и третий стакан. Вот теперь он себя действительно чувствовал пьяным. Антон довольно усмехнулся, но усмешка быстро сползла с его губ, стоило ему подумать об Ольге. Он провел рядом с ней всего лишь несколько часов, но у него было чувство, что эти несколько часов были для него ценнее, чем многие более долгие периоды жизни. Ради даже таких краткосрочных моментов духовной близости, Он согласился бы пережить весь сегодняшний день заново. Он поймал свой взгляд в зеркале слева от стола и искренне улыбнулся отражению, не замечая, как слезы, одна за другой, скатываются по его щекам. С этой улыбкой он и потерял сознание, впечатавшись лбом в столешницу. На диване снова заворочалась и слабо застонала медсестра.

— Антон Петрович, очнитесь. Да очнитесь же! — кто-то ощутимо тряс его за плечо.

Странно, но голова совершенно не болела, ни во сне, ни наяву. И кашля тоже не было, хотя в данный момент было бы уже весьма неплохо, если бы он появился. Антону было уже все равно. Он поднял голову и попытался сквозь утренний полумрак разглядеть того, кто пытался его разбудить. Над ним стояла Женя Каменева, которую все в больнице звали просто Женькой, причем и больные и персонал, но она никогда и ни на кого не обижалась. Человека с большим запасом позитива сложно было бы отыскать на всем белом свете. Но сейчас и ее лицо было обеспокоенным.

— Антон Петрович, проснитесь, наконец! — она продолжала трясти молодого врача за плечо, стремясь привести его в чувство как можно быстрее.

— Ну все, все, Жень, — Антон стряхнул руку медсестры с плеча. — Что случилось? На нас напали инопланетяне?

— Шутки ваши здесь совсем не уместны, Антон Петрович, — Женька угрюмо посмотрела на доктора. — Учитывая нашу ситуацию…

— Учитывая нашу ситуацию, милая Евгения, мне уже просто наплевать на то, что еще может произойти с нами со всеми. Весь мир сошел с ума в течение вчерашнего дня, — он попытался налить в стакан, любезно оказавшийся рядом, еще спирта, но медсестра выхватила его у врача из рук.

— Перестаньте, пожалуйста, пить! — она была искренне возмущена.

— С чего вдруг? — интонации Антона даже ему самому показались противными.

— Вы единственный врач, оставшийся на ногах. Вы нам очень нужны…

— А остальные?

— Нет больше никого «остальных», Антон, — от волнения медсестра уже откинула всякую субординацию. — Мы вдвоем остались…

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Под утро скончался Иван Николаевич. На несколько часов раньше — медсестра, которая была тут у вас на кушетке… Мы остались одни, Антон.

— А люди?

— Из тех, что были в палатах, уже практически никого нет. Немногие, оставшиеся в живых, находятся в крайне тяжелом состоянии.

— Санитары тоже все?

— Да. В морге несколько часов назад еще находился живой Сева, но этого парня, по-моему, никакая зараза не возьмет. Хотя и он выглядел не особо хорошо.

— Женя, пройди сейчас по всем палатам, где оставались живые люди, проверь, есть ли все еще кто живой.

Евгения, пошатываясь, ушла. Антон остался в кабинете один. Точнее, в компании с мертвецом. На кушетке так и лежала молодая медсестра, которая еще ночью была жива. На всякий случай, он подошел к кушетке и пощупал у девушки пульс. Сердцебиение отсутствовало. Антон вернулся за стол и все-таки налил себе еще один полный стакан спирта. Выпив его залпом и не почувствовав никакого вкуса, он сложил руки на столе, опустил голову и стал ждать… Ожидание показалось ему настолько томительным, что он снова налил себе спирта и выпил. А потом снова повторил все действия в том же порядке. Через несколько минут, Антон уже спокойно спал, уронив голову на стол.

Часть вторая

Эпидемия

Шел только второй день неизвестного заболевания и первый день, когда Министерство здравоохранения решилось-таки забить тревогу, хотя подспудно многие уже успели подумать, что никакие меры не смогут помочь в борьбе с болезнью. По крайней мере, на данный момент не помогали. Больницы заполнялись, некоторые места успевали за несколько часов освободиться, когда люди с наиболее слабым иммунитетом отправлялись в мир иной, но свободные койки в палатах сразу же занимались новыми больными. Страшная инфекция прогрессировала, и ее воздействие на человеческий организм усиливалось, и процесс ускорялся. Взрослый человек мог за полдня элементарно сгореть — его организм не выдерживал столь высокой температуры. Журналистам еще разрешали брать интервью у врачей, которые сами были больными, но, тем не менее, считали нужным продолжать давать советы населению, обещая помощь каждому. Им самим тем временем требовалась немедленная помощь. Заместителя министра здравоохранения вынесли из зала прямо во время пресс-конференции.

В городах то тут, то там вспыхивали беспорядки. Штурм мэрии в одном из провинциальных городков стал лишь началом. Однако больше операторов с камерами к месту событий не подпускали, камеры разбивались, пленки с записями уничтожались на месте. В населенных пунктах хозяйничала уже не милиция — к наиболее крупным городам стягивались армейские части. В городах уже процветало мародерство. Несмотря на приказ военного руководства расстреливать мародеров на месте, грабежи это не останавливало. А, кроме того, сами военные практически все без исключения были больны, и участились случаи дезертирства. Люди прямо с оружием в руках уходили со своих постов и присоединялись к беспорядкам.

Вечером на улице столицы произошло первое убийство старшего по званию своими подчиненными. Армейский «уазик», тот самый, который «козлик», остановился возле магазина на окраине города. Сигнализация в магазине разрывалась по причине разбитой камнем витрины. Четверо военных, выскочившие из машины, взяли магазин в прицелы автоматов. Однако через минуту, автоматы у троих из них дрогнули в руках и медленно опустились. Из магазина вышли двое подростков, мальчик и девочка, зажав в руках пакеты, полные сладостей. По девочке было видно, что она болеет, причем очень сильно — в глазах стояли слезы, она почти непрерывно кашляла и не смогла бы держаться на ногах, если бы не мальчишка, который крепко держал ее за руку, не давая упасть. Он и сам явно болел, но держался. Сходство в лицах детей бросалось в глаза, видимо, это были брат и сестра. Для обоих было шоком видеть направленные на себя стволы автоматов. Они застыли на мгновение на месте, а затем мальчишка, увидев, что автоматы опускаются дулами в землю, сделал попытку сбежать. Однако не успел. Он лишь смог рвануть за руку свою сестренку, но лишь повалил ее, не ожидавшую от него таких резких движений. Грянула очередь из автомата, и два детских тела, дернувшись, замерли в лежачем положении. Солдаты с изумлением посмотрели на стрелявшего. Это был командир отделения, которого все в его части, и старшие и младшие по званию, считали редкостной сволочью. Он издевался над новичками, дрался с сослуживцами и в грош не ставил авторитет начальства, лишь в глаза выслуживаясь перед ними. Вот и в тот момент он подошел к двум безжизненным детским телам, убедился, что они мертвы, даже пренебрежительно пнул тело мальчика, и уже разворачивался обратно к своим, когда очереди из трех автоматов Калашникова, синхронно прозвучав, отбросили его к стене дома. Подчиненные были в ужасе от совершенного им поступка. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения. Без единой команды, не совещаясь между собой, они одновременно подняли свои автоматы, и теперь то, что осталось от их командира, валялось у стены злосчастного магазина. Не говоря друг другу ни слова, все трое уселись обратно в машину, и «уазик», взревев двигателем, поехал дальше по улице.

Этот случай самовольной расправы над командиром стал не единственным. Уже ночью под покровом темноты, люди на двух машинах, не включая фары, попытались выскользнуть из города. Отряд заграждения вовремя заметил беглецов из-за блика уличного фонаря на лобовом стекле. Командир подразделения вышел на дорогу и грубо предложил людям в машинах вернуться обратно в город. Видя, что его слова не доходят до них, он угрожающе передернул затвор. Однако машины не двигались с места, более того, человек за рулем одной из них стал нажимать на педаль газа, готовясь к разгону. Возможности сорваться с места лейтенант, командующий частью, дежурившей на этом участке дороги, в задачу которого входило предотвращение попыток покинуть город, не дал. Он вскинул автомат и полоснул очередью по ближайшей из двух машин, а затем та же участь постигла и тех, кто сидел во втором автомобиле, причем оттуда все-таки успела выбраться женщина с ребенком на руках, однако следующей очередью из своего автомата лейтенант выстрелил ей в спину, и тело женщины с безжизненным стуком упало на асфальт. Он с довольной улыбкой убийцы повернулся обратно к импровизированной баррикаде, когда пуля из автомата одного из его подчиненных снесла ему полголовы. Тело лейтенанта исполнило несколько прямо-таки танцевальных движений, а затем рухнуло на дорогу. Фонарь был выключен, и на дорогу опустилась темнота.

В Ярославле, проезжая по центральной улице, «уазик» подвергся обстрелу. Из трех военных ехавших в нем, один, водитель, был убит моментально — пуля попала ему в сердце, а двое других, выскочив из машины и спрятавшись за ее бортом, открыли ответный огонь. Импровизированный бой в ночных условиях продолжался бы долго, если бы нападавшие не оказались с двух сторон от дороги. Выскочившие из машины солдаты смогли спрятаться от одних, но оказались как на ладони перед другими. Оба даже не успели понять, что убиты. Стрельба стихла так же моментально как началась, и улица погрузилась в тишину. Лишь изрешеченный «УАЗ» и тела солдат возле него напоминали о происшествии.

В Волгограде неизвестные взломали оружейный магазин, и, не взирая на дикий визг сигнализации, не торопясь, стали спокойно «укомплектовываться» ружьями и другими боеприпасами. Вместе с милицией к магазину подъехали спецназовцы, но вооружение было значительно лучше у тех, кто засел в магазине. Завязалась перестрелка, в результате которой все в магазине были убиты, лишь одного тяжелораненого добили ворвавшиеся спецназовцы, но и у нападавших полегло не меньше половины бойцов — территория с их стороны хорошо простреливалась. Отбиться грабителям помешало лишь банальное отсутствие опыта. Кроме того, сразу выяснилось, что среди них не было ни одного человека, которому было бы больше двадцати пяти лет. А теперь вчерашние студенты все лежали на полу магазина, уставившись ничего больше не видящими глазами в потолок помещения. Тяжело кашляя, командир спецназа выругался и вышел на улицу, осмотрев место недавнего боя. Ему оставалось только ругаться — он угробил половину своих бойцов на мальчишек, хорошо вооруженных, но ничего не смысливших в тактике боя.

Журналисты сновали по улицам городом, операторы с видеокамерами неотступно следовали за ними, но самих выпусков новостей становилось все меньше. Ведущих просто не было. А если и находились ведущие, то они были явно не в том виде и не в том состоянии, чтобы вести новостные программы. Да и людям было уже не до новостей. Болезнь прогрессировала, и уже на улицах можно было встретить попадавшиеся то тут, то там тела людей, вышедших в надежде, быть может, добраться до ближайшей больницы, но гораздо раньше лишившихся сил стоять на ногах. Кое-где по улицам ходили непонятные существа, одетые в лохмотья, и людей напоминавшие лишь остатками некогда приличного внешнего облика. Они во всеуслышание заявляли, что пришел судный день, последний в истории человечества. Одного такого угораздило попасться группе подростков, среди которых не было ни одного здорового. Они долго били ногами человека, объявившего конец света, пока от того не осталось лишь безжизненное тело. Весь процесс избиения заснял проходивший мимо оператор. Он остался один — журналист, к которому он был прикреплен, около часа назад потерял сознание, и оператор отправился вперед по улице в поисках врача или хоть кого-нибудь, кто мог бы ему помочь. Своими съедаемым жаром мозгом он не мог уже здраво рассуждать — где на улице он смог бы найти врача, даже не приходило ему в голову. А вот увидев момент, как подростки убивают человека в лохмотьях, он действовал автоматически. Оператор даже не помнил, что у него в руках видеокамера, когда рука уже поднялась вверх, закидывая камеру на плечо. Он был весь поглощен съемкой и не сразу сообразил, что подростки движутся в его сторону. Впрочем, убежать у него не получилось бы в любом случае — он слишком ослабел. Камера, выбитая из рук, упала на асфальт, но по случайности не разбилась, а продолжала все снимать в перевернутом виде. Затем рухнувшее тело ее владельца заслонило весь объектив.

Новости, вышедшие под утро, убили в тех, кто их смог увидеть, всякую надежду на улучшение ситуации. Жутко выглядевший журналист, непрерывно кашлявший в свой платок, глупо улыбаясь в камеру, рассказывал о том, что в Европе та же самая форма заболевания уже унесла сотни тысяч жизней, прогрессируя с каждой минутой. В Латинской Америке, Соединенных Штатах, Африке было то же самое…

Ведущий как раз хотел уже рассказать о текущем положении дел в столице, когда до зрителей донеслись звуки выстрелов, прозвучавших в студии, и возмущенные голоса журналистов. Затем камера оператора была выключена, как и звук. На этом выпуск новостей завершился, по телеканалу была запущена реклама. Оставалось только догадываться, кто мог прервать новости — военные или просто вооруженные бандиты.

Ночь медленно подходила к концу. Люди продолжали умирать от неизвестной болезни. Но, видимо, этого Старухе-с-косой казалось слишком мало, и многие гибли еще и в вооруженных стычках с органами правопорядка и стычках друг с другом. Восходящее солнце освещало улицы, на которых кое-где лежали тела, которые и не собирался никто убирать.

Павел неловко перевернулся с боку на бок и от этого проснулся. Весь бок саднил нещадно. А все из-за этих двух уродов, с которыми ему пришлось вчера изрядно помахать кулаками. Возомнили себя неизвестно кем… А еще контрактники…

Сорокин Паша никогда не был примерным парнем, но и отъявленным хулиганом его назвать язык бы ни у кого не повернулся. Да, в детстве с компанией таких же, как он непутевых подростков, бывало, лазили по складам армянских торгашей, расположенным на рынке прямо впритык к их двору, воровали у них фрукты, все чаще бананы с апельсинами. То один, то другой «ара» постоянно хватался за голову, теряясь в догадках, куда могли деваться со склада ящики с товаром, раз за разом проверяли крыши складов, но кражи продолжались.

А разгадка была простой: лист шифера на одном из складов был подогнан с такой ловкостью, что никто из непосвященных не смог бы заметить подвоха. А знающий секрет спокойно мог его снять, и ему открывался доступ к товару, хранившемуся и на этом складе, и на нескольких соседних. Этим подростки и пользовались.

Правда однажды «лафа» накрылась. Черт дернул одного из кавказцев нанять мужичка к себе на склад сторожем. И тому удалось поймать одного из подростков во время кражи. Однако ни побоями, ни угрозами разгневанным хозяевам не удалось выяснить у него, кто ж был его сообщниками. Парня жестоко избили, вывезли из города, но отпустили, в надежде, что он выведет их на остальных своих подельников. Однако из-за досадной случайности у них ничего не получилось. Подросток просто пропал, и никто так и не нашел ни его самого, ни хотя бы его безжизненное тело.

Вся их компания сразу решила, что его убили те самые кавказцы, и ночью склад сгорел. Так и получилось, что за одну ночь хозяин лишился гораздо больше, чем терял, пока товар воровали. Свернув свой «рыночный бизнес», он уехал из города.

Павел был в числе поджигателей, отомстив за пропажу своего приятеля. В течение нескольких дней они смогли найти и тех, кто вывозил его из города. Их нашли поодиночке. Один скончался от побоев, едва доехав до больницы, еще одного «случайно» сбила машина. Третий был пойман, пристегнут наручниками к трубе в подвале, откуда предварительно шуганули местных бомжей, но даже с помощью пыток от него добились только рассказа о том, как пойманного подростка избили и вывезли за город. «Ара» клялся и божился, что они ничего с парнем не сделали, просто избили и оставили на трассе за городом. Оттуда он мог бы и сам добраться на попутке. Почему он пропал, ему так и не было известно.

Кавказец плакал, прося его отпустить на волю, обещал сразу уехать из города и навсегда исчезнуть из поля зрения. Однако было решено оставить его на пару дней прикованным, давая осознать всю серьезность ситуации. Через два дня, решив его отпустить и спустившись за ним в подвал, его обнаружили уже остывшим. Кто-то накануне пробил ему голову обрезком трубы. Кто был тем самым убийцей выяснять не стали, постаравшись забыть об этой истории.

Пашка и сам не знал, кто убил кавказца, хоть и смутно об этом догадывался. Однако он благоразумно решил оставить подозрения при себе. Впрочем, происшедшее заставило его пересмотреть свои жизненные приоритеты, и вскоре он расстался со своей компанией. Удерживать его никто не стал.

После школы с первой попытки Павлу поступить в университет не удалось, и он был призван на срочную службу в армию. Отслужив положенные два года, он решил, что можно продолжить развиваться в данном направлении и пошел служить по контракту. Его часть последние полгода была расположена в Чечне, но в боевых действиях не участвовала. А недавно, в связи с последними событиями, часть была переброшена в Россию и совместно с внутренними войсками и милицией поддерживала какое-то подобие порядка в Ростове-на-Дону.

Вот именно с двумя «вованами» Паша накануне и подрался. Банально вступился за девчонку, отправившись из расположения части погулять по городу. Ситуация в городе была ужасающей. То тут, то там время от времени раздавался звон разбитого стекла — мародеры пользовались беспорядком, грабя магазины (несмотря на распоряжение расстреливать грабителей на месте, свой автомат он в ход до сих пор не пускал). Народ был охвачен каким-то всеобщим чувством паники. Странная болезнь поражала людей без разбора. Уже половина личного состава части свалилась с чем-то подозрительно напоминающим грипп. Несколько человек, Паша это знал, уже самовольно покинули расположение части, скрывшись в неизвестном направлении. Впрочем, он их прекрасно понимал. Судя по выпускам новостей, болезнь распространялась по миру с угрожающей скоростью. Дезертиры видели, что творилось в других городах, а также, что это могло происходить у них дома с вероятностью в 99 процентов. Поэтому люди уходили, прихватив с собой оружие.

Вот и вчера, идя по улице, Павел увидел, как двое мужчин в военной форме (это уже потом по нашивкам он понял, что имел дело с «вованами») пристали к молоденькой симпатичной девушке. Об их цели догадаться было несложно. Презрев возможность в данных обстоятельствах получить пулю, он подбежал к месту событий, успев как раз к моменту, когда один из уродов уже полез девчонке под юбку. Именно он и упал первым, сваленный сильным ударом в челюсть. А вот со вторым пришлось помахать кулаками, боец оказался способным не только приставать к юным девицам, но еще и дать отпор закаленному в уличных драках парню. А пока Паша схватился с ним, а девчонка, вопя во все горло, побежала дальше по улице, поднялся первый вояка. Стрелять он не стал, но мощным ударом приклада оглушил заступника, и они вдвоем еще долго били Павла ногами по ребрам. Ему еще повезло, что обошлось без переломов. Но получил он весьма изрядно. Причем даже с девчонкой не познакомился. Придя в себя, обнаружил, что лежит на асфальте. Как ни странно, но из нагрудного кармана документы не тронули, как и наличные. Кое-как придя в себя, он отправился обратно в часть, вместо благодарности за заступничество получив три наряда вне очереди от начальника здешнего гарнизона за испорченные отношения с «коллегами».

Вот и сейчас Павел лежал на своей койке, вспоминая перипетии прошлого вечера. На соседней койке заходился в кашле сосед. Он испуганно на него покосился, надеясь не заразиться. Гуляя по городу, он уже не раз встречал больных людей. У него даже появилось ощущение, что вдруг одновременно заразились сразу все люди. Он вроде бы пока был здоров, однако неизвестная болезнь его пугала. Вроде бы начиналась как обычная простуда, но дальше состояние больного только ухудшалось. Он слышал, что у тех же «вованов» один уже умер. В-общем оснований для дезертирства вполне хватало. А эти расстрелы старших по званию! Уже вовсю ходили слухи, что рядовые солдаты не просто покидают свои части, а еще и расстреливают своих командиров. Эту историю рассказал в части за ужином их связист, Юрка Тимофеев, а ему в свою очередь сообщил один из его коллег.

Паша застонал и перевернулся на другой бок. Его сосед по казарме продолжал тяжело кашлять, и самому Сорокину этот жуткий звук действовал на нервы. Быстро собравшись, он вышел из казармы на свежий воздух. На улице ярко светило солнце, дул еще по-утреннему прохладный ветерок — солнце пока не успело его раскалить. Павел постоял, озираясь, засунув руки в карманы форменных брюк, и именно таким его застал командир части, майор Петров. Сказать, что он был скотиной язык бы не повернулся. Но у него два качества в характере представляли собой опасное сочетание: он был нудным и строгим. При таких взглядах на жизнь и на службу командиром он был неплохим, но очень уж большим авторитетом у подчиненных не пользовался.

Он явно спешил куда-то по своим делам, но вдруг остановился и пристально посмотрел, на вытянувшегося по стойке «смирно» Павла. Не срочник уже, но субординацию никто не отменял.

— Здравия желаю, Петр Евгеньевич, — бодрым голосом поздоровался с командиром Сорокин.

— Доброе утро. Слышал, ты у Евдохина вчера за стычку с «вованами» три наряда вне очереди получил? — подполковник Евдохин командовал гарнизоном и приданной гарнизону ротой внутренних войск, куда была прикомандирована и часть Сорокина.

Естественно подчиненные подполковника ему первыми на вчерашний случай и нажаловались. Разумеется умолчав о том, из-за чего, собственно, весь сыр-бор начался. То, что они вдвоем хотели изнасиловать девушку, осталось тайной. С насильниками в части разобрались бы быстро. А Евдохин был достаточной сволочью для того, чтобы выслушать только своих и наказать «виновную» сторону, даже не выслушав версию событий последней.

— Так точно, товарищ майор! — бодрость никуда не пропала из его голоса, но там уже поселилось сомнение — Павел смутно начинал догадываться, куда клонит майор. — Три наряда!

— За девчонку вступился, говорят? — командир с хитрым прищуром посмотрел на подчиненного. — Хороша девчонка-то оказалась?

— Не могу знать, товарищ майор, — бодро отрапортовал Сорокин. — Сбежала, пока я с «вованами» разбирался…

— Или они с тобой… — тихо, словно разговаривая уже с самим собой, констатировал майор. — В медчасти был?

— Так точно. Они говорят им сейчас не до солдата с побоями.

— Слышать ничего не хочу. После завтрака отправляйся к ним. Сам знаю, что половина части болеет, но мне твою разукрашенную «физию» тоже видеть неохота. Врачу скажешь, что я лично отправил. А по поводу девчонки ты все-таки лопух, Павел. Ты ее, можно сказать, от бесчестия спас. Да знаю я уже все, — устало махнул он рукой, видя, удивленное выражение лица подчиненного, — своих осведомителей хватает. Она тебе теперь минимум свидание должна. Если встретишь в городе, так просто не отпускай. А то, что с «вованами» сцепился по такому поводу — хвалю. Они совсем распоясались тут от мирной жизни. Ну а теперь иди, у тебя еще два наряда. Тебя в столовой заждались.

— Есть проследовать на наряд в столовую! — Паша бодро отдал честь командиру, развернулся и промаршировал в столовую. Все-таки командир был нормальным мужиком, хоть и нудноватым.

Он заметил лежащий у него на пути камень и сильным ударом отправил его в полет в неизвестном направлении. Вот чего ему сейчас не хватало, так это футбола. На школьном уровне он даже в сборную района привлекался на городские соревнования. Вот были времена…

В-общем утро в части началось лично для него не так уж и плохо. Могло быть хуже…

Уже в столовой, где он усиленно чистил картошку, к нему подошел тот самый связист, Юрка Тимофеев, с которым они успели сдружиться еще во время срочной службы, а потом и вместе рванули служить по контракту. Вечный оптимист, у которого в запасе всегда был нескончаемый запас скабрезных анекдотов и шуток про начальство, он никогда не терял присутствие духа и безвозмездно делился с товарищами по службе своей позитивной энергией.

— Здорово, солдат! Как служба? — он довольно сильно хлопнул Павла по спине, заставив того болезненно поморщиться.

— Здорово, Юрик. Как видишь, наряд отбываю…

— Ну ты не расстраивайся, — иногда казалось, что Тимофеев просто не умеет не улыбаться, — могло ведь быть и хуже…

— Петрухе ты рассказал про случившееся? — Петрухой они звали своего командира за глаза не только за то, что звали того Петр Петров, но и за некоторое сходство с киношным героем, за такие же светлые и курчавые волосы, круглое лицо и довольно смешно вздернутый нос.

— Ну а ты как думаешь?

— Да вот и я думаю, что ты, — очищенная картофелина полетела к своим соседкам в ведро, а из соседнего ведра была выужена новая.

— Так и больше-то некому.

— Ну и за каким…

— Да эти «вованы» оборзели просто. Местным жителям прохода не дают, да еще и преподносят все начальству своему в выгодном для себя свете. Вот и вчера эти козлы сочинили, будто это ты пристал к девушке, а когда они собирались за нее вступиться, ты накинулся на них с кулаками.

— Один на двоих? Они что, думают, я на идиота похож?

— Не знаю, что они там себе думают, но их командир им поверил сразу. Как будто только такого варианта и ждал. Так что ты еще легко отделался. Мог бы и на губу загреметь… Так что картошка — это еще не самое плохое, — он вдруг закашлялся и, выйдя на секунду с черного хода столовой на улицу, отхаркнул довольно большой комок мокроты.

— Ты что, заразился? — Павел внимательно посмотрел на своего товарища.

— Да это дурацкая летняя простуда, будь она неладна. Каждое лето одно и то же…

Сорокин продолжал внимательно на него смотреть. Он уже слышал краем уха, что происходит в городе. Уже вчера он не раз встретил в городе кашляющих людей, а проходя мимо местной поликлиники увидел в приемном покое целую очередь. Да и в части было уже полно служащих с жалобами на простудные симптомы — это Паша узнал, зайдя в медсанчасть, откуда его отправили восвояси вчера вечером, сославшись на крайнюю занятость опять-таки по причине той же самой непонятной и тяжело протекающей простуды.

— А ты уверен, что это просто простуда? — взгляд его из внимательного стал напряженным.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты знаешь, почему я спрашиваю. Слишком уж много в последнее время таких простуженных стало…

— Да ладно тебе Пашка, — Юра усмехнулся, но отчего-то усмешка эта вышла невеселой. — Все у меня будет нормально.

С чего-то им обоим показалось, что слова вскоре очень сильно разминутся с действительностью.

С утра Никита Смурнов, один из тех двоих «вованов», что накануне пристали к молодой девчонке на улице, проснулся с дикой головной болью. У них вчера была увольнительная, и они с приятелем Толяном позволили себе лишнего. Особенно то происшествие на улице с парнем-контрактником из части, которая была прикомандирована к их подразделению внутренних войск. С чего они вдруг подрались вообще. Ну пристали к девушке, попугать решили, хотя Толян позволил себе лишнего и полез к ней под юбку, но ведь ничего противозаконного изначально делать не планировали. А тут еще этот контрактник нарисовался. Никита протянул руку и коснулся своей скулы. Парнишка здорово вчера врезал ему с правой, он аж на несколько секунд потерял связь с действительностью. Однако пришел в себя, и они вдвоем как следует отпинали контрактника. Хотя могли этого избежать. Далась им эта вчерашняя девка, мало их что ли вокруг было, таких, которые сами на все соглашались, были бы у солдата деньги. А деньги у них с Толиком водились.

Их часть давно уже базировалась в Ростове, поэтому они успели уже обрасти нужными связями и знакомствами. Бандиты к ним не лезли, все-таки на вооруженные силы так с нахрапа не пойдешь, и ростовские предприниматели быстро смекнули, что к чему. Вскоре у Никиты с Толяном отбоя не было от далеко не бедных бизнесменов, желавших находиться под их защитой. И они им эту защиту оказывали, разделив с местным криминалом сферы влияния. Так что служба этой парочке медом казалась. Их командир всегда мог поиметь с них свой процент, поэтому со своей стороны оказывал им всяческую посильную поддержку. Они двое и в части-то появлялись крайне редко, лишь в случае какой-либо проверки, а так все больше квартировали по подругам, либо снимали жилплощадь в городе. Так что их вчерашняя увольнительная была на самом деле лишь прикрытием на случай проверки. Так у них уже несколько месяцев продолжалась бесконечная увольнительная.

Ну и вчера они с приятелем решили завалиться в кабак. У них там намечалась встреча с одним из местных авторитетов, который давно уже присматривался к ним, и которому решительно не нравилась ситуация. Слишком эти двое, по его мнению, много под себя подгребли в его родном городе. Встреча состоялась, причем с существенной выгодой для Никиты с Толяном. Их поддержал другой криминальный авторитет из соседнего района, а недовольному просто-напросто посоветовали уехать из города. Тот счел за благо последовать совету и сразу из ресторана уехал домой собирать вещи, здраво рассудив, что лучше потерять бизнес, чем голову. Бизнес же его был разделен в пользу подключившегося авторитета, парням тоже перепало, так что в накладе никто не остался. Кроме уехавшего горе-авторитета, растерявшего и уважение и свой «контингент», переметнувшийся к более удачливым боссам.

Вот и вчера и Никита и Толян решили обмыть удачную аферу, но сейчас он отлично помнил, что лишнего они себе не позволяли. А вот самочувствие с утра свидетельствовало об обратном.

— Черт, ну и чего такого мы вчера намешали, интересно? — пробормотал Никита в пустоту, адресуя вопрос самому себе.

Его испугали звуки собственного голоса. Да и хрипы, вырывавшиеся из горла при каждом вдохе-выдохе пугали не меньше. Горло жестоко саднило, к шее было больно прикоснуться, лимфоузлы серьезно опухли. Лоб был таким горячим, что он сразу отдернул руку, едва приложив ее. Он попробовал встать, свесил ноги с койки на пол и еще долго сидел не меняя положения, стараясь унять круговерть перед глазами. Толика на соседней койке не было, куда-то уже ушел.

Смурнов несколько раз кашлянул. Даже кашель был сухим и надрывным. Он огляделся вокруг: в казарме никого не было, только у самой стены на койке лежал молодой парнишка-срочник. Никита помнил, что его прислали в часть с последним призывом. Они его даже не трогали, демонстрируя «духу» все прелести российской дедовщины, потому что сами в части бывали слишком редко. Но он слышал, что некоторые другие «деды» всласть поиздевались над парнем, с первого дня ломая его собственное «я». Ему было и тогда, и сейчас все равно. Он не собирался защищать парня, который сам себя защитить не мог. Ну а если защититься не можешь, значит стирай старшим портянки и форму, детка. Дома, под боком у мамочки, явно лучше.

«Дух» тяжело закашлялся, отвернувшись к стенке, и этот кашель вывел Никиту из ступора. Слегка пошатываясь, он подошел и вгляделся в лицо парня. У того на шее проступали потемнения в местах, где опухли лимфоузлы, под глазами залегли темные круги, а сам он был едва ли не синюшного цвета.

— Эй, с тобой все в порядке? — он хрипло поинтересовался у парня о самочувствии.

Тот ничего не ответил. Вместо этого снова отвернулся к стенке и тяжело закашлялся. Глаза у Никиты широко раскрылись, а в душе стало пробуждаться чувство, практически незнакомое для него, у него появился испуг, потому что он увидел, что у парня кровь пошла горлом — вся подушка была усеяна красными брызгами, а кашель не прекращался.

— Эй, дружище, ты чего там забыл? — голос Толяна, раздавшийся из-за спины, заставил его вздрогнуть. — Решил «духа» уму-разуму поучить что ли?

— Толя, подойди сюда, — ему не понравилось, как задрожал у него голос.

— Что такое? В-одиночку не справишься?

— Сюда иди! — голос продолжал дрожать, и от этого он даже разозлился.

Толян подошел вразвалочку. Ему сразу подумалось, что лежавший на кровати паренек чем-то успел с утра обидеть его кореша, и настроился проучить того. Одной зуботычины ему бы хватило. Раз-два, сходи к дантисту, детка. Но подойдя к койке и увидев то, что видел его приятель, он забыл про зуботычины, забыл про то, что хотел проучить «духа бесплотного»… И почувствовал, как у него в болевшем с утра горле рождается даже не крик, а какой-то неясный стон, который вот-вот должен был сорваться с губ.

— Что это с ним, а? — они вдвоем стояли над койкой парня, и ни один не знал, что делать.

— Не знаю, — только и смог ответить Никита. — Слушай, Толик, давай-ка позовем кого-нибудь на помощь.

— А кого тут звать? — после этих слов ему захотелось врезать приятелю от души; он и сам тормозил, и от этого только еще больше злился.

— Как кого? Врача разумеется.

Они вдвоем ломанулись к выходу, словно соревнуясь, кто быстрее выбежит на улицу. Уже на подходе к медсанчасти Толян вдруг резко остановился как вкопанный. Никита обернулся к нему и поразился, насколько испуганным выглядел его друг.

— Ты чего встал?

— Ник, а скажи: ты сегодня себя как чувствуешь? Все нормально?

Смурнов вдруг понял, куда клонит приятель, и испугался. Ведь и в самом деле, он чувствовал себя простуженным, и это его не радовало.

— Ты знаешь, горло болит, и голова просто раскалывается…

— Вот-вот, и у меня то же самое…

— А ты не помнишь, случайно, что же такое мы с тобой вчера пили?

— В том-то и дело, что помню. Ничего мы вчера не пили. Так, пропустили по две-три стопки в баре, да пивом отшлифовали. А с утра я себя чувствовал так, словно мы вчера не только напились в стельку, но еще и намешали всего подряд…

— И получается, простудились мы с тобой тоже одновременно?

— Да это Машка, дура, врубила вчера сплит-систему прямо над нами. Я ее просил выключить, а она ни в какую…

— А парень в казарме? Его-то с нами не было…

— Ну не знаю… Совпадение, может быть…

— Я не верю в совпадения. Что-то чертовски скверное происходит. Неужели ты не чувствуешь?

— Я сейчас одно чувствую: надо нам в медсанчасть про парня сообщить, а самим рвать когти отсюда. И чем дальше, тем лучше.

— Ладно, пойдем к медику подойдем. Может, присоветует чего…

Врач в части был высоким мужчиной сорока восьми лет, с коротко стриженной шевелюрой, в которой уже хватало седых волос. Он встретил их в своем кабинете и внимательно осмотрел сначала одного, а потом другого. Он внимательно посмотрел на опухшее горло у обоих парней, а затем уселся за свой стол и начал что-то очень быстро писать. Никита заглянул в записи, но ни слова не смог разобрать. Чертов медицинский почерк был неразборчивым. С тем же успехом доктор мог писать на иврите справа-налево, все равно написанное оставалось непонятным.

— Как давно чувствуете боль в горле? — голос врача был сухим и не выражал ни малейших эмоций.

— Да вот сегодня впервые и почувствовал, — Никита подумал, что с таким же невозмутимым видом, как в данный момент, доктор смог бы им заявить, например, что у кого-то из них (а может, и у обоих) рак, воспаление предстательной железы или еще какая-нибудь гадость).

— А вы, молодой человек? — он повернулся к Толику, который расширенными от испуга глазами смотрел куда-то за плечо врачу. — С вами как обстоит дело?

— У меня то же самое, доктор. Жутко горло болит, глотать больно. Что это может быть? — внезапно жалобно спросил он; с удивлением переходящим в ужас Никита осознал, что его друг испуган. — Это грипп? Или воспаление легких? А, может, ангина?

— Сказал бы, если бы знал. По симптомам похоже и на одно, и на другое, и на третье. Вот только все вместе эти симптомы редко проявляются. Температура у обоих?

— У меня точно есть, — Никита поспешил ответить, перед глазами его по-прежнему стояло лицо паренька, оставленного в казарме.

— Это я и так вижу, — доктор перевел взгляд на него. — У вас глаза блестят. Такое бывает от очень высокой температуры…

— А кровотечение возможно? — перебил врача Толик.

— Смотря какое кровотечение вы имеете в виду…

— Горлом! — он едва не выкрикнул эти слова, чем напугал своего приятеля еще сильнее.

— Даже так? — брови врача изумленно взлетели вверх. — Уже было такое?

— Не у нас, — Никита вспомнил, что в казарме, быть может, как раз в данный момент умирает парень. — У нас один «дух»… я хотел сказать молодой парень в казарме… У него горлом кровь сейчас идет, и он не перестает кашлять…

— Так что ж вы молчите! — доктор резко поднялся со своего рабочего места и схватил стоявший на столе саквояж с красным крестиком на боку. — Идемте скорее. Может, еще успеем ему помочь…

Они втроем вышли из кабинета врача, и он протянул обоим по таблетке.

— Это парацетамол. Пока единственное, что я могу вам предложить, чтобы сбить высокую температуру. Показывайте дорогу.

Врач пошел вперед с завидной скоростью, полы его расстегнутого белого халата развевались на ветру. Никита взмахом руки указывал направление к их казарме, а потом был вынужден просто следовать за ним. Головокружение возобновилось, и скорость передвижения резко упала. В результате он довольно сильно отстал и от доктора, и от своего приятеля. Когда войдя, наконец, в казарму, щурясь от непривычной после солнечного света полутьмы, доктор сидел на кровати того самого паренька и мерил ему пульс. Наконец, он тяжело вздохнул, отпустил руку больного и раскрыл свой саквояж. Достав оттуда шприц и ампулу, он сделал укол и повернулся к приятелям.

— И что теперь? — даже через хриплое дыхание слышалось, как Толик раздражен.

— Теперь? — доктор с растерянным видом повернулся к нему, словно только что очнувшись от своих мыслей. — Теперь остается только ждать. Признаюсь к стыду своему, ноя не знаю, что происходит. Пульс такой бешеный, что я всерьез опасаюсь, не случится ли у паренька сердечный приступ. Температура у него тоже такая высокая, что вы оба без труда сможете у него на лбу приготовить себе завтрак. С такой температурой долго не живут. У него мозги сейчас в черепной коробке буквально кипят. Если укол не подействует, он не выживет.

— И долго нам ждать?

— Вам ждать вообще не стоит. Ложитесь-ка на свои койки — я вас осмотрю.

Сергей очнулся от своего бреда, вызванного повышением температуры. Он весь горел, горло жутко болело — каждая попытка сглотнуть слюну приводила к новой вспышке боли. Мысли роем кружились у него в голове. Он вспоминал, как пошел в военкомат по повестке, как проходил последнее медицинское обследование, как его зачислили во внутренние войска… Он вспоминал последний свой вечер на гражданке, когда он с приятелями собрался во дворе, чтобы отметить свои проводы. Он помнил, как почти до утра сидел на скамейке у подъезда, а его девушка Лариса сидела у него на коленях, и крепко к нему прижималась, словно не желая отпускать. Он словно наяву чувствовал прикосновение ее груди, такой желанной… Они встречались уже год, но еще не спали. Лариса пока неизвестно чего боялась, а Сергей не настаивал. Так что им обоим пока оставалось получать удовольствие от своих частых встреч, от поцелуев на той самой скамейке у ее подъезда, от прикосновения двух тел друг к другу. Она обещала его дождаться из армии, и он ей верил.

А сейчас что-то произошло с ним. Он даже не понял, где умудрился так сильно простудиться. Ночью Сергей внезапно проснулся и почувствовал себя ужасно плохо. От боли в горле хотелось кричать, появилось ощущение, что кто-то развел у него в голове настоящий огонь. Появился озноб, и он натянул на себя одеяло, пытаясь хоть как-то согреться. Так парень и встретил утро. Только рассвет не принес облегчения. Температура так и не думала понижаться, перед глазами мерцали непонятные огоньки, боль в горле, и без того ужасная, только нарастала. Он впал в бред, в котором один картинки сменялись другими. Сергей увидел своих маму и девушку, склонившихся над ним. Потом бред вдруг рассеялся, и оказалось, что над ним стоят два бойца из тех, кого он редко видел в части. Он подумал, что они пришли издеваться над ним, как остальные. Им рассказали, как его мучили старшие сослуживцы, и они пришли, чтобы получить свою порцию удовольствия, видя его страдания. Ему захотелось стонать, но вместо стона его накрыл очередной приступ кашля, причем Сергей увидел, как из его собственного рта вылетают брызги крови, пачкающие его подушку. Он снова провалился в забытье.

Очнувшись он увидел над собой человека в белом халате, который зачем-то схватил его за руку, а затем положил ладонь ему на лоб и так на несколько секунд замер. Затем Сергей увидел сквозь бред, что мужчина роется в своем чемоданчике, с которым он, наверное, пришел. Он вдруг почувствовал легкий укус в сгиб локтя. Это напоминало укус осы, но ему показалось странным, что оса залетела в казарму и именно его выбрала в качестве своей цели. А затем все перед глазами поплыло, и, находясь на грани, между бодрствованием и забытьем, он услышал странно искаженные непонятным низким гулом слова доктора, точнее, обрывок сказанного им:

— Если укол не подействует, он не выживет…

Так вот это что было. И никакая оса его не кусала. Просто это доктор сделал укол. Впрочем это уже неважно.

Забытье накатывало тяжелыми волнами, но боль как будто стала меньше. И горло уже не так болело… Может это укол подействовал? Сергей словно уплывал на волнах куда-то вдаль. В последний миг перед ним мелькнуло лицо Ларисы, его девушки, которая нежно улыбалась ему на прощание. Затем наступила темнота, и он больше ничего не видел и не слышал. Для Сергея все закончилось.

Врач старательно осмотрел обоих солдат, пощупав им пульс, измерив давление и температуру. От результатов его выражение лица не изменилось, лишь брови еще больше сошлись к переносице. Он провел свои замеры еще раз, а затем отошел вновь к молодому парню у стены. Постоял над ним, пощупав пульс, опустил ладонь ему на лоб, а затем со вздохом засунул руки в карманы и отвернулся, качая головой из стороны в сторону, отвечая, видимо, собственным мыслям.

— Ну вот и все. Парень мертв.

— Вы думаете, что мы слишком поздно сообщили?

— Нет, не думаю. Вопрос не во времени, а в том, что же на самом деле его убило и сделало это так быстро и мерзко, — он направился к выходу.

Уже на самом выходе он обернулся:

— Вам двоим я бы тоже не советовал здесь долго находиться. Судя по всему, у вас та же самая инфекция, а значит, вы представляете из себя источники заражения остальных. Впрочем, думаю, они и без вас смогут заразиться, если еще этого не сделали. Уходите, ребята. Скоро здесь станет совсем грустно, — с этими словами врач вышел на улицу.

Толик повернулся к приятелю. В глазах его бился самый настоящий страх:

— Ты его слышал? Он говорит, что мы тоже заразные. Значит, нас ждет то же самое, что и паренька…

— Не паникуй. Парень был слабым, иммунитет его, вероятно, оставлял желать лучшего. Мы справимся…

— Ну и справляйся, если есть такое желание. А я сегодня собираюсь отсюда сваливать…

— Ну и куда ты пойдешь?

— Россия большая, авось куда и выберусь. С автоматом, думаю, путешествовать будет безопасно…

— Кто ж тебя выпустит с автоматом…

— А у нас сегодня рейд по городу. Дождусь сумерек и сверну в какой-нибудь переулок. Пойдешь со мной?

— Я подумаю…

— Ну-ну, подумай. Может, и вправду выберемся, — он поправил форму и направился к выходу, по дороге согнувшись в приступе кашля. — Черт, что-то мне это совсем не нравится…

Никита долго смотрел вслед вышедшему на улицу приятелю. Он не хотел двигаться с места, но очередной приступ кашля побудил его сделать это. Переведя взгляд на свою ладонь, которой прикрывал рот, капель крови он не увидел. Впрочем, это еще ничего не значило. Кровь могла появиться немного позднее. Да и температура даже не думала понижаться. Никита взглянул на таблетку, которую дал ему доктор. Сунув ее в рот и проглотив насухо, он поднялся на ноги и вышел из казармы.

На улице он сразу отметил две вещи: сегодня не было никакого построения, и уже несколько человек кроме них с приятелем имели весьма болезненный вид. Со всех сторон доносились звуки кашля. Дойдя до медсанчасти, он увидел, что на улицу выглядывает хвост очереди, видимо, все желающие просто не помещались внутри. Никита понял, что с сегодняшнего дня местному врачу существенно прибавилось работы.

Неожиданно он почувствовал толчок в спину, от которого едва не полетел на землю. Ему стоило больших усилий удержаться на ногах. Обернувшись, Никита увидел того самого парня, с которым они вчера схватились в городе, и памятный след от удара которого теперь красовался на его левой скуле. В руках парень держал здоровую кастрюлю, полную чищенного картофеля, видимо, нес на кухню.

— Это ты… — только и смог сказать Смурнов, у него сейчас не было настроения продолжать разборки с полузнакомым парнем, тем более, что он прекрасно понимал их с Толиком вчерашнюю неправоту.

— А ты ожидал увидеть второе пришествие? — тон парня был не злым, просто уставшим. — Ну тогда извини, пока рано. Хотя может еще и увидишь. Все к тому и идет…

— Ты имеешь ввиду что-то конкретное?

— А ты сам не видишь? — Павел развел руки в стороны. — Посмотри вокруг, «вован». Видишь, сколько простуженных? Сам-то как себя чувствуешь?

— Да вроде нормально, — от него потребовалось много сил, чтобы усмехнуться со спокойным видом. — Явно лучше, чем некоторые…

Их разговор прервали двое рослых парней с красным крестом, повязанным на руках. Один из них сразу подошел к Никите.

— Где тут у вас мертвый образовался? Мы за ним. Нам велено его забрать…

— Вон там, в казарме, — он махнул рукой, указывая дорогу, а затем обернулся обратно к Паше. — У нас одним меньше в части.

— У нас тоже много народу полегло, трое в казарме бредят, еще пятеро отправились в медсанчасть.

— Думаешь, им там помогут?

— Нет, не думаю. Скончавшийся у нас в казарме парнишка… К нему доктор приходил, осмотрел и вколол что-то. Сказал, если это последнее средство не подействует, он умрет. Средство не подействовало, — Никита жестко закашлялся, а когда отдышался, продолжил. — Слушай, ты не держи зла… Я про вчерашнее…

— Да ладно, расслабься. Помахали кулаками, с кем не бывает… — он потер ощутимо болевший бок. — Ну, вы с другом тоже молодцы. Вдвоем сначала на девчонку, а потом еще и на меня одного… А командир ваш — паскуда. Можешь ему так и передать.

— Ты его, кстати, не видел сегодня?

— Видел с утра. Как же, надо ж было проверить, как наказанный солдат отбывает наряд. А все с вашей подачи. Да и внешний вид вашего командира меня не впечатлил. Либо бухал вчера всю ночь, либо тоже заболел…

— Да он почти не пьет. А насчет вчерашнего я извинился…

— Толку мне с твоих извинений…

— Слушай, боец, я вот не пойму: тебе денег что ли дать? Так ты скажи, сколько. Я вот от тебя тоже вчера солидно получил…

— Ладно, нет у меня к тебе претензий. И деньги свои себе оставь. На лечение пригодятся, — Павел мрачно усмехнулся. — Скоро все в той очереди стоять будем, ожидая приема у врача. Если доживем.

Он уже подхватил кастрюлю и собрался продолжать путь, когда Никита его остановил:

— Мы с Толяном уходить собираемся. Сегодня во время рейда…

— Уходите. На гражданке делать тоже нечего. Я сегодня новости с утра слышал в столовой, пока картошку чистил. Говорят, в Ростове уже вовсю люди умирают. Да и в других городах что-то в этом духе…

— А мы все же попробуем…

— Тогда удачи. Может, еще и свидимся, — с этими словами он ушел и вскоре скрылся в столовой.

Никита проводил его настороженным взором. Он снова пожалел, что они вчера схватились на улице из-за какой-то паршивой юбки. По общению парень был вполне адекватным. Можно даже было сказать, нормальным. От размышлений его отвлек новый приступ кашля. Смурнов откашлялся, мрачно сплюнул на землю комок мокроты и, постояв еще немного на улице, вернулся в казарму.

Тело парня уже унесли, и белье на койке, где лежал усопший убрали. Сейчас Никита был в помещении один. Он покрутился из стороны в сторону, посмотрел по сторонам, неизвестно что пытаясь обнаружить, а потом просто подошел к своей койке и, не разуваясь, рухнул на нее, заложив руки за голову. В черепной коробке, по его ощущениям, бил громадный колокол. Головная боль от постоянной высокой температуры была ужасной. Никита попытался расслабиться, закрыл глаза и вскоре погрузился в сон. Проснуться ему уже не удалось, но, по крайней мере, он ушел тихо и без предсмертных мук.

К вечеру силы военной части были брошены в город. Повсюду в столице южного федерального округа разгорались конфликты. Расцветало яркими красками мародерство. Жители города не знали, на ком срывать бессильную ярость, и отыгрывались на военных. Сначала командование терпело, особых распоряжений военным не было вплоть до того момента, как из окон домов стали вылетать камни и тяжелые предметы. Особо удачно брошенный булыжник пробил голову одному из солдат-срочников, который шел в первых рядах. Он снял каску незадолго до этого — слишком в ней было жарко. Поэтому она его спасти не смогла, смерть была практически мгновенной. Командир передового отряда связался с базой, откуда уже через минуту был получен приказ: отвечать огнем на поражение на все выходки гражданского населения. Похоже было, что Евдохин наплевательски относился к возможным последствиям в виде судебных исков. Да и он, в свою очередь, пытался перестраховываться. У встречных журналистов отбирались видеокамеры. Пытавшихся протестовать операторов просто избивали. Все происходящее начинало напоминать безумие. Не меньше половины личного состава еле держались на ногах. До вечера в медсанчасти было зарегистрировано восемь летальных исходов. После первого молодого паренька, к которому доктор приходил лично, умер один из тех двоих, кто обратился к доктору. Его обнаружили случайно в казарме, лежавшим на своей койке. Сначала нашедшему показалось, что тот просто спит. Подойдя поближе, обнаружили, что парень мертв и уже начал остывать. Через полчаса о происшедшем узнал его приятель, и Толик пошел ко врачу, узнавать причины смерти, хотя мог бы этого и не делать. Причины были налицо: все те же простудные симптомы, способные свести человека в могилу за небольшой период времени — от нескольких часов до суток. Из остальных шестерых пятеро умерли, так и не дождавшись приема у военного врача, на подступах к его кабинету, а последний, скорее, трагически погиб на кухне, готовя ужин. Он потерял сознание и упал в обморок прямо на раскаленную плиту, в считанные минуты пригорев к поверхности.

Евдохин готов был выдирать волосы на голове. Медицина не давала не то, что конкретного, а вообще никакого ответа на вопрос, что же происходило. Человек заболевал, чувствуя боль в горле и резко подскочившую температуру. В остальном болезнь протекала вариативно. У кого-то сильно подскакивало давление, кто-то буквально захлебывался в собственной мокроте, кто-то просто сгорал, будучи не в состоянии долго жить со столь высокой температурой тела. Ртутный столбик термометра зашкаливал за сорок два градуса, и мозг человека получал такой мощный температурный удар, что не в состоянии был его побороть. Сам командир гарнизона чувствовал себя не лучшим образом, с самого утра буквально исходя соплями, почти непрерывно кашляя и заражая своих подчиненных.

Вот и в тот вечер сильно уменьшенном в составе часть вышла на улицы города, пытаясь пресекать малейшие беспорядки. По крайней мере, именно такое задание было у военных. Уже в сумерках пришлось вступить в перестрелку с группой молодых оболтусов, ранее вскрывших оружейный магазин, а затем решивших поживиться в бытовом супермаркете. Военные даже не замечали их, пока им во фланг не ударили первые выстрелы. Двое сразу получили по пуле и остались лежать в придорожной пыли, предоставленные самим себе. В завязавшейся перестрелке удалось перестрелять всех грабителей, потеряв при этом еще троих ранеными. Среди трупов убитых не обнаружили ни одного человека старше тридцати лет, а самому младшему на вид было лет шестнадцать. Один из мародеров был только ранен. Он был через несколько минут повешен прямо на фонарном столбе с картонкой с надписью «мародер» на груди. После этой казни настроение у всех без исключения испортилось. Никто не мог понять, зачем горожане пытаются грабить магазины. Уже практически все были уверены, что лекарства от болезни не существует, просто некоторые уже заболели, а другие — еще нет. Темнота, по-летнему быстрая, накрывала город темным покрывалом. Заканчивался еще один тяжелый день.

Толик смотрел на происходящее, и у него в душе росла настоящая паника. Сегодня он увидел, как ушел из жизни его приятель Никита. Как-то буднично и без эмоций. С громадным трудом он дождался наступления темноты. В прилегающих к дороге домах во многих окнах свет уже не зажигался, поэтому на улице было довольно темно. Он ждал подходящего момента, чтобы решиться, наконец, на отчаянный рывок. И момент настал. Следующая улица, по которой проходили военные, была довольно узкой, а к ней примыкал еще более узкий переулок. Стараясь ступать бесшумно и даже не дышать, Толик сделал несколько шагов по направлению к переулку, а затем прислушался. Из строя не доносилось ни звука, никто не заметил отсутствие в строю бойца. Ступая все быстрее, он дошел до переулка и там уже не выдержал, припустив бегом. В полной амуниции это было довольно сложным, но Толян справился. Остановился он только через два квартала, переводя дыхание. Вокруг не было ни души. Ниоткуда не доносилось ни звука. Город тонул в подступившей темноте летней ночи. Он поправил лямку автомата, перевесив его так, чтобы можно было, в случае чего, моментально принять боевую позицию, и зашагал в темноту. Приятно было сознавать, что ему удалось вырваться.

Неожиданно у него неприятно защекотало в гортани, а спустя минуту резкий приступ кашля заставил его остановиться. Толик с расширяющимися от ужаса глазами ощупал шею, ответом на прикосновения были приступы пока еще терпимой, но все же боли — гланды стремительно опухали. Теперь он все-таки по-настоящему испугался. Толик видел, как болели другие. И к чему приводила болезнь он тоже видел. Чуть слышно застонав, даже скорее заскулив от предчувствия беды, солдат зашагал по ростовской улице. Вскоре южная ночь поглотила в себе его силуэт.

Спустя несколько минут после его ухода по той же улице, шагая вразнобой, прошли солдаты из его же части. Их было явно меньше, чем выходило с базы несколько часов назад. Никто старался не замечать, что на рейд по городу вышли не менее сорока человек, а в часть возвращалось не более тридцати. Неровным строем солдаты прошли по улице (Толик почувствовал, что его догоняют, и спрятался за углом), повернули на соседнюю улицу и вскоре вернулись на базу в сильно усеченном составе.

Во время рейда в палате медсанчасти скончался Евдохин. Одному Богу ведомо, скольких он сумел заразить, слишком со многими командир вступал в контакт с утра, но сам сгорел за считанные часы. По вечер температура сильно поднялась. Последний приказ, который он отдал: открывать огонь на поражение во время рейда в город. Приказ жестокий и неадекватный. Но, в любом случае, оказавшийся последним. К моменту возвращения бойцов с рейда на базу военный врач констатировал у Евдохина смерть от неизвестной болезни, теряясь в догадках, почему вирус, столь похожий на простудный, способен убивать взрослого человека столь быстро и безжалостно…

К утру город мало напоминал столицу Южного Федерального округа. Повсюду полыхали пожары, дымились машины, сгоревшие ночью, то тут, то там валялись безжизненные тела. Еще живые, но уже мало походившие на таковых люди еле передвигались по улицам, держась за стены домов. Пурпурный рассвет безжалостно осветил умиравший город. Болезнь, еще вчера начинавшаяся как простуда, убивала наповал, и лекарства от нее не существовало.

За порядком в городе уже почти никто не следил. Подтянутые к городу части внутренних войск таяли на глазах. Солдаты не подчинялись командам оставшихся в живых редких офицеров. То в одном, то в другом месте постоянно вспыхивали стычки военных с гражданским населением. А иногда такие же схватки происходили и между военными. Довольно молодого майора расстреляли на месте трое его собственных подчиненных за то, что он отдал приказ стрелять на поражение по группе гражданских лиц, занимавшихся мародерством. Вскоре участники этой самовольной казни были повешены остальными, решившими не нарушать субординацию. Убийцы были вздернуты на фонарных столбах прямо в городе.

Все чаще среди мародеров встречались одетые в военную форму люди — солдаты самовольно бросали позиции и присоединялись к грабителям. Из всего ростовского гарнизона оставалась на ногах едва ли треть личного состава. И люди продолжали умирать. Больницы были переполнены. Врачи валились с ног от усталости, или, что еще хуже, сами заболевали и присоединялись к своим недавним пациентам. И посреди этого хаоса оставалось все меньше здоровых, а главное душевно здоровых людей. Павел стоял на тротуаре и наблюдал за происходящим. Вот какой-то больной, явно обезумев, бросился на одного из военных и тут же получил очередь в живот. Выстрелы отбросили его назад, превратив его туловище в кровавое месиво. Несчастный приложил ладони к животу, пытаясь сдержать уже начавшие вываливаться кишки, а затем неожиданно посмотрел прямо на Павла пристальным взглядом, от которого тому захотелось закричать. Во взгляде не было отчаяния, в нем не читалась грусть, было лишь какое-то странное отстраненное спокойствие. Затем голова человека с гулким стуком, которого Сорокин предпочел бы никогда не слышать, упала на асфальт. Через мгновение человек был мертв, лишь глаза покойного слепо таращились на улицу.

Павел начинал постепенно понимать «вована», с которым разговаривал сегодня днем, а еще вчера схлестнулся из-за незнакомой девчонки. Тот, кажется, говорил ему, что собирается бежать из города. С утра на построении, на которое смогла выйти едва ли четверть личного состава, он его не смог разглядеть, сколько не смотрел по сторонам. С одной стороны, парень мог уже быть мертв — таких ночью набралось не меньше полутора десятков. А с другой, он говорил, что собирается сбежать во время вечернего рейда. По всему выходило, что он так и сделал.

А что ему самому мешало поступить точно таким же образом? Долг? Присяга? О чувстве долга забыли, казалось, все вокруг. А страна, которой он присягал, уходила в прошлое, умирала с каждой минутой. Внутренний голос нашептывал ему, что наставало время послать всех и вся подальше и бежать, куда глаза глядят…

Его приятель Юрка умер пару часов назад. Паша не отходил от него ни на шаг, наплевав на то, что и сам мог бы заразиться. Эта вероятность его не пугала. Поэтому он просто сидел рядом с койкой, на которой лежал его друг и держал его за руку, слыша жуткие хрипы. Внутри у Юрки, казалось, кипел чайник. Не хватало только свиста. Зато вот бульканье было слышно отчетливо. Последние несколько минут стали самыми жуткими. Юра вдруг изогнулся весь, руки его взметнулись к горлу, и он стал ногтями разрывать его, словно пытался дать воздуху дополнительный путь к легким. А затем он сделал последний натужный вздох и замер. Теперь уже навсегда. Накрыв лицо приятеля простыней, Павел вышел из казармы и отправился в город. На пропускном пункте его никто не окрикнул и не попытался остановить. Обведя мутным взором окрестности, он убедился, что никого у входа на территорию части не было. Видимо, часовые последовали за некоторыми своими сослуживцами и поспешили исчезнуть в неизвестном направлении. Поправив лямку автомата на плече, Павел вышел за ворота части и направился в город.

Теперь он стоял практически в центре города и ужасался происходящему. Некоторые военные грабили магазины наряду с гражданскими. Кто-то стрелял куда-то в воздух, обезумев от свалившихся на всех событий. «А ведь он может случайно и по людям полоснуть», — мелькнуло в голове у Павла. Словно в ответ на его мысли, солдат опустил ствол автомата, и очередь патронов на десять хлестнула по стоящим перед ним сослуживцам. Эффект был такой, какой бывает, когда шар в боулинге выбивает страйк. Несколько человек попадали словно кегли и остались лежать на асфальте. Никому не пришло в голову попытаться выбить автомат из рук стрелявшего. Кто-то решил идти по пути наименьшего сопротивления и солдат был моментально утихомирен парой выстрелов в спину. Он упал вперед, все еще сжимая автомат, словно держась за него, надеясь, что он его удержит от неминуемого падения в темноту. Не удержал. Через мгновение все было кончено.

Павел отвернулся от места происшествия, хотя в такое место происшествия сейчас превратился весь город. И что-то подсказывало ему, что не только этот город. Он еще раз поправил автомат на плече — в таких обстоятельствах оружие могло понадобиться в любой момент — и зашагал прочь. Через три часа с небольшим он вышел из города, миновав все возможно опасные участки.

Уже покидая город, на окраине Павел заметил лежавшего в придорожной канаве человека. Военная форма выдавала в нем недавнего военнообязанного. Подойдя поближе, Паша громко выдохнул. Жара не смогла до неузнаваемости изменить мертвого мужчину, и он довольно легко признал в нем Толика. Того самого служащего из внутренних войск, с которым он накануне беседовал, находясь еще в расположении части. С которым позавчера они знатно помахали кулаками. Анатолий лежал на спине, уставившись остекленевшим взглядом в немилосердное небо. Приглядевшись, Павел заметил, что умер тот вовсе не от болезни. В груди темнели рваные дыры. Кто-то явно был не в духе и сорвал злобу на военном. Оглядевшись по сторонам, выискивая возможного стрелка, он присел на корточки возле покойного и, протянув руку, накрыл веками безжизненные глаза. Отдав, как ему показалось, последний долг убитому, Паша поднялся на ноги и зашагал прочь из города, минуя заграждения из колючей проволоки на самой границе — было похоже, что кто-то пытался не выпустить смертельно больных за пределы города. Только ничего не удалось. Миновав последнее заграждение, он наткнулся на яму, в которой совсем недавно была размещена огневая точка. На дне ямы лежали три тела. Все были в военной форме. На бруствере покоился пулемет с полностью израсходованной лентой. Это был последний заслон. Заслон, которому суждено было навечно остаться на границе охраняемой территории. Видимо, последний из троих бойцов совсем недавно был еще жив. Это он расстрелял приближавшегося к нему Толика. И у Павла возникли серьезные сомнения, что солдат сначала предупредил того, что откроет огонь в случае неповиновения. Нет, длинная очередь прошила Толика насквозь. Впрочем, и стрелку оставалось недолго. Он буквально захлебнулся собственной мокротой. Разжившись у покойных двумя рожками для автомата, Павел отправился в дальнейший путь. Ему предстояла долгая дорога. Но самым отвратительным было то, что направление он для себя не определил. И даже не мог представить, чем следовало бы руководствоваться при выборе пути. Он насмотрелся за последние два дня всякого в Ростове-на-Дону, большом городе. Что творилось в других городах — в Питере, в Москве, в Новосибирске — парень даже представить себе не мог.

— Эй! — от размышлений его отвлек вскрик, в котором причудливым образом смешивались удивление, не доверие и радость.

Павел обернулся на возглас и едва нос к носу не столкнулся с той самой девушкой, которую, возможно, именно его вмешательство спасло не так давно от мрачных событий. Довольно юная особа была в том же платье, в котором он ее видел позавчера, только легкое летнее платьице, скорее даже сарафан, сводивший еще совсем недавно с ума, Павел мог бы за это поручиться, особей мужского пола, теперь выглядел не лучшим образом. Одна лямка была разорвана и безвольно свисала, оголяя весьма притягательное плечо. На ткани застыли капли крови. Волосы были растрепаны, а темные круги под глазами выдавали бессонно проведенную ночь.

— Привет… — девушка неловко переминалась с ноги на ногу. — Я так и не сказала тебе спасибо за позавчерашний случай… Ты как?

— Нормально, — ему вовсе не улыбалось в данный момент беседовать с симпатичной девушкой, надо было решать, что делать дальше. — По крайней мере, гораздо лучше, чем у многих других…

— Это точно. Моя мама… — девушка опустилась на корточки и слезы закапали на дорожное покрытие.

— Ну ладно-ладно, успокойся, — Павел присел рядом и попытался неловко обнять девушку за плечи, чувствуя, как ее слезы орошают его гимнастерку. — Ну-ну, будет убиваться…

Через пару минут девушка успокоилась и пристально посмотрела на своего недавнего «спасителя», задержав взгляд на его лице, словно пытаясь прочесть его мысли по выражению на нем.

— Что ты собираешься делать? — вопрос был задан уместно, но Павел все равно задумался.

— Уходить из города, — он не думал долго, ведь мысли его самого тоже крутились вокруг этого вопроса. — Здесь, думаю, больше делать нечего.

— А куда пойдешь?

— Пока не знаю. Скорее всего, в ближайший крупный город. Мне безумно интересно, такое происходит только у нас, или болезнь царит везде…

— Думаю, что везде. Я вчера радио слушала… Говорят в Москве введен режим эпидемии. Там люди вовсю умирают…

— А у нас разве нет? Когда я уходил из части, на ногах оставалось не больше четверти личного состава. Остальные либо болели, либо уже умерли. Моего приятеля эта неизвестная зараза тоже прикончила…

— Мне жаль…

— Теперь уж ничего не поделаешь. В-общем, я решил уходить.

— Возьми меня с собой, — она пристально вгляделась ему в глаза.

Они стояли друг напротив друга и смотрели в глаза друг другу, не произнося ни слова. У Павла в душе копошились серьезные сомнения, насчет удачности решения взять ее с собой. Он собирался идти пешком, поэтому дорога представлялась ему отнюдь не увеселительной прогулкой. Впереди лежали многие километры пути. Что могло произойти в дороге, ему сейчас было неведомо. В конце концов, они оба могли заболеть. Или заболел бы кто-нибудь один из них. И что следовало тогда предпринять? Паша не знал ответов на свои вопросы. Поэтому, тряхнув головой, словно выгоняя оттуда непрошеные сомнения, он принял решение.

— Хорошо, мы пойдем вместе. Только сначала подберем тебе соответствующий гардероб, — он укоризненно посмотрел на ее босоножки; в таких она даже теоретически не смогла бы много пройти. А дорога предстояла неблизкая, особенно если учесть, что конечный пункт назначения оставался неизвестным.

Спустя два часа, они, наконец, нашли магазин спортивных товаров, периодически вынужденные скрываться за углами домов от беспрестанно шастающих по округе групп мародеров. В этих группах все чаще попадались вооруженные люди. И даже несмотря на наличие у него автомата с полным рожком и двумя запасными в рюкзаке за плечом, Павел предпочитал не рисковать. Теперь он был не один, а, следовательно, чувствовал ответственность за девушку, которая была рядом с ним.

Совсем не большой магазинчик, над которым гордо поблескивала в лучах давно минувшего зенит солнца надпись «Спорттовары», приютился в довольно узком переулке. Как ни странно, но дверь его была прямо-таки гостеприимно распахнута. Внутри царил полумрак, в котором манекены, одетые в спортивные костюмы, казались посетителями, всего лишь остановившимися на минуту подумать, стоит оформлять покупку или нет. Приглядевшись повнимательней, дождавшись, пока глаза привыкнут к скудному освещению в магазине, Павел заметил неподалеку за прилавком молодого парня, на несколько лет моложе, чем он сам. Он даже сначала принял его за очередной манекен, но тот шевельнулся, и Паша занял боевую стойку, передернув затвор автомата. Похоже, это движение нисколько не напугало парня, потому что он с равнодушным выражением на лице отвернулся, рассматривая что-то, привлекшее его внимание в глубине магазина.

— Берите, что хотите, — его южный говор выдавал в нем коренного жителя этих мест. — Выбирайте, не торопитесь — магазин, думаю, сегодня закрываться не будет… И не волнуйтесь, денег я с вас все равно не возьму. Что-то мне подсказывает, что скоро не останется никого, кому может понадобиться продукция такого рода… Так что можете смело воспользоваться возможностью на халяву прибарахлиться.

Павел подошел к продавцу поближе, чтобы лучше его разглядеть. Парню едва ли стукнуло двадцать. За рубежом он еще считался бы несовершеннолетним. Однако в России его совершеннолетие уже было свершившимся фактом. Что подтверждала початая бутылка армянского коньяка, стоявшая недалеко от кассы. Там же была разложена нехитрая закуска. Гостеприимным жестом продавец показал на «поляну».

— Не откажите в любезности разделить трапезу со мной. Судя по всему, не так много осталось живых, чтобы побрезговать душевной компанией. Ну как?

У Паши с утра во рту маковой росинки не было, и желудок его требовательно заурчал при виде нарезанной сырокопченой колбасы. Переведя взгляд на спутницу, он убедился, что она чувствует нечто подобное. Поэтому думать ему даже не пришлось.

— Ну что ж, если гостеприимный хозяин приглашает, буду рад ответить согласием. Вот только подберу что-нибудь моей спутнице…

— Да ладно, с утра одежду выбирать будешь. Смотри: темнеет уже.

И действительно, солнечный диск стремительно катился вниз, и уже начал скрываться за линией горизонта. Поэтому они решили отозваться на приглашение продавца и заночевать прямо в магазине.

Ужин получился довольно скромным, но вместе с тем весьма сытным. Хлеб еще был свежим, колбаса вкусно пахла чесноком и приправами, коньяк под нарезанный аккуратными дольками лимон шел совсем не плохо, и вскоре Павел почувствовал, что наелся. Он устало откинулся спиной на стену за прилавком и прикурил сигарету.

— Надеюсь, никто не возражает против соседства с заядлым курильщиком?

— Ну раз уж прикурил… — парень и сам потянулся к оставленной на полу пачке, ловким щелчком достал сигарету и сам закурил, сделав глубокую затяжку и закашлявшись. — Вот уж думал, что никогда не начну курить. А теперь уже все равно…

— Как тебя зовут? И как ты вообще здесь оказался?

— Ну, видя мою униформу, нетрудно догадаться, что я работаю… в смысле, работал в этом магазине. Зовут меня Матвей. Лет мне двадцать. Кстати только позавчера исполнилось…

— Поздравляю…

— Спасибо. И, как видите, сама природа преподнесла мне чудный подарок к дню рождения. Я слышал выстрелы. В городе стреляют? Я думал, только здесь, на окраине такое…

— По всему городу сплошные военные действия. Удивительно, что до тебя еще не добрались…

— Да у меня и брать-то особо нечего. Спортивные костюмы с кроссовками? Да пусть забирают, жалко мне что ли. Я тут уже второй день сижу в магазине. Прошлой ночью в продовольственный магазин выбирался. Вокруг ни души, только на рассвете мимо магазина прошел мужчина. Выглядел он так, словно уже умер, а потом вернулся с того света. И брюки, и рубашка на нем были настолько грязными, что их первоначальный цвет остался для меня загадкой. Да и порваны были довольно сильно. Этот мужик непрерывно кашлял и прижимал руку к боку. Потом он пропал из моего поля зрения, и я и думать про него забыл. Ну а вы как здесь очутились? Ты, судя по форме, явно военный. Да и автомат у тебя что ни на есть боевой. Здешний?

— Служил здесь. Позавчера в моей части началась эта чертовщина, а когда я уходил, мертвых и умирающих было уже явно больше чем живых. А здоровых вообще практически не осталось.

— Кто-то распускал вчера слухи, что это военные придумали очередное опасное для жизни заболевание и выпустили его на свободу… — впервые в разговор вмешалась девушка.

— …себе же на погибель. Вряд ли. Ну а раз ты заговорила, то давай, представляйся.

— Меня зовут Юля, — она некоторое время помолчала, словно собираясь с мыслями. — Я здешняя. Вчера моя мама умерла, — девушка готова была снова заплакать, но усилием воли заставила себя успокоиться. — Вот так я и осталась одна. Пошла, куда глаза глядят, и наткнулась на тебя.

— Ну, на меня, положим, ты наткнулась на один день раньше…

— Давай не будем про это вспоминать.

— А что случилось? — Матвей затушил сигарету и подсел поближе.

Юля предпочла не замечать вопроса. А, может, просто не услышала его, погрузившись в раздумья. Вместо нее ответил Павел:

— Все дело в том, что два козла вздумали пристать к симпатичной девчонке. И им это едва не удалось. Я вовремя подошел.

— Молодчина, — похвалил Матвей. — Вступился за девушку, это святое. Сам-то цел остался?

— Да так, помяли немного… Терпимо.

— Ну ладно, — продавец медленно поднялся на ноги, завершая тему разговора. — В-общем вы устраивайтесь поудобней. Ночь впереди будет длинная. Можете снимать с вешалок костюмы и кидать их на пол — хоть какая-то подстилка получится. Все, пойду я спать.

— Что ты намерен делать дальше?

— Не знаю, — Матвей глубоко задумался. — Пока планирую пережить ночь, а там видно будет.

Было заметно, как парень, совсем еще юноша, заметно помрачнел, но поспешно отвернулся от них, чтобы скрыть мрачное выражение на лице.

— Ты в Ростове живешь?

— Ага. Квартиру снимаю. Сам я из Лихой. Городок в Ростовской области…

— Домой не звонил?

— Звонил. Пока мобильная связь не вырубилась названивал. Дома никто трубку не брал. У меня там мама старенькая уже, и батя алкаш, чтоб его… Судя по тому, что творится здесь, там то же самое. Вот я и решил не возвращаться…

— Как же так? А если родным твоя помощь понадобится?

— Если там такая же ситуация, я им уже ничем помочь не смогу, — парень шмыгнул носом и отвернулся.

— Ну как знаешь, я тебе нотации читать не собираюсь.

— Вот на этом спасибо. Ладно, вы как хотите, а я спать. Спокойной ночи, — он расстелил несколько костюмов друг на друга прямо на полу, улегся, и вскоре до них донеслось его спокойное ровное дыхание.

Павел сделал для своей спутницы подобие лежака в глубине магазина и призывно махнул ей рукой.

— Укладывайся здесь.

— А ты?

— За меня не беспокойся. Устроюсь как-нибудь. К тому же спать я пока не собираюсь — покараулить бы надо. А там видно будет…

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной…

Через несколько минут девушка спокойно спала. Паша походил по магазину, прислушиваясь к малейшему шороху на улице. Однако поблизости от магазина было тихо. Он прислонился спиной к стойке продавца и переложил автомат поудобней. Случись чего, и ему понадобилось бы всего лишь мгновение, чтобы прийти в полную боевую готовность. Сигарета медленно тлела, зажатая в уголках губ. Павел обошел стойку, налил себе еще стопку коньяка, с удовольствием смакуя, выпил, закусил долькой лимона и вернулся на прежнее место, прикурив еще одну сигарету. Минула полночь, а он все еще настороженно вглядывался в темноту, ловя ухом каждый шорох. Но улица снаружи оставалась пустынной, лишь вскоре после полуночи прошел по проезжей части какой-то субъект. Он остановился напротив магазина, словно решая, стоит входить или нет, а затем отправился дальше и вскоре шум его шагов затих. Через несколько минут его сморил-таки настороженный сон.

Очередное утро в Екатеринбурге начиналось не так, как все остальные. Еще вчера врачи носились по вызовам, которые поступали ежеминутно на пульт диспетчеру. Неизвестное заболевание приобретало угрожающие масштабы. Люди заболевали и умирали, многие так и не дождавшись помощи. Даже беспрецедентное решение местного отдела Министерства Здравоохранения привлечь на помощь гражданское население, всех, у кого были хотя бы малейшие медицинские навыки, не увенчалось успехом. К вечеру предыдущего дня уже и гражданские и врачи были едва ли не поголовно больны. Люди торопились покинуть Екатеринбург: кто-то спешил уехать на дачу, кто-то уходил в горы под предлогом того, что на высоте воздух чище. К вечеру на всех дорогах, ведущих из города, были выставлены заставы. Впрочем, и военные на заставах были практически все больны, да и дезертирство расцветало буйным цветом.

К утру по всем каналам сообщили, что Министерство нашло вакцину против болезни, и вскоре она начнет поставляться во все поликлиники и больницы. Однако сами местные врачи в ответ на все вопросы лишь сокрушенно качали головой — вакцины не было. Волнения в народных массах росли, что вылилось в уличные беспорядки. Люди вооружались кто чем попало и шли из города. К утру командованием Уральского Военного округа был распространен приказ о применении огнестрельного оружия при попытках покинуть город. Исключение не делалось даже для женщин и детей. На дорогах натягивалась колючая проволока, и устанавливались огневые точки. На одной из них в течение дня были расстреляны несколько десятков мирных граждан. Их тела так и оставались висеть на колючей проволоке в назидание остальным. Сами военные так же теряли одного за другим способных держать оружие бойцов. К вечеру очередного дня боеспособной оставалась максимум четверть изначального состава.

К полудню следующего дня заграждение на одной из дорог было прорвано. Многочисленная группа молодых людей, вооружившись огнестрельным оружием, под видом мирных граждан, желающих вступить в переговоры, подошли к заставе практически вплотную и в упор расстреляли всех, кого угораздило попасть им под прицел. Подмогу вызвали слишком поздно. Окопавшись на заставе, молодые люди, все без исключения вчерашние студенты удерживали свободный проход, давая возможность горожанам выйти из города. Им удалось продержаться до вечера против резервного батальона Вооруженных Сил, которым в поддержку была придана рота ОМОНа. Выйти и выехать из города под перекрестным огнем удалось нескольким тысячам горожан. Затем сопротивление было сломлено. Все студенты, которым удалось пережить перестрелку и штурм, были расстреляны без суда и следствия как изменники Родины.

На следующий день с рассветом все тела погибших были собраны и вывезены за пределы города, где их просто сбросили в общую яму и присыпали землей. Этот приказ солдаты регулярной армии выполнили, но уже скрипя зубами. Морально они сами были на стороне студентов, но приказам обязаны были подчиняться. Впрочем, подчинились не все. Несколько бойцов их той самой роты ОМОНа отказались подчиниться приказам вышестоящих по званию и были расстреляны и брошены в яму вместе со студентами.

И хотя телевидение еще вполне сносно работало, ни слова не было сказано в течение дня в новостях о происшедшем. Лишь только на главной местной станции телевещания в районе полудня сами сотрудники забаррикадировались в студии и в течение часа рассказывали правду о том, что происходило и на заставе, и в других частях города. Военные долго безуспешно пытались ворваться в студию, пока кому-то наверху не пришла в голову мысль, что вовсе незачем пытаться ворваться внутрь. Студия была накрыта артиллерийским огнем и погребена под обломками уничтоженного здания. Все участники трансляции из студии были названы предателями Родины.

В самом городе с прежней силой бушевали беспорядки. Тут и там возникали один за другим случаи мародерства. Военные уже не пытались отлавливать и отстреливать мародеров, махнув на них рукой. Им была поставлена задача закрыть город. То, что происходило внутри, тех, кто был наверху, волновало мало. Точнее, совсем не волновало.

По городу все реже можно было увидеть машины «скорой помощи». Гораздо чаще на улицах встречались армейские грузовики. Военные пытались уследить за возможными приготовлениями к штурму застав. Самых больших сюрпризов ожидали естественно от студенчества. Молодежь, легкая на подъем, была разве что не пофамильно на контроле и военных. Любые группы молодых людей после случая на заставе моментально останавливались военными патрулями и досматривались. Один такой досмотр к вечеру привел-таки к очередной вооруженной стычке. Патруль остановил пятерых совсем еще подростков с требованием приготовить личные вещи к досмотру. Один из патрульных сразу получил пулю в лоб. Второму повезло больше — он успел укрыться за углом и отстреливался до прихода подкрепления — те оказались поблизости. Подростки попытались скрыться, но были блокированы и уничтожены. Когда двое последних бросили оружие и подняли руки над головой, показывая, что сдаются, командир подразделения лично расстрелял обоих очередью из автомата. Правда, его бойцы его не смогли поддержать в настолько бесчеловечном поступке. Одно дело было отражать нападение вооруженных людей и совсем другое — стрелять в безоружных, тем более совсем еще детей. За свой поступок командир моментально схлопотал очередь в спину, выпал из машины и был оставлен прямо посреди улицы.

Жизнь в городе все еще продолжалась, хотя ее привычный распорядок был безвозвратно утерян. Люди засыпали ночью в страхе, что не смогут проснуться с утра. И все в меньшем количестве окон загорался в темное время суток электрический свет.

Новосибирск располагался значительно дальше на восток, но инфекция началась там практически в то же самое время, что и в европейской части России. И с теми же ужасающими результатами. В считанные часы один из крупнейших сибирских городов был объят паникой и страхом ожидания. Ожидания неизвестно чего. Врачи уже в первые дни сбились с ног в попытках хоть как-то помочь людям. Они и сами становились жертвами инфекции, которая с ужасающей скоростью распространялась на громадные расстояния. Средства массовой информации наперебой твердили о появлении вакцины, но день проходил за днем, здоровых людей оставалось все меньше, смертность возросла многократно, а вакцины все не было.

Число вооруженных столкновений становилось все больше. Дезертирство среди военных приобрело масштабы всеобщего исхода. Стараясь сдержать поток людей на выходе из города, военные, не дожидаясь приказов командования, открывали огонь на поражение. Гражданские, хоть и были вооружены чем попало, отвечали тем же. Вскоре потери от вооруженных конфликтов уже едва ли не приравнивались к инфекционным.

Не все из военных придерживались единой точки зрения, что следует превратить город в карантинную зону и никого из города не выпускать. В полдень накануне командир одной из застав открыл выход из города. Все несогласные с ним на заставе были обезоружены и взяты под стражу. В течение нескольких часов проход был открыт, пока кто-то из вышестоящих не заметил неладное. Проход был перекрыт, а все участники несанкционированной командованием акции были казнены.

Вечером следующего дня в городском Дворце Культуры было собрано экстренное собрание. Необходимо было решать, что предпринимать дальше. В зале присутствовал и мэр города, и командир воинской части, базировавшейся в Новосибирске. Оба находились под внушительной охраной. Впрочем, возможные вооруженные конфликты были практически исключены, так как здание было оцеплено военными и милицией, а каждый входящий внимательно досматривался на предмет наличия оружия.

Первым слово взял мэр, сам уже безнадежно больной:

— Уважаемые сограждане, я специально хотел созвать это собрание, дабы прояснить некоторые вопросы касательно нашего мирного сосуществования с военными. До меня дошли некоторые слухи…

— Какие там слухи! — с первого ряда поднялся высокий седой мужчина. — Уже давно не секрет, что военные открывают огонь на поражение, стоит кому-либо приблизиться на расстояние выстрела. Мы так и будем терпеть подобные выходки, или все-таки военщина несколько поумерит свое служебное рвение?

— Я прекрасно понимаю ваш праведный гнев, но… — мэр замялся, — вы же понимаете, что военным я приказы не отдаю…

— Тогда пусть нам ответят те, кто отдает бесчеловечные приказы! — рев одобрения поднялся в зале, толпа приветствовала каждое слово мужчины из первого ряда. — Или смелости не хватает?

— Ну почему же? — с места рядом с мэром поднялся мужчина в возрасте, одетый в военную форму. Его отличительной особенностью были круглые очки в тонкой оправе, похожие на те, которые любил носить Берия. — Я с удовольствием вам отвечу на все вопросы, если сочту их достоянными ответа.

— Мой первый вопрос, по-вашему, недостоин? Вопрос, посвященный беспределу ваших людей?

— Позвольте, милостивый государь, — голос был скрипучим как плохо смазанные дверные петли, — о каком беспределе вы говорите?

— Вы стреляете в мирных граждан!

— В мирных граждан? Это вы про тех, кто подходит к заставе с оружием в руках? Это их вы считаете мирными? Да я только за последние два дня потерял убитыми и тяжелоранеными восемнадцать человек! А ведь это если не считать заболевших… Мы, сударь, стреляем не сами, а только в-ответ на агрессию по отношению к нам.

— Женщины и дети тоже, по-вашему, способны на агрессию?

— Если у женщины в руках ружье, а у ребенка автомат, да, они способны на агрессию. Вы были в Чечне? Нет? А я был. И там у каждого мальчишки с детства в руках автомат, с которым он уже способен обращаться как взрослый. Так что не говорите мне, прошу вас, про женщин и детей.

— Но почему нам мешают выбраться из города? У многих есть дачи за городом, там воздух чище. Может, туда инфекция еще не добралась…

— У меня приказ, полученный из столицы. В городе объявлен карантин. Не хотелось бы вам лишний раз напоминать, но у нас настоящая эпидемия. У меня три четверти личного состава уже больны. А вы еще усугубляете. Как я могу выпустить из города больных людей? Чтобы они дальше понесли заразу? Туда, где, как вы говорите «воздух чище»? И расширить тем самым зараженную территорию?

— Так что же нам теперь, сидеть привязанными в городе?

— Да. Именно это я вам и предлагаю. Даже не предлагаю, а настоятельно советую.

— И до каких пор это будет продолжаться? — это выкрикнула женщина из задних рядов.

— До тех пор, пока не снимут карантин, — офицер невозмутимо повернулся в сторону, откуда был адресован вопрос, — или не введут вакцинацию. Одним словом, пока не закончится эпидемия… У вас есть еще вопросы?

— Когда будет вакцина?

— Врачи обещают со дня на день. На этом у меня все, — офицер невозмутимо спустился со сцены и прошествовал к выходу в сопровождении двух автоматчиков.

В зале поднялся ропот, который перешел в жаркий спор. Люди излишне эмоционально дискутировали друг с другом. Одни предлагали наплевать на запреты военных и прорываться из города, другие призывали не пороть горячку и дождаться вакцины. Дебаты не обошлись без рукоприкладства, и нескольким людям расквасили нос, а одному его сломали. Собрание затянулось до поздней ночи, но к единому мнению прийти так и не получилось.

На следующий день по всему городу были разбросаны листовки с призывом покончить с властью военных в городе. Содержание было приблизительно следующим:

НЕ ВЕРЬТЕ ВОЕННЫМ ГРАЖДАНЕ — ОНИ ВАС ОБМАНЫВАЮТ.

1. ВЫХОД ИЗ ГОРОДА БУДЕТ ОТКРЫТ ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА НЕ ОСТАНЕТСЯ НИ ОДНОГО ВОЕННОГО, ЧТОБЫ ЕГО ЗАКРЫВАТЬ.

2. НИКАКОЙ ВАКЦИНЫ НЕТ И ВРЯД ЛИ ОНА КОГДА-НИБУДЬ ПОЯВИТСЯ.

3. ВОЕННЫЕ ПРИЗЫВАЮТ НАС К МИРУ, А САМИ ОТКРЫВАЮТ ОГОНЬ ДАЖЕ ПО БЕЗОРУЖНЫМ ЛЮДЯМ.

4. КАРАНТИН БЫЛ ОБЪЯВЛЕН С ЦЕЛЬЮ СКРЫТЬ ПРАВДУ ОТ НАРОДА. ПРАВДА В ТОМ, ЧТО ИНФЕКЦИЯ — ОШИБКА ПРАВИТЕЛЬСТВА.

Из города часто выезжали армейские грузовики. Один журналист набрался смелости и умудрился незаметно проследить за одним таким грузовиком. Он сам был в ужасе от тех снимков, которые у него получились. Грузовики были доверху набиты телами мертвых. Грузовик был остановлен у края обрыва, и двое военных прямо вилами стали сбрасывать тела вниз. Никто не заботился о том, чтобы похоронить погибших — их просто выбрасывали. Журналисту удалось незамеченным пробраться обратно в город. Он заперся в типографии и всю ночь там кипела работа. Утром увидел свет выпуск местной газеты, в котором на главной полосе был расположен снимок «захоронения». Прилагалась и небольшая статья, содержание которой было схожим с листовкой. Журналист не стеснялся в-открытую задавать вопросы администрации и военному командованию. За свою смелость он поплатился жизнью. Днем он был задержан военными, а уже спустя час был расстрелян как изменник Родины. Формулировка обвинения не отличалась оригинальностью. Очередной день сменился ночью. Эпидемия по-прежнему властвовала в городе. Далеко не всем из отправлявшихся ко сну суждено было увидеть рассвет следующего дня.

Очнулся Павел, словно от толчка, когда серый рассвет уже вовсю заглядывал в магазин через стеклянные двери. Юля спокойно спала там, где он ее оставил. Из-за стойки доносился какой-то неясный шорох. Моментально стряхнув с себя остатки сна, Паша бросился за стойку, чувствуя, что произошло что-то неладное.

Предчувствие его не обмануло. В магазине наряду со спортивными костюмами и обувью продавался разнообразный инвентарь, в том числе гарпуны для подводной охоты. И сейчас такой гарпун был вонзен в шею Матвея, чуть повыше адамова яблока, хищно выставив наружу из макушки парня зазубренное острие. Судя по всему, продавец за ночь обдумал сложившуюся ситуацию и пришел к выводу, что улучшения не последует. Поэтому он и решил свести счеты с жизнью столь жутким способом, выстрелив себе в горло гарпуном. А шорох, который сейчас слышал Павел, издавали ноги парня, которыми он сучил в предсмертной агонии. Проснись Паша хоть на несколько секунд раньше, и у него был хоть незначительный, но все-таки шанс спасти Матвея, попытаться его отговорить от опрометчивого поступка.

Через минуту все было кончено. Продавец тихо лежал без малейшего движения на полу за прилавком. Павел накрыл его спортивной курткой и отправился будить Юлю.

Спросонья девушка сначала испуганно озиралась по сторонам, но потом разглядела Павла и немного расслабилась. Правда в ее взгляд снова вернулась настороженность, когда она увидела его мрачное выражение лица.

— Паш, у нас все в порядке? Где наш вчерашний гостеприимный хозяин?

Вместо ответа он подвел ее к месту, где полулежал, прислонившись к стойке с внутренней стороны Матвей. Вопреки его опасениям, Юля вовсе не поспешила расстаться со съеденным вчера. Только изо рта у нее вырвался тяжелый полувздох-полустон.

— Как это он? Почему?

— Наверное решил, что шансов у нас все равно нет… Нашел, как ему показалось, самый простой способ избавиться от проблемы.

— Но чтоб так…

— Ну не автомат же ему было доставать у меня спящего… К тому же я бы все равно услышал и проснулся.

— Блин, не могу… — она все-таки отбежала вглубь магазина, и ее желудок рванулся наружу, освобождаясь от не до конца переваренного ужина.

Павел терпеливо ждал, пока она закончит, деликатно отвернувшись ко входу, именно поэтому он первым заметил, что в магазин вошли двое мужчин. Вид у обоих был потрепанный. И оба они, походе, были больны, но еще держались на ногах, а следовательно представляли опасность. От того, кто стоял ближе, неудержимо разило перегаром, видимо, он таким образом пытался справиться то ли с болезнью, то ли с вызванным ею стрессом. А может, и с тем, и с другим одновременно.

— Ну, что тут у нас? — первым заговорил тот, кто стоял ближе.

Павел с тоской посмотрел на автомат, который он столь недальновидно оставил за стойкой. Теперь ему пришлось бы сделать не меньше трех шагов, чтобы до него добраться. Но он предпочитал не рисковать — ведь мужчины могли быть вооружены. Поэтому он стоял и молча ждал продолжения.

— Гляди-ка, — это второй подал голос, — их тут двое. Да и девочка вполне себе аппетитная. Иди сюда, крошка. А ты, солдатик, побудь пока в сторонке. Или погуляй на улице. Погода сегодня чудесная…

Одновременно с последними его словами, его спутник сделал первый шаг навстречу. Секунды потянулись для Павла медленно, словно прокручивались в замедленной съемке. Повернувшись вполоборота к своей спутнице, он заметил, что она благоразумно ушла с линии возможного огня, и это решило все. Сделав короткий шаг по направлению к ближнему противнику, он нанес сокрушительный удар с разворота ногой в голову мужчине. Тот от неожиданности резко вздохнул и тяжело осел на пол, сразу схватившись за голову. Сквозь пальцев у него показалась кровь. Паша мог себе представить, что сейчас творилось в голове у его противника. Частая практика уличных драк сказывалась. У того в мозгах сейчас били колокола, как во время благовеста в церкви.

Второй моментально оценил ситуацию, сделал вывод, что складывается она отнюдь не в его пользу и решил ретироваться. Спотыкаясь и поскальзываясь на скользком полу, он выскочил на улицу и вскоре свернул за угол, исчезнув из поля зрения. Первого Павел поднял с пола как мешок с тряпьем и пинками выгнал за дверь магазина, проследив за неудавшимся «героем-любовником» до того же самого угла, за которым скрылся секундами ранее его приятель. Затем он повернулся к девушке:

— Извини, что тебе пришлось с этим столкнуться. Новый мир сулит нам полно подобных сюрпризов…

— Спасибо тебе, — голос Юли дрожал. — Ты снова меня спасаешь…

— Да ладно тебе, все нормально. Я согласился взять тебя с тобой, а значит добровольно взвалил на себя обязательства по твоей защите от подобных посягательств. Ну что, а теперь пойдем выберем тебе подходящий костюм.

Вскоре они выбрали для Юли спортивный костюм, к которому Павел присовокупил пару легких кроссовок. Девушка теперь выглядела так, словно только что вышла из дома на утреннюю пробежку. Критично осмотрев ее с головы до ног, он махнул рукой.

— Ладно, на первое время вполне сойдет. А вот позже раздобудем тебе что-нибудь более толковое…

— А чем тебе эти вещи не нравятся?

— Понимаешь, если ты выходишь побегать вокруг своего дома, лучше кроссовок тебе не найти. Но для долгой и изнурительной ходьбы такая обувь определенно не подходит. Ты себе ноги в кровь собьешь после первой же сотни километров.

— Сотни километров? Мы что, на Северный полюс собираемся? — выражение лица у Юли было настолько комичным, что он невольно рассмеялся.

— Нет, конечно, — проговорил Паша, отсмеявшись, но лично я в Ростове оставаться и даже задерживаться не намерен, а ты сама попросила взять тебя с собой. Поэтому пойдем к столице. Может, кого-нибудь встретим по дороге…

— …вроде таких вот субъектов… — она иронично хмыкнула.

— Может быть. А может, вполне нормальных, адекватных людей, других выживших. Лично я очень на это рассчитываю. И вообще, — он повесил автомат себе на плечо, — пойдем через город. Вдруг здесь еще удастся прибарахлиться. Да и еды надо набрать. Только давай осторожнее… По сторонам внимательней поглядывай.

В свете восходящего солнца двое молодых людей вышли из спортивного магазина и направились вдоль по дороге, прямо по проезжей части в сторону центра города.

Людей на улицах почти не было. Большой город имел заброшенный вид. Кое-где еще были видны люди, но возникало ощущение, что их перемещения не имели определенной цели. Павел и его спутница прошли мимо группы из четверых мужчин, который были поглощены разграблением продуктового магазина. Один из них обернулся и стал в-открытую разглядывать девушку, но к нему подошел его товарищ, кивнул в их сторону, с уважением покосился на автомат на плече у парня, что-то тихо сказал, и они оба отвернулись. Вряд ли они решились бы напасть на молодых людей, один из которых был хорошо вооружен. Им не помогло бы даже их численное преимущество. Паша только мрачно усмехнулся, и они с Юлей отправились дальше, не обменявшись с мужчинами ни одним словом.

Спустя полчаса они были в центре города. Здесь движение было немногим более оживленным. Павел приметил солидный джип, припаркованный в самом центре площади. Небрежно прислонившись к дверце водителя, рядом покуривал молодой человек. Он кинул равнодушный взгляд на пару путников и уже собирался отвернуться, но тут, видимо, его посетила какая-то мысль.

— Эй, — окрик был беззлобным, но Паша все равно напрягся и, разворачиваясь к незнакомцу, поправил автомат на плече, незаметно подтянув его к руке. Теперь достаточно было одного мгновения, чтобы открыть огонь на поражение.

— Привет, — ответил он негромко, но уверенно, давая молодому человеку понять, что предпочитает не вступать в пустые диалоги с незнакомцами.

— Куда направляетесь?

— Подальше из города, — он знал, что многие беседы, начинавшиеся на первый взгляд так вот мирно, приводили к стычкам.

— Забавно. Мы с приятелем тоже хотим отсюда смыться, и чем быстрее, тем лучше. Может, нам по пути?

Значит, их было двое. Конечно, слова парня ничего не значили — с тем же успехом их могло оказаться и пять человек. Палец Павла незаметно скользнул к скобе предохранителя. Счет пошел на секунды. Его напряженность не осталась незамеченной для незнакомца, потому тот примирительно поднял руки, показывая, что в них ничего нет.

— Спокойно, молодежь, — он добродушно оскалился, — если нам не по пути, значит не по пути. Расслабься солдатик, я просто пошутил.

— Заметано, дружище, — Павел совсем немного расслабился, но при этом не терял бдительности. — У вас с другом своя дорога, у нас — своя.

— О кей, расходимся.

Паша потянул Юлю за руку, и она послушно двинулась следом, опустив взгляд себе под ноги. Они не заметили, что второй парень вышел из-за дерева, где, по всей вероятности, справлял малую нужду, и присоединился к первому, и они оба долго смотрели вслед ушедшим. И прежнего добродушия в их взглядах не наблюдалось.

Юля внезапно дернула Павла за ремень автомата. Он остановился, вопросительно на нее взглянув, а она просто молча кивнула в сторону продуктового магазина. Паша понял ее без слов. Еще бы, ведь он сам говорил о том, чтобы запастись едой впрок хотя бы на несколько дней пути.

— Спасибо, Юляш, я что-то задумался. Мог запросто пройти мимо и не заметить магазин. Ну что, пойдем, посмотрим, чем мы сможем там поживиться.

Дверь магазина была приоткрыта — видимо, кто-то уже наведывался сюда. А может, болезнь застала всех врасплох, и подумать о закрытии магазина уже никто не смог. В любом случае, следов разбоя не было, а дверь была аккуратно приоткрыта. Павел огляделся по сторонам и первым зашел в полумрак магазина. Хотя был разгар дня, и ярко светило солнце, в магазине было довольно темно из-за того, что большая часть стеклянных стен была закрыта жалюзи.

В магазине не было ни души. Правда, до их ушей доносился легкий шорох, но он не придал ему значения.

— Мыши, — устало констатировал он и тут же остался в магазине в одиночестве — его спутница во мгновение ока очутилась на улице.

— Терпеть не могу мышей, — Юля сконфуженно замолчала. — Фууу, отвратительные создания.

— Ты предпочитаешь остаться одной на улице? А стоит ли так рисковать?

В его словах была большая доля резона, и, поморщившись, Юля зашла обратно в магазин. Снаружи мог быть кто-нибудь несравнимо опаснее мышей. Так что пять-десять минут можно было и потерпеть.

— Если хочешь, останься у входных дверей, — Павел решил не мучить свою спутницу. — Только встань так, чтобы тебя не видно было с улицы.

Кивнув ему, она устроилась на прилавке, недалеко от кассового аппарата, подобрав под себя ноги и с отвращением оглядываясь по сторонам. Ее спутник с усмешкой наблюдал за ней, затем ему это надоело.

— Если увидишь, что кто-то приближается к магазину, — он протянул ей алюминиевую банку с кока-колой, — брось ее на пол. Я буду знать, что кто-то рядом. А сама прячься за прилавок. Хорошо?

— Как скажешь, — похоже, девушку значительно больше волновали сейчас собственные переживания по поводу нахождения по соседству с грызунами, чем собственная безопасность. Неопределенно хмыкнув, Павел отправился вглубь магазина, старатель вслушиваясь и смотря по сторонам. От некоторых стеллажей действительно доносился шорох. Шел он откуда-то снизу. Не иначе мыши пировали, оставшись единственными и полновластными хозяевами в большом магазине.

Позаимствовав на кассе два больших пакета, Паша сбрасывал в них со стеллажей то, что могло долго не портиться. Начал с хлеба, за хлебом последовали крупы, соль с сахаром, консервы. Немного запоздало он подумал, что неплохо было бы раздобыть большую спортивную сумку, в которую поместилось бы значительно больше, чем в эти пакеты, и не было бы опасений, что они порвутся по дороге.

Внезапно его внимание привлек шум, донесшийся от входа. Шум алюминиевой банки, упавшей на пол. А затем последовал женский вскрик. Со всех ног он бросился обратно, уронив пакеты, и увидел, впрочем, без особого удивления, недавнего собеседника и его приятеля, которые зашли в магазин, выследив их. Один из парней сейчас тащил из-за прилавка Юлю, вцепившись ей всей пятерней в волосы, а второй озирался по сторонам, ожидая его приближения. Самым плохим было то, что он сжимал в руке пистолет.

Первый парень вытащил девушку из-за прилавка как раз в тот момент, когда очередь из автомата оставила его в гордом одиночестве. Он перевел шокированный взгляд на своего товарища, который медленно оседал на пол, прижимая обе руки к животу. Сквозь пальцы вовсю сочилась кровь, а сознание медленно уходило из его взгляда, и он становился мутным.

— Ты сука! — это было все, что оказался способен крикнуть парень.

Он повернулся к выходу и бросился бежать, когда одиночный выстрел автомата отправил его в небытие. Павел не рассуждал. Событий за последние несколько дней для него с избытком хватало. Он без малейшего сожаления расстрелял обоих парней, затем подошел вплотную и сделал контрольные выстрелы в голову.

— Хватит! — это кричала Юля. — Перестань. Ты уже их убил, зачем ты это делаешь?

— Зачем? — он начинал закипать. — Ты меня спрашиваешь, зачем? Солнышко, открой свои очаровательные глазки. Эти два урода сейчас пытались тебя схватить явно не для того, чтобы попить втроем чаю. В сложившейся ситуации единственно возможным для тебя спасением было убийство обоих. И я это сделал…

— Но зачем так?

— Да послушай ты, наконец! — он был близок к тому, чтобы взорваться. — Позавчерашний эксцесс с двумя «вованами» показался бы тебе детскими шалостями по сравнению с тем, что могли бы сотворить с тобой эти молодчики. В реальном мире не осталось милиционеров, которым можно было бы пожаловаться, чтобы они тебя защитили. Здесь каждый выживает как может и при этом старается получить от жизни все по максимуму. Они знали, что сделают с тобой все, что заблагорассудится, и им НИЧЕГО за это НЕ БУДЕТ!

Последние слова Павел выкрикнул прямо в лицо своей спутнице, встряхнув ее при этом за плечи, отчего девушка болезненно сморщилась, словно ждала, что он ее ударит.

— Отпусти меня, — ее голос был и испуганным и злым одновременно. — Сейчас же отпусти.

— Хорошо, — он разжал пальцы, с некоторым негодованием на самого себя отметив, что они оставили довольно заметные следы, на ее чувствительной коже. — Осточертело мне тебя спасать. Отныне поступай, как знаешь. А я умываю руки.

— Ну и пожалуйста.

— Ах так? Ну ладно. Иди, куда хочешь. А я пошел, — он вернулся к набитым едой пакетам и не бросив на обратном пути ни единого взгляда на девушку, вышел из магазина.

Далеко Павел не пошел. Он свернул за угол магазина в парк, присел на скамейку и решил перекусить и посмотреть, что будет дальше. В своих ожиданиях он не обманулся. Через двадцать минут Юля подошла к нему и тихо уселась рядом, не произнося ни слова. Так они и сидели: он — жуя наспех сделанный бутерброд, она — глядя в землю перед собой. Наконец, девушка не выдержала первой:

— Слушай, прости меня, — она с мольбой посмотрела на него, в этом взгляде была такая скорбь, что у Павла кусок застрял в горле. — Ты, конечно, прав. Ты раз за разом меня спасаешь, а я веду себя как малолетняя дура. Мне очень жаль, прости.

— Ладно, проехали, — он с усилием проглотил застрявший кусок и поднялся на ноги. — Идем дальше?

— Конечно. Пойдем.

Они зашагали дальше по улице. Магазин остался позади, в прошлом, как и два мертвых тела внутри. Солнце постепенно приближалось к высшей точке своего размеренного перемещения по небосклону. День шел своим чередом…

А пока Павел с Юлей выбирались из города, во всей России, а если верить сообщениям СМИ, во всем мире люди продолжали гибнуть от неизвестной заразы. Таблетки с болезнью не справлялись, температуру сбить не удавалось. Человек просто сгорал, а если не сгорал, то буквально захлебывался слизью из собственных бронхов…

В городке Светогорске Ленинградской области местные жители воспользовались здешним арсеналом, другом главы администрации оказался хозяин оружейного магазина, и вооружили всех людей, способных держать оружие. Военные с приграничной зоны успели заметить назревающий конфликт, но времени что-либо сделать у них уже не было. Солдаты были блокированы в казарме, их и было-то немного — человек сорок всего, а немногим позднее расстреляны в упор, когда командир части внял призывам сдаться и первым вышел из казармы с поднятыми руками. Пулю между глаз он получил также первым. В следующий час с небольшим происходила настоящая резня. В недавнем прошлом мирные люди, гражданские лица словно обезумели. Они в упор расстреливали военных, тех, с кем еще недавно вполне мирно существовали бок о бок. Сигнал о помощи был послан слишком поздно. Когда помощь пришла, спасать уже было некого. Резервный батальон Северо-Западного Военного округа прибыл на место бойни и с ходу вступил в схватку. Начальство отдало недвусмысленный приказ стрелять на поражение.

Горожане отошли в город на заранее укрепленные позиции. Конечно, мирное население вряд ли могло противопоставить что-либо армейским соединениям, но жители города засели в домах на окраине и поливали свинцом любого, кто пытался приблизиться на расстояние выстрела. Одновременно с этим наиболее мозговитые ребята нашли в городе передвижную радиостанцию, и на всю Ленинградскую область был распространен радиопризыв, адресованный тем, кто еще мог его слышать. Жители Светогорска призывали всех, кто слышит радиопередачу, брать в руки оружие и прорываться с боем из городов. Военные также слышали радиопередачу, но блокировать ее не могли. Переговоры с укрепившимися в городе жителями успешными не были. На любую попытку ворваться в город они отвечали шквальным огнем. Командованию оставалось только догадываться о том, какое количество боеприпасов было у их противника на самом деле. Сам же «противник» прорываться из города не торопился. Многие люди были уже смертельно больны, потому отчетливо сознавали, что уходить им просто некуда.

Военачальник прекрасно понимал, что граница с Финляндией находится в двух шагах, и устраивать новую Линию Маннергейма в его планы не входило. Тем не менее, ничего другого ему не оставалось. В четыре часа утра военные атаковали город со всех сторон, несмотря на то, что сил уже практически не оставалось. Если бы хоть половина из оборонявшихся оставалась дееспособной, у бойцов регулярной армии шансов бы не было ни малейших. Но утомленные тяжелым днем и сжигаемые болезнью, горожане проморгали общий штурм, и военным удалось пробиться в город, оставив, правда, не менее четверти своих на окраинах. Оборона города была смята во мгновение ока. Сам мэр вместе со своим приятелем-оружейником и группой доверенных лиц до последнего держали оборону в здании администрации. Наконец, и их сопротивление было сломлено, когда здание просто забросали гранатами со слезоточивым газом. Самого мэра, слишком еще молодого для своей должности, тяжелораненого захватили в плен. Видя, как верхушка сопротивления больше не может командовать, горожане сложили оружие.

Мэр был расстрелян на площади перед зданием, в котором проходил последний рубеж его обороны. Все это произошло при большом стечении народа. Главу администрации поставили перед строем из двенадцати солдат, и двенадцать одновременных очередей едва не разорвали его на части. Эта казнь спровоцировала новый конфликт. Люди с голыми руками бросались на солдат, стремясь добраться до их начальника отдавшего приказ о расстреле. Однако все было тщетно, и военным быстро удалось погасить новый конфликт, парой выстрелов на поражение призвав всех к порядку. Вскоре все разошлись, и только мертвый мэр лежал на площади, уставив широко открытые остекленевшие глаза прямо в синее небо.

В самом Санкт-Петербурге вооруженные столкновения так же не удалось предотвратить. Даже спешно переброшенные прямо по Неве кораблями Балтийского флота военные не смогли сразу навести порядок в многомиллионном городе. В Северной столице мародерство приобрело прямо-таки гротескные размеры. Тащили все, что плохо или хорошо лежало. То тут, то там вспыхивали потасовки превращающиеся в настоящие драки. В помощь военным были собраны специальные отряды народного ополчения, целью которых было остановить, а по возможности предотвратить грабежи и пожары. Хотя и ополчению с армией общего языка найти не удалось. Поэтому уже через несколько часов по всему городу были зафиксированы случаи перестрелок и массовых расстрелов. В одном из таких конфликтов был смертельно ранен градоначальник. Вскоре военные поняли свою оплошность: не стоило самим собирать и вооружать гражданских. Вместо разрозненных групп людей они получили хорошо вооруженного противника, способного диктовать свою волю окружающим. А изменить что-то было уже поздно.

Санкт-Петербург был охвачен пожарами. По улицам бегали обезумевшие люди. Уже не разобрать было в дыму пожарищ, кто и против кого воюет. Сами военные срывали с формы погоны и знаки отличия и присоединялись к группам гражданских. По городу на телеграфных столбах были развешаны люди — ни одна из противоборствующих сторон не гнушалась столь варварского способа казни. Расстрел был слишком утомительным, да и боезапас не стоило расходовать понапрасну. Полчища воронья кружились над городом, предвкушая пир. Смерть провела своей костистой дланью по Культурной столице России, собирая щедрую дань. Болезнь косила людей десятками, но в вооруженных столкновениях гибло людей ненамного меньше.

Попытки покинуть город не прекращались. Людей не останавливала ни колючая проволока, ни прицельный огонь автоматчиков. На невском проспекте невозможно было пройти и двух шагов, чтобы не споткнуться о какое-нибудь тело, лежащее прямо на дороге. Это стало настолько привычным зрелищем, что никто на это уже и не обращал внимания…

Наконец, утром следующего дня, находясь уже на грани смерти, Министр обороны дал единственно правильную на данный момент команду. Заграждения с городов по его приказу были сняты. Все равно бойцов, способных контролировать все подходы к границам города, становилось все меньше. Прими он это решение немногим ранее, и многих жертв, быть может, удалось бы избежать. Правительство допустило серьезнейшую оплошность. Стремясь запереть инфекцию в пределах городов, оно само спровоцировало все произошедшие конфликты. Но так или иначе, а запрета на выход из города больше не было. Вот только количество желающих покинуть свои дома изрядно уменьшилось — болезнь убивала быстрее автоматной пули. И все же карантин отныне был отменен. С дорог убиралась колючая проволока, солдаты в спешном порядке покидали свои позиции. Утихла оружейная канонада, и город погрузился в беспокойную, но все же тишину. Лишь лопались стекла в зданиях от огня, который в них бушевал, или взрывались колонки на заправочных станциях. Люди, те, кто посмелее, забирали из домов свои вещи и стремились покинуть город. С приближением ночи город стремительно погружался в тишину. Темнота периодически озарялась сполохами пожаров, которые никто особо и не думал тушить…

Когда стемнело, путники уже были километрах в десяти от города. Городские высотки остались позади, а пригородные деревни пока еще не начались. Вокруг все тонуло во мраке, а небо над головой спокойно мерцало мириадами звезд, безразличное к тому, что происходило на планете Земля. Юля смотрела вверх, задрав голову в немом восхищении. Павел, привычный к такого рода зрелищам, ведь их часть базировалась на окраине, и иллюминация практически не мешала хоть каждую ночь разглядывать кажущиеся такими близкими в южных широтах звезды. Вот и теперь небо было ими просто усеяно, но он не обращал на это внимание, перестав, в том числе, удивляться и реакции девушки на такое зрелище.

— Здесь на юге может показаться, что звезд на небе гораздо больше, чем севернее, — он вовремя протянул руку и подхватил под локоть Юлю, которая, засмотревшись, едва не потеряла равновесие. — Не знаю, насколько это соответствует действительности, но видно их здесь действительно лучше…

— Паш, как красиво, — голос девушки был полон настоящего благоговения. — Никогда бы не подумала, что можно увидеть столько звезд. Восхитительное зрелище.

— Ну да, — согласился он, — действительно, с непривычки захватывает дух. Особенно в безлюдной местности вдали от города, где практически нет иллюминации. Взгляни на дорогу.

Юля перевела взгляд вниз и задержала его на дороге, скорее удивленно, нежели восхищенно вздохнув. Асфальт слегка светился, накопив за день солнечного света. Это едва заметное свечение делало саму дорогу какой-то загадочной, неведомо, куда ведущей.

— Нам надо остановиться на ночлег, — взглянув на свои часы, сказал Павел. — Время-то уже почти одиннадцать вечера.

— Мы будем ночевать прямо в поле?

— Извините, девушка, гостиниц поблизости я не знаю, — съерничал он, неспособный устоять перед очевидной глупостью вопроса.

— Прости, — она снова смутилась, и даже в практически непроглядной тьме он по звуку голоса угадал, что девушка опустила глаза вниз. — Мы даже костер разводить не будем?

— Ну, вообще-то не хотелось бы… — Паша замялся, предчувствуя, что ему придется уступить. — Мало ли кого мы сможем приманить светом от костра.

— Мало ли кто может к нам подобраться в темноте, — Юля зябко передернула плечами, хотя летняя ночь была теплой.

— Тоже верно, — неожиданно даже для самого себя легко, согласился он. — Да и как тут хвороста набрать? Темно, хоть глаз выколи.

Впрочем, эта проблема решилась практически сразу. Уже через километр они наткнулись на огромное количество валежника. Кто его здесь собирал, осталось загадкой. Но он оказался теперь весьма полезным. Уже со второй спички Павлу удалось разжечь костер, и вскоре ветки весело хрустели поедаемые пламенем, выгоняя ночь из своего освещенного круга. Юля куталась в свою спортивную куртку и сидела, тесно прижавшись к парню. Он чувствовал частое сердцебиение девушки. Она мерзла посреди лета.

— Юля, с тобой все в порядке?

— А? — она встрепенулась, и Павел понял, что девушка уже успела задремать. — Да, все нормально. Знобит вот только что-то…

Он положил ей руку на лоб — он был горячим. Похоже, у девушки вдруг очень резко и очень высоко подскочила температура. Из медикаментов, способных понизить жар, у Паши был только аспирин, предусмотрительно захваченный им из продуктового магазина, в котором, наверное, так и лежали те двое несчастных, посягнувших на спокойствие их путешествия. Недолго думая, он достал пластинку с таблетками, вытащил сразу две штуки и заставил Юлю проглотить их обе, дав ей запить таблетки из фляги, которую носил на поясе.

— И как же тебя угораздило… — пробормотал он чуть слышно, но девушка все равно услышала.

— Сама не знаю, Паш. Вдруг так резко ухудшилось самочувствие…

— Ладно. Ты спи, сон — лучшее лекарство. Мне так мама всегда говорила, — он достал из пакета два спальных мешка, захваченных прямо на выходе из города, развернул один и расстелил его на земле. — Залезай сюда и попробуй согреться.

— А ты?

— А я подежурю пока… Все, спи.

Юля почти сразу провалилась во что-то, скорее, похожее не на сон а на забытье. Однако дыхание ее было ровным, сердцебиение, судя по пульсу, успокоилось, и вроде бы она даже улыбнулась во сне. Павел усердно гнал от себя мысль, что болезнь девушки из того же разряда, что и странная инфекция, которая убивала всех без разбору. Однако мысль возвращалась снова и снова. Очень могло так получиться, что Юля просто подхватила инфекцию немного позже, чем многие другие. Он встал на ноги и нервно прошелся до дороги, от которой они удалились на несколько десятков метров. Если завтра оказалось бы, что его спутница больна той неизлечимой болезнью, от которой на его глазах умирали люди, Павел снова остался бы один, как совсем недавно. А сейчас было бы значительно сложнее остаться одному чем в начале пути. Ему пришла на ум фраза, сказанная кем-то давным-давно: «Лучше не иметь, чем получить и сразу потерять». Вот это его и терзало. Постояв на еще не остывшем покрытии дороги, Паша щелчком отбросил окурок куда-то в темноту и вернулся к уже догоравшему костру. Он не стал подкидывать новых веток. Окружив костер небольшим песочным валом, чтобы ветер, если он случится ночью, не разметал угли в разные стороны, что могло привести к большому пожару, парень улегся на свой спальный мешок прямо сверху, подложив кулак под голову, и стал смотреть в звездное небо. Действительно, звезд на южном небе было очень много. И каждая звезда мерцала сама по себе, притягивая к себе его взгляд. Павел сам не заметил, как его веки через несколько минут смежил сон. Они спали друг рядом с другом, и никто не смел потревожить их безмятежный сон. Среди ночи вокруг не появлялись ни звери, ни птицы. Лишь муравьи мерно копошились в земле с какими-то ведомыми только им самим целями. К окончательно затухшему костру они не приближались.

Утром, открыв глаза, Павел отчетливо осознал, что наконец-то он по-настоящему выспался. Повернувшись налево, он увидел, что Юля уже вовсю суетится у костра, правда, пока только пытаясь его разжечь. Несколько минут парень с улыбкой наблюдал за ее искренними мучениями, затем кашлянул, чем привлек ее внимание.

— Я так понимаю, завтрак мне ожидать глупо?

— Ну а что ты хотел от городской девчонки? — девушка сердито зыркнула на него и в сердцах даже слегка притопнула ногой. — Если такой умный, возьми и сам попробуй разжечь этот дурацкий костер.

— Ну так и быть, я попробую, с вашего позволения, — он снова усмехнулся, подошел к сухим веткам, наваленным на вчерашнее кострище, и снова со второй спички смог разжечь пламя.

— Ну и как у тебя это получается, хотелось бы знать?

— Не знаю, — он неопределенно покачал головой. — Сам удивляюсь моим скрытым талантам.

— Ну ладно, ладно. Не слишком уж себя расхваливай. Зазнаешься еще…

— Ладно, это все лирика, — он перебил ее и внимательно посмотрел девушке в лицо. — Как ты сегодня себя чувствуешь? Все в порядке? Температуры нет?

— Ты знаешь, как ни странно, — девушка даже для наглядности приложила ладонь ко лбу, — но чувствую я себя отлично. Температуры нет — ночью понизилась.

Действительно странно, отметил про себя Павел, решив не озвучивать свою мысль. Накануне девушка просто сгорала от высокой температуры, и ее жестоко знобило. Сегодня же она буквально лучилась здоровьем. У парня возникло ощущение некоей иррациональности — выходило, что организм сам справился с тяжелой болезнью и всего за одну ночь. Он, конечно, не смог бы поручиться, что она болела все тем же заболеванием, что и многие другие. Но ведь это могла быть и обычная летняя простуда, или просто признаки крайней усталости или даже нервного потрясения. Ему пришлось себе напомнить, что девушка недавно потеряла все, что ее связывало с ее прошлой жизнью. Такое не могло не сказаться.

— Юля, он повернулся к ней, — что ты думаешь насчет того, чтобы нам раздобыть машину?

— Я водить не умею…

— Черт, я тоже не очень хорошо вожу. Но, может, самое время научиться… — ему подумалось, что на нынешних дорогах, где практически невозможно встретить других автомобилистов, учиться будет не так уж и сложно.

— Ну тогда почему бы и нет… Я уж точно не против. Все лучше чем тащиться пешком в такую жару…

— Тогда внимательно смотри по сторонам, когда пойдем по дороге. Может, нам повезет найти брошенную машину. Вряд ли у нее аккумулятор подсел — слишком мало времени прошло…

Однако за весь день им ни разу не повезло. Ближе к полудню удалось обнаружить машину, на первый взгляд бесхозную. Однако это оказалось не совсем так. Хозяин машины остался внутри. Автомобиль стоял на самом солнцепеке, поэтому, когда Павел дернул дверцу автомобиля, оттуда хлынула дикая вонь разложения, фекалий и еще чего-то жуткого. Вся эта дикая смесь породила такое амбре, что девушка сразу бегом бросилась к обочине, где и поспешила расстаться с тем, что оставалось от завтрака. Паше только оставалось порадоваться, что пообедать они пока не успели. Ни у одного из них даже не возникло мысли взять эту машину. Мерзкий запах намертво въелся в обивку сидений и, казалось, сам воздух был пропитан отравой. У него у самого возникали позывы к рвоте, но он сумел совладать со своим желудком, и недолгая борьба завершилась его победой.

— В-общем, с этой машиной нам не повезло, — довольно уныло констатировал он.

— Паш, я вообще, если честно, не думаю, что в безлюдных местах нам повезет наткнуться на брошенную машину. Ее хозяин отлучился на обочину по нужде, и там умер? Весьма сомнительно.

— Я тоже так думаю. Но ведь бывают случайности и совпадения.

— Пойдем дальше, — Юля устало махнула рукой вперед, указывая на уходящую вдаль дорогу. — Не повезло в этот раз, может повезет в следующий. Что у нас там по маршруту?

— Только пара-тройка деревень и поселков. Через восемьдесят, уже меньше, километров будут Шахты. Если повезет, и мы прибавим ходу, можем быть там послезавтра ближе к вечеру.

— Думаешь, там так же?

— Думаю, да, — ему не требовалось разъяснять, что девушка имела ввиду, он и сам все прекрасно понимал.

Карантин в Москве был снят, но случаев столкновений меньше не стало. Уже считалось в порядке вещей выходить на улицу обязательно вооруженным, иначе не исключена была возможность стать жертвой какого-нибудь грабителя. Причины грабить друг друга у людей больше не было — магазины остались без присмотра. Достаточно было взять в руку камень побольше и запустить его в витрину ювелирного салона. Или также, ничтоже сумняшеся, ворваться в отделение какого-нибудь коммерческого банка, коих вокруг было великое множество. Никто, похоже, не утруждал себя раздумьями по поводу того, что грабить теперь в принципе нет ни малейшей причины — все лежало вокруг, и взять это можно было бесплатно. Конечно, вооруженные патрули сновали по столице с автоматами на изготовку и пресекали отдельные случаи мародерства, но количество патрулей было слишком небольшим, а Москва оставалась многомиллионным мегаполисом и случаев грабежей было слишком много, чтобы за всеми уследить. Однако ближе к полудню патруль столкнулся с бандой хулиганов, которые просто ради шутки решили пострелять. Шутка не удалась — один из военных был тяжело ранен. Завязался бой — к патрулю подошла помощь — в ходе которого были убиты все хулиганы поголовно. Оставшись в одиночестве, последний думал сдаться, но очередь из автомата в грудь пресекла его жизненный путь.

Под вечер столица считалась зоной боевых действий. В самом центре Москвы, на Красной площади из ничего, буквально сама собой вспыхнула перестрелка. Так как проходила она фактически у стен Кремля, в действие были введены бойцы президентского полка. Несмотря на то, что не меньше половины состава было выкошено инфекцией, профессионализм и качественное вооружение сказали свое веское слово. Отменно обученные, блестяще подготовленные, быстро посеяли панику среди нападавших. Вскоре военные уже ходили между лежавшими, добивая раненых. А причина безжалостной схватки с плачевным завершением для гражданских так и осталась неизвестной.

Чуть позже неизвестные устроили пальбу с военными прямо на месте грабежа. Трое молодых людей влезли в ювелирный магазин как раз в тот момент, когда двое патрульных свернули на улицу, где происходило ограбление. Завязался бой, но патрульные оказались не готовы. Обоих убили еще на подходе. Но на беду грабителей, мимо проходил еще один патруль. Бессистемность перемещения патрулей иногда шла им на пользу. Военные видели гибель своих сослуживцев и вызвали подмогу. Когда трое молодчиков выходили через витрину магазина, их встретил дружный залп. Несколько автоматных очередей уложили двоих одновременно. Третий разумно оценил ситуацию, но поступил недальновидно, метнувшись обратно в магазин, очутившись благодаря этому в ловушке — другого выхода из магазина не было. Парня просто забросали гранатами со слезоточивым газом, выкурив его на улицу. Снаружи он был повешен с позорной табличкой на груди, на которой коряво фломастером кто-то написал «мародер».

Молодой человек оказался далеко не единственным повешенным в этот день. Военные решили, что глупо тратить патроны на изменников и предателей. Поэтому было принято негласное решение расправляться с ними более постыдным образом. Впрочем, в столь суровой расправе над мародерами участвовали не только и не столько военные, сколько обычные граждане, у которых сам факт мародерства вызывал отвращение. Некоторые, прежде чем повесить пойманных грабителей, измывались над ними, просто потому, что пойманные уже не могли оказать сопротивления. Мародерам выкалывали глаза, отрубали руки, и все это проделывалось пока жертвы были еще живы. Ни мольбы о прощении, ни дикие крики боли не останавливали «карателей». Ослепленную жертву вешали на ближайшем телеграфном столбе и молча наблюдали, пока человек не издавал последний вздох. Самым ужасным было то, что палачи наблюдали за мучениями с улыбками, с сознанием выполненного долга. Понятие «человек» было фактически деклассированно.

Подобное происходило не только в столице, но и в других городах. В Волгограде в одной из команд «карателей», как они сами себя называли, особой жестокостью в расправе над пойманными грабителями выделялся Виктор Селютин или просто Витек для его окружения. Он разве что не смеялся радостным смехом ребенка, когда проводил очередную казнь. Заученным текстом, голосом полным пафоса, он объявлял очередному пойманному грабителю:

— Осужденный, вы приговариваетесь к смертной казни через повешение. Справедливый суд рассмотрел все стороны вашего дела (столь варварскую расправу он еще и называл «делом») и пришел к выводу, что вы виновны по всем пунктам обвинения. Могли бы вы что-нибудь сказать в свое оправдание? — далее следовала прямо-таки театральная пауза, даже Станиславский не смог бы выкрикнуть свое «не верю».

Естественно жертва не могла ничего сказать, рот несчастного был надежно заткнут кляпом или заклеен скотчем. Выдержав приличествующую случаю паузу, Витек надевал на шею жертве непрозрачный мешок, затем петлю и давал команду своим бойцам. Те резко вздергивали, а затем отпускали веревку. Под действием гравитации тело казненного летело вниз и на рывке вертикально провисало в полуметре от земли. Если «осужденному» везло, шея ломалась сразу, и смерть следовала мгновенно. В противном случае человек продолжал в течение минуты-другой извиваться, борясь за свою жизнь. Но все было безрезультатно. Селютин дожидался смерти очередного казненного, а затем отворачивался к своей команде и издевательски витиевато кланялся. Мужчины из его компании приветствовали этот артистизм дружным хохотом, и на этом очередная казнь была признана завершенной. И так раз за разом. Даже военные предпочитали обходить компанию Витька стороной и не связываться с ним. И уж тем более никто не рисковал вступать с ним в перестрелку. Одни рискнули. Витек взял живыми троих. Сам потерял двух человек убитыми, причем одного своего тяжелораненого он добил лично, не желая с ним возиться. А вот трое пленных успели пожалеть о том, что не погибли при огневом контакте. Селютин подвесил всех троих на соседних фонарных столбах, предварительно отрубив им кисти рук и ступни. А затем спокойно сел неподалеку на скамейку, закурил и наблюдал, как несчастные умирали от потери крови и болевого шока. Когда все было кончено, Витек прошелся вдоль импровизированной виселицы и пошевелил палкой каждое из тел, пытаясь убедиться, что все трое и правда умерли. Убедившись в этом, он дал отмашку своим людям, и вся компания уселась в две машины и укатила куда-то ближе к центру города. Приближалась темнота, и в темноте можно было не заметить собственной смерти, поймав шальную пулю, коварно выпущенную из-за угла. А смерти Виктор боялся до одурения. Каждый день он просыпался с мыслью, что на этот раз и он простудился, подхватил эту заразу. Однако дыхание оставалось чистым, а температура не поднималась выше тридцати семи градусов, что было для него в пределах нормы. Даже насморк не беспокоил. И так проходил день за днем.

Сейчас он сидел на сиденье рядом с водителем и предавался размышлениям. Днем он дал команду своим людям больше никого не принимать. Их было восемь человек. До злополучной перестрелки с другой командой «карателей» было ровно десять. Однако Селютин был до жути суеверным. Огневой конфликт приключился буквально через час после того, как их стало десять. Поэтому Витька спокойно решил, что судьбу лучше не гневить и остаться ввосьмером.

День за днем проходили одинаково. Витек и его команда по-прежнему вешали людей на улицах Волгограда. Теперь уже «каратели» просто превратились в палачей. Им уже было все равно, мародера они казнят или обычного человека, которого его несчастливая звезда привела прямо в руки к Селютину со товарищи. Витек казнил всех без разбора, кто подворачивался на постепенно пустевших улицах города. Военные обратили уже внимание на его бесчинства и стали его искать. Однако мерзавец словно звериным чутьем угадывал, где появятся патрули и не совался в опасные места.

Постепенно ему наскучило каждодневное однообразие, и он решил, что надо смываться из города. Все равно карантин был уже несколько дней как снят, выходы из города были открыты. Ну а если суждено было столкнуться с военными, значит, можно было бы помериться с ними силами. Витьку наскучило убивать безоружных и беззащитных. Он хотел объявить войну самой системе, которая сначала привела к эпидемии, а потом неудачно попыталась скрыть все следы. Последующие два патруля, встретившихся по дороге из города, были нещадно расстреляны из засады. Ни те, ни другие не успели вызвать подмогу. Зато теперь бандиты обогатились нормальным боезапасом. Самому Селютину автомат был не нужен. В магазине, торговавшем историческим вооружением, он раздобыл себе настоящий средневековый арбалет, вырезанный из цельного куска дерева, и украшенный красивой гравировкой. Теперь он вообще не расставался с ним, и при первом удобном случае испытал его на пригодность. Арбалет оказался надежным. Арбалетный болт мог пролететь не меньше сорока-пятидесяти метров и вонзиться почти до половины в дерево, в которое был выпущен. При этом он был, конечно, несколько громоздким, но Витька не жаловался.

Ввосьмером на двух «Патриотах», раздобытых в автосалоне, они рванули по Ростовской трассе в сторону столицы Южного Федерального округа. Если кто-то из его команды полагал, что они смогут найти там вакцину, то Витьку она была не нужна. Эпидемия дала ему шанс проявить себя. До того, в нормальной жизни он был обычным слесарем по образованию и работал охранником в ночном клубе. Платили там нормально, и всегда можно было потискать молоденьких посетительниц, отлучившись с поста. Но при этом он все равно был никем. Посетители ночного клуба смотрели на него как на пустое место. Кем он был? Обыкновенным охранником. Блюстителем порядка. Для юных особ он, конечно, оставался в первую очередь мужчиной, значительно старше их, чем Витек вовсю пользовался. Наверное, не проходило и вечера, чтоб какая-нибудь смазливая девчонка не задрала перед ним юбочку. А иногда за ночную смену таких было несколько.

— Витек, надо остановиться, ссать охота, — это Мишка, сидевший за рулем, один из последних примкнувших к команде словно выдернул его из размышлений.

Селютин обнаружил, что он сидит рядом с водителем, и они несутся вперед по дороге. Ночь постепенно отступала и на востоке уже появилась едва заметная светлая полоска, свидетельствовавшая о приближении рассвета.

— Мы долго едем?

— Да нет, часа еще не прошло… Пришлось стоять на выезде с города, ждать пока патруль уберется. Только там часа три потеряли. Ты вроде задремал…

— Хорошо, останови где-нибудь здесь. Сам тоже, наверное, выйду, хоть воздухом свежим подышу…

Он стоял рядом с автомобилем, курил очередную сигарету, когда заметил, что Мишка чуть ли не бегом возвращается к нему, при этом стараясь не шуметь.

— Ты чего такой кипешной?

— Черт, Витек, тебе обязательно надо это видеть. Там в лесу, я их случайно заметил, двое спят. Парень и девушка.

— Вот как? — заинтересованно протянул Селютин. В глазах его появился охотничий блеск, но в предрассветной темноте никто этого не заметил. — Ну так пойдем, проверим…

Все восемь мужчин сошли с дороги и, предвкушая веселье, как-никак в лапы к ним возможно попала, наконец, привлекательная девушка, направились чуть подальше в лес, где спокойным сном спали Юля с Павлом…

Вечером им повезло дойти до деревни, где, судя по тишине, царившей вокруг, не было ни души. Деревенька была маленькая даже по сельским меркам — всего-то полтора десятка домов. При виде людей на дорогу выбежала собака, видимо, бесхозная. Она пару раз негромко тявкнула, но осталась на месте, не убегая и не приближаясь, только внимательно глядя на путников.

— Ну вот, хоть одна живая душа здесь отыскалась. Эй, — крикнул Павел в полный голос, — есть тут кто живой?

Ответом ему была тишина. Спокойная и равнодушная. Он огляделся вокруг, но не заметил ни одного признака того, что живые люди здесь все еще были.

— Паш, здесь что, нет никого?

— Как видишь, нет. Деревня-то хилая совсем. Одна улица и два поворота. Я сомневаюсь, что здесь было много людей даже до начала эпидемии… Давай-ка пройдемся по ближайшим домам.

— Зачем?

— Ну как зачем? Во-первых, нам надо удостовериться окончательно, что здесь действительно ни души. А во-вторых, нам нужно место для ночлега. Вон тот домик, — он показал на добротный двухэтажный особнячок, стоявший чуть отдельно от остальных, — нам в самый раз. В нем и несколько комнат, и, может быть, даже водопровод есть… Правда, боюсь, что электричества здесь уже пару дней нет, поэтому вряд ли у нас получится искупаться.

— Блин, я скоро чесаться уже начну, — с тоской произнесла девушка. — Дома я могла проводить в душе по несколько часов.

— Советую забыть о том, что было дома. Это было раньше. Судьба подложила нам изрядную свинью, и мы вынуждены с этим считаться. Не переживай, — поспешил он ее успокоить, видя, что Юля как раз этим и начинает заниматься, — найдем небольшую речку — обязательно искупаемся.

— Ага, и шампунь с мочалкой с собой захватим…

— Ну а ты как думала? Обязательно захватим. Ладно, пойдем к дому.

Дом и правда выделялся на фоне остальной серой массы. Он был сложен из красного кирпича, покрыт довольно новой черепичной крышей темно-зеленого цвета, и по нескольку пластиковых окон выходили на каждую сторону света. Павел невольно залюбовался красивым строением. Через несколько секунд процесс наслаждения зрелищем был прерван приступом сухого кашля, донесшимся из соседнего дома, даже не дома, а хижины. Обычный одноэтажный бревенчатый сруб, еле заметно покосившийся на одну сторону, почти примыкал с одной стороны к особняку. Дверь в хижину была распахнута, впрочем, это вряд ли свидетельствовало о гостеприимстве хозяина. На всякий случай Павел перехватил автомат поудобнее и направился к хижине.

На крыльце бревенчатого домика внезапно показался старик. Это было столь неожиданно, что парень едва не дернул спусковой крючок. Довольно старый уже дед был одет в растянутые тренировочные штаны и белую майку. В пальцах правой руки он сжимал папиросу, периодически поднося ее ко рту и глубоко затягиваясь. Очередная его затяжка спровоцировала новый приступ кашля. Откашлявшись, старик убрал руку ото рта и серьезно посмотрел на молодых людей.

— Привет, молодежь, — начал он первым разговор. — Что вас привело в нашу деревню? Куда путь держите? Откуда?

— Из Ростова, дед, — Павел изумился количеству вопросов, старик словно допрашивал их. — Хотим в деревне на ночлег остановиться. Не возражаешь?

— А чего мне возражать? Оставайтесь. Догадываюсь, что и домик подходящий вы себе уже присмотрели, — он хитро подмигнул Юле. — Ну и правильно. Хозяин его последний раз месяца два назад приезжал. Солидный такой мужик лет сорока. Он этот дом для матери построил лет пять назад. Да вот не довелось старушке пожить всласть на старости лет. Умерла где-то через год после своего приезда. Уж сын к ней и врачей всяких-разных возил, и ее иногда забирал и возил на машине в город. Почти полгода бедная промучилась…

— Что ж с ней приключилось?

— Люди поговаривали, что рак у нее был. Ну да отмучилась уже, и слава Богу. А вы, если хотите, идите в дом. Он все равно пустует. Только при условии, что оставите дом таким, каким он был до вашего прихода. Порядок обещаете?

— Обещаю, отец. Будет образцовый порядок. Ты лучше расскажи, как так получилось, что ты тут один остался?

— Да вот так вот. Жителей у нас всегда немного было, в большинстве своем старики, как я вот например. Молодежь-то вся по большим городам поразъехалась, что им тут делать? Если только скот разводить… Я вот всю жизнь один. Отношения с соседями так себе были. Думал, тоже помирать начну, и не поможет никто. Ан нет, наоборот, всех пережил, развалина старая… Так вот теперь один тут и живу…

— Ну да, хорошего мало.

— Ну вот, значит, а как болезнь начала распространяться, так полно народу в больницу местную сразу определились. Думали, им там помогут. Ага! Зря мечтали. Врач наш местный, кстати, Евгений Николаевич, одним из первых душу и отдал. Так что теперь здесь, куда не сунься — все сплошь кладбище.

— А вы так здесь и остались?

— А мне идти некуда. Здесь мой дом родной. Я тут родился и вырос. И шило на мыло я менять не буду. Даже когда помоложе был, не особо рвался в город. А теперь и подавно. Это молодежь наша вся в город поуезжала. Ну туда им и дорога…

— Не сильно вы, я смотрю, соседей ваших любили…

— Да как сказать… Бывали и нормальные люди. А вообще, если живешь в такой маленькой деревне как наша, привыкай к суровым будням.

— Да мы на одну ночь всего. Задерживаться не собираемся…

— Ну вам виднее. В том особняке дверь не заперта. Приятного пребывания.

Старик довольно резво попрощался с ними и вернулся в свой дом, откуда снова донеслись звуки сухого кашля.

— Паш, — Юлька мотнула головой в направлении ушедшего (разве что не сбежавшего) деда, — а может, он тоже… того… болеет в-общем.?..

— Не похоже что-то. Выглядел живее всех живых.

— Ну он же тоже кашлял… В последнее время все, кто кашлял, вскорости умирали…

— Да нет, это у него кашель старческий от чрезмерного курения. Ладно, пойдем в дом…

Павел взял свою спутницу за руку, и они вдвоем вошли в дом. Паша облазил все вокруг, и, наконец, поиски увенчались успехом. В подвале дома оказался заправленный почти под завязку генератор.

— Ну, Юлька… Похоже нам сегодня улыбнулась удача. Знаешь, что это такое?

— Это генератор…

— Точно. Это именно он. Теперь у нас будет свет, а, может быть, будет и вода. Надо зайти тут в ванную и поглядеть, как оно там.

Душевая комната (душевой кабинкой это назвать было трудно) была просто на загляденье. Внутри она была оборудована по последнему слову техники. С одной стороны шли полочки, на которых гнездились бутылочки со всем необходимым для того, чтобы спокойно, и не торопясь, принять душ. С другой в стену были вделаны крючки, на которых висели мочалки. Еще один ряд крючков находился чуть дальше, они предназначались для полотенец. Причем даже среди последних наблюдалась вариативность. Тут были и маленькие полотенца, видимо, для рук, и большие полотенца, в которые можно было бы завернуться целиком. Сам душ, судя по обозначениям, работал в нескольких режимах, обещая пользователю даже массажный эффект. Но чтобы запустить эту красоту, требовалось электричество. А его-то как раз и не хватало. Впрочем, Юля видела, как ее спутник решительно направился по другим помещениям в доме, заглядывая по возможности в каждый угол.

— Паша, ты что-то ищешь? — ей пришлось сильно повысить голос, потому что парень ушел уже довольно далеко.

— Да, ищу. Точнее, уже нашел, — донесся через несколько секунд его ликующий возглас. — Иди сюда, посмотри на это чудо.

Ориентируясь на звук его голоса, Юля уже через пять минут стояла рядом с Павлом и с глупым видом смотрела на то, что он ей показывал. Довольно крупный стальной агрегат с какими-то непонятными для нее, ничего не смыслившей в технике, кнопками и переключателями. Стояло это приспособление в полуподвальном помещении и в полумраке — сюда почти не доходил свет из окон первого этажа — казался пришельцем из другого мира. Для городской девчонки было вовсе не зазорно не разбираться в технике. Естественно, все делалось за нее умными аппаратами. Она робко потянула парня за локоть:

— Паш, ну и что это такое?

Его взгляд, которым он на нее посмотрел, был полон искреннего удивления. Потом он снова отвернулся к аппарату, и лицо его вновь приобрело счастливое выражение.

— Это? Это то, что обеспечит нам подачу воды, а так же работу телевизора или, например, холодильника, если они нам, конечно, понадобятся. Это то, что даст нам электричество. Короче говоря, это генератор известной японской фирмы. Он работает на обычном бензине, а мощности дает значительно больше, чем потребляет горючего, — он посмотрел внутрь аппарата, отвинтив какую-то неприметную крышку. — Замечательно. Половина здесь точно есть. То есть не меньше полутора литров. На пару часов должно хватить. Телевизор ты ведь не собираешься смотреть?

— Если честно, была сначала такая мысль, но я подумала, что вряд ли по ящику сейчас хоть что-нибудь показывают…

— Ладно, если будет еще работать, когда помоемся, попробуем включить телевизор. Сейчас попробуем запустить, — он резко потянул за шнур, скрытый от глаз Юли, и генератор тут же мерно загудел, а лампочки во всем доме засветились. — Душевая вас ждет, мэм, — он галантно поклонился. — Давай только не особо долго… Я пока повыключаю лишний свет — нам он точно ни к чему. Полчасика у тебя есть.

— Я быстро.

Девушка метнулась к душевой, включила воду и моментально окунулась под душ. Довольно холодные струи воды ощутимо хлестали по ее спине, груди, ногам, но она, наконец, была близка к состоянию блаженства. Как это было здорово, чувствовать, как вода смывает всю грязь, весь пот, накопившиеся в дороге, с ее тела…

Обернувшись большим полотенцем, кое-как приведя в порядок еще мокрые волосы, Юля вышла из душевой. В окна дома уже заглядывала темнота, поэтому и в самом доме уже было темно. Свет горел только в одной комнате, где она и обнаружила Павла мирно дремлющим на кушетке. Услышав ее шаги, он вскинулся и первым делом попытался нащупать автомат, видимо, забыв, что оставил его в прихожей.

— Паш, это просто чудо. Иди в душ.

— Хорошо. Сообразишь пока что-нибудь на ужин из остатков наших запасов?

— Я попытаюсь, — она усмехнулась, словно давая этим ему понять, что «городской девчонке» непривычно заниматься хозяйством.

Однако приготовить бутерброды с колбасой оказалось вовсе не трудным занятием. Увлекшись процессом, Юля не обратила внимания, что ее спутник уже вышел из душа и отправился обратно в комнату. Войдя туда, она обнаружила его на той же самой кушетке. На этот раз он крепко спал.

— Паша, — позвала девушка тихонько.

Парень не отозвался. Ей пришлось напомнить себе, что последние три дня она мирно засыпала, а Павел караулил и охранял ее спокойный сон. Упрекнув себя за некоторое разгильдяйство, Юля наощупь поднялась по лестнице на второй этаж, в первой попавшейся ей комнате также наощупь — темнота вокруг уже царила кромешная — нашла кровать и улеглась спать. Она уже и не думала, что когда-нибудь еще ей удастся поспать на настоящей кровати. Повернувшись на бок, девушка заснула под мерный гул работающего генератора.

Павел проснулся среди ночи, едва не подскочив на месте. Но потом вспомнил, где находится и прислушался. В доме было тихо — в генераторе закончилось горючее, и он сам выключился. Больше никакой шум не нарушал тишины, лишь за окном стрекотали в траве у дома цикады.

Прислушавшись, он понял, что рядом с ним кто-то есть. Ломая зрение, парень попытался приглядеться и, скорее, интуитивно понял, что рядом спит, все так же завернутая в свое полотенце Юля. В темноте едва угадывался ее силуэт. Он подумал, что девушка спит, но вдруг почувствовал на своей обнаженной груди нежную женскую руку. Объяснять ему ничего не надо было. Он наклонился и нежно поцеловал девушку в губы, услышав перед этим ее тихий шепот:

— Спасибо тебе, что не бросил меня.

Два тела слились в темноте. Они ласкали друг друга, и Павел уже понял, что никакого полотенца на Юле нет, а когда он вошел в нее, то почувствовал, как мелко задрожала девушка под его напором в чувстве, приближенном к экстазу. Эта ночь была волшебной, и только звезды были их молчаливыми свидетелями, заглядывая в окно. Через час молодые люди мирно спали. Паша обнимал свою спутницу, даже во сне стремясь защитить ее и оградить от беды.

Он как всегда поднялся спозаранку и осторожно встал с кушетки, стараясь не разбудить девушку. Юля заворочалась во сне и что-то пробормотала так тихо, что он ничего не расслышал, затем перевернулась на другой бок и снова крепко заснула. А Павел отправился во двор, беззвучно прикрыв дверь в комнату.

Надо было подумать о завтраке. Паша теперь был не военным, а обычным гражданином, поэтому никто не смог бы запретить ему выпить с утра чашечку кофе. Порывшись на кухне, он обнаружил в одном из шкафчиков едва початую банку «Якобс», в другом — металлический чайник, который можно было подвесить за ручку, и вышел во двор в поисках хвороста. Сухие ветки были свалены в одну большую кучу за домом. Разделав их армейским ножом на более мелкие, парень быстро разжег костер, соорудил над пламенем что-то вроде вертела и подвесил на прут чайник. Оставалось только ждать. Теперь можно было и спокойно покурить. Воздух с утра здесь, в сельской местности был удивительно свежим, им хотелось дышать и наслаждаться. Однако вредные привычки давали о себе знать, и Павел прикурил от ветки из костра сигарету. Он слышал от многих людей, что курение натощак вредно, но ничего не мог с собой поделать.

Паша отчетливо помнил, что произошло между ним и Юлей прошлой ночью, и не спешил себя корить за происшедшее. Он не думал, что ей что-то могло показаться неприятным — они нашли общий ритм и оргазм испытали практически синхронно. И поэтому прошлая ночь и не шла у него из головы. Врожденное подозрение не давало ему успокоиться. Слишком уж все выходило гладко. Он бы подумал, что кто-то наверху решил прийти им на выручку — они избежали основных опасностей при походе через город, не встретили никого по пути в эту деревню, практически сразу определили для себя дом, вполне пригодный для жилья, даже с заправленным генератором. Словно сама судьба, отняв сначала все, что у них было, теперь возвращала долги.

Глубоко задумавшись, Павел не услышал, как Юля подошла сзади, и только успел почувствовать, как она обняла его сзади за плечи, запечатлев на шее поцелуй.

— Доброе утро.

— Доброе утро, Паша. Ох, какое и впрямь чудесное утро.

— Кофе будешь? Чайник сейчас уже закипит…

— Спрашиваешь! Разумеется, буду.

Он сходил на кухню, принес два бокала, на которых были нарисованы веселые рожицы, и, сняв чайник с огня, залил кофе кипятком, протянув один бокал девушке, а второй держа в правой руке и спокойно размешивая в нем кофейные гранулы.

— Я, пожалуй, должна снова сказать тебе спасибо, — Юля отпила из своего бокала, поморщилась и добавила сахара.

— За что?

— Ну как за что? Ты снова меня спас. За последние три… нет, четыре дня ты меня спасаешь практически регулярно. Сначала те военные, потом в магазине, потом душ, а ночью… мне давно так хорошо не было… Это было самым чудесным за последние дни.

— А как ты там очутилась? Я только помню, что ты стояла на кухне, делала бутерброды, а я из душа прошел в комнату… и кажется, заснул…

— Мне стало одиноко. Я видела, что ты спишь, поэтому отправилась наверх и нашла там спальню. Но ночью похолодало, я замерзла и поэтому легла к тебе поближе… — она лукаво на него посмотрела. — Ведь неплохо все получилось, а?

Юля продолжала на него смотреть с хитринкой, и в конце концов Павел воспринял это как призыв к действию. Как выяснилось, правильно воспринял. Он взял девушку на руки, поднялся на второй этаж и снова овладел ей, слыша ее страстное дыхание. Она двигалась синхронно с ним, вновь поймав его ритм, и легонько покусывала острыми зубками мочку его правого уха. А когда оргазм накрыл их обоих мощной волной, девушка закричала от наслаждения. И вскоре они снова спали в-обнимку, только теперь в спальне на втором этаже дома.

Так прошел весь день. Они засыпали, просыпались, снова занимались любовью и опять засыпали. Наконец, уже под вечер Павел встал с кровати и стал одеваться. Он чувствовал легкую, приятную усталость, а голова немного кружилась от нахлынувших эмоций. Юля проснулась и спокойно смотрела, как он собирается.

— Ты чего? — наконец, спросила она.

— Нам пора выходить. И так задержались…

— Все в порядке? — в глазах у нее мелькнул испуг.

— Все просто чудесно, — он снова прильнул к девушке и впился ей в губы поцелуем. — Мне никогда так хорошо не было.

— Ну тогда зачем нам прекращать? И вообще, зачем нам куда-то идти? Здесь есть все, необходимое для жизни. Воду можно натаскать из колодца, бензин раздобудем где-нибудь на заправке, ведь на трассе их много, еду тоже где-нибудь найдем…

Он посмотрел на Юлю долгим задумчивым взглядом. В нем смешивались разные чувства. Симпатия к девушке и желание вернуться обратно в постель, прижаться к спутнице, почувствовать в очередной раз жар ее тела, боролись в нем с желанием просто бросить ее и уйти, если она откажется идти дальше.

— Я так не могу, Юляш, — задумчиво сказал Павел. — Мне надо двигаться дальше.

— Зачем?

— Затем, что мы можем еще кого-нибудь встретить. Затем, что моя цель сейчас — это движение дальше, а не сидение на одном месте. Затем, что мне надоело тем только и заниматься, что сношаться как кролики от рассвета до заката.

— Значит, для тебя это выглядит именно так? — щеки Юли стали пунцовыми, а глаза подозрительно заблестели; похоже она была на грани слез.

Павел подумал, что перегнул палку. Он забыл, что она вовсе не солдат, что она лишь молоденькая девушка, которая недавно потеряла всех своих родных и близких, практически потеряла даже смысл жизни. «Какая же ты сволочь», — мелькнула у него в голове мысль.

— Прости меня, — он попытался снова ее поцеловать, но Юля отвернулась.

— Хочешь уйти и оставить меня здесь одну — скатертью дорога! А я здесь останусь. Иди же, герой-любовник.

Теперь настал черед разозлиться Павлу. Он резко встал с постели и направился к выходу. Уже выйдя из комнаты, он услышал звон разбитого стекла — Юля швырнула в него хрустальным графином, стоявшим мгновением раньше на тумбочке возле кровати.

— Осторожнее, не порежься, — крикнул он обернувшись. — Ты не сможешь просто набрать 03 и вызвать себе доктора.

— Да пошел ты! — судя по экспрессии, прозвучавшей в голосе девушки, она была близка к истерике. — Вали на все четыре стороны! А в постели ты просто дешевка! — и снова до него донесся звон битого стекла — вслед за графином последовал и стакан.

Павел не стал отвечать. Он просто молча вышел во двор, забросал землей уже почти потухший костер и направился к дороге. Верный автомат висел у него на плече, а пистолет он оставил девушке прямо перед выходом из дома. Сейчас он тешил себя мыслью, что оставил Юле оружие, которым она сможет воспользоваться, чтобы защититься. Однако внутренний голос усиленно твердил ему, что он не прав, что ему следовало спокойно объяснить девушке, что им надо идти дальше. Нет, он ушел, оставив ее одну. В этом был он весь — поступить по-своему и неважно, что дальше последует.

В деревне он разжился спичками — хоть это его радовало. Дед, которого они встретили накануне, на стук в дверь не отзывался. Может, просто не хотел разговаривать, а, может, Юля была абсолютно права, и его кашель вовсе не был последствием многих лет курения. Теперь вряд ли удалось бы выяснить, да и Павлу не было до этого абсолютно никакого дела. Он постоял еще на краю деревни, выкуривая сигарету. Затем, швырнув окурок себе под ноги и втоптав его в землю, чтобы не допустить случайного возгорания, парень вышел на дорогу и зашагал вперед, оглянувшись на двухэтажный особняк, но в наступающей темноте не заметив Юлю, которая смотрела на него из окна второго этажа. Он шел и шел вперед, останавливаясь ненадолго через большие промежутки времени, чтобы перекусить, а затем двигался дальше. К ночи деревня, в которой парень провел последние полтора суток, осталась лишь в воспоминаниях.

На ночлег уже под утро Павел остановился в небольшой ложбинке, где можно было укрыться от неожиданно поднявшегося к ночи сильного ветра, от которого не защищала легкая куртка. Несмотря на то, что лето было в разгаре, к ночи температура воздуха ощутимо опускалась. Наскоро разведя костер, он быстро освежевал армейским ножом подстреленного еще днем кролика и зажарил его на открытом огне. Этот кролик, ставший на сегодня его единственной пищей, едва не скрылся днем. Павел заметил его случайно и едва не упустил. Конечно, с охотничьим ружьем было бы сподручнее, но из всего боезапаса у него был только автомат Калашникова и полтора рожка патронов. Очередь едва не разорвала зверька на части, но сейчас желудок парня был рад и такой еде. Да и что могло бы быть лучше свежего мяса, пусть и в столь скудном количестве?

После ужина, напоминавшего по времени скорее ранний завтрак, Павел закурил, сидя у костра и мысли его вернулись к моменту расставания с девушкой в деревне, оставшейся позади. Почему они поссорились? Он вполне мог с ней согласиться, и они остались бы под крышей, ставшей столь гостеприимной, еще на день-другой. Потом, он не сомневался, ему бы удалось все-таки уговорить Юлю продолжать путь. Все равно горючее в генераторе закончилось бы, а ведь приближалась осень и такой большой дом, в котором они заночевали, надо было бы чем-нибудь отапливать. Рано или поздно девушке самой надоело бы находиться в незнакомом месте. Да еще этот старикан по соседству… В-общем, сейчас ему предстояло решить: продолжать путь или все-таки вернуться. Павел расстелил на земле одеяло, прихваченное из дома в той деревне, и улегся на него, по-прежнему сжимая сигарету в зубах.

— Утро вечера мудренее, — пробормотал он себе под нос.

Выбросив сигарету, он скрестил руки на груди и вскоре спал безмятежным сном праведника.

Судя по времени, уже должно было светать, но было темно почти как ночью. Павел проснулся от того, что неожиданно близко прогремел гром. Спустя мгновение первые капли дождя упали на землю. Уже через минуту невероятный ливень обрушился с ночного неба, во мгновение ока затушив тлеющие в костре угли. Вскочив с моментально промокшего одеяла, Павел бросился к растущим неподалеку кустам, которые хоть как-то могли его защитить от низвергающегося с неба водопада. Он сидел под кустом, вздрагивая, когда редкие холодные капли дождя проникали сквозь ветви куста. Природа разгулялась не на шутку. Вскоре и без того сильный ливень стал, казалось, еще сильнее. Молнии на мгновение выхватывали из предрассветной темноты край ложбины, в которой Павел решил заночевать. В одной из таких вспышек он увидел на фоне освещенного неба звериную фигуру, в следующей вспышке фигур стало уже две. Волки бродили по равнине, ища место, где могли бы укрыться. Он нашарил рукой в темноте автомат и переложил его поближе к себе. Ночью, да и на рассвете тоже, шутки с волками были плохи. А с голодными волками и подавно. Но несмотря на непогоду и на опасную близость хищников, Паша почувствовал, что засыпает. Сон наваливался тяжелым грузом ему на плечи и клонил голову к земле. Он слишком мало спал в последнее время. От мощных раскатов грома парень постоянно вздрагивал, и это помогало ему ненадолго прийти в сознание, но через минуту борьба с сонливостью начиналась по новой.

Вскоре дождь стал значительно слабее, и гром гремел вдали — гроза уходила в ту сторону, откуда Павел пришел. Выбравшись из-под куста, он осмотрелся по сторонам, но предутренний полумрак мешал что-либо отчетливо видеть. Земля была мокрой, одеяло, неблагоразумно оставленное на своем месте, тоже, поэтому о том, чтобы вернуться на место своей стоянки, не могло быть и речи. Хвороста поблизости тоже не было — развести костер не удалось бы, поэтому Павел даже пытаться не стал. Оставалось только идти дальше, но мысль о бродящих поблизости волках отнюдь не согревала, а наоборот. Он промок до нитки, костер оставался несбыточной мечтой, его бил сильный озноб. В такой ситуации запросто можно было подхватить воспаление легких. Павел огляделся по сторонам, напрасно всматриваясь в сумрак, но ниоткуда не доносилось ни малейшего шороха. Махнув на все рукой, он подобрал мокрое одеяло, но подумав, бросил его на прежнее место — толку от него сейчас было маловато, оно было только лишним грузом. Перевесив поудобнее автомат, Павел как есть, в мокрой одежде выбрался из ложбины на дорогу и зашагал вперед. Движение сейчас оставалось для него единственным способом согреться и проснуться. Справа от него небо начинало уже розоветь.

Медленно, словно нехотя взошедшее солнце застало Павла в дороге. Он упрямо шел вперед, практически ничего не видя перед собой, уставившись взглядом в дорожное покрытие. Его озноб по сравнению с тем, что был на рассвете, еще усилился и колотил его с еще большим усердием. А он все шел и шел, не смотря по сторонам и не оглядываясь назад. Периодически поправляя сползающий с плеча ремень автомата и рюкзак, он шатающейся походкой проходил километр за километром. Наконец, когда солнце уже подбиралось к зениту, Павел остановился, мутным взором оглядел окрестности и, не увидев ни малейших изменений пейзажа, устало махнул рукой и буквально скатился с дороги на траву, росшую по обочинам. Он все-таки заболел, подцепив минимум простуду из-за того, что промок под дождем и остался во всем мокром. Голова кружилась, а, пощупав лоб, он убедился, что у него ощутимо подскочила температура. И лишь одна мысль не позволяла ему потерять сознание. Павел внезапно испугался, решив, что не обязательно мокрая одежда поспособствовала его болезни. В последние дни он видел предостаточно смертей, и то, что творилось в настоящее время с ним, было до боли знакомо. Он вполне мог заболеть тем страшным вирусом, который уже свел в могилу множество людей.

Страх придал ему сил, и, вскочив на ноги, Павел с удвоенной энергией зашагал вперед. Правда, надолго его не хватило. Наоборот, лишние усилия стоили ему довольно дорого. Через полчаса он рухнул как подкошенный на дорогу, со всего маху впечатавшись щекой в асфальтовое покрытие, и остался лежать без движения. А солнце тем временем, чуждое всему происходящему на маленькой планете, невозмутимо продолжало свой спокойный и размеренный маршрут по небосводу.

Очнулся Павел уже в сумерках. Озноб немного спал, но вернуться мог в любую минуту, поэтому он достал из кармана подмокшего рюкзака упаковку аспирина и с трудом протолкнул через пересохшее горло в желудок две таблетки. Сейчас это было единственное, что он мог себе позволить. Придорожных аптек поблизости не было, населенных пунктов, насколько хватало глаз, тоже не наблюдалось. Тяжело закашлявшись, Павел поднялся на ноги и пошел дальше. Других вариантов, кроме как дойти хоть до какой-нибудь деревни, в которой находилась бы аптека, у него все равно не оставалось. Ночь он встретил в дороге. Ноги у него снова начали заплетаться, и Паша почувствовал, что температура опять поднимается. Однако он продолжал идти вперед, не чувствуя боли в перетруженных мышцах, не замечая, как в ботинках один за другим появляются и лопаются мозоли, доставляя серьезные болевые ощущения. Ему слишком дорого обходился этот поход, но он не мог себе позволить остановиться и отдохнуть. Если бы Павел упал, сил подняться ему бы уже не хватило, это он знал точно. Сознание то оставляло его, то возвращалось снова. В один из моментов прояснения Павел вдруг вспомнил рассказ, который прочитал довольно давно. Там речь шла о парнях, которые участвовали в игре на выживание. Сто человек просто стартовали и шли, не снижая скорости. Побеждал тот единственный, кто оставался в живых. Рассказ очень ему понравился, поэтому и выплыл в памяти, когда Павел оказался в схожей ситуации. Поблизости не было военных с ружьями, он мог идти с любой скоростью, но при этом обязан был биться за свое выживание, идти, чтобы выжить.

Уже под утро из кустов, растущих вдоль дороги, до него донесся хруст ломающихся веток. Там явно прятался кто-то большой. Павел пришел в себя, сфокусировался на кустах и сдвинул флажок автомата на «одиночный огонь». Он остановился вполоборота к кустам, из-за которых доносился звук и стал ждать. Ему вспомнились недавние волки, и он успел подумать, что если их несколько, он просто не успеет перезарядить автомат. Сейчас в рожке было не более пяти патронов. Если бы невдалеке оказалась бы стая, парню пришлось бы проститься с жизнью.

Треск в кустах усилился, и на дорогу выбрался довольно большой зверь. Сперва Павлу показалось, что это волк. Он уже вскинул автомат, и палец лег на спусковой крючок, но зверь звонко гавкнул, и человек опустил оружие. Перед Павлом стоял самый обыкновенный пес. Собака была исхудавшей, на ней было несколько отметин, свидетельствовавших о не столь уж давней стычке с кем-то из хищников, скорее всего с теми самыми волками, которых Павел ожидал, вскинув автомат. Но при этом пес растянул пасть в чем-то напоминающем улыбку и свесил язык между зубов. В глуши, вдали от населенных пунктов, встретить собаку, способную при всем своем внешнем виде улыбаться (а человек уже не сомневался, что пес именно улыбается, а точнее даже задорно и добродушно ухмыляется) — в этом было что-то. Павел даже почувствовал, что у него настроение поднялось, а самочувствие немного, но улучшилось.

— Ну привет, псина, — он протянул руку в направлении собаки, и пес, приблизившись, лизнул ему руку. — И какими же судьбами тебя сюда занесло?

Пес гавкнул и мотнул головой (Павел готов был в этом поклясться) в направлении откуда сам Павел шел. Это было столь забавно, что парень рассмеялся и, чтобы не потерять равновесие, уселся на землю, причем приземлился мягким местом на очень острый камешек, что вызвало новый приступ смеха. Он смеялся, а пес находился рядом и продолжал ухмыляться, не сводя взгляда с Павла.

Наконец, отсмеявшись, он подозвал к себе собаку и обнаружил ошейник, который прятался до сих пор за шерстью и слоем грязи. На ошейнике было написано «Граф», видимо, так звали собаку прежние хозяева.

— Ну что же, Граф, — сделав усилие, Павел поднялся на ноги, — дальше пойдем вместе. Ты, надеюсь, не против?

Пес снова звонко гавкнул и помотал головой, глядя на своего нового хозяина. Это выглядело так, будто собака понимает все слова человека. А может, так оно и было на самом деле. Теперь их было двое, и можно было продолжать путешествие. Однако уже через два часа пути, когда уже полностью рассвело, и солнце успело основательно прогреть воздух, Павел почувствовал, что не может больше ступить и шагу. Он сошел с дороги и улегся прямо на траву, лишь недавно высохшую в солнечных лучах от утренней росы. Он просто лежал, глубоко дыша, и смотрел на безоблачное небо. День обещал быть очень жарким, а температура у Павла грозила подняться снова. Оставалось только надеяться, что ему удастся найти место, где укрыться после полудня, чтобы только к вечеру пойти дальше.

В этом плане ему повезло. Отдохнув с час на обочине, Павел с громадным трудом поднялся на ноги. Необходимо было двигаться, и искать прибежище. Наконец, вдалеке замаячил небольшой пролесок. Это было то, что нужно. Устроившись в тени под созданным природой навесом, который образовали три дерева, соединившие свои кроны вверху, Паша положил себе рюкзак под голову, прислонился спиной к дереву и вскоре заснул. Граф немного подождал, а затем улегся рядом, охраняя своего нового хозяина, и последовал его примеру.

Пробуждение было ужасным, но даже оно смогло доставить ему удовольствие. Ночью (точнее, днем, конечно) ему снились сны, один страшнее другого. В одном сне, который повторялся раз за разом, Павел снова был в своей части, только теперь все заболевали одновременно. И он заболевал вместе с ними. Даже во сне он чувствовал жуткую боль, раздирающую его легкие и горло. Не успевая очнуться от кошмара, Паша сразу перемещался в другой. Происходило все в той же самой части, но только люди один за другим умирали. И это не было самым ужасным. Значительно хуже было то, что после смерти они снова вставали и превращались в живых мертвецов. Во сне Павел убегал то от обоих превратившихся в зомби «вованов», то от их такого же «обратившегося» командира. Тут же одно видение сменялось другим. Он уносил на плечах из горящего города Юру-связиста. Тот сначала просто кашлял и порывался идти самостоятельно, но Павел помнил, что он был ранен (хотя не помнил, как именно), и не отпускал его. А затем Юра умер у него на руках. Паша стоял над телом и думал, что ему стоит его похоронить, но покойный связист вдруг оживал, поднимался на ноги и шел прямо на него, выставив вперед руки с хищно загнутыми пальцами. Павел стрелял ему в голову, где-то он читал или видел в каком-то фильме, что именно так надо убивать зомби, и Юрка беззвучно падал на землю, уставив в небо открытые глаза, в которых больше не было ничего человеческого…

Под вечер он проснулся, вынырнув из одолевавших его кошмаров. Действительность была ненамного лучше. В легких словно устроился небольшой кипятильник, и оттуда при каждом вздохе доносилось бульканье. Промокнув под дождем, Павел-таки подхватил пневмонию. Теперь все зависело от того, сможет ли он добраться до какого-нибудь населенного пункта, чтобы достать необходимые таблетки. Без антибиотиков он бы долго не протянул, а надеяться на то, что кто-нибудь будет проходить или проезжать мимо, было бы по меньшей мере глупо.

Он попытался приподняться и тут же рухнул обратно на землю, а перед глазами у него заметались разноцветные круги. Подождав, пока головокружение уймется, Паша предпринял еще одну попытку, которая все же увенчалась успехом. Солнце давно миновало зенит и медленно катилось вниз. По всему выходило, что он проспал почти весь день.

— Значит, еще один день прожит, — пробормотал он себе под нос.

Его нового четвероногого спутника рядом не было. Вероятно, псина сбежала, пока он был в отключке. Эта мысль расстроила его, он ведь рассчитывал на присутствие поблизости хоть одного живого существа. Павел пожал плечами, словно в ответ своим мыслям и пошарил по карманам в поисках спичек — приближалась ночь, а значит могло существенно похолодать. Ночевать на холодной земле ему не улыбалось. Сейчас первостепенной задачей оставалась победа над болезнью, которая и так представлялась ему маловероятной, вот и не стоило ее делать ничтожно малой.

Наконец, поиски увенчались успехом — в боковом кармане завалялся наполовину полный коробок со спичками. Наскоро собрав кучу сухих веток — к счастью после последнего небесного водоизвержения два дня светило еще по-летнему жаркое солнце и вокруг было полно хвороста — Павел свалил их в одну кучу, и с третьей спички рядом с ним уже горел огонь. Пламя жадно поедало сухую древесину и щедро делилось с человеком столь необходимым ему теплом. Кроме того, огонь мог отогнать хищников. Сейчас парень был слишком слаб, чтобы оказать достойное сопротивление, и представлял из себя вполне доступную добычу. Когда из-за его спины донеслось тихое утробное рычание, он даже не нашел в себе силы резко развернуться и подтянуть к себе автомат. Только в голове у него завертелось множество мыслей. Паша успел подумать, что при всем желании не сможет быстро схватить автомат и вскинуть его, целясь в нападавшего. Он пожалел, что рядом нет его нового друга. Граф был бы для него надежной защитой. А теперь ему оставалось только взмолиться, чтобы смерть его не была мучительной. Тихое рычание, скорее даже ворчание зверя донеслось прямо из-за спины человека…

Она долго сидела на кровати, свесив босые ноги на пол. Некоторое время назад Юля наблюдала через окно, как Павел собирался в дорогу. Она видела, как он подходил к дому их соседа и долго стучал в дверь, но ему никто не открыл. Он минут пять пробовал стучать в дверь кулаком, но все с тем же результатом. Наконец, ему надоело стучать, он спустился с крыльца, подхватил свой рюкзак, и вскоре уже удалялся от деревни. С высоты второго этажа Юля видела, как он вышел из деревни, постоял немного на месте, выкуривая сигарету, затем в последний раз оглянулся назад (она успела скрыться за шторой) и, наконец, зашагал вперед. Вскоре его спина в камуфляжной куртке скрылась в дорожной пыли.

Сначала глаза ей застилал гнев. Девушка, у которой еще несколько дней назад было все, чего бы она не пожелала: богатые родители, авторитетные друзья, место на экономическом факультете в хорошем университете и ожидающее ее кресло главного бухгалтера на фирме ее отца — всего этого она лишилась: и друзей, и хорошей работы на фирме отца, и самого отца — все осталось в прошлом. Но к мысли, что теперь не получится получить все, что хочешь, по одному только движению пальцев — к этой мысли привыкнуть было весьма сложно. И теперь она чувствовала досаду. На ситуацию и на себя саму. Парень, который ушел полчаса назад, в конце концов, действительно несколько раз ее спас за последние дни. Сначала, когда ее чуть не изнасиловали двое военных. Потом, когда в магазине с ней попытались проделать то же самое двое незнакомцев. Наконец, он все время был рядом, охранял ее спокойный сон, пока она безмятежно спала. А она швырнула ему вслед графин, а затем и стакан с прикроватной тумбочки. Правда, не попала.

— Ну и пусть уходит, — сказала она самой себе, — в конце концов, кто он такой? Просто солдатик с местной военной части. Получилось как всегда — переспал и убежал.

«Неправда. Он был с тобой рядом в те моменты, когда тебе грозила опасность. Он несколько раз просто спас тебе жизнь», — внутренний голос шел словно со стороны.

— Ну и что? Всякий мужчина способен прийти на помощь девушке в трудную минуту. Если он, конечно, мужчина.

«Нет, не всякий. Некоторые, например, пытаются получить от девушки все, именно пользуясь ее беззащитностью. И именно это пытались с тобой сделать и военные на улице, и парни в магазине».

— В конце концов, этот парень получил то же самое.

«Ну разумеется. Потому что в данном случае и ты этого хотела. Это ведь ты пришла к нему ночью. Он тебя не звал».

— Я что-то не заметила, чтобы он казался недовольным…

«Он и не казался. Может, это случилось бы на следующий день. Может, не случилось бы вообще. Но произошло то, что произошло».

— И в чем ты меня пытаешься обвинить?

«Ни в чем. Просто в том, что он ушел, гораздо больше твоей вины, чем его. Тебе надо было пойти с ним».

— Надо было меня позвать с собой, а не ставить перед фактом. Я бы пошла…

«Уверена»?

Голос замолчал. Однако в последнем вопросе слышался плохо прикрытый сарказм. Конечно, Юля сама была виновата, что в данный момент сидела в одиночестве в чужом доме. Она прекрасно знала, что в такой манере Павел действительно ее звал с собой. Просто как военный он формулировал обычно свои мысли четко и понятно. Его так научили, и по-другому он не мог. А она повела себя как настоящая истеричка: наговорила ему кучу гадостей и еще швырнула в спину стеклянным графином, который теперь усыпал пол маленькими осколками.

— Ну где ты там? — она обратилась к внутреннему голосу, как будто он был реальным собеседником. — Куда запропастился?

«Я всегда здесь. Я часть тебя, мне некуда уйти».

— Не самая лучшая моя часть, — не могла не покривляться Юля, вложив в эти слова всю иронию на какую была способна.

«А может быть, наоборот: самая лучшая»?

— Не дерзи мне. Лучше подскажи, что делать дальше. Паша ушел, старик, видимо, тоже вскоре копыта отбросит, если еще этого не сделал…

Голос ничего не ответил. Юлю окутала тишина. Она даже слышала, как за окном стрекотали кузнечики (серьезный удар по реноме фирмы, выпустившей эти пластиковые окна, славящиеся звуконепроницаемостью).

— Ну ты обиделся что ли? Ладно, не обижайся. Скажи мне, пожалуйста, что мне делать дальше.

«Иди за ним».

И снова тишина. Голосу, видимо, надоело спорить и рассуждать, поэтому он делал только подсказки, не пускаясь в разглагольствования.

— Но куда? Я без понятия, куда он направился.

«Неправда. Ты прекрасно знаешь, куда он шел. Вы с ним об этом не раз говорили».

— Ладно, я подумаю, стоит ли следовать твоему совету.

Голос снова не ответил. Юля поднялась с постели и стала одеваться. В любом случае, сначала стоило перекусить. Еда стимулирует мыслительный процесс, это она всегда знала. Быстро спустившись на кухню, она наделала себе бутербродов из остатком колбасы и хлеба, которые так и лежали на кухонном столе, сделала себе кофе и с мрачным видом уселась за стол, пережевывая еду. Ответ на главный вопрос лежал на поверхности. Ей следовало двигаться дальше. Юля прекрасно знала, что Павел собирался отправиться в Москву. А дорога в ту сторону здесь была только одна.

Наскоро перекусив и забив свой импровизированный завтрак большим бокалом кофе, она зашла в комнату и уселась на диван, включив телевизор. Зачем она это сделала так и осталось для нее самой тайной, да только телевизор мигнул и тут же погас. Сначала Юля подумала, что сломался сам телевизор. Однако, пощелкав выключателем, она убедилась, что электричество в этом доме полностью отсутствует. Был бы рядом Павел, он наверняка бы сумел разобраться с генератором. В-одиночку же она решить эту проблему не могла. А из этого следовало, что следующую ночь девушка проведет совершенно одна в абсолютной темноте. Это стало последним доводом в пользу того, что оставаться не следует. Наскоро собрав небольшую сумку, которую она нашла в чулане, положив туда пару теплых свитеров, найденных ею в вещевом шкафу, собрав остатки провизии и прихватив ненужную больше хозяевам большую банку кофе, Юля вышла на улицу. Нацепив сумку на плечо, она сначала зашагала в сторону дома, в котором жил старик.

На ее стук в дверь никто не отозвался, не было слышно даже шагов за дверью. Дом тонул в тишине. Словно повторяя один-в-один Павла, Юля забарабанила в дверь кулаком и стучала до боли в руке. Однако все с тем же результатом. Либо старика уже не было в живых, либо он просто из обычной старческой вредности не желал открывать дверь и даже подходить к ней, ожидая, когда беспокойные соседи покинут деревню, только в доме по-прежнему было тихо. Махнув рукой, она отошла от двери и уже собиралась уходить, когда за дверью, наконец, послышались шаги, а затем сама дверь, скрипнув приоткрылась. Старик довольно зло уставился на свою гостью. Меньше двух дней назад такого злого взгляда у него не было.

— Чего тебе? — его хриплый голос и неприветливая, если не сказать грубая, интонация не давали собеседнице ни малейшего повода усомниться в том, что старик вовсе не рад ее видеть, а открыл дверь лишь для того, чтобы удостовериться, что незваные гости и вправду убрались из его деревни.

— Э-э-э, здрасьте, — сначала Юля смогла вымолвить только это.

— И тебе не хворать. Чего стучишься в дверь, словно война началась? Хахаль-то твой тоже в дверь барабанил, да ничего не добился и ушел…

— А вы не хотите, случайно, уйти из деревни? Я вот тут уходить собралась…

— Раз собралась, значит, уходи, — бестактно перебил ее дед. — Случайно в деревню в эту пришли, памяти о себе не оставили, и то ладно. Иди-иди, не надо на меня так смотреть.

— Я думала…

— А ты не думай, — старик начинал повышать голос, — вредно много думать. Уходи и все тут.

— Ну как хотите…

Ответом ей был стук захлопнутой двери. Старик оказался довольно мерзким, не таким, каким показался при первой встрече. Может быть, решила Юля, у него тогда просто настроение хорошее было. А сейчас стало плохим. Она покинула деревню, повторив путь Павла, разве что не покурила, перед тем как уйти. Вскоре она уже шагала по асфальтовой дороге, с каждым шагом все дальше уходя от деревни.

Степан Осипович захлопнул дверь перед юной особой и поморщился от боли в пояснице. Последние дни боль стала доставать его все сильнее. Он постоянно напоминал себе, что ему уже восьмой десяток лет идет, но по складу своего вредного характера не хотел верить в приближавшуюся старческую немощь. Однако в этот раз он явно перестарался — хотелось ему все-таки посильнее хлопнуть дверью перед носом у девчонки. Просто из вредности.

Появившиеся позавчера гости его вовсе не порадовали. Будучи сам по себе замкнутым и нелюдимым он буквально наслаждался нынешней жизнью в одиночестве. Никто из соседей его не беспокоил. Супругу свою он сам много лет назад пристукнул как-то в сердцах. Поссорились они довольно сильно, ну он ее и пришиб первым, что под руку попалось. От милиции отвязался, сказав, что она пропала без вести, а сам ее на болоте в соседнем леске ночью закопал. Соседи всякое поговаривали, но деда довольно сильно боялись. Вот и гостям случайным он позавчера не стал ничего рассказывать, незачем им знать. Он надеялся, что они пораньше уйдут, но почти два дня пришлось ждать, и судя по женским крикам, доносившимся из соседнего дома и прошлой ночью и следующим днем, им было чем заняться. Но вот они, наконец-то, ушли. Правда сучка эта молодая приходила, хотела с собой его взять. Ага, разбежался. Пусть катятся, откуда пришли.

Так, размышляя сам с собой, Степан Осипович приближался к особняку. Он давно уже глаз на этот домик положил. И стоял по соседству с его собственным, и выглядел просто здорово. Сразу после кончины хозяйки думал он с сыном ее переговорить, ему-то он теперь без надобности был. Да вот только сынок-то ее чуть его не убил. Сказал, что больше в том доме жить никто не будет, пусть как память о мамаше его стоит. Правда наказ дал соседям в порядке дом содержать, за то и приплачивал. Только Степану Осиповичу запретил к нему приближаться. А старик жуть как хотел хоть пару минут в том доме побыть. И вроде бы особенного ничего, а хотелось страшно. Ну вот и подумал, что раз в деревне больше никого не осталось, дом, значит, в полной его собственности. А тут эти двое нарисовались. Он бы их отослал, да у парня уж очень вид воинственный был, и автомат на плече вроде бы на игрушечный не был похож. Пришлось ему этих гостей в тот дом и направить. А ведь он только заполнил генератор, собирался в доме отдохнуть. Где у хозяйки дома что лежало, он прекрасно знал.

Генератор гости естественно опустошили, но у старика еще в запасе парочка полных канистр была. Кряхтя от натуги, он принес из дома одну из них и отправился к генератору, по-прежнему сжимая в зубах сигарету.

Он всегда знал, а если и не знал, то чувствовал, что именно курение его и сгубит. Кашель кашлем, это у него уже много лет продолжалось. Но в этот раз причиной смерти стала именно прикуренная сигарета. Наклонившись над генератором, Степан Осипович залил туда бензин, и в этот момент сигарета вырвалась у него изо рта и по странной случайности попала точно в отверстие генератора. Дом заглушил часть взрыва, но яркая вспышка была хорошо заметна даже при солнечном свете. Во мгновение ока весь двухэтажный особняк был объят пламенем. Спустя полчаса гореть начала уже близлежащие постройки. Но ничего этого Степан Осипович уже не видел, уничтоженный взрывом.

Странный хлопок донесся до Юли с расстояния в несколько километров. Звук шел как раз из деревни. Что стало его причиной, она гадать не стала, просто отвернулась и пошла дальше. Сумка на плече особых хлопот не доставляла, кроссовки при ходьбе слегка шуршали по асфальту, изредка налетавший ветерок холодил кожу, ничто не стесняло — в-общем дорога спорилась. Километр за километром оставались позади. Она шла и шла вперед — девушка, у которой было все и не осталось ничего, кроме того, что было на ней. Даже парень, и тот от нее ушел, впрочем она еще лелеяла надежду его догнать.

Впрочем, вскоре начались первые проблемы. Не зря Павел ей говорил, что кроссовки предназначены для бега, а не для ходьбы. На правой ступне надулся мозоль, который болел при каждом соприкосновении ноги с дорогой. И это был лишь первый мозоль. Сколько их еще у нее может появиться в дороге, она не знала. Тем не менее, она продолжала идти вперед по дороге.

Спустя два часа правая нога у Юли была словно объята пламенем, а каждый шаг причинял сильную боль. Мозоли на ноге открывались один за другим, те, которые появились сначала, уже лопнули. Наконец, не выдержав боли, она сошла с дороги на обочину и уселась прямо на землю, расшнуровывая кроссовки. Левая нога была в относительном порядке, в чем девушка убедилась, сняв носок. А вот правая оставляла желать лучшего. Даже носок был пропитан кровью. Сжав зубы, она сняла его, и ее глазам предстало печальное зрелище. Нога была разбита и окровавлена. Достав из сумки аптечку, благоразумно прихваченную в деревне, Юля вскрыла пузырек с зеленкой, намочила платок и приложила к ступне. Боль была невыносимой, и девушка, не выдержав, издала громкий крик. Жжение, наконец, превратилось в тупую ноющую боль, и она перевязала ногу бинтом, взятым из той же аптечки. С трудом натянув на ногу носок, а за ним и кроссовку — каждое соприкосновение с пораженной плотью вызывало новый приступ боли — Юля снова зашнуровалась и поднялась на ноги. Путешествие с Павлом было проще. Он всегда знал, что и как надо сделать, постоянно поддерживал ее. Сейчас, в одиночестве, она была в отчаянии. Ей казалось, что ее спутник уже очень далеко от нее — не менее трех дней пути, хотя на самом деле Паша ушел из деревни всего лишь на два-три часа раньше.

Как бы то ни было, но если она хотела догнать своего недавнего спутника, а она сейчас этого хотела больше всего, ей следовало продолжать дорогу. Поэтому тесно стиснув зубы, Юля со стоном поднялась на ноги и снова отправилась в путь. Сумка натерла ей плечо, и она перевесила ее на другое, с ужасом представляя себе, что будет, когда второе плечо тоже будет натерто.

Ночь постепенно уходила, уступая место предрассветному времени. К восходу солнца девушку шатало из стороны в сторону, но она продолжала идти вперед. Юля давно уже потеряла счет пройденному расстоянию. У нее было ощущение, что она уже идет долгие годы. Сумка натерла и второе плечо, и она подложила свернутую куртку. Перед рассветом было особенно прохладно, но Юля не замечала холода, согреваясь ходьбой.

Наконец, когда солнце взошло и осветило ничуть не изменившийся пейзаж вокруг, девушка обессиленно упала у обочины дороги. Сейчас ей хотелось только одного — спать. Даже боль временно милосердно отступила, затаившись где-то в уголках сознания, пообещав вскорости вернуться с новыми силами. Но Юля уже ничего не чувствовала. Устав бороться со своей усталостью, она сдалась на милость победителя и вскоре глубоко спала. Ни одна живая душа не потревожила ее сон, лишь несколько соек перелетели с одного дерева на другое, а где-то в перелеске глухо ухнул филин.

Утробный рык усилился, судя по звуку, зверь был практически рядом. Паша уже смирился со скорой смертью и теперь ждал, когда мощные челюсти зверя сомкнутся у него на шее. Вместо этого зверь, приблизившийся сзади, подошел в плотную и ткнулся мордой человеку в плечо. От неожиданности Павел растерялся и даже не смог сразу развернуться. Что-то он никогда не слышал ни об одном хищнике, который так бы нежно подходил к своей жертве.

Сзади был Граф. Собака сжимала в зубах тушку кролика. Паша едва не прослезился, глядя, как преданно смотрел пес на своего нового хозяина, повиливая хвостом. Взяв у него из зубов зверька, он молниеносно распотрошил его своим армейским ножом и кинул внутренности собаке. Граф с благодарностью принял подношение и умял свою долю моментально. Потом уселся на задние лапы и посмотрел на человека. В его взгляде читался немой вопрос: будет ли хозяин есть свою часть кролика или, может быть, все же решит поделиться с ним.

Превозмогая желудочные колики — организм его так яростно требовал еды, что он сомневался, а хватит ли ему терпения выдержать и не съесть все сырьем — Павел нанизал кролика на прямую ветку и расположил над огнем. От костра сразу пошел такой дивный аромат жарящегося мяса, что парень едва не захлебнулся собственной слюной. Когда он ел в последний раз? Паша не помнил. Последние сутки он только и делал, что шагал вперед, снедаемый настоящей лихорадкой. Сутки ли? И на этот вопрос у него ответа не было. Может быть, больше. Время потеряло свой смысл и превратилось для Павла в какое-то подобие реки, которая безостановочно текла все время в одном направлении и не заканчивалась.

Вскоре кролик был относительно готов. Паша сорвал ветку с костра и впился зубами в восхитительное поджаренное мясо, не обращая внимания на то, что обжег себе губы и язык. Жестковатое кроличье мясо так здорово хрустело на зубах, что он получал даже большее удовольствие от самого процесса пережевывания, чем от наполнения желудка. Через несколько минут от кролика ничего не осталось. Косточки Павел не стал обгладывать — мяса на них еще оставалось предостаточно, и он кинул их собаке. Граф живо накинулся на добавку к своему угощению и с ходу уничтожил последние воспоминания об ужине. Затем пес с удовольствием облизнулся и снова посмотрел на хозяина в ожидании добавки.

— Все, — Паша усмехнулся, — больше ничего нет. Какой ты охотник, такой у нас с тобой и ужин.

Он достал последние две таблетки аспирина и запил их водой из пластиковой бутылки. Завтрашний день был решающим. Аспирин был единственным, что еще хоть как-то поддерживало организм Павла против пневмонии. Теперь закончился и весьма скудный запас таблеток. Он просто обязан был завтра дойти до какой-нибудь, даже самой захудалой аптеки и разжиться там пенициллином или еще какими-нибудь антибиотиками.

— Я так думаю, тебя совершенно бесполезно посылать за таблетками, да? — он обращался к собаке. — Но хотя бы что-то поесть на завтрак ты нам можешь сообразить?

Пес сначала заскулил, словно принимая близко к сердцу критику хозяина, затем гавкнул, вскочил и скрылся в ближайших зарослях. Вроде как на охоту отправился. А Павел, чувствуя, что температура снова поднимается, прислонился спиной к дереву поблизости от костра и забылся тревожным сном.

Проснулся он, как ему показалось, сразу же, стоило ему заснуть. Во всяком случае, ни одно сновидение посетить его не успело. Зато причина пробуждения сразу стала понятной. Поблизости выли волки. Судя по вою, их было не меньше пяти-шести особей. Даже учитывая наличие автомата, их было слишком много. Паша чувствовал сильное головокружение, а глаза горели изнутри, словно в его черепной коробке кто-то развел костер. Он смог найти автомат и схватить его в руки, несмотря на то, что картинка перед глазами двоилась и троилась. Похоже было, что очнулся он, когда организм был подвержен высокой температуре. Паша сжал автомат и попытался подняться на ноги, но не тут-то было. Ноги его не слушались, поэтому он остался сидеть, прижавшись спиной к дереву.

Рядом с ним обнаружился Граф. Пес замер в стойке, шерсть у него на загривке гневно топорщилась, а сам он скалил клыки и грозно рычал. Протянув руку Павел попытался погладить собаку, но тот лишь мотнул головой и отошел на шаг в сторону, не сводя глаз с кустарника. Вой затих, но это вовсе не значило, что звери убрались восвояси — хруст веток, доносившийся с близкого расстояния, был тому подтверждением. Хищники были рядом, просто они выбирали момент, чтобы напасть.

Ствол дерева, спиной на которое опирался Павел, был достаточно толстым, чтобы не опасаться нападения сзади. Однако все остальные стороны были открыты для нападения, вздумай звери атаковать. Парень достал рожок из автомата и внимательно осмотрел. В рожке было четырнадцать патронов, плюс в рюкзаке хранилась еще одна полная обойма. Получалось в сумме сорок четыре патрона. Этого должно было хватить на целую стаю хищников, но ведь рано или поздно пришлось бы перезаряжать автомат, а для этого нужны были хоть несколько секунд драгоценного времени. Вздохнув, Паша поставил флажок на автомате в позицию «одиночный выстрел». Он обязан был экономить.

Буквально через минуту из-за кустов вышли два громадных зверя. Глаза хищников горели адским пламенем, с клыков капала слюна. Волки были голодными, и даже присутствие в руках человека оружия их не могло остановить. Сколько зверей оставались в засаде, сказать было трудно — судя по рычанию, еще несколько особей оставались вне пределов видимости.

Первым сорвался с места Граф. Издав всего один рык, собака бросилась на волка, находившегося ближе. Два звериных тела слились в один клубок шерсти и покатились по земле. Второй зверь остановился словно в раздумьях, но затем бросился на человека. Будь расстояние немногим меньше, и Павлу не суждено было бы успеть вскинуть оружие и хотя бы попытаться прицелиться. Волк не побежал, волк прыгнул на него. Спустя мгновение, раздался выстрел, мгновенная вспышка выхватила на миг из темноты звериный силуэт, который вдруг дернулся в полете, а затем упал на землю. Грозный волчий рык сменился скулежом, который был тут же прекращен вторым выстрелом. Остальные звери не спешили нападать, может, выискивая более подходящий момент, а может, просто получив неожиданный отпор. Были ли это те самые волки, что преследовали человека со времени последней грозы или какие-то другие, Паша не знал. Впрочем, ему было все равно. Сейчас он по-прежнему сидел на земле и просто наблюдал за борьбой двух зверей — крупной собаки и еще более крупного волка. Словно опомнившись, он подбросил в уже затухающий костер еще веток, решив, что волки не выйдут на ярко освещенное место.

Наконец, визг одного из борющихся зверей возвестил о скором окончании битвы. А через мгновение вырвавшийся из цепких лап Графа волк рванул прочь от места схватки. Павел выстрелил ему вслед и, судя по тому, что зверь взвизгнул, пуля попала в цель. Насколько серьезно ему удалось ранить хищника, парень не сказал бы. Да и думать сейчас об этом не было необходимости. По звучавшему уже в серьезном отдалении вою было понятно, что волки предпочли убраться несолоно хлебавши. Но у Паши были сейчас дела поважнее. Шатающейся походкой Граф подошел к нему и ткнулся мордой в грудь. Собака была серьезно ранена, и в свете костра Павел видел, как располосован острыми волчьими когтями бок собаки. Вся короткая шерсть была пропитана кровью насквозь.

— Ничего, Граф, ничего, — он прижал к себе пса, чувствуя, как тот дрожит, — все будет в порядке. Мы с тобой еще попутешествуем. Ты главное держись.

У него не было ничего, даже обычной зеленки, чтобы приложить к ранам пса. Собака жертвовала собой, чтобы спасти человека, а этот человек теперь не мог ничем помочь. Он просто сидел на земле, недалеко от костра и прижимал к себе собаку, чувствуя мелкую дрожь, сотрясавшую его четвероногого защитника.

— Мы с тобой знакомы всего ничего, а ты уже успел не раз спасти мне жизнь, — Паша почесал пса за ухом, и тот поднял голову и лизнул его в нос. Дрожь животного становилась все сильнее. Очевидно было, что он уходит.

Через несколько минут все было кончено. Граф приподнял голову с груди человека, принюхался, лизнул парня в нос еще раз и уронил голову, чтобы больше ее не поднимать. Держа собаку у себя на груди, Павел чувствовал, что сердце его четвероногого друга не бьется. Пес отдал свою жизнь за человека, ставшего для него, пусть и на короткое время, хозяином. Паша снова остался совершенно один.

Гибель собаки ненадолго отвлекла его от собственных проблем, но к утру они вернулись. Головокружение снова усилилось, тяжелый грудной кашель раздирал внутренности так, что парень готов был выплюнуть свои легкие. А главное, что температура его подскочила до предела. Все тело разламывалось на части, и каждый вдох причинял боль. Уже под утро, похоронив собаку, просто забросав его тело ветками, Павел, наконец, забылся тяжелым сном. Если бы сейчас волки вернулись, они могли бы его взять без всякого сопротивления с его стороны. Но неизвестный ангел-хранитель продолжал нести свою неусыпную службу, и хищников поблизости не оказалось. Вероятно, они съели своих товарищей, подстреленного человеком и раненого собакой, и поэтому пока больше не мучились поисками еды, по крайней мере, на ближайшее время.

Павел с трудом разлепил веки и постарался повернуть голову, чтобы осмотреться. С большим трудом, но ему это удалось, хоть в глазах картинка расплывалась и четкость не удавалось навести. Наступил новый день, и солнце было уже довольно высоко. Костер давно погас, и Павлу стоило немалых усилий снова его разжечь. Впрочем, он и сам не смог бы сказать, зачем ему надо было его разжигать. Еды все равно не было. Он вскипятил в стальной кружке немного воды и, морщась от боли в горле, выпил ее. То ли таблетки, выпитые им накануне, подействовали, то ли горячее питье, пусть это и была обычная вода, смягчила горло, но на какое-то время Паша и впрямь почувствовал себя немного лучше. Хотя бы головокружение унялось, и это уже было неплохо. Он даже смог подняться на ноги и даже сделать несколько шагов. Правда, тут же рухнул обратно, при этом еще и чувствительно приложившись задом к жесткой земле. Поморщившись, он предпринял еще одну попытку встать и на этот раз остался стоять на ногах.

— Ну и что же мне теперь делать? — спросил он, обращаясь к самому себе. — Идти дальше или ожидать, что кто-то придет и поможет? По-моему ответ на этот вопрос вполне очевиден…

Решение и впрямь напрашивалось само собой. Глупо было бы оставаться на одном месте. Кто пришел бы сейчас на помощь? В этом мире, в котором люди, если и остались, то находятся за тысячи верст от него. Можно было, конечно, усесться обратно, прижаться спиной все к тому же шершавому стволу дерева и ждать, пока милосердная смерть не приберет его к себе. Вот только сдаваться Павел не собирался. Особенно теперь, когда наступило пусть и эпизодическое, но все-таки улучшение состояния. И хотя голова по-прежнему кружилась, а температура, судя по ощущениям, все еще оставалась много выше нормы, он себя чувствовал не таким разбитым, как в момент пробуждения.

Еще оставалась Юля, девушка, с которой они сначала шли вместе, и которую он столь бессовестным образом оставил одну в незнакомой деревне. Сейчас Паша, конечно, не смог бы ее представить одну в дороге. За время, которое они провели вместе, он уже четко усвоил, что девчонка просто рождена для того, чтобы притягивать к себе неприятности, в чем у него самого было уже несколько возможностей убедиться. Теперь Сорокин просто не смог бы представить девушку одну, бредущую по дороге, вздрагивающую при любом шорохе. Несущую на плечах наверняка тяжелый рюкзак, оглядывающуюся по сторонам, пытаясь увидеть хоть что-то, что подсказало бы ей, что она всего лишь видит кошмарный сон, и он скоро закончится, а она проснется в своей постели.

Павел еще раз посмотрел на место, где теперь уже навсегда упокоился пес, отдавший жизнь, защищая своего нового хозяина, затем отвернулся, вышел на дорогу и просто пошел дальше. Самочувствие его оставляло желать много лучшего, а еще и погода испортилась: уже несколько минут с неба моросил противный мелкий дождь.

В это же время та самая девушка, которую Павел не мог представить в дороге с рюкзаком на плечах, шла по дороге, а за плечами у нее болтался рюкзак. Юля безостановочно стонала — ноги ее были разбиты, и каждый шаг причинял невыносимую боль. Но вместо того, чтобы просто сойти с дороги, сесть на обочине и ждать, когда судьбе надоест издеваться над ней, и милосердная смерть закроет ей глаза, девушка упорно продолжала двигаться дальше. Она во что бы то ни стало решила догнать парня, с которым несколько дней назад (у нее было стойкое ощущение, что это было по меньшей мере в прошлом веке) покидали Ростов-на-Дону. Она просто хотела бы взглянуть ему в глаза. Он ушел, оставив ее одну в незнакомой деревне, по соседству с каким-то оказавшимся довольно мерзким стариком. Правда, он сжалился и оставил ей свой пистолет, но толку от него было мало — Юля никогда не практиковалась в стрельбе из огнестрельного оружия. Когда-то ради любопытства посещала тир, но лишь для того, чтобы пострелять из спортивного лука, представляя себя бесстрашной героиней, сошедшей со страниц романов Фенимора Купера. Впрочем, это занятие ей довольно быстро наскучило. Не возникало желания представить вместо мишени индейца из враждебного племени, притаившегося в засаде, чтобы снять с нее скальп. Или, фантазируя дальше, представлять себе оленя, пришедшего к ручью на водопой. Так легко было внушить себе, что в вигваме осталась семья, еды почти нет, а впереди долгая и холодная зима. С воображением у Юли всегда все было в полном порядке, поэтому такие картины словно оживали в ее сознании. Но девушка была очень ветрена, а ее настроение — весьма переменчиво. Ни один парень не оставался с ней дольше чем на две-три недели, причем расставания обычно происходили по ее инициативе. Вот и походы в тир, несмотря на богатое воображение, наскучили ей очень быстро. В-общем пистолет в данный момент для нее был практически бесполезной вещью.

Ела она довольно мало, поэтому запасов еще с того времени, когда они с Павлом уходили из города, ей хватало — парень, уходя, оставил все ей. Открывать консервную банку она научилась довольно быстро — голод был хорошим учителем. Сначала она ела только консервы — консервные банки были самым тяжелым, что было в ее рюкзаке, поэтому девушка стремилась облегчить себе ношу. Вот костер разводить она так и не научилась (тоже мне, героиня Фенимора Купера), поэтому по ночам приходилось мерзнуть. Недавний сильный дождь, вызвавший воспаление легких у Павла, застал ее в дороге, но Юле повезло наткнуться на пару упавших или кем-то поваленных деревьев, которые упали друг на друга и поэтому представляли из себя отличное укрытие от непогоды, образуя не то что шалаш, а настоящий шатер. Под этими деревьями девушка переждала непогоду.

Вскоре она снова шла, уже почти не чувствуя боли в поврежденных ногах. Одна кроссовка уже лишилась подошвы, и с выражением омерзения на лице, Юля сняла кроссовки и дальше пошла босиком. С удивлением она обнаружила, что так идти даже немного легче — кроссовки больше не натирали ей ступни, а асфальт, нагретый солнцем в первой половине дня, пока она спала, приятно согревал измученную кожу. Девушка только укорила себя, что не додумалась снять кроссовки гораздо раньше. Конечно, изнеженной предыдущим образом жизни, ей не совсем удобно было и босиком идти по все-таки жесткому асфальту, но у нее была возможность постоянно сходить с дороги и идти по траве, растущей на обочине.

Наконец, к вечеру, почувствовав, что измотана, Юля сошла с дороги и уселась на ствол поваленного дерева. Достав из рюкзака палку колбасы, она отрезала большой кусок и просто сжевала его, вероятно, даже не поняв, что же она съела. По крайней мере, выражение на ее лице в ходе этого весьма скудного ужина ни на йоту не поменялось. Она шла уже довольно долго, но своего недавнего спутника по-прежнему не могла догнать. Мысль о том, что она, напротив, могла его перегнать, даже не приходила ей в голову. Для нее Павел был где-то впереди, недостижимый как светлое будущее. Она уже и не знала, зачем ей надо его преследовать. Конечно, вдвоем идти было бы веселее. Но в дороге у нее стал созревать план. Сначала Юля просто хотела взглянуть в глаза парню и спросить его, как он себя чувствует, оставив ее одну. Теперь же она все чаще доставала из рюкзака упрятанный туда пистолет и наводила его на какое-нибудь дерево, представляя себе, что это Павел. Было совсем не трудно догадаться, какие планы зреют в мозгах девчонки.

Она шла уже весь день. Мерзкий моросящий дождь навевал скуку. Приближалась ночь, и пора было задуматься о ночлеге. Сойдя с дороги, Юля подошла к ближайшему дереву и, прислонившись к нему спиной, готова была погрузиться в сон, когда нечто привлекло ее внимание. Неподалеку была навалена куча веток. Словно кто-то специально для нее готовил хворост (мысль о том, что она не сумеет разжечь костер, не пришла ей в голову), только ветви все были зеленые, и, судя по всему, сорваны были совсем недавно. Девушка сильно удивилась бы, если бы узнала, что в настоящий момент находится рядом с могилой собаки, которая погибла совсем недавно в схватке с волком, вступившись за Павла. Юля даже не подумала о том, что ее недавний спутник, может быть совсем рядом. Она вернулась к дереву, и в этот момент слух ей резанул громкий волчий вой совсем неподалеку. Поблизости находился хищник, а, может, и не один. Завертев головой по сторонам, Юля никого не увидела, но от этого ей не стало легче. Судя по вою, зверь или звери были совсем рядом. А у нее из средств защиты был только пистолет, из которого она даже ни разу не стреляла.

Однако наличие оружия в любом случае было лучше, чем его отсутствие. Порывшись в своем рюкзаке, она достала пистолет и сняла его с предохранителя, обнаружив его под стволом. Теперь самым главным было случайно не нажать на курок, чтобы не подстрелить саму себя, эта проблема стала бы в настоящий момент просто неразрешимой.

Услышав неподалеку звериный рык — волк успел почти бесшумно подобраться к своей жертве на расстояние последнего прыжка — Юля резко развернулась в его сторону и вскинула пистолет. Но было уже слишком поздно — слишком близко подкрался зверь. Время для девушки разбилось на доли секунды, каждая из которых растянулась словно в замедленной съемке. Она как будто со стороны видела прыжок зверя, его раззявленную пасть и капающую с клыков слюну. Ее уже ничто не могло спасти, но тут в наступающей ночи раздался резкий треск автоматной очереди.

Если бы кто-нибудь его спросил, по какой причине он вернулся, Павел не нашелся бы с ответом. Он не смог бы объяснить, что заставило его остановиться и повернуть обратно, может, внутренний голос, может, шестое чувство. Но успел он в самый последний момент. К счастью девушка не стояла на линии огня — Паша смотрел на происходящее сбоку. Слева на представшей его взору картине стояла девушка, в которой он без особого труда признал свою спутницу — не так уж много времени прошло с момента их расставания. Справа волк готовился к прыжку — хищник подобрался к своей жертве вплотную, ему оставался один прыжок, и цель не успела бы ничего сделать. В руке у девушки, конечно, был пистолет, в наступивших сумерках он четко его видел, но стрелять Юля вряд ли умела. Паша вскинул автомат и в момент прыжка хищника выпустил оставшиеся в рожке патроны в тело зверя.

Волк странно дернулся в бок, снесенный с траектории прыжка несколькими попавшими в цель пулями и грузно свалился на землю. Можно было не приглядываться, чтобы понять, что он не дышит. Девушка стояла на своем месте и не реагировала на происходящее, словно и не замечала ничего вокруг. Затем она повернула голову и посмотрела на своего спасителя.

— Павел?

Он смог только кивнуть. К вечеру его самочувствие сильно ухудшилось, и сейчас он с трудом стоял, опершись рукой на ближайший ствол дерева.

— Паша, с тобой все в порядке?

Юля подошла к парню, который в очередной раз спас ей жизнь и внимательно всмотрелась в его лицо. От ее внимания не укрылось плохое состояние «спасителя». Поэтому первым делом она положила руку ему на лоб. Не надо было быть семи пядей о лбу, чтобы и без этого догадаться о болезни мужчины. Его трясло как осиновый лист на ветру, лоб покрылся бисеринками пота, он выглядел так, словно прямо сейчас собирался упасть, чтобы уже не подняться. Подбежав к своему рюкзаку, Юля выудила из недр аптечку, в которой к счастью оказался аспирин. Заставив парня проглотить пару таблеток, она помогла ему улечься под дерево, где недавно сама сидела, и где до этого — она, правда, об этом не знала — сидел и Павел.

— Ну и как тебя угораздило заболеть? — девушка забыла, по крайней мере, на время, что собиралась прикончить своего спутника.

— Не знаю, — тихий хрип без всякого выражения, словно шелест листьев на ветру. — Под дождь попал… недавно. Вот и подцепил… воспаление легких… И горло болит…

— А ты уверен, что это что-то привычное?

Он с трудом повернул голову и посмотрел на стоящую перед ним на коленях девушку. В его взгляд даже вернулась некоторая осмысленность.

— Думаешь, это та самая инфекция, которая убила человечество? Вряд ли…

— Почему ты так считаешь? Чувствуешь ты себя как?

— Чувствую себя, конечно, чертовски плохо. Но, как сказал кто-то из писателей, «слухи о моей смерти сильно преувеличены»… Ты сама как? И что ты вообще здесь делаешь? Решила хищников покормить?

— А что мне, по-твоему, следовало делать? Сидеть в этой Богом забытой деревне по соседству с каким-то ненормальным стариком? Ты ушел и бросил меня одну!

— Ты сама захотела остаться…

— Нет, я просто не хотела идти за тобой как послушная овечка. Куда ты, туда и я. Не хочу я так!

— А чего же ты хочешь?

— Я с самого начала хотела, чтобы мы вместе принимали решение, чтобы мы в любой ситуации советовались…

— Если бы так и было, мы бы до сих пор, наверное, сидели в Ростове… Вспомни, как ты не хотела уходить из города…

— Да, не хотела. И сейчас бы там спокойно себе жили.

— Летом? В городе, в котором сейчас электричество уже в любом случае отключилось? Да ты бы уже в первый день сошла с ума только от страшной вони… Ты представляешь, сколько сейчас трупов разлагаются в городе, где было несколько миллионов жителей?

Во время своей речи Павел приподнялся и едва не выкрикнул последние слова девушке в лицо, а затем устало откинул голову на землю. Сейчас у него не было ни сил, ни желания спорить со спутницей. Слишком плохо он себя чувствовал. Мозг, измученный постоянным повышением температуры, отказывался соображать, медленно погружаясь то ли в сон, то ли в забытье. Слова Юли долетали до него обрывками и словно издалека. А затем наступила темнота.

Девушка протянула руку и пощупала Паше пульс. Сердце билось ровно и спокойно. Если он и не заснул, то просто лишился чувств. Она внимательно смотрела в лицо спутнику. Он в очередной раз спас ей жизнь. Ей, видимо, на роду было написано попадать во всякие нехорошие истории. Но с момента их первой встречи и до настоящего времени Павел ее выручал, не требуя ничего взамен. Он заслуживал, по крайней мере, чтобы девушка прислушивалась к его словам.

Выбросив все мысли из головы, отложив все размышления до утра, Юля улеглась прямо на землю рядом с Пашей, и вскоре веки ее смежил сон.

Проснулась она от грубого пинка ногой в область ребер. Пинок был сделан не слишком сильно, но оказался довольно болезненным. Юля застонала и проснулась, с удивлением обнаружив вокруг людей. Их окружили восемь человек, все в одежде, давно потерявшей исходные цвета, сильно истрепанной. Все были вооружены, кто автоматом, кто охотничьим ружьем. У одного из «оборванцев», выглядевшего, правда, немного презентабельней, в руках был арбалет, неизвестно, где раздобытый. На дороге стояли две машины, на которых, видимо, люди и подъехали.

— Просыпайся, красна девица, — первым заговорил как раз парень с арбалетом, наверное, старший в группе, — все, пришли.

— Не трогай ее, — Павел стоял на коленях, руки у него за спиной были связаны, а для верности два парня находились за его спиной — на случай, если получится освободиться.

— Закрой свой рот, — «старший» повернулся к связанному, его взгляд не сулил тому ничего хорошего, но все слова были сказаны без особой злобы, как констатация факта, не более того. — Тебе жить осталось, быть может, считанные минуты, а ты за бабу заступаешься… Смелый такой?

— А ты меня развяжи, и мы посмотрим, кто из нас смелее, — судя по виду, Паша чувствовал себя так же плохо, как и накануне, но вида старался не подавать.

Вместо ответа «старший» откинул голову назад и расхохотался. Хохот постепенно перешел в хриплый кашель. Откашлявшись, он сплюнул на землю и задорно посмотрел на девушку:

— Ты, наверное, думаешь, что мне жить осталось не так уж и много, да? — он подмигнул ей и ухмыльнулся. — И не надейся, солнышко. Я вовсе не болен той самой заразой, которая подложила всему человечеству большую свинью. Мой кашель от чрезмерного курения. Надо же, мы убивали себя табаком, алкоголем и наркотой на протяжении долгих лет, а всего-то и надо было что-нибудь вроде такой пакости, как непонятная инфекция. Раз и готово, — он аж прищелкнул пальцами от избытка эмоций. — В любом случае, заболей я, как все остальные, вряд ли я стоял бы сейчас здесь и мило беседовал с такой очаровашкой. А я, как видишь, здесь и полон сил…

— Надеюсь, ненадолго, — Юля осклабилась и дерзко посмотрела мужчине в глаза. — А ты не думал, что инфекция просто могла затихнуть ненадолго, а потом вернуться с новой силой?

Ей доставило сильное удовольствие видеть, как выражение ликования на лице «старшего» сменилось на недоумение. Было вполне очевидно, что он такой возможности даже не допускал. А теперь девушка прямо сказала ему о том, что он гнал от себя прочь. Недоумение на его лице резко сменилось на гнев. Он подошел к сидящей на земле Юле и наотмашь ударил ее по лицу. Но, даже чувствуя соленый привкус крови во рту и на губах, она все равно рассмеялась. Ей стало ясно, что она сумела разбудить страх в душе мужчины, посеять в ней зерно сомнения. Теперь ему предстояло день и ночь думать о болезни и ожидать ее возвращения.

— Ты мне заплатишь за это, сука, — буквально прошипел он.

— Не тронь ее, — закричал Павел, но ответом ему был сильный удар ногой по почкам от одного из стоявших сзади. Он застонал от боли и умолк.

— Ты умрешь сегодня, слышишь? — теперь старший обращался исключительно к Юле. — Умрешь вместе со своим дружком. Но я тут подумал… Надо бы дать моим ребятам для начала возможность позабавиться. Ты только подумай: мы со дня начала эпидемии не встречали ни одной женщины. А тут вдруг встретили, да еще и симпатичную… Уже дрожишь от страха? Если еще нет, то сейчас самое время начать. И никто тебе не поможет…

Он отвернулся от Юли и велел своим парням располагаться возле дороги лагерем. Словно из ниоткуда появились палатки, мужчины их споро расставляли, разводили костер. Двое отправились в лес и вскоре вернулись оттуда, неся поросенка.

— Нам тут повезло набрести на ферму неподалеку, — один сразу отчитался перед старшим. — А там бегал вот этот свиненок. Ну, мы его и подобрали.

— И правильно сделали. А то достала жратва из магазина. Хоть свежего мяса отведаем…

Павла привязали крепко-накрепко к дереву возле лагеря, а вот Юлю ближе к вечеру увели в одну из палаток. Что с ней вытворяли, каким испытаниям подвергали, ее спутник предпочел бы не слышать. Но только его привязали к дереву возле самой палатки. Поэтому он все отчетливо понимал, по звукам, доносившимся оттуда. Однако ему оставалось лишь скрипеть зубами в бессильной злобе — тот, кто вязал ему руки и привязывал к дереву, знал в этом деле толк. Ближе к ночи руки Павла онемели, схваченные узлами намертво.

Он только отрывочно мог вспомнить, как их с Юлей пленили. Набрели на них абсолютно случайно. Ехала компания на двух машинах, и одному из водителей пришлось остановиться, чтобы справить малую нужду. Он сошел с дороги, сделал свои дела и после этого заметил спящих. Спустя две минуты вся шайка в полном сборе была рядом. Начавшего просыпаться Павла оглушили и связали. А вот Юлю разбудили пинком.

Парни ехали из Волгограда. Каждый из них встретил эпидемию по отдельности. Витек (так звали их главаря с арбалетом) бесцельно бродил по городу, когда заприметил Славу. Вскоре к ним по одному начали присоединяться остальные. Набрав восемь человек, Витек объявил Клуб Переживших Эпидемию закрытым, и дальше они только убивали, никого больше не принимая в свои тесные ряды. Каждый раз им удавалось достичь преимущества в количестве. Все-таки их было восемь человек, а если в городе оставались живые люди, они предпочитали уходить поодиночке. Их останавливали, грабили и убивали. Витек даже придумал свой способ расправы над плененными и страшно им гордился. Бандиты вешали очередную смертельно раненую жертву на телеграфном столбе, иногда предварительно отрубали кисти рук и оставляли умирать. Потом становились неподалеку и смотрели, наступит раньше смерть от удушения или от потери крови. Так они уже разобрались с полутора десятками переживших эпидемию, оставаясь глухими к мольбам о пощаде.

Вот и теперешних пленников ждала та же самая участь. Правда, здесь бандитам очевидно повезло. Пока им попадались сплошь мужчины. А вот теперь в их руках оказалась женщина. Причем не просто женщина, а молодая и привлекательная девушка. Они воздали должное своей удаче. Юля была многократно изнасилована, причем практически на глазах у своего спутника. Во всяком случае, он слышал все в мельчайших подробностях. Но ему оставалось лишь молчать, скрежетать зубами и просить милосердное небо о смерти как избавлении от мук для себя и для девушки. Ближе к полуночи Павел впал в состояние близкое к коме. Последние дни его организм многократно подвергался чрезмерным нагрузкам. Он еще дышал, и его сердце ровно билось, но вот сознание его покинуло. Он больше не слышал довольного смеха насильников и криков Юли о помощи.

Среди ночи Витек проснулся от непонятного страха, сжавшего его сердце. Сначала он не мог сообразить, что именно могло его так напугать, но затем он вспомнил, что девушка что-то говорила про болезнь. Как же она это сказала? Ну да, она говорила о том, что инфекция могла вернуться и начать убивать с новой силой. Перед самой смертью она еще раз напомнила ему об этом. Он как раз испытывал очередной оргазм и в припадке бешенства схватил первое, что подвернулось под руку. Этим «чем-то» оказался охотничий нож у него на поясе. Одним резким движением он перерезал девушке горло, остановив ее презрительный смех, и кровь забила мощным фонтаном из вскрытой артерии, окатив его руки и лицо красной волной. Юля только захрипела и через мгновение была мертва. А Витек, весь в крови своей жертвы, вышел из палатки и отправился спать. Кровь с рук он так и не стал смывать.

Утро выдалось пасмурным и неприветливым. Мужчины просыпались один за другим, потягивались и шли к машинам, оставленным на дороге, чтобы раздобыть себе еще выпивки, которой были под завязку забиты багажники обоих автомобилей. Вечер накануне удался на славу. Каждый смог поучаствовать в изнасиловании пленницы, наконец, после дней, лишенных женщин, почувствовав себя полноценными мужиками. Но теперь у всех раскалывались головы, потому как вчерашние события каждый заливал огромным количеством алкоголя. Похмелье никто не отменял, и оно посетило каждого в то утро. Потому и нужны были заготовленные загодя запасы алкоголя, чтобы унять похмельный синдром. Алкоголя было более чем достаточно, поэтому вскоре все в лагере снова были пьяны в стельку. Вскоре от костра донеслись хриплые голоса, напевавшие песни из прошлого.

Витек проснулся самым последним, почувствовав себя разбитым и усталым. Выспаться не получилось. Взглянув на свои руки, он увидел, что они по локоть в крови, уже запекшейся и покрытой коркой. Он вспомнил все перипетии прошлого вечера, и как он перерезал пленной девушке горло, и как отправился потом спать, но вместо этого достал бутылку водки и выпил ее в-одиночку у себя в палатке, а уже после этого лишился чувств, придя в себя только сейчас.

Его встретил гул недовольных голосов. Вчера он был последним, кто заходил в палатку с пленницей, а с утра уже обнаружили, что пленная мертва, лежит в той же самой палатке с перерезанным от уха до уха горлом. На сегодня праздник отменялся. Для продолжения требовалось искать новую пленницу. Конечно, в городе еще оставалось полно живых людей — Витек в этом не сомневался, и среди них явно были женщины. Но, чтобы найти их, требовалось время, а кроме того, необходим был людской ресурс. Ввосьмером обшарить миллионный город представлялось ему непосильной задачей. Конечно, оставались еще села и поселки, но Витек справедливо полагал, что там оставались только старики со старухами, а те, кто помоложе, давно уже ушли.

— Начальник, ну и что прикажешь нам теперь делать? — это Слава подошел к нему так незаметно сзади, что «старший» подпрыгнул. — Ты прикончил вчера девку…

— Знаю. И что?

— Ну… Мы думали, что сегодня получится продолжить веселье…

— Достали вы меня все, чертовы кролики, — Витек был близок к эмоциональному срыву. — Вам лишь бы сношаться. Постоянно, и все равно, с кем.

— Ну мы не так уж и долго с ней забавлялись вчера…

— Вот и хватит. Хорошего понемножку. Если хотите кого-нибудь еще изнасиловать, попробуйте это сделать со спутником девчонки. Где он, кстати?

— Сидит по-прежнему привязанный к дереву… наверное…

— Что это значит? Что значит «наверное»?

— Ну… Я не проверял с утра…

— Идиот! — Витек все-таки взорвался. — Не сносить тебе головы, если я узнаю, что парень откинул копыта!

— Я сейчас посмотрю…

Вернулся Слава довольно быстро. Весь его вид говорил о том, что случилось нечто нехорошее. Червяк сомнения зашевелился в душе у «старшего». Вскоре сомнения были окончательно развеяны.

— Вить… Его нет.

— В каком смысле «нет»? Он умер?

— Не совсем… Может быть, он, конечно, и умер, только…

— Только что?

— Только мне об этом неизвестно. Он ушел ночью… Веревки перерезаны в нескольких местах. Наверное, у него был с собой нож…

— А вы его обыскивали?

— Ну…

— Я спросил: вы его обыскивали? ВЫ ОБЫСКИВАЛИ ЭТОГО УРОДА? Вы его привязали, не удосужившись даже обыскать перед этим? Идиоты! Кретины!

— Ладно тебе, Вить, — Слава миролюбиво поднял руки ладонями вверх. — Не заводись.

У «старшего» внутри все кипело. Вскинув арбалет, он выстрелил и попал точно в горло своему спутнику. Тот захрипел и медленно осел на землю, схватившись за арбалетный болт, торчавший у него из-под кадыка. Он захлебывался своей собственной кровью. Через минуту все было кончено, и Славины глаза безжизненно остекленели. Витек подошел к убитому и заорал, глядя в уже безжизненные глаза:

— Ты хоть представляешь, что вы натворили?! Он теперь сможет нас выследить и перебить поодиночке. Мы изнасиловали и убили его подругу разве что не у него на глазах. Мы его привязали к дереву. Да он теперь начнет нас преследовать!

— Вить, остановись, — это еще один его подельник подошел сзади. — Теперь уже ничего не попишешь…

Забыв, что разрядил арбалет в Славика, он вскинул его еще раз и нажал на спуск, но тот отозвался лишь сухим щелчком. Витек мрачно посмотрел на свой арбалет и, размахнувшись, забросил его в сердцах подальше в кусты.

— Скажи остальным, чтобы собирались. Возвращаемся в город. Поездка в Ростов отменяется…

Палатки были во мгновение ока собраны, костер потушен, и все сидели в машинах. «Старший» еще несколько минут стоял на поляне, глядя без всякого выражения на лице на тело убитой им девушки, которое они просто бросили на съедение зверью в лесу. Невидящим взором Юля смотрела прямо в голубое небо. Витек сначала наклонился и хотел закрыть веки покойной, но затем передумал, вернулся к своим людям, уселся в машину, и, взревев моторами, оба автомобиля вскоре скрылись за ближайшим поворотом.

Ни сам Витек, ни кто другой не почувствовали, что кто-то за ними за всеми наблюдал, скрываясь за деревьями. Когда машины скрылись вдалеке, из-за деревьев вышел Павел. Теперь он уже точно остался один, и оружия у него не было — автомат с пистолетом забрали бандиты, а новым он еще не успел обзавестись. Оставался только обычный перочинный ножик, который отыскался в одном из карманов. Впрочем, в новом мире, где все «игрушки» лежали бесхозные и только и ждали, когда их кто-нибудь подберет, найти себе новое оружие труда бы не составило. А пока в руках у Павла был арбалет, неосмотрительно выброшенный Витьком в кусты.

Ночью Павел пришел в себя и попытался пошевелить руками. У него ничего не вышло — руки онемели, туго стянутые веревкой. Впрочем, парню удалось пошевелить кистями обеих рук. Относительно друг друга они не были намертво связаны. Вращая кистями, ему удалось сделать так, что веревки немного ослабли. Совсем чуть-чуть. Он начал работать с удвоенной энергией, руки вспотели и стали скользкими — это ему помогало в его попытках освободиться. На мгновение Павел прервался, когда мимо него прошел вдрызг пьяный мужик, один из их похитителей. Он только покосился на пленного, но не сказал ни слова, звучно отрыгнул и отправился по своим делам дальше. Паша возобновил работу кистями, и один узел неожиданно плавно соскочил с руки. Не веря своему счастью, он поглядел на свободную руку, а затем, помогая себе зубами, сорвал веревки и со второй руки. Связанными оставались ноги, но со свободными руками это не представлялось ему серьезной проблемой. Спустя две минуты путы с ног были сняты. Закопав веревки в листву у ствола дерева, к которому был привязан всего лишь несколько минут назад, Павел бесшумно скользнул за дерево и бросился бежать. Сперва ноги не слушались его, но вскоре кровообращение полностью восстановилось, и ритм движений стал привычным. Остановившись, парень посмотрел назад. Сейчас у него было два пути: он мог убежать куда подальше в надежде избежать впоследствии встречи с подобными компаниями, с другой стороны он мог бы вернуться и попытаться отомстить. Оружия у него не было, но он был уверен, что найти его сможет без всяких проблем.

Вскоре Паша уже крался в направлении палаточного лагеря. Там вовсю шла пьянка, кто-то уже повалился на землю, и мощный храп возвещал о том, что человек пребывает в объятиях Морфея. Другие еще не сдавались, вливая в себя огромное количество алкоголя. Павел пристроился за деревом и закрыл глаза, молясь лишь о том, чтобы проснуться раньше, чем люди в лагере. Спустя несколько мгновений он уже крепко спал.

С утра он проснулся и, убедившись, что лагерь пока еще погружен в сон, отошел подальше в лес. Теперь можно было попробовать напасть на бандитов во сне. Но это было слишком рискованно. Кто-нибудь мог бы проснуться, и тогда Паше было бы несдобровать. Поэтому он стал ждать, подобравшись поближе. Он прекрасно видел момент убийства Витьком своего помощника. Видел, как мужчины собирались и как уезжали. Подождав, когда шум двигателей затих вдали, Павел вышел на поляну. Наклонившись над телом застреленного из арбалета Славы, он с усилием вытащил стрелу из горла покойного и снова зарядил арбалет. Теперь у него было какое-никакое, а оружие. Он уже знал, в кого будет направлен выстрел из арбалета. Будущая жертва сейчас несся в машине со своими людьми по направлению к Волгограду, до которого оставалось не больше сорока километров. Для тех, кто были на машинах, этот путь занял бы от силы полчаса — скорость на трассах в новом мире никто не ограничивал, а за безопасностью дорожного движения никто не следил ввиду практически полного отсутствия такового.

Отложив арбалет в сторону, Павел подошел к телу своей недавней спутницы и наклонился над ней, ласково глядя в лицо, все сплошь в синяках и кровоподтеках. Он наклонился над телом и закрыл веки покойной. Теперь следовало хоть как-то укрыть Юлю, хотя бы попытаться обезопасить ее от посягательств со стороны диких зверей. Парень набрал валежника и наложил ветвей прямо на тело, укрывая его от посторонних взглядов. Все, что мог, он здесь сделал. Теперь предстояло отправляться в дорогу.

За последними хлопотами Павел даже не заметил, что его по-прежнему донимает болезнь. Она отошла на второй план, учитывая последние события. Теперь же, когда он был вновь предоставлен самому себе, недуг вернулся с новой силой. Однако следовало о нем забыть хотя бы на время. В ближайшее время во что бы то ни стало необходимо было попасть в Волгоград. Там он мог бы найти аптеку и запастись лекарствами, с помощью которых ему легко удалось бы победить болезнь. А еще в направлении Волгограда уехали две машины, полные бандитов. Теперь у Павла с ними были свои особые счеты. Он планировал их всех убить. В настоящее время только эта мысль держала его на ногах, не позволяла упасть, несмотря на то, что самочувствие его ухудшилось. Он снова отмерял ногами пройденные метры дороги. С каждым пройденным километром город становился все ближе.

Похоже, во всей деревне единственным здоровым человеком оставался Егор. Он ходил по улице, время от времени приближаясь то к одному дому, то к другому, прислушиваясь, но слышал лишь кашель больных. А в некоторых домах царила в буквальном смысле мертвая тишина. Хотя соседи, он готов был поклясться, были в домах. Однако выйти у них возможности уже не было. Участкового их Егор видел в последний раз вчера вечером — его служебная машина ехала по дороге, виляя от одной обочины к другой. Оставалось лишь задаваться вопросом, доехал ли Роман до дома.

Ответ на этот вопрос был получен уже через минуту. За поворотом стоял «уазик», врезавшийся в забор одного из участков. За рулем никого не было, однако вскоре выяснилось почему. Роман лежал на переднем сиденье и признаков жизни не подавал. И, несмотря на опущенные в машине стекла, внутри стоял тошнотворный запах — если «уазик» стоял здесь со вчерашнего вечера, то ночная духота, а впоследствии дневной солнцепек сделали свое дело: процесс разложения шел полным ходом. Постояв рядом с машиной, Егор не стал открывать дверь и вытаскивать оттуда труп участкового. Сначала он сходил домой за лопатой. Бабушку он похоронил еще вчера вечером, выкопав яму прямо в саду под яблоней. Лопата стояла, прислоненная к стене дома там же, где он ее оставил вчера.

Схватив ее, Егор отправился туда, где нашел машину участкового. Превозмогая тошноту, задерживая дыхание, чтоб не чувствовать жуткого запаха (хотя это было практически невозможно — удушающее зловоние забивалось в ноздри, вызывая не только тошноту, но и головокружение), он вытащил тело Романа из машины. Пытаться его перетащить в другое место смысла не имело, кроме того, Егор решил, что вряд ли в деревне найдется хоть кто-то, кто будет против последующих его действий, он выкопал могилу прямо у забора, на обочине сельской дороги, по возможности аккуратно постарался опустить туда тело милиционера и медленно, словно во сне, начал забрасывать собственноручно изготовленную могилу землей. Покончив с этим, он посмотрел на деяние рук своих и, покивав головой, словно соглашаясь с какими-то своими внутренними мыслями, так и не высказанными вслух, побрел обратно домой. Но на полдороги повернул в сторону ближайшего дома. Что-то в нем заставило его это сделать. Словно он был обязан этим людям за то, что сам был здоров. Поэтому он вошел в дом, без труда нашел тела двух пенсионеров, которые часто составляли его бабушке компанию в вечерних посиделках. Женщина лежала на кровати, ее супруг — рядом с кроватью на полу. Похоже было, что он до последнего вздоха жены был рядом с ней, не отлучаясь ни на миг, а затем сам просто не смог подняться со стула, упав с которого, остался лежать без движения.

— Господи Боже, за что же мне это? — тихо пробормотал Егор, словно боясь потревожить покой усопших.

Им он рыл могилу дольше, так как для двоих яма должна была быть глубже. Руки уже нещадно саднило от заноз с грубого черенка лопаты, но парень не останавливался. Вырыв могилу, он вернулся в дом, обернул тела в простыни и уложил их в могилу, забросав сверху землей и водрузив над этим захоронением простой крест из двух сбитых наспех дощечек. Постояв над могилой, отдавая последнюю дань усопшим, Егор с сознанием выполненного только частично долга направился к следующему дому.

Догадавшись вернуться домой за перчатками, он обошел затем еще несколько домов, хороня умерших соседей. Уже совершая, наверное, десятые по счету похороны, Егор спиной почувствовал взгляд, направленный на него. Обернувшись, он увидел маленькую внучку Павла Степановича, Дашу, девочку восьми лет, державшую в руке свою любимую куклу. Она вроде бы не производила впечатления больной, только в глазах у нее застыло выражение страха. Егор бросил лопату и, наскоро отряхнув руки от земли, подошел к ней, улыбаясь как можно более ласково, чтоб не пугать ребенка еще больше. Она сначала бросила испуганный взгляд на него, потом оглянулась назад, словно оценивая возможность бегства, но затем расслабилась, признав молодого человека.

— Даша, как ты себя чувствуешь? — Егор опустился на корточки перед ребенком и заглянул ей в глаза.

— Хорошо.

— Ты не кашляешь? Горло не болит? — он осторожно ощупал шею девочки: вроде бы опухолей заметно не было.

— Нет. Дядя Егор, где моя мама? — девчонка неожиданно пронзительно разревелась.

Дочь Павла Степановича, Кристина, была лет на пять старше Егора. Она немного раньше его самого вернулась в деревню к отцу, ведя за руку свою дочь. Как она рассказывала, муж у нее погиб в бандитской разборке, и она, чтобы избежать участи супруга, бросила все вещи в городской квартире и на первом попавшемся автобусе, прихватив ребенка, сбежала из города и приехала к своему отцу. Тот без всяких разговоров приютил дочь и признал родную внучку. Так они и жили втроем до этого неизвестного вируса.

— Даша, а ты когда последний раз видела маму?

— Вчера вечером. Она себя так плохо чувствовала… Все время кашляла и стонала. Дядя Егор, я боюсь…

— Не бойся маленькая. Пойдем ко мне, посидишь пока там.

— А баба Лида дома?

Егорова бабушка души не чаяла в вежливой и послушной дочери Кристины. Всегда угощала конфетами и поила земляничным чаем. Всегда звала ее помогать собирать малину, и не отпускала домой без полного лукошка спелых ягод. Егор закусил губу от резко нахлынувших отрывочных воспоминаний, чтоб не закричать и погладил Дашу по голове.

— Баба Лида уехала, солнышко. Надолго уехала. Сказала, что у нее дела…

— Как деда Паша?

— Да, милая, как деда Паша. Пойдем.

Ребенок послушно поплелся за Егором, волоча куклу за одну ногу по земле. У парня даже мелькнула мысль, что девочка не осознает, что до сих пор держит в руке эту куклу. Наконец кукла зацепилась волосами за кустарник на обочине. Даша остановилась, недоуменно посмотрев на неожиданное препятствие — надо сказать, что она была с некоторыми отклонениями в умственном развитии, сильно дернула, и кукольная нога осталась у нее в руке. Посмотрев на оторванную ногу, ребенок отшвырнул ее прочь и пошел за Егором.

Когда они пришли к нему домой, Егор усадил девочку в кухне, а сам ушел, пообещав вскоре вернуться. Он направился к Степанычу — надо было и там все привести в порядок. Старика он нашел в саду, тот привалился к стене дома, усевшись на скамейку, а рядом с ним лежала истлевшая папироса. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что пульс старику мерить необязательно. Он был мертв. Кристину он нашел в доме на кровати. Женщина дышала тяжело, урывками и была без сознания. Все говорило за то, что вскорости она присоединится к другим жертвам заболевания. Егор вышел во двор, выкопал яму и, завернув тело Павла Степановича в простыню, положил его в место последнего пристанища. Вернувшись в дом, он увидел, что Кристина очнулась, но, вероятно, это было улучшением перед смертью. Она оглядывалась по сторонам, словно не понимая, где находится. Затем все тело ее скрутило судорогой, голова запрокинулась и с последним хрипом из легких вышел весь воздух. На кровати покоились теперь лишь останки, в которых не было жизни. Егор на руках вынес ставшее вдруг чудовищно тяжелым тело Кристины и опустил его в могилу к отцу. Забросав тела землей, он долго стоял, не двигаясь с места, опершись на воткнутую в землю лопату. Лишь заметив, что тени стали значительно длиннее, Егор направился домой. Теперь у него практически не было сомнений в том, что живых в деревне больше не осталось, а, если таковые и были, то они доживали свои последние часы. В голове у него созрел план. Уходить он решил еще вчера, но его останавливало желание сделать то последнее, что он мог для людей, рядом с которыми он жил все это время. Однако в одиночку он мог бы до зимы трудиться над преданием всех тел земле. Напрашивался другой выход, приблизивший бы момент ухода.

Даша сидела на том же стуле в кухне, где он ее оставил. Егор уселся на стул, посадил девочку на колени, прижал к себе и долго-долго гладил ее по волосам. В глазах у него стояли слезы. Смахнув их рукой, он повернул ребенка лицом к себе и посмотрел внимательно прямо в глаза.

— Даша…

Ребенок непонимающим взглядом уставился на него, и от этого взгляда хотелось уже не просто плакать, а биться в истерике, упасть на пол и кричать до потери голоса («а лучше пульса» — шепнул ему кто-то засевший у него в сознании). Однако он усилием воли взял себя в руки.

— Даша, мы скоро уйдем. Завтра утром. Зайдем к тебе домой, возьмем вещи, которые могут тебе понадобиться, а потом уйдем.

— Далеко? — у девочки в глазах не было любопытства, вопрос она задавала с детским безразличием.

— Не знаю, милая. Скорее всего, далеко. Очень далеко.

— А как же мама? — в голосе ребенка снова послышались плаксивые нотки.

— Мама уехала. Мы тоже туда пойдем. А может, поедем. Она нас будет ждать…

— Правда? — никакого энтузиазма во взгляде, лишь холодная отстраненность.

— Честное слово, солнышко. Обещаю тебе.

— Ну тогда пойдемте… — вяло кивнул ребенок, потерев глазки кулачками и зевнув.

— Ты иди, ложись. Выспись, как следует.

— Не пойду.

— Почему, Дашенька?

— Я боюсь, — ребенок снова готов был заплакать.

— Чего ты боишься?

— Боюсь, что проснусь, а вас рядом нет. Боюсь, что вы уйдете без меня. Как мама.

— Я тебе обещаю, милая, что никуда без тебя не уйду. Если меня рядом не увидишь, когда проснешься, значит, я просто ушел по делам. Я обязательно вернусь, обещаю тебе. Вернусь, и мы уйдем вместе.

— Ну хорошо, — со свойственным ребенку простодушием кивнула девочка и слезла с его колен. — Тогда я пойду, посплю. Мама говорит, что хорошие дети должны ложиться спать пораньше, а не сидеть допоздна.

«Говорила» едва не вырвалось у Егора, но он вспомнил, что говорит с маленьким ребенком, да еще и с немного заторможенным ребенком. Даша поднялась по ступенькам на второй этаж и улеглась на его кровати. Он проверил, удобно ли ей, а затем спустился и вышел во двор. Теперь надо было начинать действовать. Егор направился по улице, заходя в дома, и, где находил бензин или еще какие-либо горючие жидкости, разливал их в домах, а остатки выплескивал на улице. Несколько дней стояла удушающая летняя жара, и весь мир, казалось, был иссушен зноем. Это значило, что гореть будет славно даже без бензина, керосина или солярки. А при наличии таковых — еще лучше. Уже стемнело, когда Егор с полной канистрой в руках вернулся домой. Тихо прокравшись наверх, он увидел, что Даша спокойно спит. Это было главное — если бы ребенка мучили кошмары, было бы сложнее. Сам он улегся в соседней комнате и долго прислушивался, не заплачет ли девочка за стенкой, пока его самого не сморил сон.

Катя пришла в себя и огляделась, сперва не понимая, где находится. В забытьи ее мучил жестокий кошмар: она была на улице в парке абсолютно одна, вокруг не было никого, и лишь единственный фонарь, покачиваясь, освещал улочку своим слабым светом. А за гранью светового круга было абсолютно темно. Конечно, она прекрасно знала, что парк Горького, на который был похож парк из ее кошмара, вовсе не такой темный, что он гораздо более ярко освещен. Но ведь во сне, особенно в кошмарном, все могло быть. И мрак там, куда не доставал раскачивающийся фонарь, был непроглядным. И оттуда из темноты к девушке тянулись десятки хищных лап, заканчивающихся длинными и острыми как бритва (она в этом не сомневалась) когтями. Страшные глаза вдруг появлялись в темноте и снова пропадали, чтобы появиться у нее за спиной. Кричать Катя не могла, хотя крик ее буквально душил. Она повернулась, чтобы убежать, но, как и бывает обычно во сне, воздух превратился в густой кисель, и каждое движение давалось с превеликим трудом. А жуткие когтистые лапы и полные ненависти глаза становились все ближе и ближе, вот только их обладатели пока оставались невидимыми. Но продолжали приближаться.

Затем один кошмар вдруг резко сменился другим. В новом страшном сне уже не было жутких чудовищ с острыми когтями, ее держали люди. Однако Екатерина предпочла бы чудовищ, вместо этих троих. Это были те самые парни, которые вчера… или позавчера… — она не знала — насиловали ее. Правда в лицах их теперь совсем не было жизни, словно они все уже были в царстве мертвых, а теперь пришли, чтобы увести ее с собой. Они ей что-то говорили, но все слова тонули в злобном шипении, которое слетало с их посиневших губ. Когда они приблизились к девушке, и она почувствовала их ледяные пальцы на своих плечах, Катя даже не сопротивлялась. Какой-то странный голос у нее внутри советовал ей сдаться, прекратить борьбу, позволить себя увести. Этот голос становился все громче, пока не стал больше напоминать рев. Даже во сне, Катя почувствовала, что ее наполняет возмущение. Где же был ее ангел-хранитель в ту ночь, когда погибла ее подруга и когда ее саму жестоко мучили почти целую ночь напролет? И где он теперь, что не способен вмешаться и остановить призраков. И наконец, это возмущение достигло своего предела. Девушка остановилась, дернулась и неожиданно легко освободилась от ледяных объятий. И одновременно с этим она проснулась.

Оглядевшись по сторонам, она поняла, что действительность не намного лучше недавнего кошмара. Она по-прежнему полулежала на полу, прикованная наручниками за одну руку к батарее, в окно в нескольких шагах от нее заглядывало солнце. А значит, наступил очередной день… Или длился тот же самый? Она этого не знала. Ее все так же снедала боль… Избитое лицо горело, словно она слишком низко наклонилась над огнем. Хорошо, что хоть вагинальное кровотечение прекратилось. Катя обвела комнату затуманенным болью взором. Пустое помещение, ее собственная одежда, разбросанная по полу и напоминающая груду лохмотьев и неумолимая сталь наручников, намертво пристегнувшая ее за запястье к батарее. Сфокусировав взгляд на наручниках, девушка стала думать. Помощи ждать было неоткуда. У нее были серьезные сомнения, что кто-то из ее давешних насильников придет, чтоб ее освободить. К тому же она помнила свой последний кошмар, в котором все трое явились к ней, словно посланники потустороннего мира. Конечно, это был всего лишь кошмар, ей было невдомек, что из троих двое действительно были уже мертвы, а третий был близок к тому, чтобы присоединиться к своим подельникам. И что-то, какое-то постороннее чувство подсказывало Екатерине, что спасения не стоит ждать от внешнего мира, что надо думать, как выбираться самостоятельно. Она попробовала пошевелить кистью руки — наручники обхватывали руку не очень плотно. Это уже было неплохо. Девушка сфокусировалась на своих кандалах. Затем попробовала вытащить руку. Кисть ее руки была, конечно миниатюрной, но все-таки костяшка большого пальца основательно мешала. Она попыталась повертеть рукой в наручнике, но слабо пискнула от боли, сильно оцарапавшись о холодный металл. Катя прекратила пока тщетные попытки высвободиться и вместо бесполезных шевелений рукой решила пошевелить мозгами. Теоретически она могла освободиться, но только теоретически. И хорошо, если бы ограничилось лишь содранной кожей на руках. Это было бы наименьшее из зол. Так, в тяжелых раздумьях над собственной судьбой ее снова сморил сон.

Очнулась она, когда за окном было темно. Что-то непонятное ее разбудило, словно толчком выбросив из сна. Ей снова снился тот самый кошмар, где ее насильники, в глазах которых уже не было ни одной живой эмоции, лишь холодное смертельное безразличие, пытались утащить ее с собой. Они уже протянули свои руки (к своему удивлению, она обнаружила, что это не руки, а те самые когтистые лапы из другого кошмара — оба страшных сна переплелись между собой причудливым образом). Катя пыталась отстраниться от них, пока не почувствовала, что уперлась спиной в стену. И тут вдруг ее как-будто неизвестная сила ее рывком выдернула в реальность. Проснувшись, она в страхе огляделась вокруг себя, но в темной комнате больше никого не было. И все-таки что-то не давало ей покоя. Какой-то тихий звук доносился из-за двери. Там словно кто-то ходил. Сначала девушка не придала этому значения, но звук тихий, крадущихся шагов снова повторился. За дверью определенно кто-то был. Вот шаги снова приблизились к двери — неизвестный гость снаружи остановился, будто бы прислушиваясь. Катя попыталась закричать, но из ее горла не вырвалось ни звука. А крадущиеся шаги снаружи, тем временем, удалились от двери и затихли. Похоже было, что кто-то или что-то действительно приближался к двери, прислушался, а, не услышав ни звука, просто удалился восвояси.

Кате хотелось плакать. От боли, от отчаяния, но, главное, от обиды. Ей представилось, что помощь была совсем близко, нужно было только крикнуть, позвать того неизвестного из-за двери. Хотя у нее тут же появилась мысль, что тот самый кто-то за дверью мог вовсе не иметь добрых намерений. Впрочем, ее это сейчас меньше всего волновало. Она посмотрела злым взглядом на закованную в наручник руку. Да уж, хуже бы ей уже вряд ли стало. А теперь ей предстояло медленно умирать голодной смертью, прикованной к батарее. Она была бы согласна даже на то, что за дверью оказались бы те, кто приковал ее. Воображение тут же услужливо нарисовало ей жуткую картину из кошмара, как три призрака, три ходячих мертвеца вернулись в эту квартиру, чтобы забрать ее с собой. Забрать в мертвый мир, где никогда не светило солнце и лишь сновали в разных направлениях серые тени. Катя представила себе, как в комнату входят трое живых мертвецов, как глаза их горят адским огнем (правда, почему-то зеленого цвета), как их лапы хищно протягиваются к ней, пытаются схватить и утащить в мир теней. Ей стало так жутко, что она непроизвольно зажмурилась. И сидела долго с закрытыми глазами, пока снова не заснула.

На самом деле она находилась в этой комнате уже не день и даже не два. Шел четвертый день эпидемии (о которой Катя, естественно ничего не знала). Все трое ее похитителей уже были мертвы. Вымерла практически вся столица. Да и не только Москва, весь мир переживал ту же страшную эпидемию. Люди продолжали умирать, а медицина до сих пор ничего не могла сделать. Редко где хоть кто-либо из членов правительства государства оставался на ногах. В городах царила полная анархия. Магазины грабили, людей расстреливали. Армия, наряду с внутренними войсками, практически бездействовала — ни в одном подразделении не набиралось даже трети боеспособного личного состава. Многие военные дезертировали и присоединялись к уличным мятежам. Безумство царило над городами.

Однако ничего этого Катя не знала. Все основные события последних дней проходили мимо нее. Она по-прежнему сидела в этой забытой всеми квартирке, в этой проклятой комнатке с единственным окном, до которого она не могла дотянуться. Но сейчас она пока не думала, каким образом освободиться. Ее не мучил голод, хотя по прошествии четырех дней, желудок все настойчивее давал о себе знать. Она мирно спала, скорчившись у стены. И на этот раз ни один кошмар не способен был потревожить ее спокойный сон.

Из сообщений средств массовой информации:

Неизвестная болезнь продолжает прогрессировать. Никто не знает, откуда она появилась, но ее последствия ужасны. Министерство здравоохранения воздерживается от комментариев. Вчера поздно ночью заместитель министра здравоохранения был доставлен в больницу, а через несколько часов скончался. Врачи не смогли назвать причину смерти. Удалось лишь узнать, что у заместителя были обнаружены симптомы ОРЗ, ему удалось сбить температуру, но ближе к утру она снова подскочила до сорока двух градусов. Это все, что удалось узнать у врача, который всю ночь провел у постели пациента, борясь за его жизнь. Следует отметить, что и сам доктор, с которым велась беседа, выглядел немногим лучше. Напомним также, что министр здравоохранения скончался днем ранее. Президент страны созвал экстренное заседание Совета Федерации, но сам на встрече не появился, сославшись на плохое самочувствие. Как нам удалось узнать из достоверных источников, все встречи президента и премьер-министра на сегодня отменены. Посольства иностранных держав в спешном порядке закрываются, отзывая своих представителей на родину. Хотя, судя по сообщениям зарубежных коллег, в Европе и за океаном ситуация столь же критическая. По меньшей мере треть государств Европы лишилась своих президентов, во главе стран становятся доверенные лица.

Города стремительно пустеют. Люди полагают, что в большом городе вероятность заразиться гораздо более высокая, нежели вне его. В Москве многокилометровая пробка образовалась перед выездом за МКАД. В других больших городах ситуация немногим лучше. Криминогенная обстановка ухудшается с каждой минутой. Органы охраны правопорядка не справляются даже с помощью военных подразделений. Участились случаи дезертирства. Министры МВД и МЧС подписали указ о введении в стране чрезвычайного положения. Мародерство карается отныне расстрелом без суда и следствия на месте преступления. Здания Администрации в самых крупных городах взяты в плотное кольцо митингующих. Участились случаи вооруженных столкновений милиции и гражданского населения.

Мы искренне призываем всех граждан сохранять спокойствие и не впадать в отчаяние. Нам было обещано, что ситуация вскоре наладится. Будем ждать и надеяться. Господи, спаси и сохрани!

Все меньше людей могли смотреть телевизор, и призыв сохранять спокойствие не был услышан. На улицах царила паника. Время от времени то с одной улицы, то с другой доносились звуки выстрелов, повсюду слышался звон разбиваемого стекла и вой сирен сигнализации — мародеры потеряли всякий страх и грабили магазины средь бела дня. Еще находящиеся в строю, способные держать в руках оружие военные и милиционеры неукоснительно следовали распоряжению ликвидировать мародеров на месте, и постоянно то тут, то там завязывались перестрелки. И хотя перевес в вооружении был на стороне защитников правопорядка, численный перевес абсолютно точно был на стороне гражданского населения. Поэтому потери и с той, и с другой стороны исчислялись десятками, а в масштабах всей страны сотнями и едва ли не тысячами. Усугублялось положение тем, что люди дезертировали, уходили со своих постов с оружием в руках. И это самое оружие направлялось потом против недавних коллег и товарищей.

И посреди всей этой кутерьмы сновали журналисты и операторы с камерами в руках, создавая сенсации, работая не за страх, а за совесть. А тем временем многие их коллеги, пользуясь отсутствием контроля со стороны властей стали призывать население добиваться справедливости самостоятельно.

В районе полудня ди-джей с волгоградского радио, замечательный журналист, прекрасный спортивный комментатор, воспользовавшись отсутствием поблизости коллег по работе, включил микрофон, и произнес целую речь:

— Граждане, не слушайте того, что вам говорят с экранов телевизоров улыбающиеся ведущие выпусков новостей. Их заставляют вам говорить то, что по мнению правительства вам надо слышать. Президент уже мертв, кабинет министров почти в полном составе мертв. Во главе государства стоят случайные люди, якобы руководящие от имени президента, а на самом деле лишь запудривающие вам мозги. Болезнь вызвана неизвестным медицине вирусом, и я уверен, что вирус этот — дело рук человеческих. От него нет вакцины, от болезни нет спасения. Если вы находитесь дома, не впускайте никого, даже самых близких друзей и ваших родственников. Выйти на улицу для вас значит заразиться и потом умереть. Заверения правительства о том, что ситуация под контролем, что вакцина вскоре будет — абсолютная ложь. Вам вешают лапшу на уши. Знакомый врач мне сказал вчера, что лекарства против неизвестной болезни не существует. Сегодня его уже нет в живых. Я и сам себя чувствую не слишком хорошо, наверное я тоже заболел, но пока еще держусь. Я призываю вас, граждане свободной страны: не поддавайтесь на сладкие речи наших политиков. Они обманывали нас всегда, обманывают и теперь. Будьте бдительны и не позволяйте себя обмануть…

Ди-джей раз за разом произносил одну и ту же речь, пока кто-то наверху не сообразил, что можно это прекратить принудительными методами. В четыре часа дня радиостанция была отключена. В студию ворвались вооруженные люди. Без малейших слов ди-джей был расстрелян в упор, прямо у микрофона. Но сколько людей могли его услышать за без малого четыре часа, что велась эта самовольная трансляция, можно было только гадать.

Инициатива теперь уже мертвого журналиста к вящему неудовольствию тех, кто находился наверху, была подхвачена его коллегами. Вскоре уже несколько радиостанций вещали в подобном духе. А затем подключилось и телевидение. Улыбчивый ведущий как всегда говорил в камеру заученный текст, как вдруг прервался на полуслове, закашлявшись, а затем внезапно закричал с искаженным от ярости лицом:

— В студии находятся вооруженные люди! Это обман! Граждане…

Закончить он не успел. В студии службы новостей прогремели одновременно несколько выстрелов, и ведущий изрешеченный пулями, упал под стол. И это произошло на центральном телеканале, вещавшем из Останкино. Впрочем, изображение студии, где только что расстреляли тележурналиста, тут же пропало, и как во времена печально известных августовских событий начала девяностых годов на экранах возникла заставка. И снова на экранах остался только балет «Лебединое озеро».

К вечеру один из телеканалов, который не успели отключить, показал видеосюжет оператора, который, рискуя собственной жизнью, заснял, как у супермаркета несколько военных в упор расстреляли два десятка мирных жителей, которые собирали вокруг себя импровизированный митинг. Смертельно раненый, оператор смог все же передать видеокассету в телестудию. Военные проморгали момент, когда работники студии сумели подменить видеокассету с запланированным сюжетом на переданную, а когда осознали свою промашку, было уже поздно. Ведущий новостного блока прервал свою речь на полуслове, затем кивнул кому-то за кадром и видеосюжет был воспроизведен практически в полном объеме. Журналисты в студии были сразу же расстреляны, и это было отчетливо видно в одну из камер в студии, которую просто не успели вывести из строя.

В тот же день здание Белгородского технологического университета было превращено в зону боевых действий. Студенты, экзаменационная сессия которых была сорвана, забаррикадировались в здании университета при поддержке некоторых преподавателей. Они загрузили в интернет серию сообщений, которые призывали не верить правительству и тем, кто под предлогом обеспечения порядка, навязывал свои правила. Лишь через несколько часов отряд милиции особого назначения (поредевший более чем наполовину, ворвался в корпус университета и устроил там настоящую бойню. Оплот науки был забросан сначала гранатами со слезоточивым газом, а затем подожжен с нескольких сторон. Никто из мятежников не выбрался. И студенты, и преподаватели расстреливались без разбора.

В исправительной колонии № 2 Иркутской области заключенные организовали мятеж. В считанные минуты почти без потерь с их стороны были взяты под контроль все помещения исправительного учреждения. Охранники частично были перебиты, а частично присоединились к восстанию. Практически вся воинская часть, располагавшаяся по соседству, была переброшена к «зоне», для «подавления восстания». К ночи военные были на территории тюрьмы. В затяжном ночном бою верх одержали военные благодаря перевесу в оружии и технике. Выжившие в бою заключенные были ликвидированы сразу после установления контроля военных над тюрьмой.

В Дагестане местному жителю неизвестно как удалось пробраться к зданию администрации. Угрожая гранатой с выдернутой чекой, он потребовал распорядиться о выводе военизированных соединений с территории республики. Когда ему ответили отказом, он вскрыл газовую трубу в здании, где находился. Администрация быстро заполнилась газом, и, когда военные пошли на штурм (и это против одного-единственного человека), он взорвал себя вместе с учреждением, прихватив с собой и заложников из числа администрации и нескольких военных, которых угораздило подойти к зданию администрации ближе всех.

В Мурманске один из командиров кораблей из числа Северного флота и его матросы, по большей части больные, некоторые вообще на грани, подняли бунт в порту. Первым залпом из всех орудий была уничтожена большая часть здания порта и радиоузел. Второго залпа мятежному экипажу сделать не позволили. Корабль был отправлен на дно залпами с находящихся по соседству эсминцев. Из тех, кто выбрался с тонущего корабля, никому не была оказана помощь. Все, кто всплывал на поверхность, расстреливались моментально. Таких набралось не менее шести десятков, среди них были матросы и офицеры Северного военно-морского флота. Отдавая приказ об их уничтожении командир соседнего корабля снял свою фуражку и закрыл ей лицо, чтобы никто не видел его выражения. Он прекрасно понимал, что сподвигло отчаявшихся людей на мятеж, но не мог себе позволить встать на их сторону.

Перед самым рассветом пример моряков с крейсера Северного флота поддержали их коллеги флота Тихоокеанского. Но ситуация вышла несколько иная. Не повинуясь приказам командира, моряки захватили судно, уничтожив всех, кто с ними не был согласен, и вознамерились уйти в открытое море, объявив себя вне закона. Но, едва выйдя из порта, эсминец был расстрелян в упор охранными кораблями, которые вовремя получили приказ о перехвате мятежников. И хотя «новоявленным пиратам» удалось потопить одно охранное судно, вышедший из порта вслед за эсминцем крейсер отправил революционеров на дно.

Еще одна ночь была близка к завершению. Ситуацию никто не контролировал. Военные занимались откровенным беспределом, пытаясь сохранить подобие порядка, но на самом деле сея еще больший хаос. Беря верх во множественных конфликтах с мирным населением, они ничего путного не добивались. Число недовольных лишь еще больше возрастало. Если еще день или два назад все ограничивалось мелкими стычками с мародерами, теперь дело практически всегда решалось лишь с помощью оружия. Страна неслась в пучину хаоса и беззакония. Но все меньше и меньше граждан могли из-за этого расстраиваться.

Катя впервые за несколько дней, проснувшись, почувствовала себя отдохнувшей. В этот раз ее не беспокоили кошмары, и снилось что-то солнечное и приятное. В момент пробуждения она даже забыла, что все еще прикована к батарее, и хотела потянуться, но сталь наручников, впившись в покрасневшую кожу, вернула ее обратно с небес на землю. Однако не заполнила ее душу отчаянием. Нет, взгляд девушки был сосредоточенным. Она решила сегодня сделать все возможное (а если придется, и невозможное), чтобы выбраться.

Но для начала следовало размять мышцы на ногах. Она ведь слишком долго находилась без движения, и ноги затекли, Катя их практически не чувствовала. Она начала массаж ног. Это доставляло ей некоторые неудобства, так как приходилось массировать одной рукой, но девушка не сдавалась. Для начала, она попробовала повертеть ступнями. Тут же у нее возникло ощущение, что в икроножную мышцу вонзился сразу миллион маленьких иголочек. Однако это Катю не остановило. Она массировала сначала одну ногу, затем другую, и вскоре по ощущениям прилива тепла к мышцам поняла, что добилась своего. Для верности девушка, полулежа на полу, попробовала сделать ногами «велосипед», и это ей со второй попытки удалось.

Теперь предстояло самое сложное: освободиться от наручников. Катя глубоко вздохнула и попыталась вытащить руку из железного кольца, затем второй раз, затем третий. Бесполезно. Кожа на руке собиралась складками и именно это мешало крохотной девичьей ручке протиснуться и выбраться на волю.

А есть хотелось безумно. По ее собственным подсчетам, Катя находилась здесь уже не меньше четырех дней. Желудок все чаще болезненно сжимался внутри, страдая от недостатка пищи. Но еще больше девушке хотелось пить. Перед ее внутренним взором сейчас журчали тысячи и миллионы ручейков. Губы у нее пересохли, и бесполезно было проводить по ним языком. Слюны во рту не было ни капли. Язык напоминал наждачную бумагу. Кожа на теле, собранная в складки, не сразу растягивалась обратно, а значит, теряла эластичность, что было прямым следствием обезвоживания организма.

На самом деле девушка находилась в этой комнате уже не четыре дня. Сегодняшнее утро было седьмым по счету. В мире снаружи прошла почти неделя. Города уже опустели. По улицам не ездили машины, еще работали на старых запасах электроэнергии светофоры на дорогах, а вот сирены тревожной сигнализации в магазинах с разбитыми витринами и взломанными дверями уже пару дней как смолкли.

Катя не могла приподняться до окна и выглянуть наружу — длины прикованной руки не хватало. Следовательно ей необходимо было освободиться, причем в самое ближайшее время. Она уже чувствовала, что голод начал вызывать приступы головокружения. Она могла запросто потерять сознание от слабости. Сейчас девушка готова была даже заново пройти через все ужасы той ночи ради одного-единственного глотка воды.

Она повернула голову и с ненавистью посмотрела на наручник. Затем еще раз глубоко вздохнула и медленно начала вытаскивать руку из железного кольца. Сначала ей все удавалось — кольцо скользнуло на пару миллиметров… остановилось… еще немного скользнуло… и вновь было остановлено суставом большого пальца и собравшейся в складку кожей тыльной стороны ладони. Однако Катя не сдавалась, в хрупкой девушке, измотанной несколькими днями плена, была недюжинная сила воли. Не издав ни звука, она продолжала тянуть руку, хотя кольцо наручников больше не двинулось. И вдруг она почувствовала, как боль огненным смерчем прошла по ее руке, от запястья к плечу. Девушка с ужасом посмотрела на руку и увидела, что в месте, где наручники соприкасались с ее рукой, кожа надорвалась и теперь очень болезненно слезает, открывая кровоточащую плоть. Это выглядело так, словно Катя снимала перчатку, только ощущения были гораздо более болезненными. Однако боль ее не остановила. Как хищный зверь, почуяв запах крови, идет по следу жертвы, так и она, почувствовав, что, несмотря на боль, кольцо наручника стало сползать с руки, не останавливалась. Девушке казалось, что ее руку кто-то облил бензином и поджег — боль была адская. Чтобы хоть немного притупить эту боль, она стала думать о том, как выйдет из этого жуткого дома и, наконец, будет пить. Даже из первой попавшейся лужи — ей было все равно. Едва не ослепнув от нового приступа боли, она из последних сил рванула руку на себя, но наручник остановился как влитой. Катя едва не закричала от обиды и разочарования. Неужели вся боль, все страдания, все ее усилия были напрасными? С воплем ярости она дернула руку в последний раз, и наручник неожиданно легко соскочил с кисти. Девушка поднесла кровоточившую руку к глазам, не в силах поверить своему счастью. Она была свободна! СВОБОДНА! Опершись на подоконник больной рукой, которая снова напомнила о полученной травме очередным взрывом боли, Катя встала на ноги и ковыляющей походкой направилась к двери. Дверь в комнату была заперта, но к счастью открывалась она наружу. Да и дверной замок не был таким уж серьезным препятствием. Девушка слишком сильно страдала от жажды, чтобы запертая дверь могла бы ее задержать. Она много раз видела, как герои ее любимых фильмов могли вот так вот запросто вышибить дверь плечом. В реальности это оказалось значительно сложнее и болезненнее. И хорошо еще, что дверь оказалась не из цельного дерева, иначе выбить ее девушке никогда бы не удалось. А так уже через минуту она была по другую сторону двери, правда держалась рукой за ушибленное плечо. Ей оставалось только порадоваться, что она не ушибла плечо здоровой руки, иначе получилось бы, что она лишилась обеих рук сразу. А так одна рука оставалась здоровой. Едва ли не бегом, Катя направилась в ванную и включила воду. Она не смогла сдержать слезы, когда из крана хлынула тугая струя воды. Не обращая внимания на больную руку, девушка упала на колени перед ванной и начала пить. Она сделала несколько больших глотков и остановилась, помня, что не следует сразу много пить, если несколько дней мучилась от жажды. Однако глотки все же получились слишком большие, и через несколько секунд ее вывернуло наизнанку — желудок не смог с ходу усвоить то, чего ему не доставалось в течение долгого времени. Однако, даже выблевав всю воду, Катя все равно счастливо рассмеялась и, снова сунув голову под кран, стала пить, в этот раз выпив чуть меньше и мелкими глотками. Желудок снова предпринял попытку взбунтоваться, но на этот раз успокоился и оставил воду внутри.

Теперь стоило подумать о пораненной руке. Плечо сильно болело, но там, скорее всего, был вывих или сильный ушиб, и Катя с этим ничего поделать не могла. А вот рука все еще продолжала кровоточить. В тумбочке над раковиной девушка нашла бутылочку с перекисью водорода — ну должно же было и ей хоть раз повезти. Теперь нужно было найти большую чашку.

Она вышла из ванной, отправившись на кухню, и тут ей в нос ударил запах разложения, которого она до этого момента просто не замечала, а может, не обращала на него внимания. За кухонным столом сидел мужчина. Возраст его назвать было трудно, потому что лицо его почернело. Мухи кружили над его головой, а, пока девушка смотрела на него, из его полуоткрытого рта выполз паук. Видимо, этот мужчина прошлой (или позапрошлой?) ночью ходил по квартире. Задрожав всем телом от отвращения, Катя схватила с кухонной полки примостившуюся там чашку и со всех ног бросилась в ванную. Сейчас надо было решать проблемы по мере их поступления. Вылив в чашку перекись, Катя сжала зубы и опустила руку в жидкость. Боль была адской и, запрокинув голову к потолку, девушка испустила крик. Жидкость в чашке вспенилась, боль, казалось, поедала руку, поднимаясь все выше. Вытащив руку из чашки, Катя посмотрела на белесые края разорванной наручником кожи. По крайней мере, кровотечение остановилось. В шкафчике, где стоял пузырек с перекисью, она нашла бинт и, кривясь от боли, замотала руку. Теперь надо было уходить из квартиры. Но для начала стоило хотя бы одеться. Выйдя из ванной, Катя, стараясь не шуметь, словно боялась разбудить мертвого мужчину в кухне, прошла в комнату, которая была за стенкой от той, в которой она находилась все эти дни. В отличие от ее «тюремной камеры» в этой комнате было больше мебели. У одной стены стояла застеленная софа, напротив стоял стол, на котором пачками были сложены уже пожелтевшие от времени газеты. В углу стояла тумбочка, на которой покоился старенький цветной телевизор, а напротив окна находился облезлый платяной шкаф. Заглянув в него, Катя вспугнула небольшую стайку моли, разлетевшейся кто куда. Из вещей в шкафу висело только старое драповое пальто и пара рубашек. Вещи принадлежали, видимо, тому самому мертвому мужчине, который упокоился на кухне. Словом, вещей, пригодных для ношения, там не было.

Сорвав с софы покрывало, Катя замоталась в него, создав некое подобие сари, в которых ходили индийские женщины. Это было все-таки лучше, чем выходить на улицу обнаженной. Она вышла в коридор и посмотрела на выбитую ей дверь. Та напомнила ей хищно раззявленную пасть монстра. У нее не было ни малейшего желания возвращаться туда, чтобы забрать хотя бы юбку. Поэтому направившись к входной двери, девушка вышла из квартиры, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

Выйдя на улицу из грязного, пропитанного запахами мочи и разложения подъезда, Катя с удивлением осмотрелась вокруг. Не было слышно привычного шума улицы. По дороге не ездили машины, не раздавались крики детей с игровой площадки. Зато в поле ее зрения оказались несколько лежащих то тут, то там безжизненных тел. В том, что это лежали люди, сомнений не было никаких. В том, что жизни в этих телах не было, сомнений было еще меньше. В душном летнем воздухе стоял сильный запах разложения. Слабый ветерок не в состоянии был разогнать эту вонь.

Ноги у Кати чуть не подкашивались, когда она проходила мимо мертвых тел. Этот путь дался ей нелегко, но, наконец, она вышла на улицу и замерла, шокированная. Улица была абсолютно пуста. Единственными живыми существами, кроме нее, на улице были бродячие собаки. Одна пробежала мимо девушки, боязливо покосившись в ее сторону. В зубах она сжимала отгрызенную человеческую руку. Что-то случилось, пока девушка сидела в той квартире, прикованная наручниками к батарее. И это что-то было ужасно. Вокруг не видно было ни одного живого человека, только мертвые, теперь уже навсегда уставившиеся остекленевшими глазами в небо. Екатерина опустилась на кстати подвернувшуюся скамейку и бессильно заплакала. Ей было страшно сознавать, что она осталась совсем одна. Но пока что все обстояло именно так. А еще ей до рези в животе хотелось есть, у нее болела рука, и ныло ушибленное плечо. Однако голод был все же сильнее и настойчивее. Осмотревшись вокруг, девушка увидела невдалеке продовольственный магазин. Двери его, разумеется, были закрыты, но это не могло остановить жутко голодную женщину. Она подобрала с тротуара камень и, коротко размахнувшись, швырнула его в стеклянную витрину. Витрина разлетелась на тысячи мелких осколков, сработала сигнализация, а Катя испуганно, чуть ли не бегом, вернулась на скамейку, ожидая развития событий. Однако прошло не меньше двадцати минут, а у магазина никто не появился. Видимо, у вневедомственной охраны были дела поважнее, если вообще были какие-либо дела, и если вообще еще существовала в природе вневедомственная охрана. Екатерина поднялась со скамейки и направилась в магазин. Холодильники в магазине уже не работали, но, судя по холоду, отключились совсем недавно. Молоко еще не успело прокиснуть, и Катя за один прием умудрилась выпить целый литр. Желудок снова предпринял попытку взбунтоваться, но на этот раз успокоился гораздо быстрее. За упаковкой молока последовала котлета по-киевски, не разогретая, но все равно чертовски вкусная. После этого Катя решила, наконец, остановиться. Она могла получить минимум несварение желудка, наедаясь сразу под завязку. Следовало подождать пару часов, дав желудку усвоить принятую пищу.

А пока Екатерина достала из-под прилавка пакет и прошлась по стеллажам, складывая в пакет все подряд: консервы (только те, которые она могла открыть, со специальным кольцом на дне), еще пару упаковок молока, буханку хлеба, пару палок колбасы. Остановилась она, когда пакет был полон продуктов и стал очень тяжелым. Девушка по-прежнему могла действовать без боли только одной рукой, потому не стоило злоупотреблять «гостеприимством» всеми покинутого магазина. Подумав, что следует раздобыть спортивную сумку, повместительнее и понадежнее чем пакет, девушка вышла из магазина на улицу и присела на ту же скамейку, согнав с нее предварительно ворону, которая вознамерилась, не спрашивая разрешения, полакомиться принесенными Катей из магазина продуктами. А усевшись, девушка дала, наконец, выход чувствам, и из ее глаз хлынули слезы. Мир представал перед ней безжизненным и всеми покинутым. Домой, похоже, идти не стоило, ее бы убило, если бы она нашла свою маму в таком же состоянии. Хотя она уже и не сомневалась в том, что все обстоит именно так.

Солнце поднималось все выше, и становилось все жарче. Однако девушка чувствовала себя слишком уставшей, чтобы идти куда-то. Тень от тополя накрывала скамейку, создавая хоть какую-то защиту от зноя. Катя улеглась в тени, и сон смежил ее веки. Уже через минуту она мирно спала. Пробегавшая мимо собака остановилась неподалеку, принюхалась, а затем потрусила дальше. Впервые за последние пару дней она увидела живого человека и решила не тревожить его сон.

Антон очнулся и поднял голову, вглядываясь в темноту комнаты. Вокруг стояла пугающая тишина. Он вспомнил, что по-прежнему находится в своем кабинете. Вспомнил, как бессовестно напился, опрокинув в себя один за другим несколько стаканов чистого медицинского спирта. Вспомнил, что в кабинете на кушетке лежала мертвая медсестра. Вспомнил, что другую медсестру отправил на обход по палатам, но ее не было так долго, что он заснул, так ее и не дождавшись. У Ковалева было странное ощущение. Он бы с большим удовольствием чувствовал бы, как раскалывается на части его голова, чем ощущал едва ли не звенящую внутри нее пустоту. А может это звенела абсолютная тишина кабинета.

Он поднялся из-за стола и прошел к двери комнаты, нащупал на стене выключатель и включил свет. Как Антон правильно запомнил, медсестра действительно лежала на кушетке. Ковалев тихо, чтоб не потревожить покойную, вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь. Звук его шагов гулко отдавался в пустынном коридоре больницы. Неподалеку, привалившись к стене, сидел один из санитаров. Он, как и медсестра в ординаторской, был мертв. Откуда-то из одной из палат доносился едва различимый в тишине клиники стон. Значит живые в больнице все-таки еще были. Однако Антон побоялся заходить в палату. Его внезапно захлестнула волна безотчетного ужаса. Эхо его шагов отражалось от стен и потолка, а врачу казалось, что это мертвый санитар встал с пола и идет за ним, протягивая к нему руки с хищным оскалом на лице. Потом ему казалось, что он и вправду различает звук шагов позади себя. Но он боялся оглянуться, боялся того, что может там увидеть. Ему уже казалось, что не один мертвый санитар, а все умершие в своих палатах пациенты следуют за ним по пятам, и глаза у всех светятся потусторонним зеленым светом. И бесполезно было внушать себе, что все это лишь выдумки, что за спиной у него никого нет и быть не может, что он один во всей клинике. Антон буквально спиной чувствовал на себе взгляд мертвых, жуткое ощущение рождалось где-то в районе затылка и по позвоночнику спускалось вниз к пояснице, постоянно его подталкивая, принуждая забыть обо всем, предаться панике и бежать без оглядки.

И вдруг врачу на плечо легла чья-то рука, и чей-то голос захрипел у него прямо над ухом:

— Помогите мне…

Последние остатки самообладания покинули Ковалева. Резко дернув плечом, сбросив руку, он, не оглядываясь, понесся вперед по коридору, а эхо преследовало его, многократно усиливая стук шагов. И ему казалось, что целая толпа преследует его, что мертвые уже близко, что сейчас они его схватят и утащат за собой в иной мир. Поэтому он побежал изо всех сил, пронесся через приемный покой, даже не отметив, что за стойкой администратора никого нет, и вылетел в прохладу летней ночи. Свежий воздух привел его в чувство, и Антон оглянулся. Приемный покой за стеклянной дверью был пуст, не считая нескольких тел, лежавших прямо на полу, где они, видимо, упали. Никто за ним не гнался, потому что гнаться было некому. Живых в клинике больше не осталось, а мертвые лежали там, где смерть их застала.

Перед входом стояла машина «скорой помощи». Подойдя чуть ближе, Антон увидел на месте водителя Михалыча, так и не выпустившего изо рта давно потухшую уже папиросу. Судя по едкой вони в машине, умер водитель уже не менее десяти часов назад, и все это время машина стояла на солнцепеке. Неудивительно, что разложение на жаре продвигалось быстрее.

— Сколько же я был в отключке? — чуть слышно проговорил себе под нос Антон.

По всему выходило, что он провел в беспамятстве не менее суток. Ведь когда он отключился, то по идее Михалыч и Ракитин были еще живы. А теперь труп водителя таращился куда-то в пустоту над плечом Антона. А Ракитин… Ковалев помнил, что главный врач отправился к себе в кабинет, находясь в плохом состоянии. Необходимо было проверить больницу, пройтись по палатам. Ведь где-то еще могли остаться живые люди…

Переведя взгляд на вход в клинику, Антон выбросил мысль о возвращении из головы. Ни за что он не вошел бы больше туда. Чтобы заново почувствовать весь этот липкий ужас, лишающий воли и забирающий остатки здравого смысла? Ну уж нет! Он спустился по ступенькам и в последний раз посмотрел на вход и различимый за стеклянными дверями приемный покой — там еще горел свет. Ковалев обернулся и посмотрел на уходящую прочь от клиники аллею парка — там было темно. Окинув еще раз напоследок здание больницы взглядом, в котором застыла тоска, Антон отвернулся и ушел в темноту больничного парка, чтобы больше никогда сюда не возвращаться.

Он шел по темной, неосвещенной аллее, а перед глазами возникали лица его знакомых и близких людей. Лица его отца, главного врача Ракитина, водителя Михалыча, дежурной медсестры Марины, врача Игоря, его сменщика, плыли перед ним в призрачном свете, появляясь то все вместе, то попеременно. Потом перед ним возникло лицо его давно погибшей девушки, а сразу после него перед глазами появился зыбкий образ Ольги, женщины, которая умерла практически у него на руках, как и ее маленькая дочка за несколько часов до нее. В лунном свете глаза его заблестели от слез. Он оплакивал всех, кто за последние дни умер у него перед глазами. Антон упал на колени и в бессильной ярости закричал, обратив лицо к небу. Каким же жестоким должен был быть бог, чтоб допустить смерти практически всех близких, а его при этом оставить в живых. Ему показалось, что крик долго еще висел в воздухе, хотя он уже перестал кричать.

Антон поднялся на ноги и медленно пошел в сторону дома. Сейчас у него осталось одно-единственное желание: собрать вещи и уйти куда глаза глядят, и никогда сюда не возвращаться.

Силуэт врача удалялся все дальше и дальше и вскоре растаял в предрассветной темноте. Над клиникой повисла тишина.

Егор проснулся и подскочил на кровати, словно подброшенный вверх неизвестной силой. Он как последний болван забыл, что теперь был не один, что рядом теперь был ребенок, за которым он должен был приглядывать. Он зашнуровал кроссовки и стремглав кинулся вверх по лестнице. Кровать, в которой он накануне оставил Дашу, была пуста. Чуть ли не скатываясь кубарем по лестнице и ругая себя последними словами, Егор вылетел во двор и остановился как вкопанный. Девочка спокойно стояла перед цветочной клумбой его бабушки и, заложив ручки за спину, с вниманием искусствоведа в музее и с похожим выражением лица, смотрела на цветы. Это выглядело столь комично, что Егор едва не расхохотался в полный голос, несмотря на то, что еще несколько секунд назад он едва не сошел с ума, обнаружив, что девочка пропала. Чтобы сдержать смех ему пришлось напомнить себе, что Дарья потеряла маму и дедушку, а он сам лишился родной бабушки, да и вообще весь мир, похоже, катился в преисподнюю.

Он подошел к цветочной клумбе. Ребенок даже не отреагировал на его приближение, пока он не заговорил с ней. «А ведь она до сих пор находится в состоянии шока», — напомнил он себе.

— Даш, зачем ты вышла?

Она повернулась к нему с легкой застенчивой улыбкой.

— Дядя Егор, я проснулась, а вы еще спите. Я не стала вас будить, а пошла во двор посмотреть на цветы. У бабы Лиды всегда росли такие красивые цветочки… Я сделала плохо? — в глазах девочки блеснула первая слезинка.

— Нет, что ты, Дашенька. Я просто проснулся, а тебя в кроватке нет. Я беспокоился…

— Я больше так не буду, дядя Егор. Честное слово. Вы на меня не сердитесь?

— Конечно нет. Ну что, позавтракаем и пойдем?

— Хорошо.

Они вернулись в дом. Завтракать особо было нечего, но Егор заварил любимый бабушкин цветочный чай и сделал бутерброды с вареньем. Они в тишине позавтракали и покинули дом. На плече у парня висела спортивная сумка со сменой белья и флягой с водой. Еду он не посчитал нужным брать с собой, логично рассудив, что по пути обязательно зайдут в сельский магазин и наберут еды в дорогу там. Зайдя на пять минут домой к девочке, оставив ее у крыльца и велев ждать его снаружи, он добавил в сумку одежду для ребенка. Он нашел маленькие детские кроссовки и сказал Дарье переобуться. Егор не знал, куда они пойдут, но для пеших прогулок детские босоножки точно не годились. А вот кроссовки были в самый раз. В последний раз окинув критическим взглядом их скудные пожитки, он повернулся к Даше.

— Ты умеешь кататься на велосипеде?

— Да, — на лице у девочки появилось какое-то слабое подобие улыбки. — Два года назад мама меня научила. Мы будем кататься на велосипедах?

— Скорее всего, да. Я буду искать по дороге машину, чтобы доехать до райцентра, а там мы раздобудем велосипеды, — он умолчал, что лучше было бы ехать на машине все время, но вспоминал «уазик» участкового, насквозь пропитанный вонью разложения, и полагал, что если им и повезет и они найдут машину с ключами зажигания, то в ней обязательно будет и ее мертвый хозяин. А избавляться от тела при девочке не входило в планы Егора.

— Ура, мы будем кататься на велосипедах! — девочка подпрыгнула на месте и захлопала в ладоши.

Они отошли от деревни уже не меньше чем на километр, когда Егор остановился. Теперь ему надо было сделать то, что он собирался сделать еще вчера. Но надо было сделать это в-одиночку.

— Даша, — позвал он ребенка.

— Что, дядя Егор? — если он шел по дороге, девчонка бегала по обочине, пугая кузнечиков, которые разлетались в разные стороны при ее приближении. Теперь она подбежала к нему, запыхавшаяся, но счастливая.

— Я кое-что забыл в деревне. Мне надо вернуться. Ты сможешь меня подождать здесь?

В глазах у девочки появился уже подзабытый было испуг.

— Дядя Егор, вы же не хотите меня здесь бросить одну?

— Нет, солнышко, я только кое-что сделаю и сразу вернусь назад, обещаю тебе.

Ресницы у ребенка задрожали. Казалось, она снова собирается заплакать. Егор подошел к ней и обнял, крепко прижав к себе.

— Дашенька, я тебе обещаю, что вернусь максимум через полчаса. Ты главное не уходи далеко. А если увидишь кого-нибудь на дороге, прячься в траве, как будто играешь в прятки. Я очень скоро вернусь. Обещаю тебе. Хорошо?

Девочка тяжело вздохнула. При виде такого тяжелого вздоха у Егора сердце защемило, но он должен был сделать то, что собирался. И откладывать это не представлялось ему возможным.

— Хорошо, дядя Егор. Только вы возвращайтесь поскорее пожалуйста.

— Обязательно.

Он быстрым шагом отправился обратно в деревню. Сначала он навестил сельский магазин и набрал продуктов, которые долго могли не портиться даже на жаре. Зайдя в свой дом, Егор взял предусмотрительно припрятанную канистру, полную бензина, и отправился к окраине. У последнего дома он отвинтил с канистры крышку, налил бензина на крыльцо, и начал отходить, удаляясь от дома, разливая бензин по дороге. Канистра опустела метрах в сорока от окраины деревни. Егор остановился и достал из кармана коробок со спичками. Первые две спички задул налетевший внезапно порыв ветра. Парень дождался, пока ветер стихнет, а затем чиркнул спичкой и поднес огонек к лужице бензина. Увидев, как огненная дорожка побежала к первому дому на ее пути, он отвернулся и отправился туда, где оставил Дашу ждать его.

К счастью с ребенком ничего не случилось. Она по-прежнему бегала в высокой траве, вспугивая бабочек и других насекомых, мирно летавших над травой. Увидев Егора, она бросила свое занятие, казавшееся ей, видимо, очень веселым, и побежала к нему.

— Дядя Егор, теперь мы пойдем дальше?

— Да, Дашенька, теперь мы пойдем дальше. Ты никого не видела, пока меня не было?

— Нет, никого. Мне показалось однажды, что вдалеке проехала машина, но ведь она должна была уже приехать к нам, правда?

— Правда, солнышко, — его насторожила машина, которую видела девочка. В частности насторожило то, что это могла быть именно машина, потому что ребенку просто не с чем было ее перепутать. Однако то, что неизвестные люди, бывшие за рулем, сначала ехали сюда, а затем вдруг сменили курс, настораживало еще больше.

Высокий парень и миниатюрная девочка, взявшись за руки, пошли по дороге и вскоре скрылись за ближайшим поворотом. Легкий ветерок вскоре скрыл их две пары следов, оставленных в придорожной пыли. А в деревне тем временем огонь разгорался все сильнее, и пламя перекинулось уже на соседние участки. Первый дом уже был объят огнем, трещала деревянная обшивка, и высоко в небо поднимался столб черного дыма, за которым издалека следили две пары внимательных глаз…

Часть третья

Путь в никуда

Егор с Дашей шли уже второй день по той же дороге, что вела из деревни в районный центр. По-прежнему вокруг не было ни души, однако уже дважды, резко оборачиваясь назад, Егор улавливал вдалеке блеск, который больше всего напоминал солнечный свет, отраженный линзами бинокля. А уже утром второго дня он заметил, как кто-то, находившийся не менее чем в нескольких километрах позади них, торопливо скрылся из виду, поняв, что замечен. Дорога все время шла под уклон, и гребень был как на ладони, поэтому неизвестный преследователь обязательно был бы замеченным, пойди он дальше вслед за ними. Если в первую ночь оба путешественника, улегшись плотнее друг к другу, проспали как убитые до самого утра, то вторая ночь получилась для Егора бессонной. Уложив спать ребенка, он остался дежурить у костра, разведенного ими неподалеку, чтобы отпугивать непрошеных гостей из числа представителей фауны, в случае если таковые оказались бы поблизости. Парень уселся спиной к костру, сжимая рукоятку охотничьего ножа, позаимствованного им без малейших угрызений совести в хозяйственном магазине соседней деревни, через которую они прошли накануне.

Уже под утро, когда Егор практически заснул, убаюканный тихим треском сучьев в костре, более громкий хруст сухой ветки неподалеку заставил его подпрыгнуть на месте. Он вскочил на ноги, напряженно вглядываясь в темноту. Дорога была рядом, по ней к ним мог подобраться кто угодно. Егор справедливо полагал, что, если выжили они с Дарьей, значит, поблизости могли бы оказаться еще живые люди. А кроме того, он уже не сомневался в преследовании, увидев с утра, как кто-то поспешно скрылся из поля зрения, хотя уже был замечен.

Он обнажил нож. Холодная сталь тускло блеснула в лунном свете. Как можно тише, чтоб не разбудить ребенка, он отчетливо сказал:

— Кто бы ты ни был, выходи.

— Пожалуйста, не стреляйте. У нас нет плохих намерений, — голос явно принадлежал мужчине, даже скорее молодому человеку, чуть старше самого Егора. Однако это его не успокоило.

— Выходи, — повторил Егор.

Из придорожных кустов выбрались двое. Но лишь когда они подошли ближе и свет костра осветил обе фигуры, он немного расслабился. Это были парень и девушка. Сам парень был лишь немногим старше Егора, но более худой. С ним был девушка, скорее даже молодая женщина, старше своего спутника. Однако они так комично держались за руки, что сразу напомнили Егору Гензель и Гретель из сказки про пряничный домик. Он тихо рассмеялся, с опаской оглянувшись на Дашу — не разбудил ли ее шум. Но нет, ребенок крепко спал на свернутом в форме подушки теплом одеяле, которое Егор захватил в том же хозяйственном магазине, что и нож.

— Не стреляйте, — повторил парень, подойдя чуть ближе.

— Расслабься, — Егор примирительно поднял руки, однако держа нож наготове — мало ли, что могло понадобиться незнакомцам. — У меня нет оружия. Кроме этого, — он шутливо поиграл ножом в руке.

Однако на парня это оказало потрясающий эффект, он ломанулся обратно в кусты, увлекая за собой свою спутницу, и повалил бы ее, если бы она не схватилась за ствол молодой березки, оказавшейся по соседству.

— Артем, стой, — в голосе слышались властные нотки. Похоже, в их маленькой группе лидером была скорее она. — Тебе же велели успокоиться.

— Расслабиться… — Егор поправил женщину, внимательно ее рассматривая. — Но давайте уж все дружно успокоимся и присядем у костра. Это вас я видел сегодня утром?

— Его, — женщина равнодушно кивнула в сторону своего спутника. — Говорила же ему, не лезь на рожон — заметят. Вот вы и заметили.

— Егор, — он демонстративно убрал нож в ножны, прикрепленные к ремню, и протянул женщине руку.

Разговор у костра растянулся на всю оставшуюся ночь. Выяснилось, что новоприбывших зовут Артем и Ольга. Встретились они в Рязани. Ольга уже на выходе из города услышала шум, а оглянувшись, увидела Артема на мопеде, который ехал следом за ней. Дальше они поехали вместе. Однако мопед вскоре приказал долго жить, а буквально через полчаса после этого они увидели дым. Ориентируясь на него, они пошли вслед за Егором и Дашей, а утром Артем не успел скрыться и оказался замечен Егором. Теперь они вдвоем с женщиной сидели у костра, делясь друг с другом последними новостями, а Артем уже давно спал неподалеку.

— Он измотанный. Всю дорогу после нашего знакомства он старался проявить типично мужскую заботу. Это было довольно забавно. А ты, однако, подозрительный, — Ольга задорно подмигнула ему. — Мы видели, как ты несколько раз оборачивался.

— Не люблю чувствовать спиной чей-то взгляд. Скажи, вы больше никого не видели, пока шли за нами?

— Нет, никого. Только ты и ребенок. Это твоя дочь?

— Нет, — Егор улыбнулся, — эта девочка жила с нами по соседству. Ее мать… она…

— Не продолжай, — Ольга едва заметно кивнула. — Как и мой муж. Как и многие другие люди, кого я знала.

— А ты была замужем? Расскажи о себе.

— Я замужем-то была всего три месяца. Познакомилась с мужчиной. Он оказался заботливым, обходительным, красиво ухаживал… А потом… Все это, — она замолчала, ворочая угли в костре. В-общем это вкратце. А если более подробно, то мне двадцать восемь, Артем немного младше…

— Мне двадцать три.

— Ну вы с ним практически ровесники. Жила я всю жизнь в Рязани и думала, что так всю жизнь там и проживу. Не сложилось… — она тяжело вздохнула и замолчала на этот раз надолго. В глазах ее сверкнули первые слезы.

Понимая, что в такой момент человеку, может быть, лучше побыть одному, Егор поднялся, накинул Ольге на плечи легкую спортивную куртку и отошел от костра. В данный момент кроме обычной вежливости ему еще и требовалось сходить по малой нужде. Когда он вернулся, Ольга сидела все там же, где он ее оставил, но глаза ее больше не блестели. Это значило, что тяжелый момент миновал. Она подняла глаза на Егора и, протянув руку, усадила его ближе к себе.

— Теперь твоя очередь рассказывать собственную историю. Скоро светать начнет. Так что миссия Шахерезады теперь на тебе.

— А что рассказывать… После гибели родителей в автокатастрофе…

— Ох, я не знала. Егор прости, пожалуйста. Если тебе неприятно об этом говорить, может просто помолчать…

— Да нет, все в порядке. Так вот, это произошло больше двух лет назад. Я уехал из города в деревню к бабушке. У меня в городе квартира, деньги в банке на счете… хотя кому теперь нужны будут банки… В-общем три дня назад бабушка скончалась, как и практически все в нашей деревне. В тот же день я встретил Дашу. Не мог же я бросить ребенка одного там, где живых кроме нас не осталось… Я похоронил свою бабушку, а также дедушку и маму Дарьи. А потом поджег деревню. Я бы просто не смог похоронить всех. Это длилось бы до зимы как минимум.

— Нет, ты поступил правильно. Ты знаешь, Артем, конечно неплохой парень, но вся его немного забавная забота, все попытки казаться старше, чем он есть на самом деле — все это рядом не стоит по сравнению с тем, что смог сделать ты…

Ольга неожиданно резко развернула лицо Егора к себе и впилась в его губы поцелуем. Он длился бесконечно долго, пока, наконец, она сама не оторвалась от него, может, чтобы скрыть смущение, а может, чтобы спрятать от него свое горящее лицо.

— Извини. Я вообще-то нормальная женщина. Но вся эта ситуация так сильно давит на меня…

Не отвечая, Егор сам поцеловал Ольгу, одновременно расстегивая на ней блузку. Два тела слились в экстазе в предрассветном сумраке. Страстное дыхание красивой женщины, женщины, которая была немного старше его самого, заводило Егора еще больше. Даже с Ксенией когда-то (казалось, что это было в прошлой жизни) все было совсем по-другому. Они оба тогда были еще совсем молодыми и неопытными любовниками. А сейчас Ольга сама помогала Егору, и казалось, что блаженство будет длиться вечно…

Спустя час (а может два, никто не считал минуты) они снова сидели так же плечом к плечу у догорающего костра и смотрели на огонь, думая каждый о своем. Наконец, Ольга первой нарушила тишину.

— Спасибо. Мне это было необходимо. Не думай обо мне плохо.

Вместо ответа Егор просто притянул ее к себе, крепко обняв. Произошедшее недавно между ними, теперь, в стремительно светлеющем воздухе, казалось сном, увиденным ночью. Наступал новый день, полный забот и тревог. Поочередно проснулись сначала Дарья, потом Артем. Наскоро умывшись в найденном неподалеку ручье с чистой водой, все четверо устроились завтракать. За завтраком стали решать, что делать дальше.

— Может, нам стоит вернуться в Рязань? — пробубнил с набитым ртом Артем. — Там полно продовольственных магазинов и голодная смерть нам совершенно точно не грозит.

— Я понимаю, Артем, что в это теперь сложно поверить, но эпидемия длилась… длится всего несколько дней…

— Ну почему же? Так и есть…

— Так вот, — не позволил развить ему свою мысль Егор. — За несколько дней тела умерших людей еще не слишком сильно разложились, однако запах уже чувствуется. Не так ли?

— Так, — ответила Ольга за них обоих. От внимания Егора не ускользнуло, с какой враждебность посмотрел сначала на нее, потом на него Артем.

— Так вот что же, как ты, Артем, думаешь, будет в большом городе, после одного, двух, трех месяцев жары? Когда воздух раскален, а ветер не в состоянии разогнать мерзкий смрад разложения?

— Ну я так, предложил, — смутился парень, — как вариант…

— Я предлагаю идти дальше, — Ольга то ли не замечала, то ли старательно не реагировала на взгляды ее спутника. — Егор, вы же с Дашей куда-то направлялись?

— По сути дела никуда. Допустим, сегодня мы дойдем до районного центра. Я планировал раздобыть там в спортивном магазине велосипеды, чтоб не идти дальше пешком…

— Дельная мысль, — фыркнул Артем, но тут же прикусил язык, поняв, что слишком бурно отреагировал. Егор в его сторону даже не посмотрел.

— Рассудив, что машину раньше, чем доберемся до большого города, мы вряд ли найдем…

— Это почему же? — Артем был единственным, кто не мог смириться с потерей авторитета.

— Потому, — спокойно возразил Егор, даже не повышая голоса и не показывая недовольства, — что вряд ли кто-то персонально для тебя оставил машину на дороге с ключами в замке зажигания. А если таковая отыщется, то скорее всего там же мы найдем и ее хозяина. Кому то нравится такая перспектива? Лично мне нет.

Ольга метнула такой суровый взгляд на Артема, что тот опустил взгляд вниз и начал веточкой вырисовывать что-то непонятное на земле. Егор поднялся из-за импровизированного «стола». Если ни у кого вопросов не возникает, я предлагаю идти в районный центр. А уже там определимся с дальнейшей дорогой и направлением. Впрочем, если кто-то не хочет следовать за нами, мы с Дашей отправляемся, — сказано это было вроде бы для всех, но смотрел Егор на своего ровесника. — Артем?

— А я что? Если все пойдут, и я пойду, — пробормотал тот скорее себе под нос, чем всем остальным.

— Тогда в путь.

Трое взрослых и ребенок собрали вещи и пошли по дороге дальше. Артем нес за спиной рюкзак, у Егора на плече висела спортивная сумка, а Ольга с Дашей шли налегке и весело щебетали. Было впечатление, что эти двое нашли друг друга. Оглядываясь на них, Егор улыбался, а Артем мрачнел все больше. Воздух был еще по-ночному прохладным и даже изредка налетал ветерок, так что идти было в удовольствие. Путь продолжался.

Максим медленно брел по пустынной улице родного города. Когда-то жизнь била здесь ключом, теперь вокруг царила тишина. Иногда на дороге попадались лежавшие тела, в которых уже не было жизни. Некоторые были убиты, Макс видел зиявшие на их телах огнестрельные раны, некоторые умерли от неизвестной болезни, которая забрала и его мать. Он медленно шел по улице, не разбирая дороги. За поясом у него чернел вороненой сталью автоматический пистолет с полной обоймой. Он подобрал его позавчера на улице рядом с убитым парнем, на которого, глубоко задумавшись, едва не наступил. К вечеру того же дня пистолет спас ему жизнь, когда из подворотни на него выскочили двое зараженных солдат. Было видно, что они уже находятся на последней стадии, предшествующей смерти. Однако они явно хотели прихватить его с собой. Сказались армейские навыки Максима — он положил обоих двумя выстрелами, припав на одно колено. Некогда было размышлять, хорошо ли он поступал. Они бежали на него, может, и не соображая уже, что делают, но явно вознамерившись его убить. Макс не дал им такой возможности. У одного из них оказалось две запасных обоймы к его пистолету. Автомат «АК-47» у второго он забирать не стал, рассудив, что в городских условиях обойдется без громоздкого оружия.

Весь вчерашний день Максим посвятил щедрым возлияниям. Магазины попадались постоянно, пиво и другие алкогольные напитки стояли на стеллажах в изобилии и оставались холодными. Каждый магазин был снабжен собственными генераторами, и электричество еще подавалось на холодильники. Проснувшись с утра с дикой головной болью, Макс выпил пару бутылок пива, чтобы унять похмельную головную боль. То, что холодильники в магазине еще работали, было позитивным моментом не только с точки зрения наличия холодного пива. Мясные продукты еще не портились, исправно охлаждаемые. Вот и вчера он наелся к вечеру от пуза. В этом новом мире деньги были ни к чему, можно было просто зайти в магазин и взять то, что было по нраву или вызвано необходимостью. В спортивном магазине Максим обзавелся удобной и вместительной спортивной сумкой. Еще вчера он принял решение уходить из города. Но для этого надо было прихватить все самое необходимое. К тому же необязательно было уходить пешком на своих двоих. Поэтому сейчас он шагал в направлении автосалона с намерением позаимствовать автомобиль. Оставалось надеяться, что автосалон еще на месте.

Максим остановился и посмотрел по сторонам. На противоположной стороне дороги располагался гипермаркет, в котором можно было запастись всем необходимым. Двери гипермаркета были закрыты, но разве могли запоры остановить кого-то в новом мире, где правосудия, судя по всему, более не существовало. Уже через минуту в витрину полетел довольно большой камень, и стекло осыпалось на асфальт мелкими осколками. Завыла сирена, но ее вой лишь прогнал пару бродячих собак, которые вцепились неподалеку в человеческую руку, пытаясь всю ее оставить себе и не делиться с конкурентом. Заслышав сирену, они бросились в разные стороны, позабыв о добыче. Максим усмехнулся и зашел в магазин. Первым делом он нашел в отделе хозяйственных товаров газовую плитку и заправил ее, положив пару запасных газовых баллонов в свою сумку. Отнеся плитку в отдел продовольственных товаров, Макс вернулся и прошелся по рядам с вешалками, выбирая себе сменную одежду. Все это тоже вскоре было упаковано в сумку. Туда же отправились вскоре продукты, которые долго могли не портиться. Позаботившись о дне грядущем, он начал думать о насущном. Следовало перекусить, и Максим стал собирать себе импровизированный стол. На плитке была поджарена парочка стейков, рядом оказалась откупоренная бутылка «Хеннесси» (еще две таких же были припрятаны все в той же спортивной сумке). Хлеб, еще только начавший терять свежесть, был нарезан крупными ломтями. Мясо было уничтожено за один присест. Макс сидел, опершись спиной на стеллаж, и дегустировал дорогой коньяк, отдавая дань уважения его производителям.

Уже под вечер, сытый и с приятным гулом в голове (коньяк пришелся ко двору) Максим набрел на фирменный магазин кожаной одежды и обуви. Он посчитал неплохой идеей обновить свой гардероб, и вскоре из магазина вышел мужчина в новенькой мотоциклетной куртке, сверкавшей застежками и новых «казаках», сменивших старые истоптанные ботинки.

Приблизительно через час к гипермаркету подкатил «БМВ X5», из которого выбрался Макс. Никакая другая машина в автосалоне ему не приглянулась, потому он и выбрал эту. Это была надежная и вместительная машина, а насчет ее стоимости уж точно можно было не беспокоиться. Он был готов к долгому пути. Насколько долгим этот путь получится, он не знал и не мог знать. Зато подготовленность к выходу в дорогу хоть немного, но повысила ему настроение. Человека всегда пугает полная неопределенность, она отнимает силы и лишает уверенности в завтрашнем дне и в себе. Максим определился хотя бы в малом — он знал, что завтра покинет город. Родной город, в котором прошло все его детство и большая часть сознательной жизни. Город, в котором он когда-то появился на свет, в котором рос, в котором стал мужчиной, который всегда манил и притягивал его, когда он был вдали от родного дома. Вот только теперь родного дома больше не было. В тот день Максим съездил домой, забрал тело покойной матери и отвез его на кладбище, похоронив рядом с дедом. Надгробие взять было негде, поэтому он ограничился сколоченным из двух дощечек крестом. Завершив дело, он еще долго стоял над последним пристанищем последнего в этом мире родного ему человека.

Странное дело, но похороны матери, несмотря ни на что заполнили пустоту в его душе. Макс четко знал, что отдал ей свой последний сыновний долг. Стоя над свежей могилой, он почувствовал, как утихает боль в душе. Эта рана никогда бы не затянулась, но теперь он был спокоен. Его мама была отныне в лучшем мире.

— Пусть земля тебе будет пухом, мамочка, — проговорил он чуть слышно и, отвернувшись, ушел. У креста над могилой остался роскошный букет цветов — он заехал по дороге на кладбище в цветочный магазин и выбрал самый большой букет. Вскоре от ворот кладбища донесся шум двигателя — редкий звук за последние два дня — который вскоре затих вдали.

Вечером он устроил сам себе «прощальный ужин». На газовой плитке было приготовлено мясо, от которого теперь исходил аппетитный аромат — его мать всегда гордилась тем, что научила своего сына готовить. Рядом на тарелке покоился нарезанный аккуратными ломтиками сыр, а по соседству — колбасная нарезка. Запах разложения еще не был настолько силен, чтобы проникнуть с улицы в до сих пор хорошо вентилируемый магазин. Так что ужин удался на славу. Максим к алкоголю даже не притронулся — завтра предстоял тяжелый день, и ему необходима была свежая голова. Тем временем стемнело, и ночь накрыла мертвый город. Освещение в магазине еще было, но мощности генератора уже не хватало на все сразу, поэтому Макс сидел прямо на полу магазина в полумраке и курил, расслабляясь перед долгой дорогой. Он попытался задуматься над направлением своего маршрута, и сам не заметил, как заснул.

Проснулся он рано утром — солнечные блики, скользя по стеллажам, разбудили его. Максим встал, сладко потянулся и огляделся по сторонам. Ему показалось странным, что оставшаяся на тарелках еда за ночь куда-то исчезла. Скорее всего, решил он, в магазине ночью похозяйничали бродячие собаки, которые еще не настолько одичали, чтобы кидаться на человека, пусть даже и спящего, и еще помнили, каково это — иметь хозяина.

Вскоре он получил подтверждение своим мыслям. По шороху Макс определил местонахождение воришки, и ему удалось подобраться практически незаметно. Выглянув за соседний стеллаж, он увидел максимум полугодовалого щенка немецкой овчарки. Тот настолько оголодал и так был поглощен принятием пищи, что не заметил человека, до того момента, как тот подобрался вплотную и схватил его. Жалобно пискнув, щенок попытался вырваться, однако мужчина держал его крепко.

Максим смотрел на щенка и уже знал, что возьмет его с собой. Ему понравился робкий взгляд собачонки, в котором, однако, сквозили зачатки преданности. К тому же еще одна живая душа рядом — это было бы сейчас пределом его мечтаний. А на улице щенка могли загрызть его более одичавшие соратники. Когда он поднял щенка на руках на уровень глаз, тот лизнул его в нос и звонко тявкнул. Макс рассмеялся:

— Решено, дружище — ты едешь со мной, — щенок словно почувствовал, что речь идет именно о нем, потому что умильно завилял хвостом, — вот только найду для тебя ошейник и поводок. А то еще убежишь, а потом сам не рад будешь.

Красивый кожаный ошейник и длинный поводок, сплетенный из мягкий кожаных шнурков, он нашел в крохотном отделе в самом конце магазина. На его счастье в гипермаркете были и товары для животных.

— Нарекаю тебя Крис, — торжественно произнес Макс, надевая собаке ошейник. — Отныне ты будешь откликаться на это имя и подчиняться только мне. Если понял, о чем я, полай.

Щенок звонко прогавкал несколько раз и снова завилял хвостом. Максим весело рассмеялся — еще часть душевной пустоты оказалась заполнена живым существом. Существом, которое никогда не отвернется и не предаст, которое всегда будет рядом с хозяином и никогда его не покинет до самой смерти.

— Ну вот и замечательно. А теперь пойдем. Пора отправляться в путь, — он направился к выходу, держа поводок приспущенным, чтоб у щенка была свобода передвижения.

Они вышли на улицу, и Максим открыл сначала правую дверцу, куда и запрыгнул Крис и устроился на месте пассажира рядом с водителем, словно это место всегда предназначалось именно ему. Открыв заднюю дверцу, Макс загрузил изрядно потяжелевшую сумку — теперь к его пропитанию и одежде присоединился и собачий корм в изрядном количестве — на заднее сиденье, а затем уселся за руль и задорно подмигнул своему новому другу.

— Ну что, Крис, отправляемся?

Щенок несколько раз тявкнул в ответ.

— Тогда поехали.

«БМВ» завелся с полуоборота ключа в зажигании, постоял пару секунд, а затем, резко стартовав, ровно поехал по направлению из города. Вскоре автомобиль скрылся вдалеке в облаке дорожной пыли. У магазина было снова тихо. Лишь вороны перепархивали с ветки на ветку, да изредка появлялась в поле зрения бродячая собака, водившая взглядом из стороны в сторону в поисках опасности или пропитания. А может, и того и другого сразу. И над улицей снова висела мертвая тишина.

Над миром всходило солнце, разгоняя предрассветную прохладу, заставляя ночные тени прятаться по углам и ждать там следующей ночи. Планете было не слишком важным то, что на ней происходило в последние дни — она все так же продолжала вертеться вокруг своей оси и по своей орбите вокруг солнца, совершая привычные обороты. Все так же затапливал прибрежную полосу океанский прилив, все так же монотонно шумел морской прибой, все так же реки продолжали течь, впадая в моря. Чем было человечество для третьей планеты от солнца? Ничем. Песчинкой в пустыне. Каплей в море. Крохотной мерцающей звездочкой на усеянном мириадами звезд ночном небе в безоблачную погоду. Потому-то планета и не заметила бы исчезновения человека подобно тому, как сам человек не заметил бы, наступив на мелкое насекомое, спеша куда-нибудь по своим делам.

Все эти мысли безостановочно вертелись в голове у Антона, буравя виски словно сверлом днем, мешая спокойно спать ночью. Каждую ночь он просыпался в холодном поту от преследующего его кошмара. В этом страшном сне он снова был в здании клиники, что-то жуткое преследовало его по пятам, а коридор все не заканчивался. Наконец, Антону удавалось найти выход, но еще до того как удариться о накрепко запертые стеклянные двери, он понимал, что они заперты. А темнота настигала его сзади и… И в этот момент он просыпался, судорожно оглядываясь по сторонам, вглядываясь в темноту. Однако все оставалось прежним: костер, разведенный Антоном для отпугивания опасных зверей (если таковые имелись поблизости), продолжал гореть, потрескивали сухие сучья, поедаемые огнем. И все же он постоянно чувствовал, что за ним наблюдают. Кто-то шел за ним следом, Антон постоянно чувствовал направленный ему в спину взгляд. Кем был его преследователь и с какой целью шел за ним, ему было неведомо.

Три дня назад Антон покинул родной город. Сначала он все-таки вернулся домой и похоронил свою мать. Ему было совестно, что в ее последние минуты жизни не мог быть с ней рядом. Он похоронил ее на берегу реки, у тихой заводи, там, где ветер тихо шелестел в кронах прибрежных ив. Логично рассудив, что вряд ли кто-нибудь в умирающем (а скорее, уже умершем) мире захочет потревожить ее покой, он постоял несколько минут у могилы, не способный даже сказать хоть слово, попрощаться с матерью. Бродячие собаки не смогли бы добраться до тела, закопанного на трехметровой глубине, какое бы жестокое чувство голода они ни испытывали. К тому же сейчас вокруг было вдосталь еды. И все равно Антона терзало чувство вины. Мама наверняка ждала, что он придет и поможет ей. А если и не поможет, то хоть проведет ее последние мгновения рядом. А он остался в больнице, выполняя свой врачебный долг, пытаясь помочь тем, кого даже не знал. И кому помочь в результате так и не смог.

Отдав последний долг покойной, Антон побрел по городу. Зайдя в спортивный магазин, он взял там вместительный рюкзак, который набил едой в соседнем продовольственном магазине. А затем, с рюкзаком на плече покинул город. Почему он решил пойти на юг, Антон и сам не знал, словно его вело туда провидение. Дорога казалась бесконечной, она серой лентой вилась между холмов, лесов и перелесков. Уже через два дня пешего пути он прошел не меньше полусотни километров. Родной город остался в прошлом, туда возвращаться он не собирался. В сельском доме, где Антон заночевал на первую ночь пути (хозяев, точнее их тел, по какой-то случайности там не оказалось) он нашел охотничье ружье и, рассудив, что в этом новом мире может встретить еще множество опасностей, взял его с собой. Уже наутро он умудрился подстрелить зайца себе на завтрак. Конечно, грамотно его освежевать у него не получилось, но хотя бы половина зайчатины, приготовленной на костре, оказалась съедобной. Продукты в рюкзаке не были скоропортящимися, Антон специально брал еду в дорогу сразу дней на десять, но нестерпимо хотелось свежего мяса. И пусть талантом охотника природа его обделила, наесться тем количеством «добычи», что он не смог испортить в процессе приготовления, он смог. Зайчатина, приготовленная собственноручно на свежем воздухе, да еще и собственноручно подстреленная, показалась ему значительно изысканнее блюд, которые подавали в ресторанах родного города. Весь день он шел и шел, позволяя дороге увлекать себя все дальше и дальше. Его окружала тишина, и Антон решил, что дойдя до города, обязательно позаимствует себе в магазине электроники плеер и наушники. С музыкой все же шагать было бы несравненно веселее.

В тот же день он нутром почуял, что уже не одинок. За ним явно кто-то наблюдал, до поры скрываясь, не желая показываться. Ночью Антон заснул, тесно сжав ружье в руках. Однако наутро не заметил, чтобы кто-нибудь приближался к его костру. Он, конечно, не был следопытом, но уж человеческие следы смог бы обнаружить. Но в отдалении от костра нашлись только следы то ли волка, то ли собаки. Животное побоялось подходить ближе и ходило довольно долго в отдалении. И все же чувство, что его преследуют, не проходило, а лишь усиливалось. Как будто преследователи (а может, единственный преследователь) сокращал расстояние между ними.

В районе трех часов пополудни Антон заметил-таки вдалеке человеческую фигуру. Было еще очень далеко, чтобы разглядеть, как выглядел преследователь, но даже на таком расстоянии было заметно, что он шатался из стороны в сторону как пьяный. Видимо, преследование давалось ему слишком дорого, и он решил наплевать на конспирацию. Когда человек подошел ближе, Антон залег и взял ружье наизготовку. Теперь он мог разглядеть преследователя. Это был парнишка лет шестнадцати, одетый, как и многие подростки его возраста, в бриджи и футболку. На ногах у него были кроссовки, а голову закрывала бейсболка, тень от козырька которой падала мальчишке на лицо. В любом случае, он не производил впечатления опасного противника, и Антон встал на ноги, больше для острастки, нежели преследуя какую-то иную цель, выстрелив в воздух. Не знакомый мальчик остановился, а затем рухнул на дорогу, не подавая признаков жизни.

Врачебные инстинкты взяли в душе у Антона верх над здравым смыслом. Теоретически подросток мог прятать от него оружие. Но все-таки Ковалев был врачом, и он видел, что в данный момент мальчишке требовалась помощь. Он подбежал к нему и встал рядом с ним на колени. Глаза подростка были закрыты, он находился в обмороке, который мог быть с той или иной степенью вероятности быть вызван как голодом, так и жарой. Антон разжал мальчишке зубы и налил ему в рот воды из своей фляги. Подросток закашлялся, но пришел в себя и приподнялся, глядя на него с опаской.

— Не бойся, — Антон отложил ружье в сторону и показал, что в руках у него ничего нет. — Как тебя зовут?

— Филипп, — подросток продолжал опасливо смотреть исподлобья. — Друзья зовут меня Фил. Точнее, звали…

— Ну а я Антон, — он протянул мальчишке руку, которую тот боязливо пожал, тут же отдернувшись, словно боялся обжечься. — Вот и познакомились. Как долго ты за мной идешь?

— Как только ты вышел из города, — к подростку, похоже начинало возвращаться самообладание. — Я живу на окраине… жил… Увидел, как ты идешь и спрятался. А потом пошел следом.

Зачем он пошел за ним, спрашивать было бессмысленно. В перевернувшемся с ног на голову мире человеческое общество было на вес золота. Мальчик был еще ребенком, он остался один и, естественно, испугался. Потому и побоялся окрикнуть Антона, когда он проходил мимо.

— Ну а сегодня почему перестал скрываться? — Ковалев протянул ему флягу, почти полную воды. Сам он почти не пил, да и пополнить запасы было в нынешнем мире совсем не трудно.

— Я проголодался. Я видел вчера с утра, как ты готовил зайца. Я подполз совсем близко. У меня чуть живот не скрутило от запаха жареного мяса. Однако, должен тебе сказать, что готовить ты совсем не умеешь…

У Антона челюсть отвисла от такого признания. Наверное, у него и впрямь был ошарашенный вид, потому что мальчишка рассмеялся, устало поморщившись. Все же непривычно было слышать еще совсем детский смех в опустевшем мире.

— Не обижайся. Ты кучу мяса испортил, пока жарил своего зайца.

— А ты вроде как кулинар? — у Ковалева в голосе появилась сварливость.

— Да нет, — Филипп практически не смутился. — Меня просто мама когда-то готовить учила, пока… пока не…

Он неожиданно опустил лицо вниз, и на серый асфальт закапали слезы. Антону пришлось напомнить себе, что он имел дело всего-навсего с ребенком. С ребенком, который потерял родителей, друзей, знакомых. Который остался совсем один в этом еще мало знакомом и совершенно чужом для него мире. Антон не знал, как успокоить своего нового спутника, потому просто отошел чуть в сторону, давая возможность пареньку выплакаться, избавиться хоть частично от душевной муки. Через десять минут мальчишка уже успокоился. Слезы прочертили на его пыльных щеках две светлые полоски, но взгляд был решительным. Он сам подошел к стоявшему поодаль Антону и первым нарушил тишину:

— Ну что, дальше идем вместе?

Антон внимательно посмотрел на него. Подросток был совсем худым, еле держался на ногах от усталости и от голода, но взгляд его Ковалеву понравился. Это был взгляд уверенного в себе человека. Несчастье сделало из него мужчину раньше времени.

— Да, Фил, дальше вместе. Но только сегодня уже никуда не пойдем. Сначала ты поешь и отдохнешь.

Они сошли с дороги, развели костер, и Антон поджарил на огне мясную нарезку. Судя по одобрительным возгласам паренька, на этот раз он не сильно напортачил при готовке. Насытившись, Филипп стал откровенно клевать носом. Неподалеку темнела в подступавших летних сумерках небольшая рощица, и они отошли туда, укрывшись среди деревьев. Костер, на котором готовился ужин, был давно затоптан, и вскоре в рощице вовсю потрескивал новый. Привалившись спиной к дереву, мальчишка спокойно спал, а Антон еще долго не мог сомкнуть глаз и сидел у костра, не отрываясь смотря на пляску огня. Через час и он заснул. Ночной ветерок шелестел в ветвях деревьев, трещали сучья в костре — тихо посапывал во сне Филипп — больше ни один звук не нарушал тишину летней ночи.

Егор уже начинал искренне сожалеть о том, что их теперь было четверо. Надо было все-таки идти по отдельности. А тут, казалось, сама судьба подсунула ему испытание. Глядя на Дашу, он не мог не радоваться. Ребенок буквально расцвел на глазах, идя в компании Ольги. Они то начинали носиться по обочине наперегонки, то, когда набредали, на цветочную поляну, начинали шутливо бороться, и каждая борьба заканчивалась тем, что они обе падали в траву и, смеясь во весь голос, начинали по ней кататься. Иногда Ольга начинала щекотать девчонку, доводя ее до приступов исступленного смеха. Егор и Артем шли по краю дороги, Егор, наблюдая за девчатами, улыбался, а вот его спутник шел хмурый, на вопросы отвечал кратко и сдержанно или вовсе их игнорировал. Ближе к вечеру он начал язвить в-ответ на любую безобидную шутку и спорить по любому поводу. Если Егор хотел повернуть направо, Артем советовал идти налево. Если Егор говорил, что пожарная машина выкрашена в красный цвет, тот находил множество доводов, что она на самом деле зеленая. Примиряло с его настроением только одно: если Даша к нему подбегала, чтоб о чем-нибудь спросить, ей он отвечал ласково, мило улыбаясь при этом.

К вечеру они зашли в город и первым делом направились в ближайший продуктовый магазин — припасы, которые они несли с собой в рюкзаках подходили к концу, и необходимо было пополнить запас. Оставив Ольгу с ребенком на скамейке в парке через дорогу от магазина, оба парня отправились за продуктами.

Солнце еще стояло высоко, но в магазине электричества уже не было, и внутри было довольно темно. Егор достал нож и, сжимая его в руке, двинулся вперед. Он не видел, что Артем пошел вслед за ним со скептической улыбкой на лице. Повод для скепсиса был: вряд ли они даже вдвоем, с одним-единственным ножом смогли бы противостоять кому-нибудь, кто мог теоретически скрываться в магазине. Однако их окружала тишина, нарушаемая лишь хрустом разбитой витрины под ногами.

— Артем, — Егор повернулся к нему, — я пойду за хлебом, а ты набери консервов.

— Вот еще! — фыркнул в ответ его спутник. — Ты специально решил меня загрузить чем-нибудь потяжелее?

— Да что с тобой такое творится весь день?! — Егор взорвался, не выдержав напряжения. — Ты достал меня уже!

— Да ну? — в глазах Артема мелькнуло что-то похожее на злость. — Ну так тебя никто не держит. Катись на все четыре стороны.

Это стало последней каплей. Демонстративно убрав нож в чехол на ремне, Егор медленно подошел к спутнику. Тот смотрел на него с нескрываемым вызовом. За что и был через мгновение поднят над полом. Егор пару раз хорошенько встряхнул его, надеясь привести того в нормальное состояние. Даже злость была бы сейчас во сто крат лучше, чем безразличное молчание. Затем он опустил парня на пол, но руки с воротника рубашки не убрал, и зло с расстановкой чуть ли не по слогам проговорил:

— Послушай меня очень внимательно! Либо мы сейчас выясним все раз и навсегда, и я больше не увижу такого твоего настроения как сегодня, либо ты сейчас же сам отправишься восвояси прямо из этого магазина. Я тебе нянькой не нанимался, чтоб сопли вытирать при случае. Если ты чем-то недоволен, говори здесь и сейчас.

Артем молчал. Егор уже подумал, что тот и не заговорит, но вдруг парень с силой вырвался из егоровых объятий и чуть ли не закричал. Слезы его подозрительно заблестели, похоже он был на грани истерики.

— Ты увел у меня девушку! Она шла со мной, но потом появился ты и все испортил. Я вас видел прошлой ночью. Вы думали, что я спал, но я не спал и все видел! Ты скотина! — он с силой оттолкнул Егора от себя и едва не упал — от падения его уберег стеллаж, который сам, однако, опрокинулся на бок с жутким грохотом.

Такая гневная тирада была столь неожиданна для Егора, что он даже не мог сперва никак отреагировать. Однако потом пришел в себя и расхохотался. Смех стремительно взлетел к терявшемуся в сумраке магазина потолку и породил эхо, которое еще несколько минут блуждало под сводами помещения.

— Ты идиот, — Егор больше не смеялся. — Почему ты вдруг решил, что девушка принадлежит тебе? Только из-за того, что она шла с тобой? Это ни о чем не говорит, ведь больше ей идти все равно было не с кем. Поэтому даже не думай обвинять меня непонятно в чем. Насчет того, чтобы мне уходить от вас, так я напомню, что это вы преследовали меня, а не наоборот. К тому же прошлой ночью Ольге нужен был рядом мужчина, а не нытик вроде тебя. Потому успокаивайся и пойдем за продуктами. Без обид, я не хотел тебя обижать. Но девушка — вовсе не товар, который можно взять со стеллажа в магазине как буханку хлеба. И чтоб я больше не слышал подобной чуши в твоем исполнении. Услышу — набью морду. Усек?

Артем уныло кивнул головой, но его спутнику очень не понравилось выражение его глаз. В них уже была не просто злость. Ее заменила ненависть. Такой мог и убить ночью. Стоило быть с ним поосторожнее.

— И если обидишь хоть кого-то из девчонок, участи твоей я не завидую. Это, надеюсь, ты тоже понял…

Артем еще раз кивнул. В сумраке его глаза горели прямо-таки адским пламенем. Рот был перекошен — он с трудом сдерживал эмоции, но Егор даже ухом не повел. Всему свое время. Оставалось надеяться, что пареньку не придет внезапно в голову шальная мысль пырнуть Егора его собственным ножом, пока он спит.

Уверенно, не оглядываясь назад, Егор подошел к стеллажам, заполненным ровными рядами консервных банок. Несмотря на свою явную симпатию к рыбным консервам, он смотрел в-основном на запечатанные банки с фасолью, тушенкой и еще с чем-то непонятным, но, видимо, вкусным, нарисованным на этикетке. Главными преимуществами такой еды в жестяных банках было то, что она долго не портилась. В отличие от рыбы, на которой весьма пагубно сказывались перепады температуры окружающей среды.

В рюкзаке уже покоился запас консервов по крайней мере на пару дней, и он весьма потяжелел. Сверху Егор добавил две бутылки питьевой воды. Конечно, по пути можно было пополнить запасы воды в любом колодце, но он серьезно опасался какой-нибудь заразы, которую могли подцепить Ольга или Дарья. Мысль о таких обычных для человека заболеваниях как аппендицит или просто больной зуб, которые можно было без малейших проблем устранить в прошлом, достаточно было просто прийти ко врачу, теперь, в отсутствие докторов, приводила его в ужас. Раньше можно было либо прийти в поликлинику, либо позвонить и вызвать врача на дом. Сейчас такая возможность отсутствовала. Тем, кто выжил после того, что произошло, по мнению Егора, предстояло научиться обходиться без медицины. В мире оставалось множество опасных игрушек, способных создать проблему человеку, а вот возможностей и средств эту проблему решить было все меньше.

Егор оторвался от неприятной мысли и оглянулся, но позади никого не было. Сквозь стеклянную витрину было видно, как на улице вдруг резко потемнело. Это не было похоже на ночную мглу, скорее на испортившуюся погоду.

Выбежав на улицу, он понял, что догадка была верна. Налетел ветер, гнавший теперь по асфальту обрывки газет. Необходимо было прятаться, чтобы не попасть под то, прелюдия к чему сейчас бушевала на улице. Егор бегом бросился в парк, в прыжке перемахнув через ограду, и увидел Ольгу и Дашу, вставших со скамейки и испуганно прижавшихся друг к другу под ближайшим деревом. Он закричал и замахал руками, делая им знаки бежать к выходу из парка. Лишь через минуту Ольга, наконец, заметила его жесты, напоминавшие к тому моменту уже безумную пляску шамана индейского племени вокруг костра. Они рванули по направлению к нему и вовремя: через мгновение на то место, где они стояли, ветер принес громадную ветку, отломанную с соседнего дерева.

Втроем путники рванули к ближайшему жилому дому. В магазине от бури прятаться было бесполезно — практически все витрины были выбиты, сильный ветер довершил бы разрушения. Поэтому они вбежали в первый же подъезд на их пути, оказавшийся открытым. Здание было построено годах в девяностых, кирпичная кладка могла выдержать очень и очень сильную бурю.

Снаружи ветер набирал силу. Егор уже протянул руку, чтобы захлопнуть входную дверь в подъезд, когда Ольга схватила его за руку:

— Смотри!

Он посмотрел в сторону магазина и увидел Артема, который стремительно несся в их сторону, борясь с едва не сбивавшим его с ног ветром. Он уже заметил, что его спутники укрылись в подъезде и направлялся к ним. До входа в подъезд оставалось пробежать всего лишь несколько шагов, когда гонимый сильным ветром дорожный знак, сорванный с какого-то из столбов, ребром врезался в ногу Артему. Даже сквозь завывавший ветер удалось расслышать хруст кости, а сам пострадавший кубарем покатился по асфальту, сбитый с ног и неспособный подняться. Его бы унесло ураганным ветром, если бы Егор, пренебрегая опасностью так же пострадать или вообще оставить девчонок без защиты, выскочил наружу и, подхватив Артема подмышки, с трудом, борясь с ветров, но затащил его в подъезд. Дверь за его спиной захлопнулась, оставив всех четверых в полной темноте.

Лишь спустя минуту или две глаза стали привыкать к освещению, точнее к его отсутствию. Сверху должен был проникать хоть какой-то свет от подъездного окна, но, похоже, на улице стемнело уже практически как ночью. Тишина в подъезде нарушалась прерывистым дыханием Ольги, напряженным сопением Даши и стонами пострадавшего Артема. Егор не был врачом, к тому же осматривать его ногу в почти полной темноте было бы бессмысленно, поэтому он оставил попытки хоть чем-нибудь помочь парню. Все они слышали столь явственный хруст, что с уверенностью можно было констатировать, что тот сломал ногу. Оставалось только удивляться, как довольно большой дорожный знак пролетел на такой небольшой высоте. Подними его ветер повыше, и он бы просто оторвал Артему голову.

Сверху внезапно донесся звон разбитого стекла, затем еще один, еще один. Ветер снаружи набрал, видимо, максимальную силу, и стекла подъездных окон не выдержали. Оставалось лишь ужаснуться мысли, что было бы с ними, если бы они остались снаружи. В подъезде ощутимо похолодало — до этого все окна были закрыты и воздух был застоявшимся, а теперь по подъезду свободно гулял ветер. И было похоже, что температура воздуха снаружи упала чуть ли не ниже нуля. Впрочем, Егор бы уже ничему не удивился. Следовало пытаться проникнуть в одну из квартир на ближайшей лестничной клетке, и он направился наверх. Три двери были железными, такие он бы ни за что не взломал и не открыл. А вот четвертая дверь была самой что ни на есть деревянной. Егору даже не пришлось вышибать ее ногой, он лишь легонько надавил на нее плечом, и она открылась. Света внутри не было, потому коридор квартиры терялся в сумраке, и не представлялось возможным сказать, насколько он был длинным. А самым ужасным был запах разложения. Он шел из дальней комнаты и по мере приближения становился нестерпимым. Зажав себе нос рукавом спортивной куртки, Егор подошел к комнате, дверь на которой отсутствовала, и заглянул внутрь. В этой квартирке когда-то проживала одинокая старушка. И сейчас именно она лежала на своей кровати и источала ужасный запах разложения. В закрытой квартире вонь казалась просто жуткой. Подойдя к окну, Егор убедился, что ветер вроде бы начал стихать, и распахнул форточку, проветривая помещение. Однако, желательно было избавиться от тела. Каким образом это сделать, ему в голову не приходило. Поэтому он ограничился тем, что достал из шкафа одеяло и накрыл им старушку, умершую уже даже не вчера, с головой. А затем вновь повернулся к окну, подставив лицо потокам весьма холодного воздуха снаружи. Его глазам предстало занимательное зрелище. Ветер на улице почти стих, и теперь с неба сыпался град. Градины были здоровые, практически с перепелиное яйцо размером. Несколько из них попали в окно, из которого он смотрел, и по стеклу зазмеились трещины. Асфальт на улице был словно усыпан белой крупой, как могло бы показаться издалека. Градины были такого большого размера, что довольно долго не таяли. Егор попытался представить, какой шум сейчас стоит в подъезде, вызванный ударами града в железную входную дверь. Он вышел из квартиры и спустился обратно к спутникам.

— Дядя Егор, что это? — по голосу чувствовалось, что Даша ощутимо дрожала.

— Град, солнышко. Ничего, он скоро пройдет.

— Кажется, что много-много маленьких человечков стучат своими молотками по двери, силясь прорваться внутрь, — проговорила девочка, и Егор готов был поклясться, что она в этот момент боязливо содрогнулась.

— Да нет, не бойся, Дашенька. Никто к нам не прорвется.

Ольга притянула ребенка к себе, крепко обняв, и Егор благодарно кивнул ей. Он наклонился над Артемом, вглядываясь в его лицо. Похоже было, что он был без чувств.

— Давно он так? — спросил он у Ольги, выпрямившись.

— Не знаю, — она пожала плечами, и Егор увидел ее жест. Действительно, стекла окон в подъезде практически всех были выбиты ветров, а на улице посветлело, так что вниз попадало достаточно света. — Минут десять, может меньше. Егор, что дальше делать?

— Если бы я знал, — он покачал головой. — Куда мы теперь с покалеченным на руках? И далеко ли мы уйдем? Снаружи ощутимо похолодало, ты это и сама можешь почувствовать — у нас изо рта пар идет. Надо зайти в квартиру, чтобы осмотреться. Может, придумаем, как Артема вытащить…

Ольга только кивнула в-ответ. Они попали в переделку. Конечно, в переделку попал весь мир несколько дней назад, но сейчас ее не волновали проблемы всего мира, только ее собственные. Их было четверо, среди них один ребенок, а один со сломанной ногой. Нужно было придумать средство для транспортировки Артема, сам он передвигаться был не в состоянии. Оставив Дашу с находящимся без сознания парнем, они вдвоем поднялись в квартиру. Запах разложения был гораздо слабее, но все еще остро чувствовался, и Ольга болезненно сморщилась.

— Нам надо найти какие-нибудь теплые вещи. Когда погода утихомирится, я выйду наружу и попытаюсь раздобыть носилки — должна же быть в этом городе больница.

Ольга только кивнула в-ответ, и они вдвоем приступили к поискам. Две теплые куртки нашлись довольно быстро — они висели в шкафу в коридоре. Одну Егор сразу надел на Ольгу, игнорируя ее протесты, вторую нацепил на себя. Для Артема захватили пару одеял, а Даше взяли вязаную кофту, куртка для миниатюрного ребенка все равно была бы слишком велика. Сломанную ногу их спутника надо было зафиксировать в одном положении, и Егор разломил на две части палку от швабры, найденную в кладовке. Теперь можно было возвращаться.

Артем по-прежнему был без сознания. Стоило этим воспользоваться, чтобы наложить шину. Егор знал о таких вещах только понаслышке, однако тут ему на помощь пришла Ольга. Вдвоем они смогли зафиксировать ногу пострадавшего, прислонив оба обломка бывшей швабры по сторонам ноги, и он смог крепко-накрепко привязать их друг к другу. Пригодились пара поясов и ремень, найденные ими в квартире. Повреждение Артема и впрямь было жуткое. Дорожный знак едва не оторвал ему часть ноги. На месте, куда пришелся удар, чернела гематома, нога распухла. От боли Артем пришел в себя и теперь тихо постанывал, невольно вызывая уважение у Егора. Боль была вероятно такой сильной, что он мог кричать во все горло, но понимал, что его спутники и так сделали все, что могли в данной ситуации, поэтому терпел. Ольга сходила в квартиру еще раз и разыскала упаковку «Кеторола», скормив парню сразу три таблетки обезболивающего. Препарат подействовал, потому что Артем снова провалился в забытье. Теперь, несмотря на холод вокруг, его снедал жар. Достаточно было положить ладонь ему на лоб, чтобы в этом убедиться. Начинали сбываться худшие опасения Егора: скорее всего стресс последних дней и полученная травма самым нелицеприятным образом сказались на Артеме. К тому же, когда они накладывали парню шину, Егор обратил внимание на сравнительно небольшой порез у него на ноге. Он практически не кровоточил, но вот заражение крови через него можно было получить довольно легко. Что, видимо, и произошло или могло произойти в ближайшее время. Егор поднялся на этаж выше, чтобы посмотреть в окно. Град на улице прекратился, усыпав дороги льдинками, которые теперь медленно таяли. Ветер больше не поднимался, насытившись разрушениями. Уже практически стемнело, и было ощутимо холодно. Оставалось надеяться, что утром солнце быстро нагреет воздух, прогнав непонятно откуда взявшийся холод.

Теперь ему предстояло действовать. Следовало найти больницу и сделать это как можно скорее. На одном «Кетороле» Артем долго бы не продержался, к тому же нужны были носилки для его транспортировки. Егор поплотнее завернулся в поношенную куртку, принадлежавшую старушке, у которой в квартире они похозяйничали недавно. Неожиданно сзади ему на плечо легла рука.

— Может, не стоит выходить, на ночь глядя? — тихий голос Ольги прерывался от волнения. — Кто знает, что ждет там впереди?

— Оля, без медикаментов парень долго не протянет. У него вероятнее всего заражение крови, либо повышение температуры просто вызвано полученной травмой. В любом случае, нужны хоть какие-то лекарства, а, кроме того, нужны носилки для его транспортировки. Не на руках же мы его потащим.

— Тогда будь пожалуйста осторожнее, — она притянула его к себе и нежно поцеловала. — Не хватало нам еще остаться втроем с ребенком и одноногим…

— Я постараюсь, — он поцеловал девушку в лоб.

На город уже опустилась ночь, когда открылась дверь подъезда и наружу выскользнула тень. Егор смотрелся весьма комично в маленькой ему розовой куртке старушки. Ольга провожала его взглядом из окна второго этажа, пока куртка не растворилась в темноте. Затем она вернулась вниз. Артем по-прежнему пребывал в беспамятстве, Даша сидела на ступеньках, уставившись остекленевшим взглядом в одну точку. Усевшись рядом с ней на ступеньки, Ольга притянула ребенка к себе, чтобы согреть собственным теплом. Девочка уткнулась носом в ее грудь и вскоре заснула, а Ольга еще долго думала о чем-то своем, глядя невидящим взором в окружавшую их темноту. В темноте слабо застонал начавший приходить в себя Артем, заставив ее вздрогнуть.

Егор шел по темному городу, улицы которого уже не освещались фонарями. То тут, то там на глаза попадались лежавшие тела, еще неделю назад бывшие людьми со своими повседневными проблемами, заботами, удовольствиями. А теперь, никем не убранные, они были обречены на постоянное пребывание там, где испустил последний вздох их хозяин, откуда его душа стартовала в рай, а может в ад. И суждено им было лежать на месте, представляя из себя пищу для бродячих собак, либо других хищников, которые в отсутствие человека могли забрести в город, где уже не было пугавших их ранее гудков машин, разноцветных сигналов светофора, привычного шума городской улицы. Тела лежали на тротуарах и прямо на проезжей части, обреченные ждать того дня, когда «трубный зов архангела Гавриила призовет всех мертвых на Страшный Суд».

Он надеялся, что ему быстро удастся найти больницу. Все-таки своих спутниц он оставил в подъезде абсолютно одних, в компании лишь раненого, который вряд ли сумел бы их защитить, в случае если бы возникла такая необходимость. Однако ему пришлось в полной темноте идти наугад, в незнакомом для него городе и искать больницу, не зная совершенно, как она выглядит. Час проходил за часом, а Егор все шел, вглядываясь в темноту, разыскивая клинику.

Уже в районе двух часов ночи ему неожиданно повезло. Он заметил на одной из улиц врезавшуюся в стену дома машину «скорой помощи». Она совсем немного не доехала до пункта назначения, коим являлась больница, не довезя пациента, которому тогда требовалась помощь. Сам пациент лежал на носилках в машине, помощь ему уже давно не требовалась, судя по застоявшемуся тяжелому запаху разложения. Водитель остался там же, где и был в момент аварии — за рулем. Рядом с ним никого не было. Однако буквально в трех шагах от машины Егор наткнулся на тело врача. Мужчина в белом халате, видимо, сумел-таки выбраться из кабины, но уже через несколько секунд, обессиленный, в надежде на помощь, которая так к нему и не пришла, рухнул на асфальт лицом вниз.

Здраво рассудив, что носилки никуда не денутся — некому их было забирать из машины — Егор прошел еще квартал в ту сторону, куда, как он надеялся, направлялась «скорая». И ему повезло. Дорога сворачивала направо, и, свернув, человек попадал в парк, в конце которого возвышалась громада городской больницы. На фоне темного ночного неба ее безжизненный силуэт выглядел гротескно. Наверняка в прошлом здесь кипела жизнь, сновали врачи и медсестры в белых халатах, уезжали и приезжали машины «скорой помощи» с пациентами и без. Сейчас вокруг царила мертвая тишина.

У самого входа лежал человек. Это был мужчина лет тридцати. Он, видимо, самостоятельно пришел в больницу и уже пытался войти, когда смерть настигла его. Однако, перевернув его на спину, Егор увидел, что умер он несколько позже, чем все жертвы эпидемии, и явно не от болезни. В голове у него зиял след от пули, его застрелили. Кто и с какой целью — было неизвестно, да и Егор был здесь вовсе не для того, чтобы разгадывать загадки. Отодвинув мертвое тело, загораживавшее ему вход, он вошел в больницу. За входом был небольшой, бывший когда-то уютным зал. Из него было несколько дверей, одна из которых вела в приемный покой, другая — в коридор, где по обе стороны шли двери в палаты. А вот третья дверь была той самой, которая нужна была Егору. На двери висела табличка, сообщавшая, что это была ординаторская. А именно в ординаторской он мог найти необходимые лекарства. Зайдя внутрь помещения, он сразу направился к столу и выдвинул все полки, роясь в них в поисках необходимых ампул и таблеток. Он был так поглощен поисками, что не услышал шагов и едва не закричал от неожиданности, когда от двери раздался мужской голос:

— Стой, где стоишь, и может быть, я промахнусь, когда попытаюсь тебя убить.

Егор, ошарашенный, медленно обернулся и скорее почувствовал нежели увидел в дверном проеме мужчину. Хотя приглядевшись, он понял, что видит не призрака. Халат белел в темноте. С ним рядом действительно находился живой человек. И если верить ему на слово, этот человек в данный момент целился в него из огнестрельного оружия. Впрочем, Егор решил, что если бы его хотели убить, он уже несколько минут был бы мертв. Поэтому он предпринял попытку завязать разговор:

— Не стреляйте, — обе его руки поднялись вверх, — я не вор. Мне просто нужны лекарства.

— Зачем? Ты наркоман? — вопрос был задан с холодным безразличием. Егору вдруг почудилось, что автору вопроса абсолютно безразлично, говорить с ним или пристрелить. Это и пугало больше всего. Обычные правила в новом мире не действовали.

— Нет, я не… наркоман… Но мой друг… точнее, спутник… он получил травму…

— Молчи.

Егор замолчал, молчал и его собеседник, и парню вдруг пришло в голову, что тот к чему-то прислушивается снаружи. Видимо, так ничего и не услышав, он снова повернулся к Егору.

— Так зачем, ты говоришь, тебе понадобились лекарства?

— Мой спутник сломал ногу. Мы бежали в подъезд ближайшего дома, спасаясь от урагана, когда сорванный ветром дорожный знак ударил его в ногу. Кость сломана, но есть еще и порез. Я искренне опасаюсь, что начнется заражение крови…

— Складно рассказываешь. Тот у порога тоже сначала мне что-то пытался петь про беременную жену, про то, что ему нужна помощь. А потом попытался ворваться силой. Пришлось успокоить его навсегда. Ты же видел у входа тело мужчины?

— Да, видел.

— Вот, что бывает с непрошеными гостями, когда они пытаются влезть в чужую собственность и забрать то, что им не принадлежит.

— Но я вовсе не…

— Заткнись.

Сказано это было абсолютно ровным, не выражавшим эмоций голосом. На этот раз тишина затянулась на более долгий срок. Незнакомец определенно к чему-то прислушивался. Егор замер, ожидая, как услышит звук выстрела, и это будет последний звук, который он услышит в своей жизни. А затем пуля попадет ему в живот, разворотив кишечник, или в голову, как тому парню у входа. А Ольга, Даша и травмированный Артем так и будут ждать его в том богом забытом подъезде. Когда он почувствовал, что мужчина вновь повернулся к нему, он предпринял еще одну попытку заговорить:

— Послушайте, вы же видите, что происходит снаружи. В городе больше нет живых. Магазины вскрыты, банки не работают не только из-за того, что некому пользоваться деньгами, а еще и потому, что работать в них некому. В кинотеатрах больше не показывают новые фильмы, потому что фильмы больше некому снимать. Меня в пяти часах ходьбы отсюда в подъезде одного из домов дожидаются две девушки и травмированный парень, который сломал ногу. А вы мне говорите, что я беру чужое?

Молчание показало, что его внимательно слушают. Потому Егор, немного осмелев, продолжал:

— Я путешествую уже несколько дней. Несколько лет назад погибли в автокатастрофе мои родители. Несколько дней назад я потерял свою бабку, последнего родного человека в этом мире. Ее убил тот же неизвестный вирус, который, похоже, успел уничтожить весь мир. Поэтому всего лишь несколько дней назад я ушел из родной деревни и пошел, куда глаза глядят. За все это время я встретил всего лишь трех человек, которые теперь ждут моего возвращения. Один из них может умереть, пока я тут с вами разговариваю. Мне недосуг вести долгие задушевные беседы в темноте непонятно с кем, кто целится в меня из пистолета. Поэтому я возьму лекарства, которые мне нужны и отправлюсь своей дорогой. Если хотите, пойдемте вместе, вы убедитесь, что я вас вовсе не обманывал. Не хотите идти, оставайтесь здесь. Мне все равно. Но я вижу, что на вас белый халат, вы, наверное, врач. А помощь врача была бы очень кстати в мире, где больше нельзя снять телефонную трубку и вызвать «скорую помощь».

Он закончил свой монолог и теперь равнодушно вглядывался в темноту. Егор действительно слишком устал за последние несколько дней, чтобы чего-нибудь бояться. Но он все равно был удивлен, когда мужчина подошел к нему, спрятав пистолет.

— Подвинься, — он стал рыться в столе и поочередно протягивать Егору пачки с лекарствами. — Возьмешь вот это, это и это. Давай ему после еды, но не все сразу, а постепенно, одну таблетку за другой. Возьми шприцы, будешь колоть ему эти ампулы утром и вечером. Остальное уже будет зависеть от силы организма. Бери и проваливай.

— А вы не хотите пойти со мной?

— Нет, — мужчина долго молчал, — я не пойду. К тому же ты сказал про помощь врача, а я всего лишь работал водителем, хотя и у меня есть некоторые навыки и знания. Ступай.

— Пойдемте, — Егор протянул мужчине руку, которую тот пожал. — Вы хоть как-то были связаны с врачебной деятельностью. Вы нам очень пригодитесь.

На этот раз раздумья длились дольше. Он уже подумал, что тот снова откажется, но мужчина неожиданно согласился. Прихватив еще какие-то лекарства из ящика стола, он направился за Егором. По пути они не разговаривали, а бывший водитель «скорой» снова к чему-то прислушивался, словно опасался преследования.

— Вы кого-то опасаетесь? — Егор обернулся к мужчине. — Я когда шел, никого вокруг не видел… Только мертвые тела на дороге и у входа…

— Здесь есть живые, двое — мужчине быстрая ходьба давалась тяжело, он часто-часто дышал, словно после пробежки. — Я пересекся с ними три дня назад, они как раз грабили магазин поблизости, когда я отправился в продуктовый напротив. В-общем я еле ушел — они меня чуть не подстрелили. Позавчера один из них получил от меня пулю между глаз, его ты видел у входа. Ублюдки. Бывшие наркоманы или что-то вроде этого. Не знаю, откуда они взялись, но вряд ли они были знакомы до эпидемии. Если в отдельно взятом городе остается в среднем несколько человек, очень маловероятно, что знакомые друг с другом до эпидемии люди выживут вместе. В-общем они набрали где-то оружия и решили, видимо, взять город под свой контроль. Вчера они расстреляли мужчину прямо на дороге и отволокли подальше, чтобы другие путники не насторожились. Они просто вышли навстречу, когда он шел через город, и, не говоря ни слова, выстрелили все трое одновременно. Как ты на них не нарвался, ума не приложу. Наверное они отсыпались.

— Может быть…

— Тихо. Мы выходим. Если что…

Егор так и не узнал, что хотел ему сказать его новый знакомый. Они сделали всего несколько шагов и спустились по ступенькам, когда прозвучали два выстрела. Одна пуля, взвизгнув, прошла в сантиметре от его уха, другая попала мужчине в горло. Этот звук ни с чем невозможно было перепутать — страшный гортанный хрип, когда перебивается сонная артерия, и человек захлебывается собственной кровью. Егора спасла только быстрая реакция и то, что по краям дороги росли высокие кусты. Туда он и скользнул бесшумной тенью, затаившись.

На дорожке парка появились два мужских силуэта. Они приближались, и Егор рассмотрел, что это два молодых мужчины, лет по тридцать. Оба в руках сжимали по добротному армейскому револьверу. У одного за плечами висел «калашников». Они подошли и остановились над телом мужчины в белом халате.

— Хороший выстрел, Гарик, — голос был хриплым, словно мужчина долго и громко кричал накануне.

— Ты лучше проверь, может эта сволочь еще живой.

Раздался громкий выстрел. Затем еще один. Тело на асфальте дважды дернулось, подброшенное входившими в него пулями.

— Теперь вряд ли.

— А где второй? Мне показалось, что из больнички двое выходили…

— Показалось, наверное.

Говоривший дважды выстрелил в направлении кустов. Егор почувствовал, как одна из пуль резанула его чуть повыше локтя по касательной, и с трудом подавил стон.

— Перестань ты расходовать патроны, — судя по интонации, говоривший поморщился.

— Да ладно тебе, Гарик. У нас этого добра навалом. Пойдем, посмотрим, может, у этого урода в больнице есть, чем можно поживиться.

Оба скрылись в больнице. Для верности подождав еще пару минут, убедившись, что за входом в больницу никто не прячется, Егор выскочил из кустов и наклонился над своим недавним собеседником. Мужчина был мертв. Два выстрела пришлись в грудную клетку. Егор наклонился и поднял пистолет, довольно профессионально для человека, не имевшего дел с настоящим оружием, отщелкнул обойму, убедившись, что она полна, и вставил ее обратно, передернув затвор и поставив пистолет на предохранитель. А затем он рванулся как угорелый прочь от больницы и остановился лишь у машины «скорой помощи» на углу. Было не время для нежностей и, просто скинув мертвое тело с носилок, он вытащил их из машины и покатил перед собой. Через пару часов небо уже должно было начать светлеть. Лекарства у него были, носилки он нашел, значит, свою задачу, с которой он выходил в город, Егор выполнил. Можно было со спокойной совестью возвращаться.

— Ну что, Крис, вот мы и в столице, — Максим повернулся к собаке и почесал кобеля за ухом. — Как насчет того, чтобы найти продуктовый магазин и перекусить?

Пес утвердительно гавкнул и, высунув язык, часто задышал, демонстрируя свое полное согласие с предложенной идеей. Макс рассмеялся и снова завел двигатель.

Уже второй день после их встречи они ехали по автотрассе на север. Максиму часто казалось, что найденная им в родном городе собака понимает практически каждое его слово. Крис смотрел на него так преданно и проникновенно, гавкал, когда соглашался и смешно прятал морду за передними лапами, когда предложение его не устраивало. Макс умышленно поехал в направлении столицы, надеясь, что в многомиллионном городе обязательно встретит хоть одного живого человека. Пока он ехал по автотрассе, ему и невдомек было, что люди могли просто прятаться, заслышав шум мотора его машины. В новом мире звук работающего двигателя был столь редким, что вызывал, скорее, испуг, нежели надежду.

Они подъехали к продуктовому магазину, и Максим припарковал машину на стоянке. Стоило псу выскочить из машины, как он стал носиться вокруг машины кругами. Человек последил за ним с легкой улыбкой, а затем и сам потянулся, разминая затекшие от долгого сидения за рулем мышцы. Он достал из машины миску, найденную в магазине для домашних животных, который попался ему по дороге. Миска очень понравилась его новому другу, и он собственноручно вывел фломастером надпись «Крис» по краю. Теперь щенок всегда ел из своей новой посуды. Вот и сейчас он сразу откликнулся на легкий свист, которым Макс его звал перед едой. Собака подбежала, радостно виляя хвостом, к кормушке, полной сухих собачьих консервов, но вдруг остановилась и принюхалась, а затем дважды гавкнула, пытаясь привлечь внимание хозяина.

Максим настороженно посмотрел на собаку, пытаясь догадаться, что вдруг так обеспокоило его нового друга. А затем он заметил у дальнего края стоянке человеческую фигуру. Будь человек вооружен, Макс не успел бы добраться до машины за оружием, и путешествие на этом можно было бы считать законченным. Однако присмотревшись, он понял, что видит перед собой молодую девушку в спортивном костюме, у которой на лице испуга было разве что не больше чем у самого Максима. Когда он сделал пару шагов ей на встречу, она отшатнулась и приготовилась бежать.

— Стой, — Макс еле догнал ее и в прыжке повалил на землю. Хорошо, что в этом месте недалеко от магазина был высажен газон, траву на котором давно не постригали, и падение получилось довольно мягким.

Больше всего его поразило, что девушка не сказала ни слова. Она пыталась вырываться и даже умудрилась укусить в пылу борьбы Макса за ухо. Он вскрикнул скорее от неожиданности, чем от боли, но свою хватку не ослабил. А через мгновение к этой мини-свалке присоединилась и собака, рыча и пытаясь помочь хозяину, которого, как Крис думал, пыталась обидеть незнакомка.

Наконец, девушка под Максимом обмякла, после того как ему удалось прижать обе ее руки к земле. Она больше не билась, но его поразило то выражение полного отчаяния, которое появилось в ее глазах. С таким выражением глаз, подумал он мельком, люди поднимались на эшафот перед казнью. Он поднялся на ноги и протянул девушке руку. Ему сразу удалось подметить, что девушка была симпатичной, хотя на лице ее были еще видны следы недавних кровоподтеков. В какую историю она могла попасть, ему было неведомо. Впрочем, он надеялся выяснить это у нее. Усадив девушку на заднее сиденье машины, Макс протянул ей импровизированный хот-дог. Сосиски только-только стали размораживаться и еще вполне пригодны были к еде. Девушка подолгу разжевывала каждый откушенный кусок и все так же молча с опаской смотрела на мужчину. А Крис, вроде бы занятый поглощением еды из своей миски, на самом деле очень чутко наблюдал за девушкой — Макс видел, как уши его нового друга стояли торчком. Своим чутким собачьим слухом он ловил малейшее движение незнакомки, готовый в любой момент прийти на выручку хозяину. Когда люди поели, девушка начала оглядываться вокруг себя, видимо, в поисках салфетки. Макс только усмехнулся про себя — в мире, потрясенном эпидемией, привычки людей оставались прежними, только реализовать их возможность не всегда находилась. Он протянул ей платок. Молча поблагодарив его кивком головы, она вытерла губы и все так же, не произнося ни слова, уставилась на мужчину.

— Меня зовут Максим, — он протянул ей руку, но рукопожатия не удостоился, — как видишь, бояться тебе меня не стоит. В нашем мире, я так думаю, осталось слишком мало людей, чтобы еще и вредить друг другу без надобности. Как тебя зовут?

— Катя, — сухой ответ, лишенный эмоций.

— Уже неплохо. Скажи мне, Екатерина, что тебя так во мне испугало? Я просто ехал мимо с Крисом, — он кивнул в сторону пса, который встрепенулся, догадавшись, что речь зашла о нем. — Мы остановились здесь незадолго до того, как я увидел тебя, чтобы позавтракать. Я подумываю поехать сначала на север, вдруг повезет еще кого-нибудь встретить, а потом повернуть на юг и ехать в сторону моря. Если хочешь, ты можешь ехать со мной… с нами.

Девушка долго молчала, обдумывая свой ответ. Затем просто молча кивнула и снова уставилась в одну точку, размышляя о чем-то своем. Крис тихо подошел к ней и засунул голову ей под руку, а она машинально его погладила, продолжая смотреть в никуда. Тяжелое молчание затягивалось, и Максим решил его нарушить:

— Расскажи мне о себе, Екатерина. Ты жила в где-то поблизости, или тебя что-то сюда привело? Не бойся меня, я ни в коем случае тебя не обижу. Я так понимаю, что ты попала в какую-то плохую историю — только слепой не заметил бы, что ты недавно попала в какую-то дрянную ситуацию, похоже, что ты подверглась побоям…

Он остановился, потому что девушка вдруг разрыдалась в полный голос. Все ее напряжение последних дней выливалось из нее вместе со слезами. Рассказ ее, прерываемый постоянно новыми приступами рыданий, был ужасен. Она рассказала и про свою подругу Марину, которая просто позвала ее за компанию в клуб, и про то, как их везли куда-то, как она думала, за город, и как Марина погибла, выпав из машины, а как трое парней жестоко били и насиловали ее всю ночь, и как она несколько дней сидела в пустой комнате, прикованная наручниками к радиатору. Она рассказала, что с громадным трудом освободилась (Максим заметил у нее на руке повязку, но сам спрашивать не решился), что вышла на улицу и увидела то же самое, что сейчас было, наверное, во всем мире: опустевшие города, стаи бродячих собак, сгоревшие машины, разбитые витрины магазинов. И уже собравшись уйти из столицы, куда глаза глядят, она наткнулась на Максима.

— Я бы правда ушла, — рыдания понемногу утихли, и голос ее стал ровным, Максим подумал, что по возрасту она, скорее всего училась в момент, когда вирус убил большинство людей, в университете, и таким же голосом отвечала на экзаменах. — Не знаю куда, но наверное сразу отправилась бы на юг. Ведь за летом пришла бы осень, потом зима, и стало бы холодно. А как выжить в условиях мороза, если электричество отсутствует, и дома больше никогда не будут отапливаться?

Макс не стал отвечать на последний вопрос или вслух реагировать на рассказ Кати. Он просто молча подошел к ней, крепко обнял, затем так же молча уселся за руль машины и свистом позвал Криса. Теперь их было трое, и можно было думать, стоит ли ехать дальше на север. Они уже завтра были бы в Санкт-Петербурге, затем еще через день выехали бы на побережье Северного Ледовитого океана. А что было бы дальше? Им все равно пришлось бы поворачивать на юг. Девушка пережила несколько жутких дней (у всего мира выдалось несколько жутких дней, однако у Кати, кроме всего этого, была еще и собственная ужасная трагедия), но в здравомыслии ей отказать было нельзя. Электричества больше не было. С наступлением холодов котельные больше не отапливали бы жилые дома. А потому остаться где-нибудь в центральной или северной части России значило обречь себя на смерть от холода. Оставалось ехать на юг, к морю. А может быть и дальше — в Среднюю Азию или на Ближний Восток. То есть смысла ехать сейчас дальше на север не было. Однако стоило еще ненадолго задержаться в Москве. Он повернулся к Кате:

— Ты не против еще пару часов побыть в столице?

— А что случилось? — уже пропавшее было чувство опаски вновь появилось у девушки в глазах.

— Думаю, нам стоит запастись оружием. Никто не знает, что нас ждет в дороге. Пушка у меня есть, — он продемонстрировал с некоторой долей гордости пистолет, — но дополнительный ствол и пара-тройка коробок с патронами нам точно не помешают. Ты не знаешь случайно, где в столице можно найти подобные вещи?

— Есть, я думаю, пара магазинов с такой направленностью продаж. Ближе к центру.

Несмотря на то, что Москва была родным городом Екатерины, плутали они по улочкам столицы не меньше пяти часов. Уже и Макс стал неразговорчивым, и на все вопросы отвечал преимущественно односложно, и девушка опять замолчала и смотрела в окно машины, и даже Крис приуныл и сосредоточенно грыз на заднем сиденье, куда его определили против его воли, игрушку в виде косточки, изредка удовлетворенно рыча. Наконец, свернув с Волгоградского проспекта, они нашли-таки оружейный магазин. По счастью он оказался не слишком разграбленным, хотя уже начавшие разлагаться, но еще не растасканные бродячими собаками тела, некоторые в камуфляже, некоторые в гражданской одежде, выступали очевидным свидетельством того, что не так уж давно у магазина произошло вооруженное столкновение. В самом магазине тоже царил погром, как будто он подвергся долгому артобстрелу. Однако по какой-то случайности несколько стоек с ружьями и пара прилавков, на которых под частично разбитым стеклом лежали, конечно, пневматические и травматические пистолеты. Однако Макс не унимался и искал. И еще через четверть часа поиски увенчались успехов. Под прилавком обнаружился сейф, который был вмонтирован так хитроумно, что его нельзя было заметить, если не смотреть прямо на него. Видимо, счастливая звезда Максима решила в тот день светить ему во всех начинаниях, потому что сейф был приоткрыт. Наверное, перед заварушкой в магазине, продавец хотел достать что-нибудь посерьезнее пневматики из сейфа, чтобы отбиться от налетчиков, но судя по телу неподалеку, пулю он получил первым. В руке у него был зажат «ПМ», которые давно уже были на вооружении у милиции, и поэтому лицензия на их продажу, естественно отсутствовала. Как и на пару «ТТ» в сейфе и еще один «Макаров», лежавший там же. А на нижней полке стояли аккуратным рядком коробки с патронами. Макс набил сумку, предусмотрительно захваченную из машины, патронами, отчего она стала почти неподъемной, и болезненно сморщившись, направился к выходу. Катя молча последовала за ним.

На выходе он протянул девушке предварительно заряженный «ПМ»:

— Этот пистолет всегда держи при себе. Это пистолет Макарова модернизированный. Магазин на двенадцать патронов. Отдача не очень сильная, соответственно и убойная дальность невысокая. И еще: если решишь прицелиться в человека из пистолета, будь на сто процентов уверена, что будешь стрелять. Иначе твое оружие повернется против тебя же. Выедем из города, постреляем.

Они молча уселись в машину, сопровождаемые непонимающим взглядом собаки. Он не понимал, почему его хозяева вдруг стали такими серьезными и решил, что виной тому оружие, которое они принесли из магазина.

Взревев двигателем, «БМВ» окутался облаком дорожной пыли и скрылся за поворотом. Через полчаса они покинули столицу.

— Артем, ну как ты? — Ольга наклонилась над спутником.

Утром они вышли из подъезда, в котором провели два последних дня. Подъезда, в котором главными запахами были застоявшаяся вонь мочи и пробивавшийся из-под дверей квартир ужасный запах разложения. Вернувшись позапрошлой ночью из своего похода за носилками, Егор рассказал своим спутникам о том, что видел и слышал у больницы. Поэтому единогласно было принято решение задержаться в подъезде, в котором они спаслись от бури. Но вторая ночь выдалась тяжелой. Несмотря на медикаменты, которые он принес из больницы, Артем едва не кричал от боли, так как обезболивающее не действовало. Вдобавок ко всему вроде бы легкая царапина, оставленная пролетевшей рядом с Егором пулей, воспалилась уже ночью. К утру Егор едва мог стоять на ногах, у него, как и у Артема поднялась температура, и Ольга посчитала, что и он мог подвергнуться заражению крови. Едва дождавшись утра, с риском быть замеченной теми парнями, которые убили мужчину у входа в больницу, она добралась до ближайшей аптеки и набрала там дополнительно целый мешок антибиотиков. Может удача, а может счастливая судьба была тому причиной, но в течение следующего дня Егор пошел на поправку. К счастью, вовремя. Двух мужчин и вдобавок еще и ребенка, девушка на своих хрупких плечах не вынесла бы. На следующее утро Егор по крайней мере мог самостоятельно передвигаться, и они решили, что понадеются на удачу и дальше и продолжат путь. Позавтракав, они уложили Артема на каталку и покинули жуткий подъезд. Через полчаса решили остановиться — жара уже с утра стояла просто невыносимая. Артем начал бредить, и Егор тоже стал весьма ощутимо пошатываться. В надежде пробиться сквозь бред спутника, Ольга спросила у Артема о самочувствии. Он открыл глаза и взглянул на девушку, однако не ответил, пребывая в состоянии полузабытья и словно бы никого вокруг не узнавая.

— Да что ж такое! — девушка разве что руками не всплеснула, ей казалось, что хуже ситуации уже быть не может. Как выяснилось буквально через минуту, она заблуждалась.

— Ну надо же! Какая встреча! — при звуках хриплого голоса Егор поднял голову, этот голос был ему знаком. — Гарик, смотри: мы их нашли.

К маленькой группе путешественников приближались двое мужчин. Он сразу их узнал. Именно этих парней он видел позапрошлой ночью у больницы. Это они убили мужчину в белом халате. Судя по всему, они тоже сразу его узнали.

— Ну привет, беглец, — произнес второй мужчина, приближаясь к Егору. — Повезло тебе, однако, той ночью. Только спешу тебя огорчить: везение твое закончилось.

— Слышь, Гарик, ты посмотри, какая девочка симпатичная. Может, я пока с ней покалякаю, а ты с ребятами потолкуешь? — хриплый повернулся к спутнику, вопросительно на него глядя. В их паре явно большим авторитетом пользовался тот, к кому второй обращался, как к Гарику.

— Ишь, размечтался! — фыркнул Гарик. — А может, давай наоборот?

— Да давай наоборот. Потом все равно поменяемся.

Оба мужчины дружно расхохотались. Никто из них не обращал внимания на дорогу, где вдали показалась машина. Она остановилась вдалеке, и из нее кто-то выглянул, стараясь разглядеть происходящее.

— Опа! Смотри, Хриплый. К нам кто-то хочет присоединиться.

Парень с хриплым голосом посмотрел на остановившуюся машину и, подняв пистолет, выстрелил в ее направлении. А затем довольно заржал, увидев, как человек поспешно вернулся за руль.

— У нас сейчас будет пополнение. Если, конечно, этот тип вдалеке не окажется слишком умным и не повернет назад. Лень мне за ним гнаться.

— Да не надо гнаться, Хриплый. Вон он сам едет к нам.

Машина медленно приближалась. Теперь можно было уже рассмотреть, что это был автомобиль марки «БМВ», а вот количество человек в салоне увидеть не представлялось возможным — солнце било прямо в лобовое стекло, скрывая внутренности машины.

— Гарик, ну теперь повеселимся.

— Погоди ты, придурок, а если там народу много?

— А вот мы и посмотрим, много их там или нет, — Хриплый снял с плеча автомат и передернул затвор, — пусть только попробуют что-нибудь вякнуть, мигом положу. А ты потерпи, красотка, — он повернулся к Ольге, — мы с тобой еще позабавимся. Вот только разберемся с новоприбывшими…

Егор устало смотрел на подъезжавшую машину. Сил бороться у него уже не оставалось. Теперь предстояло надеяться только на ангела-хранителя, что он не посчитал уже свою работу выполненной и не удалился на заслуженный отдых. Если бы в автомобиле оказались друзья, теоретически еще можно было бы побороться. Если бы там были враги, Егор предпочел бы умереть, чем видеть предстоявшее бесчестье девушки. «БМВ» продолжала медленно приближаться. Казалось, что само время застыло на месте, и стрелки часов остановили свой бег по кругу. Автомобиль уже был совсем рядом. До ее приближения вплотную оставалась максимум минута.

Дальше дорога шла с легким наклоном, поэтому Макс уже издалека увидел, что на дороге что-то происходит. Он вышел из машин и вгляделся. На дороге были люди. Кто-то стоял, кто-то сидел, один человек покоился на каталке. Он сразу обнаружил наметанным глазом, что у двух из стоявших на дороге людей в руках пистолеты. Один даже выстрелил в его сторону, но расстояние было слишком большим, и пуля к тому же пролетела мимо. Однако этот выстрел помог сориентироваться в ситуации. Люди с оружием явно пристали к тем, у кого оружия не было. Теперь могло произойти все, что угодно. А значит у него, у Максима, было всего лишь два варианта дальнейших действий: разворачиваться и искать другую дорогу или ехать вперед и пытаться разобраться в возникшей ситуации своими силами. Он повернулся к Кате и поделился с ней своими соображениями. К тому времени девушка вроде бы уже пришла в себя, и теперь ее взгляд был красноречивее любых слов.

— Максим, я тебе рассказывала, что меня изнасиловали… — она помолчала, — это сделали уроды, и те, про кого ты мне сейчас сказал, которые стоят на дороге впереди с оружием в руках, ничем не отличаются от тех троих ублюдков. Поехали вперед.

Макс довольно улыбнулся. Девушка раскрывалась с другой стороны. Когда он увидел ее в первый раз, она удирала от него как заяц. Теперь же ее взгляд горел решимостью. Ему пришлось себе напомнить, что она пережила недавно личную трагедию и теперь те двое с оружием олицетворяли для нее ее насильников.

— Тогда слушай, Катерина. Я подъеду вплотную. Думаю, что нападения эти парни вовсе не ожидают, а, значит, не будут к нему готовы. Прошу тебя, наклонись так, чтобы в тебя нельзя было попасть через лобовое стекло. И Криса, пожалуйста, возьми к себе. И я тебе запрещаю высовываться, ясно?

— Ясно, — в голосе послышалась досада, словно она сама рассчитывала разделаться хоть с одним из тех парней.

— А как же все-таки хорошо, что в этом городе предусмотрена такая длинная улица. Иначе мы бы просто не заметили этих парней, — пробормотал Макс, он уже мысленно настраивался на предстоящую схватку. — И еще просто чудесно, что солнце светит нам в лобовое стекло — эти парни не видят, сколько в салоне человек. Все, хватит время терять. Поехали. Криса к себе возьми.

Он открыл дверь со своей стороны, стараясь, чтобы это выглядело незаметно, а затем медленно тронул машину вперед. Они медленно стали приближаться.

Машина подъехала и остановилась в нескольких десятках метров от Хриплого, который стоял ближе, сжимая в руке автомат. Когда двигатель «БМВ» заглох, он поднял свой «АК» и полоснул по машине очередью. Егор заметил, как Ольга болезненно зажмурилась. Кто бы ни ехал в той машине, им скорее всего могло не поздоровиться. Хриплый отвернулся от машины и повернулся к своему напарнику, торжествующе держа свой автомат над головой.

— Ну вот, Гарик, я же тебе говорил, что мы их сделаем.

Дальнейшее произошло, как показалось за несколько секунд. Стоило Хриплому отвернуться от машины, как дверца со стороны водителя распахнулась, и на дорогу кубарем выкатился мужчина. Первый его выстрел пришелся Хриплому в спину, Ольга навсегда запомнила момент, когда глаза бандита раскрылись от неожиданности, и струйка крови потекла из левого уголка губ. Второй выстрел был бы не нужен, но он последовал, и пуля попала точно в затылок Хриплому, вынеся большую часть мозгов на мостовую.

Гарик с ошалевшим видом смотрел на эту сцену, но затем опомнился и даже успел сделать один выстрел. Правда за мгновение до того, третий выстрел мужчины из «БМВ» попал ему в руку, сжимавшую пистолет и выстрел ушел сильно в сторону. Пуля изменила направление и вошла в тело лежавшего на носилках Артема. Схватившись за раздробленное пулей запястье, Гарик взвыл и уронил пистолет. Короткая перестрелка закончилась.

Ольга бросилась к Артему, но уже было видно, что ему не помочь. На его правом боку медленно расплывалось красное пятно. Он уже не дышал. Егор медленно подошел и обнял девушку за плечи, стремясь поддержать. Она стояла, наклонившись над телом спутника, и безостановочно произносила его имя, с каждым разом все тише и тише. Наконец, она отстранилась от безжизненного уже тела и посмотрела на Гарика, живого, но с гримасой боли на лице, державшегося за запястье.

— Сука! — она подбежала и ногой обутой в кроссовку сильно пнула в лицо Гарика. — Дрянь! Мы же вам ничего не сделали! Он же был всего лишь мальчишкой! Ну что, мразь, все еще хочешь поразвлечься? — она нанесла ему еще несколько ударов. Мужчина не сопротивлялся, потому что его на прицеле держал застреливший его напарника Максим, лишь старался по возможности закрыться от чувствительных ударов.

Макс убрал пистолет за ремень джинсов и с громадным трудом оттащил девушку от избитого ей парня. Он еще успел подивиться той силе, которую придала ей ярость. Ольга, наконец, перестала вырываться с намерением забить Гарика до смерти, и отошла в сторону, сотрясаемая рыданиями. Взглядом показав Егору, что не стоит пока к ней приближаться, и лучше дать ей побыть одной, Максим вернулся к машине, откуда уже выбралась Катя, и выскочил Крис. Грозно тявкая, он бегал по улице, осматриваясь в поисках возможных врагов поблизости. Затем успокоился и подбежал к Даше, признав в ребенке с ходу своего нового друга. Девочка села на корточки рядом с щенком, играясь с ним. Казалось, что на нее происшедшее нисколько не подействовало. Она даже не замечала тела застреленного бандита и по-прежнему лежавшего на каталке Артема. Она, правда, подошла к нему и стояла пару минут, словно прощаясь. А потом отвернулась и отошла к людям, которые приехали на машине. Екатерина тем временем стояла рядом с Ольгой и что-то ей шепотом втолковывала, несмотря на их небольшую, но все-таки разницу в возрасте. И Ольга прислушивалась и кивала, словно соглашаясь с ее мыслями. Максим тем временем деловито связал Гарика по рукам и ногам и уселся сверху с видом победителя. Егор, пользуясь моментом, подошел и протянул ему руку:

— Меня зовут Егор. Спасибо за помощь. Не каждый отважился бы на такой поступок.

— Максим. Можно просто Макс, — он пожал протянутую руку. — Не стоит благодарности. Я лишний раз доказал, что в нас, в людях, еще сохранились остатки гражданской сознательности.

Егор, несмотря на легкую слабость, весело рассмеялся. Максим сначала смотрел на него в немом удивлении, а через секунду поддержал смех. Девушки с удивлением посмотрели на хохочущих парней, а затем махнули на них рукой и отвернулись, продолжая свой разговор.

Отсмеявшись, Макс кивком головы указал на связанного.

— А с этим типом что будем делать?

— Думаю, ничего. Пусть катится на все четыре стороны. Но сначала… Ждите меня здесь.

Егор ушел вперед по улице, пошатываясь на ходу, давало еще о себе знать легкое ранение позапрошлой ночи. Он скрылся за углом в дальнем конце улицы, но вскоре появился, неся в руке лопату. Подойдя к лежавшему Гарику, он кинул рядом с ним лопату и наклонился:

— Слушай меня, урод, мы тебя развяжем, и ты выкопаешь яму, чтобы мы смогли похоронить нашего товарища. Дернешься — получишь пулю от этого парня, — Егор кивнул на Максима. — После того, как мы похороним Артема, ты сможешь идти, куда глаза глядят. Все понял?

Пленный кивнул, буравя его свирепым взглядом.

— Ты, наверное, с большим удовольствием прикончил бы и меня, и моих друзей, — Егор мрачно усмехнулся, — да только карта по-другому легла. Потому будешь делать, что я тебе говорю, или останешься здесь в связанном состоянии на растерзание бродячим собакам. Они как раз сейчас голодные.

Крис грозно тявкнул, как если бы хотел подтвердить его слова.

— А зачем нам оставлять его в живых? — Ольга подошла ближе, глядя яростным взглядом на Гарика. — Разве он заслужил право на жизнь?

— Не нам судить, — Егор повернулся к ней. — Умерли слишком многие, кто заслуживал право на жизнь. А вот он остался жив, хотя мог бы умереть от вируса, как большинство других людей. Он и сейчас мог бы уже валяться мертвый как его приятель, но он выжил. Значит, есть высшая воля во всем, что произошло. И не нам идти этой воле наперекор.

Егор отвернулся и отошел к каталке, на которой покоилось тело Артема. Он не видел, каким уважительным взглядом его проводил Максим. Парень сильно поднялся в его глазах после этих слов. Он был явно младше по возрасту, но не по жизненным суждениям. То, что произошло, вероятно, во всем мире, было ужасно, однако, если оставались люди, которые могли так говорить, значит, не все еще было потеряно. А это значило, что у человечества еще был шанс.

Они вдвоем подошли к Гарику, и, пока Макс держал того на мушке, Егор разрезал веревки. По обочине дороги из земли тянулись к солнцу могучие вязы. Именно в их тени и была выкопана могила для Артема. Гарик злобно косился на двух парней, один из которых держал его на мушке, но упорно копал. Затем тело погрузили в землю, и каждый бросил по горсти земли в импровизированную могилу. Причем Макс, даже наклонившись над ямой, не сводил ствол пистолета с бандита, зорко следя за ним, находясь в пол-оборота. Затем к Гарику подошел Егор:

— Теперь иди.

— Куда?

— Куда хочешь. Катись на все четыре стороны. Если увижу тебя снова, пощады не жди. Иди, и всегда помни, что ты сделал.

Ольга сделала попытку подойти и ударить мужчину снова, но Егор мягко ее придержал. Тогда она плюнула в Гарика.

— Пусть земля горит у тебя под ногами, скотина! Отправляйся в ад!

Тот ей не ответил. Он молча отвернулся, снова покосившись на дуло пистолета, направленное в его сторону, а затем вдруг припустил бегом с места и вскоре исчез из поля зрения. Все провожали его мрачными взглядами, а Крис еще и протрусил за ним немного, тявкнул напоследок и вернулся к людям.

— Надеюсь, мы его больше никогда не увидим, — пробормотал чуть слышно Макс.

Теперь их было пятеро. Шестеро, если считать с собакой. Им предстояло решить, куда идти дальше. Они еще немного постояли над могилой погибшего в короткой перестрелке Артема, молча попрощавшись с товарищем, а затем собрались в небольшой кружок, чтобы обсудить дальнейшие планы. Слово хотел взять Егор, но Макс его опередил (надеясь при этом про себя, что не обидел этим парня):

— Итак, меня зовут Максим. Девушку со мной зовут Катя. А это, — он кивнул в сторону щенка, — Крис. Мы едем… точнее ехали… на юг. В принципе я не против и дальше придерживаться того же направления, но готов выслушать другие мнения и, если найдутся таковые, возражения.

— Я Егор, хотя мы с тобой уже познакомились. Со мной Ольга и Даша. С Дашей мы из одной деревни, а с Ольгой встретились несколько дней назад, когда они с Артемом путешествовали вдвоем. Мне тоже нравится идея идти на юг, но мне было бы любопытно услышать, что тебя натолкнуло на эту дельную мысль.

— Это довольно просто, — Максим усмехнулся. — С наступлением холодов нам не выжить в центральных районах России. У моря все-таки теплее. Кроме того, мы можем по побережью идти и дальше, например в Турцию. К тому же, вдруг мы еще кого-нибудь встретим…

— Тогда будем надеяться, что они не окажутся такими, как этот Гарик, — закончил за него фразу Егор. — Что ж, если никто не против, предложение идти на юг принимается единогласно.

— Зачем же идти? — Макс кивнул на автомобиль, на котором приехал. — Мы можем поехать. Вот только бензина почти нет, а без электричества я не смогу заправить эту красотку. По крайней мере в одиночку точно не заправлю.

— Тогда ищем заправку, заливаем бензин и уезжаем, — кивнул Егор. — Мы в городе, заправки здесь должны быть на каждом углу.

Все забрались в машину, Даша взяла собаку к себе на колени, что устроило обоих, и «БМВ» отправился в путь.

Ближе к вечеру машина встала. Бензин закончился, а до ближайшего города, где заправки встречались бы на каждом углу, было не меньше полутора сотен километров. Однако, удача, видимо, решила пока их не покидать. Зоркий Егор разглядел в бинокль заправку в километре впереди. Им еще повезло, что дорога шла немного под уклон, и все равно они выбились из сил, пока подкатили машину к заправочной колонке. А вот тут выяснилось самое главное обстоятельство, которое они не предусмотрели. Первой это заметила Катя. Она вылезла из-за руля и подошла к мужчинам.

— Максим, скажи, а как мы заправим машину, если нет электричества. Ведь ручные колонки уже много лет не используют…

Макс посмотрел на нее таким взглядом, что девушка невольно отошла на два шага назад. В его взгляде легко читалась беспомощность. Он провел ладонью по щеке, уже весьма заросшей щетиной, а затем в бессильной ярости сильно ударил кулаком по корпусу колонки. Та отозвалась гулом, но людям показалось, что она над ними посмеялась. Макс хотел ударить еще раз, но бесшумно подошедший Егор схватил его за руку.

— Хватит, — силы у них явно были неравны, но Егор сделал усилие и смог-таки остановить Максима, который и так в кровь разбил правый кулак. — Остановись, говорю! Надо думать, что делать. Заправка, видимо, отменяется…

— Я не брошу машину, Егор.

— Нам придется это сделать, если мы не найдем способ ее заправить.

Максим осмотрелся по сторонам, словно что-то соображая:

— На каждой заправке есть резервуар, куда сливают бензин, привозимый сюда на бензовозах. Закрывается он люком, похожим на канализационный, но, боюсь, вдвоем, — он кинул взгляд на свою разбитую руку, — у нас просто не получится его поднять.

— Думаешь, никак не получится?

— Можно попробовать, конечно. Вот только кто-нибудь из нас абсолютно точно лишится пальцев на руках, если другой не сможет удержать действительно ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛУЮ крышку. Мне мои пальцы еще пригодятся, а ты как думаешь?

— Ребята, — сзади тихо подошла Ольга, а может, посмотрим вокруг? Вдруг найдем хоть пару канистр с бензином? К тому же многие водители возят… вернее, возили… с собой полную канистру на непредвиденный случай…

— Мы, разумеется, можем попробовать дотолкать машину до первого такого водителя… — в голосе Максима явно чувствовалась ирония. Вроде бы я видел одного такого минут за двадцать, до того как мы остановились. Дорога идет в гору. Попробуешь? Мы сюда еле добрались, а ты хочешь катить машину в подъем? Извини, я, конечно, безумец, но не до такой степени…

— Зачем нам катить обратно машину? Мы прекрасно можем обойтись без этого. Достаточно будет просто пройти назад по дороге, — Ольга чуть повысила голос, чисто женским чутьем уловив, что обстановка начала накаляться. — Твоя ирония, Максим вовсе не уместна. Не стоит нам сейчас говорить только о проблемах, надо подумать об их решении.

Макс повернулся к ней, и они долго смотрели друг другу в глаза. Наконец, мужчина первым отвел взгляд и провел ладонью по лбу, пытаясь смахнуть несуществующую испарину.

— Ты права, извини меня, — ироничные нотки исчезли из его голоса, словно их там и не было. — Я очень устал. И ты прости, Егор.

— Мы все устали. Жизнь преподнесла нам слишком тяжелый сюрприз.

— Без обид с моей стороны, — Егор пожал протянутую ему руку. — Ну что, идем обратно и заглядываем в машины, брошенные у обочины?

— Да, — Макс пожал плечами, — хотя хотелось бы обнаружить бензин побыстрее — через час начнет смеркаться. Не хотелось бы сюрпризов.

— О чем ты?

Вместо ответа Максим просто обвел рукой вокруг себя. Дорога в этом месте шла по насыпи, поэтому окрестности на ближайшие километры хорошо просматривались. Вдалеке в лучах заходящего солнца блестела вода. Там протекала Волга. По другую сторону от дороги в нескольких километрах начинался лес, края которому не было видно, а над ним чернели в небе тучи — там явно собиралась гроза, хотя сверкания молний еще не было заметно. Дорога перед ними тянулась серой лентой куда-то за горизонт. И нигде вокруг не было заметно ни одного дома или хотя бы хижины.

— В глухие места нас, однако, занесло… — пробормотал Егор.

— А в такой глуши всякое может случиться, — голос Максима стал мрачным. — Приходится держать в уме, что с нами две девушки и ребенок. Вспоминая Гарика, мне не хотелось бы оставлять их без присмотра надолго.

— Тогда возвращаемся назад?

— Да. Машину и девчат оставляем здесь. С дороги их не видно, и я предпочитаю считать это скорее плюсом, нежели минусом. Можно было бы пойти вперед, но мы только что видели, что на несколько километров вперед не видно ни одного автомобиля, — Максим уже поворачивался, чтобы идти назад, когда Егор схватил его за руку, останавливая.

— Постой, ты говоришь, что скоро начнет смеркаться. Последнюю брошенную машину мы видели минутах в двадцати езды. Даже учитывая то, что ты ехал меньше пятидесяти, все равно это не меньше десятка километров. Мы разве что быстрым бегом успеем добежать туда и вернутся обратно, да еще и с полной канистрой, если повезет. Может, не будем рисковать?

— У тебя есть другие предложения? — в голосе Макса появилось раздражение.

— Я пока воздержусь от предложений на далекое будущее, — голос Егора ни на йоту не изменился. — Думаю, что нам надо переночевать здесь, а уже завтра решать, что мы будем делать дальше. Как тебе такой вариант?

Макс прекрасно понимал, о чем между строк говорил Егор. Он так же понимал, что утром обязательно всплывет предложение бросить машину, чего ему очень бы не хотелось. Но со всем остальным он был согласен. За час до темноты они не успели бы найти бензин и вернуться.

Когда Егор вернулся к девушкам, они о чем-то увлеченно болтали. Но увидев, что он пришел один, они замолчали и вопросительно на него посмотрели.

— Макс задержался, — он неопределенно махнул рукой в сторону. — Сказал, что хочет зайти в здание заправки. Егор уселся прямо на землю и привалился к борту машины. К вечеру поднялся довольно холодный ветер, а металл машины, за день нагретый солнцем, приятно согревал. Парень и не заметил, как его веки смежил сон.

Максим тем временем стоял с другой стороны заправки и оглядывался по сторонам. В их немногочисленной группе он был самым старшим, поэтому чувствовал за собой ответственность за своих спутников. Им удалось пережить жуткую эпидемию, но никто из них не знал, что ждало их впереди, какие опасности таились на их пути. Что-то ему подсказывало, что такие как Гарик или убитый им его подельник не являлись единственными, с кем им еще предстояло столкнуться на пути к морю.

Макс закурил и посмотрел на стремительно темнеющее небо. Вдали уже сверкали молнии и периодически небо разражалось хриплыми раскатами грома. Ветер дул в их сторону, и к ночи гроза должна была дойти до них. Это было одной из причин, по которой Максим не хотел бросать машину — она была сейчас для них надежным укрытием, в ней можно было хотя бы переждать непогоду. Он смотрел на лес вдалеке, над которым уже бесновался ливень, и думал, что под открытым небом пережидать стихию было бы небезопасно по крайней мере для здоровья.

Он старательно затоптал докуренную сигарету и прошелся по территории заправки. Уже в полной темноте ему, наконец, удалось найти то, что он искал. Макс подошел к люку, через который заливался в резервное хранилище бензин. Он попробовал приподнять крышку люка пальцами ушибленной руки, но с таким же успехом мог попытаться сдвинуть танк, налегая на него плечом. Крышка не подалась ни на миллиметр. Он попробовал еще раз, просунув пальцы обеих рук в отверстие и поднатужившись. Крышка приподнялась, но совсем чуть-чуть. Тогда Макс резко выдернул пальцы из-под нее, и крышка с глухим звяком встала на место. Вдвоем с Егором они могли бы ее поднять и, может быть, даже отшвырнуть в сторону, но при этом могли также и лишиться пальцев на руках. Максим досадливо сплюнул и направился в магазинчик в здании заправки, там всегда, как он помнил, продавались хотя бы прохладительные напитки.

Запах разложения не ударил сразу от входа ему в нос — это уже было неплохо. Магазин был абсолютно пуст. В кассовом аппарате, который кто-то не закрыл по забывчивости, лежало несколько пятитысячных купюр и целая стопка тысячных и пятисоток. На них даже никто не позарился. А в том, что не так давно здесь кто-то побывал, не было никаких сомнений — витрина уже несколько дней не работавшего холодильника была разбита, а камень, которым в нее бросили, валялся на одной из полок. Осторожно, чтобы не порезаться об осколки витрины, Максим снял с полок оставшиеся там бутылки с газировкой и составил их на полу. По крайней мере смерть от жажды теперь не грозила. Оставалось только сокрушаться, что никакой еды в этом магазине не продавали — только прохладительные напитки. Он покосился еще раз на кассу — деньги в новом мире роли уже не играли, усмехнулся и вышел на улицу. Ветер снаружи становился все сильнее, гром гремел все ближе и ближе, но дождя пока не было. Макс специально в обход дошел до дороги и оттуда посмотрел на заправку — в темноте «БМВ» был незаметен, если не знать, куда смотреть. А даже если бы кто-нибудь увидел машину, мог бы просто посчитать, что ее здесь бросили во время эпидемии, а впоследствии уже некому было за ней вернуться.

Он сошел с дороги и подошел к их мини-лагерю. Находясь уже в нескольких шагах даже сквозь гром Максим смог расслышать весьма специфический звук — его приближение заметили в последний момент, и кто-то попытался дослать патрон в патронник пистолета, щелкнув затвором.

— Все в порядке, это я, — он поднял руки и немного постоял на месте, давая возможность себя разглядеть. — он обошел машину и усмехнулся, увидев, что Егор спокойно спит, а Ольга стоит с немного смущенным видом, направив дуло пистолета в землю. Макс успокаивающе положил руку ей на плечо:

— Ты молодец. Реакция у тебя хорошая, а слух — тем более. Просто не забудь про предохранитель в следующий раз, — он показал девушке маленький рычажок переключения. — Просто переключаешь его в другое положение и смело можешь жать на курок. Доедем до города, надо будет пополнить наш запас боеприпасов. Будете тренироваться. В нашем новом мире это умение, думаю, не помешает. Где Даша и Катя?

— Они спят в машине. Егор прямо на улице и уснул. Вернулся, уселся на землю и так и заснул. А я его не стала будить.

— Ну и правильно, пусть спит. Я так понял, ему здорово досталось.

— Нам всем досталось. Забавно, что после всего случившегося еще можно встретить таких людей.

— А можно встретить и таких как Гарик… — мрачно пробормотал Максим.

— Да, и такое тоже возможно. Ты голоден? Мы тут перекусили консервами… Ничего другого, к сожалению, предложить не могу…

— Все нормально. Я не голодный. У нас, кстати, что с запасами?

— Воды еще бутылки три-четыре. Еды хватит на то, чтобы завтра позавтракать и в обед перекусить.

— Воду я нашел. Оставил в магазине на полу. Думаю, никто на нее ночью не позарится… Ладно, ты молодчина, что осталась дежурить. Теперь иди спать, а я посижу. Надо подумать.

Ольга залезла в машину, стараясь не беспокоить спящих. Ребенок спал на коленях у Кати, положив ей голову на плечо. Ольга уселась на переднее сиденье, и вскоре мерное посапывание доложило Максу, что она тоже заснула. Егор спал, уже лежа на земле. Он достал с багажника свою кожаную куртку и сложил ее для парня как подушку, подложив ее ему под голову. Егор заворочался во сне, но не проснулся.

Максим проверил пистолет, положил его рядом с передним колесом, а сам вернулся в магазин. Собрав всю газированную воду — десять двухлитровых бутылок — в охапку, он отнес ее к машине. Теплая кока-кола была омерзительна на вкус, а вот минералку можно было пить. Напившись ее вдоволь, Макс подавил в себе отрыжку, уселся недалеко от Егора и закурил. Спать ему даже не хотелось. В голову лезли всякие мысли: тело матери, завернутое в простыню и лежащее на кровати в спальне, жуткий пейзаж опустевшего родного города, холмик земли над материнской могилой. Он сам даже не заметил, как на глаза ему навернулись слезы. Словно почувствовав боль хозяина, из машины выбрался Крис и уселся, положив голову на руки Максиму. Он зарылся здоровой рукой в мягкую шерстку щенка, чувствуя такое приятное тепло ставшего ему таким родным живого существа. Крис приподнялся на передних лапах и лизнул его в щеку, преданно глядя в глаза своему новому хозяину.

— Все у нас будет в порядке, Крис, — пробормотал Макс, почесывая собаке за ухом. — Завтра отправимся дальше в дорогу. Спи.

Щенок свернулся клубком у его ног и вскоре заснул, только заостренные уши слегка подрагивали — даже во сне он оставался чутким и осторожным.

Неожиданный раскат грома прямо над головой заставил Максима раскрыть глаза. Оказывается, он и сам не заметил, как погрузился в сон. Первые крупные капли холодного дождя упали на землю. Как-то резко и обильно с неба хлынул дождь… Крис резко подскочил и зарычал. Но рычал он не на небо и смотрел куда-то в сторону, чувствуя чужака. Максим разбудил Егора, Даша с Катей уже проснулись сами и теперь напряженно всматривались в непроглядную темень. Порыв ветра донес откуда-то протяжный заунывный вой. Так мог выть только волк. Подтолкнув Егора к заднему сиденью машины, Макс захлопнул дверцы со всех сторон и сам уселся на свое место за рулем, предварительно пропустив перед собой собаку. Теперь Крис рычал, практически не переставая, чувствуя угрозу. Вскоре вой повторился, уже значительно ближе, а через мгновение он был подхвачен.

— Катя, что случилось? — Даша спросонья ничего не понимала и от этого еще больше пугалась.

— Все в порядке, солнышко, не бойся, — девушка гладила ребенка по волосам, хотя у нее самой вид был настолько испуганный, что это было видно даже в темноте. — Максим, что это?

— Волки, — коротко бросил в-ответ Макс.

Словно в подтверждение его слов очередной отсвет молнии высветил неподалеку нескольких зверей. Они собрались в тесную группу и явно принюхивались. При этом даже по размерам особи были явно разные.

— Я, конечно, не специалист, — заговорил окончательно проснувшийся Егор, — но все-таки пожил в деревне и однажды видел волка… И я готов биться об заклад, что не все из этих, — он кивнул в ту сторону в темноте, где были звери, — волки и есть. Если только…

— Ты прав, — кивнул напряженно вглядывавшийся в темноту Максим. — Там еще и собаки.

— Но каким образом…

— Голод, — даже в темноте было видно, как Макс поморщился. — Голод объединил их. Впрочем, я так мыслю, когда голод доведет их до крайности, волки сожрут и своих ближайших родственников. Но пока им, похоже, сподручнее охотиться вместе. Проверьте-ка, все ли окна у нас закрыты.

Очередная вспышка молнии выхватила весьма увеличившуюся в размерах волчье-собачью стаю. Поблизости уже было не меньше трех десятков зверей.

— Может мы сошли с ума, и все это нам только кажется? — всматриваясь перед собой в лобовое стекло, задала вопрос в пустоту Ольга.

— Я бы искренне предпочел завтра проснуться с утра в больничной палате с мягкими стенами и с белым потолком, чем провести ночь в компании с очень голодными волками и бродячими собаками, которые с удовольствием выпотрошили бы меня прямо сейчас, если бы смогли добраться.

— Что будем делать? — Егор повернулся к Максу. — Они ведь видят в темноте едва ли не лучше чем при свете дня.

— Знаю. Однако мне не хотелось бы ночевать в их теплой компании.

— Лучше в их компании, чем в их же желудках.

— Как знать… Есть у меня одна мысль… — Макс взялся за ручку дверцы, намереваясь выбраться наружу.

— Ты совсем с ума сошел?! — схватила его за руку Ольга. — Куда собрался?

— Пугану их немного. А то они что-то расслабились…

— А если не получится?

— А если завтра эпидемия возобновится, и старуха с косой приберет к своим лапам всех, кого не забрала в первый раз? — огрызнулся он. — В нашем уравнении слишком много неизвестных.

— Может, все-таки не стоит рисковать? — подала голос с заднего сиденья Катя. — Глядишь, они посидят-посидят и уйдут.

— Унюхав запах свежего мяса? Сомневаюсь, что у них есть выбор. Так что будут они сидеть здесь все время, пока не придумают способ до нас добраться. В-общем прекратили споры и все слушаем меня. Я вылезу из машины и отойду ровно на один шаг. В случае если они смогут до меня добраться, расстояния хватит, чтобы успеть захлопнуть дверь. В таком случае, Оля, вся надежда, что ты успеешь ее захлопнуть. Там у нас есть пара фонарей в сумке сзади, Егор достань. Включайте их одновременно, это может оказаться неожиданным для зверей. Светите им в глаза, после темноты вокруг свет на секунду их ослепит. Ну вот и все, пойду показывать волкам, что люди еще не перевелись на земле, чтоб они не расслаблялись.

Он взялся за ручку двери и проверил, снят ли с предохранителя пистолет. В том, что обойма полная, он убедился еще до начала дождя. Теперь у него в голове билась всего одна мысль — выжить. Мысленно досчитав до трех, он потянул на себя ручку, открывавшую дверной замок, одновременно с этим крикнув, чтобы зажигали свет. Два луча от фонарей прочертили две световые полосы, на мгновение действительно ослепив зверей. Они не ожидали такой прыти от человека. Максим выбрался из машины, поднимая пистолет, и волки отпрянули. Лишь один, самый смелый из них, остался на месте. В свете фонаря его глаза горели дьявольским огнем. Коротко разбежавшись, он прыгнул в сторону мужчины. Раздался выстрел и злобный рык сменился коротким повизгиванием. Волчья туша забилась на земле в конвульсиях.

И тут случилось то, чего Макс не предусмотрел. Землю размыло проливным дождем, и, сделав шаг назад, он поскользнулся и упал. Тут бы и закончилась его жизнь, если бы удача вновь не оказала ему услугу. Лишь один зверь решился броситься на него. Максим хладнокровно поднял ствол и выстрелил. Еще одно звериное тело забилось на земле в предсмертной судороге.

И тут удача отвернулась от него. Он уже поднялся на ноги, когда неожиданный рык сбоку заставил его повернуться. Показавшийся просто огромным зверь, воспользовавшись небольшой заминкой, забежал сбоку и взобрался на капот автомобиля. Макс не успевал уже защититься от него. Тем более неожиданным был выстрел, раздавшийся с другой стороны. Ольга вышла из машины и в упор расстреляла волка.

— Быстро внутрь, — разве что не завизжала она, прыгая обратно на свое место и захлопывая дверь со своей стороны.

Второго приглашения Макс не стал дожидаться. Тем более ему бы этого просто не дали сделать. Стая, оставшаяся без нескольких особей, уже приходила в себя, поэтому рисковать не стоило. Поэтому он запрыгнул в машину, молясь о том, чтобы провидение не позволило ему больше поскользнуться, и захлопнул дверь со своей стороны. Спустя мгновение, глухой удар с его стороны показал, что, задержись он на секунду, никакая удача уже не помогла бы.

В машине надолго воцарилась тишина. Все смотрели на Максима, словно он вернулся с того света. На соседнем с ним сиденье Ольгу колотила настоящая дрожь. Она медленно протянула руку и положила пистолет в бардачок.

— Спасибо, — Макс смог выдавить из себя только это слово.

— Надеюсь, тебе хватило одного раза? Больше ты геройствовать не будешь? — девушку трясло, И он обнял ее за плечи. — А если бы он успел на тебя броситься, или я бы промахнулась? Ты об остальных подумал?

— Смотрите, они уходят, — донесся с заднего сиденья испуганный голосок. Даша показывала в окно. Волки удалялись куда-то в темноту, уволакивая тела своих товарищей.

— Вот им и еда нашлась. Во всем надо учиться находить плюсы, — пробормотал со своего места Егор.

— Все, на сегодня впечатлений хватит, — Макс постепенно приходил в себя, боевой азарт во взгляде сменялся привычным усталым равнодушием. — Сегодня они больше точно не нападут. Так что всем спать. Где Крис?

Слабое тявканье с заднего сиденья показало ему, что щенок в полном порядке. Он уютно расположился на руках у ребенка и уже клевал носом.

— Вот, — Максим кивнул головой назад, — берите пример с собаки. Лично мне приключений на сегодня точно хватило с лихвой. Жалко только, что одежда вся грязная. Если никто не против, я переночую так, а завтра переоденусь в чистое. Я вроде бы захватил с собой еще один джинсы и футболку. Егор, ты мою куртку в машину, надеюсь, захватил, когда усаживался?

— Захватил.

— Ну тогда все чудесно. Всем спокойной ночи, — едва договорив уже заплетавшимся языком последние слова, он заснул. Еще через пять минут спали все. Больше за ночь ничего не произошло.

— Мы будем в городе часа через два. Еще идти и идти. Может, сначала сделаем привал? — Антон убрал от глаз бинокль, позаимствованный в маленьком спортивном магазинчике города, который они прошли вчера, и оглянулся на Филиппа. — Ты как?

— Держусь пока. Надо нам все-таки было обзавестись велосипедами. Идти уже сил нет. Ноги просто отваливаются.

— Когда дойдем до города, обязательно найдем велосипеды. Этот город вроде выглядит побольше…

— Ну хорошо. Тогда давай минут десять отдохнем и пойдем дальше. Дай воды.

Антон протянул пареньку бутылку с минералкой, которую тот начал пить большими жадными глотками. Почти ополовинив пластиковый сосуд, Филипп вернул бутылку своему старшему спутнику и удовлетворенно рыгнул, а потом уселся прямо на дорогу, где стоял.

— Хорошо пошла. У нас воды еще много?

— До города точно хватит. А там обновим запасы. И вообще, пора тебе тоже подобрать рюкзак.

— А я тебе говорил вчера: давай возьмем спортивную сумку. Это ты отказался…

— Потому что я знал, что нести ее все равно придется мне.

Филипп рассмеялся:

— Да ладно тебе, Антон. Я, конечно, щуплый, но не настолько же…

— Зато ленивый как раз настолько, — Антон усмехнулся и с хитрым прищуром посмотрел на своего спутника. — Кто вчера вызвался нести мой рюкзак, а через двадцать минут вернул мне его обратно?

— Ну ладно-ладно, — Филипп с усилием поднялся на ноги. — Пойдем дальше?

Антон посмотрел на часы:

— Да уж, пора идти. Хорошо бы до темноты подыскать себе какое-нибудь пристанище. У нас часа четыре.

Путники снова зашагали по дороге. Далеко в низине смутно маячил расположенный на их пути город. Такой же, как и все, встреченные ими до сих пор. Разве что немного больше. Если бы сейчас была ночь, они бы его и не заметили. Вскоре должны были пойти населенные пригороды, но машины не шумели двигателями, поля по обеим сторонам дороги лежали неубранные, не светились нигде окна домов. Мир принял совершенно новые очертания, и с этим предстояло жить.

Они шли уже четвертый день, Антон с рюкзаком и ружьем за плечами, Филипп — налегке. Иногда он начинал что-то насвистывать себе под нос, похоже, задавая тем самым ритм своим шагам. Однако Антону все меньше нравилась странная пустота во взгляде паренька. Его взгляд все чаще становился расфокусированным, бывало, что он отвечал невпопад или даже не слышал вопроса. И это состояние проявлялось все более явно. Позавчера они набрели на небольшую речку, и оба с радостью нырнули в прохладную воду. После этого состояние апатии надолго оставило Филиппа, но к вечеру вернулось снова. Антон раз за разом пытался разговорами отвлечь юношу от мрачных мыслей, но все его попытки были не слишком удачными. Филипп вроде бы приходил в себя, поддерживал разговор, но все дальше и дальше мысленно отдалялся, и любой диалог в конце концов затихал сам собой.

Антон внезапно остановился и принюхался: в воздухе стоял запах гари. Его спутник, похоже, не обращал на это никакого внимания, продолжая идти по дороге, и пришлось окликнуть его, чтобы заставить остановиться.

— Фил, ты ничего не чувствуешь?

— А что? — голос был усталым и равнодушным, хандра снова окутывала мальчишку своими хищными щупальцами.

— Вроде бы где-то пожар…

— Мало ли… Может поблизости какая-нибудь деревушка горит…

— Может быть… — Антон с легким прищуром посмотрел на своего спутника; на этот раз он решил его все же вырвать из его теперешнего состояния. — Но тебе не кажется, что уж больно сильный запах.

— Ну, может, недавно сгорела… Да какая разница…

— Фил, разница есть. Допустим, что мы сейчас действительно чувствуем запах пожарища на месте сгоревшей неподалеку деревни. Причем с большой долей вероятности можно сказать, с какой стороны дороги эта деревня расположена… Я хотел сказать была расположена. Ветер последние два дня дует в одном направлении.

— К чему ты клонишь? — в глазах мальчишки впервые за несколько дней мелькнул пусть натянутый, но интерес.

— К тому, что деревня, какого бы размера она ни была, должна была бы быть расположена неподалеку. И уж дым-то от пожара мы бы точно увидели.

— То есть, ты хочешь сказать…

— Это лесной пожар. В течение всех последних дней пути мы шли мимо лиственных лесов, тянувшихся на многие километры. Пожар создает нам большую проблему…

— Да у нас каждое лето леса горят гектарами, и ничего.

— Не забывай, что раньше существовали соответствующие службы, которые могли если и не погасить, то хотя бы локализовать пожар. Фил, теперь ничего этого нет. Огонь будет распространяться на многие километры, не встречая никаких препятствий. В-общем если я прав, а я хотел бы ошибиться, то у нас будут сложности. Подожди меня здесь.

На том участке дороги, где они находились, обзор загораживали сопки. Антон чуть ли не бегом взобрался на одну из них и, поднеся к глазам бинокль, долго вглядывался вдаль. Потом спустился обратно к дороге и схватил рюкзак.

— Я оказался прав. К большому сожалению. Лес горит пока очень далеко — дым виден лишь у самого горизонта, но надо поторапливаться.

— Но ведь город совсем рядом.

— Знаю. Но если пожар разгорится, город, лишенный водоснабжения и пожарной службы, его не остановит. Желательно будет покинуть город до того, как до него доберется огонь. Пойдем, в городе можно будет найти хотя бы респираторные маски. А то у меня есть предчувствие, что вскоре нам придется идти в дыму.

— Антон, неужели все так плохо, как ты говоришь?

— Нет, не так. Боюсь, что все намного хуже. Нельзя терять время. Идем.

Фигуры двоих путников начали удаляться, а вскоре растворились в довольно быстро подступивших сумерках. Запах дыма в воздухе, постепенно очищающемся от автомобильных выхлопов и загазованности, продолжал усиливаться.

Макс проснулся первым и, убедившись, что все его спутники спят, по-возможности тише выбрался из машины, оставив дверцу приоткрытой. Утро выдалось прохладным, и он зябко поежился.

Вокруг царила полная тишина, лишь изредка нарушаемая чириканьем воробьев, стайка которых перелетала с места на место невдалеке. Город, практически на границе которого путники накануне решили заночевать (и где столкнулись с нападением волков, в обычных условиях не посмевших бы даже приблизиться к местам, где обитали в большом количестве люди) выступал темным силуэтом поблизости. Первые этажи домов тонули в утреннем тумане, который еще не был разогнан восходящим дневным светилом. По сути над горизонтом пока виднелась лишь ярко-оранжевая, почти пурпурная, полоса восхода.

Максим потянулся и протяжно зевнул. Вчерашняя ночь практически не оставила в его душе следа. Разве что добавила ему осторожности и показала, что в почти обезлюдившем мире еще очень много опасностей. Он обошел кругом машину пару раз и убедился, что вчерашняя стычка никому из них не привиделась. На мягкой земле осталось множество звериных следов: некоторые были покрупнее, а некоторые — помельче. А вот тел поверженных животных не наблюдалось.

— Видимо, их товарищи не побрезговали утолить голод своими же, — тихо пробормотал себе под нос Макс. — Что ж, зато теперь они будут гораздо осторожнее.

Он прекрасно понимал, что больше стая голодных хищников не нападет вот так, в-открытую. А в том, что нападение снова состоится, сомневаться не приходилось. Звери были голодны. Они, конечно, с удовольствием продолжали бы питаться падалью — он не сомневался, что на улицах и этого города в избытке мертвых тел, жертв эпидемии, как и во всех других городах, через которые сначала он в-одиночку, а затем все они вместе проезжали — но ведь это не шло ни в какое сравнение со свежим мясом.

— Как самочувствие, герой? — Ольга подошла к нему сзади так тихо и неожиданно, что он вздрогнул.

— Нормально, — он достал сигарету и закурил. — Живой, и это не может не радовать. Как сама?

— Приблизительно также.

— Остальные еще спят? — он обернулся к девушке и кивнул на машину.

— Без задних ног. Похоже, прошлая ночь сильно утомила всех.

— А почему ты тогда уже не спишь?

— Не знаю, — она зажмурилась и подставила лицо восходящему солнцу. — Сколько себя помню, я всегда рано просыпалась. А сегодня еще такое чудесное утро. Как представлю, что днем снова будет жарко…

— Что у нас планируется на завтрак? Тебе помочь развести костер?

— Да нет, я сама справлюсь. На завтрак как всегда: консервы. Как и на обед и на ужин. Надо будет, кстати, пополнить запас, когда будем в городе.

— Лучше сделаем по-другому. Ты готовь на завтрак, что есть. А я, пожалуй, схожу в город и наведаюсь в продуктовый магазин.

— Я так понимаю, отговаривать тебя бесполезно?

— А зачем отговаривать? Ты же сама сказала, что припасы подходят к концу. Вот я и обновлю…

— Только будь осторожнее. А то мало ли кого можно встретить на незнакомой территории… А еще лучше подождал бы, пока Егор не проснется. Вдвоем бы пошли.

— Куда бы пошли? — только что вылезший из машины наружу Егор с трудом подавил зевок.

— Не хочешь в город сходить, Егор? Надо нам еще еды набрать. А то припасы съестного у нас заканчиваются.

— Конечно, давай сходим. Только для начала хотелось бы умыться.

Максим лил ему на руки воду, а Егор умывался, пофыркивая и отбрызгиваясь. Наконец, утренняя процедура была закончена.

— Пойдем сначала со мной, — Максим поманил спутника за собой, — хочу тебе кое-что показать.

Он привел его к топливному резервуару и показал на крышку.

— Как ты думаешь, сможем ли мы его открыть? Я вчера пробовал, и у меня ничего не вышло.

Егор подошел к люку и попытался его приподнять. Но пальцы его с трудом пролезали в крохотную щель, и речи не могло быть, чтобы подсунуть их под крышку. Особенно, учитывая ее вес. Через минуту он бросил свои тщетные попытки и отошел от люка, утирая пот со лба.

— Тяжеловато нам, однако, придется.

— Знаю, — Максим мрачно сплюнул, — но, вспоминая вчерашнюю ночь, остаться без машины мне не хотелось бы.

— Может найдем какую-нибудь брошенную машину и попробуем откачать бензин из нее?

— Это, конечно, вариант, но, боюсь, уж больно много времени он займет.

— Ну тогда нам нужно что-то… что-то наподобие…

Егор скрылся за углом заправочной станции, а через минуту появился снова, сияя. В руках он нес небольшой ломик.

— Думаю, это могло бы нам несколько помочь. Я его нашел на пожарном щитке. Да здравствуют правила пожарной безопасности!

— Ну, давай попробуем.

Егор вставил лом в стык между крышкой люка и его краем и попытался приналечь на него. С первой попытки ничего не вышло. Люк сидел как влитой.

— Ну и тяжеленная хреновина, — только выдохнул он.

— Знаю. И если тебе удастся приподнять крышку, а затем вдруг ты ее уронишь, я останусь без пальцев. А последний хирург этого мира взял отпуск, так что мне, пожалуй, будет суждено истечь кровью у вас у всех на глазах.

— Может, не будем тогда пробовать? Бензин того не стоит.

— Да нет, Егор. Как раз стоит. А раз так, то будем пробовать. Давай еще раз.

Максим застыл в ожидании. Егор снова поднатужился, и ему со стоном удалось немного приподнять крышку. Для Макса эти несколько секунд текли словно в замедленной съемке. Взгляд его превратился в оптический прицел, улавливающий малейшую мелочь. Крышка люка натужно приподнялась. Сначала получилась тоненькая щель, но Егор удвоил усилия, и щелка выросла до сантиметра. Максим приготовился.

— Давай, еще немного!

Эти несколько мгновений стали одними из самых главных за последние годы его жизни. Внутренне молясь, чтобы у Егора не засвербило в носу, он вставил пальцы во вновь образовавшуюся щель и с криком сделал рывок. Неподъемная крышка подалась в сторону и недовольно звякнув осталась лежать, оставив люк сантиметров на пятнадцать приоткрытым.

— Ну вот, этого вполне хватит, — Макс облегченно выдохнул. — Теперь пойдем в город, поищем продуктовый магазин.

— Да, идем, а то уже есть охота. Особенно после такой краткосрочной, но весьма напряженной работы.

Егор бросил на землю ненужный больше лом, и они направились к городу, мрачной серой громадой встававшему перед ними.

— Не нравится мне тут, — Егор зябко повел плечами. — Как-то жутковато.

Они прошли около километра по городской улице. Максим внимательно рыскал глазами по сторонам, примечая малейшее движение. Вот бродячая собака, очень может быть даже, что из тех, которые наряду с волками пытались напасть вчера ночью, перебежала им дорогу, что-то сжимая в челюстях. Приглядевшись, он понял, что ее ношей было не что иное, как начавшая уже разлагаться кисть человеческой руки. В солнечном свете на пальце тускло блеснул драгоценный камень, вделанный в перстень. Макса чуть не стошнило, и, посмотрев на Егора, он убедился, что тот тоже борется с позывами к рвоте.

Их окружал тяжелый запах разложения, облаком повисший над городом, сочившийся из окон и подъездов. На улице еще кое-где не растащенные одичавшими животными лежали мертвые тела пострадавших от инфекции. Хотя подойдя к одному из тел, болезненно сморщившись, Максим увидел, что этого несчастного убила отнюдь не болезнь. Он явно был застрелен некоторое время назад — сейчас казалось, что все произошло год, а, может, десятилетие назад, хотя на самом деле минула разве что неделя.

Дома, тянущиеся о обеим сторонам улицы, мрачно смотрели на двух путников пустыми глазницами окон. Стекла в некоторых окнах верхних этажей, да и в витринах многих магазинов, были выбиты. Свет нигде не горел. Ни из одного окна не доносилось звуков работающих телевизоров. В буквальном смысле мертвая тишина гнетуще действовала на сознание. Даже смрад разложения не так угнетал, как эта густая, словно похожая на кисель тишина.

Максим повернул голову налево и, наконец, нашел, что искал. Егор проследил за его взглядом и тоже увидел через дорогу продуктовый магазин. Стучаться в двери им не пришлось — вся центральная витрина была выбита, осколки стекла усеивали асфальт и пол внутри магазина.

— Заходим и набираем все, что могло не испортиться, — Максим повернулся к своему спутнику. — Электричество здесь пропало не менее двух дней назад. Достаточно для того, чтобы в такую жару, как я стояла в последние дни, молоко скисло, а свежее мясо испортилось.

— Я так мыслю, сырокопченой колбасе портиться еще слишком рано?

— Варено-копченой, думаю, тоже.

Они посмотрели друг на друга и неожиданно рассмеялись. За последние дни это был первый смех, звучавший здесь, и звук был непривычным в тишине умершего города. Недавняя бродячая собака, перебежавшая дорогу, навострила уши, а затем, неизвестно почему, кинула свою добычу и бросилась наутек от этого смеха. Звонкие людские голоса, от которых она уже начала отвыкать, напугали ее своим звучанием.

Отсмеявшись, парни сразу осмотрелись вокруг себя. Продуктовый магазин был одной из сетевых торговых точек, а значит, все категории продуктов лежали на стеллажах, отсортированные в определенном порядке. Максим сразу направился к прилавку с хлебобулочными изделиями. Хлеб уже начал черстветь, но выбирать не приходилось. Он брал со стеллажа буханку, внимательно ее осматривал на наличие зеленоватого налета плесени, принюхивался, не впитал ли хлеб запахи окружающего мира, в котором доминировал запах разложения, и либо клал обратно, либо кидал в прихваченный у кассы пакет. Вскоре десяток саек — пополам белого и темного — были уложены в полиэтилен, и Максим направился к холодильнику за водой. Холодильник давно не работал, но внутри еще поддерживалось некое подобие прохлады. Поэтому вслед за буханками хлеба в пакет отправились несколько двухлитровых бутылок сильно- и слабогазированной воды. Набрав один пакет, он отнес его к выходу. Егор пропал где-то в глубинах магазина, и издалека доносилось лишь его пение в полголоса. «Засыпай, на руках у меня засыпай», — ухватил четкий слух Максима строчку из песни канувшего в безвозвратное прошлое мира.

— Где же теперь этот потерянный рай, — пробормотал он себе под нос чуть слышно.

Подумав, что едва не забыл самого главного, он подошел к прилавку кассира и выудил из под него пару блоков сигарет. Весь мир погиб от неизвестной инфекции дыхательных путей, а его совершенно не пугала возможность заработать рак легких. «Нас убивают наши же привычки», — вспомнил он чье-то изречение и невесело ему усмехнулся. Среди них врачей не было. Конечно, где-то мог бы оказаться доктор, или на худой конец студент последних курсов медицинского университета, но в данный момент даже элементарный аппендицит явился бы неразрешимой проблемой.

От невеселых размышлений его отвлек словно вынырнувший из-за стеллажа Егор. В обеих руках он нес по пакету, набитому припасами. Один был под завязку набит крупами и такими примитивными в прежней обыденной жизни вещами как сахар и соль. Из другого пакета выглядывали верхушки палок сырокопченой колбасы. И в дополнение ко всему этому он умудрился набрать продукции «к чаю»: упаковки разнообразного печенья теснились одна на другой в пакете с колбасой.

— Я только в последний момент вспомнил, что с нами ведь ребенок, — Егор подошел к спутнику и поставил пакеты рядом с тем, который уже стоял, набитый хлебом и водой. — Думаю, ей будет приятно.

— Думаю, нам всем будет приятно. Молодец. У кассовых аппаратов можно еще набрать шоколадок. Они немного подтаяли, но есть их можно. Ну что, возвращаемся?

Но перед тем как выйти из магазина, Максим взял со стеллажа две большие банки кофе и несколько пачек чая.

— Умираю, как кофе хочется.

Егор только пожал плечами, и они вышли на улицу, где им в нос вновь ударил запах, без которого они вполне могли бы обойтись. В магазине он все-таки не ощущался столь явно.

— Интересно, как надолго этот запах останется здесь? — пробормотал Егор чуть слышно, вероятно задавая этот вопрос себе самому.

— Наверное, навсегда. По крайней мере, пока стоят города. Пока не появится кто-то, кто сможет очистить дома от мертвых полуразложившихся тел, предать их земле. И невозможно угадать, будет ли это человек или какой-то другой вид… — он сделал паузу, словно задумавшись над своими словами. — Не обращай внимания, что-то меня на лирику потянуло.

Они вернулись в импровизированный лагерь, где уже никто не спал. Ольга с Катей сновали вокруг костра, готовя мужчинам завтрак, а маленькая Даша резвилась с Крисом. Щенок заливисто лаял и пытался несильно ухватить ребенка за руку. Потом он увидел хозяина и потрусил к нему.

— Ну что, пес, играешься? — Максим нагнулся и почесал Криса за ухом. — Ты должен девчат охранять, а ты тут бегаешь и резвишься.

Укор, высказанный веселым тоном, не произвел на собаку никакого впечатления. Он задиристо тявкнул, а затем упал на спину и стал кататься по траве. Ему все было нипочем. Прошлая ночь ему практически не запомнилась, а теперь рядом были хозяева, которые, он в этом не сомневался, не дадут его в обиду и защитят в случае необходимости.

— Мальчики, хватит там играть. Завтрак уже готов. Только вас и ждали.

Все уселись вокруг импровизированного стола и приступили к еде. К счастью события прошлой ночи не повлияли на аппетит.

Утро нового дня началось из рук вон плохо. На рассвете оба путника, и Антон, и его юный товарищ, брели, еле переставляя ноги. Всю прошлую ночь Фил не давал спать молодому врачу, периодически начиная кричать. Прошлым вечером он вдруг довольно часто стал отлучаться куда-то в сторону. На вопросы Антона он не отвечал. Лишь на четвертый раз Ковалев все-таки проследовал за ним и увидел, что Фил склонился возле ближайшего дерева и его буквально выворачивает наизнанку. Ужин был уже часа два как в прошлом, так что мальчишку рвало только желтоватой желчью — с едой он успел расстаться намного раньше.

Подняв глаза на старшего спутника, мальчишка поспешно вытер рот рукой, которую в свою очередь вытер о штанину и молча вернулся на дорогу, стараясь не демонстрировать свое дурное самочувствие. Однако, врача ему было не обмануть.

— И все это время ты отходил, чтобы тебя вырвало? — Антон догнал мальчишку и схватил его за плечо, останавливая. Тот обернулся и устало посмотрел в сторону, избегая встречаться с ним глазами.

— Не совсем.

— Что значит «не совсем»? Что ты несешь?

— То и значит. Первый раз я отходил, потому что меня мучил понос. Вернее он и сейчас меня мучает. Антон, что это может быть? — в глазах его появились слезы. — Мне так плохо…

— Скажи, что именно ты чувствуешь, — Антон опустился перед мальчиком на колени и стал осторожно ощупывать пальцами его живот. — Здесь больно? А здесь?

Стоило пальцам врача прикоснуться к правому боку мальчугана, и тот согнулся испустив крик. Выпрямившись он виновато посмотрел на спутника.

— Вот тут очень больно, куда ты последний раз нажал. Жутко болит.

— Черт! — Антон бессильно выругался и поднялся на ноги.

— Ну и что со мной такое?

— Все в порядке, не волнуйся, — соврал врач, ему не оставалось больше ничего делать.

Перед Ковалевым оказалась нешуточная проблема. У Фила наблюдались яркие симптомы аппендицита. Ни вчера, ни сегодня днем не было еще ни малейших намеков на это, а вечером болезнь вдруг резко исподтишка захватила мальчишку.

— Скажи, что ты ел?

— То же самое, что и ты, — Фил сделал удивленные глаза, — ты же сам видел.

— Ну да, видел.

— Антон, ты мне лучше сразу скажи, у меня что-то серьезное? Почему мне так больно?

— Это пройдет, — он погладил ребенка по светлым волосам, мило улыбаясь. — Потерпи немного. Ночью поспишь, и обязательно все пройдет.

— Не ври мне, — Фил застонал, но все равно попытался выкрикнуть последние слова. — Скажи мне всю правду!

— Хорошо, — Антон взъерошил себе волосы и посмотрел на мальчика, весь его вид выражал полную растерянность. — У тебя аппендицит. Ума не приложу, почему он у тебя возник именно теперь…

— И что мне теперь делать? Антон, ну ты же врач, — Филипп снова тяжело застонал, — придумай же что-нибудь, наконец. Мне очень больно. В животе такое ощущение, словно кто-то распиливает внутренности ржавой пилой. И с каждой минутой ощущения все хуже становятся. Пожалуйста, сделай что-нибудь.

— Обязательно, — мысли молодого врача уже неслись с лихорадочной скоростью, он уже обдумывал свои последующие действия. — Обязательно придумаю. Ты только не волнуйся. Лучше тебе сейчас не волноваться. А мне надо подумать…

Думал он недолго. Шансов у паренька в таких условиях практически не было. Антон мог просто оставаться рядом с ним и наблюдать за его мучениями, или пойти в город и попытаться разыскать инструменты для операции. В первом случае все решилось бы в течение нескольких часов, в течение которых аппендикс просто разорвался бы, выпустив в организм мальчишки яд, который его бы вскоре убил. И эта смерть была бы крайне болезненной. При втором варианте Фил мог не пережить операцию, тем более в таких условиях, но, по крайней мере, это был пусть и крошечный, но шанс.

— Фил, — Антон позвал спутника, но тот не отреагировал, потеряв сознание. — Я скоро приду, Фил. Ты, главное, держись, парень.

Он повернулся к городу и чуть ли не бегом понесся в его направлении. Все могли решить минуты. Антон надеялся, что Фил не будет приходить в себя за время его отсутствия. Иначе он мог бы подумать, что врач его бросил. Оставил умирать в одиночестве. А этого Антону не хотелось. Поэтому он поторапливал самого себя, стремясь в городе найти хирургические инструменты.

Почти дойдя до города, он в изумлении остановился, заметив нескольких людей, которые спокойно сидели кружком, вокруг простыни, расстеленной прямо на траве, и мирно завтракали. Его они пока не замечали, и он мог их рассмотреть пристальнее. Антон насчитал двух мужчин, двух женщин и маленького ребенка, девочку. Причем не слишком искушенный взгляд врача в вопросах оружия, подметил все-таки, что к крылу, машины, рядом с которой сидели люди, прислонена винтовка, а у самого старшего на вид мужчины очевидно за поясом автоматический пистолет. Но несмотря на наличие огнестрельного оружия, люди в этой группе не производили впечатления опасных или злых. В любом случае, Антону нужна была помощь. Не важно, от кого. Сейчас ему было все равно, злодеи ли сидят перед ним или нормальные люди. Главное, что это были люди. И теоретически они могли помочь. Для него настало время рискнуть. Подняв руки, показывая, что у него нет оружия, он направился к завтракающим людям.

Они не сразу заметили молодого мужчину, который успел приблизиться довольно близко. Слишком они были поглощены разговором, обсуждая дальнейшие планы. Все сходились в том, что им следовало идти на юг. Макс предлагал дойти по федеральному шоссе до Волгограда, и уже потом поворачивать в сторону Черного моря, то есть больше не следовать вдоль течения Волги. Егор предлагал сразу за городом, возле которого путники расположились лагерем, уходить с дороги и идти напрямик, на что его более старший товарищ возражал, говоря о возможности заблудиться. Обе девушки напряженно следили за спором двух мужчин, по возможности не встревая в него. Ну а Даша спокойно спала в машине — прошлой ночью ребенку почти не удалось поспать.

Поэтому и получилось так, что приближение незнакомца первым почуял пес. Крис моментально навострил уши и коротко рыкнул. Максим схватился за пистолет, внутренне понимая, что, если бы кто-то приближался к ним с дурными намерениями, даже протянуть руку к оружию сам он не успел бы. Он смерил взглядом подошедшего. Этот взгляд был не злым, просто внимательным, как отметил про себя Антон.

— Приятного аппетита, — он решил, что законы вежливости никто не отменял и начал разговор с наиболее на его взгляд уместной за завтраком формы приветствия. — Надеюсь, я вам не помешал…

Максим продолжал внимательно разглядывать новоприбывшего. Что-то ему подсказывало, что это было весьма невежливо, но вежливости, по его мнению, не было места в новом мире, где смерть могла подстерегать за любым поворотом. Руки незнакомец держал поднятыми, если он и прятал пистолет, то, вероятнее всего за спиной.

— Оставь оружие там, где стоишь и подойди ближе, — он достал свой пистолет и демонстративно дослал патрон в ствол, искренне надеясь, что выглядит убедительно.

— Я без оружия, — незнакомец подошел ближе и, беря пример с встреченных им людей, уселся прямо на землю, скрестив ноги. — Оружие осталось там же, где мой друг. И у меня очень мало времени, чтобы отвечать на множество вопросов, если, конечно, вы планируете их задавать. Так что не лучше ли нам начать?

— Кто ты и с чем пожаловал? — внимательные серые глаза Максима не отпускали его ни на миг, словно он пытался проникнуть взглядом в глубины сознания.

— Такой же как и вы путешественник. Иду по дороге, никуда не сворачивая… И мне очень нужна ваша помощь. Потому что, похоже, никого кроме вас поблизости все равно нет.

— Что за помощь?

— Там невдалеке, — Антон махнул рукой за поворот, из-за которого вышел, — я оставил своего спутника. Это парнишка шестнадцати лет, и он сейчас не в состоянии передвигаться. У него вдруг начался аппендицит…

— О Боже, — вырвалось у одной из девушек (у Ольги). — Где ты его оставил? Отведешь нас к нему?

— Если хотите, отведу, только не знаю, чем вы сможете ему помочь, если у вас нет хирургических принадлежностей. Его надо срочно оперировать…

— Откуда ты знаешь? Ты что, врач?

— Да, я работал в клинике «скорой помощи», до того как в мире начала твориться вся эта чертовщина…

— Ну надо же! Значит, в мире остался хоть один врач, — Макс мрачно сплюнул на землю и поднялся на ноги. — Пойдем, покажешь нам парня. Хотя лучше даже сделаем не так. Я сейчас пойду в город, чтобы найти аптеку или больницу. Ты покажи девушкам, где оставил парня и догоняй меня. Пойдем искать инструменты.

Через пару минут Ольга стояла на коленях возле мальчишки, напряженно вглядываясь в его лицо. Он снова был без сознания, но грудь мерно вздымалась и опускалась в такт дыханию. Она долго смотрела на него, а затем повернулась к Антону:

— И давно у него это началось?

— С утра. Сначала он просто отходил ненадолго, но я думал, что он мог отравиться чем-нибудь в легкой форме, и это пройдет. Но вскоре стало гораздо хуже.

— А теперь ты уверен, что у него аппендицит?

Ольга не могла поверить в то, что сейчас происходило. Раньше аппендицит казался такой мелочью. Ей вырезали его несколько лет назад. Ее прихватило прямо под Новый год, и вместо праздничного стола, она оказалась в больничной койке. Но уже через три дня врачи выписали ее, хотя и прописали ограниченный пищевой рацион на ближайшее время. Всего три дня! В мире, который ушел в прошлое, это казалось таким ничтожным сроком. Сейчас же перед ними вставала практически неразрешимая проблема. Единственное, что радовало: рядом был врач.

— Все симптомы налицо. Да, я уверен.

— Ты сказал, что ты врач. Какой именно?

— Я хирург. А в клинике работал в роли терапевта. Ходил по обходам больных, принимал пациентов в кабинете…

— И ты думал, что паренек просто отравился… Ну и какой ты врач после этого?

— Я бы не хотел сейчас выслушивать нотации от девушки, которую, тем более, первый раз вижу. За последние дни я видел слишком много смертей. Видимо, просто привык.

— А я думала, что привыкнуть к такому нельзя…

— Я тоже раньше так думал…

— Ладно, иди, догоняй Максима, а то он уже далеко ушел. По-одному лучше не ходить. Потом объясню, почему. Как найдете все необходимое, сразу возвращайтесь сюда. Я пока с парнем посижу. Как его зовут? Я спрашиваю на случай, если он вдруг придет в себя.

— Филипп. От меня он требовал обращаться к нему «Фил», но думаю теперь для него не будет иметь принципиального значения, как к нему будут обращаться. Ладно, я пошел.

— Поторапливайтесь.

Уходя, Антон видел Ольгу, по-прежнему склонившуюся над его спутником, прислушивающуюся к его дыханию. Он отвернулся и зашагал по дороге в сторону города.

Максима он догнал уже на границе города, где земля переходила в асфальт. Тот шагал с абсолютно отсутствующим видом и, казалось, даже не заметил, что теперь идет не один. Однако, он быстро опроверг эту мысль, повернувшись к Антону и заговорив:

— Не стоит впадать в панику, — он повернулся к Антону. — Ты сможешь оперировать в полевых условиях?

— В принципе смогу, если мне кто-нибудь из вас поможет… — он растерянно пожал плечами. — Однако, опыта работы в таких условиях у меня нет…

— Придется набираться опыта на практике. Значит, сейчас ищем аптеку и набираем антибиотиков. Потом ищем больницу, где достаем хирургические инструменты. Потом возвращаемся и делаем парню операцию.

Макс надолго замолчал, словно игнорируя присутствие поблизости еще одного человеческого существа. Уже около часа они шли по улице, погруженные каждый в свои мысли. Наконец, Максим снова первым нарушил молчание:

— Антон, скажи мне как врач, как такое могло произойти?

— Ты про Фила?

— Я имею ввиду вообще.

— Сложно сказать. Я находился в больнице, пока там не осталось ни одной живой души. Клиника мне стала напоминать склеп, а мне не хотелось быть в нем заживо похороненным. Поэтому я ушел. Не сбежал, а именно ушел. Там больше нечего было делать. Свой врачебный долг я выполнил до конца. Ведь я даже не смог попрощаться с матерью, потому что до последнего заботился о незнакомых людях.

По дрожи в голосе Макс догадался, что его спутник близок к тому, чтобы разрыдаться. Он успокаивающе положил руку ему на плечо.

— Успокойся. В произошедшем нет твоей вины… Так что же это все-таки по-твоему было?

— Мало ли в мире опасных изобретений человека… Однажды человечество должно было поскользнуться на банановой кожуре, которые оно само во множестве разбросало вокруг. Скорее всего, это была искусственно созданная бактериологическая инфекция. Начиналась болезнь как обычный грипп или ангина. Однако лекарства не помогали. Да и протекание болезни отличалось от обычного гриппа. Аспирин и парацетамол не помогали сбить высокую температуру, антибиотики не действовали. Иногда у человека наступало некоторое облегчение, но через несколько часов все возобновлялось с еще большей силой, и человек умирал.

Он замолчал, словно вспомнив что-то важное, но не поделился воспоминанием, а просто продолжал:

— Респираторные заболевания, в их обыденном виде, это заболевания дыхательных путей. Таблетки обычно сбивали температуру, а затем начинался процесс выздоровления. А в нашей ситуации, образно выражаясь, стоило человеку пойти на поправку, как он снова заболевал. Так что я склоняюсь к мысли, что это был искусственно выведенный вирус. Я уж не знаю против кого он создавался, НАТО, Евросоюз или кто-либо еще. Вот только нам самим пришлось вкусить на полную катушку его уничтожительную силу. Хотя и остальным досталось, я уверен.

— Думаешь, в остальном мире то же самое?

— Полагаю, что да. Иначе, где помощь от соседей, где исследовательские группы, изучающие новое, доселе неизвестное заболевание? Да, я уверен, что во всем мире произошло то же самое. Да если бы в Европе или Штатах все было в порядке, сюда бы уже понаехали журналисты и ученые. Еще бы: сверхдержава вдруг приказала долго жить…

— А по-твоему есть ли выход из ситуации?

— Надеюсь, что есть. Ведь почему-то мы смогли выжить. Впрочем, даже если представить, что на земле остался хотя бы один процент выживших, хоть одна десятая процента, это означает не менее нескольких миллионов человек. Впрочем, я допускаю, что у новорожденных может не быть иммунитета. В таком случае, через пятьдесят, максимум восемьдесят лет человек останется лишь воспоминанием. Причем, не самым лучшим воспоминанием.

— Мрачный у тебя настрой.

— Ты знаешь, я видел в течение нескольких дней столько смертей, сколько не снилось, наверное, даже Гитлеру. У меня до сих пор перед глазами палаты клиники, где на койках лежат тела. Некоторые накрытые с головой, а некоторые нет, потому что уже элементарно некому было их накрывать. Может быть, человечество и правда заслужило все, что произошло и еще происходит?

— Не хочу в это верить.

— Человек получил урок.

— Слишком жестокий урок получается. Да и для кого, если, как ты говоришь, через восемьдесят лет, а, может, и меньше, никого не останется?

— Почему никого? Крысы вернулись в подвалы домов. Собаки, из которых многие одичали (при этих словах взгляд Максима стал жестким, он ясно припомнил перипетии прошлой ночи), но помирать вроде бы не собираются. На пути сюда, мы проходили пару деревень, и на пастбище я видел нескольких лошадей. Похоже, они оказались невосприимчивы к заболеванию. Или восприимчивы, но не все. Думаю в реках и морях до сих пор полно рыбы. И со временем ее станет еще больше…

— А человеку значит места в новом мире не уготовано…

— Природа сама восстановит равновесие.

— Получается, что мы — некий анахронизм в этом новом мире?

— Получается именно так. Хотя, кто знает, может, и человек, потомок выживших, тоже сможет перейти на иную ступень своего развития. И хотя вокруг лежат буквально горы оружия, которое только и ждет, чтобы кто-нибудь его поднял и использовал по прямому назначению, лично я надеюсь, что новый человек не сделает этого, и все склады с оружием зарастут бурьяном, а затем их поглотят пески времени. И по мне уж луче так, чем кто-то снова пустит все эти игрушки в ход.

На протяжении всей мини-речи Антона Максим удивленно смотрел на него, чуть отстав. Наконец, заметив, что идет и рассуждает в одиночестве, тот остановился и обернулся назад. Его новый знакомый смотрел на него странным удивленным взглядом. Словно не мог поверить, что в новом мире хоть у кого-то сохранилась способность к обоснованным умозаключениям. Макс подошел и протянул руку для рукопожатия.

— Меня зовут Максим.

— А меня Антон, — он пожал протянутую ему руку.

— Антон, а ты правда врач?

— Самый что ни на есть. Хирург. Пойдем, время не терпит.

— Уж очень гладко у тебя получается рассуждать…

— Я долго был один. Что ни говори, а время поразмышлять над происходящим у меня было… Что с тобой?

Антон обернулся и увидел, что его спутник отстал, словно задумавшись. Максим же остановился как вкопанный. Глаза его хищно сощурились. Именно так он выглядел в минуту опасности. Это было какое-то чувство, ощущение того, что что-то идет не так, как должно, даже когда поблизости все вроде бы было в полном порядке. Над мертвым городом повисла тишина. Даже ветер стих окончательно. Ни звука не доносилось до мужчин, только их шаги, шуршание подошв ботинок по асфальту, четкий стук каблуков «казаков», в которые был обут Макс. Антон тихо подошел к нему и встал рядом, пытаясь понять, что того остановило.

— Ты что-то…

— Тс-с-с, — Максим приложил палец к губам, во что-то напряженно вслушиваясь.

Через минуту, показавшуюся вечностью, он стряхнул с себя оцепенение и рывком потащил из-за пояса пистолет, предварительно удостоверившись, заряжен ли он. Антон подумал, что неспроста Макс схватился за оружие. Это заставило его с грустью вспомнить винтовку, которую он оставил прислоненной к дереву там, где сейчас лежал и ждал его возвращения Фил.

— Мы здесь не одни.

— Ты уверен? — от напряжения собственный голос, как показалось Антону сразу стал осипшим.

— А ты разве не чувствуешь, что за нами наблюдают? Черт, жаль, что у тебя с собой нет оружия…

Внезапно из-за их спин донеслось недвусмысленное рычание. Обернувшись Антон увидел трех волков, которые приближались к ним сзади, вынашивая, видимо, коварные замыслы напасть. Это были крупные самцы, вероятно из тех, кто напал на маленькую группу Макса прошлой ночью. Конечно, в темноте было бы страшнее, но и сейчас, при свете дня, он не смог бы сказать, что такая встреча может доставить удовольствие. Глаза хищников горели алчностью, с их клыков капала слюна. Недвусмысленность их намерений была очевидной: звери учуяли людей и некоторое время следовали за ними, выбирая удобный момент для того, чтобы напасть. Вокруг было вдоволь еды, но то была падаль, а тут свежее мясо — перед таким искушением хищники устоять не могли. Ну и что, что люди, скорее всего, были вооружены? Ради такого стоило рискнуть.

Трое волков стояли через дорогу, оскалившись на мужчин, почуяв их запах. Максиму вдруг вспомнились строки «В темноте глаза горят, в них сомнений нет, один азарт. Волчья стая свой готовит прыжок…». Он и не думал, что еще помнит такие песни. Были ли это те самые звери, что нападали прошлой ночью (в таком случае, поблизости их было гораздо больше) или какие-то другие. Но три хищных зверя уже представляли из себя пусть и немногочисленную, но стаю. И ничего хорошего от них ждать не приходилось. Антон медленно поднял винтовку. Раздался щелчок взведенного курка.

Коротко рыкнув, самый крупный волк из трех прыгнул вперед, челюсти его громко клацнули, предвкушая встречу с такой податливой человеческой шеей. В тишине, окружавшей место схватки, прозвучал выстрел, и взвизгнув от боли (а может, от неожиданности, хотя скорее всего и от того, и от другого одновременно) волк рухнул и уже не поднимался. Бок его часто-часто вздымался, звериная кровь окрасила асфальт вокруг него.

Дальнейшее в сознании Макса происходило словно в замедленном повторе и заняло, на его взгляд, целую вечность. На самом же деле схватка длилась не более минуты. Второй волк прыгнул на Антона. Тот увернулся, но недостаточно быстро — вместо шеи клыки хищника вонзились ему в кисть руки. Испустив крик, полный боли, он попытался вытащить руку из пасти зверя, но челюсти держали надежно. Тем временем третий волк спокойно, едва ли не вразвалочку, видимо, уже был уверен, что добыча никуда не ускользнет, направился к Максиму, низко опустив голову и злобно рыча. Впрочем, у Макса уже был недавний опыт ближнего боя с волком, поэтому, стоило волку взмыть в воздух в прыжке, он подстрелил его так спокойно, как будто был в тире.

Оставшийся в живых зверь надежно держал руку Антона в пасти. Кость человека уже хрустнула, но врач почти не замечал боли, продолжая пытаться вырвать руку. В тишине прозвучал еще один выстрел и хищник, вцепившийся в него внезапно заскулил, а давление челюстей на кисть руки исчезло. Короткая схватка закончилась.

— Ты как? — Максим наклонился над ним, внимательно глядя даже не на поврежденную руку, а в глаза.

— Нормально. Могло быть значительно хуже. Спасибо тебе.

— Не за что.

Антон поднялся на ноги, сжав зубы и опираясь одной рукой, а вторую прижимая к себе. В пылу схватки он не чувствовал боли, но теперь эта незваная гостья окутывала его сознание бледным саваном. Несколько пальцев на руке были сломаны, запястье очевидно треснуло, и кровь из разорванной вены хлестала, не переставая. Оторвав рукав от своей рубашки, Макс наскоро затянул руку, препятствуя доступу крови к руке. Антон почувствовал, что рука сразу начала неметь. «Однако все могло кончиться гораздо хуже», — напомнил он себе еще раз.

— Ну что, пойдем? — Макс вытащил обойму, добавил в нее несколько недостающих патронов и поставил обратно, передернув затвор. — Нам бы уйти поскорее, а то поблизости могут оказаться и другие волки.

— Ты прав, — Антон болезненно сморщился, каждое движение болью отзывалось в поврежденной руке, — уходим отсюда.

Однако первый же шаг, заставил его пошатнуться, и он со стоном уселся на землю. При этом он задел поврежденную руку, и кровь снова заструилась по запястью. К счастью это длилось всего несколько секунд.

— Похоже, тебе придется идти одному, — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла слишком горькой. — Я не в форме.

— Ну уж нет, — Максим отрицательно покачал головой. — Я не могу оставить тебя здесь. А если друзья этих, — он выразительно кивнул в сторону подстреленных им волков, — вздумают проверить, куда подевались их товарищи?

— Будем надеяться, что этого не произойдет. В любом случае, компанию я тебе составить не смогу.

— Может, нам стоит вернуться в лагерь?

— Исключено. Там в лагере остался Фил. И сейчас он умирает. Чем дольше мы будем разыскивать все необходимое, тем меньше у него шансов на благополучный исход…

— Тоже верно, — Макс вздохнул и огляделся вокруг. — Ну и что же нам делать?

— Оставь меня здесь, а сам иди и найди больницу. Нам срочно нужны хирургические инструменты.

— Ладно, сделаем так, — он поставил пистолет на предохранитель и протянул его Антону. — Стреляй во все, что будет двигаться в опасной близости. Смотри только меня не подстрели. Я пойду найду чертову больницу.

— А ты будешь без оружия? А если сам нарвешься на кого-нибудь не особо дружелюбного?

— Постараюсь сделать так, чтобы он меня не заметил.

— У хищников очень хороший нюх…

— Знаю. И что ты мне прикажешь делать? У нас один ствол на двоих, причем ты не можешь идти, а я не могу остаться, и времени у нас маловато. Буду надеяться на свою счастливую звезду и на ангела-хранителя. Там за городом, — он махнул рукой в сторону, откуда они пришли, — умирает мальчишка. А мы с тобой даже не сдвинулись с места… — он сделал паузу, задумавшись о чем-то, а затем огляделся вокруг. — Ты знаешь, а мне пришла в голову идея. Видишь тот магазин? — он показал на небольшой продуктовый магазинчик, находящийся метрах в ста за перекрестком.

— Ну вижу.

— Давай я помогу тебе туда добраться. Подождешь меня внутри. Все же лучше, чем на открытом пространстве.

— Ну давай попробуем.

Максим закинул руку спутника себе на шею, приняв на себя значительную часть его веса. Опираясь на него, Антон кое-как добрел до магазина. Дверь в него оказалась не запертой, чему Макс только порадовался. Уж очень ему не хотелось привлекать к себе чье бы то ни было внимание, разбивая витрину. Прислонив раненого к прилавку напротив входа, он оглядел магазин, проверяя, не прячется ли кто-нибудь в углах, а затем вышел на улицу.

— Вроде бы нормальное место, — сказал он вернувшись внутрь. — У тебя здесь замечательный обзор. А спина прикрыта прилавком, и с улицы тебя не видно — стекло отсвечивает.

— Тогда я подожду тебя здесь. Ты, главное, не задерживайся надолго. Запомни, что в первую очередь нам нужен скальпель, много ваты и что-нибудь для дезинфекции. Если найдешь спирт, бери его с собой.

— Хорошо. А водка подойдет?

— И водка подойдет. Она и здесь есть. Кстати, найдешь по дороге аптеку, набери антибиотиков. Они обычно лежат в отдельной секции. Не думаю, что тебе придется долго искать. Времени тебе на поиски максимум час. Иначе уже можно будет не торопиться…

Максим кивнул и вышел на улицу. Затуманенным взором Антон видел, как его спутник бодро вышагивал по тротуару, перебежал дорогу, по привычке посмотрев налево, а потом направо, что вызвало у него легкую усмешку — некоторые привычки так прочно въедались в жизнь человека, что избавиться от них не представлялось возможным. Погруженный в собственные мысли, он не заметил, как погрузился в забытье…

Он резко вынырнул из сна, потому что кто-то интенсивно тряс его за плечо. Лишь придя в себя, Антон понял, что спал. Боль в руке из резкой превратилась в тупую и ноющую. Переведя взгляд вниз, он заметил, что кисть ощутимо опухла. Каждое прикосновение вызывало неприятные ощущения. Подняв глаза, он увидел, что над ним склонился Макс. В руке у него был рюкзак, судя по внешнему виду, набитый до отказа.

— Просыпайся, — Максим продолжал его трясти, приводя в чувство. — Нам пора идти обратно.

— Сколько сейчас времени? — Антон облизал пересохшие губы. Перед его мысленным взором журчало множество ручейков, вода в них искрилась на солнце и была, вероятно, чудесной на вкус. — Пить.

Открыв дверцу холодильника у входа в магазин, Макс достал оттуда бутылку газировки и протянул ему. Антон с трудом свинтил крышку и залпом осушил половину. Газ больно защипал горло, затем вода тяжелым камнем упала в пустой с самого утра желудок. Он наклонился, думая, что его сейчас вырвет, но все ограничилось простой отрыжкой. Сразу после этого полегчало.

— Ну как себя чувствуешь?

— Сколько времени? — повторил свой вопрос Антон.

— Меня не было минут тридцать. Повезло, что больница тут рядом, в двух кварталах. И аптеку я нашел внутри. Теперь у нас есть все необходимое.

— Идем обратно, — он зашипел от боли, но попытался самостоятельно подняться. — Помоги мне.

Опираясь на Макса он вышел на улицу. Поблизости не угадывалось ни одного живого существа. Они шли медленно, чтобы не потревожить раненую руку врача.

Внезапно Максима как громом поразила пришедшая ему в голову мысль. Он становился и с ужасом посмотрел на руку своего спутника.

— Ты же ранен! — это прозвучало так, словно он впервые это заметил, хотя в какой-то степени это и было впервые.

— И что? — Антон хрипел от натуги, пытаясь идти вперед, увлекая за собой Макса. — Пойдем, у нас мало времени.

— Но как ты будешь оперировать, если у тебя только одна рука остается?

— А я и не буду, — на этот раз Антон остановился сам и выразительно посмотрел на него. — Оперировать будешь ты. С моей помощью, под моим чутким руководством, но ты.

— Я не могу. Я не справлюсь. У меня всякое бывало в жизни, но чтоб разрезать живого человека… Благодарю покорно.

— Макс, больше некому. Только ты сможешь это сделать. Бессмысленно препираться.

— Ладно, сначала нам надо вернуться в лагерь. Там поговорим.

Антон слишком резко дернулся вперед, возобновляя движение, и ранение вновь дало о себе знать. В глазах засверкали мириады огоньков. Он бы непременно упал, если бы Макс не продолжал его держать. Сознание постепенно покидало его, возвращаясь лишь урывками. Резкая боль в поврежденной руке превратилась в тупой ноющий зуд в районе искалеченной кисти, а ближе к локтю чувствительность и вовсе терялась. Если бы не вовремя наложенный жгут, он мог бы умереть еще до возвращения Максима. А так еще оставалась возможность уцепиться за жизнь, побороться с костлявой старухой. Поэтому, стиснув зубы, опершись на своего спутника, Антон переставлял ноги, левую за правой, затем снова левую, и снова правую, и шел. Самым плохим было то, что начался озноб. От физических усилий лоб его покрылся испариной, а тело тряслось от холода. Пару раз врач пытался остановиться и просто сесть на землю. Так хотелось просто присесть и отдохнуть. И глаза закрывались сами собой, а сознание позволяло себе уплывать в неведомые дали. Он бы дорого сейчас дал, чтобы просто сомкнуть глаза, позволяя Морфею увлечь себя в царство забытья. Равнодушный асфальт манил его к себе, зовя прилечь… всего на минуту… а затем снова вставать и продолжать путь… Только где-то в глубине сознания Антон понимал, что, единожды позволив себе подобную слабость, он уже не сможет подняться на ноги.

Вероятно, Максим хорошо это понимал, продолжая тащить его практически на себе, пыхтя от натуги, имея возможность лишь мотать головой, чтобы смахнуть капли пота, норовившие попасть в глаза. Он уже практически нес парня на себе, чувствуя, что через минуту-другую сам лишится чувств. Но метр за метром они продвигались все дальше. Максу стало казаться, что время остановилось, и они просто идут по бесконечной дороге, и конца и края не будет их пути. Его язык высох и стал наощупь шершавым как наждачная бумага. Он проводило им по потрескавшимся губам, но не ощущал ни малейшей влаги. Тяжелая одышка во весь голос вопила обо всех сигаретах, выкуренных им за последние месяцы. Ему казалось, что в легких у него разведен огонь, и пламя все сильнее разгорается, грозя поджарить его изнутри.

Наконец, в нескольких сотнях метров впереди он смутно разглядел ту самую заправку, на которой группа путешественников заночевала. Оставалось последнее усилие. Максим должен был предпринять последнее усилие. С яростным рыком он приподнял врача, на этот раз точно находящегося без сознания, и пронес его несколько десятков метров. Но это усилие дорого ему далось, на большее сил уже не осталось. Аккуратно прислонив Антона к дереву у обочины, Макс просто уселся рядом и закрыл глаза.

— Все, пришли, — устало прошептал он, — больше шагу не могу ступить.

Находящийся без сознания Антон, застонал и попытался встать. Максим положил ему руку на лоб и тут же отдернул. Лоб врача был очень горячим, и, судя по его внешнему виду, его снедала лихорадка. Надо было продолжать путь, тем более они уже почти дошли. Если заправка не была оптическим обманом, миражом в пустыне, то до лагеря оставалось не более полукилометра. И их во что бы то ни стало необходимо было пройти. Макс со стоном поднялся на ноги. И тут же опустился обратно на асфальт. Сил больше не осталось.

Нашел их Крис, случайно оказавшийся на почтительном отдалении от лагеря. А оказавшись поблизости, он учуял уже знакомый запах его нового хозяина и прибежал, радостно виляя хвостом. Подбежав, он несколько раз лизнул мужчине руку и звонко гавкнул. Макс открыл глаза и улыбнулся.

— А, это ты, псина, — голос словно доносился до него со стороны. — А я уж думал, ты меня бросил.

Крис внимательно посмотрел на человека и звонко гавкнул. Затем его челюсти мягко сомкнулись на руке человека, и он потянул его за собой. Максим словно воочию видел пародию на недавнее нападение волков в городе. Только на этот раз, в жесте собаки не было ничего злобного или коварного. Крис просто тянул его к другим людям, стараясь при этом не поранить.

— Нет, Крис, — Максим с усилием отдернул руку, — лучше вернись в лагерь и позови кого-нибудь. Егора, например. Понимаешь меня?

Пес громко тявкнул, но не сходил со своего места, внимательно, будто бы с укором глядя на хозяина.

— Ну же, малыш. Приведи кого-нибудь. Давай.

Щенок отвернулся и не слишком уж быстро (на затуманенный усталостью взгляд Максима) потрусил обратно в лагерь. Вскоре послышался шум шагов, а, приоткрыв глаза, Макс увидел, что к нему спешит Егор. На лице у того было написано беспокойство. Мало их небольшой группе было приступа аппендицита у мальчишки, так еще теперь единственный врач был ранен, а он сам чувствовал себя таким уставшим, что даже мысль о том, чтобы просто подняться на ноги, причиняла душевные муки.

— Макс, как вас угораздило? — следом за Егором уже спешила Катя. Судя по ее внешнему виду, она уже готова была разрыдаться. — Вы где были все это время? Где вас носило?!

Она буквально упала на колени рядом с ним и обтерла ему лицо влажной тряпкой. У Макса возникло ощущение, словно ангел коснулся его. Он никогда не знал, что обычный кусок материи, намоченный водой, вызовет у него чувство, очень близкое к блаженству. Он схватил из рук девушки бутылку с водой и жадно стал пить. Тем временем Егор осторожно запрокинул голову врача и влил воду ему в горло. Антон закашлялся и застонал, но затем открыл глаза, взял бутылку и на этот раз стал пить уже самостоятельно. Все уже обратили внимание, что его правая рука была замотана куском материи, то ли красной изначально, то ли (и этот вариант казался ближе к истине) насквозь пропитанной кровью.

— Немного придете в себя, и, думаю, Вам обоим будет, что рассказать, — Катя встала на ноги и отряхнула пыль с колен.

— Это подождет, — Максим на глазах оживал. Еще пару минут назад ему казалось, что он близок к смерти. Сейчас холодная вода привела его в чувство и вроде бы даже немного подняла настроение. — Как там парнишка?

И Егор и девушки предпочли опустить глаза в землю. Никто из них не хотел встречаться с ним взглядом. Максу оставалось предположить только самое худшее.

— Он умер? Неужели мы все-таки не успели? Нам через столько пришлось пройти, и все напрасно?

— Он жив, — Егор первым нарушил грозившую затянуться тишину, — однако сейчас без сознания. И, видит Бог, я не хотел бы, чтобы он приходил в себя.

— Он так кричит, когда находится в сознании, — подошедшая Ольга вступила в разговор. — Этот крик просто невыносим. К его животу невозможно прикоснуться, потому что каждое касание вызывает у него боль. Температура тоже зашкаливает. Что делать, ума не приложу.

— Надо оперировать, — прохрипел уже пришедший в себя Антон. — Иначе будет только хуже. Мы должны хотя бы попытаться…

— Но мы не можем!..

— А у нас нет другого выбора. Мы можем ему помочь лишь так.

— Но мы его убьем!

— Гораздо вернее мы убьем его бездействием. Если мы ничего не предпримем, нам придется жить с этим грузом всю жизнь. И смерть мальчишки будет на нашей совести. Сейчас от меня, конечно, не больше толку, чем от любого из вас. Ты же видишь это, — он помахал покалеченной рукой, морщась от боли. — Макс, теперь я смогу лишь помочь тебе, но делать тебе все придется самому.

— Но как же я…

— …под моим руководством. И если я не потеряю сознание, а я очень надеюсь, что этого не произойдет, все у тебя должно получиться, — Антон говорил через силу, это было заметно. Он уселся прямо на землю, опершись спиной на крыло машины и откинул голову. — Пора начинать. Иначе, боюсь, мы парня потеряем. Фил, ты как?

Легкий стон был ему ответом, но вместе с тем говорил о том, что мальчишка еще жив. Он сидел, прислонившись к соседнему дереву, закрыв глаза, с гримасой боли на лице и периодически постанывал. Даже обезболивающее не помогало, хотя Максим дал ему две таблетки «кеторола», не взирая на возможные последствия воздействия столь сильного анальгетика на юный организм.

— Надо его перенести поближе, — Антон внимательно смотрел на мальчишку, ловя малейшие изменения в выражении его лица, — чтобы я мог его как следует видеть.

Егор с Максимом подошли к Филиппу и попытались его приподнять. Его глаза сразу же раскрылись от боли, и он закричал. Для этой группы людей детский крик прозвучал сто крат ужаснее, чем все крики, звучавшие рядом с ними всего несколько дней назад, крики людей, умирающих и чувствующих, что их конец ближе. Катя коротко пробормотав извинения отошла в сторону, и, судя по звукам, донесшимся из-за машины, ее вытошнило. Егор до крови закусил нижнюю губу, но, похоже, даже не заметил этого. Даша уже несколько минут сидела в машине, прижимая к себе собаку и глядя испуганно наружу сквозь стекло. И ее, и собаку Ольга благополучно закрыла в автомобиле, опасаясь, что они могут случайно помешать в ответственный момент.

— Что вы стоите? — Антон попытался крикнуть, но из его горла вырвался только стон, мало отличавшийся от того, который издавал мальчик. — Вам придется его перенести. Всего лишь несколько шагов. Потерпи, Фил. Ради Бога, потерпи.

Они с громадным трудом, стараясь не потревожить мальчика (слава Богу, он лишился сознания), перенесли его чуть ближе и положили на чистое одеяло, расстеленное Ольгой прямо на земле. Максим наклонился над ним и долго внимательно смотрел изучающим взглядом. Затем положил два пальца на сонную артерию Филиппа и прощупал пульс.

— Его сердце к счастью бьется. Но… Я, конечно, не врач, но мне кажется, что сердцебиение у него становится слабее.

— Теперь надо будет действовать быстро, — Антон, не взирая на свою рану, которая вновь кровоточила, переместился ближе к лежащему мальчугану и окинул его внимательным взором. — Максим прокали скальпель на огне.

Он внимательно смотрел, как пламя огня от зажигалки охватило сталь. Подержав его с полминуты, Макс убрал зажигалку в карман и слегка подул на лезвие, словно желая его остудить.

— Теперь делай надрез вот здесь, — опираясь на здоровую руку, Антон показал место на животе, чуть выше и в сторону от лобка. Казалось, он даже не обратил внимание, что его рана снова кровоточила. Сейчас все его внимание занимал мальчишка. — Очень прошу тебя, не бойся. Просто режь.

Максим набрал в грудь побольше воздуха и на выдохе опустил скальпель и сделал надрез в соответствии с указаниями Антона. Человеческая плоть неожиданно легко подалась под острым как бритва ножом хирурга. Края по линии надреза разошлись в стороны, обнажая зияющую щель. Максим слегка покачнулся, но скальпель из рук не выпустил. Весь мир для него сузился до этого единственного разреза. Он еще никогда не резал живого человека, и это новое, доселе неизведанное, ощущение вопреки ожиданиям, придало ему сил. Он видел только собственную руку, сжимавшую нож и вторую, пытавшуюся чуть раздвинуть края раны.

— Хорошо начал, — подбодрил его Антон, — все правильно, молодец. А теперь помоги мне увидеть его аппендикс. Это отросток кишечника, который сильно воспалился и увеличился в размерах.

— А поточнее нельзя узнать, как он выглядит? — Максим был готов взорваться. Чрезмерная ответственность за жизнь мальчика, которую он ощущал каждой порой пот, который заливал ему глаза, несмотря на прямо-таки героические усилия Ольги, вынужденной взять на себя обязанности ассистентки и беспрестанно протиравшей ему лоб платком — все это портило ему нервы. Но самое страшное: половинчатое состояние шока медленно перерастало в полноценные ощущения. Руки опускались сами собой, и лишь мысль о жизни Фила останавливала его от того, чтобы все бросить и просто уйти. Поэтому он постарался выбросить из головы все до единой мысли (в первую очередь избавившись от крысы-паники, которая уже вовсю бегала в его сознании, но пока не кусала) и вновь склонился над мальчиком. Вновь облив для дезинфекции руки водкой (и, что уж греха таить, пару раз глотнув для храбрости), Максим раздвинул края надреза. Он испытывал отвращение и ненавидел себя за это.

— Смотри слева. Слева от тебя! — Антон говорил с надрывом в голосе, выдававшим его волнение. — Ты должен его увидеть.

— Ребята. Максим, — ни тот, ни другой не придали этому голосу значения; они оба были мыслями в процессе.

— Макс! — Ольга взглянула на него, но он снова не обратил внимания.

— Попался! Ублюдок попался! Вот же он, — в пылу операции он не заметил, что уже и Антон отвлекся, перестал подсказывать и отвернулся. — Ну, теперь ты не уйдешь…

— Максим! — Ольга не сорвалась на крик, но Макс внезапно дернулся, словно получил пощечину. Он поднял глаза и недоуменно посмотрел сначала на Антона, а потом на девушку, не понимая, почему они его останавливают.

— Не надо, дружище, — Антон, превозмогая собственную боль, отполз в сторону и снова оперся спиной о ствол дерева, но перед этим ободряюще похлопал Макса по плечу.

— Я не понимаю…

— Он мертв, — голос Антона не выражал никаких эмоций, он просто сказал, констатировав факт. — Уже три минуты.

Максим огляделся вокруг, еще до конца не осознав, что же произошло. Затем перевел взгляд на свои руки — они были в крови и все еще сжимали скальпель. Резким движением он воткнул его в землю и уперся руками в колени, все еще сидя на земле. Ему хотелось либо разрыдаться, либо испустить вопль, подняв голову к небу, которое продолжало безучастно наблюдать за всем, что творилось внизу. Наконец, он предпочел второй вариант, и крик, полный боли и отчаяния, крик до хрипоты рванулся ввысь. Однако он уже не мог ничего изменить, и все осталось по-прежнему. Максим прекратил кричать, лишь почувствовав, что его голосовые связки сейчас разорвутся. Открутив пробку со второй бутылки водки (для дезинфекции прихватили две, а успели использовать лишь одну и то не целиком), он поднес горлышко к губам и сделал несколько глотков, словно не замечая, как спирт обжигает горло.

Он поднялся на ноги, сжимая бутылку в руке. После второго затяжного глотка его уже слегка покачивало. Ольга сделала попытку пойти за ним и уже открыла рот, чтоб его окликнуть, но Антон мягко остановил ее и просто покачал головой — Максиму необходимо было побыть одному. Сейчас главное было, чтобы он не начал винить себя в смерти мальчика. Остальным оставалось только ждать.

— Антон, ты не чувствуешь ничего в воздухе? — Егор внезапно принюхался, насторожившись. — По-моему горелым воняет.

— Да. Ветер сменился. Раньше он дул от нас к городу и относил дым с пожарища в другую сторону. Теперь же дует прямо на нас. Я не хотел говорить про пожар. Сначала это было не важно — если бы ветер не сменился, мы бы огонь даже не увидели. А потом стало просто не до того.

— Что будем делать теперь? — Ольга решительно вклинилась в разговор, за ее спиной с испуганным видом стояла Катя, прижимая к себе Дашу. — Надо ведь уходить…

— Знаю. Но у нас есть в запасе довольно много времени. Дадим Максиму побыть одному… У него на руках умер совсем еще ребенок. Не каждый врач спокойно сможет через это пройти, а обычный человек тем более. Будем ждать… Твое мнение, Егор?

— Я согласен. Девчата, соберите пока вещи. Антон… А черт, совсем забыл… — он кинулся к Антону, который потерял сознание. В поврежденной руке снова открылось кровотечение.

— Катя, посмотри там перекись водорода. Оля, мне нужен бинт, — сам он, отдавая распоряжения, с максимальной осторожностью распутывал кусок материи, жгутом стягивавший руку врача в районе запястья.

Он плеснул перекисью на открывшуюся рану и пару минут смотрел как жидкость пузырится на коже, смывая остатки крови. Сорвав упаковку с принесенного ему бинта, Егор крепко-накрепко забинтовал ему поврежденную руку и тихонько похлопал его по щекам, пытаясь привести в сознание. Через минуту ему это удалось.

— Что-то случилось? — Антон медленно открыл глаза и мутным взором огляделся вокруг. — Я что, был без сознания?

— Все нормально, — Егор усмехнулся. — На пару минут лишился чувств. Это у тебя от потери крови.

— Да, я знаю, — Антон застонал, пытаясь сменить позу, в которой полусидел-полулежал. — Сам как-никак врач.

— Ты сейчас нормально себя чувствуешь?

— Вроде бы нормально. В любом случае, завтра будет видно, подцепил я от волчьих клыков какую-нибудь заразу или нет. Пора собираться. Вы ведь шли на юг? Мы с Филом тоже, — он внезапно осекся, вспомнив, что его юный друг покоился невдалеке, с головой укрытый одеялом. — Кстати, нам ведь надо его похоронить. Жуткая эпидемия и так оставила после себя множество трупов под открытым небом, давайте хоть подростка предадим земле.

Яму копал один Егор. Антон попробовал копать одной рукой, но вскоре понял всю бесполезность этой затеи. Через два часа могила была выкопана. Тело Филиппа опустили вниз на веревках, и все они еще несколько минут стояли, и каждый думал о своем. Затем Егор снова взял в руки лопату и забросал яму землей. Ольга тем временем с помощью Кати сделала крест из двух более или менее прямых веток, и они водрузили его туда, где должно было находится надгробие.

Обернувшись, Антон увидел вернувшегося Максима. Тот стоял немного поодаль и молча наблюдал, словно боясь приблизиться.

— Это не твоя вина, — врач подошел к нему и положил здоровую руку ему на плечо. — Не твоя вина. НЕ ТВОЯ.

— А чья же тогда? — Макс не сбросил руку, но при этом смотрел собеседнику в глаза, и Антон готов был поклясться, что ни следа опьянения в этом взгляде не было. — Его оперировал я. Значит, и ответственность лежит на мне.

— Нет, не на тебе! — врач прокричал эти слова ему в лицо, не обращая внимания на новый приступ боли, которым отозвалась на крик рука. — На проклятой инфекции, выкосившей население нашего Богом забытого шарика, на волке, укусившем меня за руку, из-за чего я не смог оперировать самостоятельно, хотя я не поручился бы, что, оперируй я сам, итог был бы другим, на долбаном приступе аппендицита, прихватившем мальчишку в самый неподходящий момент, — на чем угодно, только не на тебе. Поэтому, во имя всего святого, перестань себя винить!

Ни один мускул не дрогнул в лице Макса, когда Антон кричал ему в лицо. Два молодых парня, за несколько последних дней превратившиеся в мужчин, они смотрели друг другу в глаза. Оба больше не произносили ни слова. Тяжелая тишина висела в воздухе не меньше минуты. Наконец, Максим тяжело вздохнул и опустил глаза.

— Мне надо побыть одному. Никто не возражает?

Возражавших не было. Егор отошел в сторону, Ольга с Катей с деланным безразличием занимались своими делами, Даша снова играла с щенком, хотя Крис периодически замирал и недоуменно косился на своего хозяина.

Максим постоял на месте несколько минут, глядя невидящим взором в пустоту перед собой. Затем отвернулся и медленно побрел в сторону города, над которым уже виднелась пока еще неясная дымка неумолимо приближающегося пожара.

Прошел час, а Макс все не появлялся. Налетавший порывами ветер доносил до путников пока еще смутный, но явно приближавшийся запах пожара. Антон несколько минут спустя уже почувствовал ухудшение самочувствия. Ему оставалось надеяться, что это было вызвано просто ослабленностью организма от потери крови. Однако как врач он продолжал опасаться заражения крови. В настоящее время это стало бы неразрешимой проблемой. Без антибиотиков они были бессильны.

Спустя еще полчаса он почувствовал, что у него сильно подскочила температура. Перед глазами все поплыло, и Антон оперся на багажник машины, чтобы не упасть. Резкое изменение состояния не укрылось от внимательного взгляда Ольги. Она подошла и пристально посмотрела на него.

— Ты себя нормально чувствуешь?

— Нормально, — соврал он.

— Что-то не похоже, — Ольга снова окинула его внимательным взором и отошла к Кате, с которой они тут же о чем-то оживленно зашептались, попеременно оглядываясь на него.

— Я правда в порядке, — Антон попытался улыбнуться. — По крайней мере, пока. Сейчас дождемся Макса и пора двигаться дальше. Я подумал, что это ваша машина, возле которой я вас увидел с утра…

— Да, наша. Но толку от нее никакого. Бензин на нуле, а автоматы на заправке не работают…

— Мы вчера ходили на заправку, — Егор так неожиданно вышел из-за дерева, что Антон чуть не подпрыгнул от неожиданности, — и нашли резервуар, полный горючего. Там, правда, крышка была неподъемная, но нам с Максом вдвоем удалось ее приподнять. Не знаю, где он сейчас… А вот и он.

Максим появился в их поле зрения, неся в руке канистру. Видя удивление на лицах всех присутствующих, он пояснил:

— Я тут мимо заправки проходил и решил, что нам понадобится бензин. Вот и набрал…

Катя подскочила к нему, обняла и звонко чмокнула в щеку, отчего у него на лице отразилось неприкрытое удивление. Он направился к машине, пока остальные собирали вещи. Заправив машину с помощью воронки, взятой в багажнике, Максим отбросил не нужную больше канистру и подошел к Антону.

— Я тут подумал, что негоже нам оставлять без внимания твою рану. Конечно, ты у нас врач, поэтому тебе лучше знать, что из этого подойдет… Я взял все подряд с полки, на которой были антибиотики. В первый раз совсем забыл про это. Что-нибудь подойдет?

Антон внимательно смотрел на названия, с трудом различая их затуманенным взором. Температура продолжала повышаться, и голова казалась странно чужой. Наконец, ему удалось отобрать несколько коробок. Отломив с пластинки из одной из них пару таблеток, проглотил их, запив водой и убрал таблетки в свой походный рюкзак, любезно принесенный ему Егором.

— Нам надо двигаться. Макс, ты был в городе. Что там?

— Полно дыма. Часть города в огне, оттуда постоянно доносится звон лопающихся от огня стекол в окнах. Там сейчас этому вселенскому пожару еды предостаточно, но нам не стоит задерживаться. Если ветер не переменится, через два-три часа здесь все будет в дыму.

— Тогда нам пора. Девчата, вы все вещи погрузили в машину? Вещи? Оружие?

— Не беспокойся, — Ольга повернулась к нему, — мы все собрали. Можем ехать.

Максим долгим задумчивым взглядом смотрел на город, с улиц которого уже начали выползать первые лоскуты дыма. Затем он обернулся и кивнул, обращаясь ко всем сразу:

— Как сказал один известный исторический персонаж, «поехали». Крис, ко мне.

На фоне заходящего солнца они покинули поляну перед заправкой, трое парней, две девушки, один ребенок и собака. Все загрузились в машину и Макс повернул ключ в зажигании. Движок «Х5» прокашлялся, пробуя бензин на вкус, и через секунду заревел ровно и мощно.

— Ребята, в путь.

Внезапно Даша соскочила с сиденья и открыв дверь машины выскочила наружу. Егор хотел кинуться за ней, но Ольга положила ему руку на плечо, останавливая, словно уже догадалась, куда направлялся ребенок. Даша сорвала придорожный лютик, непонятным образом разглядев его в дорожной пыли, а потом подбежала к могиле Филиппа и бросила цветок у самодельного креста. Через минуту она вновь вернулась к машине.

Егор вылез наружу и опустился перед девочкой на колени. Она спрятала лицо у него на плече, и детские слезы оросили его куртку. Подождав, пока их поток иссякнет, он поднял Дашу на руки и помог залезть в салон автомобиля, усевшись следом за ней.

— Егор, где он теперь? — детский голосок еще дрожал от только что выплаканных слез.

— В лучшем мире. Там, где нет болезней. Где всегда светит солнце. Где нет места слезам.

— А моя мама тоже там?

— Да, солнышко, — Ольга приобняла девочку одной рукой. — Все наши мамы и папы уже там. Пойдем.

Автомобиль взревел мотором и выехал с заправки на дорогу, вскоре скрывшись из поля зрения. А над городом продолжало подниматься красноватое зарево разгоравшегося пожара.

— Макс, как надолго нам хватит бензина? — Антон, сидевший впереди на пассажирском сиденье, отвернулся от дороги и вопросительно взглянул на водителя.

— Я залил полную канистру. Думаю, километров на триста должно хватить…

— А потом?

— Ты думаешь, что мы за три сотни километров не встретим ни одной заправки? Еще заправимся.

Колеса автомобиля пожирали дорогу, километр за километром…

Будь Макс не таким уставшим, возможно им удалось бы избежать столкновения. Но под утро, абсолютно измотанный, он стал клевать носом, ведя машину на скорости под сто километров в час. Схватка с волками прошлой ночью, напряженный прошедший день и бессонная ночь за рулем — все наложилось одно на другое. Среди ночи путешественники остановились в большом городе, но вместо того, чтобы найти себе место для ночлега, просто заправились и поехали дальше. На этот раз торопиться было некуда — они оставили пожар в сотнях километров позади, поэтому заправляли полный бак, медленно и основательно. Максим с Егором, вновь рискуя своими пальцами открывали резервуар с бензином и сначала накачивали горючего в канистру, а потом уже заправляли машину. Все это время Ольга провела рядом с Антоном, который бредил и периодически вскрикивал во сне. Высокая температура не спадала, и антибиотики не помогали. У Макса мелькнула изрядно запоздавшая мыль о том, что врач подцепил заражение от укуса волка. Он сам несколько раз подходил к нему и вглядывался в его лицо, ища признаки улучшения, но не находил их. К утру жар вроде бы спал, и Антон спокойно спал справа от Макса, надежно пристегнутый ремнем безопасности. Максим под утро, чувствуя, что засыпает, сбросил скорость до минимума, и автомобиль еле полз по дороге. Вероятно, именно низкая скорость и спасла всем им жизнь. Незадолго до рассвета Максим просто отключился. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы пропустить поворот и съехать с дороги. Автомобиль выехал сначала на обочину, затем пересек ее и врезался в пень, оставшийся от некогда могучего тополя, росшего у дороги. Хоть скорость и была невысокой, нос машины все равно смялся от удара, и из под капота повалили клубы дыма. От тряски и последующего за этим удара проснулись все. И водитель, и пассажир рядом с ним были пристегнуты — им чуть больше повезло, чем остальным. К счастью обошлось без жертв. Ольга успела моментально проснуться и схватить Дашу, сидевшую у нее на коленях, иначе ребенок кувыркнулся бы вперед, и неизвестно, чем бы это закончилось. Егор впечатался носом в мягкий подголовник водительского сиденья, а Катя с размаху врезалась носом в его плечо. Ее разбитый нос стал, пожалуй, самой тяжелой травмой в этой аварии. На этот раз им повезло.

Максим сидел, пристегнутый ремнем безопасности и ошарашено таращился в темноту перед машиной. Сна у него не было ни в одном глазу. В данный момент он сознал, что они все могли погибнуть из-за него. А ведь он мог просто прижаться к обочине и спокойно вздремнуть.

— Все живы? — он отстегнул ремень безопасности и оглянулся назад, — Травмы есть?

— Я себе нос разбила, — прогундосила Катя, зажимая нос рукой. На рукаве спортивной куртки уже осталось несколько кровяных следов.

— Прошу прощения, — в свете лампочки под потолком в салоне машины Максим казался искренне смущенным. — Кажется, я задремал за рулем.

— Все живы и это главное, давайте выберемся наружу, — Егор первым и вылез из машины, подавая пример остальным.

У Антона пульс прощупывался, но он был без сознания. Его Макс с Егором вынесли из машины на руках и усадили прямо на землю, прислонив спиной к дереву, а затем вернулись к остальным.

Автомобиль представлял собой печальное зрелище. Передний бампер был сильно вмят внутрь, из-под капота вырывался дым. Только чудом пассажиры уцелели. Будь выше скорость, они бы могли разбиться насмерть, Максим раз за разом возвращался к этой мысли, оглядывая своих спутников, взглядом задерживаясь на Кате, которая стояла, запрокинув голову, ожидая, пока кровь остановится.

— Я еще раз прошу прощения за происшедшее, — Макс решился заговорить первым.

— Не извиняйся, — Егор успокаивающе положил руку ему на плечо. — Давай лучше думать, что нам делать дальше. Я так понимаю, что поездка на машине отменяется…

— Судя по виду автомобиля, да, — Максим снова бросил на него виноватый взгляд. — Нам предстоит идти пешком, поэтому давайте разбирать вещи.

— Подожди, — Егор придержал его за локоть, — а что нам делать с…

Он мог не продолжать и даже не кивать в сторону Антона, потому что и так все было понятно. Более того, сам Антон уже пришел в себя и теперь старался по возможности внимательно следить за разговором. Было очевидно, что в его теперешнем состоянии он не мог продолжать путь, его пришлось бы буквально нести на себе. Это понимали все.

— Нам следует немного подождать, — начал Макс, — посмотреть на его состояние дальше…

— И нечего тут смотреть, — сам Антон вступил в разговор. Его внешний вид оставлял делать лучшего, но голос оставался ровным. — Я уже не жилец, поэтому вам придется оставить меня здесь…

— Нет, об этом не может быть и речи, — Максим хотел отвернуться, показывая всем своим видом, что споры тут неуместны, но следующие слова Антона заставили его повернуться обратно:

— И что вы собираетесь делать? Просидеть здесь со мной, пока все вокруг не начнет по утрам покрываться инеем? Пока не настанут холода? Ну уж нет. Вас пятеро плюс собака. Я один. Думаю данное неравенство явно не в мою пользу…

— Но…

— …и я не желаю слушать сейчас никаких «но». Не сомневаюсь, что каждый из вас, — он прервался и глубоко вздохнул, поморщившись от боли в руке, которая ни на миг его не оставляла, — сможет привести мне множество доводов и причин, по которым вы должны остаться и ждать моего выздоровления. У меня же довод один-единственный: я не могу идти, а вы не должны оставаться.

— Антон, но это же убийство чистой воды, — Ольга вступила в разговор. — Мы же тебя обрекаем на смерть, оставляя здесь одного.

— Нет, забудь об этом. Смотри на этот факт под тем углом, что на самом деле, вы просто продолжаете путь. Надеюсь, что у этого пути есть финиш, и что до финиша дойдут все. А я, быть может, еще и оклемаюсь и догоню вас, — он усмехнулся, но усмешка вышла мрачной. — Все, на этом предлагаю закончить обсуждение. Только, Максим, я попрошу тебя задержаться ненадолго. А остальным я пожелаю доброго пути.

Он долго смотрел на удаляющиеся спины тех, с кем познакомился совсем недавно, и с кем снова расставался. Затем Антон перевел взгляд на Максима, присевшего рядом с ним на корточки. Они долго смотрели друг на друга, и каждый не решался начать разговор первым. Наконец, молчание было прервано.

— Макс, — кашель прервал слова врача, — мы познакомились не так давно, но мне было приятно с тобой пообщаться. Не вини себя в том, что произошло или еще произойдет. Но я тебя очень прошу, — вновь тяжелый надрывный кашель сотряс его, — береги своих спутников. Ты самый старший. Невооруженным глазом видно, что у тебя больше опыта, чем у них. Я вот Фила сберечь так и не смог. А теперь еще и сам, похоже, отправлюсь вслед за ним.

— Антон, я…

— Нет, дослушай. Ты слышишь мой кашель. Может быть, это воспаление легких, мне хотелось бы в это верить. Потому что, если это заболевание, которое убило почти весь мир, — он снова тяжко закашлялся, — значит, инфекция возвращается. А значит… В-общем ты знаешь, какие последствия могут быть…

— Знаю.

— Вот поэтому воспаление легких было бы для меня наилучшим исходом. В-общем, я желаю вам добраться до конечной цели, какой бы она ни была. А теперь иди. Иди же!

Максим отошел на несколько шагов, остановился и вернулся обратно. Он положил свой рюкзак рядом с деревом, у которого сидел врач и достал из-за пояса пистолет, протянув его Антону.

— Обойма полная. Больше патронов у меня нет, думал, может, повезет ими разжиться в следующем большом городе. Но ладно уж, оставлю оружие тебе. Себе подыщу еще что-нибудь.

— Ты думаешь, он может мне пригодиться? — Антон сомнительно осмотрел пистолет, заглянув даже в ствол, проверив предварительно, чтобы он оказался на предохранителе.

— Теоретически может. До встречи с тобой у нас тут была веселенькая ночка. Надеюсь, у тебя такой не случится. Но ты знаешь, что делать, в случае чего, — Макс выразительно посмотрел на собеседника, и тот без труда его понял.

— Конечно, — Антон снова мрачно усмехнулся. — Не сомневайся, я знаю, что мне делать.

— Тогда прощай. Хотя, если нам повезет сегодня до заката найти машину, я обещаю, что мы за тобой вернемся. Если понадобятся антибиотики, они в моем рюкзаке, который я оставил тебе.

— Хорошо. За мной возвращайтесь, только если найдете машину сегодня.

Он не стал добавлять, что, найди они машину позднее, могло бы быть уже поздно. Антон чувствовал, как его мозг буквально кипит от высокой температуры. Он поднес руку ко лбу и тут же отдернул ее, обжегшись. Махнув рукой Максу, который молча отвернулся и ушел, он сложил руки на груди и закрыл глаза, откинув голову назад. Ствол дерева был шероховатым, но это уже ничего не значило…

Максим догонял своих спутников, постоянно ожидая звука выстрела у себя за спиной, но так и не дождался. Ольга вопросительно посмотрела на него, когда он вышел на дорогу, где, за поворотом, остальные ожидали его. Покачав головой, Макс отвернулся, продолжая вслушиваться в тишину позади. Но оттуда не доносилось ни звука. Наконец, он оторвался от своих размышлений и оглядел спутников. Их снова было пятеро. Группа уменьшилась до прежнего числа, едва успев увеличиться.

— Ну что, идем дальше? — он сам пошел вперед, словно ведя всех остальных за собой.

Снова перед ними была дорога, а позади по-прежнему царила тишина, прерываемая лишь редким щебетанием прятавшихся среди ветвей птиц. Пролесок по обеим сторонам дороги сменился настоящим лесом, и Даша боязливо косилась то в одну, то в другую сторону, крепко вцепившись в руку Егора. Солнце пока еще не успело подняться достаточно высоко, и среди деревьев залегали оставшиеся с ночи причудливые, а иногда и пугающие тени. Путь на юг продолжался.

Максим шел впереди, периодически оглядываясь. Вплоть до самой линии горизонта небо было чистым, без единого облачка. Но искал он все-таки не облака, а сизые кисти дыма. Но, вероятно, на машине они довольно сильно обогнали лесной пожар, который, что еще более вероятно, решил немного задержаться в городе, где в его распоряжении оказалось столько всего. Дыма не было видно вдали, даже когда пролесок по обеим сторонам дороги закончился, и они оказались посреди бескрайней степи, которая просматривалась не меньше чем на десяток километров вперед. Лишь потом начинались сопки и возвышенности, частично закрывавшие обзор путникам.

В районе двух часов дня Макс, наконец, разрешил сделать привал. Ольга с Катей просто попадали в траву на обочине — так их утомила бесконечная ходьба по жесткому и сильно нагретому солнцем асфальту. Егор присел на корточки, сорвал травинку и сунул ее в зубы. Даша, пожалуй, самая неутомимая из всех, играла с Крисом. Щенок, в отличие от людей, тоже практически не ощущал усталости. Всю дорогу он весело трусил у ног хозяина, иногда вдруг срываясь с места и заливисто лая, вспугивая бабочек в придорожной траве. Довольный собой, он возвращался к хозяину, или двигался за кем-нибудь еще из людей. Теперь он весело носился, пытаясь ухватить играючи ребенка за ногу, и весело при этом лаял. Максим невесело подумал, что, если бы их кто-нибудь преследовал, они бы без труда определили их местоположение, поскольку собачий лай и визг девчонки могли поднять на уши всю округу. Однако окрестности оставались молчаливы и безжизненны.

— Может, перекусим? — Егор устало повернул голову и посмотрел на старшего товарища. — С утра ничего не ели. А уже, — он сверился с часами на левой руке, — два часа дня. Этак мы и до моря не дойдем — по дороге от голода помрем.

— Хорошо, — Макс, в свою очередь, глянул на часы и тяжело опустился в траву. — Еще минут десять передохнем и затем будем готовить обед.

— Отлично, — Егор заложил руки за голову и улегся на спину; травинка перекочевала из левого уголка губ в правый. — Такие длительные пешие прогулки кого угодно утомят.

— Впереди еще очень долгий путь.

— Нам обязательно надо найти машину. Быть может, аккумулятор у нее окажется разряженным, но, ручаюсь, я смогу ее оживить.

— Ну, раз так, то все в порядке. Ну, может, наконец, поедим?

— Хорошо. Хватит валяться, пойдем за хворостом для костра.

— Слушай Макс, — Ольга подошла и мягко взяла его за руку, — а может обойдемся без горячего? У меня такое чувство, что за нами кто-то наблюдает. Тяжелое, однако, ощущение…

Максим настороженно оглянулся вокруг. Они сидели на обочине дороги, во все стороны, насколько хватало глаз, тянулась равнина, казавшаяся бесконечной. Лишь на почтительном отдалении маячил смутным силуэтом пролесок, от которого они отдалялись с каждой минутой. А вдаль, безжалостно разрезая равнину на две части, тянулась серая лента дороги.

— Кто бы это мог быть, как ты думаешь? — он повернулся к Ольге.

— Если б я знала… Но чувство неприятное, словно холодок пробегает по спине. Нам бы надо вести себя осмотрительнее…

— Думаешь, в новом мире нам следует кого-то опасаться?

Макс, вдруг, поймал себя на мысли, что с недавних пор он взял за привычку советоваться с Ольгой. Они двое были самыми старшими, потому обычно обсуждали (гораздо чаще с подачи Ольги) все вдвоем. В любом случае, он справедливо полагал, что две думающих головы значительно лучше, чем одна. И хотя привык все решения принимать в одиночку (и ответственность брать только на себя), был рад, что может хоть с кем-то обсудить, поделиться сомнениями или ожиданиями…

— Не знаю, — она окинула взглядом окружающий их залитый послеполуденным солнцем мир, лишенный привычного присутствия человека. — Но ведь логично было бы предположить, что, раз остались в живых мы, то мог остаться и еще кто-то…

— …и не факт, что этот кто-то являет собой доброе и чудесное существо, — усмехнулся Максим, заканчивая высказывание за нее — достаточно вспомнить Гарика и его приятеля, которого я подстрелил.

— Или тогда уж можно вспомнить целую стаю отнюдь не добрых существ…

— …от одного из которых ты меня спасла, — на этот раз его усмешка вышла искренней и доброй. — Я это прекрасно помню, спасибо.

— Я тебе не об этом, — щеки Ольги вспыхнули румянцем.

— А я и об этом тоже, — рука Макса мягко опустилась на ее плечи. — Но ты, разумеется, права, надо быть осторожными. Будем в городе, обязательно поищем оружейный магазин. Сейчас наше вооружение оставляет желать лучшего. Тем более после того, как я отдал свой пистолет Антону.

— Пойдем обедать, — она мягко убрала его руку со своего плеча, чем вызвала его удивленный взгляд.

— Хорошо, иди, ешь. А я пока осмотрюсь вокруг, вдруг кого-нибудь увижу.

Ольга протянула ему свой пистолет, который он засунул за пояс. Поблагодарив ее кивком, Макс вернулся на дорогу, всматриваясь попеременно, то в одну, то в другую стороны. Окружающий мир по-прежнему оставался безмолвным…

Когда Антон остался один, первой его мыслью было застрелиться сразу. Он даже успел поднести пистолет к виску… Вовремя сообразив, что звук выстрела привлечет внимание его спутников, ушедших пока недостаточно далеко, он убрал оружие и стал смотреть на небо…

Очнулся он уже в сумерках, и только очнувшись, понял, что был без сознания. Жар спал, и головокружение пока не беспокоило. Но Антон, как врач, не тешил себя ложными надеждами. От клыков волка он все-таки подцепил какую-то инфекцию, вероятно, заражение крови, поэтому теперь его жизнь зависела от антибиотиков и от крепости его организма. Зная, что с наступлением ночи высокая температура вернется, он порылся в оставленном ему рюкзаке, достал пачку антибиотиков, и выпил сразу три таблетки, забив их водой из бутылки. Передозировка сильными лекарствами тоже могла убить его, но все-таки такая смерть представлялась ему более милосердным исходом, чем погружение в бездну забытья, когда во всем теле чувствуется жестокая ломота, а голова словно и не принадлежит остальному телу.

Впрочем, таблетки его не убили, и к наступлению темноты Антон был еще жив. У него оставалась крохотная надежда, что Максим обнаружил брошенный кем-нибудь автомобиль, и в данный момент его спутники уже возвращаются за ним. Вот еще несколько минут, и он услышит вдалеке звук, ставший редкостью в последнее время — звук работающего двигателя.

Жар постепенно возвращался, и Антон чувствовал, как головокружение словно затягивает его в тугую спираль. И вместо звука работающего мотора он услышал совсем другой звук. Ночную тишину прорезал волчий вой. Антон схватился за пистолет и еще раз проверил, снят ли он с предохранителя, смутно при этом осознавая, что, в случае если волки решат полакомиться им, он мало что сможет им противопоставить. А кроме того, он допускал где-то в глубине души мысль, что вой является лишь плодом его бреда, вызванного высокой температурой. Эта мысль была разрушена уже через минуту, когда в темноте мелькнула одна пара глаз, затем еще одна и еще… Хищники растянулись цепью, отрезая человеку возможные пути к отступлению. Им и в голову не приходило, что человек не сможет от них убежать, что он просто не в том состоянии, чтобы бежать куда-либо.

В темноте раздался щелчок затвора, это Антон дослал патрон в ствол. Затем его лицо на мгновение осветила вспышка, и раздался звук выстрела. Ответом ему был визг раненого животного, а затем жуткий злобный вой остальной стаи. Волки медленно и осторожно приближались к человеку, видимо, догадавшись, что он не сможет никуда от них деться. Вскоре первые два зверя были шагах в десяти от него. Они же первыми и легли с простреленными черепами, когда Антон просто молча поднял пистолет и дважды спустил курок. Головокружение временно унялось, а высокая температура не повлияла на меткость стрелка. Вся стая вновь синхронно взвыла. Они рассчитывали полакомиться человечиной, а их вместо этого угостили свинцом. Некоторые хищники предпочли отойти в сторону и лишь наблюдали с почтительного расстояния, как еще один волк попытался поймать удачу за хвост. Это был крупный зверь, лишь немного уступавший вожаку стаи в размерах. Коротко разбежавшись, он прыгнул на человека, с его клыков капала слюна, он предвкушал, что сейчас его мощные челюсти сомкнутся на шее человека. Он представлял мягкую податливость человеческого тела, особенно шеи… Его ждало горькое разочарование. Раздался выстрел и серое тело, не издав ни единого звука, рухнуло в траву. И это падение вся стая тоже проводила воем. Волки остановились. Слишком дорого доставался им этот человек. Хотя отступать звери тоже не собирались. Против них был один-единственный противник, у которого изначально был вид легкой добычи. Теперь же легкая добыча представлялась вовсе не такой легкой. Несколько хищников уже лежали на земле, не проявляя признаков жизни. Это заставляло задуматься.

И тут Антон допустил ошибку. Может, виной тому было затуманенное инфекцией сознание, а быть может, ангел-хранитель молодого врача решил взять небольшой перерыв. В обойме пистолета, переданного ему Максимом, оставалось пять патронов. Подняв оружие, Антон пять раз выстрелил, целясь в темноту. Ему стоило поберечь патроны в обойме, подождать — ведь звери неминуемо отступили бы, видя жесткий отпор. Но он не стал ждать, и, судя по визгу, не все выстрелы пропали впустую. Только очередное нажатие курка отозвалось лишь сухим щелчком. Пистолет был разряжен. Человек потянулся за рюкзаком — там еще лежала коробка с патронами. И она была практически полной. При желании и с определенной долей везения он смог бы отбиваться от хищников хоть всю ночь. Ему нужна была всего лишь минута, чтобы перезарядить оружие…

Хищники ему не дали этой минуты. Человек перестал стрелять по неизвестной причине, но главное, что перестал. И стоило воспользоваться этой паузой. Стая оставалась на расстоянии, но, заряжая пистолет, Антон услышал злобное рычание у себя под ухом. Подняв глаза, он встретился взглядом с крупным хищником, который внезапно вышел из-за дерева, на которое опирался он сам. У врача не было ни малейшего шанса закрыться от этих мощных челюстей, способных, быть может, перегрызть и стальную проволоку. С тихим рыком волк вцепился ему в горло. У Антона мелькнула последняя мысль, что скоро он встретится со своей Юлей. Затем из его вскрытой звериными клыками сонной артерии мощным фонтаном брызнула кровь, и наступила темнота.

Торжествующий вой огласил пролесок. Звери бросились на человека, который больше не мог оказать сопротивления, разрывая его тело на куски. Для Антона путь закончился.

Максим перевернулся с боку на бок и проснулся, бессмысленно таращась в темноту. Что-то его разбудило, какой-то кошмар. Но сейчас он уже бодрствовал, и остатки страшного сна быстро оставляли его, но что-то не давало покоя. Он встал на ноги, и направился к машине.

Недалеко от места, где они встали лагерем, Егор приметил автомобиль, мимо которого Максим прошел, даже не обратив ни малейшего внимания, просто его не заметив. В этом месте дорога снова проходила на естественном возвышении, а машина скатилась вниз и была частично прикрыта кустами, росшими вдоль дороги. Если бы не наблюдательность Егора, никто из них ничего бы не заметил, поскольку сумерки уже уступали место ночной темноте.

Находка оказалась довольно потрепанной «десяткой». На левом боку была большая вмятина — похоже было, что машина не сама съехала с дороги, а ее столкнули, причем довольно грубо. Самым сложным было выкатить ее обратно на дорогу, хотя до асфальта от того места, где стоял автомобиль было не больше пятнадцати метров. Выбиваясь из сил, надрываясь, они все-таки вытолкали машину наверх. Еще предстояло ее завести. Ольгу Макс посадил за руль, а сами они с Катей и Егором, приложив немало усилий, толкали машину до ближайшего спуска. По наклонной части дороги «десятка» поехала сама. Уже почти в конце спуска оставшиеся на гребне дороги, наконец, услышали так порадовавший их звук. Мотор машины натужно, но взревел. И вскоре Ольга, развернувшись внизу, подъехала к своим спутникам, буквально сияя от счастья. Теперь у них снова был автомобиль, а судя по показателям на приборной доске, бензина в нем было не меньше половины бака.

Максим порывался сразу поехать назад за Антоном. Даже при невысокой скорости в темноте ему бы понадобилось не более трех часов, чтобы обернуться. Но он был остановлен возражениями своих спутников. Никто не был против, чтобы забрать врача с того места, где они его оставили. Однако темнота могла скрывать множество опасностей. Поэтому большинством голосов было решено подождать до утра.

— Пойми ты, — убеждала его Ольга, — ты в темноте можешь просто-напросто не заметить поворота и съехать с дороги. Обратно вернуть машину у тебя в-одиночку уже не получится. Будешь возвращаться пешком? И когда нам тебя ждать? Явно не к утру. Тебе следует учесть, что ты оставляешь нас одних. Из мужчин остается только Егор. Ты рискуешь не только своей, но и нашими жизнями.

В-общем тогда им удалось его убедить. Но не теперь. Максим стоял на дороге и осматривал равнину. Она тонула в темноте, которую больше нельзя было назвать бесшумной. В траве тихо перекликались сверчки, придавая темной ночи некоторую таинственность. Больше ни один звук не нарушал эту симфонию в исполнении насекомых, поэтому Макс вздрогнул от неожиданности, когда у него за спиной раздался голос бесшумно подошедшей Ольги:

— Ты все-таки хочешь сейчас поехать назад, — было сложно определить, спрашивает она или утверждает, шепот скрывал оттенки интонации.

— Да. Не знаю. Что-то меня разбудило, что-то, что я увидел во сне. Что-то страшное. Вдруг мы просто теряем время?

— А что такое ты увидел во сне? Что могло тебя напугать?

— Я не знаю. Это было… у меня не получится выразить словами…

— И не надо, — Ольга подошла и прижалась к нему всем телом. — Если ты решил ехать, то поезжай. Только пообещай, что вернешься.

— Конечно, обещаю.

Они несколько минут стояли в-обнимку, каждый думая о чем-то своем. Наконец, Ольга первая нарушила тишину:

— Ты знаешь, я спала с Егором… — она говорила так, словно совершила нечто ужасное и теперь признавалась в этом. — В ту ночь мне это было очень нужно, почувствовать мужчину. Я знаю, он младше меня, совсем еще мальчик, но и Артем, с которым мы начинали путешествие, был не намного старше него. А мне просто нужно было, чтобы мужчина меня любил…

— Зачем ты мне это рассказываешь, Оля? — Макс смотрел на нее удивленным взглядом, подспудно догадываясь, к чему она завела этот разговор.

— Я просто хочу, чтобы ты это знал, — она опустила глаза, он увидел это даже в темноте, и голос ее стал звучать глуше. — потому что ты — единственный мужчина, к которому меня влечет.

Он потянулся к ее губам, пытаясь поцеловать, но был остановлен. Она приложила указательный палец к его губам и отрицательно покачала головой. Максим был вынужден сделать шаг назад, чтобы скрыть охватившее его возбуждение. Он не хотел, чтобы Ольга это почувствовала. Это могло бы разрушить хрупкий миг откровенности между ними.

— Я буду с тобой, — она говорила еще тише, и ее тихий шепот был едва различим на фоне стрекота сверчков, — но лишь когда ты вернешься, и когда мы все будем в безопасности.

— Ты думаешь, в этом мире мы вообще можем когда-нибудь быть в безопасности? — в голосе Максима послышался сарказм, за который он сам же себя и укорил.

— Не знаю. Но от всей души на это надеюсь. А теперь езжай, и будь осторожен.

Он уселся за руль и повернул ключ в зажигании. Мотор сначала возмутился, но через пару секунд заработал. Они расположились недалеко от того места, где нашли машину, поэтому по-настоящему ее заводила только Ольга. Впрочем, судя по звуку, двигатель постепенно восстанавливался. При всей нелюбви Макса к отечественной автомобильной промышленности, он вынужден был признать, что «десятка» — далеко не самый плохой ее представитель. Дав для верности сначала передний, потом задний ход, Макс вдавил педаль газа в пол и скоро скрылся вдали. Спустя мгновение перестал доноситься и шум двигателя. Снова лишь сверчки нарушали окружающую тишину. Ольга постояла на дороге, вглядываясь в темноту в направлении уехавшей «десятки», а затем вернулась к остальным и закуталась в одеяло. Хоть лето и выдалось жарким, ночи уже становились довольно холодными, напоминая о неминуемом приближении осени. Она и сама не заметила, как заснула. Ее разбудил шум двигателя. Раскрыв глаза, Ольга увидела, что рассвет уже в полном разгаре, и над линией горизонта уже появилось ярко-пурпурное полукружие солнечного диска. Она потянулась после сна, обнаружив, что чувствует себя действительно отдохнувшей и поднялась, сразу кинув взгляд на дорогу.

Максим только что вылез из машины. Вид у него был не только уставший, но и донельзя мрачный. В ответ на вопросительный взгляд Ольги он лишь покачал головой и жестом показал, что ему пока не стоит докучать вопросами. Да и то, что он приехал один, уже давало ответ на один из главных вопросов. Ольга была уверена, что, будь Антон даже при смерти, в горячке, истекал бы кровью, Макс все равно привез бы его. Раз приехал один, значит, вести было некого. Проходя мимо, он подтвердил ее мысль одним-единственным словом:

— Волки.

Лишь за завтраком, когда все уже проснулись и засыпали Макса вопросами, он смог более или менее вразумительно рассказать им о том, что, по его мнению, произошло. Приехав на то место, где они оставили Антона, он наткнулся лишь на человеческие останки и несколько волчьих тел. От самого врача, не считая обрывков одежды, осталось немногое. Избежала волчьих клыков, пожалуй, только обувь. Забрав свой рюкзак и пистолет, Макс сел в машину и вернулся к своим спутникам. Точнее, сначала он проехал по дороге еще около сотни километров назад, чтобы посмотреть, далеко ли продвинулся пожар, с тех пор как они ушли у него из-под носа. Город вдали был в огне, но, судя по всему, огонь не собирался двигаться дальше. В любом случае, они его опережали намного.

— Макс, что мы будем делать дальше? — Егор поднялся из-за импровизированного стола, вопросительно глядя на своего спутника; Макс давно уже убедился в том, что его воспринимают за старшего в группе.

— Вон там, — Максим махнул рукой на восток, — в двух километрах Волга. Дорога теперь на многие километры идет вдоль нее. Сгоревший город, где мы были, это Сызрань. Следующий город прямо у нас на пути, это Хвалынск. Он далеко не такой крупный, но я рассчитываю пополнить там наши запасы оружия. Из действительно больших городов дальше будут Саратов, а затем Волгоград. Вот от Волгограда я предлагаю свернуть с этой дороги на другую. Иначе мы придем на Кавказ, а в горах нам делать нечего, тем более, что осень не будет задерживаться и в горы придет раньше. За Волгоградом сворачиваем на ростовскую федеральную трассу и едем по ней. Дальше будет легче, даже если мы выберемся туда только к осени. За Ростовом уже Азов, а за ним и черноморское побережье. Там климат на нашей стороне. Если доедем, то уж смерть от обморожения нам точно не грозит.

— А что у нас потом? Турция? Израиль? Африка? — Ольга внимательно смотрела на Макса, не опуская взгляд.

— Потом будет видно, — он махнул рукой, показывая, что не собирается продолжать разговор, и уселся на землю, еще мокрую от утренней росы. — Лично я продолжаю путь на юг по только что мною описанному маршруту. Если у кого-то есть другие идеи, он может продолжать идти туда, куда захочет, хоть в Сибирь.

— Не психуй, Макс, — Егор поднял руки в миротворческом жесте, — здесь ведь никто не против идти с тобой. Вот лично я с тобой полностью согласен. В центральной полосе России мы не выживем зимой. Ни электричества, ни отопления — шансов у нас ни малейших.

— Я тоже так думаю, — подала голос Катя.

— Ну а я тем более, — Ольга многозначительно посмотрела на Максима, но он не придал этому взгляду особого значения.

— Тогда, если позволите, я бы вздремнул пару-тройку часов, — он улегся на одеяло, накрывшись второй его половиной, — а то не спал всю ночь.

Уже через несколько секунд он спокойно спал, провалившись в сон, едва закрыл глаза. Остальные разошлись, кто куда, однако, не решаясь отходить далеко от места своей стоянки. Егор отошел дальше всех, отправившись в лесопосадку невдалеке, чтобы набрать хвороста. Ольга с Катей взяли Дашу за обе руки и побежали в поле, собирать одуванчики. Только Крис остался рядом с хозяином. Он обнюхал все вокруг, а затем подошел к месту, где безмятежно спал Максим, и уселся на задние лапы, охраняя спокойный сон человека. Солнце продолжало медленно двигаться по небосклону, совершая свой обычный круг.

Проснулся Макс уже в сумерках. Заметив, что начало темнеть, он рывком поднялся и огляделся вокруг. Небольшой костер спокойно горел неподалеку, треща сухими ветками. Около него сидели на корточках девушки, тихо переговариваясь о чем-то своем. Он протер глаза руками и огляделся снова, но не увидел ни Егора, ни ребенка. Ольга оглянулась, заметила, что он проснулся и подошла к нему, оставив Катю сидеть у костра и ворошить угли длинной веткой.

— Мы решили дать тебе поспать подольше, — она присела возле него и легонько поправила сбившуюся челку. — Лучше уж ты отдохнешь подольше, чем будешь спать за рулем…

— Где Егор? Где Даша?

— Не беспокойся, — она успокаивающе положила руку ему на плечо, — девочка спит в машине, рядом с ней Крис, уж если что, он ее защитит, или, по крайней мере, поднимет тревогу.

— А Егор?

— Он взял ружье, оставленное Антоном, уж не знаю, когда он успел его прихватить, и отправился охотиться. Сказал, что ему до чертиков надоели эти не портящиеся консервы.

— Охотиться пошел? Один? В сумерках? — Максим вскочил на ноги. — Он совсем с ума сошел?

Словно в подтверждение его слов издалека до людей донесся выстрел. Крис встрепенулся и встал в стойку. Катя испуганно оглянулась на Ольгу и Макса, но ни слова не сказала. Больше выстрелов не последовало. Максим кинулся к машине и достал из бардачка пистолет, который он нашел в траве, вернувшись за Антоном. Проверив, заряжено ли оружие, он подошел к Ольге.

— Сядьте поближе к огню. В случае чего, хватайте горящие ветки, если увидите волка. Хищник никогда не подойдет к человеку, если у него в руках огонь. Я пойду осмотрю окрестности, может, Егора встречу…

— Не стоит, — голос раздался из темноты так неожиданно, что даже Макс вздрогнул, а к костру едва ли не вразвалочку подошел Егор, гордый своей добычей — в руке он нес тушку зайца, ружье болталось за плечом. — Вот он я.

Первым делом Максим хотел влепить своему более молодому спутнику хорошую оплеуху. Это же надо было додуматься покинуть лагерь, пока он спал, и оставить его без мужской защиты. Потом, здраво рассудив, что парень хотел все-таки поступить как лучше, он подошел к нему и внимательно посмотрел в глаза.

— Больше так не делай, — тон его был серьезным, но не грубым, в конце концов, ничего страшного не случилось.

— Ладно, командир, — Егор протянул ему подстреленного зайца, — не злись. Сам не знаю, что на меня нашло. Зайца сумеешь приготовить?

— Девчатам отдай, — Макс отошел к машине и вернул в бардачок пистолет, к счастью он ему не пригодился.

Ольга в течение нескольких минут умело разделала тушку, и вскоре над костром повис сводящий с ума аромат жарящейся зайчатины. Набрав веток подлиннее и поровнее, Максим смастерил из них импровизированный вертел и теперь на нем доходило до готовности настоящее свежее мясо.

— Ну давай, герой, — Макс повернулся к Егору, который после возвращения выглядел довольно хмуро, всему виной был краткий диалог со старшим товарищем; он смутно понимал, что поступил неправильно и корил себя за это, — рассказывай.

— Что рассказывать? — Егор повернулся к нему, в глазах разве что не сквозило отчаяние.

— Как на охоту сходил рассказывай, — Максим весело подмигнул ему. — И не вешай нос. Все нормально. Я не хотел тебя ругать.

— Ну значит так… — Егор набрал в грудь побольше воздуха. — Ушел-то я еще засветло, девчата подтвердят. Решил обойти лагерь, осмотреться. Здешним лесам до брянских далеко. Одна лесополоса в паре километров. Вот раньше лес шел по обе стороны дороги, а сейчас даже хвороста набрать и то, пусть и небольшая, но проблема. В-общем, дошел я до пролеска, ничего и никого там не увидел, и подумал уже обратно отправляться — уже сумерки начали сгущаться, когда невдалеке увидел чью-то нору. Хоть я в деревне последние годы прожил, а чья нора, определить не смог. Ну уселся за деревом и стал ждать. Как он меня не заметил, не знаю…

— Кто? — Катя ловила каждое слово из его рассказа.

— Ну как кто? Заяц, конечно. Вот тот самый заяц, который сейчас на костре готовности ожидает… Так вот, как он меня не заметил, сам не знаю. Я ж и затвор у винтовки передернул, мне самому показалось, что шум был такой, как будто граната в двух шагах разорвалась, а может, мне это просто от волнения померещилось. Ну вот, он, смотрю, в нору свою собирается забраться. Я, значит, приклад к плечу и как пальну. В темноте видно плохо было, но я потом понял, что пуля ему точнехонько в загривок угодила. Мне потом еще пришлось минут пять наблюдать как он умирал. Ну не поднималась у меня рука его добить. Тяжелое это было зрелище. Он, бедный, сначала лапками сучил, потом перестал, только дышал натужно. Ну а потом и дышать перестал. Я его за уши и в лагерь. У него еще пару раз нижние лапы дернулись, так я его аж чуть не выпустил из рук — так перепугался от неожиданности, думал, что он живой еще. Наверное, рефлекс просто был…

— Ну ты охотник, — Макс подошел к Егору и хлопнул его по плечу. — Молодец. Хотя, конечно, зря один пошел. А если бы вместо зайца кто другой оказался бы?

— Ну тогда я, наверное, здесь не сидел бы, — он судорожно передернул плечами и повернулся к Кате. — Посмотри, может, там мясо готово уже.

— Молодец, — Макс понял, что разговор этот его спутник продолжать не хочет. А кроме того, парень проявил себя молодцом, раздобыл им ужин. Так что ругать его было не за что. — Я зря начал тебе высказывать. Признаю свою вину.

Он отошел к машине и стал перебирать вещи с занятым видом, поэтому не заметил, как сзади подошла Ольга, поэтому вздрогнул, когда она положила ему руку на спину.

— Ты правильно сделал.

— О чем ты?

— Я про то, что ты смог извиниться.

— Я вроде бы не извинялся…

— Ты знаешь, — Ольга усмехнулась, — если мужчина признает свою вину перед другим мужчиной, это можно приравнять к извинениям. Вы, мужики, все такие странные.

Максим повернулся и внимательно посмотрел на Ольгу. Хотя она стояла почти вплотную, так что он мог чувствовать запах ее тела, такой манящий, буквально дурманящий его, выражения ее лица он не видел — темнота вокруг царила кромешная, свет от небольшого костерка сюда не доходил. Сейчас Макс в очередной раз осознал, как сильно он хочет эту женщину. Никогда еще ни к одной женщине на свете его не влекло так страстно. Но он все еще помнил ее слова о том, что они будут вместе, когда вся их маленькая группа будет в безопасности. Он еще усомнился в том, будут ли они когда-нибудь в абсолютной безопасности. Тем не менее, ее слова, Макс воспринимал их как обещание, прочно засели в его памяти. Однако так тяжело было сдерживать себя…

— Посмотри, не готово ли мясо, — он довольно невежливо отвернулся обратно к машине.

— Хорошо, — Максим не смог увидеть в темноте, какое выражение лица было у девушки, когда она отвернулась и отправилась обратно к костру.

Коря себя последними словами за непонятно откуда взявшуюся робость, он в который раз достал из бардачка пистолет и проверил, заряжен ли он и стоит ли на предохранителе. Убедившись и в том, и в другом, он разбудил Дашу, и вдвоем с ребенком они вернулись к остальным. Пока они шли, Макс принял решение дать группе небольшой отдых этой ночью. Они все были жутко измотаны, и отдых им был необходим. А еще на следующий день им готовился небольшой сюрприз, о котором он никому не хотел говорить. Сюрприз был им обнаружен не так уж далеко от лагеря, когда он ездил за Антоном, в надежде найти его живым и здоровым, и планировался на завтрашний день.

После ужина из машины достали одеяла. Путники устраивались, кто-где прямо в траве. Хорошо, что одеял хватило на всех — ночью становилось довольно прохладно. Макс вызвался дежурить первым. Взяв ружье, с которым Егор ходил на охоту, он поворошил угли в костре, добавив несколько сухих веток, чтобы не дать костру погаснуть за ночь, а затем уселся на краю освещенной зоны. Вскоре все в лагере, кроме него самого, спали. Вокруг царила тишина, нарушаемая только стрекотом ночных цикад…

Максим спал почти весь день, поэтому не стал будить среди ночи Егора, чтобы тот сменил его на посту. Поэтому когда на востоке появилась светлая полоска, которая вскоре должна была приобрести пурпурный, а потом золотистый, цвет, он решил пройтись вокруг их лагеря, чтобы осмотреться. Через минуту ноги у него были насквозь мокрыми от утренней росы. Неподалеку от места, где они ночевали, равнина полого спускалась к Волге. Прибрежная низина сейчас тонула в легкой предрассветной дымке. В чистом воздухе даже с расстояния в два километра до него доносился тихий, ласкающий слух плеск волн. Дождавшись, когда рассветет, он разбудил Егора, вручил ему ружье, а сам отправился на берег. Машину брать не стал — шум двигателя мог всех разбудить.

Через полчаса Максим вышел к воде. Великая русская река спокойно несла свои воды мимо него. Раздевшись и разувшись под последним деревом, он с разбегу залетел в воду, подняв тучи брызг. Проплыв полсотни метров туда-обратно, он вышел из воды, стараясь пригладить мокрые растрепанные волосы, а затем уселся под деревом и спокойно закурил.

Это и был его сюрприз остальным. Возвращаясь от того места, где они оставили Антона, Макс вспомнил, что они находятся неподалеку от Волги и свернул к реке. И тут он обнаружил, что берег почти напротив лагеря очень пологий, а не обрывается в воду, как на многие километры вверх по течению. Он искупался в темноте, а затем подождал, пока волосы высохнут, чтобы сюрприз не был раскрыт раньше времени, и отправился в лагерь. Максим уже тогда решил, что обязательно свозит своих спутников на этот небольшой природный, пусть и не песчаный, но пляж.

Вот и сейчас, дождавшись, когда еще ярко-красный солнечный диск появится за Волгой над линией горизонта, он собрался, еще раз пригладил пока еще влажные волосы, и вернулся обратно к остальным. Дорога в лагерь заняла не меньше получаса, и пока он добрался обратно, солнце уже полностью выплыло из-за горизонта. Утро было в самом разгаре. Макс прикинул, что надо дать время воде нагреться посильнее на солнце. В планах у него было отвезти спутников на берег к полудню. Вернувшись к остальным, он увидел, что Егор и Катя уже вовсю готовят завтрак. Даша как всегда играла с Крисом — похоже, ни ей, ни щенку не могли наскучить эти игры. Спала только Ольга. Максим с улыбкой подошел к месту, где она спала, укрывшись двумя одеялами — Катя, проснувшись, позаботилась — он уселся рядом и, сорвав былинку, пощекотал девушке под носом. Забавно сморщившись, она, не просыпаясь, с легким вздохом отвернулась. Улыбнувшись, Макс уселся с другой стороны и снова пощекотал. Сначала Ольга сделала попытку просто отмахнуться от чего-то, что так назойливо мешало ей спать. Наконец, травинка прикоснулась к ее щеке, и девушка тут же сквозь сон довольно сильно хлопнула по ней ладонью. Пощечина вышла чувствительная, и Ольга тут же проснулась и сразу увидела перед собой улыбающегося Максима.

— Тебе заняться нечем? — сердито буркнула она, пытаясь снова отвернуться, однако это ей не удалось — Макс схватил ее за плечо и удержал от разворота.

— Ну уж нет, подруга, — он добился того, что она оставила попытки вновь погрузиться в сон и убрал руку, — вставай, лежебока. Утро уже.

— И что с того? Это какое-то особенное утро? — ее сварливый тон был напускным, и они оба прекрасно это понимали.

— Да, Ольга, сегодня самое что ни на есть особенное утро. Хотя пока оно ничем не отличается от предыдущих и вряд ли будет сильно отличаться от последующих. Сегодня был чудесный рассвет, очень жаль, что ты его пропустила.

— А вот мне ни капельки не жаль. Я, наконец, смогла более или менее нормально выспаться. Точнее выспалась бы, если бы не некоторые…

— Вставай уже, — Максим встал на ноги, глядя на нее сверху вниз. — Помоги молодежи приготовить завтрак.

— А почему это вы, сударь, не соблаговолите им помочь? — она уже поднялась и теперь стояла рядом, задорно глядя на него. — Или у вас много других дел?

— Да нет у меня никаких особенных дел. Но если кое-кто перестанет, наконец, спорить и возмущаться, а поможет с завтраком, ее, как и остальных, ждет сюрприз.

— Неужели? И большой он, этот сюрприз?

— Зависит от полноты восприятия. Все, иди и помоги с завтраком.

— Хорошо-хорошо, господин начальник, как скажете, — Ольга сделала неловкую попытку иронично козырнуть и бойко направилась к Егору с Катей. — Ну что, молодежь, признавайся, в чем пригодится моя помощь.

Макс проводил ее веселым взглядом. Она даже не стала уточнять, что за сюрприз может ждать ее и других. Просто приняла информацию к сведению. Теперь можно было и пройтись, пытаясь нагулять аппетит. Прогулка на свежем воздухе должна была этому поспособствовать. Свистнув Криса, который моментально примчался, он взял из бардачка пистолет, засунул его за ремень и направился в сторону пролеска, набрать побольше хвороста, хотя он не собирался особо долго задерживаться на их нынешнем месте. Откровенно говоря, он планировал отправиться в дальнейший путь сразу после сюрприза.

Вернувшись и убедившись, что все позавтракали, Максим призывным жестом показал всем усаживаться в машину. «Десятка» завелась с пол-оборота (с каждым разом стартер срабатывал все лучше и лучше), и вскоре они уже ехали на восток. Все кроме него вопросительно смотрели по сторонам и друг на друга, но вопросов пока не задавали. Впрочем, времени для вопросов у них не было. Ехать надо было всего два километра. Когда впереди заблестела на солнце вода, до Ольги, наконец, дошло, что за сюрприз приготовил им Максим. Она завизжала и бросилась ему на шею.

— Тише ты, — он со смехом шутливо отбивался. — Ты же мне обзор загородила. Ну что, товарищи путешественники, я надеюсь, все умеют плавать?

— Егор, а это как? — Даша робко подала голос; говорила она так редко, что все сразу замолчали, давая ей возможность сказать. — Я не знаю, как я могу плавать.

— Ничего, милая, — Егор вылез из машины и помог выбраться ребенку. — Пойдешь в воду со мной, я буду тебя держать. Макс, а здесь глубоко?

— Метров на пятнадцать от берега тебе будет по колено, а дальше дно полого спускается. Я случайно нашел это место и решил вас сюда обязательно свозить.

— Это ты правильно придумал, — Ольга уже скидывала с себя одежду. — Кстати, я надеюсь в новом мире никто не посмотрит на меня косо, если я буду купаться в нижнем белье? О купальнике я как-то и не позаботилась.

— Думаю, никто не посмотрит косо, даже если вы, сударыня, полезете в воду в чем мать родила.

— Ну уж нет, благодарю покорно. Между прочим, среди нас дети, если, конечно, ты этого еще не заметил.

— Лично я собираюсь прыгнуть в воду прямо в одежде. И искупаюсь и постираюсь сразу, — Егор с разбегу бросился в воду. За ним сразу последовали и Ольга с Максимом. Катя осталась на берегу, держа Дашу за руку. Она не слышала шагов у себя за спиной. Лишь в последний момент ей вдруг нестерпимо захотелось обернуться, но затем она ощутила мощный удар по затылку. Все поплыло перед глазами, и она потеряла сознание…

Никто не заметил отсутствия девушки и ребенка, пока Егор, смеясь и отплевываясь, не выбрался из воды на берег. Ему сначала не показалось странным, что тех, кто остался на берегу, не было видно. Он решил, что они отлучились по естественному зову природы. Однако одна минута сменяла другую, а девчата все не появлялись. Егор уже совершил небольшую пробежку, бегло оглядев окрестности. Присутствия Кати и Даши поблизости не ощущалось. Теперь он серьезно забеспокоился. Бегом вернувшись, он закричал Максиму, зовя его на берег.

Макс не задал ни одного вопроса, он не сказал вообще ничего. Только так же, как и Егор, осмотрел место, где они остановились перед купанием. Земля на берегу была мягкая, и он в течение нескольких минут, показавшихся Ольге бесконечно долгими, ползал на коленях по земле, высматривая хоть малейшие признаки девушки и ребенка. Наконец, устало вздохнув, Максим поднялся на ноги и утер пот со лба. Пальцем он указал вниз на что-то, чего Егор разглядеть не мог.

— На что ты мне показываешь?

— А что ты здесь видишь?

— Ничего, следы какие-то…

— Не какие-то, а явно человеческие. Я, конечно, не следопыт, но я даже больше тебе скажу. Это следы мужские, судя, по крайней мере, по размеру. Причем, мужчина не был обут. А может, он даже был не один… — он еще раз внимательно осмотрел все следы поблизости. — Да, их, скорее всего, было двое.

— Ну следы и следы. Чего ты в них нашел особенного?

— Скажи, Егор, какова вероятность того, что в более чем ста километрах от ближайшего населенного пункта, в мире, где, похоже, не осталось практически никого, на диком пляже отпечатываются весьма свежие следы двух босых мужчин? Лично я считаю это маловероятным. Кроме того, появление этих следов, я в этом не сомневаюсь, самым тесным образом связано с исчезновением двух наших спутниц, одна из которых совсем еще ребенок.

— Не заводись, Макс.

Я вовсе не завожусь, просто пытаюсь представить ситуацию. Приблизились к девчатам бесшумно, иначе мы хоть что-нибудь услышали бы. Та же Даша даже нас боится, не говоря уж о незнакомцах. При всей ее задержке в развитии, она, думаю, подняла бы визг, который мы услышали бы даже с расстояния в километр. Допускаю, что ей успели зажать рот. Тогда почему не кричала Катя? — он огляделся вокруг и вдруг взгляд его упал на что-то в густой траве. — Понятно, — Максим поднял из травы ржавый обломок трубы. — Вот почему не кричала Катя. Господи, я надеюсь, что она еще жива.

Егор взял у него кусок трубы и провел по нему рукой. На ладони остались свежие следы крови и волос. Удар наносился сзади и очень сильно, чтобы жертва гарантированно лишалась сознания.

— Я надеюсь, ей не проломили голову…

— Я тоже, — Макс передернул затвор пистолета и бросился к машине. — Оставайтесь здесь. Они не могли уйти далеко. Может, мне еще повезет, и я их догоню…

— Ну уж нет! — Ольга рванулась за ним к машине и уселась на пассажирское сиденье. Егор устроился сзади. — Я, конечно понимаю, что ты герой, и все такое. Но неужели ты хочешь оставить нас с Егором там, где шляется не пойми кто, да еще и босиком? Мы поедем с тобой, иначе ты рискуешь потерять еще и нас.

— Но я рискую, и если мы поедем вместе…

— Так тем более не о чем сейчас спорить. Не будем терять времени. Поехали.

Они ехали по дороге, смотря по сторонам. Пейзаж за окном автомобиля не менялся. Леса остались далеко позади, по обе стороны от дороги тянулась бескрайняя степь. Любое движение в степи было бы замечено, но ни малейшего движения не было. Уже около получаса они ехали вперед и вперед, и Максим уже начал сомневаться, а правильно ли они сделали, поехав по дороге. Все чаще взгляд его возвращался в зеркальце заднего обзора. Наконец, он не выдержал. Почти не снижая скорости, машина, скрипя подвеской, развернулась на широком участке дороги и поехала обратно.

— Почему мы едем назад? — Ольга настороженно на него посмотрела.

— Сама подумай: если бы они ушли вперед по дороге, мы бы их уже догнали. Неужели ты думаешь, что они раздобыли машину, но при этом не нашли себе элементарной обуви?

— Черт, а, ведь, правда. Они, скорее всего, были без машины. Но куда они тогда запропастились?

— Есть у меня одна идея.

— Пролесок? — Егор подал голос с заднего сиденья.

— Точно в яблочко. Они где-то там, где ты вчера охотился. Тебе повезло, что тебя не схватили…

— Может им был нужен не я… Может, они целенаправленно схватили именно женщину… Ну а вместе с ней и девчонку.

— Страшно подумать, для чего они могли их забрать… — Ольга остекленевшим взглядом смотрела на дорогу.

Максим поравнялся с лесополосой и съехал с дороги. «Десятка» неслась по бездорожью подпрыгивая на ухабах, но он все равно не мог себя заставить сбросить скорость, хоть и подвергал опасности и себя, и пассажиров. Воображение рисовало ему картины одну страшнее другой. Тревожные мысли звонили в мозгу как колокола. Макс безуспешно пытался выбросить их из головы. Тем временем, автомобиль уже подъехал к первым деревьям. Дальше шел лес. Но заставило путников остановиться и вылезти из машины не то, что подвески на «десятке» держались из последних сил, не то, что начался пролесок, и во многих местах проехать на машине не представлялось возможным. Жуткое зрелище заставило Ольгу раскрыть рот, словно она стремилась удержать рвущийся наружу крик, но она не смогла издать ни звука. Егор просто отвернулся, крепко зажмурившись. Максим же стоял и, не отрываясь, смотрел на то, что предстало их глазам. Что-то далеко-далеко в подсознании практически молило его детским голоском признать, что кто-то подвесил на верхнюю ветку одного из ближних деревьев манекен. Мысль, откуда манекену было взяться в этой глуши, была вытеснена из сознания. Однако через мгновение словно кто-то рывком сдернул с глас полупрозрачные занавески, сделав представшую картину четкой и от этого еще более ужасной.

Кто-то злобный и жестокий, не отдававший себе отчета в своих действиях, перекинул толстую веревку через одну из ветвей. Один конец веревки был теперь привязан на сук на уровне роста взрослого человека. Со второго свисало детское тельце. Кто-то повесил на дереве Дашу. Маленький ребенок, отстававший в развитии, не сделавший никому в мире ничего плохого, теперь висел на дереве, задушенный узлом. Уже остекленевшие глаза девочки смотрели в никуда.

Звуки, которые донеслись из-за его спины, возвестили Максу, что Егор расстался с завтраком. Оглянувшись, он увидел, что его более молодой спутник сидит, прислонившись к дереву, с кулаком, в который он впился зубами. В глазах его стояли слезы. Повернувшись к Ольге, Макс увидел, что она побелела как полотно и готова упасть в обморок. Вот этого он позволить ей не мог. Схватив ее за плечи, он звонко хлопнул ладонью ей по щеке, пытаясь привести девушку в чувство. Старый способ шоковой терапии подействовал безотказно, и Ольга посмотрела на него осмысленным взглядом.

— Только не вздумай отключиться, — Максим едва не шипел ей это в лицо. — Ты мне сейчас нужна бодрая. Не смей падать в обморок.

— Не волнуйся, я буду в порядке через минуту, — она поднесла руку к покрасневшей щеке, на которой отчетливо проступил отпечаток ладони Макса. — Ты меня ударил…

— Прости, мне было необходимо привести тебя в чувство…

— Не извиняйся, все в порядке. Так действительно надо было сделать… Сними ее оттуда. Пожалуйста.

— Разумеется.

Осторожно размотав противоположный конец веревке, Максим начал осторожно спускать тело ребенка вниз. Однако уже у самой земли то ли нервы его подвели, то ли еще что, только веревка выскользнула у него из рук, сильно обжегши ему ладони. Ребенок упал на землю с жутким звуком, который Егор не смог бы описать словами, если бы его попросили это сделать. Всем было лишь ясно, что жизни в упавшем теле больше нет. Теперь стеклянный взгляд девочки был направлен к небу. Протянув руку, Ольга опустила ей веки. Неизвестно было, какие силы ей для этого понадобились, но теперь было немного легче, когда мертвые глаза Даши были закрыты.

— Егор, — голос Максима дрожал от нараставшей в его душе ярости.

— Что? — он хрипел и часто дышал, словно испытывал серьезный недостаток кислорода.

— Вы с Ольгой останетесь здесь. Держи свое ружье при себе, вдруг оно тебе понадобится…

— А ты?

— А я пойду в лес и, во что бы то ни стало, найду ублюдков, сделавших это. Я их найду и убью. Слышите вы! — он повернулся к лесу, и из самой его души исторгся крик. — Я найду вас, где бы вы ни спрятались, под каким бы кустом не затаились, сколько бы вас ни было. Я клянусь, что найду вас и поубиваю всех по очереди.

— Максим, успокойся, — начавшая приходить в себя Ольга подошла и положила руку ему на плечо, весьма удивившись, когда Макс в запале ее резко сбросил.

— Я спокоен, — голос его внезапно утратил угрожающие интонации, теперь это был голос просто уставшего человека. — Но это не значит, что я хоть кого-то пожалею…

— Ты главное осторожнее…

— Хорошо.

Максим отвернулся и вошел под сень леса. При свете дня сонм деревьев не казался таким уж грозным и пугающим, как вчера Егору, но все равно было жутковато видеть фигуру мужчины, мелькавшую между деревьями. Вскоре пропала из виду и она. Им теперь предстояло только ждать. И надеяться. Егор первым словно очнулся от забытья и уселся в машину. Ольга последовала его примеру, и потянулось долгое время ожидания.

Когда Катя очнулась, то увидела все в перевернутом виде. «Меня кто-то несет», — мелькнула у нее мысль и тут же пропала. Даже думать было нестерпимо больно, голова жутко раскалывалась. Воспоминания ее обрывались на том моменте, когда они все вместе приехали на берег Волги. Она осталась с ребенком на берегу, а оба парня и Ольга рванули в воду. На этом все заканчивалось. Дальше она почувствовала сильный удар по затылку, после которого наступила чернота. К ним кто-то подобрался со спины, так тихо, что она даже не услышала ни малейшего шороха. Может быть, их похитители были босиком (посмотрев на ноги несущего ее, Катя убедилась в правильности своей догадки). Малейшее движение головой отдавалось жуткими приступами боли и вызывало появление перед глазами множества разноцветных кругов. Девушка уже не сомневалась, что у нее сотрясение мозга. Впрочем, ей оставалось радоваться, что она осталась жива. Хотя могло ли это в данной ситуации считаться позитивным моментом. Впереди ее ждала неизвестность, и, вероятно, смерть. Но неизвестность пугала гораздо больше, потому что с предстоящей смертью можно было смириться.

Ее носильщик сильно тряхнул ее, поправляя свою ношу на плече, и это отдалось очередным приступом боли. Катя застонала и движение замедлилось. А через мгновение она уже лежала на земле и смотрела затуманенным взором на двух мужчин, склонившихся над ней. Посмотрев поблизости от себя, она увидела бесчувственную Дашу, лежавшую как бесформенный сверток неподалеку от нее. Она перевела взгляд наверх и попыталась всмотреться в своих похитителей. Спустя минуту Катя поняла, что они разговаривают между собой. Постаравшись унять звон в травмированной голове, она стала слушать.

— Да ладно, убьем их и можно будет уходить. Наша ноша нас только сдерживает.

— Нет, надо отнести их к нам.

— Да какой от них толк? Одна слишком маленькая, меня как-то на детей не очень тянет. Да и со второй что-то не так. Ты не сильно саданул ей по голове?

— Не, в самый раз… Ну, может быть, чуть переборщил, надо же было спешить…

— Ладно, дойдем до леса, решим, что с ними делать дальше. Не забывай, что нас еще шеф ждет. Ему как всегда полагается самая лучшая добыча.

— Ну, это когда добычи много, а тут что-то улов у нас не велик. Достанется нам.

Слушая отрывок диалога, Катя ужасалась. Судя по одежде, не так давно люди могли быть преуспевающими бизнесменами. У одного из них на запястье блестели золотым браслетом дорогие часы. А вот неровно оборванные у колен брюки и босые ноги были явственными признаками их нового существования.

Катя весьма удивилась бы, если бы узнала, что ее носильщик (как раз мужчина с золотыми часами) в прошлом преуспевающий, но не слишком знаменитый адвокат. В прошлой жизни, до эпидемии Валерий Алексеевич Рыхлов, именно так его звали, был известен в определенных кругах. Криминальные авторитеты пользовались его услугами, и он оправдывал каждую вложенную в его труды копейку, уводя из-под уголовных статей убийц и мошенников, грабителей и карманников, у которых находились влиятельные заступники, способные раскошелиться за их свободу. Ни один судья не мог устоять перед пламенными речами судебного защитника, и после процесса те, кто должны были сидеть в тюрьме, с улыбкой покидали зал судебных заседаний, оставаясь на свободе.

С приходом неизвестной эпидемии он потерял все: дом, семью, работу, материальное благосостояние. Деньги теперь были никчемными бумажками и железками, место для жилья можно было выбирать себе любое, работать больше не требовалось. И убийцы, и их жертвы — все были, судя по всему, мертвы. На глазах у Валеры за несколько дней прошли все изменения, все превращения общества здравомыслящих людей непонятно во что. И вот теперь он на пару с этим парнем, с которым они и познакомились-то только два дня назад, и под руководством мрачного субъекта, рыскал по дорогам, пытаясь найти людей. Эту группу они заприметили еще позавчера и недолго думали, что с ними делать. Девушка постарше приглянулась их начальнику. Девушку чуть моложе после недолгих споров они решили поделить на двоих. Оставался ребенок. Однако когда они подготовились к похищению хоть одной из девушек, она была вместе с ребенком. Пришлось их и похищать вместе.

Они уже подходили к лесу, в котором Егор, как смутно помнила Катя, накануне охотился и даже подстрелил зайца. Теперь им надо было решать, что делать с ребенком. И следующие несколько минут стали самыми ужасными в жизни девушки. Все произошло у нее перед глазами. Даша стояла и смотрела перед собой, не понимая, что с ней собираются сделать. Даже когда ей на шею надели веревочную петлю, она лишь слегка поморщилась, потому что ощущение от шершавой веревки было неприятным. Не взирая на жуткую боль, Катя попыталась хоть что-то сделать.

— Не надо! — крик полный отчаяния даже не покоробил двух мужчин, в прошлом граждан этой страны. — Господи, пожалуйста, не надо! Она ведь еще совсем ребенок!

— Заткнись, один из мужчин обернулся к ней. — Заткнись, а то повиснешь рядом.

Они напряглись и рывком потянули за веревку, перекинутую через ветку, так, чтобы ноги Даши оторвались от земли. На лице у ребенка отразилось недоумение, а затем она зажмурилась и попыталась крохотными ручонками сдернуть петлю с шеи, но, естественно, петля не поддавалась, все глубже врезаясь в кожу. Через несколько минут все было кончено. Руки девочки судорожно дрогнули в последний раз и опустились вниз. Катя зажмурилась и попыталась отвернуться, но грубые мужские руки вернули ее голову на место.

— Нет уж, смотри, куколка. Это тебе в назидание. Чтоб знала, что тебя ждет за непослушание.

Они снова двинулись вперед, только теперь Катя была вынуждена идти самостоятельно. А чтобы периодически направлять ее, на руки ей навязали петлю, а другой конец веревке Валерий взял в руки и время от времени дергал, подгоняя девушку. Так они шли около часа, а потом остановились. У них зашел спор о дальнейших планах.

— Давай прямо здесь позабавимся с девочкой, — Валера плотоядно поглядывал в сторону Кати и ежеминутно облизывался, словно планировал ее съесть.

— Нет, у нас распоряжение. Мы должны привести ее к начальнику.

— Так мы ее вместе с другой привести должны были. С той, которая постарше. А теперь начальник у нас эту отберет. Что ты тогда делать будешь?

Спор разгорался все сильнее, грозя перерасти в драку. Чтоб схватить своего противника за отвороты знававшего лучшие времена пиджака, Валерий выпустил веревку из рук. Катя осторожно подтянула конец веревки к себе и попыталась зубами распутать узел. У нее ничего не вышло. Впрочем, бежать она могла и со связанными руками.

Оба похитителя не обращали на нее ни малейшего внимания, схватившись не на шутку. Решившись, Катя встала на ноги и, шатаясь, побрела назад, стараясь уйти как можно быстрее. Однако, уйти ей было не суждено. Грохнул выстрел, и девушка рухнула вперед, словно получив сильный удар в спину.

Неподалеку между деревьями угадывался домик, скрытый листвой. Его можно было бы не заметить, если как следует не присматриваться. Сейчас дверь была распахнута настежь, а на крыльце стоял мужчина. Это он выстрелил в спину девушке.

Оба дерущихся, как по сигналу, прекратили свои разборки.

— Идиоты, — мужчина заговорил и стоявший до поры до времени никем не замеченный за деревом Максим сразу его узнал. Он узнал бы его из тысячи других голосов, тем более, что в последнее время было не так уж много вариантов. — Вы кретины! Я вас зачем послал?

— Начальник, у нас не получилось…

— Да потому что вы кретины! Как вы могли проморгать сейчас? Ведь эта тварь, — он мрачно сплюнул в сторону лежавшей на земле Кати, — едва не убежала. Ну что бы вы тогда делали?

Внезапно у него словно комок застрял в горле, потому что его пламенную речь в адрес двух нерадивых подчиненных как отрезало. В просвете между деревьями он увидел того, кто до поры до времени скрывался там. Он поднял пистолет и попытался выстрелить, но оружие отозвалось лишь сухим щелчком. В ответ человек вышел из-за деревьев и осмотрелся. Затем молча подняв свой пистолет, он всего лишь дважды нажал на курок, но оба мужчины, которые похитили Катю с ребенком, упали с дырками во лбу. Мужчина на крыльце, мгновенно сообразив, что очередная схватка проиграна, ломанулся в дом, стремясь взять новую обойму к своему пистолету. Максим его ненамного, но опередил. Он швырнул своего оппонента в стену, и тот аж заверещал от боли, крепко приложившись лбом к доске.

— Ну здравствуй, Гарик, — интонации Макса не оставляли желать хорошего исхода. — Ты, как я погляжу, опять разбоем занялся. Я же тебе говорил, что убью, если еще хоть раз увижу. И я был бы готов проявит милосердие даже к такой паскуде как ты и отпустить на все четыре стороны — ты мне не нужен. Но эти двое, он мотнул головой назад за дверь, убили ни в чем не повинного ребенка. Эти суки повесили девочку, которая даже сопротивляться не могла, просто потому что не догадывалась о своей участи. Их смерть была легкой. Твоей такой не бывать. Ты будешь мучиться.

— Что, просто застрелить слабо? — Гарик (а это был именно он) мрачно сплюнул на дощатый пол.

— Ты не достоин такой смерти. Твои помощники такого тоже не заслуживали, но я решил, что для них сделаю исключение. В конце концов, они выполняли твое задание. Поэтому вот тебе для начала, — раздался выстрел, и Гарик повалился на пол с диким воем, держась за простреленное колено. — Что, больно? Это еще не больно, — Макс снова выстрелил и крик бандита превратился в вопль агонии. Второе колено последовало за первым.

— А теперь я тебе скажу, что ты можешь идти… Вернее, ползти, — он мрачно усмехнулся, целясь ему в голову. — Может, я даже надумаю тебя отпустить, в конце концов, думаю, вреда от тебя больше не будет. Или я ошибаюсь? — пистолет в руке Максима снова поднялся и нацелился в голову Гарику.

— Отпусти, — бандит шипел от боли сквозь зубы. — Я больше тебя не побеспокою. Пожалуйста…

Ответом ему были три выстрела из пистолета, пришедшиеся точно в цель. Гарика отбросило к дальней стене. В глазах его навсегда застыло выражение удивления, он-то уже думал, что сможет выйти и из этой передряги с наименьшими потерями. Первый выстрел пришелся в нижнюю часть живота, вторая пуля угодила в грудь, и третья попала точнехонько в голову.

Оставив тело в домике, Макс бросился к Кате. Однако даже беглого осмотра хватило, чтобы понять, что девушка мертва — последний выстрел Гарика пришелся точно в сердце. Макс уселся прямо на землю рядом с телом и опустил голову, зарывшись пальцами себе в волосы. Он вспоминал тот день, когда встретил Катю, напомнившую ему испуганного зверька. Она ведь сразу бросилась бежать, едва он сделал шаг по направлению к ней. Вспомнил, как каждый день она играла в игры с Дашей, а Крис носился рядом с ними, звонко лая. Вспомнил, что девушка никогда не заставляла напоминать, что их небольшая группа голодная, и пора браться за приготовление еды. Он вспомнил, как она улыбалась, когда ветер трепал ее волосы, а она просто забирала их обратно за уши, продолжая улыбаться. Воспоминание об улыбке стало последним, пробившим плотину, сдерживавшую до сих пор эмоции. Слезы хлынули сразу обильным потоком. Вдоволь поплакав, он поднялся на ноги, взял на руки тело девушки, здраво рассудив, что негоже ей здесь оставаться. Ноша была тяжела, но Максим не чувствовал тяжести. Тело Кати необходимо было предать земле, а он не хотел оставлять или даже хоронить ее по соседству с телами бандитов. Так с телом на руках он и вышел к оставшимся спутникам.

Когда Макс ушел, они остались вдвоем. Ольга не могла увести взгляд от тела Даши, которое лежало у дерева, с которого они сняли девочку. Она не выдержала и, борясь с желанием полностью отключиться от реальности, подошла к телу и сложила ребенку руки на груди. С закрытыми глазами и сложенными руками, казалось, что она просто спит. Да только неподвижность груди, не приподнимающейся при вдохе, и синюшный след на шее от веревки говорили о том, что этот сон вечен. Внезапно Ольга не выдержала и разревелась. Слезы хлынули так внезапно и так обильно, что она не смогла в себе это подавить. Стоя на коленях перед телом маленькой девочки, она рыдала, и слезы текли по щекам, орошая землю перед ней.

Егор стоял рядом без движения. Он не мог сейчас подойти к Ольге и просто попытаться ее если и не утешить, то хотя бы успокоить, потому что сам чувствовал себя не лучшим образом. И еще ему было стыдно, что он при остальных расстался с содержимым желудка, не сумев вовремя его успокоить. Поэтому он отошел на несколько шагов, и занялся своими делами с излишне сосредоточенным видом. Первым делом он проверил, заряжено ли ружье. Убедившись в этом, он повесил его на плечо и повернулся к Ольге, которая уже постепенно успокаивалась. Рыдания ее уже перешли в всхлипы, а потом и вовсе сошли на нет. Из пролеска тем временем донеслись несколько выстрелов, разделенных неравномерными промежутками времени.

— Хочется верить, что стрелял Максим, — вид у Егора стал настороженным, ружье, повешенное было на плечо, снова было у него в руках; он сжимал его так, что костяшки пальцев побелели.

— А если нет?

— Тогда участь наша незавидна, — он отошел к машине и уселся прямо на землю, спиной прислонившись к борту. — Может тебе стоит вернуться в машину?

— Думаешь, в случае чего мы успеем уехать? — она однако вернулась к автомобилю, но села не в салон, а на землю рядом с Егором.

Несколько минут он смотрел куда-то в пустоту, словно не замечая ее рядом с собой, а затем вдруг повернулся и внимательно посмотрел на девушку.

— Слушай, я хотел поговорить…

— Может, не сейчас? — ее голос до сих пор был хриплым от слез. — Давай дождемся возвращения Максима с Катей…

— Тебе, конечно, виднее… Да и момент сейчас не самый подходящий. Только мы слишком редко, практически никогда в последнее время не остаемся наедине, а говорить о таких вещах в присутствии еще кого-то я не могу…

— Егор… — было видно, что она старательно подбирает слова, — ты хороший парень, но…

— … но у тебя теперь есть Максим. Да брось, — он отмахнулся с легкой усмешкой, видя как ее глаза, еще красные от выплаканных слез, расширились в немом удивлении, — ты только на него и смотришь. Думаешь, этого никто не видит, но это не так. К тому же ты надеешься, что стрелял все-таки он, и что он вернется в скором времени…

— Егор, я…

— Дай мне закончить, пожалуйста. Мне было очень хорошо с тобой той ночью. Теперь кажется, что это было в прошлой жизни, — он помолчал, как будто отвлекся на какие-то свои мысли. — В-общем, тебе не стоит себя за что-то винить. Все идет так, как идет… Я вижу и то, как Макс на тебя смотрит. Иногда, когда ты этого не замечаешь, он просто глаз с тебя не сводит. Я просто хотел, чтобы ты знала, что я не буду вам мешать, если вы все-таки решитесь… быть вместе. Прости, что я сейчас тебе об этом говорю, но, боюсь, другого шанса у меня не будет… Если он сейчас вернется, я спокойно отойду в сторону.

Ольга смотрела на своего спутника во все глаза, на секунду отвлекшись от всего остального. Егор ее в который раз удивлял, демонстрируя, одно за другим, те качества, которых ей так не хватало в мужчинах, что ей встречались в жизни. Она на секунду даже забыла, что сидит на коленях на земле рядом с мертвым телом их самой юной спутницы.

Когда-то, казалось, что это было очень давно, Егор показал себя очень нежным и обходительным любовником именно в тот момент, когда это ей было необходимо. Она без раздумий и без последующих сожалений провела с ним ночь, хотя он был на пять лет младше. Рядом с ней еще до встречи с Егором был Артем. Он был почти ее ровесником, но к нему Ольгу не тянуло. Он был ярким примером прочих мужчин из ее прошлой жизни: собственником и человеком, который слышит только себя. Таким был и ее муж, с которым она прожила три месяца. А вот Егор был нежным и той ночью во всем старался следовать за ее решениями. Это могло быть вызвано неопытностью, а могло и обходительностью.

В дальнейшем он проявил себя достаточно смелым, чтобы пойти одному ночью в незнакомом городе искать больницу, потому что Артем был ранен. Будучи младшим в их маленькой группе (не считая, разумеется, ребенка) он без колебаний взял на себя главенство, не боясь ответственности за свои решения.

И, наконец, теперь Егор говорил то, что, как Ольга себе представляла раньше, мужчина в принципе сказать не смог бы. А он сказал. Он добровольно уступал другому мужчине, видя, что женщина увлечена именно другим. И делал это он так, что ни малейшего признака слабости или неуверенности в этом поступке никто не смог бы обнаружить.

От размышлений ее оторвал Макс, внезапно появившийся из-за деревьев. Егор как раз отошел за дерево — естественных человеческих нужд никто не отменял — поэтому поздно заметил его. В руках Максим нес Катю. Ольга надеялась, что девушка жива, до самого последнего момента, до того мгновения, когда мужчина положил тело девушки рядом с телом ребенка. Постояв некоторое время над ними, он отошел к машине, достал из бардачка патроны и заново зарядил оружие. Затем, будто опомнившись от своих мыслей, посмотрел на своих спутников, прижавшихся спинами к крылу «десятки».

— Это был Гарик. Сука! — он выкрикнул это, подняв лицо к небу. — Надо было его пристрелить еще при первой встрече. Может быть, ничего этого не случилось бы…

— Катю убили?

— Эта мразь выстрелила ей в спину, когда она пыталась убежать. Мне не хватило всего мгновения, чтобы ее спасти. Всего мгновения, чтобы прийти чуть раньше… — он так громко скрипнул зубами, что Ольга непроизвольно зажмурилась. — Я убил их всех. Но я так же убил и Катю. Своим промедлением, тем, что опоздал…

— А вот так говорить не смей! — Ольга встала на ноги и подошла к нему, уперев руки в бока. — Хватит за всех отвечать. Давайте лучше похороним девчонок… А то через пару часов темнеть начнет…

Катю с Дашей похоронили прямо на границе леса. Пока Егор с Максимом копали яму, Ольга пробежалась и набрала громадный букет полевых цветов. Обеих девчат по злой иронии спустили в могилу, которая должна была стать для них общей, на той самой веревке, на которой повесили Дашу. Закопав яму и вернув лопатку в багажник, Максим еще долго стоял над могилой, пока Егор не смастерил из двух палок крест и не поместил его на холмике. Теперь их осталось только трое.

— Им суждено теперь лежать здесь в забвении… — судя по голосу, Макс был на грани слез.

— Нет, не в забвении, — Ольга подошла к нему сзади и осторожно положила руку на плечо. — Мы помним о них. И мы знаем, где они похоронены. Если нам будет суждено возвращаться той же дорогой, мы обязательно придем сюда.

— Возвращаться? — он обернулся к девушке и устало взглянул ей в глаза. — Думаешь, нам придется возвращаться?

— Не знаю, это все, что я могу сказать…

— Оглянись назад, — Максим простер руку в направлении, откуда они пришли, — там ничего не осталось. Только смерть и запустение.

— Ну, может…

— Не может. Нет там позади больше ничего, к чему стоило бы вернуться. И никого, кто мог бы ждать нашего возвращения. Нам теперь остается идти вперед, хотя я и в этом уже смысла не вижу… Нас осталось только трое…

— Двое, — Егор подошел и вмешался в разговор. — Я ухожу.

— Что? — Ольга резко обернулась к нему. — Но почему?

— Я шел, потому что на моей ответственности был маленький ребенок, девочка, которая, как и я, выжила, единственная из всей нашей деревни. Теперь ее больше нет, и мне не за кого больше отвечать…

— Но как ты можешь сейчас уйти? Ты ведь останешься один…

— Знаю. Значит, так мне и суждено было — остаться одному. К тому же я не совсем один, у меня есть ружье… Пойду, куда глаза глядят. Кто знает, может, нам еще суждено встретиться…

— В этом мире или в каком-то другом?

— Именно так. Быть может, в лучшем из миров. В-общем, не поминайте лихом. Прощайте.

Подхватив из машины свой дорожный рюкзак и повесив на другое плечо ружье, Егор двинулся вперед, совсем еще молодой парень, невероятно быстро повзрослевший за последние дни, и его сутулая фигура вскоре растаяла в подступивших сумерках. Ольга взглянула на Макса: в ее глазах стояли слезы.

— Скажи мне, что он передумает и вернется.

Вместо ответа Максим свистом подозвал к себе собаку. Крис подбежал к хозяину и уселся на задние лапы, внимательно глядя ему в глаза. Макс наклонился и почесал его за ухом.

— Крис, иди за Егором. За Егором, — он даже слегка подтолкнул его в направлении, куда ушел парень. — Ты его знаешь, ты сможешь его догнать. Иди с ним.

Щенок тявкнул, не отрывая своих не по годам умных щенячьих глаз от хозяина.

— Иди, Крис, — он в последний раз потрепал собаку за ухом. — Догони Егора и будь все время с ним.

Собака гавкнула, отвернулась и, ни разу больше не оглянувшись, вскоре скрылась в темноте, побежав в направлении, в котором ушел Егор. В этом мире им с Максом больше не суждено было встретиться.

Макс повернулся к своей спутнице:

— Ну вот мы и остались вдвоем. Какие предложения?

— А какие могут быть предложения? Мы остались вдвоем, только ты и я. Значит, будем продолжать путь вдвоем… А там, как говорили в Одессе, будем посмотреть…

— Может, для начала хотя бы попробуем выспаться?

Они вернулись в машину, опустив с обеих сторон стекла, пуская в салон автомобиля вечернюю прохладу. Ольга до предела опустила спинку пассажирского сиденья и попыталась заснуть. Но засыпая, она еще долго видела в темноте мерцающий огонек сигареты Максима, который сидел на месте водителя и курил, о чем-то глубоко задумавшись. Потом ее веки смежил сон.

Ей снился красивый летний луг. Повсюду на лугу росли полевые цветы. Она подбегала то к одному, то к другому, стремясь сорвать хоть один. Но стоило ей протянуть руку, как цветок стремительно увядал. И еще где-то вдали, на границе слуха до нее доносился шум водопада или чего-то другого, что могло издавать такой шум. Постепенно солнечный свет вдруг начинал тускнеть. Ольга поднимала вверх глаза, стремясь увидеть причину этого, и ее рот открывался, но она не могла издать ни звука, хотя было желание зайтись в безумном крике. Огромная, до неба, волна шла прямо на нее, закрывая собой свет солнца. Все исчезало под этой волной. Сам мир, казалось, исчезает и позади остается только вода. В конце концов, Ольге удалось закричать, и она вдруг резко вынырнула из сна и огляделась вокруг.

Вокруг по-прежнему царило лето. Стрекотали в траве по обочинам дороги цикады. Солнце ярко светило сверху. Рядом с ней спокойно спал Максим, зажав губами к счастью не прикуренную сигарету. Прошлой ночью он, видимо, достал очередную сигарету из пачки, но провалился в сон, не успев ее прикурить.

По возможности тихо, Ольга выбралась из машины, не закрывая дверь со своей стороны, чтобы щелчком замка не разбудить спутника. Она разулась и с удовольствием перешла с уже нагретого солнцем асфальта, на еще не отошедшую от утренней росы траву на обочине. Приятный холод давал возможность ее ногам отдохнуть и набраться сил. Сзади раздался щелчок замка, и Ольга обернулась — Максим выбирался из машины. Он встал рядом с ней, положив руку ей на талию и долго смотрел куда-то вдаль невидящим взором. Наконец, он повернулся к спутнице и вопросительно на нее поглядел:

— Ну что, продолжаем придерживаться той же дороги?

— Почему ты спрашиваешь? Я поеду туда, куда повезешь нас ты.

Макс помолчал еще немного. Его спутнице начинало не нравиться его настроение с утра. Так здорово пригревало солнце, так задорно щебетали птицы. На дороге не было автомобильных заторов. Изначально Ольге путь представлялся намного сложнее, но пока все шло как по маслу.

— До Волгограда осталось километров сто двадцать… Можем доехать туда, если заторов не возникнет, за полтора часа…

— Ты так говоришь, как будто есть какое-то «но»…

— Да, есть, — Макс немного помолчал. — У меня плохое предчувствие. Не стоит нам туда заезжать…

— Да ладно тебе, Максим. Обычный город, не лучше и не хуже остальных. Ну не все же нам ехать по безлюдной местности…

— В безлюдной местности, по крайней мере, не от кого ожидать разнообразных пакостей. Их тут некому устраивать. А в городе, где явно есть люди, можно ожидать чего угодно…

— Перестань, Макс, подобные твои речи на меня навевают точку, — Ольга приобняла своего спутника. — Давай лучше позавтракаем и будем выдвигаться. Волгоград уже близко…

Они позавтракали, уселись в машину и вскоре ехали по направлению к Волгограду. В душе у Макса зрело предчувствие недоброго. Он не мог бы и сам себе объяснить, что он чувствует, но странная опасность маячила там, впереди.

Однако вопреки всем его сомнениям, проезд через Волгоград проблем не вызвал. Лишь уже сворачивая на ростовскую трассу, путники увидели живых. До этого они останавливались обновить свои запасы пищи и воды, и никого поблизости даже не ощущалось. А вот теперь Макс к счастью первым увидел людей, которые ехали по городу на двух «патриотах». Вовремя заглушив мотор, он приткнулся к зданию, вокруг которого были посажены невероятной красоты голубые ели. Именно деревья скрыли их от посторонних глаз. Оба «уазика» проехали мимо, утробно урча двигателями, а дальше произошло нечто, от чего Ольга вцепилась спутнику в руку и прикусила губу, чтобы не закричать.

Оба автомобиля внезапно остановились, и те, кто сидел внутри, высыпали на дорогу. Приглядевшись сквозь ветви деревьев, Макс понял, что люди из машин обступили какого-то человека, который сейчас стоял на месте и затравленно озирался по сторонам.

— Максим, что они собираются делать? — Ольгин шепот доносился до него словно издалека.

— Не знаю, Оль.

Они продолжали наблюдать за происходившим, оставаясь невидимыми. Пойманного мужчину подвели к фонарному столбу и накинули ему на шею веревку. Один из мужчин ловко как кошка взобрался по столбу наверх и перекинул ее через перекладину столба. Затем двое взялись за веревку, а еще один взобрался на скамейку:

— Уважаемые собравшиеся, — его голос звучно разнесся по опустевшему городу. — Мы собрались здесь, чтобы совершить справедливый суд над обвиняемым. Осужденный, вам есть, что сказать присутствующим?

Говоривший явно издевался, ведь рот несчастного был заклеен. Он исступленно тряс головой, но все его мольбы до убийц просто не доходили. «Судья» подождал немного, выдерживая паузу, а затем продолжил:

— Осужденный, вы приговариваетесь к смертной казни через повешение, — «осужденный» бешено затряс головой. — Если вам нечего сказать в свое оправдание, приговор будет приведен в исполнение немедленно.

Он дал отмашку своим людям, и те резко вздернули веревку. Раздался хруст шейных позвонков (Макс, скорее догадался, нежели услышал), и тело невинной жертвы провисло на веревке. Все было кончено буквально в течение нескольких секунд, потому что казненному сломали шею.

Внезапно тот самый мужчина, который ораторствовал, обернулся и посмотрел точно в направлении машины Максима. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, не видя друг друга. Затем палач отвернулся и что-то крикнул своим людям. Во мгновение ока все семь человек уселись в машины и уехали. Только тело несчастного, слегка раскачиваясь под влиянием ветра, напоминало о том зверстве, которое только что произошло на площади.

— Вот чего-то подобного я и опасался, — Максим дрожащей скорее от нервного напряжения нежели от страха рукой достал сигарету из пачки и прикурил ее только с третьей попытки. — Теперь, очевидно, именно такие вот люди и заправляют делами в городе.

— И что ты предлагаешь? — Ольга внимательно посмотрела на своего спутника — страха у него в глазах не было, лишь суровая решимость.

— Как можно скорее выбираться из города. Это единственный вариант…

— Возвращаться назад?

— Или ехать через весь город на предельной скорости, воспользовавшись эффектов неожиданности. У меня других вариантов нет.

— Я не хочу возвращаться назад. Мы такой путь уже проделали. А ради чего? Чтобы вернуться туда, откуда нас угораздило выбраться? Меня такой вариант не устраивает…

— Да меня в-общем тоже… — Макс опустил стекло и выбросил окурок на улицу.

— Ну так что тогда?

Максим надолго замолчал, обдумывая варианты. Действительно глупым выглядело бы, если бы они решили вернуться обратно в Москву или еще куда — слишком большой путь уже был проделан, слишком много друзей и спутников они уже потеряли. Поэтому оставался только вариант ехать через город и надеяться, что их появление получится достаточно неожиданным для тех, кого они видели несколько минут назад. Только элемент неожиданности мог бы их выручить в данной ситуации.

— Хорошо, — он глубоко вздохнул и посмотрел на часы, — едем дальше. Надеюсь, нам не придется пожалеть о принятом сейчас решении.

Он завел машину, и они поехали прочь от места недавней казни, о которой продолжал напоминать раскачивающийся на фонарном столбе труп.

Вопреки самым мрачным ожиданиям, город они пересекли без проблем и в дальнейшем тех людей, на двух «патриотах» не видели. Попетляв немного по Волгограду, Максим по указателям нашел, наконец, дорогу, ведущую на ростовскую трассу, и уже к трем часам пополудни они подъезжали к окраинам. Город закончился как-то внезапно: просто сначала вдоль дороги тянулись высотные новостройки, а затем вдруг начался кустарник по обеим обочинам. Волгоград был позади, впереди был Ростов-на-Дону, а потом поворот в Краснодарский край к Черному морю.

Внезапно Ольга довольно бесцеремонно вторглась в размышления своего спутника. Максим ушел в себя, размышляя о предстоящей дороге, когда девушка вцепилась ему в предплечье. От неожиданности он вывернул руль, машина пошла юзом и, проехав несколько метров, остановилась. Стартер чихал и фыркал, но двигатель напрочь отказывался заводиться. Переводя взгляд туда, куда показывала Ольга, Макс ожидал увидеть хотя бы один из «патриотов», в котором их бы ждали несколько хорошо вооруженных человек. Вместо этого он увидел бредущего по дороге довольно молодого парня в камуфляже, давно потерявшем свой настоящий цвет. Парень шел по дороге, опустив голову, и создавалось впечатление, что он спит на ходу. Макс пробовал привлечь его внимание сигналами клаксона, но тот не реагировал. Наконец, он поднял голову, когда Ольга просто подошла к нему и дернула за рукав. Парень остановился и огляделся по сторонам, словно пытаясь определить, где находится. Потом он пристально взглянул на девушку, остановившую его.

— До Волгограда далеко?

— Да нет, не особо, — Ольга пожала плечами, — километра два всего.

— Тогда мне надо идти, — он просто молча пошел дальше, игнорируя взгляд девушки, полный недоумения.

— Стой, — Ольга аж вплеснула руками. — Ну и куда ты пойдешь в таком виде?

— У меня там дело в Волгограде.

— Ну какое у тебя может быть там дело, ты ведь еле на ногах держишься, — Максим незаметно подошел к ним и теперь включился в разговор. Ему почему-то очень не нравилась ситуация. Внутренний голос настойчиво шептал ему, что им следует прощаться и ехать по своим делам.

— Вы давно оттуда?

— Только что были там…

— Случайно не встречали парней, которые ездили на двух машинах «УАЗ Патриот»? Парни с оружием в руках, с которыми, глядя на них, встречаться никогда не хотелось бы…

— Ах вот какое у тебя в Волгограде дело… Не советую тебе связываться с этими ребятами. Мы видели, как они повесили человека в городе. Жуткое было зрелище…

— Эти ублюдки убили мою спутницу. Нас пленили вчера утром. Меня привязали к дереву, а ее увели и долго насиловали, я знаю, потому что все слышал. А потом уже ночью ей просто перерезали горло.

— Сочувствую, но шансов у тебя маловато…

— Я убью их всех. Перережу им глотки за то, что они сотворили с Юлей.

— С твоим оружием, — Макс кивнул на арбалет, который парень нес в руках, — ты не сможешь с ними справиться. Они просто убьют тебя и продолжат свои бесчинства в городе.

— Ну и что же мне делать?! — парень сокрушенно схватился за голову и уселся на корточки прямо на дороге.

— Для начала не пороть горячку, — Максим взял его под руку и отвел к машине. — Давай перекусим, а потом вместе решим, что нам следует дальше делать.

За обедом молодой человек, представившийся им как Павел, поведал всю свою историю, начинавшуюся со службы в армии и до сегодняшней их встречи. Он рассказал и как эпидемия началась в Ростове, и как вокруг стали погибать люди, и как он ушел из города, встретив по дороге Юлю и взяв ее с собой. Рассказал об их пути после Ростова-на-Дону. Как они поссорились и дальше шли порознь. Как случайно встретились вновь, и уже на следующее утро их взяли в плен бандиты. И Павел рассказал, как он сам теперь собирается отомстить бандитам, идя за ними и пытаясь придумать по дороге план.

— Ну и как ты собираешься их найти? Я даже не говорю о том, как ты собираешься в одиночку справиться с семерыми мужчинами. Но как ты сможешь в большом городе отыскать банду? Я сильно сомневаюсь, что, уезжая, они тебе оставили свой адрес, по которому их можно найти…

— Я их найду. Обязательно, — Павел поднял взгляд на Максима. — Непременно найду.

— Ну хорошо, — Макс поднялся из-за пня, служившего им столом, и закурил, — автомат я тебе найду. Все ж не с арбалетом тебе бегать по улицам. Он наверное еще и тяжелый…

— Тяжелый.

— А где ты его раздобыл? То же мне оружие… Сейчас, по-моему, значительно проще огнестрел отыскать, чем такую вот штуковину…

— Это их главного. Узнав, что я сбежал, он убил одного из своих, а потом зашвырнул арбалет в кусты. Это выглядело довольно жутко. Он просто выстрелил в горло своему дружку, сократив свою команду на одну боевую единицу.

— Может, думает, новых набрать?

— Может быть… В любом случае, спасибо за обед. Давно я уже сытно не ел…

Павел поднялся и собрался идти. Максим сопроводил его до дороги и вручил обещанный автомат, завалявшийся у него в багажнике, а также добавил три полных рожка к нему.

— Вряд ли тебе столько понадобится, но кто знает, — Макс почти любовно погладил вороненый ствол автомата. — Это хороший аппарат. Стреляешь вблизи в корпус человеку, и того разве что не разрывает на куски.

— Даже и не знаю, как вас благодарить… Спасибо большое, — поток благодарностей был прерван приступом кашля, и Павел согнулся пополам.

Взгляд Макса из расслабленного стал сосредоточенным и внимательным. Он посмотрел на парня, который в приступе кашля едва не выплевывал свои легкие.

— Давно у тебя это? — он подождал пока парень прокашляется, чтобы задать вопрос.

— Несколько дней уже, — Павел смущенно улыбнулся. — Я под сильный дождь попал, вымок до нитки, вот и подхватил, похоже, пневмонию…

— Что-то не очень похоже на воспаление легких… — взгляд Макса, которым он смотрел на парня, оставался внимательным.

— Думаешь, это инфекция вернулась, чтобы довершить начатое и добить тех, кого не смогла добить в первый раз?

— Ты тоже об этом думал? — Макс удивился, как близко к его собственным мыслям прозвучал вопрос его собеседника.

— Думал. Думал, что не может такого быть, чтобы одни люди умирали, а другие даже не способны были заболеть. Ладно бы если бы дело состояло в иммунитете, но ведь нет… И вот теперь я иногда размышляю о том, что пора бы уже вернуться жуткой болезни, а то еще не все люди умерли.

— Иными словами, ты думаешь, что результат все равно будет один?

— Да.

Парень отвернулся и собрался уходить, захватив свою потрепанную уже дорожную сумку.

— Ты уверен, что у тебя получится? — Макс окликнул его, когда Павел уже выходил на дорогу.

— Нет. Но я хотя бы попробую. Может, со мной? — он призывно махнул рукой, зовя их с Ольгой в Волгоград.

— Нет, мы дальше.

Павел только пожал плечами, словно говоря «ну как знаете», отвернулся и зашагал по дороге в сторону Волгограда. Максим поймал вопросительно-возмущенный взгляд Ольги и удивленно приподнял брови.

— Ну и почему же ты на меня так смотришь?

— Почему нам не поехать с ним? Ну хотя бы потому, что с меня хватит приключений… Пора уже двигать к морю. Через месяц захолодает.

— Нам на машине ехать пару дней всего… Может, все-таки поедем обратно в Волгоград? Паше необходимо помочь.

— И прибавить к его трупу еще два, — тихо пробормотал он себе под нос.

Они уселись обратно в машину, и Макс вывел ее на дорогу. Не раздумывая ни секунды, он завел двигатель и направил машину в сторону Ростова. Около часа каждый из них молчал, думая каждый о своем. Наконец, Максим резко вывернул руль, разворачивая машину в противоположную сторону. Несмотря на плохое предчувствие, которое вернулось, стоило им вновь направиться в Волгоград, он только вжал педаль газа в пол, увеличивая скорость движения. Они неслись по асфальтовой дороге, не встречая никакого сопротивления.

Когда Паша ушел от своих новых знакомых, он сразу направился в сторону Волгограда. После этой встречи даже его самочувствие немного улучшилось. По крайней мере тяжелый кашель перестал его мучить, быть может, просто затаившись на время. Он шел вперед, не замечая течения времени. Уже сумерки уступили свое место ночной темноте, а город все не показывался. Павел проходил мимо деревень, где в избах давно уже не горел свет, где огороды поросли бурьяном, и где домашних животных уже больше не было — какие посноровистее, убежали в лес, на лоно природы, а более слабых съели их более сильные товарищи.

Уже глубокой ночью темная громада города выросла перед ним из темноты. Город возвышался перед ним, свет нигде не горел, кроме одного-единственного двухэтажного особняка. Внимание Павла обратилось на этот особняк именно по причине того, что в остальных домах света уже не было. Отсутствие электричества было вызвано даже не столько отсутствием людей, сколько остановленной работой предприятий дающих городу свет. Волжская ГЭС встала еще несколько дней назад, запаса электричества хватило на вчерашний день, а потом наступила темнота. Приблизившись к дому, он понял, почему у людей в этом доме был электрический свет: мощный генератор пыхтел на улице и вырабатывал достаточное количество электроэнергии. На двухэтажный дом вполне хватало.

Если бы не свет от генератора, Паша просто прошел бы мимо и отправился дальше в город. Однако все комнаты были ярко освещены, и в одном окне мелькал знакомый силуэт. Витек спокойно стол у открытого окна и курил. Павел уже вскинул автомат — так легко было снять почти неподвижную цель. Но вдруг чей-то шепот остановил его.

— Не спеши, шума много наделаешь, — рядом с ним удобно расположился, так же с автоматом в руках, его сегодняшний собеседник. — Нам это пока ни к чему. Уверен, что это они, а не военный патрули?

— Уверен, — шепот Павла был хриплым, так как его весь день мучил кашель. — Вон там, в окне только что был их главарь. Я его теперь из тысячи узнаю и при любом освещении.

— Ну хорошо, будем считать, что тебе повезло. Так вот сразу наткнулся на тех, кого искал. Только теперь не торопись.

— А что так? Пока их главный стоял у окна, я его десять раз мог снять. А без него остальные растерялись бы…

— …или устроили бы облаву на неизвестного стрелка, — продолжил его мысль Максим.

— А ну, как уедут они с утра, и мы их снова потеряем?

— Вряд ли… Они бы не стали тащить сюда генератор, подключать его, если бы собирались в скором времени уехать…

— Кто знает…

— Ладно, — Макс повернулся к нему, — подождем, пока они все заснут, а потом устроим для них шоу с фейерверками. Ты сиди здесь, а я пробегусь по окрестностям. Да и Ольгу проведать надо, она рядом с машиной осталась…

Максим исчез так же внезапно и бесшумно, как появился несколько минут назад. Паша повертелся по сторонам, но не обнаружил рядом ни одной живой души. Он улегся поудобней, переложил автомат, чтобы удобно было сразу схватить его, если что, и стал ждать. Потянулись долгие минуты ожидания. Паша сам не заметил, как погрузился в сон.

Проснулся он от треска автоматной очереди поблизости. За первыми выстрелами последовали следующие, и вскоре вблизи разразилась самая настоящая перестрелка. Павел осторожно выглянул из-за кузова машины, за которым прятался, и увидел, что трое из семи бандитов уже на улице, а Максим с Ольгой залегли неподалеку от дома и поливают его свинцовым дождем с двух автоматов. Приглядевшись, он увидел, что в обход его, пригнувшись к земле, к стрелкам приближается один из бандитов. Он не стрелял и двигался бесшумно, чтобы не привлечь к себе внимания раньше времени. Паша уже разворачивался к нему, но воздух вокруг словно превратился в кисель, и все движения стали замедленными. И он уже видел, что не успевает ни предупредить об опасности, ни отсечь заходившего в тыл Максиму мужчину. А мужчина тем временем подобрался на достаточное расстояние и дал очередь. Павел тоже выстрелил в его направлении, но было слишком поздно. Ольга вдруг странно вскрикнула и ткнулась лбом в землю. От неожиданности Макс перестал стрелять, и это дало возможность бандитам подобраться значительно ближе. Они явно окружали, и Паша не видел иных путей для выправления ситуации. Он уже прекрасно видел, что мужчина, который подобрался к Максу со спины, лежит и не подает признаков жизни. Теперь же оставались только те, что были перед ним и где-то внутри дома прятался Витек, хладнокровно пославший на смерть своих людей.

Павел вскочил на ноги и в несколько очередей положил всех троих противников, которые его заметили, когда уже ничего нельзя было изменить. И тут он почувствовал удар молота между лопаток, а затем по спине потекло что-то липкое. Он неловко повернулся, дал очередь, опустошив рожок, даже заметил, что один из мужчин, которых он до этого не замечал, упал на землю. Затем, уже лишаясь сознания, он увидел, как из дома выскочил непосредственно Витек. Сознание неумолимо покидало его, и Павел понимал, что в его распоряжении всего лишь несколько мгновений. Поэтому он поднялся в полный рост и направился к убийце Юли. Тот в упоении палил в белый свет как в копеечку, не замечая ничего вокруг. Он увидел и моментально узнал парня, лишь когда тот уже подошел к нему вплотную. Витек выстрелил в упор, увидел, как пули вонзились в живот его жертве. Вот только жертва не упала. Паша почувствовал, как пули вгрызлись в его плоть. Но даже испытывая жуткую боль он не остановился, дошел до Витька и сомкнул пальцы на его шее. Уже понимая, что высвободиться он не сможет, Селютин подсунул под навалившегося на него сверху парня автомат и дал еще очередь. Он почувствовал, как мелкая предсмертная дрожь прошла по телу Павла — тот очевидно был близок к смерти. Однако пальцы продолжали сдавливать шею, и Витек чувствовал, как жизнь вытекает из него как песок сквозь пальцы. Спустя несколько секунд он упал в темноту и больше уже ничего не видел и не слышал.

Максим в подробностях видел эту последнюю схватку молодого человека с главарем банды. Он видел, как Павел получил две автоматные очереди в живот. Но он так же видел, что, даже умирая, парень не отпустил, а еще крепче сомкнул пальцы на шее главаря. Сам он в это время разделывался с последним бандитом, что было вовсе не сложно — бандит был мертвецки пьян и не понимал, что нужно делать, чтобы укрыться.

Через минуту все было кончено. Максим поднялся на ноги и огляделся. Бандиты лежали кто где, не подавая признаков жизни. Павел лежал по-прежнему навалившись всем телом на главаря банды, так и не отпустивший горло противника из мертвой хватки. Макс перевел взгляд на свою спутницу: она еще дышала, но он видел, как ее спортивная куртка пропиталась кровью. Шансов у нее не было. Однако она не торопилась отойти в мир иной, а наоборот внимательно смотрела на Максима.

— Как ты себя чувствуешь? — Макс опустился на колени рядом со своей спутницей и пригладил ей волосы, убрав непослушную челку со лба.

— Нормально, — кашель прервал ее, и при каждом кашле у нее изо рта хлестала кровь. — Я теперь не слишком уверена, что мы с тобой сумеем добраться до моря… Во всяком случае за себя я такого не скажу…

— Ну что ты, милая, — Максим попытался улыбнуться, хотя в его глазах стояли слезы. — Конечно, мы дойдем. Ты еще погреешься в теплых волнах Черного моря.

— Ты мне всегда этим нравился, Макс, — Ольга тоже попыталась улыбнуться, хотя ее уже сотрясала мелкая предсмертная дрожь. — Ты всегда мог сделать хорошую мину при плохой игре. Мне очень жаль, что мы с тобой так поздно познакомились…

Последнее слово замерло на губах девушки. Ее груди больше не поднималась. Ольга была мертва. Макс долго смотрел в лишенное жизни лицо своей спутницы, а затем испустил громкий крик, адресовав его жестокому небу.

Как началась перестрелка, он уже не вспомнил бы. Он как раз шел к Ольге навстречу, когда двое подвыпивших мужчин вышли из здания и заметили их. Если бы они были без оружия, Макс смог бы их положить. Но один из пьяных вскинул автомат и выстрелил перед собой, заставив парня с девушкой упасть на землю и затаиться. Однако, их уже заметили, и схватка была неминуемой. Результаты схватки были теперь налицо: все семеро бандитов были убиты — Макс для верности прошел место недавнего побоища и пустил каждому пулю в лоб — для верности. Однако и сам Максим остался один. Больше не было никого рядом с ним. Где-то в городе вероятно были люди, но они бы спрятались, завидев его издалека. Широкоплечий крепкий мужчина, весь запачканный кровью — было отчего прийти в ужас.

Надо было собираться в дорогу. Быстро выкопав две могилы, он погрузил в одну тело Павла, а в другую бережно опустил тело Ольги. Засыпав могилы землей, Макс постоял еще немного в изголовье могил, покурил, а затем отвернулся и зашагал прочь, к своей машине. Он уходил, не желая больше никогда сюда возвращаться. Не зря у него было мрачное предчувствие чего-то нехорошего, что должно было произойти в Волгограде. Но он не внял голосу разума, и предчувствие беды приняло реальные очертания. Теперь Максим вынужден был продолжать свой путь в одиночестве, совсем как в начале пути. Как ни хотелось ему просто остановиться на одном месте и никуда с него не двигаться, но дорога манила к себе. Впереди был Ростов-на-Дону, затем Краснодар, Сочи, Адлер, если бы повезло туда добраться. Макс уселся за руль своей машины и, взревев двигателем, отправился дальше. Вскоре кузов его автомобиля скрылся в лучах восходящего солнца. Приближался новый день.

С начала эпидемии прошел ровно месяц. Планета практически опустела. Непонятным образом не заболевшие, а следовательно выжившие люди погибали от пули либо от ножа грабителя. Странным было то, что само понятие грабежа никуда не исчезло, хотя вокруг было полно всего, и все это лежало и ждало, когда кто-нибудь подберет. Понятие ценностей исчезло вместе с исчезновением самого общества. И тем не менее такие вещи как убийство и особенно насилие остались и, более того, приобрели угрожающие размеры. В новом мире побеждал сильнейший, а сильнейшим, как правило, являлся лучше вооруженный.

Города опустели. Если в городе оставались живые, они предпочитали уходить в сельскую местность, логично предполагая, что там воздух чище. А кроме того, электричества в городах больше не было, и по прошествии месяца невыносимое трупное зловоние распространялось повсюду, буквально впитываясь во все. Даже изредка налетавший ветер не в состоянии был прогнать зловонное облако, куполом накрывавшее населенный пункт. Все-таки в сельской местности с этим дело обстояло получше. В дачном поселке людей было немного, в-основном все находились в городе, когда разразилась эпидемия, поэтому и зловоние так не досаждало.

Животные по странной прихоти неизвестной инфекции тоже по-разному были подвержены заражению. Главные разносчики чумы, крысы, вымерли практически поголовно, собак почти не осталось, лишь несколько бродячих особей встречалось неподалеку от мест их прежнего обитания. Пал практически весь рогатый скот в деревнях, при этом лошади почти не пострадали и паслись сейчас в постепенно становившейся дикой местности. Они отныне были предоставлены сами себе в вопросах выживания. Кошек тоже почти не осталось., зато всякая живность вроде белок или зайцев во множестве водилась в лесистой местности, как и волков — они оказались почему-то более живучими, чем их одомашненные ближайшие родственники, собаки.

Исчезло одно из главных достижений человечества — электричество. Теперь города по ночам стояли темными, и в окнах свет не загорался, даже если еще оставались живые люди. Не работали светофоры, не светились неоновые вывески и разнообразная реклама. Дороги погрузились в темноту, потому что на фонарных столбах тоже не было никакого освещения.

Темные улицы были безмолвными, лишь изредка налетавший ветер заставлял шелестеть листву на деревьях, но даже этот звук выглядел безжизненным. Затем порыв ветра затихал, и снова наступала тишина, пугавшая своим безмолвием.

По дороге шагал мужчина, что, в отсутствие иного движения, моментально привлекало внимание. Он четко и размеренно двигался вперед. Потрепанная кожаная куртка, вылинявшие джинсы, дорожный рюкзак на плече и револьвер, заткнутый за пояс — ничего привлекающего внимание не было, кроме самого живого человека в местности уже начавшей отвыкать от присутствия живых. Стук уже стоптанных за последний месяц в дороге каблуков высоких ботинок по асфальтовому покрытию разносился во все стороны.

Еще несколько дней назад Максим ехал вперед на машине, днем и ночью проезжая не меньше трех-четырех сотен километров, с каждым преодоленным километром приближаясь к морю. Он мог бы ехать значительно быстрее — дорога, расстилавшаяся перед ним серой лентой, была абсолютно пустынна, но он не хотел не заметить за очередным поворотом пробку из брошенных машин и влететь в скопище автомобилей на полной скорости. Вряд ли в этом покинутом людьми мире нашелся бы кто-нибудь, кто смог бы или вообще захотел бы ему помочь, получи он повреждение.

Позавчера в одну из таких пробок Макс и попал. Уже под вечер он начал клевать носом и, видимо, на секунду все же отключился. Через мгновение очнувшись, он скорректировал движение автомобиля, грамотно вписавшись в поворот, но лишь в последнее мгновение успел заметить, что на дороге некоторое время назад произошла авария. Несколько машин скопились прямо на середине дороги, закрывая возможность объехать их как слева, так и справа. Максим вжал педаль тормоза в пол, одновременно завертев руль. Его машина пошла юзом и все-таки врезалась в скопление других автомобилей. Столкновение было довольно сильным, но его как всегда спас предусмотрительно застегнутый ремень безопасности. А вот машине повезло значительно меньше — больше Максим не смог завести двигатель. Вероятно, столкновение все-таки умудрилось что-то повредить в двигателе. Это было весьма печально, но пришлось бросить машину и дальше идти пешком.

Захватив из машины дорожную карту, Макс пометил место, где следовало свернуть, чтобы не оказаться на Кавказе. Он достал с заднего сиденья свой рюкзак, проверил, заряжен ли его автомат и сунул за пояс револьвер. Вот теперь он был достаточно экипирован для путешествия. Но так как уже приближалась ночь, он решил возобновить путь с утра. А пока удобно расположился на переднем сиденье своего автомобиля и заснул спокойным сном праведника. На следующий день ему предстоял неблизкий путь.

Ночью его мучили кошмары. Начинался сон вовсе не плохо. Максим стоял на берегу моря и смотрел вдаль, где на линии горизонта море и небо сливались в единую синюю бесконечность. Он отворачивался всего лишь на мгновение, а повернувшись обратно, видел, что картина мира изменилась. Огромная волна до неба поднялась и шла прямо в его сторону. Сквозь нее просвечивал солнечный диск. Все исчезало за зеленоватой стеной воды, словно волна поедала пространство, по которому проходила. Она доходила до самого берега, нависала над Максимом, и он кричал, потому что водяная бесконечность грозила обрушиться многими тоннами тяжести вниз и погрести под собой все живое. И его, как оказавшегося у нее на пути…

Он проснулся от собственного крика. Взглянув на часы, Макс убедился, что была только половина восьмого утра, солнце уже взошло, и цикады вовсю стрекотали в траве по обочине дороги, где он прилег отдохнуть прошлой ночью. Еще одна ночь была позади, впереди лежала дорога, и предстоял еще один трудный день. Сколько еще впереди было таких дней, он не знал. Но его радовала мысль, что с каждым днем, с каждым пройденным участком дороги море приближалось. Ему самому удивительно было сознавать, что теперь море стало для него идеей фикс, он видел в нем конечную точку своего пути. Главным для Макса было дойти, выйти на берег моря, войти босиком в теплую морскую воду, ощутить кожей теплый прибой. Что будет после этого, его абсолютно не волновало.

Он уже потерял счет дням, которые провел в пути. Максим потерял нескольких людей, которые были, либо успели стать для него родными. Он шел по дороге, а перед глазами возникали картины, одна печальнее другой. Макс внутренним взором видел свою мать, делавшую последний вздох и умиравшую с улыбкой на губах. Он помнил, что она бредила перед смертью, и от этого ему становилось еще горше. Видение исчезало, и всплывало другое изображение. Он видел напротив себя в городском парке девушку в спортивном костюме, которая смотрела на него с затравленным видом зверька, угодившего в капкан и ожидающего, когда придет охотник. Макс видел, как подонок, которого он из жалости не убил на дороге при первой встрече, стрелял в спину Кате, и несчастная девушка внезапно дергалась, замирала и падала лицом вперед, когда пуля попадала ей в спину. В следующем видении он снимал с дерева повешенную на нем Дашу, маленькую девочку, которую бандиты повесили просто из-за того, что она им мешала. Он видел ее посиневшие от удушья губы, землистого цвета лицо и взгляд оставшихся полузакрытыми остекленевших глаз. Макс помнил, каким взглядом провожал его и остальных врач, которого они встретили по дороге, он вспомнил, что его звали Антон. У него была какая-то проблема, и из-за этого он отказывался продолжать путь с остальными. Максим помнил полный грусти, но вместе с тем спокойный взгляд молодого врача, уже приготовившегося встретить смерть. Он вспоминал сейчас, находясь в дороге, как согласился сделать операцию по удалению аппендицита мальчишке, который шел с врачом. Сам врач не мог сделать эту операцию, да, теперь Макс вспоминал, что у Антона была повреждена рука, и именно поэтому он его попросил прооперировать Филиппа.

Воспоминания безостановочно накатывали на Максима. Он вспоминал весь свой предыдущий путь, начиная со смерти матери. Изображение мальчишки, умершего у него под скальпелем, сменилось на сцену прощания с Егором. Молодой человек сам изъявил желание уйти. Макс помнил, что послал Криса, своего щенка, подобранного им в родном городе, вместе с Егором. Где они были сейчас? Были ли они еще живы? Он этого не знал. Он просто отпустил их, позволил им уйти. Причина этого была очевидной. В любой другой день он не позволил бы их небольшой компании разбиться на части, сделал бы все возможное, чтобы оставить всех вместе. Но тогда Макс испугался ответственности. Он не смог уберечь от смерти мальчика, не спас от похищения и последующего убийства маленькую девочку, не уберег от гибели ни Катю, ни Антона…

Затем перед его взором появилась сцена, когда погибли Павел и Ольга. Он словно наяву видел, как попадают в Пашу пули, выбивая маленькие кровавые фонтанчики из его торса. Макс помнил так же резкий одиночный вскрик Ольги, когда пуля попала ей в бок, и как она вдруг ткнулась лицом в землю, хотя до этого вела прицельный огонь по бандитам. Он вспомнил, как впервые ее поцеловал, и какие ощущение он при этом испытал. У него в жизни никогда даже в глубине души не возникало подобных чувств к женщине. Макс точно знал, что они уйдут на юг вместе, спасаясь от зимних холодов, и будут вместе жить, пытаясь восстановить хоть немногое из разрушенного. Теперь этим планам не суждено было сбыться.

Наконец, перед ним стали возникать сцены из прошлой жизни. Жизни, в которой не было инфекции, в которой он вел вольный образ жизни, засыпая в одном месте и просыпаясь в другом. Жизни, где он был сам себе хозяин и мог самостоятельно принимать решения, но отвечая при этом только за себя. Все, кого он знал, умерли. Лучший друг, он был в этом уверен, умер уже давно. Все его спутники погибли. Максим остался абсолютно один и теперь шел вперед, километр за километром приближая себя к конечной точке пути. Неизвестно почему, но он не сомневался, что именно морской берег станет этой конечной точкой. Отчасти причиной отсутствия этих сомнений были сны. Наиболее часто повторялся один кошмар, в котором он в солнечный день выходил на морской берег, уже наклонялся, чтобы зачерпнуть полную горсть соленой воды, как вдруг солнечный свет тускнел. Макс поднимал глаза и видел гигантскую волну, готовую захлестнуть берег. Он с криком просыпался и обнаруживал, что находится на обочине дороги, где остановился накануне заночевать, и что до морского берега еще многие километры пути…

С этой бандой Максу по-настоящему повезло. Он услышал рев их двигателей задолго до того, как автомобиль в сопровождении нескольких мотоциклов выехали из-за поворота. Ему посчастливилось успеть скрыться за высоким кустарником, росшим вдоль обочины. Конечно на лицах проезжавших вовсе не было написано, что они жуткие злодеи, но и доверять Максим никому не собирался. Поэтому и предпочел укрыться за растительностью.

Он насчитал три мотоцикла и один квадроцикл, а основным транспортным средством был микроавтобус «Форд Транзит», судя по внешнему виду, взятый в каком-нибудь автосалоне — машина аж блестела на солнце новизной покраски. И того минимум было пять человек — по одному на мотоциклах, и один за рулем микроавтобуса. Сколько еще людей находилось в салоне, Макс затруднялся представить. Он вроде бы помнил по своему уже давнему прошлому (сейчас ему казалось, что это было как минимум в прошлой жизни) в автомастерской, вместиться в салон такого автомобиля могло человек пятнадцать без особых неудобств.

Даже когда процессия проехала мимо, Макс благоразумно решил задержаться в своем укрытии, и, как выяснилось, решение это он принял не зря. Он успел перекусить и наполовину опустошить последнюю бутылку минеральной воды, когда вся компания проехала мимо. Максим снова услышал их еще издалека — они ехали в-открытую, никого и ничего по-видимому не стесняясь и не опасаясь. Рев двигателей далеко разносился по безлюдной местности лишенной привычных звуков, свидетельствовавших ранее о присутствии людей. Теперь у путешествующей компании наблюдались изменения — к заднему бамперу «Транзита» была привязана веревка, а другой конец веревки надежно охватывал руки человека, пол которого было весьма трудно определить из-за толстого слоя дорожной пыли и многочисленных ссадин, свидетельствовавших о многократных падениях человека. Лишь когда компания поравнялась с ним, Макс увидел по обрывкам одежды, когда-то бывшим симпатичным летним платьицем, но теперь слабо на таковое походившим, что перед ним женщина, даже скорее девушка. Гадать, с какой целью мужчины связали ее и силком тащили теперь за собой, долго не пришлось. Он прекрасно помнил рассказ Павла про то, что сотворили с его спутницей подонки, подобные тем, что сейчас проезжали перед ним. Он уже нисколько не сомневался, что видит перед собой очередную шайку, которых должно было быть теперь много в безлюдной местности. Нормальные люди не привязали бы девушку к бамперу, периодически, судя по внешнему виду, таща ее за собой волоком.

И тут как назло переговаривавшиеся о чем-то между собой двое мотоциклистов, ехавшие впереди, остановились. Оба слезли со своих стальных коней и махнули рукой остальным, показывая на обочину. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что они просто решили устроить привал. Макс только бессильно скрипнул зубами — ему вовсе не улыбалось сидеть на одном месте в течение как минимум ближайшего часа, ожидая, пока нежелательные соседи будут потчевать. Вместе с тем, у него теперь появлялась замечательная возможность послушать, о чем в этой банде ведутся разговоры. Пока что говорили все те же двое, что решили первыми остановиться на привал:

— Да говорю ж тебе, Мишаня, нормальная баба. Ну грязноватая чуть-чуть…

— Да ты ее видел вообще, Серый, когда к бамперу привязывал? Что, лучше не мог подыскать?

— Ну подумаешь, запылилась чуток… Будем мимо речки проезжать — обязательно отмоем.

— Да у нас теперь до самой Кубани речек не встретится. Проще уже к морю ехать.

— Значит, на Кубани и искупаем… К морю пока рано. Вот наберем себе наложниц, тогда и поедем.

— А там что, не наберем? Вместо вот этого вот, — он брезгливо покосился на девушку, привязанную к бамперу.

— А вдруг не наберем? Вдруг там нет никого? А по поводу этой, я тебе говорю, видел я ее раньше, когда мы еще того парня грохнули, помнишь? Симпатичная барышня…

— Ну вот ты отмоешь, а я тогда погляжу.

— Договорились.

Оба собеседника дружным хохотом закончили свою беседу и разошлись за хворостом. Теперь для Максима начиналось самое сложное, ему предстояло не попасться на глаза никому из случайно проходивших мимо в поисках хвороста для костра. Он залег в высокой траве, уткнувшись носом в землю, и постарался даже не дышать. Практически до последнего момента ему удавалось скрываться. Пикник на обочине мужчины закончили, вещи уже были все собраны в фургон. Уже собирались отъезжать, когда одному все-таки приспичило по малой нужде отойти на обочину еще раз. И то ли счастливая звезда Максима закатилась за горизонт, то ли его ангел-хранитель отвернулся в другую сторону, стараясь, видимо, уследить за другим подопечным, но мужик направился именно в его сторону. Максим покрепче стиснул в руке охотничий нож и приготовился к появлению незваного гостя.

Секунды ожидания растянулись на месяцы. Казалось, что все происходит как в замедленной съемке. Мужчина приближался, ничего не видя перед собой. За три метра до него уже ощущался стойкий запах выпитого — похоже, что спиртное у него было в почете. Несчастный только приготовился справить малую нужду, не подозревая, что это могло стать для него последней радостью в жизни. Он только начал получать от процесса искреннее удовольствие, как сзади бесшумно подкрался Максим и приставил к горлу охотничий нож.

— Молчи, сука, — он попытался придать голосу наиболее, на его взгляд угрожающее звучание. — Только пикнешь — сразу убью.

— Ты кто вообще такой, — пьяный попытался обернуться. — Степа, твои что ли шутки дурацкие?

— Не оборачивайся. Никаких шуток. Вякнешь или дернешься — перережу тебе горло от уха до уха. Если хочешь, можем это проверить…

— Нет-нет, — до мужика стала, наконец, доходить вся щепетильность ситуации, он стоял в кустах с до половины спущенными штанами, а к горлу его был приставлен острый нож. — Мужик, ты чего?

— Ничего, — отрезал Макс. — Сейчас ты подтянешь свои портки, спустишься вниз и, не говоря никому ни слова, отправишься с товарищами, куда ехал. Попробуешь сказать кому, что я здесь — пристрелю. Веришь мне?

— Конечно, верю. Ну что, я пойду тогда?

— Иди, — Макс выразительно передернул затвор у своего автомата, и мужик испуганно втянул голову в плечи. — Ты главное помни: меня здесь нет. Садись в машину и уезжай.

Макс взял автомат наизготовку и внимательно наблюдал из-за кустарника, как неловко мужик спускался к друзьям на дорогу. Повернись он хоть на мгновение назад, и Максим готов был стрелять на поражение. Но он не обернулся. Тихо сел в машину, о чем-то даже перекинулся парой слов с одним из спутников. И взревев двигателями, машина в сопровождении мотоциклов тронулись с места и вскоре исчезли за поворотом.

Макс прекрасно знал, что мужик, которого он пожалел, запросто мог рассказать про него остальным. Теперь ему следовало втрое осторожнее продолжать свой путь. Любые заросли на обочине, любое дерево на небольшом расстоянии от дороги были теперь местами возможной засады. А он даже забыл расспросить мужика, сколько всего человек было в банде. Выразительно постучав себя по лбу, Максим вскочил на ноги и быстро собрался в дорогу. Через пару часов должно было уже начать смеркаться. Следовало торопиться. Ему не улыбалось больше ночевать под открытым небом, чувствуя поблизости чужаков. Не хватало еще, чтобы ему перерезали горло спящему. Проверив, заряжен ли автомат, Макс отправился в дальнейший путь.

Именно внимательность спасла его от неминуемой гибели. На этот раз шума двигателей не было слышно, что немного расслабило Максима. Услышь он звук работающего двигателя, успел бы заранее подобраться к засаде незамеченным. Но в этот раз ангел-хранитель исправно нес свою круглосуточную службу. А может, просто стрелку ощутимо не хватало меткости. Внезапно в тишине, повисшей над дорогой, уже отчасти накрытой сумерками, раздался выстрел, и пуля ударила в асфальт в полуметре от Макса. Ему реакции было не занимать. Замерев на мгновение на месте, он вдруг резко сорвался с места, не дожидаясь, пока следующий выстрел станет более точным, упал на дорогу и перекатился на обочину, вскинув автомат. От растущих неподалеку деревьев, он отчетливо видел все происходящее в сумерках, отделились две темные фигуры. Когда фигуры приблизились, Максим признал в одном того самого мужичка, которому не так давно угрожал перерезать горло, а вторым был Серый, доказывавший пока не известному Мишане, что пленница у них симпатичная. Еще не стемнело окончательно, но цикады в траве умолкли, готовясь к ночному концерту. И в тишине разговор «засады» долетал до ушей Макса вполне отчетливо.

— Как думаешь, Серый, мы его положили?

— Я не видел. Темно ведь уже.

— Я четко видел, что он упал…

— А вдруг он по собственной инициативе? И вообще тебе никто не мешал сказать об этом парне еще до того, как мы уехали. Думаешь, мы впятером бы с ним не справились?

— А ты бы попробовал, если бы чувствовал, как тебе в спину из автомата целятся. Нет уж, не надо нам такого счастья…

— А теперь из-за тебя, между прочим, мы должны будем до наших пешком добираться…

— Ну и ладно, прогуляемся…

— Тихо. Пришли, вроде…

— Ты его видишь?

Оба мужчины замерли практически в двух шагах от лежавшего на асфальте Максима. На его счастье темнота сегодня быстро сменила сумерки, и уже в двух шагах практически ничего было не видать. К тому же оба человека стояли к нему вполоборота и разговаривали о своем, видимо, предвкушая возвращение в лагерь, где ждала их пленница.

Именно на этих радостных мыслях и поймал их Макс. Серый уже поворачивался в его сторону. Он непременно должен был его увидеть не более чем через несколько секунд. Не дожидаясь зрительного контакта, Макс выпустил очередь из автомата, и один из его противников схватился за живот — безжалостная пуля калибра 5,45 вспорола мужчине живот. Второй уже вскидывал автомат, чтобы достойно ответить, но ответ его пришелся не по адресу. Вторая очередь из автомата Максима не успела помешать ему выстрелить, но вот точности не хватило — Макс почувствовал, как пули звонко отскочили от асфальта в паре десятков сантиметров перед ним. А вот очередь самого Максима пришлась как нельзя кстати, и пули вошли точно в тело человека. Мужчина скорчился от невыносимой боли и, схватившись обеими руками на живот, рухнул на землю.

— Вот это вам за то, что засады устраиваете на мирных граждан, — Макс сплюнул на землю. — Не все могут вам позволить себя ограбить. Впрочем, вам это должно быть все равно. У вас таких случаев больше не представится. Прощайте.

Он отвернулся от двух лежавших на асфальте тел. Он должен был нагнать ушедших вперед приятелей тех двоих. Хорошо бы сделать это было еще этой ночью. А то пришлось бы ждать следующей. Но пленная девушка не шла у Макса из головы. Он хотел уберечь ее от вреда со стороны бандитов, спасти хоть одну человеческую жизнь, если до сих пор сделать такового ему не удавалось. Яркий лунный диск светил прямо на дорогу, освещая ее, придавая обыкновенному асфальту некоторые очертания загадочности. Ночь, как всегда, бесшумно опустилась на землю. Красивое звездное небо алмазным ковром раскинулось над головой у Максима, но у него просто не было времени обращать внимание на природное великолепие. Он шел вперед по дороге, надеясь, что еще ночью сможет настичь бандитов. Макс не представлял, сколько их, не знал, куда они могли отправиться, но продолжал верить, что обязательно их догонит.

Удача улыбнулась ему, как всегда, абсолютно неожиданно. Он уже выбился из сил, его клонило в сон, Макс шатающейся походкой преодолел еще один поворот и тут же упал как подкошенный. Сразу за поворотом был разбит лагерь, у костра сидел часовой, периодически встававший на ноги и делавший обход по лагерю. Максу просто безумно повезло, что часовой смотрел в другую сторону и поэтому не заметил его, хотя на ярко освещенной луной дороге, силуэт Максима отчетливо выделялся.

Осторожно, ползком, Макс преодолел расстояние до костра, когда охранник часовой отошел чуть в сторону, по звукам, доносившимся с той стороны, Максим понял зачем. Теперь самым главным был элемент неожиданности. Когда часовой вернулся, оказалось, что он был просто мертвецки пьян. Оставалось только удивляться, почему он до сих пор не свалился с ног.

В этом Макс ему оказал содействие. Резко подскочив на ноги и успев заметить на лице мужчины крайнюю степень удивления, он ударом ноги отправил того в нокаут, а затем осмотрелся. Лагерь тонул в тишине, лишь из одной из палаток доносился храп — там, судя по храпу, находились двое.

Максим подбежал к микроавтобусу и обежал его вокруг. Как он и ожидал, девушка была привязана веревкой к бамперу и была то ли в отключке, то ли просто спала. Он похлопал ее по щекам, но ему не удалось привести ее в чувство. Макс опрокинул девушку на спину и пальцами поднял ей веки, обнаружив, что ее глаза закатились — похоже, девушка была в наркотическом трансе. Сжав кулаки от злости так, что костяшки побелели, он отвязал девушку от машины и легко поднял на руки — весила она, наверное, не больше двадцати килограмм. Этим вечером ее похитители не удосужились доехать до реки, поэтому собственно девушка едва угадывалась под толстым слоем грязи и дорожной пыли. Может, именно это помогло ей избежать массового надругательства. Бандиты отложили планировавшуюся экзекуцию на следующий день.

Максим связал часового обрывком веревки и оставил его возле костра. Ему повезло застать всю компанию уже под утро, поэтому смены караульного не планировалось, иначе тревога могла бы быть поднята еще ночью. Впрочем, крики и ругательства разбудили его рано утром. Макс обнаружил, что задремал, пока лежал на обочине вдалеке от лагеря, а теперь уже солнце взошло, и день в разгаре. Рубашка его была насквозь мокрая от утренней росы. Тем временем в самом лагере была какая-то суета. Двое бегали в разные стороны без очевидной цели. Еще один, упав на колени рядом со связанным охранником, в спешке развязывал узлы на его руках и ногах. Состояние близкое к панике было в данный момент очевидно главенствующим в лагере. Захоти Максим расстрелять именно сейчас всех, он сделал бы это без особого труда. Однако странное чувство азарта захватило его целиком — он хотел довести их сначала до безумия, а уже потом планировалось и все остальное.

Паника постепенно улеглась в лагере. Старший, это было видно по тому, как он раздавал команды и затрещины своим спутникам, приказал собираться. Они уже очевидно не чаяли увидеть живыми ни тех, кого оставили в засаде на дороге, ни того парня, который дежурил последним прошлой ночью. Теперь их оставалось всего лишь четверо. Макс видел, как они разломали салон «Транзита», выкинув оттуда все сиденья, и загрузили туда квадроцикл. Затем еще двое взгромоздились на оставшиеся мотоциклы, а двое — в кабину «Форда», и вся изрядно поредевшая компания отправилась в дальнейший путь. За одну ночь они потеряли троих приятелей и одну пленницу — было, отчего прийти в расстройство. Они даже оставили один из мотоциклов, принадлежавший, видимо, к кому-то из тех двоих парней из засады, которых Макс навсегда оставил на обочине. Бандиты словно забыли, что их неизвестный противник сможет им воспользоваться.

Максим сначала привел в чувство девушку. Он нещадно хлестал ее по щекам, добиваясь, чтобы она открыла глаза. Наконец, ресницы девушки задрожали, она открыла глаза и испуганно огляделась вокруг, очевидно не понимая, где находится.

— Привет, — Макс устало откинулся спиной на ствол ближайшего дерева.

— П-п-привет, — язык освобожденной им пленницы еще заплетался. — Где я? Что произошло?

Максим внимательно осмотрел девушку. Сильных увечий заметно не было, лишь множественные ушибы и ссадины — следы ее пребывания в плену. Ну и конечно толстый слой засохшей грязи, из-за чего невозможным представлялось даже определить с максимальной точностью возраст освобожденной и ее национальность.

— Ты в Краснодарском крае, неподалеку от Славянска-на-Кубани. Помнишь, что произошло?

— Н-н-нет, ничего не помню. Все как в тумане. Помню, как две недели безвылазно сидела дома, боялась выглянуть наружу, потому что отовсюду доносилась стрельба. Помню, как мне было страшно одной по ночам оставаться, потому что все эти две недели не было электричества — оно еще раньше отключилось, еще когда мы с одним парнем… ну, в-общем, жили вместе…

— Как так получилось, что вы вдвоем уцелели? — Максима живо заинтересовал этот вопрос, так как он был уверен, что в лучшем случае из семьи выживал только один человек. Но его ждало разочарование — чуда не произошло.

— Мы с ним во время эпидемии познакомились. Он меня окликнул, когда я бесцельно бродила по улице. За два дня до того у меня умерли родители, и дальнейшую жизнь я себе представляла слабо… А он… С ним было спокойно и надежно… Как за каменной стеной…

— Ясно, дальше можешь не рассказывать. А что случилось потом? Как ты оказалась снова одна?

— Его убили. Застрелили те самые люди, которые схватили позднее меня. Те мужики, от которых ты меня освободил. Кстати, почему ты их не убил?

— Хватит уже убийств. И так людей в мире почти не осталось, не стоит еще уменьшать их количество.

— Но так они именно этим и занимаются!

— Я не могу их осуждать…

— Как знаешь… И вообще, я хотела бы помыться… — девушка выразительно почесала руку. — Зудит аж все.

— До реки не более пятнадцати километров. Дойдем туда — помоешься.

— Ну да, конечно… Без шампуня и мыла…

— Слушай, не возникай уже! — у Макса впервые мелькнула мысль, что девушка по своему характеру вовсе ему не нравится. — Если что-то не устраивает, можешь отправиться вдогонку за своими похитителями. С ними тебе будет значительно веселее…

Девушка обиженно поджала губы, и всю последующую дорогу они не разговаривали, впрочем, это было довольно сложно осуществить, так как они ехали на мотоцикле, и шум мотора заглушил бы любые звуки. Наконец, мотор замолк, мотоцикл остановился, и Макс нарушил тишину:

— Дальше идем пешком, вдруг бандиты где-то поблизости… — он покатил мотоцикл рядом с собой. — А как они его застрелили? Я имею в виду твоего парня?

— Не моего парня, а просто парня, который вызвался меня защищать. Мой парень умер, как и все остальные, от инфекции.

— Ну хорошо, пусть будет по-твоему, — Максима начинала раздражать его новая спутница. — Так все-таки, как его убили?

Девушка надолго замолчала, словно пытаясь вспомнить то, что произошло всего несколько дней назад. Наконец, она сформулировала мысль:

— Мы гуляли с ним по городу, как делали обычно после… — она запнулась, а потом продолжала, — …после того как обедали. Дома находиться было просто невозможно. Уже вторую неделю, как отключилось электричество, кондиционер дома не работал, и жуткий запах стоял в воздухе. На улице все-таки было чуть получше…

«Ты хотела сказать «после занятий сексом» — пронеслась мысль в голове у Макса. У него уже сложилось определенное мнение о девушке, и пока оно только все больше подтверждалось. Ему не составило труда представить себе всю ситуацию: парень предлагает девушке защиту, а она в качестве благодарности спокойно раздвигает перед ним ноги. По всей видимости, обоих это вполне устраивало. В новом мире чувства тактичности не было ни у кого.

— …когда их автобус вывернул из-за угла, — девушка не обратила внимания, что ее спутник глубоко задумался и никак не реагирует на ее рассказ. — Он тут же толкнул меня за угол, а сам спрятаться не успел. Они его заметили и решили для начала поиграть. Эти страшные люди гнали его вдоль по улице, то давая ему возможность немного оторваться, то снова его нагоняя. Наконец, им надоела игра в кошки-мышки, и они просто застрелили его. Прямо на улице. Они уже тогда знали, что им ничего не будет за убийство.

— А что же ты?

— А что я? Когда он меня оттолкнул, я сначала не сообразила, а потом сразу бросилась наутек. Но видимо, эти парни меня все-таки заметили, потому что один из них меня узнал. Да и схватили меня на том же практически месте, где застрелили Артема…

— А что ты там делала?

— Как что? Я пришла поискать тело этого парня. Все-таки он меня защищал, я хотела добром на добро ответить. Если бы я его нашла, то могла бы его похоронить…

— Ну и как? Нашла?

— Нет, не успела. Они оттащили его тело к обочине и бросили его среди других. Вонь там была такая, что я приблизиться не могла. Только мельком заметила его рубашку, а тут как раз снова появились его убийцы. И я уже никуда не успела от них спрятаться…

Солнце совершало свой привычный бег по небосводу, и за разговором дорога не казалась долгой. Сами того не заметив, они вышли к берегу Кубани, преодолев полтора десятка километров, но даже не почувствовав усталости. Хотя справедливости ради стоило заметить, что все-таки две трети дистанции они преодолели на мотоцикле.

Река, весьма широкая, но с пологим берегом в том месте, где Макс со спутницей вышли к воде, спокойно несла свои воды вниз по течению, не обращая внимания на происходившее в мире.

— Можешь идти купаться, я подожду на берегу, — Максим даже легонько подтолкнул девушку по направлению к воде.

— Ты точно не хочешь со мной искупаться? — он с удивлением увидел лукавый взгляд, которым девушка на него посмотрела.

«Она меня клеит, что ли»? — мелькнула у него шальная мысль. Однако он только отрицательно покачал головой.

— Точно не хочу. А вот тебе принять речную ванну настоятельно рекомендую.

Девушка снова обиженно надулась, это ее выражение лица Макс уже успел изучить. По дороге ей хватало малейшего повода, чтобы начать разыгрывать из себя несправедливо обиженную. Это было одно из качеств человеческой натуры, наиболее им презираемых. Однако он не подавал вида, как его бесит поведение барышни. Он с легкой улыбкой наблюдал, как визжит, барахтаясь в воде, спасенная им девушка. Однако ничего нежного в этой улыбке не было. Максим улыбался своим воспоминаниям. Он вспомнил, как познакомился с Ольгой, как Егор без малейших вопросов уступил ему девушку, сознавая, что не имеет на нее никаких прав, как они с Ольгой впервые поцеловались… Спасенная им от бандитов пленница не стоила, по его мнению, и ногтя с пальца Ольги. Это было что-то сродни тому, чтобы сравнивать фирменную вещь и китайскую подделку. Он внезапно расхохотался в полный голос, поняв, что так естественно вспомнил о вещах, присущих миру, канувшему в прошлое. Его смех привлек внимание девушки. Она в несколько уверенных гребков подплыла к берегу и вышла на сушу, вопросительно на него глядя.

— Ты что?

— Да так, ничего особенного, — смех постепенно стал затихать, — не обращай внимания. И почему ты совсем голая?

— Я больше не могла носить эти лохмотья, я в них была похожа на оборванца. Теперь плывут они куда-то вниз по течению…

Она наклонила голову и исподлобья посмотрела на мужчину, скрестив руки на груди, зная, что это только дополнительно подчеркнет ее грудь. А полюбоваться и впрямь было на что. Макс понял намек недвусмысленно. Какое бы презрение он ни чувствовал к спасенной им девушке, а все-таки ничто не мешало ему удовлетворить ее потребности, раз она так страстно этого хотела. Решительными шагами подойдя к абсолютно обнаженной барышне и опрокинув ее на песок, он овладел ей.

Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая на воду оранжевые, переходящие в пурпурные, блики. Они вдвоем сидели на берегу, и голова Кристины, как звали девушку, покоилась у него на плече. Она прижималась к нему всем телом, явно пытаясь спровоцировать его еще на один половой акт, но Макс не чувствовал такой потребности. Он удовлетворил девушку один раз и больше не собирался идти у нее на поводу.

Наконец, Кристине это надоело, и она вскочила на ноги, зябко кутаясь в спортивную куртку, которую дал ей Максим.

— Эй, парень, ну ты вообще собираешься что-нибудь делать или так и будешь сидеть на одном месте ровно?

— А чего ты хочешь? — голос был равнодушным и лишенным интонаций.

— Ты прекрасно знаешь, чего я хочу! — на щеках у девушки загорелся румянец. — А ты что же, совсем не хочешь меня?

— Не знаю, насколько удивительно это для тебя прозвучит, — Макс повернулся к ней и попытался улыбнуться, хотя улыбка вышла кислой, — но совсем не хочу. Не обижайся, но ты не в моем вкусе…

— Ах так! — глаза Кристины уже метали молнии. — Значит, не в твоем вкусе? А только что была в твоем вкусе?

— Кристин…

— Да пошел ты! Чтоб тебе до конца твоих дней пользоваться исключительно рукой!

— Зато безотказное средство в отличие от вас, женщин, — Макс уже ненавидел себя за спровоцированную им ссору, но не мог остановиться. — И от настроения не зависит, и головная боль не достает…

— Кретин! — девушку била настоящая истерика. — Да зачем я только связалась с тобой!

— Даю подсказку: ты была привязана к бамперу микроавтобуса и накачана черт знает чем…

— Заткнись! — она уже визжала. — Проклятый импотент! Да если хочешь знать, удовольствия от тебя ни на грош!

— Зачем же просишь повторения?

— Да потому что дура! А ты!.. Ты — кобель!

Выкрикнув последние слова в лицо Максиму и плюнув, целясь ему в лицо, Кристина бросилась бежать вдоль по берегу. Полы спортивной куртки развевались за ней, словно крылья. Вскоре ее силуэт растаял в ночной темноте за излучиной реки.

Максим подошел к мотоциклу и достал из седельной сумки свой автомат. Проверив, заряжено ли оружие, он положил его рядом с собой и улегся прямо на песок, чувствуя исходящее от него тепло, накопленное за день. День заканчивался, и ему необходимо было отдохнуть и набраться сил. Макс чувствовал угрызения совести за то, что довел девушку до истерики. В конце концов, ничего бы с ним не случилось, мог бы он еще раз заняться с ней сексом. А если быть с самим собой совсем откровенным, то и не раз, и даже не два. А теперь девушка убежала, неизвестно куда, и ей ничего не стоило снова попасть в руки бандитов, от которых он ее один раз уже спас.

Он заложил руки за голову и устремился мыслями в прошлое, глядя на звездное небо у себя над головой. У него появилась мысль, что в прошлом люди верили, что все умершие появляются новыми звездами на ночном небосводе. Если бы это было так, то сейчас Ольга смотрела бы на него сверху и видела, что он думает о ней. Макс тяжело вздохнул и закрыл глаза. Он вспомнил сейчас, как спас Ольгу и ее спутников от бандитов. Это были самые, пожалуй, первые бандиты на дороге. Остальные появились много позже. Максим вспомнил, как подъехал почти вплотную, резко выпрыгнул из машины, не останавливая ее, подражая героям американских боевиков… Затем взгляд его был застлан кроваво-красным туманом, как всегда в моменты драки. Пришел он в себя, когда все было кончено. Макс помнил так же взгляд Ольги, который она бросила мельком, но задержала на нем. Она смотрела на него в тот момент, как на героя. Почувствуй он в тот момент себя героем, и вряд ли Ольга согласилась бы даже сесть к нему в машину. Но он отнесся к своему поступку как к обыденной вещи, как и должен был бы отнестись настоящий герой, и именно поэтому девушка обратила на него внимание.

Погрузившись в собственные воспоминания, Максим не заметил, как заснул. И во сне его воспоминания продолжились. Во сне он снова был рядом с Ольгой, прижимал ее к себе. Она была по-прежнему жива, а схватка с бандитами предстояла им где-то совсем в другом параллельном мире. Даже не им, а их двойникам. А где-то, Макс был в этом убежден, они с Ольгой все еще ехали в одной машине по дороге к морю…

Мужчина лежал на берегу Кубани и улыбался своим снам. Впервые за долгое время этой ночью его не посетил ни один страшный сон.

Пробуждение выдалось легким. Максим проснулся с улыбкой на губах. Он не мог в точности вспомнить, что ему снилось, но чувствовал, что это было нечто очень приятное. Он знал, что так или иначе, все будет хорошо. Ему оставался последний шаг. До моря оставалось не больше трехсот километров. То, что он вчера принял за реку Кубань, оказалось Качетами, просто Макс выехал к реке в самом ее широком месте. Это значило, что по правую руку от него вблизи был Тимашевск. А вот дальше предстояло определяться с дорогой. С одной стороны он мог повернуть направо и следовать в Славянск, а от него до моря было буквально два шага шагнуть. С другой стороны, поехав от Тимашевска строго на юг, он оказывался в Краснодаре, а уже оттуда мог выезжать через Крымск к Новороссийску или Анапе, городам, расположенным на побережье. Последний вариант занимал больше времени, потому как дорога к морю в этом случае приобретала форму крюка, но с другой стороны он практически не сомневался, что бандиты поехали именно в сторону Краснодара. Неизвестно почему, но Макс хотел догнать их. А кроме всего прочего, дорога на Краснодар была все-таки получше, чем в сторону Славянска. По этой причине Максим выбрал направление на юг. Но сначала перед ним лежал Тимашевск.

Въехав в город, поначалу он не обнаружил ни одного человека, лишь пара бродячих собак бродила по окрестностям в поисках съестного. И в городе стоял ужасающий запах. Вонь разложения, казалось, насквозь пропитала сам воздух и намертво впиталась в деревья и в строения. Повязав на лицо шейный платок, напомнив самому себе вестерны про грабителей с большой дороги, Макс промчался по городу, так и не встретив никого живого. Лишь один раз ему показалось, что в одном из окон мелькнуло человеческое лицо, но на скорости он не смог определить, мужчине оно принадлежит или женщине.

Через полчаса Тимашевск остался позади, а мотоцикл мчал Максима в сторону Краснодара. Между городами воздух был несравнимо свежее, поэтому платок отправился в дорожную сумку, и Макс наслаждался тем, как свежий ветер, в котором уже стали появляться легкие оттенки морского бриза, бьет ему на скорости в лицо. Само море еще лежало далеко впереди. Его солоноватый привкус еще не чувствовался. Но каждый метр дороги, съеденный колесами стального коня, приближал его к конечной цели путешествия. В который уже раз Макс чувствовал, что на берегу его путешествие будет закончено, хотя объяснений этому ощущению у него не было.

Во второй половине дня он въехал в столицу Краснодарского края. Все то же зловонное облако куполом накрывало город, но здесь все-таки путь и не намного но легче дышалось. Дорога, здесь была всего одна и, в отличие от дороги на Краснодар, она вела не на юг, а фактически шла вдоль морского побережья. Напрямую до моря оставалось не больше ста километров, но напрямую практически нереально было добраться — бездорожье здесь, недалеко уже от моря, становилось серьезной проблемой. Так что Максиму оставалась только дорога на Новороссийск, вдоль железнодорожной ветки, которая уже давно не использовалась и покрывалась безжалостной коррозией.

Максим снова взревел двигателем своего мотоцикла и рванул вперед так, словно за ним черти гнались. Оставался последний маленький шажок в направлении цели. Весь в предвкушении своего выхода к морю, Макс даже не услышал звука выстрела и не почувствовал, как пуля впилась ему сзади в плечо. Если бы он до этого слегка не дернулся вправо, та самая пуля могла попасть ему в голову.

Позади него стояли четверо, все сжимали в руках оружие. Они не ожидали, что их цель не сразу заметит, что ранен, поэтому даже не сообразили, что же им стоит дальше делать.

— А чего он не падает? — старший, подстреливший только что парня недоуменно пожал плечами.

— Наверное он так захвачен своим путешествием, что даже не заметил…

— А ну-ка пальни ему еще разок в спину, Мишаня.

— Да как скажешь, — тот самый Мишаня прицелился, но пуля выбила песок слева от ноги Максима.

Именно это Макс заметил. Резко развернувшись, он увидел на ближайшей сопке четверых, которых он не столь давно выслеживал. Одновременно с моментом, когда они оказались им замечены, он почувствовал тупую ноющую боль в плече. Засунув руку под куртку, Максим уже знал, что скоро потеряет сознание, если срочно не предпримет какие-либо меры. Рубашка стремительно пропитывалась кровью, хлеставшей из раны. Поэтому следовало действовать быстро. Соскочив с мотоцикла, Макс бросился за ближайший дом. По звуку пуль, отразившихся об угол дома, где за мгновение до этого он успел укрыться, Макс понял, что на мгновение опередил собственную смерть. Теперь предстояло решить, что делать дальше. Автомат остался на мотоцикле в дорожной сумке. Из оружия при себе у него был только пистолет, зато полностью заряженный. Поэтому на каждого из противников сейчас приходилось по два патрона. Передернув затвор, Макс приготовился ждать.

Судя по голосам, его убийцы неторопливо приближались к зданию, за которым укрылся Максим. Они перезаряжали свое оружие и тихо переговаривались:

— Вот он, этот урод, который мне тогда нож к горлу приставил… Надеюсь, теперь мы его зацепили…

— А вот сейчас подойдем поближе, и тогда точно узнаем. Сомневаюсь, конечно, что ты его убил…

— А чего так?

— Да я удивлен, как ты в него вообще попал, рохля! — дружный хохот двух других парней был словно подтверждение его правоты.

— Ну и ладно, — Мишаня, похоже, обиделся. — Вот сейчас подойдем и посмотрим…

Первую пулю получил именно он. Первым выстрелом Максим попал ему точнехонько между глаз. Второй и третий выстрелы попали в грудь старшему, и он не издав больше ни звука, грузно повалился на землю. Двое оставшихся парней переглянулись и бросились бежать. Еще одного Макс достал со второго выстрела. Пуля вошла между лопаток, и мужчина рухнул лицом вперед прямо в дорожную пыль. Оставался только один. И именно этот единственный противник доставил ему наибольшие проблемы. Успев укрыться за соседним зданием, он очередью проверил бдительность Макса — тот успел спрятаться за угол. В пистолете у Максима оставалось всего лишь четыре патрона вместе с тем, который уже был в стволе. Это значило всего лишь четыре попытки по устранению последней помехи. Две из них он израсходовал сразу и впустую, ответив на очередной свинцовый дождь противника. Причем, неосторожно высунувшись, он вроде бы успел спрятаться, но обнаружил, что его в бок пусть слегка, но все же зацепило.

Стрельба с обеих сторон стихла, оба противника брали друг друга на измор, проверяли, кто из них первым не выдержит тишины. Первым не выдержал Макс. Он осторожно выглянул из-за укрытия, но выстрелов не последовало. Он вышел на улицу, готовый, в случае чего, моментально скрыться обратно, но его противник не подавал признаков жизни. Прижав руку к боку, пытаясь остановить кровотечение, Максим в три прыжка очутился у соседнего дома и заглянул за угол — там никого не было. Последний из банды скрылся. Однако он не поверил, что тот просто сбежал, потому присел, опершись спиной на стену дома, и стал ждать. Голова начинала кружиться, сказывалась потеря крови, не желавшей останавливаться.

Наконец, случайным образом в окне соседнего дома Макс заметил, как мелькнула фигура его противника. Парень предпринял обходной маневр, который, однако, не удался. Укрывшись за углом, он стал ждать. Перебежав узкую улочку, мужчина, всех приятелей которого Максим положил, заглянул за угол, но лишь для того, чтобы встретиться с пулей. Реакция его не спасла. Макс ждал его появления, поэтому действовал мгновенно.

Итак, банды больше не было. Максим мог продолжать дорогу, но он почувствовал резкую дурноту. Голова не то, что кружилась, а зашлась в диком танце. Потеря крови все-таки сказалась на самочувствии. Вылететь из седла мотоцикла на полной скорости ему вовсе не улыбалось, поэтому он поискал глазами аптеку. Через минуту поиски увенчались успехом — на другой стороне дороги была расположена аптека, входная дверь в которую была уже давно разбита. Электричества давно уже не было, но Максиму нужны были вещи, которые не портились от долгого хранения или изменений климата. Порыскав в аптеке и обнаружив бинт и лейкопластырь с запасом ваты, он вышел на улицу и присел на скамейку. Перекись водорода к счастью выдохнуться не успела, поэтому пузырек оной пришелся как нельзя кстати. Зажмурившись и зашипев от боли, Макс щипцами вытащил пулю, попавшую в бок, и засевшую в мягких тканях, затем обработал рану раствором перекиси, наклеил лейкопластырь и забинтовал. Это было не сложно, с этим он справился относительно легко. Гораздо сложнее пришлось с пулей, попавшей в плечевой сустав. Обращаться Макс вынужден был только с одной рукой. К счастью пуля прошла на вылет, и операцию по ее извлечению ему проводить не потребовалось, а то не факт, что он бы справился. Вскоре все медицинские процессы были завершены, кровь остановлена, раны обработаны. Настало время покидать отнюдь не гостеприимный Краснодар. Теперь оставалась только одна дорога — к морю. Макс не сомневался, что сегодня попасть на берег уже не сможет. С мотоциклом ему приходилось обращаться крайне осторожно. Держаться за руль ему приходилось только одной рукой, так как кость была по касательной задета пулей, и одна рука была практически обездвижена.

Для начала ставший в одночасье одноруким Макс достал из оставленного поблизости микроавтобуса канистру с бензином и заправил мотоцикл. На все про все ушло не меньше двух часов, но зато теперь горючего должно было хватить до конца пути. Осторожно, чтобы не повредить раненую руку, он забрался в седло мотоцикла и медленно поехал через город, стремясь поскорее его покинуть.

К вечеру Краснодар стал пройденным этапом на пути к морю. Мимо Максима снова проносились телеграфные столбы, выставленные вдоль дороги. К ночи он проехал не меньше пятидесяти километров, а это значило, что море стало на пятьдесят километров ближе. Путь приближался к завершению.

Еще одну ночь ему предстояло потерпеть. Рука жестоко разнылась. Кроме того, ехать в глухую ночь никуда не хотелось. Поэтому Макс смирился и остановился у обочины, решив, что заночует прямо здесь. Улегшись прямо на землю, подложив под раненое плечо свернутое в несколько раз одеяло, он незамедлительно погрузился в сон. Завтра ему предстоял сложный день. Завтра его путь заканчивался — в этом Макс был уверен. До Абинска оставалось не более полутора сотен километров, еще пятьдесят было до Крымска, а дальше — километров шестьдесят до Новороссийска. Там ждало море, там безбрежная морская гладь готовилась встретить своего гостя.

Мраморный зал, погруженный в тишину. Где-то вдалеке слышится чудесная игра флейт и лютней. У окна стоит человек. По крайней мере внешне он похож именно на человека. У него также две руки, две ноги, одна голова… Кудрявые темно-русые волосы красиво вьются, спадая на плечи. Светлый плащ накинут поверх простой рубахи, какую мог бы носить кузнец или плотник. Он оборачивается на звук открываемой двери и смотрит на вновь прибывшего.

Одет вошедший не в пример богаче человека, ожидающего его. Красивый светло-кремового цвета плащ надет поверх сверкающего золотом доспеха. Коротко постриженные светлые волосы непослушно складываются в неровные пряди. Рука в латной рукавице покоится на мече. Когда пришедший начинает говорить, красивый мощный голос, голос сильного мужчины разносится по всему залу:

— Вы звали меня, Всевышний?

Голос отвечающего гораздо тише, можно даже сказать, скромнее, но при первых же звуках его, исчезают всякие сомнения в том, что голос этот может многократно увеличиться, если того потребует ситуация:

— Да, Михаил, я давно тебя жду…

— Вошедший преклоняет колено и опускает взгляд в мраморный пол.

— Я слушаю тебя, Всевышний. Будут ли у тебя указания?

— Для начала я хотел бы спросить: нет ли новостей?

— Ничего особенного, Всевышний. Да и откуда взяться новостям в мире, оставленном тобой на произвол судьбы…

— Не забывай, где находишься, Михаил.

— Прости, Всевышний.

— Что с этим человеком? Он еще жив?

— Да, Всевышний, он жив и здоров. Был ранен не так давно, но продолжает свой путь.

— Хотелось бы понаблюдать за ним. Неужели ему все-таки хватит сил дойти до конца?

— Я верю, что он справится, Всевышний. И у меня есть вопрос. Конец обязателен?

— Увы, Михаил, конец неизбежен. Люди столь часто нарушали мои заветы. Они погрязли в грехе. Если бы не страшная инфекция, я склонен верить, что человечество придумало бы себе еще какую-нибудь каверзу.

— Но сейчас ведь практически никого не осталось, Всевышний…

— Вот именно. Но посмотри, что делают оставшиеся? Никуда не делись грабежи и убийства. Ничего не случилось ни с прелюбодеянием, ни с алчностью, ни с гордыней. Если честно, мне очень надоело на это смотреть. Пора провести некоторую чистку. Так что — немного терпения — скоро Земля станет абсолютно новой планетой. И будет заселена новыми видами…

— Но неужели богоугодно наказывать весь человеческий род?

— Да.

— За ошибки отдельных людей?

— Именно так…

— Ты несправедлив, Всевышний…

— Каков есть.

— Есть ли у последнего шансы?

— Он сделает то, к чему стремится. А затем хотелось бы увидеть его и понять получше, а что же он за человек. Это можно устроить?

— Разве для Всевышнего есть что-нибудь невозможное?

— Постарайся.

— Разумеется. Это все?

— Почти. Скажи Гавриилу, что пришла пора возвестить о конце. Пусть возьмет свой рог. Это должно произойти очень скоро…

— Заслужили ли они такой конец?

— Каждый найдет в этом для себя что-то, необходимое только ему. А теперь ступай. А то отец уже гневается.

Словно в подтверждение его слов издалека донесся громовой раскат, а за ним еще один. Вскоре первые крупные капли дождя упали на землю.

— До встречи, Всевышний.

— До встречи, Михаил.

Дверь закрылась за архангелом. Дневной свет стремительно мерк. Даже здесь все было подвергнуто старению и умиранию. И также каждый день вставало и заходило солнце. Лили проливные дожди и бывало удушающее жарко, ложился и таял снег.

Дивный аромат разлился в воздухе после прошедшего дождя. Наступало время вечерней трапезы. Стоя у своего окна, Он увидел, как силуэты обоих архангелов вскоре скрылись вдали. Каждый спешил выполнить данные ему поручения.

В райской обители стремительно смеркалось…

Максим проснулся с утра и первым делом влез на свой мотоцикл. Сегодня ему предстояло, наконец, выехать к морю, завершить свое долгое путешествие. До Новороссийска оставалось двести шестьдесят километров. При желании это расстояние можно было преодолеть на мотоцикле за два-три часа. А желания у Максима было хоть отбавляй. С самого пробуждения у него было приподнятое настроение. Где-то на дальних рубежах сознания мелькала мысль, что его конец близок, что, торопясь к побережью, он только его приближает. Но он ничего не мог с этим поделать. Потому что наряду с мрачноватым предчувствием, его душа пела и приподнятое настроение не омрачалось ничем. Он вскочил на мотоцикл и дал по газам. Его верный стальной товарищ завелся с ходу и стремительно начал набирать скорость. Остерегаясь попасть в аварию на дороге, мало ли пробок могло быть в столь оживленном в летнее время регионе, Максим не прибавлял скорость, остановив стрелку спидометра на отметке 80. К обеду он должен был попасть к морю.

Спустя два часа Макс уже миновал Абинск. Еще через час покинул Крымск и повернул к Новороссийску. Ветер по-прежнему дул ему в лицо, но теперь в воздухе отчетливо чувствовалось присутствие поблизости моря. Свежий солоноватый запах невозможно было спутать ни с чем иным. И этот аромат был щедро разлит в воздухе. Максим аж привстал на сиденье, стремясь полной грудью вдохнуть как можно больше этого запаха. В груди исчезала тяжесть, не мучила больше боль утраты, оставшись на рубеже памяти светлым воспоминанием, даже память о недавних столкновениях с бандитами истерлась как надпись на морском песке стирается набежавшей волной.

Впервые за долгое время Макс был поистине счастлив. Он уже угадывал с возвышения синее бесконечное тело моря, которое раскидывалось перед ним своими бескрайними просторами. Оставалось не более пары километров до цели. Максим проехал их, едва не достигнув скорости звука. Он спрыгнул с мотоцикла и подбежал к самой кромке берега. Торопливо скинув с ног ботинки и закатав джинсы, он раскинул в стороны руки и шагнул в воду. Теплый морской прибой обдал его, забирая из натруженных ног быль наряду с чувством усталости.

Идиллическая картина показалась Максиму до боли знакомой. Краем уха он услышал трубный глас, который шел ниоткуда и сразу отовсюду. Когда солнечный свет потускнел, он уже знал, по какой причине. Оставалось только поднять глаза, чтобы увидеть картину, раскрывавшуюся перед ним во всем своем угрожающем великолепии.

Невероятных размеров волна, растянувшаяся от неба до поверхности воды, закрывала собой солнце, которое всего лишь просвечивало сквозь зеленоватую воду и напоминало тусклую медную монетку. Средоточие силы таилось в этой волне. Она шла вперед, и невозможно было от нее укрыться, невозможно было загородиться. Она шла и поглощала все, что накрывала. Если солнце хотя бы просвечивало, сквозь волну, то все остальное исчезало моментально.

Исполинская волна была уже совсем рядом, и Макс отчетливо понял, что вот он, конец, про который ему столь часто снились сны, в том числе сон, очень напоминающий нынешнюю реальность. Когда волна подобралась вплотную и нависла над ним, он не почувствовал страха, ни злости, ни ярости. Его путь был закончен, как он это очень часто себе представлял. Сквозь воду ему стали проглядывать знакомые лица. Он увидел лицо Кати с тем выражением, с которым она тогда была в парке его родного города. Увидел взгляд Антона, врача, которым он провожал своих спутников, уходивших дальше, оставлявших его по его же просьбе. Увидел пустой взгляд девочки Даши, которая шла с Егором, по его словам из одной деревне, и которая была не совсем нормальной. Увидел он и самого Егора, пожимавшего ему руку на прощание и отворачивавшегося, чтобы больше никогда не встретиться взглядами. Наконец, уже в последнюю секунду перед тем, как поток поглотил его, Макс увидел лицо Ольги, ставшее ему таким любимым.

— Если бы у меня была возможность сказать тебе, как сильно я тебя люблю… — пробормотал Макс чуть слышно.

Рев воды заглушил все прошлые шумы. Волна надвинулась и нависла над ним, грозя обрушиться в любой миг. И тем не менее его последние мысли были именно об Ольге. А затем, задрав голову вверх, он увидел, как вершина волны надломилась и тонны воды стремительно понеслись вниз, прямо на него.

— Господи… — только и успел прошептать он.

Через миг волна поглотила его, поток закрутил его, рев воды рвал барабанные перепонки, подавляя остальные звуки. Он снова услышал последний зов трубы Гавриила, возвестившего о конце мира, который он знал. А затем наступила темнота, и пришла тишина.

В мраморном зале было пасмурно, потому что солнце сегодня не светило, скрывшись за нависшими над обителью тучами. Он сидел на своем кресле, уставившись в одну точку перед собой, и крепко сцепив пальцы на руках. Дверь в зал распахнулась, и на пороге обнаружился Михаил, как всегда в своем золотом доспехе. Два его белоснежных крыла, обычно широко распахнутые за спиной, теперь спрятались за плечами — обстановка была не самая радужная. Все ходили словно придавленные.

— Всевышний, ты звал меня, и я пришел.

— Что там с этим парнем?

— Он встретил свой конец спокойно.

— Я тебя не об этом спросил, — голос говорившего стал повышаться, пока стены мраморного зала не затряслись. — Я спросил, что с этим парнем!

— Ну что с ним будет. Лежит в светлой комнате. Ожидаем, когда он придет в себя…

— Не ждите.

— Что?

— Отпустите его. Пусть будет и дальше жить. А чтоб ему было не скучно, верните ему его спутницу.

— Но Всевышний…

— Какие-то вопросы, Михаил?

— Да. Куда нам его определить?

Раздумье затянулось. Он не ожидал такого вопроса, и пришлось немного поломать голову. Наконец, ответ пришел сам собой.

— Поселите его отдельно от всех, пусть спокойствие будет для него наградой.

— Хорошо, Всевышний. Если такова твоя воля…

— Да. И еще одно.

— Что, Всевышний?

— Мы не можем оставить землю пустующей. Не для того этот мир создавался.

— Повинуюсь.

Сверкнув в единственном луче солнца золотом доспеха, архангел покинул мраморный зал. Ночь постепенно опускалась на Его обитель…

Он очнулся от того, что почувствовал прикосновение чьей-то руки к своему лбу. Открыв глаза, Максим с удивлением гляделся вокруг, не понимая, где находится. Он не помнил ничего о последних минутах своей жизни, но почему-то совсем не сомневался, что умер.

Он лежал в светлой комнате. Судя по узорам в углах и на стенах, дом был деревянным. Рядом с его кроватью стоял небольшой столик, на котором лежало блюдо, полное фруктов. Еще в комнате было огромное в пол-стены окно, в которое щедро изливался солнечный свет. Макс перевел взгляд в другую сторону и поспешно его отвел, думая, что бредит. Возле двери стояла в простом белом платье та, которой были посвящены его последние мысли перед тем, как морская волна его накрыла. С легкой улыбкой смотрела на него Ольга, и глаза ее лучились тем самым добрым и мягким светом, который появлялся иногда, когда при жизни они с Максом ехали по дороге, стремясь попасть поскорее к морю.

— Глаза меня обманывают? — он удивился чистоте своего голоса, словно и не было долгих лет курения.

— Нет, милый, не обманывают, — кристально-чистые слова попали ему точно в сердце и наполнили его радостью и счастьем. — Это правда я.

— Но как? Почему?

— Ты знаешь, это не удивительно, что у тебя поначалу множество вопросов. Ничего страшного, впереди у нас для получения ответов целая вечность…

Она присела на край его кровати, отныне их кровати, и Максим впился в губы любимой женщины поцелуем…

Вместо эпилога

Мир опустел без человека. Не работали больше фабрики, не сновали во все стороны автомобили, не звучала канонада войны, не было криков умирающих, но отсутствовали и крики рождающихся детей, не звучал радостный смех ребенка, и только птицы приветствовали восход солнца веселым щебетаньем. Пережившие эпидемию не смогли перенести наводнения. Второй всемирный потоп уничтожил остатки человеческой цивилизации, покрыв под многотонной толщей воды остатки прошлого.

И вот в этом мире, пережившем эпидемию, перетерпевшем множество войн, ядерных испытаний, всевозможных взрывов, открыл глаза первый ребенок. Был он белокурым и голубоглазым. Именно ему суждено было стать основателем расы Нового Человечества.

С самого рождения был ребенок наделен всеми необходимыми знаниями. Ему было завещано заводить детей, чтобы распространились новые люди по всей необъятной земле. Ему было предначертано сеять в сердцах разумное и светлое, чтобы не был более омрачен разум человека ни предательством, ни гордыней, ни властолюбием. Наказано ему было стать прародителем новой расы, единой во всех уголках планеты.

Человек встал на ноги и устремил свой взор на восходящее над новым миром светило. Взошедшее солнце пригрело его своими лучами, и осознал он все свое могущество, которым и должен был наделить своих потомков. Устремив свой взор вдаль, туда, где небо и земля сливались в единую линию горизонта, ре приготовился слушать. Он знал, что к нему непременно обратятся. Так и произошло.

Небеса разверзлись, и громкий глас разнесся по всей земле, обращаясь только к нему:

— Отныне ты будешь населять этот мир своими потомками, и будут они верными твоему слову, и будешь ты обучать их всему, что необходимо им будет для процветания мира, и будешь ты нести им слово Завета, в соответствии с коим будут они жить и здравствовать в новом мире. И да не будет омрачено горем и страхом их существование, пока стоит этот мир во веки веков!

Ребенок улыбнулся, впитывая в себя нравоучения, а затем откинул голову и радостно рассмеялся.

Волгоград

13 февраля 2010 — 9 ноября 2011

Content

Андрей Борисович Лысиков
Инфекция

Часть первая Вирус

Часть вторая Эпидемия

Часть третья Путь в никуда

Вместо эпилога