Всеволод Бенигсен

ПЗХФЧЩ!

ПЗХФЧЩ!

Стоял промозглый январь 1953 года. Писатель Левенбук поднял воротник драпового пальто, вышел из подъезда и направился к продуктовому магазину на углу. Ветер был несильный, но после пяти лет на Колыме Левенбук постоянно мерз и зиму переносил плохо. Проходя мимо газетного киоска, Левенбук притормозил. Затем, не вынимая рук из карманов, отточенными движениями пальцев отсчитал ровно двадцать копеек и протянул их киоскеру.

— «Правду», будьте любезны.

Киоскер протянул ему свежий номер «Правды». Но на улице Левенбук читать газету не стал — добежал сначала до магазина. Там, стоя в очереди к прилавку, он развернул шершавую газетную бумагу и заскользил глазами по заголовкам, но ничего интересного не обнаружил — «Трудовые успехи тракторостроителей», «Переустройство оросительных систем», «Текстильная промышленность Китая». Потом от нечего делать стал читать передовицу: «Внутрипартийная демократия есть не только боевитость, помноженная на идейность, но и своевременное распознавание как правого уклонизма с левым оппортунизмом, умело прячущих свои мелкобуржуазные интересы за маской коллективизма, так и комчванства, прикрывающегося коммунистическим декретированием и премированным ударничеством, что позволяет нам бороться с любыми формами примиренчества, отщепенчества и пораженчества».

Ничего не поняв, Левенбук убрал газету обратно в карман и стал терпеливо ждать своей очереди.

Сталин обвел цепким взглядом присутствующих и стал неторопливо приминать большим пальцем табак в трубке. При этом он исподлобья продолжал поглядывать на лица членов Президиума.

— Ну, что… товарищи? — сказал он после долгой паузы, пососав мундштук. — Я думаю… пора перейти к заключительной части нашего затянувшегося совещания. А именно к вопросу о космополитизме.

И, прищурившись, посмотрел на Маленкова, как бы предоставляя ему слово. Уловив этот взгляд, остальные, а именно: Берия, Булганин, Хрущев, Ворошилов, Каганович, а также новые члены Бюро Президиума ЦК КПСС Сабуров и Первухин, — тоже уставились на Маленкова. Даже стенографистка, сидевшая в углу, повернула голову в его сторону. Маленков, конечно, тут же попытался встать, но Сталин неожиданно махнул рукой, перебив это несостоявшееся телодвижение:

— Пока товарищ Маленков думает, начну я.

Маленков замер, оказавшись в крайне неудобном положении недовставшего-недосевшего. Что-то вроде застрявшего между этажами лифта. В итоге решил остаться стоять на полусогнутых. Сталин, однако, как будто нарочно проигнорировал эту мучительную позу Маленкова. Он снова пососал мундштук, а затем принялся ходить взад-вперед по кабинету.

— Я би хотэл обсудить вопрос расплодившегося в нашэм искусстве и нашэй науке космополитизма. Или, как называет это явление товарищ Маленков, безродный космополитизм. Вопрос актуальный… — Тут Сталин замер, выдержал паузу и, взмахнув вынутой изо рта трубкой, закончил:

— И живо трепещущий.

Это прилагательное он произнес с небольшой паузой посередине, то есть раздельно, как «живо» и «трепещущий». Этим он, видимо, подчеркивал тот факт, что безродные космополиты еще живы, но уже трепещут.

Тут Сталин возобновил свое движение, но молча, как будто потеряв нить рассуждения. В наступившей тишине раздавалось только мерное поскрипывание его кожаных сапог. Паузу пережидали кто как. Берия протер пенсне и уставился на упругие ляжки стенографистки. Хрущев промокнул носовым платком выступившую на лысине испарину. Ворошилов вперился взглядом в стену и сидел не шелохнувшись. Мучительнее всех переживал неожиданную задержку Маленков, который до сих пор стоял на полусогнутых ногах, словно человек, схваченный внезапным расстройством желудка, но превращенный жестоким богом в соляной столб. Лицо его побагровело, а ноги начала сводить судорога. То, что Сталин потерял мысль, никого уже не удивляло. Вождь был стар и болен и, несмотря на редкие вспышки энтузиазма, быстро уставал и все тяжелее переносил длинные совещания. Даже традиционный многочасовой «Отчетный доклад» на прошлом XIX съезде ВКП(б) — КПСС впервые прочитал не он, а Маленков. Вполне возможно, что несуразная и болезненная поза, в которой теперь оказался последний, была некоей проверкой со стороны жестокосердного Сталина — мол, а как насчет еще постоять? Маленков это чувствовал и держался. Однако пауза затянулась, силы были на исходе, и сведенные мышцы заставили Маленкова невольно застонать, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Стенографистка, уловив невнятные колебания воздуха, занесла пальцы над машинкой, но застыла, пытаясь понять, нужно ли заносить этот стон в стенограмму, и если да, то в каком виде — «а-а-а», «м-м-м» или, может, в виде ремарки «товарищ Маленков стонет». Но тут Сталин как будто очнулся и повернул голову.

— Товарищ Маленков хочэт что-то добавить?

Просияв от радости, Маленков мгновенно распрямился.

— Товарищ Сталин! У меня имеется несколько проектов решения вопроса о безродных космополитах. Надо заметить, что…

— Нэ понимаю, — искренне удивился Сталин, не дослушав. Потом сделал пару скрипучих шагов по натертому паркету и пожал плечами:

— Почэму товарища Маленкова не интересует мнение товарища Сталина или мнение других членов президиума по этому вопросу? Видимо, товарищ Маленков уже все знает и все решил без нас. А может, товарищ Маленков — английский шпион?

Маленков побледнел и испуганно пригнулся, вернувшись в позу на полусогнутых. Садиться ему вроде не разрешили, стоять, однако, тоже.

После слов про английского шпиона сидевшие по бокам от Маленкова Каганович и Ворошилов тут же отодвинулись от него, как от чумного. Берия наконец оторвался от созерцания ног стенографистки и перевел свой плотоядный взгляд на окаменевшее лицо «шпиона». Он сразу представил пухлого Маленкова на допросе и даже стал прикидывать, быстро ли тот признает себя английским шпионом или придется, например, зашивать ему в брюхо живую крысу. Видимо, прочитав эти мысли в задумчивом стеклянном взгляде Берии, Маленков еще больше сжался и даже как будто уменьшился в размерах.

— Хотя инициативность, — неожиданно продолжил Сталин, когда все уже мысленно похоронили Маленкова, — надо поддерживать. И с этой точки зрения… Маленкова можно и нужно понять.

Берия тут же потерял всякий интерес к реабилитированному. Каганович и Ворошилов снова придвинулись к опальному соратнику, который с облегчением опустился на стул. Кровь прилила к анемичному лицу Маленкова и радостно побежала по пересохшим от страха сосудам. На глазах у всех Сталин в очередной раз совершил чудо — чудо воскрешения из мертвых. С той лишь разницей, что сам же до этого и умертвил советского лазаря. Вернувшийся с того света Маленков как будто даже стал пухлее прежнего. Словно его на том свете хорошо покормили. Сталин очень любил этот фокус с умерщвлением и последующим воскрешением. Как бывший студент духовной семинарии, он прекрасно знал: ничто так не восхищает людей и не внушает им священный трепет, как умение контролировать процесс жизни и смерти, то есть самые непознанные (читай: божественные) области человеческого бытия. Он с довольной усмешкой запыхтел трубкой, разжигая потухший табак.

— Впрочем, если товарищу Маленкову по-прежнему интересно э-э-э… мое… мнение, то… ссссссс… ррррр… щщщщ… спрсс…

Тут даже невозмутимый Берия вздрогнул. Это было уже чересчур. Паузы и забывчивость можно было оправдать глубокой задумчивостью вождя, но вот эти странные звуки… Еще на прошлом совещании Сталин несколько раз выдал нечто подобное. Тогда все отнесли это на счет обычного переутомления. История, однако, повторялась.

«А Коба-то совсем плох», — подумал Берия и оживился, но виду не подал.

— Таким образом, э-э-э… щщщщ… спрссс…

Тут речевой аппарат Сталина совсем испортился и стал заедать, как поцарапанная граммофонная пластинка. Хотя все понимали, что именно с этого-то момента и будет сказано то, что должно стать итогом сегодняшнего совещания, программным заявлением мудрого вождя.

— Я считаю, что… что… безродных космополитов надо пзхфчщ… причем э-э-э-э… в кратчайшие сроки… Щывзщ даст результаты… грцбм… однако в перспективе… оцайц… будем… зцщкшх…

Тут уже почти у всех вытянулись лица. Сталин явно терял дар речи. Что делать с этим непонятным (и неприятным) набором звуков, никто не понимал. Переспрашивать было бы безумием. Просить разъяснить — тем более. Поправлять — упаси бог. Сталин еще какое-то время пошипел, словно зажигательная бомба, но через пару секунд, как ни странно, вновь обрел связность речи и закончил монолог следующими словами:

— Я думаю, такая дирэктива должна быть рассмотрена соответствующими органами. А возможно, поддержана нашэй прэссой. Как ви думаете, тауарищи?

Все отчаянно закивали головами.

— Я рад, что сумэл убэдить своих соратников в правильности своей позиции, — улыбнулся Сталин и вышел из кабинета.

Наступила гробовая тишина. Первым очнулся Маленков, который подскочил к стенографистке и потребовал немедленно расшифровать речь Сталина. Та испуганно подтянула пишущую машинку и быстро отстучала копию стенограммы. Маленков выдернул листок из машинки и положил его на стол для всеобщего обозрения. Члены Президиума приподнялись с мест и, шевеля губами, прочитали самый важный предпоследний абзац: «Я считаю, что безродных космополитов надо пзхфчщ, причем в кратчайшие сроки. Щывзщ даст результаты грцбм. Однако в перспективе оцайц будем зцщкшх… Я думаю, такая директива должна быть немедленно рассмотрена соответствующими органами. А возможно, и поддержана нашей прессой».

После долгих споров и пререканий было решено печатать текст в неисправленном виде. Стенографистку, правда, на всякий случай арестовали.

На следующий день на стол главному редактору самой влиятельной советской газеты «Правда» Шепилову легла директива за номером 1853: написать разоблачительную передовицу о безродных космополитах, где в обязательном порядке должны быть процитированы следующие слова товарища Сталина: «Я считаю, что безродных космополитов надо пзхфчщ, причем в кратчайшие сроки. Щывзщ даст результаты грцбм. Однако в перспективе оцайц будем зцщкшх!». Шепилов обычно два раза не переспрашивал, но, посидев час над этим бессвязным текстом, был вынужден связаться с Маленковым. Однако тот на вопрос о возможной оговорке сухо отрезал: «Товарищ Сталин оговорок не делает». Шепилов понял, что вопрос исчерпан и статью надо писать. Груз довольно тяжелый, если учесть, что просто космополитами тогда называли вообще всяких нехороших представителей интеллигенции, а безродными — исключительно евреев. А это значит, что в руках Шепилова была судьба ни много ни мало всех евреев Советского Союза. С одной стороны, казалось, что сталинская абракадабра носит негативный оттенок. Но с другой стороны — в словах Сталина не было никаких уничижительных прилагательных. Стало быть, невнятность формулировки давала возможность различных трактовок. Ясно было одно: с космополитами что-то надо делать «в кратчайшие сроки», но что именно? И тут уже Шепилову пришлось пустить в ход всю хитрость и смекалку, на которую он только был способен. То есть избежать любой конкретики и постараться держаться заданной Сталиным интонации маразма.

В частности, он сразу понял, что раз космополитов надо «пзхфчщ», то и статья тоже должна называться по-сталински, то есть «Пзхфчщ». Ибо это главное слово. Однако, что писать дальше, Шепилов не знал. Пришлось срочно вызывать заместителя. Увидев текст, тот не только не удивился поставленной задаче (хотя и изрядно перепугался), но и с ходу внес рациональное предложение: поставить в конце загадочного «пзхфчщ» (глагола?) восклицательный знак. Это, сказал он, придаст заголовку уверенности и весомости. Шепилову идея понравилась. В такой императивной форме многоликий «Пзхфчщ!» звучал как «Брысь!» или «Вон!», но не исключал возможности быть понятым как «Ура!» или, например, «Так держать!». Разобравшись с заголовком, руководители «Правды» быстро сочинили текст, который немедленно отослали для одобрения Маленкову. В ожидании ответа заместитель Шепилова отправился домой, чтобы собрать вещи: полотенце, носки, зубную щетку и все, что требуется для тюрьмы, — а сам Шепилов достал из сейфа пистолет и, положив его перед собой на стол (чтобы быстро застрелиться на случай ареста), сел ждать ответа из ЦК. Уже через час пришел заверенный Маленковым текст, в котором единственным исправлением было слово «апологеты», зачеркнутое и замененное более патриотическим «защитники». Шепилов убрал пистолет в сейф и позвонил заместителю, чтобы сказать, что все прошло как нельзя лучше. И уже на следующий день тиражом в несколько миллионов экземпляров в свет вышел очередной номер «Правды» с передовицей под хлестким названием «Пзхфчщ!». Смысл ее был невнятен и противоречив, насколько это было возможно, и состояла она в основном из классического набора различных советских ругательств, которые, однако, тут же сменялись мягкими и даже хвалебными формулировками. Кульминацией этого беспрецедентного шизофренического опуса был финальный пассаж.

«До недавнего времени космополиты чувствовали себя в СССР уверенно. Они подрывали веру советских людей в идеи коммунизма, дискредитировали советское искусство и науку антипатриотическими заявлениями и насаждали глубоко отвратительную для нашего общества философию космополитизма. Такие, с позволения сказать, ярые защитники безродного космополитизма, как искусствовед Федоров-Гуревич (Гуревич), драматург Штейн (Штерн), писатели Константинов (Кон), Забельский (Бельский), Цаплин (Цаппель), а также критики Деревянко (Баум) и Цветков (Блюм) не только позволяли себе призывать нашу творческую и научную интеллигенцию к отказу от патриотизма, но и имели наглость ездить за границу за государственный счет и там поливать грязью нашу Родину. В своем недавнем выступлении на экстренном совещании Президиума ЦК КПСС товарищ Сталин со всей большевистской прямотой охарактеризовал это явление следующим образом: “Я считаю, что безродных космополитов надо пзхфчщ! Причем в кратчайшие сроки!” Однако было бы политически неверно огульно обвинять всех “безродных космополитов”, не считаясь с их заслугами перед Родиной. Многие из них — честные и преданные коммунисты, верой и правдой служащие нашему обществу. Можем ли мы их бросить в беде, заклеймив уничижительным словосочетанием “безродный космополит”? И потому в той же речи товарищ Сталин подчеркнул, что подобная мера не может считаться адекватной, ибо необходимо все-таки протянуть руку помощи тем, кто увяз в гнилом болоте космополитизма. Он сказал следующее: “Щывзщ даст результаты грцбм! Однако в перспективе оцайц будем зцщкшх!” Таким образом, товарищ Сталин недвусмысленно дал понять, что безродных космополитов надо не только “пзхфчщ!”, но и по возможности “оцайц”. И мы, в свою очередь, не можем не согласиться с этим мудрым решением великого продолжателя дела Ленина. Так пусть же всем, кто любит нашу Родину, оно послужит руководством к немедленному действию. Будем же зцщкшх! Пзхфчщ, космополиты!»

Сказать, что передовица «Правды» вызвала смятение в умах советской интеллигенции, значит ничего не сказать. Первым встрепенулся Эренбург, который по привычке тут же бросился писать письмо в защиту еврейской интеллигенции, однако вскоре остыл, ибо не очень понимал, от чего или от кого ее надо защищать. Сердцем он, конечно, чувствовал, что над интеллигентскими головами снова что-то сгустилось, но впервые не мог понять — было ли это «что-то» грозовой тучей или просто перистым облаком. В тот же день ему принесли коллективное письмо от писателей, в том числе и от тех, кто был упомянут в проклятой статье. Большинство подписантов были литераторами либо просто непечатающимися, либо полуопальными, либо находящимися на грани ареста. Письмо было очень коротким и состояло из прямой цитаты Сталина: «Щывзщ даст результаты грцбм! Однако в перспективе оцайц будем зцщкшх!» И ниже — сорок четыре подписи. Эренбургу предлагалось стать сорок пятым. А буквально через час пришло другое коллективное письмо от писателей — членов СП, то есть успешных и лояльных режиму. Его планировалось опубликовать в следующем номере «Правды». Там тоже стояла цитата Сталина, но другая — «Я считаю, что безродных космополитов надо пзхфчщ! Причем в кратчайшие сроки!» А чуть ниже: «Полностью поддерживаем это решение товарища Сталина» и сто тридцать четыре подписи. Запутавшись в сталинских формулировках, Эренбург плюнул и подписал оба письма, не очень понимая, где в них противоречие. Пока он размышлял над тем, что все это значит и надо ли как-то реагировать, другой литератор, Константин Симонов, недолго думая и, что называется, по горячим следам написал два стихотворения.

Первое, предназначенное для печати, звучало грозно, явно требовало что-то сделать с безродными космополитами и заканчивалось так:

Нет безродных, но есть без родных!

Значит, пусть их десятки тыщ!

Сколько раз ты увидишь их,

Столько раз их и пзхфчщ!!!

Второе же стихотворение было написано «по велению сердца» и явно не для чужих глаз. Об этом свидетельствовали и лирически-драматический тон стихотворения, и встречавшиеся там и сям «печальные глаза», «курчавые волосы» и прочие подозрительные атрибуты «пострадавшей нации», указывающие на некоторую симпатию к ней самого автора. Последние две строфы были наполнены явной горечью, хотя по смыслу были абсолютной белибердой.

И метался в горячке наш ротный,

И кричал: «Им меня не связать!

Пусть безродный, но все ж не безротный!

Значит, есть чем мне правду сказать!

Пусть дает щывзщ результаты!

Грцбм! Только разве плоха

Та оцайц, что так любят солдаты?

Будем жить! Зэцэщакашаха!»

То, что Симонов написал два как бы противоречащих друг другу стихотворения, а Эренбург подписал как бы два противоречащих друг другу письма, говорило не столько о беспринципности вышеупомянутых литераторов, сколько о старой болезни советской интеллигенции. Ибо раздваиваться в Советском Союзе приходилось всем. Кто-то мирился с этим как с неизбежностью и стремился сделать обе свои половинки одинаково полноценными и полнокровными. И даже получал от этого процесса некоторое мазохистское удовольствие. Кто-то же делал это нехотя, мучаясь, переживая и разваливаясь как личность в очень короткий срок.

Абсурд заключался в том, что в данном конкретном случае причин для раздвоения не было. Ведь, по сути, «Правда» своей публикацией навела больше тумана, чем ясности. Однако привыкшие читать между строк ученые и литераторы сделали вывод, что в первой части своей речи Сталин явно призывает сделать с космополитами что-то нехорошее, а во второй — как бы смягчает этот призыв, говоря, что, возможно, и не надо торопиться с таким радикальным решением вопроса. Напечатанное через несколько дней в той же «Правде» стихотворение Симонова подтвердило эту теорию, ибо в нем не упоминалась вторая (якобы мягкая) половина речи Сталина, а только грозное «пзхфчщ!» из первой части.

Стихотворение вызвало неоднозначную реакцию в интеллигентских кругах. Некоторые принципиальные поэты за глаза ругали Симонова после этой публикации, считая, что «придворный поэт» «подпел» антисемитским настроениям власти. Хотя Симонов очень удивлялся такой реакции, потому что ни к чему конкретному не призывал. Некоторые же, наоборот, сдержанно хвалили поэта за революционный отход от классического соцреализма. Хотя и понимали, что отход был подготовлен самим товарищем Сталиным. Так, поэт-футурист Крученых, автор множества стихов, в которых слова были просто набором звуков, воодушевленный стихотворением в «Правде», объявил Симонова продолжателем дела футуристов, а само дело по аналогии с Лениным назвал «делом, которое живее всех живых». Но объявил это он тихо и самому себе, потому что его мнение никого ни в литературном, ни в окололитературном мире не интересовало. Тем более что от писательства Крученых отошел еще в 30-е годы, когда соцреализм стал главным официальным направлением в советской литературе, оттеснившим все прочие течения на обочину. Но поэтические дебаты довольно быстро уступили место дебатам политическим. Что таило в себе загадочное «пзхфчщ» — вот что волновало лучшие умы эпохи. Некоторые предположили, что это аббревиатура. Но расшифровать ее не могли — слишком много было вариантов. Некоторые говорили, что все непонятные слова — это нововведения типа таких советских жаргонизмов, как «лишенец» или «рик» (райисполком). Да чего далеко ходить за примером, если даже «космополитизм» всплыл невесть откуда! Редкое древнегреческое слово, и на тебе — синоним антисоветчины. Да не просто антисоветчины, а антисоветчины, исходящей от евреев. Единственное, что смущало, — это то, что «Правда» отказалась пояснить значение новых слов. А так как ничего хорошего статья (хотя бы по тону) не предвещала, то многие убежденные в своей прозорливости интеллигенты дали волю самым мрачным фантазиям. Поползли слухи: будут репрессии! Кто-то все-таки попытался использовать свои связи, чтобы выяснить, что конкретно светит безродным космополитам: полный «пзхфчщ» или все-таки более мягкий «щывзщ» (пусть и с «грцбм»), Но наверху сами пребывали в растерянности. Сталин вот уже несколько дней болел, и ему было явно не до разговоров. Кроме того, он не любил повторять сказанное дважды, а тем более вступать в дискуссии. Он сказал, что надо «пзхфчщ», значит, надо «пзхфчщ». Причем в кратчайшие сроки. Это-то было сказано вполне внятным русским языком. А потому еще до появления пресловутой статьи в «Правде» в недрах Кремля была отпечатана и разослана по всем соответствующим органам секретная директива под названием «Пзхфчщ». О чем интеллигенция даже и не подозревала. А если бы и узнала, то поняла, что все ее мучительные рефлексии — ничто по сравнению с тем, что пришлось испытать конкретным исполнителям воли товарища Сталина. Ведь с самого начала было ясно, что невнятный приказ каждый будет спихивать со своих плеч на нижестоящее звено. До тех пор, пока он не дойдет до самого низа. Откуда у него только одна дорога — быть исполненным.

Следователь Колокольцев вторую неделю не спал. Его мучил «пзхфчщ». Едва получив загадочную директиву, он тут же бросился «наверх» за разъяснениями, но начальство стукнуло кулаком, прорычало что-то невнятное и даже пригрозило самому Колокольцеву чем-то вроде «пзхфчщ».

«Нет, надо увольняться», — думал Колокольцев, сидя в своем кабинете на Лубянке, хотя прекрасно понимал, что так просто из МГБ не уходят. Разве что вперед ногами. Единственное, что его утешало, — не он один находился в подвешенном состоянии. Тысячи следователей по всей стране сидели над директивой (письмом, тайной депешей, секретной телеграммой) и ломали головы, что надо сделать с евреями такого, чтобы не наломать дров. Конечно, большинство из них склонялось к тому, что еврейскую интеллигенцию надо расстрелять, а прочих евреев рассредоточить по лагерям, тем более что в августе 52 года было арестовано около сотни поэтов, членов так называемого Еврейского антифашистского комитета (а самые известные — так и просто расстреляны), да и в самом министерстве безопасности время от времени раскрывали «сионистские заговоры». Но одно дело получать конкретный приказ арестовать и расстрелять, а другое — получать вот такой вот «пзхфчщ». Расстреляешь, а потом окажется, что совсем не это имелось в виду. И тебя самого к стенке.

Но это было полбеды. Здесь Колокольцев, как уже было сказано, был не одинок. Вторая половина заключалась в том, что все упомянутые в «Правде» «безродные космополиты» — от искусствоведа Федорова-Гуревича до критика Цветкова, как назло, попали в разработку именно к Колокольцеву как к опытному и уже заслужившему доверие начальства следователю. Со дня на день они должны были быть арестованы, но прежде надо было подготовить почву для ареста. Схема была простой и обкатанной. Для начала нужно было собрать внушительную папку доказательств заговора. То есть не бросать обвинения прямо в лицо арестованным, а сначала получить (выбить) показания третьих лиц. Стало быть, список арестованных предстояло автоматически расширить. Колокольцев быстро выяснил, что все вышеуказанные лица часто собирались у поэта Шнейдера, что серьезно облегчало задачу (раз собирались — значит, готовили заговор). Шнейдер же близко дружил со своим некогда одноклассником драматургом Левенбуком, который в свое время уже отсидел за контрреволюционную деятельность. Что было совсем замечательно: раз сидел, значит, рыльце в пуху. Стало быть, надо было тянуть за Левенбука. Но все это было как раз плевым делом. Как говорится, не впервой. Однако в дело вмешалась чертова директива. Ведь теперь арестованных надо было не просто раскидать по ГУЛАГу или расстрелять, а «пзхфчщ», причем, как говорила директива, «в кратчайшие сроки». Колокольцев надеялся, что, может, «Правда» сумеет что-то разъяснить, но вышедший через два дня номер не только ничего не разъяснил, но и еще больше запутал.

«Полетят теперь головы», — думал Колокольцев, сидя в своем кабинете на Лубянке и уставившись в текст директивы. Он сидел, обхватив лоб руками, словно боясь, что и его голова может сорваться и куда-то полететь.

Он в сотый раз пробежал глазами директиву, пытаясь выцепить мало-мальский смысл, но пустое: текст не поддавался дешифровке.

«В кратчайшие сроки всех безродных космополитов надо пзхфчщ. Щывзщ даст результаты грцбм. Однако в перспективе оцайц будем зцщкшх».

«Черт-те что», — подумал Колокольцев.

Писатель Григорий Штормовой сидел на кухне у Антона Левенбука и методично допивал литровую бутылку водки. Левенбук поначалу пытался держать темп, но вскоре безнадежно отстал и махнул рукой. К тому же ему было совсем не до пьянки. Уже второй день он думал только о последних выпусках «Правды». Он хотел поделиться своими горькими мыслями со Штормовым, но не рубить сплеча. Хотел вырулить на тему постепенно.

Штормовой был старше Левенбука на десять лет, имел за плечами несколько солидных публикаций и занимал довольно высокую должность в Союзе писателей. Правда, в литературной среде он был известен благодаря не столько качеству, сколько количеству своих произведений. Ибо если первые его повести и романы были еще небезынтересны и небесталанны, то чем выше он поднимался по карьерной лестнице, тем больше халтурил, выдавая на-гора по два-три, а то и четыре романа в год. Что позволило одному поэту-острослову как-то заметить, что Штормовой — уникальный писатель, у которого качество перешло в количество. Левенбук дружил со Штормовым по неизвестной для обоих причине. Просто так повелось. Как-то раз отдыхали вместе на юге и нашли общий язык. Их дружбу Левенбук мысленно сравнивал с дружбой Андрея Белого и Федора Гладкова, где роль талантливого Белого он скромно отводил себе, а роль бездарного Гладкова, соответственно, Штормовому. Левенбуку категорически не нравился Штормовой как писатель, но он был удивлен, когда познакомился с ним лично. Едкий, обаятельный, неглупый и легкий в общении Штормовой был полной противоположностью собственной глупой и тяжеловесной писанине. Эти два Штормовых существовали словно в параллельных мирах. Иногда Левенбуку даже казалось, что за Штормового пишет какой-то литературный раб. Единственное, что его смущало в этой теории, была бездарность раба. Обычно от рабов все-таки требовался какой-то талант. Впрочем, эту теорию косвенно опроверг и сам Штормовой, когда Левенбук как-то пожаловался, что самый большой страх испытывает перед чистым листом, даже если в голове есть готовая история.

— Чепуха, — рассмеялся тогда Штормовой. — Я уже давно нашел способ борьбы с этим страхом.

— Какой же? — удивился Левенбук.

— Я всегда начинаю с одной и той же сцены.

— Как это?

— Герой ест арбуз.

— Не понял, — растерялся Левенбук. — А потом?

— А потом куда кривая вывезет. Одно за другое цепляет, знаешь ли. Не веришь? Вот в моем романе «За перевал», например, герой ест арбуз, а потом ему начинает казаться, что черные косточки — это враги революции, от которых надо избавляться, чтобы насладиться сочной красной мякотью арбуза. Сразу после этой сцены он решительно встает и идет расстреливать недобитых кулаков, хотя до этого переживал и мучился. Все! Сюжет есть. Герой есть. Герой будет есть. А в другом романе у меня персонаж ест арбуз, а потом давится косточкой и умирает. Профессор, который осматривает труп, обнаруживает, что герой, хоть и подавился косточкой, но на самом деле был отравлен. Или вот герой и героиня едят арбуз…

— Не может быть, — прошептал изумленный Левенбук.

— Почему это? Очень даже может. Самое удивительное, что с каждым разом описание поедания арбуза выходит у меня все сочнее и интереснее. Видимо, в тему, как говорится, вошел. Я изучил все сорта арбузов, узнал, когда каждый из них созревает, проштудировал историю арбузов — когда их впервые завезли в Россию, какая у них форма семечек…

— При таких темпах главным героем романа скоро, видимо, станет непосредственно арбуз, — саркастически заметил Левенбук, который все еще не верил Штормовому. — Могу даже предложить название. Например, «Не арбузом единым».

— Я подумаю, — серьезно ответил Штормовой.

— И неужели никто не заметил?

— Не-а, — с гордой усмешкой мотнул головой романист, как будто арбуз был большой антисоветской фигой в кармане и добавил:

— Ну, ты же не заметил.

Левенбук действительно ничего не заметил, хотя и читал Штормового — только чтобы не обидеть друга, что называется, по диагонали.

— И что, ты совсем не пробовал начать с чего-нибудь другого?

— А зачем? — удивился Штормовой, но потом, замявшись, признался: — Нет, ну вообще-то один раз я начал с того, что герой ест дыню. Так, знаешь, хотел поэкспериментировать… Но, понимаешь, никуда меня эта дыня не привела. Она какая-то… одноцветная, что ли. У меня герой ее ел, ел, ел, ел… А я все писал, писал… И вот уже третья страница пошла. А он все ест. А я все пишу. И нет ни конца ни края этому безобразию.

— И что потом?

— Он ее доел, — печально развел руками Штормовой, словно извиняясь за умственную и душевную ограниченность своего персонажа.

— А ты дописал.

— А я дописал. Конец главы. И что дальше делать? Вот что значит не моя тема! — почти поучительно закончил Штормовой свой рассказ.

После того как «певец арбузов» ушел, Левенбук бросился к книжным полкам и достал несколько романов Штормового. Все как один действительно начинались с арбуза. И Штормовой не врал — каждая история начала плясать от какой-то арбузной детали. С тех пор Левенбук больше не сомневался в том, что романы пишет сам Штормовой. А арбузная тема стала всплывать в их беседах все чаще и чаще.

Вот и сейчас, едва Левенбук пожаловался на муки творчества, Штормовой предложил ему тоже начинать с какого-нибудь фрукта.

— С какого? — удивился Левенбук.

— Да хоть с вишен. Очень удобный образ. Красные, яркие. А сплевывание вишневых косточек! Это же песня, а не процесс.

— Да нет, — отмахнулся Левенбук. — У меня сейчас не в этом дело. Ты «Правду» читаешь?

— Читаю, а что?

— Про космополитов видел?

— Допустим.

— Так вот, к гадалке не ходи — будут брать Гуревича. Ну и всю компанию заодно.

— Ну а ты-то тут при чем?

— Здрасьте! Так я ж его друг. И потом я бывший ссыльный. Тут все в дело идет. Ты сам-то не боишься со мной тут сидеть?

— А чего мне бояться? У меня роман на Сталинскую выдвинут.

— Надо будет, задвинут, — мрачно заметил Левенбук.

— Ну, это ты брось, — неуверенно усмехнулся Штормовой. — И потом, с чего ты взял, что Гуревича брать будут?

— Да ты глаза-то разуй!

Левенбук вытащил вчерашнюю «Правду» и зачитал:

— «Такие, с позволения сказать, ярые защитники безродного космополитизма, как искусствовед Федоров-Гуревич (Гуревич)… ну и по списку… э-э-э… не только позволяли себе призывать нашу творческую и научную интеллигенцию к отказу от патриотизма, но и имели наглость ездить за границу за государственный счет и там поливать грязью нашу Родину». Их что, по-твоему, к награждению готовят, что ли?

— А ты дальше-то прочти.

— «В своем недавнем выступлении на экстренном совещании Президиума ЦК КПСС товарищ Сталин со всей большевистской прямотой ответил на этот вопрос, сказав следующее: «Я считаю, что безродных космополитов надо пзхфчщ! Причем в кратчайшие сроки!». И что?

— Так это я тебя спрашиваю: и что? Безродных космополитов надо пзхфчщ! Это товарищ Сталин сказал. Во как!

Штормовой поднял указательный палец.

— А это значит, — добавил он, опрокинув в себя стопку, — что пзхфчщ — это тебе, брат, не ссылка, это новая политика.

— Да какая к черту политика?! — разозлился Левенбук. — Это ж все туман. Эвфемизмы для ареста.

— Не скажи, — покачал головой Штормовой. — Есть сведения, что «пзхфчщ» — это просто отметка, ну вроде неблагонадежности.

— Поражение в правах?

— Ну да, вроде лишенцев. Может, запретят голосовать… Может, ограничат проживание в больших городах.

— А я так думаю, что все это снова лапша на уши. Будет новый тридцать седьмой.

Штормовой, конечно, слышал все эти разговоры, но предпочитал гнуть свою линию. Так было спокойнее. Верить во что-то хорошее. Он пожал плечами и опрокинул новую порцию водки.

— Ладно, твое дело, — сказал он, крякнув. — Давай лучше о чем-нибудь другом.

Левенбука сильно удивила такая равнодушно-простодушная позиция Штормового. Ведь Штормовой был тертым калачом и хорошо знал цену безумию советской власти. О чем говорила и история его псевдонима. На самом деле фамилия Штормового была Сытый. Но когда грянула Октябрьская революция, начинать карьеру писателя с такой «старорежимной» фамилией было просто неловко. Тем более что вокруг были литераторы под «говорящими» псевдонимами: Бедный, Голодный, Батрак. А тут Сытый. Тут и до контрреволюции недалеко. Немного подумав, Штормовой взял себе фамилию Троицкий. Во-первых, он был родом из Троицка. А тогда многие революционеры (особенно еврейской национальности) любили брать себе псевдонимы по месту рождения. Во-вторых, в новой фамилии была ласкающая слух фонетическая схожесть с фамилией Троцкого, самого популярного (разумеется, после Ленина) большевика. Тогда, конечно, никто и помыслить не мог, чем закончится карьера Троцкого. В общем, под новой фамилией Штормовой и начал писательскую карьеру в бурные двадцатые. Выпустил сборник революционных стихов и напечатал несколько рассказов. Стихи были слабыми, рассказы — наивными. И первые, и вторые прошли почти незамеченными. Тогда это невнимание Штормового сильно задело, но потом он понял, что нет худа без добра. Ибо едва дедушка Ленин приказал всем долго и счастливо жить, тут же началась грызня за власть, из которой победителем, как известно, вышел Сталин. Из синонима революции Троцкий стал медленно, но верно превращаться сначала в оппозиционера, а потом и во врага. Троцкистами, соответственно, стали называть любой «антисоветский элемент». Это не могло не волновать писателя Троицкого, который при каждом упоминании в газетах Троцкого вздрагивал и нервно кусал губы. Да и в редакциях на него стали косо поглядывать — не бравирует ли молодой писатель своей подозрительной фамилией? Не хочет ли он подчеркнуть свою солидарность с опальным революционером? Троицкий понял, что запахло жареным, и быстро сменил фамилию на Штурмовой. Она показалась ему звучной, героической, безопасной и вполне под стать коммунистической риторике, тем более что в газетах то и дело предлагали что-то штурмовать (бастионы мещанства, гнезда кулацких последышей, оплоты белогвардейских недобитков и пр.). Под ней он и издал первый роман. Но тут грянула новая беда. Ни с того ни с сего все вдруг стали бороться со штурмовщиной. Причем до этого на нее только и полагались, плодя энтузиазм и стахановское движение. А тут вдруг разворот на сто восемьдесят градусов. Перепуганный Штурмовой поменял «у» на «о», молясь, чтобы советская пропаганда не выкинула очередной фортель. В некотором смысле все это напоминало бегство нервного интеллигента от вездесущего советского бога. Приятель Штормового даже сочинил такой стишок:

Штурмовщиной напуган, он стал Штормовым,

Только снятся ночные кошмары мужчине,

Будто он на линкоре стоит рулевым,

И приходит приказ — дать отпор штормовщине!

Но, слава богу, этим кошмарам не суждено было сбыться, и по крайней мере за фамилию его больше не били. Били, однако, за многое другое — хотя до ареста дело так и не дошло. Сейчас Штормовой был уже не рулевым, а скорее морским волком. Опытным, обветренным, верящим в свою интуицию. Тем страннее показалась Левенбуку его вялая реакция на «пзхфчщ». Может, Штормовой и вправду подрастерял былой нюх? Левенбук решил переключиться на другую тему и от растерянности начал расспрашивать Штормового про арбузы, но, похоже, его нервозность сделала свое черное дело и невольно передалась Штормовому. Разговор как-то вдруг не заклеился. Водка пошла Штормовому не в то горло. От холодного соленого огурца засвербил зуб. Штормовой крякнул, сказал, что ему пора, попрощался и ушел. Пожимая руку Левенбука, он заметил, что та была холодной. Как у мертвеца. В голове автоматом пронеслось начало будущего романа: «Он взял в руки арбуз. Тот был холодный, как труп».

А через час к дому Левенбука подъехал воронок.

Левенбук сидел напротив следователя Колокольцева и нервно почесывался. Он думал, как будет сейчас «сдавать» своих друзей. Нет, трусом он не был. Но, имея за плечами опыт общения со следователями, прекрасно знал: его показания не имеют никакого значения. Ни для кого. Кроме него самого. Да и то лишь в том случае, если ему не вынесен заочный смертный приговор. Потому что по-настоящему все давно решено без него. Это в двадцатые и начале тридцатых слова обвиняемого иногда что-то весили. Упертого заключенного могли осудить по более мягкой статье, особенно если не было веских доказательств вины. Но уже к середине тридцатых все стало просто до боли. Показания можно было выбить пытками, их можно было подделать. И никто никогда не узнал бы, говорил ли заключенный эти слова или нет. К совести это имело туманное отношение. Когда Левенбук узнал, что его первое заключение было состряпано из показаний его близких друзей, он совершенно на них не обиделся. А с некоторыми даже продолжил общаться и после заключения. Нет, ему, конечно, было бы приятно, если бы друзья мужественно молчали. Но, во-первых, не промолчали бы другие, и, значит, все равно Левенбук мотал бы срок. А во-вторых, было бы ему приятно узнать, что за молчание эти же друзья заплатили страшными пытками, издевательствами и, наконец, мучительной смертью? Вряд ли.

Вот и сейчас он прекрасно понимал, что топор, занесенный над головами Гуревича с компанией, неминуем. Он может их защищать, выгораживать или гордо молчать. Но тогда его просто расстреляют. Или будут пытать. Пыток он все равно не выдержит. А если и выдержит, то за него просто дадут показания другие. Потому что все это не больше чем формальность. Как формальны сами обвинения.

В том мире, где он сейчас оказался (да и в том, где он еще недавно был), слова полностью обесценились. Что бы он ни сказал, все будет съедено трескучим языком обвинительного заключения. Слова давно превратились в набор сухих клишированных сочетаний типа «состоял в террористической организации», «вел антисоветскую агитацию», «содействовал контрреволюционной работе», а также грозных аббревиатур: КРД, КРТД, РВН, ПШ, АСА, СОЭ[1] и пр. Что-то вроде мертворожденного языка газетной передовицы: шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству. И вырваться из этого ада невредимым было делом немыслимым, невозможным.

— Так, — решительно хлопнул ладонью по столу Колокольцев, который в очередной раз отвлекся от допроса мыслями о директиве. — Давайте еще раз вернемся к кругу ваших знакомых.

— Давайте, — охотно кивнул головой Левенбук.

Колокольцев обмакнул перьевую ручку в чернильницу и задумчиво стряхнул с кончика густую каплю. Почесал ляжку и поднял глаза.

— Значит, товарищ Левенбук… Когда вы начали работать на японскую разведку?

— 12 марта 1944 года, — как школьник у доски, выпалил гот первую пришедшую на ум дату.

Колокольцев заскрипел пером, записывая показания.

— Очень хорошо, Левенбук. Помогая следствию, вы помогаете себе. И как это произошло?

Левенбук завел глаза наверх и задумчиво почмокал губами.

— Э-э-э… я был в гостях.

— У?

— У английского шпиона Шнейдера.

— Шней-де-ра, — эхом отозвался Колокольцев, продолжая скрипеть перьевой ручкой. — Кто еще был?

— А кто нужен-то? — спросил Левенбук.

Колокольцев понял, что с Левенбуком можно говорить откровенно.

— Нужен весь ваш антисоветский круг. Вся ваша шпионская сеть. То есть люди, имена которых нам пока неизвестны, но которые бы вы нам открыли. А именно: Штейн, Константинов, Шлиппель, Забельский, Цаплин, Деревянко, Цветков, Федоров-Гуревич, Глокман, Друль, Розенберг и Брокман.

— А, понял, — с готовностью кивнул Левенбук, хотя и не ожидал, что круг будет столь широк. — Значит, пришел я к английскому шпиону Шнейдеру. Ну а там уже полон дом гостей. Он меня познакомил с американским шпионом Штейном, немецким шпионом Забельским, турецким шпионом Друлем, финским шпионом Цаплиным, французским шпионом Шлиппелем, испанским шпионом Брокманом…

— Стоп, стоп, — поморщился Колокольцев. — Это уже перебор. Это уже какое-то заседание Лиги шпионских наций выходит. И потом не ясно, как вы стали японским шпионом, если вокруг вас были шпионы только других государств.

— Ну, некоторые были двойными шпионами, — нашелся Левенбук.

— Нет, — отрезал Колокольцев. — Надо, чтобы все были японскими шпионами. И хорошо бы, чтоб там был какой-нибудь японец.

— Какой японец? — удивился Левенбук.

— Японский японец!

— А где ж я вам его найду?

— Ну, запишем какого-нибудь… э-э-э… Фамилию надо только придумать… э-э-э…

— Исимото, — подсказал Левенбук.

— Вот! — удовлетворенно сказал Колокольцев. — А говорите, не знаете.

Он с довольной улыбкой заскрипел пером.

— Так… И о чем вы говорили?

— С Исимото?

— Нет, ну, вообще. Что обсуждали? Хотели ли убить товарища Сталина?

«Ага, — подумал Левенбук, — все хуже, чем я думал. Покушение на Сталина штопают. Лучше не рыпаться.»

— А как же! — горячо воскликнул он вслух. — Сталина хотели в первую очередь убить. Потом Кагановича, Молотова, Ворошилова…

— Послушайте, — сказал Колокольцев. — Вы понимаете, что подписываете себе смертный приговор?

— А то вы меня не расстреляете, если я буду упираться. Вы лучше скажите, что этим людям светит. С моим участием или без него.

Этот простой вопрос поставил Колокольцева в тупик.

«Пзхфчщ будет, — мысленно хмыкнул он. — Вот что будет».

Но вслух ничего не сказал, только задумчиво прижал указательным пальцем листок с директивой и медленно протащил его по зеленому сукну стола к себе. Некоторое время смотрел на него, а затем дал Левенбуку.

— Прочтите и скажите, что вы думаете по этому поводу.

Левенбук быстро пробежал глазами текст. Он был ему знаком еще по «Правде». Хотя он и не предполагал, что слова Сталина уже успели обрести форму приказа.

— Очень мудрое предложение, — выпалил он, как солдат на плацу.

— Да? — усмехнулся Колокольцев. — Знаете… если вы мне скажете, в чем его мудрость или хотя бы что он означает, я… вам сохраню жизнь. Выпущу вас сегодня же. Обещаю.

Левенбук сглотнул комок и вперился глазами в листок. Он понял, что раз следователь готов его выпустить, значит, Левенбук — мелкая сошка в большой игре. Это уже неплохо. А вот то, что Колокольцев спрашивает у него совета, это совсем интересно. Значит, дело путаное и не все так легко и просто. А значит, можно попробовать слегка изменить правила игры. Он вспомнил слова Штормового и решил за них ухватиться.

— Я так понимаю, — сказал он после небольшой паузы, — что в таком деле важно не обосраться.

— Ловите суть на лету, — хмуро кивнул Колокольцев.

— Ну что же… Есть только один выход.

Колокольцев напрягся и даже как-то вытянулся всем телом навстречу Левенбуку, слегка приоткрыв рот, словно собирался проглотить священную мудрость, готовящуюся вылететь из уст обвиняемого.

— Какой выход? — спросил он полушепотом.

— Надо пзхфчщ.

Колокольцев несколько секунд, не мигая, смотрел в глаза Левенбуку. Затем откинулся и зло усмехнулся.

— Я так понимаю, на свободу мы не хотим.

— Нет-нет, вы меня неправильно поняли. Я говорю, что если товарищ Сталин считает, что всех евреев, ну, в смысле безродных космополитов, надо пзхфчщ, то так и надо поступить. А это значит, что надо просто на бумаге напротив каждого «безродного космополита» написать — пзхфчщ. Ну, навроде «расстрелян» или «сослан». Вот и все. При этом трогать их не надо. Потому что а вдруг товарищ Сталин спросит про «щывзщ»? И тогда псе «пзхфчщ» можно будет сменить на «щывзщ».

Озадаченный этим набором бесконечных шипящих согласных Колокольцев нахмурился и задумался. Но затем просиял.

— Молодец, гражданин Левенбук! — похвалил он обвиняемого. — Как и обещал, я тебя выпускаю, но…

— Но? — напрягся Левенбук.

— Но… будешь первым «пзхфчщ».

— Нет, — побледнел тот, — такого уговора не было.

— А чего ты так испугался? Твоя же идея.

— Как раз своих идей больше всего и надо пугаться. И потом, сегодня вы напишете «пзхфчщ», а завтра всех, кто «пзхфчщ», будете расстреливать. Получится некрасиво.

— А тебе красоту подавай? — разозлился Колокольцев. — Хорошо. Второй вариант. Красивый. Я тебя расстреливаю как японского шпиона прямо сегодня. Идет?

— Ладно, ладно, — испуганно замахал руками Левенбук, — пишите «пзхфчщ».

Тем временем на идеологическом фронте дело тоже не стояло на месте. Да иначе и быть не могло — машина советской пропаганды вхолостую не работала. Любой почин, обозначенный в «Правде», неминуемо подхватывался остальными печатными органами как не подлежащий обсуждению приказ. И хотя по-прежнему никто не понимал, что хотел сказать товарищ Сталин, но спущенный сверху новояз быстро пустил корни. Первыми инициативу, как это водится, подхватили школы и вузы. Цитата Сталина в течение одной недели превратилась в многочисленные растяжки, которыми так любили украшать классные комнаты и аудитории. И вот уже рядом с классическими «Жить стало лучше, жить стало веселей» и «Кадры решают все!» появились новые образцы мудрости вождя: «Щывзщ даст результаты грцбм!» и «В перспективе оцайц будем зцщкшх!». Ну и конечно же, самый краткий и хлесткий «Пзхфчщ!». Никаких сомнений в том, что здесь может быть какая-то ошибка, ни у кого не было — Сталин и «Правда» не ошибаются. А тех школьных директоров и ректоров, которые побоялись или постеснялись вешать новые лозунги, пропесочили по партийной линии так, что у них надолго пропало желание к сопротивлению. Тем более что вскоре подоспел и Михалков со стишком, который тут же напечатали почти все детские журналы и газеты.

Всё хотим мы с Мишкой знать.

Каждый день — вопросов рать.

Только взрослым надоело

На вопросы отвечать.

Дядя Коля, наш сосед,

Никогда не скажет нет.

Мы бежим к нему вприпрыжку,

— Дядя Коля, дай ответ!

Что такое ЩЫВЗЩа?! -

Мишка первым пропищал,

— Может, с ним на речку ходят

На сома иль на леща?

— ЩЫВЗЩа, она, ребята,

Дарит людям результаты!

А на речку рыб удить

Лучше с удочкой ходить!

— А ЗэЦэЩаКаШаХа?

Хороша или плоха?

Может, с нею борщ вкуснее

И наваристей уха?

— В суп добавить? Это можно,

Только сделать это сложно:

Эта штука шире поля,

Выше неба, глубже моря!

Мы смутились: в чем же суть?

— К сути, братцы, долгий путь,

Чтоб понять ее, вам надо

Подрасти еще чуть-чуть.

Шепчет Мишка горячо,

Носом тыча мне в плечо:

— Нам уже четыре года!

Сколько ж нам расти еще?!

Несмотря на традиционный комический финал стихотворения, из подтекста явно следовало, что, сколько героям ни расти, понять смысл «пзхфчщ» им вряд ли когда-нибудь удастся. И не потому, что они какие-то глупые, а потому, что даже взрослые ничего не понимают в этой тарабарщине. В стихотворении дядя Коля, правда, вежливо отвечает на вопросы, но на самом деле ловко уходит от конкретного ответа. И в конце концов прибегает к излюбленной манере взрослых списывать собственное незнание на малый возраст собеседника — мол, пока вам этого не понять. Впрочем, все это было уже неважно. Важным было то, что автор гимна СССР позволил себе в детском шутливом стихотворении процитировать Сталина. А это означало одно: дело явно одобрено наверху. Так что ничего удивительного, что после Михалкова все как с цепи сорвались. Центральные, а главное, и региональные газеты бросились наперебой цитировать Сталина, а некоторые даже позволили себе легкие интерпретации загадочных слов. То есть употребили их в каком-то ином контексте. Например, «Комсомолец Забайкалья» напечатал статью, где некто Морозов, критикуя работу местных органов власти, написал следующее: «В то время, когда вся страна в едином порыве говорит “пзхфчщ!”, райком партии нашего района пугливо прячет голову в песок, видимо, не веря, что щывзщ может дать результаты грцбм. Или по крайней мере считает, что щывзщ может дать результаты, но совсем не грцбм. А ведь в ближайшее время нам предстоит зцщкшз. И это, товарищи, оцайц, а не просто очередной всплеск энтузиазма». О чем думал главред «Комсомольца Забайкалья», когда давал добро этой статье, трудно сказать. Скорее всего, он, как и тысячи других редакторов, ориентировался на Сталина, «Правду» и Михалкова. На самом деле в высших эшелонах власти никто и представить себе не мог, во что выльется их боязнь переспросить запнувшегося Сталина. А когда стали подумывать, как бы повернуть колесо истории вспять, поняли, что поздно. И это «поздно» наступило раньше, чем они думали.

В начале февраля 53 года в «Правде» вышла статья, в которой автор посмел не только процитировать уже заезженные и заученные наизусть слова типа «оцайц» и «щывзщ», но и добавить другие, не менее абсурдные. И удивляться тут было нечему — такое уж было время. Любую тенденцию, спущенную сверху, было принято развивать. Если Сталин говорил, что некоторые литераторы позволяют себе слишком много, это означало сигнал к полномасштабной кампании против контрреволюционных настроений в литературе — головы летели так, что только успевай корзину подставлять. Если Сталин жаловался на перегибы в методах раскулачивания или ведения допросов, тут же начиналась всесоюзная борьба против «перегибщиков», «перестраховщиков», «переборщиков» и так далее. И снова летели головы. Нынешний читатель может усмехнуться и сказать, что «заставь дурака Богу молиться, он себе и лоб расшибет». Но парадокс заключался в том, что в те далекие времена лоб как раз-таки очень даже требовалось расшибать. И не только себе, а еще и молящемуся рядом соседу. Можно сказать, что в этом и заключалось истинное моление Богу. Иначе могли заподозрить в двурушничестве, уклонизме, соглашательстве и т. д. Каждое советское словечко почти не имело конкретного смысла, зато имело весьма конкретные последствия для жалеющего свой лоб. Неудивительно, что приученная ловить каждое слово вождя на лету страна и на этот раз быстро включилась в игру. И газета «Правда», как рупор этой самой власти, волей-неволей пошла в авангарде.

Статья называлась «И снова о пзхфчщ». Само название говорило о том, что автор готовит психику читателя к серьезному испытанию. И первым же абзацем подтверждал эти опасения.

«Нас часто пугают тем, что пзхфчщ не может быть ркшвь без необходимой оцайц. Однако зщышл неуклонно гкгкол. И весь советский вшошыл следит за этим дыдыщ с растущей хазылз».

Далее шла белиберда в том же духе. Естественно, и финале статьи (явно для подстраховки) была полностью приведена знаменитая цитата Сталина. Статья произвела настоящий фурор. Оказалось, что слова… заменимы. Или, как любил говаривать сам «отец народов», «у нас незаменимых нет». И все, что ранее выражалось трескучей, но малопонятной риторикой, могло легко быть выражено посредством не менее малопонятного, но зато откровенного в своей бессмысленности набора букв. От перемены мест слагаемых (а также, видимо, букв) конечный результат советского лексикона не менялся.

После этой статьи растерянность власть предержащих перешла в настоящий испуг. Сталин по-прежнему болел, а ситуация выходила из-под контроля. Маленков созвал экстренное совещание, куда вызвал главреда «Правды» Шепилова. Как говорится, на ковер.

— Что это значит? — затряс перед носом редактора газетой Маленков. — Вы отдаете себе отчет вообще или нет?! Что за контрреволюционная вылазка?

— Что за обструкционизм?! — возмутился Хрущев.

— Абстракционизм, — меланхолично поправил его Берия, который только и ждал сигнала для новых репрессий.

— Спасибо, запомню, — огрызнулся Хрущев.

— Да, товарищ Шепилов, — заметил мудрый Каганович, — это уже, знаете ли, как говорится, что называется, всякому пределу есть свой предел.

Однако, как ни странно, на Шепилова весь этот шум не произвел ровным счетом никакого впечатления. Он сухо сказал, что в статье лишь развиваются некоторые идеи товарища Сталина.

— Какие, в жопу, идеи?! — завопил, теряя терпение, а с ним и человеческий облик, Маленков.

— Идеи о пзфхчщ, — с подчеркнутым достоинством ответил Шепилов. — И потом, если вы мне сможете сказать, в какой конкретно части статьи вы не согласны с автором или считаете, что он извратил идеи товарища Статна, пожалуйста, скажите.

— Издеваэтся, сука, — усмехнулся Берия, поправив пенсне.

В наступившей тишине это меткое замечание повисло в воздухе, ибо ничего более конкретного предъявить Шепилову было просто невозможно. Не всерьез же доказывать, что фраза «весь советский вшошыл следит за этим дыдыщ с растущей хазылз» несет в себе антисоветскую агитацию. Ибо там, где нет никакого смысла, годится любой смысл. А любой смысл ускользает от ответственности, как ловкий вор на суде. Можно доказать двусмысленность, но бессмысленность?! Это все равно что пытаться загнать в русло реки океан.

Впервые все члены президиума почувствовали себя нашкодившими двоечниками. Только теперь они поняли, что без Сталина они — никто и ничто. Сталин, конечно, сразу бы разобрался, что к чему. Он и не из таких ситуаций выбирался. А что могут они? Ничего. Им доверили руль, а они завели машину в кювет и теперь воют, как бабы на похоронах. О, как им хотелось, чтобы быстрей пришел Сталин и высек их. Пожурил. Погрозил пальчиком. Усмехнулся в усы своей мудрой улыбкой. Все что угодно, но дал четкие указания, что делать! «Ленин доверил нам страну, а мы ее просрали», — сказал Сталин, узнав, что Германия начала войну против СССР. Теперь впору было бы вспомнить эти слова, заменив Ленина на Сталина. Правда, и отличие от Ленина, Сталин был еще жив, но слишком болен, чтобы принимать участие в управлении страной.

Берия вяло предложил расстрелять Шепилова, но всем было понятно, что это уже ничего не изменит. Да и опять же — а как отреагирует на это Сталин, когда придет в себя?

В общем, Шепилова отправили обратно. А сами сели думать.

Вечером пришел Штормовой.

— Ну что? — спросил он, входя в квартиру и снимая пальто.

— Отпустили, — смущенно-виновато-радостно ответил Левенбук.

— Жениться тебе надо.

Этот неожиданный вывод заставил Левенбука растерянно замолчать. Совет жениться звучал в данном контексте дико — как будто Штормовой хотел сказать: вот женился бы, тогда бы не отпустили.

— А что это изменит? — выдавил Левенбук после паузы.

— Ничего, — как будто удивившись наивности вопроса Левенбука, ответил Штормовой.

Левенбук хотел спросить, зачем же ему тогда жениться, но стало лень.

— Ну, это я так, к слову, — сказал Штормовой, проходя на кухню. — А что спрашивали?

— Да, как и предполагал, все по поводу Гуревича и компании.

— Ну, ты им все рассказал?

— А куда было деваться?

— Ну и правильно. Я тебе давно говорил, зря ты с ними якшаешься.

— Что значит якшаюсь?! — возмутился Левенбук. — Я с ними общаюсь! Они — мои друзья!

— Какие же они друзья, если ты на них показания дал?

Левенбука эта постановка вопроса смутила, потому что Штормовой употребил слово «дружба» в каком-то его древнем, давно умершем значении. Сейчас «дружба» значила кучу разных вещей и только в последнюю очередь готовность умереть за друга в застенках Лубянки.

— Да шучу я, шучу, — успокоил Левенбука Штормовой, ставя на стол принесенную с собой бутылку водки. — Все всем и так понятно. А я и не сомневался, что тебя отпустят. Когда ты мне позвонил, я даже не удивился.

— С чего это? — хмыкнул Левенбук: ему была неприятна уверенность Штормового. Задним умом, как говорится, все крепки.

— Ну, тебя по поводу «пзхфчщ» дергали?

— Ну да.

— А я тебе сразу сказал, галочку поставят и отпустят.

— Так это, может, после меня так и будет, — усмехнулся Левенбук. — Это ж я следователю и посоветовал так поступать. Он-то сам не знал, что с этим «пзхфчщ» делать.

— Хвалю! Значит, двинул мою идею в массы.

— Ага. Только я теперь первый «пзхфчщ».

— Это плохо, — покачал головой Штормовой и разлил водку по рюмкам.

— Почему? — насторожился Левенбук.

— Первый — он всегда вроде животного для эксперимента. На нем проверяют реакцию. Сейчас тебя отпустили. Потом посмотрят, что будет. Потом решат сослать и тоже посмотрят. А потом расстреляют и снова сядут смотреть.

— Может быть, — вздохнул Левенбук, начиная чувствовать себя подопытной крысой, которую пометили невидимым раствором и отпустили в привычную среду обитания. — Но у меня, знаешь ли, как-то выбор был невелик.

— Тогда выпьем за твое чудесное возвращение и за «пзхфчщ», которым ты, возможно, спас многие жизни. В том числе и этих придурков, Гуревича и прочих.

— Чего это они «придурки»? — снова обиделся Левенбук и демонстративно поставил рюмку на место.

— Да потому что. Ты у Гуревича что-нибудь читал?

— Читал, конечно.

— У него в каждой повести один персонаж обязательно усатый.

— Ну и что?

— Это как посмотреть, — прищурился Штормовой. — Он как будто нарочно эту деталь подчеркивает: «усмехнулся в усы», «погладил усы», «фыркнул в усы». А главное, что все эти персонажи у него отрицательные. А у нас усатым может быть только один человек. Понимаешь, куда твой Гуревич клонит?

Левенбук понимал, но не был уверен, что Гуревич это делает намеренно. «Теперь и усы уже не просто усы», — печально подумал он.

— Ему сто раз говорили: «Выкиньте вы эти усы», — а он на принцип пошел. Ну, пошел и пошел. Туда ему и дорога. В мир принципов и вечной мерзлоты.

Штормовой звякнул своей рюмкой об рюмку Левенбука и выпил.

— В мир принципов и вечной мерзлоты, где я уже не я, а ты не ты, — сказал он после паузы и рассмеялся, радуясь мудрому экспромту.

— А что ж теперь со всеми нами будет? — спросил Левенбук и опрокинул свою порцию.

— Которые «пзхфчщ»? Я думаю, ничего хорошего.

— То есть?

— То есть ничего хорошего и ничего плохого. Вообще ничего. Что в наше время означает хорошо.

Изящный изгиб логики, в которой «хорошо» и «плохо» сливались в единое «ничего», давая в результате «хорошо», порадовал Левенбука, и он разлил водку по опустевшим рюмкам.

— Значит, за «ничего»?

— За «ничего», — согласился Штормовой.

Не успел не верящий своему счастью Левенбук покинуть казематы Лубянки, как на стол заместителю Берии уже легло левенбуковское предложение по решению вопроса с «пзхфчщ». Конечно, фамилия Левенбука в документе не упоминалась — всю ответственность на себя взял Колокольцев. Очень волновался, переживал, но понимал, что узел надо рубить. На следующий день Колокольцева вызвали наверх и… объявили благодарность. За инициативу на местах. Предложение пришлось начальству по душе. Действительно (подумало оно), а почему бы не провести кампанию против космополитов мягко, то есть с возможностью отыграть все назад, если что не так. Наломать дров, как говорится, всегда успеется. Или, как писал Горький, в жизни всегда есть место подвигу. Но главное — это то, что вариант с простой пометкой «пзхфчщ» ни к чему не обязывал и не мог вызвать никаких нежелательных волнений. Да и западная пресса воя не подымет — с чего? Пзхфчщ — это вам, господа буржуи, не расстрел, не репрессии, а так… пзхфчщ и все. Поди пойми. Берия нехотя (под давлением Маленкова и прочих членов Президиума ЦК) проект одобрил. И уже через пару дней все отделения подчиненных ему карательных органов получили новую директиву: в рамках борьбы с безродным космополитизмом всех неблагонадежных космополитов из еврейской творческой и научной интеллигенции поставить на учет «пзхфчщ». Однако, как ни старались эмгэбэшники представить новую кампанию в невинном свете, кое-какие сучки и задоринки по ходу проведения операции все же возникли. Большинство, получив повестку, покорно шло в местные отделения милиции и ставило свою подпись на загадочном документе под названием «пзхфчщ». Но были и такие, которые уже ничему и никому не верили. Они считали, что тот, кто подписывается, подписывает себе смертный приговор. Или соглашается на выселение куда-нибудь в район Биробиджана. Так ленинградский хирург Вайсберг, получив повестку, наотрез отказался куда-то идти. К нему, как и полагалось по инструкции, за подписью явились доблестные чекисты в компании с местным участковым. Они стали названивать в дверь, требуя от хозяина не валять дурака, а поставить подпись в принесенном ими документе. В ответ на звонки тихий хирург, прошедший всю войну и спасший не одну сотню советских бойцов, достал немецкий трофейный автомат марки «Шмайсер» и открыл огонь на поражение. Первой же очередью он прошил входную дверь и ранил одного из сотрудников органов. Чекисты, видимо, не ожидали подобного отпора и потому быстро ретировались за поддержкой. Приехавшее подкрепление открыло встречный огонь, разнеся квартиру Вайсберга в щепки. Самого Вайсберга арестовали и уже безо всякого «пзхфчщ» сослали в Сибирь. Эта история имела неприятный отзвук в интеллигентской среде. Особо пугливые посчитали, что «пзхфчщ» подразумевает разгром квартиры, арест и ссылку. Чтобы предотвратить нежелательные эксцессы, чекисты пометили «пзхфчщ» детского поэта Губмана и тут же дали ему Сталинскую премию. Интеллигенция впала в ступор, не зная, что дальше делать — бояться или не бояться. Оказалось, что загадочное «пзчфчщ» может обернуться как ссылкой, так и Сталинской премией. Решили, что это вроде какой-то дьявольской лотереи: пан или пропал. Так или иначе, постепенно с «пзхфчщ» смирились. Тем более что арестов по статье «пзхфчщ» пока не было, и даже получившие «черную метку» Федоров-Гуревич со товарищи продолжали спокойно трудиться на благо Родины, и не в тундре с кайлом в руке, а в теплых домашних кабинетах. Это очень смущало начальство всех уровней, которое теперь потеряло всякие ориентиры, не зная, как поступать с попавшими в список. В любое другое время таких «списантов» уволили бы без объяснения причин. Выгнали бы из партии, лишили бы членства в Союзе писателей, понизили в должности. Но после случая с Губманом стало боязно. Пропесочишь такого на собрании, а он на следующий день премию получит. Так тебя самого обвинят в политической близорукости. Интеллигенция же, мгновенно уловив своим шестым чувством неуверенность начальства, стала смелеть. Дошло до того, что профессор физики Левин-Левинсон, руководитель экспериментальной лаборатории, пришел к руководству НИИ и потребовал, чтобы ему срочно расширили штат и увеличили государственную дотацию. На удивленный вопрос: «С чего это вдруг?», Левин-Левинсон заявил, что у него большая часть сотрудников находится в списке «пзхфчщ».

— И что? — снова удивилось начальство.

Тут профессор развел руками и сокрушенно покачал головой:

— Ну, если вы, товарищи, не понимаете значения «пзхфчщ» и отказываетесь следовать линии партии, то я могу только развести руками и вам посочувствовать.

Перепуганные чиновники сразу удовлетворили все требования Левина-Левинсона. И это был далеко не единичный случай. Список стал то ли черной меткой, то ли охранной грамотой. В общем, что-то вроде проказы. С одной стороны, ты как бы прокаженный и на тебя все смотрят искоса, а с другой стороны, никому неохота с тобой связываться и потому ты можешь требовать то, чего обычному здоровому человеку ни за что бы не дали.

Тем временем «пзхфчщ» уже уверенно шагал (шагала? шагало?) по стране. В печати то и дело стали появляться статьи все более и более фривольного содержания. Количество шипящих согласных на один квадратный сантиметр текста стало переходить всякие границы разумного. Но останавливать это размножение никто и не думал. И дело было вовсе не в том, что редакторам хотелось выслужиться перед руководством страны или как-то подчеркнуть свою лояльность режиму. Просто оказалось, что все эти дикие буквосочетания невероятно… удобны. Ими можно было выражать все что угодно, причем без малейшего риска быть обвиненным в контрреволюции или троцкизме. Более того, корректоры, наборщики, журналисты — вся многочисленная газетная рать наконец перестали бояться допустить опечатку или просто ляпнуть что-то не «соответствующее историческому моменту». И это странное, неведомое доселе чувство свободы подхлестывало, подбадривало, подзуживало, подначивало и подбивало к новым подвигам. Ничего удивительного, что газетный слог по всей стране начал претерпевать необратимые изменения. Вслед за центральными газетами новые веяния охватили и местную печать. Когда же в «Вечернем Владивостоке» вышла статья о международном положении, где всякие «шывщаш», «зхвф» и «ртршч» лезли со страницы, как тараканы из-под обоев в коммунальной квартире, стало ясно: дело приняло всесоюзный размах. Эта волна, докатившись «до самых до окраин», ударилась о границу советского государства и, словно обретя дополнительные силы, понеслась обратно к столице, сметая все и вся на своем пути. Уже через пару недель ни одна советская газета не позволяла себе пустить передовицу без какого-нибудь «оцайца». Чего уж говорить о всяких стенгазетах, листках и бюллетенях, где загадочные шипящие плодились и размножались, вытесняя человеческие слова. Не надо забывать, что пресса в СССР была не просто информацией. На печать равнялись, печать слушали, на нее ссылались, ее, наконец, пересказывали. Она была руководством к действию. Утром — в газете, вечером — в куплете. Стало ясно, что уже ни карательными методами, ни угрозами не остановить эту растущую как снежный ком эпидемию.

В середине февраля 1953 года на московском вагоноремонтном заводе бригадир Никаноров, выступая с докладом о проблемах завода, не только процитировал последнюю статью «Правды», но и неожиданно добавил от себя несколько новообразованных слов. Причем, судя по всему, это был скорее сиюминутный порыв души, нежели заготовленная импровизация. Ибо произнес он эту абракадабру в самом финале речи, хотя намеревался (и это уже было согласовано с парткомом) закончить оную сталинской цитатой.

— И мы, товарищи, всецело… щпщч, полагая, что зкцг без джфыцв никак не йуркцав!!!

Речь странным образом вызвала бурные овации в зале. Сидящее на сцене партбюро завода поморщилось, но тоже похлопало. Воодушевленные примером, а возможно, и успехом Никанорова, рабочие стали один за другим лезть на сцену. Первым выскочил к трибуне ударник токарь Кочкин.

— Товарищщщщи! — начал он, намеренно растянув «щ», словно готовя присутствующих к речи. — Щпзыз, товарищи, становится джцкз, и ргвч никогда не зхфврп, даже если врпнр!

Эта короткая речь произвела еще больший фурор. Зал буквально взорвался аплодисментами. А Кочкина тут же сменил фрезеровщик Зуев. Он тоже горячо и яростно произнес несколько фраз, большая часть которых состояла из подобных труднопроизносимых слов. И тоже заслужил одобрительный свист и хлопки. Выступление стало сменяться выступлением. Разгоряченные ораторы забирались по очереди на сцену и кидали загадочные согласные в зал. Зал отвечал им бурными овациями, после чего ораторы быстро сбегали вниз на свои места, откуда уже сами аплодировали новому оратору. Выступил даже моральный разложенец и алкоголик клепальщик третьего разряда Буйков, которому на прочих заседаниях мало того что слова не давали, так еще и выносили всякие выговоры: то строгие, то устные, то с предупреждением, то без. Такой активности от замученных бесконечными собраниями рабочих партбюро не ожидало. Тем более оно не ожидало, что энтузиазм выступающих так быстро перекинется на зрительный зал. И уж меньше всего оно ожидало, что на почве этих бессмысленных, хотя и яростных выступлений может возникнуть что-то похожее на словесную перепалку. Это случилось, когда на сцену, пыхтя от напряжения, вскарабкался толстый сварщик Кулешов. Дорвавшись до трибуны, он тут же завопил срывающимся голосом:

— Щзых в следующем году будет джфык и зхкыр!

— А хвыкщ или цывш? — набравшись смелости, крикнула с места диспетчер Дронова.

В зале раздались смешки, а смущенный Кулешов ответил:

— Хвыкщ, хвыкщ, конечно!

— Цывш теперь, Дронова, это уже скорее зкрвуч! — громко пожурил Дронову сидящий рядом старый бригадир Жулебин.

Тут зал почему-то неодобрительно загудел.

— Зкрвуч тоже, знаете ли, не хвычкуц, тем более на целый год! — неожиданно крикнул из дальнего угла слесарь Семагин, из которого обычно двух слов было не вытянуть. Если не считать нецензурных.

Реплику Семагина поддержало несколько рабочих.

— Это, товарищи, ждкщы какой-то! Хрц и дырц!

— Дырц за прошлым годом хыцч! — ответил раздраженный этой поддержкой Жулебин.

Партбюро с растущим смятением следило за этой перепалкой, в которую включалось все больше и больше народа. О чем шла речь, они понятия не имели, но складывалось ощущение, что в данный момент решается что-то важное и, что самое страшное, без их участия. Они переводили растерянные взгляды с одного кричащего рабочего на другого и чувствовали, что сходят с ума.

— До драки бы не дошло, — прошептал замдиректора завода на ухо секретарю партячейки.

— М-да, — неопределенно протянул секретарь.

Он понимал, что надо как-то заканчивать эту фонетическую вакханалию, но не знал как. К тому же он надеялся, что авось само рассосется. Но когда кто-то крикнул: «Кывщ требую поставить на голосование!», а зал ответил одобрительными аплодисментами, понял, что само не рассосется.

— Они сейчас кывщ какой-то на голосование ставить будут, — угрожающе зашипел ему в ухо представитель райкома.

Секретарь партячейки мгновенно вспотел. Не хватало только, чтобы сейчас на голосование поставили очередной набор шипящих согласных. И поди потом пойми, за что они тут проголосовали — может, против советской партии.

Он сглотнул комок, резко встал и, громко постучав ложкой по графину с водой, обратился к залу.

— Товарищи, э-э-э… я думаю, собрание можно считать закрытым.

— Выкчщ? — крикнул кто-то из зала.

— Выкчщ, — после небольшой паузы уверенно согласился секретарь, приготовившись к худшему.

Но зал почему-то взорвался бурными аплодисментами. Покрасневший от смущения секретарь стал собирать папки с документами. Довольные рабочие потянулись к выходу. Это собрание так потрясло сидевшего в зале корреспондента «Вечерней Москвы», что уже на следующий день в газете появилась полная стенограмма этого знаменательного события. А, прочитав ее, все московские и подмосковные заводы и фабрики, колхозы и учреждения принялись проводить подобные собрания. Так «пзхфчщ» сделал свой главный и решающий шаг — с газетных полос в народ. Детским лепетом казались теперь первые робкие газетные статьи с цитатой Сталина — народные массы созрели для нового почина. Собрания теперь проводились легко и без обычного добровольного принуждения — люди сами спешили постановить, что «джвх будет щызгы», а «взхкн решительно осуждает фщшц». Стенограммы этих бесконечных заседаний бурной рекой стекались в Москву, где уже никто не знал, что со всем этим половодьем делать. Тем более что зараза проникла и в последний оплот «разума» — министерство госбезопасности. И это было воистину началом конца. Теперь обвиняемые подписывали признания, состоящие из всяких шипящих согласных, а следователи вынуждены были эти признания подшивать, а обвиняемых выпускать, ибо сажать за всякие «щызвх» они не могли, а интересоваться, что это значит, боялись: Сталин слов на ветер не бросает. В деревнях теперь распевали частушки примерно такого содержания:

Захыдщ жвзэцэа

Тырцты, тырцты, хэзэха.

Все смеялись до коликов и веселились до утра.

Люди по всей стране как-то распрямились, стали держать себя уверенней. Говорили на любые темы, не боясь ни наушничества, ни доносов. Да и доносы теперь писали уверенно, не стыдясь и не терзаясь муками совести: «Такой-то такой-то такого-то числа вслух щшкых и часто знрыв». И все. И донос написал, и совесть не замарал. Кто там поймет, может, ты написал, что «такой-то такой-то вчера вслух читал речь Сталина и часто восторженно цокал языком». Доклады на всяких собраниях теперь импровизировали, а не читали по бумажке. Причем никто не боялся оговориться или что-то напутать. Реакция зала была всегда бурной. Люди хлопали и кричали что-то с мест. Кричали, естественно, тоже какую-то абракадабру. Вслед за простым народом и чиновниками осмелела и вечно испуганная интеллигенция. В их разговорах то и дело стали всплывать запрещенные имена. Часто можно было услышать, что «Набоков зывх, а иногда и дчащ» или «Мейерхольд ыфышц, хотя и здлыщ». Пробовали, конечно, что-то и писать подобным языком, но редакции пока еще отвергали рукописи, объясняя это тем, что язык этот слишком «простонароден», да и рвущиеся к славе литераторы не могли толком объяснить, ни о чем их произведения, ни чем они отличаются от других, пишущих тем же языком. На этом фоне в самом выгодном положении, как ни странно, оказались безродные космополиты с их пресловутой пометкой «пзхфчщ». Чем больше в МГБ путались в шипящих согласных, тем меньше у них было желания и времени заниматься еще и космополитами.

В конце февраля 53 года Сталину неожиданно стало лучше. Двойника, который временно замещал Сталина на публичных мероприятиях, быстро убрали «в запас». Сам же Сталин приказал срочно созвать очередное совещание Президиума Политбюро, а также потребовал свежую прессу. С колотящимся сердцем Маленков передал помощнику Сталина папку с документами (протоколами последних собраний и постановлениями), а также несколько выпусков «Правды». Именно с «Правды» Сталин и решил начать день. На первой полосе он увидел свою фотографию (это его порадовало). Затем он набил трубку взял красный карандаш и приготовился читать газету. Сначала он даже не понял, что произошло. Буквы как будто не желали складываться в слова.

«Схожу с ума», — подумал Сталин.

На пару секунд оторвал взгляд от газеты и поморгал глазами. Да нет, вроде все нормально. Снова вернулся к газете.

«Щзыз пкфзы стремительно зыхвад. Уже к следующему раызщ новые зызщ будут чзылв. Товарищ Сталин зьпцв цоыд защьы млаш ыждащ».

Сталин отбросил красный карандаш, выплюнул трубку, затопал ногами и зарычал что-то грозное. Затем смял газету жилистой сухой рукой и стал трясти у себя над головой. Но тут же схватился за сердце, живот, голову, выпустил газету из побелевших пальцев и упал навзничь. Вбежавший помощник быстро перенес Сталина на кровать и вызвал врачей.

— Как вы себя чувствуете, товарищ Сталин? — участливо спросил помощник в ожидании врачей.

— Просрали страну, — хрипло выдохнул Сталин. — Щщщ…

Затем несколько раз дернул ногами и затих.

Прибежавшие врачи констатировали инсульт. Неделю Сталин пролежал без движения и, не приходя в сознание, умер.

Левенбук шел по улице, кутаясь в пальто от промозглого ветра. Подойдя к подъезду, он заметил на дереве возле дома нахохлившегося воробья. Тот качался на ветке и исподлобья наблюдал за окружающей действительностью. Огромная сосулька, висящая прямо у него над головой, неожиданно разродилась прозрачной каплей, которая, оторвавшись, звонко чмокнула воробья прямо в темечко. Воробей недовольно мотнул головой и взъерошил крылья.

— Фьючщ! — хмуро свистнул он, глянув прямо в глаза Левенбуку.

«Скоро оттепель», — подумал Левенбук и зашел в подъезд.

А в кремлевских верхах тем временем уже начали делить власть. Одного из делящих звали Хрущев. Через пару лет вся западная пресса будет ломать себе язык о шипящие согласные его фамилии.

В ТЕРРОРИСТЫ

В террористы Мовсар угодил почти случайно. Никакого призвания к этому делу не имел, не чувствовал и в школьных сочинениях на тему «Кем я хочу стать» ничего подобного не писал. Жил себе в маленьком ауле неподалеку от Гудермеса, пас овец дяди Ахмета и никого не трогал. Но случилось так, что как-то раз проезжал через его село известный борец за независимость Ичкерии полевой командир по кличке Талиб. Талиб сразу же обратил внимание на Мовсара. И неудивительно, внешность у Мовсара была для чеченца приметная: голубые глаза, небольшой, почти курносый нос и светлые волосы. Как он таким уродился, никто не знал. Поговаривали, что его прабабка с кем-то спуталась, и, мол, как это иногда бывает, вышло это дело наружу через два поколения. Вышло в виде Мовсара. Однако проверить эту теорию было сложно, так как прабабка давным-давно умерла, а голословно обвинять никому не хотелось.

В общем, Талиб сразу приметил Мовсара. Ему как раз незадолго до этого один знакомый исламский фундаменталист предложил хорошие деньги за какой-нибудь громкий теракт. А громкий — это значит в Москве. Потому что на всей остальной территории России, сколько терактов ни проводи, их почему-то никто не замечает. Страна, видимо, слишком большая. У Талиба уже был и изготовитель бомбы, и исполнитель, который должен был эту бомбу взорвать. Но внешность Мовсара внесла некоторые коррективы.

Талиб решил не откладывать дело в долгий ящик и прощупать, как говорится, почву. Он подошел к Мовсару и поздоровался. Сначала заговорил о погоде, потом о видах на урожай. Ну и между делом спросил, о чем мечтает простой безработный чеченский юноша. Узнав, что никаких конкретных планов у Мовсара на ближайшую жизнь нет, Талиб предложил ему взять бомбу и героически взорвать себя в Москве, где-нибудь в районе Кремля.

Мовсар немного удивился, ибо не думал, что отсутствие жизненных планов подразумевает столь скоропостижное самоуничтожение. Он, конечно, вежливо поблагодарил Талиба за предложение, но сказал, что негероическая жизнь его пока интересует больше, чем героическая смерть. Хотя он и сам не может объяснить почему. Тогда Талиб сказал, что он, как командир бандформирования, которое, не щадя жизни, борется за свободу Ичкерии, очень расстроен отказом Мовсара. Мовсар сказал, что его тоже немного расстраивает собственная пассивность, но, к сожалению, дядя Ахмет будет недоволен, если узнает, что его племянник, вместо того чтобы пасти овец, уехал в Москву взрывать себя.

В этот момент к ним подошла большая овца, которая почему-то встала посередине и принялась водить мордой с одного говорящего на другого, как будто желала принять участие в беседе. Талиб отодвинул любопытную овцу ногой, и та, мемекнув на прощание что-то недоброжелательное, ушла. Чувствуя некоторую неуверенность молодого пастуха, Талиб сказал, что дядю Ахмета он берет на себя. Зато если Мовсар согласится, то его ждет рай, гурии и еще что-то… Что именно, Талиб никак не мог вспомнить, потому что больше рая и гурий никому обычно не предлагал. В голове почему-то вертелась только какая-то глупость типа «личной благодарности от Аллаха», но это попахивало отсебятиной, а отсебятину Талиб не любил, поэтому решил ограничиться классическим меню.

На Мовсара, однако, все эти загробные радости не произвели никакого впечатления. Тогда Талиб решил использовать Мовсара в несколько ином качестве. Он решил сделать Мовсара связным, который доставит бомбу от изготовителя непосредственному исполнителю. Во-первых, тем самым уменьшится риск случайного прокола в момент доставки к месту теракта — к такой внешности ни менты, ни скинхеды не подкопаются, разве что свои могут невзначай поколотить, но Мовсар им скажет пару ласковых чеченских слов, они и отстанут. А во-вторых, таким образом он вовлечет в дело нового человека, который может пригодиться позже еще для чего-нибудь.

— Русским владеешь? — спросил Талиб.

— Как родным, — ответил Мовсар, не очень, правда, понимая, куда клонит собеседник. — Раньше каждое лето к двоюродному брату в Брянск ездил.

«Клад, а не парень», — подумал Талиб и пошел старым испытанным путем, то есть предложил большие деньги всего лишь за доставку взрывчатки из пункта А в пункт Б.

— Только доставка? — недоверчиво переспросил Мовсар.

— Только доставка, Аллахом клянусь, — заверил его Талиб.

Деньги были такие хорошие, а риск таким минимальным, что Мовсар, подумав, согласился. Тем более что бабушке нужны были средства на лечение, а с финансами было туго.

Через пару дней Мовсар получил аванс, билет на поезд Грозный — Москва и подробные инструкции. Он должен был, не доезжая до Москвы, сойти на одной небольшой станции, где его встретит некто Махмуд, который передаст ему бомбу, оставшуюся часть гонорара и обратный билет до Грозного. И проинструктирует насчет дальнейших действий. Мовсар сказал дяде Ахмету, что уезжает на пару дней по делам в Грозный. Дядя, конечно, попытался выяснить, что же это за дела, но Мовсар упрямо молчал, и дядя отстал. На следующий день Мовсар отправился в Грозный, откуда без приключений добрался до указанного городка, где его встретил Махмуд. Махмуд оказался таким, каким Мовсар его себе и представлял: хмурый, небритый, молчаливый. Типичный борец за свободу Ичкерии. Он посадил Мовсара к себе в машину, и они поехали.

— Куда это мы? — настороженно спросил Мовсар.

— Придется немного изменить маршрут — на Павелецком вокзале сегодня, как назло, кого-то ловят. Ментов что вшей на бомже. Я тебя посажу на другую ветку. Как раз через полчаса там электричка на Москву будет.

После чего Мовсар узнал, что в Москве его уже ждет исполнитель, некто Зелимхан. В девять утра Мовсар должен передать ему в условленном месте в центре Москвы пояс со взрывчаткой.

— Какой еще пояс? — удивился Мовсар.

Махмуд остановил машину на обочине и достал толстый черный пояс, начиненный взрывчаткой.

— Это бомба. Ее Зелимхану и отдашь.

После чего надел пояс на Мовсара. Затянул потуже и подергал, проверяя крепость.

— Свитером прикрой и не снимай. Если менты тормознут, скорее сумку проверят, чем тебя обыскивать будут.

— Какую еще сумку? — снова удивился Мовсар.

Махмуд достал с заднего сиденья легкую спортивную

сумку и сунул в руки Мовсару.

— Вот эту. Тут всякое тряпье. Для отвлечения внимания.

Мовсар взял сумку и пощупал пояс.

— А не взорвется? — с тревогой спросил он Махмуда.

— Нет, — сухо ответил тот и нажал на газ. — Пока вот эти клеммы не соединишь, ничего не будет. Они вроде предохранителя.

— А случайно они не могут сами соединиться?

— Случайно — нет. А даже если и соединятся, ничего не произойдет. Пистолет сам не стреляет, если его снять с предохранителя.

— А как же она тогда взорвется?

Махмуд с раздражением посмотрел на Мовсара и процедил:

— Это бомба, а не пояс смертника. Видишь циферблат и кнопки?

— Ну.

— С их помощью Зелимхан сам поставит нужное время и уйдет. Сразу тут ничего не взорвется. Понял?

— Понял.

— Ну, раз понял, тогда сиди и молчи.

— А деньги? — вспомнил Мовсар про обещанный гонорар.

— Деньги в сумке. Можешь пересчитать.

Он глянул на часы и прибавил скорости. Стало смеркаться.

Всю дорогу до станции Мовсар нервно щупал пояс — черт его знает, какой тут план, может, нет никакого главного террориста, а пояс уже поставлен на взрыв. Сядет Мовсар в электричку — тут все и шандарахнет. Может, они электричку хотят взорвать или просто проверочный взрыв устроить — кто их разберет? Заметив нервозность Мовсара, Махмуд презрительно осклабился:

— Страшно?

— Да неприятно как-то.

— Не бойся. Твое дело маленькое. Передашь Зелимхану и все. Главное, не опоздать. Завтра московские власти приедут объект один важный принимать. Там их Зелимхан всех и накроет.

Когда они добрались до станции, стало совсем темно. На платформе было пусто. Вскоре подъехала электричка. Махмуд вручил Мовсару заранее купленный билет.

— Через два часа будешь в Москве.

Затем хрипло засмеялся.

— Не проспи конечную. Аллах акбар.

Развернулся и пошел обратно к машине. Мовсар проводил его взглядом и впрыгнул в тамбур. Затем пощупал пояс. Двери заскрежетали и захлопнулись. Электричка дернулась и стала набирать ход. В вагоне было пусто. Мовсар прошел в самую середину, сел на деревянную лавку и стал смотреть в окно. Мимо с растущим ускорением поплыл вечерний российский пейзаж — деревья, поля, заброшенные дома. Пояс неприятно стягивал живот. Кажется, Махмуд переборщил. Мовсар хотел ослабить пряжку, но потом передумал — лишний раз трогать пояс не хотелось. Вскоре его начало клонить в сон — сказывался длинный день. Он, однако, тряс головой и щипал щеки — надо быть начеку.

«Быстрее бы отдать этот пояс и обратно», — думал Мовсар, глядя с тоской в окно. Через десять минут электричка остановилась на очередной станции. Но дальше почему-то не тронулась. Из громкоговорителя внутри нагона раздалось шипение, а затем разболтанная скороговорка машиниста:

— Уважаемые пассажиры, в связи с техническими неполадками наш поезд следует в депо. Просьба освободить вагоны. Повторяю. Уважаемые пассажиры, в связи с техническими неполадками наш поезд следует в депо. Просьба освободить вагоны.

Сон мгновенно слетел с Мовсара. Он вскочил и, чертыхаясь, побежал в тамбур. Выскочил в открытые двери на платформу и стал озираться. Какое-то Дерябино. Пустая платформа и лес кругом. Ну и как отсюда добираться? Ждать следующей электрички? А когда она будет?

Пока Мовсар думал, жидкие струйки вышедших пассажиров разбрелись и растворились в сумраке. Похоже, «технические неполадки» здесь не были новостью. Все пассажиры вышли в Дерябине, как будто так оно и должно было быть.

Электричка тем временем громыхнула дверьми и уехала. Мовсар выругался на чистом русском языке и побрел к кирпичному зданию кассы. В расписании значился еще один поезд. Через полчаса. Мовсар поставил сумку, пощупал пояс и стал ждать. С бомбой на поясе, один на пустой платформе, окруженный недружелюбным лесом и сгущающейся темнотой, чувствовал он себя, мягко говоря, неуютно. Но деваться было некуда. Так прошло полчаса. Но электричка так и не появилась. Постепенно на Мовсара стало давить ощущение какой-то безжизненности пространства, в котором он оказался. Или, точнее, какой-то оторванности этой забытой богом станции от остального мира. Казалось, что даже рельсы не тянутся куда-то за горизонт, а, едва скрывшись в темноте, обрываются.

— Закурить есть? — неожиданно раздался за спиной чей-то хриплый голос.

Мовсар вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял небольшого роста мужичок в ушанке и рваных кроссовках.

— Не курю, — ответил Мовсар, внутренне приготовившись к драке, то есть тому, что обычно следует за таким вопросом.

— Ясно, — кивнул мужик и пошел обратно, куда-то в лесную темень за платформой.

— Эй, постой! — крикнул Мовсар. — Ты — местный?

— А что? — обернулся мужик.

— Не в курсе, тут электрички часто ходят?

— А хули им тут часто ходить?

Встречный вопрос в столь загадочной форме поставил Мовсара в тупик.

— Не знаю. В расписании стоит еще одна. Но ее все нет и нет. А мне в Москву надо.

— Так расписание-то прошлогоднее. Никаких электричек больше не будет. Перекур.

— Что, вообще?! — ужаснулся Мовсар.

— Ну, до утра точно. Зря только время потеряешь.

— А что же делать? — растерялся Мовсар.

— Вон там дорога есть, — махнул мужик куда-то в сторону леса, — может, кого и поймаешь. Пусть тебя докинут до этого… Балабино. Там электрички часто ходят. Километров восемь отсюда. А там и до Москвы доберешься.

— Спасибо, — выдавил Мовсар.

— Закурить точно нет? — прежде чем уйти, еще раз спросил мужик.

— Нет, — мотнул головой Мовсар.

— Ясно, — кивнул тот и растворился, как привидение.

Мовсар достал мобильный, чтобы позвонить Махмуду — он его на электричку посадил, пусть и выбираться помогает. Но дисплей телефона был темен, как лес, окружавший Мовсара: села батарейка. Теперь и вправду как будто отрезало от остального мира. Мовсар, чертыхаясь, поднял сумку и побрел туда, куда ему указал мужик. Как им странно, вскоре он действительно вынырнул из темноты на некое подобие шоссе, пустынное и темное.

«И сколько здесь торчать?» — подумал Мовсар, присаживаясь на поваленное дерево у обочины.

Вопрос был риторический. Ответ на него могло дать только время. Но даже время в этой глуши, казалось, сжалось в испуганный комок и молчало.

Прошел час. Изредка проносились какие-то машины, но останавливаться никто не желал. Мовсар нервничал все больше и больше. То вставал и начинал ходить взад-вперед, то снова садился и поглядывал на часы. «Надо было за тем мужиком пойти, — проклинал он собственную несообразительность. — Может, там кто-нибудь за деньги меня бы и подбросил».

Когда Мовсар совсем потерял надежду, а время перевалило за полночь, где-то вдалеке раздался оглушительный рев двигателя. Мовсар облизал обветренные губы и вышел на дорогу, вглядываясь в темноту. Через минуту из-за поворота вынырнул одинокий луч света, который стал быстро приближаться.

«Мотоцикл, что ли?» — думал Мовсар, щурясь и пытаясь разглядеть ревущее чудовище. Но, к счастью, это был грузовик. С одной работающей фарой. Мовсар подхватил сумку и побежал наперерез, размахивая руками.

На его счастье, грузовик взвизгнул тормозами и замер. Дверь со стороны пассажира открылась, и Мовсар, заглянув в кабину, увидел здорового вихрастого парня лет двадцати пяти.

— Ну и чё дальше? — спросил тот, вскинув подбородок.

— В смысле? — удивился Мовсар. — A-а… Ты, это, не подбросишь, а?

— А куда надо?

— Да мне в это… как ее… Балабино, вот.

— А чё там?

— Да мне в Москву надо, а там вроде электрички ходят. Ходят?

— Ходят, — кивнул парень.

— Ну так как?

— Садись. Поможем, чем сможем.

— Вот спасибо, — обрадовался Мовсар и полез в кабину.

Грузовик на полной скорости мчался по проселочной дороге. Свет единственной работающей фары, словно испуганный глаз циклопа, выхватывал в непроглядной темноте разбегающиеся деревья, придорожные кусты и мокрую глину. Дорога была лишена каких-либо признаков дороги, поэтому несчастный грузовик швыряло и мотало из стороны в сторону, как корабль без руля и ветрил. Каждый ухаб отдавался болезненной встряской внутри водительской кабины, и Мовсар постоянно бился головой о низкий потолок. Одной рукой он держался за пояс, чтобы тот случайно не сдетонировал (после прокола с электричкой Махмуду он уже не очень верил), другой пытался ухватиться за что-то стабильное. По внутри кабины ничего стабильного не было и быть не могло, ибо все тут болталось, шаталось и прыгало, словно веселясь в предвкушении близящегося развала. Исключение составлял радиоприемник, который был намертво прикручен к задней стенке кабины изолентой.

Низкое качество трассы, однако, совершенно не смущало водителя грузовика, представившегося как Леха. Похоже, он даже получал удовольствие от этих бесконечных подпрыгиваний и мотаний: может, представлял себя участником гонки Париж — Дакар, а может, воображал, что он — фронтовой шофер, героически ведущий машину под обстрелом вражеских орудий. Но, скорее всего, просто не знал, что существуют иные способы вождения. По крайней мере ногу с педали газа он не убирал, как будто она, как и радиоприемник, тоже была прикручена изолентой.

Давя подступающую к горлу тошноту, Мовсар уже мысленно проклинал себя за то, что сел к Лехе. С таким камикадзе за рулем машина того и гляди вылетит и кювет, а там что хочешь может сдетонировать. Но выбора-то у него тоже не было — не ночевать же на платформе.

Леха, у которого настроение, похоже, улучшалось с каждым прыжком дребезжащего грузовика, дружелюбно подмигнул Мовсару и включил радио. Мовсар ожидал, что это будет что-то вроде «Радио “Шансон”, но из приемника неожиданно полилась лирическая попса. Леха оказался сентиментальным камикадзе. Правда, слабо хнычущий голос певицы звучал абсолютным диссонансом в этой какофонии, состоящей из ревущего карбюратора, дребезжащего железа и ухающего от каждого прыжка кузова, но Леху это совершенно не смущало. Более того, он тут же принялся подпевать, желая, видимо, донести до Мовсара содержание любимой песни. Мовсар покорно вздохнул и принялся слушать слова песни.

— Мой рай в твоих глаза-а-а-ах, — самозабвенно хрипел Леха, крутя баранкой и давя на газ. — Они мне светят светом… далеких зве-езд… и вертятся планеты-ы… твоих соленых слез…

Мовсар знал русский неплохо. Или думал, что знал неплохо. И потому был несколько смущен тем, что большая часть текста песни являла собой набор плохо сопрягающихся друг с другом слов. Мовсар, однако, мужественно молчал, боясь вопросами про грамматику поставить под подозрение свое происхождение. Кроме того, Леха неожиданно надавил на тормоз, и грузовик, словно ткнувшись мордой о невидимую стену, замер.

— Приехали, — довольно сказал Леха и ловким ударом кулака выключил радио.

— Куда приехали? — встревожился Мовсар, пытаясь разглядеть в кромешной темноте что-нибудь, свидетельствующее о наличии жизни.

— Как куда? — удивился Леха. — В Кондрашино. Но мне дальше. А тебе в самый раз.

— Какое еще Кондрашино?! — растерялся Мовсар. — Я же просил в Балабино!

— А зачем тебе Балабино? — снова удивился Леха. — Там и делать-то нечего. Вот уж дыра так дыра. А в Кондрашине людей побольше, клуб опять же имеется. Кажется, — добавил он неуверенно после паузы.

— Какой клуб?! Какое Кондрашино?! — вышел из себя Мовсар. — Мне в Балабино надо! Там же электричка до Москвы! Мне в Москву! В Москву!

— Да чего ты раскричался-то? — перебил его Леха. — И же тебе говорю — в Балабине электричка раньше десяти утра не появится. Где б ты там ночевал? А в Кондрашино пойдешь к Макарычу. Он и приютит, и накормит. Хороший мужик. Интересный. В прошлом году баню сжег по пьяному делу. А завтра поедешь.

— Да не хочу я к Макарычу никакому! — возмутился Мовсар. — Нет, так не пойдет. Вези меня куда-нибудь, где сеть электричка.

— Ты что, дебил, что ли? — разозлился Леха. — Я вообще еду за шифером в Колокольцево. Там не то что электричек, там и дороги-то нет. Лес да поле. Ну, хочешь, выкину там — будешь ебошить пешкодралом до ближайшего города сам.

— Ну, значит, отвезешь меня, где железная дорога есть. Я тебе заплачу.

— Делать мне больше нечего — ночью по лесу мотаться. Давай, бля, вылезай на хер!

Он потянулся через Мовсара и открыл тому дверь.

— Не вылезу, — буркнул Мовсар.

Леха уперся спиной в свою дверь и вдруг резким движением ударил обеими ногами в живот Мовсару. Мовсар, явно не ожидая такой агрессии, растерянно взмахнул руками и вывалился на улицу, приземлившись прямо в середину холодной лужи. Инстинктивно зажмурился, приготовившись к взрыву, но взрыва не последовало.

— Я к тебе как к человеку, — добавил Леха с горечью, — а ты вон как со мной.

Он кинул Мовсару его сумку, захлопнул дверь и нажал на газ. Грузовик взревел и скрылся в темноте.

Мовсар, чертыхаясь и сплевывая с губ брызги слякоти, поднялся на ноги. Пощупал рукой пояс — вроде все в порядке, и то слава богу. Перекинул мокрую сумку через плечо и заковылял туда, где виднелось что-то похожее на дом: одинокое неказистое строение, темнеющее даже на фоне темного неба.

Он уже подумал, что Леха его и тут обманул, и дом всего один, но, подойдя ближе, увидел, что за этим домом виднеется еще с десяток покосившихся изб. В некоторых горел свет.

Мовсар пропустил первый темный дом и направился к тому, где еще, видимо, не легли спать. Взошел на крыльцо и постучал.

— Кто там? — раздался через некоторое время хриплый бас.

— Макарыч не тут живет? — спросил Мовсар, ежась от осеннего ветра.

— А зачем он тебе?

— Переночевать надо.

— Понятно.

За дверью наступила тишина.

— Ну так как? — спросил Мовсар.

— Что как?

— Макарыча как найти?

— Не-е… Макарыч у самой околицы. Только он сейчас пьяный. Может с пьяных глаз и пристрелить. У него ружье охотничье. Он им зараз уложит. Помню, в прошлом годе пошли мы с ним на лося. Я ему говорю: «Слышь, Макарыч, ты главное помни, если вдруг…»

— А у кого еще можно переночевать? — нетерпеливо перебил рассказ Мовсар.

— У Степки, — по-прежнему не открывая двери, ответил мужчина.

— А он где живет?

— Да через дом. Только он тоже пьяный. Его теперь не добудишься.

— А непьяные у вас тут имеются? — теряя терпение, спросил Мовсар.

Этот вопрос поставил хозяина дома в тупик. Он замолчал, потом неуверенно выдавил:

— Ну я…

— Ну, может, пустишь тогда? — сказал Мовсар и осторожно добавил: — Я заплачу.

— Да на что мне твои деньги? — с горечью сказал мужчина. — Я ж в завязке. Триста рублей пойдет?

— Пойдет, — кивнул Мовсар.

— Тогда заходи.

Дверь скрипнула, и на крыльцо лег желтый квадрат света. Мовсар поелозил по доскам подошвами ботинок, счищая налипшую грязь, а затем шагнул в теплое нутро дома. Хозяин, несмотря на внушительный бас, оказался на удивление маленьким и щуплым.

— Петр, — протянул он руку Мовсару.

— Миша, — ответил Мовсар, пожимая худую жилистую ладонь хозяина.

Потом оглядел избу: деревянный стол у окна, кровать и углу, печка и протянутые через всю комнату веревки, па которых сушилось белье всех видов и размеров.

— Только не шуми, — сказал Петр, прикладывая палец к губам, хотя через дверь говорил совершенно нормальным голосом. — Жена спит.

Мовсар заметил, что на кровати в углу возвышается холмик из нескольких одеял. Жена Петра спала, забравшись с головой внутрь.

— И дети? — тихо спросил Мовсар, кивнув в сторону развешенного белья, среди которого была явно детская одежда.

— Ага, — кивнул Петр. — Санька и Борька. Спят, паразиты.

Мовсар тихо опустил сумку на пол.

— Эк ты извозюкался! — удивился Петр, глядя на замызганную куртку и джинсы гостя.

— Да это… упал.

— Бывает, — согласился Петр. — Я сам месяца два назад так уклюкался, прости господи, что до дома на брюхе полз. Тоже постоянно падал. Грязный был, как свинья.

Мовсар хотел спросить, как может ползущий на брюхе человек падать, но не стал.

— Да ты раздевайся, — предложил Петр. — У нас тепло, слава богу.

Мовсар снял куртку и повесил ее на крючок у двери.

— А что у вас сегодня, праздник, что ли?

— Чего это?

— Ну раз все пьяные.

— Так ведь среда же.

— А что по средам?

— По средам у нас всегда пьют. Такая уж традиция.

И Петр развел руками — мол, против традиции не попрешь.

— А в другие дни недели не пьют, что ли?

— Почему не пьют? — удивился Петр. — Пьют. Ты прям как с луны.

Мовсар испугался, что может проколоться, и решил больше ничего не спрашивать.

— А ты сам-то как здесь оказался? — спросил Петр, проходя к столу и садясь на стул. — Сюда и волки-то редко заходят.

— Да вот ехал в Москву через Дерябино, пропустил электричку. Меня один тип на грузовике подобрал. Я ему говорю: вези в Балабино, там электрички, он говорит: хорошо, а потом сюда привез — говорит, здесь народу больше и веселее. А я ему говорю, что мне в Москву надо! А он мне снова, что здесь лучше. Идиот.

— Нет, ну это он прав, — неожиданно согласился с шофером Петр. — В Балабине что? Два с половиной калеки. Да и то алкаши через одного. Глухомань, одним словом. А у нас и выпить есть всегда, и закусить. Клуб имеется. Ну, в смысле сейчас нет, сгорел в прошлом месяце. Но вообще есть. Его только построить надо. Фундамент-то остался. Фундамент хороший. Крепкий. Бревна-то, которые после пожара уцелели, все попиздили, а бетон — как его спиздишь?

И Петр неожиданно задумался, словно прикидывая и уме, нельзя ли и бетон как-нибудь «попиздить».

Мовсар, чувствуя, что не справляется с логикой собеседника, ничего не сказал, а просто устало сел на стул напротив Петра. Потом потер лоб и спросил:

— А ты можешь сказать, что тут у вас ходит или ездит? Мне действительно в Москву надо.

— Всем надо, — задумчиво заметил Петр и закурил.

Смущенный фактом всеобщего желания попасть в Москву, Мовсар снова замолчал. Разговор как-то не клеился.

— А зачем тебе в Москву? — спросил Петр после паузы и затянулся.

— Дела, — сухо ответил Мовсар.

— Дела, дела… а о вечном подумать некогда, — сокрушенно покачал головой Петр. Кажется, на него нашло философское настроение.

— Ну, так как мне завтра отсюда выбраться? — спросил Мовсар, утомленный этим диалогом слепого с глухим.

— Можно на Кольке, — выдохнув струю дыма и задавив бычок в щербатом блюдце, сказал Петр. — Он по четвергам в Березовку на мотоцикле своем мотается.

— Березовка — это что?

— Деревня соседняя.

— А оттуда?

— А оттуда можно в Лепнево. На автобусе. Это километров восемь будет.

— А оттуда?

— Оттуда в Полежаевку. Это еще километров пять.

— А оттуда? — процедил сквозь зубы Мовсар, чувствуя, что попал в заколдованный круг.

— А там уже электрички ходят.

— Ну, слава богу. Значит, надо с Колькой договориться?

— Надо, — кивнул Петр. — Иначе как он тебя повезет, без договору-то?

— А он сразу до Полежаевки не может подбросить?

— Это вряд ли. Он мотоцикл вчера с братом в речке утопил.

— Как? — опешил Мовсар. — Так, а что ж ты мне говорил, что на Кольке завтра можно?!

— Не, — удивился Петр. — Я такого не говорил. Я сказал, что в принципе можно. А после я сказал, что он по четвергам в Березовку мотается. Это да, это я сказал. Отпираться не буду.

— Так завтра же четверг!

— Так а мотоцикл-то в речке плавает! — разозлился непонятливости собеседника Петр. — Как ты на нем поедешь? Головой своей, бля, подумай, философ, епти.

И добавил более дружелюбным тоном:

— А вот как они мотоцикл выловят, починят, так, пожалуй, можно и поехать. Может, в следующий четверг даже.

— М-м, — застонал Мовсар, мотая головой, как от зубной боли.

— Вот тебе и «м», — беззлобно сказал Петр, подводя итог беседы.

— Ну а кроме Кольки, никто никуда не едет?

— Да нет, — пожал плечами Петр, но тут же спохватился:

— Хотя погодь… По пятницам продукты подвозят. Так ты можешь на грузовике и поехать. Точно.

— Пятница — это поздно, — покачал головой Мовсар. — А пешком до этой Березуевки далеко?

— Березовки? Если дорогу наискось знать, то, пожалуй, что быстро. Часа за два дойдешь.

— А если не знать?

— А если не знать, то недолго и заблудиться.

— Ну, а если не по прямой?

— Фюи! — присвистнул Петр. — Так часов шесть выйдет. Это ж какой крюк!

— А проводить меня напрямик никто не может? Я заплачу.

— Не, — покачал головой Петр. — Мы туда и не ходим. Березовские мужики — строгие. Могут и накостылять.

— За что?

— Да просто так. Они ж ебанутые через одного. Хуже балабинских.

— А как же Колька туда ездит? — удивился Мовсар.

— Так у него там брат живет. Кольку не трогают.

— Ну хотя бы довести меня может кто-нибудь? А там уж я дойду сам.

— Ладно, — сказал Петр и неожиданно зевнул, обнажив желтые прокуренные зубы. — Поздно уже. Утро вечера мудренее.

«Сомневаюсь», — подумал Мовсар, проклиная свою невезучесть.

— Может, я и отведу, — сжалился Петр, вставая из-за стола. — А теперь давай-ка на боковую. Я тебе на полу постелю.

Петр достал откуда-то худосочный матрас и положил его у печки.

— Держи.

— Спасибо, — кивнул Мовсар.

— Если курить надумаешь, иди на крыльцо, а то Варька, жена, ругаться будет.

— Да я не курю.

— Я и говорю, если надумаешь, — раздраженно пояснил Петр.

Он щелкнул выключателем и забрался в постель к жене. Та начала что-то бурчать, но вскоре затихла.

Ворочаясь на тонком матрасе, через который он чувствовал каждый гвоздь в полу, Мовсар думал о том, как он с утра отправится в долгое путешествие до Москвы и как будет пытаться успеть на встречу с Зелимханом. Потом почему-то вспомнил дядю Ахмета. Потом уснул. Ночью ему приснилось оставленное в далеком селе стадо овец. Они блеяли, как будто хотели что-то сказать.

Утром Мовсар проснулся от шума голосов. Хмурый осенний свет пробивался через окно. Мовсар приподнялся на локте, протер рукой глаза и, щурясь, окинул взглядом комнату. У печки возились дети Петра, Санька и Борька, семи-восьми лет. Один держал худого кота, зажав его между ног, второй дергал несчастное животное за усы. Кот мяукал и вяло отбивался. Наконец, потеряв терпение, он ударил лапой по руке одного из мучителей. Тот задумчиво посмотрел на царапину, послюнявил, поводил по ней пальчиком, а после ударил кота кулаком по голове. Тому, который держал кота, это понравилось, и он тоже ударил кота кулаком по голове. Потом они стали бить кота по очереди, как медведи в русской колотушке. Кот покорно прижимал уши и шипел. За столом сидели Петр и еще пара каких-то мужиков. Они о чем-то тихо говорили и пили водку. В том числе и Петр, который еще вчера был «в завязке». Но Мовсара уже ничего не удивляло.

Он вспомнил про пояс, полез рукой под свитер и… похолодел от ужаса — пояса не было! Все внутри него сжалось, словно чей-то невидимый кулак смял все его внутренности в один липкий ком: печень, желудок, почки, сердце. Мовсар начал шарить рукой по матрасу.

Заметив, что он проснулся, один из мужиков ткнул Негра локтем:

— О, глянь, террорист твой встал.

«Засыпался», — подумал Мовсар, чувствуя, что тело его деревенеет от страха.

— Ну, чё смотришь? — дружелюбно подмигнул Мовсару Петр. — Восьмой час уже. Подъем.

Мовсар хотел что-то сказать, но язык словно налился свинцом и не слушался. Он облизал губы и медленно поднялся на ноги. В голове, путаясь и спотыкаясь друг об друга, бегали ошалевшие мысли.

«Надо бежать, — думал Мовсар, — но куда? Я и дороги-то не знаю. Догонят — пришибут. А может, уже вызвали милицию? Сидят, ждут. А может, мне лучше себя здесь и взорвать. А как? Бомба-то у них».

— Ну, чё замер-то? — сказал Петр, — Лучше скажи, чё у тебя тут за циферки бегают?

— Какие циферки? — хрипло спросил Мовсар.

— Ну, эти…

Петр поднял со стола пояс с бомбой. На дисплее радостно мигало время.

— Как? — спросил Мовсар, сам не очень понимая, что он хочет выразить этим вопросом. Но Петр, как ни странно, вопрос понял.

— Да паразиты мои с тебя ночью стянули. Играться начали. Чё-то нажали. Тут все и замигало.

— Это бомба! — уверенно сказал третий, самый пожилой из мужиков. — Ебанёт, и всем пиздец.

После чего он достал папиросу, дунул в нее и закурил.

— Вот Макарыч говорит, что бомба, — сказал Петр.

Мовсар на негнущихся ногах подошел к столу.

— Господи, — прошептал он, глядя на цифры. — Вы же время взрыва поставили. Час остался.

— До взрыва? — вежливо поинтересовался второй.

— Да погоди ты, Степан, — раздраженно осадил его Петр. — Так ты в Москву вроде как террористом, значит?

Мовсар исподлобья посмотрел на них, не зная, что ответить. Может, если попросить, так еще отпустят с миром.

— Да ты садись, — махнул рукой Петр и пододвинул табуретку. — Час еще есть.

— А чего в Москве взрывать собрался? — спросил Макарыч и затянулся. Его и без того впалые щеки исчезли в беззубой черноте рта, и огонек папиросы вспыхнул, словно сигнальная ракета.

— Так это… я не знаю, — пустым голосом ответил Мовсар.

— Вот те на! — удивился Макарыч.

— Надо же, а такой с виду белобрысый, — заметил почему-то Степан.

— Да ты выпей, — сказал Петр и налил Мовсару водки. — Значит, через час взорвется, говоришь?

— Да, — тихо ответил тот.

— Понятно.

После чего все чокнулись и выпили. Мовсар тоже выпил. Не из желания напиться, а чтобы найти общий язык. Может, отпустят.

— М-да-а, — протянул Петр, — за час до Москвы не добраться.

— Это да, — подтвердил Степан и снова разлил по рюмкам водку.

— А жаль, — неожиданно добавил Петр.

— Это точно, — сказал Степан.

Неожиданная ненависть к Москве удивила Мовсара, по он промолчал.

— Так и я о том же, — сказал Макарыч, — может, тогда пускай здесь и шибзданет? Что добру зря пропадать?

— Так у нас и нет ничего, — развел руками Степан, — клуб сожгли, сносить вроде ничего не надо.

— Ты политического момента не понимаешь, — сказал Петр. — Надо, чтоб у нас рвануло. Тогда нам компенсанции выплатят. Как пострадавшим.

— Много? — спросил Степан.

— Ну… — почесал подбородок Петр, — тыщ сто на нос, я думаю.

— Не, — покачал головой Макарыч, — никто нам ни хрена не выплатит. Да и кто поверит-то? Теракт в Кондрашине! Курам на смех.

— Тогда, может, в озере рыб глушанем? — предложил Степан.

— Мысль здравая, — согласился Макарыч. — Только ведь о прошлом годе Колька Прудников туда цистерну с мазутом опрокинул. Там и так все давно уж передохло.

— Тогда, может, в лес вынесем и взорвем? — предложил Петр. — Деревья повалим, дрова на зиму будут.

— Можно, конечно, — вяло согласился Макарыч, — но жалко добро на пару деревьев переводить.

Чувствовалось, что Макарыча категорически не устраивает любое практичное решение проблемы.

Мовсар с растущим недоумением следил за этой беседой. Кажется, сдавать его никто не собирается. Ну и ладно. Осмелев, он выпил еще водки.

В этот момент скрипнула дверь, и в дом зашли два здоровых парня.

— Здесь, что ли, террорист с бомбой? — спросил один вполне дружелюбно.

Мовсар с тревогой посмотрел на вошедших — наверное, это за ним. Но так как он уже слегка захмелел, тревога быстро сменилась апатией.

— Проходи, Николай, — кивнул Петр вошедшим. — А мы тут только тебя вспоминали. Как ты мазут в озеро опрокинул.

— Теперича ни искупаться, ни рыбку половить, — добавил Макарыч, но без особой горечи.

— Да, — согласился Коля, — жалко мазут.

Второй (по-видимому, брат Коли) протянул Мовсару руку:

— Леха.

— Миша, — тихо ответил Мовсар и, привстав, пожал руку.

— А мы Варьку встретили, — сказал Коля, подтаскивая к столу стул, — а она говорит, что у тебя террорист с бомбой. Вот пришли посмотреть.

Вслед за братом он тоже пожал руку Мовсару.

— Это хорошо, — кивнул Петр. — Только у нас времени на все про все час.

— Потом долбанет, — подтвердил Макарыч.

— Вот, сидим, думаем, как бомбу-то применить, чтоб польза была.

— Так надо дорогу железную взорвать, — с ходу предложил Коля.

— Обоснуй, — сурово сказал Макарыч.

— Дорогу разнесет, так? Поезд с рельс сойдет, так? Мы поможем раненым. А нам потом денежную премию за спасение дадут.

— Пиздюлей тебе дадут, а не премию, — сказал Макарыч. — Ты что ж думаешь — тебе поверят, что ты за двадцать километров от дома мимо дороги проходил и взрыв увидел? Да даже если и поверят, не дадут тебе ничего. Грамоту выпишут и все. Ну, может, по телевизору покажут.

Все замолчали и задумались. Коля с Лехой выпили. Мовсар тоже.

— Тогда другой вариант, — снова оживился Коля. — Мы взрываем нашу проселочную дорогу. А нам ложат новую асфальтированную.

— Щас! — хмыкнул Макарыч. — Дорогу ему ложат! Это на тебя с прибором ложат. И на дорогу твою. Кто тебе здесь чего класть будет? Тоже мне правительственная трасса.

Предложения у Коли явно закончились, и он, пожав плечами, выпил и уставился в пол. А вскоре стал подходить народ, сперва мужики, потом и бабы. И через полчаса почти вся деревня набилась в Петрову избу. Все курили, пили и галдели. Вернулась и жена Петра Варя. Мовсар уже было начал подумывать, а не исчезнуть ли ему под шумок. Но, во-первых, он довольно сильно набрался — так можно и замерзнуть, не зная дороги. Во-вторых, сдавать его явно не собирались, чего ж теперь суетиться? Правда, его неотвязно мучила мысль о Зелимхане, который его сейчас ждет в Москве. Но осечка есть осечка. Против судьбы не попрешь. Мовсар мысленно махнул рукой и уже с какой-то русской удалью подумал: «Ладно, я ему потом еще привезу». И выпил.

Тем временем предложения по использованию бомбы росли как на дрожжах. И с каждым разом они становились все бессмысленнее. Кто-то предложил взорвать птицефабрику, что была в Лепневе. Кто-то — продуктовый магазин. Было даже предложение взорвать оставшийся фундамент клуба: клубу, мол, все равно, а так детишки на салют посмотрят.

Макарыч молча слушал односельчан. Наконец не выдержал.

— А я думаю, — негромко сказал он, — что ежели мы не хотим, чтобы бомба тут рванула, надо поднять жопу и пойти. А там уже по ходу решить, что к чему.

Несмотря на всю свою неопределенность, предложение Макарыча пришлось кондрашинцам по душе. Видимо, надоело спорить. Тут же стали шумно собираться.

— Быстрее, быстрее, — торопила выходящих Варя, — избу застудите.

Заметив, что взрослые куда-то уходят, дети Петра бросили притихшего от бесконечных тумаков кота и кинулись следом, но мать решительно преградила им дорогу.

— Нечего со взрослыми шляться, — сказала она. — Дома со мной останетесь.

Санька и Борька сначала похныкали, но потом, увидев, что это не помогает, вздохнули и пошли дальше мучить кота.

На улице было зябко. Ветер гонял красно-желтую листву. Небо хмурилось и кропило землю мелким колючим дождиком. Мовсар втянул ноздрями сырой деревенский воздух и поежился. Чувствуя себя в некотором роде заложником ситуации, он готов был идти с кондрашинцами, куда они захотят, но, вывалив из дома, толпа, однако, тут же впала в ступор. Предложение Макарыча «поднять жопу» и просто «пойти» быстро исчерпало себя, ибо для того, чтобы пойти, надо было как минимум знать, куда пойти — например, налево или направо. Кто-то предложил двинуться через лес в сторону Березовки.

— Не дойдем, — мотнул головой Петр. — Времени полчаса осталось.

— А зачем доходить? — встрял Макарыч. — Мы просто пойдем, а там видно будет.

К удивлению Мовсара, кондрашинцев снова убедила нехитрая и отдающая фатализмом логика Макарыча. Похоже, им вообще нравилось отсутствие какой-либо цели или практической пользы. Спонтанное движение было им милее всякой осмысленной целенаправленности.

— А и верно! — махнул рукой Петр и первым направился в сторону узкой лесной тропинки. При этом он гордо вытянул перед собой черный пояс с мигающим дисплеем, словно собирался ориентироваться по нему, как по компасу. Следом, негромко переговариваясь, двинулись и остальные. Мовсар покорно поплелся позади. Про него уже, похоже, все давно забыли, и, обескураженный этим невниманием, он мучительно думал, как ему лучше поступить — идти со всеми или все-таки попытаться сбежать. В голове, однако, шумела водка, заглушая своим отупляющим гулом голос разума, голос совести и вообще все голоса.

Несмотря на то что время заведенного механизма неумолимо приближалась к нулю, процессия двигалась неспешно, словно детсад на прогулке. Ее по-прежнему возглавлял Петр. Устав нести пояс в вытянутых руках, он вскоре перебросил его через шею наподобие шарфа. Макарыч смолил одну сигарету за другой и время от времени то ли крякал, то ли кашлял. Братья Прудниковы болтали друг с другом. Дальше шли все остальные. Бабы обсуждали огородно-садовые дела, мужики трепались о ценах на водку и табак. Замыкал шествие, как уже было сказано, Мовсар. Несколько раз он порывался спросить, куда же они все-таки идут, но из горла вырывалось только что-то бессвязное, и он махнул рукой.

Они уже давно углубились в суровую чащу леса, где не было ни дороги, ни тропинки. Под ногами шелестела мокрая листва и хрустели сухие сучья. Вокруг летала разнообразная мошкара, не успевшая уйти в зимнюю спячку.

Неожиданно раздался хриплый голос Макарыча:

— Вот он, паразит! Лови поскудыша, братцы!

Все с гиканьем бросились куда-то вперед, как будто только того и ждали. Мовсар вытянул шею, но не сразу сообразил, что произошло. Сначала он увидел серую трансформаторную будку на краю оврага, а затем небольшую мужскую фигуру, мелькавшую среди деревьев.

— Что там? — спросил Мовсар у одной из баб, которая не спешила принимать участие в охоте.

— Да Витька, людоед, опять ток от нашей будки к себе тянет, — ответила та и хлопнула себя по щеке, убив надоедливого комара.

— Куда это к себе? — удивился Мовсар, оглядывая безлюдный лес.

— Да черт его знает, — пожала та плечами. — Он вроде как здесь и живет. Землянка у него тут или еще что. Ну вот он от нашей будки себе электричество и забирает. Наши мужики только провод евойный обрежут, а он уже новый тянет. Где он только их достает… Хотели выследить, да хитрый гад, как зверь, — он тут каждую ложбинку знает. Но теперь точно не уйдет.

И действительно — через несколько минут с противоположной стороны оврага показались запыхавшиеся кондрашинские мужики. В их руках, словно большая пойманная рыба, бился Витька. Его подтащили к будке и бросили на землю. После чего обступили жертву плотным кольцом, чтоб не убежал.

— Гляди, Макарыч, какого зверя заловили, — сказал довольным голосом один из мужиков.

Сравнение со зверем неожиданно пришлось к месту — стоявший на четвереньках Витька и вправду был похож на какого-то зверя. Сходство усиливалось тем, что он ничего не говорил, а только скалился и испуганно бегал глазами по лицам кондрашинцев, видимо, пытаясь понять, что же ему грозит. На его то ли смуглом, то ли грязном лбу блестел пот. Свалявшиеся в один большой колтун волосы были похожи на огромный клоунский парик.

— Ты чего это, Витька, выблядок драный, кабель наш пиздишь? — максимально дружелюбно начал Макарыч.

— А вам-то что? — несколько нагло для своего положения огрызнулся Витька. — Большой урон, что ли?

— Урон-то, может, и небольшой, — сказал Макарыч. — Но обидный. С какого такого бодуна мы должны за твое электричество платить, а?

Витька ничего не сказал, только поднялся на ноги и засопел носом.

— Может, закопать его? — предложил Коля Прудников.

— Закопать всегда успеется, — вздохнул Макарыч, словно закапывание людей в Кондрашине было процедурой привычной, но приевшейся и неэффективной.

— Как же тебя, Витька, наказать, чтоб тебе впредь неповадно было наш кабель коммуниздить?

Витька предпочел разумно промолчать.

Макарыч затянулся сигаретой и задумался. Затем неожиданно повернулся к стоявшему рядом Петру:

— А скажи-ка нам, Петр, сколько там у тебя натикало?

Петр стащил пояс с шеи и посмотрел на дисплей.

— Минут восемь еще есть.

— В самый раз, — кивнул Макарыч. — Дай-ка сюда ремень ентот.

Витька испуганно уставился на черный пояс, пытаясь раскусить скрытый смысл готовящегося наказания.

Макарыч приказал мужикам взять провод и связать им Витьке руки и ноги. Те бросились исполнять приказ.

Витька сначала брыкался, но потом понял, что бесполезно, и затих. Затем его поставили на ноги. Макарыч подошел к нему и неторопливо, почти торжественно повязал ему пояс, словно принимал Витьку в пионеры. Затянул потуже пряжку и, довольный результатом, отошел. Перетянутый по рукам и ногам проводами и с мигающим дисплеем на животе Витька был похож на большую пиротехническую игрушку.

— Чё это? — спросил он, испуганно таращась на мигающий дисплей.

— Это бомба, — сказал Макарыч. — Ты теперь, Витька, вроде этого… шахида. Ты только шибко не дергайся, а то пизданёт раньше времени. И не прыгай, а то нам циферки надо видеть.

— Вы что?! — закричал, не выдержав, Мовсар и стал продираться сквозь толпу. — Вы же живого человека убить собираетесь!

— Ишь ты жалостливый какой, — едко усмехнулся Макарыч. — А ты зачем в Москву ехал? Рыб глушить?

Мовсар растерялся. Он действительно вез в Москву бомбу, и та действительно должна была убить людей. Но… разница все-таки была. В случае теракта убийство было бы осмысленным, то есть, несмотря на всю свою жестокость, оно имело бы некую, пускай и призрачную, но цель. В данном же случае убийство было лишено всякого смысла. Если, конечно, не считать того, что после взрыва Витьке действительно «будет неповадно» «коммуниздить» электричество. Ибо после смерти вообще довольно трудно что-либо «коммуниздить». Но пока Мовсар соображал, как лучше выразить эту нехитрую мысль, про него уже все забыли. Тем более что Витька стал орать нечеловеческим голосом и скакать, как заяц, пытаясь стянуть с себя пояс и ослабить крепко затянутые на запястьях и лодыжках провода.

— Надо бы его по голове ударить, чтоб не дергался, — мрачно заметил старший Прудников.

— Не надо, — ответил Макарыч. — Зачем человека зря калечить?

Тут Витька сделал несколько скачков в сторону кондрашинцев, и те с веселым визгом бросились врассыпную. Со стороны это напоминало какую-то детскую игру.

Мовсар решил прекратить издевательство и даже сделал несколько нетвердых шагов по направлению к Витьке, но его намерение быстро пресекли братья Прудниковы, встав у него на пути.

— Будешь дергаться, привяжем к Витьке, — сурово сказал один из них.

Мовсар махнул рукой и отступил.

Витька тем временем продолжал отчаянно верещать и прыгать. При этом он периодически терял равновесие и падал, но всякий раз, изогнувшись всем телом, упрямо вставал на ноги и возобновлял свою безумную пляску. Толпа, теперь уже на безопасном расстоянии, с молчаливым интересом наблюдала за этими телодвижениями, напоминающими какой-то шаманский танец.

— Ишь как надрывается, бедный, — сочувственно сказала какая-то бабка в проеденной молью шали.

— Да уж ясное дело, — ответила ей соседка, — с бомбой-то на поясе еще и не так заскачешь.

Наконец Витька понял, что его нелепые прыжки нисколько не ослабляют затянутые провода и решил сменить тактику. В отчаянии он подскочил к трансформаторной будке и, повернувшись к ней спиной, стал тереться связанными сзади руками об острый угол ржавой двери, видимо, надеясь таким образом перерезать провод. Пот и грязь давно превратились на его лице в какую-то сплошную маску. Белки глаз светились безумием. Время взрыва неумолимо приближалось, но разобрать что-либо на дисплее было невозможно из-за налипшей на пояс грязи и листвы. Однако Петр, оказывается, внимательно следил за отсчетом по своим ручным часам.

— Сколько там? — спросил у него Макарыч.

— Последняя минута пошла.

— Ну, с богом, — сказал Макарыч и перекрестился. — Щас пизданёт.

Тем временем Витька наконец совершенно обессилел и, съехав спиной по стенке трансформаторной будки, теперь сидел на земле, тихо воя и качая головой.

— Ты б от будки отполз, — сказал ему Петр. — Государственное имущество все ж таки.

Но Витька даже не шелохнулся. Так прошло еще полминуты.

— Все, — шмыгнул носом Петр, — десять секунд остаюсь. Девять. За ней восемь. Уже семь. Теперь шесть. Вот и пять. Скоро четыре…

Услышав этот косноязычный отсчет, Мовсар вздрогнул и закричал что было мочи:

— Там же начинка! Всех заденет!

Петр с Макарычем переглянулись.

— Лягай! — заорал Макарыч и бросился на землю. За ним поспешно попадали все остальные, включая Мовсара.

В ту же секунду раздался оглушительный взрыв. Мовсар почувствовал, как его обдала горячая волна воздуха, а па голову шлепнулась горсть мокрой земли. Уши заложило начисто. Зато алкоголь полностью выветрился. Словно его тоже выдуло взрывной волной. Он поднял голову и увидел, что от трансформаторной будки не осталось ничего. Пустое выжженное место. Об участи Витьки было бы даже глупо спрашивать: его, видимо, разметало на десятки метров. Кровь виднелась на стволах деревьев, на пожухлых листьях и на искореженных обломках трансформаторной будки. Мовсар тихо застонал. Потихоньку стал приходить в себя и остальной народ. Стали подниматься на ноги, озираться и трясти контуженными головами. Все, однако, были целы. Если не считать Кольки Прудникова, у которого была задета рука. Да и то несильно. Так, царапина. Последним встал Макарыч. Он неторопливо стряхнул с колен жирную землю, соскреб с небритой щеки прилипший березовый листок и посмотрел туда, где еще недавно была трансформаторная будка.

— Да… — сказал он после долгой паузы и почесал голову. — Жалко Витьку. Хороший был человек.

Мужики сочувственно закивали головами.

— Что верно, то верно, — сказал раненый Колька Прудников и даже вспомнил, как Витька помогал его корове телиться.

— Чего ж вы его взорвали, если он был такой хороший? — с плохо скрываемым раздражением спросил Мовсар.

Макарыч задумчиво сморкнулся одной ноздрей.

— Сам же видел. Дикий он совсем стал. Он бы среди нормальных людей и не выжил.

— Это да, — подтверждая горькую истину, кивнул Петр. — Совсем тут в лесу одичал. Он же почти год как из деревни ушел. Чисто в зверя тут превратился. Одна у него только дорога и была… Либо-либо, как говорится…

Мовсар хотел сказать что-то резкое, но не стал — кто знает, что им еще в голову взбредет.

— Похоронить бы надо, — заметил кто-то в толпе.

— Еще один умник, бляха-муха, — недовольно пробурчал Макарыч. — Как ты его теперича соберешь? Разъебошило Маугли нашего так, что теперь и с фонариком не найдешь.

На это возражения не последовало, и вопрос с похоронами отпал сам собой.

Немного потоптавшись, толпа побрела обратно домой. Бабы тихо охали и вздыхали. Мужики делились впечатлениями, иногда вяло переругивались.

— Знатно шарахнуло.

— Это да…

— Прям до неба.

— А ты видел? Ты ж мордой в траве лежал.

— Сам ты мордой в траве лежал. А я смотрел. И все видел.

— Да? И что же ты видел?

— Сам знаешь что… Взрыв — и на куски.

— В штаны ты на куски наложил, а не взрыв видел. Видельщик нашелся…

Мовсар не слушал эти разговоры, плелся позади всех и думал, не сбежать ли ему сейчас. Но не было ни сил, ни воли. Так и добрел со всеми до Кондрашина. Там выяснилось, что взорванная трансформаторная будка лишила электричества всю деревню.

— А все ваша бомба дурацкая! — отругала вернувшихся жена Петра Варя.

— Не рассчитали малец, — почесал затылок Макарыч. — Надо было Витьку к дереву привязать. Но я ж думал, он понимание проявит. Будет сидеть тихо. Кто ж знал, что он начнет скакать, как псих чокнутый?

— Это да, — согласился Петр. — Этого никто не ждал.

Варя с досадой махнула рукой. Кондрашинцы стали разбредаться по домам. Мовсару очень хотелось немедленно сделать ноги, но в доме Петра оставалась сумка с деньгами — денег было как-то жаль. К его удивлению, Петр не только не стал препятствовать его уходу, а даже вызвался проводить. Но Мовсар почему-то отказался.

— Ты лучше просто скажи, куда идти, а я дорогу найду.

— Да куда ни пойдешь, куда-то да выйдешь, — философски заметил Петр. — Земля — она круглая.

— Понятно, — покорно кивнул Мовсар.

— Ну, удачи, — пожал ему руку Петр. — Если что, не пропадай. Пиши, заходи.

Мовсар не стал ничего обещать.

Когда он вышел на улицу, уже смеркалось. Кондрашино стояло погруженное в полную темноту. Мовсар оглянулся на дом Петра и зашагал наугад куда-то в сторону заходящего солнца. Сначала просто шел обычным шагом, потом прибавил скорости. И наконец, когда деревня осталась далеко позади, побежал. Все быстрей и быстрей. Просто бежал, не чуя под собой ног. Как будто летел. Почему он бежит, он и сам не знал. Наверное, чтобы согреться. В голове надоедливой пластинкой крутилась песня, которую так самозабвенно пел водитель Леха, когда вез Мовсара в Кондрашино. Незаметно для себя Мовсар стал напевать запомнившиеся строчки песни, подлаживая их под ритм собственного бега, словно это была строевая песня:

— Они мне светят светом… больших далеких звезд… и вертятся планеты… твоих соленых слез… они мне светят светом больших далеких звезд, и вертятся планеты твоих соленых слез… и вертятся планеты твоих соленых слез…

К утру Мовсар наконец вышел к какой-то железнодорожной станции. Оттуда добрался до Павелецкого вокзала. Просидел весь день на вокзале, никуда не выходя и тревожно озираясь по сторонам — боялся, что его найдет Махмуд или, еще того хуже, Зелимхан. А вечером сел в поезд Москва — Грозный. И всю дорогу думал о том, что террориста из него не получилось. Правда, никакой горечи он от этого не испытывал. Разве что было жаль денег, которые теперь придется отдавать обратно. А еще думал о кондрашинцах. Но ничего конкретного. Просто вспоминал Макарыча, Петра и братьев Прудниковых. Последние, наверное, сейчас вытаскивают мотоцикл из речки. Или уже вытащили и теперь пытаются привести его в рабочее состояние. Или вытащили, починили и теперь пьют на радостях. А может, и того больше: вытащили, починили, выпили и уже снова утопили. Такой вариант тоже не исключался.

А свет в Кондрашине так и не починили. Сначала без электричества было туго, но постепенно народ как-то смирился с темнотой, как с неизбежным стихийным бедствием. По крайней мере, ни на следующий день, ни через день никто не стал никуда звонить, вызывать электриков. То ли было лень, то ли просто побоялись, что электрики обнаружат разорванное тело Витька. Так и стали жить без света.

ГЛЕБОВ-МЛАДШИЙ

В пятницу вечером Глебову-старшему стало плохо: заныло в груди, потом в плече, потом в спине. Вызвали скорую. Молодой врач, хмурый и сонный, обследовал больного, задумчиво поскреб щеку и несколько раз зевнул. Последний зевок вышел таким необъятным, что у бедняги свело челюсть, и он долго теребил подбородок, разевая рот и выпучив глаза, словно силился что-то разглядеть в полумраке комнаты. Все это время родственники, включая шестилетнего внука Глебова Ваньку, смотрели санитару в рот и ждали вердикт.

— Кажись, инфаркт, — выдавил наконец санитар и снова непроизвольно зевнул, но на сей раз как-то испуганно, можно даже сказать, аккуратно.

Глебова-старшего забрали в больницу, а наутро он умер.

Нельзя сказать, что его смерть стала такой уж неожиданностью или, как выразился кто-то из товарищей Глебова на похоронах, «громом среди ясного неба». Учитывая солидный возраст покойного (а восемьдесят четыре года — не шутка), к ее приходу мысленно приготовились нее родные и близкие Глебова, включая его самого. Но смерть всегда неожиданна, сколько к ней не готовься. К тому же Глебов, будучи от природы человеком терпеливым и тихим, редко жаловался на здоровье. При жизни такое поведение принималось как должное. После смерти, как это обычно бывает, оно обрело героические черты и даже превратилось в какой-то горький упрек, который родственники мысленно адресовали покойному, — мол, жаловался бы чаще, мы бы уж проследили, чтоб дело до инфаркта не дошло. Хотя в душе все прекрасно понимали, что бесконечные стариковские жалобы вызывают не столько желание проследить за здоровьем больного, сколько раздражение и классическое «когда же черт возьмет тебя». Так что даже этот упрек был явно с оттенком благодарности.

Сын Глебова Егор так и не успел проститься с отцом. Вины тут его, в общем, не было с пятницы на субботу его бригаду, как назло, поставили в ночную смену. И хотя по окончании смены он сразу помчался с заводской автобазы в больницу, но опоздал.

Поминки были скромными и малолюдными: Егор с женой, дочкой и сыном, сосед по лестничной клетке, с которым Глебов-старший часто играл в шахматы, да два фронтовых товарища покойного. С ними покойный когда-то работал в одной бригаде. А после выхода на пенсию все трое частенько встречались, чтобы вспомнить былое, посетовать по поводу развала Советского Союза и поспорить о политике и ценах. Один из них, подняв рюмку с водкой, сказал, что Глебов-старший был автослесарем от бога и что приятно видеть, что и Егор пошел по стопам отца, как в свое время тот пошел по стопам своего отца, Егорова деда, который тоже был слесарем. Второй приятель посетовал, что Глебов-старший не дотянул до своего восьмидесятипятилетия всего каких-то два месяца. Все присутствующие как один принялись охать и качать головами. Егор тоже качнул головой, хотя не очень понял, что бы изменилось, если бы отец умер после восьмидесятипятилетия. Смерть после юбилейной даты не многим приятнее, чем до нее. Более того, в таких случаях она выглядит еще менее уместной — вот, мол, только-только юбилей справил и на тебе. Но Глебов-младший знал, что на похоронах принято говорить о преждевременности смерти, даже если речь идет о стодвадцатилетнем старике, переболевшим всеми болезнями мира.

Егор был поздним ребенком. Мать его умерла через два года после его рождения, а разница у них с отцом была аж в сорок пять лет. Если это как-то и сказалось на их отношениях, то скорее позитивно — отец никогда не давил на Егора, воспринимая его чуть ли не как внука, то есть нечто опосредованно родное, которое можно любить, но нельзя наказывать. Правда, тот факт, что Егор пошел по его стопам, не вызвал у него ни умиления, ни восторга. Отчасти потому что на заводе работало почти все мужское население их городка, так что «семейной преемственностью» здесь мог похвастаться каждый третий, если не каждый второй. Отчасти потому что так же равнодушно к его желанию остаться на автобазе при заводе отнесся и его отец, Егоров дед. Правда, он еще и добавил: «Ну и дурак». Видимо втайне надеясь, что сын уедет учиться и выбьется в люди.

В отличие от Глебова-старшего Глебов-младший все-таки предпринял попытку поступить в институт. Но быстро завалился на вступительных, вернулся домой, отработал пару лет в заводской автомастерской в бригаде отца и ушел служить в армию. Вернувшись, женился на соседской дочке Наташке, которую не то чтобы любил, но которая почему-то ждала его возвращения, хотя до армии между ними ничего не было. Ждала она верно, не изменяла, со случайными парнями не путалась, о чем регулярно и сообщала Егору в своих письмах в воинскую часть 45а Воронежской области. Письма эти, хоть и смущали Егора, но грели сердце, потому что в его роте больше никто подобных писем не получал. Сослуживцы завидовали Егору и часто, хлопнув по плечу, требовали пригласить на свадьбу, прибавляя, что когда невеста ждет, то и служба не в тягость. Егор сначала отнекивался, уверяя, что это вовсе не невеста, а просто знакомая, но поскольку объяснить, почему она ему пишет такие письма, не мог, то вскоре махнул рукой и сам поверил и свое неожиданное сватовство — раз пишет, значит, и вправду невеста. Особенно завидовал Глебову ефрейтор Горюнов, который от своей невесты получал письма совсем иного содержания: в них та подробно рассказывала, с кем и когда она изменяла Горюнову, после чего каялась и клялась, что это больше не повторится, и вообще она его любит. Горюнов отчаянно рвался в отпуск (который ему, в общем-то, полагался за отличную службу), но его не пускали, ибо стоило ему выпить, как он начинал кричать, что по приезде домой «убьет» свою невесту и всех «ейных кобелей». Эти «чистосердечные признания» сильно тревожили командира роты, который придумывал все новые и новые поводы не давать Горюнову отпуск. Когда же ему надоело напрягать фантазию, он сказал Горюнову без обиняков: «Вот дембельнешься, тогда режь, кого хочешь, хоть маму, хоть папу, хоть тетю с дядей. А пока я отвечаю за тебя, отпуска тебе не видать, как своих ушей». История эта закончилась печально, потому что, не дождавшись милости от начальства и получив очередное письмо с подробным описанием измены, Горюнов незадолго до дембеля ушел в самоволку, прихватив с собой автомат и пяток рожков с патронами (видимо, по числу спавших с его невестой). В родной деревне, однако, его уже ждали местные милиционеры. Горюнов был схвачен и отправлен обратно в часть, а оттуда под трибунал. Как выяснилось позже, письма писала не невеста Горюнова, а ее младшая сестра, тайно влюбленная в Горюнова. Впрочем, дела это не меняло, ибо все описанные в письмах измены действительно имели место. Можно даже сказать, что младшая сестра слегка приукрасила действительность, так как невеста вовсе не собиралась каяться и клясться в вечной любви. Более того, она и знать не знала, кто такой Горюнов и почему она вообще должна ему быть верной, если переспала с ним один раз во время прощальной пьянки перед отправкой того в армию. То, что он себе там возомнил, ее не интересовало.

На таком печальном фоне Глебов-младший с письмами от Наташки сильно выигрывал. И потому, вернувшись домой, твердо решил на ней жениться. Девушка, столь верно ждущая молодого солдата, который мало того, что не является ее женихом, а и вообще ее парнем, по мнению Глебова, заслуживала быть взятой в жены. Первой красавицей она не была, но ведь и Глебова с Аленом Делоном не путали.

Свадьбу сыграли скромную, но приличную. То есть без поножовщины. Если не считать небольшой ссоры, в результате которой армейский кореш Глебова потерял ухо. Его ему отрезал кухонным ножом впавший в белую горячку и умерший на следующий день после свадьбы сторож Гога. Гога был человеком неплохим. Правда, вспыльчивым. Даже чересчур. Так что в общем и целом его смерть никого не огорчила. В отличие от отрезанного уха, которое долго искали, но так и не нашли. Было подозрение, что оно случайно упало на тарелку к электрику Калугину, который его, видимо, и съел, поскольку всегда отличался прожорливой неразборчивостью в еде, особенно в нетрезвом виде. Но сам Калугин клялся, что ухо не ел, и даже демонстративно совал два пальца в рот, как бы приглашая окружающих самим изучить содержимое его желудка. Но его от этого безобразия удержали, сказав, что если надо будет, ему скорее живот вспорют, чем в блевотине его рыться будут.

Несмотря на потерянное ухо, армейский дружок зла ни на кого не держал и, уезжая, долго мял в своих объятиях Глебова и прижимался к груди последнего своей перебинтованной головой а-ля Ван Гог. Благодарил за приглашение и говорил, что свадьба удалась, что он давно так не веселился и что, слава богу, будет что вспомнить.

— Главное, чтоб было чем вспоминать, — пошутил Глебов, как бы намекая на то, что как бы на следующей свадьбе приятелю не отрезали целиком голову.

А после свадьбы начались будни, и все закрутилось, как и должно было закрутиться: будильник на семь утра, ежедневная работа на автобазе, дочка Анютка, покупка машины, получение квартиры, отпуск в Крыму, сын Ванька и так далее. День за днем, неделя за неделей, год за годом. Анюта училась в школе, Ванька учился ходить, Наташа полнела, Глебов-младший взрослел, Глебов-старший старел. Хотя казалось, что ничего не меняется. Что время застыло, свалявшись в какой-то неподвижный колтун из прошлого, настоящего и будущего. Еще вчера за прогулянный урок тебя ругала мама, а сегодня за то же ты ругаешь дочку. Еще вчера жизнь казалась конченной и бессмысленной, потому что девочка из параллельного класса отказалась с тобой пойти в кино, а сегодня ты отмахиваешься от вопросов о смысле бытия, как от надоедливой мухи. Еще вчера казалось, что жить ты будешь вечно, а сегодня ты знаешь, что так оно и будет, только время увековечит тебя не в юном возрасте, а вот в этом, нынешнем.

Время — хитрая штука. Оно оберегает наш мозг от своей скоротечности. Оно прячется от наших глаз, растворяясь в тысячах бытовых мелочей. А пойманное за хвост, выскальзывает из наших нерасторопных рук со смехом: ну что ты! какие перемены? Разве ты чем-то отличаешься от себя самого два часа назад? Или даже день назад? Или даже месяц? А?

Мы смущенно глядим на себя в зеркало изо дня в день и не видим никаких перемен. Хотя ведь точно знаем, что они есть! Не может не быть! Но, чертыхнувшись, живем дальше. И только когда попадется на глаза старая фотография или встретится бывший одноклассник, останавливаемся в недоумении: неужели и я старею? А потом что? Умру?! То есть как это? Был, был и нету? Да. Был, был и нету. И только блеснет на прощание своим русалочьим хвостом время и исчезнет навсегда. Правда, на самом деле оно никуда не исчезнет, потому что исчезнем мы. Оно-то как раз останется.

Глебов не разглядывал старые фотоснимки, да и вообще был равнодушен к фотографии. Все фотоальбомное богатство хранилось в старом школьном ранце под кроватью. Ни он, ни жена туда не заглядывали. А бывшие одноклассники не изумляли Глебова своими внешними переменами, так как большинство из них он видел каждый день на заводе и, стало быть, не мог зафиксировать мало-мальски серьезное изменение.

И так уж вышло, что смерть отца стала тем самым событием, которое разбудило в нем какую-то доселе дремавшую область души. Ни дедушек, ни бабушек он в живых не застал, а стало быть, отец был единственной или, точнее сказать, последней преградой между ним и вечностью. Теперь эта преграда исчезла, и вечность, хищно облизнувшись, посмотрела ему в глаза. Это не значит, что мосле похорон Глебов-младший вдруг взял и как-то задумался о прожитых годах или каком-то там смысле бытия. Он по-прежнему вставал в семь утра и шел на завод. Вечером смотрел телевизор. Иногда играл во дворе в шахматы с приятелями. Планировал отпуск (правда, теперь уже без Анюты, которая выросла настолько, что предпочитала проводить лето в компании подруг и друзей). Но все же какой-то сдвиг внутри него произошел. Иначе как объяснить ту странную череду событий, приключившихся с ним после смерти отца и послуживших причиной для нашего рассказа?

Спустя пару недель после похорон отца Глебов-младший, как обычно после трудового дня, сидел и смотрел телевизор. Спать не хотелось, хотя в доме уже все давно улеглись, включая непоседливого Ваньку. По телевизору шел какой-то голливудский приключенческий фильм, где герои искали то ли древние сокровища, то ли книгу мудрости, в общем, что-то крайне важное, ради чего можно было не задумываясь рисковать жизнью. Глебов отчаянно пытался уследить за сюжетной логикой, но давалось ему это не без труда, так как в подобных детективно-просветительских фильмах логика героев кажется безупречной только на первый взгляд, а на самом деле совершенно непонятно, по каким законам она развивается. То есть зритель не в состоянии не то что восхититься умственными способностями героев, но и просто понять, на чем основан дедуктивный метод ученых — историков с горящими глазами. При этом каждый из героев фильма сыпал научными фактами, историческими датами и громкими именами, как будто только и делал всю жизнь, что читал словари и исторические справочники. Неудивительно, что как Глебов ни старался, а постичь волюнтаристскую логику героев не мог. Во время рекламы он вставал и начинал ходить по комнате в глубоком душевном волнении. Потом снова садился и прилипал к экрану, страстно желая принять участие в разгадывании исторических ребусов. Один раз в комнату зашла жена. Она как-то нарочито широко зевнула и спросила, долго ли Глебов собирается смотреть эту чушь и не хочет ли он пойти спать, тем более что ему завтра рано вставать.

Глебов, и без того раздраженный логической вакханалией, творящейся в телевизоре, нервно отреагировал на зевок жены, сказав, что он уже не маленький и в состоянии самостоятельно распоряжаться своим досугом. Жена пожала плечами и, зевнув еще раз напоследок, ушла. А Глебов остался сидеть, как приклеенный. Свое бессилие он осознал только тогда, когда с экрана зазвучал финальный диалог героев, пытавшихся в оставшуюся до взрыва минуту найти шифр для открытия секретной двери.

— Что мы имеем, Сюзан?

— Кроме указания на древнее племя инков, ничего.

— Инки… инки… Какое число у инков было самым любимым?

— Пять. Я часто встречала именно эту цифру в их древних письменах.

— Правильно. Цифра пять в римском написании — это что? Это V. То есть…

— То есть… виктори? Победа?

— Верно. Что может означать «победа»?

— Победа в войне. Например, Второй мировой.

— Тогда сорок пятый год!

— Хорошо. А началась она в тридцать девятом.

— А что если взять не год начала, а год прихода к власти Гитлера, развязавшего войну?

— Тогда тридцать третий год.

— Попробуем сложить тридцать три и сорок пять. Получается семьдесят восемь. Что это нам дает?

— Ничего… но старое пророчество на входе в лабиринт гласит, что вычитание бывает эффективнее сложения, ибо «вычитая, вы исходите из малого и добиваетесь большего».

— Сорок пять минус тридцать три будет двенадцать!

— Двенадцать — это число апостолов. Из них вычитаем тех, кто написал Евангелия.

— Остается восемь. То есть…

— То есть… Eight. А на других языках?

— Otto, хати, восемь, acht..

— Стоп! Acht! Но все священные обряды племен инков проводились ночью.

— Неужели имеется в виду Nacht?

— Да, если прибавить к «ахт» священный для инков знак N, получится именно Nacht…

— То есть… ночь. А ночь — это…

— Это имя одного из вождей племени времен завоевания конкистадоров.

— Это его второе имя, а первое — Дезума.

— Значит, Дезума!

Стоит ли говорить, что, набрав имя вождя, герои получили доступ к тому, что искали, и обрели вечное счастье. Или спасли мир. Или еще что-то в этом роде.

На экране с утроенной скоростью побежали финальные титры, а Глебов все сидел, пялясь в пространство перед собой. Затем как будто очнулся и выключил ящик. Выключил с досадой, ибо чувствовал себя обманутым. Казалось, что четкая логика героев способна вскрыть любой ключ к любой загадке, но только один Глебов не понимал этой логики. «Наверное, образования не хватает, — с досадой подумал он. — Надо было высшее получать».

Лежа в постели и прислушиваясь к равномерному посапыванию жены под боком, Глебов впервые с раздражением подумал о ее непрошибаемом спокойствии. Нет чтобы тоже увлечься фильмом — в конце концов, жена она или кто? Но это раздражение быстро прошло, уступив место какому-то возбуждению. Он почему-то вспомнил отца, вспомнил автобазу, вспомнил армию. И если перед литературными героями в минуту смертельной опасности часто проносится их жизнь, то перед Глебовым пронеслось что-то вроде избранного. Но пронеслось не хаотично, а как-то упорядоченно, словно имело некую скрытую систему. После этого заснуть Глебов уже не смог — просто лежал и думал.

В шесть утра он неожиданно растолкал жену.

— Чё?! — дернулась она всем телом и испуганно заморгала сонными глазами.

— Слушай, Наташка, — прошептал Глебов. — Когда я родился?

— Ты что, Егор, спятил? — едва не поперхнулась от удивления жена.

— Нет, не спятил. Это я так спросил, чтобы тебя навести на мысль.

— Какую еще мысль?! — всполошилась жена. — С Ванькой что-то случилось?!

— Да нет, — отмахнулся, поморщившись, Глебов. — Ты послушай! Я родился 10 января. А мой отец?

— А то ты сам не знаешь.

— Нет, ты мне скажи.

Жена, наконец, поняла, что с детьми все в порядке, откинула голову на подушку и зевнула.

— Это обязательно в шесть утра обсуждать?

— Обязательно, — отрезал Глебов. — А мой отец 15 марта. Понимаешь? Тридцать пять дней разница.

— Невероятно, — вяло отозвалась жена. — И чё мне теперь, пойти повеситься?

— Да при чем тут «повеситься»?! — едва не закричал от возмущения Глебов.

— Не ори. Ваньку разбудишь.

Глебов чертыхнулся и зашипел.

— Мой дед родился двадцатого мая, понимаешь? Разница с отцом сколько? Правильно! Тридцать пять дней. Но и между мной и Ванькой разница в тридцать пять дней, врубаешься? Везде тридцать пять дней!

— И чё?

— Хватит «чёкать». Ты лучше отсчитай тридцать пять дней с начала года.

— Не буду, — буркнула жена.

— Выходит 4 февраля! — торжествующе закончил Глебов. — День рождения Анюты.

— Бред какой-то, — хмыкнула жена.

— Нет, не бред.

— Хорошо. Не бред. Мне можно дальше спать?

— Нет, — сурово отрезал Глебов. — Слушай дальше. Фамилия наша пошла от Глеба-кузнеца, предка нашего. Если буквы имени Глеб по порядковым номерам разложить, выходит 4, 23, 6, 2. Сложи вместе.

— Миллион, — ответила Наталья, которой все это начало порядком надоедать.

— Сама ты миллион, дура. Снова тридцать пять выходит. Чуешь?

— А окончание куда дел? — неожиданно съехидничала жена.

— Ага! — торжествующе выкрикнул Глебов, радуясь, что наконец уест жену. — Тут-то самое интересное и начинается. «Ов» — это 26 и 3. Прибавь к тридцати пяти — выйдет 64. А мой дед в шестьдесят четыре года умер. А моего батю он родил в двадцать. Ну-ка, прибавь к шестидесяти четырем двадцать.

— Восемьдесят четыре, — быстро решила задачу жена.

— А во сколько лет отец умер?

— В восемьдесят четыре, — устало ответила та.

Глебов победоносно посмотрел на жену, но та только приподнялась на локте.

— Слушай, ты мне сейчас это все серьезно рассказываешь или правда спятил?

— Тьфу ты, — сплюнул Глебов и шлепнулся головой в подушку, откуда прошипел с досадой: — Ничего ты не поняла.

— Нет, — честно сказала жена и, зевнув, повернулась на бок.

Утром Глебов, как обычно, ушел на работу, и Наталья полностью забыла о ночном происшествии, как о временном помрачении ума. Но вечером, незадолго до возвращения мужа, ей позвонил Олег Ушаков, коллега-механик, который частенько заходил в гости к Глебовым.

— Что-то случилось? — мгновенно встревожилась Наталья, поскольку Олег никогда не звонил по телефону, да и зачем? Он и так каждый день видел Глебова на работе.

— Боюсь, что да, — мрачно ответил тот.

— Егор?! Он живой?!

— Да живее всех живых, не переживай. Только странный. Я это к чему… Пришел он сегодня и весь день нам и мастерской мозги какими-то цифрами, выкладками компостировал.

— А что говорил-то?

— Да хрен поймешь. То там что-то совпало, то тут. Имена наши стал задом наперед произносить, подсчитывать количество букв. А про себя столько рассказал, что мама не горюй. И тут все неслучайно, и там как будто нарочно, и вот здесь еще все заранее известно. Я это к чему… Мы, конечно, раз его послушали, два, потом пора и честь знать — работу надо делать. А он карбюратор собирает, а сам все время бормочет что-то и то и дело по лбу себя шлепает! Я это к чему… Он у тебя не пил вчера?

— Да нет, — смутилась жена. — Телевизор посмотрел и все.

— Может, после смерти отца крыша поехала?

— Не знаю, — растерялась Наталья.

— Я это к чему… Может, к врачу его сводить. А то, не ровен час, порубает вас топором, потом обидно будет.

— Обидно — не то слово, — мрачно хмыкнула Наталья.

— Я это к чему… Если что, ты мне звони, не стесняйся.

— Ладно, — сказала Наталья и повесила трубку.

Вечером вернулся Глебов. В руках он держал две увесистые сумки.

— Это что? — испуганно спросила жена, вспомнив слова Олега про топор.

— Книги, книги, — отмахнулся Егор.

— Откуда?

— Да вот, записался в библиотеку. Набрал всяких книг по истории и математике.

— Зачем столько-то? — удивилась Наталья. — В институт, что ли, поступать надумал?

— Сама ты «в институт», — огрызнулся Глебов. — Тут, видишь, как все завернулось…

— Как?

— А вот так! Неспроста. Вот как. Я-то думал, что я тебя сам в жены взял, а на самом-то деле и выбора у меня другого не было.

— Здрасте, посрамши! — возмутилась Наталья. — Во-первых, это я тебя выбрала.

— Да это неважно. У тебя тоже выбора не было.

— Чего это? — хмыкнула жена. — А то ты прямо первый парень на деревне был.

— Да не о том ты все, — разозлился Глебов. — Вот мы дочку Анюткой назвали. Имя долго выбирали. Думали, сами выбрали.

— А то нет, — удивилась Наталья.

— А вот и нет. Я все подсчитал. Выходит, что имя ей такое на роду было написано, а мы только чью-то волю и исполнили.

— Так мы и исполнили. Мою бабку Анютой звали, а отец хотел внучку Анюту. В честь своей мамы.

— Не понимаешь ты меня, — вздохнул Глебов обреченно. — Я как раньше думал? Вот я родился. Это от меня зависит? Нет. А помру? Тоже нет. Ну если, конечно, руки на себя не наложу.

— Типун тебе на язык!

— А внутри, ну между рождением и смертью, я сам себе хозяин. Плюс-минус, конечно. А оказывается, что и тут я не хозяин!

— А кто?

— А вот не знаю. Работа предстоит большая.

Егор скосил глазами на сумки с книгами и добавил:

— Я потому и взял отгул на работе. Пары дней должно хватить. А там видно будет.

Наташа хотела спросить, будет ли он ужинать, но Глебов только подхватил сумки и ушел в свою маленькую комнатку, затворив за собой дверь.

Боясь разозлить мужа, она не стала лезть с вопросом об ужине, но тем не менее приникла ухом к двери и прислушалась. Из комнаты послышалось удивленное цоканье языком, шелест бумажных страниц и скрежетание шариковой ручки.

«Не, — подумала Наталья, — ужинать, похоже, не будет».

С тех пор жизнь в семье Глебовых изменилась. Глава семьи заперся в своей комнатке и что-то лихорадочно писал. Спал там же. Иногда выходил поесть. Сонный и возбужденный одновременно. Глаза его горели, и на похудевшем лице это было особенно видно. Наталья с растущей тревогой наблюдала за этой метаморфозой, но что-либо говорить боялась. Иногда из комнаты раздавались вопли то ли изумления, то ли ужаса. Тогда Ванька испуганно прижимался к маме. А та уже начала подумывать, не последовать ли совету Олега, то есть осмотреть Егора на предмет психического расстройства. Но все оттягивала, надеясь, что муж образумится. К тому же в душе боялась подтверждения худших опасений — ей было спокойнее верить, что все само собой рассосется. В конце концов, два года назад муж увлекся йогой. Даже курить бросил. Делал какую-то утреннюю гимнастику под названием «Приветствие солнца», сидел в позе лотоса и просветлялся. А через неделю проспал на работу, гимнастику сделать не успел, и все сошло на нет. Видать, надоело. Или недостаточно проникся просветлением.

Однако шли дни, а Глебов по-прежнему сидел, уткнувшись в книжки и собственные выкладки. Пару раз выходил сдать библиотечные книги и взять новые. Вот и весь отдых. На работе ввиду его стажа и ценности как работника чертыхнулись, но согласились две недели переждать. Так и сказали Наталье: пусть, мол, болеет или что там у него, но когда две недели истекут, будем думать об увольнении. Наталья поняла, что дело пахнет керосином. В конце концов, она-то денег не зарабатывала, а без мужниной зарплаты на что семью кормить? Она несколько раз пыталась достучаться (в прямом и переносном смысле) до Глебова, но тот только отмахивался — мол, погоди, дай разобраться.

Так прошла неделя. Несколько раз звонили с автобазы. Наташа врала, что муж по-прежнему болеет (хотя врала ли?), но скоро пойдет на поправку.

Звонила с юга дочь Анюта, но Глебов сухо, хотя и вежливо, сказал, что занят и не может говорить.

Подошла к концу вторая неделя. Деньги стремительно таяли. Наталья потихоньку стала влезать в долги. С автобазы уже не звонили, но было ясно — увольнение не за горами.

К психиатру Глебов идти отказался, а на угрозу, что тогда его заберут санитары, сказал, что пусть только сунутся, он им ноги поотрывает, а потом и себе горло перережет. Егор был человеком тихим, однако слово свое держал. Раз сказал, значит, так и сделает, то есть поотрывает и перережет. Наталья отступила.

Пару раз бухалась на колени перед дверью Глебова, рыдая и требуя не мучить ее и Ваньку, а убить их, если уж на то пошло. Глебов тяжело вздыхал и через дверь успокаивал жену, говоря, что он не сошел с ума, просто у каждого человека в жизни должен быть момент, когда он задумывается о чем-то более важном, чем севший аккумулятор или сломанная выхлопная труба.

Так закончилась вторая неделя и пошла третья. Тут-то и случилась беда.

Глубоко ночью Наталья проснулась от какого-то то ли мяуканья, то ли всхлипывания. Это был не Ванька, так как Ванька давно ночевал вместе с ней (на всякий пожарный). Она спустила на пол ноги, накинула халат и прошлепала в коридор. Прислушалась. Мяуканье доносилось из комнаты Егора, и, судя по полоске света, пробивавшейся из-под двери, Глебов не спал. Наталья стукнула несколько раз в дверь и громким шепотом произнесла:

— Егор, открывай!

Но всхлипывания по ту сторону не только не прекратились, а и усилились. Наталья хотела подергать дверную ручку для большего эффекта, но дверь неожиданно поддалась.

Егор лежал на раскладушке. Тело его содрогалось от рыданий. Рыдал он в подушку, поэтому на выходе получалось что-то вроде жалобного мяуканья.

— Ты что, Егорушка? — присела рядом Наталья.

Он поднял мокрое от слез лицо.

— Всё, — всхлипнул он. — Всё…

— Что всё?!

Глебов, как ужаленный, вскочил на ноги и бросился к столу. Схватил свои листки и принялся совать их в лицо жене.

— Всё, понимаешь?! Всё было заранее расписано! А я просто жил по указке. Да не только я! Все мы!

Наталья, усиленно моргая глазами то ли от недосыпа, то ли от ужаса, принялась рассматривать листки, испещренные именами, стрелками, цифрами, какими-то диаграммами и графиками. Проценты, дроби, даты… Наталья ничего не могла разобрать, тем более понять..

— Вот здесь, — тыкал Егор в одну из диаграмм, — видно, что я должен был родиться тогда, когда родился. А вот здесь, — тыкал он в другую, — видно, что я должен был провалиться в институт и пойти служить в армию. А потом на тебе жениться. Тут даже твое имя есть. Видишь? На-та-ли-я.

Наталья посмотрела на какую-то диаграмму, похожую на горную цепь, но не увидела ничего такого, из чего складывалось бы ее имя.

— А вот из этого следует, что я должен был стать автослесарем. И дочка сначала родиться, и сын потом появиться, и всё, всё, всё… Даже имена некоторых сотрудников автобазы. Понимаешь? Я всю жизнь живу по заранее начерченной линии. Ничего своего. Я не хозяин своей судьбы, понимаешь? Я все делаю по указке. Думаю, что решил что-то сделать, а оказывается, я так и должен был сделать. Решил от чего-то отказаться, и здесь та же песня. Я так жил, живу и буду жить. И умру двадцать пятого марта через пятнадцать лет. И все пятнадцать лет буду автослесарем.

— Но если ты в отца рукастый, — попыталась возразить Наталья, — чего ж от судьбы-то бежать?

— Да от судьбы, может, и не надо, но ведь и жить так невозможно, когда знаешь, что все уже сделано. Вот я, автослесарь. А может, я не автослесарь вовсе?

— Как это? — удивилась Наталья, не понимая, как можно одновременно быть и не быть автослесарем.

— А вот так. За меня просто всё расписали. А я, дурак, и поверил. А может, у меня к чему-то другому талант есть.

— К чему?

— А откуда мне знать? Я же даже не пробовал. Ну, как тебе объяснить?!

Он в отчаянии взъерошил волосы.

— Ну, например, приняла ты решение.

— Какое?

— Да любое. Например, захотела бросить курить. Напрягла силу воли и бросила. Ходишь, гордишься собой — вот, мол, какая я сильная. А на самом деле было уже тебе так написано — бросить. И ты тут ни при чем. И гордиться тут, выходит, нечем. Раз все за тебя уже кто-то решил. Ну и кто ты после этого?

— Я? — вздрогнула Наталья, на мгновение испугавшись, что Егор забыл, кто она такая.

— Да не ты конкретно, а вообще. Ты — никто. Кукла. Марионетка. Думающая, что она человек.

Он застонал и бросился на кровать, мотая головой.

— Ну как ты не понимаешь?!

Наталья прикусила губу и молча уставилась в многочисленные листки, которые все еще держала в руках. Она не знала, что говорить.

— А когда я умру? — выдавила она ни с того ни с сего.

— Не знаю и знать не хочу, — буркнул Глебов. — Я не Нострадамус. Я не могу все предсказать. Я и с собой-то не до конца разобрался.

Затем снова замотал головой и замяукал в подушку. Наталье было очень жаль мужа, но она правда не знала, как ему помочь.

— Но почему ты не можешь просто жить? — спросила она наконец. — Воспитывать Ваньку, любить Анюту, меня. Чем это плохо?

— Тем, что меня в этом нет!!! А есть просто план, которому я покорно следую. От рождения и до смерти. Точка.

— А что же делать? — растерянно спросила Наталья.

— Менять…

— Что менять?

— Хотя бы что-то.

— Так, может, и это тебе было на роду написано. Глебов приподнял голову и с интересом посмотрел на жену.

— Может быть, — сказал он. — Но я пока этого не видел. Значит, надо действовать на опережение.

Наталья попыталась погладить мужа по волосам, но он отдернул голову. В груди у нее что-то вспыхнуло, обжигая сердце нехорошим предчувствием. Предчувствием, для которого ей не нужны были ни учебники математики, ни знание истории.

На следующий день рано утром Глебов тихо собрал вещи и ушел. Напоследок заглянул в спальню жены. Она тихо сопела, прижав к себе шестилетнего Ваньку. У Глебова защипало в глазах, но он мужественно прикрыл дверь и не стал заходить.

На железнодорожной станции купил билет на первый поезд. Поезд шел в Тверь. Это успокоило Глебова. Слово «Тверь» ни разу не встречалось ему за все время его исследований. Словно он теперь и вправду менял что-то сам. В голове заевшей пластинкой вертелось: «Бежать. Бежать. И чем быстрее, тем лучше. Бежать быстрее судьбы. Пока она не опомнилась, не спохватилась, не догнала, не опередила, не расписала за меня остаток жизни».

В купе с Глебовым ехал только мужчина лет пятидесяти. Глебов поздоровался, но исключительно из вежливости и тихо, надеясь, что сосед не будет его доставать праздной дорожной болтовней. Но эти надежды рухнули через секунду, потому что сосед не только мгновенно вывалил на Глебова свое имя, род деятельности, краткую автобиографию, цель путешествия, но и подробный прогноз погоды на неделю, последние политические новости и даже технические характеристики поезда, в котором они ехали, хотя последнее интересовало Глебова не больше, чем падеж домашнего скота в Уругвае. Тем не менее Глебов кивал, как бы соглашаясь с каждым словом соседа. И если отвечал, то максимально односложно, чтобы не провоцировать дальнейшее словоизвержение. Но тщетно.

Стоило ему произнести: «Это уж как пить дать», сосед начинал говорить про выпивку, алкоголь, историю самогоноварения на Руси и так далее. А если говорил: «Это точно», сосед начинал рассказывать про своего одноклассника, который тоже все время говорил «это точно». И как потом этот одноклассник стал большим начальником, но по-прежнему любил к месту и не к месту говорить «это точно!». И как его «заказали» конкуренты, и как его застрелили, и как потом хоронили. И как приятели-острословы предложили написать на могильной плите покойного даты рождения и смерти, а ниже приписать: «Это точно».

Глебов из вежливости посмеялся, но про себя решил больше не комментировать речь соседа, чтобы не давать повод для очередного рассказа. Так он перешел на бессловесное кивание, но и это не помогло. Сосед стал сам выдумывать себе темы для рассказов. Пролетел комар — он начинал говорить о комарах. Зашла проводница — он принимался рассуждать о женщинах. Глебов уже начал сходить с ума от этой говорильни, но, как назло, у него не было ничего, чем можно было бы себя демонстративно занять: ни книжки, ни газеты, ни кроссворда. Пару раз он сходил покурить в тамбур. Потом расстелил белье, но было двенадцать дня и ложиться спать было бы как-то странно. Да и если б лег, то пришлось бы изображать сон, что было бы еще мучительнее.

«Вот привязался», — проклинал болтливого попутчика Глебов, понимая, что обречен.

Но тут сосед, кажется, и сам начал сдавать. То ли темы закончились, то ли притомился. Напоследок он рассказал одну историю, которую как будто специально приберегал под конец, чтобы лучше запомнилась.

Работал он лет десять назад бухгалтером на одном складе, и был у него коллега-сменщик, одноногий старик. И спросил он его как-то про ногу — мол, через что беда-то вышла? И старик рассказал. В молодости провожали они приятеля на вокзале. Ну, выпили, то да се. И попалась им цыганка. Ну, под настроение согласились, чтоб она им погадала. И вот всем она что-то такое расплывчато-приятное предсказала, а ему, как кастетом под дых, — мол, вижу самолет, и в самолете произойдет с тобой беда, покалечишься на всю жизнь.

Ну он, конечно, посмеялся, поскольку был пьян, да и что ему оставалось? Заплакать на глазах у дружков? Нет, конечно. Но в душе перепугался до смерти, и с тех пор в самолет ни ногой. Все летают, а он один — то на поезде, то на пароходе, то на машине. Когда как, в общем. А главное, что самолетов избегал любых: от модельных до музейных. Пришел он как-то в гости к друзьям в новую квартиру. Те ему всё показывают, рассказывают. Дошло дело до детской комнаты. А она тем интересна, что там не четыре угла, а вроде как пять. Он и спрашивает, а почему пять углов-то. А они ему говорят, что вот так архитектором задумано было. А главное, добавляют со смехом, что сын их шестилетний называет комнату из-за этого лишнего угла самолетом. Наш герой, как услышал это, чуть не умер от страха. Вылетел оттуда пулей. Причем на пороге споткнулся о порог и разбил большой палец ноги. Так сильно разбил, что ноготь напополам треснул, а сам палец сгибаться перестал. Однако назвать это сильным увечьем он не мог и потому по-прежнему считал, что мрачное пророчество ждет своего часа. А спустя пару месяцев разбилась в автокатастрофе его жена. А еще через полгода сына в армии деды до смерти зачморили. И остался наш герой без семьи, зато с пророчеством насчет самолетов. И так ему тошно стало, так невыносимо ждать еще какой-то беды, когда и так вся жизнь — сплошная беда, что он назло пошел в парк аттракционов, где его приятель служил. Нарезался до поросячьего визга, залез в аттракционный самолет и попросил приятеля прокатить его — будь что будет. Ну и в полете карабин на поясе расстегнулся, потому что наш герой по пьяной лавочке его не до конца защелкнул. И, в общем, наш герой выпал. При падении зацепился ногой за механизм, и ее оторвало на фиг. Вот и все.

Глебов слушал историю с возрастающим интересом, поскольку вначале не верил, что попутчик может рассказать что-то дельное. Главным же потрясением для Егора оказалось полное отсутствие какой-либо морали или хотя бы внятной идеи рассказа об одноногом бухгалтере. Можно было бы сказать, что пророчество все-таки сбылось, но, с другой-то стороны, сбылось как-то странно, ибо герой сам его и спровоцировал. Кроме того, ужас пророчества просто мерк по сравнению с остальными трагедиями в семье героя, так что можно было бы сказать, что он зря его боялся. И вообще все было как-то непонятно.

Сосед по купе ушел обедать в вагон-ресторан, а Глебов все лежал на полке и под перестук колес думал о цыганском пророчестве. Может быть, смысл в том, что все относительно? И что любая беда может в итоге показаться пустяковой. А может, если бы не остальные трагедии, предсказание и не сбылось бы вовсе (ведь герой тогда бы не поперся в парк аттракционов)?

Сосед вскоре вернулся, но ничего больше рассказывать не стал, а прилег и тут же уснул. И только Глебов не спал. Лежал, прислушиваясь к метроному пролетающих внизу железнодорожных стыков, и ему казалось, что он, как и одноногий приятель попутчика, бежит от какого-то мрачного предсказания. Возможно, именно по этой причине лежать без движения становилось Глебову все тяжелее и тяжелее. Казалось, что, пока он лежит, судьба потихоньку настигает его и вскоре обгонит, чтобы снова сделать Егора своей игрушкой. Глубоко ночью Егор собрал вещи и вышел на одной из станций, не доехав до Твери около сотни километров. Что это была за станция, он так и не понял, потому что прочитать надпись на здании вокзала не успел, а внутри вокзала было безлюдно и спросить было не у кого.

Не имея никакой конкретной цели, он решил сначала заскочить в туалет. В туалете горела только одна лампочка, и Глебову пришлось выждать несколько секунд, чтобы привыкнуть к полутьме. Но едва стал привыкать, как тут же поймал краем глаза мелькнувшую за спиной тень. Хотел обернуться, да не успел. Голова как будто треснула от тупого удара, и все покрыла тьма.

Очнулся Глебов в местной больнице. Ничего не помнил и ничего не понимал. Документы, деньги и даже обручальное кольцо были украдены, поэтому милиции оставалось надеяться, что Глебов сам вспомнит, кто он и откуда. Однако прошло несколько дней, а в голове Глебова по-прежнему царила девственная пустота. Из больницы его вскоре выписали, поскольку с точки зрения физического состояния Глебов был здоров, но дальше-то деваться ему было некуда.

В местном отделении милиции, чтобы не делать из человека бомжа, сжалились и выдали ему временную справку с выдуманными именем и фамилией. Нарекли Георгием в честь начальника отделения. А фамилию взяли произвольную от имени Глеба Жеглова, фильм про которого шел в тот день по телевизору, — Глебов. Пару недель мыкался новонареченный Георгий, он же Егор, по маленькому российскому городку, пытаясь куда-нибудь пристроиться, хотя совершенно не помнил, чем занимался до того. Иногда разгружал вагоны, иногда красил стены и заборы, иногда что-то чинил. Так бы все и шло, если бы в отделении милиции, куда он заходил, чтобы отмечаться, не сломался как-то раз газик. Егор предложил свою помощь и, сам того не ожидая, все исправил. Потрясенные его умением, милиционеры порекомендовали Егора в автобазу неподалеку. Там талант Егора оценили и взяли на работу автослесарем. И не пожалели, поскольку к автомеханическому делу он явно имел призвание. Через полгода выбили ему небольшую квартиру. Повысили оклад. А еще через год Глебов женился на местной разведенке по имени Наташа. И у них родилась дочь Анюта, а после сын Ванька.

Нельзя сказать, что Егора так уж мучил факт потери памяти, но время от времени он как будто мрачнел, уходил в себя и отчаянно пытался вспомнить, кто он и откуда.

Однако постепенно и эти приступы прошли и уступили место простым человеческим радостям.

КОРЖИКОВ И КОТ

— Встать, суд идет!

Народ в зале зашевелился, зашуршал одеждой, задвигал стульями.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь чьим-то надоедливым кашлем, раздались шаги. В помещение вошел пожилой судья. Он неторопливо прошел за стол, поправил мантию и сел.

— Прошу садиться, — сказала девушка-секретарь.

Народ покорно сел.

Судья устало обвел глазами забитый до отказа зал областного суда. Количество зрителей его нисколько не удивило — развлечений в городе было немного, а бесплатных и вовсе никаких, поэтому народ победнее ходил на судебные заседания. Всё, как в телевизоре, только настоящее. И это субботнее утро явно не стало исключением.

Судья выждал несколько секунд, затем несколько раз стукнул молотком.

— Слушается дело об убийстве гражданина Шувалова. Обвиняемый — гражданин Коржиков. Обвиняется по статьям 105, часть первая; 163, часть первая и 161, часть первая Уголовного кодекса Российской Федерации. Представьтесь, обвиняемый.

Обвиняемый, невысокий брюнет среднего возраста с мелкими подвижными чертами лица, услышав свою фамилию, вздрогнул и замер, словно иностранец, выцепивший из непонятной речи какое-то знакомое слово.

— Обвиняемый, — повторил судья, — назовите свое имя и фамилию, возраст и род занятий.

— Я… это…

— Встаньте, обвиняемый.

Мужчина встал и нервно дернул плечом.

— Коржиков Андрей Валентинович, сорок четыре года, водитель троллейбуса.

— Спасибо, — кивнул судья, — вы можете сесть.

Коржиков снова дернул плечом и сел.

— В роли потерпевшей, — продолжил судья, — выступает гражданка Шувалова, жена погибшего гражданина Шувалова. Потерпевшая, встаньте, назовите свое имя и фамилию, возраст и род занятий.

— Шувалова Анастасия Александровна, сорок лет, домохозяйка.

— Спасибо, вы тоже можете сесть. Слово предоставляется государственному обвинителю.

Прокурор, лысоватый мужчина с большим родимым пятном на щеке, встал, откашлялся и достал листок бумаги, с которого и зачитал текст.

— Ваша честь! Тринадцатого ноября сего года около двадцати часов в Москве, во дворе дома по адресу: улица Поликарпова, дом 6, гражданин Коржиков А.В. нанес гражданину Шувалову И.А. проникающий удар кухонным ножом в область груди. После чего забрал из кошелька погибшего пять тысяч рублей и скрылся с места преступления. Пару минут спустя подсудимый сам вызвал скорую помощь из ближайшего таксофона. В беседе с дежурной, впрочем, не представился. Врачи приехавшей бригады скорой помощи доставили Шувалова в реанимационное отделение местной больницы, где он и скончался от полученного ранения спустя час. Следствие установило, что этому убийству предшествовала ссора Коржикова и Шувалова, которая заключалась в том, что Коржиков насильно и противозаконно удерживал домашнее животное гражданина Шувалова, кота неопределенной породы, требуя за него выкуп в размере пяти тысяч рублей. Шувалов неоднократно пытался убедить Коржикова вернуть кота, однако Коржиков требовал деньги, угрожая в противном случае убить кота. Так, за два дня до убийства, вечером одиннадцатого ноября, покойный Шувалов со своим приятелем Брянцевым Н.А. имели разговор с Коржиковом во дворе дома. А двенадцатого ноября Шувалов встретил сына Коржикова, когда тот возвращался из школы. Его он также просил передать отцу, чтобы тот вернул кота. На следующий день Коржиков, проходя через двор дома, снова встретил Шувалова. Завязалась словесная перепалка, переросшая в драку. Коржиков выхватил нож, который незадолго до этого купил в супермаркете. Им Коржиков и нанес Шувалову ранение в сердце, приведшее к смерти. После чего Коржиков вынул пять тысяч из кошелька Шувалова — на кошельке обнаружены отпечатки пальцев Коржикова. Согласно заключению судмедэкспертов Коржиков А.В. нанес Шувалову И.А. телесное повреждение в виде колото-резаной раны на грудной клетке справа по среднеключичной линии на уровне четвертого ребра, проникающей в грудную клетку, с пересечением внутренней грудной артерии, хряща пятого ребра, повреждением клетчатки переднего средостения. Повреждение внутренней грудной артерии сопровождалось обильным кровотечением в правую плевральную полость. От полученного телесного повреждения Шувалов И.А. скончался тринадцатого ноября сего года в 20 часов 50 минут в реанимационном отделении больницы номер 168. Согласно заключению судебно-психиатрической экспертизы подсудимый признан полностью вменяемым. На основании собранных доказательств Коржикову предъявлено обвинение по ст. 105 УК РФ, ч. 2, «Убийство, совершенное из корыстных побуждений»; ст. 163 УК РФ, ч. 1, «Вымогательство»; ст. 161 УК РФ, ч. 1, «Грабеж».

Отбарабанив этот текст, прокурор неожиданно замолчал, как будто наткнулся на невидимое препятствие.

— У вас всё? — спросил судья после небольшой паузы.

— Всё, — ответил прокурор растерянно, словно все еще был удивлен тем, что текст обвинения закончился быстрее, чем он ожидал.

— Тогда, — сказал судья, — слово предоставляется защите. Ваш подзащитный готов давать показания?

— Да, ваша честь, — бойко ответил адвокат и вскочил, поправляя галстук.

— Тогда суд переходит к судебному следствию, подсудимый, встаньте.

— Я? — спросил Коржиков, который явно заскучал от речи прокурора.

— Да, вы, — нетерпеливо ответил судья.

— Андрей Валентинович, — вкрадчивым голосом обратился адвокат к Коржикову. — Так как было дело?

— Дык это… — оживился Коржиков, обрадовавшись, что наконец может рассказать все доступным человеческим языком. — Мы сидели во дворе, играли в домино…

— Не холодновато ли для игры в домино? — встрял судья.

— Чего это холодновато? — удивился Коржиков. — Мы вообще всегда играем во дворе. До первого снега. Как футболисты. И до весны перерыв. Нет, иногда бывает, что и зимой партию-другую сыграем, но это не часто. А вот в позапрошлом году…

— Ладно, ладно, — перебил судья. — Давайте по существу.

— Так я и говорю. Мы играли во дворе в домино. У нас в тот день финал был, понимаете? Мы на деньги играем. А тут финал. Пять тысяч рублей на кону, понимаете? У меня на руках — нулевой дубль, а тут «рыба». Ну, это… короче, я почти выиграл. А в этот момент кот упал. Прямо на стол. В смысле сначала на меня, а потом на стол. А потом на землю. В общем, все костяшки разметал, сволочь…

— То есть продолжать игру не представлялось возможным? — ласково спросил адвокат.

— Что? A-а. Ну да. Я же говорю, я почти выиграл эти деньги. А когда кот упал, то всё. Кому я что докажу? Короче, кота я ногами зажал, чтоб не убег, а партию мы решили переиграть. Но тут мне уже не фартило. Проиграл вчистую. Тогда я кота этого взял под мышку и пошел искать, откуда он выпал. Ну, это я довольно быстро вычислил, потому что осень же, холодно. Окна у всех закрыты, а прямо над нами одна форточка открыта была. На четвертом этаже. Ну, я и пошел разбираться. Потому что это не дело, что коты летают, игру портят. А простой человек деньги теряет.

— Это была квартира погибшего Шувалова?

— Ну да. Его, ирода.

— И кот Шувалова был при вас? — поинтересовался судья.

— Ну я чё, лох совсем? — возмутился Коржиков. — Он бы у меня его отобрал. Кота я этажом ниже оставил.

— Что же вам ответил Шувалов? — спросил адвокат.

— Спросил, где кот. А я ему говорю: кот гуляет.

— А он?

— А он сказал, чтоб я тоже шел гулять. В смысле послал он меня.

— В грубой форме, — уточнил адвокат.

— Да, — расстроенно покачал головой Коржиков. — В очень грубой форме. Хотя бог с ней, с формой-то. А вот то, что он меня на хуй послал, мне было очень обидно.

— Следите за речью, обвиняемый, — заметил судья.

— Извиняюсь, — сказал Коржиков и дернул плечом.

— И кота вы Шувалову не вернули? — снова спросил адвокат.

— А с чего я должен был ему его возвращать? Закона такого нет, что я обязан каждому встречному-поперечному возвращать котов их выпавших.

— И после этого вы с Шуваловым до момента убийства не виделись?

— Здрасьте! — возмутился Коржиков. — Как это не виделись? На следующий день я с работы шел, а тут ко мне подходит Шувалов этот с каким-то хмырем и начинает мне угрожать. Я хотел уйти, но тут кореш его мне прямо в лицо кулаком засветил. И потом под дых еще.

А когда я упал, Шувалов мне сказал, что в следующий раз будет хуже, если я не верну кота. Ну а через пару дней он сына моего встретил и в морду дал. И снова про кота своего драного шарманку завел. Тут уж меня прям заклинило: что ж ты, сука, творишь? Кота я и отпустил — на хер он мне сдался? На улицу выпустил. Ну а на следующий день я из магазина шел. Я как раз новый нож купил. У старого-то все время ручка съезжала. Прямо напасть какая-то. Я ее изолентой прикручиваю, а она все равно съезжает. Я снова прикручиваю, а она обратно съезжает…

— Проблему с ножом мы уже поняли, — раздраженно перебил Коржикова судья. — Что дальше?

— Ну, он и начал на меня орать. А я ему возьми да ляпни, что кота я его убил. Но это я так сказал, сгоряча. Кота-то я не убивал. Я его отпустил. Нужен он мне больно. Ну, тут Шувалов как озверел. Бросился на меня. А он здоровый, гад. Начал меня душить. Короче, я лежу на земле, чувствую: все, сейчас дуба дам. Тут про нож и вспомнил. Нащупал его рукой и ткнул Шувалова. Хотел в ногу, но тут, блин, он дернулся, и я промахнулся.

— И попали в сердце, — язвительно заметил прокурор. — Где нога, а где сердце, обвиняемый, вы соображаете?

— Ну ты глухой, что ли? — разозлился Коржиков. — Я ж говорю, дернулся он некстати.

— Ничего себе дернулся, — хмыкнул прокурор.

— А дальше? — устало спросил судья.

— Ну, а дальше он с меня свалился. Я еще подумал, притворяется. Сам-то лежу, воздух ртом глотаю, круги в глазах красные. Или зеленые. Нет, красные. В общем, цветные какие-то. Ну а потом в себя пришел, вижу, нет, зацепил я его серьезно. Короче, я встал и домой пошел. А перед этим у него из кошелька взял пять тысяч. Ну, то, что мне причитается из-за игры потерянной. Остальное не трогал, чтоб не подумали, что я вор какой.

— И вызвали скорую? — напомнил адвокат о важном смягчающем обстоятельстве.

— A-а, точно, — закивал Коржиков. — Я ж думал, он живой. Я ж не хотел его убивать. Крови-то почти не было. Ну, я в скорую и позвонил, так, мол, и так, тут человеку нехорошо. Они говорят: опишите симптомы. А я не знаю, какие у него симптомы. Вот у него нож в сердце торчит, это да, а кроме ножа, вроде больше никаких симптомов. А они засмеялись и говорят: «Так это такой симптом, гражданин, что всем симптомам симптом. Вам теперь, гражданин, надо не скорую, а автобус похоронный вызывать. Мы, говорят, трупы возить не любим». Но я им тогда сказал, что трупы возить никто не любит, только тут дело такое, что, может, он еще живой. Ну и все. Так что я по совести поступил — тут упрекнуть меня не в чем. Да и когда милиция ко мне пришла, я тоже все честно рассказал. Прятаться не стал, ничего не утаил. Мы ж не жлобы какие-то — люди интеллигентные, всё понимаем. Ответственность, хуё-моё.

Судья снова лениво сделал замечание, а прокурор предпринял попытку достучаться до сознания Коржикова.

— Обвиняемый, а вы понимали, что совершаете противоправные действия, насильно удерживая не принадлежащее вам домашнее животное?

— Ну, это ж его кот, — удивился тот. — Должен же он отвечать за свое животное или нет? Если собака кого-то на улице кусает, за нее ж хозяин отвечает. Или как? Чё за херня?

— Обвиняемый, последний раз предупреждаю, — встрял судья.

— То есть брать кота в заложники и требовать деньги за сорванную игру — это нормально? — продолжал давить прокурор.

— Но я же пять тысяч потерял, — пожал плечами Коржиков, словно дивясь непроходимой тупости прокурора.

— А вы зафиксировали побои в местном травмпункте или в каком-либо ином медицинском учреждении после того, как вас якобы избил Шувалов с приятелем?

Тут несообразительность обвинителя явно начала раздражать Коржикова.

— Да ничего я не фиксировал! — возмутился он. — И что, мальчик, чтоб бегать по травмпунктам? Эдак на всех уродов справок не напасешься. Ну дали пару раз, губу разбили — с кем не бывает? У меня тесть родной в больницу как на работу ходит — ему в подворотне постоянно ребра ломают. Три раза за прошлый месяц. И то он не жалуется. Это ж жизнь. Надо понимать. В ней всякое бывает.

Прокурор, чувствуя, что никак не может найти брешь и железобетонной логике Коржикова, тоже начал злиться.

— Ну, хорошо. Но вы требовали за кота денег? — зашел он на новый круг.

— Зачем? — удивился Коржиков — удивление, судя но всему, было его основной реакцией на любые вопросы.

— Ну вы же пришли к Шувалову и потребовали пять тысяч, а в противном случае пригрозили держать его кота у себя!

— Да ну вот еще! Я ему сказал, мол, мне твой кот игру попортил, давай пять тысяч. Он отказался. А кота я в отместку забрал. Мол, нет денег — нет кота. Но денег я за него не требовал. Я требовал деньги за моральный ущерб.

— Погодите, — запутался прокурор, — то есть кота вы забрали просто так и не ждали выкупа?

— Не ждал я никакого выкупа. Говорю же, меня просто зло взяло.

— Тогда я ничего не понимаю, — растерялся прокурор. — Если вы за кота не хотели никакого вознаграждения, зачем же его держали у себя? Он вам понравился, что ли?

— Я что, гомик какой, что ли, чтобы мне коты нравились? Я просто думал, что вдруг Шувалов придет, извинится. А я ему кота верну. Чтоб по-людски все.

— Вам что, так было важно извинение Шувалова? — растерянно спросил прокурор.

— Ну да, — шмыгнул носом Коржиков.

— Но потом-то вы кота все равно выбросили! — закричал прокурор, теряя последние остатки самообладания. — Зачем?

— А что мне с ним делать? Всю жизнь с ним, что ли, жить?

— Так зачем вы его два дня держали?!

— Так я думал, Шувалов придет, извинится. А я ему кота верну. И потом, мне пять тысяч тоже не лишние.

— Так вы же денег не ждали от Шувалова?!

— Не ждал. Но если б он принес, кто бы отказался?

Коржиков поглядел в зал, как бы адресуя этот риторический вопрос зрителям. К удивлению прокурора, все закивали головами — действительно, кто бы отказался? Прокурор тихо застонал и растерянно посмотрел куда-то в пространство.

— Ну, хорошо, — сказал он после паузы. — А вы знали, что у погибшего была дочь с рождения инвалид, и кот у для нее много значил?

— Откуда мне было знать? — мрачно пробурчал Коржиков. — Мне кот об этом не докладывал.

Прокурор подавленно замолчал, но потом вспомнил что-то и оживился.

— Значит, вы утверждаете, что во время первого разговора с Шуваловым оставили кота на лестничной клетке, чтобы он у вас его силой не отобрал?

— Ну да, — насторожился Коржиков.

— То есть вы просто оставили кота без присмотра? Вы что, не боялись, что кот убежит?

— Ну да. То есть нет. В смысле да, не боялся.

Тут прокурор язвительно улыбнулся.

— А вот у меня есть свидетельство Горбоносова А.И., соседа Шувалова снизу, — он в этот день вышел на лестничную клетку выкинуть мусор и видел, как (тут прокурор поднял выписку и зачитал дословно) «какой-то кот сидит на привязи». Вы привязывали кота? Отвечайте.

Поняв, что его на чем-то поймали, но не очень понимая, на чем, Коржиков усиленно засопел носом.

— У меня дополнение, — ловко встрял адвокат. — Господин прокурор почему-то не желает читать показания Гражданина Горбоносова дальше. А тут написано…

Он поднял, видимо, идентичную выписку и зачитал:

— «Вышел выкинуть мусор в мусоропровод. Я еще тогда три дня бухал, как фантик. Жена всю плешь проела — иди, говорит, сходи к мусоропроводу, мусор выкини, проветрись, а то совсем фиолетовый от выпивки стал. Вижу, какой-то кот сидит на привязи у батареи. Думал, померещилось. Ну, с пьяного дела». Конец абзаца.

Тут даже судья решил вмешаться.

— Подсудимый, вы находитесь под присягой. Отвечайте на вопрос обвинителя. Вы привязывали кота к батарее или нет?

— Ну да, да! — разозлился вдруг Коржиков. — Привязал я его слегка. Вы так, блин, говорите, как будто я повесил его на этой батарее. Шнурок вокруг головы затянул и привязал. Делов-то, — тут он заметил, что адвокат отчаянно вращает глазами, видимо, давая понять, что не надо бы признаваться в такой жестокости, и неожиданно закончил, глядя на своего адвоката: — А ты не смотри так. Не надо! Мне скрывать нечего. Я правды не боюсь!

Зал мгновенно осудил адвоката («ишь врать его заставляет») и похвалил Коржикова («молодец мужик, не теряет достоинства»),

— Чужого кота шнурком за шею! — торжествующе выкрикнул прокурор, довольный, что хоть на чем-то сумел поймать обвиняемого и скороговоркой добавил: — Спасибо. У меня больше нет вопросов.

Но тут уже судья разозлился:

— Вы, господин прокурор, может, для начала разберетесь, в чем вы обвиняете гражданина Коржикова. В убийстве с вымогательством и грабежом или в жестоком обращении с животными?

Прокурор опустил голову и пробормотал что-то невнятное. Судья махнул рукой и приступил к слушанию потерпевшей и свидетелей.

Надо сказать, что если до какого-то момента единственной дикостью в деле был выпавший из окна кот (ну что с кота взять?), то по мере того, как стали выступать по очереди остальные участники процесса, дикость приобрела устойчиво-безумный характер. Складывалось ощущение, что все герои этой драмы существовали в какой-то абсурдной реальности, где любое агрессивное действие было не только естественным, но и единственно возможным. Их не удивляло то, что их били, оскорбляли, шантажировали. В своих выступлениях они то и дело отвлекались на какие-то нелепые детали, вяло переругивались друг с другом и явно недоумевали, с чего тут, собственно, весь сыр-бор — ну, взял кота, ну, послал на хуй, ну, двинул в морду. Все это разбирательство, по их мнению, не стоило и выеденного яйца — казалось, оно их всех невероятно утомляет. Например, жена убитого так прокомментировала обвинения в том, что ее муж ударил сына обвиняемого, требуя вернуть кота:

— Да чушь это! Мой муж и мухи не обидел бы. Этот уголовник на него наговаривает просто. Ну не мог мой муж ребенка избить — не мог и все. По шее просто надавал. Может, лицо задел случайно. Тем более было за что. А потом, что было делать? Ваську, ну кота этого, наша дочка-инвалид очень любила. Что ж теперь ФСБ вызывать?

Когда же адвокат Коржикова спросил, правда ли, что ее муж грозился убить обвиняемого, призналась, что да, было дело.

— Так он и меня с дочкой грозился убить, — пожала она плечами, — так что ж теперь, каждое слово к делу подшивать?

Она повернулась к залу за поддержкой, и там раздался одобрительный гул — действительно, глупости всякие скрашивают. Судья застучал молотком, восстанавливая тишину, и вызвал в качестве свидетеля соседа Коржикова, пенсионера Белова.

Старик был, как многие одинокие люди, крайне словоохотлив, и судье стоило большого труда заставить говорить пенсионера по делу — тот все время сбивался на посторонние темы: от цен на продукты до пойманной в прошлом году щуки. Наконец, они совместными усилиями вырулили на Коржикова, и прокурор спросил, был ли знаком свидетель с обвиняемым.

— А то, — охотно откликнулся Белов, — говно-человек.

— Ну спасибо тебе, дядя Коля, — хмыкнул Коржиков, но как-то беззлобно.

— Да на здоровье, — весело ответил ему пенсионер и пояснил остальным: — Ну, я в том смысле, что человек он так себе, на троечку. Мы ж соседи. Так вот он у меня деньги до получки постоянно стреляет. И я даю. А когда я его в прошлом месяце попросил в долг, так он не дал. Это по-людски, что ли? Да убивать таких надо. Так что сажайте его на здоровье — нам хуже не будет.

— Свидетель, — вкрадчиво начал адвокат. — Вот обвиняемого, похоже, вы не очень жалуете.

— Ну да, — согласился старик.

— А правда ли, что в прошлом году вы его попросили помочь вам разрешить конфликт с соседом из-за машины, которую тот всегда ставил перед вашим гаражом?

— Было дело, — охотно кивнул Белов. — Тут врать не буду. Андрюха пошел со мной.

Он повернулся к Коржикову и, расплывшись в благодарной улыбке, радостно потряс над головой сложенными ладонями — мол, мир, дружба; держись, Андрюха, — свои не сдают.

Этот жест внезапной солидарности после определения Коржикова как «говно-человека» никого в зале не удивил. Там никто даже не шелохнулся. Только один из зрителей наклонился к соседу и громко прошептал: «Хороший мужик». Причем не было ясно, кого он конкретно имел в виду.

— То есть Коржиков пошел с вами, хотя ваш сосед был настроен агрессивно? — продолжал давить адвокат, явно пытаясь обелить своего подзащитного.

— Агрессивно настроен? Сосед? Да не-е, — поморщился Белов. — Ну, мне ключицу выбил и Андрюхе бровь разбил. Но это потому, как не разобрался, что мы к нему с миром пришли. Увидел у меня разводной ключ в руке и, видать, с перепугу на нас бросился.

— И Коржиков, конечно же, сразу полез в драку, — хитро подытожил адвокат.

— Не-е-е, зачем? — удивился Белов. — Он говорит, давайте все мирно решим, зачем драться? Ну и потом сели, выпили и все мирно решили. Правда, потом все равно подрались, но это уже по другому поводу.

— То есть, по-вашему, Коржиков — человек миролюбивый, сам в драку не полезет? Так получается?

— Получается так, — уверенно кивнул пенсионер.

— А вы говорите «сажайте на здоровье». Так, может, и не надо сажать?

— Не надо, — удивился старик. — Я это так сказал, для солидности. Чтоб не думали, что я его выгораживать буду. Зачем же вы за слова цепляетесь? Нехорошо.

В зале тоже зашептались — мол, действительно, чего это адвокат на пенсионера взъелся. Адвокат смутился и сел.

Едва судья отпустил старика, как на авансцену вышел Никита Брянцев, друг погибшего. Он как раз и был тем самым «корешем» Шувалова, который разбил Коржикову губу. Его показания отличало все то же дикое расхождение в таких общепринятых (и, казалось, общепонятных) терминах, как «избиение», «угроза», «насилие» и пр. Казалось, все участники процесса живут в каком-то параллельном мире, где любая травма воспринимается как досадная неизбежность, смерть как естественное продолжение жизни, а сама жизнь как неприятная дополнительная нагрузка к смерти. Вроде похмелья к пьянству. Казалось, скажи им, что после смерти человек больше не воскреснет, не пойдет пить пиво, не сядет смотреть телевизор, они всё так же искренне удивятся, как сейчас удивлялись непонятливости прокурора, адвоката и судьи. А может, просто пожмут плечами — мол, всякое бывает, ну, не воскреснет и не воскреснет. Казалось, у любого ребенка было бы больше интереса к вопросам жизни и смерти, чем у всех этих людей.

Это явно сбивало с толку адвоката, прокурора и судью, зато совершенно не смущало народ в зале, который открыто поддерживал фигурантов дела и с пониманием относился к любым логическим зигзагам с их стороны. Тут не было ничего удивительного, ибо это был их мир. Мир, куда не проникала обычная логика и привычное здравомыслие. Мир, куда не смогли бы пробиться никакие самые образованные прокуроры и адвокаты. Мир, где не было места реальности, ибо жизнь в этом мире была сон. Именно поэтому зрители смотрели на обвиняемого и свидетелей с таким понимающим вниманием. Для них это было как сон, где ты одновременно и говоришь, и видишь себя говорящим со стороны. И тебя это нисколько не смущает, потому что пока ты во сне, все нормально и все допустимо.

Например, когда адвокат спросил Брянцева, действительно ли тот избил обвиняемого, свидетель только пожал плечами.

— Ну, вот еще. Никто никого не избивал. Мы вообще никого не собирались бить. Мне просто Шувалов говорит, что мужик попался агрессивный, надо с ним по-мужски поговорить, чтоб не думал, что он типа здесь за пахана. А Коржиков сразу в бутылку полез: «Да я, да ты, да я вас всех». Мне в лицо плюнул зачем-то. Ну, я ему под дых и врезал. Может, еще слегка лицо задел. Но не сильно — типа нос или губу расквасил, я даже как-то не понял. А потом уже стемнело, а у меня утром смена. Ну, мы и ушли.

— Значит, факт избиения все-таки имел место? — продолжал гнуть свою линию адвокат, которому было выгодно, что его клиента избивали, оскорбляли и провоцировали.

— Да нет, — снова пожал плечами Брянцев. — Я ему просто слегка в лицо двинул. Ну и в грудь. Ногой, — добавил он после паузы и почесал шею. — Разве ж это избиение? И потом он первый в меня плюнул.

Больше из Брянцева адвокат ничего выбить не смог и отпустил его с миром.

Потом вышла последняя участница процесса — жена обвиняемого. Первым делом прокурор спросил, не показалась ли ей вся ситуация с принесенным чужим котом странной. Она, точь-в-точь как выступавший до нее Брянцев, пожала плечами:

— Да нет. Чего ж тут странного? Мой муж животных любит. Он однажды ежа принес. Мы его два дня покормили, потом выпустили. Его еще потом Валерка-сосед по пьяни своим «жигулём» переехал. Потом еще в столб врезался. А тут приносит кота худющего какого-то.

— Кто? Валерка? — встрял судья, начиная путаться и местоимениях.

— Да при чем тут Валерка?! Вы меня что, совсем не слушаете, что ли? Муж мой, Коржиков, чтоб ему пусто было! Ой, в каком же он виде был. Кожа да кости! Видели б вы его!

— Кого? — спросил судья.

— Ну кого, кого? — разозлилась Коржикова. — Кота, конечно! Мужа-то, слава богу, я кормлю. На то я и жена. А они кота своего, поди, и не кормили вовсе. Он хоть у нас отъелся. И потом муж же его не убивал. Просто выпустил туда, откуда тот на него свалился.

— Откуда — это куда? — устало встрял прокурор. — Обратно в окно, что ли?

— Зачем в окно? — удивилась Коржикова. — Где стол с домино стоит.

Тут она почему-то выдержала паузу и добавила:

— А в чем вопрос-то был? Я, может, вопрос не поняла?

Прокурор махнул рукой и сел на место.

Судья дал обвиняемому последнее слово. Тот, однако, почти ничего не сказал, кроме как «дико извиняюсь, если что».

Судья вопросительно посмотрел на Коржикова, потом понял, что продолжения не будет, и удалился для вынесения приговора. Секретарь попросила всех выйти на несколько минут, чтобы проветрить душное помещение. Народ, переговариваясь, вывалил в коридор.

— М-да… Коржикова надо отпускать, — сказал какой-то мужик в синем вязаном свитере.

— Дык человека же зарезал, — возразил ему кто-то.

— Это да, — охотно согласился мужик. — Но ведь не сажать же его теперь.

— Логично, — вздохнул возражавший.

— То есть адвокат вас убедил? — встрял третий, старичок интеллигентного вида.

— Адвокат? — удивился мужчина в свитере. — Чего это? Совершенно не убедил.

— Но ведь вы же за Коржикова. Считаете, что его надо отпускать. А Коржиков — подзащитный адвоката. Он его защищал.

— Да что вы мне голову морочите? Как он его защищал? Задавал вопросы и все. Прокурор тоже задавал, и что? А Коржикову просто не повезло. Бывает. Вот были бы вы на месте Коржикова, тогда бы поняли.

— Ну, хорошо, — не унимался старичок. — А как же жена убитого? Она-то ни в чем не виновата.

— Это да. Жену убитого я как раз очень хорошо понимаю. И сочувствую. Нельзя ж так — раз и ножом. Это не по-людски. За такие вещи по головке никто не погладит.

— Вы как-то интересно судите. И Коржиков не виноват, и жене вы сочувствуете.

— А вы не сочувствуете? — удивился мужик.

— Да нет, я тоже сочувствую, но если вы считаете, что прокурор не прав, то…

— Конечно, не прав, — перебил его мужик.

— Но он же…

Тут старичок запнулся и начал судорожно собираться с мыслями.

— Прокурор не прав, значит?

— Нет.

— И адвокат, выходит, тоже не прав?

— Конечно! — обрадовался долгожданному прозрению старичка мужик.

— Так… может… и судья вам не нравится? — спросил тот осторожно.

— Еще бы! Судит ведь живого человека. Сейчас вкатает ему пяток-другой. А попади он в такую ситуацию, что бы делал? А всё туда же… судить лезет.

— Подождите… В какую ситуацию? Коржикова или Шувалова?

— Да хоть одного, хоть другого.

Тут старичок заметил, что вокруг уже столпились люди, но, к его удивлению, большинство, казалось, были совсем не на его стороне.

— Я — человек приезжий, — смутился старичок. — Может, чего не понимаю. Но, по-вашему, выходит, что, с одной стороны, есть Коржиков с убитым Шуваловым, а с другой — судья, адвокат и прокурор.

К его удивлению, толпа одобрительно зашумела и закивала головами.

— Конечно, — выразил общее мнение мужик в свитере. — Ты ж, дед, сам видел, как люди в беду попали. А эти что? Чего-то выспрашивают, в душу лезут, уличают, путают, ловят. Это, по-твоему, как?

Старичок испуганно замолчал.

— Вот то-то и оно, — цокнул языком мужик и покачал головой. — Судья судит, обвинитель обвиняет. Как тут прорвешься?

— Но защитник-то защищает, — робко возразил старичок.

— Адвокат, что ли? — спросил мужик и хохотнул: — Он же так, для вида.

И мужик сочувственно посмотрел на наивного старичка — мол, столько лет, а ума не нажил.

— Адвокат — это ж тот же прокурор, только хитрее. На прошлой неделе один такой защитничек дело вел. Помните? — обратился мужик к толпе.

Некоторые закивали головами.

— Что за дело? — поинтересовался старичок.

— Да Дед Мороз с балкона сиганул.

— Это как? — опешил старичок.

— А вот так. Заказали люди Деда Мороза дочке в новогоднюю ночь. А он пришел какой-то странный, подарки девочке дарить отказался, попросил гитару, спел «Владимирский централ», потом с родителями подрался, отцу девочки синяк поставил, а потом говорит: «Где тут у вас балкон?» Потом вышел на балкон и говорит: «Ну, всё. Хули делов! С Новым годом! Мне пора дальше лететь». Рукой на прощание помахал. И прыг вниз.

— И что, разбился?

— Нет, бляха-муха, собрался! Конечно, разбился. Четырнадцатый этаж — не кот нассал.

— А чего это он? — спросил озадаченный старичок, не очень понимая, к чему был весь этот рассказ.

— А фиг его знает, — пожал плечами мужик. — Обкуренный, наверное, был. Или обколотый. Ну, так родители, ясен хер, подали в суд на агентство, которое им Деда Мороза этого прислало. Дочка-то их до сих пор в шоке. Так адвокат, знаете, кого защищал?

— Кого?

— Агентство! — торжествующе подытожил мужик.

— И защитил, — добавил кто-то хмуро в толпе.

— Во-во! — сказал мужик. — И защитил. Вот винт хитрожопый. Доказал, что девочка теперь окончательно поверит в существование Деда Мороза. Кто же еще, говорит, как не сказочный персонаж, может поздравить всех с Новым годом и сигануть с четырнадцатого этажа? Девочке же не сказали, что он разбился? Не сказали. Так что она до сих пор уверена, что Дед Мороз действительно «дальше полетел».

— А как же мордобитие? — спросил старичок.

— Вот мордобитие — это плохо. Но, с другой стороны, всякое бывает, а агентство не может каждого Деда Мороза со Снегурочкой проверять. У них до трех сотен вызовов в день. Так после этого адвокат этот от имени Деда Мороза еще подал на родителей в суд за то, что они, видите ли, вместо того, чтобы милицию вызвать, Деду Морозу показали, где балкон. Видели же, что он ненормальный. А вы говорите, адвокат. Все — одна шайка-лейка.

В этот момент всех попросили в зал на вынесение приговора, и толпа послушно побрела внутрь. И старичок тоже.

Финальная часть прошла как-то сухо и быстро. Коржикову дали три года. Услышав приговор, мужик в свитере повернулся к старичку и показал глазами — вот так-то.

А народ тем временем стал потихоньку тянуться к выходу — в соседнем зале начиналось новое слушание. Там три слесаря с вагоноремонтного завода на спор проверяли, у кого крепче черепная коробка, ударяясь по очереди головами о железную рельсу. Один умер, не приходя в сознание.

ЖИЗНЬ И ВЕСЕЛЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ АНТИХРИСТА КУЗИ

Эта история началась так, как и полагается начинаться всем историям, если они претендуют на достоверность, — то есть с рождения. Ведь именно рождение, как ни крути, есть начало всех начал, миновать которое не удавалось пока никому из живых существ. Но как раз таки этот факт и опускается большинством писателей. Иногда из страха цепной реакции (где рождение, там и беременность, где беременность, там и история знакомства родителей — с чего же начинать?), но чаще из-за художественной ненужности предисловия. У таких авторов герою или героине с самого начала повествования уже лет «дцать», а то и «десят». В таком случае всегда можно где-нибудь в середине произведения отбрыкнуться от въедливого читателя коротеньким описанием рождения и детства персонажа. Но в нашей истории такое «отбрыкивание» не только нежелательно, но и непозволительно, ибо с рождения и только с рождения может начаться этот рассказ.

В ночь с 31 мая на 1 июня в райцентре стояла непогода, если к слову «непогода» применимо понятие «стоять». За окном районного роддома, который местные жители для краткости называли райдомом, свистел ветер и качались деревья. По хмурому осеннему небу торопливо бежали тучи, грозя с минуты на минуту разразиться громом и проливным дождем. Акушерка Нина Ивановна, только что принявшая третьи роды за ночь, спала, положив голову на стол. Все роды были тяжелыми. Первая роженица кричала как резаная и, вместо того чтобы заткнуться и тужиться, отбивалась от акушерки и врача руками и ногами. Нина Ивановна дружелюбно давала ей сдачи и приговаривала:

— Любишь ебаться, люби и сыночка родить.

У второй роженицы была двойня, и пришлось делать кесарево сечение, что было более трудоемко, зато не так долго. Третья рожала тихо и сосредоточенно, покорно следуя всем инструкциям врача-гинеколога. Правда, инструкции эти на девяносто процентов состояли из матерных междометий: гинеколог вторые сутки был с похмелья — и на русский язык их переводила акушерка. Но что толку от стараний роженицы, если ребенок так и не перевернулся к родам и потому полез ногами вперед? Из-за этого роды продолжались почти четыре часа, что было еще не худшим вариантом при таком развитии событий. Когда и эти роды были приняты, обессиленные врач и Нина Ивановна разбрелись по своим комнатам, моля Бога, чтобы эта «родовая горячка», как они называли подобный конвейер, закончилась и они смогли бы вздремнуть хотя бы последние два часа смены.

Нина Ивановна, как обычно, пригубила стопку медицинского спирта для успокоения нервов и, сев за стол, мгновенно уснула. Врач-гинеколог, громко матерясь, принял две таблетки анальгина и включил телевизор, под гул которого хорошо засыпал. Но не прошло и получаса, как за окном раздался шум мотора, послышались мужские голоса, и через пару минут в кабинет Нины Ивановны вбежала молоденькая практикантка Зоя. Она стала трясти уснувшую крепким сном акушерку, испуганно шепча:

— Нина Иванна! Нина Иванна! Роженица.

— Что, опять?! — сонно пробурчала акушерка, не поднимая головы.

— Ну да. Надо идти.

Нина Ивановна с трудом оторвала тяжелую голову от стола и посмотрела на Зою заплывшими от сна глазами.

— Ну, ёб твою мать, Зоя! Почему как с тобой в одну смену, так одна и та же хрень!

Зоя отчаянно заморгала мгновенно намокшими ресницами, и рот ее искривился.

— Я же не виновата, — выдавила она, всхлипывая.

— Ну всё, всё, — поморщилась Нина Ивановна. — Иди лучше Павла Борисыча кликни.

— Ой, нет, — моментально перестав всхлипывать, испуганно сказала Зоя. — Он в прошлый раз в меня табуреткой запустил. Сказал, что я рожениц приманиваю. Типа в мою смену всегда перебор.

— Ладно! — хмуро процедила акушерка и, шаркая усталыми ногами, побрела в коридор.

Четвертая роженица была из области — простая деревенская девка с выпученными коровьими глазами, в которых, казалось, с момента рождения и уже, видимо, до смерти застыло испуганное удивление. Она ничего не говорила, не охала и не стонала. Держалась одной рукой за живот, словно готовилась, если что, подхватить выскользнувший плод.

— Немая, что ли? — хмыкнула Нина Ивановна и, не дождавшись ответа, приказала той ложиться на кровать для родов.

Девка легла послушно, раздвинув ноги.

Через минуту Нина Ивановна уже хлопотала возле роженицы, подсказывая, какую позу лучше принять, и предупреждая, что если та вздумает брыкаться, то получит сдачи. Павел Борисович стоял рядом, зевал и хмуро бормотал что-то вроде «как мне это все остоипиздело».

Однако стоило роженице слегка напрячься, как ребенок тут же сам полез наружу.

— Ну надо же, — удивилась Нина Ивановна, — первый раз такое вижу.

Павел Борисович хмыкнул, но ничего не сказал.

Ребенок лез бойко, деловито, словно уже не в первый раз. Казалось, он даже не нуждался ни в чьей помощи. Через минуту он уже был в руках у акушерки — пухлый, довольный, розовый. Нина Ивановна отточенными движениями пережала и перерезала пуповину.

— Сын? — тихо спросила роженица, приподнимая голову.

— Сын, сын, — хмуро отозвалась акушерка, обтирая младенца.

— Значит, Кузя, — улыбнулась роженица.

— Да ё-моё! — неожиданно разозлился гинеколог. После чего махнул рукой и вышел вон.

— Чего это он? — удивилась роженица.

— Да сегодня что ни имя, то черт-те что. Одна — Лукерья. Двойня — так те вообще Пантелеймон и Варфоломей.

Нина Ивановна растерла Кузе спинку, чтобы он закричал, но так как Кузя упрямо молчал, она вздернула его вверх ногами и хлопнула по заднице. И снова безрезультатно. Тогда акушерка принялась отчаянно шлепать ребенка, приговаривая в такт:

— Давай, сукин сын, ори, мать твою!

Роженица с перекошенным от страха лицом наблюдала за этой малопривлекательной процедурой.

— Ай-а-я! — неожиданно крикнул висящий вверх ногами Кузя и, извернувшись, плюнул прямо в лицо акушерки.

Та вскрикнула и с испуга выронила ребенка прямо на грудь матери, которая успела поймать сына в свои мягкие объятия.

— Свят, свят, свят! — закричала Нина Ивановна, вытерла плевок и перекрестилась. Перекрестилась она, правда, слева направо, так как вечно путалась, с какой стороны и в какую надо.

Кузя при этом, не моргая, смотрел на Нину Ивановну. Нина Ивановна, не моргая, смотрела на Кузю. В эту секунду за окном сверкнула молния и раздался гром. Задребезжали стекла, и мигнуло электричество. Нина Ивановна вздрогнула и отступила на несколько шагов назад, не сводя испуганного взгляда с Кузи. Затем опрометью выбежала из палаты.

— Павел Борисыч!!! — влетела она без стука в кабинет к гинекологу.

Тот сидел на подоконнике и курил, стряхивая пепел в консервную банку из-под шпрот.

— Ну что еще? — отозвался он недовольно.

— Этот ребенок… он…

— Помер, что ли? — встревожился врач. Он сразу представил предстоящую волокиту с документами, справками, объяснениями, перекошенные лица родственников, разбор полетов у заведующего, и ему стало тоскливо.

— Да нет! Живой же ж, гад. Я его шлепнула, а он мне в лицо плюнул и еще это… «бля» крикнул.

Гарантировать точность расшифровки Кузиного крика акушерка была не могла, но вкупе с плевком это выглядело убедительно. Гинеколог равнодушно пожал плечами и ничего не сказал.

— Да вас как будто это и не смущает вовсе! — возмутилась акушерка.

— А что такого-то? — удивился Павел Борисович. — Ну плюнул. Ну выругался. Я, может, тоже бы выругался, если б меня стали по заднице колошматить.

— Но не через минуту же после рождения!

— Да ослышались вы, с кем не бывает.

— Со мной не бывает! — взвизгнула акушерка так, что гинеколог поморщился. — А взгляд… а взгляд у него такой… такой… умный, что ли…

— Не всем же дебилами рождаться.

— Да не в этом смысле! Он недетский, понимаете?

— Понимаю, — кивнул гинеколог.

Акушерка выпучила глаза и потрясла указательным пальцем в сторону окна.

— Слышите?! Гроза!

— Бросали б вы пить, Нина Ивановна. Заметьте, кстати, я на работе не пью. А вы пользуетесь тем, что у заведующего просто выбора нет. Ведь вы ж даже без диплома.

— Да не пила я! — закричала Нина Ивановна. — Немного разве что. Да ёб вашу мать, Павел Борисович! Вы сами пойдите посмотрите на него. Это ж… Антихрист!

И Нина Ивановна прикрыла рот рукой, словно испугавшись, что неожиданно выскочившее слово влетит в нее обратно.

Павел Борисович несколько секунд смотрел на акушерку, затем затянулся сигаретой и отвернулся к окну.

— Чего ж так голова болит, — задумчиво сказал он и поскреб пальцем мутное стекло. — И вроде почти не пил вчера.

— Ой! — вскрикнула Нина Ивановна. — Точно! Всё! Всё сходится!

— Что сходится? — устало отозвался гинеколог, по-прежнему глядя в окно.

— Да то! Сегодня какое число?

— Ну первое июня. День защиты детей.

— Да каких на хер детей! — закричала ополоумевшая акушерка. — Вы вспомните, когда у Христа день рождения был! Первого января! А этот… ровно через полгода. То есть наоборот! Точно Антихрист!

— Так Христос это… — поморщился гинеколог, которому даже мыслительный процесс доставлял невыносимую боль в области черепа, — вроде не первого ро-дился-то.

— А какого же?

— Седьмого вроде. Или двадцать седьмого. Я тут сам путаюсь.

— Да какого седьмого?! — возмутилась акушерка. — Седьмого революция была, да и то ноября. А первого января как раз пришли с подарками эти… ходоки.

— Ходоки к Ленину ходили. Волхвы, наверное.

— Точно. А когда у нас с подарками приходят? Как раз первого. У себя Новый год отпразднуют, нажрутся и к соседям за добавкой.

— М-да? Ну, может быть.

— Надо ее отправить домой.

— Кого это?

— Ну кого-кого? Кузькину мать, конечно! И Кузю этого, Антихриста. От греха подальше. Ну их к черту. А то будут здесь торчать, как у Христа за пазухой.

— Как у Антихриста за пазухой, — мрачно пошутил гинеколог и добавил: — Ну, отправляйте под свою ответственность. Только учтите, Иван Дмитриевич приказал сразу после родов никого не отпускать. Вы же не хотите работу потерять?

Акушерка задумалась, мучительно соображая, которое из двух зол меньшее: Кузя или потеря работы. Работу терять совсем не хотелось.

— Я поняла, — прошептала она загробным голосом. — Надо сначала его это… убить.

Павел Борисович удивленно вскинул брови.

— Зачем это?

— Мир спасти. Он когда вырастет, будет всем кирдык.

— Ну, убейте, — пожал плечами врач.

Он задавил сигарету в банке из-под шпрот и сочувственно посмотрел на акушерку.

— Совсем тут с вами ебанешься, Нина Ивановна. Шли б вы домой. Все равно полчаса до конца смены. А я додежурю.

Нина Ивановна, ничего не говоря, развернулась и задумчиво вышла в коридор. В своей комнатке переобулась и надела куртку. Затем налила сто грамм спирта и опрокинула их одним глотком. Поморщилась и взяла со стола ножницы. Несколько секунд постояла, глядя на сверкающую сталь лезвий, затем положила обратно на стол и тихо вышла в коридор. В коридоре было пусто. Откуда-то доносился плач детей. Проходя мимо палаты с роженицей, услышала мужские голоса. Открыла дверь и замерла. На кровати сидела сияющая от радости роженица с Кузей у груди. Около нее стояло трое небритых мужиков — все навеселе. На одном из них, прямо поверх кепки, красовались красные маскарадные рога из пластмассы. Рога светились электрическим светом.

— Вы кто? — хрипло спросила акушерка, уставившись немигающим взглядом на рога.

— Мы? — удивился самый трезвый. — Так, это… Я — муж Танькин. А это кореша мои. Пришли поздравить. Кузя ж родился! Да, мужики? — радостно окликнул он приятелей.

— А то, ёпти! — откликнулись те, качаясь, словно на палубе в открытом море.

— Вот, кстати, апельсинов принесли. Хотите? Мы ж еле доехали. От Опакляпсино до вас полтора часа добирались заместо сорока минут. Дорогу развезло. Да еще и заблудились. Хорошо, над роддомом свет увидели, на него и ехали.

— Какой еще свет? — спросила акушерка.

— Так прожектор от крана строительного.

— Понятно, — сказала Нина Ивановна и неожиданно прищурилась: — А кто вас пустил в помещение в верхней одежде, а? Да еще в сапожищах!

— Так, это… мы прошли и все. Да вы сами в верхней одежде.

Акушерка растерянно посмотрела на себя, но тут же спохватилась:

— Мне положено! Короче, так. Завтра придете и заберете. Нам заведующий запретил выписывать сразу после родов! И марш отсюда!

Она стала выталкивать мужиков.

— И рога свои дурацкие снимите! Тут вам не цирк!

Она сдернула с головы одного из мужиков красные рога и запихнула их ему в карман куртки. Кузя, сидевший до этого смирно, заревел, как сирена. Он стал капризно сучить ножками и тянуть свои маленькие ручонки к уходящим посетителям.

— У-у, племя иродово, — прошипела акушерка.

Она сплюнула три раза через плечо и выпихнула мужиков в коридор. Там проводила их до двери и сдала сонному охраннику. А сама побрела домой. Всю дорогу до дома в ушах ее стоял рев маленького Кузи.

Едва акушерка ушла, гинеколог кликнул Зойку и распорядился перевести роженицу в общую палату, а Кузю поместить к остальным новорожденным. После чего проверил записи в родовом журнале, внес туда неучтенного Кузьму и сел дожидаться сменщика, нетерпеливо поглядывая на часы. Время тянулось медленно. Можно даже сказать, топталось на месте. От нечего делать Павел Борисович решил сходить глянуть на младенцев — все ли в порядке. Еще в коридоре его встревожил надрывный плач, доносившийся из комнаты для новорожденных. Он перешел на бег, а в голове у него (видимо, под впечатлением от безумных выкладок акушерки) стали вставать картины одна страшней другой. То он представлял Кузю, который жадно урча и сверкая желтыми глазками, сосет кровь у своих соседей-младенцев. То ему виделось, как все тот же Кузя душит несчастных новорожденных своими пухлыми розовыми ручками. А может, и вообще — летает по комнате, изрыгая адское пламя. Гинеколог распахнул дверь и замер. Никто по комнате не летал и никого не душил, все было спокойно, если бы не рев детей и не какое-то движение, которое гинеколог поймал краем глаза. Он бросил взгляд в угол комнаты и замер: там сидела упитанная крыса. Она внимательно и даже как-то хищно смотрела на врача, словно прикидывала, не сгодится ли тот на обед. Потом лениво развернулась и, вильнув серым хвостом, нырнула под обои, где у нее, видимо, был прогрызен потайной ход.

— Зоя! — истерично завопил гинеколог, перекрывая крик новорожденных. После чего бросился к кроваткам. У Пантелеймона, Варфоломея и Лукерьи не было никаких следов от укусов — видимо, они орали просто от испуга. Единственным, кто не орал, был Кузьма. Он лежал с блаженной улыбкой на лице и вертел в руках маленький кусочек высохшего сыра.

«Чертовщина! — поежился врач, сразу вспомнив и слова акушерки, и то, как подозрительно быстро и безболезненно родился Кузя, — крысы ему, видите ли, сыр приносят».

Он выхватил сыр из рук Кузьмы и протер пальцы ребенка влажной салфеткой. Кузьма сразу заревел.

— Что случилось? — вбежала перепуганная Зоя.

— Что-что! — недовольно буркнул гинеколог. — Крысы у тебя тут бегают, вот что. Вон там, под обоями, дыра — пока задвинь чем-нибудь, а потом сходи к Михалычу, пусть законопатит ее. Сколько раз просил кошку привезти, мать вашу!

Он еще раз посмотрел на Кузьму. Тот уже перестал плакать и теперь просто лежал, водя грустными глазами по комнате.

«Может, и правда Антихрист, — подумал гинеколог и зевнул. — Надо будет Нине Иванне рассказать».

Придя домой, акушерка пригубила немного водочки, разделась и нырнула в кровать. Но заснуть так и не смогла: едва закрывала глаза, как перед ней сразу возникал большой мохнатый черт с красными рогами на голове. Он прожигал Нину Ивановну своим недобрым взглядом и вопрошал протяжным оперным басом:

— Ты зачем сына моего обижаешь?!

Акушерка вздрагивала и просыпалась. Наконец, не выдержала и встала с кровати.

«Надо помолиться», — подумала она. Молитв она, правда, никаких не знала, поэтому решила импровизировать на ходу — главное, чтоб от сердца. Она встала на колени перед кроватью и сложила ладони рук.

— Я молюсь тебе, Боже, чтобы это… все было хорошо. Чтобы всякие черти мне не являлись и дали поспать. Я ж вторую смену на ногах. А заведующий, черт бы его побрал, Маньке специально дает смены хорошие. А знаешь, почему? Потому что он с ней спит. Вот такие дела. Выходит, зарплата у нас одинаковая, а работает Манька реже. Это разве справедливо? И еще это… вразуми меня. И направь.

Акушерка не знала, как конкретно Бог должен ее вразумить и куда направить, но она знала, что это уже не ее забота — Богу-то лучше знать.

Она снова сплюнула три раза через плечо. Потом почесала ногу и два раза перекрестилась. Один раз слева направо, другой раз — справа налево, чтоб наверняка.

И снова легла. Но едва закрыла глаза, как мохнатый черт опять возник перед глазами. Он ничего не сказал, только рассмеялся, уперевшись копытами рук в бока:

— Ха-ха-ха!!!

— Да что ж такое! — возмутилась Нина Ивановна, открывая глаза. — Вроде и помолилась уже.

За окном уже начало светать, а акушерка все никак не могла заснуть.

Стала думать — может, что перепутала или забыла. Наконец вспомнила, что лучше всего молиться на икону — да только где ж ее взять? Акушерка, кряхтя, встала с кровати и принялась рыться в бабушкином комоде в надежде найти что-нибудь подходящее. Ничего не обнаружив, задумчиво обвела глазами комнату — не сойдет ли что-нибудь за икону. У телевизора лежал журнал с программкой на неделю. От безысходности Нина Ивановна начала листать журнал и — удача! На третьей странице была фотография то ли из какого-то фильма, то ли из какого-то сериала. На ней был изображен известный актер в образе Христа. Акушерка поспешно схватила ножницы, вырезала фотографию и прикрепила ее на стену.

— Вот теперь все правильно, — удовлетворенно сказала она и, встав на колени, повторила молитву, пополнив ее на этот раз еще парой имен тех, кто ее сильно злил в последнее время. Досталось и самому заведующему, и гинекологу, и даже практикантке Зойке, которая и вправду как будто притягивала рожениц в смену Нины Ивановны.

Закончив, акушерка налила себе полстакана водки, выпила и, окончательно окосев, бухнулась в кровать.

— Ну все, свин рогатый, — пробормотала она, проваливаясь в сон. — Только явись, уж я тебе рога на жопу натяну.

Видимо, испугавшись столь болезненной процедуры, черт ей больше не являлся. Зато приснился известный актер из журнала. Он говорил Нине Ивановне что-то хорошее и даже, кажется, обещал наказать как несправедливого заведующего, так и нерадивую Маньку.

Проспав целый день как убитая, вечером акушерка явилась в роддом на ночную смену. К тому времени муж Таньки уже забрал жену с Кузей домой. Да и прочие тоже разъехались. И конечно же, за Манькину смену не было ни одной новой роженицы — вот везучая.

Впрочем, Нине Ивановне было не до Маньки — рассказ гинеколога про крысу и сыр потряс ее до глубины души.

— Я ж говорила! — покачала она головой. — А вы не верили.

— Да бросьте вы ваши бабушкины сказки, — отмахнулся гинеколог. — Просто, когда за смену четверых примешь, с усталости и в черта поверишь.

Но эти аргументы Нину Ивановну совсем не убедили: она не собиралась бросать нажитое таким трудом. Поэтому посчитала своим долгом оповестить всех знакомых и незнакомых о событиях прошлой ночи.

В райцентре она была человеком известным, поэтому слух о том, что какая-то девка из Опакляпсино родила Антихриста, быстро распространился по району. Большинство, конечно, не верили и отмахивались, но те, кто верил, передавали этот нелепый слух дальше. Уже через пару недель в районе только и было речи о Кузьме. Поговаривали, что у какой-то девки деревенской родился мохнатый ребенок с рогами на голове, который всех врачей матом обкладывал, а у крыс больничных кровь пил. Еще говорили, что он как только видит икону или крест, так сразу рычать начинает. А еще скалится, а во рту у него клыки, хотя по возрасту ему и зубов-то не полагается еще. И питается он только мясом и кровью. Все эти нелепости передавались из уст в уста со скоростью эпидемии. И даже тот, кто не верил во всю эту галиматью, сам того не подозревая, участвовал в ее распространении, ибо от нехватки событий в шутку бесконечно пересказывал этот слух об Антихристе.

Еще через пару недель весть о том, что «Танька-то наша Антихриста родила», дошла и до самой деревни. Дошла, конечно, в сильно покореженном виде, тем более что привезла ее Антонина Сафонова, самая болтливая сплетница во всем районе.

В тот день к ней зашли ее соседки — Раиса, Ленка, Марина; и Антонина (по большому секрету, конечно) по-ведала им эту страшную новость. Естественно, кое-какие детали пришлось опустить, например мохнатость новорожденного, а также наличие рогов и клыков — это все было легко проверить, зато все остальное Антонина расписала в лучшем виде.

— Это кто ж такой, Антихрист этот? — спросила Раиса, на которую рассказ о сосущем крысиную кровь младенце произвел неизгладимое впечатление.

— Ну, это навроде Христа, только наоборот.

— Веселый и богатый, что ли? — удивилась Раиса, которая только и знала о Христе, что он был грустный и бедный.

— Да сама ты «веселый»! — возмутилась Антонина. — Злой! Вот какой!

В тот же день подруги (опять же по большому секрету) рассказали о Кузьме своим мужьям. Те, уже безо всяких секретов, рассказали всем остальным. А дальше только и было, что разговоров о Танькином ребенке.

Особенно бурно новость обсуждали на стройке нового комбината. Наверное, потому что кирпич вторую неделю не завозили, и рабочие от скуки все время проводили за картами и домино, а стало быть, и времени для разговоров было навалом.

— Неужто так-таки и крыс жрет? — удивлялся сварщик Кирьянов, цокая языком.

— Ясен хрен, — кивал крановщик Дегтярев. — Он как первую сожрал, так врачи его сразу в подвал запустили, чтоб он заместо кошки там всех крыс переловил.

— И чего? Переловил?

— А то. Потом вылезает из подвала весь довольный, в крови перемазанный, изо рта хвост торчит, и говорит врачам: «Ну чё встали, бляди! Несите еще, а то я вас самих сожру». Чисто зверь. А остальные крысы так перепугались, что стали ему с тех пир сыр носить. Ну, вроде приношения, чтоб он их не ел.

— Эка невидаль, — пожал плечами укладчик Бутко. — В промзоне таджики завод вон строят. Так они не только всех крыс съели, они там еще и всех кошек в округе сожрали. И всех насекомых с птицами слопали. Там летом теперь тишина. Ни шмелей, ни бабочек. Всех схомячили.

— Так то ж таджики, — возразил Дегтярев. — А тут человек нормальный.

— Да ну и что? С голодухи в войну, говорят, и крыс, и пауков, и тараканов ели.

Недоверие Бутко стало раздражать Дегтярева.

— А может, твои таджики и летать умеют?

— Это как? — спросил Бутко.

— А так, — стал распаляться Дегтярев. — Он когда акушерку за палец укусил, так та его сразу и уронила.

А он не упал. Он так в воздухе завис, а потом к мамке на грудь спланировал. Понял?

— Таджики, может, и не умеют, — ответил невозмутимый Бутко. — Но белорус у нас один на стройке в прошлом году из крана выпал, так тоже летел дай боже.

— И чё? — встрял доверчивый Кирьянов. — Выжил?

— А то. Еще минут пятнадцать после полета жил. Потом помер, конечно.

— Ну а Кузя-то не помер! — потеряв терпение, крикнул Дегтярев.

— Так он же не с крана летел, — пожал плечами Бутко. — А летел бы с крана, еще неизвестно, выжил бы или нет.

— Тьфу, чтоб тебя! — сплюнул с досады Дегтярев.

— Да пиздеж это все, — поморщился бригадир Матвей Супин. — Антихрист, он волосатым должен быть. И потом у него ж три шестерки должно быть.

— А шестерки-то откуда? — удивился Кирьянов. — Он чё, с картами ходит?

— Вот ты дебил, — вскипел Супин. — Ну при чем тут карты? Циферки у него должны быть на теле — три шестерки. Вроде как печать такая. От папы его, дьявола. Мол, так, мол, и так: вот тебе штамп — лети на землю мою волю исполнять, так сказать, помогай отцу по хозяйству.

— Так папа-то у Кузи Мишка Тимохин с леспромхоза.

— А это как посмотреть, — сказал Супин и вдруг стал что-то считать на своих обветренных и темных от въевшейся грязи пальцах.

Заметив напряженную работу ума у бригадира, рабочие притихли.

— Ты чего, Матвей? — спросил после паузы Дегтярев.

— Да это, — нахмурился Супин. — Я тут высчитал. Если девять месяцев назад зачать его должны были, то тут чего-то не сходится.

— Что не сходится? — спросил молчавший до этого монтажник Васька Полушкин, который обожал всякие детективные истории.

— Да ничего не сходится, — задумчиво сказал Супин. — Девять месяцев назад — это аккурат начало февраля выходит. А в феврале-то Мишка в Рязань мотался. Я ж точно помню.

— Вот, — обрадовался Дегтярев. — Я ж говорю, Антихрист! Пока Мишка в Рязань ездил, Танька его шуры-муры с рогатым крутила.

— Нет, ты погоди… — насторожился Кирьянов, который вспомнил, что и сам в феврале уезжал на лесоповал. Ему стало не по себе от мысли, что, пока он был в отъезде, какой-то дьявол местных баб обрабатывал, в том числе, возможно, и его Светку.

— Да не, — махнул рукой Бутко, который, похоже, твердо стоял на позициях материализма. — Брехня это все.

— Вот ты, Степан, чисто как Фома неверующий! — обозлился Дегтярев. — И белорусы у тебя летают, и таджики крыс едят. Фома тоже не верил. А потом поздно было.

— Чего это «поздно»? — бросил Бутко.

— А то, — огрызнулся Дегтярев, который историю с Фомой помнил смутно, но признаваться в этом не хотел. — Христос говорит Фоме: «Я — Христос», а этот придурок уперся рогом в землю и башкой своей дурной мотает. Нет, говорит, не верю. Ну, Христосу обидно стало, он взлетел на пару метров, покружил немного и обратно сел. А теперь, спрашивает, веришь? А Фома ему, чисто как ты со своими таджиками: нет, не верю, потому что мало ли кто может над землей летать. Тем более, говорит, ты так покружи с часок, тогда, может, и поверю. Христос разозлился и в бубен ему закатал со всей дури. Ты, говорит, дебил полный. Поэтому будешь на том свете в аду гореть. Я лично тебе туда путевку нарисую. А пока живи, сука, но только знай, что всю жизнь у тебя будут всякие неприятности и беды. И еще стоять у тебя не будет. А потом руку вытянул и — шарах! Фому прямо промеж ног молнией шибанул.

— И чё? — недоверчиво спросил Бутко.

— Ничё, — ответил Дегтярев. — Не стоял у Фомы больше.

— Сила, — прошептал восхищенно Кирьянов.

— Так, может, у него и раньше не стоял, — пожал плечами Бутко. — Его ж никто не проверял до того.

Дегтярев хотел что-то ответить, даже рот открыл, но вместо этого плюнул и отвернулся.

— Ладно, хорош лаяться, — сказал Супин. — Если Кузя и вправду Антихрист, у него шестерки должны быть, ну или знак какой-нибудь. А без знака он вроде накладной без печати — пустое место.

— Так что теперь, надо его осмотреть? — спросил Кирьянов.

— Было бы неплохо, — ответил Супин. — Но без рукоприкладства. Тимохины — люди справные, чего их обижать зазря?

Тем временем Кузя медленно, но верно подрастал. В таком возрасте даже месяц — большая разница. Рос он ребенком веселым и послушным. Грудь сосал аккуратно, не кусался. Если хотел есть, не хныкал, не ревел, а только тихо мычал. По ночам не буянил, как многие дети. А если и просыпался посреди ночи, то лежал тихо, прислушиваясь к тиканью будильника и скрипу половиц. Родители в нем души не чаяли. Танька возилась с ним с утра до ночи, Михаил баловал игрушками, сосками и бесконечными шапочками, ботиночками, маечками. Однако дурацкий слух об Антихристе дошел и до семьи Тимохиных. Сначала они отшучивались, потом отмахивались, потом стали раздражаться и, наконец, заслыша вопрос, начинавшийся с «а правда, что ваш Кузя», просто прекращали разговор.

Но народ в Опакляпсино был упрямый.

В один из выходных, когда Михаил уехал по работе в леспромхоз, а Танька осталась с Кузей одна, в дверь негромко постучали.

Танька открыла дверь и увидела что-то похожее на процессию. Возглавляла ее Антонина, из-за спины которой выглядывали любопытные головы односельчан.

— Вам чего? — испугалась Танька.

— Ты, Танька, не пугайся только, — сказала Антонина. — Нам бы на Кузьку твоего взглянуть разок, и мы пойдем.

— Зачем это?

— Ну что ты как не родная, честно слово? Хотим посмотреть, в порядке ли он или как.

— Я тебе и так скажу, — ответила Танька, на всякий случай перекрыв собой дверной проем, чтобы ничего не было видно. — Он в порядке.

— Ну что тебе, жалко, что ли? — сказала Антонина, но с какой-то угрозой в голосе.

Танька угрозу уловила.

— Тебя пущу, если прям так не терпится, а остальных — нет.

— Давай меня, Раиску и Супина.

— А Супина-то зачем? — удивилась Танька, которая с бригадиром и знакома-то особо не была.

— Нужно, — потупила голову Антонина.

— Ладно, — пожала Танька плечами, — проходите. Ноги только вытирайте.

Антонина взяла за руку Раису и кивнула стоявшему в самом конце процессии Супину.

Кузя лежал в своей кроватке и бренчал погремушками. Его губы были изогнуты в загадочной улыбке, по краям которой маленькими вулканчиками надувались и лопались слюнявые пузырьки. Увидев вошедших, он засмеялся.

— Ну? — подмигнул ему несколько театрально-дружелюбно Супин. — Как дела?

Кузя перестал смеяться и посмотрел на Супина сосредоточенным серьезным взглядом.

— Материшься? — спросил Кузю Супин.

— Ты о чем дитя спрашиваешь?! — нахмурилась Танька. — Это ты у своих рабочих спрашивай, матерятся они или нет.

— Ладно, ладно, — испугался Супин. — Я ж так… чтоб разговор поддержать.

Потом все трое гостей стали как-то странно переглядываться. Наконец, Антонина повернулась к Таньке.

— Взять-то можно?

— Можно, только осторожно, — сухо сказала Танька, которая недолюбливала Антонину за ее длинный язык и подозревала, что именно Антонина стоит за всеми этими нелепыми слухами.

Антонина аккуратно вынула Кузьму из кроватки и стала тихо качать.

— Ну? — зашипела она бригадиру. Супин, который до этого стоял смирно, как солдат на плацу, неожиданно засуетился, закашлялся и приблизился к Кузьме. Осмотрел голову с редкими белесыми волосиками и пожал плечами.

Тут стоявшая рядом Раиса вдруг стала вращать глазами, показывая Антонине на ножку Кузи. Антонина присмотрелась и ткнула локтем Супина. На ножке у Кузи виднелось небольшое родимое пятнышко.

— Чё это, глянь.

Супин улучил момент, когда Танька отвернулась, и наклонился вплотную к Кузе, коснувшись при этом своими жесткими усами розовой кожи младенца. От щекотки Кузя залился смехом и стал дергать ножками. Наконец, Антонина поймала нужную ногу и задержала ее в своей руке. Родимое пятно напоминало галочку, что-то типа римской «V».

— Ну, всё? — недовольно пробурчала Танька.

Почувствовав, что материнское терпение подходит к концу, Антонина положила Кузю обратно в кроватку.

— Ну, мы пошли, — сказала она и мотнула головой остальным.

Танька молча кивнула. Едва гости ушли, наклонилась к Кузе.

— Ну чё, Кузька? Осмотрели тебя дядьки-тетьки?

Кузя довольно улыбнулся и выдул огромный слюнявый пузырь.

— Не, — сказал Супин обступившей его толпе. — Клыков нет, шерсти тоже не видать.

— А циферки? Циферки-то? — спросил настырный Кирьянов.

— Никаких цифр тоже нет. Лежит, лыбится и все.

— А про пятно-то что молчишь? — спросила Антонина.

— Какое пятно? — зашумела толпа.

— Да ну что это за пятно? — с досадой сказал Супин. — Клякса какая-то, вот и все пятно. Навроде галочки.

— Так это для тебя галочка, — встряла Раиса. — А если перевернуть, что получается?

— Что? — опешил Супин.

— Галочка вверх ногами. А галочка вверх ногами — это что?

— Л, — протянул неудобный звук Супин, как ребенок, пытающийся зарычать.

Он все еще не понимал, куда клонит Раиса.

— Сам ты «л-л-л-л», — передразнила его Раиса. — Это «А». Только без перекладинки. А это что значит? Антихрист.

Толпа загудела.

— А чего ж без перекладинки? — удивился Супин.

Толпа сразу перестала гудеть и синхронно повернула головы к Раисе.

— А ты хотел, чтоб у него по всему телу печатными буквами «Антихрист» было накарябано? — язвительно спросила та. — Без перекладинки — это чтобы нас запугать!

Толпе аргумент Раисы показался очень убедительным, и она снова загудела.

— И что ж теперь делать? — крикнул кто-то.

— А что ж тут сделаешь? — развела руками Антонина. — Раз родился, значит, уже поздно. Проклята Богом наша деревня. Чем-то прогневили мы его, видать. Будем теперь с Антихристом жить.

— Вот те раз, — сокрушенно покачал кто-то головой. — Жили не тужили, а теперь вона как.

Толпа еще поохала, пошумела и наконец разошлась.

Так бы и забылась вся эта история, если б весть об Антихристе, подкрепленная новыми фактами, не пошла гулять по району с удвоенной силой. В Опакляпсино стали то и дело наведываться какие-то странные люди, желающие одним глазком взглянуть на Антихриста. Танька уже никому и дверь не открывала, и внутрь не пускала, а народ все лез, постукивал, покрикивал, подсматривал. Окна в доме теперь круглые сутки были занавешены, от любопытных глаз. Михаил злился и в один прекрасный день, когда около дома разгуливало особенно много незнакомых людей, достал ружье. С ним и вышел на крыльцо.

— Значит, так, — сказал он хмуро. — Ежели кто будет к моему сыну или жене еще лезть, я тому яйца отстрелю и в жопу засуну.

— А ты кто такой? — спросил самый наглый из зевак. Наглость его, видимо, была следствием алкогольного опьянения — он пошатывался и то и дело закрывал глаза.

— Я — отец, — сквозь зубы процедил Михаил.

— Ха! Отец у него кто-то другой. Мы-то знаем.

— Что вы знаете? — насторожился Михаил.

— Когда зачатье было, тебя-то не было. Вот так.

— Что ты мелешь? — разозлился Михаил. — Иди проспись! Мне-то лучше знать!

— Так, говорят, в феврале ты уезжал на заработки.

— А я приезжал. Это и Танька сама может подтвердить.

— А еще кто?

— Больше никто, — растерялся Михаил. — Я ж на одну ночь и приезжал. К утру уехал.

Тут он окончательно вышел из себя.

— Да чего я тут перед вами оправдываюсь?! Все, брысь отсюда.

— Слушай, будь ты человеком, — раздался чей-то голос из-за дерева, — дай на Антихриста-то посмотреть. Два часа ж добирались, промерзли насквозь. Если хочешь, можем заплатить немного.

— В цирке заплатишь, — огрызнулся Михаил, после чего выстрелил в воздух.

В ту же секунду все зеваки испарились. Даже самый любопытный (и по совместительству самый пьяный) исчез с космической скоростью.

Проблемы это не решило, но на первое время стало чуть спокойнее.

Так уж повелось, что любой слух не живет в сомнении. Если в нем сомневаются, значит, скорая смерть ему. В слух надо верить. Верить истово, упорно и несмотря ни на что. А расставаться с таким будоражащим кровь и воображение слухом опакляпсинцам совсем не хотелось. Поэтому и не смущали их никакие возражения или встречные аргументы. Даже то, что Михаил на одну ночь возвращался в феврале к Таньке, казалось им пустой отговоркой — свидетелей-то нет. Правда, к отцу-то у опакляпсинцев никаких претензий и не было — он же ни при чем. Ему даже сочувствовали. Уехал мужик и на тебе, баба от черта понесла. Со всяким случиться может. К Таньке и собственно Кузе они испытывали гораздо более неприязненные чувства. И чем дальше, тем больше. Теперь любое известие о Кузе воспринималось ими как очередное подтверждение «антихристовой теории». В восемь с половиной месяцев Кузя начал ходить. Сразу пополз шепоток — вот оно! У всех дети как дети, дай бог в десять месяцев еле-еле ковылять начинают, а этот раз — и пошел. Непорядок. В год и два месяца Кузя начал говорить. Причем складно и внятно. И снова не понравилось это односельчанам. Где ж это видано, чтоб обыкновенный ребенок так рано говорить начал? А когда Кузя в полтора года читать начал, вообще возмутились. Стали вспоминать, кто когда читать научился, да только первый класс школы и вспомнили. Раньше-то никто не начинал. Танька, уставшая от этих бесконечных пересудов, принялась было просить мужа переехать куда-нибудь всей семьей, но Михаил только качал головой — на переезд деньги нужны, да и работа стабильная, а с маленьким ребенком куда ж переедешь?

Вызвала тогда Танька врача из райцентра — пусть посмотрит Кузю и вразумит односельчан. Врач приехал. Осмотрел ребенка. Ничего из ряда вон выходящего не обнаружил. Потрепал Кузю по голове и собрал чемоданчик. Михаил повел его к своей машине, на которой и привез из райцентра. У машины, однако, уже собралась толпа.

— Ну, чё? — крикнул кто-то.

— Да нормально все, — смущенно ответил врач.

— Чего ж нормального, если он, как супермен, блин, растет? Соску выплюнуть не успел, а уже туда же — ходит, говорит, книжки читает. Эдак он скоро в карты резаться начнет.

— Ну, до настоящих книжек там далековато, — рассмеялся врач. — Пока только азбуку и читает. А насчет ходить и говорить, так это по-разному бывает. В девять месяцев довольно много детей начинает ходить. Ну a этот чуть раньше. Да и говорить в полтора года некоторые уже могут. Нет, конечно, это немного необычно, но ничего сверхъестественного. Вот если бы он в два месяца ходить начал или в пол года говорить, тогда да.

— А ты нам не врешь? — сощурился Дегтярев.

— С чего это мне вам врать? — обиделся врач. — Ребенок здоровый. Никаких отклонений. По нынешним временам, можно даже сказать, на удивление здоровый.

— Вот! — закричал обрадованный Дегтярев. — На удивление! Значит, таких здоровых не бывает! А это значит что? Антихрист!

Толпа радостно загудела:

— Все больные, а он здоровый! Антихрист!

— Точно! Антихристы — они завсегда здоровые! Кто ж видал больного Антихриста?

Врач плюнул с досады и полез в машину.

Несмотря на столь яростное нежелание опакляпсинцев видеть в Кузе обычного ребенка, зерно сомнения в их души врач все же заронил. Слух слухом, но нужны были и более веские аргументы. Стали подкатывать к Таньке на предмет крещения Кузи.

— Чего ж не крестишь мальца? — спрашивали они ее.

— А чего мне его крестить? — огрызалась она. — Вы вон тоже некрещеные.

— Так то мы, — возражали опакляпсинцы. — Мы-то проверенные, можно сказать. С нас и спрос никакой.

— Ну вот и он проверенный. Его врач проверял.

— Что ж, крестить не будешь? — щурились те, ухмыляясь.

Испугавшись, что односельчане с их больной фантазией воспримут отказ от крещения как очередное подтверждение их теории, Танька сжала зубы.

— Ну хорошо. А где крестить-то? Вы ж сами церковь два года назад разобрали.

— Ты нам церковь в вину не ставь. Мы ж не по злобе или нарочно. Мы на дрова разобрали. Чтоб в лес не мотаться. И потом, зачем в нашу? Вон в Пригорках есть церковь. Хорошая. И поп там толковый. Когда не квасит, конечно.

Вечером Танька рассказала об этом предложении мужу. Тот пожал плечами.

— Ну, если отстанут после этого, можно и крестить. Хуже не будет.

В следующее воскресенье вся деревня рванула в Пригорки, чтобы посмотреть на Кузино крещение, кто пешком, кто на машине. По дороге вели жаркие споры. Одни утверждали, что Кузя как церковь увидит, так начнет рычать и плакать. Другие говорили, что Кузя рычать не будет, а просто в обморок хлопнется — кто ж будет ребенка в беспамятстве крестить? Третьи и вовсе считали, что в церковь-то Кузя, может, и зайдет, а вот крестить себя не даст — попа укусит или еще что натворит. В общем, полный разнобой.

Только в одной машине молчали и никаких разговоров не вели. Это была машина Михаила. Танька сидела впереди. Кузя сидел сзади. На нем была новая меховая курточка с капюшоном и теплые штаны. В руках он держал какой-то глянцевый журнал с полураздетой девицей на обложке и внимательно читал статью о самых популярных трендах сезона. Ничего из написанного он не понимал, но его больше забавляло то, как разные буквы складывались в слова, а те в свою очередь — в предложения.

У церкви в Пригорках тем временем уже собралась внушительная толпа — все прослышали, что сегодня Антихриста крестить будут. Некоторые ради такого события приехали даже из соседнего района. Вскоре появились и первые опакляпсинцы. На них тоже показывали пальцем, как будто они были антихристовой свитой, а те, видя такое внимание, отвечали гордыми взглядами — да, мол, наш Антихрист и всё тут. Наконец, появилась и машина Михаила. По толпе прошелестел шепот: «Вот он! Едет».

Михаил, еще издали заметивший это столпотворение и смущенный таким ажиотажем, начал в душе корить себя за то, что пошел на поводу у жены. Он обернулся на сына — тот бросил журнал и теперь стоял на коленках, в радостном возбуждении вертя головой.

«Ладно, — подумал Михаил, — бог с ним. Кузьке заместо развлечения будет».

Толпа тем временем в едином порыве вытянула шеи, стараясь ничего не пропустить.

— Да где Антихрист-то? — шумели одни.

— Да вон он, — показывали вторые на машину Михаила.

— Ишь ты, точно Антихрист, — восхищенно говорили первые. — Небритый, нечесаный.

— Да это отец Антихристов! — возмущались вторые. — Вы назад смотрите.

А в заднем стекле виднелось веселое и удивленное личико Кузи — столько людей он никогда не видел.

— Много теть и дядь, — лаконично прокомментировал он увиденное.

— Это точно, — хмуро ответил папа.

Наконец, Михаил затормозил и суетливо вылез из машины. Танька поспешно выскочила со своей стороны и открыла заднюю дверцу. Вытащила маленького Кузю, который нетвердо встал на ноги и расплылся в счастливой улыбке. Толпа тут же притихла и стала усиленно креститься.

— Ишь ты, лыбится, дитя чертово, — пробурчала какая-то бабка.

— Точно, — поддержало ее несколько голосов. — Обычно-то плачут, боятся, а этому хоть бы хны. Не иначе как папаша его рогатый где-то рядом. Подбадривает сынка-то сваво.

Михаил с женой двигались быстро, почти бежали — Кузя, которого они держали за руки, буквально летел следом, перебирая своими маленькими ножками в воздухе.

По мере приближения к церкви толпа становилась все гуще и даже стала слегка напирать — каждому хотелось рассмотреть Антихриста поближе. При этом совсем приближаться к Кузе боялись: вдруг укусит или скажет какую-нибудь дрянь загробным голосом, потом ночей спать не будешь. Но задние ряды всё напирали и напирали, и передние были вынуждены почти вплотную окружить семью. Михаилу это, наконец, надоело, и он остановился. Остановились и Танька с Кузей. Михаил окинул толпу вопросительным взглядом, и та, постыдившись собственного любопытства, притихла и расступилась, создав семье свободный коридор до самого крыльца церкви. Подобно Моисею, проведшему свой народ через расступившееся Красное море, Михаил двинулся сквозь толпу, крепко держа за руку жену и сына. Танька тем временем достала платок и быстрыми суетливыми движениями повязала его себе на голову. При этом глаза она не поднимала, словно делала что-то то ли противозаконное, то ли богопротивное.

Настроения в толпе, однако, от этой остановки нисколько не изменились.

— У-у, нечистая, — неслось вслед Кузе, который с удивлением рассматривал перекошенные лица собравшихся.

— Сгинь, Сатана! — крикнула какая-то бабка и упала без чувств. Правда, упала она очень аккуратно, успев подложить себе под голову пакет с хлебом. В толпе ахнули, но тут же переключили свое внимание на Кузю. Заметив, что интерес к ней потерян, бабка быстро вскочила на ноги и отряхнулась.

Но ее почин был подхвачен. Какой-то дед умудрился пробиться в первый ряд и, крикнув какое-то проклятие, которое никто не разобрал, плюнул в Кузю. Правда, плевок не вышел, и липкая слюна повисла гирляндой на подбородке.

— Вот что, гад, творит, — пожаловался соседям дед, — даже плюнуть не дает.

Соседи сочувственно закивали головами, хотя тут же попросили деда отойти подальше или вытереть слюну, чтоб он их не заляпал. Дед, однако, сказал, что слюна эта есть теперь доказательство силы дьявольской и стирать ее он не имеет права. Тогда его насильно вытерли его же собственным рукавом, а потом слегка поколотили.

Тем временем Михаил с женой дошли до входа, неуклюже перекрестились и вошли внутрь, пропустив вперед себя Кузю. Толпа было рванула следом, но ловкий дьяк быстро прикрыл дверь, правда, кое-кто все же прорвался.

Вопреки ожиданиям Кузя не только не стал реветь и рычать при виде икон и образов, а, наоборот, еще больше обрадовался.

— Кто этот дядя? — дергал он за руку то отца, то мать, показывая то на одну икону, то на другую. — А эта тетя — это кто? А что они делают?

— Да не знаю я, — смущенно одергивал его Михаил.

Наконец вышел батюшка. Тощий и высокий. Борода, однако, у него была густая и ухоженная.

— Сами-то крещеные? — спросил он у Таньки с Михаилом.

— Да, — не моргнув глазом, хором соврали оба, так как побоялись, что священник может отказаться крестить Кузю.

— А крестные где?

— Какие крестные? — удивились родители.

Священник недовольно крякнул.

— Ну, мать и отец новообращенного.

— Так мы ж и есть мать и отец, — ответили те недоуменно.

Священник с легким стоном закатил глаза, потом попросил служку позвать матушку.

— Значит, мы с матушкой будем крестными родителями.

Затем он посмотрел на Кузю и слегка наклонился.

— Ну, Кузьма, в святцах ты у нас вроде есть, так что проблем не будет.

И улыбнулся Кузьме.

— Ну все, — завороженно прошептал кто-то из зевак. — Сейчас он ему горло-то и перегрызет.

Но Кузя ничего грызть не стал, только потрогал большой крест, свисавший с рясы священника, и улыбнулся в ответ.

Дальнейшее прошло все в той же спокойной чинной атмосфере. Михаил с Танькой покорно следовали указаниям священника, повторяли текст молитв и озабоченно поглядывали на купель — не холодная ли там вода.

— Ничего, — шептал все тот же голос из горстки наблюдателей. — Сейчас его подведут к воде, тут-то он и покажет всем.

Но и тогда, когда раздетого Кузю окунули в святую воду, он не прекратил улыбаться. Так до самого окончания крещения и сиял от радости. Потом его растерли полотенцем, одели и вывели на улицу. Толпа тут же расступилась. Тимохины быстро, не глядя по сторонам, прошагали к своей машине, сели и уехали, оставив в воздухе едкое облако белого газа.

Уличные зеваки сразу навалились на свидетелей.

— Ну чё, брыкался? Как он там? Что было-то?

— Да не, — пожимали те плечами. — Лыбился всю дорогу, как дебил.

Казалось, это должно было уже раз и навсегда разубедить народ в несправедливости их предположений, но на всякую логику есть своя логика с подвывертом. Особенно когда очень не хочется разуверяться.

— Так ясное дело, — воскликнул крановщик Дегтярев. — Антихрист — он же вам не оборотень какой. Он свое дело знает. Он же вроде как шпион засланный. Ну начал бы он рычать или там по церкви летать. Мы бы сразу поняли — вот он! Кольями б его закололи и привет. А он хитрый, гад. Он знает, что раскрываться ему нельзя. Вот и дурит нас, простофиль. За нос водит. Мол, смотрите, я теперь даже крещеный. То есть вроде как даже ближе к Богу, чем вы.

Аргумент показался убедительным.

— Верно, — промямлил какой-то мужик в мятом пиджаке. — Если подумать, ну чё такого-то? Ну, окунули разок в воду, ну, крест повесили. Чего ему брыкаться? Он же не бес какой. Он Антихрист!

Разница между бесом и Антихристом была большинству не совсем понятна, но в толпе одобрительно загудели. И долго еще не расходились, обсуждая, какой хитрый им Антихрист попался — сразу и не раскусишь. Вон даже попу голову задурил. А нам-то, простым православным, и подавно.

В общем, разошлись по домам в твердом убеждении, что Кузя — точно Антихрист. Но если для районных зевак все это было не более чем аттракцион и повод для новых сплетен, то для опакляпсинцев на первое место вышли вполне конкретные практические, так сказать, вопросы. Им хотелось узнать, что ж такое Антихрист будет делать, когда вырастет. А то как-то непонятно. Ежели он и дальше будет так тихо жить и никого не трогать (может, еще и святым для конспирации заделается), так ну его на хрен, такого скучного, — нехай живет. А ежели собирается безобразничать, то как, где и когда. Стали друг у дружки спрашивать — не знает ли кто, что по этому поводу Библия говорит. Но, оказалось, что Библию никто не читал. Стали спрашивать, нет ли у кого Библии этой. И снова здорово — ни у кого нет. Пришлось Дегтяреву как самому активному на следующий день снова смотаться в Пригорки, чтоб в церковной лавке Библию купить.

А когда привез, собрались опакляпсинцы на чтение. Не вся деревня, конечно, но самые активные — Антонина с подружками, Супин со своей бригадой и еще пара прибившихся от нечего делать.

Долго искали, где про Антихриста написано. Всю книгу перелопатили, а про Антихриста ни слова. Были, правда, какие-то лжепророки и звери, но опять-таки все как-то туманно. Наконец, после долгих усилий встретился им «Антихрист», однако снова без конкретики. Мол, вот, бойтесь его и все. Ничего не поняли опакляпсинцы, решили сходить к деду Митяю, который, как им казалось, был верующим и должен был бы знать, что к чему. Дед Митяй, однако, тоже говорил темно и непонятно. Впрочем, кое-что внятное из его речи вычленить удалось. Так, поняли опакляпсинцы, что, во-первых, Антихрист все-таки зло (а то они уже начали нервничать), во-вторых, появится он перед концом света и будет он вроде Христа чудеса творить и народу врать, что, мол, я и есть Христос. А потом захватит власть во всем мире и все.

Что означает это «все», никто не понял. Да и вообще не поняли, чего такого плохого-то в Антихристе. Стали спрашивать деда Митяя. Ну, будет Антихрист чудеса показывать, мертвых там разных воскрешать — так кому ж от этого хуже? Или вот будет он всем врать, что он, дескать, Христос. Делов-то. Вон Супин вторую неделю врет начальству, что комбинат строится, а он ни фига не строится, потому что кирпича нет. Но зарплата-то капает. Кому ж плохо? Всем хорошо. Ну, кроме начальства, конечно. А то что под конец Антихрист миром править будет, так то вообще чепуха. А может, даже и хорошо. Вон америкосы как что завоюют, так сразу туда гуманитарную помощь со жратвой присылают. Жратва на халяву — какой же дурак откажется?

Дед Митяй на эти слова сильно осерчал. Даже раскричался.

— Вам бы только пожрать да на чудеса посмотреть. Сгнобит Антихрист всех верующих, уведет от веры истинной!

— И чего? — удивились опакляпсинцы. — Это ж пусть крещеные волнуются. Мы-то нормальные. Нам-то чего переживать?

— А в геенне огненной гореть не хотите?

— Это что за гиена такая? — спросил любознательный Кирьянов.

— Гиена, — кривляясь, передразнил его дед Митяй. — Гигиена! Геенна, дебилы! Ад, в смысле.

Гореть в аду, конечно, желающих вроде не нашлось, но и тут засомневались опакляпсинцы.

— А за что нам гореть-то? Мы живем тихо, никого не трогаем. Вон даже Антихриста и то пока не обижаем.

Пришлось деду приводить последний довод.

— Он как вырастет, так конец света и настанет. Вы жить хотите, кретины?

Этот довод оказался самым действенным. Жить всем хотелось. Сели подсчитывать, когда же Кузя подрастет, чтоб миром завладеть. Выходило лет через тридцать, не раньше. Супин сказал, что ему тогда за восемьдесят будет, так что ему все равно. Но остальные призадумались. Тридцать лет — срок, конечно, немалый, но время-то летит быстро. В общем, долго совещались и пришли к мнению, что Антихрист все-таки зло, хотя и не такое большое, как, например, демократы. Тем более что тот тоже за конец света отвечает, правда в буквальном смысле. Но что из этого следует, они не знали.

А Кузя рос. Правда, отношение опакляпсинцев к нему после крещения не сильно переменилось. И хотя с его отцом Михаилом ссориться никому не хотелось, но перебороть свою подозрительную неприязнь к Кузьке опакляпсинцы не могли. Иначе как Антихрист его в деревне никто не называл. Называли, правда, за глаза, так как почти все время Кузя проводил либо дома, либо во дворе. Но это до поры до времени.

Кузьме было пять лет, когда он, заметив, что мать отвлеклась, выбежал на улицу в поисках приключений. Отец, как обычно, пропадал где-то на работе. На дворе стояла теплая погода. Первые дни лета. Светило солнце, и все было пестрым, ярким, как тот глянцевый журнал, что уже который год валялся на заднем сиденье автомобиля Тимохина-старшего.

Заметив двух соседских мальчишек, которые сидели на корточках у забора, Кузя первым делом направился к ним. Подойдя ближе, он увидел, что они прибивают лягушку к небольшому деревянному крестику. Лапки лягушки рефлекторно дергались, но силы были неравны. Кузя присел рядом и с любопытством посмотрел на пресноводную мученицу.

— Вы чего делаете? — спросил он.

— А ты кто? — повернулся тот, что был старше, темноволосый парень лет одиннадцати.

— Кузя, — ответил Кузя, расплываясь в смущенной улыбке.

— Так это сынок тимохинский, — сказал второй.

— А-а, — протянул первый. — Антихрист. Чё надо?

Кузя пожал плечами — никаких конкретных просьб у него не было.

— Ну, тогда чеши отсюда. Нам батя запретил с тобой общаться.

— Почему? — удивился Кузя.

— Потому что ты Антихрист.

— Я не Антихрист, — с трудом выговорил сложное слово Кузя. — Я — Кузя.

— Ты Антихрист Кузя, — сказал тот, что был младше. — У тебя папа — дьявол.

Он отвесил Кузе болезненный щелчок по лбу, и Кузя не столько от удара, сколько от неожиданности упал на спину.

— Не отвлекайся, — сказал первый второму.

Кузя встал и, потирая ушибленный лоб, побрел дальше. Он еще улыбался, правда, теперь от растерянности. Щелчок был странной реакцией на его невинное любопытство. Вскоре он заметил шестилетнюю девочку, которая везла маленькую коляску. В ней лежал котенок, закутанный в какие-то тряпки. Котенок отчаянно пищал и мяукал, но выбраться из «смирительной рубашки» самостоятельно не мог.

— Не реви, Дура, — приговаривала девочка, покачивая коляску. Тут она заметила Кузю и нахмурилась.

— Тебе чего? — спросила она.

— Ничего, — сказал Кузя. Потом показал на котенка и добавил:

— Ему жарко.

— Ты ничего не понимаешь, — фыркнула девочка. — Это специально. Чтобы он не простудился. И вообще, заведи своих детей, потом и учи.

Кузя смутился. Девочка, кажется, что-то вспомнила и с прищуром посмотрела на Кузю.

— Это ты Антихрист?

Кузя задумался и после паузы кивнул головой — раз его все так называют, куда же теперь денешься.

— Мама сказала, что ты сын дьявола.

— А кто это? — спросил Кузя.

— Не знаю, — пожала плечами девочка. — Но ты ко мне не подходи.

— Хорошо. А можно я рядом пойду?

— Ой, не надо, — испугалась девочка. — Ты Леночку напугаешь.

— Какую еще Леночку? — удивился Кузя.

— Ну ты совсем дебил, что ли? — поджала губки девочка. — Вон же, в коляске лежит.

Кузя посмотрел на котенка. Имя Леночка ему как-то совсем не шло. Тут девочка воспользовалась паузой и быстро засеменила прочь.

Кузя не стал ее догонять. Он перепрыгнул ручей и пошел по сухой глиняной дорожке, петляющей между домами. Иногда ему навстречу попадались взрослые. Женщины шарахались, крестились и сплевывали через плечо. Мужчины угрюмо смотрели и шмыгали носами. Какая-то бабка дала Кузе по голове пустой тряпичной сумкой. Было не больно, но неприятно. Двое подвыпивших мужиков, сидевших на лавочке, заметив Кузю, свистнули ему. Кузя послушно подошел.

— Ты, что ли, Антихрист? — сказал один и сплюнул куда-то вбок.

— Наверное, — сказал Кузя.

— А летать умеешь?

Кузя задумался. На всякий случай сказал «да».

— Тогда сейчас полетишь.

Он взял Кузю за плечи, развернул к себе спиной и пнул коленом. Кузя действительно «пролетел» пару метров и упал на сухую землю. Кожа на ладонях содралась и стала жечь. Кузя поднялся на ноги и стал дуть на ладони. Улыбаться ему теперь совсем не хотелось.

— Чего-то плохо ты летаешь, — крикнул ему мужик. — Ну-ка, иди сюда. Да иди, иди, не бойся.

Кузя совсем не боялся, но мужики были ему неприятны. Тем не менее он подошел.

— А правда, что ты, когда вырастешь, нам пиздец устроишь? — спросил все тот же мужик. Второй по-прежнему молчал и только хмуро раскачивал головой. Казалось, она просто плохо держится на шее.

— Не знаю, — сказал Кузя.

— А летать умеешь?

Наученный горьким опытом, Кузя на этот раз твердо ответил «нет».

— Не умеешь, а полетишь, — засмеялся мужик. Он снова взял Кузю за плечи и стал разворачивать его. Жилистые пальцы мужика больно вцепились в плечо, и Кузя укусил мужика за палец.

— А! — закричал тот. — Кусаешься, сука?

Он побагровел и пнул Кузю ногой уже безо всякой подготовки, наугад. Кузя снова упал на землю. Теперь все его ладони покрылись красными ссадинами и жгли пуще прежнего. Хуже было то, что от падения порвалась правая штанина. Эти брюки ему только вчера купила мама. От обиды и боли Кузя заплакал.

— Ну ладно тебе, Егор, — неожиданно сказал второй мужик. — Чё ты как с цепи?

— Тебе хорошо, — сказал первый, осматривая палец, — тебя-то он не кусал.

Кузя поднялся на ноги и побрел, растирая кулачком слезы, домой.

Дома его ожидала взбучка, но его несчастный вид существенно сбавил градус маминого возмущения.

— Где ты только так исхитрился! — причитала она, яростно драя мылом Кузины руки.

Кузя сопел носом, но молчал.

— И брюки новые порвал! Ну что мне с тобой делать! На четвереньках, что ли, ползал!

— Мам, а почему я Антихрист? — неожиданно спросил Кузя.

— Кто это тебе сказал? — замерла Танька.

— Да все, — пожал плечами Кузя.

Танька вдруг села на табурет и зарыдала, зарывшись лицом в полотенце. Кузя так и остался стоять с мокрыми руками. Ему тоже захотелось заплакать, но почему-то на этот раз слезы не шли.

Очередное доказательство в виде укушенного пальца у Егора подхлестнуло в опакляпсинцах начавший было угасать интерес к Антихристу.

— Все, — сказала со знанием дела Антонина. — Подрос наш Антихрист. Будет теперь людей грызть.

Егор расхаживал по деревне с гордым видом и всем демонстрировал укушенный палец.

— Ничего, — утешали его односельчане. — За веру пострадал. Святое дело. Вроде как теперь в святые можешь подаваться. Сам Антихрист на тебя взъелся. Видать, насолил ты ему крепко.

Правда, чем Егор мог так уж насолить Антихристу, никто не знал. Вряд ли добрыми делами, каковые за Егором вроде не числились. Но укус есть укус. Егора угощали водкой, а он за это в сотый раз пересказывал историю с Кузей. И конечно, в его интерпретации все выглядело более устрашающе, чем было на самом деле. Оказывается, он просто сидел на лавочке, никого не трогал, а тут откуда ни возьмись появился Кузьма и, хищно улыбаясь, укусил его за палец. На этом месте рассказ заканчивался, и Егор гордо демонстрировал место укуса. Ему наливали водки, и он, тяжело вздохнув, ее выпивал. Надо сказать, что ранка от укуса была такая маленькая, что Егору перед каждым таким визитом приходилось расковыривать ее, чтобы придать ей товарный вид. В итоге она становилась все больше и зарастать не собиралась.

— Надо же, — охали бабы, глядя на палец. — Вот он, укус сатанинский ядовитый. Не затягивается.

— Да, Егор, — вторили бабам мужики. — Он у тебя вроде даже еще пуще распухает. Сходил бы ты к врачу, не ровен час гнить начнет.

Но к врачам Егор не собирался. Ему как потерпевшему везде и наливали, и закуску давали. Кто ж от такого счастья добровольно откажется? Главное, чтоб рана была видна. А уж об этом он позаботится.

Одновременно с увеличивающейся в размерах раной обрастал новыми леденящими кровь подробностями и рассказ Егора. Вот уже и не просто «откуда ни возьмись» появился Кузя, а вроде как из-под земли выкарабкался. Вот уже и не просто за палец укусил, а предварительно хриплым голосом Егору скорую смерть напророчил.

Бабы охали. Мужики качали головами. Вскоре и сам Егор стал верить в то, что напридумывал. Горько плакал, роняя пьяную голову на стол. Причитал хнычущим голосом. Бил себя в грудь. Говорил, что все равно от веры своей не отступит, пусть его даже сто Антихристов будут терзать. А придя домой, ковырял, морщась от боли, подзатянувшуюся рану, чтобы на следующий день история повторилась. Так бы оно и шло, если бы через неделю такого самоистязания палец действительно не начал гноиться. Стала побаливать рука, потом поднялась температура, началась тошнота. Сначала Егор подумал, что просто где-то паленой водкой траванулся, но пил-то он только у односельчан и не один. А такой реакции ни у кого не было. В итоге он не вытерпел и вызвал скорую. Скорая добиралась почти четыре часа. Санитары приехали злые и пьяные, однако самовольничать не стали — отвезли в больницу. Там Егору поставили диагноз: сепсис или, проще говоря, заражение крови. Укушенный, правда, к тому времени был уже без сознания. Собрались было что-то делать, назначать комплексное лечение, промывать рану, но так ничего и не успели. Не приходя в сознание, Егор помер.

В Опакляпсино эта новость вызвала эффект разорвавшейся бомбы. Мало того что Антихрист напророчил Егору скорую смерть, так, оказывается, ее еще и сам своим укусом вызвал. Не успели опомниться, как подоспела и другая новость. Из райцентра. Акушерка, что Кузю принимала, из окна выпала. На самом деле Нина Ивановна полезла окна мыть, вот и поскользнулась, но кого это интересовало? Главное ж — выпала!

Из категории мелкой и досадной неприятности Кузя плавно перешел в категорию большой и непоправимой беды. С одной стороны, жить рядом с таким стало страшновато, с другой — теперь уже не было сомнений, что он — Антихрист, и скоро, как говорил дед Митяй, всем пиздец. Кстати, дед Митяй был почти единственным в деревне, кто, завидев Кузю, не шарахался и не крестился. Более того, дружелюбно подмигивал Кузе и строил тому пальцами рожки — мол, как дела, рогатый? Кузя смеялся. А дед Митяй довольно усмехался в бороду:

— Ишь ты, тоже, видать, папашку своего любит.

Правда, на улицу Кузя теперь один не выходил. Мать не пускала. Дома было, конечно, скучно, зато никто не обзывался и не заставлял «летать». Летать Кузе не понравилось. Ссадины на ладонях быстро затянулись, а обида прошла не скоро.

Пока опакляпсинцы размышляли, что им делать, раз у Кузьки такая власть над людьми появилась, Михаил стал подумывать о переезде. Танька и так до рождения сына все время дома сидела, но там хоть подружки были, а теперь смотрят на нее косо, за спиной сплетни про Антихриста разводят, да и Кузьме скоро прохода давать не будут. Сам-то Михаил не больно страдал от односельчан. Во-первых, он и раньше только с Ленькой Филимоновым да с Киркой Образцовым дружил (теми, что в райдом мотались). Во-вторых, его лично не трогали, в гости по-прежнему звали, правда, сами в гости к Тимохину не ходили — побаивались. Но жене и сыну становилось все тяжелее. Да и в школу надо будет Кузе скоро, а в местной-то, как пить, заклюют мальца. Так что переезда было, похоже, не избежать. Теперь Михаилу приходилось часто отлучаться, мотаться на дополнительные заработки, чтобы скопить денег. Дом-то в Опакляпсино не продашь, а если и продашь, то за гроши. А новое жилье — дело дорогое. Переедешь в город — не в комнатушке же втроем ютиться.

Танька, пока муж по делам мотался, следила за хозяйством — коровой Машкой и курями. Кузя, как правило, сидел дома — либо читал, либо смотрел телевизор. Как-то раз, когда Танька возилась в курятнике, во двор зашел Ленька Филимонов.

Услышав скрип калитки, Танька выглянула.

— Тебе чего, Ленька? — удивилась она, так как к ним уже давно никто не заходил. — Если ты к Мишке, так он только послезавтра будет.

— Да? — как-то вопросительно шмыгнул носом Ленька и посмотрел куда-то вдаль.

— Да, — ответила Танька и сдула с лица прядь волос. — Или ты спросить чего хотел?

— Прям не знаю, как начать, — замялся Ленька.

Танька насторожилась.

— Ну, давай выкладывай, коли пришел.

— Я, собственно, не к Мишке. И не к тебе.

— Вот как? — опешила Танька. — А к кому же?

— Я к Кузьме.

— А Кузьма-то тебе зачем?

— Долго объяснять, — махнул рукой Ленька и скривил рот.

— А я не тороплюсь, — расставив ноги и уперевшись кулаками в бока, сказала Танька.

— Да понимаешь… Галинка-то от меня ушла.

— И правильно сделала, — хмыкнула Танька. — Ты б пил больше. И руки распускал. И без работы сидел. И деньги ее спускал. И за домом не следил.

Почувствовав, что список может продолжаться бесконечно, Ленька быстро перебил Таньку.

— Это да… Но мне ж обидно. И потом, все ж одно к одному. Со склада-то меня выгнали.

— Нечего было запчасти воровать, — сухо сказала Танька.

— Это да, — снова согласился Ленька. — Но мне ж обидно. Запчасти-то я воровал, чтоб Галинке шмотки красивые купить. И потом, мне тетка из Воронежа деньжат подбрасывала, а тут померла. Вот так. Короче, хочешь режь меня, хочешь ешь меня, а дошел я, блин, до края.

— Ну и при чем тут Кузя?

— Хочу ему продать душу. Больше-то некому.

— Какую еще душу? — нахмурилась Танька.

— Ну какую, какую… такую, — смутился Ленька, который не знал никаких синонимов к слову «душа». — Хочу, так сказать, на службу к Сатане податься. Как там это называется… в слуги дьявола, что ли?

— Ты выпил, что ли? — побагровела от злости Танька.

— Да нет, — испугался Ленька. — Совсем не пил. Хочешь, дыхну. Мне б на пару минут с Кузей переговорить и все. Дело-то быстрое. Не машину ж продаю.

— А ну топай отсюда, — сделала угрожающий шаг по направлению к гостю Танька. — А то я Михаилу расскажу, он тебе башку отстрелит.

— Ладно, ладно, — поднял руки вверх Ленька, как бы сдаваясь, и стал отступать к калитке. — На нет и суда нет.

Едва он скрылся за забором, Танька, чертыхаясь, полезла обратно в курятник. Однако Ленька и не думал исчезать. Сообразив, что скрип калитки выполняет в некотором роде функцию колокольчика, как в магазине, он, тихо матерясь, стал карабкаться через забор. Перелезая на ту сторону, сорвался и плюхнулся на землю. Но, поднявшись на ноги, отряхнулся как ни в чем не бывало и стал красться к дому. Несколько раз замирал, слыша кудахтанье из курятника, но к цели своей шел упорно. Наконец, выбрал подходящий момент и юркнул в приоткрытую дверь дома. Кузя сидел на диване и смотрел телевизор. По телевизору кого-то убивали. Тот, кого убивали, издавал душераздирающие крики, хрипел и бился в конвульсиях.

«Ага, — подумал Ленька. — Вот такое кино мы смотрим».

Он посчитал это добрым знаком и поздоровался. Кузя оторвался от телевизора и удивленно посмотрел на вошедшего — чужих в доме он никогда не видел.

— Ты кто? — спросил он Леньку.

Ленька поскреб небритую щеку, потом крякнул и упал на колени.

— Я твой раб, Сатана! Прими меня в свои ряды. Буду служить верой и правдой. Душу свою готов тебе отдать… продать в смысле. Прошу, помоги, наставь на путь истинный… в смысле не истинный… в смысле истинный для тебя, а для Бога — не истинный…

Тут Ленька запутался.

— В общем, направь туда, куда считаешь нужным. Только помоги.

Потом подумал и добавил:

— Хорошо бы деньгами. И вообще отведи от меня всякие беды и напасти. А я со своей стороны обязуюсь… обещаю…

Тут Ленька снова запнулся, так как не очень понимал, что он может обещать. С Богом было как-то проще — обещаю молиться, например, или обещаю в церковь ходить, соблюдать заповеди, баб чужих не трогать, водку не пить. Здесь же надо было обещать, видимо, то же самое, только наоборот, то есть вести беспутный образ жизни, пьянствовать и бездельничать, но язык как-то не поворачивался такое обещать, тем более Ленька и без обещаний так жил.

— В общем, что надо, то и обещаю, — выкрутился он из щекотливого положения.

Кузя засмеялся — уж больно смешной был этот дядька на полу. Ленька расценил этот смех как знак высшего расположения, подполз к дивану вплотную и зашептал, глядя Кузе прямо в его большие карие глаза:

— Ты не думай… я давно созрел… моя душа очень даже для тебя пригодная… Жену-то мою первую… это ж я ее ухайдокал… Бил по пьяни, а она упала и об телевизор затылком… Вот так. Но это между нами. Все-то думают, что она сама. А Галинке изменял. В райцентре с продавщицей одной… Ну, пока деньги были. Потом деньги кончились, и продавщица смылась. Продажная оказалась. А Супину я денег должен пять тысяч… но отдавать мне нечем… а сейчас Галинка ушла и что мне делать? Я ж даже за свет заплатить не смогу… И еще пью много…

Кузя выслушал весь этот сбивчивый монолог с некоторым недоумением. Которое стало еще больше, когда Ленька вдруг осторожно взял Кузину руку и поцеловал ее.

— В общем, присягаю. Кстати, если что подписать надо, ну, там кровью или чем, то я тоже готов. Хотя если честно, то я и на устный договор согласен. Ты мне только знак какой-нибудь дай, а?

— Какой знак? — поморщился Кузя, вытирая о диван обслюнявленную руку.

— Ну что ты типа меня услышал. Услышал и подумаешь. Ты услышал?

— Услышал, — пожал плечами Кузя.

— Вот и хорошо, — обрадовался Ленька.

— Это еще что такое?! — вдруг раздался за его спиной Танькин визг, и Ленька почувствовал болезненный пинок в спину.

Он хотел что-то объяснить, но Танька уже схватила его за шиворот и потащила вон. Ленька не стал сопротивляться, но на пороге зацепился пальцами за дверной проем.

— Так ты не забудь! — закричал он Кузе из последних сил. После чего был грубо выпихнут сначала в прихожую, а потом и на улицу.

И чтоб духу твоего здесь не было! — крикнула ему Танька и хлопнула дверью.

Тем же вечером Лёнька всем в деревне рассказал, что продался дьяволу. Вообще-то он был уверен, что односельчане его поколотят, но уж больно не терпелось поделиться такой новостью.

— Ну кто-то же должен мне помочь, — оправдывался он перед опакляпсинцами. — Вот я и решил, была не была.

Но его никто и не думал осуждать. Все были, скорее, заинтригованы таким хитрым ходом.

— А он тебе чё? — спрашивали благодарные слушатели.

— Да ничего, — говорил Ленька. — Сказал, что подумает. И потом, я ж ничего не подписывал. Просто поговорили и все.

— Хитрó, — качала головой Антонина.

Некоторые, впрочем, не совсем одобряли такой договор. Особенно возмущался самый яростный борец с Антихристом крановщик Дегтярев.

— Зря это ты, — говорил он Леньке. — Он тебя съест и выплюнет.

— А куда меня дальше-то выплёвывать? — хмыкал тот. — Я и так по жизни выплюнутый.

— Ну, смотри… Как бы потом не пожалеть. Вон он как Егора со свету сжил.

— Если он меня сразу не покусал, значит, все нормально. Я ж с ним вежливо. И потом, сам подумай, если он убивать может, значит, и награждать тоже. Не бывает так, чтоб он одно зло творил.

— Так он на то и Антихрист, чтоб только зло творить.

— Умный ты, Санька, а глупый, — презрительно фыркнул Ленька. — Вот Бог милует? Милует. Помогает? Помогает. А карает? Карает. Значит, выходит что? Зло и добро в одном флаконе. Врубился? А ежели мне Бог не помогает, значит, куда мне надо податься? Правильно. К врагу его. И потом, дьявол же не может все время в одиночку работать, ему, наверное, и помощники нужны.

Под давлением такой мудреной диалектики Дегтярев не нашелся, что возразить.

А через пару недель произошло странное событие. Ленька Филимонов вдруг получил извещение. Из Воронежа. Так, мол, и так, Леонид Петрович, сын вашей недавно умершей тетки Константин Филимонов, то бишь ваш двоюродный брат, попал на днях в аварию и погиб. Семьи у него не было, так что его трехкомнатная квартира, а также однокомнатная квартира тетки и все содержимое этих квартир наследует единственный родственник второй очереди, двоюродный брат покойного, то есть вы. Приезжайте оформлять ваше наследство.

Леньку все, конечно, бросились поздравлять — мол, накрывай поляну, Ленька! Счастье-то привалило — двоюродный брат помер!

Ленька растерянно принимал поздравления и не верил глазам своим.

— Да чего я? — отмахивался он смущенно. — Это всё сами знаете кто.

В тот же вечер Ленька купил большую коробку конфет и ночью положил на крыльцо к Тимохиным. А сверху записочку двусмысленного содержания: «Спасибо, Кузя! Привет папе!».

Конфеты Танька от греха подальше выкинула — боялась, что Кузю отравить хотят, но Ленька этого не знал, поэтому всем говорил, что Кузю отблагодарил чин чинарем. Опакляпсинцы на это задумчиво качали головами надо же! Вот, мол, власть-то какая у Кузьки. А мы-то лопухи.

Не прошло и недели, новая новость. Ленька съездил в Воронеж, встретил там девушку и влюбился. Фото девушки показывал всем, кому не лень. Девушка и вправду была симпатичная.

— И чего она в Леньке нашла? — хмыкали бабы. — На деньги его, что ли, позарилась?

— Сами вы деньги, — отвечали мужики. — Это ж Антихрист ему все устроил. Околдовал девку, и все дела. Для него это как в колодец поссать.

Но и это еще не все. В Воронеже Ленька случайно встретил своего бывшего одноклассника, которого со школьных времен не видел. Тот, оказывается, заматерел, стал бизнесменом, имел свою фирму. Узнав, что Ленька без работы, с ходу предложил ему должность. И не каким-то там сторожем, а чуть ли не собственным замом. С условием, правда, что Ленька квасить не будет, в смысле без запоев. Ленька, не задумываясь, согласился, хотя, по его мнению, воздержание от алкоголя вступало в некоторое противоречие с его договором с дьяволом. Он же вроде как, наоборот, должен был бы еще сильнее пить и буянить. Но не отказываться же от такого подарка.

Тут уж у опакляпсинцев никаких сомнений не осталось: Антихрист все это Леньке организовал. А главное, как быстро-то. Не успел попросить, как на тебе: и дом, и деньги, и работу, и семью. Прямо комплексный обед. Не зевай — рот разевай. Смущало только то, что чужому Леньке Антихрист помог, а мамке родной помогать что-то не спешил. Она-то никаких кладов в курятнике не находила и извещений об умершем дяде в Америке не получала, крутилась, как белка в колесе. Но и на этот довод нашелся контраргумент. Мамка-то — она завсегда мамка. Успеется. Да и потом, Танька сама виновата, она ж в отличие от остальных опакляпсинцев в Антихриста не верила. Так что с чего ей такая радость? Вот поверит, и будет ей счастье.

Прослышав, что Ленька пить перестал и работу нашел, вернулась к нему и Галина, но только он ее выгнал.

— Ты, Галина, — сказал он, — в трудную для меня минуту от меня отвернулась.

Галина попыталась было возразить — мол, отвернулась она не в трудную минуту, а когда Ленька ей чуть череп стулом не проломил и сам из дома выгнал, пригрозив, чтоб та больше на глаза ему не показывалась. Но Ленька ничего доказывать не стал, у него теперь новая жизнь образовалась: он в Воронеж переезжал. Дом свой, впрочем, продавать не стал — оставил Галине. Пусть помнит его доброе сердце. Потом собрал вещи, со всеми попрощался, вернул Супину долг в пять тысяч и сел ждать утреннего рейсового автобуса. Спать не хотелось. Побродив по пустому дому, Ленька решил, что надо бы и с Кузей попрощаться. Он надел куртку и пошел в круглосуточный продмаг, что был на окраине Опакляпсино, рядом с автобусной остановкой. Там накупил всяких конфет и игрушек, после чего прокрался к дому Тимохи-ных и аккуратно сложил купленное добро на крыльцо. Немного подумав, положил еще немного денег. Затем обошел дом сбоку и тихонько постучал в окно. Через пару секунд занавеска дернулась, и за стеклом показалось сонное лицо Таньки. Она вопросительно вскинула подбородок — чего?

— На пару слов, — полушепотом сказал Ленька.

Танька хотела было послать его куда подальше, но потом все-таки раскрыла ставни.

— Ну, чего еще?

— Ты Кузьке передай, что я, мол, уехал.

— Делать мне больше нечего, — хмыкнула та.

Ленька протянул ей бумажку.

— Вот тут мой адресок в Воронеже. Чтоб он знал, как меня найти.

— Да на кой ляд дитю малолетнему тебя в Воронеже искать?! — разозлилась Танька, ничего не соображая со сна.

— Баба, она баба и есть, — с досадой сплюнул Ленька, Это ж не только для Кузьки, это… ну, ты поняла.

И он стал многозначительно вращать глазами и странно двигать шеей.

— Шел бы ты отсюда, пока я Михаила не разбудила, зевнула Танька и захлопнула окно.

В последнюю секунду Ленька все-таки успел вбросить скомканную бумажку в дом. Через секунду окно снова открылось, и бумажка вылетела обратно.

Ленька чертыхнулся.

— Что за народ эти бабы! Мозгов как у курицы!

И, подняв бумажку с адресом, побрел домой.

Ленькин отъезд взбудоражил опакляпсинцев не на шутку. Все завидовали счастливчику.

— Все ж таки как ни крути, а Антихрист — это сила, — говорили мужики. Силу они уважали.

Бабы ничего не говорили, только задумчиво кусали губы. Видно было, что и их зависть мучает. Общее мнение выразил Супин.

— Коль за ним такая сила стоит, то, может, зря мы тут ерепенимся, а? Надо ему поклониться, и будем, как Ленька, в шоколаде.

Его поддержала Антонина.

— И вправду, девки. Глупо с новой властью-то воевать. Она пришла, она тута. Куда от нее деваться? Надо с ней как-то уживаться. Тем более крещеных среди нас нет. Святых вроде тоже не видать. Чем мы хуже Леньки?

— В смысле чем мы лучше Леньки, — поправил ее дальнобойщик Сдобин — все-таки надо было учитывать смену плюса на минус.

— Ну да, — кивнула Антонина. — Чем мы лучше Леньки?!

Даже ярый борец с Антихристом Дегтярев согласился.

— Я, — сказал он, — в прошлом, конечно, против него был. Но теперь вижу, что ошибался, и хочу исправиться.

В день рождения Кузи, что случился аккурат через пару недель после Ленькиного отъезда, у дома Тимохиных собралась толпа. В руках у пришедших были свертки, пакеты, коробки.

Услышав шум, Михаил вышел во двор. Хмуро осмотрел толпу.

— Вам чего?

Вперед вышел Супин как самый представительный. На плече у него был водружен трехколесный велосипед.

— Ты, Михаил, на нас не сердись. Кто былое помянет, тому глаз вон. Мы пришли, чтобы Кузю с днем рождения поздравить и… в общем, дальше в мире жить. Если мы его, тебя или Таньку чем обидели, ты, короче, прости.

Михаил бросил недоверчивый взгляд на односельчан. Те в подтверждение супинских слов закивали головами.

— Можем подарки здесь оставить, — сказал Супин, — хотя, конечно, хотелось бы лично вручить. Но это как ты скажешь.

— Если безобразничать не будете, можете в дом зайти.

Опакляпсинцы повалили в дом.

— Только по очереди! — закричал Михаил. — А то Кузю задавите.

Услышав свое имя, Кузя отвлекся от подаренной мамой книжки и с удивлением посмотрел на входящих людей.

— Ну, привет, Кузьма, — сказал Супин и первым подошел к дивану. Он попытался вспомнить, что говорил на его месте Ленька, но так и не вспомнил. Леньке-то хороню, у него вагон времени был, а когда за тобой такая толпа, по душам-то особо не поговоришь.

— В общем, с днем рождения тебя… И это… желаю тебе всего… Ну, ты понял.

Супин многозначительно подмигнул и поставил трехколесный велосипед на пол у дивана. После чего пожал Кузе руку и отошел.

Следом по очереди стали подходить остальные опакляпсинцы. Они тоже жали Кузе руку, произносили что-то вроде «с днем рождения», пару секунд топтались на месте в надежде, что Кузя запомнит их лицо. После клали подарок и отходили. Вскоре у дивана выросла внушительная гора подарков. Последним паломникам уже приходилось переступать через свертки и коробки, чтобы пробраться к Кузе. Правда, среди оставшихся пяти посетителей возникла легкая ссора. Каждому хотелось подойти самым последним — у последнего и времени больше, да и запоминается он лучше остальных. Кирьянов на этой почве разбил локтем губу Сеньке Образцову, а тот в свою очередь больно толкнул Раису. Это не понравилось Михаилу, который быстро растащил драчунов.

— Так, либо поздравляем, либо марш на улицу.

Испугавшись, что их вообще могут лишить аудиенции, те быстро свалили помятые подарки у дивана, поздравили Кузю и ушли.

— Чего это с ними? — спросила Танька, когда за последним «паломником» закрылась дверь.

— Спятили, наверное, — пожал плечами Михаил.

— За Кузьку страшно, — жалобно сказала жена.

Михаил Улыбнулся:

— Не бойся. Все будет хорошо… — и тихо добавил:

— Переезжаем мы. Есть хорошая работа в одном месте.

— Да?! — обрадовалась Танька. — Что ж ты молчал?!

— Сюрприз тебе хотел сделать, — развел руками Михаил и улыбнулся своей хмурой улыбкой: — Не вышло. Только ты пока никому не говори.

— А кому мне говорить? — хмыкнула Танька. — Мне и некому.

— Вот и ладно. А то дурные тут все какие-то сделались, не знаешь, чего ожидать…

На улице толпа долго не расходилась. Обсуждали, как быстро на них должно свалиться счастье. Одни утверждали, что через две недели, как и Леньке, другие говорили, что быстрее, потому что их много, а Ленька был один, а совместные усилия должны ускорить процесс, третьи же считали, что наоборот — теперь их много, а стало быть, чтоб их всех обслужить, потребуется больше времени. Как в магазине, где одна продавщица.

Долго препирались, в итоге решили, что, сколько бы времени процесс получения счастья ни занял, торопиться им некуда.

Однако терпение стало подводить опакляпсинцев уже через пару недель. Поначалу даже казалось, что вот-вот и свалится на деревню массовое счастье: укладчик Бутко ни с того ни с сего нашел сто рублей, Леха Пантелеев добился взаимности от Галины, за которой долго и безуспешно ухаживал, у бабки Катерины обвалилась крыша в сарае и придавила лису, которая курей воровала. Но все это было какое-то странное счастье. Бутко найденные сто рублей тут же пропил, а по пьяни потерял кошелек с тысячей рублей и документами. Леха Пантелеев с Галиной переспал, а она его какой-то дрянью заразила. А про бабку Катерину и говорить нечего. Лису-то придавило, да только на следующий день вслед за провалившейся крышей поползли стены, и рухнул вообще весь сарай, похоронив вслед за лисой всех кур. В общем, не счастье, а сплошное издевательство. Но это-то опакляпсинцы, может, и пережили бы. Бутко, тот вообще отнесся к потере философски: лучше, сказал он, сто рублей найти и тысячу с документами потерять, чем все то же самое потерять, ничего до этого не находя. Однако оптимизм оптимизмом, а хотелось бы чего-нибудь более существенного. Не зря ж подарки дарили. На всякий случай стали искать способы доказать свою верность. Но столкнулись с тем же, с чем столкнулся в свое время Ленька: выражать верность дьяволу оказалось делом затруднительным, атрибутов-то никаких. И стали выдумывать. Дягтярев нашел где-то икону и повесил ее у себя дома вверх ногами. Кирьянов во дворе устроил что-то ироде жертвенного алтаря, где каждую ночь в качестве жертвоприношения сжигал пойманных мышей, кротов и белок. Антонина придумала специальную молитву во славу Антихриста, которую за пятьдесят рублей продавала всем желающим. Хотя первая же покупательница Раиса быстро сбила цену, продав ее дальше, чем сильно обидела Антонину. Выкручивались, как могли. Один дед Митяй ничего не делал, потому что и не дарил Кузе ничего. Не потому, что не верил, что тот — Антихрист, и не потому, что таким верующим был, а просто не любил стадных чувств. Ленькино счастье он с Кузей никак не связывал, говорил, что везение само по себе случается и никаких причин к нему не бывает. Опакляпсинцы деда не слушали — ждали счастья. А счастье все не шло и не шло. А затем произошло непредвиденное.

Приехал из райцентра человечек в дорогом костюме и с чемоданчиком и доходчиво объяснил опакляпсинцам, что, оказывается, живут они в Опакляпсино незаконно, ибо землю их еще в девяностые приватизировал некто Андрей Сергунцов. Сергунцова через полгода после этого застрелили, и собственность перешла его жене. Жена вышла замуж за какого-то Бертельсмана. Через год жена загадочным образом утонула, и земля перешла к вдовцу. Тому вскоре засунули за большие невозвращенные долги паяльник в задний проход, и он переписал свою собственность на какого-то Куняева. Куняева ткнули заточкой во время потасовки в бане, и земля перешла его сыну. Сына припугнули конкуренты, и он переписал землю на какого-то Гуревича. Гуревич подарил эту землю в качестве свадебного подарка своему любимому племяннику. При разводе племянник отдал ее бывшей жене, которая теперь при поддержке своего нынешнего мужа-олигарха хочет построить здесь ликеро-водочный завод.

— И что? — спросили опакляпсинцы, удивленные, что все это время, пока они жили, за их спинами велась такая кровавая бойня, и еще более удивленные тем, что кто-то в этой бойне выжил и даже предъявляет какие-то права.

— Да, собственно, ничего, — пожал плечами человек с чемоданчиком. — Все ваши халупы стоят здесь незаконно. Живете вы здесь незаконно. И даже воздухом местным дышите незаконно. Посему на следующей неделе сюда приедут бульдозеристы и будут ровнять ваши постройки с землей. Из чего мой добрый совет: собирайте, что успеете собрать, и доброго пути.

— А кто ж нашу землю-то продал? — удивились опакляпсинцы.

— Глава вашего поселкового совета Дружников.

— Так Дружников уже сто лет назад коньки отбросил, — возразили опакляпсинцы. — И потом, наши-то подписи где?

— Что там ваш Дружников отбросил, коньки, санки или горные лыжи, мне как-то все равно, — вежливо ответил человек с чемоданчиком. — А ваши подписи — пожалуйста.

Тут он достал мятый лист бумаги и пустил его по рукам.

— Рвать не рекомендую, — добавил он все тем же вежливо-равнодушным тоном. — Заверенная нотариусом копия имеется у владельца земли.

И вспомнили тут опакляпсинцы, что действительно было дело: ходил по избам Дружников и что-то про приватизацию говорил. Выплачивал какие-то небольшие деньги, давал какие-то то ли ваучеры, то ли еще что, подсовывал какие-то бумажки, а они подписывали.

— И куда ж нам теперь деваться? — удивились опакляпсинцы.

— Ну, это уж ваше дело. Наверное, в райцентр, потому как вся деревня, а также прилегающие к ней два поля и вон тот лес — все находится во владении госпожи Гуревич.

После этого человек с чемоданчиком забрал листок с подписями и, сев в дорогой джип, уехал.

— Вот тебе и счастье, — пробормотал Дегтярев.

— Да уж, — эхом отозвался Супин.

— Как же так, братцы? — возмутился Кирьянов. — Мы, выходит, зря подарки Антихристу дарили? Я вон сколько кротов сжег понапрасну! А в результате нам всем отсюда выметаться надо? Это что ж за счастье такое, а?

После этого все стали так галдеть, что сами себя не слышали. Кричали, конечно, что Антихрист во всем виноват, что зря они с ним цацкались, зря понадеялись, что с ним, иродом, по-хорошему можно договориться, зря деду Митяю не верили, а поверили алкашу Леньке.

— Гнать взашей его надо! — заверещала Раиса, перекрывая своим ультразвуком весь сводный хор опакляпсинцев.

— Да нас самих гонят! — тихим басом возразил Бутко.

— Не дело, Раиса, говоришь! — возмутился Супин. — Ну прогоним, и что это даст? Нам нужно ситуацию исправлять.

— Это как? — удивился чей-то женский голос.

— А то не знаешь, — издевательски ответил ей чей-то мужской. — Мы от Бога отвернулись, вот он нас и наказал.

— Стоп, стоп, — сказал растерянный Дегтярев. — Кто нас наказал, я не знаю. Но выход у нас один — Антихриста надо уничтожить. Таким образом, мы сразу двух зайцев уложим: и Сатане отомстим, и к Богу вернемся. Он нас и поблагодарит.

— Это как же? — усмехнулся кто-то.

— А так, — нисколько не смутившись, ответил Дегтярев. — Слыхал, как они за нашу землю друг дружку кочерыжили? Заточка в живот, паяльник в жопу. И чует мое сердце, что если Бог нас простит, то и эту Гуревич, которая водочный завод строить здесь хочет, кто-то добрый от имени Бога, конечно, утюгом по самое не балуй приложит. А дальше все про нас снова лет на двадцать забудут.

— А как же Антихриста уничтожать будем? — спросила Антонина.

— В этом-то и заковыка, — почесал затылок Дегтярев.

— Если Кузьку убьем, Мишка расстроится, — сказал Сенька Образцов. — Он сына долго ждал.

— Ну, во-первых, сын он ему или нет — это бабушка надвое сказала, а во-вторых, иного способа вернуть расположение Бога я не вижу.

— Да утопить, и делу конец, — раздался чей-то нетрезвый голос.

— Да он и из дому-то не выходит.

— Значит, спалить. Надо только так обставить, что вроде как несчастный случай.

— Да? — язвительно усмехнулся Супин. — И как же ты это сделаешь?

Он стал искать глазами говорившего, но тот уже пробился сквозь толпу. Это был Лешка по кличке Бензовоз — он когда-то водил бензовозы.

— А это просто. Сарай у Тимохиных соломой крытый. Стоит впритык к дому. Дом деревянный. Вывод: если загорелся сарай, огонь перекинется на дом.

— Ну и что?

— Ну и то. Выжидаем грозу. А сейчас их в июле что блох на собаке. И тихонько обливаем дом Тимохиных бензином. И вжик — дома нет. Приехала комиссия, а тут и свидетели: гроза была, молния в сарай попала и усе.

— Что «усе»?

— Со сна выбраться не смогли.

Опакляпсинцы задумались — все ж таки живьем людей палить не хотелось.

— Мишку жалко, — сказал Сенька Образцов. — Да и кто ж поджигать будет?

— Да я и подожгу, — пожал плечами Лешка. — Скиньтесь мне на пузырь и всё. А Михаила… Михаила ты из дому и попроси — мол, дело есть срочное. Отведи к себе на разговор, а мы всё и обтяпаем.

— А если грозы не будет? — недоверчиво спросила Антонина.

— Не ссы, Антонина, будет. Облака вон какие красные, да и солнце светит тускло. Гроза со дня на день будет.

— Ну, дай-то бог, — вздохнула Антонина и перекрестилась.

Следом поспешно перекрестились и остальные опакляпсинцы.

Ночью Кузя проснулся от далекого громыхания. В оконное стекло барабанили ветки яблони. В комнате было прохладно, свежо.

Кузя посмотрел на дверь и увидел полоску света на полу — родители явно не спали. Он вскочил с кровати и протопал до двери. Споткнулся о стоящую почему-то посреди комнаты сумку и упал.

— Ну вот, — услышал он мамин голос, — Кузька проснулся.

— Ну и слава богу, — ответил ей папа. — Тем лучше.

Долго, долго пыжилось темное небо. Воздух дрожал, колебался и, наконец, хрустнул расколотым арбузом. Вспыхнула молния, и через пару секунд зарокотал гром. По листьям жирными червяками заскользили капли, и Опакляпсино в считаные секунды накрыло небесным дуршлагом.

И словно по сигналу, несмотря на поздний час, в домах опакляпсинцев неожиданно засветились окна, заскрипели калитки, захлюпала под сапогами мокрая глина. Опакляпсинцы, словно молчаливая армия восставших из могил мертвецов, стали собираться в ручейки, которые текли по кривым улочкам деревни, соединяясь в мутный селевой поток, направляющийся к дому Тимохиных — самому темному в этот момент во всей деревне.

Когда цель была почти достигнута, поток этот остановился и рассосался, словно впитался в землю. Все попрятались за деревьями и стали ждать. Первым пошел Сенька Образцов. Он молча прошел через тимохинскую калитку, словно бесплотный дух сквозь стену. За ним перебежками, то и дело останавливаясь и вытирая мокрое от дождя лицо, к забору подкрался Леха Бензовоз — и руках у него было две канистры. Зеваки-зомби смотрели за разворачивающимся действием из своих укрытий. Сенька поднялся по ступенькам на крыльцо, набрал и легкие воздуха и осторожно постучал в дверь. Потом постучал громче. Кулаком. Потом несколько раз ногой. Потом дернул ручку двери, и дверь неожиданно отворилась.

Леха Бензовоз вытянул шею, пытаясь разглядеть, что там происходит. Прошло не меньше минуты. Опакляпсинцы стали опасливо выходить из-за деревьев, заборов, кустов, словно материализовались в атмосфере. Они переглядывались и вопросительно вскидывали головами — ну, что там?

В доме Тимохина неожиданно зажегся свет, а через пару секунд на пороге появился растерянный Образцов. Он просто стоял и молчал.

Опакляпсинцы, потоптавшись на месте, не выдержали и пошли к дому.

— Ну, что там? — крикнул кто-то Сеньке из-за забора.

Сенька развел руками и хрипло гаркнул:

— Уехали!

В ту же секунду опакляпсинцы бросились к дому, сметая на своем пути и калитку, и забор, и друг друга. Взбежали по ступенькам, рванули внутрь — в доме было холодно и пусто. В углу грибным наростом виднелся старый платяной шкаф. У стены стоял протертый диван. На нем валялся мятый глянцевый журнал.

— Да как это? — возмутился кто-то. — Даже не попрощавшись, что ли?

— Стало быть, не попрощавшись, — хмуро ответили ему из-за спины.

— А куда же корову дели? А курей?!

— Так это… — раздался смущенный женский голос. — Курей я у Таньки купила. А корову — Маринка-соседка. Танька сказала, что деньги больно нужны, ну, мы и сговорились.

— Так, а что же вы молчали?! Тимохины-то, оказывается, давно переезжать собрались!

— Так откуда ж мы-то знали? Мало ли чего бывает, когда деньги нужны!

Притихли опакляпсинцы. Ищи теперь ветра в поле. Упустили Антихриста и свое счастье. Хотели сначала с досады дом спалить, тем более что Леха Бензовоз порывался — зря, говорил он, я, что ли, две канистры приволок? Но его никто не поддержал. Помолчали, помолчали, да и разошлись по домам горе водкой заливать.

Остаток недели вещи собирали. Кое-кто, конечно, грозился бульдозеристов не пустить и даже как под гусеницы лично лечь, но и те, побуянив, тоже стали готовиться к неизбежному.

Да только на следующей неделе никто не появился. И на послеследующей. И на послепослеследующей. Так и не поняли опакляпсинцы: а приезжал ли к ним вообще тот человек с чемоданчиком или померещилось. Кто-то ворчал: все — Антихристовы штучки. А может, просто забыли про них? Коли так, это хорошо, думали опакляпсинцы. Забытым быть неплохо. Стали постепенно вещички распаковывать, в привычную жизнь входить. Вот только скучно им стало жить. Без Антихриста-то.

РАССКАЗ О СЛАВНОМ ПОДВИГЕ ЗООТЕХНИКА СУХОРУЧКО И БЕССЛАВНОМ КОНЦЕ ГЕРРА ПРЕЛЬВИТЦА

Удивительные бывают совпадения в жизни. Знаете ли вы, например, что последним человеком, награжденным Звездой Героя Советского Союза, то есть до звания Героя России, был простой зоотехник Вадим Сухоручко?

Знатоки, конечно, замашут руками — мол, не надо сочинять, последним был водолазный специалист Леонид Солодков. И было это в девяносто втором году. Они же напомнят, что к моменту вручения Советский Союз перестал существовать и потому на вручении Солодков не стал отвечать генералу Шапошникову, как полагается, «Служу Советскому Союзу», а просто сказал спасибо, за что мы никак не можем его осуждать, потому что ему никто не подсказал, как надо было отвечать.

Все это верно. Но не совсем. Ибо, как только вручили последнюю (как тогда думали) Золотую звезду, оказалось, что на очереди стоит еще один — зоотехник Сухоручко. Впрочем, к тому моменту ни стоять, ни даже сидеть Сухоручко уже физически не мог, и вообще был абсолютно неподвижен, так как давным-давно лежал в сырой земле. Но этот факт не смутил, а скорее, обрадовал чиновников. Более того, вручение награды мертвому Сухоручко показалось им даже символичным, ибо, если поразмыслить, физическое состояние зоотехника на тот момент полностью соответствовало состоянию Советского Союза. К тому же родственников у Сухоручко не было, значит, можно было обойтись без церемоний. В общем, на следующий день после награждения водолазного специалиста Солодкова чиновники быстро накатали следующий текст: «За проявленные во время Великой Отечественной войны мужество и героизм звания Героя Советского Союза удостаивается Вадим Константинович Сухоручко. Звание присваивается посмертно».

Но так как не нашли никого, кому бы можно было вручить Золотую звезду, просто составили счет на отливку, получили из казны деньги и поделили их в тот же день. И вот тут мы возвращаемся к тому, с чего начали.

Удивительным в этом награждении было даже не то, что на момент награждения не существовало ни самого ордена, ни Сухоручко, ни Советского Союза, а то, что в тот самый день, когда Сухоручко было присвоено звание Героя Советского Союза, в другом полушарии, а точнее, в далеких южноамериканских джунглях, был пойман нацистский преступник Хельмут Прельвитц. В отличие от Сухоручко, Прельвитц дожил до таких преклонных лет, что когда на его след напала израильская разведка Моссад, он даже не стал прятаться. Точнее, он спрятался, но скорее инстинктивно и как-то по-детски: забрался под кровать в собственном бунгало. При этом идиотом Прельвитц не был и прекрасно понимал, что ищущий его в течение пятидесяти лет по всему свету Моссад уж куда-куда, а под кровать как-нибудь догадается заглянуть. И не ошибся. Вызволенный из-под дорогой двуспальной кровати Прельвитц был стар и сух, однако бодр и ухожен. Беспечное существование ему обеспечили счета в швейцарских банках и вывезенные из Германии драгоценности. К тому же, будучи профессиональным хирургом, он еще и подрабатывал, занимаясь лечением местного населения. Впрочем, до суда он не дожил, так как при перелете в Израиль умер от остановки сердца прямо на борту самолета. Заметили это не сразу, а только когда подошедшая стюардесса стала предлагать прохладительные напитки. Сидящий рядом офицер Моссада попытался разбудить «спящего» Прельвитца, слегка тряхнув того за плечи, но тот неожиданно опрокинулся всем телом вперед и, беспомощно уткнувшись носом в спинку впередистоящего кресла, пустил длинную слюну на пол. Так стало ясно, что напитки его не интересуют и уже вряд ли когда-нибудь заинтересуют.

Вы, конечно, пожмете плечами: в огороде бузина, в Киеве дядька: где Прельвитц и где Сухоручко? Но в том-то и дело, что судьбе было угодно свести этих двух людей в одном месте, и именно эта судьбоносная встреча стала переломной в жизни каждого из них.

Вадик Сухоручко был ребенком открытым и веселым. Все изменилось, когда ему стукнуло семь лет и он пошел в школу. Шел 1930 год.

На исходе перовой четверти учительница попросила каждого в классе рассказать о себе, а также о том, кем он хочет стать. Ученики стали по очереди рассказывать.

Вадима слегка озадачил тот факт, что семьи у всех были разные, а вот мечты почему-то похожие: и дети из рабочих семей, и отпрыски советских интеллигентов как один мечтали о простых героических профессиях. Удивляло еще и то, что никто не выбрал то, что собирался выбрать он: самую важную и правильную должность в мире. И когда до него дошла очередь, громко заявил, что хочет быть Сталиным. Вообще-то, он был уверен, что сейчас все начнут бить себя по лбу и досадовать, мол, как это они сами не догадались. Но в классе почему-то наступила гробовая тишина, а смутившаяся учительница сказала, что, во-первых, это место уже занято, а во-вторых, Сталин — один, и другого быть не может.

— Может, ты хотел сказать «как Сталин»? — мягко поправила она Вадима, обращаясь почему-то к замершему классу.

— Нет, я хочу быть Сталиным, — тихо, но решительно повторил маленький Вадим, которому очень не понравилось, что его поправляют.

Но учительница была непреклонна и потребовала немедленно переменить мечту. После секундной задумчивости Вадим сказал, что раз Сталиным ему не суждено стать, то тогда он будет шпионом.

— Ты, наверное, хотел сказать «разведчиком», — снова попыталась поправить его учительница.

Но Вадим, которому не понравилось, что у него второй раз подряд отбирают мечту, неожиданно заупрямился, заявив, что он имел в виду именно «шпионом». Потому что раз о них все говорят, то, наверное, у них важная и интересная работа.

— То есть ты хочешь продавать нашим врагам наши секреты? — нахмурилась учительница, мысленно строча донос на родителей Вадима.

Почувствовав подвох в вопросе и заметив, с каким напряжением на него смотрят одноклассники (вон у того курносого на первой парте даже пот на лбу выступил), Вадим задумался.

— Ты же понимаешь, что шпионы — это враги нашей страны, — сделав многозначительный акцент на слове «враги», продолжила учительница. — И если ты хочешь быть шпионом, значит, хочешь быть нашим врагом.

Тут она повернулась к классу, как бы говоря, вот, глядите, один из вас собирается стать вашим же врагом. Вадим снова задумался. От работы «врагом» он, конечно, тоже не отказался бы, так как по популярности враги стояли где-то рядом со Сталиным и шпионами, но все-таки понимал, что это что-то нехорошее. Как раз в этот момент он поднял глаза на противоположную стену и увидел свеженатянутый лозунг — «Если враг не сдается, его уничтожают», и чуть ниже — «М. Горький». Это меняло дело.

Вадим выдавил, что ему надо подумать.

Учительница, облегченно выдохнув, разрешила Вадиму сесть обратно за парту. Но она ошибалась, надеясь, что к следующему разу Вадим придумает себе мечту. Теперь он уже твердо решил, что какой бы выбор он ни сделал, он никому о нем не расскажет. Втайне он, конечно, надеялся, что больше к вопросам на тему «кем я хочу стать» никто возвращаться не будет, но жестоко ошибся. На всем протяжении обучения в школе вопрос о будущем задавался всеми учителями и во всех классах. И не просто часто, а даже с каким-то маниакальным упорством. Подобная настойчивость объяснялась, видимо, желанием педагогов проследить, не отклоняются ли те или иные ученики от правильного курса на всем протяжении обучения. А курс у всех был разный. Саня Кулаков, например, был отчаянным конъюнктурщиком и каждый раз отвечал в зависимости от того, кто на данный момент официально считается героем. Когда страна принялась чествовать летчиков, он клятвенно заверил учительницу, что будет летчиком. Когда газеты затрубили о подвиге челюскинцев, он, не моргнув глазом, сказал, что давно мечтал стать полярником. Правда, на его беду, герои в те годы росли как грибы, и это чрезвычайно мучило Саню, который метался от одной почетной профессии к другой, как раненый зверь по клетке.

Единственным, кто продолжал отмалчиваться, был Вадим, у которого напрочь отбили охоту к откровенности. В то время, когда его одноклассники, стоя у доски, уверенно рапортовали, что хотят быть военными или милиционерами, Вадим сидел со скучающим видом, ковырялся в носу, а выковыренное из носа лепил снизу к парте, в результате чего вся ее нижняя поверхность была утыкана засохшими козявками, как свод пещеры — сталактитами. Он слушал бодрые голоса одноклассников и с тоской думал о том, что снова близится его очередь. Он уже заранее слышал свое извечное «не знаю», возмущенный вопрос учительницы: «Как это, ты не знаешь?» и снисходительный смех одноклассников. Потом, конечно, учительница скажет, что он подводит весь класс, а может, и всю школу, что в ее время не было такого выбора, потому что капиталисты не давали простым людям свободы. Затем она долго будет цитировать стихотворение Маяковского о том, что «все работы хороши, выбирай на вкус», после чего (полностью опровергая пафос стихотворения) начнет приводить примеры таких профессий, что всем станет ясно: хороши, конечно, все работы, но некоторые все же лучше. Потом Вадима оставят в покое еще на пару месяцев, а настроение учительницы срочно будут поднимать остальные сознательные ученики — будущие милиционеры и военные, ткачихи и медсестры.

То, что никто не хочет подметать улицы или стирать белье, Вадима не удивляло: в конце концов, дворник и прачка — профессии действительно не самые геройские, а стало быть, и не самые желанные, — но его удивляло, что никто не соизмеряет свои планы на жизнь с собственными талантами или хотя бы просто физическим сложением. Поэтому, когда толстый Борька Прудников по кличке Жирдяй громогласно заявил, что собирается быть кавалеристом, Вадим так вздрогнул, что задел плечом соседку по парте, и та, ойкнув, едва не свалилась со скамейки. «Да что же это такое? — мысленно возмутился Вадим, не заметив вскрикнувшей соседки. — Если Борька уже сейчас страдает легкой отдышкой и ходит, качаясь из стороны в сторону, то что же с ним будет через десять лет?» Он так после урока Борьке и сказал:

— Ты, Борька, не обижайся, но только под тобой не то что лошадь, а и бегемот, пожалуй, треснет.

На что Борька, нисколько не смутившись, а даже наоборот, как будто гордясь своим весом, вынул из портфеля огромный бутерброд с колбасой и хмыкнул:

— Не треснет.

После чего смачно надкусил бутерброд и победоносно посмотрел на Вадима. Почему у Борьки всегда был победоносный вид, когда он ел, Вадим не знал. Видимо, поглощение пищи будущий кавалерист воспринимал как победу над этой самой пищей, оттого и взгляд у него становился какой-то слегка осоловевший и гордый. Ел он торопливо, громко чавкая, а главное, лихорадочно сопя носом — кислород, видимо, уже потерял всякую надежду прорваться в легкие через вечно забитый едой рот и теперь в двойном объеме лез через ноздри.

«Тебе дай волю, — подумал Вадим с брезгливостью, — ты бы и все мировые запасы воздуха сожрал».

— А может, ты и прав, — неожиданно сказал он вслух.

— В смысле? — пробурчал Борька и с каким-то нечеловеческим хрюкающим звуком втянул ноздрями очередную порцию кислорода, но того оказалось недостаточно, и он жадно распахнул пасть, в которой липкой кашей шевелилась пережеванная еда.

— Может, и не треснет, потому что ты раньше треснешь, — ответил Вадим, с отвращением глядя на жующего одноклассника. А потом, плюнув с досады, отошел. В ответ Борька ничего не сказал, ибо был обессилен битвой с бутербродом.

В шестом классе Вадим неожиданно понял, что хочет стать доктором. Почему, и сам не знал — вырос-то в самой пролетарской семье, где врачи считались если не совсем «гнилой интеллигенцией», то где-то около того. В школе он никому об этом желании говорить не стал, а вот отцу как-то проболтался. Тот сурово отрезал, что мечты мечтами, а жизнь жизнью. Мол, судьба Вадима так сложилась, что родился он в семье потомственных рабочих, и, стало быть, не о халатике белом ему мечтать надо, а днями и ночами думать, как продолжить великую заводскую династию Сухоручко. А доктором он может быть, если захочет, в свободное от работы время. Вроде хобби. Коллекционируют же люди значки там или марки без отрыва, так сказать, от производства.

Вадим хотел возразить, что довольно сложно лечить людей в свободное от двенадцатичасового стояния у станка время. Но промолчал, решив потихоньку готовиться к поступлению в медицинский институт.

Однако, углубившись в изучение человеческого организма, Вадим настолько отдалился (или, как тогда говорили, оторвался) от коллектива, что перестал общаться с одноклассниками, а на уроках предпочитал читать под партой разные книжки по анатомии, а не слушать рассказы про великого Сталина. Это привело к тому, что его начали обвинять в пассивности и индивидуализме. Ибо считалось, что индивидуальность дается человеку природой для того, чтобы он тут же от нее отказался во благо общего дела — то есть построения коммунизма. Иными словами, индивидуальность давалась Богом, а забиралась Сталиным, которого, как известно, тоже обожествляли. Таким образом, выходило что-то вроде Бог дал, бог взял. Или, если быть совсем точным: один Бог дал, другой бог взял.

Чувствуя, что кольцо вокруг него сужается, Вадим придумал для себя «общественную нагрузку», организовав в актовом зале школы «живой уголок». Тем более что животных он любил. Если встречал бездомного пса, всегда скармливал тому свой школьный завтрак. Если замечал лягушку на дороге, переносил ее в кусты, чтобы ту не задавила случайная машина. Однажды он увидел, как его сосед по дому Петька Бузин привязывает к хвосту кота консервную банку. Вадим немедленно заступился за униженное животное. Несмотря на то что Петька был сыном высокого партийного функционера, он бесстрашно выбил малолетнему мучителю два зуба и порвал ухо. Учитывая, что Петьке на тот момент стукнуло всего шесть лет, тринадцатилетнему Вадиму сильно досталось от родителей: им пришлось унижаться перед партийным функционером, умоляя не выносить сор из избы и вообще решить дело полюбовно. Тот легко согласился, но не по доброте душевной или равнодушию, а просто испугавшись, что родители Вадима могут в отместку написать на него донос, тем более что шел 1937 год, то есть самый разгар сталинских чисток, когда доносы стали наиболее популярной разновидностью эпистолярного жанра. Он отвел побитого сына к врачу, который зашил порванное ухо, а зубы даже не стал смотреть, сказав, что молочные так и так выпадут — чего зря время тратить? Несмотря на прощение со стороны Петькиного отца, родители все же наказали Вадима. Мать, как обычно, убежала в соседнюю комнату, причитая что-то невнятное, а отец отхлестал армейским ремнем, приговаривая: «Это, чтоб тебе, гаденышу, в следующий раз неповадно было на глазах у всех бить того, кто тебя слабее!» Из чего Вадим сделал вывод, что главной его оплошностью было то, что он бил Петьку на глазах у всех. Значит, подумал он, в следующий раз надо предварительно отвести жертву в укромное место. К слову сказать, из этой истории каждый вынес свой урок. Мать Вадима решила, что все партийные работники добрые. Отец Вадима сделал вывод, что все партийные работники без исключения — равнодушные сволочи, которым наплевать на порванные уши собственного ребенка. Партийный работник лишний раз удостоверился, что чем выше социальное положение, тем почему-то страшнее жить. Петька же твердо усвоил, что любой человек имеет право безнаказанно выбивать ему зубы, рвать уши и вообще всячески калечить. Поэтому во двор он теперь старался лишний раз не выходить, а при виде Вадима непроизвольно писался и закрывал рот ладонью, спасая оставшиеся молочные зубы.

Так или иначе, любовь к животным у Вадима была искренней, и потому живой уголок он организовал с энтузиазмом. В него он поместил несколько животных, которым требовались уход и внимание. Так, например, в уголке жили бельчонок с переломанной лапкой, галчонок с перебитым крылом, крольчонок с надорванным ухом и щенок с клещом в ухе.

В общем и целом почин был одобрен дирекцией школы, и Вадим уже было решил, что судьба ему наконец улыбнулась и его оставят в покое. Но вышло еще хуже. Дело в том, что незадолго до создания уголка в актовом зале повесили яркий транспарант с популярным тогда лозунгом: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». Как назло, клетки с увечными крольчатами и галчатами оказались прямо под ней, благодаря чему лозунг приобрел какой-то странный и, можно даже сказать, зловещий смысл. Получалось, будто животные-инвалиды издевательски благодарят товарища Сталина за свое «счастливое» детство. Первым это заметил секретарь комсомольской ячейки, который немедленно рванул в кабинет к директору. Там он запер за собой дверь, задернул шторы и до предела увеличил громкость радио-точки. После чего зашептал жаркой скороговоркой, что, дело пахнет керосином. Мол, пока мы тут разговоры разговариваем и о какой-то там партийной сознательности печемся, у нас под носом звери-инвалиды над Сталиным издеваются и не дай бог кто-то уже успел известить об этом компетентные органы. В его сбивчивой речи то и дело проскальзывали такие грозные юридические термины того времени, как «политическая близорукость», «преступное попустительство» и даже «рассадник контрреволюции», а сам он размахивал руками и испуганно косился на портрет Сталина, висевший над директорским столом.

Директор был человеком опытным и потому быстро понял, что дело действительно швах. Воображение у него было живое, хотя и несколько узкое, ибо при первых неприятностях рисовало ему одну и ту же цепь событий: сначала будущее исключение из партии, потом постановление об аресте, затем каменные лица пришедших чекистов и, наконец, заключение, допросы и расстрел. На этом цепочка обычно обрывалась, так как послерасстрельная жизнь его решительно не интересовала. Вот и сейчас, слушая нервную скороговорку чуткого председателя комсомольской ячейки, он довольно быстро дошел до воображаемого расстрела и замер, вжав голову в плечи, словно уже был придавлен могильной плитой. И теперь, словно из какого-то потустороннего мира до него доносился голос секретаря, который все больше распалялся, словно испытывал какое-то злорадство от вида перепуганного насмерть директора школы.

— И потом, — продолжал секретарь возбужденно шептать на ухо директору, — вы же прекрасно знаете, за нами сейчас особенно пристально следят.

— Кто? — забегал глазами директор, чувствуя, как потеет левое ухо от дышавшего в него секретаря.

— Как это «кто»? — всплеснул руками секретарь. — Да вы глаза-то откройте! 46-я школа в прошлом месяце у себя трех вредителей нашла. Трех! 58-я — шесть вредителей и одного шпиона, 144-я — аж целую подпольную организацию выявила.

Директор молчал, чувствуя правоту секретаря.

— А мы? Сколько мы шпионов и вредителей сдали государству?! — продолжал гнуть свою линию секретарь, как будто речь шла о сдаче металлолома. — Ни одного.

— Это да, — печально согласился директор. При этом он задумчиво глянул на секретаря, словно прикидывая, не подойдет ли тот на роль вредителя. Поймав этот взгляд, секретарь смутился, засуетился, сказал, что у него дела, и исчез.

Оставшись в одиночестве, директор попытался сосредоточиться на решении проблемы. Все было не так просто, как казалось на первый взгляд. О снятии лозунга речи быть не может. Значит, надо убирать клетки. Но если убрать клетки с животными, у многих возникнет вопрос, почему их убрали? Возникнут версии, кривотолки. И кто-то обязательно свяжет исчезновение уголка с лозунгом про детство. Тогда его промах станет заметен всем — пускай и задним числом. Он как бы косвенно признается в том, что допустил ошибку. В голове директора замелькали различные варианты спасения собственной жизни — от публичного покаяния до приписки под словами лозунга «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство» чего-нибудь типа «ученики 118-й московской школы», чтобы отделить текст от животных. «Надо просто сказать, что живой уголок — это антисанитария, и все на хрен разобрать». После чего он решительно двинулся в актовый зал, где самолично разобрал уголок, а клетки с животными вручил изумленному Вадиму, сказав, что кружок — это хорошо, но неактуально. Он не стал акцентировать внимание на проблеме «антисоветчины», но на всякий пожарный пригрозил Вадиму товарищеским судом и исключением из пионерской организации, что по тем временам было очень серьезной неприятностью. В конечном итоге в пионерах перепуганного Вадима все-таки оставили, но после неудачи с «уголком» он окончательно замкнулся в себе. Теперь его уже не пугали даже обвинения в «отрыве от коллектива», «пассивности» и «антиобщественном поведении». Уж лучше быть пассивным, чем активным в неправильном направлении, думал он.

А спустя год пришла беда. Отец беззубого Петьки, тот самый вечно перепуганный партийный функционер, растеряв последние остатки разума из-за съедавшего его страха быть арестованным и, вероятно, не видя иного способа покончить с этим страхом, кроме самого простого, настрочил сам на себя донос, где довольно убедительно и не гнушаясь выдуманных деталей изобличил себя как опасного вредителя, шпиона, троцкиста, оппозиционера, оппортуниста и уклониста. Самое интересное, что, строча этот неслыханный по тяжести обвинений якобы анонимный донос, бедолага так нервничал, что умудрился в конце письма поставить свою фамилию и подпись. Но в НКВД никто такому страстному самооговору не удивился. Что называется, и не такое видали. Как раз незадолго до этого письма в шпионаже обвинил себя директор одного детского сада. Не дожидаясь пыток, он признался в организации шпионской сети не только среди работников детсада, но и среди ходивших туда детей. Следствие вел майор КГБ с говорящей фамилией Аспидов, который (видимо, для солидности и красоты) делу о детях-шпионах дал зашифрованное название «Танец маленьких лебедей». Арестовывать детей он не имел права, хотя и очень хотел, но нашел выход из щекотливой ситуации, приказав арестовать и осудить всех родителей этих самых детей. Сам же детский сад был оперативно переоборудован в детдом. Можно даже сказать, образцово-показательный детдом, потому что в том же 37-м году его посетил известный немецкий писатель и антифашист Лион Фейхтвангер. Позже он с умилением написал в своей книге, что в СССР выше всего ставят заботу о детях и молодежи, создавая для несчастных сирот превосходные приюты. Майор Аспидов был награжден знаком «Почетный чекист» и едва не повышен в должности, но до повышения не дожил, так как через несколько месяцев его арестовали по подозрению в шпионаже и расстреляли.

Иными словами, не было ничего удивительно, что после «дела о маленьких лебедях» самооговор какого-то безумного чиновника нисколько не смутил доблестных чекистов, и Петькиного отца быстро арестовали. Все это не имело бы никакого влияния на судьбу Вадима Сухоручко, если бы арестованный враг народа не стал под нажимом следователя выдавать имена «участников преступной сети», среди которых оказались и друзья, и просто знакомые, и соседи по дому, и наконец, родители Вадима. Их тут же арестовали, а позднее расстреляли за вредительство и шпионаж. По законам времени Вадима должны были отправить в детдом как сына врагов народа, но как раз в 37-м году вышло постановление, гласившее, что «детей старше пятнадцати лет предписано изолировать только в случае, если они будут признаны социально опасными». Вадиму как раз исполнилось пятнадцать, а социально опасным его почему-то не признали. В школе ему, конечно, настойчиво посоветовали отказаться от отца, что он сделал легко, потому что не понимал, какое отношение этот формальный отказ имеет к его истинным чувствам. Впрочем, и удовольствия от этой процедуры он никакого не получил. Так и закончил школу — без родителей и с неясными представлениями о собственном будущем.

Примерно в то же время в Германии, в примерно такую же школу, точнее, гимназию, только немецкую, ходил мальчик по имени Хельмут. В детстве, в отличие от своего советского сверстника, он ничем особо не интересовался, если, конечно, не считать серьезными жизненными интересами походы в кино, курение втайне от родителей и эротические фотографии, найденные в отцовском столе. В школе его, кстати, тоже заставляли писать сочинение на тему «Кем я хочу стать», но не так регулярно, как в советских школах. А точнее, всего один раз. Как раз незадолго до окончания гимназии. Хельмут написал, что мечтает стать врачом-хирургом, чтобы помогать людям, потому что, если на Германию нападут враги (а они, судя по речам фюрера, собирались это не сегодня завтра сделать), он хочет быть вместе со своим народом, чтобы помогать тому справляться с ранами и болью. Сочинение, как ни странно, очень не понравилось патриотично настроенному учителю истории. Более того, он заставил Хельмута встать и ответить перед всем классом, откуда у него такие пораженческие настроения и не симпатизирует ли он тайно коммунистам, раз с таким сладострастием описывает боль и раны простого немецкого народа. На что Хельмут, пожав плечами, ответил, что если он кому-то тайно и симпатизирует, то никак не коммунистам, а одной девочке из параллельного класса, однако он не может дать стопроцентную гарантию, что она не коммунистка. В таком случае, увы, может быть, он симпатизирует коммунистам. Точнее коммунистке. Но если даже так, то о тайных симпатиях речь не идет, ибо он уже пригласил ее в кино, следовательно, его симпатия из тайной стала явной.

В классе, где Прельвитца любили именно за его изощренную язвительность, раздались отдельные смешки.

Что же касается пораженческих настроений, невозмутимо продолжал Хельмут, то, по его мнению, боль и раны являются спутниками любой войны, какой бы справедливой или праведной она ни была. Его дядя Рудольф, например, вернулся с Первой мировой войны без глаза, без правой руки и с простреленным легким, но если господин учитель очень хочет, то может попробовать убедить дядю Рудольфа в том, что эти ранения — следствие его непатриотических настроений. Только он не советует господину учителю это делать.

— Почему же? — глухо спросил учитель истории, чувствуя, как благодаря этому выскочке и сынку обеспеченных родителей стремительно падает его авторитет среди учеников.

— Потому что вы, вероятно, ослышались, господин учитель, — ответил Хельмут без малейшей улыбки. — Я сказал, что мой дядя оставил на войне руку и глаз, но вовсе не мозги. Поэтому после проповеди о божественной неуязвимости немецких солдат он может запросто дать волю своим рукам, точнее, одной оставшейся руке, но и ее, поверьте, будет вполне достаточно, чтобы уложить господина учителя на пол.

На этом месте класс, до этого замерший в ожидании окончания язвительной тирады Хельмута, буквально грохнул от смеха, а учитель, побагровев от злости, начал усиленно колотить указкой по своему столу, призывая класс к порядку. Сначала он хотел отвести Хельмута к директору, но, во-первых, ничего особо оскорбительного Прельвитц не сказал, а у старорежимного директора школы праведный гнев преподавателя не вызовет никакого сочувствия. Во-вторых, это привело бы только к конфронтации с классом, где Прельвитц очевидно пользовался авторитетом, а он сам был здесь всего второй месяц. «Попробуем не поддаваться глупым эмоциям», — подумал учитель, мысленно беря себя в руки.

Он подождал, пока в классе воцарится тишина, и продолжил:

— Кажется, господин Прельвитц решил продемонстрировать нам свое остроумие. Ну что же… Браво.

Он несколько раз демонстративно-иронически хлопнул в ладоши.

— Юмор — вещь полезная. На танцах, вне класса, дома… Но только не тогда, когда речь заходит о судьбах Германии! — неожиданно взвизгнул он, невольно сымитировав Гитлера. — Вот вы собираетесь быть врачом, господин Прельвитц. А вы вообще читали книгу «Майн Кампф», о которой мы говорили на прошлой неделе?

Этот вопрос поставил Хельмута в тупик, потому что книгу-то он читал, но, убей бог, не видел никакой связи между ней и своей будущей профессией. Да и почему, собственно, написанная казенным и корявым языком книга о расовой неполноценности евреев и негров должна вообще интересовать будущего врача? Тем более хирурга. Ноги и руки ломаются даже у негров. Нет, если бы он хотел стать психиатром, тогда еще куда ни шло — автора «Майн Кампф» настолько трясло от переживаний за будущее Германии (а также при любом упоминании о евреях), что любой психиатр с удовольствием занялся бы таким пациентом. И даже, возможно, с любопытством прочел бы сей труд. Обычному же человеку читать эту писанину было настолько тяжело, что отец Хельмута, известный берлинский хирург Детлеф Прельвитц, пролистав ее, в шутку обозвал ее “Mein Krampf”[2].

Однако эти мысли Хельмут озвучивать не стал, понимая, что в данном случае его сарказм будет чреват неприятностями. Глупо бодаться со стеной, тем более если стена может боднуть тебя в ответ. К тому же у него было слишком хорошее настроение от предстоящего свидания с Верой Бирнбаум, и портить его конфликтом с педагогом ему не хотелось.

— Читал, господин учитель, — спокойно ответил он, глядя преподавателю истории прямо в глаза.

— Но, видимо, ничего не поняли, — язвительно усмехнулся тот.

— Не понял, — легко согласился Хельмут, которому не хотелось вступать в прения по этому вопросу.

— Вот! — победоносно воскликнул учитель и стукнул указкой по столу

После чего пустился в какие-то пространные рассуждения о немецкой нации, углубился в историю арийской расы, приплел битву в Тевтобургском лесу, потом нибелунгов, потом еще что-то, проклял евреев, с трудом вырулил из дремучего прошлого в двадцатый век, проклял коммунистов и, наконец, вырвался в светлое будущее, где уже развернулся в полную мощь, щедро пересыпая речь цитатами из Геббельса и Гитлера и проклиная уже всех подряд — от коммунистов и руководства Веймарской республики до цыган и евреев.

Все это время Хельмут был вынужден стоять около своей парты, выслушивая словесный поток национал-социалиста. Понимая, что лично ему ничего не угрожает, так как ни евреев, ни негров, ни коммунистов у него в роду не было, а отец был слишком большой медицинской шишкой, чтобы трепать ему нервы жалобами на нерадивого отпрыска, он просто перестал слушать учителя и снова стал думать о Вере Бирнбаум из параллельного класса. Сегодня вечером она наконец согласилась пойти с ним в кино. Интересно, сможет ли он ее поцеловать? Хельмуту было шестнадцать, и пришедшие к власти национал-социалисты его мало волновали. Как и вообще политика.

— Герр Прельвитц, кажется, изволит думать о чем-то другом? — донесся до него иронический голос учителя истории.

Хельмут смутился, но вида не подал.

— Вы правы, — сказал он, хотя уже давным-давно не слушал педагога. — Только я вот все думаю… Если бы вам, господин учитель, потребовалась бы срочная госпитализация, а единственным хирургом поблизости был хирург еврей-коммунист, доверились ли вы ему или предпочли мучительную смерть?

Учитель стиснул зубы, понимая, что находится в ловушке: первый вариант должен быть отвергнут как противоречащий политической логике, а второй, с выбором героической смерти, прозвучит патетично и неправдоподобно.

— А мы, господин Прельвитц, — выдавил он с фальшивой улыбкой, — для того и строим Третий рейх, чтобы «поблизости», как вы изволили выразиться, были исключительно арийские хирурги, а никак не коммунисты и не евреи.

Хельмут удивленно пожал плечами, сказав, что вопрос его относился к настоящему времени, а не к будущему, когда Третий рейх будет построен. Впрочем, если господин учитель уверен, что до времени построения Третьего рейха ни разу не заболеет и тем более не окажется в такой щекотливой ситуации, Хельмут ему завидует, потому что сам, увы, часто болеет.

После чего он сел за парту, потому что ему осточертело стоять. Ему, в общем, уже было наплевать, кто одержит верх в этой перебранке. Педагог еще несколько минут говорил что-то саркастически-патетическое, но потом прозвенел звонок, и Хельмут с облегчением покинул классную комнату.

На самом деле медицинская карьера его совершенно не интересовала. Просто он вырос в семье потомственных врачей, и другого пути его родители для сына не видели. Он мог бы с таким же успехом заняться разведением свиней или пойти на завод. Но он знал, что папа со своими именем и связями мог бы сильно облегчить тернистый путь начинающего специалиста, а Хельмута больше интересовал комфорт и спокойствие, нежели успех и борьба. К тому же он не был дураком и понимал, что спрос на врачей-немцев в ближайшее время возрастет, так как врачи-евреи (коих было огромное количество) уже находились под давлением (пока, правда, только психологическим), и не учитывать эту конъюнктуру было бы глупо.

Ровно через год он без проблем поступил в университет на медицинский факультет и только тогда понял, насколько был прав. После вступления в силу «Нюрнбергского закона» и начала постепенного исхода евреев из Германии в связи с бойкотами медицина стала нуждаться в молодых и правильных с точки зрения расы работниках.

К евреям Прельвитц относился вполне доброжелательно, даже попытался спасти некоторых талантливых медиков, но долго плевать против ветра у него не хватило сил, и он попросту закрыл глаза на происходящее в стране. Хотя и Хрустальную ночь, и создание первых концлагерей считал первобытной дикостью.

А в конце тридцатых Детлеф Прельвитц сделал сына своим ассистентом. После чего Хельмут всерьез увлекся изучением мозга и даже добился на этом поприще некоторых успехов. К тому же, как выяснилось позже, кое-кто наверху внимательно следил за успехами молодого перспективного хирурга.

В то время как Прельвитц уже закончил университет, Вадим Сухоручко только-только окончил школу и теперь пытался поступить в медицинский институт. Уж очень он хотел стать врачом. Это был довольно наивный поступок, потому что, хотя Сталин и объявил, что сын за отца не отвечает, на деле это было не совсем так. Простоту этой формулы надо было доказывать постоянным участием в общественной жизни страны, что к переводе на практический язык означало: публично клеймить этого самого «отца» всякими нехорошими словами, активно разоблачать шпионов и врагов, выступать на всяких собраниях с казенными славословиями в адрес партии и мудрого вождя и вообще денно и нощно думать, а еще лучше, говорить о судьбе страны. У Вадима был приятель Денис, который отчаянно мечтал о партийной карьере, хотя семья его тоже была репрессирована. Но в отличие от Вадима, который отрекся от своих родителей без особого энтузиазма, этот ушлый тип заявил, что готов отречься от родителей, только не видит смысла, потому что именно он их и разоблачил, написав на них донос, а стало быть, отрекся уже одним этим фактом. Что же он будет два раза отрекаться? Или у товарища учителя есть сомнения в его словах?

Денис, конечно, нагло врал, но классный руководитель смутился — не проверять же этот факт! Да и как? Посылать, что ли, запрос в органы — а кто, мол, писал донос на родителей такого-то такого-то? С другой стороны, выходило, что парень не только не виноват в том, что у него такие родители, но еще и герой. Значит, его надо как-то чествовать и хвалить. Это было бы уже перебором, и смутившийся педагог скороговоркой объявил благодарность Денису и быстро закрыл классное собрание.

Но на этом Денис не остановился — понимал, что пятно в биографии хочешь не хочешь, а уже имеется. И одним враньем его не отмыть. И потому с головой бросился в общественную жизнь. Он стал активно выступать на собраниях, организовывать субботники, собирать макулатуру и металлолом, вступать во всевозможные добровольческие клубы от Осоавиахима до ДОСААФа. Выбился в отличники ГТО, получил значок «Ворошиловского стрелка», стал главным редактором школьной стенгазеты, организовал автоклуб и драмкружок, заработал пять оборонных значков ПВХО[3]. Вечерами трудился дружинником, а ночами строчил стихи во славу Сталина, где между строчками о гениальности вождя проклинал врагов народа и троцкистов. И так он поднаторел в этой общественной деятельности, что вскоре его начали ставить в пример остальным ученикам как достойного сына своей страны. И как знать, может, и выбился бы он в какие-нибудь партийные начальники, но судьба решила иначе. На показательных выступлениях отличников клуба ДОСААФ он так неудачно сиганул с парашютом, что попал под сильный порыв ветра и, не справившись с управлением, отлетел в сторону толпы. И все бы ничего, если бы в момент приземления Денис но пропорол своим пикирующим телом транспарант с изображением Сталина, причем как раз в том месте, где было лицо вождя. Его, конечно, тут же исключили из ДОСААФ, отобрали все привилегии и забыли былые заслуги. При этом припомнили репрессированных родителей (мол, яблоко от яблони) и едва не поперли из комсомола, но пожалели. В общем, можно сказать, легко отделался.

Вадим ни о какой партийной карьере не мечтал и общественной жизнью не увлекался. Так что ничего удивительного, что, когда начались вступительные экзамены, его как сына врага народа, несмотря на его отречение, даже не допустили к ним, дав таким образом понять, что сын таки отвечает за отца. Вадим подергался, подергался, но потом понял, что дело — швах, доктором ему не стать, и пошел работать на стройку.

Ничего хорошего из этого не вышло, потому что, едва он поступил в бригаду, выяснилось, что бригада взяла на себя какие-то обязательства по перевыполнению плана, и потому все должны были работать по двадцать часов в сутки до полного изнеможения. Дошло до того, что один сварщик, не выдержав этой гонки, в итоге заснул во время работы и сковырнулся с большой высоты на землю. В результате чего сломал шею и умер, не приходя в сознание. Можно даже сказать, легко отделался, потому что в соседней бригаде, с которой соревновалась бригада Вадима, в аналогичной ситуации монтажник сломал спину и остался инвалидом на всю жизнь.

Все это тогда считалось в порядке вещей: ну, упал, ну, умер — с кем не бывает. Жертвы воспринимались как естественная и чуть ли не обязательная составляющая работы. Время было такое героическое, жертвенное. А где жертвенность, там и жертвы. Очень даже логично. Тем более что и газеты это дело очень любили. У них вообще о рабочем человеке были своеобразные представления: мол, простого трудягу хлебом не корми — дай только с верхотуры сковырнуться или еще как-нибудь с жизнью распрощаться. А потом начиналась вакханалия заголовков: «Сгорел на работе», «Подвиг в мирные дни», «Герой труда отдал жизнь», «Погиб за общее дело» и так далее. Начальству, конечно, доставалось (все ж таки, смерть есть смерть), но скорее для проформы — все же прекрасно понимали, что умереть на рабочем месте — это мечта (а может, и долг) каждого советского гражданина. А за всеми советскими гражданами не углядишь. Ну а то, что перетрудился и уснул, это особо не афишировалось. В конце концов, никто никого не заставлял перерабатывать: великий почин — дело добровольное. Или, как тогда говорили, добровольно-принудительное.

Тут надо заметить, что бригада, в которую попал Вадим, была, как назло, в плане героизма и борьбы за светлое будущее особенно поднаторевшей. Упавший сварщик был у них уже шестым по счету героем за последние полгода. Можно сказать, что дело это у них было в некотором роде поставлено на поток. Неудивительно, что бригада имела кучу похвальных грамот и всяких там переходящих значков и знамен. Но и процент инвалидности рос как на дрожжах. В итоге Вадим, как ни старался уберечься, а перенапрягся и заработал грыжу. И стал импотентом. Правда, план бригада все-гаки перевыполнила, и Вадиму даже вручили почетную грамоту. Но ему было не до грамот — он по уши и трескался в молоденькую бухгалтершу из треста. Пока они ходили в кино и целовались, все было ничего. Но когда она узнала про его недуг, отношение ее как-то изменилось. Она заявила, что, конечно, почетная грамота — это ценно и вообще Вадим ей нравится, но семью создавать с таким физическим недостатком ей крайне затруднительно и нежелательно. Вадим с горя едва не запил, но тут появился знакомый, который предложил Вадиму поступить в зоотехникум. Ты, сказал он, все равно животных любишь, так что все лучше на зоотехника учиться, чем на стройке калечиться. Так Вадим стал грызть гранит зоотехнической науки. Но не догрыз, потому что грянула война. В общем, едва избежав героической смерти на стройке, понял, что Родина снова требует героической смерти, теперь на войне. Медкомиссия, в отличие от капризной бухгалтерши, сочла Вадима вполне годным, а над импотенцией даже посмеялась. Мол, народ советский, конечно, очень хочет фашистов отыметь, но не буквально же. Так что белого билета по инвалидности, извините, дать не можем. Так недоучившийся зоотехник Сухоручко отправился на войну.

Война с Россией застала самого молодого хирурга нацистской Германии Хельмута Прельвитца в его лаборатории в Берлине. К тому времени он уже обрел некоторую известность, и ему пророчили блестящее будущее. Отец отошел от дел по болезни, и клиника фактически перешла в руки сына.

К известию о том, что немецкие войска пересекли границу СССР, Хельмут отнесся равнодушно. Немцы давно и упорно с кем-то воевали, и это перманентное состояние войны стало таким же естественным, как восход солнца по утрам. Он скорее бы удивился, если бы вдруг по радио объявили, что Германия прекращает воевать и вообще хочет со всеми странами дружить и под ручку гулять.

Но буквально через неделю после начала военных действий на территории Советского Союза Прельвитца вызвали на самый что ни на есть верх, то есть прямо к Гитлеру. Это была большая честь, особенно, если учесть юный возраст Хельмута — по меркам научного мира, где всем заправляли седовласые и пожилые профессора, он считался почти мальчиком. Конечно, вызвали не одного его, а целую группу ученых, но с каждым из них Гитлер собирался побеседовать лично. Фюрер Хельмуту не понравился. Он, естественно, видел его много раз в киноновостях и на газетных фотографиях, но в жизни он показался ему совсем непрезентабельным — улыбался как-то неприятно, изъяснялся топорно, к тому же легко возбуждался, едва речь заходила о Германии. Однако советники фюрера дело свое знали, и потому с каждым из приглашенных ученых Гитлер говорил уверенно и со знанием дела. В какой-то момент очередь дошла и до Прельвитца, и адъютант фюрера подвел Хельмута к рейхсканцлеру.

— Насколько я знаю, — скромно начал Гитлер, после того как Хельмут представился, — вы, герр Прельвитц, работаете над изучением головного мозга.

Хельмут едва заметно кивнул головой, понимая, что говорить пока рано.

— И, как я понимаю, особое внимание вы уделяете проблеме промежуточного мозга.

Хельмут снова кивнул, хотя его и смутила формулировка — проблем у промежуточного мозга не было. Разве что у промежуточного мозга фюрера.

— А что бы вы сказали, если бы мы предложили вам заняться одной конкретной областью данной науки?

— Я бы спросил, о какой конкретной области идет речь? — выдавив улыбку, ответил Хельмут. При всем своем скептическом отношении к персоне Гитлера он понимал, что с ним говорит сам канцлер Германии. А власть, какая бы она ни была, немцы всегда уважали, и Хельмут не был исключением.

— Ну, если быть совсем точным, — продолжил Гитлер, — то речь идет о так называемом центре удовольствия, который, как считают некоторые, находится в гипоталамусе, одном из участков промежуточного мозга. Я правильно говорю?

— Безусловно, — сказал Хельмут, пока не понимая, куда гнет рейхсканцлер.

— И что же происходит, если попытаться, скажем, удалить этот центр?

— Я, конечно, не занимался этой проблематикой плотно, но, насколько я знаю, в результате хирургического изъятия «центра удовольствия» мозг лишается способности формировать эмоциональное поведение человека, в частности, например, радоваться. Там же, впрочем, находятся и другие нервные структуры, отвечающие за страдания или агрессию.

— Но что означает изъятие такого центра в реальности?

— В реальности человек, скорее всего, просто перестает получать информацию об удовольствии, а следовательно, и получать это самое удовольствие.

— Очень, очень любопытно, — судорожно закивал головой Гитлер. — Значит, теоретически возможно удаление центра страдания, чтобы человек не страдал, и удаление центра удовольствия, чтобы человек не радовался?

— Теоретически да, но пока эта область не слишком хорошо изучена. Вмешательство в такую тонкую материю чревато. Природа ничего не делает без нужды.

— Ach was![4] — недовольно поморщился Гитлер, который воспринимал природу как надоедливого конкурента. — Мы вырезаем бесполезные гланды и аппендикс, и пока никто не жаловался. Разве нет?

Хельмут хотел возразить, но потом передумал — что зря воздух гонять?

— А что, если бы все немцы лишились центра страдания, — продолжил Гитлер, — а наши враги — центра удовольствия? Означало бы это, что мы сделали бы немцев счастливее, а наших врагов несчастнее?

«И надо ж было такому дураку Германию доверить», — мысленно чертыхнулся Хельмут, а вслух сказал:

— Теоретически да, но ведь страдания — тоже часть эмоциональных переживаний. Вы ведь, мой фюрер, переживаете за судьбу Германии?

«Scheisse! Что за идиотский вопрос я задал? — слегка испугался Хельмут. — Можно подумать, он мне сейчас скажет, что ему наплевать на Германию с высокой ратуши».

Но Гитлер не обиделся, а только принял серьезный и озабоченный вид.

— Переживаю. Как и любой истинный патриот.

— Конечно, — вздохнул с облегчением Хельмут. — А раз переживаете, значит, страдаете. Вы страдаете, если видите несправедливость. Страдаете, если видите, как страдает близкий вам человек. Или ваша страна. И эти страдания дают вам желание и силы что-то изменить. Можно ли сказать, что сейчас немцы переживают за свою страну и за вас, мой фюрер? Конечно. Но представьте на секунду, что они перестанут переживать. Разве это не будет первым шагом к равнодушию?

Гитлер очень не любил, когда с ним спорили, тем более когда давили логикой. Логику он вообще терпеть не мог, потому что знал, что массы плевать хотели на логику — им что-нибудь бессвязно-эмоциональное подавай. А кроме масс, его больше никто не интересовал в качестве собеседника. Но в данном случае этот выскочка-медик был прав и было бы глупо начать размахивать руками и брызгать слюной. Тем более что интеллигенция не любит, когда на нее кричат и брызгают слюной. Она сразу теряется и перестает соображать. А соображать есть ее прямое дело, иначе зачем она вообще нужна?

— Допустим, вы правы, — процедил сквозь зубы Гитлер, мысленно расстреляв Прельвитца. — Мы не будем удалять центр страдания у арийцев. А как насчет центра удовольствия у неарийцев?

Хельмут задумался: с врагами дело обстояло попроще. Им что ни удали, не жалко.

— Тема любопытная. Таких опытов, по крайней мере, никто не проводил.

— Sehen Sie![5] — обрадовался Гитлер. — Значит, вы могли бы стать первопроходцем в этой области. Тем более, насколько я понимаю, это могло бы оказаться полезным и для арийцев.

— В каком смысле? — удивился Хельмут.

— Видите ли, я не вижу особого смысла в удовольствиях. Они отвлекают народ от борьбы и работы на благо Родине. Удовольствия могут быть эстетического характера, но народ таковые не очень жалует. Его удовольствия — это радость, полученная от кружки хорошего пива и смазливой бабы. Я эти удовольствия не понимаю и не одобряю. Это варварские желания, которые развращают, а не укрепляют дух народа. Мне бы хотелось, чтобы мотивацией истинного немецкого патриота была любовь к Родине и своему фюреру!

Прельвитц замер, чувствуя приближение истерики при произнесении сакральных слов. Но Гитлер неожиданно взял себя в руки и продолжил совершенно спокойным тоном:

— Итак, мы создаем вам все необходимые условия. А вы проводите операции на промежуточном мозге.

— Но это дело нескорое… — вяло возразил Прельвитц. — Сначала нужны подопытные животные, теоретическая подготовка, подробное изучение…

— Ни к чему вам животные, — отрезал Гитлер. — Вам нужны люди. Точнее, Untermenschen[6]. В них у вас не будет недостатка. Любой трудовой лагерь к вашим услугам. Там вы найдете необходимый материал. К тому же вы получите все, что пожелаете. О материальной стороне тем более не стоит беспокоиться. С вами свяжутся. Sieg heil!

Гитлер вяло вздернул правой рукой, развернулся и отошел.

Беседа оборвалась так внезапно, что Прельвитц даже не успел ничего сказать в ответ. Из вежливости он еще какое-то время потоптался на месте, глядя в пустое пространство, где только что был Гитлер, а потом отошел к остальным гостям.

Домой Хельмут вернулся в растрепанных чувствах. С одной стороны, задача была слегка авантюрная (что-то типа попыток доказать наличие души в теле). С другой стороны, какое-то научное зерно в этом все-таки было, а человеком он был не самым принципиальным. Ему предлагали шикарные условия для работы, свободу и деньги. В таких ситуациях Хельмут обычно долго не размышлял.

Вскоре его вызвали в какую-то канцелярию и стали предлагать будущее место работы. Но, как назло, в каждом концлагере обязательно протирал штаны какой-нибудь горе-медик, проводящий опыты над живыми людьми — благо в «материале» недостатка не было. Наконец, нашелся один лагерь, где Хельмуту готовы были создать условия для научной деятельности. Прельвитц, конечно, хотел работу поближе к дому, но ничего ближе Польши ему так и не смогли подыскать. И он отправился в недавно построенный концлагерь Штуттхоф. К тому моменту там как раз освободилась должность, которую до этого занимал местный садист Герхард Церр, которого по аналогии с доктором Менгеле (по прозвищу Доктор Смерть) тоже наградили кличкой. Правда, чуть менее благозвучной, но зато не менее зловещей, а именно Доктор Бессмысленная Смерть, так как в отличие от Менгеле Церр понятия не имел, какова цель его «научных» экспериментов и что он, собственно, хочет узнать. Посему он просто мучил людей безо всякого смысла. Например, ему было интересно, через сколько времени умрет человек, если его закатать в полиэтилен и подвергнуть высокой температуре, при которой полиэтилен начнет плавиться, или может ли человек увидеть себя со стороны, если ему отрубить голову и быстро поднести ее к собственному телу. При этом Церр со свойственным ему педантизмом аккуратно записывал результаты всех своих живодерских экспериментов в научный дневник. Замучает человека до смерти — запишет. Замучает — запишет. По сути, весь его дневник состоял из абсолютно бессмысленного издевательства над людьми. Даже доктор Менгеле, узнав об опытах Церра, назвал его садистом, сказав, что если чего-то в этой жизни и боится, так это попасть к этому эскулапу «на прием». На мнения коллег Церр внимания, впрочем, не обращал. Он был целиком поглощен своей «работой». Иногда он даже писал «научные» статьи и посылал их во всякие медицинские журналы. Но так как все его статьи не имели никакого отношения к науке и содержали лишь подробные описания страданий жертвы, да еще и назывались на один зловещий лад, например, «Сколько нужно времени, чтобы убить человека» или «Как растянуть мучения умирающего», их, естественно, просто бросали в мусорную корзину, не читая. Когда Церр понял, что немецкие журналы игнорируют его научные изыскания, он начал посылать свои статьи в зарубежные журналы — в американские, французские и даже советские (переведенные каким-нибудь узником на язык нужной страны). Так, он немало озадачил редколлегию журнала «Советская педагогика», которая, получив статью Церра под названием «Самые эффективные способы умерщвления четырнадцатилетнего подростка», долго думала, какой псих ее написал. К слову сказать, в своем диагнозе они были недалеки от истины, так как Церр к тому времени действительно стал медленно, но верно терять контроль над собственным разумом. Что неудивительно, если учесть то невероятное количество истязаний и страданий, которые проходили перед его глазами изо дня в день. В общем, испробовав самые изощренные пытки над всеми видами, расами и полами заключенных, он пришел к неожиданному выводу, что в его коллекции не хватает научных экспериментов над арийцами. Иными словами, раз все познается в сравнении, то нельзя утверждать, что, скажем, только еврей умирает от какой-то пытки за столько-то и столько-то времени, если не знать, за сколько времени от такой же пытки умрет истинный ариец. Закончилось это тем, что он заманил в свою лабораторию ничего не подозревавшего немецкого охранника и подверг бедолагу мучительнейшим пыткам. Тот, однако, умер быстрее, чем даже самые обессиленные концлагерные доходяги. Это озадачило Церра, так как ариец, по его мнению, должен был оказаться более стойким. Поскольку охранника хватились не сразу, Церр решил перепроверить новую гипотезу и повторить опыт над другим охранником. Тот, впрочем, тоже скончался очень быстро. Это вынудило расстроенного во всех смыслах Церра внести коррекцию в свои записи, а именно написать, что евреи живучее и выносливее арийцев. Тела обоих охранников он растворил в серной кислоте, а результаты опытов, как водится, описал в очередной статье и отправил ее в медицинский журнал в Берлин. Там статьей под подозрительным названием «Евреи выносливее арийцев» быстро заинтересовались соответствующие органы и выслали начальству лагеря приказ об аресте Церра. К тому моменту Церр окончательно потерял ориентацию в пространстве и перешел от пыток к благодеяниям. Видимо, грань между жизнью и смертью в результате постоянного наблюдения за болью и страданиями настолько стерлась, что для Церра и жизнь, и смерть слились в какую-то единую и неделимую кашу. В таком случае, какая разница, что проверять — сколько человек протянет прежде, чем умрет, или сколько протянет прежде, чем выживет? Иначе говоря, Церру так надоели постоянные крики, мучения и смерть, что он стал брать доходяг и откармливал их, проверяя, за сколько времени они снова наберут свой долагерный вес. А потом, пользуясь положением, выпускал их из лагеря, желая удачно перебраться через линию фронта.

Начальство концлагеря не особо интересовалось опытами Церра, стараясь обходить лабораторию, которую они называли не иначе как “Zerr’s Abdeckerei”[7], стороной. Однако когда пришел приказ об аресте, а также всплыли кое-какие детали по поводу исчезнувших охранников, комендант лагеря схватился за голову (которая теперь запросто могла полететь вслед за головой Церра). Светилу медицины арестовали в тот момент, когда он из праздного любопытства готовил заключенных к бунту, снабжая их едой и оружием. Оказывается, ему хотелось узнать, хватит ли у узников смелости перебить охрану и вырваться на свободу. При этом он умудрился убедить своих помощников, что все это не более чем санкционированный начальством лагеря эксперимент.

Чтобы не возиться с отправкой Церра в Берлин, его решили быстро допросить и расстрелять. Спятивший медик долго не понимал, в чем его вина, а когда ему наконец объяснили, что он занимался по сути государственной изменой, очень удивился. Выяснилось, что он вообще забыл, что идет война, что заключенные — это враги и что он был прислан в лагерь не для развлечений. Во время расстрела, верный своей привычке, он попросил одного из своих помощников занести результаты собственной смерти в медицинский журнал. Помощник слегка замялся, так как в тот момент тоже стоял у стенки, но решил не расстраивать шефа и потому молча кивнул головой.

А через несколько дней в лагере появился Прельвитц. Он быстро отвоевал дополнительное помещение у начальства, переоборудовал «живодерню Церра» в нормальную лабораторию, вызвал из Германии необходимый персонал и приступил к научной работе. После инцидента с Церром к нему первое время приглядывались с некоторой опаской — не спятит ли и этот, но Прельвитц отмел все подозрения в неблагонадежности, заявив, что если начальство хочет приставить к нему соглядатая, он не будет возражать. И работа закипела.

Конечно, Прельвитц понимал, что удаление центра удовольствия в условиях концлагеря отдает легким идиотизмом, ибо нет ничего менее радостного, чем пребывание в концлагере. Тут же не до удовольствий. Таким образом, сомнительно, что прооперированный вообще сможет заметить разницу между тем, как ему было весело до операции и как ему стало грустно после. А ведь зерно такой операции было именно в психологическом портрете пациента до и после. Образно выражаясь, Прельвитц мог бы с таким же успехом выкалывать слепому человеку глаза. Однако, во-первых, он получал хорошие деньги, а во-вторых, утешал себя тем, что подобная операция имела бы безусловный резонанс в научном мире.

Имея некоторый опыт, Прельвитц сумел в короткое время грамотно организовать работу и уже через несколько месяцев провел первую операцию. Кстати, он отменил насильственный принцип отбора пациентов, добившись от начальства возможности поощрения добровольцев в виде перевода их на положение сотрудника концлагеря — в случае, конечно, удачного исхода.

К сожалению, первый же пациент, венгерский еврей, умер на операционном столе, едва Хельмут приступил к анестезии. У него просто остановилось сердце. Это, конечно, слегка расстроило Прельвитца, но отчаиваться он не привык и потому стал готовиться к следующей операции. Но и она закончилась неудачей — английский военнопленный скончался сразу после удаления центра удовольствия. Удача почти улыбнулась Хельмуту, когда добровольцем вызвался польский коммунист. Операция прошла удачно, но пациент умер через два дня, не приходя в сознание. Прельвитц снова и снова перепроверял расчеты, понимая, что самое сложное в любой операции это послеоперационный период. Тут-то и была зарыта собака, или, как говорят немцы, “wo der Schuh drückt”[8]. Все узники были настолько физически слабы, что каждого из них нужно было бы предварительно месяца два-три, а то и полгода, откармливать и приводить в норму, но время… время, увы, было непозволительной роскошью — требовался результат.

Курирующий этот проект полковник Краузе все настойчивее требовал от Прельвитца отчета не просто о проделанной, а об успешно проделанной работе. На него в свою очередь давило руководство, на руководство — непосредственно фюрер. На фюрера, правда, никто не давил, если не считать военной ситуации. Чем чаще немецкие войска терпели поражения на Восточном фронте, тем отчаяннее Гитлер хватался за любую воображаемую соломинку В результате этого отчаяния в Германии расплодилось небывалое количество дармоедов от науки (или антинауки, если угодно). В поте трудилась созданная по личному приказу фюрера комиссия по контактам с внеземными-цивилизациями, целые университетские кафедры были брошены на изучение паранормальных явлений, многочисленные гипнотизеры и прорицатели, призванные помочь Третьему рейху, без толку изводили тонны бумаги, а в некоторых лабораториях, по слухам, даже пытались скрещивать людей и животных. Безумие дошло до того, что когда доктор Менгеле прислал свой отчет об опытах по пересадке кожи при ожогах, которые могли существенно облегчить участь раненых солдат, Гитлер раздраженно посоветовал ему перестать тратить силы на псевдонаучную ерунду и заняться наконец чем-нибудь реальным и перспективным — вывести, например, расу сверхлюдей или, на худой конец, поймать и изучить снежного человека, а еще лучше — скрестить его с белокурыми арийками и поставить получившееся потомство на службу Третьему рейху. Обескураженный таким ответом Менгеле попытался представить себе армию звероподобных сверхлюдей с немецкими паспортами, но образ этот его не только не вдохновил, а даже погрузил в состояние глубочайшей депрессии, в результате чего он на время перестал пытать узников Освенцима и распустил свою коллекцию карликов и близнецов, которую многие годы собирал по разным концлагерям.

Прельвитц тоже поддался легкой депрессии и даже подал рапорт о переводе, но его просьбу проигнорировали. Тогда Прельвитц попросил перевезти поближе к концлагерю жену и сына, так как семья есть главная опора не только отдельного гражданина Третьего рейха, но и всего Третьего рейха. Эту просьбу удовлетворили. Более того, жене и сыну Прельвитца выделили шикарное помещение прямо на территории концлагеря неподалеку от лаборатории. Жена быстро освоилась, завела себе прислугу из пары узниц, даже заказала новую мебель и шторы. Сын Прельвитца, Гюнтер, тоже освоился. Конечно, без друзей-сверстников ему было скучновато (с малолетними заключенными ему запрещали общаться), но зато он подружился с охранниками, и вообще стал всеобщим любимцем. С утра Гюнтер смотрел на построение узников перед работами, потом шел смотреть на расстрел, потом заглядывал в крематорий к майору Штайнеру, у которого всегда был припасен для него какой-нибудь гостинец (пепельница там из чьего-то черепа или кукла с настоящими человеческими волосами), потом бежал смотреть, как сортируют новую партию заключенных и отправляют в газовые камеры негодных к работам. В общем, скучно не было. Конечно, представления о добре и зле у Гюнтера после всего этого несколько искривились. После войны он долго не мог смириться с тем, что убийства, например, запрещены законом или что все люди равны. А уж когда в разнузданные семидесятые его собственный сын заявил, что все люди — братья, Гюнтер сказал, что не желает слушать эту «чушь собачью» от собственного сына, а после вовсе выгнал отпрыска из дома. Но тогда, в сорок втором году, никаких противоречий с миром у Гюнтера не было — все ему казалось правильным и естественным, и он сильно недоумевал, когда отец пытался ему объяснить, что майор Штайнер — кретин и садист. А бегать в газовые камеры, как на цирковое представление, — это отвратительно. Мать в этом плане была помягче. Она просто не одобряла праздношатание сына по лагерю и просила Гюнтера одеваться теплее, когда он идет смотреть расстрелы, и не подходить слишком близко к трупам, чтобы не подхватить какую-нибудь заразу. Гюнтера мнение родителей не очень интересовало, хотя отца он слегка побаивался. Но Прельвитцу было не до воспитания сына — он находился на грани отчаяния. Бесплодные операции и бестолковая переписка с Краузе отнимали столько сил, что он даже начал подумывать о том, как бы сменить обстановку, то есть, иначе говоря, бросить все это дело к чертовой бабушке. Но в конце 1943 года удача улыбнулась Прельвитцу — в лагерь поступила партия советских военнопленных. Большинство из них были измучены пленом и голодом, однако были и относительно здоровые. Прельвитц переговорил с начальником лагеря и прежде, чем новоприбывших распределили на тяжелые работы, обратился к наиболее крепким со своим предложением. Откликнулись лишь четверо. Среди них был и Вадим Сухоручко. Позже оказалось, что он вообще не понял, о чем его спрашивают. По старой советской привычке он был уверен, что если вызывают, то, значит, требуются добровольцы. А добровольцы — это те, кому наряду с увеличенным объемом работы полагаются льготы и послабления. Четверых откликнувшихся повели в медицинский блок — для тщательного осмотра. Здоровье у Сухоручко оказалось, несмотря на недоедание и тяготы военной службы, дай бог каждому Так что тут он оказался вне конкуренции. После чего его перевели в отдельный бокс и стали усиленно кормить. Тут он, конечно, слегка удивился и даже заподозрил что-то неладное, но подумал, что, возможно, его готовят к какой-нибудь диверсионной работе, против чего он совершенно не возражал, так как готов был на что угодно, лишь бы вырваться из лагеря. Иногда к нему заходил Прельвитц и беседовал. Но самой операции не касался (считал, что это лишь нервирует пациента), и потому все беседы были общего характера. Сухоручко показался ему человеком не очень интересным, не очень разговорчивым и вообще довольно мрачным, что не могло не смущать, учитывая специфику операции, но здоровье этот русский имел лошадиное, совершенно не нервничал (в отличие от предыдущих пациентов) и вообще глядел в будущее спокойно. Что же касается мрачности, то Прельвитц ошибочно отнес ее на счет пребывания в плену и концлагере — тут трудно требовать оптимизма и бодрости духа. В любом случае время поджимало, а других кандидатов не было — так что не до жиру.

В качестве эксперимента Сухоручко дали отменную еду, принесли хорошие сигареты и налили русской водки. После чего спросили, как ему все это нравится.

Сухоручко пожал плечами и сказал:

— Ничего так.

Переводчик не смог адекватно перевести эту загадочную фразу и потому ограничился коротким “nicht schlecht”[9].

— Nicht schlecht oder sehr gut? — переспросил смущенный Прельвитц.

— Госпотин доктор спрашивать, неплохо или очень карашо? — попытался уточнить переводчик.

— А для меня что неплохо, что хорошо — один хрен, — равнодушно отозвался Сухоручко. — Неплохо — это уже хорошо, а очень хорошо — это совсем неплохо.

Переводчик ничего не понял, но на всякий пожарный сказал Прельвитцу, что «очень хорошо». «Значит, все-таки эмоции есть, просто подавлены обстановкой», — с удовлетворением подумал Прельвитц и через неделю провел операцию.

И она прошла успешно. Сухоручко не только пережил хирургическое вмешательство в мозг, но и без малейших осложнений прошел реабилитационный период. По прошествии месяца, когда стало ясно, что пациенту уже ничего не угрожает, Прельвитц настрочил Краузе долгожданный отчет об успешном удалении центра удовольствия и стал ждать ордена, или креста, или какого-нибудь повышения. Но не дождался, ибо дела у Гитлера (а стало быть, и у всего немецкого народа) пошли исключительно скверные — вермахт отступал, Красная армия наступала, а тут еще и Второй фронт открыли. В общем, стало не до медицинских опытов. Но это были трудности, так сказать, ненаучного характера — к ним Прельвитц относился спокойно. Гораздо больше его озадачило то, что выживший Сухоручко был по-прежнему немногословен, замкнут и мрачен. Никакой разницы в поведении не наблюдалось. Все попытки Прельвитца достучаться до психики Сухоручко оказались бесплодными. Теперь Прельвитц проклинал себя за то, что поддался на крепкое здоровье пациента. Сухоручко снова дали отменную еду, принесли хорошие сигареты и налили русской водки. И снова его ответ был лаконичным: «Ничего так…»

Переводчик снова смутился, но перевел, как и в первый раз, — «очень хорошо». Вслед за переводчиком смутился и Прельвитц. Во-первых, «хорошо» до и «хорошо» после наводило на грустные мысли. Во-вторых, ответ этот дисгармонировал с мрачной физиономией Сухоручко, но такой она, похоже, была у него всегда.

Тогда Прельвитц потребовал, чтобы Сухоручко изъявил какое-нибудь сокровенное желание — мол, его тотчас же исполнят. Может быть, привести ему женщину? Можно даже несколько на выбор. Но Сухоручко зевнул и сказал, что желаний у него особенных нету, но был бы благодарен, если бы его отпустили домой, потому что он очень устал воевать. А что касается половой жизни, то так как он вообще-то импотент, его эта тема не интересует. Оттого у него, кстати, и семьи нет. Так что от своего возвращения он ничего хорошего не ждет. Как и вообще от жизни. Потому что всю жизнь он мечтал стать врачом, а вынужден заниматься совсем другим, а именно, спаривать всякий домашний скот и искать ему наилучшее применение. Но все равно в лагере сидеть не хочет. Хотя идти ему вроде как и некуда, потому что семьи вследствие импотенции нет, а родителей его давно расстреляли.

Выловив из сбивчивого монолога Сухоручко интересующие его факты, Прельвитц пришел в ужас. Как они могли пропустить столь важные вещи при обследовании?! Как могли проморгать детали биографии пациента?! Единственным оправданием была нехватка времени, трудности перевода и психологическое давление, но что толку? Да, Сухоручко любил выпить и покурить, но сказать, что он до операции получал от этого какое-то немыслимое удовольствие, а теперь его не получает, было невозможно. Желание пойти домой было понятным, но опять же — к удовольствию имело туманное отношение. А уж про импотенцию и вовсе лучше не говорить. Где тут граница?! Где изменения?! Иными словами, это был успех, граничащий с провалом. Теперь впору не крест железный ждать от фюрера, а вполне законную головомойку. И это в лучшем случае. Прельвитц был растерян и подавлен. Но никому уже и дела не было до его переживаний. Война вышла на финишную прямую, где лавры победителей немцам не светили.

Сухоручко тем временем продолжал есть и пить за двоих и никак не мог понять, почему он живет в таких комфортных условиях, почему ему задают идиотские вопросы, почему у него забинтована голова, почему главный врач так нервничает и психует и, наконец, когда же из него начнут готовить диверсанта. Про проведенную операцию ему даже задним числом не стали ничего говорить, а сам он интересоваться не стал — не хотел лезть на рожон.

Какое-то время его помариновали в медсанчасти, а потом, как и было обещано, послали на работу помощником Штайнера в крематорий. Естественно, с щадящим графиком и условием, что Сухоручко каждый день будет проходить у них обследования.

Сдаваться Прельвитц не собирался. Более того, планировал все-таки продемонстрировать Сухоручко миру. Проблема заключалась в том, что Германия явно терпела крах, а стало быть, Прельвитц с его опытами в концлагере запросто подпадал под пособника режима и военного преступника. Он еще какое-то время посылал отчеты в Берлин, но никакой реакции на них не поступало. А в 1945 году Первый Украинский фронт подошел так близко, что лагерь был попросту брошен немцами. Прельвитц, который раньше остальных понял неизбежность прихода Советской армии, заранее подготовил себе фальшивые документы и отходные пути в виде купленного летчика люфтваффе. Жену с сыном он отправил за неделю до первой бомбежки в Берлин. Но их поезд был разбомблен американскими ВВС, которые к тому моменту бомбили все, что шевелилось. Жена Прельвитца погибла, а сын спасся и был усыновлен добросердечной немецкой семьей. Об этом Прельвитц не знал и, немного погоревав о гибели жены и сына, стал готовиться к отъезду. Он тянул до последнего, не желая привлекать к себе внимание руководства. Самая главная сложность для солдата, служащего в терпящей поражение армии, — это поймать тот идеальный момент, когда нужно сдаться до того, как тебя пристрелит враг, но и не слишком рано, чтобы тебя не пристрелили как дезертира свои. То есть через несколько секунд после наступления хаоса и за несколько секунд до прихода нового порядка. Прельвитц этот идеальный момент поймал. Он заранее нашел грузовик с шофером, который вот уже несколько дней терпеливо ждал его в деревне около лагеря. Единственной неприятностью (позже обернувшейся удачей) было то, что этот же идеальный момент поймал и комендант лагеря. Он просек поползновения Прельвитца к бегству и захотел присоединиться. Нет, он, конечно, мог бы уехать и на каком-нибудь своем транспорте, но он понимал, что Прельвитц собирается делать ноги глобально, то есть покинуть Германию, и в обмен на место в самолете был готов поделиться серьезной суммой, которую успел в течение службы скопить за счет узников.

Когда в лагерь попала первая авиабомба, а грохот советской артиллерии стал таким же естественным атрибутом концлагерной жизни, как, скажем, дым из крематорской трубы, Прельвитц и комендант решили бежать. Они благополучно добрались до грузовика, но тут комендант вспомнил, что впопыхах забыл о тайнике, где хранил несметное количество переплавленных золотых коронок и мостов. Основные деньги и драгоценности он оставил Прельвитцу, а сам вернулся обратно в лагерь. Но попался на глаза своему адъютанту, который, как назло, был полным кретином и фанатиком нацизма и собирался защищать лагерь до последней капли крови. Раскусив маневр своего шефа, он понес какую-то ура-патриотическую ересь и потребовал от того немедленно вернуться к исполнению своих служебных обязанностей. Начальник лагеря попытался объяснить своему чокнутому подчиненному, что война проиграна и надо делать ноги. Это очень не понравилось адъютанту, который сказал, что трусам не место в Третьем рейхе, и с криком “Heil Hitler!” выхватил пистолет и выстрелил в начальника лагеря. Но стрелком он был никудышным, поэтому вместо планируемой головы, попал коменданту в живот. После чего, видимо испугавшись собственной смелости (все-таки убийство высшего чина), застрелился сам. Тут он оказался более метким и потому вышиб себе мозги с первого выстрела. Комендант какое-то время еще пытался ползти, но потом силы его покинули, и он остался лежать на земле с простреленным животом, чертыхаясь и шепча всякие нехорошие слова в адрес покойного кретина-адъютанта. Так он пролежал целый день, пока в лагерь не вошли Советские войска. К тому моменту весь персонал лагеря уже давно разбежался, а узники сидели, запертые в бараках. Увидев входящую пехоту, комендант начал радостно елозить на спине и махать руками, надеясь, что его возьмут в плен, а стало быть, выходят и спасут жизнь. Со стороны он был похож на большую черепаху, лежащую вверх тормашками, которая не может самостоятельно перевернуться с панциря на ноги.

— Nicht schiessen! Bin der Kommandant des Lagers! Ich kann nützlich sein! Ich kann viel erzahlen![10] — закричал он подошедшему солдатику.

Тот долго смотрел на елозившего на земле коменданта, а потом повернулся к проходящему капитану.

— Товарищ капитан, тут, извиняюсь, какой-то хуй валяется. Но в большом чине, кажись. Гавкает что-то на своем. Может, разберете?

Поняв, что капитан, к которому обращается солдат, главнее, комендант развернулся к нему и затараторил с новой силой, но тот, не обращая на немца никакого внимания, лишь сплюнул с досады:

— Рядовой Борода, вы, блядь, сюда от самой Украины припехали, чтобы с фашистами о погоде пиздеть? Или, может, желаете бесплатно немецкий выучить?

Солдатик посмотрел на коменданта, развел руками и после вежливого «тогда звиняй» прошил немца короткой автоматной очередью, завершив, таким образом, начатое адъютантом-фанатиком дело.

Прельвитц к тому времени уже давно трясся в грузовике по пути в Берлин. После бесплодного часового ожидания он понял, что коменданта ждать не стоит, и тронулся в путь. В Берлине он честно попытался навести справки о начальнике лагеря, но тщетно, и потому вскоре улетел с секретного аэродрома в Аргентину со всеми драгоценностями, которые ему отдал покойный начальник лагеря.

Все время, пока комендант метался туда-сюда, спорил с идиотом-адъютантом, а позже лежал около опустевшего КПП с простреленным животом, Сухоручко сидел и крематории, болтая на языке жестов с садистом Штайнером. Изредка они ворошили в печах золу, потом разгружали оставшиеся со вчерашнего дня трупы, потом снова сидели, курили и пытались что-то друг другу объяснить. Например, Сухоручко говорил, что, несмотря на то что немцы — сволочи и гады, он их уважает. Потому что, во-первых, они честные, во-вторых, у них есть Ordnung (это слово теперь прочно вошло в его лексикон). Причем и честность, и порядок вытекают одно из другого. Например, говорил Сухоручко, ваши лагеря честно называются «лагеря смерти». Сюда, опять же честно, привозят, чтобы убивать. А не для трудового перевоспитания, скажем, на стройках национал-социализма. Сюда не привозят непонятных людей, подозреваемых в какой-то там антигосударственной деятельности, или фиктивном шпионаже, или тем более вредительстве. Привозят тех, кто конкретно коммунист, военный враг или еврей. Причем евреям не говорят, что вас привезли сюда, потому что вы нам кажетесь подозрительным или у вас белогвардейское прошлое, а честно заявляют: ты еврей, а евреев мы убиваем, о чем мы вас, гражданин такой-то, с удовольствием и информируем. Более того, у нас всякие законы на этот счет приняты, так что не сомневайтесь. Если хотите, можете газетку открыть и почитать. Тогда как в СССР все, наоборот, упирают на дружбу народов, пишут самую гуманную конституцию в мире, а вот порядка никакого нет и попасть в лагерь безо всякого основания проще пареной репы. Конечно, убийство есть убийство, и немцы тоже неохотно афишируют его, и даже пишут на воротах лагерей “Arbeit macht frei”[11], но по крайней мере не врут, как в СССР, что в лагере из тебя хотят сделать полноценного члена общества. А либо сразу убивают, либо перестают кормить и гонят на работу, что, в общем, равносильно убийству. В СССР же тебя подкармливают и даже дают какие-то конкретные сроки заключения, например, пятнадцать лет без права переписки или двадцать пять лет, что, однако, не мешает после двадцати пяти лет заключения припаять тебе еще двадцать пять. При этом можно даже делать номенклатурную карьеру, а все равно никакой гарантии, что тебя не убьют, нет. А в Германии хотя бы есть правила игры. Опять же, в СССР все твердят, что «чужой земли мы не хотим ни пяди», а на деле очень даже хотят. А в Германии честно сказали: мы — сверхчеловеки, остальные — недочеловеки, и вообще мы будем всех завоевывать и убивать. Гуманизмом здесь, конечно, не пахнет, но зато честности хоть отбавляй.

Штайнер из этих разглагольствований Сухоручко ничего не понимал, но на всякий случай сочувственно кивал. Так прошло два дня.

О том, что происходит снаружи, они не знали, потому что Штайнер был после контузии глуховат, а Сухоручко, как обычно, не хотел лезть на рожон. Тем более что Штайнер принципиально не ходил в столовую, а готовил себе сам в подсобке. Когда грохот советской канонады стал слышен даже глухому Штайнеру, он спросил Сухоручко, радуется ли тот приближению своих, на что Сухоручко на пальцах объяснил, что ничего хорошего от своих не ждет. Штайнер так удивился, что ушел в глубокую задумчивость. Потом он решил порадовать хмурого Сухоручко, который ему очень нравился своим спартанским хладнокровием, и подарил ему свой китель. Сухоручко молча надел китель и закурил. После чего Штайнер дал ему свой именной пистолет и попросил пристрелить. Сухоручко долго отказывался, но потом, когда Штайнер жестами объяснил, что он уже стар, чтобы бегать от противника, а за его деятельность в крематории ему, как пить дать, рано или поздно грозит виселица, все-таки пристрелил его. После чего засунул труп Штайнера в печь, а сам сел дожидаться Советских войск.

С этого момента жизненные истории Прельвитца и Сухоручко разошлись окончательно и бесповоротно. И понеслись на всех парусах каждая к своему финалу.

Надо сказать, что в своих пессимистичных прогнозах Сухоручко был, как всегда, прав. Советские солдаты ворвались в крематорий, когда он мирно курил немецкие сигареты, поправляя на плечах фашистский китель Штайнера. Его, конечно, впопыхах чуть не пристрелили, но вовремя разобрались. Впрочем, это ничего не изменило в судьбе Сухоручко. Будь он чуть поумнее, он бы предъявил солдатам полусгоревшие остатки Штайнера и, может быть, даже придумал бы какую-нибудь красивую историю, но он знал, что немецкий китель и его мирное сидение в крематории перевесят любые доводы, и потому даже не стал ничего объяснять. Советская власть церемониться с ним (как и с другими военнопленными) не стала и отправила всех как предателей родины в Соловки. Там несчастный Сухоручко до самой смерти Сталина долбил кайлом замерзшую землю. Но не умер, а в 1953 году был реабилитирован и освобожден. И снова Сухоручко не проявил должной радости, потому что родная партия тут же отправила его как зоотехника (хоть и недоучившегося) к черту на кулички поднимать какое-то совхозное хозяйство, захиревшее за годы войны. На новом месте он проработал несколько лет, не разгибая спины, а вскоре в связи с нехваткой кадров стал даже председателем совхоза. И все было ничего, пока сверху не пришло предписание срочно засеять всю имеющуюся в распоряжении совхоза землю кукурузой. Конечно, Сухоручко был не совсем полноценным в смысле объема мозга, но идиотом все-таки не был. Бросать едва поднятое оленеводство и организованный цех добычи рыбы ради какой-то кукурузы он не пожелал. В своем письме руководству края он образно (и как ему казалось убедительно) объяснил, что сажать на Алтае кукурузу — это все равно что строить военно-морской флот в Тверской области. Наверху, однако, метафоры не поняли и погнали несговорчивого председателя из партии. Партии, в которую его за пару лет до этого силком приняли. Заодно ему припомнили его плен в Штуттхофе и упрекнули в том, что пока «советский народ героически боролся против фашистской гидры, такие, с позволения сказать, солдаты, как Сухоручко, прохлаждались на нарах в немецких концлагерях». Сухоручко, конечно, сильно удивился такой формулировке, но духом не упал и даже отправился в Москву за правдой. Проведя несколько суток в приемных высокопоставленных чиновников, он получил инфаркт и умер, не приходя в сознание. Ни родных, ни близких у него не было, как следовало из истории его жизни. Не обнаружив родственников у умершего, работники прокураторы, не мудрствуя лукаво, сожгли его труп в одном из московских крематориев. Ирония судьбы: избежав сожжения в фашистском концлагере, Сухоручко не сумел избежать его на родине. Много лет спустя в немецких архивах были обнаружены документы, подтверждавшие, что Сухоручко не только побывал в лапах доктора Прельвитца, но и стал единственным пациентом, успешно пережившим операцию по удалению «центра удовольствия». Однако до самой смерти никто (включая самого покойника) не догадывался, что этот центр у него отсутствует. Мужиком он был хмурым и неразговорчивым, как, впрочем, и большинство людей вокруг него, где бы он ни находился — в советском ли лагере, в совхозе ли на Крайнем Севере или в бесконечных очередях у московских чиновников в приемной. Так что он очень даже легко вписывался в любой советский пейзаж. И знать не знал, что у него какой-то там центр удовольствия вырезан.

Что же касается Прельвитца, то он благополучно добрался до Аргентины. Забрался вглубь страны, женился на местной красотке (которая ему родила сына и дочку) и стал работать доктором, а в свободное время путешествовал по миру с фальшивыми документами. Для этого ему пришлось на короткое время вернуться в Германию, где он обновил свой паспорт и полностью легализовался. И даже мог бы, наверное, остаться в Европе, но не захотел. Один раз он с женой и детьми даже слетал в Израиль. Моссад, который искал его с образования еврейского государства, не мог и предположить, что в какой-то момент Прельвитц ходил у них под самым носом.

По иронии судьбы на совести Прельвитца не было ни одного убитого еврея. Из четырех пациентов (тем более добровольцев) лишь одного можно было считать таковым, но и он умер от разрыва сердца до, а не во время или после операции. Гораздо больше оснований для поисков Прельвитца было у английской разведки, так как один из скончавшихся пациентов был англичанином, но у MI-6 хватало, видимо, других забот. И вообще Прельвитца можно было обвинить разве что в сотрудничестве с режимом, но в нем можно было бы обвинить весь немецкий народ, так что при хорошем адвокате Прельвитц мог бы запросто получить условный срок. Но он чувствовал, что в военных архивах творится такая неразбериха, что его запросто могли перепутать с его предшественником Церром или еще с каким-нибудь садистом, и иди потом доказывай, что ты не верблюд. Тем более что ему и с фальшивым паспортом было хорошо.

Единственное, что его действительно мучило и не давало покоя, — это мысль о Сухоручко. Он не понимал, каким образом столь филигранно проведенная операция никак не сказалась на поведении и психологии пациента. Равнодушие, с которым Сухоручко жил до операции плавно перетекло в равнодушие, с которым он относился к жизни после операции. Неужели, думал Прельвитц, я где-то ошибся? И даже сидя в самолете, выполнявшем рейс Буэнос-Айрес — Тель-Авив, в окружении немногословных агентов Моссада, он продолжал думать о Сухоручко, но так ничего и не понял до того самого момента, когда почувствовал сильный укол в области сердца и в глазах его потемнело. Бедный Прельвитц не мог даже и предположить, что то самое, что он хотел удалить у Сухоручко, задолго до него уже было ампутировано советской властью.

В девяносто первом году архивные материалы об операциях Прельвитца раскопал журналист одной московской газеты. Тогда же всплыло и имя простого зоотехника Вадима Сухоручко. Статья называлась «В лапах фашистского мясника», где, как нетрудно догадаться, под мясником подразумевался Прельвитц. Кстати, именно после нее и было принято решение о присвоении звания Героя Советского Союза Вадиму Сухоручко. Как раз близилась очередная военная годовщина, и позарез нужно было отметить какого-нибудь участника войны. Ничего странного, что, наткнувшись на статью о Сухоручко в газете, чиновники не стали терять время. Статья была большая, в ней было много вранья и художественных домыслов, а заканчивалась она следующим патетичным пассажем:

«И чье же имя грядущие поколения возьмут с собой в будущее: герра Прельвитца или простого советского зоотехника Вадима Сухоручко? Палача или жертвы? Хирурга-неудачника, под ножом которого один за другим умирали мучительной и бессмысленной смертью узники лагеря Штуттхоф, или мужественного советского солдата, который, выжив после операции, отказался сотрудничать с фашистским режимом и даже поднял восстание в концлагере, переодевшись в фашистскую униформу и убив охранявшего его сотрудника? Того, кто отчаянно мечтал стать хирургом и принести пользу, а принес только зло и невежество, или того, кто выбрал скромную профессию зоотехника и посвятил ей всего себя без остатка, трудясь на благо Родины? Того, кто и поныне скрывается где-то в Южной Америке, влача жалкое существование и ежесекундно дрожа за свою шкуру, или того, кто прожил короткую, но яркую жизнь и, уверен, достоин звания Героя Советского Союза, пускай и посмертно?

Верю, что грядущие поколения запомнят имя Вадима Сухоручко, а имя “хирурга” Прельвитца безжалостно вычеркнут из своей памяти!»

Надо заметить, что грядущие поколения безжалостно вычеркнули и Прельвитца, и Сухоручко, и еще массу имен, которые для них уже ровным счетом ничего не значили. Грядущие поколения вообще обожают вычеркивать всякие имена. Потому что прошлое их почему-то всегда интересует меньше будущего или настоящего. Но тут уж глупо предъявлять им какие-то претензии. Впрочем, как Прельвитцу, так и Сухоручко от этого невнимания грядущих поколений не было уже ни горячо, ни холодно. Можно даже сказать, что именно тогда они, наконец, сравнялись в своем восприятии жизни.

СЛУЧАЙ В ФАДЕЕВСКЕ

Ничем не славен провинциальный городок Фадеевск. Дома в нем как дома. Улицы как улицы. Люди как люди. Разве что все друг у дружки на виду. Как во всяком маленьком городе, где даже скромное событие вроде драки в заводской столовой способно вызвать ажиотаж. Но то, что произошло в Фадеевске позапрошлой осенью, иначе как главным событием в жизни Фадеевска не назовешь. Конкурировать с его значимостью мог бы разве что факт основания Фадеевска. Но поскольку никто не знает, ни когда он был основан, ни кем, ни зачем, то и сравнивать глупо.

В один из теплых сентябрьских дней в город Фадеевск приехал известный гипнотизер. Положа руку на сердце, был он не шибко известным, можно даже сказать, совсем неизвестным. Но на афишах подобное писать не принято, поэтому, конечно, везде написали, что он известный.

В Дом культуры, что стоит в Фадеевске на пересечении двух главных улиц, набилось полгорода. Как говорится, яблоку негде упасть. Среди зрителей был и школьный учитель музыки Алексей Просвирин. Пришел он не один, а со своей женой и дочкой. Просвирина в городе знали многие. В школе он работал давно, и через его руки, если можно так выразиться, прошло несметное количество учеников. Но был он по природе человеком тихим, аморфным и даже вялым, отчего страдала не только карьера, но и семейная жизнь.

Вот и сейчас, едва гипнотизер принялся звать на сцену добровольцев, жена Просвирина Ольга ткнула мужа локтем в бок и зашипела:

— Ну чё ты опять, как куркуль? Иди.

— Тебе неймется, ты и иди, — заупрямился Алексей, опустив почему-то глаза.

— Я бы пошла, да ты ж видишь, он баб уже отсекает, ему мужики нужны.

— Давайте, давайте! — громко подбадривал зрителей тем временем гипнотизер, седоватый мужчина неопределенно-среднего возраста в смокинге. — Не стесняемся. Проходим на сцену.

— Пап, давай, — хрустнув яблоком, равнодушно скатила дочка Просвирина, девятилетняя Полина. Она всегда была на стороне матери.

— Ты-то хоть помолчи, — умоляющим голосом прошептал Алексей.

Но получив очередной удар локтем в бок, он чертыхнулся и поднялся с места. Образно говоря, с этого подъема и началось его падение. Но тогда он еще этого не осознавал и потому смело шагнул в проход.

На сцене уже стояли несколько людей. Из них Алексей лично знал только одного — высокого пожилого брюнета с большой бородавкой на подбородке. Это был заведующий самой большой в городе авторемонтной мастерской Губин. В Фадеевске его знали все, у кого были машины. Или, точнее, все, у кого были проблемы с машинами. У Алексея была старенькая «девятка», которую он периодически отвозил в мастерскую к Губину. Там над ней долго колдовали, после чего отдавали Алексею со словами «купите себе нормальную машину». Алексей говорил «да-да», а через пару месяцев привозил ее снова, заранее зная, что ему скажут в конце. Это уже превратилось в своего рода ритуал. Иногда в главный цех спускался и сам Губин, чмокал губами, почесывал бородавку и жал руку Просвирину. Губин был в душе демократом и считал, что со всеми своими клиентами надо быть знакомым лично. В итоге Алексей машину продал, но ничего взамен не купил — деньги как-то сами собой испарились на всякие мелкие нужды.

Гипнотизер сначала показал несколько стандартных фокусов психологического толка, то есть задал добровольцам различные вопросы, после пояснил залу реакцию, мимику и жестикуляцию каждого из отвечавших. Ну а затем перешел к главному блюду, а именно, погрузил всех вышедших на сцену в сон. Дольше всех не хотел засыпать как раз Алексей. То ли сознание противилось, то ли он просто был негипнабельным. Или и то, и то одновременно. Вспотевший от напряжения гипнотизер уже было хотел послать непокорную жертву обратно в зал, но тут Просвирин неожиданно запрокинул голову и отключился. Гипнотизер перевел дыхание и принялся расспрашивать заснувших добровольцев об их состоянии. Потом стал давать им различные забавные команды, каждая из которых вызывала в зале неизменный хохот. Молоденькой работнице трикотажной фабрики он, например, внушил, что она — коренная парижанка, после чего та принялась отчаянно грассировать и гундосить на французском языке. Акцент у нее, конечно, был тот еще, но фадеевцам это было, попятное дело, до лампочки. Губину гипнотизер сказал, что тот — жонглер в цирке. После чего протянул владельцу мастерской несколько резиновых мячиков, которыми неуклюжий Губин тут же принялся увлеченно жонглировать, как будто только этим всю жизнь и занимался. Молодого менеджера из какой-то компьютерной фирмы гипнотизер попросил рассказать о жизни на Марсе, предварительно убедив того, что он — марсианин, случайно оказавшийся на Земле. Пухлой бухгалтерше гипонтизер внушил, что та — балерина из большого театра, и бедная женщина, пыхтя и тряся толстым животом, принялась выделывать какие-то неуклюжие па. В общем, дурдом, да и только. Зал покатывался от смеха. К тому моменту, когда очередь дошла до сидевшего с краю Просвирина, гипнотизер уже заметно подустал и явно не знал, чем еще порадовать зрителей. А посему решил сначала расспросить Алексея о его жизни, о предпочтениях, увлечениях и так далее. Просвирин оживился и стал рассказывать о своей работе, о том, как его раздражает сосед по лестничной клетке, и о прочей чепухе.

— Ну, а о чем вы чаще всего думаете? — спросил гипнотизер, подавая одной рукой неутомимому, но уже изрядно вспотевшему Губину укатившийся резиновый мячик.

У Просвирина странно блеснули глаза, и он, тщательно артикулируя, неожиданно произнес:

— Кровь… много крови…

В зале тут же наступила гробовая тишина. И не только в зале. Замолчал менеджер-марсианин. Поскользнулась и едва не упала пытавшаяся сделать фуэте бухгалтерша. И даже Губин уронил все четыре мячика, которые в наступившей тишине звонко застучали-запрыгали по деревянному настилу сцены. Одна лишь «трикотажница», видимо, напрочь забыв русскую речь и потому не понимая, о чем говорит учитель, продолжала бубнить себе под нос что-то «французское».

— Да! Кровь! — воскликнул оживившийся Просвирин. — Я слышу, как хрипят в предсмертной агонии жертвы… Как борются за свою никчемную жизнь… Как умоляют пощадить… У них синеет лицо и закатываются глаза… Я беру нож и втыкаю его им в живот… или режу горло… мужчинам отрезаю их…

В зале кто-то охнул, заглушив финал фразы, но и без того было понятно, что Просвирин собирается отрезать у мужчин. Жена Просвирина, густо покраснев, бросилась к дочке и зажала ей ладонями уши. Ее примеру последовали остальные мамаши. Один мальчик принялся отчаянно вырывать голову из ладоней мамы, надсадно вереща:

— Я хочу про отрезание послушать!

— Я тебе дома расскажу, — прошипела мамаша и поволокла сына за руку из зала.

Мужчины в зале застыли, как восковые фигуры, не зная, как реагировать на этот неожиданный монолог Просвирина. По некоторым лицам еще блуждала улыбка, но теперь это была улыбка растерянности. Потом все стали морщиться от недоумения и омерзения. Просвирин тем временем почти перешел на крик.

— Мне нравится резать людей! Потрошить их внутренности!

В зале раздались первые выкрики.

— Хорош уже!

— Пусть заткнется наконец, сказочник, ёпти!

— Алло, доктор, буди этого пидора, иначе мы тебе самому кое-что по самое не могу отрежем!

Испуганный гипнотизер принялся делать пасы над лицом Просвирина, шепча что-то про «на счет три», «вы хорошо выспались» и так далее.

Мамаши тем временем уже поволокли своих детей к выходу. Одна из них, пробираясь мимо жены Просвирина, набрала в рот слюны и харкнула той в лицо:

— Извращенка!

Ольга мужественно стерпела оскорбление и ничего не сказала. Но, едва обидчица вышла из зала, сама поднялась и потащила за собой упирающуюся дочку.

— А папка?! — удивленно закричала дочка.

— Нет у тебя больше папки, — процедила Ольга сквозь зубы.

Наконец, Просвирин пришел в себя и открыл глаза. Чувствовал он себя превосходно. Как будто выспался после напряженной трудовой недели. По его лицу блуждала счастливая улыбка, а на глазах выступили слезы радости и умиления. Его, правда, немного смущала гробовая тишина, тяжелой тучей повисшая в сильно поредевшем за время сеанса зале, и злые, напряженные взгляды зрителей, устремленные на него, но, может, у него просто разыгралась фантазия? Он обвел присутствующих удивленным взглядом и, повернувшись к гипнотизеру, спросил:

— Я свободен?

Тот, сглотнув комок, хрипло ответил:

— Да.

Просвирин потянулся, разминая затекшую шею, а гипнотизер, опомнившись, бросился к остальным участникам представления. Он быстро «разбудил» толстую балерину, француженку-трикотажницу и жонглера Губина. Но, к своему ужасу, не нашел «марсианина» из компьютерной фирмы. Видимо, за то время, пока он будил Просвирина, тот куда-то ушел. Понимая, что сеанс пошел, мягко говоря, не в ту сторону, а зрительный зал настроен крайне агрессивно, гипнотизер отвесил неуклюжий поклон, больше похожий на приступ радикулита, прошел за кулисы, собрал вещи и пулей вылетел с черного хода, проклиная все на свете.

Тем временем Просвирин, сияя счастливой улыбкой, сошел со сцены. Сошел, как говорится, под стук собственных каблуков. Дошел до своего ряда и только тут заметил, что жены с дочкой нет.

— Эй, друг, — обратился он к соседу сзади. — Тут женщина с девочкой была, не видел, куда ушли?

Сидевшие рядом с тем, к кому обратился Просвирин, мгновенно напряглись и даже как будто слегка отодвинулись от соседа.

— Это твой друг? — спросили они его, кивнув в сторону Просвирина.

Тот сначала испуганно завертел головой, а после завизжал, как припадочный:

— Я тебе не друг, сука! Я не друг! Я — враг! Враг!

Он вдруг вскочил со стула и ударил Просвирина кулаком в лицо. Бедный учитель опрокинулся на пол, больно стукнувшись затылком об ручку кресла. Из носа потекла кровь. Ударивший его закрутился на месте волчком, выплевывая какие-то невнятные ругательства, а затем стремительно выбежал из зала.

— Чего это с ним? — удивленно спросил Просвирин, поднявшись на ноги и запрокидывая голову, чтобы остановить текущую кровь.

— Да это не с ним, — сказал кто-то в зале. — Это с тобой что?

После этой реплики все, как по команде, поднялись со своих мест и потянулись к выходу, осторожно обходя Просвирина, словно боялись заразиться какой-то неведомой болезнью.

Просвирин шел по улице, насвистывая арию из «Летучей мыши». Несмотря на то что немного ныл расквашенный нос, настроение у него было замечательное. Он улыбался, и ему казалось, что весь мир улыбается ему в ответ. И прозрачные окна домов, и первые пожухлые осенние листья на тротуаре, и растрепанные объявления па фонарных столбах. Даже бродячие собаки, и те, казалось, дружелюбно подмигивали Просвирину. Давно не испытывал он такой душевной гармонии с окружающим миром. А может, вообще никогда? Единственное, что смущало учителя, это реакция встречных прохожих. Большинство проходило мимо совершенно спокойно, но некоторые смотрели настороженно и даже опасливо. И никакой дружелюбности в их взглядах не было. Были и такие, которые, завидев Просвирина, замирали в растерянности, словно мучительно соображали, не надо ли им что-то предпринять. Были и такие, которые, наоборот, отводили взгляд, ежились и ускоряли шаг. А некоторые, например, продолжали идти привычным шагом, но при этом впивались глазами в Алексея с таким напряженным недоверием, словно ожидали от него какой-нибудь неожиданной пакости.

— Да, вот нос разбили, — улыбнулся Просвирин одному из таких любопытных. Тот испуганно опустил глаза и почему-то споткнулся.

«Странно», — мысленно хмыкнул учитель. Реакция людей его немного огорчила, но настроения не испортила. В душе у него было покойно и светло. Как после хорошей книги. Просвирин очень любил читать. И даже собрал неплохую библиотеку. Вероятно, лучшую в городе. Что, впрочем, было сделать несложно, учитывая крошечность Фадеевска и низкий культурный уровень его жителей.

Как на крыльях, вбежал Просвирин в подъезд своего дома, взлетел по стертым ступенькам на третий этаж и достал из кармана ключ. Сунул в замочную скважину, но… ключ почему-то не поворачивался. Просвирин стал двигать ключом взад-вперед, надеясь поймать нужный зазор, но безрезультатно.

— Что за ерунда? — пробормотал он растерянно. Затем еще раз несколько раз подергал ключом, а после нажал на звонок. Из-за двери донеслось знакомое чириканье звонка.

— Оля! — крикнул Алексей, прижавшись губами к проему. — Это я! Вы дома?

Возникла длинная пауза. Просвирин несколько раз стукнул кулаком в дверь.

— Оля! Это я!

— Слышу, — раздался глухой голос жены.

— Если слышишь, так открой! Что у нас с замком?

— Я его сменила, — так же глухо ответила жена.

— Как сменила? — растерялся Просвирин. — Зачем сменила?

— Чтобы ты не вошел.

Просвирин почувствовал, что в голове у него что-то щелкнуло и выключилось. Логика в словах жены была, и логика, можно сказать, железная — действительно, после смены замка в квартиру ему было не попасть. Однако это была какая-то безумная логика. Она требовала пояснений и комментариев.

— А почему ты не хочешь, чтобы я вошел в квартиру? — выдавил Просвирин, чувствуя абсурд собственного вопроса.

— Потому что ты — маньяк и убийца.

«Сошла с ума, — мысленно охнул учитель. — Хотя с чего вдруг? С утра вроде, была нормальная».

Больше всего он испугался за Полинку — не дай бог жена с ней что-то сделает.

— Оля! — с укором сказал он, но замолчал, не зная, что говорить дальше.

— Тридцать пять лет Оля, — мрачно заметила жена и тоже замолчала.

Просвирин попытался собрать разбегающиеся мысли. «Маньяк и убийца… гммм… и кого это интересно я убил? А! Ну конечно. Я убил ее лучшие годы! Как я сразу-то не догадался? Значит, просто под настроение попал».

— Оля, открой дверь! — уже более решительно сказал Просвирин, вышло, правда, все равно жалобно и просительно. — Или хотя бы скажи, что на тебя нашло. Я, может, тебя обидел как-то? И потом… я хочу Полину увидеть!

Последнюю фразу он попытался сказать ультимативным тоном. Но вышло опять как-то капризно. Почему-то именно эта реплика вызвала совершенно неадекватную реакцию со стороны жены.

— А-а-а! — заверещала она. — Не дам дочку! Не дам! Убийца чертов! Людоед! Я тебе глаза выцарапаю! Я милицию вызову! Помогите! Лю-ю-юди!

Просвирин испуганно отпрянул от двери. У них, конечно, бывали ссоры, но до таких истерик они никогда не доходили.

«Точно, рехнулась», — подумал учитель.

Что принято делать в таких случаях, он не знал. Скорую, что ли, вызвать? Он пересек лестничную клетку и позвонил в дверь соседям напротив.

— Кто там? — раздался скрипучий голос Нины Ивановны, пенсионерки, которой Просвирин не раз одалживал деньги.

— Нина Иванна, это сосед ваш, я…

— А-а-а! — закричала та, тяжело дыша. — Пришел, душегуб! Жену с дитем, поди, порешил уже, так теперь за соседей принялся! Помогите, люди добрые! Убивают ни за что ни про что!

— Да спятили вы все, что ли?! — разозлился Просвирин, чувствуя, что теряет контроль, хотя это было ему совсем не свойственно.

— А-а-а! — продолжала хрипеть пенсионерка, как будто ее уже кто-то душил. При этом она угрожающе стучала чем-то в дверь, возможно, собственной головой.

— Черт знает что, — растерянно пробормотал Просвирин и метнулся обратно к двери собственной квартиры. Там он принялся отчаянно давить на звонок.

— Оля! Оля! Да что происходит в конце концов?! Впусти меня немедленно! Я вообще что? Я вообще кто? Я муж или не муж?!

— Не муж, — нисколько не смутившись, сказала жена.

— Как это? — опешил Просвирин.

— Официально муж, — поправилась Ольга. — Но завтра же разведусь. Я с маньяком и убийцей жить не желаю.

— Да кого я убил-то?!

— А вот это тебе лучше знать. Но ждать, покуда ты за меня с дочкой примешься, не желаю!

— Да что за бред вообще?!

На этот вопрос ответа не последовало.

— И вообще, я хочу домой! — добавил после паузы Просвирин. — Пусти меня немедленно!

— Здесь нет твоего дома!

— Что за новости?!

— Это квартира моей бабки, на меня записана, и мы в ней с Полей прописаны. А у тебя есть своя.

— Так я же ее сдаю! Что ж мне, выгнать людей ни с того ни с сего?

— Зачем выгнать? Ты их убить можешь, например. Или как ты обычно от людей избавляешься, а? Отрезаешь им головы… или, может, душишь?

— Ладно, — разозлился Просвирин. — Пусть вы все тут с ума посходили. Дай мне тогда хотя бы зайти и вещи забрать!

— Твои вещи я завтра тебе сама при свидетелях передам. А в квартиру не пущу!

Просвирин вспомнил про самое дорогое, что у него осталось по ту сторону двери.

— А библиотека?! С библиотекой что?!

— И библиотеку отдам. Не переживай. Ишь ты! Книжек ему жалко! А людей нет! Ну правильно. Люди — они что? Они — мусор. А книги надо беречь.

Просвирин с трудом сдержался, чтобы не закричать, — в голове как будто что-то замкнуло. Он хотел еще спросить про пианино, но не стал — куда ему еще пианино?

— Ну, хорошо, — процедил он. — А Полину-то я могу увидеть?

— А зачем? Она тебя видеть не хочет.

— Это ты так за нее решила?

— Сейчас она тебе сама скажет, если не веришь.

Просвирин приник ухом к двери и услышал шлепающие детские шаги. Почувствовав, что дочка рядом, Просвирин скороговоркой забормотал в замочную скважину:

— Полиночка! Ты меня слышишь? Это папа.

— Ты мне не папа, — хмуро ответила дочка.

— Здрасьте! А кто же?

— Ты — маньяк и убийца.

— Это тебе мама сказала?! — возмутился Просвирин. — Так ты ее не слушай! Ты меня послушай. С мамой беда. Мама немножко сошла с ума. Так бывает. Но у нее это пройдет. Помнишь, как она часто кричит, а потом успокаивается и больше не кричит? Сейчас у нее просто такое настроение. Что она тебе про меня сказала?

— Что надо, то и сказала, — ответила дочка каким-то внезапно повзрослевшим голосом. Просвирин догадался, что это снова встряла жена.

— А! — завопил Просвирин. — Открой мне немедленно дверь! Слышишь, ты… ты…

Он хотел подобрать такое ругательство, которое бы не оскорбило слух дочери, которая, возможно, все еще была поблизости, но не нашел ничего подходящего и стал отчаянно колотить в дверь кулаками.

— Открой дверь! Оля!

В этот момент откуда-то снизу раздался топот ног, и через секунду на площадку выскочили двое запыхавшихся милиционеров. Просвирин даже не успел толком оглянуться. Один мгновенно заломил ему руки, второй наклонился прямо к лицу скорчившегося учителя.

— Буяним, гражданин? — сказал он, обдав Просвирина несвежим дыханием, от которого учитель поморщился и попытался отвернуться.

Первый милиционер принял это движение за желание вырваться и заломил несчастному Алексею руки так, что хрустнули кости.

— За что?! — вскрикнул Просвирин, почти уткнувшись носом в щербатый камень лестничной клетки.

— Соседка вызвала. Говорит, ты ее укокошить собрался.

— Да вы все сговорились, что ли?! Я домой пришел!

— А зачем же к соседке в дверь бился?

— Да не бился я! Скорее уж она билась. Я просто в дверь ей позвонил.

— Допустим. А звонил зачем?

— Жена не пускает, вот и звонил.

— А жена почему не пускает?

Просвирин хотел было рассказать про спятившую жену, про дочку, но почему-то не стал. Почувствовал, что сейчас доверия к его словам нет никакого. А начни он про «маньяка и убийцу» говорить, вообще черт-те что начнется.

— Ладно, — прохрипел он, — не буду больше, отпустите только.

Первый милиционер разжал руки, и учитель упал на пол. Он стоял на четвереньках, тяжело дышал и мял затекшие суставы рук. Второй милиционер снова наклонился к Просвирину.

— Еще один такой вызов и в отделение поедем, понял?

— Понял, — кивнул Просвирин, чуть не плача от унижения.

— А если понял, то вперед и на выход.

В сопровождении милиции Алексей спустился по лестнице до двери подъезда. Но прежде чем выйти на улицу, первый милиционер неожиданно подошел вплотную к Просвирину и ударил под дых. Коротко и точно. Учитель охнул и, опершись рукой о стену, стал хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Короче, так, — тихо сказал милиционер ему на ухо. — Мы про тебя и твои дела уже наслышаны. Не хочешь, чтоб мы тебя при попытке к бегству шлепнули, убирайся из города сам. Это в качестве совета дружеского.

Просвирин поднял на него глаза и недоуменно заморгал.

— Не слышу ответа, — тихо сказал милиционер, смотря куда-то в сторону, словно его совсем не интересовал ответ.

— Понял, — так же тихо пробормотал Алексей.

— Молодец, — по-прежнему не глядя на Просвирина, сказал милиционер.

После чего оба стража порядка впрыгнули в свой уазик и уехали.

Просвирин вышел, держась за живот, на улицу и сел на лавку напротив подъезда. Достал мобильный и набрал номер Виталика — своего ближайшего приятеля. Трубку долго не снимали. Наконец, раздался неуверенный мужской голос:

— Алло?

— Виталик, это Леша. Слушай… У меня проблемы…

— Да я понимаю…

— Что ты понимаешь?

— Что у тебя проблемы.

— A-а… Ну, да… Тут какая-то петрушка… Жена домой не пускает, соседка криком кричит, что я маньяк и убийца… Еще и менты до полусмерти избили.

Как любой интеллигент, Просвирин имел склонность к легкому художественному преувеличению.

— А ты, типа, белый и пушистый? — неожиданно и как-то холодно спросил Виталик.

— Не понял, — удивился Просвирин, не понимая, как отвечать на такой иезуитский вопрос.

— Слушай, ну ты дурика-то не включай. Ты такого там на сцене нагородил, что я вообще удивлен, как тебя до сих пор не посадили.

Тут Просвирин почувствовал невероятную тяжесть в голове, словно ему в черепную коробку залили бетон.

— Ты о чем? — спросил он каким-то чужим голосом.

— Да о том, — хмыкнул Виталик и передразнил учителя: «Мне нравится резать! Мне нравится убивать! Кровь! Много крови! Дайте крови!» Интересно, чего ты ждал после таких признаний? Может, премию матери Терезы, а?

— Каких признаний? Какой Терезы? Я ничего не понимаю. Я что, правда, такое сказал?!

— Слушай… Я, конечно, знал, что в тихом омуте черти водятся, но чтоб в таком тихом да такие черти… это даже для меня перебор. Ты уж извини. Образованный, интеллигентный, за «Спартак» болеешь и на тебе…

— Да я же ничего не помню! Я же в бессознанке был!

— Вот-вот. И убиваешь, наверное, тоже в бессознанке. Сходил бы ты к психиатру, мой тебе совет.

После этого в трубке раздались короткие гудки.

Просвирин растерянно замер, уставившись куда-то вдаль, где садилось маленькое осеннее солнце. Теперь оно уже не улыбалось, как раньше. А испуганно убегало от Просвирина за горизонт, словно боясь, что тот его тоже может невзначай прикончить.

«Так вот в чем дело, — подумал учитель с тоской. — Пока мне на сцене снились радужные сны, мой язык наплел с три короба». Сразу стало ясным и логичным поведение людей. И молчание зрителей после сеанса. И этот удар по носу после вопроса о жене. И странные взгляды прохожих. Еще бы! Весть о маньяке-убийце вмиг разлетелась по крошечному Фадеевску (по малочисленности город был в России на втором месте). Пазл сложился. Но боже, каким же он был уродливым!

Просвирин принялся мысленно проклинать всех и вся: чертов гипнотизер! чертов сеанс! чертова Ольга, подговорившая его пойти на сцену! Во рту стало кисло, в голове пусто, на душе грустно. Идти было некуда. Разве что к психиатру. Алексей вспомнил, что знает одного психиатра по фамилии Гуляшов. Это был бывший одноклассник Ольги. Алексей знал его шапочно, телефона не имел, но был в курсе места работы, тем более что в Фадеевске был всего лишь один крупный медицинский центр.

«Сегодня суббота, он вряд ли принимает, — размышлял Алексей. — Послезавтра с утра и отправлюсь».

Он решил позвонить директору школы, чтобы предупредить, что в понедельник опоздает. То, что опоздание будет связано с визитом к врачу, Просвирин решил опустить.

Однако тут Алексея ждал новый удар. Директор поздоровался сухо, хотя и не грубо. Но едва Просвирин начал говорить что-то про возможное опоздание, неожиданно перебил.

— Понимаете, Алексей Викторович… у нас намечается сокращение штата. Сами понимаете, кризис, то да се. К сожалению, ваша кандидатура уже утверждена педсоветом школы.

— А почему моя? — спросил Просвирин, хотя уже догадался. Правда, он никак не ожидал, что новость о сеансе так быстро разнесется по городу. Впрочем, вполне вероятно, что директор тоже был среди зрителей.

— Давайте не будем скандалить, Алексей Викторович. Будьте, в конце концов, мужчиной, — выдержал паузу и неожиданно закончил: — Если человеком быть не умеете.

После чего повесил трубку.

Алексей схватился за голову и тихо заскулил. Всё, всё рухнуло в одно мгновение! Работа, семья, друзья. Как отрезало. Но главное, он не понимал, почему. Ну хорошо, ляпнул он там что-то во сне. Так, может, под гипнозом он себя кем-то вообразил — убийцей каким-то. Или просто выскочила где-то прочитанная-услышанная фраза. Он же был человеком впечатлительным, ранимым, тонко организованным. Крови! Крови! Сиськи-письки! Что за чушь?! Это вообще не он! Он — это человек, любящий свою дочку и свою жену, любящий свою работу, любящий посидеть вечером под уютным светом торшера с хорошей книжкой в руке. Никогда у него и в мыслях не было никого убивать. Тем более что-то там отрезать и в рот пихать. Черт знает что такое!

Тут Просвирин почувствовал, что в своем праведном возмущении он что-то сам себе недоговаривает. Он сосредоточился и вдруг… все мысли пошли в обратном направлении, словно пущенная задом наперед кинопленка.

А что рухнуло-то? Счастливая семейная жизнь? Так нет ее. Жена никогда не разделяла его гуманитарных пристрастий. Все ее друзья и подруги говорили на темы, которые Просвирину были совершенно неинтересны. А его темы, в свою очередь, не интересовали их. Дочка? Дочка всегда была на стороне матери. Достаточно вспомнить, как она наябедничала маме, что видела папу с какой-то блондинкой. А это была просто случайная девушка, которая попросила Алексея помочь ей донести порвавшийся пакет с продуктами. Да и не слушала его никогда Полина. Даже сказки, которые он ей рассказывал, и те были для нее скучны. И каждый раз, когда смотрел он на нее, видел мать — ну хоть бы что-нибудь было от него! В лице, в фигуре, в мыслях. Ничего. Та же коровья глупость в глазах, что и у матери. Те же истерично-капризные манеры. То же полупрезрение к отцу-неудачнику. А какие у него друзья? Виталик, у которого даже нет высшего образования и с которым только и можно, что обсудить бытовые проблемы? И кроме Виталика, никого. А может, он сделал блистательную карьеру? Так тоже нет. Хотя когда-то вроде подавал надежды. Играл в своем родном Магнитогорске в небольшом оркестре. Собирался ехать в Москву поступать в музыкальное, но потом испугался, что провалится, и раздумал. Потом преподавание, знакомство с Ольгой и вот Фадеевск. Сильная карьера. Хотя, конечно, преподавание — занятие благородное. Хоть и неблагодарное. Граничит с самоотречением. Но если б он получал от этого преподавания хоть какую-то радость. А так… В школу шел, как на завод. Смену оттрубил, и слава богу. И потом, эти ученики с их вечными включенными мобильными, играми, рингтонами и щеголянием друг перед другом новыми кроссовками, новыми телефонами, новыми наушниками. Неудивительно, что после работы он опрометью бежал домой, но опять же не к жене с дочкой, а к книгам. Что же получается? Ничего не было, что ли? А что же было? Сам он от людей отстранился или они от него? Сам он от жизни убежал или жизнь от него отвернулась? И как же ему вернуться в ее лоно? Как ощутить ее и стать одним из живущих? Но что же тогда рухнуло, если ничего не было? И разве можно сравнить то, что рухнуло, с тем чувством счастья и гармонии, которое на него нашло после сеанса?

В растрепанных чувствах Просвирин встал с лавочки и зашагал в сторону круглосуточно работающего кафе на углу. В нем Просвирин планировал переночевать, а точнее, пересидеть ночь. Однако едва он ступил внутрь, как в кафе начался настоящий переполох. Посетители повскакивали с мест, какая-то особо впечатлительная барышня даже завизжала, словно ее уже резали. Пожилой охранник побелел как полотно, выхватил пистолет и с перекошенным лицом бросился к учителю. Подбежав, он стал нервно трясти дулом перед носом у Просвирина. При этом выглядел охранник гораздо более испуганным, чем сам Просвирин. По крайней мере, он так и не смог выдавить из себя ничего членораздельного. Только тыкал в лицо Просвирину пистолетом и угрожающе булькал, словно у него в горле была трахеотомическая трубка. Просвирин попятился и поспешно покинул кафе. Отходя от здания, он обернулся и увидел бледные лица посетителей. Они смотрели ему вслед, прижавшись к стеклам, — в свете заходящего солнца они выглядели жутковато. Как мертвецы.

Просвирин решил пойти на вокзал, но оттуда его выпроводили милиционеры. Попробовал забраться на склад при трикотажной фабрике, но его выгнал сторож. Исчерпав все возможные варианты максимально удобной ночевки, Просвирин вернулся в родной подъезд и, забравшись на верхнюю лестничную площадку, устроился на полу около мусоропровода. Вонь там стояла страшная, но рядом с мусоропроводом проходили трубы отопления, и их тепло было спасительным.

Утром, измученный бессонницей из-за холодного пола и бесконечного бульканья воды в трубах, Просвирин встал и размял затекшие мышцы короткой гимнастикой. Спускаясь по лестнице, дернул ручку двери собственной квартиры, но так, на всякий случай. Дверь икнула запертым замком. Звонить и стучать он не стал.

Все воскресенье Просвирин прошатался по городу. Несколько раз звонил жене, но там никто не брал трубку. Возвращался к квартире, осторожно звонил и дергал ручку двери — безрезультатно. Мелькнула шальная мысль — а не взломать ли дверь? Но Просвирин ее решительно отмел, так как всегда боялся противоправных действий, а тут возьмут и повесят ограбление со взломом. И так уже готовы черт-те в чем обвинить. Да и соседка наверняка стоит сейчас у двери, смотрит в глазок, а может, уже и вызывает милицию. Просвирин потоптался на лестничной клетке, затем быстро сбежал по ступенькам вниз. Вечером в квартире зажегся свет. Просвирин поднялся в очередной раз на родной этаж и тихо постучал в дверь.

— Что, вернулся, душегуб? — раздался голос жены.

— Мы же договаривались насчет вещей, — сказал Просвирин в узкую щель между дверью и стеной.

— Я с тобой вообще ни о чем договариваться не желаю. И потом, на чем ты их перевозить будешь, если ты машину продал?

— Ну, это уж мои проблемы.

— Знаю я твои проблемы. Была сегодня кое-где уже.

— Это где?

— Скоро сам узнаешь. В общем, считаю до трех, потом вызываю милицию.

Просвирин чертыхнулся и стал спускаться по лестнице. Но, выйдя на улицу, понял, что ночевать ему по-прежнему негде. Он развернулся и поднялся на верхнюю лестничную клетку. Пристроился у трубы и долго лежал с открытыми глазами, думая, за что ж его так жизнь-то приложила. Не заметил, как уснул.

Пациентов у Гуляшова в понедельник утром, слава богу, не было (а может, их и вообще никогда не было?), и Алексей без ожидания сразу попал в кабинет на прием.

— А! Здравствуйте, проходи, — мешая «вы» и «ты», радостно поприветствовал Просвирина Гуляшов. — Знал, что придете. Отменил всех пациентов.

— Откуда же вы знали? — удивился учитель.

— Так я же тоже был вчера на сеансе.

— Ну, значит, мне не надо будет ничего объяснять, — вздохнул Алексей и плюхнулся в кожаное кресло напротив стола Гуляшова. Кресло было таким мягким, что он тут же утонул в нем. Возможно, в этом крылся какой-то психологический трюк. Пациент превращался в маленького ребенка, беспомощно барахтающегося в кресле, как в детской коляске, и взирающего на мир снизу вверх.

— Давно это у вас? — спросил Гуляшов, беря в руки карандаш.

— Что?

— Ну вот эта тяга к насилию, скажем так.

— Да нет у меня никакой тяги! — возмутился Просвирин. — И никогда не было. И в моих снах у меня ничего подобного не было.

— Может, были какие-то эпизоды в детстве, которые вы со временем вытеснили или подавил своим сознанием? — вкрадчивым голосом спросил Гуляшов, продолжая отчаянно плутать между «ты» и «вы».

— Знаете, — раздраженный этой вкрадчивостью сказал Просвирин, — если покопаться, то каждый может вспомнить какой-нибудь эпизод. Все мы в детстве видели драки, ссоры, убийства по телевизору и в кино и так далее. И что? Эдак у вас любой потенциальным маньяком может быть.

— Конечно! — радостно воскликнул Гуляшов. — Не только может, но и есть! Но только потенциальный, конечно.

Просвирину стало невыносимо тошно. Ему хотелось, чтобы Гуляшов успокоил его, сказал, что он — не маньяк (а еще лучше, сказал бы об этом всем остальным жителям города), а вместо этого Гуляшов хотел сначала заставить Просвирина сознаться в том, что он — маньяк и убийца, а уж потом помогать ему справиться с этой напастью. Этот вариант категорически не устраивал Просвирина.

— Вы лучше скажите, что мне делать, — сказал он, нетерпеливо перебив рассуждения Гуляшова о природе насилия.

— В каком смысле?

— Куда мне идти? Что делать? Ольга домой не пускает. С ребенком видеться не разрешает. Сегодня вообще собирается мне мои вещи возвращать. На работе в школе та же песня. Нет, вы поймите, я никого не осуждаю. Более того… я их понимаю. Вполне возможно, что я бы поступил на месте директора школы точно так же. Как можно допускать к работе с детьми человека с такими странными признаниями? У меня нет обиды. Но мне-то что делать?

— Ну, надо пройти курс.

— Длинный?

— Скоро только кошки плодятся.

— Родятся, — поправил врача Алексей.

— И это тоже.

— Ну, а по срокам? Хотя бы примерно.

— Алексей! Вы меня удивляете. Это же психиатрия. Это тебе не насморк. Тут таблетками и полосканием горла не отделаешься. Да и гарантий нет. Думаю, месяца три.

— А потом? Потом вы мне дадите справку, что я нормальный?

— Справку я могу вам хоть сейчас и так дать, да что толку-то? Жена поверит, и директор на работу примет?

— Да, это вряд ли… — печально согласился Просвирин. — Что же делать? Слушайте, а может, надо просто сказать, что это был розыгрыш? Шутка. Точно! Надо только найти этого гипнотизера. Пусть он подтвердит!

— Во-первых, где ты его сыщешь? Во-вторых, все же видели, как другие отключались. Были бы вы один, тогда другое дело. Послушайте, не мучь ты себя и остальных. Это очень интересный случай. Я с вас даже денег не возьму. Много, — добавил Гуляшов. — Скидка в полцены.

— Да я себя абсолютно нормально чувствую! А если ваша справка ничего не дает, то какой смысл проходить этот ваш курс?!

— Ну вы же хотите вылечиться!

— Да я здоров!

— Зачем же ты тогда вообще пришел?

Этот простой вопрос поставил Просвирина в тупик. И действительно, а зачем? Он не без труда и как-то агрессивно царапая обшивку, выкарабкался из кресла и, сухо попрощавшись, вышел.

Куда идти, Просвирин не знал. Ноги сами собой понесли безвольное тело учителя в сторону его собственной квартиры, той, которую он сдавал семье молодоженов. «Надо бы позвонить, — думал Просвирин, — предупредить людей». Но звонить не стал, не хотел лишних разговоров. Лучше застать врасплох.

По улице шел, подняв воротник пиджака. Шел быстро. Избегал людных мест. Слава богу, путешествие прошло без эксцессов.

Он поднялся на второй этаж и нажал звонок. По ту сторону двери что-то зашуршало.

— Кто там? — спросил молодой женский голос.

— Э-э-э… Люда, это Алексей.

— А что случилось? — спросила Люда, не торопясь открывать дверь.

Это насторожило Алексея — обычно жильцы распахивали дверь без дополнительных вопросов. Скорее всего, они уже в курсе.

— Вы понимаете, Люда… тут такая неприятная история… я немного поиздержался… у нас ведь выплата семнадцатого?

— А сегодня четырнадцатое, — заметила Люда.

— Ну да. Осталось-то всего пара дней. Я подумал, может, вы можете, ну, как бы немного заранее заплатить за месяц.

Возникла пауза.

— Здравствуйте, Алексей Викторович, — неожиданно вклинился мужской голос.

— Доброе утро, Миша, — вежливо поздоровался Алексей. — Вы понимаете, я…

— Я понял, понял… Вы простите, но раньше семнадцатого мы вряд ли сможем вам помочь…

— Понятно, — вздохнул Просвирин.

— И, наверное, нам придется съехать, — неожиданно шкончил предложение мужской голос.

— Почему?

— Видите ли, — замялся Миша. — К нам, то есть к вам все время кто-то ходит. Приезжали с телевидения два раза, с радио, из газеты какой-то. Потом кто-то пытался поджечь дверь… Немного нервная обстановка.

— А что они хотели?

— Ну, с маньяком поговорить, интервью взять…

Просвирин неуклюже рассмеялся.

— Но это все временно, Миша. Пока не разъяснится… не прояснится… Потом все наладится.

— М-да? — хмыкнул Миша.

Вдруг внизу что-то зашуршало, и Просвирин, опусти голову, увидел листок бумаги, выползающий из-под двери на коврик.

— Что это? — спросил он, наклоняясь за листком.

— Это вам повестка из милиции пришла, — сказал Миша и торопливо-испуганно добавил:

— Я не читал.

«Ну, это ты врешь, конечно», — мысленно усмехнулся Просвирин, поднимая листок. Он поднес текст к лицу.

«Уважаемый гр-н Просвирин. Просим явиться завтра, 15 сентября сего года, к 12 часам для дачи показаний в областную прокуратуру к следователю Мартынкину». Ниже стоял адрес прокуратуры и прочие формальности.

Неприятный холодок вскарабкался по позвоночнику Просвирина.

«Вот уже и какой-то труп на меня хотят повесить», — подумал он с тоской. Сунул листок в карман и, попрощавшись с квартиросъемщиками, стал спускаться по лестнице.

Деваться было, впрочем, некуда. Да и делать было нечего. Прокуратура так прокуратура.

— Входите!

Просвирин приоткрыл дверь кабинета Мартынкина и осторожно заглянул внутрь. В кабинете было тесно и накурено. Ощущение тесноты усугубляло огромное количество всевозможной бумаги (папки, документы, листки), разбросанной по всему кабинету. Если бы какой-нибудь художник вознамерился запечатлеть эту обстановку, у него не было бы другого выхода, кроме как назвать картину «Бумажная волокита» или на крайний случай «Канцелярщина», настолько живописным и красноречивым был этот бумажный хаос. В комнате также стояли два рабочих стола. И если бы не запредельная теснота, можно было бы сказать, что они стояли в противоположных концах комнаты, но в данном случае они почти прилегали друг к другу. Один пустовал, за другим сидел молоденький капитан. Он явно вел допрос — прямо перед ним на стуле сидел мужчина лет сорока пяти, приятной внешности, ухоженный и небедно одетый. Он, как и капитан, обернулся на стук и теперь смотрел на Просвирина испуганно-печальными глазами. Видимо, уже боялся любого стука.

— Вам кого, гражданин? — спросил капитан, давя сигарету и выдыхая тонкую струю дыма.

— Мне к товарищу Мартынкину.

— К товарищу майору, — поправил Алексея капитан. — А ваша фамилия как?

— Просвирин.

— A-а… маньяк фадеевский, — безо всякой иронии сказал капитан. — Товарищ майор сейчас придет. Присядьте пока на стул.

И капитан мотнул головой в сторону единственного стула у стены. После чего опустил голову и принялся скрипеть ручкой. Мужчина, которого допрашивали, с интересом посмотрел на Просвирина.

Просвирин пересек кабинет и сел. Третья ночевка у трубы на полу дала о себе знать. Ныла поясница и все тело ломило.

— А вы не в курсе, по какому делу меня вызвали? — спросил он после небольшой паузы, хотя определение его как «фадеевского маньяка» наводило на вполне конкретные мысли.

Капитан проигнорировал вопрос, продолжая что-то писать.

Просвирин понял, что ответа не будет, вздохнул и посмотрел на стену за спиной капитана. Там сидела большая отвратительная муха. Стена была серой. Муха зеленой. Казалось, муха это понимала и, возможно, даже гордилась тем, что не сливается с фоном, а наоборот, выделяется. Она раздвинула крылышки, с удовольствием потерла волосатыми лапками, потопталась на месте (если слово «топтаться» уместно для вертикального положения, в котором находилась муха) и неожиданно рванула к решетке на окне. Там она нелепо стукнулась об стекло и упала на подоконник. С минуту она лежала, жужжа и хлопоча перепончатыми крыльями. Потом очухалась и поползла наверх к открытой форточке.

«Обидно, — подумал Просвирин, глядя на нее. — Какая-то жалкая вонючая муха свободна, а я сижу на стуле, и вроде руками-ногами могу спокойно шевелить, а на самом деле закован, как в кандалы… Может, на мне дело какое висит, а я ни сном ни духом. Вот уже фадеевским маньяком прозвали. Быстро-то как… А капитану этому и дела нет… Уткнулся в свои бумажки, потом пойдет перекурит, вернется, дождется смены и домой поедет… А меня отправят в КПЗ или как оно там у них называется… А муха будет летать на свободе… А я буду сидеть в КПЗ… а сержант будет дома борщ есть… А муха летать… А я сидеть в КПЗ… А сержант…»

Тут мысли Просвирина пошли по замкнутому кругу, как будто были заключенными на прогулке. Он вдруг представил нутро своего черепа в виде тюремного дворика, по которому, заложив руки за спину, уныло ходят кругами мысли в полосатых робах. Как выглядят мысли, Просвирин не знал, но почему-то представил их в виде белых запятых, навроде сперматозоидов. Он также не знал, почему капитан должен есть именно борщ, а не щи, например, или солянку, но ему представлялся почему-то борщ. Наваристый, дымящийся, красный. Красный, как глаза явно невыспавшегося капитана.

В этот момент муха неожиданно передумала ползти к форточке и, жужжа, приземлилась на стол к капитану. Тот равнодушно прихлопнул ее папкой с делом, а затем этой же папкой смахнул сплющенное мушиное тельце на пол. Просвирин посмотрел на допрашиваемого и заметил, как тот вздрогнул и его худое лицо исказила чудовищная судорога, как будто это его прихлопнули серым картоном.

— Гражданин Федулов, — сказал капитан, поднимая глаза на мужчину. — Вы, может, для разнообразия отвлечетесь от своих мыслей и поможете мне с показаниями. Все ж таки второй день с вами беседуем.

— Да, да, — испуганно затараторил Федулов, — конечно. Только я забыл, на чем мы остановились…

— А я вам напомню, — ласково сказал сержант и ладонью разгладил листок в папке. — Вот последний абзац. «Гражданин Федулов раздел гражданина Зильберштерна, связал его бельевой веревкой и поставил на четвереньки. Одновременно он затянул на шее Зильберштерна солдатский ремень…»

— С добровольного согласия последнего, — нервно уточнил Федулов.

— Это мы уже где-то писали, — задумчиво потер ручкой короткостриженый затылок сержант, — ну хорошо, впишем еще раз. Итак… с добровольного согласия последнего. После чего Федулов одной рукой стал затягивать ремень на шее покойного, а другой — вводить в анальное отверстие гражданина Зильберштерна мобильный телефон марки «Самсунг».

— Поставленный на режим вибрации, — вежливо добавил Федулов.

— Поставленный на режим вибрации, — дописал сержант и поднял полные тоски глаза: — Ну и что же было дальше?

— Дальше? — удивился Федулов и заерзал на стуле, как будто сам был поставлен на режим вибрации.

— Ну да. Сколько вот эта вот красота продолжалось?

— Думаю, минут десять. Пока «Спокойной ночи, малыши» шло. Или шла. Или шли, — запутался в глагольной форме Федулов.

— Не понял, — недоуменно оторвался от бумаги сержант. — Что шло?

— «Спокойной ночи, малыши». Ну, передача. Костик сам попросил включить второй канал. Его возбуждали зверюшки в этой передаче. Понимаете, там ведь очень непростой сексуально-ассоциативный ряд. Степашка — это такой латентный гомосексуалист, который втайне мечтает о Хрюше. Хрюша же — мачо. Его больше привлекает Каркуша. Она в некотором роде объект, заменяющий ему влечение к женщине-ведущей…

— Всё, всё, всё! — брезгливо замахал руками сержант, испугавшись, что Федулов может возбудиться от собственного рассказа. — Меня не интересуют половые отношения кукольных зверей. Когда Степашка залезет Хрюше мобильным телефоном в жопу, тогда и поговорим. А пока туда залезли вы. И не Хрюше, а живому человеку. Точнее, уже неживому.

— Но тогда он был еще жив, — нервно уточнил Федулов.

— М-да… Был… Так… Значит, можно утверждать, что Зильберштейн…

— Зильберштерн.

— Ну да. Так… Значит, можно утверждать, что Зильберштерн был еще жив до…

— До девяти часов, — суетливо закончил за него Федулов. — Передача начинается в 20.45.

— Очень хорошо, — удовлетворенно кивнул головой капитан и внес уточнения в показания. — Ну и когда же вы поняли, что Зильберштерн откинул копыта?

Федулов невольно поморщился от грубости этого лексического оборота.

— Когда началась прощальная песня в передаче. Ну, знаете… «В сказке можно покататься на Луне» и так далеe?

— Допустим, — уклончиво согласился капитан, хотя уже давно вышел из возраста целевой аудитории «Спокойной ночи, малыши», а собственных детей еще не имел.

— Так вот, когда песня началась, Костя стал кричать: «Умираю!»

— Ага. Значит, Зильберфельд…

— Зильберштерн.

— Тьфу ты, блин! Короче! Он просил вас остановиться, однако вы, вместо того чтобы…

— Да нет же! — в отчаянии взвизгнул Федулов и тут же; смутился собственного визга. — Все не так. В садомазохизме существует понятие «стоп-слова».

— Это чё еще такое?

— Поймите, боль всегда присутствует в такого рода э-э-э… сексуальной инверсии. Это нормально. Люди кричат, стонут, умоляют пощадить. Но чтобы различить, когда человек кричит просто так, от удовольствия, потому что вошел в роль, а когда ему действительно плохо, придумывается специальное «стоп-слово», условное слово для прекращения игры. Или какое-то действие. Поэтому, когда Костя начал кричать: «Хватит! Я задыхаюсь!», я не обратил внимания.

— А какое у вас было стоп-слово?

Федулов вдруг уставился куда-то в пространство и пожал плечами:

— Хрюша.

— Хрюша?!

— Ну да, я же говорю — он любил «Спокойной ночи, малыши».

— Так что же он его не произнес?

— Он забыл! Понимаете, — снова заерзал на стуле Федулов, нервно теребя воротник своей розовой рубашки. — Он мне потом крикнул: «Я забыл слово!»

— Так что же вы не остановились, мать вашу?! — разозлился сержант.

— Так я же говорю, — застонал от непонятливости сержанта Федулов, — я думал, это просто часть игры: знаете, ну он изображает, что забыл слово, чтобы еще больше возбудиться.

— Блин! — сплюнул сержант. — Вот все у вас, пидорасов, не как у людей.

Федулов испуганно вжал голову в плечи.

— Ну хорошо, — с досадой сказал капитан, — и что дальше было?

— А дальше он начал хрипеть, видимо, я переборщил с ремнем. А потом как-то обмяк. Я точно помню этот момент, потому что по телевизору как раз запели «за день мы устали очень, скажем всем “спокойной ночи”»…

— И что?

— Ничего, я думал, он кончил — вот и обмяк.

— Тьфу! Пакость какая.

— Я ремень и отпустил. А потом телефон зазвонил.

— Который в жопе у него был?

— Да нет. Там у него был мой телефон. А зазвонил его.

— Мобильный?

— Да нет же! С его мобильного я звонил на свой мобильный, чтобы он вибрировал. А зазвонил его обычный, городской.

— И кто звонил?

— Социальная служба. Спросили, какой канал у нас включен и сколько людей его смотрят.

— А вы?

— Я сказал, что канал «Россия», а смотрят двое. Я же… я же… не знал, что уже только один.

Губы Федулова предательски задрожали, и он разрыдался, громко хлюпая носом.

— Ладно, ладно, — поморщился капитан и пододвинул Федулову свою пачку «Мальборо». — Вот. Покурите.

— Не курю, — замотал головой Федулов, шмыгая носом, — и Костик не курил. Здоровье берёг.

— М-да, — задумчиво потер переносицу капитан, — лучше бы курил.

Федулов тем временем громко высморкался в бумажный платок и успокоился.

— А кроме того, что задыхается, он еще что-то кричал?

— Ну так… Кажется, что-то типа «скоро я», «скоро я».

— Что это значит?

— Ну, в смысле… ну… «скоро я… кончу». Наверное…

— А может, не «скоро я», а «скорая!»? В смысле скорую помощь, мол, вызывай.

Федулов пожал плечами.

— Ладно, Федулов. Давайте вернемся к нашим баранам. Значит, Зильбер…

— …штерн.

— Значит, Зильберштерн обмяк, как вы говорите, а вы в это время поболтали по телефону. Что дальше?

— Я вынул из него свой мобильный, пошел в ванную, помыл телефон, сам умылся… Я ж думал, он просто заснул. Ну а потом… потом вернулся, а он все лежит. Я его начал трясти. Потом вижу, что он не дышит. Ну, тут я понял, что дело плохо. А дальше… дальше я сразу к вам.

— Сразу к нам — это вы здорово выразились, гражданин Федулов, — усмехнулся капитан. — Мы вообще-то вас два дня ловили.

— Ну да, — легко согласился Федулов, — я немного испугался.

— Так немного, что пошли и купили железнодорожный билет аж до Владивостока. И искали бы мы вас сейчас с собаками, если бы не соседка Зильберштейна.

— Зильберштерна.

— Она имела ключи от его квартиры и за деньги раз в неделю убиралась. Она-то и обнаружила труп на следующий день. Вот так-то.

На этих словах Федулов совсем сник.

— А на работе, — продолжил капитан, — вы даже больничный взяли. Только промашка вышла. Зильберштерна и вас видели в тот день в клубе, и как вы вместе уходили. Вот такая загогулина.

— Вы не понимаете, — затараторил вдруг Федулов, — я же интеллигентный человек, я испугался, то да се.

— Значит, в задницы мобильники пихать — тут вы не интеллигентный, а пугаться — тут, значит, обратно интеллигентный.

Федулов не нашел логики в этой громоздкой философеме, но решил не спорить.

— А при каких обстоятельствах и когда вы познакомились с Зильберштерном?

— Да совершенно случайно… Месяца два назад в клубе.

— Это в «Золотом папуасе»?

— Ну да. Он был в подавленном состоянии…

— Почему?

— Не знаю, — пожал плечами Федулов. — Он особо не откровенничал, да, похоже, он вообще ни с кем не откровенничал. Но знаете, когда у вас болит какое-то место, вы невольно давите на него, проверяя — ага, вот здесь болит. Потом отпускаете и смотрите — слабее болит или нет. То есть намеренно делаете себе больнее.

— У него болела задница? — неуверенно спросил капитан.

— Господи! Ну при чем тут задница?! Я же образно. У него, может, душа болела.

— А у вас?

— Что?

— Ну, а у вас что-то болело?

— Не знаю, — растерянно пожал плечами Федулов.

— «Не знаю», «не знаю», — передразнил его капитан. — А еще интеллигентный человек. Что вы вообще знаете?!

Вместо ответа Федулов заерзал на стуле с таким ожесточением, как будто хотел втереться в него и исчезнуть.

Сержант устало потер переносицу. Потом выдохнул, откинулся на спинку стула и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. В эту секунду дверь отворилась и вошел майор Мартынкин. Просвирин, который до этого с большим интересом слушал историю убийства какого-то Зильберштерна, быстро переключил свое внимание на пошедшего. То, что это был Мартынкин, он понял сразу: следователь был в соответствии с фамилией похож на мартышку — у него были большие оттопыренные уши и нос плюшкой.

— Здравствуйте, — кивнул он Просвирину и сел за стол. — Вы ко мне?

— Да, собственно… я — Просвирин. Вот.

Алексей протянул свою повестку.

— Ясно, — сказал Мартынкин, не глядя на листок.

Просвирин, не зная, что делать с повесткой, положил ее на стол.

— Ну и денек, — сказал Мартынкин, уткнувшись в бумаги. — Сплошные трупы. Да, Андрюх?

Капитан за соседним столом, услышав свое имя, кивнул. После чего перевернул лист с показаниями и протянул Федулову ручку.

— Прочитайте. И здесь, где «с моих слов записано верно», подпись поставьте.

Федулов приподнялся, как будто отлип от стула, и, не читая, поставил подпись.

— Куда теперь? — спросил он тихо.

— В Египет на экскурсию, — ответил почему-то за капитана Мартынкин.

— Не понял, — удивился Федулов, переводя взгляд с капитана на майора и обратно.

— А что непонятного-то? — продолжил Мартынкин, не поднимая головы. — За убийство у нас полагается бесплатный тур в Египет за счет убитого.

— Товарищ майор шутит, — сжалился над Федуловым капитан. — А вы, блядь, совсем разум потеряли со своими мобильными в заднице.

И громко крикнул:

— Дежурный!

Едва Федулова увели, капитан встал, оправил китель и снова сел, уткнувшись в бумаги.

— Ну что, товарищ Просвирин? — поднял глаза на Алексея Мартынкин. — Дело-то нехорошее вырисовывается.

— А что случилось-то? — спросил Просвирин, чувствуя, как роль обвиняемого Федулова, словно незримая мантия, опускается на его плечи.

— Один труп в лесополосе. Другой — в речке.

— Ну и при чем тут я?

Мартынкин выдержал долгую паузу, в течение которой усердно сверлил глазами Просвирина. Просвирин выдержал этот взгляд, хотя и не без труда.

— Да, может, и ни при чем, — сказал Мартынкин и, видимо, устав буравить Алексея, отвел глаза. — Но мы должны все проверить. Вы же не будете отрицать свое признание во время гипнотического сеанса?

— Да дался вам этот сеанс! — воскликнул с досады Просвирин.

— Дался, — успокоил его Мартынкин. — Дался. Начнем с трупа в речке. Убитый — гражданин Кубарев. Знаете такого?

— Первый раз слышу.

— Ну, это понятно. Убит он был полгода назад, шестнадцатого апреля, тупым предметом по голове.

— Откуда такая точность?

— А он семнадцатого апреля должен был быть на дне рождения у жены. Не появился. А в кармане у него был мобильный, на который шестнадцатого апреля поступили деньги. Там же была квитанция об оплате. Версия с ограблением, раз мобильный не взяли, отпадает. Убит, кстати, довольно изощренно. Ему уши отрезали. И тут хошь не хошь, а вспоминается ваша пламенная речь на сеансе.

На этих словах капитан за соседним столом то ли хмыкнул, то ли хихикнул. Просвирин невольно обернулся на него, затем снова повернулся к Мартынкину.

Тот тем временем взял в руки ручку и занес ее над чистым листом бумаги.

— Иными словами, что вы делали шестнадцатого апреля сего года?

— Я? — растерялся Просвирин. — Да как же я могу помнить? Это вообще какой день недели был?

— Среда.

— Так, наверное, в школе был.

— Записываю, — сказал Мартынкин и стал писать. — Был в школе.

Закончив, поднял глаза.

— Незадачка. В этот день школа была закрыта на карантин из-за свиного гриппа, а вы, выходит, несмотря на отсутствие учеников, все-таки в нее пошли.

Капитан за соседним столом снова хмыкнул.

— Да я просто не помню, — растерялся Просвирин. — Вот вы сказали, и я вспомнил.

— А еще что вспомните? — ехидно спросил Мартынкин. — Может, Кубарева?

— Кубарева не вспомню, — упрямо сказал Просвирин.

— Ну а где ж вы все-таки были?

Просвирин уставился на стену и стал шевелить губами, вспоминая, но ничего не вспомнил.

— Наверное, дома, — пожал он плечами.

— Записываю, — снова как-то угрожающе произнес Мартынкин. — Был дома.

Написал и поднял глаза.

— А вот жена утверждает, что вас в тот день дома не было.

— А она что… уже давала показания, что ли? — растерялся Просвирин.

— Вчера. Ну, так как?

— Тогда я не помню.

— Путаетесь, ох, путаетесь, — покачал головой Мартынкин.

— Да четвертак ему вкатать, и дело с концом, — равнодушно сказал капитан, не поднимая головы.

— Да что «путаюсь»?! — закричал Просвирин майору. — Я вас сейчас спрошу, что вы делали шестнадцатого апреля, вы что, вспомните?

— Конечно, — удивился майор. Он вытащил ящик стола, достал какую-то тетрадку и перелистал ее.

— Вот, — сказал он, найдя нужную запись. — 12.00 — совещание у товарища полковника, 15.00 — обед, 16.00 — допрос обвиняемого Дудко.

Просвирин застыл, хлопая ресницами. Потом опомнился.

— Ну не у всех же есть такие дневники.

— И очень плохо, — сказал майор, убирая тетрадь. — Было бы только легче, если б каждый имел такой дневничок.

— Подождите, но моя жена могла что-то перепутать. И потом, с чего вы вдруг верите ей? Она же заинтересованное лицо или как там это у вас называется.

— Заинтересованное лицо заинтересовано в выгораживании. А здесь все наоборот.

— Так, может, она заинтересована как раз не в выгораживании.

— С чего бы? — насторожился майор.

Просвирин подумал, что объяснить это будет как-то сложно. Не врать же, что она мстит за супружескую измену или еще что-то. Начнешь врать, потом совсем запутаешься.

— Ну ладно, — почти добродушно улыбнулся Мартынкин после паузы. — С первым трупом у вас легкие провалы в памяти. Бывает. А как насчет грибника в лесополосе?

— Какого грибника?

— Труп которого мы позавчера нашли. Свеженький жмурик-то.

— А при чем тут я?

— Не скажите, — покачал головой Мартынкин. — Его ведь тоже как-то убили странно — горло перерезали. Садизмом опять же попахивает. То, что вы два дня назад ночью делали, я надеюсь, вы помните?

— Это помню, — неуверенно сказал Просвирин.

— И что?

— Я спал.

— Так и записать?

— Так и запишите. Я вообще по ночам, знаете ли, сплю.

— А вот ваша жена утверждает, что с двенадцатого на тринадцатое сентября вы не ночевали дома.

— Так она меня сама не пустила! Конечно!

— А почему не пустила?

— Да все из-за этого сеанса дурацкого!

— И где же вы спали?

— На лестничной клетке, у выхода на крышу. У трубы.

— И кто это может подтвердить?

— Кроме трубы, никто, — хмуро ответил Просвирин. — Вряд ли кто-то ходил ночью на крышу.

— М-да, — вздохнул Мартынкин. — А ведь именно в эту ночь и был убит грибник Трошин. Слушайте, ну вы прямо белый и пушистый, с какой стороны ни погляди.

— Нет, ну почему же? — смутился Просвирин. — У меня есть вредные привычки.

— Людям, например, горло перерезать, — хмыкнул капитан.

«Тебе бы я точно перерезал», — со злостью подумал Просвирин, которого начали раздражать эти реплики со стороны.

— А чего ж вас тогда из школы уволили, раз вы такой белый и пушистый? — спросил Мартынкин и, заметив растерянность Просвирина, добавил: — Звонили, звонили мы вашему директору. Характеристику хотели получить. А нам: «А такой у нас, слава богу, не работает уже». Кстати, характеристика-то так себе, на троечку. Послушайте.

Он снова достал какую-то бумажку.

— Как-то они быстро ее прислали, — засомневался Просвирин.

— Директор по почте электронной прислал. Технический прогресс. И вот, что он пишет. Скрытный, молчаливый, сдержанный, с учениками держит себя подчеркнуто корректно, с педагогическим составом соблюдает подозрительно вежливую дистанцию. В прошлом году грозил шестикласснику Симоненко, что убьет того.

— Да ну послушайте! — возмутился Просвирин. — Он меня достал, этот Симоненко. Я ему это просто так сказал. Ну, как обычно…

— Обычно такое не говорят, — сухо заметил Мартынкин.

В этот момент в кабинет быстрой походкой вошел лысоватый мужчина лет пятидесяти, похожий на колобка. Он быстро пожал руку майору, потом почему-то Просвирину, потом подошел к капитану.

— Привет, — сказал мужчина, кладя на стол капитану серую папку.

— A-а, медэкспертиза, привет, — сказал капитан. — Да я бы сам заехал.

— Я дочку из школы забирал, вот решил заключение закинуть.

— Ну и что там?

— Держись за стул, капитан. Или стол. Или стену. Посмотрел я труп твоего Зильберштерна, но, каюсь, с похмелья был, особо разбираться не стал, а тут ко мне стажера прислали. Он труп заново осмотрел, так скать, свежим стажерским взглядом. Если, конечно, в нашей работе уместно слово «свежесть». Ха-ха!

— Кончай ржать. Дело говори.

— В крови твоего Зильберштерна убойная доза алкоголя. Но это не главное, главное, что по ходу водка, которую он пил, была сплошь альдегиды, эфиры и сивушные масла.

— Это что?

— Это отрава, а не водка.

— Саленко, ты там трупы часом не перепутал, как в прошлый раз? У меня уду-ше-ни-е. Сам же говорил: странгуляционная полоса, пена, цвет лица… Зильбер-мать-его-штерн!

— Ты меня не обижай, капитан! В прошлый раз я двух таджиков перепутал! А сейчас у меня в морге хохол с пищевым отравлением и обрезанный еврей. Нет, если ты мне скажешь, что хохлы теперь обрезанные ходят, а жиды сало едят, то…

— Ну ладно, ладно, — перебил его капитан. — Так что, квалифицируем как самоубийство?

— Тебе решать. Нет, если, конечно, сам хочешь с обвиняемым поразвлечься, держи его дальше в КПЗ.

— Иди в жопу, — беззлобно огрызнулся капитан.

— Ха-ха, ладно. Заключение я тебе отдал. Побежал. У меня сейчас двух жмуриков-гастарбайтеров привезли — крысу сварили на обед, думали, такса.

Патологоанатом махнул рукой, кивнул майору и убежал.

— Ну не везет так не везет, — стал сокрушаться капитан. — Какое убийство было, а? Картинка! Главное, блин, раскрыли, нашли, взяли, раскололи. А покойник просто водкой траванулся. Тьфу!

— Ну, хорошо, Просвирин, — сказал Мартынкин, проигнорировав страстный монолог капитана. — Вернемся к нашим баранам. Если все это фантазии вашей жены, соседки, педсовета школы, зрителей на сеансе, то как вы объясните, что вчера ходили на прием к психиатру?

— И этот всплыл! — усмехнулся Просвирин.

— Всплыл, всплыл. Как Кубарев, которого вы в речке утопили.

— Да никого я не топил! А к психиатру я просто пошел… за справкой.

— А-а! — обрадовался майор. — За справочкой, что вы — псих. Чтоб если что, я — псих, с меня взятки гладки.

— Да наоборот! Что я здоров!

— Да? — удивился майор. — А вот психиатр утверждает, что вы пришли к нему с просьбой излечить вас от тяги к насилию.

Просвирин снова застонал, чувствуя, что беспомощной мухой бьется в липкой паутине обвинений.

— Давайте рассуждать логически, — сказал майор, и от этой фразы Просвирину стало как-то особенно плохо. Обычно в советских детективных фильмах ее говорили следователи, прежде чем поставить преступника в полный и окончательный тупик.

— Жена вас не пустила, значит. Из-за сеанса, так?

— Ну, да.

— И поэтому вы хотели ее убить.

Просвирин невольно дернулся.

— С какой стати?

Мартынкин вытащил из дела какой-то листок.

— А у меня тут заявление от вашей жены, Ольги Просвириной. Что, мол, она ваши темные дела покрывать не собирается. Что вы грозились ее с дочкой убить. Ломали дверь. Требовали впустить.

— Ну, это, знаете ли, логично, — хмыкнул Просвирин. — Я там живу вообще-то. Точнее, жил.

— Когда где-то живешь, имеешь ключи.

— Так она ж замок сменила!

— А как вы хотели, если вы грозились ее убить?

Просвирин тихо застонал.

— Да не собирался я ее убивать!

— Ох, Просвирин, Просвирин, — покачал головой Мартынкин. — А вот это что?

Как заправский фокусник он достал откуда-то еще один листок.

— А это что? — устало спросил Просвирин.

— Это заявление от вашей соседки Нины Ивановны Седых. Все то же самое. Ломали двери. Грозились убить.

Просвирин опустил голову и, обхватив ее руками, закачался.

— Потом был наряд милиции, — невозмутимо продолжил майор. — Сопротивление работникам правоохранительных органов. Потом нападение на охранника в кафе. Причем все это время были трезвы. То есть вменяемы.

— Охранник тоже заявление написал? — усмехнулся Просвирин.

— Пока нет, но это дело поправимое. Так была драка с охранником?

— Ну, была. Но это ж он первый полез.

— Значит, была…

Тут майор неожиданно потер ладонями и расплылся в плотоядной улыбке:

— Ну, вот и складывается-то наша картинка.

— Это точно, — хмуро заметил за соседним столом капитан, продолжая что-то писать.

— Какая картинка? — растерялся Просвирин.

— А такая.

Тут майор выдержал эффектную паузу. Затем сменил хищную улыбку на загадочную.

— Следите за логической цепочкой. Вы делаете невольное признание на гипнотическом сеансе. Затем ссоритесь с женой, угрожаете ей, пытаетесь убить соседку, сопротивляетесь милиционерам. Затем вас увольняют из школы в связи с угрозами в адрес ученика. Затем вы идете к психиатру с просьбой излечить вас от тяги к насилию. Затем вы идете в лесопарковую зону и… перерезаете горло грибнику Трошину! А?!

И майор расхохотался, видимо, желая поделиться своей дедуктивной радостью с Просвириным.

— С логикой не поспоришь, — снова все так же хмуро заметил капитан.

Но Просвирину как раз таки очень хотелось с этой логикой поспорить. Особенно сильно его смущала гладкость перехода от беседы с психиатром к перерезанному горлу грибника. Словно это было совершенно закономерным шагом. Кроме того, он видел, что каждый из фактов исковеркан до неузнаваемости, но как тут спорить?

— Послушайте, — сказал Просвирин наконец. — Но и лесопарк, и речка, если вы о вашей речке, — все это находится довольно далеко от Фадеевска. Я до области на перекладных два часа из Фадеевска добирался. Зачем мне было вообще так далеко уходить?

— Как зачем? Чтобы этим расстоянием отвести от себя подозрение. Хотя кто вас поймет.

— Кого это нас?

— Да вас. Скрытных, интеллигентных и необщительных.

— Это точно, — добавил капитан, явно подразумевая своего Федулова.

— С логикой у вас все в порядке, — несколько саркастично сказал Просвирин. — А давайте представим себе другую цепочку?

Майор заинтересованно посмотрел на Алексея. Даже капитан оторвался от своих бумажек и приподнял голову.

— Вы встаете с утра с головной болью, у вас подгорает омлет, и на стульчак унитаза написал сын. Вы приходите на работу, опоздав на совещание. Вам делает устное замечание подполковник. У вас два висяка плюс задерживают зарплату. Вам звонит жена и говорит, что сломался холодильник и нужен новый. Вы идете в туалет, и у вас, простите, понос. Далее вы идете в лесопарковую зону и перерезаете горло грибнику Трошину. Как вам такая цепочка?

Капитан хмыкнул и погрузился опять в бумаги.

— Цепочка хорошая, — не смутившись, кивнул Мартынкин, — но позавчера я был на свадьбе у друга, и у меня человек тридцать свидетелей.

Тут он цокнул языком и печально развел руками, как бы сожалея, что никак не мог в тот вечер перерезать горло грибнику.

— Я гипотетически, — устало сказал Просвирин, которому вдруг стало все равно. — В вашей истории про меня все перевернуто с ног на голову. Я сейчас не в состоянии спорить. Будете арестовывать?

— Зачем? — пожал плечами майор. — Подписку о невыезде подпишите только и идите.

Просвирина немного удивила внезапная безобидность финала беседы, но он ничего не сказал. Покорно расписался на подписке и встал со стула.

— Могу идти?

— Конечно, — кивнул майор как-то задумчиво.

— Счастливо, — неожиданно дружелюбно попрощался с Просвириным капитан.

Просвирин ничего не ответил. Закрывая за собой дверь, он услышал голос майора.

— А у него ведь тоже неплохая цепочка вышла.

— Ловкий гад, — хмуро заметил капитан.

— А Федулова своего придержи. Не надо про экспертизу ему ничего говорить. Пусть возьмет на себя убийство. Надо же учить этих извращенцев уму-разуму. Посидит годика три, здоровее будет.

— Опустят же.

— Туда им, умникам, и дорога. А у тебя раскрытое убийство будет. Или ты в капитанах всю жизнь сидеть будешь?

Капитан засопел так отчаянно, что стало ясно, в капитанах он сидеть всю жизнь не будет.

Просвирин сидел на лавке в городском парке. Под ногами шуршала мертвая листва. Жена наконец разрешила ему прийти за вещами, правда, в присутствии своего брага. Брата Просвирин недолюбливал. Нелюбовь, впрочем, была взаимной. Договорились на 15.00. Просвирин подумал, что забрать все ему зараз не удастся. Во-первых, для начала надо будет освободить от жильцов свою квартиру. Во-вторых, найти грузовик. А сейчас он может забрать разве что самое необходимое. Для этого хватит и такси.

— Закурить не найдется?

Просвирин вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял парень лет двадцати шести. Лицо его было ужасно знакомым, но после событий последних дней в голове учителя творился форменный бардак. Он протянул парню сигарету и как-то безучастно спросил:

— Мы не знакомы?

— Может быть, — пожал тот плечами, закурил и сел рядом. — Но вряд ли. Я вообще-то здесь проездом.

— Проездом? — удивился Алексей, так как через Фадеевск не пролегал путь ни к одной мало-мальски значимой географической точке.

— Ну да.

— Через Фадеевск?

— Да кому он нужен?! — отмахнулся парень. — Через Землю.

— Какую еще Землю?

— Да планету вашу ёбаную.

— То есть как это «нашу»? — удивился Просвирин, совершенно не обидевшись за матерное прилагательное по отношению к планете. — А ты же что? С Марса, что ли?

И он нервно усмехнулся.

— Ну да, — обреченно вздохнул парень и добавил встревоженно. — А что, заметно?

— Вообще-то, не очень, — неуверенно промямлил Просвирин, невольно отодвигаясь от парня.

«Психов-то развелось», — подумал он, с неприязнью косясь на марсианина.

— А ты-то сам местный? — спросил парень.

— Я — да, — тихо ответил Просвирин, хотя уже и не был в этом уверен.

— Ужас какой, — поежился парень. — Как тут вообще можно жить? Не, не… Я рад, что скоро улетаю обратно.

— На Марс, — понимающе кивнул Алексей.

— Не, на Венеру, — ответил парень серьезно. Но, заметив смущенное выражение лица Просвирина, расхохотался. — Классно я тебя подколол, а? Ха-ха!

Алексей облегченно выдохнул и сам улыбнулся.

— А я и поверил, — сказал он. — Не знал, что и думать…

— Потому что наивный, — почти нежно сказал парень. — Как и все земляне, впрочем. Ну конечно, на Марс улетаю! Зачем мне Венера?!

«О, Господи! — мысленно вздрогнул Алексей, — псих-шутник. Веселая комбинация».

— Хочешь, полетим за компанию? — спросил Просвирина парень. — Мне как раз нужен помощник.

— Я бы с радостью, — грустно ответил Алексей, который уже понял, что парень не опасен. — Да у меня тут дочка.

— И дочку бери.

— А жена? Как же дочь без матери оставлять?

— Бери жену.

— Мне ее и здесь за глаза хватает, — хмыкнул Просвирин. — А на Марсе и подавно.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами парень.

Просвирин подумал, что надо бы вызвать скорую, но почему-то вместо этого спросил:

— Слушай, а как там у вас?

— На Марсе? Хорошо. После того как всю интеллигенцию вырезали, очень даже хорошо.

— Как вырезали?! — вздрогнул Алексей. — За что?

— Долгая история… Но если вкратце, то поспорили как-то два наших философа о Боге.

— У вас есть религия?

— Здрасьте! — удивился парень. — Конечно, есть. И не одна. Так вот. Один философ утверждал, что если в душе нет Бога, то его место занимает дьявол. Так сказать, по умолчанию. В общем, довольно распространенная точка зрения. А второй едко спрашивал: «А если в душе нет дьявола, то по умолчанию выходит, там Бог?» И утверждал в свою очередь, что если в душе нет Бога, то и дьявола нет. Потому что одно от другого неотделимо. Если ты впустил в душу Бога, впустил и дьявола. И наоборот, впустил дьявола — впустил и Бога. Нет света без тьмы и нет тьмы без света.

— И что?

— Все раскололись на два лагеря. Все население планеты втянули в спор. А ведь до этого вроде тихие были, никого не трогали. В итоге пошла такая заварушка, что пришлось их всех убить, чтобы не баламутили воду. И очень хорошая жизнь началась.

— Выходит, философы виноваты?

— Выходит, так. Кстати, вполне вероятно, что они специально хотели народ извести.

— Это еще зачем?

— Не любит интеллигенция-то народ.

— Зато народ интеллигенцию — очень даже, — хмыкнул Просвирин.

— Нет, но народ об этом открыто говорит, а интеллигенции не положено. Вот она и давит в себе свою нелюбовь. А что происходит, когда что-то долго давишь? Правильно, выброс. Вот они и вкинули эту дискуссию про Бога. Ну, так как?

— В смысле?

— Летим?

Просвирин улыбнулся и покачал головой.

— Как знаешь, — шмыгнул носом парень.

Он выкинул докуренную сигарету, встал и зашагал прочь. Видимо, в сторону космического корабля, летящего на Марс. Когда он исчез из виду, Просвирин едва не хлопнул себя по лбу. Ну конечно! Это же тот самый парень, который вместе с ним был на сцене. Значит, его что, не разбудил гипнотизер? Вот те раз.

Финальную часть представления Просвирин помнил плохо, ибо чувствовал тогда такой прилив сил и счастья, что вообще выпал из реальности.

«Так надо же спасать парня, — подумал Алексей, — он же и останется идиотом до конца жизни. А как спасать? Надо отвести в больницу. Или милицию. Пусть ищут гипнотизера. Или сами разгипнотизируют».

— Эй! — крикнул Просвирин куда-то в пустоту и завертел головой, ища глазами фигуру марсианина, но того и след простыл. Как будто уже улетел.

Просвирин шел по улице, размышляя о нелегкой доле потенциального убийцы-маньяка. Что делать дальше, он не знал. Это было странное чувство. Чувство космического одиночества. Такое, наверное, могло быть только у марсианина, застрявшего на Земле. Все, что было до этого знакомым и родным, вдруг оказалось чужим и неприветливым. Куда он идет, он тоже не знал. Шагал по Фадеевску, стараясь держаться переулков, проулков, проходных дворов. Но спину не горбил и воротник не поднимал. Он был похож на преступника, который только идет на преступление: избегает лишних встреч, но еще не прячется. В какой-то момент Просвирин понял, что ходит по кругу — Фадеевск был слишком мал для беспечной прогулки, куда глаза глядят. Посмотрел на часы — была половина третьего. Просвирин резко изменил направление и направился к дому.

После второго нетерпеливого звонка щелкнул замок и дверь открылась. Жена была в каком-то пестром халате, который он до этого не видел.

— Ну, что встал? Заходи, — сказала она, отходя слегка в сторону. — Только давай по-быстрому. У меня еще дела. И не вздумай буянить. Здесь тебе не лесопарк. Ты моего брата знаешь.

— Сколько инструкций, — презрительно скривил губы Просвирин, проходя внутрь.

Из кухни вышел брат Ольги, среднего роста, но широкий в плечах. Он сложил руки на груди и встал, прижавшись спиной к стене. Взгляд его не выражал ничего, кроме угрозы. Рот что-то жевал.

Просвирин не стал ему даже кивать. Просто прошел в свой кабинет. Оглядел полки с книжками, пианино у стены. Сел на стул. И вдруг почувствовал усталость, которая давным-давно не посещала его. Это была та усталость, когда влажнеют ладони, усиленно бьется сердце и все тело становится слабым и безвольным. Он посмотрел на стол. Все осталось нетронутым: стопка книжек, железная пепельница, в которой еще лежали старые окурки, несколько ручек, ножик, который он использовал для чистки карандашей, листки бумаги, раскрытый альбом с репродукциями…

— Ну что, так и будешь сидеть? — сказала жена, заглянув в комнату. Затем крикнула брату: — Дим!

— Чё? — раздался мрачный голос брата.

— Ну, хоть ты ему скажи, что мне надо через полчаса уходить.

— А где Полина? — неожиданно спросил Просвирин.

— А тебе зачем? Ну, у себя в комнате.

— Можно мне ее увидеть?

— Не надо, — отрезал неожиданно появившийся брат жены.

— А ты теперь уже и за мою дочку решать будешь? — обозлился Просвирин.

— И давай чуть поживее, Викторыч.

— Я тебя тыщу раз просил не называть меня Викторычем, — раздраженно сказал Просвирин. — Либо по имени-отчеству, либо просто по имени — я не против, но не вот это вот деревенское «Викторыч». Я тебе что, бригадир стройотряда, что ли, или колхозный сторож?

Брат жены пожал плечами и исчез.

Просвирин встал, взял спортивную сумку из шкафа и стал собираться. Когда вдруг почувствовал, что чего-то не хватает.

— Оль! — крикнул он.

— Чё орешь? — вошла в комнату Ольга. Она уже переоделась и была готова к выходу

— А где фотография?

— Какая?

— Ну, у меня на столе была. Я и Полина в зоопарке.

— Не нужна она тебе.

— То есть как? — возмутился Просвирин.

— Еще вопросы?

Просвирин побелел и подошел к Ольге вплотную.

— Отдай фотографию, — сказал он, как будто ничего важнее этой фотографии у него в жизни не было.

Глаза его вдруг засветились недобрым тусклым светом.

— А! Убийца! Убивают! — заверещала нечеловеческим голосом жена.

В ту же секунду в комнате возник брат жены, который безо всякого предупреждения ударил Просвирина в грудь. Просвирин полетел на пол, в последнюю секунду ухватившись за книжную полку на стене. Полка хрустнула и съехала набок. Книги горохом посыпались на голову Просвирину. Особенно больно ударил томик «Отверженных» Гюго. Углом да по темечку. Просвирин застонал, схватившись за голову, потом встал на ноги и бросился на брата жены. Тот, однако, не испугался, а, ловко увернувшись, ударил Просвирина в живот. Просвирин повалился на пол, держась за живот. Брат жены наклонился к нему и, приподняв голову за волосы, ударил ею об пол. Из расквашенного носа потекла кровь.

— Убийца! — закричала Просвирину Ольга. — Маньяк! Надо вызвать милицию, пока он нас тут всех не переубивал.

Брат жены хмуро кивнул и несколько раз ударил Просвирина ногами. Когда устал, поднял избитого за шкирку, вытащил в коридор, открыл входную дверь и выкинул на лестничную клетку. Следом швырнул спортивную сумку. И захлопнул дверь.

Просвирин с трудом поднялся на четвереньки, затем на ноги. Рубашка была вся в крови. Он поднял сумку и, шатаясь, стал спускаться по лестнице. Этажом ниже натолкнулся на соседку Нину Ивановну.

— Батюшки! — всплеснула она руками. — Таки зарезал семью, душегуб!

Она размахнулась и ударила Просвирина продуктовой сумкой по голове. После чего начала верещать. Просвирин бросился к ней и зажал рот.

— Да что ж вы орете как резаная?!

Соседка принялась вырываться и ударила Просвирина ногой в пах. После чего принялась вопить громче прежнего:

— Убивают! Убиваю-ю-ют! Милиция-я-я!

Просвирин, ковыляя и морщась от боли, поднял сумку и попытался уйти, но не тут-то было. Соседка неожиданно прыгнула на Просвирина и, повиснув у него на спине, как злобная самка шимпанзе, принялась истошно визжать:

— Я держу его! Милици-и-я-я!

При этом она царапала Просвирину лицо и даже попыталась укусить его за шею. Просвирин, чертыхнувшись, скинул ее с загривка. Соседка полетела на пол, стукнулась головой о ступеньку и замерла.

Просвирин обернулся, медленно подошел к ней и наклонился. В тот момент, когда он приложил ухо к ее груди, на лестнице показались два уже знакомых милиционера.

— Ну, сука, теперь ты точно попал, — зло прошипел один из них и ударил Просвирина в грудь кулаком.

Второй выдернул из кобуры пистолет и навел на Просвирина.

— Вставай, вставай!

Просвирин, потирая грудь, встал.

— Не успели, — сказал первый милиционер, проверив пульс на шее бездыханной пенсионерки. — Укокошил-таки.

— Дуй в квартиру, — сказал ему второй милиционер. — Там, может, вообще труп на трупе.

Первый побежал наверх, а второй, заломив руку Просвирину за спину, зашипел на ухо:

— Тебе конец по-любому. Такую гниду, как ты, даже до отделения довозить не будем. Выпустим и при попытке к бегству шлепнем.

Тут он почему-то стал тыкать пистолетом в зубы Просвирину. Просвирин мотал головой, уворачиваясь от металлического дула.

— Не нравится? — усмехнулся милиционер. — А убивать нравится, значит.

Дуло пистолета залезло Просвирину в рот, и Алексей почувствовал горький вкус масляной смазки. Это был перебор. Выплюнув дуло, Просвирин извернулся и укусил милиционера за палец. От неожиданности и боли тот вскрикнул и выронил пистолет. Просвирин вырвал заломленную руку, ловко поднял пистолет с пола и направил его на милиционера. Тот побледнел и вжался в стену.

— Не надо… Не стреляй… Пожалуйста… Ну, хочешь, беги… Я никому ничего не скажу…

Дальше он понес какую-то околесицу, предлагая Просвирину свободу и даже деньги, хотя и то и другое было полным бредом в сложившейся ситуации.

Неожиданно Алексей почувствовал прилив сил. Словно возвращалось то ощущение умиротворенной радости, которое он ощутил после сеанса. На душе стало спокойно и светло. Счастье переполняло его тело. Ему казалось, что все его существо сливается в любовном экстазе с миром. Словно все теперь ему было доступно и понятно. И он сам понятен каждому живому существу на этой планете.

В эту секунду милиционер, заметив блуждающий взгляд Просвирина и ошибочно решив, что ему удалось заговорить преступника, бросился на Алексея. Просвирин почти автоматически нажал курок. Грянул выстрел. Милиционер, как будто икнул, осел и затих, уставившись немигающим взглядом на кривую надпись на потолке: «Светка из пятой квартиры — шлюха!».

Просвирин словно и не заметил выстрела. Он развернулся и неторопливо пошел наверх. Но почти тут же натолкнулся на второго милиционера, который, услышав выстрел, поспешно возвращался, прыгая через ступеньки. Будучи уверенным, что стрелял его коллега, он даже и не думал доставать свой пистолет. Увидев улыбающееся лицо Просвирина в метре от себя, он, впрочем, быстро понял, что просчитался.

— Ах ты ж, гад! — сипло выкрикнул он и тут же принялся дергать кобуру.

Просвирин выстрелил. Спокойно, хладнокровно и точно, как будто всю жизнь только и делал, что палил в лютей. Милиционера отбросило к стене.

— С-с-сука, — прошипел он на какой-то змеиный манер и также по-змеиному зигзагообразно сполз на пол.

Просвирин подошел к телу убитого, достал пистолет из кобуры и пошел выше. Позвонил в дверь своей квартиры.

— Ну, что еще? — раздался по ту сторону недовольный бас двоюродного брата жены.

Замок щелкнул, и дверь распахнулось.

— Это снова ты, урод? — процедил брат, но, заметив пистолет в руках Просвирина, осекся.

— Я, — спокойно ответил Просвирин и выстрелил.

Брат схватился за живот и стал оседать. Присел на корточки. Несколько секунд качался, словно размышлял, как ему лучше упасть — вперед или на спину, и наконец выбрал третий вариант — завалился набок. Грузно и неторопливо. Напоследок царапнул рукой зеленую штукатурку на стене. Тут же в глубине квартире раздался какой-то поросячий визг жены. Поморщившись от этого неприятного звука, разрушающего его умиротворенное состояние, Просвирин развернулся и стал спускаться. По дороге подобрал сумку.

Охранник кафе издалека заметил Просвирина. О цели визита он мог только догадываться, хотя его сильно смущало благостное выражение лица учителя. С таким выражением не идут выяснять «а что ты там, гад, следователю Мартынкину про меня наплел?». Хотя наплел охранник довольно много. Например, сказал, что Просвирин первым на него напал, сказал, что Просвирин, уходя, угрожал всех порешить и так далее. Но почему же сейчас учитель так странно улыбается?

Охранник положил руку на кобуру и вышел навстречу.

— Куда намылился? — спросил он максимально угрожающим тоном. Но на Просвирина это не произвело ни малейшего впечатления. По бегающим глазам охранника было видно, что тот напуган и пытается спрятать свой испуг под нарочито грозным видом.

Просвирин достал пистолет и выстрелил. На сей раз, правда, не совсем точно. Угодил в бедро. Охранник завыл и закрутился волчком. При этом он приговаривал: «Ну… гнида…» и пытался достать из кобуры пистолет. Просвирин дожидаться окончания этой процедуры не стал и выстрелил еще раз. На сей раз точно в грудь. Охранник упал навзничь. Какое-то время поерзал, словно вытирал спину, потом свернулся калачиком и затих, дрыгнув напоследок ногами.

В кафе тут же поднялся крик и шум. Наиболее нервные бросились бежать мимо барной стойки к черному выходу. При этом на пол полетели перевернутые стулья и столы, недопитые бокалы с коктейлями, кофейные чашки и сахарницы.

Просвирин, однако, и не думал входить внутрь. Он постоял какое-то время у входа, жмурясь от яркого солнца. Затем поправил сумку и пошел прочь.

Просвирин сидел в салоне потрепанной иномарки и улыбался, глядя на садящееся вдали красное солнце. Водитель, лысоватый мужик лет сорока пяти, крутил баранку и беспрерывно проклинал дорогу.

— Ну все ж разворовали, гады! А ведь собирались нормальное шоссе до областного центра построить. М-да… Это уж так повелось, чтоб все воровать. Олигархи страну разворовали, власть у олигархов отобрала и себе прикарманила. Все нормально. А народу не продохнуть, не охнуть… Ты сам-то откуда?

— Из Фадеевска, — ответил Просвирин, продолжая смотреть в боковое стекло.

— А-а-а… Я слыхал, там маньяк какой-то завелся.

— Первый раз слышу.

— Ну уж и первый, — не поверил водитель. — Даже я слышал. Уйму людей зарезал. Говорят, учитель. Как Чикатило… Вот они, учителя-то… А еще детей учат. Чему они их могут научить? Самих их надо всех вырезать… Вот в мое время были учителя… Один физрук чего стоил! Лыжной палкой ткнет тебе в спину, так сразу жизни научит… А как пил… Пол-литра на рыло и ни в одном глазу… Еще и занятия вел… А на большой перемене с военруком поддаст и дальше давай учить… вот это сила…

Логики в словах водителя не было никакой, но Просвирин почти не слушал его. Он ловил музыку сфер, лившуюся откуда-то сверху, и улыбался, впитывая в себя дыхание Вселенной.

— А я вижу, стоит мужик какой-то, — продолжал водитель, — я и подумал, отчего ж не подвезти? Все веселее… Только ты какой-то неразговорчивый…

«Скрытный, молчаливый, сдержанный», — пронесся в голове Просвирина текст из школьной характеристики. «Как же им, однако, всем нравятся болтливые, открытые и развязные», — подумал Просвирин, но подумал без неприязни или досады — отстраненно. Музыка сфер снова окутала его, и он, прикрыв глаза, блаженно улыбнулся.

— А чё в центре забыл? — спросил водитель.

— К следователям еду в прокуратуру.

— Зачем это?

— Убью их, — пожал плечами Просвирин.

— Это правильно, — кивнул водитель. — Нынче разве следователи? Вот раньше лампой в глаза, мордой об стол — сразу сознаешься. Сколько врагов народа поймали, вредителей всяких обезвредили… А теперь возятся, возятся, одного маньяка и то поймать не могут.

В прокуратуре было тихо, но Мартынкин и капитан оба были в кабинете. Причем одни, без лишнего народа. Просвирина это совершенно не удивило. Мир шел ему навстречу, потакая всем его желаниям. Да и могло ли быть иначе, если внутри было такое спокойствие и счастье.

— Просвирин? — удивился Мартынкин, увидев Алексея. Капитан тоже удивленно поднял голову. — Ну, на ловца и зверь.

— Кому зверь, а кому — ловец, — многозначительно ответил Просвирин, улыбаясь во весь рот.

— А я только час назад ордер на твой арест выписал. Хорошо, что сам пришел. Чистосердечное признание смягча…

Договорить он не успел, потому что Просвирин достал пистолет и выстрелил Мартынкину в грудь. Тот всплеснул руками, словно изумляясь такой несдержанности Просвирина, и рухнул со стула, успев пробормотать совершенно неуместное: «Ну, спасибо…»

Капитан стал белым как полотно и полез в ящик за пистолетом, но, увидев направленное дуло, замер. После чего стал громко стучать зубами.

— Федулов сидит? — спросил Просвирин, не переставая улыбаться.

— Сидит, — кивнул капитан, сглотнув комок.

— Нехорошо… Заключение экспертизы для Федулова на месте?

— Да, — выдавил капитан и нащупал рукой листок.

Просвирин взял листок, просмотрел его. Все верно. Это была судебная экспертиза, подтверждающая невиновность Федулова. Просвирин поднял пистолет и нажал курок. Вместо выстрела раздался щелчок. В наступившей тишине стал отчетливо слышен стук зубов капитана.

— Странно, — удивился Просвирин, заглянув в дуло. Затем также спокойно достал из-за пояса второй пистолет, поднял его и выстрелил капитану в грудь. Капитан дернулся и обмяк. Просвирин пропустил через себя очередную волну счастья и умиротворения. Затем прислушался. В коридоре послышался топот чьих-то ног. Выстрелы не могли остаться незамеченными.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел взмыленный дежурный. Быстро оценив обстановку (два трупа и пистолет у Просвирина), поднял руки вверх и застыл.

— Федулов в КПЗ? — спросил Алексей.

— Кто? A-а… Да.

Просвирин протянул листок дежурному.

— Вот экспертиза медэксперта о том, что он невиновен. Ты возьми, возьми.

Дежурный опустил правую руку и взял листок.

— Кому надо отдашь. А я пошел.

Просвирин прошел мимо замершего дежурного и двинулся в сторону выхода. Больше его никто не видел.

С той поры утекло немало воды, но слух о фадеевском маньяке до сих пор жив. Одни говорят, что Просвирин застрелился (вроде как совесть заела), другие — что его поймали и расстреляли по-тихому (смертной казни-то нет). Но большинство по сию пору склоняется к тому, что Просвирин жив и здравствует. И более того, если выйти в полночь на дорогу, ведущую из Фадеевска к облцентру, то можно встретить его, с пистолетом в руке и легкой спортивной сумкой за плечами. Но проверить этот слух никто не решался, ибо самые впечатлительные уверяли, что это будет последняя встреча в вашей жизни — мол, патронами он по самое горло затоварился, на всех хватит. Хотя кое-кто возражал: Просвирин просто так убивать не будет, а только если вы ему будете хамить. А еще нежелательно встречаться с ним, если вы — мент, охранник или просто человек крупного телосложения. Этих он особенно недолюбливает. Зато если вы захотите с ним о литературе или об искусстве поговорить, то он вас и пальцем не тронет. Но поскольку знатоков искусства в Фадеевске отродясь не было, то и этот слух остался непроверенным.

Местная прокуратура церемониться с пропавшим не стала. Повесила на него и разложившийся труп в речке, и грибника в лесополосе, и даже проворовавшегося бухгалтера из стройфирмы, который повесился аккурат перед госревизией. Зачем Просвирину надо было убивать бухгалтера, да еще класть ему в карман записку «Меня подставили, а я не виноват», было не очень ясно, но наверху в такие тонкости вдаваться не стали, а просто объявили Просвирина в розыск и все. В розыск был объявлен и молодой работник компьютерной фирмы, пропавший сразу после злополучного сеанса гипноза.

Тут, правда, мнения разошлись. Кто-то утверждал, что его убил Просвирин, но некоторые считали, что он, наоборот, подружился с Просвириным и теперь на пару с ним убивает людей.

Время шло, а слухи не только не утихали, а обрастали нее новыми подробностями, и постепенно «фадеевский маньяк» стал притчей во языцах и главным событием в истории города Фадеевска. Конкурировать с его значимостью мог бы разве что факт основания Фадеевска, но вот только никто не знал, ни когда он был основан, ни кем, ни зачем.

А гипнотизера того злосчастного, говорят, где-то видели, но только фадеевцам это было до лампочки, ибо к гипнотизеру они не испытывали никаких отрицательных эмоций — даже были благодарны ему за то, что он открыл им истинное лицо учителя музыки. Лучше поздно, чем никогда.

В любом случае слух о Просвирине и гипнотическом сеансе разнесся далеко за пределы области и потому народ стал бдительнее и строже. Это стало ясно, когда год спустя после тех трагических событий в небольшой городок Севрюжек тоже приехал какой-то гипнотизер. И надо ж было такому случиться, что у него на сеансе какой-то инженер обмолвился, что любит детей. Наслышанные о кровавой фадеевской бойне, севрюжцы дожидаться подобного развития не пожелали и потому в целях недопущения педофилии и массовых изнасилований подстерегли инженера сразу после сеанса в темном переулке и забили насмерть. Так, на всякий случай.

ВАСЕНЬКА

Мир был огромным. Таким огромным, что приходилось постоянно крутить головой, чтобы охватить взглядом всю его бесконечность. Странно, но взрослые почему-то не вертели головой. Наверное, все дело в возрасте, думал Васька. Когда он вырастет, он тоже не будет вертеть головой.

Еще мир был шумный. Каждый предмет в нем имел свой неповторимый голос. Настенные часы тикали. Вода журчала. Пол скрипел. А вот у Васьки голоса почему-то не было. Он открывал рот, когда хотел что-то сказать, но выходило какое-то мычание. Странно. Остальные люди говорили. И говорили много и громко. Как, например, папа с мамой — особенно по вечерам, когда оставались наедине в спальне. Но может быть, думал Васька, это из-за роста. Он немного подрастет и тоже будет говорить.

А еще мир был красивый. Очень. Пестрые обои на стенах его детской комнаты. Коричневые разводы на потолке от протекшей трубы. Яркий солнечный свет, заливавший комнату по утрам. Мертвая зеленая муха, лежащая с самой зимы между двойной оконной рамой. Дверь с матовым рифленым стеклом. Шершавые книжные полки из прессованных опилок. Маленький черный телевизор в углу и желтый паркет, стертый в некоторых местах до белизны. Все было прекрасным. Завораживающим. Совершенным. Даже его любимые игрушки: клоун с оторванной ногой, пластмассовый конструктор и еще вот эта картонная маска Бабы-яги с белой резинкой. Ее как-то принес на Новый год дядя Боря и случайно забыл. Васька сразу же нацепил маску на голову. И мгновенно почувствовал себя увереннее и защищеннее. Как будто надел шапку-невидимку. Иногда, правда, маска сползала, и прорези для глаз уезжали куда-то вниз. Тогда становилось темно. Приходилось поправлять резинку. Но Ваську это не смущало. Иногда мама ругалась и пыталась снять с него маску. Тогда Васька начинал плакать, и мама сдавалась. Дядю Борю Васька любил. От него всегда приятно пахло крепким табаком. Такой запах не выветривается и не выстирывается. Он въедается в одежду и плоть курильщика. И даже от этой маски, которую дядя Боря проносил на своей голове от силы час, до сих пор пахло сигаретами. Нет, от папы тоже пахло сигаретами, но гораздо слабее. И потом, у папы все перебивал запах одеколона.

Но самое главное, мир был недоступный и потому особенно привлекательный. Нет, была детская комната. Игрушки. Полки с детскими книжками. А за пределами детской — длинный коридор, прихожая и кухня. И еще спальня родителей, правда, почему-то всегда запертая на ключ. В этом мире Васька знал каждую трещину и половицу. Но был еще другой, внешний мир. За оконным стеклом. И он был недоступен. Заперт, как спальня родителей. Как будто не желал впускать в себя Ваську. Это Ваську смущало. Когда папа с мамой уходили, он забирался на подоконник и, прижавшись к стеклу, молча смотрел в окно. Взгляд у него был напряженный и удивленный одновременно. Там, во дворе, он видел детей, некоторые из которых были даже, кажется, младше его. Значит, дело не в возрасте, думал Васька. Значит, у него просто пока нет права быть там. Может быть, это право надо как-то заслужить, но как? Этого Васька не знал. Впрочем, на свете было еще столько всего, чего он не знал. Он не знал, например, почему каждую ночь родители так громко кричат и ругаются. И почему в конце мама всегда плачет, а папа ее утешает. Васька не понимал, зачем папа обижает маму, если в конце все равно будет ее утешать. И почему мама спорит с папой, если в конце все равно будет плакать. Может, это какая-то игра? Еще Васька не понимал, почему вечером все окна в их квартире плотно занавешиваются. Мама очень тщательно следила за этим ритуалом. Может быть, по вечерам во дворе что-то происходит. То, что не происходит днем. Васька как-то попытался отодвинуть штору, но она была из такой плотной ткани и так крепко к чему-то привязана, что у него ничего не вышло. Еще Васька не понимал, что такое школа. Он часто слышал, как родители произносят это слово, но оно почему-то всегда сопровождалось либо волнением, либо раздражением. «Ему же скоро в школу», — говорил папа и с легким стоном ерошил волосы. «Я знаю», — отвечала мама и вздыхала. Наверное, это что-то страшное, думал Васька. Он не хотел в школу.

А еще Ваське очень хотелось знать, куда деваются летящие на свет электрической лампочки мотыльки, когда лампочку выключают. Мама как-то рассказала Ваське, что мотыльков притягивает свет, но она не объяснила, что они делают, когда наступает темнота. Ведь им тогда больше некуда лететь.

Было яркое летнее утро. В лучах солнца, заливавшего своим теплым лимонным светом детскую комнату, плавали частицы пыли. Васька, как обычно, сидел на подоконнике и смотрел в окно.

— Васенька, я в магазин, — раздался за спиной мамин голос. — Скоро вернусь. Слышишь?

Васька обернулся, соскочил на пол и побежал к маме. Та, присев на корточки, поймала его в свои объятия.

— Оп-па! — засмеялась Вика. — Кого я поймала? Кого я поймала?

Она принялась щекотать Ваську, и тот, извиваясь всем телом, стал вырываться, урча от удовольствия. Наконец, она разжала руки.

Вырвавшись из объятий, Васька быстро подбежал к кровати и достал из-под подушки любимую маску Бабы-яги. Быстро натянул ее на голову и стал наступать на маму, мыча что-то грозное.

— Так! — деланно насторожилась Вика. — А это кто? Это не Васенька?

Васька замотал головой.

— Точно не Васенька?

Он снова замотал головой, но уже смеясь из-под маски.

— А я знаю, кто это.

Вика протянула руку к маске, чтобы ее снять. Но Васька тут же отпрянул, испуганно прижав ладошками маску к лицу. Вика встала с корточек и сделала серьезное лицо.

— Ну, ладно. Но чтоб когда я вернулась, я увидела своего сына Васю, а не вот это. Ясно? И хватит бегать и носках, надень тапочки, сколько раз просить?

Васька смотрел на маму, не шевелясь. В прорезях для глаз шуршали ресницы. Они были у него большие. Как у папы.

Вика развернулась и вышла в прихожую. Надела босоножки. Взяла связку ключей. Потом вспомнила что-то. Прошла на кухню и проверила балконную дверь — заперта. По дороге проверила спальню. Тоже заперта. Наконец, вышла из квартиры, щелкнув замком.

Васька постоял какое-то время, прислушиваясь к удаляющимся маминым шагам на лестничной клетке. Затем сунул маску под подушку и вернулся к окну. Вскарабкался на табуретку, с нее — на подоконник и, наконец, затаив дыхание, прижался к стеклу.

Внизу, перед домом была детская площадка: большой покосившийся гриб-мухомор, две пары скрипучих качелей, несколько лавочек темно-бардового цвета с облупившейся краской и песочница с грязным серым песком. Изо дня в день Васька наблюдал за тем, что происходит но дворе, и, хотя картина эта не менялась, он каждый раз находил что-то интересное. Сегодня в песочнице спал бездомный пес. Огромный лохматый пес. Он лежал на боку, вытянув лапы и зарывшись мордой в нагретый солнечными лучами песок. Всем своим безмятежным видом он показывал, что именно он является подлинным хозяином песочницы. И именно для него она была построена. Около песочницы стоял малыш лет четырех. На голове у него была белая панамка. В руках он держал пластмассовый совок и маленькое ведерко. Он печально смотрел на собаку, видимо, размышляя, имеет ли он право тоже зайти в песочницу. А может, просто ждал, пока пес уйдет. Или и то и другое. Но пес продолжал лежать.

Неподалеку на скамейке сидела молоденькая женщина, мама малыша. Она оживленно болтала по мобильному телефону, держа на коленях раскрытую книжку.

Ближе к дороге, что пролегала за площадкой, мальчишки лет двенадцати играли в футбол. Воротами у них служили поставленные вертикально кирпичи. Они гоняли мяч, вопя при этом истошными голосами «пасуй!», «бей!», «гол!». Среди них выделялся один, высокий и белобрысый. Он давал указания своей команде и спорил, если его что-то не устраивало. При этом он яростно сипел сорванным от бесконечного крика голосом и размахивал руками.

Васька наблюдал за ним, затаив дыхание и с восхищением. Этот белобрысый поражал его своей энергией. Наверняка он был самым главным в компании. Васька хотел бы с ним познакомиться, а может, и подружиться.

Вскоре мальчишки так увлеклись игрой, что переместились к дому почти вплотную и почти исчезли из Васькиного поля зрения. Васька привстал и вытянул шею. Потом залез на подоконник с ногами и прижался лицом к стеклу Скосил глаза вниз. Нет, не видно. Он попытался открыть окно. Потянулся и несколько раз дернул оконную ручку, но стекло только вздрогнуло под напором слабых детских мышц. Не открывается. Васька догадался, что дело в замазанных белой краской шпингалетах. Но их не то что повернуть, их и ухватить-то было невозможно.

Он оставил окно в покое и вернулся к своей обычной позиции. Малыш в белой панамке по-прежнему стоял у песочницы и пристально смотрел на развалившуюся собаку, словно гипнотизировал ее взглядом. Потом ему, видимо, надоело ждать, и он решил пойти ва-банк. Он осторожно наступил одной ногой на деревянный бортик песочницы. Молоденькая мама малыша заметила этот шаг и на секунду отстранила телефон от уха.

— Ебать-копать, Денис! Отойди от песочницы!

Денис испуганно обернулся на мамин крик и заковылял прочь от песочницы. По дороге он несколько раз посмотрел на песочницу, проверяя, не поднялась ли от маминого окрика и собака. Но собака лежала, как и прежде.

— Я ж тебе, блядь, сказала, играй у качелей! — добавила мама и взглядом показала, куда сыну надо идти. После чего вернулась к телефонному разговору.

Денис дошел до качелей и, присев на корточки, стал печально ковырять пластмассовым совком асфальт, изредка поглядывая на песочницу — не ушла ли собака.

В этот момент в поле зрения вернулись футболисты. Они продолжали ожесточенно драться за мяч, а белобрысый все так же отчаянно жестикулировал, требуя, чтобы ему дали пас. Из подъезда вышел мужчина с сумкой через плечо. Мяч отскочил ему под ноги, и мужчина едва не упал, споткнувшись об него. Он поправил съехавшую с плеча сумку и тут же принялся ругать футболистов, многозначительно показывая пальцем на окна второго этажа, которые, видимо, в отличие от зарешеченных окон первого этажа, уже не раз страдали от футболистов. Белобрысый, ухмыльнувшись, сказал что-то в ответ. Мужчина разозлился и попытался его схватить, но белобрысый ловко отбежал на безопасное расстояние, продолжая что-то говорить. Несмотря на открытую форточку и всего лишь четвертый этаж, Васька не слышал, что белобрысый кричит мужчине, но сцена была и без этого красноречивой.

Мужчина пригрозил белобрысому пальцем, поправил сумку на плече и раздраженно зашагал через детскую площадку к дороге, не оборачиваясь.

Один из футболистов помахал рукой белобрысому, после чего все вернулись туда, где стояли «ворота-кирпичи». Они взяли кирпичи и пошли играть за угол дома.

Васька перевел взгляд на малыша в панамке. Тот по-прежнему сидел на корточках около качелей, пытаясь пластмассовым совком зачерпнуть асфальт. Иногда он поднимал голову, чтобы посмотреть, не ушла ли из песочницы собака. Но собака продолжала лежать.

Васька снова вытянул шею, чтобы увидеть футболистов, но они сместились куда-то влево и почти исчезли из виду.

Васька ловко спрыгнул с подоконника на табурет, с табурета на пол и побежал к двери. Выскочил в коридор. Несколько раз дернул ручку родительской спальни. Бесполезно. Ваську это не удивило — спальня всегда была заперта на ключ. Он побежал на кухню, надеясь оттуда увидеть футболистов. Сначала попытался выйти на балкон, откуда наверняка был бы самый лучший обзор, но и он оказался запертым на ключ — уходя, родители всегда запирали и спальню и балкон. Васька печально прижался к стеклянной двери — на обшарпанном балконе было пусто, если не считать небольшой крашеной табуретки с облупившейся краской и старого пыльного ковра.

Придвинув один из стульев, Васька вскарабкался на подоконник окна, что находилось слева от балкона, и посмотрел вниз. Там были гаражи. Но футболистов видно не было. Наверное, ушли еще дальше. Разочарованный, что упустил игроков, Васька уже было собрался вернуться в свою комнату, как вдруг услышал улюлюканье и свист и снова приник к окну.

Сначала из-за угла выскочила перепуганная кошка какой-то неестественно пестрой раскраски, следом показались мальчишки. И впереди всех, конечно же, белобрысый. Футбол явно отошел на второй план. Они стали гнать кошку к дальнему гаражу, вплотную прилегавшему к высокой бетонной стене. При этом они истошно вопили и свистели и вскоре сумели загнать перепуганное животное в угол. Кошка прижала уши и заметалась из стороны в сторону, ища лазейку. Потом прыгнула на высокую бетонную стену, но та оказалась слишком высокой — царапая когтями бетон, кошка сорвалась вниз. Наконец, поняв, что уйти не удастся, она выгнула взъерошенную спину, зашипела и принялась отчаянно вертеть головой, пытаясь понять, с какой стороны ей грозит опасность.

Мальчишки окружили ее плотным кольцом, но, видимо, не знали, что делать дальше. Тогда белобрысый поднял с земли какую-то палку и ткнул ей прямо в кошку. Кошка оскалилась и по-боксерски заколотила по палке лапой.

— У-у-у! Страшная какая! — громко засмеялся белобрысый и со всей силы ударил кошку по голове. Та снова заметалась из стороны в сторону, но мальчишки уже поняли, что надо делать. Они быстро набрали себе камней и осколков кирпичей и стали швырять их в кошку. После нескольких попаданий та беспомощно забилась и угол между гаражом и бетонной стеной и испуганно замерла. Тогда каждый нашел себе по палке, которых около гаражей валялась целая куча, и стал колотить кошку что есть мочи. Кошка какое-то время пыталась уворачиваться от града ударов, которые на нее сыпались, но потом почти перестала сопротивляться. Только мяукала и шипела. Но все слабее и тише.

Вытянув шею, Васька пытался разглядеть пестрый комок сквозь плотные ряды мелькающих рук и палок. Но не смог.

Потом мальчишки перестали махать палками и расступились. Кошка лежала без движения, вжавшись в забрызганную кровью бетонную стену. Белобрысый несколько раз осторожно ткнул ее неподвижное тело своей палкой, но, увидев, что та больше не шевелится, бросил палку. Вслед за ним побросали палки и все остальные. Потом побежали дальше играть в футбол и снова исчезли.

Васька остался смотреть на кошку. Но кошка не шевелилась, и ему надоело на нее смотреть. Он сполз с подоконника и перешел в детскую. Побродил из угла в угол. Достал маску, но снова засунул ее под подушку. Почитал какую-то детскую книжку. Подошел к окну. Залез на подоконник и посмотрел в окно. Там было пусто. Ни малыша в панамке, ни мамы с книжкой. Видимо, уже ушли. Только собака по-прежнему лежала в песочнице.

Ваське часто снился один и тот же странный сон. Он лежит на жесткой железной кровати, натянув на голову рваное колючее одеяло. Прерывисто дышит, прислушиваясь к звукам, которые доносятся по ту сторону одеяла. Наконец, он ясно слышит чьи-то шаги и приглушенные голоса. Он ежится от страха, подбирая к груди дрожащие колени ног. А затем чья-то рука стягивает с него одеяло, и он видит наклонившиеся к нему страшные лица с черными глазницами и широко распахнутыми ртами. Они ноют, раскачиваясь из стороны в сторону. Он понимает, что это просто дети, которые держат у подбородков включенные фонарики, освещая свои лица снизу, но из-за подсветки их лица так искажены, что Васька начинает плакать. Что означает этот сон, Васька не знал, но всегда просыпался в слезах и слышал, как колотится его маленькое перепуганное сердце.

Вот и сегодня он проснулся и замер, тяжело дыша. Из-за стены доносились приглушенные голоса родителей.

Вика сидела перед деревянным трюмо и, глядя в огромное зеркало, расчесывала волосы. Делала она это с таким нечеловеческим остервенением, что стоявший у окна Саша хотел в шутку предостеречь ее, чтобы она не сняла себе случайно скальп. Но потом подумал, что Вика сейчас не в том настроении, чтобы шутить. Он перевел взгляд на большую цветную фотографию на стене рядом с трюмо. На ней была их семья: он, она и маленький сын. Фотографию делал профессиональный фотограф, Викин приятель. Точнее, когда-то он был в нее влюблен, а потом стал приятелем. Но влюбленность эта была такой давней, почти школьной, что Саше и в голову не приходило ревновать Вику. Однако на фотографии он все равно вышел каким-то мрачным. Как будто что-то подозревает. А он ничего не подозревал. Просто был невыспавшимся.

Саша стал вспоминать тот день, когда они сделали эту фотографию: Вика сказала, что у нее есть время до девяти утра, а Саша только в шесть утра вернулся с банкета приятеля, защитившего диссертацию. Отменять приход фотографа было поздно. Сначала Саша решил дождаться Викиного приятеля, но стоило ему прилечь на диван, как убаюканный алкоголем организм мгновенно выключился. Потом пришел фотограф. Пока ставил свет и готовил композицию, Саша, хмурый и сонный, бродил по квартире, не находя себе места. Естественно, все попытки Викиного приятеля заставить Сашу улыбнуться в кадре оказались бесплодными. После съемки Вика закатила Саше скандал, обвинив в черствости, равнодушии и прочее. Дурацкий был день…

Саша мысленно перепрыгнул с этого дня на их с Викой знакомство, потом еще на что-то. Водоворот мыслей уносил его все дальше и дальше. И он с покорным равнодушием отдался его кружению. Хотя знал, что рано или поздно Вика вернет его на землю. Вернет, чтобы возобновить этот идиотский разговор, который они ведут не в первый раз и который всегда заканчивается ссорой. Разговор, в котором нет никакого толку, в котором все доводы и аргументы уже сто раз приведены, а потому хорошо известны и ему, и ей. Но почему-то каждый раз они ведут этот спор яростно и непримиримо. Как будто надеются, что однажды в конце наезженной колеи окажется не тупик, как обычно, а поле или развилка. Может быть даже, на этой развилке будет стоять сказочный камень, где будет написано, куда можно пойти и что их там ждет.

— Черт бы все это побрал! — выругалась Вика, и Саша вздрогнул, поняв, что, кажется, началось. — Я устала. Ты можешь это понять? Ус-та-ла. Притомилась. Изнемогла. Лишилась сил. Выдохлась. Блядь, Саш, я не знаю, какие тебе еще нужны синонимы, чтоб твои филологические мозги это наконец усекли. Мы не можем вечно жить в долг!

— А у меня нет нормальной работы в этом городе! — завелся Саша в ответ, но как-то больше по привычке, устав вечно оправдываться. — Я и так бегаю с высунутым языком! Что такое «высунутый язык» ты понимаешь? Своими нефилологическими мозгами. А то могу показать.

Он демонстративно высунул язык и задышал, как собака.

— А моих денег не хватает! — разозлилась Вика. — Мы и так едва сводим концы с концами!

— Не кричи, Ваську разбудишь!

— Ты сам кричишь.

— Я не кричу. Я просто пытаюсь тебе сказать.

— Что?

— Что это ты, ты сама его взяла из детдома! Это было твое решение! Что же теперь меня во всем обвинять?

Вика сверкнула глазами и швырнула щетку для расчесывания на трюмо.

— Я?! Да ты что?! А кто его в детдом сначала сдал? И потом, разве мы оба не переживали? Разве мы оба не мучились эти два с половиной года?! Или все это только моя блажь была?!

— Но я же ничего не говорю, — забормотал Саша, мысленно чертыхнувшись, что его опять занесло. — Я же просто тебе тогда сказал: давай еще немного подождем, пока у тебя будет работа, у меня — деньги…

— Сколько? — деловито перебила его Вика, развернувшись к Саше на стуле. — Сколько мы должны были еще жДать? Ну, скажи. Он был уже не маленький, он все понимал. Они бы там его просто искалечили. Или забили. Или… я не знаю. И так намаялись туда-сюда бегать, проверять, навещать его там.

— Только не забывай, что эту двушку я выменял. А то так бы и торчали все вместе в одной комнате. А ты прекрасно знаешь, что в этом сраном городе ничего невозможно ни купить, ни обменять, ни продать!

— Ты меня что, всю жизнь этим попрекать будешь?! Но ведь на обмене квартиры жизнь не закончилась! Надо же дальше жить. Ты же это делал из-за Васеньки или была какая-то другая причина? Скажи мне!

Саша раздраженно засопел носом, сам не зная, что хочет сказать.

— Ай! — махнул он рукой и пошел курить на кухню.

Вика вскочила и побежала за ним следом.

— Нет, ты скажи! Давай уж договорим, наконец! Сколько еще? Сколько еще нам жить, как в тюрьме? Сколько занавешивать окна?! Сколько его прятать? Сколько самим прятаться, а?!

— Не ори, — зашипел Саша. — Ваську разбудишь.

Но Васька не спал. Он слышал, как спор переместился на кухню. Затем мама заплакала и вернулась в спальню, хлопнув дверью. Папа чертыхнулся и пошел за ней. Из-за стены донеслись мамины всхлипывания и тихий папин голос. Что он говорил, Васька уже не слышал. Потом стало совсем тихо.

Васька подождал, пока в квартире воцарится абсолютная тишина, а потом медленно стянул с себя одеяло и спустил ноги на пол. Нащупал под матрасом припрятанный маленький фонарик и щелкнул кнопкой. Комната озарилась голубоватым светом. Свет этот дрожал, потому что и сам Васька дрожал. Что это было, он не знал. Что-то вроде лунатизма, только осознанного. Какая-то сила, которая поднимала его из кровати и заставляла делать то, что он делал почти каждую ночь. Это было его тайной. Ни мама, ни папа не знали о ней. Васька соскочил на пол и прошлепал к книжным полкам, что находились у самой стены за кроватью. Там он опустился на коленки и медленно пополз вдоль нижней полки к самому углу комнаты. Свет фонарика выхватывал корешки книг, а Васька продолжал упорно продвигаться все дальше и дальше вглубь. Наконец он достиг стены. Все книжки, стоящие на нижней полке, были большими, но самая крайняя выделялась даже на их фоне. К ней Васька и полз. Он перепел дыхание и, уцепившись пальцами за шероховатый корешок, стал медленно вытягивать ее наружу.

На секунду Ваське показалось, что в спальне продолжается спор родителей. Он вздрогнул, приподнял голому и прислушался. Нет, тихо. Только его собственное тяжелое прерывистое дыхание и колотящееся сердце. Он вытащил книгу и, положив на пол, чтобы было удобнее подсвечивать фонариком, стал медленно-медленно переворачивать страницу за страницей, двигаясь к какой-то известной только ему цели. Мелькали картинки: сказочные персонажи, зверюшки, драконы, добры молодцы и красны девицы. Наконец, Васька приблизился к цели. Его тело стала сотрясать крупная дрожь, а на лбу выступил пот. Он затаил дыхание перед решающей секундой. Затем отвел взгляд в сторону и медленно-медленно перевернул страницу. Вот и все. Он выждал еще пару секунд, потом набрал в легкие воздуха и так же медленно перевел глаза на книгу. И буквально затрясся от ужаса. С картинки на него смотрел страшный урод: маленькое кривое тельце и непропорционально огромная голова. Длинный нос, покрытый волосатыми бородавками, оттопыренные уши, красные глаза, густые лохматые брови и невероятно большой рот во все лицо. Самое ужасное было то, что уродец смотрел Ваське прямо в глаза и улыбался. Улыбался той пугающей улыбкой, которой улыбается человек, знающий, что ты весь в его власти. «Ты — мой, — говорила эта улыбка. — Ты можешь отвести глаза, убрать фонарик и пойти спать, но я всегда буду приходить к тебе, а ты ко мне. И когда-то останешься со мной навсегда». Васька смотрел на это сказочное чудище, и казалось, нет в эту минуту на свете больше ничего и никого, кроме того, что глядело ему в глаза со страниц книги. Казалось, вся Вселенная в это мгновение сжалась до размера крохотного пятачка в шестнадцатой квартире по Градостроительной улице маленького провинциального городка. До вот этого страшного уродца, выхваченного дрожащим светом маленького фонарика.

Васька вздрогнул, как будто внутри него что-то лопнуло. Он судорожно захлопнул книгу и быстро запихнул ее обратно на полку. Вскочил на ноги и бросился обратно к кровати. Фонарик плясал в его руках, освещая то книги, то стену, то потолок. Васька щелкнул выключателем и сунул фонарик под матрас. Впрыгнул под одеяло и, натянув его на голову, замер, дрожа всем телом.

Утром Васька сидел за кухонным столом и возил большой ложкой по тарелке с недоеденной и уже остывшей овсяной кашей. Наконец, он бросил ложку и стал, булькая, допивать чай. Погрузил нос в чашку и глазами оценил обстановку: папа читал газету, одной рукой теребя душащий его галстук, мама в домашнем халате возилась у раковины. Васька поставил пустую чашку на стол, спрыгнул на пол и приготовился бежать к себе в комнату.

— Стоп, машина! — ловко схватил его за низ майки Саша. — Молодой человек, а кто кашу будет доедать?

Васька засмеялся и попытался высвободить майку.

— Да отпусти ты его, — не оборачиваясь, буркнула Вика. — Он уже полчаса эту кашу туда-сюда возюкает.

Саша выпустил майку сына и легонько шлепнул того по попке.

— Ладно, беги.

Васька побежал к себе в комнату.

Саша с досадой бросил газету на стол и стал вертеть головой.

— Этот галстук меня просто задушит когда-нибудь.

Вика подошла к столу и стала собирать посуду.

— Неужели в такую жарищу вы должны одеваться, как полярники?

Она открыла кран в раковине и принялась мыть посуду.

— Да, наверное, если б не экзамены и комиссия эта чертова, не должны были бы, — сказал Саша, снова затягивая галстук и надевая пиджак. Он глянул на настенные часы и быстро допил чай. — Ладно, послезавтра последний экзамен и все. На хер это все.

Вика подошла к столу, чтобы забрать Сашину чашку. Он неожиданно взял ее за рукав и притянул к себе на колени. Вика стала вяло вырываться.

— Саш, я же не накрашенная еще.

— Ой, да брось! — улыбнулся Саша и, взяв ее за плечи, притянул и поцеловал в губы. Вика закрыла глаза и положила руку на Сашин затылок.

— Тебе надо постричься, — неожиданно сказала она, отстраняясь. — Ну-ка, поверни голову. Ты же зарос, как неандерталец.

Саша усмехнулся и чмокнул Вику в щеку.

— Обязательно. После Васькиного дня рождения.

— Ой, кстати, Саш, — стала слезать с коленей мужа Вика.

— Что?

Она быстро глянула в сторону Васькиной комнаты и тихо спросила:

— А что с подарком-то?

— Да не волнуйся, я уже кое-что присмотрел, — успокоил ее Саша.

— Только никаких пистолетов, ружей, что-нибудь мирное.

— Да не волнуйся, все под контролем.

Саша встал и, прихватив со стола газету, двинулся в коридор. На полпути обернулся.

— Я Борьку с Ленкой пригласил, ты не против?

— Господи, ну конечно нет, — ответила Вика, вытирая руки о кухонное полотенце. — Если не их, то кого тогда вообще? Они с Катькой придут?

— Не, она вроде в лагере, — ответил Саша, натягивая ботинки.

— Уже? Только же июнь начался!

— Какой-то у них там спецлагерь, они всем классом выехали вроде. Я не знаю.

— Бред, — хмыкнула Вика. — Но вообще жаль, что Катьки не будет.

— Ну, давай перенесем тогда. Она скоро вернется.

— Перенести? А давай один раз с ними, а потом вместе с Катькой, а?

— Два раза? — удивился Саша и открыл дверь, выходя на лестничную клетку.

— Ну да.

В этот момент с верхнего этажа раздался нетрезвый мужской голос:

— Да пошла она! Сука, блин!

Где-то наверху хлопнула дверь, и послышались шаги — кто-то спускался.

Саша посмотрел наверх:

— Слышишь? Этот алкаш!

— Какой?

— Который через этаж над нами. Какой же еще? Ладно, Вик, я побегу. Ты подумай — два раза или один раз. Но если два, так два.

Он подмигнул Вике и побежал по лестнице, быстро стуча каблуками ботинок по ступенькам. Спустившись на пол-этажа ниже, он обернулся и крикнул:

— Черт! Вик! Там балкон открыт. Не забудь закрыть, если будешь уходить.

Вася сидел на полу. Одной рукой он листал растрепанную книгу, другой — возил по стертому паркету паровоз. Потом паровоз ему надоел. Он взял книгу и перешел с ней на кровать. Лег и стал водить пальцем по страницам, пытаясь прочитать текст. Потом и это надоело. Он соскочил на пол, нашел пульт и включил телевизор.

В солнечное спокойствие комнаты ворвались стрельба и крики.

— Стреляй по ногам, Петрович! Он мне, сука, живым нужен!

Васька какое-то время постоял перед мерцающим экраном, потом выключил телевизор и бросил пульт. В квартире снова воцарилась тишина. Родители старались не оставлять Ваську совсем одного, но иногда просто не было выхода. Сегодня как раз так совпало.

Васька походил по комнате. Вскарабкался на подоконник. Посмотрел в окно. Во дворе было пусто. Он соскочил на пол и вышел в коридор. Дойдя до родительской спальни, подергал ручку — заперто.

Неожиданно в дверь зазвонили. Васька вздрогнул всем телом и застыл на месте.

Потом застучали. Потом снова позвонили.

Затаив дыхание, Васька подождал несколько секунд, а потом осторожно подошел к двери.

— Васька! — раздался с той стороны чей-то детский шепот.

Васька подошел вплотную к двери и приложил ухо, вслушиваясь.

— Васька, ты там? — настойчивым полушепотом спросил голос где-то в районе замочной скважины. — Стукни, если там.

Васька выпрямился и посмотрел на дверь. Потом нерешительно ударил по кожаной обшивке кулачком и замер, прислушиваясь к звукам с той стороны.

— А я видела, как твоя мамка ушла, — горячо зашептал все тот же голос. — Слушай, ты меня не знаешь, я с верхнего этажа, почти над вами. Меня Тамара зовут. Можно просто Томка. Мне мама говорила про тебя… А почему тебя не выпускают? Ты один дома? Тебе сколько лет?

От такого количества вопросов Васька растерялся. Потом попытался ответить, но вышло только какое-то тихое мычание.

— Мне семь, — зашептал все тот же голос, не дождавшись реакции. — Я в школу пойду осенью. А ты пойдешь в школу? Стукни, если да.

Васька задумался, но потом неуверенно стукнул по двери.

— У тебя глазок наверху, хочешь на меня посмотреть? Стукни.

Васька услышал, как в груди у него забилось сердце. Гук-тук. Тук-тук. Он ударил кулачком по двери.

— Если тебе высоко, ты на стул встань. А я отойду. Ты стукни, когда будешь смотреть.

Васька взволнованно завертел головой, ища какой-нибудь стул. Не найдя, побежал в свою комнату. Вернулся с табуреткой. Поставил около двери. Потом, тяжело дыша, вскарабкался на нее, хватаясь пальцами за обшивку двери, как скалолаз. Приник к глазку. Лестничная клетка была похожа на искаженное изображение в телевизоре — какой-то изогнутый, уходящий в бесконечность туннель. Васька влип щекой в прохладную кожу обивки, но никого не увидел. Потом вспомнил и стукнул по двери ногой. Затаил дыхание и, стараясь не моргать, прижался к глазку.

В поле зрения неожиданно появилась маленькая девочка. Он попытался рассмотреть ее лицо, но не смог — на лестничной клетке царил полумрак. Он только видел, что на ней белое платье. Она стояла около лифта и махала ему рукой. Потом побежала обратно к двери и исчезла.

— Видел? — громким шепотом спросила она.

Васька торопливо слез с табуретки, отпихнул ее в сторону и стукнул кулачком в дверь.

— Понравилась?

Васька задумчиво закусил губу, потом неуверенно стукнул.

— Молодец! — радостно зашептала девочка. — Ты выиграл суперприз… Жалко, что я тебя только не видела… Ой, ты же так и не сказал, сколько тебе лет! Так сколько?

Васька посмотрел на свои руки, пытаясь сложить правильную комбинацию, как его учила мама. Он знал, что ему столько, сколько пальцев на одной руке, но сейчас он почему-то задумался, на какой руке показывать.

— Давай так, — снова не дождавшись реакции, продолжила соседка, — я буду говорить, сколько тебе лет, а когда дойду до нужного числа, ты кулаком стукни в дверь, давай?

Васька кивнул.

— Ты не думай, я умею считать, — снова зашептала Тамара. — До ста. Потом путаюсь. Смотри.

Она принялась медленно считать.

— Один… два…

Никогда в жизни Васька так не волновался, как сейчас. Все его тело напряглось в мучительном ожидании нужной цифры. Только бы не пропустить.

— Три… четыре…

Он занес сжатый кулак и замер, услышав биение собственного сердца.

— Пять…

Дернувшись всем телом, Васька ударил по двери.

— Пять? — немного разочарованно прошептала девочка. — Тогда тебе в школу не скоро. А когда у тебя день рождения?

Васька хотел ответить, но снова почувствовал неприятный ком в горле, словно бы мешавший ему говорить.

— Ты прямо молчун такой… Ладно, давай так. Я говорю месяц, а ты стучи. Январь… февраль… март…

Васька снова напрягся в ожидании своего месяца.

— Апрель… май… июнь.

Вася ударил со всей силы в дверь. И выдохнул с облегчением. Успел.

— Июнь? Так это сейчас июнь! Ты ничего не перепутал? У тебя уже был день рождения? Стукни, если был.

Васька затаил дыхание.

— A-а… значит, будет скоро? Стукни.

Вася покорно стукнул.

— Очень скоро?

Васька снова стукнул.

— Завтра?

Васька радостно забарабанил по двери.

— Уау! — шепотом воскликнула Тамара. — Слушай, у меня идея, я сейчас на улицу выйду, а ты в окно выглянь. Вот я тебя и увижу! Здорово я придумала?

— Тамара! — раздался неожиданно откуда-то сверху взрослый женский голос. — Где ты шлендраешься?!

— Ой, это мама, — испуганно зашептала девочка. — Блин! Я приду к тебе завтра на день рождения, ладно?

Васька хотел было стукнуть по двери, но услышал чьи-то шаги и все тот же женский голос, только уже совсем рядом.

— Стоило тебя на пять минут отпустить — и ты сюда! Отойди от двери! Мать твою! Марш домой! Сказала же, не подходить, да что ж ты за человек такой? Вот растет еще одна гулена. Вся в сестру!

Вася судорожно схватил табуретку, вскарабкался на нее и прижался к глазку.

Он увидел какую-то толстую женщину, которая тащила за руку Тамару. Тамара улучила момент и, обернувшись, помахала Ваське рукой. Заметив этот жест, мать тоже повернула голову и грозно глянула на дверь. Васька испуганно отпрянул от глазка, как будто та могла его заметить.

Последнее, что он услышал, было:

— Ну, давай, блин, шагай, красавица.

Вика сидела за столом, подперев голову рукой, и смотрела на Сашу. Саша курил.

— У тебя же учится сын заместителя мэра, — сказала Вика.

— Кто? Витя? Ну да. Учится. И что?!

— Как что?! Он тебе экзамены сдает?

— Ну, допустим. Послезавтра последний. Завтра выходной.

— Послезавтра? Блин, Саша! А потом он уже тю-тю! Уедет поступать. А ты за все это время даже не попытался через него выйти на его отца! Значит, в понедельник поможешь, а потом сходишь к его отцу. Другого шанса не будет!

— Да что я ему скажу?! «Здравствуйте, я учу вашего сына. Дайте мне денег!» Так, что ли?

— Да зачем так?! Помоги ему с аттестатом! А потом у отца будет хорошее настроение. Ты похвалишь его сына и все такое. У него же связи! В наше время связи — все. Хрен с деньгами. У нас кое-что накапало. А у них есть и качество, и, может, скидка какая. Или в кредит это сделают. Но ты же знаешь, у них там все схвачено. Все врачи, все менты, все пожарные, все банки — вообще всё! И мы могли бы все это качественно, комплексно сделать. Чтобы один раз и навсегда. Но блин! За все это время, а я тебе уже несколько раз говорила, можно было бы уже сотню раз на него выйти — ты просто меня не слушаешь! Тебе наплевать! На меня, на Ваську, да и на себя за компанию.

— Да что ты заладила? — разозлился Саша, нервно затягиваясь. — Комплексно, комплексно. Мы могли бы уже сто раз начать! Ты же отговаривала.

— Я?! Нам же сказали, что нельзя! Нельзя по-другому! Дай мне тоже сигарету!

Саша удивленно посмотрел на Вику, но потом протянул ей свою пачку. Она вытянула одну сигарету, и Саша услужливо поднес ей зажигалку. Едва Вика затянулась, как Саша вскочил на ноги, как будто до него только что дошел смысл обвинений.

— Нет, не наплевать! — крикнул он, размахивая рукой с сигаретой. — Но я не понимаю. Как?! Как?! Я же не личный педагог его сына. Я еще тридцать человек учу. И что? Я что теперь, бог и царь, что ли?

Вика отвернулась и принялась нервно кусать губу, забыв про тлеющую сигарету.

— Нам еще надо немного поднакопить, — продолжал Саша, отходя к окну. — Ты же видишь, что мы и так во многом отказываем. Надо подождать чуть-чуть.

Вика резко развернулась лицом к Саше, и он заметил, что глаза у нее уже покраснели.

— Сколько ждать? — закричала она. — Сколько?! Ты понимаешь, что вот так, — она обвела взглядом и руками кухню, — нельзя больше жить! Ему шесть лет завтра! А что дальше будет? Ты об этом подумал?! Как дальше жить, ты думал? Нельзя вечно занавешивать окна по вечерам, нельзя вечно запирать дверь нашей спальни, нельзя устраивать из его комнаты и нашей квартиры тюрьму!

Саша поморщился от неприятного привкуса во рту — он докурил сигарету до фильтра. Он сплюнул и облизал губы. Выбросил бычок в форточку.

Вика задавила свою почти целую сигарету в пепельнице и разрыдалась.

Саша выдохнул и, тихо простонав, обессиленно опустил голову. Потом набрал в легкие воздух и подошел к Вике. Присел рядом на корточки и стал гладить ее по волосам. Ее слезам он не мог противостоять. Он сразу терялся, размякал и уже со всем соглашался. Встав на ноги, поцеловал жену в голову. Вика тут же подняла на него свое мокрое от слез лицо и, шмыгнув носом, сказала максимально твердым голосом:

— Так. Завтра у Васеньки день рождения. Завтра воскресенье. В понедельник после экзамена ты пойдешь к заму мэра в приемную и попросишь его принять тебя. Какой-нибудь день тебе дадут. Если ты этого не сделаешь, это сделаю я.

Саша покорно кивнул головой.

— И выкинь ты наконец эту ужасную маску. Какой идиот умудрился притащить на Новый год этот кошмар?! Да еще оставить в коридоре, когда там Васька бродил.

— Борька, наверное, — пожал плечами Саша.

— Голова с опилками — твой Борька. Забери и выкини эту дрянь.

Саша поднял глаза на жену.

— Ты же знаешь, Васька будет плакать.

— Господи, ты что, идиот? Поплачет и перестанет. Я не хочу больше это обсуждать!

* * *

На полу, среди серпантина и конфетти, лежали распакованные подарки: несколько новых книжек, конструктор, футбольный мяч…

Над кроватью висел самодельный плакат — «С днем рождения!». Одна из кнопок, которыми плакат крепился к стене, выскочила, и верхний край плаката загнулся, понуро свесившись вниз.

Васька сидел на подоконнике и смотрел в окно. Он думал, что ему сегодня исполнилось шесть лет, а он так и не почувствовал никакой разницы. Это его удивляло и огорчало. Он не стал ни больше, ни выше и вообще никак не изменился. Если и дальше дело так пойдет, с грустью думал он, то ему никогда не вырасти. А значит, он никогда не сможет говорить. А может, и на улицу никогда не выйдет. И тогда он уж точно никогда не сыграет во дворе в футбол и не подружится с белобрысым. А ведь у Васьки теперь есть такой замечательный футбольный мяч. Новенький, чистый. Совсем не такой потрепанный и грязный, как у мальчишек. Он, может быть, даже подарил бы свой мяч белобрысому. В знак дружбы. Но вот только когда он сможет наконец выйти во двор, этого теперь Васька не знал. Он вздохнул и стал водить пальчиком по оконному стеклу. Потом перевел взгляд на двор внизу.

На лавочке сидела женщина с ребенком. Она, кажется, кормила его грудью. На качелях сидели две девушки и пили пиво. Качели немилосердно скрипели, но девушки не обращали на это никакого внимания. Песочница была пуста. Васька пожалел, что маленький Денис не гуляет сейчас во дворе. Теперь бы ему никакая собака не помешала.

Потом из подъезда вышел мужчина. Шел он неуверенно и как будто шатался. Он подошел к качелям и стал что-то говорить девушкам, размахивая руками. Те ему сначала что-то отвечали, а потом одна решительно встала и пошла прочь, таща другую за собой. Мужчина сел на качели, достал из кармана бутылку и стал пить из горлышка, легонько качаясь взад-вперед. Потом он сказал что-то женщине с грудным ребенком. Ваське надоело смотреть на него, и он спрыгнул с подоконника на пол. Побежал в коридор. Мимоходом бросил взгляд на нижнюю книжную полку у стены. Большая книга стояла в дальнем углу и как будто ждала своего часа. Хотя и выглядела при дневном свете почти безобидно. Но днем она почему-то совсем не притягивала. Иногда Ваське даже казалось, что тот, на кого он с таким ужасом смотрит иногда по ночам, не живет постоянно в книжке, а возникает там только с наступлением темноты. И открой Васька ту самую страницу днем, там, скорее всего, было бы пусто. Может, изображение какого-нибудь богатыря или дракона. А может, просто белый лист.

Васька выглянул в прихожую и прислушался.

Из кухни доносились голоса родителей.

— Ленка с Борькой к девяти подойдут, ты понял? — говорила мама и дробно стучала ножом, наверное, что-то резала.

Затем слышался папин выдох — он, наверное, курил — и его слегка сиплый голос.

— Вик, а у меня для тебя тоже маленький подарок.

— Да ты что? — засмеялась мама.

— Ага, — радостно и гордо сказал папа. — Я сходил сегодня в мэрию. Он примет меня в четверг. Я там с секретаршей поговорил.

— Ой, ой, смотри, хвост распушил.

— Короче, для него сын — это всё. У меня связей, конечно, ни хрена не осталось, но чем черт не шутит, могу попробовать прозвониться в ректорат МГУ, там у меня знакомый был, может, еще работает. В общем, если помогу его сыну, может, он поможет нам.

— Нужны ему твои знакомые с его-то деньгами, — хмыкнула мама.

— Ну, в четверг поговорю, там будет видно.

Неожиданно в дверь позвонили, и Васька посмотрел на дверь.

— Кто это? — раздался мамин голос.

— Для Борьки что-то рановато, — ответил папа.

«Тамара!» — мысленно обрадовался Васька и побежал в коридор. Мимо прошел папа. Он щелкнул замком и приоткрыл дверь.

— Здравствуйте, — удивленно спросил папа. — Вам кого?

— Здравствуйте, — раздался женский голос, и Васька узнал его — это была мать Тамары. — Я — соседка сверху, с другой стороны. Моя дочка хотела вашему… э-э-э… сыну подарить… она сама не может, ей надо заниматься.

Васька хотел посмотреть на нее поближе, но тут из кухни вышла мама и затолкала его обратно в комнату, закрыв за ним дверь.

— Кто это? — спросила Вика, подходя к Саше.

Женщина поздоровалась и тут же попыталась заглянуть в квартиру, но Вика загородила собой проход. Женщина, однако, нисколько не смутилась, а только вежливо добавила:

— Ну, ладно. Я пойду, пожалуй. До свиданья.

Саша закрыл за ней дверь, и только сейчас Вика заметила в руках Саши небольшой сверток.

— Что это? — спросила Вика.

— Да вот, соседка, вроде с верхнего этажа, принесла подарок от дочки своей Ваське.

Они развернули неуклюже завернутый подарок. Внутри лежала потрепанная детская книжка и диск с мультфильмами. Вика усмехнулась и, завернув все обратно, как было, подошла к Васькиной комнате.

— Васенька, смотри, что тетя принесла тебе на день рождения.

— Не тетя, а ее дочка, — поправил жену Саша.

Васька очень расстроился, что Тамара занята. Он был бы очень рад, если бы она пришла. Хотя бы на полчасика. Он бы показал ей свои подарки. А она бы рассказала ему о себе. Васька стал думать, с кем бы он хотел больше подружиться — с белобрысым или с Тамарой. Сейчас он бы предпочел Тамару.

Ночью Васька никак не мог уснуть. Дядя Боря и тетя Лена, давние приятели родителей, все еще сидели на кухне, и Васька слышал, как дядя Боря что-то рассказывал, а потом раздавались взрывы хохота. И сразу же за ними мамин голос:

— Тише, ребят. Васенька спит.

Поворочавшись еще минут двадцать, Васька почувствовал, как внутри медленно, но верно зреет то самое непреодолимое желание. Сила, которая заставляет его вставать и идти на встречу с тем, кого он больше всего боится.

Вася бесшумно слез с кровати, нащупал под матрасом фонарик и, опустившись на колени, пополз между стеной и кроватью в дальний угол. Мелкая дрожь бежала по его телу, но Васька к ней почти привык. Наконец, он достал заветную книгу и стал медленно листать ее. Добравшись до нужной страницы, он, как и всегда, сначала отвернулся, а потом быстро перевел взгляд на картинку. Страшный урод, как живой, ухмыляясь, смотрел прямо в Васькины глаза. В эту секунду из кухни донесся шум двигаемых стульев и голос тети Лены:

— Ну, поднимайся, Борь! Завтра я тебя не добужусь. Нам ведь в восемь вставать, е-мое!

Васька вздрогнул и лихорадочно захлопнул книжку. Прямо за дверью в коридоре раздались шаги и приближающиеся голоса. Васька быстро поставил книгу на полку, выключил фонарик и подошел к двери, прислушиваясь к голосам. Кажется, гости уходили. Васька услышал, как скрипнула входная дверь. Потом голоса переместились куда-то на лестничную клетку и стали звучать приглушенным эхом. Васька вдруг почувствовал, что нестерпимо хочет в туалет. Он кинул фонарик на кровать, тихо приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Там было пусто.

— Эй, старик, ты чего? — раздался за входной дверью папин смех. — На ногах, что ли, не стоишь?

Васька прошлепал в сторону ванной. На лестничной клетке слышался приглушенный голос мамы. Васька шел по коридору мимо спальни родителей. Вдруг что-то заставило его остановиться и надавить на дверную ручку. Такого Васька не ожидал — дверь неожиданно поддалась. От неслыханной удачи перехватило в горле. Он быстро нырнул внутрь и прикрыл за собой дверь. В комнате горел верхний свет.

Здесь он еще ни разу не был. Это было как путешествие в новый мир. Другую реальность. Огромная кровать. Красивые темно-синие обои. Большое деревянное трюмо. Рядом с ним на стене висела фотография. Васька подошел ближе и увидел, что на фотографии его родители, а между ними маленький мальчик: смешное улыбающееся лицо, вздернутый носик, темные волосы. Васька задумчиво перевел взгляд на прикроватный столик. Там стояла еще одна фотография. Цветная. В рамке. На ней был все тот же мальчик. Только внизу фотографии были нарисованы странные цифры: 1994 г. — 1999 г., а угол был перетянут черной ленточкой. Ваську это очень удивило. Он никогда не видел, чтобы на фотографиях были черные ленточки. Он снова обвел взглядом комнату. Все здесь было новым и необычным. Даже окна не были занавешены. Значит, можно посмотреть, что происходит на улице в это время. Может быть, откроется какая-то тайна? Васька собрался было броситься к окну, как вдруг его внимание зацепило что-то там, у стены, около кровати, на трюмо. Он перевел взгляд, и у него перехватило дыхание. Огромная серебряная поверхность. В ней отражалось все: комната, стены, потолок. Как в выключенном телевизоре, только в телевизоре ничего невозможно было разглядеть, а тут все чисто, ясно. Васька осторожно подошел к трюмо. Сначала он даже не понял, что произошло. Он просто поднял глаза на собственное отражение в зеркале. Но то, что он там увидел, заставило его в ужасе отступить назад, мотая головой и испуганно мыча.

Из зеркала на него смотрел тот самый урод! Бесформенное перекошенное лицо, на котором невозможно было понять, где подбородок, а где лоб. Огромный нос с вывернутыми ноздрями и кривой рот со сросшимися по бокам губами. Скулы, идущие как будто поперек лица и переходящие в желтый морщинистый лоб. Маленькие глазки прятались в складках бугристой кожи, и их почти не было видно. Даже уши находились на разной высоте: левое было у глаза, правое — где-то внизу у самого рта.

Васька попытался закричать, но сросшиеся губы не позволили ему даже это. Выходило все то же странное мычание. Васька заплакал и стал скрести пальчиками кожу лица, надеясь, что сможет ее снять, как он всегда снимал маску Бабы-яги. Но пальцы только оставляли красные полосы на коже.

И вдруг он все понял. Мир, прекрасный и совершенный, был таким недоступным, потому что Васька его не стоил. И этот мир никогда не впустит его в себя. Потому что Ваське там не место. И он никогда не будет говорить и никогда не вырастет. И никто не сможет его полюбить. И белобрысый никогда не сыграет с ним в футбол. И Тамара не придет. Ни на следующий день рождения, ни на какой другой. И мотылек, когда наступает темнота и пропадает свет, никуда не девается — он просто умирает.

И тогда Васька зарычал. И в ярости бросился к ненавистному зеркалу. Он стал раскачивать его взад и вперед, чувствуя, как горячие слезы бегут по его лицу, обжигая щеки.

— Что это? — вздрогнула Вика и посмотрела на Сашу.

— Не знаю, — замер тот, прислушиваясь.

— Упало вроде что-то, — сказал Борис.

— Ладно, ребят, давайте, — рассеянно-виновато улыбнулся Саша. — У нас там что-то разбилось…

— Все, мы пошли, — сказала Лена и потянула за собой застывшего Бориса.

Когда дверь закрылась, она вздохнула и сказала Борису:

— Я бы не смогла. Сначала одного сына схоронить, а потом вот такое родить.

— Дура ты, Лен, — сплюнул Борис. — Сын есть сын, какой бы он ни был.

— Чего ж они его сразу в детдом отдали? — хмыкнула Лена.

— Так забрали ж потом, — икнув, сказал Борис.

— Ага. Через два года. Ладно, это не наше дело. Подумай лучше, кто машину поведет. Ты ж вон как наклюкался.

Вика и Саша не сразу бросились в спальню. Сначала побежали на кухню. Но балконная дверь была заперта. Потом побежали в Васькину комнату. Постель была пуста. Саша метнулся в ванную. Вика — в спальню. Она толкнула дверь и застыла на пороге. Взгляд ее сразу нащупал какое-то несоответствие, брешь в привычном замкнутом пространстве.

Там, где было зеркало, теперь зияла пустота. На полу перед трюмо, погребенный под огромными кусками разбитого зеркала, лежал Васенька. Он лежал на спине, раскинув руки. Его голубая майка была залита кровью.

Ничего не соображая, Вика бросилась к сыну. Голова его была повернута к окну. Распахнутые в немой тоске глаза смотрели в сторону того прекрасного заоконного мира, который он так и не успел познать. В шее торчал огромный кусок зеркала. Из-под впившегося в кожу острия, пульсируя, бил фонтанчик крови. Вика рухнула на колени и на мгновение увидела в этом осколке отражение своего собственного перекошенного и потому невыносимо уродливого лица.

— Васенька-а-а! — закричала Вика и завыла, прижимая к себе маленькое мертвое тело.

МЕНЬШЕ ЧЕМ ЖИЗНЬ,

или

ЧЕЛ ИДЕТ ЗА СОЛНЦЕМ

Посвящается К., М., Д., О., И., Е. и вообще всем буквам русского алфавита.

Я не знаю, о чем этот рассказ. Я даже не очень понимаю, зачем я его написал. Кого-то это, наверное, удивит. Может, даже возмутит. Однако если я бы сказал: «Я не знаю, о чем моя жизнь, и не очень понимаю, зачем я ее прожил», никто бы не удивился, и даже более того — обязательно нашелся бы кто-нибудь, кто понимающе покачал головой. Так стоит ли с искусства спрашивать больше, чем с жизни?

Дожив до тридцати пяти лет, я понял, что жизнь бессмысленна. Я, конечно, и раньше об этом догадывался, но раньше бессмысленность жизни мне казалась чем-то сродни сизифову труду — легкий абсурд с привкусом надежды. Потом надежда куда-то испарилась, и я понял, что жизнь бессмысленна абсолютно.

В некотором роде меня это даже обрадовало. Меня всегда восхищала чистота жанра.

Один мой приятель, Антон, решил покончить с собой, выбросившись из окна. Он вскарабкался на подоконник и стал готовиться к прыжку в небытие. Позже он признался, что до последней секунды ждал какого-то сигнала свыше, который указал бы ему на правильность или неправильность совершаемого поступка. Телефонного звонка от бывшей девушки, внезапного визита разносчика пиццы или на крайний случай взрыва газа в доме напротив. Так он простоял пять минут, вглядываясь в бездну открывающегося перед ним пейзажа и слушая, как у соседа чей-то хриплый голос по радио надрывно поет блатной шансон с рефреном «Если я тебя еще раз встречу, точно, падла, покалечу». Иными словами, сигнал так и не поступил. Если, конечно, не считать песню. Но однозначно интерпретировать ее в ту или иную сторону Антон не смог. После чего передумал выбрасываться. Логики в отказе от прыжка не было. Но ведь и в прыжке не было никакой логики. Рефлексия, которая мучительно подвинула Антона к самоубийству, в конечном счете сама же от этого самоубийства и спасла. Если ни в чем не было смысла, стоит ли вообще прилагать какие-то усилия?

— Зачем же ты тогда вообще полез выбрасываться? — спросил я его.

— Я подумал, что, может, в этом и есть смысл, — ответил Антон.

— Смысл жизни в отказе от жизни? — удивился я.

И хотя он ничего не ответил, а только пожал плечами, мне кажется, я его понял. На абсурдный вопрос бытия он попытался дать абсурдный ответ. В некотором роде клин клином. Защитная реакция, если хотите. Еще в четвертом классе на одном из первых уроков английского языка учительница спросила одиннадцатилетнего Антона: “Anton, what is your name?” Потрясенный абсурдом вопроса, Антон потерял дар речи, получил двойку и до конца урока не проронил ни слова. Мне кажется, это нанесло серьезную травму его психике.

В отличие от Антона я прозревал гораздо дольше. Дело в том, что с абсурдом жизни мы сталкиваемся в сознательном возрасте, а мое сознание всегда слегка запаздывало, не поспевая за телом. Скажем, несправедливость бытия я ощутил гораздо раньше. Видимо, потому что несправедливость в понимании любого человека — это когда лично ему плохо. А плохо человеку становится еще в бессознательном состоянии. Когда он описался, когда он голоден, когда простудился, когда отбирают игрушку, когда заставляют ложиться спать. Тогда он впервые чувствует, что мир не крутится вокруг него. Что является, по его мнению, не просто безобразием, а безобразием несправедливым и вопиющим. Ведь если мир крутится не вокруг меня, думает он, значит, он крутится вокруг кого-то другого. Это очень сложно принять, если учесть, что для каждого человека мир существует, только пока он сам существует. Или, другими словами, каждый считает себя создателем этого мира, ибо подсознательно считает, что благодаря ему этот мир существует. В чем-то он, кстати, прав. А тут, оказывается, что соседский Вася болеет реже, а Коля со второго этажа выше ростом, а у Тани из двенадцатой квартиры богатые родители. В общем, сплошная несправедливость. Но пока еще не абсурд. Абсурд начинается тогда, когда ты в сознательном возрасте начинаешь выстраивать законы мироздания, и вдруг оказывается, что они не работают. Мир отвечает то злом на добро, то добром на зло, и каждый раз безо всякого принципа или логики. Это не может не раздражать, ибо ужасно не хочется ощущать себя надувным матрасом в открытом море. Но приходится. При этом тебе постоянно талдычат прописные «мудрости» типа без труда не вытащишь рыбку из пруда, талант всегда пробьется, время лечит и так далее. И ты веришь. Пока не видишь собственными глазами, что время ни фига не лечит, что талант ни фига не пробивается и что кто-то без труда вытаскивает рыбку. Причем этот кто-то умудряется не только ее съесть, но еще и кое на что сесть. Вот тут тебя начинают мучить сомнения. А потом тебе задают вопрос «Антон, уот из ёр нэйм?» и надолго ставят в тупик. Иногда навсегда.

* * *

Я сижу в номере самой дешевой гостиницы города Одессы. Я сижу в одних трусах и ем арбуз. Как я тут очутился, спросите вы, и почему я ем арбуз? Как ни странно, ответить на второй вопрос гораздо сложнее. Что же касается первого, то тут все просто.

В какой-то момент жизнь моя дала течь. Люди перестали меня понимать, а я перестал понимать людей. Тут, собственно, нет ничего ужасного, мы давно научились обходиться друг без друга. Но в какие-то моменты это становится невыносимым. Тогда окружающая реальность начинает плавиться, как застрявшая в кинопроекторе пленка, и я терпеливо жду, когда в зале вспыхнет свет и мне придется оторвать свою задницу от кресла, то есть что-то изменить. Свет, образно говоря, зажегся после того, как я устроился работать в оргкомитет одного кинофестиваля. На третий день работы мне сказали следующее:

— У нас тут в каталоге фраза «я люблю тебя» на всех языках мира. Надо бы написать вступление к этому безобразию.

— Что-то пафосное? — спросил я.

— Пафосное, но умеренно. И чтобы юмор был.

— Ладно, — сказал я, хотя юмор на заказ вызывает у меня такую же тоску, как глагол «шутить» в императиве.

Я написал: «Все относительно в нашем стремительно меняющемся мире. Лишь одна вещь остается неизменной. Это голод в Африке. Шутка. Конечно же, любовь!»

Тут все начали руками махать и демонстративно хвататься за сердце.

— Вы что?! Как можно? Что за черный юмор?! Еще не хватало ноту протеста из какого-нибудь африканского посольства получить.

— Черный юмор на то и черный, — сказал я, — чтоб из африканского посольства ноту протеста получать. Но не вопрос. Перепишем.

«Все относительно в нашем стремительно меняющемся мире. Лишь одна вещь остается неизменной. Это московские пробки. Шутка. Конечно же, любовь!»

Тут снова все начали кричать на меня. Мол, еще не хватало с московскими властями поссориться.

— Ладно, — сказал я. — Вычеркиваю.

Оставил только первую часть. Без юмора. Стал писать второе предложение: «Именно любовь стирает все границы: от государственных до моральных».

Опять поднялся галдеж. Мол, это что же за моральные границы такие?

— Вы же просили юмор, — сказал я, но уже с легким раздражением, — вот вам и юмор. Но нет так нет. Давайте так: «от государственных границ до границ приличия».

Снова не то. Ладно. Вычеркнул. Переписал. Все уже сухо, как в заднице у простуженной мартышки, но хозяин — барин. Закончил так: «Но будьте осторожны при употреблении слов “я тебя люблю” на иностранном языке. Неправильно произнесенное слово может вызвать неожиданные последствия. Например, истеричный смех со стороны носителя языка. Но это даже неплохо. Как говорится, и смех и грех».

Опять все начали руками махать и кричать. Что еще за грех? Это же любовь!

Тут мне стало так тоскливо, что я смял листок и ушел курить. А в курилке подумал, а что мне, собственно, мешает куда-нибудь уехать? И вот тогда я решил поехать в Одессу. Решение может показаться лишенным логики. Так оно и есть. Ибо на логику я уже давно плюнул. Впрочем, жизнь, видимо, испугавшись такой неадекватной реакции с моей стороны, поспешно придала этому безумному решению некоторую осмысленность. В тот момент, когда я решил поехать в Одессу, я узнал, что туда же едет девушка Е., которая мне нравилась и с помощью которой я жестокосердно собирался залечивать раны, нанесенные предыдущей девушкой.

Это, конечно, не более чем совпадение, но по крайней мере теперь на вопрос знакомых, почему именно Одесса, я мог не говорить, что кто-то не оценил мое чувство юмора. У меня имелся осмысленный ответ. Хотя мне по-прежнему больше нравится версия с недооцененностью. Она мне напоминает один стишок, который процитировал мой приятель, узнав, что я еду в Одессу Стишок был написан его бывшим одноклассником.

Если ты случайно деньги потерял,

Если от тебя любимая ушла,

Плюнь на все

И поезжай в Одессу.

Стих мне понравился. Во-первых, в нем фигурировала Одесса. Во-вторых, в этих четырех строчках было полное отсутствие логики, которое абсолютно соответствовало моему мироощущению. Я люблю чистоту жанра.

И вот я сижу в номере самой дешевой гостиницы Одессы и ем арбуз. Завтра мне уже возвращаться в Москву.

* * *

Я сижу в одних трусах. Несмотря на нечто, отдаленно напоминающее кондиционер, в номере довольно жарко. Температура на улице под тридцать пять. Я не жалуюсь. В Одессе по крайней мере не влажно и можно дышать. Я вспоминаю, как несколькими годами ранее в таком же настроении отправился в Сочи. Номер оказался без кондиционера, что превратило первую же ночь почти в физическую пытку. Я лежал на кровати мокрый от беспрерывного потовыделения и тяжело дышал, высунув язык, как старый умирающий пес. Периодическое принятие душа не помогало (тем более что душевая трубка была сломана и брызгала водой во все стороны, хотя и была обмотана каким-то находчивым постояльцем изолентой). Я несколько раз смачивал простыню холодной водой, но через пару секунд ткань нагревалась, превращая постель в горячую сауну. К тому же это не облегчало процесс вдыхания-выдыхания.

Наконец, не вынеся страданий, я подтащил ржавый холодильник «Саратов» к кровати, открыл дверцу, запихнул внутрь подушку и попытался устроить на нее свою голову. Ничего не вышло. Во-первых, уровень полки не соответствовал уровню кровати — моя голова оказывалась сантиметров на тридцать ниже тела. Во-вторых, разницы в температуре не было никакой.

Я содрогаюсь от сочинских воспоминаний. Но, к сожалению, воспоминания — единственное, что отвлекает меня от мрачных мыслей. Завтра мне возвращаться в Москву. Десять дней в Одессе пролетели со скоростью первоянварского похмелья. И я до сих пор не знаю, что я здесь искал. Если не считать того, что я переспал с О. и почти переспал с Е., других достижений за мной, кажется, не числится. Я мысленно возвращаюсь к своему самому первому дню.

* * *

Едва поезд Москва — Одесса вплыл в бетонную заводь одесского вокзала, я подхватил рюкзак и двинулся к выходу Выйдя из вагона (в котором отсутствовал кондиционер и не работали оба туалета, зато присутствовали тараканы и работало радио), я стал судорожно соображать, в какую сторону мне идти. В этот момент ко мне подошла бабулька и роботообразным голосом, то есть без малейшей эмоции, громко сказала:

— Америка заметает следы. Берегите Медведева и Путина.

Я хотел что-то ответить, но пока я думал, она равнодушно прошла мимо меня и через пару шагов снова громко повторила, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно:

— Ребята, Америка заметает следы. Берегите Медведева и Путина.

Так она и бродила по платформе туда-сюда, повторяя одну-единственную фразу. «Ну что ж, — подумал я, — все нормально. Меня встречают маразмом. Моя задача ответить городу тем же. Я приехал по адресу».

Я покинул здание вокзала и тут же сел в неправильную маршрутку. Не специально, конечно. Просто мне показалось, что она едет в сторону гостиницы (номер в которой я заранее забронировал). Но я ошибся. Собственно, то, что маршрутка едет куда-то не туда, я понял только тогда, когда исчезли нормальные дома и улицы и потянулись аллеи и какие-то лесонасаждения. Я попросил водителя остановиться, вышел и, чертыхаясь, пересел в маршрутку, идущую обратно к вокзалу.

— Где мне выходить? — спросил я у своего соседа-одессита.

— А вам куда?

— Для начала хорошо бы вернуться к вокзалу.

— Ясно, — меланхолично ответил сосед с легким одесским акцентом. — Скоро слева потянется длинный забор. Это кладбище. Как будет кладбище, значит, вам тоже скоро выходить.

Ответ мне понравился, хотя сосед, кажется, и не думал шутить.

Закинув вещи в гостиницу, я тут же отправился на поиски моря. Море мне было нужно как вещественное доказательство того, что я в Одессе, а не где-то еще. Дома, люди, вывески на украинском — все это казалось мне малоубедительным аргументом.

Я купил карту и пошел к морю. Шел я довольно долго. На карте все выглядело гораздо ближе. После Москвы я был уверен, что карты остальных городов приближаются к масштабу один к одному. Через какое-то время я начал сомневаться, что иду к морю, а не от него — уж больно долго я шел. Но по карте все было верно. Тогда я решил подстраховаться советами местных жителей.

— Мне сказали, что тут есть море, — говорил я случайным прохожим тем же роботообразным голосом, что и бабулька на платформе. — Где оно?

Не знаю, почему я задавал вопрос в такой нарочито тупой форме. Вероятно, мне хотелось подчеркнуть свою чужеродность. Когда вокруг тебя все чужое, ты уже заранее настроен на некоторое недопонимание. В моем случае оно как бы оправдывало то глобальное недопонимание, что сложилось у меня с миром. И было не так болезненно.

Мой идиотский вопрос встречали с неизменной улыбкой и махали куда-то в сторону стремительно темнеющего неба, иногда со словами вроде «Да вон там свернете, и будет море». Я следовал этой отмашке, но море, казалось, убегало от меня. Прошел час, и у меня стали побаливать ступни ног. В голове унылым рефреном крутилась строчка из песни: «Он шел на Одессу, а вышел к Херсону», которую я мысленно переделал на «он шел на Одессу, а вышел к хер знает». Наконец стемнело окончательно. Я по-прежнему мужественно преодолевал подъемы и спуски, нырял в переулки и пересекал парки, но не чувствовал никаких признаков приближения моря. Каждая финишная прямая выводила меня на новый круг. Когда же я в очередной раз спустился по каким-то плохо освещенным ступенькам и попал в парк, мое терпение лопнуло. Но что делать с лопнувшим терпением, я не знал. Оказалось, это довольно бесполезная вещь. Вроде дырявого надувного шарика. Мимо шли какие-то туристы, влюбленные парочки, и все были довольны. Один я был недоволен.

Я уже собрался поворачивать обратно к гостинице, как неожиданно увидел трех девиц, сидящих на лавочке и пьющих пиво в лишенной всякого освещения ночной аллее. Темно было так, что я даже не мог толком рассмотреть их лиц. Я подошел и тупо повторил свой вопрос про море, но уже безо всякой надежды.

— Так вон оно, — сказали они и посмотрели куда-то мне за спину. Я обернулся, но ничего не увидел. Только темноту. И что-то мерцавшее посреди этого черного пейзажа. Возможно, корабль или маяк. Хотя с таким же успехом это мог бы быть трактор посреди поля. Я кисло сказал что-то вроде «ясно».

— Москвич? — спросила одна, не глядя на меня.

— Ага, — кивнул я.

— Врешь, наверное.

— Почему? — удивился я.

— Да тут кого ни спросишь, все типа москвичи, а потом — ни фига не москвичи.

— Могу больше «акать» и растягивать гласные, — сказал я, словно был дрессированным попугаем, нанимающимся в цирк.

— Да и так слышно, что москвич, — сказала вторая.

У всех троих был легкий одесский акцент, поэтому я даже не стал спрашивать их, местные ли они, — и так было ясно.

— Купи себе пиво, садись с нами, — сказала вдруг молчавшая до этого третья.

Я сказал, что посидеть готов, но пиво не люблю. Тут они все сказали, что тоже пиво не любят. Это вступало в некоторое противоречие с пивными банками, которые они держали в своих руках, но я не стал спорить.

— Ты один, что ли, приехал? — спросила первая совершенно равнодушно.

— Ну да, — кивнул я.

— Неженатый, что ли?

— Неженатый.

— Врешь, наверное.

— Да нет, правда. У меня и кольца нет.

В качестве доказательства я почему-то покрутил обеими руками. Повисла неприятная пауза. Чтобы поддержать угасающую беседу, я сказал, что у меня сегодня день рождения.

— Серьезно? — оживилась вторая.

— Куда уж серьезнее.

— Врешь, наверное, — снова сказала первая все так же равнодушно, словно уже устала уличать меня во лжи.

— Зачем мне врать? — уже несколько раздраженно переспросил я. — Могу паспорт показать.

Она отмахнулась, словно даже мой паспорт не вызывал в ней доверия.

— Что скажешь за то, чтобы отметить твой день рождения? — сказала вторая.

— Хорошая мысль, — сказал я, не сразу разобравшись в классическом одесском предлоге «за».

— Тогда пошли в ресторан. Тут недалеко.

Они все, как по команде, встали и двинулись вглубь аллеи. Я мысленно пересчитал имеющиеся у меня в наличии гривны, пытаясь сообразить, хватит ли мне их на четверых. «Да и хер с деньгами, — подумал я. — День рождения все-таки. Там разберемся».

Я еще раз глянул на черное пространство, нагло именующееся морем, и пошел следом за девицами. Легкость, с которой они согласились куда-то пойти, меня слегка удивила — после Москвы я мучительно выдавливал из себя въевшееся недоверие к любой форме дружелюбия. Дальнейшее я помню смутно, но вовсе не по причине опьянения. Просто беседа была самая обычная: о том, о сем, о мелочах.

Помню, что одна девица сказала, что ненавидит имя Сергей и по ее глубокому убеждению все Сергеи — ничтожества и мудаки. После чего она вскинула глаза на стоявшего рядом официанта.

— Вот тебя как зовут?

— Сергей, — ответил тот, нисколько не обидевшись.

Помню, как они сказали, что только что сами вернулись из Москвы.

— Что видели? — спросил я из вежливости.

— Ничего, — честно ответили они. — У нас был семинар по маркетингу, а в последний день мы по магазинам ходили.

Обвинять их в нелюбопытстве было бы ханжеством: я знал, что и сам в Одессе вряд ли пойду по музеям — не то настроение.

Потом они засобирались по домам. Вдоль набережной курсировал бесплатный автобус, подбиравший поздних посетителей ресторанов и кафе. Его они обсуждали почему-то особенно бурно.

— А ты спросила за автобус?

— Официант сам спросит за автобус!

— Официант за автобус не спросит, если ты сама за него не спросишь!

Когда я робко заметил, что в России не говорят «за», они все очень удивились.

— Вообще не говорят?

— Нет, «у, говорят… допустим… «за что-то заплатить» или «за дверью», но не «спроси за автобус».

— А как же говорят? — спросили они, потрясенные убогостью российской лексики.

— Насчет или об. «Узнай насчет автобуса», например.

Они пожали плечами и хмыкнули. Кажется, я их не убедил.

Потом я оплатил более чем скромный по московским меркам счет и следом за девицами впрыгнул в подошедший автобус. Через пару минут мы вылезли на автостоянке, где была припаркована машина одной из девиц. Они меня добросили до гостиницы. Я поблагодарил за компанию и попрощался. Кажется, впервые за много лет я отметил свой день рождения. И что еще более ценно, отметил его с незнакомыми людьми, которых я видел в первый и последний раз в своей жизни. Я не запомнил их имен, они наверняка не запомнили моего. Я даже не стал брать ничьих телефонов. Я за чистоту жанра.

На часах шесть вечера. Поезд на Москву завтра в десять. Я сижу в номере самой дешевой гостиницы Одессы, ем арбуз и мысленно подсчитываю, сколько часов осталось до отъезда. Подсчитал. Ровно шестнадцать. Не густо. Я шумно втягиваю носом воздух и неприлично чавкаю. Сахарная лохматая мякоть тает во рту, обжигая зубы нестерпимым холодом — арбуз долго пролежал в гостиничном холодильнике, где поросшая снежным мхом морозилка, за неимением дверцы, морозит без разбора все, что находится внутри.

Мой номер состоит из крохотной комнаты (кровать, холодильник, телевизор) и еще более крохотной ванной. Душевая кабинка упирается своим единственным свободным углом в стояк унитаза, находящегося у самой двери, которая в целях экономии места не открывается, а отодвигается на шарнирах. Таким образом, сидящий на толчке должен либо широко расставлять ноги, либо ставить их прямо на пол душевой. Первый вариант удобнее. Наклонившись всем телом над пластиковым полом душевой кабинки, я кусаю липкую мякоть и позволяю сладкому арбузному соку стекать с моего ощетинившегося подбородка прямо в душ. Туда же я сплевываю и черные косточки. Их можно будет потом собрать руками. А красные пятна сока просто смыть. До этого я пытался есть арбуз, сидя на кровати и разложив на полу полиэтиленовый пакет, но все текло и сплевывалось мимо. Пришлось перейти в туалет.

Я ем арбуз сосредоточенно, почти серьезно. Можно сказать, я полностью погружен в процесс. Да и в арбуз тоже. Но краем уха я невольно слушаю работающий телевизор. Там идут новости. События в мире и все такое. Мир, правда, крутится вокруг Украины или, точнее, внутри Украины (новости, видимо, местные), но в данный момент я и сам на Украине — так что в некотором роде он крутится и вокруг меня. Я не против. Я довольно эгоцентричен. Об этом мне говорили все мои девушки. Интересно, как их такое мнение соотносится с тем, что десять дней назад у меня был день рождения и из всех моих бывших поздравили только трое. Последняя бывшая не поздравила из принципа. А может, забыла. А может, и то и то одновременно — забыть можно тоже из принципа. Мы расстались, как это обычно у меня бывает, со скандалом и оскорблениями. В смысле, я нахамил, нагрубил, потом, конечно, извинился, но впустую — она даже не ответила — хочет побыстрее от меня избавиться. Я ее понимаю. Я сам хочу побыстрее от себя избавиться. Но мне по известным причинам это сделать гораздо труднее. Тем более что три другие девушки мне позвонили и напомнили о моем существовании. Вообще, три, думаю я, капая арбузным соком, это не так уж и плохо. В процентном соотношении. Хотя все три имели полное моральное право вместо поздравлений прислать мне что-нибудь типа «гори в аду, сука!». Но поздравили. Может, и последняя когда-нибудь остынет и поздравит. Мне плевать на поздравления — я не праздную свой день рождения. Искренне не понимаю, в чем тут радость. Но именно в этот раз мне важно было знать, что я еще живой. Допускаю, что все мои бывшие предпочли бы, чтобы я сдох. Тогда бы они смогли думать обо мне спокойно, может быть, даже с легкой грустью. Они бы даже ходили на мою могилу и клали бы цветы. Впрочем, не все. Некоторые просто обиделись. Я их понимаю. Я довольно много врал. Чаще это был простой обман запутавшегося в отношениях, как муха в паутине, человека. Было и так, что я встречался сразу с тремя одновременно. Точнее, одна осталась дома, а сам я уехал на кинофестиваль, где умудрился закрутить «курортный роман» сразу с двумя коллегами по работе. Причем обеих звали Анями. Одна была блондинка, другая — брюнетка. Сам не знаю, зачем мне это понадобилось. Ах, море, пляж… Хотя нет, знаю. Мне хотелось этой путаницы, этого вранья, этого бесконечного чувства вины, ощущения приближающегося разоблачения и конца. В этом было какое-то жизнебиение. Мазохизм? Пожалуй. Но ведь без боли невозможно понять счастье отсутствия боли. Я запутывал свою жизнь, чтобы потом можно было крикнуть: «Смотрите все! Сейчас будет пиздец!» И он был. Наступал, в смысле. Я не очень-то верю в любовь и отношения. Я знаю, что любые отношения и любая любовь рано или поздно закончатся. Но само ожидание мучительно. Так мучительно, что у меня сводит сердце и немеет грудь от этого надвигающегося кошмара. Что поделать. Я не умею наслаждаться настоящим моментом. Я во всем вижу грядущие страдания. И я ускоряю и притягиваю их, как перепуганный ребенок натягивает ночью на голову одеяло, хотя прекрасно знает, что под одеялом воображение только еще больше распускается и пугает. Быстрее, быстрее! Давайте уже покончим с этим ужасом! Давайте сами устроим ужас, чтобы только не жить в его предвкушении! Я говорю девушке «прощай», лишь бы успеть опередить ее. Успеваю. Потом начинаются страдания.

Я пережидаю, пока сведенные от арбузного холода зубы отпустит, и в возникшей тишине слышу голос диктора из телевизора: где-то в Харькове погибли трое рабочих. Они пришли осматривать коллектор с канализационными отходами. Как это водится, пришли без противогазов и игнорируя технику безопасности. Сначала полез первый. Он вдохнул смертельную порцию испарений, потерял сознание, упал и умер. Прямо там, на дне коллектора. Увидев, что напарник упал, на помощь к нему бросился второй рабочий. Он спустился, вдохнул смертельную порцию испарений, потерял сознание, упал рядом с первым и тоже умер. Заметив, что и второй лежит без сознания, к ним на помощь полез третий рабочий. Он тоже спустился, тоже вдохнул смертельную порцию испарений, тоже потерял сознание, тоже упал и тоже умер. Мне жаль рабочих. Смерть есть смерть. Тем более, в столь малоприятных антисанитарных условиях. Но я искренне поражаюсь той покорности, с которой вся бригада друг за дружкой спускалась на дно коллектора, чтобы принять смертельную дозу испарений. Я еще могу понять спонтанное желание второго рабочего спасти первого, но логику третьего рабочего я постичь не могу. В этом есть что-то хармсовское. Я представляю себе, что бы было, если бы чинить коллектор приехали не три, а двадцать три человека. Вероятно, все они, подобно детям из сказки о гамельнском крысолове, спустились бы друг за дружкой, словно загипнотизированные смертью предыдущего. Как знать, как бы повел себя я, окажись я там. Допускаю, что я бы тоже полез в харьковскую канализацию. Я не помню себя до рождения, но вполне вероятно, что жизнь — это некий канализационный люк, в который бесконечной чередой лезут новые люди. Им кажется, что они могут что-то изменить, что-то починить, кого-то спасти, сделать доброе дело и все такое. То есть у них есть некая цель. Жизненная миссия. На самом деле они просто получают смертельную дозу фекальных испарений и умирают. Как так случилось, что я оказался среди них? Вопрос не ко мне.

Я сплевываю очередную косточку и вытираю тыльной стороной ладони липкие губы. Весь пол душевой усеян черными арбузными семенами. На белом фоне они похожи на полчища тараканов, выползших из какого-то голливудского ужастика. Они не двигаются, словно замерли в ожидании сигнала к предстоящей атаке. Кажется, еще секунда, и они засуетятся, забегают, зашуршат своими черными тельцами. Я кидаю обглоданную арбузную корку в мусорную корзину под раковиной и беру новый ломоть. Мой желудок переполнен. Надо срочно рыгнуть. Я издаю нечеловеческое «р-р-р-р» и чувствую облегчение. Ненужный воздух вышел — есть место для продолжения банкета. Я ломаю обмороженными губами верхушку очередного арбузного айсберга.

Удивительно, 99,9 процента людей приходят в этот мир, чтобы исчезнуть, как будто их и не было. Но почему-то это их не волнует. Эти девяносто девять процентов прыгают, совокупляются, едят, спят и радуются жизни. А если грустят, то недолго, да и то вовсе не по причине собственной никчемности. Почему? Почему это не бесит никого так, как меня? Я что, урод? Меня уронили в детстве? Мне рассказывали не те сказки? Когда мне было четырнадцать лет, я решил, что в тридцать пять лет застрелюсь. Это нормально. Кому из подростков не казалось, что в тридцать пять лет жизнь заканчивается? Но лишь я один методично отсчитывал каждый год, сколько мне осталось до отведенного самим мной предела. Потом стукнуло тридцать пять. Застрелиться не удалось, но что-то внутри щелкнуло, перегорело и погасло. Теперь я труп. Я запрограммировал себя на это умирание и теперь терпеливо жду, когда за душой отправится тело. Тело хнычет, капризничает, привередничает. Оно не хочет умирать. Оно хочет есть, спать и трахаться. Его программировал кто-то другой. И на другой срок. Оно не понимает, что оно давно пусто. Оно бегает, как петух с отрезанной башкой, и уверено, что это все еще жизнь.

Я пытаюсь доесть последний кусок арбуза, но он уже не лезет в горло. Только сейчас сквозь шелест работающего телевизора я слышу странные звуки за стеной. Стены здесь практически из картона. Слышимость такая, что слышен писк приходящих на телефоны соседей СМС. Дыдымс! Что это? Что-то шмякнулось об стену. Потом с шуршанием сползло. Детский кашель. Потом капризный женский голос: «Мне больно!» Мужской неразборчивый голос. Потом снова шлепок об стену. И снова шуршание сползающего чего-то. Снова детский кашель. Ощущение, что кого-то с завидным упорством швыряют об стену. Дыдымс! И снова женский голос: «Не надо!» Я держу в руках капающий арбуз и прислушиваюсь. Если там трахаются (допустим, стоя у стены), то при чем тут детский кашель? (Не на глазах же у ребенка!) Кроме того, шлепки о стену происходят с интервалом в десять-пятнадцать секунд — так медленно не трахаются даже черепахи. Наконец, в наступившей тишине слышен серьезный и внятный мужской голос: «Это уже не смешно. Я сломал палец». Женское неразборчивое бормотание. Я рад, что он сломал себе палец. Жаль, не голову. Но через минуту слышен очередной шлепок об стену и снова то же сползающее шуршание. Блядь! Чем они там занимаются? Ужасно хочется пойти, постучаться и вежливо спросить: «А что вы тут делаете?» В принципе, сексуальными играми в этом отеле никого не удивишь. Это порнушный отель. Так мне сказали в первый день, когда я приехал в Одессу. Сюда приходят потрахаться. Туристы приводят блядей. Местные мачо — приехавших туристок. Здесь даже можно снять комнату на два часа. Реклама отеля развешена но всему городу — «Негде уединиться? (как бы подмигивает плакат и тут же услужливо подсказывает название отеля и предлагает решение) 75 гривен за два часа!» Здесь не спрашивают документов. Здесь даже есть бесплатный порноканал в телевизоре. Я слышал, как девушка на ресепшене раздраженно отвечала кому-то по телефону: «У нас сотни лиц в день перед глазами проходят. Я не могу всех запомнить. Да нет у нас видеонаблюдения! Мы не лезем в частную жизнь. Люди платят, снимают комнату и уходят!» Видимо, звонила ревнивая супруга — искала своего благоверного. Бдыщь! Я снова вздрагиваю. Опять швыряют что-то. Кажется, я лишний даже в своем собственном номере. Я вынужден выслушивать эти удары об стену, женский капризный голос, мужское бормотание и странный детский кашель. После арбуза мне хочется курить. Но курить здесь негде. В моем номере даже нет окон. «Нет окон?» — спросила Е., когда я ей рассказал о своем отеле. «Да и с дверьми, прямо скажем, напряженка», — ответил я. Это правда. Дверь маленькая и плохо запирается. Но с окнами совсем беда. Вообще-то меня устраивает отсутствие окон — солнце не бьет по утрам в глаза. Можно пить всю ночь в каком-нибудь баре, а потом дрыхнуть полдня, как будто все еще ночь. Но курить без окон тяжело. Интересно, что в противопожарной инструкции, висящей на двери, написано: «Если вы видите снаружи дым, не открывайте окно. Если дыма нет, откройте окно и вывесите наружу простыню или одеяло. ЗОВИТЕ НА ПОМОЩЬ». (Последняя фраза именно такими орущими заглавными буквами.) К сожалению, в номере, где нет окон, довольно трудно следовать совету открыть окно. Мне кажется, это моя главная беда. Я ощущаю себя человеком, которого запихнули в этот мир, забыв вручить инструкцию по применению подаренной жизни. Или еще хуже: дали инструкцию, но не ту. То есть все люди как люди — шагнули в мир, крепко сжимая в своих розовых морщинистых кулачках памятку с названием «Как надо жить», а я один ввалился с мятой инструкцией от холодильника или пылесоса. И куда теперь жаловаться? В какие инстанции писать? Да и не хочу я жаловаться. Я хочу увидеть Е. Она снимает комнату всего в получасе ходьбы от меня. Но сегодня утром она села в поезд и уехала обратно в Москву. Мы с ней существуем с опозданием в день. Как люди на разных полушариях планеты. Я достаю сигарету и, послав к черту все сигнализации мира, закуриваю. От Е. мысли сами собой перескакивают к П. Она — моя последняя бывшая. Я думаю, что сейчас она, наверное, трахается со своим новым ухажером. В груди что-то сжимается и на секунду становится тяжело дышать. Надо же… Я был ее первым мужчиной. По иронии судьбы я же был и третьим. Вторым вклинился какой-то тип, к которому она ушла, чтобы затем вернуться ко мне. Можно сказать, я получил золотую и бронзовую медали. Кстати, еще неизвестно, какая из них более ценная.

Я думаю о том, с кем она сейчас. Я мысленно представляю всех ее друзей в постели с ней. Л., С., И… Дойдя до И., мое воображение встает в ступор. Он толстый, и у него лицо идиота. Мне приходится почти изнасиловать свою фантазию, чтобы представить его на ней. Когда мне это наконец удается, я чувствую, что съеденный арбуз внутри меня, разложившийся и разжеванный, как будто бы снова собирается в единое целое, чтобы, распухнув, выйти через рот, разорвав меня на части. Я делаю глубокий вдох-выдох, держа в дрожащей руке сигарету. Я достаю из мусорного ведра арбузную корку и вдавливаю в нее бычок сигареты. Войдя в розовую мякоть, он шипит и тухнет. Этот фрейдистский образ снова будоражит мою память.

Бляха-муха! Как этому второму (а теперь и четвертому) удалось так быстро затащить ее в постель? Я бился над этим полгода. Они даже и не подозревают, что когда-то она боялась смотреть на мужской член. Стеснялась. Просила выключать свет и не ходить голым. Я построил Рим, я отдал его варварам. Ликуйте, смерды. Спокойно. Вдох-выдох.

Все мои мысли — полная ерунда. Никто никому ничего не должен. Мы приходим одни в этот мир, одни уходим. Какие уж тут долги. Но с другой стороны, если вдуматься, не очень-то приятно жить в мире, где каждый считает, что никому ничего не должен. Я в таком мире не хочу жить. Я встаю и собираю склизкие арбузные семечки. Я за чистоту.

С Е. мы пересеклись на второй день после моего приезда. Я не стал ей писать, что я в Одессе, — в Москве мы виделись раза четыре. Не шибко много, чтобы требовать совместный отпуск. А потому я написал ей СМС игриво-невнятного содержания: «А в Одессе неплохая погода». Что-то вроде знаменитого «над всей Испанией безоблачное небо». Мне показалось, что это неплохой вариант. Не захочет меня видеть, не будет вообще отвечать — тем более что я написал на ее московский номер, а она наверняка купила местную сим-карту. А захочет, так догадается, что я приехал. В общем, есть пространство для эмоционального маневра. Тем более что было утро второго дня, и времени впереди было навалом.

Но Е. отреагировала довольно быстро и в ответном СМС предложила немедленно присоединиться «к ним». Множественное местоимение меня насторожило, но делать было нечего, так как в Одессе я все равно никого не знал. Если не считать тех трех девиц, имена которых я забыл через секунду, после того, как они представились. Я натянул шорты и майку, побрился и отправился на поиски кафе, адрес которого мне прислала Е. Памятуя о своих мучительных поисках в первый день, я внутренне приготовился к долгому путешествию, но кафе, в отличие от моря, я нашел почему-то довольно быстро, хотя кафе было не в пример меньше моря. Е. сидела на веранде с двумя приятелями-фотографами. Я поздоровался, присел рядом и стал мысленно оценивать свое место в новой системе координат. Пока фотографы рассматривали сделанные снимки на дисплеях своих фотоаппаратов, я внимательно следил за реакциями всех трех, чтобы понять, есть ли у Е. что-то с кем-нибудь из этих двоих. Судя по тому, что ее никто не трогал, не приобнимал и не чмокал, ничего не было. Если только в это уравнение с двумя неизвестными не добавится третий. Потом все резко встали и пошли «гулять». В кавычки я беру это слово только потому, что гуляние с фотографами для постороннего человека напоминает шопинг, в котором ты не участвуешь. Е. постоянно заставляли позировать, залезать на статуи, нюхать цветы, прижиматься к стенам домов и так далее. И все под бесконечные щелчки фотокамер. Я шел рядом, прикидывая, нравлюсь ли я Е. Сделать это было сложно, ибо она не обращала на меня никакого внимания. Кроме того, я выяснил, что один из фотографов приехал вместе с ней из Москвы, и в Одессе они вдвоем снимают квартиру. Оставалось только выяснить, спят ли они в одной кровати или все-таки в разных. Напрямик спрашивать было неудобно, и я внимательно следил за их лексиконом и жестами. В какой-то момент я заметил, что так же внимательно за мной следит и сам фотограф. Это меня успокоило — значит, у них ничего нет.

После променада все договорились вечером встретиться и пойти куда-то выпить и разбрелись в разные стороны.

Я пошел искать книжные магазины, потому что без книги не мыслю своего пребывания нигде. Искусство вообще — то немногое (или многое), к чему я не равнодушен. А равнодушен я к довольно многим вещам. Например, к алкоголю. Меня это не настораживает, так как это, скорее всего, логичное следствие опыта длительной работы в баре. В моем распоряжении были алкогольные напитки всей планеты в неограниченном количестве — спивайся не хочу. Правда, потом оказалось, что я еще достаточно равнодушен к сексу. Это уже труднее объяснить доступностью и пресыщением — я никогда не был ни плейбоем, ни работником борделя. Впрочем, возможно, это было следствием моего равнодушного отношения к людям и общению. Я всегда побаивался людей, считая их чем-то вроде дальних родственников, которых надо любить, но при этом надо любить умеренно, с одной стороны, давая им понять, что есть кое-кто и поближе, и в то же время не отпуская их слишком далеко, чтобы не обидеть. В общем, что-то чересчур сложное.

Самое интересное, что незадолго до поездки в Одессу в целях экономии, а также желая поправить свое гастрологическое здоровье, я стал питаться одними яблоками. Я был уверен, что через пару дней взвою и побегу в ближайший ларек за шоколадом или чипсами. Однако ничего подобного не произошло. Я грыз яблоки и чувствовал себя нормально. Оказалось, что вдобавок ко всему я еще и к еде равнодушен. Это меня по-настоящему расстроило. Я понял, что, как космическая ракета, отбрасываю ступень за ступенью, связывающую меня с жизнью, и улетаю куда-то в космос. Неудивительно, что я вцепился в эту идею с поездкой, как цепляется за траву бурундук, которого уносит в своих когтях ястреб. Вполне возможно, что на меня просто не действует земная гравитация. Или действует как-то иначе. Искусство — единственное, что при всей своей эфемерности держит меня ногами на земле. Впрочем, я отвлекся.

Поиск книжного магазина оказался занятием хитрым, потому что, когда ищешь что-то целенаправленно, никогда не находишь. Впоследствии, бесцельно гуляя, я десятки раз натыкался на книжные магазины (особенно мне везло в последний день перед отъездом, когда я бродил с рюкзаком в поисках недорогого ресторана). В этом, видимо, заключается суть бытия: осмысленное желание никогда не удовлетворяется. Удовлетворяется только то, что не оформлено и бессмысленно. Короче, я пробродил полтора часа, так и не найдя ничего достойного моего внимания. Если не считать торговый центр, где на лифте было написано: «Лифт останавливается только на 0,1,3 и 5 этажах». Это надпись меня так озадачила, что я даже забыл про книги. Ради любопытства я вызвал лифт и заглянул внутрь — там действительно было только четыре кнопки. В голову снова полезли какие-то сравнения с моей жизнью, но я не стал заходить слишком далеко в своих размышлениях. На каждый лифт рефлексий не напасешься.

Вечером мы встретились, пошли в ресторан и напились. Больше всех напилась Е. Потом все участники торжества, а их было много, стали исчезать один за одним, и в какой-то момент я, Е. и фотограф решили, что продолжение банкета можно устроить и на дому, тем более что у них была припасена бутылка текилы.

Я уже понял, что Е. и фотограф спят в разных комнатах, отчего мое настроение, подкрепленное алкоголем, улучшилось.

Их дом стоял в типичном одесском дворике — несколько непонятных сооружений, соединенных между собой какими-то странными переходами, заросшими диким виноградом. Внутри бродили бесконечные кошки и висело постельное белье. При этом было ощущение почти деревенского уюта, которое не могло не изумлять москвича, — мы в центре города!

Был теплый летний вечер. Все окна были нараспашку. Мы сидели на кухне и пили текилу. В какой-то момент Е. вышла на свежий воздух. Я быстро опрокинул свою стопку, закусил лимоном и вышел следом. Мы достали по сигарете и закурили. Болтали о какой-то ерунде. Иногда смотрели друг другу в глаза, словно что-то проверяли. Потом Е. выбросила сигарету и неожиданно впилась в мои губы. Я обнял ее, но она почти тут же вырвалась. Женская непоследовательность. Во рту осталось приятное послевкусие лимона и текилы.

Я выбросил свою сигарету, притянул ее к себе и поцеловал в губы. Она не стала вырываться.

— Тебе надо побриться, — сказала она после затяжного поцелуя.

— Колюсь?

— У меня никогда не было усато-бородатых мужчин.

— Прости, но, если я побреюсь, у меня будет идиотское лицо. Кажется, мой подбородок коротковат по отношению к лицу. Так мне сказала моя бывшая жена. Она художница.

Е. задумалась. Потом, видимо, решив, что на нет и суда нет, снова впилась в меня губами. Так мы простояли довольно долго.

— Неудобно как-то перед Андреем, — сказал я, мотнув головой в сторону открытого окна, за которым в компании полупустой бутылки текилы сидел фотограф.

— Ты прав, — кивнула Е.

Глаза у нее смотрели куда-то то ли мимо, то ли сквозь меня, и я только сейчас понял, насколько она пьяна.

Мы вернулись внутрь и принялись добивать текилу. Андрей пил тоже, но хмуро и без удовольствия, видимо, потому, что начал чувствовать себя немного лишним. Мне стало неловко перед ним. В своей жизни я довольно часто оказывался на его месте и прекрасно помнил это ощущение. Мне не хотелось его обижать. Он мне ничего не сделал. Более того, к Е. я не испытывал той горячей любви, которую наверняка испытывал он. Получалась все та же абсурдная несправедливость, которую я с детства не переваривал. Только теперь я лично принимал в ней участие. И меня от этого коробило. Но не мог же я заставить Е. пойти целоваться не со мной, а с ним! Правда, если бы так случилось, я бы тоже страдал. Но все-таки не от любви, а от задетого самолюбия.

Через какое-то время мы с Е. снова вышли на улицу и проторчали там минут двадцать, целуясь и обнимаясь. Когда мы вернулись, Андрея не было — он ушел спать в свою комнату.

— Обиделся? — спросил я у Е.

— Не знаю, — пожала она плечами.

Я тут же полез ей под майку. Она слегка отстранилась.

— И что будем делать?

Вопрос в такой недвусмысленной форме поставил меня в тупик. Выпили мы столько, что я совсем не был уверен в своих мужских силах.

— Андрей же рядом спит, — прикрылся я не подозревающим ничего фотографом на всякий случай.

— Да, — хихикнула Е. — Неудобно получится, если он не спит и нас услышит.

— Или увидит. Мало ли — в туалет ему захочется.

Мы снова стали целоваться и незаметно оказались на ее кровати. Я стал стягивать с нее трусики, но тут она вырвалась.

— Нет, как-то неудобно. Я ему с утра в глаза не смогу смотреть. Подожди.

Е. встала и пошла, слегка пошатываясь, куда-то к своим вещам. Краем глаза я увидел, что она достала презерватив. Потом она подошла ко мне и, поцеловав в губы, сказала:

— Пойдем пройдемся во двор.

— Слушай… ну… на улице… ну, как-то это…

Она заметила, что я смотрю на торчащий из ее кулачка краешек презерватива, и вдруг почти по-детски смутилась.

— Да, это я чего-то того… глупость, наверное… ну, прости.

— Да ну при чем тут «прости»! Просто мы столько выпили… Я как-то это по пьянке не очень люблю… Да еще на улице… Ты меня, наверное, возненавидишь завтра.

— Да нет, — пожала она плечами и кинула презерватив обратно в сумку.

Потом улыбнулась.

— Вообще-то ты прав. Я реально пьяная сейчас. Пойдем выкурим по сигарете?

* * *

Стемнело. Я сидел в уличном кафе, ел пиццу и читал «Пацанские рассказы» Прилепина. Чувствовал я себя довольно паршиво. Днем мне пару раз звонила Е. Я не взял трубку. Она прислала СМС. Я на него не ответил. Не знаю, почему. Видимо, в наших плавающих отношениях мне хотелось какой-то конкретики, и для этого я выбрал, конечно же, самый детский способ — то есть проверить, будет ли она волноваться за меня и будет ли ей меня не хватать. Днем раньше мы расстались как-то совсем глупо. Мы шли с пляжа втроем. Она и Андрей пили пиво, были навеселе и все время ржали. Я был трезвый и злой. Я не ревновал, просто чувствовал себя лишним. Как Андрей в наш первый совместный вечер. В какой-то момент мы стали искать автобус, который довез бы нас с пляжа до города. Я впрыгнул в какую-то маршрутку, ожидая, что они зайдут следом. Но они не зашли. Я стал искать их глазами и не нашел. Двери закрылись, и машина тронулась. Позже оказалось, что они подумали, будто я сам решил оторваться от их компании. Обычное недопонимание — не более того, но мне было неприятно. Усложнялось это тем, что у нас с Е. за всю неделю так ничего и не было. Возможно, я был не слишком настойчив, а она, чувствуя мою неуверенность, больше не хотела проявлять инициативу. Хотя, когда встречались, мы вели себя как любовники. Целовались, обнимались и все такое.

Тем же вечером я напился в баре и провел полночи, болтая с каким-то американским военным, которого непонятно каким ветром по пути из Афганистана в Америку занесло в Одессу Музыка громыхала так, что я с трудом слышал самого себя. Из всей длинной речи американца я разобрал только то, что в Афганистане (где он стоял на блокпосту) ему понравилось, в Ираке (где он воевал) ему понравилось, в Ленинграде (где он был туристом еще в советские времена) ему понравилось и в Одессе ему тоже нравится. Такой всеобъемлющий позитивный настрой. Утром я проснулся с головной болью. На моем дисплее уже было несколько СМС от Е. с вопросами типа «где ты?», «почему не отвечаешь?» и пр. Последним было СМС о том, как они замечательно провели время в каком-то замке и так далее. Я хотел ответить, но никак не мог решить, какого содержания должно быть СМС. Я набрал текст: «Проснулся на пляже, денег нет, башка трещит, вокруг меня какие-то люди, которые уверяют, что они — мои друзья». Но стер его из-за очевидной глупости, натужного юмора и неправдоподобности. В итоге решил ничего не отправлять. Какая-то детская обида. Ну, подумаешь, в замок какой-то без тебя съездили. Но это мое подростковое упрямство было сильнее разума. Прошел день. Мой предпоследний полноценный день в Одессе. Я сидел в кафе, ел пиццу и читал рассказы Прилепина. Герои всех рассказов, как водится, много бухали. При этом, если не считать главного героя, которого можно было бы назвать интеллигентом (ну, хотя бы в первом поколении), остальные были либо не шибко умными полумаргиналами, либо отсидевшими зэками, либо солдатами. Читая, я никак не мог понять, что меня так раздражает в их «прямой речи» или, проще говоря, диалогах. Понял, когда за соседний столик «приземлились» две девушки самого что ни на есть народного происхождения. На головах у них были банданы, на ногах шлепанцы. Плюс коротенькие топики и трусики. Явно только что с пляжа. И судя по загару и выговору, местные. Они заказали по «пивасику». Та, что была помоложе (уже сильно навеселе), повернулась ко мне.

— Слушай, угостишь сигареткой?

Я протянул пачку. Она вытянула две и, мило улыбнувшись, добавила:

— Та хули ты там сидишь? Садись к нам!

— Не трогай человека, — сказала вторая.

— Не ебет, — чеканя каждую букву, огрызнулась первая.

Тут я понял, что меня так раздражало в книжке, которую я держал в руке. Этим коротким диалогом девушка за пару секунд полностью опровергла глубокую убежденность Прилепина, что простые солдаты и зэки употребляют исключительно добродушный сленг, а если и произносят «бляха-муха» (всего два раза за всю книжку), то, видимо, мучительно преодолевая природную интеллигентность и краснея от собственной грубости.

— Да садись ты, блядь! — повелительно сказала первая, заметив мою нерешительность.

Я секунду помедлил, но настроение было самое паршивое. А главное — я по-прежнему безоговорочно верил в судьбу, пусть она и явилась мне в таком фарсовом виде. В таком виде даже лучше — загадочней, что ли. Пересаживаясь за их столик, я еще почему-то вспомнил слова из чеховского дневника, где он, как обычно, писал о том, что в Ялте скука, и вообще, а не сойтись ли с какой-нибудь глупой рябой бабой, чтобы она била его по праздникам. Моя упрямая соседка была не рябой и не совсем бабой, а очень даже симпатичной и молодой девушкой, а вот насчет остального, пожалуй, что и подходит.

— Вы из Одессы? — спросил я, не зная, с чего начать разговор.

— Мы из Туркмении, — быстро ответила первая и развязно отхлебнула пиво. Ее соседка промолчала — она вообще выглядела уставшей, и энергия первой ее явно утомляла.

— То есть как?

— Да так. У нас родители общие.

— Туркмены, что ли? — растерялся я.

— Да нет. Папа — еврей.

— Бывает, — философски заметил я, хотя по-прежнему не видел никакой логики в ее словах.

— Ненавижу евреев, — без какой-либо интонации произнесла первая. — Гитлер вообще молодец. Я нацистка. У меня на заднице татуировка… эта… как ее…

— Свастика?!

— Ага.

— Покажи, — растерявшись, сказал я.

— Ты шо, хонишь?! — сделала она круглые глаза.

Впоследствии это выражение я слышал от нее раз сто — с неизменной интонацией и хохляцким выговором. Вторым ее любимым выражением было «да ты на приколе!».

— Как я тебе ее покажу? Она ж, блядь, прямо на булке! Ты посмотри, на мне ж даже трусиков нет.

Она слегка привстала, и я увидел коротенькие тугие шортики. Под ними действительно вряд ли могло уместиться еще что-то.

— А как тебя зовут? — спросил я, пытаясь отвести взгляд от небольшой вертикальной складки прямо посередине шортиков.

— Василиса. А тебя?

Я решил больше не удивляться и честно представился. Это не вызвало у нее никакой реакции.

— А отчество? — спросил я.

— Вальдемаровна.

— Хорош врать-то, — сказал я, но не очень уверенно.

— Да не вру я! Хочешь, сестру спроси.

— Ты ее сестра? — спросил я у второй.

Та устало кивнула.

— По отцу, — пояснила Василиса. — Матери у нас разные.

— Так ты здесь живешь, что ли?

— Не, я живу у нее, — мотнула она в сторону сестры головой, — а так я из Конотопа.

— А при чем тут Туркмения?

— Хаварю же, блядь! Отец там работал. Потом переехали в Одессу. Он там это… трубопровод строил.

— А что ж ты в Конотопе делаешь?

— Да, — махнула она с досадой рукой. — Работаю. Вот приехала отдохнуть. Ребенка бросила на бабушку и приехала. Вот такая я хуевая мать.

Мне показалось, что в этот момент у нее что-то блеснуло в левом глазу.

— Какого еще ребенка? А сколько тебе лет-то?

— Двадцать. Я в шестнадцать залетела. Блядь! Найду этого урода, голову ему оторву!

— Какого урода?

— Да того, от которого залетела.

— А он что, сбежал?

— А то.

— Так ты что, за ним теперь гоняешься?

Она захохотала.

— Та ты шо, хонишь?! Просто обидно. Прикинь, дочка вся в него, урода. Хоть бы что от меня. Я брюнетка, а она блондинка.

— Ну-у-у, — протянул я, растерявшись от всей этой информации, — еще потемнеет. Может быть.

— Да ей уже четвертый год. Три с половиной. Блядь!

— А почему он сбежал?

— Да ты шо, хонишь? Мы с ним друг друга просто поубивали бы. Однажды он пришел пьяный, я ему знаешь шо? Я ему кастрюлей по голове. А он нож схватил. Такие драки… каждый день.

— А потом?

— А потом он ушел… бросил меня с сыном и привет.

Она снова отхлебнула пива.

— Погоди, — растерялся я. — С каким сыном? Ты ж до этого сказала, что у тебя дочка.

— Так то я пошутила, — не смутившись, сказала она. — Сын у меня, сын.

— Странные шутки.

— Слушай, а ты реальный чел. Я как тебя увидела, сразу поняла. Это ре-аль-ный чел. И не ебет! Только не грузи меня! Сын — не сын. Дочка — хуечка.

— Да это ты меня загрузила так, что я сейчас под асфальт с головой уйду, — разозлился я, уже не понимая, где тут правда. — Ну какая ты, в жопу, Василиса?

— Да не парься ты! — рассмеялась она. — Ну, не Василиса. Оксана я. Доволен? Хочешь, паспорт покажу? A-а, у меня все дома осталось… А это Лена, — показала она на сестру.

В этот момент у нее зазвонил мобильный.

— Да, алло! — громко, на все кафе ответила она. — Да ты хонишь! Да не… Мы с Вадиком были на пляже. Ну, такой жирный кабан. Да ты шо! Он страшный, блядь, как я не знаю шо. Он меня еще с пирса бросал, так у него такой стояк был, меня аж чуть не вырвало. Прижался ко мне, урод, и трется. Иди, я ему говорю, козел, домой, там мастурбируй, если нравится. Об меня только не надо хуем тереться!

Люди в кафе начали оборачиваться. Все это начало меня, как ни странно, забавлять. Позже я понял, почему. Оксана была чистым экземпляром, так сказать, без примесей. Она не говорила «хрен» или «член», она говорила «хуй». Она не говорила «блин», она говорила «блядь». Все называла своими именами. При этом у нее была в запасе парочка игривых эвфемизмов. Например, вместо «трахать» она говорила «чпокнуть». Кроме того, она обладала полным набором неправильных ударений, как то: начала, поняла, занята, звонит и так далее.

Я посмотрел на сестру.

— Скажи мне, что тут правда из всего того, что она говорила.

Та задумалась на пару секунд, как будто производя в уме какие-то вычисления.

— Ну хотя бы в процентном соотношении, — попросил я.

— Процентов тридцать — правда, — уверенно кивнула она.

— Уже неплохо.

В этот момент Оксана убрала телефон.

— Ну шо, еще по пивасику?

— Не, я все, — замахала руками сестра. — Уже поздно. Пора домой.

— Ну ты видал? — пожаловалась мне Оксана. — Только начали гулять.

— Это тебе гулять, а мне завтра на работу, — сурово отрезала сестра.

— Ты как за то, шо бы еще немного погулять? — спросила меня Оксана.

— Да, собственно… — протянул я, еще не зная, чем закончить.

— Всё! — хлопнула Оксана по столу. — Идем к морю.

— Ну, если только прогуляться, — ответил я.

Лена посмотрела на меня.

— Я могу тебе сестру доверить?

Я стал судорожно соображать, о каком доверии идет речь. Если Оксана будет так же крутить передо мной попкой, то вряд ли я устою.

— Убивать я ее не буду, — выкрутился я. Прозвучало это так, словно я отказывался от заманчивого предложения.

— Ты ее приведешь домой. Ок.

Я кивнул.

Лена подхватила полотенце и побрела домой. Мы с Оксаной отправились по улице в сторону моря. Все дальнейшее путешествие было сплошным весельем. По дороге Оксана постоянно теряла шлепанцы и включала на полную громкость свой мобильный, на котором были исключительно песни Аллегровой. При этом она им громко подпевала, а на мое: «Да ну выключи ты уже», капризно говорила: «Сейчас закончится, выключу!» Море если и приближалось, то с черепашьей скоростью, почти как в мой первый день, потому что Оксана затаскивала меня во все открытые кафе, чтобы «дернуть еще по пивасику». При этом в каждом кафе она устраивала какие-то сцены, ссорилась с официантами и официантками, громко ругала сервис, рассказывала мне о своем житье-бытье, придумывая все новые и новые детали. Я уже ничему не верил, а слушал ее рассказы, как слушают щебетание птиц или плеск волн. Параллельно она передразнивала меня, пародируя «маасковскую» речь и укоряла меня в том, что я неправильно «хаварю» по-русски, что меня сильно веселило.

— Ну, чё ты, блядь, ржешь? Вот скажи «Одесса».

— Одесса.

— Да не А-адесса, а Одесса.

— Одесса.

— Нет, это пиздец как ужасно.

— Блин, Оксан! Ты с Украины, а я «с Москвы»! С какой это стати ты меня учишь русскому? Я же тебя не учу украинскому.

— Ты шо, хонишь?! — делала она большие глаза. — Ты ж неправильно хаваришь!

Я махнул рукой.

— А я как тебя увидела, я, блядь, сразу поняла: ты реальный чел.

— Ты это уже говорила.

— А знаешь, как можно проверить, реальный чел или нет?

— И как? — усмехнулся я.

— Слабо со мной завтра встретиться? Вот тогда я пойму, реальный ты или нет.

— Да не вопрос, — пожал я плечами. — Где?

— Да хоть на углу моей и Екатерининской. В два дня, идет?

— Договорились.

— Отлично.

Она тут же включила на своем мобильном Аллегрову и стала громко петь: «Чужая, чужая, чужа-я-я-я-я-я-я тебе, мой родной!» Посетители в кафе стали на нас оборачиваться. Мне вдруг сделалось так смешно, что я захохотал в полный голос, что только добавило внимания окружающих к нашему столику. Если бы мне пару часов назад сказали, что я буду шататься по городу с полураздетой выпившей девицей, которая будет учить меня русскому языку, говорить «ты шо, хонишь» и громко петь Аллегрову, я бы просто не поверил.

— Ладно, пошли, — сказал я, отсмеявшись. Встал и бросил несколько купюр на столик. — А то так до моря и к утру не дойдем.

Минут через двадцать мы наконец услышали тихий плеск волн и спустились к пляжу. Было темно и ветрено. Оксана уже была сильно пьяна. Заслышав музыку из пляжного бара, она тут же скинула шлепанцы и начала плясать. Закружила в танце какого-то пожилого прохожего (который, впрочем, не возражал). Потом стала требовать еще выпивки.

— Тебе хватит, — вяло отбивался я.

— Ты шо, мой папа? Ты реальный чел или нереальный?

— Нереальный.

— Нет, так не пойдет! Я хочу пить и танцевать! Пошли в этот бар.

Я посмотрел в сторону бара. Там сидели какие-то малосимпатичные ребята и хмуро тянули пиво. Музыка была что-то среднее между блатняком и попсой восьмидесятых. Я представил, как она начнет танцевать на заляпанном пивом деревянном столе в своем узеньком топике с просвечивающимися сосками и шортиках тире трусиках, задирать этих парней и с тоской подумал, к чему это в конце приведет.

— Ты же хотела к морю! — сказал я, присаживаясь на какой-то каменный выступ. — Ну, вот мы у моря.

— Но не сидеть же тут вечно!

— Да не хочу я в бар идти! Я с тобой пошел гулять, а не со всей ночной Одессой.

— Тогда пошли купаться. Слабо, Ма-а-а-асква? Голышом? Ну?

Из двух вариантов я выбрал третий. Притянул ее к себе на колени и впился в губы. Она безропотно ответила на поцелуй и тут же принялась ерзать на моей коленке задом. Ее язык шарил по моим зубам и деснам. Я просунул руки к ней под топик и стал гладить напрягшиеся соски. Я почувствовал, что меня сейчас разорвет от возбуждения.

— Я знала, что ты реальный чел, — сказала она, оторвавшись от моих губ.

— Холодно, — сказал я. — А ты почти голая. Может, потихоньку двинемся обратно?

— Я хочу пива.

— Я тебе куплю пива по дороге.

— И сигареты!

Мы выбрели в какую-то аллею.

— Слушай, — сказал я. — Пилить пешком неохота.

— Та ты на приколе! Какой «пилить»? Щас фару словим.

— Чё словим?

— Фару, Ма-а-а-асква!

Она подошла к одинокому такси, которое, видимо, дожидалось как раз таких, как мы, — пьяных и нежадных.

— Тридцать! — выкрикнула она таксисту. Тот радостно закивал головой — еще бы! За тридцать гривен можно не то что пару кварталов проехать, а и до Большого фонтана смотаться, что в получасе езды.

Я не стал спорить. В такси Оксана, конечно, потребовала сменить радиостанцию и, найдя нужную, сама увеличила громкость до запредельной. Таксист только усмехнулся. Слава богу, ехали мы минут пять. Вышли у ее дома. По иронии судьбы они с сестрой жили на той же улице, что и Е., — буквально в паре кварталов, только на другой стороне.

— В гости не зову, — сказала Оксана. Ее веки были полуопущены — серьезная стадия опьянения.

— Я и не напрашиваюсь.

— Просто там сестра… И ребенок ее…

Она прижалась ко мне и впилась в губы. В этот момент что-то вспыхнуло. Я вздрогнул и оторвался от Оксаны. Неподалеку от нас пара выпивших ребят взорвали петарду. Тут же откуда ни возьмись выскочила полицейская машина. Я подивился такой оперативности, хотя и до этого замечал, что одесская полиция колесит по городу круглосуточно. Полицейские вышли из машины и попросили молодых людей поднять руки.

— Она стреляет? — шутливо, но несколько нагло, учитывая ситуацию, спросил один из ребят, указывая на кобуру одного из полицейских.

Я подумал, что полицейский скажет что-то типа: «Стреляет, епти, так, что тебе, сука, мало не покажется». Однако тот в лучших традициях американских боевиков проигнорировал вопрос, а только сухо, но вежливо повторил просьбу поднять руки.

— Зайдем в подъезд, — поежилась Оксана.

Мы зашли в прохладный лодъезд, и я снова полез ей под топик.

— Ну, так чё? — спросила Оксана, слегка отстраняясь и убирая мои руки со своей груди.

— Чё?

— Ну, чё-чё. Ты реальный чел или нет?

— Реальный, реальный, — успокоил я ее.

Она ткнула в меня пальцем.

— Тогда я хочу, чтоб ты меня чпокнул.

Я задумался. Такой откровенности я все-таки не ожидал. Но это мне как раз нравилось в Оксане — прямота во всем. Однако меня тут же начали мучить рефлексии: а не пожалею ли я об этом завтра? А что с Е.? А не будет ли это изменой? А зачем мне это?

«Бляха-муха! — разозлился я сам на себя. — Ты живой или и вправду труп? Сколько можно заниматься этим мозгоебством?! Ты же собирался совершить какую-нибудь дурость. Вот прекрасный повод».

— Да или нет? — прервала мои мысли Оксана.

— Понимаешь, — замялся я. — У тебя нельзя, у меня как-то неудобно… (До этого я сказал Оксане, что снимаю с приятелем комнату; после того, как над моей гостиницей посмеялись девицы, я старался не афишировать место своего пребывания.)

— Бля-я-я-я, — выдохнула Оксана. — Ты меня всю возбудил, а теперь неудобно? У меня там уже все мокрое! Тебе, блядь, девушка говорит, что хочет, чтобы ты ее чпокнул! Я тебе что, не нравлюсь? Я же чувствую, что у тебя стоит.

— Нет, ну можно что-нибудь придумать, — выдавил я довольно глупую фразу.

— Ну, придумывай.

Так мы простояли почти час. Периодически влипали друг в друга, доводя себя до иступленного возбуждения, потом отстранялись и начинали разговор заново.

— Так я не поняла, — возмутилась, наконец, Оксана. — Ты будешь меня чпокать или нет? Я полгода уже не чпокалась! Ну чё мне еще сказать? Я тебя хочу. Так, блядь, нормально?

Я с усмешкой кивнул.

— Ну чё ты, блядь, киваешь?

— Ладно, пошли, — не выдержал я.

Схватил ее за руку и потащил за собой. На улице уже не было ни ребят, ни полицейских. Только первые дворники собирали мусор и махали метлами. В пять утра они уже в строю.

— Снимем на вокзале номер? — спросила Оксана, летя за мной, как Пятачок за Винни-Пухом.

— У меня есть номер.

— Та ты хонишь!

— Я не гоню. У меня есть номер, который я снимаю только для себя, чтоб это… в общем, чтоб было, где перекантоваться. Он просто маленький и неудобный.

— Ну, кровать-то там есть?

— Кровать есть. Но одноместная.

— Один хуй!

Мы вышли на проспект, «словили фару» и доехали до гостиницы.

— Это чё, типа, отель? — неожиданно спросила Оксана, выходя из машины. И вдруг уперлась. — Я туда не пойду…

— Почему? — удивился я.

— Да там, блядь, паспорта нужны…

— Это такой отель, где не нужны паспорта.

Мы прошли мимо спящего «ресепшена» и поднялись на второй этаж.

Извилистым путем добрели до моего номера. Я открыл дверь.

— А чё, окон вообще нет? — спросила Оксана, входя внутрь.

— Нет. Ни вообще, ни в частности.

— Оху-е-е-е-еть.

Она пошла в душ, а я быстро принялся приводить номер в более или менее приличный вид: передвинул кровать, сложил вещи в угол, собрал разбросанные по номеру украинские купюры.

Она вышла через пять минут. Мне хотелось верить, что она слегка протрезвела от душа, но, похоже, я верил зря. Веки у нее были по-прежнему полуопущены, и ее так же шатало из стороны в сторону.

— Свет только погаси.

Кровать была такая крохотная, что мне практически сразу пришлось лечь сверху. Я стянул с нее полотенце и стал гладить грудь.

— Слушай, — спросил я, — а у тебя какой оргазм: кли-торальный или вагинальный?

— Шо? — недовольно поморщилась она. Слушай, бросай ты уже свои кацапские штучки. Просто выеби меня.

Я засмеялся.

— Только в меня не кончай, — сказала она сонным голосом и, кажется, даже зевнула. — Ну, или кончай. Женишься на мне, перевезешь в свою Ма-а-аскву.

Дальше я принялся пыхтеть, как будто выступал за сборную Москвы по ебле. Отстаивал честь города. Или страны. После длительного воздержания у меня это выходило неплохо, я бы мог вполне претендовать на какую-нибудь медаль. Обидно было то, что Оксана была слишком пьяна, чтобы оценить всю степень моего возбуждения и трудолюбия. В номере было душно. И так как работал я за двоих, то неудивительно, что вскоре пот полез мне в глаза, собираясь надоедливой каплей на кончике носа. Кровать была такая узкая, что я физически не мог сменить положения.

— Долго еще? — вдруг лениво спросила Оксана.

— Бля-я-я, — разозлился я. — Ну, пожалуйста, могу кончить. Ты ж сама хотела, чтоб я тебя чпокнул.

— Да ты это… не обижайся… я просто две ночи не спала… спать хочу.

Я чертыхнулся.

Потом она быстро сбегала в душ и нырнула обратно.

— Завтра мне будет пиздец как стыдно, — пробормотала она, засыпая.

— Перед кем?

— Перед женихом.

— У тебя есть жених? — удивился я.

— Да, он сейчас в Англии…

Она закрыла глаза и в ту же секунду захрапела.

«Атас», — подумал я.

Наличие жениха (скорее всего, свежевыдуманного) меня не волновало, но храп совсем не входил в мои планы. Впрочем, через пару минут она повернулась на бок и перестала храпеть. Проблема была в том, что больше места на кровати не было. А кроме как для кровати, не было места в номере. Дилемма. Мир сузился до размера тела Оксаны. Я мог лечь только на нее. Неожиданно она проснулась.

— Если сестра будет звонить, скажи, что все нормально. Разбуди меня в семь.

И тут же отключилась.

Я попытался пристроиться к ней, но заснуть я уже не мог. Я лежал и думал, почему я переспал с Оксаной, но не стал спать с Е. Здесь была какая-то извращенная логика, которую мне было не осилить. В итоге я решил, что это просто мой абсурдный ответ на окружающую меня бессмыслицу.

Через пятнадцать минут мобильный Оксаны заорал какую-то песню и отчаянно завибрировал. Я взял трубку.

— Это Лена, — услышал я голос Оксаниной сестры. — Вы где?

— Мы гуляем, — соврал я. — Часа через два я ее приведу.

Лена повесила трубку.

Через два часа я принялся трясти Оксану. Она брыкалась, требовала оставить ее в покое, говорила, что она не спала две ночи, но я был неумолим.

— Я тебя отвезу домой, и ты там нормально выспишься, — шептал я, мысленно надеясь, что и я нормально высплюсь.

Сонная и злая, она наконец скинула одеяло и начала натягивать свой топик с шортиками.

Я довез ее до дома на такси.

— Ну, все, давай, — чмокнул я ее на прощание.

— Ты позвони, — сказала она сонным голосом. — У тебя же есть мой мобильный?

— Да, — соврал я, мучительно соображая, помнит ли она о том, что мы договорились встретиться.

Она исчезла в темной прохладе подъезде. Я стоял на улице и думал, куда мне деваться. Я чувствовал себя виноватым перед Е. Как-то все глупо вышло. Я посмотрел на часы. Было восемь утра. Солнце давно встало, и город шумел, начиная жить своей жизнью. Возвращаться в душный номер с мятым бельем, на котором только что спала Оксана, мне не хотелось. Я помедлил еще несколько секунд, а затем быстро пересек улицу и направился к дому Е.

Нажал на звонок. Через минуту вышла сонная Е.

— Ты чего? — спросила она испуганно, но довольно зло. — Что-то случилось?

— Да нет, — пожал я плечами. — Просто хотел тебя увидеть.

— В восемь утра? Ну, увидел… Дальше что?

Я шмыгнул носом.

— Мы тебе звонили. Я тебе писала СМС. Трубку ты не берешь. На СМС не отвечаешь. Я уже думала, что что-то случилось. Ты считаешь это нормальным?

— Прости, — сказал я.

— Или ты что, думаешь, что мне наплевать, где ты и что с тобой?

— Прости, — сказал я снова.

— Ну, что «прости»?! Что от этого «прости» изменится?

— Прости, — повторил я в третий раз, уже как полный дебил.

Е. сплюнула с досады.

— Заело тебя, что ли?

Я стоял, опустив глаза вниз, и чувствовал себя то ли неверным мужем, то ли нахулиганившим ребенком.

— Ладно, пошли, — сказала Е.

Она провела меня в свою комнату. Внутри царил полумрак и приятная прохлада. Кроме того, у Е. была широкая кровать. После моей она мне показалась каких-то невероятных размеров.

— Ложись, — сказала Е., махнув рукой в сторону постели. Я стал стягивать джинсы. Е. легла на свою половину, натянула на себя одеяло и хмуро добавила: — Только не надо ко мне приставать. Я спать хочу.

Это меня почему-то рассмешило. Как будто я и вправду был загулявшим мужем.

Через пару часов я проснулся от шума. Е. давно встала и теперь терпеливо ждала, когда встану я. Вечером у нее был поезд на Москву. У меня — завтра днем.

Я зевнул и посмотрел на время. Было 10 утра. Через четыре часа на углу Екатерининской и Бунина меня будет ждать Оксана. Или не будет. Я прислушался к голосу совести. Совесть молчала. Впрочем, я и без этого знал, что не пойду. Зачем?

Я вскочил с кровати и быстро оделся.

— Ты куда сейчас? — спросил я у Е., выходя на кухню.

— Хочу успеть смотаться на пляж, последний день позагорать. Поедешь?

— Да нет, наверное. Ты на меня злишься?

Е. пожала плечами.

— За что мне на тебя злиться? Просто ведешь себя как ребенок. Пропадаешь, появляешься. Если честно, я хотела тебя сегодня убить.

— Имела право, — согласился я.

Е. накинула на плечо полотенце.

— Ладно. Мне пора.

— Тебя проводить сегодня вечером? — спросил я, заранее зная, что она не будет настаивать.

— Не надо. Тем более, чего тут провожать? В Москве увидимся.

Мы вышли на улицу, чмокнулись и попрощались.

Я шагал по раскаленному асфальту, щурясь от солнца. Я думал, что последние сутки я прожил довольно странно и, может, даже глупо, но зато это было похоже на жизнь. Не это ли ощущение я так давно и безуспешно пытался поймать? Так что ж теперь переживать и рефлексировать?

Я представил, как вернусь в свой номер без окон и лягу досыпать. Мне приснится моя бывшая. А может, Е. А может, Оксана. Оксана будет стоять в условленный час в условленном месте в своих шортиках и топике и вглядываться в лица прохожих. Не дождавшись, матернется и пойдет на пляж. По дороге будет думать, что я все-таки «нереальный чел». А может, и не будет.

Я добрел до своей гостиницы. У входной двери на несколько секунд задержался. Я стал думать, чем бы мне подкрепить это ощущение жизни. И тут увидел на противоположной стороне фруктовую лавку. Мое внимание привлекли громоздившиеся полосатыми ядрами арбузы. По композиции они слегка напоминали знаменитую гору черепов с картины Верещагина «Апофеоз войны». И я вспомнил, что давным-давно не ел арбуз. А уж летом да в Одессе как-то совсем странно ни разу не попробовать арбуз. Я подошел и наугад выбрал один. Я подумал, что сейчас положу его в холодильник, лягу спать, а когда проснусь, буду его есть. Я сяду на кровать или унитаз, расставлю ноги и буду капать красным соком, обжигая зубы ледяной фруктовой мякотью. И, наверное, думать. О чем? Как обычно. О бессмысленности существования. И о вечном вопросе бытия — Anton, what is your name?

Примечания

1

АСА — антисоветская агитация; ПШ — подозрение в шпионаже; СОЭ — социально опасный элемент; РВН — родственник врага народа; КРД — контрреволюционная деятельность; КРТД контрреволюционно-троцкистская деятельность.

2

Krampf — спазм, конвульсия (нем.).

3

Знак ПВХО — готов к противовоздушной и противохимической обороне СССР.

4

Да бросьте! (нем.).

5

Вот видите! (нем.).

6

Недочеловеки (нем.).

7

Живодерня Церра (нем.).

8

Вот, где ботинок жмет (нем. поговорка).

9

Неплохо (нем.).

10

Не стрелять! Я — комендант лагеря! Я могу пригодиться! Я могу много рассказать! (нем.).

11

Работа делает свободным (нем.).

Content

Всеволод Бенигсен
ПЗХФЧЩ!

ПЗХФЧЩ!

В ТЕРРОРИСТЫ

ГЛЕБОВ-МЛАДШИЙ

КОРЖИКОВ И КОТ

ЖИЗНЬ И ВЕСЕЛЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ АНТИХРИСТА КУЗИ

РАССКАЗ О СЛАВНОМ ПОДВИГЕ ЗООТЕХНИКА СУХОРУЧКО И БЕССЛАВНОМ КОНЦЕ ГЕРРА ПРЕЛЬВИТЦА

СЛУЧАЙ В ФАДЕЕВСКЕ

ВАСЕНЬКА

МЕНЬШЕ ЧЕМ ЖИЗНЬ, или ЧЕЛ ИДЕТ ЗА СОЛНЦЕМ

Примечания