Рейчел Уорд

Числа. Бесконечность

Февраль 2029 года

Девочка сидит в грязи. Она бегала по лесу, а теперь ноги у нее устали, и она не хочет больше делать ни шага. Ей и здесь хорошо. Вокруг столько камней, листвы и веток, что можно сплести гнездо для птичек или смастерить домик для мышей. Ее руки заняты — что-то поднимают, что-то укладывают, что-то прилаживают, — и голова тоже занята. Палкой она рисует на грязной земле черточки и кружки, и ее губы шевелятся, в то время как она мурлычет себе под нос песенку, которая подходит к ее рисункам на пыльной земле.

Мотоциклы еще не подъехали, а она уже слышит их рокот: сначала до ее ушей доносится отдаленный воющий звук, он перерастает в гул, затем в рев. Она прижимает ладошки к ушам. Она никогда раньше не видела мотоцикл, а тут сразу три, и все такие большие, черные и быстрые, несутся, выпуская струи темного дыма. За деревьями мелькает сверкающий металл, резина и блестящая кожа.

— Драконы, — шепчет она, и зрачки ее голубых глаз расширяются.

Мотоциклы замедляют ход. Останавливаются. Они больше не ревут, а лишь тихо урчат, зато подъехали совсем близко. Девочка сидит почти не шевелясь. Ей их видно. А им ее? Тот дракон, что примчался первым, тянет себя за голову, и часть головы остается у него в руках. Внутри — человек. Он вглядывается в деревья по обеим сторонам дороги, прорезающей лес. На миг их глаза встречаются.

Лицо человека бледно, но цвета у него темные, под стать одежде и дракону. Вихрь серого, фиолетового и черного. Цвета девочке не нравятся. Она никогда не видела у людей таких цветов. И ей не нравится, что он смотрит на нее. Глаза у него темные, почти черные, и они делают ей больно.

Она быстро закрывает глаза и прячет лицо в коленях.

— Что-то заметили, босс?

— Просто ребенок. Поехали. — Голос у него твердый и низкий.

Драконий рык опять превращается в рев. Они уезжают.

Сквозь ресницы девочка выглядывает на дорогу. Вокруг ни намека на то, что драконы здесь были, только облако пыли, которое повисает в воздухе, а затем оседает на землю. Она медленно распрямляется и наклоняется вперед, подхватывая охапку прутьев и листьев, стирая свои рисунки. Если здесь водятся драконы, то нужно сплести гнездо, чтобы защитить птиц и мышей. Гнездо лучше соорудить побольше, чтобы и ей было где укрыться. Она укладывает в круг всё новые ветки и листья, потом залезает в середину и закрывает глаза. Она ждет, когда на внутренней стороне глаз появятся цветные пятна и рисунки, которые помогут ей уснуть.

Услышав, как кто-то выкрикивает ее имя, она просыпается.

— Мия! Ми-и-я-а-а! Где ты? Ми-и-я-а-а!

Она не двигается. Она хочет удостовериться, хорошее ли построила гнездо, не найдут ли ее здесь. Она любит играть в прятки.

— Мия! Ми-и-я-а-а! Ты где? Где ты?

Голос приближается. Девочка сворачивается плотным клубочком и снова прячет лицо в коленях. Отличная игра.

По лесу идет человек, под ногами его хрустят ветки. Ближе, ближе, ближе…

— Мия! Вот ты где!

Ноги останавливаются рядом с гнездом. Мия чуть поворачивает голову и поднимает глаза. Кажется, женщина сердится. Между ее бровями — морщинка. Мии это не нравится. Она хочет, чтобы женщина улыбалась и смеялась. Но цвета у нее те же, что и всегда: синевато-серебряная дымка, которая может быть только у одного человека — у мамочки.

Мия снова утыкается лицом в колени. Она не хочет, чтобы мама кричала на нее.

Сара наклоняется и берет дочь на руки. Она поднимает ее, все еще свернувшуюся в плотный клубок, и крепко прижимает к себе.

— Мия, — говорит она, — всегда будь у меня на виду. Слышишь?

Мия кладет большой палец в рот.

— Я просто очень волновалась. Я думала… Я думала, что потеряла тебя. Я не сержусь.

Мия вынимает большой палец изо рта и поднимает голову. Затем вытягивает ручки и обвивает ими мамину шею. Все хорошо — на этот раз не будет ни крика, ни слез.

— Драконы, — говорит она. — Ми видела драконов.

Сара смотрит на дорогу. Она слышала, как несколько минут назад по ней промчались мотоциклы.

— Ты хочешь сказать — «мотоциклы»? — говорит она, крепко обнимая дочь и устремляясь в глубь леса.

— Драконы, — повторяет Мия. — Шум.

— А еще волки и медведи, да? — улыбается Сара.

Мия качает головой.

— Драконы, — твердо произносит она.

— Тогда нам лучше вернуться в лагерь. К огню драконы не подойдут. Там мы будем в безопасности.

Но Мия не чувствует себя в безопасности даже сейчас, на руках у мамы.

Драконы, которых она видела, сами выпускали дым. Огонь их не отпугнет, думает она. Огонь им понравится.

Нужно спрятаться. Нужно сплести гнездо и скрыться от человека, вокруг которого клубятся темные цвета.

Адам

— Я вас знаю.

Подходит ближе, пробираясь между вытертыми палатками и навесами.

«Снова-здорово», — думаю я. Везде одно и то же. Вот поэтому я и стараюсь держаться подальше от людей. Впрочем, это тоже не дело, ведь в одиночку становишься куда уязвимее. Ценных вещей у нас нет, но всегда найдутся те, кто готов отнять последнее — еду, одежду, да даже дрова. За последнее время такое бывало частенько. Нам нужно быть среди людей. Численное превосходство — это сила, говорит Сара.

«Не обращай на него внимания, может, он и уйдет».

Не поднимаю головы и камнем вбиваю колышек для палатки в твердую землю.

Все, подошел. Остановился меньше чем в метре от меня, присел на корточки и подался вперед, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Я вас знаю, — повторяет. — Вы — Адам Доусон.

Отворачиваюсь. Пальцы крепче сжимают камень.

Он протягивает руку и касается моего рукава. Прямо лезет ко мне. Мне видна грязь под его ногтями, следы опилок в клочковатой бородке.

— Адам, — говорит он с улыбкой. Наклоняет голову, пытаясь встретиться со мной взглядом. — Адам, вы спасли мне жизнь.

Сердце у меня в груди глухо бьется. Пусть он замолчит. Пусть уйдет.

— Нет, дружище, — говорю, и мой голос разом хрипнет. — Вы меня с кем-то перепутали.

— Нет, я вас узнал. Я никогда не забуду вас, вашего… лица.

Он имеет в виду мои шрамы, мою обгоревшую кожу.

— Вы спасли меня, Адам. Я жил в Лондоне. Моя квартира была на первом этаже, дом стоял прямо у реки. Я увидел вас по телевизору и ушел из дома. Так же поступили миллионы людей. Вы — герой.

Опять двадцать пять. Сколько можно слушать одно и то же.

По телевизору меня показали всего один раз, но получилось так, что в жизни большинства людей это была последняя телетрансляция. Теперь в Англии нет ни телевизоров, ни компьютеров, ни уличных экранов, ни телефонов. После землетрясения, которое положило начало Хаосу и унесло тысячи жизней, сети и передатчики так и не восстановили. Вот все и запомнили изуродованное ожогами лицо пацана с безумными глазами, который таращится в телекамеру и порет чушь о конце света, о гибели мира. И помнят они меня потому, что я оказался прав. Миру и впрямь пришел капец — тому миру, который мы знали, по крайней мере.

Теперь все, с кем я разговариваю, смотрят на меня как на знаменитость, как на спасителя. Только вот мне это поперек горла.

— Мы тут мясом разжились, — продолжает мужчина — врубился, похоже, что я не собираюсь с ним трепаться. — Оленина. Подстрелили оленя, причем крупного. Приходите к нам. Мы приглашаем вас на ужин.

Руки мои, ожесточенно вбивавшие колышек, вдруг замирают. Мясо… Вспомнить бы, когда мы в последний раз ели мясо. Что бы там они ни приготовили из своей оленины, это всяко лучше, чем баланда из крапивы, которую мы собирались хлебать. Я оглядываюсь на Сару с Мией, перевожу взгляд на братьев Сары. Марти и Люк пинают опавшую листву, пытаясь найти сухие прутья для костра. Мия сидит в нашей тележке и наблюдает за тем, как Сара разворачивает циновки, на которых мы спим. Для своих двух лет она выглядит крошечной. Ее ручки и ножки такие же тоненькие и темные, как тот хворост, который ищут мальчишки. Гривка тугих светлых завитков, пухлые губки и внимательные глазки. Она похожа на куколку.

Сара делает вид, что поглощена своим занятием, но я-то знаю, что краем глаза она наблюдает за мной и ждет, что я скажу. Я знаю, что она слышала каждое слово. Она ничего не говорит. Да и к чему тут слова? Она есть хочет; мы все хотим. От мысли о нормальном ужине слюнки у меня так и текут. Но я прекрасно понимаю, что меня ждет на десерт — суматоха, хлопанье по плечу и расспросы, расспросы…

Терпеть не могу, когда люди смотрят на меня. Терпеть не могу, когда приходится смотреть на них и видеть их числа.

У всех и каждого есть число — дата смерти. Ненавижу себя за то, что вижу их, эти числа. Ненавижу то, что я при этом чувствую. Иногда мне до смерти хочется вытащить из самой середины костра пылающий сучок и ткнуть им себе в глаза, чтобы только больше этого не видеть. Перестать испытывать те страдание и боль, которые ждут каждого, кому я посмотрел в лицо. Огонь изуродовал мое лицо, дважды чуть не убил меня — и все же, возможно, ему удастся выжечь то, что причиняет мне самую нестерпимую муку.

Единственный человек, который останавливает меня, — это Сара. Я не могу так поступить с ней. Я и зрячий-то — тот еще подарочек, с переменчивым и часто дурным настроением. Если я вдобавок ослепну, шансов на то, что она и дальше будет со мной, совсем не останется.

Тут она поднимает голову и смотрит на меня в упор. Я заглядываю в ее голубые глаза, вижу ее число, и на душе у меня снова становится тепло и уютно — в конце ее жизни я вижу свет и любовь. 2572075. Ее число обещает, что мы будем вместе, она и я, еще долгие пятьдесят лет, а потом она покинет этот мир легко-легко, как будто уляжется в теплую ванну.

Сара.

Я поворачиваюсь к незнакомцу, что сидит на корточках рядом со мной, и заставляю себя кивнуть и улыбнуться.

— Мы придем к вам. Спасибо, — слышу я свой голос.

Он прямо сияет.

— Чудесно! Супер! Приходите в любое время. Мы вон там, в самом конце. — Он указывает на палатку в форме туннеля, стоящую между двумя деревьями. — Кстати, я — Дэниэл. Рад познакомиться, Адам. Я долго ждал этого. — Он шагает прочь и кричит: — Кэрри, он здесь! Он правда здесь…

Меня трясет. Кто меня за язык тянул? Поднимаю руку и со всей дури бью камнем по крюку колышка. Тот сгибается, и я обдираю костяшки пальцев о мерзлую землю.

— У-у-у! Ч-ч… ай!

При детях я стараюсь не ругаться. Иногда это трудно. Роняю камень, счищаю с руки крупные куски грязи и кладу пальцы в рот, чтобы облегчить боль. Без толку. Не уходит ни боль, ни беспокойство, ни гнев. Ничего не уходит.

Рядом оказывается Сара.

— Спасибо, — говорит она.

Пожимаю плечами, все еще посасывая костяшки пальцев. Хорошо, что рот у меня занят и я не могу произнести того, что вертится на языке: «Я не хочу идти к людям, Сара. Они все одинаковые. Это невыносимо».

— Больно, да? — спрашивает она.

Убираю руку ото рта и осматриваю ее.

— Сейчас пройдет. Просто кожу ободрал.

Порывшись в одной из сумок на тележке, она вытаскивает тюбик антисептической мази. Конец тюбика много-много раз туго заворачивали, чтобы выжать содержимое до последней капли. Осталось совсем чуть-чуть.

— Оставь на крайний случай.

— Ш-ш.

Она выдавливает каплю на кончик пальца и точечками наносит мазь на мои царапины, потом мягко втирает. Это так интимно — кончик ее пальца слегка дотрагивается до моей кожи, соприкасаются буквально несколько наших клеток. Я чувствую, как мое тело расслабляется, а гнев затухает.

Мы вместе. Я мечтал об этом, и мечта сбылась. После всего, через что мы прошли, — землетрясение, Хаос, огонь, бродячая жизнь, забота о Мии, Марти и Люке, — мы все еще вместе. Я разглядываю ее палец. В этот миг я готов отдать что угодно, лишь бы остаться с ней наедине. Только мы, ее ладони у меня на плечах, ее лицо близко-близко.

Я беру ее руки в свои:

— Сара, пойдем отсюда. Прошу: переберемся в какое-нибудь другое место. — Ненавижу себя за то, что мой голос звучит с таким отчаянием.

Она сжимает губы, высвобождается. Момент упущен.

— Мы только что пришли, Адам. Мы остаемся.

И мы остаемся.

Мы пришли к Дэниэлу и теперь сидим на бревнах вокруг костра. Тушеная оленина очень пресная, но мы так давно не ели ничего сытного, что и это угощение кажется райским.

Марти и Люк жадно набросились на мясо, и подливка течет по их подбородкам. Они вытирают ее и со смехом облизывают пальцы. Никто их не отчитывает. Приятно видеть, как они набивают животы, как их лица светятся радостью и теплом. Они классные мальчишки. Огонь, который убил мою бабулю, у них отнял родителей. Поначалу они были тише воды ниже травы, и в глазах их все время стоял испуг. Им было жутко трудно жить на улице, они не знали, куда себя девать, оставшись без игровых приставок и плоскоэкранных телевизоров. Но мы с ними многому научились: как ставить капкан на кролика, как разводить огонь. Здорово, что они есть. У меня никогда не было ни братьев, ни сестер.

Мия сидит у Сары на коленях, ее распахнутые глазки смотрят на людские лица, освещенные огнем: Дэниэл, его подруга Кэрри, их соседи. Она, кажется, пытается запомнить их.

Я ем медленно, смакуя каждый кусочек, пытаясь сосредоточиться на еде, а не на беседе. Хлопки по плечу и суматоха закончились, на подходе вопросы. Народ разговаривает о том, что нынче занимает умы всех людей: еда, вода, топливо, холод, голод, болезни. Особенно болезни. Эта тема беспокоит меня, бессмысленно делать вид, что это не так. Мы боремся за то, чтобы добыть пропитание, чтобы согреться, — и с этими задачами мы справляемся. Но что мы будем делать, если кто-то из нас заболеет?

У мальчиков хорошие числа — 21112088 и 392092, но числа могут меняться. Мия продемонстрировала мне это в ту ночь, ночь пожара, ночь землетрясения. Теперь у нее число бабули. У меня крыша едет, когда я вижу его в ее глазах. Ее ждет смерть курильщицы, смерть от удушья. Бабуле она была бы в самый раз, но теперь, когда такая участь уготована Мии, это кажется чудовищным.

Я больше не понимаю правил. Меня не успокаивают даже хорошие числа.

— Здесь не так уж и плохо, — говорит кто-то. — Здорово, что с нами Дэн, он ведь врач.

Смотрю на Дэниэла. Грязная борода, длинные волосы, завязанные в хвост, желтые ногти. Что-то на врача он мало похож.

— Был когда-то, — пожимает он плечами. — Я работал в больнице в Лондоне, пока не наступил Хаос и мародеры не разгромили ее. — Он качает головой. — Вы, наверно, думали, что люди с почтением относятся к больницам, да? На самом деле они превратились в места, где можно на халяву разжиться наркотиками, медикаментами, металлом на переплавку. Я уехал из столицы после битвы за больницу Св. Фомы в марте 2028 года. Были убиты четыре сотни человек, большинство моих друзей бежали. Полиция, армия, правительство — все оставили нас. Где они были? Где, черт побери? — На миг он умолкает, сцепив на коленях руки с туго, как провода, натянутыми жилами. Затем глубоко вздыхает. — Так что привело вас сюда? — спрашивает он, опять переводя разговор на меня.

Первый вопрос. Все замерли, ожидая моего ответа.

— Мы просто перебираемся с места на место и стараемся особо не светиться, — говорю я, не поднимая глаз.

— Хотите добраться куда-то конкретно?

— Нет. Просто чем дальше от Лондона, от больших городов, тем лучше. Там слишком много людей, слишком много опасностей.

— Вы, кстати, знаете, что вас ищут? Здесь были люди, расспрашивали.

Я прекращаю жевать и поднимаю голову.

— Люди? Что за люди?

Дэниэл качает головой:

— Они не представились. Трое мотоциклистов. Из тех, кому лучше на глаза не показываться.

Он кладет руку мне на плечо. Хочет успокоить, но я только больше напрягаюсь. В голове так и жужжит: чтобы ездить на мотоциклах, нужен бензин. Если сегодня кто и может раздобыть его, то это либо ребятки из так называемого правительства, либо бандитские группировки, которые подмяли под себя города.

Когда началось землетрясение, я сидел в тюрьме по обвинению в убийстве, которого не совершал. Правительство имело на меня зуб и всеми силами старалось заткнуть мне рот. Я надеялся, что в Хаосе мое криминальное досье как-нибудь да затеряется. Но похоже, я надеялся зря. От этой мысли кровь стынет в жилах.

Если меня разыскивают добрые дяди из правительства, я ни разу не хочу угодить к ним в лапы. Мне нечего сказать им и их шпионам, и я не допущу, чтобы они опять упрятали меня за решетку. Я не могу этого допустить. С бандюганами, с этими вооруженными подонками, которым теперь принадлежат города, я тоже не хочу иметь ничего общего. Вот и еще одна причина прятаться в лесах.

— Когда? — У меня пересохло в горле. Не могу больше выдавить из себя ни слова.

— Сегодня утром. А еще беспилотник прилетал, — усмехается он. — Нарезал над нами круги.

— Я слышала мотоциклы сегодня днем, когда искала Мию, — негромко говорит мне Сара.

Вскакиваю на ноги:

— Черт! Надо сваливать.

Сара хмурится:

— Но не сейчас же, Адам. Темно.

— Ты разве не слышала, что он сказал?

Она качает головой:

— Сейчас темно. И потом, мы все устали.

— Значит, пойдем утром, — говорю. — Как только рассветет.

Я медленно сажусь, но на еду больше смотреть не могу. Тушеное мясо камнем лежит в желудке. Я не в силах спокойно сидеть. Ноги так и рвутся вскочить и побежать.

Народ снова начинает разговаривать о своем.

— Мы не можем всю жизнь кочевать, — тихо зудит Сара. — Мы уже два года таскаемся с места на место, Адам, и скоро я не смогу преодолевать большие расстояния.

Я смотрю на ее живот. Какой у нее срок, мы точно не знаем, но, скорее всего, месяцев семь-восемь.

— А о моих братьях ты подумал? — спрашивает она. — О Мии? Им ведь нужно где-то жить. Им нужен дом. Всем нам нужен дом.

Дом. Когда-то у меня был дом. Кажется, с тех пор прошла вечность. Впрочем, после маминой смерти тот дом перестал быть домом. Потом был другой дом, где я жил с бабулей, правда, я, дурак, не понимал этого, пока не потерял его. И ее тоже.

— Сара, дом — это не место, дом — это люди. А значит, у нас есть все необходимое.

— Людей должно быть больше, — говорит она. — Если ты не заметил, мне скоро рожать. Мию я родила сама, на заплеванном полу в ванной комнате наркоманского притона, и я хочу, чтобы на этот раз все было по-другому. Дэниэл — врач. Мы должны остаться здесь. И потом, мотоциклисты все равно передвигаются быстрее нас. Если они захотят найти нас, то найдут.

Ничего она не понимает. Даже после всех этих лет не понимает, какой это кошмар, когда на твоих запястьях защелкивают наручники, а потом швыряют в камеру и оставляют там, бессильного и беспомощного.

— Они не должны найти меня, Сара. Я не могу разлучиться с вами и снова сесть за решетку. Не могу.

Срываюсь на крик. Все как по команде умолкают и смотрят на меня или отводят взгляды.

— Хорошо, — говорит она, не повышая голоса. — Потом обсудим.

Я не слушаю ее и напряженно продолжаю:

— Только представь, что будет, если мы останемся. Я не параноик. Меня преследуют.

— Вот именно: тебя.

Вот, значит, как. Ее слова ошпаривают меня, будто кипяток.

Тем временем люди потихоньку собирают миски и отправляются восвояси.

— Пойдемте, ребята, — говорит Дэниэл Марти и Люку. — Я отведу вас в палатку.

Мальчишки плетутся за ним. На их лицах ни следа блаженства и сытости. У Марти встревоженный вид.

И вот у огня остаемся только мы — я, Сара и Мия.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

Она вскидывает на меня глаза, а затем тут же отводит их.

— Мы не можем так дальше скитаться, Адам.

— Ты хочешь, чтобы я оставил вас здесь?

— Мама и папа сердятся? — тоненьким голоском спрашивает Мия. Ее глаза не отрываясь смотрят на нас, ничего не пропуская.

— Я не сержусь, — быстро говорит Сара.

Я вымученно улыбаюсь Мии, но знаю, что она мне не верит.

— Я чипирован, — убеждаю я Сару. — Мия чипирована. Тот самолет мог запеленговать нас и сообщить об этом на базу. Даже если он не сделал этого, меня, знаешь, легко узнать. — Инстинктивно подношу руку к своему усеянному шрамами лицу. — Если мы останемся, то нас найдут всего через несколько дней. Или часов. А дальше что?

— Мы даже не знаем, что им нужно, Адам. Вдруг они хотят пожать тебе руку и поблагодарить? Может быть, они тоже обязаны тебе жизнью.

Ее слова звучат резко, обидно. Она как будто насмехается надо мной. Нашариваю обрубок дерева и швыряю его в огонь с такой силой, что над костром взвиваются искры. Сара вздрагивает, Мия подпрыгивает на месте, но мне все равно. Я поднимаю другую деревяшку и кидаю ее вслед за первой.

— Я об этом не просил, Сара. Я ни о чем об этом не просил. Я никогда не хотел видеть числа. Я никогда не хотел, чтобы мою голову раздирали все эти смерти, вся эта боль.

У Мии выступают слезы. Сара не смотрит на меня. Я понимаю, что меня несет, но уже не могу остановиться:

— Мне восемнадцать лет, мне приходится заботиться о подруге и троих детях, скоро родится еще один ребенок, у нас нет ни дома, ни еды, и лучше, похоже, не будет. Я знаю лишь, что все это однажды закончится, потому что вижу конец всюду, в каждом, и ты не представляешь, как мне хочется перестать это видеть. Но и эти числа неокончательные, потому что все может меняться. Все может закончиться завтра, или послезавтра, или через два дня. Ты думаешь, я этого хочу?

— Ты думаешь, кто-нибудь из нас этого хочет? — откликается она.

Сердце у меня сжимается. Если Сара больше не на моей стороне, я проиграл.

Но нам нужно идти. Здесь небезопасно.

Сара

Еще не рассвело, а Адам уже тормошит меня. Он навис надо мной в темноте, даже лица толком не видно. В палатке холодно, и морозный воздух щиплет щеки.

— Сара, — шепчет он. — Пора вставать. Нам надо идти.

Я натягиваю спальный мешок до самых ушей и поворачиваюсь к нему спиной.

— Сара, — шипит он. — Вставай. Будем собираться.

Набрав полные легкие воздуха, я выдыхаю его — медленно, медленно, медленно. Я боюсь того, что собираюсь сделать, но все равно открываю рот и произношу:

— Я никуда не пойду.

— Что?

— Не пойду.

— Пойдешь. Сейчас соберем вещи и в путь.

Еложу туда-сюда, только бы не встречаться с ним взглядом. Сердце глухо стучит.

— Я не хочу никуда идти. Давай останемся здесь до конца зимы. Люди тут хорошие. Есть врач, есть еда. Пожалуйста, Адам.

— Сара…

— Нет. А теперь дай мне поспать.

Какой там сон. Кровь стучит в ушах, я неподвижно лежу и слушаю молчание Адама. Правильно ли я поступила? Да, говорят мои опухающие лодыжки. Да, говорят мои покрытые волдырями руки. Да, подтверждает тихое детское сопение, нам всем надо отдохнуть. Пора завязать с кочевой жизнью и просто побыть семьей. Я, Адам, Марти, Люк, Мия — и будущий малыш.

Занятная получается семейка. В матери мальчишкам я не гожусь по возрасту и навсегда останусь их сестрой, но я — их единственная родственница, так что получается, именно я больше всего подхожу на роль их матери. Если я — «мать», стало быть, Адам — «отец»? Так будет, когда родится наш малыш. Впрочем, Мия уже сейчас называет его папой. Когда она в первый раз сказала: «Па-па-па-па», он изменился в лице. Как будто солнце взошло. Помню, мы устали как собаки и сидели у обочины дороги, еще даже палатку не поставили. Было поздно, но Мия не спала.

— Ты слышала, что она сказала? Ты слышала, Сара?

— Папа, — повторила Мия и протянула к нему ручки.

Он подхватил ее и пустился в пляс, забыв обо всем на свете. Этот случай напомнил мне о том, почему я любила его.

«Люблю его, — напоминаю я себе. — Люблю, а не любила. Я люблю Адама Доусона».

Если повторять это чаще, думать об этом чаще, то, возможно, я вновь поверю сама себе.

Но это трудно, если знаешь, что, глядя тебе в глаза, он видит твою смерть.

Я закрываю глаза и пытаюсь выкинуть все это из головы, отключиться и забыться сном, но в мозгу мелькает калейдоскоп людей, мест, слов и чисел.

Вечно эти числа.

Странно: Мия просыпается последней. Она выползает из палатки, когда Марти и Люк уже отправились в лес на поиски чего-нибудь съедобного. Глазки у нее красные, безжизненные, щечки пылают.

— Ми плохо, — шепчет она.

Бросаюсь к ней и щупаю лобик. Горячий-горячий. Нос заложен, она прерывисто дышит ртом. Запах изо рта кисловатый.

— Адам, у нее жар!

— Черт!

Высокая температура у Мии — наш страшный сон.

В ночь землетрясения, когда бушевал пожар, у нее случился своего рода припадок. Никогда не забуду, как она дергалась на руках у Адама, когда мы выбрались из горящего дома. Именно тогда ее число изменилось. Ей было суждено умереть в тот день, но Адам вынес ее, и вместо Мии в пожаре погибла Вэл, его бабушка. Они обменялись числами. Обменялись судьбами. Я не знаю, как это произошло.

Повторится ли это теперь, если ее температура поднимется слишком высоко?

— Дэниэл, — говорит Адам. — Я приведу Дэниэла.

Дэниэл приходит всего через несколько минут, которые показались мне часами.

— Сейчас посмотрим, — обещает он, заползая в палатку. Вытаскивает из рюкзака стетоскоп, слушает ее сердечко. — Неплохо, — говорит он. Затем измеряет ей температуру. — Почти сорок. Надо дать ей парацетамол.

— У вас есть?

Наши запасы закончились еще несколько месяцев назад.

Из кармана рюкзака Дэниэл достает полный пузырек лекарства. Я смотрю на пузырек, затем на Дэниэла. Откуда такое сокровище? Мы осматриваем все пустые дома и магазины, которые встречаются на пути, и иногда нам удается найти пакетик-другой лекарства. Но полный пузырек…

— У меня неплохая… аптечка, — смущенно бормочет он.

— Как? Откуда?

Он улыбается:

— У правительства есть загашник. Надо только знать, как к нему подобраться.

— И вы знаете?

— Скажем так, у меня есть кое-какие связи.

— В правительстве?

Он опять улыбается, но больше ничего не рассказывает.

— Похоже на вирус, — говорит он. — Поите ее чаще, а я буду каждые четыре часа давать ей парацетамол. — И вылезает из палатки.

Внутрь заглядывает Адам.

— У него есть лекарства, Адам, — говорю. — У него есть все необходимое.

— Знаю.

— Мы остановились в хорошем месте.

— Не то чтобы нам было из чего выбирать, — вздыхает он.

Я знаю, что это решение далось ему нелегко.

— Спасибо, — говорю.

— Только не обвиняй меня, если…

— «Если» что?

— Не знаю. Если все пойдет наперекосяк. Я чувствую себя… — он изо всех сил пытается подобрать слова, — как легкая мишень.

— Все будет хорошо. — Я очень хочу верить в то, что говорю.

— Надеюсь, — с сомнением в голосе отвечает он. — Надо разжечь костер.

Поворачиваюсь к Мии. Ей вроде бы уже лучше.

Ее доверчивые глаза неотрывно глядят в мои, и ее число заполняет мою голову. Я не вижу чисел, как Адам, но я знаю ее число.

Адам мне сказал. 2022054. Осталось двадцать пять лет. Это лучше, чем число, с которым она родилась, но в то же время — как мало! От одной мысли об этом у меня все внутренности сводит. Моя дочь не может умереть в двадцать семь лет; несправедливо умирать такой молодой.

«Ей надо найти другое число, более счастливое число».

Могу ли я отдать ей свое, как это сделала Вэл? Если да, то как? Как она сделала это? Если бы это помогло, я отдала бы ей свое число не раздумывая. За Мию я отдала бы жизнь.

Волосенки у нее взмокли от пота, потемнели и закурчавились, но по-прежнему остаются светлыми. Окружают ее голову точно ореол. Что такое двадцать пять лет? Да ничего. Пройдут, не успеешь и глазом моргнуть.

Беру ее на руки. По щекам текут слезы.

Мия поднимает липкую ручку к моему лицу:

— Мама плачет. Мама грустная?

Я не хочу ее расстраивать, но и перестать плакать тоже не могу.

Лучше бы мне не знать. Этот дар, это проклятие принес в нашу жизнь Адам. Он ни в чем не виноват, но сейчас, в этот самый миг, я ненавижу его за это. Ненавижу.

Знать такие вещи противоестественно.

Они разъедают человека изнутри.

Адам

Разводя огонь, я слышу, как Сара рыдает. Может быть, надо вернуться в палатку? Постояв некоторое время снаружи, ухожу в лес.

Я не могу винить ее за то, что она боится. Я живу в страхе почти всю свою жизнь — с тех пор как понял, что означают числа. Мне было всего пять лет. Срок прошел немалый.

Она боится за Мию, и я тоже. Но я боюсь и ее. Мне стыдно, но я ничего не могу с этим поделать.

Это неправильно, да? Она очаровательная малышка с голубыми глазами и светлыми волосами, загорелая от жизни на свежем воздухе. Золотой ребенок. Куда бы мы ни пришли, люди любуются ею — особенно после того, как узнают меня. Но конечно же, у меня мозги плавятся не от ее внешности, а от ее числа. Она родилась с другим числом. Каждый раз, когда я смотрю в ее глаза, меня мучает зловещее предчувствие. Ее число мерцает у меня в голове и страшно нервирует. Каждый раз оно напоминает мне о бабуле и том ужасном дне пожара в самом начале Хаоса.

Бабуля не должна была умереть в тот день. Ей суждено было прожить еще двадцать семь лет. Я не сомневался, что она всегда будет рядом, что я всегда смогу положиться на нее. Я думал, ей ничего не грозит. Оказалось, все не так. Она умерла. Вот она еще здесь — и вдруг ее уже нет. Даже сейчас при одном воспоминании о ее смерти у меня встает комок в горле. Это несправедливо. Все несправедливо. Я не хотел, чтобы Мия так погибла, и кинулся спасать ее. Прямо в огонь. Но бабулиной смерти я тоже не хотел. Меня мучает вопрос: неужели Мия забрала бабулино число? Это было убийство? Или бабуля сама отдала ей свое число?

Никто не знает, что тогда произошло. Это наша тайна, моя и Сары, и я считаю, что это должно оставаться тайной и дальше.

Про свое странное чувство к Мии я даже Саре не говорил. Но то, что произошло в ночь пожара, было неправильно.

Это было противоестественно.

Я больше не понимаю, по каким правилам ведется игра. Не понимаю, как все это работает. Неужели Мия умеет избегать смерти? Если это так, неужели каждый раз она будет добиваться своего ценой чужой жизни?

Вечером мы опять собираемся у Дэниэла вокруг костра.

Сегодня на ужин тушеная крольчатина. Горячая еда буквально опьяняет, по телу разливается тепло и дурман. Кроликов поймали Марти и Люк, и я вижу, что они страшно горды собой. Они толкают друг друга локтями, смеются и шутят. Кто-то затягивает старую песню.

Мия всматривается в огонь, и языки пламени бросают розоватый свет на ее личико. Она еще больше похожа на ангелочка, чем обычно. Кажется, ей лучше. Парацетамол помог. Но что будет, если она заболеет опять? Сара права, нам действительно нужны люди.

Обнимаю Сару и кладу руку ей на талию. Чувствую, как под пальцами шевелится наш малыш. Она склоняется ко мне. Я целую ее макушку, закрываю глаза и делаю вдох, слушая пение. Мгновение, буквально долю секунды, я счастлив. Правильно мы сделали, что остались.

Сперва шум моторов звучит настолько тихо, что я едва замечаю его. Как будто это пение эхом отдается в деревьях. Затем он становится громче, и все слышат его. Пение обрывается.

Отсветы пламени дрожат на лицах разом притихших людей. Я вдруг понимаю, что все смотрят на меня.

— Они вернулись, — говорит Дэниэл.

Нет нужды пояснять, кто такие «они».

Трое мотоциклистов. Из тех, кому лучше на глаза не показываться.

Вскакиваю, хватаю мальчишек за руки.

— Уходим, — говорю. — Пошли отсюда. Сейчас же.

Марти и Люк смотрят на Сару. Она кладет руку мне на запястье, пытаясь остановить меня.

— Адам…

Бесполезно. Я знаю, что в этом нет никакой логики, но нам нужно идти.

— Пожалуйста! — умоляю я.

Она видит выражение моего лица и с трудом поднимается, держа на руках Мию.

— Адам, оставайтесь здесь. Мы все готовы вам помочь, — говорит Дэниэл.

Он обводит взглядом остальных, и все согласно кивают. Он говорит за всех. Но я не могу просто сидеть и ждать. Не могу.

Спотыкаясь, мы отходим от огня, пробираемся между навесами и уходим в темный лес, где сбиваемся тесной кучкой и смотрим на лагерь. Нам отсюда все видно, а вот нас — нет. Мотоциклы больше не урчат, но их фары не выключены, и к костру устремляются три подрагивающих луча света. Вскоре я вижу троих мужчин в черных кожаных куртках и штанах, черных ботинках, черных перчатках. Они шагают, размахивая фонарями во все стороны, и останавливаются снаружи круга. Люди сидят у костра, тесно прижимаясь друг к другу, так что пустота в том месте, где только что были мы, просто не может не бросаться в глаза. Да что они, в самом деле, неужели не доперли, что надо рассесться посвободнее?

Все взгляды устремлены на мужчин. Их отличает не только одежда, но и поведение, и оружие: армейские винтовки через плечо и патронташи на груди.

Тот, что идет посередине, выдвигается вперед. У него коротко стриженные седые волосы, выступающий, почти квадратный подбородок. Лицо бледное, как будто он давно не был на улице. Возраст… А пес его знает. Тридцать? Шестьдесят?

— Простите, если помешали, — говорит он. Голос у него глубокий, но резкий и безжизненный. — Мы ищем, где можно остановиться на ночь.

Звучит вполне невинно. Трое усталых путников хотят сделать привал и вздремнуть.

Мия тихо хнычет.

Мальчики молча смотрят на лагерь.

Сара успокаивает Мию, которая свернулась клубочком у нее на руках и закрывает лицо.

— Драконы, — шепчет она. — Гремучие драконы.

— Ш-ш, Мия, ш-ш.

То теплое, умиротворенное состояние, которое снизошло на нас возле костра, давно в прошлом. На лице Сары страдание и тревога.

— Пожалуйста, располагайтесь, — говорит Дэниэл. — Сейчас сообразим вам чего-нибудь горячего перекусить.

Трое мужчин подходят ближе к огню и занимают наши места в кругу, повернувшись к нам спинами. Похоже, тот, что разговаривал с Дэниэлом, у них главный. Слева от него сел парень поменьше ростом, жилистый и на вид туповатый. Третий — верзила с длинными темными волосами.

Вдали от костра холодно. Марти и Люк дрожат. Мия начинает кашлять. Сара прижимает ее к себе, но кашель все равно слышен.

Люди, что сидят у огня, никак не реагируют. Все молча смотрят на пламя. Затем приходит черед вопросов.

— Вы знаете, кого мы ищем, — произносит седой. — Вы его видели? Вы видели Адама Доусона?

У меня перехватывает дыхание.

Как поступят Дэниэл и остальные? Чью шкуру будут спасать — свою или нашу?

— Да, я видел его, — отвечает Дэниэл. — Он здесь был, но уже ушел.

Строго говоря, он не солгал. И в то же время не выдал меня.

— Когда это было?

— Он ушел сразу после обеда.

— Вы не будете возражать, если мы обыщем лагерь?

— У вас есть ордер?

Седой смеется. Не смех, а лязг и скрежет, как будто он не смеялся уже очень давно.

— Нет. Он мне ни к чему. Я здесь по поручению правительства. Меня зовут Савл, а больше вам ничего знать не положено.

Так-так-так, значит, правительство. Я чувствую, как мой мир рушится и разлетается к чертям. Неужели все еще то давнее обвинение в убийстве? Неужели они здесь поэтому?

Дэниэл явно чувствует себя не в своей тарелке, но по-прежнему старается быть вежливым.

— Будете искать в темноте?

— Именно.

— Нам скрывать нечего, — пожимает плечами Дэниэл, — но вообще-то это наши дома. Сейчас поздно, дети спят. Может быть, подождете до утра?

— Думаю, вы правы, — помолчав, кивает Савл. — В конце концов, по такой темноте далеко не уйдешь, как ни крути, верно?

— Палатка у вас есть? — словно не слыша его, спрашивает Дэниэл.

— Есть, но время действительно позднее, а ставить ее долго. Пожалуй, мы возьмем спальные мешки и устроимся на ночлег у огня.

Дэниэл кивает в ответ, но Савл, кажется, и не думал спрашивать его разрешения.

Вечер подошел к концу. Люди встают и отправляются к себе. Трое незнакомцев уходят в темноту за вещами.

— Что нам теперь делать? — шепчет Сара.

— Забираем свои манатки и идем, — отвечаю.

— Так темно же! Далеко ли мы уйдем на ночь глядя?

— Не знаю. Надо найти укрытие.

— В темноте?

Почему она не понимает? Почему не боится этих мужчин? Почему не может просто согласиться со мной хотя бы раз? Мия снова начинает кашлять.

— Прекрати кашлять, Мия. Мне надо подумать.

— Адам, что ты такое говоришь! Смотри, они возвращаются. Ш-ш, Мия, ш-ш. — Сара расстегивает пальто, укутывает в него Мию и качает ее вперед-назад.

— Уходи, — тихо говорит Мия. — Дядя, уходи.

Трое мужчин кладут спальные мешки на землю у костра. Они захватили с собой бутылку и теперь по очереди прикладываются к ней. Золотистая жидкость поблескивает в отсветах пламени.

Все остальные уже разошлись. Мотоциклисты спокойно переговариваются между собой, обмениваясь шуточками, как и подобает людям, которые много времени проводят вместе.

По спине пробегает мороз, и я вздрагиваю всем телом. Жуткий холод. Сколько времени пройдет, прежде чем они заснут и мы сможем крадучись уйти отсюда? Бутылка почти пуста, огонь начинает затухать.

И тут Савл, седоволосый мужчина, не поворачивая головы, громко произносит:

— Что же вы не идете к костру, Адам? У вас там, должно быть, от холода зуб на зуб не попадает.

Сара

Похоже, нас загнали в угол, хотя за нашими спинами никаких стен, лишь многие мили безлюдного темного леса. Он, должно быть, услышал Миин кашель. Придется идти. Сейчас все узнаем.

— Помоги мне встать, — обращаюсь к Адаму, и мы все вместе волочимся к костру.

Марти и Люк прячутся за мной.

Трое мужчин поворачиваются и смотрят на нас. Поначалу мне не страшно, но, когда мы подходим к огню и наблюдающим за нами незнакомцам, у меня по всему телу бегут мурашки. Чувствую, как темные глаза вожака сверлят меня. Он как будто дотрагивается до меня. Мысленно отталкиваю его.

Мия начинает плакать. Я плотнее заворачиваю ее в свое пальто, но она вся съеживается, тычется головой мне в подмышку, и ее худенькое тельце разрывается от слез и кашля.

— Уходи, — повторяет она сквозь слезы. — Дядя, уходи.

— Как вы узнали, что мы там? — спрашивает Адам.

Савл переводит взгляд на него. От волнения у меня перехватывает дыхание.

— Я вас почувствовал.

На какой-то миг я верю ему: он дьявол, вампир, оборотень. Существо со сверхчеловеческими возможностями.

Но затем он усмехается:

— Мой луч засек твой чип. — Он похлопывает по фонарю, что свисает с его ремня. — Хитрая штуковина. А еще я услышал детский кашель, — добавляет он. — Похоже, ей плохо.

— Ничего не плохо, — говорю, — просто мне пора ее укладывать.

— Твоя дочь? — спрашивает Савл. Он обращается не ко мне, а к Адаму, который не соглашается, однако и не поправляет его. — Дайте-ка взглянуть.

— Нет, — возражаю я, крепче прижимая Мию к себе, защищая ее, но Савл оказывается рядом со мной, не успеваю я и глазом моргнуть. Он хватает меня за воротник и разводит полы моего пальто. Спустя секунду его пальцы касаются ее лица, поворачивают ее голову к нему, а его большой палец поднимает ее веко.

— Что вы делаете?.. А ну прекратите!

— Мама! — рыдает Мия.

Ее испуганный голубой глаз вперивается в него, грудка тяжело поднимается, и она начинает биться и визжать. Я никогда не видела, чтобы она вот так на кого-то реагировала.

— Оставьте ее в покое! — кричим мы с Адамом.

Не извиняясь, Савл молча отступает. Взгляд его все еще прикован к Мии. Вдруг его горло издает смех, все такой же резкий и искусственный.

— Девочка в лесу, — произносит он. — Шумная она у вас. С виду ангелочек, а визжит, как бесенок.

Ненавижу его. Ненавижу этого человека. Как можно напугать ребенка, а потом смеяться, когда он плачет? Не могу поверить, что он коснулся ее. От одной мысли об этом к горлу подкатывает тошнота.

— Она испугалась. Вы напугали ее, — говорю я, пытаясь утихомирить Мию. — Пойдем, Адам, нам пора.

Но Адам не двигается с места.

— Я буду через минуту, — говорит он. Его голос звучит странно, неестественно.

— Адам?

Но он смотрит на Савла так, как будто в мире больше никого нет. Как будто меня нет.

Я оставляю его у костра.

Марти и Люк засыпают быстро, но на то, чтобы успокоить Мию, у меня уходит очень много времени.

— Дядя бяка, — рыдая и икая, повторяет она.

— Да, да, — говорю я, поглаживая ее волосы. — Не думай о нем больше. Давай засыпать, хорошо?

— Мама споет «Мигалочку»?

«Звездочка моя, мигай»[1]. Ее любимая песенка. Мия любит звезды. Пожалуй, единственное, чем обогатил нашу жизнь Хаос, — это бесконечные черные ночные небеса, усеянные звездами, планетами и созвездиями, метеорами и, конечно же, украшенные луной, знакомой нам так же хорошо, как и солнце.

Я начинаю негромко петь, стараясь не разбудить братьев.

Мия вытягивает ручки над головой. Она сжимает и разжимает ладошки, «мигает» ими.

Чуть позже она кладет большой палец в рот и поворачивается на бочок. Я укутываю ее в одеяло, вылезаю из палатки и сажусь снаружи. Жду Адама.

Адам

Мы стоим на расстоянии двух метров и смотрим друг на друга. Над его левым глазом белеет шрам.

Я едва не обделываюсь, но не хочу, чтобы он знал, как мне страшно. Заставляю себя стоять прямо, встречаюсь с ним взглядом. И когда я вижу его число, меня чуть кондрашка не хватает. Это просто нечто.

1622029.

Но поражает меня не дата.

Сама смерть.

Словами это не описать. На долю секунды меня захлестывает ощущение боли, отчаяния, гнева и паники. Никогда не чувствовал ничего подобного. Я вижу, что смерть проникает в него снаружи, кромсает кожу, наполняет внутренности скребущей, грызущей, нечеловеческой болью и одновременно раздирает его изнутри, разрушает каждую клетку и превращает его последние минуты в раскаленный добела ад.

Я хочу отвести взгляд, оторваться от его боли, но в ней есть что-то еще. Его число мерцает в моей голове. Чем больше я пытаюсь сосредоточиться на нем, тем быстрее оно движется, то становясь четче, то расплываясь. Свет и тьма перетекают друг в друга. Проходит одна минута, потом другая.

От увиденного голова идет кругом. Земля под ногами дрожит.

— Адам, — обращается ко мне Савл, — присаживайся. Выпьешь?

— Нет, спасибо, — отвечаю, — не пью спиртное.

Сесть все-таки приходится. Особого выбора нет — ноги совсем ватные.

Савл кивает своим спутникам, и они исчезают в темноте.

— Заставил ты нас побегать, — говорит Савл.

Он садится рядом со мной, достает бутылку и залпом выхлебывает остатки.

Я сосредотачиваюсь на дыхании, пытаясь справиться с тревогой, которая разливается по всему телу.

Кто этот человек? От чего так погибают?

— А зачем вы за мной гоняетесь? — спрашиваю, и голос мой звучит выше, чем хотелось бы. — На что я вам сдался?

— Я приехал забрать тебя.

Горло как будто сжимает цепкая рука. А я же говорил Саре. Говорил. Они гнались за мной и теперь хотят увезти меня.

— Забрать меня? Но куда? Зачем?

— Мы работаем на правительство. Налаживаем жизнь в стране. Нам нужны люди вроде тебя, Адам. Сильные люди. Люди, которые могут вести за собой. Одаренные люди.

Вот это да.

— «Одаренные», — повторяю, пробуя слово на вкус. Впервые кто-то называет меня одаренным. — Но правительство не хочет ничего слушать, не хочет ничего знать! Два года назад я попытался достучаться до них, а они мне только рот затыкали.

— Тебя арестовали.

— Да.

— За убийство.

— Которого я не совершал! Это было ложное обвинение. Я никого не убивал.

Теперь мне по-настоящему страшно. Кем бы ни был этот тип, он много знает обо мне. Слишком много.

— Это дело прошлое. Сейчас все по-другому. Нам нужна твоя помощь.

— Да какой от меня теперь прок? Я уже сказал всем, что наступает конец, и он наступил.

— Это не конец, Адам. — Савл качает головой. — Это только начало, начало нового мира, где к таким людям, как ты, прислушиваются, их уважают, их ценят. Где твои слова могут все изменить.

Не знаю, что и сказать.

— Что вы имеете в виду?

— Однажды люди послушались тебя и стали покидать Лондон. Они послушаются тебя снова. Ты можешь стать флагманом нового общества. Если ты почуешь опасность, то сможешь предупредить людей, их эвакуируют из областей, которым угрожает затопление, из зданий, которые скоро разрушатся. Сможешь добиться, чтобы детей перевезли туда, где есть пища. Ты всем поможешь, Адам. Ты будешь восстанавливать эту страну. Вместе с нами.

Я не верю ему. С какого перепуга людям, которые когда-то сочли меня опасным и изолировали, вдруг захотелось обратиться ко мне за помощью?

— Что-то долго вы меня выслеживали. А ведь я чипирован, и вы могли засечь меня в любой момент.

— Мы восстанавливали информационную инфраструктуру. Программное обеспечение, системы. У нас были беспилотники, но мы не могли поддерживать с ними связь. Теперь можем. Телефоны тоже есть, базовая сеть снова работает. Мы по кусочкам воссоздаем все то, что было разрушено, но нам нужны такие люди, как ты.

— Я, конечно, хочу помогать людям, но…

— Тебе незачем так жить, — продолжает он, будто не слыша меня. — Тебе незачем жить так, как живет здешний люд, прозябать в грязи и прятаться. Твоим детям незачем голодать и мерзнуть. Им незачем болеть.

— О чем вы говорите?

— Вы можете жить там, где есть электричество, отопление, еда и лекарства.

— В Англии есть такие места?

— В Англии, Шотландии, Уэльсе. Тут и там есть островки цивилизации. Анклавы. Для тех, кто может приносить пользу.

— Города?

Он пожимает плечами:

— Районы городов, здания, усадьбы, фермы. Специализированные территории, созданные по особым проектам, оснащенные ветряными двигателями, твердотопливными топками, солнечными батареями. Одни сохранились. Другие были восстановлены.

Он улыбается и бросает пустую бутылку в огонь.

— Зима будет суровой, Адам. Самой суровой с 2010 года.

Я знаю, что он прав. В лагере есть по крайней мере три человека, которые не дотянут до весны. Я думаю о Марти и Люке, о Мии и Саре, о двух прошедших годах.

«Островки цивилизации».

Одна мысль о том, что мы могли бы оказаться в помещении, где тепло и сухо, причиняет боль.

— И что я должен буду делать?

Савл хлопает меня по спине, как будто я уже согласился ехать с ним.

— Играть свою роль, дружище. Играть свою роль. Мы закладываем фундамент нового общества, где интуиция и наука работают рука об руку. Единство старого и нового. В этом обществе будут иначе относиться к особенным людям вроде тебя, которых раньше не понимали. Мы хотим понять вас.

«Одаренные». «Особенные». «Не понимали». «Понять».

Он тщательно подбирает слова и искусно складывает их в предложения. Нажимает на мои болевые точки. Мне это не нравится. Но его слова такие теплые. Они греют душу.

— Обсуди это с Сарой, — все так же спокойно произносит он. — Иди и обсуди прямо сейчас. Потом возвращайся и скажи мне, что она ответит.

— Она, наверно, спит. Не хочу будить ее.

— Значит, поговори с ней, как только она проснется. Я буду здесь.

Я представляю, как он сидит у костра всю ночь и ждет моего ответа.

И устроит его только один ответ.

Сара

Он еще не зашел в палатку, а я уже слышу его. Ветки хрустят под его ботинками.

— Что им нужно?

Внутри все сжалось от страха в тугой комок.

— Хотят, чтобы я помогал им, помогал правительству.

— Почему ты?

— Потому что у меня есть… дар. Когда я почувствую угрозу, то смогу сообщить об этом и спасти людей. Как тогда.

— Адам, в тот раз тебя пытались остановить именно люди из правительства. Что изменилось?

— Думаю, они просто поняли, что от меня может быть польза. Они видят во мне лидера.

Чушь редкостная.

— Я им не доверяю, — говорю.

— Я тоже, — кивает он, — но они сказали, что мы можем уехать с ними, перебраться туда, где тепло и сухо, где есть врачи, электричество, короче, все, чего у нас не было эти два года. Ты ведь сама хочешь где-нибудь осесть, Сара. Ты хочешь, чтобы Марти, Люк, Мия и малыш были в безопасности. Может быть, там у нас все это будет.

— Я думала, мы решили пожить здесь.

— Все, что нам светит здесь, — это и дальше жить в палатке в лесу, так ведь? Савл предлагает совсем другое. Мы вернемся в цивилизацию. Дети будут нормально питаться. Заметила, какое у этих мужиков снаряжение? Они явно приехали из места, где есть все необходимое и даже больше.

«Где есть все необходимое и даже больше». Мысленно я переношусь в дом, где я выросла. До землетрясения и до моего побега еще далеко. Голые ступни утопают в мягком ковре. Я погружаюсь в ванну на львиных ногах, наполненную пузырящейся пеной, смотрю голливудские блок-бастеры на экране во всю стену. У меня есть все… о такой жизни большинство людей может только мечтать. Но эта жизнь насквозь гнилая.

Моя семья греховна, отравлена, а дом — всего лишь красивая клетка, в которой мой отец может делать все, что ему вздумается. И он делает это — ночь за ночью, ночь за ночью.

— Дом — это люди, Адам. Ты сам сказал. И потом, этот Савл — редкостная сволочь. Ты разве забыл, как он повел себя с Мией?

— Подумай о другом. Мия и твои братья будут жить по-человечески. Регулярное питание, крыша над головами. Разве это не классно?

— Не знаю. Я ему не доверяю.

— Ты не слышала, что он предлагает. Поговори с ним утром. Сама убедишься.

Внимательно смотрю на него. Что-то не так. У него бегают глаза.

Он чего-то недоговаривает.

Адам

С первыми лучами солнца мы выходим из палатки, оставив спящих мальчиков и Мию, и идем к Савлу. Он по-прежнему сидит у костра и ждет, как и обещал. Другие двое куда-то делись. Спальные мешки и винтовки тоже.

Сара засыпает его вопросами. Она еще больше похожа на ротвейлера, чем в самом начале нашего знакомства. Сильное зрелище, даже немного трогательное. Но по лицу Савла я вижу, что он еле сдерживается. Он не хочет отвечать на вопросы, не хочет рассказывать, куда именно мы поедем. «На юг» — вот и все его объяснения. Наконец он нехотя произносит слово «Котсуолдс». Я без понятия, что это и где это.

— До туда миль пятьдесят, — говорит Сара. Похоже, слово «Котсуолдс» ей знакомо. — Как мы туда доберемся?

— На мотоциклах. Час пути, и мы на месте.

— Нас пятеро, вас трое. Да и потом, Мия не поедет на мотоцикле, мальчикам, я думаю, тоже не стоит, а я не могу…

Она обрывает себя на полуслове, и я понимаю: она не хочет, чтобы Савл узнал о ребенке. Но она зачем-то плотнее запахивается в пальто и вместо того, чтобы скрыть живот, только привлекает внимание к нему.

Савл оглядывает ее с головы до ног. Дошло, значит.

— Точно, Сара, — соглашается он. — Ввосьмером на трех мотоциклах не уедешь. Значит, едем вшестером. Трое нас, трое вас — Адам, ты и Мия.

На миг у нее отвисает челюсть.

— Нет, — говорит она. — Ни за что. Мы не оставим моих братьев. Адам, скажи ему. Скажи!

— Сейчас не время для эгоизма. Сейчас время подумать о том, что мы можем сделать для других, — ровным голосом убеждает Савл.

— Вы хотите сказать, что забота о семье — это эгоизм? — Она возмущена не на шутку.

— Нет, просто дело намного серьезнее. Я знаю, что Адам важен для тебя, но он важен и для всех нас.

Оба поворачиваются ко мне.

Я думаю о теплых постелях. Я думаю о горячей еде. Я думаю о том, что смогу помогать людям, используя свои знания о числах, как тогда. Но я знаю, что Сара права. Я должен быть с ней, а она никуда не поедет без мальчиков.

— Не сейчас, Савл, — говорю. — Мы останемся здесь до конца зимы.

Кладу руки Саре на плечи и чувствую, как ее напряжение понемногу уходит.

— Так, значит, это твое последнее слово? — спрашивает он. В его голосе звучит предупреждение, но мне плевать на то, что он скажет. Я принял решение и знаю, что поступаю правильно.

— Да, — твердо отвечаю я. — Именно.

Он сжимает челюсти, глаза его горят яростным огнем. Он быстро озирается по сторонам, как будто выясняет, где кто находится. Затем поворачивается ко мне.

— В таком случае ты не оставляешь мне выбора. — Он подлетает ко мне, хватает за запястье и заламывает мне руку за спину. — Я арестовываю вас, Адам Доусон. Вам предъявлено обвинение в убийстве, или вы забыли?

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю среагировать. Он дергает мою руку так резко, что она вот-вот оторвется.

— Гад! — выдыхаю я.

Он тянет еще больнее.

— Отпусти его.

Поднимаю голову и вижу дуло пистолета, но наведен он не на меня.

Дэниэл держит Савла на мушке.

— Отпусти его, — повторяет он. Голос его спокоен, глаза, не мигая, смотрят на Савла.

— Я представляю интересы правительства, — бросает Савл. — Ты не имеешь права стрелять в меня.

— А пошло оно, твое правительство. Это мой лагерь. Тебе здесь больше нечего делать. Отпусти Адама и убирайся вместе со своими дружками.

Несколько секунд никто не издает ни звука. Дэниэл и Савл буравят друг друга взглядами. Не знаю, кто кого переглядит. Шум крови в ушах усиливается, когда Савл сжимает мое запястье еще крепче. Вдруг он ослабляет хватку. Рука распрямляется и виснет плетью. Пошатываясь, я отхожу от Савла на несколько шагов, затем разворачиваюсь и смотрю на него. Расквасить бы ему рожу.

— Вот так, Адам. Отходи от него. — Дэниэл молодец, контролирует ситуацию. Хороший из него получился шериф с Дикого Запада. — Хорошо. Теперь, Савл, убирайся отсюда и не возвращайся. Если я еще раз замечу тебя в нашем лагере, получишь пулю в лоб.

Савл отступает, подняв руки. Глаза его мечут молнии. При взгляде на него меня прошибает холодный пот. Он не из тех, кто прощает и забывает.

Отойдя на двадцать метров, он поворачивается и устремляется в лес.

Несколько мгновений спустя раздается рев моторов.

Поворачиваюсь к Дэниэлу.

— Спасибо, друг, — говорю.

— Нет проблем. Ты — легенда, Адам. А этот Савл, по-моему, пытается тебя нейтрализовать.

— В смысле?

— Изъять тебя из оборота, как монету, запрятать как можно дальше от людей, которым ты нужен.

— Кому я нужен?

Дэниэл, похоже, удивлен:

— Всем нам. В этом он был прав — ты важен для всех нас. И здесь у тебя всегда будут друзья. Всегда.

Смотрю ему прямо в глаза. 3152066. Никаких «всегда» не существует, ни для кого, но я понимаю то, что он пытается сказать, и ценю это.

— Круто, — говорю я и поднимаю ладонь, чтобы дать пять, но он хватает меня за руку, притягивает к себе и обнимает. Немного похлопав друг друга по плечу, мы отступаем в стороны. Я быстро-быстро моргаю, пытаясь сдержать слезы. Правильно мне Сара напомнила: люди — это главное.

— Как думаешь, что они будут делать? — спрашивает Дэниэл.

— Не знаю. Сомневаюсь, что они так это оставят. Наверно, нам надо уходить, и подальше, чтобы не подвергать вас опасности.

— Нет, Адам, — говорит он, — оставайтесь здесь. Пожалуйста. Мы все надеялись, что ты появишься.

— Сара?

Бледная как привидение, она топчется рядом со мной.

— Терпеть не могу оружие. — Она ежится.

Я обнимаю ее:

— Они ушли. Не тревожься.

— Да, ушли. Но они вернутся.

Мы идем через лагерь к своей палатке. Последние двенадцать часов прошли в таком напряжении, что сейчас кажется, будто даже природа вздохнула с облегчением и постепенно приходит в себя. Люди хлопочут у костров, прислушиваясь к рокоту удаляющихся мотоциклов. Ночью был заморозок, и солнечный свет струится вниз сквозь переплетения ветвей. Земля искрится и сверкает.

Вдруг я слышу голоса Марти и Люка. Они громко кричат.

Мы переходим на бег.

Первым я замечаю Люка. Он лежит на земле возле палатки и закрывает руками лицо.

Марти несется нам навстречу, и все лицо его залито слезами.

Наконец я вижу заднюю часть палатки. Матерчатая стенка разрезана сверху донизу.

— Мия… Мия… — вот и все, что может выговорить Марти, задыхаясь и отрывисто всхлипывая. Я бегу к палатке и влетаю внутрь. Постелька Мии пуста. Она исчезла.

Сара

Они забрали ее.

На мгновение я прирастаю к земле. Смотрю мимо Адама на это зияющее отверстие. Край палатки похлопывает на ветру.

Нас не было всего несколько минут. Видимо, кто-то караулил палатку и выжидал момент. Подчиненные Савла. То есть пока мы разговаривали с ним, они…

— Говори, Марти. Что вы видели? — Я хватаю его за плечи.

Он пытается вывернуться, продолжая плакать. Я трясу его.

— Что вы видели? — кричу.

— Это были те, с мотоциклов, — рыдает он. — Один ударил Люка в лицо. Другой вытащил Мию… не кричи. Я не виноват. Это…

Адам вскакивает и несется в лес.

— Прости. Прости меня, Марти, — говорю. — Я не хотела… Оставайся здесь, присмотри за Люком. Я вернусь.

И я тоже убегаю вдогонку за Адамом, пиная во все стороны мерзлый хворост, оступаясь и поскальзываясь. Он направляется к дороге. Рокот двигателей звучит то громче, то тише. Из леса они еще не выехали. Может, успеем.

Я отстаю от Адама. Он бежит быстро. Раньше я тоже бегала будь здоров, но в нынешнем положении об этом и думать не приходится. Живот мешает сохранять равновесие, но по венам сейчас течет чистый адреналин, и я решительно несусь вперед. Я должна добраться до нее. Я должна. Я выбегаю на дорогу на долю секунды раньше мотоциклистов. Они выворачивают и выезжают на нас: первый, второй, третий.

Мия на втором мотоцикле. Она завернута в полосатое одеяльце. Длинноволосый верзила держит ее одной рукой. Она вырывается. Мое сердце екает.

— Мия! — кричу я, и она на мгновение перестает вырываться и поднимает голову. На ее личике бесконечный ужас. — Мия!

Адам бросается к мотоциклам, пытаясь преградить им путь. Это безумие. Груды разгоряченного металла все ближе с каждой секундой. Савл и его помощники как будто не замечают нас. Они увеличивают скорость и делают рывок вперед, прямо на нас.

Я не хочу, чтобы мотоцикл с Мией разбился, но и позволить им уехать ни в коем случае нельзя, Первым мимо со свистом пролетает Савл. Адам отпрыгивает на обочину. Он не сводит глаз с Мии и второго мотоцикла. Пытается схватить руль. Мотоцикл отклоняется в мою сторону. Зеркало ударяется мне в грудь, и я падаю на спину. Третий мотоцикл виляет влево, и они отрываются от нас, набирая скорость.

— Нет! Нет! Мия!

Рядом со мной раздается выстрел. Потом еще один, и еще.

Это Дэниэл. Он стреляет прямо в них. Один из мотоциклов заносит, и он переворачивается, скользя вдоль дороги. Что-то падает.

— Не стреляй! Прекрати немедленно! — Я с усилием поднимаюсь, стиснув зубы от боли, и бросаюсь на него, кладу обе ладони на дуло пистолета и поднимаю его к небу.

— Я целюсь в шины!

— На одном из них Мия. Не стреляй!

Он отводит пистолет в сторону и опускает его. Другие два мотоциклиста сбрасывают скорость: они тоже поняли, что их стало на одного меньше. Отсюда мне не разглядеть, кто лежит на земле. Неужели разбился второй мотоцикл? Неужели там Мия? Адам, Дэниэл и я одновременно бросаемся бежать к нему. Я еле жива от боли и тревоги, но не разрешаю себе остановиться.

Один из мотоциклов разворачивается; другой продолжает ехать вперед. Я делаю широкие шаги, поддерживаю живот руками, приказываю себе двигаться быстрее. Не могу думать ни о чем и ни о ком, кроме Мии.

Мотоциклист пытается добраться до своего спутника первым.

Мне остается преодолеть пятьдесят метров, когда мотоцикл с визгом и скрежетом останавливается. Адам ближе. Водитель слезает с мотоцикла. Это Савл.

— Мия, Мия, Мия! — кричу я на бегу, но он то ли не слышит меня, то ли ему плевать.

Он приседает на корточки и осматривает тело, лежащее на земле. Струйка темной крови растекается по дорожному покрытию.

Одно тело. Это третий, жилистый парень.

Мия на другом мотоцикле, с длинноволосым верзилой. Ее увезли.

— Савл! Савл! Пожалуйста… — Я тащусь к нему, задыхаясь и рыдая.

Никакой реакции. Даже головы не поворачивает. Он не смотрит ни на меня, ни на Адама, ни на Дэниэла. Вместо этого он выпрямляется, снимает с пояса револьвер, вытягивает руку, прицеливается парню в грудь и стреляет три раза.

Тело сотрясается от ударов пуль. Потрясенные и испуганные, мы замираем на месте.

Только после этого Савл, кажется, замечает Адама, Дэниэла и меня. Он поднимает голову и направляет револьвер на нас. Весь воздух как будто покидает мое тело.

— Брось пистолет, подними руки и не опускай их! Вы тоже!

Дэниэл бросает пистолет, мы тоже повинуемся. Савл не сводит с нас холодного стального взгляда. Наводит револьвер на Дэниэла.

— Ты стрелял в меня. Ты стрелял в моих людей, — абсолютно спокойным голосом говорит он и жмет на курок.

Дэниэл с воплем падает на землю и хватается за ногу.

Я тоже кричу. Дуло револьвера перемещается в мою сторону.

— Заткнись, Сара.

Значит, сейчас может настать мой черед. Ноги дрожат, я едва стою.

— Адам, поднимай мотоцикл, — рявкает Савл.

— Что? — Адам смотрит на него пустыми от ужаса глазами.

— Поднимай мотоцикл. Сейчас же. Давай.

Не опуская рук, Адам шаткой походкой приближается к мотоциклу. Двигатель не заглушён. Адам медлит.

— Подними его.

Он пыхтит, пытаясь поставить мотоцикл вертикально. Адская махина. Наконец Адаму удается выполнить приказ. Савл смотрит на него с едва скрываемым презрением.

— На мотоциклах ездишь?

— Никогда не пробовал.

— Поставь на подножку. Выбей ее. Теперь возьми его шлем.

— Что?

— Ты меня слышал.

Адам смотрит на труп и черную лужу крови:

— Не хочу.

— Это не для тебя. Для Сары.

При звуке собственного имени я чувствую, как кровь стынет в жилах. Значит, я тоже еду. Живот судорожно сжимается, кожа натягивается вокруг малыша, точно барабан.

— Нет, — хриплю. — Не на мотоцикле. — Не хочу говорить, но придется. — Я беременна, Савл. Я не могу ехать на мотоцикле.

— Ты поедешь со мной. — Он непреклонен. Бесчеловечен.

— Не хочу. Вы не заставите меня.

Он наводит дуло револьвера прямо на меня.

— А так? Заткнись и надевай шлем.

Адам присел рядом с телом погибшего мотоциклиста. Одной рукой придерживая безжизненную голову, другой он расстегивает шлем. Шлем застревает, когда он пытается поднять его, и Адам резко дергает. Шлем подается, но голова парня с глухим стуком падает на дорогу.

— Боже мой. О боже мой, — стонет Адам.

— Не беспокойся, — говорит Савл. — Он ничего не почувствовал. Дай шлем Саре и залезай на тот мотоцикл.

От мысли о том, что мне придется надеть шлем мертвеца, запачкать его кровью свои волосы, меня едва наизнанку не выворачивает.

— У нас нет выхода, Сара, — шепчет мне Адам. — Так будет безопаснее. Держись. — Он поднимает шлем над моей головой и опускает его.

Савл седлает мотоцикл и хлопает револьвером по заднему сиденью.

— А мальчики? Что будет с моими братьями? — спрашиваю я. Из-за шлема голос звучит глухо.

— Садись, Сара, — говорит Савл, снова поднимая револьвер. — Больше упрашивать не буду.

Адам помогает мне забраться на мотоцикл Савла. Я бросаю последний взгляд на Дэниэла. Его глаза закрыты, кровь из ноги льется на дорогу.

Марти, Люк… Все случилось слишком быстро. Мне даже не дали попрощаться с ними. Остается только надеяться, что о них позаботятся. Кто-нибудь обязательно позаботится о них.

— Положи руки мне на пояс, — велит Савл.

Что мне остается делать? Вытягиваю руки и цепляюсь пальцами за кожаную куртку. От соприкосновения с ним меня тошнит.

Адам вскарабкивается на мотоцикл.

— Живее! — кричит Савл. — Будем догонять первый мотоцикл. Поехали. Левой ногой надави на рычаг и поставь первую передачу. Ручка газа на руле справа, чтобы ехать быстрее, крути ее. Там же тормоз. Сцепление слева. У тебя получится.

Он выпрямляется на сиденье, наблюдая, как Адам неуклюже перебирает ручки и рычаги.

— Надави левой ногой, правой рукой крутни газ, — повторяет Савл.

Мотоцикл Адама дергается и чуть было не вылетает на обочину. Адам останавливается, затем пробует еще раз. Уже лучше. Я выглядываю из-за плеча Савла, который неторопливо выводит мотоцикл вперед.

Вдруг Савл заводит двигатель, и я чуть не умираю от страха. Кажется, это не машина, а живое существо, — оно шумит, испускает запахи, невыносимо вибрирует. Я крепче хватаюсь за Савла. Другого выбора нет.

И вот мы несемся по дороге. Меня отбрасывает назад. Я вонзаю ногти в куртку Савла, а мир вокруг превращается в размытое пятно.

Кто этот человек, за которого я держусь из последних сил? Хладнокровный убийца? И что ему нужно от нас?

Адам

Никогда не ездил ни на чем крупнее мотороллера, а тут такая массивная, супернавороченная махина. Савл и его помощник в своих кожаных куртках, перчатках и шлемах в нацистском стиле выглядят так, словно родились на этих мотоциклах. У меня же не только опыта, но и экипировки — ноль. На мне флиска и джинсы, раз-два-три-четыре-пять, вышел мальчик погулять. Да вот только, похоже, прогулочка сегодня будет такая, что дай бог живым остаться.

От страха я почти не дышу. Если упаду — мокрое место останется. Дорога — сплошные выбоины и трещины. Стараюсь ехать ровно и аккуратно, но в голове продолжает мелькать картинка: парень упал и лежит в луже крови.

«Не думай об этом. Сосредоточься».

Повторяю про себя расположение средств управления — справа тормоз и газ, слева сцепление. Никак не разберусь со сцеплением: как только я кручу ручку газа, двигатель тут же принимается реветь громче прежнего. Пытаюсь переключить скорость, но ничего не получается. Двигатель буквально визжит, но ничего не меняется. От этого звука мозг едва не вырывается из черепа. Делаю вторую попытку, сцепление срабатывает, и рев утихает.

«Я смогу. У меня получится».

Я слышу, что Савл догоняет меня, но по-прежнему не вижу другого мотоцикла. Как там Мия? Бедняжка, как она вырывалась. Молю Бога, чтобы она вела себя тише. Чем тише, тем больше вероятность, что она уцелеет в этом адском заезде. Мне нужно добраться до нее. Какими бы странными силами она ни обладала, она всего лишь маленькая девочка. Маленькая дочь Сары. Та, кто называет меня папой.

Снова кручу газ, и мотоцикл делает рывок вперед.

После двух лет пеших странствий движение на такой скорости — это, конечно, кайф. Если бы я так не беспокоился за Мию и Сару, то был бы в восторге. С сиденья мотоцикла мир смотрится совсем по-другому. Подробности отступают, края расплываются, зато как обостряются чувства. В лицо дует ветер, в нос врываются запахи, а вибрация двигателя отзывается в руках и ногах.

Еще один поворот ручки газа, и наконец мне удается разглядеть едущий впереди мотоцикл.

«Да, я догоняю их».

Шум мотоцикла Савла делается громче. Оборачиваюсь посмотреть, как он близко, и мотоцикл начинает ходить подо мной ходуном, виляя туда-сюда. Черт! Склоняюсь влево, и он выравнивается. Вдруг меня снова кренит, и теперь я рискую опрокинуться на другой бок. Воюю с мотоциклом, пока не нахожу спасительное равновесие.

Савл в нескольких метрах позади меня.

Мысли возвращаются к тому моменту, когда он пристрелил своего покалеченного помощника. Бум, бум, бум. Именно так. Я много чего повидал, особенно во время Хаоса, когда казалось, что все привычные нормы поведения остались в прошлом и люди думают лишь о себе. Я видел драки. Я видел, как люди бросаются друг на друга с ножами. Но я ни разу не видел настолько хладнокровного убийства. Он как будто усыплял животное. А потом перевел револьвер на Дэниэла и…

Впрочем, судя по числу, Дэн умрет в 2066 году. Он выживет, если только число не изменится. Если, если, если…

Теперь я думаю о числе Савла, о том, как оно то расплывается, то делается четче. Точно как число Мии.

«Точно как число Мии. Точно как число Мии».

Эта мысль крутится в голове. Раз за разом, раз за разом.

Савл едет вровень со мной. Сара подалась вперед и обхватила его за пояс. Лицо у нее белое как бумага, она сжала зубы так крепко, что челюсть почти проступает сквозь кожу. Я не знаю, сколько еще она сможет выдержать.

Савл отрывает руку от руля и насмешливо машет мне. Наши глаза встречаются, и его мерцающее число вновь вспыхивает в моей голове.

«Точно как число Мии».

Я отвожу глаза, но слишком поздно: поперек дороги зияет трещина, и переднее колесо попадает прямо в нее, а затем выворачивается. Руль выбивает у меня из рук, и я лечу вверх тормашками. Последнее, что я слышу, — отчаянный крик Сары.

Сара

С самого начала было видно, что Адам не справляется с мотоциклом. Выглядывая из-за плеча Савла, я наблюдала за тем, как он бьется с ним, пытаясь удержать равновесие. В эти минуты я поняла, что такое «ходячий несчастный случай». Точнее, едущий. Казалось, Адам только и ждет удобного момента, чтобы навернуться. И дождался.

Его тело бессильно против законов физики. Скорости, сопротивления, инерции…

Он приземляется в шести-семи метрах от мотоцикла, шлепается на спину, долю секунды спустя о землю с силой ударяются его руки и ноги. Обломки мотоцикла градом осыпаются вокруг него. А дальше — ничего. Ни движения, ни шума, кроме разве что рокота нашего мотора и моих воплей.

Савл тормозит так резко, что я врезаюсь ему в спину.

— Слезай, — говорит он, но я оказываюсь рядом с Адамом и баюкаю его лицо в своих ладонях даже раньше, чем Савл успевает полностью остановить мотоцикл.

— Адам! Адам, ты меня слышишь?

Его глаза закрыты. Он в отключке.

— Пусти, — говорит Савл. — Подвинься! — Он грубо отталкивает меня и кладет пальцы Адаму на шею. — Пульс есть. — Он водит рукой перед носом Адама. — И он дышит.

В его голосе звучит такое облегчение, что даже странно.

Из внутреннего кармана куртки он вынимает телефон. Два года не видела телефонов.

— Падение с мотоцикла, — кричит он. — Мы на А46, к северу от перекрестка М4. Запустите беспилотник и запеленгуйте меня. Немедленно высылайте сюда скорую.

Он заканчивает разговор и вновь поворачивается к Адаму.

— Санитары будут здесь через двадцать минут, — говорит он, ни к кому не обращаясь. Как будто меня тут нет. — Осмотрят шею и спину. Проверят работу мозга.

Шея, спина, работа мозга. Боже мой, дело плохо. Очень, очень плохо.

Двадцать минут.

Каждая секунда тянется, точно час.

Я вглядываюсь в лицо Адама, гипнотизирую взглядом его пальцы, ноги, выискивая малейшее движение, малейший признак жизни. Ничего. С виду похоже, что он просто спит, но я-то знаю, что во сне он обычно так же беспокоен, как и наяву: дергает ногами, беспрерывно бормочет, крутится с боку на бок.

Сейчас же он абсолютно неподвижен.

Савл шагает туда-сюда, присматриваясь к дороге, но я не в силах отойти от Адама.

Машина скорой помощи — полноприводной автомобиль — не оповещает о своем прибытии сиреной. Да и зачем? После Хаоса машины исчезли с дорог. Из скорой выскакивают четыре человека. Засыпают Савла вопросами — что, когда, как — и одновременно готовят Адама к перевозке.

— Он?.. — не могу выговорить. — Он будет?..

Никто меня не слышит. Они вытолкнули меня за круг, и мне остается только заглядывать внутрь через их плечи. Они надевают ему фиксатор для шеи, затем аккуратно опускают на носилки.

— Можно мне поехать с вами в машине? Пожалуйста!

Опять молчание.

— Садись на мотоцикл, — отрывисто говорит Савл. Он впервые заговорил со мной с момента аварии. — Мы доберемся туда раньше них.

Мотоцикл. Даже представить страшно. Ноги ноют, а грудь саднит в том месте, которым я ударилась о зеркало другого мотоцикла.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Он почти не смотрит на меня.

— Или ты садишься на мотоцикл, или я оставляю тебя здесь. Мне до тебя нет дела, я прихватил тебя только затем, чтобы поехал Адам. Не исключено, что ты еще можешь оказаться нам полезной, но я в этом сильно сомневаюсь.

В этот момент я понимаю, что ничего не значу для этого человека. Совершенно ничего. Он без раздумий оставил бы меня на обочине дороги, в самой глухомани, зная, что моего парня сейчас везут на скорой, что моя дочь похищена, а мне вот-вот рожать.

Я чувствую себя абсолютно беспомощной. Окружающий мир стремительно выходит из-под контроля, и я ничего не могу с этим поделать.

Сажусь на мотоцикл.

Мы выезжаем раньше скорой, пересекаем мост через автостраду. Три года назад здесь была бы многокилометровая пробка. Сегодня — лишь ряд палаток вдоль обочины по одной стороне и двое конных всадников по другой. Дорога бежит между мягко катящимися полями. Мы проезжаем мимо указателей на Чиппенхэм, Корсхэм и Бат, и я уже начинаю гадать, куда именно мы направляемся, когда Савл вдруг сбрасывает скорость.

Ничего не понимаю. Вокруг ни души, впереди дорожка, ведущая к унылого вида холму. Значит, либо вверх, либо в объезд, думаю я. Ничего подобного. Несемся прямо на холм. Когда мы приближаемся, я вижу, что в холме вырублен проход и его закрывает большая железная дверь. По бокам от нее стоят двое мужчин в форме, вооруженные такими же винтовками, что и Савл и его спутники.

Бункер.

Возле двери мы останавливаемся. Охранники отдают честь, один из них отодвигает засов, а потом открывает дверь.

Я не хочу быть заживо похороненной в этом месте, где нет ни света, ни свежего воздуха. Я там не выживу.

— Мия здесь? — обращаюсь я к спине Савла.

Он молча заглушает мотор и слезает.

— Слезай, — приказывает он.

Я не двигаюсь. Я не хочу идти в холм.

— Я теряю терпение, Сара, — говорит Савл и, не давая мне опомниться, хватает меня, снимает с мотоцикла и ставит на землю. Меня шатает.

— Подождите минуту, пожалуйста, — прошу. — Мне нужно чуть-чуть размять ноги…

— Внутри разомнешь, — грубо отвечает он.

Смотрю на вход и вижу квадрат света, яркий пустой коридор метров двадцать длиной, и вот тут начинаю паниковать всерьез. Дыхание застряло в горле, по всему телу бегут мурашки, волосы буквально шевелятся от ужаса.

«Если я войду, то никогда не выйду».

— Мия здесь? — повторяю вопрос.

Савл тянет с ответом, точно раздумывая, стоит ли вообще открывать лишний раз рот.

— Да, — наконец говорит он.

Правда ли это? А как тут узнаешь. Есть только один способ…

В коридоре пусто, из мебели — несколько деревянных стульев вдоль стен. Искусственный яркий свет люминесцентных ламп на потолке режет глаза. В конце коридора железная решетка, а за ней вроде бы дверь лифта.

Иду за Савлом в сторону решетки. Он нажимает кнопку на стене, но пространство уже наполняется треском и скрипом. Лифт с буханьем останавливается. Створки-гармошки открываются, и я вижу группу людей в белых халатах, а также охранника в форме. Он отворяет решетку.

Белые халаты быстрым шагом протопывают мимо нас, направляясь ко входу в бункер.

— Расчетное время прибытия Адама Доусона — пять минут, — обращается Савл к одному из халатов, поравнявшись с ним.

Тот молча кивает. Под белым халатом на нем твидовый пиджак. На меня никто не смотрит. Как будто я превратилась в невидимку.

Вхожу в лифт. Вот это громадина, в нем можно человек по двадцать перевозить. Лет ему, правда, страшно подумать сколько, один пульт управления чего стоит. Никаких кнопок, только ретродиск с железной ручкой. Решетка со скрипом задвигается за моей спиной, и я резко оборачиваюсь.

Савл стоит с другой стороны.

— Это Сара, — говорит он охраннику. — Я подожду Адама. Это важно. — Его пронзительные черные глаза впериваются в меня. Я вижу в них легкую усмешку. — Не волнуйся, Сара. Тут глубина — тридцать метров. Самое безопасное место в Англии. Один вход, один выход.

— Я хочу видеть Мию, — говорю. — И Адама.

— Увидишь, — отвечает он, поворачиваясь ко мне спиной.

Больше я для него не существую.

Охранник захлопывает дверь лифта, переводит ручку в положение «ВНИЗ».

Махина дрожит, трясется, и мой живот подбрасывает, когда лифт начинает опускаться под землю.

«Что, черт возьми, это за место?»

Адам

Слышу голоса:

— Глаза двигаются… Он приходит в себя…

О ком они говорят?

— Адам. Адам, вы меня слышите?

Теперь они кричат на кого-то по имени Адам. Не повезло бедняге, кем бы он ни был, хуже нет, когда на тебя так орут.

Приоткрываю глаза, но вокруг такой яркий свет, что я тут же их закрываю.

— Вы видели это? К нему вернулось сознание. Адам! Адам!

Снова открываю глаза и понемногу начинаю различать чьи-то лица. Я знаком с этими людьми? Перевожу взгляд с одного на другого. Кругом лица с глазами, носами, ртами и числами, но я понятия не имею, кто они такие, кто я такой и где мы находимся. Знаю лишь, что я жив и дышу. «Что произошло?»

Один из них обращается ко мне. Лицо такое, будто его расплющило в дверях лифта. 8112034. На вид ему лет пятьдесят, одет в белый халат, из-под которого виден твидовый пиджак. Волосы у него неправдоподобно каштановые, ни намека на седину, зачесаны на одну сторону и свисают вдоль пухлых щек.

— Адам, если вы меня понимаете, моргните.

Я понимаю его, просто не уверен, что меня зовут Адам, но все равно моргаю. На лицах появляются радостные выражения.

— Хорошо, — говорит он. — А теперь можете сжать мою руку?

Пытаюсь оглядеть себя, но большой воротник вокруг шеи мешает. Чел держит меня за левую руку. Вот черт, а я даже не знаю его. Или знаю? Может, он мой отец или еще какой-нибудь родственник? Тогда понятно, чего он так со мной церемонится.

Его полные пальцы сжимают мои.

— Чувствуете? Можете пожать в ответ?

Пожимаю его пальцы в ответ.

— Превосходно.

Он прощупывает мое тело. Руки, кисти, ноги и ступни — все в норме.

— Замечательно, — говорит он. Я не знаю его, но рад, что он рад. Я начинаю расслабляться. — Какое у меня число, Адам?

Он задает этот вопрос тем же спокойным тоном, что и предыдущие, но меня будто током прошибает. Умиротворения как не бывало. В голове один за другим звучат сигналы тревоги. И тут я слышу еще один голос. Но он не принадлежит никому из собравшихся. Голос раздается в моей голове: «Никому не говори, Адам. Ни одной живой душе. Никогда».

— Не знаю, — говорю.

Твидовый Пиджак нависает надо мной:

— Не знаете? Какое у меня число, Адам?

— Достаточно. Прекращайте, Ньюсам. Давайте перенесем его вниз. Ему надо поспать.

Это говорит другой человек, голос у него низкий и резкий. Я перевожу взгляд. С другой стороны от меня стоит мужчина с коротко стриженными седыми волосами и шрамом над левым глазом. Его число мерцает, когда я пытаюсь прочесть его.

Я видел его прежде. Мозг лихорадочно припоминает где именно, но без толку.

Твидовый Пиджак выпрямляется.

— Конечно, — говорит он. — Завтра мы попробуем еще раз.

Толпа просачивается за дверь.

Я снова закрываю глаза, но не сплю. Перебираю в памяти все то, что только что видел, все то, что мне известно. Лица, числа… и этот голос.

«Не говори».

Эта женщина в моей голове тоже назвала меня Адамом. Стало быть, это и есть мое имя.

Я — Адам.

А дальше?

Сара

Лифт грохается о дно шахты. Мы в самом низу. Охранник переводит ручку на «ОТКРЫТЬ», а затем распахивает дверь, и я вижу еще один коридор. Стены бетонные, освещение тусклое, длина бесконечная. По стенам ветвятся булькающие трубы, тут и там виднеются железные двери с решетчатыми ставнями на уровне глаз, замочными скважинами и номерами. Все выкрашено голубовато-серой краской. Очень похоже на тюрьму.

Охранник берет меня за руку. Я пытаюсь высвободиться, но он держит крепко. Я что, теперь заключенная? Поднимаю глаза и присматриваюсь к охраннику.

Он молод, чуть старше меня. У него пробиваются усы, а военный берет, похоже, сидит на голове под неправильным углом. Он нервно глядит на меня.

— Я должен отвести вас к дочери, — говорит он мне. — Мы пытаемся… успокоить ее.

Мия. Она здесь. Я чувствую невероятное облегчение. Плевать на Савла, на солдат, на это странное место. Мия! Хочу видеть Мию.

Рядовой идет первым, уводя меня все глубже и глубже в туннель. Он бормочет что-то о еде, о теплой постели, но я не обращаю внимания. Бетонный пол отзывается на наши шаги вялым эхом. Где-то на заднем плане слышится механическое гудение.

С каждым шагом я как будто отдаляюсь от жизни, дневного света и всего, что знала раньше, но в то же время с каждым шагом я приближаюсь к Мии, а только это сейчас и имеет значение. Я пытаюсь запоминать дорогу, но мы заворачиваем за несчетное множество углов, проходим мимо бесконечных дверей, и все сливается в одно голубовато-серое море, настолько однообразное, что я вскоре сдаюсь.

Тут я слышу звук, от которого замираю на месте. Детский плач. Звук слабый, но, без сомнения, это она. Мия.

Останавливаемся у двери с табличкой 1214. Охранник стучится, и дверь распахивается. Голос Мии заполняет весь коридор. За дверью простая квадратная комната, в углу стоит односпальная кровать. На кровати сидит женщина, рядом с ней Мия, ее личико сморщилось и покраснело, как свекла, ручки и ножки отчаянно дергаются.

— Мия! — кричу. — Мия!

Отталкиваю охранника и влетаю в комнату. Он не останавливает меня.

Мия разом замолкает и открывает глазки. Затем бросается ко мне, цепляется за меня, как обезьянка, и рыдает. Я целую ее волосы, обнимаю ее.

Женщина встает.

— Она как раз начала успокаиваться, — неубедительно говорит она.

При звуке ее голоса Мия принимается плакать громче и пронзительнее.

«Молодчина, Мия, — думаю я. — Так ее».

С оскорбленным видом женщина выметается из комнаты и хлопает дверью. В замке поворачивается ключ. На кровати лежат полотенца и одежда двух размеров. Голые стены, ни единого окна. Камера.

— Мы заперты, Мия, — говорю, пытаясь справиться с нахлынувшей тревогой.

Она поднимает головку от моего плеча. Глаза распухли от слез, горячо дышит мне в лицо. Возможно, мы и в заключении, но Мия здесь. Она жива.

— Заперты, — повторяет она.

Крепче прижимаю ее к себе и осматриваю комнату. Здесь даже душевая есть. На мгновение я забываю обо всем на свете, вспомнив, что такое проточная вода и каково это — принять горячий душ. За два года я почти успела забыть, на что это похоже.

— Давай помоемся, — предлагаю.

В душевой только самое необходимое, зато чисто. Включаю душ. Трубы скрипят и трещат, затем из насадки начинает литься горячая вода.

Мия качает головой и теснее прижимается ко мне.

— Мия, это как дождик — хороший, теплый дождик. Тебе понравится.

Отказа я не принимаю. Раздеваюсь, затем раздеваю Мию, игнорируя ее протесты. Держа ее за руку, я вхожу под душ и мягко тяну ее за собой. Выдавливаю на ладонь немного шампуня и намыливаю голову себе и Мии. Шампунь, мыло, пар и вода отдают больничным запахом. Но они делают свое дело. С наших ног стекает грязная серая вода.

Мы выходим из душа, я заворачиваюсь в полотенце, затем вытираю и одеваю Мию. Вскоре она становится розовой, чистой и теплой. Тот комплект одежды, что поменьше размером, ей велик, но она с удовольствием напяливает его.

Осмотрев второй комплект, я понимаю, что они не готовились к прибытию беременной женщины. Нижнее белье и футболка, трикотажная рубашка и штаны. Штаны эластичные, но даже их очень трудно натянуть на мой живот.

Вдыхаю химический запах душа, витающий в комнате, смотрю на замок в железной двери и на голые стены без окон.

Как сюда поступает воздух? Чем мы будем дышать на глубине тридцати метров под землей?

Самое безопасное место в Англии. Один вход, один выход.

Мне нет дела до того, что сказал тот человек. Мы не можем оставаться здесь. Надо выбраться отсюда.

Адам

Текут часы, а я то засыпаю, то просыпаюсь. Не знаю, сколько прошло времени, но, когда бы я ни проснулся, в комнате всегда кто-то есть, и этот кто-то обязательно задает вопросы:

— Как дела?

— Чувствуете мое прикосновение?

— Сколько пальцев?

Дальше начинаются обследования — температура, давление, реакция зрачков на свет.

Иногда делают уколы. После них очертания комнаты, силуэты людей — медсестер, чела в твидовом пиджаке, чела со шрамом и мерцающим числом — и матраца, на котором я лежу, постепенно расплываются. Вслед за ними расплываются мысли в голове, и не успеваю я глазом моргнуть, как снова забываюсь сном.

На этот раз я просыпаюсь с мыслью, что больше не хочу засыпать.

В полусне я наконец вспомнил, чей это был голос.

Моей мамы.

Теперь я ее помню. Я все помню.

Она была совсем молоденькая, но просто нереально крутая. Папы у меня не было, только мама. Мы жили на побережье. Мы гуляли вдоль моря, шлепая по песку, проходили много миль. Я гонял чаек. Мне покупали мороженое, меня катали на ослике.

Джем Марш. Вот как ее звали.

А я — ее сын. Адам.

Я — Адам.

Отсюда и числа. Она тоже видела их в детстве. Она понимала меня, пыталась помочь мне даже после смерти. Горе как будто ударяет меня под дых, когда я понимаю, что она мертва. У меня ее нет. Я только что вспомнил ее, а она снова умерла. Мама мертва.

«Никому не говори». Она никогда не произносила эти слова вслух. Она написала их в письме, которое я прочел уже после того, как она умерла. Я помню каждое слово из того письма, я помню, кто вручил его мне.

Бабуля.

Ее я тоже вижу. Примостилась за столом на кухне своего безобразного домишки в Западном Лондоне. Блестящие волосы, выкрашенные в нелепый фиолетовый цвет. «Моя гордость и краса», — повторяла она. Сперва она пугала меня: я думал, хуже нее никого на свете нет. Но я любил ее. Вдыхаю запах ее сигареты, и нос начинает чесаться.

— Я буду последней курильщицей в Англии, — как-то сказала она, вредничая и гордясь собой.

Дым переносит меня в другое место…

Я сижу у костра в лесу. Вокруг меня друзья, я обнимаю девушку. Видимо, это моя подруга, раз я так себя с ней веду. Она сидит ко мне спиной, а я обхватываю ее за талию и утыкаюсь подбородком в ее макушку. Я целую ее волосы, она поворачивается ко мне лицом, и я вижу ее голубые-голубые глаза. Боже мой, в этих глазах можно утонуть. Число у нее красивое, оно не переполнено печалью и ужасом, как числа большинства людей. От взгляда на это число я успокаиваюсь. Оно как будто омывает меня волной тепла и любви.

Эта девушка. Моя девушка. Как ее зовут? Мы все еще вместе? Где она?

— Пора делать укол.

Они снова тут. Два человека в белых халатах.

«Нет! Не сейчас. Подождите!»

Пытаюсь вырваться, но численное превосходство на их стороне. Их двое, один держит, другой делает укол.

— Держишь?

— Да. Только давай быстрей.

Не хочу укол. Хочу бодрствовать, вспоминать и запоминать… Мама, бабуля, моя девушка…

Где я? Что со мной происходит?

Сара

Я не вижу ее. Я потеряла ее. Она исчезла.

Я потеряла Мию в этом холодном и безлюдном месте. Я зову ее, пока не хрипну. Деревья и камни заглушают мой голос, туман поглощает его остатки.

— Мия! Мия!

Как я допустила, чтобы она пропала? Я отвела взгляд всего на секунду, и она ушла. Под ногами хрустит гравий, я схожу с тропы и начинаю бегать от могилы к могиле. В какой-то миг боль останавливает меня, приходится уцепиться за надгробие, закрыть глаза и попытаться перевести дух.

Когда я открою глаза, она будет здесь. Она улыбнется, протянет ко мне ручки, и мы крепко обнимемся.

Открываю глаза. Ее нет.

— Мама! Ма-а-а-ма-а-а!

Мия трясет меня за плечо.

— Что? Что такое?

— Мама кричит.

— Я? Я тебя разбудила?

Вокруг темно, хоть глаз коли. Я не знаю, где мы, сколько сейчас времени. Я не чувствую запаха плесени в нашей палатке, ветер не дует. Воздух неподвижен. Но Мия здесь. И сейчас это кажется мне крайне, чрезвычайно важным. Я уже не помню, что было дальше во сне, но звук ее голоса, прикосновение ее ручек к моему плечу почему-то дарят мне облегчение. Точно небеса услышали мои молитвы.

Я обнимаю ее, и она тесно прижимается ко мне. Мои глаза понемногу привыкают к темноте. Вон там — дверь. Над и под ней — полосы света. Еще решетчатый прямоугольник. Вспомнила.

Мы заперты в комнате, в одиночной камере.

Мия и я.

А как же Адам? Где он? Была авария. Его подбросило в воздух, потом он ударился о землю. Савл сказал, что его везут сюда. Привезли ли? Как он? Жив ли вообще?

Хотя Мия и прижимается ко мне уютным теплым клубочком, я чувствую себя одиноко. Без Адама все не так.

— Давай спать, Мия, — говорю, зная, что сама засну не скоро. — «Мигалочку» споем?

Я запеваю. Но Мия не подпевает. Более того, она тянется к моему лицу и ладошкой закрывает мне рот. Я умолкаю на полуслове.

— Звезд нет, — говорит она.

— Не хочешь петь «Мигалочку»?

— Звезд нет, — повторяет она, указывая на потолок.

Тут до меня доходит: Мия никогда не спала в закрытом помещении.

— А, вот ты о чем, — говорю. — Да, Мия, нам их не видно, но они по-прежнему светят нам с небес. Они никуда не ушли. Они ждут нас. Когда мы поем, они слышат нас.

Я опять запеваю, и на этот раз Мия вторит мне. Мы поем вместе, пока ее голос не затихает, а дыхание не становится размеренным и глубоким.

Она спит. Я надеюсь, что сон перенес ее в другое место, где ей намного лучше, чем здесь. Я тоже хотела бы уснуть, но не могу. Издалека доносится чей-то крик. Мужской голос. Потом шаги, сначала тихие, но по мере приближения к моей двери все более громкие. Остановились. У меня екает сердце. Приглушенные мужские голоса.

Пытаюсь придумать, что можно использовать в качестве оружия, если они войдут. Ничего.

Различаю отдельные слова их разговора, но смысла все равно не понимаю. Вот кто-то, похоже, сказал что-то веселое. Два низких голоса дружно смеются. Над кем они смеются? Надо мной? Над нами?

Снова шаги. Тише, тише. Все, ушли. Но, судя по звуку, ушел один человек, а голосов было два. Неужели кто-то все еще здесь?

Ручка Мии лежит у меня на плече. Я осторожно поднимаю ее и перекладываю ей на живот, вылезаю из-под одеяла и на цыпочках крадусь к двери.

Заглядываю в щель в ставне. Душа уходит в пятки.

В нескольких сантиметрах от моего лица — чей-то глаз. Смотрит на меня.

— Кто вы? — шепчу.

Я боюсь получить ответ, боюсь не получить его. Я снова в отчем доме. За дверью стоит мужчина, и я в ловушке.

Мой отец мертв, но тревога никуда не делась. Затаилась и ждет.

Ждет минут вроде этой. Я не дышу.

Глаз моргает один раз, другой и отодвигается.

Адам

— Вы молодчина, Адам. Для человека, попавшего в такой переплет, как вы вчера, мозг работает просто отлично.

Говорит тот тип со сдавленным лицом. Ньюсам. Задает вопросы, проводит новые обследования. А рядом с ним молча сидит Седой, у которого шрам и мерцающее число. Каждый раз, когда я смотрю на него, жестокость его числа поражает меня. Оно одновременно отталкивает и притягивает. В нем есть что-то, но я не понимаю, что именно. Пока не понимаю.

— Превосходно, — говорит Ньюсам. — Что ж, пришло время провести более серьезное обследование.

Не успеваю я и рта раскрыть, а ассистент уже продел под подлокотником моего кресла кожаный ремешок и затягивает его вокруг моего правого запястья.

— Что, черт во…

— Просто меры предосторожности.

— Нет, нет! Не хочу!

— Вы не должны двигаться, иначе ничего не получится.

Пытаюсь сопротивляться, но я слаб, а их двое и они сильнее. Левое запястье прижимают и привязывают к левому подлокотнику.

Другой ассистент выкатывает тележку с мониторами и мотком проводов, свисающих с нее, точно спагетти. Когда он приближается ко мне, до меня доходит, что он собирается прицепить эти проводки и присоски к моей голове.

— Нет.

— Это входит в процедуру оценки вашего состояния, — ровным голосом говорит Ньюсам. — Важный компонент лечения. Только и всего. Расслабьтесь. Попытайтесь расслабиться. И не двигайтесь, еще раз прошу.

Я не двигаюсь, а что мне остается? Челюсти сжаты, руки-ноги напряжены. Ассистенты опутывают меня всё новыми проводами. Голову мне можно и не брить: большая часть волос сгорела, когда я упал в огонь в ту ночь, когда погиб Джуниор, а остатки настолько короткие, что они без проблем прикладывают к моему черепу электроды. И еще они налепляют их на грудь, чтобы наблюдать за работой сердца. Присобачивают датчики к кончикам пальцев. Да что, в конце концов, тут происходит?! Похоже на эпизод из фильма про шпионов. Не это ли делают в кино, когда хотят узнать, лжет человек или говорит правду?

— Эй, хватит! А ну прекратите!

Что-то не так. Решительно не так.

Ньюсам притащил два стула и поставил их в метре от меня. На один уселся сам, другой занял Седой. Он все еще не сказал ни слова. Но его глаза… эти черные глаза… и это число… я не могу отвести от него взгляда.

— Сейчас я задам вам несколько вопросов, — говорит Ньюсам, — и хочу, чтобы вы ответили на них. Отвечайте то, что первым придет в голову.

— Хорошо. — Внутри у меня все вскипает. — Развяжите ремни.

— Что?

— Это первое, что пришло мне в голову.

— Я еще не начал. Я не задал вам вопроса.

Похоже, он раздражен. Но он первый начал всю эту чехарду с ремнями и присосками. Пусть не думает, что я буду ему помогать.

Он поворачивается к ближайшей группе мониторов и давит на какие-то кнопки. То и дело подносит руку к голове и заправляет волосы за ухо — густые каштановые волосы, которые могли бы быть у человека лет на двадцать моложе. Парик. Зуб даю, это парик.

— О чем вы думаете? — спрашивает он.

Я медлю с ответом, и он начинает наседать:

— Какие мысли одолевают вас сейчас? Вот сейчас. — Он щелкает пальцами у меня перед лицом.

— Да так… думаю вот, кто вас подстриг?

Один из ассистентов издает сдавленный смешок. Кажется, уголок рта Седого тоже чуть подергивается, но я не могу сказать наверняка. Ньюсам слегка щурится, и лицо его чуть розовеет. Он отворачивается и делает вид, что смотрит на мониторы, затем возвращается ко мне.

— Как вас зовут?

Начнем с детсадовского уровня.

— Адам.

— Адам, а дальше?

— Адам… Марш.

Фамилия моей мамы была Марш. Значит, я тоже Марш? Не помню.

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— Когда вы родились?

— Двадцать второго августа две тысячи десятого года.

Что-то я по-прежнему помню четко, что-то нет.

Он больше не смотрит на мониторы. Все его внимание сосредоточено на мне.

— Где вы родились?

— Не знаю.

— Что вы видите, когда смотрите людям в глаза?

«Не говори. Никогда не говори».

— Ничего.

— Ложь, — не поднимая глаз, говорит ассистент, что стоит ближе всех к монитору.

— Вы слышали, Адам? Попытайтесь говорить правду. Итак, что вы видите в глазах у людей?

— Черный кружок поменьше, цветной кружок побольше, белок.

— Вы видите кое-что еще.

— Это был вопрос?

Похоже, я его конкретно довел.

— Я знаю, что вы видите кое-что еще, — говорит он, подчеркивая каждое слово. — Что именно, Адам?

Мы и так находимся лицом к лицу, а теперь он наклоняется еще ближе. Вопросы и ответы сыплются градом.

— Ничего. Ровным счетом ничего.

— Вы видите числа, Адам?

— Нет.

— Ложь, сэр.

— Вы видите числа?

Не говори.

— Нет.

— Что ты видишь, ублюдыш пузырчатый? Что? Говори!

Дядя слетает с катушек.

В нашу милую беседу вступает Седой. Он поднимается со стула и кладет руку Ньюсаму на плечо.

— Все отлично, Ньюсам. Сделайте передышку.

— Что? — не понимает Ньюсам.

— Сходите проветриться.

— Не вижу необходимости.

Он сбрасывает руку Седого.

— Это приказ! — рявкает Седой.

Они становятся друг напротив друга, мгновение никто не произносит ни слова. Затем Ньюсам сдается. Он неодобрительно кривит рот и с гордым видом вышагивает из комнаты, жестом велев ассистентам следовать за ним. Дверь закрывается, и мы с Седым остаемся наедине.

Он пододвигает стул ко мне и приближает свое лицо к моему.

— В этом нет ничего плохого, — произносит он.

— В смысле?

— Нет ничего плохого в том, чтобы открыться.

Не знаю, что сказать. Если я ввяжусь в разговор, он может подумать, что нам есть о чем говорить.

— Я знаю, каково это, — говорит он. — Быть не таким, как все. Хранить секреты. Но некоторые секреты — как раковая опухоль. Они разрушают человека изнутри. Нет ничего постыдного в том, чтобы открыть такой секрет.

Неужели я проговорился? Числа — это секрет? Не помню. В памяти большущие пробелы. Помню детство с мамой, помню годы с бабулей. Смутно помню, как очнулся в этом месте. Мама и бабуля умерли, но что произошло с той девушкой? Той, которую я обнимал у костра? Я не знаю, кто это был. Или есть.

— Я могу помочь тебе, Адам. Ты ведь хочешь снова увидеться с Сарой, не так ли? Она здесь. Я могу вернуть тебя к ней, если ты будешь с нами сотрудничать.

Сара.

Светлые волосы и голубые глаза. 2572075. Это и есть Сара?

— У нее ярко-голубые глаза? — Вопрос срывается у меня с языка, прежде чем мозг успевает дать ему команду держаться за зубами.

На миг Седой нахмуривается, затем откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и улыбается.

— Голубые глаза? Да. Да, это она, дружище. И если ты хочешь снова заглянуть в эти голубые глаза, прекращай свой цирк и отвечай как положено. Все зависит от тебя, Адам. Так что, я зову Ньюсама?

Сара

Я так и не заснула.

Дверь камеры отворяется, и внутрь вкатывают тележку с завтраком. Толкает ее тот же самый рядовой, который вел меня от лифта до камеры. Он не смотрит на меня. На тележке чай, молоко и тосты. Я не голодна, но понимаю, что нам надо поесть. Говорю:

— Вчера ночью… я слышала чьи-то голоса и шаги в коридоре.

Он оборачивается через плечо на открытую дверь, затем закрывает ее.

— Снаружи дежурит охрана. Это для вашей же собственной безопасности. Наверно, у них просто была пересменка.

Просыпается Мия. Она открывает глазки и осматривается. При виде рядового она тут же ныряет обратно под одеяло. Я подхожу к кровати, отгибаю уголок одеяла и поднимаю Мию.

— Доброе утро, солнышко, — бодрым голосом говорю я. — Кушать хочешь?

— Где папа?

Смотрю на рядового, потом снова на Мию.

— У него сейчас дела. Молочко будешь?

— Где папа?

— Мы с ним скоро увидимся. — Рядовому: — Увидимся, да?

— Я не могу ответить на этот вопрос, — отвечает он, не глядя мне в глаза. — Я не знаю. Я всего лишь… приглядываю за вами и кое-кем еще.

За заключенными, хочет он сказать. Сколько их тут? Кто они? Чьи крики я слышала накануне?

— Но вы ведь знаете, что здесь происходит, не так ли? Что это за место?

Не отвечает.

— Где мы? — напираю я.

Ему становится по-настоящему неловко. Даже лицо подергивается.

— Я всего лишь разношу еду и управляю лифтом.

А на остальное — плевать? Так, что ли? Он наверняка знает больше.

— Может быть, вам нужно что-нибудь еще? Мистер… Савл велел спросить.

— Если можно, для Мии одежду поменьше размером, а для меня, наоборот, побольше.

Он рад, что разговор перешел на более привычную ему и менее щекотливую тему.

— У нас здесь редко бывают дети, но… Я посмотрю, что можно сделать.

Мы едим второй тост, когда снова раздается стук в дверь.

Рядовой уходит, а в комнате появляется женщина. Увидев ее, Мия немедленно поворачивается к ней спиной. Это та самая тетка, которая пыталась утихомирить ее, когда меня привезли.

— Снова здравствуйте, — говорит она, протягивая мне руку. — Меня зовут Марион. Наше вчерашнее знакомство прошло не очень, но сегодня, надеюсь, мы вместе исправим эту оплошность.

Она выглядит на редкость уверенной в себе. На ней средней длины юбка, кардиган, на носу очки в металлической оправе. Мне такие раньше встречались — деловая колбаса, вся такая профессиональная-профессиональная, образцовый соцработник. Такая же тетка однажды забрала у меня Мию. Точно такая же.

— Пока я не увижу Адама — нет, — говорю, не пожимая протянутую руку.

Она улыбается и разглаживает юбку.

— Это невозможно. Давайте пока побеседуем, а дальше посмотрим, хорошо?

«Это невозможно». Почему? Потому что его не привезли? Потому что он мертв? Или все еще не пришел в себя? Что она скрывает?

— Я никуда не пойду и ни о чем не буду говорить, пока не узнаю, как он.

Складываю руки на груди и выпрямляюсь во весь рост.

— Он в порядке, — говорит она. — Вы увидитесь позже.

— В порядке? Что это значит? Вы его видели?

— Нет, но…

— Так откуда вы знаете, что он в порядке?

— Сара, — твердо произносит она, — мне сказали. Мне сказали, что он жив и в сознании. Сейчас его обследуют. Итак, где вы хотели бы побеседовать — прямо здесь или в переговорной комнате?

«Он жив. Слава Богу». У меня трясутся ноги. Я не хочу, чтобы эта гадина видела мое волнение, отворачиваюсь от нее и присаживаюсь на кровать, делая вид, что поправляю на Мии одежду, а сама делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

Раз нам дают возможность выйти за пределы камеры, надо ею воспользоваться. Хватаю Мию в охапку и говорю:

— Пойдем, солнышко.

Марион ведет нас по коридору в переговорную.

Да, это вам не одиночная камера: тут стоят кожаные диваны, журнальный столик, поднос с чаем и булочками, даже кое-какие игрушки для Мии. На вид самые обычные, так, ерунда, которая есть у любого ребенка, но они выглядят так, точно попали сюда из другой эпохи. Пластмассовые машинки, игрушечный телефон, кассовый аппарат — банальные игрушки дохаосных времен. Мия никогда не держала в руках игрушек и никак не реагирует на них. Равнодушно смотрит и отодвигает в сторону. Берет в руки пупса, который открывает глаза, когда его сажаешь, и закрывает, когда укладываешь. Вот это Мии по душе.

На журнальном столике лежит папка. Марион садится на диван, кладет папку себе на колени и открывает ее. Что там внутри? Материалы обо мне? Об Адаме? Я сажусь на противоположный диван и снова скрещиваю руки на груди.

— Итак, вы с Адамом вместе уже достаточно долгое время.

Это не вопрос.

— Типа того.

— У вас есть ребенок, а скоро родится еще один, верно? — Она пытается казаться дружелюбной, но мне ее дружелюбие на фиг не сдалось. — Трудно, наверно, вам будет.

— Мы справимся, — отвечаю. — Мия у нас молодчина.

— Как вы думаете, на кого она похожа? На вас или на своего отца?

Стоп-стоп. На это минное поле мы не пойдем.

Официально Мия — дочь Адама. Именно это я сказала той назойливой соцработнице, которая докапывалась до меня в Лондоне. Помню, ответ сам сорвался у меня с губ. Но соврать все равно было легче, чем открыть правду. Впрочем, убедиться в том, что я соврала, проще простого, стоит только приглядеться к Мии. Да, проведя почти всю свою недолгую жизнь на воздухе, она приобрела более темный оттенок кожи, а волосики у нее курчавые, почти как афрокосички, но они светлые, и глаза у нее голубые, короче, все как полагается человеку из семейства Халлиган. А ведь она и есть Халлиган на все сто процентов.

— Не знаю, — говорю. — Я не сравнивала. Она — это она. Похожа сама на себя.

— Неужели вы с Адамом не играли в эту игру? Чей это носик? Чьи это ушки?

— Нет, — обрываю ее. — Мы не играем в игры.

Вероятно, она просекла, что к чему, но решила пока не развивать эту тему.

— А что скажете о ее способностях? Для своих двух лет она очень хорошо говорит. Кроме того, насколько я знаю, вы — художница. Как у Мии с рисованием? Расскажите.

Художница. Я почти забыла о том, что когда-то умела и любила рисовать. За прошедшие два года я не брала в руки ни карандаша, ни кисти, ни даже уголька.

— Вы ведь нарисовали на стене свое видение Хаоса, так? Сильная работа.

Еще одна тема, которую я меньше всего хотела бы мусолить. Мои сны, мои кошмары — лучше о них не вспоминать. Не хочу, чтобы кто-то копался у меня в голове.

— Как тот образ явился вам, Сара? Откуда вы узнали о том, что произойдет?

— Это было два года назад. Зачем вспоминать?

Она кладет папку на стол перед собой. Я пытаюсь прочесть, что там написано, но она убирает папку из моего поля зрения.

— Но это же поразительно, Сара. Вы видели будущее. Вы смогли выразить увиденное. Откуда пришло то видение?

— Ниоткуда.

— Перестаньте. Оно наверняка откуда-то пришло, вы не могли взять и выдумать его.

Зараза. Что ж, раз она так, то пусть получает.

— Почему не могла? Из головы — вот откуда я взяла ту картину.

С вызовом смотрю ей прямо в глаза. Она сидит на краешке дивана, подавшись вперед.

— Вам снился сон?

— Да. Один и тот же, много раз. Каждую ночь.

— Вы видели Адама и Мию, город в руинах и горящие здания?

— Да. Да. Именно. Но больше этот сон мне не снится. Перестал.

— Что вам снится теперь, Сара?

— Ничего. Я перестала видеть сны.

Я потеряла Мию в этом холодном и безлюдном месте. Я выкрикиваю ее имя…

— Вам вообще не снятся сны?

— Именно.

— А Мия? Ей снятся такого рода сны? Как вам кажется?

— Никак. Она — моя дочь, вот и все.

Пусть этот тягостный разговор закончится.

— Что она видит, как вы думаете? Она видит числа, даты смерти, как ее отец, или визуальные образы, как вы?

Поднимаю Мию с пола и усаживаю себе на колени. Она по-прежнему вертит в руках куклу.

— Ничего. Она просто ребенок.

Марион улыбается, но только губами. Глаза у нее холодные и пристальные.

— Не просто ребенок, Сара. Ей уже два года. Она может ходить и говорить. Давайте посмотрим, а? Может быть, она согласится что-нибудь нарисовать для нас.

Она встает и обходит вокруг журнального столика.

— Не трогайте ее, — прошу я.

Ситуация выходит из-под контроля. С вопросами о себе я еще справлюсь, но, если Мии будут давать задания, это совсем другое дело. Это опасно.

— Я ее не трогаю.

— Вы понимаете, о чем я.

— Давайте дадим ей вот это.

Марион открывает тумбочку и достает стопку листов бумаги и восковые мелки.

— Мия, — говорит она, — можешь выбрать какой-нибудь симпатичный цвет и нарисовать для меня картинку?

Мия смотрит на нее, корчит рожицу и утыкается лицом мне в плечо. Она все еще не простила Марион за вчерашнее.

Нисколько не смутившись, Марион кладет мелки и бумагу на пол. Несколько секунд Мия искоса разглядывает их. Я вижу, что она заинтересовалась. Мия слезает с моих колен и опускается на пол рядом с мелками. Никем не понукаемая, она хватает синий мелок, низко-низко склоняется над бумагой и начинает водить по ней мелком. Сначала неуверенно, потом все более осмысленно. Я не хотела, чтобы ее заставляли рисовать, но не могу оторвать взгляда. Марион напряженно всматривается в рисунок, заглядывая через плечо Мии.

На протяжении минуты Мия осторожно выводит на бумаге линии и очертания. Подержав некоторое время мелок в кулаке, она перехватывает его и теперь держит его между большим и указательным пальцами.

— Удивительно, — говорит Марион, — девочке ведь всего два года. Видимо, талант ей передался от вас.

— Она никогда не видела, как я рисую, — отвечаю я и только затем понимаю, что так оно и есть на самом деле.

На мгновение меня охватывает тоска по той части меня самой, которую я потеряла, и по детству, которого не было у Мии.

— Скорее всего, это врожденное, — говорит Марион. — Просто есть, и все. А у нее это есть, вы согласны?

Она что-то строчит в своих записях, затем поднимает голову и опять пялится на Мию, отчаянно стараясь ничего не упустить.

Я не вполне понимаю, что она рисует, но это явно что-то конкретное. Что-то, имеющее форму картофелины, от которой отходит несколько линий. Затем она удивляет меня еще больше. Посмотрев на мелки в пластмассовом футляре, откладывает синий и выбирает розовый. Обводит им вокруг синего пятна. Откладывает розовый и берет красный. Рядом с первой фигурой рисует еще одну.

Я опускаюсь на пол рядом с ней. Ее рисунок гипнотизирует меня.

— Это прекрасно, Мия, — говорю. — Что ты рисуешь?

Она согнулась над листом бумаги, высунув кончик языка.

— Рисует, — говорит она. — Ми рисует.

— Я знаю, — говорю. — Очень красиво. А что это?

Она усаживается на пятки и указывает на свой рисунок:

— Мама и папа.

Я — сине-розовая картофелина; Адам — красная.

По спине пробегает холодок.

Она видит нас как цвета.

Точно так же, как бабушка Адама.

При нашей первой встрече Вэл описала мою ауру, ту цветовую дымку, которая окружает меня. Я слышу ее голос, резкий и скрипучий: «Сиреневый, естественно, и еще темно-синий. И все залито розовым».

Я смотрю на дочь, а она поворачивается и улыбается мне, гордясь своей работой. Я улыбаюсь ей в ответ.

— А как же Марти и Люк?

Когда я произношу их имена, в горле встает комок. Последний раз, когда я видела братьев, Люк прижимал ладони к разбитому лицу, а Марти плакал.

Мия берет другие мелки и рисует еще две картофелины; одна зеленая с желтым, другая оранжевая.

Если бы Адам был здесь, то он видел бы ее число, но мне ни к чему видеть его. Я и так знаю.

2022054.

И у нее не просто число Вэл.

У нее дар Вэл.

Адам

— В последний раз спрашиваю: что ты видишь, когда смотришь мне в глаза?

Смотрю на Ньюсама, на его приплюснутое лицо, вижу смерть в его глазах. Рядом с ним Савл. «Не спрашивайте меня, что я вижу в глазах Савла, — я не смогу описать это словами».

— Я вижу число.

Это правда. Это ответ на его вопрос, но мне становится тревожно, когда я произношу эти слова.

«Не говори, Адам. Никогда не говори».

— Что означает это число?

— Дату вашей смерти.

Это опять правда, но почему у меня возникает ощущение, что я поступаю неправильно?

— Какое у меня число?

Молчу.

— Какое у меня число? — повторяет он.

«Не говори, Адам. Никогда не говори».

— Я не говорю людям их числа, — отвечаю, вторя голосу, что раздается у меня в голове. — Это неправильно.

— Но я прошу тебя сказать. Какое у меня число?

— Вы что, не слышали? Я не говорю людям их числа.

— Адам, ты делаешь это ради Сары, помнишь? — вступает Савл. — Не бойся, скажи. Ты поступаешь правильно.

— Как думаешь, ты — единственный человек, способный видеть числа? — заводит свое Ньюсам.

— Нет. Не знаю. Может быть, другие тоже умеют. Я не в курсе.

— Ты прав. Другие люди их тоже видят. Другие люди называют числа и поступают правильно.

Правду ли он говорит, не разберешь. Не исключено, что просто пытается развязать мне язык.

— Какое у меня число?

Меня чуть наизнанку не выворачивает. Ну что они никак не отвяжутся, в самом деле? Ремни сдавливают тело, я кручусь и изворачиваюсь. Я пошел им навстречу ради Сары и знаю, что у меня нет выбора… и все же я чувствую, что поступаю неправильно.

— Я не хочу этого говорить.

— Просто назови его.

Он навис надо мной и дышит мне прямо в лицо.

— Не хочу.

— Говори.

— Не могу.

Я хочу, чтобы он отодвинулся, но он не делает и шагу назад. Капля его слюны шлепается мне на щеку.

— Назови его. Какое у меня число? Скажи его. Скажи его. Скажи его.

— 8112034.

Силы разом покидают меня. В изнеможении я откидываюсь на стул. Голова опускается на грудь.

— Ну вот. Совсем нетрудно, да?

Я не отвечаю. Мне нечего сказать.

Он смотрит на мониторы, потом на распечатку с результатами последних измерений.

— Ты сказал правду. Сам видишь, в этом нет ничего страшного. И это не больно. Пойми. Мы тут никого не пытаем, просто занимаемся научной работой — собираем факты, делаем измерения, выводим доказательства.

В голосе его слышится самодовольство. Похоже, считает, что знает ответы на все вопросы. Я только что сказал ему, когда он умрет, а он и ухом не повел. Никакой реакции, ничего человеческого, ноль эмоций. Он кладет распечатку и заводит волосы за уши.

— Осилишь еще несколько вопросов?

— Нет, — качаю головой, — устал я.

— Мы только начали.

— Не-а. Я устал.

— Адам, это важная работа. Мы здесь пытаемся спасти британскую нацию. Люди вроде тебя — наша главная надежда. Нам нужно поколение сильных лидеров, людей, способных навести порядок, поднять страну на ноги, вернуть ей то, что она потеряла за годы Хаоса.

— Я-то тут при чем?

— Нам нужны такие люди, как ты, — напирает он. — Ты можешь помочь нам понять будущее. Нам нужны интеллектуальные системы раннего предупреждения. Ресурсов крайне мало, Адам. Мы должны знать, в каком случае от нашей помощи будет толк, а в каком не стоит тратить время и силы.

— Вы прекрасно обойдетесь без меня. Выходите наружу и смотрите по сторонам. Голодающие и больные всюду. Просто начните откуда-нибудь. Сделайте хоть что-нибудь.

— Но если им все равно суждено умереть? Мы не можем тратить ресурсы впустую, Адам. Мы хотим разумно и эффективно их использовать.

— Значит, вы хотите, чтобы я говорил, когда надо заморачиваться, а когда можно тупо забить? А пошли вы!..

Ньюсам молча отходит от меня. Смотрит на Савла, который спокойно сидит и внимательно слушает.

— Зря ты так ругаешься, Адам, — произносит Савл. — Правительствам приходится принимать трудные решения.

— Я не в правительстве.

— Если ты не с нами, ты против нас.

Молчание.

— Нам необходимо твое абсолютное содействие, Адам, — нарушает тишину Ньюсам. — Это важно. Мы должны понять, как работает твой мозг. Мы очень хотим, чтобы ты поделился с нами своими возможностями. Ты мог бы стать нашим козырем. Ты мог бы стать лидером.

— Я тоже хочу понять, честное слово, но зачем вы меня связали? За что унижаете?

— Два года назад ты убил мальчишку. Вчера ты убил одного из наших лучших сотрудников. Ты ждал другого обращения?

Ага. К тому обвинению добавилось еще одно. Сколько раз можно повторять? Когда мне наконец поверят?

— Я никогда никого не убивал.

Пытаюсь сесть ровнее, выпячиваю подбородок. Все, что он говорит, — ложь. Пусть замолчит.

— Ты выходишь из себя. Ты не контролируешь свое поведение, когда гневаешься. Ты непредсказуем.

Я отворачиваюсь. Но он прав. Я действительно выхожу из себя, действительно теряю контроль.

Более того, я вот-вот потеряю его окончательно, если он будет и дальше наседать.

— У тебя есть выбор, Адам. Ты можешь помогать нам, поддерживать нас, быть частью большой команды, перед которой стоят благородные задачи. Или можешь сопротивляться, упрямиться, ребячествовать и потерять все. Или исчезнуть. Вы с Сарой можете исчезнуть. Пропасть.

Долгая тишина.

— Что вы имеете в виду?

Я знаю, что он имеет в виду, но хочу, чтобы он сам сказал это. Хочу, чтобы он раскрыл передо мной свои карты.

— Кто знает, где ты сейчас? Кто будет скучать по тебе?

Девушка. Моя девушка. Сара. Знает ли она, что я здесь? Будет ли она скучать по мне? Я не могу ответить Ньюсаму. Перевожу взгляд в пол.

Этот чувак мне не нравится. Я не хочу, чтобы он взял надо мной верх.

— А кто будет скучать по тебе? — переспрашиваю. — Когда ты услышал свое число, то и бровью не повел. Теперь ты знаешь, когда умрешь. А хочешь узнать, как это будет?

Попался, мерзавец! Выпучился, пытаясь взглядом пригвоздить меня к стулу, но я-то вижу, как он нервно облизывает губы, и знаю, что у него сухо во рту. Я знаю, что страх поразил его в самые кишки.

— Я вижу числа, тут ты верно говоришь. — Не свожу с него глаз. — Но я еще и чувствую их. Так вот ты… Ты умрешь от удушья. Ты дышишь быстро-быстро, но кислород не поступает в легкие. Воздух отравлен, с каждым вдохом ты становишься слабее и беспомощнее. Ты вытошнил все, что было внутри, и теперь выкашливаешь желчь, но она застревает в горле, и ты задыхаешься, хватаешь ртом воздух, но уже слишком поздно. Ты падаешь на землю и катаешься по собственной рвоте. Все. Все кончилось.

В комнате ни звука.

Савл проводит языком по губам. Его глаза горят, словно яркие лампочки. Впиваются в мои. Ему нравится, что я унижаю Ньюсама. То, как я описываю его смерть. Он весь в напряжении.

Несколько секунд Ньюсам не двигается с места. Он смотрит на меня, я смотрю на него. Наконец он моргает и подносит руку к голове, чтобы заправить волосы за ухо. Он отодвигается от меня, качая головой.

— Очень хорошо, — выдавливает он. — Чудесное выступление. Ай да молодец. Вы фиксировали эти страшилки? — обращается он к белым халатам, стоящим возле мониторов. — Что говорят приборы?

Поворачиваю голову. Один из белых халатов держит распечатку в руке.

— Красивая линия, ровная и непрерывная. — Он взволнованно смотрит на своего босса. — Он говорит правду.

Сара

— А где Мия? — спрашивает Марион. — Разве Мии нет на рисунке?

Поднимаю на нее глаза. Она все еще строчит, поглядывая на Мию, точно на зверюшку в зоопарке.

Я изо всех сил пытаюсь не показать этого, но внутри у меня все бурлит. Мия видит то же, что видела Вэл. Рехнуться можно. Будь Адам здесь, он бы сразу разобрался, что к чему. Тут все непросто. Нет, это поразительно. Поразительно.

Мия замирает с мелком в руке. Видно, что она колеблется: с одной стороны, ей неприятно присутствие Марион, ей не хочется реагировать на ее вопросы; с другой — она только что открыла для себя рисование и хочет рисовать дальше.

— Не останавливайся, — говорю. — На твоем рисунке кое-кого нет, верно? Без тебя мы не семья. Нарисуй себя. Нарисуй Мию.

Она смотрит на мелки, и ее ручка надолго зависает над футляром. Затем она оглядывается на меня, безмолвно моля о помощи.

— Не знаешь, какой выбрать цвет? — мягко спрашиваю я.

Она качает головой.

— Просто выбери любой. Выбери самый симпатичный цвет. — Я достаю желтый мелок. — Как тебе вот этот? Желтый, как солнечный свет. Как твои волосы. — Вручаю ей мелок и ерошу ее золотистую шевелюру.

Марион неодобрительно цокает языком.

— Не надо ее направлять, — говорит она.

Злобно смотрю на нее:

— Я не направляю, а помогаю.

Мия рисует желтую картофелину рядом с первыми двумя.

— Что еще, Мия? — пристает Марион.

Мия кладет мелок, поднимает рисунок и отдает его мне. Я обнимаю ее и целую в щечку.

— Очень красиво. Давай повесим его на стену в комнате?

— Если вы не возражаете, я сниму копию.

Не успеваю я ответить, Марион выхватывает у меня рисунок и выбегает за дверь. Мия плачет, и я не обвиняю ее — я сама поражаюсь наглости этой назойливой дряни. Кто, ну кто так хватает детский рисунок и убегает с ним как угорелый!

Поворот ключа в замке напоминает мне, что никакая это не переговорная комната. Просто еще одна камера. У меня засосало под ложечкой, к горлу подкатила тошнота. Я не вынесу еще одной ночи в этом месте. Оно убьет меня. Мы с Мией должны выбраться отсюда.

— Ей тоже понравился твой рисунок, — объясняю Мии, пытаясь загладить грубость Марион. — Это здорово, правда? Хочешь нарисовать еще один, пока мы ждем ее?

Но Мия устала. Она протягивает мне мелок.

— Мама, теперь ты, — говорит она.

Она поднимает куклу и сворачивается клубком на диване. Я провожу рукой по ее волосам, она закрывает глаза и кладет большой палец в рот. Вскоре ей надо будет рисовать и еще кое-кого — братишку или сестренку.

— Мия, Мия, солнце-Мия, что же в будущем нас ждет? — Негромко говорю я, и получается подобие песенки. Чем-то похоже на «Мэри, Мэри»: «Мэри, Мэри, у нее все не так как у людей: в цветнике ее не розы, а ракушки из морей. А в саду колокола из литого серебра. И скажите, где еще видели вы сад, чтоб красавицы на грядках вырастали в ряд?»[2]

Постепенно ее дыхание становится более глубоким и ровным. Она не спит, но вот-вот уснет.

«Мама, теперь ты».

Я все еще сжимаю в ладони черный мелок, который мне дала Мия. Медленно, почти мучительно, я беру с журнального столика новый листок бумаги. Долго смотрю на него. Мне непривычно и странно видеть такую белизну. Целых два года в моей жизни не было ни минуты для того, чтобы порисовать. Только выживание. И вот теперь я даже не знаю, с чего начать.

Не раздумывая, начинаю делать набросок: изгиб спины, мягкий ореол волос, профиль лица. Все вокруг точно перестает существовать. Часть меня, можно сказать, умерла на два года, но сейчас воскресает. Несколько линий — и вот она, моя девочка. Моя дочь. Ее первый портрет. Боже мой, как я скучала по этому.

Откладываю портрет в сторону, беру новый листок и начинаю просто водить по нему мелком. Пытаясь не подключать голову, позволяю руке делать то, что она хочет, экспериментирую с линией и формой, штриховкой, светом и тьмой. Рисую абстракцию.

Мия садится и смотрит на мой рисунок.

— Штоито? — спрашивает она.

Я смотрю на то, что нарисовала, и в груди все сжимается.

Никакие это не случайные формы и линии. Моя «абстракция» — это пейзаж, игра света и тени в кронах деревьев и перелесков. А на переднем плане — темные каменные плиты.

— Штоито, мама? — повторяет Мия.

— Ничего, просто узоры, — отвечаю, но на самом деле это не просто узоры, а нечто бóльшее.

Намного бóльшее. Это место я уже видела.

То самое место, где происходило действие моего кошмара.

Место, где я теряю Мию.

Адам

— Я же говорю, устал. Вы сказали, что я смогу увидеть Сару. Я хочу видеть ее.

Ньюсам смотрит на Савла. Зуб даю, он хочет, чтобы Савл сказал «нет», но Савл поднимается на ноги.

— Да, — говорит он. — Я думаю, это может помочь.

— Вы уверены, Савл? — вмешивается врач. — Он еще о многом нам не сказал. Мне кажется, надо провести несколько дополнительных сеансов, причем немедленно.

— Ньюсам, мы же договорились. Адам сдержал свое обещание. Развяжите его. Я отведу тебя к ней, — говорит он.

— Сейчас?

Внезапно мне делается не по себе. А если я не узнаю ее? Если облажаюсь? А если она не хочет видеть меня?

Он улыбается:

— Да, Адам, сейчас. Идти можешь?

Отталкиваюсь руками от подлокотников и пытаюсь подняться. Встав на ноги, я понимаю, что не чувствую их. Начинаю падать.

Савл ловит меня и не дает упасть. Я рад, что он поймал меня, но в такой близости от него начинаю нервничать. Когда он ставит меня на ноги и наши взгляды встречаются, мучительность его смерти захлестывает меня еще сильнее, она настолько жестока, что я начинаю задыхаться и складываюсь пополам, как перочинный ножик.

— Привезите кресло, — обращается он к одному из белых халатов.

Тот выбегает за дверь и возвращается с инвалидным креслом.

С ужасом смотрю на него. Я не калека.

— Не надо.

— Адам, — говорит Савл, — вчера ты слетел с мотоцикла на скорости сорок миль в час. Ты чудом выжил. Садись.

Он давит мне на плечо, почти вынуждая сесть. Ноги подкашиваются, и я падаю на сиденье.

— Я позову санитара, — говорит Ньюсам.

— Нет, я сам повезу, — отказывается Савл.

Ньюсам смотрит на него, как на сумасшедшего.

— Какие-то проблемы? — отрывисто спрашивает Савл.

Врач поднимает руки:

— Никаких.

Он отворачивается, делая вид, что погружен в чтение диаграмм и показателей.

Савл выкатывает меня из комнаты в коридор. Можно подумать, что мы находимся в больнице, только я в жизни не видел таких больниц. За дверью стоят два охранника. Они устремляются за нами, но Савл отрицательно качает головой. Ничего не поняв, те возвращаются на места.

Серые стены, бетонный пол. Если нам по пути и встречаются люди, то это солдаты, в униформе и с оружием.

— Где мы, черт побери? — спрашиваю Савла.

— Это самое безопасное место в Англии, — говорит он, но ничего не объясняет.

В голове снова звучит голос Ньюсама: «Вы можете помогать нам… или исчезнуть».

— Безопасное для кого?

— Безопасное для меня, для нас. Ты ведь хочешь быть одним из нас, не так ли?

Оставляю его вопрос без ответа. Я более чем уверен, что не хочу быть одним из них, но лучше лишний раз не раздражать его, особенно сейчас. В этом кресле я беспомощен. Савл здесь типа начальник, его слово для всех закон. И мне почему-то кажется, что сейчас он на моей стороне. Он помогает мне. На миг я задумываюсь, зачем он это делает… но в голове сейчас слишком много других вопросов, требующих ответа. «Это мерцающее число, нечеловеческая боль, которая сопровождает его… Очень странно».

— Ньюсам спросил о своем числе, — говорю, — а вы нет. Разве вы не хотите знать?

— Нет, — говорит он. — Не хочу.

— Я вас понимаю, — говорю. — Я бы не хотел.

— Смерть меня не пугает, — отвечает он. — Пусть другие боятся.

— Вот поэтому я и стараюсь никому не говорить. Это то же самое, что зачитывать смертный приговор.

— Похвально, — одобряет Савл. — Ты не хочешь причинять людям боль. Это я понимаю. Но нет ничего страшного в том, чтобы называть числа тем, кто о них спрашивает. Более того, если ты это делаешь по правильным соображениям, это даже необходимо.

— По правильным соображениям? Вы имеете в виду тот случай, когда я пытался предупредить людей о землетрясении?

— Именно. Ты можешь помочь многим людям, Адам. Ты должен помогать. Это твой моральный долг.

— Мне не кажется, что помогать избранным — это нравственно. По-моему, это несправедливо.

— Но у нас физически нет возможности помочь всем, Адам. Люди все равно умрут, и больше мы ничего не знаем. Ты сможешь уменьшить число смертей, если будешь помогать нам решать, кто больше всего выиграет от нашей поддержки.

Мой разум изранен и ушиблен так же, как и тело. Я не могу спорить с ним — сил не хватает.

— Слишком тяжело, Савл. Слишком большая нагрузка для меня.

Он останавливается, обходит коляску и приседает на корточки напротив меня. Неужели опять будет прессовать?

— У каждого из нас на плечах тяжелая ноша, — произносит он. — Я считаю, что жизнь никогда не ставит перед нами таких задач, с которыми мы не можем справиться. Кому-то приходится туже, чем другим. Такова жизнь.

Его глаза светятся так ярко, будто в них горит огонь. Мне ничего не остается, кроме как смотреть на него, слушать его. Его число ослепляет меня, пронзает своей болью. Почему его смерть причиняет такую бездонную боль? 1622029. Вдруг у меня в голове вспыхивает другое число. 1222029. И парень, лежащий на дороге в луже крови. Где это было? Кто это был? Какое сегодня число?

— Тебе, Адам, тоже выпала очень и очень тяжелая ноша. Способность видеть смерть. Ты можешь воспользоваться ею. У тебя хватит сил. Я хочу, чтобы ты работал со мной, был моей правой рукой. Я помогу тебе справиться с нагрузкой. Я понимаю, Адам. Понимаю. — Он кладет руку поверх моей. — Ты со мной, Адам?

Что-то в его голосе, его внешности вызывает у меня желание сказать «да». Он был бы влиятельным другом. И опаснейшим врагом. В то же время есть что-то еще, что не дает мне покоя и не позволяет поддаться на его уговоры. Башку сносит.

Он заметил, что я в нерешительности. Похлопывает меня по руке и встает.

— Не торопись с ответом. Подумай. Мы еще вернемся к этому разговору. — Он смотрит на дверь, к которой привез меня. — Ну что, хочешь с ней увидеться?

Уже? Так быстро? Она там? Сара. Мое сердце стучит так, что вот-вот выскочит из груди. Я разом забываю о своем двояком отношении к Савлу и пытаюсь вспомнить, как выглядит Сара. Лицо помню, прикосновение моей ладони к ее талии, когда мы сидим у костра, тоже помню. Все остальное — пустота. О господи, ну почему я не моту ее вспомнить?

«Нет. Не сейчас. Мне нужно еще время».

— Да, — говорю. — Да, хочу.

Охранник отдает честь и отпирает дверь. Савл входит и закрывает дверь за собой. Я сейчас сдохну от беспокойства. Почему он не ввез меня туда сразу же? Что он там делает? Сара действительно там или меня ждет подстава?

Я не готов.

Но я хочу видеть ее. Хочу видеть свою девушку.

Сара

Раздается резкий стук в дверь, затем в замке поворачивается ключ. Я начинаю ненавидеть этот звук.

Что на этот раз? Наверно, снова Марион с кучей новых глупых вопросов.

Сую рисунок Мии и собственный набросок ночного кошмара под матрац. Не могу думать о нем и о том, что он означает. Не хочу думать. Я должна думать лишь о том, как выбраться отсюда.

Это не Марион, а Савл.

У меня сводит живот. Что ему нужно?

Мия реагирует еще более бурно: перелезает через кровать и бросается на пол. Вжимается в крошечное пространство между кроватью и стеной.

— Мия!

Закрывает ладошками лицо.

— Дядя бяка… — хныкает она.

Я поворачиваюсь к нему. Он закрывает за собой дверь. Комната немедленно сужается, сжимается. Мечта клаустрофоба.

— Где Адам? — спрашиваю.

— И тебе добрый день, — глумится Савл.

Он меня бесит. Меня в жизни никто так не бесил.

— Адам здесь. Я привез его из медицинского крыла.

— Здесь?

Пытаюсь прорваться мимо него к двери. Он преграждает мне дорогу, кладет руку мне на плечо, и я в ужасе цепенею от этого прикосновения.

— Сначала выслушай небольшое предупреждение, Сара.

— Предупреждение? Вы собираетесь угрожать мне, потому что…

Он поднимает руку с моего плеча и ставит указательный палец перед моими губами.

— Ш-ш, — говорит он.

Отдергиваю голову, чувствуя, как в горле встает желчь.

Он ухмыляется:

— Дело не в тебе, а в Адаме. Он очень сильно ударился вчера. В результате — небольшая потеря памяти.

— Что… что это значит?

— Появились пробелы в памяти, и он, возможно, не все помнит о тебе, о ваших отношениях, о ребенке. В общем, тебе может показаться, что у него с головой не все ладно.

Мне страшно.

— Неужели у него поврежден головной мозг?

Он фыркает:

— Не надо так драматизировать. Он ударился головой, но сейчас уже почти полностью пришел в себя. Просто не теряй здравого смысла. Не ожидай слишком многого.

Он открывает дверь. За ней инвалидное кресло. Савл вкатывает его в комнату. Я не могу двинуться с места, ноги вросли в пол. Зато Мия долго не раздумывает. Она вылезает из своего укрытия, проносится мимо меня и запрыгивает Адаму на колени.

— Эй! Эй! Это что такое? — Он сжимает ее плечи и отводит от себя на расстояние вытянутой руки.

— Па-па-а! — вопит она, вырываясь. — Па-па-а, больно!

Она начинает плакать. На глазах выступают слезы и катятся по щекам.

Смотрю на его лицо и понимаю ужасную правду: он не помнит, кто она. Земля разом уходит из-под ног. Никогда бы не подумала, что такое может случиться, но оказалось…

Затем он смотрит на нее, по-настоящему смотрит, и выражение его лица меняется. Он нахмурился, почти насупился.

— Бабуля?.. — шепчет он.

Ужас какой, он увидел число. Он помнит, чье это было число.

Возле двери кто-то с шумом втягивает воздух. Я резко поворачиваюсь и вижу Савла, прислонившегося к дверному косяку.

— Как я и говорил, — бормочет он, — контузило.

Его острые черные глаза смотрят на Адама, затем переключаются на Мию. В них появляется новое выражение, и оно мне не нравится. Еще больше холодной расчетливости, чем когда-либо прежде. Он слышал, что сказал Адам? Он понимает, что это означает? От того, как Савл смотрит на Мию и Адама, у меня внутри все переворачивается.

Мия и Адам…

Адам и Мия…

Дар Адама превратил его в мишень, в лакомый кусок. Неужели и Мию ждет то же самое? Впрочем, кроме нас с Адамом, никто не знает, что ее число изменилось…

Надо, чтобы Савл убрался отсюда, пока Адам еще чего-нибудь не сказал.

Адам

В комнате ребенок, девочка. Я не знал, что у нас есть ребенок. Она бросается ко мне, утыкается лицом мне в колени, цепляется руками за мою одежду. Такое ощущение, что на меня нападают. Стаскиваю ее с себя и отстраняю. Она совсем крошка, я не хочу пугать ее, но еще меньше я хочу, чтобы эта маленькая незнакомка, шумная и липкая, ползала по мне.

И тут наши глаза встречаются.

Ее глаза голубые, как летнее небо. Внутри мерцает ее число.

2022054.

Оно дрожит у меня в голове, и я вдруг ощущаю запах сигаретного дыма, вспоминаю другую пару глаз, глаз настолько властных, что, стоит им взглянуть на тебя, ты не вырвешься, пока они сами не отпустят тебя. Это моя бабуля, Вэл. Что происходит? Не понимаю.

— Бабуля?..

За моей спиной кто-то делает вдох.

А теперь мои руки сжимают другие руки, и я вижу еще одну пару глаз. Таких же голубых и пронзительных, как у девочки. Но число другое. Оно наполняет меня теплом, и каждая клетка моего тела начинает светиться.

2572075.

— Сара.

Как я мог забыть?

Я вспомнил ее. Вспомнил ее жизнь, ее прошлое, нашу жизнь вместе. Я знаю, что она любит меня. Я знаю, что люблю ее. И я знаю, кто эта девочка. Наша дочь. Ее зовут Мия.

Я испытываю неимоверное облегчение.

— Все хорошо, — произносит она, и я верю ей.

Ее число говорит мне, что в конце концов все будет хорошо. Что бы ни происходило с нами сейчас, мы пройдем через это. Мы будем вместе.

— Вы не могли бы оставить нас? — говорит она Савлу.

В голосе ее слышится напряжение. Взгляд ее голубых глаз, смотрящих через мое плечо, тверд.

Повисает долгая пауза. На него я не смотрю, только на Сару. На мою девушку.

— Конечно. Не торопитесь. Хорошо вам… поболтать, — наконец говорит Савл.

Дверь закрывается. Ключ поворачивается в замке. В коридоре раздаются шаги, но вскоре они стихают. Все, он ушел. Мы остались наедине.

Озираюсь. Мы заперты в камере с голыми стенами.

Провожу большими пальцами по плечам Мии.

— Мия, — говорю. — Привет, Мия.

Она перестает плакать и прижимает зареванное личико к моей щеке.

— Папа, — всхлипывает она.

— Да, это папа, — говорю.

Поднимаю ее и усаживаю к себе на колени. После такого неудачного начала я не обиделся бы, если бы она вырвалась и убежала от меня, но она не делает этого. Просто прижимается ко мне, зарывается в мое плечо. Я обнимаю ее. Она такая крошечная. Ее вьющиеся волосы щекочут мой подбородок. Я не знаю, что ей сказать, но сейчас слова не имеют значения. Мы просто сидим в обнимку, а Сара крепко держит меня за руку и не сводит с нас своих ярко-голубых глаз.

— Как ты? — спрашивает она спустя немалое время.

— Все болит. В памяти провалы. Не могу вспомнить, как я здесь оказался.

— А что помнишь?

— Мы сидим у огня. Вокруг люди. Мы в лесу.

— Это были Дэниэл и люди из его лагеря. Мы сидели, ели и болтали, а потом появился Савл. То есть ты не помнишь, ни как он приехал, ни как забрал Мию?

— Он забрал Мию?

— Да. Байки тоже не помнишь?

— Байки? В смысле велосипеды?

— Нет, мотоциклы. Огроменные мотоциклы. Ты ударился, когда слетел с мотоцикла.

Пытаюсь что-то вспомнить, найти эти недостающие страницы своей жизни, но ни черта не получается.

— Память вернется, — утешает Сара, поглаживая мою руку. — Постарайся не тревожиться об этом. Сейчас ты здесь. Ты в безопасности, но… — она делает паузу, — это место небезопасно, Адам. Мы должны выбраться отсюда.

— Савл говорит, здесь безопасно.

— Савл? Что ты знаешь о нем, Адам? — морщится Сара.

Я долго думаю, что ответить.

— Он… сильный. Люди слушаются его, делают то, что он велит. Он приказал им прекратить допрашивать меня, он привез меня к тебе.

Она отводит взгляд и внимательно смотрит на свои ногти. Затем снова встречается со мной глазами.

— Он убийца, Адам. Он убил одного из своих помощников, а потом выстрелил Дэниэлу в ногу.

Он застрелил своего помощника. Парень, лежащий на дороге. Это и есть то убийство, в котором Ньюсам обвинил меня? Тогда почему Савл промолчал? Спасал свою шкуру?

На миг я теряю дар речи.

— Нет, — говорю наконец. — Не верится…

Не договорив, я вспоминаю темные глаза, которые как будто полыхают, вспоминаю мерцающее число…

«Я хочу, чтобы ты работал со мной, был моей правой рукой…»

Этот человек похитил мою дочь и мою девушку, выстрелил в моего друга? Но тогда зачем он принял мою сторону и выступил против Ньюсама? Я с трудом возвращаюсь в настоящее, затем опять пытаюсь воскресить в памяти прошлое.

— Расскажи подробнее.

— Это случилось, когда у нас похитили Мию. Дэниэл пытался помочь нам…

На мгновение передо мной встает лицо бородатого мужчины, стоящего на дороге. Друг. В его руках пистолет. Он во что-то стреляет… Все, исчезла картинка.

— Не помню, Сара. Почему я не могу вспомнить?

Хлопаю себя ладонью по лбу.

Мия поворачивается и смотрит на меня широко раскрытыми встревоженными глазами. Она слезает с моих коленей и садится рядом с Сарой.

— Чего еще я не знаю? — Я смотрю на Сару, и еще одна деталь головоломки встает на место: два паренька, смеющихся у огня. — Мальчишки. Твои братья.

Ее глаза наполняются слезами.

— Надеюсь, о них позаботятся. Они в лагере с друзьями Дэниэла. Но я не знаю наверняка. Мы должны вернуться к ним.

Я чувствую, что схожу с ума. Снова хлопаю себя по голове.

— Что это за место? Почему мы здесь?

Хлоп, хлоп, хлоп.

Не помогает. Движение и звук только нервируют меня, но и остановиться я тоже не могу.

— Адам! А ну прекрати! Адам!

Трясу головой, пытаясь вернуть мысли на место. Я слышу страх в ее голосе, но не могу остановиться.

— Адам! Посмотри!

Сара подносит что-то к моему лицу, пытаясь отвлечь меня.

— Посмотри сюда.

— Что это?

Из-за Сары выглядывает улыбающаяся Мия.

— Рисунок Мии, — говорит она. — Мия сделала.

Сара тоже улыбается:

— Спорим, ты поймешь, что это, если внимательно посмотришь.

На рисунке пять кругляшей разного цвета. Два больших, один красный, другой синий с розовым, и три поменьше, один зеленый, один оранжевый и один, совсем маленький, — желтый. Я с первого взгляда понимаю, что это семья, семья кругляшей. И вдруг до меня доходит. В голове как будто гром гремит, а вместе с ним взрывается фейерверк. Это наша семья. Я, Сара, Мия и мальчики.

— Это мы, — говорю. — Ты правда нарисовала это?

Мия кивает, сияя, слишком гордясь собой, чтобы произнести хоть слово.

— Удивительно.

Обнимаю ее и крепко прижимаю к себе.

— Адам, — медленно говорит Сара, — помнишь, твоя бабушка говорила, что видит мою ауру?

— Папа, — говорит Мия, указывая на красный круг, затем на сине-розовый, — мама.

Смотрю на Мию, потом опять на рисунок. Почему она выбрала именно эти цвета? Я присвистываю.

— Она видит их, да? — говорю. — Это у нее от Вэл.

Вот это да. По лицу Сары я понимаю, что она думает так же.

— У Мии ее число, Сара, и ее дар. Она тоже видит ауры.

Перевожу взгляд на Мию, и ее число не дает мне покоя. Крошечная, хрупкая девчурка с чужим числом. Смерть, которая была бы под стать бабуле, но совершенно не подходит Мии. Она — живое доказательство того, что в ту огненную ночь произошло нечто поразительное и жуткое. Все мое тело покрывается гусиной кожей, и тот вопрос, который мучил меня прежде, вновь напоминает о себе.

Бабуля сама отдала ей свою жизнь и свой дар?

Или Мия забрала их у нее?

Может ли она забирать у людей числа и жизни?

Сара

— Мы должны вытащить ее отсюда, — говорю я.

— Они знают? Знают что-нибудь о ней?

— Нет, это наша с тобой тайна. Но они что-то подозревают. Есть тут тетка, Марион, все утро промывала мне мозги и по-всякому пыталась на меня надавить, совала свой нос в наши дела, в общем, старалась. Кстати, именно она предложила дать Мии мелки и попросить ее нарисовать что-нибудь.

— Думаешь, она поняла, что это означает?

— Скорее всего, нет. Адам, мы должны защитить Мию. Она особенная. Еще более особенная, чем мы думали. Она другая.

— Число у нее теперь тоже другое.

— О чем ты?

— Оно мерцает у меня в голове. Такое я видел только у еще одного человека, больше ни у кого.

— У кого? У кого-то из здешних?

Он молчит. Похоже, сам не знает, говорить мне или нет.

— Не говори. Я не хочу знать числа людей.

Все еще не произнося ни слова, он переводит взгляд на дверь. Я вижу, что его раздирают желания открыться мне и уберечь меня. Чтобы не подталкивать его, я возвращаю разговор к Мии.

— Мы ведь не знаем, что на самом деле произошло во время пожара, так? — говорю.

— Нет.

— Ты был там. Как думаешь, что произошло? Ты что-нибудь помнишь?

Он потирает лоб рукой:

— Я сказал бабуле, чтобы она пробиралась наружу, пусть и сквозь огонь. Я не думал, что она погибнет. У нее было хорошее число. А мы с тобой остались, чтобы найти Мию.

Мысленно я переношусь в ту ночь. Слышу, как трещит огонь, вижу, как разлетаются деревянные конструкции вокруг нас, чувствую запах нашей подпаленной плоти и волос.

— Она перегрелась, да? — продолжает он слегка дрожащим голосом. — Страшно перегрелась. Да и мы тоже. Ты выбралась наружу, а я держал Мию, пытаясь оградить ее от огня. Затем я просто прошел через огонь. Я не видел бабулю и не заметил ничего особенного.

— А я — да.

— Что?

Я никогда не говорила ему об этом прежде.

— Ну, я не видела ее, но я услышала ее голос. И еще она коснулась меня рукой.

Он наклоняется ко мне и крепко хватает за плечи.

— Почему ты никогда не говорила?

— Потому что сомневалась, действительно ли это произошло или мне только показалось. Но, думаю, это было на самом деле. Я была в отчаянии, не понимала, в какую сторону бежать, и тут кто-то схватил меня за руку и потянул. Так я оказалась на правильном пути. Услышала ее голос: «Сюда. Еще несколько шагов…»

Он отпускает меня и плюхается обратно в кресло, не сводя с меня изумленных глаз и приоткрыв рот.

— Она была рядом с тобой. Она дотронулась до тебя. Тогда почему ее число не перешло к тебе?

— Не знаю. Мое число было не в тот день, да? Миино — в тот. Может быть, Вэл удалось дотронуться и до нее.

У меня в глазах стоят слезы, у Адама тоже.

— Она дотронулась до тебя, — повторяет он. — Я и подумать не мог… Я и подумать не мог, что потеряю ее.

— Знаю. Прости. Такое ощущение, что в этом есть доля моей вины. Не знаю почему, но я чувствую себя виноватой. И все же нам удивительно повезло, что Мия по-прежнему с нами. Мы должны защитить ее, Адам. Мы должны держать ее число в секрете, должны охранять ее.

— Да, ты права. То, что она сделала, то, что произошло с нею, — настоящая бомба. Нам нужно помалкивать об этом. Пусть никто, кроме нас с тобой, не знает об этом. И мы должны вытащить ее отсюда.

В этот миг дверь с грохотом распахивается.

Поток света из коридора заливает комнату, и внутрь влетает полдюжины солдат. Они не смотрят на нас, не произносят ни слова. Не успеваю я и глазом моргнуть, они вышвыривают Адама из инвалидного кресла и пригвождают его к полу.

Он лежит ничком на бетонном полу. Чье-то колено опускается ему на поясницу, и воздух с шумом выходит из его легких. Ему больно и страшно. Я кричу, Мия тоже.

— Папа! Папа!

— Адам!

Все мое внимание сосредоточено на нем, и я не замечаю, что в комнату вошел Савл, пока его глубокий и резкий голос не перекрывает крики и вопли.

— Уведите его.

Он стоит у двери, скрестив руки на груди, но смотрит не на Адама, а на Мию и меня. Я не могу не вспомнить ту ночь у костра, когда он силой открыл ей глаза. Я возненавидела его тогда, и я ненавижу его сейчас. Прижимаю Мию к себе.

Пыхтя, шестеро солдат еле-еле выволакивают Адама за дверь. С появлением Савла он ужасно разъярился и принялся кричать на него и вырываться. Гнев затмил всю боль от ран и ушибов.

Я кричу, но это не меняет ровным счетом ничего. Не могу поверить, что опять теряю его. Мы только что встретились. Не могу поверить, что сейчас меня запрут в этой клетке.

Но именно так и происходит.

Мия и я. Мы остались взаперти в комнате пять шагов на четыре, с ванной два шага на три. Ни одного окна, если не считать решетку на двери. Ни лучика света. Ни грамма свежего воздуха.

Я теряю счет времени. Успокаиваю Мию, крепко обняв и напевая ей песенку. В конце концов она забывается сном. Вот бы и мне так. Но мысли вращаются в голове на бешеной скорости и не дают расслабиться.

Все тот же усатый рядовой приносит еду. Суп и крекеры. Молоко для Мии. На подносе есть кое-что еще — пластмассовая чашечка с белой таблеткой внутри.

— На вашем месте я бы принял ее, — говорит он. — Поможет уснуть. Особенно после сегодняшних событий. Здесь их все принимают.

— Нет, спасибо.

Перспектива еще одной бессонной ночи, конечно, ужасает, но принимать таблетки я все равно не буду.

— Где Адам? Что они сделали с ним?

— Он в одиночной камере. Больше я ничего не знаю.

— Не понимаю, зачем они уволокли его. Мы просто разговаривали… Сколько времени они будут его там держать? Когда мы сможем увидеться?

Он пожимает плечами. Когда он переводит взгляд на Мию, спящую на кровати, в его глазах появляется жалость.

— Не знаю. Честно, не знаю.

Если нас с Адамом разлучили навсегда, то я вряд ли справлюсь. Он мне нужен. Я люблю его. Почему это дошло до меня только сейчас?

— Прошу вас принять таблетку в моем присутствии. Таково предписание, — говорит рядовой, кивком головы указывая на чашку. — Иначе этот же препарат вам введут внутривенно.

Потрясенно смотрю на него. Он пожимает плечами, но по его лицу я вижу, что он не одобряет решения своих начальников.

— Я не могу, — говорю ему. — Я не принимаю таблетки. Да и потом, я не могу принимать ничего, что может повредить здоровью ребенка.

— Если бы они не были уверены в том, что это не повредит вам, то не прописали бы успокоительное.

— Вы на самом деле так думаете?

Где-то с минуту он колеблется и ничего не говорит.

— Включить вам душ? — вдруг предлагает он.

Сбившись с толку, я хмуро гляжу на него. О чем это он?

Тут он машет мне в сторону ванной. Следую за ним. Он включает душ, и мы стоим рядом с ним.

— Здесь нас не подслушают, — говорит он тихо-тихо, несмотря на то что вода громко стучит по поддону душа и хорошо заглушает звуки.

Подслушают.

Он неотрывно смотрит на меня, дожидаясь, когда я врублюсь.

И я врубаюсь.

Они нас подслушали. Они знают о Мии. Они знают об обмене числами и о том, что к ней перешел дар Вэл. И они знают, что я хочу выбраться отсюда. Поэтому Адама и утащили — чтобы изолировать его от нас, чтобы нас больше некому было защищать. Стало быть, можно не сомневаться: теперь они примутся за Мию.

Значит, у нас совсем нет времени. Мы должны бежать.

Смотрю на рядового. Действительно ли шум воды заглушает наш разговор? А если это еще одна уловка, чтобы разговорить меня? Я должна довериться ему. У меня нет выбора. Он — единственный в этом месте, к кому я могу обратиться, единственный, кто проявил ко мне хоть какое-то сочувствие.

— Послушайте, мне… нам нужна ваша помощь, чтобы выбраться отсюда.

Я сказала это. Что будет, если они слышали меня? Даже если они не слышали, теперь наши жизни — моя, Мии и Адама — в руках этого рядового. На миг мое сердце замирает, когда я спрашиваю себя, не ошиблась ли я. Поможет ли он нам? Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга.

— Это слишком трудно, — шепчет он. — Если я попадусь, меня будут судить по законам военного времени.

Мысленно я с облегчением делаю выдох: он на нашей стороне.

— То есть?

Он проводит пальцем по горлу. Вид у него встревоженный. Если он притворяется, то он превосходный актер.

— Серьезно? — спрашиваю.

Кивает.

— Я в отчаянном положении, — я почти рыдаю. — Иначе не попросила бы вас.

Он закусывает губу. Быстро-быстро моргает, то глядя на меня, то отводя глаза.

Наконец произносит:

— Адам спас жизнь моей матери. — Он говорит так тихо, что я едва слышу его голос сквозь шум воды. Наклоняюсь ближе. — Она жила в Западном Лондоне, ее квартира была на двенадцатом этаже. Она увидела Адама в теленовостях и ушла из дома. Вскоре дом развалился. Если бы не Адам, ее бы уже не было в живых. Так что я обязан ему. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Я помогу вам, Сара. Сделаю все, что смогу.

— Спасибо.

Кладу свою руку поверх его.

— Кстати, я — Адриан, — говорит он.

— Спасибо, Адриан. Вы можете передать Адаму сообщение?

Адриан делает шумный вдох сквозь зубы.

— Пожалуйста, пожалуйста, — прошу. — Подождите здесь.

Бегу в комнату, выхватываю из-под матраца свой рисунок и мелок Мии.

Что можно написать? А если мое послание попадет не в те руки? В конце концов я пишу: «Возвращайся ко мне. Доверяй Адриану. XX».

Адам поймет, что это значит.

Дважды складываю листок и протягиваю его Адриану.

Он колеблется, смотрит на Мию, которая свернулась клубочком на кровати и тихо посапывает. Он берет листок и кладет его в нагрудный карман.

Вернувшись в камеру, он громко говорит:

— А теперь, пожалуйста, выпейте таблетку. Обещаю, от нее вам станет лучше.

Он вытряхивает таблетку из пластмассовой чашки мне на руку. Я сжимаю ее в кулаке.

— Замечательно, — говорит он, подмигивая мне. — До дна. Доброй ночи, Сара.

Когда он уходит, я возвращаюсь в ванную и бросаю таблетку в унитаз. Нажимаю на смыв, и она танцует в бурлящей воде, а затем исчезает.

Вскоре лампа в центре потолка гаснет и комната снова погружается в темноту. Теперь свет проникает внутрь только сквозь решетку и две щели над и под дверью.

Я лежу рядом с Мией, думая о людях, по которым скучаю. Адам, Марти и Люк. Получит ли Адам мое сообщение? Сможет ли прочитать его, если получит, или он сейчас лежит где-нибудь, избитый до полусмерти, не в состоянии даже глаза открыть? По-прежнему ли Марти и Люк в лагере Дэниэла? Жив ли Дэниэл? Все эти мысли мечутся в моей голове. Я не смыкаю глаз и не отвожу их от дверной решетки. Она прямо напротив кровати. За нами можно наблюдать всю ночь.

За нами будут наблюдать всю ночь.

Не могу лежать на виду, как арбуз на блюде.

Выскальзываю из кровати, украдкой пробираюсь к двери. Прислоняюсь к ней спиной и сползаю на пол. Отсюда мне не видно решетку, значит, и они меня не увидят. Малыш ворочается. Я откидываю голову на дверь и закрываю глаза.

Не хочу спать, не хочу видеть сны, но утомление берет свое, и я отключаюсь.

Я больше не одна. Но со мной не Мия, а кто-то другой. Наши лица совсем близко. Я чувствую его кислый запах, вижу щетину на его подбородке. Он проводит языком по губам, в уголке рта остается бусинка слюны. Он дышит почти так же часто, как и я. Надо уходить. Оглядываюсь, пытаясь найти безопасное укрытие. Таких укрытий много — кругом деревья, камни и кусты. Но я не могу бежать.

Я даже не могу идти.

Волны боли захлестывают все тело.

Ноги не двигаются. Я в ловушке. Кроме нас, здесь никого нет. Никогда в жизни мне не было так страшно. Хочу закричать, но звуки застревают в горле, не могут выйти из разрывающегося от боли тела. Вместо этого крики эхом отдаются в голове.

— На помощь! На помощь! Кто-нибудь, помогите!!!

Адам

Я в самой настоящей тюремной камере. Голые бетонные стены, матрац и ведро. На стене темные пятна. Не хочу даже думать о том, откуда они взялись.

Надо убедить их, что это ошибка. Я не опасен и не нарываюсь на скандалы. Меня не нужно держать взаперти. Я никого и пальцем не тронул, пока они не заманили меня в засаду, так какого хрена держать меня здесь? Да, я не слушался их указаний. Я опять вышел из себя, но ведь я всего лишь защищался.

Башка отказывается соображать. Ума не приложу, как выбраться отсюда, как вернуться к Саре. Отсюда должен быть выход. Должен быть.

Я не знаю, сколько времени торчу здесь. Свет не гасили ни на минуту, мне не принесли ни еды, ни воды. Вдруг кто-то поворачивает ключ в замке. Сажусь на матрац, пытаюсь собраться с силами и мыслями.

Входит Савл.

Кивает солдату, охраняющему дверь:

— Я постучу, когда закончу.

Дверь закрывается, и мы остаемся одни.

Он прислоняется к двери.

— Адам, — говорит, — как дела?

— Устал, — отвечаю. В отчаянии, рассержен, напуган. — Какой сегодня день?

— Вторник, — говорит он. Я только хлопаю глазами в ответ. Поняв, что это мне ничего не говорит, он добавляет: — Тринадцатое. Февраля.

Двенадцатое, день, когда застрелили его помощника-мотоциклиста, кажется, было год назад. Число Савла вновь бросается мне в глаза. 1622029. Осталось три дня. Его предсмертная боль настолько невыносима, что меня бросает в жар. Чудовищная, мучительная агония. Я снова чувствую себя беспомощным и задыхаюсь.

— Выпустите меня отсюда, — говорю. — Я хочу вернуться к Саре, к Мии. Зачем вы увели меня от них? Зачем я здесь? Не понимаю.

Он загадочно улыбается:

— Для этого ты и оказался здесь, Адам. Чтобы понять — и помочь нам понять твой дар. Нам нужна твоя помощь. Мне нужна твоя помощь.

Он подходит к матрацу и присаживается рядом со мной. Мне неприятно находиться так близко от него. Начинаю ерзать.

— Я не хочу помогать, если это означает, что я буду выбирать, кого можно оставить подыхать, как собаку, а кого нет, — говорю. — Я так не могу. Это неправильно.

— У тебя очень упрощенное представление о том, что правильно и что неправильно, Адам. Жизнь не черно-белая. Она полна трудных решений. Бывает так, что любой выбор — «неправильный». В этом случае приходится из двух зол выбирать меньшее.

— Нет.

Он качает головой:

— Ты еще так молод. Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

Улыбка исчезает с его лица.

— Я уже и не помню, как это — когда тебе восемнадцать.

Он с шумом выдыхает и смотрит себе под ноги.

— Если бы ты только знал… — говорит он.

Затем поворачивается и смотрит прямо на меня. Его число словно набрасывается на меня со всей силы, и я задыхаюсь. Хочу отвести взгляд, но не могу. Он как будто загипнотизировал меня. Эта боль разразится через считанные дни, и мне страшно. Сердце, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Не хочу, чтобы он был так близко. Не хочу, чтобы он был в этой камере.

Его число мерцает. Мерцает, как число Мии…

И вдруг до меня доходит. Как будто кто-то со всей дури лупит меня по голове кувалдой.

У Савла число другого человека. Без вариантов.

— Ты спросил, хочу ли я знать свое число, — говорит он мягко, наблюдая за выражением моего лица. — Видишь ли, я уже знаю его.

Я молча замираю, не в силах отвести взгляда. Его лицо подергивается; кажется, что поверхность его кожи — самостоятельное живое существо. Его черные глаза прожигают меня, и глубоко на дне их я вижу вспышки безумия.

— Я никогда никому не рассказывал, — говорит он и чуть слышно усмехается. — Только тем, кого убивал. В самую последнюю минуту.

Волосы у меня на загривке встают дыбом. Он собирается убить меня? Он об этом сейчас говорит?

Он кладет руку на мое плечо, наклоняется еще ближе, обдавая кислым запахом. В углу его рта пузырится слюна. Я хочу оттолкнуть его, но не могу пошевелиться. Страх парализовал меня.

— Я долго искал тебя, Адам Доусон.

— Зачем? — задаю я вопрос, хотя и не желаю слышать ответ.

Собственный голос кажется мне еле слышным и безжизненным.

— Хочу, чтобы ты стал моими глазами, — отвечает он.

— Что?

— Я хочу видеть то, что видишь ты. Хочу видеть числа.

— Но я думал… Разве вы не знаете свое число?

— Я действительно вижу их, Адам. Но… — Он скрежещет зубами. — Я вижу их в самую последнюю минуту, самую последнюю секунду. — В его голосе слышится гнев, разочарование, которое он пытается скрыть. — В тот момент, когда число покидает душу владельца, и за секунду до того, как оно входит в мою.

Что?

Медленно и мучительно обдумываю его слова.

Их. Савл не раз отнимал у людей их числа.

Он числокрад. Кошка с девятью жизнями. Или даже больше…

Точно как Мия…

Точно как Мия…

Я еду на мотоцикле. В лицо дует ветер, в нос врывается запах бензина, вибрация двигателя отзывается в руках и ногах.

Савл мчится на мотоцикле мимо меня, за его спиной сидит Сара. Он взмахивает рукой. Раздается треск, я лечу, а дальше — пустота…

Точно как Мия…

То, что я чувствую, не выразить никакими словами. Мне остается лишь сидеть и в изумлении пялиться на него, ощущая, как разжижаются мои внутренности.

Сара

Просыпаюсь вся в поту. Темная комната. Я лежу на тонком матраце. Кто-то кричит.

Действительность изворачивается и ускользает от меня. В каком я кошмаре?

Мне опять четырнадцать? Здесь мой отец? В комнате темно. Замка на двери нет. Я не могу запереться от него. Он сейчас здесь? Или только что ушел? Этот крик не мог принадлежать мне — он не разрешал мне издавать ни звука. Он говорил, что убьет меня, если я открою рот…

Рядом со мной на корточках сидит женщина. Ее рука лежит на моем плече.

Наконец мешанина воспоминаний и кошмаров кристаллизуется в реальность. Химический запах. Я помню этот химический запах. Моя камера.

И Марион. Ее силуэт вырисовывается на фоне прямоугольника света, проникающего внутрь через полуприкрытую дверь. Ее лицо в тени, ее тело нависает надо мной.

— Ты металась и кричала во сне, — говорит она. — Тебе снился сон, верно?

— Выйдите из моей комнаты! — кричу.

— Что тебе снилось, Сара?

— Не знаю. Уходите. Оставьте меня в покое!

Но я знаю. Паника была реальной: мое сердце все еще лихорадочно колотится о ребра. Боль была реальной, место действия было реальным. Я никогда не была там, но мои ноздри до сих пор ощущают сырой запах, а кости ломит от холода.

Мия тоже здесь — она тянется ко мне и гладит по щеке. Слезы застилают мне глаза.

— Мама плачет, — говорит она. — Не плачь, мама.

Но я не могу остановиться. Я знаю, что нас вот-вот разлучат. Это случится очень скоро. Я вижу это — так же, как тогда видела Хаос. Я нарисовала Хаос не думая — он был там, в моей голове. А накануне я нарисовала новый кошмар. И он тоже сбудется.

— Сара, что это было? Что тебе снилось?

Марион все еще здесь.

— Ничего! Я не знаю. Прошу вас, — кричу, — оставьте меня в покое!

— В прошлый раз ты видела Хаос, помнишь, Сара? Увидела дату и нарисовала ее. А что тебе снилось сейчас?

— Ничего. Я уже говорила вам, сны мне больше не снятся.

— Ты только что видела сон. Я наблюдала за тобой.

— Так это ты подглядывала за мной прошлой ночью? Тебя что, заводит, когда ты шпионишь за людьми?

— Я не… Я не знаю, о чем…

— Гадина! Вон отсюда! Какого хрена ты тут торчишь?! Пошла вон! Вон!!!

Я откидываю одеяло и набрасываюсь на нее. Размахиваю руками, пытаясь ударить ее, исцарапать, сделать больно. Наконец она вылетает из комнаты и захлопывает дверь.

Мия снова дрожит от страха и тревоги. Бедняжка, за что ей такие мучения?

Я сижу на кровати рядом с ней, пока она не засыпает снова. Проходит около часа. Я наблюдаю за тем, как поднимается и опускается ее грудка, слушаю ее ровное дыхание. Через некоторое время ее дыхание ускоряется. Ручки и ножки подергиваются, и она что-то бормочет во сне.

Она видит сон.

Адам

— Я не могу вам помочь, Савл. Это неправильно. Называть числа — неправильно.

— Откуда ты взял этот бред?

Замолкаю. Не хочу, чтобы он оскорблял память моей мамы. Если он сделает это, то мне придется поколотить его.

Он неодобрительно щелкает языком и раздраженно качает головой.

— У тебя в голове каша, — говорит он. — Я же тебе уже сказал, жизнь не черно-белая. Сейчас я действую вслепую, и мне нужны точные знания. Ты можешь спасать людей, Адам.

— Спасать их?

— Спасать их от меня.

Пытаюсь понять его слова. Он говорит о спасении людей с неправильными числами, людей, которые скоро умрут — по крайней мере слишком скоро для него. Он хочет числа, обещающие долгую жизнь.

— Мне просто нужно находить нужные числа… в нужное время, — продолжает он. Кажется, он говорит сам с собой. — Если бы только я видел числа. Если бы я мог научиться, если бы я мог справиться с этим. Если бы я мог постичь это…

— Я не могу вас научить, — говорю. — Это врожденное. Я сам не знаю, как это происходит.

— Это верно, — говорит он, — научить меня ты не можешь. Но вот отдать мне свое число — запросто. Отдашь его мне, — он делает паузу, — если я хорошо попрошу?

Он плотоядно улыбается мне, точно лисица, которая смотрит на кролика:

— Я отдам тебе свое, а ты мне свое. — Смеется. — Да, это мне нравится. Честный обмен.

Ясен пень, если я не помогу ему, он поможет себе сам. Он убьет меня. Через два дня, когда наступит его число, он возьмет мое и будет надеяться, что мое умение видеть числа перейдет к нему.

— Отвяжитесь, Савл, — говорю.

От страха слова прилипают к стенкам горла. Я подпрыгиваю и отбегаю к противоположной стене, опираясь о нее ладонями и опуская голову между руками.

Савл тоже встает. Он подходит ко мне. Слишком близко.

— Если не ты, Адам, то кто? — спокойно говорит он мне на ухо. — У кого еще есть такой же дар, как у тебя? У кого есть твой дар? Может быть, у твоей дочери?

С этими словами он отходит к двери и стучит по ней, давая охране знак, чтобы его выпустили.

Я остаюсь один, но слова Савла продолжают на разные лады звучать у меня в голове. Мысли раздирают мозг и заполняют собой пространство камеры. Им становится тесно.

Его число преследует меня. Закрою глаза, открою глаза — оно никуда не исчезает. Не могу избавиться от него.

Он убивал не раз, чтобы остаться в живых.

Он угрожает убить меня.

Он угрожает убить Мию.

Теперь я понимаю, какое чудовище этот Савл. Но есть и кое-что еще. Число Мии тоже мерцает. Число бабули. Неужели Мия такая же, как Савл? Неужели моя дочь убийца?

Сижу на матраце и прячу лицо в руках. Моя девочка. Моя маленькая девочка. Вспоминаю ее лицо в тот раз, когда я впервые показал ей птичье гнездо, внутри которого лежала кучка голубоватых яиц.

Как она удивилась! Как восхищалась моей находкой! Она не может быть убийцей, ведь так?!

Дверь снова открывается, но я даже не поднимаю глаз. Если это Савл, то нам больше не о чем говорить. Я не могу дать ему ответ, ну, в общем, тот, который он хочет получить. Но это не Савл. Это солдат, несет поднос с едой. Каждый раз еду приносит другой рядовой. Он дает мне поднос, и я ставлю его на кровать — суп, крекеры и чашка воды. Парень по-прежнему стоит рядом, как будто ждет чаевых.

Наконец я смотрю на него. На вид ему столько же лет, сколько и мне. Обычный тощий парень с усиками. Нервничает, щеки красные. Определенно ждет чего-то. Неужели правда чаевых?

Откашлявшись, он многозначительно кивает в сторону подноса. Смотрю вниз. Из-под суповой тарелки что-то выглядывает.

Солдат поворачивается спиной.

Это листок бумаги. Достаю его и разворачиваю. На одной стороне рисунок, изображающий кладбище. Странно. Переворачиваю листок и вижу, что там что-то написано. Пять слов: «Возвращайся ко мне. Доверяй Адриану». И два поцелуя.

Почерк Сары.

— Вы — Адриан? — спрашиваю.

Он кивает.

— Скажите ей…

Я начинаю говорить, но он прикладывает палец к губам. Ш-ш. Конечно, нас могут подслушивать. А он молодец. Разбирается, что к чему.

Протягивает мне огрызок карандаша.

Я могу послать ответ.

Никогда не был мастак читать и писать. Я честно пробовал, но всякий раз безуспешно. Сейчас все иначе: чувствую, что мог бы написать книгу. Мне нужно столько всего ей сказать. Я хочу, чтобы она знала, что я люблю ее. Я хочу, чтобы она знала, что я вернусь к ней, чего бы это ни стоило. Я должен предупредить ее о Савле, но я знаю, что она и так ненавидит его.

Возможно, я должен предупредить ее о Мии…

Беру карандаш. Солдат демонстративно закрывает глаза. Он хочет сказать мне, что не будет читать мой ответ. Снова поворачивается спиной.

Кончик карандаша подрагивает над листком бумаги. Что написать? Правда ли этот тип не будет читать мое сообщение? Что помешает ему развернуть листок, как только он выйдет за дверь? Я на его месте так бы и поступил. Почему Сара решила довериться ему?

Я увидел его число, когда он вошел. Проживет еще долгие годы. Выживет. Но он не похож на человека, который должен выжить. Есть в нем какая-то слабость. Слабость души и тела. Что-то не сходится. Не думаю, что стоит полагаться на его помощь.

Пишу ответ. Получается полная хрень: «Не доверяй никому. Я вернусь. XX».

Сворачиваю листок.

— Спасибо, — говорю, и солдат оборачивается, берет письмо и кладет его в карман. Я киваю ему, и он уходит.

Я снова остаюсь наедине со своими мыслями. Числа Савла и Мии мерцают у меня перед глазами.

Сара

Свет по-прежнему горит. Слышу, как в двери поворачивается ключ. С тех пор как мне приснился тот сон, я так и не могу заснуть. А теперь еще и Марион возвращается.

— Пошла вон, корова! — кричу. — Не лезь!

Мия начинает просыпаться. Дверь открывается, но на этот раз на пороге стоят люди в белых халатах.

Все, дождались. Теперь деваться некуда. Они пришли за нами.

Кто-то хватает Мию и поднимает ее. В полусне она начинает визжать и брыкаться. Я не могу ей помочь. Меня стаскивают с кровати и заламывают левую руку за спину.

— Уберите руки! Отвалите!!!

Меня волокут к двери. Мию уже унесли. Я вижу, как она вырывается, слышу, как она кричит во весь голос.

— Что вы делаете? Что вам надо?

Мию заносят в одну комнату, меня заталкивают в другую.

В комнате огромное окно. Через него я вижу Мию. Ее кладут на кровать. Она мечется, но что она может поделать со взрослыми людьми? Они опутывают ремнями ее руки и ноги. Глазам не верю. Это возмутительно.

— А ну прекратите! Оставьте мою дочь в покое! Оставьте ее в покое!

Кто-то дает мне пощечину, и я в шоке замолкаю.

Теперь они обматывают ее проводами. Сволочи! Что, черт возьми, они делают? Она ведь совсем малышка!

Ко мне подходит мужчина. На нем тоже белый халат. Лицо у него как будто расплющенное.

— Сара, — говорит, — пожалуйста, выслушайте меня.

— Кто вы такой, мать вашу?!

— Я доктор Ньюсам. Я руковожу обследованием Мии. Нам нужно провести замеры кое-каких параметров.

— Какое обследование? Какие замеры? Вы не врачи, а душегубы!!!

— Мы проводим научную оценку ее выдающихся способностей. Кто-то должен быть там рядом с нею. Пойдете?

— Да, да, конечно. Пусть этот идиот отпустит мою руку, я иду.

— Хорошо. Отпустите ее.

Вхожу в комнату. Мию уже успели опутать проводами, датчиками и присосками с ног до головы.

— Боже мой, Мия! — подлетаю к ней.

— Ма-а-а-ма-а-а!!!

— Все в порядке, солнышко, все в порядке.

В комнате установлено множество мониторов, миллион табло, пультов и прочей аппаратуры. Техники под руководством доктора Ньюсама настраивают их и готовят к работе.

Он склоняется над Мией.

— Посмотри мне в глаза, Мия, — говорит. — Что ты видишь? Не волнуйся. Можешь ничего не говорить, просто посмотри.

Мия отворачивается от него.

— Имел место краткий зрительный контакт. Зафиксировали? — спрашивает Ньюсам своих ассистентов.

— Да, есть, — отвечает один из них.

— Вы не могли бы аккуратно повернуть ее? — просит Ньюсам. — Так, чтобы она смотрела на вас?

Я делаю, как он просит, лишь бы он больше не прикасался к ней. Как только наши взгляды встречаются, все ее личико сморщивается. Она отчаянно пытается схватить меня за руку.

— Есть сигнал?

— Да, хороший и четкий.

— Что ж, базовые параметры настроены, — говорит он. — Мы готовы.

Техники выходят за дверь.

— Что происходит?

Ньюсам поворачивается ко мне:

— На время этой части процедуры мы должны оставить вас. Будьте рядом с Мией, успокаивайте ее.

— Что за испытания вы проводите? Вы будете использовать рентген? Поэтому уходите? Мне, наверное, нельзя оставаться здесь. Ребенок…

— Все будет хорошо, — перебивает он и закрывает за собой дверь.

Я слышу, как дверной засов закрывается снаружи.

С этой стороны большой прямоугольник, в который я смотрела из другой комнаты, как в окно, выглядит как зеркало. Я вижу лишь эту мрачную комнату, где заперты мы с Мией. Я знаю, что они все смотрят на нас. Чувствую себя то ли экспонатом в музее, то ли животным в зоопарке. Я знаю, что они видят меня, знаю, что они слышат меня.

— Здесь очень жарко, — говорю я, обращаясь к зеркалу. — Вы не могли бы выключить отопление или включить вентиляцию?

— Да, разумеется, — громыхает откуда-то голос Ньюсама. Поднимаю глаза и вижу над зеркалом громкоговоритель. — Сейчас все уладим.

Мия поскуливает, пытаясь высвободиться из ремней.

— Постарайся полежать неподвижно. Минутка, и все, — говорю. Затем снова поворачиваюсь к зеркалу. — Становится еще жарче.

— Ничего страшного, не волнуйтесь. Возникла неполадка в системе отопления. Ее уже устраняют.

— У вас там тоже жарко?

— Да, да, вся система барахлит.

— Нам нечем дышать. Вы не могли бы открыть дверь?

И с меня, и с Мии льется пот. У нее влажный лобик, покрасневшие щечки. Из одежды на ней только футболка и штанишки.

— Мия сильно вспотела, — говорю. — Надо снять с нее футболку. Мне придется отсоединить эти штуки, которые вы прилепили к ее голове.

— Сара, не трогайте датчики. Слышите? Не трогайте их. Мы снимаем ключевые показатели, которые помогут нам провести анализ.

— Какой анализ? Какие показатели? Вы мне так ничего и не объяснили. Что вы делаете?

— Позже объясню. Пока просто побудьте с Мией.

— Высокая температура — это часть вашего обследования?

— Нет, просто возникли проблемы в системе центрального отопления, как я уже сказал. Но нам необходимо продолжить обследование. Пожалуйста, посидите с Мией.

Я сажусь на кровать, но не потому, что он велел. Ноги вдруг становятся ватными. С меня льется пот, мне трудно дышать. Мии тоже очень плохо: она мотает головой и отчаянно стонет. На лице проступают красные пятна, как тогда. Это может плохо кончиться.

— Какая здесь температура? — спрашиваю.

— Тридцать градусов.

— Тридцать! Слишком жарко. Откройте дверь!!!

— За дверью та же самая температура.

— Я вам не верю!

Мия бьется, как рыба в сетях. Касаюсь ее лица. Прямо горит. Оглядываюсь вокруг в поисках воды, хоть чего-нибудь, чтобы унять ее жар. Безрезультатно.

— Вы не могли бы принести нам воды? — В моем голосе звучит тревога. Я знаю, что должна сохранять спокойствие ради Мии, но не могу. Внутри как будто сработала сигнализация и отчаянно воют сирены. — Доктор Ньюсам, воды!!!

— Потерпите, осталось совсем чуть-чуть.

— Нет! — кричу. — Сейчас же!

Я дышу очень часто. Грудь поднимается и опускается быстрее и быстрее, но я изо всех сил стараюсь не терять сознания.

— Не нервничайте, Сара.

Смотрю на мониторы около кровати. По экранам бегут какие-то линии, мелькают таблицы, схемы, числа. Я замечаю, что на нескольких экранах виден один и тот же показатель. 35 градусов. А теперь 36 градусов. Они что, решили изжарить нас здесь заживо?!

Мия плачет. Не так, как обычно, в полный голос и от души, когда упала или поранилась, а тоненько и жалобно. Щеки из ярко-розовых превратились в пятнистые — красные пятна на бледной, почти алебастровой коже. Только что она билась и вырывалась, сходила с ума от страха и волнения, а теперь разом затихла. Взгляд остекленел. Ей все хуже и хуже.

— Боже мой! Доктор, помогите нам, пожалуйста. Мия перегрелась. Пожалуйста, помогите. Ей нельзя перегреваться.

Начинаю отцеплять застежки на ремнях. Надо было заняться этим в первую очередь и не тратить времени на пустые мольбы. Сама виновата.

— Не трогайте ремни, Сара. Мы сейчас придем, а пока держите ее на кровати. Постарайтесь не волноваться!

— Я забираю ее отсюда!

Одну ручку я освободила, но со второй застежкой потным пальцам никак не справиться. Духота высосала из меня все силы. Не могу.

— Не двигайтесь! Мы уже идем!

Бросаю взгляд на мониторы — 41 градус.

Комната вокруг меня вращается. Сейчас упаду. Валюсь на матрац рядом с Мией. Малыш извивается внутри меня, бьется о стенку живота, о ребра. Рот наполняется слюной. Меня вот-вот стошнит.

Повернув голову, сплевываю на пол. Ничего не вижу. Комната потемнела. Левой рукой обнимаю Мию. Я не вижу ее, но чувствую, что она рядом, слышу ее голос.

— Ма-а-а-ма-а-а!!!

Этот тонкий пронзительный звук, больше похожий на сигнал тревоги, возвращает меня в сознание. Открываю глаза, и окружающие предметы вновь обретают контуры. Поднимаю голову и вижу, как ее глаза закатываются, а тело, дернувшись, вдруг делается жестким.

— Боже мой! Боже мой! Помогите! На помощь! Пожалуйста, помогите!

Она бьется в конвульсиях, ручки и ножки натягивают ремни, голова дергается.

Я едва могу дышать. Пытаюсь удержать ее.

— Мия! Мия! Мия!

Она дергается с новой силой. Это ужасно, но мне ее не удержать. Остается лишь смотреть и пытаться не допустить, чтобы она навредила самой себе. Внезапно все ее тело застывает. Глазки все еще открыты, но мне видны одни лишь белки. Я беру ее лицо в свои руки.

— Мия! Мия!!! Ты меня слышишь? Мия! Мия!!! — Такое чувство, что ее душа покинула тело. — Боже мой, нет!!! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Хлопаю ее по щекам. Она стонет, опускает глаза, и на мгновение наши взгляды встречаются. Я знаю, она видит меня. — Мия, не оставляй меня. Твое время не пришло. Мия, останься со мной. Останься со мной.

Личико белее простыни. Пятна прошли, и на кровати, слишком большой для нее, лежит бледная, тоненькая, как спичка, девочка. Глазки закрываются, ручки и ножки обмякают.

Отворяется дверь, и в комнату врывается поток холодного воздуха.

Ньюсам и еще куча народу влетают внутрь.

— Отойдите, пожалуйста.

Они отталкивают меня, и я отступаю пошатываясь. В моем теле не осталось ни капли силы. Ударяюсь спиной о стену и сползаю на пол.

Я не знаю, жива еще моя дочь или уже мертва.

Адам

Савл вернулся, и не один. С ним несколько вооруженных мужиков. Меня будут бить? Он хочет убить меня? Они заводят мне руки за спину, надевают наручники и выталкивают за дверь.

— Хочешь ты или нет, но тебе придется мне помочь. Без тебя никак, — говорит Савл, протискивается мимо нас и устремляется по коридору.

Конвоиры тычут меня в спину, толкают, тащат. Поверх старых синяков и ушибов появляются новые.

В таком положении сопротивляться и драться бессмысленно.

— Хватит, — говорю. — Я иду, все нормально. Они как будто не слышат. Похоже, им приятно унижать беззащитного человека.

Мы теряем из виду Савла, но вскоре догоняем его. Поворачиваем за угол и видим, что в этой части коридора тьма народу, мечутся взад-вперед, точно безголовые курицы. Почти все они то входят, то выходят из одной и той же комнаты, к которой приближаемся и мы.

Сначала я никак не возьму в толк, что происходит. Похоже, люди толпятся вокруг кровати, причем их так много, что я не вижу, кто на ней лежит.

Савл кричит на Ньюсама:

— Что, черт возьми, вы тут устроили?

— Я делал свою работу, Савл. Девочка изменила свое число, и мы пытались воссоздать аналогичные температурные условия, чтобы проанализировать то, как это произошло.

Девочка. Мия.

Они знают, что она изменила свое число. Откуда? Откуда они могли узнать об этом? Тут я вспоминаю солдата, что принес мне сообщение от Сары. Он не дал мне договорить, прижал палец к губам. Блиииин… Они могли подслушивать. Да что там могли, они на самом деле подслушивали — они слышали наш с Сарой разговор. А иначе откуда еще они могли узнать?

Что они сделали?

— Я не давал на это согласия! — рявкает Савл.

— Ваше согласие мне ни к чему, Савл. Я — старший научный сотрудник. Я решаю, какие исследования проводить. Это мой проект. Вы всего лишь отвечаете за безопасность.

Они стоят друг против друга, разъяренные, точно два бойцовых петуха.

— Я отвечаю за весь объект! — кричит Савл Ньюсаму в лицо. — Отвечаю за все, или вы забыли?

— Что вы знаете о науке? — насмешливо спрашивает Ньюсам. — Что вы знаете о числах? Что вы вообще здесь делаете? — Его подбородки трясутся.

Беглый взгляд Савла в мою сторону. Понял, не дурак.

«Ньюсам не знает о том, что он ворует числа».

Открываю рот — я готов орать во всю глотку, если это поможет мне выбраться отсюда, — а затем думаю об угрозах Савла. И вспоминаю. Он уже убивал.

«Если не меня, тогда кого?»

Закрываю рот. Я беспомощен. Никому не могу сказать. Да и потом, мне все равно не поверят. Мое слово против его. Что это изменит?

— Что вы выяснили о девочке, Ньюсам? — говорит Савл. — Что показало исследование? Ее число действительно изменилось? Или вы так ничего и не поняли, потому что убили ее своими высоконаучными пытками?

«Убили ее?»

Пытаюсь высвободиться, подобраться к кровати, выворачиваясь и извиваясь. Вдруг слышу, как кто-то грохается на пол. Сара. Окликаю ее, и она поднимает голову. Ее лицо покраснело и лоснится от пота, глаза потускнели, но цвет их по-прежнему пронзительно-синий, и число у нее то же самое. 2572075. Даже посреди всего этого безумия ее число успокаивает меня. Так или иначе, у нас есть будущее, счастливое и мирное, полное любви. В это трудно поверить, но ее число не лжет.

И я не допущу, чтобы это число изменилось. Нельзя, чтобы Савл был рядом с ней, иначе может произойти непоправимое. И все-таки, что они сделали с Мией?

— Сара, что с тобой? Что тут случилось?

Она качает головой, не в состоянии произнести ни слова.

Савл хватает меня за руку и уводит от нее, проталкиваясь сквозь толпу. Некоторые люди возмущаются, когда их отпихивают в сторону. Савл не замечает их. Наконец я вижу Мию. Ее руки и ноги привязаны к кровати. Она бледная, тельце безвольно и неподвижно. Глаза закрыты.

— Ублюдки! Что вы с ней сделали?!

— Посмотри ей в глаза, Адам. Скажи мне, что ты видишь.

Ее грудь поднимается и опускается. Дыхание неглубокое, отрывистое. Она дышит. Она жива.

— Отвалите, Савл. Я ничего не скажу, пока вы не развяжете нас обоих.

— Развязать, — командует он.

Наконец конвоиры снимают с меня наручники. Наконец я снова могу шевелить руками. Наклоняюсь, помогаю отвязать от Мии ремни и провода. Она медленно поднимает веки.

Ее глаза налиты кровью, но число в них все то же. 2022054. Число Мии. Число бабули. Оно не изменилось.

Как только ее освобождают от ремней, я поднимаю ее и несу к Саре. Сажусь на корточки рядом с ней.

— Она не… Мия, как ты?

— Ма-ма-а-а…

Кладу Мию Саре на руки.

— Итак? — раздается голос Савла.

Он стоит и нетерпеливо смотрит на нас сверху вниз.

Закрываю глаза на несколько секунд, затем пристально смотрю на него:

— Что «итак»?

— Ее число изменилось?

— Не скажу.

Его тяжелый башмак елозит по полу — явно жаждет пнуть меня. Пусть только попробует.

— Черт возьми, оставьте нас в покое, Савл. Мы хотим побыть одни. Дайте нам немного времени.

— Времени, — повторяет он, постукивая башмаком. — А время-то у нас на исходе…

Его голос звучит сдавленно. Поднимаю голову. Его число вновь ошпаривает меня кипятком. 1622029. Да, для Савла время действительно на исходе.

— Не хочешь — не надо. Я все равно узнаю, — говорит он. — Дай сюда девчонку.

— О чем это он? — Сара изо всех сил прижимает к себе Мию, ожидая моего ответа.

Я-то знаю, о чем он говорит.

«Я действительно вижу их, Адам. Но в самую последнюю минуту, самую последнюю секунду. В тот момент, когда они покидают свою душу, и за секунду до того, как они входят в мою».

Он унесет ее из этой комнаты и возьмет ее число, ведь только так он сможет узнать его. Он рискнет, понадеявшись, что оно окажется лучше, чем его собственное, — что ее дар окажется более могущественным, чем его, — и будет прав. Они обменяются числами.

— Нет! — кричу.

— Нет? — хладнокровно переспрашивает он.

— Не нужно. Оно не изменилось. Ее число то же самое. Они не обменялись.

— Черт! Почему не получилось? — возмущается Ньюсам за спиной Савла. — Вероятно, мы не довели эксперимент до конца. Все закончилось слишком рано.

— Это был не последний ее день, — задумчиво говорит Савл. — Хотя должен был быть. Она похожа… — замолкает на полуслове и оглядывается.

Мы все смотрим на него, включая Ньюсама. Я перестаю дышать. Неужели он сейчас расколется?

— Продолжайте, Савл, — просит Ньюсам. — На кого она похожа?

— Она похожа… на ангела смерти, — говорит он, и, несмотря на пекло, которое стоит в комнате, кровь стынет у меня в жилах.

— Как это… поэтично, Савл, — говорит Ньюсам. — Но согласитесь, мы не можем верить ему на слово. Мне кажется, надо освободить помещение и продолжить эксперимент. Первая попытка провалилась. — Взгляд у него такой же безумный, как и у Савла. — Девочка изменила свое число, и мы должны понять, что это означает, что это означает для всех нас. — От волнения его голос срывается.

— Вы нас чуть не убили! — кричит на него Сара. Ее голос срывается. В нем отчетливо слышится ужас.

— Готовьте аппаратуру, — командует Ньюсам, шагая к двери. — Начнем заново.

— Нет! Нет, пожалуйста! Не делайте этого. Пожалуйста, пожалуйста. Я расскажу все, что вы хотите знать. Я сделаю все…

Сара в отчаянии. Пережитые потрясения вконец довели ее.

— Чего вы хотите? Что вам нужно от меня?

Ньюсам останавливается, держась за ручку двери.

— Не от тебя, Сара, — говорит Савл. — От Мии.

Она еще крепче прижимает к себе Мию. Бедняжка трясется, ее едва не бьют судороги.

— Она еще маленькая.

— Она видит числа, Сара?

— Нет. Не знаю. Она еще даже считать не умеет. Ей только два года. Да и вообще, с какой стати ей…

— Из-за Адама. Яблочко от яблоньки. Подумай об этом, Сара. Это важно. Как ты думаешь, она видит числа?

— Он не ее отец, Савл, — рыдает Сара. — Не ее биологический отец.

Кажется, пол под моими ногами закачался. Ну вот и заполнился еще один пробел в памяти. Два года назад… Сара была уже беременна, когда мы познакомились. Как я мог забыть?

Мия не моя дочь.

Сара

Все как по команде умолкли и смотрят на нас.

— Не понимаю, — говорит Ньюсам. — Какое это имеет значение? Нас интересует только факт, что она изменила число, не так ли? Она может менять числа. Она может возрождаться. Она может… жить вечно.

Савл бросает на него взгляд. По лицу видно, что он быстро-быстро просчитывает ходы. Глаза его мечутся и наконец останавливаются на мне, но он смотрит не на мое лицо. Он уставился на Мию, которую я держу на руках.

— Да, все верно, Ньюсам, — бормочет он. — Но по неизвестным пока причинам она сделала это лишь однажды. Ваш эксперимент не сработал. И она не видит числа, потому что она не такая, как Адам. Мне-то нужны были оба умения — и видеть числа, и изменять.

— Вам нужны были оба умения?

— Нам. Я хотел сказать «нам», — поправляется Савл. — Только подумайте, на что она способна, если умеет и то и другое.

— Вам что, опять нужны напоминания, чей это проект, Савл? — сопит Ньюсам. — Хватит с меня ваших постоянных указаний.

С меня тоже хватит. Эти люди не владеют собой, они безумны. Они сами не знают, чего хотят, — зато я знаю. Убраться отсюда.

— Я сказала вам все как есть. Она не видит числа. Теперь довольны? — бросаю я Савлу. Затем поворачиваюсь к Ньюсаму. — Савл прав, однажды она поменялась числами с другим человеком. Мы не знаем, может ли она повторить это еще раз, но я не позволю вам больше мучить ее. Я ухожу отсюда и забираю свою дочь с собой. Адам?

Поворачиваюсь к Адаму, который сидит на корточках рядом со мной. Я хочу, чтобы он поддержал меня, помог противостоять этим злыдням, готовым выклевать друг другу глаза. Но он не слушает. Похоже, он не слышал ни слова из того, что я сказала. Он тоже не сводит глаз с Мии и выглядит потрясенным до глубины души. У меня внутри все сжимается. Он считал себя ее отцом. Этот кусочек мозаики его рассудок поставил не туда. Он не помнил, что она не его биологическая дочь.

Наклоняюсь к его уху. Шепчу:

— Ты единственный отец, которого она когда-либо знала. — Ты лучший отец, о котором она могла мечтать.

Не реагирует. Я сжимаю его руку, но он продолжает сидеть на месте в полном ошеломлении.

С трудом встаю. Это требует огромных усилий. Ребенок внутри меня кажется тяжелее, чем прежде. Живот опустился и давит на ноги. Поднявшись, прислоняюсь к стене. Сил нет ни капли. Закрываю глаза и дышу, пытаясь хоть как-то взбодриться.

Слышу голос. Ньюсам.

— Итак, — говорит он, — продолжаем.

Зажмуриваю глаза крепко-крепко. Пусть этот кошмар прекратится.

— Нет. — Голос Савла. — Нет, на сегодня достаточно. Они и так натерпелись.

Открываю глаза. На сплющенном лице Ньюсама — выражение гнева и замешательства. Тут Савл отворачивается от меня и что-то втолковывает ему одними губами. Потемнев лицом, Ньюсам наконец затыкается и вихрем вылетает из комнаты.

Савл стоит в метре от меня. Делает шаг навстречу, протягивая руку.

Я в ужасе. Этот монстр внушает мне отвращение с первых минут знакомства. Ненавижу его с того момента, когда он силой поднял веко Мии, свернувшейся клубком у меня на руках. За спиной у меня стена — отступать некуда. Смотрю на его руку. Я этого не вынесу. Не вынесу, если он коснется меня.

— Отойдите, — огрызаюсь.

— Сара, — говорит он мягко, — отдохнуть не хочешь? На тебе лица нет.

Адам поднялся на ноги. Трясущейся рукой он хватает руку Савла и пытается отдернуть ее от меня.

— Лапы убери, — говорит он.

Я готова закричать, но Савл уже отошел. Я поворачиваюсь и тяну руки к Мии. Она вскарабкивается на меня. Мои колени подгибаются под ее весом.

— Может быть, вернешься в свою комнату? — спрашивает Савл.

— Нет!

Злость придала мне сил, и голос мой звучит неожиданно резко. Савл удивленно вздрагивает.

— Я не хочу туда. Отпустите нас. Мы уходим.

Он вздыхает:

— Уходите, значит. И будете снова спать на земле? В грязи? В холоде? Никуда вы не пойдете. Тебе нужно хорошенько выспаться. Утром посмотрим, как ты будешь себя чувствовать.

Почему он вдруг сменил тон? Чего добивается? Мой мозг никак не может уловить связь между тем, что произошло, и тем, что происходит сейчас.

— Я не могу спать в этом месте. Не могу, и все.

— Значит, тебе лучше принять успокоительное. Сейчас что-нибудь сообразим. Пойдем, — берет меня за руку и ведет к двери.

— Нет, не хочу… Мне ничего не нужно, просто выпустите нас отсюда… Адам! Скажи ему!

Оглядываюсь и вижу Адама. Он на взводе — руки, пальцы, плечи, лицо подрагивают. Я видела его таким прежде и знаю, что будет дальше.

— Нет, Адам, не надо. Пожалуйста, не надо. Они снова упрячут тебя. Пожалуйста, успокойся!

Поздно.

— Я сказал, лапы убери. Ты что, глухой?

— Адам!

Отведя локоть, он выбрасывает кулак вперед и смачно врезает Савлу в челюсть. Тот не ожидал от Адама такой прыти. Отшатнувшись, хватается за лицо. Подбегают охранники, хватают Адама, скручивают ему руки. Другие налетают на нас с Мией и тащат в коридор.

Не успеваю я опомниться, а мы уже снова в ненавистной камере и впереди еще одна бесконечная ночь. Но теперь я смотрю на мир другими глазами.

Я видела, на что способны эти люди. Здесь нет законов. Только битва за выживание.

Адам

Значит, Савл хочет видеть числа. Спроси он меня, что при этом чувствуешь, уж я бы ему рассказал. Я бы рассказал, каково мне приходится все эти годы.

Смотреть смерти в лицо каждый день.

Чувствовать людскую боль и мучиться от нее.

При знакомстве с людьми думать о последних минутах их жизни. Даже если речь идет о новорожденных детях.

Когда он вышел вперед и положил руку Саре на живот, я понял, о чем он думает. Он сам сказал. «Если не ты, Адам, то кто?» Он рассчитывал на Мию, вот почему так взбеленился, когда услышал об эксперименте Ньюсама. Но в тот миг, когда Сара сказала, что Мия не моя дочь, все изменилось.

Он выкинул Мию из головы.

Теперь у меня нет сомнений: Сара и наш ребенок в опасности. В страшной опасности. Время Савла подходит к концу. Он может украсть первую попавшуюся жизнь, но не хочет рисковать. Он хочет не просто украсть жизнь, которая подарит ему новые годы, он хочет получить и новые способности, и у него в запасе меньше сорока восьми часов.

Он считает, что нашел то, что искал.

Мы не знаем, когда должен родиться ребенок, но Савл не будет ждать. Он не может ждать.

Сара не глупая, и ей никогда не нравился Савл, но она не знает того, что знаю я. И мои кулаки не оставили нам времени поговорить об этом. Мне должно быть стыдно. Я снова взаперти. Но если мне за что и стыдно, так это за то, что я не довел дело до конца. Савл — монстр. Я должен был убить его. Я убью его. Меряю шагами камеру. Два с половиной шага в одну сторону. Два с половиной в обратную. И так много раз. Затем плюхаюсь на пол и начинаю отжиматься. Тело ноет, ушибы саднят, но я стиснул зубы и продолжаю. Пятьдесят отжиманий, а я все еще не выдохся. Еще пятьдесят, и я начинаю чувствовать усталость в руках. Уже лучше. Еще пятьдесят, и я вспотел.

Мне нужно устать, выбиться из сил и перестать думать, но, вместо того чтобы отогнать от себя мысли, я только больше сосредоточиваюсь на них. Спрятаться здесь некуда. Я напрягаю тело, довожу мышцы до изнеможения, но не могу перестать думать о людях, которых нет рядом. О Саре и Мии, об опасности, в которой они находятся. О бабуле, о маме. Я не знаю, где они. Есть ли они где-нибудь? Или их нигде нет? Внезапно от безысходности и тоски по ним мне становится физически плохо. Жжет за глазами, сводит живот.

Опускаюсь на пол, лежу ничком, положив щеку на холодный бетон. Едва не схожу с ума от страха. Как горько думать о том, что из всей нашей семьи в живых не осталось никого, кроме меня. Сару и Мию увели. Поможет ли нам Адриан? Не могу отделаться от мысли, что не поможет. Или предаст в самом конце.

Придется полагаться только на себя. Если я не буду терять головы, то обязательно найду выход. Главное — держать ухо востро.

Отсюда должен быть выход, и я смогу его отыскать. Я знаю, что смогу. Я сделаю это.

Я должен защитить Сару, вызволить нас отсюда… и убить Савла.

Сара

Женщина-врач приходит осмотреть Мию. С тех пор как мы вернулись в камеру, она не проронила ни пол словечка. Сухие глаза на бескровном лице. Неподвижно лежит на кровати. Меньше чем за два дня она превратилась из веселой и смышленой девчушки в перепуганную улитку, свернувшуюся в своей раковине.

Врач проводит обычный осмотр — щупает лоб, меряет пульс.

— Температура в норме, пульс ровный. Ей нужен отдых и материнская забота.

Что вы говорите! Забота! Плюнуть бы тебе в лицо от всей материнской души. Я прикусываю язык, но, когда она уходит, жалею об этом. Надо было сказать все, что думаю. В конце концов, что мы теряем?

Адриан приносит еду и питье.

Пытаюсь напоить Мию молоком. Она берет чашку, но не пьет.

Адриан идет прямиком в ванную и включает душ.

— Как вы? — шепчет он под шум воды. Вид у него взвинченный.

Пожимаю плечами:

— Как-как… Нас чуть не убили.

— Мне жаль. Очень жаль, — говорит он, и я верю ему.

— Адам снова в одиночной камере? Тебе удалось передать ему записку? — спрашиваю.

До этой минуты у меня не было возможности поговорить с ним.

— Да, — говорит он, отводя взгляд. — Но он не мог ответить. Очень строгое наблюдение.

— Все равно спасибо. Есть ли шанс, что мы выберемся отсюда сегодня вечером?

Он качает головой:

— Мне нужно время, чтобы все распланировать. Мне помогают снаружи. Осталось недолго. Еще ночь, может, две.

Ничего себе «недолго».

— Не знаю, продержусь ли.

— Надо держаться, — говорит он. — Я знаю, тебе нелегко. Отдохни. У тебя усталый вид. Хочешь, принесу таблетку?

Ноги у меня ватные, и я прямо-таки чувствую, как под глазами набухают мешки.

— Не надо, — отвечаю.

Вскоре он уходит, я ложусь на кровать и вырубаюсь.

На следующее утро, поняв, куда они ведут меня, я поднимаю шум. Мы снова идем в комнату с окном для наблюдения. Моих криков и протестов как будто никто не замечает. Единственное, чего мне удается добиться, — это чтобы и Мию взяли с нами. Я не хочу спускать с нее глаз. И если только я увижу, что люди выходят из комнаты, то мы выйдем вместе с ними, — мы ни за что не останемся там взаперти еще раз.

Как только мы оказываемся в комнате, Мия начинает хныкать. Я крепко держу ее за руку, поглаживаю ее пальчики своим большим пальцем. Странно, но сегодня, похоже, ею никто не интересуется. Ей опять дают мелки и бумагу, и вскоре она уже лежит на полу под кроватью и увлеченно рисует. Все их внимание — на мне. Они говорят, что собираются провести ультразвуковое исследование ребенка.

Я не хочу, чтобы Ньюсам или его дружки находились так близко ко мне или к Мии, но посмотреть на будущего малыша было бы, конечно, здорово. Когда я ждала Мию, то на ультразвук не ходила. Она была моей тайной. Я даже рожала без посторонней помощи. Мне так хотелось, чтобы на этот раз все было иначе. Так, собственно, и получилось. Только со здоровенным знаком минус.

Ньюсам рядом со мной. Настороженно смотрю на него.

— У вас было дородовое наблюдение? — спрашивает он.

— Какое еще уродовое наблюдение?! — огрызаюсь я.

Он вздыхает, пытаясь сдержаться:

— Дородовое наблюдение. Вы посещали акушерку?

— Нет, конечно. Мы вели кочевую жизнь. Где бы я взяла эту акушерку? В лесу, что ли?

— Вы несете ответственность перед этим ребенком, — неодобрительно качает головой Ньюсам, — вы обязаны заботиться о нем.

С меня хватит. Будет тут еще мне лекции читать.

— Вчера вам было плевать на этого ребенка. Вы почти убили нас обоих. И Мию.

На лице его притворное смущение. И на том спасибо.

— Вчера были… совсем другие обстоятельства, — говорит он. — Я пытаюсь сочетать медицинскую помощь и научные изыскания. Это нелегко.

— Прямо сердце кровью обливается за вас, — говорю я, и его лицо багровеет.

— Никогда не любил сарказма, — говорит он. — Давайте просто займемся делом, хорошо?

— Только не с вами, — мотаю головой. — Я не хочу, чтобы это делали вы. Позовите врача-женщину.

— Вы не в том положении, чтобы диктовать свои условия, — заводится он, но тут из громкоговорителя раздается знакомый голос, от резкого тона которого у меня перехватывает дыхание.

— Делайте, что она говорит, Ньюсам.

Савл.

Не сдержавшись, кошусь на зеркальную стену. Оттуда на меня смотрит только отражение собственного измученного лица, но я знаю, что он там.

По ту сторону зеркала.

Наблюдает за мной.

Я хочу встать с кровати и выбраться отсюда, но чья-то рука останавливает меня. Поднимаю глаза и вижу женщину в белом халате, ту же самую, что осматривала Мию накануне вечером.

— Лягте на спину, пожалуйста, — просит она.

Задирает мне футболку, выдавливает на живот прозрачное холодное желе. Кожа натянута, как барабан.

— Попытайтесь расслабиться, — говорит она. — Сейчас появится изображение.

На тележке рядом с ней стоит монитор. Она включает экран и начинает нажимать пластмассовой штукой, похожей на пистолет, мне на кожу, двигает ее по кругу, водит во все стороны.

— Готово. Вот рука, вот позвоночник. Вот сердце. Видите?

Вытянув шею, я действительно вижу. На экране ребенок, его позвоночник скруглен, ручки впереди, колени согнуты, глаза закрыты, личико видно в профиль.

— Мия, смотри!

Мия вылезает из-под кровати, встает на цыпочки и всматривается в зернистое черно-белое изображение.

— Малыш сияет, — говорит она.

— Как звездочка из песенки, да? Малышу тоже понравится «Мигалочка».

— Нет, — строго говорит Мия. — Малыш сияет.

Ума не приложу, что она имеет в виду.

Она уверенно кивает, как будто радуясь, что сказала мне что-то важное, и возвращается под кровать к своим рисункам.

— Какие-то проблемы? — снова голос Савла.

Врач качает головой:

— Вроде бы все нормально. Доктор Ньюсам, у нас есть данные о плановой дате родов? В записях, похоже, она нигде не упоминается…

— Это не важно, — обрывает ее Ньюсам. — На этом все, спасибо. Я возвращаюсь.

Врач резко поднимает глаза, затем переводит взгляд на меня. Когда входит Ньюсам, она по-прежнему стоит рядом со мной, но он выпроваживает ее. Я с трудом приподнимаюсь.

Ньюсам что-то говорит, но я не понимаю смысла его слов. Мозг выключился после первых двух предложений: «Волноваться совершенно не о чем, но ультразвук показывает, что ребенку лучше появиться на свет пораньше. Завтра я проведу кесарево сечение…»

Я смотрю, как его рот открывается и закрывается, губы сжимаются и разжимаются. Вдруг он склоняется надо мной и кладет свою руку поверх моей, типа успокаивает. Я настолько ошеломлена, что даже забываю отпихнуть ее.

Наконец он замолкает.

— Ничего не понимаю, — слабым голосом говорю я. — Та врач сказала, что все хорошо.

— Она имела в виду, что плод, в смысле ребенок, жив, но мы должны учитывать и другие факторы. То, как ребенок лежит, то, как располагается пуповина. Кесарево сечение — самое безопасное решение.

— У меня есть выбор?

— Это для вашего же блага.

То есть меня никто не спрашивает.

Перевожу взгляд на его ладонь, лежащую на моей, точно жирная жаба. И вдруг меня как током ударяет. Что возомнили о себе все эти люди? Почему они думают, что имеют право дотрагиваться до меня?

Резко отдергиваю руку.

— Не хочу операцию, — говорю.

Он выпрямляется.

— Это для вашего же блага, — повторяет он.

— Не хочу, — повышаю я голос.

Он останавливается возле двери, и через щель я вижу, что в коридоре кто-то маячит. Савл, конечно.

— Увидимся утром, — говорит Ньюсам.

Из-за него на меня смотрят блестящие и темные глаза Савла. Он потирает руки, затем хлопает Ньюсама на спине.

Дверь закрывается.

Адам

— Вот, пришел тебя поздравить.

Савл вернулся. Он явно нервничает, и в то же время с его лица не сходит улыбка. Ну прямо кот, объевшийся сметаны.

— Зачем?

— Ты скоро станешь отцом. Причем на этот раз по-настоящему.

Сара. Она рожает. Проигнорировав колкость насчет Мии, я вскакиваю на ноги.

— Я должен быть там, Савл. Я обещал, что буду рядом с ней.

— Успокойся, до завтра еще есть время.

— Завтра? Почему завтра?

Он все еще усмехается. Вот мерзавец, получает удовольствие, сообщая мне то, о чем я должен был узнать первым.

— Потому что именно на завтра ей назначена операция.

— Почему операция? Что случилось?

— Не беспокойся. Ей сделают кесарево сечение. Хорошая методика, чистая и безопасная.

Кесарево сечение? Это когда разрезают живот и достают оттуда ребенка? По-моему, его делают, если что-то пошло не так.

— Вы недоговариваете.

— Ничего подобного, Адам. Ее обследовали, и прогнозы самые обнадеживающие. В этом и состоит прелесть кесарева сечения: его можно провести тогда, когда будет необходимо.

«Когда будет необходимо».

Когда будет необходимо кому?

— Кто принял это решение? Врачи? Сара? Кто?

Не отвечает.

— Я должен видеть ее. Я должен. Я сделаю что угодно, Савл. Что угодно.

Он прислоняется спиной к стене и скрещивает руки на груди. Видимо, совсем не боится, что я могу его ударить.

— Что ты готов сделать, Адам? Ты назовешь мне число, которое я хочу знать? Ты пообещаешь помочь мне найти хорошее число? — Он делает паузу. — Ты отдашь мне свое число?

— Вы задаете вопросы, на которые я не могу ответить «да».

Я пытаюсь отойти от него, но в столь крохотной комнате это нелегко.

— Можешь, можешь…

Смеется. Ему приятно наблюдать за тем, как меня корежит.

— Какое число у Мии? — говорит он.

— Не скажу.

— А у Сары?

Качаю головой. Я изо всех сил пытаюсь сообразить, что же делать. Я должен вернуться к Саре. Но как?

— Савл, пожалуйста, позвольте мне быть там, — медленно говорю я, тщательно подбирая слова. — Я ей нужен.

— Возможно, тебе следовало подумать об этом прежде, чем нападать на меня.

Он прав. Хотя, если разобраться, лучше было бы сразу довести дело до конца. Может быть, я сделаю это сейчас. Или, возможно, у меня еще будет шанс все изменить.

— Прошу прощения, Савл. Я не должен был набрасываться на вас.

— Именно так, — кивает он, — не должен был.

— Я вышел из себя, узнав, что произошло с Мией и Сарой.

— Это было… неудачное стечение обстоятельств. Ньюсам перестарался. Больше этого не повторится. Я напомнил ему, кто здесь главный.

— То есть решения здесь принимаете вы.

— Да.

— И именно вы решили, что мой ребенок должен родиться завтра.

— Правильно.

Взгляд снова так и сочится самодовольством. Размазать бы его рожу по стенке. Нет больше сил подлизываться к нему.

— Держитесь от них подальше. От Сары, Мии и малыша.

— Пустые угрозы, Адам. Пустые угрозы. Я — начальник. Как я скажу, так и будет.

Подлетаю к нему, но мне не удается застичь его врасплох. Он блокирует удар и направляет мою же собственную энергию на то, чтобы бросить меня на пол. Я чувствую, как это глупо — мальчишка пытается драться с мужчиной.

Пока я силюсь встать, он уже подошел к двери. Дверь распахивается снаружи, он пулей вылетает в коридор.

— Посмотри на себя, — глумится он на прощание. — Неужели ты и вправду считаешь, что готов стать отцом, Адам? Мне было бы жалко малыша — если бы, конечно, он остался жить. Так будет лучше для всех. Маленькая жертва во имя всеобщей пользы. Не волнуйся, я все сделаю быстро. Все закончится, почти не успев начаться.

Дверь захлопывается, и я бросаюсь на нее, стуча кулаками по ржавому металлу.

— Ты сволочь, Савл! Оставь мою семью в покое!

Сара

В нашу комнату принесли еще еды, покрывало на кровати заменили пуховым одеялом. Сюда же притащили игрушки для Мии, ту коробку из переговорной.

— Что это? — спрашиваю Адриана.

— Приказ Савла, — говорит он.

Савл. Куда ни плюнь, везде Савл.

— Почему он это делает? Еще вчера он относился ко мне, как к куску грязи на своем ботинке. Что изменилось?

Адриан не отвечает.

— Для меня вот ничего не изменилось, — медленно говорю я, надеясь, что он поймет скрытый смысл моих слов.

— Я пытаюсь достать все то, о чем вы просили, — говорит он, и я понимаю, что мы говорим на одном языке.

Мия садится на пол, роется в коробке с игрушками, выискивая куколку.

Включается душ.

— Когда? — шепчу.

— Тут не все от меня зависит. Но вероятно, скоро. Может быть, даже очень скоро.

Он кладет руку мне на плечо. В кои-то веки прикосновение малознакомого человека не вызывает у меня желания убежать куда подальше.

— Попробуй отдохнуть, — говорит он. — Предоставь все дело мне.

Я пытаюсь не паниковать, когда дверь опять закрывается, и утешаю себя тем, что Адриан на нашей стороне и все будет хорошо.

Забираюсь на кровать и укладываюсь на бок, подложив под живот подушку. Живот не то чтобы болит, но тянет и ноет. Наблюдаю за тем, как Мия возится с игрушками. Она нашла куколку и теперь разговаривает с ней, укладывая и снова поднимая ее.

— Малыш, мигай, — говорит она.

— Спи, малыш. Ш-ш-ш!

Ребенок внутри меня ворочается.

Прикладываю руку к тому месту, где маленькое колено или локоть давит на живот изнутри.

Закрываю глаза.

Ребенок успокаивается.

Он тяжело дышит. Пузырек слюны надувается и лопается, стекая вниз по подбородку. Он не вытирает ее. Вместо этого он достает нож. Ручка сделана из кости или рога, лезвие изогнуто. Это охотничий нож.

Не понимаю, что я сделала, почему он так себя ведет.

— Я делал это раньше, — говорит он.

В чем, в чем, а в этом я не сомневаюсь.

Если бы только я могла бежать. Если бы только здесь был кто-нибудь еще. Но никого нет. Только он и я. Он, я и его нож.

— Пожалуйста, пожалуйста, не делайте этого.

Я умоляю его.

Молю о пощаде.

Он не слушает. Не мигая, смотрит на меня, и в глазах его полыхает безумие.

Адам

Стены твердые, пол бетонный, вентиляционное отверстие в потолке — шириной с мою руку, да к тому же закрыто решеткой. Выбраться отсюда можно только через дверь, когда ее открывают и закрывают. Делают это только те люди, которые приносят мне еду и забирают пустой поднос. С того раза, когда Савл приходил поиздеваться надо мной, он больше не появлялся. Рядового, который передал мне записку от Сары, я тоже не видел.

Не спускаю глаз с солдат, запоминая, что именно они делают, когда входят в мою камеру. Схема одна и та же: снаружи вооруженный солдат отпирает дверь, второй, который несет еду, входит в камеру, держа поднос обеими руками. Перед тем как войти, он смотрит, где именно я нахожусь, затем ставит поднос на возвышение, где я сплю, и, пятясь, выходит в коридор, ни на секунду не спуская с меня глаз. Дверь не закрывается, чтобы второй солдат снаружи мог все видеть.

Когда они только открывают дверь, то возникает небольшая заминка. Вот в это время и надо нанести удар. У того, кто несет поднос, руки заняты, так что, думаю, с ним я справлюсь легко. Тот, у которого ключ, не будет стрелять в меня, когда между ним и мной стоит его напарник, но потом сделает это без колебания… если только я не использую поднос в качестве оружия. Можно заехать им в лицо второму, толкнуть его на первого и бежать.

Быстрота и неожиданность — вот что главное.

У меня будет только одна попытка.

Сколько сейчас времени, я не знаю. По еде тоже ничего не поймешь, потому что приносят каждый раз одно и то же. Значит, придется сделать это в следующий раз, когда они войдут.

Надо подготовиться. Усаживаюсь на край кровати, сжавшись как пружина, но в этой позе долго не просидишь. Хожу по камере, но так я трачу драгоценную энергию. Снова заставляю себя сесть, сосредоточиться на мыслях о Саре, но от этого голову словно разрывает на куски. Как только я начинаю думать о том, что может произойти, крышу сносит окончательно. Перевожу мысли на Савла. Стоит вспомнить его самодовольную ухмылку, чувствую, что кровь закипает. Мы оказались в этом переплете из-за него. Надо остановить его любой ценой. Я должен защитить людей, которых люблю.

Я потерял так много близких и не хочу потерять еще и Сару. Я люблю ее и знаю, что она любит меня. Если ее не будет, жизнь теряет смысл. Когда люди умирают, они уходят насовсем. Мне ли этого не знать.

Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить маму. Она все ускользает и ускользает от меня. Не могу дотянуться до нее. Наконец у меня получается, но в памяти всплывает совсем не тот образ, который я хотел бы видеть.

Она сидит в кровати, и от нее осталась одна лишь тень. Лицо осунулось, глаза запали. Она подзывает меня к себе. Мне страшно от того, как сильно она изменилась. Осторожно забираюсь на кровать. Боюсь пихнуть ее неуклюжим локтем или коленкой. Она обнимает меня костлявой рукой и склоняет ко мне голову. У нее пахнет изо рта, и кажется, что она пытается выдохнуть из себя все химикаты, которые закачали в нее врачи. Я напряжен и едва владею собой.

— Что такое, Адам? Что случилось? Ты сплошной комок нервов.

Что случилось? Мой мир распадается на куски. Ты больна, мама. Ты умираешь, но никто не говорит об этом вслух.

— Ничего…

— Успокойся. Подумай о хорошем. Где бы ты хотел быть прямо сейчас? Куда мы с тобой отправимся?

Голова отказывается думать. Я не хочу никуда идти с ней в том состоянии, в котором она сейчас. Я бы лучше вернулся на несколько лет назад, в то время, когда она была просто мамой, как любая другая, в то время, когда она еще не болела. Но тут есть одна закавыка: никогда она не была похожа на любую другую маму, потому что она всегда была самой веселой, самой чокнутой, короче говоря — лучшей мамой на свете.

— Пойдем на пляж, мам.

Пляж Уэстона в нескольких сотнях метров от нашего дома. С тем же успехом можно пытаться перебраться на другую сторону земного шара — мама не в состоянии встать с кровати, не говоря уже о том, чтобы дойти до набережной.

— Сегодня солнечно, Адам?

— Да, но не очень жарко.

— Хочешь мороженое?

— Давай сначала дойдем до пляжа. Сейчас прилив.

— Да что там идти-то? Всего каких-то полмили…

— Мы не пойдем, мама, а побежим.

— Точно! Спорим, я первая добегу?

— Ни за что! Я уже убежал далеко вперед.

— Тогда подожди меня. Держи меня за руку…

— Нет, ты должна догнать меня…

Мы бежим по ровному песку к мерцающей серебристой кромке, почти беззвучно омывающей берег. Я нарочно сбавляю шаг, пока она не хватает меня за плечо.

— Я тебя поймала!

И мы бежим, взявшись за руки, вперед и вперед, в морские волны…

Открываю глаза. Я в пустой камере, один.

Почему она ушла? Почему оставила меня? У меня от нее ничего не осталось.

Снова закрываю глаза и слышу наши голоса. Мы произносим те самые слова, которые я прочел в ее письме. Она написала его, зная, что умирает: «Надеюсь, ты меня помнишь, но если начнешь забывать, как я выглядела или какой у меня голос или еще что-нибудь, это ничего. Помни только саму любовь. Остальное не важно».

Помни любовь. Остальное не важно.

У меня все еще есть ее любовь. Никто и ничто не сможет отнять ее у меня. Даже смерть.

И у меня есть люди, которых я люблю, и которые любят меня.

Этого Савл и не понимает. Просто не понимает. Сколько бы жизней он ни прожил, он так и не разобрался в том, что по-настоящему важно.

Возможно, от этого он стал более опасным. Возможно, от этого он стал уязвимым. Я не знаю этого, но я точно знаю, что есть у меня. У меня есть любовь, а это то, за что стоит бороться.

То, ради чего стоит умереть.

Сара

Уныло поблескивает холодный серый металл лезвия. Он прижимает кончик ножа к моей коже. Но я ничего не могу сказать. Во рту кляп, и он душит меня. Мои умоляющие глаза неотрывно пытаются поймать его взгляд. Но его глаза пусты. Он не чувствует моего ужаса, не реагирует на него. Он ничего для него не значит.

Не убивайте меня.

Не убивайте меня.

— Я уже делал это… — говорит он, и я в этом не сомневаюсь.

Господи, помоги.

И вдруг взрыв. От громкого хлопка задрожали перепонки в ушах.

Открыв глаза, я слышу следующий взрыв. Первое, что приходит в голову, — Хаос. Все началось заново. Оглядываюсь на Мию. Она не спит. Начинает выть сигнализация.

— Мама, что? — с испугом спрашивает Мия.

— Пока не знаю, — говорю.

Внутренне подбираюсь в ожидании нового толчка. Из коридора доносится гул. Мимо нашей двери бегут люди. Сигнализация продолжает заливаться. Еще несколько мгновений — и людей больше не слышно.

Снова звучат взрывы. Теперь они раздаются не поодиночке, а канонадами: один, другой, третий… В коридор высыпает новая толпа народу. Топот множества ног, крики.

Поднялся такой гвалт, что я даже не услышала, как повернулся ключ в замке. На пороге стоит Адриан. Форма застегнута кое-как, волосы всклокочены.

— Скорее, Сара, — говорит он. — Пошли. Я понесу Мию. Укутай ее и захвати с собой что-нибудь теплое.

— Что происходит? Что это за шум?

— Потом объясню. Нам надо идти.

Заворачиваю Мию в полосатое одеяло.

— Куда идем? — бормочет она.

— К папе, — шепчу.

Адриан подхватывает ее, а я достаю из-под кровати свое старое пальто. Он останавливается в дверном проеме. Мимо бесконечным потоком цвета хаки проносятся солдаты.

Тем не менее охранник снаружи нашей комнаты все еще на месте.

— Мне приказано эвакуировать эту парочку подальше от входа, — говорит ему Адриан. — Пойдешь впереди? Мы идем в медицинское крыло.

Охранник ни о чем его не спрашивает.

— Пропустить заключенных, — рявкает он и отправляется навстречу потоку, прокладывая дорогу.

Адриан и я следуем за ним по пятам.

Мне трудно бежать. Чем больше я отстаю, тем сильнее меня пихают и оттесняют люди, движущиеся в противоположную сторону. Я вижу личико Мии, которая смотрит на меня через плечо Адриана, но затем она растворяется в море взрослых лиц.

— Адриан! — зову.

Он оглядывается и замирает.

— Стой! — кричит он нашему провожатому, и тот тоже останавливается.

— Извините, — говорю. — В боку колет. Не могу бежать.

— Ничего страшного. Иди впереди меня. Мы пойдем в твоем темпе.

Мы почти добираемся до медицинского крыла, когда раздается новая канонада взрывов. На этот раз трясется пол, и на секунду-две народ застывает на месте. По коридору гремит голос:

— Код 5. Код 5. На входе 1 — код 5.

— Что это значит? — спрашиваю Адриана.

— Чрезвычайная ситуация.

Наш охранник протискивается обратно мимо нас.

— Вы тут как, нормально? Проберетесь? — говорит он. — Код 5 все-таки.

— Да, конечно, — говорит Адриан. — Спасибо тебе.

Солдат уносится прочь.

Мы смотрим ему вслед, и тут Адриан говорит:

— Надень-ка пальто.

— Что происходит, Адриан? Я не хочу в медицинское крыло.

— Мы туда и не идем, — говорит он. — Мы идем на склад. Пошли, вот сюда.

— На склад?

Я пытаюсь выяснить у него что-то на ходу, но это не особенно получается, потому что я пыхчу и отдуваюсь как паровоз.

— Это единственный оставшийся выход. Склад начинается в коридоре, затем продолжается в сети пещер, проходящих прямо сквозь холм.

Мы оказываемся в боковом коридоре.

— Здесь я с вами прощаюсь, — говорит Адриан и ставит Мию на пол. Гладит ее по щечке. — До свидания, солнышко. Главное — идите вперед, Сара. Вы найдете путь без меня. А с той стороны вас встретят.

Но я не готова отпустить его прямо сейчас. Что, если будут еще взрывы? Что, если Мия так испугается, что не сможет идти? В своем нынешнем состоянии я не смогу нести ее.

— Пройди с нами еще немного, пожалуйста, — говорю. — Совсем чуть-чуть. Я хоть дух переведу.

— Хорошо, только недалеко. Мне нужно вернуться на пост прежде, чем они поймут, что вы исчезли.

Адам

Бетон под щекой начинает вибрировать. Раз. Другой. Затем раздается шум. Два удара, точно кто-то громко хлопнул дверцей машины.

Сажусь. Нет тут никаких машин, никаких дверей.

По коридору бегут люди, офицеры выкрикивают распоряжения, звучит сигнал тревоги. Я прислоняюсь к двери и слушаю, что творится снаружи. Спустя некоторое время стук башмаков по бетону прекращается, но сигнализация продолжает вопить.

Такое чувство, что этот звук раздается в моей голове.

Открывается дверь. Не успевает полоска света расшириться, а я уже на ногах и готов биться с любым, кто войдет внутрь.

— Адам!

Этот тип называет меня по имени. Странно. Обычно они молчат и, прежде чем кто-то войдет, зажигается свет.

Я молчу, прижавшись спиной к стене возле двери. Ему придется пройти в комнату, чтобы увидеть меня.

Он сгорбился и тащит что-то за собой. Я замечаю, что на нем военная форма, но ростом он ниже, чем большинство здешних рядовых, и его волосы завязаны в конский хвост. Это не солдат. А в камеру он втаскивает не что-нибудь, а человеческое тело.

Он поворачивается ко мне, и на его грязном бородатом лице появляется широкая улыбка.

— Адам… Адам, как ты?

— Дэниэл?

— Дай-ка я положу его…

Помогаю ему оттащить тело от двери. Это охранник, и он без сознания.

Дэниэл выпрямляется, переступает через охранника и прикрывает дверь, затем делает шаг ко мне, и мы крепко обнимаемся, похлопывая друг друга по спине. Несколько секунд я не отпускаю его, все еще не веря, что он здесь.

— Я за тобой. Готов?

— Еще бы. Да! Но нам еще надо забрать Сару. Дэниэл, им нужен наш ребенок. Это проклятое место, это сущий ад!

Он мрачнеет:

— Потом расскажешь. Саре помогает другой человек, мой связной и поставщик, — Адриан. Если повезет, мы их догоним. Или же встретимся уже снаружи.

— Я должен видеть ее.

— Адам, все под контролем. Верь мне. Надень вот это.

Он вручает мне армейскую куртку. Карманы выпирают. Я опускаю руку внутрь. Там нож, фонарик и куча других вещей.

— Это ничем не скроешь, — указываю я на свое лицо, которое однажды смотрело с экранов телевизоров на жителей несчетного числа квартир.

— Обвяжи лицо шарфом. Так ты не привлечешь внимания. Да и потом, на тебя никто не будет смотреть, сейчас есть заботы посерьезнее.

Он вертит рукой, чтобы поймать отблеск света, просачивающегося сквозь дверь, на циферблат часов.

— Подождем еще минуту.

— Чего мы ждем?

Ответом мне становится мощная серия взрывов.

Тут же принимаются вопить сирены, по коридору снова несутся люди. Я молюсь, чтобы никто не заметил, что дверь камеры открыта.

Дэниэл подбирается к ней и выглядывает наружу.

— Пошли. Для начала побежим вслед за всеми.

Выходим в коридор, пристраиваемся к толпе и постепенно переходим на бег. Заметив, что

Дэниэл прихрамывает, я вспоминаю, что три дня назад Савл выстрелил ему в ногу. К счастью, похоже, рана оказалась несерьезной, потому что он почти не отстает. Несколько минут мы бежим за солдатами, затем Дэниэл сбавляет скорость. Когда солдаты пробегают дальше, он сворачивает в боковой коридор. Я следую за ним, оглядываясь через плечо. Повезло: за нами никого нет.

— Отсюда недалеко, — говорит он, когда я нагоняю его.

— Куда мы идем?

— На выход тем же путем, которым я вошел. Через черный ход.

— А Сара?

— Она тоже туда придет. Может быть, даже раньше нас. Не волнуйся.

Раздается новая серия взрывов, и все вокруг ходит ходуном.

— Черт! Что это?

— Друзья, Адам. Друзья. Возможно, им удастся пробраться в нужное место и разрушить этот проклятый бункер. Но даже если это им не удастся, диверсия все равно получилась что надо.

— Не могу поверить, что ты пришел спасти меня. — Я поднимаю руку, и мы стукаемся костяшками пальцев.

— Это правда, Адам, — говорит он. — Я же говорил, ты нам нужен. Мы не могли допустить, чтобы ты исчез. Кстати, мы почти на месте.

Мы заворачиваем за угол и переходим в другой коридор.

Где-то в середине коридора я вижу трех человек: солдата, женщину и девочку. Они, должно быть, услышали нас. Поворачиваются к нам. Солдат снимает с ремня револьвер. Когда он поднимает руку, чтобы прицелиться, раздаются голоса:

— Адам!!!

— Па-а-а-па-а-а!!!

Адриан успокаивается и убирает оружие, а я подбегаю к Саре и Мии. Сара выглядит изможденной, под глазами ее залегли огромные круги, но цвет ее глаз все тот же, пронзительно-синий, и они вспыхивают при виде меня. Она обвивает руками мою шею и притягивает к себе для поцелуя.

Мия хватает меня за ноги, просясь на ручки.

Сара смотрит мимо меня:

— Дэниэл, это ты? Ты жив! Слава богу! Где Марти и Люк? Они в безопасности?

— Да, — отвечает он. — Вы скоро увидитесь. Но сначала нам надо пройти через эти пещеры. Местами путь трудный, но вы справитесь. Ищите белые знаки на стенах и следуйте туда, куда они указывают. Вот…

Он достает из кармана фонарик и протягивает его Саре.

— Теперь давайте выбираться отсюда. Ты с нами? — Адриану.

— Нет, Дэниэл, — говорит Адриан. — Я остаюсь. Что мне делать снаружи? Удачи вам. Увидимся через пару месяцев.

— К тому времени этого места может уже не быть.

Бункер сотрясает новый взрыв.

— Я по-прежнему буду здесь. Все-таки это самое безопасное место в Англии.

Мы прощаемся и идем дальше по коридору. В конце него дверь. Она открыта.

Дэниэл останавливается.

— Когда я пришел, тут было заперто, — говорит он. — У меня есть ключ. Я запер дверь. — Мы смотрим друг на друга. — Кто-то или был там, или вышел оттуда. Возможно, это пришло подкрепление, но это совсем не по плану.

Я ставлю Мию на пол, чтобы войти в ту дверь вместе с Дэниэлом и разобраться, в чем дело. Но он уже рванул назад и бежит к Адриану, который все еще стоит там, где мы оставили его, прислонясь к стене, подняв голову к потолку и закрыв глаза.

— Адриан, дверь открыта, — взбешенно говорит Дэниэл. — Это твоя работа?

— Нет, — говорит Адриан, поднимая обе руки. — Я ничего не делал.

— Подойди и взгляни.

— Мне нужно возвращаться, Дэниэл.

Даже с этого расстояния я вижу, что он покраснел.

— Дэниэл, — зову. — Оставь его. Пошли скорее.

Но он наводит пистолет на Адриана. Ничего не понимаю, я думал, они друзья. Как бы то ни было, но спорить с Дэниэлом в таком состоянии не стоит.

— Адриан пойдет первым! — рычит он. — Давай.

Он подводит его к нам. Когда они проходят мимо, я чувствую крепкий запах страха, исходящего от Адриана. Лицо его мокро от пота.

Открытая дверь неохраняемого выхода. Слишком просто, чтобы быть правдой.

Дэниэл отводит пистолет от шеи Адриана и дулом тыкает его в ребра, побуждая войти в комнату. Тот повинуется.

— Пусто, — кричит он. — Здесь никого нет.

Дэниэл идет за ним. Киваю Саре, и они с Мией тоже подходят к двери. Замыкаю цепочку. Я замираю. Все замирают.

Комната за дверью не пуста. Там стоит Савл с револьвером в руках, перед ним — Дэниэл и Адриан.

— Добро пожаловать, — говорит он. — Входите, пожалуйста. Входите и закройте дверь.

Сара

Я поворачиваюсь и хватаюсь за ручку двери. Огромная, массивная деревянная дверь, с заклепками и допотопными замками. Звуконепроницаемая. Когда я тяну ее на себя, Адам внезапно делает выпад в сторону Адриана, выкручивает ему левую руку и заламывает за спину, Адриан вскрикивает. Затем Адам лезет в карман, вынимает нож и приставляет его к шее Адриана.

— Адам, прекрати! Прекрати немедленно! — кричу я, но Адам крепко держит Адриана и не отпускает его.

Дэниэл стоит рядом с ними, пистолет по-прежнему у него в руке. Он целится в Савла.

— Сара, — говорит он сквозь зубы, чуть повернув голову в мою сторону, — беги отсюда. Мы догоним.

Адам заламывает руку Адриана выше.

— Ты все знал, — хрипит он. — Ты нас предал.

Я сжимаю руку Мии и начинаю двигаться к выходу, прячась позади Адама, Адриана и Дэниэла.

— П-п-простите, — только и может выдавить из себя Адриан. От страха его голос срывается. — У меня н-не было выбора…

Адам вдавливает кончик ножа в его кожу, но не протыкает ее. Пока нет.

Мы с Мией пробрались к двери и, прижимаясь спинами к стене, крадемся обратно в пещеру.

— Молчи лучше. Ты нас предал. Всех. Своего друга Дэниэла. Сару и меня. Даже Мию.

— Убери нож, Адам, — перебивает его Савл. — Сам знаешь, ты не причинишь ему вреда. Сара, не двигайся.

— Уходи, Сара, — говорит Адам. — Еще как причиню. Я убью его, если придется, и тебя я тоже убью.

Такого Адама я вижу впервые. Я видела, как он набрасывается на людей, когда выйдет из себя. Я видела, как он крушит все, что под руку попадется, но никогда не думала, что увижу, как он угрожает кому-то ножом. Глядя на него в этот миг и видя ненависть в его глазах, вздувшиеся вены на руке, пульсирующую на шее жилку, я уже ни в чем не уверена.

Вид его одновременно внушает мне страх и благоговение. Он защищает Мию и меня. Он будет бороться за нас до конца. Не знаю, что произойдет в следующую секунду, но я не хочу, чтобы Мия видела это хотя бы краем глаза. Не обращаю внимания на слова Савла и шагаю дальше. Вот мы уже отошли от них метра на три-четыре.

— Тогда давай, — говорит Савл. — Убей его.

— Что?

— Убей его.

Адриан ревет, как зверь, которого вот-вот настигнет голодный хищник.

— Ты хочешь, чтобы я убил его, — говорит Адам.

— Да не то чтобы. Мне без разницы. Просто хочу, чтобы это предисловие уже закончилось. Избавься от него. Избавься от хиппи с шестизарядником. И мы останемся вдвоем — ты и я.

Напряженная тишина. Ее нарушают только звуки наших с Мией шагов по неровному каменному полу и тяжелое дыхание Адриана.

Наконец Адам открывает рот.

— Не могу, — говорит он. — Ты прав, Савл, я не могу.

— Тогда отпусти его.

Адам отводит нож от горла Адриана. Тот, спотыкаясь и размахивая руками, делает шаг в сторону.

— Да, ты не можешь. Зато я могу, — говорит Савл. — Смотри, как это делается.

Не сводя револьвера с Дэниэла, он нажимает на курок.

Маленькое, едва заметное движение, но пещеру наполняет такой оглушительный грохот, отзывающийся эхом от стен, что если бы я не видела идущий из ствола дым, то не поняла бы, откуда раздался звук. Дэниэл выпускает пистолет. Он сгибается, хватая себя за запястье.

Я пускаюсь бежать, таща Мию за собой. Оглядываюсь.

Савл переводит револьвер на Адриана.

Один за другим раздаются два выстрела.

Тело Адриана дергается, он падает ничком.

Я мчусь глубже в пещеру. Я больше не оглядываюсь назад. Не могу.

Двигаюсь вдоль скалистой стены, пролетаю мимо первого белого знака. Только вперед.

Адам

Адриан и Дэниэл упали на пол. Адриан рухнул лицом в грязь и замер. Дэниэл скорчился, поджав колени, и сжимает запястье, пытаясь остановить кровотечение.

— Револьвер круче ножа, — ледяным голосом произносит Савл. — Брось его, Адам, а не то еще поранишься.

Бросаю нож на пол.

— Теперь возьми ремень этого хиппи.

— Что?

— Делай, что говорят.

Быстро сажусь на корточки рядом с Дэниэлом, расстегиваю пряжку на его ремне и протаскиваю ремень через петли.

— Сядь к нему спиной, — приказывает Савл.

Я повинуюсь. Савл становится на колени рядом с нами и ремнем привязывает мои руки к рукам Дэниэла. Дэниэл вскрикивает, когда Савл касается его запястья.

— Савл, пожалуйста, нет. Мне нужна свободная рука, чтобы сжимать запястье. Иначе я истеку кровью.

— Это да, — говорит Савл, продолжая свою работу.

Он совсем рядом со мной. Я вижу, как пульсирует жилка на его шее. Как только он закончит с нами, он отправится догонять Сару. Я не смог остановить его. Я даже не выиграл для нее хоть немного времени.

Тем не менее способ спасти ее существует.

Я могу дать Савлу то, чего он хочет.

— Савл, — говорю, — тебе незачем гнаться за Сарой. Тебе незачем убивать моего ребенка.

Он затягивает пояс, пока тот не впивается мне в кожу.

— Почему это незачем? Очень даже есть зачем, — говорит он.

— Тебе нужно время, — говорю. — Ты хочешь видеть числа. Ты можешь видеть их моими глазами. Возьми мою жизнь, мой дар. Они — твои, если пообещаешь оставить мою семью в покое. Я отдам их тебе.

Он изучает мое лицо, как будто видит его впервые.

— Я думал, мы с тобой похожи, Адам, но оказался неправ, — говорит он. — Мы разные. Ты готов отдать мне свое число?

Это последнее, что у меня осталось. Мне не хватило духу убить его, когда была такая возможность. Я подвел своих девочек, как не раз подводил их прежде. Но я могу сделать это ради них — и сделаю.

— Да. По крайней мере не буду мешать тебе взять его, как бы ты это ни делал.

— Мне нужно просто дотронуться до человека, вот так, — он наклоняется вперед и хватает меня за плечо, — заглянуть ему в глаза и проникнуть внутрь.

Ничего не могу с собой поделать. Инстинктивно пытаюсь отвести взгляд, но его рука разжимает хватку на моем плече и сжимает мне подбородок. Он заставляет меня посмотреть на него. Я закатываю глаза, не пуская его в свое пространство. Он смеется и отпускает меня, отталкивая мою голову.

— Ты правда не понимаешь? Твой ребенок — это все, о чем я мог мечтать, Адам. Чьи способности у него будут? Твои, Сарины, Миины и Вэл. Это будет потомок нескольких поколений одаренных людей. Почему ты думаешь, что меня устроит твое число, если я могу заполучить число твоего ребенка? Впрочем, тебя я все равно не убью. От тебя еще будет толк. Только подумай, сколько всего мы могли бы сделать вместе. Пока у тебя кишка тонка, но какие твои годы. Еще научишься. Мы станем братьями по крови — братьями по числам.

— Пожалуйста, Савл. Оставь в покое Сару и ребенка. Я прошу тебя. Прошу.

— Как я уже говорил, ты молод. У тебя впереди целая жизнь, настрогаешь еще. Столько, сколько захочешь.

У меня по загривку побежали мурашки.

— Прекрати. Не говори так.

— Как «так»? Как человек, проживший целых двести пятьдесят лет? Как человек, который знает, что к чему?

— Нет. Как человек, который забыл, что такое быть человечным.

— Что такое быть человечным, Адам? — говорит он. — Это значит иметь разум. Это значит быть лучше животных. Это значит уметь обманывать природу, побеждать, оставаться в живых.

Возможно, по-своему он прав. Но он кое-что упускает. Кое-что крайне важное.

— А как же любовь, Савл? Забота о близких, совместная работа, совместная жизнь? Семья, родные, друзья?

— Бред, — усмехается он. — Люди приходят и уходят. Ты сам в этом убедишься, когда пойдешь по пути, который я уже выбрал для себя. Зачем привязываться к людям, если они проживут лет семьдесят и умрут. Три раза по двадцать и еще десять лет — это и не жизнь, а так, насмешка.

— Но именно в этом и есть смысл жизни. Человеку дается только один шанс прожить ее правильно. Один шанс, одна жизнь.

— Эта точка зрения устарела. Я могу прожить столько жизней, сколько мне вздумается. Могу жить вечно.

— Но каждый раз, когда ты продлеваешь жизнь, кто-то другой умирает.

— Да, такова цена.

Я знал это с самого начала. Он безумно опасный человек.

Но по своим извращенным соображениям он хочет оставить меня в живых. И если я останусь жить, то умрет мой ребенок. Я не могу позволить этого. Не могу.

Придется заставить его убить меня.

— Ты и вправду дурак, Савл, — говорю.

Он отскакивает от меня, будто я ударил его.

— Ты дурак, если считаешь, что я стану тебе помогать. Я не опущусь до такой низости. Никогда. Ни за что. И если ты оставишь меня здесь, то я убегу и сделаю все, что смогу, чтобы остановить тебя. Расскажу всем, кто ты такой и что ты сделал.

За моей спиной Дэниэл тянет мои руки на себя, пытаясь знаками заставить меня замолчать.

Он не знает, что стоит на кону. Он не знает, что я должен сделать это, должен пойти дальше, должен взвинтить Савла так, чтобы он начал лопаться от гнева.

— Ты самый слабый, самый глупый человек, которого я встречал. Ты недостоин даже презрения. Ты…

Он поднимает свой пистолет и, держа его за ствол, с силой ударяет рукоятью меня по голове. Я едва успеваю зажмуриться. Затем я падаю, увлекая за собой Дэниэла. Вырубаюсь прежде, чем мы ударяемся о каменный пол.

Сара

Двигаемся дальше. Кое-где горят лампы, но проку от них мало — каменный пол под ногами скользкий, местами очень неровный. Мы, конечно, не бежим, но хотя бы пытаемся двигаться медленной трусцой. Мия пыхтит и старается изо всех сил. Впрочем, ей не остается ничего другого, ведь я железной хваткой держу ее за руку и тяну вперед.

Вдоль одной стены стоят груды коробок и ящиков, другая стена — сплошной скалистый массив. Потолок здесь очень высокий. В тот момент, когда я начинаю задаваться вопросом, не сбились ли мы с пути, я вижу на стене еще один знак. Они не очень-то бросаются в глаза — если не вглядываться, то и не увидишь. Каждый из них — как настоящий подарок.

Вскоре я чувствую, что стены постепенно сужаются. Коробки и ящики теперь стоят в один ряд и не закрывают каменную стену. Потолок тоже опускается.

И вдруг свет гаснет. Такое ощущение, что мы направляемся к глухой стене.

— Ладно, Мия, давай на минутку остановимся.

Я включаю фонарик и вожу им перед собой.

Склад закончился, но это еще не конец пути.

Он продолжается по скалистому туннелю где-то метр шириной и высотой чуть больше моего роста. Сзади доносится эхо голосов. Впереди — только непроглядный и молчаливый мрак.

— Ну что ж, — говорю я деланно-бодрым голосом. — Держи меня за руку, Мия. Сейчас мы пройдем маленький кусочек пути, на котором будет немножко темновато. Но потом все будет хорошо.

— Где папа?

— Он нас догонит. Пойдем.

Потолок опускается все ниже и ниже. Еще недавно это не напрягало меня, потому что я могла идти прямо, но теперь приходится нагибаться и идти на полусогнутых. Сверху капает вода. На полу лужи. Вскоре они сливаются воедино, и вот уже ноги погрузились в воду на один сантиметр, потом на два, на три…

Лучше мне не заморачиваться на эту тему, а не то я окончательно запаникую. Со всех сторон нас обступает темнота, над головами — многотонная толща земли и камня. Что говорил Адриан о длине туннеля? Он вообще что-нибудь об этом говорил?

Пространство продолжает сужаться. Я иду впереди Мии, изворачиваясь так, чтобы не отпускать ее руку. Тихо, как мышка, она шагает следом за мной, изо всех сил стараясь не отставать.

Я поднимаю фонарик и вижу, что в паре метров от нас — каменная стена. Это тупик. Что, черт возьми…

Просто прекрасно. Мы попались, как крысы в капкан.

— Погоди минуту, Мия, — говорю я чужим голосом.

Я вожу фонариком вверх и вниз, налево и направо. Слева в скале виднеется отверстие приблизительно метр высотой. Над ним — белый знак.

— Мия, нам, кажется, сюда. Надо лезть.

— Темно, мама, — говорит она.

Я разворачиваюсь и крепко обнимаю ее.

— Мы почти пришли, — говорю, хотя сама даже отдаленно не представляю, где мы на самом деле. — Ты у меня молодчина. Одеяльце все еще при тебе?

— А-га…

— Вот и замечательно. Постарайся не намочить его.

В тишине звучат только наши голоса да стук капель воды, просачивающихся сквозь потолок и падающих на пол. Ни Адама, ни Савла больше не слыхать. Кажется, что мы — единственные люди, оставшиеся в живых, на целом свете. Может быть, стоит вернуться? Но там остались Савл с пистолетом и Адам с ножом. Одному Богу ведомо, что сейчас происходит в той комнате. «Не думай об этом. Продолжай идти».

— Пригнись, Мия. Мне придется ползти на четвереньках. Я буду впереди, хорошо? А ты иди за мной. Не отставай, моя хорошая.

Зажимаю фонарик в зубах и опускаюсь на четвереньки.

Вода ледяная. Она доходит мне до запястий, мочит колени, голени, бедра. Я проползаю вперед метр-другой, затем замираю. А если вода будет подниматься? А если туннель будет и дальше сужаться?

Сердце стучит быстро-быстро, пульс глухо отдается в горле и ушах. Не могу больше двигаться. Я парализована. Я не трогаю скалистую породу над собой, но по-прежнему чувствую ее колоссальный вес, давящий на узкий туннель.

Тычок в спину.

— Ми не нравится.

Мия. Она выдергивает меня из тревожных мыслей, и я снова прибавляю скорость. Кажется, что в этом месте времени не существует. Попробую считать про себя. Хотя бы одну минуту. Один, два, три…

На счете шестьдесят говорю себе, что продержусь еще минуту.

И мы движемся вперед. Мия сразу за мной, натыкаясь на меня то головой, то рукой. В любом другом случае это раздражало бы меня, но сейчас каждый энергичный толчок локотком напоминает мне, почему я здесь, и придает мне сил. Я делаю это, чтобы спасти свою дочь.

На счете двести семьдесят потолок поднимается. Вынимаю фонарик изо рта и привстаю, держась за стену. Колени саднит, руки и ноги оцепенели от холода. Мия обнимает мои ноги и прижимается головой к коленям.

На вдохе наполняю легкие липким воздухом. Такое чувство, будто я не дышала уже много часов. Прислоняюсь к стене и пытаюсь успокоиться.

Вожу фонариком вокруг себя и не верю своим глазам. Мы в огромной пещере, совершенно пустой, если не считать десятков сталактитов, цепляющихся за потолок, и их близнецов, поднимающихся с пола. После заточения в камере, после жуткого туннеля от такого пространства просто крышу сносит. Огромная подземная пещера — никогда в жизни не видела ничего подобного.

— Вот это да. Мия, посмотри.

Несколько секунд мы только и можем, что смотреть по сторонам, разинув рот. Затем я провожу лучом фонарика вдоль стены, выискивая белые метки. Есть! Буквально метрах в пяти.

— Пойдем, — говорю. — Теперь можно держаться за руки.

А вот и первый признак того, что выход близко, — пол под ногами изменился. Воды нет, только сухая порода. Да и мрак вокруг нас, кажется, понемногу начал расступаться. Воздух тоже изменился. Откуда-то доносится запах дыма.

— Мия, по-моему, мы почти пришли.

— Почти пришли, — повторяет она, как попугайчик.

Пол резко поднимается в гору. Мы заворачиваем за угол, и вот оно — впереди сероватый ромб света.

— Мы пришли. Господи, спасибо.

Ноги дрожат. Нет, расслабляться еще рано. Надо найти место, где мы сможем укрыться и отдохнуть.

Выход перегораживают ржавые железные ворота. Но они просто приставлены, и все. Висячий замок открыт и бесполезно покачивается на перекладине.

Адриан сказал, что здесь нас встретят, но он, наверно, лгал. Он сказал то, что должен был сказать, чтобы заманить нас на склад. От одной мысли о его предательстве в горле появляется холодный твердый комок. Вспоминаю, как он гладил Мию по щеке. Я-то думала, он на нашей стороне. Но он затащил нас в пещеру, где сидел Савл. Как он мог? Не понимаю. И никогда не пойму. Кричу:

— Есть здесь кто-нибудь?

Нет ответа. Выглядываю через незапертые ворота, но снаружи вроде бы никого нет. Хватаюсь за прутья и отодвигаю ворота вбок.

— Пошли, Мия.

Я пробираюсь сквозь образовавшуюся щель, Мия следует за мной. Я возвращаю ворота на место. С этой стороны все заросло ежевикой. Замечаю, что ветки у входа сломаны, а земля утоптана. Здесь были люди, причем недавно.

Пробую еще раз:

— Есть здесь кто-нибудь?

Снаружи достаточно темно. Все вокруг покрыто серой дымкой, туман перемешался с дымом костров.

Неба пока не видно, но я знаю, что оно снова над нашими головами. Мне так хорошо, будто гора с плеч свалилась. Я снова могу дышать, по-настоящему дышать. На склоне холма раскинулись заросли ежевики, внизу, кажется, какие-то постройки. Людей не видно. На открытом пространстве не спрячешься, значит, придется добраться до этих построек и укрыться там.

— Пойдем, солнышко, мы с тобой молодцы, — говорю я, но Мия уже выбегает вперед. Она тоже радуется тому, что мы выбрались из тюрьмы. Она оторвалась от меня и несется по полю, перепрыгивая через кротовые норы, смеясь на бегу. — Подожди. Подожди меня!

Мне ее не поймать, но волноваться не о чем. Она бегает кругами и периодически пролетает мимо меня. У нее вид, точно у жизнерадостного щенка, а в глазах искрится счастье, которого там не было уже несколько дней.

Мои ноги устали и подкашиваются, но свежий воздух бодрит и придает сил. Беру Мию за руку, и мы идем к краю поля, а затем выходим на мощеную дорогу.

Дорога выводит нас в центр города. Мы пробираемся между обломками булыжников, затем движемся по тропке вдоль домов. Я замечаю пустой бетонный канал, три-четыре метра глубиной и три метра шириной, на дне его лежит искореженная железная конструкция, которая раньше служила мостиком.

Мы останавливаемся у края и смотрим вниз. Вокруг так тихо, что мне удается расслышать гул беспилотника, хотя тот еще очень далеко.

Миин чип. Боже мой.

Стоит ли бежать? Как укрыться от небесного шпиона?

Друзья Дэниэла из леса правы: надо подбить эти чертовы трещалки, и дело с концом.

Сдаваться нельзя. Я не могу просто сидеть и ждать, когда нас схватят.

— Нам придется вернуться, — говорю. — Мы тут не перейдем.

Мне тревожно от мысли, что придется тащиться обратно. Так много времени потрачено зря. Но у нас нет выбора. Разворачиваемся и снова идем по мощеной улице. Я не могу не оглядываться на поле, с которого мы пришли, на влажные отпечатки следов, которые мы оставили, убегая от входа в туннель. Взглянув на холм, я вижу, как из тумана появляется чья-то фигура. Слишком крупная для Адама. Кто-то еще выбрался вслед за нами.

Хватаю Мию за руку:

— Бежим, Мия. Бежим, бежим, бежим!

Адам

Пол под ногами твердый. Чувствуя под собой куски скальной породы, я немного расслабляюсь. Это уже не ровный бетон. Мы выбрались. Мы выбрались из этой тюрьмы и снова оказались под звездами. Я протягиваю руку к Саре и нахожу ее. Открываю глаза. Так, по крайней мере, мне кажется. Я поднимаю веки, но ничего не меняется. Вокруг кромешный мрак, или я ослеп. Где мы? На утесах? В пещере?

— Сара?

Мой голос эхом возвращается ко мне вместе с чьим-то еще.

— Не Сара. Дэниэл.

Где я, черт побери?

— Дэниэл?

— Мы в бункере, Адам. Ты вырубился. Савл ушел.

И тут я вспоминаю все. Савл и пистолет. Я и нож. И как я все испортил.

— Как давно он ушел?

— Минут пять назад.

— Блин!

— Я почти развязал этот ремень. Сейчас, сейчас.

Руки у меня занемели, но внезапно я чувствую натяжение, и вместе с ним к ладоням приливает кровь. Еще мгновение — и Дэниэл освободился. Он садится и достает из моего кармана фонарик. Рука у него — сплошное кровавое месиво.

— А я уж подумал, он тебя убил.

— И я подумал. Этот ублюдок уже дважды стрелял в меня. — Он смеется слабым голосом. — Надо остановить кровотечение. Это может занять некоторое время.

— Мне нужно идти. Дэниэл.

С трудом сажусь.

— Да, я знаю. Я пойду следом. Сейчас только разберусь вот с этим.

— Ты точно справишься?

— Да, да. Беги уже. Он ушел всего пять минут назад. Ты догонишь его.

Раздается очередной взрыв, от которого у меня аж звенит в спине. Куча камешков и пыли обваливается с потолка буквально в метре от нас.

— Дэниэл, если они тут все взрывают, лучше убираться отсюда, пока не поздно.

— Нет, — говорит он. — Думаю, бомб больше не будет. Это или очень хорошая новость, или очень плохая. Может быть, я схожу назад и посмотрю.

— Лучше выбирайся отсюда, братан.

— Другим тоже может понадобиться помощь. Но тебе надо идти за Сарой. Давай, Адам. Иди. Ориентируйся на белые знаки. На одном отрезке пути тебе придется пробираться ползком, но ты не бойся. Не сворачивай. Я скоро тоже пойду.

— Хорошо, — говорю, — тогда я пошел. Спасибо, Дэниэл. Увидимся позже.

Дэниэл напоминает:

— Ты забрал свой нож? Проверь карманы Адриана, Адам.

Я разворачиваюсь и обыскиваю Адриана. Он без сознания, но все еще дышит. Я помню его число — он будет жить. Хотя и не заслуживает. В карманах его куртки я нахожу телефон, еще один фонарик и ключи. Забираю фонарик и бросаю ключи Дэну.

— Держи, может, пригодятся.

Наконец отправляюсь в путь. Быстро иду мимо коробок и ящиков, бутылок и ведер. Сколько всего — еды, лекарств, одежды. Это богатство пролежало тут целых два года, пока снаружи люди голодали, мучились и замерзали.

Не буду думать об этом сейчас. В голове сидит одна мысль — Сара и Мия шли здесь, видели это, были здесь несколько минут назад. Я должен добраться до них, догнать, но прежде нужно разобраться еще кое с кем. С Савлом.

Сара

Я хочу, чтобы она воспринимала это как игру, но у меня ничего не получается. Я сама боюсь. Она кивает и хмурит бровки. Так и есть — дочь уловила мое беспокойство. Она чувствует мой испуг, он переливается из моей потной ладони в ее. Я крепче сжимаю ее ручку.

— Бегом, бегом! — говорю, и мы несемся со всех ног, вниз по большой широкой дороге и дальше в город.

Тут и там валяются груды щебня, сломанные уличные фонари, похожие на поваленные металлические стволы деревьев. Но даже сейчас видно, что раньше здесь было красиво. Отчасти это место еще не утратило своего прежнего облика. По пути нам встречаются уцелевшие здания, напоминающие здоровые зубы во рту, где остальные зубы сгнили и раскрошились. Все еще держась за руки, мы бежим мимо большой церкви с высоким сводчатым входом. Площадь перед нею заставлена палатками и лачугами. Обычный лагерь беженцев, какие во множестве возникли в каждом городе после Хаоса. Сначала все думали, что это ненадолго, что все вот-вот образуется и жизнь понемногу вернется в прежнее русло. Прошло два года, но большинство людей по-прежнему живут в палатках.

Может быть, нам стоит остановиться? Спрячемся здесь, затеряемся в толпе. Но когда мы пробираемся через лагерь, зловоние убеждает меня, что лучше здесь не задерживаться. Пахнет, как на скотном дворе. Смотрю вниз — куча картонных коробок, пленка, скомканные обрывки газет. Размокшее месиво бытовых отходов. Мы шагаем по нему. Ошметки прилипают к подошвам. Прикрываю нос и рот воротником пальто.

— Мия, — кричу, — закрой лицо краем одеяла! Быстро!

Она не возражает. Ей тоже противна эта вонь. Глазки ее покраснели и слезятся.

Мы почти минуем лагерь, когда я вдруг чувствую колющую боль. Останавливаюсь, жадно хватаю ртом воздух, а боль все нарастает. Стою и пытаюсь наклониться вперед, но Мия тянет меня за руку.

— Мама, бегом, — говорит она.

— Да, минутку, — шепчу я, не в силах даже нормально говорить.

Боль такая, что я почти не могу дышать.

— Ма-а-ма, — хнычет Мия.

Она переступает с ноги на ногу. Я знаю, что ей здесь не нравится — как и мне, — но прямо сейчас я не могу двинуться с места.

— Да, сейчас, радость моя. Просто подожди капельку, ладно?

Пробую дышать медленно и ровно. Боль слабеет, мышцы живота расслабляются. Плетусь вслед за Мией мимо последних лачуг, мимо церкви и по улицам. Ее нога запутывается в крае одеяла.

Она спотыкается, и одеяло выпадает из ее руки на каменные плиты.

— Мама! — вопит она.

Ее драгоценное одеяло лежит в луже и намокает. Синие полоски темнеют на глазах.

— О, Мия, ради всего святого!

Она смотрит на одеяло, снова переминаясь с ноги на ногу.

— Что теперь плакать. Придется оставить его здесь.

— Нет, мама. Нет, нет! — Мия гневно топает ножкой.

— Мия, пошли. У нас нет времени…

Я пытаюсь оттащить ее в сторону, но она уперлась пятками, так что я буквально волоку ее по земле.

— Мия! А ну прекрати!

— Мама! Не надо!

Она высвобождает руку и отбегает от меня.

— Мия, стой!

Она не оборачивается. Несется во весь опор прочь от церкви, прочь от меня. Я тоже пытаюсь бежать, но меня хватает только на несколько шагов, а затем я чувствую новый приступ боли.

— Мия!

Даже ее спина, кажется, кричит мне о своем непослушании. Она убегает еще дальше. Под ногами скользкий булыжный тротуар. Туман приглушает топот наших ног. Вслушавшись, я вдруг понимаю, что вокруг практически ничего не слышно. Этот город похож на призрак. Кажется, из него высосали всю жизнь. Внезапно я ощущаю покалывание в затылке. Похоже, меня преследуют. Оборачиваюсь на ходу. Никого и ничего, лишь несколько сотен метров пустынной улицы. Затем и они растворяются в тумане.

Снова смотрю вперед.

Дорога пуста.

Где Мия? Куда она запропастилась?

Прибавляю шаг, поддерживая живот руками. По правой стороне дороги высится стена, через которую деревья перебросили свои ветки. Возможно, это был чей-то сад или двор. Где-то в середине стены я вижу железные ворота. Они открыты.

Подхожу и кладу руку на железный замок. Он холодный и влажный. Все вокруг влажное от тумана. За воротами видны кусты и деревья. Внезапно меня окатывает волна ужаса.

— Нет, только не здесь, — бормочу.

Но она, должно быть, вошла сюда. Это единственное место на улице, куда она могла пойти.

— Мия! — кричу. — Иди ко мне.

Я не вижу ее. За воротами тропинка, с обеих сторон усаженная деревьями.

Я уже видела это. Была здесь. Знаю это место.

— Мия! Вернись!

Совсем отчаиваюсь, поняв, что происходит. Сон становится явью, как уже было прежде. Как тогда, когда начался Хаос.

Я распахиваю ворота, чтобы войти внутрь и отправиться на поиски дочки, но опять чувствую резкую боль. Только на этот раз она не точечная. Она охватывает весь живот, все тело, парализует меня. Это не просто боль, а схватка. Я рожаю. Почему именно сейчас? Почему?

Хватаюсь за створку ворот обеими руками и опираюсь на нее, пытаясь восстановить дыхание. На несколько секунд закрываю глаза.

«Дыши. Дыши. Ты сможешь».

Мои глаза закрыты, но мысленным взором я по-прежнему вижу деревья, ряды темных стволов и камней. Чувствую гравий под ногами.

Его лицо совсем рядом.

В руке зажат нож.

Мой страшный сон сбывается.

Я не могу войти туда. Это адское место.

Боль чуть утихает, я открываю глаза и смотрю сквозь ворота.

Никого.

Мия пошла туда, и мне придется отправиться за ней.

Адам

«Дыши, дыши, дыши».

Только что отзвучал еще один камнепад, намного сильнее первого.

Ползу на четвереньках, держа фонарик во рту. Чувствую вибрацию, секунду спустя слышу шум. Гром взрыва смешивается с грохотом камней, падающих в воду и на меня.

Если вся эта толща породы обрушится, здесь я и погибну. Такое ощущение, что я уже похоронен, — в воздухе стоит густая пыль, нечем дышать. Грудь тяжело вздымается, я задыхаюсь.

«Делай вдох через нос, выдох через рот».

Так говорила мне мама, когда видела, что мне тяжело от мельтешащих чисел, от этой непосильной ноши. Вынимаю фонарик изо рта и прикрываю низ лица рукой, пытаясь дышать чуть более чистым воздухом.

«Вдох через нос, выдох через рот».

Шум стихает. Слышно только мое учащенное дыхание, вдох-выдох, вдох-выдох, и глухой стук пульса в ушах.

Если Сара и Мия сумели пройти, то и я смогу.

Снова беру фонарик в рот и прибавляю скорости, поднимая ладони и колени над ледяной водой. Луч фонарика мечется по стенам в такт моим движениям, будто бешеная светомузыка. От этого пространство вокруг кажется еще меньше. Все, на что хватает подсветки, — круг породы метровой ширины да тусклая кайма по его краям. Остальной массив выглядит нереально черным. Еще пара минут, и яркий круг света уже не возле моего уха, он перемещается вправо, и я вижу странные штуковины, похожие на зубы, растущие из пола. По-прежнему стоя на четвереньках, я хватаю фонарик и свечу им по сторонам. Потолок здесь метров пять-шесть высотой, и сверху тоже растут зубы, тянущиеся вниз, к своим собратьям.

— Обалдеть!

На мгновение мне кажется, что крыша съехала окончательно. Я в гигантской пасти, и челюсти вот-вот сомкнутся. Пытаюсь держать фонарик ровно, сосредоточить свет на одной из этих странных штук. Она не движется. Это пещера, не пасть, и мне нужно выбираться отсюда.

Поднимаюсь на ноги, радуясь, что больше не нужно тащиться по воде. Тут хотя бы можно нормально дышать. Жадно втягиваю воздух. Но что-то здесь не так. Я чувствую запах дыма.

Теперь я могу выпрямиться, так что можно прибавить шагу. Куда дальше? На стене белый знак. Тороплюсь изо всех сил, хотя ноги после всего этого ползания не хотят двигаться. Правильно ли я иду? По идее выход должен быть совсем рядом.

Так и есть. Свет просачивается внутрь через большое отверстие. Не выпуская его из виду, я устремляюсь вперед и лечу навстречу реальному миру.

На земле валяется железная решетка ворот. Похоже, кто-то пнул ее, выходя изнутри, и отпихнул в сторону.

Где я, пока не ясно. Стоит туман — холодный, липкий туман. Вокруг выхода из туннеля растет ежевика, дальше поле, склон. Вдали видны какие-то постройки. Там город. Смотрю по сторонам и на влажной от измороси земле вижу три пары следов: вот совсем маленькие, а вот взрослые. Сара и Мия выбрались отсюда. Но у них на хвосте Савл. Третья пара следов точно его.

Я пулей сбегаю с холма.

Сара

— Мия! Мия!

Мой голос разливается в тумане, который сглаживает его, заглушает его, убивает его.

Нет ответа. Неужели она не слышала? Или просто заигралась и увлеклась?

Толкаю ворота, спотыкаясь, захожу и ступаю на тропинку, по которой должна была идти Мия. Сначала все вполне мирно — гравий, деревья да трава.

Но затем сквозь деревья проступают другие формы: серо-черные и вытянутые. Надгробия. Из тумана выступает фигура, похожая на огромную птицу. Подойдя ближе, я понимаю, что это не живое существо, а крылатая скульптура, ангел на постаменте.

Я должна найти Мию и увести ее отсюда.

Гравий хрустит под ногами, я схожу с тропинки, ношусь туда-сюда между могилами.

Вспоминаю лагерь, через который мы только что шли, его грязь и вонь. Большинство тех людей закончат свой жизненный путь вот тут. Сколько уже похоронено здесь? Может быть, этот торф насквозь пропитался испарениями их измученных голодом и болезнями тел? Может быть, отчаяние их последних минут стало частью тумана, которым я сейчас дышу?

— Мия!

Верчу головой по сторонам. Повсюду одно и то же. Серый цвет, черный цвет. Деревья и камни.

Тропа поднимается в гору. Мне тяжело дышать. Туман прилипает к стенкам горла, выстилает легкие. Кажется, в воздухе совсем не осталось кислорода. Бог мой, где Мия? Я больше не могу. Я слишком тяжела, слишком медлительна, слишком устала.

Замечаю какое-то движение впереди. Как будто кто-то бросился за надгробие.

— Мия, я тебя вижу. Оставайся на месте. Я иду.

Вползаю на холм, но ее там нет. Что-то маленькое и темное бросается прочь от меня, то и дело мелькая между могилами. Быстрое и бесшумное. Крыса.

— Мия! Мия, пожалуйста, я боюсь. Где ты?

Внизу холма, откуда я пришла, что-то движется в тумане. Неужели она была там все это время? Неужели я могла не заметить свою девочку?

— Мия?

Фигура снова исчезает, низко приседая и ныряя за дерево. И тут я слышу голосок:

— Я здесь, мама.

Тонкий и детский.

Мия?

Мой одурманенный гормонами мозг получает сигнал: там ребенок, ему нужна мать. Возможно, это Мия. Как я хочу, чтобы это была Мия.

— Мия?

— Мам-ма… — на одной ноте.

Ребенок зовет мать.

— Я здесь. Я иду.

Приближаюсь к месту, где видела движение. Для крысы фигура была слишком большой. Смотрю вправо и влево. С веток над головой капает вода. Капля плюхается мне на шею, и я вздрагиваю. Зову:

— Где ты?

Ответа нет, но за камнем впереди слева кто-то копошится. Медленно шагаю в ту сторону, мягко ставя ноги на землю и стараясь не шуметь. Подхожу к камню. Там кто-то есть, из-за камня торчат ноги в тяжелых кожаных башмаках.

Еще шаг — и я все вижу. Опираясь на камень и подтянув колени к груди, на земле кто-то сидит.

Не ребенок.

Мужчина.

Он поворачивает голову и смотрит на меня. Его глаза кажутся более яркими, более пронзительными, чем когда-либо. Он шевелит губами:

— Мама!

От этого голоса кровь стынет в жилах. Он улыбается, дразня меня, а я пораженно смотрю на него и внезапно понимаю, что плещется в его глазах. В них есть власть, в них есть тайна, но есть в них и кое-что еще. Безумие.

— Савл.

Он садится прямее и вытягивает ноги.

— Сара, — говорит он. — Ты одна?

Если ему нужна Мия, я не позволю ему добраться до нее.

— Да, — говорю. — Я одна.

— А где твоя прелестная дочурка?

«Где она? Не вылезай, Мия. Спрячься и сиди тихо, где бы ты ни была».

— Она в безопасном месте.

Он опять улыбается:

— Там, где я не смогу ее найти?

— Именно.

Он качает головой:

— Ты забыла?

— Забыла что?

— Она чипирована, Сара. — Шевельнув рукой, он берет фонарик и со смехом светит мне прямо в глаза. — Я могу выслать на ее поиск пару самолетов. Могу сам заняться ее поисками. Если захочу.

— Я не чипирована. Как вы узнали, что я здесь?

— Вас было нетрудно догнать, Сара, к тому же у меня был твой замечательный рисунок. Он мне очень помог. — Достает из кармана листок бумаги и машет им. — Было очень любезно с твоей стороны дать мне такую мощную подсказку. — Он разворачивает листок. Мое письмо к Адаму.

Мысленно кляну последними словами Адриана и себя. Никому нельзя было доверять.

— Что вам от меня надо, Савл?

— У нас с тобой есть дело.

Он поигрывает фонариком, выхватывая лучом слова, высеченные на соседних надгробиях.

Элиза Сэнсом, 1893–1911. Ее душу забрали ангелы.

Бернард Макаллистер, покинул этот мир 19 февраля 1932 г. Покойся с миром.

Эмили Баркер, 1854–1943. Нежно любимая жена Руперта, мать Вайолет и Изабель.

— Нет у меня с вами никаких дел, Савл. — Боль растекается от спины к животу. Сейчас начнется новая схватка. Не хочу, чтобы он видел меня такой — пронизанной болью и уязвимой.

— Я ухожу, — говорю. — Не ходите за мной.

Но мне удается сделать лишь несколько шагов, прежде чем меня захлестывает новая боль.

Савл вскакивает. Через секунду он стоит рядом со мной, поддерживая меня за плечо. По коже бегут мурашки.

— Началось, да? — шепчет он.

«Дыши. Дыши. Продолжай дышать».

Он хватает меня за руки сквозь пальто и придавливает их к бокам.

Я не могу ни говорить, ни двигаться.

Боль отступает.

Его лицо совсем близко. Я чувствую кислый запах из его рта, вижу щетину на подбородке. Он облизывает губы, но пузырек слюны по-прежнему остается в уголке рта.

Я уже видела все это во сне. Это был Савл. Конечно, это был Савл. Он дышит почти так же часто, как и я.

— Оставьте меня в покое, — говорю. — Я сама все сделаю.

— Сколько времени? — говорит он. — Сколько времени это займет?

Мне удалось немного успокоить дыхание, но он дышит все так же учащенно. Пыхтит, как будто долго-долго бежал. Пузырек слюны лопается и стекает вниз по подбородку. Он не вытирает ее.

— Пять минут? Десять?

— Не знаю. Не знаю. Может быть, час.

— Час. Час. — Его глаза бегают. — Не знаю, смогу ли я ждать так долго.

Мышцы лица ходят ходуном под кожей, все лицо дергается. Кажется, внутри него пружина, которая вот-вот лопнет.

Что он имеет в виду?

— Сара, — говорит он, — час — это долго. Но тебе повезло — я рядом. Я тебе помогу.

Я в западне. У меня роды, я не смогу убежать, не смогу драться с ним. Я не хочу, чтобы он был рядом, но ничего не могу с этим поделать. Именно так я чувствовала себя дома на протяжении многих лет. Бессильной. В полной власти мужчины. На меня накатывает гнев. Я хотела, чтобы это унижение больше никогда не повторилось, и сбежала из дома. Я оставила все: дом, школу, братьев. Но похоже, на этот раз сбежать не удастся.

— Не нужна мне ваша гребаная помощь, Савл. Мне от вас ничего не нужно, уходите. Я хочу, чтобы вы ушли. Сейчас же.

Улыбка на его лице просто невыносима.

— Никуда я не уйду, Сара. И если через час ребенок не появится на свет, я сам вырежу его.

— Что?

Он снимает с пояса нож. Ручка, кажется, то ли костяная, то ли роговая. Лезвие длинное, сантиметров двадцать, и слегка изогнутое. Это охотничий нож.

«Пожалуйста, пожалуйста, нет…»

Я делал это раньше.

— Я делал это раньше, — говорит он, проводя указательным пальцем по лезвию. — Но ты мне нравишься, Сара. Я не хочу причинять тебе боль. Веришь мне?

Я не знаю, что сказать. Его лицо светится безумным блеском. Я-то думала, что ему была нужна Мия, а оказалось, что ему нужна была я, или, точнее, мой ребенок. Адам знал. Именно поэтому он налетел на Савла, когда тот коснулся моего живота. Боже мой, Адам, где ты?

Земля уходит из-под ног. Безнадежность и отчаяние.

Новая схватка. Я тяжело дышу, Савл убирает нож и снова хватает меня.

— Отвалите от меня! Отвяжитесь!

Он отступает:

— Это оно? Ты рожаешь?

Я не могу ответить ему. Меня снова поглотила боль. Цепляюсь за ближайшее надгробие и сосредоточиваюсь на дыхании.

Савл шагает туда-сюда, словно тигр по клетке. Эх, если бы он и в самом деле находился в клетке. Я боюсь его. Жутко боюсь.

— Новая жизнь, Сара. Новая жизнь.

Он повторяет эти слова раз за разом.

«Новая жизнь. Новая жизнь. Ему-то какой от этого прок?»

Он продолжает шагать.

Затем останавливается и смотрит мне в глаза.

— У меня нет времени.

Подносит руку к шее и снимает с себя шарф.

— Савл?..

Подлетает ко мне и начинает заматывать мне шарфом лицо. Сует пальцы мне в рот, силой разжимает челюсти и заталкивает шарф внутрь. Я мотаю головой в стороны.

— Нет, Савл! Нет!!!

Я сплевываю и кашляю, но он уже обматывает шарф вокруг моей головы.

— Кусай, — говорит он. — Кусай, если будет нужно.

Стаскивает меня вниз на траву и снова достает нож.

Молочу ногами, отодвигаясь от него, проезжая спиной по земле. Бесполезно. Он тут же хватает меня и садится мне на ноги.

— Не двигайся, — говорит он, — так будет меньше боли.

Мне снова двенадцать лет. Я вижу пустоту в глазах отца, который крепко сжимает меня, не давая шевельнуться. Они одинаковые: отец, Савл. Ненавижу их. Как же я их ненавижу. С отцом я не боролась, я слишком его боялась. Но сейчас я борюсь. Борюсь за свою жизнь. Борюсь за жизнь своего ребенка.

Он подносит к животу нож. Я пытаюсь схватиться за лезвие. Порезов не чувствую. Гнев затмевает боль. Он тащит нож из моих пальцев и снова заносит его над животом. Я снова не даю ему этого сделать. Он отдергивает лезвие и бросает его на землю рядом с собой. Затем берется за пряжку, расстегивает ремень и вынимает его из брюк. Вцепляется мне в запястья, на минуту слезает с моих ног и ремнем связывает руки за спиной. Опять плюхается мне на ноги и поднимает нож.

Я ничего не могу сделать. Гнев отступает, и на его место приходит абсолютный ужас.

— Пожалуйста, Савл, пожалуйста, не надо.

Слова звучат невнятно и приглушенно, но он мог бы легко прочесть их в моих глазах, если бы заглянул в них. Но он не смотрит на мое лицо. Задирает мне футболку, приспускает штаны и подносит нож к голому животу. Он сосредоточен и готов. На мгновение он замирает и даже кажется спокойным.

«Он не может так поступить. Этого не будет», — думаю я.

Он смотрит на мой живот, который туго натягивается от новой схватки. Когда лежишь вот так, боль усиливается в тысячу раз. Я плачу, слезы льются из уголков глаз и затекают в уши. На этот раз боль изменилась, в ней появилось что-то еще. Я чувствую, что пришло время тужиться.

Ему не придется резать меня. Ребенок уже рождается.

— Савл! Слезьте с меня!

Я не говорю, а рычу. Неужели до него дошло? Хватается за шарф и грубо опускает его мне на подбородок.

— Что такое?

— Я рожаю, рожаю! Пожалуйста, развяжите мне руки. Я сама справлюсь.

— Моим способом будет быстрее. Легче.

— Нет, нет, так гораздо опаснее. Вы можете поранить ребенка. Позвольте мне сделать это по-моему. Развяжите меня.

— Не развяжу. Я что, похож на идиота?

— Бога ради! Что я сейчас могу сделать? Я же рожаю, как вы не понимаете, урод!

Инстинктивно он поднимает руку, чтобы дать мне пощечину, но в этот момент я начинаю пыхтеть, мучаясь от боли и позывов тужиться. Он так и застывает, не донеся руку до моего лица, и зачарованно смотрит на меня. Слезает с моих ног, но не отодвигается. Стоит и смотрит.

В прошлый раз я рожала одна. Бог мой, как бы я хотела остаться одна и теперь. Хотя нет, лучше бы рядом со мной был Адам. Все должно было быть не так. Я не могу думать о нем. Не могу думать ни о чем другом.

«Дышать. Дышать. Дышать». Это все, что я могу сейчас делать.

Плачет ребенок. Мой ребенок.

Он на руках у Савла. Его руки так залиты кровью, что кажется, будто на них натянуты красные перчатки. Чья это кровь? Ребенка или моя?

— Девочка, — говорит он, обращаясь к самому себе. — Хорошая, сильная девочка.

Ее глазки плотно закрыты, и она заливается плачем.

Я хочу взять ее на руки. Мне нужно подержать мою новорожденную дочь.

Пытаюсь высвободить руки, туго перетянутые ремнем. Вот узел чуть подался. Еще немного — и я вытягиваю одну руку, потом другую. Я отлежала их и теперь совсем их не чувствую. Шевелю пальцами, отчаянно желая, чтобы кровь скорее прилила к ним.

Поднимаю руки перед собой.

— Савл, — говорю, — дайте мне подержать ее.

Он вздрагивает и поднимает глаза, точно успел забыть, что я все еще тут.

— Лучше не надо, — говорит он. — Так тебе будет легче.

Встает и уходит.

Не верю своим глазам. Этого не может быть. Пытаюсь пошевелиться, но безуспешно. Боль придавила меня к земле. Вокруг лужа крови, гораздо больше, чем при первых родах. Живот продолжает сокращаться.

— Савл, что вы делаете? Куда вы? — Он не отвечает. — Ей нужна я, Савл! Ей нужна мать! Не уносите ее! — Пробую встать на ноги, но в глазах темнеет, и я падаю. Когда я поднимаю голову, Савл уже успевает отбежать метров на тридцать. — Савл! Савл! Вернитесь! Пожалуйста!

Встаю на четвереньки и ползу по траве, листьям и гравию. Еще одна схватка заставляет меня остановиться. Послед. А я и забыла о нем. Орган, который питал моего ребенка на протяжении беременности. Орган, который больше не нужен моему телу. Он тоже выходит из меня. Я не могу отсрочить это. Теперь я точно не догоню Савла.

Савл утащил моего ребенка, и мне его уже не остановить. Опускаю голову на землю. Я так устала и в таком ужасе, что нет сил даже плакать.

Адам

В туннеле я точно знал, где шли Сара и Мия. Я шел по их следам, хотя никаких отпечатков ног не видел. Выбравшись наружу, я вдруг понял, что дальше они могли пойти куда угодно. Снаружи оказался целый мир. Вряд ли они остались на склоне. Спустившись по полю и выйдя в город, я чувствую, что дело становится совсем безнадежным.

Пытаюсь представить, как бы поступили они. Укрылись поблизости или побежали дальше? Нашли тихий уголок или пошли туда, где есть люди?

Саре тяжело двигаться, да и Мия — не лучший в мире ходок, так что, скорее всего, обе они выдохлись достаточно быстро. Они могут быть в любом из этих зданий или прятаться между грудами щебня.

Шагаю по разрушенным улицам, то и дело переходя на бег. Даже сейчас понятно, что раньше здесь было красиво. Камень бледный, почти медового оттенка. Даже в тумане от него исходит ни на что не похожее свечение.

Я в городе Бат. В том месте, где умер мой отец, упав с крыши церкви и сломав шею. Ему было пятнадцать лет, меньше, чем мне сейчас. Как только я прочитал об этом в вырезках из газет, сохраненных бабулей, я прошерстил весь Интернет и нашел много фотографий. И вот я здесь. Зловещее такое ощущение, как будто пришел в обитель смерти. Пусть здесь никто больше не умрет. Пусть с моими девочками все будет в порядке.

Прибавляю ходу, перепрыгиваю через выбоины и трещины на дороге. Всюду стоят брошенные машины. Они могли спрятаться в одной из них. Останавливаюсь и заглядываю в каждую.

Бесполезно. Я как безголовая курица, которая носится по двору и уже никогда ничего не поймет.

Мне нужна помощь. Мне нужны другие люди, люди, которые могли их видеть.

К туману примешивается древесный дым. Именно так пах каждый костер, который мы разводили, когда все вместе ночевали под открытым небом. В голове проносятся воспоминания о еде, о друзьях, о том, как мы с Сарой сидели рядышком у огня и смотрели на пламя, пока не начинали слипаться глаза. Где огонь, там люди. Идя на запах, я выхожу на большую городскую площадь. Здесь же стоит церковь.

Церковь наполовину разрушена, но фронтон уцелел. Вот большой дверной проем и массивная каменная стена, испещренная отверстиями на месте окон. Перед церковью — целое море палаток, лагерь беженцев. Тут и там горят костры, люди бродят вокруг или сидят. Я внимательно озираюсь. В чем были Сара и Мия? Как мне вычислить их в толпе?

Осторожно пробираюсь через лагерь. Земля под ногами влажная и грязная. Эти люди сидят в грязи. Вонища стоит жуткая. Не могу представить, что Сара остановилась здесь. Если только ей было совсем плохо. Впрочем, может быть, так оно и было…

Подхожу к женщине, сидящей на корточках возле огня и греющей воду. Серые от грязи руки, спутанные и жесткие волосы.

— Извините, — говорю. — Вы не видели женщину и маленькую девочку?

Она смотрит на меня и прищуривается, словно пытается понять, знакомы ли мы. Затем качает головой.

Иду дальше, всматриваясь в лица, время от времени останавливаясь и расспрашивая о Саре. Люди внимательно наблюдают за мной. В приглушенном гуле разговоров я отчетливо слышу свое имя. Они узнали меня. Я так долго проклинал свою типа известность, но сейчас, похоже, она может мне пригодиться. У меня есть аудитория, и если мне удастся привлечь ее внимание, то…

Встаю посреди толпы и делаю глубокий вдох.

— Я — Адам, — кричу.

— Привет, Адам! — отвечают несколько голосов. Затем звучат аплодисменты.

Это застает меня врасплох. Такого я не ожидал. Я не знаю, что делать, как реагировать, и просто стою и слушаю, ожидая, пока шум стихнет.

— Мне нужна ваша помощь, — продолжаю. — Я ищу двоих человек. Женщину, чуть ниже меня ростом. Беременную, — вытягиваю руки перед собой, изображая живот, — на сносях. И маленькую девочку. Ей два годика, у нее вьющиеся светлые волосы, как у ангелочка. Они здесь? Вы их видели? Кто-нибудь их видел?

Многие качают головами, но тут раздается женский голос:

— Да, я их видела. Они побыли тут с минуту, а потом ушли.

Я резко оборачиваюсь, чтобы увидеть, кто говорит, но в этот момент открывается дверь центрального сводчатого входа в церковь, и из нее выходит мужчина. В каждой руке он несет по ведру, над ведрами поднимается парок. Площадь как будто наполняется львиным рыком, люди вскакивают и опрометью несутся к церкви. Мужчина ставит ведра в паре метров от двери, и к нему выстраивается очередь. Он начинает половником разливать что-то горячее по тарелкам и мискам, которые подставляют люди.

— Подождите! Подождите минуту. Кто ее видел? Кто это сказал?

Без толку. Все сломя голову понеслись навстречу вожделенной кормежке. Поток подхватывает меня и тащит к церкви. Чел с ведрами, похоже, тутошний, не исключено, что он что-то знает, но я не могу подобраться к нему. Пытаясь протиснуться, я наступаю на что-то мягкое. Смотрю вниз. Одеяло. В сине-белую полоску. Синие полоски от воды совсем потемнели, а белые стали серыми от грязи.

Это одеяло Мии.

Она была здесь.

Сейчас я стою в углу площади. От нее отходит одна дорога. Значит, по ней они либо пришли к церкви, либо отошли от нее. Бегу туда. Никто не возмущается тем, что я протискиваюсь в эту сторону, и вскоре я миную толпу и выхожу на боковую улочку.

Там никого нет. Длинная и прямая мощеная улица, с одной стороны стоит аббатство, с другой — длинная высокая стена. Конец улицы тонет в тумане, и мне не видно, что находится дальше.

Перехожу на бег.

Краем глаза замечаю, что со стены по правую руку свисает ветка дерева, похожая на кисть с узловатыми и раздутыми пальцами. Деревья. Деревья в центре города.

В стене видны старые железные ворота. На бегу бросаю взгляд внутрь. От ворот идет дорожка, по обеим сторонам усаженная деревьями и кустарниками. Пробежав еще метров двадцать — тридцать, я замираю.

Место за воротами. По-моему, я уже видел его. Если я прав, там должны быть камни. Надгробные камни.

Сара

Я больше не одна. Сюда кто-то идет. Слышу треск гравия, чувствую, как дрожит земля. Я так устала, что даже глаза открыть не могу. Нет сил поднять голову и посмотреть, кто это.

— Что ты с ней сделала, дрянь?

Савл. Он вернулся. Заставляю себя открыть глаза. Его тяжелые черные башмаки рядом с моим лицом. Медленно поворачиваюсь и поднимаю голову. Он держит ребенка на вытянутых руках.

— Ты ведьма. Ты заколдовала ее. Она бесполезна для меня, и ты это знаешь. Знала с самого начала.

Не понимаю, о чем он.

— Дайте ее мне. Пожалуйста, Савл. Дайте мне моего ребенка.

Он наклоняется, и я думаю, что сейчас он отдаст ее мне, но он разжимает руки, и она падает, как тряпичная кукла.

— Нет!

Я забываю о боли; откуда-то приходят силы, я выставляю руки и подхватываю ее. Она едва не выскальзывает из моих влажных окровавленных пальцев, но, к счастью, мне удается поймать ее и в изнеможении прижать к себе. Она голенькая и вся холодная.

— У вас есть что-нибудь, во что ее можно завернуть? Можно взять вашу куртку?

— Хрена с два, — сплевывает он. — Я и так по уши в твоей сучьей крови. Тебе этого мало?

— Она замерзает. Ее надо согреть.

— Так отдай ей свое пальто!

Аккуратно кладу ребенка на землю рядом с собой и снимаю пальто. Укутываю ее, тщательно укрывая ручки и ножки. Из пальто торчит только верхняя часть личика. Глазки закрыты, она больше не плачет. Как она может спать, когда вокруг стоит такой шум и ее кидают, как мячик?

— Привет, — шепчу.

Я хочу, чтобы она открыла глаза. Я хочу, чтобы мы посмотрели друг на друга. Она такая холодная, такая неподвижная, глаза крепко зажмурены. Неужели слишком поздно? Неужели ее первый день станет последним?

— Она умирает, Савл? Она умерла?

Поднимаю голову и вижу в его глазах чистый яд.

— Не знаю и знать не хочу. Мне от нее никакого проку, — говорит он. — Скажи спасибо сама себе.

— Я ничего не делала. Не понимаю, о чем вы…

Он приседает рядом с нами:

— Посмотри на своего ребенка, Сара. Посмотри на свою драгоценную дочурку. Мне от нее никакого проку, потому что у нее нет глаз.

Меня бросает в жар.

Он неправ. Нет, не может быть. Снова смотрю на нее. Веки у нее есть. Ресницы есть. Кладу большой палец на верхнее веко и мягко тяну кожу. Веки не расходятся. Ресницы растут как раз там, где верхнее веко должно соприкасаться с нижним, но они неподвижны. Опускаю палец. Ровная поверхность, ни намека на глазное яблоко. Савл прав. У моей дочери нет глаз.

Но личико у нее красивое, кругленькое, как яблочко. Она лежит у меня на руках, и ее щечки понемногу розовеют. Она согревается. Может быть, она еще выкарабкается, и все будет хорошо.

— Я ничего не делала, Савл. Я не знаю, что произошло.

— Не верю. Но теперь это не важно. Она бесполезна для меня.

— Зачем она была вам нужна? Почему вы так себя вели?

Он нахмуривается и смотрит на меня, как на последнюю дуру.

— Ее число, Сара. Ее жизнь. Нет ничего лучше числа новорожденного. Когда получаешь его, то чувствуешь себя… живым, по-настоящему живым. При таких родителях, как ты и Адам, ее число могло бы принести мне дар видеть числа и черт знает что еще.

— Вы хотели украсть ее число. Вы воруете числа…

— Кража, воровство — фи. Мне больше нравится «обмен».

Обмен числами. Именно это сделала Мия. Неужели он такой же, как Мия? Неужели Мия такая же, как он? Неужели они одинаковые? Не может быть. Моя дочь не может быть такой же, как этот монстр. Или может?

— Я считала, вам нужна Мия, — говорю я тупо.

— Да, пока я думал, что она дочь Адама, но ты и тут обвела меня вокруг пальца, так? Мое время истекает. Сегодня последний день, Сара, так что придется мне довольствоваться тобой.

— Почему сегодня? Почему сейчас?

— Мое число. Эта жизнь подошла к концу. Нужна новая. А теперь сядь и не двигайся.

Его глаза сверлят мое лицо, в углу рта снова пузырится слюна. Он опять взволнован, как совсем недавно, во время родов. Я совершенно беззащитна. Спрятаться некуда.

Он хватает мою голову обеими руками, липкими от моей крови. Раздвигает пальцы и фиксирует мое лицо. Основания его ладоней у меня под подбородком, кончики пальцев в моих волосах. Наклоняется и опускает лицо. Ближе. Ближе.

Я вижу каждую черточку его лица, каждый прыщ и оспину, каждый мелкий шрам, каждую пору. Не хочу, чтобы он был рядом со мной. Не хочу, чтобы он трогал меня. Закрываю глаза.

— Нет, нет, Сара, — говорит он почти шепотом. — Нет, нет, ты должна открыть глаза.

Зажмуриваюсь еще сильнее.

— Открой глаза. Открой!

Мне больно, мне нечем защититься, но я еще не побеждена. Во мне теплится частичка прежней Сары; той Сары, которая сбежала из дома и начала жизнь с нуля; Сары, которая старалась изо всех сил и ухаживала за тремя детьми целых две суровых зимы.

— Нет, — говорю, крепко сжимая веки. — Отвалите, Савл. Отвалите и оставьте меня в покое.

Он издает зверский рык, а затем переводит ладони мне на лицо, нажимая большими пальцами на кожу над веками, открывая их силой. Его лицо в нескольких сантиметрах от моего.

— Посмотри на меня, Сара. Смотри на меня.

Его глаза буравят мои. Его зрачки расширены и как будто выходят за края радужек. Глаза стали черно-белыми. Я очень хочу отвести взгляд, но не могу. Смотрю в его глаза и куда-то падаю. Исчезла земля подо мной, пропали деревья вокруг. Или это я пропала. Тут меня больше нет — я в другом месте, где-то в бесконечности, мраке и пустоте, где-то в одиночестве, безнадежности и холоде, жутком холоде. Вспышка света и боли, острой, как горячая проволока, прорезающей мою голову насквозь.

Я кричу, или мне только так кажется. Тело трясется, голова со стуком валится на землю.

Савл отпускает мое лицо и отодвигается.

— Сойдет, — говорит он. — Сорок шесть лет. Очень даже сойдет. Всего хорошего, Сара.

Я слышу шорох листьев, хруст гравия, но уже ничего не вижу. Из меня вышла вся энергия. Я лежу там, где он оставил меня, лицо облеплено холодными влажными листьями. Рядом со мной лежит малышка. Мне видна ее макушка, ее носик и глазки, закрытые, точно во сне. Но она не спит.

Она издает звуки. Не плачет, а осторожно проверяет, на что способны ее рот и легкие.

— Привет, — говорю.

При звуке моего голоса она умолкает. Поворачивает голову в мою сторону и мотает ею туда-сюда. Ищет грудь. Она, наверно, голодна.

Увы, у меня нет сил поднять ее и прижать к себе. Савл забрал все до последней капли. Я не смогу покормить ее. И тут меня прошибает холодный пот. Я умираю. Я думала, что Савл зарежет меня, но все произошло иначе. Он забрал мою жизнь. И если я умру, умрет и моя дочь.

Это грустно, отчаянно грустно, но я уже ничего не могу поделать. Разве что постараться успокоить ее единственным доступным способом. Дыхание мое стало быстрым и поверхностным, но я заставляю себя вдохнуть поглубже и начинаю напевать:

— Звездочка моя, мигай…

Мой голос едва слышен, но малышка неожиданно затихает. Мне приятно думать, что она слушает меня. Я пою и наблюдаю за ней, пока есть силы, запоминая ее родное личико в мельчайших подробностях. Когда становится невмоготу, я закрываю глаза и продолжаю петь.

Мой голос стихает, переходит в шепот, в слабенькое эхо, а потом и вовсе умолкает. Мысленно я продолжаю произносить слова. Они складываются в строчки в моей голове, еще и еще… Вдруг они снова начинают звучать. Только произносит их не мой голос.

— Ярче в небе ты сияй…

Как здорово. Моя малышка научилась петь. Может быть, она — ангел? Может быть, ее прислали, чтобы забрать меня отсюда?

Я хочу снова увидеть ее. Один, последний, раз.

Заставляю себя открыть глаза. Передо мной два личика. Два ангела. Один из них поет:

— Как сверкающий алмаз…

— Мия…

Она останавливается.

— Малыш. Малыш сияет, мама, — говорит она. Я вижу, что она сидит рядом со мной на груде листвы и обнимает сестренку.

— Да, Мия. Это наша малышка. Твоя сестра.

Веки опускаются. Я готова сделать что угодно, лишь бы не терять сознания. Что угодно. Но уже поздно.

— Мама устала, — говорит Мия.

— Да, — бормочу. — Очень устала. Я тебя люблю, Мия. Я люблю тебя, и я люблю твою сестру.

Мия наклоняется и кладет другую руку мне на ногу. Затем поднимает ее. Рука красная от крови.

— Маме плохо, — говорит она.

Я не хочу пугать ее.

— Просто устала, солнышко. Маме надо немножко вздремнуть. Я люблю тебя, моя ненаглядная.

— Люблю тебя.

Она опять наклоняется и целует меня.

Мои глаза закрываются. И тут она делает то же, что и Савл. Большим пальцем открывает мой правый глаз. Она иногда поступала так по утрам, когда я спала, а она хотела играть. Раньше это меня безумно раздражало, но сейчас мы смотрим друг другу в глаза, и я знаю, что больше никогда ее не увижу, и от этого к боли примешивается горько-сладкое чувство. Горькое, потому что мы прощаемся. Сладкое, потому что, если бы я могла выбирать, с кем быть рядом в последний миг, я бы выбрала именно Мию.

— Маме плохо, — повторяет она.

Ее глаза — самые синие на свете, точно как мои. Адам говорил, что в этой синеве можно раствориться. И теперь то же самое происходит со мной: я растворяюсь в Мии. Последнее, что я вижу, — ее бездонные глаза. Они заливают меня своим светом, и это причиняет боль, но боль прекрасную, боль, которая заслоняет все остальное. Синий цвет считается холодным цветом, но этот совсем другой — теплый, утешающий, обнадеживающий. Он заполняет меня до кончиков пальцев рук и ног, омывает кожу, сердце, легкие и разум. Я смотрю в глаза Мии и вижу, что она буквально окутана этим светом. Вокруг нее золотое сияние. Мой золотой ребенок.

— Люблю тебя, мама.

— Люблю тебя, Мия.

Слышится другой звук, что-то высокое и настойчивое. Но это уже не важно. Больше ничто не важно. Я больше не могу.

Адам

Подбегаю к воротам и вдруг сквозь туман слышу голос. Человек вне себя от счастья, только что не поет во всю глотку. Голос его доносится из-за стены.

Влетаю в ворота и замираю на месте. От входа идет гравийная дорожка, усаженная деревьями. За деревьями видны камни. Высокие, плоские каменные плиты. И тут я понимаю, куда попал. Это рисунок Сары, ее сон.

Тем временем голос делается все громче:

— Да! Да-а-а-а! Да-а-а-а!!!

Я и не глядя знаю, кто это кричит. А вот, кстати, и он. Носится между деревьями. Бегает, прыгает, даже пританцовывает. Я никогда не видел его таким и знаю, что такому поведению может быть только одна причина. Он сделал это. Он сделал то, что хотел. Он украл число у моего новорожденного ребенка, и теперь малышу осталось жить считанные часы.

Плевать на Савла. Надо найти Сару, найти нашего ребенка, но, наблюдая за ликующим Савлом, я чувствую, как в жилах закипает кровь. Он — не человек, а дьявол во плоти. Я это так не оставлю. Ему конец.

Бегу в его сторону.

Только когда я подбегаю совсем близко, он наконец видит меня. И заливается смехом.

— Адам, — восклицает он, — счастливый папаша!

Заглянув мне в лицо, он замолкает. Он не успевает выхватить револьвер, потому что я уже набрасываюсь на него. Я со всей силы врезаю головой ему в нос. Раздается треск.

Он отшатывается, закрывая лицо руками.

— Адам! — хрипит он. — Успокойся!!!

Но мне уже не успокоиться, потому что я увидел его число.

Его новое число.

2572075.

Умиротворенная, тихая смерть, теплая смерть, полная любви и света.

Число Сары.

— Ублюдок!

Я снова налетаю на него, но на этот раз он готов. Выворачивается и припускает бегом. Я лечу следом. Теперь ему не уйти от меня. Нас разделяет от силы пара метров. Гнев и бешенство придают моим движениям такую скорость, какой я за собой отродясь не помню. Кончики моих пальцев уже касаются его куртки. Я пытаюсь схватить его, но пока не получается. Вдруг он прыгает на постамент памятника. Держится за статую ангела и шарит на ремне, нащупывая револьвер.

На оружие мне ответить нечем. Все, что я могу, — это настичь его прежде, чем он выстрелит. Подскакиваю и обеими руками цепляюсь за его лодыжки. Он крепко держится за статую одной рукой и вытаскивает револьвер другой. Когда я делаю рывок вверх, его ноги теряют опору, а ангел начинает падать. Звучит выстрел, и я вздрагиваю. Я ничего не чувствую, и инстинктивно отшатываюсь оттуда, куда валится Савл в обнимку со статуей. Я падаю на бок, качусь по мягкой траве, твердому камню и снова по траве. Замерев, поднимаю голову и осматриваюсь. Савл неловко лежит на боку. Ангел упал на него и придавил. Одна нога Савла торчит из-под обломков под углом, под которым не может согнуться нога человека. Другая истекает кровью, струящейся из темной ранки, — оттуда, куда угодила пуля из его собственного револьвера. Тот, кстати, совсем рядом, в нескольких метрах от Савла.

— Адам! — орет Савл. — Вытащи меня!

Осторожно сажусь, ощупываю руки и ноги.

Я цел.

Он пытается высвободиться, но ничего не получается. Он наклоняется к обломкам статуи, обхватывает их руками и старается сдвинуть. Бесполезно.

Встаю на ноги и шагаю к нему.

Сперва он решил, что я ему помогу. Но я лишь нагибаюсь и поднимаю его револьвер. Я держу его обеими руками, разглядываю его, ощущаю его тяжесть.

— Ты не сделаешь этого. Ты сам знаешь, что не сделаешь этого, — говорит он.

Я вытягиваю руку и приставляю дуло револьвера ко лбу Савла. Он не сводит с меня глаз. Число Сары завораживает меня. Палец замирает на курке.

Краем глаза я замечаю какое-то движение. По земле прошмыгивает тень и исчезает позади могилы. Повернув голову, успеваю увидеть хвост, похожий на червяка.

Савл тоже это видит.

— Положи пушку и вытащи меня отсюда, — говорит он. — Тут крыса! Она рядом со мной! Она залезла на меня, Адам! Вытащи меня!!!

Он машет руками в сторону своих заваленных обломками ног, и тут я впервые смотрю на его кисти. Они все красные, как будто одеты в алые перчатки.

— Чья это кровь? — спрашиваю.

— Что? — Он по-прежнему размахивает руками. — Убирайся! Что?

— Чья кровь у тебя на руках?

На секунду он замирает и смотрит на свои пальцы.

— Моя, придурок. Ты мне нос сломал.

Это верно, его нос кровоточит. Темная струйка стекает в рот, лицо тоже немного измазано. Ну провел по лицу ладонью, вот и все. Почему руки-то все в крови? По крылу ангела пробегает еще одна крыса. Замерев на краю, она принюхивается к влажному воздуху и направляется к Савлу.

Если Савл и его кровь привлекают крыс, то с Сарой точно произошло что-то ужасное. Мне нужно немедленно найти ее. Я мог бы выстрелить в Савла. Мог бы размозжить ему башку. Но у меня есть дело куда более важное.

— Чтоб ты сгнил в аду, Савл, — говорю сквозь зубы.

Разворачиваюсь и убегаю.

До него не сразу доезжает, что я делаю. Спустя несколько секунд он начинает умолять, отчаянно крича мне:

— Адам, Адам, вернись, пожалуйста. Не бросай меня тут. Просто сдвинь камень. Я оставлю вас в покое. Я верну Саре ее число. Адам. Адам!

Я бегу мимо могил, а его крики перерастают в рев. Мрак вокруг понемногу расступается.

Впереди то ли надгробие, то ли какая-то груда лежит на земле. Там же шныряют полчища крыс. Напрягаю глаза и всматриваюсь. Груда тут не одна, их две. Рядом с той, что побольше, маленькая, совсем крошечная, какой-то сверток. Сверток издает звуки. Боже мой, это ребенок.

Пара секунд — и я уже там. Крысы визжат, когда я наступаю прямо на них. Засовываю револьвер Савла за пояс, наклоняюсь и поднимаю ребенка. Девочка. Она плачет, глазки плотно закрыты. В этот момент я ничего не хочу так отчаянно, как посмотреть на свою дочь, заглянуть ей в глаза, принять ее, но тут мое внимание переключается на ту груду, что побольше.

Сара.

Кожа бледная, как эти мраморные плиты. Глаза закрыты. По ногам снуют крысы. Я пинаю их ногами. Они возвращаются, но я топаю и впечатываю их в землю, пока наконец они не отстают от нас. Приседаю на корточки:

— Сара…

Я знаю, что у нее число Савла. 1622029. Неужели я даже не смогу с ней попрощаться?

Оглядываю ее тело. Ноги в крови. Не отпуская ребенка, я беру руку Сары в свою. Она влажная. Я переворачиваю ее и вздрагиваю при виде ярко-красных порезов и раскроенной кожи. Ей нанесли удары ножом. Кто-то ранил ее.

— Это он, — говорю я себе. — Он тебя убил.

Савл продолжает реветь и стенать, заполняя своими криками все пространство. Я вслушиваюсь в эти звуки и понимаю: какие бы муки он ни испытывал сейчас, их все равно будет мало.

Рука ее холодная, но не ледяная. Может быть, еще не все потеряно? Я наклоняюсь ближе и подношу руку к ее открытому рту.

Она дышит.

— Сара! Сара! Это я, Адам. Ты меня слышишь?

Она тяжело поднимает веки. Она жива, но я не в силах заставить себя встретиться с ней взглядом. Я не хочу этого видеть. Не хочу видеть смерть в ее глазах.

Вдруг у меня в животе все переворачивается. Я смотрю и смотрю в ее глаза.

2022054.

У нее число не Савла. У нее число Мии.

Сара

Открываю глаза и вижу его. Это Адам, но таким я его вижу впервые. Вокруг него свет — красный и золотой. Закрываю глаза и снова открываю их. То же самое. Ничего не понимаю.

Он стоит на коленях рядом со мной, держа ребенка. Если Мию окружало золотистое сияние, то малышка излучает серебристо-белое свечение, такое яркое и чистое, что смотреть больно. Адам уставился на меня так, как будто никогда раньше не видел.

— Сара… — говорит он. — Ты жива. Слава богу. — Но он нахмурен и сосредоточенно выискивает что-то в моих глазах.

— Что такое? Что случилось?

— Ничего. Потом расскажу.

Его глаза неотрывно смотрят в мои, в них читается испуг. Он тоже видит эти цвета? Как это получилось? Кто-то где-то щелкнул выключателем и омыл весь мир светом?

— Какой у меня цвет? — говорю.

— Что?

— Я вижу твои цвета. Это красный и золотой, как всегда говорила твоя бабуля. Как нарисовала Мия. Так какой у меня цвет?

— Не знаю. Я их не вижу.

Значит, дело во мне. Что-то изменилось во мне, в моей голове, в моих глазах. И тут я понимаю. Савл посмотрел мне в глаза, забрал мое число и дал мне свое, 1622029, — оно пронеслось в голове, когда он вырвал у меня жизнь. А потом мне в глаза заглянула Мия и отдала свое. То есть… У меня ее число. И все, что к нему прилагается. Я смотрю на мир ее глазами, глазами Вэл.

— У меня их число, да, Адам? Число Вэл и Мии? Ты именно это видишь? Скажи!

Он сжимает губы. Он всегда ненавидел вопросы о числах.

— Ничего страшного. Можешь не говорить. Я и так знаю. 2022054..

Кажется, он вот-вот заплачет.

Тут я чувствую, как что-то ползет у меня по ноге, что-то колючее и щекотное. Инстинктивно дергаю ногой. Адам вскакивает и начинает пинать землю во все стороны.

— Что такое? — говорю.

— Не волнуйся, — говорит он. — Все прошло.

— Что прошло? — Но он не отвечает.

Пытаюсь приподняться на локтях. Неподалеку слышится чей-то отчаянный крик.

— Сесть можешь? — спрашивает Адам.

— Не знаю.

Он поддерживает меня, я отползаю назад и опираюсь на надгробие.

Ребенок у него на руках плачет.

— Дай ее мне, — говорю. Он мягко кладет дочку мне на колени. Она крутит головой вправо-влево, широко открывая ротик. Я задираю футболку, готовлюсь к кормлению. — Она голодна. Наша доченька хочет кушать. — Я смотрю на Адама, ожидая услышать хоть какой-то ответ, увидеть на его лице улыбку.

— А встать сможешь? — говорит Адам. — Будет лучше, если ты встанешь.

Он смотрит через плечо, вертит головой во все стороны.

— Вообще-то нет, — говорю. — А что? Что случилось?

— Ничего. Ничего особенного. Продолжай.

— Адам, что это за шум?

Он встревоженно смотрит на меня.

Я умолкаю.

Сейчас надо про все забыть и расслабиться. Малышка сама знает, что делать. Она требовательно обхватывает сосок губами, и все вокруг перестает существовать. Только я и она, мать и младенец. Ее голова накрыта моей одеждой, но ножки и ступни торчат наружу. Я могла бы смотреть на них целую вечность, но я не могу допустить, чтобы она простудилась. Укутываю ее в пальто.

Могу поспорить, Мия сейчас жутко мерзнет без своего одеяла. Сейчас, когда стало поспокойнее, было бы здорово, если бы и она прижалась к нам теплым комочком. Она где-то здесь. Она пела мне перед тем, как я заснула. Перед тем, как она отдала мне свое число.

Стоп. У меня теперь число Вэл. Я была так поражена, что забыла обо всем остальном. И тут до меня доходит: если Мия отдала мне свое число, какое число она получила взамен? Она должна была получить число Савла.

Меня трясет.

Поднимаю голову. Адам держит в руках большущую ветку. Он быстро бьет ею по земле. Я вижу, как во все стороны от нее разбегаются какие-то животные. Это крысы.

Но Мии нигде нет.

Адам переводит взгляд на меня и ребенка, и мы одновременно произносим:

— Где Мия?

Адам

Я оставляю ветку Саре, чтобы ей было чем отпихивать крыс, а сам убегаю. Мия может быть где угодно, но я несусь в сторону Савла. Он все еще рычит, и этот звук напоминает тот, что прежде звучал у меня в ушах каждый раз, когда я смотрел ему в глаза. Судя по звуку, 1622029 — действительно его число. Но я-то знаю, что он взял себе другое число. Он присвоил себе число, которое никогда не должно было достаться такому чудовищу, как он. Он не умирает… или?

Я подбираюсь ближе, и звук делается тише. Я по-прежнему слышу его, но голос стал слабым, жалобным, умоляющим. Он с кем-то разговаривает.

Прибавляю шагу, стараюсь срезать путь, чтобы не потерять ни секунды. Наконец я вижу его. Он там же, где я оставил его, но он не один. Рядом с ним на корточках сидит Мия. Она касается его лица. Он касается ее. Земля вокруг них черна от крыс.

«Мне нужно просто дотронуться до человека, вот так, заглянуть ему в глаза и проникнуть внутрь».

— Нет! Нет, Мия, отойди! Беги от него!

Все еще касаясь Савла, Мия поворачивается:

— Па-па-а-а!

Разом забыв о Савле, она вскакивает и бежит ко мне, а под ее ногами текут волны крыс. Я мчусь к ней, но не успеваю добежать до нее, как вдруг она натыкается на скользкий камень и падает, сдирая коленку. Она жалобно скулит, но ее вой — ничто по сравнению со звуками, которые теперь издает Савл. Он ревет так, что небо вот-вот опустится на землю. Этот рев заливает мне уши, вытесняя прочие звуки. Голова готова лопнуть от шума. У меня возникает странное чувство, как будто я вижу все это со стороны. Наблюдаю за тем, как на экране разворачивается действие.

Я подхожу к Мии, и она поднимает на меня глаза. Личико залито слезами, щеки в крови и грязи. Просто ужас. Но ее число говорит мне кое-что еще. Ее ждет счастливый конец, полный тепла и любви.

2572075.

У нее число Сары. Наверно, забрала его у Савла. То есть Савл… Неужели?

— Иди сюда! Вернись! — рявкает Савл.

Я смотрю за спину Мии, туда, где он корчится на земле, протягивает к нам руки, но его пальцы хватают лишь воздух.

Он прекращает извиваться и смотрит на меня.

— Адам…

Он больше не кричит, но я все еще слышу тот звук в своей голове. Он отзывается эхом со всех сторон, его число трясет меня, точно сквозь мозг пускают разряд. Так и есть. У него то число, которое было при нашей первой встрече, число, от которого он попытался избавиться. Оно вернулось к нему.

1622029. Сегодня.

— Адам! Адам! Вытащи меня отсюда! Эти дряни съедают меня живьем! Помоги мне!

— Не могу, Савл, — говорю.

— Нет, можешь! Мне никак не выпрямиться, но если ты поможешь, то все получится. Просто поднимешь это повыше, и я… — Он умолкает и изменяется в лице. — Ты хочешь сказать, что не сделаешь этого, да? Но ты должен, Адам. Девочка обманула меня. Она отдала мне шестнадцатое. Я должен выбраться, мне нужно…

— Ты хочешь взять мое или ее число. Не выйдет, Савл.

— Нет. Не ваши, Адам. Я не поступлю так с вами. Там, в городе, куча народу. Помоги мне найти хорошее число, и я оставлю вас в покое. Вы сможете уйти куда угодно. Никто за вами не погонится, никто не повиснет на хвосте. Обещаю. Обещаю, Адам.

Я наклоняюсь и поднимаю Мию. Большим пальцем вытираю ей слезы. Она повисает на мне, как обезьянка. Не помню, чтобы кто-нибудь прижимался ко мне так крепко.

— Ты моя хорошая, — говорю я ей. — Пойдем к маме, да?

В последний раз смотрю на Савла. На его голове сидит крыса.

— Адам, вернись, я тебя пальцем не трону! Я не причиню тебе вреда! Никогда, клянусь! Мы будем помогать друг другу. Не оставляй меня здесь. Адам, не оставляй меня! Адам, пожалуйста. Пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА!

Я поворачиваюсь и убегаю прочь.

— Ты убиваешь меня, Адам. Ты убийца!

— Нет, Савл, — кричу я на бегу, — я просто считаю, что каждый человек должен прожить столько, сколько ему отмерено, и это справедливо.

Снова этот дикий рев, полный ужаса и безнадежности. Похоже, он понял, что никто не придет ему на помощь. Я видел. Я чувствовал. И теперь это сбывается. Жизнь длиною в двести пятьдесят лет подходит к концу. Его смерть разрывает мою душу на части, но я не замедляю шаг.

Савл с его исковерканным взглядом на жизнь, с непобедимым эгоизмом, на потребу которому ушли многие людские жизни, остался в прошлом.

У меня есть одна дочь на руках, другая, которая делает свои первые вдохи и выдохи в этом мире, и девушка, которую я люблю с первой минуты нашего знакомства. Савл ничего не знал о любви, а если даже и знал, то давно забыл. Я не повторю его ошибок.

Я бегу навстречу будущему.

Сара

Красный и золотой цвета приближаются ко мне, лавируя между камней. Цвета огня. Золотое свечение Мии и Адама сливается в один поток. Да, пусть он не ее биологический отец, но они — по-другому не скажешь — гармонируют друг с другом. Они выглядят как одна семья. Какое счастье, они — моя семья. Кричу:

— Мия!

Ее бледное личико все в грязи. Она цепляется за Адама, как будто от этого зависит ее жизнь.

— Иди сюда, солнышко! Иди сюда.

Она не отпускает его и молчит, не в силах раскрыть рот. Глазки широко распахнуты, взгляд остекленевший, боязливый.

Через что же ей пришлось пройти? Что она видела?

— Где ты ее нашел?

Он кладет руку ей на щеку, прижимает к себе и накрывает ушко ладонью.

— С Савлом, — тихо говорит он.

— Что произошло?

Он качает головой.

— Позже, — говорит он. — Поговорим потом.

— Но ее число, Адам! Что с ее числом?

— Все в порядке, — говорит он. — Теперь у нее хорошее число.

Вопли и рев, разносящиеся в тумане, делаются пронзительнее и превращаются в визг.

— Это он, да? — мотаю головой в ту сторону, откуда доносится шум.

— Скоро все закончится, — говорит он.

Он на секунду закрывает глаза, и я понимаю, о чем он сейчас думает. Пожалуйста, пусть это прекратится. Пусть шум утихнет.

Но когда несколько минут спустя наступает тишина, она оказывается еще более душераздирающей, чем крики. Она тяжело нависает над нами вместе с туманом, цепляется за ветки над нашими головами, оседает в грудах влажных листьев под ногами. И я понимаю: это случилось. Ему все-таки не удалось избежать своего числа.

Оно вернулось к нему.

Мия вернула ему обратно его число.

Проходят минуты. Тишину нарушает лишь крысиная возня. Адам не подпускает их к нам — топает, пинает, размахивает веткой. Вдруг сверху раздается гул. Беспилотник. Запеленговать нас можно в два счета, по крайней мере Мию и Адама с их силиконовыми иудами под кожей. Сквозь туман к нам приближаются люди. Но это не солдаты в форме, а простые люди. Кто-то сжимает в руках палку, кто-то железяку, а кто-то безоружен. Их ауры сливаются воедино и образуют дымчатую радугу. Они просто ослепительны.

Завидев их, Адам достает револьвер Савла, но почти сразу убирает его обратно. Их тут целая толпа, есть и женщины, и мужчины.

Впереди идет безоружный мужчина, и его бледные голубые глаза озаряются при виде нас четверых. Его цвет тоже синий. Он успокаивает меня и придает сил, прежде чем мужчина успевает что-то сказать.

— Ты их нашел, — говорит он Адаму.

— Да, — говорит Адам. — Это Сара и Мия. А это — наша дочь.

Мужчина приседает на корточки.

— Я — Саймон, — говорит он мне. — Если ты можешь идти, я отведу тебя в аббатство. У нас есть еда и кров. Там все вы будете в безопасности.

Одна из женщин делает шаг вперед. Она принесла простыни, полотенца и чистую одежду, а также успокоительный зеленый цвет. Ее зовут Алона, и она акушерка. Оглядев меня, Алона выпроваживает всех, включая Саймона, подальше отсюда. Она помогает мне привести себя в порядок, перевязывает мои изрезанные руки, вытирает кровь и кал с малышки, затем туго заворачивает ее в простыню, чтобы наружу выглядывало только ее личико. Я подзываю ее ближе.

— Моя дочь, — говорю, — у нее нет… — Перевожу взгляд на Адама. Он разговаривает с Саймоном. Я понижаю голос: — У нее нет глаз. — Алона хмурится. — Вы когда-нибудь видели таких детей?

Она качает головой:

— Нет, но я слышала о таких случаях. Видимо, были трудности в ходе внутриутробного развития. Но не надо отчаиваться, даже с такой проблемой в остальном ребенок может быть совершенно здоровым. — Она кладет мне руку на плечо. — Все основные физиологические показатели прекрасные. Очень красивая девочка.

Так оно и есть. Ее лицо похоже на яблочко. От ее серебристо-белого света у меня дух захватывает.

Алона помогает мне встать. Я пошатываюсь, но медленно идти могу. Я несу малышку, Адам несет Мию. Ее свет испещрен странными темными пятнами, подпалинами на золотом пламени.

Подходя к воротам, Адам обнимает меня.

— Не смотри, — говорит он.

Поздно. Я уже заметила море крыс, клочья плоти и голые кости, которые только и остались от Савла.

Мы выходим с кладбища тем же путем, что и вошли сюда, и попадаем на мощеную улицу. Шагая, я вспоминаю грязищу и вонь в лагере. Все были очень добры к нам, и я не знаю, как сказать, что я не хочу задерживаться в этом месте, но, когда мы заворачиваем за угол и выходим на площадь перед аббатством, я вижу не грязь и мусор, а людей во всем их богатом, многоцветном разнообразии. Настроение тут же поднимается. Мои глаза открылись навстречу миру — такое ощущение, что я наконец-то вижу его так, как должна была видеть всегда.

Нас вводят в церковь. Когда мы проходим через большую дверь, толпа снаружи громко аплодирует. Еще и еще. Никаких приветствий, никаких криков или улюлюканья. Сотни людей молча хлопают в ладоши.

— В чью это честь? — спрашиваю.

— В нашу, — отвечает Адам.

Он как будто нисколько не смущен и даже улыбается. Уже в дверях быстро оборачивается и машет толпе. И вот мы заходим внутрь. Мы здесь не одни. Внутри церковь напоминает больницу — тут и дети, и старики, и тяжело больные. В половине окон нет стекол, стены тоже частично разрушены, но тем не менее здесь красиво. А главное, над всем довлеет ощущение спокойствия и умиротворенности.

Нас проводят в небольшое помещение, должно быть ризницу. Туда-сюда снуют люди, притаскивают одеяла и простыни, и вскоре у нас уже есть свое отдельное гнездо, вдали от всех остальных. Кто-то приносит нам горячий чай, а затем, что еще чудеснее, нас наконец оставляют одних. Мы вчетвером тесно прижимаемся друг к другу под пуховым одеялом. Мия по-прежнему не отпускает Адама. Малышку я держу на руках.

— Адам, — говорю. — Я должна тебе кое-что рассказать.

— И я тоже должен тебе о многом рассказать, — отвечает он. — Я весь лопаюсь от новостей. Но сперва мне надо кое-что сделать. Я не хочу, но придется.

Он взволнован. Губы сжаты, глаза быстро моргают.

— О чем ты?

Он наклоняется и щекочет личико малышки, мягко поглаживая ее упругую круглую щечку. Та двигается в ответ, и она шевелит головой под его пальцем. Она не спит.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, хотя и сама догадываюсь.

— Пытаюсь разбудить ее. Я должен увидеть… Должен увидеть ее число. Я не хочу, но я знаю, что должен это сделать.

Он глядит на меня, желая, чтобы я подбодрила его, и его лицо меняется, когда он смотрит мне в глаза. Он нахмурился. Я должна ему сказать.

— Она не спит, Адам, — говорю. — Она просто не может открыть глаза.

— Что?

— У нее нет глаз. Именно поэтому Савл и не взял ее число. Не смог.

Морщина на его лбу углубляется. Он закатывает глаза, и я не могу понять, что он чувствует. Гнев? Отвращение?

Он уставился на лицо нашей дочери.

— Адам, не отвергай ее. Она по-прежнему наша дочь. Это не так и плохо, ведь это спасло ей жизнь.

Не поднимая на меня глаз, он все еще смотрит на нее.

— Не отвергай ее.

Он мягко надавливает большим пальцем туда, где должен был быть ее глаз. Морщина на лбу разглаживается. Его лицо расслабляется.

— Я никогда не узнаю, — бормочет он. — Я не узнаю ее число.

— Как и все мы, — говорю я.

— Как и все мы, — эхом отзывается он. — Я могу смотреть на нее и чувствовать то же, что и все. Я не знаю конца. Я знаю лишь то, что есть сегодня.

— В этом нет ничего страшного? Она не вызывает у тебя плохих чувств?

— Нет. Разумеется нет, — говорит он. — Я не отвергаю ее, Сара. Я никогда не смог бы отвергнуть или возненавидеть ее. Ей придется нелегко, верно? Старый мир жесток. Но по крайней мере ей не придется тащить на себе груз тех способностей, которые хотел заполучить Савл.

— Да, может быть, в этом ее благословение. И она будет расти в любви, Адам. Это все, что ей нужно.

— Я хочу подержать ее, — говорит он. — Мия, давай подержим малышку?

Мия до сих пор не сказала ни слова. Она молча сидит на руках у Адама. Я смотрю на нее, задаваясь вопросом, как вернуть ее к нам, и вдруг понимаю, что черных пятен на ее золотистой ауре стало больше. Они расширяются и множатся.

— Мия, иди к мамочке. Иди сюда.

Она дуется и настороженно смотрит на меня исподлобья. Немного успокоившись, позволяет Адаму посадить себя рядом со мной. Я обнимаю ее за плечики.

— Все замечательно, Мия, — говорю, — Мы в безопасности.

Адам берет у меня малышку и крепко прижимает ее к себе. Она утыкается носиком ему в грудь, и они оба кажутся такими довольными. Я не могу не думать о том, что Адам прав. Англия превратилась в суровое место. Можем ли мы быть уверены, что наконец-то очутились в безопасности? И что ждет нас в будущем? Я отгоняю от себя эти мысли, целую Миины волосы и наслаждаюсь каждой секундой. На душе умиротворение, рядом — только самые близкие люди. Здесь. Сейчас.

— Адам, — говорю я позднее, — мы могли бы назвать ее Джеммой. Пусть не совсем так, как звали твою маму, но очень похоже. В память о ней. Но только если ты согласен. Или давай подумаем, как еще…

— Джемма, — повторяет он. — Джемма. Красиво. — Затем он смотрит на меня со слезами на глазах: — Спасибо, Сара. За все. За Джемму, За Мию.

— Не благодари меня.

— Нет, буду. Я не говорил об этом раньше и теперь жалею об этом. Есть слова, которые обязательно нужно произносить вслух. Я тебя люблю, Сара.

— Я тоже тебя люблю.

Мия мечется у меня на руках, не находя себе места. Смотрю вниз на ее профиль. Губки движутся, но я никак не расслышу, что она говорит. Наклоняюсь ближе.

— Не уходите, — бормочет она.

— О чем ты, солнышко?

— Не уходите.

Целую ее личико и крепко обнимаю.

— Мы никуда не уйдем. Мы никогда больше не оставим тебя одну. Теперь ты в безопасности. Все хорошо.

Мягко качаю ее и тихо-тихо напеваю песенку. Спустя несколько минут ее дыхание делается более глубоким и ровным. «Наконец-то заснула», — думаю я. Смотрю вниз и вижу ее широко открытые глаза. Кажется, она никогда их не закроет.

Адам

Сара шепчет мне:

— Я беспокоюсь за Мию.

Они сидят, прижавшись друг к другу, но Мия не спит. Она смотрит в одну точку, кожа ее бледная, глаза распахнуты. Она похожа на маленькое привидение.

— Все будет отлично, — говорю я, но сам себе не верю.

Она видела и пережила такое, с чем и взрослому лучше не сталкиваться, что уж говорить о двухлетнем ребенке. Она совершила такие поступки, каких не должен совершать никто. Меня снова начинает трясти от страха, как прежде. Да, сейчас она — маленькая девочка, но так будет не всегда. Как сложится ее жизнь? Как, черт возьми, она будет справляться с этим? Как мы будем справляться с нею?

— Как ты думаешь, она понимает, что сделала? — спрашиваю.

— Откуда? — говорит Сара. — Ей всего два года. Скорее всего, сработал инстинкт. Она увидела, что мне плохо, и сделала то, что могла, чтобы помочь мне.

— А Савл?

— Возможно, она думала, что тоже помогала ему. Он просил о помощи, я сама слышала его.

Хотел бы верить, что доводы Сары верные. Что ж, может быть, так оно и есть. Мия — щедрая девочка. Она хочет помогать людям.

Пусть бы это оказалось правдой. В голове мечутся другие варианты ответа. Например, что она знала, что у Савла плохое число, и вернула ему его, чтобы спасти собственную жизнь. Неужели произошло именно это? Она отплатила ему его же монетой? Перехитрила его? От этой мысли у меня все внутри переворачивается.

— Как, черт возьми, мы будем с этим жить? Девочка, которая может изменять свою судьбу? Изменять судьбы других людей?

— Не исключено, что таких теперь две, — тихо говорит Сара. — Я дважды изменила свое число.

— Что? Ты?.. Но как?..

— Не знаю. Не могу сказать, что это сделала именно я. Больше было похоже на то, что это сделал кто-то за меня. До конца не знаю.

— Расскажи, как это было.

Она делает длинный шумный выдох, больше похожий на вздох.

Я поняла, что происходит, буквально в последние секунды. Какая же я дура, все это время не видела таких очевидных вещей. Малышка оказалась для него бесполезной. Савл бросил ее и налетел на меня. Он был в отчаянии, совершенно обезумел. Ему нужно было новое число, и он взял мое. Сел рядом со мной, близко-близко. Я попыталась отвести взгляд, но он силой поднял мне веки и уставился мне в глаза. Мне показалось, что в душу ткнули раскаленным проводом. Возникла боль, физическая боль. Он забирал у меня что-то, вырывал это из меня. Он лишал меня жизни.

— Сара…

— Только тогда я почувствовала, что теряю. Он забирал всю мою энергию, волю к жизни. И в последнюю секунду я увидела его число, ощутила его. 1622029. — Она закрывает глаза, крепко зажмуривает их, и, когда открывает их снова, я вижу, что ее зрачки расширились и в них бурлит ужас. — Я видела дату его смерти, Адам, число, которое он отдавал мне. Потом, когда Мия отдавала мне свое число, я увидела и его. Теперь я понимаю, что ты видишь каждый день.

Она распрямляется и дотрагивается ладонью до моей щеки с незнакомой раньше нежностью. Это не жалость, а понимание — теперь она знает, что я чувствую. Ей тоже довелось почувствовать это.

— Он лишил меня жизни, но Мия вернула ее мне. Она дала мне свою жизнь, свое число. Она спасла меня, Адам.

Мия все еще не спит. Завитки светлых волос обрамляют ее лицо, на котором застыли широко открытые синие глаза. Она похожа на ангела. Она и есть ангел. Она стала ангелом-хранителем Сары. Она стала ангелом смерти Савла.

— Мы должны быть очень осторожны с нею, — говорю. — Должны правильно воспитать ее, что бы ни означало это «правильно». Если бы только мама или бабуля были живы. Если бы только нам было кому помочь.

Сара прикладывает палец к моим губам:

— Никаких «если бы только». Это бесполезно, Адам. Твои мама и бабуля все равно рядом с нами. Ты и я, Мия и Джемма, мы носим их в себе. Они часть нас. Они в наших сердцах, в нашей памяти, и они всегда будут там.

— Это не одно и то же…

— Да, но так распорядилась жизнь. Когда у нас трудности, когда нам кажется, что мы не выдержим, нам надо заглянуть в себя. Там мы найдем ответы.

Она говорит от чистого сердца. Она верит в это. Мы справимся. Мы сможем сделать то, что должны. И, слушая ее, я тоже начинаю верить в это.

Сара обнимает девочек, закутавшись вместе с ними в одеяла. Самое страшное позади, мы все успокоились. Теперь я могу отправиться по другим делам. Чувствую, что мои глаза открыты, по-настоящему открыты. В прошлый раз я чувствовал себя так перед наступлением Хаоса. Тогда я знал, что должен попытаться помочь людям, вытащить их из Лондона. Но с тех пор я прятал голову в песок, отрицая себя, надеясь, что мир оставит меня в покое. Я больше так не могу. Не уверен, что у меня получится вести себя иначе, но хотя бы знаю, с чего начать. Надо найти Дэниэла.

Прохожу через аббатство и попадаю во двор. Люди замечают меня. Некоторые пытаются на ходу пожать мне руку. Я не делаю непонимающего лица и не притворяюсь, будто ничего не заметил.

Не опускаю взгляд. Когда они заговаривают со мной, я останавливаюсь, пожимаю протянутые руки, смотрю прямо в глаза. Какое бы число я там ни увидел, я разговариваю со всеми одинаково доброжелательно.

— Куда ты сейчас? — спрашивает меня кто-то.

— Обратно к бункеру, — отвечаю. — Я должен найти своего друга, того, кто спас меня.

Вокруг меня собираются люди. Кое-кого из них я уже видел на кладбище. Они тоже хотят идти со мной. Вместо того чтобы отмахнуться от них, я принимаю их помощь. И вот все вместе мы идем по улицам, мимо куч щебня, палаток и разрушенных магазинов, к холму. Над нами кружит беспилотник, фиксирует каждое наше движение.

— Вы знали о бункере? — спрашиваю.

— Знали. Плоховато они охраняли свою тайну. Половину продуктов и прочего мы получали оттуда. Черный рынок. А когда стали исчезать люди, пошел слух, что их прячут в этот самый бункер.

— И часто люди исчезали?

— Если они начинали организовывать что-то, поднимать шум, доставлять неудобство. Если они были не такими, как все. Их просто изолировали. Только что они были здесь, раз — и их уже нет.

Крики в ночи, засохшая кровь на стенах. Сколько же их там было и есть?

— Смотрите!

Мы подошли к подножию травянистого склона. Вниз с холма спускаются люди. Раненые. Спотыкаются и хромают. Один из тех, с кем мы сюда пришли, внезапно меняется в лице, вскрикивает и устремляется вперед. Добежав до того, кого он узнал издалека, он бросается к нему, крепко обнимает, не в силах произнести ни слова. И только потом они начинают хлопать друг друга по плечу и наперебой разговаривать.

— Пропавшие возвращаются, — бормочу я.

Мой взгляд скользит по вновь прибывшим.

У многих ушибы и порезы. Кто-то хромает и идет в паре или тройке с другими, поддерживая друг друга. Кто-то движется медленно, до сих пор не оправившись от шока. Есть и такие, кто вне себя от счастья и парит, точно птица, выпущенная из клетки. Всех их встречают добрыми словами, всем протягивают руку помощи и ведут к аббатству.

Судя по непрекращающемуся потоку беженцев, пока все не выйдут, к бункеру мне будет не пробраться. Остается только ждать, что я и делаю. Подойдя к зарослям ежевики у выхода, я присоединяюсь к радушным приветствиям, рукопожатиям, указываю дорогу вниз с холма. Последним идет Дэниэл.

При виде меня его лицо озаряется.

— Адам, немедленно уходим отсюда. Мы пробрались через главный вход и похимичили в центре управления. Бункер взлетит на воздух в любой момент. Уходите отсюда. Уходите! — кричит он всем, кто находится на холме и у подножия.

Люди вокруг нас пускаются бежать, мы тоже не стоим на месте. Не успеваем мы отойти метров на двадцать, как раздается мощный взрыв. Все падают на землю, а из туннеля вслед нам летят клубы пыли и обломки камней. Взрывная волна сшибла меня и Дэниэла с ног. Я сворачиваюсь клубком и пригибаю голову, когда начинается камнепад. Мы совсем близко от места взрыва. Я вздрагиваю, пытаюсь уменьшиться в размерах и жду, когда это закончится.

Наконец я поднимаю голову. На земле рядом с нами лежит беспилотник.

— Молодцы, — говорит Дэниэл, выпрямляясь. — Они взорвали пульт управления. Нет больше беспилотных самолетов, нет больше пеленгаторов, нет ничего, что могло бы вычислить, кто где.

Мы садимся. Люди внизу потихоньку поднимаются и двигаются дальше. Оглядываясь назад и понимая, что произошло, радостно кричат и обнимаются.

Я помогаю Дэниэлу встать.

— Где Сара? — спрашивает он. — Как она?

— Нормально. Родила ребенка, девочку.

На его лице появляется улыбка до ушей.

— Мои поздравления, — говорит он. — А Савл, с ним что произошло?

— Его больше нет. С ним… — Я изо всех сил пытаюсь подобрать слова. — С ним произошел ужасный несчастный случай.

Улыбка Дэниэла становится шире, а затем он запрокидывает голову и издает победный клич, который вливается в непривычный, но такой радующий слух хор голосов на холме. Я жду, когда он отсмеется.

— Дэн, слушай, как там Марти и Люк? Я знаю, ты сказал Саре, что с ними все нормально, и все же…

Он по-прежнему улыбается:

— Да, друг, у них все путем. Я попрошу Кэрри привести их сюда.

— Чем скорее, тем лучше.

— Конечно.

— Вы останетесь здесь? — спрашиваю.

— Это такое же место, как и любое другое, — говорит он. — Раковую опухоль мы извлекли, пришла пора помочь телу исцелиться. Мы можем начать отсюда.

— Я хочу помогать, — говорю.

— Я надеялся, что ты скажешь это.

— Но не так, как предлагали они. Я не хочу выбирать, кому помогать, а кому нет. Меня тошнит от мыслей о смерти. Хочу помогать всем. Хочу помогать людям жить.

Он хлопает меня по плечу здоровой рукой, и мы идем в сторону города.

Сара

Джемма плачет. Она не мокрая и не голодная. Она мотает головой в стороны, не позволяя мне погладить себя и успокоить. Ее круглое личико покраснело.

Что-то Адама уже долго нет.

Будь он здесь, он, возможно, смог бы успокоить ее, — от меня, похоже, проку никакого. Выбираюсь из нашего гнезда и хожу по ризнице. Мия не двигается с места. Она безучастно смотрит перед собой, слабо шевеля губами. Пятна продолжают расползаться по ее ауре. Я не замечаю, как это происходит, а только когда отвожу от нее взгляд, а потом смотрю снова.

Баюкаю Джемму на руках. От тревоги и беспокойства мои движения делаются порывистыми и резкими. Пытаюсь спокойно разговаривать с нею, что-то петь, но ее крики заглушают мой голос.

Ничего, справлюсь, ведь с Мией я справлялась самостоятельно, так что помешает мне теперь? Но сейчас я вспотела и не нахожу себе места. События, пережитые за день, разом наваливаются на меня, и я едва не валюсь с ног.

— Шумная она у нас, да? — обращаюсь к Мии.

Она не реагирует. Ее аура — сплошные золотистые и черные пятна.

В дверях появляется голова Саймона.

— Как тут у вас?

— Она никак не успокоится, все плачет и плачет.

— Помочь?

— Попробуй.

Он берет Джемму на руки. Я стою и смотрю, отводя влажные волосы со лба. Она даже не заметила, что теперь ее держит другой человек. Личико сморщено, налито кровью, разгневано.

— А как насчет ее сестренки?

— Нет, нет. Она… она все еще в шоке.

— А вдруг это поможет?

— Вряд ли. Не будем ее тревожить. Что за забава — баюкать плачущую младшую сестру? Лучше подождать, когда малышка успокоится, и тогда…

— Конечно… — Он возвращает Джемму мне. — Я схожу за Алоной. Она умеет обращаться с новорожденными.

Я снова начинаю мерять ризницу шагами, не сводя глаз с Мии. Она где-то далеко. Губы опять шевелятся, почти беззвучно лепечут что-то, слышное ей одной. Где бы она сейчас ни была, это плохое место. Надо немедленно вернуть ее.

— Мия, — говорю. — Подержишь сестренку?

Она как будто не слышит.

Я опускаюсь на колени рядом с ней.

— Мия, — повторяю, — хочешь подержать сестренку?

Она поднимает на меня глаза. Аура вокруг головы стала чернильно-черной. Черный ореол. Зрачки большие-большие, в них, кажется, скопилась вся боль мира. Мне становится по-настоящему страшно.

— Вытяни ручки, — твердо говорю я.

Она молча повинуется, как робот.

Я мягко кладу Джемму Мии на руки, снизу поддерживаю их своими, баюкая их обеих.

На этот раз Джемма замечает, что что-то изменилось. Все еще плача, она поворачивает личико к своей сестре. Мия смотрит на нее, но не так безучастно, как на меня, — она вглядывается в лицо сестры и изучает его.

— Маленькая, просыпайся, — говорит она.

— Она не спит, Мия. У нее нет глазок. У нас с тобой есть, а у нее нет. Ее глазки спят. Но она все слышит. Можешь поговорить с нею.

— Привет, маленькая, — говорит Мия.

Джемма прекращает плакать. Мия тыкает пальцем ей в лицо.

— Нет, не так, Мия. Дай ей пальчик, пусть она возьмется за него. Смотри, вот так…

Я двигаю руку Мии так, чтобы она дотронулась до кулачка Джеммы. Как только они касаются друг друга, Джемма растопыривает пальчики и хватается за Миины. Мия поднимает голову и улыбается мне.

— Маленькая держится, — говорит она.

— Ты ей нравишься, — отвечаю. — Ты ее старшая сестра. Может быть, споешь ей? Ей будет приятно.

— Пой «Мигалочку», — говорит Мия.

— Пой ты. Она хочет услышать твой голос. Я помогу.

Мы запеваем, но вскоре мой голос стихает и умолкает. Аура Мии меняется на моих глазах. В том месте, где девочки держатся за руки, их цвета сливаются. Мия снова становится золотой. Чистое золото. Сияющий свет Джеммы поднимается по ее руке, отбеливая черные пятна.

Мия смотрит на меня.

— Продолжай, солнышко. Ей нравится.

Снаружи слышен шум, по церкви проносится взволнованный гул. Но я не двигаюсь с места. Я поражена тем, что происходит между моими дочками.

Адам влетает в ризницу, следом спешит Дэниэл. Рука Дэниэла перевязана, но они оба чуть не лопаются от счастья.

— Как мои девочки? — спрашивает Адам.

Мия поднимает голову и сияет.

— Отлично, — отвечаю я. — Адам, тут такое!

Я оставляю девочек одних, а сама подбегаю к нему. Он отходит на шаг от Дэниэла.

— У Мии на ауре были ужасные черные пятна, — говорю я тихо. — Но по-моему, Джемма… очистила ее. Когда их руки соприкоснулись, темные пятна стали исчезать. Мия снова становится золотой. Яркое, чистое золото. Не могу поверить.

Адам крепко обнимает меня.

— Стало быть, у Джеммы свой уникальный дар, — улыбается он мне. — Я думал, что нам придется приглядывать за ней и заботиться о ней. Но похоже, она гораздо сильнее, чем мы думали.

— Адам, слепота спасла ее. Возможно, она самая особенная из нас всех…

Я умолкаю на полуслове. В голову пришла жуткая мысль.

— Что такое?

Не знаю, как сказать это, но знаю, что должна.

— В безопасности ли Джемма рядом с сестрой? Не изменилось ли число Мии? А вдруг она настолько могущественна, что ей не нужно смотреть Джемме в глаза, чтобы взять ее число?

Я должна знать.

Адам смотрит на девочек.

— Мия, — окликает он ее. — Посмотри на папу. Ты поешь Джемме? Ты смогла ее успокоить?

Мия поднимает голову. Ее глаза блестят от волнения.

— Маленькой нравится «Мигалочка», — говорит она. — Ш-ш-ш, маленькая.

— Здорово. Умничка.

Он поворачивается ко мне:

— Не волнуйся. Ее число не изменилось.

— У нее все еще мое число?

— Да. Ты против? — спрашивает он, глядя на меня и притягивая к себе.

Я чувствую, как колотится его сердце.

— Это хорошее число, да?

Он огорченно молчит.

— Можешь не отвечать. Я видела его в твоем ноутбуке тогда, перед Хаосом.

— Это лучшее число из всех, которые я видел, — тихо отвечает он, прижимает меня крепче, и на миг у меня возникает чувство, что мы с ним одни в целом свете. Его губы рядом с моим ухом. Я закрываю глаза, и он шепчет: — Оно омыто любовью и светом. Если она сохранит его, то уйдет из этой жизни спокойно и умиротворенно, Сара. Это самый счастливый конец, о котором только можно мечтать.

Я открываю глаза и поднимаю голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Его глаза закрыты, но сквозь ресницы выползает слезинка и стекает вниз по щеке.

— Почему ты плачешь? — говорю. — Это же замечательно.

Он моргает, и из глаз льются новые слезы. Все его лицо искажено страданием.

— Это твое число, Сара. Оно должно быть твоим.

Я вытираю слезы Адама пальцами и беру его лицо в свои руки.

— Нет, — говорю. — Пусть все останется так, как сейчас. Мы воспитаем наших детей как можно лучше, мы окружим их любовью. Мы приучим Мию к мысли, что нужно держаться за свое число, а Джемма сможет использовать свой дар, чтобы исцелять других. У нее нет глаз, но ты только подумай, что она может помочь нам увидеть. Кто знает, возможно, нашим девочкам будет чему научить всех нас. Что бы ни случилось с тобой и со мной, их обеих ждет счастливый конец. Должен ждать.

Отворачиваюсь от Адама и оглядываюсь на девочек.

Вокруг Мии снова золотое сияние. Темные пятна остались еще вокруг ее ног, но и они растворяются на глазах. Мия наклоняется вперед, прижимается щекой к щеке Джеммы, и последние черные точки исчезают.

ЭПИЛОГ

2033 год

Девочка сидит на пляже. Она водит пальцем по песку — рисует, а остальные бегают туда-сюда, подсвеченные закатным солнцем.

Марти и Люк играют с Джеммой, по очереди кружась с нею на руках. Она, пошатываясь, топает ножками от одного к другому.

— Осторожно. Не перебарщивайте! — слышен голос ее матери из-за дюны.

— Все, достаточно! — кричит ее отец.

Мия поворачивается и смотрит на родителей, которые стоят обнявшись. Из-за их спин ей видны подлатанные крыши старых и срубы новых, строящихся домов. День сегодня был долгий, но хороший. Когда за дело берется много людей, дом может вырасти из ничего всего за несколько часов. Ее папа умеет вдохновлять людей, поднимать их на совместную работу. Поэтому они и путешествовали так много. Люди любят, когда он их навещает.

Но она устала переезжать с места на место. Она хочет, чтобы у них появился свой дом, где они смогут жить все вместе долго и счастливо.

Она переводит взгляд на свой рисунок на песке — дом и шесть человечков, добродушное солнце в небе над их головами — и приписывает внизу несколько слов: Жили долго и счастива.

Она слышит смех мальчиков. У Джеммы уже кружится голова. Она заваливается на бок, пытается выпрямиться, но падает на другой бок.

Мия обращается к ней:

— Джем, иди сюда! Джем, сюда!

Джемма поворачивается к ней и улыбается.

— Иди сюда!

Джемма неровным шагом пробирается по песку на голос девочки. Оказавшись в метре от Мии, она подпрыгивает и набрасывается на девочку, широко раскинув руки. Девочка ловит ее, и они падают клубком сплетенных рук и ног.

— Джемма, дурочка! А если бы я тебя не поймала?

Джемма запрокидывает голову и смеется, затем поднимает ладошки к лицу девочки, проводит пальцами по уголкам смеющихся губ, по морщинкам вокруг смеющихся глаз.

— Мия, — говорит она. — Моя Мия. — И звонко чмокает ее в губы.

Девочка проводит ладонью по лицу.

— Фу, Джемма, ты меня всю обслюнявила, — говорит она. — Пойдем искать маму и папу?

— Пойдем.

Они расплетают клубок и встают, держась за руки.

Мальчики уже далеко, они бегут навстречу морю.

Мия и Джемма поворачиваются к дюнам и пускаются в путь. Их длинные, соединенные за руки тени колышутся на фоне бугристого песка.

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить всех, кто поддерживал меня в процессе написания трилогии «Числа»:

Дэвида — за то, что рассказал мне о Фромском фестивале.

Фромский фестиваль — за то, что поддерживал меня в ходе участия в конкурсе рассказа, и за сотрудничество.

Друзей и семью, которые благосклонно отнеслись к моей работе и поощряли ее, особенно маму и папу, Энн и Питера из Испании, а также Энн и Дэйва из Джерси.

Друзей, которые интересовались моей работой, особенно друзей-коллег из Кейнсхэмского городского совета и из совета города Бата и Северо-Восточного Сомерсета.

Всех в издательстве «Чикен Хаус», кто проделал столь блистательную работу, включая Барри за его неоценимую помощь, и особенно — на этот раз — Имоджен, Рейчел Леишон и Крисси.

Всех замечательных людей, принявших участие в переводе моих книг и публикации их вне Великобритании, особенно тех, кто представлял Германию, а еще Моник и Янетту из Нидерландов, — и Элинор за то, что все это стало возможным.

Замечательных библиотекарей, персонал сети школьных библиотек, учителей и журналистов, с которыми я встречалась и которые так много делают для того, чтобы праздник чтения был с нами каждый день.

И, наконец, читателей, особенно тех, кто писал мне или приезжал пообщаться лично. Ваш отклик на мои книги очень много значит для меня.

Рейчел Уорд

Апрель 2011 года

Примечания

1

Английская детская песенка «Twinkle, twinkle, little star». — Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Английская детская потешка «Магу, Mary, quitecontrary…».

Content

Рейчел Уорд
Числа. Бесконечность

Февраль 2029 года

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

ЭПИЛОГ

Благодарности

Примечания