Джудит Леннокс

Зимний дом

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1918–1930

Глава первая

С того дня она возненавидела снег. Снег начал падать перед рассветом, и к одиннадцати часам, когда принесли телеграммы, знакомый лондонский пейзаж стал белесым.

Отец и мать ушли на весь день, так что вскрыть телеграммы было некому. Они остались лежать на столике в прихожей: страшные, грозящие бедой. Однако день Робин продолжался как обычно. Утром занятия с мисс Смит, затем обед, отдых, прогулка в парке. В половине девятого, когда пришла пора ложиться спать, Робин продолжала твердить себе, что ничего не случилось. Разве можно будет жить по-прежнему, если что-то стряслось со Стиви или Хью?

Потом Робин всю жизнь ломала себе голову: что же заставило ее тогда проснуться? Конечно, не горькие рыдания матери — дом был слишком велик, и они не могли донестись до спальни Робин. Но все же она проснулась, встала с кровати, одернула ночную рубашку и неслышно спустилась по лестнице. В прихожей, где тускло светила лишь одна-единственная лампочка, было пусто.

— Стиви… Хью… оба… — Робин едва узнала материнский голос.

— Дорогая, на рассвете мы поедем в больницу.

— Мальчики мои… Родные мои мальчики!

Пальцы Робин соскользнули с ручки двери гостиной. Она вернулась в коридор, прошла в столовую и через широкую стеклянную дверь выбралась на террасу. Робин не остановилась; ее маленькие босые ножки топтали снег, пока девочка не добралась до задворок сада.

Она остановилась между рододендронами и остатками старых кострищ и оглянулась на дом, выбеленный снегом и обрисованный бронзовым светом. Снегопад наконец прекратился; на черном небе горела отвратительная оранжево-желтая луна. Дом, в котором Робин прожила все свои семь лет, больше не казался ей знакомым. Девочка интуитивно понимала, что все изменилось. Как будто зима прорвалась через кирпич и черепицу и заморозила все внутри.

Ей сказали, что Стиви никогда не вернется из Фландрии, но Хью приедет домой, как только поправится. Наутро Ричард и Дейзи Саммерхейс уехали в больницу, где Хью боролся за жизнь, а Робин осталась на попечении мисс Смит. Хью выздоравливал медленно. Несколько месяцев то теплилась надежда, то накатывало отчаяние. А потом пришли телеграммы и настали черные дни, Стивена отпевали, Робин казалось, что она окунулась в море цветов, песнопений и слез. Все это не имело отношения к Стиви, ее умному и доброму старшему брату. Когда же Хью встал на ноги, а потом вернулся из больницы, все воспряли было духом, но затем ему стало хуже и вновь сгустилась чернота. После этого все изменилось: в доме стало намного опрятнее, потому что Хью терпеть не мог беспорядка, страшился его. Ричард Саммерхейс расстался с политическими амбициями и перенес на дочь надежды, которые возлагал на сыновей. Теперь не Стивен и не Хью, а Робин должна была поступить в Кембридж и изучать там классическую литературу, так же как когда-то ее изучал сам Ричард. Гости, приходившие в лондонский дом Саммерхейсов послушать пение, почитать стихи и поспорить о политике, исчезли, потому что Хью не выносил шума. Ричард купил автомобиль, надеясь выманить затворника из дома. Их жизнь, дотоле счастливая и беспечная, стала тихой и осторожной.

Но Хью так и не оправился полностью. Врач сказал Ричарду и Дейзи, что их сыну нужны тишина и покой. Ричард Саммерхейс начал искать другую работу, и в конце концов ему предложили преподавать древние языки в кембриджской школе для мальчиков. Он съездил на Болота,[1] убедился, что там пусто и тихо, и принял эту должность, хотя и значительно потерял в заработке.

Вспаханные поля напоминали не отличимые друг от друга черные прямоугольники; разделявшие их межи были намалеваны серым. В укромных местах и рытвинах лежал снег, а солнце если и встало сегодня, то тут же исчезло.

Автомобиль со стуком и грохотом ехал по дороге. Дом стоял посреди равнины, и Робин Саммерхейс увидела его издали. При виде приземистого желтого здания ей стало совсем плохо. Когда отец остановил машину, Робин пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержаться и ничего не сказать.

Как всегда, родители думали только о Хью. Боялись тревожить сына и пытались решить, выдержат ли такую поездку его расстроенные нервы. Робин смерила дом взглядом. Это была прямоугольная коробка с четырьмя окнами и дверью, как на детском рисунке. Они вошли внутрь. Узкий темный коридор соединял кухню, столовую, кабинет и прихожую. Мебель уже стояла на местах, но все свободное пространство было загромождено ящиками с посудой, бельем, одеждой и книгами.

— Робин, вот твоя спальня, — весело сказала Дейзи Саммерхейс, поднявшись по лестнице и открыв дверь.

Комната — впрочем, как и вся ферма Блэкмер, — производила гнетущее впечатление давно оставленного жилища. Обои выцвели, и привычная мебель казалась здесь чужой.

— Конечно, обои придется сменить. И повесить новые шторы, — добавила Дейзи. — Что скажешь, милая? Тут будет уютно, правда?

«Ужасно! Отвратительно!» — хотела крикнуть Робин, но мысль о Хью заставила ее сдержаться. Девочка буркнула что-то нечленораздельное и выбежала из комнаты.

На ферме Блэкмер не было ни света, ни газа, ни водопровода. В комнате для мытья посуды стояли керосиновые лампы, а единственный кран над фаянсовой раковиной был соединен с колодцем. Сердитая Робин распахнула заднюю дверь и подумала, что, распростившись с Лондоном, семья Саммерхейсов распростилась и с цивилизацией.

Она мрачно посмотрела на сад, просторный газон, заросший сорняками, и запущенные клумбы. Далекий горизонт был ровным и низким, черные поля смыкались с облаками. Робин побежала к тонкой серебристо-серой полоске. Высокая трава была влажной, и ее ботинки и чулки тут же промокли. Добравшись до реки, девочка остановилась и посмотрела на чистую темную воду в зарослях камыша. Внутренний голос нашептывал, как хорошо здесь будет летом. Робин заставила его замолчать и подумала о Лондоне. Она любила шум и суету, а эти места напоминали пустыню… Нет, не пустыню, потому что тут все капало и сочилось. Значит, болото. Она осмотрелась по сторонам, но не увидела ни людей, ни домов.

Впрочем, нет. Ниже по течению стояла какая-то хижина. Робин бегом припустила к ней.

Над отводом реки, представлявшим собой глубокий круглый пруд, раскинулась крытая веранда. Деревянные перила и ставни оплетал густой плющ. Робин протерла рукавом пыльное стекло, заглянула внутрь, а потом потрогала ручку. К ее удивлению, дверь со скрипом открылась. Девочка вошла в дом. К волосам прилипла паутина, затянувшая проем. По полу шмыгнуло что-то маленькое и темное.

Летний домик, решила она, но тут же поняла, что ошиблась. В середине комнаты стояла чугунная печь; Робин опустилась на колени, открыла ржавую заслонку, и оттуда вытекла струйка золы. В летних домиках печей не бывает.

Вдоль стены за печью тянулись ряды книжных полок. На другой стене висело засиженное мухами зеркало в раме с узором из больших плоских ракушек. Робин заглянула в него, втайне надеясь увидеть другое лицо, — лицо женщины, которая спала на железной кровати у стены и грелась у печи, топившейся дровами. Но увидела только собственное отражение: темно-карие глаза, светло-русые волосы и серую паутину, прилипшую к щеке. Робин села в изголовье кровати, натянула на колени свитер и подперла руками подбородок. Издалека донеслись голоса отца и Хью, и ее мысли сами собой вернулись к страшному дню восемнадцатого года. С тех пор прошло шесть лет, но ее воспоминания все еще были болезненно четкими. В тот день пришли телеграммы, результатом которых стали не только пацифизм Ричарда Саммерхейса и Робин, но и их нынешнее добровольное изгнание. Гнев девочки пошел на убыль; услышав шаги, она вытерла глаза рукавом.

— Ах вот ты где, Роб, — сказал Хью, заглянув в дверь. — Ну и дыра. Просто жуть берет.

Хью перерос Робин на целую голову; его волнистые волосы были светлее, чем у сестры; тонкое лицо с высокими скулами украшали орлиный нос и карие глаза.

— Вот бы здесь пожить.

Хью поджал губы и с сомнением посмотрел на печь, кровать и веранду.

— Кажется, этот домик построили для какой-то чахоточной. Бедняжка жила здесь круглый год.

Робин заметила, что Хью, как и она сама, считает обитательницу хижины женщиной. Наверно, из-за зеркала.

— Это зимний дом, правда, Хью? Не летний.

Усталый и бледный Хью улыбнулся.

— Робин, его следовало бы снести и сжечь. С чахоткой шутки плохи.

— Я здесь все вычищу. Выскребу каждый уголок и продезинфицирую.

Под глазом у Хью запульсировала какая-то жилка. Робин взяла брата за руку и провела на веранду.

— Посмотри, — тихо сказала она.

Перед ними раскинулся новый мир. Бархатные головки камыша были подернуты инеем. Сквозь тонкие серые облака пробился солнечный свет, и темная вода под верандой отразила камыш, солнце и небо.

— Летом мы купим лодку, — сказала девочка. — Отправимся в плавание. И уплывем отсюда навсегда.

Хью посмотрел на сестру сверху вниз и улыбнулся.

В зимнем доме хранилась ее коллекция. Корзинки с ракушками; баночки из-под джема с торчавшими из них длинными перьями; сброшенная змеиная шкура, сухая и ломкая; череп кролика, белый и тонкий, как бумага. Людей Робин тоже коллекционировала; мать часто выговаривала ей за любопытство и неуемную жажду знать, как живут другие. «Робин, неприлично так пялиться», — сердилась она. А уж сколько было вопросов! Девочка могла часами разговаривать с приходящей горничной, с мужчиной, который резал ивовые прутья и плел из них ловушки для угря, с контуженным одноногим разносчиком, что ковылял из деревни в деревню и продавал растопку и спички.

А еще она могла часами болтать с Элен и Майей. Робин познакомилась с Майей Рид в школе, а с Элен Фергюсон — на следующее лето после того, как они переехали в этот болотистый край. Красивая смуглая Майя казалась элегантной даже в ужасной школьной форме. Умная и насмешливая, она ничуть не интересовалась политикой, которая была страстью Робин. Элен жила в соседней деревушке Торп-Фен. Робин встретила ее, когда шла домой от остановки автобуса. На Элен было белое платье, белые перчатки и шляпка фасона, который, как смутно помнила Робин, ее мать носила еще до войны.

— Мисс Саммерхейс, вам следовало бы посетить храм Михаила Архангела, — вежливо сказала Элен. — От Блэкмера до него рукой подать.

Робин, катившая велосипед по ухабистой тропе, заявила:

— Мы не ходим в церковь. Мы агностики. Знаете ли, религия — это всего лишь средство поддерживать в обществе должный порядок.

После этих слов Элен покраснела, подошла к большому дому из желтого кирпича и толкнула калитку с табличкой «Священник».

Тем не менее их дружба жила и процветала. Майя и Элен стали завсегдатаями шумного дома Саммерхейсов. Робин часто думала, что если бы не подруги, жизнь в этом ужасном краю была бы невыносима.

Теплой весной 1928 года они грелись на веранде зимнего дома и предвкушали свободу.

— Осталась всего одна четверть, — сказала Робин. Она сидела, прижавшись спиной к стене, обхватив колени, и жевала собственный локон. — Мы станем взрослыми. Никаких тебе уроков физкультуры, никаких правил и дурацких ограничений.

— Я выйду замуж за богатого, — сказала Майя. — Буду жить в большом доме с дюжиной слуг. Платьев у меня будет видимо-невидимо — от Вионне, от Фортюни, от Шанель… — Ярко-голубые глаза Майи были прикрыты, на ее точеных чертах играли солнечные блики. — Все мужчины будут в меня влюбляться.

— Они и так уже влюбляются, — сердито бросила Робин.

Ходить с Майей по Кембриджу было невозможно: прохожие оборачивались, рассыльные падали с велосипедов.

Робин прищурилась и посмотрела на воду:

— Схожу-ка я за купальником. Вода наверняка теплая.

Она пробежала через сад и нырнула в дом. Добравшись до спальни, Робин сбросила с себя одежду и натянула мешковатый черный школьный купальник с вышитой на спине надписью «Р. Саммерхейс». На обратном пути до нее донесся голос Элен:

— А мне дворцов не надо. Я бы хотела, чтобы у меня был маленький домик. И, конечно, дети.

— У меня никогда не будет детей. — Майя сняла чулки и подставила солнцу голые ноги. — Я их терпеть не могу.

— Папа говорит, что нам придется рассчитать миссис Лант. «Слабость» у нее… Думаю, папа был бы рад, если бы она ушла, хотя церкви это не пошло бы на пользу. — Элен говорила вполголоса. Робин поднималась по лестнице, шагая через две ступеньки. — Папа говорит, что я достаточно взрослая, чтобы вести хозяйство. В конце концов, мне уже восемнадцать.

— Но это невозможно! — уставилась на нее испуганная Робин. — Прибираться в ризнице… устраивать благотворительные базары и вообще… Лично я на такое не способна. Лучше уж смерть.

— Это не навсегда. Только пока мы не уладим дела. Кроме того, мне нравится вести переписку и все такое прочее. Папа сказал, что может купить мне пишущую машинку.

— Мы не должны терять связь. — Робин подлезла под деревянные перила и остановилась над гладкой темной водой. — Давайте поклянемся вместе праздновать вехи нашей женской жизни.

Она отпустила перила и нырнула в воду. От холода захватило дух; когда Робин открыла глаза, то увидела зеленый полумрак. Вынырнув на поверхность, она тряхнула головой, и вокруг полетели хрустальные капли.

Майя сказала:

— Мы должны будем отметить поступление на работу…

— Замужество.

— Я не собираюсь замуж. — Робин пригладила мокрые волосы.

— Тогда потерю невинности, — с улыбкой сказала Майя. Она сняла через голову платье с передником и повесила его на перила веранды.

— Майя! — ужаснулась Элен. — Как ты можешь…

— А что такого? — Высокая, длинноногая Майя расстегнула блузку, аккуратно сложила ее, повесила рядом с платьем и осталась в одной сорочке с панталонами. — Робин, ты ведь собираешься расстаться с невинностью, правда?

Смущенная Элен покраснела и отвернулась. Робин поплыла через пруд на спине.

— Думаю, да. Если найду мужчину, который не станет ждать, чтобы взамен я стирала ему рубашки и пришивала пуговицы.

Майя вошла в воду почти без брызг и поплыла к Робин.

— Не думаю, чтобы какому-нибудь мужчине пришло в голову этого ждать.

Она подергала пуговицу, болтавшуюся на плече замысловатого купальника Робин.

— Вот и хорошо, если так. Значит, потеря девственности. Поступление на работу. Что еще?

— Поездка за границу, — с веранды сказала Элен. — Путешествовать — это так здорово, а я дальше Кембриджа нигде не была.

Робин ощущала возбуждение, смешанное с досадой. Ее ждет весь мир, а ей придется годы напролет корпеть над латынью и греческим.

— А что будешь делать ты, Робин, если не собираешься выходить замуж?

— Наверно, поступлю в колледж Гиртон.

Когда отец сказал, что она выдержала экзамены, Робин совсем не почувствовала удовлетворения. Девушка начала плавать по периметру пруда. И представила множество картин: убогие лачуги местных батраков; триумфальные сообщения по радио о конце всеобщей забастовки; молоденькие девчушки в Кембридже, горбящиеся за гроши. К возбуждению и досаде прибавился гнев.

— Робин хочет изменить мир. Правда, Робин?

В голосе Майи звучал сарказм. Но Робин, остановившаяся у веранды, только пожала плечами и подняла взгляд.

— Элен, давай сюда к нам. Я поучу тебя плавать.

Элен покачала головой. На ее лице, обрамленном золотыми локонами и полями шляпы, появилось выражение «и хочется, и колется».

— Разве что ноги помочить…

Она устремилась в зимний дом и через несколько минут вышла на веранду босиком. Тщательно приподняв крахмальные белые юбки, Элен уселась на краю веранды, опустила ноги в воду и взвизгнула.

— Брр, холодно! Как вы это терпите?

Увидев шедшего к ним Хью, Робин окликнула его и помахала рукой. Элен вспыхнула, вынула ноги из воды и опустила юбки, но Майя в одном белье, облепившем стройное тело, подплыла к нему и улыбнулась.

— Хью, дорогой, не хочешь окунуться?

Он улыбнулся в ответ, глядя на Майю сверху вниз.

— Нет уж. Вы что, с ума сошли? Еще только апрель. Хотите превратиться в сосульки?

Его голос донесся до Робин, нырявшей в самой глубокой части пруда. Она набрала в грудь побольше воздуха, снова нырнула и плыла над самым дном, пока онемевшие пальцы не нащупали что-то, наполовину зарывшееся в песок.

Робин устремилась наверх, выскочила из воды и глубоко вдохнула. Пальцы побелели, ногти стали синими, но в ее ладони лежала большая ракушка — такая же, как те, что украшали раму зеркала в зимнем доме.

Она услышала слова Хью:

— Элен, я отвезу тебя домой, хорошо? А ты, Майя, останешься обедать, верно?

Робин, стоявшая в спальне Дейзи, сняла юбку и блузку, бросила их на пол и надела через голову новое бархатное платье, темно-коричневое под цвет глаз. Платье было нарядное: с низкой талией, по колено, с воротником и манжетами, отороченными белым кружевом.

— Тебе не нравится?

— Нравится! — с отчаянием ответила Робин. — Дело не в платье, а во мне самой. Вот была бы я высокой, как Майя, или пышной, как Элен. Ты только посмотри на меня: маленькая, тощая, волосы какие-то мышиные…

Во рту у Дейзи были булавки. Она опустилась на колени и начала подкалывать подол.

— Как ты думаешь, я вырасту?

Дейзи покачала головой. Робин вздохнула. Дейзи пробормотала:

— Когда закончишь школу, сможешь носить высокие каблуки.

Снаружи донесся гул мотора. Робин отодвинула штору и принялась следить за Хью. Брат хромал к дому; за ним шли гости, приехавшие на выходные.

— Хью сказал Ричарду, что хотел бы давать частные уроки.

— Ох… — Робин широко улыбнулась и обняла Дейзи.

Дейзи вернулась к своему делу.

— Хоть бы он встретил хорошую девушку…

— Я думаю, ему следует жениться на Элен. Они прекрасно ладят. А Элен только и мечтает, что о замужестве и детях.

— Милая Робин, ты говоришь так, словно брак и материнство для женщины предосудительны.

— Брак, — презрительно повторила Робин. — Шить, стряпать, таскаться по магазинам — и прощай независимость. Твои деньги достаются мужу, и он распоряжается ими так, словно ты ребенок или служанка.

Она покраснела и сняла платье через голову. Даже ее отец, социалист-фабианец и борец за права женщин, каждую неделю давал жене деньги на ведение хозяйства, а раз в месяц вручал некую сумму на карманные расходы. Плечи Дейзи поникли, и Робин поняла, что совершила бестактность.

В тот вечер за столом сидели десять человек: четверо из семьи Саммерхейсов; Майя; художник Мерлин Седберг; старый друг и одноклассник Хью Филип Шоу; Тед и Мэри Уорбертон из социал-демократической федерации Кембриджа и Персия Мортимер, что во время оно была подружкой невесты на свадьбе Дейзи. Персия носила бусы, индийские шали и сногсшибательные платья. Мерлин (Робин знала его сколько себя помнила) ненавидел Персию и даже не пытался это скрывать. Робин забавляло, что Персия не обращала на его ненависть никакого внимания.

— Пейзажи… — сказала Персия во время пудинга. — Мерлин, дорогой, я слышала, что ты вернулся к пейзажам.

Мерлин что-то проворчал и уставился на Майю. Впрочем, он не сводил с нее глаз весь вечер.

— Пейзажи дают большие возможности, ты не находишь? К тому же их нельзя эксплуатировать.

Мерлин закурил сигарету и захлопал глазами. Он был крупным мужчиной, его темные волосы с проседью торчали во все стороны, а пиджаки лоснились на локтях. Дейзи чинила его одежду и кормила его. Из всех женщин только ей Мерлин никогда не грубил.

— Эксплуатировать? — повторил художник, глядя на Персию.

— Ну да, ведь это нечто вроде проституции, ты не находишь? — Персия убрала пышный рукав подальше от трюфелей.

Ричард Саммерхейс улыбнулся уголками губ.

— Мерлин, похоже, Персия намекает на твою последнюю выставку.

Ричард, Дейзи и Робин ездили в Лондон, чтобы посмотреть на новые работы Мерлина. Выставка называлась «Обнаженные на чердаке»; одна и та же натурщица в разных позах была изображена на фоне большого, но мрачного чердака Мерлина.

— Вообще-то, — сказала Персия, — я имела в виду реалистическое искусство в целом. Портреты, в том числе семейные, и, конечно, обнаженную натуру. Все они назойливы, в них нет души. Вот почему я предпочитаю свои маленькие абстракции.

Персия делала огромные коллажи из тканей, пользовавшиеся огромным успехом у ее подруг, величавших себя «кружком Блумсбери».

Майя сказала:

— Выходит, если бы я позировала для картин Мерлина, это значило бы, что я торгую собой?

Персия коснулась ее руки.

— В известном смысле.

Мерлин фыркнул.

— Но если бы я выбрала это сама…

— Ага! — радостно прервал ее Ричард. — Верно, Майя. Свобода воли…

— Ричард, а ты не думаешь, что все зависит от того, платил бы мистер Седберг или нет мисс Рид за ее услуги в качестве натурщицы?

— Конечно, Тед, плата за труд облагораживает связь.

— Ты хочешь сказать, что если женщине заплатить, она не будет потаскушкой?

— Мистер Седберг! — ужаснулся Филип Шоу. — При дамах!

Робин поняла, что он имеет в виду Майю. Майю, которая в белой блузке и синей юбке выглядела безмятежной, нетронутой и чистой.

— Кофе, — решительно сказала Дейзи и убрала со стола пудинг.

Курили и пили кофе в гостиной. Ричарду Саммерхейсу не нравилось, когда после обеда согласно заведенному порядку общество разделялось на мужское и женское. Кресел на всех не хватило, поэтому околдованный Филип Шоу сидел у ног Майи, а Робин примостилась на подоконнике.

— Ричард, Дональд составляет программу на предстоящий год, — сказал Тед Уорбертон. — На какое время назначить твою лекцию?

Ричард Саммерхейс нахмурился.

— Гм-м… Наверно, на осень. Большая часть лета уйдет на экзамены.

— А тема?

— Возможно, Лига Наций… Или… Дайте подумать… Последствия революции в России.

Робин тронула отца за рукав.

— Па, пожалуйста, про революцию. — Она смутно помнила, как в доме Саммерхейсов тихо отпраздновали победу русской революции семнадцатого года. Тихо, потому что Хью со своим батальоном только что отправился во Францию.

— Думаю, Мэри уже назначила день благотворительной распродажи.

— Десятого июня, Дейзи.

— Так скоро? Робин, нам придется поторопиться.

— Наверно, у мисс Саммерхейс найдутся дела поважнее, — лукаво заметил Тед Уорбертон. — Например, какой-нибудь молодой человек…

Робин насупилась, и ее отец пояснил:

— Тед, в октябре у Робин начнутся занятия в Гиртоне. Она будет изучать классическую филологию.

В голосе Ричарда слышалась гордость. Робин насупилась еще сильнее и отошла в сторону.

Дейзи пошла за ней и шепнула:

— Робин, Тед тебя дразнит, только и всего.

— Дело не в этом. Я просто…

Чем больше Робин думала, тем меньше ей нравилась перспектива потратить ближайшие три года на изучение классической филологии. Колледж Гиртон представлялся ей похожим на школу: та же узость интересов, тот же тесный мирок, те же дружбы, вспыхивающие ни с того ни с сего, и такие же беспричинные ревность и обиды.

Но сказать об этом вслух было невозможно, и Робин пробормотала:

— Везде одно и то же. Мужчины возглавляют комитеты и произносят речи, а женщины проводят благотворительные распродажи и разливают чай!

— Робин, милая, я терпеть не могу выступать перед людьми, — мягко сказала Дейзи. — А у твоего отца и в самом деле нет времени собирать всякие лохмотья.

— У тебя есть время, потому что ты не работаешь. Будь у тебя профессия, как у папы, ты бы тоже плакалась, что ничего не успеваешь.

— Тогда слава богу, что у меня ее нет, — непринужденно ответила Дейзи. — Если бы мы не устраивали ужины и благотворительные распродажи, нам не на что было бы снять зал. А где тогда выступать?

Как всегда, логика Дейзи была безукоризненной. Робин со стуком поставила изящные фарфоровые чашки на поднос и понесла на кухню. Потом вышла, миновала лужайку, озаренную лунным светом, и побежала к зимнему дому.

Девушка стояла на веранде, опершись локтями о перила, и чувствовала, что ее гнев стихает. Лунный свет окутывал реку и пруд, в котором они купались днем, и окрашивал серебром далекие Болота. Из открытого окна гостиной доносились слова романса: «При первой встрече клялся я любить и чтить твой образ…»

Услышав чьи-то шаги, Робин обернулась и увидела шедшего к ней Мерлина. В темноте светился кончик его сигареты.

— Мне пришлось спасаться бегством от этой особы. Кроме того, я терпеть не могу романсов. Робин, надеюсь, ты не сердишься, что я помешал твоим девичьим грезам?

Она хихикнула. Мерлин остановился рядом, положил руки на перила, и их локти соприкоснулись.

— Сигарету?

До сих пор Робин не курила, но взяла сигарету, надеясь показаться взрослой. Мерлин дай ей прикурить от своей сигареты; Робин вдохнула дым и закашлялась.

— В первый раз? Если не понравилось, брось ее в реку.

В гостиной Майя пела новый романс, выбранный для нее Ричардом: «Серебряный лебедь». В прохладном вечернем воздухе ее чистый голос казался неземным.

Увидев лицо Мерлина, Робин злобно бросила:

— И вы в нее втюрились!

Седберг посмотрел на нее сверху вниз.

— Ничуть. Это же ледышка. Послушай сама. В ее голосе нет страсти. Она как неживая.

Они молча прослушали второй куплет, а потом Мерлин добавил:

— Конечно, мне хотелось бы написать Майю. Но переспал бы я с тобой.

Робин так и вспыхнула. Седберг рассмеялся и успокоил ее:

— Шучу, не бойся. В конце концов, я так давно люблю Дейзи, что это было бы кровосмешением. Кроме того, ты наверняка считаешь меня кем-то вроде омерзительного старого дядюшки.

Робин снова хихикнула, тут же поняла, что ведет себя как девчонка, и покачала головой.

— Нет? Ну, раз так…

Он наклонил голову и поцеловал Робин. Губы Мерлина были сухими и твердыми, сильные пальцы вплелись в ее густые короткие волосы. Потом Седберг отпустил ее.

— Тоже в первый раз? Ай-яй-яй, малышка Робин… — Мерлин вгляделся в ее лицо. — Извини. Я, признаться, хватил лишнего. Не переживай, с другими у тебя получится лучше. Пожалуй, я им завидую.

* * *

Как-то в воскресенье Майя сидела в поезде, возвращаясь от Робин, и разговорилась с моряком, ехавшим из Ливерпуля к матери в Трампингтон. Она стала играть в свою всегдашнюю игру: очко, если он заговорит с ней; два, если он предложит понести ее портфель; три, если он угостит ее чаем; и полновесных пять, если он пригласит ее в кино. Ну а уж за поцелуй все десять. Интересно, сколько очков стоило бы предложение руки и сердца? Ну и умора: этакий Ромео на коленях в грязном вагоне третьего класса… Конечно, для любой девушки это был бы настоящий триумф.

Нет, предложений ей не делали; честно говоря, больше двух очков Майя никогда не зарабатывала. Но лишь потому, что неизменно отказывалась от чая, приглашений в кино и свиданий в парке. Мужчины, которые стоили таких встреч, в вагонах третьего класса не ездили.

Она шла от станции к дому на Хилл-роуд. Когда Майя вставила ключ в замочную скважину, до нее донеслись сердитые голоса родителей. Когда-то при звуке этих голосов — то мрачных, до истерически высоких — у нее сводило живот; хотелось залезть под одеяло, накрыть голову подушкой и заткнуть уши. Но со временем привыкаешь ко всему.

Мистер и миссис Рид сидели в гостиной. Дверь была открыта; они наверняка видели, как дочь прошла мимо, но не обратили на это внимания. Майя поднималась по лестнице, а ей вслед неслись гневные слова: «Ты не слушаешь, что тебе говорят… Как об стенку горох… Тебе нет до меня никакого дела…» Знакомая песня. Значит, ссора подходила к концу, ее причина давно забылась. Остались только оскорбления, слезы и обиды. К обеду все пройдет.

Майя закрыла за собой дверь спальни и вынула из шкафа коробку с рукоделием, пытаясь не думать о том, что подобные слова никогда не забываются: они утомляют, иссушают и разрушают. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о причине ссоры. Родители всегда ссорились из-за одного и того же — из-за денег. Лидия Рид тратила их, хотя доход от ценных бумаг Джордана Рида неуклонно уменьшался. Дом Ридов постепенно приходил в упадок: комнаты второго этажа убирали от случая к случаю, а обеды становились все менее обильными и разнообразными — конечно, когда не было гостей. Майю раздражала паутина на потолках комнат для прислуги (после войны у Ридов была только одна горничная, жившая в доме), а также то, что им приходится экономить на мелочах вроде ежедневной газеты. Вместо говядины они ели баранину, а камин топили только в гостиной, когда кто-нибудь приходил с визитом. Но этого никто не видит, утешала себя Майя, давно привыкшая вести двойную жизнь.

Майя сняла чулки, вдела нитку в иголку и принялась штопать. Стежки были мелкими и аккуратными. Заплата на заплате, думала она, кривя красивые губы.

Когда днем они пили чай, горничная Салли пролила молоко. Едва она ушла, оставив на ковре большое темное пятно, как Лидия Рид сказала:

— Джордан, нам придется ее уволить. Она неумеха.

— Придется, — согласился Джордан Рид, — но вовсе не потому, что она неумеха.

Майя быстро посмотрела на отца.

— Нам придется ее уволить, — повторил Джордан, — потому что мы больше не можем ей платить.

— Не смеши меня. Сколько мы платим этой девице — шестнадцать фунтов в год?

Вместо ответа Джордан Рид встал и вышел из комнаты. Лидия налила себе вторую чашку чая. Ее губы и ноздри побелели, а глаза того же сапфирового цвета, что и у Майи, сузились.

Вернувшись в гостиную, Джордан Рид бросил на колени жене пачку бумаг.

— Вот, ознакомься. Тогда ты тоже поймешь, что мы больше не можем позволить себе держать горничную, платить за учебу Майи, оплачивать счета твоей портнихи и даже мясника.

Майя привстала, но мать смерила ее сердитым взглядом и прошипела:

— Пей чай, Майя! Что за манеры? — У девушки подкосились ноги, и она снова опустилась на стул.

Одна из бумаг, лежавших на коленях Лидии, упала на пол. Майя смотрела на нее как загипнотизированная. Красные цифры в конце каждой колонки пугали ее.

Лидия злобно сказала:

— Ты же знаешь, что я ничего не понимаю в этой цифири.

Зато я понимаю, подумала Майя. Пятерка по арифметике в каждой четверти. Если бы она подняла рассыпавшиеся бумаги и увидела цифры, то точно знала бы, что они означают. Банкротство, лишение всего и конец всем надеждам.

— Лидия, я сам ничего не понимаю в этой цифири. Вот потому-то мы и дошли до ручки.

Майя едва не посочувствовала матери. Голос Джордана Рида был спокойным и почти веселым, как будто отец запутался в подсчете очков во время игры в бридж или крикет.

— Сегодня я получил письмо из банка. Там все объясняется. Все кончено. Мы разорены. Как я сказал, дошли до ручки.

Побледневшая от ярости Лидия уставилась на него во все глаза.

— До ручки?!

— До ручки, до точки. Вылетели в трубу, финансы поют романсы. Да, моя дорогая. Можешь называть это как угодно.

— Джордан, и что ты собираешься делать с этой «ручкой»? — негромко спросила Лидия.

— Будь я проклят, если знаю. Разбить палатку в центре города? Или пустить себе пулю в лоб?

Майя стиснула дрожавшие руки. Лидия не стала наливать себе третью чашку. Когда мать заговорила, в ее голосе звучал неподдельный страх.

— Мы потеряем дом? — прошептала она.

Джордан кивнул:

— Дом заложен уже дважды. Третьей закладной банк не даст.

Майя впервые подала голос:

— Папа, у тебя же есть ценные бумаги. Акции, облигации…

Джордан подкрутил кончики усов.

— Куколка, я плохо распорядился своим достоянием. У меня никогда не было чутья на такие вещи. После всеобщей забастовки акции шахт обесценились. А фабрика… Кому нужен дорогой фарфор и фаянс, если то же самое по дешевке можно купить у Вулворта?[2]

— Фарфор? Шахты? При чем тут это? — завопила Лидия. — Джордан, ты хочешь сказать, что меня выкинут из собственного дома?!

— Ты меня поняла. Надеюсь, нам удастся что-нибудь снять.

Лицо Лидии перекосилось.

— Лучше умереть!

Какое-то мгновение муж и жена молча смотрели друг на друга. Майя, не желавшая видеть выражение их глаз, отвернулась. Но слух ей не изменил.

— Если ты думаешь, что я брошу свой дом и стану жить в какой-то халупе…

— Лидия, это дом не твой, а банка. Даже я это понимаю.

— Джордан, ты дурак. Набитый дурак.

— Не спорю. Но зато не прелюбодей.

Мать ахнула:

— Как ты смеешь…

— Лидия, может быть, я и дурак, но не до такой степени.

— Лайонел — настоящий мужчина!

Майя поняла, что родители про нее совсем забыли. Теперь их надо было оставить одних. Она встала, вышла из комнаты и поднялась наверх.

И все же эта другая, параллельная жизнь существовала. Даже сейчас. На кровати лежало белое шифоновое платье, напоминавшее, что к обеду будут гости. Дрожь и легкая тошнота не помешали Майе умыться, одеться и причесаться. Интересно, рухнет сегодня нарядный фасад или нет? Тогда две жизни превратятся в одну. Наконец-то. Она представила себе, что говорит соседу по столу: «У мамы роман с президентом теннисного клуба, а папу объявили банкротом». Ну как после этого что-нибудь изменится? Или Салли продолжит разносить тарелки с русской шарлоткой, а гость пробормочет какую-нибудь вежливую фразу? Она засмеялась, а потом стиснула кулаки, чтобы не дать воли слезам. Посмотрев в зеркало, Майя увидела, что у нее слегка покраснел носик; придется воспользоваться материнской пудрой.

Но обед, на который приглашали гостей, разительно отличался от обычного. Джордан Рид был любезен, Лидия Рид очаровательна, а сама Майя просто сияла. Мамин кузен по имени Сидни и владелец кембриджского магазина мистер Купчинг не давали ей проходу. «Интересно, сколько очков я заслужила бы, если бы ехала в поезде?» — подумала Майя и едва не расхохоталась.

Когда гости ушли и Майя вернулась к себе, будущее снова показалось ей мрачным и неопределенным. Что она станет делать? Устроится продавщицей в магазин готового платья? Или учительницей математики в какую-нибудь третьеразрядную школу для девочек? Конечно, мать уйдет к другому, а отец… Она не могла даже представить, что станет с отцом. Хотя Майя давно знала, что жизнь штука ненадежная, но думала, что надежность, как и все остальное, относительна. Школа Майе смертельно надоела, однако при мысли о том, что придется бросить учебу, девушку бросало в дрожь. Их дом был неказист, но на свете есть дома и похуже. Если родители разойдутся, с кем она останется?

У меня не будет ничего, с ужасом подумала Майя. Она сняла платье, чулки и белье. Вешая платье в шкаф, она увидела в зеркале свое отражение. Длинные белые руки и ноги, высокая маленькая грудь, плоский живот. И лицо: губы, как лук Амура, короткие темные волосы, голубые глаза.

И поняла, что кое-что у нее все-таки есть. Майя немного постояла, глядя на себя в зеркало и думая, что она, не в пример отцу, сумеет распорядиться своим достоянием.

Следующие недели Лидия и Джордан Рид провели врозь. Они не обедали вместе и редко разговаривали друг с другом. Лидия почти не бывала дома; Джордан сидел в своем кабинете. Майя понятия не имела, что он там делает.

Майя ушла из школы в середине четверти и пять раз в неделю выполняла обязанности гувернантки при двух маленьких девочках. Девочки были довольно славные, но Майе, равнодушной к детям, эта работа казалась скучной. Правда, она позволяла убить время. Девушка чувствовала, что должно произойти что-то ужасное и неминуемое. Половину своего жалованья Майя откладывала, а остальное тратила на одежду, зная, что при любых обстоятельствах не имеет права выглядеть бедной и опустившейся. Два вечера в неделю она посещала курсы счетоводов, решив воспользоваться своими способностями к математике. Правда, в роли бухгалтера она себя не представляла. Это слово ассоциировалось у нее с роговыми очками и плохо сшитыми твидовыми костюмами.

В дверь позвонили, когда она сидела в гостиной и шила. Была среда, вторая половина дня, и в ушах Майи еще звенели французские неправильные глаголы. Стоял август, погода была теплая, и Майя приспустила жалюзи. На стенах в бело-зеленую полоску и на натертом паркете играли солнечные зайчики.

Салли не откликнулась, так что Майе пришлось открывать самой. За дверью стоял Лайонел Каммингс, президент маминого теннисного клуба. Этот полноватый усач выглядел лет на сорок с небольшим. На Лайонеле были легкий пиджак в полоску и белые фланелевые брюки; в руке он держал соломенную шляпу.

Майя попросила его подождать в гостиной и пошла за матерью. Родители были в саду (в кои-то веки вместе). Когда она сказала, кто пришел, Джордан изменился в лице. Острая ненависть к матери заставила Майю бегом припустить обратно.

Когда Майя вернулась в гостиную, Лайонел Каммингс встал.

— Мистер Каммингс, мама пошла попудрить носик, так что вам придется провести несколько минут в моей компании.

Он подкрутил кончики смешных усов.

— Очень рад, мисс Рид. С удовольствием.

Каммингса она тоже ненавидела. Его приход был для отца оскорблением. Майе захотелось наказать мать, причинившую отцу страдания, и унизить этого глупого, мелкого человека, разрушившего ее семью.

Она лучезарно улыбнулась ему.

— Какой жаркий день, мистер Каммингс! Принести вам прохладительного?

Лайонел покачал головой. Тогда Майя села на диван и похлопала по нему рукой.

— Садитесь, мистер Каммингс. На днях я видела вас в клубе. У вас чудесный удар справа. А вот мой никуда не годится.

Она загоняла его в ловушку. Это было проще простого — стоило только посмотреть мужчине в глаза, улыбнуться, заставить его почувствовать себя большим, сильным и умным. Лайонел Каммингс был полным болваном.

— Мисс Рид, я мог бы дать вам несколько уроков.

— Мистер Каммингс, это было бы замечательно! Но беда в том, что по утрам я работаю и днем буквально с ног валюсь, какой уж тут теннис.

— Бедняжка… Знаете, таким хорошеньким девушкам нельзя работать на износ.

Бедро Лайонела коснулось ее бедра, и Майе пахнуло в нос виски и табаком. Она встала, не выдав своего отвращения.

— Может быть, вы дадите мне урок сейчас, мистер Каммингс?

— Просто Лайонел. Зовите меня Лайонел, ладно?

— Лайонел, — с глупой улыбкой повторила Майя.

Когда Лидия вошла в комнату, Каммингс обнимал ее дочь за талию и держал за руку. Миссис Рид выдохнула сквозь зубы, у нее потемнело в глазах. Смущенный Каммингс отпустил девушку.

«Так вам обоим и надо!» — подумала Майя.

— Мамочка, мистер Каммингс просто учил меня удару справа, — объяснила она и села.

Ей нравилось быть нежеланным свидетелем их вымученной беседы. Когда Лайонел Каммингс не видел, Лидия Рид поднимала брови и взглядом указывала дочери на дверь. Но Майя и не думала уходить. Она злобно забилась в угол дивана и сидела, прикрыв рот ладонью.

Наконец Лидия проворковала:

— Майя, разве тебе не нужно делать уроки? Кроме того, я думала, что ты поможешь Салли с пудингом.

— Я сделала все домашние задания до конца недели. — Майя скрестила длинные ноги; при этом ее юбка приподнялась, обнажив колени. У Лайонела Каммингса глаза полезли на лоб. — А насчет пудинга… Мамочка, ты же прекрасно знаешь, какая из меня кулинарка.

И тут до них донесся звук. Короткий громкий хлопок, от которого зазвенели безделушки на каминной полке и посуда в буфете.

— О боже! — ахнула Лидия и выбежала из комнаты.

Майя встала, но не пошла за матерью. В короткое мгновение между выстрелом и криком Лидии она ощутила такой ужас и чувство вины, что полосатые стены показались ей черными, тени на полу стали размером с булавочную головку. Жара, полумрак, горячка юности, осознание своей власти перепутались с потрясением от внезапной смерти так сильно, что впоследствии Майя не могла их разделить. Когда темнота наконец рассеялась, она ничком лежала на полу, в комнате было пусто, а в доме эхом отзывались материнские крики.

После этого все пошло прахом. Утро, день и вечер смешались, и Майя часто лежала ночью без сна, а днем внезапно засыпала. В дом приходили родные и знакомые и выражали соболезнования Майе и ее матери, сидевшим в гостиной. Но иногда девушка не могла вспомнить имени собеседника и не слышала его слов; в ушах Майи неизменно стоял другой голос. Голос отца. «Будь я проклят, если знаю. Может быть, пустить себе пулю в лоб?»

Однако по мнению следователя это был несчастный случай. Джордан Рид чистил ружья, с которыми охотился на пернатую дичь, и нечаянно спустил курок. Все время думал о деньгах, ничего вокруг себя не замечал, и вот… Когда в тот страшный день мать и дочь остались наедине, Лидия прошипела: «Никому не говори, что он сказал! Никому!» Майя тут же поняла, о чем идет речь. Увидев горящие голубые глаза матери, она кивнула как загипнотизированная. Тем более что она и сама не собиралась повторять слова отца ни родственникам, ни полицейским, ни следователю. Ее пугали смутные воспоминания о судьбе тех, кто наложил на себя руки: самоубийц хоронили на неосвященной земле или перекрестках дорог, чтобы их души не могли бродить по ночам. Майю переполняли стыд и отчаяние. Почему отец решил причинить такую боль своим родным? Почему не подумал о горе дочери? Когда следователь спросил Майю, не выказывал ли Джордан Рид намерения покончить с собой, ни один мускул не дрогнул на ее лице и она под присягой ответила «нет».

Похороны запомнились ей плохо. Какие-то люди пожимали ей руку; она смотрела им в глаза сквозь черную вуаль и пыталась говорить то, что от нее ждали. Обняв сначала Робин, а потом Элен, она задумалась, следует ли считать похороны вехой женской жизни. Можно ли приравнять самоубийство отца к потере невинности или поездке за границу? Ей казалось, что можно.

Робин прошептала:

— Майя, приезжай и поживи у нас. Тебе нужно отдохнуть. Мама и папа будут рады.

Майя схватила ее за рукав и потащила в угол.

— Я не могу этого вынести. Давай сбежим, а?

Майя проскользнула в боковую дверь и рванула через сад, зная, что Робин и Элен бегут следом. Они нагнали подругу только на Хилл-роуд. Ее вуаль и черное летнее пальто развевались по ветру.

— Майя… — с трудом переводя дух, пролепетала Элен. — Куда мы идем?

— К реке, — не оглядываясь, ответила Майя.

Она порылась в карманах и наскребла мелочи, достаточно, чтобы взять напрокат лодку.

Потом растроганная Майя вспоминала, что подругам и в голову не пришло отговаривать ее от дикой затеи покататься по Кему в траурном одеянии.

— Как Харон, — сказала Робин, залезая в лодку.

— Или три Парки — богини судьбы.

Майя сняла шляпу и бросила ее за борт. Шляпа упала в воду, зацепилась за камыш, немного попрыгала на волнах, а потом утонула.

Элен, сидевшая рядом, положила ладонь на дрожащую руку Майи. На ее глазах проступили слезы.

— Бедная Майя. Какая нелепая смерть…

Майя отчаянно замотала головой.

— Нелепая? Неправда! — воскликнула она и тут же прикрыла рот рукой, испугавшись собственных слов.

— Майя, милая, ну что ты такое говоришь, — успокоила ее Элен, но Робин, стоявшая на носу, уставилась на Майю во все глаза:

— Неправда?..

— Папа покончил с собой. — Слова сами собой вырвалось у нее из саднившего горла. У Майи был жар; ее тошнило. — Я знаю. Он сам говорил об этом.

— Но следствие…

— Я сказала им, что это был несчастный случай. Ничего другого мне не оставалось. А как бы вы поступили на моем месте?

Она молча посмотрела сначала на Робин, потом на Элен. Во рту стояла горечь.

— Как бы вы поступили на моем месте? — повторила Майя, чувствуя, что оправдывается и что в ее словах звучит не столько обида, сколько гнев. — Наверно, вы считаете меня подлой обманщицей…

Ее ногти впились в ладони, терзая черные шелковые перчатки. Когда Робин положила шест и села напротив, лодка заколыхалась.

— Майя, милая, мы не осуждаем тебя, — мягко сказала Элен. — Мы просто хотим помочь.

— Майя, ты сделала то, что считала нужным. — Робин посмотрела на нее. — Мы с Элен не испытали ничего подобного. Мы только начинаем понимать, что тебе довелось пережить. Элен права: мы постараемся помочь тебе всем, чем можем. Это правда.

Майя опустила руки. Обтянутые перчатками пальцы Элен сомкнулись на одном запястье подруги, Робин крепко вцепилась в другое.

— Я больше не хочу об этом говорить. Никогда, — прошептала Майя, и подруги пробормотали, что дают слово.

Это была уже вторая клятва. Первую они дали весной. Теперь их связывала мрачная тайна — возможно, навсегда. Майя поняла, что нуждалась в их благословении.

И тут к ней вернулась способность плакать. Впервые за несколько недель Майя вспомнила, что ее подруги — тихая пристань, пристань, в которую она может вернуться когда угодно. На ее глаза навернулись слезы, и камыш, изящные мосты, переброшенные через реку, лебеди, скользившие вдоль берега, — все превратилось в одно туманное пятно.

Элен и ее отец каждый год устраивали ужин в честь сбора урожая. Торжество справляли в церкви; еду и напитки обеспечивал лорд Фрир, самый крупный землевладелец Торп-Фена. Фриры жили в Большом Доме между Торп-Феном и соседней деревней; вообще-то в действительности их поместье называлось иначе, более звучно, но для жителей Торп-Фена оно всегда было Большим Домом.

Праздничный ужин был одним из нескольких местных мероприятий, за которые отвечала дочь священника. Суровые и косные деревенские нравы в этот день немного смягчались, и Элен невольно вспоминала свои вечера в гостях у Саммерхейсов: вечера, которые часто казались ей слишком шумными и безалаберными, но тем не менее удивительно приятными.

В первый год-полтора она испытывала к Саммерхейсам сложные чувства. То, как Робин с легкостью отбрасывает веру, которая была для Элен всем, поразило дочь священника до глубины души. Она до сих пор с дрожью вспоминала день, когда отец узнал правду.

— Элен, Саммерхейсы — безбожники, — сказал он. — А если у человека нет в душе Бога, для него не существует нравственных норм.

После этого Элен целый месяц избегала Робин, Хью, Дейзи и Ричарда. И все же ее тянуло к ним. Без них жизнь казалась унылой. Да, унылой, другого слова не подберешь. Кроме того, Дейзи обижалась, Робин злилась, а Ричарду юная соседка была нужна, чтобы вместе с Майей спеть подобранный им романс. Когда Элен пришла опять, Хью крепко обнял ее, и с тех пор девушку перестали волновать и безверие ее друзей, и все, что из него вытекает. Саммерхейсы были ей нужны, а им (Элен боялась в это поверить), кажется, нужна была она. Элен знала, что здесь они с отцом не найдут общего языка. Впрочем, она была осторожна, старалась бывать у Саммерхейсов не слишком часто и не засиживаться у них подолгу. И никогда не говорила отцу о гостях Ричарда и Дейзи, среди которых попадались весьма странные личности.

После праздничного ужина начались танцы. Илайджа Ридмен пиликал на своей скрипке, а Нэтти Прайор играла на концертино. Элен, сидевшая рядом с отцом в углу тускло освещенного зала, поймала себя на том, что притопывает в такт. Грубые деревенские башмаки стучали по деревянному полу, танцоры кружились, их неказистые наряды оживляли яркие шали или нитка дешевых бус. Когда музыка умолкла, поднялся Адам Хейхоу и запел. Его сильный низкий голос заглушали прихлопы и притопы, но Элен, успевшая за долгие годы таких ужинов выучить слова песни, шевелила губами, вторя ритму: «Я вышел в поле майским утром, я рано вышел в поле…»

Отец прошептал ей на ухо:

— Элен, прибыл его светлость. Я должен его приветствовать. Не хочешь выйти со мной?

Она быстро покачала головой. Элен боялась лорда Фрира; она не могла забыть тот ужасный день в Брэконбери-хаусе (так официально назывался Большой Дом). Считалось, что она приехала поиграть с дочурками его светлости, но те либо смотрели на нее сверху вниз, либо не замечали в упор.

— На улице так холодно…

— Конечно, девочка моя. — Рука отца легла ей на плечо. — Как только я поговорю с его светлостью, мы отправимся домой. — Большие бледно-голубые глаза Джулиуса Фергюсона осмотрели переполненный зал. — Когда эта традиция отомрет, я буду рад. Мне всегда казалось, что в этом празднике есть что-то языческое.

Преподобный вышел из зла, а Элен закрыла глаза и снова отдалась музыке.

— Мисс Элен, не хотите потанцевать? — спросил чей-то голос.

Перед ней стоял Адам Хейхоу. Этот деревенский плотник и столяр-краснодеревщик был высоким, смуглым и сильным. Элен казалось, что она знала его всю жизнь.

— С удовольствием, Адам.

Он взял Элен за руку и повел в круг. Музыка заиграла снова, круг разделился на два, которые переплетались друг с другом согласно старинному обычаю. Темп становился все быстрее; знакомые лица раскраснелись; казалось, невзрачный зал стал ярче. Элен смеялась и ощущала себя частью происходящего. Она очутилась в объятиях Адама и принялась выписывать маленькие крути внутри большого.

Танец кончился, но в зале еще отзывались эхом музыка и смех. Деревенские заливали жажду пивом, Элен вытирала платком потное лицо.

— Лимонаду, мисс Элен?

Она улыбнулась Адаму:

— Нет, спасибо. Лучше подышим свежим воздухом.

Адам прошел вместе с Элен к боковой двери, открыл и придержал ее для своей дамы. Дверь с треском захлопнулась за ними, и наступила тишина.

— Ах, как весело! — отдуваясь, сказала Элен. — Как замечательно! Я обожаю танцевать.

Луна была полной и желтой, на чернильно-черном небе мигали звезды. Трава и камыш стояли неподвижно; в морозном воздухе чувствовалось приближение зимы.

— Красота какая, — сказала Элен, посмотрев на небо.

— «Все недвижно, ночь тиха, звезды светят свысока…»

Элен услышала слова, которые прошептал Адам, и уставилась на него во все глаза.

— Адам… Это ведь Шелли, верно? Я и не знала, что вы любите поэзию.

Он не ответил, и Элен со стороны услышала свой голос, которому не хватало деревенской протяжности. Ее высокомерный и снисходительный тон наверняка отпугнул Адама, всегда нравившегося девушке. Элен вспыхнула и хотела попросить прощения, но увидела, что к ним идет отец.

— О господи, Элен, где твое пальто? Ты простудишься!

По дороге домой Элен забыла о своем смущении и снова посмотрела на небо и звезды. «Это самое чудесное место на свете», — подумала она и взяла отца под руку. И тут ей вспомнился конец четверостишия, начало которого процитировал Адам:

Все недвижно, ночь тиха,

Звезды светят свысока,

Навевая первый сон

Той, в которую влюблен.

* * *

Приближался октябрь, и Дейзи начала складывать вещи, которые Робин должна была взять с собой в Гиртон. На сундуке лежали стопки починенных и выглаженных блузок и юбок, напоминая о судьбе, с которой Робин все еще не смирилась. Холодный ветер и бесконечный дождь, заставившие приречные ивы до времени сбросить листья, вторили ее настроению. Она закрылась в зимнем доме и смотрела, как дождевые капли сбегают по стеклу. Потом надела рейтузы, пальто и читала до тех пор, пока на мокрой веранде не послышались чьи-то шаги.

Дверь открыл Хью.

— Роб, мама говорит, что скоро обедать.

Робин выпрямилась.

— Сегодня у нас праздничная трапеза. Будет твой любимый фруктовый торт… — Хью осекся и пристально посмотрел на сестру. — Эй, старушка, никак у тебя глаза на мокром месте? Что случилось? — Он вынул носовой платок.

— Грустная книга… Мне жаль бедняжку Нелл, мать Дэвида Копперфилда. — Робин посмотрела в другую сторону и шмыгнула носом.

Но Хью это не убедило.

— Роб, я буду навещать тебя при первой возможности. А на все выходные стану привозить домой. Ты только скажи.

То, что ее не поняли, только подлило масло в огонь.

— Дело не в этом! — Робин заерзала, и книги посыпались на пол.

— Тогда скажи, в чем. — Хью сел на ручку кресла и посмотрел на сестру сверху вниз. Потом взъерошил Робин волосы, которые она забыла причесать, и промолвил: — Валяй, старушка. Мне можно сказать все.

То, что Робин так долго таила в себе, тут же выплеснулось наружу:

— Я не хочу ехать в Гиртон!

Хью сделал большие глаза, а потом осторожно спросил:

— Значит, дело не в тоске по дому?

— В тоске по дому? — Робин злобно показала на окно. — Хью, посмотри сам! Тут сыро, пасмурно и пусто! О чем тут тосковать? — Она покачала головой. — Гиртон — та же школа. Я в этом уверена. Ты знаешь, как я ненавидела школу. Почти так же, как классическую филологию, — презрительно добавила она.

— Может быть, тебя переведут на другое отделение. Например, на историческое. Или литературное. — Тут Хью увидел глаза Робин. — Ох… — Он на мгновение умолк, а потом заявил: — Ты должна сказать об этом маме и папе.

— Знаю. — Робин вздохнула и провела рукой по волосам, отчего те встали дыбом.

Надевая галоши, она услышала, как Хью осторожно промолвил:

— Роб, пожалуйста, потактичнее, ладно? Ты знаешь, что означает для папы твоя учеба.

Она распахнула дверь зимнего дома и побежала по мокрой лужайке.

Она пыталась вести себя тактично, но все как-то сразу пошло вкривь и вкось. Робин расстроила отца, сказав ему, что не собирается даром тратить три года на изучение никому не нужного прошлого, расстроила мать, отказавшись есть приготовленное ею угощение. Но хуже всего был ее отчаянный крик, от которого Хью побледнел как полотно:

— У меня никогда не было выбора, ведь так? Я обязана учиться в Гиртоне только потому, что Стиви умер, а Хью заболел!

Робин обвела глазами стол и поняла, что причинила боль всем своим родным. Даже Хью, который был так добр к ней. Зарыдав от гнева и безнадежности, она выбежала из комнаты, схватила пальто с вешалки и выскочила из дома.

Она бежала, шлепая по лужам, пока не добралась до железнодорожной станции Соэм. К счастью, кошелек оказался в кармане пальто. У платформы стоял кембриджский поезд; Робин села в вагон, уставилась на мокрые серые Болота и попыталась сосредоточиться. Корабли были сожжены, мосты снесены. В Кембридже она остановилась посреди толпы и услышала объявление начальника вокзала об отправлении поезда на Лондон. Внезапно Робин овладела тоска по Лондону и жизни, которую она когда-то вела. В Блэкмере слишком тихо, слишком одиноко. Нет, пора бежать.

Она пошла к дому двоюродного дяди Майи. После смерти отца Майи дом Ридов сменил владельца. Лидия Рид собиралась снова выйти замуж, а Майя жила у кузена Лидии Сидни и его жены Марджери.

У Майи сидела Элен и пила чай.

— Папе нужно было навестить одного старого кембриджского прихожанина, — объяснила она, — так что я решила поехать с ним, кое-что купить и зайти к Майе. Рада видеть тебя, Робин.

Майя заваривала чай на кухне. Робин следила за ней и видела, что подруга изменилась. Она сильно похудела и повзрослела.

— Должно быть, ты очень тоскуешь по отцу.

Майя долила кипятком заварочный чайник и пожала плечами.

— Как ни странно, к таким вещам быстро привыкаешь. — Она прикрыла светло-голубые глаза, заставив Робин замолчать. — Мне нужно искать работу. Я закончила курсы бухгалтеров и должна найти себе место. — Она вынула из буфета чашки и блюдца. — А ты, Робин? Все еще хочешь стать первой женщиной-профессором Кембриджа?

— Не хочу, — мрачно ответила Робин. — Я уже сказала об этом маме и папе. Был ужасный скандал.

— Угу, — только и сказала Майя, разливая чай в чашки.

— Если ты не хочешь ехать в колледж, то что же ты будешь делать? — спросила Элен.

— Понятия не имею. — Робин взяла чашку и понурилась.

Она хотела сделать так много, но первое же серьезное событие взрослой жизни выбило ее из колеи. Придется вернуться к родителям. И снова увидеть разочарование в глазах отца.

— Что ты хочешь делать? — спросила Майя.

Робин едва не повторила «понятия не имею», но вспомнила вокзал и поезд.

— Я бы хотела вернуться в Лондон.

Майя ничего не сказала. Просто выразительно пожала плечами. Робин посмотрела на подругу, и тут ее осенило. Она полезла в карман и вынула кошелек.

— У меня только… О боже, пять шиллингов и семь пенсов.

— Дорогая, я могу дать тебе немного взаймы. На билет до Лондона хватит. Хотела заплатить за питание, но Марджери подождет.

Когда Майя вышла из комнаты, Элен сделала круглые глаза:

— Лондон! Как интересно! Но это невозможно.

Почему же? Эта мысль возбуждала и одновременно пугала Робин, но ничего невозможного в ней не было.

Майя вернулась с маленьким саквояжем.

— Тут пара чулок на смену, мыло, зубная щетка и фланелевая рубашка. Похоже, у тебя не было времени подумать об этом. Держи два фунта.

Она протянула подруге банкноты. Робин положила их в кошелек. Элен порылась в сумочке и набрала горсть мелочи.

— Я скажу Дейзи и Ричарду, что с тобой все в порядке. — Она сунула монеты в ладонь Робин. — И чтобы они не волновались.

Майя уселась на край стола и открыла пачку сигарет.

— Робин, дорогая, желаю тебе изменить мир. — Ее светлые глаза насмешливо прищурились. — А я еще немного побарахтаюсь в этом болоте. Кажется, моему прекрасному принцу сейчас не до меня.

— А я если и познакомилась в последнее время с молодым человеком, то разве что с нашим новым дьяконом. У него бородавка на носу…

— Так что на нашу долю остаются только бухгалтерские курсы, благотворительные распродажи и церковные журналы. Только, боюсь, ты еще не рассталась со своими девичьими мечтами, — саркастически сказала Майя, передавая Робин саквояж. — Поторопись. Лондонский поезд отходит через пятнадцать минут.

Робин быстро обняла подруг и ушла. На вокзале она купила билет и бежала по платформе, пока из трубы паровоза не повалил дым. Когда девушка распахнула дверь и буквально ввалилась в вагон, все пассажиры уставились на нее. Поезд отошел от станции и повез ее в большой город навстречу новой жизни.

Майя всерьез приступила к поискам работы на следующий день после того, как кузен Сидни, целуя ее на ночь, сделал вид, что перепутал губы со щекой. До того девушка испытывала что-то вроде паралича; ночью ей приснилась смерть отца. В агентстве на Сент-Эндрюс-стрит Майя заполнила анкету, указала свою квалификацию и получила рекомендательное письмо в бухгалтерию магазина «Мерчантс».

Майя прошла в двойные стеклянные двери и остановилась как вкопанная. Девушку окружали вещи, о которых она мечтала всю жизнь: дорогие духи и косметика, кожаные перчатки, шелковые шарфики и чулки, тонкие как паутинка. В местных газетах часто публиковали рекламу: «„Мерчантс“ — новейший и лучший торговый дом Кембриджа. Эксклюзивные драпировки, мебель для дома, женская одежда. К услугам покупателей — библиотека».

Майя стала подниматься по лестнице, но остановилась на полпути, посмотрела вниз на ослепительные люстры, яркие цвета и вдохнула теплый ароматный воздух. Она знала, что могла бы выглядеть такой же элегантной, как все эти леди в мехах, покупающие французские духи, и такой же красивой, как девушки с рекламы косметических средств. Майе казалось, что меха, пудра и духи могут принести женщине спокойствие. Она поднималась по лестнице, сжимая в руке рекомендательное письмо, и не могла себе представить, что окажется в тесном служебном помещении с десятком других девушек, не имея возможности видеть этот другой мир. Однако голову Майя держала высоко и не собиралась выглядеть расстроенной и подавленной. Когда Майя шла по второму этажу, кто-то окликнул ее. Майя узнала мистера Мерчанта, который обедал с Ридами в тот ужасный день, когда отец сообщил о своем неминуемом банкротстве. Кроме того, он присутствовал на похоронах. Следовательно, он должен быть богат, прозвучало в голове у Майи.

— Мисс Рид, очень рад видеть вас.

— Мистер Мерчант… — Майя улыбнулась и протянула руку.

Мерчант был значительно старше Майи (где-то за тридцать, подумала она), рыжий, коротко подстриженный, с тонкими усиками.

— Хотите купить что-нибудь серьезное, мисс Рид?

Интуиция заставила ее сунуть письмо в карман и непринужденно ответить:

— Да нет. Так, всякие мелочи. Ленты, нитки… — Она оглянулась по сторонам и хихикнула. — Ох, кажется, я пришла не на тот этаж.

— Мисс Рид, позвольте проводить вас в галантерейный отдел.

Мистер Мерчант выставил согнутый локоть, и Майя взяла его под руку. Ведя девушку вниз, он спросил, как поживает Лидия, и попросил принять соболезнования. В галантерейном отделе Майя опустилась в кресло, и продавщицы, повинуясь приказам хозяина, принялись демонстрировать ей образцы лент, пуговиц и ниток. Хотя Мерчант наслаждался своей властью, но это наслаждение не мешало ему быть деловитым и уверенным в себе.

В конце концов Майя приобрела все, что ей было нужно: слава богу, денег хватило. Мерчант взял маленький сверток и через парфюмерный отдел повел ее к выходу.

Не в силах бороться с соблазном, Майя спросила:

— И все это ваше, мистер Мерчант?

Он улыбнулся, обнажив мелкие и острые белые зубы.

— До последней мелочи. Раньше здесь торговали скобяным товаром. Помните, мисс Рид?

Она покачала головой:

— Мы редко ходили по магазинам. Почти все товары доставляли нам на дом.

— Мисс Рид, выбирать то, что хочется, очень приятно, вы не находите? Видишь, что тебе предлагают, и решаешь, что именно тебе нужно.

Майя смотрела Мерчанту в светло-карие, как имбирь или орех, глаза и не торопилась отводить взгляд. Она не покраснела, потому что не краснела никогда. Нет, далеко не красавец, думала она, но от него так и пышет властью и богатством. Его слова показались Майе не столько дерзкими, сколько соблазнительными. Давно уже ее так не тянуло к мужчине.

И к тому же все здесь принадлежало ему: яркие люстры, хромированные прилавки, мягкие ковры, так и льнувшие к ногам. Впервые за несколько месяцев она вспомнила свои честолюбивые мечты.

— Я выйду замуж за богатого, — сказала она когда-то Робин и Элен. — И буду жить в большом доме.

Она пожала Мерчанту руку, поблагодарила и попрощалась. Майя шла по улице, зная, что ей смотрят вслед. Свернув за угол, она вынула из кармана смятое рекомендательное письмо и бросила его в водосточную решетку.

Майя знала, что Вернон Мерчант так же умен и расчетлив, как она сама, и соблюдала осторожность. Она нашла работу в офисе фирмы, которая занималась электропроводкой и прокладкой телефонных кабелей. Офис был расположен на окраине Кембриджа; центра города Майя избегала. Если бы она ходила в «Мерчантс» каждый день, надеясь встретить хозяина, это было бы ошибкой: он стал бы презирать ее.

Вернон позвонил ей через месяц после той памятной встречи. Было шесть часов вечера, Майя только что вернулась с работы. Горничная принесла ей телефон.

— Мисс Рид?

Майя тут же узнала его голос и невольно улыбнулась.

— Да.

— Это Вернон Мерчант. Как поживаете, мисс Рид?

— Спасибо, мистер Мерчант, хорошо. — Она ждала продолжения.

— У меня есть два билета в театр на сегодня. Пойдете?

Прямота Мерчанта позабавила ее. Надо же, не извинился за то, что пригласил в тот же день, не спросил, нет ли у нее, чего доброго, других планов, не объяснил, как он узнал ее телефон.

— С удовольствием, мистер Мерчант, — так же прямо ответила Майя. — Можете заехать за мной в семь часов.

Он звонил каждую неделю. Водил в театры, в рестораны, в гости. Кино Мерчант не любил, картинные галереи и концерты наводили на него тоску. Родители его умерли, он никогда не был женат, воевал в Первой мировой, а вернувшись в Англию, завел собственное дело. Вернон выбрал Кембридж не за красоту и славное прошлое, а потому что здесь не было современного универсального магазина. Он любил вкусно поесть, хорошо одевался и владел роскошным большим домом, в котором Майя за два месяца ни разу не побывала.

Больше Майя о нем не знала ничего. Этот человек был так же скрытен, как и она сама. Возможно, ему просто нечего было скрывать. Возможно, Вернон Мерчант и в самом деле был тем, кем казался с виду: преуспевающим бизнесменом, слегка страдающим от одиночества, но довольным тем, что ему удалось создать. Как ни странно, скучно Майе с ним не было. Не потому ли, что ее манила власть? Когда Мерчант говорил о своей работе, в его лисьих глазах мелькало удовольствие. Когда Вернон целовал ее, время от времени в его глазах появлялось то же самое выражение. Будь по-другому, Майя усомнилась бы в своих чарах. Мерчант лишь слегка прикасался к ее целомудренно сжатым губам и обнимал только во время танцев.

Как-то раз в пятницу вечером Мерчант заехал за Майей. На девушке было голубое шелковое платье в тон ее глазам. Стоял февраль, небо затянули оранжево-серые тучи. Майя надела шубу Марджери, которую позаимствовала у тетки в ее отсутствие. Прийти на свидание к Вернону в старом, еще со школы, пальто, было немыслимо.

Когда Майя села в машину, Мерчант достал с заднего сиденья плед и укутал ей ноги.

— Мы едем в Лондон, — сказал он. — Один мой знакомый бизнесмен устраивает прием.

Всю долгую дорогу они беседовали: и о разных мелочах, случившихся за день, и о событиях в мире. Дом в фешенебельном районе Белгрэйв был ярко освещен и сверкал на фоне свинцовых туч. Слуги в ливреях приняли у гостьи шубу; Майя пудрила носик в ванной, отделанной мрамором. Они обедали, а затем танцевали; Вернон обнимал ее легко и осторожно. Когда в три часа ночи Майя забрала теткину шубу и села в машину, пошел снег.

Мерчант поднял верх и задраил окна, но снежинки все же пробивались сквозь какие-то мелкие щели. Майя закуталась в плед и обрадовалась тому, что на ней шуба. Когда они проезжали мимо недостроенных новых домов, опоясавших Лондон, Вернон протянул ей фляжку.

— Бренди, — сказал он. — Выпейте немного. Это поможет вам согреться.

Майя не любила бренди и вообще редко пила — наверно, потому что ее мать питала пристрастие к джину. Однако она послушно сделала глоток и поняла, что Вернон был прав: ей действительно стало теплее.

— Мы поздно приедем?

— Возможно. — Он прищурился, пытаясь разглядеть дорогу сквозь непрестанный хоровод снежных хлопьев. — А что? Боитесь проспать?

— Нет. Я завтра не работаю.

— Тетка будет ругаться?

— Она ничего не скажет. — Майя вспомнила про шубу и тихонько хихикнула, представив себе, какая будет физиономия у Марджери, когда та не найдет в шкафу своей драгоценной норки.

Мерчант немного помолчал, а потом спросил:

— Майя, сколько вам лет?

Вопрос удивил Майю. Вернон впервые спрашивал ее о чем-то личном.

— Девятнадцать, — чистосердечно ответила она.

— А мне тридцать четыре. Девятнадцать мне было в девятьсот четырнадцатом.

Майя пожалела о том, что пила бренди. Девушка чувствовала, что беседа будет важной, но алкоголь и усталость лишали ее ясности мысли.

— Чего вы хотите от жизни?

Она ответила так же честно, как когда-то отвечала Робин и Элен:

— Хочу выйти замуж за богатого, жить в красивом доме и иметь кучу красивой одежды.

Он откинул голову и засмеялся. Губы Вернона раздвинулись, обнажив удивительно острые зубы.

— Почему?

«Потому что тогда я буду чувствовать себя в безопасности», — подумала она. Но вместо этого ответила:

— Потому что я люблю хорошие вещи. Особенно красивую одежду.

Он кивнул — то ли одобрительно, то ли осуждающе. Дорога петляла среди полей, снег стал гуще. Снежинки плясали в оранжевом свете фар, как конфетти.

— Почему вам захотелось стать богатым? — с любопытством спросила Майя.

— Потому что богатому человеку ничего не приходится просить. Чем больше у тебя есть, тем больше тебе дают.

Майя вздрогнула. Мерчант посмотрел на нее и нахмурился.

— Возьмите мой шарф. Прошу прощения, милая. Я не повез бы вас в Лондон, если бы знал, что из этого выйдет.

Майя покачала головой и улыбнулась: Вернон впервые назвал ее «милой».

— Ничего страшного, — сказала она. — Просто я немного устала.

— Выпейте еще бренди. А потом закройте глаза и подремлите.

Майя сделала все, что ей велели. Вернон опять оказался прав: она уснула, а когда проснулась, поняла, что вот-вот наступит рассвет.

— Уже близко, — сказал Мерчант.

Он не выглядел усталым и вел машину быстро и уверенно. Майя восхищалась искусством Вернона: ловкостью, с которой он поворачивал руль; его способностью сохранять внимание даже после бессонной ночи. Майя уважала точность и выдержку. Она и сама обладала этими качествами — в отличие от отца.

Мерчант затормозил и свернул на подъездную аллею, усыпанную гравием. Машина пошла юзом, но Вернон тут же выровнял ее. Вдоль аллеи стояли лавры с листьями, отяжелевшими от снега. Их длинные ветки смыкались наверху. Внезапно Майя широко открыла глаза. Это был его дом. Вернон Мерчант привез ее к себе домой.

Автомобиль остановился у огромного викторианского особняка, сложенного из красного кирпича. Вычурные башенки, каминные трубы и шпили лепились к его стенам и крыше, как ракушки к скале.

— Я построил его несколько лет назад, — сказал Вернон. — Надеюсь, вы не станете возражать, если мы зайдем на минутку. Я сделаю несколько звонков, а вы погреетесь. Милая, похоже, вы совсем замерзли.

Он опять сказал «милая», с удовольствием отметила Майя. Слуга придержал дверцу машины, и она выбралась наружу. Снег все еще шел. Когда они очутились в холле, Вернон подошел к телефонному аппарату.

Пол в холле был мраморный, стены отделаны деревянными панелями. На стенах висели написанные маслом картины, изображавшие вазы с цветами и то ли мертвых, то ли умирающих животных. Наверх вела широкая изогнутая лестница с балясинами в виде орлиных голов.

Майю провели в изысканно обставленный большой зал. На столе стоял поднос с горячим шоколадом и печеньем, в камине потрескивали дрова. Она протянула к огню озябшие пальцы.

Когда она пила шоколад, послышались шаги и стук закрывшейся двери. Майя повернула голову и увидела Вернона.

— Простите, маленькая неувязка с одним болваном и бездельником. Но теперь все позади.

— И что вы сделали с этим человеком?

— Уволил, конечно.

Вернон подошел к ней.

— Неужели вы никогда не отдыхаете?

Мерчант улыбнулся, но его глаза остались темными и мрачными.

— Нет. Именно поэтому у меня есть все. Именно поэтому я богат, живу в чудесном доме и могу позволить себе купить все, что мне захочется.

Хотя Майя уже согрелась, она снова вздрогнула. Вернон повторял слова, которые она говорила ему в автомобиле.

— Вы все еще мерзнете, Майя, — добавил он. — Позвольте согреть вас. — Мерчант снял с нее шубу. А потом поцеловал.

На этот раз поцелуй не был целомудренным. Вернон раздвинул ей губы и проник в них языком. Потом прижал девушку к себе; руки Мерчанта изучали ее тело сквозь тонкое шелковое платье. Майя ощутила возбуждение и страх. Вернон касался ее тела так, словно это тело принадлежало ему, а не ей. И тут она снова услышала внутренний голос: «Он не хочет покупать кота в мешке…»

Внезапно Майя вывернулась и попыталась оттолкнуть его.

— Нет, — хрипло сказала она. — Нет.

Как ни странно, Вернон отпустил ее.

— Почему нет?

Запыхавшаяся Майя только покачала головой.

— Майя, вы девушка?

Майя почувствовала неимоверную усталость и поняла, что сейчас расплачется. «Это единственное, что у меня есть, — подумала она. — Иначе я стоила бы намного меньше». Она кивнула.

Ей стало страшно: показалось, что Вернон вот-вот засмеется. Но он сказал:

— Хорошо. Потому что не будь вы девушкой, я бы на вас не женился.

И тут Майя ощутила облегчение, смешанное с ликованием.

Глава вторая

Как обычно, на собрание районной ячейки лейбористской партии Джо и Фрэнсис опоздали; Фрэнсис проспал (было девять часов вечера), а Джо работал. Они пробрались в заднюю часть переполненного зала, спотыкаясь о сумки, ноги людей и ножки стульев.

— О черт, — выругался Фрэнсис, когда чья-то трость, висевшая на спинке стула, с грохотом полетела на пол. Люди обернулись и зашикали.

Докладчик уже заканчивал.

— Порог бедности, — довольно громко прошептал Фрэнсис. — Тоска зеленая.

Начались ответы на вопросы. Глаза Фрэнсиса закрылись, голова свесилась на грудь. Джо тоже устал: вечеринка в полуподвальной квартире, которую они делили с Фрэнсисом, слишком затянулась. Честно говоря, Джо не был убежден, что она уже закончилась. Есть было нечего, Джо отчаянно хотел спать, но кто-то занял его матрас.

Он встрепенулся, когда собравшиеся, по всегдашнему странному обыкновению, забыли о теме дискуссии и принялись обсуждать сначала совокупный семейный доход, а потом равенство полов. Девушка, сидевшая где-то впереди, чей голос был Джо незнаком, спорила с пеной у рта.

— Брак и экономическая зависимость женщин неотделимы, верно? Брак — это краеугольный камень женской зависимости.

Мужской голос проворчал:

— Товарищ, без этого человечество долго не просуществовало бы.

После этих слов по залу прокатился смешок.

— Я не говорила, что мужчины и женщины не должны заниматься любовью и рожать детей!

Джо заметил, что приятель тоже проснулся. Глаза Фрэнсиса засияли.

— Стало быть, мисс, вы выступаете за свободную любовь?

— Если вам угодно называть это так, то да! — злобно выпалила девушка.

— Я и сам за свободную любовь, — пробормотал Джо.

— Наверно, она та еще дылда, носит домотканую одежду и перед завтраком делает гимнастику. — Фрэнсис зевнул. — О боже, я умираю с голоду, — пожаловался он. — Ничего не ел несколько дней.

Джо порылся в кармане и достал полкроны.

— Держу пари, что нет.

— Что «нет»?

— Что она дылда и тому подобное. Если на ней есть хоть что-нибудь домотканое, обед за мной.

— Договорились, — улыбнулся Фрэнсис.

Тем временем дискуссия накалялась. В другой обстановке Джо с удовольствием принял бы в ней участие, но сегодня он слишком намаялся. Громкие голоса усиливали его застарелую головную боль.

В одиннадцать часов собрание закончилось. Джо и Фрэнсис дружно встали и посмотрели в первые ряды.

Девушка шла к выходу, продолжая спор.

— Мистер Тейлор, положение замужних женщин — вопрос деликатный, но лейбористы не могут отмахиваться от этой проблемы. Да, я считаю, что замужняя женщина должна иметь право пользоваться противозачаточными средствами даже в том случае, если ее муж против этого. Я считаю, что все женщины должны иметь такое право.

Эту маленькую худышку уж никак нельзя было назвать дылдой, а ее темно-коричневое платье ничем не напоминало домотканое. Глаза у девушки были под цвет платья, а короткие волосы намного светлее.

— Персик, — пробормотал Фрэнсис. Его полкроны перекочевали в ладонь Джо. — Ну что, идем обедать?

Джо покачал головой:

— Я пойду к Клоди.

Девушка мельком посмотрела сначала на него, затем на Фрэнсиса, прислонившегося к стене. А потом ушла, продолжая что-то доказывать спутнику.

Полторы мили до дома Клоди Джо прошел пешком, надеясь, что в голове прояснится. В окне одноэтажного домика горел свет. Когда Клоди открыла, ее лицо было мрачным.

— Я только что уложила Лиззи. Если будешь шуметь, она проснется.

Джо дважды негромко постучал в дверь.

— Я не буду шуметь, — прошептал он. — У меня есть шоколадные конфеты.

Когда он показал пакетик, Клоди жадно распахнула глаза. Он покупал конфеты для Лиззи, но Клоди неизменно съедала половину. Она обожала сладкое как ребенок, не заботясь о фигуре.

Джо впустили, но Клоди по-прежнему хмурилась.

— Раз уж ты здесь, то садись, — нелюбезно сказала она.

— Лиззи заболела? — Дочери Клоди было шесть лет.

— У нее гланды. — Клоди надкусила конфету и угрюмо посмотрела на Джо. — Может быть, это свинка.

— Я болел свинкой. — Джо смутно помнил, как у него чудовищно распухло лицо, после чего его отпустили с уроков. — У нас была вечеринка, — добавил он. — Это не квартира, а настоящий бедлам. Можно переночевать у тебя на диване?

Джо понял, что его слова снова вызвали у Клоди досаду, но теперь совсем по другой причине.

— Познакомился с кем-нибудь? — спросила она, продолжая жевать конфету.

Джо знал, что дразнить гусей не следует.

— Да нет, все та же тусовка. Никаких рыжих красоток.

Наконец-то хозяйка улыбнулась. Клоди гордилась своими волосами, не стригла их даже тогда, когда мода на короткие прически была в разгаре. Когда она распускала волосы, их роскошная каштаново-рыжая волна достигала талии.

— Чаю хочешь?

Она отправилась на кухню; Джо пошел следом. Порядок там был безукоризненный. В глубине души Джо, все еще тосковавший по своей матери-француженке и элегантности, которую она умудрялась придавать их огромному и мрачному йоркширскому дому, знал, почему он регулярно возвращается к взбалмошной Клоди. Ему нравился ее дом. Фрэнсис называл это буржуазными предрассудками, но было приятно ночевать там, где посуду мыли и ставили на место, где постельное белье благоухало чистотой, а кладовка для продуктов никогда не пустовала.

Он следил за тем, как Клоди заваривала чай. Ее руки были ловкими и умелыми. Джо подумал о Лиззи, которую очень любил.

— Врача вызывала?

Клоди покачала головой.

— У меня нет десяти шиллингов. Сама не знаю, на что ушли деньги, — жалобно всхлипнула она.

Джо порылся в кармане и вынул две полкроны — свою и Фрэнсиса.

— Этого хватит?

Она взяла деньги, но без особой радости.

— Надеюсь, ты не думаешь, что…

— Ради бога, перестань. — У Джо болела голова, больше всего на свете ему сейчас хотелось выпить чаю и завалиться спать. — Клоди, я ведь уже говорил тебе, что устал.

Клоди смягчилась и погладила его по щеке.

— Тебе не мешало бы побриться.

— Извини, моя радость. Я не нашел бритву.

— Ты меня исцарапаешь.

Пальцы Клоди вплелись в его волосы, зеленые глаза засияли. Джо взял ее руку, поцеловал в ладонь, вынул шпильки, и рыжая грива упала на спину. Клоди расстегнула блузку; Джо наклонил голову, поцеловал ее грудь и взял в рот темно-коричневый сосок.

— Ты не хочешь спать на диване, правда? — прошептала она.

Джо покачал головой, которая тут же перестала болеть.

Джо Эллиот переселился в Лондон четыре года назад, бросив одну не слишком знаменитую частную школу на севере. Примерно половину этого времени он прожил в полуподвале, который делил с Фрэнсисом и печатным станком. Станок приносил им деньги только тогда, когда они печатали коммерческие брошюры и рекламные объявления. Все остальное — политические брошюры и листовки — печаталось себе в убыток. Работа была непостоянная и зависела от способности Фрэнсиса находить новых заказчиков. У Фрэнсиса был небольшой личный доход, так что неизбежные финансовые приливы и отливы сказывались на нем не столь болезненно. Но у Джо после ссоры с отцом не было ничего, так что заработать себе на жизнь он мог только с помощью станка.

Как ни странно, ему это удавалось. Особенно до знакомства с Клоди. Ее муж погиб два года назад из-за какой-то аварии на заводе, и она осталась с маленькой дочуркой на руках. Клоди работала — шила на дому, но Джо знал, как тяжело ей было сводить концы с концами. На взгляд Джо, и она, и Лиззи были прекрасно одеты, а порядок в доме царил образцовый. Он восхищался Клоди и понятия не имел, как ей это удается. И в восточном Лондоне, и на севере Англии он часто видел, как бедность ломает человека. Гнев и чувство попранной справедливости сделали его социалистом.

Как и стремление позлить отца. Уйдя из дома, Джо время от времени посылал ему очередную политическую брошюру — главным образом о капитализме и революции. При мысли о том, что его сын (после смерти Джонни — единственный) предал свой класс и стал коммунистом, Джон Эллиот рычал так, что было слышно от Хоуксдена до самого Лондона. С тех пор как Джо исполнилось восемнадцать, брошюры были единственным, что связывало его с отцом. Джо с болезненной четкостью помнил мать, но единокровный брат Джонни, погибший во Фландрии в восемнадцатом, казался ему набором поблекших фотографий: бессменный капитан сборных школы по крикету и регби, светловолосый, голубоглазый, грубый и в то же время соблюдающий условности. Отцовский любимчик. Джонни шел по стопам отца; за всю свою жизнь Джон Эллиот совершил лишь один экстравагантный поступок, когда после смерти первой жены женился на француженке. Скорее всего, отец ненавидел своего второго сына (высокого, темноглазого и темноволосого) за то, что Джо напоминал ему единственную женщину, которую он искренне любил.

После собрания Робин вернулась домой. Она пришла поздно, но умилостивила свою квартирную хозяйку, извинившись и объяснив, в чем дело. Потом взяла со столика в прихожей письма, прошла к себе и зажгла газовый рожок.

Дом принадлежал двум сестрам, старым девам. Старшая мисс Тернер держала на заднем дворе целый птичник волнистых попугайчиков; младшая увлекалась оккультизмом. Но ни вечерние спиритические сеансы, ни птичий гомон по утрам не мешали Робин испытывать удовольствие от мысли, что у нее есть собственная комната. В этой комнате ей нравилось все — от громоздкой мебели красного дерева до выцветших обоев на стенах. Она прикрывала аляповатую репродукцию «Света Мира»[3] шалью и убирала эту шаль по четвергам, когда младшая мисс Тернер устраивала уборку.

Добравшись до комнаты, она сняла пальто и рухнула на кровать. Робин не успела поужинать и умирала с голоду. Она пошарила в тумбочке и нашла жестяную банку с печеньем. Первое письмо было от Майи. Прочитав его, Робин едва не поперхнулась. «Бриллиант в моем обручальном кольце такой величины, что это просто вульгарно, — писала Майя. — Тетушка Марджери изо всех сил пытается казаться великодушной, но с трудом скрывает зависть». Далее описывались автомобиль, дом и магазин жениха. О любви не говорилось ни слова: романтики в Майе было еще меньше, чем в Робин. Только она считала брак средством экономического освобождения, а не экономического закабаления.

— Что ж, совет вам и любовь, — вслух сказала Робин и отложила письмо в сторону.

Она пробежала глазами второе письмо и перестала улыбаться. Нет, плохих вестей не было, но отец явно осуждал ее. Разочарование отца, вызванное ее отказом ехать в Гиртон, было болезненным, но предсказуемым. А вот осуждение выбранного ею образа жизни застало Робин врасплох. Она ждала, что Ричард и Дейзи поймут ее стремление к материальной независимости; в конце концов, родители поддерживали право женщин на труд и равную с мужчинами плату за него. «Ты даром растрачиваешь свои таланты», — сказал ей отец на Рождество, и Робин почувствовала гнев и обиду. Казалось, ее понимал только Хью. Милый Хью…

Облизав палец, Робин начала собирать крошки печенья и вспомнила, как прошлой осенью приехала в Лондон. Она не имела представления, куда идти. В Лондоне у Саммерхейсов было много друзей — Мерлин, Персия, прежние соседи и знакомые, — но обратиться к ним за помощью означало бы признать свое поражение. Робин нашла маленькую гостиницу и остановилась в ней на ночь. Номер стоил дорого, поэтому утром она его оставила и отправилась искать работу и жилье. Ей предложили место в канцелярии страховой компании; работа была очень скучная, но позволяла снять комнату. Робин, мечтавшая о другом, сказала себе, что это всего лишь на время. Она быстро поняла, что знание латыни и греческого пригодится ей куда меньше, чем стенография и умение печатать на машинке.

С Солтерсами она познакомилась, когда упала с велосипеда. Шел дождь; мостовые были скользкими от палой листвы и мусора, который несло с блошиного рынка. Когда Робин упала в лужу, близнецы Эдди и Джимми зашлись от смеха, но миссис Солтерс пригласила ее войти, вымыть исцарапанные руки и очистить от грязи юбку. У Робин впервые появилась возможность заглянуть в один из множества домиков, мимо которых она ездила на службу. Увиденное потрясло ее. Это был не тот Лондон, который она помнила и любила. В четырех комнатах обитали шестеро детей, а также множество крыс и клопов. На выцветших обоях красовались черные пятна от раздавленных паразитов. В доме жили десять человек — мистер и миссис Солтерс, их дети, бабушка и дядя. В комнате для мытья посуды стояла кровать, составленная из кресел. Увидев ребенка, цеплявшегося за юбку матери, а также изрядный живот миссис Солтерс, прикрытый передником, Робин решила подарить ей книгу Мэри Стоупс.

Иногда еженедельного жалованья Робин хватало только до среды, но обычно девушке удавалось растянуть его до конца недели. Отец присылал почтовые переводы, которые она вежливо отправляла обратно, объясняя, что хочет жить своим трудом. Но теплым юбкам и свитерам, которые Дейзи прислала на день рождения, она обрадовалась. Вечерами, когда не было собраний ячейки или добровольных дежурств в больнице, Робин училась печатать на старой пишущей машинке. Гостей у нее почти не было, если не считать нескольких случайных знакомых, и все же Робин была совершенно счастлива. По ночам она лежала в кровати, с закрытыми глазами прислушивалась к звукам города и знала, что правильно поступила, вернувшись в Лондон. Она верила, что вот-вот случится что-то необыкновенное. Казалось, Робин стояла на краю скалы и готовилась нырнуть в бурное житейское море.

Робин пришла на собрание рано и села в первом ряду. Народу в зале было раз-два и обчелся; кто-то ей кивнул. На улице шел дождь; она сбросила мокрый плащ и прислонила зонтик к креслу. Девушка пришла из Свободной клиники для бедных, где бесплатно работала по вечерам приемщицей, регистраторшей, помощницей санитарки и прислугой за все. Наверно, следовало зайти домой и переодеться, мельком подумала Робин: от нее пахло скисшим молоком и немытыми младенцами.

Кто-то сел рядом. Она подозрительно покосилась на соседа. Молодой мужчина. Коротко остриженные волнистые светлые волосы, прямой нос, высокий лоб — в общем, античный профиль. Робин сделала вид, что роется в сумке, и окинула взглядом зал. Тот не наполнился по мановению волшебной палочки; все места, кроме трех, еще пустовали. Она снова посмотрела на соседа.

Молодой человек ответил на ее взгляд, улыбнулся и протянул руку.

— Фрэнсис Гиффорд, — сказал он.

Его улыбка напоминала солнце, пробившееся сквозь тучи. Глаза у него были светло-серые, зрачок окружало более темное кольцо.

Она пожала ему руку.

— Робин Саммерхейс.

— Какое чудесное имя. Такое… Связанное с временами года. Заставляет думать о лугах, цветах, Рождестве и сосульках сразу.[4]

Предстояло ежегодное общее собрание. Робин с любопытством спросила:

— Пришли за что-то голосовать… Фрэнсис?

Он покачал головой:

— Подумывал, но понял, что это ограничивает свободу. Партийная линия и тому подобное… Нет, самое интересное в таких собраниях — это дебаты под занавес.

Зал постепенно наполнялся. Фрэнсис положил руку на соседнее кресло.

— Это для Джо, — лаконично сказал он, когда кто-то попытался сесть рядом.

К началу собрания кресло все еще пустовало. В середине вечера, когда у Робин кругом пошла голова от предложений, поправок и протоколов и она попыталась сосредоточиться, открылась задняя дверь; Фрэнсис обернулся, встал и помахал рукой. Кто-то скользнул на соседнее кресло. Шло очередное голосование. Слышались невнятные голоса и шорох бумаги. Фрэнсис пробормотал:

— Робин, это Джо Эллиот.

Джо широко улыбнулся и кивнул Робин. Полная противоположность Фрэнсису, подумала девушка. Худой, смуглый и на вид голодный. Если бы Джо представили Дейзи, она усадила бы его за кухонный стол и накормила до отвала.

Фрэнсис посмотрел на Джо.

— Не обращайте на него внимания. Подружка не оказала ему теплого приема.

— Замолчи, Фрэнсис.

— Ему следовало бы поступать так же, как я: хранить целомудрие.

Джо фыркнул. Робин посмотрела вперед и тщетно попыталась сосредоточиться на выборах пресс-атташе. Когда последняя вакансия оказалась занятой и официальная часть закончилась, она встала, взяла сумку, плащ и зонтик. Как нарочно, шов на дне сумки, который следовало зашить еще несколько недель назад, лопнул и выплюнул на пол ее несъеденный завтрак, кошелек, щетку для волос и носовой платок.

Все дружно полезли под кресла.

— Сандвичи, — сказал Фрэнсис, подняв промасленный сверток. Он принюхался. — Селедочное масло?

По полу покатился апельсин.

— Не успели поесть? — спросил Фрэнсис.

Робин почувствовала, что краснеет.

— Сегодня у меня не было времени… Я пришла после сверхурочной работы…

— Я сделаю вам омлет.

Девушка чуть не сказала: «Мистер Гиффорд, это очень любезно с вашей стороны, но не стоит», однако сумела сдержаться. Она приехала в Лондон, чтобы узнать Жизнь, и сегодня вечером Жизнь предлагала ей себя в подарок.

— Это было бы замечательно.

Они проговорили всю дорогу до квартиры Фрэнсиса. Точнее, говорили Фрэнсис и Робин, а Джо просто молча шел рядом, шаркая ботинками по брусчатке. Дождь все еще шел. Они выбросили остатки завтрака Робин в урну и раскрыли зонтик. Наконец Фрэнсис спустился по ступенькам и вставил ключ в замок.

Оказавшись внутри, Робин сдавленно фыркнула.

— У нас кто-то побывал, — сказал Джо и насмешливо улыбнулся ее изумлению.

Сидеть было негде. Везде валялись пачки брошюр и листовок, пустые бутылки, громоздились горы грязной посуды. В центре комнаты стояла огромная машина. Из нее торчал лист бумаги, благоухающий типографской краской.

— Печатный станок, — определила Робин.

Джо, разжигавший огонь в камине, пробормотал:

— Эта проклятая штуковина опять сломалась. Я целый день пытался понять, в чем там дело, и все без толку.

Фрэнсис, прошедший на смежную кухню, выглянул в дверь:

— Яиц нет.

— А откуда им взяться-то, а? За неделю ни одна собака не удосужилась сходить в магазин.

Огонь загорелся. Джо пошел к печатному станку.

— Придется разобрать эту развалюху. Она забилась краской.

После прикосновения к машине выражение его смуглого лица слегка смягчилось.

— Я нашел пачку крекеров! — крикнул из кухни Фрэнсис. — А Вивьен прислала мне черную икру…

Они ели икру, намазав ее на крекеры «Рич Ти», и сидели на полу, потому что никому не пришло в голову освободить стулья. Фрэнсис рассказывал о печатном станке.

— Мы печатаем брошюры, предвыборные воззвания и кое-что за денежки. Полтора года назад я купил подержанный станок, а Джо его наладил. Он печатает, а я собираю заказы и определяю внешний вид книги. Кроме того, начал выпускать один журнальчик. Поэзия, политические комментарии и всякое такое. Ежеквартальный.

Джо разлил пиво в три чайных стакана.

— У нас есть заказ на тысячу рекламных листовок для одной фирмы хирургических инструментов. Вот почему я должен довести старушку до ума.

На полу рядом с Робин лежали пачки брошюр. Девушка бегло просмотрела их. «Фабианская демократия» Генри Грина. «Женский путеводитель по социализму» Сары Сэмон. «Краткая история тред-юнионизма» Эрнеста Хардкасла.

Она подняла брошюру.

— Значит, эти люди присылают вам свои рукописи, а вы их печатаете?

— Примерно так. — Фрэнсис протянул Робин стакан. — Точнее, мы с этого начинали. Но вскоре поняли, что куда удобнее все делать самим. Не нужно разбирать чьи-то каракули и расставлять запятые.

— Сказывается частная школа, — прибавил Джо.

— Мы с Джо учились в школе Дотбойс, — пояснил Фрэнсис. — И оба были изгнаны за неспортивное поведение.

Робин обвела их взглядом. Светло-серые глаза Фрэнсиса были совершенно невинными. Джо допил пиво и снова занялся печатным станком.

— Всю эту чушь собачью пишет сам Фрэнсис, — дружелюбно объяснил он.

Фрэнсис улыбнулся.

— У каждого из авторов свой характер… Пейте, Робин. Генри Грин представляется мне джентльменом в твидовом костюме, с трубкой в зубах. Любящим крикет, музыку Элгара[5] и все такое прочее. Сара Сэмон — конечно, фабричная, мать полудюжины сорванцов. Пишет с ошибками. А Эрнест Хардкасл ходит в матерчатой кепке и, скорее всего, гоняет голубей. А в качестве хобби выращивает лук-порей.

— Люди покупают эти книги… — сдавленно пробормотала Робин. — Верят им. А вы насмехаетесь над ними, высмеиваете их. Вам нет до них дела.

Фрэнсис с жаром замотал головой:

— Ничего подобного. Я верю каждому слову, которое пишу. Просто я делаю это лучше, чем большинство других.

Робин, не убежденная этой страстной репликой, открыла брошюру и начала читать.

— Сигарету? — спросил Фрэнсис и протянул ей пачку.

Когда позволяла погода, пасхальный благотворительный базар проводили в саду настоятеля церкви. В этом году на Пасху светило солнце и киоски разбили на лужайке, окруженной цветочными клумбами. Как единственная дочь вдового священника, за праздничную торговлю отвечала Элен. Поскольку просить других что-то сделать было для девушки пыткой, кончилось тем, что она все делала сама. Несколько месяцев изо дня в день шила мелочи для киоска, торгующего галантереей, пекла печенье и ячменные лепешки, ползала по чердакам, выискивая всякие древности для киоска сувениров. Слава богу, миссис Лемон, жена местного врача, предложила для базара собственноручно приготовленные домашние консервы, так что совершать налет на собственный сад Элен не пришлось.

За десять минут до того, как епископ открыл праздник, Элен все еще лихорадочно писала ярлыки с ценами. По опыту прошлых лет она знала, что дело это трудное и деликатное. Если оценивать кондитерские изделия по их величине и привлекательности, то на нее затаят злобу авторы самых неказистых изделий. Если же ставить одинаковую цену на все, то обидятся женщины, потратившие на готовку несколько драгоценных часов. «2/6» — нацарапала она, прекрасно зная, что это дороговато для сладких пирожков, в которых вся начинка осела на дно.

Одна из помощниц сказала:

— Мисс Элен, нам понадобится сдача.

Элен прикрыла рукой рот.

— Эх, надо было попросить папу подсчитать мелочь еще вчера вечером. — Она порылась под прилавком и достала банку с медяками. — Теперь придется делать это самой. Мне ужасно неудобно…

Она уставилась на жестяную банку с пенни, полпенни и шиллингами. Элен никогда не училась арифметике и, когда дело касалось денег, приходила в отчаяние. Все счета оплачивал отец.

— Мисс Фергюсон, если хотите, я помогу вам.

Элен подняла глаза. Рядом стоял высокий молодой человек в жесткой соломенной шляпе и яркой фланелевой куртке.

— Вы не помните меня, мисс Фергюсон, верно? Я — Джеффри Лемон. Последние годы я не ходил на благотворительный базар, так что мы не виделись целую вечность. — Он посмотрел на кучу самых разных монет. — Так как, помочь вам? Ма говорит, что я путаюсь у нее под ногами.

Элен с радостью отдала Джеффри жестянку. Парень начал складывать монеты в кучки.

— Пытаетесь решить, сколько взять за печенье, мисс Фергюсон? Да, работенка будь здоров, все мозги сломаешь.

— В прошлом году мне нужно было выбирать самого красивого младенца. Матери проигравших были в ярости. В этом году судить будет жена епископа, но проводить соревнования и вручать награды придется мне. Боюсь, что я все перепутаю и мужчинам отдам пакеты с конфетами, а младенцам — бутылки с пивом.

Сладости разошлись в первые полчаса, а жена епископа похвалила сделанные Элен подставки для кашпо и стеганые покрышки для чайников. Младенцы пищали или спали в зависимости от темперамента, а Элен умиротворяла их матерей, восхищаясь каждым. Она помахала рукой Хью Саммерхейсу, игравшему в кегли на приз, которым была живая свинья, и снова подумала, что очень скучает по Робин.

Элен убирала стол после чаепития, когда Джеффри Лемон снова заговорил с ней.

— Дайте это мне, мисс Фергюсон.

Она передала ему тяжелый поднос. Однако Джеффри не ушел, а продолжал стоять на месте, глядя на нее и хлопая глазами. Внезапно Элен пришло в голову, что не она одна неловко чувствует себя с посторонними. Наверно, молодые люди, которых она считала существами непостижимыми, недоступными и даже пугающими, тоже могут быть застенчивыми.

— Было очень весело, мисс Фергюсон, — с запинкой промолвил Джеффри, не сводя с нее глаз.

Поднос слегка покосился, и одна из чашек чуть не упала. Джеффри смущенно рассмеялся.

— Лучше отнести посуду ма, пока я все не перебил.

— Спасибо, — пробормотала Элен и пошла к Майе и Хью, сидевшим под конским каштаном. Майя прислонилась к стволу дерева, ее глаза были прикрыты темными очками.

— Элен, я не знала, что у тебя есть дружок.

— Элен, я выиграл свинью. О господи, что мне с ней делать?

— Дейзи сможет разыграть ее в следующую беспроигрышную лотерею.

— Нет, Майя, я решил сохранить ее как память. Сейчас мы поедем домой, а ее посадим на заднее сиденье.

— Элен, он влюблен в тебя, — снова сказала Майя. — Просто по уши.

В магазине Эли Элен купила два отреза ситца: один розовый, другой в полоску. Ее внимание привлекла витрина с шелком.

— Китайский шелк, — сказал продавец, и Элен тут же представила пагоды, бумажных драконов и темноволосых изящных женщин с крошечными ножками. Цвета были великолепные: светлые, темные, богатые оттенками. Девушка долго стояла, пытаясь решить, хватит ли ей денег на отрез шелка или лучше вернуть один из отрезов ситца. Как всегда, цифры путались в голове, и Элен начала считать на пальцах. В конце концов она плюнула на арифметику и положила на полку полосатый отрез. Полоски подчеркнули бы ее рост, а Элен не любила казаться высокой. Она погладила шелк кончиками пальцев, выбирая цвет. После долгих раздумий она остановилась на светло-зеленом.

Отрезы завернули, и Элен вышла из магазина. Проходя мимо собора, она заметила знакомого: высокого молодого человека с короткими русыми волосами и усиками. Она застыла на краю тротуара, не зная, что делать. Джеффри Лемон мог спешить по делам, мог не помнить ее (от одной этой мысли бросало в дрожь). Элен готова была отвернуться и побежать к автобусу. Но тут Джеффри увидел ее и помахал рукой.

— Мисс Фергюсон! — Он побежал к ней через газон.

— Мистер Лемон…

Она не могла пожать ему руку, потому что была нагружена свертками.

Наступило неловкое молчание. Внезапно Джеффри осенило, и он сказал:

— Мисс Фергюсон, может, пойдем куда-нибудь попьем чайку? Когда ходишь по магазинам, потом всегда так пить хочется.

За чаем с пирожными в «Медном чайнике» беседа пошла веселее. Джеффри учился на третьем курсе университета и собирался после окончания унаследовать отцовскую практику. У него было четверо младших братьев и сестер, не считая двоюродных, так что в их доме в Беруэлле все теснились друг у друга на головах. Он рассказал Элен несколько историй о проказах студентов-медиков, от которых у девушки глаза полезли на лоб. А потом попросил ее рассказать о себе.

— Да рассказывать особенно не о чем. — Она налила Джеффри вторую чашку. — Мы с папой живем очень тихо. У меня была гувернантка, но она ушла много лет назад. В отношении учебы я все равно была безнадежна. Я люблю шить, рисовать и тому подобное. И написала несколько стихотворений.

Элен вспыхнула. Она никому не говорила о своих стихах. Даже Робин и Майе.

— Могу себе представить.

В его глазах читалось восхищение. Глаза были красивые, цвета кофе с молоком. Элен почувствовала, что краснеет.

— Так, разные глупости… — Она уставилась в тарелку.

Джеффри потрогал пальцем усы и вдруг выпалил:

— Вы любите кататься на велосипеде? Если да, то я как-нибудь заеду за вами.

Джеффри заехал во второй половине дня, когда Элен полола огород. Она вздохнула, ощущая чувство вины и облегчения одновременно: слава богу, в тот день отец уехал по делам. Они катались несколько часов, то и дело теряя друг друга. На полянах росли весенние цветы: первоцветы, луговой сердечник и даже несколько ранних болотных орхидей. Элен с Джеффри остановились у реки и бросили велосипеды в тени ивы.

Элен рассказала своему спутнику о Майе и Робин.

— Через месяц Майя выходит замуж. А Робин живет в Лондоне. Я очень скучаю по ней. И Хью тоже скучает.

Джеффри сидел, прижавшись спиной к стволу дерева; его лицо было прикрыто полями соломенной шляпы.

— Должно быть, вам с отцом очень одиноко.

— Папа… — начала Элен, но осеклась.

Нелегко было объяснить, как она нужна отцу. Идиллический и трагический брак ее родителей продолжался всего год, после чего Джулиус Фергюсон остался вдовцом с шестинедельной дочуркой на руках.

— Папа ужасно любит меня. Мама умерла, когда я была грудным младенцем, так что мы друг для друга — все. Но иногда дом кажется слишком большим для двух человек.

— Младшие братья и сестры бывают настоящим кошмаром, так что вам крупно повезло… Знаете, Элен, вы должны прийти к нам на чай. Ма говорит, что вы просто обязаны это сделать. А я был бы прямо на седьмом небе.

Элен снова вспыхнула, на этот раз от удовольствия.

— С удовольствием, Джеффри.

— Я заеду за вами на машине своего старика.

Они спустились к реке посмотреть на головастиков. На песчаном берегу сверкали ракушки — такие же большие плоские ракушки, как на раме зеркала в зимнем доме Робин.

— Пресноводные двустворчатые, — сказал Джеффри.

На обратном пути к велосипедам он подал Элен руку. Его пальцы были нежными, мягкими и теплыми. Элен забыла о своем росте, невежестве и неловкости.

Неделю спустя она пришла в Беруэлл на чай. Элен хорошо знала приветливую и гостеприимную миссис Лемон. Младшие братья и сестры Джеффри сначала застеснялись, а потом уставились на нее как завороженные. Самый младший Лемон, девяти месяцев от роду, сидел у нее на коленях. От него пахло тальком и молоком, а когда Элен потрогала его кожу, та оказалась нежной как бархат. Когда он плакал, Элен укачивала его, а когда он уснул у нее на коленях, сердце девушки сжалось от радости и гордости. Но обратном пути она думала о том, что значит быть женой врача. Элен представляла, как она, хозяйка удобного, хотя и не вылизанного дома, целует мужа, вернувшегося после трудного дня, а вокруг — их дети. Когда Джеффри остановил машину на полдороге и поцелуй стал реальностью, она ощутила удовольствие, надежду и смущение одновременно.

В ту ночь Элен долго лежала без сна. В спальне было слишком жарко, слишком душно. Перед ее глазами снова и снова оживали события прошедшего дня: поцелуй Джеффри, выражение глаз молодого человека перед тем, как он поцеловал ее. То, как он неуклюже выбрался из машины и обошел машину, чтобы открыть ей дверцу. Он протянул ей руку.

— Видите ли, тут лужа… — Джеффри обращался с ней как с хрупкой драгоценностью. Никто, кроме отца, до сих пор этого не делал.

Когда она в конце концов уснула, то снова оказалась в автомобиле доктора Лемона, быстро ехавшем по дороге. Машина остановилась, Джеффри наклонился и поцеловал девушку. От этого поцелуя внутри стало горячо и влажно, но потом Элен увидела, что над ней склоняется не Джеффри, а отец. Она ощущала прикосновение его губ, сухих, как бумага… Девушка внезапно проснулась, уставилась в темноту и больше так и не заснула.

Днем она стояла на кухне и пекла печенье и ячменные лепешки. Чаще всего готовила Бетти, но печь она была не мастерица, поэтому Элен пекла тогда, когда у служанки был выходной. Кто-то позвонил в дверь; Элен услышала голоса отца и Джеффри, но стряпня была в самом разгаре, поэтому она громко поздоровалась и продолжила быстро взбивать яичные желтки. До нее донеслись невнятное бормотание, стук закрывшейся двери и шум заведенного двигателя. Элен застыла на месте, уставилась на дверь кухни и опустила мутовку. У нее заколотилось сердце. Неужели Джеффри ушел? Смесь для печенья, стоявшая в кастрюле с горячей водой, свернулась и превратилась в обычный омлет.

Отец открыл дверь.

— Папа, это был Джеффри?

— Если ты имеешь в виду сына врача, то да, — равнодушно ответил отец. — Он хотел пригласить тебя в театр. Конечно, я отказал ему. Это так надо, Цыпленок?

Элен поняла, что он имеет в виду смесь для печенья, которую постигла катастрофа. Она схватила кастрюлю, шваркнула ее на стол, обожгла пальцы и нетвердо сказала:

— Придется все начать сначала.

Последовала пауза. А затем Джулиус Фергюсон промолвил:

— Элен, я сказал мистеру Лемону, что не одобряю дружбу между девушками и молодыми людьми. Сказал, что ты слишком молода, чтобы быть кому-то милой, кроме меня.

Элен посмотрела на него с удивлением:

— Но маме было только восемнадцать…

— Когда мы поженились? — Отец нахмурился. — И только девятнадцать, когда я похоронил бедняжку Флоренс.

Элен вспыхнула и отвернулась. Услышав, что отец ушел с кухни, она слегка вздрогнула и стала гадать, не пойти ли за ним. А потом начала разбивать в кастрюльку яйца и добавлять в желтки сахар. Девушке казалось, что чугунная плита высосала из кухни весь воздух и что маленькие окна с прямоугольными рамами перестали пропускать свет.

Поняв, что канцелярская работа опротивела ей, Робин испугалась. Открытие было неприятное: делопроизводство оказалось не только скучным, но и трудным занятием. Прошло уже полгода, но она все еще была последней спицей в колеснице, а уж ляпов наделала столько, что диву давалась, как ее вообще до сих пор не выгнали.

От неприятных мыслей Робин спасала работа на общественных началах, которой девушка отдавалась всей душой. Несколько вечеров в неделю она трудилась в Свободной клинике, которой руководил вспыльчивый, но очень добрый доктор Макензи. Клиника, существовавшая на средства городского совета и пожертвования, снабжала молоком и апельсиновым соком беременных женщин и новорожденных младенцев, проводила занятия для рожениц по уходу за будущими детьми, а также пропагандировала и раздавала противозачаточные средства. Обязанности Робин были самыми разнообразными — от регистрации до уборки и присмотра за детьми. Доктор Макензи кричал на нее, и все же Робин никогда не уходила из клиники подавленная, ощущая себя последней дурой, как часто бывало после рабочего дня в страховой компании.

Как-то в начале мая девушка возвращалась с работы и увидела в висевшей на стенде газете заголовок «Победа лейбористов на всеобщих выборах». Радостный вопль Робин заставил нескольких прохожих обернуться и уставиться на нее.

Все предыдущие недели она с Фрэнсисом и Джо работали без устали. Робин и Фрэнсис обошли множество улиц, бросали листовки в почтовые ящики и стучались во множество дверей. Девушка обнаружила, что Фрэнсис может быть очень убедительным; нельзя было усомниться, что он верит в то, что говорит. От его взгляда и голоса у каждого открывавшего дверь перехватывало дыхание; даже самые грубые и равнодушные люди внимательно выслушивали молодого человека, а затем соглашались с ним.

Джо торчал в полуподвале и печатал листовки. Черный от типографской краски, он то ругал, то уговаривал норовистый старый станок, выплевывавший страницы. День и ночь грохот сотрясал стены и потолок.

Поужинав, Робин отправилась на квартиру Фрэнсиса. Шум, перекрывавший гудки автомобилей и крики детей, был слышен еще на подходе. Она громко постучала в дверь.

У открывшей ей женщины были аккуратно выщипаны брови, веки накрашены изумрудно-зелеными тенями, а прическа напоминала шлем из гладких черных волос.

— Чем могу служить, милочка?

Квартира была полным-полна: люди танцевали, пели и пили.

— Фрэнсис здесь?

Дверь приоткрылась.

— Он в ванной, милочка, — ответила женщина и исчезла.

Казалось, в четыре маленькие комнатушки набилось человек сто. Робин узнала нескольких лейбористов, приходивших на собрания. Печатный станок был задрапирован красными флагами, а на кухне появилось пианино. Кто-то намалевал на стене алой краской: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Робин пробралась сквозь толпу и нашла Фрэнсиса. Тот, полностью одетый, сидел в ванне.

— Робин, дорогая! — Он послал ей воздушный поцелуй и помахал бутылкой. — Найди себе стакан. Отпразднуем победу.

Девушка взяла с пола стакан и вытерла ободок рукавом блузки.

— Ну разве это не чудо?

— Заря нового века! — Фрэнсис неверной рукой разлил в стаканы пиво. — На наших глазах капитализм корчится в агонии!

Робин огляделась по сторонам.

— Фрэнсис, что это за люди?

— Да так… — туманно ответил он. — Товарищи… Знакомые… Друзья Вивьен. Джо где-то здесь. Посиди со мной, дорогая Робин, попей пивка.

Она забралась в луженую ванну и села напротив. Их колени соприкасались. Пиво быстро ударило Робин в голову.

— Да-а… — мечтательно протянул Фрэнсис. — Рамсей Макдональд[6] снова станет премьер-министром. Все изменится, Робин. Больше никаких индюков в цилиндрах и фраках… У всех будет свобода слова… Понимаешь, когда я поставил крестик на маленьком листочке бумаги, мне стало чертовски хорошо. Я подумал, что сумел что-то изменить. А ты?

Она покачала головой:

— Фрэнсис, у меня нет права голоса. Я несовершеннолетняя.

Женщина с зелеными веками встала на колени рядом с ванной.

— Робин только девятнадцать, — объяснил ей Фрэнсис.

У него слегка заплетался язык, волосы были растрепаны.

— Совсем малышка. Я уже не помню, какая я была в ее годы. С тех пор много воды утекло…

— Дайана, ты старая вешалка. — Фрэнсис уставился на пустой стакан. — Вот зараза… Пиво кончилось.

— Вы не сходите, милочка? — спросила Дайана у Робин. — Я без туфель.

Девушка увидела, что Дайана действительно босиком. Каждый ноготок на ее ногах был выкрашен черным лаком.

Когда Робин вернулась с полным стаканом, Дайана уже забралась в ванну и сидела у Фрэнсиса на коленях. Девушка поставила стакан на пол и ушла искать Джо. Он сидел на заднем дворе с какой-то женщиной и девочкой и мастерил бумажных голубей из остатков предвыборных листовок.

Заметив приближающуюся Робин, Джо поднял глаза.

— Познакомься с Клоди и Лиззи. Кло, это Робин Саммерхейс. Мой товарищ.

— Причем очаровательный, — ответила Клоди. Девчушка хихикнула и прикрыла лицо растопыренными пальцами. — Что за манеры! — резко одернула ее мать, и Лиззи протянула руку, испачканную чернилами.

Пока Робин пожимала руку Лиззи, продолговатые зеленые глаза изучили ее и сбросили со счетов. Девушка решила, что Клоди на несколько лет старше Джо. Эта женщина не уступала красотой Майе, но ее красота была совсем другой. Фрэнсис еще несколько недель назад назвал Клоди любовницей Джо. Типичный Берн-Джонс,[7] добавил Фрэнсис, и теперь Робин поняла, что именно он имел в виду. Кожа Клоди была молочно-белой; волосы, собранные в экстравагантную прическу, напоминали темно-красное облако. Под зеленым свитером и твидовой юбкой скрывалось пышное тело. Рядом с ней Джо казался еще большим пугалом, чем обычно. Но Лиззи мало что унаследовала от матери, она была маленькой и неказистой.

— Один мой голубь улетел в соседний двор! — похвасталась девочка своей новой знакомой.

Внезапно Робин вспомнила, как она в детстве сиживала на диване рядом со Стиви и тот складывал листок бумаги в форме голубя. Брат был в школьной форме, а сама Робин — не старше той девчушки, что сидела сейчас рядом с ней.

— А все мои падают на землю, — добродушно сказала Клоди.

Тем временем Джо смастерил еще одну бумажную стрелу; та взмыла в воздух, описала круг, покачалась и приземлилась носом в водосточную канаву.

— Этот голубь очень похож на меня, — сказал Джо, лег на чахлую траву и подложил под голову сложенные руки.

Вечером — или это уже была ночь? — Робин танцевала. Она не знала имен своих партнеров и не запомнила их лиц. Внезапно девушка очутилась за пианино, а пианист отошел в угол комнаты. Оказалось, что она еще помнила ноты и стучала по клавишам достаточно громко, чтобы мелодия была слышна всем.

Она видела, как Джо поцеловал Клоди на прощание. Потом спотыкаясь прошла на кухню и увидела Фрэнсиса и Дайану, сжимавших друг друга в страстных объятиях. Робин поняла, что впервые в жизни напилась: вместо того чтобы тактично исчезнуть, она вылетела из кухни, схватила Джо за локоть и развернула лицом к себе.

— Кто эта мымра с зелеными веками?

— Ревнуешь?

— Ничего подобного! Просто она не таскалась по улицам в любую погоду, на нее не лаяли злые собаки… — Она услышала собственный голос, становившийся все более громким и злобным.

— Увы, милая Робин, такова жизнь. — Джо наклонил голову и поцеловал ее в губы. — Вот. Это утешительный приз.

Сбитая с толку Робин не знала, злиться ей или смеяться. Поэтому она с любопытством спросила:

— Что ты делаешь?

— Печатаю брошюру в честь нашей победы на выборах. Хочу послать отцу.

Станок ожил, застонал и выплюнул на пол бумагу. Робин наклонилась и подняла листок.

— «Победа лейбористов, — прочитала она. — Триумф социализма, означающий конец частной собственности…» А твой отец, он что…

— Ему наша победа нож острый. — Темные глаза Джо прищурились и блеснули. — Завод Эллиота превратится в кооператив. Ради этого я продам душу дьяволу.

Робин оглянулась на кухню. Дайана надевала поверх черного платья меховое пальто. Зеленая краска на ее веках слегка расплылась. Гости расходились. У дверей стояла последняя кучка. Кто-то предложил пойти в ночной клуб, и все дружно загомонили.

— Наверно, мне тоже пора… Джо, сколько времени?

— Почти четыре, — ответил он, и Робин вскрикнула:

— Мои хозяйки!

— Судя по моему опыту, лучше остаться на всю ночь, чем на половину ночи. За это время можно придумать какую-нибудь уважительную причину. Например, ты срочно поехала домой помогать мамочке проводить благотворительный базар. Или что-нибудь в этом роде.

Робин хихикнула. Она сомневалась, что сумеет дойти до дома пешком.

— Кроме того, Фрэнсис варит отличный кофе.

Квартира опустела как по мановению волшебной палочки. В ней остались только Робин, Фрэнсис, Джо и дышащий на ладан станок. Фрэнсис сварил крепкий и сладкий кофе по-турецки, и все трое выпили его, сидя на полу посреди окурков, бумажной лапши и бумажных голубей. Потом стали играть в безик и покер на пробки от пивных бутылок. А потом Робин очутилась в кровати. Джо лежал с одной стороны, Фрэнсис с другой. Джо слегка похрапывал, потому что спал на спине; рука Фрэнсиса беспечно обнимала ее плечи.

Глава третья

Майя и Вернон поженились в июне. Свадьбу отпраздновали без помпы, только для своих. Майя была в не по моде длинном белом шелковом подвенечном платье; в руках она держала букет белых лилий, голову украшал венок из тех же цветов. Ее единственными свидетельницами были Элен и Робин; на свадебный завтрак пришли человек тридцать, из которых Майя знала лишь немногих.

В тот же день они на машине Вернона уехали в Шотландию. В июне там было сыро и холодно. Охотничий домик, в котором они провели медовый месяц, окружали черные горы, окутанные туманом. Вернон катал молодую жену на лодке по озеру, поверхность которого напоминала черное стекло.

Через две недели они на машине вернулись в Кембридж. Вернон взял жену на руки и перенес через порог своего дома. Слуги, собравшиеся в холле, вежливо похлопали. Глядя на улыбающиеся лица, сверкающее стекло и полированное дерево, отделявшие ее от прошлого, Майя чувствовала себя победительницей.

Она написала Робин: «Похоже, я миновала одну из вех женской жизни». Элен она тоже написала и назначила встречу. В теплый августовский день она ждала подруг в оранжерее, расположенной в задней части дома. На Майе было синее платье с длинными рукавами, в тон ее сапфировым серьгам и глазам. Прекрасное платье было из дорогой льняной материи, не то что тряпье, которое начинает мяться сразу же, как только его наденешь.

Когда дворецкий впустил Элен и Робин, Майя завизжала от удовольствия.

— Дорогие мои, как я рада вас видеть! Элен, чудесно выглядишь. Робин, какая ты загорелая… А вот мне приходится прятаться от солнца, иначе я сгораю.

Она поцеловала Элен и Робин в щеку.

— Наверно, сначала вам нужно показать дом.

На демонстрацию местного великолепия ушло больше часа. Кресла от Ренни Макинтоша, ковры от Марион Дорн, принадлежавшая Вернону коллекция эксклюзивного стекла… Элен была в восторге, но на Робин все это великолепие впечатления не произвело.

— Ты здесь не заблудишься?

Выражение лица подруги начинало раздражать Майю.

— С чего бы? — довольно резко ответила она.

— Наверно, за всем этим должна ухаживать целая армия слуг.

— Нет, в доме живет всего полдюжины, но есть и приходящие.

— Не многовато ли для двоих?

— Чудесный дом, — поспешно вмешалась Элен. — Ты должна им гордиться.

Они пили чай на поляне под буком. Сад, ухоженностью не уступавший дому, был украшен беседками, шпалерами и фонтанами. Майя разливала чай. Внезапно на камчатную скатерть упала чья-то тень; Майя подняла глаза и увидела Вернона.

Она отставила чайник.

— Ты сегодня рано, дорогой.

Муж наклонился и поцеловал ее.

— Понадобилось взять из кабинета кое-какие бумаги. Уинтертон сказал мне, что вы здесь.

Уинтертоном звали дворецкого. Майя ужасно гордилась тем, что у них есть дворецкий.

— Вернон, у меня Элен и Робин.

Он пожал руки обеим.

— Дорогой, ты выпьешь с нами чаю?

Вернон посмотрел на часы и сказал:

— Нет, пора бежать. Всю вторую половину дня займут совещания. Прошу прощения у дам.

Он ушел. Майя ощутила смешанное чувство досады и облегчения. Робин поглядела вслед неспешно удалявшейся фигуре и сказала:

— Мы должны выпить за «миновавшую веху» или что-то в этом роде.

Майя покраснела.

— Робин, если я правильно поняла, ты все еще…

— Virgo intacta?[8] Боюсь, что да. Все намеки и полезные советы будут приняты с благодарностью. Правда, Элен?

Майя посмотрела на Робин. Робин ответила на ее взгляд. Потом Майя откинулась на спинку кресла, слегка улыбнулась, позвала горничную и велела ей принести шампанского.

Майя открыла бутылку сама.

Пенистая струя хлынула на столик из кованого чугуна и оросила траву.

— Потеря девственности… — Майя подняла бокал. — Это было просто божественно. Вы даже представить себе не можете. Это нелегко описать словами…

— Девственницам? — небрежно закончила Робин.

Майя пожала плечами.

— По пути в Шотландию мы остановились в гостинице. На мне была потрясающая шелковая ночнушка. Вернон был удивительно нежным и деликатным. Знаешь, ему ведь уже тридцать четыре, — добавила она, глядя на Робин. — Он очень опытный. Не могу себе представить, как бы у меня все прошло с кем-нибудь помоложе. Наверно, это было бы ужасно.

Когда Робин и Элен ушли, Майя поднялась к себе в спальню, чтобы переодеться к обеду. Спальня была особенно роскошной: широкие окна, выходившие в сад, прикрывали тонкие белые шторы, на полу лежал светлый ковер с рельефным рисунком. Одну стену занимали платяные шкафы; в смежной ванной стояла мраморная ванна с золотыми кранами. На мраморе и золоте настояла Майя.

Горничная уже наполнила ванну. Майя позволила ей помочь расстегнуть платье, а потом отпустила ее.

Оставшись одна, она сняла с себя платье и бросила его на пол. Для длинных рукавов день был слишком жарким. Но выбора не было: каждое запястье Майи опоясывали браслеты из синих кровоподтеков. «Как сапфиры», — подумала Майя, погружаясь в ароматную воду.

Клоди открыла дверь. Ее волосы были накручены на папильотки, а нижняя губа выпячена, как у Лиззи, когда та вот-вот разревется.

— Няня только что пришла, а мне нечего надеть, — сказала она Джо.

— Ты и так замечательно выглядишь. — На Кло было зеленое хлопчатобумажное платье в клеточку и белые чулки.

— В этом? — Она поджала губы. — Я хожу в этом старье уже несколько лет. Не могу вспомнить, когда я в последний раз надевала что-нибудь новое. Врач прописал Лиззи специальную диету. Понятия не имею, как я смогу ее соблюдать.

Джо следом за Клоди поднялся в ее спальню, сел на кровать и принялся смотреть за тем, как она роется в шкафу. С утра все пошло вкривь и вкось, но он подозревал, что это еще не конец. В пивной, где он подрабатывал днем, началась драка и кто-то огрел его по голове бутылкой. Он сидел на подушке и щупал синяк.

Клоди стояла перед ним в одной комбинации и чулках. Джо похлопал ладонью по матрасу.

— Кло, давай никуда не пойдем. Я уверен, что мы найдем себе занятие получше. А тебе не придется искать платье.

Она презрительно прищурилась.

— Джо Эллиот, я не выходила из дома уже целую неделю. Твой друг был так любезен, что пригласил меня, а ты… Ты что, хочешь испортить мне вечер? Ты же знаешь, что я нигде не бываю. Вдове с маленьким ребенком…

Она несколько раз всхлипнула. Джо потер глаза и сделал над собой усилие.

— Кло, ты чудесно выглядела в этом цветастом. Фрэнсис говорит, что ты похожа на портрет работы прерафаэлита.

— Кого? — подозрительно переспросила Клоди.

— Разве не помнишь? Я показывал его тебе в Национальной галерее.

К его облегчению, Клоди тут же снова достала платье в цветочек.

— Белоснежная кожа, большие глаза и огромные груди, — добавил Джо, прикрыв веки и мечтая поспать.

В метро они то и дело ссорились. Поезд был битком набит, и Клоди порвала чулок о чей-то зонтик. Фрэнсис выбрал ресторан в Найтбридже. Еще одна неудача, подумал Джо, едва войдя в дверь. Большинство обедавших были в вечерних костюмах. Метрдотель презрительно посмотрел на его поношенный пиджак и обтрепанные манжеты, но Фрэнсис что-то пробормотал (наверно, какую-нибудь чушь про богатых родственников, подумал Джо), и другой официант угодливо подвел их к столику.

Конечно, Робин чувствовала себя здесь как дома. На ней было то же коричневое бархатное платье, что и во время их первой встречи — наверняка сшитое портнихой, которой недоплатили. Такой же, как Клоди. Джо потянулся к руке сидевшей напротив Клоди, но она лишь слегка коснулась его пальцев, а потом взяла сигарету, предложенную Фрэнсисом. Фрэнсис заказал шампанское.

— Очень мило, — сказала Клоди. — Что мы празднуем?

— Мой юбилей, — ответил Фрэнсис, протягивая ей бокал. — Ровно десять лет назад меня лишил девственности капитан сборной школы по регби.

Клоди едва не грохнулась в обморок.

— Не мели ерунды, Фрэнсис, — с досадой проворчал Джо и повернулся к Клоди. — Просто издательство «Гиффорд Пресс» получило большой заказ. По нашим меркам.

— А я напечатал первый номер своего журнала.

Фрэнсис вынул из кармана сложенный журнал и гордо положил его на стол.

Название «Разруха» было набрано угловатыми черными буквами. На титульном листе были перечислены стихи и статьи, написанные Фрэнсисом и кое-кем из его знакомых.

Клоди наклонилась, и Фрэнсис дал ей прикурить от своей сигареты.

— Вы умница, Фрэнсис.

— А вы, Клоди, сегодня выглядите просто потрясающе, — весело ответил тот. — Да, опоздали вы родиться. Вам следовало жить тридцать лет назад и быть натурщицей.

Клоди хихикнула. Робин посмотрела на Джо, а потом заглянула в меню:

— Что будем заказывать? Может, палтус по-дуврски? Звучит заманчиво, правда, Джо? Я не ела палтуса по-дуврски с тех пор, как приехала в Лондон.

Джо залпом осушил свой бокал и попытался сосредоточиться. Этот чертов метрдотель, индюк надутый, не выходил у него из головы.

— Джо привык к простой северной кухне. Правда, Джо? — Фрэнсис выпустил колечко дыма. — Послушайте, любезный, у вас случайно нет свиных ножек или вареного рубца?

Клоди еще раз хихикнула и откинула длинные распущенные рыжие волосы. Фрэнсис снова наполнил бокалы.

Робин быстро сказала:

— Думаю, нам всем нужно заказать палтус по-дуврски. Три палтуса, пожалуйста, — кивнула она официанту.

Джо не мог понять, кто из троих вызывает у него большее раздражение. Фрэнсис был ублюдком, потому что ему нравилось играть роль ублюдка; Клоди флиртовала с Фрэнсисом, потому что в ней говорил инстинкт. А Робин была вежливой, воспитанной и всячески содействовала им.

Фрэнсис рассказал Робин и Клоди о заказе.

— Вы не поверите, но это свадебные объявления. Огромные перечни гостей и приглашения. Буржуйские штучки, но что делать. На эти денежки я буду издавать «Разруху».

— А мне нравятся пышные свадьбы. Я еще помню, как мама возила меня в город смотреть на свадьбу леди Мэннерс. Такое было красивое платье… — с завистью сказала Клоди.

— А ты, Робин? Тоже обожаешь флердоранж и конфетти?

Робин скорчила гримасу:

— Вот еще. Я вообще не выйду замуж.

Клоди уставилась на нее:

— Не нужно отчаиваться, мисс Саммерхейс. Если вас приодеть и как следует причесать, у вас наверняка не будет недостатка в поклонниках. Лично я в этом не сомневаюсь.

— Кло, Робин имеет в виду, что она не хочет выходить замуж, — вмешался Джо.

Это окончательно сбило Клоди с толку.

— Но если вдруг появится мистер Суженый?..

Фрэнсис покачал головой:

— Робин, я с тобой совершенно согласен. Нет ничего ужаснее института брака.

— Брак делает женщину придатком мужа.

— А если вы кого-нибудь полюбите, мисс Саммерхейс?

— Брак имеет отношение к собственности, а не к любви.

— Лично я пробыла замужем пять лет и была счастлива. — Клоди злобно затушила сигарету. — У меня было потрясающее свадебное платье — конечно, я сшила его сама, — а Тревор был чудесным мужем. Он молился на меня.

— Миссис Брайант, должно быть, вам нелегко одной растить ребенка, — сказала Робин.

Клоди приняла вид великомученицы.

— Еще бы. Каждый день борьба. Если бы не Лиззи, я бы давно сунула голову в газовую духовку. Я знаю, что говорить так грешно, но ничего не могу с собой поделать.

Джо, допивавший второй бокал, фыркнул. В начале года Клоди ворвалась в его жизнь и потащила его за собой как вихрь. Он не знал другого человека, что так жить торопится и чувствовать спешит.

— Лиззи — мое единственное утешение. Я немного шью, чтобы свести концы с концами. А чем занимаетесь вы, мисс Саммерхейс?

— Работаю в страховой компании. Тоска зеленая. Папки, скоросшиватели… И учусь печатать на машинке.

Джо заметил, что Робин помрачнела. Он мысленно дал ей год. Как только начнутся настоящие трудности, Робин Саммерхейс, барышня из среднего класса, сбежит к мамочке с папочкой.

Официант принес палтус по-дуврски. Фрэнсис сказал:

— Робин, ты ведь работаешь еще и в яслях, верно?

— В больнице, — поправила Робин, глядя в свою тарелку.

— Клоди, это называется «практический социализм».

Робин подозрительно притихла. Она могла часами с жаром рассказывать о Свободной клинике, младенцах, матерях и своем коньке — современных противозачаточных средствах.

Официант сновал между ними, раскладывая ложкой и вилкой овощной гарнир.

— Здесь очень мило, — снова сказала Клоди. — Отличное обслуживание. Большое спасибо, Фрэнсис.

Ее длинные белые руки нерешительно потянулись к столовому прибору.

— Дорогая, нож для рыбы вот, — показал Фрэнсис. — Хотя мне всегда казалось, что удобнее есть штыковой лопатой, чем этой штуковиной.

Клоди визгливо хихикнула, и весь зал обернулся в ее сторону. Шампанское ударило ей в голову; Джо догадывался, что она флиртовала с Фрэнсисом, пытаясь наказать его, Джо. Фрэнсис, по натуре человек беспечный, не поощрял ее, но и не смущался. Однако Джо ощущал боль и гнев; только он один знал ту Клоди, которая в постели заставляла его забыть обо всем на свете, ту Клоди, рядом с которой он испытывал пресыщение и желание одновременно. Только он знал ту Клоди, которая искренне любила свою некрасивую дочурку и готова была сражаться за ее счастье как тигрица. Чем больше глупостей болтала Клоди, тем более молчаливым и мрачным становился Джо. К вящей досаде Эллиота, Робин пыталась отвлечь его светской беседой, на которую подобные люди большие мастера; люди, на которых Клоди смотрела снизу вверх. Книги, музыка, места, где она бывала… Обычная жизнь среднего класса. Буржуазная жизнь. Вещи, которые делают сносной обыденную жизнь, доступны образованным, но не таким, как Клоди. То, что Джо мог бы сам часами говорить об этих вещах, только подливало масла в огонь.

Они добрались до десерта — чудовищной смеси из крема, меренг и бисквита. Фрэнсис потчевал Клоди и Робин рассказами о школе.

— Я продержался там столько лет лишь потому, что директор был глупым старым извращенцем. Он западал на симпатичных белокурых мальчиков, так что у бедняги Джо не было никаких шансов. Ну а я напротив, ходил в любимчиках. Меня даже сделали старостой.

— А я в начальной школе отвечала за доску, — мечтательно пробормотала Клоди.

Ее обычно бледное лицо раскраснелось, пальцы легли на предплечье Фрэнсиса.

— А вы, Робин? Кем вы были в школе? Наверно, тоже старостой?

— Робин была первой ученицей, — мстительно сказал Джо. — Она организует всех членов ячейки лейбористов. Не сомневаюсь, что в клинике она делает то же самое. Вот только со мной и с Фрэнсисом у нее ничего не получается.

Робин побелела как мел. Она встала, и ее чайная ложка со звоном упала на пол. А потом Робин убежала из ресторана.

Тут даже Клоди лишилась дари речи. Потом она посмотрела на пустую тарелку Робин и покачала головой:

— Ну это ж надо… Она даже не прикоснулась к пудингу!

Джо побежал за Робин. Ну да, он хотел ее поддеть, но не до такой же степени. Ему удалось догнать Робин еще до метро; когда та не остановилась, Джо схватил ее за рукав.

Она резко повернулась:

— Оставь меня в покое!

Джо тяжело отдувался. Робин вырвалась. Он понимал, что был несправедлив, что выместил на Робин свою злость из-за Клоди. Ему стало не по себе.

— Робин… Ради бога… Извини…

Она вытянула руки перед собой, словно защищаясь, и гордо проговорила:

— Тебе не в чем себя винить.

Но Джо не поверил.

— Я был не в духе, — объяснил он. — Тяжелый день… И Клоди…

— Тебе не в чем себя винить, — повторила она. — Это я во всем виновата.

Джо посмотрел на нее. Робин казалась удивительно юной и невинной. Нужно было сделать все, чтобы утешить ее.

— Если я сказал, что ты всех организуешь…

— Точнее, всеми командую.

Он хотел что-то сказать, но Робин перебила:

— Конечно, ты был прав. Я действительно организую людей. Командую. Я не понимала… — Она осеклась, и Джо понял, что девушка готова опять пуститься наутек. Но тут она выпалила: — Джо, несколько месяцев назад я познакомилась с одной очень славной женщиной. Ее зовут Нэн Солтерс, она живет в маленьком домике в Степни и пожалела меня, когда я упала с велосипеда. Короче, у нее семеро детей, и я подумала… Я убедила ее прийти в Свободную клинику. Чтобы у нее не было восьмерых. Долго я распиналась перед ней, но в конце концов добилась-таки своего. Джо, я умею убеждать людей. Не так, как Фрэнсис, но все же неплохо. Несколько недель назад она пошла со мной. Медсестра была очень добра, дала Нэн противозачаточный колпачок и рассказала, как им пользоваться. Я давно не видела миссис Солтерс, поэтому сегодня после работы зашла к ней…

— И..? — заинтересовался Джо.

Когда Робин заговорила вновь, ее голос звучал бесстрастно.

— У нее был фонарь под глазом и все лицо в синяках. Ее муж нашел колпачок, сказал, что это против природы и означает, что она способна на измену. Только выразил это другими словами. Нэн сказала, чтобы я больше не приходила. И во всем этом виновата только я.

Лицо Робин было белым как полотно. Она гневно добавила:

— Ну же, продолжай! Я во все вмешиваюсь и мешаю людям жить!

Джо пожал плечами:

— Ты же не знала…

Но в глубине души думал, что она пытается применять правила одной Англии для другой, ничем не похожей на первую.

Робин пробормотала:

— Я должна была прислушаться. Это моя обязанность, верно? А у меня на работе случилась ужасная неприятность. Я потеряла папку…

Она снова двинулась к станции метро. Джо шел рядом, наслаждаясь свежим октябрьским воздухом после душного ресторана.

— Я начинаю думать, что никуда не гожусь.

— Раз так, может быть, тебе вернуться домой? — спросил Джо. — В смысле, к родителям.

Робин остановилась, повернулась к нему и чуть не рассмеялась.

— Домой? Ну ты даешь! Господи, с какой стати?

— Потому что именно так должна поступить такая девушка, как ты.

На мгновение Джо показалось, что она его ударит. Но Робин засунула руки в карманы пальто и прошипела:

— Ты самый отвратительный человек на свете!

Джо повернулся и пошел обратно:

— А ты-то сам, Джо? — услышал он вслед. — Если бы Клоди начала поглядывать на кого-то другого… Если бы тебе осточертел печатный станок… Если бы ты устал наливаться пивом… Ты бы вернулся домой?

Джо вспыхнул от гнева:

— Ну уж дудки!

— А почему ты считаешь, что я должна вести себя по-другому?

Он покачал головой:

— Давай не будем об этом.

— Потому что я девушка? Так, Джо?

Робин исчезла в арке станции «Найтсбридж», а Джо остался на месте. Он зашел в подворотню и закурил сигарету, прислушиваясь к уличному шуму и голосам газетчиков, выкрикивавших последние заголовки. Что-то о нью-йоркской бирже — он не слишком вслушивался. Он знал, что был прав: с Робин хватит. Джо слегка жалел, что о многом не сказал ей. Например, какую-нибудь банальность вроде «Не ошибается тот, кто ничего не делает» или то, что ей бы наверняка не понравилось: «Не влюбляйся во Фрэнсиса». Но предпочел промолчать. Во-первых, потому что люди слышат только то, что хотят слышать. Во-вторых, потому что двадцатидвухлетний молодой человек без приличной работы, дома и семьи, любящий женщину, которая через раз захлопывает дверь у него перед носом, вряд ли имеет право давать кому-то советы.

В первые месяцы после замужества Майя испытывала удовольствие, показывая свои владения друзьям и знакомым и чувствуя их зависть. Было приятно бродить по дому и саду, проводить пальцем по муаровой обивке или вдыхать аромат роз. Но приятнее всего было проходить в стеклянную дверь универмага «Мерчантс». «Присядьте, пожалуйста, миссис Мерчант. Может быть, сходить за мистером Мерчантом?» Майя думала, что удовольствие от богатства будет длиться вечно. Ее тяга и страсть к дорогим вещам не уменьшилась, но теперь этого почему-то было мало. Тем более что все это богатство принадлежало не ей, а Вернону.

Ей позволялось составлять букеты, но не позволялось менять убранство комнат. Позволялось выбирать меню обеда, но не позволялось выбирать гостей. Позволялось ходить к портнихе или парикмахеру, но не позволялось уезжать на выходные одной. Вернон сообщил ей эти правила, не повышая голоса и, конечно, не прибегая к насилию. Майя научилась понимать выражение лисьих рыже-карих глаз мужа; выражение, красноречиво напоминавшее о наказании за своеволие. Это выражение возбуждало и одновременно пугало ее: Майя была умна, красива и привыкла к мужской щедрости. Ее острый ум требовал чего-то большего, чем выбор между синим и белым шелком или между консоме и холодным рассольником.

Она пыталась интересоваться бизнесом Вернона. В каком-то мерзком журнальчике (возможно, еще у Марджери) было написано, что жена обязана интересоваться делами мужа. Кроме того, магазин действовал на нее гипнотически — так было всегда. Майя заметила, что Вернон прислушивался к ее замечаниям о работе секции женской одежды или парфюмерии. Она предложила разместить диваны, ковры и лампы в отделе мебели таким образом, чтобы они составляли миниатюрные гостиные, а когда пришла в универмаг в следующий раз, диваны больше не стояли унылыми рядами, а абажуры не пылились в отделе электротоваров. Вернон сказал жене спасибо — торговля от этого пошла на славу.

Но когда Майя пыталась говорить с мужем о прибыли и убытках, о рекламной кампании и борьбе с конкурентами, он не отвечал. О таких вещах позволялось говорить только мужчинам. Он даже проверял ее расходы на домашнее хозяйство.

Она скучала и пыталась выйти за установленные границы. Когда Вернон пару раз причинил ей боль, Майя разозлилась, но не испугалась. Она привыкла настаивать на своем; родители не обращали на нее внимания, но наказывали редко. Поэтому она надевала платья, которые Вернон не одобрял, и поздно возвращалась домой от Элен. Хуже того, позволяла себе флиртовать.

Весь день шел дождь, и она не могла выйти даже в сад. Майя просила Вернона купить ей автомобиль — в самом деле, это было просто смешно, — но он отказал. Этот отказ обидел Майю. В тот вечер они давали обед и один из гостей показался ей по-настоящему привлекательным. Флирт был довольно невинный — вроде игры, в которую она играла с Лайонелом Каммингсом, некогда маминым партнером по теннису, а ныне ее вторым мужем. Улыбка, прикосновение руки, лестное внимание к его репликам. Майя ощущала досаду Вернона, радовалась этой досаде и чувствовала, что отплатила ему за невнимание, проявленное утром. Ей доставляло удовольствие, что при гостях Вернон не посмеет осуждать ее поведение. К концу вечера Майю перестала угнетать мысль о том, что замужество превратит ее в простую домашнюю хозяйку. Пусть Вернон злится; позже она сумеет заставить его смягчиться и в конце концов пообещать купить ей машину.

Когда гости разошлись, дворецкий предложил подать бренди в гостиную, но Вернон отказался, отпустил его и сам налил себе щедрую порцию напитка. Он весь вечер накачивался джином, красным вином, белым вином и ликерами. Майя накинула шелковую шаль.

— Хочу прогуляться по саду. Дождь наконец-то кончился.

Пальцы Вернона сомкнулись на ее запястье.

— Пора спать, Майя.

Она хотела возразить, но заметила выражение глаз мужа, прикусила язык и молча пошла с Верноном наверх.

Оказавшись в спальне, он снял пиджак и спросил:

— Майя, ты знаешь, кто этот молодой человек?

— Какой молодой человек?

— Тот самый, с которым ты путалась.

— «Путалась»… — с досадой повторила Майя. — Что за вульгарное выражение.

— Хорошо, строила глазки. Завлекала. Как хочешь, так и называй. Я спросил, знаешь ли ты, кто он.

— Леонард… Леонард… Фамилию не помню.

— Я не про фамилию. Знаешь ли ты, что он собой представляет?

Коллеги Вернона собирались у него в доме за обеденным столом раз в неделю. Майя различала их с трудом.

— Кажется, управляющий банком… Член гольф-клуба.

— Это один из моих управляющих. Неглупый парнишка. Я повысил его всего две недели назад. А теперь должен искать причину, чтобы уволить.

Майя насупилась:

— Почему?

— Брось, Майя. Неужели ты не понимаешь? Какой-то мелкий служащий не имеет права распускать сплетни о моей жене. Трубить на всех перекрестках, что моя жена пыталась соблазнить его.

— Извини, Вернон, я об этом не подумала. Тем более что я не пыталась его соблазнить. — Она чарующе улыбнулась и взяла мужа под руку. — Дорогой, я всего лишь флиртовала. Мне было скучно.

— Флирт… Обольщение… Слова разные, а смысл один.

— Вернон, флирт — это просто игра, — попыталась объяснить Майя. — Развлечение.

Но при этом она кривила душой. Флирт с такими мужчинами, как Леонард и Лайонел, позволяли ей чувствовать свое могущество. Внезапно Майю осенило: ничто другое не давало ей такого ощущения власти.

— Вернон, я бы никогда тебе не изменила.

— Если бы ты это сделала, я бы тебя убил.

В этом она не сомневалась. Голос Вернона был спокойным, но выражение глаз грозило чем-то большим, чем гнев. В первый раз в жизни Майя испугалась. Во взгляде мужа читалось нечто вроде удовольствия. Как будто он заранее предвкушал, что это случится.

Внезапно он сказал:

— Знаешь, Майя, у тебя это чертовски хорошо получается. Флирт… Обольщение… Называй как хочешь. Как у профессионалки.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Как у шлюхи. — Он опустился в глубокое кресло, вытянул ноги и снял галстук-бабочку. — Знаешь, во Франции во время войны были проститутки. Одна из них лишила меня невинности. Когда через четыре года я вернулся домой, то думал, что так называемые приличные английские девушки, которых находила для меня мать, совсем другие. Но я ошибался.

На Майе все еще было черное вечернее платье без рукавов. Она не смела начать раздеваться. Обычно Вернону нравилось наблюдать за ней, но сегодня Майе хотелось убежать в ванную, закрыться на задвижку и почувствовать себя в безопасности среди золотых кранов и мраморной плитки.

— Я встречал там шлюшек и помоложе тебя, Майя. Такие были милашки, пока сифилис не превращал их в уродин.

— Я не хочу это слышать, Вернон, — сдавленно проговорила она.

— Но будешь. Ты ничем не отличаешься от них. Из тебя могла бы получиться великолепная проститутка.

— Нет, отличаюсь. Очень отличаюсь! — прошипела Майя.

— Нет. Ты такая же, как все. Продалась за несколько побрякушек и дорогих тряпок. Брось, Майя. Неужели ты будешь утверждать, что вышла за меня по любви?!

Майя увидела циничный взгляд мужа, и по ее спине побежали мурашки. Он знал ее. И хорошо понимал.

Вернон улыбнулся и протянул:

— Между проститутками с плас Пигаль и продавщицами из универмага «Мерчантс» нет ни малейшей разницы. Про тех сучек с каменными физиономиями, которые приходят в мой магазин, я и не говорю. Все они одним миром мазаны. Разница лишь в том, кому как повезет. Все они продаются. Кто за десять фунтов, а кто — за штамп в паспорте и домик в предместье. Все женщины — шлюхи. Если не буквально, то потенциально.

— Вернон… — Майя попыталась рассмеяться. — Ты ведь так не думаешь, правда?

— Конечно, думаю. Исключений не бывает. Моя мать… Твоя мать. Эти сучки стоят друг друга.

Майя не сводила с него глаз. И не смела посмотреть на дверь ванной.

— Но теперь ты моя жена, и если ты пытаешься разыгрывать потаскуху перед моими служащими, то должна быть наказана.

Его тон изменился. В детстве Майя боялась, когда родители на нее кричали. Вернон не повышал голоса, однако теперь она боялась не меньше. Майя побежала к двери ванной, но едва она схватилась за ручку, как Вернон заставил ее разжать пальцы.

— Сука, — сказал он. — Шлюха.

Жаркое дыхание мужа касалось ее шеи. Он заломил ей руки за спину и начал трясти.

— Французским проституткам не нужно было искать клиентов. Мы, молодые солдаты, просто выстраивались в очередь, и сержант выкликал наши номера. Десять минут на каждого. Конечно, когда я стал офицером, все было по-другому. Тогда у нас появились проститутки рангом повыше. Именно такая ты и есть, правда, Майя? Проститутка высокого ранга.

Майя не могла говорить, на ее глазах проступили слезы. Раньше Вернон только давал ей пощечины и слегка толкал, но теперь боль была такой сильной, что у нее потемнело в глазах. Она едва дышала.

— Отпусти меня, Вернон, — выдавила Майя. — Ты делаешь мне больно. Вывихнешь плечо…

— Не вывихну. Придется вызывать врача, а это мне совсем ни к чему.

Вернон выпустил ее так внезапно, что Майя упала на пол. Все закончилось, с облегчением подумала она. Но тут Мерчант сказал:

— Майя, сними свои цацки.

Она подняла взгляд. Вернон снова сидел в кресле.

— Быстрее, Майя, — негромко сказал он.

Как ни странно, она послушалась. Руки тряслись, одна серьга застряла в мочке, а колье пришлось снять через голову.

— Так лучше. Конечно, одежда никуда не годится. Слишком дорогая. — Вернон встал, поднял Майю и начал расстегивать на ней платье. На полу растеклось озеро из черного шелка. Потом он стащил с нее комбинацию, разорвав тесемки и кружева. — Я куплю тебе обмундирование уличной проститутки. И помады мало. Добавь еще. Как и этих черных штук вокруг глаз.

Обнаженная Майя сидела у туалетного столика и красила губы. Рука дрогнула, и абрис губ изменился. Лицо, смотревшее на Майю из зеркала, принадлежало не ей, а какой-то старой уродине.

— Ложись в постель, Майя.

— Вернон… Пожалуйста…

Он снова улыбнулся и показал мелкие, белые, острые зубки.

— Ради этого я тебя и купил. — Ей уже приходилось видеть этот взгляд. Такие алчные, голодные, довольные глаза были у Вернона, когда он ударил ее в первый раз.

— Ложись в постель, Майя, — повторил Вернон, и она подчинилась.

После катастрофы в ресторане Робин избегала и Фрэнсиса, и Джо. Пророчество Джо о том, что она при первых же трудностях сбежит к родителям, безумно разозлило ее. Ну а Фрэнсис… Мысли о Фрэнсисе доводили ее до исступления. Робин не нравилось, что Клоди флиртовала с ним. Не нравилось сравнивать себя с Клоди. Девушка выходила из себя, считая, что и Фрэнсис, и Джо обращаются с ней так, будто ей не девятнадцать, а двенадцать. Робин не давала покоя мысль, что она ушла из дома почти год назад, но до сих пор не нашла интересной работы, не съездила за границу и не лишилась невинности. А ей так хотелось написать Майе и Элен и пригласить их отпраздновать по крайней мере одну веху женской жизни. Впрочем, Майя, у которой был огромный дом и богатый муж, стала самодовольной и противной.

Робин скучала по собраниям лейбористской ячейки и импровизированным вечеринкам в полуподвале дома в Хакни. Робин приказала себе перестать киснуть и начала просматривать объявления в газетах, подыскивая что-нибудь более интересное. Записалась на курсы машинописи и через две недели могла с закрытыми глазами напечатать фразу «В чащах юга жил-был цитрус, да, но фальшивый экземпляр». Доктор Макензи попросил ее помогать в клинике дважды в неделю. Она согласилась и привела в порядок заметки и сведения, которые доктор собирал для своего научного исследования проблемы бедности в Ист-Энде. Работа была интересная, и Робин делала ее быстро и толково.

Однажды вечером Робин вернулась к себе и услышала голоса, доносившиеся из гостиной. С младшей мисс Тернер разговаривал какой-то мужчина.

Фрэнсис! Робин взяла со столика в коридоре дожидавшееся ее письмо, сунула в карман и открыла дверь гостиной.

— Робин, дорогая!

В комнате царил полумрак; единственным источником света была маленькая керосиновая лампа, стоявшая в центре стола. Фрэнсис встал и поцеловал ее в обе щеки.

— Эммелина показала мне свой чудесный пансион. Я даже слегка испугался. Решил, что сейчас придут призраки из моего ужасного прошлого и утащат меня с собой. — Он взял Робин за руку. — Я рассказал Эммелине о приеме, который устраивает моя матушка в эти выходные. Дорогая, должно быть, ты забыла об этом. — Он многозначительно стиснул пальцы. — Машина ждет, — добавил Фрэнсис. — Ты собрала вещи?

Робин замешкалась всего на секунду. Что лучше — продолжать верой и правдой выполнять свои добровольные обязанности, одиноко сидеть у себя в комнате или снова стать частью возбуждающего и непредсказуемого мира, в котором живет Фрэнсис Гиффорд?

Она улыбнулась:

— Ты дашь мне пять минут, правда, Фрэнсис?

Через четверть часа они припарковались у «Штурмана» на Даркетт-стрит и стали ждать, когда закончится смена Джо. В сумке Робин лежали помятые платья, чулки и свитеры. Она еще никогда не видела этого автомобиля. Фрэнсис объяснил, что машина принадлежит его приятелю. Она была старая, с открытым верхом, одно крыло болталось и во время езды билось о колесо. Наконец Фрэнсису надоело ждать, и он нажал на клаксон. Из темноты вырос Джо, сунул в багажник сумку и залез на узкое заднее сиденье.

— Перестань давить на эту дурацкую грушу. Поехали.

Они с головокружительной скоростью понеслись по Лондону. Робин смогла перекричать шум мотора и уличного движения лишь тогда, когда они достигли окраины.

— Фрэнсис, мы действительно едем к твоей матери?

Он кивнул.

— Сегодня утром Вивьен прислала мне телеграмму. Мы не видели друг друга целую вечность. — Его светло-серые глаза весело блестели.

— Но как же… Я имею в виду Джо и себя.

Фрэнсис посмотрел на нее и улыбнулся.

— Конечно. Вивьен просто обожает Джо. И тебя тоже будет обожать. Чем больше народу, тем веселее. Она любит, когда в старом доме яблоку негде упасть.

Они ехали среди полей и деревень. Джо свернулся на заднем сиденье калачиком и уснул. Скоро свет уличных фонарей сменился мерцанием звезд на морозном небе.

— Где мы?

— В Суффолке, — ответил Фрэнсис. — Почти приехали.

Над горизонтом поднялся бледный полумесяц. Робин первой заметила серебристый силуэт дома, озаренного лунным светом. Каминные трубы, зубцы, химеры и бельведеры на фоне черного неба казались белыми кружевами. Когда они миновали ворота, Робин успела прочитать название дома: «Лонг-Ферри-холл».

Выйдя из автомобиля, она посмотрела на дом и занервничала.

— Ты уверен, что миссис Гиффорд не станет возражать? — прошептала она Джо. Девушке представилась страшная старая мегера с моноклем в глазу.

Джо кивнул:

— Абсолютно. Но мать Фрэнсиса уже давно не зовут миссис Гиффорд. После этого она была миссис Коллинз, а теперь у нее другая фамилия. Не могу вспомнить, какая именно. Так что лучше называй ее просто Вивьен, как я. Это куда легче, чем следить за вереницей ее мужей.

Фрэнсис миновал передний двор и подошел к двери. Плиты были сильно выбиты, местами растрескались, и сквозь них пробивалась трава. Фрэнсис позвонил, и их впустили в прихожую с высоким потолком, украшенным выцветшими гербами и орнаментальными щитами; стены были облицованы темными панелями.

Из полумрака появилась женщина. Она ничем не напоминала мегеру; наоборот, была высокой, стройной, голубоглазой и такой же светловолосой, как Фрэнсис.

— Фрэнсис! Дорогой! — воскликнула она и обняла сына.

* * *

Пытаясь выгладить свое единственное приличное вечернее платье допотопным утюгом, Робин представляла себе, как Фрэнсис мальчуганом бегал по этому дому. Ни потолки, ни полы здесь не были гладкими, в самых неожиданных местах появлялись узкие лестницы, а окна были темными, пыльными и перекрещенными рамами. Замечательное место для игры в прятки, думала она.

Когда на темно-коричневом платье с вышивкой терракотовым и золотом, сшитом для нее Персией, наконец не осталось ни морщинки, Робин нырнула в него, надеясь, что подол прикроет петлю на чулке. В маленькой прямоугольной спальне зеркала не было. Почти все пространство занимала высокая и неудобная кровать на четырех столбах. Где-то прозвенел гонг; Робин торопливо провела расческой по волосам и стала рыться в сумке, разыскивая губную помаду. А потом выбежала в коридор и начала искать столовую.

Когда девушка вошла в комнату, все уже принялись за суп. Она извинилась перед Вивьен.

— Не волнуйтесь, дорогая. Ангус, налей этой бедной девочке бокал вина. Фрэнсис говорит, что я должна вручать каждому гостю план дома.

Вивьен представила ее другим обедавшим. Ангус был полковником шотландской гвардии, кому-то еще принадлежала сеть гаражей. Здесь были известный автогонщик, мужчина с холодными глазами и паучьими пальцами, владелец огромного поместья в Кении, и американский джентльмен, потерявший весь свой капитал во время краха на нью-йоркской фондовой бирже. Все женщины были довольно неказистыми.

— Сделать состояние в двадцать восьмом и потерять его в двадцать девятом… — сказал американский джентльмен. — Просто стыд и позор.

— Да, это неприятно, дорогой. — Вивьен сочувственно потрепала его по руке.

Суп был еле теплым и имел какой-то странный вкус. Слуг не было, Вивьен просила разливать вино или суп кого-нибудь из гостей.

— Фрэнсис, будь другом, собери тарелки, ладно? А ты, Джо, сходи со мной на кухню. Посмотрим, готовы ли фазаны.

Фрэнсис начал составлять в стопку глубокие тарелки; Джо, облаченный в потрескивавший старый сюртук, исчез в лабиринте коридоров за столовой.

— Их не будет несколько часов, — мрачно сказал Робин Ангус. — Кухня в нескольких милях отсюда.

— Я слышал, что здешняя кухарка пьет горькую, — проронил мужчина с холодными глазами. — Один бог знает, из чего сварен этот суп.

— В наши дни трудно найти приличную прислугу. Бедняжка Вивьен делает хорошую мину при плохой игре.

Фрэнсис, искавший тарелки в огромном буфете, сказал:

— Фазаны будут — пальчики оближешь. Вивьен сама подстрелила их неделю назад.

Шесть фазанов, украшенные роскошными хвостовыми перьями и обложенные беконом и луком-шалотом, действительно оказались «пальчики оближешь». Робин поняла, что умирает с голоду: вечерняя трапеза у обеих мисс Тернер, как правило, состояла из вареной капусты и картошки.

Фрэнсис болтал с Вивьен.

— Последние пару месяцев мы были по горло заняты. Я готовил первый номер своего журнала, да и типографской работы хватало.

Американец издал сухой смешок.

— Куйте железо, пока горячо, мистер Гиффорд. Это долго не протянется.

Фрэнсис отмахнулся от него и снова повернулся к матери.

— Вивьен, Джо пришлось трижды разбирать печатный станок. Я не уверен, что он сумеет собрать его заново.

— Джо, ты такой умница… Может быть, сумеешь починить мою плиту? Повар говорит, что у нее плохая тяга.

— «Разруха» получила неплохие отзывы. Один парень из «Слушателя» сказал мне, что это многообещающий дебют.

Американец насмешливо улыбнулся.

— Мистер Гиффорд, на вашем месте я бы забыл о журнале. Пока есть время, найдите себе дело понадежнее.

— Дело понадежнее, — медленно повторил Фрэнсис. — В этой фразе слышится похоронный звон, вы не находите? Если так, то нужно сделать что-то стоящее. Что-то великое. То, что запомнится надолго. Если бы мне это удалось, можно было бы умереть спокойно.

— Дорогой… — Вивьен тронула Фрэнсиса за руку. — За столом не говорят о смерти.

— Но в Нью-Йорке с недавних пор о ней только и твердят, мэм. Вчерашние богачи выбрасываются из окон небоскребов, зная, что завтра им нечем будет кормить семьи. И здесь случится то же самое, мистер Гиффорд. Британская экономика слишком тесно связана с экономикой Соединенных Штатов.

Наступило короткое молчание. Робин вздрогнула. Несмотря на жаркий огонь, из устья камина веяло холодом.

Вивьен сказала:

— Фрэнсис, дорогой, нам с тобой нужно будет как следует отдохнуть. Где-нибудь за границей. Там, где тепло.

Фрэнсис поцеловал матери руку:

— Поедем в Италию. Полюбуемся на тамошние дворцы и гондолы.

— И фашистов, — не в силах сдержаться, добавила Робин. — Фрэнсис, это невозможно!

— Конечно, невозможно. Тогда в Испанию. Ветшающая монархия, прекрасная погода и чудесные пляжи.

С фазанами было покончено. Вивьен снова встала, Фрэнсис и два других джентльмена начали быстро собирать тарелки и приборы.

Сосед Робин спросил:

— Значит, фашизм вам не по душе, мисс Саммерхейс?

Если бы не глаза, он мог бы показаться красивым.

— Ничуть.

— Вам не нравятся порядок, благопристойность и патриотизм?

— Отчего же, нравятся. Но еще больше мне нравятся терпимость и свобода, мистер…

— Фарр. Дензил Фарр. Терпимость и свобода — понятия растяжимые, мисс Саммерхейс. Я на собственном опыте убедился, что терпимость и свобода быстро приводят к вырождению и изнеженности.

— Вы так думаете? — Робин смерила его испепеляющим взглядом. — А я считаю, что без них невозможна цивилизация.

Дензил Фарр закурил сигару, хотя десерт еще не подали. Потом он откинулся на спинку кресла и пропустил дым сквозь узкие губы.

— Интересно, что бы вы сказали, мисс Саммерхейс, если бы на каждом шагу к вам приставали попрошайки и прочие мерзавцы. Если бы вся ваша жизнь и будущее зависели от еврея-ростовщика, у которого вы в долгу. Если бы генофонд вашей страны был подорван кровью вырожденцев.

Робин начала лихорадочно искать уничтожающий ответ, но тут Вивьен сказала:

— Дензил, не дразни мисс Саммерхейс. Кому суфле?

Глубокой ночью, когда почти все гости уже отправились спать, Фрэнсис прошептал Робин:

— Дорогая, позволь показать тебе дом. Так сказать, провести экскурсию. Лучше сделать это при свечах.

Она встала и следом за Фрэнсисом вышла из комнаты. Свеча, которую он нес, отбрасывала зловещие тени на стены и пол.

— Главная лестница.

В прихожей он сделал эффектную паузу. Балюстраду венчали резные драконы. В углах прятались черные тени. Фрэнсис повел девушку наверх.

— Робин, тебе не холодно? Надень мой пиджак.

Стоя на лестничной площадке и глядя в окно, Гиффорд снял с себя смокинг и набросил его девушке на плечи.

— Наверно, скоро пойдет снег, — промолвил он. — Посмотри, звезды исчезли.

Она протерла окошко в пыльном стекле.

— Из бельведера видно море.

— Море?

— Мы всего в миле от берега. У меня была своя лодка.

Рука Робин скользнула в сгиб его локтя. Девушка вспомнила свои мысли и сказала:

— Наверно, тут очень хорошо проводить детство. Место просто волшебное.

Ответ Фрэнсиса удивил ее.

— Вообще-то я провел детство вовсе не здесь. Вивьен достался этот дом, когда мне было двенадцать лет. Конечно, к тому времени я уже учился в закрытой школе.

— А каникулы?

— Иногда приезжал. Но ненадолго. Вивьен любит путешествовать. Несколько раз я гостил у Джо и был вынужден терпеть его угрюмого папашу.

— Ох… — Они быстро шли по коридорам и комнатам. Фрэнсис то и дело останавливался, открывал дверь и показывал Робин очередное помещение, обитое деревянными панелями.

— Джо не ладит с отцом, верно?

Фрэнсис хмыкнул:

— Слишком мягко сказано, моя дорогая Робин! Они просто ненавидят друг друга. Эллиот-père[9] — типичный грубый северянин, давящий хорьков для собственного удовольствия и считающий неженками всех, кто читает книги. Но денег у него куча… Глянь-ка, Робин, это «нора священника».

Она всмотрелась в темноту. Панель со скрипом отъехала в сторону, и Робин увидела несколько каменных ступенек, уходивших в чернильную тьму.

— Страшновато, правда? Во времена гонений на католиков здесь скрывались целыми семьями. Это было триста лет назад. Кошмар, а? Лично я предпочел бы отречься от веры.

Фрэнсис задвинул панель, и они пошли дальше.

Они подошли к узкой винтовой лестнице, ведущей куда-то наверх. Фрэнсис тщательно проверил нижнюю ступеньку.

— Лонг-Ферри поражен сухой и мокрой гнилью, а также жуками-древоточцами. Нужно соблюдать осторожность… Кажется, все в порядке. Робин, возьми свечу, а я пойду следом. И поймаю тебя, если ты вздумаешь совершить роковое падение.

Она засмеялась и начала подниматься по лестнице, держа в одной руке свечу, а другой поддерживая подол. С каждой ступенькой становилось все темнее, по сравнению с непроглядным мраком огонек казался слабым и ненадежным. Стены давили на нее, холод становился невыносимым, на старом камне проступал иней.

А затем она внезапно ощутила дуновение свежего воздуха и увидела небо над головой.

Они очутились в маленькой круглой комнате без крыши, но с каменными стенами и балюстрадой. В центре ее стоял каменный стол; широкие незастекленные окна прикрывала только ночь.

— Ох, Фрэнсис…

Робин вспомнила чувства, которые испытала, когда впервые увидела зимний дом и открыла уединенное место, которое могло стать ее собственным.

— Потрясающе, правда? Как мне здесь нравится…

Фрэнсис оперся на балюстраду, пламя свечи подчеркивало его греческий профиль.

— Здесь обычно ели десерт. Представляешь? Тащиться на крышу с бланманже, желе и яблочным пирогом!

Робин засмеялась.

— Однажды мы тоже попробовали это проделать. Я приготовил грог, и мы с Джо понесли его на бельведер, как елизаветинские джентльмены. К несчастью, мы оба были пьяны в стельку и большая часть грога пролилась на ступеньки.

— Фрэнсис, здесь замечательно. — Она остановилась рядом, положила руки на ограждение, прищурилась и всмотрелась в темноту. — Я не вижу моря.

— Слишком облачно. Скоро начнется метель.

Они немного постояли молча, а потом Фрэнсис спросил:

— Робин, где ты пряталась? Черт побери, тебя не было ни на одном собрании. И к нам ты тоже не приходила.

Он скорее любопытствовал, чем жаловался.

— Я была занята, — уклончиво ответила Робин.

— Ты такая… Неуловимая. Знаешь, мы скучали по тебе. Я скучал по тебе.

— Я тоже скучала, Фрэнсис. Ужасно.

Гиффорд прикоснулся ладонью к ее щеке.

— Значит, мы оба сделали глупость, — сказал он, а потом нагнулся и поцеловал Робин в губы.

— Потрясающее платье. И потрясающий запах.

В ванной стоял флакон «Л’Эман», и она украла оттуда несколько капель. Робин хотелось, чтобы он поцеловал ее еще раз.

— Милая Робин, как ты думаешь, ты могла бы полюбить меня? Хотя бы немножко?

Робин вздрогнула, уставилась на него и дрогнувшим голосом сказала:

— Понятия не имею, Фрэнсис.

Он заморгал глазами, а потом засмеялся.

— Милая девочка, совсем не обязательно быть такой болезненно честной.

Пошел снег. В темном воздухе закружились изящные хрустальные звезды, похожие на цветки чертополоха. Руки Фрэнсиса обнимали ее, но Робин все равно было холодно. Когда Гиффорд привлек ее к себе, она еще крепче прижалась к нему и подставила лицо под его поцелуи.

В три часа ночи Джо сидел на кухне и пытался починить плиту. Кухня Лонг-Ферри была длинной и неудобной, огромная плита представляла собой неуклюжее сооружение, топившееся углем и снабженное множеством циферблатов, ручек, выдвижных ящиков и горелок. Вивьен стояла рядом и подбадривала Джо.

— Вся загвоздка в том, что она еще не остыла. — Джо открыл дверцу и заглянул внутрь. — Таким штуковинам нужно для этого несколько дней.

— Только не обожгись, дорогой.

Джо вынул ящик, битком набитый золой, и вытряхнул его в мусорное ведро.

— Ее когда-нибудь чистили?

— Кухарка не чистила, потому что она все делает наоборот. А я пыталась, но ты же знаешь, что на такие дела я не мастер.

На Вивьен все еще было облегающее вечернее платье из шелка цвета морской волны. Джо представил себе, что она кладет в плиту уголь с помощью щипцов для сахара — по кусочку за раз.

— Нет, Вивьен, ничего не выйдет. Я думаю, дымоход засорился.

— Понимаешь, если мы не сможем готовить еду… Я обожаю этот дом, но он становится просто невыносимым.

— Эти плиты на самом деле никогда не ломаются, — утешил ее Джо. — Просто им нужно немного внимания и ухода.

— Как и всем нам, дорогой.

— Черт! — Он обжег палец о горячий металл, помахал рукой в воздухе, стараясь унять боль, и начал сосать волдырь.

— Давай я. — Вивьен прижала больной палец к своему алому ротику и посмотрела на Джо снизу вверх.

— Так легче, дорогой?

Маленькие прохладные руки все еще держали его кисть. Вивьен медленно, но решительно привлекала ее к себе, пока ладонь Джо не легла ей на грудь. У него заколотилось сердце. После того вечера в ресторане Клоди сделалась недоступной. Тело Джо, все сильнее привыкавшее к ее телу, изнывало от боли.

— Мы не виделись несколько лет, правда, Джо? — прошептала Вивьен. — Ты был другом маленького Фрэнсиса. Хотя уже тогда был ужасно милым. Но вдруг очень вырос…

Джо встал, и Вивьен отпустила его руку. Ее пальцы прошлись по его груди и спустились к бедру. Потом женщина притянула его к себе, поцеловала, и ее язык скользнул Джо в рот. Ответ молодого человека был инстинктивным.

— Джо, милый, похоже, ты вызываешь во мне материнский инстинкт. Я не слишком хорошая мать, но мне хочется кормить тебя, баловать и лелеять… — Ее тело прижималось к нему. Вивьен сильно отличалась от Клоди: она была маленькой, гибкой и чувственной.

Внезапно женщина отстранилась.

— Джо, как это мило с твоей стороны, — громко сказала она, — что ты согласился починить плиту!

Джо повернулся и увидел в дверях кухни Дензила Фарра.

— Но пока оставь это дело, — добавила Вивьен. — Уже поздно, а мы все хотим спать. Правда, милый?

Проснувшись на следующее утро, Робин подбежала к окну и увидела, что за ночь землю покрыл тонкий слой снега. Впервые снег напомнил ей не ночь, когда она узнала о смерти Стиви, а вчерашний вечер и то, как они с Фрэнсисом обнимались в бельведере. Она стояла у окна, закутавшись в стеганое одеяло, и ее переполняло ничем не замутненное счастье, которое испытывают только в детстве на Рождество или в день рождения.

Потом она оделась и бегом спустилась по лестнице, разыскивая Фрэнсиса. Столовая была пуста; на столе красовались остатки вчерашнего пиршества. Возвращаясь обратно по лабиринту коридоров и проходных комнат, Робин услышала шум, доносившийся с кухни.

— Джо?

Эллиот склонился над кухонной плитой, все еще в черных брюках и белой рубашке, которые были на нем накануне. Только рубашка была уже не белой, а полосатой от угольной ныли.

— О господи, что ты тут делаешь?

— Чиню эту проклятую штуковину. — Он показал на плиту. — Почти закончил.

— Ты так и не ложился?

Он покачал головой:

— Не смог уснуть.

— Я искала Франсиса.

— Я его еще не видел.

— М-да… Может быть, позавтракаем?

Они вскипятили чайник, поджарили тосты и поели, примостившись за огромным деревянным кухонным столом. Никто из гостей не появился; кухарка тоже не давала о себе знать. В раковине громоздилась грязная посуда, оставшаяся со вчерашнего вечера.

Джо зевнул и потянулся.

— Робин, если хочешь, можно прокатиться на машине.

Она посмотрела на часы. Еще не было девяти.

— На берег моря?

Эллиот кивнул.

— Подожди пять минут. Наверно, мне стоит переодеться.

Вивьен проснулась в одиннадцать часов, когда кто-то постучал в дверь. Она была одна. Дензил Фарр провел ночь в ее постели, но она никогда не позволяла любовникам оставаться до утра. Это превращало их в собственников; кроме того, мужчины занимали слишком много места. И при них нельзя было надеть фланелевую ночную рубашку и шерстяные носки, без которых зимней ночью в Лонг-Ферри-холле было не обойтись.

— Кто там? — спросила она, и Фрэнсис ответил:

— Это я, Вивьен.

— Минутку, дорогой. — Она накинула халат, посмотрела на себя в зеркало, а потом впустила сына.

Он принес поднос.

— Я подумал, а что если нам позавтракать вместе.

— Просто замечательно.

На подносе стоял кофейник, лежали тосты и апельсины. Фрэнсис начал выжимать сок; тем временем Вивьен разлила кофе.

— Виви, я понимаю, что явился ни свет ни заря, но если мы не поговорим сейчас, эти отвратительные люди не дадут тебе покоя все воскресенье.

Вивьен вздохнула:

— Они ужасно скучные, правда, дорогой? Похоже, с возрастом люди глупеют.

— Тогда зачем иметь с ними дело?

Она взъерошила его светлые волосы. Какое счастье, что ее единственный сын не только очарователен, но и красив. Мысль о детях, которых она могла бы произвести на свет от некоторых своих любовников, заставила Вивьен вздрогнуть.

— Людям нужны друзья, — сказала она. — Сам знаешь.

Фрэнсис посмотрел матери в глаза, но она только пожала плечами.

— Ангус и Томас ужасно скучные, — пробормотал он. — А этот Дензил, как его там, — настоящая свинья.

Вивьен пригубила кофе и промолчала. Она была согласна с Фрэнсисом, но Дензил Фарр не знал счету деньгам, и это заставляло мириться с его недостатками — как в постели, так и за ее пределами.

Фрэнсис с запинкой промолвил:

— Знаешь, Вивьен, у меня финансы поют романсы. Вот я и подумал… — Он осекся и бросил остатки выжатого апельсина в ведро для бумаг.

Она негромко хмыкнула:

— Вот как? А мне казалось, что сейчас твои дела идут неплохо.

— Да, верно. Но у меня огромные расходы. Плата за лондонскую квартиру непомерная… Кроме того, приходится вкладывать большие средства в журнал.

— Расходы! — воскликнула Вивьен. У нее болела голова, и события вчерашнего вечера вспоминались с трудом. — Этот дом просто ненасытная прорва! Инспектор сказал мне, что нужно менять всю кровлю… А плесень в буфетах растет как на дрожжах!

— И все же… Не могла бы ты дать мне взаймы сотню-другую? Ненадолго. Просто чтобы я смог встать на ноги…

У Вивьен был талант тратить деньги, как и талант приобретать их. Однако в последнее время, смыв косметику и стоя перед зеркалом, Вивьен все чаще думала, что нужно изо всех сил держаться за то, что у нее есть.

Поэтому она сжала колено сына и сказала:

— Мне очень жаль, милый, но у меня нет ни гроша. Такая досада.

Фрэнсис пожал плечами, а затем улыбнулся:

— Ладно, неважно. Как-нибудь выкручусь. Но в Испанию мы все-таки съездим, верно?

Вивьен уставилась на него и захлопала глазами.

— В отпуск… Только мы вдвоем. Ты сказала…

Мать не понимала, о чем он говорит.

— В Испанию? Едва ли. С чего ты взял?

В глазах Фрэнсиса вспыхнули гнев и боль. Внезапная смена настроений досталась ему от отца, человека богатого, но утомительного. Сама Вивьен никогда не бывала не в духе.

— Мальчик мой, ты не нальешь мне еще капельку кофе?

Вивьен лучезарно улыбалась. Она не выносила мрачных людей. Вивьен часто казалось, что она тратит уйму времени и сил на то, чтобы улучшить настроение своим друзьям и знакомым.

Джо и Робин прошли несколько миль по серому каменистому берегу. Ветер вздымал на волнах белые барашки, в небе шныряли чайки. Джо бросал в прибой гальку, а Робин собирала в песке ракушки.

Когда в полдень они возвращались в дом Вивьен, небо прояснилось. Гривы старых каменных львов, охранявших ворота Лонг-Ферри-холла, еще покрывал тонкий слой снега, но на газонах уже проглядывали клочки зеленой травы.

— А вот и Фрэнсис, — сказал Джо и нажал на клаксон.

Фрэнсис стоял в дверях. Джо резко остановил машину перед домом.

— Где вы были? — спросил Фрэнсис. Он выглядел замерзшим и усталым. — Я уже заждался.

— Робин хотелось увидеть море. — У ног Фрэнсиса стояла дорожная сумка. — Мы уезжаем?

Фрэнсис кивнул:

— Тут собачий холод. И есть нечего.

— Фрэнсис, но твоя мать… — заикнулась Робин.

Он повернулся и посмотрел на девушку. Глаза Фрэнсиса были мрачными.

— Вивьен уезжает в Шотландию с этим Фарром. С фашистом.

— Вот оно что… — Многообещающий день внезапно растаял, словно снег. — Раз так, пойду собирать вещи.

На обратном пути машину вел Фрэнсис. Джо сидел рядом с ним на пассажирском сиденье. Робин, завернувшись в коврик, устроилась позади. Все молчали.

Где-то на полдороге она сунула замерзшие руки в карманы и обнаружила среди ракушек и песка письмо Элен. Как ни странно, рассказ о празднике урожая и благотворительном базаре в честь Михайлова дня ее успокоил. Потом Робин, уставшая от бурных событий и недосыпа, запихнула письмо обратно в карман и закрыла глаза.

Глава четвертая

Майе казалось, что ей снится бесконечный кошмарный сон. Не тот, который остался ей на память после смерти отца, но все же кошмар. Иногда кошмар отступал на неделю-другую, все возвращалось в норму и она снова жила жизнью, которую выбрала сама. Становилась миссис Вернон Мерчант, женой богатого мужа, владелицей большого дома со слугами. Но потом все исчезало, она снова оказывалась в плену кошмара, а большой дом превращался в клетку с прутьями из драгоценностей, платьев и мехов.

Обычно Майя соблюдала осторожность и пыталась быть — по крайней мере, с виду — преданной и послушной женой, в которой, как ей чудилось, нуждался Вернон. Она боялась физической боли, но еще сильнее боялась того, что Вернон овладел ее душой. Казалось, она разбудила в нем что-то ужасное, с каждом днем становившееся сильнее. Она сама не знала, что причиняет ей большую боль — поступки мужа или его слова. Сложив кусочки того, что муж рассказывал о своем прошлом в те ужасные моменты, когда они оставались наедине, Майя начала понимать, что настоящий Вернон, тот человек, за которого она выходила замуж, никогда не существовал. До нее постепенно доходило, что этому Вернону требовалось унижать жену и причинять ей боль. Что он презирал не ее, а всех женщин вообще. Что его отношение к ней было неотъемлемой частью его натуры.

Когда Вернон причинял ей боль, она переставала быть Майей Мерчант, красивой и умной светской женщиной, и превращалась в слабое, сломленное существо. Когда однажды он заставил ее встать на колени и просить прощения за какой-то ничтожный недосмотр, Майя едва не убежала из дома, зная, что промедление грозит ей потерей самой себя. И все же она осталась, потому что материальное благополучие значило для нее слишком много: без него Майя просто не смогла бы жить. Развод повредил бы ее репутации и разрушил ее будущее. Куда лучше быть вдовой, часто думала она.

Свернув на Батлер-стрит, Джо увидел, что из дома Клоди вышел какой-то мужчина и исчез в тумане. Джо постучал в дверь. Когда дверь открыла Лиззи, он взял девочку на руки, поднял и поцеловал в макушку.

— Загляни ко мне в карман.

Лиззи залезла в карман его пиджака, вынула оттуда плитку шербета и пискнула от удовольствия. Джо посмотрел на Клоди, сидевшую за швейной машинкой.

— Кто это был?

— Ты о ком? — спросила Клоди, пытаясь вдеть нитку в иголку.

— О мужчине, который вышел отсюда.

— А, об этом… — равнодушно ответила она. — Какой-то коммивояжер. Пытался продать мне стиральную машину. Чего, конечно, я не могу себе позволить.

— Дай-ка я.

Клоди страдала дальнозоркостью. Джо забрал у нее катушку и продел нитку в ушко иголки.

— Тебе нужно купить очки.

— Что? И выглядеть как пугало? Ни за какие коврижки, — заявила она, но ее голос звучал не слишком убедительно.

Когда Клоди начала вертеть ручку машинки, Джо пробормотал:

— Кло, я по тебе очень соскучился…

Она покосилась на Лиззи, сосавшую шербет.

— Детка, разве миссис Кларк не говорила, что сегодня днем ты можешь прийти и поиграть с Эдит?

Лиззи тут же выскочила в дверь. Клоди встала.

— Я тоже соскучилась по тебе, Джо. — Она начала расстегивать блузку.

Они были не в силах ждать и страстно овладели друг другом на коврике у камина. А потом занялись любовью неторопливо, дорожа каждым мгновением и смакуя его. Затем Джо согрел воду в медном котле, наполнил ею цинковую ванну, и они залезли туда вместе. Намыливая ее тяжелые белые груди, пронизанные голубыми венами и напоминавшие мрамор, Джо снова ощутил желание. Но Клоди посмотрела на часы, оттолкнула его и сказала:

— Боюсь, я не смогу пригласить тебя поужинать. Копченых селедок всего две.

Джо вытирался и одевался, жалея, что не может пригласить ее пообедать. В последнее время с деньгами было туго: печатный станок не давал ничего, а жалованья в «Штурмане» хватало лишь на еду и его долю платы за квартиру.

Пока он шел домой, туман сгустился и превратился в липкое серо-желтое месиво. У дверей Джо чуть не споткнулся о Робин, сидевшую на ступеньках.

— Робин! О господи, что ты здесь делаешь?

— Жду вас. — Девушка куталась в зеленое бархатное пальто, на концах ее ресниц дрожали капли влаги, напоминавшие жемчужинки.

Джо отпер дверь и впустил Робин. В квартире было лишь немногим теплее, чем на улице. Казалось, сырость просачивалась сквозь пол, а камин не топили вообще. Джо начал комкать старые газеты и подкладывать растопку.

— Где Фрэнсис?

— Бегает по делам… Чертовски обидно, — добавил он. — Мы сидим без работы. Хотя время довольно удачное — Рождество и все прочее…

Джо собирался поделиться своими страхами, что этот застой надолго, что он как-то связан с октябрьской катастрофой на нью-йоркском рынке ценных бумаг, но посмотрел на Робин и понял, что девушка его не слушает.

— Джо, я хотела предупредить, что уезжаю домой, — сказала она. — Брат заболел.

— Мне очень жаль. Что-нибудь серьезное?

Она покачала головой:

— Бронхит. Хью болеет им каждую зиму. Мать вечно боится, что он перейдет в воспаление легких. Я подумала, что нужно сообщить, чтобы вы знали и не волновались, будто я исчезла…

Она осеклась и пошла к двери.

— Но я уезжаю только на неделю-полторы, — вдруг решительно добавила Робин. — Так что не думай, будто я не вернусь.

Она закрыла за собой дверь. Джо, подкладывавший уголь в камин, невольно улыбнулся.

В Болотах стояла промозглая погода, необычная для середины декабря. Дождь капал с каждой ветки, с каждого листа; земля стала серовато-коричневой и напоминала цвет военной формы.

Робин привезла Хью из Лондона две модные пластинки. Они стоили большую часть ее недельного жалованья, но для удовольствия брата ей ничего не было жалко. В зимнем доме она закутала Хью в одеяла, растопила камин и одна танцевала под звуки «Ты — сливки в моем кофе» и «На цыпочках через тюльпаны». А в самом конце, трижды запутавшись в собственных ногах, упала на пол и засмеялась:

— Это галоши виноваты!

Она сбросила ботинки, протянула ноги к огню и с облегчением убедилась, что Хью тоже улыбается.

— Хью, мама ужасно волнуется за тебя. Она написала мне письмо.

Он скорчил гримасу.

— Знаю. Напрасно она суетится. Тем более, — с улыбкой добавил он, — что болезнь на несколько недель избавит меня от этих маленьких чудовищ.

Весь последний год Хью преподавал в той же школе, что и Ричард Саммерхейс.

— Значит, эта работа тебе приелась?

Он покачал головой:

— Да нет. Вообще-то дети — славные создания. Мне с ними хорошо. А как ты, Роб? Как твоя работа? Что творится в нашем старом добром Лондоне?

Робин помрачнела:

— Работа отвратительная, Хью. Я подумывала бросить ее, но сейчас трудно найти что-нибудь другое. Только не рассказывай маме и папе, ладно? Они наверняка скажут: «Мы же тебе говорили!» Но Лондон… Лондон — это просто чудо!

А потом она неохотно рассказала ему о Фрэнсисе.

— Он такой забавный… А его мать живет в потрясающем доме с «норами священников», бельведерами и прочими странными вещами. Там… Хью, это волшебное место. Совсем не похожее на противный старый Кембриджшир, — мстительно добавила она. — Вивьен ужасно красивая, никогда не переживает из-за Фрэнсиса и не мешает ему жить так, как хочется. А он… Он такой неожиданный. Только часто уезжает на несколько недель, и я не понятия не имею, где он и не забыл ли о моем существовании.

— Ты любишь его, Роб?

Она уставилась на Хью и вдруг рассмеялась.

— Вот еще выдумал! Ты знаешь, что я не верю во всю эту муру.

И тут голос Фрэнсиса шепнул ей на ухо: «Робин, ты могла бы полюбить меня? Хотя бы немножко?»

— В любовь нельзя верить. Это не привидения, не чудодейственные снадобья, — мягко сказал Хью. — Она или есть, или ее нет.

Не находя себе места, Робин встала, подошла к окну и посмотрела на реку.

— А ты, Хью? Ты когда-нибудь любил?

— Кого здесь любить, Робин? — отшутился он. — Уток? Угрей? Рыбу в реке?

Она снова засмеялась, положила подбородок на руку и всмотрелась в полумрак. Из тумана и сырости возникла чья-то фигура.

— Элен! — воскликнула Робин.

Элен встретили с распростертыми объятиями и поцелуями.

— Робин, Дейзи сказала, что ты вернулась, поэтому я взяла старый папин велосипед и приехала. — Влажные от тумана волосы Элен цвета меда были собраны в конский хвост. — Я ужасно рада видеть тебя — как в старые времена.

— Элен, ты не была у нас несколько недель, — пожаловался Хью.

Лицо Элен стало виноватым.

— Папа неважно себя чувствовал, а у меня накопилось много шитья. Я взяла несколько заказов, чтобы не сидеть без дела. Я подумала, раз я люблю шить, а магазины отсюда далеко… Решила, что кое-кто из местных дам…

— Пожалуй, так ты скоро переберешься в Париж.

Элен вспыхнула:

— Это было бы чудесно, правда? Понимаешь, я слегка приуныла и сказала папе, что хочу поискать работу в одном из ателье Кембриджа или Эли, но папа сказал, что это никуда не годится, потому что люди нашего круга в таких местах не работают. Тогда у меня возникла мысль — почему бы мне не шить на дому? И тут папа сказал, что так будет намного лучше.

Робин хотела что-то сказать, но ее опередил Хью:

— По-моему, это здорово. Просто замечательно. Я уверен, что тебя ждет потрясающий успех.

Элен засветилась от счастья.

— Робин… Хью… Вы уже были у Майи?

— Еще до моей болезни ма приглашала Майю на чай, но она не смогла приехать.

— По-моему, она несчастна.

Робин уставилась на Элен:

— Несчастна? Майя? В таком доме, с таким мужем? Что ты, Элен, Майя на седьмом небе!

Элен почувствовала неловкость.

— Ну… Может быть. Но когда несколько недель назад мы с папой были в Кембридже, я зашла к Майе и увидела, что она… Изменилась. Ты знаешь, как она может выглядеть. Уверенной в себе и сияющей.

Хью сказал:

— Элен, милая, Майя не может не сиять. Такая уж она уродилась.

Робин вспомнила, когда она в последний раз видела Майю. Огромный, уродливый, псевдоаристократический дом. Ее самодовольный, похожий на лису муж, ясно давший понять, что ему не о чем разговаривать с подругами жены. Хвастливое удовольствие Майи от ее нынешнего положения.

Хью снова завел граммофон. Забыв о Майе, Робин подхватила Элен и закружила ее по комнате.

— Роб, в смысле танцев ты безнадежна! — простонал следивший за ними Хью. — Бедняжка Элен… Пожалуйста, доставь мне удовольствие.

Он обнял Элен и повел ее в танце. Домик наполнился музыкой; свет, пробивавшийся через окно, озарял темный пруд, заросший камышом. Но в середине песни Хью покраснел, покрылся испариной и закашлялся. Тут дверь распахнулась и вошла Дейзи.

Она мельком посмотрела на сына, велела ему вернуться в дом, а потом прошептала Робин:

— Как ты могла? Увела брата в сырость и холод и заставила танцевать, хотя знала, что ему нехорошо…

Хью попытался что-то сказать, но закашлялся снова. Элен ужасно расстроилась. Робин сердито посмотрела на мать, пулей вылетела наружу, хлопнула дверью и побежала по темной траве.

* * *

Они с матерью часто не понимали друг друга, но в последнее время Робин казалось, что теперь это происходит сплошь и рядом. Неодобрение Дейзи выводило Робин из себя, и она начинала нарочно злить мать. По ночам она ругала себя и тысячи раз клялась быть более терпеливой и менее упрямой. Но благих намерений хватало ей только до завтрака.

Однажды за обедом Дейзи предложила Робин последовать примеру Хью и закончить учительские курсы. Как обычно, спор быстро перешел в ссору, и Робин пулей вылетела из дома. Долгая прогулка до станции не помогла ей успокоиться. Робин хватило денег на билет до Кембриджа и обратно. В городе девушка бесцельно побродила по улицам, обнаружила, что у нее нет двух пенсов на чашку чая, поняла, что домой возвращаться не хочет, и пошла к Майе. Вспомнив все перипетии жизни подруги, она ощутила угрызения совести за то, что давно не поддерживала с ней связь. Если бы ей самой довелось пережить то же самое, смогла бы она справиться с невзгодами так же, как это сделала Майя?

Робин позвонила в дверь, стиснула зубы и решила, что непременно похвалит владения Майи. Она по-прежнему считала дом Мерчантов ужасным. Таким он и был — темным, угрюмым и мрачным; окна смотрели на север и, казалось, не отражали света.

Высокомерный дворецкий, открывший дверь, сказал ей, что миссис Мерчант нет дома. Ощутив смесь досады и облегчения, Робин пошла к воротам. Но из лавровых кустов в дальнем конце аллеи донеслось тявканье, и девушка обернулась.

В прошлогодних листьях рылся маленький черно-белый песик. Знакомый голос окликнул его:

— Тедди! Тедди, где ты?

Сама Майя скрывалась в густой тени. Робин следила за тем, как она нагнулась и взяла песика на руки.

— Нехорошая собачка!

— Майя! — Подруга подняла глаза и вздрогнула. — А слуга сказал, что тебя нет.

Темнота скрывала выражение лица Майи. Робин шагнула вперед:

— Я знаю, что приходить без спроса — нахальство, но делаю это не так уж часто…

Она осеклась и против воли уставилась на подругу. Левая половина лица Майи представляла собой сплошной кровоподтек, сиявший всеми цветами радуги и захватывавший скулу и глаз.

— Я споткнулась и ударилась лицом о перила, — оправдывающимся тоном сказала Майя. — Глупо, правда?

Некоторые женщины в Свободной клинике говорили так же: «Доктор, я стукнулась головой о плиту. Сестра, я не заметила открытую дверь, честное слово». Другие давно перестали притворяться и признавались: «Мой благоверный всегда дерется после пары пинт пива, уж это как водится».

— Нет, — ответила Робин, удивившись странному звучанию собственного голоса.

— Что ты хочешь этим сказать?

Она набрала в грудь побольше воздуха.

— Майя… Я вижу следы его пальцев.

Это была правда: синяк напоминал пятиконечную звезду.

— Чушь. — Майя снова ушла в тень. — Не мели ерунды, Робин! — сердито сказала она.

— Это Вернон?

Майя крепко прижала к себе песика.

— Робин, прекрати сейчас же!

Дом и сад тонули в сумерках; окна смотрели на них, как равнодушные темные глаза в стрельчатых глазницах. Робин начала тщательно подбирать слова:

— Майя, если ты не хочешь, я не скажу ни слова. Но… Неужели ты считаешь, что я буду тебя осуждать или стану думать о тебе хуже?

Что-то в Майе треснуло и надломилось. Ее плечи поникли, глаза закрылись. А потом она еле слышно сказала:

— Знаешь, Робин, я презираю себя. И это хуже всего. Вот что он со мной сделал.

Она повернулась и пошла к дому.

Они пришли на кухню, и Майя поставила чайник. У повара выходной, объяснила она, а все остальные работают на кухне неполный день. Пока чайник закипал, пес ел из миски сухой корм. Кухня была большой, теплой и хорошо освещенной, но когда Майя клала в чайник заварку, у нее дрожали руки. У Робин сжалось сердце. На Майе была безукоризненно сшитая жемчужно-серая двойка, подчеркивавшая ее стройную фигуру. Чулки, без сомнения, были шелковыми, серые кожаные туфельки — шагреневыми. Но ее лицо, ее красивое лицо наводило ужас.

Робин поняла, что не сводит с подруги глаз, когда Майя сказала:

— Обычно по лицу он меня не бьет. Это было в первый раз.

Хотя на кухне было тепло, у Робин похолодело внутри.

— Майя, значит, это вошло у Вернона в привычку?

— О да. — Майя залила кипяток в заварной чайник. И сердито добавила: — Робин, не смотри на меня с таким ужасом. Я этого не вынесу.

Робин заморгала и отвернулась. Майя начала разливать чай. Вернон Мерчант не бил жену по лицу, так как не хотел, чтобы люди задавали ненужные вопросы. Один синяк под глазом можно объяснить несчастным случаем, но если это будет повторяться то и дело… Его холодная, расчетливая жестокость казалась Робин отвратительной.

— Почему ты не уходишь от него?

— Не ухожу?

— Да. Подай на развод. Обвинения в жестокости достаточно…

Майя насмешливо фыркнула:

— Чтобы о случившемся написали во всех газетах? Чтобы надо мной смеялись все бывшие одноклассницы? Чтобы мать и кузина Марджери смотрели на меня сверху вниз? Ни за что!

— Тогда просто уйди от него. Не обязательно подавать в суд.

— Куда я уйду? — горько вздохнула Майя. — Мне некуда уйти. Я умру под забором.

— У тебя есть я. Есть Элен. — Но Робин тут же подумала, что отец Элен едва ли согласится приютить Майю. — Ты можешь пожить у меня, пока не встанешь на ноги.

— Могу себе представить, как мы вдвоем ютимся в отвратительной каморке дешевого пансиона! — коротко хохотнула Майя. — Знаешь, у меня ведь нет ни гроша. Все принадлежит ему.

— Но ты не можешь оставаться с ним, — возразила сбитая с толку Робин.

— Еще как могу. — Внезапно лицо сидевшей напротив Майи стало холодным. — Неужели ты не понимаешь? — спросила она. — Я могу не любить Вернона, но не могу не любить его деньги.

Робин умолкла и посмотрела Майе в глаза. Во взгляде подруги читалась невиданная прежде неумолимость. Один светло-синий глаз был красивым, второй — заплывшим и уродливым, но оба смотрели холодно и цинично.

— Никто не отберет у меня это. — Майя обвела взглядом светлую кухню, сверкающую мебель и утварь с иголочки.

Робин вздрогнула. Ей захотелось как можно скорее оказаться дома, с Хью, Дейзи и Ричардом. Да, она могла ссориться с родными, но они были людьми нормальными и здравомыслящими. Девушка со страхом поняла, что во взгляде Майи есть что-то маниакальное.

Она сделала еще одну попытку.

— Майя, — мягко сказала Робин, — он уже бил тебя и на этом не остановится. А вдруг…

Майя решительно покачала головой, заставив подругу замолчать.

— Нет. Ты не понимаешь. Я нужна Вернону. Как жена и хозяйка дома на его званых обедах. Кто-то должен развлекать гостей, на которых он стремится произвести впечатление. Именно поэтому он и женился на мне. Кроме того, я нужна ему в постели. Это дешевле, чем ездить в Лондон и покупать любовь какой-нибудь проститутки. — Улыбка Майи была ужасающей пародией на ее обычную, очень красивую.

— Майя, Вернон может не совладать с собой.

— Вернон всегда владеет собой. Всегда точно знает, что он делает. Я же говорила, он никогда не бил меня по лицу. Я сама шарахнулась. Потом он очень жалел. Прислал цветы.

Испуганная Робин проследила за взглядом Майи и увидела в раковине огромный букет тепличных роз.

— Так что, сама понимаешь, волноваться не из-за чего. — Майя закурила сигарету и протянула пачку Робин. — Знаешь, дорогая, тебе пора. Вернон вернется с минуты на минуту. Не думаю, что вам следует видеться.

Голос Майи звучал почти шутливо. Робин нетвердо поднялась на ноги.

— Дорогая, пройди через черный ход. Кажется, он уже подъехал.

На мгновение Робин замешкалась:

— Я могу чем-нибудь…

Губы Майи насмешливо изогнулись.

— Очень мило с твоей стороны, Робин. Нет. Не думаю.

Робин обвила руками ее шею и крепко обняла. Майя коротко всхлипнула и оттолкнула ее.

— Если я когда-нибудь понадоблюсь тебе, напиши. Ты знаешь мой адрес.

Девушка шагнула к дверям, но Майя схватила ее за локоть и заставила остановиться.

— Робин, никому не говори обо мне и Верноне. Ни одной живой душе. Обещаешь?

Увидев ее грозные большие светло-синие глаза, Робин кивнула.

— Обещаю.

Элен шла домой от автобусной остановки. Налетел сильный ветер и рассыпал все ее свертки. Адам Хейхоу бросил пестовать зимние овощи и помог девушке собрать покупки.

Когда отрезы ткани, нитки и подкладка снова оказались в корзине, запыхавшаяся Элен сказала:

— Спасибо, Адам. Какой ветер!

— Просто убийственный, мисс Элен.

Тут злобный ветер вцепился когтями в ее шляпу. Элен вскрикнула, тщетно вскинула руки и снова уронила корзину.

Шляпа запуталась в розовом кусте, росшем у дверей домика Хейхоу. Адам достал ее из колючек, и Элен воскликнула:

— Надо же, Адам, у вас выросла роза! В декабре!

Хейхоу сорвал единственный желтый цветок и засунул его за ленту ее шляпы.

— Вот. Так гораздо красивее, правда?

Она улыбнулась ему; плотник подхватил корзину и пошел по тропинке, которая вела к дому священника.

— Как у вас дела, Адам?

— Весь последний месяц работал в Большом Доме, ремонтировал оконные рамы и кухонные полки. — Адам покосился на корзину. — Я слышал, что вы и сами теперь работаете, мисс Элен.

Разве в такой дыре, как Торп-Фен, можно что-нибудь сохранить в тайне? Элен вспыхнула.

— Я немножко шью. И все это, — она жестом указала на свертки с тканями и нитками, — нужно мне для дела.

Когда они добрались до ворот, Адам отдал корзину Элен.

— Конечно, ваши вещи лучше того барахла, которое продается в магазинах, мисс Элен, — сказал он, вежливо прикоснулся к шляпе и ушел.

Она прошла в дом. Была вторая половина дня, и как всегда в первый четверг месяца, Джулиус отправился в Эли к епископу. Элен зашла на кухню, где Бетти резала овощи и мясо для похлебки, а судомойка Айви рылась в кладовке. Затем Элен села за стол в столовой и ответила на отцовскую почту. В конце каждого письма преподобный Фергюсон делал карандашные пометки; Элен расшифровывала их и писала ответы крупным красивым почерком. На угловом столике стояла тонированная сепией большая фотография Флоренс Фергюсон в паспарту с тиснеными снежинками и сделанной курсивом надписью «Белый цветок безупречной жизни». Элен сидела, набросив на плечи шаль (Бетти никогда не растапливала в столовой камин до семи вечера); на ее коленях уютно свернулся кот Перси. Покончив с письмами, Элен скроила все три блузки, заказанные ей женой помощника священника. Элен обещала сшить их к концу недели и боялась не успеть. Поездку за тканями пришлось отложить: помешали рождественская ярмарка, собрания прихожан и, конечно, домашние хлопоты.

Закончив кройку, Элен тщательно сложила куски и опустила их в корзинку для рукоделия. Столовая казалась очень большой, темной и тихой. Бетти и Айви ушли в деревню, к своим семьям. Никто из прислуги Фергюсонов в доме не жил. Элен зажгла две керосиновые лампы, но их свет не рассеивал мрак. Ей хотелось, чтобы в доме было радио, но отец это новшество не одобрял. Кот соскучился и куда-то удрал. Элен достала со дна корзинки маленькую книжечку и стала записывать цену ткани, купленной в Эли. Это было самое трудное. Она любила шить, но считала плохо. Когда девушка сложила цифры в столбик, получилось, что она потратила больше денег, чем взяла с собой в Эли. Девушка сделала еще одну попытку и получила смехотворную сумму в два шиллинга семь пенсов. Элен без сил закрыла книжку и положила гудящую голову на руки. Деньги тревожили ее. Просить отца не хотелось; он мог сказать, что расходы слишком велики. Внезапно она подумала о Хью Саммерхейсе. Хью такой умный, терпеливый и хорошо к ней относится. Элен вспомнила, как они танцевали в зимнем доме, вспомнила его теплые руки и изящную высокую фигуру. Хью во всем разберется… Она улыбнулась и уснула.

Проснувшись и открыв глаза, Элен поняла, что она не одна. В кресле напротив сидел отец и наблюдал за ней. Она понятия не имела, сколько это продолжалось.

За неделю до Рождества заведующий канцелярией отозвал Робин в сторону и заговорил с ней. Поскольку он мямлил и не смотрел в глаза, Робин не сразу поняла, о чем идет речь. Что-то о модернизации, сокращении расходов и экономии. Наконец она гневно воскликнула:

— Вы меня выгоняете?

— Мне очень жаль, мисс Саммерхейс, однако в данных обстоятельствах…

— Но вы не можете…

Увы, он мог. Времена тяжелые, она проработала в компании всего год и ее вклад в доходы фирмы, мягко говоря, не слишком велик. Вскоре Робин оказалась за дверью. В кармане ее пальто лежало недельное выходное пособие.

К ее величайшему удовольствию, Фрэнсис оказался дома. После возвращения с Болот Робин видела его лишь мельком и утешала себя воспоминаниями о встречах на собраниях и случайных вечеринках, прогоняя мысли о том, что они с Фрэнсисом могли бы стать не только друзьями. В конце концов, когда он поцеловал ее в Лонг-Ферри, они оба были под мухой.

Фрэнсис открыл бутылку пива.

— Первое увольнение следует праздновать. — Он поднял стакан. — За невежд и неудачников!

Робин хихикнула и почувствовала себя лучше.

— Фрэнсис, но на что я буду жить? За комнату я заплатила до конца декабря, а денег у меня… Сейчас посмотрим… — Она заглянула в кошелек. — Шесть фунтов, двенадцать шиллингов и два пенса.

— Тебе нужно съездить во Францию. Там жизнь намного дешевле.

Тут заскрежетал ключ и в квартиру вошел Джо. Дождь еще продолжался; влажные волосы Эллиота облепили голову.

— Я сказал Робин, — промолвил Фрэнсис, наполняя третий стакан, — что она должна поехать с нами во Францию.

— А почему бы и нет? — Джо встряхнул мокрую куртку и повесил ее на спинку стула.

— У Ангуса есть домик в Довиле. Вивьен дала мне ключ. Робин, ты же не собираешься оставаться на Рождество в Англии? Это ведь скучища смертная. Все та же индейка, пудинг и брюссельская капуста. Все эти жуткие игры в гостиной… надоевшие физиономии…

— Сардины.

— Маджонг.

— Может быть, Робин собирается провести Рождество дома, — с намеком сказал Джо.

— В кругу семьи…

От одной этой мысли ей стало не по себе. Сырые серые Болота, семейные ссоры, семейные ритуалы… Бр-р-р!

— Франция! — прошептала девушка. Она всегда мечтала о путешествиях. — Ох, Джо… Фрэнсис! Это было бы замечательно!

Два дня спустя она оказалась на борту парома через Ла-Манш. Ни Робин, ни Джо морской болезнью не страдали, но Фрэнсис лежал на скамье, закутавшись в пальто, и стонал. Он сказал, что выживет только в том случае, если Робин ему почитает. Что-нибудь очень скучное. Она вслух читала спортивные отчеты из «Дейли Экспресс», колонку за колонкой. Футбол, скачки, собачьи бега…

— Кошмар, — пробормотал Фрэнсис. — Кошмар и тихий ужас, — прибавил он, после чего уснул.

Она впервые увидела континент, стоя рядом с Джо, положив локти на поручни и вглядываясь в туман и мглу. Сначала на горизонте показалась темная полоска, постепенно превратившаяся в побережье со скалами, пляжами, бухтами и пристанями.

— В первый раз? — спросил Джо.

Робин кивнула:

— Я никогда не выезжала из Англии. Правда, однажды мы ездили в Шотландию на каникулы. А ты, Джо?

— Я был здесь в детстве. С матерью.

Удивленная Робин посмотрела на него снизу вверх.

— Моя мать была француженкой. Раза два-три мы останавливались у ее родных в Париже. Но когда она умерла, мы потеряли с ними связь.

— Твои родные все еще живут там?

— Понятия не имею. Ни малейшего.

Как всегда, без роду и племени, подумала она и с любопытством спросила:

— Ты увидишься с ними?

— Возможно. Фрэнсис собирается остановиться в Довиле; надеется, что заедет Вивьен. А я могу съездить в Париж.

Она хотела спросить еще что-то, но позади послышался шум. Паром пришвартовался в четыре часа пополудни посреди тучи чаек и полос дождя. В поезде «Дьепп — Довиль» Фрэнсис ожил и достал из рюкзака бутылку шампанского и плитку шоколада. Это единственное, что помогает от морской болезни, сказал он, разломив шоколадку и поделившись ею с другими пассажирами вагона третьего класса — детьми, суровыми бабушками и собакой.

Окна виллы Ангуса смотрели на море. Здесь были две спальни, одна для Фрэнсиса, другая для Робин. Джо предстояло спать на диване. Имелась одна полка с очень странными книгами и одна старая консервная банка с лососем. Со стороны Ла-Манша приближалась гроза, о чем свидетельствовал треск в радиоприемнике Ангуса. Они ели лосося и шоколад и пили кальвадос, бутылку которого Джо буквально за гроши купил у крестьянина в дьеппском поезде.

За три дня до Рождества Джо уехал в Париж на попутных телегах и грузовиках.

Гроза прошла стороной, ветер стих, воздух был чистым и прохладным. Париж, который в детстве казался Джо сказочным, остался таким же волшебным, как и прежде. Широкие бульвары, усаженные деревьями улицы и мощенные брусчаткой площади были подернуты инеем. По сравнению с Парижем, Городом Света, промышленные города Северной Англии казались исчадиями тьмы.

Джо понадобилось время, чтобы прийти в себя. Оказавшись в окружении людей, говоривших на другом языке, он почувствовал себя очень неуютно. Это заставило его вернуться в прошлое. Когда они оставались наедине, мать говорила с ним по-французски. Отец ненавидел этот язык и утверждал, что ни один уважающий себя англичанин не станет пользоваться этой тарабарщиной. Когда Джо поступал в частную школу, он бегло говорил по-французски, но в школе язык преподавал человек, нога которого не ступала за пределы Англии. Теперь Джо изъяснялся по-французски с трудом, долго подыскивая слова.

В конце концов он нашел нужную улицу и начал считать дома, пока не оказался рядом с домом номер пятьдесят — изящным четырехэтажным зданием с чугунными перилами, окружавшими лестницу, которая вела к величественному парадному. В одном из окон виднелась елка, украшенная свечами. Он немного постоял снаружи, отдавшись воспоминаниям. На него подозрительно смотрела молодая горничная в белом переднике и чепце. Джо послал ей воздушный поцелуй и скрылся в кафе напротив.

Кафе было обито красным плюшем; на стенах красовались бра и зеркала в стиле ар нуво. Официант бросил на Джо презрительный взгляд и повел его к столику в дальнем конце зала, но Джо заявил, что хочет сидеть у окна. Свободный столик у окна был только один; за другими сидели студенты, громко говорившие и много пившие. Джо заказал чашку кофе и рюмку коньяку, затем закурил сигарету и принялся смотреть в окно.

Парадное дома напротив открылось, и на лестницу вышла дама в мехах. Джо не видел ее лица, скрытого полями шляпы. По пятам за ней бежал пудель абрикосового цвета. Эта дама ничем не напоминала его строгую, чопорную бабушку. Он смотрел вслед незнакомке, пока та не скрылась из виду, и вдруг понял, что не поднимется по ступенькам и не постучит в эту дверь. Если он это сделает, горничная посмотрит на него так же, как официант, по достоинству оценит его вельветовые штаны, протертый на локтях пиджак и ботинки, что давно уже просят каши. Если он представится сыном Терезы Эллиот, ему рассмеются в лицо. Если он все же сумеет убедить их в этом, на него начнут пялиться и удивляться. Нет, он поднимется по этим ступенькам и постучит в эту дверь только тогда, когда чего-то добьется.

Но вопрос заключался в том, что сам Джо понятия не имел, чего ему следует добиваться. Отец ждал, что его отпрыск будет работать на фабрике; из-за этого они и поссорились. Джо хотел поступить в университет, но отец считал, что в высшей школе учатся одни лишь неженки и богатые оболтусы. Поэтому Джо ушел из дома и последние пять лет жил как перекати-поле. Вновь встретился с Фрэнсисом, влюбился в Клоди. Примкнул к лейбористам, решив, что программа этой партии более всего соответствует его взглядам. У него была крыша над головой, он был более-менее сыт, одет, обут… И больше ничего. В то время как все вокруг старались найти свое место в жизни. Все, кроме него.

Джо затягивался сигаретой и пил коньяк. На некоторых студентах, сидевших рядом, были голубые плащи и береты — форма фашистской организации «Молодые патриоты». На их столике лежал номер «Друга народа», мерзкой газетенки правого толка. Джо нашарил в кармане мелочь, бросил на столик и вышел из кафе. А потом спустился по улице, разыскивая проход к заднему крыльцу. Штурмовать крепость можно с разных сторон.

Робин проснулась в шесть утра, когда Джо уехал в Париж. После этого она слегка прибралась, купила на завтрак багеты и круассаны и безуспешно попыталась отправить родителям поздравительную открытку.

Фрэнсис проснулся в девять, вышел на кухню в роскошном коричневом халате Ангуса, смолол зерна и сварил кофе. Потом взял чашку и подошел к Робин, смотревшей в окно на берег моря.

— Прогуляемся?

Робин надела пальто, и они пошли к берегу. На мокрой, продуваемой ветром набережной не было ни души. Волны лизали ноздреватый песок. Фрэнсис построил из песка, ракушек и водорослей огромный замок с вычурными башенками. Но наступило время прилива, и замок смыло в море.

— Очень символично, — сказал Фрэнсис и посмотрел на часы. — Уже час. Может быть, поедим? Я знаю здесь один симпатичный ресторанчик.

Он взял Робин под руку и повел ее в город. На горизонте громоздились серые тучи; изморось становилась все сильнее.

Ресторан был маленьким — всего на полдюжины столиков. За стойкой сидели рыбаки — невысокие плотные темноволосые мужчины, нещадно дымившие и пившие рюмку за рюмкой. Краска на подоконниках облупилась; единственным здешним украшением была выцветшая реклама «перно».

— Однажды мы с Вивьен проводили отпуск в Довиле. Это было сто лет назад. В перерыве между ее замужествами. Мы приходили сюда каждый день. Готовят здесь божественно. — Фрэнсис выдвинул для Робин стул, и девушка села. — Особенно fruits de mer.[10]

— Я никогда их не пробовала.

— В первый раз все кажется намного вкуснее. — Фрэнсис кивнул официанту.

Робин была на седьмом небе. Ожидая заказ, она курила сигарету и ощущала себя взрослой и умудренной опытом. Запах чеснока и «Голуаз» казался ей чудесным, а красное вино за обедом — едва ли не верхом разврата. Она поздравила себя с тем, что сбежала со смертельно скучной фермы Блэкмер и избавилась от надоевшей встречи Рождества в кругу семьи, ожиданий отца и бесплодных усилий матери.

Тут принесли заказ: большое блюдо было заполнено блестящими ракушками, обложенными дольками лимона и пучками водорослей.

— Копай! — велел Фрэнсис, размахивая ложкой.

Когда раковина отлетела на середину ресторана и сконфуженная Робин громко захихикала, Фрэнсис угостил ее пахнувшими морем кусочками лангустов и мидий.

— Похоже на соленую резину, — сказала она.

Фрэнсис посмотрел на нее с насмешливым отчаянием и покачал головой.

— Попробуй это.

Он нанизал на вилку кусочек крабового мяса и протянул ей. Увидев его взгляд, Робин вспыхнула. До сих пор мужчины не смотрели на нее с таким восхищением… и желанием. Так смотрели только на женщин вроде Майи.

Внезапно она потеряла аппетит и отвернулась. Но Фрэнсис взял ее руку в свою и бережно погладил костяшки кончиком большого пальца.

— Всего один кусочек, — умоляющим тоном промолвил он. — Ради меня.

Она съела краба. Вкус оказался восхитительным. Фрэнсис наполнил бокалы.

— Ну что? Неплохо, правда?

— Ох, Фрэнсис, это чудесно! — Она обвела взглядом маленький бар. — Все просто замечательно!

Он поднес руку Робин к губам и неторопливо поцеловал, наслаждаясь ароматом ее кожи.

— Все тут такое же, как ты сама. Маленькое, чудесное и замечательное.

Она отняла руку, уставилась в тарелку и услышала:

— Извини, Робин. Я думал… — Он осекся.

— Что, Фрэнсис?

— Я думал, ты разделяешь мои чувства.

Она лишилась дара речи. В горле стоял комок.

— Но теперь вижу, что это не так. Как глупо… Забудь об этом. Извини, пожалуйста.

Робин подняла взгляд и увидела его глаза, полные боли. Она протянула руку и коснулась рукава Фрэнсиса.

— Фрэнсис… Я просто… — Она пыталась найти нужные слова. — Просто я к этому не привыкла.

Он нахмурился:

— Ты имеешь в виду обед… Францию… Или то, что мужчины хотят заняться с тобой любовью?

— Все сразу! Конечно, обед и Франция — это просто чудо…

Она сделала паузу. Сердце гулко билось в груди.

— А мужчины? — негромко подсказал Фрэнсис.

Она попыталась объяснить.

— Большинство мужчин считает меня подругой, чем-то вроде сестры или хорошего товарища! — В голосе Робин прозвучало отчаяние.

— Это ужасно. — Фрэнсис пристально посмотрел на нее. — И очень глупо с их стороны. Я уже целую вечность думаю о тебе как о женщине, с которой был бы счастлив лечь в постель. — Их пальцы переплелись. — Ты согласна?

Робин, умиравшая от страха и желания, только молча кивнула в ответ. Фрэнсис расплатился с официантом, и они вышли из ресторана.

На улице шел дождь; со стороны моря доносился рев волн. Когда они очутились под полосатым тентом ресторана, Фрэнсис обнял и поцеловал девушку. Капли струились по ее лицу, стекали за шиворот, но Робин этого не замечала. Тепло его тела и вкус губ были чудесными.

Но спустя мгновение он отстранился и сказал:

— Бедняжка, ты совсем промокла… Извини. Нам пора.

Они взялись за руки и побежали по пустынному городу. Дома Фрэнсис помог ей снять мокрое пальто. Потом снял с нее свитер и начал расстегивать блузку. Прервался он только однажды, чтобы спросить:

— Робин, ты уверена?

Она улыбнулась и ответила:

— Совершенно.

Прикосновение его руки и губ к шее было восхитительно. Потом губы Фрэнсиса коснулись уголка ее рта и ямочки на подбородке. Она провела пальцами по его волосам и поняла, что это касание доставляет ей удовольствие. Когда блузка упала с ее плеч, Робин вспомнила про английскую булавку, которой была сколота бретелька комбинации, и на мгновение смутилась. Но Фрэнсис и глазом не моргнул, а когда он стал целовать ее живот и груди, Робин и думать забыла про какую-то несчастную булавку.

Конечно, она читала романы, но в книгах про такое не писали. Там не рассказывалось, как приятно ласкать другого человека. Ей хотелось, чтобы дождь шел вечно и отрезал их от остального мира. Тело Фрэнсиса, освещенное пламенем камина, было твердым и мускулистым. А когда на смену грудям и животу пришло горячее и влажное лоно, Робин застонала от наслаждения и отдалась любимому. Поступить по-другому было невозможно.

Джо, вернувшийся в Довиль еще до полуночи, догадался о случившемся с первого взгляда. Это слегка выбило его из колеи — до сих пор Джо считал Робин их общей собственностью. На ее лице было написано такое счастье, что он чуть не застонал. Девушка засуетилась, велела ему снять мокрую одежду и высушить ее у камина, даже сварила чашку мутного какао. Но кухарка из нее была никудышная. Даже Джо готовил лучше.

Потом она прильнула к лежавшему на диване Фрэнсису и спросила у Джо, как у того прошел день. Успехи оказались невелики. Хорошенькая горничная сообщила Джо, что его бабушка и дедушка умерли и теперь в доме живет другая семья.

— Ох, Джо… Мне так жаль…

Он пожал плечами:

— Я их почти не знал. Хотя старики были довольно симпатичные.

— А другие родственники у тебя есть? Дяди, тети, двоюродные братья и сестры?

— Тетя есть, тетя.

Тетя Клер была копией его матери, только моложе, полнее и ниже ростом. Когда шел дождь, они с Джо играли в безик по сантиму за очко. Иногда он ее вспоминал.

Джо поднялся и посмотрел на Фрэнсиса и Робин.

— Похоже, спать на диване мне сегодня не придется.

За два дня до Рождества Вернон сделал Майе подарок.

— Здесь кое-что особенное, — сказал он, вручив ей сверток поздно вечером. — Остальные подарки получишь в сочельник.

Когда Майя, сидевшая на кровати, открывала сверток, у нее дрожали руки. Там лежал лиф в талию, безвкусная вещь из черного шелка в красных ленточках, а также пара кошмарных чулок в сеточку. Она хотела швырнуть подарок в лицо Вернону, но не посмела. Наоборот, сделала то, что ей велели, и надела их. Когда Майя накрасилась так, как ему нравилось, и посмотрела на себя в зеркало, на ее глаза навернулись слезы. Но пролить их она себе не позволила.

Когда все кончилось, Майя лежала в темноте и думала, что Робин была права: вынести такое невозможно. Она терпела побои, но терпеть такое было выше ее сил. Он медленно, но верно превращал ее во что-то другое. Не в кого-то, а именно во что-то. В нечто презренное, но необходимое. Майя боялась, что однажды она действительно станет таким существом и даже не заметит. Он над ней надругается, а она будет лежать, смотреть в потолок и думать о предстоящих покупках и визитах. Тогда Вернон сделает из нее настоящую проститутку.

На следующее утро Майя ушла из дома, с трудом сдерживая тошноту, которая подкатывала к горлу при одном лишь воспоминании о вчерашнем кошмаре. Взять с собой ночную рубашку ей не хватило духу. Она прихватила все украшения, которые смогла найти; правда, таких оказалось немного, потому что обычно Вернон держал ее драгоценности в сейфе, ключ от которого имелся только у него. Она сказала дворецкому, что поехала за покупками, но шоферу такси велела отвезти ее на вокзал. Всю дорогу до Лондона Майя думала о том, как ей теперь жить дальше. Хватит ли у нее сил выдержать это? Она не могла придумать ни одного честного способа, с помощью которого женщина могла бы зарабатывать столько же, сколько Вернон. Да, Вернон сумел сколотить себе состояние, но даже он начал не с нуля: мать оставила ему небольшое наследство. А у Майи не было ничего. «Возможно, я сумела бы неплохо зарабатывать своим телом», — подумала Майя и истерически хихикнула, заставив обернуться всех пассажиров вагона первого класса.

На Ливерпульском вокзале она села в такси и доехала до меблированных комнат, в которых жила Робин. Служанка с придурковатым лицом впустила ее, и Майя очутилась в узком коридоре. В доме пахло вареной капустой, плесенью и какой-то непонятной гадостью. Ковер на лестнице протерся, а тюлевые занавески пожелтели от старости.

Возникшая откуда-то из темноты женщина представилась мисс Тернер, хозяйкой заведения. Волосы мисс Тернер выбивались из прически; ее наряд представлял собой странное сочетание темно-красного бархата и кружев. Мисс Тернер объяснила, что мисс Саммерхейс уехала на Рождество за границу. Не угодно ли миссис Мерчант оставить ей записку? Не угодно ли миссис Мерчант (она с надеждой посмотрела на Майю и сделала шаг вперед) войти в контакт? В это время года астральные силы очень активны…

Майя ответила вежливым отказом, спаслась бегством и вновь очутилась на улице. Заглянув в кошелек, она убедилась, что почти все потратила на такси. Она немного постояла на тротуаре, не зная, что делать, и чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Конечно, они с Верноном бывали в Лондоне десятки раз, но никого из здешних знакомых Майя не могла назвать другом. Внезапно она поняла, что у нее есть только две подруги — Робин и Элен. Но Робин была за границей, а поехать к Элен Майя не могла, потому что преподобный Фергюсон наверняка сказал бы, что долг велит ей вернуться к мужу. Майя стояла на декабрьском ветру и чувствовала, что по щеке катится слеза. Майя смахнула ее и пошла по улице.

Поскольку денег на такси не хватало, она доехала до Ливерпульского вокзала на метро. Пассажиры косились на ее меха и драгоценности; две фабричные девчонки передразнивали ее. Майя понимала, что вынуждена вернуться к Вернону — другого выхода нет. В метро она дважды заблудилась. Майя устала, была расстроена, и ее мозг, обычно сообразительный, отказывался разбираться в схеме подземки. Она целый день ничего не ела, а утром выпила только чашку чая. Наконец, добравшись до Ливерпульского вокзала, Майя испугалась, что так можно упасть в голодный обморок, заставила себя сесть, выпить чаю и съесть булочку с изюмом. Сидя в буфете и запихивая в себя кусочки булочки, Майя услышала, как оркестр Армии Спасения заиграл на улице «Радуйся миру»… Она совсем забыла, что сегодня сочельник.

Она вернулась только к семи часам вечера. Идя по дорожке к дому, Майя увидела, что во всех окнах горит свет. С какой стати? И тут она все вспомнила. Сегодня они с Верноном устраивают праздничный прием для служащих магазина!

Майя застыла на месте, прижав ладони ко рту. Из окон доносилась музыка. Дом, который когда-то казался ей таким роскошным, таким величественным, теперь был огромным, темным и грозным. Она услышала, как кто-то хрустит гравием, и вздрогнула.

Но это был не Вернон, а всего-навсего ее горничная.

— Мадам, мистер Мерчант сказал, чтобы я вас встретила. Он велел передать, чтобы вы прошли через черный ход и как можно скорее переоделись. Он сказал гостям, что у вас разболелась голова и вы ненадолго прилегли.

Вслед за горничной Майя прошла на кухню и поднялась по лестнице для слуг. В спальне она быстро приняла ванну и надела платье из темно-синих кружев. Потом спустилась вниз, поцеловала Вернона в щеку и поздоровалась со всеми продавщицами, клерками и управляющими. Майя знала, что они ей завидуют, но сама завидовала им куда сильнее. Ей предстояла расплата и суровое наказание. Она посмотрела на Вернона. Тот вежливо улыбался ей. Воспитанный человек, любящий муж. Однако он много пил, и к концу вечера Майя сильно занервничала.

Последние гости ушли в час ночи. Майя оставалась в гостиной, куда доносилось звяканье посуды: слуги убирали кухню. Внезапно она почувствовала себя измученной морально и физически. Это она-то, всегда гордившаяся своим здоровьем…

Ну вот, началось… Вернон пробормотал:

— Майя, почему ты опоздала?

— Я ездила к Элен, — солгала она. — И не успела на поезд. — На мгновение к Майе вернулось прежнее самообладание, и она добавила: — Если бы ты купил мне машину… Просто смешно, что у меня до сих пор нет собственного автомобиля.

— Майя, если бы у тебя был собственный автомобиль, как бы я узнал, где ты была?

Во второй раз за день на ее глаза навернулись слезы. Майя молча кивнула, поняв мысль мужа. Она — его собственность. Так же, как этот дом, магазин и ее украшения.

Вернон негромко сказал:

— Как ты думаешь, что я чувствовал, когда начали приезжать гости, а я не знал, где ты?

— Ты скучал по мне, Вернон? — усмехнулась Майя.

— Я огорчился… Да, именно огорчился, потому что был вынужден лгать своим служащим.

— Тогда тебе следовало сказать им правду, — прошипела она. — Что я уехала на целый день и с трудом заставила себя вернуться.

Майя выбежала из гостиной в коридор. Внутри что-то оборвалось и заставило забыть об осторожности. Она чувствовала себя беспомощной жертвой, попавшей в ловушку.

Вернон настиг ее на лестнице. Майя поняла, что он выпил лишнего: рыже-карие глаза мужа блестели, он слегка покачивался. Мерчант вцепился в жену и заставил остановиться. Майя ненавидела себя за то, что привыкла подчиняться мужу.

— Я купил тебя, Майя, — сказал он.

Майя собрала остатки храбрости. Нужно было заставить Вернона понять, что он с ней сделал. Заставить понять, что она дошла до края пропасти, о которой не может думать без содрогания.

— Вернон, перестань мучить меня, — прохрипела она. — Перестань заставлять меня делать то, что мне не нравится.

Она снова стала подниматься, цепляясь за перила, как больная; высокие каблуки стучали по полированному дереву.

— Ты сделаешь все, что я прикажу, Майя.

Добравшись до конца лестницы, Майя ухватилась за столб и ощутила приступ такой лютой ненависти, что у нее закружилась голова. Она чувствовала, что Вернон поднимается следом. Когда они перебросились словами, Майя всем нутром поняла, какая же она перед ним букашка. И снова прокляла себя за бессилие и то оцепенение, в которое ее повергал взгляд мужа.

— Хватит, — прошептала она. — Я больше не…

Вернон бросился на нее, пытаясь застать врасплох, но Майя инстинктивно пригнулась и вцепилась в столб. И тут до нее дошло, что муж пьян прямо-таки мертвецки! В душе вспыхнула крохотная искорка надежды. Увидев в глазах Вернона ярость, Майя начала быстро, но осторожно спускаться по лестнице. Выражение лица у Мерчанта было таким, что она не смела поднять взгляд. Вернон спотыкаясь устремился за ней и вцепился в темно-синие кружева. Майя резко развернулась, мельком увидела длинный пролет, и внезапно ее надежда расцвела пышным цветом. Впервые в жизни у нее появилась возможность получить свободу.

После Нового года Фрэнсис остался на континенте, чтобы встретиться с Вивьен, а Робин и Джо вернулись в Англию. Робин была несказанно довольна собой. За несколько дней она прошла две важные вехи женской жизни: во-первых, съездила за границу, а во-вторых, лишилась невинности. Она наслаждалась и тем и другим. Начало третьего десятилетия двадцатого века она отпраздновала в крошечном довильском баре, чокаясь в темноте со множеством пьяных французов. По одну руку от нее сидел Фрэнсис, по другую — Джо. Они выпили за мир во всем мире.

Джо проводил ее до дома. Когда Робин вставила ключ в замок, появилась младшая из мисс Тернер, взволнованно размахивавшая каким-то листочком.

— Мисс Саммерхейс, как ужасно, что вас не было! Это пришло неделю назад… Такая черная аура…

При виде телеграммы у Робин подкосились ноги и она была вынуждена сесть на ступеньку. Стиви… Хью… Телеграммы, весь день пролежавшие на столике в прихожей…

— Не могу, — прошептала она Джо. — Пожалуйста, прочти сам…

Когда он вскрыл телеграмму и расправил листок, Робин пролепетала:

— Хью?

Джо тут же поднял глаза и покачал головой:

— Нет. Но телеграмма действительно от твоей матери. О каком-то Мерчанте.

Робин взяла телеграмму и прочитала ее сама. «Вернон Мерчант погиб тчк дознание пятого января тчк мама тчк». Пришлось прочитать текст несколько раз, прежде чем разрозненные слова приобрели какой-то смысл. Страх за Хью тут же сменился другим, не похожим на прежний. В ушах Робин эхом прозвучал голос Майи: «Я могу не любить Вернона, но не могу не любить его деньги».

Только тут до Робин дошло, что Джо говорит с ней. Она выдавила:

— Майя Мерчант — моя старинная подруга. Они с Верноном поженились в прошлом году.

Мисс Тернер ахнула, а Джо нахмурился.

— Мне очень жаль, Робин. Он тебе нравился?

Девушка посмотрела на него с удивлением:

— Ничуть. Он был омерзителен.

И вдруг вспомнила другие слова Майи: «Робин, никому не говори обо мне и Верноне. Обещаешь?»

И она пообещала. Поклялась бедной, израненной, сломленной Майе, что никому не расскажет об этом несчастном браке…

— Я имею в виду брак и все остальное… — запинаясь, сказала она. — Ты знаешь, что я этого не одобряю.

— Мисс Саммерхейс, какая-то миссис Мерчант приходила к вам перед Рождеством, — робко промолвила мисс Тернер. — Я сказала ей, что вы за границей.

Робин поняла, что ей нужно перевести дух. Остаться одной и подумать. Она попрощалась с Джо, побежала на почту, отправила матери телеграмму, что приедет завтра, не торопясь вернулась к себе и стала размышлять. Выводы были мрачными и неутешительными. Она посмотрела на часы: уже пять. Тут она вспомнила, что сегодня четверг. По четвергам Робин дежурила в клинике.

Очередь сопливых малышей и усталых матерей казалась нескончаемой, последний пациент ушел только около девяти. Вдобавок Робин куда-то засунула бланки рецептов и доктор Макензи на нее наорал. Обычно в таких случаях Робин платила ему той же монетой, но на сей раз она вскипятила чайник, заварила чай, достала чашки, сахарницу, молочник и отнесла все это в кабинет.

Его хозяин сидел за письменным столом, заваленным карточками и медицинскими инструментами. Доктор Макензи, мужчина лет сорока пяти, напоминал большого, доброго, шумного медведя. Увидев вошедшую Робин, он помахал бланками и сказал:

— Нашел! Под телефонной книгой.

Робин улыбнулась и начала разливать чай.

— Робин, за весь вечер ты рта не раскрыла, хотя обычно трещишь как пулемет. Что случилось?

— Ничего. Просто мне не дают покоя две вещи.

— Выкладывай. Я не могу позволить тебе впасть в депрессию. Лучшей помощницы у меня еще не было.

Робин так и просияла — комплиментами ее не баловали.

— Ну что ж… Во-первых, меня уволили.

— Угу. Стало быть, не повезло. Пополнишь армию безработных?

Она кивнула.

— Если не найду ничего другого, придется вернуться домой. — Перспектива была не из приятных.

Макензи размешивал сахар и задумчиво смотрел на нее.

— Что, не хочется?

Она отчаянно замотала головой.

— Что скажешь, если я предложу тебе место в клинике? Сумеешь ужиться со мной?

Робин уставилась на него:

— То есть на полный рабочий день?

— Именно так. Правда, платить тебе я смогу сущие гроши.

Она взяла чашку и негромко сказала:

— Продолжайте.

— Ты знаешь, что меня интересуют болезни бедняков, живущих в этом районе. Туберкулез, рахит, дифтерит и так далее. Я пытался написать статью для одного медицинского журнала, но столкнулся с трудностями. Собрать сведения о болезнях можно запросто, я имею с ними дело каждый день. Но есть вещи, которых я не знаю. Например, что едят мои пациенты и в каких условиях живут. Я не всегда знаю, работает ли отец семейства. Робин, мне просто позарез нужно провести что-то вроде исследования и обнаружить связь между бедностью и болезнью. Политики часто пытаются отрицать, что такая связь существует. Понадобится опубликовать пару книг, чтобы привлечь к этой проблеме внимание общественности. Но мне нужен помощник. Я не могу все делать сам. Времени нет.

Робин невольно улыбнулась:

— Вы имеете в виду меня?

— Что скажешь?

— Я бы с радостью занималась этой работой. Честное слово, Нил.

— Именно на это я и надеялся. Робин, у тебя хороший, методичный ум, когда ты берешь на себя труд им пользоваться. Ну что? По рукам?

Впервые в жизни Робин предлагали работу, которая была ей по душе. Полезную работу, которая могла что-то изменить в обществе.

— Ну конечно, — сказала она. — Вы еще спрашиваете!

— Работа будет тяжелая, — предупредил Макензи. — Я смогу выделить тебе уголок для занятий, но все остальное тебе придется делать самой. Много ходить и видеть то, чего лучше не видеть. Тем более что времена нас ждут невеселые. Отголоски американского кризиса еще только начинают доходить до нашей экономики.

Он начал запихивать карточки в ящики стола, убрал стетоскоп и термометры. Потом заметил, что Робин продолжает сидеть, и сказал:

— Ты говорила про две вещи. Что ж, с первой покончено. Переходи ко второй.

Робин почувствовала, что краснеет.

— Доктор Макензи, у меня есть любовник, — вздернув подбородок, сказала она. — Я не хочу выходить за него замуж и детей пока тоже не хочу. Как вы думаете, кто-нибудь сможет вставить мне колпачок?

Робин сидела в кембриджском суде и радовалась, что Дейзи рядом. И Ричард, и Дейзи были в ужасе от случившегося с их любимой Майей. «Пропасть между мной и родителями расширяется», — думала Робин. Ричард и Дейзи во всем сочувствовали Майе. Робин о себе того же сказать не могла.

Дознаватель холодно и деловито описал, как Вернон Мерчант упал с лестницы и раздробил череп о мраморный пол прихожей. В этот момент с ним была только жена; слуги либо разошлись по домам, либо отправились в свои комнаты на чердаке. Мистер Мерчант, который в этот вечер устраивал прием для своих служащих, был сильно пьян.

Когда полицейские, врачи и прислуга Мерчантов начали давать показания, у Робин сжалось сердце. Со своего места она видела Майю, сидевшую в первом ряду. Когда Майя наконец вышла на трибуну для свидетелей и откинула вуаль, Робин увидела ее бледное лицо и огромные светло-синие глаза, обведенные темными кругами. Майя сообщила дознавателю, когда они с Верноном поженились и сколько времени она знала мужа до свадьбы. Когда дознаватель спросил, был ли брак счастливым, Робин стиснула руки и закусила губу.

— Мы были очень счастливы, ваша честь. Очень.

Робин, следившая за Майей, вспомнила другое дознание. Дознание о причине смерти Джордана Рида. Тогда Майя тоже солгала.

Когда Майя описывала суду то, что случилось в день смерти мужа, ее неподвижное лицо напоминало лик Богоматери, оплакивающей Христа. Она ездила в Лондон навестить подругу, мисс Саммерхейс, но узнала, что мисс Саммерхейс уехала за границу. Опоздала на поезд и вернулась домой поздно. Они с Верноном устраивали прием. Потом она устала и пошла спать; Вернон побежал за ней и споткнулся на лестнице. Когда Майя описывала, как она протянула руку, чтобы удержать его, но не достала, ее голос дрогнул. Дознаватель велел служителю дать Майе воды и отпустил ее. Только тут Робин поняла, что затаила дыхание и прокусила губу до крови.

А потом все кончилось. Дознаватель огласил вердикт о смерти в результате несчастного случая. Робин была единственной, кто видел, как блестели глаза Майи до вынесения вердикта. Что это было? Страх? Надежда? Но не скорбь, думала Робин, когда вуаль снова легла на бледное лицо подруги. Ни в коем случае не скорбь.

— Слава богу, все кончено, — прошептала Дейзи и сжала руку дочери. — Бедная Майя. Какой ужас…

Робин не нашлась, что ответить, и молча вышла из зала суда. Внезапно в помещении стало жарко и душно. У нее не было сил подойти к Майе и влиться в толпу соболезновавших. «Я прошла три важных вехи в жизни женщины, — подумала Робин, глубоко вздохнув. — Нашла работу по душе, съездила за границу и обзавелась любовником». Однако она не могла представить себе, что может подойти к застывшей на месте подруге и поделиться с ней новостями. Их клятва была детской. Но они больше не дети.

Робин терялась в догадках. Если ее худшие опасения верны, хотела бы она, чтобы вердикт был другим? Если бы на трибуну для свидетелей вызвали ее, смогла бы она дать ложные показания под присягой? Если Майя действительно виновата в смерти мужа, должна ли она нести за это ответственность? Ответов на все эти вопросы у нее не было.

Теперь все принадлежало ей. Деньги, дом, дело. То ли Вернону не приходило в голову, что он может умереть молодым, то ли это было его последней платой своей благоверной шлюхе.

Главное осталось позади. Было, правда, еще кое-что, но Майя была уверена, что найдет выход. Она рассматривала географические карты, разложенные на кровати. Можно уехать за границу — как минимум на полгода. Когда она вернется в Кембридж, сплетни утихнут. В конце концов, часть правды знает только Робин, а в ее преданности сомневаться не приходится. Когда она, Майя, вернется домой, все будет принадлежать ей. И она никогда не разделит свое состояние с другим мужчиной.

Она была в двух шагах от катастрофы… Майя прижала крышку чемодана и закрыла замки.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1930–1931

Глава пятая

Работая у доктора Макензи, Робин открыла для себя другой Лондон. Увиденное повергло ее в гнев и отчаяние. Ее беглые заметки были свидетельством бесконечной борьбы за жизнь, которую вели другие люди. «Три комнаты с кухней. Плата за квартиру — 6 фунтов. Муж — 31, жена — 28, пятеро детей — 10, 9, 7, 3; 4 месяца соответственно. Муж без работы. Семья задолжала за квартиру и оплачивает большой счет за лечение младшего сына, больного бронхиальной астмой». Затем следовало душераздирающее описание ежедневного рациона семьи, состоявшего в основном из хлеба, маргарина и порошкового молока.

Иногда на стук в дверь ей отвечали гордым покачиванием головы, принимая Робин за представителя благотворительной организации. Иногда девушку ругали за то, что она сует нос не в свое дело, а однажды какой-то грубиян даже толкнул ее в грязь. Нередко она сталкивалась с апатией — самым распространенным и, возможно, самым страшным результатом нескольких месяцев, а то и лет безработицы. Но все же чаще ее встречали сердечно, радуясь любому предлогу, помогающему скоротать долгий, однообразный и скучный день.

А Фрэнсис познакомил ее с еще одним Лондоном. Городом модных кафе, ночных клубов и ресторанов. Городом, темные и сырые улицы которого в первых лучах рассвета становились волшебными. Городом неожиданных уголков и людей, которые перепархивали с места на место, как экзотические бабочки.

В сентябре 1930 года Робин сидела в прокуренном полуподвальном ночном клубе. Часов в одиннадцать вечера она подняла глаза и увидела Фрэнсиса, лавировавшего между людьми. Он наклонился, поцеловал ее, жестом подозвал официанта и заказал напитки.

— Гай и Чарис скоро придут. А в Фортнэме я столкнулся с Ангусом.

— А где Джо?

Фрэнсис пожал плечами.

— Наверно, у Клоди. — Он закурил сигарету. — Боится, что она ему изменяет. И имеет для этого все основания. За ней нужен глаз да глаз.

— Неужели он шпионит за Клоди? Да нет же, Фрэнсис… Он на такое не способен.

— Джо любит ее. А любовь, как известно, зла.

Почему-то Робин подумала о Майе и Верноне. Майя никогда не любила Вернона. Но, может быть, Вернон по-своему любил Майю?

— Любовь! — пылко воскликнула Робин. — Люди путают ее с сексом и обладанием. Это просто смешно!

— Согласен. Буржуазный пережиток. — Фрэнсис откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. — И все же мне жаль беднягу.

К их столику начали подходить люди: поэт Гай Форчун, его сестра Чарис и коммунист, время от времени публиковавший свои брошюры в издательстве Гиффорда. Ангус, которого Фрэнсис встретил в Лонг-Ферри-холле, пришел под руку с пышной блондинкой. Художница Селена Харкурт привела с собой целый джаз-оркестр. Те, кто был при деньгах, угощали остальных; бокалы то и дело поднимались, а тосты становились все более экстравагантными.

Они ушли из клуба около полуночи. В воздухе стоял желтый туман, тротуары и мостовые были влажными. По улице брела пестрая и шумная компания. Ангус и его подружка сели в такси, а Гай и Чарис остались малевать красной краской революционные вирши на стенах заброшенной фабрики. Робин и Фрэнсис вернулись в полуподвал, где было темно, холодно и тихо, и занялись любовью, забыв обо всем на свете.

В доме Клоди тоже часто было темно и тихо. В такие вечера Джо, дежуривший напротив, ненавидел себя за то, что не доверяет ей. Но иногда к дому подруливал автомобиль или такси и Джо быстро делал шаг вперед, пытаясь разглядеть лицо или подслушать слова, сказанные шепотом на пороге. Иногда дверь открывалась снова через десять минут; иногда гость Клоди оставался в доме час-другой. Гостями были исключительно мужчины.

Джо знал, что ведет себя глупо; достаточно было просто спросить Клоди, есть ли у нее кто-нибудь еще. Но он боялся ее оскорбить; кроме того, он боялся услышать неприятный ответ. Он переходил от надежды к отчаянию, выходил из себя. Придумывал всевозможные объяснения столь частых визитов; объяснения, которые при свете дня казались вполне правдоподобными. Клоди вызывала к Лиззи врача; домохозяин собирал ежемесячную плату за квартиру… Когда Клоди сказала, что начала шить мужскую одежду, у Джо гора с плеч свалилась. Он не сводил глаз с незаконченных пиджаков и курток, висевших на спинках стульев в столовой. Потом рассмеялся и едва не поделился с Клоди своими подозрениями, но вовремя прикусил язык, понимая, что его ревность положит конец их отношениям так же быстро, как ее неверность.

И все же он не прекратил слежку. Однажды вечером Джо отправился следом за одним из гостей Клоди, вышел на той же станции метро и проводил свою жертву до самого дома — просторной виллы среди густых деревьев Хэмпстеда. Джо так и не смог убедить себя, что человек, живущий в таком доме, станет заказывать костюм у дешевой портнихи с рабочей окраины.

Вернувшись в Кембридж после девятимесячного отсутствия, Майя испытывала дурные предчувствия. Она проезжала холмы Гога и Магога; солнце золотило шпили колледжей, а Майя не могла избавиться от холодка в животе. Когда холмы и рощи остались позади и перед ней открылось широкое шоссе, ладони Майи, сжимавшие руль, вспотели от страха. При виде длинной, извилистой подъездной аллеи, густых лавровых кустов и огромного, темного дома Вернона к горлу подступил комок. Притормозив у парадного, Майя поняла, что в начале года ее жизнь раскололась надвое и что отныне под гладкой сияющей поверхностью всегда будет скрываться темная изнанка. Молодая женщина открыла дверь машины, не уверенная в том, что ей хватит сил поддерживать видимость.

Однако когда ритуал обмена приветствиями со слегка удивленной прислугой остался позади, Майя обнаружила, что ей удалось сохранить уверенность в себе. Год был трудный, но она его пережила. Пройдясь по комнатам и поднявшись по крутым ступеням винтовых лестниц, она поняла, что все стало по-другому. Его здесь не было. Отсутствие Вернона полностью изменило дом и наполнило его воздухом свободы. Отныне все здесь принадлежало ей.

Она провела утро со своим бухгалтером и адвокатом, а днем отправилась на Болота навестить Элен. Оставив Торп-Фен позади, Майя остановила машину на крутом берегу ручья Хандред-Фут и вынула из отделения для перчаток термос с чаем.

Элен с восхищением потрогала приборную доску:

— Твоя?

Майя кивнула.

— Ну разве не красавица? Я объездила на ней всю Францию и Италию.

— И тебе не было страшно?

— Ничуточки. Чего тут бояться! — Майя налила две чашки чая.

Элен начала вертеть чашку в ладонях.

— Майя, наверно, тебе еще тяжело… Я имею в виду, из-за Вернона. Такая трагедия…

На глаза Элен навернулись слезы. Майя решительно сказала:

— Я не хочу об этом говорить.

— Ну да, конечно. Прости, я не хотела тебя расстраивать.

— Милая Элен, ты ничуть меня не расстроила. — Майя взяла подругу за руку в белой перчатке.

— Если так, то у меня есть тост. Майя, ты съездила за границу. Это еще одна из вех женской жизни.

Майя заморгала глазами.

— Надо же, я совсем забыла… Это было так давно. — И так по-детски, хотела добавить она, но увидела выражение лица Элен, улыбнулась и подняла чашку:

— И за тебя тоже, Элен. За твое ателье.

Лицо подруги стало печальным.

— Ах, ты об этом… Вообще-то я больше не шью. Я не умею считать деньги. Хотя Хью Саммерхейс был очень добр и помогал мне, я не хотела слишком часто его тревожить. Кроме того, кажется, в последнее время люди не могут себе позволить новую одежду.

— Наверно, тот, кто может себе это позволить, предпочитает покупать готовую, — задумчиво сказала Майя. А потом заставила себя задать вопрос: — Как дела у Робин? Ты ее видела?

— Летом она на неделю приезжала домой. У нее новая работа, и она ужасно занята.

Элен принялась рассказывать, но Майя слушала подругу вполуха. В глубине души она считала стремление Робин переделать мир бессмысленным. Она знала, что мир неизменен. Богатые, умные или красивые всегда вскарабкаются наверх по трупам бедняков и олухов. Майя вздохнула с облегчением и возблагодарила Бога, в которого никогда не верила, за то, что Робин продолжает хранить ей верность.

Когда на следующее утро Майя отправилась в свой магазин, у нее не было никаких дурных предчувствий. Дуновение ветра в широких двойных дверях доставило ей удовольствие. Мельком увидев свое отражение в зеркалах и хроме парфюмерного отдела, Майя поняла: люди видят то же, что и она сама — элегантную стройную женщину с белой кожей, слегка тронутой летним континентальным загаром, одетую неброско, но дорого.

Когда Майя добралась до первого этажа, весть о ее прибытии каким-то непонятным образом успела дойти до управляющего магазином Лайама Каванаха. Низкорослый мускулистый голубоглазый ирландец поздоровался с ней, едва Майя миновала отдел женской одежды и направилась к кабинетам.

— Здравствуйте, миссис Мерчант. Рад видеть вас. Может быть, присядете и выпьете чаю?

— Нет, спасибо, мистер Каванах, ничего не нужно. А впрочем… — Майя слегка наморщила лоб. — Не могли бы вы послать за мистером Твентименом и мистером Андервудом? Я хотела бы поговорить с ними обоими. И, конечно, с вами.

Мистер Твентимен возглавлял отдел закупок, мистер Андервуд занимал пост главного бухгалтера. Майя лучезарно улыбнулась Лайаму Каванаху.

— Конечно, миссис Мерчант. Может, вы пока подождете в комнате отдыха администраторов?

— Нет, мистер Каванах. Для того, что я хочу сказать, больше подходит кабинет моего покойного мужа.

Она заметила на лице управляющего тень досады; впрочем, Каванах тут же взял себя в руки. Оказавшись в кабинете Вернона, она поняла, в чем дело. На столе были разложены папки и ручки Лайама; на вешалке висели его пальто и шляпа. Но Майя не рассердилась. На его месте она сделала бы то же самое.

Когда все трое пришли, Майя пожала им руки и села за письменный стол Вернона.

— Во-первых, джентльмены, я хотела поблагодарить вас за работу, которую вы проделали в это трудное время. Я уверена, что вы сделали все возможное, чтобы руководство моим магазином осталось таким же образцовым, каким было при Верноне.

Мистер Твентимен учтиво выражал ей свои соболезнования, мистер Андервуд кашлял и скучал, а голубые глаза Лайама Каванаха выражали… что-то непонятное.

Он сказал:

— Миссис Мерчант, надеюсь, вы убедитесь, что ваши капиталы были надежно защищены.

— Я в этом не сомневаюсь, мистер Каванах.

— Кроме того, вы убедитесь, что торговый дом «Мерчантс» был и остается в надежных руках.

Майя улыбнулась ему.

— Совершенно с вами согласна, мистер Каванах.

— Миссис Мерчант, мистер Андервуд, как обычно, свяжется с вашим бухгалтером.

Она потрогала лежавшие на столе папки.

— Думаю, в этом нет необходимости, мистер Каванах. Мистеру Андервуду будет достаточно постучать в дверь моего кабинета.

На нее уставились три пары глаз. Но недоумение и гнев читались только в глазах Лайама Каванаха.

— Руководить таким хозяйством из дома трудно, не правда ли? — небрежно спросила она. — Можно многое упустить.

Главный бухгалтер, наконец понявший, куда дует ветер, пробормотал:

— Руководить таким хозяйством, мадам? Неужели вы хотите сказать…

— Именно это я и хочу сказать, мистер Андервуд, — любезно ответила Майя. — Теперь магазин принадлежит мне, и я хочу, чтобы он процветал. Каждый из вас будет представлять мне отчеты, как было при покойном Верноне. А сейчас мне хотелось бы поговорить с управляющими и сотрудниками отдела закупок. Мистер Твентимен, пожалуйста, распорядитесь. А вы, мистер Андервуд, будьте добры прислать ко мне мисс Доукинс.

Майя посмотрела на часы:

— До полудня я буду занята. Мистер Каванах, этого времени вам хватит, чтобы забрать ваши вещи из моего кабинета?

В тот осенний день Робин предстояло посетить самые страшные трущобы района Степни. Моросил дождь; девушка забыла зонтик в автобусе, но это не помешало ей методично обходить неказистую улицу. Все здешние лачуги принадлежали одному хозяину; ни в одной не было водопровода; во дворе каждой из двенадцати имелись два крана и две сточные канавы. Позади домов ютились две мокрые от дождя уборные.

Дверь последней халупы открыл босоногий мальчишка в рваной рубашонке. Робин ощутила запах грязного белья, немытого младенца и сырости. Затем показалась какая-то женщина.

Робин объяснила цель своего прихода.

— Я задам вам всего несколько вопросов. Это не займет много времени.

Ее пригласили войти. Вместо столов в этом доме были ящики из-под апельсинов; стульями служили мешки, набитые сеном. И младенец, и мальчишка, открывший дверь, были худыми и голодными. Стены покрывала плесень, рамы пропускали воду. Хотя в маленьком камине теплился огонь, в доме было холодно.

С вопросами Робин покончила быстро. Женщину звали миссис Льюис; ее муж был докером, но полгода назад получил увечье и потерял работу. Мистеру Льюису был тридцать один год, его жене — двадцать девять. Она всего на девять лет старше меня, подумала Робин, с ужасом глядя на худое, бледное создание с младенцем на руках. Мистер Льюис получал от Комитета общественной помощи двадцать пять шиллингов в неделю, а квартирная плата составляла десять шиллингов и шесть пенсов.

— Мы задолжали, — сказал мистер Льюис. — Домовладелец дал нам срок до пятницы. — Его голос звучал равнодушно — ни страха, ни огорчения.

Робин мысленно повторила предупреждение доктора Макензи, сделанное несколько месяцев назад; «Что бы там ни было, сохраняй спокойствие. Главное для нас — объективность».

— Сколько у вас детей, миссис Льюис?

— Здесь Лили и Ларри. Еще двое в школе. Это наш младшенький. А там Мэри.

Сначала Робин решила, что дочь миссис Льюис играет во дворе, но потом услышала хныканье, доносившееся из соседнего помещения, и следом за миссис Льюис прошла на кухню. Понадобилось несколько секунд, чтобы глаза Робин привыкли к темноте. Когда девушка увидела ребенка, ее чуть не вырвало. Мэри лежала в большой корзине, набитой тряпками. Как собачонка, подумала Робин. Из открытого рта девочки текла слюна, взгляд был бессмысленным, волосы спутались.

— Она не в себе, — объяснила миссис Льюис. — Родилась такая. Замолчи, Мэри!

— Сколько ей лет?

— В апреле стукнуло десять. Это моя старшенькая.

Робин села на корточки рядом с корзиной и погладила грязное личико ребенка.

— Привет, Мэри. — Девочка поймала ее пальцы и начала раскачивать корзину.

Миссис Льюис добавила:

— Мой Джек жалеет ее, но он сломал себе хребет и больше не может носить дочку по лестнице. Вот она и спит здесь.

Каким-то чудом Робин удалось закончить опрос. Когда девушка записывала, что основной рацион семьи составляют хлеб, маргарин и сыр, у нее дрожала рука. Затем Робин порылась в сумке и достала пригоршню леденцов.

— Это детям… Миссис Льюис, не скажете, как зовут вашего домовладельца?

Домовладелец миссис Льюис жил в полумиле отсюда. Его дом был больше, лучше, но не опрятнее домов квартиросъемщиков. Робин стучала добрых пять минут, прежде чем дверь открыл здоровенный детина в сопровождении такого же здоровенного пса.

Эдди Харрис (так звали домовладельца) провел Робин в комнату, забитую пустыми пивными бутылками, заваленную жирными обертками из-под чипсов, и смерил девушку подозрительным взглядом. Робин объяснила, зачем пришла.

— Мистер Харрис, сегодня утром я познакомилась с вашими жильцами. Льюисами с Уолнат-стрит. Они сказали мне, что задолжали за квартиру.

Он вынул из ящика засаленную тетрадь и провел пальцем по странице.

— Есть такое дело. Аж на целых пять недель.

— Миссис Льюис сказала, что вы собираетесь их выселить, если они не заплатят до конца этой недели.

— Это уж как водится. Шесть недель задержки — и выметайся.

— Мистер Харрис, вы не могли бы дать им отсрочку?

Он рыгнул.

— Шесть недель не платишь — извини-подвинься. У меня завсегда так было.

Робин вспомнила жуткую лачугу, сырую, с плесенью на стенах и без элементарных удобств.

— Мистер Харрис, если бы вы снизили плату, им было бы легче собрать нужную сумму.

Хозяин уставился на Робин, а затем захохотал, продемонстрировав почерневшие зубы.

— Снизить плату? С какой стати?

— С такой, что дом того не стоит.

В глазах у детины тут же вспыхнула угроза.

— Да я на этот дом с десяток охотников сыщу!

Робин заставила себя держаться в рамках.

— Мистер Харрис, вы сами прекрасно знаете, что плата за допотопные дома на Уолнат-стрит чересчур высока. Однако, возможно, вы не знаете, что мистер Льюис безработный и что у них шестеро детей, в том числе дочь, больная от рождения. Если вы их выселите, куда они пойдут?

— Мне-то какая забота? — Злобные маленькие глазки пристально изучали девушку. — А уж вам и подавно, барышня.

Харрис смотрел на Робин так, что она слегка занервничала. Как всегда, на ней была юбка до колена, зеленое бархатное пальто и туфли на высоких каблуках. Робин обожала высокие каблуки, потому что они прибавляли ей роста, но сейчас она жалела, что не надела мешковатое платье по щиколотку и галоши.

Харрис усмехнулся:

— Радость моя, неужели вы пришли ко мне из-за такой ерунды? Может быть, я могу сделать для вас что-нибудь еще?

Его рука легла на плечо Робин. Ощутив это прикосновение, девушка вздрогнула. Пес, лежавший у двери, тут же насторожился.

— Значит, вы не передумаете?

— Это уж смотря как ты будешь себя вести, цыпочка, — нежно проворковал Харрис.

Короткие толстые пальцы медленно потянулись от плеча Робин к ее груди. Повинуясь мгновенному импульсу, Робин повернула голову и впилась зубами детине в запястье.

Вопль хозяина заставил пса вскочить и зарычать. Однако Робин не упустила своего шанса. Когда Эдди Харрис отдернул руку, она прошмыгнула мимо собаки, бросилась к двери и выскочила на улицу.

Когда вечером Робин пришла в клинику и рассказала о случившемся доктору Макензи, реакция босса сбила ее с толку.

— Ты пошла к домовладельцу? К Эдди Харрису? Пошла одна, чтобы попытаться убедить этого безмозглого кретина снизить арендную плату?

— А что еще я могла сделать? — начала оправдываться Робин. — Кому-то нужно было взяться за это.

Он грохнул кулаком по столу:

— Только не тебе, Робин! И не в одиночку!

Тут Робин тоже разозлилась:

— Нил, я не ребенок! Я делала свою работу.

— Ты работаешь у меня, — ледяным тоном отрезал Макензи. — И если еще раз выкинешь такой фортель, можешь поставить на этой работе крест. Поняла?

Девушка бросила на него сердитый взгляд.

— Этот Харрис — еще та скотина! — с жаром добавил доктор. — Сколько народу от него натерпелось. Робин, неужели ты не понимаешь? Он мог сделать с тобой все что угодно…

— Но этот несчастный ребенок… — простонала Робин, вспомнив девочку на кухне. — Нил, вы могли бы что-нибудь для него сделать?

— Если ребенок болен от рождения, то увы. Так бывает, и это трагедия, но медицина тут бессильна.

— Видели бы вы, в каких условиях она живет!

— А где, по-твоему, она должна жить? В работном доме? В приюте для сирот? Уж лучше пусть будет как есть. Она может жить в нищете, но, по крайней мере, остается с родными. Богатые отсылают своих душевнобольных отпрысков в так называемые санатории и чаще всего забывают о них. Понимаешь, кое-кто думает, что это наследственное, и стыдится собственных детей. Робин, я бывал в таких местах; они куда хуже, чем то, что ты видела сегодня утром.

Доктор Макензи начал торопливо совать карточки в стол.

— А теперь ступай. И помни, о чем я тебе говорил. Будь объективной. И не встревай в то, что нельзя изменить.

Сначала все казалось проще простого. Майя сидела в кабинете Вернона, диктовала письма строгой и чопорной секретарше мисс Доукинс, дважды в день обходила магазин и пугала продавщиц, проводя пальцем по прилавку в поисках пыли.

Но это была лишь видимость. Через несколько недель Майя поняла, что ей морочат голову. Триумвират в составе Каванаха, Андервуда и Твентимена изолировал ее от дел так же успешно, как это удавалось покойному Вернону. Пока она скучала в своем кабинете, заведующие отделами и закупщики продолжали ходить со своими заботами к Лайаму Каванаху, сидевшему напротив. Совещания, проводившиеся по понедельникам, были простым очковтирательством. Письма, которые она подписывала, были лишь ничтожной каплей в море писем, которые печатала мисс Доукинс: львиную долю своего рабочего дня секретарша тратила на почту Лайама Каванаха.

Когда Майя выражала свое недовольство мистеру Андервуду или мистеру Твентимену, они пару дней заговаривали ей зубы. Приходили с ничтожными вопросами и обсуждали всякие пустяки. Это выводило Майю из себя. Она пришла к выводу, что мистер Твентимен тщеславен, а мистер Андервуд глуп, но главный ее враг — Лайам Каванах, которого не обвинишь ни в том, ни в другом. Мистер Каванах был умен, трудолюбив и привлекателен. Большинство продавщиц были в него влюблены, а остальные боялись его как огня. Его улыбки было достаточно, чтобы мисс Доукинс, примерная прихожанка и чопорная старая дева лет пятидесяти с большим хвостиком, начинала хихикать как девчонка. Люди уважали Лайама Каванаха за несомненный талант и боялись его острого языка и холодного гнева.

Однажды в пятницу Майя дождалась, когда все служащие разошлись по домам, и пригласила Лайама к себе в кабинет.

— Сигарету, мистер Каванах? — Она протянула Лайаму портсигар и увидела в его глазах насмешку.

— С удовольствием, миссис Мерчант.

— Садитесь, пожалуйста. — В кабинете стояли два удобных кожаных кресла; Майя села в одно из них. — Я ничего не знаю о вас, мистер Каванах. Вы женаты?

Его губы слегка изогнулись.

— Нет, я не женат, миссис Мерчант.

— Почему?

Он прищурился:

— Вам не кажется, что это касается только меня?

Майя пожала плечами:

— Я интересуюсь биографиями всех своих служащих.

— В самом деле? Ну, раз так… Я никогда не был женат, потому что у меня не было для этого времени.

— Выходит, вы очень преданы своей работе.

— Миссис Мерчант, мне почти сорок, и я с пятнадцати лет работал, чтобы достичь того, чего достиг. Да, я не женат, но как парнишка из дублинских закоулков сумел многого добиться, вы не находите?

Лайам смерил ее вызывающим взглядом. Майя спокойно ответила:

— В то время как я — испорченная девчонка, которой все подносили на блюдечке?

Он отвел глаза:

— Я этого не говорил.

— Говорили, и не один раз. Только про себя.

Каванах слегка покраснел, но промолчал. Майя продолжила:

— Позвольте немного рассказать о себе. Я росла в богатом кембриджском доме и училась в частной школе. Можно сказать, родилась в сорочке. Но родители не ладили со дня моего рождения и большую часть времени не замечали меня. Когда мне исполнилось восемнадцать, отец разорился и умер. Как вам известно, через шесть месяцев я вышла замуж за Вернона и овдовела еще до того, как мне исполнился двадцать один год. Хотите верьте, хотите нет, но мне было не на кого положиться, кроме самой себя.

Кроме подруг, подумала Майя. Впрочем, за последний год у них с Робин возникло небольшое, но ощутимое охлаждение. А рядом с Элен Майя чувствовала себя циничной и усталой.

Лайам Каванах сказал:

— Миссис Мерчант, все это очень трогательно, но дела не меняет. Вы занялись тем, чему я учился двадцать лет.

— Я быстро учусь.

— Но… — Он осекся.

Майя чуть не улыбнулась.

— Но я — женщина?

— Да. — Небесно-голубые глаза смотрели на нее презрительно.

— Возможно, мы боролись с разными предрассудками, но борьба — всегда борьба, не правда ли? Я думала, что мальчишке из трущоб, карабкавшемуся по служебной лестнице, легче войти в мое положение.

В глазах Лайама вспыхнула искра гнева, но сразу исчезла.

— Наверно, я ошиблась, — небрежно сказала Майя. — Магазин принадлежит мне. Изменить это вы не в силах, а потому пытаетесь подорвать мой авторитет всеми доступными вам средствами.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Бросьте, мистер Каванах. Мы с вами не дураки. Честно говоря, я думаю, что у нас много общего.

Каванах смерил ее взглядом — от темноволосой макушки до маленьких ног в туфлях на высоких каблуках, — и Майя в первый раз ощутила неловкость и неуверенность в себе.

— Вы так думаете, миссис Мерчант? — протянул он.

Майя почувствовала, что краснеет.

— А вы наверняка думаете, что женщина не способна заниматься бизнесом! — Она пыталась держать себя в руках, но гнев все же вырвался наружу. — Думаете, что я не могу к двум прибавить два, разобраться в объемах продаж и оценить прибыль!

— Подавляющему большинству женщин это не по зубам.

— Только потому, что их этому не учили. А вот мне по зубам. Я уже в этом убедилась.

— Чтобы руководить таким хозяйством, умения складывать числа недостаточно — высокомерно ответил Лайам. — Нужно знать, кого следует нанять, а кого уволить… Знать, что покупать, а что нет… Вам пришлось бы стать беспощадной.

«Если бы ты знал», — подумала Майя. В голове тут же вспыхнули воспоминания — воспоминания, которых обычно ей удавалось избегать. Выстрел; тело, кувыркающееся по ступенькам лестницы; белые стены монастырской кельи… Ей пришлось опустить глаза.

— А за кого выйдете замуж вы, миссис Мерчант? Нет, я не прошу прощения: вы сами начали этот разговор. За какого-нибудь светского хлыща, ничего не понимающего в нашем деле? Это было бы хуже всего, — с горечью добавил Каванах.

«Так вот где собака зарыта», — подумала она.

— Вы боитесь, что я снова выйду замуж и передам дело кому-то другому?

— Конечно. — Ирландец снова смерил ее взглядом, и Майе снова захотелось одернуть юбку и застегнуть жакет.

— Дамочки вроде вас не остаются вдовами до конца дней своих. — Лайам не сводил глаз с треугольного выреза ее блузки.

— Я больше никогда не выйду замуж, — злобно ответила Майя. — Это я могу вам обещать. Никогда и ни за что.

Каванах бросил на нее недоверчивый взгляд.

— Вы скоро передумаете.

— Я повторю это и через пять, и через десять, и через двадцать лет!

— Горе проходит.

— В самом деле? — В глубине души она знала, что никогда не забудет кошмарные месяцы своего замужества. Никогда не забудет того, что чуть не сделал с ней этот властный и жестокий человек. Главным результатом первых двадцати с небольшим лет жизни стала жгучая ненависть к мужчинам.

— Так говорят. — Лайам Каванах смял окурок в пепельнице и посмотрел на часы. — Миссис Мерчант, все это очень интересно, но мне нужно кое-что закончить.

Он избавлялся от нее как от неумелой продавщицы или какой-нибудь девицы, с которой развлекался в холмах Донегала! На этот раз Майя не смогла сдержать гнев:

— Мистер Каванах, если вы дорожите своим местом, то останетесь и выслушаете меня!

В голубых глазах Лайама вспыхнула злоба, а потом он сдавленно спросил:

— Что вы хотите сказать мне, миссис Мерчант? Вы недовольны моей работой?

— Вы прекрасно знаете, чем я недовольна, Лайам Каванах! — прошипела она. — Я недовольна тем, что вы делаете из меня дуру. Точнее марионетку, которую можно дергать за ниточки!

Майе показалось, что он улыбнулся. Если бы она была в этом уверена, то тут же выгнала бы его в три шеи. Но он сказал:

— Я просто пытаюсь помочь, миссис Мерчант. Облегчить вам жизнь. — Насмешка была почти неприкрытой.

— Мистер Каванах, когда мне понадобится ваша помощь, я скажу. А пока что позаботьтесь, чтобы мне сообщали обо всех проблемах и решениях, касающихся магазина. Дело принадлежит мне, а не вам. Вы поняли?

Он встал:

— Прекрасно понял, миссис Мерчант.

— Тогда можете идти.

После его ухода Майя несколько минут не могла подняться с места. У нее дрожали колени, пальцы свело судорогой, во рту стояла горечь. Победа была только кажущейся, на самом деле она потерпела поражение. Ирландец заставил ее почувствовать себя последней дурой.

Наконец Майя встала, подошла к секретеру, вынула из нижнего ящика кем-то оставленную недопитую бутылку шотландского виски, отвинтила пробку и несколько раз отхлебнула прямо из горлышка.

Добравшись до дома Клоди, Джо заметил у дверей тот же автомобиль, который он видел уже четыре пятницы подряд. Эллиот чертыхнулся себе под нос, нырнул в подъезд дома напротив, прислонился к дверному косяку и закурил.

Однако сигарета не помогла ему успокоиться. Он думал о вещах, недавно появившихся в доме Клоди: новой швейной машинке, игрушках Лиззи, духах, которыми начала пользоваться Кло. А также об одежде и украшениях. О платье из зеленого бархата, подчеркивавшем ее соблазнительное тело. О жемчужных сережках в ее ушах. О новом пальто, о шелковых чулках, о модной шляпке. Она беспечно говорила: «Джо, в последнее время меня просто завалили работой. Подумать только, за мужской пиджак платят пять фунтов!» Клоди считала его наивным дурачком; это только подогревало ревность Джо. Он был обязан узнать правду. Ждать дальше не имело смысла. Эллиот бросил сигарету, растоптал ее о тротуар и громко постучал в дверь, выкрашенную зеленой краской.

Клоди открыла только через пять минут. На ней было цветастое кимоно, волосы распущены. При виде Джо она широко распахнула глаза:

— Джо, уже поздно. Почти час ночи…

— Но ты ведь не спала, правда, Кло?

Она отвела глаза:

— С чего ты взял? Спала, конечно. Я так устаю… Дорогой, я не могу тебя впустить…

Джо протиснулся мимо нее и обвел взглядом переднюю. Огонь в камине только что потух; на столе стояли два пустых бокала.

— Я дала глоточек Лиззи, — быстро сказала Клоди. — Доктор говорил, что немного вина полезно для ее желудка.

Джо круто обернулся и посмотрел на нее.

— Хуже всего… Хуже всего то, что ты считаешь меня набитым дураком.

В глазах Клоди блеснул гнев. Однако она подошла к нему и ласково погладила по лицу.

— Джо, я вовсе не считаю тебя дураком. Наоборот, ты очень умный и милый.

Эллиот оттолкнул ее:

— Где он, Клоди?

— Кто?

— О черт! — Он начал подниматься по лестнице.

— Не ходи туда, Джо, Лиззи разбудишь! — крикнула вслед Клоди.

Но Эллиот пропустил ее слова мимо ушей, добрался до второго этажа и толкнул дверь спальни.

Конечно, он лежал в кровати. При виде Джо лысый мужчина средних лет схватил брюки, лежавшие на полу. Как в скверном французском фарсе, подумал Джо и чуть не засмеялся. Но потом вспомнил, сколько времени он и Клоди провели в этой кровати, и ему стало не до смеха.

— Вон отсюда! — Он бросился к мужчине.

— Не нужно! — Клоди схватила Джо за руку и попыталась оттащить. — Кеннет уже уходит. Правда, Кеннет?

Тут снова начался пошлый фарс. Кеннет соскочил с кровати, схватил рубашку, носки, ботинки, вылетел из комнаты и бегом скатился по лестнице. Джо слышал, как за ним захлопнулась входная дверь.

Он повернулся лицом к Клоди:

— У тебя есть и другие?

Она покачала головой:

— Конечно, нет, Джо. Кен — просто старый друг.

— Лжешь! — крикнул он. — Клоди, я видел их… Я следил за твоей проклятой дверью несколько месяцев и видел их!

Клоди перестала успокаивать его. В зеленых глазах женщины вспыхнула злоба.

— Ну и что? — прошипела она. — Тебе-то какое дело?

На спинке стула висела меховая шубка. Джо схватил ее и протянул Клоди:

— Это плата тебе?

— А ты бы мог купить мне такую же? — презрительно парировала она. — Мог бы, Джо?

Он разжал пальцы, и шуба упала на пол. Клоди подняла ее, бережно разгладила и повесила на плечики.

— Кенни купил мне эту шубку, — сказала она. — И сережки. Эрик купил Лиззи эти красивые игрушки. С начала года он же оплачивает счет от врача. А Альберт возит нас обедать и катает на машине.

— Ты продаешься, Клоди, — сказал Джо. — А когда Лиззи подрастет, продашь и ее тоже.

Клоди наотмашь ударила его по щеке.

— Убирайся! — прошипела она. — Убирайся отсюда!

Джо выбрался на улицу, облизал разбитую губу и пошел домой. Но свежий ночной воздух не сумел охладить его гнев. Добравшись до квартиры, он пинком захлопнул дверь и начал трясущимся руками зажигать керосиновую лампу.

— Джо? — Эллиот обернулся и увидел Робин. Девушка, облаченная в рубашку Фрэнсиса, протерла сонные глаза и уставилась на него. — Тебе плохо?

— Все в порядке, — нетерпеливо бросил он. — Возвращайся в постель.

Но она не тронулась с места.

— Что, подрался в пивной?

— Я не был в пивной.

— Тогда что?

Главным пороком Робин было ненасытное любопытство.

— Клоди… развлекала… этого подонка. Жирного, лысого, самоуверенного…

— Клоди встречалась с другим мужчиной?

Он желчно рассмеялся:

— Клоди встречалась с тремя другими мужчинами. С тремя! Поэтому у нас с ней все кончено.

— Почему?

Джо не верил своим ушам. Неужели она так глупа? Да, дотошна, да, наивна, но не без царя в голове… Он пожал плечами:

— Разве не ясно?

— Нет. Не очень.

Он бросил пиджак на диван.

— Я не знал, что принимал участие в любви впятером. И что платил свою долю.

— По-твоему, если вы с Клоди любовники, она твоя собственность?

Робин выворачивала его слова наизнанку.

— Ну что ты. Просто я думал, что у нас есть что-то общее… Что мы любим друг друга…

Робин села на диван и накинула пиджак Джо на плечи, пытаясь согреться.

— Джо, вы с ней желали друг друга, вот и все. Так какая тебе разница, если Клоди желает и других мужчин?

Внезапно он понял, что Робин ошибается. Чудовищно ошибается. И что за его гневом прячется боль, которая вскоре даст о себе знать и не пройдет долго.

— Люди путают желание с любовью, — нравоучительно сказала она. — И думают, что должны владеть теми, кого любят. Ты ведешь себя как типичный буржуазный муж.

— Робин, ради бога! Она брала за это деньги! — прошипел он. — Одежду… украшения…

Джо отвернулся, не желая показывать, как ему горько. Тон Робин немного смягчился:

— Джо, вдовы — беднейшие из бедных. Особенно если их, как Клоди, приковывает к дому ребенок.

— Знаю, — пробормотал он.

Тяжелее всего была мысль о том, что он не может их обеспечить. И что будет тосковать по Лиззи не меньше, чем по Клоди.

Последовала пауза, а потом Джо сказал:

— Робин, я не могу ею делиться. Не могу, и все. А ты могла бы с кем-то делиться Фрэнсисом?

— При чем тут Фрэнсис? Мы с ним друзья и спим вместе, вот и все. Я его не люблю.

Джо посмотрел на маленькую девушку, закутавшуюся в рубашку Фрэнсиса и его собственный пиджак, и еле слышно сказал:

— Конечно, любишь, Робин.

Потом Эллиот потер глаза и сел с ней рядом.

— Ты любишь Фрэнсиса уже больше года. Перестань морочить себе голову.

Робин начала спорить, но он закрыл глаза и отключился. Добраться до кровати не было сил. Засыпая, Джо вспомнил сцену с Клоди и почувствовал себя несчастным и одиноким.

«Позаботьтесь, чтобы мне сообщали обо всех проблемах и решениях, касающихся магазина», — сказала Майя. Через неделю-другую она поняла, что Лайам Каванах выполнил ее указание буквально. До последней точки после не характерной для него вычурной подписи.

На письменный стол Майи ложилась каждая проблема, большая и маленькая. Последние приказы по отделу хозяйственных товаров и сообщение о бродячей кошке, поселившейся в гараже. Отчет о неуклонном падении прибыли в течение двух последних кварталов и о том, что в буфете продается рисовый пудинг с комками. Майя приходила на работу без пятнадцати девять и неизменно обнаруживала, что ее письменный стол, еще вчера вечером девственно пустой, завален письмами, бумагами на подпись и гроссбухами. Майя знала, что это проверка. Если она не выдержит, это будет означать, что Лайам и его союзники продолжают считать ее слабой, глупой, хнычущей самкой.

Майя начала приходить в «Мерчантс» к половине восьмого и редко уходила раньше десяти вечера. Между ней и Лайамом Каванахом, тоже работавшим допоздна, началось молчаливое соревнование. Но для нее, заваленной пустяковыми жалобами и одновременно волновавшейся за будущее магазина, это было необходимостью. По ночам Майе снились книги заказов и учетные ставки; обедая в одиночестве, она держала под рукой блокнот, где записывала напоминания. Вовсе не так уж плохо, говорила она себе, что Лайам Каванах заставил ее вникнуть в каждую дурацкую мелочь, связанную с функционированием такого большого предприятия, как торговый дом «Мерчантс». Ей следовало знать свое дело так же, как тело любовника. А не знала она многого.

Она понимала грозившую опасность. За деревьями можно было не увидеть леса; уменьшение прибыли, зафиксированное в отчетах за последние полгода, неуклонно продолжалось. Если она совершит какой-нибудь крупный промах, мужчины улыбнутся друг другу и скажут: «Мы же говорили!» Чувствуя, что за ней следят и ждут ошибки, она работала еще упорнее, полагаясь на свою прекрасную память, в которой откладывалась вся информация, накопленная за первые месяцы работы. Она валилась с ног от усталости, таяла как свечка, неделями не виделась с подругами, но начинала понимать, что к чему. В ее мозгу зрел план боевой кампании.

Майя начала с мисс Доукинс. Если бы ей удалось завоевать доверие секретарши, это можно было бы обернуть себе на пользу. Мисс Доукинс обожала Лайама Каванаха (что сам мистер Каванах тайно поощрял) и осуждала женскую распущенность; это вдвойне осложняло задачу Майи. Почти все делопроизводство универмага проходило через костлявые руки чопорной секретарши. Без помощи мисс Доукинс Лайам Каванах не смог бы завалить Майю сообщениями о всяких пустяках.

Однажды Майя пригласила мисс Доукинс в воскресенье на чай.

— Всего-навсего с кусочком пирога, — объяснила она, предвидя пуританские вариации на тему «чти день субботний».

Майя оделась во все черное (так же, как одевалась на работу) и накрыла стол в малой гостиной. Достала из нижнего ящика стола их с Верноном свадебную фотографию, лежавшую там больше года, стерла с нее пыль и аккуратно поставила на каминную полку.

— Я работаю в «Мерчантс» только ради мужа, — промолвила она, смахивая слезы и размешивая сахар в чашке мисс Доукинс. — Одинокой женщине это очень трудно, но Вернон не хотел, чтобы его дело пошло прахом. Для него это очень много значило. Временами мне приходится неимоверно тяжело, но я чувствую, что обязана сделать это ради бедного Вернона. — Майя посмотрела на пожилую женщину сквозь мокрые ресницы. — Вы меня понимаете, не правда ли, мисс Доукинс?

Утром в понедельник огромная груда бумаг, лежавшая на столе Майи, сменилась несколькими аккуратными пачками, разложенными по важности и значимости проблем.

Затем последовали мужчины. Майя обнаружила, что заведующего отделом закупок можно победить с помощью лести и сетований на собственную беспомощность (хотя Майе это претило до тошноты). Главный бухгалтер мистер Андервуд доводил ее до белого каления отсутствием воображения и узколобой приверженностью традициям. Она пришла к выводу, что Вернон терпел старого дурака только из-за его дотошности, без которой в таком деле не обойтись. Но теперь одной дотошности было мало; чтение финансовых полос газет и разговоры с другими владельцами собственности заставляли Майю бояться будущего. Однажды вечером она осталась одна, посмотрела на колонки цифр и почувствовала, что ее старые страхи возвращаются. Богатство протечет сквозь ее пальцы, она потеряет все и вновь окажется на улице… Майя начала строить новые планы. На следующее утро она осмотрела магазин, товары, хранившиеся в отделах и на складе, и зашла в кабинет мистера Твентимена.

— Мистер Твентимен, вы закупаете слишком большие партии, — сказала она. — Нужно уменьшить заказы.

У благообразного Твентимена глаза полезли на лоб.

— Наши склады забиты. — Майя разложила на его столе инвентарные описи. — Белье… покрытия для пола… мебель. Партии товара чересчур велики. Если бы они были меньше, мы могли бы сэкономить на хранении.

Старик улыбнулся:

— Миссис Мерчант, позвольте объяснить. Чем больше заказ, тем больше скидка. Так уж исстари повелось.

Майя, у которой голова раскалывалась после бессонной ночи, не вынесла его поучающего тона. Она уперлась ладонями в стол, наклонилась и сказала:

— А вы сравнивали эту скидку с нашей потерянной выгодой? Неужели вы не понимаете, что мы теряем на таких партиях больше, чем получаем? Даже без учета расходов на хранение?

Бухгалтер по-прежнему улыбался.

— Это забота мистера Андервуда, миссис Мерчант.

— Это моя забота, мистер Твентимен! А теперь и ваша.

Последовала маленькая пауза. А затем Майя сказала:

— Вы уменьшите заказы по крайней мере на двадцать пять процентов. И объявите на них конкурс.

Это заставило старика встрепенуться.

— Но мадам…

— Конкуренция, мистер Твентимен. — Уголки ее рта слегка приподнялись. — Так уж исстари повелось.

Твентимен напрягся и встал.

— Мы всегда так работали, мадам.

— А теперь будете работать по-моему, — любезно ответила Майя. — Мистер Твентимен, в конце недели приносите мне книгу заказов, чтобы я могла проверить данные.

Увидев возмущенное лицо Твентимена, Майя почувствовала не ликование, а тоску. У нее появился еще один враг. Повернувшись к двери, она увидела, что в проеме стоит Лайам Каванах, следит за ними и слушает. Ее охватили усталость и предчувствие неминуемой катастрофы.

— Доброе утро, мистер Каванах. — Майя вздернула подбородок и заставила себя посмотреть ему в глаза.

— Доброе утро, миссис Мерчант.

Идя по коридору, Майя поняла, что у нее не осталось сил. Похоже, в ярко-голубых глазах Лайама стоял не гнев, а восхищение. Но Майя убедила себя, что она ошиблась.

Глава шестая

Хождение по магазинам заняло у Элен больше времени, чем она рассчитывала; автобус добрался до окраины Торп-Фена лишь тогда, когда закат начал окрашивать поля и заборы в темные пурпурно-серые тона. Выходя из автобуса, она споткнулась, порвала чулок и задела кошелкой о камень. По дороге домой Элен оглянулась и увидела, что за ней тянется след из лука и репы, проваливавшихся в дырку и падавших в грязь.

У служанки был выходной. Войдя в дом, Элен увидела, что кружевная занавеска окна гостиной слегка отодвинута.

— Элен? — раздался голос отца. — Почему ты опоздала?

— Извини, папа, я не успела на автобус. Следующего пришлось ждать целый час.

Преподобный Фергюсон вышел в скудно освещенный коридор. Темнота подчеркивала запавшие глазницы священника, полные алые губы и длинный, слегка вздернутый нос — черты, роднившие отца с дочерью.

— У нас миссис Лемон. Она пришла за пожертвованиями в фонд общины.

Элен виновато прижала ладонь ко рту:

— Ой, папа, я еще не закончила их собирать. О боже…

На самом деле она и не приступала к сбору пожертвований. Элен претило стучаться в двери едва знакомых людей; к тому же с деньгами у нее вечно выходила какая-нибудь путаница.

— Элен, ты меня удивляешь. Нельзя так манкировать своими обязанностями… Кроме того, мы уже полчаса ждем чая.

Преподобный Фергюсон снова исчез во тьме. Когда он открыл дверь гостиной, Элен услышала:

— Мисс Лемон, боюсь, вам придется набраться терпения. Элен еще не справилась со своей задачей.

На что мисс Лемон ответила:

— Ничего страшного. Торопиться некуда.

Элен взяла письмо, ждавшее ее на столике в прихожей, и пошла на кухню. Голос отца преследовал ее.

— Элен не слишком расторопна, но меня радует, что она такая домашняя девочка. Эти нынешние девицы, которые водят автомобили и работают в офисах, не делают чести своему полу.

Очутившись на кухне, Элен выложила покупки и смыла грязь с колена. Потом села за стол и распечатала письмо от Майи. Оно было коротким — всего на полстраницы.

«Дорогая Элен, к сожалению, я вынуждена отменить приглашение на обед. Робин приехать не может, а я просто завалена работой. Встретимся при первой возможности. Любящая тебя Майя».

Вода закипела. Элен встала, насыпала в чайник заварку и начала резать торт. Почему у нее так скверно на душе? Может быть, из-за сырой весны? Но внезапно девушка с болезненной ясностью поняла, что подруги сильно опередили ее. Элен и представить себе не могла, какие дела могли бы заставить ее отменить обед с Майей и Робин. Не могла представить себе, что руководит собственным Делом, как Майя, или одна живет в Лондоне, как Робин. За три года, прошедшие с тех пор как они сидели на веранде зимнего дома Робин и говорили о будущем, она ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы сделать явью свою скромную мечту о браке и материнстве.

Когда миссис Лемон ушла, отец кивком подозвал Элен к себе. Его настроение, как всегда, непредсказуемое, изменилось.

— Элен, я так волновался из-за твоего опоздания, — прошептал он. — Так волновался… Если бы с тобой случилось что-нибудь ужасное, как это случилось с моей любимой Флоренс, я бы этого не вынес. — Его длинные тонкие пальцы коснулись пряди медовых волос Элен. — Какие красивые волосы, Цыпленок. Точь-в-точь материнские.

Джулиус наклонился и поцеловал дочь в щеку, а потом в губы. Его губы были твердыми и сухими.

Майя каждый день читала в «Файнэншл Таймс» о разорившихся предприятиях. О тех, что когда-то процветали так же, как ее собственное. Хотя открытая враждебность первых месяцев пребывания Майи в торговом доме «Мерчантс» сменилась чем-то вроде перемирия, они с Лайамом Каванахом сторонились друг друга как заклятые враги, отошедшие на зимние квартиры, и пользовались своей властью в заранее определенных сферах. Спорные вопросы решались цивилизованно, с сохранением взаимного сдержанного уважения. Майя считала, что Лайам напрасно поддерживает вражду. Он был ей нужен. Очень нужен.

Как-то раз Майя пригласила Каванаха к себе на ужин. Заметив в глазах Лайама насмешливый блеск, она слегка улыбнулась. В субботу ровно в семь вечера он позвонил в ее дверь, одетый в темный костюм и крахмальную рубашку.

За столом они говорили о разных пустяках. Лайам нервничал и не находил себе места; Майя заметила, что он то и дело посматривает на часы.

— Мистер Каванах, если не секрет, что вы подумали, когда я вас пригласила? — спросила она.

Лайам широко раскрыл глаза.

— Надеюсь, вы окажете мне любезность и ответите честно.

Каванах откинулся на спинку стула и посмотрел на Майю.

— Ну, если вы настаиваете… Я подумал, что вы хотите слегка умаслить меня… Заслужить мое одобрение…

— То есть соблазнить вас?

Каванах стиснул ножку бокала. Майя встретила его взгляд и добавила:

— Разумеется, в фигуральном смысле.

— Конечно.

«Нет, пока еще мне не нужно пускать в ход весь свой арсенал шлюхи», — цинично подумала она.

Горничная убрала со стола закуски и подала рыбу. Когда она ушла, Майя сказала:

— Лайам… Я могу вас так называть, правда? Мужчина вы привлекательный, но я не собираюсь соблазнять вас. Зачем? — Она довольно улыбнулась, поняв, что сумела шокировать ирландца. — Понимаете, я считаю свою внешность чем-то вроде оружия — так же, как и вы. Оружие сильное, и я была бы дурой, если бы не пользовалась им. Но не против вас. Вы бы стали меня презирать за это, верно?

Гость впервые почувствовал себя неловко.

— Если у вас сложилось такое впечатление, то прошу меня извинить…

Майя перебила его:

— Бросьте, Лайам. В этом нет нужды. Я пригласила вас к себе не для того, чтобы соблазнить, а чтобы обсудить вопросы снижения издержек на хранение и рекламу. Избавление от излишних запасов… Уменьшение накладных расходов. Вам не кажется, что это куда интереснее обольщения?

Она думала, что Каванах встанет и уйдет, оставив палтуса по-дуврски остывать на тарелке. Но Лайам улыбнулся так, словно у него гора с плеч свалилась, и сказал:

— Некорректный вопрос, миссис Мерчант. Если я соглашусь, то оскорблю вас как женщину, а если стану спорить, то оскорблю вас как своего босса.

Майя расслабилась; она услышала собственный смех и впервые подумала, что Лайам Каванах может быть другом, способным разделить бремя, которое она взвалила на себя.

— Вы нужны мне, Лайам, — негромко сказала она. — Нужны ваш ум, ваша преданность и ваш опыт. И то, что вы мужчина. Потому что есть места, куда мне вход закрыт и где вы будете моим представителем.

Он прищурился:

— Продолжайте.

Майя перешла к делу:

— За последние три квартала наша прибыль уменьшилась.

— Не так уж сильно, миссис Мерчант. По сравнению с другими мы держимся неплохо.

— Вы сами знаете, что другие меня не интересуют. Для меня существует только «Мерчантс». И я уверена, что мы с вами думаем одинаково: прежде чем наступит улучшение, нас ждут тяжелые времена.

Он слегка кивнул в знак согласия.

— Лайам, у меня есть несколько предложений. — Она отложила нож и вилку и перестала делать вид, что ест. — Я хочу закрыть библиотеку. Это позволит мне расширить отдел электротоваров. И собираюсь начать широкую рекламную кампанию. Для этого нам понадобится новое агентство.

— А как же «Нейлорс»? Они делают для нас рекламу вот уже десять лет.

— Вы не находите, что они слишком консервативны? Мне хочется чего-то возбуждающего, свежего и неизбитого. Того, что заставит людей подскочить на месте и волей-неволей обратить на нас внимание.

— Вы уже подыскали агентство?

— Нет. — Майя нахмурилась и покачала головой. — Я думала, что вы сумеете что-нибудь предложить. Гольф-клуб… «Город и Мантия»… Все эти ресторанчики, пивные и клубы, куда ходят мужчины. Вы наверняка слышали, что об этом обо всем говорят.

Майя прекрасно понимала, насколько осложняет ей задачу ее женское естество. Мужчинам проще, для таких случаев у них есть целая система неофициальных контактов. Но женщине — увы! — это заказано.

— Лайам, я думаю, это не составит для вас труда. Иногда быть мужчиной выгодно.

Ничуть не обидевшись, Каванах побарабанил пальцами по столу и задумчиво произнес:

— Значит, вы предлагаете закрыть библиотеку… Что ж, это мысль. Прибыли от нее почти никакой. Правда, полдюжины клерков останутся без работы.

Майя кивнула. В последние недели у нее возникло страшное подозрение, что увольнением полудюжины клерков обойтись не удастся. Пока она недостаточно доверяла Лайаму Каванаху, чтобы поделиться с ним еще более радикальными идеями. Ее сдерживала боязнь насмешки и высокомерия. Кроме того, мысль о том, что ей предстоит, заставляла Майю съеживаться от страха. Расходы на жалованье были высоки и поглощали львиную долю неуклонно сокращавшейся прибыли. Не стала Майя делиться и тем, что она начала собирать сведения о сотрудниках, регулярно опаздывавших на работу или задерживавшихся после сорокапятиминутного обеденного перерыва. В торговом доме «Мерчантс» работали больше ста человек. Майе хотелось быть уверенной, что каждый из этих ста предан магазину так же, как она сама.

— А что касается рекламы… — Лайам Каванах провел загорелыми пальцами по пышным светлым волосам. — Миссис Мерчант, я думаю, вам придется съездить в Лондон. В Кембридже того, что вы хотите, не найти.

Робин опоздала на собрание ячейки. Когда она, вся мокрая и запыхавшаяся, села между Фрэнсисом и Джо, из дыры в кармане выпали леденцы. Фрэнсис шепнул:

— Ты вся синяя…

Оказалось, что в кармане у нее протекла авторучка и залила жакет.

— Пропади она пропадом, — пробормотала Робин. — Черт бы все побрал…

Она вытерла чернила платком Фрэнсиса. Казалось, Джо спал; Фрэнсис посасывал синий леденец. Вокруг спорили, но сегодня вечером Робин ни на чем не могла сосредоточиться.

Днем она навестила Льюисов — ту самую семью с умственно неполноценным ребенком. Хотя доктор Макензи и отругал Робин за то, что лезет не в свое дело, это не помешало ему обратиться в местное благотворительное общество. Каким-то образом Льюисам удалось остаться в их ужасной лачуге. Мистер Льюис нашел работу; Робин приходила к ним примерно раз в месяц, приносила детям конфеты и помогала миссис Льюис купать бедняжку Мэри.

Но сегодня днем выяснилось, что крошечная фабрика, на которой работал мистер Льюис, закрылась и пятьдесят человек выставили на улицу. В доме на Уолнат-стрит снова воцарился хаос; Льюисы уже четыре недели не платили за жилье.

Когда собрание закончилось, они пошли в пивную. Спор продолжался.

— Коллективизация! — провозгласил Гай, стоя у бара и размахивая купюрой в десять шиллингов. — Вот единственный путь. Пускай все работают в общий котел, а продукт труда будем распределять. Сталин поступает правильно.

— Гай, тебе следовало бы записаться в коммунисты.

— Так я и сделаю. Беда социализма в том, что он малость жидковат.

— Коммунизм бесчеловечен. Этим ребятам плевать на права рабочих и все остальное.

— По-другому нельзя, Джо. Уступки профсоюзам или пособие бедным только откладывают день революции.

Робин поставила стакан с пивом.

— О чем ты говоришь, Гай? По-твоему, людям следует позволять умирать с голоду?

— Если необходимо. Это поможет достичь конечной цели.

Робин вспомнила хибару Льюисов с плесенью на стенах и ящиками из-под апельсинов вместо мебели.

— Значит, цель оправдывает средства?

— Робин, Гай в чем-то прав. — Фрэнсис откинулся на спинку стула и закурил. — Все эти полумеры: помощь бедным, пособия многодетным семьям и прочее — лишь попытка заклеить пластырем зияющую рану. Разве не так?

— Тем более что они не помогают, — вмешался Джо. — Буржуазия занималась благотворительностью несколько веков, а бедных меньше не стало. А жирные коты в цилиндрах по-прежнему раскатывают по стране на своих «бентли».

— По-твоему выходит, что мы ничего не должны делать? — разозлилась Робин.

Джо нахмурился:

— Небольшие улучшения только слегка уменьшают гнев трудящихся. Но ничто не меняется. Ты согласен, Гай?

— Полностью. — Гай сунул руку в карман. — Черт побери, осталось всего несколько монет. А пособие выдадут только на следующей неделе. Твоя очередь, Фрэнсис.

Порывшись в карманах пиджака, Фрэнсис извлек оттуда пустую сигаретную пачку, измятый газетный лист и пригоршню мелочи.

— Ладно, — сказала Селена, встав со стула. — За выпивкой пойду я. Я сделала несколько гравюр для сборника сказок и пока при деньгах. Фрэнсис, я должна представить тебя моему кузену Тео. Номер твоей «Разрухи» произвел на него сильное впечатление. У него денег куры не клюют, и он ужасно интересуется искусством.

Но гнев Робин еще не утих. Пока Селена ходила за напитками, девушка сердито смотрела на Фрэнсиса и Джо:

— Значит, вы считаете, что можно ничего не делать и сквозь пальцы смотреть, как люди живут все хуже и хуже?

Фрэнсис помрачнел:

— Зачем без толку сотрясать воздух, если все уже сказано? Ясно, что дни капитализма сочтены. Банковский кризис охватил всю Европу. Строй вот-вот переменится.

— А что мы будем делать до тех пор?

— Робин, что ты предлагаешь? Устраивать благотворительные базары старой одежды и бесплатные ужины для бедных? — саркастически спросил Джо.

— Вот еще! Ты же знаешь, как я ко всему этому отношусь.

— Ну да. Ты за индивидуальную благотворительность, при которой каждый сам решает, кому помогать, а кому нет.

— Не…

— По-твоему, мы все должны поступать так же, как ты, — перебил ее Джо. — Отдавать свой обед ребенку, у которого отец остался без работы. Неужели ты всерьез считаешь, что это способно изменить мир?

Робин уставилась на него, на мгновение утратив дар речи. Джо был бледен, зол и желчен.

— Я хочу сказать только одно, — наконец выдавила она, задыхаясь от гнева. — Мы все должны делать то, что можем. Я делаю немного, но, по крайней мере, пытаюсь. Во всяком случае, я знаю, что у меня есть обязанности. А вы оба только играете в политику. Что, не так? Играете в жизнь. Стоите в сторонке и ни во что не вмешиваетесь. Получаете удовольствие от споров о немарксистском социализме, троцкизме и прочих «измах», болтаете и следите за тем, как борются другие!

В воздухе повисло молчание. А потом Джо встал и ушел из пивной.

Когда за ним захлопнулась дверь, Фрэнсис задумчиво сказал:

— Кажется, наш Джо в первый и, возможно, в последний раз пожалел, что отказался от фамильного наследства.

— О господи, Фрэнсис… Что ты хочешь этим сказать?

Фрэнсис затушил сигарету.

— Сегодня бедняга узнал, что Клоди выскочила за какого-то придурка с лимузином и виллой в Бромптоне.

Робин уставилась на него, не веря своим ушам.

— Клоди вышла замуж?

Гиффорд кивнул:

— Сегодня утром Джо столкнулся с ней в городе и с тех пор рычит на всех, как медведь.

— Ох, Фрэнсис… — У Робин тут же отлегло от сердца, гнев сменился чувством вины. — А я сказала…

— Не бери в голову. Он пойдет в кабак и завьет горе веревочкой, а наутро и думать о Клоди забудет.

— Бедный Джо… Мы должны его найти. — Робин порывисто встала.

Фрэнсис посмотрел на нее и вздохнул:

— Наверно, нет смысла говорить, сколько пивных находится в радиусе пяти миль отсюда. Джо может быть в любой из них, если не во всех сразу. — Он застонал, но тоже поднялся на ноги.

В конце концов они обнаружили Джо в маленьком темном кабачке у реки. Он стоял, прислонившись к стойке бара, и ругался со здоровенным грузчиком. Робин оттащила его от стойки, а Фрэнсис угостил грузчика пинтой пива. Присоединившись к ним, Фрэнсис сказал:

— Джо, мы решили составить тебе компанию.

— Отстань, Фрэнсис!

Джо растолкал посетителей локтями, вывалился из пивной и нетвердой походкой побрел по улице. Друзья устремились за ним.

Они бродили по докам, заходя в каждую попавшуюся пивную. Лунный свет серебрил маслянистую черную воду Темзы, мелкая волна хлюпала о гнилые деревянные причалы. К утру они сочинили новый социалистический манифест, выпили море пива и заставили Джо рассмеяться. На обратном пути в Хакни они прошли мимо лачуги Льюисов.

Робин прошептала Джо:

— Тогда в пивной ты ведь это не всерьез говорил?

Эллиот сделал паузу и посмотрел на нее сверху вниз.

— Конечно, нет. — Потом наклонился и поцеловал ее в щеку.

Глаза Фрэнсиса заискрились от смеха.

— Робин, мы докажем тебе свою преданность идеям социализма. «Каждому по потребностям» и так далее… В каком доме ты была?

Она показала на лачугу Льюисов. Фрэнсис подошел к Джо и что-то сказал ему. Джо что-то буркнул в ответ и начал рыться в карманах. Зажав рот обеими руками, чтобы не расхохотаться, Робин следила за тем, как Фрэнсис бросает всю их мелочь в щель для писем и газет. Флорины, шестипенсовики и пенни со звоном сыпались на кафельный пол.

Робин встретилась с Майей в «Лайонс-Корнер-хаусе» на Оксфорд-стрит.

— Чудесно выглядишь, Майя. Очень элегантно. — Она обняла подругу и поцеловала ее в щеку.

— А ты похудела. Я закажу тебе что-нибудь поплотнее.

— Это от бессонных ночей.

От бессонных ночей и утомительных, наводящих тоску дней. Робин часто думала, что она выполнила почти все требования доктора Макензи. Собрала и проанализировала данные, вместе с Макензи написала статью, месяц назад опубликованную в одном медицинском журнале. Теперь они собирались написать книгу. И только в одном она не преуспела. Не сумела остаться объективным свидетелем бедствий, с которыми ей приходилось сталкиваться. Она всегда во все вмешивалась.

Они нашли свободный столик и сели.

— Я приезжала в рекламное агентство, — сказала Майя. — Нами занимается очень симпатичный мужчина. Его зовут Чарлз Мэддокс. Он высокий, смуглый и красивый.

Затем последовала пауза. Они молча изучали меню. Робин думала, что их прежняя дружба миновала безвозвратно. Между ними стояло сложное и болезненное прошлое Майи. Знала ли она Майю вообще или видела только то, что ей хотели показать?

— Майя… — с запинкой начала Робин.

Между бровями подруги появилась легкая морщинка, и Робин поняла, что Майя тоже чувствует себя неловко. Обе обладали сильной волей, были упрямы, часто ссорились, и объединяла их только Элен. Но теперь Робин замечала в Майе что-то другое — недовольство, граничащее с еле заметной антипатией. Люди — особенно такие скрытные, как Майя, — редко чувствуют себя непринужденно рядом с теми, кто знает их самые неприятные тайны.

Майя подняла взгляд, улыбнулась и спросила:

— Что, дорогая?

Но тут рядом возник официант с блокнотом и карандашом в руке. Момент был упущен. «Я не могу спросить Майю о Верноне. И не смогу никогда», — поняла Робин. В последнее время она научилась сдерживать свое любопытство; кроме того, на свете существовали вещи, о которых лучше не знать.

— Майя… Мне нужно новое вечернее платье.

В светлых глазах подруги отразилось облегчение. Майя заказала себе салат, а Робин — бифштекс и пирог с почками.

— Новое вечернее платье?

— Что-нибудь шикарное. Сама не знаю. До сих пор мне шили платья мама или Персия. Понимаешь, раньше я об этом как-то не думала…

Майя покосилась на ее вязаный свитер с дырой на локте и старую черную юбку.

— Да-а… — медленно протянула Майя. — Дорогая, волосы у тебя такие, словно их кромсали хлебным ножом. Нужно сделать приличную стрижку. У меня есть мастер, он просто творит чудеса.

— Понимаешь, мне предстоит масса балов, а каждый раз показываться в одном и том же платье неприлично. Наверно, придется купить что-нибудь шелковое.

— Скроенное по косой, со шнурками? — Майя покачала головой. — Для таких платьев ты росточком не вышла.

Когда принесли заказ, Майя сказала:

— Я подыщу тебе что-нибудь, иначе ты купишь первое попавшееся тряпье. Пришлю тебе что-нибудь по-настоящему красивое. — Майя заправила салат майонезом и сменила тему:

— Милая, расскажи мне о своем парне. Этот Фрэнсис действительно такой обаяшка?

* * *

Праздник урожая, устраивавшийся в Торп-Фене каждый год в сентябре, был для Элен тяжелым испытанием. На него являлись все жители деревни, в том числе и те, чья нога не ступала в церковь; приходили семьи из самых убогих лачуг и отдаленных ферм; съедались целые горы булочек, сандвичей, желе и пирожных. Элен каждый год решала, где лучше расставить столы на козлах — в доме или в саду. Увидев утром серое небо и низкие облака, она растерялась. Лучше было устроить праздник под открытым небом, чем в мрачных и гулких комнатах; на улице дети могли побегать, а птицы — поклевать крошки. Скрестив пальцы на счастье, Элен велела садовнику и его сынишке разбить столы на газоне. Однако во второй половине дня стало ясно, что она ошиблась. Тучи сгустились, и ветер, дувший со стороны Болот, принес мелкий моросящий дождь. Тропинки стали скользкими от грязи, а газон, утоптанный множеством ботинок с подковками, превратился в зеленую жижу.

Элен и стая добровольных помощниц сбивались с ног, наполняя тарелки пирожными и сандвичами и разливая чай. К счастью, сандвичи сметались с тарелок и исчезали во ртах еще до того, как их успевало намочить дождем.

Какой-то мальчик из семьи Докериллов попросил еще лимонада. Возвращаясь с тяжелым кувшином, Элен поскользнулась на мокрой траве. Кувшин выпал из ее рук, облив двух ребятишек, а сама Элен плюхнулась на колени к какому-то грубому фермеру, и тот хохотнул:

— Вот так подфартило мне за ради праздничка!

Элен тут же вскочила и заметила, что фермер уставился на ее грудь. Верхняя пуговица ее блузки была расстегнута. Элен покраснела и готова была провалиться сквозь землю. Адам Хейхоу пробормотал:

— Илайджа Ридмен, заткни свою поганую пасть!

Тем временем Элен залезла под стол, разыскивая кувшин. Когда она попыталась застегнуть блузку, пуговица отвалилась. Девушке хотелось остаться под столом и не вылезать оттуда. Промокшие ребятишки захныкали, на скатерти осталось пятно. Отец, сидевший во главе стола, пробормотал:

— О господи, Элен, что ты натворила!

Она выбралась из-под стола, держа в одной руке кувшин, а другой придерживая полы блузки. Адам Хейхоу сменил мокрую скатерть, а Элен сумела заманить зареванных ребятишек на кухню, посулив им лимонных леденцов и лакрицы. Когда она отмыла их в огромной фаянсовой раковине, дети перестали хныкать, и у Элен слегка полегчало на душе.

— Милая, вам помочь?

В дверях стояла миссис Лемон. Элен покачала головой:

— Они уже почти высохли.

Миссис Лемон порылась в своей объемистой сумке и вынула английскую булавку.

— Дорогая, из всякого положения есть выход.

Дети, набившие рот сладостями, убежали в сад. Когда Элен закалывала блузку, у нее дрожали руки.

— Помню, — сказала миссис Лемон, — когда меня знакомили с матерью Альфреда — моей будущей свекровью, потрясающей женщиной, — я заметила, что она смотрит на мои ноги. Когда я опустила взгляд, то увидела, что надела к розовому платью и кожаным башмачкам на пуговицах черные шерстяные чулки. Понимаете, дома мы никогда не носили шелковых чулок, потому что в комнатах было холодно, а переодеться я забыла. Элен, вы только представьте себе: розовое платье с черными шерстяными чулками бабушкиной работы!

Элен заставила себя улыбнуться.

— Конечно, в смысле нарядов я безнадежна. В отличие от вас. — Миссис Лемон поставила кипятиться воду и начала засыпать в чайник заварку. — Сорока на хвосте принесла мне, что вы немного шили для миссис Лонгмен.

Миссис Лонгмен была женой епископа.

— Всего несколько вещей, — сказала Элен и быстро добавила: — Я думала, что смогу стать портнихой, но у меня ничего не вышло.

Миссис Лемон залила кипяток в заварной чайник и вопросительно посмотрела на Элен.

— Деньги, — объяснила девушка. — Я не в ладах с арифметикой.

В ее ушах эхом отдались слова отца: «Элен — такая домашняя девочка…» Она чуть не ударилась в слезы.

Миссис Лемон достала из буфета две чашки.

— Наверно, вам здесь очень скучно. Два человека живут в таком огромном старом доме… Знаете, шитье на дому — это не выход. Молодой девушке вроде вас нужна компания. То, что заставит ее выходить из дома.

Элен потеряла дар речи. Миссис Лемон похлопала ее по руке и, ничуть не оправдываясь, сказала:

— Не обращайте внимания, милая. Альфред всегда говорит, что такта у меня как у слона. И все же я права, верно?

— Ну что же еще? — прошептала Элен. — Печатать на машинке я не умею, аттестата зрелости у меня нет. И особых талантов тоже.

Ей передали чашку.

— Глупости. Вы прекрасно обращаетесь с детьми. Я помню, как вы приходили к нам на чай. Мой Эдвард уснул у вас на руках через пять минут. А он такой непоседа. Вам нужно было стать няней или воспитательницей в яслях. Я могу научить вас правилам оказания первой помощи и ухода за младенцами. Как-никак, у меня самой их было полдюжины.

— Я не хочу вас затруднять…

— Вы ничуть меня не затрудните. Напротив, доставите удовольствие. Ну, что скажете, Элен?

Элен уставилась в чашку. Миссис Лемон была права: она обожала детей. Девушка представила себе, что работает в яслях, катит коляску по парку или укачивает малыша…

Но тут же опомнилась:

— Я не могу оставить папу.

— Это вовсе не обязательно, — бодро ответила миссис Лемон. — Вы сможете найти себе место неподалеку — в Эли или Кембридже. Я поговорю с вашим отцом, заставлю его понять, что это очень уважаемая профессия, и помогу найти место в какой-нибудь приличной семье. А даже если ничего не получится, эти знания пригодятся, когда вы выйдете замуж и заведете своих детей.

Миссис Лемон допила чай и стала мыть посуду.

— Элен, я буду ждать вас в среду в десять утра, — сказала она и вышла из кухни.

В среду утром Элен отправилась в Беруэлл. Боязнь встретить Джеффри, не оставлявшая девушку со времени праздника урожая, исчезла, когда миссис Лемон впустила ее в дом, приняла у нее шляпу и перчатки и объяснила, что старшие сыновья — Джеффри и Хилари — проводят каникулы у своих французских кузенов. Элен вздохнула с облегчением.

— Ну, с чего начнем? — весело спросила миссис Лемон. — Конечно, с кормления. Я велела Вайолетт оставить нам несколько бутылочек Энтони. Дорогая, пойдем на кухню. Наденьте этот передник, и я покажу вам, как отмерять дозу. Шесть ложечек, дорогая. Так, правильно. Самое главное — это предварительно простерилизовать бутылочки и соски. Иными словами, тщательно прокипятить их.

Майя прислала Робин оливковое платье из шелка-сырца, а также туфли и сумочку в тон. В приложенной записке объяснялось, что у платья есть маленький изъян, поэтому продать его она не может. Туфли и сумочку Робин оплатила по почте. Когда она впервые надела платье, у Фрэнсиса загорелись глаза.

— Потрясающе, — сказал он, проведя пальцем по ее обтянутой шелком спине, и Робин чуть не потеряла сознание от желания. Потом он поцеловал ее в шею. Они тут же забыли о приеме, на который должны были идти, и сбросили одежду. Платье лежало на полу спальни Фрэнсиса, как маленькая зеленая лужица.

Все вечера Робин были заняты клиникой, собраниями и свиданиями с Фрэнсисом. Она не любила пышные приемы и предпочитала шумные ночные клубы и пивные. В компании с Джо, Гаем и даже с Ангусом ей было веселее, чем с кузеном Селены Харкурт Тео и его прихвостнями. Но Фрэнсис, отчаянно нуждавшийся в деньгах для «Разрухи», обхаживал богатого Тео Харкурта. Робин чувствовала себя виноватой в том, что забыла старых подруг: она уже несколько месяцев не участвовала в спиритических сеансах мисс Тернер и сумела только раз встретиться с Майей и Элен, да и то мельком.

Фрэнсис на наделю ездил с ней в Уэльс изучать условия жизни в шахтерских поселках. С ним было не так страшно ходить по мрачным и безмолвным улицам. Вернувшись в Лондон, Робин работала допоздна, пытаясь вычислить среднее содержание белков и углеводов в питании безработных шахтеров, а Фрэнсис писал гневную и страстную статью об увиденном. Тео Харкурт, пробежав глазами свежий номер «Разрухи», сдержанно похвалил его. Фрэнсиса стали еще чаще приглашать на обеды и приемы. В их полуподвале стало собираться еще больше народу; Робин редко засыпала раньше шести часов утра.

Когда на октябрьских выборах победу одержали консерваторы, разгневанный и разочарованный Фрэнсис уехал с Ангусом в Танжер к Вивьен. Без него Лондон казался холодным, скучным и серым. На следующий вечер Робин поехала на Ливерпульский вокзал и села на поезд до Эли. В вагоне она задремала, а когда Хью встретил ее в Соэме, уснула прямо в машине. Ферма Блэкмер возникла среди болотистых полей как мираж, но на этот раз скука, которую Робин обычно ощущала, возвращаясь домой, сменилась чем-то вроде облегчения. Она обняла родителей, съела обильный обед, приготовленный Дейзи, легла в постель и проспала до утра. Когда Робин рассказала отцу о своей работе, то, к собственному удивлению, заметила в его глазах гордость. Гордость, которой она не видела с тех пор, как отказалась поступать в Гиртон.

Вернувшись в Лондон через неделю, Робин поняла, что соскучилась по работе. Столик в спальне был завален заметками, второпях сделанными на конвертах и оборотной стороне списков покупок. Робин закрылась у себя в комнате, выходя только для того, чтобы поесть. К концу месяца заметки превратились в аккуратную стопку машинописных страниц. Робин поздравила себя, провела расческой по волосам и попыталась найти губную помаду. Когда раздался стук в дверь, она рылась под кроватью.

Девушка открыла, и младшая мисс Тернер прошептала:

— Робин, милочка, пришел мистер Гиффорд.

Обе мисс Тернер обожали Фрэнсиса. У Робин ёкнуло сердце, и она бегом спустилась по лестнице. Фрэнсис ждал в гостиной. Его кожа покрылась загаром, волосы выгорели на африканском солнце. Девушка бросилась в его объятия. День, который до сих пор казался обычным, превратился в праздник.

— Как там в Танжере?

— Жарища. В здешней холодине пришлось надевать три свитера сразу. Ангус подхватил там лихорадку, а еда была отвратительная, — ворчливо ответил Фрэнсис, не находивший себе места. — Радость моя, надевай свои красивые одежки. Я хочу тебя куда-нибудь свозить.

Она покачала головой:

— Не могу.

— Пожалуйста, милая. Я соскучился по тебе.

— Фрэнсис, я тоже соскучилась, но сегодня вечером у меня собрание.

— Опять твои ужасные пацифисты? Брось, Роб, один разок пропустишь. Все эти старые суфражистки и бородатые христиане…

Насмешка над тем, что было ей дорого, разозлила Робин.

— Фрэнсис, я член комитета. Мне нужно представить докладчика. Я действительно не могу пропустить это собрание.

Гиффорд мгновение смотрел на нее, потом сказал: «Как хочешь», — круто повернулся и ушел.

Робин хотела побежать за ним, но сумела остановиться. Она продержалась этот вечер и еще два дня, то ругая себя за гордость, то напоминая себе, что во всем виноват сам Фрэнсис. Через три дня Робин, уверенная в том, что потеряла его, изгрызла себе ногти и рявкала на каждого, кто с ней заговаривал. Она то и дело прокручивала в уме сцену его ухода, пока не начинала болеть голова. Теперь она уже не знала, кто из них был виноват в ссоре. Но как-то вечером Робин возвращалась к себе и увидела, что Фрэнсис сидит у стены дома мисс Тернер, едва различимый за огромным букетом. Она бросилась к нему.

— Прости, я вел себя по-свински. — Фрэнсис протянул ей белые лилии и ярко-розовые стефанотисы. — В Танжере было ужасно. Пекло адское, а этот гад Дензил Фарр вечно путался под ногами. Я подхватил какую-то желудочную заразу и не вылезал из сортира.

Внимательно посмотрев на Фрэнсиса, Робин заметила, что загар загаром, а тонкие морщинки вокруг его глаз остались белыми.

— Ты простила меня? — спросил он и обнял ее так крепко, что раздавил цветы, и их густой аромат напоил унылый лондонский воздух.

На выходные Фрэнсис увез ее в Лонг-Ферри. Два дня они провели в старом доме одни, занимались любовью, кормили друг друга консервированными сардинами и ели персики на продуваемом всеми ветрами бельведере, любуясь звездами.

После этого жизнь Робин стала такой же, какой была до его отъезда. Каждый вечер они куда-то выезжали и большинство выходных тоже проводили вне дома. В полуподвале на Хакни всегда было полно народу; вставая по утрам, чтобы забрать молоко, Робин переступала через людей, храпевших на полу гостиной. Однажды глубокой ночью она застала на кухне бездомного поэта, шарившего по шкафам в поисках еды. Старшая мисс Тернер начала ворчать, и Робин приходилось придумывать самые невероятные поводы, чтобы оправдать свое отсутствие.

В середине декабря они отправились на фотовыставку. Увязавшийся с ними Джо внимательно всматривался в темные крупнозернистые снимки. Фрэнсис вполголоса объяснил:

— Много лет назад во время школьных каникул Джо таскал меня в холодные, замерзшие пустоши, чтобы фотографировать камни.

Услышавший его Джо сказал:

— Скалы, Фрэнсис. Это были скалы, черт побери. Робин, ты знаешь, о чем я говорю. Мрачные пруды, поросшие тростником; холмы с выгоревшей травой… Я мечтал, что мои снимки будут висеть на стенах какой-нибудь шикарной маленькой галереи в Хэмпстеде.

Эллиот улыбался, но Робин видела, что в его темных глазах горит страсть.

Как-то рано утром она стояла рядом с Фрэнсисом на мосту Ватерлоо и следила за восходом. Слабые лучи зимнего солнца окрашивали туман над Темзой в розовые и золотые тона. Робин вспомнила, что не писала домой уже несколько недель, только тогда, когда получила открытку от Хью с просьбой сообщить, жива она или нет. Она наспех сочинила какую-то небылицу и тут же бросила письмо в почтовый ящик.

Однажды днем она обходила дома и вдруг поняла, что находится неподалеку от лачуги Льюисов. Валил снег, все тротуары и мостовые были серыми и скользкими от грязи и гололеда.

Когда девушка шла по Уолнат-стрит, в нее угодило несколько метко пущенных снежков. Она помахала рукой Эдди и Ларри, игравшим во дворе, и начала копаться в карманах, разыскивая сладости.

— Маме плохо, — сказал Эдди, взяв у Робин несколько слипшихся кусочков лакрицы. — Она ждет маленького, но еще рано.

Ларри кивнул и широко распахнул глаза. Робин толкнула входную дверь Льюисов.

Миссис Льюис лежала на кровати съежившись. Ее лицо было худым и бледным, под глазами залегли темные круги.

Робин присела на корточки около кровати:

— Вам надо было послать за мной…

— У меня уже были выкидыши, — еле слышно ответила женщина. — Правда, на этот раз мне что-то худо… Хуже, чем обычно. Мисс Саммерхейс… — Миссис Льюис попыталась сесть. Робин помогла ей соорудить горку из серых комковатых подушек. — Вы не посмотрите на Лил? Я думаю, у нее круп. Она отказалась от еды.

Робин налила роженице чаю, а затем пошла наверх, в комнату, где спали девочки. Трехлетняя Лили и малышка Роуз лежали на одной раскладушке. Младшая крепко спала, но красное лицо и сильно распухшая шея Лили встревожили Робин. Дыхание девочки было шумным и прерывистым. Робин бережно подняла ребенка с раскладушки, открыла ему рот и посмотрела в горло.

Все горло было затянуто толстой белой пленкой, практически перекрывавшей дыхание. Робин застыла на месте как парализованная. Потом схватила одеяло, завернула девочку и отнесла ее вниз.

— Миссис Льюис, я отнесу Лили в больницу. Насчет денег не волнуйтесь: доктор Макензи ничего с вас не возьмет.

Потом она всю жизнь вспоминала полмили, отделявшие клинику от дома Льюисов, как кошмарный сон. Надвигались сумерки, снова пошел снег. Ее ботинки скользили в грязи. Она то шла, то бежала, подгоняемая страшными звуками, которые издавала девочка, пытавшаяся дышать. Ни такси, ни автобусов, которые шли бы в нужном направлении, не было. Когда девушка, сбитая с толку темнотой и снегом, столкнулась с каким-то прохожим, тот обругал ее. Руки и спина Робин ныли от тяжести. Она видела только белокурую прядь, выбившуюся из-под одеяла, и слышала душераздирающие стоны.

Добравшись до клиники, Робин толкнула тяжелую дверь и побежала по коридору. Она не стала стучать в дверь смотрового кабинета, а открыла ее плечом. Пациент, сидевший на кушетке с полузабинтованной ногой, уставился на нее разинув рот, а доктор Макензи сердито сказал:

— Робин, ради бога…

— Нил… По-моему, у нее дифтерит. Вы должны осмотреть ее… Пожалуйста…

Выражение его лица тут же изменилось.

— Мистер Симпсон, я попрошу вас на минутку выйти, — сказал Макензи, и пациент покорно захромал к двери.

— Сядь, Робин, и дай мне посмотреть на нее.

Она села, держа Лили на коленях. Дыхание ребенка стало еще более шумным и затрудненным. Когда Нил Макензи очень осторожно открыл девочке рот и посветил туда фонариком, комнату наполнили ужасные звуки.

— Боже всемогущий, — тихо сказал он. — Бедная малышка…

Робин молча смотрела на доктора, мечтая услышать, что девочка поправится и что она не опоздала. Но Макензи поднялся и пошел к телефону.

— Ее нужно немедленно отправить в инфекционную больницу.

Это случилось как раз в тот момент, когда он набрал номер. Наступила тишина; по детскому тельцу прошла дрожь, и страшные звуки, с которыми девочка втягивала в себя воздух, внезапно прекратились. На мгновение Робин показалось, что жуткая пленка, душившая Лили, исчезла и дала ребенку возможность дышать. Но потом она увидела неподвижное лицо малышки и прошептала:

— Нил… Ох, Нил…

Он тут же очутился рядом, забрал Лили и положил ее на кушетку. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Макензи сказал:

— Боюсь, бедняжка умерла. Должно быть, сердце не выдержало. Такое иногда случается.

Робин встала, шатаясь подошла к кушетке и посмотрела на быстро бледневшее лицо и чудовищно распухшую шею Лили.

— Я не успела.

— Робин, мы уже ничем не смогли бы ей помочь, — негромко ответил Макензи, разворачивая одеяло. — Даже если бы мы успели отвезти ее в больницу, это ничего бы не изменило. Поверь мне.

Вскоре Робин очутилась на кухне с кружкой горячего сладкого чая в руках. Внезапно она посмотрела на Нила Макензи снизу вверх и проговорила:

— Мне придется сказать миссис Льюис.

— Матери? Ты говорила, у нее выкидыш? Я сам зайду к ней. Робин, иди домой, сожги все, что на тебе было, и вымойся для дезинфекции. Это приказ.

Но домой Робин не пошла. Она знала, что не вынесет сочувствия обеих мисс Тернер и не сможет сидеть в четырех стенах своей комнаты. Она бродила по улицам, подставляя лицо хлопьям снега. Когда девушка добралась до полуподвала в Хакни и обнаружила, что там темно и тихо, ей захотелось прижаться лбом к косяку и завыть в голос. Однако она пошла дальше, мимо жилых домов, пивных и магазинов. Она вспоминала другую метель и другую смерть. Но смерть Стиви была невидимой, случилась в далекой стране и не казалась Робин, в ту пору девочке, настоящей. Сегодня она впервые ощутила, насколько хрупка грань между жизнью и смертью.

Увидев знакомую вывеску, она толкнула тяжелую дверь. В «Штурмане» стоял дым коромыслом. У бара было многолюдно; мужчины в матерчатых кепках[11] смотрели на нее, звали к себе и предлагали угостить пивом или чем-нибудь покрепче. Других женщин видно не было. Протиснувшись сквозь потную, разгоряченную толпу, Робин подошла к бару и стала ждать, когда Джо обратит на нее внимание.

— Робин?

— Я искала Фрэнсиса.

— Он поехал куда-то насчет статьи для «Разрухи». Сказал, что вернется через день-другой.

У Робин подкосились ноги. Не будь в зале так тесно, она бы упала на пол. Сквозь табачную мглу девушка увидела, что Джо схватил бутылку бренди и стакан и нырнул под стойку. Потом он очутился рядом, бережно обнял ее за талию и повел к столику.

— Вот. Выпей.

Бренди был ужасный, дешевый и вонючий. Зубы Робин стучали о край стакана.

Девушка услышала, как Джо сказал:

— Робин, что с тобой? Что случилось?

Девушка быстро рассказала о том, как Лили умерла у нее на руках.

— О боже… Бедный ребенок.

— Джо, ей было всего три года! Такая чудесная малышка… — Она начала тереть мокрые глаза. — Я чувствую себя такой никчемной…

— Ты не никчемная. Вспомни о своей работе. Обо всем, что ты сделала…

— Я ничего не делаю, Джо! — свирепо оборвала она. — Никто из нас ничего не делает! Мы ходим на собрания, подписываем петиции, пишем брошюры, но не делаем ничего! Или, по-твоему, я не права?

Их взгляды встретились, и Робин увидела в глазах Джо мрачную и горькую правду. А потом он сказал:

— Почти права. Конечно, мы с Фрэнсисом никчемные бездельники. Мы только болтаем. Болтаем без конца. — Джо покачал головой и пошарил в кармане, разыскивая сигареты. — Я не могу найти то, за что стоит бороться. А Фрэнсис… Несмотря на все его амбиции, я сомневаюсь, что он способен долго хранить верность какой-нибудь идее. — Он раскурил две сигареты и протянул одну из них Робин. — Но ты что-то делаешь. Заставляешь людей садиться и слушать тебя.

Она попыталась объяснить:

— Это я во всем виновата, Джо. Я не приходила к Льюисам несколько недель. Была слишком занята приемами и вечеринками, — хрипло добавила она.

Джо затянулся сигаретой и внимательно посмотрел на девушку.

— Если так, то… — Он запнулся.

— Что, Джо?

— Если так, то все зависит от силы твоего чувства к Фрэнсису, правда?

Вопрос был риторическим. Робин хорошо изучила себя за последний год и понимала, что эти чувства написаны у нее на лбу. Она желала Фрэнсиса так, как не желала никого в жизни.

— Ясно. Я не осуждаю. — Выражение глаз Джо было непроницаемым. — Раз так, тебе придется общаться с ним постоянно. Насколько я знаю, он только об этом и мечтает.

Глава седьмая

Горничная помогла Майе надеть вечернее платье: шелковое, скроенное по косой, плотно облегавшее ее идеальную фигуру. Майя расправила на бедрах прохладную скользкую ткань и посмотрела в зеркало. Платье было кобальтово-синим, более глубокого оттенка, чем ее глаза. Она подняла волосы и собрала их в гладкий темный узел.

— Спасибо, — сказала довольная Майя и отпустила горничную.

Было почти семь. Она еще раз посмотрела на себя в ручное зеркало и спустилась в гостиную.

— Здравствуйте, Чарлз, — сказала она и позволила Мэддоксу поцеловать ее в щеку.

Чарлз Мэддокс работал в агентстве, занимавшемся рекламой торгового дома «Мерчантс». Майя позволила их отношениям быстро перерасти из деловых в дружеские. Пора было вновь завоевывать себе место в обществе. Доступ в мужские компании, основанные на клубах и пивных, был Майе закрыт, а на ужины с танцами, где обычно и делались дела, ее, вдову, не приглашали. Для этого требовался спутник, а Чарлз Мэддокс был спутником не только красивым, но и завидным.

Именно благодаря Чарлзу она получила приглашение на коктейль — первый после смерти Вернона. В машине Чарлз рассказывал Майе про своего университетского профессора.

— Думаю, старый Хендерсон слегка опешил, когда я подался в рекламу. Но я не выношу академическую среду. Понимаете, Кембридж всегда напоминал мне монастырь.

У него были чарующая белозубая улыбка, темные кудри и гладкий лоб без единой морщинки. Какой красивый мальчик, вновь подумала Майя. Двадцатипятилетний Чарлз был на три года старше ее, но намного младше по жизненному опыту.

— Он простил вас? — спросила Майя.

— Мой профессор? — Чарлз затормозил и остановил машину у большого, ярко освещенного дома. — Думаю, да. Он постоянно пилит меня за то, что я зарываю в землю свой талант, но, похоже, смирился с этим.

Майя улыбалась, однако не слишком прислушивалась к его словам. Когда Чарлз открыл пассажирскую дверь, взял свою спутницу под руку и повел к парадному входу, она снова почувствовала дрожь ожидания.

Ее представили гостям, и Майя узнала несколько знакомых лиц. Кое-кто обедал у них, когда Вернон был жив. Нет, не профессора. Она вспомнила управляющего банком и пару мужчин, которых Вернон знал по гольф-клубу. Майя скромно улыбалась, но чувствовала, что ее тоже узнали.

И видела в их глазах желание. Обведя опытным взглядом гостиную, Майя сразу поняла, что она здесь самая нарядная. И самая красивая тоже. В ней говорило не тщеславие, а холодное и объективное знание своих преимуществ. Мужчины улыбались ей, приносили напитки, спрашивали, не холодно ли ей в открытом платье без бретелек. Их жены, большинство которых было вдвое старше Майи, с фигурами, обезображенными родами, смотрели на нее с завистью, неодобрением или осуждением. Но Майя и бровью не повела: эти мужчины обладали влиянием и властью, которой у их жен не было.

— Майя…

Она посмотрела на Чарлза и улыбнулась. Их взгляды встретились, и Майя поняла, что этот мальчик влюблен в нее.

— Ох, Майя… — прошептал он.

— Ох, Чарлз, — насмешливо ответила она.

Но потом сжалилась и вышла с ним из многолюдной гостиной в оранжерею. За стеклянной стеной раскинулся сад, залитый лунным светом. Кусты и деревья казались серыми тенями.

— Чарлз, я думала о том, какой вы умный, — сказала она.

— А я думал о том, какая вы красивая.

Руки Мэддокса легли на ее бедра, и Майе понадобилось собрать всю свою волю, чтобы не отстраниться. Если бы Чарлз понял, что его прикосновения ей неприятны, она бы потеряла его.

— Дорогой, нет ли у вас сигареты? — небрежно спросила она. — Что-то голова разболелась.

Чарлз достал сигарету, раскурил и передал ей.

— Принести вам воды?

Майя до смерти испугалась, поняв, что он хочет ее поцеловать.

— Лучше джина с тоником.

Когда Мэддокс вернулся с бокалом, она сказала:

— Сегодня у меня был тяжелый день. Немудрено, что голова раскалывается.

— Вам нужно немного отдохнуть.

Майя рассеянно улыбнулась, допила остатки джина и слегка потерла лоб. «Отдохнуть»… Если бы она могла себе это позволить! Небольшие изменения, которые она сделала (в том числе и броская рекламная кампания, проведенная агентством, в котором работал Мэддокс), не смогли улучшить положение «Мерчантс». Требовались чрезвычайные меры. На следующее утро она созвала триумвират.

Вскоре они ушли. Маленький «эм-джи» Чарлза вела Майя. Молодая женщина ехала быстро, пытаясь избавиться от напряжения и досады, преследовавших ее весь день. Когда она остановила машину, Чарлз с надеждой спросил:

— Как насчет субботы?

Но она только покачала головой:

— Мне придется уехать на все выходные.

Потом она сослалась на поздний час, головную боль, быстро поцеловала Чарлза на прощание, с облегчением вздохнула, закрыла за собой дверь и снова осталась одна.

В конференц-зале собрались Майя, Лайам Каванах, мистер Андервуд, мистер Твентимен и мисс Доукинс, перед которой лежали блокнот и карандаш. Майя не спала всю ночь, но тщательно наложенная косметика помогала ей скрыть следы усталости.

Она без всяких предисловий сказала:

— Если наша прибыль будет и дальше снижаться теми же темпами, через несколько месяцев мы окажемся на грани банкротства. Я не могу этого позволить. Джентльмены, я пригласила вас, чтобы обсудить меры, которые собираюсь предпринять.

У Майи пересохло во рту, и она налила себе стакан воды.

— Во-первых, я собираюсь увеличить масштабы закупок на конкурсной основе, о которой уже не раз говорила. Мистер Твентимен, вам придется искать новые источники снабжения, максимально выгодные для нашего магазина.

Как она и ожидала, Твентимен начал возражать:

— Миссис Мерчант, многие старые поставщики делают нам большие скидки. Эти связи вырабатывались годами, они взаимовыгодны…

— Выгодны для нас? — с нажимом спросила Майя, до которой дошли слухи о взятках в виде ящика шотландского виски и рекомендации кандидатуры Джайлса Твентимена в члены гольф-клуба.

Лицо начальника отдела закупок побагровело.

— Миссис Мерчант…

— Я хочу, чтобы наши издержки уменьшились как минимум на пятнадцать процентов. Желательно больше.

Твентимен вытаращил глаза и часто задышал.

— Со многими крупными поставщиками у меня существуют джентльменские соглашения. Вы всерьез хотите, чтобы я их пересмотрел?

— Я хочу, чтобы вы сделали все возможное для удержания «Мерчантс» на плаву, мистер Твентимен. Все наше будущее зависит от этого. И ваше тоже.

Наступила тишина, которую нарушал лишь отчаянный скрежет карандаша мисс Доукинс.

Майя добавила:

— Мистер Твентимен, если вы настолько щепетильны, что у вас рука не поднимается нарушить собственные обязательства, можете призвать на помощь мистера Каванаха или меня.

Лицо главного закупщика продолжало оставаться тускло-красным, но он промолчал. Угроза Майи была недвусмысленной — в случае отказа сотрудничать он мог лишиться своего поста, если не работы вообще. Майя была уверена, что инстинкт самосохранения возьмет свое. Она заглянула в записи.

— Очень хорошо. Поскольку мы договорились снизить объемы хранения, я собираюсь продать склад на Хистон-роуд. — Она обвела взглядом собравшихся. — К счастью, мне удалось найти покупателя. Этот джентльмен хочет устроить там гараж.

Мистер Андервуд что-то одобрительно пробормотал, а Лайам Каванах кивнул. Мистер Твентимен все еще дулся.

— В-третьих… Кредит. Мы даем слишком большие кредиты на слишком большие сроки. Мы оплачиваем срочные счета, а вот покупатели платить не торопятся. Это совершенно неприемлемо. Мистер Андервуд, я прошу отложить все наши платежи вплоть до второго предупреждения.

— Миссис Мерчант! — Главный бухгалтер вышел из своего обычного оцепенения и был похож на разгневанного индюка. — Миссис Мерчант… Это просто…

— Не по-джентльменски, мистер Андервуд? — без тени улыбки спросила Майя. — Я так не думаю. После отсрочки платежей вы разошлете нашим должникам письма с требованиями оплатить счета в течение месяца. Конечно, за исключением наших постоянных покупателей. — Майя заглянула в свою папку и достала оттуда перечень. — Этими людьми займемся мы с Лайамом. — Она посмотрела на главного бухгалтера: — У вас есть вопросы, мистер Андервуд? Нет? Вот и хорошо.

Она отпила из стакана и продолжила:

— Кроме того, я собираюсь снизить жалованье служащим на десять процентов. Ваше жалованье, джентльмены… И, боюсь, ваше тоже, мисс Доукинс. Жалованье сотрудников отдела закупок, заведующих отделами, клерков и продавцов. А также уборщиц, водителей и кладовщиков. Недовольные могут искать себе работу в другом месте. — Воспользовавшись общим потрясением, она добавила: — Одновременно со снижением расходов я собираюсь внедрить систему комиссионных для младших служащих и премиальную систему для заведующих отделами, закупщиков и вас самих, джентльмены. Если… Нет, когда мы переживем эти трудные времена, вы будете щедро вознаграждены за хорошую работу.

Молчанию наступил конец.

— Искать работу в другом месте? Других мест сейчас нет…

— Недовольных будет много, миссис Мерчант.

— Такую систему трудно внедрить…

— Я уверена, что у вас это получится, мистер Андервуд, — отрезала Майя, набрала в грудь побольше воздуха и постаралась, чтобы ее голос звучал ровно. — Боюсь, нам придется провести сокращение штатов. Примерно на тридцать человек.

У мистера Твентимена отвисла челюсть. В тусклых карих глазках мистера Андервуда мелькнул страх. Лайам Каванах сказал:

— Иными словами, выгнать их на улицу?

Майя наклонила голову:

— Боюсь, что так. Наши штаты раздуты. Есть люди, которые выполняют свои обязанности спустя рукава. Мы не можем этого позволить.

Она с вызовом посмотрела на Каванаха и протянула ему список. Лайам прищурил васильковые глаза и начал читать.

— Я и сам думал о чем-то подобном, миссис Мерчант. Согласен. За одним-двумя исключениями.

Но на исключения Майя согласиться не могла. Она была уверена: стоит позволить этим мужчинам что-нибудь изменить, как от ее независимости ничего не останется и события выйдут из-под ее контроля. Она бодро сказала:

— Вы не станете спорить, что кризис углубляется. Не станете спорить, что люди тратят намного меньше, чем раньше. И что до нового подъема еще далеко. Но я надеюсь, что мы выживем.

Лайам Каванах постучал пальцем по составленному ею списку:

— Что некоторые из нас выживут, миссис Мерчант.

— Большинство, Лайам. Я тщательно отбирала кандидатуры. Здесь нет никого, кто работает не за страх, а за совесть и дорожит своим местом. Кое-кто из этих девушек обручен и больше занят предсвадебными хлопотами, чем обслуживанием покупателей. Скоро они уволятся по собственному желанию. Мы просто никого не будем брать на их место. А многим пора подумать о пенсии.

Как она и ждала, Лайам сказал:

— Но как же мистер Памфилон… Он проработал в «Мерчантс» много лет.

Эдмундом Памфилоном звали маленького, толстенького, обаятельного заведующего отделом мужской верхней одежды. Некоторые из молодых продавцов копировали его быструю походку, легкое заикание и широкую улыбку. Но Майя, ничуть не очарованная его старомодной учтивостью, заметила, что он не слишком дорожит своим рабочим временем.

— Я не могу позволить себе держать заведующего отделом, который регулярно опаздывает на работу и берет отгулы когда ему вздумается.

Лайам Каванах в упор посмотрел на Майю:

— Я думаю, у него нелады в семье. Памфилон — человек гордый и не любит о них говорить, но…

Майя резко прервала его, хотя боялась лишиться своего единственного не слишком надежного союзника.

— Лайам, личные дела мистера Памфилона меня не интересуют, — ледяным тоном произнесла она.

— Ему за пятьдесят, — лаконично ответил Каванах. — Он не найдет другой работы. Во всяком случае, сейчас.

Но Майя не сочувствовала ни плохим работникам, ни тем, кто, подобно Эдмунду Памфилону, вел двойную жизнь.

— Тогда будем надеяться, что мистер Памфилон сумел накопить себе приличную пенсию. — Майя посмотрела на часы. — Думаю, на сегодня достаточно, джентльмены. Мисс Доукинс передаст вам протоколы сегодняшнего совещания, как только они будут напечатаны. Думаю, не стоит напоминать, что все сказанное сегодня абсолютно конфиденциально.

Когда все вышли из комнаты, Майя собрала бумаги и отправилась к себе в кабинет. Там она открыла секретер, достала бутылку виски и дрожащей рукой отвинтила крышку.

— Не рановато ли, миссис Мерчант?

Она резко обернулась. В кабинет вошел Лайам Каванах.

— По-моему, в самый раз.

— Я тоже так думаю.

Майя с облегчением улыбнулась и протянула ему стакан:

— У меня только один бокал. Не станете возражать, если мы поделимся?

После первой недели на новой работе Элен почувствовала себя счастливой. Сначала она боялась, что не подойдет хозяевам, но вскоре поняла, что Сьюэллы и в самом деле такие милые люди, как о них говорила миссис Лемон. Мистер Сьюэлл читал лекции в университете; его жена Летти была рассеянным, добрым и щедрым созданием. В семье было только двое детей: трехлетняя куколка Августа и пухлый полугодовалый Томас. Детская была просторной, хорошо обставленной и безнадежно запущенной. Показывая Элен дом, миссис Сьюэлл извинялась за беспорядок.

— Милочка, я пыталась обойтись без няни: в наши дни многие так делают. У меня работала одна девушка, но шесть недель назад она вышла замуж. Славная была девушка, и жених ей под стать. Они счастливы, и я за них очень рада… Гусси обожала ее… Симпатичная комната, не находите? С окнами в сад. Элен, милая, вы можете выходить в сад, когда хотите. Днем бывает очень приятно прогуляться…

Первые дни миссис Сьюэлл не отходила от Элен и не закрывала рта. Но потом взяли верх другие интересы — муж, многочисленные подруги и знакомые, — и она оставила девушку наедине с ее подопечными.

Трехлетняя светловолосая Гусси была девочкой серьезной и аккуратной. У Томаса были два верхних зуба и улыбка, которая заставила Элен полюбить малыша с первого взгляда. Гусси была очаровательна, а уж при виде Томаса у Элен просто таяло сердце. К концу недели Элен и Гусси навели в детской порядок, сложили книжки в одном углу, игрушки в другом и расчистили место, где можно было устраивать полдник и пить чай. Элен работала с понедельника по пятницу и каждый вечер возвращалась домой.

Проработав у Сьюэллов шесть недель, она с трудом вспоминала свою прежнюю жизнь. В последние годы с ней почти ничего не происходило, но зато теперь каждый день что-нибудь случалось. На первых порах привычки Сьюэллов удивляли ее: по утрам мистер Сьюэлл, одетый лишь в пижаму и халат, прибегал на кухню за горячей водой для бритья; миссис Сьюэлл добродушно поругивала мужа, забывшего, что теща пригласила их на обед. Это смущало и даже немного шокировало Элен. Царивший в доме хаос — разбросанные по лестнице игрушки, кучи газет и журналов, валявшиеся в гостиной, — тревожил ее. В первые две недели она чувствовала себя ответственной за этот беспорядок. Формальностей здесь никто не соблюдал: кухарка могла пожурить мистера Сьюэлла за то, что он оставил дорогую фарфоровую чашку в саду, а миссис Сьюэлл и Элен часто вместе пили чай на кухне. Сначала это заставляло девушку напрягаться и ждать выговора, но потом Элен поняла, что Сьюэллам нравится так жить. После этого дом священника, в который она возвращалась каждый вечер, начал казаться ей пугающе тихим. Только теперь до Элен дошло, как одиноко ей было в Торп-Фене все последние годы.

Как-то Элен зашла в «Мерчантс», чтобы купить ботинки для Гусси. Увидев вдалеке Майю, она замахала руками, как ветряная мельница. Майя в элегантном черно-белом наряде подошла и поздоровалась с ней. Элен представила ей Гусси, Майя посмотрела на девочку и деланно улыбнулась. Пока Элен рассказывала ей о забавных словечках маленькой Августы, Майя стояла неподвижно; ее поза говорила о нетерпении и отчаянной скуке. Увидев ее холодные светло-синие глаза, Элен запнулась на полуслове и только тут вспомнила, что ее подруга не любит детей. Вскоре Майя ушла.

Однажды миссис Сьюэлл отправилась к знакомой на чай и прихватила с собой детей. Элен пошла в ботанический сад и встретила там Хью Саммерхейса. В школе, где он преподавал, праздновали годовщину основания, и Хью взял отгул. Как всегда в апреле, погода стояла переменчивая: было то ясно, то пасмурно. Когда пошел дождь, Хью раскрыл зонтик, взял Элен за руку и повел к оранжерее.

— Ты промокла, — сказал Хью, открывая дверь и пропуская Элен внутрь.

— Наверно, я похожа на пугало.

В тот день Элен не стала собирать в пучок свои длинные волосы; они отсырели и облепили ее лицо, как водоросли.

— Вовсе нет. Элен, ты такая же красивая, как всегда.

Она вспыхнула и отвернулась, сделав вид, что любуется пеларгониями. Элен показалось, что Хью хочет поцеловать ее. Но тут по оранжерее пробежали трое мальчуганов, взволнованные матери начали их звать, и момент был упущен.

— Как поживают твои сорванцы? — спросил Хью, взяв ее под руку.

— Они вовсе не сорванцы. Томас очень умный, он уже многое умеет.

За прохладным альпийским отделом с изящными миниатюрными растениями в горшках следовал душный и влажный тропический. Со стеклянного потолка свисали вьющиеся растения с мясистыми листьями и ярко окрашенными цветами, распространявшими пряный аромат. Элен, держа Хью под руку, представила себя в Индии или Африке. Хью преподает в школе миссии, а она…

Ее фантазии прервал голос Хью:

— Ну как работается в городе? Наверно, отец ужасно скучает по тебе.

Элен тут же вернулась в Англию и улыбнулась Хью.

— Нет, не скучает. За ним присматривают служанки, а я по вечерам занимаюсь делами общины.

Хью быстро обнял ее, и Элен почувствовала себя на седьмом небе. Потом он заговорил о Майе. Счастливая Элен смотрела на него снизу вверх, улыбалась и тараторила взахлеб.

Во второй половине дня она часто водила детей на прогулку в ботанический сад. Везя коляску с Томасом по широким дорожкам, усыпанным гравием, Элен смотрела на лужайки, вспоминала, как Хью держал ее за руку, когда они убегали от дождя, и мысленно повторяла сказанные им слова. В ее ушах звучал знакомый приятный голос, говоривший: «Элен, старушка, знаешь, ты мне ужасно нравишься». Губы Хью прижимались к ее губам, теплые сильные руки обнимали ее и привлекали к теплому сильному телу. Однажды ночью Хью приснился ей, Элен проснулась с ощущением счастья и вины одновременно.

Наступило сухое и жаркое лето, дождя не было несколько недель. Элен оставила коляску у пруда и села на траву, держа Томаса на коленях. Но долго малыш не усидел; он нетвердо поднялся, держась за руки Элен и широко улыбаясь ей. Теперь у него было три зуба; Элен казалось, что она видит верхушку четвертого. От него чудесно пахло присыпкой и детским мылом. Элен прижала его к себе, наслаждаясь прикосновением к теплой бархатистой коже. Тем временем Гусси бросала уткам кусочки хлеба; Элен тщательно следила за тем, чтобы девочка не подходила близко к воде.

— Этот пруд похож на море? — спросила малышка.

— Море больше. Гораздо больше, — ответила Элен и улыбнулась.

Ей, никогда не видевшей моря, предстояло провести со Сьюэллами две недели в Ханстэнтоне, на южном побережье. Похоже, предстоящее путешествие возбуждало ее не меньше, чем Гусси. Несколько дней назад она набралась храбрости и попросила у отца разрешения сопровождать Сьюэллов во время отпуска. «Папа, это всего на неделю, — сказала она. — Я буду писать тебе каждый день». Отец согласился, и Элен возликовала. Ей представлялись теплые моря, голубое небо и золотой песок. Она начала шить себе купальник.

Было четыре часа. Элен снова посадила Томаса в коляску и пошла домой. Свернув за угол, она сразу поняла: что-то случилось. У ворот стояла миссис Сьюэлл, ее когда-то красивое лицо исказила тревога. Элен, толкавшая тяжелую коляску, прибавила шаг; ее бросило в пот.

Миссис Сьюэлл побежала ей навстречу:

— Ох, Элен… Вам нужно срочно вернуться домой… Нам позвонили по телефону… Ваш отец…

— Папа заболел? — упавшим голосом выговорила Элен.

— Они сказали «несчастный случай». Звонила медсестра… Подробностей она не сообщила… Милая, мистер Фергюсон в больнице. В Эли. Я хотела попросить Рональда отвезти вас, но у него лекция, а я плохо разбираюсь в машинах… Понимаете, они такие норовистые… Нужно делать руками одно, а ногами другое. Но через полчаса туда пойдет поезд…

В поезде Кембридж — Эли у нее была уйма времени, чтобы представить себе случившееся. Отец обварился, пытаясь вскипятить чайник… Бетти накормила отца рыбой, от которой ему всегда становится плохо… Простуда, что он подхватил летом, перешла в воспаление легких… Перси подвернулся отцу под ноги, и он упал с лестницы…

Когда Элен шла по гулким коридорам больницы, у нее сводило живот от страха, а сердце стучало как сумасшедшее. Суровая и чопорная медсестра, провожавшая ее в палату отца, басила через плечо:

— Мисс Фергюсон, к сожалению, ваш отец упал и сломал ногу. К тому же он немного простудился и страдает от шока.

При виде ноги в гипсе у нее сжалось сердце. Кожа отца приобрела сероватый оттенок. Он лежал на спине, обложенный подушками. Элен никогда не видела его таким беспомощным, таким… старым. По ее щеке покатилась одинокая слеза.

— Папа… — прошептала Элен и взяла отца за руку.

— Споткнулся о метлу… Кто-то оставил ее на тропинке… — прохрипел Джулиус Фергюсон и огорченно улыбнулся. — Вот старый дуралей…

Элен смотрела на него с ужасом. Вчера вечером она подметала сад, но как ни старалась, не могла вспомнить, убрала она метлу или нет.

— Старый Шелтон глух как пень, — объяснил преподобный Фергюсон. Шелтоном звали садовника. — А его мальчишки сегодня не было. Лежал там целый час. Служанки были в доме и ничего не слышали. Чуть голос не сорвал. Слава богу, пришел точильщик и нашел меня.

Сестра хлопотала вокруг, поправляя одеяла.

— Мисс Фергюсон, мы продержим здесь мистера Фергюсона несколько недель. Но можете не волноваться, он полностью поправится.

— О нет! — сказал Джулиус Фергюсон. — Я не выношу больницы. С тех пор как моя покойница… — Он нашел взглядом Элен. — Пусть меня отвезут домой. Элен присмотрит за мной. Правда, Цыпленок?

Элен ночевала в доме священника одна. Она не могла уснуть, представляла себе, как отец час за часом лежит в саду на дорожке, как ему больно и холодно. В пять часов утра она встала и принялась за уборку. Девушка видела, что стало с домом за те несколько месяцев, пока ее не было: на книжных полках пыль, в углах лестницы комочки пуха, на высоких потолках паутина.

Закончив уборку, Элен написала письмо миссис Сьюэлл. Поняв, что она не сумеет попрощаться с Гусси и Томасом, девушка заплакала. Она сложила руки на груди и слегка покачала ими, тоскуя по тяжести младенческого тельца. Она почувствовала досаду на отца, но вспомнила бледного беспомощного старика, лежавшего на больничной койке, и досаду тут же пересилило чувство вины. Внезапно Элен захотелось уйти из дома; мрачные голые комнаты, холодные коридоры и даже тиканье часов заставляли ее ощущать безотчетный страх. Элен сполоснула лицо водой из-под крана, взяла письмо и пошла к почтовому ящику.

Поднялся ветер, с полей несло мелкую черную пыль. Когда Элен добралась до почтового ящика в конце аллеи, пыль засыпала ей глаза и волосы. Она протерла глаза и увидела, что над полями несутся смерчи, ломая молодые пшеничные колосья. Для фермеров и арендаторов это могло стать катастрофой. Элен посмотрела на почерневшее небо, и ей стало еще страшнее. Казалось, земля сомкнулась и отрезала ее от остального мира. Налетевший шквал задрал ей юбку; ноги закололо тысячами острых иголок. В воздух поднялись тучи пыли, затмив встающее солнце. Небо почернело и стало зловещим, зеленая трава потемнела. «Глотал остервенело он прах от ног своих», — вспомнилась ей строка из Мильтона. Застыв на месте, Элен следила за этой противоестественной ночью, опустившейся на Болота.

Поскольку множество мелких фирм обанкротилось, печатный станок почти перестал приносить прибыль. Джо искал другую работу. Он обходил гаражи, стройплощадки и доки, злясь на себя за то, что так и не нашел своего призвания. Но работу искали сотни таких же молодых людей, как и он, многие стройплощадки закрылись, а профессия докера была семейной и передавалась из поколения в поколение. По вечерам Джо работал в пивной, понимая, что ему крупно повезло. Днем он все чаще принимал участие в акциях Национального движения безработных трудящихся — маршах, демонстрациях и пикетах у биржи труда. НДБТ поддерживалось коммунистами, и потому у Лейбористской партии не было официальных связей с этой организацией, но многие лейбористы тайно поддерживали членов движения, сочувствовали их требованиям, предоставляли еду и ночлег участникам «голодных маршей», а также позволяли использовать для собраний свои помещения.

В июне в Англию вернулась Вивьен, и Фрэнсис решил устроить вечеринку в честь этого события. Вернее, бал-маскарад, уточнил Фрэнсис, и Джо, который унылыми вечерами разносил пиво унылым и скучным людям, предвкушал, как славно он проведет эту ночку, как напьется до положения риз. Фрэнсис позаимствовал автомобиль у кого-то из своих новых богатых друзей, и в одно прекрасное субботнее утро они поехали в Лонг-Ферри. Селена и Гай отправились в Суффолк поездом. Робин сидела на переднем сиденье рядом с Фрэнсисом, а Джо, как обычно, спал на заднем.

Он проснулся, когда машина проехала ворота Лонг-Ферри-холла. Автомобиль резко затормозил у дома, подняв тучу пыли. В воздухе пахло морской солью. Джо протер глаза.

Фрэнсис выпрыгнул из машины, помог выйти Робин, взял ее под руку и воззрился на дом.

— О боже… Вы только гляньте, какое запустение! — сказал он.

Джо обвел взглядом двор и увидел, что между плитами пробились крестовник и щавель, сточные канавы заросли мхом, а на розах, оплетавших величественную входную дверь, цветов меньше, чем колючек. На старинных каменных химерах, украшавших крышу, плясали зайчики, но пыльные окна неохотно отражали солнечные лучи. Лонг-Ферри-холл напоминал состарившуюся красавицу, давно забытую, но все еще гордую и элегантную.

Фрэнсис объяснил, что маскарад будет на тему готических романов. Лонг-Ферри-холл следовало окутать тайной и паутиной. Это будет нетрудно, думал Джо, глядя на дом. Воздух был холодным и влажным, а когда Фрэнсис раздвинул плотные шторы, из комнаты в кухню шмыгнула какая-то маленькая мохнатая тварь. Джо надеялся, что это была мышь.

Они перерыли кофры и сундуки, шкафы и комоды. Селена осматривала дом глазом художника, предлагала и распоряжалась, а Фрэнсис и Джо лазили на стремянки и перила, развешивая гобелены и драпировки из черного муслина, привезенного Селеной из Лондона. Робин вырезала гирлянды из цветной бумаги, а Гай резал на кухне хлеб и готовил толстые сандвичи, мрачно цитируя Байрона и Шелли.

В пять часов на дворе остановился «роллс-ройс» Ангуса. Пока Вивьен, повизгивая от радости, по очереди обнимала каждого, Ангус выгружал вино.

— Я заказал выездной банкет, — сказал он. — Официанты вот-вот будут здесь.

Но официанты заблудились в суффолкских пустошах и прибыли только в семь. Фрэнсис снова начал рыться в шкафах и передавать Джо, Робин, Селене и Гаю заплесневевшие, побитые молью одеяния из черного шелка и алого бархата. Робин надела длинное черное платье в обтяжку; подол пришлось подколоть английскими булавками. Наряд дополняла накидка из прозрачной сероватой ткани. Робин напоминала в нем летучую мышь, маленькую, черную и мрачную. Пудря лицо, чтобы оно казалось интересно-бледным, и крася губы самой темной помадой, какую удалось найти, она предвкушала возможность провести весь вечер с Фрэнсисом. В последние недели Фрэнсис отчаянно пытался найти спонсора для «Разрухи». Внезапно Робин поняла, что взяла непосильный для себя темп. Работа, добровольная деятельность, светская жизнь… Иногда Робин казалось, что она исполняет сложный цирковой номер, и если не сумеет сосредоточиться, хрупкие стеклянные шары попадают на землю.

Тут дверь открылась и в комнату вошел Фрэнсис. Он положил ладони на плечи Робин, и девушка увидела его отражение в зеркале трельяжа. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь маленькое окошко, его волосы казались седыми, а лицо — бледным и загадочным. Она нагнула голову, прижалась щекой к его руке и вдохнула запах его кожи. Губы Фрэнсиса прикоснулись к ее макушке, а рука начала ласкать грудь. Другая рука в это время расстегивала крючки, только что с таким трудом застегнутые.

— Вечеринка…

— Вечеринка подождет, ладно? — Фрэнсис пинком закрыл дверь.

Не успев раздеться, они упали на кровать с балдахином и занялись любовью. Во двор въезжали автомобили, по дорожкам шли гости, окликая друг друга. Но для Робин существовали только кровать, Фрэнсис и объединявшее их ненасытное желание.

Обед прошел а-ля фуршет: шесть десятков гостей собрались в большом зале, а официантки разносили подносы с сухими канапе и жирными волованами. Фрэнсис беседовал с Вивьен и Ангусом о «Разрухе». Ангус наполнил бокалы, и Вивьен благодарно улыбнулась ему:

— Ох, милый, это такое трудное дело. Я ничего не понимаю в орфографии, синтаксисе и тому подобных вещах.

Ангус потрепал Вивьен по руке:

— Виви, дорогая, нельзя иметь все сразу. Или красота, или ум.

— Неправда. Я существую только благодаря собственному уму.

Фрэнсис слегка приподнял брови.

— Впрочем, боюсь, что журнал скоро закроется. Мне катастрофически не хватает средств.

— Старина, — сказал Ангус, вытирая тарелку кусочком хлеба, — как ты удержишь волка у дверей дома, если не станешь звать на помощь?

— Гай написал пьесу. В ней есть одна чудесная роль. Мы ищем человека, который согласился бы ее поставить. Это могло бы принести мне кое-что.

— Тебе нужно поговорить с Фредди. — Вивьен тронула сына за руку. — Он имеет какое-то отношение к театру. Конечно, Фредди — старый брюзга, но денег у него куры не клюют. Нас познакомил Дензил.

Робин незаметно обвела взглядом зал, но Дензила Фарра не обнаружила.

— Мама, ты ведь оставила его в Танжере, верно? — В голосе Фрэнсиса послышалась злоба.

— Бедняжке нужно было закончить кое-какие дела.

— Знаю я его дела… Хорошенькие мальчики и унция гашиша.

— Нет, милый, ты не прав. Дензил — просто лапочка. Мне бы хотелось, чтобы ты попытался с ним поладить.

Голос Вивьен звучал довольно мирно. Ее наряд не имел никакого отношения к теме задуманного Фрэнсисом маскарада. На Вивьен было узкое платье из кремового шелка, подчеркивавшее белизну ее кожи и светлые волосы; в ушах и на шее сверкали бриллианты. По сравнению с ней Робин чувствовала себя маленькой и толстой.

После обеда начались танцы. В настенных подсвечниках горели свечи; одна из гирлянд работы Робин загорелась, и ее пришлось заливать шампанским. Вино текло рекой. Ближе к концу вечера Робин наступила на длинный подол своего черного платья и поняла, что выпила лишнего. Она зашаталась и очутилась в объятиях Джо.

— Ты похожа… — сказал он, пытаясь собраться с мыслями. — Ты похожа на вампира.

— А ты похож на старого пьяницу.

— Потому что я и есть старый пьяница. — Его темные, глубоко посаженные глаза мерцали. — Чертовски смешные у нас костюмы, не находишь?

Робин улыбнулась.

— Джо, черное тебе идет. Придает вид человека, которого уморили голодом.

Они кружились в танце, но вместо того чтобы смотреть на Джо, Робин обводила взглядом зал, осматривая каждую пару и кучку весело болтавших людей.

— Он в гостиной, — сказал следивший за ней Джо.

Эллиот остановился. Робин посмотрела на него снизу вверх. Руки Джо все еще лежали на ее талии.

— Кто, Фрэнсис? — спросила она.

— Конечно.

В его взгляде читались жалость и насмешка одновременно.

— Ты искала Фрэнсиса, правда?

Она молча кивнула. Несколько месяцев назад Джо сказал ей: «Робин, раз так, тебе придется общаться с ним постоянно». О боже, да она пошла бы за ним на край света…

Джо закурил сигарету.

— Не волнуйся. Он мечет бисер перед одним ублюдком с тугой мошной. Иди и убедись сама.

Вивьен пригласила Джо на танец, а в конце фокстрота встала на цыпочки и поцеловала его в губы.

— Джо, мне просто необходимо глотнуть свежего воздуха.

Маленькая узкая рука сжала его кисть. Джо и Вивьен выбрались из зала и через анфиладу комнат пошли в заднюю часть дома. Когда они очутились в бывшей оружейной, теперь забитой галошами, старыми плащами и сломанными зонтиками, Вивьен повернулась и начала методично расстегивать его рубашку.

— Джо, ты такой красавчик — вот кажется, взяла бы тебя да и съела! В тебе есть что-то байроническое. Я всегда предпочитала смуглых мужчин. Конечно, отец Фрэнсиса был исключением.

Она перемежала свои реплики поцелуями. Джо отвечал ей: он был слишком пьян, чтобы протестовать и говорить, что они не подходят друг другу. Он прижал Вивьен к рассохшемуся старому шкафу, и женщина застонала от удовольствия, когда рука Джо начала ласкать ее груди, живот и зад. Шкаф заскрипел, и лежавшее на нем допотопное ружье с широким дулом рухнуло на пол. Глаза Вивьен засияли, губы раскрылись. Из зала доносились приглушенные звуки музыки и смеха. Ее пальчики ловко расстегивали пуговицы, в то время как Джо тщетно сражался с застежками ее платья и замысловатого белья.

— Я сама, милый, — прошептала Вивьен.

Овладев ею, Джо испытал огромное облегчение: оказывается, он был не так пьян, как думал.

— …Постановка просто потрясающая, Фредди. Освещение… Мизансцены… В общем, все. Удивительно оригинально.

Робин застыла в дверях гостиной. Фрэнсис бродил по комнате с худощавым лысоватым мужчиной средних лет. Мужчина по имени Фредди был одет в такой же просторный костюм девятнадцатого века, как и сам Фрэнсис. Но выглядел он не романтично, а смешно.

— Это моя вторая постановка, — сказал Фредди. — В середине двадцатых я финансировал одно маленькое ревю. Едва ли вы его помните.

Они остановились у одной из висевших на стене картин.

— Мой дед, — сказал Фрэнсис, указав на портрет.

Фредди поднял глаза.

— Вы чем-то похожи на него. Наверно, разрезом глаз.

— Дед был сорвиголовой, — лукаво улыбнулся Фрэнсис. — И имел кучу скверных привычек. — Он взял собеседника за локоть.

Робин отвернулась и пошла прочь, но голос Фрэнсиса догнал ее.

— Фредди, вы просто обязаны прочитать пьесу Гая. Уверен, вы буквально влюбитесь в нее по уши. Там чудесная главная роль… Я не слишком опытный актер, играл только в школьном драмкружке, но уверен, что смог бы с ней справиться…

Вивьен сидела за огромным кухонным столом. Перед ней стояла кружка с какао, на плечи было наброшено старое мужское пальто с капюшоном. Когда мать подняла взгляд, Фрэнсис заметил, что ее косметика, обычно безукоризненно наложенная, слегка расплылась, а светлые волосы растрепались, и — возможно, впервые в жизни — заметил, что она уже не так молода. Его охватила жалость.

— Виви, у тебя усталый вид. — Он поцеловал мать в макушку.

— Уже почти два. — Вивьен зевнула. — Но вечеринка просто чудесная. Большое спасибо.

Фрэнсис сел рядом и сказал:

— Думаю, твой друг поможет мне с этой пьесой.

— Замечательно! — Она широко улыбнулась. — Я знала, что душка Фредди не сможет тебе отказать.

— Ты видела Джо и Робин?

Вивьен покачала головой.

— Милый, я думала, что Робин с тобой. А с Джо я недавно столкнулась в оружейной, но где он теперь, понятия не имею. — Она вздрогнула и закуталась в пальто. — Этот дом становится просто невозможным. Холодно даже в июне! Мне понадобилось полчаса, чтобы вскипятить на этой ужасной плите чашку какао. Нужно что-то делать.

Фрэнсис раскурил две сигареты.

— Хочешь продать?

— Кто его купит? — Вивьен пожала хрупкими плечами, показывая, что покоряется судьбе, и затянулась сигаретой. — Ох, милый, эта ужасная депрессия… Мой агент по недвижимости сказал, что продать такие дома невозможно. Кроме того, я люблю это место. Пока оно существует, мне будет куда возвращаться. Просто в него нужно вложить немного денег.

— Если с пьесой дело выгорит — а я верю, что так оно и будет, — я смогу тебе что-нибудь прислать. Как по-твоему, это поможет?

— Спасибо, милый. — Вивьен потрепала сына по руке. — Но деньги понадобятся срочно. Мои ресурсы совсем истощились.

Вивьен знала только один способ зарабатывать деньги. Фрэнсис неловко спросил:

— Вивьен, ты ведь не собираешься снова выйти замуж?

— Собираюсь. Или ты предлагаешь мне… поискать работу?!

Фрэнсис затушил сигарету в блюдце и стал беспокойно расхаживать по комнате.

— Мама, ради бога… Только не Дензил Фарр.

Внезапно ему показалось, что детство продолжается. Вивьен появлялась в школе время от времени, красивая, очаровательная, всегда в сопровождении того или иного мужчины, заваливала сына подарками и осыпала поцелуями. Но за короткими периодами уверенности в ее любви и внимании неизменно наступали куда более долгие, когда о Вивьен не было ни слуху ни духу. Иногда Фрэнсису казалось, что Джо поступил правильно, полностью порвав со своей семьей.

Наконец Фрэнсис осторожно сказал, зная, что его гнев только отпугнет мать:

— Я не выношу этого типа, вот и все. Он тебе не пара. Выйди за кого-нибудь другого — хоть за Ангуса, к примеру. Но только не за Дензила Фарра. — Фрэнсис наклонился и поцеловал мать в шею. — Обещай мне, — прошептал он.

— Обещаю, — ответила Вивьен, глядя на него снизу вверх. Взгляд ее голубых глаз был искренним.

Позже пестрая компания перекочевала во двор, окруженный большими каменными крыльями.

— Как в театре, — прошептал Фрэнсис.

Потом он подбежал к стене и начал взбираться по ржавой водосточной трубе. Хотя гости взяли с собой свечи и керосиновые лампы, его лицо и фигуру скрывала тень; были видны только светлые волосы, освещенные луной. Фрэнсис залез на крышу и пошел по крошившимся зубцам, держа в одной руке бутылку шампанского, а другой поддерживая равновесие. Добравшись до верхнего угла здания и остановившись на фоне звездного неба, он начал декламировать. Звонкий голос Фрэнсиса эхом отдавался в тихом дворе:

— «Быть или не быть — вот в чем вопрос…»

Он прочитал весь монолог, стоя на парапете. В темноте его наряд вполне мог сойти за мрачный черный костюм Гамлета. В конце Фрэнсис церемонно поклонился, Вивьен зааплодировала, а остальные завопили и загалдели. Но Робин, с прижатыми ко рту кулаками, думала только о том, что Фрэнсис вот-вот упадет. Он казался таким хрупким, таким невесомым…

Потом они танцевали на крыше; цепочка извивалась между бельведерами и каминными трубами. Когда танец кончился, кто-то предложил сыграть в прятки, и все разбежались во все стороны, забираясь в убежище священника, шкафы и альковы, как пьяные привидения. Селена поскользнулась на винтовой лестнице и вывихнула лодыжку, а Ангус рухнул в чулане и захрапел, обсыпанный мукой и облитый вареньем из черной смородины. Фрэнсис с глазами, пылающими дьявольским огнем, командовал всеми.

Перед рассветом Робин вышла из дома и села на каменную скамью во дворе. Серую накидку она потеряла; свежий утренний воздух охлаждал ее обнаженные руки. В голове медленно прояснялось. Облупившийся грифон, из ухмыляющейся пасти которого торчала водосточная труба, смотрел на нее со стены.

— Тебе-то хорошо, — вслух сказала ему Робин.

— Первый признак сумасшествия, — прошептал Фрэнсис, опустившись на скамью рядом с ней.

Робин не слышала его шагов. Она потеряла Фрэнсиса и Джо несколько часов назад. Сидя в темноте, она думала: «Все как обычно. Мне вечно приходится с кем-то делить его».

— Я соскучился по тебе, — сказал Фрэнсис.

Она видела, что его силы на исходе; за привлекательной внешностью Фрэнсиса скрывалась печаль, время от времени выходившая наружу.

— Робин, я искал тебя. Несколько часов кряду. Обшарил все комнаты в доме.

— Мне захотелось подышать свежим воздухом. Тут слишком много людей.

Он мрачно сказал:

— Как всегда, верно? Слишком много людей, слишком много шума, слишком много разговоров. Иногда и подумать некогда…

Она вяло кивнула.

— Но ведь ты не уйдешь от меня, правда, Робин? — В его голосе слышался страх. — Робин, я всегда занят. Таскаю тебя туда, куда ты сама не пошла бы. Но ты согласна терпеть меня? Или нет?

Она придвинулась к Фрэнсису, положила голову ему на грудь, и Гиффорд обнял ее. Теперь он целовал ее совсем не так, как накануне вечером, когда они занимались любовью. Эти поцелуи были нежными, нетребовательными и говорили скорее о дружбе, чем о желании.

— Конечно, согласна, — прошептала Робин. — Сам знаешь.

Майя уехала на выходные. Оставила Кембридж днем в пятницу и вернулась в субботу поздно вечером. У нее появилась привычка проводить первые выходные месяца вне города. Никто — даже Лайам Каванах, даже ее экономка, даже Робин и Элен — не знал, куда она ездит. Долгая поездка утомила ее; во всяком случае, именно этим Майя объясняла то, что она как в воду опущенная. Она сидела в гостиной, держала в руках стакан с джином и пыталась не думать о пятнице. Но память продолжала делать свое черное дело: это был последний день Эдмунда Памфилона в «Мерчантс». Он хотел поговорить с ней наедине. И сказал только одно: «Миссис Мерчант, вы не передумаете?» Однако Майя все поняла по выражению его глаз. На смену обычной веселости, которая всегда раздражала ее, пришли отчаяние и страх. Она выдавила из себя несколько банальных фраз о сочувствии и сожалении. В ответ старик отвесил ей старомодный учтивый поклон и ушел из «Мерчантс» навсегда. Майя не могла понять, почему такой пустяк расстроил ее. Говорила себе, что все нормально, что худшее уже позади, что она сделала то, что должна была сделать. Но неловкость оставалась, заставляя Майю ощущать неуверенность в себе. Она знала, почему пьет. Иначе пришлось бы заглянуть себе в душу и увиденное могло ей не понравиться.

Фрэнсис, подстегиваемый нуждой в деньгах, которые требовались и ему, и Вивьен, встретился с Тео Харкуртом в его клубе в Мэйфере. Когда Фрэнсис опустился в глубокое кожаное кресло, Тео заказал виски.

Фрэнсис сделал глоток шотландского и сказал:

— Тео, мне кажется, что вы должны еще раз подумать о «Разрухе». Журнал стоит того, чтобы вложить в него деньги.

Тео слегка приподнял брови, но промолчал.

Это подстегнуло Фрэнсиса.

— Дело в том… Я не уверен, что смогу продолжать издавать журнал, если не найду спонсора.

Тео Харкурт всегда напоминал Фрэнсису змею. Питона или кобру, готовую броситься на свою жертву. У Тео были мерцающие серовато-карие глазки с тяжелыми веками. Фрэнсис заставлял себя смотреть в них, ожидая увидеть золотистые вертикальные зрачки, как у ящерицы.

Встречая взгляд этих глаз, он заставлял себя улыбаться. В такие минуты его оставляло обаяние, которое Фрэнсис всегда считал своим величайшим преимуществом.

Наконец Тео заговорил:

— Дорогой мой мальчик, беда в том, что журнальчиков сейчас пруд пруди. И мысль о необходимости субсидировать еще один не вызывает у меня энтузиазма.

Фрэнсис ощутил разочарование и гнев. Разочарование из-за того, что «Разруха», о которой он мечтал с пеленок, вынуждена закрыться из-за отсутствия средств, а гнев — из-за того, что Тео, который давно похваливал журнал, теперь предал его. Фрэнсис понял, что ненавидит Тео Харкурта. Ненавидит его власть, влияние и холодное безразличие, с которым тот растоптал все его надежды. Он поднялся на ноги.

— Что ж, раз так, я пошел. Прошу прошения, что доставил вам хлопоты.

Когда Фрэнсис добрался до дверей, Тео схватил его за рукав и негромко сказал:

— Фрэнсис, вам следует научиться держать себя в руках.

Гиффорд на мгновение остановился, не зная, слушать ли Тео или ударить его.

Харкурт сказал:

— Я не хочу субсидировать «Разруху», но с удовольствием купил бы ее.

Фрэнсис, испытывавший противоречивые чувства, уставился на него.

— Журнальчик так себе, но я уверен, что с деньгами из него удастся сделать что-нибудь путное. Я мог бы внедрить цветную печать. Публиковать фотографии или что-нибудь в этом роде. Тогда он будет выглядеть не таким доморощенным. — Тео посмотрел на Фрэнсиса. — Дорогой мой мальчик, я дам вам хорошую цену.

Фрэнсис сумел справиться с гневом и снова обрел дар речи.

— А я останусь главным редактором?

— Думаю, все детали можно будет решить ко взаимному удовлетворению. Сначала покончим с финансовыми вопросами. А потом, как джентльмены, договоримся о мелочах.

Через три дня Фрэнсис получил по почте чек. Расписавшись на обороте, он сунул чек в конверт и черкнул записку для Вивьен: «Думаю, этого хватит, чтобы справиться с истощением ресурсов и всем остальным. Теперь тебе не нужно выходить за этого кошмарного Дензила. С любовью, Фрэнсис».

В конце июня у Хью был день рождения, и Робин приехала на выходные домой. В воскресенье из Кембриджа прибыла Майя. Небо было цвета незабудок, воздух — теплым и ароматным. В тростнике сновали синие, зеленые и золотые стрекозы. Хью вывел из-под навеса лодку, посадил в нее Майю и Робин и взялся за весла. Они плыли по слегка извилистому руслу, пока зимний дом и ферма Блэкмер не скрылись за поворотом. Робин наклонилась, опустила руку в воду и ощутила давно забытое спокойствие.

— Хью, а Элен ты приглашал? — спросила Майя.

Он кивнул.

— Она не смогла прийти.

— Почему? — лениво спросила Робин. — Даже Элен не ходит в церковь во второй половине дня. А по воскресеньям она не работает.

— Сейчас она вообще не работает. — Майя опустила поля шляпы, заслоняясь от солнца. — Робин, разве она тебе не писала?

Робин смутно припоминала, что как-то пробежала глаза довольно путаное письмо.

— Ее папа упал, — объяснила Майя. — И сломал ногу. Поэтому наша мышка Элен снова вернулась домой.

Глаза Майи были такими же невинными, как небо. Но голос звучал саркастически.

Хью негромко пробормотал:

— Когда преподобному Фергюсону станет лучше…

— Ох, Хью, сомневаюсь. Едва ли ей удастся удрать еще раз.

Робин посмотрела на Майю. Та добавила:

— Если он не споткнется о грабли или вилы, то сядет на сквозняке и схватит воспаление легких. Или съест что-нибудь не то и отравится. Что угодно, только бы держать бедную старушку Элен на коротком поводке.

— Она должна постоять за себя.

— Робин, не говори глупостей. Ей это не по силам.

Хью причалил к берегу. Робин нетерпеливо сказала:

— Элен двадцать два года. Она взрослая. Может взять и уйти. Так же, как сделала я.

Робин знала, что говорит напыщенным тоном, но бесхребетность Элен раздражала ее. Несколько лет назад они говорили о своих стремлениях. Элен хотела путешествовать, но осталась замурованной в этом огромном мрачном доме.

Хью помог девушкам выйти из лодки, потом поставил на траву корзину для пикника, открыл ее и мягко сказал:

— Роб, не равняй себя с Элен. Ты уходила из дома, зная, что у папы есть мама, а у мамы — папа. Отец Элен целиком зависит от нее.

— Но она даром тратит свою жизнь! Бросает ее на ветер! — Робин гневно махнула рукой.

— Неужели ты не понимаешь? — Майя намазывала маслом булочки. — Отец Элен хочет владеть ею. И верит, что у него есть на это полное право.

— Майя, Элен — все, что у него есть. — Хью привязал буксировочный канат к старому пню. — Один птенец в гнезде. Этим все сказано.

— Иногда я думаю, что он относится к Элен не как отец, а как муж… — пробормотала Майя. — Мне бы хотелось почаще навещать ее, но магазин отнимает столько времени… Хью, ты не мог бы?..

— Я буду заезжать за ней на машине.

— Какой же ты милый, Хью. Просто прелесть.

В это время Хью опускал в реку бутылку белого вина, чтобы охладить его, и стоял к ним спиной. Когда он обернулся, у него пылали щеки. Он начал копаться в корзинке и вынул торт.

— О боже, розовая глазурь! — с шутливым отчаянием воскликнул он. — Ма думает, что я все еще хожу в коротких штанишках.

Майя порылась в своей сумке.

— Я захватила свечи. — Ее светлые глаза лукаво блеснули. — Тридцать три штуки. Ты должен задуть их все, а потом можешь загадать желание.

Она осторожно воткнула тонкие свечи в розовую глазурь и зажгла их. Хью закрыл глаза и дунул. Беспощадный солнечный свет помог Робин заметить седые пряди в его светло-русых волосах и тонкие морщинки в уголках глаз. Язычки пламени наклонились и погасли.

Однажды утром Робин, измученная построением графиков, взяла свои тетради и отправилась в Хакни, чтобы попросить совета у Джо. Тот недавно вернулся после ночной смены в «Штурмане» и бродил по квартире небритый, без пиджака, в расстегнутой рубашке.

— Если ты поможешь мне с этими проклятыми штуковинами, я угощу тебя завтраком, — сказала она, критически глядя на его худое, кожа да кости, тело.

Она сварила черный кофе; он закурил сигарету и начал листать ее записи. Робин знала, что Джо обладает практичным, упорядоченным умом, помогающим ему разбираться как в автомобильных моторах, так и в математике. Отчитав Робин за неразборчивый почерк, он четко объяснил ей значение осей икс и игрек, а потом сказал:

— Но тебе это вовсе не требуется. Достаточно нескольких диаграмм — красивых маленьких столбиков, приковывающих к себе взгляд. Большинство людей не в состоянии понять что-нибудь более сложное.

Поясняя свою мысль, Джо сделал быстрый набросок на обороте ее записей, и у Робин тут же гора с плеч свалилась. Пугающее чувство ответственности по-прежнему не оставляло ее, но зато теперь она была уверена, что все под контролем.

— Джо, ты просто лапочка. — Она встала и поцеловала его в макушку. — Ну что, идем завтракать?

— В десять часов я должен быть у биржи труда. — Он посмотрел на часы. — Там состоится демонстрация против проверок на умственное развитие. Пойдешь со мной? — Джо поднял глаза и улыбнулся. — Свежий воздух, физические упражнения… Это куда лучше, чем торчать за письменным столом и складывать числа.

— Дай честное слово, что…

Он поднял руки ладонями вверх:

— Никакого насилия. Народу будет немного.

Однако когда они подошли к расположенной неподалеку бирже, оказалось, что у дверей здания собралось около двухсот человек с лозунгами и плакатами. Яркое летнее солнце освещало мужские кепки, женские береты и дешевые соломенные шляпы. На всех углах кучки безработных шаркали дырявыми подошвами по пыльной мостовой и равнодушно следили за демонстрантами.

— Вот принесла нелегкая! — вдруг прошептал Джо, и Робин обернулась к нему.

— Кого?

— Да Уолта Ханнингтона. Глянь-ка, Робин…

Кто-то поставил у дверей биржи ящик из-под апельсинов; сквозь толпу к импровизированной трибуне пробирался какой-то человек. Девушка с интересом посмотрела на лидера НДБТ.

— Робин, тебе лучше уйти.

— Уйти? — возмутилась она. — Ни за что! Я хочу послушать, что он скажет.

Джо посмотрел на нее сверху вниз и нетерпеливо объяснил:

— Если Ханнингтон здесь — значит, и полиция неподалеку. Он коммунист, смутьян и весь этот год не вылезал из кутузки. Будут неприятности. Поэтому уходи скорее.

Девушка смерила его сердитым взглядом. За ее спиной собралась толпа, всем хотелось услышать речь Ханнингтона. Робин решила остаться, а потом уходить стало поздно. Когда в воздухе раскатисто прозвучало «Товарищи!», люди подались вперед, и Робин ощутила прикосновение пальцев Джо, который хотел схватить ее за руку. Затем она попыталась повернуться и потеряла его из виду.

О том, что случилось потом, у нее сохранились самые смутные воспоминания. Ханнингтон начал говорить, но приветственные крики почти тут же сменились гневным ропотом. Когда Робин удалось оглянуться, она увидела над головами собравшихся блестящие пряжки, куполообразные шлемы и деревянные дубинки. Полиция была конной; сильные и крупные лошади возвышались над толпой.

Робин так никогда и не узнала, кто начал первым. В лучах солнца блеснула дубинка; в воздухе мелькнула бутылка и со звоном разбилась о мостовую. В полисменов полетели кирпичи, булыжники, консервные банки из мусорных баков. Ряды смешались; не выдержав напора более тяжелых тел, Робин упала на колени. Кто-то — не Джо — рывком поднял ее на ноги:

— Девчушка, ступай домой. Тут тебе не место.

Робин понимала, что ее спаситель прав. Она, редко испытывавшая страх, теперь ощущала холодную тяжесть в груди. Внезапно вспыхнувшее в людях стремление к насилию вызвало у нее острую неприязнь. Она начала пробираться сквозь толпу к аллее, по которой пришла с Джо. Рядом рухнул полисмен, которому обломок кирпича угодил в челюсть; мимо пробежал мужчина в матерчатой кепке, из носа у него текла кровь. Люди стиснули Робин так, что она едва дышала. В ее ушах эхом отдавались крики, стук булыжников о кирпичные стены и глухие удары дубинок по телам.

Джо успел протянуть руку, но кто-то протиснулся между ними и пальцы Робин выскользнули из его ладони. Джо окликнул девушку, заранее зная, что она его не услышит. Его толкнули в плечо, и Эллиот покачнулся. Когда он снова поднял глаза, Робин уже исчезла.

Толпа, ринувшаяся вперед, снова прижала его к стене биржи. Самая отчаянная схватка шла там, где находился Уол Ханнингтон: полиция снова пыталась отправить его за решетку. Конечно, сторонники Ханнингтона хотели, чтобы он остался на свободе. В воздухе мелькали дубинки и трости; какой-то мужчина, стоявший рядом с Джо, все время выкрикивал одно и то же ругательство. В ребра Джо врезался чей-то кулак, и Эллиот отлетел в сторону. Затем раздался громкий треск: кирпич угодил в окно, и на спину и плечи Джо посыпались осколки стекла, сверкавшие как бриллианты. В дальнем конце аллеи Джо мельком увидел знакомую светло-русую голову, но ее тут же заслонили тела. Джо пробивался сквозь толпу, сжав кулаки и раздавая удары направо и налево. Толпа, внезапно ставшая грозной единой силой, снова прижимала его к стене. Эллиот колотил людей руками и ногами и рвался вперед.

Наконец он выбрался туда, где народу было поменьше, но все еще не видел Робин. Рука, протянувшаяся сзади, схватила его за плечо, и чей-то голос спросил:

— Куда собрался, сынок?

Ответ Джо был инстинктивным. Он извернулся, сильно ударил локтем в чей-то мягкий и толстый живот, вырвался и побежал по аллее.

Но далеко уйти ему не удалось. Джо мельком увидел блеск подков, гриву и побелевшие глаза лошади, а потом на его затылок опустилась дубинка. Перед тем как потерять сознание, он услышал:

— Что, получил, засранец?

Робин остановилась в начале аллеи и обернулась, пытаясь разглядеть Джо. Он исчез в груде тел. Девушка позвала его, но ее голос утонул в шуме. В нескольких ярдах от нее полисмен замахнулся дубинкой на демонстранта.

Дубинка взлетела вверх, а затем с силой опустилась. Робин услышала тошнотворный звук, с каким дерево ударяется о человеческие кости. У мужчины подкосились колени, он осел на мостовую и скривился от боли. Но полисмен снова поднял дубинку. Робин следила за ним, оцепенев от страха и отвращения.

Внезапно возмущение пересилило страх. Робин сделала два шага и очутилась между мужчиной и полисменами.

— Не смейте! — крикнула она, не узнавая собственного голоса. — Вы что, не видите, что ранили его?

Полисмен уставился на нее разинув рот, и Робин едва не расхохоталась. Но руки у нее тряслись так, что их пришлось сцепить.

Она наклонилась к раненому демонстранту, а когда оглянулась, полисмен уже исчез. Бледное худое лицо мужчины средних лет было залито кровью. Робин вынула из кармана носовой платок и прижала его к ране, как делал доктор Макензи.

— Здесь неподалеку есть врач. Он вас осмотрит. Правда, вам придется немного пройти пешком. Обопритесь на меня.

Робин помогла мужчине подняться, и они медленно поплелись по аллее. Когда шум немного стих, он пробормотал:

— На прошлой неделе Комитет общественной помощи забрал у меня половину мебели. Я только хотел, чтобы все об этом услышали…

— Я вас понимаю.

Робин держала мужчину за талию и принимала на себя тяжесть его тела.

Каким-то чудом им удалось доковылять до клиники. Увидев еще одного незапланированного пациента, Нил Макензи еле заметно нахмурился. Робин следила за тем, как он осматривает рану и накладывает швы. Ей всегда нравилось следить за работой Макензи. Потом доктор отправил раненого домой на чьем-то автомобиле и молча посмотрел на свою помощницу, ожидая объяснений.

— У биржи труда была демонстрация, — принялась оправдываться Робин. — Началась свалка.

— Я слышал. И ты, конечно, в нее вмешалась?

— Ну что вы. Вы же знаете, что я пацифистка.

Макензи повернулся к ней спиной и начал мыть руки под краном.

— Наверно, не имеет смысла напоминать, что тебе следовало сидеть дома и писать статью о влиянии безработицы на здоровье, а не лезть в пекло.

Разозлившаяся Робин холодно попрощалась с доктором и вышла на улицу. Осторожно миновав аллею, она увидела, что у биржи никого нет; на опустевшем тротуаре валялись мусор и осколки стекла. Она повернулась и побежала к полуподвалу.

Когда Фрэнсис открыл дверь, девушка выдохнула:

— Джо…

Фрэнсис посмотрел на растрепанную Робин и покачал головой.

Едва она объяснила, что случилось, как Гиффорд схватил пиджак и велел ей никуда не выходить. Спорить не было сил. Она опустилась в кресло и услышала стук двери и топот ног по ступенькам. Робин немного посидела, кусая ногти, а потом начала бесцельно бродить по неприбранным комнатам. Налила себе чашку чая, но выпить забыла.

Фрэнсис вернулся только к вечеру. Судя по мрачному выражению его лица, новости были плохие. Робин молча ждала, когда он заговорит.

— Джо в полицейском участке на Боу-стрит.

Робин прижала ладонь ко рту.

— За что?!

— Кажется, он ударил полисмена. Мне не позволили с ним увидеться. Завтра утром попробую еще раз. В понедельник он предстанет перед городским судом.

— Фрэнсис… Мы должны что-то…

— Знаешь, Робин, ему могут дать шесть месяцев. Я наведу справки и найду человека, который согласится его защищать. Заявит суду, что Джо — рыцарь без страха и упрека, и дело будет сделано.

Хуже всего была не головная боль, не синяки, не заточение в четырех стенах, а неизвестность. В «воронке» Джо слегка очухался, но вновь впал в ступор, когда его вытащили из фургона и посадили в «обезьянник». Потом сержант записал его фамилию и адрес и отправил в переполненную вонючую камеру. Примерно через час, когда у Джо слегка прояснилось в голове, он встал, подошел к двери и звал до тех пор, пока кто-то не откликнулся и не велел ему заткнуться. Он вежливо спросил полисмена про Робин, и ему ответили, что никаких женщин не арестовывали. Правда, кое-кто получил увечья, но фамилий сержант не знал, а если бы и знал, то вряд ли назвал бы их Джо. Затем маленькое окошко в двери захлопнулось.

На следующее утро Джо вызвали на допрос и велели дать письменные показания. Его воспоминания о последних минутах бунта были довольно смутными; он помнил только свой страх за Робин. Когда Джо расписался, сержант сказал ему:

— Эллиот, тут кое-кто хочет вас видеть.

В комнату вошел Фрэнсис. Джо никогда не радовался ему так, как сегодня.

— Робин… — пролепетал он.

— Жива и здорова, засранец ты этакий. Только сильно переживает за тебя.

На мгновение Джо закрыл глаза. Слава богу, все не так уж скверно…

— Тебя хотят обвинить в нападении на полисмена, — сказал Фрэнсис. — Я нашел тебе адвоката. Он попытается свести обвинение к нарушению общественного порядка. Если повезет, всего лишь оштрафуют. А за оказание сопротивления полиции почти наверняка отправят за решетку.

— Какая разница? Я все равно не сумею заплатить штраф.

— Зато я сумею. Слава богу, месяц только начался и у меня еще полно карманных денег.

— Фрэнсис, я не смогу… — сердито начал Джо.

— Еще как сможешь. — Фрэнсис встал и положил на стол сверток в коричневой бумаге. — Здесь мой костюм. Наденешь его в понедельник. Кроме того, тут чистая рубашка. И еще я нашел свой старый школьный галстук.[12] Наденешь его тоже. Никогда не знаешь, что может пригодиться.

Эллиот хотел возразить, но Фрэнсис прервал его:

— Джо, если ты сядешь в тюрьму, то потеряешь работу, и один бог знает, сумеешь ли найти новую. Робин несколько часов гладила тебе рубашку и отпаривала галстук, а мне пришлось кланяться всяким жирным боровам, чтобы найти тебе хорошего адвоката. Увидимся в суде.

Джо нехотя сделал все, что было ему приказано: надел костюм с галстуком и скорчил постную физиономию. Адвокат — тип с елейным голосом и манерами — вежливо и культурно объяснил суду, что Джо — единственный сын видного джентльмена с севера — весьма достойный, но горячий молодой человек. Он попал в свалку случайно и, боясь за свою юную спутницу, по ошибке принял полисмена за одного из бунтовщиков. Джо прочитали нравоучение о том, что джентльмен должен всегда и всюду вести себя соответственно своему высокому положению, оштрафовали на двадцать фунтов и отдали под надзор полиции на шесть месяцев.

Потом они отпраздновали это событие. Скромная вечеринка в полуподвале внезапно обернулась пиром горой. В четыре маленьких комнаты набилось около сотни человек, и шум стоял такой, что было слышно в конце улицы. На следующее утро Джо, у которого раскалывалась голова, забился в тихий уголок с бутылкой пива и пачкой сигарет и только тут вспомнил то, что не давало ему покоя все три ночи, проведенные в камере.

Поцелуй. Прохладное прикосновение губ к его макушке.

Глава восьмая

Мир, который сначала так тепло принял Элен, снова отверг ее. После недельного пребывания в больнице Джулиуса Фергюсона привезли домой, отнесли на второй этаж и поместили в передней спальне, которую тот много лет назад делил с женой. Комнату наполняли напоминания о Флоренс: картина, висевшая на стене напротив изголовья, плюшевый мишка и фарфоровые куклы (то и другое принадлежало Флоренс), сидевшие на комоде рядом с фотографией, сделанной вскоре после свадьбы. Флоренс в белом платье с оборками сидела на качелях, у нее на коленях свернулся щенок.

Окна комнаты выходили на север, в ней было темно и мрачно. Окошки были маленькими, стены выкрашены охрой, а линолеум, настеленный в честь приезда новобрачной, высох и потрескался. Элен каждый день приносила в спальню свежие цветы, но в просторной гулкой комнате они сразу начинали казаться скучными и вялыми. Настроение усталого и страдавшего от боли священника менялось ежеминутно, и добиться его похвалы, так необходимой Элен, было нелегко. Он едва дотрагивался до суфле и супов, стоивших ей стольких трудов. Она взбивала отцу подушки, часто перестилала постель, но ему по-прежнему было неудобно. Капризный голос Джулиуса то гнал ее вниз за подносами и грелками, то звал наверх как раз тогда, когда она садилась в гостиной почитать.

Неделя шла за неделей, и терпение Элен начало подходить к концу. Она становилась вспыльчивой. Однажды утром Джулиус пожаловался, что вода для бритья слишком холодная. Элен круто повернулась и вышла из комнаты, пряча глаза, чтобы отец не увидел в них внезапно охватившего ее гнева. Если бы не отвесные струи дождя, поливавшие траву и дорожки, и не любопытные взгляды прислуги, она бы выбежала во двор.

Вместо этого она полезла на чердак, бесстрашно ступая по узким скрипучим ступенькам. Элен терпеть не могла чердак и поднималась туда только пару раз в год, чтобы найти вещи для благотворительного базара или ярмарки. Осторожно пробираясь между сундуками, коробками и старыми шкафами, она увидела покрытую паутиной арфу — между сохранившимися струнами зияли пустоты, напоминая старческие челюсти; стойку для зонтов в виде слоновьей ноги; коробки с книгами, переплеты которых рассохлись и отстали, а страницы покрылись плесенью. Коляску — возможно, ее собственную — и колыбель. Элен потрогала колыбель, и та со скрипом закачалась. На толстом слое пыли остался след от ее пальцев. По полу засновали пауки, удивленные вторжением в свои владения. Элен пошла дальше, ныряя под стропила. Когда свет из люка перестал разгонять темноту, она стала двигаться ощупью. Чердак, занимавший всю верхнюю часть дома, был разгорожен на части. Вскоре Элен миновала все знакомые помещения. И тут девушке пришло в голову, что, переступая через вещи, принадлежавшие предшественникам отца, она погружается в прошлое. Подсвечники, граммофон, цилиндр. Выцветшие ноты: сентиментальные викторианские романсы о сердцах, слезах и скончавшихся малютках. Затем она открыла последнюю дверь.

Свет ударил Элен в глаза, и она обвела взглядом маленькую пустую комнату. Прямоугольное окно выходило в сад; когда Элен протерла его, то увидела огород и Адама Хейхоу, ухаживавшего за овощами. Она была глубоко тронута, когда Адам, узнавший о болезни священника, вызвался приходить два раза в неделю и работать в саду. Внезапно гнев Элен утих; она села на пыльный пол, закрыла глаза и начала читать молитву.

Хью приезжал в Торп-Фен по крайней мере дважды в неделю, оставался на час-полтора, помогал ей складывать простыни, а если Элен была на кухне, то чистил картошку. В перерывах между этими посещениями девушка думала о его последнем визите или мечтала о следующем. Вспоминала их беседу; представляла себе, что Хью сидит на кухне, в саду или в гостиной, на его волнистых светло-русых волосах играют солнечные зайчики, а тонкие длинные белые пальцы сжимают ручку чашки. По вечерам перед сном Элен воображала, что они с Хью путешествуют на машине по Европе или плывут на яхте. Начинается шторм, она падает за борт, и Хью ее спасает. «Элен, я не смог бы жить без тебя», — говорит он и целует ее.

Дни без Хью казались длинными и унылыми. Во время ежедневной прогулки Элен чувствовала, что за ней следит множество глаз; бесконечные поля, равнины и болота вызывали у нее инстинктивный страх. Она сама не знала, чего боялась: может быть, духов Болот, языческих леших и кикимор, которые, по здешним поверьям, все еще обитали в безлюдных местах. Даже самые знакомые молитвы не могли успокоить ее; в сумерках родные края казались древними, дохристианскими, некрещеными…

Внезапно лето сменилось осенью. Над головой висела темная туча, но дождь еще не пошел. Ветра не было; когда Элен, убедившись, что отец спокойно спит, выглянула в окно гостиной, то увидела мертвое царство. Листья не шелестели, птицы умолкли, насекомые куда-то попрятались. Она очутилась в клетке, прутьями которой были любовь и долг.

Элен не могла справиться с хандрой. Хью не приезжал уже больше недели; она с растущей тревогой зачеркивала числа на настенном календаре. При мысли о Гусси и Томасе ей хотелось плакать. Она пыталась играть на пианино, но пальцы не слушались; Элен поняла, что забыла слова любимых песен. Раскрыла книгу, но так и не смогла сосредоточиться. Часы пробили два раза; нужно было опустить письма в почтовый ящик. Она надела шляпу и перчатки, застегнула пальто, взяла письма и вышла из дома. Когда дверь закрылась и Элен увидела унылый серый пейзаж, слезы застлали ей глаза. Она немного постояла на крыльце, затем опрометью побежала к сараю, где хранился садовый инструмент и цветочные горшки, и вывела оттуда отцовский велосипед. Забытые письма упали на дорожку. Юбка неприлично задралась за раму, но Элен было уже все равно. Она нажала на педали и устремилась к ферме Блэкмер, до которой было пять миль.

Дома был только Хью. Оказалось, что он болен бронхитом и уже неделю не ходит на работу. Он похудел и казался выше и стройнее, чем обычно. Его кашель заставил Элен забыть о собственных невзгодах.

— Я только сегодня встал с постели. Ма велела мне разобрать этот хлам для благотворительного базара.

На кухонном столе громоздилась куча старой одежды. Хью смотрел на нее с тоской.

— Я чувствовал себя таким никчемным, — извини, Элен, — и подумал, что лучше заняться каким-нибудь делом, чем смотреть, как все суетятся вокруг… Но сейчас меня воротит с души от этого занятия.

— Если хочешь, Хью, я тебе помогу.

— Ты серьезно, старушка? Век буду благодарен… Но как же твой отец?..

Элен начала разбирать кучу.

— После обеда папа всегда спит. А потом к нему придет викарий.

— Приличное — сюда; вещи для тех, у кого нет ни кола ни двора, — в корзину для старьевщика, а все остальное я суну в печку.

Хью скорчил гримасу и поднял пару выцветших длинных гамаш. Он повернулся к Элен спиной, открыл печную заслонку и сказал;

— В последние месяцы тебе пришлось нелегко. К отцу много народу приходило?

— Викарий. — Элен проверила на свет детское платьице. — Ну и доктор, конечно.

— А к тебе самой никто не приезжал?

— Только ты, Хью, — ответила она, складывая платье. — Ну, еще изредка Майя. Но она ужасно занята.

— Майе нравится быть занятой. Невозможно представить себе, что она читает модный роман или просто сидит в кресле.

Когда Хью улыбался, в уголках его ясных карих глаз собирались тонкие морщинки. Элен хотелось разгладить их кончиками пальцев, поцеловать ямочку у основания шеи. Однако она продолжала разбирать вещи.

Закончив сортировку, они перешли в гостиную и начали жарить тосты на каминной решетке. Лицо Хью покраснело, разыгрался кашель, он не находил себе места; похоже, у него снова поднялась температура. Элен помогала ему собирать огромную мозаику, которую Дейзи нашла на чердаке. Они сидели, подбирали кусочки головоломки и пили заваренный Элен чай. Наконец лицо Хью приобрело более-менее нормальный цвет, глаза перестали блестеть. Когда вернулась Дейзи, Элен играла на пианино, а Хью дремал в кресле. Провожая гостью, Дейзи прошептала:

— Спасибо тебе, милая. Я ужасно волновалась за Хью. Вы так хорошо с ним ладите…

По дороге домой Элен забыла все свои страхи и наслаждалась ездой по длинному, прямому ровному проселку и холодным ветром, дувшим в лицо.

В Торп-Фене было три типа домов. Во-первых, дом священника, превосходивший размерами все остальные вместе взятые; во-вторых, дома ремесленников — вроде домика Адама Хейхоу; и наконец, дома батраков — маленькие, одноэтажные, крытые дранкой, стоявшие в низине и лепившиеся друг к другу. Эти хибары были собственностью обитателей Большого Дома. Их покоробившиеся двери торчали над землей, оконные рамы перекосились, а в последней лачуге, что стояла в конце извилистого проулка, никто не жил. Вдоль проулка протекал ручей, летом пересыхавший, но широко разливавшийся в половодье. Сам проулок был по очереди то пыльным, то грязным.

За общественной бочкой для дождевой воды Элен нашла Перси, удравшего из дома два дня назад. На шее кота красовались проплешины, а бакенбарды торчали в разные стороны.

— Что, опять дрался, милый? — нежно спросила Элен, не обращая внимания на шипение и рычание, достала кота из его убежища и прижала к груди.

По пути домой Элен рассказывала коту о Хью. Она знала, что любит Хью; чувство, которое она питала к Джеффри Лемону, не шло с этим ни в какое сравнение. Она знала Хью целую вечность; он был одним из немногих мужчин, не внушавших ей страха. Хью никогда не повышал голоса и, что самое главное, всегда был одинаковым. Его дружба была ровной и предсказуемой. С Хью она не чувствовала себя одинокой, с ним всегда было легко. Он искал ее общества, говорил, что она красивая. Но раз так, почему он не делает ей предложение? Элен понимала, что их обручению препятствует очень многое: атеизм Хью, десять лет разницы в возрасте. Впрочем, она надеялась на то, что Хью был не таким убежденным атеистом, как Робин. Если бы он нашел жену, то мог бы найти и Бога. Кроме того, она понимала, что Хью ей нужен. Представления о физической стороне брака у нее были самые смутные; естественно, отец ничего ей не рассказывал. Конечно, Робин была бы рада объяснить все подробности с научной точки зрения, но Элен, в натуре которой странно смешались чопорность и романтизм, всегда пресекала эти попытки. В романах, которые она брала в платной библиотеке, секс описывался так, что у нее начинала кружиться голова. Ей казалось, что это нечто вроде поцелуев, только еще лучше. А о поцелуях Хью она грезила днями напролет.

Но самым большим препятствием на пути к их браку был преподобный Фергюсон. И Хью, а теперь и самой Элен было ясно, что она не сможет оставить отца. Мысль о том, что ей придется до конца дней своих остаться старой девой, привела ее в ужас.

Благодаря Чарлзу Мэддоксу Майя вновь начала светскую жизнь. Ее почтовый ящик ломился от приглашений на обеды, более близкие знакомые просто звонили ей и звали на коктейли. Майя понимала, что обязана этим своей молодости, богатству и положению вдовы. Она слегка кокетничала со своими воздыхателями, зная, что следует поддерживать их интерес, но нельзя давать им надежду.

Сегодня вечером Чарлз должен был снова заехать за ней. Вечер не вызывал у нее ни страха, ни воодушевления; это был скорее долг. Владелица торгового дома «Мерчантс» была обязана присутствовать на первом благотворительном балу сезона. Раньше она всегда ходила на эти балы с Верноном… Воспоминание заставило Майю поднести бокал к губам и сделать большой глоток.

Осень выдалась холодная. Чарлз помог Майе надеть меховой жакет, посадил в машину и укутал шалью.

— Не суетитесь, Чарлз, — мягко сказала она.

Голубые глаза смотрели на нее с обожанием, которое в последнее время начинало вызывать у Майи досаду. На балу она сумела сбежать из-под его опеки; красивая, умная и веселая хозяйка торгового дома «Мерчантс» была нарасхват. В конце концов Чарлз настиг ее, принес бокал шампанского и канапе, жестом собственника обнял за талию и положил руку ей на плечо, словно защищая от всего остального мира. Когда Чарлз наклонился и прильнул губами к ее шее, досада Майи перешла в раздражение. Она извинилась и ушла.

В дамской комнате собралась целая дюжина женщин, прихорашивавшихся перед зеркалом. Они говорили о деторождении — тема, которую Майя всеми силами избегала. Но возвращаться к Чарлзу ей еще не хотелось, поэтому Майя достала из шитой бисером сумочки тюбик с помадой, пудреницу и начала сосредоточенно красить губы, стараясь не обращать внимания на болтовню. Ехать домой было слишком рано — еще не наступила полночь. Майя посмотрела на свое отражение в зеркале и осталась довольна. Другие дамы в перерывах между репликами смотрели на нее с любопытством.

— Двадцать три часа схваток…

— Моя дорогая, прошло несколько недель — подумать только! — прежде чем я смогла нормально ходить…

— Доктору пришлось воспользоваться щипцами. У бедного маленького Роджера голова была такой странной формы…

Майя вернулась в зал. Играл оркестр; вокруг нее роились мужчины, умоляя потанцевать с ними. Она танцевала то с одним, то с другим, никому не оказывая предпочтения, позволяя угощать себя напитками и подносить зажигалку. Но затем чья-то рука легла на ее плечо, разлучила с партнером, и знакомый голос произнес:

— Ага, попались!

Чарлз вывел ее на середину зала.

— Ну, теперь я вас не отпущу, — пробормотал он. — Теперь вы моя и я никому вас не отдам. — Мэддокс посмотрел на Майю сверху вниз, и его тон тут же изменился: — Майя, что с вами? Вам плохо?

Майю затошнило; ей казалось, еще немного, и она потеряет сознание.

— Ничего страшного, просто немного устала, — сказала она и позволила Чарлзу отвести себя на балкон.

Там она села и сложила дрожащие руки на коленях.

— Бедняжка. Вы так побледнели…

— Чарлз, я же сказала, ничего страшного.

По дороге домой ей немного полегчало. Чарлз настоял на том, что войдет с ней в дом, а у нее просто не было сил отказать. Когда Мэддокс помог ей снять жакет и наполнил два бокала, Майя задумалась над тем, почему ее не влечет к нему. Других женщин влекло к Чарлзу Мэддоксу: Майя часто видела в их глазах желание. Он был высок, темноволос, голубоглаз — разве этого недостаточно, чтобы у любой закружилась голова? И только тут до Майи дошло, что Вернон вытравил из нее такие желания. Мысль была неприятная. Единственными мужчинами, с которыми она чувствовала себя непринужденно, были Лайам и Хью. Они с Лайамом достигли взаимопонимания, а Хью был братом Робин и, следовательно, ее, Майи, другом. Видимо, она так и не сумела полностью избавиться от Вернона: он все еще пытался влиять на ее жизнь.

— Майя…

Она поняла, что Чарлз что-то говорил, и улыбнулась:

— Прошу прощения, я задумалась. Что вы сказали?

— Что вы работаете на износ. Такая красивая женщина, как вы, не должна выбиваться из сил. Это несправедливо.

Она попыталась объяснить:

— Но мне это нравится. И неплохо получается.

— О да, конечно. Но у вас есть хорошие помощники. Лайам Каванах знает свое дело.

— Чарлз, вы чересчур опекаете меня, — небрежно сказала Майя.

Мэддокс посмотрел на нее с удивлением:

— Я не хотел вас обидеть. Вы кого угодно можете заставить ходить по струнке.

Она беспокойно встала, начала опускать шторы и услышала его слова:

— Майя, я хочу, чтобы вы поняли… Я всегда буду рядом. Если вам понадобится помощь, только скажите.

— Очень мило с вашей стороны, дорогой, — рассеянно ответила она.

И тут Чарлз выпалил:

— Вы ведь знаете, что я без ума от вас, правда?

Майя остановилась у окна и начала заплетать в косичку длинные шнуры с кисточками.

— Я обожаю вас, Майя.

Но Майя ощутила только смесь страха со скукой: это объяснение в любви пугало и злило ее. Что-то было не так. То ли жизнь с Верноном сделала свое дело, то ли она просто плохо старалась. После Вернона она не целовалась ни с одним мужчиной, не говоря уже о том, что ни с кем не ложилась в постель. А Чарлз Мэддокс был умен, хорош собой и обаятелен.

Майя повернулась к нему:

— В самом деле, Чарлз?

В его глазах вспыхнул темный огонь. Чарлз подошел к ней, обнял, наклонил голову и поцеловал в густые темные локоны и шею. А потом прильнул к губам.

Ее затошнило. Майя стояла неподвижно; ее глаза были открыты, но ничего не видели. Она ощущала солоноватый запах мужской кожи, бриолина и одеколона. Вернон тоже пользовался бриолином и одеколоном. Усы Чарлза кололи ей лицо так же, как усы Вернона; пальцы Чарлза впивались в ее спину так же, как пальцы Вернона. Его дыхание было дыханием Вернона, прижавшееся к ней сильное тело было телом Вернона… Когда Мэддокс отпустил ее и слегка отодвинулся, Майе показалось, что сейчас он скажет: «А теперь раздевайся и ложись в постель».

Но он этого не сказал. Посмотрев на Чарлза, Майя увидела, что желание, горевшее в его глазах, сменилось ошеломлением. Она наконец смогла пошевелиться — одернула платье, поправила руками волосы и вытерла губы носовым платком, пытаясь избавиться от всех следов его прикосновений. Когда она закончила, Чарлз все еще смотрел на нее, но было ясно, что никакого желания он больше не испытывает.

Наконец он сказал:

— О боже… Значит, вас это ничуть не интересует, правда? — Его голос слегка дрогнул. — Вас интересует только прибыль… Банковский счет… Деньги, одни только деньги…

Она не пыталась объясниться, заранее зная, что это тщетно.

— Чарлз, вам лучше уйти.

— Вы сука. Холодная сука.

— Уходите. Пожалуйста.

— Вы не способны испытывать нормальные человеческие чувства, правда, Майя? Не способны любить.

Мэддокс взял со стула брошенное туда пальто и вышел из комнаты. Потом хлопнула входная дверь, и до Майи донесся рев мотора и хруст гравия под колесами автомобиля.

Майя налила себе джина. Ей было холодно, голова раскалывалась от боли. Она с ногами залезла в кресло, накинула на плечи меховой жакет и сделала глоток. Похоже, он прав — она действительно не способна любить. Если и была когда-то способна, то Вернон отнял у нее это вместе с девственностью и самоуважением.

Начался шестинедельный прогон пьесы Гая под названием «От перекрестка налево». Сцена, на которой ее поставили, не соответствовала ожиданиям Фрэнсиса. Он мечтал о блестящей премьере в одном из театров Вест-Энда, однако играть пришлось в обшарпанном зале айлингтонской церкви. Впрочем, зал был полон: во-первых, Гай уже успел издать два сборника стихов; во-вторых, друзей Фрэнсиса хватило бы на три таких зала. Общенациональные газеты премьеру проигнорировали, чего нельзя было сказать о журнальчиках левого толка. Один из них назвал пьесу «Гневным обличением пороков капиталистической системы». В пьесе, написанной белым стихом и отступавшей от традиционной трехактной структуры, участвовал и хор в масках и полдюжины других персонажей. Все действие происходило на перекрестках, которые изображались с помощью разноцветных световых лучей. В конце пьесы лучи медленно поднимались вверх, образуя на заднике постепенно красневший крест, и главный герой, которого играл Фрэнсис, торжественно уходил в левую кулису.

— Умно, — сказал неистово хлопавший Мерлин и одобрительно кивнул Робин. — Социализм — это новое христианство.

Выходные Робин провела вместе с Фрэнсисом. Они приехали в Суффолк в субботу вечером, утром взяли напрокат яхту и неторопливо поплыли вдоль побережья. Робин держала руль, а Фрэнсис совершал сложные маневры с парусами и поперечными румпелями. Море было зеленым и прозрачным как стекло; в холодном ветре чувствовалось приближение зимы.

Через несколько дней Робин уехала на север. Нил Макензи договорился со своими друзьями из Лидса, что девушка поживет у них. Робин предстояло написать главу о бедности в промышленных городах Йоркшира. Робин казалось, что она исходила тысячи мрачных улиц и побывала в тысячах мрачных и убогих лачуг. Обстановка этих лачуг была пугающе знакомой: бедность всюду одинакова — что в Лидсе, что в Лондоне. Грубые циновки на потрескавшемся линолеуме; пальто, валяющиеся на грязных матрасах вместо одеял; клопы и вши — все это она видела в лондонском Ист-Энде. Только в Йоркшире этого было больше. Больше бедно одетых мужчин, стоявших на углах улиц, и бледных женщин, состарившихся раньше времени.

Кроме того, здесь было холоднее. Ветер дул с пустошей, мчался мимо рядов типовых одноквартирных домиков, сметая в сточные канавы старые газеты, пустые пачки из-под сигарет и пивные пробки. По утрам работницы спешили на свои фабрики и стук их деревянных подошв напоминал вторжение вражеской конницы; лужи на обочинах дорог замерзали, а деревья в парке покрывались инеем. Робин ходила в толстой юбке и свитере, в перчатках, берете и пальто, но никак не могла согреться. Казалось, холод проник в ее кости, поселился там и отказывался уходить.

Она жила на кирпичной вилле в одном из лучших районов Лидса. Ездила в Кэйли, в Барнсли, ходила по самому Лидсу, по вечерам расшифровывала свои заметки и пыталась не видеть по ночам того, что увидела днем. Пыталась не поддаваться унынию и сохранять присущий ей оптимизм. Но несчастья, которые она видела, казались огромными и непреодолимыми. Слишком много людей, оставшихся без работы, слишком много трущоб, слишком много апатии и равнодушия. Когда-то она верила, что в один прекрасный день все эти проблемы будут решены, но теперь эта вера сильно поколебалась. Бедность казалась такой же частью пейзажа, как огромные фабричные трубы, которые возвышались над домиками, стоявшими спина к спине, и как угольная пыль, въевшаяся в стены зданий.

За день до возвращения в Лондон Робин села в автобус и поехала на пустоши. Прошлой ночью она плохо спала и не в силах была и дня оставаться в городе. Воздух в пустошах был холодным и пах торфом и вереском; ветер наконец утих. По бледно-голубому небу плыли белые перистые облака, вершины холмов золотило солнце. Это напомнило ей молчаливые просторы ее родного края, хотя ландшафт здесь был совсем другой. Пройдя пешком несколько миль, она почувствовала себя более свободной, менее придавленной к земле. Во второй половине дня Робин спустилась с холмов, села в автобус и остановилась в каком-то городке на берегу реки, чтобы выпить чаю и съесть пирожное. Городок назывался Хоуксден, его главной частью был завод. В небо взмывала огромная круглая труба, а громадный фасад кирпичного здания, на котором крупными квадратными буквами было написано «Завод Эллиота», занимал целую улицу. Вокруг него теснились ряды типовых каменных домиков. Когда свисток возвестил об окончании смены, улицы заполнились работницами. Женщины постарше носили на головах платки, а девушки — дешевые, но симпатичные шляпки. Стук их деревянных подошв эхом отдавался от мостовой.

Робин съела кусок йоркширской ватрушки, затем снова посмотрела на кирпичную стену и вдруг заморгала. «Завод Эллиота». Фрэнсис говорил, что отец Джо владеет заводом в Йоркшире. Тут до Робин дошло, что тот, кто владеет заводом, владеет и всем городком. Она подумала о Джо — смуглом, молчаливом, похожем на пугало, постоянно голодном, в пиджаке с продранными локтями, — и почувствовала смущение, смешанное с любопытством.

Когда она оплачивала счет, оказалось, что удовлетворить ее любопытство проще простого. Официантка, отсчитавшая Робин сдачу, сказала, что Эллиоты построили этот завод пятьдесят лет назад и владеют им до сих пор. Хозяина зовут Джон Эллиот. Да, у него было два сына. Но бедняге не повезло, потому что старшего сына убили на мировой войне, а с младшим он поссорился. Кроме того, он пережил двух жен — одну дурнушку из Бакстона, которая умерла, когда рожала Джонни, и одну красавицу француженку.

Наступили сумерки. Робин вышла из кафе и пошла по Хоуксдену. Начался дождь; в мокрых мостовых отражался желтый свет газовых фонарей. Найти дом Джона Эллиота — дом, в котором, скорее всего, вырос Джо, — оказалось нетрудно, просто в Хоуксдене не было другого дома такого же размера. Дом был огромным, уродливым, трехэтажным; к одной стене лепилась восьмиугольная башня, украшенная каменными гирляндами и завитушками. Это говорило Робин о богатстве и власти, которая всегда идет под руку с богатством. Здание, расположенное немного в стороне от деревни, было окружено высоким забором и полоской потемневшей травы, претендовавшей на звание газона. У парадной двери стоял автомобиль, но свет горел всего в двух-трех окнах. Робин остановилась у ворот, заглянула в них, попыталась представить себе маленького Джо, играющего в мячик или гуляющего с матерью-француженкой среди клумб, но не смогла этого сделать.

В октябре Джо шел мимо Трафальгарской площади и стал свидетелем первого митинга фашистов. Ряды чернорубашечников, горячечный, гипнотический голос их вождя сэра Освальда Мосли, сдерживавшие толпу полицейские — все выводило его из себя, вызывало желание остаться и устроить скандал. Но Эллиот сопротивлялся искушению: испытательный срок в шесть месяцев пока не кончился, и он не мог позволить себе еще раз ввязаться в драку. Кроме того, он мог опоздать на работу; тогда владелец «Штурмана» оштрафовал бы его. Он почти вернул Фрэнсису двадцать фунтов, которые тот дал ему взаймы, чтобы заплатить штраф. В последние месяцы Джо жил только на хлебе, маргарине и пинте пива, украдкой выпитой в «Штурмане», но долг выплачивал исправно. Нельзя сказать, что Фрэнсис заставлял его это делать: нет, беспечно щедрый Фрэнсис забывал о деньгах сразу же, как только давал взаймы. Но Джо не хотел быть у кого-то в долгу — а особенно у Фрэнсиса. В последнее время Фрэнсис все больше злил его. Пьеса была снята с репертуара на две недели раньше официального срока (что Джо мог предсказать заранее), и по этому поводу в квартире день и ночь толклись друзья Гиффорда. Джо, работавший сверхурочно, валился с ног от усталости. Два дня назад он в три часа ночи схватил за шкирку какого-то особенно шумного и надоедливого джазового пианиста и вышвырнул на улицу вместе со всем его барахлом.

Вернувшись в Лондон, Робин начала искать Фрэнсиса и обнаружила его в баре Фицроя вместе с дюжиной друзей.

— Потом пойдем ко мне, — прошептала Селена Робин, когда та села на место. — Мы с Фрэнсисом проводим спиритический сеанс.

Сеанс был устроен на славу: свечи мигали, духи вещали замогильными голосами. Робин, равнодушная к спиритизму, следила за Фрэнсисом. Гиффорд стоял отдельно от остальных и управлял всем. Он не проникся ни страхом, ни иронией; для него все удовольствие заключалось в режиссуре. Его глаза напоминали куски светлой гальки, отшлифованной морем; когда Фрэнсис следил за Селеной, увешанной бусами, обмотанной шарфами и склонившейся над блюдечком, у него приподнимались уголки рта. Когда один из мужчин, напуганный голосом, который доносился словно из-под земли, опрокинул на себя стакан с виски, Робин увидела, что Фрэнсис еле заметно улыбнулся. А когда Чарис Форчун стало плохо, именно Робин отвела ее на кухню, заставила пригнуть голову к коленям и дала воды; Фрэнсис продолжал сидеть на подоконнике и наблюдать за всеми. Робин подошла к нему и прошептала:

— Фрэнсис, ты же знаешь, что у Чарис слабое сердце.

Гиффорд медленно повернулся и посмотрел на нее. Нет, он был вовсе не так пьян, однако глаза у него были стеклянные.

— Но это же все чушь, верно? — сказал он. А потом шепнул: — С меня хватит. Сваливаем.

Они прошли полторы мили, отделявшие дом Селены от полуподвала. Робин надеялась рассказать о своей работе и посещении Хоуксдена, но Фрэнсис быстро шел по тротуару, держа ее под руку. Шум проезжавших мимо машин и ветер окончательно отбили у нее желание говорить.

Добравшись до дома, они сняли с себя мокрую одежду, и Робин залезла в кровать. Прежде чем прикоснуться к ней, Фрэнсис спросил:

— Робин, ты ведь завтра свободна?

Лицо Фрэнсиса находилось в тени, она не видела его выражения.

— Да. А что?

— То, что завтра нам предстоит поездка в Лонг-Ферри. Вивьен выходит замуж.

Он стоял обнаженный рядом с керосиновой лампой. Теперь Робин видела его лишенный выражения, пустой, отсутствующий взгляд. Его изящное мускулистое тело тренированного спортсмена казалось высеченным из камня.

— За кого? — прошептала она, заранее зная ответ.

— За Дензила Фарра, — сказал Фрэнсис, потушил свет и поцеловал ее.

Никогда еще он не любил ее так жадно. Фрэнсис изучал каждый уголок ее тела и вынуждал испытывать чувства, которых Робин раньше не ощущала. Его губы оставляли синяки, зубы впивались в грудь. В темноте она не могла отличить тело Фрэнсиса от своего. Казалось, их кожа срослась: они стали единой плотью. Он овладевал ею, словно демон: высасывал досуха, сжигал душу, пока они не перестали быть мужчиной и женщиной и не слились в экстазе.

Но когда на следующий день они отправились в Суффолк, радость Робин быстро сменилась чем-то похожим на страх. Они проспали, и Робин пришлось зайти к себе, чтобы переодеться. В результате они опоздали на поезд, а в следующий набилось столько народу, что нельзя было сесть вместе. В Ипсвиче Фрэнсис посмотрел на часы:

— На венчание мы уже опоздали. Успеем только к банкету.

Поезд тащился по боковой ветке; когда они добрались до конечной станции, автобус уже ушел. Последние две мили до Лонг-Ферри пришлось пройти пешком. Небо было свинцовым, со стороны моря несло серые тучи. Лицо Фрэнсиса было бледным; казалось, ветер стремился помешать ему, заставить повернуть обратно. Они почти не разговаривали. В конце концов Робин не выдержала, встала перед ним, схватила за руки и остановила.

— Мы дальше не пойдем! — Ветер относил ее слова в сторону.

Фрэнсис холодно посмотрел на нее:

— Конечно, пойдем. Это свадьба моей матери. Люди могут подумать…

— Раньше тебя никогда не волновало, что подумают люди. Фрэнсис, давай вернемся домой.

— Домой? — Какое-то мгновение светло-серые глаза смотрели на нее в упор. — Робин, мой дом — это Лонг-Ферри.

Он снова зашагал вперед. Они шли по тропинке вдоль моря, его тусклая поверхность бугрилась волнами. Наконец вдали показались изящные контуры Лонг-Ферри.

— Не понимаю, почему ты так переживаешь, — вдруг сказал Фрэнсис. — В конце концов, это всего лишь свадьба.

У нее щипало глаза. Робин думала, что в этом виноваты соленый воздух и ветер. Последние полмили они шли по солончаку молча. Девушка издалека увидела ряды машин, стоявших во дворе и на подъездной аллее. Музыка неслась из окон со средниками и просачивалась сквозь старый камень. Когда они вошли в дом, Фрэнсис закурил сигарету. Робин послышалось, что кто-то окликнул ее, но стоило ей обернуться, как этот кто-то исчез в толпе.

Раньше она не чувствовала себя в Лонг-Ферри чужой. Но сегодня… Здесь не было ни Джо, ни Селены, ни Гая, даже Ангуса. Мебель расставили по-другому, старые комнаты убрали и натерли полы. Когда Робин села за стол, то оказалась между двумя незнакомцами, каждый из которых был поглощен беседой с другой соседкой. Еду — изысканные французские блюда — подавали официанты в форменной одежде. Разговоры велись об охоте, стрельбе по тарелочкам, недвижимости и проблемах со слугами. «Я словно очутилась в волшебной сказке, — думала Робин. — Кажется, тебя не было всего несколько месяцев, но когда вернулся, все изменилось до неузнаваемости».

Когда в конце обеда подали острую закуску, у Робин разболелась голова и девушка оставила всякие попытки принять участие в беседе. Она молча прослушала речи; шафер оказался мямлей, зато Дензил Фарр говорил гладко и был уверен в себе. Фрэнсис, сидевший на дальнем конце стола, во время речи Дензила Фарра шептался со своей соседкой. Хихиканье девушки то и дело прерывало монолог жениха, а тост Фарра за здоровье невесты оказался скомканным из-за непростительного бормотания и сдавленного хохота. Робин заметила, что Фрэнсис не сказал Вивьен ни слова. Перед ним стояла бутылка шампанского, и он то и дело наполнял свой бокал.

Затем обед закончился и все перешли в танцевальный зал. Фрэнсис был окружен людьми; Робин слышала его знакомый низкий голос и смех слушателей. Когда она ненадолго присоединилась к этой группе, Фрэнсис не обратил на нее никакого внимания. Это причиняло ей нестерпимую боль. Робин хотелось закричать, заплакать и напомнить ему о прошлой ночи, но гордость победила. Холодные блестящие глаза Фрэнсиса смотрели на нее с таким же наигранным безразличием, как и на Вивьен. Она видела, как прихвостни хлопали ему и заставляли все сильнее и сильнее нарушать правила приличия. Видела, как к Фрэнсису подошла Вивьен и о чем-то попросила, но сын любезно покачал головой и отказал ей. Робин едва не пожалела ее. Она поняла, что главными чертами Вивьен были простодушие и полная неспособность предвидеть последствия своих поступков. Фрэнсис сумел сделать центром внимания себя, а не мать. О боже, что за месть, подумала Робин и отвернулась.

Она вышла из зала и начала ходить из комнаты в комнату, но не смогла присоединиться ни к одной из компаний, потому что была всем чужой. Оглядев себя, Робин поняла, что неправильно выбрала наряд. Нужно было надеть платье, присланное Майей, а она надела свое любимое красновато-коричневое с вышивкой. Эти люди судили других по внешности; они свысока посмотрели на Робин и решили, что она не стоит внимания. «Нужно уехать домой», — внезапно подумала девушка. Она не взяла с собой вещи для ночлега; перспектива пробыть еще двенадцать часов в доме, который стал ей таким чужим и негостеприимным, была невыносимой. Робин выглянула во двор и увидела, что уже совсем темно. Из окон тянулись длинные полосы света, ярко озаряя сорняки, пробившиеся сквозь плиты. Лонг-Ферри, прекрасный обветшавший Лонг-Ферри, тоже сыграл свою роль в том, что она полюбила Фрэнсиса. Фрэнсис не может забыть об этом. Она ему не позволит.

Она вернулась в танцевальный зал и увидела, что Фрэнсис соорудил из бокалов для шампанского высокую узкую башню. На ее глазах он откупорил бутылку и начал лить вино в верхний бокал так, чтобы оно стекало по краям пирамиды. Но его рука дрогнула и задела бокал; хрупкая конструкция развалилась, и бокалы один за другим начали падать на пол. Осколки хрусталя разлетелись по паркету; танцевальный зал выглядел так, словно был усыпан бриллиантами. Гости, окружавшие Фрэнсиса, захохотали и захлопали, но Робин увидела в его глазах боль и смятение. Она пошла к нему по осколкам и лужам.

Потом положила ладонь на его руку и прошептала:

— Фрэнсис, нам нужно ехать.

— Ехать? — Он попытался сосредоточиться. — С какой стати? Мне и здесь хорошо.

— Мы можем вместе дойти до станции. — Голос Робин звучал решительно. — И успеть на последний поезд.

— Я не хочу успевать на последний поезд. Я уже сказал: мне и здесь хорошо. Здесь… — Он рукой описал в воздухе широкую дугу: — Здесь мои друзья.

— А кто тогда я, Фрэнсис?

Едва эти слова сорвались с языка Робин, как она пожалела о них, боясь ответа.

— Ты?

Казалось, он увидел ее впервые в жизни. Но затем ошеломление Фрэнсиса сменилось злобной радостью. Он оперся плечом о стену танцевального зала и звонко сказал:

— Робин, ты тоже значишься в списках, так что можешь не переживать.

Не успев подумать, она подняла руку и повернула ладонь, чтобы плашмя ударить по этому красивому, издевающемуся, пьяному лицу. Но когда рука застыла в нескольких дюймах от его щеки, Фрэнсис посмотрел на ладонь Робин, потом на ее лицо и начал смеяться. И смеялся даже тогда, когда соскользнул по оштукатуренной стене и сел в лужу шампанского с осколками стекла.

Робин вылетела из дома, сделав паузу лишь для того, чтобы взять в гардеробной пальто, и побежала по извилистой тропе вдоль моря. Когда половина пути до станции осталась позади, она опустила глаза и увидела, что из ступни сочится кровь. Оказалось, что осколок хрусталя проткнул тонкую подошву ее бальной туфельки.

На уик-энд Майя отказалась от других предложений и отправилась в родные места. В Торн-Фене она захватила Элен, очаровав унылого старого священника (Майя давно заметила, что мистер Фергюсон не мог отказать в просьбе хорошо одетой молодой женщине), а затем поехала на ферму Блэкмер, к Хью.

Всю вторую половину дня они провели в Эли, посмотрели какой-то дурацкий фильм в «Электрик Синема», а потом ели сандвичи и трубочки с кремом в маленьком кафе. Майя развлекала обоих рассказами о своем магазине и очень точно передразнивала мадам Уилтон, старейшину отдела женского белья. К тому времени когда они покинули Эли, ей стало легче. Теперь она снова могла смотреть в лицо близким людям и отвергать обвинение, все еще звучавшее в ее ушах: «Вы не способны испытывать нормальные человеческие чувства, правда, Майя? Не способны любить». В Блэкмер она ехала очень быстро, заставляя Элен вскрикивать и хвататься за шляпу на крутых поворотах. Когда в конце вечера Майя крепко обняла Элен и Хью на прощание, она почти убедила себя, что Чарлз Мэддокс сказал неправду.

Хью отвез Элен в Торп-Фен. Вечер был тихий, звезды скрывал плотный слой облаков. Они доехали до дома священника и остановились у ворот, но выходить Хью не торопился. Когда Элен потянулась за сумкой, он прикоснулся к ее руке и заправил за ухо прядь волос, выбившуюся из-под шляпы.

— Элен, подожди минутку, ладно?

Девушка была рада, что уже стемнело и он не видит ее вспыхнувшего лица. Ладонь Хью все еще лежала на ее руке; тонкая перчатка не мешала Элен ощущать легкое покалывание.

— Как по-твоему, что с ней?

Сначала она не поняла, о ком речь. Видимо, Хью это понял, потому что добавил:

— Мне показалось, что Майя была расстроена.

С трудом вспомнив о Майе, Элен нахмурилась и кивнула.

— Она… Сверкала. Так бывает всегда, когда Майя расстроена.

— Сверкала? Ха-ха!

Похоже, выбранное ею слово позабавило Хью.

— Наверно, дело в том, что скоро Рождество. Сам знаешь, Хью. Вернон… Он умер на Рождество.

— Конечно. — Хью слегка сжал руку Элен, а потом отпустил ее. — Какой же я дурак, что этого не понял.

Элен очень нравилось сидеть и разговаривать о старой подруге. Но Хью вылез, обошел машину и открыл ей дверцу. Она положила руку на его плечо, встала на цыпочки и поцеловала в щеку. Рядом с Хью, в котором было больше шести футов, она никогда не чувствовала себя неуклюжей дылдой.

Он посмотрел на дом священника и сказал:

— До чего же огромный… Должно быть, вам с отцом очень неуютно. Тут могли бы уместиться с полдюжины семей.

Идя по дорожке, Элен поняла, что Хью сам нашел выход из тупика, в котором они очутились.

В последний месяц Джо почти не видел Фрэнсиса, хотя они продолжали жить в одной квартире. Фрэнсис редко ночевал дома. Он отсыпался днем и уходил вечером, в то время как Джо вставал рано, деля свое время между пивной и политикой. Джо знал, что Вивьен снова вышла замуж (он был приглашен на свадьбу, но не поехал, сославшись на занятость), и был свидетелем возвращения Гиффорда в полуподвал. Это случилось только через три дня; после долгого загула Фрэнсис мучился похмельем и был сильно не в духе. В следующие две недели они почти не разговаривали. У каждого были свои друзья и свои дела.

Впрочем, Робин он видел не чаще. Конечно, она, как всегда, была занята, носилась по Лондону как маленький вихрь и яростно вмешивалась в чужие дела. Сначала Джо думал, что Фрэнсис видится с Робин по вечерам, но в последнее время встречал его только со старыми пассиями вроде Дайаны Говард, Селены Харкурт и Чарис Форчун. Джо говорил себе, что отношения Робин и Фрэнсиса не его дело, но ощущал смутную тревогу.

Однажды вечером в пивную, где он работал, зашел Фрэнсис. Была пятница, десять часов вечера, и в «Штурмане» толпились мужчины, которым не терпелось как можно скорее потратить недельную получку. По пятницам здесь часто случались драки. Поэтому у стойки, засучив рукава, маячил хозяин заведения, следивший за порядком.

Джо налил Фрэнсису шотландского и поставил рядом кувшин воды. Пока Эллиот обслуживал другого посетителя, Фрэнсис закурил. Освободившись, Джо небрежно спросил:

— А где Робин? Что-то я давно ее не видел.

— Я тоже.

Фрэнсис отхлебнул виски.

— Она уехала?

— Понятия не имею, — равнодушно ответил Гиффорд. — Едва ли.

Он курил, пил и смотрел не на Джо, а на ряды бутылок за стойкой.

Посетители требовали свои кружки. Обслужив несколько человек, Джо снова повернулся к другу.

— Вы поссорились?

— С кем?

Поняв, что Фрэнсис нарочно прикидывается дурачком, Джо спокойно сказал:

— С Робин.

— Так, слегка поцапались.

— Когда?

— На свадьбе. Я… Гм-м… Немного перебрал. — Фрэнсис улыбнулся и посмотрел на Джо. — Не кипятись. Было бы из-за чего переживать. Она прибежит, стоит мне только свистнуть. Как собачонка.

Недолго думая Джо заехал Фрэнсису кулаком в челюсть. Тот свалился с табуретки и опрокинул стакан. Потом Эллиот перепрыгнул через стойку, поднял Фрэнсиса с пола и ударил снова. Изумленный Гиффорд только хлопал глазами. А Джо хотелось заставить его драться.

Люди слегка отодвинулись, и у бара образовалось свободное пространство. Джо что-то прошептал Фрэнсису на ухо. Гиффорд побелел от ярости и двинул Джо кулаком в живот. Эллиот оттолкнул его и ударил еще раз. Это доставило ему несказанное удовольствие. Он понял, что Фрэнсис вдрызг пьян: удары Гиффорда не достигали цели, в отличие от его собственных. В драку начали ввязываться посетители: в воздухе замелькали бутылки, стаканы и табуретки. Джо бил Фрэнсиса, пока между ними не встал хозяин — крупный мужчина с мясистыми руками.

Он негромко сказал Джо:

— Сынок, не знаю, из-за чего вы поссорились, но это будет стоить тебе места.

Джо тут же опомнился и опустил кулаки.

Тем более что Фрэнсис уже не мог ему отвечать. Он стоял, привалившись к стойке, и заходился кашлем. Из разбитой брови текла кровь. Внезапно пивная опустела, лишь несколько старых пьяниц забились по углам со своими кружками. Пол был усеян осколками стекла.

Вернувшись в полуподвал, Джо сложил в сумку свои скромные пожитки, бросил ключ на кухонный стол и ушел. Холодный зимний воздух смыл с него остатки гнева. Эллиот чувствовал себя измученным морально и физически. Он шел по тротуару, удаляясь от дома, в котором прожил пять последних лет, и только теперь начинал осознавать, что наделал.

Во-первых, бросил работу, свой единственный источник дохода, причем сделал это как раз тогда, когда найти другое место труднее всего. Во-вторых, лишился крыши над головой в самое холодное время года. В общей сложности у него было — Джо порылся в карманах — два фунта, три шиллинга и семь пенсов. Требовать у владельца «Штурмана» свое жалованье за последнюю неделю было бесполезно: оно пойдет в уплату за ущерб. Поскольку Джо работал неполный день, пособие по безработице ему не полагалось: кроме того, его выгнали, а не уволили по сокращению штатов. А в Комитете общественной помощи вряд ли стали бы рассматривать его заявление.

Но все мысли Джо были только об одном. Почему, ну почему он ударил Фрэнсиса? Он, который обычно легко справлялся с собственным гневом… А когда Фрэнсис не захотел дать сдачи, почему он сказал ему то единственное, что могло разлучить их навечно?

Дрожа от холода, Джо поднял воротник пиджака и вспомнил их беседу. Они говорили о Робин. «Она прибежит, стоит мне только свистнуть, — сказал Фрэнсис. — Как собачонка»… Он стиснул зубы.

Он ударил Фрэнсиса, потому что не мог слышать, как тот оскорбляет Робин.

— Эллиот, ты дурак, — пробормотал он себе под нос. — Ты любишь Робин Саммерхейс целую вечность.

Джо морочил себе голову, твердя, что они с Робин всего лишь друзья, что он относится к ней как старший брат, но знал, что обманывает себя. Он не мог сказать точно, когда эта дружба перешла в любовь, но зато хорошо помнил, когда именно его насмешливое и слегка покровительственное отношение к Робин сменилось уважением. Это случилось тогда, когда Джо понял, что из них троих только Робин имеет цель в жизни. Он сам видел, как она переживала из-за ребенка, умершего от дифтерита, и как упорно занималась работой, от которой любой другой лишился бы иллюзий и впал в депрессию. Даже сейчас при мысли о маленькой фигурке в знакомом зеленом пальто, бродящей по самым неприглядным лондонским улицам, у него сжималось сердце. Хотелось взять ее за руку, защитить и отвести туда, где тепло и уютно.

Но Робин любила Фрэнсиса. Джо мало что мог ей предложить. А после учиненного сегодня вечером у него не осталось ничего.

Глава девятая

Четверть у Хью закончилась, и он повез Элен в Эли покупать подарки к Рождеству. Она купила шерсть для вязания, чтобы сделать подарки служанкам и садовнику, и стеклянные глаза для мягких игрушек, которые сама сделала для деревенских девочек. Хью она уже подарила шарф, а отцу на каждое Рождество вязала перчатки и носки. Заглянув в витрину магазина игрушек, она попыталась решить, что можно купить для деревенских мальчиков. Потом подозрительно покосилась на кошелек и тщательно пересчитала полукроны, флорины и шестипенсовики. Воздушные шарики стоили пенни штука — дешево и сердито, но за оловянную машинку, которые так любят все мальчишки, нужно было заплатить два пенса три фартинга. В Торп-Фене было пять маленьких мальчиков. Нет, сосчитать все это было ей не по силам.

— Элен?

Она подняла глаза. Хью смотрел на нее так, что у девушки подкосились ноги.

— Тебе помочь?

Она покраснела — то ли стыдясь собственной глупости, то ли стесняясь взгляда Хью — и выпалила:

— Не пойму, сколько денег у меня осталось. Не сосчитаешь?

Элен вытряхнула в его ладонь содержимое кошелька, и через несколько секунд Хью сказал:

— Элен, у тебя десять шиллингов и пять пенсов. Сколько игрушек тебе надо купить?

Подарки они покупали вместе: Элен выбирала, а Хью подсчитывал сумму и платил. Когда они вышли из магазина, красная как рак девушка сказала:

— Наверно, ты считаешь меня полной идиоткой.

Хью взял ее за локоть и остановил посреди тротуара.

— Ну что ты, — сказал он. — Ничего подобного.

Они вернулись к машине. Элен ощущала страх и возбуждение. Она пообещала себе сегодня же поговорить с Хью, но все откладывала и откладывала. Теперь это можно было сделать только по дороге домой. Некоторое время они ехали молча. В небе летел большой клин диких гусей; тростник покрылся инеем; запруды обледенели. Всю прошлую неделю лил дождь, и теперь поля разделяли полосы замерзшей воды.

Наконец Хью нарушил молчание:

— Элен, отец поправился?

— Да. И теперь служит вовсю. Правда, доктор Лемон говорит, что у него неважно с сердцем.

— Значит, на работу ты не вернешься?

Девушка медленно покачала головой. Когда несколько недель назад она заикнулась об этом, отец посинел и весь остаток дня пролежал в постели. Хью посмотрел на нее и сочувственно улыбнулся:

— Не повезло тебе, старушка.

Поняв, что подходящий момент настал, она тронула Хью за руку и сказала:

— Остановись на минутку, ладно?

Он затормозил и свернул на обочину. Элен ощутила редкий прилив уверенности в себе и поняла, что поступает правильно. Она выбралась из машины и пошла к запруде с заиндевевшим тростником. Хью последовал за ней.

— Я хотела сказать, что не стоит волноваться из-за папы. Он боится не моего замужества, а того, что я уйду из дома.

Хью казался сбитым с толку, и она поняла, что не слишком удачно выразила свою мысль.

— Понимаешь, дом священника очень большой. Ты мог бы ездить в школу на машине, правда? А мне не пришлось бы никуда уходить.

Они с Хью могли бы занять пустую спальню рядом с гостиной. А спальня Элен со временем стала бы детской… Может быть, папа даже обрадуется, если в доме появится еще один мужчина.

— Элен… — прошептал Хью.

Она улыбнулась и спросила:

— Да, милый?

Потом Элен увидела его лицо и тут же поняла, что совершила роковую ошибку. В его знакомых, родных карих глазах была не любовь, не радость, а жалость. Земля ушла у нее из-под ног. В этот долгий, страшный миг ей хотелось только одного: умереть на месте.

— Элен… — промолвил Хью. — Элен, ты мне очень нравишься, но…

— Но ты меня не любишь.

Чтобы сказать это, Элен потребовалось собрать все свое мужество. Мужество, которого у нее было не густо.

— Люблю, — очень мягко сказал он. — Только другой любовью.

Она стояла, смотрела на замерзшие болота и с болезненной отчетливостью понимала, что ее жизнь совершила крутой поворот. Прежней Элен нет и больше не будет.

— Мне следовало бы любить тебя. Ты моя лучшая подруга, ты милая, добрая, красивая и могла бы осчастливить любого мужчину. Но не меня. Мне очень жаль, если у тебя сложилось впечатление, что…

Хью осекся, однако его слова уже сделали свое дело. Всадили нож в сердце и повернули его.

— Но почему?

Он помолчал, а потом сказал:

— Потому что я люблю другую.

Фраза была короткой и еле слышной, но уничтожила последние искры надежды. Элен смотрела на него с немым вопросом. Но внезапно все встало на свои места и она прошептала:

— Майя…

Хью кивнул:

— Я люблю ее… Много лет. С той самой минуты, как увидел. Но знал, что моя любовь безответна.

Увидев его лицо, Элен на мгновение забыла о своем несчастье. Но нужно было сохранить остатки достоинства. Чего бы это ни стоило.

— Хью… — дрогнувшим голосом сказала она. — Ты не отвезешь меня домой?

Остаток пути до Торп-Фена они проделали молча. Когда машина остановилась у дома священника, Хью не стал оскорблять девушку просьбой остаться друзьями. Просто ждал, пока она заберет сумки и дойдет до дверей. Войдя в прихожую, Элен дрожащими руками сняла пальто и шляпу и повесила их на крючок. Бетти крикнула из кухни:

— Мисс Элен, обед почти готов!

Не ответив кухарке, Элен поднялась по лестнице, пробежала по коридору, миновала мрачный, затянутый паутиной чердак и очутилась в маленькой голой комнатке.

Она не плакала. Только скорчилась в углу, прижав кулаки к лицу и колени к подбородку. Элен знала, что будет помнить этот разговор с Хью до самой смерти. Что стыд с каждым днем, с каждой неделей, с каждым месяцем будет становиться не меньше, а больше. Она дрожала, раскачивалась и раз за разом билась затылком о стену чердака.

Фрэнсис сказал ей: «Робин, ты тоже значишься в списках». Робин продолжала сторониться его, эти слова причинили ей жгучую боль. Она не знала, что Фрэнсис способен на такую жестокость. Но после свадьбы Вивьен ей пришлось признать, что у Фрэнсиса есть две стороны. Он был умным, веселым и нежным, и эту сторону его натуры она любила без памяти. Однако у него была и другая сторона, темная, грозная и неожиданная. Робин понимала, что она и сама изменилась. Это она-то, всегда верившая, что сердцевина ее души останется нетронутой и недоступной ни одному мужчине… Пытаясь справиться с подавленностью, Робин снова погрузилась в работу. Законченную рукопись нужно было передать издателю в конце марта.

Однако занятость с утра до вечера была всего лишь попыткой перестать думать о Фрэнсисе. Без Фрэнсиса у нее оставалось больше времени на чтение газет и слушание радио. Она читала о событиях в Германии и пришла к страшному выводу: рано или поздно в Европе начнется новая война. Ей хотелось делать то же, что делало большинство: притворяться, будто это невозможно. Но ее ни на минуту не оставлял ледяной ужас, заставлявший писать письма, посещать митинги, выступать с речами. Слушали ее немногие, а кое-кто освистывал. Она простудилась, потеряла голос, но упрямо стояла на своем и хрипло выкрикивала пророчества, которых никто не хотел слышать.

Жизнь Робин превратилась в хаос. На нее сыпалось одно несчастье за другим. Она забыла свои записи в автобусе и целый день обзванивала бюро находок. Все трое Льюисов-младших подхватили ветрянку, и она три мучительных ночи помогала миссис Льюис ухаживать за ними. У ее квартирных хозяек умерла мать; узнав об этом во время спиритического сеанса, они надели траур еще до того, как пришла телеграмма. Затем обе мисс Тернер канули в пучинах Эссекса для печальных хлопот, оставив прислуге сложные инструкции по уходу за волнистыми попугайчиками и поручив Робин приглядывать за газовой колонкой для нагревания воды, — видимо, тайны сего агрегата были выше разумения придурковатой Пегги.

Когда в дверь постучали, Робин как раз сражалась с колонкой. Дверь открыла Пегги; услышав голос Фрэнсиса, Робин закашлялась, и огонек, над которым она тряслась уже десять минут, замигал и погас. Затем в дверном проеме возник Фрэнсис и остановился на пороге. Дурочка Пегги, маячившая за спиной Гиффорда, смотрела на него с обожанием, раскрыв рот и забыв вытереть нос. Кое-как справившись с приступом кашля, Робин сказала служанке:

— Ступай домой. Я обойдусь без тебя.

Пегги шмыгнула носом и неохотно ушла.

— Если хочешь, чтобы я тоже ушел, стоит только сказать, — промолвил Фрэнсис, когда они остались одни.

Она пожала плечами, не доверяя собственным голосовым связкам. Поскольку колонка не работала, в доме было холодно. Робин надела два толстых свитера, шарф и ботинки. Нос у нее был красный, глаза лихорадочно блестели. Обидно, что он появился именно в это время. Впрочем, такое уж ее счастье…

— Я пришел сказать… Черт! — Фрэнсис скорчил гримасу. — Пришел сказать, что мне очень жаль.

— Ах, тебе жаль!

Она злобно стиснула руки.

— Я понимаю. — Без своих всегдашних сигарет, выпивки и свиты он выглядел странно беззащитным. — Слишком мягко сказано, верно? Слова иногда не передают сути.

Внезапно Робин почувствовала смертельную усталость. Она села за стол и уронила голову на руки.

— Мне хотелось кому-то причинить боль, — сказал он. — Но я должен был причинить боль не тебе, а Вивьен.

— Сразу видно, что ты начитался Фрейда, — саркастически сказала она и заметила, что Фрэнсис поморщился.

— Я знаю, что вел себя отвратительно. В утешение могу сказать только одно: я сам себе противен.

Она знала, что Фрэнсис говорит правду. Его голос был ровным, движения экономными. Слои лжи, самооправданий и показного блеска отвалились сами собой. Он пробормотал:

— Я просто не мог поверить, что она вышла замуж за эту свинью. И не могу до сих пор. Я отправил ей немного денег, чтобы она не делала этого. Он не принесет ей счастья.

Но в эту минуту счастье Вивьен интересовало Робин меньше всего на свете. Она свирепо сказала:

— Фрэнсис, я не стану в этом участвовать! Не хочу, чтобы меня использовали!

Он наклонил голову. Затем последовала пауза, во время которой на глазах Робин проступили слезы.

А потом Фрэнсис сказал:

— За день до свадьбы я ходил к Тео Харкурту. Ты знаешь, что он купил «Разруху». И тут он сказал мне, что назначит главным редактором кого-то другого. Что мое имя недостаточно известно публике.

В его голосе слышалась горечь.

Робин, знавшая, как много значила для Фрэнсиса «Разруха», уставилась на него с испугом, а потом нетвердо сказала:

— Тут собачий холод…

— Зуб на зуб не попадает. Как ты это выносишь?

— У Пегги был приступ, и она забыла разжечь камин, а я дала колонке потухнуть. Колонка у нас с норовом. Наверно, придется обратиться к Джо. — Девушка поняла, что в последний раз видела Джо еще перед свадьбой Вивьен.

— Мне пора.

Робин только теперь заметила, что Фрэнсис при параде: костюм, белая рубашка, галстук, пальто… Его волнистые светлые волосы были коротко подстрижены; нездоровая бледность прошлого месяца исчезла.

— Ты испачкаешься.

Фрэнсис сделал большие глаза, затем чиркнул спичкой и осмотрел себя.

— Робин, я устроился на работу. Секретарем к Тео, он сломал себе руку.

— Но я думала… Я думала, что вы с Тео разругались.

Фрэнсис нахмурился.

— Робин, мне нужна работа. В наши дни это непросто. Особенно для таких людей, как я. Я могу немного писать, немного играть и много болтать. У меня правильное произношение, но не слишком правильное происхождение… Понимаешь, Тео знает людей. Это дорогого стоит.

Она промолчала. Фрэнсис добавил:

— Это только на пару месяцев. Но я должен играть роль. — В голосе Гиффорда слышались гордость и насмешка. Он поднес спичку к фитилю колонки и немного подождал. — Кажется, загорелось.

Она вытерла глаза рукавом. Фрэнсис повернулся к ней и сказал:

— Ты нужна мне, Робин. Я сказал неправду. В отличие от остальных, ты всегда знаешь, куда идешь. Когда ты рядом, жизнь не кажется мне неразрешимой загадкой. Я обожаю тебя. Сама знаешь.

Он все еще не сказал то, что она хотела услышать. Робин презирала себя за то, что нуждалась в этих трех коротких словах из грошовых романов. Хотя прекрасно понимала, чего стоило Фрэнсису признание в том, что ему кто-то нужен. И знала, что должна отплатить ему той же монетой.

— Я тебе не мать, Фрэнсис. И не сестра. Я не уверена, что снова смогу стать твоим другом.

«Я слишком глубоко увязла», — думала она. Даже сейчас, ненавидя Фрэнсиса за небрежность, с которой он относился к ее чувствам, Робин остро ощущала его физическое присутствие. Девушку пугало, что она все еще желает его. Унизительно знать, что, видя, как он танцует с другой женщиной, она испытывает не только ревность, но и желание.

— Я хотел предупредить, что на пару месяцев уплываю в Америку, — сказал Гиффорд. — Типу, у которого я работаю, нравится зимовать во Флориде. Наверно, там действительно неплохо. Прогулки по океану, роскошные пляжи…

Когда Фрэнсис посмотрел на нее, Робин увидела в его глазах оптимизм, смешанный с тревогой.

— Я согласился на эту работу только из-за тебя, Робин. Хотел доказать, что я на что-то способен. Знаю, ты стоишь дюжины таких, как я, но обещаю тебе, что переменюсь. Я собираюсь стать другим человеком. Увидимся после моего возвращения. Когда-то ты сказала, что согласна терпеть меня. Пожалуйста, помни об этом. Клянусь, теперь все будет по-другому. Я больше никогда не обижу тебя. Давай сделаем еще одну попытку. Согласна?

Робин отвела глаза и промолчала. Она услышала, как Фрэнсис вышел из комнаты. Затем хлопнула входная дверь, и все стихло.

Первые дни Джо спал у приятеля на диване или на полу — в зависимости от того, что было свободно. Но его друзья было одновременно и друзьями Фрэнсиса, а потому задавали множество неприятных вопросов. Когда его небогатая казна иссякла, Джо понял, что ему грозит опасность стать тем, кого он презирал больше всего на свете: паразитом. Поэтому за три шиллинга и шесть пенсов в неделю он снял меблированную комнату во внушавшем страх доме с шаткими пожарными лестницами, где жили подавленные, разуверившиеся в себе неудачники. Его комната, самая дешевая во всем доме, была на первом этаже. Ночами по низкому потолку ползали слизняки, оставляя серебристые следы на потрескавшейся штукатурке. Камин горел плохо, но это не имело никакого значения, потому что денег на уголь у Джо все равно не было.

Сначала он с энтузиазмом и даже некоторой уверенностью в себе ходил по улицам и искал работу. Но энтузиазм улетучивался вместе с деньгами, а в работе ему всюду отказывали. Прошло несколько недель, и Джо понял, что выглядит озябшим и голодным оборванцем: потенциальные работодатели смотрели на его грязную, поношенную одежду, ботинки, начинавшие просить каши, и делали вывод, что перед ними неудачник. Эллиот был готов согласиться с ними. За три предрождественские недели он сумел найти всего одно место, на котором продержался лишь день: агента по продаже энциклопедий домашним хозяйкам средней руки. Но эти женщины в энциклопедиях либо не нуждались, либо не могли их себе позволить. Когда Джо согласился с очередной потенциальной покупательницей, что книги — это напрасный перевод денег, он понял, что продавец из него никудышный, выбросил образцы в урну и перестал стучаться в двери.

Хуже всего был голод. Он жил только на хлебе, маргарине и чае; этого было достаточно, чтобы не умереть, но и только. Он надеялся привыкнуть к такой диете, однако так и не привык. Он думал о еде постоянно. Даже во сне. То и дело останавливался у пекарен и смотрел на горы булочек, пирогов и пирожных так жадно, словно это был очень хороший фильм. Запах ростбифов, ветчины, бифштексов и пудингов с почками, доносившийся из ресторанов и закусочных, сводил его с ума.

Кроме того, ему было ужасно скучно и ужасно одиноко. Скука стала для него сюрпризом; ничего подобного он до сих пор не испытывал. Скучали люди типа Фрэнсиса, умные и непоседливые, а не люди типа Джо. Хотя он забрал из полуподвала на Хакни свои книги, но его отвлекали от чтения холод и голод. В его комнате было полно сломанных вещей, однако ремонтировать их было бесполезно. Он плохо спал по ночам, но зато часто дремал в длинные, скучные, не занятые работой дневные часы. Он тосковал без общества, но смотрел на себя со стороны и видел, что в компанию ему вход заказан. Беседовать он разучился, да и одежда его оставляла желать лучшего. Он не помнил, когда в последний раз мылся. Водопровода в их доме не имелось; нужно было брать обшарпанную общественную цинковую ванну и наполнять ее водой из-под крана во дворе, но это казалось слишком хлопотно. Когда он думал о Робин (что делал довольно часто), Джо чудилось, что она живет в другом мире — в мире, к которому он больше не принадлежал. Он хотел навестить ее, но знал, что это только причинит ему новую боль.

В один прекрасный день магазины закрылись, а на улицах настало странное затишье. Сначала Джо ничего не понял, но потом сообразил, что наступило Рождество. Он прошел несколько миль, отделявших меблированные комнаты от одного из фешенебельных районов Лондона, и начал следить за людьми, выходившими из церкви от заутрени. К Джо подошла дама и что-то сунула ему в руку. Опустив глаза, он увидел, что ему дали шесть пенсов. Он смотрел на монету, не зная, смеяться или сердиться. Если бы он рассказал об этом случае Фрэнсису, тот хохотал бы до утра… И тут он вспомнил, что их давняя дружба с Фрэнсисом кончилась, что он сам положил ей конец одной нарочно сказанной фразой. Он вернулся домой и весь остаток дня пролежал в постели, не в силах потратить свой шестипенсовик, потому что магазины были закрыты. Поздно вечером мучимый голодом Джо съел все, что было у него в буфете. Потом увидел свои руки, побелевшие от холода, сломал стул и стол, сунул обломки в камин, разжег его и впервые за месяц согрелся.

Несколько дней спустя он ушел из меблированных комнат, прокравшись мимо отвернувшегося домовладельца. Просто у него больше не было трех шиллингов и шести пенсов. Пару ночей он спал на скамейках в парке, но на улице становилось все холоднее, и он понял, что через неделю просто превратится в сосульку. Тогда он пошел в ночлежку, где можно было получить койку за восемь пенсов. Никогда еще у него не было такой ужасной ночи. Там было сухо и довольно тепло — народу набилось как сельдей в бочке, но агрессивность соседей, их апатия и безнадежность довели его до отчаяния. Испуганный Джо стал свидетелем драки за обладание беззубой расческой. Двое мужчин неопределенного возраста, лысые и тощие, боролись на грязном линолеуме. Ночью он проснулся от того, что кто-то в темноте ласкал его тело. Ощутив жаркое смрадное дыхание, он соскочил с кровати и поднял такой крик, что разбудил большинство обитателей ночлежки. Неудачливый соблазнитель юркнул в свою кровать. Джо так и не увидел его лица.

На следующий день он украл в киоске пирог. С жадностью поедая его, Джо заметил свое отражение в витрине магазина. Всклокоченные волосы, бледное лицо, лохмотья…

Он понял, что выбора нет. Восемь лет назад он порвал с отцом и ушел из дома, собираясь начать новую жизнь. Джо не знал, согласится ли отец принять блудного сына, но стыд, который он почувствовал, глядя на свое отражение в стекле, был слишком силен. Он закинул за спину рюкзак и пошел к Великому Северному Шоссе.

Перед Рождеством Майю завалили приглашениями на приемы и обеды. В двадцать три года она стала одной из предводительниц кембриджской золотой молодежи. Вечеринка или коктейль считались успешным только в том случае, если на них присутствовала Майя Мерчант. Она сумела превратить в плюсы даже свои минусы — вдовство и деловую карьеру. Иногда Майя даже позволяла себе появляться в обществе без спутников, что вызывало ропот неодобрения и восхищения.

В канун Нового года ее пригласили на бал в Брэконбери-хаус, поместье к северу от Кембриджа, недалеко от Торп-Фена, в котором жила Элен. Проезжая через залитые лунным светом Болота, Майя поняла, что не видела Элен уже целую вечность. Как обычно, она писала подруге раз в неделю, но ответы получала короткие и невнятные. В День подарков,[13] когда они по традиции собирались в зимнем доме Робин, Элен не пришла, сославшись на простуду. Глядя из окна машины в непроглядную тьму, Майя ощущала угрызения совести. Нужно будет как-нибудь заехать… Но не в ближайшие выходные, потому что это будут первые выходные месяца. И не в следующие. И не в третьи, на которые назначена январская распродажа по сниженным ценам. В общем, как только она сумеет выкроить время.

Бал был костюмированный. Майя нарядилась Коломбиной; на ней была широкая полосатая юбка и черный лиф, в волосах цветы. Огни Брэконбери-хауса, стоявшего на одном из мелких островков, которыми так богаты Болота, озаряли поля и замерзшие пустоши так же, как огни огромного лайнера озаряют спокойное темное море. Майя предпочла это приглашение другим, потому что Брэконбери-хаус принадлежал лорду и леди Фрир, по здешним понятиям крупным землевладельцам. Мысль о том, что она, когда-то штопавшая свои единственные шелковые чулки, будет обедать у таких знатных особ, доставляла Майе удовольствие.

Войдя в особняк, она избавилась от своего умного, но скучного спутника и дала себе волю. Через полчаса ее бальная книжечка была заполнена приглашениями на танец, и Майю всюду сопровождала целая свита восторженных поклонников. Самые интересные, самые остроумные, самые богатые мужчины жаждали поговорить с ней. Она танцевала танго с писаным красавцем в костюме пирата, после чего ее пригласил на вальс плюшевый медведь с алым бантом на шее. Девятнадцатилетний Уилфред, сын лорда Фрира, смотрел на Майю с рабским обожанием, какое она до сих пор видела только в глазах своего спаниеля.

За обедом она сидела между гвардейским капитаном, одетым Арлекином, и каким-то титулованным аристократом в костюме Чарли Чаплина. Шампанское лилось рекой, и бокал Майи всегда был полон. Между несколькими молодыми людьми вспыхнула ссора, после которой шесть человек очутились в фонтане, разбитом во дворе особняка. Огромная люстра, висевшая на потолке танцевального зала, была выключена, и помещение освещали только свечи, горевшие в настенных канделябрах. Полумрак подчеркивал карикатурно раскрашенные лица. Майю пригласил на танец сам хозяин, и она возликовала, но когда в конце танго лорд Фрир погладил ее по спине, она извинилась и ушла в дамскую комнату. На лестнице она встретила молодую женщину, которая прислонилась к перилам и горько плакала. Возвращаться в зал не хотелось; для храбрости Майя залпом выпила два бокала шампанского, а потом наступила полночь, все начали обниматься, целоваться и петь «За дружбу прежних дней». Выпитое помогло Майе с энтузиазмом отнестись к объятиям поклонников. Внезапно она почувствовала себя всемогущей. Независимой женщиной с солидным банковским счетом, большим домом и гардеробом, полным красивых платьев. Ее дело пережило самый тяжелый кризис двадцатого века. Она сумела восстановить свое место в обществе.

А затем чей-то голос за спиной вежливо спросил:

— Миссис Мерчант?

Майя обернулась и увидела горничную в переднике.

— Миссис Мерчант, вас хочет видеть один джентльмен.

Она вышла из зала вслед за горничной и очутилась в гостиной. У окна стоял Лайам Каванах. Майя обрадовалась ему, но радость угасла, как только она увидела мрачное лицо своего управляющего. Внезапно она испугалась. Пожар? Ограбление? Все ее страхи тут же ожили.

— Лайам, что случилось?

Каванах плотно закрыл дверь, стремясь остаться с ней наедине, а потом полез в карман пальто.

— Я решил, что должен известить вас первым.

Он протянул ей газету.

Это была «Кембридж Дейли Ньюс». Заголовок на первой полосе кричал: «УВОЛЕННЫЙ УТОПИЛСЯ».

Майя взяла у Лайама газету и начала читать. Эдмунд Памфилон… уволенный с поста заведующего отделом торгового дома «Мерчантс», который он занимал последние двадцать лет… его хронически больная жена… накопившиеся неоплаченные счета от врача… Фотография мистера Памфилона с его вечной добродушной улыбкой и снимок той части Кема, где было обнаружено тело. Вода казалась черной и очень холодной.

— Но они не знают… — прошептала Майя, глядя на Лайама. — Самоубийство… Они не могут знать… Почему они так уверены?

Она заставила себя остановиться. В глазах Лайама мелькнуло сочувствие.

— Конечно, они не знают. Репортер просто выпалил в белый свет. Тело нашли только сегодня. Но я уже навел справки… Позвонил кое-кому… И мне ответили, что в этом никто не сомневается.

«Откуда мне было знать?» — едва не сказала она, но тут в памяти Майи эхом прозвучали слова, заставившие ее умолкнуть:

«Лайам, личные дела мистера Памфилона меня не интересуют».

Она ушла, не попрощавшись с хозяевами. Ожидая горничную, которая пошла за ее пальто, Майя заметила, что карнавальные костюмы безвкусны и смешны, пират пузатый, а у клоуна начал расплываться грим. Старый дом был огромным, но прямоугольные следы на стенах говорили о картинах, проданных, чтобы заплатить налоги.

По дороге домой Майя почти сумела заглушить издевательские голоса. Слова «теперь их трое» больше не отдавались в ее мозгу барабанным боем. Она отправила спать двух слуг, живших в доме, бросила шубу на диван, налила себе стакан джина, наполнила ванну и легла в ароматную воду. Измятые лохмотья Коломбины бесформенной кучей валялись на полу. Потом она вытерлась, надела ночную рубашку и легла в постель.

Уснула Майя быстро, но под утро ей приснился кошмар: словно на ее груди лежит огромный камень и она пытается вскрикнуть. На нее смотрят глаза — маленькие, рыжевато-карие, лисьи. Глаза Вернона. Она видела эти глаза даже тогда, когда сумела заставить себя проснуться. Знакомые осуждающие глаза, подернутые инеем. Словно за годы, прошедшие после его смерти, Вернон успел превратиться в лед.

Чтобы добраться до северного Йоркшира на попутных машинах, Джо понадобилось два дня. Последние восемь миль, отделявшие Хоуксден от трассы, он прошел пешком. Идти пришлось в темноте; фонаря у него не было, но на ясном морозном небе стояла полная луна, освещавшая узкий, извилистый, неровный проселок. Когда он вошел в деревню, церковные часы пробили полночь.

Сражаясь с замерзшим засовом, Джо чувствовал, что находится при последнем издыхании. Он не мог вспомнить, когда в последний раз сытно ел и крепко спал. Все казалось ему не вполне натуральным. Крутые, мощенные булыжником улицы Хоуксдена, театрально освещенные луной, огромный черный завод и высокие холмы на заднем плане то исчезали, то появлялись снова. Наконец Джо понял, что дремлет, стоя у ворот собственного дома и сжимая в руке засов. Он не знал, сколько проспал. Несколько минут? Или лет? Джо зашагал по дорожке, засунув руки в карманы пиджака и подняв воротник. Он дрожал всем телом — то ли от холода, то ли от ожидания: разбираться в этом ему не хотелось. Джо поднялся на крыльцо, прислонился к дверному косяку и дернул шнурок звонка.

Он снова уснул, стоя у дверей и положив голову на холодный камень. Когда после долгого звяканья цепочек, запоров и засовов дверь открылась, это застало его врасплох. Из дома вырвался целый сноп света; на пороге стояла экономка в чудовищной ночной рубашке. Джо видел, как менялось выражение ее лица. Сначала на нем была досада человека, которого разбудили среди ночи, потом — отвращение к оборванному бродяге, сменившееся медленным узнаванием и изумлением. Возмущенное «проваливай подобру-поздорову!» так и не сорвалось с ее губ. Вместо этого она неуверенно прошептала:

— Мастер Джо?..

Он кивнул и сказал:

— Кажется, я разбудил вас, Энни?

Хотя Энни отошла в сторону, пропуская его в дом, он не мог сдвинуться с места. Ноги не слушались, да и руки тоже.

— Чертов мороз, — пробормотал Джо и увидел, что упоминание нечистого заставило экономку машинально покачать головой.

Потом другой голос произнес:

— Ну же, парень, входи и закрывай эту проклятую дверь.

Джо поднял глаза и увидел отца.

Каким-то чудом ему удалось проковылять в прихожую. Горевшие там электрические лампочки — радость и гордость Джона Эллиота — ослепили его и не дали толком понять выражение отцовского лица. Там были ошеломление, неодобрение и что-то еще, быстро исчезнувшее.

— Что, сынок, никак в кармане вошь на аркане?

Тон Джона Эллиота представлял собой знакомую смесь сарказма и ликования. Джо понял, что у него нет сил оправдываться. И желания тоже. Он прошел мимо отца и экономки, сел на ступеньку лестницы и уронил голову на руки, изумленный тем, что сохранил память о матери. Казалось, она вот-вот спустится по лестнице, обнимет его и поцелует. Он еще помнил запах ее духов, ее доброту и слабый акцент.

Отец смотрел на него. Джо наконец поднял глаза и увидел, как сильно постарел Джон Эллиот. В отличие от Джо он был невысоким, кряжистым и крепко сбитым. Но теперь в его светлых волосах появились седые пряди, грубоватое лицо бороздили глубокие морщины. Перед сыном стоял старик. Джо услышал, как он пробормотал:

— О боже, в каком ты виде… — Потом отец обратился к экономке: — Женщина, разогрей ему суп. И не стой здесь, как памятник Долготерпению.

Джо ел на кухне. Он удивился тому, что сумел проглотить всего несколько ложек. Потом его затошнило. Отец поставил перед ним стопку виски:

— Выпей-ка, парень, а потом ложись спать. Вообще-то, тебе следовало бы помыться, как я погляжу, но с этим можно обождать до завтра.

Джон Эллиот проводил его наверх. Пару раз Джо показалось, что он протянул отцу руку — то ли для поддержки, то ли для чего-то еще. Но они так и не прикоснулись друг к другу. А потом одетый Джо рухнул на кровать и тут же уснул мертвым сном, напоследок подумав, что это ему только кажется.

Проснулся он лишь утром. Кто-то — скорее всего, Энни — снял с него ботинки и пиджак и укрыл одеялом и толстым пледом. Несколько минут Джо лежал, сбитый с толку сном и усталостью. Он понятия не имел, сколько сейчас времени, но в окно ярко светило солнце. Комната была знакомой и незнакомой: все его вещи — книги, ноты, помятые игрушечные поезда — лежали и стояли на своих местах, но Джо не мог поверить, что когда-то они принадлежали ему.

Он выбрался из кровати и проковылял в ванную, находившуюся в конце коридора. Наполнил ванну горячей водой, а потом начал стаскивать с себя грязную одежду. Его ступни были покрыты мозолями и ссадинами. На туловище красовались красные пятна — видимо, блохи покусали. Джо погрузился в воду с головой и наконец почувствовал, что согрелся.

Его новый наряд представлял собой смесь его собственной старой одежды и вещей брата. Ботинок или туфель своего размера Джо так и не нашел, но ноги все равно слишком болели, чтобы на них можно было что-то натянуть. Энни снова покачала головой и принесла йод и бинт. Одна из горничных приготовила «мастеру Джо» плотный завтрак — яичницу с беконом, сосиски и кровяную колбасу. Когда с едой было покончено, прихрамывавший Джо обошел дом. Эллиот-холл всегда был слишком большим и слишком уродливым, полным никому не нужных вещей вроде баров для коктейлей и многоярусных ваз для середины обеденного стола. Джо пытался читать газеты, но внезапно вновь почувствовал усталость и уснул. Его разбудил запах пончиков и печенья. Незнакомая горничная поставила рядом с тарелками чайник и ушла. Джо с остервенением накинулся на еду.

Позже он поиграл на пианино, что когда-то принадлежало его матери. Джо давно не играл, неловкие пальцы часто нажимали не на те клавиши, но он не бросал своего занятия, удивленный тем, что еще не все забыл. Играя любимый матерью ноктюрн Шопена, он понял, что больше не один. Руки замерли на клавишах, он обернулся и увидел отца.

— Ага, ты всегда был падок на такие дела, — сказал Джон Эллиот.

Джо вспомнил, что отец приравнивал игру на фортепиано к семи смертным грехам.

Он встал и закрыл крышку.

— Ты рано вернулся, отец.

— Ну да… Дела идут плохо. Хуже некуда. Мы работаем в одну смену.

Эта новость застала Джо врасплох. Впрочем, он тут же понял, что считать завод Эллиота нечувствительным к Великой депрессии было бы глупо. Подняв взгляд, он увидел, что Джон Эллиот смотрит на его босые забинтованные ноги.

— Спасибо и на том, что я сам еще хожу в кожаных ботинках… — пробормотал он. — Хочу подымить. Пошли в светелку, Джо. Покойница не любила запаха табака.

Они вышли из прелестной маленькой гостиной и перебрались в «светелку». Комната была огромной, чисто мужской, с колоннами, и абсолютно не соответствовала своему уютному названию. Джо думал, что это слово попало в лексикон отца, когда тот был моложе и беднее.

Джон Эллиот долго набивал и раскуривал трубку. Когда из трубки вылетело облако синего дыма, он сказал:

— У меня есть сигары, парень. А то могу набить еще одну трубку.

— А сигарет нет?

Отец снова насупился:

— А, эти дурацкие фитюльки… Всегда их терпеть не мог. Баловство для девчонок… Но о вкусах не спорят. Я пошлю за ними кого-нибудь.

Джо злобно пробормотал:

— Папа, у меня нет денег!

Отец снова посмотрел на него и сказал:

— Я так и думал. Но если помнишь, я рассчитываюсь с Туэйтами в конце месяца, так что могу купить тебе курева. А теперь налей нам по стаканчику и перестань суетиться.

Они молча пили шотландское и курили. В другой семье такая обстановка считалась бы товарищеской, но для Джо это молчание было нестерпимо. Слишком многое оставалось несказанным. Однако неизбежный вопрос прозвучал лишь тогда, когда за ростбифом с хреном последовал йоркширский пудинг.

— Парень, чем же ты занимался, если за восемь лет, что мы не виделись, не нажил ни кола ни двора?

Джо заставил себя забыть о скандалах, которые вынудили его уйти из Хоуксдена. Но думать о Лондоне было не легче. Когда он думал о Лондоне, то думал о Робин. О Робин, которой был нужен вовсе не он, а Фрэнсис.

— Папа, я работал в одном маленьком издательстве. Мы печатали брошюры, листовки и всякую мелочь.

Джон Эллиот фыркнул:

— Судя по тому, что ты мне присылал, коммунистическую галиматью… И что, прибыльное было дело?

Джо покачал головой:

— Не очень. Чтобы свести концы с концами, приходилось подрабатывать в пивной.

— Мой сын разносит кружки… С его-то образованием…

Крыть было нечем. Долгие годы независимой жизни закончились ночлежкой и полным безденежьем, когда не на что купить пачку сигарет.

— Все эти шикарные школы — напрасный перевод денег… Джонни еще смог бы чего-то добиться, но ты, Джо… Тебя научили там гладко говорить и думать, что ты лучше нас, грешных…

Отец осекся и пробормотал что-то неразборчивое. Джо почувствовал приближение знакомого гнева.

— Папа, я никогда не считал себя лучше, чем ты.

— В самом деле? — Выцветшие серо-голубые глаза Джона Эллиота посмотрели в глаза Джо. — А я-то думал, что там тебя научат уму-разуму. Твоя мать не хотела посылать тебя в эту школу. Может быть, она была права.

Его родители никогда не ссорились, умудряясь обитать в одном доме и при этом вести раздельную жизнь. Раздельные спальни, раздельные гостиные, разные интересы и разные знакомые. У Джона Эллиота был завод. А у Терезы — музыка, письма и ее единственный ребенок.

— А что теперь, Джо? Теперь, когда ты вернулся?

Понадобилось невероятное усилие воли, чтобы проглотить собственную гордость. Но Джо справился с этим и сказал:

— В Лондоне у меня ничего не вышло… Ты сможешь найти для меня какое-нибудь занятие?

Отец встал из-за стола, повернулся спиной к Джо и уставился в камин.

— Что ж, раз такое дело… Времена паршивые, но ты и так слишком долго валял дурака. Только сначала подстригись, приоденься и нарасти мяса на ребрах. Не хочу, чтобы мой сын выглядел как бомж-дистрофик.

На Новый год вернулись туманы, погрузившие Лондон в желтовато-серую мглу. От тумана Робин стала кашлять сильней; кроме того, туман отражал ее нынешнее душевное состояние. Она чувствовала себя сбитой с толку: ее работа, интересы, отношения с друзьями и, что самое ужасное, личная жизнь внезапно усложнились и превратились в хаос. Материал для книги был почти собран, но почему-то последние главы давались ей с трудом. Ее комната была завалена грудами документов, папок, книг и рукописных заметок. Во время очередной уборки, всегда проходившей по четвергам, младшая мисс Тернер поменяла пачки местами; вернувшись из библиотеки, Робин схватилась за голову.

— Теперь я и за неделю ничего тут не найду! — кричала она, с ужасом глядя на беспорядок.

Когда мисс Тернер вышла из комнаты со слезами на глазах, пристыженной Робин захотелось сесть на кровать и завыть в голос. Однако она бегом спустилась в гостиную и выпалила, что просит прощения, заставив мисс Эммелину густо покраснеть. Между тем старшая мисс Тернер и волнистые попугайчики смотрели на постоялицу с неодобрением. Потом Робин снова поднялась к себе и начала наводить порядок. У нее болела голова, горло заложило. «Увы, я никогда не отличалась аккуратностью, — думала Робин, запихивая рассыпавшиеся бумаги обратно в папки и листая тетради. — Мне нужен такой организованный человек, как Джо. Только он смог бы с этим справиться». Но она не видела Джо уже целую вечность. Куда он исчез? Зная, что Фрэнсис в Америке, она несколько раз приходила в полуподвал и стучала в дверь. Но ей никто не открывал, да и окна всегда были темными.

Робин тосковала по Джо, тосковала по Фрэнсису. Тосковала по веселой жизни, которую они вели после ее приезда в Лондон. Но от прежнего веселья не осталось и следа. Она не знала, как быть с Фрэнсисом. Никто другой не обладал такой способностью изменять ее жизнь и одновременно причинять ей боль. Хотя Фрэнсис прямо сказал, что не мыслит себе жизни без нее, Робин хотелось спрятаться: она боялась новых обид.

Работа стала казаться ей страшным бесформенным чудищем. Когда доктор Макензи спросил, как подвигается книга, она набросилась на него. Нил решил, что она устала, и предложил несколько дней отдохнуть. После этого Робин пулей вылетела из его кабинета. Боясь сочувствия, она избегала Макензи и лишь изредка приходила в клинику. Хотя она еще посещала собрания лейбористской ячейки, но в глубине души ждала, что с минуты на минуту подойдут веселые, шумные Фрэнсис и Джо и сядут рядом. Продолжала выполнять обязанности секретаря Антивоенного комитета, но сама знала, что ее речи лишены подлинного вдохновения и полны пессимизма. Новости из Германии тревожили Робин до такой степени, что ей приходилось силой заставлять себя читать газеты.

Возвращаясь от миссис Льюис, Робин опоздала на автобус. Поскольку ездить на метро в часы пик она была не в состоянии, девушка пошла пешком. Когда она добралась до Хакни, началась мелкая изморось. Робин вымокла до нитки и замерзла. Было темно; она заблудилась, но в конце концов оказалась на Дакетт-стрит, около «Штурмана». Войдя внутрь, она услышала знакомый хор приветственных криков и свиста. В зале были главным образом мужчины. Не обращая на них внимания, она проталкивалась сквозь толпу.

Девушка обвела глазами стойку, но Джо не увидела. К ней подошла барменша. Робин быстро сказала:

— Я ищу Джо Эллиота. Он ведь у вас работает?

Женщина пожала плечами.

— Стенли, — окликнула она тучного мужчину у дальнего конца стойки, — тут спрашивают, работает ли у нас Эллиот.

— Работал, — ответил мужчина. — Но больше не работает.

Робин растерялась:

— Джо уволился?

— Я его выгнал.

Она уставилась на мужчину:

— Когда? За что?

— Недель шесть назад. За драку.

— За драку? Джо?!

— Он самый, лапочка. Набросился на какого-то своего приятеля. Мне пришлось разнимать их. Не хочу, чтобы в пивной устраивали драку мои собственные служащие.

Робин подумала о пустой и темной квартире и нерешительно спросила:

— Этот его друг… Он был светловолосый? Ровесник Джо?

Владелец пивной кивнул.

Когда она вышла на улицу, все еще шел дождь. Внезапно Робин почувствовала усталость и отчаяние. Милю, отделявшую ее от дома, девушка прошла пешком, пытаясь осмыслить сказанное владельцем «Штурмана».

В передней ее ждали письма от родителей, от Майи и от Элен. Она рассеянно пробежала их, не вникая в смысл, выпила чаю с булочкой и ушла к себе. Села за письменный стол, попыталась поработать над последней главой, но не смогла сосредоточиться — мозг словно парализовало. Карандаш застыл на полуслове, и Робин закашлялась.

Если они не поругались сразу, то лишь потому что Джо заставил себя прикусить язык. Пропасть, существовавшая между отцом и сыном, никуда не исчезла. Отец презирал все, что было дорого Джо: музыку, книги, социализм. Джон Эллиот критиковал его манеру одеваться, говорить и проводить время. У них не было ничего общего. Джо мог бы дать волю своему прежнему подростковому упрямству, но теперь он стал старше и умнее. Кроме того, он начал уважать отца за поразительное умение работать стиснув зубы.

Джо смирился с тем, что по возвращении в Йоркшир ему придется играть роль, прежде ненавистную и отвергнутую. Он — единственный наследник отца: после смерти Джона Эллиота ему достанутся завод, дом и большая часть рабочей слободки. Джо сходил на завод и снова увидел ряды огромных грохочущих станков. Поработав в офисе с документами, он узнал, какие нечеловеческие усилия понадобились, чтобы удержать завод Эллиота на плаву в самый разгар депрессии.

Отцу принадлежало большинство типовых домиков, составлявших Хоуксден. Он построил школу; его покровительство помогало существовать трем здешним магазинчикам. Местные парни снимали перед Эллиотами шапки, девушки делали книксен. Джон Эллиот считал себя кем-то вроде доброго помещика, но Джо смотрел на это совсем по-другому. Он знал, что в крошечных домишках не было ни электричества, ни водопровода, что дети рабочих играли на тротуаре босиком и что покровительство было плохой заменой независимости.

Он жалел отца, который вел постоянную борьбу со своим происхождением (сказывавшимся в Эллиоте-старшем на каждом шагу) и стремился жить «как благородные». Об отцовском плебействе говорили сохранившиеся в отцовском лексиконе словечки, которые были в ходу только на севере, а также постоянные переходы от «вы» членов королевской семьи и дикторов Би-би-си к «ты» времен его детства. Отправив сына в закрытую частную школу, Джон Эллиот сделал его одним из тех, кого он презирал и кому одновременно завидовал.

Их нынешние перепалки были только слабым эхом старых ссор. Казалось, ни у кого из них не хватало духу на большее. Во время трапез они либо пикировались, либо ели молча. В других семьях принято было разговаривать друг с другом, но Эллиоты представляли собой исключение. Из их неловких, отрывочных бесед Джо узнал, что тетя Клер, сестра его матери, несколько лет назад прислала в Хоуксден письмо, в котором просила сообщить адрес Джо.

— Ну я ей и отписал, что знать его не знаю, потому как в глаза тебя не видел, даже весточки не получал, — ехидно сказал Джон Эллиот, набивая трубку.

Конечно, письмо, которое могло бы пролить свет на местопребывание Клер, было давно потеряно.

Это молчание живо напоминало Джо молчание, царившее в его детстве; огромный, уродливый, пустой дом; обеды, перемежавшиеся скучными и долгими описаниями пустяковых событий на заводе и вежливыми, но равнодушными ответами матери. Тогда Джо жалел скучавшую мать, теперь он, сам узнавший, что такое любовь без взаимности, вспоминал неумелые попытки отца завязать беседу и морщился.

Прошло две недели. Джо пытался не думать о Робин и все же думал о ней постоянно. Он ничего не знал о ней почти два месяца. Позвонить ей было нельзя: телефон в меблированных комнатах не предусматривался. Конечно, можно было написать письмо, но Джо не знал, что ей сообщить. Играя на пианино в комнате матери, он вспоминал неудачный брак родителей и думал, что безнадежность может передаваться от поколения к поколению так же, как голубые глаза или горб. Он попытался отвлечься, взявшись разучивать одну из самых трудных сонат Бетховена, и вдруг услышал голос отца:

— Парень, у тебя что, уши заложило? Гонг на обед прозвучал еще десять минут назад.

Джо снял руки с клавиш. Отец пренебрежительно посмотрел на пианино.

— Эта чертова штуковина — пустая трата времени.

— Эта штука делала маму счастливой, — повернувшись на табурете, ответил Джо и сам удивился злобе, прозвучавшей в его голосе.

— В смысле, для парня. У девчонок все по-другому. Кроме того, Тереза всегда была счастлива. У нее было все, чего она хотела.

— Ох, ради бога… — Джо встал, захлопнул крышку с такой силой, что зазвенели струны, и подошел к окну. — Глянь-ка, папа. Ты только глянь…

Стоял серый и мрачный январский день. Все дома в слободке были черными от многолетних слоев сажи; все дорожки, тропинки и древесные стволы были затянуты сверкающей шелковой пеленой дождя.

— Разве здесь есть еще один дом, как этот, да хотя бы вполовину меньше? С кем ей было разговаривать? Куда ходить? Господи, ведь она выросла не где-нибудь, а в Париже! Ты ведь там бывал, кажется?

Последовало молчание.

— Было дело раз, — в конце концов ответил Джон Эллиот.

Джо уже в сотый раз удивился, как могли пожениться столь несхожие люди. Что заставило мать отправиться в добровольную ссылку, обречь себя на холод и одиночество, порвать с семьей и страной, которую она любила?

— Я дал ей этот дом, собственного пони, кучу платьев и побрякушек. Побрякушки она любила.

Джо коротко и гневно выдохнул, а потом сказал:

— Она умерла здесь. Высохла и умерла. Я видел это собственными глазами.

И тут же пожалел о своих словах. Но боль, мелькнувшая в глазах отца, сменилась горечью, и Джон Эллиот ответил:

— Думаешь, тебя ждет то же самое? Тебе всегда было мало того, что я мог дать.

— Дело в другом, — устало ответил Джо. — Просто я не гожусь для этого места. Неужели ты не понимаешь?

Наступила долгая пауза. Потом отец спросил:

— А как же завод?

Джо пожал плечами, подыскивая слова. Если бы он сказал, что должен кем-то стать, перед тем как пойти по стопам отца, Эллиот-старший только фыркнул бы. А собственное нежелание полностью порвать с Робин, оставшись на родине, заставляло Джо презирать себя.

— Папа, я еще не готов к этому… Пока не готов.

Отец долго смотрел на него.

— Не хочу, чтобы хороший обед пошел псу под хвост, — наконец сказал он и пошел к двери.

На пороге Джон Эллиот обернулся:

— Я так понимаю, что ты снова уезжаешь, верно?

Джо не мог смотреть отцу в глаза, полные осуждения, недоумения и боли.

— Только на время, — мягко сказал Джо. — Я вернусь, папа. И буду тебе писать.

Он начал вставать с табурета, чтобы сказать «извини», но отец уже повернулся спиной, вышел из комнаты и двинулся по коридору. Какое-то время Джо стоял неподвижно, сжав кулаки и стиснув губы. Потом прошел к себе в комнату и начал собирать вещи.

Он нашел свои фотографии — черно-белые снимки пустошей, скал и ручьев, связал их ленточкой и аккуратно положил в письменный стол матери. Нашел ее записную книжку, пролистал и увидел имена давно забытых французских кузенов. Вгляделся в фотографии, стоявшие на камине: окрашенный сепией портрет матери под зонтиком; бодрого и усатого Джонни в кителе, увешанном медалями; улыбающегося ребенка в коляске — видимо, его самого. Сунув фотографию матери в карман пиджака, Джо в последний раз обвел взглядом ее комнату и понял, почему его воспоминания о ней были такими болезненно ясными. За все годы, что прошли с тех пор, как умерла мать, эта комната ничуть не изменилась. Она с нетерпением ждала, что дверь вот-вот откроется и Тереза Эллиот вернется сюда, чтобы играть на пианино, писать письма и вдыхать запах тепличных цветов, стоящих на угловом столике. Джо внезапно вздрогнул, когда понял, что отец соорудил ей алтарь. «Какая любовь, — подумал он. — Какая безответная, какая унизительная любовь…»

Джо взял рюкзак и надел пальто. Поговорив сначала с экономкой, а потом с управляющим заводом, он выяснил, что отец полчаса назад уехал в Бредфорд. Джо, испытывавший воодушевление, жалость и угрызения совести одновременно, покинул слободку. Остановился он лишь в двух милях от Хоуксдена, когда холмы закрыли высокий и тонкий силуэт заводской трубы, прислонился к каменному забору и начал искать сигареты. Пачка была наполовину пуста; между сигаретами и фольгой что-то лежало. Джо вынул и развернул три новеньких купюры по двадцать фунтов. Какое-то мгновение он смотрел на них, потом сунул во внутренний карман пиджака, закурил и пошел дальше.

* * *

По ночам Робин мучил такой кашель, что она не могла уснуть. Мисс Эммелина поила ее горячим чаем с лимоном и медом, но это не помогало. Старшая мисс Тернер заболела плевритом, и ее увезли в больницу. Два волнистых попугайчика умерли, у Пегги случился очередной приступ, а мисс Эммелине во время спиритического сеанса явился жених, убитый на мировой войне. В маленьких меблированных комнатах воцарились разброд и шатание.

С книгой ничего не получалось. Робин как-то пыталась свести концы с концами, но выходило все хуже и хуже. Она работала до полуночи, несмотря на головную боль и температуру. В Ист-Энде началась эпидемия скарлатины; Нил Макензи бы слишком занят, чтобы беспокоить его жалобами на собственное здоровье или сложности с книгой. Когда Робин пришла помогать в клинику, медсестра прогнала ее: мол, нечего инфекцию разносить.

Она получила письма от Элен, Майи и Ричарда с Дейзи — сплошные упреки за молчание — и открытку от Фрэнсиса из Америки. Стоя в коридоре, Робин смотрела на изображение голубого неба и белых песчаных пляжей. «Неужели на свете есть такие места?» — подумала она, потрогав пальцем гребень волны, накатывавшейся на берег, и яркое солнце в безоблачном небе. Робин сунула открытку в карман — эти строчки она уже знала наизусть. «Вернусь в марте. Ужасно скучаю по тебе. С любовью, Фрэнсис». Она открыла дверь и вышла на тротуар. Дождь лил как из ведра; на улице уже зажглись фонари, хотя до сумерек было еще далеко. Робин поглубже натянула вязаную шапочку, подняла воротник пальто и пошла в библиотеку.

Там она начала читать книгу о детских болезнях и питании матерей, но не понимала ни слова. Хотя из окна было видно, что дождь сменился ледяной изморосью, а большинство читателей сидели в пальто и шляпах, Робин было непривычно жарко. Девушка сняла пальто, шарф и перчатки, скатала шапочку в комок и сунула ее в сумку, однако лицо продолжало гореть, а ладони — потеть. Она делала какие-то заметки, но когда перечитывала написанное, там не было ни капли смысла. Голова болела невыносимо, Робин сделала перерыв и выпила чаю в соседнем кафе. Но это не помогло, и тогда Робин вернулась в библиотеку, забрала свои вещи и пошла домой.

Меблированные комнаты были пусты. На столе лежала записка: мисс Эммелина поехала к сестре в больницу и оставила на плите ужин для постоялицы. От запаха еды Робин затошнило; она доплелась до своей комнаты и не раздеваясь легла на кровать.

Она догадывалась, что больна, но не знала, что с этим делать. Ей был нужен Фрэнсис, подруги, мать… Робин сбросила туфли, свернулась калачиком, натянула одеяло, достала из кармана открытку и еще раз полюбовалась на сапфирово-синие волны и мелкий белый песок. Когда она закрыла глаза и уснула, то очутилась на пляже. Из воды вылезали жуткие твари и извиваясь ползли к ней. Робин в ужасе проснулась и поняла, что дрожит от страха и холода. Комната казалась темной и незнакомой. С ней была Элен, и они шли по пустому огромному дому. Повсюду таилась угроза. Казалось, за каждым поворотом длинного, плохо освещенного коридора, за каждой задернутой шторой и закрытой дверью кто-то затаился и ждет. На Элен было белое платье, белые перчатки, соломенная шляпа и белые ботинки на пуговицах. Они дошли до лестницы; на площадке стояли Майя и Вернон. Они ссорились. Потом Элен куда-то исчезла; Робин, почувствовавшая себя страшно одинокой, следила за тем, как Майя медленно повернулась и толкнула Вернона так, что он кубарем полетел по лестнице. Она не думала, что Майя может быть такой злобной и такой сильной. Вернон неподвижно лежал у подножия лестницы, однако когда Робин посмотрела на него, оказалось, что она ошиблась: это был не Вернон, а Хью. Она закричала, но тут дом зашатался и ее начало трясти, трясти, трясти…

Открыв глаза и увидев Джо, она чуть не заплакала от облегчения. Хотела что-то сказать, но закашлялась так, что не смогла вымолвить ни слова. Джо помог ей сесть.

— Ты была у врача?

Она покачала головой.

— Почему, черт побери? — сердито спросил Эллиот.

— Не хотела его беспокоить.

Она ужасно обрадовалась. Джо умный, он все умеет и во всем разберется.

— Джо, где ты был?

— Дома… В смысле, в Йоркшире. Я вернулся сегодня днем. Стучал, но никто не открыл. Увидел в коридоре твое пальто и прошел через черный ход. Этот врач, у которого ты работаешь… Где он живет?

Робин назвала Джо адрес доктора Макензи, закрыла глаза и задремала. Она потеряла счет времени, но сквозь сон слышала, как вернулась мисс Эммелина, а потом у дверей остановился автомобиль доктора Макензи. Когда Нил появился у ее кровати, девушка решила, что сейчас ее будут ругать. Но доктор вел себя тихо, дружелюбно, поставил диагноз «бронхит», прописал лекарство и продолжительный отдых.

— Я хочу поговорить с Джо, — прохрипела она, внезапно поняв, что нужно сделать.

Она слышала, как Джо поднимался по лестнице, шагая через две ступеньки. Робин потянулась, взяла его за руку и прошептала:

— Джо, ты отвезешь меня домой, правда? Пожалуйста, отвези меня домой. Прямо сейчас.

* * *

Джо угнал роскошную спортивную машину у одного из богатых друзей, угнал под покровом ночи, нацарапал на листке бумаги несколько слов, прикрепил к нему банкноту в десять фунтов и бросил в почтовый ящик. Они отправились в Кембриджшир уже после полуночи.

Он закутал Робин в одеяло, напоил чаем и заставил принять несколько таблеток аспирина. Пока они ехали на юг, изморось перешла в снег. В отделении для перчаток лежала карта; положив ее на приборную доску, Джо миновал Эссекс, затем Южную Англию и углубился в ледяные владения Болот. Он не мог поверить, что на свете бывают такая тишина и такой простор. Холмов здесь не было, пустынная равнина тянулась от горизонта до горизонта. Он добрался до Кембриджа только на рассвете. Впрочем, рассветом это было назвать трудно. Шел снег, небо застилали темные тучи, сквозь которые едва пробивались слабые лучи солнца.

Большую часть пути Робин проспала; Джо смотрел на девушку каждые пять минут, наблюдая за цветом ее лица и прислушиваясь к дыханию. Наконец он заметил, что Робин открыла глаза.

— Посмотри, Джо, — прохрипела она. — Вон туда. Это ферма Блэкмер.

Он пытался что-нибудь разглядеть в белой мгле и вдруг увидел маленькое четырехугольное здание, чахлые деревья и заливные луга с полосками рвов, отмечавших границы. На крыше сверкал иней; дом и все вокруг казалось серебристо-белым зачарованным царством. Джо снизил скорость, остановился перед домом, вылез и постучал в дверь.

Ему открыли через несколько минут. Отца Робин он узнал бы даже в толпе. У этого человека были те же темно-карие глаза, точеные скулы и высокий лоб.

— Я — друг Робин. Она заболела. Я ее привез.

Он внес Робин в дом. Когда появились мать и брат, Джо понял, что теперь все будет хорошо. Миссис Саммерхейс была маленькой, светловолосой и деловитой. Никто не суетился; все спокойно и хладнокровно делали свое дело. Брат — Хью, покопавшись в памяти, вспомнил Джо — остановился рядом и сказал:

— Пошли к огню, старина. Похоже, вам изрядно досталось.

Его провели в гостиную, где было много книг, растений и ярких кашмирских ковров. В углу стояло пианино, заваленное нотами. В камине горел огонь. Комната была красивой, просторной и уютной. Хью пошел на кухню готовить чай с гренками, но Джо, который с самого Хоуксдена не спал две ночи подряд, уснул в кресле, не дождавшись его возвращения.

Проснувшись, сбитый с толку Джо обошел весь первый этаж, добрался до кабинета и обнаружил там отца Робин.

— Ага, вы проснулись. — Отец Робин улыбнулся и протянул руку. — Боюсь, что с представлениями мы слегка запоздали. Я — Ричард Саммерхейс.

— Джо Эллиот. — Они пожали друг другу руки, и Джо спросил: — А Робин?..

— Сейчас она спит. Дейзи сидит с ней, а Хью поехал в Беруэлл за доктором Лемоном. — Ричард посмотрел на Джо. — Не знаю, как вас и благодарить. На Рождество она заставила нас с Дейзи поволноваться. Выглядела усталой и расстроенной. А с тех пор как вернулась в Лондон, не написала ни строчки. Хью хотел съездить к ней, но мы с Дейзи подумали… Ну, если вы ее друг, то сами знаете, как ревностно она отстаивает свою независимость.

Джо невольно улыбнулся:

— Как дикая кошка.

— Вот именно. — Ричард Саммерхейс изменился в лице. — Но мы ошиблись. Иногда без вмешательства не обойтись.

Наступила недолгая пауза, а потом Ричард Саммерхейс сказал:

— Я бессовестно манкирую своими обязанностями. Должно быть, вы проголодались. Пойдемте на кухню. Я посмотрю, чем вас угостить.

Кухарка, толстая и бестолковая, сумела приготовить только яичницу с ветчиной и чай. Джо, внезапно почувствовавший, что умирает с голоду, ел за огромным кухонным столом. Пока он ел, Ричард Саммерхейс говорил. Это нисколько не напоминало допрос, но к концу трапезы Ричард знал все, что случилось с его гостем за двадцать пять лет жизни. Джо не привык распахивать душу, но Ричарду он рассказал даже о ночлежке.

— У меня завелись самые настоящие блохи. Вы даже представить не можете всей глубины моего отвращения к себе. Хотелось сжечь всю одежду и искупаться в дезинфицирующем растворе. — Джо провел рукой по небритой щеке. — Прошу прошения. Должно быть, я выгляжу как…

— Вам не за что извиняться. — Рука Ричарда легла на его плечо. — Мы с Дейзи собирали пожертвования для мужского общежития в Кембридже. То, что мы видели… Там было полно таких же молодых людей, как вы, у которых не было ни денег, ни надежды. — В голосе Ричарда слышалось искреннее чувство. — Джо, по крайней мере, у вас есть семья.

Эллиот поднялся из-за стола:

— Спасибо за завтрак. Наверно, мне уже пора…

— Пора? — удивился Ричард. — Ни в коем случае. Вы должны остаться у нас. Вы — наш гость.

Джо застыл в нерешительности, крутя в пальцах незажженную сигарету.

Ричард мягко сказал:

— Возможно, я чересчур эгоистичен. Конечно, у вас есть веские причины вернуться в Лондон. Работа… Или девушка…

Джо покачал головой. В Лондоне у него еще не было ни дома, ни работы. А единственная девушка, которую он любил и будет любить всегда, спала на втором этаже этого дома.

— Нет. Ни того, ни другого, — ответил он. — Если вы не против, я с удовольствием останусь.

И удивился, поняв, что говорит чистую правду.

Почти неделю Робин провела в постели, как ей велели и доктор Лемон, и Дейзи. Постепенно кашель утих, температура спала, она снова смогла нормально есть и крепко спать. К Робин начало возвращаться спокойствие, которого она не испытывала уже полгода. Снег все шел; просыпаясь, Робин лежала и довольно смотрела на мягкие и пушистые хлопья, падавшие с неба. Из окна спальни она видела реку и зимний дом; его крыша была покрыта толстым слоем снега, на стрехах звенели сосульки.

Когда Робин становилось скучно, Ричард читал ей, Хью играл с ней в карты, а Джо что-нибудь рассказывал. Однажды днем Джо сидел в кресле рядом с ее кроватью, вытянув длинные ноги. Робин посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

— Ты поссорился с Фрэнсисом.

— По-моему, мы оба с ним поссорились.

Она сдвинула брови.

— Но ты помиришься с ним. Правда, Джо?

— Едва ли.

Злопамятность к числу пороков Фрэнсиса не относилась. Робин не вынесла бы, если бы между ним и Джо образовалась пропасть.

— Джо… Что бы между вами ни вышло, Фрэнсис забудет. Он всегда все забывает.

Эллиот покачал головой.

Девушка с жаром сказала:

— Но ведь вы знаете друг друга столько лет! Неужели ты хочешь совсем порвать с ним? Пожалуйста, Джо…

Он помрачнел.

— Робин, дело не во Фрэнсисе, а во мне. — Он остановился и уставился в потолок. А потом промолвил: — Я сказал Фрэнсису, что занимался любовью с Вивьен.

На мгновение Робин лишилась дара речи.

— Тогда ясно, почему Фрэнсис… Но ты скажешь ему правду, ведь так, Джо?

Он ничего не ответил. Только посмотрел на нее.

— Ох… — наконец еле слышно промолвила Робин.

— Сама понимаешь, это не тот случай, когда можно пожать друг другу руки и обо всем забыть.

— Не тот.

У Робин снова заболела голова. Она чувствовала себя наивной дурочкой. Разве она не замечала, что Джо влечет к Вивьен? Можно было представить себе, как Фрэнсис отнесся к тому, что Джо занимался любовью с его, Фрэнсиса, матерью. Она услышала слова Джо:

— Ты устала. Я пошел.

Потом он наклонился, поцеловал ее в лоб и вышел из комнаты. Она смотрела на снег и понимала, что поступок Джо стал концом целой эпохи. На их тройственном союзе можно было поставить крест. То, что когда-то объединяло ее, Джо и Фрэнсиса, прошло. Прошло навсегда.

Он не собирался ничего рассказывать, но все же пришлось. Джо выбрался из дома, прошел через сад и спустился к реке. Занесенные снегом поля смыкались с пасмурным небом, так что линия горизонта была неразличима. «Что за неразбериха, — думал он. — Робин любит Фрэнсиса, я люблю Робин, я смертельно обидел Фрэнсиса, который, возможно, не любит никого на свете, кроме Вивьен…»

Услышав хруст снега, он обернулся и увидел Хью Саммерхейса. За неделю, что Джо провел на Болотах, они стали приятелями.

— Великолепно, правда? — сказал Хью.

Его карие глаза смотрели на белые поля и затянутую льдом реку.

Джо кивнул.

— Хочется лепить снеговиков и оставлять на снегу свои следы, верно?

Эллиот понял, что брат Робин осторожно следит за ним и тщательно выбирает слова. Наконец Хью сказал:

— Этот парень, с которым встречается Робин… Фрэнсис… Ты его знаешь?

Эллиот снова кивнул:

— Я знаю Фрэнсиса много лет. Мы вместе учились в школе.

— Он достаточно хорош для нее? — напрямик спросил Хью.

Джо не знал человека, который был бы достаточно хорош для Робин. Фрэнсис для этого не годился, а он сам — тем более. Но следовало соблюдать объективность.

— Фрэнсис… Такие люди попадаются только раз в жизни. У него есть все: внешность, талант, обаяние, мозги. Я выносил школу только благодаря ему.

Хью Саммерхейс дураком не был и заметил, что при этом Джо отвел взгляд.

— Но хорошо ли он с ней обращается?

Джо начал торить тропу к маленькой хижине, нависавшей над водой.

— Иногда, — донеслось до шедшего позади Хью.

— Черт… — Он впервые услышал, как с губ Саммерхейса сорвалось ругательство. — Безответная любовь ужасно выматывает. А Робин влюблена в него по уши, верно?

Джо не ответил. Он поднялся на веранду и через окно увидел печь, стол и стулья.

— Это домик Робин, — объяснил Хью. — Она обязательно покажет его тебе, когда поправится… Нужно, чтобы за ней кто-нибудь приглядывал. Я бы взял это на себя, но в Лондоне от меня никакого толку. Я больше не могу там жить. Может быть, ты?..

Вопрос повис в морозном воздухе. Джо встретил взгляд Хью и все понял.

— Неужели это так заметно? — негромко спросил он, и Хью ответил:

— Только мне. Я большой специалист по части безответной любви.

Джо немного постоял на веранде, положив руки на тонкие перила. Он понимал, чего ему будет стоить просьба Хью: возвращение в Лондон вместе с Робин обернется для него новой болью. Придется стоять в стороне, следить за тем, как Фрэнсис снова и снова обижает ее, а потом собирать осколки…

Что ж, выбора у него все равно не было.

— Я прослежу, чтобы все было в порядке, — пробормотал он.

Последовало молчание. А потом Хью Саммерхейс улыбнулся и сказал:

— Снеговики, говоришь? Если мы слепим их на берегу, Робин увидит их из окна спальни.

Они вылепили снеговика, медведя, хижину и некое существо, которое должно было изображать пингвина. К тому времени стемнело; пришлось зажечь в саду фонари и бросать снежками в окно Робин, пока та не выглянула. Робин захлопала в ладоши, а Дейзи отчитала обоих за то, что они подняли столько шума.

Каждое утро Джо совершал долгие прогулки по замерзшим Болотам — чаще один, иногда с Хью или Ричардом. Ричард, который сумел в первую неделю пребывания пробудить в Джо любовь к фотографии, сначала попросил посмотреть его снимки, привезенные из Йоркшира, а потом одолжил ему свою старую бокс-камеру.[14] Джо целыми часами гнул спину в заиндевевшем тростнике, установив тяжелую камеру на треногу и пытаясь запечатлеть это зачарованное белое царство. Эллиот полюбил Болота, в их хрупкости и оторванности от остального мира было что-то колдовское. Он съездил в Кембридж и купил нужное оборудование. Он надолго закрывался в холодном сарае, занавешивал единственное окошко одеялом, чтобы оно не пропускало света, и чувствовал давно забытое удовлетворение при виде того, как на бумаге, опущенной в проявитель, постепенно возникает изображение. Увидев фотографии проселка и болота, Ричард Саммерхейс мягко пожурил гостя и написал на обороте конверта адрес своего лондонского друга, профессионального фотографа. Джо смущенно протестовал, но впервые за многие годы начал строить планы на будущее.

В день, когда газеты сообщили, что вождь нацистской партии Адольф Гитлер стал канцлером Германии, Джо в одиночку прошел миль пятнадцать. Эллиот чувствовал, что здесь их ничто не коснется, здесь они в безопасности. Было невозможно представить себе, что жестокости фашизма когда-нибудь нарушат это древнее молчание, что этой земле, украденной у моря, когда-нибудь будет грозить война.

Вскоре они отпраздновали день, когда Робин впервые встала с постели. Дейзи приготовила богатый обед, а Ричард открыл бутылку вина. Говорили обо всем сразу — о политике, о музыке, о литературе… После того как они выпили кофе, Ричард сыграл на пианино, а Дейзи спела, Робин нагнулась к Джо и шепнула:

— Пойдем. Я покажу тебе свой зимний дом.

— Робин, возьмешь моего кролика, — распорядилась Дейзи. — А вы, Джо, приведете ее назад через полчаса.

Робин надела побитую молью шубу Дейзи, и они рука об руку пошли к хижине через занесенный снегом газон.

— Джо, пожалуйста, разведи огонь и зажги керосиновую лампу.

Он послушался. Дрова в печке уже были; лампа свисала с крюка в потолке. Сторожка, залитая золотистым светом, засияла, как пещера, полная сокровищ.

— Здесь моя коллекция… Эти веточки принесла мне Майя… А этот рисунок сделала Элен.

Джо посмотрел на карандашный набросок, приколотый к стене. Там были изображены три девушки: брюнетка, блондинка и шатенка со знакомым любимым лицом.

— Твои подруги?

— Угу… Но, кажется, в последнее время мы все больше отдаляемся друг от друга.

В голосе Робин прозвучала печаль.

— Ты очень похожа.

— Серьезно? — Она улыбнулась, села на корточки перед печкой и начала греть руки.

И тут Джо сказал:

— Мне пора уезжать…

Эллиот снова начал ощущать беспокойство, зная, что Болота были для него лишь временной передышкой, не более.

— Возвращаешься в Йоркшир?

Он покачал головой:

— Нет. Там было… Тревожно. — Он прислонился к окну, затянутому морозным узором. — А ты, Робин? Пока останешься здесь?

Она встала и подошла к нему. В сторожке стало тепло.

— Я собираюсь вскоре вернуться в Лондон. Здесь было хорошо… Странно, я всегда ненавидела это место, но тут было так спокойно… Однако у меня есть дела. — Она положила ладонь на его руку. — Джо, давай вернемся в Лондон вместе, хорошо?

На мгновение у Джо сжалось сердце и появилась надежда. Но он знал, что обязан задать этот вопрос.

— А Фрэнсис?

На лицо Робин набежала тень, и девушка слегка вздохнула.

— Я много думала об этом и пришла к выводу, что выбора у меня нет. Пыталась понять, смогу ли я прожить без него, и поняла, что не смогу. Джо, Фрэнсис изменится, я это знаю. Он обещал. Помнишь романс, который сегодня пела моя мать? Моя душа в оковах, Джо. В крепких оковах. И их не разорвать.

Он привлек Робин к себе, обнял и потрогал подбородком ее макушку. Джо знал, что его сердце в таких же крепких оковах, как и сердце Робин. И знал, чего ему будет стоить любовь к девушке, которая любит другого.

Эллиот смотрел на черную воду, в которой отражалось звездное небо, и в его ушах звучали слова романса:

С навеки памятного дня

Душа моя в оковах,

Но ты не смотришь на меня —

Ты смотришь на другого.

Так что же делать нам с тобой?

Нет смысла воевать.

Оковы я ношу с собой,

И их не разорвать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1933–1935

Глава десятая

Майя внимательно изучила недельный отчет и посмотрела на Лайама Каванаха.

— Лайам, мы опять в плюсе. С самого июня.

— Полных шесть месяцев, — улыбнулся Лайам.

— Что ж, придется увеличить годовую премию. Каждому, кто работал на совесть.

— Упорнее всех работали вы сами, миссис Мерчант. Поздравляю.

Майя промолчала, но знала, что он прав. Она спасла магазин от краха, умилостивила банкиров и сохранила штат в самые тяжелые годы Великой депрессии. Ей приходилось принимать трудные решения, но эти решения оказались правильными.

Светлые глаза Майи заблестели.

— Теперь нам пора обзавестись новым кафетерием. Строители могут приступить к работе сразу после Нового года.

Стоял субботний вечер; из окна кабинета Майя видела, что крыши поливает дождь. Внезапно она сказала:

— Лайам, такое событие нужно отпраздновать. В городском театре сегодня балет… Вы любите балет?

Лайам смутился:

— Мне очень жаль, миссис Мерчант… Это было бы замечательно, но… Дело в том, что у меня на этот вечер были другие планы.

Сначала Майя решила, что он имеет в виду Ирландское общество или гольф-клуб. Но потом посмотрела на Каванаха, поняла, что это не так, и постаралась не выдать своего разочарования.

— Лайам… Неужели у вас свидание с юной леди?

— Не такой уж юной. Это моя домовладелица. Эйлин — вдова. Много лет мы были друзьями, но недавно…

Его лицо приобрело кирпичный оттенок.

— Но недавно стали больше чем друзьями? — Майя встала и поцеловала его в щеку. — Буду ждать приглашения на свадьбу.

Когда Лайам ушел, она немного постояла у окна, прислушиваясь к шуму дождя. Затем поняла, что уже почти восемь, собрала чемоданчик, надела пальто и шляпу и вышла из кабинета. Проходя через тускло освещенный магазин, она, как всегда, ощущала гордость. Майя помнила, как пришла в «Мерчантс» много лет назад и была загипнотизирована залитыми светом витринами, сверкающим хромом и оформлением в мягких пастельных тонах. Сейчас все это принадлежало ей, и никто не мог его отнять.

Она приехала домой, приняла ванну и села обедать. Когда горничная в переднике накрыла на стол, приподнятое настроение Майи сменилось унынием. Она отпустила девушку, как только та подала кофе, и долго сидела, уставившись в изящную чашечку работы Клариссы Клифф.

После обеда Майя пыталась работать, разложив таблицы и графики на ковре перед камином в гостиной и включив радио, чтобы в доме было не так тихо. Услышав хруст гравия на дорожке, Майя поняла, что повар и кухарка ушли и она осталась одна. В конце концов она махнула на работу рукой, пошла в кабинет и достала бутылку джина. Негромкая музыка не улучшала ее настроения. Я должна быть счастлива, говорила себе Майя. Так в чем же дело? Не в том ли, что сказал ей Лайам? Конечно, нет. У нее никогда не было видов на Лайама. «Вы не способны любить», — сказал ей Чарлз Мэддокс; как видно, он был прав. Ее не влекло к мужчинам, но, может быть, она нуждалась в том, чтобы мужчин влекло к ней? Как бы там ни было, однако внезапно Майе показалось ужасно обидным, что она, которой всего двадцать четыре года, проводит субботний вечер в одиночестве. В последнее время Майя не могла дождаться первых выходных месяца, выходных, которые она регулярно проводила за пределами Кембриджа. То, что вначале было долгом, стало удовольствием. Почувствовав, что на глазах выступили слезы, Майя сердито вытерла их и налила себе еще стаканчик.

Всего год назад она не проводила дома ни одного вечера. Но после смерти Эдмунда Памфилона, которую дознаватель квалифицировал как самоубийство, люди стали смотреть на нее по-другому. Раньше они смотрели на Майю с восхищением и желанием, а теперь — с неприязнью и… страхом. Какая ирония судьбы, часто думала Майя. Смерти тех, кто был ей близок — отца и мужа, — на ней не отразились. Но смерть человека, которого она считала пустым местом, всего лишь плохим служащим, заставила людей строго осудить ее.

Майя невольно вспомнила свой разговор с миссис Памфилон. Отвертеться от этого визита вежливости было нельзя — бывший работодатель Эдмунда Памфилона был обязан выразить соболезнования больной вдове покойного. Майя ждала вежливой благодарности за цветы, фрукты и предложение назначить пенсию; в худшем случае — слез и завуалированных упреков. Но ее встретили злоба и лютая ненависть. «Думаете, я приму хоть пенни от женщины, которая убила моего мужа?» — как кошка, прошипела вдова. Это воспоминание заставило Майю допить остатки джина и, широко раскрыв глаза, уставиться в огонь.

В ту ночь к ней пришел Вернон. Его посещения были случайными и происходили во сне. Он стоял на коленях в изножье кровати и смеялся над ней. Майя долго гадала, чему он смеется, и в конце концов поняла: она стала такой же, как Вернон. Научилась его беспощадности и равнодушию к окружающим. Она кричала: «Мне хотелось всего лишь достатка!» Но он продолжал смеяться.

Элен дождалась, когда отец уйдет, а затем быстро поднялась наверх. Бетти была на кухне; выглянув в окно, Элен увидела, что Айви вешает на веревку белье. Девушка шла по извилистым коридорам дома священника, пока не добралась до лестницы на чердак. Поднявшись по ступенькам, она открыла люк и очутилась в мрачных, затянутых паутиной комнатах под крышей.

За последний год эти пыльные предметы стали ее знакомыми. Подставка для зонтов в виде слоновьей ноги, граммофон, детская коляска, шляпная картонка… Больше чем знакомыми. Когда Элен толчком открыла дверь маленькой комнаты в дальнем конце чердака, ее охватило возбуждение.

Это была ее комната. Она относилась к этой клетушке совсем не так, как к собственной спальне. Эту комнату не убирала прислуга; отец не мог войти в нее без стука, когда Элен причесывалась или застегивала ботинки. Она не стирала пыль с маленького окошка, боясь, что кто-то заметит ее в этот момент. Кроме того, Элен нравилась серая пелена, отделявшая ее от остального мира. Ей нравилось чувствовать себя отшельницей.

Она приступила к исследованиям. На первых порах Элен побаивалась отодвигать коробки и рыться в сундуках — шум могли услышать внизу. Пыль и пауки только подливали масла в огонь; однажды она увидела мышь, забравшуюся на крышку высокого комода; ее маленькие черные глазки сверкали, и Элен прижала руки ко рту, чтобы не вскрикнуть. Но несколько дней назад она нашла под стрехой сундук. Элен открыла его, сломав висячий замок с ловкостью и силой, удивившими ее, встала на колени, поставила свечу на угол сундука и начала рыться в лентах и засохших бутоньерках, сама не зная, что же она ищет. Вдруг ее осенило. «Флоренс Стивенс», — подсказала старая бальная книжечка. Девичья фамилия ее матери. Под кружевными перчатками, корсетами с пластинками из китового уса и побитыми молью меховыми боа лежали письма и фотографии. Казалось, кто-то побросал туда вещи впопыхах, захлопнул крышку и сунул сундук под стреху, не собираясь больше открывать.

Элен сидела на полу под окном и пыталась развязать нитку, которой были связаны письма. Узел не поддавался; в конце концов она перекусила нитку. Ломкие желтоватые листы выскользнули из ее руки и рассыпались по полу. Она поднесла свечу к одному из листов и начала разбирать незнакомый круглый почерк. «Шнурки для ботинок… три пары лайковых перчаток… сказать бакалейщику насчет изюма». Список покупок. Элен отложила его в сторону и подняла конверт. Посмотрев на него, девушка узнала почерк. Густо покраснев, она вынула из конверта письмо, написанное отцом много лет назад.

Но ее вновь ждало разочарование.

«Моя дорогая мисс Стивенс, — писал Джулиус Фергюсон, — хочу письменно поблагодарить вас за вечер, который вы столь любезно позволили мне провести с вами. Ваше присутствие позволяло мне не ощущать неловкости от занятия, мало совместимого с моим званием. Надеюсь, что танцы не слишком вас утомили». Далее следовало что-то о погоде, наилучшие пожелания опекуну Флоренс, и заканчивалось письмо фразой: «С уважением, ваш Джулиус Фергюсон».

Элен положила письмо на подоконник и разложила на полу фотографии. Маленькая Флоренс с родителями, напрягшаяся и серьезная; Флоренс в форме девочки-скаута и шляпе с широкими полями, бросавшими тень на тонкое большеглазое лицо. Флоренс на качелях в саду дома священника; Флоренс, стоящая под каштаном на газоне перед домом. Дюжина фотографий Флоренс, сделанных в здешнем саду. На каждом снимке она в светлом платье с оборками, ботинках на пуговицах и перчатках до запястья. Хотя в ту пору Флоренс уже была замужем, распущенные волосы ручейками стекали ей на плечи. И все же семейная жизнь изменила ее, подумала Элен, снова посмотрев на старые фотографии. Изменился ее взгляд, ставший скрытным и уклончивым, а улыбка перестала быть робкой и застенчивой.

На следующей неделе отец простудился; Элен напоила его горячим чаем с лимоном и медом, укутала пледом, посадила в гостиной у растопленного камина, села у его ног и начала вслух читать письма, написанные ею в адрес общественной организации «Призыв приходов». В декабре дожди зарядили с новой силой, порывы ветра завывали в многочисленных каминных трубах, сбрасывали с крыши черепицу, и она падала на веранду. Деревенская улица превратилась в месиво; когда Элен шла к почтовому ящику, грязь заливала ей галоши. Адам Хейхоу, помогавший собирать тростник для крыши одного из самых ветхих домишек, увидел ее и бросил на самую глубокую лужу свой непромокаемый плащ. Поблагодарив плотника, Элен приняла его руку в лучших традициях елизаветинских времен и перебралась через топь на относительно сухое место.

Как-то в субботу приехала Майя.

— Я решила, что заслужила выходной, — весело объяснила она, прежде чем умчать Элен в своем автомобиле.

Они приехали в Эли и стали бродить по мощенным булыжником улицам, прикрываясь зонтиком Элен. Налетел ветер, вывернул зонтик наизнанку, и им пришлось забежать в ближайший магазин. Там торговали готовым платьем, товара было столько, что ломились вешалки. Майя пощупала ткань и сказала:

— Экономят на покрое.

Но у Элен от восторга перехватило дыхание.

— У меня никогда… Я всегда шила сама… — пробормотала она.

Дешевые платья с позолоченными пуговицами и воротниками из искусственного шелка внезапно показались Элен ужасно заманчивыми.

— Примерь это. Какой у тебя размер? Попробуй еще вот это… И это.

Оказавшись в примерочной с тремя платьями и высокомерной продавщицей, Элен растерялась. Девушка не знала, сколько денег у нее в кошельке, но была уверена, что на платье их не хватит. Однако деваться было некуда: она позволила продавщице застегнуть пуговицы на спине, а сама одернула на бедрах дешевую, липнувшую к коже ткань.

Элен примерила все три: бордовое, темно-синее и черное. Отражение в зеркале напугало ее — она едва узнала себя. Майя прищурилась и заставила ее повертеться в разные стороны, как манекенщица.

— Черное сейчас не носят. А вот синее в самый раз.

— Мне очень понравилось красное…

Тут Элен вспомнила, что не может позволить себе ничего, и посмотрела Майе в глаза. Та улыбнулась и прошептала ей на ухо:

— Это мой рождественский подарок. Не спорь.

Элен не захотела снимать платье, и они отправились пить чай с ячменными лепешками в уютное кафе на главной улице. В дамской комнате Майя собрала золотистые волосы Элен в узел, сколола его шпильками и предложила подруге свою губную помаду. Когда она возвращалась в зал, чей-то голос окликнул:

— Эй, красотка, не хочешь сегодня вечером сходить в кино?

Майя надменно прошла мимо, но Элен оглянулась на столик, за которым сидели трое мужчин, и поняла, что мужчина с усиками обращался именно к ней. Девушка мгновение смотрела на него, не зная, что ответить, а затем покраснела и догнала подругу.

Майя довезла ее до дома, попрощалась и поехала в Кембридж. Когда Элен открыла входную дверь, раздался гонг к обеду. По дороге в столовую она увидела свое отражение в тусклом стекле, прикрывавшем репродукцию, и в отполированной до блеска темной мебели. Помаду она стерла еще в машине, но осталась в новом платье; волосы все еще были собраны на макушке. Она поцеловала отца и села на свое место. Тем временем Айви принесла суп и вышла из комнаты. Только тогда Джулиус Фергюсон открыл рот:

— У тебя новое платье, Элен?

— Его мне купила Майя. — Элен понимала, что оправдывается. — Подарила на Рождество.

— В самом деле? — Отец посмотрел на дочь и неодобрительно поджал алые губы. — Майя всегда так элегантна…

Элен разозлилась, но промолчала, потому что в это время Айви принесла второе. Когда служанка ушла, она спросила:

— Значит, тебе не нравится мое новое платье?

— Я не уверен, что это подходящий наряд для молодой девушки, — с осуждением сказал священник.

— Не так уж я и молода. Мне уже двадцать четыре. Почти старая дева, — злобно ответила она.

Элен пыталась не думать о Хью. Хотя это случилось больше года назад, она не могла не думать о Хью и не вспоминать то, что они сказали друг другу.

Джулиус Фергюсон продолжал солить баранью котлету, а потом коснулся салфеткой уголков рта; в последнее время эта привычка начала сильно раздражать Элен.

— Глупости, — мягко сказал он. — Для меня ты всегда будешь маленькой девочкой.

Она не могла есть. В комнате было тихо; Элен слышала тиканье часов и остро ощущала пустоту, окружавшую дом. Они сидели вместе, как уже было тысячу раз, и будут сидеть вместе еще тысячу. Возможно, до конца жизни. Пока она или он не умрет. Так же, как двадцать пять лет назад он сидел с Флоренс, прислушиваясь к тишине, окруженной пустотой.

Он сказал:

— А уж такая прическа не идет тебе и подавно. Она делает тебя старше. И, боюсь, проще.

Последняя выставка Мерлина прошла в здании заброшенной фабрики на Уйатчепеле. Робин, пришедшая туда с Джо, увидела, что часть оборудования еще находилась на своих местах: портреты висели на токарных станках, а на кроваво-красное «Распятие» следовало смотреть с вершины вагранки.

Чарис Форчун схватила Джо за руку и потащила танцевать; Робин пошла искать Мерлина. В конце концов она нашла его на винтовой лестнице. Голова Мерлина лежала на коленях у какой-то рыжей, руки сжимали бутылку шотландского. Рыжая спала мертвым сном.

— Мерлин… — Робин наклонилась и поцеловала его в обе щеки. — Это чудесно. Просто чудесно.

— Ты так думаешь? — Он угрюмо посмотрел на толпу. — Как ты считаешь, они пришли смотреть картины или напиться на халяву?

— Думаю, и за тем и за другим, — честно ответила Робин. — Ты что-нибудь продал?

— Четыре, — с отвращением сказал он. — Я написал портрет Майи. Хочешь посмотреть? — Мерлин выбрался из объятий рыжей и шатаясь встал на ноги. — Он там.

Робин взяла его за руку, и они стали пробираться между танцующими. Она увидела дюжину знакомых лиц — Дайану Говард, Ангуса, Фредди и целую кучу подруг Персии из кружка Блумсберри. Но когда они добрались до портрета, Робин перестала слышать болтовню и музыку. Майя была в белом. Тут был намек на перья, волны и безоблачное небо Болот.

— Я назвал его «Серебряный лебедь», — сказал Мерлин. — Ты помнишь?

Конечно, она помнила. Ее первый поцелуй. Она и Мерлин стояли на веранде зимнего дома и смотрели на воду, а Майя пела.

Мерлин засмеялся.

— Робин, я тебе не говорил, что пытался соблазнить ее? Конечно, когда закончил картину. Мне было интересно.

— И?..

— Она чуть не отморозила мне яйца. Жаль беднягу, который в нее влюбится.

За последний год Робин редко видела Майю. Конечно, она слышала о том, как покончил с собой служащий торгового дома «Мерчантс». Но когда заходил разговор на эту тему, Майя отвечала таким ледяным тоном, что умолкала даже любопытная Робин. Это углубило пропасть, которая пролегла между ними после смерти Вернона; пропасть, которая теперь казалась Робин непреодолимой.

Мерлин сказал:

— А где этот… Как его… Сын Вивьен? Она уже была здесь, с Дензилом. Я пытаюсь убедить его купить мое «Распятие».

— Фрэнсис на собрании. А Джо где-то здесь. Он приедет в Блэкмер на Рождество.

— И я тоже, — заплетающимся языком пробормотал Мерлин. — Захвачу вас обоих. А теперь, дорогая Робин, я собираюсь надраться в стельку. Только четыре, черт бы их всех побрал…

Мерлин вернулся к рыжей и бутылке виски. Кто-то сунул в руку Робин стакан с пивом, кто-то другой пригласил ее танцевать. Играл джаз-оркестр; музыка эхом отражалась от стен огромного здания. Кружась по комнате, Робин думала о событиях уходящего года. О возвращении Фрэнсиса из Америки, о замечательном летнем отпуске, который они провели на континенте, и о решении Фрэнсиса сделать политическую карьеру. О выходе в свет книги, которую они с Нилом Макензи написали в октябре; книга была встречена доброжелательно, но сдержанно. Хотя Робин испытала гордость, открыв сигнальный экземпляр, но писать еще одну книгу ей не хотелось. Теперь она зарабатывала себе на жизнь, служа на полставки в клинике и время от времени проводя краткосрочные социологические исследования. К Робин начало возвращаться прежнее беспокойство, и это ее пугало.

Она танцевала с Гаем, с Джо, а потом с Селеной, которая в очередной раз сломала лодыжку. Селена кружилась на одном месте, опираясь на плечо Робин, хохотала и пила пиво. Кто-то настежь распахнул огромную двойную дверь в дальнем конце помещения, чтобы все увидели силуэты церквей и офисов на фоне оранжево-черного лондонского неба. Часы пробили полночь; Робин прислонилась спиной к двери и попыталась отдышаться. Вдруг кто-то тронул ее за локоть:

— Фрейлейн Саммерхейс?

— Да?

Она подняла глаза. Рядом стоял бедно одетый темноволосый мужчина с худым лицом. Робин улыбнулась:

— Здравствуйте, герр Венцель. Рада видеть вас снова.

В этом году канцлер Германии Адольф Гитлер объявил себя диктатором. Вслед за тем начались преследования «неарийцев» и политических противников режима. Из Германии хлынул поток беженцев — евреев, коммунистов, социалистов, художников и интеллектуалов. Многие из них хотели, чтобы им позволили остаться в Британии. В свободное время Робин собирала средства для созданного лейбористами и Советом тред-юнионов Фонда международной солидарности и несколько месяцев назад познакомилась с политическим беженцем из Мюнхена Никлаусом Венцелем.

— Герр Венцель, есть какие-нибудь новости о вашем брате?

— Ганс все еще в лагере Дахау. Я ничего не слышал о нем уже три месяца.

Венцель говорил спокойно и вежливо, но Робин видела в его глазах отчаяние. Она прислонилась к косяку настежь открытой двери. По одну сторону от нее были тепло, музыка и друзья, по другую — холод и туман, капли которого оседали на лице и въедались в кожу.

Вскоре после этого Робин покинула выставку и пешком пошла в клуб, где должна была встретиться с Фрэнсисом. Когда она пришла, Гиффорд уже сидел за угловым столиком и сжимал в руках бокал. Мгновение она с удовольствием наблюдала за ним, оставаясь незамеченной. Светлые, слегка вьющиеся волосы, касающиеся воротника черного пиджака; полузакрытые сонные серые глаза; изящное, стройное тело, которое дарило ей такое наслаждение в постели… После возвращения из Америки Фрэнсис жил на свой доход и серьезно подумывал о политической карьере. Робин пришлось смириться с тем, что у него есть свои друзья и свои интересы. В конце концов, она сама с пеной у рта выступала против частной собственности.

Он поднял взгляд, встал, подошел к Робин и поцеловал ее.

— Как прошло собрание?

Фрэнсис улыбнулся:

— Скука смертная. Робин, хочешь верь, хочешь нет, но они битый час решали, как лучше проводить следующий сбор средств — во время ужина а-ля фуршет или устроить благотворительную распродажу подержанных вещей. Вот они, издержки демократии.

Робин снова поцеловала его.

— Но ты потерпишь, правда, Фрэнсис?

— Конечно, потерплю. Ради тебя я готов на все.

Он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал в ладонь. А потом сказал:

— В ночном клубе в Сохо сегодня пирушка в складчину. Там будут все. Ну что, идем?

В День подарков Элен вежливо отписала Дейзи Саммерхейс, что не сможет принять ее приглашение, дождалась, когда отец уснул после обеда, и снова поднялась на чердак. Она взяла с собой керосиновую лампу и села на пол своей комнаты, накинув на плечи толстый кардиган. Самые интересные открытия Элен оставила на закуску. Материнский дневник в кожаном переплете… Она удостоверилась, что окно покрыто морозным узором, и начала читать.

Флоренс делала по две-три записи в неделю. Иногда запись укладывалась в один абзац («Сегодня уехала мисс Купер. — Элен догадалась, что так звали гувернантку Флоренс. — Я долго плакала. Она отправилась к Боуменам в Эйлсбери. На прощанье я подарила ей самодельную закладку для книг и заколку»), В других случаях круглым школьным почерком было заполнено несколько страниц. Так описывался первый бал Флоренс, на который она надела платье с турнюром, сшитое из белой шелковой чесучи, и выпила «несколько галлонов лимонада». Далее на двух с половиной страницах говорилось о каком-то скучнейшем приеме у них дома. Элен быстро листала страницы. Найдя первое упоминание об отце («8 мая 1908, Бентон-хаус»), она начала читать более внимательно.

«Стелла представила меня преподобному Фергюсону, который живет в Восточной Англии». Вот и все. Элен ждала чего-то большего — возможно, любви с первого взгляда, какого-то указания на то, что Флоренс почувствовала к Джулиусу то же, что Джулиус почувствовал к ней.

«26 мая 1908, Бентон-хаус. Мы играли в теннис двое на двое. Тедди был партнером Стеллы, а преподобный Фергюсон — моим. Очень странно играть в теннис с викарием. Он совсем старый, ему почти тридцать. Мы со Стеллой устроили полуночный пир — забрались в кладовку, когда повар ушел спать. Точь-в-точь как в школе!»

Элен перевернула еще несколько страниц. Еще один бал… Игра, в которую играли Флоренс, Стелла и их школьная подруга Хилари. Игра во французский крикет на заднем дворе с братьями Стеллы («Тедди такой милый и тихий. Совсем не похож на мальчика») и прогулка по деревне на велосипедах.

«18 июня 1908, Бентон-хаус. Было так жарко, что мы купались в мельничном пруду. У меня не было купального костюма, поэтому я сняла платье и засунула нижнюю юбку в панталоны. Было замечательно — так прохладно, а в воде столько водорослей, рыбок и мальков! Но мы не услышали звонка к чаю, и преподобный Фергюсон пошел нас искать. Я ужасно смутилась, когда он застал меня в таком виде, но Стелла сказала, что священники видят и не такое — мертвых, больных и так далее».

Элен представилось, что этот пруд был похож на запруду у зимнего дома Робин. Девушка вспомнила летние дни, когда она сидела на веранде, следила за тем, как купались Робин и Майя, и жалела, что никогда не сможет составить им компанию. А вот Флоренс бы это сделала… Элен посмотрела на дневник и продолжила чтение.

«19 июня 1908!!! Едва могу держать перо! В первый раз в жизни мне предложили руку и сердце!!!»

«20 июня 1908, Бентон-хаус. Я обручилась. Конечно, отец Стеллы, мой опекун, сказал, что я должна принять предложение преподобного Фергюсона. Теперь я должна называть его Джулиусом Фергюсоном. У Джулиуса (да-да!) есть стабильный доход и жалованье, никто не сидит у него на шее, так что он Завидная Партия (Стелла говорит, что это вульгарное выражение). Миссис Рэдклифф говорит, что мы должны пожениться в начале сентября, но пышной свадьбы мне ожидать не приходится. Мне хотелось бы с кем-нибудь об этом поговорить. Пыталась поговорить со Стеллой, но она дуется, что мне сделали предложение первой, и шипит как кошка. Я очень скучаю по маме».

Элен застегнула кардиган. Ее пальцы, листавшие дневник, побелели. Она стала читать дальше: свадебное платье Флоренс, меню предстоящего свадебного завтрака, приданое. Бесконечные списки нижнего белья, постельных принадлежностей и фарфора.

«9 сентября 1908, Бентон-хаус. Ужасный день. Миссис Рэдклифф отозвала меня в сторону и начала говорить об аппетитах мужчин. Наверно, хотела сказать, что мне придется заказывать повару более плотные обеды, потому что мужчины едят больше женщин. Но я заплакала и попыталась поговорить с ней о завтрашней свадьбе и обо всем, что меня тревожило, а она начала сердиться. Сказала, что свадьбу откладывать нельзя, что мистер Линдрик со дня на день сделает предложение Стелле и что с моей стороны очень нехорошо поднимать шум в такое время. Стелла заметила, что я плакала, и спросила меня, не в птичках ли и пчелках дело. Я не поняла, что она имела в виду, но она сказала, что дети рождаются из женского пупка и это очень больно. Я ей не верю. Это слишком ужасно».

Элен перевернула листок. Следующая страница была пуста. Перевернув еще несколько страниц, Элен обнаружила только одну запись, всего из шести слов:

«Боже милостивый, что приходится терпеть женщинам!»

На Рождество Робин приехала домой и провела там неделю. Ферма Блэкмер трещала по всем швам: в доме ютились Ричард, Дейзи, Хью, Персия, Мерлин, Джо, Майя и струнный квартет из Баварии, с которым Ричард Саммерхейс познакомился через Международную студенческую службу. Мерлин спал на полу в комнате Хью, Персия и Майя делили маленькую спальню для гостей, Джо ночевал в зимнем доме Робин, укрываясь тремя стегаными одеялами и собственным пальто, чтобы не замерзнуть. Баварцы, немного говорившие по-английски, до той поры Рождество не праздновали, но их музыка была волшебной и чарующей. Однако Робин все острее чувствовала, как ей не хватает тихой и незаметной Элен.

Несмотря на все старания, она не могла вспомнить, когда в последний раз видела старую подругу. Наверно, полгода назад. Элен аккуратно писала ей раз в неделю, но эти письма превратились в подробные перечни разных пустяков.

— Жизнь разводит людей, — сказала Дейзи, когда Робин начала ее расспрашивать.

Поэтому на следующий день после Дня подарков Робин с нелегким сердцем села на велосипед и одна поехала в Торп-Фен.

Она нашла Элен в задней части дома. Девушка сидела в маленькой темной комнате и шила. Она подняла глаза и снова занялась своим делом.

— Мне нужно закончить с этим.

Элен показала на отрезы ситца, медленно, но верно превращавшиеся в чехлы для диванных подушек.

— А они не могут подождать? — с досадой спросила Робин. — Я не видела тебя целую вечность.

Ответа не последовало; белые, сужавшиеся к концам пальцы Элен продевали нитку в иголку и разглаживали ткань. «Жизнь разводит людей», — сказала Дейзи, и Робин начинала думать, что мать права, что Элен незаметно для самой себя превратилась в эту скучную, чужую женщину. Что пассивность, всегда раздражавшая Робин в подруге, перешла в апатию.

Она сделала еще одну попытку;

— Это все твой отец?

Элен опустила голову. Робин нетерпеливо сказала:

— Элен, нужно постоять за себя! Ты имеешь право жить своей жизнью. Просто смешно, что ты все еще торчишь дома и присматриваешь за отцом.

Элен наконец подняла голову. Глаза девушки расширились, и она покачала головой. Но Робин успела заметить выражение этих воспаленных глаз. Так смотрели на нее некоторые беженцы, когда-то уверенные в себе, талантливые, богатые, а ныне растерянные и испуганные оттого, что все вдруг так изменилось.

— Элен… — прошептала она.

Нитка, которую держала Элен, лопнула.

— Папа тут ни при чем. Дело в Хью.

Сбитая с толку Робин захлопала глазами. Элен стала наматывать порванную нитку на палец.

— Я сказала Хью, что люблю его.

Робин увидела, что нитка впилась в мягкие белые пальцы Элен, и у нее засосало под ложечкой.

— Я сказала Хью, что люблю его. И попросила жениться на мне.

С ее губ сорвался звук, в котором Робин не сразу узнала короткий хохоток. Потом Элен подняла глаза:

— Я! Попросила мужчину жениться на мне! Робин, ты можешь себе такое представить? Элен Фергюсон, у которой не хватает духу даже на то, чтобы сделать замечание прислуге за плохо подметенную лестницу, просит мужчину жениться на ней! Конечно, он отказал мне.

Теперь в ее голосе слышалась горечь.

— Может быть, Хью не признает брака… Я знаю, что ты ему очень нравишься.

— Хью любит Майю.

— Чушь, — сказала Робин и едва не расхохоталась.

Господи, это ж надо такое выдумать! Но когда в глазах Элен сверкнул гнев, ей сразу расхотелось смеяться.

— Хью любит Майю, — холодно повторила Элен. — Он сам так сказал.

Тут в мозгу что-то щелкнуло и короткие эпизоды из прошлого сложились в цельную картину. Картину, в которую Робин верить не хотелось. День рождения и выражение лица Хью, когда Майя назвала его милым… Элен и Майя поют, а Хью слушает, и в его глазах светятся боль и радость…

— Он сказал, что всегда любил Майю. Так что у меня не осталось никакой надежды. — Элен снова вернулась к своим чехлам и судорожно сделала несколько грубых стежков. — У Майи есть все, чего она хотела. Красота, богатство, чудесный дом. И все мужчины влюблены в нее, правда?

Хью любил Майю. Хью, ее мягкий, добрый, едва не погибший на войне брат, любил Майю Мерчант. Робин вспомнила, как Майя давала показания во время расследования обстоятельств смерти Вернона, и вздрогнула.

— Майя знает?

Элен покачала головой. Ее глаза, сиявшие лихорадочным блеском, наконец потухли, и девушка сказала:

— Я едва не возненавидела ее. Но не смогла. В конце концов, она ведь не виновата, верно? Просто такая уж она уродилась.

Майя вышла замуж за Вернона, потому что у него были деньги и собственность. Но у Хью не было ни гроша — иными словами, ничего из того, что требовалось Майе. Наверно, Хью любил Майю уже лет десять, но ей было безразлично. Ничего из этого не выйдет. Не должно выйти.

— Робин, теперь ты понимаешь, почему я не прихожу к вам в гости? — спросила Элен, вдела в иголку новую нитку и принялась шить.

Весь этот год Джо держал слово, данное Хью. Если Робин худела, он тащил ее в кафе и кормил эклерами с шоколадным кремом; зимой ходил с ней на концерты, а летом, когда Фрэнсис уехал, брал ее в пешие походы. Борясь с ревностью, выслушивал ее жалобы на Фрэнсиса, а в последнее время — тревоги за Хью. Джо догадался о любви Хью еще несколько месяцев назад, когда познакомился с Майей Мерчант, но не стал говорить этого Робин. Он с первого взгляда понял, что Майя из тех красавиц, что заставляют мужчин терять голову, и сумел убедить Робин оставить брата в покое. Сумел доказать, что иначе дело может кончиться плохо.

Чувство, которое Джо питал к Робин — такое же молчаливое и такое же безнадежное, — не изменилось. Двусмысленность его положения казалась ему невыносимой. Когда Робин не было рядом, он тосковал по ней; когда она была рядом, Джо сводила с ума невозможность прикоснуться к ней. Иногда Эллиот жалел об обещании, которое выудил у него Хью Саммерхейс; часто мысли о Фрэнсисе и Робин заставляли Джо ревновать так, что он начинал презирать себя. Притворяться другом, когда тебе хочется быть любовником… Такой судьбы не пожелаешь и врагу.

И все же за этот год ему удалось кое-чего добиться. Джо работал у Оскара Придо, друга Ричарда Саммерхейса. Тот уже двадцать лет владел фотоателье, и дела у него шли в гору благодаря многочисленному штату низкооплачиваемых помощников. Для Оскара Джо снимал льстившие натуре портреты дебютанток (объектив со светофильтром и слабая подсветка), а также бесконечные свадьбы. Конечно, это было хорошей школой, однако Джо стремился к другому. Он уже продал серию фотографий одному журналу левого толка. Газеты, принадлежавшие Розермеру, сообщали о нападении участников голодных маршей на полицейских, но снимки Джо говорили о другом: на одном из них было запечатлено, как конные блюстители гонятся за безоружными людьми. Вскоре Джо собирался посетить Париж — во-первых, чтобы самому убедиться в тлеющем недовольстве, которое начинало охватывать город; во-вторых, чтобы попытаться найти следы тети Клер.

Он отправился во Францию в первых числах февраля, небрежно бросив в рюкзак немного одежды, но тщательно упаковав свою драгоценную камеру. Переплыв Ла-Манш, Джо сел в холодный, битком набитый поезд из Кале. Дорога была долгой и утомительной. Он прибыл в Париж во второй половине дня и почувствовал азарт охотника, едва вышел с Северного вокзала. Для обеденного времени парижские улицы были необычно многолюдны. В воздухе пахло насилием, разительно не соответствовавшим холодной элегантности города.

Он зашел в маленькое кафе, выпил бокал красного вина и закусил багетом. Джо быстро понял, что большинство людей, высыпавших на улицу, принадлежит к крайне правым организациям «Молодые патриоты» и «Огненный крест». На перекрестках то и дело вспыхивали мелкие потасовки, жестоко подавлявшиеся полицией. В ответ на вопрос Джо официант объяснил:

— Они хотят устроить переворот. Фашисты и прочие в этом роде собираются на площади Согласия, а оттуда пойдут к Палате депутатов. Начальство сказало мне, что полиция перекрыла все ведущие туда маршруты. — Официант пожал плечами. — Будет кровавая баня, мсье.

Наступили сумерки, и уличные фонари, блестевшие от дождя, освещали злобные, возбужденные лица людей, заполнивших мостовые и тротуары. Джо последовал за толпой, стремившейся к площади Согласия. Он нырнул в подворотню, вставил пластинку в камеру, потом забрался на парапет и навел резкость. Огромная площадь Согласия была заполнена людьми. Их были десятки тысяч, если не сотни. Джо осторожно уложил в рюкзак отснятые негативы.

С площади Согласия доносились обрывки речей, усиленных мегафонами. Закат Третьей республики… Заговор еврейских банкиров с целью уничтожить Францию… Джо понял, что если будет двигаться дальше, то утонет в толпе. Поэтому, сделав последний снимок толпы на площади Согласия, он повернул назад, прошел по параллельной улице и очутился в саду Тюильри. Отголоски грозного шума не помешали ему вновь насладиться элегантной и таинственной красотой города. Он смутно помнил, как гулял в этом саду с матерью. Выйдя из Тюильри, Джо спустился на берег Сены и снизу вверх посмотрел на мост, который вел к Палате депутатов.

И тут вспышки насилия возникли в нескольких местах сразу — так в сухой и жаркий летний день вспыхивает скошенный луг, подожженный осколками стекла. В желтом свете газового фонаря Джо увидел человека, сбитого с ног полицейским, а затем затоптанного сотней его собратьев-фашистов. Волны ультраправых накатывались и разбивались о плотную стену полиции; казалось, тело Парижа сотрясала дрожь. Джо подбирался к схватке все ближе и ближе, прижимая к груди камеру и проклиная темноту.

На следующий день заголовки французских газет кричали о провалившемся путче и сообщали число убитых. Едва Джо проснулся в номере маленькой гостиницы, как тут же выудил из рюкзака записную книжку матери и стал искать нужное имя.

Кузину Мари-Анж он смутно помнил. Бранкуры, родственники его матери, были такими же немногочисленными, как и Эллиоты. Были дедушка, бабушка, тетя Клер, кузина Мари-Анж и несколько внучатых племянников и племянниц, чьи адреса в записной книжке не значились. В детстве Джо считал кузину Мари-Анж одной из представительниц мира взрослых, далекого и страшноватого, в то время как тетя Клер, которая в парке играла с ним в мячик и тайком лазила на кухню за печеньем и конфетами, была его другом и союзником.

По дороге к дому Мари-Анж Джо видел улицы, заваленные обломками, — память о вчерашнем мятеже. Было раннее утро, от крыш и тротуаров отражался холодный и бледный солнечный свет. Полицейские, группками стоявшие на перекрестках, подозрительно косились на него. Джо шел быстро и в конце концов добрался до маленького сероватого здания на окраине города. Ставни были закрыты, латунные ручки отполированы до блеска. Джо постучал в дверь.

В щель выглянула пожилая седовласая служанка.

— Мадам ушла к мессе, — высокомерно ответила она.

Дверь закрылась, и Джо остался стоять на тротуаре. Он отошел к стене дома напротив и переминался с ноги на ногу, пока из-за угла не показалась маленькая женщина средних лет, одетая во все черное. Тогда он отлепился от стены и перешел улицу.

— Мадам Бранкур?

Женщина смерила его взглядом и кивнула.

— Прошу прощения, мадам… Я — Джо Эллиот, сын Терезы Бранкур.

У дверей она остановилась и посмотрела на Джо:

— Сын Терезы?

— Я ищу тетю Клер и подумал, что у вас должен быть ее адрес. Понимаете, моя мать умерла несколько лет назад, и…

— Я в курсе, молодой человек. — Мадам Бранкур решительно постучала в дверь. — Думаю, вам лучше войти. Не стоит обсуждать семейные дела на улице.

Служанка открыла дверь, и Джо следом за мадам Бранкур прошел в гостиную. Стены были увешаны Распятиями и картинами на религиозные сюжеты, а на угловом столике стояла обширная коллекция семейных фотографий. Джо не смог противиться искушению и начал их рассматривать.

Негромкий язвительный голос сказал:

— Мсье, если вы ищете здесь свою мать или свою тетю, то можете не трудиться. С Терезой мы никогда не ладили, а у меня нет желания смотреть на глупую физиономию Клер после того, как она покинула мой дом.

— Она жила здесь?

— Несколько месяцев. После смерти ее родителей.

— Куда она уехала?

— В Мюнхен. Вышла замуж за немца. За музыканта, можете себе представить?

Она считает музыкантов чуть ли не преступниками, подумал Джо.

— У вас есть ее адрес?

Мадам Бранкур слегка пожала плечами. А потом позвонила в колокольчик и позвала служанку:

— Виолетта, принеси мне портфель.

Когда служанка вернулась с кожаной папкой, мадам Бранкур начала перебирать ее содержимое.

— После своего замужества Клер прислала мне несколько писем. Конечно, я не отвечала, и вскоре она перестала писать. Понимаете, мсье, Клер было почти сорок. Выходить замуж в ее возрасте неприлично, а утверждать при этом, что выходишь по любви, просто унизительно.

Джо оставалось лишь стоять и слушать, как оскорбляют его родных. Он заставил себя молчать, боясь, что иначе Мари-Анж обидится и в отместку не даст ему адреса.

Хозяйка вынула из конверта листок линованной бумаги.

— Вот оно. Можете его взять, мсье. Это письмо для меня ничего не значит.

Джо взял листок, посмотрел на него, сложил и сунул в карман.

— Спасибо, мадам Бранкур. Вы мне очень помогли.

Но торопиться с уходом не стал. Слова, сказанные двоюродной теткой ранее, пробудили в нем любопытство.

— Мадам Бранкур, почему вы не ладили с моей матерью?

— Она была кокетка.

Джо вспыхнул, и надменное чопорное лицо Мари-Анж, изборожденное глубокими морщинами, исказила довольная улыбка.

— Вы мне не верите, мсье? Но это правда. Тереза всегда была непостоянной.

Это слово прозвучало у нее как ругательство, и Джо понял, что оно доставило женщине удовольствие. Она прищурилась и посмотрела на Джо:

— Вы похожи на нее. Я всегда благодарила Бога за то, что некрасива. Тем меньше искушений.

Вскоре Джо ушел, причем сделал это с радостью — обстановка в доме была гнетущая. Но визит был не напрасным: он узнал, что Клер Бранкур вышла замуж за немецкого музыканта по имени Пауль Линдлар и живет в Мюнхене. А если попутно он узнал кое-что еще и злобное определение «непостоянная» все звучит в его ушах при воспоминании о крайнем равнодушии матери к отцу, то об этом можно и забыть.

Когда лорд Фрир позвонил и пригласил Майю на обед, у нее гора с плеч свалилась. Нельзя сказать, чтобы Гарольд Фрир ей нравился, но это означало конец изоляции. Он был богат, влиятелен, родовит и считался местным светским львом. Если ее примут Фриры, то примут и все остальные.

Они обедали в одном из лучших кембриджских ресторанов, говорили о его поместье, ее бизнесе и местах на континенте, где им обоим довелось побывать. Во время обеда к ним подходили люди, которые после смерти Эдмунда Памфилона смотрели на Майю сверху вниз. Майя ликовала и спала в эту ночь так, как не спала уже целый год.

Когда через несколько недель Майя получила приглашение в Брэконбери-хаус, ей стало ясно, что самые тяжелые месяцы остались позади. Приглашение было написано от руки, а внизу листка красовалась размашистая подпись «Фрир». Майя жадно прочитала его и стала думать, что надеть.

В Болота она поехала одна. Небо было ясным; полная луна освещала рвы, до краев наполненные дождевой водой, и хрупкие крылья ветряных мельниц. Брэконбери-хаус, стоявший на высоком маленьком островке, был виден за несколько миль. Шофер Фриров отвел на стоянку ее машину, камердинер открыл дверь, а горничная приняла пальто. Других машин видно не было — впрочем, как и гостей. Майя решила, что приехала слишком рано. Ее провели в гостиную.

Лорд Фрир стоял у камина. Майя поздоровалась с ним, увидела, что дворецкий наполняет бокалы, и посмотрела на часы. Было десять минут девятого. Приглашали ее к восьми. Внезапно ее осенило. Она перепутала день!

— Прошу прощения. Кажется, я ошиблась с датой.

Лорд Фрир улыбнулся. Он был высок и хорошо сложен, редеющие волосы над гладким лбом зачесаны назад.

— Ничего подобного, леди.

— Но другие гости… — Она обвела взглядом комнату.

— Разве я не написал об этом в приглашении? Какое непростительное упущение. Речь шла об интимном ужине на двоих. Миссис Мерчант, я думал, что вы оцените возможность отдохнуть от всегдашней суеты.

Майя улыбнулась и сказала все нужные слова, но ощутила тягостную неловкость. Эта неловкость усилилась, когда она вошла в столовую и увидела стол, накрытый на двоих.

— А леди Фрир?.. — начала Майя и запнулась.

— Боюсь, Примроз не сможет составить нам компанию. Вы сумеете вынести мое общество один вечер?

Ужин прошел довольно приятно. Еда была обильная, вина отличные. Майя нервничала и потому выпила больше, чем собиралась. К концу трапезы лорд Фрир попросил называть его просто Гарольдом; Майя слегка успокоилась и сказала себе, что в том, чтобы вдове поужинать с пожилым мужчиной, нет ничего предосудительного.

Но после ужина Майя поняла всю глубину своего заблуждения. Они вернулись в гостиную. Дворецкий налил им бренди и ушел. Майя сказала:

— Наверно, мне уже пора. До дома далеко.

— Моя дорогая миссис Мерчант, вы само совершенство.

Три последних слова были сказаны тоном, заставившим Майю сделать паузу и поднять взгляд. Лорд слегка улыбался; она видела его выцветшие зубы и глаза, полные насмешливого презрения.

— Что вы хотите этим сказать?

Фрир взял у нее пустой бокал из-под бренди, поставил его на каминную полку и промолвил:

— Я хочу сказать, что восхищаюсь вашим умением соблюдать видимость приличий.

— Видимость?! — Голос Майи напрягся.

— Ну-ну, не обижайтесь. Я восхищаюсь вашими манерами почти так же, как желаю вас.

Теперь ошибиться в его намерениях было невозможно. Майю охватило отвращение. Как этот старый, женатый мужчина мог подумать, что она согласится стать его любовницей? Она холодно сказала:

— Будьте добры, позвоните горничной и скажите, чтобы она принесла мое пальто. Я уезжаю.

Но он и пальцем не пошевелил.

— Моя дорогая Майя, вы не можете уехать так быстро. Нам нужно обсудить дела.

— Дела? — растерялась Майя. — Какие дела?

— Майя, вы даже не представляете, что я могу вам предложить. И что могу для вас сделать.

На мгновение Майе показалось, что он имеет в виду магазин. В ее мозгу возникли смутные мысли о займе или партнерстве. А потом она услышала:

— Этот год был для вас не из легких, не так ли, миссис Мерчант?

Майя молча приподняла брови.

— Год, прошедший после смерти вашего служащего, — очень мягко добавил лорд.

Майя лишилась дара речи. Ее загипнотизировали его самодовольство, залысины, видные сквозь неровно наложенный слой бриолина, и непререкаемая уверенность в том, что богатство и положение в обществе дают человеку право владеть всем, чего ему хочется. И всеми тоже.

Майя прошелестела:

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Ах, бросьте. Давайте будем откровенны друг с другом. Мы оба знаем, что после самоубийства вашего служащего вы стали в приличном обществе персоной нон грата. Вас сторонились, миссис Мерчант. Вы не тот человек, с которым хотели бы сидеть за обеденным столом богатые леди Кембриджа. Впрочем, как и джентльмены.

Майя застыла на месте. Ее пробирало до костей несмотря на то, что в камине пылал огонь. Отрицать правоту Фрира не приходилось, но до сих пор еще никто не говорил с ней так резко и прямо.

— Поэтому вам трудно. Скучно и трудно. У людей полно предрассудков.

— Мои дела идут успешно. Это все, что мне требуется, — прошептала она.

— Вот как? Я не мог не заметить, с каким удовольствием вы обедали со мной месяц назад. Быть парией унизительно, вы не находите?

Майя невольно кивнула. Изучавшие ее выпуклые выцветшие голубовато-серые глаза заблестели.

— Поэтому я решил, что могу сделать вам маленькое предложение. — Фрир взял из ящика сигару и отрезал кончик, не сводя глаз с Майи. — Вы не станете возражать, если я закурю?

Она покачала головой.

— Я могу вновь ввести вас в общество. Происхождение все еще ценится. Даже в наши времена всеобщего равенства. Могу добиться того, что вас вновь начнут приглашать в нужные места. Ваш маленький faux pas скоро забудут.

— А какова цена? — резко спросила она.

На все и всегда была цена.

Фрир улыбался. Его влажные губы слегка приоткрылись. Майя видела в его глазах желание.

— Майя, вы деловая женщина. Я уверен, что вы сами можете определить цену.

Он поднес ладонь к ее лицу и кончиком указательного пальца провел вертикальную линию от лба к подбородку, остановившись у губ. Его дыхание было громким и частым. От этого прикосновения Майю затошнило, и она резко отдернула голову.

Но ее голос остался ровным и холодным.

— Лорд Фрир, иными словами, если я стану вашей любовницей, вы поможете мне вернуть мое место в обществе?

— Я пытался выразиться более обтекаемо, но по сути это так. Договор справедливый, мне придется действовать очень осторожно.

— А ваша жена? Она одобряет этот… договор?

— Мы с Примроз понимаем друг друга.

Какое-то мгновение Майя стояла неподвижно и смотрела на него. А потом негромко сказала:

— О боже… Даже если передо мной закроются все двери на свете, я и тогда не лягу с вами в постель. Вы мне отвратительны.

Она хотела добавить что-то еще, но прикусила язык. Взгляд Фрира стал ледяным, и это напугало ее.

Но физического насилия, которого она боялась, не последовало. Вместо этого он холодно сказал:

— Миссис Мерчант, вы только что совершили очень серьезную ошибку. Возможно, самую серьезную в жизни.

Майя схватила со стула сумочку и устремилась к двери. Невозмутимый голос Фрира догнал ее, когда она взялась за ручку:

— Ходят слухи, будто вы спите со своим управляющим. С этим ирландцем. Но есть и другие слухи, куда более опасные. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы раздуть их.

Она вылетела из комнаты, пробежала по коридору и стрелой пролетела по ступенькам, которые вели от парадной двери к подъездной аллее. Ее автомобиль стоял у конюшни. Руки Майи тряслись так, что она не могла нажать на стартер. Поэтому она вынула фляжку с виски, лежавшую в отделении для перчаток, и пила до тех пор, пока не согрелась. Потом Майя включила зажигание, нажала на газ и отъехала от Брэконбери-хауса, подняв тучу пыли и гравия. Майя была с машиной на «ты», но сейчас она срезала углы, скрежетала тормозами и слишком крепко сжимала руль. Майя знала, что едет чересчур быстро, но ничего не могла с собой поделать. Она пропустила нужный поворот, заблудилась и поехала еще быстрее, стремясь оказаться как можно дальше от грозного незнакомого места, которым стали Болота. Все это время она прикладывалась к фляжке.

А потом увидела его. Она ехала по прямой и узкой дороге. Домов по бокам не было, только пустые темные поля и болота. Фары и луна осветили одинокую фигуру, стоявшую на обочине. То был мужчина среднего роста, с карими лисьими глазами и ухмыляющимся ртом, полным мелких острых белых зубов.

Вернон.

Майя изо всех сил нажала на педаль газа — и вскрикнула. Машина пошла юзом, перевалила через край насыпи и рухнула в кювет.

Ее заставила очнуться холодная вода, лизавшая ноги.

Майя открыла глаза и увидела, что мир застыл под странным углом. К разбитому ветровому стеклу прижимались камыш и осока, а крыша «бентли» перекосилась. Она соскользнула вниз между сиденьем и приборной доской. В темноте она не видела воды, но слышала тонкое шипение, с которым та просачивалась сквозь дыры в кузове. Испуганной Майе хотелось свернуться в клубок и заплакать, но она заставила себя схватиться за края водительского сиденья и выпрямиться — если это слово применимо к машине, уткнувшейся носом в кювет. Это движение заставило машину опасно закачаться. От страха у Майи выступили слезы на глазах. Она не знала, насколько здесь глубоко. А вдруг «бентли» перевернется через капот, покатится кувырком и пойдет ко дну?

Судорожно глотая воздух, Майя наклонилась вбок и схватилась за ручку передней двери. Сначала та не поддалась, и Майя всхлипнула от ужаса. Видимо, страх удвоил ее силы, потому что ручка в конце концов уступила и она выползла наружу. Куски металла царапали ее обнаженные локти, росший на берегу камыш колол лицо. Майя начала карабкаться к краю насыпи, то и дело сползая обратно и режа руки об осоку. Почти добравшись до цели, она замерла и съежилась в траве, уверенная, что он еще там. Но когда Майя наконец заставила себя встать, то увидела, что вокруг нет ни души. Только длинная узкая дорога, темные поля и чахлое деревце, согнутое ветром. Майя всхлипнула от облегчения, перебралась через ограждение и плашмя упала на насыпь.

Потом собралась с силами, села и оглядела себя. Похоже, все было цело. Да и местность оказалась знакомой. Они с Элен и Робин ездили по этой дороге на велосипедах; за полем текла река, по которой Хью катал их на лодке. Майя обхватила себя руками и с острой тоской вспомнила милое детство. Это было так давно…

Майя побрела к ферме Блэкмер, до которой отсюда было около мили. Стоял лютый холод, но ее пальто осталось в этом ужасном доме, а платье без рукавов промокло. Ноги не слушались — то ли от потрясения, то ли от того, что она слишком много выпила. Когда вдали показалась долгожданная ферма, залитая лунным светом, Майя бросилась бежать.

Было уже около часа ночи. Хью попытался уснуть, но не смог. Поэтому он надел поношенный старый халат, взял трубку, книгу и спустился на кухню — единственное более-менее теплое помещение на всей ферме Блэкмер. Ночь была тихой и спокойной, но вдруг тишину нарушил хруст гравия на боковой дорожке, за которым последовал настойчивый стук в окно.

Он отложил книгу и открыл заднюю дверь.

— Хью! — вскрикнула Майя и бросилась к нему.

Саммерхейс прижал ее к себе и погладил по голове. Впоследствии Хью не мог вспомнить, что именно бормотал ей, но зато хорошо помнил радость, которую ему доставили эти объятия. Помнил, как она замерзла, помнил ее мокрое платье, помнил, как вел ее на кухню. Майе досталось с лихвой. Ее одежда была порвана, лицо исцарапано и покрыто синяками. Он страшно перепугался, посадил Майю на стул рядом с зажженной плитой, набросил ей на плечи свой пиджак и сказал:

— Я разбужу ма, а потом съезжу в Беруэлл за врачом.

Но Майя остановила его:

— Нет, Хью. Я не ранена. Врач мне не нужен.

Хью присмотрелся к ней:

— Майя, что случилось?

— Я разбила машину. — Майя попыталась улыбнуться. — Так глупо… Она в кювете, у поворота Джексона.

У него заколотилось сердце.

— Ты могла погибнуть…

— Но не погибла.

Ее все еще трясло несмотря на пиджак и жаркий огонь.

— Сейчас я налью тебе чего-нибудь.

Майя покачала головой:

— Сегодня вечером я уже и так много выпила.

Это была правда: Хью чувствовал запах виски, пролившегося на платье.

— Тогда какао, — спокойно сказал Хью.

Он поставил на плиту молоко и начал искать бинт и арнику.

— Что, занесло? — спросил Саммерхейс, стоя к ней спиной.

— Да. — Голос Майи был тонким и испуганным, совсем не похожим на ее обычный. — Я видела его…

— Кого?

— Вернона, — прошептала она.

Молоко закипело. Хью налил его в чашку и протянул Майе.

— Выпей. — Он заставил ее сжать пальцы, а потом мягко сказал: — Майя, ты знаешь, что Вернон мертв.

— Знаю. — На ее глазах выступили слезы. — Но я видела его, Хью.

Однажды, десять лет назад, он сам увидел в лондонской толпе друзей, убитых во Фландрии, услышал вой мин и пушечные залпы, заглушавшие уличный шум.

— Если ты был к кому-то привязан, очень тоскуешь по нему и принимаешь его смерть близко к сердцу, то временами думаешь, что действительно видел его.

Она наконец перестала дрожать, однако Хью это не обмануло.

— Я видела его и раньше, — сказала Майя. — Но только во сне.

Хью сел рядом, однако не стал прикасаться к ней. Он давно знал, что Майя не любит чужих прикосновений. Испуганная и потрясенная, она позволила обнять себя, но это было в первый и, скорее всего, в последний раз.

— Потому что ты любила его, — попытался объяснить он.

Майя посмотрела на него снизу вверх. В ее чудесных синих глазах отразилось сначала недоумение, а потом боль.

— Хью, ты не понимаешь, — сказала она. — Я никогда не любила Вернона. Никогда в жизни.

Глава одиннадцатая

Весной 1934 года Торн-Фен сильно затопило. Сначала поля покрылись черной пленкой, а на следующий день фермы и домики, стоявшие в низинах, залило на два фута. Адам Хейхоу помогал обитателю одного из домиков вычерпывать воду; судя по тому, что вода все прибывала и уже залила фундамент, дело было безнадежное.

Когда он наполнил очередное ведро, раздался стук в дверь. Обернувшись и увидев Элен, Адам выпрямился, улыбнулся и прикоснулся к кепке.

— Доброе утро, мисс Элен.

— Доброе утро, Адам. Решила узнать, не могу ли я чем-нибудь помочь.

— Разве что заварить чай, мисс Элен. У бедного старого Джека с утра маковой росинки во рту не было.

Он зажег плиту и стал смотреть, как Элен наполняет чайник.

— Как дела у Джека? — спросила она.

Тут Адаму изменило его обычное терпение и он дал волю гневу:

— Джеку Титчмаршу семьдесят лет, от сырости у него начинается ревматизм. Старик не может выпрямиться, потому что всю жизнь добывал торф, а вынужден жить в таком месте!

Элен повернулась к нему. Большие глаза, высокий лоб и круглые щеки делали ее похожей на испуганного зайца.

— Жаль беднягу, — уже помягче сказал спохватившийся Адам. — Еще одной зимы он здесь не выдержит.

Хибарка принадлежала Большому Дому. Джеку Титчмаршу, который работал у Фриров почти шестьдесят лет, позволили остаться в ней лишь потому, что жилище было в плачевном состоянии. Дом, построенный из вечно вонявшего торфа, держался на честном слове. Ветхие занавески приходилось пришпиливать к стене, иначе они висели в футе от подоконника. В щель между дверью и косяком врывался ледяной восточный ветер. Однажды летом Адам видел, как проезжавшая по деревне парочка при виде крошечной покосившейся лачужки расхохоталась до колик.

Хейхоу приподнял грязную занавеску, отделявшую переднюю комнату от задней, чтобы Элен могла отнести старику чай. Она двигалась с неловкой грацией, казавшейся ему очаровательной. Адам уже в тысячный раз спрашивал себя, как они с отцом могут жить в огромном уродливом доме священника. Неужели они так привязаны друг к другу, что больше ни в ком не нуждаются? Но в последнее время глаза Элен были грустными, так что он в этом сомневался. Адаму хотелось прикоснуться к ней, однако он не дал себе воли и начал мести пол.

Хейхоу жили в Торп-Фене уже несколько веков. Они всегда были плотниками и столярами-краснодеревщиками, и это ремесло, а также мастерство, накопленное несколькими поколениями, достались Адаму по наследству. До сих пор в Торп-Фене всегда были нужны плотники и столяры.

Но времена изменились. Тот, кто мог себе это позволить, покупал дешевую готовую мебель в новых больших магазинах, а тот, кто не мог, просил одного умельца из Соэма, чтобы тот сколотил им что-нибудь на скорую руку. Адам знал, что готовая мебель не прослужит и пяти лет, а к изделиям соэмского халтурщика относился с презрением. Того, что делал сам Адам, хватало на всю жизнь. Работать по-другому ему было стыдно.

Двадцать лет назад ремесленникам Торп-Фена — кузнецу, корзинщику и плотнику — хватало работы, чтобы жить безбедно. Они жили богаче и легче, чем батраки, резчики торфа и слуги, составлявшие большинство обитателей деревни. А потом началась мировая война и кузнец с корзинщиком погибли во Фландрии. Вернувшись в деревню в конце 1918-го, Адам обнаружил, что перемены добрались и до Торп-Фена. Девушки, которые по достижении четырнадцати лет автоматически становились служанками в Большом Доме, теперь работали в магазинах Эли и Соэма, а парни, — те, что остались, — искали работу в городе и в случае удачи перевозили туда свои семьи. После войны народу в Торп-Фене сильно убыло. Адам, пытавшийся как-нибудь выжить, думал, что скоро от деревни останутся только церковь, дом священника да кучка кособоких домишек, населенных призраками.

После того как она прочитала дневник своей матери, Элен держалась подальше от чердака. Вспоминая фотографии и написанную расплывшимися чернилами короткую последнюю фразу «Боже милостивый, что приходится терпеть женщинам», она стыдилась самой себя. Как будто подсмотрела в замочную скважину самые интимные моменты чужой жизни.

Но хуже стыда был страх. Эти фотографии и дневник грозили перевернуть с ног на голову всю ее жизнь. Ей всегда говорили, что брак родителей был настоящей идиллией и что ранняя смерть Флоренс разбила маленькую, но крепкую семью. Однако теперь Элен сомневалась, что это правда. Думая о фотографиях Флоренс в цепочках и оборках, она была уверена, что в широко раскрытых темных глазах матери светилась печаль, а не радость. Записи в дневнике противоречили рассказам отца о любви с первого взгляда и браке, заключенном на небесах. То ли отец искренне заблуждался, то ли сознательно лепил из юной Флоренс образ, которым она не была и не могла быть. Скорее всего, Флоренс тоже ощущала себя чужой в этом мрачном, негостеприимном месте.

Когда дожди закончились, Элен вновь взяла на себя исполнение обязанностей, которыми, к собственному стыду, в последнее время пренебрегала: подготовку к пасхальному благотворительному базару, обязательные посещения стариков и больных. Шагая по проселку, который начинался у кучки домов, окружавших церковь, она вновь ощущала пустоту здешних пространств. Плоские поля, раскинувшиеся на несколько миль, безбрежные болота, длинные серебристые линии рвов и запруд — все это подавляло ее и заставляло чувствовать себя букашкой. Она поехала в Эли, надеясь, что день, проведенный далеко отсюда, улучшит ей настроение. Но этого не случилось: улицы, магазины и кинотеатры напоминали Элен о более счастливых временах, когда она была здесь с Хью, Робин и Майей. Покупки заняли больше времени, чем она рассчитывала; Элен опоздала на автобус и ждала следующего целый час. Когда тот наконец пришел и Элен стала платить за проезд, она с ужасом поняла, что денег в кошельке недостаточно. Кондуктор хмуро смотрел, как покрасневшая девушка тщательно пересчитывала мелочь. Ей не хватило каких-то двух пенсов; пришлось выйти за две мили до Торп-Фена. Место было угрюмое и открытое, с автобусной остановки были видны лишь одна ферма и два домика. Было пасмурно, облака отбрасывали на Болота полосато-черные тени. Элен шла быстро, подняв воротник пальто и закутавшись в шарф. Вокруг не было ни души, если не считать летевшей в небе стаи диких гусей. Однако девушке казалось, что за ней следят чьи-то глаза. Она пошла еще быстрее, но застыла от ужаса, когда случайно подняла глаза и увидела огоньки, мигавшие в болоте. Услышав за спиной какой-то звук, она вскрикнула и уронила сумку.

— Мисс Элен, что с вами?

Узнав голос Адама Хейхоу, она облегченно вздохнула. Адам, ехавший на велосипеде, остановился, и она показала ему на болото.

— Я видела огни… Вон там… — Тут к ней вернулся здравый смысл. — Болотный газ, конечно. Боже, какая же я глупая…

Адам поднял упавшую сумку и повесил ее на руль. Они пошли по обочине.

— Деревенские старики называют их «обманчивой надеждой». Или «бродячими свечами». Я думаю, с ними связано множество фантастических историй. Еще несколько лет назад ходить по болотам было страшновато. Увидишь огонь там, где его не должно быть, свернешь туда и угодишь в трясину… Но мне они всегда казались красивыми, — обернувшись, добавил он.

Огоньки продолжали плясать, расцвечивая темноту фосфоресцирующим узором.

— Я тоже так думаю.

Адам посмотрел на нее.

— Мисс Элен, если хотите, мы можем пройти полями. Так ближе.

Они свернули с дороги и пошли по узкой глинистой тропинке между полями. Фара велосипеда Адама освещала тростник, которым заросли рвы. Если бы Элен была одна, она никогда не пошла бы этим путем. Но с Адамом было не страшно, поэтому ее мысли приобрели другое направление. Она вспомнила то, о чем думала, читая материнский дневник. Внезапно Элен спросила:

— Адам, вы помните мою мать?

Хейхоу поднял взгляд. У него было приятное лицо, русые волосы, карие глаза и губы, созданные для улыбки.

— Да, — ответил он. — Немного.

— Она была красивая?

— Светловолосая, как вы, но лицо у нее было тоньше. Высокая… — Он невольно улыбнулся. — Длинноногая и длиннорукая.

— И нескладная, как я?

— О нет, любовь моя…

Он шел впереди по узкому мосту из планок, перекинутому через ров. Шумел ветер, тростник и трава шелестели, и Элен подумала, что ослышалась. На другом краю рва Адам бросил велосипед, вернулся и протянул ей руку.

— Я хотел сказать, что она была очень молоденькая. Однажды она играла в крикет с нами, мальчишками. Мы играли на поляне, Тед Джексон отбил мяч далеко в сторону, и она поймала его. Взяла биту, ударила по мячу, потом подоткнула юбку и бегала с нами, как мальчишка. Миссис Фергюсон успела отыграть с полдюжины конов, прежде чем преподобный увидел ее и позвал домой.

Они пошли дальше. Солнце, почти скрывшееся за горизонтом, испустило последний сноп янтарно-розового огня. Болота осветились, и Элен на мгновение показалось, что они не грозные, а красивые.

Но ей хотелось узнать еще кое-что. В последнее время Элен сомневалась даже в отцовской любви. Если он пытался переделать Флоренс по своей мерке, то мог испортить жизнь и дочери. Не потому ли отец мешал ей выйти замуж и обзавестись собственным домом и детьми, по которым она тосковала?

— Адам, моя мать была счастлива здесь?

Хейхоу обернулся и посмотрел на нее. Элен показалось, что в его глазах мелькнула жалость.

— Не знаю, мисс Элен. Понимаете, в ту пору я был мальчишкой. А она пробыла с нами очень недолго. Всего год.

Адам Хейхоу познакомил Элен со своими друзьями Рэндоллами, владельцами фермы, расположенной между рекой и Торп-Феном. Они были методистами и посещали маленькую прямоугольную часовню недалеко от фермы Блэкмер.

У Рэндоллов было трое детей: восьмилетняя Элизабет, шестилетняя Молли и малыш Ной. Пухлый и веселый Ной сразу забрался к Элен на колени; его старшие сестры держались поодаль, глядя на длинные светлые волосы Элен, ее цветастое накрахмаленное хлопчатобумажное платье, и нянча своих кукол. Качая Ноя, Элен восхищалась куклами и спрашивала, как их зовут. Элизабет перестала стесняться, отвела гостью в свою комнату с низким потолком и показала крошечные деревянные колыбельки для кукол, которые Адам Хейхоу подарил сестрам на день рождения.

Когда они возвращались полями, Адам сказал, что Рэндоллы купили ферму совсем недавно.

— Сэмюэл Рэндолл был арендатором Большого Дома. Но его светлость решил продать участок, и Сэму пришлось искать деньги, чтобы купить землю. — Адам протянул руку и помог Элен подняться на приступку у изгороди. — А найти их было нелегко, — добавил он. — Впрочем, кому в наше время легко?

Услышав в голосе Хейхоу странную нотку, Элен бросила на него удивленный взгляд:

— Адам, а у вас самого все хорошо?

Он не торопился с ответом. Пока они шли через луг, заросший лютиками и клевером, до Элен дошло, что за последние несколько лет Торп-Фен сильно изменился. Она считала его неизменным, застывшим во времени, но вдруг вспомнила домики, пустовавшие из-за того, что арендаторы уезжали в города, и заброшенные поля, зараставшие ворсянкой и чертополохом. Когда она была девочкой, в Торн-Фене имелся свой магазин. Элен не помнила, когда он закрылся.

— Адам, — робко повторила она, тронув Хейхоу за рукав. — У вас все хорошо, правда?

— Конечно. — Хейхоу посмотрел на нее, улыбнулся, и смутный страх, одолевавший Элен, тут же испарился. — Только вот спрос на мою работу в последнее время невелик.

Она вспомнила две искусно вырезанные кукольные колыбельки и воскликнула:

— Людям всегда будут нужны хорошие плотники!

В дальнем конце поля приступки не было, и Адам подал Элен руку, помогая перелезть через изгородь. Когда она добралась до верхней перекладины, Адам сказал:

— Гляньте-ка… Вы только гляньте на это, мисс Элен.

Сидя на заборе, она посмотрела на поля и болота, раскинувшиеся во все стороны и напоминавшие огромное лоскутное одеяло. На серебристые рвы и реку, пересекавшие крест-накрест зелено-черный узор. На безоблачный ярко-голубой небосвод.

Адам сказал:

— Мой дед никогда не уезжал из Торп-Фена больше чем на пять миль. Ему это было просто нужно. Мой отец ездил в Эли один-два раза в год и считал его холодным и недружелюбным городом. Когда я в восемнадцатом году вернулся из Фландрии, то поклялся, что больше никогда не брошу дом.

— А я всегда хотела путешествовать, — поделилась Элен давно забытой мечтой. Сидя на заборе, она смотрела на кудрявую голову Адама и чувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. — Но дальше Кембриджа нигде не была.

— У вас еще все впереди, — мягко сказал Хейхоу.

Но Элен так не считала. Ей было всего двадцать четыре года, но она уже смирилась с участью старой девы: ухаживала за отцом, помогала бедным прихожанам, вязала одежду для чужих детей. Смутному беспокойству, которое она испытывала, было суждено увянуть и исчезнуть. Ей хотелось побегать по цветущему лугу, поплавать в реке, прикоснуться к загорелому мускулистому локтю Адама Хейхоу, лежавшему на изгороди в каком-нибудь футе от нее. Но она знала, что ничего этого не сделает.

Седьмого июня Робин и Джо отправились в «Олимпию». В метро они спорили; Джо волновался, а Робин злилась. Когда на лестнице он в последний раз попытался уговорить Робин не ходить на митинг, на котором должен был выступать сэр Освальд Мосли, она круто развернулась и сказала:

— Джо, не понимаю, чего ты суетишься. Я пойду туда, и никто меня не остановит, так и знай!

Джо сдавленно чертыхнулся.

— Тогда не отходи от меня. Если начнется свалка, мы тут же уйдем. Обещаешь?

Она согласилась на это скрепя сердце. В «Олимпию» они прошмыгнули через боковой вход. Проходя мимо фаланги фашистов в черных рубашках, черных брюках и высоких черных ботинках, Джо спрягал камеру в складках куртки. Речевки антифашистов на таком расстоянии были едва слышны. Все проходы в зале были заполнены народом; у каждого ряда стоял самодовольный распорядитель в черной рубашке, заложив руки за спину и угрожающе глядя на публику.

Когда затрубили фанфары, Джо под курткой вставил в камеру пластинку. Сэр Освальд Мосли вышел в сопровождении четырех светловолосых молодцов и отряда чернорубашечников с флагами. Когда колонна медленно вышла на авансцену, аплодисменты перешли в оглушительную овацию. Все вокруг Робин вытянули ладони в фашистском приветствии. Наконец Мосли поднял руку, призывая к тишине. А затем в задней части зала прозвучали голоса, сначала нестройные, а потом объединившиеся в хор:

Гитлер и Мосли — это война!

Гитлер и Мосли — это война!

К протестовавшим метнулся луч прожектора и выхватил их из толпы. Распорядители двинулись к ним, вытащили из кресел и вышвырнули из зала. Затем сэр Освальд Мосли начал свою речь.

Позже Робин поняла, что ничего важного он не сказал. Что его обещания были туманными, обвинения неконкретными, а те, кого он обвинял прямо, уже давно были козлами отпущения. «Мы противопоставим анархии коммунизма организованную силу фашизма… Фашизм соединяет динамичное стремление к изменениям и прогрессу с властью, дисциплиной и порядком, без которых нельзя достичь ничего великого…» Бессмысленные, пустые слова произносились с таким жаром, с такой страстью, что обладали почти гипнотической силой. Отвращение не мешало Робин понимать, на чем основано его влияние на толпу. Это была та же сексуальная энергия, сила, затрагивавшая не интеллект, а примитивные инстинкты. Выкрики с мест продолжались; насилие, которое следовало за этими выкриками, производило тошнотворное впечатление. Луч прожектора осветил человека, сидевшего всего в нескольких рядах от них. Джо встал; когда он щелкнул затвором, блеснула вспышка. Мосли продолжил речь, но шиканье усилилось. Рев толпы перекрыл его слова — что-то о международных финансах, еврейских банкирах и советской угрозе. Несколько чернорубашечников схватили шикавшего, выволокли в проход, избили руками и ногами, а потом выкинули из зала. Последовала еще одна вспышка, и в ту же секунду Робин перехватила взгляд одного из распорядителей, устремленный на Джо.

— Тебя заметили! — прошептала она, дернув Эллиота за рукав.

Джо снова зарядил камеру.

— Я пошел, — сказал он.

На секунду Робин решила, что он видел и снял достаточно. Но потом увидела, куда он устремился, и начала следом за ним пробиваться сквозь толпу. Ее окружала физически ощутимая аура насилия. Голос Мосли, бархатный и зычный одновременно, перекрывал рев толпы и крики несогласных, пытавшихся устроить обструкцию. На сцене и в зале размахивали британскими флагами; распорядители в черных рубашках были вездесущими. Робин держалась за хлястик куртки Джо и пыталась пробраться к выходу. Оглянувшись, она заметила, что чернорубашечник, заметивший вспышку, исчез в толпе. В коридоре шестеро распорядителей пинали ногами человека, лежавшего на полу. Когда ботинки попадали человеку в голову и лицо, Робин ощущала приступ тошноты. Прижавшись к стене и спрятавшись в тени, она следила за вспышками камеры Джо. Он быстро вставлял новые пластинки и клал отснятые в карман куртки. Человек неподвижно лежал на полу. Робин хотела подбежать и помочь ему, но не могла — она была парализована страхом. Застыв на месте и ненавидя себя за этот страх, она увидела, что Джо сделал последний снимок в тот момент, когда чернорубашечник пнул ногой человека, лежавшего ничком, и безжизненное тело медленно покатилось по ступенькам. Один из распорядителей заметил вспышку.

— Возьми это, — пробормотал Джо, сунув Робин свою куртку, — и бери ноги в руки!

На этот раз она не спорила. Джо бросился к передней двери. Робин схватила его куртку, побежала по коридору, спустилась по ступенькам, выскочила в боковую дверь и во всю прыть помчалась к станции метро. Обернувшись, она увидела не Джо, а двух чернорубашечников, отставших на сотню ярдов. Ее лоб и ладони взмокли от пота. Она слышала собственное хриплое дыхание. Оглянувшись снова, девушка увидела, что чернорубашечники сократили разделявшее их расстояние и пошли еще быстрее, стуча каблуками по пыльному тротуару. Она стала искать глазами полицейского, но конные блюстители, которых Робин видела раньше, куда-то исчезли. Теперь фашисты были в пятидесяти ярдах — молодые, высокие, мускулистые, крепко сбитые, с квадратными челюстями. Шанс представился Робин, когда она свернула за угол. На время скрывшись от своих преследователей, она увидела калитку заднего двора одного из домов. Девушка юркнула в калитку и обвела глазами двор в поисках убежища. Там не было ничего, кроме контейнера для мусора, чахлого деревца без листьев и угольного бункера. Она нырнула в узкую дверь бункера, прижалась к стене, замерла и затаила дыхание. Тесный бетонный закуток был черным от угольной пыли. На аллее раздались голоса. Робин стиснула куртку так, что побелели костяшки. Потом стук каблуков стал тише; чернорубашечники повернули вспять и ушли. И тут Робин, съежившуюся в темноте среди мерцавших кусков угля, начало трясти.

Она ждала Джо в его меблированных комнатах. Один из соседей позволил ей смыть угольную пыль под краном и напоил чаем. В одиннадцать часов Робин вышла на улицу и начала из автомата обзванивать больницы, но ничего не выяснила. Тогда она села на лестничной площадке, положила куртку Джо на колени и стала ждать. Время от времени она начинала дремать, но через пять минут внезапно просыпалась и всматривалась в темноту.

Когда медленные и осторожные шаги Джо разбудили ее, был уже первый час ночи. Она встала.

— Джо?

«Ты жив?» — хотела спросить она, но когда Джо показался из-за поворота лестницы и очутился в круге света, отбрасываемого единственной лампочкой на площадке, слова замерли на ее губах. Если бы Джо не заговорил, она бы его не узнала. Лицо Эллиота представляло собой сплошной кровоподтек, одежда была грязной и разорванной.

— Эти ублюдки разбили мою камеру, — пробормотал Джо, остановившись в середине лестничного марша. — Ключ у меня в кармане, Робин. Будь другом…

Она вынула ключ из кармана его пиджака и открыла дверь.

— Садись. Тебе нужно сходить ко врачу, но я сделаю что смогу, — срывающимся голосом сказала Робин, выдвинула стул и усадила на него Джо.

Непривычная для Джо медлительность движений говорила, что ему больно. Кожа на лице, свободная от крови и ссадин, была мертвенно-бледной.

Робин обшарила его жилище, разыскивая йод и бинт. Обстановка в комнатах была спартанская. Бинта не оказалось, поэтому Робин сняла с веревки наволочку, сушившуюся над газовой плитой, разорвала ее на полосы и принялась за работу. Она пыталась не причинять ему боли, но когда прикасалась к краям рваных ран, Джо стискивал кулаки. Пытаясь как-то отвлечь его, она говорила обо всем на свете. О школе, доме, подругах… Губы Джо сжались в ниточку, здоровый глаз был темным и хмурым.

— У них были кастеты, — буркнул Эллиот, когда Робин спросила, откуда взялись рваные раны.

Когда она закончила, Джо посмотрел на нее:

— Из тебя получилась бы хорошая медсестра.

— Из меня получился бы хороший врач, — дерзко сказала она и объяснила: — Доктор Макензи научил меня оказывать первую помощь. — Робин посмотрела на Джо более пристально и поняла, что он на пределе. — У тебя есть виски? В книгах этого не советуют, но…

— В спальне.

Спальня была меблирована так же скудно, как и остальные комнаты. Всего-навсего кровать и комод. Ни камина, ни коврика, ни репродукций на стенах. Только маленькая фотография в рамке. Робин взяла фотографию и посмотрела на нее. Женщина с черными волосами, собранными на макушке по моде конца девятнадцатого века, и темными глубоко посаженными глазами. Черты ее лица были тонкими и благородными. Робин взяла бутылку, вернулась в соседнюю комнату и протянула фотографию Джо:

— Это твоя мать?

Он поднял взгляд и кивнул. Робин плеснула в чашку немного виски и протянула ему. Джо опорожнил чашку в два глотка.

— Робин, в этом году я собираюсь съездить в Мюнхен и поискать свою тетю. Как только у меня будут деньги и новая камера…

— В Мюнхен? Ты говоришь по-немецки?

— Ни бум-бум. А ты?

— Угу. Отец учил меня. Наверно, я могла бы…

Но тут Робин подумала о Фрэнсисе и осеклась.

Джо пристально посмотрел на нее.

— Черт побери, я совсем забыл… Мои фотографии…

Робин принесла куртку, оставшуюся на лестничной площадке, и похлопала по карману с негативами.

— Все цело.

— Спасибо. — Она услышала облегченный вздох. — Я знал, что могу положиться на тебя.

Джо наклонился и прикрыл лицо руками.

— Тебе нужно лечь. — Она обвела взглядом комнату. — Я посплю в кресле.

Часы показывали почти час ночи; возвращаться к себе было слишком поздно.

— Ложись на кровать.

— Джо, не говори глупостей. Ты едва держишься на ногах.

— Раз так, поделимся, — сказал он. — Робин, ради бога…

Какое-то мгновение они смотрели друг на друга как старые противники. Потом Робин рассмеялась и следом за Джо прошла в спальню.

Робин позаимствовала одну из его рубашек и заняла левую часть односпальной кровати. Она думала, что тут же уснет, но ничего не вышло. Серебряные лучи полной луны и янтарное сияние уличных фонарей освещали спальню и смежную гостиную. Девушке пришло в голову, что пустота придает квартире нежилой вид, что Джо здесь только устраивает привал и готов в любую минуту снова отправиться в путь. И тут она невольно подумала о Фрэнсисе. Тот становился все более беспокойным и нетерпеливым. Когда они посещали вечеринки и ночные клубы, Робин замечала, что ему требуется не столько одобрение, сколько лесть. Пока что придраться было не к чему; то, что случилось на свадьбе Вивьен, больше не повторялось, и все же Робин, лежавшую без сна в темноте, одолевали печаль и дурные предчувствия.

Майя начала ощущать свою изоляцию физически. В пустом доме звучало эхо, а когда она видела свое отражение в зеркале, то пугалась движущегося предмета. На работе она становилась другим человеком, засиживалась в магазине все дольше и дольше, оттягивая момент, когда придется уйти оттуда, где она что-то собой представляет, туда, где она не представляет собой ничего. Но хуже всего ей приходилось по ночам. Она включала весь свет, однако ничего не могла поделать со стуком собственных каблуков, шелестом штор и потрескиванием мебели. И с кошмарами, во время которых мертвый муж приходил к ней в спальню так же, как делал это при жизни. Она боялась ложиться и засыпала лишь тогда, когда алкоголь притуплял страх. Сон прерывался отчаянными попытками заставить себя проснуться и сбежать от Вернона. Недосып и джин сказывались на ней днем. Когда она смотрела в гроссбухи, цифры плясали перед глазами; она забывала имена людей, которых знала много лет. Проводя по заведенному обычаю выходные за городом, Майя умудрялась заблудиться в узких аллеях и роще, скрывавшей место ее уединения. Однажды она споткнулась на лестнице и чуть не упала, но вовремя схватилась за перила. Майя сидела на ступеньке, смотрела на раскинувшийся перед ней широкий пролет, на мраморный пол прихожей и смеялась, прижимая кулак ко рту. Вернон едва не отомстил ей.

Она пыталась взять себя в руки. Нужно сходить на концерт, а если никто не захочет ее сопровождать, она пойдет одна. Майя надела платье, которое весной купила в Париже (черно-серебристое, с маленьким жакетом болеро), сделала прическу и тщательно накрасилась. В концертном зале ей стало хорошо. Она снова превратилась в ту миссис Мерчант, которой не было дела до мнения окружающих.

Но когда зал почти заполнился, она увидела Вернона. Он был в другой половине и шел между рядами кресел. На нем был вечерний костюм, волосы, как всегда, коротко подстрижены; он обводил глазами публику, разыскивая свою жену. Но тут притушили свет и Майя потеряла его в толпе людей, торопившихся занять свои места. Она искала Вернона взглядом все первое отделение, однако не нашла. В антракте она забрала пальто и уехала. Очутившись дома, Майя вынула из буфета бутылку джина и забралась в постель, положив на колени Тедди. Голос Хью сказал: «Майя, ты знаешь, что Вернон мертв». Конечно, она это знала. Знала лучше, чем кто-либо другой. Следовательно, либо она видела приведение, либо сошла с ума. Рассудочная и циничная Майя в приведения не верила. Она сидела, прижав колени к подбородку, и вспоминала, что слышала, будто в некоторых семьях безумие передается по наследству, как рыжие волосы или более развитая левая рука. В разных поколениях оно может иметь разную форму. Тяга к самоубийствам, галлюцинации, идиотизм… Майя вздрогнула, наполнила стакан и жадно выпила. Когда алкоголь сделал свое дело, она подошла к конторке и написала письмо Хью. Ее почерк был не таким ровным, как обычно, но ничего, сойдет… Потом она накинула на шелковую пижаму пальто и пошла к почтовому ящику. Была полночь; Майя бежала по дорожке, слыша шелест темных кожистых лавровых листьев.

Хью приехал в три часа дня. Они гуляли в саду, смотрели, как Тедди гоняет белок, а потом пили чай в оранжерее. Он уехал около восьми вечера, после чего Майя неделю прожила спокойно. Хью приезжал к ней еще два воскресенья подряд; затем она по традиции уехала за город. А еще через неделю случилось самое страшное.

Когда Майя вернулась домой, ее ожидало одно-единственное письмо. По субботам она часто работала допоздна: всегда требовалось проверить какие-то цифры, просмотреть гроссбухи… Обычно Майя уходила из магазина последней. Когда она поужинала и взяла с подноса письмо, было уже десять часов; в доме не осталось никого, кроме хозяйки.

Майя наполнила стакан и вскрыла конверт из дешевой оберточной бумаги. Тедди прыгал у ее ног, настойчиво требуя внимания. В конверте лежал сложенный листок бумаги. Майя подняла бокал и развернула его.

«СУКА».

Стакан выпал из внезапно онемевших пальцев и разбился. С листа на Майю смотрело одно слово, напечатанное черными заглавными буквами. Она услышала собственный стон.

Впоследствии она не могла вспомнить, сколько времени простояла на месте. Помнила только, что порвала письмо на мелкие клочки, бросила их в камин, а потом побежала в чулан за совком и веником, встала на четвереньки и начала сметать с пола осколки. Затем нашла в коридоре съежившегося от страха Тедди, взяла его с собой в постель и пила джин, пока не рухнула на подушку и не заснула мертвым сном.

Она проснулась в полдень от жуткой головной боли. Горничная принесла ей черный кофе. Когда Майя наконец встала и приняла ванну, в голове у нее стучал паровой молот. Она надела первое, что попалось под руку, — старые брюки и свитер, связанный Элен. Когда раздался звонок в дверь и горничная доложила, что пришел мистер Саммерхейс, Майя почувствовала облегчение и недовольство одновременно. Зеркало, висевшее в гостиной, без слов говорило, что она выглядит ужасно. Времени осталось только на то, чтобы пригладить волосы руками.

— Хью, дорогой! Как я рада тебя видеть!

Она повела себя как прежняя Майя: потащила его наверх, чтобы показать недавно купленную лакированную ширму, повела в сад полюбоваться живой изгородью… Но увидев на его лице недоумение и боль, перестала смеяться и болтать и остановилась рядом с клумбой, на которой росли пунцовые бегонии.

— Майя… — сказал он. — Мне уйти?

Она видела, что Хью говорит серьезно. Если бы он ушел и оставил ее одну, Майя этого не вынесла бы.

— Нет, — прошептала она. — Хью, пожалуйста…

По щеке покатилась слеза, и Майя отвернулась.

— Если не хочешь говорить, что случилось, то зачем написала мне? — спросил он.

Майя ахнула.

— Просто мне было тоскливо одной…

— Тогда тебе следовало написать кому-нибудь из дюжин молодых людей, которые мечтают провести с тобой хотя бы полчаса. — Хью никогда не говорил с ней так резко. — А еще лучше — Элен или Робин.

— Элен бы не поняла, а Робин в последнее время со мной не разговаривает. — Майя дерзко повернулась к нему лицом. — Хью, тебе следовало понять, что Робин не нравится то, как я веду дела. Может быть, ты относишься ко мне так же? Может быть, все благородные социалисты Саммерхейсы не одобряют мои мерзкие капиталистические привычки? — саркастически спросила она.

На мгновение в глазах Хью вспыхнул гнев, не уступавший ее собственному. Но затем он усмехнулся и сказал:

— Ох, Майя… Я обожал бы тебя даже в том случае, если бы ты упекла всех моих родных в тюрьму.

Она заставила себя улыбнуться.

— Очень мило с твоей стороны, Хью, — сказала она, а потом взяла его под руку.

Когда они шли между кустов роз, Хью задумчиво промолвил:

— Как-то Элен сказала, что когда ты расстроена, то «сверкаешь». Она имела в виду, что когда тебе тяжело, ты становишься веселой, циничной и остроумной. Майя, ты сверкаешь уже несколько недель, но так и не говоришь мне почему. А мне это обидно. Это означает, что ты, как и все остальные, считаешь, что бедному старине Хью нельзя волноваться и расстраиваться.

Горечь, прозвучавшая в его голосе, удивила Майю. Она остановилась под аркой из роз и посмотрела на него снизу вверх.

— Дело не в этом, Хью. Совсем не в этом.

— Правда? Тогда скажи в чем.

— Понимаешь…

Майя снова подумала о письме и поднесла кулак ко рту, словно боялась того, что хотела сказать. Но она не могла позволить себе потерять еще одного друга.

— Вчера я получила письмо. Не могу сказать тебе, что там говорилось, но это было ужасно.

— Написано ядовитыми чернилами?

— Угу. И я подумала…

Она осеклась, не в силах рассказать о жутком страхе, который испытала вчера вечером.

— Что? Что, Майя?!

— Я подумала, что оно от Вернона, — с отчаянием сказала она.

«Сука, — говорил Вернон перед тем, как изнасиловать ее. — Шлюха».

Она пошла дальше.

— Хью, я знаю, что ты хочешь сказать. Что он мертв, что я устала, расстроена, испугана и поэтому вообразила себе, что видела его. Понимаешь, все это я говорила себе сама, говорила тысячу раз. Но в глубине души я не могу себя убедить. В том-то и беда.

— «Я бежал от Него по лабиринту собственного сознания…» — процитировал Хью.

— Верно. Только я бегу не от Бога, а от призрака. — Она снова прижала ко рту костяшки пальцев. — Хью, я даже подумывала о том, чтобы обратиться к религии. — Она попыталась засмеяться. — Но для этого я чересчур большая грешница, верно? Слишком большая.

«Мерчантс» начали покидать постоянные клиенты. Сначала их было один-два в месяц, потом больше. Их было слишком много, чтобы не обращать на это внимания, и слишком много, чтобы объяснять случившееся простым совпадением. Майя вызвала в кабинет Лайама Каванаха.

— Лайам, я получила письмо от миссис Хантли-Пейдж. — Майя придвинула ему листок бумаги. — Она имела у нас счет почти десять лет, а теперь пишет, что хочет закрыть его.

— Черт! — сдавленно выругался он.

Майя добавила:

— Шестое подобное письмо за неделю. И тридцать пятое за последние три месяца.

Лайам пожал плечами:

— Личные счета имеет лишь горстка покупателей.

— Но это наши лучшие клиенты. Мы не можем позволить себе потерять их.

— Они вернутся, когда поймут, что нигде не получат лучшего обслуживания. Не стоит волноваться, миссис Мерчант.

— Вы очень добры, Лайам. Но что, если они руководствуются не меркантильными соображениями, а чем-то другим? Это вполне возможно, не так ли?

Увидев взгляд его васильковых глаз, Майя вздохнула и сказала:

— Лайам, вы посещаете клубы, пивные, рестораны. Что там говорят обо мне?

Каванах встал и начал беспокойно расхаживать по кабинету.

— Ничего, — солгал он.

Она вынула конверт из ящика стола. Когда Майя вскрыла его сегодня утром, ее затошнило.

— Это уже третье. Предыдущие я сожгла.

Она смотрела, как Лайам вынул листок дешевой бумаги и прочитал одно-единственное злобное, оскорбительное слово. Слово всегда было тем же самым. Каванах хотел что-то сказать, но Майя жестом заставила его замолчать.

— Так что обо мне говорят?

Последовала короткая пауза, а затем он пробормотал:

— Ходят слухи, что смерть мистера Мерчанта была не… Что вы… гм-м… были к ней причастны.

У Майи сжалось сердце. Она молча уставилась на Лайама.

— Я имею в виду… Вы кокетничали, он начал пить, и так далее…

— Это все? — Голос Майи был холодным как лед.

— Что вы были рады его смерти. — Лайам нахмурился. — Прошу прощения, миссис Мерчант. Конечно, я дал в зубы малому, который поднес мне этот подарочек.

Боже, какую она сделала глупость, поверив, что когда-нибудь сможет почувствовать себя в безопасности… Ты совершаешь поступки, которые в тот момент кажутся мелочами, а потом они хватают тебя за горло. Все оставляет за собой извилистый серебристый след лжи и чувства вины. Как слизняк.

Она сделала глупость, поверив, что сможет разделить две свои ипостаси. Они были слиты воедино; из-под яркого блеска то и дело проглядывала тьма, пагубная и мрачная… Майя услышала за спиной голос Лайама:

— Когда я впервые увидел вас, я подумал: высокомерная корова, белоручка. Когда мистер Мерчант умер и вы заняли его место, я побился об заклад, что вы выдержите каких-нибудь пару месяцев, максимум шесть. Но я проработал с вами уже четыре года и понял, что хотя с виду вы фарфоровая куколка, но тащите воз не хуже любого мужчины. Миссис Мерчант, простите меня за «корову» и все остальное, но вы должны понять, что поклонников у вас не меньше, чем хулителей.

Майя повернулась к нему лицом. Она понимала, что должна ответить Лайаму Каванаху столь же честно. Откровенность за откровенность.

— Лайам, вы можете передумать. Мне бы не хотелось говорить об этом, но делать нечего. Боюсь, есть и другие слухи, которые затрагивают вас так же, как и меня. Люди искажают смысл наших отношений. Если вы захотите уйти, подадите заявление об уходе, я пойму…

У нее дрогнул голос. Майя боялась, что он заметит ее отчаяние.

Он подошел и остановился рядом.

— Миссис Мерчант, вы хотите, чтобы я ушел?

— Ну что вы! — Майя яростно замотала головой. — Ни в коем случае!

— Тогда я остаюсь. — Он вынул из кармана зажигалку и поднес язычок пламени к уголку письма. — Не знаете, кто может писать вам эти очаровательные любовные записки?

Лайам бросил горящий листок в пепельницу; тот посерел и съежился.

— Думаю, что знаю. Но не уверена. Зато догадываюсь, кто первым пустил слух.

— Есть у меня на примете несколько парней, миссис Мерчант, — небрежно бросил Лайам. — Стоит мне им только сказать…

Майя удивленно посмотрела на него, а потом улыбнулась и покачала головой:

— Нет, нет, Лайам. Ничего такого не требуется.

В тот вечер после ужина Майя рассказала Хью о своем магазине. Рассказала об Эдмунде Памфилоне, а потом о лорде Фрире. О том, как она отвергла его домогательства, оскорбила его, а теперь подозревает в том, что он использует свое влияние, стремясь отомстить ей. Она не стала говорить, что одиночество, ставшее результатом бойкота, выпило из нее все соки и оставило лишь пустую почерневшую шелуху, но подозревала, что Хью догадывается об этом сам.

— Майя, люди завистливы, — ответил Хью. — Другие женщины завидуют твоей свободе, а большинству мужчин не нравится работать под началом женщины. Особенно молодой и красивой.

— Обо мне говорят такое…

— Расскажи мне.

Стоя спиной к Хью и наполняя его стакан, Майя выдавила:

— Что я хотела смерти Вернона, потому что мечтала унаследовать «Мерчантс».

Она впервые облекла эту мысль в слова, отчего истина стала еще более реальной и беспощадной. Теперь ей часто снилось выражение лица Вернона в тот момент, когда он начал падать вниз головой. Ужас и недоверие. Эти сны пугали Майю и заставляли задумываться, долго ли она сможет сохранять видимость. Скоро ли две половины ее жизни сомкнутся, как створки раковины, и она окажется в ловушке кошмара.

— Боже милостивый… — услышала она голос Хью.

Майя повернулась, протянула ему стакан шотландского виски, щедро плеснула себе джина и села на стул напротив.

— После всего, что тебе пришлось вытерпеть… — пробормотал он. — Как такое приходит людям в голову?

Алкоголь сделал речь Хью невнятной и притупил страх Майи. Она небрежно сказала:

— Хью, ты знаешь, что чужое мнение меня не волнует. Проблема в том, что мы теряем самых ценных покупателей. Как я догадываюсь, все они — друзья Гарольда Фрира. Если это продолжится, то ощутимо повлияет на «Мерчантс». — Она помолчала и сделала глоток. — Конечно, решение есть.

Он нахмурился.

— Продолжай.

— Уехать отсюда. Нет, Хью, выслушай… Слухи касаются меня; покупатели уходят, потому что им не нравлюсь именно я. «Мерчантс» тут ни при чем. Это было бы самым простым ответом. Мы в хорошей форме, так что покупатели будут. А я могла бы начать дело в другом месте.

— Ты хочешь продать магазин?

— Конечно, нет. — Ее тон стал резким. Майя попыталась объяснить: — До того как я стала хозяйкой «Мерчантс», мне было скучно. Я не испытывала никакого удовлетворения. Думала, что хочу богатого мужа и красивый дом, но оказалось, что это не так. Точнее, так — потому что я по-прежнему люблю хорошие вещи, — но этого было недостаточно. Однако может получиться так, что мне придется продать магазин. Я не хочу этого делать, но меня вынуждают.

Майя не сказала Хью, что временами боится за свой рассудок. Боится раздвоения личности. Что хрупкое здание, которое она построила своими руками, может не выдержать. И что она не вынесет, если враги станут свидетелями ее крушения.

Она слышала в собственном голосе усталость. Усталость человека, который сражался несколько лет и потерял волю к борьбе. Стоя перед камином, Майя стиснула руки и горько добавила:

— Похоже, все, к чему я прикасаюсь, превращается в прах.

— Придется потерпеть, Майя. Если ты бросишь «Мерчантс», то подтвердишь правдивость этих слухов.

Она нахмурилась, потерла нывшие виски и задумалась. Прав ли Хью? А если прав, то имеют ли для нее значение такие мелочи?

— Боюсь, найдутся люди, которые сочтут твой уход признанием вины, — резко сказал Хью. — А это может отразиться на тебе и твоих родных.

Ее пальцы стиснули стакан. До матери, кузины Марджери и кузена Сидни Майе не было никакого дела, однако она впервые поняла, что на свете есть люди, которых бы ей хотелось защитить. Люди, будущее которых может обеспечить только она. Майя плевать хотела на чужое мнение, но Хью был прав: ее репутация и прочность положения в обществе могли повлиять на других. Что бы она ни сделала и кем бы ни стала, нельзя было допустить, чтобы окружающие узнали о ее борьбе и тайнах последних лет.

Хью — спокойный, добрый Хью — с ожесточением сказал:

— Я придушил бы этих подонков собственными руками!

Майя испуганно посмотрела на него, а потом улыбнулась:

— Лайам Каванах предлагал мне нанять бандитов, чтобы они разобрались с этими подонками. Хью, ты можешь себе представить, что несколько здоровенных малых встречают Гарольда Фрира в темном переулке?

Хью тоже улыбнулся;

— С оглоблями в руках.

Майя захихикала, а потом расхохоталась.

— Знаешь, в чем наша беда?

Хью отставил стакан и посмотрел на нее. Майя кое-как справилась со смехом и покачала головой.

— Мы никогда не были молодыми. Я попал в армию прямо со школьной скамьи, а ты вышла замуж, овдовела и возглавила собственное дело, когда тебе исполнился двадцать один год. Мы никогда не жили в свое удовольствие. В отличие от Робин, которая уже несколько лет делает что хочет.

Саммерхейс поднялся и начал крутить ручку приемника. Вскоре в гостиной зазвучала танцевальная музыка.

— Наверно, нам следует наверстать упущенное.

Высокий и изящный, он остановился рядом с Майей и протянул руку:

— Давай потанцуем. И попробуем научиться веселиться.

Глава двенадцатая

Фрэнсис пришел к выводу: чтобы чего-то добиться в политике, нужно начинать с самых низов и постепенно карабкаться наверх. Особенно в Лейбористской партии, где связи в высших кругах, образование, полученное в не слишком известной частной школе, и правильное произношение имели весьма сомнительную ценность. «Если бы я изменил своим убеждениям и связал свою судьбу с консерваторами, все было бы куда проще, — думал Фрэнсис. — Конечно, какой-нибудь троюродный братец замолвил бы за меня словечко, свел с нужными людьми, и вскоре я занял бы теплое местечко в Ширах».[15]

Пока что ему приходилось посещать скучные до одури собрания, выступать в маленьких залах по всему Лондону и всегда, что бы ни случилось, любезничать со старыми олухами, от которых что-то зависит. Все это было слишком тягомотно, и он начинал терять терпение. Когда начинались бесконечные прения из-за десятого пункта какого-нибудь нудного протокола или дурацкой резолюции, Фрэнсис из последних сил боролся с желанием высказать все, что он об этом думает.

Беда заключалась в том, что он не мог позволить себе медлить. В последнее время Фрэнсису хватало его содержания только на первые две недели; остальное время он жил либо за чужой счет, либо все глубже и глубже залезал в долги. У таких людей, как Гай, Дайана и Селена, денег не было никогда, а люди со средствами — естественно, те, кого он считал друзьями, — давать взаймы не любили. Пару раз он одалживал небольшие суммы даже у Робин, презирая себя и клянясь, что это не повторится. Но из банка продолжали приходить письма — письма, которые Фрэнсис больше не осмеливался вскрывать. Если человек хочет, чтобы перед ним открылись кое-какие двери, он должен быть сытым и при этом прилично выглядеть. А это стоит чертову уйму денег.

В последнее время он начинал подумывать о радикальных мерах, которые могли бы изменить ситуацию. Варианты имелись: деньги можно либо унаследовать, либо заработать, либо жениться на них. Родиться богатым наследником ему не посчастливилось, ну а заработать… Фрэнсис сам прекрасно знал, что не обладает никакими талантами, которые имеют рыночную стоимость. Его стремлению делать что-нибудь значительное, запоминающееся, бросающееся в глаза, мешал быт. Значит, оставалась только женитьба. Но при одной мысли об этом его одолевала тоска. Часть браков Вивьен заканчивалась разводами, часть — смертью супруга, но ни один брак не дал ей ничего, кроме обветшавшего дома, пары лет относительно безбедного существования и нескольких драгоценностей, которые приходилось продавать, когда вновь наступали черные дни. В глубине души Фрэнсис сомневался, что в этом отношении окажется удачливее матери.

Снова примкнув к компании Тео Харкурта, он стал завсегдатаем клубов, коктейлей и званых обедов. В свое время Фрэнсис избегал Тео, поэтому теперь он проходил испытательный срок. Однажды ночью Фрэнсис затащил приятелей в чей-то роскошный сад, подбил их танцевать в фонтане, после чего ввалился в дом. Он промок, замерз и был вдрызг пьян. Вдруг какой-то женский голос негромко произнес:

— Ты простудишься насмерть.

Фрэнсис вгляделся в темноту. Единственным источником света в комнате был огонек сигареты, вставленной в мундштук.

Женщина добавила:

— Держу пари, ты даже не знаешь, где находишься. Я имею в виду, не знаешь, чей это дом.

— Понятия не имею, — весело ответил Фрэнсис.

— Так вот, он мой. Мы находимся в Суррее, и это мой дом.

Она подошла ближе. Фрэнсис протер глаза и увидел длинное овальное лицо, раскосые глаза, прямой тонкий нос и маленький алый рот. Лицо было запоминающееся: тонкое, красивое и хищное.

— Меня зовут Ивлин Лейк, — сказала женщина. — Мы уже встречались с тобой, Фрэнсис. Едва ли ты запомнил меня — тогда ты тоже был в стельку пьян.

— Прошу прощения.

— Это неважно. — Ивлин склонила голову набок и критически осмотрела его. — Ну и вид. Тебе нужно поскорее снять эти мокрые тряпки.

Сначала он не понял, о чем речь. Но затем Ивлин сказала:

— Поторопись, Фрэнсис. Скоро здесь будут все остальные.

Тут он опомнился и вслед за хозяйкой пошел наверх.

Он овладел ею в золотисто-бирюзовой спальне. Точнее, она овладела им. Говорила, чего хочет, и он делал это. На мгновение Фрэнсис снова почувствовал себя семнадцатилетним, до того погруженным в пучину любви, что нет сил держать себя в руках.

— Нет, не так, — недовольно сказала она, когда Фрэнсис сплоховал. — Слишком вяло. Не разочаровывай меня. Напряги воображение.

Он напряг не только свое, но и ее воображение, которое было причудливым, непривычным и граничило с сухой, нетерпеливой скукой. Когда уже под утро Ивлин повернулась, раскурила две сигареты и одну из них передала ему, Фрэнсис спросил:

— Я разочаровал тебя?

Она затянулась.

— Не слишком. — А потом сказала: — Ты позволяешь нам использовать тебя, верно, Фрэнсис?

Он смерил ее взглядом. Ивлин сидела в постели, отбросив шелковые простыни, тень ее грудей падала на живот и ляжки.

— Пожалуй.

— И сам используешь нас. Ради чего, Фрэнсис?

Он ответил честно:

— Тео знает нужных людей. Я надеюсь, что он представит меня кое-кому из них.

— Что, дорогой, сидишь без гроша?

И тут Гиффорда осенило. Эта женщина наверняка была богата. Очень богата. И без обручального кольца на левой руке.

— Без единого, — ответил он.

— Вопрос в том, — сказала Ивлин, — остались ли у тебя силы. Тео требует за свои деньги множества развлечений.

Фрэнсис заметил, что она улыбается. Наверняка посмеивается над ним. Он подумал о Робин, ощутил острое чувство вины, встал, оделся и дал себе слово всеми силами избегать Ивлин Лейк.

Однако они встретились всего несколько недель спустя. Фрэнсис повел Робин в маленький ночной клуб в Сохо; уже под утро во время танца на его плечо легла чья-то рука и женский голос сказал:

— Как и следовало ожидать, скука смертная. Кое-кто решил сбежать домой к Тео. Ты нам нужен, Фрэнсис.

Он тут же узнал этот голос. По его спине побежали мурашки: до сих пор Фрэнсис считал, что такое бывает только в дешевых романах. Он позаимствовал у друга «эм-джи» и сел за руль. Робин сидела рядом с ним, а Ивлин — на заднем сиденье. Ее присутствие казалось Гиффорду невыносимым. Когда Ивлин скучающим голосом сказала: «Поскорее, Фрэнсис, что ты плетешься как черепаха», — он нажал на педаль газа и помчался по темным лондонским улицам, срезая углы, стрелой пролетая узкие переулки и едва успевая разминуться со встречными автомобилями.

Дом Тео Харкурта в Ричмонде был полон народу, но слуг там не было. В гостиной играл граммофон; ее застекленная створчатая дверь была открыта, и гости танцевали в огороженном саду. На кухне обосновались молодые люди, совершившие налет на кладовку и холодильник; все свободные поверхности были уставлены пустыми бутылками и грязными тарелками. Робин начала искать чистые чашки и блюдца. Люди входили и выходили, споря между собой.

— Да… Но если бы кто-нибудь угрожал твоей… Гм… Сестре…

— Не смеши меня, Лео…

— Это не смешно. Если бы какой-нибудь ублюдок с пистолетом угрожал твоей… сестре и хотел…

— Моя сестра сказала бы, чтобы я убирался и не портил ей удовольствие. У нее физиономия как задница у автобуса.

Последовал взрыв хохота. Лео обиженно сказал:

— Брось, Берти, ты знаешь, что я имею в виду. Ты бы убил этого гада, правда?

— К сожалению, он прав. Пацифизм имеет свои границы.

— Понял? — Лео ткнул собеседника пальцем в грудь. — Если какой-нибудь грязный иностранец станет волочиться за твоей сестрой…

— А ваша сестра имеет право голоса?

Фрэнсис, прислонившийся к буфету и куривший сигарету, посмотрел на Робин. И молодые люди тоже. Гиффорд знал, что Робин вне себя от гнева.

— Вы говорите так, словно женщины не способны постоять за себя. Словно у нас и мозгов-то нет.

— Бросьте, дорогуша. — Пьяный Берти мельком посмотрел на Робин. — У эмансипации тоже есть пределы. Если начнется война и к нам вторгнется враг, каждый будет сам за себя. Победит сильнейший, а слабейшего поставят к стенке.

— По-вашему, это и есть основа цивилизованного общества?

Лео погрозил ей пальцем, снова пробормотал:

— Если он штанет волочиться за вашей шештрой… — А затем сполз по стене на кафельный пол и свернулся калачиком.

— Он никогда не умел пить.

Берти с другом утащили Лео с кухни.

— Полные болваны, — спокойно сказал Фрэнсис, когда они исчезли. — И все же они в чем-то правы.

Робин повернулась и уставилась на него:

— О господи… Что ты имеешь в виду?

Он пожал плечами:

— Большинство прихвостней Тео верит чепухе, которую читает в «Таймс». Что Адольф Гитлер — не стоящий внимания иностранец, представитель низшей части среднего класса и не может серьезно угрожать великой Британской империи. Но, кажется, эти малые начинают чувствовать, куда ветер дует.

— Они ошибаются! — с жаром ответила Робин. — Жестоко ошибаются. Второй войны не будет. — Ее лицо побелело как полотно.

— Еще как будет, — ответил Фрэнсис.

— Фрэнсис, как ты можешь такое говорить…

— Брось, Робин. Ты знаешь, что это правда.

— В наше время идеи пацифизма разделяют тысячи людей. Десятки тысяч.

Она отставила чайницу, не обращая внимания на свист закипевшего чайника.

— Как ты можешь говорить об этом с таким самодовольным видом?

— Я не самодовольный. Просто реалист.

— А я, по-твоему, нет?

Фрэнсис не стал отвечать прямо. Просто высказал то, в чем был убежден уже давно. Правда была неприятная и неутешительная, но он к ней уже привык.

— Робин, вторая мировая война будет. И на этот раз в ней будем участвовать все мы. Ты… Я… все. Не только молодые люди, как было в прошлый раз. А мы все.

— А работа, которую я делаю? А петиции?.. А…

Гиффорд перебил ее:

— В конечном счете не сыграют никакой роли. Германия вышла из Лиги Наций и из Конференции по разоружению. Не слишком хорошее предзнаменование, верно? Если люди хотят войны, их не остановят все разговоры в мире.

Робин мгновение смотрела на него, а потом быстро вышла из комнаты. Фрэнсис знал, что огорчил ее, знал, что должен пойти за ней, однако это не поколебало его уверенности в собственной правоте. Да, он был пьян, но ведь что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Будь у Фрэнсиса время подумать, он нашел бы более обтекаемые выражения, но сказал бы то же самое.

На кухонном столе осталось полбутылки шотландского. Фрэнсис откупорил ее и жадно выпил. А потом стал бродить по дому, пытаясь ни о чем не думать. Он видел Ивлин и Робин и избегал обеих. Фрэнсис не мог смотреть на Ивлин без чувства унижения, смешанного с желанием; глядя на Робин, одиноко стоявшую в углу гостиной, он понимал, что ее не следовало сюда привозить. Тео не ценил ту часть его души, которая искала успокоения в объятиях Робин. А сейчас Фрэнсис отчаянно нуждался в деньгах Тео и дверях, которые тот мог открыть. Он испытывал чувство вины, понимая, что Робин скоро вызовет такси и уедет домой одна. Парочки уходили и исчезали в ночи. Фрэнсис прищурился, пытаясь сосредоточиться, и посмотрел на часы. Было около четырех часов утра. Впрочем, музыка еще играла, Тео еще рыскал по дому, наполнял бокалы, поддерживал беседу и дразнил тех, кто начинал советь и клевать носом. Это вполне устраивало Фрэнсиса, которому не хотелось оставаться наедине со своими мыслями.

Когда послышался выстрел, он был в столовой и шарил в буфете, пытаясь найти еще одну бутылку виски. У подножия лестницы стояли Тео и полдюжины гостей. Один из молодых людей держал в руке пистолет и целился в большой портрет, висевший на лестничной площадке.

— Моя бабушка, — сказал Тео. — Злющая старая ведьма.

Молодой человек нажал на спусковой крючок, прозвучали два выстрела, и все посмотрели наверх. В штукатурке рядом с портретом красовались две дырочки.

— Теперь моя очередь, — сказал Берти Форбс, прицелился и выстрелил.

— Берти, ты попал ей в шляпу, — сказала какая-то девушка. — Рана не смертельная. — Послышался хохоток.

— Теперь ты, Фрэнсис, — сказал Тео и протянул ему пистолет.

Гиффорд всегда хорошо стрелял. Это был один из его странных, бесполезных, никем не востребованных талантов. Фрэнсис презирал военную подготовку, которой его заставляли заниматься в школе, однако неизменно выигрывал все кубки по стрельбе. Еще одна ирония судьбы, часто думал он.

Фрэнсис тщательно прицелился и постарался, чтобы рука не дрожала. Пуля вошла портрету в лоб, прямо между глаз. Пара свидетелей зааплодировала.

— Просто беда с этими гениями, — протянул Тео. — Ну вот, испортил всю музыку. — Он показал на портрет. — Каюк бабушке. Нет никакого смысла продолжать.

Фрэнсис улыбнулся.

— Есть и другие игры, — сказал он, повернул дуло пистолета и приставил его к собственному лбу. Когда он нажал на курок, какая-то девушка вскрикнула.

Робин пошла на звук выстрелов. Первым, кого она увидела в коридоре, был Фрэнсис. Он улыбался и приставлял пистолет к голове. Робин услышала собственный сдавленный крик ужаса, а потом он спустил курок.

Раздался лишь негромкий щелчок. У Робин подкосились колени, и она привалилась к стене. Открыв глаза, девушка поняла, что Фрэнсис видел ее. Она повернулась, побежала по коридору, выскочила в открытую входную дверь и скатилась по ступенькам. На обочине стоял «эм-джи» с открытым верхом. Робин упала на сиденье водителя, нажала на стартер, и двигатель заработал. Сражаясь с ручным тормозом, она услышала:

— Робин!

— Уйди. Уйди, Фрэнсис.

В эту минуту она его ненавидела.

— Ради бога…

Он перегнулся через дверь и схватил Робин за руку как раз в тот момент, когда она освободила тормоз. Нога Робин нажала на педаль газа, но руку, крепко сжавшую руль, сильно вывернуло направо. «Эм-джи» прыгнул вперед и ударил бампером в заднее крыло соседнего «роллс-ройса», стоявшего впереди. Потом двигатель чихнул и заглох.

— Посмотри, что ты наделал! — Она знала, что вопит как базарная торговка. — Посмотри, что ты наделал, мать твою за ногу!

Робин встала коленями на сиденье, схватила Фрэнсиса за рукава пиджака и попыталась оттолкнуть.

— Убирайся, Фрэнсис! Убирайся! Оставь меня в покое!

Она молотила кулаками по его груди.

Робин едва сознавала, что на них смотрят. На ступеньках дома Тео стояла кучка зевак; в соседнем доме отодвинули штору, в окнах спальни зажегся свет.

— О боже, моя бедная старая машинка! — ахнул Берти.

Потом мотор снова заработал, Фрэнсис упал на тротуар, Робин дала задний ход и под треск бамперов и звон разбитых фар умчалась от дома Тео Харкурта.

Она не останавливалась, пока не добралась до улицы, где жил Джо. Потом затормозила на обочине и просидела несколько минут, дрожа всем телом. Отдышавшись, Робин нацарапала несколько слов на листке бумаги, сложила его и написала на обороте имя адресата. Затем доехала до дома, в котором Эллиот снимал квартиру, и сунула записку в почтовый ящик.

«Джо, я еду с тобой в Германию. Не спорь, тебе нужен переводчик. С любовью, Робин».

Они уехали в Германию через три недели. Исследование, которое Робин проводила для университетского друга своего отца, закончилось, но не принесло ей ни малейшего удовлетворения. Кое-какие осторожные предложения у нее были, но она еще не приняла ни одно из них. Робин решила, что ей надо сменить обстановку. Что надо уехать из маленькой, самодовольной, безопасной Англии.

И ненадолго расстаться с Фрэнсисом. Подумать. Во время долгого путешествия на поезде по Европе она невидящим взглядом смотрела в окно на бесконечную череду полей и деревень и думала о Фрэнсисе. Когда она закрывала глаза и пыталась уснуть, то вспоминала тот холостой щелчок спущенного курка. Глядя на поля и видя сцены уборки урожая, достойные кисти Брейгеля, — косы, срезающие колосья, и золотистые стога сена, — Робин думала, что Фрэнсис ошибается. Все это навсегда и не может измениться.

Они приехали в Мюнхен во второй половине дня и отправились по адресу, который им дал Никлаус Венцель. «Кетэ и Рольф Леман — мои близкие друзья. Им можно доверять», — сказал герр Венцель. Робин вспомнила эту фразу, когда трамвай катил ее по широким улицам Мюнхена, и почувствовала себя неуютно.

Но Кетэ Леман встретила их приветливо и жестом показала в сторону гостиной. Высокая широкоплечая женщина с пучком русых волос на затылке пожала Робин руку и поцеловала в щеку.

— Рада познакомиться с вами, фрейлейн Саммерхейс. И с вами, герр Эллиот. — Фрау Леман поздоровалась с Джо по-английски. — Наверно, вы оба очень устали. Еще бы, проделали такой путь…

Горничная Лотта — коренастая девушка со светлыми косами, уложенными короной на макушке, — взяла у них пальто и шляпы. Им представили Дитера и Карла, сыновей фрау Леман. Кетэ объяснила, что ее муж работает в больнице и приходит домой поздно вечером.

Они сели ужинать в семь часов, когда мальчиков уложили спать. Еда была вкусной, беседа — легкой и ни к чему не обязывающей. Когда Робин пыталась говорить о чем-нибудь более серьезном, чем погода или рецепты блюд из капусты, Кетэ вежливо, но решительно меняла тему и снова возвращалась к пустякам. Вскоре Робин умолкла и предоставила Джо возможность заполнять паузы.

После кофе Кетэ сказала горничной:

— Лотта, если хочешь, можешь идти. Я знаю, что тебя ждет мать.

Лотта вышла из комнаты. Было слышно, как она закрыла дверь и застучала каблуками по лестнице. Когда ее шаги затихли, Кетэ перевела дух, откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

— Герр Эллиот, у вас не найдется сигареты? Английской, я имею в виду?

Джо вынул из кармана пачку и протянул ей.

— При Лотте я курить не решаюсь. — Кетэ выдохнула дым и посмотрела на Робин. — Фрейлейн, запомните: в Мюнхене не одобряют, когда женщина курит на людях, а также пудрится и красит губы. Я сама видела, как в трамвае набросились на девушку с макияжем… Фрейлейн Саммерхейс, вы не поможете мне помыть посуду? Надеюсь, это не слишком высокая цена за возможность поговорить с глазу на глаз.

Робин прошла за ней на кухню.

— Вы не хотели говорить при Лотте?

Кетэ сложила грязные тарелки в стопку, пустила горячую воду, кивнула и саркастически сказала:

— Лотта — светоч местного отделения Союза немецких девушек. От ее «Хайль Гитлер!» у меня по спине бегут мурашки. Уверена, что у нее на трельяже стоит большая фотография фюрера.

Робин не могла поверить своим ушам.

— Вы что… боитесь Лотты?!

Кетэ обернулась и посмотрела на нее с вызовом и покорностью судьбе одновременно.

— Да. Да, да, боюсь. — Она сунула окурок в пепельницу. — Пока что нас оставили в покое, фрейлейн Саммерхейс. Я осталась без места, но Рольфу позволяют работать. Если соблюдать осторожность, то можно читать книги и слушать музыку, которые тебе нравятся. Но стоит Лотте сообщить об этом куда следует, и все изменится.

— Тогда почему вы ее не прогоните?

Раковина наполнилась водой, и Кетэ завернула кран.

— Да потому, фрейлейн Саммерхейс, что в этом случае она предаст нас без зазрения совести. Ее работа здесь хорошо оплачивается и не слишком обременительна.

Робин окунула руки в горячую воду и начала мыть тарелки.

— Но как же так… В собственном доме…

— Это еще не самое страшное. Пока что меня не заставляют носить косы на манер Гретхен. — Кетэ едва заметно усмехнулась. — Фрейлейн, вы так драите эту тарелку, что вот-вот сотрете рисунок.

— Пожалуйста, называйте меня Робин. — Она вынула тарелку из раковины и отдала Кетэ вытирать. — Вы сказали, что теперь без работы. А чем вы раньше занимались?

— Я была врачом, как Рольф. Мы закончили учебу одновременно и работали в одной больнице. Я любила свою профессию.

— Но ушли, когда родился Дитер?

Кетэ Леман покачала головой:

— Если бы так. Нет, за Дитером и Карлом присматривала няня. Я ушла в прошлом году, когда нацисты пришли к власти. Понимаете, всех женщин-врачей уволили. Kinde, Kirche und Küche… Ни на что другое мы не годимся.

Джо хорошо выспался и наутро проснулся рано. Из окна спальни для гостей открывался вид на широкий проспект. На листьях липы играли солнечные зайчики, небо было отмыто добела. Выглянув наружу, Эллиот увидел посреди толпы пешеходов людей, которые стояли на коленях. Сбитый с толку Джо не сразу понял, чем они занимаются. Только потом до него дошло, что они моют улицу. Моют щеткой и мылом… Джо прищурился и увидел намалеванные на асфальте лозунги. По обе стороны от мойщиков стояли охранники в коричневых рубашках. Нереальность зрелища подчеркивалась поведением прохожих. Они спешили на трамваи, шли по тротуарам с чемоданчиками в руках и не обращали никакого внимания на заключенных. Казалось, десяток человек, скребущих щетками мюнхенскую мостовую, для них дело привычное или они вообще не видят этой сцены.

Джо оделся, позавтракал и вышел из просторной квартиры Леманов. Мысль о тех, кто для мюнхенцев были невидимками, не оставляла его. Не заметив на улице и следа ведер и швабр, Эллиот на мгновение подумал, что это ему привиделось. Но когда они с Робин ехали по Мюнхену на трамвае, ощущение иррациональности происходящего только усилилось. Светило солнышко, он с Робин шел по улицам незнакомого города… Желание взять девушку за руку и поцеловать ее становилось невыносимым. Он не спрашивал, чем было вызвано внезапное предложение Робин поехать с ним в Германию, но сильно подозревал, что без Фрэнсиса тут не обошлось. Во время долгой поездки она была непривычно тихой и за несколько последних дней ни разу не упомянула имени Фрэнсиса. Джо невольно вспомнил ночь, которую они провели в его квартире, ощущение ее нежного теплого тела, вспомнил, как пахли ее волосы, когда он уткнулся в них лицом, и надежда, с которой он так долго боролся, вновь воскресла.

Они проехали мимо собора с куполообразной крышей и аляповатого, громоздкого здания ратуши. Трамвай был переполнен. Лицо Джо упиралось в грудь какого-то штурмовика, усеянную значками и свастиками; Робин съежилась на сиденье между двумя дородными матронами. Рольф Леман показал им на карте район, где жила Клер Линдлар. Джо дважды писал по адресу, который ему дала Мари-Анж, но ответа так и не получил.

Наконец трамвай дотащил их до окраины Мюнхена, где по обе стороны улицы стояли многоквартирные дома. Джо снизу вверх посмотрел на четырехэтажное здание.

— Джо… — Робин тронула его за руку. — Ты что?

Он покачал головой, не найдя нужных слов. Робин слегка сжала его пальцы.

Она улыбнулась:

— Пойдем, Джо. Все будет хорошо.

Робин пошла к подъезду; Джо двинулся за ней.

Консьержки за столом не было. Лестница и коридоры были плохо освещены, оконные ставни не пропускали свет. В пробивавшихся сквозь щели солнечных лучах плясала пыль. Робин шла вперед. От ее близости у Эллиота кружилась голова. Джо пытался понять, можно ли ему надеяться. Если в ее сердце все еще царит Фрэнсис Гиффорд, то…

— Джо? — снова спросила она, остановившись перед дверью, выкрашенной зеленой краской.

Он тряхнул головой и постарался сосредоточиться. «Не валяй дурака, Эллиот», — сказал себе Джо, постучал и стал ждать ответа. Потом послышались голоса, шарканье ног, звяканье цепочки и стук отодвигаемого засова. Дверь открылась, и Джо растерянно уставился на незнакомую женщину.

— Мадам, прошу прощения, я ищу фрау Клер Линдлар. Мне сказали, что она живет здесь.

Только тут он спохватился, что говорит по-французски. Женщина хлопала глазами и смотрела на него недоверчиво и подозрительно. Ей было за сорок, светло-русые волосы заплетены в косы, лицо усталое, грудь и бедра раздались вширь. Он слышал, как стоявшая рядом Робин заговорила по-немецки. Потом последовал короткий диалог, смысла которого Джо не понял. Пока они разговаривали, в прихожую высыпали полдюжины детей и с любопытством уставились на Джо и Робин. На старших детях была форма гитлерюгенда, а девочка, державшая на руках малыша, нарядилась в широкую сборчатую юбку и белую блузку Союза немецких девушек.

Робин достала из кармана конфету, нагнулась и протянула ее маленькой светловолосой девочке. Женщина прошла в квартиру. Через несколько секунд она вернулась, вытянула руку и протянула на ладони медаль.

Робин улыбнулась, попрощалась, взяла Джо за рукав и потянула к лестнице. Девушка заговорила лишь тогда, когда они оба очутились на улице.

— Джо, к сожалению, ее здесь нет. Эта женщина не слышала о твоей тете Клер. Я назвала ей обе фамилии — Линдлар и Бранкур, — но ни ту, ни другую она не знает.

Он сунул руки в карманы и быстро пошел по тротуару. Казалось, яркий день померк. На каждом шагу Джо то и дело натыкался на свидетельства тоталитарного режима. Множество военных, марши из труб духовых оркестров, репродукторы на каждом углу и приемники в ресторанах. Возле репродукторов толпы людей, внимательно слушавших последние известия. По улицам маршировали колонны штурмовиков, и каждого знаменосца толпа встречала ликующими воплями «Хайль Гитлер!» Поймав на себе несколько враждебных взглядов, Джо понял, что не вскидывать руку в нацистском салюте опасно. Поэтому они с Робин нырнули в магазин и начали рассматривать товары. Ничего покупать они не собирались — просто ждали, когда пройдут колонны. От рева репродукторов, барабанного грохота и воя медных труб Джо тошнило. Возможно, трубы и барабаны были тут ни при чем; скорее всего, тошноту вызвало что-то другое. Он все отчетливее ощущал, что зло, корни которого находились здесь, в Мюнхене, способно расцвести уродливым, но пышным цветом по всей Германии, а затем и по всей Европе. Он шел, плотно сжав губы, и представлял себе, как это произойдет. Очень просто: сначала ты уступаешь в мелочах — вскидываешь руку, стоишь у репродуктора и жадно слушаешь новости с нюрнбергских автогонок… Мол, все это только видимость, незачем из-за нее идти на принцип. Но затем ползучая зараза охватывает и другие стороны твоей жизни, вторгается в твой дом, решает, что тебе носить, о чем говорить, как воспитывать детей. А под конец решает, что тебе думать.

Робин потянула его за рукав:

— Джо, давай остановимся. Я есть хочу.

Она едва поспевала за ним, пробираясь сквозь толпы, заполнившие тротуары.

Эллиот остановился так внезапно, что шедшие следом врезались в них и выругались.

— Конечно. Извини. — Он оглянулся по сторонам. — Ни одного ресторана, но впереди парк. Может быть, удастся купить пару сандвичей.

Он порылся в карманах и вынул пригоршню марок.

Они купили сандвичи, две бутылки пива и нашли тихое местечко под буком. Он бросил пиджак на траву и знаком предложил Робин сесть. Девушка посмотрела на него сочувственно:

— Бедный Джо… Ты очень расстроился?

Он скорчил гримасу, а потом сказал:

— Я не думал, что семья имеет такое значение. Радовался, когда избавился от родни. Но сейчас…

Она протянула Джо бутылки, и он сорвал с них крышки перочинным ножом. Увидев в глазах Робин жалость, он попытался объяснить, что к чему:

— Но дело в другом. В этом городе. Ты так не думаешь?

Робин вздрогнула, и Джо пристально посмотрел на нее.

— В нем два слоя… Сверху яркий и солнечный, а под ним зло. — Робин сделала глоток пива. — Зло, которое то и дело пробивается наружу. Прислушивается к нам. Джо, мы даже не смеем разговаривать в полный голос.

Он понял, что это правда. Они говорили едва ли не шепотом, хотя вокруг не было ни души.

— Даже у себя дома, — добавила Робин. — Как Леманы… Они не могут сказать то, что думают. Они все время обязаны притворяться. Это омерзительно, правда?

Пятнистая тень листьев падала на ее лицо. Джо подумал, что тоже притворяется, притворяется давным-давно. Сколько ему еще придется притворяться? Он почувствовал отвращение к себе. Нужно было объясниться.

— Омерзительно, — повторил он. — Робин…

— Фрэнсис однажды сказал мне, что больше всего на свете презирает лицемерие. Когда говорят одно, а делают другое. Джо, я знаю, он не идеал, но он никогда не говорит того, что не думает. Никогда не фальшивит.

Ошарашенный Джо увидел, что ее глаза полны слез. Надежда, едва затеплившаяся в его сердце, тут же умерла. Девушка заморгала и отвернулась. Забытые сандвичи остались лежать на солнце.

— Робин…

— Я не хочу об этом говорить, — еле слышно промолвила она. — Все будет хорошо.

Джо подумал, что эти слова могли бы стать их девизом. Его, Робин и, возможно, Фрэнсиса. «Все будет хорошо». Если часто повторять эту фразу, быть может, так оно и будет. Но последнее время в ней звучало эхо отчаяния.

Он лихорадочно искал новую тему для разговора и в конце концов вспомнил про медаль, которую им показала немка.

— Похоже, она ею очень гордилась. Это медаль ее мужа?

Робин покачала головой. Девушка успела взять себя в руки, ее глаза больше не были красными.

— Ее собственная. У нее девять детей, поэтому ее наградили Почетным золотым крестом германской матери. В прошлом году ей вручил его сам Гитлер.

В тот вечер они обедали вместе: Кетэ и Рольф Леманы, Джо и Робин. Как только горничная ушла из дома, Робин почувствовала облегчение. Рольф открыл бутылку белого рейнвейна, Джо сел за пианино и начал играть. Потом Рольф отправился на ночное дежурство в больницу, а Джо, сославшись на усталость, ушел в свою комнату. Кетэ проводила его глазами, а потом повернулась к Робин:

— Вы с Джо просто друзья?

Робин кивнула:

— Просто друзья.

— По-моему, вы ему очень дороги.

— Мы знаем друг друга целую вечность. — Она нахмурилась и стала считать годы. — Почти шесть лет.

— Джо говорил, что он фотограф. А чем занимаетесь вы, Робин?

— Сейчас практически ничем. — Сердясь на себя, Робин встала и подошла к окну. — Я много чем занималась, множеством вещей, но всякий раз недолго. Какое-то время работала в канцелярии, но это было очень скучно. Потом писала книгу. А потом… Так, мелочи. Ничего серьезного.

Кетэ закурила еще одну сигарету.

— В общем, душу занять нечем?

— Душу занять нечем, — грустно повторила Робин.

Она посмотрела в окно; солнце садилось, и тихие улицы были раскрашены розовыми, желтыми и красными полосами. В эту минуту Мюнхен казался мирным и безмятежным.

— А чем занимаются ваши родные?

— Отец и брат преподают в школе. И все Саммерхейсы, кроме меня, ужасно любят музыку, искусство и так далее.

В голосе Кетэ прозвучала мягкая насмешка:

— Робин, неужели у вас нет никаких талантов? Неужели нет ничего, что бы вам нравилось?

Робин подумала о клинике, где она часами работала буквально за спасибо. Там она никогда не скучала и никогда не мечтала о том, чтобы поскорее уйти. Она сказала:

— Мне хотелось бы приносить людям пользу. Заниматься делом, которое может что-то изменить. Я думала… — Робин запнулась.

— Так о чем же вы думали?..

— Я думала о карьере врача. — И тут Робин прорвало: она впервые говорила о своей мечте вслух. — Но, наверно, уже поздно, да и в медицинские институты редко принимают женщин, так что…

Кетэ встала и заново наполнила два бокала. А потом села на диван рядом с Робин.

— Робин, послушайте меня. Многие наши друзья уже оставили Германию: это возможно, если у тебя есть профессия и деньги. Мы с Рольфом тоже могли бы эмигрировать. Вы видите, как мы живем. Сто раз думаем, прежде чем вымолвить словечко, все держим в себе. Я очень скучаю по своей работе. Но надеюсь, что рано или поздно все переменится. — Кетэ прижала к сердцу стиснутый кулак. — Я должна верить — вот здесь, — что все переменится. Робин, если вы действительно хотите стать врачом, то просто обязаны стать им. Мне будет очень жаль, если вас остановит страх или нерешительность.

Она улыбнулась и подняла бокал.

— Сделайте это за меня, Робин. Уравняйте чаши весов.

Они уехали из Германии через неделю. К тому времени Джо узнал, что Пауль Линдлар умер через три года после женитьбы на Клер Бранкур и что Клер вернулась во Францию.

Ничего другого ему узнать не удалось. Ни адреса, ни следа. Холодным осенним утром они приехали на мюнхенский вокзал, сели в поезд и ни разу не оглянулись.

Осень в Болотах выдалась холодная, дождливая и ветреная. Еще одна семья уехала в город, их скудные пожитки погрузили на телегу, а брошенный сад стал добычей ветра. С крыши дома священника падала черепица, а опоры для гороха были рассыпаны по всему саду.

— Папа, я попрошу Адама пару дней поработать у нас, ладно? — однажды спросила Элен отца за обедом, когда они принялись за пудинг. — Эдди Шелтон уже слишком стар, чтобы лазить по крышам.

Последовало молчание. Отец потянулся за заварным кремом, а потом сказал:

— Элен, надеюсь, ты помнишь и всегда будешь помнить, что Адам Хейхоу тебе не ровня.

Элен посмотрела на него с недоумением:

— Папа, что ты хочешь этим сказать?

Преподобный Фергюсон усердно поливал чернослив заварным кремом. Потом на его губах появилась терпеливая улыбка.

— Только то, что вас часто видят вместе. Элен, я боюсь, что начнутся сплетни. Нет ничего более безвкусного, чем неравный брак.

Выпуклые серо-голубые глаза посмотрели на нее в упор, и Джулиус приложил салфетку к уголку рта. Как всегда, Элен почувствовала себя так, словно он заглянул в глубины ее души. Дружба, которой они с Адамом наслаждались летом, в глазах отца была чем-то грязным, чем-то таким, чего следовало стыдиться. Элен помнила, как ей хотелось положить руку на сильный бронзовый локоть Адама. Помнила, как однажды он назвал ее «любовь моя».

— Скажи мне, Элен, у тебя с ним что-то серьезное?

Она яростно замотала головой:

— Ну что ты, папа. Конечно, нет.

Элен знала, что покраснела; она взяла стакан, но рука дрожала так, что вода выплеснулась на полированную крышку стола.

— Напиши Хейхоу, что у нас есть для него работа.

Преподобный Фергюсон доел чернослив и положил ложку на блюдо в знак того, что Бетти может убирать со стола.

Когда отец сказал «спасибо» и встал из-за стола, Элен вслед за ним пошла в кабинет. Он диктовал, Элен послушно писала, но в глубине ее души бушевал лютый гнев. «Помни, что Адам Хейхоу тебе не ровня», — сказал отец, но она сомневалась в его правоте. Элен не считала себя выше Адама. Он сражался за свою страну, содержал овдовевшую мать, пока та не умерла, и сделал множество красивых и полезных вещей. Элен судорожно вздохнула. А она за всю свою жизнь не сделала ничего. Будущее пугало ее; она с болезненной ясностью видела, что отец подавлял ее малейшее стремление к свободе. Слабость характера превратила ее в затворницу. Матери помогла сбежать от этой удушающей любви только смерть.

Нет, она не любила Адама Хейхоу. Во-первых, Адам был намного старше; во-вторых, он ничем не напоминал портреты героев на обложках романов, которые Элен брала в платной библиотеке. Но он был ее самым давним другом.

Когда отец велел ей поставить под письмом свою подпись, Элен захотелось бросить ручку или убежать из комнаты. Но она не сделала ни того ни другого, потому что случайного порыва к свободе было недостаточно, чтобы победить ее всегдашнюю кротость. Она закусила губу и расписалась.

Отсутствие постоянной работы заставило Адама Хейхоу наняться загонщиком в охотничьи угодья к лорду Фриру. Работа была неприятная и унизительная. Требовалось стоять под дождем в лесу на краю поместья Брэконбери, выгонять фазанов из укрытий и следить за тем, чтобы они поднимались в небо. Иногда ему хотелось, чтобы птицы уцелели и не угодили под выстрел. Когда ярко раскрашенная птица падала на землю, звук удара эхом раздавался среди деревьев.

Работы было на неделю. Целую неделю ему приходилось вставать до рассвета, натягивать успевшую вчера высохнуть одежду, садиться на велосипед и ехать за шесть миль в Брэконбери-хаус. Затем восемь часов стоять среди деревьев, с которых капала вода, месить сапогами грязь и промокать до нитки. Гости лорда Фрира обедали под навесами, которые держали слуги; Адам и другие загонщики ели всухомятку, прячась под кустами или прислонясь к стволу дерева.

Но погода была не главным, Адам видывал и похуже. Во Фландрии (это сравнение заставило его слегка улыбнуться) он ел, спал и воевал в грязи. И там стреляли в него, а не в фазанов. «Ты нужен стране», — гласил плакат тех лет. Он любил свою страну, пошел в армию и исполнил свой долг. Но теперь он стране стал не нужен. Годы упадка сильно ударили по сельскохозяйственной Восточной Англии и лишили его работы. Люди не могли позволить себе покупать новую мебель — им едва хватало денег на еду и одежду. Но Адам был горд и не хотел за гроши наниматься в слуги или в батраки. До этого он еще не дошел.

Наблюдая за происходящим, он понимал, что с загонщиками обращаются хуже, чем с собаками. Если собаки хорошо делали свое дело, им давали еду, воду и хвалили; Адама же и его коллег только ругали, кричали на них и смотрели свысока. Среди загонщиков попадались и молодые парни, и старики. Один из парней поскользнулся в грязи и поднял фазанов еще до того, как охотники успели приготовиться.

— Пошел вон, дурак! — сердито прорычал лорд Фрир.

Адам мгновение смотрел на него, а потом на побелевшего парня, затем плюнул и ушел из леса, хлюпая сапогами по грязи и ничуть не беспокоясь, сколько фазанов при этом вылетело из своих укрытий и, хлопая крыльями, поднялось в воздух.

За его спиной раздавались возмущенные голоса:

— Эй, что ты делаешь? Остановите этого олуха, он испортит нам всю охоту!

Но он продолжал идти, с наслаждением подставляя лицо каплям дождя и дыша полной грудью.

Добравшись до своего коттеджа, Адам обнаружил просунутую под дверь бумажку. Вода текла с него ручьем на кирпичный пол, но он не обращал на это внимания и читал записку.

Его просили — нет, ему приказывали! — на следующее утро явиться в дом священника и заняться там какой-то пустяковой работой. Письмо было подписано «Э. Фергюсон». Вот и все. Адам положил записку на комод, взял чайник, наполнил его из-под крана в саду и поставил на плиту. А потом начал заваривать чай.

За этим занятием он осмотрел домик. Кирпичный пол, низкие потолки, стены, оклеенные выцветшими обоями, и сортир во дворе. Дом был для него родным, но Адам знал, что для Элен этого недостаточно — она привыкла к лучшему. Глупо было надеяться, что преграда между ним и Элен в один прекрасный день рухнет. Он тешил себя иллюзиями. Адам не обижался на Элен и не осуждал ее. Просто понимал, что эта девушка никогда бы не приняла любовь, которую он мог предложить ей… Предложить еще много лет назад. Жесткая и косная деревенская иерархия такого не допускала.

Соседский мальчуган принес записку, когда Элен подрезала в саду розы. Девушка дала ему завалявшееся в кармане пенни и развернула листок бумаги. Там было написано: «К сожалению, работать у вас не смогу. Ваш А. Хейхоу».

Какое-то мгновение она смотрела на листок, потом бросила ведро и секатор, выскочила в калитку и побежала по проселку. Добравшись до домика Адама, она увидела, что дверь открыта. Элен окликнула Адама, затем заглянула в дверь и вошла.

В домике было холодно, плита не горела. Адам, в старой шинели и в сапогах, стоял в углу и сражался с рюкзаком. Он посмотрел на Элен и сказал:

— Слишком много книг. Понимаете, не могу решить, что оставить.

Она, как дурочка, спросила:

— Адам, вы уезжаете?

Хейхоу наконец справился с пряжкой.

— Здесь нет работы, мисс Элен. Точнее, подходящей работы.

Его слова жалили. Элен обвела взглядом тесный, но уютный домик, который ей всегда так нравился, и заморгала глазами. Без вещей он начал меняться. Она впервые заметила пятна сырости на стенах и бумагу, отслаивавшуюся от оконных рам.

Она собрала все свое мужество.

— Вы уезжаете из деревни из-за моего письма?

Не глядя на нее, Адам покачал головой.

— Вашу крышу починит Джем Докерилл. Я поговорил с ним. Конечно, он уже не тот, что прежде, но работает хорошо.

«Это письмо меня заставил написать отец», — чуть не сказала Элен, но вовремя опомнилась. Во-первых, это было бы изменой; во-вторых, свидетельством собственной слабости. Вместе этого она пробормотала:

— Но вы вернетесь, правда, Адам?

Он улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Торп-Фен — мой дом. Конечно, вернусь, мисс Элен.

— Элен, — сердито поправила она. У нее щипало глаза. — Просто Элен.

Руки Адама, затягивавшие последнюю завязку, замерли. Потом Хейхоу повернулся и подошел к ней. В его темно-карих глазах горела гордость. На мгновение Элен показалось, что Адам прикоснется к ней, возьмет за руку, но он этого не сделал. Девушка услышала его голос:

— Элен, я хочу чего-то добиться в жизни. А потом вернусь.

Хью и Майя учились веселиться. Ничего серьезного, ничего такого, что требует размышлений, сказал Хью, отвергнув предложение Майи сходить на концерт или в театр Шекспира. Поэтому они пошли на ярмарку, ели сахарную вату и глазированные яблоки и качались на качелях. Хью выиграл в тире плюшевого медведя, и Майя держала на руках ушастое создание с красным бантом на шее.

Они ходили в «Кафе Дороти» и танцевали бок о бок с продавщицами, машинистками и прыщавыми юными клерками с густо напомаженными волосами. В хорошую погоду брали напрокат лодку и спускались по Кему, а в плохую играли в лото, «змейки» и «лестницы» и жарили на костре каштаны. Ездили на велосипедах в Грантчестер и ели трубочки с кремом в кафе под открытым небом. Хью учил Майю ловить рыбу, а однажды вечером подвыпившая Майя начертила на полу веранды клетки и стала учить Хью играть в «классики».

В декабре они поехали на побережье. В Олдебурге было очень холодно, но безветренно; серая гладь моря казалась стеклянной. Они шли по берегу и «пекли блинчики». А потом устроили пикник. Майя расстелила на гальке коврик, и Хью поставил на него корзину с крышкой. На них глазели рыбаки; над головами шныряли чайки, дожидавшиеся объедков.

— Они думают, что мы сошли с ума.

Майя кивком показала на рыбаков.

Хью улыбнулся.

— Хочешь печеных устриц?

Он протянул коробочку Майе.

— Хью, нам так хорошо, правда?

— Мы старались веселиться изо всех сил, — чуть насмешливо ответил Саммерхейс. — Еще четыре-пять лет такой жизни, и мы сможем претендовать на звание легкомысленных молодых людей.

Майя хихикнула:

— А бизнес пусть идет ко всем чертям!

— Майя, — сурово предупредил Хью. — Мы же договорились: ни слова о серьезном.

После трапезы они пошли на север, топча гальку. Майя собирала ракушки и тонкие, прозрачные крабьи скелеты. Она понимала, что делает это впервые. В ее детстве таких дней не было. У Робин имелась обширная и разномастная коллекция; Элен кропала сентиментальные стишки о «днях на лоне природы» или «пикниках на берегу реки»… Она не чувствовала, что вздыхает, пока Хью не спросил:

— Что повесила нос, старушка? Замерзла?

— Немножко, — ответила Майя. Но потом вспомнила, что с Хью можно быть честной, и добавила: — Я только подумала… Подумала, что до сих пор ничего подобного не делала.

— Знаю. — Хью посмотрел на нее сверху вниз. — Давай вернемся. Я угощу тебя чаем в том симпатичном кафе, мимо которого мы проходили, и ты согреешься.

Хью обнял Майю за плечи, привлек к себе, и они пошли в деревню. Во время этой прогулки Майя сделала несколько открытий. Во-первых, она уже давно не видела Вернона ни наяву, ни в снах. Казалось, Хью защищал ее от этого. Во-вторых, прошло несколько недель — нет, месяцев — с тех пор, как она получила последнее оскорбительное письмо. Наверно, писавшему их надоело заниматься столь скучным делом. Из-за всего этого (и особенно из-за Хью) она стала меньше пить. Она — и ее магазин — пережили самое трудное время кризиса.

Кроме того, Майя догадалась, что Хью любит ее и любил всегда. Она привыкла к мужской любви, но начинала понимать, что чувство Хью — совсем другого рода. «Смогу ли я вынести его любовь? — спросила она себя. — И хватит ли у него сил любить меня? Ведь я гублю всех, кто меня любит. Это вошло у меня в привычку».

И наконец она поняла, что не возражает против его прикосновений. Рука, лежавшая на ее плечах, была крепкой, властной и теплой. Хью был одним из ее самых старых друзей, Майе нравилась близость его худого изящного тела. С ним было спокойно. Идя рядом с Хью, она думала, что способна измениться. Во многом она уже изменилась. Например, начала чувствовать. Эта мысль поразила ее. Если холодная, черствая Майя Мерчант в конце концов научилась любить, то, может быть, со временем она научится выражать любовь? Эта мысль напугала ее до такой степени, что сердце заколотилось, а ладони в мягких кожаных перчатках вспотели.

Но пока они добирались до кафе, Майя успела собраться с духом. Когда рука Хью соскользнула с ее плеча, Майя повернулась к нему и прикоснулась губами к губам.

Иногда Фрэнсис понимал, что инстинкт самосохранения начинает ему изменять. Что алкоголь, никотин и бессонные ночь почти ничего не оставили от здравого смысла и интуиции, которые раньше заставили бы его держаться в стороне от Тео Харкурта и Ивлин Лейк. Гиффорд знал, что эти люди позволяли ему влиться в компанию золотой молодежи только потому, что он заставлял их смеяться и делал то, на что у них самых не хватало духу. Иногда он ощущал себя дрессированным животным из цирка, делающим сальто-мортале за морковку выгодной работы или дружбы с влиятельными людьми. Фрэнсис выступал перед ними не только потому, что всегда любил общество, но и потому, что его финансовое положение было не просто шатким, а катастрофическим.

Рождество он провел в Лонг-Ферри вместе с Дензилом и Вивьен. Их брак трещал по всем швам, Вивьен начала засматриваться на хорошеньких мальчиков, а Лонг-Ферри, как прекрасно знал Фрэнсис, был настоящей бездонной бочкой, способной поглотить не одно состояние. Но он все же собрался с духом (при помощи полбутылки скотча, украденной из гостиной и спрятанной в его комнате) попросить у Дензила взаймы. Другого выхода не оставалось.

Ответ Дензила был едким и сокрушительным. Тогда Фрэнсис в припадке самоуничижения попросил дать ему работу в Кении или как там называлась жаркая страна, в которой у Дензила была ферма.

— Не думаю, Фрэнсис, — лениво протянул Дензил. — Ты давно смотрел на себя?

Вернувшись в свою комнату, Фрэнсис допил остатки скотча и посмотрелся в зеркало. Дензил был прав: выглядел он хуже некуда. Всю вторую половину дня Гиффорд провел на кухне, поймал нескольких здоровенных тараканов, запустил их отчиму в постель и уехал в Лондон.

На Новый год они с Робин отправились в Котсуолдс, где бродили по холмам и ночевали в студенческих общежитиях. Фрэнсис уже в сотый раз понял, что кроме Робин ему никто не нужен. Его здоровье улучшилось, кашель прошел; две недели он не пил ничего крепче чая. Заняв немного денег у Робин, он заплатил неотложные долги и решил избегать Тео, Ивлин и всех остальных из этой компании. С Тео было легче — он уехал за границу, а Ивлин не имела привычки сама бегать за мужчинами. Вернувшись в Лондон, Фрэнсис пару месяцев держал слово. Нашел место домашнего учителя у мальчика, поправлявшегося после приступа ревматизма, и заплатил еще часть долгов. А потом все снова пошло вкривь и вкось.

Однажды вечером они обедали в своем любимом ресторане, и Робин сказала ему, что собирается стать врачом. Битый час тараторила о том, что сэкономила деньги на обучение и теперь будет заниматься по вечерам. У Фрэнсиса отвисла челюсть. Он знал, что это значит. Робин давала понять, что бросает его, что он был в ее жизни лишь кратким эпизодом и теперь этот эпизод закончился. До сих пор Фрэнсис не понимал, до какой степени он зависит от нее. Внезапно собственное чувство к Робин показалось ему опасным: оно делало его уязвимым. Они расставались по-хорошему, но в душе Фрэнсиса закипал гнев.

На следующий вечер должно было состояться собрание исполнительного комитета местной организации лейбористов. Подобное испытание было Фрэнсису уже не по силам, поэтому перед началом он пропустил несколько стаканчиков. Предстояло выдвинуть кандидатов на выборы в местные органы власти, поэтому Фрэнсису следовало вести себя как можно лучше. Злой и расстроенный, он выслушивал скучнейшие речи о всяких пустяках. «Вот-вот начнется война!» — хотелось крикнуть Гиффорду, но когда пришла его очередь выступать, он услышал собственный голос, передразнивавший протяжный ланкаширский акцент председателя Теда Мелэма. Фрэнсис даже вытер лоб платком так, как это делал Тед, и зашаркал ногами, пародируя его пролетарскую походку. Он просто не мог остановиться. В пивной такое принимали на ура, Селена, Гай и Дайана обычно смеялись до колик.

Но тут никто не засмеялся. Секретарь холодно прервал его:

— Думаю, мы слышали достаточно, мистер Гиффорд.

А затем побагровевший председатель сказал:

— Парень, далеко не у всех нас была возможность получить образование.

В его голосе звучала такая обида и такая боль, что Фрэнсису захотелось застрелить не то Теда, не то себя самого.

Выйдя на улицу, он разыскал в тумане телефонную будку и набрал номер Ивлин Лейк.

Элен продолжала посещать Рэндоллов и после того, как Адам уехал. В конце весны у миссис Рэндолл родился еще один ребенок; Элен, пришедшую на ферму во второй половине дня, перехватила Элизабет и повела показывать малыша.

— Его зовут Майкл. Совсем крохотный, правда?

Элен поставила принесенные с собой цветы в вазу у кровати Сьюзен Рэндолл, а затем встала на колени, заглянула в колыбельку, откинула одеяло и нежно провела пальцем по щечке ребенка. Он зашевелился, поджал губки и наморщил лобик.

— Можно взять его на руки?

— Конечно, Элен. — Миссис Рэндолл пыталась улыбаться, но выглядела измученной.

Элен осторожно вынула младенца из колыбели и прижала к себе. Голова малыша, поддерживаемая ладонью Элен, уютно легла на ее плечо, теплое тельце прижалось к груди. Она ощутила частое мелкое дыхание и биение его сердечка. Это лишило ее дара речи. Элен смотрела на мальчика со слезами на глазах. Ей не хотелось отпускать малыша даже тогда, когда проголодавшийся ребенок захныкал и начал открывать и закрывать ротик.

Целую неделю она ходила к Рэндоллам каждый день. У миссис Рэндолл был жар, и она не могла кормить младенца, поэтому Элен помогала Элизабет готовить бутылочки с молоком. Она кормила Майкла, меняла пеленки, купала его и была совершенно счастлива. Иногда девушка садилась в кресло-качалку, брала малыша на руки и представляла себе, что это ее ребенок. Что никто не может его отнять и что у нее наконец появилось что-то свое.

Однажды за чаем отец заговорил о Рэндоллах:

— У них всего лишь часовня, а не церковь.

Элен промолчала.

— Элен, не стоит уделять все свое время одной семье. Я помню, ты писала письма в организацию «Призыв приходов». Надеюсь, что подготовка к празднованию юбилея идет полным ходом. Леди Фрир любезно согласилась на нем присутствовать.

Она продолжала молчать. Элен прекрасно понимала, чего добивался отец. Он хотел разлучить ее с Майклом так же, как разлучил с Адамом и Джеффри. И, возможно, с Хью. Может быть, Хью любил Майю, потому что Майя, в отличие от Элен, была независимой сильной женщиной, а не маленькой девочкой. По ночам Элен часто лежала без сна, перебирая в уме возможности, которых ее лишил отец, и ее гнев становился все сильнее: девушка понимала, что ее жизнь постепенно превратилась в бесплодное существование.

Элен налила себе еще одну чашку чая, а потом холодно сказала:

— Папа, у тебя на подбородке остались крошки от торта, — после чего сделала глоток.

Фрэнсис посетил фотовыставку Джо, предусмотрительно надев пальто, темные очки и шляпу с широкими полями.

О выставке ему рассказала Робин. Выслушав ее восторги, Фрэнсис, испытывавший ревность и любопытство одновременно, сказал:

— Дорогая, я думаю, что в Мюнхене ты переспала с ним. Секс в окружении штурмовиков — какая бездна эротики.

Она обиделась (обидеть Робин ничего не стоило), встала с дивана и ушла. С тех пор он ее не видел.

Потом он пожалел, что дразнил ее. Фрэнсис знал, что скоро вернется к ней, будет просить прощения, обещать все начать сначала, но при мысли о том, что ход событий от него ускользает, Гиффорду становилось не по себе.

Он плохо помнил события последних недель. Произошел довольно неприятный маленький инцидент. Два головореза подстерегли Фрэнсиса в темном переулке, заговорили о каких-то карточных долгах (боже, как банально!) и заставили расстаться с золотыми часами, когда-то принадлежавшими его отцу. Потом был Тео, туманно пообещавший подыскать ему работу на Би-би-си. И Ивлин Лейк. При воспоминании о том, что делала с ним Ивлин, его начинало тошнить.

Он нашел мрачную маленькую студию в Сохо, где работал Джо. Увидел на улице зазывалу и отдал ему последнюю мелочь, что нашлась в кармане. Прошел в галерею, не увидел ни Джо, ни Робин, снял пальто (май выдался очень теплый) и начал рассматривать фотографии.

Молодчики Мосли, сбрасывающие ногами какого-то беднягу со ступенек «Олимпии». Схватка полиции с демонстрантами… Фрэнсис прищурился и вспомнил площадь Согласия. Стало быть, это Париж. Молодчики с ясно видными свастиками на нарукавных повязках избивают человека, скорчившегося на тротуаре. Фотографии были пугающе похожи одна на другую. Фрэнсис подошел к следующей серии фотографий, которая называлась «Мюнхен». Эти снимки выглядели иначе: на первый взгляд, здесь все было нормально. И только потом, всмотревшись и вдумавшись, зритель начинал понимать зловещий подтекст. Обычная уличная сцена; только пристально всмотревшись в фотографию, Фрэнсис заметил цепочку людей в коричневых рубашках посреди домашних хозяек и школьников. Девушка со светлыми косами, уложенными короной над пухлым лицом без всякой косметики. Почему-то выражение ее глаз заставило Фрэнсиса содрогнуться. Но самое жуткое впечатление производил снимок, на котором коленопреклоненные люди терли щетками асфальт. Вокруг них все торопились на работу, в школы и магазины. Ни один из прохожих не смотрел на мужчин, мывших мостовую.

— Умен, подлец, — пробормотал Фрэнсис себе под нос.

Если бы в этот момент Джо оказался рядом, он бы забыл прошлое, подошел к старому приятелю, хлопнул его по спине и поздравил.

Но Джо здесь не было. Фрэнсис вышел из галереи на солнечную улицу и увидел толпы сновавших по тротуару пешеходов совершенно другими глазами.

Глава тринадцатая

Робин ждала Фрэнсиса в кафе на Оксфорд-стрит. Девушка пришла к шести часам; они собирались сходить в кино, а потом пообедать с Гаем и Чарис. Она снова выглянула в окно и обвела взглядом тротуар. Ни следа Фрэнсиса; только девушки в летних платьях и спешащие на поезд бизнесмены в легких костюмах.

Официантка пялилась на нее, поэтому Робин заказала чай и посмотрела на часы. Без четверти семь. Фильм начинался в половине восьмого. В животе было пусто, но есть она не могла. Робин вынула из сумки ежедневник и проверила дату и время. Большинство жителей предместий уже разъехались по домам, и толпы на улицах начали редеть, но очередь в кино напротив становилась все длиннее. Девушки, стоявшие в очереди, были без шляп, в платьях с короткими рукавами. На мужчинах были рубашки с отложными воротничками и вельветовые брюки. В Лондоне было жарко и невыносимо душно. Лето 1935 года выдалось странным и неестественно тихим. Казалось, все ждали, что вот-вот грянет буря.

Робин показалось, что она увидела Фрэнсиса: из дверей метро вышел светловолосый молодой человек в белых брюках и рубашке-апаш. У него была пружинистая, уверенная походка Фрэнсиса, но Робин тут же поняла, что обозналась. Она отвернулась от окна и стала пить чай. Если не смотреть, Фрэнсис придет быстрее. Маленькое кафе, оформленное в псевдовенском стиле бархатными гирляндами с кисточками, было переполнено. Голоса эхом отдавались от паркета. Напротив Робин сел мужчина. Она хотела сказать «Извините, здесь занято», но лишь слегка улыбнулась. Двадцать минут восьмого. Очередь в кино стала короче. Цветочница, стоявшая у входа в метро, увезла свою тележку; ее товар совсем увял от жары.

Робин понимала, что Фрэнсис не придет, но продолжала ждать. За прошедшие годы они страстно ссорились, злились и мирились друг с другом. А теперь она сидела и следила за тем, как медленно гаснет то, что когда-то было жарким пламенем. Кто мог подумать, что все закончится именно так?

Ее чай остыл. Подгоняемая официанткой («Мисс, после восьми часов вечера у нас чай не пьют»), Робин заказала сандвич и крутила его в пальцах. Она все еще выглядывала в окно, но ждать перестала. Очередь рассосалась, последние зрители вошли в зал. По тротуару прогуливались пары с непринужденностью, которую они с Фрэнсисом давно утратили. Робин поняла, что он встречается с кем-то еще. Поняла только сейчас, сию минуту, в этом душном маленьком кафе, обитом алым плюшем, и у нее сжалось сердце. До нее доходили кое-какие слухи: ей нашептывали всевозможные гадости о том, как Фрэнсис проводит время. То, что когда-то казалось забавным, стало скучным; то, что когда-то очаровывало, начало вызывать отвращение.

Она не знала, с кем у Фрэнсиса был роман. Не с Селеной, не с Дайаной, не с Чарис, хотя все они когда-то спали с ним. Нет, это кто-то куда опаснее, думала она. Кто-то, кого Фрэнсис желал так же сильно, как сама Робин все еще желала его. Кто-то, сбивавший с толку Фрэнсиса, который сам мог сбить с толку кого угодно. Сбивавший его с толку как морально, так и физически: когда Фрэнсис возвращался к ней, он был выжжен дотла.

Робин знала, что они должны расстаться. Не следовало отвечать на его записки, а когда Фрэнсис приходил к ней на квартиру, нужно было прогнать его. То, что когда-то было между ними, выдохлось; в продолжении таких отношений было нечто уродливое и разрушительное. Но она не могла положить этому конец. Иногда выражение глаз Фрэнсиса говорило, что он отчаянно нуждается в ней. Когда Робин наконец встала и вышла из кафе, ей показалось, что жаркое солнце слегка поблекло. Она, которая всегда гордилась своей смелостью, теперь презирала себя за трусость. Прежде она хвасталась тем, что лишена чувства собственности; но теперь, когда стало ясно, что она окончательно теряет Фрэнсиса, Робин продолжала предъявлять права на часть его души. Сколько можно унижаться? «Оковы я ношу с собой, и их не разорвать»…

Когда Элен вернулась от Рэндоллов, в переулке у дома священника стоял автомобиль. При виде девушки водитель вышел из машины и поднял шляпу. Это был мужчина лет тридцати пяти, с короткими русыми волосами, небольшими усиками и голубыми глазами. В руке он держал сигарету.

— Добрый день, мадам.

— Добрый день, — вежливо ответила Элен, открывая калитку.

Он стоял, прислонившись к автомобилю, и смотрел на нее так, что Элен стало не по себе. Она пошла по дорожке, но тут за спиной послышалось:

— Потрясающее место. — Однако мужчина смотрел не на дом, а на Элен. — Мадам, у вас есть холодильник?

Смущенная Элен обернулась:

— Нет. У нас есть кладовка и ледник.

Он выдохнул дым и покачал головой:

— Извините, но это просто стыд и срам. Такая красивая молодая дама вынуждена обходиться без хорошего современного холодильника… Вы только гляньте.

Он достал из машины какую-то книгу и начал листать страницы.

— Понимаете, мадам, я продаю холодильники. Это моя самая компактная модель. — Он ткнул пальцем в изображение высокого и продолговатого белого ящика. — Но для такого дома, как ваш, требуется кое-что побольше. Например, «Сьюприм» или «Принцесса». Что скажете?

Она посмотрела на фотографию огромного холодильника с полками, набитыми замороженными курами, желе и джемами. Рядом с холодильником стояла молодая женщина в короткой юбке, с осиной талией и ослепительной улыбкой.

— Это очень мило, — робко сказала Элен, — но…

— Только подумайте, как обрадуется ваш муж, если в такой жаркий день, как сегодня, вы дадите ему выпить чего-нибудь холодненького.

Элен почувствовала, что покраснела.

— Я не замужем.

— Не замужем? — недоверчиво воскликнул мужчина.

— Понимаете, я живу с отцом. Он — настоятель церкви Михаила Архангела.

— Тогда прошу прощения. — Коммивояжер покачал головой и поднял поля шляпы, прикрывавшие лицо. — Странно… Такая красивая девушка и вдруг…

«А он недурен», — подумала Элен. Мужчина напомнил ей картинку на обложке романа «Ее верное сердце», недавно взятого в публичной библиотеке Эли. Короткие темные волосы, голубые глаза, широкие плечи…

Коммивояжер бросил окурок на землю, затоптал его и презрительно посмотрел на коттеджи, церковь и дом священника, из которых и состоял Торп-Фен.

— А у вас здесь, видно, еще та дыра? Наверно, ни кино, ни танцев?

— Ни электричества, — добавила Элен, с сожалением глядя на глянцевый каталог.

— Как? У вас нет электричества?! Выходит, я даром трачу время?

Но уезжать он не торопился. Только смотрел на нее и улыбался.

— Наверно.

Элен вновь взялась за ручку калитки.

— Послушайте, вы когда-нибудь были в придорожном мотеле?

Элен помолчала, а затем покачала головой.

— Там очень весело. Можно потанцевать, немного выпить и закусить. Я знаю одно симпатичное местечко неподалеку от Болдока.

Сердце Элен забилось так громко, что его стук услышал бы и глухой.

— Что скажете? Может быть, встретимся завтра вечером?

Элен снова покачала головой:

— Ох… Наверно, я не…

— В таком медвежьем углу негде повеселиться. А вы этого заслуживаете.

Девушка хотела еще раз покачать головой, но вовремя спохватилась. Она уже и так упустила множество возможностей. Элен подумала сначала о Джеффри Лемоне, а потом об Адаме Хейхоу. Она не видела Адама и не получала от него вестей почти год. Внезапно Элен стало ясно, что Адам нарушил свою клятву и никогда не вернется в Торп-Фен. Эта мысль повергла ее в отчаяние.

Если отвергнуть и этот шанс, у нее не будет права обвинять отца в том, что тот сломал ей жизнь. Элен сказала себе, что у нее наконец появилась возможность стать взрослой. Сделать то, что для других девушек не составляет никакого труда. Провести вечер с симпатичным мужчиной, на несколько часов вырваться из тюрьмы, которой временами казался ей Торп-Фен.

— В этом нет ничего страшного, — услышала Элен. — Просто немного повеселимся, и все.

Тут она кивнула и прошептала:

— Ну хорошо.

Мужчина улыбнулся:

— Значит, договорились. Я заеду за вами в шесть, идет?

Элен лихорадочно размышляла, сердце колотилось как бешеное. Наконец она сказала:

— В половине седьмого. (В это время отец будет на вечерне.) И не стучите. Я выйду сама.

— Как штык.

Коммивояжер убрал свой каталог и полез в машину. Но потом повернулся и с улыбкой сказал:

— Кстати, меня зовут Морис Пейдж. А вас, мисс…

— Фергюсон. — Элен вспыхнула и протянула ему руку. — Элен Фергюсон.

На следующее утро Элен съездила в Эли и купила в аптеке пудру и губную помаду, умоляя Небо, чтобы ее не увидел никто из знакомых. Когда прислуга ушла обедать, она выгладила подаренное Майей бордовое платье. Для такой погоды оно было слишком теплым, но другого нарядного платья у Элен просто не было.

Элен сказала отцу, что Майя пригласила ее выпить чаю. Когда в шесть часов отец ушел в храм, ее охватило возбуждение и чувство вины. Она поднялась к себе в спальню, надела платье, напудрилась и накрасила губы. Расчесала волосы и уложила длинную светлую косу узлом на затылке, как у героини с обложки романа «Самостоятельная женщина». Собственное отражение в зеркале потрясло ее. Помада подчеркивала полные губы, зачесанные назад волосы оттеняли ее высокие скулы и вздернутый носик с широкими ноздрями. Испуганной девушке захотелось стереть помаду и снова стать прежней Элен, маленькой папиной дочкой.

Но было уже двадцать пять минут седьмого. Времени оставалось только на то, чтобы схватить сумочку, застегнуть ботинки и выскочить за дверь. Добравшись до калитки, она увидела автомобиль Мориса Пейджа, ехавший по проселку в туче пыли. Когда Пейдж остановился и вышел из машины, у него глаза полезли на лоб.

— Вот это да… Потрясающее платье.

Он открыл Элен пассажирскую дверь. Девушка наклонила голову и залезла в машину. Она поняла, что за это время успела поправиться: когда Элен опустилась на сиденье, платье обтянуло ее грудь и бедра и слегка задралось. Когда Пейдж включил двигатель, она незаметно одернула подол.

Пока они ехали на юг, Морис рассказывал ей о себе:

— У меня была небольшая механическая мастерская, но во время Депрессии все полетело в тартарары и я остался без гроша.

Элен сочувственно вздохнула.

— Пару лет мне приходилось несладко, но потом повезло и я нашел эту работу. Не очень получается — люди перестали покупать электротовары. А затем я купил эту малышку, — он похлопал по приборной доске. — «Остин», седьмая модель. Ей всего четыре года. Двигатель работает как часы.

— Красивая. — Машина дребезжала, подпрыгивая на ухабистых проселках. — Должно быть, вам приходится очень много ездить.

— Вы правы. Но зато я сам себе хозяин и знакомлюсь с кучей разных людей.

Морис улыбнулся и слегка прикоснулся к ее бедру. Элен испугалась и замерла на месте; ее сомнения внезапно ожили. Этот человек был ей незнаком; с Адамом, которого Элен знала с детства, она чувствовала себя в безопасности. Как и с Джеффри, отец которого был их семейным врачом. Однако Морис Пейдж гладко говорил и носил костюм с галстуком. Он выглядел джентльменом и должен был вести себя как джентльмен.

Равнинный пейзаж Болот сменился слегка холмистой местностью южного Кембриджшира. Когда они миновали Кембридж, Элен сообразила, что еще ни разу не заезжала так далеко.

— А Болдок в Лондоне? — нерешительно спросила она.

Морис засмеялся и повернул голову.

— А вы, видать, еще та затворница!

Она вспыхнула и сердито ответила:

— Просто я забыла. Я была там тысячу раз.

— Наконец-то кусок приличной дороги, — сказал он. — Показать вам, на что способна моя малышка?

Автомобиль набрал скорость и понесся по тенистому шоссе. Морис ехал так же быстро, как Майя, но Элен поняла, что его автомобиль не такой дорогой; он тарахтел и подскакивал так, что Элен в конце концов затошнило. Она с облегчением перевела дух, когда Морис затормозил.

— Приехали. На стоянке почти нет свободных мест. Вам здесь понравится. Это очень симпатичное местечко.

Придорожный мотель представлял собой новое кирпичное здание, вытянутое вдоль шоссе. Морис втиснул маленький «остин» между двумя большими автомобилями и открыл Элен дверь. В Болдоке было еще жарче, чем в Болотах. Тесное платье с длинными рукавами казалось здесь неуместным.

В баре было чуть прохладнее. Элен осмотрелась, стараясь не выдать растерянности. Она никогда не была в пивной. Ряды бутылок, звон стаканов и слабый запах алкоголя отпугивали и одновременно манили ее.

— Что вам?

Кажется, Морис спрашивал, что она будет пить.

— Э-э… лимонад! — выпалила Элен.

Но Пейдж скорчил гримасу и покачал головой:

— Похоже, вы считаете меня скрягой. Как насчет «Д и Т»?

Она понятия не имела, что такое «Д и Т», но на всякий случай кивнула.

— Видите вон тот симпатичный столик в углу? Проходите и садитесь. Сейчас я все принесу.

В ее стакане лежала долька лимона и позвякивали кубики льда. Напиток был похож на дешевый бутылочный лимонад. Элен, умиравшая от жажды, сделала большой глоток и поперхнулась. Она прижала руку ко рту и почувствовала, что Морис похлопал ее по спине.

— Полегче, милая. Тише едешь — дальше будешь. Таков мой девиз.

Смутившаяся Элен заставила себя пить эту гадость — у нее не хватало смелости отказаться. Посмотрев по сторонам, девушка увидела, что большинство в баре составляли мужчины, но за столиками, расставленными по периметру зала, сидели несколько женщин. Эти женщины пили и курили наравне с мужчинами. У одной из них не было перчаток, зато имелись ярко-красные ногти. Майя иногда тоже красила ногти, но эта женщина не была такой красивой, как Майя.

— Сигарету? — спросил Морис, вынимая пачку.

Элен взяла сигарету, и он поднес зажигалку к кончику дешевого «гвоздика». Стараясь не кашлять, она выпрямилась и начала крутить в руках стакан так же, как это делала женщина с красными ногтями, сидевшая напротив. Хотя вкус у джина с тоником был отвратительный, однако ее напряжение слегка ослабело. Из смежного помещения доносились звуки музыки. Элен начала притопывать в такт.

Морис заказал ей несколько сандвичей, еще одну порцию джина и начал рассказывать о себе. Детство он провел с родителями в маленьком приморском городке, а потом учился в закрытой школе в Гемпшире. После смерти отца он оставил школу, пошел в армию, но был комиссован по состоянию здоровья.

— Не поверите, у меня нашли плоскостопие! — сказал он и захохотал.

Элен было трудно сосредоточиться; у нее кружилась голова. Когда он сделал паузу, ожидая реакции на какую-то шутку, смысла которой Элен не поняла, девушка засмеялась. Собственный голос показался ей незнакомым и слишком громким. Морис ни разу не попросил ее рассказать о себе.

Она ела сандвичи и курила вторую сигарету. Если выдыхать дым сразу, вкус казался не таким мерзким.

— Повторить? — спросил Морис, и она кивнула.

Джин позволял побороть неловкость, которую она ощутила еще в машине. Элен видела, как Морис вышел в зал и поговорил с дамой, сидевшей за столиком. Когда он положил в карман ключ, Элен решила, что Морис решил остаться здесь ночевать.

Она выпила третью порцию джина, а потом Морис повел ее танцевать. Маленький оркестр играл медленные чувственные мелодии, которые ее отец не одобрял. Морис сказал, что это называется «свинг». Под эту плавную, приятную музыку было удобно танцевать даже ей, высокой и неуклюжей Элен. Много лет назад Майя учила ее танцевать. Это было в зимнем доме Робин. Внезапно Элен почувствовала, что ужасно устала; она закрыла глаза и представила себя в уютной маленькой деревянной сторожке на берегу неторопливой реки, за которой раскинулись Болота.

— Не спи, замерзнешь, — пробормотал Пейдж.

Элен посмотрела на него, покачала головой и рассмеялась странным смехом.

— Я так счастлива, — попробовала объяснить она, но язык заплетался.

— Конечно, моя радость, — ответил Морис, привлек ее к себе и коснулся губами шеи.

От него пахло перегаром. Элен споткнулась, зашаталась и остановилась посередине зала.

— Немножко кружится голова… — пролепетала она.

— Бедняжка. Раз так, давай пройдем туда, где немного потише, ладно?

Элен думала, что Пейдж поведет ее в сад, который она мельком видела в окно. Но вскоре обнаружила, что ее чуть ли не силой тащат по лестнице. Рука Мориса обхватила ее бедра, на его лице застыло выражение, которого девушка не понимала. Потом они остановились у двери с медным номером и Морис вынул из кармана ключ, который ему дала женщина-портье.

— Симпатично, правда? — спросил он, открыв дверь и подтолкнув Элен в номер.

Она услышала, что дверь закрылась.

В комнате были кресло, столик, умывальник и кровать. У Элен заколотилось сердце. Внезапно она поняла, что все сделала неправильно и внушила ему не то впечатление. Он принял ее за дешевую потаскушку.

— Морис… Наверно, мне пора… Должно быть, уже очень поздно… — тревожно пролепетала она.

— Глупости. Глупости, малышка.

Он целовал ее. Губы Мориса крепко прижимались к ее губам, подбородок царапал лицо.

— Все было хорошо, правда?

Не успела девушка опомниться, как Пейдж начал быстро расстегивать на ней платье. Его руки обхватили талию Элен, скользнули по животу и начали изучать груди.

— О боже… — прошептал он, спустил платье с ее плеч, прижался губами к грудям и начал мять их в ладонях.

Боль заставила ее очнуться, и Элен отпрянула:

— Нет… Не надо…

Она думала, что Пейдж отпустит ее, потому что он вынул руку из ее платья. Однако он навалился на нее с такой силой, что Элен споткнулась и упала на пол. Руки Мориса жадно стиснули подол тугого платья и задрали его на талию, обнажив верхнюю часть чулок и панталоны.

— Не надо! — снова крикнула она.

— Замолчи. Заткнись, слышишь? Я поил тебя не для того, чтобы ты строила из себя девочку!

Глаза Пейджа остекленели, он тяжело дышал и пытался раздвинуть ей ноги. Элен начала отчаянно брыкаться. Внезапно Пейдж вскрикнул, выпустил ее и согнулся пополам. Его лицо исказилось от боли.

— Сука… — пробормотал он.

Девушка воспользовалась представившейся ей возможностью и выскочила из комнаты. Она стремглав понеслась вниз по лестнице и вдруг вспомнила, что нужно одернуть подол и застегнуть платье. Когда она бежала через бар, люди смотрели на нее разинув рот. До Элен донесся смешок.

Она очутилась на стоянке перед гостиницей, начала лихорадочно озираться по сторонам, но не увидела других домов. Боясь, что Пейдж станет ее преследовать, Элен пустилась бежать по шоссе, спотыкаясь на каждом шагу. Наконец она увидела дырку в заборе, выбралась в поле, упала на траву, и ее вырвало.

Потом Элен забилась в угол забора и долго сидела там, плача и дрожа всем телом. Сумка осталась в той ужасной комнате; денег у нее не было, уехать было не на чем. Она понятия не имела, где находится. Невыносимо болела голова, и Элен боялась, что ее снова начнет тошнить.

В конце концов она вернулась на шоссе и пошла пешком. Когда мимо проезжала машина, Элен боялась, что в ней сидит Пейдж. Через некоторое время она добралась до деревни, в которой было всего несколько домов и пивная. В пивной она попросила разрешения воспользоваться телефоном и позвонила Майе за ее счет. Пока Элен звонила, хозяйка стояла рядом и подозрительно следила за ней, поэтому объяснить, что случилось, было нельзя. По ее лицу текли слезы и капали с кончика носа.

Когда Элен прошла в дамскую комнату, она поняла подозрения хозяйки. Чулки были порваны, платье застегнуто вкривь и вкось. Губная помада размазалась, придав ей вид клоуна, волосы выпали из пучка и торчали во все стороны. Глаза смотрели в разные стороны, а алая помада разительно не сочеталась с вишневым платьем. «Я выгляжу той самой дешевой потаскушкой, за которую меня принял Морис Пейдж», — подумала Элен.

Когда позвонила Элен, Майя была дома одна. Она поехала быстро, и на дорогу ушло меньше часа. В дамской комнате она намочила платок, вытерла красное, распухшее лицо Элен и расчесала ей волосы. Элен дрожала всем телом и не могла вымолвить ни слова. Когда встревоженная Майя предложила ей бренди, Элен отчаянно замотала головой.

Дар речи вернулся к ней только в машине, по пути в Кембридж. Элен бормотала что-то бессвязное, но в конце концов Майя поняла, что случилось. Элен согласилась встретиться с каким-то ничтожным коммивояжеришкой, и он набросился на нее. Когда Элен описывала мотель, Майя сочувственно кивала, хотя пришла в ужас. «Но ведь такие места именно для этого и созданы», — едва не сказала она, однако ограничилась тем, что осторожно спросила:

— Милая, ты ведь, надеюсь, ничего ему не позволила?

Элен уставилась на подругу широко раскрытыми красными глазами, и Майя поняла, что смысл вопроса до нее не дошел.

— Я имею в виду… Что он делал?

Лицо Элен сморщилось.

— Он целовал меня. Это оказалось совсем не так, как я думала. Это было ужасно! И он… Он трогал меня. Трогал, понимаешь?! А я его лягнула.

На глаза Элен снова навернулись слезы.

Майя облегченно вздохнула и сжала ее руку.

— По крайней мере, ты избавилась от этой свиньи. Похоже, ты лишила его интимной жизни на несколько дней.

Элен не улыбнулась. Майя на мгновение задумалась. Важнее всего было доставить Элен в дом священника так, чтобы никто ни о чем не догадался. Она слишком хорошо представляла себе реакцию преподобного Фергюсона на известие о Морисе Пейдже. Ее охватил гнев. Такие девушки, как Элен, от которых ханжеское общество требовало слишком долгого соблюдения целомудрия, не могли защитить себя, а если по собственному невежеству попадали в подобный переплет, то их же за это и осуждали.

— Я отвезу тебя домой, — сказала Майя, — и скажу отцу, что у тебя болит голова и тебе нужно сразу лечь в постель.

Но Элен продолжала молчать. Майя обернулась и увидела, что она снова дрожит, а ее широко раскрытые, немигающие, остекленевшие глаза уставились в лобовое стекло.

— Милая, ты еще легко отделалась, — мягко сказала Майя. — Мужчины — настоящие чудовища.

Но ответа не последовало. Майя нажала на газ и поехала еще быстрее.

В Торп-Фене она помогла Элен выйти из машины и провела ее в дом. Стояла ночь; в доме, как всегда, было темно и мрачно, и преподобный Фергюсон, появившийся в коридоре как огромная черная летучая мышь, не видел лица Элен. Майя небрежно сказала:

— Мистер Фергюсон, у нее ужасно разболелась голова. Я провожу ее в спальню.

Потом она ослепительно улыбнулась священнику и повела Элен наверх. Добравшись до спальни, Майя помогла Элен снять платье и надеть ночную рубашку.

— Милая, а теперь ложись спать. Утром тебе станет легче.

Элен послушно нырнула в кровать.

Увидев ее глаза в тусклом золотистом свете керосиновой лампы, Майя встревожилась. Взгляд Элен был потухшим и безнадежным. Майя знала, что подобное не по ее части; она сама много лет прятала свои чувства и привыкла не обращать внимания на чужую боль. Робин, Дейзи или Хью могли бы что-нибудь сделать, но ей, Майе Мерчант, это было не по силам. Она постояла, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь что-нибудь придумать, затем наклонилась, поцеловала Элен в лоб и вышла из комнаты.

Поняв, что дружба с Хью заставила ее забыть Элен, в следующее воскресенье Майя приехала в Торп-Фен. Стоял прекрасный летний день, и Майя думала, что встретит Элен в саду. Но подруги там не было. Преподобный Фергюсон тоже куда-то ушел; Майя обнаружила только туповатую судомойку. Через несколько минут появилась запыхавшаяся Элен:

— Я видела твою машину.

— Элен, чем ты занималась? У тебя что-то в волосах… — Майя скорчила гримасу. — Тьфу… Паутина.

Элен нетерпеливо провела рукой по волосам, а потом схватила Майю за руку:

— Пойдем со мной.

Майя следом за Элен поднялась по лестнице, прошла по коридору и очутилась у другой лестницы.

— Туфли…

Майя была в остроносых лодочках на высоких каблуках.

— Сними их.

Они поднялись на огромный чердак с косой крышей. Из темноты на Майю смотрели странные предметы. Элен несла керосиновую лампу и освещала дорогу Майе, с туфлями в руке пробиравшейся между сундуками и коробками.

Элен открыла маленькую дверь в поперечной стене, обернулась и посмотрела на Майю.

— Видишь? Правда, тут замечательно?

Майя вошла в комнату.

— Это моя тайна. О ней не знает никто. Ты — единственная, кому я ее открыла, — услышала она голос Элен и оглянулась по сторонам.

Из-за окна и стен, выкрашенных белой краской, комната казалась намного светлее, чем остальной чердак. Майя замигала. Тут был стул, стол и маленький книжный шкаф, битком набитый дешевыми любовными романами (как выяснила Майя, проведя пальцем по корешкам). На стенах висели картинки — акварели Элен и иллюстрации, вырванные из журналов; на полу лежал коврик. Кроме того, тут имелись керосинка, чашка, тарелка, нож с вилкой и умывальник с кувшином и тазом на крышке.

И еще здесь была резная деревянная колыбель, стоявшая в углу. Когда Элен садилась, Майя заметила, что колыбель качается от малейшего движения половиц.

Последние дни Фрэнсис жил как в тумане. Часто он не понимал, в чьей постели проснулся, иногда не мог вспомнить, что было вчера вечером. Однажды у него вылетели из памяти целые сутки.

В неразберихе дней ясно прослеживались две нити. Светлой была Робин, темной — Ивлин. До сих пор ни та, ни другая не принесли ему счастья. Робин заставляла его чувствовать себя виноватым, хотя сам он отвергал такую возможность, а после близости с Ивлин он испытывал острое отвращение к самому себе. Он понимал, что Ивлин не способна испытывать ни чувство вины, ни чувство отвращения к себе, что она обладает той самой беззаботностью, на которую всегда претендовал он сам, но в конце концов был вынужден признать свое поражение. Иногда Фрэнсис ненавидел их обеих за то, что они заставляли его заглядывать себе в душу и понимать, что он ничтожество. Он знал, что обязан принять решение. Что рано или поздно ему придется выбирать между Ивлин и Робин. Принять такое решение было выше его сил, но Гиффорд презирал себя за то, что позволил событиям зайти так далеко. За то, что не мог сказать Робин правду, и за недостаток смелости и самоуважения, которые требовались для того, чтобы сопротивляться Ивлин.

Когда он был с Робин, то клялся себе, что больше никогда не увидится с Ивлин. Все остальные проблемы — отсутствие денег и того, что можно было бы с натяжкой назвать карьерой, — рядом с Робин казались не такими важными. Когда он был с ней, казалось, что все как-нибудь утрясется. Но, занимаясь любовью с Ивлин, бывшей отражением его темной стороны, забывал о Робин. Только раз, неожиданно столкнувшись с мисс Лейк в фойе театра и услышав презрительное «Это твоя маленькая подружка, Фрэнсис?», он посмотрел на Ивлин с неприязнью. Обычно он думал об Ивлин с неприязнью, когда оказывался от нее далеко.

Время от времени Ивлин туманно намекала на то, что им следует оформить отношения; тем не менее это внушало Фрэнсису надежду. «Это так удобно: одинокой женщине всегда нужен спутник». Но когда они расставались, Фрэнсис испытывал смешанные чувства. Женитьба на Ивлин могла бы поправить его финансовые дела, однако мысль об этом пугала его. Если бы он был вынужден жениться, то предпочел бы Робин. Робин не требовала от него постельных фокусов. Но у Робин самой не было ни гроша.

Иногда Фрэнсису приходило в голову бросить обеих. Уехать из страны и записаться в Иностранный легион. Тогда Робин могла бы выйти замуж за Гая, который был влюблен в нее вот уже несколько лет, а Ивлин нашла бы себе другого раба. А он, Фрэнсис, вспомнил бы свое предназначение и наконец совершил нечто великое, способное заставить всех забыть о том, что он сделал со своей жизнью.

У Майи и Хью вошло в привычку встречаться три воскресенья из четырех; первые выходные месяца она продолжала проводить в одиночестве. На тактичный вопрос Хью о том, куда она ездит, Майя ответила неохотно, после чего Хью, всегда уважавший ее право на уединение, больше об этом не спрашивал.

Хью научил Майю ездить верхом, плавать на лодке под парусом и узнавать цветы, росшие по берегам реки. Жара продолжалась, а в конце августа началось настоящее пекло. Они заехали подальше в Болота и устроили пикник на краю поля. Когда они поели, Майя села, прислонившись к стволу дерева, а Хью лег и положил голову ей на колени. Когда он закрыл глаза, Майя посмотрела на него сверху вниз и увидела тонкие морщинки вокруг глаз и серебристые пряди в светло-русых волосах.

— Хью, ты седеешь.

Майя вырвала седой волос и предъявила его в качестве доказательства.

Он посмотрел на волос и застонал.

— Скоро у меня начнут выпадать зубы.

— Бедняжка. Представляю тебя седого, в собственном коттедже с садиком…

Она улыбнулась, подняла глаза и увидела, что на горизонте собираются облака, затягивая голубое небо.

— Я буду ворчливым старым холостяком с собаками и трубкой. А ты?

Хью прищурился; в сгущавшихся сумерках его глаза казались золотистыми.

Она никогда об этом не думала. Приучила себя жить только настоящим, зная, что человек, который не может противостоять своему прошлому, не может рассчитывать и на будущее.

Майя пожала плечами.

— Не знаю…

— Майя, ты не меняешься. «Не гнет их ветер, не валит буря»…

Хью сел и потер затекшую шею.

— Ревматизм, дорогой, — насмешливо сказала Майя и начала собирать корзину для пикника.

Над их головами нависла грозная туча в форме огромной наковальни. Пока Майя складывала коврик, Хью сунул корзину на заднее сиденье. Все вокруг потемнело. «Лето кончилось», — подумала Майя; внезапно ею овладело уныние. Должно быть, Хью заметил выражение ее лица, потому что подошел, обнял и на секунду привлек к себе.

— У нас впереди еще много-много лет, — сказал он.

Тут на пыльную землю упали первые крупные капли и им пришлось разойтись.

— Мы обгоним его. — Хью включил двигатель.

Сначала Майе показалось, что это ему удастся. Машина мчалась к проселку, оставляя за собой длинный шлейф пыли. Они добрались до места, залитого солнечным светом, и оставили тучу позади. Майя засмеялась.

— Получилось, получилось!

Она обернулась и увидела, что у Хью смеются глаза.

Но в Болотах дождь все-таки настиг их. Машину с открытым верхом заливали потоки ледяной воды, смешанной с мелкими градинками. Майя слышала раскаты грома и вскрикивала, когда на кожу попадала особенно крупная градина. Барабанная дробь капель и грохот заглушали шум двигателя.

— Наверно, нужно поставить крышу! — крикнул Хью и съехал на обочину.

Майя вышла из машины и стала помогать ему. Но пальцы ее не слушались, а застежки были тугими и мокрыми. Хью пришел помогать ей; когда Майя попыталась освободить крышу из гнезда, их тела соприкоснулись. А потом (Майя так и не смогла понять, как именно это случилось) она очутилась в его объятиях и они начали целоваться, забыв про дождь и град.

Майя ощущала только его теплое тело, обнимавшие ее руки, губы, прикасавшиеся ко лбу, к глазам, к шее. И… о боже… собственные губы. Она сама не понимала, как сильно хотела этого. Ее тяга к нему была бездумной и инстинктивной, обусловленной физической потребностью, от которой Майя считала себя застрахованной. И лишь крошечная часть ее души стояла рядом и следила за тем, как начинает трескаться броня целомудрия, которую она носила последние пять лет.

Когда в конце концов Хью отпустил ее, Майя поняла, что промокла до нитки. Краска размазалась по лицу; шелковое платье было безнадежно испорчено. Пыль превратилась в грязь, а дождь все еще продолжался, струи обдавали плечи и грудь. Хью заставил ее поднять голову, и когда Майя увидела выражение его глаз, то поняла, что впервые в жизни смогла сделать кого-то совершенно счастливым. Ничего подобного Майя до сих пор не испытывала, и это подстегнуло ее.

— Хью, милый… — прошептала она, и хотя шум дождя пересиливал другие звуки, Майя сообразила, что он понял ее.

Они сели в машину и молча поехали дальше. После привольных Болот Кембридж казался слишком деловитым и многолюдным. Впервые в жизни Майя ненавидела собственный дом за его холодную официальность, за то, что в нем есть слуги, за мраморные полы, за темное полированное дерево, за тусклые гравюры, изображавшие охотников и лошадей. Принимая ванну и переодеваясь, Майя решила, что все это необходимо сменить. Здесь нужны цветы, книги и непринужденные разговоры, как у Саммерхейсов; только тогда это мрачное здание превратится в настоящий дом.

Кода Майя спустилась, Хью зажег в гостиной камин и сушился перед ним. Они поужинали вместе, но почти ни к чему не притронулись и едва пригубили вино. Когда они сидели в оранжерее и сквозь распахнутые двустворчатые окна от пола до потолка смотрели на мокрый сад, тишину нарушали только звуки радио. Было еще жарко, и от теплой земли шел пар. Все вокруг было усыпано розовыми лепестками — цветы не выдержали напора дождя. Газон превратился в цветной ковер — розовый, абрикосовый, белый и красный. Ветер вздымал лепестки, танцевал с ними, а потом бросал под деревья и стены.

Слуги ушли, они снова были одни.

Майя сказала:

— Хью, если хочешь, мы можем лечь в постель.

Она ждала ответа, не глядя на Хью. Во рту пересохло, сердце колотилось о ребра.

Наконец он промолвил:

— Я хочу не этого.

Майя сама не знала, огорчаться ей или радоваться. Она едва не улыбнулась при мысли о том, скольким мужчинам отказала за прошедшие годы. А теперь единственный мужчина, чью близость она могла вынести, отказал ей.

Но тут он заговорил опять:

— То есть, конечно, хочу. Хочу больше всего на свете. Но ты же знаешь, что я привык соблюдать условности. Тайные романы не для меня. Я хочу жениться на тебе.

Он стоял у края веранды. Вода, капавшая с глицинии, мочила его волосы.

— Хью, отойди подальше. Ты простудишься насмерть, — дрогнувшим голосом сказала Майя.

Она сидела, сложив руки, и пыталась собраться с мыслями. Хью пересек веранду и опустился перед ней на колени. Дрогнувшим голосом Майя сказала:

— Я думала, мы были друзьями…

— Да, были. Майя, я не знал, что это случится, но это случилось, и пути назад нет. Теперь я больше не смогу притворяться твоим другом. Я не умею обманывать в таких вещах. И не умею обманывать вообще.

Майя отвернулась, не в силах смотреть ему в глаза, в которых стояли радость и боль.

— Ничто не изменится, — прошептала она. — Мы можем продолжать жить по-прежнему.

Он встал, сунул руки в карманы и снова вышел под дождь. Она слышала стук капель по стеклянной крыше.

— Майя, разве ты не понимаешь? То, что нас связывает, может стать больше или умереть, но не сможет остаться прежним. Мы дошли до поворота. Что сказано, то сказано. И что сделано, то сделано.

Она вспомнила прикосновение его губ и солоноватый вкус его кожи.

— Если ты не хочешь меня, то так и скажи. Я не буду устраивать сцену. По-прежнему останусь старым крокодилом Хью Саммерхейсом, школьным учителем. Только уеду на Новые Гебриды или куда-нибудь еще. Но ни за что не стану осложнять тебе жизнь.

Майя закусила губу и вспомнила, как ей было одиноко, пока в ее жизни не появился Хью. Каким огромным и пустым казался этот дом. Как ее пугали сны, как она принимала незнакомых людей за своего покойного мужа. Мысль о том, что это может повториться, заставила ее вздрогнуть.

Музыка, доносившаяся из приемника, смешивалась со стуком капель. Наконец Майя снова услышала голос Хью:

— Я не могу стать прежним, потому что общение с тобой изменило меня. Изменила моя собственная любовь… И, возможно, немножко твоя. Если бы я знал, что ты любишь меня хотя бы чуть-чуть… Майя, ты такая красивая, такая сильная. Когда мы вместе, я тоже становлюсь сильным.

Майя подумала, что она тоже изменилась. Сможет ли она стать такой, какой ее считает Хью? И тут в ее мозгу прозвучал голос. Ее собственный голос, говорящий Лайаму Каванаху: «Я больше никогда не выйду замуж. Никогда и ни за что».

— Замуж… — Она горько рассмеялась. — Хью, какая из меня жена? Я была плохой женой Вернону. Я говорила тебе, что ненавидела его, и это правда. Жена не должна ненавидеть мужа, не так ли? Я боялась его, хотя до того не боялась никого на свете. Понимаешь, он делал мне больно.

— Я догадывался, — ответил Хью, и Майя удивленно посмотрела на него.

— Ты не любишь, когда к тебе прикасаются, — объяснил он. — Как будто ждешь от чужого прикосновения не утешения, а боли.

Майя смотрела в другую сторону, но услышала, как он мягко сказал:

— Если не хочешь, не рассказывай.

— Хочу. Ты должен понять, — тяжело вздохнув, ответила она. — Знаешь, у него вошло в привычку бить меня. И даже хуже. Я не могу об этом говорить. Я чувствовала себя… грязной. И чувствую до сих пор.

Она посмотрела на Хью снизу вверх, боясь увидеть в его глазах презрение или отвращение, но увидела только жалость.

— Я была рада, когда он умер. Так что часть того, что обо мне говорят, правда. Я порочная, да?

— Нет. Ты никогда не была порочной. Ты просто не способна на это.

Она не могла смотреть на него. Майя закрыла глаза, мечтая стереть прошлое, и услышала, как он добавил:

— Майя, то, что делал с тобой Вернон, позорит не тебя, а только его.

«Может быть, он прав?» — спросила себя Майя. Ей было чего стыдиться и помимо Вернона — того, в чем она никогда не призналась бы даже Хью, — но сегодня часть тяжкого бремени, много лет лежавшего на ее плечах, свалилась, и она почувствовала себя легко и свободно.

— Я — не Вернон, — сказал Хью. — Если ты выйдешь за меня замуж, у нас все будет по-другому. Майя, я никогда не причиню тебе зла. Я полюбил тебя с первого взгляда.

Майя подумала, что Вернон тоже по-своему любил ее, но промолчала.

— Майя, ты выйдешь за меня, правда?

— Не знаю, Хью… Может быть…

Она тут же прижала кулак ко рту, но заметила, что выражение лица Хью резко изменилось. Как будто он был готов к отчаянию, а вместо этого ему дали надежду. Какое счастье. Боже, какое счастье… Она, Майя Мерчант, сумела сделать кого-то счастливым. Наверно, срок старого проклятия прошел, она может не только губить. И этот «кто-то» — Хью, которому она так многим обязана. Без Хью она снова превратится в одинокое запуганное существо, которым когда-то была. Нет, этого она не вынесет.

— Но я боюсь, — прошептала она.

Хью протянул к ней руки, поднял со стула и очень нежно сказал:

— Не надо бояться. Бояться тут нечего. Майя, ты выйдешь за меня?

Она медленно кивнула. И только тут поняла, что дрожит.

— Давай проведем выходные на море, — предложил Фрэнсис.

Но Робин поняла, что они будут не одни, только выйдя из меблированных комнат и увидев в машине Гая Форчуна и Ивлин Лейк.

По дороге в Борнмут осеннее солнышко несколько раз сменялось обильными ливнями. Пришлось ставить на «эм-джи» крышу. Ивлин Лейк сидела впереди рядом с Фрэнсисом. На ней были шелковые чулки, лакированные туфли и бледно-желтое пальто из крепа. Глядя на нее, Робин понимала, что Ивлин Лейк ни за что не стала бы ютиться на заднем сиденье рядом с Гаем.

Они добрались до Борнмута во второй половине дня.

— Симпатичные трущобы, — сказала Ивлин, окинув взглядом курорт, где Саммерхейсы много лет назад несколько раз проводили летние каникулы.

— Фрэнсис, мы не станем останавливаться в отеле. Ты должен найти какой-нибудь из этих ужасных пансионатов с завтраком. С обоями в цветочек, фланелевыми простынями и стенами, покрытыми штукатуркой с гравием. Штукатурка — это самое главное.

Фрэнсис улыбнулся и поехал дальше. Ряды пансионатов с завтраком тянулись в переулках. «Эм-джи» останавливался у каждого домика, и Ивлин осматривала его.

— Нет, Фрэнсис, здесь слишком шикарно. Все занавески в тон. И этот не годится. Тут на веревке висят фильдеперсовые чулки цвета семги. Я не смогу есть завтрак, который мне принесет женщина в фильдеперсовых чулках цвета семги… Ага! — Ивлин выглянула из окна. — Вот этот в самый раз. Штукатурка розовато-лилового цвета.

Ее рука быстро накрыла руку Фрэнсиса, по-прежнему державшую руль.

И тут все стало ясно. Увидев этот интимный жест, Робин, сидевшая позади, поняла, что Ивлин Лейк — любовница Фрэнсиса. Она сама удивилась, что не сдвинулась с места, не заплакала, не протянула руку и не стала рвать на Ивлин волосы. Просто сидела и смотрела на нее, как мышь смотрит на змею. Узкие миндалевидные глаза, длинное овальное лицо, длинный прямой нос и губки бантиком. Похожа на портрет кисти Модильяни, подумала Робин. Очень дорогой портрет кисти Модильяни.

Фрэнсис и Гай начали носить в пансионат багаж. Три соседние спальни были тесными и безвкусно оформленными; окна выходили на задний двор с мусорными баками и угольными ящиками. В комнате, которую отвели Фрэнсису и Робин, были обои с двумя разными рисунками, причем светло-вишневое махровое покрывало не соответствовало ни одному из них. Ванная, находившаяся в дальнем конце коридора, представляла собой кошмарное сочетание труб, линолеума и плюющейся газовой колонки.

Они оставили машину у дома и пешком вернулись к набережной. Сердитые волны накатывались на желтый песок, кричали чайки, в воздухе стоял горький запах соли, моря и смолы. Беседа начиналась и затухала в ритме прибоя. Любые предложения как-то убить время повисали в воздухе, когда Ивлин делала скучающий жест или Фрэнсис отпускал неодобрительное замечание. «Они ломают комедию, будто получают удовольствие, — думала Робин, — но не могут долго сохранить видимость; маска падает, и становится видно, что у этих плывущих по течению людей нет ничего общего».

Они пообедали в приморском кафе: ели жареную рыбу и чипсы с толстыми ломтями белого хлеба и пили чай из щербатых кружек. Столы были накрыты клеенкой; в окна заглядывало закатное солнце, на короткое время окрасившее море в багряный цвет.

— Смех да и только, — сказала Ивлин, сунув сигарету в мундштук и осмотревшись по сторонам. — Как по-вашему, мисс Саммерхейс?

Фрэнсис щелкнул зажигалкой и дал ей закурить.

— Просто умора, — ответила Робин, меланхолия и печаль которой прекрасно сочетались с атмосферой, царившей в курортном городе в конце сезона.

Они посмотрели шоу в театре, здание которого находилось в конце причала. Зрителей в зале было с десяток. Робин, расположившаяся в первом ряду, видела, что актрисе, игравшей молоденькую девушку, не восемнадцать лет, а все сорок, и что у девушек из кордебалета заштопанные трико. Она сидела с краю, рядом с Гаем. Место между Гаем и Фрэнсисом заняла Ивлин. В антракте Ивлин шепнула Фрэнсису:

— Кошмар и тихий ужас. Давай уйдем, иначе придется сидеть здесь еще час.

Они вернулись в пансионат. Никто не разговаривал; по дороге начался дождь. Свет фар проезжавших мимо автомобилей отражался от мокрой мостовой. Добравшись до пансионата, Фрэнсис позвонил в колокольчик, и хозяйка открыла дверь.

— Поднимайся наверх, Робин. Я приду через две минуты.

Она поднялась по лестнице, прошла в комнату, сняла с себя плащ, подошла к окну, уперлась руками в подоконник и выглянула наружу. Затем раздался стук в дверь.

— Робин, можно?

— Не заперто, Гай.

Форчун закрыл за собой дверь.

— Я сумел протащить это контрабандой мимо старой ведьмы.

Он распахнул пальто и показал Робин две бутылки пива, спрятанные во внутренних карманах.

— А Фрэнсис… — начала она.

— Курит в саду. На умывальнике есть кружка для зубных щеток.

Гай забыл открывалку, и пробку с бутылки пришлось срывать зубами. Пиво с шипением полилось в кружку. Гай передал ее Робин и схватился за челюсть.

— Кажется, я сломал зуб, а от этой дряни у меня начнется несварение желудка. После стаута[16] всегда так.

Она пила, все время прислушиваясь, не идет ли Фрэнсис. Гай рассказывал про эпическую поэму, которую он сейчас писал.

— Дело происходит на заводе по изготовлению запчастей для автомобилей. Сальники, молдинги или еще какое-нибудь барахло. Ритм слов будет вторить ритму станков. — Гай сел на кровать и сбросил ботинки. — Тьфу, зараза… Ну вот, так и знал. Натер мозоль. А ритм будет такой: та-та-ти-та-та… Робин, у тебя есть что-нибудь от этой гадости?

На его стопе красовался крошечный пузырек. Она начала рыться в сумочке из непромокаемого материала. Фрэнсиса слышно не было.

— Есть зеленка. Подойдет?

— Вполне. Роб, смажь, а? Я очень чувствителен к инфекции.

Робин смазала ему ногу зеленкой и заклеила пластырем.

— Наверно, Фрэнсис уже выкурил целую пачку.

Гай сидел в изголовье кровати с бутылкой пива в руке. Поскольку в комнате было всего одно кресло, неудобное и расшатанное, Робин с ногами забралась на кровать и устроилась рядом с Форчуном.

— Я хочу закончить к Рождеству, потому что не знаю, как долго протяну на этом свете.

До нее дошло, что Ивлин Лейк тоже осталась внизу. Робин подняла глаза и увидела, что Гай ждет от нее ответа.

— Что закончить?

— Мою поэму.

— А… — Она со стыдом поняла, что слушала Форчуна вполуха. — Это что, крайний срок сдачи рукописи?

Он покачал головой и отставил бутылку в сторону.

— Я пытаюсь закончить ее, потому что у меня кашель. Понимаешь, у нас в семье был туберкулез.

Робин посмотрела на Форчуна, увидела в его глазах искренний страх и мягко сказала:

— Гай, никакого туберкулеза у тебя нет. Ты кашляешь, потому что слишком много куришь.

— Ты так думаешь?

Тут она услышала на лестнице шаги двух человек и с облегчением вздохнула. Голоса зазвучали громче, когда Фрэнсис и Ивлин вышли в коридор. Но ручка не повернулась. Робин услышала, как открылась, а затем закрылась дверь соседней спальни.

У нее заколотилось сердце. Фрэнсис решил пожелать ей спокойной ночи, только и всего. Через минуту-другую он будет здесь, с ней.

— Ты так думаешь? — снова спросил Гай.

Робин не могла вспомнить, о чем они говорили. Потом сделала над собой гигантское усилие и решительно сказала:

— Гай, ты ведь знаешь, что я работаю в больнице. Я достаточно повидала больных туберкулезом и слышала, как они кашляют. У тебя кашель табачный, а не туберкулезный. Честное слово.

Он улыбнулся.

— Робин, знаешь, ты ужасно милая. — Гай взял ее за руку. — Ты всегда мне очень нравилась.

Тут ей впервые пришло в голову, что все это не просто совпадение и что Фрэнсис не придет. Робин отогнала эту мысль. Нет, это невозможно. Он не способен на такую жестокость.

Но Гай все еще держал ее за руку и поглаживал кисть кончиком большого пальца. Из соседней спальни доносились голоса. Разделявшая комнаты стенка была тонкой, сделанной из сухой штукатурки. Робин не разбирала слов, но слышала интонации. Негромкое бормотание Фрэнсиса и короткие ответы Ивлин. Несколько льстивых фраз, за которыми последовал взрыв смеха. А потом наступила тишина.

Робин поняла, что Гай разговаривает с ней.

— Знаешь, Робин, в последнее время мне живется очень трудно. Отец хочет, чтобы я работал в семейной фирме, — ты можешь себе представить? — и не дает мне ни гроша. Буржуй недорезанный. Если бы ма не присылала мне еду, одежду и чеки на небольшие суммы, я просто не выжил бы… Я ужасно устал. Знаешь, у меня глаза закрываются.

— Бедный Гай, — рассеянно сказала она.

Тут он наклонился и поцеловал ей руку. Потом запястье, а потом покрыл частыми поцелуями ее предплечье до самого локтя.

— Гай, не смеши меня.

В соседней комнате молчали уже несколько минут. Затем послышался скрип матраса. Она испытала странное чувство раздвоения личности. Одной Робин хотелось накрыть голову подушкой, другой — выбежать в коридор и заколотить в дверь Ивлин руками и ногами.

Гай передвинулся к краю кровати.

— Какие славные лапки.

Он потерся щекой о ее ступню.

Робин поняла, что он пытается соблазнить ее. Этот неумелый, смешной, инфантильный неврастеник пытался ее соблазнить… Она услышала протяжный стон Ивлин и поняла, что нет смысла спрашивать Гая, как к этой попытке отнесется Фрэнсис. «Гай, старина, знаешь, Робин от тебя без ума», — прозвучали в ее мозгу с ленцой сказанные слова. Она сидела на кровати без движения; тем временем Гай провел языком по ее пятке. Размеры предательства были слишком велики, чтобы осознать их сразу. Такого унижения она еще не испытывала. «Было бы вполне естественно, если бы сейчас я легла и отдалась человеку, которого не люблю», — думала она, слыша, как Фрэнсис и Ивлин занимаются любовью в соседней комнате.

И все же ей удалось собрать остатки гордости. Робин встала с кровати, надела туфли и плащ.

— Робин, ты куда? — спросил Гай, и она ответила:

— На вокзал. Не провожай меня, Гай.

Потом она взяла сумку, тихо спустилась по лестнице и вышла из дома.

Стояла ночь, на улицах не было ни души. Робин не плакала, просто продолжала пребывать в каком-то странном оцепенении. Она с болезненной отчетливостью понимала, что на этот раз Фрэнсис совершил нечто непростительное. Подготовил ее унижение с тщательностью, которая была ему не свойственна. Любил или не любил он Ивлин Лейк, значения не имело. За последние годы она привыкла считать, что доверие — неотъемлемая часть любви, и знала, что больше никогда не сможет ему доверять. Раньше Робин путала доверие с проявлением инстинкта собственности и судила о других наивно. Но теперь до нее дошло, что хотя этот инстинкт может разрушить любовь, но любить без доверия невозможно.

В конце концов она добралась до вокзала. Конечно, касса была закрыта. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем Робин сумела разобраться в расписании поездов на Лондон. Потом она села на скамью, поставила рядом сумку и стала следить за каплями дождя, сползавшими с листьев и падавшими на тротуар. Уснуть было невозможно; на крыше орал кот, а стрелки часов ползли по кругу так медленно, что смотреть на них не хотелось. Если бы кто-нибудь прикоснулся к ней, она разбилась бы как стекло, усеяв осколками линолеум.

Но никто не пришел, кроме полисмена. Тот зажег фонарик в зале ожидания, и Робин пришлось прикрыть глаза рукой. Девушка придумала какую-то уважительную причину, почему оказалась среди ночи одна, и удивилась, что ее не приняли за инопланетянку; казалось, Земля слегка сбилась со своей оси и окружающий мир стал чужим и неузнаваемым. Но полисмен только прикоснулся к своему шлему и ушел, оставив ее наедине с часами и котом на крыше.

В половине седьмого она купила билет и села в поезд. Когда он медленно отошел от перрона, Робин подумала, что это символично. Ее роман начался в одном приморском городе, а закончился в другом. Однажды она, юная и полная надежд, вскочила в поезд, чтобы начать новую жизнь в городе, и теперь возвращалась в тот же город. Только теперь она была старой, очень старой, и больше не разбиралась в картах дорог.

Когда в субботу утром Джо пришел к Робин, мисс Тернер сказала ему, что мисс Саммерхейс уехала на выходные с мистером Гиффордом. Он ушел, пиная кучи сухих листьев с таким ожесточением, что те долетали до середины улицы.

Вернувшись к себе, Джо понял, что огорчения, которые ему пришлось испытать за два последних года, дошли до предела. Он продолжал держать слово, данное Хью Саммерхейсу, но думал, что теперь это ни к чему. Робин изменилась, стала сильнее и независимее. Хью ошибся — Робин не нуждалась в том, чтобы за ней присматривали. Джо не сомневался, что в конце концов она добьется своего и станет врачом. Роль вроде «кушать подано», которую он до сих пор играл, можно было выкинуть из текста пьесы. Робин по-прежнему любила Фрэнсиса, в то время как его, Джо, положение становилось все более нелепым и постыдным. Нужно было порвать с ней и начать жизнь сначала.

Эта мысль не доставила ему никакой радости. Поняв, что ему необходимо уехать из Лондона хотя бы на несколько дней, Эллиот бросил пожитки в рюкзак, вышел из дома и направился к станции метро. Через полчаса с вокзала Кингс-кросс отправлялся поезд на Лидс. После возвращения из Хоуксдена Джо регулярно писал отцу и часто получал от него почтовые открытки. Эти открытки всегда казались Джо поразительно не подходящими к случаю: два котенка в носке, прикрепленном к бельевой веревке, или красотки на пляже в Скарборо. На обороте Джон Эллиот писал несколько фраз о погоде, заводе и ценах на уголь.

Когда Джо прибыл в Эллиот-холл, отец придирчиво осмотрел его.

— Ну что ж, парень, по крайней мере, ты больше не выглядишь как пугало.

Джо показал ему вырезку из газеты с рецензией на его выставку и услышал в ответ ворчание, которое могло сойти за одобрение. Утром в воскресенье Джон Эллиот провел сына по заводу. Джо похвалил новые станки («Они стоили мне целое состояние») и сфотографировал их. Отец стоял рядом и насмешливо наблюдал за ним, нетерпеливо притопывая ногой; Джо догадался, что это он так гордится своим детищем. Когда они вышли из огромного шумного цеха, отец сказал:

— Джо, пары дней раз в три года недостаточно, чтобы научиться бизнесу.

Они пошли к дому по крутой улице, мощенной булыжником. Вскоре Джон Эллиот остановился и посмотрел сыну в глаза:

— Ты забрал ее фотографию. Мою самую любимую.

— Извини, отец, — пробормотал Джо. — Я сделаю несколько отпечатков и один из них пришлю тебе.

— Да уж не сочти за труд.

Джон Эллиот пошел дальше, с сопением преодолевая крутой подъем.

— Папа, тебе нужно немного отдохнуть. У тебя усталый вид.

Эллиот-старший фыркнул:

— Отдохнуть? Чтобы тут все пошло прахом? Если я отправлюсь отдыхать, тебе достанется пустой сарай и несколько ржавых станков!

Джо задумался о том, что будет, если в один прекрасный день ему придется встать во главе завода. Конечно, кое-что придется изменить; даже Хоуксден не в силах устоять перед требованиями времени. Возможно, «Завод Эллиота» откажется от патернализма столетней давности и этот маленький, закосневший в рутине поселок удастся пинками и волоком втащить в тридцатые годы двадцатого века…

Но это в будущем. А сейчас заголовки утренних газет кричали об итальянском вторжении в Абиссинию — то была первая открытая агрессия фашистского правительства. Далекая война в далекой стране или первый роковой ход куда более опасной игры? Если верно последнее, то он, Джо, не сможет остаться в стороне. В Мюнхене он стоял в стороне, и в «Олимпии» тоже. Но теперь он понимал, что следить, говорить и собирать свидетельства недостаточно. Скоро им всем придется делать выбор и маленькие семейные и домашние бои местного значения уступят место великим битвам.

Джо пошел медленнее, приноравливаясь к отцовской походке. С тех пор как он последний раз побывал дома, Джон Эллиот постарел. Теперь его волосы стали совсем седыми, тело начало усыхать, под глазами и скулами появились мешки. Он больше не был энергичным сильным мужчиной, чьей тяжелой руки и острого языка когда-то боялся Джо. Эллиот-младший взял отца за локоть, помог ему подняться на скользкие мокрые ступеньки крыльца, и его руку не оттолкнули.

После возвращения из Борнмута прошла неделя. Робин делала все, что положено, но ощущала себя бездарной актрисой, играющей в незнакомой пьесе. Она работала в Британской библиотеке, завершая исследование, которое проводила для очередного отцовского друга, а по утрам приходила в клинику. Дни тащились как черепахи, не доставляя ей никакой радости; Робин все сильнее ощущала внутреннюю пустоту и неспособность чувствовать. Если бы она могла испытывать гнев, то злилась бы на Фрэнсиса, лишившего ее не только любви и гордости, но и цели в жизни.

Она получила три письма из разных комитетов, интересовавшихся, почему о ней неделю не было ни слуху ни духу, и бросила их в мусорное ведро, не в силах писать объяснения. Впервые в жизни ей было на это наплевать. Ее прежний пыл теперь казался тщетным и немного смешным. Фрэнсис был прав: будет новая война, и она ничего не может сделать, чтобы остановить ее.

Затем пришло письмо от Дейзи. Робин пришлось несколько раз прочитать первую фразу, чтобы понять, о чем идет речь. Внезапно она села на кровать и задохнулась, словно ее ударили под ложечку. Оторвавшись от листка, Робин подняла взгляд, и ей показалось, будто стены комнаты опрокинулись. «Свет Мира» с насмешкой следил за тем, как она хватает плащ и натягивает его. Потом Робин слетела с лестницы и выскочила на улицу.

На свете был только один человек, к которому она могла пойти. Только он мог бы ее понять. Пока Робин бежала по улицам, гнев, который она подавляла целую неделю, вырвался наружу. Но теперь его причиной был не Фрэнсис. Как обычно, дверь подъезда была слегка приоткрыта; Робин пробежала три лестничных пролета и постучала.

Джо открыл. Он был обнажен до пояса и, видимо, брился: его подбородок покрывала мыльная пена.

— Джо! — Она буквально ввалилась в комнату. — Джо… Мне нужно с тобой поговорить.

— Идет. Я тоже хотел тебе кое-что сказать.

— Не здесь. — Ей никогда не нравилась его квартира, до сих пор напоминавшая перевалочный пункт. — Пойдем в парк.

— Одеться можно?

— Да, конечно. — Она попыталась улыбнуться. — Извини.

Через пять минут Джо надел рубашку и пиджак и они вышли в маленький парк напротив. Робин вынула из кармана письмо.

— Это от Хью, Джо. Они с Майей обручились!

Робин посмотрела на него, ожидая, что Джо испытает такой же шок и гнев, как она сама.

— Не знаю, что делать. Я могу сесть на вечерний поезд, а потом от Соэма дойти до фермы Блэкмер пешком, это не так далеко… О господи, ну почему у них нет телефона?

— Что делать? — повторил Джо. — Я думаю, что будет вполне достаточно поздравительной открытки.

Робин сунула ему письмо Дейзи.

— Джо… Это невозможно. Хью нельзя жениться на Майе. Она же… Нет, об этом не может быть и речи.

Джо пробежал глазами записку Дейзи. Они стояли у маленького круглого пруда, поверхность которого была засыпана желтыми и красными буковыми листьями.

— Робин, — мягко сказал Джо, — я знаю, что ты очень любишь Хью и привыкла к мысли, что он останется холостяком. Однако тебе придется смириться с тем, что Хью и Майя обручились и скоро поженятся.

— Но она убила своего мужа! — чуть не крикнула Робин.

Женщина и маленький мальчик, стоявшие на другом конце пруда, подняли глаза.

— Робин… Ради бога… — пролепетал потрясенный Эллиот.

— Джо, я знаю, что говорю. Она никогда в этом не признавалась, а дознаватель решил, что Вернон умер из-за нелепой случайности, но я знаю.

Джо рассудительно ответил:

— Как ты можешь что-то знать, если она никогда не признавалась, а ты сама в это время была во Франции?

— Я знаю Майю. Знаю, что она способна солгать под присягой. Знаю, что Вернон был свиньей и мерзавцем, что он бил и унижал ее… Майя не стала бы это терпеть. Ни за что не стала бы.

— Но большинство женщин терпит. У них нет выбора.

Робин покачала головой.

— Только не Майя. — Робин пошла вдоль пруда, пиная ногами мертвые листья. — Она не может выйти за Хью. Джо, я должна вмешаться.

— Как ты себе это представляешь? Ворвешься в дом и набросишься на кого-то с кулаками?

— Что ж, если придется…

Робин поняла, что впервые в жизни будет делать выбор между родными и подругой, и у нее засосало под ложечкой. Ей придется нарушить слово, данное Майе, иначе Хью станет мужем женщины, которая способна его уничтожить… Она тяжело вздохнула:

— Придется рассказать Хью о Верноне.

Джо взял ее за плечи и повернул лицом к себе.

— И ты думаешь, что Хью тебе поверит? Да он тебя и слушать не станет! О боже, Робин, неужели ты не понимаешь, что Хью любит Майю чуть ли не с колыбели?

Робин уставилась на него, а потом нетвердо сказала:

— Я не видела ни одного мужчины, который бы не был влюблен в Майю. По-моему, ты тоже влюблен в нее.

— Неправда! Ничего подобного! — сердито ответил Джо и полез в карман за сигаретами.

Он протянул пачку Робин, но та покачала головой.

— Если ты ворвешься в дом и скажешь брату, что женщина, которую он любит больше жизни, убийца, то Хью порвет с тобой, а не с Майей.

Робин посмотрела на Джо и поняла, что он прав. Когда речь идет об их любимых, люди верят только в то, во что хотят верить.

— Тогда я поговорю с Майей.

— И что? Знаешь, чем это кончится? Предположим, ты убедишь Майю разорвать помолвку. Думаешь, Хью скажет тебе за это спасибо?

— Я не могу сидеть сложа руки!

— Придется, Робин, — сурово и решительно ответил Эллиот.

Она стиснула кулаки и прижала их к глазам.

— Джо, я не могу это вынести. — Ее голос дрогнул. — Не могу.

Эллиот повел ее к скамье под буком.

— Робин, ты ведь в сущности ничего не знаешь о смерти Вернона Мерчанта. Ты сама в этом призналась. А Хью — взрослый человек. Он может знать Майю лучше, чем ты думаешь. Дай ему возможность самому принять решение.

— Ты не знаешь, что я пережила, когда Стиви убили, а Хью ранили. — Голос Робин стал немного спокойнее. Она смотрела на поверхность пруда и вспоминала ужасный день 1918 года. — Тогда я была маленькой… Я услышала, как родители говорили о Стиви и Хью, убежала в сад, оттуда посмотрела на дом, занесенный снегом, и поняла, что все изменилось. И оказалась права. Все действительно изменилось. Стиви не вернулся, а Хью больше никогда не стал прежним. Он чуть не умер. Я не вынесу, если ему снова придется пережить то же самое.

Джо нахмурился, потер лоб тыльной стороной ладони, и Робин на мгновение поняла, насколько она зависит от него.

— Если они оба были ранены и знают, что такое боль, — наконец сказал он, — то смогут вылечить друг друга.

Женщина и мальчик ушли. Легкий порыв ветра тронул листья, и они посыпались с темных ветвей, как конфетти.

— Майя никогда никого не любила. Как она могла полюбить Хью?

Голос Робин был мрачным. Ей стало очень грустно.

— Дело не только в Хью, правда, Робин? — услышала она Джо и покачала головой.

Джо не знал о Фрэнсисе, но она не удивилась его догадливости. Должно быть, унижение и обида, причиненные Фрэнсисом, оставили след на ее лице. За шесть дней, прошедшие после побега из Борнмута, она пережила шок, затем желание увидеть Фрэнсиса, чего бы это ей ни стоило, и наконец душераздирающую уверенность в том, что все кончено.

— Дело во Фрэнсисе, — сказала Робин. На глазах проступили слезы, и очертания пруда расплылись. — Пять лет, — прошептала она, — он выбросил их на помойку, как мусор. Как он мог, Джо? Как он мог?

Они долго сидели так. Голова Робин лежала на его плече, его рука обнимала ее талию. Слезы то и дело капали на лацканы ее плаща. У нее болела голова, глаза щипало.

Начало темнеть. Она вытерла глаза и произнесла:

— Милый Джо, с тобой так хорошо… Что ты хотел сказать? Все это время я говорила только о себе.

Он посмотрел на Робин сверху вниз:

— Не помню. Ничего важного.

Было слишком темно, чтобы увидеть выражение его лица.

Она встала:

— С любовью покончено. Больше никогда, Джо. Клянусь тебе.

— Раз так, за это надо выпить, — услышала она его голос. — Пойдем в «Шесть колокольчиков» и помянем любовь.

Они вышли из дома и зашагали по улице.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1936–1938

Глава четырнадцатая

Ветер нес по проселкам черную пыль и срывал с маков шелковистые алые лепестки. Элен возвращалась от Рэндоллов, вспоминая, как тяжеленький Майкл уютно лежал в ее объятиях; высокие стебли спелой пшеницы щекотали ей ноги. Когда она шла по той же тропинке осенью, в ее галоши заливалась грязь, а за юбку цеплялся репейник. В октябре Майя сказала ей, что обручилась с Хью. Элен больше не мечтала о Хью, но почему-то думала, что они с Майей не будут счастливы. Зимой болота покрылись инеем, а колодец, из которого служанки священника брали воду, замерз. Пока лед не растаял, приходилось кипятить воду из бочки и наливать ее в глубокий кирпичный водоем.

Сейчас было лето. Элен подошла к дому, когда прозвучал гонг к обеду, и задержалась лишь для того, чтобы сменить запылившееся платье. В доме было жарко и душно. Пот проступал на ее руках, собирался под грудью и стекал по спине. Она надела зеленое шелковое платье, которое сшила много лет назад, и пошла в столовую. Томатный суп, баранье жаркое и пудинг с почками. Жаркое почти остыло; на ободке тарелки скопился жир. Бетти уехала из Торп-Фена на Рождество и стала работать в кембриджском магазине. Замену ей найти не удалось, и Айви пришлось управляться за двоих.

Съесть пудинг Элен не смогла: заварной крем оказался с комками, почки — бледными и жирными. Глядя в тарелку, она убрала со лба влажные локоны.

Преподобный Фергюсон сказал:

— Что с тобой, Элен? Аппетита нет? Ты часом не заболела?

За эту трудную зиму он состарился и похудел: бесконечные бронхиты и больное сердце сделали свое дело. Он поднялся из-за стола, подошел.

— Папа, я совершенно здорова. Не мельтеши.

Элен отодвинула тарелку и посмотрела в окно на пыльный сад, в котором не шевелился ни один листок. Год назад она не стала бы так говорить с отцом, а он не стал бы безропотно сносить ее дерзость. Раньше он требовал, а теперь просил. Но соотношение сил изменилось слишком поздно, думала Элен.

Отец поднялся из-за стола, подошел и встал рядом. Элен терпеть не могла, когда он оказывался так близко. Джулиус прикоснулся к ее руке и пробормотал:

— Какая ты теплая, Цыпленок…

Она отдернула руку и помахала ею в воздухе. Прикосновения отца напоминали ей о Морисе Пейдже. Благодаря Морису Пейджу она поняла, что имела в виду Флоренс Фергюсон, написав в дневнике: «Боже милостивый, что приходится терпеть женщинам!»

На следующий день, в воскресенье, было так же жарко и душно. В церкви Элен следила за тем, как бился в окно шмель. Он громко жужжал и неловко кружил у куска цветного стекла, пытаясь найти выход. Слова отцовской проповеди эхом отдавались от каменных стен и сводов. На этой неделе она забыла составить букеты, и в вазах торчали побуревшие, засохшие стебли. Элен стало стыдно, но тут она обернулась и увидела пустые ряды. Испуганная девушка не сразу поняла, в чем дело, но потом вспомнила, что Ловеллы и Картеры уехали, а Джек Титчмарш и старая Элис Докерилл умерли этой зимой. Церковь всегда была слишком велика для деревни; Элен начала медленно считать в уме и поняла, что вся паства отца теперь составляет человек двадцать, не больше.

Шмель, угодивший в паутину и запутавшийся в ней, сердито зажужжал и упал на каменные плиты. Элен выскользнула в проход, наклонилась, взяла шмеля руками в перчатках и вышла из церкви.

— «Блаженны кроткие, ибо они…»

Элен поняла, что отец увидел ее, потому что он запнулся, забыв знакомые слова. Впрочем, он все равно ошибался: кроткие не унаследовали землю; нет, они робко следили за тем, как все забирали сильные, смелые и красивые. Когда Элен раскрыла сложенные ковшиком ладони, шмель взмыл в воздух и начал заново сложный танец над шиповником и жимолостью.

Отойдя в сторону от церкви, она заметила, в какое запустение пришел Торп-Фен. Покосившиеся домишки с тусклыми, мрачными окнами и осевшими крышами; огромные рытвины на проселочных дорогах, где осенью собирались бездонные лужи… Элен поняла, что не только она, но и вся деревня ощущает себя брошенной. К Торп-Фену не тянулись вышки линий электропередач; новые дороги обходили его стороной, связывая с городом другие места. Знакомое исчезало, и ничто не приходило ему на смену. Старые праздники, которыми когда-то отмечали времена года, умерли. Христианство боролось за право заменить старые религии, но теперь выдохлось и христианство. Глядя на переполненные рвы и заросшие сорняками поля, Элен думала, что Робин была абсолютно права. Бога нет. Эти слова звенели в ее ушах, как церковные колокола.

Добравшись до фермы Рэндоллов и взяв на руки Майкла, она почувствовала себя лучше. Когда малыш заливисто смеялся и крепко целовал ее, мрачное видение бесформенной и бессмысленной вселенной начинало блекнуть. Элен помогла миссис Рэндолл накормить малыша и уложила его спать.

Надевая шляпу и готовясь уйти, она заметила выражение лица Сьюзен. Миссис Рэндолл плотно закрыла дверь прихожей, и они остались наедине.

— Элен… У вас что-то случилось?

— Ничего, — широко улыбнувшись, ответила она.

— Раньше по воскресеньям вы не приходили.

— А сегодня решила зайти.

Элен застегнула перчатки и нахмурилась. Она не понимала, что это могло выглядеть странно.

— Просто мне в церкви стало немного нехорошо, — солгала она. — Там было слишком жарко. Кроме того, мне захотелось посмотреть на Майкла.

— Ради бога, милая. Я знаю, как вы его любите.

И все же в глазах миссис Рэндолл продолжали светиться тревога и недоумение.

Возвращаясь домой, Элен поняла, что должна соблюдать осторожность. Если иногда она чувствовала себя больной, растерянной и плывущей по течению (про себя Элен называла это время Черными Днями), если иногда она чувствовала, что стоит над пропастью, готовая кинуться туда вниз головой, то это надо скрывать. Если миссис Рэндолл решит, что она больна, то не доверит ей Майкла. А этого она уже не вынесет.

Майя почти сразу же поняла, что не сможет выйти замуж за Хью Саммерхейса. В первую ночь — сразу после того, как он сделал ей предложение — она лежала без сна, широко раскрыв глаза, глядя в потолок и мысленно составляя письмо, которое могло бы заставить Хью отказаться от официальной помолвки. Но так и не написала его. Это было бы слишком жестоко. А когда приехал Хью, и синие круги у него под глазами тоже говорили о бессонной (но, в отличие от нее, счастливой) ночи, у Майи не хватило духу сказать ему об этом напрямик.

Она позволила событиям развиваться своим чередом. Хью не запугивал ее, не заставлял ничего делать силой, но его радостная настойчивость побеждала все. В октябре она согласилась, чтобы Хью сообщил родным об их помолвке. На Рождество позволила купить ей кольцо. В апреле они назначили свадьбу на декабрь.

А сейчас она приехала в Лондон шить свадебные наряды. Как вдова, она должна была венчаться в серебристо-сером костюме, а сидеть за свадебным столом — в темно-красном. Огромные куски ткани водопадом струились на пол ателье. Майе казалось, что серая выглядит пыльной и затянутой паутиной, а темно-красная… Портниха ошиблась. Темно-красное Майе не шло, она была слишком бледной. Кроме того, темно-красный цвет — это цвет крови.

«Какая ирония судьбы, — думала Майя, пока портниха суетилась вокруг нее, измеряя и подкалывая ткань булавками, — что Хью — единственный в этой семье, кто придерживается условностей и стремится к браку». Одна только мысль об интимной связи с Чарлзом Мэддоксом или Гарольдом Фриром вызывала у нее отвращение, но она охотно вступила бы в такую связь с Хью. Однако когда она робко предложила это Хью, тот оказался непреклонен. Он хотел законного брака, не больше и не меньше. И даже не желал спать с ней до свадьбы. Вспоминая прошедшие годы, Майя гадала, насколько он опытен. Короткий взрыв страсти, случившийся в грозу, больше не повторялся. Может быть, Хью так же неуверен в себе, как и она? Если так, это была бы их единственная общая черта. Во всем остальном, причем самом важном, они были полными противоположностями. Он был порядочным человеком, а она — нет.

Его доброта и терпение делали тщетными все попытки Майи разорвать помолвку. Когда она позволяла себе вспылить, Хью относился к этому с пониманием; когда она хмурилась, он заставлял ее смеяться. Если она вообще могла выйти замуж, то только за Хью Саммерхейса. Если она сама не была порядочной, то, по крайней мере, могла оценить порядочность других. Майя не могла презирать порядочность, как было принято в кругах, к которым она когда-то принадлежала. Она знала, что представляет собой Хью, но Хью не знал, что представляет собой она, и в этом-то и была вся беда. Он не был ни легкомысленным, ни циничным и не пользовался оружием, которым Майя с детства привыкла защищать себя. Рядом с ним она — Майя Мерчант, так многого добившаяся, — иногда чувствовала себя дрянью, человеком второго сорта и начинала злиться. Ее дело процветало: Майя с улыбкой представила себе сиявший хромом и стеклом новый кафетерий, достроенный наконец на прошлой неделе. Его официальное открытие с оркестром, танцами, знаменами и воздушными шариками было назначено на июль. Если общество все еще предавало Майю остракизму, то саму Майю это больше не волновало; она создала собственный мир, который никто не мог у нее отобрать. Показ мод, который отдел верхней одежды устраивал каждый месяц, розыгрыши призов, вечера с чаем и танцами — все это были ее идеи, причем очень удачные. «Во второй половине дня нужно навестить Селфриджей, Маршаллов и Снелгроувов и произвести впечатление на эту чванную седьмую воду на киселе», — подумала она.

— Все готово, мадам, — сказала портниха, помогая Майе снять подколотый жакет и снова надеть платье.

На улице ее ждал Хью. Она совсем забыла о нем; пришлось побороть легкий приступ досады, возникший при мысли о том, что ей придется провести вторую половину дня с кем-то другим.

— Хью, дорогой, — сказала она и поцеловала его.

Гуляя с ним по Лондону, Майя вспомнила, почему в минуту слабости сказала ему «да». Когда Хью смотрел на нее, она видела себя цельным человеком, не расколотым надвое событиями прошлого. Если жестокость и властность Вернона искажали представление о любви, то чувство, которое питал к ней Хью, было прозрачным стеклом, не запятнанным темной стороной желания.

— Хочешь чаю? — в конце концов предложил Хью.

Майя посмотрела на часы и покачала головой:

— Пора возвращаться в Кембридж. У меня совещание.

Она вела машину с открытым верхом и наслаждалась прохладным ветром после жаркого и душного Лондона. Хью повернулся к ней:

— Дорогая, как поживают твои праздничные одежки?

Она нахмурилась:

— Неплохо. Хотя я ненавижу примерки. Жаль, что нельзя купить себе что-нибудь готовое, как делают все мои продавщицы.

Он засмеялся:

— Майя, я женился бы на тебе, будь ты хоть в комбинезоне и с тюрбаном на голове.

В конце концов, почему она решила, что это невозможно? Очень даже возможно. Она сможет продолжать хранить свои тайны. Хью не любопытен и лишен предрассудков. Но есть вещи, о которых ему лучше не знать.

Майя сделала крутой поворот:

— Слава богу, что на свете есть мэрии. Терпеть не могу всю эту поповскую канитель.

Хью предлагал обвенчаться в церкви, но она отказалась. В церкви все выглядело бы более реальным. Она не могла представить себя и Хью мужем и женой. А регистрация в мэрии казалась ей похожей на игры, пикники и велосипедные прогулки прежних дней.

Он нерешительно сказал:

— Майя, нам надо кое-что обсудить.

— Что же?

— Нужно решить, где мы будем жить.

Мимо мелькали живые изгороди и поля, сливавшиеся в яркое разноцветное пятно.

— И где же мы будем жить? — насмешливо спросила она.

— Знаешь, я очень переживаю, что не могу обеспечить тебя так, как хотелось бы. Конечно, я получаю жалованье, да вдобавок дядя — он еще в войну умер — оставил мне небольшое наследство, но этого недостаточно.

Дорогу переходило стадо коров, Майя сбросила газ и переключила скорость.

— Хью, ну что ты выдумал, ей-богу. Не будь таким старомодным.

Он скорчил гримасу:

— Ну… Я понимаю, что не имею права так говорить, но не могу себе представить, как я буду жить в доме Вернона.

«Тогда какого черта ты все это затеял?» — чуть не сорвалось у Майи с языка, но она вовремя опомнилась. Конечно, когда они поженятся, то будут обязаны жить вместе. Она будет завтракать с Хью и спать с ним в одной комнате.

— Нет, — еле слышно прошелестела она.

Коровы прошли, и Майя снова включила двигатель.

— Что «нет»? Ты любишь этот дом или согласна поискать что-нибудь другое?

Майя подумала о доме Вернона и удивилась, что сумела так долго прожить там. Поднимаясь по лестнице, она каждый раз вспоминала тот вечер.

— Согласна поискать. Только где, Хью?

— Наверно, где-нибудь в деревне. Я не очень люблю города. Да и детям деревня полезнее, верно?

Руки Майи стиснули руль. Она смотрела в лобовое стекло, напоминая себе, что нужно сворачивать и нажимать на педаль газа. Безумно хотелось рассмеяться, но она закусила губу и сдержалась.

— У нас с тобой будут прекрасные дети, — сказал Хью.

И тут она чуть не заплакала.

* * *

Зимой 1935/1936 года Робин сначала горевала по Фрэнсису, а потом злилась на него, жалея потерянные годы. Годы, когда она ждала Фрэнсиса и подчиняла ему всю свою жизнь. Через несколько месяцев гнев утих, сменившись чем-то вроде облегчения, — усталым пониманием того, что она наконец избавилась от привязанности, которая в конечном счете приносила ей больше горя, чем радости.

Она чувствовала себя так, словно перевернула страницу и могла начать читать следующую главу. К Робин вернулись рассудительность и целеустремленность. Она начала работать в клинике приемщицей и регистратором, попросила доктора Макензи помочь ей составить письмо с просьбой принять в один из лондонских медицинских институтов. Оставила пансион сестер Тернер, со слезами на глазах простилась с хозяйками и их волнистыми попугайчиками, пообещала приходить на спиритические сеансы и сняла комнату в Уайтчепеле. В комнате стояли газовая плита, раковина и некое сооружение, пышно именовавшееся кушеткой; ванная была общей. Две недели новая жиличка поддерживала прямо-таки стерильную чистоту, но затем махнула рукой, и вскоре в комнате воцарился привычный беспорядок. Робин украсила стены яркими плакатами, а книги поставила на полки, сделанные из досок и кирпичей. На свой день рождения она пригласила Джо и приготовила обед, следуя рецептам из старой поваренной книги Дейзи с той скрупулезностью, с какой когда-то ставила опыты на уроках химии.

— Поздравляю. — Джо помахал в воздухе букетом нарциссов, потом обвел комнату изумленным взглядом и добавил: — О боже…

— Что, правда, здорово? Клади все на буфет, а пиджак брось сверху. Замечательные цветы. Они напомнили мне о доме. Сейчас поищу вазу.

Маленький столик стоял у окна, поэтому во время обеда можно было видеть площадь. Пока Джо разливал сидр, Робин накрыла на стол.

— Поздравляю, — еще раз сказал Эллиот. Они подняли бокалы и чокнулись. — Робин, я забыл, сколько тебе стукнуло.

— Двадцать шесть. — Она посмотрела в сторону и мысленно вернулась на восемь лет назад. Вспомнила зимний дом, купание в пруду и обещание праздновать с Майей и Элен важные вехи женской жизни. С годами важность этих вех сильно уменьшилась.

— Подумать только, Джо… Если бы я не пришла на то собрание, мы бы никогда с тобой не встретились.

— И с Фрэнсисом тоже, — добавил он.

И с Фрэнсисом тоже… Она посмотрела на Джо, смутилась и уставилась в тарелку.

— Робин, что с тобой? — услышала она голос Эллиота.

— Ничего… Тебе не кажется, что у фрикаделек странный вкус? Помидоры кончились, поэтому я положила в них свеклу.

Она сделала большой глоток сидра.

Джо сказал:

— Сегодня утром я получил письмо от отца. Помнишь, как мы искали в Мюнхене тетю Клер?

Похоже, он ждал ответа. Робин кивнула — дар речи к ней еще не вернулся.

— Так вот, Клер снова написала отцу. Она писала ему много лет назад, просила дать мой адрес, но тогда отец не знал, где я живу. Сейчас он переслал ее письмо мне.

— Это чудесно, Джо, — наконец выдавила Робин. Ее голос звучал непривычно тихо.

— Я написал ей и сообщил адрес своей квартиры. Робин, она ушла в монастырь. Теперь понятно, почему я не мог ее найти.

Ее губы скривились в пародии на улыбку. Робин следила за собственной рукой, подносившей бокал к губам, а потом поднимавшей вилку. Самые простые, самые знакомые вещи внезапно стали другими. То, что она видела из окна: тротуары, мостовая, липы с набухшими почками, — тоже изменилось и предстало перед ней в другом свете. Все стало более резким и в то же время прозрачным. Комната, которую она изучила вдоль и поперек, тоже стала чужой.

Она разглядывала каждый предмет — стулья, стол, торшер — и не узнавала их.

«Если бы я не пришла на то собрание, мы бы никогда с тобой не встретились.

И с Фрэнсисом тоже».

Но про Фрэнсиса она даже не вспомнила. Когда Робин думала о том давнем вечере, она видела только хмурого Джо, опоздавшего на собрание и шедшего по проходу к занятому для него месту. Вспоминала, как Джо наклонился и подобрал сандвичи и мелочь, выпавшие из ее сумки, как они вернулись в полуподвал и ели икру и крекеры, сидя на полу.

Все эти годы были связаны с Джо. Вечеринки с Джо, воскресенья в Лонг-Ферри — тоже с Джо. Тот ужасный обед с Клоди и Фрэнсисом, когда она смертельно обиделась на Джо, считавшего ее пустой и легкомысленной особой. Поездка во Францию, схватка с полицией у биржи труда в Хакни и свой панический страх за него. Когда она заболела, то хотела видеть только Джо. Он пришел и отвез ее домой.

Она вспоминала, как сидела на лестнице меблированных комнат и ждала, когда Джо вернется с митинга Мосли в «Олимпии». Свой ужас при виде его ран. То, как она спала с ним в одной кровати. Конечно, она всегда любила Джо, но, околдованная Фрэнсисом, считала это чем-то неважным, недостойным называться любовью.

«Ох, Джо, — думала она. — Милый Джо…»

Нельзя было сказать, что Фрэнсис перестал для нее существовать. Просто он выцвел, увял, стал засохшим цветком, рассыпающимся в руках. Когда она пыталась представить себе Фрэнсиса, то не могла вспомнить его лицо. Светлые волосы, серые глаза, прямой нос, напоминала она себе, но эти черты казались кусками из разных головоломок и не складывалась в единый образ. В то время как Джо оставался все тем же — сильным и преданным человеком, на которого можно положиться.

Робин подняла взгляд. Джо улыбался, но она не видела его глаз. Она взяла тарелки, встала и выбросила объедки в мусорное ведро. Он спросил, как прошло дежурство в клинике. Ее ответы были неловкими и односложными. Робин хотелось, чтобы он остался, и одновременно хотелось, чтобы он ушел. Хотелось, чтобы Джо остался, потому что его присутствие делало все самое обычное — совместные обеды, походы в кино, прогулки — особенным. А хотелось, чтобы он ушел, потому что ей было нужно подумать.

Когда они вымыли посуду, Джо взял пиджак и предложил прогуляться в парке. Робин густо покраснела, покачала головой и пробормотала, что ей нужно написать несколько писем. Оставшись в одиночестве, она села на кровать, прижала колени к подбородку и обняла их руками. Она не знала, что думает о ней Джо. Да, они были друзьями, но Робин не могла понять, значит ли она для Джо нечто большее. Вспоминая прошедшие годы, она переходила от надежды к отчаянию. Некоторые поступки Джо говорили о любви, но если это было так, то почему он молчал?

И тут она с пугающей, болезненной ясностью вспомнила, как стояла в зимнем доме и говорила Джо о своей любви к Фрэнсису. Если Джо когда-то и любил ее, то эти слова убили его любовь…

С того дня Робин начала исподтишка следить за ним, пытаясь обнаружить какие-то знаки. Надежда то вспыхивала, то умирала. При виде записки, сунутой под дверь, ее бросало в дрожь. Если он подписывался «с любовью, Джо», у Робин становилось легче на душе. Но когда Джо был рядом, ее уверенность исчезала; он не делал попыток прикоснуться к ней или поцеловать. Его близость превращалась в пытку. Устав от постоянной смены эмоций, Робин начала избегать его. Прежняя непринужденность оставила ее; растерянный взгляд Джо говорил, что он тоже это заметил. Она повторяла все ужасные ошибки подросткового возраста, из которого давно вышла: стала косноязычной, неуклюжей и бестактной. Робин начало казаться, что Джо стал реже приходить к ней, а на собраниях и митингах здоровался с ней не так весело и радостно, как прежде.

Как-то в июле они сели на поезд, поехали в Южный Даунс и целый день прогуляли под жарким солнцем. Все шло вкривь и вкось: поднимаясь на приступки у изгороди, Робин поскользнулась и упала в лужу, а когда они шли через поле, за ними погнался бык. Раньше они просто посмеялись бы над такими пустяками, но теперь ощущали скованность и неловкость: даже их реплики были краткими, неуклюжими и неестественными. Вернувшись в Лондон, они зашли в ресторан. В перерывах между блюдами они молчали; казалось, их взвинченность передалась всему персоналу заведения. Кормили в нем скверно, обслуживали невыносимо долго. Обычно Джо редко выходил из себя, но на сей раз чуть не накричал на официанта.

Когда они вышли на улицу, Джо сказал:

— Робин, пойдем ко мне, ладно? Я хочу тебе кое-что сказать.

У Робин сжалось сердце, и она молча кивнула. Они пошли пешком: Джо нес недопитую в ресторане бутылку красного вина. Было темно и поздно, они почти не разговаривали.

Эллиот пропустил ее в дверь. Робин сбросила с себя кардиган: в квартире было жарко и душно. Джо вынул из буфета два стакана, наполнил их и один протянул ей.

— Наверно, нам нужно реже видеться друг с другом, тебе не кажется? — сказал он.

Робин посмотрела на него. Лицо Джо было мрачным, глаза — темными и холодными.

— Ох… — только и сказала она.

Девушку охватила глубокая печаль. «Это вошло у меня в привычку, — подумала она. — Все мои дружбы не выдерживают проверки временем. Я легко схожусь с людьми, но в конце концов надоедаю им».

— Кажется, у нас ничего не выходит, — добавил Джо.

— Я тебе надоела? — выпалила Робин.

— Нет! — злобно огрызнулся Джо, брови которого сошлись на переносице. — Дело совсем не в этом. Брось, Робин. Ты изменилась. Сама знаешь.

— Наверно. — В ее голосе прозвучала мучительная боль. — Но я думала, что мы сможем остаться друзьями.

Он подошел к окну, держа в руке стакан. Джо стоял к ней спиной; его силуэт четко вырисовывался на фоне темного неба.

— Я тоже так думал, — еле слышно сказал он. — Но теперь не уверен в этом. Похоже, с меня хватит. Сил больше нет.

Его слова больно задели Робин, и она выпалила:

— Конечно, я не такая красивая, как Клоди! И не такая опытная, как Вивьен!

Джо круто обернулся и уставился на нее:

— Клоди? Вивьен? При чем тут они?

— Я думала, что это ясно.

«Он что, разыгрывает меня?» — злобно подумала Робин.

— Только не мне.

Его лицо снова стало холодным и непроницаемым, глаза прищурились, губы сжались.

Робин ощутила ужасную боль. Он хочет ее бросить…

— Они были твоими любовницами.

Он заморгал глазами:

— А Фрэнсис — твоим любовником.

— Наверно, тебе нравятся… Нет, ты любишь только женщин старше себя, — горько ответила она и добавила, борясь со слезами: — Что ж, по крайней мере, ты постоянен…

В глазах Джо вспыхнул лютый гнев. Он сделал небольшое движение руками, с негромким треском раздавил стакан, и на пол закапала алая жидкость.

— Так же, как ты? — прошептал он. — «Оковы я ношу с собой, и их не разорвать»?

Прекрасные, знакомые слова звучали горькой насмешкой. Робин уставилась на него с ужасом. Красная жидкость, капавшая с его рук, была не вином, а кровью, сочившейся из порезанных ладоней. При мысли о том, что они сейчас расстанутся, что она все поняла слишком поздно, у нее разрывалось сердце.

— Да, — очень осторожно сказала она. — Я любила Фрэнсиса… Когда-то.

На лбу Джо выступили бусинки пота, но он не стронулся с места.

— Когда-то?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Их разделяло всего несколько футов, но она не могла преодолеть это расстояние. Как объяснить чувствительному и обидчивому Джо, что ты все сделала неправильно? И убедить властного и страстно любящего мужчину, что поняла свою ошибку?

Когда Джо заговорил, в его голосе слышалась смертельная усталость:

— Робин… Что ты хочешь этим сказать?

И вдруг все стало легко и просто.

— Что я люблю тебя, Джо.

Он по-прежнему не двигался. Кровь стекала по его предплечью и пачкала подвернутый рукав рубашки.

— Джо, я любила тебя много лет, но была слишком глупа, чтобы это понять. Фрэнсиса я тоже любила, но там было совсем другое. Такая любовь долгой не бывает, а я ошибалась и пыталась ее продлить. Но с этим покончено. Я больше не люблю его.

— Любовь — очень неопределенное слово.

Однако теперь она видела в его глазах надежду. И понимала, что обязана сказать правду. Даже если ошибется и испытает новое унижение.

— Я люблю тебя, Джо. Хочу просыпаться с тобой по утрам и встречать с работы по вечерам. Хочу прожить с тобой до самой смерти. Хочу детей от тебя.

Теперь она смогла подойти к нему. Куски стекла хрустели под подошвами ее босоножек.

— Джо, я хочу лечь с тобой в постель. Сейчас. Пожалуйста.

Робин взяла его порезанную руку, подняла ее и поцеловала тонкую красную полоску, пересекавшую ладонь. Потом она поцеловала его в шею, а затем в губы.

— Ты уверена? — прошептал он.

Робин поняла, что на этот вопрос может ответить только ее тело. Когда их губы слились и Робин ощутила его туго напрягшуюся плоть, все ее сомнения исчезли.

Он отвел Робин в сторону от осколков стекла и лужи вина на полу и покрыл поцелуями ее лицо и волосы; прикосновение его губ опьяняло ее. В спину Робин врезался край фаянсовой раковины. Горшки и кастрюли с грохотом полетели на пол; впопыхах сорванная одежда падала на кружки и сковородки, валявшиеся повсюду. Когда губы Джо впились в ее рот, а язык коснулся сначала шеи, потом грудей и живота, у Робин подогнулись колени. Они упали на пол, Джо овладел ею, и она задвигалась в одном с ним ритме. Робин быстро достигла оргазма; наслаждение было таким острым и болезненным, что она услышала собственный крик. Она стиснула Джо кольцом мышц и почувствовала, как он вздрогнул. Робин уронила голову на его грудь, но не сделала попытки разъединиться. Сначала тишину нарушало только их частое, усталое дыхание.

Потом Джо сказал:

— Черт побери, я наткнулся локтем на вилку!

И тут Робин, продолжавшая сжимать его в объятиях, рассмеялась.

Позже они как-то сумели добраться до спальни, еще раз овладели друг другом, а затем без сил рухнули на подушки. Когда рано утром Робин очнулась от короткого сна, рука Джо все еще обнимала ее, а свернутые жгутом простыни и одеяла кучей валялись на полу.

Они уехали на неделю в Нортумберленд, бродили по продуваемым ветром вересковым пустошам и шли вдоль длинной, извилистой стены Адриана. По ночам лежали в палатке, прижавшись друг к другу. Любили друг друга у безлюдного водопада, а потом голыми купались в колючей ледяной воде. Робин завернулась в одеяло и засунула в волосы веточки вереска.

— Я — дух этого леса! — объявила она, танцуя в стиле Айседоры Дункан среди пней, поросших мхом и гроздьями медово-желтых опят, а потом с хохотом упала на землю.

Джо сидел на стволе поваленного дерева и непрерывно щелкал затвором, фотографируя ее в тени буков и снимая лицо Робин, обрамленное вереском.

В последний день отпуска они поехали в Дунстанбург и прошли пешком от рыбацкой деревушки Крастер до развалин замка на утесе из черного базальта. На скалах собирались бакланы, в упругой траве попадались морская гвоздика и дикий тимьян. Джо сказал, что Крастер славится своей копченой селедкой, поэтому они пообедали в маленькой пивной у причала, вынимая из коричневых тушек тонкие прозрачные косточки.

Утром они сели на поезд в Олнуике и заняли рюкзаками все купе, стремясь подольше побыть наедине. Кто-то оставил на сиденье экземпляр «Таймс». Джо взял его и начал просматривать.

— Что там? — подняв глаза, спросила Робин.

— Попытка военного переворота в Испании. Репортер называет ее «опереточным заговором». Угу… Мятеж был подавлен в Марокко и не распространился на материковую Испанию. Во всяком случае, так пишут.

Джо нахмурился и сложил газету.

Приближались промышленные города, и ясное синее небо Нортумбрии постепенно сменялось свинцовыми облаками Тайнсайда.[17] Поезд мчался вперед; из трубы паровоза валил дым. Они возвращались в Лондон.

Все началось как пожар торфяника, который сначала еле заметно тлеет, но дает много тепла, а потом вспыхивает с неукротимой силой. Испания. Робин казалось, что она слышала это негромко произносившееся слово в каждой пивной и ночном клубе, в каждой забегаловке, на каждой импровизированной вечеринке. Когда она поняла значение происходящего, языки пламени уже окружили ее; Робин и люди, близкие ей по убеждениям, оказались в ловушке, очарованные красотой и яркостью огня.

Испания. Разбираться в происходящем было так же трудно, как складывать головоломку, в которой не хватает кусочков. Отрывки статей из той или иной газеты; письмо от чьей-то бабушки из Мадрида; беседа с другом, который пешком путешествовал по Испанскому побережью, когда началось восстание. Заметка в «Таймс» была то ли случайной ошибкой, то ли намеренной дезинформацией. 18 июля группа офицеров из числа правых, поддержанная монархистами и фашистами, подняла восстание против законно избранного республиканского правительства, спровоцировав мятежи в Испанском Марокко и материковой Испании. Мятеж в Марокко был подавлен почти сразу же; во многих материковых городах и деревнях произошли стычки с полицией. Казалось, что Испания, до недавнего времени разделенная на непримиримые классы обездоленных крестьян и несметно богатых землевладельцев, внезапно утратила стремление к демократии и вновь погрузилась во тьму.

Джо покупал французские и американские газеты, которые сообщали о гражданской войне в Испании более подробно (и, как ему казалось, более честно), чем британские. Там описывались самолеты, которые Гитлер и Муссолини отправили испанским генералам, чтобы помочь местным профашистам. Самолеты, которые перевозили солдат из Марокко и одновременно бомбили города и деревни Южной Испании. Испанскую границу начали пересекать небольшие группы добровольцев, стремившихся помочь республиканскому правительству. Многие из этих добровольцев недавно бежали из Европы от тамошних фашистских режимов. Эти люди получали возможность отомстить врагу, вновь заставить себя уважать и раздавить фашизм, пока тот не распространился по всему миру.

Испания стала именно тем, чего все они ждали. В ресторанах, пивных и на политических митингах ни о чем другом не говорили. Все соглашались, что если Испания падет, то в конце концов падет и остальная Европа, включая Британию. Чернорубашечники Мосли из кучки экстремистов-отщепенцев превращались в предвестников приближавшегося ужаса. Победа в Испании должна была стать реваншем за поражения в Германии, Абиссинии, Италии и Рейнской области. Они следили за событиями, надеясь, что на этот раз все будет по-другому, что на этот раз демократия сумеет устоять против натиска фашизма. А тем временем другие, более мощные силы ждали своего часа.

Джо и Робин купили несколько бутылок пива и пришли на вечеринку в Уайтчепел, где собрались художники, скульпторы и их натурщицы.

— Британия будет умасливать Франко так же, как она умасливает Гитлера, — сказал какой-то художник, одним глотком опорожнив кварту пива.

— Умасливать? — горько усмехнулся кто-то. — Болдуин души не чает в генералах. Британское правительство с радостью запретит профсоюзы и бросит всех их лидеров за решетку.

Стены студии были увешаны плакатами с залитыми солнечным светом тракторами и героями-рабочими, под которыми красовались тексты на кириллице. По комнате были разбросаны брошюры с яркими обложками, потертые тома сочинений Маркса, Энгельса и Ленина и засаленные проспекты издательства «Клуб левой книги».

— Английская буржуазия всегда больше боялась коммунизма, чем фашизма. Завтра я отправляюсь на пароме в Булонь. Потом на попутных машинах доберусь до Марселя и пароходом махну в Барселону.

Тощий рыжебородый акварелист, сказавший эти слова, опьянел от пива и собственного оптимизма. Робин посмотрела на Джо и увидела, как остро блеснули его темные глаза, прикрытые тяжелыми веками.

Хотя Робин продолжала платить за комнату, но почти все время проводила в квартире Джо. Две комнаты на чердаке были более просторными и более удобными; в доме обитала буйная компания музыкантов, художников и непризнанных поэтов. Она украсила стены плакатами и устроила в комнатах такой кавардак, что маленькая квартира потеряла свой нежилой вид и стала выглядеть настоящим домом. Они проводили вместе вечера и воскресенья, готовили по очереди или обедали с друзьями в дешевых ресторанах.

В сентябре русский Коминтерн одобрил создание интернациональных бригад для помощи республиканской Испании и разрешил использовать штаб-квартиры коммунистов всех стран мира для вербовки добровольцев. В Испанию отправлялись безработные, фабричные рабочие, студенты, преподаватели, художники и поэты — люди, которые никогда не держали в руках оружия.

До Робин и Джо дошли слухи о бомбардировках Мадрида; газеты намекали на значительные разрушения. Публиковались фотографии, сделанные в Мадриде: кирпичи, превратившиеся в пыль; воронки от бомб на улицах; мужчины, женщины и дети, прячущиеся на станциях метро. Гай Форчун уезжал в Испанию: убеждения оказались сильнее его тревог и мнительности; беженец из Германии Никлаус Венцель переплыл Ла-Манш на прошлой неделе. Они пришли на проводы Гая в бар Фицроя; Джо пожал Гаю руку, а Робин поцеловала в щеку.

— Милый Гай, — сказала она, разглядев за его бравадой страх и неуверенность в себе. — Напиши замечательную поэму. Расскажи людям правду.

После этого они с Джо не пошли домой, а прогулялись по Лондону. Оба молчали. Мягкий свет газовых фонарей смазывал углы зданий. Ветер гнал по тротуарам опавшие листья.

— Джо, Гай говорит, что зимой в Мадриде собачий холод, — наконец промолвила Робин. — Я свяжу тебе шарф и шлем, но, сам знаешь, я на такие дела не мастерица.

Джо остановился под фонарем и молча посмотрел на нее.

Она улыбнулась:

— Джо, конечно, ты должен туда поехать. Я знаю, что должен.

— Робин… — Он отвел в сторону прядь ее волос и попытался найти нужные слова. — Понимаешь, я больше не могу стоять в стороне и наблюдать. В Мюнхене… В «Олимпии»… Я готов был возненавидеть себя. Да, я понимал, что могу только фотографировать, и все же… Ты не считаешь, что теперь стоять и наблюдать значит быть соучастником преступления?

Джо обнял ее за плечи, и они пошли дальше. Робин слышала, как он сказал:

— Я давно хотел что-нибудь сделать. Чувствовал себя бесполезным. Теперь у меня появилась возможность ответить ударом на удар.

— Знаю, — нежно сказала она. — Знаю.

Но по дороге Робин начали мучить сомнения. Она останется в Англии одна, но как-нибудь справится. Не в первый раз. Однако ее пугали другие вопросы, на которые ответа не было. Она, как и Джо, ненавидела фашизм и все, что стояло за этим понятием, но, в отличие от Джо, была пацифисткой. Неужели пацифизму пришел конец, неужели она должна забыть о том, какое горе война причинила ее семье и семьям стольких других людей? Неужели должна смириться с тем, что на насилие следует отвечать только насилием?

— Когда ты уедешь?

Они дошли до дома, и Джо открыл дверь.

— Надеюсь, на следующей неделе. Конечно, если смогу договориться с Оскаром.

Внезапно вся ее рассудительность бесследно исчезла. Робин хотелось закричать, удержать его силой, помешать бросить ее. Но она только отвернулась, чтобы Джо не увидел ее лица и не понял, как ей больно. Они начали подниматься по лестнице.

— В четверг у меня выходной. Я пойду на Кинг-стрит и узнаю, какие анкеты нужно заполнить, — добавил Джо. — Похоже, годы, которые я потратил в школе на эту чертову военную подготовку, все же не пропали зря.

Джо чувствовал себя так, словно две разные части его жизни наконец сошлись и она приобрела смысл. Когда-то Эллиот мечтал, чтобы ему представился случай, и наконец это произошло: Испания стоила того, чтобы отдать ей все свои силы. Кроме того, он нашел Робин — просыпаясь рядом с ней, Джо не мог поверить в свою удачу. Ничего большего ему не требовалось. Делая портреты дебютанток, он широко улыбался застенчивым девушкам и злил Оскара тем, что пел в проявочной. Когда Джо был с Робин, его безоблачному счастью мешали лишь сознание того, что они скоро расстанутся, и тень Фрэнсиса, иногда еще встававшая между ними.

Когда Эллиот пришел в штаб-квартиру коммунистической партии на Кинг-стрит у Ковент-Гардена, там ожидали приема несколько мужчин в матерчатых кепках — безработных, которых так же, как и Джо, мучило желание перемен в жизни.

Впоследствии Джо вспомнил лишь небольшую часть вопросов, которые ему задали. Возраст, состояние здоровья (медицинской комиссии здесь не было), политическая ориентация… Кто-то рявкнул:

— Почему вы хотите поехать в Испанию?

— Чтобы бороться с фашизмом, — не мудрствуя лукаво сказал Джо и с облегчением понял, что ответил правильно.

Ему дали двадцать четыре часа на сборы и велели прийти на Кинг-стрит завтра утром.

По дороге домой он купил вещи в дорогу: мыло, новую зубную щетку и пару перчаток. Хотел сделать подарок Робин, но не знал, какой. Смотрел на витрины ювелирных магазинов, видел ряды браслетов, сережек, ожерелий и колебался: Робин никогда не носила украшений. Его взгляд остановился на подносе с кольцами: жемчуг, гранаты и другие полудрагоценные камни, оправленные в блестящий белый металл… Он открыл дверь магазина.

Когда он вернулся домой, то увидел, что на лестнице ждет какая-то женщина. Маленькая, печальная, в средневековом черно-сером одеянии. Монахиня. Джо незаметно улыбнулся: уж очень нелепо она выглядела.

Он вежливо кивнул и прошел мимо, не посмотрев женщине в лицо. Но тут она сказала:

— Джозеф?

Ладонь Джо замерла на ручке двери, и он медленно обернулся.

Эллиот не видел ее волос, скрытых головным убором, но знал, что когда-то они были черными. Ее глаза были такими же темно-карими, как его собственные. И как глаза его матери.

— Клер?.. — неуверенно прошептал он. — Тетя Клер?

Она улыбнулась, протянула руки и обняла его.

Джо провел ее в комнаты, усадил на старую кушетку, а сам взгромоздился на валик. Клер сказала:

— Джо, это ничего, что я свалилась как снег на голову? Конечно, мне следовало сначала написать, но я так обрадовалась, когда получила от тебя весточку. К тому же у меня мало времени.

— Ничего? — переспросил он. — О чем ты говоришь? Я искал тебя много лет.

— Chère, ты написал, что был в Париже и Мюнхене. Я уехала из Парижа после смерти Пауля. А к Мари-Анж возвращаться не захотела — мы с ней не ладили.

Джо вспомнил хмурую и придирчивую женщину, которая сказала ему, что Клер вышла замуж.

— Я тебя понимаю.

Он зажег камин, чтобы в комнате стало теплее, и заварил чай. Тем временем Клер рассказывала ему о том, что случилось за годы, прошедшие с их последней встречи. Ее родители (бабушка и дедушка Джо) умерли с разницей в полгода, после чего выяснилось, что в наследство ей достались одни долги. Несколько месяцев она прожила с кузиной Мари-Анж, а потом познакомилась с Паулем Линдларом, игравшим в одном маленьком парижском концертном зале. Они поженились через шесть недель и счастливо прожили три года. Муж был на двадцать лет старше нее и умер от сердечного приступа вскоре после прихода Гитлера к власти. Клер вернулась во Францию, переезжала из города в город, не в состоянии осесть где бы то ни было и зарабатывая на жизнь уроками игры на фортепиано. Джо, который сам только что обрел счастье, остро чувствовал всю глубину ее скорби. Однажды она вспомнила про внучатую племянницу, жившую в монастыре в Кане, поехала повидаться с ней и осталась там.

— Однажды я любила, — сказала она Джо, — и знала, что уже никого не полюблю.

— Значит, теперь ты законченная монахиня?

Он поставил перед ней чашку и положил пачку печенья.

Клер засмеялась:

— Еще нет, Джозеф. Я послушница, но через месяц дам обет. Именно поэтому я и поторопилась с приездом. Сам понимаешь, тогда мне будет не до путешествий. Меня всегда огорчало, что я потеряла с тобой связь. — Она улыбнулась. — Выходит, милый, мы оба искали друг друга.

Джо знал, что обязан задать ей вопрос, что другой возможности это сделать не будет. Часть его души противилась этому — он боялся ответа. Но дальше молчать о том, что пугало его много лет, было нельзя.

— Клер… Я хотел спросить тебя о моих родителях. Хотел спросить, почему они поженились. — Джо подумал о комнате Терезы, которую отец сохранил в неприкосновенности: о пианино с лежавшими на нем нотами, о цветах и фотографиях. — Он любил ее. А она его только терпела. Не ненавидела, но большую часть времени делала вид, что его не существует.

— Бедная Тереза, — прошептала тетя Клер.

У Джо было много времени для раздумий. Он гневно сказал:

— Она любила кого-то другого, верно?

— Малыш, тебе не кажется, — осторожно спросила она, — что некоторых тем лучше не касаться?

Он подошел к окну и неожиданно сжал руками подоконник, поняв, как сильно прошлое может влиять на настоящее. Ему хотелось согласиться с теткой, сменить тему, поговорить о погоде или о том, как женщина может стать монахиней. О чем угодно.

Но если он не спросит, то всю жизнь будет теряться в догадках. Призрачные тени Терезы и Фрэнсиса будут являться ему и отравлять настоящее. Джо покачал головой и сказал:

— Нет, не кажется. Пожалуйста, расскажи мне, что случилось.

— Ты прав, Джо, — неохотно ответила Клер. — Тереза любила другого мужчину. Ты должен понять… Она была очень молода — всего двадцать, — а Этьен обладал всем, о чем может мечтать девушка. Красив, умен, очарователен… Я сама чуть не влюбилась в него. Примерно год они виделись на балах и приемах, а потом он внезапно обручился с другой. Понимаешь, милый, Этьен был беден, а у Терезы не было ни гроша за душой. Семья у них была большая, и после смерти отца поместье разделили между детьми. Поэтому он был вынужден жениться на деньгах.

Последовало молчание. Красив, умен и очарователен, сказала Клер. Джо попытался представить себе неверного поклонника матери. Наверняка светловолосый, сероглазый, беспутный и легкомысленный. Женщины падки на таких.

Все остальное Джо выслушал вполуха: он сам мог заполнить бреши. Джон Эллиот ездил в Париж и познал прелести путешествия за границу только раз в жизни. Где-то — в парке, на концерте или на танцах — он познакомился с Терезой Бранкур и полюбил ее. Он уже был женат, но настоящей любви не знал. Вдовец Джон Эллиот не ждал, что он полюбит высокую, стройную, темноволосую француженку, но это произошло и его жизнь изменилась. Джон женился на Терезе, потому что без нее все, ради чего он жил, теряло смысл. А она вышла за него, потому что не могла оставаться в Париже, где все напоминало о человеке, которого она любила и потеряла.

И все же Джо казалось, что все холодные, мрачные годы, которые Тереза прожила в Йоркшире, она хранила в сердце первую любовь. Когда она смотрела на мужа, ее глаза были равнодушными, а улыбка — скорее вежливой, чем приветливой. Видя, что жена отдает всю свою любовь сыну, а не мужу, уязвленный Джон Эллиот испытывал горькое разочарование.

Джо почувствовал легкое прикосновение руки к плечу и услышал:

— Это было много лет назад и теперь неважно.

Но это было важно. Это означало, что первая любовь не забывается: это означало, что жгучую, опьяняющую страсть нельзя заменить преданностью, постоянством и верностью. Это было очень важно.

Джо заставил себя еще полчаса разговаривать с теткой о другом: выяснил, где она остановилась, записал адрес… Но все это время в уголках его сознания витали черные тени.

Затем Джо помог Клер надеть пальто, проводил до дверей и увидел, что пошел дождь. Он долго смотрел вслед маленькой фигурке, исчезавшей вдали, а потом поднял воротник пальто и побрел сам не зная куда.

Выйдя из клиники, Робин заметила на другой стороне улицы фигуру, сгорбившуюся под дождем.

Хотя она не видела Фрэнсиса почти год, с той печально памятной поездки в Борнмут, но, конечно, узнала его сразу же. Сначала Робин избегала его друзей и любимых мест, а когда, рассердившись на себя, вновь начала посещать знакомые пивные и кафе, он уже там не появлялся.

Она перешла улицу и тронула его за плечо. Фрэнсис обернулся и улыбнулся:

— Робин… Я ждал тебя.

Она увидела, чего стоил Гиффорду прошедший год. Время и образ жизни ничего не оставили от его красоты; казалось, вылиняли даже его волосы и глаза. Глаза окружала сеть мелких морщин, а лицо, туго обтянутое кожей, сильно осунулось. Волосы на висках начали редеть.

Похоже, он прочитал ее мысли.

— Я знаю. Выгляжу хуже некуда, верно? Да, в последнее время мне не очень-то везло.

Он вынул из кармана пачку сигарет и протянул Робин. Она покачала головой:

— Бросила. Теперь я от них кашляю.

— А я пытаюсь бросить пить. Чертов эскулап сказал, что иначе печень не выдержит. А вот курево бросить не могу. — Он чиркнул зажигалкой и закурил. — Это было бы уже чересчур.

Она осторожно спросила:

— Фрэнсис, что тебе нужно?

— Просто хотел узнать, как ты поживаешь.

— Хорошо поживаю. Даже отлично.

Гиффорд зашагал к скамейке у автобусной остановки. Робин терялась в догадках, что ему нужно на этот раз. Прощение? Отпущение грехов? Или — она посмотрела на его поношенный плащ и стоптанные ботинки — пять фунтов взаймы?

— Как поживает Ивлин?

Фрэнсис сел на скамью рядом с ней, лениво протянул:

— Ах, Ивлин… — и выпустил тонкую струйку голубого дыма. — Мы чуть не поженились.

— Поздравляю, — хмыкнула Робин.

— К счастью, в последнюю минуту она передумала.

— Бросила тебя у алтаря?

Фрэнсис заморгал глазами.

— Точнее, в пивной, с большой бутылкой виски в руке. И с несколькими приятелями. Робин, меня не было три дня. Чертовски неприятно. Потом Тео нашел мне работу на Би-би-си — рассказывать о выставках, концертах и прочей ерунде. Я думал, что теперь все наладится, но меня выгнали. С треском.

Когда Фрэнсис снова поднес сигарету к губам, его рука дрожала. Робин негромко спросила:

— Ты пил?

Фрэнсис кивнул:

— Слишком часто приходил на работу под парами. А на Би-би-си на это смотрят косо. Не любят, когда их сотрудники плохо выговаривают согласные.

Робин чуть не засмеялась шутке, но увидела, во что он превратился, и передумала.

— А что было потом? — спросила она.

Фрэнсис на мгновение закрыл глаза, провел рукой по волосам и сказал:

— Потом я устроил попойку. — Внезапно его голос стал бесстрастным, легкомысленный тон пропал. — Попойку по поводу окончания всех попоек. Потерял несколько дюжин друзей, разбил машину и кончил тем, что в три часа ночи выл на луну у дверей Вивьен. Она заплатила за мое лечение.

«О боже», — подумала Робин, но ничего не сказала, поняв, что Фрэнсис еще способен причинить ей боль. Она отвернулась и стала смотреть на мокрую мостовую и тонкие струйки, тянувшиеся к водосточным люкам.

— Я знаю, что был законченным идиотом, — услышала она. — Но, конечно, самый идиотский поступок в жизни я совершил тогда, когда порвал с тобой. Когда я лежал в этой жуткой больнице, у меня было время подумать. Я много думал о тебе, Робин. Мне понадобилась чертова уйма лет, чтобы понять, что к чему, но я хотел сказать, что люблю тебя.

Робин подумала о том, что она почувствовала бы, если бы услышала эти слова раньше, и вновь ощутила горечь. Поздно. Слишком поздно.

Он задал ей тот же вопрос, который задавал много лет назад:

— Ты смогла бы меня полюбить? Хотя бы немножко?

Прошло много времени, прежде чем она сумела ответить.

— Да, Фрэнсис…

Веки Гиффорда на мгновение опустились, прикрыв глаза.

— Но тогда…

— Фрэнсис… Этим летом мы с Джо стали любовниками.

Ненадолго повисло молчание. А затем прозвучало:

— Ну что ж. Я рад.

Робин бы поверила ему, если бы не тот краткий миг, когда Фрэнсис зажмурился, пытаясь скрыть собственные чувства.

Он улыбнулся и добавил:

— Я всегда думал, что вы созданы друг для друга. Это правильно, что два человека, которые были мне дороже всех на свете — конечно, не считая Вивьен, — нашли общий язык.

— Джо уезжает в Испанию, — сказала она.

— Серьезно? Это пойдет ему на пользу. Но дело безнадежное. Сама знаешь.

Фрэнсис наклонился и поцеловал ее в щеку. Робин поняла, что означает этот поцелуй: она свободна, больше не желает его, все кончено. Да, она еще немножко любит его и будет любить всегда, но не той любовью, которая принадлежит Джо.

Джо шел вперед, пытаясь стряхнуть хандру, которая напала на него после прощания с Клер Линдлар. Ее рассказ напугал его: первая любовь, самая сильная и прочная, никогда не забывается и никогда не проходит бесследно. Эллиот напомнил себе, что Робин любит его, что она сама так сказала, что она порвала с Фрэнсисом, что он может спокойно ехать в Испанию и оставить ее в Англии. Он понял, что находится в нескольких кварталах от клиники; желание увидеть и обнять Робин стало нестерпимым.

Он завернул за угол и увидел Робин и Фрэнсиса, сидевших на скамье в дальнем конце улицы. Казалось, его ревнивое воображение вызвало их из небытия. Задыхаясь, он привалился к стене. Дождь припустил сильнее; Робин и Фрэнсис не замечали Джо. Когда Эллиот увидел, что Фрэнсис наклонился и поцеловал Робин, у него сжались кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Он сунул руки в карманы. При этом костяшки правой руки прикоснулись к чему-то холодному, твердому, металлическому. «Оковы я ношу с собой, и их не разорвать».

В его ушах прозвучал голос Робин, обличавший буржуазный институт брака. Свободолюбие этой девушки, которым Джо привык восхищаться, теперь пугало его. Отец совершил ошибку, женившись на женщине, сердце которой безраздельно принадлежало другому. Прошлое не должно повториться. Джо не хотел обрекать себя на унизительную, жалкую роль, которую играл отец. И не хотел заставлять Робин лгать до конца жизни.

Добравшись до своей квартиры, Джо вынул из кармана купленное днем кольцо с крошечными аметистами и ляпис-лазурью и положил его на самое дно рюкзака.

Глава пятнадцатая

Майя встретилась с владельцем предприятия по производству женского белья мсье Корню в ресторане на Стрэнде. На взгляд Леону Корню было немного за пятьдесят. Он был недурен собой, хорошо одет, воспитан и любезен, что в порядке вещей для жителей континентальной Европы, но среди англичан встречается редко. В Париже у мсье Корню были жена, четверо детей и, как поговаривали, двадцатилетняя любовница. Для Майи этот завтрак был чисто деловым ежегодным мероприятием; они не касались личных тем, а говорили только о «Мерчантс» и маленьком эксклюзивном магазине мсье Корню на авеню Монтеня. О цене на сырье, расходах на заработную плату, о том, как нелегко добывать перламутровые пуговицы нужного размера или особую шелковую ленту.

— Мой главный бухгалтер свяжется с вами, — сказала Майя, когда они закончили пить кофе. — А я, Леон, надеюсь пообедать с вами через год.

Посмотрев на часы, она увидела, что с момента их встречи прошло уже три часа. Три часа, в течение которых можно было не думать о другой причине ее приезда в Лондон.

Леон улыбнулся:

— Будем надеяться, что наш сегодняшний завтрак не последний, ma chère Майя.

В тоне француза прозвучала нотка, заставившая Майю пристально посмотреть на него.

Корню пожал плечами:

— Мадам, я уверен, что мы оба задумываемся над тем, как долго в Европе будут покупать предметы роскоши.

— Женщины всегда будут мечтать о красивых вещах… в приданое… на день рождения…

Мсье Корню знаком велел официанту принести еще кофе. Когда чашки были наполнены и они снова остались наедине, француз сказал:

— Надеюсь, вы на своем маленьком острове чувствуете себя в безопасности.

Он обвел взглядом переполненный ресторан — столики, мужчин в темных костюмах-тройках и женщин в приталенных жакетах и нарядных маленьких шляпках. Взгляд был явно насмешливым.

— Леон, о чем вы говорите? — удивилась Майя.

Корню вновь повернулся к ней.

— Майя, неужели вы не читаете газет?

— Конечно, читаю. Хотя, если честно, обращаю внимание главным образом на биржевые сводки. Политические новости портят мне настроение.

— Одно влияет на другое. Дорогая мадам, а как же война в Европе? Даже Англия не может не обращать на нее внимания, — хохотнул француз, открыл портсигар и протянул его Майе.

— Ах, вы имеете в виду Испанию?

Хью, Дейзи, Ричард и их друзья говорили об Испании с чуждой Майе страстью; во время этих разговоров она скучала и боролась с зевотой.

— Конечно, Испанию, — ответил Леон и поднес зажигалку к ее сигарете.

— Это гражданская война, мой дорогой. Она не имеет к нам никакого отношения.

Француз слегка приподнял брови.

— Испанская война может разбудить страшные силы. Именно этого боятся Великобритания и Франция. И именно поэтому держатся в стороне.

— Леон, вы этого не одобряете?

— Я думаю, что вечно стоять в стороне невозможно. И по мере сил стараюсь защитить себя и свою семью. Я покупаю фирменный магазин в Нью-Йорке.

— На случай, если в Европе начнется война?

Загадочный смешок прозвучал снова.

— Когда в Европе начнется война, мы покинем Францию и уедем в Америку. Я еврей, мадам.

«Ну и что?» — чуть не сорвалось у Майи с языка. Хотя она знала, что антисемитизм существует и в Англии, и на континенте, но редко думала о таких вещах. Религия, внешность и цвет кожи никогда не казались ей важными.

Вскоре после этого она ушла, поцеловав Леона в обе щеки и пообещав поддерживать связь. Майя думала, что Корню ошибается, что он слишком осторожничает, однако эта беседа встревожила ее.

Выйдя из ресторана, Майя тяжело вздохнула и взялась за другое, куда более трудное дело. Она села в такси и сказала водителю:

— На Харли-стрит.

* * *

Когда вечером того же дня Майя ехала из Лондона в Торп-Фен, настроение у нее было хуже некуда. Дверь открыла служанка; Элен и ее отец заканчивали ужинать. Фергюсоны всегда ужинали рано: Майя представила себе томатный суп по-виндзорски, плохо прожаренные бараньи котлеты, керосиновые лампы и свечи, зажигающиеся лишь тогда, когда наступает полная темнота. В гостиной было холодно; у Майи мерзли руки.

— Майя?

В дверь заглянула Элен.

— Элен, дорогая!

Майя поднялась со стула и чмокнула подругу в щеку.

— Тут темно. Я схожу за лампой.

Элен вернулась с двумя керосиновыми лампами и зажгла их; на коричневом линолеуме и в темных панелях появились лужицы света. Потом она наклонилась и зажгла огонь в камине. Тяга была плохой, и в комнату повалил дым.

— Выпьешь чаю?

Майя смотрела на Элен и думала, что подруга изменилась. Ее робость и неуверенность в себе исчезли. Если кто-то здесь и не был уверен в себе, то это сама Майя; Майя, не знавшая, что ей выбрать.

Она посмотрела на часы:

— Я опаздываю к Саммерхейсам… Но чаю выпью с удовольствием.

Майю подташнивало от дыма и жаркого, душного запаха керосина. Элен вышла из комнаты и через несколько минут вернулась с подносом; Майя ждала ее, стиснув руки.

Элен изменилась не только внутренне, но и внешне. Ее лицо осунулось, под глазами появились темные круги; волосы, когда-то тщательно завитые, стали длинными, прямыми, гладкими и падали на плечи. Белые манжеты платья слегка посерели, а на чулке поехала петля.

Элен протянула Майе чашку, а потом сказала:

— Ты не должна выходить замуж за Хью, если не хочешь этого.

Майя чуть не уронила чашку. Когда она поставила ее на стол, немного чая выплеснулось на блюдце.

— С чего ты взяла?

Но это прозвучало неубедительно и она принялась объяснять:

— Если бы я хотела за кого-то выйти замуж, то этим человеком был бы Хью.

— Это не одно и то же, — ответила Элен.

Майя сердито отвернулась.

— Я не говорю, что ты не должна выходить за Хью. Я знаю, что он любит тебя целую вечность. И даже не говорю, что ты должна отвечать ему взаимностью. Но ты не должна выйти за него замуж, а потом жалеть об этом. Лучше порвать с ним сейчас, чем мучиться всю жизнь.

О господи, разве она не пыталась взять назад свое обещание? Уклончивости, намеки, незаконченные фразы («Хью, наверно, нам нужно поговорить… Я должна тебе кое-что сказать…») — все разбивалось о двойные скалы ее вины и его терпеливой преданности. Майя начинала верить, что разрыв помолвки заставит Хью возненавидеть ее. Сделать это у нее не хватало смелости.

— Хочешь поговорить?

Майя, знавшая, что через несколько недель случится катастрофа, резко ответила:

— С тобой? Едва ли.

Но тут же пожалела о своих словах. Элен была ее единственной подругой. Если бы Майя рассказала ей, почему не может выйти за Хью, то лишилась бы и этой дружбы. Элен бы ей не посочувствовала. А потери Элен Майя бы уже не вынесла.

Пока она судорожно подыскивала слова, Элен побледнела и нахмурилась:

— Ну конечно, старые девы в таких вещах ничего не смыслят.

— Элен, дело не в этом. И ты вовсе не старая дева…

— А кто же еще? Мне двадцать семь лет, я никогда не выйду замуж, и у меня никогда не будет своих детей, — бесстрастно сказала Элен. — Наверно, я бы уже давно умерла, если бы не Майкл.

Сначала Майя не могла сообразить, кто такой Майкл. Но потом вспомнила, что так звали маленького сынишку какой-то фермерши, которую навещала Элен. Она уставилась на подругу:

— Милая, ты так не думаешь…

Элен медленно повернулась и посмотрела на Майю:

— Нет, думаю. Этот дом… Эта деревня… Они поймали меня в ловушку. Другие бегут отсюда, но только не я. Я думала, что когда стану старше, передо мной откроется новая жизнь. Но все вышло наоборот. Она сжалась так, что почти ничего не осталось. Иногда мне кажется, что я стала прозрачной. Никто не видит меня. И никто не заметит, если меня здесь не станет.

Майя вздрогнула.

— У тебя есть твои прихожане… И деревенские… — Она запнулась. — Твой отец…

Элен засмеялась:

— Когда папа смотрит на меня, он видит не меня, а маму. Неужели ты этого не понимаешь?

Потрясенная Майя следила за тем, как Элен встает и подбрасывает уголь в камин.

— А в деревне уже почти никого не осталось.

— Но есть я. Да, да, я. Я замечу, если тебя здесь не станет.

Майя чувствовала, что вот-вот расплачется; это она-то, которая никогда не давала воли слезам… Элен, повернувшись к ней спиной, шуровала в камине кочергой и молчала.

Робин получила от Джо открытку со штампом парижской почты («Vous avez mon coeur, Moi, j’avais le votre»[18]), и больше ничего. Шли недели. Она говорила себе, что отсутствие новостей ничего не значит, что в воюющей стране почта не может работать как часы. Она каждый день читала газеты, пристально всматривалась в каждое слово, в каждую фотографию; на ее столе была расстелена карта Испании. Когда в ноябре она прочитала о боях под Мадридом, у нее похолодело внутри. Она приготовила для Джо посылку: банку сухого печенья, фляжку бренди, шоколад, сигареты и одну из последних книг издательства «Пингвин».

Робин работала в клинике, писала письма в медицинские институты с просьбой о приеме и получала по почте отказы, которые только укрепляли ее решимость добиться своего. Нил Макензи вступил в организацию «Врачи — Испании»: Робин со смешанным чувством слушала, как он рассказывал о полевых госпиталях и медпунктах, которые начали отправлять в Испанию. Она работала секретарем в Комитете помощи Испании, собирала деньги на продукты и лекарства, проводила митинги в поддержку республиканцев. Щедрость людей, приходивших на эти митинги, и зрелище маленьких посылок с продуктами (крошечными баночками какао и порошкового молока от семей бастовавших шахтеров) трогали ее до слез.

На все то время, пока он будет в Испании, Джо сдал квартиру другу, нищему автору детективных романов. Пока писатель не переехал, Робин один раз приходила туда, забрала почту Джо и вытерла пыль, которая начала скапливаться на книжных полках. Все здесь напоминало о Джо: газовая плита, требовавшая ремонта, летний пиджак на колышке у двери и старое безопасное лезвие на полочке в ванной, которое у нее не хватило духу выбросить.

В конце ноября Мерлин вез Робин домой на празднование шестидесятипятилетия Ричарда Саммерхейса. Он гнал свой старенький автомобиль как сумасшедший, не соблюдая никаких правил. А когда они добрались до прямых и длинных дорог Болот, утопил педаль газа и понесся вперед, да так, что лишь чудом не свалился под откос или в кювет.

— Наверно, Ричард скоро уйдет на покой! — крикнул Мерлин, когда они проскочили узкий мост. — Шестьдесят пять! Золотые часы и все такое!

— В конце семестра! — прокричала в ответ Робин. — Его место займет Хью!

Они добрались до фермы Блэкмер. Мерлин вывернул руль, и машина влетела во двор, подняв тучу гравия. У боковой калитки стоял лимузин Майи; все дорожки и газон были заняты машинами, велосипедами и мотоциклами. Изо рта Робин вырывались облачка пара; стекла начали затягиваться морозным узором.

Гости высыпали из гостиной в коридор.

— Дейзи, я нашел только семь одинаковых чайных ложек! — возвестил юбиляр.

Потом он обнял Робин и пожал Мерлину руку. Дейзи, одетая в красивое шелковое платье василькового цвета и шаль с бахромой, ответила:

— Ричард, дорогой, все ложки на кухне. Их туда отнесла служанка. Хотела как лучше.

— Заставь дурака Богу молиться!

Из гостиной вышли Хью и Майя. Рука Хью обвила талию невесты, и Робин заметила, что Майя слегка отстранилась.

— Эстер тот еще подарочек — даже для семьи Саммерхейсов.

— Хью, скажи всем, чтобы шли в столовую. Кажется, мы готовы.

На видавшем виды длинном столе рядами стояли свечи. Бархатные шторы теплых желтовато-коричневых тонов были задернуты; в щелях между ними виднелся лишь кусочек замерзших черных полей. Две стены были заняты книжными полками от пола до потолка; поленья, горевшие в камине, стали розовыми от жара. Когда служанка подавала консоме, в воздухе звенели обрывки фраз:

— Ричард, ты будешь скучать по школе?

— Конечно. Правда, я не собираюсь порывать с ней связь.

— Да, преподавание — тяжелый хлеб. Я тоже пробовал учительствовать, когда окончил художественный колледж. Выдержал неделю.

— Дейзи, я отложила кое-что для рождественского базара. Наверно, в этом году все вырученные деньги пойдут в фонд помощи Испании.

— Масло… Ма, кажется, на том конце кончилось масло.

— Я схожу.

— Спасибо, Филип. Оно в кладовке, на верхней полке… Майя, ваше платье просто потрясающее.

— …чудесная маленькая галерея, Мерлин. Я продала там полдюжины своих вещей. Если хочешь, замолвлю словечко за тебя.

Но Робин не могла отделаться от ощущения, что за непринужденными разговорами давно знакомых людей кроется что-то зловещее. Что было бы, если бы она принесла весть о смерти Джо? Неужели эти люди продолжали бы болтать, есть, смеяться и ссориться из-за пустяков?

Холодный лосось с кружочками помидоров и огурцов… Персия сказала:

— Кажется, пошел снег.

Посмотрев в окно, Робин увидела кружившиеся в воздухе крохотные снежинки, отражавшие янтарный свет.

— Это какая-то тучка случайно забрела, — заметил Тед Уорбертон. — Для него слишком холодно.

Ростбиф и йоркширский пудинг. Картофель а-ля дофин, винегрет и фирменное блюдо Дейзи — горячий соус с хреном. Служанка уронила соусник, и на плитах коридора растеклась огромная темная лужа. Ричард дал разревевшейся от расстройства девушке бокал мадеры и отправил наверх, посоветовав лечь спать. Дейзи сходила за ведром и шваброй и начала вытирать лужу; тем временем Робин собирала осколки. Шелковое платье Дейзи не пострадало, а вот на подоле платья Робин образовался коричневый ободок. Вернувшись в столовую, Дейзи прошептала:

— Бедная Эстер не в себе. Все еще тоскует по своему малышу.

Персия подняла брови:

— О боже, Дейзи, еще одна мать-одиночка?

— Прошло уже шесть недель, но временами бедняжка сидит и плачет в голос.

— Овсянка на завтрак посолена ее слезами.

— Пожалуй, оно и к лучшему.

— Конечно, к лучшему. А как же иначе?

Наступила пауза. Эхо саркастической реплики Майи повисло в воздухе.

— Майя, ты не согласна? — вежливо спросил Ричард.

— Наоборот, согласна. — Майя заставила себя улыбнуться и начала солить винегрет. — Все сложилось очень удачно, не правда ли? Какой-то богатой женщине не придется мучиться родами, Эстер не придется продавать себя, чтобы прокормить свой плод греха, а у Саммерхейсов будет прислуга. И чистая совесть в придачу.

Хью тронул Майю за руку:

— Дорогая…

Майя дернулась, как от ожога, и продолжила:

— Девушка, чтобы драить полы на кухне, плюс довольство собой. Неплохая сделка. Пожалуй, мне тоже следует набрать прислугу из подопечных приюта Армии спасения падших женщин.

Воцарилось молчание. Потом Персия продолжила светскую беседу с Филипом Шоу; Уорбертоны покосились на Майю, затем тактично отвернулись и заговорили с Дейзи об Испании. «Неужели я одна вижу опасный свет в глазах Майи и чувствую холодный, разрушительный гнев, скрывающийся за циничными фразами?» — подумала Робин.

— Майя, ты обвиняешь нас в лицемерии? — мягко спросил Ричард. — Может быть, объяснишь…

— Папа! — Робин круто повернулась к Майе и насмешливо спросила: — Что, Майя, решила успокоить собственную совесть?

Майя сжала в длинных белых пальцах ножку бокала и язвительно улыбнулась:

— Ты это о чем?

— Сколько служащих ты уволила во время Депрессии?

— Робин, пожалуйста… Не сейчас, — услышала она голос Хью, но остановиться уже не могла. Казалось, плотина рухнула и все ее тревоги и гнев, накопившиеся за прошедший год, хлынули наружу.

— По крайней мере, мы дали Эстер кров, и ей не пришлось топиться…

— Робин!

Майя со свистом втянула в себя воздух. Хью сказал:

— Робин, ради бога… Сегодня папин день рождения. А Майя — наша гостья.

— Спасибо, Хью, но я сама могу постоять за себя. Нянька мне не нужна.

Тут почти все прекратили есть. Только Мерлин продолжал накладывать себе морковь с цветной капустой. Дейзи бодро сказала:

— Раз так, я убираю со стола. Все наелись, или как?

Она начала составлять тарелки в стопки и класть на поднос столовые приборы.

На лице Майи вспыхнули два красных пятна, как от пощечин. Но когда она заговорила, ее голос был спокойным.

— Отвечаю на твой вопрос, Робин. Во время Депрессии я уволила тридцать пять человек. Если бы я этого не сделала, «Мерчантс» закрылся бы, как многие другие предприятия. Да, я не спала по ночам, все думала, правильно ли я поступаю. Но делала то, что должна была делать. Это не доставляло мне удовольствия, но я выполняла свой долг. — Она неприятно хохотнула. — Очень удобно жить, когда тебе не нужно принимать такие решения. Очень удобно плыть по течению, стоять в сторонке и не бояться ручки замарать. Легко сохранять чистую совесть, если твоему благополучию ничто не угрожает.

Наступило долгое молчание. Лицо Хью смертельно побледнело, веко конвульсивно задергалось. Он медленно сказал:

— Майя, ты и в самом деле считаешь нас… самодовольными?

Майя беспечно пожала узкими плечами. В ее прищуренных, потемневших глазах горели два оранжевых пятнышка — отражения свеч.

— Я хочу знать. Я должен это знать.

Настойчивость, прозвучавшая в голосе Хью, заставила Робин вздрогнуть.

— В самом деле, Хью? Ты уверен?

Робин заметила, что в голосе Майи не было ни жалости, ни любви.

— Что ж, раз так, скажу. Вы проводите свои благотворительные распродажи, свои базары, а потом возвращаетесь домой, ко всему этому. — Майя показала на хрустальные бокалы, серебряные подсвечники и старую, привычную, любимую мебель, знакомую Робин с детства. — Я, по крайней мере, честна. Я признаюсь, что люблю красивые вещи. И сделаю все, чтобы сохранить то, что у меня есть. — Она вызывающе посмотрела на Ричарда, сидевшего напротив. — А вы сможете расстаться с тем, что вам дорого, чтобы помочь человеку, который живет хуже вас? С вашим пианино, Ричард? С твоей машиной, Хью? Сомневаюсь.

— Майя, но ведь есть долг и перед собственной семьей…

Майя продолжила так, словно не слышала реплики Ричарда:

— Конечно, никто из вас не станет работать в каком-нибудь забытом богом интернате на Болотах, где живут и учатся дети полуграмотных родителей, моющиеся раз в год. Нет, вы оба преподаете в престижной частной школе Кембриджа, кругом вас люди сплошь культурные, порядочные, достойные представители среднего класса. А в свободное время пытаетесь перевоспитывать других людей — грязных, ленивых и жадных. Потому что это позволяет вам задирать нос перед такими, как я.

Принесенные Дейзи пудинги стояли нетронутыми на буфете. Так же, как меренги, пироги с фруктовой начинкой и ромовая баба со взбитыми сливками. Камин почти догорел.

Майя обвела взглядом стол, и на ее губах снова появилась страшноватая улыбка. Она сжигала за собой мосты.

— Саммерхейсы — великие коллекционеры, верно? Музыка… Картины… Люди. Вы приобретаете людей, чтобы заполнить маленькие бреши в вашей жизни. Так же, как последние книжные новинки, которыми можно заполнить крошечный промежуток на книжной полке. Вы приобрели меня, потому что я была красивой, а Элен — потому что она была милой и послушной. И, что самое смешное, — потому что ее отец священник. Вы думали, что сумеете изменить ее, думали, что сможете превратить ее в одну из вас, но из этого ничего не вышло, ведь так? Вы показали ей кусочек свободы, а потом позволили снова вернуться в свою тюрьму.

— Неправда… — сердито начала Робин.

— В самом деле? Робин, а ты знаешь, что Элен больна? О нет, не туберкулезом или гриппом, которые можно лечить благотворительными супчиками или горячем чаем. Тем, что нельзя вылечить по мановению пальчика, что требует куда больших усилий.

Дейзи сказала:

— Элен всегда была нервной… С причудами…

— Конечно, — язвительно ответила Майя. — Какое нам дело до чужих несчастий, правда? «Нервы» — очень удобный ярлык. Робин, когда ты в последний раз навещала Элен?

Ощутив на себе взгляд холодных светло-синих глаз, Робин задумалась, но так и не могла вспомнить, когда это было. Летом? Нет, летом был Джо…

— Кажется, Элен больше не жаждет моей компании, — Робин поняла, что оправдывается. — Она никогда не приезжает ко мне.

Майя открыла портсигар.

— Надеюсь, никто не возражает? Кажется, обед закончен… — Она закурила и слегка улыбнулась. — Элен не ездит в Лондон, потому что ей не разрешает отец. А сюда не приходит, потому что была по уши влюблена в твоего драгоценного братца.

Робин не ожидала от подруги такой проницательности. Она как загипнотизированная следила за облаком дыма, вылетевшим изо рта Майи.

— А что тут удивительного? Элен влюбилась бы в первого встречного, который сказал бы ей доброе слово. Опять же спасибо папочке.

Внезапно Хью встал и вышел из комнаты. Робин услышала, как хлопнула входная дверь.

Дейзи с запинкой сказала:

— Майя, у тебя был трудный день… Поездка в Лондон… Может быть, ты сходишь за Хью?..

Майя наклонила голову, и черные волосы упали ей на глаза. Потом она выпрямилась и сказала:

— Дейзи, вам никогда не приходило в голову, что Хью ненавидит, когда его опекают? Считает, что вы и Ричард обращаетесь с ним как с несмышленышем или слабоумным?

Дейзи негромко ахнула, а Ричард сказал:

— Майя, ты неправильно нас понимаешь. И я уверен, что неправильно понимаешь и Хью.

Робин редко слышала, чтобы отец говорил таким ледяным тоном.

— Да неужели? — Майя затушила сигарету. — Вы всю жизнь держали его здесь, на привязи. Думаете, он этому радовался?

«Похоже, Майя сознательно решила уничтожить все, что дорого нашей семье, — подумала Робин. — Раз за разом пыталась разорвать тугую и плотную ткань нашей жизни, найти слабые места и всадить в них отравленное жало. Но почему?» Додумать она не успела. Холодный, беспощадный голос заново пробудил в ней тревогу и тоску по Джо, страхи за Хью и старые сомнения в безупречности прошлого Майи. Все это быстро перешло в гнев.

— А ты думаешь, что сможешь сделать Хью счастливым? Ну да, ты ведь на такие дела мастерица? Это ведь не первая твоя попытка найти блаженство в браке.

Наконец-то выражение этих пустых синих глаз изменилось. В них мелькнула осторожность. И, кажется, страх.

— Робин, сейчас не время и не место говорить на такие темы. Твоя мать устала, — услышала она голос отца, но отмахнулась.

— Ты не думаешь, что это вошло у тебя в привычку? Выходить замуж за тех, кого ты не любишь.

— У всех свои недостатки, дорогая, — с опаской ответила Майя.

— Да, конечно.

Теперь, когда Робин начала говорить вслух о том, что мучило ее больше года, она уже не могла остановиться. Злые, язвительные слова посыпались из нее как горох.

— Только мои недостатки не причиняют другим такого вреда, как твои, правда, Майя? В конце концов, мы не хотим, чтобы Хью кончил, как Вернон. Чтобы его столкнули с лестницы и он раскроил себе череп!

— О боже… — пробормотал Мерлин и положил ладонь на ее руку.

Но Робин стряхнула ее и вскочила. Салфетка соскользнула на пол. Выбегая из комнаты, Робин услышала грохот опрокинувшегося стула.

Майя встала из-за стола, чувствуя, что все смотрят только на нее. Ошеломленные, растерянные взгляды прожигали ее насквозь. В коридоре она нашла свое пальто и сумку. А потом вышла из дома.

Она увидела Хью примерно в полумиле от фермы. Он вышел на середину дороги и заставил ее остановиться. Когда Хью шел к машине, Майя заметила, что он хромает сильнее обычного. Старомодный вечерний костюм, до блеска начищенные старые кожаные туфли и неизменная порядочность делали его анахронизмом, осколком другой эпохи.

Она открыла дверь, и Хью сел на пассажирское сиденье. Майя снова включила двигатель и поехала по темным извилистым дорогам. Удары сердца болью отдавались в груди. Они молча проехали около пяти миль, а потом Хью сжал руку Майи, державшую руль. Машина вильнула и задела бордюр.

— Остановись.

Майя съехала на обочину.

— Выключи двигатель.

Когда двигатель умолк, наступила тишина. Наконец Хью сказал:

— Не понимаю. Думаю, ты должна объяснить.

— Что объяснить? Случившееся с Элен?

— Чушь. — Он никогда не говорил с ней так резко. — Весь этот вечер. То, что ты нагородила.

Вместо ответа она стала рыться в сумочке, разыскивая сигареты.

— Ты и в самом деле так думаешь о моей семье? — спросил Хью.

Майя закурила сигарету и откинулась на спинку сиденья, глядя не на него, а в лобовое стекло.

— Да, — в конце концов, собрав остатки храбрости, ответила она. — Да, Хью.

— Ты разлюбила Ричарда… Дейзи… Робин?

— Слишком сильно сказано, — задумчиво ответила Майя. — Они мне наскучили. Немножко. Конечно, Ричард и Дейзи очень добрые и достойные люди, их можно было бы терпеть. Но Робин стала настоящей занудой.

В его ореховых глазах отразились гнев и боль.

— Я понятия об этом не имел.

— Еще бы… Вы, Саммерхейсы, всегда верили в свое превосходство. А ты знаешь, почему я всегда приходила к вам в старье? Чтобы не портить новые вещи. Меня смешил весь этот кавардак у вас в доме по милости твоих родителей. Когда они были моложе, еще можно было мириться с бестолковыми служанками и тем, что все разбросано где попало. Но теперь это стало немного утомительно. В конце концов, грязь всегда остается грязью.

На мгновение Хью потерял дар речи. Его ноздри раздулись и побелели, костлявые длинные руки судорожно задвигались.

— Это недостойно тебя, Майя.

Она повернулась к Хью и смерила его мрачным и решительным взглядом.

— Если ты не можешь принять меня такой, какая я есть, нам лучше расстаться.

Хью резко выдохнул, внезапно закрыл глаза, и его рука знакомым Майе жестом убрала прядь волос, упавшую на лоб.

— Ты этого хочешь?

— Да. Думаю, да.

Майя начала снимать кольцо, но оно застряло на пальце. В это время дверь машины открылась.

— Хью…

— Я ухожу. До свидания, Майя.

Он поморщился, неловко согнув больную ногу, вылез из машины и пошел по дороге. Лунный свет озарял его высокую поджарую фигуру и короткие светлые волосы.

Майя сама не знала, сколько времени она смотрела ему вслед. В глубине души она ждала, что Хью обернется, вернется и даст ей еще один шанс. Но, конечно, он этого не сделал. Когда она вновь включила двигатель, на холмы упали серые лучи рассвета, а ее руки, державшие руль, побелели от холода.

Робин, как всегда, пошла в зимний дом. Под ее туфлями хрустел первый снег, покрывший газон, а когда она коснулась перил, ладонь обожгло ледком. Рывком открыв дверь, она ощупью нашла на полке коробку спичек и зажгла свечи. Дров не было ни в печке, ни в корзине; наружные подоконники и клочья паутины, свисавшие со стен и стола, были подернуты инеем.

Она оглянулась по сторонам, не понимая, что случилось. Место, которое когда-то было ее святилищем, исчезло. Плинтусы обросли плесенью, напоминавшей о высоких половодьях последних лет; в щели врывался холодный ветер. Зимний дом стал меньше и уродливее. Казалось, что она внезапно выросла. Посмотрев на стол, уставленный коробками с камнями, ракушками и перьями, она услышала голос Майи: «Саммерхейсы — великие коллекционеры, верно?» Робин судорожно всхлипнула и уткнулась лицом в носовой платок.

Наконец она услышала, как открылась дверь, и почувствовала, что ей на плечи набросили что-то тяжелое и теплое.

— Ты замерзла, малышка. Пойдем домой, — сказал отец.

Она подняла глаза:

— Майя…

— Майя уехала.

В полумраке лицо Ричарда казалось серым и морщинистым.

— Вот и отпраздновали твой день рождения, папа. Мне так жаль… — Она не смогла закончить фразу.

— Скажи, это ведь из-за Джо? — мягко спросил Ричард. — Ты боишься за Джо.

Робин кивнула, не в силах говорить.

— Он тебе очень дорог?

Она посмотрела на отца:

— Я люблю его. Люблю… Мне понадобилось много лет, чтобы это понять. Я была идиоткой.

Ричард помог ей встать и обнял. Она уткнулась в его свитер и выдавила:

— Папа, как, по-твоему, Майя права? Что мы стоим в сторонке…

— А как ты думаешь сама?

— Может быть, мы стали пацифистами только потому, что боимся?

Робин хотела, чтобы отец подбодрил ее, убедил, что он сам никаких сомнений не испытывает.

— А не из-за принципов?

— Потому что мы не вынесем, если будем терять друзей… или любимых… или сыновей. И позволяем, чтобы это случилось с кем-нибудь другим. — У нее снова сорвался голос. — Чтобы творилось самое ужасное…

— Чтобы немцы сбрасывали бомбы на женщин и детей? — спросил Ричард.

Робин вышла на веранду, придерживая лацканы отцовского пиджака.

— Я боюсь, что мы пацифисты только потому, что не хотим рисковать собой или теми, кого любим.

Она положила руки на перила и посмотрела на пруд. Его края затянул тонкий черный лед. Сомнения, которые пугали ее с тех пор, как Джо уехал в Испанию, вернулись снова, разбуженные холодным, насмешливым голосом Майи.

— Папа, я хочу спросить… Ты не одобряешь всех, кто записался в интернациональные бригады? Считаешь, что Джо совершил ошибку, отправившись воевать в Испанию?

Отец покачал головой:

— Ну что ты, Робин. Джо делает то, что считает правильным. Но есть и другие способы борьбы.

— Письма членам парламента от своего округа? Демонстрации? — Она услышала в собственном голосе сарказм и тут же пожалела об этом.

Наступило долгое молчание. Стайка облаков, из которых шел снег, давно пролетела, и на темном небе появился опрокинутый оранжевый полумесяц. Ричард медленно сказал:

— Я сам лежу и думаю об этом бессонными ночами. Да, Майя права. Мы собираем деньги для Испании, отправляем продуктовые посылки, но это не мешает нам удобно жить. А когда речь идет о таких бесспорных вещах… Я спрашиваю себя, как бы я поступил, если бы был моложе…

Робин увидела, какой он усталый и старый, и ощутила чувство вины и страха. Ее поразило, что отец тоже сомневается в своих принципах. Его слова вторили тому, что все время звучало у нее в ушах. Ее отвращению к насилию, ее желанию защитить невинных. Но что, если невинных можно защитить только с помощью насилия? В таком случае, как это ни жестоко, Майя права: принципы, которые Саммерхейсы исповедовали много лет, не выдерживают критики…

Робин услышала на газоне чьи-то шаги. К ним бежала Дейзи, шаль с бахромой летела за ней следом.

— Ричард… Я не могу найти Хью. Думала, он у себя, но его там нет. Я обыскала весь дом и сад. Ох, Ричард, я боюсь за него.

Наверно, Хью либо уехал с Майей, либо пошел прогуляться, говорили себе Робин и отец. Вернется через час-другой; в крайнем случае, утром. Они утешали друг друга, но сами не верили своим словам. Никто из них не лег спать. Они сидели на кухне и вздрагивали от малейшего шороха.

Хью не пришел через час-другой; не пришел он и утром. В полдень Мерлин и Ричард ушли — якобы на прогулку. Но Робин дрожала, понимая, что они собираются обыскать реку и рвы. Дейзи мыла посуду, подметала полы и полировала столы. Впервые в жизни Робин пришло в голову, что деловитость Дейзи, которая всегда выводила ее из себя, была для матери просто способом скрыть свои страхи. Если достаточно усердно драить пол, то становится не так жутко.

Утром в понедельник от Хью пришло письмо. Дейзи разорвала конверт, стоя в коридоре, и Робин услышала, как она пронзительно вскрикнула:

— Ричард… Ох, Ричард, как ужасно! Хью уехал в Испанию.

Когда Сьюзен Рэндолл и дети заболели гриппом, Элен ухаживала за ними и осталась ночевать на ферме, послав отцу короткую записку, что вернется, когда Рэндоллы смогут обойтись без нее.

Ной и девочки выздоровели через неделю, но миссис Рэндолл и Майкл лежали с температурой и кашляли по ночам. Испуганная Элен дала одному из деревенских мальчишек шесть пенсов, попросила его съездить на велосипеде в Беруэлл за доктором Лемоном и ждала, накручивая локон на палец, пока не услышала на проселке тарахтение «бентли». Майкл, закутанный в одеяло, сидел у нее на коленях; его светлые волосы взмокли от пота, дыхание было шумным и частым.

— Это от здешнего воздуха, — сказал доктор Лемон, осмотрев мать и сына. — Понимаешь, Элен, тут слишком влажно и сыро. Плохо для легких.

— Доктор, у Майкла не пневмония? — с тревогой спросила Элен, и Лемон покачал головой.

— Давай ему мед с лимоном, держи в тепле, и все как рукой снимет. Он малыш крепкий.

Элен гордо улыбнулась, наклонила голову и поцеловала Майкла в горячую щеку.

— Я оставлю лекарство от кашля. Честно говоря, меня больше волнует мать. Похоже на ранние симптомы туберкулеза. Не знаешь, где найти Сэма Рэндолла? Я хочу с ним поговорить.

Она рассказала, как добраться до свинарника, и уложила Майкла на койку. У дверей доктор Лемон немного помолчал и спросил:

— А ты сама-то как себя чувствуешь, моя милая?

Элен посмотрела на него с удивлением:

— Прекрасно, доктор.

— Вид у тебя неважный. Что-то ты больно бледная. Кашля нет?

Она покачала головой.

— Ты худеешь? — не отставал врач.

Элен оглядела себя:

— Понятия не имею. Наверно, немножко. Но разве это плохо? Я всегда была пышкой.

— Все эти современные средства для похудения очень вредны. Запишись-ка ко мне на прием, моя милая. Я уверен, что беспокоиться не о чем, но береженого Бог бережет.

Раздосадованная Элен промолчала.

— Ладно, как хочешь, — на прощание буркнул Лемон. — Только смотри, не переусердствуй.

Элен пошла на кухню готовить Майклу питье. Она не могла понять, чем вызван внезапный интерес доктора Лемона к ее здоровью, и не собиралась советоваться с ним. Никогда еще она не чувствовала себя так хорошо. Несмотря на бессонные ночи, проведенные у постели Майкла, она лучилась энергией до такой степени, что не могла задремать даже тогда, когда появлялась такая возможность. Элен с силой выжала лимон, а потом взяла с плиты чайник и налила в мед горячей воды. Руки слегка дрожали, и вода расплескалась.

Однако когда Элен шла по коридору и мельком посмотрела в засиженное мухами зеркало, она на мгновение остановилась и стиснула в руках чашку. Девушка с трудом узнала себя. Бледное лицо, туго обтянутое кожей, синяки под глазами, длинные морщины, тянущиеся от носа до рта. Грязные светлые волосы, завившиеся в спирали там, где она наматывала их на палец. «Я выгляжу старой, — подумала она. — Старой, больной и, возможно, чокнутой».

Элен поставила чашку на подоконник, расстегнула кардиган и правильно застегнула пуговицы. Потом провела расческой по волосам и заплела косы.

Майкл спал. Элен сидела у кровати и смотрела на него. Ресницы отбрасывали маленькие кружевные тени на его щеки. Когда она нагнулась и поцеловала его в глаза, на губах малыша появилась улыбка. В ее ушах эхом прозвучали слова доктора Лемона: «Честно говоря, меня больше волнует мать. Похоже на ранние симптомы туберкулеза». Если доктор Лемон отправит Сьюзен Рэндолл в санаторий, тогда она, Элен, сможет взять Майкла к себе домой… Она прижалась лицом к спинке кровати, уснула и проснулась от крика совы. Огромной серой совы, сидевшей на крыше сарая, как привидение.

Джо переплыл Ла-Манш с горсткой добровольцев: мужчин в матерчатых кепках и плащах, слишком тонких для такой промозглой осени. У него был паспорт, в отличие от остальных, которые ехали во Францию по билетам на три дня, купленным служащими секретариата коммунистической партии на Кинг-стрит. В Виктории они сели на поезд и приехали на Северный вокзал во второй половине дня. Джо, единственный в группе говоривший по-французски, привел товарищей в отделение Ассоциации французских профсоюзов, служившее в Париже сборным пунктом для добровольцев интербригад. Вечер он провел у старых друзей, выпил чуть ли не ведро красного вина и отправил открытку Робин. Утром все встретились на Аустерлицком вокзале и сели на «Красный поезд». Весь вокзал заполнили веселые люди, они размахивали флагами с лозунгами «Да здравствует Республика!» и «Да здравствует Народный фронт!» Джо увидел пассажиров самых разных национальностей; сам он сидел в одном купе с несколькими шотландцами из Глазго и тремя мужчинами, прибывшими с ним из Лондона. Потом закрыл глаза и проспал большую часть пути до Перпиньяна.

В Перпиньяне добровольцы два дня маялись от безделья, пока не прибыли автобусы, которые перевезли их через испанскую границу. В Фигерасе их разместили на постой в великолепном замке, и они только и делали, что бродили по скучному, дрянному городишку. Джо снял на пленку и зарисовал несколько полутемных баров и непривлекательных борделей. Написал еще одно письмо Робин, сильно сомневаясь, что оно дойдет до адресата.

Поезд на Барселону состоял из старых, нещадно скрипевших деревянных вагонов. На каждой станции добровольцев встречали восторженные толпы, испанцы вздымали кулаки в знак приветствия и выкрикивавшие лозунги. «Но пасаран!» и «Вива ла Бригада интернасьональ!» — звучало в воздухе всю дорогу, пока поезд мчался от станции к станции; в вагонах нежно пахло цветами, которые бросали девушки. На барселонском вокзале интербригаду встретило море красно-желто-пурпурных флагов Республики и лозунги «Добро пожаловать в свободную Каталонию!». Какая-то женщина обняла Джо, поцеловала его, и Эллиот понял, что поступил правильно: он больше не был сторонним наблюдателем. Он творил историю, был частью великого народного движения, которое должно было повернуть вспять заливавшие Европу отравленные воды фашизма.

По всей Барселоне были расклеены плакаты и развешаны растяжки с лозунгами. Церкви были закрыты, а улицы заполнены народом. Обычные внешние различия между классами исчезли: на всех были комбинезоны и крестьянская или рабочая одежда из вельвета. Все называли друг друга только «камрад». В барах и кафе звучали революционные песни; когда Джо шел по Рамбле, в его ушах звучали слова «Интернационала». Он обзавелся сотней друзей, обещал приехать снова, поддерживать связь, но на следующее утро забывал имена.

Потом, с раскалывающейся головой, он отправился в Мурсию, в город Альбасете. Тамошние старые казармы стали штаб-квартирой интернациональных бригад. Казармы были огромными и мрачными, по улицам угрюмого городка бродили тощие ослы, сгорбленные старики и голодные дети. Добровольцам выдали форму: вельветовые брюки, длинноватые для коренастых шотландцев и ирландцев, но коротковатые для великана-грузчика из Франции, с которым Джо подружился в Фигерасе. В казармах Джо получил одеяло, пояс, миску, ложку, кружку, нож, патронташ и стал похож на плохо упакованную посылку. При ходьбе вещи звякали, угрожая задушить его.

Кормили в Альбасете без разносолов, но зато обильно. Чуть хуже, чем в школе, однако намного лучше, чем в ночлежке. Джо заметил, что истощенные шотландцы доедали все до крошки и похваливали, в то время как добровольцы из среднего класса ворчали: мол, на гранатах да водянистой тушенке много не навоюешь. В казармах было сыро и холодно; добровольцы спали на цементном полу, завернувшись в тонкие одеяла.

Военная подготовка заключалась в маршах колоннами и повзводно, сменявшихся выездами в унылые поля на «маневры». Патронов им не давали, а пулеметные очереди изображались с помощью погремушек. По вечерам они слушали долгие и скучные политбеседы и пили граппу.

Джо снова начинал думать, что ошибся, что его стремление бороться с фашизмом закончится скучной беготней по грязным испанским дорогам с палкой вместо винтовки, но тут им сказали, что завтра они отправятся на фронт.

Сначала все напоминало Джо школьную военную игру на местности. Та же бестолковая беготня, смесь ажиотажа и обманутых надежд.

Они находились где-то под Мадридом (карты у Джо не было); плоские равнины Валенсии сменились ветреной холмистой местностью, слегка напоминавшей Йоркшир. На холмах, обезображенных траншеями, росли оливковые деревья, изогнутые ветки которых посерели от инея. Добровольцы продвигались медленно, по двое, перебегая от канавы к канаве, от холмика к холмику.

— Плетемся, как старая бабка, которую только что трахнули, — пробормотал Тед Грин, и Джо улыбнулся.

Небо было голубым, ветер утих. Сначала было спокойно; тишину нарушало только пение птиц и хруст веток под ногами. Но затем Джо услышал, как что-то свистнуло у них над головами.

— Шершни? — спросил он у Теда, и тот ответил:

— Нет, болван, пули!

Когда они двинулись вперед, пули начали впиваться в землю рядом с ними, вздымая облачка пыли. Джо казалось бессмысленным и одновременно возбуждающим, что кто-то считает нужным в них стрелять.

Какое-то время они сидели на дороге, ели неизбежные гранаты и пили скверный кофе. Солнце растопило тонкий утренний ледок, и Джо впервые за все время пребывания в Испании почувствовал, что ему почти тепло. Он лег на спину и уставился в бледно-голубое небо, радуясь тому, что удалось хотя бы на время избавиться от осточертевших одеяла, миски и патронташа.

А потом кто-то крикнул:

— Воздух! — и все побежали прятаться под деревья.

Одеяло Джо улетело к краю дороги, оловянная кружка покатилась по откосу. На холм упали тени франкистских самолетов; он увидел облачка дыма, вылетавшие из их брюха.

— «Юнкерс-87», — с видом знатока определил Дэвид Толбот, аптекарь из Манчестера. — Должно быть, летят на Мадрид.

К счастью, самолеты пролетели мимо. Джо следил за огромными серебристыми фюзеляжами и слышал грохот далеких взрывов. Они снова начали подниматься по склону, ныряя в жидкие кусты и прячась за стволами олив. Пули снова стали вонзаться в землю, но он все еще не чувствовал страха. Все казалось ему нереальным.

— Мать твою, пригни голову! — прошипел Тед Грин и по-пластунски пополз к краю гребня.

Снова раздался знакомый свист, и в воздух снова взвилось облачко пыли. Джо увидел, что у Теда подломились локти. Грин лег плашмя и опустил голову на руки.

Джо заглянул за хребет. Сначала он ничего не видел, но потом, когда дым рассеялся, заметил людей, мельтешивших среди деревьев и выемок на другом конце лощины. Первый взгляд на врага… У него гулко забилось сердце.

— Черт побери, Тед, их там сотни!

Тед не ответил. Джо посмотрел на него. Грин по-прежнему лежал ничком и не поднимал головы. Казалось, он уснул. Пули продолжали свистеть над головой, но теперь Джо боялся их. Он прополз на животе и тронул Теда за плечо:

— Тед?..

Все остальные уставились на него. Тед не шевелился. Джо осторожно перевернул Грина на спину. Глаза Теда были открыты, а в середине лба виднелась аккуратная красная дырочка.

Джо начал искать пульс, но знал, что это бесполезно. Тед Грин, который побывал за границей только однажды, семнадцатилетним мальчишкой сражаясь во Фландрии; Тед Грин, который в двадцатых был профсоюзным вожаком, а в тридцатых — безработным; Тед Грин, у которого умерли от скарлатины жена и единственный ребенок, — сам был мертв. «Ты не можешь умереть, — хотелось сказать Джо. — Я поддерживал тебе голову, когда тебя тошнило на пароме, я учил тебя, как будет „пожалуйста“ и „спасибо“ по-французски и по-испански, а ты учил меня разбирать и чистить винтовку. Ты не можешь умереть».

Они заняли позицию на склоне холма, и Джо впервые после школьной скамьи стрелял из винтовки. Он понятия не имел, попала ли его пуля в кого-нибудь, потому что высовываться из-за бруствера было слишком рискованно. Джо казалось, что людей на другой стороне лощины намного больше, чем на их собственной.

Утром они получили приказ занять маленькую ферму на склоне холма. Эта ферма потом снилась ему несколько недель. Обитатели домика с белыми стенами, окружавшими внутренний двор, давно сбежали в безопасный (как им казалось) Мадрид. Джо не понимал, какое стратегическое значение могла иметь ферма, но догадывался, что такое уж это дело — война, тем более гражданская. Надо бороться за крохотные клочки земли, обеспечивающие хотя бы видимость укрытия. Они ползли к ферме по-пластунски, надев железные каски от пуль, которые на рассвете вновь засвистели в воздухе.

— Я слыхал, что нам собираются притаранить пулемет, — оптимистически заявил Джок Бирн. — Заградительный огонь.

Чтобы добраться до фермы, нужно было преодолеть открытый участок шириной примерно в пятьдесят ярдов. Землю месили случайные пули; тот, кто поднимался сразу после очередного выстрела, успевал бегом добраться до домика. Семья беженцев сумела забрать часть пожитков, но далеко не все. Ванна, железные остовы кроватей, разбитые кувшины из-под вина, валявшиеся вдоль стен внутреннего двора, служили трагическим напоминанием о разлетевшейся вдребезги нормальной жизни. Если бы Джо дал волю фантазии, то вообразил бы семью, сидящую за огромным кухонным столом, слишком тяжелым, чтобы везти его в Мадрид на задке телеги. Вместо этого чуждый сантиментам Эллиот помог товарищам разрубить стол топором на дрова для печки. Они согрелись и впервые за тридцать шесть часов поели по-человечески.

Первая пуля пробила толстое кухонное окно как раз тогда, когда Джо собрался глотнуть похлебки. Осколки стекла разлетелись по полу.

— Господи Иисусе… — прошептал Джок.

Джо пожалел, что они разрубили стол: под ним можно было спрятаться.

Он осторожно подполз к окну, старясь не поранить руки и колени, встал и выглянул наружу. От увиденного у него пересохло во рту и свело живот. Враги больше не были далекими, плохо видными фигурками на противоположной стороне лощины: за время, ушедшее на то, чтобы занять ферму, националисты продвинулись вперед. Джо видел их пулеметные гнезда всего в сотне ярдов от себя.

Но на обещанный республиканцами пулемет не было и намека. Так же, как и на подкрепление. Стоя под защитой стены, Джо увидел, что все остальные смотрят на него и чего-то ждут. С холодком под ложечкой Эллиот понял, что после гибели Теда Грина он и Дэвид Толбот остались здесь не только самыми старшими, но и единственными, кто раньше держал в руках оружие. Все остальные в частных школах не обучались. Он хотел объяснить, что всегда ненавидел военную подготовку, что они с Фрэнсисом всячески отлынивали от занятий, что Фрэнсис нарочно сорвал большинство военных игр с помощью злокозненных выдумок. Но за эти несколько минут он повзрослел и понял, что не признается в этом даже под пыткой.

— Думаю, придется отступить. Они вот-вот займут высоту к востоку от нас.

По слухам, франкисты пленных не жаловали и часто расстреливали на месте. Пока добровольцы хватали свои скатки и винтовки, пулеметные пули разлетались по кухне. Одна из пуль попала Патрику Линчу в руку. Джо видел, как он поднял локоть, посмотрел на рваную рану и потрогал пальцем алую кровь, словно пытаясь убедить себя, что это взаправду.

Когда Джо снова осторожно выглянул в окно, все его надежды на то, что день можно будет продержаться и отступить под покровом темноты, улетучились. Пулеметная очередь ударила в сарай на дальнем конце двора; через несколько секунд из его окна вылетел язык пламени. Сено, подумал Джо. Сено или оливковое масло. В общем, то, что легко воспламеняется.

Джок выразил мысли Джо вслух:

— Придется сваливать туда, откуда пришли.

Они устремились к черному ходу, пригибаясь и стараясь держаться подальше от окон. Огонь был беглым и непрерывным, от стука пуль, рикошетом отлетавших от пола и стен, звенело в ушах. Одна такая пуля попала волонтеру в затылок. Они ничем не могли ему помочь. Просто оставили в доме, привалившегося к стене с навеки удивленным лицом.

Весь дальний конец двора был объят пламенем. Заморосило, и Джо учуял, как горит сырое дерево. Но дождь был недостаточно сильным, чтобы погасить пожар. Если они останутся здесь, огонь в конце концов подберется сюда, выгонит их на открытое место, а там мятежники перестреляют всех как куропаток.

Пока что их прикрывали неповрежденная задняя стена и дым. Дальше росло несколько тонких деревьев без листьев, а за ними тянулся окоп, который мог обеспечить им более-менее надежную защиту.

Нужно было пробежать пятьдесят ярдов под огнем вражеского пулемета, расположившегося к востоку от них. Была не была… Джо проглотил слюну.

— Я думаю, по одному, — сказал Дэвид Толбот.

Джок пошел первым. Маленький и жилистый, он оказался неважной мишенью; пули просвистели мимо, и он спрыгнул в окоп, издав торжествующий клич и подняв тучу пыли. За ним последовал второй шотландец, из-под его подошв летели земля и опавшие листья.

— Три — счастливое число, — сказал самый молодой из лондонских работяг, плывший на пароме вместе с Джо, и выскочил из дверей.

Пули настигли его на середине открытого пространства. Казалось, он застыл в воздухе, затем выгнулся дугой и рухнул на землю. Руки и ноги парня задергались, а потом он затих. Никто из тех, кто следил за ним из дверей, не сказал ни слова. Еще один доброволец, издав крик отчаяния и гнева (Джо не понял, кто именно), выскочил в простреливаемую зону. Пули ударили в него, он упал и скорчился возле узловатого ствола оливы.

«У меня есть выбор, — подумал Джо. — Схлопотать пулю во время кросса по этой проклятой полоске земли, сгореть заживо или сдаться в плен, после чего меня расстреляют. Из трех зол выбирают меньшее».

— Пойду я… — начал он, но его слова заглушила раскатистая очередь.

— Пулемет…

— Они-таки взяли этот проклятый холм!

— Не будь идиотом, Патрик, это строчат наши.

Джо выскочил из дверей.

Он добрался до первого дерева и бросился наземь. Пули летели над ним так низко, что Джо чувствовал дуновение воздуха. Ему хотелось вечно лежать, прижавшись лицом к голой земле. Но он заставил себя встать и перебежать к соседнему дереву. Мышцы сводило от страха и усталости. Где-то неподалеку строчил республиканский пулемет, заставивший ненадолго замолчать пулемет франкистов.

Эллиот мысленно разделил дистанцию на три части, от дерева до дерева. Две из них он преодолел, осталась третья. Самая открытая и приподнятая. Джо набрал в грудь побольше воздуху и побежал так, как не бегал ни разу в жизни. Пули свистели вокруг, норовя попасть в цель, но внезапно земля ушла у него из-под ног, и Джо полетел в траншею головой вниз, судорожно хватая ртом воздух.

Глава шестнадцатая

В учебном лагере британского батальона в Мадригерасе, под Альбасете, Хью Саммерхейс спал на сыром соломенном тюфяке и сырой подушке, укрываясь сырым одеялом. «Сырость — вот что для Испании самое характерное», — думал он. Одеяла, стены, полы — все было сырым, холодным, покрытым плесенью. Снаружи постоянно шел дождь, мелкий, холодный, колючий дождь, затекавший под воротник и обшлага и просачивавшийся сквозь несколько слоев ткани. Днем они маршировали и упражнялись под дождем, а по вечерам возвращались в казармы, где было недостаточно тепло, чтобы высушить одежду. У Хью было два комплекта обмундирования, и оба не успевали просыхать. Он простудился в первый же день пребывания в Мадригерасе и никак не мог поправиться.

Наверно, именно погода помешала возвращению его «военного невроза».[19] Всю дорогу из Англии в Испанию Хью угнетал страх показаться окружающим дурачком, который вздрагивает от громкого шума или начинает трястись всем телом, когда ему в руки суют винтовку. Но холод и сырость успешно отвлекали его. Ему не снились кошмары ни об окопной войне, ни о Фландрии. Казалось, это было давным-давно. В самом страшном из снов Хью лежал на плавучей льдине, ногами в холодной воде, а рыбы хватали его за кончики пальцев.

Кроме того, у него был подопечный. Хью познакомился с Эдди Флетчером еще на пароме через Ла-Манш. Эдди, с зачесанными назад волосами над бледным прыщавым лбом, говорил, что ему девятнадцать, что он докер и едет в Испанию сражаться с фашизмом. Хью подозревал, что ему семнадцать и он безработный, но молчал, щадя самолюбие мальчика. По вечерам, когда остальные мужчины пили, курили и играли в карты, Эдди писал рассказы. Однажды он смущенно показал написанное Хью. Орфография была чудовищной, писал он длинно и очень по-детски, но ритм и построение фраз говорили о крупицах таланта.

Хью учил Эдди разбирать и чистить винтовку, складывать рюкзак так, чтобы во время марша из него не высыпались вещи. Помогал скатывать одеяла и связывать их так, чтобы не просачивалась вода. Когда им наконец дали для учебных стрельб старый пулемет «максим», именно Хью показывал остальным, как им пользоваться. Поскольку восемнадцать лет назад Саммерхейс участвовал в мировой войне, был учителем и привык давать указания, его выбрали командиром части. Хью принял эту должность с благодарностью, спокойным смирением и пониманием ответственности, которая легла на его плечи.

На Новый год он получил письмо от Робин. Прочитал его дважды, а затем громко рассмеялся, заставив сидевших рядом посмотреть на него с любопытством.

— Это от сестры, — объяснил Хью. — Похоже, она тоже в Испании.

Он еще раз проверил адрес на конверте. Робин была в Мадриде и работала в госпитале. Она узнала, что Хью в Мадригерасе, где готовились британские волонтеры. Хью в третий раз перечитал письмо и написал ответ. Потом высморкался, откашлялся, подписался и захромал в клуб-столовую искать кого-нибудь, с кем можно отправить письмо.

В октябре армии мятежных генералов Франко и Молы с помощью итальянцев и немцев начали наступление на Мадрид. В ноябре в Испанию прибыл германский воздушный корпус «Легион Кондорс», жаждавший испытать новое оружие и новую тактику. Республиканское правительство переехало из Мадрида в относительно спокойную Валенсию; одновременно в столицу вошли первые батальоны интербригад — разноплеменная смесь немецких, французских, британских, итальянских и польских добровольцев, — которых встретили с радостью и облегчением. Самолеты франкистов бомбили рабочие кварталы, превращая дома в руины и заставляя людей искать убежища на станциях метро и в погребах. Тогда на улицы вышли простые рабочие и работницы, вооруженные чем попало, и к концу ноября мятежникам пришлось отступить. Хотя яростные бомбардировки и обстрелы продолжались, они не могли сломить дух жителей города.

Робин прибыла в Мадрид с группой британских медиков во главе с доктором Макензи. Едва Дейзи получила письмо Хью, как Робин уехала с Мерлином в Лондон и отправилась на Кинг-стрит, в штаб-квартиру британских коммунистов. Там она почти с облегчением узнала, что уже поздно, что Хью уехал в Париж и, возможно, приближается к испанской границе. Робин не хотелось унижать Хью, говоря, что он болен и не может воевать.

Она все еще вздрагивала, вспоминая, как отъезд Хью повлиял на Ричарда и Дейзи. Оба внезапно постарели, выглядели испуганными, угасшими и потерявшими надежду. Уверенность в себе, которой всегда завидовала Робин, оставила их. Впервые в жизни она успокаивала отца и мать, утешала, поила чаем и искала выход из положения. В самый разгар суматохи и отчаяния Робин с ужасом поняла, до какой степени родители нуждаются в ней. Она ненавидела Майю не только за предательство Хью, но и за то, что бывшая подруга сделала с Дейзи и Ричардом.

Робин рассталась с Мерлином на Ливерпульском вокзале и пошла домой. По дороге у нее созрел план. В тот же вечер она позвонила Нилу Макензи, попросила взять ее с собой, и он согласился. В конце концов она очутилась в Мадриде и начала искать Хью и Джо в неразберихе гражданской войны. Сначала Робин направили на работу в базовый госпиталь, но сказали, что это временно и что как только будет нужно, их переведут ближе к линии фронта.

Роскошные дома и гостиницы богатых районов города разительно контрастировали с грудами камней, в которые превратились бедные кварталы. В госпитале лечили и солдат, и штатских. Впервые увидев детей, жестоко израненных бомбами и картечью, она чуть не расплакалась, но гневно сказала себе, что слезами горю не поможешь. Робин знала лишь правила оказания первой помощи, и потому в госпитале она была прислугой за все. Выносила судна, застилала постели, до блеска драила полы и кипятила инструменты. Руки покраснели и покрылись цыпками, ноги постоянно болели. Время от времени ей позволяли искупать и одеть пациента или накормить калеку, лишившегося рук. Когда она делала ошибки, старшая медсестра, суровая шотландка, с которой они вместе ехали из Англии, оказывалась всевидящей. Робин просыпалась среди ночи от приснившегося ей ледяного окрика сестры Максуэлл: «Саммерхейс!» Когда одна из санитарок сказала, что сейчас затишье, но скоро начнется горячая пора, Робин не поверила своим ушам. Она буквально сбивалась с ног.

За несколько коротких недель ей пришлось привыкнуть ко многому. Жить в одной комнате с тремя другими санитарками и все время находиться на глазах у других, что она ненавидела со школьных времен. Выполнять приказы, не задавая вопросов (к этому она привыкала дольше всего). Но к зрелищу ребенка с обрубком вместо ноги и плачу взрослого мужчины, перед смертью звавшего мать, привыкнуть так и не смогла.

Едва прибыв в Испанию, она начала искать Хью, опрашивать врачей и санитарок госпиталя, раненых, доставленных с передовой, и сотрудников организации «Врачи — Испании», приехавших из Лондона. Она узнала, что Хью еще находится в учебном лагере в Мадригерасе, быстро написала ему записку и отправила по почте неделю назад. В кармане передника лежало пришедшее утром письмо, но у Робин не было времени его прочитать. Она знала, что это письмо от Хью.

Пока Робин застилала постель, сестра Максуэлл не сводила с нее глаз. Робин заправляла уголки накрахмаленных простынь с геометрической точностью. Когда начался десятиминутный перерыв, она опрометью бросилась в комнату отдыха, сбросила туфли и поставила чайник на конфорку. Потом вскрыла конверт и начала читать. Дочитав письмо до конца, Робин испустила усталый вздох. Единственная санитарка, которая при этом присутствовала — высокая девушка по имени Джульетта Хоули, — спросила:

— Что, плохие новости?

Робин покачала головой:

— Совсем наоборот. Мой брат наконец нашелся. Он в Мадригерасе, но пишет, что со дня на день их отправят на фронт.

Она села на стул у окна и стала смотреть на спортплощадку школы, в здании которой разместился госпиталь. Детей на спортплощадке не было. Только вымытая и заново заправленная карета скорой помощи, готовая выехать на линию фронта, и две санитарки, разговаривавшие под дождем. В ладони у Робин лежало скомканное письмо. Она расправила и тщательно сложила листок. Ее не пугали бомбы, падавшие в нескольких сотнях ярдов от госпиталя, а иногда и на него, не пугала отправка в медпункт на передовой. Но она постоянно боялась за Хью и Джо. Этот унылый, бесконечный, неуправляемый, грызущий страх не оставлял ее никогда.

Десять минут прошли. Робин сложила конверт и сунула его в карман. Что ж, по крайней мере, Хью жив. О Джо она не знала ничего.

Возвращаясь с автобусной остановки, Элен всегда проходила мимо домика Адама Хейхоу. Часто она ненадолго задерживалась, чтобы выполоть сорняки в палисаднике или убрать мусор, принесенный ветром к порогу. Но сегодня, не успев прикоснуться к калитке, она услышала пение.

— «Я вышел в поле майским утром…»

У Элен заколотилось сердце. Она бросила корзины на дороге и побежала к входной двери.

— Адам! Адам, это вы?

Пение прекратилось, и кто-то открыл дверь.

— Адам! — радостно воскликнула она. — Как хорошо, что вы вернулись!

Он улыбнулся в ответ и прикоснулся к кепке:

— Добрый день, мисс Элен.

— Адам! Я же просила…

— Прошу прощения, Элен. Привычка.

Но улыбаться он не перестал.

Девушка заметила на Хейхоу пальто и кепку, и ее радость немного померкла.

— Как? Вы уже уезжаете?

Он покачал головой:

— Ну что вы. Просто иду к Рэндоллам. Тут все так промерзло, что зуб на зуб не попадает. Сьюзен Рэндолл сказала, что приютит меня на ночь. — Он посмотрел на Элен. — Прогуляйтесь со мной, ладно? Я должен о многом вам рассказать. Два с половиной года — большой срок. Составьте мне компанию.

— Два с половиной года… — медленно повторила Элен.

Она забыла, как давно Адам Хейхоу уехал из Торп-Фена. С недавних пор она часто теряла счет времени; недели и месяцы сливались воедино, и их нельзя было отличить друг от друга.

— Адам, вы ничуть не изменились. Не то что я. Превратилась в старуху…

— В старуху? Да бог с вами.

Лицо Хейхоу осталось серьезным. Элен обрадовало, что он не повторил всегдашние слова отца: «Элен, ты еще девочка».

— Вы такая же красивая, как прежде. Только немного усталая. Оно и понятно — следить за таким огромным домом, убирать его и церковь…

— Пустяки. С этим справился бы кто угодно. Дома мне помогает служанка, а всю тяжелую работу в церкви делает миссис Ридмен. У меня это не слишком хорошо получается. На прошлой неделе забыла купить керосин, и нам пришлось обедать в темноте.

— Вы пойдете со мной? — спросил Адам.

Элен кивнула и пошла к дороге.

Хотя до вечера было еще далеко, уже начало темнеть. Элен посмотрела на крытые соломой хижины и вздрогнула.

— Вам холодно, любовь моя?

Ласковое слово согрело ее. Она покачала головой:

— Нет. Дело не в этом. Эти дома… У них черные окна. Мне кажется, что за ними что-то происходит.

На нее смотрели глаза, кто-то шептался, прикрыв ладонью рот. Иногда глаза принадлежали не людям, а язык, на котором шептались, был неузнаваемым.

Адам мягко сказал:

— Когда я был мальчишкой и боялся темноты, мне было страшно даже по нужде выходить. Но мама велела мне представить, что за дверью стоит слон. Конечно, я видел слона только на картинке — большое глупое создание, уши хлопают, из хобота фонтан хлещет. Такого зверя бояться невозможно. Когда я выходил из задней двери, то начинал искать взглядом огромное, смешное и безобидное существо. И перестал бояться.

Адам взял ее за локоть и повел по изрытой тропинке.

— Элен, представляйте себе, что за окнами стоит слон. Или кто-нибудь смешной.

— Куры. Я буду думать о наших курах. Никто не боится кур.

Она почувствовала, что вот-вот истерически расхохочется, и заставила себя сдержаться.

— Адам, расскажите, чем вы занимаетесь. Вы нашли работу?

— Сначала это было трудно. Ужасно трудно. В первые месяцы я часто ночевал в канавах или под забором. Вообще-то в этом нет ничего страшного — со мной так частенько бывало, когда в молодости я бродил по стране. Только на пустой желудок это куда труднее. Но это меня подстегнуло. Нужно было найти работу прежде, чем я превращусь в настоящего бродягу. Поэтому я принаряжался и стучал во все двери. Предлагал ремонтировать оконные рамы, чинить заборы — в общем, все, что угодно.

Они пошли по узкой тропинке через поле. Адам протянул Элен руку и помог подняться на приступки.

— А потом мне повезло. У одного джентльмена была пара красивых старинных кресел, им требовался ремонт, и я предложил их починить. Пришлось слегка надавить на него — сказать прямо, что я хороший краснодеревщик, — и он согласился дать мне попробовать. Я постарался и полностью сохранил резьбу. Тогда он свел меня с одной леди, у которой был небольшой магазин в Брайтоне.

— В Брайтоне! — воскликнула Элен. — Это же так далеко…

— Красивое место. Правда, немного шумное. Я был там много лет назад, перед отправкой на фронт. Купался в море.

— А я никогда не видела моря… Адам, расскажите мне о нем. Расскажите, какое оно.

Он остановился на краю поля и немного помолчал. Небо темнело, на нем можно было заметить первые яркие звезды. На поле наползали тени.

Наконец Хейхоу медленно сказал:

— Оно никогда не бывает одного и того же цвета. То оно голубое, то зеленое, то серое — каждый день разное. А волны плещутся о камни, словно ветер шелестит в камышах. Оно такое большое и сильное, что ты чувствуешь себя маленьким. Но это приятное чувство.

Будь Элен одна, она ни за что не стала бы стоять в чистом поле, за которым начиналось безбрежное болото, поросшее тростником. Девушка знала, о чем говорил Адам: «Оно такое большое и сильное, что ты чувствуешь себя маленьким». Но обычно это пугало ее.

— Наверно, это очень красиво, Адам.

Тут поднялся ветер и заглушил ее негромко сказанные слова. Они пошли дальше.

— Так вот, эта леди — ее фамилия Уиттингем — искала столяра-краснодеревщика, который мог бы починить необычную мебель. Два парных столика, куда ставят китайские вазы. Жутко уродливых, противного темно-красного цвета с черным. Миссис Уиттингем дала мне поработать в задней части своего магазина, а когда я закончил, отправила меня к своему брату в Лондон. У него своя мастерская. Я сделал для него несколько вещей. — Полумрак не помешал Элен увидеть, что Адам улыбнулся. — Мне приходилось разговаривать с заказчиками и выяснять, чего они хотят. Забавные попадались типы… У одной леди была сиамская кошка, так она целый день ее таскала под мышкой, что твою кошелку. А один джентльмен в любое время дня ходил в халате, когда ни приди. Честно говоря, халат был красивый — блестящий, расшитый драконами, — но я никогда не видел этого человека в нормальном костюме. А еще у него на глазу было симпатичное такое стеклышко. — Адам покачал головой. — А сколько у них вещей! Драгоценности, безделушки, красивые картины… Не знаю, как они это выдерживают. Все забито. Сам я люблю простор. И не вынес бы, если мне пришлось волноваться из-за всего этого барахла.

Элен увидела, что в окнах фермы Рэндоллов горит свет.

— Адам, вы все еще работаете у этого джентльмена из Лондона?

Он снова покачал головой.

— Я опять отправился в дорогу. Был то здесь, то там. Немного поработал в Питерборо и подумал, что неплохо бы заехать домой и посмотреть, как там дела. — Он повернулся к Элен лицом. — Надоело вкалывать на дядю. Хочется стать хозяином самому себе. Хватит быть на побегушках. На это уйдет время, но в конце концов у меня будет своя мастерская. Вот увидите.

В феврале 1937 года мятежники предприняли массированное наступление вдоль Харамы с целью захватить шоссе Мадрид — Валенсия и отрезать столицу. Река Харама протекала к юго-востоку от Мадрида, по холмистой местности с оливковыми рощами и виноградниками.

Когда их должны были отправить из Альбасете на фронт, Хью почувствовал, что у него начинается бронхит. С восемнадцати лет Хью болел бронхитом каждую зиму; ма волновалась, но он всегда выздоравливал. Просто две недели в груди стучали литавры и несколько тяжелых ночей он бредил.

Кто-то из парней предложил ему лечь в госпиталь, но Хью отказался из-за Эдди Флетчера. Эдди привязался к Хью, нуждался в его негромких подбадриваниях, помогавших преодолеть страх, и спокойных подсказках, позволявших прожить еще один день. Мальчик не был рожден для армейской службы; если бы Эдди учился в кембриджской школе, Хью придумал бы предлог, чтобы освободить его от физкультуры и военной подготовки.

Но тут шла война. Эдди, как и сам Хью, добровольно вступил в армию республиканцев, и пути назад не было. Когда интербригадовцы лезли в грузовики, которые должны были доставить их на фронт, Эдди выглядел бледным и испуганным.

— Я сэкономил последний кусочек шоколада, — сказал Хью, протянул мальчику руку и помог забраться в кузов.

Хью, которого сотрясал кашель, вспомнил, что попал во Фландрию, когда сам был лишь на год старше Эдди Флетчера. Сейчас он с трудом вспоминал смесь возбуждения, страха и нетерпения, которые испытывал, когда плыл во Францию. На мгновение он испугался, что все вернется снова — ночные кошмары, дневные галлюцинации, чувство бесконечного, непрекращающегося ужаса, — но обвел взглядом кузов и понял, что все перемелется. Он не сдастся болезни, потому что эти люди зависят от него. Не сдастся, потому что Майя какое-то время любила его и за это время он стал другим.

Пока грузовик несся в ночи и большинство добровольцев дремало, он позволил себе думать о Майе. После неустанных раздумий Хью понял, что Майя не презирала ни его, ни остальных Саммерхейсов. Она говорила эти ужасные слова, потому что прошлое оставило в ней стремление к разрушению. В конце концов Майя раздумала выходить за него замуж, но он не мог осуждать ее за это, поскольку никогда не считал себя достойным ее. В Майе был и холодный огонь, целеустремленность и напор, которые всегда действовали на него гипнотически. Она с лихвой обладала всем тем, что он сам потерял много лет назад на полях Фландрии. С восемнадцати лет у него не было никаких особых убеждений, если не считать постоянно терзавшего чувства, что на свете слишком много несправедливости. Майю судьба наделила умением ясно мыслить, которого у него не было; рядом с ней Хью всегда ощущал себя тенью, существом не от мира сего. Какое-то время она нуждалась в нем, а сейчас перестала нуждаться. Для Хью в этом не было ничего удивительного или достойного осуждения. Конечно, ему было больно, очень больно, но он знал, что время, проведенное с Майей, было не правом, а наградой.

Хью вынул из внутреннего кармана фотографию, посмотрел на нее и услышал голос сидевшего рядом Эдди:

— Это ваша девушка?

— Вот это моя сестра, — Хью показал на Робин, — а это Майя. Подруга. Близкая подруга.

Ричард Саммерхейс несколько лет назад сфотографировал Робин и Майю у зимнего дома; по бокам от них стояли Джо и Хью.

— Красотка хоть куда, — завистливо вздохнув, сказал Эдди.

Хью улыбнулся и спрятал моментальный снимок обратно в карман. Потом закрыл глаза, выпрямился, чтобы не кашлять, и попытался уснуть.

Когда занялась заря, в крытый грузовик начал задувать ледяной ветер. Хью закашлялся, и у него заныло в груди. Он прижал к больному месту кулак и стал внушать себе, что это пустяк, просто покалывает в боку. Облака, прикрывавшие солнце, окрасили долину Харамы в серо-жемчужный цвет. Бывало и хуже, напомнил себе Хью. Под Аррасом он шел пешком целую вечность, наполовину неся, наполовину таща волоком раненого одноклассника, и только в полевом госпитале понял, что одноклассник умер. Как ни странно, это воспоминание, которое прежде приходилось гнать, теперь перестало его пугать. Хью посмотрел на Эдди.

— Почти приехали, старина, — бодро сказал он.

Вдалеке мелькнуло что-то серебристое. На мгновение солнечные лучи прорвали облака и осветили Хараму.

Оказавшись на передовой и заняв позиции, они начали рыть окопы. Оливковые деревья, росшие на склонах холмов, были еще в инее. Отдыхая во время короткого перерыва между рытьем окопов и возобновлением обстрела, Хью закурил трубку. Боль в груди не ослабевала — наоборот, усиливалась от движения ребер при дыхании. Капли пота проступили на лбу и верхней губе. Хью понял, что это не колотье в боку — что он болен, по-настоящему болен, и ощутил острую досаду из-за того, что немощь грозила помешать его первой попытке сделать из своей жизни что-то стоящее. А потом с дальнего конца долины донеслась пулеметная очередь, похожая на барабанную дробь в начале увертюры, и представление началось.

Адам прожил в Торп-Фене неделю. Однажды они с Элен взяли с собой на прогулку Майкла. Коляска катилась по замерзшей грязи, верх был опущен, и Майкл со смехом хватал попадавшиеся по дороге ивовые сережки. Элен представляла себе, что они с Адамом и Майклом — семья, вышедшая погулять в воскресенье. Она едва не поделилась с Адамом своей надеждой в один прекрасный день усыновить Майкла, но все-таки передумала. В конце концов, Рэндоллы были старыми друзьями Адама и упоминание о плохом здоровье Сьюзен Рэндолл могло его расстроить.

В деревне она избегала Адама. Элен по-прежнему казалось, что за ней следят и шепчутся. Если бы этот шепот усилился, он мог бы дойти до отца. Глаза следивших были злыми и осуждающими. И все же она вымыла длинные прямые волосы, расчесала колтуны, вычистила и отгладила свое лучшее платье и заштопала дырки на чулках.

В день отъезда Элен пришла к домику Адама к девяти часам утра. Хейхоу в пальто и кепке запирал дверь, его рюкзак стоял рядом.

— Адам, я поеду с вами на станцию, — сказала она.

Он обернулся и посмотрел на нее. Элен сунула ему свою корзинку.

— Я сказала папе, что сегодня поеду за покупками, а пол в гостиной вымою завтра.

Она улыбнулась, довольная собственной находчивостью.

Они вместе шли по проселку. Автобусная остановка находилась за покосившимися хибарами, стоявшими в самой низкой части деревни. Обитаемым оставался лишь самый последний домик. Осока, которой были покрыты все четыре домика, потемнела, а крыша лачужки, когда-то принадлежавшей Джеку Титчмаршу, лежала на земле, превратившись в бесцветную кучу соломы. Маленькие кривые окошки затянуло паутиной; дверь домика Джека была распахнута настежь, пол устилали опавшие листья, от сырости превратившиеся в кружевные скелеты. Торфяные плиты валялись на траве, обнажив деревянные планки, напоминавшие хрупкие кости. Когда Элен протянула руку и притронулась к стене, кончики ее пальцев почернели от плесени, покрывшей влажную штукатурку.

— Похоже, хозяин здешних мест послал все к чертовой матери, — сердито сказал Адам, глядя на избушки.

— Адам, вы должны вернуться еще до того, как пройдут два года. Иначе Торп-Фен утонет в болоте и из трясины будет торчать только шпиль церкви.

Элен хотела пошутить, но ее слова прозвучали как жалоба, печальным эхом отразившись от старых стен. Она подняла глаза и увидела приближавшийся автобус.

В Эли они приехали рано, до поезда оставалась еще четверть часа. Адам предложил выпить по чашке чая, и они зашли в маленькое кафе. Взяв чай и булочки с изюмом, он сел напротив и сказал:

— Элен, я вернусь. Обещаю.

Девушка, размешивающая сахар, попыталась улыбнуться.

— И на этот раз не через два года. Похоже, дело идет на лад. Скоро я сумею накопить нужную сумму.

В кафе не было никого, кроме женщины за стойкой.

— Иногда я ужасно боюсь… — внезапно сказала Элен неожиданно для себя самой и тут же прижала руку ко рту.

— Чего, любовь моя? — спросил Адам, и она услышала в его голосе тревогу.

— Не знаю. — Она коротко рассмеялась. — Глупо, правда?

Адам ответил не сразу. Он взял Элен за руку, стиснул ладонь, а потом отпустил.

— Скажите, Элен… — Он нахмурился, пытаясь понять, в чем дело. — Этот дом… Дом священника? Он очень большой. Там должно быть много пустых комнат…

Она покачала головой и подумала о комнатке на чердаке, где чувствовала себя в безопасности.

— Нет, это не дом. В конце концов, я жила там всегда.

— Тогда… Ваш отец?..

Элен мгновение смотрела на него, а потом снова рассмеялась.

— Папа? Как я могу бояться папы?

И в первый раз подумала, что говорит неправду. «Чти отца своего и мать свою», — говорила заповедь. Но ни словом не упоминала о любви. Встревоженной Элен пришло в голову, что теперь ее чувства к отцу составляют смесь страха, отвращения и долга. Впрочем, она уже не помнила, когда было по-другому.

Послышался шум поезда, затем раздался гудок. Адам встал и надел на спину рюкзак. Когда Хейхоу и Элен вышли на платформу, их окутало облако дыма и пара. Его фигура стала размытой и сразу отдалилась. «Как всегда, — едва не вырвалось у Элен. — Что-то стоит между мной и другими людьми, удерживает и отталкивает меня». Но тут руки Адама легли ей на плечи, а губы коснулись щеки. Она не отпрянула, издала негромкий стон, в котором слышались боль и тоска, повернулась, и на мгновение их губы слились.

А потом он уехал. Поезд — огромный дракон, изрыгающий дым, — с грохотом рванулся вперед. Она стояла на платформе, пока крохотная черно-белая точка не исчезла вдали, а затем ушла, прижав корзину к груди.

Каждый день Хью вел две битвы — видимое всем сражение с ордами мятежников и тайную старую войну с собственным здоровьем. Его жар усиливался, и иногда два боя сливались в один. Он не знал, чего боялся больше: пули, которая пробивает кожу и дробит кости, или жидкости, которая начинала скапливаться в легких, угрожая затопить его. После нескольких дней боев, в ходе которых его часть потеряла четверть личного состава, лихорадка начала вызывать у Хью галлюцинации, небольшие смещения реальности, возврат через годы к тому, что он видел в 1918-м. Он прислонился к стене окопа, закрыл глаза и задумался, стоит ли продолжать бесконечную борьбу за очередной вдох. Потом кто-то крикнул: «Эдди!» Хью открыл глаза и увидел, что Флетчер поднялся над бруствером и начал целиться. Пуля вонзилась ему в плечо; хрупкое тело мальчика тут же согнулось, колени подломились.

Хью наклонился и расстегнул на нем мундир. Эдди сказал:

— Я подумал, что если встану, то сумею задать им жару. — А потом заплакал. — Я умру?

Хью покачал головой:

— Вот еще выдумал.

Но он не был уверен, что пуля не пробила легкое.

Он перевязал рану и устроил Эдди поудобнее. Потом обошел весь окоп в поисках фельдшера, но не нашел; Хью знал, что сейчас бойня в разгаре. Затем он посадил Эдди, дал ему воды и отложил свою винтовку в сторону, зная, что для него — так же, как для Эдди — сражение на Хараме закончилось. Когда наступили сумерки и долину начали стремительно перебегать смуглолицые марокканцы в черных плащах, державшие винтовки в одной руке, Хью понял, что должен доставить Эдди в госпиталь. Кровь продолжала сочиться, а дыхание Эдди стало таким же частым и затрудненным, как его собственное. Хью спустился по склону холма, перекинув руку мальчика через плечо.

Он искал лазарет или карету скорой помощи, но не нашел ни того ни другого. Похоже, начиналось отступление. Боясь застрять в хаосе людей и техники, он устремился в сторону от передовой. Поддерживая навалившегося на него Эдди, Хью прошагал несколько миль и потерял направление. Когда облака закрыли луну и звезды, темнота стала полной. Время от время он бормотал Эдди слова утешения, но боль в груди становилась невыносимой. Жар отступил, сменившись ознобом, от которого стучали зубы. Хью понимал, что долго не выдержит, уронит мальчика и упадет сам.

Выстрелов слышно не было. То ли из-за темноты наступило затишье, то ли он слишком далеко ушел от линии фронта. Он еще никогда не ощущал такого одиночества. Когда впереди замаячило что-то черное, Хью чиркнул спичкой и увидел маленькую каменную хижину. Крыша была покрыта соломой, дверь распахнута. Он помог Эдди войти. На полу лежала солома и виднелось кострище. Приют пастуха, догадался Хью. Имело смысл переночевать здесь, а утром, когда рассветет, еще раз попробовать все-таки найти медиков.

Хью уложил Эдди на кучу соломы и укрыл своей шинелью. Скоро Эдди уснул. Хью сел на грязный пол и выглянул в дверной проем. Лихорадка вернулась; волны жара накатывали на него. Боль распространилась и охватила всю грудь, заставляя хватать воздух мелкими и частыми глотками. Хью догадался, что у него началось воспаление легких.

В конце концов он уснул. Хью приснилось, что он катает Майю на лодке неподалеку от фермы Блэкмер. Тепло, солнечно, берега заросли желтыми кувшинками. В воздухе шныряют золотые, сапфировые и изумрудные стрекозы. На ветке сидит зимородок в умопомрачительном оперении. Майя улыбается. Глаза у нее такие же светло-синие, как крылья зимородка.

Но весло цепляется за камень, лодка переворачивается, и они оба падают в реку. Под спокойной поверхностью воды открывается другая страна — мерцающие тени, дно реки, покрытое ракушками и устланное извивающимися лентами водорослей. Он старается поймать Майю за руку, помочь ей, но она ускользает и не дает до себя дотянуться. Вода наполняет его легкие, он пытается дышать, тело кричит криком, требуя воздуха. Кашлять больно… Очнувшись, он услышал частое и мучительное дыхание мальчика. Вскоре Хью снова задремал, то и дело просыпаясь от кошмаров.

Наконец Хью открыл глаза и сквозь дверной проем увидел серые очертания мерзлых холмов. Он тихо лежал, захваченный красотой рассвета, наслаждаясь тишиной. Потом повернулся, посмотрел на мальчика и увидел, что Эдди лежит неподвижно, а алое пятно на его гимнастерке потемнело и стало малиновым. Хью протянул руку, прикоснулся к лицу мальчика и обнаружил, что оно холодное.

Он знал, что умрет так же, как умер Эдди. При мысли о том, чего его лишила судьба, Хью охватил гнев. Он так и не женился, не завел детей, а ездил за границу только для того, чтобы воевать. Жизнь он прожил второсортную, с любовью сталкивался только в книгах и музыке, восхищался приключениями, но сторонился их. А сейчас у него отнимали даже это призрачное существование.

От холода немели руки и ноги, но он сумел залезть в карман и вынуть бумагу и карандаш. Потом сжал карандаш в кулаке и начал писать. Хотел, чтобы тот, кто найдет их, узнал, что здесь случилось, хотел написать, что между героизмом и бесчестьем нет никакой разницы, что все тщетно, но в конце концов написал только два слова: «Как холодно». Буквы были огромные и корявые. Потом лег, опустил голову на кучу сена и выглянул в дверной проем. В неподвижном воздухе кружились снежинки. Вдалеке солнце озарило долину, полосы света пробивались сквозь туман. Туман и расстояние стерли все следы войны. Хью думал, что никогда не видел ничего прекраснее, и горько жалел, что вынужден оставить такую красоту. В легких клокотало, он отчаянно боролся за каждый вздох. От страха на глазах выступили слезы.

А потом Хью понял, что стоит на веранде зимнего дома. Майя и Робин купаются в пруду, Элен сидит рядом с ним. Он слышит смех и пение птиц. Майя спрашивает: «Хью, дорогой, не хочешь окунуться?» Он улыбается, делает шаг вперед и ощущает теплые, радушные объятия воды.

Когда начались бои в долине Харамы, медсанчасть, в которую входила Робин, оставила Мадрид и отправилась на фронт. Они провели разведку и к юго-востоку от города обнаружили пустующую виллу. Дом, когда-то служивший летней резиденцией испанскому аристократу, был большим, элегантным, но сильно обветшавшим. С потолка свисала паутина, мраморные полы и мебель красного дерева были покрыты толстым слоем пыли. Они выбрали эту виллу из-за просторных комнат с высокими потолками и из-за того, что здесь имелся один-единственный действующий кран с драгоценной холодной водой.

Всю ночь они трудились не покладая рук: скребли полы, мыли стены, убирали старые картины и украшения на чердак и в кладовки. Потом ставили в освободившиеся комнаты кровати и койки, оборудовали операционные и приспосабливали вестибюль под приемный покой. Рано утром начали прибывать первые кареты скорой помощи. В первый день поступило восемьдесят человек, во второй сто двадцать, в третий — двести. Никто не спал. Во внушительном вестибюле с позолотой и резными перилами раненых делили на три категории: тех, кого следовало срочно лечить; тех, кого можно было без ущерба для их здоровья отправить в базовый госпиталь в Мадрид, и тех, кому медицина уже ничем не могла помочь — разве что унять боль.

Робин больше не выносила судна и не застилала постели. Огромное количество раненых заставило забыть иерархию мадридского госпиталя: все это стало неважно. Она измеряла температуру, останавливала кровотечение, меняла повязки, срезала порванную одежду с людей, лежавших на носилках, и бормотала слова утешения на языках, которые, по ее мнению, они могли понять. Однажды ночью испортился генератор и она стояла в операционной с фонарем, чтобы хирург мог не прерываться. Она приучилась работать даже тогда, когда на госпиталь падали фашистские бомбы, когда все здание тряслось, а с потолков приемного покоя сыпалась штукатурка. Не хватало буквально всего, и Робин рвала простыни на бинты и сооружала самодельные кровати из стульев и скамеек. Раненые заполнили каждый квадратный дюйм виллы; приемные и коридоры, в которых раньше обитали лишь призраки гордых испанских дворян, теперь были забиты солдатами, лежавшими в кроватях, на носилках и просто на полу.

Они не спали, потому что спать было некогда. Хирурги оперировали по тридцать шесть часов подряд; как-то рано утром сестра Кэмпбелл обнаружила доктора Макензи спящим в одной койке с мертвецом. Шел день за днем, а битва все разгоралась; Робин уже не различала время суток. Она подходила к окну, отодвигала штору и удивлялась, если видела, что солнце еще не село. Однажды поздно ночью, после смены, длившейся четырнадцать часов, и короткого сна ей пришлось встать и начать кипятить инструменты, нужные для другой смены. Как-то раз Робин стирала в раковине бинты и обнаружила, что спит стоя, окунув руки по локоть в кипяток. Сколько времени это продолжалось, она не знала, но кожа успела покраснеть и воспалиться.

В каждой карете скорой помощи, прибывавшей в передвижной госпиталь с передовой, Робин боялась обнаружить Хью или Джо. Приходилось собираться с духом, прежде чем заглянуть в каждое новое лицо. Чем сильнее она уставала, тем чаще принимала за брата и любимого незнакомых людей. Некоторые испанцы были совсем мальчиками. Когда они умирали, Робин баюкала их на руках и понимала, что она не ошиблась; война — это мерзость. Однозначное зло.

После боев под Мадридом и понесенных там потерь часть Джо влилась в британский батальон Пятнадцатой интербригады.

Но накопленный опыт не смог подготовить его к битве на Хараме. К нескончаемому грохоту пушек и треску пулеметных очередей. К фугасным бомбам, оставлявшим на склонах холмов огромные воронки, и к зажигалкам, выплевывавшим в дымный воздух языки пламени. К запаху пороха, горелого мяса и крикам раненых. Даже когда пушки ненадолго умолкали, в ушах Джо продолжало стоять эхо разрывов. Верхний слой почвы превратился в пыль, обнажив грязную глину; по ночам грязь замерзала. Они ели, спали и жили в мелких окопах.

Они следили за воздушными сражениями немецких «юнкерсов», на хвостах которых красовались хорошо видные свастики, с русскими «чатос». Сами они дрались отчаянно, но не могли остановить упорное продвижение франкистов вдоль берегов реки. Если мятежники захватят шоссе, Мадрид будет потерян. Отрезанные от соседей справа и слева, волонтеры гадали, существуют ли еще эти соседи. Может быть, они уничтожены или отступили и оставили их на холме одних? Поскольку других средств связи не было, они посылали друг к другу вестовых и вели разведку справа и слева. Все страдали от голода, жажды и усталости. И страха. Постоянный страх, который держал нервы в напряжении и мешал спать, стал для Джо неприятным сюрпризом. До сих пор он думал, что к страху можно привыкнуть, что со временем начинаешь меньше бояться. Отряды франкистов форсировали Хараму. Для Джо эта долина стала одним из кругов ада.

Однажды Джо, посланный с донесением в американский батальон имени Авраама Линкольна, переступил через раненого, лежавшего в окопе. Когда он увидел зияющую рану в животе, его чуть не вырвало. Над мешаниной крови и мяса вились мухи и садились на зияющую плоть. Раненый открыл глаза и по-испански попросил воды. Джо потрясло, что человек умирал такой чудовищной смертью и при этом знал, что умирает. Эллиот поднес к сухим, потрескавшимся губам фляжку и подложил под голову испанца свою гимнастерку, заранее зная, что это не поможет. Потом пробормотал: «Я сейчас приведу кого-нибудь» — и убежал, понимая, что оставляет человека на верную смерть. В хаосе, творившемся за линией фронта, Джо целую вечность искал санитаров, но к тому времени заблудился в дыме и грохоте и не был уверен, что послал их туда, куда нужно. Мышцы сводило судорогами от изнеможения. Он сознавал свою неудачу и испытывал нестерпимое чувство вины.

Майя получила записку от Леона Корню с приглашением отобедать в Лондоне. Заинтригованная (с их прошлой встречи прошло всего полгода), она встретилась с французом в их излюбленном ресторане. Леон поцеловал ее в обе щеки. Когда они сделали заказ, а Леон выбрал и попробовал вино, Майя сказала:

— Выкладывайте, Леон. Вы такой же раб привычек, как и я. Все это очень неожиданно.

Официант наполнил их бокалы.

— Ma chère Майя, я хочу сделать вам предложение.

Она молча посмотрела на Корню.

— Нет, не то, что вы думаете, — непринужденно добавил француз. — Помните, я говорил вам, что подыскиваю магазин в Нью-Йорке?

Конечно, она помнила. Тот день навсегда врезался ей в память. Завтрак с Леоном Корню, за которым последовал визит к врачу на Харли-стрит. «Миссис Мерчант, скажу вам как профессионал…»

— Майя… Вам нехорошо?

Она рывком вернулась к действительности, заставила себя улыбнуться и сказала:

— Нет-нет, Леон, спасибо, просто я задумалась. Так вы говорили про Нью-Йорк…

— Весной я провел там шесть недель. И нашел очень перспективное помещение на Пятой авеню.

Майя нахмурилась:

— На Пятой авеню? Магазин?! Я думала, вы искали помещение для маленькой фабрики.

— И то и другое. — Француз пожал плечами. — Владелец добавляет к моей цене треть и кладет ее себе в карман в качестве прибыли. Я уверен, мадам, что вы меня понимаете. — Его глаза блеснули.

— А вы бы предпочли… — уловила намек Майя.

— Чтобы эта прибыль в конечном счете оказалась у меня. Итак, как уже было сказано, я нашел роскошные помещения на Пятой авеню. Не слишком большие и не слишком маленькие. Они великоваты, чтобы торговать бельем, но маловаты для таких скучных вещей, как… — Леон пренебрежительно махнул рукой, — мебель или электрические лампочки.

Пока официант ставил на стол закуски, Майя с любопытством рассматривала собеседника, но молчала.

Корню добавил:

— Я подумал… Белье, костюмы, возможно, небольшой отдел эксклюзивной парфюмерии.

— Леон, почему вы говорите это именно мне?

— Потому что хочу предложить вам войти со мной в долю.

Майя так и ахнула:

— Войти с вами в долю? Леон, разве это возможно?

— Это очень просто. — Француз посолил почки со специями. — Вы садитесь на самолет и летите через Атлантику. Проще некуда.

Майя, еще не притронувшаяся к еде, прищурилась:

— В качестве совладельца? Или управляющего магазином?

— Надеюсь, и в том и в другом. В одиночку мне с таким делом не справиться. Я буду руководить фабрикой, а вы — магазином. Мне кажется, мы могли бы прекрасно работать вместе.

Майя положила вилку. На мгновение у нее захватило дух. Сесть на самолет и улететь в далекую-далекую страну, где ее не достанут ни прошлое, ни воспоминания о нем… Она покачала головой:

— Нет, Леон, не могу. «Мерчантс»…

— Мадам, кажется, у вас способный управляющий. Я не ошибся?

— Лайам?

— Думаю, он не откажется нести большую ответственность за большее жалованье. Майя, вам не нужно продавать «Мерчантс». Можете оставаться его владелицей и в то же время управлять нашим магазином в Нью-Йорке.

— Понимаю. — Майя еще плохо соображала, но уже понимала, что это возможно. — Говорите, готовое платье и белье? — задумчиво спросила она.

— И парфюмерия.

— И косметика. Леон, это огромные возможности для роста. И огромные барыши.

Официант вернулся и убрал не тронутую Майей закуску. У Корню приподнялись уголки рта.

— Значит, дорогая миссис Мерчант, вы не так уж беззаветно преданы своему Кембриджу?

Майя задумалась.

— Нет, — наконец ответила она. — Нет, не предана. Но «Мерчантс»…

С «Мерчантс» было труднее. Торговый дом стал частью ее самой.

— Вполне естественно, что вы к нему привязаны. «Мерчантс» — ваше детище. Но дети растут, Майя.

Она вспомнила свои первые годы в качестве владельцы магазина.

— Леон, я выдержала столько битв…

— Я знаю. Значит, вы довольны достигнутым и собираетесь почивать на лаврах?

— Вот еще! — Майя бросила на него сердитый взгляд. — Ох… Вы дразните меня. — Она заставила себя улыбнуться.

— Немножко. — Он заново наполнил бокалы. — Подумайте о моем предложении, хорошо, мадам? Я вам позвоню.

Только выйдя из ресторана, Майя начала понимать преимущества предложения Леона Корню. Она сможет начать жизнь сначала. Жизнь в городе, где никто не будет интересоваться ее происхождением и светскими сплетнями, которые едва не подорвали ее репутацию, где все будет решать ее талант. Мысль о том, что она сумеет вопреки всему сбросить с себя бремя прошлого, была опьяняющей.

На Ливерпульском вокзале Майя купила номер «Таймс» и заняла сиденье у окна в вагоне первого класса. Затем раскрыла газету и увидела фотографию разбомбленной испанской деревни. Разрушенные, обгоревшие дома торчали из земли, как почерневшие зубы из стариковской челюсти.

От былого воодушевления тут же не осталось и следа.

— Ох, Хью, — громко прошептала Майя. — Неужели он видит такое каждый день? Это невыносимо…

Во сне Робин видела лица мужчин, за которыми ухаживала днем. Мужчин, которые умирали у нее на руках, мужчин, которые умирали, крича от боли, или плакали и звали своих матерей. Под утро она просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем, и сидела на кровати, прижав колени к подбородку.

— Кончай, Саммерхейс, — бормотала Джульетта Хоули, спавшая на соседней кровати, и Робин понимала, что опять кричала во сне.

Она сидела, дрожала всем телом и пыталась думать о других, более счастливых временах, но безуспешно. В прошлом были Хью и Джо, которые теперь связали свою судьбу с этой истерзанной страной, а также Элен и Майя. С Элен они давно расстались, а к предательнице Майе она не испытывала ничего, кроме лютой ненависти.

Первые новости о Хью Робин узнала от раненного в голову бойца английского батальона. Филипу Бреттону было двадцать два, он закончил Кембридж летом тридцать шестого. Оба глаза Филипа были закрыты повязками, и Робин кормила его. Когда капля супа упала на одеяло, сестра Максуэлл, присматривавшая сразу за пятьюдесятью пациентами, прорычала «Саммерхейс!», и Филин сказал:

— В нашей роте был парень с такой фамилией.

Рука Робин, подносившая ложку к губам раненого, застыла в воздухе.

— Отличный парень. Старше многих. Кажется, он был учителем.

Робин изо всех сил пыталась сохранять хладнокровие.

— А как его звали? Хью?!

— Да. — Незабинтованная часть лица у Филипа была загорелой. Рука интербригадовца ощупью потянулась к Робин. — Вы его знаете?

— Хью — мой брат.

Она сжала его тонкие смуглые пальцы, стараясь успокоить и его, и себя.

— Он болел. Честно говоря, с самого Альбасете. Говорил, что это всего-навсего простуда, но там было что-то более серьезное.

— Ешьте суп, Филип, — сказала Робин и поднесла ложку к его губам, стараясь, чтобы рука не дрожала. Теперь она была рада, что Бреттон не видит ее лица.

Но он много не съел. После нескольких ложек раненый отвернулся и покачал головой. Робин думала, что он уснул, но вскоре Филип сказал:

— Хью опекал одного мальчишку и поэтому не лег в госпиталь. Не хотел бросать его. Не могу вспомнить, как звали этого парнишку… — Голос Филипа был не громче шепота.

— Эдди Флетчер?

— Точно. Эдди ранили при Хараме — пуля попала в плечо. Хью ушел с ним искать врача. Кажется, это было пару недель назад. Если только я не потерял счет времени.

Робин нежно погладила Филипа Бреттона по щеке.

— Вы устали, Филип. Поспите. Доктор даст вам что-нибудь от боли.

Сначала это воскресило в ней надежду. Она сопоставила рассказ Филипа с тем, что узнала из других источников. Рота Хью входила в один из первых батальонов, посланных на Харамский фронт. Большинство солдат этого батальона погибли или попали в плен. Робин узнала, что клочок земли, на котором сражался Хью, прозвали Холмом самоубийц.

Когда у нее выдавался десятиминутный перерыв, Робин лихорадочно рылась в списках фамилий раненых или умоляла сотрудников секретариата организации «Врачи — Испании» навести справки в других госпиталях. Но не нашла никаких следов Хью или Эдди Флетчера. Ею овладело черное отчаяние. Она каждый день видела страшные раны сражавшихся на Харамском направлении и приходила в ужас при мысли о том, что ее чувствительный брат стал свидетелем таких событий. Робин не могла есть, не могла спать. Когда она думала о Хью, желудок сводило судорогами. Время шло, а никаких вестей не было. Это означало, что Хью мертв. В его годы мало кто способен пережить такую бойню. Однако логика тут была ни при чем. Робин ощущала сосущую пустоту внутри и понимала, что не сумела спасти брата. Но объяснить причину этой уверенности другим было невозможно — ее сочли бы суеверной или списали все на страшное переутомление. По ночам Робин оплакивала Хью, борясь со слезами, чтобы не тревожить других санитарок. Она получила письмо от Дейзи, в котором та умоляла сообщить какие-нибудь новости, но не ответила матери.

Когда Робин наконец получила официальное извещение о смерти Хью, к ее горю примешалось облегчение. Хью не погиб в бою, а умер от воспаления легких: все-таки не так страшно. Спустя несколько дней у Робин был первый выходной за месяц. Гуляя с подругой в саду позади виллы, она увидела на дереве первые почки; из земли пробились бледно-зеленые ростки. Джульетта Хоули принесла термос и коврик. Они сели на землю за террасой и начали пить скверный жидкий кофе.

— Ужасно, — сказала Джульетта, скорчив гримасу, и посмотрела на часы. — Пора бежать, а то Максуэлл не оставит от нас мокрого места.

Они быстро пошли к госпиталю. Джульетта рассказывала Робин о своем дружке, у которого был гараж в Байсестере. Робин слушала ее вполуха. На террасе стоял какой-то человек и смотрел в их сторону. Его руки лежали на каменных перилах. Поношенный берет, мундир цвета хаки, как у всех остальных… Но что-то в этом человеке было знакомое: Робин узнала эти нечесаные черные волосы, продолговатые темные глаза и загорелое мускулистое тело.

— Джо! — вскрикнула она и побежала по ступенькам.

Эллиот обернулся, протянул к ней руки, поймал и крепко обнял. Когда наконец он отпустил Робин, она стала отчаянно всматриваться в его лицо, руки, ладони, прикасалась к нему, пытаясь убедиться, что Джо, в отличие от ее подопечных, цел и невредим. Джо был весь исцарапан, грязен, покрыт синяками, у него ввалились глаза и щеки. Только и всего. Но Робин смотрела на Джо и видела, что он сильно изменился.

Джо объяснил, что вырвался всего на пару часов. Вообще-то ему быть здесь не полагалось, но сегодня на фронте выдалось затишье. О том, что Робин в Испании, он узнал от одного из бойцов своей роты, который лежал в ее госпитале.

— Почему ты приехала сюда, Робин? Почему?

— Из-за Хью, — без обиняков сказала она. Едва Робин произнесла вслух имя брата, как у нее защипало глаза от непролитых слез.

— Из-за Хью?

— Он записался в интербригаду. Понимаешь, Майя бросила его. Я поехала в Испанию его искать. Хотела убедить вернуться домой.

— И?..

Робин покачала головой:

— Он не согласился, Джо. Я пыталась, но он не согласился. Сам знаешь, каким он был. — Слезы текли из ее глаз, однако она пыталась улыбаться. — Он все делал для других. Свет не видывал человека добрее его. Но если он что-то решил, это было окончательно.

Когда до Джо дошло, о чем она говорит, он переменился в лице.

— Хью погиб?

Робин кивнула.

— Несколько недель назад. Считают, что он умер от воспаления легких. Какие-то американцы из батальона Авраама Линкольна нашли его в горах в хижине пастуха. — Она вытерла лицо рукавом. — Там его и похоронили. И прислали мне его вещи.

Несколько писем, фотографию и неразборчиво исписанный клочок бумаги. Робин вынула из кармана фотографию, с которой не расставалась, и протянула ее Джо. Слезы все еще лились из ее глаз, стекали по кончику носа и падали на крахмальный белый передник. Когда Робин думала о Майе, у нее перехватывало горло от ненависти. Она не привыкла ненавидеть.

Прижавшись к груди Джо и греясь в его объятиях, Робин увидела, как бледный мартовский свет ласкает перила, обросшие лишайником. А потом притянула Джо к себе так, словно хотела прикрыть его своим телом. Словно только она могла спасти его от опасности.

Глава семнадцатая

Элен была в церкви Торп-Фена одна. Косые лучи солнца проникали сквозь цветное стекло и отбрасывали на каменный пол мерцающие прямоугольные зайчики. Она ставила в вазы ветки яблони с нежными цветками и кипенно-белые кисти сирени. Запах сирени перебивал запах пчелиного воска, которым она натирала церковные скамьи. Отложив банку с воском и садовые ножницы, Элен села на скамью, закрыла глаза и сложила руки.

Утром она получила письмо от Дейзи Саммерхейс с известием о том, что Хью умер в Испании. Несколько секунд Элен сидела молча, пытаясь молиться. Но нужные слова не приходили. Они были свинцовыми, тяжелыми и падали на землю вместо того, чтобы возноситься к Господу. Поэтому она бросила молиться и начала думать о Хью, с облегчением поняв, что теперь может вспоминать о нем спокойно, с любовью и безо всякого стыда. Хью был ее другом, любил ее как друг, а теперь умер. На мгновение Элен пришло в голову, что она приложила руку к его смерти. Отговорила Майю от замужества, Майя разорвала помолвку, и Хью уехал в Испанию. Но Элен казалось, что его смерть была неизбежной. Как будто Хью было суждено умереть много лет назад, а он просто сбился с пути и какое-то время блуждал по лесу…

Она открыла глаза и увидела витраж, посвященный жителям Торп-Фена, погибшим в мировую войну. Неправдоподобно безмятежный солдат в фуражке цвета хаки, несомый ангелами, а под ним перечень имен, высеченных в камне: Докериллы, Титчмарши, Хейхоу и Риды. Элен знала, что часть души Хью умерла очень давно, во время битвы во Фландрии. Испания просто стала завершением судьбы, начавшейся много лет назад. Она попыталась представить себе страдания и смерть Хью. Этот мир — мужской мир солдат, боев и героической смерти — был ей незнаком. Он не включал ее, смеялся над обыденностью ее несчастий и заставлял молчать. Война решала судьбы народов, но женщинам позволялось следить за происходящим только со стороны — лечить, как Робин, или плакать, как Дейзи Саммерхейс. Война отнимала у женщин тех, кого они любили больше всех: мужей, братьев, сыновей. Мировая война уничтожила целое поколение молодых людей; когда Элен во второй раз посмотрела на памятник, то смутно припомнила мальчиков, ушедших на войну: Гарри Титчмарша, Бена Докерилла и близнецов Рид. Мужчин, которые теперь должны были жить в Торп-Фене, обрабатывать поля и растить собственных сыновей.

Пристыженная Элен поняла, что на мгновение забыла о Хью. Она снова попыталась помолиться за упокой его души. Ее негромкие слова эхом прозвучали в огромном каменном здании и вернулись к ней, отразившись от старинных стен. Она оглянулась по сторонам, отчаянно ища душевного спокойствия, которое когда-то так легко находила. Повторила про себя слова молитвы «Ныне отпущаеши», но не обрела утешения. Когда Элен наугад открыла молитвенник, ее взгляд упал на первую строчку любимого отцовского гимна: «Вперед, Христово воинство, на славную войну…» Эти слова только усилили ее чувство обособленности. Она могла представить в рядах Христова воинства Робин и даже Майю, но только не себя. Не толстую, глупую Элен Фергюсон, которая только и умеет, что ухаживать за домом и укачивать чужих детей.

Она снова открыла глаза и увидела украшенное драгоценными камнями Распятие, стоявшее на алтаре. Казалось, прошлогодняя черная меланхолия вернулась и затаилась в уголке ее сознания. Ее молитвы стали более настойчивыми, граничившими с отчаянием. Если и Господь лишит ее своей любви, то что же ей останется? Элен встала, подошла к алтарю и притронулась к Распятию, ища поддержки. Потом, поняв, что она сделала, отпрянула, пришла в ужас и быстро осмотрелась по сторонам.

Она по-прежнему была одна. В церкви не было ни единой живой души. Было только старое здание, набитое заплесневелыми книгами и памятниками погибшим. Внезапно Элен захотелось уйти. Она собрала вещи, вышла из церкви и направилась к дому священника. Там тоже было пусто. Элен поднялась к себе в спальню и заплакала по Хью. По щекам потекли крупные горькие слезы, которых она не смогла сдержать.

В долине Харамы сложилась патовая ситуация: франкисты отодвинули оборонительные линии республиканцев всего на десять миль. На время Мадрид оказался в безопасности. Чувство ликования и облегчения в рядах республиканцев умерялось крайней усталостью и памятью о страшных потерях убитыми и ранеными. За три недели яростного сражения погибло больше сорока тысяч человек, в том числе почти половина из шестисот бойцов британского батальона и больше четверти американского батальона имени Авраама Линкольна.

В марте армия республиканцев одержала победу при Гвадалахаре, в тридцати милях к северо-востоку от Мадрида. Батальон имени Гарибальди, составленный из итальянцев, которые бежали от режима Муссолини, помог отбить атаку регулярных итальянских частей, воевавших на стороне Франко. Затем в конце апреля мир узнал о трагедии Герники. Герника была маленьким городком в Стране Басков, на севере Испании. Двадцать шестого апреля, в базарный день, немецкий «Легион Кондорс» разбомбил Гернику, превратил в руины центр городка и расстрелял из пулеметов его жителей, пытавшихся вырваться из ада.

Хотя раненых теперь доставляли по трое-четверо вместо десяти-двадцати, передвижной госпиталь не пустовал. Месяцы работы на износ изменили Робин; она стала быстрой, ловкой и аккуратной. Даже ее постель в вилле, смежной с госпиталем, была застелена по линейке; содержимое ящиков и чемодана было уложено с необычной для нее тщательностью.

Большую часть времени она думала о Хью. Думала о Хью, когда кормила и мыла раненых, когда убирала палаты и когда выдавалось несколько благословенных минут отдыха. Наверно, если бы Робин была на похоронах и видела тело, о котором можно скорбеть, ей стало бы легче. Но сосущая пустота внутри была нестерпимой. Лучше всего ее утешали разговоры с Филипом Бреттоном, который видел Хью в его последние дни. Хирург вынул пулю из головы Филипа, и хотя зрение к Бреттону не вернулось, но он, по крайней мере, выжил и лежал на веранде, греясь в лучах теплого весеннего солнца.

Робин написала родителям и сообщила печальную весть. Робин не смогла найти нужных слов, и письмо получилось лаконичным и холодным. О Хью она не говорила ни с кем, кроме Филипа и временами Нила Макензи. Часть ее души ощущала гнев при мысли о том, что брат умер в одиночестве, вдали от родных, но она держала эти мысли про себя, не в силах поделиться ими с кем-нибудь другим. Разговоры о нем только подстегнули бы ее скорбь. Она не могла позволить себе такую роскошь — работы было слишком много.

Элен мыла посуду в пристройке к кухне, когда услышала стук в дверь. Она быстро вытерла руки о передник и выглянула в окно.

— Адам!

Высокая фигура Адама Хейхоу заняла собой весь дверной проем. Когда Элен повела Адама в дом, ему пришлось пригнуться, чтобы не задеть головой притолоку.

— Я же говорил, что на этот раз ненадолго… Я нарвал их для вас, Элен.

— Спасибо, Адам. — Она поднесла к лицу букетик фиалок и вдохнула их аромат. — Садитесь. Я приготовлю чай. Нет, не здесь. — Элен показала на обшарпанный кухонный стол. — Пойдемте в гостиную.

Она вынула из буфета лучшую посуду — изящные прозрачные чашки с золотым ободком — и накрыла поднос кружевной салфеткой. В гостиной она разлила чай и подала печенье; тем временем Адам рассказывал о том, что случилось за несколько месяцев, прошедших тех пор, как он последний раз приезжал в Торп-Фен. Хейхоу заставлял ее смеяться, рассказывая о забавных маленьких магазинчиках, которые давали ему заказы, и о богатых чудаках, что делали в них покупки. Когда он описывал большие города и маленькие поселки, где ему довелось побывать, Элен мысленно представляла их и впервые за долгие годы ощущала, что в ней воскресает старая тоска по путешествиям.

— А что делали вы, Элен? — наконец спросил Адам.

— Я? — Она не могла припомнить ничего значительного, что случилось бы за это время. Недели были похожи одна на другую. — Ничего не делала. — Элен опустила глаза, увидела свой фартук в пятнах и спущенный чулок. — Я так ужасно выгляжу…

— Неправда. — Адам пересек комнату, взял Элен за руку и заставил встать. — Вы выглядите чудесно.

Элен почувствовала прикосновение губ Адама сначала к макушке, а потом ко лбу. Она стояла неподвижно, в глубине души боясь, что сейчас Хейхоу поведет себя как Морис Пейдж: начнет требовать, делать больно и унижать. Но он только привлек Элен к себе, положил ее голову к себе на грудь и не требовал большего, чем она хотела дать.

— Милая Элен, — нежно сказал он; девушка негромко вздохнула от удовольствия и закрыла глаза.

Она чувствовала его теплую кожу, прикрытую тонкой тканью рубашки, и силу обнимавших ее рук. Ну разве не чудо, что такой большой, сильный мужчина может быть таким нежным? Элен вспомнила, как в детстве следила за его работой и видела, как эти широкие, мускулистые руки вырезали из куска дерева чудесные вещи.

— Адам, — сказала она, наслаждаясь звучанием его имени, и притронулась рукой к знакомому милому лицу. Невозможно было поверить, что когда-то она считала его некрасивым.

— Любовь моя…

Она услышала сказанное шепотом ласковое слово и увидела в его глазах отражение собственной радости. А потом услышала шаги в коридоре. Не успела она отпрянуть от Адама, как дверь открылась.

Джулиус Фергюсон застыл на пороге, продолжая сжимать дверную ручку и гневно глядя на Адама Хейхоу.

— Сэр, как вы смеете?! — заикаясь от злобы, воскликнул он. — Как вы смеете прикасаться к моей дочери?

Элен оцепенела, но Адам не торопился ее отпускать. Когда Джулиус шагнул вперед, Элен на одно долгое, ужасное мгновение показалось, что отец хочет силой оторвать их друг от друга. Она высвободилась из объятий и пошла навстречу отцу. Руки Адама соскользнули с ее плеч и бессильно повисли вдоль туловища.

— Папа… — быстро сказала она.

— Замолчи, Элен! А вы, хам, убирайтесь из моего дома!

Адам растерялся лишь на секунду. Хотя его лицо было бледным, но голос звучал твердо.

— Мистер Фергюсон, я не хотел обидеть Элен. Уверяю вас.

На лбу Джулиуса Фергюсона набрякла и запульсировала вена.

— Как вы смеете так фамильярно говорить о моей дочери?

— Папа… Пожалуйста…

В голосе Элен звучала боль. Но отец не глядя оттолкнул ее в сторону и встал между ней и Адамом.

— Убирайтесь из моего дома, или я вызову полицию!

— В этом нет нужды, сэр, — решительно ответил Адам. — Как и в том, чтобы грубо обращаться с Элен.

— У вас хватает наглости указывать мне, как я должен обращаться со своей дочерью?

Джулиус Фергюсон сделал еще один шаг к Адаму.

— Нет, Адам! — крикнула Элен и схватила отца за руку, пытаясь заставить выслушать себя.

Когда Джулиус повернулся, выражение его глаз заставило девушку похолодеть и замолчать. Во взгляде отца читались ледяное презрение к ее чувствам и упоение собственной властью.

— Элен, иди в свою комнату.

— Элен, вы вовсе не обязаны это делать, — мягко сказал Адам, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Нам нечего стыдиться, мистер Фергюсон, — гордо добавил он. — Я бы никогда не обидел Элен. Она это знает.

— Элен, иди в свою комнату, я сказал! — Голос Джулиуса Фергюсона, ставший резким и отрывистым, заставил Элен вспомнить свою привычку слушаться. — С тобой я потом поговорю.

Она выбежала из комнаты и остановилась в коридоре у закрывшейся двери гостиной, дрожа всем телом и прижав кулак ко рту.

— Если кого-то и следует наказывать, то лишь меня. — Голос Адама звучал глухо, но она слышала каждое слово. — Но я снова повторяю вам, отец настоятель, что у меня и в мыслях не было обидеть Элен. Мои намерения по отношению к ней…

Отец злобно перебил Адама:

— Что-о?! Ваши намерения? Сэр, по отношению к моей дочери у вас не может быть никаких намерений! Элен еще ребенок! Ребенок, которого я должен защищать от таких людей, как вы!

— Элен — взрослая женщина, мистер Фергюсон.

— Вы забываетесь, Хейхоу! Забываете свое положение в обществе!

— В моем положении нет ничего постыдного, сэр. Разве Господь Бог наш не был плотником?

Элен, все еще стоявшая в коридоре, слышала, как отец со свистом выдохнул. Следующие слова Джулиуса были подобны ударам молотка, забивавшими гвозди в крышку ее гроба:

— Вы наглец, Хейхоу! Как вы смеете так говорить со мной в моем доме? Как вы смеете думать, что такой человек, как вы, достоин моей дочери? Ступайте вон и больше не смейте приходить сюда! Не смейте писать и не пытайтесь с ней разговаривать. Вы поняли?

Элен не стала ждать ответа Адама. Она убежала от двери, зная, что снова будет то же самое, что Адам оставит ее так же, как оставили все остальные. Ее рыдания эхом отдавались в огромном пустом доме. Элен поднималась по лестнице, заливаясь слезами и зная, что потеряла его. Заперев дверь стулом, чтобы отец не мог войти, она упала на кровать и услышала хруст гравия под ногами уходившего Адама. Она знала, что Хейхоу не вернется. В конце концов, она сама оттолкнула его и не сумела защитить от отцовского гнева.

«Если человек живет так одиноко, как я, то начинает выцветать и постепенно перестает быть человеком, — думала она. — Если ты хочешь существовать, то нуждаешься в том, чтобы тебя видели другие люди, глаза которых отражают тебя так же, как зеркало отражает лучи света. Без этого отражения ты становишься огоньком, блуждающим в сумерках на краю болота».

На следующий день Адам пришел к Рэндоллам. В последнее время его упорная работа начала давать плоды. Полдюжины мебельных магазинов, разбросанных по всей Англии, теперь регулярно заказывали у него столы, стулья, кровати, комоды из красивого твердого дерева. Обретя уверенность в себе, он начал разрабатывать собственный стиль: витые подлокотники кресел, тонкие решетки на крышках комодов, цветная фанеровка. Во время поездок он видел, как сильно в последнее время изменился мир за пределами Торн-Фена, и понимал, что в этом изменившемся мире плотник может не скрывать, что он любит дочку приходского священника.

Адам открыл счет в банке и начал переводить туда заработанные деньги. Он хотел открыть собственную мастерскую с несколькими жилыми комнатами при ней, а потом сделать предложение Элен Фергюсон. Адаму хотелось немедленно увезти ее из Торп-Фена, но он знал, что нужно подождать. Нельзя было требовать от такой чувствительной, хорошо воспитанной девушки, чтобы она разделила с ним бродячую жизнь. Адам вспомнил череду ужасных пансионов и дешевых гостиниц, в которых ночевал. Время от времени он даже спал, как прежде, под забором, если оказывался ночью в деревне. Это его не пугало — он всегда любил ночевать под открытым небом, но такое существование было не для Элен. Он понял, что пришла пора найти постоянную работу и где-то бросить якорь.

Сцена, разыгравшаяся вчера в доме священника, сильно расстроила Адама, но не изменила его намерения жениться на Элен. Он помнил свой ответ на обвинения Джулиуса Фергюсона: «Сэр, я не считаю себя достойным Элен. Именно поэтому я уехал из Торп-Фена. Но я буду работать день и ночь не покладая рук, чтобы стать достойным ее». За двадцать четыре часа, прошедшие с тех пор как Хейхоу покинул Фергюсонов, его решимость только удвоилась. Он вышел из дома священника через парадную дверь, а не через черный ход, предназначенный для слуг. Этот выбор был сознательным. Не будь Джулиус Фергюсон на двадцать лет старше его, Адам не посмотрел бы, что перед ним слуга Господа, и двинул бы ему как следует.

После обеда, когда Сэмюэл захрапел в кресле, Сьюзен Рэндолл позвала Адама на кухню. Она мыла посуду, он вытирал.

— Знаешь, Адам, мы решили уехать из деревни. Как только продадим ферму.

Адам кивнул:

— У меня был разговор с Сэмом. Он сказал, что времена настали тяжелые.

Хейхоу посмотрел на усталое, осунувшееся лицо Сьюзен и подумал, что Рэндоллам нужно уехать отсюда как можно скорее.

— У меня душа разрывается. Я прожила здесь всю свою жизнь, но мы больше не можем платить. И я неважно себя чувствую. Доктор сказал, что мне вреден здешний воздух. На Рождество умер муж сестры Сэма и оставил ей сто акров земли под Линкольном. Отличной земли. Нам имеет смысл переехать туда и помочь ей.

— Хорошая мысль, Сью, — поддержал ее Адам.

— Вот только… — Она сполоснула стакан. — Я волнуюсь за Элен.

Хейхоу взял у нее стакан.

— За Элен?

— Она обожает маленького Майкла… Не разбей стакан, Адам Хейхоу, — другой посуды у меня нет.

— Извини.

Адам осторожно вытер стакан и поставил его на стол. Он всегда считал Джулиуса Фергюсона холодным и властным отцом, но вчера почувствовал в нем что-то куда более опасное. Элен попала в липкую паучью сеть эгоизма и извращенной любви. Адам был терпеливым человеком, однако ощущал непреодолимое желание немедленно освободить ее.

Впрочем, он понимал, что следует немного подождать.

— Ты уже сказала ей, что уезжаешь? — спросил Хейхоу, у которого возникло дурное предчувствие.

Сьюзен Рэндолл кивнула:

— Еще две недели назад. Но сомневаюсь, что она мне поверила. — Ее красивое, но поблекшее лицо сморщилось. — Иногда я не могу до нее достучаться. Когда будто она слушает только то, что хочет слышать.

— Если она любит Майкла так, как ты говоришь, то, естественно, ей нужно время, чтобы привыкнуть к мысли о расставании с мальчиком. Я уверен, она придет в себя.

Остатки посуды он вытирал молча. Когда Сьюзен расстелила на плите мокрую тряпку и наполнила чайник, Адам внезапно сказал:

— Сью, если Элен будет продолжать тебя тревожить, ты напишешь мне, ладно? Мне придется немного поездить, но я оставлю тебе несколько адресов.

После ссоры отца с Адамом Хейхоу Элен ждала, что отец перестанет с ней разговаривать. Она помнила, как в детстве отец после какого-нибудь пустякового проступка обращался с ней холодно, отвергая все неуклюжие попытки девочки попросить прощения.

Однако Джулиус был внимательным и всячески демонстрировал ей свою любовь. Он поехал с ней в Кембридж по купать материал на платье и возил в Эли смотреть кино. Выбирая ткань в «Мерчантс», Элен смутилась и растерялась. Она не могла вспомнить, какой цвет ее любимый. Ах да, ну конечно зеленый. Но когда она приложила к землистому лицу отрез ситца цвета зеленого яблока и посмотрела в зеркало, то сразу поняла, что в зеленом выглядит совсем больной. Отец предложил взять белую материю: сказал, что белое больше всего идет молоденьким девушкам. Элен купила отрез белого канифаса и немного муслина на подкладку. Пока ткань отрезали и упаковывали, ей отчего-то было не по себе.

Закончив шить платье, Элен примерила его и показалась отцу. Он сидел у себя в кабинете и писал проповедь.

— Ты красавица, моя милая, просто красавица. — Она видела в его глазах одобрение. — Сегодня я переоденусь к обеду. Нельзя забывать старые привычки.

В тот вечер он открыл бутылку хереса, зажег в столовой свечи, наполнил бокал Элен и сказал:

— Конечно, я не одобряю, когда молодые девушки употребляют алкоголь, но в последнее время у тебя было не так уж много удовольствий, правда, Цыпленок?

Вечер стоял жаркий, двустворчатая застекленная дверь была открыта, и вокруг свеч вились мотыльки. Элен мелкими глотками пила сладкий херес и смотрела, как они опаляют крылья в пламени.

За свиными отбивными последовал пудинг с патокой. Айви строго следовала меню, составленному на неделю, независимо от времени года. Джулиус Фергюсон рассказал Элен несколько смешных случаев, которые приключились с ним в детстве, когда он жил с родителями в Индии.

— Очень необычная страна. Я хотел вернуться туда и стать миссионером, но после смерти моей дорогой Флоренс… Климат в Индии не подходит для маленьких детей. В шесть лет меня отправили в Англию и отдали учиться в интернат.

— Папа, а ты не возражал? — с любопытством спросила Элен.

— Возражал? Что за странный вопрос. Уже не помню.

Элен перестала его слушать и начала разглядывать выцветшие обои и золотистые тени, которые отбрасывали на стены керосиновые лампы. Временами она улыбалась и кивала головой, ощущая себя деревянной марионеткой, которую кто-то дергает за ниточки.

После обеда они гуляли по саду. Наступили сумерки, но жара не спадала. Цвели лилии, из их разверстых белых пастей торчали тычинки. Элен ощущала их душный, сладкий запах.

— Любимый цветок Флоренс, — сказал Джулиус Фергюсон и сорвал лилию. Из сломанного стебля потек сок. — Это тебе, моя милая.

Элен сунула цветок в волосы.

Отец попросил ее сыграть на пианино. Она сыграла «Песню в сумерках» и «Нежно и тихо». Потом он раскрыл пожелтевшие, выцветшие ноты под заголовком «Когда тебе было шестнадцать» и поставил их на пюпитр.

— Любимый романс Флоренс, — вздохнул Джулиус.

Посмотрев на фотографию матери, стоявшую на крышке пианино, Элен увидела, что Флоренс, как и она сама, была в белом платье и с белым цветком в волосах. «Нет, я не марионетка и не блуждающий огонек, — подумала Элен. — Я стала призраком».

В мае Джо наконец получил увольнительную, сел на попутный грузовик и вышел в полумиле от госпиталя, в котором работала Робин. Днем, когда у Робин закончилась смена, они гуляли в саду за виллой. В круглом пруду плескались карпы, а молчавшие, поросшие лишайником фонтаны отбрасывали тени на стоячую зеленую воду. На пыльные розовые кусты смотрели осыпавшиеся статуи пухлых херувимов. Джо и Робин устроили пикник с хлебом, ветчиной и оливками и фотографировали друг друга.

— Почти как в старые добрые времена… — сказал счастливый Джо. — Вино…

— И приличная еда.

— Нам нужна музыка.

— У одной из санитарок есть граммофон.

Робин побежала к дому и через десять минут вернулась со старым заводным граммофоном.

Они раз за разом ставили «Любовь приходит» и танцевали на поросших травой дорожках, петлявших среди цветников. Какое-то время Робин не ощущала ничего, кроме солнца, запаха роз и тепла обнимавших ее рук. Когда граммофон начал заедать, песня зазвучала медленнее и сопрано сменилось басом, они с хохотом повалились на траву.

Робин лежала рядом с Джо, опершись на локти, и смотрела на него сверху вниз.

— Ох, Джо, — негромко сказала она и нежно убрала с его лба прядь черных волос.

— Что? — Его глаза прищурились от солнца.

— Я люблю тебя. Вот и все.

Он привлек ее к себе и нашел губами губы. А потом сказал:

— Перед отъездом из Англии я видел тебя с Фрэнсисом.

Робин вытаращила глаза.

— Ты ничего не сказал.

— Знаю. Глупо, правда? — Голос Джо звучал небрежно, но Робин видела в его глазах боль. — Я думал…

Она положила ладонь на его руку и перебила:

— Это неважно, Джо.

Он мягко отстранил ее руку.

— Нет, важно. Я был дураком. Думал, что ты все еще любишь Фрэнсиса. Думал, что любовь — это уверенность. А ты считала по-другому, верно? Что любовь — это игра, и если тебе достался перебор… Что ж, по крайней мере, у тебя хватило смелости сыграть.

Она сказала:

— Любимый, я не игрок. Я играю только наверняка. — А потом наклонилась, снова поцеловала его, положила голову ему на грудь и прикрыла глаза от радужных лучей солнца.

По звуку дыхания Робин догадалась, что Джо уснул. Она подняла голову и увидела, как же он исхудал: ключицы торчали, локти едва не прорывали кожу. У нее защипало глаза. Пластинка еще кружилась, но очень медленно; слова были еле слышны. Затем иголка споткнулась, проехалась по пластинке, и наступила тишина.

Вечером они шли по саду под сенью пробковых дубов и можжевельника, росших за виллой. Через рощу бежал ручей. Остановившись в укромном месте на берегу, Робин обняла лицо Джо ладонями и начала целовать. Сначала Эллиот обнял ее и привлек к себе, но потом отстранился:

— Нет.

— Джо… — Она гладила его волосы.

— У меня вши. Вчера пытался избавиться от этой мерзости, но, кажется, безуспешно.

— Я знаю прекрасное средство от вшей, — сказала она и начала расстегивать на нем рубашку. — Собаку на этом съела.

Робин сняла с него рубашку и бросила ее на песчаный берег ручья. Потом расстегнула пряжку ремня, услышала стон, слегка подтолкнула Джо, и он плашмя упал в воду.

Пока он стряхивал капли с головы, Робин нырнула в обжигающе холодную воду, потом подплыла к Джо и он заключил ее в объятия. Они опустились под воду, увидели тускло-зеленый солнечный свет и через несколько секунд вынырнули, с наслаждением хватая губами воздух.

Элен сидела в гостиной Рэндоллов и смотрела, как Майкл разворачивал принесенный ею подарок. Маленькие пухлые ручки нетерпеливо рвали оберточную бумагу. Увидев мячик, завернутый в синюю ткань, малыш засмеялся, побежал в сад и начал гонять подарок по траве.

Сьюзен Рэндолл подняла матросский костюмчик, который он бросил на пол.

— Очень красиво, Элен. Такая замечательная вышивка. — Она аккуратно сложила костюмчик и снова завернула в бумагу. А потом нерешительно сказала: — Элен… Хорошо, что вы пришли именно сегодня.

Девушка сквозь открытую дверь смотрела, как мальчик играет в саду. Миссис Рэндолл села рядом и положила худую, костлявую руку на кисть Элен.

— Помните, я говорила вам, что мы пытаемся продать ферму? Так вот, наконец нашелся покупатель. Художник или что-то в этом роде. Говорит, что устроит в надворных постройках ткацкую и гончарную мастерскую. Подумать только, в нашем старом свинарнике будут лепить горшки!

Элен рассеянно улыбнулась. Майкл сновал между грядками, держа в руке новый мячик. Предвечернее солнце отбрасывало на дорожку пурпурные тени.

— Так что мы завтра уезжаем, Элен. Нет смысла долго ждать. Мебель мы продали вместе с домом, и Сэм уже укладывает вещи в фургон.

Элен наконец встрепенулась и посмотрела на нее:

— Вы уезжаете к золовке?

— Да. Под Линкольн.

Возбуждение и ожидание, вспыхнувшие в глазах Элен, удивили миссис Рэндолл.

— А Майкл?

— Майкл? — Слегка растерянная Сьюзен Рэндолл посмотрела на младшего сынишку, срывавшего настурции и ощипывавшего лепестки. — Майкл легко привыкнет к новому месту. Там ему будет хорошо. Красивый большой сад и никаких отвратительных узких лестниц, как у нас… Меня больше беспокоит Лиззи. Она терпеть не может менять школы.

Элен уставилась на нее и спросила:

— Вы забираете Майкла с собой? В Линкольн?

— Конечно.

Когда миссис Рэндолл посмотрела на Элен, чувство неловкости, которое она испытывала, начиная этот разговор, вернулось снова.

— Я думала… — Элен встала со стула, подошла к дверям и выглянула в сад. — Я думала, что в доме вашей золовки для двух семей не будет места… И вам там не понравится…

— У Сары и Билла нет детей. Сара будет рада, если в доме появятся малыши. А если будет с кем разделить домашние хлопоты, для меня это станет настоящим спасением. Я тут же встану на ноги.

Лицо Элен смертельно побледнело, она начала наматывать локон на палец. Сьюзен Рэндолл подошла ближе и обняла ее:

— Вы будете приезжать к нам в гости, правда, милая? Линкольн не так уж далеко. И Майкл будет рад видеть вас.

* * *

В тот вечер Элен устроила костер. Стояла жаркая середина лета, и пожухлые листья, веточки и сучки легко занялись. В небо поднялся голубой дымок.

Записки и дневник матери. Ее собственные куклы и плюшевый мишка. Стихи, которые она писала много лет назад, когда была девочкой, и о которых рассказывала Джеффри Лемону. Теперь Джеффри женат, у него двое детей. Письма, которые писали ей Робин и Майя. Робин была в Испании, а когда Майя приезжала в последний раз, Элен спряталась от нее в комнате на чердаке. У нее был Черный День. Она посмотрела в зеркало и поняла, что Майя начнет спрашивать, в чем дело.

Белое платье, которое она надевала на конфирмацию. Моментальный снимок маленького Томаса Сьюэлла. Она бросила фотографию в огонь и смотрела, как детское личико съеживается и исчезает в пламени. Шарф Хью, который он однажды оставил на крючке в коридоре дома священника; тогда Элен забрала его и спрятала, испытывая острое чувство вины. Кто-то сказал ей, что Хью умер, но она не помнила, кто. В то время у нее было плохо с головой… Все ее акварели, рассказы и наброски. Элен бросила листки в костер, увидела, что пламя жадно набросилось на бумагу, и начала следить за кружевными хлопьями серого пепла, исчезавшими меж деревьев.

Букетик диких фиалок, когда-то подаренный Адамом Хейхоу и засушенный в Библии. Когда Элен бросила цветы в огонь, они побурели, свернулись и исчезли. Отец прогнал Адама так же, как прогонял всех остальных. Потом она бросила в огонь содержимое нижнего ящика комода. Скатерти, наволочки, полотенца и мешочки с лавандой. Все то, что она собирала, еще когда была совсем девчонкой. Приданое для собственного дома. Теперь она знала, что никогда не выйдет замуж, что у нее никогда не будет своего дома и своих детей. Зубчатые фестоны опалились, сухая лаванда почернела и затрещала. На улице почти совсем стемнело. Элен долго стояла у костра и смотрела, как в жарком, душном воздухе пляшут оранжевые искры. Все, что осталось от ее надежд.

В эту ночь Элен не спала, а стояла на коленях у подоконника и смотрела на сад, залитый лунным светом, на деревню и раскинувшиеся за ней поля. В темноте гвоздики и флоксы казались серыми, а когда занялась заря и длинные лучи рассвета окрасили Болота золотистым, она увидела, что вокруг пусто и одиноко. Элен встала, оделась, спустилась на кухню и занялась церковной почтой. Достала большой ящик с письменными принадлежностями и начала писать. Потом перечитала написанное, не обнаружила в нем никакого смысла, но тем не менее надписала конверты и проштемпелевала их. Все это время Перси лежал у нее на коленях и мурлыкал, а потом сиганул к двери и стал проситься на улицу. Когда в половине седьмого пришла Айви и, жалуясь на больные ноги, нагнулась к плите со спичками и растопкой в руках, Элен начала помогать ей готовить завтрак. Овсянка, бекон, яйца, чай и тосты. Она выпила чашку чая и откусила от тоста несколько кусочков. Потом налила в раковину горячей воды, чтобы мыть посуду, посмотрела вниз и увидела свое отражение. Капли падали с мокрой руки, и ее лицо дробилось на тысячи зыбких кусочков.

В Эли был базарный день. Элен села за стол и попыталась составить список покупок. Попросила у отца денег на хозяйство, встала перед зеркалом и тщательно надела шляпу на нечесаные волосы. Элен понимала, что с ней что-то случилось, что-то ужасное и неуправляемое: дробящее сознание так же, как капли воды, падавшие в раковину, дробили ее отражение. Но она не знала, что с этим делать. Не знала, как снова составить куски в единое целое.

В автобусе от Торп-Фена до Эли она пела про себя. Главным образом, старые церковные гимны и романсы, которые пела у Саммерхейсов. Когда кое-кто из пассажиров смотрел на нее, она широко улыбалась им, и люди отворачивались. Автобус подпрыгивал на узких, пыльных проселках. С каждой стороны дороги от горизонта до горизонта тянулись поля, ручьи и болота. При виде этой пустоты и шири у Элен сдавливало грудь и перехватывало дыхание.

В Эли она немного побродила по базару с корзинкой в руке. Список остался на кухонном столе, и она не могла вспомнить, что собиралась купить. Было очень жарко, после бессонной ночи Элен чувствовала себя неимоверно усталой. Решив, что в соборе будет прохладнее, она вошла и села на скамью. Но высокие своды и обескураживающе огромные витражи надежно отгораживали Элен от Господа, которого она когда-то знала. Все здесь казалось таким пустым, таким темным… Шла репетиция хора мальчиков, и от тонких, высоких голосов у Элен заболела голова. Дирижировал хором человек в сутане. Девушка откинулась на спинку скамьи, и все поплыло у нее перед глазами. На мгновение Элен почудилось, что она следит за отцом. Какой-то мужчина, шедший по проходу, бросил на нее неодобрительный взгляд, и Элен поняла, что оставила шляпу в автобусе и забыла надеть чулки. В соборе зазвучало эхо осуждающих, требовательных и приказывающих мужских голосов. Элен нетвердо поднялась и вышла наружу.

Затем она очутилась в маленьком незнакомом переулке, состоявшем из типовых одноквартирных домиков, соединенных общими стенами. На солнце сушилось белье; в коляске, стоявшей на тротуаре, плакал младенец. Элен подошла к коляске и заглянула внутрь. Младенец был совсем крошечный, краснолицый, его ротик был сложен в сердитую букву «О». Элен оглянулась по сторонам, разыскивая мать, но вокруг никого не было. Она вынула малыша из коляски, обнаружила, что пеленки мокрые, и увидела на поношенных голубых ползунках засохшие пятна от срыгнутого молока. Она прижала ребенка к плечу, погладила его по спинке, и тот перестал плакать. Элен закрыла глаза, радуясь прикосновению теплого и нежного тельца. Так было с Томасом, так было с Майклом. На коляске не было верха, и Элен подумала, что ребенку напекло головку. Коляска была старой и побитой, единственная пеленка — рваной и выцветшей. Младенец икнул и уснул.

— Майкл, — прошептала Элен и нежно поцеловала его в пушистую макушку. А потом пошла по переулку, продолжая прижимать малыша к груди.

Глава восемнадцатая

Из всех товарищей, с которыми он дрался на Хараме, уцелел один Дэвид Толбот. Джо видел, как его друзей убивали пули, осколки снарядов и прямые попадания авиабомб, но сам получил лишь несколько царапин и ожогов. И с каждым прошедшим днем все сильнее ощущал, что его везение кончается.

Девять месяцев пребывания в Испании не прошли для него даром. Джо знал, что внутри него что-то сломалось. Это было результатом всего, что он видел, всего, что пережил. Он ощущал физические симптомы изнеможения — потерю веса и аппетита и чудовищную тянущую боль в животе. Но это было еще полбеды. Он потерял надежду. После мая, когда фракции республиканцев рассорились и начали междоусобную войну в Барселоне, все опасения Джо за судьбу Испании возродились и окрепли. Он осознал горькую истину: Республика победить не может. Даже помощь, которую оказывал Испании Советский Союз, умерялась страхом Сталина, что западные демократии не одобрят этого и вступят с диктаторскими режимами в альянс, направленный против Советской России. Похоже, Запад больше боялся коммунизма, чем фашизма. Дезорганизованная и разделенная Испания, не получив ответа на мольбы о помощи, станет фашистской. Последний оплот падет, не устояв под напором тьмы. Тьмы, за которой будущее.

Сейчас Джо хотелось только одного — выжить. Его идеализм, его иллюзии разлетелись в прах и были зарыты в каменистую испанскую землю вместе с товарищами, которых он потерял. Он стремился только к одному — не потерять руки, ноги, глаза или мошонку. Прожить еще один день, сохранять бдительность, не совершать подвигов и делать лишь то, что от него требуется, не больше. Джо трясся над своим старым «максимом», боясь, что тот откажет в самый нужный момент. Если были сигареты, он постоянно курил; его ногти были обкусаны до мяса. Он стоял в окопах, выходил в дозор и иногда ощущал приближение ждавшей его пули.

Адам подписал договор о найме помещения в полдень и потратил остаток дня на то, чтобы привести в порядок свою новую мастерскую. Она была расположена на окраине Ричмонда, недалеко от реки и на приемлемом расстоянии от роскошных лондонских магазинов. Комнаты над мастерской были маленькими и уютными, а позади дома имелся садик. Подгоняемый воспоминанием о страдании, написанном на лице Элен, и страхом за нее, причины которого он не знал, Адам работал день и ночь, чтобы внести задаток за дом. Если он постарается, то за два дня приведет дом в божеский вид. А потом поедет в Торп-Фен и убедит Элен выйти за него замуж. В письме, посланном ей неделю назад, сообщалось об аренде дома и его планах на их будущее. Но ответа на него Адам еще не получил. Честно говоря, он не получил ответа ни на одно из писем, отправленных раньше. Огорченный Хейхоу понял, что старый священник перехватывает его послания.

В тот вечер Адам работал допоздна, а потом вернулся в свои меблированные комнаты. На столе его ожидало письмо; почерк на конверте был ему незнаком. Он сел ужинать и достал из конверта листок бумаги. Дочитав письмо до конца, Хейхоу понял, что должен не откладывая вернуться в Торп-Фен. Вернуться на следующий же день.

Майя думала, что летние распродажи напоминают сражения. В конце дня они с Лайамом без сил рухнули в кресла, стоявшие в ее кабинете. Майя вынула из секретера бутылку шотландского и два стакана; Лайам положил ноги на край ее письменного стола и читал в местной газете спортивную хронику.

Майя наполнила стаканы.

— Я думала, те две леди подерутся из-за фарфора.

Лайам открыл портсигар и протянул ей.

— Дуэль до смертельного исхода. На рассвете. Оружие — дамские сумочки.

Майя хихикнула и нагнулась, чтобы прикурить от зажигалки Каванаха. При этом ее взгляд упал на заголовок газеты: «Похищенный ребенок еще не найден». Где, в Эли? О господи… В Эли никогда ничего не случалось.

Она протянула Лайаму стакан:

— По глоточку. Я знаю, вы не хотите опаздывать домой. Как дела у Ройсин?

Лайам засветился от отцовской гордости.

— Она самая красивая девочка на свете. Слава богу, пошла в мать. Но глаза у нее голубые. — Он улыбнулся Майе. — Вам нужно прийти и самой посмотреть на нее. В воскресенье, идет?

— С удовольствием, Лайам. Приду обязательно. — Она стала перекладывать лежавшие на столе документы. — Лайам… Мне нужно с вами кое-что обсудить.

Дома Майя весь вечер работала, сверяя данные о прибыли «Мерчантс» с показателями прошлогодней летней распродажи. Где-то вполголоса бубнило радио. Из-за жары она поставила стол на террасе, откуда был виден сад. Приближались сумерки. Наконец она сняла очки и подумала о Хью, который именно там сделал ей предложение. «У нас впереди еще много-много лет», — сказал Хью, но у самого Хью их больше не было. Хью умер в Испании, и иногда по ночам после порции-другой джина Майя ощущала его присутствие и думала, что стоит быстро повернуться, как она увидит его. Но, в отличие от Вернона, Хью был добрым духом. Он пугал ее любовно, только в шутку, и Майя думала, что когда призрак Хью оставит ее, она будет по нему тосковать.

Телефонный звонок раздался в половине десятого утра. Пока в трубке что-то щелкало и хрюкало, Майя стояла в коридоре и нетерпеливо постукивала пальцами по столу. Кто-то пытался дозвониться до нее из телефона-автомата.

— Миссис Мерчант? Я говорю с миссис Мерчант?

Она не узнала голоса и ответила:

— Это Майя Мерчант. Представьтесь, пожалуйста.

— Джулиус Фергюсон.

Последовала долгая пауза, прерывавшаяся щелчками, как будто звонивший продолжал нажимать на кнопки.

— Отец Элен?

— Да, миссис Мерчант.

В голосе звучала досада — видимо, пожилому священнику пришлось выдержать целую битву с незнакомым аппаратом.

Внезапно нетерпение Майи сменилось тревогой.

— С Элен что-то случилось?

— Нет. То есть да… Не знаю. Она не у вас, мадам? Не в Кембридже?

Растерянная Майя нахмурилась:

— Элен? У меня?

— Понимаете, два дня назад она ушла из дома и как в воду канула. Я думал, что, может… — Голос в трубке умолк, и наступила неловкая пауза. — Ума не приложу, куда она могла поехать.

— Может быть, она у Саммерхейсов, — предположила Майя. — Она очень любит Ричарда и Дейзи.

— Миссис Мерчант, вчера вечером я ездил на ферму Блэкмер на велосипеде. Миссис Саммерхейс ее не видела.

Майя впервые услышала в его тусклом, надтреснутом голосе не досаду, а тревогу.

— Мистер Фергюсон… — начала она, но в трубке раздался писк, треск, а потом настала тишина. — Мистер Фергюсон! — громко повторила Майя в микрофон, но ответа не было.

Она немного постояла, пытаясь сообразить, что делать. Потом послала горничную за шелковым шарфом и очками и побежала к машине. Кембридж быстро остался позади. Майя мчалась по Болотам, и ей бросалась в глаза страшная оторванность этих мест от цивилизованного мира — узкие, пыльные дороги, болота с тучами заунывно жужжавших комаров и покосившиеся, потрескавшиеся домики. Стояла жара; казалось, небо хотело обрушиться на землю и раздавить ее.

Когда Майя добралась до деревни, из-под колес ее машины полетели тучи пыли. Она увидела, как из дома священника вышел какой-то человек и закрыл за собой калитку. Она узнала Адама Хейхоу, с которым не раз встречалась на бесчисленных деревенских праздниках. Майя нажала на тормоз, резко остановилась и высунулась в окно:

— Мистер Хейхоу!

Он кивнул и притронулся к кепке.

— Элен… — начала она и ощутила досаду и разочарование, увидев в глазах Адама отражение собственных чувств.

— Элен нет в доме, миссис Мерчант. В последний раз ее видели во вторник утром. — Голос Адама был глухим.

— О боже… — Майя открыла дверцу и вышла из машины. — Ее отец уже звонил мне.

— Два дня! — Глаза Адама потемнели от гнева. — Он ждал два дня, прежде чем ударить палец о палец! Боялся, что подумают люди…

Майя смотрела на Хейхоу и лихорадочно пыталась сообразить, куда могла поехать Элен.

— Может быть, к местному врачу… Элен дружила с его семьей…

Адам покачал головой:

— Я уже спрашивал его, миссис Мерчант. Сегодня утром меня отвез туда бакалейщик. Лемоны ее не видели. — Он провел рукой по седеющим темным волосам. — Кроме того, я ходил в полицию. Там сказали, что займутся этим делом, но, конечно, им сейчас не до того. Они сбились с ног, разыскивая пропавшего младенца. Похоже, они считают, что Элен сбежала с каким-нибудь молодым человеком.

Майя прошептала:

— В последнее время ей приходилось нелегко. Она была очень несчастна. Я боюсь…

Глаза Адама стали мрачными.

— Я найду ее. Даже если мне придется самому обшарить каждый ров, каждую запруду.

Майя вздрогнула, а потом сказала, пытаясь мыслить разумно:

— Знаете, мистер Хейхоу, не думаю, что она сбежала. Она боялась полей и лесов. Предпочитала сидеть в четырех стенах.

И тут она вспомнила о маленькой комнате на чердаке. Книжные полки с любовными романами, керосинка, колыбель…

Адам Хейхоу вынул из кармана конверт.

— Я получил это вчера, — объяснил он. — И именно поэтому вернулся домой. Оно от Сьюзен Рэндолл.

— Матери малыша, которого Элен так любила?

— Они уехали из деревни, миссис Мерчант. Сьюзен показалось, что Элен приняла это очень близко к сердцу.

Майя уставилась на Хейхоу. Что-то начало складываться у нее в мозгу. Частицы головоломки, которую она пока не могла составить. Потом что-то щелкнуло и ей пришла в голову страшная, но очевидная мысль.

— О боже, — внезапно сказала Майя. — О боже…

Она настежь распахнула калитку и побежала к дому священника, топча увядшие от жары цветы и слыша за спиной хруст гравия под ногами Адама. Схватила дверной молоток и стучала, пока на пороге не показалась служанка. Потом без всяких объяснений вбежала в дом, поднялась по лестнице и пошла по коридору.

Она была там только однажды, но дорогу помнила. Майя взбежала по лестнице на чердак, отодвинула люк и просунула в него сначала голову и плечи. Там было темно. Идти в босоножках на высоких каблуках было трудно, но она упорно пробивалась сквозь лабиринт коробок, старой мебели и побитой молью одежды.

А потом толкнула дверь маленькой комнаты в конце чердака. Свет ударил ей в глаза.

— Майя? Как хорошо, что ты пришла, — услышала она голос Элен, опустила глаза и увидела младенца, спавшего в колыбели.

Вечером накануне марш-броска на Брунете Джо написал Робин. Потом достал со дна рюкзака кольцо, купленное в Англии, завернул в кусочек ткани и положил в конверт вместе с письмом. В нем было написано:

«Я хотел отдать тебе его в Англии, но не мог найти подходящего случая. Причина дурацкая, и теперь я чувствую себя так, словно годы утекли сквозь пальцы, как песок… У нас было совсем немного времени, правда? Когда я думаю о том, сколько лет мы знаем друг друга, то вспоминаю те ужасные танцы, где все время меняешь партнера. Я хочу, чтобы это поскорее кончилось. Хочу покоя. Я боюсь, Робин. У меня понос, вши, траншейная стопа и все прочие отнюдь не романтические болезни, которые ты можешь вообразить. Причем худшая из них — страх. Но мне станет легче, если я буду знать, что оно у тебя. Кольцо — это символ, маленький символ моих чувств к тебе. Я очень люблю тебя, Робин. Что бы ни случилось, всегда помни это».

В тот вечер он самовольно оставил окопы и пошел искать лазарет, надеясь отдать письмо тому, кто знает Робин. На следующее утро они совершили марш к треугольнику, состоявшему из деревень Брунете, Виллануэва-дель-Пардильо и Виллануэва-де-ла-Каньяда и господствовавшему над дорогой на Мадрид. Республиканское правительство хотело заставить мятежников отступить от Мадрида, чтобы вражеская артиллерия не могла обстреливать город. Это было первое крупное наступление республиканцев за всю войну, и британскому батальону предстояло вновь пережить бойню и хаос сражения при Хараме.

Когда у Джо были время и возможность подумать, он понимал, что увиденное под Брунете подтвердило его худшие опасения. Республиканская армия уступала противнику по численности и, что хуже всего, в вооружении. Немецкие «мессершмиты» летали у них над головами, насмехаясь над попытками республиканцев стрелять в них из винтовок. Проводная связь то и дело выходила из строя, в результате чего части не получали приказов и не знали, что им делать. Царивший вокруг хаос был настоящим адом, чудовищным лабиринтом, в котором не существовало правил, а смерть казалась случайной и незначительной гостьей. Когда в разгар боя Джо понял, что артиллерия республиканцев стреляет по своим, он поднял кулак к небесам, злобно передразнивая антифашистский салют.

Запах смерти усиливался страшной жарой; длинные и опасные ночи были еще хуже из-за леденящего холода. Во время коротких передышек между отчаянными кровопролитными схватками Джо понимал, что болен. Что бы он ни съел, через полчаса его начинало рвать. У Эллиота стали выпирать ребра, а постоянные мучительные боли в животе донимали его больше, чем страх смерти. Джо подозревал, что у него дизентерия, и знал, что должен обратиться в госпиталь, но не мог бросить своих товарищей и свой пулемет. Кроме того, он потерял возможность принимать самостоятельные решения: Джо жил минутой, выполнял приказы, лежал за пулеметом; постоянный грохот и ужасы, свидетелем которых он был, лишали его способности мыслить. Он стал автоматом, бездушной машиной, умеющей только одно — убивать. То, что когда-то было близко его сердцу: фотография, любовь к природе и музыке, — казалось, принадлежало кому-то другому. Исказилось даже время: час, проведенный в окопе, был вечностью, а десять суток сражения, как в телескопе, превратились в один бесконечный кошмарный день.

Попытка застать врага врасплох провалилась. Как всегда, наступление республиканцев перешло в стойкую и упрямую оборону, а потом в отчаянный героизм, который предотвращал отступление, но не приносил победы. Свой последний день Джо запомнил плохо. Самолеты франкистов летали у них над головами, едва не задевая верхушки деревьев, и забрасывали республиканцев бомбами. В тот день у Джо невыносимо болел живот, а в голове гудело от пулеметного стрекота. Дэвид Толбот, стрелявший из «максима», посмотрел на Джо, подававшего ленты, и сказал:

— Если собираешься блевануть, то, ради бога, не здесь. Фрэнк Марри на время подменит тебя.

Джо вылез из окопа и начал ползти к хребту, держа в руке винтовку. Он услышал низкое гудение самолета, но не обернулся. Ему хотелось только одного — спокойно поблевать.

Разрыв бомбы, упавшей всего в пятидесяти ярдах позади, всколыхнул землю. Тело Джо затряслось от удара. Когда Эллиот неловко поднялся на ноги, у него было темно в глазах. Потом зрение медленно прояснилось; он обернулся и увидел на месте своего «максима» глубокую воронку. Джо пошел сам не зная куда. Его правое плечо и вся правая половина тела были теплыми и мокрыми. Посмотрев на свою правую руку, Джо с удивлением увидел, что с кончиков пальцев стекает кровь.

Он прошел еще немного, спотыкаясь о травянистые кочки. А затем над его головой вспыхнула ярко-оранжевая дуга. Мина, выпущенная из траншейного миномета, разорвалась на тысячу смертоносных осколков. Эллиот быстро опустился на колени, но что-то ударило его в голову, причинив страшную, невыносимую боль. Поэтому когда наступила чернота, терявший сознание Джо обрадовался ей.

Колокол звонил каждое утро в четверть седьмого. Потом была часовня, потом завтрак, потом уборка постелей. Без четверти восемь начинался рабочий день. Элен работала в прачечной. Это было большое темное помещение с длинными столами и скамьями. Столы и скамьи нужно было скрести каждый день, пол мыть, пока каменные плиты не становились белыми. В прачечной пахло горячей мыльной водой и содой, а на стенах постоянно оседал пар.

Женщинам в прачечной разговаривать не разрешалось. Элен это не заботило. Как не заботила и работа, хотя от горячей воды руки краснели и грубели. Пусть она была не такой ловкой, как некоторые, но зато добросовестной и старательной. Тишина и монотонность работы успокаивали ее. Хотя кое-что Элен расстраивало: корзины с детской одеждой, которую они стирали для приюта, или капеллан в одеянии с высоким жестким воротником, каждое утро читавший женщинам проповеди об их грехах, — однако пока ей как-то удавалось справляться со своими Черными Днями.

Кое-кто из женщин передразнивал ее манеру разговаривать. Одна из них назвала ее «Герцогиней», смеясь над тем, как Элен оттопыривала мизинец, когда пила чай. Это прозвище пристало к ней. В коридоре одна рыжая плюнула в нее, а однажды в прачечной ущипнула Элен за руку так больно, что из глаз брызнули слезы.

— Вот тебе за то, что ты украла ребенка у той бедной женщины, — прошептала она. — Сука. Тебя отправят в дурдом.

Элен начала с трудом понимать, что сделала что-то очень нехорошее. Она не могла вспомнить, что именно, потому что у нее были большие провалы в памяти. Помнила только, что вернулась от Рэндоллов, а потом поехала на автобусе в Эли. Помнила собор и пение мальчиков. Помнила, что нашла младенца в коляске, и только теперь поняла, что хотя считала ребенка Майклом Рэндоллом, на самом деле это был малыш совсем другой женщины. Он был намного младше Майкла, да и волосы у него были светлые, а не темные. Она помнила, что купила в аптеке бутылочки и сухое молоко, а в магазине тканей — пеленки, распашонки и подгузники. Помнила, что вернулась домой не на том автобусе, на котором ездила обычно, и догадалась выйти мили за две до Торп-Фена. Потом она прошла полями, держа на руках младенца, и прошмыгнула в дом через сад. Служанка ушла домой обедать, а папа был у себя в кабинете. Элен старалась вести себя тише воды ниже травы. Два дня она провела с Майклом… Нет, не с Майклом. Как потом выяснилось, мальчика звали Альбертом, Альбертом Чепменом. Все остальное ей не запомнилось.

Она помнила, как в ее комнату вошли Адам и Майя. Майя взяла младенца, а Адам помог ей выйти с чердака. Спускаясь по лестнице, Элен заплакала: она поняла, что у нее забирают Майкла. Когда отец начал выговаривать ей, она бросилась на него, ударила кулаками в грудь и исцарапала лицо.

Полицейский участок ей не запомнился. Зато запомнилось, как ее привезли сюда в фургоне и заставили переодеться в грубое платье и передник, которые она теперь носила. Она робко спросила одну из надсмотрщиц, что это — закрытая школа или больница. Та засмеялась и сказала, что она преступница и находится в женской тюрьме. Элен отчетливо помнила, как оказалась в камере и ощутила ужасную пустоту в руках. Ей захотелось умереть. В тот день она не вышла из камеры; тюремщица трясла и ругала ее, но в конце концов оставила в покое, забившуюся в угол, съежившуюся в комок и прижавшую кулаки к лицу.

Впрочем, против тюрьмы она ничего не имела. Некоторые женщины были симпатичными, некоторые — неприятными, но большую часть времени они ее не трогали. Женщины в форме иногда кричали на нее, и Элен это не нравилось, но та, которая назвала ее преступницей, была довольно доброй и даже приносила ей старые журналы и шерсть для вязания. Элен слишком уставала, чтобы читать журналы, но тщательно, хотя и медленно связала для доброй надзирательницы пару митенок.

Мужчины в тюрьму почти не приходили. Только капеллан (во время его проповедей Элен затыкала уши пальцами) и врач. Она закрыла глаза и позволила бегло осмотреть себя, стараясь не слышать его голоса. Другой мужчина долго расспрашивал ее про день, когда она взяла ребенка. Она думала, что этот мужчина был то ли полицейским, то ли адвокатом. В день свиданий Майя сказала, что пришлет ей другого врача. Врача-женщину. Женщину звали доктор Шнейдер, у нее были седые волосы, очки и странный акцент. Она пыталась заставить Элен рассказать о ребенке, но Элен не смогла и заплакала. Вместо этого она рассказала доктору Шнейдер о многом другом. О всяких глупостях вроде кукольного домика, который она в детстве выстроила из фанеры, или луга за торп-фенской церковью, на котором растут орхидеи. О грустном — вроде материнского дневника и ужасном — вроде свидания с Морисом Пейджем. И о том, о чем она не рассказывала никому и никогда. О том, как она купалась у себя в спальне в цинковой ванне, подняла глаза и увидела лицо отца, искаженное тенями, пробивавшимися в щель между дверью и косяком. О том, как целовала отца на ночь, а он привлекал ее к себе и обнимал так крепко, что она начинала задыхаться.

В начале сражения под Брунете Робин вместе с доктором Макензи и двумя санитарами уехала на запад искать другое место для их госпиталя. Они реквизировали ферму, вымыли низкие белые домики и сообщили, где находятся, каретам скорой помощи, дежурившим на Харамском фронте. Шестого июля начали прибывать первые раненые.

Ей казалось, что это было еще хуже, чем во время битвы при Хараме. Та же очередь из раненых, та же череда обработки ран, перевязок и накладывания швов, то же держание лампы, пока доктор Макензи тщательно вынимал осколки шрапнели из покалеченного молодого тела. То же чувство отчаяния и тщетности, пересиливаемое жутким страхом. Она уже потеряла Хью и боялась в любую секунду услышать, что потеряла и Джо.

Робин казалось, что если она не будет думать о Джо, то он уцелеет — может быть… Может быть, какое-нибудь злобное божество, следящее за ней, подумает, что ей нет дела до Джо, и махнет на нее рукой. Мучимая дурным предчувствием, она гнала воспоминания о Джо и Хью и позволяла себе думать только о работе. Когда санитар доставил ей письмо Джо, Робин сунула его в карман, не найдя смелости прочитать. Позже, оставшись одна, она вскрыла конверт, и из него выпало кольцо, завернутое в кусочек ткани цвета хаки. У нее возникло страшное предчувствие, что Джо попался кому-то на глаза и решил испытать судьбу. Вместо того чтобы надеть кольцо на палец, Робин продела в него леску, повесила на шею и заправила под гимнастерку, чтобы никто не заметил. Когда на следующий день, перевязывая раненого, Робин подняла глаза и увидела, что в дверях стоит Нил Макензи и разыскивает ее взглядом, ей захотелось убежать и спрятаться, чтобы не слышать его слов.

Майя встретилась с Адамом в пивной на берегу Кема.

— Что-нибудь выпьете, миссис Мерчант?

— Джин с тоником, если не возражаете, мистер Хейхоу. Большой стакан.

Пока Адам расплачивался, Майя сидела в саду. Гладкую поверхность воды бороздили плоскодонные ялики. Когда Адам вернулся, Майя взяла принесенный им стакан и сделала большой глоток.

— Сегодня днем я говорила с мистером Хэдли-Гором.

— И?..

Она видела в глазах Хейхоу тревогу. За последнюю ужасную неделю Адам заслужил ее уважение. Майя сказала прямо:

— Он меня не обнадежил.

Адам покачал головой и протянул ей портсигар. Майя закурила. Она только что вернулась из Лондона, где разговаривала с адвокатом, которого наняла защищать Элен. С очень известным и дорогим адвокатом.

— Вчера мистер Хэдли-Гор навестил Элен в той ужасной тюрьме. Он не думает, что бедняжка сможет вынести суд. Похоже, большую часть беседы она проплакала. — Майя стряхнула пепел на траву. — Понимаете, Адам, дома на младенца никто не обращал внимания, а за те два дня, которые Элен провела на чердаке, она очень хорошо ухаживала за ним. Он надеялся выставить ее перед судьями кем-то вроде благодетельницы — мол, дочь приходского священника решила сделать для брошенного ребенка все, что в ее силах. Но если она заплачет во время суда… — Майя покачала головой. День был трудный; от долгой поездки в жару у нее ныли все мышцы. — Плохо то, что отец отказывается свидетельствовать в ее пользу.

Адам поморщился:

— Я пытался поговорить с ним, но он не пускает меня в дом.

— Алек Хэдли-Гор написал ему письмо. Видимо, мистера Фергюсона больше всего волнует позор, который Элен навлекла на свою семью. Иными словами, на своего отца. — Голос Майи стал язвительным. — Вот оно, христианское милосердие. Жалкий человечишка.

— Вы сделали все, что могли, миссис Мерчант, — мягко сказал Адам.

— Этого недостаточно, — мрачно ответила она. — Элен сидит в этом жутком месте уже неделю. Мы оба понимаем, что случится, если она будет вынуждена провести там годы. И…

Продолжить она не смогла. Передать Адаму, любившему Элен, слова Алека Хэдли-Гора было выше ее сил. Адвокат объяснил, что после суда Элен могут не вернуть в тюрьму, а отправить в психиатрическую лечебницу. Майя прикурила вторую сигарету от первой, встала и пошла в дальний конец сада, смотревший на реку. Но перед ее взором стоял не серебристый, затянутый маревом Кем, а ряды железных коек, зарешеченные окна, голые столы и стулья лечебницы. Она знала, что не позволит отправить Элен в такое место. Майя пыталась успокоиться и найти приемлемое решение, как поступала всегда, когда приходилось иметь дело с самыми неподатливыми проблемами.

Наконец она поняла, что рядом стоит Адам Хейхоу, и медленно сказала:

— Фамилия ребенка, Адам… Как фамилия ребенка?

Дом миссис Чепмен был именно таким, как и представлялось Майе. На раме для сушки белья висели мокрые серые пеленки в пятнах, видимо, принадлежавшие младенцу Альберту; хотя наступил полдень, но на столе еще громоздились бутылочки с засохшей овсянкой. Повсюду стоял запах кислого молока и гнилых овощей.

Три сопливые дочурки миссис Чепмен уставились на Майю разинув рот.

— Если вы из этого дурацкого Комитета, который всюду сует свой нос, — сказала миссис Чепмен, помешивавшая в кастрюле что-то серое и неаппетитное, — то я уже три месяца не получаю от своего ленивого подонка ни единого пенни.

Майя спокойно сказала:

— Миссис Чепмен, я не из Комитета общественной помощи. Меня зовут миссис Мерчант. Я — подруга Элен Фергюсон.

Деревянная ложка остановилась.

— И у вас хватило наглости явиться сюда?

Тон был саркастическим, но Майя заметила в круглых темных глазах вспышку интереса.

— Я хотела поговорить с вами, миссис Чепмен. — Она посмотрела на трех девчонок. — Если можно, наедине.

— Верил… Руби… Перл… Марш отсюда. И если вернетесь до чая, получите по затрещине.

Все три девочки опрометью выскочили под дождь. Миссис Чепмен посмотрела на Майю и сказала:

— Тут не о чем разговаривать.

— Нет, есть. — Майя вынула из сумочки портсигар и зажигалку. — Очень даже есть. Сигарету, миссис Чепмен?

Она раскурила две сигареты, а затем сказала:

— Я хочу предложить вам пойти в полицию и сказать, что вы решили забрать свое заявление.

Женщина со свистом выдохнула воздух, но затем в ее глазах вспыхнул все тот же расчетливый огонек. Сара Чепмен сложила руки на груди:

— С какой стати? После того кошмара, который я пережила, когда хватилась своего бедного малютки?

Грязная коляска с «бедным малюткой» по-прежнему стояла на улице. Майя слышала громкие вопли ребенка.

Возмущенный голос продолжил:

— Только мать может понять, что я вынесла. — Она смерила презрительным взглядом темно-синий костюм Майи. — У вас самой есть дети, миссис Мерчант?

Майя холодно ответила:

— У меня есть свой магазин в Кембридже. Есть большой дом и машина последней модели. Я езжу за границу, когда мне заблагорассудится, у меня шкафы ломятся от нарядов. Я не ношу вещи, сшитые больше полугода назад. Конечно, за исключением мехов. Мехам возраст только на пользу.

Все это время она не сводила глаз с Сары Чепмен. Если бы она обсудила свои действия с адвокатом, который должен был защищать Элен, тот категорически воспротивился бы. Еще бы, подкуп и неуважение к суду.

Майя увидела, что темные глаза прищурились, и с облегчением почувствовала, что ее поняли.

— Ничто не может искупить мои страдания, — многозначительно сказала миссис Чепмен и тычком потушила сигарету о крышку плиты.

— Скажу вам откровенно, миссис Чепмен. Ничто не помешает отправить Элен в тюрьму или в сумасшедший дом. Именно это случится с ней, если дело дойдет до суда. Но вы, надеюсь, понимаете, что это ничего не даст ни Элен, ни мне, ни вам?

— Какое мне дело, если эта чокнутая сука отправится в тюрьму? Она доставила мне уйму хлопот. Тут крутилась полиция, какие-то типы меня допрашивали — сердца у них нет!

Майя улыбнулась:

— Миссис Чепмен, я прекрасно понимаю, что вы должны получить компенсацию за причиненные неприятности.

Младенец продолжал вопить. Осторожное выражение, с которым Сара Чепмен смотрела на гостью, сменилось презрительным.

— Ну, конечно. Все вы одним миром мазаны. Думаете, что можете откупиться от неприятностей. По-вашему, все продается и все покупается. Или как?

Хотя прошло много лет, но голос Вернона все еще звучал в ее ушах: «Брось, Майя, ты продалась за несколько украшений и гардероб с одеждой». Однако теперь она покупала сама.

Майя пожала плечами.

— А разве нет?

Увидев во взгляде Сары ум, гордость и расчетливость, Майя поняла, что они с ней одного поля ягоды. Она сказала, тщательно подбирая слова:

— Я просто ищу решение, которое удовлетворит нас обеих. Послушайте, миссис Чепмен, вы ведь практичная женщина, правда?

Карие глаза снова прищурились.

— Могу сказать только одно. Парой фунтов тут не обойдешься.

Сердце Майи забилось чаще. Именно этот этап она любила больше всего. Сделка в принципе заключена, но кое-что можно выгадать; при этом все преимущества на ее стороне.

— Я думала о двадцати фунтах, — сказала она.

— Двадцать фунтов?! — с возмущением выпалила Сара Чепмен. — Миссис Мерчант, если у вас действительно есть большой дом, машина и все такое, то вы можете предложить и побольше. Я женщина бедная, но не дура.

— Тогда тридцать.

— Э нет. — Миссис Чепмен начала безуспешно вытирать крышку стола передником. — Я хочу уехать из этого болота. Тут понадобится куда больше тридцати фунтов.

Майя поняла, что эта полуграмотная женщина прекрасно знает, чего хочет. Так же, как и она сама. Саре Чепмен тоже нравилось нарушать правила.

— Вы понимаете, что нам следует соблюдать осторожность? Если вы внезапно разбогатеете, это вызовет ненужные вопросы. Вопросы, которые осложнят жизнь и вам, и мне.

Последовала пауза.

— Тогда еженедельная сумма. Так будет надежнее.

— Три фунта в неделю на два года, — лаконично сказала Майя.

— Пять. На пять лет.

Майя покачала головой. Мысль о том, что она будет целых пять лет привязана к этой женщине — к этому убожеству, вызывала у нее отвращение. Она сделала вид, будто хочет уйти.

Когда ее пальцы коснулись дверной ручки, раздался голос:

— Ладно, на три.

Майя ощутила огромное облегчение и почувствовала, что у нее пересохло во рту.

— Ну что ж, разумно. Меня это вполне устроит. Я распоряжусь, чтобы деньги начали выплачивать вам сразу же, как только вы сообщите полиции, что хотите отозвать свое обвинение против Элен.

Миссис Чепмен с сомнением сказала:

— Им это не понравится.

— Конечно, не понравится. — Майя обернулась и улыбнулась. — Но вы женщина сообразительная, что-нибудь придумаете. И зарубите себе на носу, миссис Чепмен: эта маленькая сделка — наша общая тайна. В конце концов, если она выйдет наружу, вы будете скомпрометированы не меньше меня.

Майя выбралась из дома и пошла к машине. Колени у нее слегка дрожали. «Я успешно завершила самую важную сделку в жизни», — подумала она.

Нил Макензи сказал Робин, что немецкий самолет разбомбил пулеметное гнездо, в котором находились Джо и еще один интербригадовец, а потом объяснил, что попадание было прямым и Джо похоронен в Брунете прямо в окопах. Однако Робин поняла, что он имел в виду: хоронить там было нечего.

Доктор Макензи хотел дать ей отдохнуть, но она отказалась. Она выполняла свои обязанности с особой тщательностью, глядя в глаза людям, которые ей сочувствовали или ругали ее. Она держалась за свою работу, потому что ничего другого у нее не осталось.

Громкие звуки заставляли ее вздрагивать, а по ночам она часто просыпалась от страшных снов, так что даже выпадавшие ей немногие часы сна шли насмарку. Она не могла есть и худела, а потому всегда мерзла. По вечерам она шла в заброшенную конюшню к своей раскладушке, садилась, набрасывала на ночную рубашку пальто, вынимала из несессера для письменных принадлежностей письмо Джо и раз за разом перечитывала его.

«Я хочу, чтобы это поскорее кончилось. Хочу покоя. Я боюсь, Робин».

Просыпаясь по утрам, она с ужасом, от которого сжималось сердце и дрожало тело, вспоминала, что Джо мертв. А днем невыносимее всего был постоянный возврат к этой мысли. Если Робин удавалось забыть об этом хоть на миг, она снова могла выносить свою скорбь. А рука об руку со скорбью шел гнев. Джо, молодой, добрый и одаренный, был мертв. А люди куда хуже его, простые, не обладавшие никакими талантами, жили. Иногда ей казалось, что если бы она смогла немного оторваться от действительности и посмотреть на нее под другим углом зрения, обнаружилось бы, что произошла ошибка и Джо, с которым она собиралась прожить до конца своих дней, не умер. Она говорила себе: «Когда я привыкну к мысли о том, что Джо нет, мне станет легче», — но не могла представить себе, что к этому можно привыкнуть.

Она получила письмо от матери, в котором рассказывалось об Элен. Прочитав его, Робин ничего не почувствовала. То, что Элен посадили в тюрьму за похищение младенца, лишний раз доказывало, что мир стал жестоким и несправедливым. Дейзи писала:

«Теперь стало ясно, что Майя была права. Мы действительно забыли про Элен. Никто из нас понятия не имел, до какого предела она дошла, что решилась на этот кошмар. — Несмотря на разделявшее их расстояние, Робин слышала горестный голос матери. — Мы с Ричардом действительно стали самодовольными. Ужасно понять о себе такое на старости лет».

Добрая надзирательница потрепала по плечу Элен, гладившую наволочки:

— Фергюсон, тебя хочет видеть начальница.

Элен вытерла руки о фартук и вслед за надзирательницей пошла по длинным коридорам с великим множеством запертых дверей. Когда Элен вошла в кабинет, начальница — коренастая женщина с серо-стальными волосами, собранными в пучок, — подняла взгляд.

— Вот ваши вещи, Фергюсон. — Она ткнула пальцем в лежавший на столе сверток в оберточной бумаге. — Можете переодеться в медицинском кабинете. Следующая дверь.

Элен растерянно посмотрела на сверток и вспомнила слова той арестантки: «Тебя отправят в дурдом». Она задрожала всем телом.

— Чего вы ждете, Фергюсон? Неужели не хотите домой?

— Домой? — прошептала Элен.

— Обвинения против вас сняты, — лаконично сказала начальница и вернулась к своей работе.

В медицинском кабинете ошеломленная Элен надела платье и кардиган, в которых прибыла в тюрьму. Добрая надзирательница проводила ее до ворот и сказала:

— А теперь, Фергюсон, будь хорошей девочкой. Мы не хотим, чтобы ты возвращалась.

Элен очутилась на незнакомой улице с узелком под мышкой.

А затем ее окликнул знакомый голос. Элен подняла глаза.

— Майя? Ох, Майя… — сказала она и с плачем устремилась к подруге.

В больнице Элен стало лучше. Чаще всего ее оставляли одну в маленькой комнате с обоями в желтую елочку и шторами в цветочек. Приходила доктор Шнейдер и разговаривала с ней о том о сем, но большую часть дня Элен просто лежала и смотрела в окно на поля, заросшие лютиками. Она сама не знала, до какой степени устала. Рассудок постепенно возвращался к ней. Она понимала, что уже очень давно была не в себе. Пока Элен лежала в палате, в ее сознании воскресало прошлое. С тех пор как она сидела на веранде зимнего дома Робин и говорила: «Мне бы хотелось иметь собственный маленький домик. И, конечно, детей», случилось много неправильного. Она потеряла сначала Джеффри, потом Хью; попыталась вырваться из тюрьмы эгоистичной отцовской любви, но потерпела неудачу.

Сначала она отказывалась видеть кого-либо, кроме Майи. Но однажды нянечка принесла ей посылку:

— Элен, это прислал вам один джентльмен.

Она развернула оберточную бумагу. Внутри лежала коробочка в три квадратных дюйма с цветными инкрустациями из дерева.

— Он ждет за дверью. Можно впустить его?

Элен медленно кивнула.

Высокая и широкоплечая фигура Адама заполнила всю комнату. Он сказал:

— Я так рад видеть тебя, любимая. Так рад…

И Элен кивком указала на стул рядом с кроватью.

— Очень красиво, Адам. — Она подняла коробочку.

— Это шкатулка для цепочек и колец. — Адам открыл шкатулку, выложенную внутри алым бархатом. — А картинки на ней — это то, что напоминает мне о тебе. Посмотри, вот это твой кот. — Он показал на маленького черного кота, выложенного на боковой стенке. — Старый Перси. Я привез его с собой в Лондон. Бедняга еще пытается гоняться за птичками, но все реже и реже. А это роза. Элен, ты помнишь, как сорвала у меня в саду желтую розу и приколола ее к своей шляпе? — Он снова повернул шкатулку. — А это — бальная туфелька.

— Адам, мы никогда не танцевали друг с другом.

Он покачал головой:

— Танцевали, любимая. Много лет назад. На ужине в честь сбора урожая.

Элен откинулась на подушки и задумалась. А потом пробормотала:

Все недвижно, ночь тиха,

Звезды светят свысока,

Навевая первый сон

Той, в которую влюблен.

По ее щеке покатилась слеза.

— Ох, Адам, что ты должен был думать обо мне! — прошептала она и прикрыла глаза руками, стыдясь того, что сделала. Элен приходила в ужас при мысли о страданиях матери, обнаружившей пустую коляску.

Она услышала, как Адам произнес:

— Что я думаю о тебе? Хорошо, скажу. Я думаю, что ты самая замечательная девушка на свете. И всегда так думал.

Элен отвернулась и крепко зажмурила глаза.

— Я устала, Адам. Наверно, мне нужно поспать.

Она услышала, как Адам на цыпочках вышел из палаты, и действительно задремала, сжав в руке коробочку.

Шло время. Элен казалось невозможным, что она сумеет сплести воедино разрозненные нити своей жизни, как советовала доктор Шнейдер. С помощью доктора Шнейдер она сняла с этой жизни столько слоев, что там и сплетать было нечего. Она не могла читать, не могла вязать; сидя у окна и глядя на поля, она чувствовала себя пустой, как брошенная улиткой ракушка. Однажды по совету нянечки она оделась и вышла на веранду; непослушные, неловкие пальцы дрожали и отказывались застегивать пуговицы и завязывать шнурки. Оказавшись под открытым небом, она с удивлением заметила, что концы листьев начали буреть, а трава стала бледно-желтой, как бывает в конце лета.

На веранде ее встретила доктор Шнейдер.

— Что, Элен, погуляем? В роще есть очень славная тропинка.

Они пошли по дорожке, петлявшей между деревьями. Короткие волосы Элен, остриженные в тюрьме, раздувал ветер.

— Красиво, правда?

Элен медленно повернулась, посмотрела на далекие поля в желтом мареве лютиков, на реку, на гладкую коричневую рыбу, шмыгнувшую в тростник, и на высокие деревья, темно-зеленые кроны которых доставали почти до неба.

— Да, — задумчиво сказала она. — Да, наверно, красиво.

Доктор Шнейдер посоветовала ей вновь начать рисовать и шить. Приходила Майя в элегантном белом шелковом костюме и рассказывала всякие забавные истории. Элен с удивлением обнаружила, что способна громко смеяться. Она снова испытывала чувство голода и хорошо спала по ночам. Пошла в расположенную неподалеку деревню и купила в тамошнем магазине журнал и плитку шоколада. Вымыв голову, она взяла ножницы, подстригла неровные волосы и собрала их в аккуратный пучок.

Однажды Элен сидела на веранде и зарисовывала открывавшийся отсюда вид. Вдруг на бумагу упала чья-то тень; она подняла голову и улыбнулась, увидев Адама. Он наклонился, поцеловал ее в щеку и протянул букет осенних маргариток.

— Красивые… Я скучаю по своему саду.

Он взял плетеный стул и сел рядом.

— При доме, который я снял в Ричмонде, есть сад. Правда, совсем маленький.

Ее сердце забилось чаще.

— Я не собирался делать тебе предложение. Хотел дождаться дня, когда ты совсем поправишься. Но я ждал столько лет, что больше нет сил. Элен, ты выйдешь за меня?

Она отвернулась и покачала головой, не в силах смотреть ему в глаза. Альбом для рисования соскользнул с ее коленей и упал на каменный пол.

— Это из-за моей профессии? Элен, Лондон — не Торп-Фен. Здесь людей не интересует наше происхождение.

— Дело не в этом, — прошептала она.

Наступила тишина. Элен знала, что он ждет объяснений, но как можно было объяснить Адаму Хейхоу, что она должна начать жить сначала? С чистого листа, на котором резинка не оставила никаких следов прежних набросков? Как можно было объяснить, что прежней Элен больше нет, что он делает предложение женщине, от которой осталась только пустая скорлупа — кожа, кости и немного плоти?

Когда Адам встал, она услышала скрежет ножек стула о каменный пол. Элен подняла глаза, увидела на его лице боль и быстро сказала:

— Адам, я не знаю, чего хочу. Просто не знаю. — Она притронулась к его руке. — Не сердись на меня, ладно? Я этого не вынесу.

Когда Хейхоу ушел, она вернулась к себе. Рисовать она больше не могла; на столе лежало неоконченное вязание. Элен ощущала мучительную боль внутри: у нее сжимало сердце. Она села к окну, стараясь успокоиться. Может быть, она всю жизнь смотрела не в ту сторону? Может быть, эта любовь всегда жила в ее душе, а романтические увлечения Джеффри, Хью и Морисом Пейджем были только иллюзиями, огоньками, блуждающими на краю болота и заманивающими людей в трясину?

Когда в дверь постучала доктор Шнейдер, Элен посмотрела на часы и увидела, что прошел час.

— Элен, вы не пришли обедать.

— Я не проголодалась.

— Вас что-то расстроило?

Она молча покачала головой, желая поскорее остаться в одиночестве, но доктор Шнейдер не отставала:

— Ваше состояние вызвано приходом этого джентльмена?

— Если уж вам так хочется знать, — сердито ответила она, — то этот джентльмен сделал мне предложение.

— И?..

— И я ему отказала.

— Угу… Что ж, Элен, это ваше право. Вы имеете право выбирать, за кого выходить замуж.

— Но я хочу выйти за Адама!

Разгневанная Элен ударила по столу кулаком.

Наступило короткое молчание. А затем доктор Шнейдер мягко сказала:

— И все же вы ему отказали. Наверно, у вас была для этого веская причина.

Элен начала судорожно искать нужные слова.

— Он не понимает. Не понимает, что я — ничто. Я и раньше мало что собой представляла, а теперь еще меньше. Он по-прежнему считает меня милой маленькой Элен. Тихой и послушной. Хорошей дочерью. Образцовой прихожанкой. — Она слышала горечь в собственном голосе.

— Вы уверены, что мистер Хейхоу считает вас именно такой?

Внезапно ее гнев остыл.

— Ох… Не знаю. Я больше ничего не знаю. В том-то и беда. Я ничего не знаю и ничего не делаю.

Доктор Шнейдер взяла Элен за руки:

— Так изменитесь. Это в вашей власти. Вы должны выбрать себе дело по душе, а потом заняться им. Что за дело, значения не имеет. Главное, чтобы оно вам нравилось.

Со временем Робин поняла, что в передвижном госпитале ей поручают самую легкую работу и заставляют выполнять самые несложные обязанности. Это понимание было унизительным; сначала ей захотелось протестовать, но гнев умер так же, как и родился, побежденный привычной апатией. Она смутно понимала, что стала неловкой и невнимательной, что другие санитарки молча исправляют ее огрехи, чаще обычного отправляют пить чай и смотрят сквозь пальцы на то, что она поздно возвращается с обеденного перерыва. Их молчаливое сочувствие вызывало у нее сомнения в собственной полезности, но не могло уменьшить жившую внутри скорбь. Робин не считала нужным делиться своим горем с мужчинами и женщинами, такими же измученными и потрепанными войной, как она сама. То, что она потеряла, отделяло ее от других. Робин не могла вынести их доброту и в конце каждого дня пряталась от нее в тихом огороде позади фермы, боясь, что эта доброта пробьет хрупкие доспехи, в которые она облачилась.

Однажды она сидела на заднем дворе среди пыльных побегов перца и чеснока и вдруг услышала чьи-то шаги. Робин обернулась и увидела доктора Макензи.

Он остановился рядом:

— На следующей неделе я уезжаю. Срок моей службы закончился. Я хочу, чтобы ты вернулась со мной в Англию.

— Я не могу, — хриплым от обиды голосом сказала Робин. — Я нужна людям здесь.

— Дома ты нужна не меньше. Например, своим родителям. Своим друзьям. — Он хотел взять ее за руку, но Робин, не выносившая чужих прикосновений, отпрянула. И тут Нил решительно сказал: — У тебя есть будущее, хотя сейчас ты в него и не веришь. Ты должна вернуться и начать жизнь сначала. Должна утешить своих родителей, потерявших сына, и занять место, которое ждет тебя в «Ройял Фри».[20] Робин, ты уже внесла свою лепту. Я в последний раз говорю тебе, что нужно делать. Обещаю.

После его ухода Робин сидела в одиночестве и смотрела, как заходит солнце. Внезапно перед ее умственным взором предстали мерцающие зеленые водоросли под поверхностью реки у фермы Блэкмер; она ощутила горько-соленый запах бальзамина и водяного кресса. Она потерла лоб, не понимая причины вспыхнувшей внутри тоски — первого настоящего чувства, испытанного после гибели Джо. Робин растерянно обхватила себя руками, глядя на горы, но думая о доме.

Элен стояла на перроне. Доктор Шнейдер дала ей взаймы и объяснила, как пользоваться расписанием железных дорог. Теперь она держала в одной руке чемоданчик, в другой как талисман сжимала подаренную Адамом шкатулочку и ждала лондонского поезда.

Вскоре тот влетел на станцию, окутанный клубами дыма. Элен открыла дверь и вошла в вагон. Она думала, что будет бояться и нервничать, но ощущала только ожидание и нетерпение. Элен никогда не была в Лондоне, и возможность увидеть то, о чем она только читала в книгах, действовала на нее возбуждающе.

Она решила выписаться из больницы только вчера вечером. Внезапно ей стало ясно, что если ты представляешь собой чистый лист бумаги, то рано или поздно должен начать рисовать на нем. Ей хотелось рисовать все. Узнавать новые места, людей и делать то, чего она никогда не делала. Хотелось сходить на балет и на футбол. Провести отпуск на берегу моря и увидеть горы Шотландии. Подняться на эскалаторе большого магазина и сделать перманент. В одиночку смотреть на закат и встречать восход в объятиях любимого. А потом она нарисует на своем чистом листе бумаги детей. Своих собственных детей. Но с этим можно подождать; сначала она должна сделать много других дел.

Поезд отошел от перрона. Приближаясь к Лондону, она смотрела, как деревни постепенно сменяются поселками, а поселки городами, и думала, что есть имя, которое нужно записать на ее грифельной доске. Элен представила себе собственную руку, с красивыми росчерками и завитушками выводящую имя «Адам».

Глава девятнадцатая

За время ее отсутствия веранда зимнего дома рухнула; треснувший балкон висел криво; обнажившиеся выцветшие балки напоминали сломанные кости. Пробравшись сквозь заросли крапивы и куманики к заднему крыльцу, Робин поковыряла ногтем сгнившую доску и увидела, что на землю посыпалась струйка коричневой пыли.

Пруд превратился в яму с высохшими водорослями; лишь в самом глубоком месте виднелся маленький кружок черной воды. Над ее поверхностью носились комары, а в мрачной темной глубине извивались угри. Повсюду стоял запах гниющей растительности. Робин поднялась по узким ступеням. Над пересохшим прудом торчали побелевшие от солнца деревянные кронштейны, которым нечего было держать.

Дикий плющ снова змеился по стенам хижины, оплетая дверь и окна. Когда она срывала лозы, тонкие, как волоски, побеги продолжали цепляться за дерево. Толчком открыв дверь, Робин увидела сквозь крышу зазубренные клочки голубого неба. На полу лежала разбитая черепица, на верхушке дровяной печи какая-то птица свила себе гнездо. Робин вспомнила день приезда на ферму Блэкмер. В зимнем доме рядом с ней стоял Хью, и она сказала: «Хью, я хочу, чтобы этот домик был моим. Летом мы купим лодку и уплывем отсюда навсегда». Она стояла неподвижно, слыша пугающий звук собственного дыхания, и думала: вот оно, самое страшное. Это лето не наступит никогда. На глазах проступили слезы и покатились по щекам.

Робин вытерла их тыльной стороной ладони и услышала на веранде шаги Дейзи. Несмотря ни на что она ехала домой, ожидая увидеть ферму Блэкмер прежней. Но, конечно, смерть Хью многое изменила. Подорвала здоровье Ричарда и лишила Дейзи ее кипучей энергии. Счета были не оплачены, дом никто не ремонтировал. Родители выглядели так, словно не ели и не спали несколько месяцев. Робин, вздрогнувшая при воспоминании о насмешках Майи над прислугой Саммерхейсов, выгнала последнюю служанку — ленивую и беспечную девицу. Сама убрала дом и навела в нем порядок, вызвала отцу врача, наняла кровельщика починить крышу, готовила горячую еду и топила камины. Заставила себя забыть собственные несчастья и попыталась скрасить родителям жизнь. Ричард стал очень молчаливым, а Дейзи постоянно переходила от псевдожизнерадостной болтовни к преувеличенным жалобам на свое разбитое сердце.

Робин открыла матери дверь. Дейзи обвела взглядом маленькую комнатку:

— Фу… Тут полно пауков. Я всегда удивлялась, как ты их терпишь.

Робин улыбнулась:

— Пауков я никогда не боялась.

Тонкая веснушчатая рука Дейзи потрогала разбитые ракушки и влажные, выцветшие книги.

— Дорогая, я говорила тебе, что мы устроили поминки по Хью? Они прошли в церкви — более подходящего места не нашлось. Довольно красивое здание. Такое… Мирное. Пришло много народу. Из школы Хью, из деревни… Я и не знала, что его так любили… — Голос Дейзи увял, но потом она весело сказала: — Знаешь, я встретила одну старуху, которая знала семью, жившую на ферме Блэкмер до того, как мы ее купили. Она помнила женщину, жившую здесь.

— В зимнем доме?

Дейзи кивнула.

— Как мы и думали, у нее был туберкулез. Она жила здесь круглый год, зимой и летом. Робин, ты можешь себе представить? У нее были три дочери. Когда она заболела, самой младшей было всего десять лет. Эта женщина поклялась, что будет жить, пока все они не выйдут замуж.

Робин выглянула в окно и увидела высохший пруд, мелкую реку, поля до самого горизонта и огромное небо с полосками облаков.

— И что, она сдержала клятву?

Затем она обернулась и увидела лицо Дейзи.

— Я тоже могла бы это вынести… Могла бы, если бы мне грозила опасность умереть первой. Но потерять обоих моих мальчиков… После того, как я выходила бедного Хью…

Лицо Дейзи исказилось от боли. Она протянула руку, привлекла дочь к себе и крепко обняла.

В ветвях ивы пел черный дрозд. Когда Дейзи вернулась на ферму, Робин вышла на веранду, начала отдирать гнилые доски и бросать их в воронку. Они падали в потрескавшийся серый ил и торчали из него под странными углами. Послышалась барабанная дробь: капли дождя долбили жидкую грязь, по которой расплывались темные круги.

Солнечный свет смягчал очертания завода и высокой трубы и озарял ряды почерневших от дыма домиков. Домоправительница Эллиот-холла показала, как пройти на завод. Сейчас Робин сидела в приемной, чуть не оглохнув от шума станков, стоявших в соседнем цехе.

В широкую двойную дверь ввалился плотный низкорослый мужчина с редкими седыми волосами и мясистым лицом. Робин искала в этом человеке черты Джо, но так и не нашла.

— Мистер Эллиот?

— Угу! — крикнул он, перекрывая шум машин. — Кто меня спрашивал?

— Меня зовут Робин Саммерхейс.

Он встряхнул ее руку.

— Вы писали мне о моем парне.

Робин кивнула.

— Я решила, что должна приехать и повидаться с вами. Вы не против?

Вместо ответа Джон Эллиот сорвал с крюка пальто и шляпу и открыл дверь.

— Раз так, девчушка, пошли подальше от этого шума! — рявкнул он. — Ко мне в кабинет!

Робин следом за ним прошла по мощеному двору к маленькому кирпичному зданию. В кабинете Джона Эллиота было тесно и пыльно, на шкафах громоздились горы пожелтевших бумаг.

— Я здесь бываю редко, — развел руками Эллиот-старший. — В последнее время занимаюсь писаниной дома. — Он придвинул гостье стул. — Садись, девчушка. Салли принесет нам чаю.

Когда принесли чай, Робин вынула из сумки фотографии.

— Я думала, вам захочется на них взглянуть. — Она положила фотографии на стол. — Это снято в Испании.

Робин смотрела, как отец Джо сквозь очки внимательно разглядывал моментальные снимки, придерживая их кончиком пальца. Вилла испанского гранда, они вдвоем в саду. Танцуют между клумбами, и воздух напоен ароматом роз.

Эллиот снял очки, сложил их и сунул в футляр. Его глаза блеснули.

— Не могу представить Джо солдатом. Он был слеплен из другого теста.

— Да, пожалуй, — грустно кивнула Робин. — Перед смертью он возненавидел это ремесло. И поехал в Испанию только потому, что считал это правильным. Он в это очень верил.

— Угу… — Джон Эллиот встал и подошел к окну. — У него в башке всегда было полно всякой дури.

Старик стоял к ней спиной, но Робин заметила, что он поднес руку к глазам. Она мягко сказала:

— Мистер Эллиот, вы можете гордиться своим сыном.

Потом поднялась, положила ладонь на его руку и стала смотреть на улицы и высокие пурпурные холмы, вздымавшиеся за ними.

— Угу. Я и горжусь. — Он громко высморкался. — Так вы говорите, мисс Саммерхейс, вы с ним были друзьями?

— Да.

— Близкими друзьями?

— Очень близкими.

— Джо не позволял заглядывать к себе в карты… Никогда ничего не говорил отцу.

— Мы любили друг друга, — без обиняков сказала Робин.

— Гм-м… — Это междометие прозвучало как вздох. — Ты бы вышла за него замуж, девчушка?

— Да, — не задумываясь ответила она. — Да, вышла бы.

— Вот черт… — Джон Эллиот снова высморкался. — Вот черт…

Снова настала тишина. Когда старик наконец заговорил, его голос был полон боли.

— Кому я оставлю все это? — Он обвел рукой завод, дома и слободку. — На что я потратил свою… — Он осекся, замолчал и опустил голову.

Робин села на поезд до Ипсвича, там сделала пересадку и доехала до побережья. Когда она шла по песку, на берег накатывали волны с белыми барашками, глаза щипало от соленого ветра.

За прошедшие годы очертания Лонг-Ферри не изменились: те же каменные кружева на фоне серого неба. Те же башенки, те же зубчатые стены и два крыла, обнимающие двор. Из письма Чарис Форчун Робин знала, что Фрэнсис уехал за границу: Чарис получала от него открытки из Марселя, Танжера и Марракеша. А потом долго-долго ничего. Робин представляла себе Фрэнсиса, уходящего все дальше в пустыню с бутылкой в одной руке, с сигаретой в другой и теряющегося в песках. На брусчатке стоял грузовик. Когда Робин подошла к воротам, ее окликнул мужской голос:

— Эй, красавица, туда нельзя!

Робин обернулась и крикнула шоферу грузовика:

— Почему?

— Частное владение, красавица.

Водитель выпрыгнул из кабины и пошел к ней.

— Я — подруга… — она замялась, пытаясь вспомнить последнюю фамилию Вивьен, — миссис Фарр.

— Миссис Фарр здесь больше не живет. Продала дом со всеми потрохами. Странное место, ей-богу. Куча всяких закутков там, где и в голову не придет искать.

— Вы не знаете, где теперь живет миссис Фарр?

— Понятия не имею, красавица.

— Как вы думаете, — глядя на него, нерешительно начала Робин, — можно мне заглянуть в дом? Хотя бы на минутку?

Он огорченно покачал головой.

— Это будет стоить мне работы. Понимаете, дом принадлежит государству. — Он постучал себя по носу. — Только между нами… Тут сидят головастые типы в белых халатах.

— Ох… — Робин почувствовала, что все напрасно.

Мужчина пошел к своему грузовику, потом обернулся и добавил:

— Думаю, это имеет отношение к следующей войне.

— К войне? — переспросила она. — К какой войне?

Ответа Робин не получила.

Она немного постояла у закрытых ворот, а потом пошла на станцию. Обернулась всего один раз и увидела на темнеющем небе силуэт маленького бельведера. Лучи заходящего солнца посеребрили старый камень так, что крыша и колонны казались покрытыми тонким слоем снега.

Пока Робин была в Испании, ее комнату сдали, но зато автор детективов выехал из квартиры Джо. Страх прийти туда был больше страха увидеть родителей, но когда Робин отперла дверь и огляделась, знакомая обстановка подействовала на нее успокаивающе. Часть ее жизни умерла вместе с Джо, но, по крайней мере, здесь все убеждало ее, что эти годы действительно были. Она не обнаружила Джо в Хоуксдене; ей не позволили вспомнить чудесные старые времена, которые они втроем проводили в Лонг-Ферри. Но здесь, в квартире, сидя на продавленном старом диване и накинув на плечи старый летний пиджак Джо, она могла по-настоящему оплакать любимого. Она подмела комнаты и вытерла пыль, уничтожая следы долгого отсутствия. Когда Робин решила вскипятить чайник и зажгла газовую плиту, ей показалось, что на лестнице звучат быстрые шаги Джо. Сейчас он откроет дверь и улыбнется ей…

Она часто разговаривала с ним. Приходя домой после первой изматывающей недели учебы, Робин говорила: «Ужасный день, Джо… Я препарировала легкое и уронила его на пол. В метро было полно народу, а я забыла купить поесть, так что придется грызть крекеры. Ну да ладно, обойдется». По утрам, готовясь к лекциям, она бормотала: «Пальто, сумка, книги… Как ты думаешь, пойдет дождь? Да, возьму зонтик. Ах, да, шляпа… Спасибо тебе, Джо». Если бы кто-нибудь услышал ее, то наверняка решил бы, что она сумасшедшая, но Робин не было до этого дела. Некоторые дни были лучше других. В хорошие дни исступленное неверие в его смерть, которое изматывало Робин в Испании, уступало место тихому удовольствию от того, что Джо по-прежнему рядом. В плохие дни ее голос эхом отдавался в пустых стенах.

Она покупала газеты, но сил хватало только на то, чтобы просматривать заголовки. По ночам ей снился передвижной госпиталь. Картины, которые хотелось забыть, возвращались к ней, как прокрученная назад кинолента. Она знала, что республиканская Испания падет, а затем неизбежно будет другая война. И с горечью думала, что через несколько лет все начнется сначала. Она пыталась этому помешать. Она и подобные ей. И что же?

Через месяц занятий в «Ройял Фри» она получила письмо от Элен. Из конверта выпало приглашение на свадьбу Элен с Адамом. Робин положила его на каминную полку и начала мысленно составлять вежливый отказ. А потом прочитала письмо:

«Ты помнишь, как мы клялись праздновать главные события женской жизни? Мы праздновали свадьбу Майи и начало твоей работы, но я никогда ничего не праздновала. Что ж, теперь у меня наконец появился повод для праздника. Я выхожу замуж за своего любимого Адама, а на медовый месяц мы уедем в Шотландию. Свадьба будет очень скромная. Я знаю, что ты ужасно тоскуешь по Хью и Джо, но для меня очень много значит возможность снова собраться втроем. Приезжай, пожалуйста».

В день свадьбы Элен шел дождь. Когда Элен и Адам клялись любить друг друга в горе и в радости, не находившая себе места Робин равнодушно рассматривала гостей. Тетки и двоюродные братья и сестры Адама, такие же высокие, смуглые и крепко сбитые. Доктор Лемон и миссис Лемон, неуютно чувствовавшие себя в выходной одежде. Она сама и Майя. Когда она смотрела на Майю, то ощущала привычную застарелую ненависть.

За стенами маленькой церкви новобрачных осыпали рисом и конфетти, и его яркие пятна расцветили светлую соломенную шляпку и кобальтово-синее платье Элен. Адам, по лицу которого текли струи дождя, обнял Элен и поцеловал ее. Кто-то сфотографировал их, а потом все, разодетые в пух и прах, мокрые и смеющиеся, залезли в автобус и поехали домой к Хейхоу.

— Я не ездила в автобусе целую вечность, — сказала Майя, а Робин провела пальцем по запотевшему стеклу и нарисовала на нем солнышко.

Элен приготовила холодный завтрак. Дом был маленьким и уютным коттеджем ремесленника времен королевы Виктории; Адам сделал для него красивую мебель, а Элен украсила цветастыми шторами и подушечками. Глядя на чету Хейхоу, Робин заметила, что они общаются между собой легко и непринужденно, словно женаты уже много лет. Куда бы ни пошла Элен, взгляд Адама неотступно следовал за ней. У Хейхоу был слегка ошеломленный вид человека, который не может поверить собственному счастью. Доктор Лемон встал и провозгласил тост за здоровье и счастье жениха и невесты, а Адам произнес короткую речь.

Затем приехало такси, чтобы отвести молодых на вокзал. Снова посыпались рис и конфетти, а когда Элен бросила в окно машины букет новобрачной, его поймала Робин. Сработал автоматический рефлекс, сложившийся еще со школьных баталий в нетбол,[21] подумала она и быстро передала розы и стефанотисы младшей из кузин Хейхоу.

Майя сказала:

— Какой же все-таки кошмар все эти свадьбы! Даже тогда, когда новобрачные тебе искренне нравятся.

Робин промолчала.

— Наверно, мне пора. — Майя прищурилась и посмотрела на часы. — Самое худшее позади, а убирать со стола и мыть посуду — не по моей части. Поедем со мной.

— Я возвращаюсь в Лондон, — холодно ответила Робин. — Не в Кембридж.

— Я тоже не в Кембридж. Хочу немного проехаться. Кроме того, у меня есть к тебе разговор.

— Майя, я не хочу с тобой разговаривать, — с трудом сдерживая гнев и горечь, промолвила Робин. — Честно говоря, я дорого дала бы, чтобы не видеть тебя никогда в жизни.

— Я должна кое-что объяснить.

Как ни поразительно, в красивых глазах Майи стояла мольба. Робин ощутила смесь злобы с усталостью.

— Я приехала сюда только ради Элен. Потому что для нее много значит та дурацкая клятва, которую мы дали много лет назад.

Майя грустно улыбнулась:

— Никто из нас не получил того, что хотел, верно?

— Я чувствовала себя в долгу перед ней, — с досадой добавила Робин. Дождь тек ей за шиворот. — Но тебе я не должна ничего.

Она пошла к дому за сумкой и перчатками и услышала за спиной голос Майи:

— Я хочу объяснить тебе, почему не могла выйти за Хью.

Робин застыла на месте, обхватив себя руками, а потом медленно обернулась.

— Не поздновато ли? — Увидев, что синие глаза Майи слегка прищурились, Робин поняла, что ее слова попали в цель. — Кроме того, я думала, что ты все очень хорошо объяснила год назад.

— Я хочу рассказать тебе правду. Хью ее так и не узнал. Пожалуйста. У тебя ведь нет никаких планов?

Робин подумала про пустую квартиру, куда должна вернуться, про остатки картофельной запеканки, которые собиралась разогреть на ужин, и ее гнев улетучился.

— Нет, никаких, — печально ответила она.

Майя ехала на запад от Лондона. Первые полчаса женщины молчали. Переполненные улицы и многоэтажные Дома сменились округлыми холмами и симпатичными загородными домиками Беркшира. Робин ссутулилась на пассажирском сиденье, глядя в боковое стекло, по которому стекали струйки дождя. Ее короткая вспышка гнева прошла, сменившись угрюмой неприязнью. Она покосилась на бывшую подругу и увидела прежнюю Майю — холодную, собранную и красивую. Ее выдержка вывела Робин из себя.

— Что ж, давай. Рассказывай правду. Только начни с самого начала. Расскажи мне о Верноне.

Майя смотрела на дорогу, ее руки непринужденно держали руль. Из-под колес низкой спортивной машины во все стороны летели бурые брызги.

— После того как отец покончил с собой, мне нужно было найти мужа. Я не знала, как иначе я смогу вести жизнь, которая мне нравится, и поэтому решила выйти за Вернона. Я не любила его, Робин, а он не любил меня. Мы оба совершили ошибку и получили вовсе не то, на что рассчитывали. Вернон думал, что раз я так молода, то буду делать все, что мне велят, а я… я думала, что как только у меня будет дом, драгоценности и куча нарядов, я стану счастлива. Но это было нашим заблуждением.

— Знаю, — мрачно ответила Робин. — Я догадывалась. Но ты ведь предложила мне прокатиться вовсе не для этого?

Майя продолжила так, словно не слышала ее реплики:

— Вернон ненавидел женщин. Не меня — всех. Считал, что все женщины расчетливы, корыстолюбивы и вероломны. Думал, что общение с женщиной унижает его, но нуждался в этом унижении. Первый опыт физической любви у него был в войну, с проституткой. Думаю, именно этим все и объясняется.

Робин вздрогнула. Тон Майи был спокойным и деловитым, как будто она описывала случившееся с кем-то другим. Но Робин помнила, как много лет назад встретила Майю в саду роскошного дома. Тогда половина лица подруги была красивой, а вторая представляла собой карикатуру на красоту.

— Он бил меня, Робин. Сначала я думала, что таким образом Вернон хочет заставить меня делать то, что ему нужно, но потом до меня дошло, что это доставляет ему удовольствие. И он насиловал меня. Опять же потому, что это ему нравилось. Думаю, секс без насилия не доставлял ему наслаждения. Он заставлял меня делать такое, о чем я до сих пор не могу даже подумать. Унижение… Извращения… Я чувствовала себя бессильной. — Майя снизила скорость на повороте. — Думала, что смогу привыкнуть, но потом поняла, что это выше моих сил. Я чувствовала себя больной и усталой. Решила, что больше не выдержу, и поехала к тебе в Лондон, но тебя не было. Когда я вернулась в Кембридж, то сообразила, что опоздала на прием для сотрудников «Мерчантс». И что Вернон накажет меня за это.

Дождь заливал лобовое стекло. Робин неохотно призналась, что Майя сумела пробудить в ней любопытство.

— Поэтому ты убила его?

Майя засмеялась.

— Узнаю прежнюю Робин. Ты всегда задавала вопросы в лоб. — Она свернула на обочину и притормозила. Потом потянулась за сумкой, достала оттуда портсигар и зажигалку, закурила и сказала: — Я думала об этом не переставая. И почти убедила себя, что это был несчастный случай. Что он упал с лестницы, потому что был пьян. Или что я оттолкнула его со страху, а он потерял равновесие. Но теперь знаю, что и то и другое неправда. — Она прикрыла глаза и мечтательно проговорила: — Протянуть руку и толкнуть человека так просто… Он и сам мог упасть. Если бы он не был так пьян, у меня бы ничего не вышло. Понимаешь, он был сильным мужчиной, а я всегда была хрупкой. — Майя посмотрела на Робин. — Но я сделала это. Мне выпал шанс обрести свободу, и я его не упустила. Знала, что никто ничего не докажет. Толкнула его, смотрела, как он падает, и — скажу тебе честно, Робин — не испытывала ничего, кроме облегчения. — Майя закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. — Так просто… — повторила она.

Затем наступило молчание. Робин слышала только стук капель по кожаной крыше автомобиля. Наконец она медленно проговорила:

— Если бы ты все объяснила, Хью бы тебя понял.

— Может быть. Но сказать наверняка нельзя.

Майя открыла глаза, опустила стекло и выбросила окурок в грязь.

— Поэтому ты не стала ничего объяснять вообще.

— Я еще не закончила. — Майя снова включила двигатель. — Мы почти приехали. Осталось всего несколько миль.

Они пересекли границу Гемпшира и начали петлять по лабиринту извилистых узких аллей, усаженных густыми буками. Ветер срывал с веток мокрые бурые листья, стучавшие по лобовому стеклу.

Они проехали две сторожки, стоявшие лицом к лицу у широких чугунных ворот, и Робин увидела вдали большой дом в георгианском стиле. Еще одна аллея: вершины деревьев смыкались, образуя тоннель. За ветками бука и бузины возник маленький коттедж. Кирпичные стены были обшиты досками, в черепичной крыше виднелись слуховые окна. Майя затормозила.

— Это был домик егеря. — Она остановила машину у калитки. — Я купила его несколько лет назад. Семья, которой принадлежит поместье, продала этот участок, чтобы заплатить налоги.

Майя вышла из машины и открыла калитку Робин, у которой от долгого пути затекли руки и ноги.

Вдоль узкой дорожки, усыпанной гравием, росли буки; в палисаднике был посажен лавр.

— Погода плохая, поэтому они сидят дома, — сказала Майя и костяшками пальцев постучала в дверь.

Им открыла седая женщина в цветастом переднике.

— Миссис Мерчант! — Она улыбнулась и отошла в сторону, пропуская Майю и Робин. — Мы уже начинали волноваться… Такая ужасная погода…

— Я задержалась, миссис Фаулер. Это моя подруга, мисс Саммерхейс. Робин, познакомься с миссис Фаулер.

Они обменялись рукопожатиями, пробормотали «Очень приятно», но Робин заметила, что Майя озирается по сторонам, как будто что-то ищет.

Или кого-то.

— Она на кухне, — сказала миссис Фаулер. — Мы печем пирожные к чаю.

Майя улыбнулась и кивком позвала Робин за собой. Комнаты в домике были небольшими и уютными, мебель — старой и удобной. Майя открыла дверь кухни.

У стола стояла маленькая девочка в фартуке. Лет шести-семи, подумала Робин. Ее руки были испачканы в муке. Малышка посмотрела на Майю и улыбнулась. Потом издала странный кашляющий звук, неловко захромала по комнате и бросилась в объятия Майи.

Хорошенькая маленькая девочка. Черные волосы, щербатая улыбка и светло-синие глаза, как у Майи. Необычные глаза редкого цвета.

Робин быстро перевела взгляд с Майи на ребенка, заметила сходство и внезапно все поняла.

— Твоя дочь, — сказала она. Это было утверждение, а не вопрос.

Не переставая обнимать малышку, Майя улыбнулась и сказала девочке на ухо:

— Мария, загляни в мамину сумку. — Она постучала пальцем по кожаной сумочке.

Мария выскользнула из ее объятий, присела на корточки и начала одной рукой расстегивать пряжку. Махнув рукой на чулки, Майя встала коленями на каменный пол и сама расстегнула сумку.

— Марии семь лет, — сказала она, глядя на Робин снизу вверх. — Да, она моя дочь.

Мария вынула из сумки маленький сверток. Потом снова издала странный звук и ликующим жестом показала сверток Майе.

— Да, дорогая. Умница.

Робин следила за тем, как девочка снимала с подарка обертку. На пол посыпались пакетик с конфетами, лента для волос и коробка цветных карандашей. У ошеломленной Робин перехватило дыхание, как от удара под ложечку.

— Я поставлю чайник, миссис Мерчант? — спросила миссис Фаулер. — А мы с Марией тем временем закончим печь пирожные. В гостиной горит камин.

В гостиной Майя поворошила угли кочергой и кивком предложила Робин сесть. А потом сказала:

— Надеюсь, ты заметила, что Мария отличается от других девочек своего возраста.

Робин вспомнила, как неловко девочка ковыляла навстречу матери и пыталась открыть сумку одной рукой.

— По-моему, у нее вся левая сторона тела парализована. И… — Она посмотрела на Майю и впервые за много лет ощутила к ней жалость. — И она не говорит.

— У Марии очень плохо со слухом. Она слышит, когда тарелка падает на пол, но не слышит, когда я ее зову. И действительно не говорит вообще.

— Она очень славная, Майя, — мягко сказала Робин.

— Да, знаю. Кстати говоря, сначала я так не думала. Когда я поняла, что беременна от Вернона, то страшно разозлилась. Думала, что это его месть. Он мучил меня, даже лежа в могиле.

На улице поднялся ветер; по обшивке застучали дождевые капли. Угли в камине разогрелись докрасна.

— Я поняла, что беременна, только во время дознания. Я давно чувствовала себя больной и измученной, но мне не приходило в голову, что это может быть из-за беременности. Месячные у меня всегда были нерегулярными, так что на это я не обратила внимания. Понимаешь, Робин, в таких вещах я была полной невеждой. — Майя улыбнулась. — Я всегда считала себя очень умной, но на самом деле знала очень мало.

В дверь постучали, и миссис Фаулер принесла поднос с чаем и печеньем. Когда она ушла, Майя добавила;

— Как только я все поняла, то решила избавиться от бремени. Мысль о детях вообще была мне чужда, но носить его ребенка было выше моих сил. Поэтому сразу как кончилось дознание я поехала в Лондон и купила какие-то пилюли. Ну, знаешь, «От Всех Женских Недомоганий».

— Они не действуют. Я видела в клинике полдюжины женщин, которые их принимали, а потом прибегали к помощи вязального крючка или карболового мыла.

Майю передернуло.

— Я не могла решиться на это. Я слишком брезглива… Короче, когда проклятые пилюли не подействовали, я раздобыла адрес врача. Это было нелегко — я не смела обратиться к знакомым, потому что у них сразу возникли бы подозрения. Как-никак, я была безутешной вдовой! В конце концов я набралась смелости и попросила совета у горничной гостиницы, в которой остановилась. Сказала, что это для подруги, хотя не думаю, что она мне поверила. А потом оказалась у какого-то кошмарного докторишки в какой-то кошмарной халупе. У него были влажные руки и заплатки на локтях пиджака. Но и он отказался мне помочь. Сказал, что слишком поздно.

Майя разлила чай и подала чашку Робин.

— Я все равно собиралась на континент и, наверно, подумала, что все как-нибудь утрясется само собой. Честно говоря, я надеялась на выкидыш — мол, если я буду как сумасшедшая гонять на машине по всей Европе, он непременно случится. Но когда стало ясно, что родов не избежать, я подумала, что найду клинику в Швейцарии и заплачу какой-нибудь тихой домашней хозяйке, чтобы она усыновила ребенка. Только из этого ничего не вышло.

Робин сделала глоток, и ей стало тепло — впервые за весь день. Слова полились из Майи ручьем; видимо, она почувствовала облегчение, когда наконец решилась с кем-то поделиться своей тайной.

Майя откинула волосы со лба. Обычное легкомыслие оставило ее.

— Я купила машину. Думала, что это ужасно весело. Объехала всю Францию — главным образом, в одиночку, — а потом решила махнуть в Испанию. Думала, что рожать еще рано. Нет, даже я знаю, что для этого нужно девять месяцев, но просто неправильно рассчитала срок. Чувствовала я себя неплохо, да и видно ничего не было. Слава богу, платья тогда носили свободные, а я всегда надевала корсет. Считала, что выгляжу приятно полной. В общем, схватки начались, когда я пересекала Испанию. Я забралась куда-то к черту на куличики, и вдруг мне стало так больно… Думала, что умираю, но это было только начало. Я не могла поверить, что женщины способны выдерживать такие муки и что некоторые соглашаются вынести их еще раз.

Она посмотрела на Робин.

— Первый ребенок — всегда самый тяжелый. Правда, мне говорили, что это забывается.

Майя покачала головой:

— Я не забыла. Помню каждую секунду. В конце концов я добралась до какой-то дыры без всяких признаков цивилизации, и оттуда меня отправили в монастырь. Похоже, тамошние монахини лечат все и всех.

— Там такая традиция. В передвижном госпитале, где я работала, мы учили лечить местных девушек, потому что большинство монахинь, конечно, лечили франкистов.

Майя отставила чашку.

— Они были добры ко мне. Я это чувствовала, хотя не понимала ни слова. Одна из них немного говорила по-французски, но мне было слишком паршиво, чтобы вспоминать французский. Рожала я два дня. — Майя улыбалась, но ее глаза потемнели от воспоминаний о пережитой боли. — И моим единственным утешением была мысль, что ребенок родится мертвый.

— Но она выжила, — прошептала Робин.

— Да. Правда, едва-едва. Ее тут же окрестили и назвали Марией, так как были уверены, что через несколько часов она предстанет перед Пресвятой Девой. Ну а мне было хуже некуда. У меня началась лихорадка, я истекала кровью и несколько дней не понимала, где я и что со мной происходит. Через две недели я начала приходить в себя и обнаружила, что ребенок жив и что ему нашли кормилицу. Девочку принесли мне. Помню, что я едва взглянула на безобразный пискливый комочек плоти и крикнула, чтобы ее унесли. Опять Вернон, подумала я. Он смеялся надо мной. Ждал, когда я решу, что свободна, а потом наградил меня чудовищем.

Майя тяжело вздохнула.

— Я думала, что смогу оставить ее в монастыре. Думала, что там есть приют или что-нибудь в этом роде. Но либо они не хотели брать больного ребенка иностранки, либо я не сумела внятно объяснить им, чего хочу.

— И ты привезла ее с собой в Англию?

— В конце концов, пришлось. Я уехала оттуда с младенцем и кормилицей. Робин, ты можешь себе представить, что я ехала через всю Испанию с плачущим ребенком — а она плакала не переставая — и какой-то крестьянкой, которая ни слова не говорила по-английски?

Робин улыбнулась:

— Не очень.

— В общем, лучше не вспоминать… Добравшись до побережья Франции, я расплатилась с кормилицей и села на паром через Ла-Манш. Купила в Булони несколько бутылочек и детских вещей, а на пароме заняла отдельную каюту. Я ничего не понимала в младенцах. Пришлось спросить официантку, как обращаться с бутылочками и менять пеленки. Но самое смешное, — у Майи сошлись брови на переносице, — что на пароме она вела себя идеально. Почти всю дорогу проспала. Наверно, волны ее укачивали. А когда проснулась, стало еще лучше. Она улыбнулась мне. Раньше я не видела, чтобы она улыбалась. Думала, она не умеет.

— Ребенку нужно несколько недель, чтобы научиться улыбаться. — С кухни донесся детский смех. — А если он после родов болеет или рождается недоношенным, то еще больше.

— В общем, добравшись до Англии, я объездила весь Кент, все искала место, где можно ее оставить. И нашла-таки, причем на удивление быстро — приют неподалеку от Мейдстоуна. Потом я вернулась во Францию, чтобы немного поправить здоровье и решить, как быть дальше. Понимаешь, я думала, что освободилась. Я знала, что хочу управлять «Мерчантс». Знала это целую вечность. Составила план того, что нужно сделать, и в сентябре приплыла в Англию.

— А Мария?

На улице стемнело. Лицо Майи скрывала тень.

— Я не сразу вернулась в приют. В «Мерчантс» было столько работы… И, если честно, я пыталась сделать вид, что ее не существует. Но однажды я поехала к поставщику в Кент и решила заодно заскочить в приют и оплатить счет. Меня отвели в комнату, где она жила. Робин, ты не можешь себе представить, как там было ужасно. Они Держали всех больных детей вместе. Ряды железных коек. Никаких игрушек. Посмотреть не на что. Ее бутылочка была прикреплена к кровати, в кровати ее и пеленали. Сомневаюсь, что кто-нибудь брал ее на руки. Когда я сиро-сила нянечку, она сказала, что этих детей только кормят и купают. Мол, делать для них что-нибудь еще — даром тратить время.

Робин вспомнила маленькую Мэри Льюис в посудомойне одноквартирного домика. Съежившуюся в корзине, как собачонка. Доктор Макензи сказал, что девочке лучше находиться дома, чем в лечебнице, но тогда она ему не поверила.

Майя заговорила снова:

— Она забыла, что значит улыбаться. Все тело было покрыто болячками, и она совсем не выросла. Пришлось оставить ее там еще на пару недель, чтобы все приготовить, но когда я уходила оттуда, то чувствовала себя виноватой. И злилась на это. В конце концов, я ее не желала. Мне хватало забот с «Мерчантс». Сначала я думала отдать девочку кому-нибудь на воспитание. Одна моя знакомая много путешествовала и поступила так со своим сыном. Но найти человека, который бы согласился взять больного ребенка, оказалось нелегко. Я обратилась в агентство. Они опросили десятки женщин. Конечно, большинство из них хотели только денег. Потом они нашли Энни Фаулер, и я сразу поняла, что это именно тот человек, который нужен Марии. Купила этот коттедж, забрала Марию из приюта и привезла сюда. Знаешь, как только она оказалась вдали от этого страшного места, ей стало лучше. — Это воспоминание заставило Майю улыбнуться. — Я то и дело приезжала к ней и сама видела, что не ошиблась. Думала, что перестану приезжать, как только удостоверюсь, что о ней хорошо заботятся. Снова забуду о ее существовании. Но не тут-то было.

Повисла пауза. По стеклам все еще лились струи дождя, а по всему дому распространился аппетитный запах печенья.

— Значит, ты привезла меня сюда, — медленно проговорила Робин, — чтобы сказать, что не вышла замуж за Хью, потому что он стал бы возражать против Марии?

— Более-менее.

— Или потому что он осудил бы тебя за то, что ты отказалась от собственного ребенка?

— Тоже верно. Я не знала, как он на это посмотрит.

— Он мог бы тебя понять, — сказала Робин. Но вспомнила кристальную честность брата и засомневалась.

— Тебе не кажется, что у него могло возникнуть слишком много вопросов? «Да, кстати, Хью, это ничего, что я убила своего мужа и тайно родила от него ребенка?» — Майя не улыбалась. — Робин, тебе не кажется, что такой брак был бы проклят с самого начала? Что прошлые грехи могут отравить и настоящее, и будущее?

Последовало молчание. Пальцы Робин теребили складки юбки.

— Кроме того, он наверняка стал бы меня жалеть. А я бы этого не вынесла. — Майя нахмурилась. — Тем более что он хотел детей.

— Он любил детей и умел находить с ними общий язык. Даже самые тупые прыгали у него выше головы. — Робин посмотрела на Майю. — Но после того что случилось с Марией, ты бы не смогла вновь пройти через это?

— Одна мысль об этом приводила меня в ужас. Рождение ребенка было для меня… насилием. Думаю, если бы я рожала в частной клинике… с опытными врачами… все могло бы быть по-другому. Но мне говорили, что я слишком худенькая. — Майя скорчила гримасу и оглядела себя. — Таз, мол, у меня узковат. Однако дело не только в этом…

Она встала и подошла к окну. Робин услышала ее тяжелый вздох.

— В день, когда твоему отцу исполнилось шестьдесят пять, я ездила в Лондон, на Харли-стрит, посоветоваться со специалистом насчет Марии. Накануне вечером Энни Фаулер привезла ее в гостиницу. Я встретила их там и отвезла в клинику. Понимаешь, я никогда не спрашивала врачей, может ли состояние Марии быть наследственным. Наверно, боялась. А поскольку я никогда не любила и не хотела детей, то не считала это нужным. Я всегда думала, что… — Майя осеклась.

— Что ты думала?

— Что Мария такая из-за меня. Из-за того, что я была… Из-за того, что со мной сделал Вернон. А когда я начала видеть Вернона после его смерти, это только подтвердило мою уверенность. Что я безумна. Наверно, мой отец тоже был безумным, если покончил с собой. — Она коротко и невесело рассмеялась. — Три поколения, Робин. Ты можешь представить себе, сколько зла я могла принести в этот мир? Можешь представить себе, каких чудовищ я могла нарожать бедному Хью?

Майя немного помолчала, а потом добавила:

— Я помню каждое слово этого специалиста. «Миссис Мерчант, скажу вам как профессионал: вы не можете быть уверены, что второй ребенок не будет страдать той же болезнью». Что ж, не могу сказать, что это стало для меня сюрпризом. Это была одна из причин, одна из множества причин, которые заставляли меня утверждать, что я больше никогда не выйду замуж.

Она снова повернулась к Робин.

— Теперь ты понимаешь, что я не могла так обойтись с Хью? Понимаешь, правда? Я несколько месяцев пыталась разорвать нашу помолвку, но не могла придумать, как это сделать. И поняла, что единственный способ — это заставить Хью возненавидеть меня. Так я и сделала. И у меня получилось. Хорошо получилось. Даже слишком хорошо. — Голосом, полным боли, она прошептала: — Робин, мне и в голову не приходило, что он уедет в Испанию. Клянусь тебе.

Долгое молчание нарушил скрип открывшейся двери. В комнату, припадая на одну ножку, вошла девочка; в здоровой руке она держала тарелку с двумя пирожными, покрытыми глазурью.

Наконец Майя заговорила:

— Робин, скоро я уеду из Англии. Один коммерсант предложил мне возглавить филиал его фирмы в Нью-Йорке. Это позволит мне взять новый старт. Я больше не могу жить в этой стране. Здесь для меня ничего не осталось. Я уеду, возьму с собой Марию и миссис Фаулер и найду дом для нас троих. И больше никаких тайн. Если бы ты знала, как я от них устала…

Когда Майя подхватила Марию и поцеловала ее, Робин поняла свою ошибку. Майя все же была способна любить.

Робин говорили, что время лечит, но она в это не верила. К несчастью можно привыкнуть, только и всего. Ты перестаешь думать, что шаги на лестнице принадлежат Джо, перестаешь думать, гуляя по Болотам, что опершийся на калитку человек с трубкой — это Хью. Иногда она даже жалела о том, что эти уколы боли уходят в прошлое. Они заставляли ее любимых прожить немного дольше.

Хуже всего было на Рождество. Она сама, родители, Мерлин и Персия выбивались из сил, чтобы в доме на Болотах было весело. Ричард и Дейзи время от времени заговаривали о переезде в Лондон, но Робин подозревала, что они никогда не бросят ферму Блэкмер. Она так и не смогла привыкнуть к перемене, происшедшей с родителями. К старому и усталому лицу Ричарда и к тому, что Дейзи нуждается в ней. Не смогла привыкнуть к мысли, что теперь она — их единственный ребенок. Иногда эта любовь тяготила ее.

Она ездила к Элен в Ричмонд и писала Майе в Америку. Робин понимала, что жизнь развела их. И лишь изредка ощущала, что между ними еще есть какая-то связь — возможно, более сильная, чем воспоминания об общем прошлом и общих секретах.

Она упорно занималась и часто засиживалась за учебниками до полуночи. Не падала в обморок при виде трупа, который нужно было препарировать, как это случилось с одной ее однокурсницей. Ее не обижали приставания некоторых студентов и пренебрежение некоторых преподавателей. Она училась с неослабевающим упорством, наконец поняв, что это ее главное достоинство. И знала, что когда начнется специализация, она станет педиатром. Больной ребенок Майи, дети, о которых она заботилась в Испании и в клинике, несчастная малышка Мэри Льюис, лежащая в корзине, — все это продолжало пугать ее. Читая в больничной библиотеке книгу за книгой, она приходила к выводу, что болезнь Марии вызвана скорее трудными преждевременными родами, чем наследственностью. Она держала это мнение при себе, но временами чувствовала приступы своей старой страсти. Беременные женщины все еще умирали из-за антисанитарных условий; детей все еще калечили безграмотные коновалы и повивальные бабки. Она больше не считала, что сможет изменить мир, но думала, что сумеет внести свою лепту в его постепенное улучшение.

В конце февраля шел снег: с дымно-серого неба падали огромные белые хлопья. Весь этот день Робин не находила себе места. Все валилось у нее из рук. Ночью ей приснился Джо, и она проснулась в слезах. Обычно по средам во второй половине дня другие студенты-медики ходили на каток, но Робин незаметно ушла, боясь простудиться. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось; она зашла в кино и купила билет. Фильм, половина которого уже прошла, представлял собой запутанную историю о простой работнице и сыне фабриканта. Вдобавок для пущей запутанности создатели фильма наградили героиню вспыльчивой сестрой-двойняшкой. Робин зевала, дремала и ерзала на месте.

Она ненадолго проснулась, когда начали показывать кинохронику. Что-то о короле Георге и королеве Марии, а затем скучнейший сюжет о выращивании сахарной свеклы в Восточной Англии… Вдруг Робин выпрямилась и откинула со лба челку. На экране появились титры «Обмен пленными в Испании». Эти люди выглядели пугающе знакомыми. Вельветовые брюки и пиджаки, темно-синие комбинезоны. Худые, изможденные лица, даже сейчас пытавшиеся улыбаться. Один из них отдал салют, подняв стиснутый кулак, и Робин захотелось заплакать. А потом высокий, худой, смуглый пленный обернулся и посмотрел прямо в камеру.

— Джо! — громко крикнула она и прижала руки ко рту.

Люди, сидевшие перед ней, обернулись и зашикали, но Робин их не слышала. Она встала, стиснула руками спинку переднего сиденья и с колотящимся сердцем уставилась на экран.

Кинохроника закончилась, начался мультфильм. При виде кривлявшихся и пищащих зверюшек Робин захотелось крикнуть киномеханику, чтобы он снова пустил хронику. Кто-то схватил ее за рукав, попросил сесть, и Робин рухнула в кресло: ее не держали ноги. Бурная радость угасла. Она твердила себе, что ошиблась. После отъезда из Испании она часто видела Джо. Черноволосый мужчина, шедший по Оксфорд-стрит в пиджаке, протертом на локтях… Голос в очереди в магазине «Вулвортс»… И каждый раз это оказывалось ошибкой. Робин съежилась в комок, ею овладело черное отчаяние. Но из кино она не ушла. Досмотрела мультфильм и короткий документальный фильм о Канаде, после которого началась история о любви фабричной работницы. К тому времени когда снова начали показывать кинохронику, она обгрызла ногти до мяса. Робин подняла взгляд, сосредоточилась и снова увидела его. На виске у него было пятно; она решила, что это шрам. Но кричать от радости не стала, потому что видно было плохо.

Робин просмотрела всю программу еще дважды. И каждый раз было то же самое; когда Робин видела его, то была уверена, что не ошиблась, но стоило лицу Джо исчезнуть с экрана, как сомнения терзали ее с новой силой. Когда она наконец покинула кинотеатр и вышла в ночь, снежинки ласкали ее кожу. На следующий день она сбежала с лекции и вернулась в кинотеатр. Просмотрев программу четыре раза подряд, Робин убедилась, что Джо жив.

Джо пересекал Францию самостоятельно. Квакерская организация, наблюдавшая за обменом военнопленными, снабдила его небольшой суммой денег и билетом на поезд до парома. Ему предлагали дать сопровождающего, но Джо отказался: он хотел побыть в одиночестве.

Он ехал медленно, часто отдыхая. Головные боли, которыми он страдал несколько месяцев после ранения, слава богу, прошли, но правая рука еще ныла. Перед отправкой за границу врач-квакер осмотрел его и одобрительно хмыкнул, но Джо знал правду. Ему повезло, что не пришлось ампутировать руку. Повезло, что он не умер после ранения в голову. Повезло, что его не расстреляли франкисты. Но он не чувствовал себя счастливчиком. Только смертельно усталым.

В поезде на Париж какой-то молодой человек посмотрел на него с любопытством и спросил, не сражался ли Джо в Испании. Эллиот покачал головой, решительно отвернулся и начал смотреть в окно. Беседа закончилась, не начавшись, — молодой человек пожал плечами и уткнулся в газету.

Джо еще раз восстановил в памяти события последних восьми месяцев. Под Брунете его ранило осколком мины; провалявшись без памяти неизвестно сколько дней, он очнулся в испанском госпитале. Боль, тошнота, незнакомые голоса и лица… Потом его положили в карету скорой помощи; Джо помнил, как она подпрыгивала на ухабах. Его переправляли в американский госпиталь в Мадриде, но шофер заблудился и очутился на территории, захваченной франкистами, после чего шофера, санитаров и четверых раненых взяли в плен. Его заставили ковылять по каменистой земле, а потом втолкнули на грузовик. В конце концов он оказался в фашистской тюрьме вместе с дюжиной других интербригадовцев.

Он мысленно попрощался с людьми, которые делили с ним тяготы плена. С людьми, умершими от ран и болезней, и с теми, кого вывели из камер и расстреляли. С теми, кто погиб, отказавшись изменить принципам и воевать за фашистов, и с теми, кто погиб, потому что не так выглядел или не то говорил. Он вспомнил все это в последний раз, а потом приказал себе забыть, зная, что больше не вынесет. Он ни с кем не станет говорить об Испании. Даже с Робин.

Он стоял на палубе парома, обдаваемый мелкими брызгами. Восемь месяцев Джо сомневался, что у него есть будущее; он привык к этой неопределенности и понял, что ничего нельзя знать заранее. И лишь временами чувствовал гнев на то, что потерял все, что когда-то было ему дорого. Правая рука двигалась, но этого было недостаточно, чтобы наводить резкость, ставить выдержку или проявлять пленки. Он испытывал скорбь, жгучую скорбь, а потом и скорбь, и гнев оставили его. Все это ушло, после чего заключение стало казаться ему нереальным. Почти игрой, в которую он играл от нечего делать. Он не мог снова стать тем, кем был прежде. Он мысленно представил себе возвращение в Лондон и понял, что больше не сможет выносить шум и суету. Для выздоровления ему понадобятся тишина и холмы. В первый раз в жизни он тосковал по деревне, в которой родился. Джо пришло в голову, что он может вернуться к тому, чего всеми силами пытался избежать: помогать отцу управлять заводом. Это занятие было ничем не хуже других. Его потребность быть в центре событий исчезла и никогда не вернется. С него вполне достаточно стоять в стороне и наблюдать.

Руководитель квакеров проверил списки и сказал ему, что Робин уехала из Испании в сентябре прошлого года. Джо были нужны холмы и холодный свежий воздух, но Робин была ему нужна еще больше. Когда Эллиот закрывал глаза и думал, что не пройдет и суток, как он обнимет ее, по его лицу текли слезы, смешивавшиеся с солеными брызгами.

Робин не могла сосредоточиться на учебе и не могла спать по ночам. Она ждала Джо каждый день. По утрам, уходя из дома, она писала Джо записку с объяснением, где ее искать. Оставляла дверь незапертой, зная, что у него нет ключа.

12 марта немецкие войска вошли в Австрию. Теперь страх, который Робин испытывала давным-давно, чудился ей в глазах каждого прохожего. Напряжение было ощутимым физически; Робин понимала, что нежелание людей говорить о положении в Европе теперь вызывалось дурными предчувствиями, а не самодовольством. И все же заголовки газет не пугали ее. Она ждала Джо и хотя каждый день разрывалась между радостью и мучительной тревогой, но в глубине души ощущала покой и уверенность. Вместе с Джо они смогут вынести все, что принесет им будущее. По дороге к метро она увидела самолеты, расписывавшие лондонское небо белыми дугами и спиралями. Робин немного постояла, наблюдая за ними, а потом спустилась на станцию и купила билет. Вагон был полупустым: несколько усталых домохозяек дремали над своими кошелками; два школьника менялись пустыми пачками из-под сигарет. Обычно в дороге Робин читала конспекты лекции, но сегодня не могла заставить себя смотреть в тетрадь.

Поезд влетел на станцию. Осталось всего четыре остановки. Ее желание поскорее вернуться домой становилось сильнее с каждым днем. На соседней линии остановился другой поезд.

И тут она увидела его. Он сидел почти напротив, упершись локтем в спинку сиденья и подложив ладонь под голову. Джо медленно повернулся и посмотрел на нее через два окна. Она увидела на виске Джо красный шрам, казавшийся особенно ярким на бледной коже. И вдруг его лицо осветилось улыбкой. Ладони Робин прижались к стеклу, как будто она могла дотронуться до него.

Потом она опрометью бросилась к двери, выскочила на платформу и побежала по лестнице. В конце коридора стоял Джо и протягивал к ней руки.

Примечания

1

Болота (Болотный край) — местность в графствах Кембриджшир и Линкольншир, расположенных к северо-востоку от Лондона. (Здесь и далее прим. пер.)

2

В то время — сеть крупных магазинов эконом-класса.

3

Имеется в виду Париж.

4

Робин — малиновка, символ прихода весны; Саммерхейс — летнее сено (англ.).

5

Элгар Эдуард Уильям (1857–1934) — английский композитор и дирижер, сторонник возрождения английской народной и старинной профессиональной музыки.

6

Макдональд Джеймс Рамсей (1866–1937) — один из основателей и лидеров Лейбористской партии Великобритании. В 1924 и 1929–1931 гг. — премьер-министр. Правительство Макдональда в 1924 г. установило дипломатические отношения с СССР. В 1931–1935 гг., выйдя из Лейбористской партии, возглавлял коалиционное (национальное) правительство.

7

Берн-Джонс Эдуард (1833–1898) — английский живописец и рисовальщик, представитель прерафаэлизма — течения английских художников и писателей XIX в., избравших своим идеалом «наивное» искусство Средних веков и Раннего Возрождения (до Рафаэля).

8

Нетронутая девственница (лат.).

9

Отец (франц.).

10

Дары моря (франц.).

11

В Англии матерчатая кепка — символ принадлежности к рабочему классу.

12

Имеется в виду атрибут форменной одежды в английских привилегированных частных школах. По традиции, выпускники таких школ хранят свой «старый школьный галстук» и надевают в торжественных случаях.

13

Второй день Рождества, когда принято вручать подарки слугам, посыльным и т. п.

14

Нераздвижная фотокамера с постоянным фокусным расстоянием и простым затвором.

15

Ширы — центральные графства Англии. Имеется в виду пост представителя одного из этих графств в парламенте.

16

Стаут — крепкий портер.

17

Промышленная агломерация с центром в Ньюкасле.

18

Вы владеете моим сердцем, а я — вашим (франц.).

19

Психическая травма, полученная во время боя.

20

Имеется в виду открытая государственная высшая медицинская школа с бесплатным обучением.

21

Род баскетбола для девочек.

Content

Джудит Леннокс
Зимний дом

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1918–1930

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 1930–1931

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 1933–1935

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ 1936–1938

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Примечания