Генри Бестон

Домик на краю земли

В союзе разума и сердца

Приди с дождем, о, ветер голосистый!

С птичьим гамом, с птичьим свистом!

Грёзы в дерево вдохни,

Снежный холм перетряхни,

Вскрой под белым бурый пласт,

Стань на все дела горазд:

Талым льдом кропи, зюйд-вест,

Рам затворнический крест,

Вихрем взвившись за углом,

В дом ворвись, чини разгром —

Сдвинь картины вкривь и вкось.

Рви страницы, на пол сбрось,

Выдуй вон обрывки лжи,

Встать поэту прикажи —

Мир за дверью обнажи!

Роберт Фрост[1]

Причудлива береговая линия атлантического побережья Соединенных Штатов Америки, но, пожалуй, самое притягательное для глаза место — выступ суши на юге штата Массачусетс. На мелкомасштабной карте этот клочок американской земли почти неприметен, на крупномасштабной — напоминает до предела изогнутую в кисти руку скрипача. Это полуостров Кейп-Код, осколок некогда обширной древней земли, исчезнувшей в водах Северной Атлантики после геологических катаклизмов. В 20-х годах нашего столетия полуостров был пустынен и малолюден: на внешней сорокакилометровой мористой части располагались жиденькая цепочка станций береговой охраны да два небольших поселка — Истем и Нозет. Однажды там появился высокий человек, шагающий широко и твердо. Незнакомец наведывался на пляж все чаще и задерживался там все дольше. Вскоре спасатели и местные жители узнали, что приезжего зовут Генри Бестон, что он участвовал в сражении под Верденом, плавал на подводных лодках, а теперь пишет книги и ему под сорок. Гость держался уединенно: подолгу бродил беспредельными пляжами, удалялся в дюны, в луговые топи и заросли вереска либо неподвижно стоял у кромки прибоя и неотрывно смотрел в океан.

Этот уголок земли, по-видимому, приглянулся Бестону. Здесь солнце и луна вставали будто из волн, а во время штормов океан перехлестывал через пески и пенными ревущими валами вкатывался в живописную лагуну Истема. Здесь белизне туманов могли позавидовать снега Гренландии, ясности зорь и закатов — прозрачность космоса. Тут ничто не мешало свободному проявлению стихий и их восприятию — чувства обретали первозданную остроту и свежесть, ухо не уставало слушать, а око — видеть. Ничем не стесненная природа Кейп-Кода завлекала Генри Бестона в свои ловушки, засасывая, словно зыбучие пески, неумолимо и крепко.

Бестон строит небольшой домик, ставит его на самом отдаленном и небезопасном месте — на вершине одинокой дюны, где волны, осатаневшие от свирепых норд-остов, так ударяют в берег, что содрогается земля. Хозяин прорубает в маленьком строении десять окон на все четыре стороны света. Он как бы собирает стихии океана и неба под свою крышу. Совсем по-шекспировски! Поступок в нарушение здравого смысла. Казалось бы, человек ищет прибежища для отдыха, а сам обрекает себя опасности быть смытым вместе со своим жилищем в бурное море. Ищет покоя — и обращает к стихиям десять окон своего дома.

Прихоть романтика, возжаждавшего ничем не ограниченного общения с природой? При всей, казалось бы, очевидности душевного склада Бестона подлинные мотивы такого поведения таились глубже и были куда серьезнее. Впрочем, вначале он и сам не подозревал истины и довольствовался отдыхом наедине с океаном. Отдых и только отдых на лоне девственной природы занимал Бестона, и ни о чем ином он сначала не помышлял. Потом Бестон напишет, что ему захотелось пожить вне мира, который утратил связь с самыми простыми, но необходимыми человеку явлениями, такими, как жар костра перед протянутыми ладонями, упругость первозданной земли под ногами. На Кейп-Коде всего этого хватало с избытком, ничто не стояло между человеком и природой, и ее величественная мистерия в любое время совершалась воочию в небесах и на подмостках океанских пляжей. Одиночество не пугало Бестона. Почувствовав в себе наклонности натуралиста, он остался на Кейп-Коде (в сентябре 1926 г.) на полный годовой цикл. Тогда он решил описать год жизни на Большом пляже Кейп-Кода и начал вести дневник. Однако то «истинное», что привело его сюда, еще ждало своего часа. Только глубоко вникнув в накопленный материал, Бестон начнет прозревать — постигать то, что сделало его очарованным пленником этого пустынного уголка. Лишь тогда он поймет, что чувствами и мыслями он поэт и на троне его души рядом с наукой восседает поэзия. Только тогда он прямо напишет, что в постижении природы поэзия необходима наравне с наукой.

Образное видение, колдовская интуиция, точность, совпадающая со звуком ноты, вдохновенное возбуждение, жесткость формальных конструкций, свойственные поэзии, совершенно необходимы в высоком научном познании. Истинное — будь оно познанным или сотворенным человеком — имеет естественное единство, один источник — природу. В законах и методах науки и высших достижениях искусства при их формальном несходстве и разности задач мы наблюдаем некое совпадение ритмов и линий, общность в изяществе, фатальную зависимость от праматери-природы. Потоки науки и поэзии не могут не перемешиваться, и, конечно, существует путь в познание через поэзию. Так была создана книга «Домик на краю земли». Генри Бестон (1888−1968) к тому времени опубликовал пять произведений, но только в данном открыл самого себя — художника и человека.

Книга Бестона исполнена в виде отчета натуралиста об одном годе жизни среди природы и состоит в основном из очень точных и подробных, нередко скрупулезных описаний жизни фауны и флоры, явлений стихий океана и неба. И все же «Домик на краю земли» вырвался за предначертанные ему автором строгие жанровые границы и обрел значимость как оригинальное художественное произведение Недаром много позднее, в 1964 году, его домик превратился в литературный мемориал и благодарные жители штата Массачусетс прикрепили к его стене доску с надписью «Домик на краю земли. Здесь писатель-натуралист Генри Бестон создал свою классическую книгу того же названия. Он искал истину и обрел ее в человеческом сердце».

Последняя фраза вписана не ради красного словца. Бестон действительно искал истину — истину в наших отношениях с природой — и пробивался к ней в своих последующих книгах («Травы и земля», «Река Святого Лаврентия» и др.). Чем глубже вчитываешься в эту небольшую книгу, тем больше проникаешься ощущением великого единства всего сущего и утверждаешься в мысли: подлинное приобщение к природе невозможно без изначального чувства природы как первоосновы нашего бытия — и биологического и духовного.

Приобщение, а не познание. Это разные формы отношения человека к природе, но их часто несправедливо отождествляют. Природа не просто мастерская, а человек в ней не только работник. Естественная среда — источник красоты и гармонии, типичного и уникального, контрастов и согласий. Эти свойства присущи природе, мы лишь открыли их для себя. Окружающий человека мир бесценен и, может быть, неповторим. Эстетика Вселенной — это то, без чего нам не только не создать художественных ценностей, но и не стать тем, чем должен быть человек. Недаром наука естественные качества природы назвала «вдохновляющими ресурсами» и ввела в свой обиход.

Ныне совершенно ясно: единство человека и природы куда глубже и прочнее, нежели считалось прежде… Сейчас наука подошла к проблемам выявления механизмов зависимости всего земного, особенно органического мира, от жизни Вселенной. Еще в начале века к этой проблеме обратились создатель учения о биосфере Земли академик Вернадский и основатель новой отрасли в науке — гелиобиологии — профессор Чижевский. Чижевский первым начал изучать человека в его органической связи с космической средой. Ныне взгляды этих ученых общеизвестны.

Дом природы пока остается целостным и единым от фундамента до крыши. Эта целостность и единство — гарантия нашего благополучия Поэтому жить в этом Доме надлежит не просто дружно, а душа в душу с меньшими ее обитателями, не ущемляя их интересов, не нарушая законов общежития, сложившихся миллионолетиями. Однако достичь такого содружества с природой с помощью одного только научного понимания невозможно.

Антагонизм между природой и нашими растущими жизненными потребностями пока неизбежен. Мы заняты текущими заботами и жаждем счастья в быстротекущем настоящем Но какими бы ни были наши достижения в материальной сфере, счастье, достойное человека, немыслимо без чистого неба над головой, родниковой воды, запаха трав и белого дыма весенних садов.

Нет нужды ждать, пока человечество выступит единым фронтом за спасение природной среды. Не следует пренебрегать возможностями, которые есть у каждого из нас для улучшения личных отношений с природой. Настало время, когда такие отношения надо переводить на новый уровень — на уровень высокого осознания природы как начала всех наших начал.

Путь этот нелегок и непрост и требует самовоспитания. Надо четко осознать, что личные контакты человека с окружающей средой не сугубо частное дело, а общественная функция.

Нам нужны не просто музеи природы или ее физическая сохранность в заповедных местах, а такое состояние земли, лесов, вод и неба, где было бы вольно и зеленому шуму, и мыслям, и сердцу. Именно об этом говорит книга Бестона, но говорит не прямо, а своим тонким подтекстом. Произведение, словно солнечным светом, пронизано авторским ощущением единого потока жизни, чувством личной причастности человека к процессу естественного созидания. Автор умеет несколькими штрихами создавать впечатляющие образы постоянно меняющейся природы, передавать ощущение единства всего земного, личной причастности ко всему происходящему в природе.

Изначальное человеческое чувство единства с природой ничем не заменимо. Это чувство вопреки бытующим представлениям вовсе не исчезло в нас — просто мы невнимательны и редко замечаем его проявления. В результате особенностей развития человечества его биологическая память оттеснена на задворки сознания.

Конечно, эта память — не те первозданные ощущения, которыми, наверное, обладали наши древние предки. У современного человека ощущение связи с природой иное, хотя где-то в глубине нашего существа сохраняется его биологическая первооснова. Оно давно опосредствовано сознанием, культурой, и потому правильнее было бы назвать его как-то иначе, ну хотя бы «чувством-мыслью». Оно-то и позволяет нам вызывать в себе состояние органичной близости к природе, ощущать ее как начало всех наших начал. Издревле подмечено, что близость к природе, особенно жизнь в ней, весьма явственно обостряет наши первородные ощущения. Это и подразумевает Бестон, когда пишет: «Я находился в самой гуще жизни природы и потому легко оказался вовлеченным в круговорот ее созидательных сил. Я все явственнее чувствовал, как силы эти питают меня и наполняют какой-то особой внутренней силой. С каждым днем чувство это росло, крепло, и наконец настало время, когда неведомая мне доселе, проникающая в меня энергия стала ощущаться столь же реально, как солнечное тепло. Скептики, конечно, усмехнутся и тотчас пригласят в лабораторию для демонстрации и проверки этого ощущения. Они станут убеждать меня в неких исключительностях человека, который потому якобы и неподвластен физическим влияниям извне. Однако я полагаю, что те, кому довелось подолгу жить среди природы, согласятся со мной. Жизнь вообще и наша земная в частности — плод всепроникающей могучей вселенской энергии, подобной электричеству или всемирному тяготению. Эта энергия питает и поддерживает все живое на Земле» (выделено нами. — Г. П.).

В те времена вопросы отношения человека к природе беспокоили немногих и отдельные сигналы SOS тонули в море иных забот и тревог, более насущных и злободневных. Однако признаки новой беды были уже многочисленны, и, конечно, такой человек, как Бестон, не мог их не заметить. Книга Бестона — не только поиск нравственного и эстетического через общение с природой, но и определенный социальный протест, хотя автор и не преследовал такой цели. Нравственность и мораль не существуют сами по себе. И все же можно полагать, что утверждения Бестона относительно полярности миров естественного и человеческого — больше результат повышенной эмоциональности автора, остроты его реакций на действительность, нежели итог рациональной мысли. В глубине души Бестон ощущал, что обособленность человека от природы тоже обусловлена в конечном счете естественными причинами — диалектикой естественного и общественного. Все производное от нее не есть нечто искусственное и враждебное окружающей среде, просто мы пока не можем применять свои средства с должной пользой для себя и в интересах природы. Стало быть, единство человека и природы невозможно вне сферы общественной жизни, т. е. оно имеет и явно выраженный социальный характер.

Много лет спустя Бестон прояснил свою социальную позицию в авторском предисловии ко второму изданию своей книги: «Природа — часть нас самих. Без осознания этого и приобщения к ее божественной тайне человек перестает быть человеком. Когда Плеяды и ветер в траве не составляют больше частицу души человека, его плоти и крови, он становится, как бывало не раз, чем-то вроде космического отщепенца, не обладающего ни законченностью и целостностью животного, ни правом принадлежать от рождения к истинному Человечеству. Я сказал однажды: «Человек может стать ниже или выше того, что он есть, но в том и другом состоянии он — монстр, и последний ужаснее первого»».

Этой весьма небольшой, можно сказать, тихой книге уже шестой десяток лет. Возраст немалый. Советские читатели входят в мир бестоновской природы через двери его кейп-кодского домика, смотрящего своими окнами на все стороны света. «Домик на краю земли» не только не постарел, но и обрел новую жизнь и, надо думать, на долгие годы.

Георгий Полесов

Пляж

1

Восточнее Северо-Американского континента, в тридцати милях от материкового побережья штата Массачусетс, лежит в Атлантике осколок древней, исчезнувшей земли.

Этот окоемок суши — обломок некогда гигантского утеса — открыто смотрит в лицо враждебному океану.

Его двадцатимильный гребень, местами волнистый, местами совершенно ровный, возвышается на сотню-полторы футов над уровнем приливов.

Размытый дождями и волнами, истерзанный ветрами, этот великан все еще стоит твердо.

Здесь напластовались многие почвы, гравий и пески. Они многоцветны: кое-где проглядывает старая слоновая кость, там — чернота торфяника и снова слоновая кость, подернутая ржавчиной.

В сумерках, когда гребень утеса четко вырисовывается на фоне заката, его склон, обращенный к океану, словно состоит из теней и тьмы, сходящих к вечно подвижным волнам.

На рассвете солнце, встающее из океана, золотит утес ровным безмолвным светом. Свет этот становится все прозрачнее и наконец растворяется в сиянии нового дня.

У подножия утеса с юга на север миля за милей простирается широкий океанский пляж. Уединенные и дикие, ничем не запятнанные, посещаемые только волнами и принадлежащие им, эти пески могли быть началом или концом мира.

Из века в век море сражается здесь с сушей. Из века в век земля борется здесь за свое существование. Она высылает на пляж растения, чтобы сдержать передовые пески сетью трав и корней, а море снова и снова вымывает их своими штормами.

Величественные ритмы природы, которые мы бездумно предали забвению, проявляются в первичной свободе: движение облака и его тени, смена прилива и ветра, чередование дня и ночи. Птицы-путешественницы приземляются здесь и улетают прочь, не отмеченные человеческим взглядом; косяки крупных рыб перемещаются под волнами; прибой выбрасывает брызги высоко к солнцу.

Этому бастиону приписывают ледниковое происхождение.

В действительности волны разбивались об эту преграду задолго до того, как надвинулся лед, или даже раньше, когда Солнце было не таким, как ныне. Давным-давно, как полагают, здесь существовала первичная прибрежная равнина. Она раскрошилась по краям, время и геологические катастрофы изменили ее высоту и форму, а затем нахлынуло море. Устоявший оплот — нынешняя размытая дайка утеса. Двигаясь к морю, ледники проползали по древним пляжам и равнинам и, спотыкаясь об эти пороги, наваливали на них камни, гравий и пески, собранные по дороге. Когда потеплело море, ледовый барьер отступил на запад, растворившись в туманах, и вскоре волны начали набегать на новую, преображенную и безжизненную землю.

Такова, насколько возможно воссоздать ее в общих чертах, история геологического образования Кейп-Кода. Восточный и западный рукава полуострова — погребенное пространство древней равнины, предплечье — ледниковый остаток побережья. Полуостров вдается в океан значительно дальше любой другой части атлантического побережья Соединенных Штатов Это самый отдаленный из всех дальних берегов. Расшибаясь с грохотом об утес, океан встречает здесь дерзкий отпор бастиона, стоящего на грани миров.

2

Утес, о котором я пишу, и окаймляющий его пляж противостоят Атлантике предплечьем Кейп-Кода Эта внешняя часть полуострова представляет собой как бы стену приблизительно двадцати миль в длину и не более четырех в ширину. В районе Провинстауна она как бы выходит из океана своими дюнами и песчаными равнинами, настланными волнами. Отсюда ее пески заворачивают в сторону континента, отклоняясь к Плимуту на манер кисти человеческой руки, до предела согнутой в запястье, и гавань Провинстауна оказывается словно охваченной пальцами. (Сравнение полуострова с предплечьем напрашивается само собой и совершенно точно.) В Труро, самом запястье Кейп-Кода, линия суши, которая изгибается плавной дугой с запада на восток, меняет направление и спускается на юг. Здесь внезапно вырастает земляной вал, резко набирающий свою наибольшую высоту. От маяка Хайленд он простирается на зюйд-тен-ост[2] до станций береговой охраны, расположенных в Истеме и Нозете. Вал этот вписывается в небо то волнистыми линиями, то зубцами, ровными, как у военной крепости. В проемах там и сям видны песчаные холмы — свидетельство того, что там, наверху, местность пустынна.

У Нозета вал обрывается, океан вторгается в пределы полуострова — начинается царство дюн.

Итак, вал прерывается, и целая стена дюн выдвигается на пляж. Через пять миль дюны тоже кончаются, упираясь в пролив. Океан каждодневно перехлестывает через его отмели, заполняя водой огромную лагуну, заходящую в тыл дюнам. Высыхающее дно лагуны усеяно возвышениями — приливными островками — и изрезано затейливыми изгибами проток. Это лагуна Истема и Орлинса. Иногда высокие приливы накрывают эти островки, превращая лагуну в настоящую бухту.

К западу виднеется Кейп-Кодская возвышенность, нависающая над топями и протоками. Вокруг Истема ландшафт представляет собой открытую волнистую местность, поросшую вереском. Еще дальше на запад находится залив Кейп-Код. Могущественное племя индейцев-нозетов владело когда-то этими землями, замкнутыми водами океана.

Дальний утес и одинокая дюна, водная равнина и яркая кромка иного мира на горизонте, луга, болота и поросли вереска — таков Истем, внешняя часть Кейп-Кода. Солнце и луна встают здесь из волн; небосвод подобен необъятному океану; облака приходят то с суши, то с океана. За долгие годы знакомства я так полюбил эту землю, что в конце концов выстроил для себя домик на ее дальней окраине.

Домишко стоял один-одинешенек на вершине дюны у южной оконечности истемского бара. Я сам начертил план дома, а выстроил его мой сосед со своими плотниками. Когда я начинал строиться, мне и в голову не приходила мысль использовать этот приют как постоянное жилье. Мне хотелось обзавестись гнездом, достаточно уютным и зимой, куда бы я смог приезжать в свободное время. Я назвал дом «Полубаком». Он состоял из двух комнат — спальни и кухни-гостиной, и его размеры были двадцать футов в длину и шестнадцать в ширину. Кирпичный камин, стоявший спиной к смежной стене, обогревал не только гостиную, но и выгонял холод из спальни. Для приготовления пищи я использовал керосиновую плитку с двумя конфорками.

Сосед строил добротно. Как я и ожидал, дом оказался компактным, прочным, удобным и теплым. Большая комната была обшита деревом, и я покрыл стенные панели и оконные рамы желто-коричневой краской под цвет буйволовой кожи — добротным колером настоящего корабельного полубака[3]. Все же количество окон в доме выдавало любительский подход к его планировке. Их было десять. Семь в большой комнате: два смотрели на восток, на необозримый океанский простор; два — на запад, словно контролируя топи; два — на юг; кроме них в дверь было врезано застекленное оконце-глазок. Семь окон одной из комнат глядели с вершины песчаного холма, открыто стоящего под лучами океанского солнца (в его ослепительно ярком перекрестном огне). Я предвидел это обстоятельство и предусмотрительно снабдил окна ставнями.

По первоначальному замыслу ставни были сделаны на случай суровой зимы, однако они служили мне в течение всего года, спасая и от солнца. Вскоре я понял, что могу либо полностью затемнять комнату, либо по собственному усмотрению превращать ее в подобие открытой веранды. В спальне я прорубил три окна: на восток, на запад и на север, к маяку Нозет.

Чтобы добывать питьевую воду, я вогнал в тело дюны трубу-колодец. Хотя из-за близкого соседства океана местный песок, кажется, просолился насквозь, глубоко внизу все же таятся пресные воды. Качество этой воды неодинаково: кое-где она немного солоновата, местами — свежая и вкусная. Мне посчастливилось наткнуться на обильный источник очень чистой воды. Труба помпы спускалась под пол в крытый колодец, выложенный кирпичом; там был устроен кран для ее осушения во время заморозков. (В жестокие морозы я наполнял водой несколько ведер, ставил их в раковину и немедленно осушал помпу.)

Для освещения я пользовался двумя керосиновыми лампами, для чтения — подсвечниками, сделанными из бутылок. Камин, набитый плавником до отказа, обогревал дом. Поначалу я не сомневался в том, что обогреваться одним лишь камином — сущая нелепость, однако он справлялся со своим делом. Его огонь стал для меня чем-то большим, чем обыкновенный источник тепла: пламя олицетворяло стихию, служило домашним божком и другом.

В большой комнате я поместил шкаф, окрашенный в чистый синий цвет, стол, настенный книжный шкаф, кушетку, пару стульев и кресло-качалку. Кухня, устроенная по-яхтенному, то есть в линию, располагалась у южной стены. Сначала шел шкафчик для тарелок и чайной посуды, за ним пространство для керосиновой плитки — обычно я убирал ее в ящик, — затем полка, фаянсовая раковина и угловая помпа. Слава богу, она ни разу не подвела меня и никогда не действовала на нервы.

Я доставлял необходимые припасы на собственных плечах в рюкзаке. В дюнах не проложено дороги, а если бы она и была, все равно никто не стал бы снабжать меня топливом и продовольствием.

Западнее полосы дюн проходило нечто вроде проселка, где можно было попытаться проехать на «форде», однако даже самые опытные водители, испытав его «прелести», больше не брались за это. Мне приходилось слышать рассказы о том, как они буксовали в трясине или вязли в песке по самые оси. Тем не менее все мои громоздкие вещи были доставлены этим путем, и время от времени добряк сосед, владевший повозкой и лошадью, привозил мне канистру с керосином. Однако помощь такого рода носила эпизодический характер, и я считал, что мне вполне повезло хотя бы с этим. Рюкзак — этот дюнный «вагон» — был единственным транспортным средством, не подводившим меня никогда.

Согласно уговору, дважды в неделю мой товарищ встречал меня у станции Нозет и отвозил на автомобиле за покупками в Истем или Орлинс, а затем доставлял обратно. В Нозете я упаковывал в рюкзак молоко и яйца, масло и булочки, принимая все меры предосторожности для того, чтобы ничего не разбить, и пускался в путь по пляжу вдоль бурунов.

Вершина холма, где я выстроил дом, находилась в тридцати футах от большого пляжа и на двадцать выше отметки полной воды. Моими ближайшими соседями, отделенными от меня двумя милями берега, оказались служащие Береговой охраны со станции Нозет. К югу простирались те же дюны и отдаленные охотничьи угодья; заболоченная местность и приливы отрезали меня с запада от деревушки Истем с ее редкими строениями; океан осаждал порог моего дома. К северу, и только к северу, от «Полубака» имел я контакты с людьми. Примостившись на вершине дюны, мой домишко смотрел на все четыре стороны света.

Когда строительство завершилось и дом, простояв целый год, был признан вполне пригодным для обитания, я перебрался туда в сентябре, чтобы провести в нем пар) недель. Когда этот срок истек, я задержался еще на некоторое время, и, по мере того как лето переходило в осень, красота и таинственность этой земли и океанских волн настолько пленили меня, что отъезд стал невозможен.

Сегодняшний мир словно заболел малокровием, лишившись элементарных вещей: людям недостает языков пламени перед протянутыми ладонями родниковой воды, чистого воздуха, девственной земли под ногами.

В моем мире пляжа и дюн элементарные проявления стихии продолжали существовать и имели свои обиталища.

В моем присутствии разворачивалось несравненное, пышное шествие природы и времен года.

Приливы и отливы, набеги волн, сборища птиц, передвижения морских обитателей, зима и штормы, великолепие осени и святость весны — все это составляло неотъемлемую часть жизни пляжа.

Чем дольше я оставался там, тем становился увлеченнее, тем полнее мне хотелось познать это побережье, приобщиться к тайнам его стихий. Никто не препятствовал мне, и я не боялся одиночества.

Чувствуя в себе наклонности натуралиста, я вскоре решил прожить год на истемском пляже.

3

Песчаный бар Истема — стена, оградившая залив. Его гребень нависает над пляжем. С противоположной стороны, от кромки этого гребня спускается к лугам длинный пологий скат, густо поросший травой. С высоты маячной башни Нозета окружающий ландшафт кажется довольно плоским; на самом же деле эта земля изрыта впадинами, глухими каналами, низинами в виде амфитеатров, где рев волн воспринимается как грохот водопада. Мне нравилось забредать в эти удивительные западни. На склонах котловин и их песчаных основаниях я находил образчики птичьих следов. Вот здесь, на крохотном песчаном пятачке, испещренном когтями пернатых, приземлялась стайка жаворонков; в этом месте одна из птиц откололась от своих для того, чтобы совершить одиночную прогулку; вот более глубокие следы проголодавшихся ворон; там виднеются оттиски перепончатых чаячьих лапок. В отпечатках, оставленных в глубине этих впадин посреди дюн, мне чудится нечто таинственное и поэтическое. Эти отметины появляются словно ниоткуда, начинаясь иногда с едва различимого на песке легкого росчерка, оставленного птичьим крылом при приземлении, и прерываются так же внезапно, исчезая в бесследном пространстве неба.

К востоку от гребня дюны спускаются к пляжу песчаными кручами. Прогуливаясь по пляжу вдоль откосов, оказываешься в полуденной тени, отбрасываемой этим своеобразным песчаным эскарпом футов семь-восемь высотой, а то и пятнадцать−двадцать, если считать до вершины купола дюны. Кое-где штормы размыли в стене глубокие проемы. Растения дюн отлично чувствуют себя в этих сухих ложах. Их длинные корни, углубившись в песок, оплели погребенные в песке корабельные останки. Самое распространенное среди здешних растений — Artemisia stelleriana пробивается пыльными пучками. Она буйно разрослась на самых видных местах. Спускаясь по обнаженному склону, эта полынь пытается укорениться даже на песчаном пляже. Летом серебристая, буро-зеленая, осенью она одевается элегантным золотистым красновато-коричневым покровом исключительной красоты.

Трава гуще всего на склонах и на плечах холмов; ее длинные стебли скрывают мясистые головки пробивающегося пучками назойливого золотарника. Еще ниже по склону лежит открытый песок, здесь копья травы редеют, и пляжный горошек выделяется приметными листьями и увядшими цветками; еще ниже, на почти пустынных участках, торчат хохолки травы бедности и плоские зеленые звезды бесчисленного молочая. Единственный настоящий кустарник этих мест — пляжная слива, ее жидкие кустики отстоят довольно далеко друг от друга.

Все эти растения имеют чрезвычайно длинные главные корни, которые внедряются очень глубоко, достигая влажного слоя песка.

Большую часть года в моем распоряжении два пляжа: верхний и нижний. Нижний, или приливный, пляж начинается от отметки среднего уровня малой воды и взбирается по чистому склону до отметки полной воды при средней высоте прилива. Верхний пляж, скорее напоминающий плато, занимает пространство между уровнем полной воды и дюнами. Ширина этих пляжей меняется после каждого прилива и шторма, однако я не слишком ошибусь, если назову ширину каждого равной приблизительно семидесяти пяти футам. Штормовые нагоны воды, возникающие вне расписания, и очень высокие приливы начисто переделывают поверхность пляжа. Зимние приливы суживают верхний пляж, перекатываясь через него до подножия дюн. Пляж формируется в основном летом, и кажется, будто с очередным приливом из глубин моря выносится все больше и больше песка. Возможно, морские течения намывают его с внешнего бара.

Совсем непросто подыскать нужное слово или фразу для того, чтобы описать цвет истемского песка. Его цветовые тона меняются в зависимости от времени года и даже суток. Один из моих приятелей так определил это: желтый цвет, переходящий в коричневый; другой ссылался на цвет шелка-сырца. Какие бы краски ни сообщили эти определения воображению читателей, истинный цвет здешнего песка в погожий июньский день отличается весьма теплым тоном. Ближе к закату пляж и окаймляющий его океан словно покрываются нежной бледно-фиолетовой вуалью. В здешнем ландшафте нет резких линий, в них нет четкости севера, откровений цвета и форм; здесь царит застенчивая меланхоличность, нечто потустороннее, таящееся в земле и волнах, деликатно скрываемое природой.

Песок Кейп-Кода живет своей жизнью, даже если эта жизнь всего лишь перемещение, вызванное ветром. Однажды прелестным осенним полднем, когда с запада дул резкий, порывистый ветер, я заметил небольшого «ветрового дьявола» — миниатюрный торнадо высотой футов в шесть, который вынырнул на полной скорости из лощины, взвихрился, вобрав в себя пляжный песок, и завертелся далее, в сторону бурунов. Когда «дьявол» пересекал пляж, он поймал солнце, и тогда из сердцевины этого дымного песчаного облачка вырвалась наружу крутящаяся дуга фантастического ярко-коричневого цвета.

К югу от меня дюна, которую я окрестил Большой, время от времени причудливо видоизменяется. Если смотреть вдоль нее, то можно заметить, что гигант имеет форму волны. Чистый песчаный склон, обращенный к океану, кажется роскошным, широко развернутым веером. Западный склон — спуск к песчаному амфитеатру. Прошлой зимой один из контрольных постов Береговой охраны располагался на самой вершине дюны. Ноги ночных патрулей примяли и как бы надрезали гребень; вскоре эта незначительная зазубрина начала самостоятельно «разрабатываться», расширяться. Сейчас она достигает девяти футов в высоту и стольких же в ширину. Со стороны вересковых зарослей в гребне имеется нечто напоминающее округлый выкус. В ненастную погоду, когда западный ветер и морские течения набирают полную силу, взвихренный песок, по-осеннему сухой и сыпучий, выдувается через этот туннель на восток. В такие дни вершина дюны курится, словно вулкан. Дым напоминает то струящийся темный султан, то странный желтоватый призрак. Он вздымается, закручивается винтом, будто вставая из миниатюрного Везувия.

Между дюнами и топями во всю ширь расстилаются солончаки. Они начинаются от песчаных склонов и достигают ручьев с низкими берегами, подтопляемыми приливами. Каждому клочку земли присущи лишь ему свойственные растения, и луга напоминают лоскутные одеяла, вытканные из трав, соперничающих в красоте. Поздним летом и осенью болотная лаванда, растущая довольно жидко, видна повсюду. Она приподнимает облачка крохотных увядших цветков над побуревшими травами. Заболоченные островки там, вдалеке, не представляют интереса — это стены тростника, растущего в топкой грязи или на песке, пропитанном влагой. Посреди этих заброшенных топей есть много скрытых бассейнов, выдающих себя блеском воды только при заходе солнца. Дикие утки хорошо изучили эти водоемы, служащие для них укрытием при появлении охотников.

Удивительно мало написано о птицах Кейп-Кода! А между тем, с точки зрения орнитолога, этот полуостров — одно из интереснейших мест в мире. Однако внимания заслуживают вовсе не коренные обитатели, тем более что они малочисленны по сравнению с другими районами страны. Главное в том, что здесь наблюдается разнообразие пернатых, невиданное для такой обособленной местности. Например, вокруг Истема я наблюдал в числе птиц — посетителей и мигрантов, и постоянных жителей, и случайных визитеров, болотных и сухопутных птиц, прибрежных и кустарниковых, морских, береговых и даже обитателей открытого океана. Вест-индские ураганы нередко доставляют на эти берега интересные тропические и субтропические экземпляры: однажды я видел глянцевитого ибиса, в другой раз — фрегата. Живя непосредственно на пляже, я был особенно внимателен во время штормов.

Я завершаю эту главу рассказов о том, что представляет особый интерес для любознательного натуралиста. Истемский бар имеет протяженность всего три мили при ширине едва ли более одной четверти. Тем не менее даже в таком ограниченном мире природа снабдила свои самые крохотные создания защитной окраской. Задержитесь на станции Береговой охраны и постарайтесь поймать саранчу на тамошнем газоне — там водится особый, морской вид саранчи — Trimerotropsis maritima harris. Изловив, внимательно рассмотрите ее. Вы увидите, что она зеленого цвета. Отойдите футов на пятьдесят в сторону, в дюны, и отыщите другой, экземпляр. Вы обнаружите насекомое, словно сделанное из песчинок. Пауки тоже как бы склеены из песка — в этой фразе нет преувеличения. Жабы — любительницы попрыгать по берегу у самой воды при свете луны — тоже окрашены под цвет пляжа. Стоя у кромки прибоя, можно изучить целый мир, свободно помещающийся на ладони.

Итак, решив остаться на пляже, я стал ждать наступления октября, начала великой миграции и зимы. Когда я пишу эти строки, землю обнимает сентябрь — наступила ранняя осень.

Самая живописная картина открывается из моих окон по вечерам.

В эти прелестные и прохладные сентябрьские ночи ровный, недвижный свет заливает убранные по-осеннему небо и землю. Осень царствует под ногами и над головой. Обширные буро-оранжевые острова растворяются в темноте, русла проток одеваются бронзой заката, алеющие луга с приближением ночи покрываются пурпуром. Эта цветовая гамма блекнет, словно испаряясь, поднимается к небу. Луч маяка, проникая в мою обитель с севера, бледно высвечивает участок стены моей спальни. Первая вспышка, вторая, третья, затем следует непродолжительный интервал, когда сектор затемнения шествует между «Полубаком» и фонарем. Ясными лунными ночами я различаю выбеленную маячную башню и ее огонь; в темные ночи — только огонь, надежно подвешенный над землей.

Сегодня очень темно, и осеннее небо разворачивает над океанской равниной свиток, испещренный зимними звездами.

Осень, океан и птицы

1

Пляж зазвучал по-новому, гораздо величественнее.

День ото дня прибой становится тяжелее, и на отдаленных станциях, разбросанных на всем многомильном протяжении берега, в грохоте волн людям явственно слышится приближение зимы.

В утренние и вечерние часы разливается холод, приносимый норд-вестом; заканчивается лунный месяц, и луна, случайно обнаруженная мной на бледном утреннем небосклоне, вывесила свой серп напротив солнца.

Осень созревает быстрее на пляже, чем на болотах и в дюнах. На западе, в глубине побережья, природа все еще сохраняет летние краски; океан по-прежнему представляет собой строгое и яркое пространство. Умирающие травы все еще тянутся к небу; они колышутся на вершинах дюн, вытягиваясь по ветру в сторону океана; куда-то спешат песчаные духи, стелющиеся над пляжем; едва слышимое шипение и поскрипывание песка смешивается с новым, еще непривычным звучанием волн.

Я проводил послеполуденное время, занимаясь сбором плавника и наблюдая за птицами. При безоблачном небе солнце немного смягчает укусы холодного ветра, а время от времени теплый зюйд-вест находит дорогу в этот мир. В ясные, погожие дни, возвращаясь с прогулок, я несу на плечах тонкие бревна и обломки досок и вспугиваю по дороге песчанок и болотных серых куликов, исландских песочников и крикливых зуйков — дюжинами, выводками, стайками и стаями — скопища птиц, которые держатся вместе, словно подчиняясь воинскому регламенту. За последние две недели, с девятого по двадцать третье октября, несметные полчища пернатых останавливались на истемских песках для того, чтобы отдохнуть, заняться реорганизацией своих формирований, кормежкой и прочими птичьими делами. Они прилетают и улетают, рассеиваются и собираются вновь; отпечатки птичьих лапок, замысловато переплетенные между собой, остаются нетронутыми на песке вдоль многомильной кромки прибоя. Тем не менее эту беззаботную пернатую орду, сквозь которую мне приходится пробираться, вовсе не назовешь неорганизованной массой — это армия. Некий дух единства и дисциплины собирает воедино бесчисленное количество крохотных существ, пробуждая в каждом ощущение коллективизма, вызывая к жизни сознание принадлежности к той или иной мигрирующей организации или собранию в качестве равноправного члена. Одиночные воздухоплаватели встречаются редко и всегда имеют озабоченный вид — как правило, они догоняют какую-нибудь стаю, потерявшую их в пути. Отставшие летят вдоль бурунов почти со скоростью ветра, словно бегуны на дистанции, и в этой поспешности ощущается страх. Иногда мне приходится наблюдать, как им удается настигнуть своих, улетевших на полмили вперед, и усесться с ними рядом. Подчас отставшие, продолжая стремительные поиски, растворяются в бесконечном пространстве моря и неба.

Создается впечатление, будто основная масса переселенцев состоит либо из птиц, проводивших лето в глубине Кейп-Кода, либо это — осенние подкрепления с севера.

Наблюдать за птичьими стаями удобнее во второй половине дня, когда птицы кормятся вдоль полосы прилива. В эту осеннюю пору, когда спадает жара, туманная водяная дымка уже не курится над бурунами и воздух утрачивает оптические свойства стекла. Шествуя с грузом плавника на плечах, держась ближе к нижнему пляжу, я замечаю птиц издали. Каждый набег шипящего языка пены гонит перед собой птиц, убегающих от него бочком; иногда они вспархивают, если преследование оказывается слишком настойчивым. Когда вода отступает, птицы в свою очередь догоняют ее, истово окунаются и отряхиваются. Насытившись, птицы перебираются на верхний пляж и просиживают там часами на пронизывающем ветру — стая за стаей ассамблея за ассамблеей. Раскаты океанских волн, бледные клочки неприветливых облаков, рассеянных ветром, плывут над дюнами, и болотные серые кулики дремлют, стоя на одной ножке, глубоко зарывшись головами в оперенье.

Где коротают ночи эти несметные тысячи, остается загадкой. Однажды утром, проснувшись перед восходом солнца, я торопливо оделся и вышел на пляж. Я прошелся на север, потом на юг вдоль отступающего отлива, повсюду небо и пляж казались совершенно опустевшими. Только далеко к югу, я это хорошо помню, чем-то напуганная пара куликов, поднявшись над верхним пляжем, быстро и беззвучно направилась в мою сторону. Обогнув меня сбоку, птицы уселись у кромки воды примерно в сотне ярдов поодаль. Они тут же засуетились в поисках пищи, и, в то время как я наблюдал за ними, оранжевое солнце, подобно воздушному шару, медленно и торжественно выплыло из-за горизонта.

В эти дни прилив поднимается высоко только после полудня, и птицы начинают собираться на пляже примерно к десяти часам. Одни прилетают с солончаковых лугов, другие — с разных концов пляжа, иные словно падают с неба.

Я вспугнул первую группу ранних птиц, спускаясь с верхнего пляжа. Я иду прямо на них — общее замешательство, краткое совещание, попытка удрать дальше по песку. И вот птиц уже нет.

Стоя на пляже над свежими следами лапок, я наблюдаю чудесное зрелище: группа птичек мгновенно обратилась в некое созвездие, в мимолетные Плеяды, чьи одушевленные звезды занимают в них произвольное положение. Я слежу за их спиралеобразным слитным полетом и мгновенным попеременным мельканием белых брюшек и серых спинок. Следующая стайка, в некотором отдалении от меня, хотя и насторожилась, продолжает кормежку.

Я приближаюсь — несколько торопливых шажков подальше от опасности, попытка убежать; несколько птичек замерли, готовясь взлететь; еще ближе — и вся стайка не выдерживает…

Никакие иные проявления природы на этом побережье не кажутся мне более таинственными, чем уносящиеся птичьи созвездия. Они формируются, как я уже говорил, в мгновение ока и сразу же обретают общую направленность воли. Птицы, кормившиеся на расстоянии нескольких ярдов друг от друга, занятые только собой, внезапно сплачиваются в едином порыве и улетают, поднимаясь в воздух словно по команде. Они избирают единое направление полета, колебля множество маленьких тел совершенно согласованно, и как единое целое, ложатся на курс, избранный этой групповой волей. Я хочу лишь добавить, что из их числа вовсе не выделяется птица-лидер. Будь у меня больше времени, я бы с удовольствием побеседовал об этой внезапно рожденной групповой воле и моменте ее образования, однако не хочу перегружать главу, предоставив обсуждение проблемы тем, кто занимается изучением физической взаимосвязи между индивидуумом и окружающим его большинством. Меня интересует лишь мгновенное синхронное подчинение единому волевому импульсу каждого отдельного птичьего тельца, движущегося с большой скоростью. Какими средствами сообщения, каким способом это усилие овладевает птичьим созвездием до такой степени, что десятки созданий, его составляющих, моментально принимают команду, подчиняясь ей в ничтожно краткое мгновение? Должны ли мы верить тому, что все эти создания — machina, по определению Декарта, — простейшие механизмы из плоти и крови. До какой же степени должны они быть одинаковыми, чтобы зубчатые передачи их мозга совершенно тождественно реагировали на воздействия окружающей среды и синхронно пускали в ход одинаковые для всех механизмы!

Существует ли некая физическая взаимосвязь между этими созданиями природы? Сообщаются ли они между собой с помощью каких-либо токов, протекающих в них во время полета? Рассказывают, что крупные косяки рыб производят массовые согласованные эволюции. Однажды я наблюдал подобное явление, но об этом позже.

По-видимому, нам нужно овладеть иным, более мудрым, может быть даже мистическим, пониманием животного мира. Отрезанный от природы, существующий с помощью искусственных, выдуманных навыков и приемов, человек нашей цивилизации созерцает создания природы сквозь увеличительное стекло своих знаний. Мы относимся к животным снисходительно благодаря их кажущейся незаконченности. Их судьба нам кажется трагической, предопределившей для них более низкую ступень развития по сравнению с человеком Мы ошибаемся и ошибаемся невероятно. О животных нельзя судить по людским меркам. В мире более древнем и совершенном, чем наш мир, они существуют как вполне совершенные и законченные создания, одаренные диапазоном ощущений, давно утерянных человеком, либо чувствами, ему недоступными: они живут в мире слов, которых мы никогда не услышим. Животные не являются ни нашими братьями, ни подчиненными, это другие народы, подобно нам пойманные в сети жизни и времени, товарищи в свершении земных трудов.

Послеполуденное солнце, красное, как раскаленное железо, склоняется к горизонту; прилив вползает вверх по пляжу, и пенная кромка окрашена в необычный малиновый цвет; в нескольких милях от берега грузовой пароход, появившись на горизонте со стороны отмелей, пробирается на север.

2

Случилось так, что мягким сентябрьским утром, когда я подошел к окну, выходящему на запад, в сторону топей и по-осеннему голубых проток, среди чаек распространилось непонятное волнение. Наступающий прилив успел оттеснить птиц на возвышенные бары и банки, усыпанные гравием. И вот с этих-то островков, словно серебристые облачка, срывались целые стаи и уносились на юг в стремительном бегстве. Это был настоящий шторм крыльев. Я заметил, что чайки летели необычно низко. Заинтересовавшись, я пожелал узнать причину суматохи и выскочил на бельведер моей дюны. Глядя вслед исчезающим чайкам, я в то же время вопросительно посматривал на небо и вскоре увидел высоко над птицами и несколько позади них орла, приближавшегося ко мне сквозь воздушный простор. Он появился в голубом небе из-за плюмажа облака, нависающего над землей, и направлялся к югу, в сторону открытого океана, паря на совершенно неподвижных крыльях. Судя по всему, линия его полета совпадала с изгибами какой-то протоки далеко под ним.

В устье лагуны, у Нозета, немало песчаных баров. Во время отливов там кормятся многочисленные местные чайки, а также их соседи, населяющие топи Когда орел приблизился к барам, мне захотелось узнать, станет ли он снижаться или повернет в море. Не произошло ни того, ни другого: над входом в лагуну он повернул снова на юг, сообразовав полет с линией берега, и скрылся из виду.

В течение осени я встречал эту птицу не раз и научился предсказывать появление орла по тому ужасу, который немедленно охватывал чаек. Однако полагаю, что это был плешивый орел Halixtus leucocephalus leucocephalus. Как писал Форбуш, «этому виду свойственно питаться исключительно рыбой».

Я ни разу не замечал, чтобы орел проявлял какой-либо интерес к беглянкам; однако, видимо, чайки могут вызвать некоторый энтузиазм у орла, когда он голоден, а те нагуляли жиру. Так или иначе, но чайки боятся его. В толпе серебристых чаек, сидящих на возвышениях посреди затопленного пространства, я часто замечал черноспинных чаек — «священников»; эти дородные гиганты при появлении орла искали убежища вместе с остальными птицами.

Орлы на Кейп-Коде вовсе не редкость. Они залетают сюда в качестве посетителей, отыскивают удобный район и утверждают себя полновластными хозяевами этих мест. Обычно они занимаются рыболовством в песчаных заливах и бухтах, предпочитая более изолированные внутренние водоемы Кейп-Кода. С близкого расстояния хорошо видно, что плешивый орел — темная птица с коричневым туловищем и абсолютно белыми хвостом, шеей и головой. Мне никогда не удавалось хорошенько рассмотреть этого истемского визитера, но один из служащих Береговой охраны рассказал мне, как однажды вспугнул такого орла в зарослях протоки, ведущей в топи. Сначала он услыхал трепыхание крыльев и хвостового оперения, а затем увидел и саму птицу, поднимающуюся из ярко-зеленой чащи.

Со времени моего поселения на Кейп-Коде я не переставал удивляться количеству мигрирующих сухопутных птиц, попадавшихся мне в дюнах. Я был готов к тому, чтобы встретить на пляже серых болотных куликов или морских уток-чернетей, купающихся в волнах, поскольку они прирожденный прибрежный народец; но появление над сентябрьскими дюнами красногрудых поползней или встреча с очаровательной черно-желтой славкой, которая присела на конек моей крыши, повернувшись черно-крапчатым хвостиком в сторону океана, оказались для меня полной неожиданностью. Однако все по порядку. Начну с того, каким образом воробьи и другие птахи добираются до здешнего побережья.

Первыми посетителями-чужаками оказались всевозможные воробьи. Летом на Кейп-Коде обитает несметное количество воробьев, поскольку земля, занятая лугами и топями, представляет собой прекрасное обиталище для многих видов пернатых. Пройдитесь летней порой по этим лугам, и вы увидите, как из травы, почти выжженной солнцем, вырвутся одиночки и стайки. Они тут же спрячутся где-нибудь в стороне либо станут внимательно наблюдать за вами с высоты телеграфных проводов, протянутых Береговой охраной. Особенно многочисленны певчие воробьи. Эти симпатичные певцы и певуньи селятся с большим удовольствием как посреди топей, так и в дюнах. Однако прибрежные воробьи предпочитают держаться ближе к границе топей и невысоких солончаковых трав. Острохвостый воробей любит укрываться в глубине колеи, оставленной колесами повозки. Здесь же можно встретить странного саранчового воробья Coturniculus savannarum passerinus, который в рассеянном свете заката выводит две едва слышимые нотки своей необычно резкой песенки, напоминающей писк насекомого.

В начале сентября на топи Истема прилетают гудзонские каравайки. Для того чтобы увидеть их, я начал совершать прогулки в Нозет не как обычно, по пляжу, а прямиком через луга.

В тот год сентябрьские приливы накрывали и топи и луга, и когда я почти ежедневно пробирался по ним, каравайки то и дело вспархивали вблизи дороги, залитой водой, и начинали кружить в воздухе, предупреждая своих сородичей об опасности. Когда я прислушивался, мне удавалось уловить ясно различимые ответы. И снова воцарялась тишина, и снова я слышал звуки осеннего мира и отдаленный рокот океанских волн, доносящийся из-за дюн. Добравшись до обширных лугов, я увидел, что они кишат воробьями: за какую-нибудь неделю птичье население увеличилось вдвое.

Стаи лисьих воробьев кормились повсюду. Мне доводилось вспугивать скопления саванных воробьев и семейства белошеих зонотрихий; отдельные белоголовые воробьи наблюдали за мной, укрывшись в кустарнике. Это было почти безмолвное столпотворение. Я слышал слабые «ципс» и «чипс», выражавшие тревогу, по мере того как проходил мимо, и ничего более. Спаривание завершилось, и казалось, что птицы были всецело заняты собственными персонами. Двадцать четвертого и двадцать пятого было дождливо и ветрено, а двадцать седьмого я увидел первых певчих птиц.

Погода прояснилась, я встал рано и принялся готовить завтрак. У меня выработалась привычка усаживаться лицом к океану, и поэтому, повозившись над столом, я увидел перед окном небольшую птицу необычного вида, суетившуюся в траве в поисках пищи. Сначала мне не удавалось как следует рассмотреть ее, так как она то и дело скрывалась в траве, словно в чаще. Однако вскоре она появилась вновь, проталкиваясь сквозь стебли, и я стал наблюдать за ней, оставаясь незамеченным. Этим певчим пионером оказалась канадская славка. Она была почти стальной окраски, пепельно-серой со спины и желтой снизу, с широкой полосой между брюшком и горлом. Славка выглядела очаровательным живчиком. Пичужка поскакивала по светлому песку, поклевывала семена, пробираясь сквозь заросли буроватых корешков, пестрея в утреннем свете. Морской ветерок колыхал макушки пожухлых трав над ее головой. Вскоре птица завернула за угол дома, продолжая поиски корма, и, когда после завтрака я вышел на воздух, ее уже не было.

Затем в течение недели налетели черно-белые и каштановобокие славки и славки Вильсона (по-видимому, самки). Эти одиночки держались особняком и, путешествуя по дюнам, поклевывали опавшие семена. В октябре в течение суток я видел пять миртовых славок, пара которых задержалась на недельку по соседству с дюной, где стоял «Полубак». Затем появились юнко и совершили налет голубиные ястребы. Юнко, как и славки, добывали пропитание на дюнах, а ястребы охотились на них примерно за час до наступления сумерек.

Однажды утром я отправился на прогулку, чтобы понаблюдать за птицами. Маяк Нозет все еще посылал вспышки в глубины тусклого, холодного мира, перегруженного облаками. И туг я заметил голубиного ястреба, вылетевшего из лощины. Он цепко держал в когтях несчастного юнко. Пролетев сквозь проем в дюне, ястреб перенес свою жертву на пляж, отыскал укромный уголок под крутым склоном, некоторое время настороженно осматривался по сторонам, а затем, сгорбившись, принялся за еду.

Я замечал и других представителей мигрирующих сухопутных птиц, однако не стану останавливаться на их описании, так как перечисление и классификация кажутся мне менее интересным делом, чем сам факт их прибытия со стороны моря.

Внешняя часть локтя Кейп-Кода, как я уже объяснил, отстоит на тридцать миль от материка, однако среди мелких сухопутных птиц находятся такие, которые улетают с полуострова в южном направлении так же безбоязненно, как это делают арктические гуси. Этим облачным утром, сидя за письменным столом и вслушиваясь в грохот прибоя, я пытаюсь вспомнить славку Вильсона, самку, виденную мной две недели назад, и размышляю о тех местах на земле, откуда она пустилась в путь к прежде неведомому океану, оставив свою родину далеко позади. Какой дерзкий поступок! Разве не ощущается в нем верность древности и неизменное мужество? Какой бесстрашный вызов смерти и обстоятельствам! Земное крыло и враждебное море; земля, оставшаяся позади, а впереди — неизвестность, далекая цель путешествия, необходимость стремления к ней, и все вместе заключено в невесомой, почти воздушной плоти!

Кто может сказать, какими маршрутами эти обитатели земли добираются до Кейп-Кода? Как мне представляется, некоторые виды пересекают залив Массачусетс со стартовых площадок, по-видимому расположенных где-то севернее Бостона (мыс Анны или Ипсвич); другие прилетают с южного берега из какой-нибудь точки, нависающей с севера над заливом Кейп-Код, либо напрямик с берегов штата Мэн. Лесистый архипелаг Мэн известен своими славками. Возможно, некоторые виды, о которых я говорил, следовали сюда, придерживаясь русла какой-нибудь большой реки на ее пути к океану (может быть, Кеннебек или Пенобскот), и от устья летели прямым курсом на Кейп-Код. Направление на маяк Хайленд, если смотреть на него со стороны точки Сегуин, находящейся в устье реки Кеннебек, составляет три четверти румба от зюйда к весту, и маяк отделен от этой точки водным пространством шириной в сто одну милю. Птицы преодолевают такое расстояние довольно легко.

Во всем мире перелетным птицам приходится пересекать обширные водные пространства. Многие из них, мигрирующие, например, из Европы в Северную Африку, перелетают через Средиземное море дважды в год; в нашем западном полушарии многомильные перелеты совершаются через Мексиканский залив. Наблюдается интенсивное перемещение птиц между Вест-Индией и южными атлантическими штатами.

В последних числах октября с востока налетел шторм. После полудня, когда прилив достиг большой высоты, я надел штормовку и вышел полюбоваться прибоем. Примерно в миле к северу от «Полубака», в то время как я, согнувшись в три погибели, пробивался сквозь стену дождя, немного впереди, над самыми бурунами, замелькало какое-то пятнышко, летящее к земле прямо из адского «пекла». Пока я всматривался в этот крохотный предмет, он упал на песок, преследуемый волнами. Я бросился вперед и подобрал предмет раньше, чем его слизнул язык пены. То был осенний кленовый листок — красный и мокрый.

Наступила середина октября, и с ней исчезли сухопутные птицы. На болотах остались лишь немногочисленные воробьи. Заросли сливы расстались с листвой. Прогуливаясь по пляжу, я угадал о приближении зимы но необычной форме облаков.

3

Ежедневно облака скапливаются на западе у горизонта. Эта плотная темная завеса, словно нарочно заслоняя солнце, укорачивает день. На пляже начали появляться дикие морские птицы, прибывающие с далекого пустынного севера, с берегов арктического океана. Это птицы, уходящие от надвигающегося пакового льда, прилетающие с обломков континента и огромных необитаемых островов, лежащих между материком и полюсом; птицы из тундры и пустошей, лесов и прозрачных озер, с карнизов птичьих базаров, усеянных гнездами, и впадин безыменных атлантических скал, неведомых человеку. Вокруг всего шара Земли, вниз от приплюснутых полюсов, струится живой поток, несущий на юг племена и нации, народы и толпы, семьи и кланы, молодежь и стариков. Земные пространства, покрытые жухлыми травами, октябрьским снегом и лесами, остаются позади, и вот уже пилигримы видят перед собой отдаленные проблески моря.

Существует множество птичьих потоков. Говорят, что два из них проходят через Кейп-Код. Могучая река, берущая начало в глубине Аляски, течет в юго-восточном направлении, пересекает Канаду и впадает в Атлантический океан. Русла этой реки придерживаются птицы северных лесов и канадских озер, а также пернатые, населяющие пустоши севера, арктические острова и земли, наполовину покрытые вечным льдом. Другой поток, берущий начало под сенью полюса, течет на юг вдоль побережья материка мимо Гренландии и заливов Лабрадора; этой дороги придерживается народ, закаленный Арктикой, добывающий пропитание в море. В обоих потоках можно встретить представителей одинаковых видов. Севернее Кейп-Кода, где-то в устье реки Святого Лаврентия, оба потока встречаются, перемешивают свои толпы — и к Новой Англии движется уже новый, объединенный поток, заполняя жизнью побережье.

В протоках появляются утки, прилетевшие или со стороны залива, или из океана; на закате дня на золотистую гладь западных бухточек плюхаются в воду гуси; стайки желтоножек кружат во мраке, мгновенно скрываясь в высокой солончаковой траве между протоками и лугами. С наступлением дня или ночи до моего слуха доносится птичий гомон. Незнакомцы в куртках защитного цвета, обутые в высокие резиновые сапоги, начали посещать мое царство. Каждую субботу я с философским видом простаиваю подолгу у западного окна, глядя на пучки травы, вызывающе торчащие в самых неподходящих местах и выдающие замаскировавшихся охотников.

Теперь, когда я устроился здесь на всю зиму, мне нравится порой разыгрывать из себя бичкомбера[4]. Иногда, стоит только взглянуть на прибой, как в глаза бросается нечто то появляющееся, то скрывающееся в сутолоке набегающих волн. Вот тут-то во мне и просыпается бичкомбер. Чего только не оставляет море на своих необъятных пляжах. Порой даже самые пустяковые находки на берегу обретают значимость драгоценной добычи Таинственные предметы, переходящие от зыби к бурунам, могут оказаться обыкновенной кадушкой для наживки, смытой за борт с какого-нибудь «рыбака» из Глостера, омаровой ловушкой или упаковочным ящиком с трафаретным названием лайнера. Однако, когда подобная штука качается на волнах или валяется на берегу в миле от вас, не обретя еще своего истинного смысла, она олицетворяет манну небесную, нечто неизведанное, надежду, вечно гнездящуюся в человеческом сердце. На днях я нашел на берегу джемпер синего цвета, какие носят служащие военного флота Соединенных Штатов. Джемпер распростерся на песке, насквозь вымокший и одинокий. Увы, ткань джемпера успела подгнить, и, кроме того, он оказался мне слишком мал. Все же я срезал и сохранил на память пуговицы.

Срезая их, я случайно окинул взглядом южную часть неба и там впервые и единственный раз в жизни увидел летящих лебедей. Птицы двигались вдоль побережья, направляясь в открытое море; они летели очень быстро, держась примерно на высоте облаков, и настолько прямо, словно были стрелами, выпущенными из лука.

Великолепные белые птицы в синем октябрьском небе над колышущимся океанским простором; их полет был торжественнее музыки — казалось, с их крыльев изливалось на землю воспоминание о ее древнем очаровании, способное излечить и укрепить душу.

4

Вторая половина октября стала пиком осенних птичьих визитов. В ноябре и декабре поток птиц с материка ослабевает, однако наблюдается их перемещение вдоль побережья. Тогда здесь появляются редкие экземпляры пернатых Об этом я расскажу позже и подробнее, так как считаю подобное явление чрезвычайно интересным.

Заканчивая заметки о птицах и осени, я неожиданно вспомнил о том, что одной из самых необычных и впечатляющих миграций оказался вовсе не перелет птиц, а передвижение бабочек. Это случилось ранним октябрьским утром, дозревавшим по мере возвышения солнца над горизонтом при довольно мягкой, почти сентябрьской погоде. Насколько я помню, хул осенний северный ветер и гем не менее было тепло.

Я намеревался провести день на открытом воздухе и вскоре после десяти вышел из дому. Обогнув его, я оказался на солнце и принялся за постройку кладовой, используя всевозможные предметы, выброшенные морем на берег.

Я осмотрелся, как делал обычно по заведенному мной же порядку, однако ничто в окружающем ландшафте не привлекав моего внимания. Орудуя гонором и пилой, я трудился почти три четверги часа, а затем, отложив в сторону инструменты, присел отдохнуть.

За это время группа примерно из двадцати крупных оранжево-черных бабочек появилась у дюны. Это была настоящая стая, хотя ее члены летели далеко друг от друга — на расстоянии не менее одной восьмой мили. Некоторые из них были уже на дюнах, другие — на солончаках; трех я заметил на пляже.

Их полет был таким же произвольным, как и дуновение нестойкого ветерка, однако бросалось в глаза, что они перемещались в общем в южном направлении. Я пытался поймать одну путешественницу на пляже и, хотя всегда считался неплохим бегуном, вскоре почувствовал, насколько непросто следовать ее внезапным и сумбурным поворотам.

Я не желал ей зла. Мне просто хотелось рассмотреть ее поближе, но она ускользнула, скрывшись за вершиной дюны.

Когда после трудною восхождения по крутому песчаному склону я добрался до вершины, беглянка была уже далеко. Проникнувшись еще большим уважением к чётному искусству бабочек, я вернулся к своим плотницким занятиям.

Энтомолог, с которым я переписываюсь, рассказал, что моими гостьями оказались бабочки-монархи или молочаевые бабочки Anosia plexippus. Ранней осенью взрослые особи собираются в стаи и начинают движение на юг. Считают, хотя это не доказано, что некоторые виды бабочек из Новой Англии достигают Флориды. Весной отдельные особи (отнюдь не скопления) появляются в наших краях, очевидно прибывая с юга.

Нам неизвестно — я цитирую это почти дословно, — являются ли последние мигрантами, вернувшимися домой, в Новую Англию, либо они не бывали здесь прежде. Все же мы знаем, что осенние переселенцы никогда не бывали на юге.

Бабочки пробыли на дюнах до полудня. Мне показалось, что они нанимались поисками пищи. Они скрылись так же таинственно, как и появились. С их исчезновением над дюнами словно прокатилось последнее эхо ушедшего лета.

В тот день я закончил строительство кладовой, загрузил ее и начал обкладывать водорослями фундамент дома. Пока я грудился, поблизости верещал сверчок. Одновременно до меня доносился рев океана, заполнявшего дюнные пустоши звуком неумолимой угрозы.

Одержимая волна

1

Сегодня я попробую рассказать о повадках, обличии и звучании океана у побережья, то есть я собираюсь написать нечто такое, о чем, насколько помнится, не встречал упоминания ни в книгах, ни в периодике.

Друзья часто расспрашивают меня об океанском прибое, интересуясь, не слишком ли он беспокоит меня.

На это я отвечаю, что давно уже не обращаю внимания на прибой и, хотя он звучит в ушах непрерывно и днем и ночью, мой слух редко доводит его смятение до сведения мозга.

Шум волн проникает в мое сознание по утрам, в момент пробуждения. Некоторое время я вслушиваюсь в этот рокот, убеждаюсь в его существовании и тут же забываю; я вспоминаю о нем лишь тогда, когда напрягаю слух намеренно, если какое-либо изменение в самом характере его звучаний привлекает внимание, возбуждая любопытство.

Говорят, что у здешнего побережья крупные волны ходят не в одиночку, а по трое. Появляются три огромных волны, затем наступают промежуточные колебания с уменьшенной амплитудой — и снова нашествие трех гигантов. На кельтских берегах утверждают, что царем волн, надвигающихся на утесы со стороны холодного, свинцового моря, неизменно оказывается седьмая волна.

Что касается традиции, бытующей на Кейп-Коде, то она — не полуправда и не фантазия — является самой истиной. Крупные волны действительно прибывают к этому берегу по трое. Сколько раз мне доводилось видеть, как три таких великана катятся друг за другом из просторов Атлантики! Они преодолевают внешнюю отмель, завихряются в буруны и снова обретают свой прежний облик, продолжая продвигаться вперед, для того чтобы рассыпаться в прах на пустынном пляже. Спасательным командам Береговой охраны хорошо известен этот тройственный ритм; они нередко используют затишье, наступающее вслед за последней из таких волн, для того чтобы спустить на воду свои вельботы.

Верно и то, что встречаются гиганты-одиночки. Иногда они тревожат меня по ночам. Разбуженный их внезапным, громоподобным падением, я слышу тяжелый прощальный всплеск, а иногда успеваю уловить лишь громкий, быстро угасающий рокот. Затем наступает непродолжительная пауза, и снова океан повышает голос, звучащий в ночи с неумолкаемым ритмом. Подобные волны сотрясают и пляж и дюны, обрушивая на притихший берег многотонные массы зеленоватой воды. Однажды темной осенней ночью, когда я засиделся в полном одиночестве допоздна, увлекшись чтением, перед домом низвергся, должно быть, сам прародитель морских волн, так как ночная тишина была внезапно взорвана мощным громовым раскатом и гулом землетрясения. Пляж задрожал под тяжестью водяной лавины, дюны заходили ходуном, а мой домишко так содрогнулся на своем песчаном основании, что пламя затрепетало под стеклом лампы, а фотографии, висевшие на стенах, покосились в беспорядке.

Мне известны три великих звука, относящихся к стихии: шум падающего дождя, гул ветра в глухом лесу и грохот океанских волн, разбивающихся о берег. Я хорошо знаком с этими голосами природы, и тот, что принадлежит океану, кажется мне наиболее звучным, многообразным и вызывает благоговение. Бытующее представление о монотонности звучания океана совершенно неверно: у океана множество голосов. Послушайте, как звучит прибой, напрягите слух — и вам станет доступной целая гамма звуков: низкое гудение, грозное рыкание, громкое журчание падающих струй, непрекращающееся шипение пены, всплески, отрывистые, как ружейные залпы, тихий шепот, шорох камней, трущихся друг о друга; а иногда можно уловить какие-то восклицания, относящиеся, должно быть, к редко слышимому говору обитателей глубин.

Этот великий глас многообразен не только по природе, его создающей; он постоянно меняет темп, принимает различную высоту и окраску; его ритм, неторопливый, как раскаты грома, порой еще более понижается, порой возрастает; он то звучит обычным тембром, то наполняется серьезной торжественностью, то обретает чудовищный размах, присущий разгулявшейся вольнице.

Любая причуда ветра, всякий каприз погоды находят свое отражение в музыке моря. К примеру, мелодия прибоя, которую тот напевает при отливе, звучит совершенно иначе во время прилива, причем смену партитур можно отчетливо уловить в течение первого часа подъема воды. По мере нарастания приливной энергии шум прибоя усиливается, в нем ощущается ярость борьбы, и при дальнейшем наступлении на сушу, так сказать с открытым объявлением войны, его ритм и мелодия обретают особое звучание.

В реве прибоя, разрастающемся над осенними дюнами, слышится дерзость атаки, неумолимость стремления вперед, могучая сила, бесконечность процесса созидания и разрушения, рождения и смерти. Я старался изучить механику этих мощных созвучий. Доминирующая нота — оглушительный, ревущий всплеск набежавшей волны. Он бывает глухим и раскатистым, тяжелым и мятущимся, а иногда это грохот падения.

Вторым по значимости звуком я бы назвал рокот бурлящего водопада, издаваемый волной при собственном разрушении, и шорох ее вспененных вод, стремящихся вверх по песку, — это diminuendo[5]. Третий фундаментальный звук протяжное шипение кромки тающей пены. Оба первых звука воздействуют на слух почти в унисон — разрастающийся по силе удар многотонной массы воды и бешеный рев, порожденный наложением всевозможных звуков. Эта акустическая мешанина растворяется в третьем звучании, испускаемом пузырящейся пеной. Поверх всего этого хаоса, подобно птицам, носятся обрывки шума воды, какие-то всплески и противовсплески, шорохи, бурление, шлепки, цоканье. Обертон очередных бурунов, присоединяясь к всеобщему грохотанию, заполняет собой море, сушу и воздух.

Здесь необходимо сделать паузу для того, чтобы кое-что пояснить. Хотя я подробно изложил историю звучания буруна — буруна идеального, процесс образования прибоя должен пониматься как составной и непрерывный, потому что валы, спешащие друг за другом, образуют промежуточные волны, которые встают на пути тех, что напирают сзади, разрушая их. Кроме того, я постарался описать, как звучит прибой, достигший большой высоты при тихой погоде. Штормовой накат чисто механически точно такое же явление, однако он способен стирать в порошок все на своем пути, и его бесконечное, замогильное скрежетание, наводящее ужас на моряков, не что иное, как развитие второго основного тона. Это рыдание буруна, надвигающегося на сушу и волочащего за собой песок. Необычна подоснова звучания, проступающая сквозь пронзительное и дикое завывание шторма.

Рассыпавшиеся валы, которым приходится бежать вверх по крутому склону пляжа, нередко издают протяжное скрипение — это мелодия отраженной волны, стремящейся обратно в море. Она звучит все громче и громче с наступлением малой воды, в то время как буруны начинают перекатывать камни по склону нижнего яруса пляжа.

Пожалуй, я становлюсь наиболее чувствительным к шуму прибоя, когда отхожу ко сну и пытаюсь усыпить себя чтением. Все еще всматриваясь в страницы, я продолжаю прислушиваться к ритмичному рокоту волн, который наполняет собой темноту.

«Полубак» расположен настолько близко от кромки прибоя, что в тихую погоду до меня доносится не только обычный шум волн. Я отчетливо воспринимаю ритмичный шелест прибытия волн, отдельные всплески и грохот разрушения крупных валов. Сквозь темный, математически правильный прямоугольник окна, завешанного ставнями, я вслушиваюсь в шорохи, взрывы, шлепки и долгие, перемежающиеся между собой громовые раскаты, никогда не уставая наслаждаться этим полнозвучным гласом природы.

Вдали от пляжа всевозможные созвучия прибоя образуют сплошной, монолитный рев, подобный громовой симфонии. Осенние ночи в деревушке Истем полны таким вот звучанием океана. Когда разъезжаются дачники, деревня отдыхает и готовится к зиме — в кухонных окнах мерцают лампы, а над зарослями вереска, топями и песчаными бастионами разносится неумолкающий глас зимнего моря. Прислушайтесь на мгновение — сначала он покажется вам каким-то приглушенным воем, леденящим сердце.

Вслушайтесь глубже — и вы узнаете в нем громовую симфонию волн — бесконечную и далекую стихийную канонаду. У нее своя, особая красота, в которой ощущается ужас первоздания. Я слышал ее в последний раз звездной октябрьской ночью, когда проходил по поселку. Наступило безветрие, безлистные деревья стояли неподвижно, и весь опечаленный мир испытывал трепет, внимая этому могучему звуку.

2

Морские волны — кровь пульсирующего сердца Земли. Приливы и отливы, вызываемые к жизни и формируемые Солнцем и Луной, — систолы и диастолы[6] земных вен. Ритм волн, населяющих морские просторы, напоминает биение пульса трепетной плоти. В нем зиждется неподдельная сила, навечно воплощенная в чередовании волновых форм, исчезающих по мере своего прохождения Я стою на вершине дюны, наблюдая за крупной волной, приближающейся к берегу со стороны открытого моря.

Я сознаю, что вижу только призрак, потому что те отдаленные воды вовсе не покинули своего места в океане и не приблизились ко мне; они, эти волны, всего лишь энергия, воплотившаяся в массу воды, бестелесное биение пульса, вибрация.

Вдумайтесь в это чудо Где-то далеко в океане, за тысячу миль отсюда, а может и далее, биение пульса Земли родило колебание — океанскую волну. Хотелось бы знать, имеет ли эта созидательная сила круговое воздействие? Расходится ли волна от центра пульсации так же кольцеобразно, как это наблюдается на водной глади, потревоженной брошенным камнем? Может быть, подобные окружности в океане настолько велики, что их трудно заметить? Появившись на свет, волна, вернее, ее кривая начинает свое путешествие. Этой волне предшествовали бесчисленные пульсации, точно такие же идут за ней по пятам. Не отклоняясь от курса, волна направляется к континенту; она размеренно движется к побережью, подкатывает к самому берегу, закручивается в бурун, разрушается и исчезает Последние воды, составлявшие ее, откатываются назад в виде пены, похожей на мрамор, для того чтобы стать телом другого биения, а затем рассыпаться вновь. Так будет денно и нощно и будет продолжаться до тех пор, пока потаенное сердце Земли не дрогнет в последний раз и последняя волна не разобьется о последний, покинутый берег.

Стоя на вершине моей дюны, я забываю об иллюзии и о пульсе Земли, так как воспринимаю волны скорее с помощью своего внешнего, чем внутреннего, зрения. В конце концов это впечатление — плод невероятного чудесного превращения — воплощения волновой энергии в зримую форму.

Мы обнаруживаем волну с помощью зрения на расстоянии примерно четверти мили от берега, затем видим, как она приближается, подходит вплотную, и кажется, будто мы проследили за движением нераздельной массы воды, так как не замечаем видимых изменений в ее количестве и форме. Тем не менее в течение каждого последующего мгновения первоначальное биение завладевает новыми сериями свободных частичек воды, частиц настолько подобных и единообразных, что наше зрение не в состоянии различить их, а способно лишь следовать за ними; отсюда мы говорим, к примеру, что за крупным валом идет вторая волна, третья и так далее. Удивительно, каким образом это колебание Земли, это таинственное возмущение моря способно проложить себе путь, преодолевая противодействие других сил, воздействующих на водную поверхность вблизи материков; как ему удается сохранить постоянство массы и формы в чудесном сочетании реальности и иллюзии? В конце концов наше внешнее видение только выигрывает от этого.

Северо-западный ветер, который дул вчера, смел с неба клочья взлохмаченных облаков. В этот полдень оно заполнено сплошной синевой, как и прибой, окаймленной снежной голубоватой белизной. На северо-востоке, ближе к горизонту, далеко в океане проглядывает лужица, наполненная самой глубокой лазурью, какую мне доводилось когда-либо видеть, — невесомой, присущей цветочным лепесткам или одеянию императора из волшебной китайской сказки.

Если вы хотите насладиться созерцанием волн, выберите для этого такой день, когда безоблачное небо полностью отражается в океане, а легкий ветерок нежно ласкает сушу. Приходите ровно в полдень, когда солнце смотрит бурунам прямо в лицо; можно заглянуть сюда и пораньше, когда блики, играющие на поверхности моря, смотрятся с наибольшим эффектом под косым солнечным освещением. Запомните, что самая яркая картина разворачивается с началом прилива.

Прибой достиг большой высоты, и на его дальнем крыле, под необъятной сверкающей синью неба расправляет плечи вал, превосходящий размерами своих собратьев.

Я слышал рассказы о том, что в тропических водах есть пляжи, где валы, протянувшиеся на целые мили, расшибаются о песок с грохотом канонады в едином, согласном мгновении. Можно себе представить, насколько восхитительно подобное зрелище, но едва ли вас хватит надолго для его созерцания. Мне кажется, что однообразие этой картины быстро утомляет. Местный прибой разобщен, он набегает в виде длинных, перемежающихся параллелей. Отдельные валы достигают по фронту нескольких сот футов, другие — одной восьмой мили, а третьи, самые длинные, — даже четверти мили и более. Таким образом, в любое время и мгновение суток вдоль пятимильного отрезка пляжа, просматриваемого с «Полубака», можно наблюдать все фазы прибойной волны одновременно: валы, подходящие к берегу, валы, завихряющиеся в буруны, лижущие песок пеной и наконец откатывающиеся назад.

Давайте все же вернемся к тому синему валу, который начал движение по необозримой лазури моря. На дальнем конце Земли, напротив Кейп-Кода, лежит древняя испанская провинция Галисия с городами Понтеведра и Сан-Хуан Компостелла, знаменитыми своими пилигримами. Где-то посредине, между побережьем Испании и Кейп-Кодом, пульс Земли породил нашу волну и направил ее на запад через водные просторы. В открытом океане, на пути к побережью, эта волна взметнула вверх свои брызги, расступившиеся перед ржавым форштевнем торгового судна, оросив радужными каплями плиты его обшивки; прохождение этой волны, должно быть, ощутили под своими килями и крупные лайнеры.

На западе лежит континент, и вот уже биение пульса приближается к бастионам Кейп-Кода. В двух третях мили от берега волна все еще существует в виде вибрации моря, то есть морского вала. Если рассечь этот вал поперек, то можно увидеть, что его очертания близки к слегка сплюснутой полуокружности: пульс имеет форму пологого холма, движущегося вперед.

Я наблюдаю за его перемещением. Он надвигается все ближе и ближе, приподнимаясь по мере возвышения дна и обмеления прибрежных вод; еще ближе — и вал превращается из округлого холма в пирамиду, которая быстро видоизменяется: сторона, обращенная к морю, удлиняется, а та, что смотрит на берег, плавно прогибается вовнутрь — волна обретает форму буруна. Вдоль синей вершины образуется прозрачный игривый гребень, над которым порхают легкие водяные брызги. Пляж, покрытый мятущейся пеной, взмученной в результате разрушения предшествующих бурунов, встречает очередной морской холм, одушевленный пульсом, — мелководье как бы подставляет буруну ножку, и великан мгновенно спотыкается, рушится вниз и проталкивается вперед силой, действующей на него по наклонной линии сзади. Таким образом, падение буруна не является результатом работы одной лишь силы земного тяготения.

Стоит ли удивляться тому, что очертания волн, которые те принимают накануне падения, повсеместно завладели людским художественным воображением: длинный, пологий скат, обращенный к открытому морю, завихряющийся гребень, вогнутая волюта[7] фронтальной части.

Опрокинутый и поверженный вал с грохотом рассыпается, масса сверкающей синевы рушится вниз в сопровождении великолепной, беснующейся пены; кувыркающаяся вода отражается от песчаного ложа, взмывает вверх, превосходя высоту погибшего гребня. Из глубины этого дикого, быстро затухающего беспорядка, порожденного распадом силы и формы, вылетают пенистые фонтаны и космы водяной пыли. Масса возмущенной воды и кипящей пены спешит теперь к кромке песка, словно готовясь к падению с высокого водопада. Примерно в тридцати пяти футах от берега море мелеет до глубины двух футов, а затем плавно сходит на нет. Пласт шипящей воды становится тоньше, не более одного дюйма, и последний движущий импульс, который еще живет в кристалликах пены, затихает и исчезает в песке, отражая небо в последнем мгновении, полном энергии и красоты.

Очередной раскат грома — и вода, которая только что обрела свободу и подалась вспять, снова собрана воедино и брошена вперед другой набежавшей волной. Из века в век, днем и ночью, с бесчисленным количеством вариаций работает море, подчиняясь неизменному ритму, пробивающемуся к жизни сквозь запутанный лабиринт закономерностей и случайностей. Я могу упиваться созерцанием величественного прибоя часами, неизменно испытывая удовольствие от причуд его дикой игры.

Стоя на берегу, я с удовольствием наблюдаю, как на всем протяжении пляжа, к северу и югу от меня, какая-нибудь длинная волна начинает завихряться в бурун одновременно в нескольких местах и потоки воды с курчавыми гребнями устремляются к берегу сразу от многих начал, встречая противодействие отраженных от берега волн, образуя при этом злобные белые пирамиды. Эти грандиозные фонтаны невольно радуют глаз. Ненасытная утроба волны, раскрываясь, захватывает некоторый объем воздуха, и через несколько секунд после падения водяной башни плененный и спрессованный воздух вырывается наружу сквозь толщу сплошного кипения и стремительного движения в виде перистых, шипящих струй, похожих на султаны гейзеров. В сентябре я замечал у этого берега фонтаны высотой до двадцати — двадцати пяти и даже тридцати футов. При этом иногда наблюдается довольно редкое явление: сжатый воздух вырывается на поверхность не вертикально, а в горизонтальном направлении, и тогда бурун, словно дракон из огнедышащей пасти, выплевывает большое побочное облако кипящей пены. В солнечные дни нависающие гребни волн отражаются, словно в зеркале, в стекловидных волютах, в то время как сама волна готовится ринуться вниз. Однажды прелестным осенним днем я обратил внимание на крупную белую чайку, плывущую вдоль гладкой волюты буруна в сопровождении собственного отражения.

Я хочу рассказать об одном занимательном фокусе, который иногда проделывает ветер. Когда он дует с берега перпендикулярно к линии прибоя или близко к этому, волнам, приближающимся к суше, приходится преодолевать его сопротивление. Когда же ветер пересекает береговую черту наискось, под углом, скажем, в двенадцать — двадцать два градуса, наступающие волны уступают ветру и разворачивают свои хребты параллельно ему. Сидя на «Полубаке», я нередко мог угадать истинное направление берегового ветра, наблюдая за косым построением волн.

Пляж, растянувшийся на многие мили, выглядит наиболее живописно, когда набегающие волны сражаются со свежим береговым бризом. Создается впечатление, будто буруны действительно атакуют берег. По мере сближения ветер встречает валы по всем правилам ведения боя; атакующие, не приостанавливая наступления, делают вид, что отходят, а ветер срывает и относит назад их гривы.

Я вижу, как к северу и югу от меня волны, увенчанные гривами, стремятся вперед, оставляя на тридцать — сорок футов позади себя брызги, сверкающие на солнце. Морские кони — так окрестили люди такие волны. Если вы хотите увидеть их во всей красе, посетите это побережье ясным октябрьским днем, когда норд-вест проносится над зарослями вереска и устремляется в океан.

3

Я хочу закончить эту главу, добавив несколько слов о штормовом накате.

Думаю, что любоваться им лучше всего при ветре, еще не достигшем скорости урагана. Последний разводит мощное волнение, но одновременно сглаживает валы надвигающиеся на берег, делая чудовищных размеров холмы, сплошь покрытые пеной, похожими на обыкновенные крупные волны, наблюдаемые в открытом море с палубы корабля. До тех пор пока не спадет ветер, буруны не приобретают своего настоящего вида. Самый великолепный прибой, который мне доводилось видеть, — северный отрог знаменитого флоридского урагана — бушевал в течение трех ясных осенних дней почти при полном безветрии. Шторм, как таковой, прошел, однако здешние воды были возмущены до самого дна. Возвратившись на Кейп-Код после отлучки в город, я обратил внимание на рев океана, еще будучи в Орлинсе, а добравшись до Нозета, увидел, что пляж затоплен до самого основания дюн и скрылся под слоем взбаламученной пены, залитой лунным светом. Я был одет для вылазки в город и волочил за собой тяжеленный чемодан, поэтому карабкаться на вершины дюн и продираться сквозь полузатопленные заросли по дороге на «Полубак» оказалось чертовски трудным делом.

Различные стихийные силы принимают участие в формировании штормового прибоя: величественный волновой ритм Земли, неистовство шторма, массы воды, стремящейся подчиниться собственным природным законам. Порой настоящие волны-гиганты выходят из штормового моря и, как подобает гигантам, прорываются на сушу дальше других волн, превращаясь в буруны уже на внешней отмели. Оттуда они бросаются на берег, сохраняя до конца обретенную форму. Достигнув пляжа, они обрушиваются на него с ревом, растворяющимся в грохотании самого шторма.

Массы воды, придавленной ветром, движущейся непрерывно, толкаемой вверх и вниз, ложатся у берега стекловидным пластом, поверхность которого покрыта кипящей пеной, напоминающей мрамор. Весь этот хаос окаймлен полосой совершенно необузданного беснования шириной до пятидесяти футов; вода струится вперемешку с песком.

Снизу движется подспудное приливное течение, образуя подводную тягу мористее всего побережья Кейп-Кода. Прибрежные течения движутся здесь в южном направлении, выбрасывая на берег обломки старых затонувших судов и плавник. Заметив какой-нибудь ящик или палку, подобранные мной на берегу, друзья из Береговой охраны нередко говорят: «Видел эту штуку две недели назад у маяка».

После неистовства восточных штормов я нахожу на пляже предметы, принесенные из залива Мэн: молодые ели, вырванные с корнем; буйки омаровых ловушек из Матиникуса, а однажды шторм покрыл пляж россыпью вскрытых ракушек.

В другой раз накат усеял песок кусочками окаменевшего дерева, выточенными морем из останков древнего леса, погребенного на дне океана мористее нынешнего побережья. Камешки были темно-коричневые и походили на обыкновенную гальку.

В прошлый раз я обнаружил у кромки прибоя подковообразного краба огромных размеров — единственного, которого мне удалось увидеть в местных водах. Бедный Limulus polyphemus! Прибой опрокинул его на спину; он по своему обыкновению сложился пополам, и вода забила песком место сгиба. Когда я наткнулся на краба, тот уже превратился в игрушку прибрежной пены и находился в плачевном состоянии. Я поднял его, промыл от песка трепещущие жабры и, ухватив за хвост, с которого капала вода, зашвырнул как можно дальше от берега, за полосу прибоя. Крохотный всплеск — только краба и видели, а в следующее мгновение вода замыла маленькую впадину, которую он оставил в песке.

Осенние осты и ноябрьские приливы вымывают из берега летние отложения песка, и высокие, не по сезону, нагоны воды достигают подножия дюн. С приближением холодов с побережья исчезают последние прыгуны и фуражиры, населявшие кромку воды.

Неистовствует ледяной ветер, я слышу сухое пощелкивание песчинок о западную стену моего дома; приближается декабрь, зима опускается над побережьем.

Середина зимы

1

Год, прожитый за закрытыми дверями, — путешествие по страницам бумажного календаря.

Год, проведенный в окружении природы, — свершение грандиозного ритуала.

Для того чтобы приобщиться к этому ритуалу, нужно постичь маршруты паломничества солнца, овладеть стихийным пониманием этого светила, проникнуться тем особым чувством, которое научило первобытных людей отмечать пределы летнего и зимнего солнцестояний.

Всю осень я наблюдал за перемещением огромного диска над южной частью горизонта вдоль зарослей вереска, лежащих за топями. Текли дни, и он то погружался в далекий луг, то скрывался за безлистным деревом, то прятался позади холма, покрытого осокой и местами убеленного снегом. Думаю, мы теряем многое, когда утрачиваем ощущение присутствия солнца.

Но как бы мы ни относились к солнцу, его прохождения — величайшая стихийная драма, благодаря которой мы существуем. Не разделять его радости, не преклоняться перед ним, не ощущать его обаяния — значит повернуться спиной к поэтическому очарованию духа природы, питающего нас.

Многосложная цветовая гамма схлынула с моря и дюн, словно отлив; сначала ее тона будто обмелели, все еще не собираясь сдавать позиций; затем почти внезапно исчезли в течение одной серой недели, по крайней мере так мне показалось. Тепло оставило волны, зима принесла штормы, стремительный ветер, лед, проливные дожди. Первый снег выпал в начале ноября на рассвете, положившем начало тусклым, промозглым дням. Накануне я написал письмо, собираясь отправить его с патрульным Береговой охраны, проходившим обычно мимо «Полубака» в южном направлении ровно в семь, однако прозевал его; приветливая вспышка фонаря не ответила на мой зов с вершины дюны, где я стоял, вглядываясь в темноту, окутывающую пляж. Не пожелав просиживать допоздна в ожидании очередного полночного патруля, я вышел из дома и оставил записку на контрольном пункте с просьбой разбудить меня и забрать письмо, когда последний патрульный будет проходить утром.

Примерно в половине шестого меня разбудил топот и стук в дверь; вошел Джон Блад — высокий, светловолосый житель Нью-Йорка, одетый в бушлат, застегнутый наглухо, и форменное кепи, плотно натянутое на уши.

«Привет, Джон. Спасибо, что заглянул. Как там, на улице?» «Идет снег. Думаю, пришла зима», — задумчиво сказал он. Мы немного поболтали, я отдал письмо, и он вышел за дверь навстречу едва брезжущему рассвету, ветру и снегопаду.

Мой огонь погас, внутри «Полубака» было сыро и холодно, но я держал дрова наготове, и вскоре пламя снова потрескивало в камине. В течение всей зимы с вечера я заготовлял ведро щепы и мелкого плавника специально на утро и начинал день с фейерверка в камине. Пляшущие в нем высокие языки пламени быстро наполняли комнату теплом.

Свет вкрадчиво проникал в этот мир, но появился он не с востока, как обычно, а лился из смутного ниоткуда. Свет непонятного свойства: прибывая, он не становился ярче. Шквалы со снегом от норд-веста проносились над камышами и дюнами, словно не собираясь «приземляться» посреди унылого ландшафта, и торопились далее в сторону угрюмого, серо-зеленого ледяного моря. Пока я стоял так, наблюдая за происходящим вокруг, откуда-то из-за топей появилось с полдюжины чаек. Эти птицы обожают бурную погоду и имеют обыкновение появляться над бурунами почти немедленно, стоит облакам закрыть солнце хотя бы на миг.

В этой впечатляющей природной картине словно проявляется суть шторма: буруны и чайки…

Ветер не давал передышки снегу, летящему над пляжем, и я видел, как он загонял в буруны небольшие снежные смерчи; снег скапливался в ямках следов, оставленных на песке ногами патрульных, задерживаясь с подветренной кромки, словно мелом отмечая их цепочку на пустынном пляже. Снег, мятущийся в воздухе, обладал особыми свойствами, характерными для Северной Атлантики и прибрежной части Кейп-Кода, — состоял из кристаллических льдинок. Случайно взглянув на север, я увидел, что огонь маяка Нозет продолжает сверкать и вращаться, но в следующее мгновение он обратился в отдаленное матовое пятнышко, задымленное штормом, а затем погас. Согласно астрономическому ежегоднику, взошло солнце. Так началась на Кейп-Коде зима, самая суровая за последние пятьдесят лет, отмеченная сильными штормами и нагонами воды, шестью кораблекрушениями и потерей многих человеческих жизней.

Этим декабрьским утром солнце завершило свое путешествие на юг. Оно карабкалось вверх над белым неистовством волн, скрывающим отмели Орлинса, и странно серебрилось на фоне бледного неба.

В подобное утро первобытные люди, наверно, отправлялись в холмы для того, чтобы выплакать там свою скорбь блеклому божеству, упросить его вернуться в их поля и леса. Наверное, индейцы из племени нозет исполняли когда-то ритуальные танцы на этих топких берегах, и такой же норд-вест разносил по округе монотонный ритм барабанов.

Наступило утро, вполне подходящее для изучения повадок зимы. Длинная песчаная стена, зажатая между холодной синевой моря и топкими равнинами, выглядела белее окружающего ландшафта, так как отмирающие травы дюн не красновато-бурые, как в низинах, а золотистые. Насыщенная и многотоновая зелень травы, совсем недавно волновавшаяся под теплым зюйд-вестом наподобие дикой пшеницы, потускнела, а сама трава свалялась в клубки, напоминающие сжатые кулачки, откуда торчали, словно пучочки побелевших проволочек, лишь отдельные стебли, покрытые мильдью.

Снизу наступает песок. Иссохшие травы больше не защищают пески, и зимние штормы добрались до обнаженного тела дюн. Повсюду, вверх и вниз по поверхностям склонов и вершин, перемещаются потоки песка. Направление этого движения зависит от направления ветра, однако в основном оно происходит в сторону океана, потому что зимой преобладают норд-весты. Кое-где ползущий песок засыпал траву настолько глубоко, что наружу торчат только сухие наконечники пик. В другом месте, вдоль кромки дюн, обращенных внутрь полуострова, ветер начисто оголил растения. Переплетенные корни и стебли трепещут в потоках воздуха. То тут, то там среди мертвой, поблекшей травы попадаются крохотные, словно заблудшие, пятна снега, оставленного штормовыми зарядами, налетавшими две недели назад. Непонятно почему подобные горстки снега остаются нетронутыми по целым неделям и имеют вид забытых, неведомых предметов.

Я рассказал о перемещении поверхностного песка, однако суть работы зимы в дюнах скорее сводится к его умиротворению и закреплению. Солнце уже не в состоянии высушить песок: он насытился влагой снаружи и на глубине, утратил сыпучесть, набрал вес и утвердился. Отпечатки ног, летом стираемые с поверхности пляжа за четверть часа, теперь остаются нетронутыми в защищенных местах сутками и неделями. Зима изменила цветовую гамму природы. С ее лица исчезли теплые золотистые оттенки, на смену пришли серебристо-серые тона, не отвечающие радостными отблесками на заигрывание солнца.

Жизнь замерла, словно оцепенев в холодном воздухе и тяжелом, инертном песке. Попрятались насекомые. Исчезло фантастическое разнообразие следов, прочерченных и тисненных кузнечиками, мухами, жуками, а также пауками во время их таинственных, многотрудных похождений. Мир обеднел без этих письмен. Триллионы безответных созданий — ползающих и жужжащих, созданных природой ради исполнения неведомых целей, быть может, для удовлетворения ее непонятной прихоти создать тот или иной звук или изысканный цветовой оттенок, — где они сейчас, где их пристанище в этом огромном мире, совершенно безмолвном, если не считать грохота прибоя или свиста ветра? Незаполненная тишина наводит меня на мысль о нашей неблагодарности насекомым за творимую ими великую естественную симфонию звуков, которая дополняет картину природы. Действительно, мы до того привыкли к ее звучанию, что она не привлекает нашего сознательного внимания Однако все эти крохотные скрипки, запрятанные в траве, сверчковые свирели, миниатюрные флейты — не правда ли, как они несказанно прелестны, особенно когда отчетливо слышны летней лунной ночью? Меня восхищает движение насекомых, заполняющих ландшафт своим мельканием, бесчисленным появлением и исчезновением, прыжками и взлетами, высвеченными солнцем, отраженным в их крохотных крыльях. Они исчезли без следа, без остатка, однако их присутствие ощущается — триллионы, триллионы крохотных яичек, запрятанных в траве, болотном перегное, песке, тщательно выдавленных из трепетной материнской плоти, надежно укрытых и запечатанных, ожидающих вместе со стремительно несущейся Землей возрожденного Солнца.

Я больше не нахожу тропинок, протоптанных крохотными лапками и ножками, оснащенными крючочками и наделенными собственными ритмами движений, механикой ходьбы и бега. Скунсы задерживаются на побережье до тех пор, пока не пойман и не съеден последний кузнечик, парализованный холодом. Теперь же эти зверьки лежат в оцепенении в своих подземных логовах, сократив ритм биения сердца до минимума. Они не роют нор в дюнах. Мудрый инстинкт предупреждает их об опасности обвалов, который может подстеречь их во время мирного сна в песчаных жилищах.

И действительно, в ноябре я наблюдал за переселением скунсов со склонов дюн на надежную почву равнин. Холм, стоящий неподалеку от дюн, весь изрыт их зимними квартирами.

В течение зимы я дважды встречался с одичавшим домашним котом, охотившимся вдоль кромки топей, и заметил, насколько первороднее стали его повадки. Кот крадучись пробирался куда-то, прижимаясь брюхом к траве, словно пантера. Это был огромный коричневый зверь с длинным мехом и диким, необычайно глупым выражением морды. Мне показалось, что он выслеживал болотных жаворонков, кормившихся в солончаковых лугах. Однажды я нашел на песке следы оленьих копыт, однако о самом олене и его злоключениях посреди окрестных болот расскажу позднее.

В Орлинсе видели выдру — довольно редкого здесь зверя. Человек, заметивший ее, сначала принял животное за тюленя, пока оно не выскочило из бурунов и не бросилось бежать по песку. Время от времени из окна «Полубака» я наблюдаю спину тюленя, подплывающего близко к берегу. Летом тюлени редко появляются в этой части большого внешнего пляжа (я не видел ни одного), однако зимой плавают вдоль полосы прибоя, высматривая добычу. Обычно они подныривают под стаю ничего не подозревающих морских уток, хватают одну из них, а затем скрываются, набив пасть птичьей плотью и топорщащимися перьями. Следует всеобщее замешательство — уцелевшие птицы взлетают, отчаянно колотя крыльями, рассеиваются в воздухе, описывают круги, собираются снова, и вскоре природа стирает с поверхности воды следы недавней борьбы, а волны, как и прежде, накатываются на берег.

К северу от моего обиталища разыгралась трагедия, одно из тех ужасных несчастий, которые присущи миру стихии. Однажды вечером ко мне заглянул приятель из Нозета Билл Элдридж и рассказал историю, приключившуюся в то утро мористее Рейса.

Двое рыбаков, вышедших на тридцатифутовой дори[8] из Провинстауна, были замечены с берега, когда у них что-то произошло. Лодку сдрейфовало в полосу толчеи, вовлекло в буруны, опрокинуло, это и погубило команду.

Через несколько дней Билл шел снова на юг, и мы постояли немного на берегу у подножия моей дюны. Была чудесная зимняя ночь, полная крупных звезд, сверкавших над смиренным морем. «Помните тех рыбаков, о которых я рассказывал в прошлый раз? — спросил Билл. — Их недавно нашли. У одного из них служит сын на станции Вуд-Энд. Прошлой ночью парень наткнулся на тело отца во время обхода».

2

В субботнюю ночь первого января на побережье было темно, хоть глаз выколи. Сверкающее око маяка Нозет словно налилось кровью и, вращаясь, высвечивало дискообразный мирок, стиснутый тьмой земли и низким потолком облаков. Сильный ветер дул с океана. Вскоре после полуночи патрульный со станции Каун-Холлоу, совершая обход побережья в южном направлении, обнаружил в полосе прибоя шхуну. Волны перехлестывали через судно, а его экипаж, вскарабкавшись на ванты, вопил во весь голос, взывая о помощи. Я намеренно употребил слово «вопил», потому что «кричал» или какой-либо иной глагол не сможет выразить трагичность их положения или дать представление о тех звуках, что раздавались в ночи. Просигналив несколько раз вспышками красного фонаря, «прибойщик» дал знать морякам, что их заметили, и поспешил на станцию, чтобы поднять тревогу. Команда станции во главе с капитаном Генри Даниэльсом приволокла на пляж тележку, нагруженную спасательными принадлежностями. Хотя прибой достигал подножия дюн, все до единого человека были сняты со шхуны с помощью спасательной беседки[9]. Эта быстрая рискованная операция была нешуточным делом, потому что стояла полная вода и волны перекатывались через шхуну.

Я увидел судно на следующий день. Это была двухмачтовая шхуна «А. Роджер Хики», снабженная вспомогательным двигателем. Она шла в Бостон из района промысла. Говорят, что-то случилось с компасом. Когда я увидел судно с вершины дюны, откуда вниз сбегала тропа, оно уже лежало на голом песке в миле к северу. Это был типичный бостонский «рыбак» с красным днищем и черным корпусом. Судно достигало в длину около сотни футов. Зрелище, открывшееся мне, отличалось красочным своеобразием. Трудно забыть ту необъятную панораму: зеленый, нефритовый океан и величественное небо; необозримый пляж цвета сепии и светло-фиолетовая дымка, нависавшая над ним; яркое пятно судна, брошенного командой, и крохотные фигурки людей, копошившихся вокруг. Волны пляжа уже приступили к разрушению жертвы. По пути к шхуне я видел множество деревянных обломков, почти неповрежденную лючину[10], окрашенную белой краской, и несколько связок ярлыков, пропитанных водой, на которых было нанесено черной краской имя рыбопромышленника.

Вскоре мне навстречу попались три достопочтенные леди из Уэлфлита — типичные добропорядочные домохозяйки Новой Англии. Каждая несла крупную пикшу, завернутую в газету; три рыбьих головы безучастно смотрели на мир выпученными мертвыми глазами из своих газетных воротничков, три хвоста болтались позади. По-видимому, рыбу, составлявшую груз «Хики», раздавали желающим.

Добравшись до места происшествия, я увидел, что руль шхуны был уже сорван, шпангоуты сломаны, обшивка разошлась по швам. Судовой пес, переживший драматическое спасение на руках хозяина, сидел на песке, дрожа от холода, — самый безобидный, безответный коричневый пес. Он выглядел так, будто его поразила парша. Кучка ротозеев — мужчин и мальчишек, одетых в непромокаемые куртки и резиновые сапоги, — бродила вокруг судна, окружив его цепочкой следов; некоторые слонялись враскорячку по круто накрененной палубе. Разыскав капитана Генри Даниэльса, моего старого приятеля из Кауна, я узнал от него последние новости: команда «Хики», за исключением двух-трех человек, уже вернулась поездом в Бостон; шхуна получила такие серьезные повреждения, что было решено снять с нее более или менее ценное оборудование при первой же возможности, а само судно бросить на произвол судьбы.

В средней части палубы, над разверстым зевом одного из трюмов, разгорелась дискуссия. Улов «Хики» все еще находился внутри — масса крупных рыбьих туш сероватого цвета: пикша с широко раскрытыми глазами, треска с нащечными полубачками, камбала, огромные косороты лимонного цвета. Спорили о том, испортил ли рыбу мазут, когда волны ворвались внутрь судна во время прилива. По-видимому, эта проблема никого серьезно не беспокоила, так как один из членов команды раздавал рыбу всем желающим, подходившим к судну.

В конце концов «Хики» разоружили, сняли машину и оборудование, какое только могли, а затем подожгли сам корпус. К весне на пляже не осталось ни щепки. Это было третье по счету кораблекрушение, однако оно оказалось не последним…

Когда зима окончательно сомкнула свои челюсти над пляжем, я начал предвкушать пришествие дней, когда можно будет наблюдать, как выглядят эти места во время снегопада. Однако такие случаи представлялись значительно реже, чем я предполагал. Расположенный в пределах Северной Атлантики, Кейп-Код обладает довольно мягким морским климатом. Зимой температура воздуха иногда сильно падает, но термометр никогда не опускается ниже, чем на побережье Массачусетса, и холода не задерживаются подолгу. Непогода, слепящая материк снежными бурями, оборачивается на полуострове дождями, которые оставляют ожеледь на ветвях истемских зарослей. Через двое суток после шторма от снежного покрова остаются лишь крупные камуфляжные пятна, разбросанные по склонам холмов, поросших осокой, а на третий день — небольшие бугорки в местах наносов. Температура воздуха в дюнах выше, чем над истемскими топями. Еще теплее на баре. Разница температур достигает восьми градусов.

Таким образом, влияние холодов на жизнь этого прибрежья — я имею в виду понижение температуры воздуха до нуля — можно наблюдать только эпизодически. Когда такое случается (и, как правило, неожиданно), окрестности преображаются за одну ночь и только в такую ночь. Поставщиком морозов служит северо-западный ветер, нагоняющий холодный воздух через залив Массачусетс из лесов и замерзших озер Северной Канады. Мне запомнилась морозная ночь в начале января с понедельника на вторник, когда крупные зимние облака проносились над моей головой в сторону океана, попеременно то закрывая, то открывая холодные зимние звезды, а ветер так леденил воздух, что я, выйдя из дому, не испытывал особой охоты втягивать его в легкие. Следующий день был самым холодным и пасмурным за всю зиму. Океан был черно-багровым, взъерошенным, волны словно надели неяркие светлые кепи; утренний свет скучно отливал свинцом; пурпурно-серые облака с угрожающим видом пересекали Кейп-Код по пути в Атлантику. Спускаясь к подножию моей дюны для того, чтобы заняться наблюдениями, я взглянул на море и увидел одинокий грузовой пароход, который держался поближе к берегу, пытаясь укрыться от северо-западного ветра. Пароход тяжело зарывался в волны, с каждым погружением поднимая в воздух тонны водяных брызг; его носовая палуба сильно обледенела. Чайки метались вдоль сумрачных бурунов, отливавших чугуном и увенчанных белыми плюмажами, кажущимися меловыми в мутном, поистине арктическом освещении. Ветер пронизывал до костей.

В эту ледяную ночь сложилось два пляжа. Я изучил их с наступлением малой воды. Верхний простирался между дюнами и ночной отметкой полной воды; нижний круто уходил от этой отметки в океан. В дюнах и на верхнем пляже сильно подморозило. Ступать по затвердевшему песку было приятно. Плотно смерзшиеся песчинки образовали на поверхности надежное покрытие, и оно стало упругим и эластичным, словно толстый линолеум, настланный по добротному полу. Я испытал странное ощущение, ударившись стопой о затвердевший песчаный бугорок. Корабельные обломки, покоящиеся в песке, гирлянды смерзшихся водорослей на берегу приобрели неподвижность и твердость камня. У подножия самой высокой дюны я наткнулся на одеревеневший трупик самца «прибойного» турпана, или, как его называют, «скунсовой» лысухи. Я оторвал его от грунта сильным ударом ноги и подобрал для того, чтобы осмотреть, но не нашел никакой раны. Поверхность нижнего пляжа, песчаная территория, затопленная ночным приливом, накрепко спаялась с верхним пляжем, однако сам гладкий склон лишь слегка затвердел, не промерзнув насквозь. Вдоль кромки бурунов песок оставался мягким, как и всегда.

Между этими пляжами — верхним, смерзшимся в камень, и нижним, покрытым всего лишь ледяной коркой, — пролегала пограничная полоса футов десять шириной, ничейная земля, разделяющая конфликтующие силы стихии.

Кромка ночного прилива была отмечена мерзлыми разводами соли, повторявшими форму пенистых языков прибоя, выброшенных океаном навстречу ночной темноте и схваченных морозом. Застывшая кайма полной воды — само олицетворение духа энергии и движения — лежала передо мной, отделанная фестонами и затейливыми кружевами замерзшей пены, еще недавно украшавшей шуршащие языки прибоя.

Все это словно заснуло колдовским сном, запечатлевшись в соленом льду, сильно напоминавшем ноздреватый снег. У самого верхнего края этот остекленевший образ прибоя представлял собой тонкую, словно глазурованную, пленку. Толщина противоположного края достигала двенадцати — пятнадцати дюймов. Лед затем обрывался, словно обломившись там, где начинался скат пляжа, ведущий к самой воде. Обледеневший пляж простирался к северу и югу миля за милей, насколько хватает глаз.

Дальнейшая история этого льда довольно интересна. Двое суток держался пронизывающий холод, на третьи потеплело, так как ночью ветер изменил направление, и очередной прилив слизал этот ледяной панцирь без остатка. Однако полоса пляжа, где лежал лед, осталась заметной, потому что песок там пропитался водой и успел промерзнуть на значительную глубину. Вскоре верхний пляж отогрелся — холод словно по крупицам выходил из песка, — а нижний пляж, который поддавался теплу с каждым новым приливом, застывал снова и снова, когда сходила вода. Полоска погребенного льда не уступала оттепели еще в течение двух недель, сопротивляясь солнцу и зимнему дождю, лившему не переставая целыми сутками. Эта полоска обладала странной особенностью то исчезать, то появляться вновь. Ее заносило песком, смачивало водой. Казалось, изменения самого пляжа должны были разрушить ее до конца, но она сохранялась. Для тех, кто пользовался пляжем, эта полоса промерзшего грунта обратилась в нечто вроде тайной тропы. Служащие Береговой охраны хорошо изучили эту дорогу и придерживались ее по ночам.

Мне вспоминается, как однажды, заблудившись, я тоже стоял в темноте, ощупывая песок своим пляжным посохом в поисках этой путеводной нити. Мало-помалу приливы и солнце сломили сопротивление льда. Он исчез, и наши ищущие ноги лишились его опоры.

В тот ненастный морозный день обширные заболоченные пространства тоже обратились в пустыню. Соленый лед лег широкими кольцами, обрамлявшими обширные плоские острова. Замерзли обмелевшие протоки, а более глубокие покрылись ледяными лепешками, беспорядочно плавающими по прихоти приливных течений. Ландшафт стал по-зимнему однообразным. Лед сковал воедино, в гладкую забеленную равнину, протоки и острова.

На следующее утро было солнечно, но довольно холодно, я вышел из дому на минутку для того, чтобы взглянуть на болота. Далеко в стороне, милях в полутора, что-то темнело посреди одной из незамерзших проток, напоминая крупную неведомую птицу. Приблудный гусь? Достав бинокль, я обнаружил, что этот предмет был не чем иным, как головой оленя, плывущего по течению. В тот же миг до моего слуха донесся отдаленный собачий лай. Парочка мародерствующих дворняжек, промышлявших в округе на свой страх и риск, выследила в дюнах оленя и загнала его в ледяную протоку. Тот плыл по течению, но вскоре повернул к берегу и вышел из воды позади «Полубака».

Животное оказалось молодой самкой. Мне пришла в голову мысль — я верю этому по сей день, — что олениха была тем самым существом-невидимкой, которое оставляло иногда следы копыт неподалеку от «Полубака». Кажется, она жила в сосняке на краю болота и приходила в дюны на рассвете. Однако вернемся к описанию ее приключений: в течение всего дня я видел, как она стояла на островке посреди болота, спрятав красновато-коричневое туловище за стеной высокой травы; когда наступила ночь, олениха была все еще там — заблудшая частичка живого тепла посреди ненастья. Что же так испугало ее, мешая вернуться? В ту же ночь ожидался прилив невиданной высоты; он должен был поглотить острова, накрыв их пластом воды и плавающего льда по меньшей мере фута на два. Отважится ли олениха плыть к берегу под покровом темноты? После полуночи я вышел в опустевший мир и увидел болота, блестевшие льдом под звездным небом. Однако я не сумел разглядеть островок, где стояла олениха, отличив лишь его кромку, призрачно мерцавшую во мраке.

Первое, что я сделал, проснувшись поутру, — обыскал остров с помощью бинокля. Олениха все еще была там.

Позднее я часто изумлялся стойкости этого хрупкого и изящного создания, сумевшего выдержать такую жестокую ночь. Ведь она стояла в ледяной воде, с журчанием поднимавшейся вдоль ее стройных ножек, в кромешной тьме хлюпающего болота, под завывание штормового норд-веста.

На следующий день солнце поднялось над болотом чуть выше. Снова начался прилив.

Я наблюдал, как он подбирался к беглянке, и гадал, сможет ли она пережить вторую осаду. Незадолго до полудня, когда вода, вероятно, подобралась к копытам животного, олениха приблизилась к берегу и плюхнулась в протоку, забитую ледяным месивом и довольно быстро плывущими «блинами». Олениха слабела, лед напирал, бил ее по бокам; казалось, животное растерялось: чего-то выжидало, плыло то в одну, то в другую сторону, иногда останавливаясь. Лед продолжал наступать, отдельные льдины переваливали через олениху, и все же она медленно продвигалась вперед, растерянная, но полная решимости бороться до конца.

Я уже оставил надежду, когда совершенно неожиданно подоспела помощь. Как выяснилось, мой приятель Билл Элдридж, когда дежурил на наблюдательной вышке, стал свидетелем начала этой истории.

Утром он снова обратил внимание на олениху, продолжавшую стоять посреди болота. Вся команда станции проявила сочувствие к животному. Заметив, что несчастное создание сражается за свою жизнь посреди протоки, трое служащих бросились ему на помощь в маленькой лодке, растолкали веслами льдины и провели олениху к берегу. Когда она вышла на сухое место, то едва стояла на ногах, все время падала, так ослабела. В конце концов она сумела подняться, укрепилась на ногах, а затем скрылась в сосняке.

3

Я хочу рассказать об ужасном норд-осте, бушевавшем 19 и 20 февраля. Говорят, это был самый жестокий шторм, обрушившийся на Кейп-Код с той поры, когда в 1898 году пошел ко дну «Портленд» вместе со всем экипажем.

Он начался после полуночи, и барометр едва успел предупредить о его приближении. В полдень я добрался до станции Нозет, разыскал Билла Элдриджа, находившегося на дежурстве, и попросил разбудить меня во время полуночного обхода. «Не смущайся, если не увидишь света в окне, — сказал я, — все равно заходи и буди. Немного пройдемся». Я частенько сопровождал патрульных во время обходов, потому что люблю ночные прогулки по пляжу.

Вскоре после полуночи Билл постучался в дверь, однако я не встал с постели, потому что порядочно намотался за день, таская плавник. Я разговаривал с приятелем, сидя в кровати, при свете камина. С тех пор как начались заморозки, я на ночь стал совать в камин целые большие поленья, рассчитывая, что они будут тлеть до утра. Обычно же я позволял пламени утихнуть на собственном ложе из пепла, потому что сплю очень чутко и любое потрескивание огня способно разбудить меня.

Жизнь среди природы обостряет чувства, а одиночество вырабатывает некоторую настороженность.

Патрульный стоял у кирпичного камина, опираясь локтем о его полку. В полумраке комнаты я с трудом различал очертания его фигуры, одетой с головы до ног в темное.

«Дует, — сказал он. — Кажется, будет норд-ост». Я извинился за свою леность, сославшись на усталость. После короткого обмена фразами Билл сказал, что ему пора двигаться, и вернулся на пляж. Прежде чем он успел скрыться за склоном дюны, я заметил вспышку его фонаря.

Я проснулся утром под завывание ветра и шум косого дождя со снегом, барабанившего в мои восточные окна. Норд-ост, заряженный мокрым снегом, набросился на Кейп-Код со стороны разъяренного океана, и отлив сражался с ураганом, работавшим перпендикулярно берегу Унылая пустота пляжа выглядела во много раз ужаснее в пенном, неистовом обрамлении шторма. Мокрый снег несся со скоростью косого дождя. Я раздул огонь, оделся и вышел, пряча лицо за поднятый воротник куртки. Затем я принялся таскать дрова в дом, корзину за корзиной, пока угол моей комнаты не превратился в дровяной склад, затем собрал постель, набросил на кушетку новое мексиканское одеяло, зажег керосинку и приготовил завтрак: яблоко, овсянку, хлебец, поджаренный на каминной решетке, вареное яйцо и кофе.

Мокрый снег шел не переставая, его атаки сопровождались завываниями. Я слышал, как ахает по крыше, стенам и стеклам. Внутри комнаты пламя камина боролось с тусклым, вымученным дневным полумраком. Я не переставал думать о рыбацком суденышке — тридцатифутовом тральщике, ставшем на якорь в двух милях от «Полубака» еще прошлым вечером. Пытался отыскать посудину с помощью бинокля, однако разглядеть ее сквозь шторм так и не удалось.

Просвистев над дюнами, шторм уносился над вересковыми зарослями дальше на запад. Острова на болотах стали буро-коричневыми; взбаламученные протоки словно налились свинцом; злобные волны разбивались о берега пустынных островов, раздраженно подбрасывая вверх хлопья безвольной пены. Сцена холодного гневного уныния.

Я весь день не покидал дома, поддерживая пламя в камине и наблюдая за происходящим из окон. Время от времени я все же выходил за дверь для того, чтобы убедиться, что «Полубак» стоит надежно. Одновременно я сквозь сплошную завесу непогоды вглядывался в море.

На милю от берега, то есть настолько, насколько хватает глаз, подстегиваемая ветром, насыщенным мокрым снегом, Северная Атлантика билась в конвульсиях стихийной злобы. Длинные параллельные полосы бурунов рассыпались разом, образуя зоны сплошного кипения. Слышался непрерывный гул, хлюпающие всплески кипящей воды и пронзительное скрежетание; высокий фальцет ветра вплетался в этот акустический хаос. Мощные буруны прорывались далеко вверх по песку, словно символизируя слепое насилие и несокрушимую дикую волю. Тьма сгустилась довольно рано. Я отгородился ставнями от грохочущего мира, оставив незатемненным только одно окно, выходящее в сторону, противоположную берегу.

С наступлением ночи шторм усилился: скорость ветра достигла семидесяти — восьмидесяти миль в час. Как мне рассказали позднее, мои друзья на материке забеспокоились. Они потеряли из виду огонек моих окон — светильник, обыкновенную керосиновую лампу, которая обычно стояла на столе у окна. Однако в ночь урагана это окно было закрыто ставнями. Кто-то потом рассказывал, что в течение примерно минуты ему чудился свет, который затем пропал на несколько часов, растаяв во тьме урагана.

Что бы ни творилось вокруг, внутри домика было довольно уютно. Вскоре море, отступившее еще накануне, начало прибывать снова. После полудня прибой загрохотал, выплескиваясь далеко на берег; течение дыбилось против ветра.

С поворотом прилива океан взбунтовался по-настоящему. Величественный ритм вод, действовавших заодно с ветром, заставил океан подняться из ночи, словно для того, чтобы взять решительным штурмом оплот своего исконного врага — древнего берега. И океан бросил в атаку одну за другой линии ревущих бурунов на фронт песчаных бастионов. Приземистый и добротный «Полубак» стоял как скала, но его стены дрожали под напором ветра. Я ощущал вибрацию кирпичной трубы, а сама дюна вздрагивала при каждом залпе прибоя.

Что-то поделывают мои друзья со станции Нозет? На кого из них пал жребий преодолеть семимильное ночное пространство, забитое секущим мокрым снегом? Сколько же ему придется претерпеть, прежде чем он вернется под кров станции, к теплу кухонной плиты, всегда содержащейся в идеальной чистоте не в пример многим, ей подобным? Оказалось, что эта честь выпала на долю Билла. Из-за наводнения на пляже ему пришлось воспользоваться тропой, проложенной по краю утеса, то есть брести совершенно открыто под ударами урагана.

Пока я предавался этим размышлениям, кто-то постучал в незаставленное окно. Затем я услышал шаги за стеной дома и стук в дверь. Впустить посетителя было несложно, другое дело — затворить за ним дверь. Сопротивление ветра было подобно противодействию упругого тела. Мне казалось, что я пытаюсь закрыть дверь, прижатую к стене плотной массой шерсти.

Это явился Альберт Роббинс, считавшийся первым красавцем к югу от Нозета, — молодой верзила с покладистым характером. Альберт был с головы до ног в снегу вперемешку с песком, забившимся ему в волосы, уголки глаз, уши. Снег и песок лежали на бровях, в складках рта и даже забились в ноздри. Тем не менее широкая жизнерадостная улыбка не сходила с его лица.

«Захотел убедиться, что Вы еще живы», — сказал он, усмехаясь и вычищая песок из глаз суставами пальцев. Я поспешил приготовить ему чашку кофе.

— Какие новости? Кто-нибудь пострадал? — спросил я.

— Да. Мористее Хайленда застряла наша посудина: забарахлил мотор. Они стали на якорь. Из Бостона вышли эсминцы, чтобы вытащить их на буксире.

— Когда это стало известно?

— Сегодня днем.

— И больше ничего не было слышно?

— Ничего. Оборвало телеграфные провода. Мы поддерживаем связь только с Кауном.

— Надеюсь, все обойдется, даже если эсминцы не сумеют пробиться.

— Дай бог. Я тоже надеюсь, — произнес он, а затем, немного помолчав, добавил: — Однако что-то сомнительно. Пока. — И с этими словами он шагнул за дверь навстречу шторму.

Я не ложился в постель, потому что приготовился к любым неприятностям. Когда подоспело время полной воды, я оделся как можно теплее, задул лампу и вышел в дюны.

Полная, почти невидимая луна, состарившаяся на двое суток, пряталась за стремительно перемещавшимся покрывалом облаков, и ее скудный свет едва достигал истерзанной земли и ее мучителя — океана. Воздух, казалось, был забит мокрым снегом, который издавал странное и назойливое шипение, застревая в мертвой траве; песчинки вихрем носились в воздухе. Снег и песок пощипывали кожу, словно по лицу хлестали крохотные острые хлыстики.

Мне никогда не приходилось видеть такого прилива. Он накрыл пляж, перевалил через песчаный барьер высотой футов в пять, соединяющий холмы-великаны, и неистовствовал на сухопутье за пятьдесят — шестьдесят футов от берега, забрасывая помертвевшую траву всевозможными обломками. Топи превратились в гигантскую бухту, а проемы в дюнах стали бурными протоками. В сотне ярдов к северу от меня как раз протекала такая река. Южнее прибой пытался обойти дюну с фланга, однако эта попытка не увенчалась успехом. Окруженный с обеих сторон водяным хаосом, «Полубак» уже не смотрел на океан свысока, а торчал из бурунов, словно небольшой островок.

Примерно в трети мили к северу я увидел странную картину: боковой склон одной из дюн обвалился под напором воды, обнажив почерневший скелет какого-то старомодного корабля, захороненного в песке, вероятно, очень давно. По мере подъема воды этот призрак оказался на плаву, отделился от дюны, и его понесло куда-то на юг вдоль стены дюн. Было нечто непостижимо мистическое в облике этого «мертвеца», вставшего из могилы для того, чтобы снова отдаться на милость урагана.

В то время как я бродил в ночной темноте, мне пришла в голову мысль о птицах, обитавших в затопленных зарослях. «Чайки, утки, гуси, их друзья и враги, населяющие полуостров, где они теперь? В каких укромных уголках отсиживаются в этот страшный стихийный час?»

Мокрый снег шел все воскресное утро. Кейп-кодцы не видели столько снега за целое поколение. Ближе к середине дня ветер несколько стих, предоставив океану бушевать в одиночестве. Отправившись на станцию Нозет, я узнал подробности о происшествии у Хайленда. Эсминцы, несмотря на проявленное упорство, так и не дошли до патрульного судна, попавшего в беду, и несчастная посудина развалилась на куски. Полагали, что ее вынесло на внешний бар. Погибло девять человек. Два тела выбросило на песок на следующий день; их наручные часы показывали пять — так стало известно, что лодка штормовала всю ночь и погибла утром. Какой ужас, должно быть, пережили эти несчастные!

По всему берегу были разбросаны обломки: стволы огромных деревьев, колоды, части судов, куски обшивки, расщепленные бимсы, доски, пиловочный лес. Отыскалось перо руля «Хики», раздробленный старн-пост и прочее.

На следующий день после шторма из Истема на пляж нагрянули люди на «фордах» и конных повозках.

Они смотрели на море, судачили о прошедшем шторме, наносили визиты на станцию Береговой охраны, а затем, как бы между прочим, принимались за погрузку самых ценных обломков.

В одном из проемов я увидел «прибойщика» Билла Элдриджа. Он занимался сортировкой досок, которые отбирал для постройки курятника.

Чайки кружили над пенящимися бурунами.

Особенно много их было над самыми бурными участками прибоя — между полосой бурунов и затопленными зарослями.

С их точки зрения, пожалуй, ничего не произошло.

Зимние посетители

1

Дюны и большой пляж были предоставлены в мое распоряжение на всю зиму, и я жил в своем «Полубаке» один-одинешенек, подобно Робинзону Крузо на острове. Люди тоже исчезли из окружающего мира, будто принадлежали к особой разновидности мигрирующих птиц.

Правда, мне были хорошо видны домишки деревни Истем, лежащей на возвышенности по другую сторону топей; я наблюдал за кораблями и рыболовными судами, проходившими мимо побережья, однако все это скорее олицетворяло творения рук человеческих, чем самого человека.

К середине февраля чье-нибудь появление на пляже могло бы сойти за историческое событие.

Если кто-нибудь спросит, как мне удалось преодолеть трудности зимы в дикой, пустынной местности, да еще в одиночку, я могу ответить, что наслаждался таким образом жизни с первого до последнего дня. Видеть и беспрепятственно изучать, как развиваются великие силы природы — «могучие труды», выражаясь языком библии, — большое счастье, за что можно испытывать только глубокую благодарность ей. И вот наконец-то мне принадлежала обширная территория, полная сокровенной дикой жизни, без помех развивающейся по древним законам, свободной от вмешательства человека. Никто не приходил с целью кого-либо убить, что-нибудь исследовать или просто наблюсти. Суша, океан и небо, тройственный союз этого побережья, действовали во исполнение своих величественных сложных целей, обходясь без человека столь же естественно, как любая планета, движущаяся по своему известному пути вокруг Солнца.

Слишком длительное одиночество едва ли полезно человеку равно как и непрерывное нахождение в толпе; тем не менее мое отшельничество почти не оставляло времени для хандры. С момента утреннего пробуждения, когда я распахивал дверь, чтобы взглянуть на море, до той вечерней поры, когда треск вспыхнувшей спички гулко отдавался в пустоте моего уединенного помещения, для меня всегда находилось дело — было что наблюдать, записывать или класть виденное в кладовую памяти.

Передо мной лежал океан со своей собственной погодой и приливами, то серый и пустынный, завешанный вуалью дождя, то сверкающий под солнцем, холодный и зеленый, покрытый рассыпающейся мраморной пеной; по соседству тянулись болота, оживляемые конгрессами, собраниями, бродячими труппами и семейными сборищами птиц. Над моей головой простиралось величественное зимнее небо, оно вздымалось от линии горизонта, для того чтобы блистать над дюнами звездами и созвездиями. Ночное небо в своем божественном великолепии словно предписывает миру, находящемуся под ним, быть тоже прекрасным, иначе величественная картина Вселенной расколется надвое, и тогда человеческий ум окажется не в состоянии благоговейно спаять из разрозненных половин единое целое. Думаю, что я ощущал одиночество достаточно остро (если только мне случалось позволить себе такую роскошь) ночами, когда юго-восточный ветер хлестал дождем темноту необъятного мира, раскинувшегося за дверями дома. Эти дожди и туманы растворили льды и снега, медлившие исчезнуть после морозов и снегопадов.

Такими ночами, заполненными юго-восточным ветром, туман густо стлался на болотах и по поверхности океана, а далекие огни Истема исчезали во вселенском мраке. На невидимом берегу рядом со мной огромные буруны, рожденные зыбью, накатывались на песок размеренным, траурным шагом полных достоинства жертв, ведомых на заклание, и опрокидывались один за другим с тяжелым величавым рокотом, успевавшим умолкнуть прежде, чем подходила очередь следующего вала выступить вперед из темноты океана. В моем распоряжении оставалось единственное чувственное восприятие, напоминавшее о существовании словно вымершего человечества, — продолжительные жалобы и меланхолическое мычание кораблей, нащупывающих дорогу в нескольких милях от берега.

Все же я не был абсолютно одиноким. Мои друзья из Береговой охраны, патрулируя ночной пляж в любую погоду, часто заходили взглянуть на мое житье-бытье, передать письмо или попросту поделиться кейп-кодскими новостями. Можете вообразить мою радость при подобных визитах. Между половиной восьмого и восемью я всегда пребывал в состоянии ожидания. Когда промолчишь сутки, короткая беседа кажется приятным развлечением, и простейшие фразы, даже безобидное «Войдите», кажутся многословием, перехватывающим дыхание. Иногда никто не приходил, и я мирно коротал вечер у огня за чтением или просматривал записи, не переставая думать о человеке, обходившем пляж в те минуты.

Одиночество — дело нелегкое, потому что человек, особенно когда он молод, — создание стадное. Мощные инстинкты сопротивляются подобному образу жизни, и тогда человеку приходят в голову мысли довольно странного свойства. Я жил отщепенцем, это правда, однако не претендую на сравнение с традиционным отшельником религиозного склада, окруженным романтическим ореолом XVIII столетия. Еженедельно я совершал прогулки в Орлинс для того, чтобы закупить свежего мяса и хлеба, часто посещал Оверлук, болтал по ночам с патрульными, и, пожалуй, любой анахорет средневековья скорее считал бы меня заурядным обитателем рыночной площади. Однако не только общение с друзьями поддерживало мои духовные силы. Проживая на дюнах таким необычным способом, я находился в самой гуще обильной природной жизни, проявлявшейся днем и ночью, и благодаря этому оказался вовлеченным в круговорот великой жизненной силы, чувствуя, как получаю от нее тайную питающую энергию. Наступило время — это было на пороге весны, — когда эта энергия стала ощущаться так же реально, как и тепло, излучаемое солнцем. Скептики усмехнутся и пригласят в лабораторию, для того чтобы все это продемонстрировать; они начнут разглагольствовать о секретах моей собственной плоти и крови как о явлениях обособленных, не подверженных влиянию извне; однако я полагаю, что те, кому приходилось жить в окружении природы, стараясь не затворяться от нее, согласятся со мной. Жизнь — это вселенская энергия, подобная электричеству или земному тяготению; ее присутствие поддерживает саму жизнь. Эта сила может вмешиваться в отдельную жизнь, подобно мгновенному соединению лавины огня с пламенем свечи.

Я перехожу к рассказу о птицах, зимующих на этом побережье, о сезонном чередовании видов, о том, как пернатые ухитряются жить в этих краях.

Прогуливаясь по пляжу ярким бурным январским утром, я прежде всего ощущаю пространство, красоту природы и одиночество. Летние птицы исчезли, и в эти минуты на целые мили вокруг не видно ни единой прибрежной или морской птицы; скрылись даже постоянные обитатели — чайки. Я иду, и морские ласточки не бросаются на меня вниз со склонов дюн, браня за вторжение в их необъятное вековое царство; болотные серые кулики не поднимаются в воздух при моем появлении, не закладывают виражи над ближними бурунами, для того чтобы снова усесться в сотне ярдов поодаль. Летние обитатели и осенние переселенцы пляжа — болотные серые кулики, зуйки, желтоножки, «узелки», песчанки — все улетели на юг в погоне за солнцем, рассеявшись по необъятному пространству земли от Каролины до Патагонии. Хорошо всем знакомые песчанки — я имею в виду Crocethia alba — оставались здесь удивительно долго. Казалось, будто их число в октябре вовсе не уменьшилось по сравнению с августом; они изобиловали и в ноябре, однако в декабре их стаи поредели, а к рождеству на Кейп-Коде задержались лишь отставшие или калеки.

В день Нового года я вспугнул на пустынном пляже небольшую стаю обыкновенных камнешарок (Arenaria interpres morinella). Они взлетели при моем приближении и унеслись к югу вдоль склона дюны, обращенной к океану. Я навсегда запомнил эту редкую картину, так как она была демонстрацией сочетания необычайных природных цветов. Три основных цвета преобладают в оперении этой птицы, которая лишь немногим крупнее полуперепончатого песочника. Эти цвета — черный, белый и глянцевитый красно-каштановый. В полете они наглядно демонстрируют цветовые пятна и четкие полосы своего оперения. На этот раз высокие склоны дюн и берег, уходящий вдаль, были холодно-серебристыми с налетом господствующего нежно-фиолетового фона.

Наблюдая за этими почти декоративными птицами, уходившими от меня в обширный мир океана, я подумал о том, насколько мало сказано о красоте оперения птиц Северной Атлантики.

О них написано множество книг, большинство людей любят этих пернатых, и все же нам явно недостает трудов и альбомов, воздающих им должное. Мы мало говорим об их привлекательности, и подобная «эстетическая оценка», кажется, уже привела к тому, что становится все меньше и меньше эффектных, но, увы, несчастных созданий — лесных уток Aix sponsce.

Существует множество и других пернатых с приятной наружностью, заслуживающей тщательного описания. Очень красивая птица камнешарка! Ей не уступает прачка. Гага гребенушка вообще великолепная птица!

Другая мысль, пришедшая в голову при виде улетающих камнешарок, была о том, что птица познается по-настоящему только в полете. С первых шагов моей жизни в дюнах в обществе отличных летунов я начал постигать взаимосвязь, существующую между птицей со сложенными крыльями и той же птицей в полете, она равнозначна отличию живой птицы от чучела. В некоторых случаях разница в облике летящей птицы и птицы, сидящей на земле, настолько разительна, что кажется, будто это два совершенно разных создания. В воздухе выявляются не только отдельные цвета или их сочетания в оперении, в полете как бы проявляется индивидуальность птицы. Вы можете наблюдать за пернатыми, сидящими на земле так долго, как вам это угодно, но, насладившись их видом и повадками, не бойтесь вспугнуть их, хлопнув в ладоши. Это причинит им не слишком много вреда, и они вскоре простят вас. Обратите внимание на птиц в полете.

Вода отступила от берега, и буруны превратились в игрушечные завитки пены, окаймляющие кромку отлива. Исчезли тонконогие, легкокрылые народцы — неутомимые скитальцы, деловитые копатели, деятельные непоседы. Они отправились на юг вместе с солнцем вдоль сверкающих пляжей, широких заливов, на юг, во след за светилом. Перемещаясь вдоль края континента, они хранят бог знает какие волнующие тайны в своих крохотных головках, движимые древними инстинктами. Размышляя о южных краях, куда улетели птицы, я вспоминаю ночную прогулку по тропическому пляжу в Центральной Америке. Стояла глубокая ночь, и было совершенно безлюдно; теплый устойчивый ветер колыхал листья пальм, шумевших, словно ливень; полная луна величественно плыла сквозь ветер над океаном, а волны прибоя казались отлитыми из расплавленного зеленоватого лунного света. Неожиданно стайка небольших птиц вспорхнула над пляжем, словно возникнув из пустоты. Пташки покружили в воздухе — их заметно сносило в сторону ветром, — а затем так же внезапно растворились в этом буйном великолепии. Как теперь я думаю, это были скорее всего серые болотные кулики, наши кейп-кодские малыши!

А сейчас вернемся в Северную Атлантику, на дюны Истема, и поговорим о сезонной смене видов. Я об этом уже упоминал в начале главы. Когда мелкие птицы улетали в тропики, их сородичи из арктических областей, следуя импульсу миграции, по мере убывания года передвигались к югу вдоль берега Новой Англии, пока не открыли для себя в безлюдной пустынной местности Кейп-Кода собственную Флориду. То были арктические морские утки. Это в основном крупные, тяжелые и сильные птицы, словно специально созданные для того, чтобы выдерживать пронизывающие холода, ледяную воду, и словно нарочно запакованные в водонепроницаемые костюмы из перьев, напоминающих разновидность меха. Они принадлежат к подотряду Fuligulinx — жителей самых отдаленных арктических вод. Кроме них из Арктики прибывает множество других гостей: гагарки, кайры и даже чистики. Эти предпочитают южную часть Кейп-Кода, ту, где более теплые течения омывают обширные отмели.

Кроме названных пернатых моими соседями по пляжу были три разновидности турпанов, или, как их попросту, но неправильно называют, лысух: чернокрылые Oidemia americana, белокрылые Oidemia deglandi, скунсовые Oidemia perspicillata. Я видел также чернетей, или синеклювых свистух, Marila marila, ныряющих уток Chantonetta albeola, гаг Harelda hyemalis, гаг Somateria dresseri, гаг-гребенушек Somateria spectabilis и других им подобных пернатых. Возможно, до появления белого человека количество птиц открытого моря, селящихся в этих местах, превышало число летних обитателей, теперь же, увы, охотники должны развлекаться своими огнестрельными игрушками, и зимние стаи пернатых поредели, а некоторых птиц полностью истребили. В наши дни летнее птичье население превышает количество зимних гостей.

Мало того, новая опасность подстерегает морских птиц. Неиссякаемое количество отходов перегонки нефти, называемых специалистами «слопс», осаждается в дистилляторах и перекачивается в танкеры, которые уходят на юг для того, чтобы слить эту грязь далеко в море. Затем «слопс» растекается на больших площадях, и птицы, приводняясь, пачкают перья. Такие птицы неизбежно погибают. Некоторые погибают от холода, потому что вязкая нефть свертывает и разъединяет густое арктическое оперение, и в нем образуются как бы бреши, проникающие до кожного покрова, который прикрывает жизненно важные внутренние органы. Другие птицы умирают от голода. Капитан Джордж Никкерсон из Нозета видел однажды, как гага, испачканная нефтью, пыталась нырнуть за пищей около Мономоя, но не могла даже погрузиться в воду.

Очень рад сообщить о некотором «улучшении» положения. Пять лет назад берега Мономоя были усеяны телами сотен, может быть тысяч, погибших морских птиц. Это происходило оттого, что танкеры сбрасывали «слопс» в море у отмелей, в местах постоянного обитания птиц. В наши дни гибель от нефти скорее всего удел отдельных птиц-неудачников. Все же остается надеяться, что подобному загрязнению вод вскоре будет положен конец.

Мой пляж опустел, но это не относится к океану, лежащему за его пределами. Между маяком Нозет и станцией Береговой охраны зимует множество скунсовых лысух. Повод для этого прозвища — белые пятна на иссиня-черной головке самцов. Птицы держатся на поверхности океана, чуть мористее полосы прибоя. Служащие Береговой охраны говорят, что там находится отмель, богатая моллюсками.

Вся стая дружно поднимается и опускается вместе с зыбью, совершенно не обращая внимания на крутую качку. Время от времени одна из птиц ныряет в стену набегающей волны и выскакивает на поверхность с противоположной стороны; иногда какая-нибудь из них привстает почти вертикально, хлопая крыльями, и снова беззаботно усаживается на воду.

В этой стае насчитывается около тридцати экземпляров. Во времена Торо лысухи образовывали единую гигантскую стаю на всем протяжении отмели Кейп-Кода. Сейчас подобные сборища складываются только эпизодически.

Я наблюдаю с порога, как эти зимовщики пролетают мимо и, удалившись на значительные расстояния от берега, возвращаются снова. Вот проносится стая в сотню или более морских уток, за ними следует клан из многочисленного племени турпанов, а вот парочка гаг, присевшая отдохнуть на волнах против «Полубака».

Зимой эти птицы почти не выходят на берег. Они кормятся, спят, живут, общаются друг с другом только на воде. Если вы увидите морскую утку на берегу, можете быть уверенным, что с ней приключилась беда, по крайней мере так говорят на Кейп-Коде, в частности капитан Никкерсон. Единственным средством наблюдения за этими зимовщиками остается хороший бинокль; иногда удается поймать одну из птиц, если ей случится оказаться на берегу по какой-нибудь надобности. Выбравшись на песок, эти создания оказываются в невыгодном положении, потому что испытывают значительные трудности при попытках взлететь. Многие, чтобы подняться в воздух, вынуждены совершать несколько прыжков, а гагарки вообще не способны подняться на крыло с берега. Во время прогулок по пляжу я всегда испытывал тревогу, когда видел птицу, одиноко сидящую на берегу.

Что бы это могло означать? Что привело ее на песок? Может быть, стоит отловить неудачницу и тщательно осмотреть? В таком случае основа моей стратегии состояла в том, чтобы отсечь птиц от воды; я бросался со всех ног между прибоем и птицами — пернатые начинали движение к воде в тот самый момент, когда замечали или чувствовали мое появление; я вскоре узнал, что стремительная атака оказывалась более действенным средством, чем всяческие хитрости или осторожное подкрадывание. Затем начиналась отчаянная игра в пятнашки. Испуганные птицы рассыпались по пляжу, а я постепенно теснил их к склону дюны, пока не загонял в какой-нибудь угол в песчаной стене.

Моими первыми пленниками оказались три несчастные гагарки Alle alle, нечаянно окунувшиеся в нефть на пути из Арктики. То были не совсем обычные птицы: черно-коричневые с белым, величиной с голубя. При моем появлении они остались стоять на своих странных гагаричьих ножках, отчаянно взмахивая крылышками, согнутыми по-пингвиньи. Они действительно очень напоминают пингвинов Адели.

На Кейп-Коде эти гагарки известны под прозвищем «сосновые узелки» (говорят, это сравнение возникло благодаря плотно сбитому тельцу птицы) или «голубчики». Для меня же они всегда остаются гагарками. Я предоставил в их распоряжение внушительный угол «Полубака», устланный газетами и отгороженный стулом и досками. Я попытался, как мог, очистить их оперение от нефти, подкармливал всевозможным морским продовольствием, найденным на берегу. Все было напрасно: они ничего не ели. Когда понял, что не могу больше ничем помочь, я отпустил их, предоставив природе разрешить проблему по-своему.

Когда гагарки встают почти вертикально, пытаясь расхаживать на своих маленьких, широко расставленных ножках, то сильно напоминают акробата, который старается пройтись на руках, причем не на ладонях, а на сгибе руки от локтя до кончиков пальцев. Пытаясь уйти от меня на пляже, гагарки усиленно работали крыльями и ногами. Они бежали, загребая песок крыльями («гребля» — абсолютно точный термин для обозначения этого движения). Более того, все происходящее четко запечатлялось на tabula rasa[11] песка — крошечные перепончатые лапки оставляли след в виде плотной цепочки, отмеченной по бокам штришками, оставляемыми обоими крыльями одновременно.

Покидая далекие арктические пристанища, эти маленькие создания не совершают высотных перелетов над океаном, как это делают более совершенные птицы.

Они словно «стригут» волны, прижимаясь в полете к самой поверхности воды, держась открытого океана, нередко за пределами видимости земли.

Одна гагарка встретилась мне ночью. Я брел по пляжу на север, надеясь встретиться с патрульным, шедшим навстречу со станции Нозет Включив фонарь, чтобы не пропустить «прибойщика», я заметил гагарку, с головы до ног покрытую блестящим мазутом, которая ковыляла прямо ко мне вдоль кромки прибоя. Странный маленький осколок живого мира на грани таинственного, необъятного простора! Я подобрал птицу; она сопротивлялась, затем стихла, и я повернул назад, чтобы отнести ее на «Полубак». Гагарка была такой крохотной, что свободно помещалась на ладони.

Пока я спешил домой, ее утинообразные лапки покоились на моей руке, а шейка, увенчанная небольшой головкой, торчала из развилки большого и указательного пальцев. Очутившись на «Полубаке», гагарка открыла клювик, что-то «прострекотала» (иначе это не назовешь), неожиданно преобразовала свою коротенькую шейку в нечто удивительно длинное и взглянула мне в глаза с выражением, которое, как мне казалось, означало следующее: «…будем надеяться, что все обойдется». Время от времени она довольно многозначительно помаргивала, демонстрируя деликатную рыжевато-коричневую опушку зрачков. Я поместил птицу в угол комнаты, ничем не стеснив ее свободы. Когда я улегся спать, она перестала выклевывать мазут из перышек своим остроконечным клювом, похожим на воробьиный, и отвернулась в угол, всем своим видом напоминая маленького мальчика, нашалившего в школе. На следующее утро я отпустил птичку, уступив ее настойчивым просьбам.

Однажды я наткнулся на бритвоклювую гагарку Alea tarda, оттеснил ее к дюне, а затем внимательно рассмотрел, в то время как она угрожала мне широко открытым клювом, оставаясь на месте; я удалился прочь, предоставив птице заниматься делами по собственному усмотрению. Я поступил так же с кайрой Брюнника и мог бы вступить в обладание гагой, если бы захотел, потому что Элвин Ньюкомб — «прибойщик» № 1 из Нозета — однажды ночью поймал на пляже самца.

Гага, как известно, очень крупная птица, а я был не совсем готов к тому, чтобы превратить «Полубак» в океанский птичник. Таким образом, гага из Нозета после довольно равнодушного прослушивания передачи по станционному радио в тот же вечер вернулась в объятия Северной Атлантики.

Однажды я мог заполучить очень редкую птицу. В первый же день знаменитого северо-восточного шторма, пробиваясь около полуночи сквозь завесу дождя со снегом, я обнаружил в «разрезе» дюны тело кайры. Птица умерла незадолго до этого, потому что была еще эластичной, и когда я взял ее на руки, то ощутил слабое, угасающее тепло отжившей плоти. Птица оказалась редким экземпляром кайры Uria troile troile — видом, почти вычеркнутым из списка живых существ.

У меня создалось впечатление, что ее сильно потрепало штормом. Когда прояснилось, я захотел разыскать птицу, однако сильный прилив и ветер, ворвавшись в «разрез», оставили после себя только бесформенную кучу песка и камней.

Пернатые обитатели океана способны питаться очень мелкой добычей, какую только можно захватить клювом; птицы подбирают ракушки в пустынных районах пляжа, поедают некоторые виды морских растений. Многие неравнодушны к местным двухстворчатым моллюскам Mytilus edulis. Если зима не слишком сурова, птицы чувствуют себя очень неплохо. Многие из них задерживаются на пляже довольно долго и только с приближением мая длинные цепочки морских чернетей под командованием пернатых адмиралов улетают на север. Такова история мигрирующих мореходов Кейп-Кода. Остается сказать несколько слов о постоянных обитателях и мигрантах болот.

2

Примерно с середины декабря я сделался свидетелем забавной игры. Я наблюдал, как совпали интересы морских птиц и обитателей пространств, лежащих на запад от дюн. По мере того как на возвышенной части полуострова пища становилась редкостью, вороны, виргинские куропатки и скворцы стали проявлять повышенное внимание к морю и солончаковым лугам; одновременно чайки принялись исследовать болота и привыкать к сидению на ветвях сосен, растущих во внутренних районах полуострова. Некая умудренная опытом чайка однажды выяснила, что можно неплохо поживиться в курятнике мистера Джо Кобба у западной окраины большого болота; и вот, каждое утро это догадливое создание, улизнув от тысячи своих сородичей, кружащих над холодным прибоем, устремлялось в курятник и трепыхало там крыльями в толпе кур. Там она занималась грабежом, поклевывая зерно, словно обыкновенная домашняя птица, пока не насыщала свою утробу. Сомневаюсь, чтобы эта чайка принесла курятнику много вреда. Однажды весной, после многолетних посещений, эта птица исчезла и больше не появлялась. Очевидно, она исчерпала запас лет, отведенных для чаичьей жизни.

Я делаю небольшую паузу для того, чтобы поразмыслить немного о том, насколько мало мы знаем о продолжительности жизни животных. Лишь примеры исключительного долголетия или чрезвычайно короткой жизни привлекают внимание человека. Можно раскрыть любую книгу о птицах и найти в ней подробнейшее описание их биологических особенностей и повадок. Однако там ни слова не сказано, хотя бы приблизительно, о продолжительности их жизни. Такие данные чрезвычайно трудно заполучить, и, возможно, мои сетования недостаточно обоснованы, однако иногда почему-то хочется, чтобы и эта неизведанная сторона жизни пернатых привлекала большее внимание.

За все лето я не замечал на болотах скворцов, но теперь, с наступлением зимы, они покидают холмы, расположенные около станции Береговой охраны и отваживаются появляться в дюнах. Подобные разведывательные экспедиции все же довольно редки. Я видел, как эти птицы летали над солончаковыми лугами и усаживались на столбы ограждения охотничьих угодий, но ни разу не видел их на внешнем пляже. Иное дело — вороны. Эти проныры не оставят без внимания любую местность, заслуживающую осмотра, и в течение всего лета я встречал их на берегу раза три-четыре, причем вороньи визиты наносились, как правило, в ранние утренние часы.

Однажды теплым октябрьским днем, случайно посмотрев в сторону топей, я стал очевидцем сражения, происходившего между двумя чайками и молодой вороной. Борьба велась за обладание какой-то снедью, добытой вороной на равнине. Это было картинное зрелище, потому что чайки, окружив ворону, били ее своими серебристыми крыльями до тех пор, пока та не стала походить на молодого демона со старинной гравюры, изображающей войну на небесах. Наконец, одна из чаек завладела вожделенным куском, отлетела с ним немного в сторону, а затем проглотила, предоставив вороне и своей напарнице лишь «думушку думать» о случившемся, как поется в старинной песенке. Холода и крайняя нужда заставляют ворон превращаться до некоторой степени в бичкомберов. В тихую погоду эти птицы появляются на пляже с наступлением малой воды. Они тщательно обшаривают песок и немедленно возвращаются на свои возвышенности, как только теряют исключительное право на обладание пляжем. Налет чаек гонит их прочь, и они улетают, печально каркая, рассекая океанский воздух своими большими крыльями. Даже находясь на широком, пустынном пляже, вороны остаются самыми бдительными существами, и, если у меня возникает желание посмотреть поближе, чем они там занимаются, приходится подкрадываться к ним, соблюдая в десять раз больше осторожности по сравнению с той, которую пришлось бы проявить по отношению к другим птицам. Мне приходилось ползти на животе наподобие червя сквозь проемы и ложбины в дюнах, по холодному песку, способному вытянуть из живой плоти последнее тепло. Обычно я обнаруживал, что вороны занимались поеданием рыб, выбросившихся из бурунов накануне или несколько дней назад. Вороны трудились споро с самым серьезным видом.

Время от времени стая береговых жаворонков пересекает дюны и усаживается на берегу с подветренной стороны, в полуденной тени песчаных холмов. Они проносятся очень низко. Стайка как бы падает и согласно взмывает вверх, сообразуя полет с колебаниями уровня рельефа. Эта манера передвижения придает их полету живописный и занятный вид скольжения тележки по «американским горкам». Добравшись до внешней стороны дюн, птицы все же держатся возвышенной части пляжа, никогда не отваживаясь приближаться к самому океану.

Береговые жаворонки Otocoris alpestris попадаются мне зимой, пожалуй, чаще остальных птиц В этом сезоне их здесь тысячи; действительно, они так многочисленны, что мне почти не удается пройти позади дюн без того, чтобы не вспугнуть этих настороженных и пугливых коричневатых созданий. Их царство располагается к западу от дюн, в полях с солоноватой травой, перемежающихся с заболоченными участками. Участки эти простираются между дюнами и протоками, бегущими параллельно песчаному барьеру. Прибывая из Гренландии и Лабрадора, эти пичужки появляются на лугах Истема в октябре — ноябре и всю зиму добывают себе пропитание, бегая по ощетинившейся сухой траве. Единственный звук, который они издают в здешних местах, — печальное «циип, циип», доносящееся из травы, если их побеспокоить. Однако говорят, что у себя дома, на Лабрадоре, в брачный период они умеют петь куда более мелодичную песенку.

Чудесный зимний полдень. Я возвращаюсь на «Полубак» лугами с посохом в руке и грузом продовольствия в рюкзаке, висящем у меня за спиной. Предыдущий день принес снежные шквалы с норд-веста, и пятна снега лежат на заливных лугах и болотах. Удивительные снеговые гнезда повисли на пучках жесткой, словно проволока, дюнной травы, согнутой и спутанной ветром в своеобразные чаши. В дюнах нередко можно встретить подобные картинки. Я останавливаюсь для того, чтобы полюбоваться этими гнездами, потому что в них кроется нечто тонкое и изящное, присущее японской живописи. Воздух поражает синевой, синяя пелена холода лежит на болотах, и на юге длинная узкая лента облака дымит своим верхним краем через все небо. Иногда мне встречаются на пути круглые темные предметы, лежащие поверх тонкого слоя снега. Это сношенные панцири подковообразных крабов. Стайка нервных береговых жаворонков, прятавшихся под брошенной сенокосилкой, появляется оттуда совершенно неожиданно. Птицы разбегаются, взлетают и, пролетев в южном направлении ярдов пятьдесят, внезапно падают вниз, исчезая в траве. Немногочисленная группа виргинских куропаток — эпизодических возмутителей спокойствия здешних лугов — держится настороже, ожидая моего ухода, а затем снова принимается клевать. К западу от болот я слышу многоголосые крики чаек: мяуканье, клекот и еще один любопытный звук, напоминающий горловой лай Голубые и холодные полуденные тени скапливаются в проемах дюн; воздух наполнен терпким запахом моря.

Стоит малая вода, и серебристые чайки Larus argentatus кормятся на обсыхающих площадках и гравийных банках. Наблюдая за ними в бинокль, я вижу, что они ведут себя с беспечностью домашней птицы на какой-нибудь ферме. Их шумные толпы и сборища имеют одомашненный вид. Чаичье население Кейп-Кода — обособленный народец, и, хотя отдельные конгрегации живут в разных заливах и болотах, вся масса чаек в целом мгновенно узнает о появлении какого-либо нового источника пропитания и тут же собирается вместе на определенном участке пляжа. Чайки так привыкают к присутствию человека и ведут себя настолько бесстрашно, что могут следовать за ним по пятам в надежде раздобыть хоть немного пищи. Я много раз видел, как эти крупные птицы расхаживают вокруг сборщиков ракушек, время от времени швыряющих им разбитые экземпляры, словно кусочки мяса голодным котятам. В скудное время года сборщик ракушек может совершенно неожиданно услышать у себя за спиной хлопанье крыльев и, обернувшись, увидеть улетающую чайку, укравшую ракушку прямо из ведра.

Чайки не оставляют в покое и ловцов угрей. Можно нередко наблюдать, как на льду замерзшего соленого пруда в Истеме пара чаек спорит над телом угря, отброшенного в сторону рыбаком: одна тянет за голову, другая — за хвост, обе стараются изо всех сил, все более и более раздражаясь. Победа в подобном соревновании обычно достается либо сильнейшей, либо самой проворной птице, успевающей заглотнуть добычу быстрее соперницы.

Неспешное обозрение болот, особенно изучение малых проток и потаенных заводей, позволяет обнаружить большое количество уток. Однако определение их видов, классификация, оказывается невозможной задачей, потому что утки очень подозрительны и выбирают для себя зимние пристанища, придерживаясь стратегии самосохранения. Подавляющее большинство этих птиц, несомненно, черные утки Anas rubripes, самые осторожные и подозрительные создания из всех зимующих птиц. В светлое время суток они летают взад и вперед над дюнами между болотами и океаном — парами, по трое и небольшими группами, и те из них, что залетают за полосу прибоя, могут удаляться от берега настолько далеко, что пропадают из виду. Мне нравится выходить на болота с началом сумерек, держась, насколько это допускают птицы, ближе к протокам. Утки чувствуют мое приближение и начинают вопросительно покрякивать. Я слышу, как они тревожно переговариваются, предупреждая об опасности других уток, сидящих на воде где-то далеко в стороне; иногда в темноте слышится посвист их крыльев. «Свист» уток, слышимый в ночном воздухе, — чудесный, таинственный звук. Это звучание воздуха, рассекаемого утиными крыльями, — четкая, звонкая, протяжная нота, слышимая все громче и громче с приближением самой птицы. Затем звук замирает вдали, подобно слабому, свистящему вздоху.

Однажды мартовским вечером, на закате солнца, когда вечер готовился перейти в ночь, все небо оказалось завешанным облаками, за исключением позолоченного просвета на западе между облачным покровом и землей.

На вершине моей уединенной дюны было очень мирно и тихо.

Земля наполнялась темнотой, словно неглубокая чаша, вознесенная навстречу торжественной тишине облаков.

Я услышал знакомый звук.

Повернувшись к болотам, я видел стаю гусей, летевших лугами на фоне золотистой небесной расселины; их крылья плавно и торжественно рассекали воздух, и музыкальный крик, напоминающий колокольный звон, заполнял пустынную равнину, окутанную мраком. Существует ли в целом мире более благородный звук, издаваемый в дикой природе.

Я вслушивался в него до тех пор, пока он не замер, а сами птицы не скрылись в темноте. Затем до меня долетел шум спокойного моря, как всегда глубоко рокочущего при смене приливов.

Вскоре я ощутил холод и вернулся на «Полубак», чтобы подбросить в очаг свежих поленьев.

Фонари на пляже

1

Наступила середина марта, холодные ветры струятся над землей, раскинувшейся под лучами безмятежного, равнодушного солнца. Зима отступает, и на некоторое время необъятный мир пустеет, словно раковина.

Зима не только отрицание, не просто отсутствие лета; одновременно она олицетворяет иное, также позитивное присутствие; в период ее убывания и медленного, осторожного приближения нашей северной весны природа вступает в фазу пустоты наполовину реальной, наполовину субъективной.

Еще одни сутки с дождем, погожая неделя — и энергия развивающегося года двинет природу вперед.

Только что произошло большое несчастье — пятое, и самое ужасное, кораблекрушение за зиму. В прошлый понедельник, в шестом часу утра, большая трехмачтовая шхуна «Монтклэр» села на мель напротив Орлинса и в течение одного часа буквально развалилась на части, погубив пятерых членов экипажа.

Всю воскресную ночь дул ураганный ветер, производя сильное волнение. На рассвете в понедельник шторм несколько стих, но было по-зимнему пасмурно. Следуя из Галифакса в Нью-Йорк, «Монтклэр» выдержал трудное плавание, и восход солнца застал шхуну с обледеневшим такелажем и измученной командой мористее Орлинса. Беспомощное, почти неуправляемое судно прижало к берегу, ударило об отмель и стало разбивать на куски. Волны, громоздившиеся словно горы, приподнимали, раскачивали и трясли шхуну — было хорошо видно, как содрогались мачты при каждом ударе. Вскоре судно потеряло две из них. Сложившись наподобие ножниц, они буквально распороли две трети корпуса — «вывернули его наизнанку», как выразился Рассел Тейлор из Нозета. Судно, попросту говоря, лопнуло, его носовая часть раскололась надвое, и обе половинки поволокло к берегу. На волнах заплясала дранка — груз шхуны, вырвавшийся на поверхность из ее изуродованного чрева. Семеро моряков цеплялись за содрогавшуюся дрейфующую массу дерева, бывшую еще недавно кормой.

Этот островок надежды выглядел довольно странно: шхуна разломилась не только вдоль, но и поперек, и теперь волны свободно заливали ее нижнюю палубу, вторгаясь внутрь судна, словно в распечатанный бочонок. Корму несло через отмель, раскачивая с борта на борт, то поднимая людей, находившихся там, на головокружительную высоту, то швыряя их вниз для того, чтобы окунуть в разъяренные волны. При падении передних мачт от бизань-мачты тоже отвалился кусок длиной футов двадцать пять; уцелевший обрубок, расщепленный на макушке, мотался по воздуху в такт качке. Несчастные мореходы, все израненные, вымокшие до нитки и продрогшие до костей, не осмеливались привязаться к корме, потому что были вынуждены постоянно карабкаться вверх по вздыбленной палубе, когда судно валило на борт.

Пятеро жались к световому люку кормовой надстройки, двое цеплялись за леерное ограждение. Вокруг плавала дранка; волны швыряли ее в людей на шхуне, громоздили из нее фантастический зазубренный частокол на берегу. Всех пятерых погубила огромная волна. Люди на берегу заметили ее приближение и криками предупредили об этом моряков. Те прокричали что-то в ответ и были услышаны, а затем налетел вал, ввергнув трагические останки шхуны в водоворот пены и месива плавающих обломков. Когда вода схлынула, люди с надстройки исчезли. На какое-то мгновение из воды показалась человеческая голова, затем другая, которую быстро относило на юг, а затем не было уже ничего, кроме свирепых волн.

Двое все еще держались за кормовое ограждение: семнадцатилетний подросток и коренастый, плотно сбитый мужчина. Одна из волн оторвала мальчишку от баллюстрады, но коренастый матрос успел дотянуться до него, схватить и удержать на палубе. С подъемом воды корма начала приближаться к пляжу.

На берегу появилась команда спасателей, прибывших со станции Нозет. Они умудрились добраться до шхуны и снять тех двоих. «Монтклэр» выбросило на отмель напротив одной из так называемых неактивных станций (станция Береговой охраны упраздняется, если на ее участке оказывается мало работы), и двое-трое ее служащих были бессильны что-либо предпринять до подхода подкрепления. Людям, прибывшим из Нозета, пришлось огибать лагуну Истема и бухту Орлинса на местных автомашинах, но вся примитивная драма спасения завершилась почти мгновенно.

По мере того как шхуну кромсало на части, на пляже показались местные жители: они собирали дранку и прочие заманчивые обломки. Позже было организовано нечто вроде аукциона по распродаже имущества, спасенного со шхуны. На следующий день я заметил с полдюжины связок дранки с «Монтклэра», сложенных подле кому-то принадлежащего амбара.

Через неделю один из жителей деревни, случайно оказавшийся на отдаленном участке орлинского пляжа, заметил человеческую руку, торчавшую из песка. Раскопав песок, он обнаружил тело моряка с «Монтклэра»…

С палубы «Полубака» отчетливо видна мачта шхуны. В прошлое воскресенье я прогулялся к судну. Жилое помещение (полагаю, каюта комсостава), находившееся в корме, откуда смыло пятерых моряков, представляло собой неописуемое нагромождение дранки, расщепленных досок, искореженной обшивки, одеял и матросской одежды, пропитанной водой. Мне до сих пор мерещатся жалкие размочаленные галстуки. Мое внимание привлекли листки розоватой бумаги, разбухшие от воды, — остатки дешевой брошюры «Если вы родились в феврале». Я встречал раньше комплекты из двенадцати подобных книжечек на газетных стендах. Краска обложки этого экземпляра раскисла и перепачкала остальные страницы, превратившиеся в кашу. «Родившиеся в феврале, — прочитал я, — отличаются особой привязанностью к домашнему очагу…» И дальше: «Они готовы пройти сквозь огонь и воду ради родных и близких».

Как это оказалось на борту? Остается только удивляться. Чьи любопытствующие руки раскрыли книгу впервые при свете лампы, озарявшей пространство, превратившееся теперь в трагический хаос? Семнадцатилетний парнишка умер от нервного потрясения и истощения. Коренастый, плотный моряк, единственный, переживший трагедию, снова собирается в море. «Он говорит, что не умеет делать ничего больше», — объяснил служащий Береговой охраны.

Останки шхуны лежат у самой кромки прибоя и все еще содрогаются, когда набежавшая волна ударяет в подзор кормы, выбрасывая высоко в воздух могучий фонтан, словно при взрыве.

2

Для того чтобы постичь до конца сущность внешнего пляжа, оценить его атмосферу и «лирику», необходимо помнить о том, что в любую минуту он может стать сценой кораблекрушения или стихийной драмы.

Рассказы и легенды о знаменитых морских катастрофах заполняют довольно значительную часть ниши кейп-кодской памяти. Люди постарше поведают о том, как однажды зимой «Джейсон» напоролся на мель около Памета во время урагана с дождем и снегом и как ровно в полночь буруны вышвырнули на пляж целым и невредимым единственного спасшегося моряка; другие расскажут о трагедии «Кастаньи» и ее людях, едва не замерзших до смерти, которых удалось снять с гибнущего судна в такую погоду, когда снежные шквалы наглухо завешивали февральское солнце.

Зайдите в местный дом — вас могут усадить в кресло, подобранное на пляже после кораблекрушения, или пригласят за стол, добытый во время другого; кот, мурлыкающий у ног, сам может оказаться спасенным мореплавателем. Когда служащие Береговой охраны вернулись к месту гибели «Монтклэра» на следующий день, они нашли серого кота, спокойно поджидавшего их в каюте погибшего капитана, и совершенно продрогшую канарейку, нахохленную на своем насесте. Птица погибла от пронизывающего холода, когда ее свозили на берег в спасательной шлюпке («вконец потеряла управление»), а вот кот увековечил свое имя в целой династии.

Кейп-кодцев давно уже шутливо упрекают в пристрастии ко всяким обломкам. В старые добрые времена на этом, как и на любом другом, берегу подобные находки всегда считались драгоценной добычей — свободным даром моря; даже в наши дни корабельные останки, пригодные для употребления, обречены на таинственное исчезновение. Практически в этом не усматривают грабежа; на самом же деле общественное мнение Кейп-Кода решительно осуждает подобную практику, потому что она не соответствует тамошней точке зрения на порядочность.

Растаскивание дранки с «Монтклэра» во время крушения вызвало осуждение. Такие действия здесь не поощряются. Когда кто-нибудь погибает в море у берегов полуострова, весь Кейп-Код принимает судьбу людей близко к сердцу — об этом много говорят, размышляют; если кого-нибудь удается спасти, трудно найти место, где бы к спасенным отнеслись с большим гостеприимством и теплотой.

Кейп-кодцы никогда не были «акулами» кораблекрушений в европейском понимании этого мрачного термина. Их первоочередной заботой были всегда потерпевшие.

Сорок лет назад зимний норд-ост выбросил шхуну «Дж. X. Йилз» на внешний бар Истема. Судно, залитое водой, отягощенное грузом железнодорожных рельсов, застряло на внешней отмели, скрываясь время от времени за сплошной снежной завесой, нагоняемой неистовым ветром. Быстрые сильные течения, параллельные берегу, помешали спасательному боту приблизиться к шхуне. Она завязла в песке так далеко от берега, что трос, выстреленный из линемёта, не достигал цели.

Весь Истем собрался на берегу: мужчины, женщины, дети. В течение дня спасатели и местные жители пытались добраться до судна. Все попытки оказались бесплодными, и, когда сумерки и непрекращающийся снегопад положили конец светлому времени суток, людям на берегу оставалось лишь наблюдать за «Йилзом», маячащим в самой гуще шквалов, и его погибающими моряками, все еще цеплявшимися за ванты.

Для того чтобы вселить в моряков хоть искру надежды, дать знать, что о них помнят, в ту ночь жители развели на пляже громадные костры. Мужчины и женщины отряхивали от снега обломки давнишних кораблекрушений и швыряли их в огонь, бесившийся на ветру. Они питали эти погребальные пирамиды из пламени целую ночь. Неторопливо наступил день, и все увидели, что двое моряков погибли, свалившись за борт.

В десять часов утра, когда шторм поутих, оставшиеся в живых были сняты со шхуны бесстрашным буксирчиком, подошедшим к месту катастрофы со стороны открытого моря. Иногда ржавые обломки шхуны, обросшие ракушками, показываются на поверхности, и желто-зеленые воды внешнего бара, смыкающиеся над ними, становятся темно-синими под лучами летнего солнца.

Пираты XVIII столетия, статные торговые корабли Британии времен правления королевы Виктории, китобойные бриги, ост-индские купеческие парусники из Салема, рыбачьи суда из Глостера и целая плеяда безыменных шхун XIX века — все они усеяли этот берег сломанными рангоутами и телами погибших.

Откуда взялась эта летопись штормов и кораблекрушений? Внешняя часть полуострова выдвинута в просторы Северной Атлантики на добрые тридцать миль, и его восточные пляжи, лишенные каких-либо укрытий для судов, тянутся на пятьдесят миль вдоль океанских дорог, ведущих в Новую Англию.

Глухими ночами, когда дует по-настоящему крепкий норд-ост, судам приходится туго. Неистовый ветер с воем летит к земле, проносясь над тысячемильным пространством истерзанного, изборожденного серыми валами океана.

Суда, оказавшиеся мористее Кейп-Кода, либо благополучно минуют полуостров, либо натыкаются на его мели. В кромешной тьме, под завывание шторма, под напором лавины кристаллических снежинок покрывается льдом такелаж, паруса разлетаются в клочья — и вот протяжный, гулкий рокот прибоя становится слышным с подветра; следует неудержимый дрейф, ощущаются удары накатной волны, словно скручивающей киль судна, а затем раздается скрежещущий, громовый удар — и судно встает на дыбы, уткнувшись в склон бара.

Суда, севшие на мель, вскоре распадаются на куски. Их волочит к берегу, ударяет о дно; волны врываются внутрь; палуба трескается и раскалывается, словно стекло; расходятся деревянные бимсы, а железные крепежные прутья сгибаются, словно свечи, подставленные под огонь.

Иногда корабли оказываются на мели во время тумана или в пасмурную погоду. В таких случаях Береговая охрана старается стянуть их на глубокую воду с помощью своего катера как можно скорее, прежде чем усилится накат.

Несколько дней назад, направляясь на станцию Нозет, я намеренно прошелся вдоль стены дюн, для того чтобы рассмотреть корабельные обломки, вскрытые последним штормом.

Севернее «Полубака» протянулся на целую милю утес, совсем недавно отступивший футов на двадцать западнее своего прежнего контура. Давнишние обломки, некогда погребенные на ныне размытом утесе, лежат теперь на берегу или торчат из песчаной стены. Помолодевший двенадцатифутовый великан пока еще крут, и обломки выглядывают из его склона, словно фрукты из пудинга.

В одном месте футов на десять из стены выступает обломок мачты, принадлежавшей какой-то шхуне, словно орудие из форта; в другом — песок осыпается с остатков корабельного борта; в третьем — наружу показалась дверь, покрытая желтоватыми пятнами плесени. Пляжная трава проникла в ее трухлявые, изъеденные песком расселины витыми, белесыми усиками корней, напоминающими обнаженные нервы.

Некоторым из этих останков сотни лет. Высокие нагоны воды заносят обломки в глубь пляжа, затем к ним подступают дюны для того, чтобы завладеть ими, и вскоре высокая трава прорастает в песке, набившемся в щели разошедшихся корабельных ребер и погребенного киля. По соседству белеют несколько планок дранки с «Монтклэра».

В двух милях от моего жилища расположена станция Нозет. Над дюнами едва виднеются ее флаг, развевающийся на ветру в сторону океана, дымовые трубы, поблекшая крыша и купол наблюдательной вышки.

3

От мыса Мономой до мыса Рейс в Провинстауне — это полных пятьдесят миль — служащие двенадцати станций Береговой охраны наблюдают за пляжем и судоходством денно и нощно. Это непрерывное бдение лишь изредка прерывается стихией.

Между станциями, примерно на полдороге, в удобных местах установлены будки, называемые контрольными пунктами, и все вместе — станции, пункты и маяки — связаны между собой специальной телефонной линией, находящейся под контролем службы Береговой охраны.

Каждую ночь, когда над Кейп-Кодом сгущается мрак и печальный рокот океана доносится до топей и зарослей смолистых сосен, на всем протяжении этих пятидесяти миль начинают двигаться огоньки на север и на юг, и эти подмигивающие точечки света кажутся таинственными и одинокими.

Вспышки света источают масляные или электрические фонари патрульных Береговой охраны, совершающих ночные обходы. Когда ночи полнятся дождем и ветром, рокотом пустынного океана, эти огоньки, перемещающиеся вдоль линии прибоя, несут в себе нечто романтическое, свойственное красоте времен королевы Елизаветы, нечто не относящееся к нашему времени.

Иногда у самой кромки океана неожиданно вспыхивает красный огонь, разбрасывают красные брызги фальшфейеры[12]. Это означает кораблекрушение или его вероятность. «Вы правите слишком близко к внешнему бару», — сообщает красный огонь какому-нибудь «торгашу», заблудившемуся в потоках мартовского дождя. «Держите мористее! Держите мористее! Держите мористее!» — шипит огонь, и ветер относит в сторону дым, едва тот успевает родиться. Глазированные бока бурунов, приближающихся к берегу, превращаясь в волюты, словно одеваются в траурно-розовое, а пена кипит розоватой киноварью. Сквозь темень и дождь, лежащие за пределами этой световой ямы, до берега доносится ответное мычание, мелькают огни судна, разворачивающегося на другой курс; красный фальшфейер выгорает с шипением до основания патрона; вековая тьма берегов снова ложится на прибрежные дюны.

На следующий день происшествие заносится в вахтенный журнал станции: «02.36 после полуночи. Обнаружил торговое судно, прижавшееся к внешнему бару. Зажег сигнал Костона. Судно ответило свистком и изменило курс».

Патрули ходят каждую ночь; еженощно песок отмечает бесконечные приходы и уходы стражников Кейп-Кода. Они проходят и возвращаются зимой и летом, сквозь полуночную слякоть и бесноватый норд-ост, тишину августа, ночь, осененную красновато-золотистым сиянием ущербной луны, встающей из океана после полуночи, сквозь мир, заливаемый потоками дождя и пронзаемый молниями под звуки грозовой канонады. И всегда — в одиночестве. Выходя на пляж поутру, я всякий раз нахожу на песке отпечатки человеческих ног, уходящих вдаль и возвращающихся обратно, — цепочки, выкованные заново, шаг за шагом, во имя служения людям.

Ночные патрули ходят между станциями и контрольными пунктами. Иногда, в определенное время года, утренние патрули заканчивают обходы у контрольного пункта, расположенного на вершине какой-нибудь высоты, господствующей над морем.

Совершая обходы, эти люди носят с собой комплект красных фальшфейеров — огней Костона, рукоятку для их сжигания и контрольные часы, которые можно завести только особым ключом, хранящимся на контрольном пункте. Летом пляжи осматриваются дважды за ночь, зимой — трижды. Первый патрульный покидает станцию вскоре после наступления темноты, второй — в полночь, третий — за час (или около этого) до наступления рассвета. Каждый патрульный преодолевает за время обхода в среднем около семи миль. Только по одному человеку с каждой станции находится на берегу одновременно, и поэтому северные и южные патрули обязательно перекрывают друг друга.

Дневные патрули несут службу в штормовую погоду или во время туманов. Когда такое случается, людям приходится обходить пляжи днем и ночью, не имея возможности для нормального отдыха, миля за милей, невзирая на ненастье, зачастую сразу же после долгой, почти бессонной ночи. Обычное дневное наблюдение ведется со сторожевых вышек самих станций.

«Прибойщик», обнаруживший на берегу следы кораблекрушения или иного бедствия, зажигает огонь Костона, как я уже говорил. Этим он сообщает на станцию о случившемся, одновременно предупреждая людей, находящихся на борту потерпевшего судна, о том, что их заметили и помощь близка. Если что-то случилось поблизости от станции, «прибойщик» возвращается со своей новостью туда; если несчастье произошло неподалеку от контрольного пункта, он сообщает об этом по телефону.

На самой станции вахтенный поднимает тревогу, все вскакивают, и очень скоро, насколько возможно, весь экипаж станции оказывается на берегу со своим снаряжением, торопясь в темноте к месту катастрофы. Каждая станция располагает небольшим трактором для перевозки спасательного снаряжения по песку.

Потерпевшие снимаются с судна, наскочившего на мель, на спасательном боте либо с помощью спасательной беседки в зависимости от обстоятельств и времени суток.

Линемётная пушка и ее вспомогательные приспособления — заряды, тросы и блоки — всегда содержатся наготове в прочной двухколесной тележке, называемой «береговым вездеходом». Метательный снаряд этого орудия напоминает тяжелый латунный отвес, снабженный прочным двухфутовым стержнем с ушком на конце.

Когда аварийное судно лежит в полосе прибоя, значительно мористее берега, конец очень тонкого и легкого троса, называемого «проводником», прикрепляют к ушку латунного снаряда и пушку тщательно наводят на судно. Нужно выстрелить так, чтобы снаряд достиг судна, одновременно не задев людей на борту. Если все идет хорошо, снаряд запускается шторму в зубы и падает на борт, доставив туда линь-проводник. Если моряки сумеют завладеть им, с его помощью на судно посылают более прочный трос — «хлыст», и, когда морякам удается принять этот второй трос, на борт перетягивается спасательная беседка, выполненная в виде штанов. Блоки всего устройства вооружены таким образом, что позволяют спасателям манипулировать беседкой, посылая ее на судно и обратно непосредственно с берега.

Когда все люди сняты, к судну подтягивается хитроумное устройство для перекусывания троса. Затем спасатели складывают снаряжение, выставляют дозорного и возвращаются на станцию.

Они возвращаются — небольшая группа людей в блестящих черных штормовках; рядом бредут спасенные, с трудом переставляя ноги, согнувшись, словно двигаясь по туннелю, вслед за спасательным ботом, погруженным на тележку-вездеход.

Тарахтение трактора, прокладывающего путь, заглушается ревом шторма. Настоящие заборы — груды сломанных, скрученных досок на берегу — окаймляют полосу прибоя; новые обломки находятся на пути к берегу: доски, лючины, узлы матросской одежды, пляшущие на волнах. Лабиринт следов остается запечатленным на пустынной поверхности пляжа; в воздухе носятся клочья морской пены и брызги, сорванные ветром с гребней бурунов; шторм гудит не переставая.

Чуть в стороне от берега лежит беспомощное судно, всеми покинутое, словно игрушка, забытая ребенком-гигантом. Сторож, оставленный на берегу, расхаживает взад и вперед по песку, потирая руки, замерзшие даже в перчатках. Он смотрит, как буруны накрывают судно своими гороподобными тушами, переливаются через него, словно через шлюз, потоками и бурными водопадами и расшибаются в прах. «…Рыболовная шхуна с обледеневшими снастями… кто-то обморозил обе руки… зато всех удалось спасти».

4

Я бываю на станции Нозет несколько раз в неделю, обычно ближе к вечеру. Сюда доставляют посылки и письма, и я захожу для того, чтобы забирать послания, отправленные из Истема на мое имя.

Станция располагается на материковом основании Кейп-Кода, как раз в том месте, откуда начинаются дюны. Это белое деревянное здание, словно прильнувшее к земле, напоминает обычный дом местной постройки и почти не отличается от него своей планировкой. На первом этаже расположены помещение для хранения снаряжения, кухня-столовая, жилая комната и каюта капитана; на втором — две спальни. Из западной спальни корабельный трап ведет сквозь потолочный люк на наблюдательную вышку.

Мои соседи со станции Нозет живут в своем доме, словно экипаж небольшого судна. Они несут вахты и проводят учения; срок их службы определяется контрактом (первый обязательный срок — три года); им выплачивается денежное содержание по строго установленным дням; они подчиняются своему уставу, носят форменную одежду, пользуются регламентированным отпуском. В семь часов — завтрак, затем утренняя тренировка: сегодня, например, шлюпочное учение, завтра — оказание помощи утопающим, световая или флажная сигнализация; в одиннадцать — обед.

Они дежурят посменно на сторожевой вышке и имеют свободное время в конце дня; ужин — в четыре тридцать; затем приближаются сумерки, ночь — настает время мерить длинные мили берега в обществе океана.

Зимой служащие Береговой охраны носят бушлаты темно-синего цвета и синие фланелевые рубашки; летом они облачаются, как военные моряки, в белую блузу с широким воротом, белую шапочку и все прочее. Официально их должность называется «прибойщики», и в служебном списке они числятся по номерам, согласно опыту работы и продолжительности службы.

Хранители Кейп-Кода — отличные ребята. Они работают на берегу в самые сильные штормы, не жалуясь, не задавая лишних вопросов, в такую погоду, когда существование самой жизни кажется делом невозможным.

За ними с грохотом затворяется дверь, мокрый снег барабанит в оконные стекла; дряхлый полуостров сотрясается от ударов волн до самого основания, но «прибойщики» уже на берегу и пробираются навстречу штормовому ветру, как в бою преодолевая чуть ли не ползком свои трудные мили.

Однако сами они не видят в этом ничего особенного и редко вспоминают трудности. Когда наступает черед, каждый облачается в черную штормовку, достает из шкафчика резиновые сапоги, берет в руки фонарь и выходит в ночь.

Я чувствую себя перед командой станции Нозет в неоплатном долгу. Без дружеского участия этих людей, их гостеприимства и доброжелательности мой эксперимент оказался бы слишком суровым и походил бы на отшельничество.

В те долгие зимние ночи, проведенные в замкнутом пространстве дома при свете керосиновой лампы, под завывание ветра в дюнах, вспышка фонаря «прибойщика», замеченная сквозь снежную пелену, означала для меня воссоединение с человечеством. Встречи на берегу, краткие беседы при свете этого фонаря навсегда запечатлелись в моей душе. Всю долгую зиму при ненастной погоде я постоянно держал на подоконнике зажженную лампу, и полный кофейник сипел на каминной решетке. Иногда я слышал шаги на крохотной палубе «Полубака», иногда никто не приходил, и мой огонек оплывал в полном одиночестве.

Большинство моих соседей из Береговой охраны принадлежат к кейп-кодскому племени. Они родились на полуострове и с детства дышали его воздухом. Даже те из них, кто никогда не был моряком, обладают инстинктивным влечением к океану и кораблям. Стражников Кейп-Кода едва ли можно назвать моряками береговой службы, они — «прибойщики». Такое определение точно соответствует их занятию. Это люди Большого пляжа, наследники древней местной традиции, связанной с повадками прибоя. Эти люди слышали рев океана еще в колыбели.

Я говорил, что во время урагана на пляже разыгрывается спектакль, вызывающий смешанное чувство восторга и ужаса, а прогулка на шлюпке в самую гущу волнения покажется любому сухопутному жителю лунатическим предприятием. В таких случаях вступают в силу искони трезвая оценка и понимание всех обстоятельств.

Капитаны спасательных команд Береговой охраны выбирают свое место для спуска шлюпки на воду, ждут своего момента, выбирают свою волну. Собрав все это воедино, они приступают к делу — скорее от берега… Капитан стоит во весь рост на корме, глядя бурунам в лицо, гребцы налегают на весла, борясь со стихией не на живот, а на смерть.

5

Пять часов пополудни, я пришел на станцию Нозет после утомительной ходьбы против холодного ветра. Я сбросил мешок со спины и поставил посох в угол темной прихожей, соседствующей с кухней. Сильный шторм обрушил так много земли, что вода в кухонном колодце приобрела странный привкус и питьевую воду приходилось носить из деревни — на голом полу стояли анкерок[13] и бутыль с ключевой водой. В стену розовато-бурого цвета были вделаны шкафчики.

Ужин, начавшийся в четыре тридцать, близится к концу, однако мои друзья все еще сидят за столом — до меня доносятся их голоса. Все они хорошо мне знакомы. Подчиняясь старому обычаю, запрещающему тревожить друзей во время еды, я некоторое время жду… Проходит несколько минут, и я стучу в дверь.

«Войдите!» Я застаю соседей сидящими за длинным столом в дальнем конце кухни. Ужин почти съеден. Вчера кто-то наловил рыбы, и содержимое глубокой суповой миски, еще недавно полной вареной рыбы, находится в стадии «самой малой воды»… «Подсаживайтесь, выпейте чашку кофе…» — «Спасибо за приглашение…» Грохочут стулья, освобождая место, и через мгновение я оказываюсь за столом, обмениваясь пляжными сплетнями с хозяевами, закусывая пончиками и глотая темно-коричневую жидкость из гигантской, словно бронированной, кружки. «Добрый кубок» горячего кофе, отпущенного с такой щедростью, согревает после длительного пребывания на холоде.

Мои сотрапезники — молодые ребята, и большинство из них не старше обычных мальчишек, стоящих на пороге двадцатилетия. Вот имена моих гостеприимных хозяев: капитан Джордж Б. Никкерсон — командир; Элвин Ньюкомб — «прибойщик» № 1; Рассел Тейлор — № 2; Зенас Адамс — № 3, Уильям Элдридж — № 4; Эндрю Везерби — № 5; Альберт Роббинс — № 6; Эверет Гросс — № 7; Мальколм Роббинс — № 8; Эффин Чок — № 9; многие старые друзья выслужили срок по контракту или перевелись на другие станции: Уильбур Чейз, Джон Блад, Кеннет Янг, Ингве Рогнер, подаривший мне нос меч-рыбы.

Капитаны спасательных станций пользуются широкой известностью и высокой репутацией в местном обществе.

Когда я приехал в Истем впервые, станцией Нозет командовал мой добрый знакомый — капитан Эббот X. Уолкер, считавшийся крупным специалистом среди местных «прибойщиков» и моряков. Он — один из самых популярных и уважаемых граждан на Кейп-Коде. Два года назад он оставил службу после исполнения обязанностей командира станции в течение двадцати шести трудных лет и поселился в уютном домике на берегу орлинской бухты. Станции посчастливилось перейти под начало выдающегося молодого офицера родом из Чатема — капитана Джорджа Б. Никкерсона. Дела идут здесь довольно успешно и оживленно, и новый капитан успел вплести новые лавры в венок истории станции.

Мне нравится наше застолье — энергичная и спорая беседа. Прихлебывая кофе из кружки, я слежу за рассказом о морском сражении, разыгравшемся этим утром между огромной рыбиной неизвестной породы и ее невидимыми врагами. «Как раз напротив станции». Рыбина выпрыгивала высоко из воды, и на ее боку была видна глубокая рана… «Пожалуйста, еще чашку…» «Нет, ураган — ничто по сравнению с «песком». Лучше уж смотреть в лицо норд-осту».

Время от времени, особенно осенью, побережье страдает от так называемого сухого шторма, поднимающего в воздух клубы песка почти как в Сахаре. Мне довелось видеть такой шторм три года назад.

Насколько помню, «самум» начался на закате при тревожно розовом освещении, сгущающемся до цвета дымчатого кармина. Небо было совершенно чистым, за исключением нескольких плавающих клочьев прозрачных облаков. По мере затухания этого необычного небосвода и появления звезд северный ветер, дувший днем, казалось, стал одержимым самим дьяволом.

Он изменил направление, засвистел вдоль пляжа и резко увеличил скорость.

Через каких-нибудь полчаса мир пляжа и дюн превратился в аравийскую пустыню. Всасывая песок и обнажая некогда погребенные обломки, выдувая почву из-под предметов, способных перемещаться, трогая их с места, воздушный поток устремился вдоль пляжа, словно по узкому проливу. Вскоре все камешки, палки, обломки бочек и старых корзин из-под фруктов, обручи, пучки травы, выдранной с корнем, клочья спекшейся пены и какие-то темные комки без названия понеслись куда-то сквозь демонический, все поглощающий мрак. И меня самого понесло по ветру. Моя голова втянулась по самые плечи, глаза мигали не переставая от укусов бесчисленных песчинок; ноздри, высушенные ветром, жгло, словно пламенем; рот только и делал, что выплевывал песок. Мои мысли были заняты человеком, находившимся в патруле, идущим сквозь этот хаос, отвернув голову в сторону и вниз, держа перед лицом импровизированный экран.

Однажды очень давно — так гласит «устный архив» станции — молодой «прибойщик», пробираясь по пляжу в одну из подобных ночей, услыхал позади себя странный и жуткий стон. Испугавшись, он обернулся, сощурив глаза навстречу ветру, и увидел, что на него движется нечто большое и темное, подпрыгивая и вопя на ходу. Парень побежал. Нечто последовало за ним, догоняя с каждой секундой и не переставая издавать замогильные завывания.

Наконец, «прибойщик» упал бездыханный и, вцепившись пальцами в песок, выдавил из себя прощальное: «Если я нужен тебе, приди и возьми меня!» Спустя несколько мгновений огромная пустая бочка перекатилась через распростертое тело и скрылась в темноте по направлению Мономоя. Затычка в середине бочки выпала, и всякий раз, когда дыра оказывалась обращенной к ветру, свистящий, замогильный стон оглашал окрестности.

Кто-то первым отправится на юг сегодняшней ночью? Мальколм Роббинс. Он пойдет первым, а Лонг последует за ним в два тридцать.

Подошло время убирать со стола. Каждый относит свою посуду в раковину; дежурный по кухне, он же и повар, подбрасывает в печурку уголь; голоса повышаются снова; слышится энергичное постукивание кухонной помпы, плеск воды, заполняющий бак для мытья посуды; запахло трубочным табаком.

«Прибойщик», дежуривший на сторожевой вышке во время ужина, спускается вниз и расправляется с пищей в одиночестве за пустым и числим столом. Звякают ложки, гремит посуда, слышатся голоса: прогнозы на бейсбольные матчи, известия по радио, происшествия на станции.

Кто-то распахивает окно навстречу последним отблескам прохладного весеннего дня, и неожиданно, в непредвиденную минуту тишины, я слышу громовые всплески и шум отступающих волн беспредельного океана.

Весенняя прогулка в глубь полуострова

1

Прошлой ночью, проснувшись в третьем часу, я увидел, что комната залита лунным светом.

Было так тихо, что отчетливо слышалось тиканье ручных часов.

Я почувствовал, что уже не смогу заснуть, да и не желал этого, а поэтому оделся и вышел в дюны.

Когда мне не спится по ночам, я нередко оставляю постель и отправляюсь в исследовательские экспедиции.

В моем океанском мире было не слишком холодно — с запада струился легкий бриз, завихряясь у самой земли; полная апрельская луна стояла высоко в безоблачном небе; прибой едва касался кромки песка.

С посохом в руке я пересек пляж, достиг уплотненной полосы у самой воды и медленно пошел на юг к большой дюне.

Не успев вступить в тень, отбрасываемую песчаной стеной, я услышал, что из-за дюны доносится слабый звук, высокий и отдаленный. Звук приближался, становился сильнее и музыкальнее, и через некоторое время, показавшееся мне очень долгой минутой, я услыхал его над головой, но уже со стороны моря. Я пристально всматривался в небо, но ничего не заметил; звук, обративший на себя внимание, замер… Но вскоре снова раздалась эта чудесная прерывистая песнь, похожая на слитный звук хора или колокольного звона. Он доносился с юго-запада из-за дюн. Это был крик гусиной стаи, летящей на север в тихую лунную ночь.

Я вскарабкался на большую дюну — высочайшую вершину этих песчаных гор; лунная тень покрывала ее восточный склон особенно густо, но сам гребень тянулся навстречу небу и господствовал над топями и океаном. Вода в протоках была такой гладкой, что вспоминались лесные озера; темную пучину океана покрывала колдовская золотисто-зеленая лунная пленка. Я долго стоял там, дожидаясь, пока не побледнеет луна, вслушиваясь в дикую песню огромных птиц, потому что в ту ночь по небу протекала сама река жизни.

Маршрут этих перелетов, пересекая топи и дюны, проходил над локтем Кейп-Кода, который указывал направление птицам еще дальше, к необозримым водным просторам. Перелетные стаи были большие и малые; иногда небо пустело, порой переполнялось все заглушающими криками, постепенно замирающими над морем. Нередко я слышал лишь посвист крыльев, а иногда видел и самих птиц — они летели всегда очень быстро, — однако мне никогда не удавалось проводить их взглядом до конца, то есть до тех пор, пока они не уменьшались до размера точки на лунном небосводе…

Наступает апрельское утро, весна шествует по дюнам, но океан все еще цепляется за полы зимы. День за днем солнце щедро разливает свое великолепие по водной равнине — этакое властное хозяйничанье ослепительного света, — но зеркало Атлантики не спешит упиваться его теплом. Случайное облако, закрывшее солнце, набежавшая тень — и в то же мгновение океан возвращается обратно в февраль. Однако никакая тень не в состоянии проделать то же самое в дюнах. Под лучами апрельского солнца бугры и склоны этой великой стены окрашиваются в странные тона, приятные для глаза. Тона эти изменчивы и тонки, как отражения в водоеме. Господствует бледно-оливковый оттенок, который скорее похож на цветовой призрак, часто видимый на холмах Прованса, рождающийся от смешения бледности песка, белизны прошлогодней травы и смело пробивающейся зелени молодых стеблей.

Птицы открытого океана: лысухи или турпаны, морские утки, нырки, гаги и свиязи, гагарки и их сородичи — практически покинули Кейп-Код, вернувшись на северные гнездовья. Им принадлежат озера Манитобы, всхолмленные ледники Гренландии, тусклые травы тундры. Весенний перелет на Кейп-Коде не насыщает пространство и время пернатыми, как это бывает в период осенних перелетов. Под настоятельным воздействием собственных инстинктов, следуя повелениям природы, птицы обрели озабоченный вид; групповые перелеты совершаются по ночам значительно чаще по сравнению с тем временем, когда птицы направлялись на юг.

Первыми прибрежными птицами, остановившимися здесь по пути на север, были «кольцешейки» — полуперепончатые песочники Charadrius semipalmatus. Если осенью я провожал последними неудачников — отставших птиц, то на этот раз пионерами-одиночками оказались искатели приключений. Второго апреля я заметил одинокого песочника, удравшего от меня бегом по верхнему пляжу. Пятого я встретился с другим авантюристом. Восьмого обнаружил стайку из дюжины птичек. С той поры я вспугивал их несколько раз, невольно заставляя кружить над бурунами с жалобными, мелодичными криками. Голос этих птиц сильно напоминает пение свистящей ржанки Charadrius melodus, однако не обладает таким же чистым, словно у флейты, тоном, присущим этой пташке.

Начиная с пятого апреля небольшая группа олушей Maris bassana принялась за рыбную ловлю мористее «Полубака». Олуши давно уже стали моими любимцами. Слово «белые», применимое к цвету их оперения, допускает множество тонких оттенков: одни птицы — желтовато-белые, некоторые — с примесью цвета слоновой кости, иные выделяются розоватой белизной. И все же, на мой взгляд, олуши отличаются самой безупречной белизной, какая только может существовать в природе. Кроме того, кончики их крыльев черны сверх всякой меры. Птица очень велика: орнитологи приписывают ей длину от тридцати до сорока дюймов. Олуши способны использовать крылья как пару складных стабилизаторов. Когда океан и небо покрыты полуденной синевой, зрелище этих птиц, занятых нырянием, очаровательно в проявлении жизни и игры цветов. Ударяясь о поверхность воды, они поднимают в воздух стройные фонтаны. Птицы, ныряющие напротив «Полубака», парят на высоте сорока — пятидесяти футов над морем, высматривая рыбу на отмели бара. Завидев добычу, они пикируют на нее, словно подоблачные молнии. Соприкосновение каждого тела с водой поднимает фонтанчик. Когда рыба изобилует на баре, эти живые грузила ныряют непрерывно, поднимаясь вверх и падая снова. Вся водная поверхность бара усеивается тогда стрелками брызг. Подобно кольцешейкам, олуши находятся в пути на север, к своим гнездовьям.

В начале марта мой приятель Кеннет Янг из Орлинса доставил мне запас продовольствия на своем «форде», и, когда мы беседовали, стоя на палубе «Полубака», я обратил внимание Кеннета на уток, возбужденно копошащихся на протоках, поднимая необычный шум. «Кажется, — сказал я, — им еще рановато спариваться». «Не совсем так, — ответил мой друг, — они уже выбирают партнеров». Так или иначе, в этой фразе схвачено многое, относящееся к этикету, самому тону ухаживания, бытующему среди стайных птиц, — в духе традиций старомодного танца. Тут и всевозможные кивки головой, поклоны, выставление себя напоказ, застенчивое сближение, запланированное преследование, бесконечный разговор-посвист, кряканье, вскрикивания, скрывающие природную возбужденность под покровом вежливости.

Обширные топи, раскинувшиеся во всю ширь под апрельской голубизной, оказались скуднее жизнью, чем я предполагал; птицы запада не ласкают мой слух звуками весеннего сватовства. Болотные угки отыскали свои дикие пруды и озера; жаворонки поднимаются теперь в небо Лабрадора; серебристые чайки — и те разлетелись. Хотя свадебный сезон последних начинается в первой половине мая, парочки, жаждущие сочетаться браком, уже разгуливают на берегах штата Мэн. В эту пору сотни островков и бухточек в заливе Мэн изобилуют птицами, как это было во времена визита Шамилена[14] на архипелаг, и серебристые чайки собрались там в количестве, вдвое превышающем добрый десяток тысяч.

Песок снова обрел свободу перемещения, однако его цвет напоминает о холодах легким сероватым налетом. Солнце, забирающееся с каждым днем все выше и выше, скоро прогонит и этот призрак зимы, тем более что золотистый, теплый оттенок песка уже начал появляться Сквозь зимние осыпи и наслоения пробиваются свежие стебли пляжной травы; ее листочки свернуты в зеленые кинжальчики, напоминающие ростки ревеня на грядке, и тесно окружают конечные пики, острые, как колючки.

Новые побеги и копья выглядывают также из высохших кулачков старых растений, и все, что осталось от хрупкой прошлогодней листвы, сейчас отламывается от стеблей. Даже тинная растительность осыхающих банок принимает участие в весенних событиях. С наступлением малой воды ползучая трава-угорь Zostera marina, устилающая ложе проток, выставляет напоказ пятна свежей, яркой желтоватой зелени; подобные пятна преобладают в весенней расцветке моего мира и особенно радуют глаз, когда сияет апрельское солнце.

Млекопитающие начали подавать признаки жизни после зимней праздности — в марте я замечал следы скунсов на склонах дюн после особенно теплых ночей.

С появлением животных начали возвращаться птицы. Насекомые еще не пробудились от спячки, хотя несколько приблудных мух неизвестного вида успели проникнуть в дом. В их царстве жизнь должна развернуться с самого начала начал.

Наступает апрель, и с каждым днем солнечный диск поднимается из океана севернее того места откуда вынырнул накануне, скрываясь из глаз также севернее предыдущей точки заката. Этот диск раскаляется все сильнее, пожирая зиму в своем пламени.

2

Вчерашний день я посвятил выполнению предприятия, задуманного давно, — пересек полуостров от берега океана до залива Кейп-Код. По линии вороньего перелета, то есть по прямой, расстояние между «Полубаком» и западным побережьем составляет четыре с половиной мили; если идти по дороге — семь с половиной, потому что приходится придерживаться пути, проходящего к северу от лагуны. День был чудесный: прохладный восточный ветер проносился над топями, но мне стало тепло, когда я зашел за дюны и появилось солнце.

Я добрался до станции Нозет, придерживаясь внутреннего склона дюн, находящихся за пределами видимости и звучания океана. На западных скатах дюн, состоящих из песка и травы, растительность пробивается сквозь пласты сместившегося грунта и песчаные наносы, наслоившиеся за зиму; вот вылезают остренькие росточки пляжного горошка — комочки песка все еще покоятся на неразвернувшихся листьях; дюнный золотарник словно расталкивает плечами яркие крупинки песка; на фоне свежего оливкового тона дюн компактные заросли пляжной сливы, как никогда, темнеют угольной чернотой.

Я забрел в самую гущу кустарника и обнаружил, что ее бутоны уже увенчаны крошечными крапинками зелени.

Дойдя до Нозета, я застал соседей из Береговой охраны за проветриванием постельного белья и уборкой помещений. Эндрю Везерби окликнул меня с вышки; мы громко обменялись любезностями и этим встретили начало дня. Затем я пошел по дороге, уводящей из Нозета в Истем, поглядывая в сторону нарастающего прилива.

Первая миля дороги вьется по необычной местности. Это дикая, всхолмленная и безлесная песчаная равнина, поросшая вереском. Она окаймляет земляной утес полуострова на две трети его длины и удаляется от берега океана примерно на милю. Станция Нозет, выстроенная на участке с искусственными посадками, стоит на границе моего мира и этой пустоши, опоясанной морем. Тропинки, проложенные служащими Береговой охраны, и невысокие телефонные столбы — единственные свидетельства близости человека.

Забытая и наполовину пустынная, эта пограничная зона полуострова очень красива; меня привлекают здесь таинственность ландшафта и широта горизонта. Севернее станции трава становится тощей, словно выморочной; растительность пограничной пустоши стелется толстым ковром, сотканным из травы бедности Hudsonia Tomentosa, прорезанным протоками и звездообразными белыми песчаными плешами. Зимой это растение напоминало по цвету серую половую тряпку — оно действительно осязаемо напоминает материю, — но сейчас оделось приметной зеленью редкого оттенка. Пытаясь точно определить его цвет, я бы употребил словосочетание «шалфейно-зеленый», и все же не так-то просто наклеить на это ярлык. Пожалуй, действительно шалфейно-зеленый цвет, но намного богаче, обладающий глубиной, присущей соболиному меху. Куда ни посмотри, энергичный солнечный свет доводит серый зимний песок до состояния сероватой бледности, подернутой серебром; по мере посветления общего фона местности трава бедности, наоборот, темнеет. По-моему, этот дикий ландшафт смотри гея эффектнее в сумерках, потому что его серовато-бурый покров одевается раньше, чем остатки заката успевают выцвести на разглаженном небе. И тогда здесь можно пройтись в мире мрака, слыша вдалеке рокотание океана.

К западу от этой безлесной пустоши дорога взбирается на возвышенное основание Кейп-Кода, приближаясь к обитаемой территории.

Когда Генри Торо[15] проходил через Истем в 1849 году, отражая потоки осеннего ливня с помощью зонта фирмы «Конкорд», он застал местность практически безлесной, а ее обитателей — за сбором плавника на дрова на берегу океана. В наши дни в распоряжении населения внешнего Кейп-Кода рощи, притом такие же, как и у жите чей внутренних частей полуострова. Деревом, прочно укоренившимся на здешних подвижных песках, стала смолистая Pinus rigida — сосна, хорошо знакомая населению пустынного прибрежья Лонг-Айленда и Джерси. Rigida не представляет интереса с эстетической точки зрения (один писатель — специалист по деревьям называл ее «грубой и тощей»), и все же я не смею плохо отозваться об этой сосне, весьма полезной для здешней местности: она поставляет топливо, сдерживает корнями песок и защищает от ветра вспаханные поля.

В более благоприятных условиях сосна достигает сорока — пятидесяти футов в высоту; на местных же бедных, выдуваемых ветром почвах это дерево даже в солидном возрасте вырастает лишь на двадцать пять−тридцать футов. Ствол Pinus rigida покрыт коричневой, с фиолетовым оттенком корой и редко бывает прямым; хвоя ее группируется в пучочки по три иголочки, которые удерживаются на ветвях долгие годы.

Сосняки часто горят. Недавний большой пожар в Уэлфлите бушевал четверо суток, и был момент, когда казалось, что пламя вот-вот переметнется на город. На помощь жителям пришли спасательные команды Береговой охраны. Рассказывают, что было замечено множество оленей, убегавших от трескучих гребешков огня и совершенно обезумевших от густого дыма. Очутившись в огненной западне, какой-то человек прыгнул в пруд; не успел он это проделать, как услыхал сильный всплеск и увидел оленя, плывущего рядом.

Еще вчера чащи казались рыжеватыми из-за того, что все еще не расстались с мертвой прошлогодней листвой. Сейчас, по весне, они окончательно отряхнулись. Когда я остановился, чтобы разглядеть голые деревья, крупная птица вылетела из зарослей, растущих к северу от дороги. Это был болотный ястреб Circus Hudsonius. Его трепетное тело вырвалось из чащи, он захлопал крыльями и, проплыв немного по воздуху, канул вниз, в заросли подле болота. Я был рад встрече и, кроме того, выяснил приблизительное место обитания птицы.

Самка болотного ястреба регулярно наносит дневные визиты в дюны. Она прилетает из глубины полуострова, со стороны северных болот, пересекает северо-восточный угол осыхающих отмелей и, достигнув дюн, сообразует направление полета с их великой пятимильной стеной. Эта крупная коричневая птица проплывает в пятнадцати — двадцати футах над дюнами, уже покрытыми зеленью пробудившейся жизни. То неподвижно паря, то падая вниз на добычу, она постепенно приближается ко мне. Однажды я услышал, как она била крыльями под западным окном «Полубака», настолько близко, что можно было дотянуться до нее палкой. Очевидно, она охотится на береговых мышей, хотя я не замечал их следов. Ястребиха появляется между десятью и одиннадцатью почти в любое погожее утро. Иногда я вижу ее над дюнами ближе к вечеру. Circus hudsonius — мигрирующая птица, но отдельные экземпляры зимуют и в южной части Новой Англии. Мне кажется, что самка, о которой я говорил, провела зиму в лесистых зарослях Нозета.

По мере того как дорога приближается к Истему, заросли смолистой сосны отступают на восток; поля, раскинувшиеся к югу, переходят в великолепные вересковые заросли, которые еще спускаются по плавным холмам к берегу большой лагуны. В лощинах виднеются макушки садов; редкие домишки похожи на кораблики, сидящие на мели. В самой деревне много зелени — улицы и постройки обсажены деревьями. Меня интересуют любые деревья внешнего Кейп-Кода, потому что это деревья, растущие на краю земли. Шум их листвы смешивается с рокотом океана. Однако самой примечательной из местных пород мне кажется хлопковое дерево. Его можно встретить, если идти на юг по главному шоссе.

Populus deltoides — уроженец американского Дальнего Запада. Это дерево — большая редкость на северо-востоке США. Действительно, деревья этого вида я встречал только в штате Массачусетс. В деревне говорят, что когда-то их посадили кейп-кодцы, которые вывезли их из Канзаса. Они иммигрировали в этот штат, но вскоре вернулись, не выдержав разлуки с океаном. Деревья посажены густо вдоль дороги. Особенно живописная группа красуется на повороте, рядом с домом мистера Остина Кола.

В этой части полуострова все деревья, сбрасывающие листья, поражены aerial — грибком, покрывающим стволы странными оранжево-бурыми пятнами. Проходя вчера мимо хлопковых деревьев, я заметил, что они раскрашены этими живописными отметинами особенно густо. Этот грибок, кажется, не причиняет им особенного вреда.

От огромного камня, положенного в память кейп-кодцев, принимавших участие в Великой войне[16], свернув на главное шоссе, я пошел на юг и вскоре добрался до здания для общественных собраний — самой возвышенной точки в западной части вересковой пустоши. Там я оставил дорогу и направился на восток, намеренно углубившись в заросли вереска, для того чтобы насладиться несравненным зрелищем великих истемских дюн и болот.

Если взглянуть со стороны океана, с крутого откоса, окаймляющего вересковые заросли, то кажется, будто зеленые топи попали в окружение голых бурых холмов. Если смотреть с самих топей, то открывается вид на обширные плоские острова и извилистые болотные реки, текущие к желтому бастиону дюн. Перспектива, простираясь сквозь глубокую лощину, упирается в холодную апрельскую синеву Северной Атлантики. Кажется, будто океан встает над топями, а парусники проплывают над дюнами по небу выше горизонта. Светлая зелень подчеркивает линию соприкосновения дюн и неба. На вересковой пустоши свежие пятна весенней зелени пробиваются, словно родниковые ключи из-под старой дубленой кожи земли.

Вчера я не слыхал рокота океана…

Передо мной развернулась картина дикого простора, и я невольно задержался на вершине утеса, нависавшего над топями, подобно полке. Прилив заполнял ручьи и протоки, согнав обитающих здесь чаек с насиженных банок и мелей. На мгновение показалось, что обширная равнина лишилась своей крылатой серебристой души.

Зимой только одна птица обитала в вересковой пустоши — английский скворец. Очевидно, эти птицы зимовали здесь среди холмов. Как-то раз во время северо-восточного шторма я специально пришел сюда, чтобы посмотреть, как они чувствуют себя во время снегопада. Птицы кружили в воздухе. Не успевала одна стая опускаться на землю, как взлетала другая. Я видел их буквально повсюду. Эти истемцы привлекают мое внимание еще и потому, что они, по моим наблюдениям, первые американские скворцы, приобщающиеся к унаследованному, европейскому образу жизни. В Европе скворцы собираются в огромные стаи. В речных низинах на территории Англии подобные скопления насчитывают тысячи особей, и, если такая пернатая армия облюбует какую-либо местность, та навеки переходит в их собственность.

Положат ли истемские скворцы начало крылатой орде по подобию европейских собратьев? Объединятся ли когда-нибудь разрозненные стаи, обитающие сейчас в вересковых зарослях, для того чтобы создать тираническую конфедерацию? Пока что отдельные зимние союзы насчитывают до семидесяти пяти членов. Полагаю, что если бы приблудные скворцы вернулись в лоно своих конгрегаций, такие банды смогли бы насчитывать более сотни индивидуумов. Мне представляется, что объединение скворцов в единую гигантскую стаю вполне возможно.

Однако положение дел в регионе, вероятно, таково, что его ресурсы уже сбалансированы для поддержания только существующего количества пернатых в стаях. Будем надеяться, что это так. Присутствие этих многочисленных черных птиц лихорадит «экономику» целого региона, так как они обирают с трав, кустов и деревьев всё, до последних семечка и ягодки, не оставляя практически ничего для пернатых аборигенов, возвращающихся домой по весне.

Весной скворцы покидают вересковые заросли и, спариваясь, держатся поближе к деревенским амбарам и пустующим летним коттеджам.

Приближается час полной воды. Я покидаю вересковые заросли и направляюсь на запад, к берегу. Там я надеюсь насладиться зрелищем одной из самых удивительных миграций.

3

Лет пять назад, в начале апреля, мне довелось стоять на палубе военного корабля США, следовавшего из района южных полигонов вдоль побережья в Нью-Йорк. Курс пролегал за пределами видимости земли; была по-настоящему теплая и тихая весенняя ночь; звезды слабо мерцали сквозь дымку, покрывавшую небо. Виднелись огни судов, направлявшихся в Филадельфию. Когда они разбрелись, растаяв в ночи, океан, огромный, пустынный, спокойный, освещенный слабым светом звезд, остался в нашем полном распоряжении. Во втором часу я заметил на воде впереди по курсу какое-то пятно. Оно бледно мерцало и напоминало отражение бесформенного облака, потревоженное таинственной утренней рябью. Мы настигали косяк рыбы, мигрировавшей с наступлением весны вдоль побережья. Дело в том, что, влачась по поверхности океана, полы солнечной хламиды будоражат пучину, и ее таинственные обитатели начинают перемещаться на север вслед за светилом. Я не знаю, с какой породой рыб мы встретились тогда, потому что от мыса Гаттерас до Кейп-Кода тянется область, изобилующая морской жизнью. Возможно, это была сельдь. По мере того как наш корабль настигал эту плавающую отмель, стало заметно, что она движется как единое целое. Когда вибрация корабля встревожила стаю, она ушла на восток, утратив свои очертания, и вскоре растаяла в темноте.

Каждой весной подобные миграции рыб, такие же таинственные, как и сами волны, рожденные в пучинах, завершаются у южных берегов Новой Англии.

В колониальные времена Уинтроп-младший[17] писал о появлении рыбы, называемой aloofe, в устьях рек. Там, где земля неплодородна, индейцы кладут две или три рыбины под каждый стебель кукурузы. Англичане тоже научились пользоваться этим приемом удобрения почв в тех случаях, когда рыба подходит к берегу в большом изобилии. Эти aloofe колонистов, чаще известные как помолобус, были на самом деле скорее всего не сельдью, а родственным ей видом Pomolobus pseudoharengus. Она отличается от настоящей сельди более широким туловищем и зазубренным плавником на брюшке, который значительно острее и крепче. Он настолько колкий, что рыбу часто называют «пилобрюшкой». В апреле помолобус покидает глубины и поднимается вверх по течению ручьев, для того чтобы отнереститься в пресноводных водоемах. В Уеймауте (Массачусетс) есть знаменитый ручей, куда меня тянет каждой весной. Мне вспоминается теплый денек в конце апреля «Сельдяной» ручей — чуть больше десяти−двенадцати футов в ширину и около одного в глубину — струился на свободе; его коричневатая вода была совершенно прозрачна в утреннем освещении и бежала почти беззвучно. Рыба подступала снизу, против течения, плотной массой, словно пехотный батальон по узкой дороге. Однако я не заметил никаких признаков регулярного построения, это было единое стихийное стремление вперед. Рыбешки были так многочисленны и двигались настолько плотно, что я, склонившись над водой, легко поймал двух или трех голой рукой. Мои глаза различали темные спинки мягкого серовато-лавандового цвета и огромную флотилию спинных плавников, резавших поверхность воды. Ручей пахнул рыбой. Кое-где виднелись тела мертвых рыб, севших на мель у края потока или побитых течением о камни. Они лежали неподвижно со следами ранений, с подернутыми слизью тусклыми глазами. Пятна свежей рыбьей крови краснели на золотистой чешуе. Иногда рыбья лавина, казалось, приостанавливалась, но мой острый глаз тут же находил отдельных индивидуумов, которые упрямо продолжали движение.

Они шли сотнями тысяч…

Эта сельдь помолобус из Уеймаута прибывает бог знает откуда. Рыба заходит в ручей и останавливается перед дамбой. Ее вылавливают сетью, сваливают в бочки с водой и переправляют посуху в пруд Уитмена. Мне приходилось наблюдать, как она плавает, после того как ее выплеснули из бочки. Кажется, только тогда сельдь начинает понимать, что ее путешествие подошло к концу. Каждая самка откладывает от шестидесяти до ста тысяч клейких икринок, которые опускаются на дно, смешиваются с илом, свободно плавают или прилипают к чему-либо уже по воле случая. Самок, завершивших метание икры, и самцов снова переправляют через дамбу, и они следуют в океан. Молодняк отправляется вслед за родителями через десять месяцев. Наступает очередная весна — и великое таинство свершается вновь. Плавая в океанской пучине, каждая рыбина, родившаяся в Уеймауте, помнит о пруде Уитмена и неизменно возвращается туда, безошибочно отыскивая дорогу в безликом водном просторе. Какие мысли шевелятся в ее холодном мозгу? Что взывает к ней, когда помолодевшее солнце проникает в глубь великих вод океана? Птицы ориентируются по приметам ландшафта: рекам, изгибам морского берега. Как же находит дорогу рыба? Как бы там ни было, она снова стремится «туда», преодолевая бурный весенний поток на пути к пруду своих предков.

Одни стаи запомнили пруд Уитмена, другие — какие-либо иные водоемы Кейп-Кода. Все сельдяные пруды и ручьи отмечены на карте.

Дорога к заливу проходит мимо здания для общественных собраний и старой ветряной мельницы, у которой сохранились все механизмы. Однажды, очень давно, я заглянул туда, чтобы полюбоваться ее пыльными желобами, пустующими ларями и жерновами в футлярах из старого, выдержанного дерева, которые напоминали коробки из-под сыра. Белая американская акация обступает мельницу, и певчие воробьи расселись на ее крыльях, не вращавшихся целую вечность. Я услыхал одного из пернатых хористов, когда бродил по запыленному полу мельницы. Брачный призыв певца доносился до меня сквозь разбитые оконные стекла. За мельницей дорога проходит мимо беспорядочно расположившихся домиков, пересекает железнодорожное полотно, вьется посреди истемских прудов, а затем до самого залива целую милю тянется по песчаной равнине, поросшей смолистыми соснами.

В целом дорога понижается, так как вьется к кромке залива с высот океанской стены, а к северу край равнины сходит на нет, превращаясь в высыхающую банку. После рокота океанских волн и свиста соленого ветра спокойствие местных вод поражает. Здесь нет наката, только легкая рябь бежит по воде, словно на озере. Тяжелой массой лежат длинные волнистые водоросли, вынесенные на берег приливом. В сорока милях отсюда встают над горизонтом высоты Плимута и Сагаморы. Они голубеют над темно-синей водой и кажутся далекими островами. Несколько уток кормились почти в миле от берега. Пока я рассматривал их, одинокий селезень вылетел из широкой заболоченной заводи справа и направился к ним.

Безмятежный залив, легкое дуновение восточного ветерка над лугами, пояс накопившихся за зиму водорослей, одинокая птица — во всем этом ощущалось как минувшее, так и нарождающееся вновь. Повторение… жизнь… оборот солнечного колеса… ослепительное светило-повелитель.

Я прошелся по берегу до устья «сельдяного» ручья. Поток — обыкновенная лощина, запруженная водорослями и заполненная прозрачной водой, — течет в залив по открытой песчаной равнине. Добежав до берега, он мелеет и сочится в залив через песчаную бровку. Невысокие приливы заливают его «малокровные» рукава, полные поднимаются выше и входят в затон, образованный в устье дамбой из водорослей. Недавний прилив чуть лизнул краешек дамбы и начал отступать за час до моего появления. Между дамбой и отметкой полной воды лежала двадцатифутовая полоса пляжа, изборожденная жиденькими ручейками. Я заглянул в затон. Сельдь была «там». На дне, поросшем водорослями, лежала мертвая золотистая рыбина, слегка запачканная песчинками.

Взглянув невзначай на залив, я заметил стайку сельди, которая стояла напротив устья ручья, футах в пятнадцати от неподвижной кромки прилива. Стая насчитывала около сотни рыбок. Время от времени их плавники рябили поверхность воды. Это была сельдь истемского ручья. Рыба не могла попасть в родной пруд, отгороженный от нее плотиной, которую воздвигла сама природа. Наблюдая за существами, попавшими в беду, которые сбились в кучку на отмели, то замирая неподвижно, то приходя в возбуждение, я подумал о тех усилиях, которые прилагает природа для того, чтобы внедрить жизнь повсюду, заполнить ею планету, заполонить своими созданиями землю, воздух и воды. В каждом пустующем уголке, в любом уединенном пространстве она стремится вдохнуть тепло в неживое, насытить саму жизнь. Как удивительно безмерно, ошеломляюще непреклонно и горячо это рвение природы! Какие только невзгоды, холод и голод, самоотречение и медленная смерть не выпадают на долю ее созданий (в том числе и этих рыбешек, попавших в западню), готовых вынести все ради своего назначения на земле! Разве сравнима сознательная решимость человека с их бескорыстной единой волей, готовностью к самопожертвованию ради продолжения жизни Вселенной?

Прилив отступил, быстро осушив отмели. Сельдь скрылась из виду, словно была отражением в зеркале. Я даже не заметил, когда это произошло.

Когда к вечеру я вернулся на внешний пляж, зелено-нефритовый океан был увенчан белыми шапками Всклокоченные облака спешили куда-то на запад, нарастал ветер, но в этом воздушном потоке с севера ощущалось тепло.

Ночь на Большом пляже

1

Наша невиданная цивилизация во многом порвала с природой, но особенно радикально — с ночью.

Первобытный человек, сидящий у костра в пещере, боялся не столько самой ночи, сколько ночных хищников и явлений, которые он наделял злой волей.

Мы, люди машинного века, обезопасив себя от ночных врагов, стали бояться самой ночи, ее темноты.

Искусственный свет загнал тайну и красоту ночи в глухие леса и открытое море; даже отдаленные поселения и перекрестки дорог забыли о ее существовании. Может быть, современных людей пугает ее безмятежность, бесконечность ее неведомых пространств или отрешенность звезд? Расположившись на лоне цивилизации, как у себя дома, — цивилизации, пресыщенной энергией, представляющей мир с помощью технических терминов, не трепещем ли мы за собственную тупую покорность, за систему собственных домыслов? Каким бы ни был ответ, нынешний мир переполнен людьми, не имеющими ни малейшего представления о характере или поэзии ночи, никогда не видевшими ночь. Существовать, зная лишь иллюминированную ночь, так же нелепо и дурно, как и жить искусственным днем.

Местная ночь полна чудес. Поистине — это другая половина фатального суточного колеса. Бессмысленные источники света не ранят и не тревожат ее Это красота, совершенство, покой. В ее небе плавают призрачные облака — островки мрака, окруженные великолепием звезд; Млечный Путь пролегает мостом между сушей и океаном; берег отливается в единой форме слиянием лагун, возвышенностей и склонов; на фоне гаснущего небосвода и нисходящей солнечной арки прорисовывается безупречная волнистая линия дюны.

Мои ночи отличаются особенной темнотой, когда под черным покровом облаков густая завеса тумана выходит на берег из океана. Такое случается редко и в основном в начале лета, когда туман скапливается мористее побережья; так, ночь на прошлую среду была самой темной из тех, что мне приходилось видеть. Между десятью часами вечера и двумя часами утра три судна выскочили на отмель внешнего пляжа: рыбацкая лодка, четырехмачтовая шхуна и траулер. «Рыбака» и шхуну стянули буксиром, но говорят, что траулер все еще сидит на мели.

Той ночью я спустился на пляж в начале одиннадцатого. Было темно, хоть глаз выколи, и настолько мрачно от сырости и налетающего временами дождя, что не проглядывал даже огонь нозетского маяка; океан напоминал о своем присутствии только шумом волн, и, когда я достиг кромки прибоя, дюны растаяли у меня за спиной. В кромешной тьме, в необъятности дождливой ночи я чувствовал себя изолированно, как в межпланетном пространстве. Океан был раздражен и шумен, и когда я вскрыл темноту резко очерченным конусом света своего электрического фонаря, то увидел, что волны облизывают зеленые кольца морской травы, выглядевшие особенно мокрыми и яркими в неподвижном неестественном освещении. Вдалеке какое-то судно с тяжкими стонами прокладывало путь вдоль побережья. Туман состоял из мельчайшей водяной пыли; пролетая мимо меня, он впрядался, подобно воздушным шелковым нитям, в световые нити моего фонаря. Эффин Чок, новичок Береговой охраны, натолкнулся на меня, совершая обход в северном направлении: на контрольном пункте он узнал кое-что о шхуне в Кауне.

Не было видно ни зги — я по крайней мере чувствовал себя слепым, — но все же мне кажется, что абсолютная темнота — очень редкое, пожалуй даже невозможное, явление в мире природы. Приблизительное представление о кромешной тьме дает мрак дремучего леса, накрытого пологом ночных облаков. Как бы темно ни было, на поверхности планеты все же сохраняется немного света. Так, стоя на пляже у кромки воды, плещущей у моих ног, я различал бесконечное скольжение и отступление расхлистанного белого ободка пены. Люди из Нозета говорят, что в такие ночи они придерживаются этой смутной ползучей белизны во время патрулирования а контрольный пункт находят с помощью шестого чувства.

Когда светят звезды, на берег приходят животные. На севере, за дюнами, ондатры покидают утес и вынюхивают что-то в плавнике и водорослях, выписывая на песке замысловатые восьмерки следов, стираемые позже дневным приливом. Мелкие твари — мыши, кроты и редкие гостьи — небольшие жабы песчаного цвета — копошатся на верхнем пляже, оставляя после себя крохотные отпечатки у подножия нависающей песчаной стены. С наступлением осени скунсы, кладовые которых пустеют, отправляются на ночные прогулки по пляжу, словно бичкомберы. Эти животные довольно брезгливы и воротят нос от несвежей пищи. Однажды ночью я едва не наступил на скунса. Зверь выскочил у меня из-под ног и пустился наутек по пляжу. Как ни велик был испуг, он все же сохранил достоинство и присутствие духа. Здесь часто можно встретить оленей, особенно к северу от маяка. Я нередко нахожу в дюнах отпечатки их копыт.

Однажды, много лет назад, разбив палатку на пляже севернее Нозета, я пошел прогуляться по вершине утеса перед самым восходом солнца. Хотя тропа прижималась к краю обрыва, пляж изредка все же скрывался из виду, и я смотрел прямо в лицо озаренному океану.

Но вот на повороте, у края земной бездны, я увидел на берегу в розовеющей свежести утра трех играющих оленей. Они резвились, поднимаясь на задние ноги, пускались вскачь и возвращались обратно, пребывая в прекрасном расположении духа. За несколько мгновений до появления солнечного диска они разом заторопились и потрусили на север, направляясь к проему в стене утеса, куда восходила тропинка.

Иногда на ночном пляже появляются морские животные. Однажды группа служащих Береговой охраны, попиравшая ногами песок в неурочный час, была до смерти перепугана тюленями. Некто неожиданно упал в темноте на спину животного, и оно заковыляло под ним к воде с криком, напоминавшим не то визг, не то собачий лай. Я сам однажды порядком струхнул. Прошло уже немало времени после захода солнца, свет угасал, и я торопился домой вдоль возвышенной полосы пляжа, откуда отлогий склон убегал вниз, к краю отступавшей воды. Почти на полдороге нечто огромное затрепетало, словно в корчах, под моей голой ступней. Я набрел на ската, оставленного на песке недавним набегом прилива, и раздражение, вызванное тяжестью моего тела, в тот же миг пробудило животное к жизни.

Когда луч маяка Нозета смотрит на север, он тоже становится частью дюнной ночи. По мере сближения с ним маячный фонарь сначала кажется звездочкой. Свет нарастает и убывает трижды с математически правильными интервалами, а затем разражается бледной, приятной для глаз вспышкой. Изменения в атмосфере влияют на цветовые оттенки луча: он становится то белесым, то сверкает золотом, то пламенно позолоченным пурпуром. Огонь также меняет форму — от звездочки до вспышки, от вспышки до люминесцирующего конуса, словно подметающего туман.

Я часто вижу, как западнее Нозета появляется апокалиптическое сияние большого маяка в Хайленде, отраженное облаками или воздухом, насыщенным влагой и подсвеченным звездами. Заметив эти отдаленные отблески, я часто вспоминаю счастливые часы, когда-то проведенные в Хайленде, когда мне довелось посетить там Джорджа и Мэри Смит. Вместо того чтобы заснуть в своей комнате, я, бывало, часами пролеживал не смыкая глаз, любуясь через окно огромными спицами света, вращающимися так же торжественно, как и сама Земля.

Всю ночь в море блуждают огни судов, сближающихся с берегом: зеленые — идущие на юг, красные — плывущие на север. Рыболовные шхуны и тральщики, отдавая якорь в двух-трех милях от берега, выставляют на мачте яркий огонь. Я часто наблюдаю, как они подходят к месту стоянки на заходе солнца, но не вижу, когда суда снимаются с якоря, потому что обычно это случается на рассвете. Работая по ночам, рыбаки освещают палубу множеством масляных фонарей. Наблюдая за ними с берега, можно подумать, что суда охвачены пламенем.

Я наслаждался этим зрелищем в ночной бинокль. Дыма не было видно, и я различал только раскачивающиеся огни, красноватые отблески на вантах и парусах, тусклые блики за бортом, непроницаемую тьму и затерянный в ней океан.

Однажды в июле, часа в три, когда я возвращался домой после одной из своих северных экспедиций, ночь в одно мгновение обратилась в жгучий, фантастический полдень. Я остановился как завороженный и начал озираться вокруг. Огромный метеор, каких я никогда не видел, сгорал в небе, чуть западнее зенита, испуская лучезарное пламя. Пляж, дюны и океан возникли перед глазами без теней и движения, словно из пустоты, — пейзаж, где на мгновение все застыло, картинка из сказочного сна.

Ночной пляж имеет собственный голос, сливающийся в гармонию с чуть слышным шорохом вечно пересыпающихся песков, торжественным ритмом набегающих волн, вечностью звезд, висящих словно фонари в небесной вышине; этот звук — тонкий посвист птицы. В начале лета мое появление обычно застает ее на гнезде; она улетает прочь, потревоженная и невидимая, издавая жалобный, мелодичный посвист. Я говорю о свистящем зуйке Charadrius melodus, иногда называемом пляжным зуйком или утренней птицей. Звук этой пичужки — самая благозвучная нота из всех звуков, издаваемых птицами Северной Атлантики.

С наступлением лета я часто готовлю себе походный ужин на пляже. За желтым, солоноватым пламенем, потрескивающим над пирамидой, сложенной из плавника, бочоночных донышек, сломанных досок, сухих палок, причудливо переплетенных огненными языками, гудит и грохочет невидимый океан. Слышно, как рушатся отдельные буруны. Песчаная стена утеса позади меня, окаймленная сверху травой и высыхающими корнями, с ее осыпями и щербинами стоит позолоченная пламенем; над головой шумит ветер; стайка болотных куликов пролетает между костром и прибоем. Мерцают звезды. Скорпион свешивается, согнувшись, с южной половины неба, зажав в клешне Сатурн, обрамленный ореолом. Научитесь уважать ночь, отбросьте в сторону пошлые опасения! С изгнанием ночи из сферы человеческого бытия нас покидает и поэтическое восприятие, близкое к религиозному ощущению, придающее глубину деяниям человечества. Днем пространство и человек составляют единое целое: для человека светит солнце, плывут над его головой величавые облака; ночью оно уже не принадлежит людям. Когда великая Земля, распрощавшись с днем, вращается в глубине Вселенной, в человеческой душе словно растворяется дверь в мир сокровенного. Найдется немного шутов, которые осмелятся кривляться перед лицом ночи. Ночью мы получаем возможность заглянуть в глубины самих себя, единым взором окинуть наш мир — остров в потоке звезд — пилигримов бренности, бредущих над горизонтами океана вечного пространства и времени. Как ни краток может быть такой миг, человеческая душа успевает очиститься от соприкосновения с этим мгновением, полным истинного чувства и поэзии, которое тут же накладывает свою печать на помыслы и деяния человека.

2

Довольно часто, когда приливы достигают большой высоты и завершается лунный месяц, полоса прибоя превращается из сосуда для взбалтывания воды в чашу, полную до краев кишащей, мятущейся жизнью. Дело в том, что косяки мелкой рыбешки, спасаясь от преследования крупных рыб, залетают в пределы бурунов; пожиратели преследуют их по пятам, прибой захватывает и тех и других, вышвыривая их на берег, истерзанных и ошалелых.

Под сенью плывущей луны волны, толкущиеся неподалеку от берега, насыщаются первобытной жестокостью и напряженной борьбой — идет беззвучная война жаждущих ртов и трепещущей пищи под аккомпанемент грохочущих валов.

Вот одна из таких ночей. Я провел день в обществе друзей, и часов в девять вечера они подвезли меня до станции Нозет. Луна, состарившаяся на двое суток, великолепно изукрасила болотные протоки и плоские островки посреди лагуны своим призрачным зеленоватым светом. С юга дул легкий ветерок. В ту ночь в могучем ритме прибоя высокие волны шествовали сомкнутыми рядами, закручиваясь в бурун только передним валом. Эта передовая волна тяжело разбивалась в густом облаке брызг, а тонкие пласты кипени забегали вперед волны и, достигнув берега, поглощались ненасытным песком. Когда я приблизился к кромке воды для того, чтобы начать путешествие на юг, то увидел, что полоса пляжа, примыкающая к линии бурунов, насколько хватает глаз, причудливо мерцала в лунном свете от конвульсивного танца мириад крохотных рыбок. Волны, попросту говоря, выплескивали их на песок, он кишел этой живностью. В эти минуты буруны были настоящим прибоем жизни. И это происходило на всем многомильном протяжении пляжа.

Что это, мелкая сельдь или макрель? Может быть, песчаные угри? Я подобрал одного танцовщика, выхватив из языка пены, и рассмотрел при свете луны. Он оказался хорошо знакомым песчаным угрем, или песчанкой (Amodytes americanus), обитающим в водах, простирающихся от мыса Гаттерас до Лабрадора. Он во многом отличается от настоящею угря, несмотря на некоторое сходство. Его туловище, такое же стройное и округлое, заканчивается не тупым обрубком, а широким рыбьим хвостом с ярко выраженной развилкой Рыбки, трепыхавшиеся в прибое, достигали трех дюймов в длину.

В ту ночь я возвращался домой, шлепая по воде босиком и наблюдая за конвульсивным, мерцательным танцем. Время от времени я ощущал пальцами ног извивающиеся тельца рыбешек. Вскоре произошло нечто неожиданное, заставившее меня задержаться в полосе прибоя, — футах в десяти от меня на берег выбросилась огромная морская собака. Она двигалась вместе с языком пены, не оказывая сопротивления потоку. Отступающая вода, впитываясь по дороге в песок, дважды перекатила рыбину, увлекая ее за собой; по телу акулы прокатилась судорога, но очередной язык пены, чуть меньше первого, снова отбросил ее к берегу. Рыба достигала трех футов в длину, это была молодая акула. Луна переместилась на запад вдоль бурунов, и тело акулы при усилившемся освещении налилось дымчатым пурпуром. В окружении мелкой рыбешки темный корпус акулы выглядел внушительно.

Только тогда я стал внимательно всматриваться в склоны громоздящихся волн. Там незримо присутствовала крупная рыба — пожиратели, загнавшие «угрей» на берег. Волны прибоя кишели акулами, океан словно ожил от стремительного движения холодных тел, корчившихся поистине в волчьих муках. Однако поверхность воды почти ничего не обнаруживала — изредка мелькал плавник, и лишь однажды явился причудливый призрак рыбины, запечатлевшись на миг в блестящем склоне опрокидывающегося буруна, словно неподвижная муха внутри куска янтаря.

Оказавшись далеко на песке, моя акула стала игрушкой прибоя и вскоре окончательно осталась на берегу. Пройдя с полмили, я заметил, что почти каждый второй бурун выбрасывал из воды побитую, недвижимую акулку, слабо поигрывающую хвостом. Многих я отправил обратно ударом ноги, рискуя пальцами, некоторых я брал за хвост и швырял в воду, потому что не хотел, чтобы они гнили на берегу.

На следующее утро между «Полубаком» и станцией, что составляло одну и три четверти мили, я насчитал более семидесяти дохлых акул, лежащих на верхнем пляже. Там же оказалось около двух дюжин скатов — это тоже разновидность акулы, — выброшенных на берег той же ночью. Скаты преследуют многих морских обитателей и поэтому сами нередко застревают на песке.

В ту ночь я долго не ложился спать, часто откладывая книгу, и снова выходил на пляж.

В начале двенадцатого ко мне заглянул Билл Элдридж; на его лице сияла ухмылка, одну руку он держал за спиной. «Вы уже заказали обед на завтра?» — «Нет еще». — «Тогда, получите!» И он вытащил из-за спины великолепную тресчину. «Нашел как раз напротив двери, живую и невредимую. Да, да, пикша и треска тоже охотятся на песчаных угрей. Я часто нахожу их на берегу. Куда бы поместить рыбину? Дайте-ка кусок бечевки, подвесим ее на бельевую веревку. Там с ней ничего не случится». Билл умело продел бечевку сквозь жабры рыбины, в то время как она тяжело била хвостом. «Не бойтесь, она не умрет. Желаю приятного аппетита». Билл вышел. Я слышал, как он возился с тресчиной.

Потом мы немного поболтали, пока не подошло время Биллу взвалить на плечо контрольные часы и ящик с огнями Костона, нахлобучить на глаза форменное кепи, свистнуть своей черной собачонке и снова пуститься в путь через дюну берегом на станцию Нозет.

В июне бывали ночи, когда люминесцировали и пляж и прибой. Мне запомнилась одна из таких ночей.

К началу лета средний пляж образовал бар, откуда к дюнам вели мелкие сливные канавы, заполняемые приливом. В ту памятную ночь на небе висела луна в первой четверти, озаряя нежным светом языки наступающего моря.

Сразу же после захода солнца я отправился на станцию Нозет, чтобы проводить друзей, с которыми провел день. Прилив нарастал, и в затонах появилось течение. Я задержался на станции, пока не угасли последние отблески заката, и планета осветилась холодным лунным светом, освободившимся наконец от розоватой примеси сумерек.

Я поспешил на юг и, поскольку неподалеку от станции пляж был сплошь изрыт глубокими протоками, старался держаться поодаль от берега. Прилив убыл на полфута, но буруны все еще громоздились над баром, словно упершись в стену, а самые крупные выбрасывали далеко вперед длинные языки осыхающей пены.

По мере того как луна смещалась на запад, стало темнеть. С запада гребни дюн еще светились, но на пляже и среди бурунов уже было темно, толпы дюн являли собой сумеречное согласие.

Уровень воды в затонах понизился, берега их влажно блестели. Спокойствие подпруженной воды и бурление моря находились в странном контрасте.

Я держался внутреннего края лагуны, и мои башмаки разбрызгивали мокрый песок, словно это был снег. Каждое хлюпанье сопровождалось полетом светящихся брызг. Я шел словно по звездной пыли. Позади меня оставались фосфоресцирующие пятна. Когда лунное освещение пошло на убыль и уровень воды упал наполовину, обнажившиеся берега затонов обрели форму в обрамлении слабо тлеющего света. Люминесцирующие пятна то умирали, то оживали, и казалось, будто их зажигал и гасил своим дыханием пролетающий ветер.

Временами из глубины необозримого темного океана на берег выкатывался бурун, тоже горящий фосфором, — огромная волна — сочетание призрачного движения и мертвенного свечения. Расшибаясь о бар, волна рассыпала бледные искры пламени.

Странные вещи происходят здесь во время таких приливов. Фосфоресценция сама по себе разновидность жизни, иногда одноклеточной, порой бактериальной, и свечение, о котором я говорю, очевидно, принадлежало к последней. Стоит этому свету просочиться на пляж, как бактерии быстро проникают в ткани сотен тысяч песчаных мух, вечно жужжащих на окраине океана.

Примерно через час серенькие тельца этих кишащих amphipods, этих полезных, постоянно голодных морских санитаров (Orehestia agilis, Talarchestia megalophthalma), покрываются люминесцентными точечками. Точечки растут и объединяются до тех пор, пока муха не осветится целиком. Подобная световая атака — настоящая болезнь, инфекция. Когда в ту ночь я появился на пляже, процесс уже начался и светящиеся мошки, разлетаясь в стороны из-под ног, являли почти волшебное зрелище. Я с интересом наблюдал, как они переносились от кромки затонов на верхний пляж, постепенно бледнея по мере достижения полосы мирного лунного света, держащегося особняком от странного, ползучего сияния. Думаю, что эта инфекция смертельна для мух; по крайней мере я часто нахожу их неподвижно лежащими у самой воды; их огромные, словно фарфоровые, глаза и водянисто-серое тело — сплошной заряд живого огня.

Всю зиму я спал на кушетке в большой комнате, но с наступлением теплой погоды перебрался в спальню, которую до сих пор использовал как кладовую, то есть вернулся на свою старую, порядком заржавевшую кровать. Однако время от времени, подчиняясь странной прихоти, снова забирал постельные принадлежности в большую комнату и устраивался на кушетке. Мне нравится, что в этой комнате семь окон. Находясь там, чувствуешь себя на открытом воздухе. Моя кушетка стоит у фронтальных окон, и поэтому, не поднимая головы с подушки, я могу разглядывать море: наблюдать за проплывающими мимо огнями; звездами, зажигающимися над океаном; мигающими фонарями рыбачьих судов, стоящих на якоре; за белыми шапками бурунов, нарушающих спокойствие дюн неумолкаемым ревом.

С первых дней пребывания здесь мне не терпелось увидеть, как бушует гроза над этими дикими берегами. Гроза на Кейп-Коде — это буря. Я цитирую это слово, употребив в том самом смысле, какой в него вкладывал Шекспир. Оно означает у Шекспира гром и молнию. Истемская буря в этом смысле отвечает старому доброму духу елизаветинского времени. Когда школьник из Орлинса или Уэлфлита читает «Бурю» Шекспира, название пьесы означает для него то, что и для того человека из Стратфорда. В других местностях Америки понятие «буря» относится, кажется, ко всему на свете, начиная от торнадо и кончая метелью. Полагаю, что шекспировское понятие бури существует сейчас лишь в отдельных уголках Англии и на Кейп-Коде.

В ночь июньской бури я устроился на ночлег в большой комнате; окна были растворены, и с первым раскатом грома я открыл глаза. Когда я укладывался спать, было совсем тихо, но теперь сильный вест-норд-вест вливался в окна упругим потоком; когда я закрывал их, то увидел далеко на западе вспышку молнии. Я взглянул на часы — было начало второго; затем последовало ожидание в полнейшей темноте — долгие минуты, нарушаемые снова и снова раскатами грома, за которыми следовали интервалы тишины. В эти минуты я различал легкий плеск прибоя на берегу. Неожиданно небеса раскололись пополам, и все озарилось великолепной, сиренево-розовой молнией. Все семь окон вспыхнули неземным фиолетовым светом, и на какой-то миг я увидел огромные дюны, совершенно лишенные своих обычных теней; раздался невероятный грохот, совпавший с моментом угасания молнии, и его эхо покатилось куда-то вдаль, ослабевая вместе с торопливым возвращением темноты. Через несколько секунд пошел дождь, но так осторожно, будто получил чье-то соизволение. Послышался благословенный звук его ударов по крыше, крытой дранкой, — звук, обожаемый мной с детства. Мягкие шлепки по крыше сменились барабанной дробью, и вслед за этим раздалось журчание в водосточных трубах. Буря проносилась над Кейп-Кодом, поражая молниями древнюю землю, устремляясь в небо, нависшее над океаном.

Вспышки следовали одна за другой под шум дождя и тяжелые раскаты грома, не замирая до тех пор, пока эхо не повторит в точности его щедрые переборы, сотрясавшие стены. В ту ночь молния поразила несколько домов в Истеме. Мой одинокий мир, заполненный светом молний и дождем, являл непривычное зрелище. Я не разделяю бытующих страхов перед грозой, но в ту ночь, в первый и последний раз за год пребывания в дюнах, на меня навалились тоска одиночества и чувство оторванности от остального человечества. Помню, как я стоял посреди комнаты, наблюдая за происходящим. В одно мгновение вспышки молний обнажали извилистые протоки обширных неподвижных болот с зеркальной поверхностью, отливающей металлом. Подавленные неистовством бури большие дюны оцепенели, словно обратились в камень. Огненные стрелы возникали из тьмы и снова ныряли во мрак ночи, я почти осязал необъятность времени, тысячи его неисчислимых годовых циклов, прошедших с тех пор, как дюны-гиганты возникли из океана, лежащего ныне у их ног, и предстали перед ветром и сиянием дня.

Фантастические вещи обнаружились в океане. Прибитые дождем, укрытые от натиска западного ветра за полуостровом, прибрежные воды вели себя непривычно спокойно. Прилив взошел вверх по пляжу наполовину своей высоты, и длинные низкие параллели валов вырастали у самого берега, курчавились пеной, как и всегда разбиваясь о берег на протяженности многих пустынных миль, пронизанных дождем. Мощные трескучие вспышки, эти содрогания шторма, двигавшегося в открытое море, освещали каждую пядь берегов и равнины Атлантики.

Чернели только впадины меж бурунов, поскольку были укрыты от света высокими гребнями. Эффект получался драматический и отличался живописностью, потому что светящийся океан разрезали параллельные темные полосы, которые надвигались на берег, смешиваясь затем с белизной, когда волна пенно опрокидывалась на песок.

Когда буря миновала, высыпали звезды и я увидел небо и землю чисто вымытыми и освеженными.

Скорпион и Сатурн устраивались на небе поудобнее, но Юпитер только что миновал зенит и несколько потускнел на своем троне. Прилив низко стоял в болотных протоках, чайки начали давать знать о себе на гравийных отмелях и банках.

Прогуливаясь по берегу, я неожиданно поднял с гнезда певчего воробья. Птичка перелетела на крышу дома, ухватилась лапками за конек крыши и вопрошающе повернулась в мою сторону со своим «циип», односложным сигналом тревоги.

Затем она вернулась к гнезду и, окончательно оправившись, разразилась утренней песней.

Год у высокой воды

1

Если бы позволил объем книги, я бы написал главу, посвященную обонянию, потому что всю жизнь питаю особое пристрастие к распознаванию запахов. По-моему, люди излишне доверяют зрению. Мне нравятся добротные запахи: запах свежевспаханного поля в теплые утренние часы апреля после ночного дождя; пряный аромат дикой кейп-кодской гвоздики; благоухание сирени, сверкающей утренней росой; терпкий запах солончаковой травы, навеваемый с лугов на склоне летнего дня, и особый запах отлива.

Подумать только, каким зловонием вынуждены дышать люди нынешних поколений! Как только они согласились терпеть этот грязный, синюшный воздух?! В XVII столетии городской воздух, должно быть, ничем не отличался от деревенского; в наши дни городская атмосфера приемлема только для нового, синтезированного человека.

Английская традиция в основном отрицает запахи. По мнению англичан, человеческий нос следует считать неделикатным органом, и я не совсем убежден в том, что его использование не рассматривается как нечто чувственное. Наши литературные зарисовки, поэтические пейзажи, выставленные в галерее памяти, — вещи созерцательные. Французская словесность более снисходительна к носу; невозможно, пожалуй, прочитать и десятка строк из любого поэтического творения Франции, не встретив вездесущего parfum[18]. И в этом французы правы. Хотя глаз — властелин мироощущения человека, его главные эстетические ворота, процесс формирования эмоционального настроя или мимолетного явления земной поэзии — ритуал, и к его свершению могут соответственно призываться остальные чувства.

Ни одно из чувственных воспоминаний не обладает такой мощью, не распахивает так широко дверь во владения нашего мозга, как обоняние. Без него не может обойтись ни один почитатель дикого мира природы, равно как для наблюдения, так и ради собственного удовольствия. Мы обязаны содержать наши органы чувств в состоянии бодрости, здоровья и постоянной готовности. Если бы мы вели себя подобным образом всегда, было бы незачем создавать цивилизацию, грубо попирающую их, настолько грубо, что над нами замкнулся зловещий круг, где притупившиеся человеческие чувства проявляются все глуше и глуше.

Существует особая причина моей привязанности к этому обширному пляжу. Здесь я окружен миром, насыщенным неподдельным запахом природы, то есть целым набором острых, стойких и причудливых летучих привкусов и ароматов. Они ощущаются в полной мере, когда жара на время смягчается теплым дождем. Я изучил их настолько хорошо, что, проведи меня с завязанными глазами по пляжу, и тогда сумел бы определить, в какой его части нахожусь в данную минуту.

Над самой границей океана воздух всегда прохладный, можно сказать, холодный и слегка увлажненный водяной пылью, рождающейся в результате разрушения бурунов и непрерывного распада бессчетных пузырьков пены; мокрый песчаный скат источает прохладный смешанный запах пляжа и моря; буруны, прорвавшиеся к берегу дальше других, толкают перед собой массу этого аромата. Пройтись по песку около самой воды, когда ветер дует почти перпендикулярно берегу, временами меняя свое направление на один румб то в одну, то в другую сторону, — значит испытать уникальное ощущение. На расстоянии около двадцати футов от кромки воды вас окружают влажные тропические испарения, исходящие от горячего и мокрого песка; подойдите к воде — и, словно пройдя через дверь, тут же окажетесь на подворье сентября. В мгновение ока словно переносишься из Центральной Америки в штат Мэн.

Футах в сорока от отметки малой воды, на широкой и влажной восьмифутовой спине летнего бара, плоской, как стол, вас ожидают другие запахи. Здесь приливы набросали клубки, поблекшие жгуты и гирлянды океанской растительности: обыкновенной морской травы, скальной водоросли оливкового или буровато-зеленого цвета, морского салата с измятыми и изломанными листьями, съедобной красной водоросли, поблекшего морского мха и какие-то неизвестные мне слизистые, студенистые шнурки.

В жаркий полдень во время прилива они высыхают, так как состоят в основном из воды, и наполняют раскаленный воздух запахом растительного тлена и океана.

Я обожаю этот истинно природный аромат. Иногда мертвая рыбина, попавшая в западню прибоя, или, может быть, скат, свернувшийся в кольцо от жары, прибавляет к запаху увядающей растительности слабый душок гниения, однако это вовсе не запах разложения.

За пределами бара и сточных проток лежит абсолютно плоская территория, называемая мной верхним пляжем; она достигает подножия песчаного бастиона, совершенно лишенного тени.

Летом эта полоса берега редко заливается приливом. Здесь царствует приятный аромат горячего песка. Я нахожу укромный уголок, покрытый тенью от груды обломков, засыпанных в дюне, и беру пригоршню яркого сухого песка.

Медленно процеживаю его сквозь пальцы, ощущаю, как от жаркой струйки исходит тонкий и острый кремнистый запах. Здесь тоже попадаются водоросли — дары океана, намытые сизигийным[19] приливом еще в прошлом месяце. На жаре, при полном отсутствии тени их листья и воздушные мешочки в форме сердечек потемнели до цвета йода. Обработанная раскаленным песком, эта листва лишилась запаха, однако первый же ливень снова разбудит благоухание.

Холодное дыхание океана, сдобренное испарениями пляжной растительности, высыхающей под солнцем, и жарким, острым ароматом песка, — вот запах пляжа в разгар лета.

2

В моем открытом безлесном мире год словно вступил в фазу полной воды. Денно и нощно девятые сутки дует юго-западный ветер, протекая над Кейп-Кодом с неутомимой настойчивостью блуждающей реки. Солнце, медленно сходящее на алтарь года, задерживается на его ступеньках — летних месяцах, словно совершая обряд. Это диск всепожирающего пламени.

В жаркие дни над пляжем колеблются горячие испарения, под воздействием ветра наклонно поднимающиеся от земли в сторону океана; синяя дымка ползет в глубь полуострова, нависая над зарослями вереска и ширью болот; она словно размывает детали ландшафта, придавая ему вид бесформенной массы.

Днем в дюнах иногда жарче, чем в Истеме, так как блестящий, обнаженный песок отражает солнечные лучи; ночи в дюнах всегда холоднее. Посреди этих песков, исхоженных солнцем, обдуваемых ветрами болот и прохладного океана, «Полубак» почти ничем не отличается от корабля, плывущего в открытом море.

Дюнный воздух пахнет песком, океаном и солнцем. На вершинах холмов зеленая сочная трава достигла предельной высоты, и ее семенные султаны зелено-соломенного цвета торчат из гущи высохших прошлогодних копий. Кончики некоторых листочков мечены оранжевыми пятнышками зрелости, и тонкие нити увядания расходятся от них по краям. Травы солончаковых лугов уже плодоносят; по-летнему зеленые равнины местами запестрели желтоватыми заплатами На склонах дюн песок успокоился, словно запутавшись в траве; на оголенных площадках он тоже лежит неподвижно, будто там его удерживает солнце. Когда дождя нет неделю-другую и косые языки солнечного огня ложатся тяжким бременем на склоны дюн, горячий песок, устилающий тропинку, сбегающую от «Полубака» вниз, становится настолько сыпучим, что ступаешь по нему, как по глубокому снегу.

Зимнее море подобно зеркалу, висящему в холодном, сумрачном помещении; море летом — зеркало в ярко освещенной комнате. Свет настолько обилен, а зеркало настолько обширно, что день отражается в нем целиком. Там фокусируется цветовая гамма суток: сумерки и восход солнца, тени облаков и их отражения, оловянное небо накануне дождя, жгучий синий простор, откуда начисто выметены облака. Свет пронизывает океан, и немного тепла поглощают волны. Они сверкают на солнце, но обжигают холодом.

Вот теперь в обладание землей вступают насекомые. В разгар дня, когда вялый ветерок чуть тянет с болот, мир дюн напоминает тропики. Песок кишит насекомыми.

В такие дни повсюду жужжат слепни Tabanus costalis и жалят, словно колют кинжалами; мириады песчаных комаров «мокрецов» скапливаются на южных склонах дюн, высушенных солнцем; мухи-утюги и множество неизвестных микроскопических тварей бросаются в атаку. Приходится либо сидеть дома, либо искать убежища у самой кромки воды.

Благодаря ветру, прохладе и водяной пыли нижний пляж обычно свободен от насекомых-кровопийц, хотя ядовитый табанид, обретающий силу в конце августа, может сильно испортить настроение. По крайней мере до сих пор я отметил только два случая появления тропических визитеров. Ограждая меня от чрезмерного количества слепней, сами дюны в эти дни вполне пригодны для обитания, как и все пространство внешнего пляжа. Более того, ветер спасает меня от москитов.

Появились муравьи, и верхний пляж покрылся возведенными ими бугорками. Я наблюдаю, как эти красно-коричневые создания бегают взад и вперед, появляясь из-под засыпанных трав. Рядом с таким бугорком мелкий песок испещрен их следами. Весь верхний пляж стал ареной напряженной миниатюрной жизни; там прорыты туннели и шахты, повсюду вставлены двери.

Пляжная саранча, совсем крохотная в июне, выросла до нормальных размеров и обрела голос. То тут, то там в дюнах появляются всевозможные бабочки, сбившиеся с курса и унесенные к берегу океана западным ветром. Когда я переворачиваю гнилушки, лежащие на берегу, или бреду лугом по колее, оставленной колесом, оттуда выскакивают сверчки и немедленно исчезают в траве.

На открытых пространствах дюн, по соседству с жидкой травяной порослью, я нахожу глубокие, в палец толщиной, шахты, прорытые пауками. На глубине одного фута в прохладном песке живет черная самка; раскопайте норку — и вы найдете там волосатый паучий шарик.

В летние месяцы «леди» не покидает своей пещерки, однако с наступлением осени снова выходит на поверхность, торопливо пробегая под стеблями дюнной травы. — черная, быстрая и страшная. Самец песчаного цвета имеет меньший размер и встречается повсюду.

Однажды ночью под луной я заметил одного из пауков на берегу. Он куда-то спешил. Сначала я принял его за краба. Там же чуть позже я нашел у самой кромки воды крохотную жабу песочного цвета и подумал: не ради ли пляжных мух появилась она здесь?

Июньские жуки Lachnosterna areuta с громким стуком ударяют в мои стекла и, нудно гудя, прилипают к ним. Но стоит открыть дверь, как с полдюжины этих тварей атакуют настольную лампу и падают в изнеможении на скатерть На всхолмленных песчаных склонах черные осы-одиночки выбираются из норок; как тени, проносятся мимо гигантские стрекозы.

Пляжный горошек, растущий где попало, в полном цвету. Западный ветер обдувает травы и уносится дальше, покрывая морщинами гладь океана. Душные облака недвижно повисают над материком, их дальние края теряются в дымке. Зной брызжет через край. Так сгорает год…

3

Я говорил уже, что в апреле — мае на полуострове остается мало птиц. Одно время неприхотливые к погоде серебристые чайки казались единственными птицами, словно нарочно оставленными здесь ради меня Причем многие из них были не взрослыми экземплярами, так как только начинали менять коричневое «юношеское» оперение на серовато-белый «взрослый» наряд. Однажды туманным утром в конце мая я увидел пляж, переполненный этими птицами. В ту ночь на берег выбросились косяки мерлузы и чайки слетелись на пиршество. Когда им попадались еще живые рыбины, находка считалась особенно ценной, и я видел, как некоторые чайки защищали такие лакомства от запоздавших гостей, вообразивших себя сотрапезниками, да еще демонстрируя свою силу при помощи крыльев и угрожающих криков. Множество чаек расселось в длинном «сенаторском» ряду на возвышенной части пляжа, повернувшись клювами в сторону океана.

Оперение птиц, достигающих зрелости, отличается всевозможными коричневыми и белыми оттенками, некоторые бывают сплошь коричневыми, но словно испачканными мелом, другие — пестрыми, как куры, а иные отличаются серовато-меловым цветом и испещрены бурыми крапинками. Линька серебристых чаек — довольно сложное явление. Она бывает весенней и осенней, частичной и вторичной, когда птицы одеваются в брачный наряд. Только достигнув трехлетнего возраста (а иногда и позже), чайка обрежет полное брачное оперение и расцветку взрослой птицы.

Но утрам ритмический шорох и всплески летнего моря первыми долетают до слуха, становясь частицей моего пробуждающегося сознания; затем я слышу постукивание крохотных лапок по крыше над головой и жизнерадостные нотки воробьиной песни. Эти воробьи — настоящие хористы дюн. Я наслаждаюсь их щебетанием с утра до вечера, так как одна парочка свила гнездо на морском склоне моей дюны в запыленном кусте. «Полубак» же они используют как вышку для обозрения окружающего мира. Усаживаясь на конек моей крыши, они воспевают жизнь с похвальной настойчивостью.

У этого воробья две песни — брачная ария и обычный будничный мотив; они исполняют первую арию, когда строят гнезда и несут яйца, вторую — начиная с конца медового месяца и до наступления всеобщего молчания В этом году я был поражен внезапностью перемены мотива Первого июля в полдень я еще слышал, как птицы распевают арию № 1; утром второго они открыли партитуру на странице с арией № 2. Обе песни похожи по музыкальной форме, однако первая скорее напоминает трель.

Распахнув дверь навстречу дюнам, утреннему морю и просторному пляжу, меченному за ночь следами патрульных, я обнаруживаю, что дом атакован ласточками. Они подхватывают на лету мошек, еще не сбросивших оцепенения после ночи, проведенной на голой гальке. Взглянув на север и юг от дома, я увидел, что ласточки были всюду.

Созревающие травы блестят в раннем утреннем освещении, грациозные птицы проносятся почти вплотную к земле. Большинство из них — береговые ласточки Riparia riparia, однако я часто вижу амбарных ласточек Hirundo erythrogastra. Древесные ласточки Iridoprocne bicolor тоже мелькают в общей толпе. В начале восьмого птицы рассеиваются.

В течение дня над дюнами можно увидеть одинокую птицу, залетевшую подкормиться, но массовое нашествие случается лишь по утрам. Береговые ласточки (с беловатым брюшком и темной поперечной полосой на груди) гнездятся севернее Нозета в глинистых пластах обрывистого берега; древесные и амбарные ласточки живут в глубине полуострова, устраиваясь поближе к фермам. Говорят, что береговые ласточки гнездятся и в дюнах. Однако я ни разу не встречал их гнезд, устроенных в сыпучем песке; впрочем, птицы способны и на это. Время от времени приходится изумляться той легкости, с какой животные и пернатые используют песок, словно это обыкновенный грунт. Недавно на вершине большой дюны я видел, как кроты умудрились изрыть песок туннелями глубиной до шести-семи футов.

Обыкновенная морская ласточка Sterna hirundo, называемая на Кейп-Коде макрелевой чайкой, — хозяйка пляжа в светлое время суток. Здесь обитают три-четыре тысячи таких чаек; они строят гнезда на естественных площадках, усыпанных гравием, посреди заболоченных островов в районе Орлинса. Днем я слежу, как они пролетают мимо моих окон, используя попутный воздушный поток или сражаясь со встречным бризом. Они начинают носиться вдоль бурунов задолго до захода солнца — белые птицы, летящие на фоне порозовевшего неба и океана, отливающего ночной синевой. Они мелькают словно маленькие призраки. Бывают дни, когда я живу посреди крылатого облака, звенящего от птичьего гомона. Sterna hirundo — обыкновенная морская ласточка (кое-кто называет ее морской ласточкой Уилсона) — очень изящная птица. Она окрашена в белый и жемчужно-серый цвета, ее крылья изогнуты, а длина достигает тринадцати−шестнадцати дюймов. Птица знаменита черным капюшоном, кораллово-оранжевым клювом, черным на самом кончике, и яркими красно-оранжевыми ногами и лапками. Если верить моему слуху, ее крик напоминает карканье, сопровождаемое пронзительным скрипом. Каким бы грубым это звук ни был, он не режет слуха, потому что отличается глубокими эмоциональными модуляциями. Недавно, совершая прогулку на юг, я дошел до того места, где ласточки-родители пересекали песчаный бар, возвращаясь с добычей в свои жилища. Завидев сородичей и своих желторотых, они разражались криками, трогательно выражавшими стихийную, грубоватую родительскую нежность. В прошлый понедельник утром, когда я, сидя у окна, что-то писал, до моего слуха донесся непривычный крик морской ласточки. Выглянув из окна, я увидел птицу, преследовавшую самку болотного ястреба, о чьих визитах я уже говорил. Я слышал впервые боевой клич морской ласточки. «Ке-ке-ке-асу», — вопила она. В этом грубом, трубном крике звучали гнев и тревога. Крупная птица хлопала крыльями, словно они были сделаны из бумаги (опускаясь вплотную к земле, ястреб иногда машет крыльями на манер бабочки), и не издавала ни звука. Она медленно снизилась и, раскинув крылья, отдыхала долгие полминуты на дне песчаной впадины, усыпанной ракушками, в каких-то сорока футах позади «Полубака». Сидя на земле совершенно неподвижно, ястреб представлял собой отличную мишень. Не переставая браниться, морская ласточка преследовала врага до самой земли, затем взмыла в небо, откуда принялась пикировать на ястреба, как при рыбной ловле. Тот продолжал сидеть не двигаясь. Это была невероятная сцена. Выравнивая полет лишь над самой головой ястреба, ласточка взмывала вверх и ныряла снова. После третьего пике ястреб поднялся в воздух и полетел над самым дном впадины. Сражение переместилось в дюны, и последнее, что я видел, было поспешное отступление ястреба, уже избавившегося от преследования, в сторону болот.

Наблюдая за ястребом, пережидавшим злобное нападение, как бы сидя на корточках в песчаном углублении, и серой морской ласточкой, я вспомнил изображения птиц и животных в Древнем Египте. Этот ястреб в лощине напоминал Хоруса[20] древних египтян — та же поза, скрытая ярость, величие. Чем дольше я живу здесь, наблюдая за птицами и животными, тем больше восхищаюсь творениями художников древности, которые тысячи лет назад чертили, живописали, творили из камня в удушливой тишине фараонских гробниц, изображая на их стенах нильских уток, домашний скот, проходящий по деревенской улице, солнечных грифов, змей и шакалов. На мой взгляд, никакие иные изображения птиц и животных не могут сравниться с работами тех мастеров. Меня восхищает не тщательность рисунка или его живописные достоинства (хотя древние египтяне копировали модель очень точно), я поражаюсь уникальности изображения, обобщенности образа птиц и животных того или иного вида. Это качество рисунков Древнего Египта наиболее ярко проявляется в изображениях птиц. Ястреб, высеченный в гранитной стене храма, несет типичные черты всех ястребов. Более того, в этих древних творениях животные не наделены человеческими чертами. Они отвлечены, погружены в свои заботы, отчуждены, как и подобает обитателям первичного мира.

Морские ласточки — эти мелкие чайки — чувствуют себя настолько полновластными хозяевами пляжа, что не прочь прогнать вторгшегося туда человека. Они набрасываются на меня во время моих прогулок в Нозет. Три ласточки напали около двух часов пополудни, когда я шел на север, тяжело ступая по горячему, сыпучему песку. Больно и смешно чувствовать себя затравленным птицами. Они гнались за мной по пятам вдоль пляжа, немедленно повисая в воздухе, стоило мне остановиться, и по-рыбьи вибрировали хвостовым оперением, скроенным, как у обыкновенных ласточек. Примерно каждые полминуты одна из этой тройки забиралась повыше, футов на двадцать — тридцать, заходила мне в тыл, пританцовывала в воздухе секунду-другую, а затем падала вниз с раздраженным криком. Атака заканчивалась стремительным взлетом чуть ли не в футе от моей головы. Птицы подняли такой шум, что создавалось впечатление, будто меня застали за кражей яиц из их собственных гнезд. В действительности я находился на расстоянии нескольких миль от их колонии. Тот, кто отваживается потревожить морских ласточек на их гнездах, подвергается немедленному нападению дюжин птиц, как я это описал, а иногда может испытать силу ударов их энергичных клювов. Я подозреваю, что та ястребиха собиралась совершить рейд по чаячьим гнездам. Впрочем, мадам ястребиха, вероятно, тоже высиживала яйца, потому что появлялась в дюнах довольно редко с тех пор, как однажды весной прекратила свои дневные набеги.

В середине лета морские ласточки чувствуют себя особенно хорошо. Приступив к высиживанию птенцов, с подходом рыбы они только тем и занимались, что носились между морем и гнездами. Когда я распахивал дверь на заре, ласточки уже проносились мимо «Полубака» или летали на высоте двадцати−тридцати футов над курчавыми волнами, спешащими к берегу. Час за часом птицы следовали двумя встречными потоками: одни направлялись на рыбную ловлю, другие возвращались с уловом домой. Так без конца, тысячами в час, когда рыба обильна и находится «под рукой». Каждая возвращающаяся птица, за редким исключением, несла серебристую рыбку, ухватив ее клювом поперек туловища. Но в отличие от вороны из хорошо известной басни морская ласточка продолжает кричать, не выпуская добычу.

Подавляющее большинство этих птиц — самцы, добывающие пропитание для своих подруг или новорожденных. Обычно улов состоит из трех-четырехдюймовых угрей, но иногда можно увидеть птицу, сгибающуюся в полете под тяжестью молодой макрели. Порой появляется чайка, ухитрившаяся схватить клювом двух угрей сразу.

Неделю назад днем, в начале третьего, все птицы кинулись со всех сторон в полосу прибоя. Скаты снова устроили облаву на племя угрей. Стояла высокая вода; волны набирали силу, и самые мощные из них сотрясали пляж. Птицы падали дождем сквозь толщу прозрачного воздуха в причудливые гребни, подвижные зеленые склоны зыби, в толчею белого кипения, перемешивавшего желтый песок. Они атаковали добычу — стремительную, как стрелы. Воздух был иссечен крыльями и пронзен страстными, голодными, резкими криками. Птицы ныряли, словно свинцовые грузила, поднимая водяные фонтанчики. Встревоженная рыба перемещалась на юг, и ласточки следовали за ней; через час я увидел уже с помощью бинокля, что ловля продолжается севернее и мористее отмелей.

Пернатые пираты — поморники Stercorurius pomarinus, Stercorarius parasiticus, очевидно, не интересуются истемскими птицами. Только однажды я видел поморника на истемском берегу; этот одиночка пролетел мимо моего дома еще в сентябре. Однако соседи говорят, что поморники довольно многочисленны в заливе и там преследуют морских ласточек, занимающихся рыбной ловлей мористее Билинсгейта.

Почти ежедневно в самую жару, наступающую вслед за полуденным приливом, я спускаюсь к нижнему пляжу и ложусь на песок, закрывая глаза рукой.

На днях ради озорства я резко вскинул руку навстречу морской ласточке, которая пролетала мимо, возвращаясь на гнездовье (они проносятся на высоте не более тридцати футов), и, к моему изумлению и восторгу, это создание обратило на меня внимание — чайка нырнула вниз и несколько секунд парила над моей головой в каких-то десяти футах от вытянутой руки. Тогда я заметил, что ее белый «подшерсток» имеет розоватый оттенок. Это была розовая морская ласточка Sterna doudalli. Я пошевелил пальцами, и птица ответила возмущенным криком, выражавшим удивление. Затем она улетела, и инцидент был исчерпан. В этом году великое множество смеющихся чаек Larus atricilla сопровождали морских ласточек на рыбную ловлю. Дюжина-другая этих птиц всегда держится особняком в гуще ласточек, совершая с ними совместные перелеты.

Самая примечательная история, связанная с пернатыми, произошла с самыми мелкими морскими ласточками Sterna antillarum. Однажды ранним июньским утром, когда мне случилось проходить мимо большой дюны, неожиданно появилась стайка этих птичек. Они подлетели ко мне и закружились над головой, жалуясь и ругаясь. К моей великой радости, они оказались самыми мелкими особями из породы морских ласточек, так называемыми «чайками-синичками». Они очень редкие гости на этом прибрежье и, возможно, самые прелестные и грациозные создания из числа летних океанских птиц. Миниатюрная морская ласточка «крошка» едва ли крупнее обыкновенной ласточки. Ее можно узнать по светло-серому оперению, яркому лимонно-желтому клюву и тонким оранжево-желтым ножкам.

Птицы гнездились у подножия большой дюны, и я нарушил их мир и спокойствие. Они кружили надо мной в великолепном утреннем освещении, издавая одиночные встревоженные попискивания или целые серии стаккато. Я приблизился к гнездам.

Жилище такой птицы — довольно своеобразное сооружение. Это не что иное, как вмятина в грунте, иногда едва приметная, посреди совершенно голого, пустынного пляжа. «Строительство гнезд на открытом песке, — пишет орнитолог Форбиш, — занимает немного времени. Птица приземляется, слегка припадает к грунту и начинает работать ногами с такой быстротой, что они сливаются в расплывчатое пятно; песок летит во все стороны, потому что птица вращается вокруг своей оси. Затем ласточка приседает еще ниже и сглаживает неровности ямки, поворачиваясь всем тельцем в разные стороны».

Я затерял обрывок бумаги, где нацарапал число гнезд, найденных в то утро; думаю, их было двадцать−двадцать пять. Яйца лежали в каждом гнезде — по два, по три, и только однажды я насчитал четыре яичка. Описать расцветку их скорлупы довольно трудно, потому что существует множество вариаций; может быть, мне удастся дать некоторое представление об этом, если скажу, что они были окрашены под цвет пляжа, но обладали голубовато-зеленым оттенком и крапинками фиолетово-бурого или лавандового цвета. Однако меня интересовали не сами яйца, а то мастерство, с каким птицы украсили гнезда камешками и осколками ракушек.

«Крошки» подбирают на пляже плоские осколки морских ракушек размером не более человеческого ногтя и обкладывают ими кромку чаши гнезда, подгоняя эти кусочки так плотно, словно выкладывают мозаичное панно. В течение двух недель я наблюдал за «крошками» и их гнездами, принимая все меры предосторожности для того, чтобы не потревожить птиц, высиживающих яйца. Однако стоило мне пройти между их колонией и полосой прибоя, как они поднимались в воздух. Когда я прогуливался вместе с патрульными на юг, до меня доносились их одиночные тревожные крики из глубины звездной ночной темноты.

В конце июня неожиданно налетел норд-ост. Это был ночной шторм. Я развел небольшой огонь в камине, написал несколько писем и сидел, вслушиваясь в завывание ветра и взрывы дождя. Всю ночь, а это была хлопотливая, почти бессонная ночь, я думал о «крошках». Я чувствовал себя так, будто в эти минуты сам находился на диком пляже, совершенно лишенном укрытий, в то время как над головой проносился свирепый шторм, а дождь лил как из ведра.

Я открывал дверь и всматривался в непроницаемую мокрую тьму, но слышал только могучий рев океана.

Шторм и прилив начали убывать одновременно, когда я проснулся часов в пять утра, однако продолжал дуть сильный ветер, и вяло моросил дождь. У подножия большой дюны я застал полное разорение. Прилив подмел пляж начисто. Не сохранилось ни единого гнезда или хотя бы следов обитания птиц. Сами они исчезли. В тот же день, немного позднее, к югу от большой дюны я нашел осколки голубовато-зеленой яичной скорлупы и комок свежих водорослей. Куда подевались птицы — не знаю. Возможно, они переселились в более спокойное место, чтобы начать все заново.

«Боже! — спохватился я по дороге домой. — А как же мои воробьи?»

Я поспешил к кусту, ступая босыми ногами по мокрой траве. Песок заметно переместился за прошедшую ночь. Он полз по склонам дюн, смешиваясь с дождем. Куст почти занесло. Это был уже не куст, а пучок отдельно торчащих ветвей. Когда я приблизился, то увидел сквозь пелену дождя мадам воробьиху, проглядывавшую сквозь листву. Песок подобрался к гнезду; листья, укрывавшие его, были изодраны в клочья, но птичка продолжала сидеть, несмотря ни на что, исполненная решимости и сознания долга. Она таки вывела потомство, заслужив это, и однажды в июле всем семейством переселилась в дюны.

Я должен дописать несколько строк о моих осенних наблюдениях, чтобы рассказать о последнем в этом году сборище морских ласточек. Это было незабываемое зрелище. В августе птицы словно вымерли.

К первому сентября я начал думать, что они улетели. Затем произошло неожиданное.

В субботу третьего сентября меня навестили друзья; когда они собрались уходить, я открыл дверь «Полубака» и увидел, что воздух над дюнами побелел, словно во время снегопада, от обилия молодых ласточек. День был погожий, и послеполуденное освещение мягко отливало розоватой позолотой. Солнцу предстояло закатиться примерно через час, и в высоком золотистом просторе мириады птиц плыли или кружились, словно осенние листочки. Птицы были видны на целые мили вокруг. Это столпотворение заслоняло небо минут двадцать или даже полчаса, и за все это время я не слышал ни единого звука.

В конце концов сборище рассеялось, отступив на юг, в глубину полуострова.

Очевидно, некий неведомый импульс неожиданно воздействовал на всех птиц, разом проникнув в их оперенные грудки, и повел по воздуху к дюнам. Откуда снизошло это повеление? Как сумело оно вдохнуть сознание единства цели в тысячи птичьих сердечек? Зрелище напоминало роение пчел. Это был импульс миграции.

В этот день птицы забрались в небо выше обычного, и, видимо, большинство летунов состояло из молодняка, родившегося в этом году. Настоящее вознесение на небо во славу молодости! Таким оказалось прощальное появление морских ласточек.

Наступил конец августа; день за днем, все чаще и чаще я замечаю сухопутных птиц. Их число растет. Все лето я встречал на берегу болотных серых куликов и «кольцешеек», но в начале сезона эти птицы — довольно редкое явление и могут не появляться целыми сутками. Первые крупные стаи прибыли с севера примерно в середине июля Мне запомнилось их появление. Четверо суток, показавшихся мне вечностью, сильный юго-западный ветер лавиной проносился над лагуной и спешил дальше, в подернутый дымкой открытый океан. На пятое утро, перед самым рассветом, ветер утих; наступили спокойствие и тишина; между девятью и десятью часами потянул легкий восточный бриз. В этот день пляж почернел от птиц, в основном «кольцешеек» или песочников. Устойчивый зюйд-вест, вероятно, сдерживал, словно дамбой, поток миграции. Первые стаи напоминали бродячие толпы. Прогулявшись до Нозета после двух часов дня, я, должно быть, вспугнул по пути не менее трех-четырех тысяч птиц.

По мере того как я приближался, стая за стаей взлетали в воздух в поисках более безопасного места. Менее многочисленные стаи вели себя так, будто ими руководил медиум: набирали высоту, кружили в воздухе и приземлялись как по команде. Затем эти стаи рассеивались, дробясь на блуждающие группы.

В конце августа мои дикие утки вывели потомство и начали возвращаться на болота сотнями. В течение мая, июня и первой половины июля, когда мне доводилось бродить ночами по этим низинам, до меня не доносилось ни звука. Теперь же, выходя из дому, чтобы просигналить первому патрульному, идущему на юг в половине десятого, я слышу, как с темных равнин долетает осторожное, предупреждающее кряканье. Болота снова наполнились жизнью, и крупное солнце смещается на юг над зеленеющими верхушками деревьев и зарослями бурого вереска.

Жизнь качественно изменилась: если в пылу весны она была интимной частной, то к середине лета стала общественной. Возбужденные пламенем весны, стаи распадаются на особи, подчиненные могучему инстинкту продолжения рода. Даже птицы, предрасположенные к групповому, или стайному, существованию, выступают как индивидуумы. По мере подрастания потомства и объединения возрождающейся группы жизнь снова обретает общественный ритм. Плоть была сломлена — принесена в жертву, как было угодно богам собственным и посторонним.

4

На днях мне довелось наблюдать за молодым купальщиком. Парень был не старше двадцати двух лет, а ростом — не менее шести футов при великолепном сложении. Когда пловец раздевался, я догадался, что он купается с начала сезона, так как его тело было покрыто загаром шоколадного цвета. Стоя на склоне пляжа в ползущих языках пены, он готовился к прыжку. Сгруппировавшись, как это делают все ныряльщики, он выждал удобный момент и кинулся головой вперед навстречу громоздящейся стене буруна, описав плавную дугу в воздухе. Он повторял прыжок снова и снова, всякий раз появляясь с противоположной стороны волны, озираясь разъеденными солью глазами, потряхивая головой и улыбаясь. Это было увлекательное зрелище: прибой, накатывающий на необъятный дикий мир, великолепное, симметричное, сильное человеческое тело; изумительный полет с вытянутыми вперед руками и сведенными вместе ногами; энергичные взмахи рук и ритмичная демонстрация загорелых и мощных плеч, когда пловец появлялся на поверхности. Наблюдая за этим великолепным, абсолютно раскованным представителем рода людского, так естественно вписавшимся в картину природы, я не мог не задуматься над тайной ни с чем не сравнимого по богатству и разнообразию ритмов человеческого тела. Причем неважно, прекрасно оно или деградировано до состояния жалкого безобразия. Бедное человеческое тело! В наши дни кое-кто жалуется, что мы слишком часто видим друг друга. Я же думаю, что нет необходимости бояться, когда представляется возможность лишний раз полюбоваться красивым человеком — мужчиной или женщиной. Я радуюсь человеческой красоте. Это помогает почувствовать своего рода почтение к человечеству (увы, как редко такое случается!). Согласитесь, что надо ценить те душевные настроения, которые обращают доброе внимание на наш трагический и заблудший род.

Мой пловец отправился своей дорогой, а я из чистого любопытства сорвал верхушку дюнного золотарника и обнаружил на дне кокона из свернутых листьев завязь позднего осеннего цветка.

Над дюнами встает Орион

1

Итак, август подошел к концу. Последние сутки этого месяца завершились такой светлой и тихой ночью, что на меня нашел стих устроиться на ночлег под звездами на открытом пляже.

Случаются летние ночи, когда темнота и отлив умиротворяют вселенский ветер.

Эта ночь как раз отличалась подобной безмятежностью и совершенно чистым, безоблачным небом.

К югу от моего дома, между крутым крылом дюны и стеной плато, к морю выходит лощина, и я направился в это укромное местечко, неся на плече одеяло, свернутое по-матросски.

При свете звезд лощина выглядела значительно чернее необъятного пустынного пляжа, и ее дно сохраняло тепло щедрого дня.

Я заснул не сразу, часто пробуждаясь, как это бывает со всяким, кто ночует на открытом воздухе. Смутно темневшие стены дюн, окружавших меня, источали приятный запах песка; не было слышно ни звука; травы, располагавшиеся разомкнутым кругом над головой, стояли неподвижно, словно предметы, расставленные внутри человеческого жилища. Проснувшись через несколько часов, я почувствовал, что стало холоднее, и услышал негромкий, нарастающий шум волн. Была еще ночь. Сон пропал; упустив его, я собрал постель и поплелся на пляж. На востоке в посветлевшее небо из объятий темноты, сгустившейся на грани ночи и океана, поднимались две крупные звезды: Бетельгейзе и Беллатрикс — плечи созвездия Орион. Пришла осень, и созвездие-гигант снова встало у порога дня убывающего года, спрятав свой пояс за валом облаков, утопив ноги в глубинах пространства и отдаленных водах океана.

Мой годовой цикл на пляже завершился, наступила пора затворить за собой дверь. Наблюдая крупное солнце, я вспомнил то время, когда видел его таким в последний раз; это было весной, в апреле; оно угасало над вересковыми зарослями в блеске собственных лучей, скрываясь за горизонтом. Я любовался им, как и тогда, когда оно искрилось вдали над унылым декабрьским океаном, отливавшим железом. В эти дни Охотник[21] снова поднялся над горизонтом, для того чтобы прогнать лето и дать сигнал осени. Я стал свидетелем свершения ритуала солнца, приобщился к стихии. Призраки памяти начали обретать форму. Я снова упивался зрелищем жестокого шторма с дождем и снегом, косо секущим травы при жидком, едва сочащемся лунном свете; видел сине-белый всплеск огромного океанского вала на внешнем баре; лебедей в высоком октябрьском небе; несравненных морских ласточек, неистово кружащих над дюнами на закате дня; мощные скопища — облака перелетных птиц; одинокого орла в синеве. После многих дней, проведенных в изучении этого таинственного стороннего мира, мной, как никогда, овладели чувства благоговения и благодарности.

Я словно позабыл про остальные эмоции. Это случилось внезапно, и в то же мгновение пространство и тишина сомкнулись над жизнью. Время снова ширилось, словно облако, и вскоре звезды поблекли над океаном, таким же темным, как и в ту памятную для меня ночь.

За время, истекшее с того сентябрьского утра, мне часто задавали вопрос: какой образ природы складывается после года, прожитого столь необычно? Я отвечал, что главное впечатление — ощущение непрерывности процесса созидания на земле; в наши дни творческие силы природы по-прежнему велики и активны, и завтрашнее утро будет таким же плодотворным, как любое утро в мире природы. Созидание здесь, с нами. Как бы близко ни стоял человек к пышному зрелищу сотворения, какой бы значимой ни была его роль в этом бесконечном, чудесном промысле, любое, даже длительное, созерцание природы всего лишь момент откровения, отдельная нота, выхваченная из громовой симфонии, звучащей в еще непознанной нами необъятности пространства и времени. Постижение невозможно без поэзии, равно как и без науки. Без восторженного почитания так же немыслимо жить, как и без радости.

«А как же сама природа, — спросите вы, — эта безжалостная, жестокая машина с «клыками, обагренными кровью»?» Что ж, она не настолько похожа на машину, как вам кажется. Что касается «клыков, обагренных кровью», эта фраза или ее вариации говорят мне о том, что прохожий всего-навсего почерпнул знание жизни из книги. Верно то, что в природе много сурового. Однако остерегайтесь оценивать природу мерками модных суждений. Ожидать от природы соответствия нашим критериям так же трудно, как и желать, чтобы она вошла в дом и присела на стул. Хозяйство природы, ее весы, разновески, оценки быстротекущей жизни — необыкновенное чудо, обладающее собственной этикой. Живите природой, и вскоре вы убедитесь в том, что она не является камерой пыток, несмотря на некоторые несвойственные человеку ритмы. Рассказывая это, я не перестаю думать о своих любимцах — птицах Большого пляжа, об их жажде жизни и красоте. Все же, если в вашу душу закрадываются опасения, вспомните, что природа держит в запасе нежданные бесценные милости.

Каким бы ни было ваше личное мнение о сущности человека, знайте: оно ценно только тогда, когда является отражением его связи с природой. Человеческая жизнь, часто сравниваемая со спектаклем, справедливее всего — ритуал. Такие древние категории, как достоинство, красота и сопутствующая им поэзия, суть производные от таинства и великолепия мира.

Уважайте Землю — дорожите достоинством человека. Прильните к ней, как к согревающему огню.

Тому, кто любит Землю, не боясь распахнуть ей навстречу сердце, она дарит частицу собственных сил, наделяя неизмеряемым пульсом неведомой жизни. Поклонитесь Земле.

Любите и почитайте ее равнины, холмы и моря; отдыхайте душой в ее пустынных уголках. Дары жизни идут от Земли и общедоступны.

Это пение птиц на заре, Орион и Большая Медведица, закат солнца над океаном…

Примечания

1

Перевод В. Н. Кондракова.

2

Зюйд-тен-ост — один румб от зюйда к осту, то есть 168 3/4 градуса.

3

Полубак примерно до середины XX века служил жильем для матросов.

4

Бичкомбер — моряк, предпочитающий не ходить в море, живущий за счет приятелей или случайными заработками.

5

Diminuendo — постепенное ослабление силы звучания.

6

Систолы и диастолы — фазы сердечного цикла. Систолы — сокращения сердца, диастолы — расслабления сердца.

7

Волюта (архит.) — скульптурное украшение, состоящее из завитка в виде спирали с кружком (глазком) в центре. Завиток капители ионической колонны.

8

Дори — рыбацкая лодка, характерная для побережья Новой Англии.

9

Спасательная беседка — устройство, состоящее из поплавка в виде спасательного круга с приделанными снизу парусиновыми штанами-бриджами.

10

Лючина — трюмная крышка.

11

Tabula rasa — чистая доска гладкая поверхность.

12

Фальшфейер — морское сигнальное устройство наподобие бенгальского огня.

13

Анкерок — шлюпочный бочонок для пресной воды.

14

Сэмюэль Шамилен (1567–1635) — французский исследователь Канады.

15

Генри Торо (1817–1862) — американский натуралист и писатель.

16

Великая война — первая мировая война.

17

Уинтроп-младший — Джон Уинтроп (1606−1676) — английский губернатор американских колоний.

18

Parfum (франц.) — аромат, благоухание.

19

Сизигийный прилив — наибольший прилив когда Солнце и Луна кульминируют одновременно, то есть в сизигии (в новолуние и полнолуние), и приливообразующие силы Луны и Солнца действуют по одном) направлению (Прим. ред.).

20

Хорус — древнеегипетский бог Дня с головой ястреба.

21

Охотник — созвездие Орион.

Content

Генри Бестон
Домик на краю земли

В союзе разума и сердца

Пляж

Осень, океан и птицы

Одержимая волна

Середина зимы

Зимние посетители

Фонари на пляже

Весенняя прогулка в глубь полуострова

Ночь на Большом пляже

Год у высокой воды

Над дюнами встает Орион

Примечания