Мария Халаши

На последней парте

1

Кати сидела на подоконнике, упираясь ногами в стенку проема и сквозь решетку окна смотрела во двор. Да, не много же было интересного на этом дворе: кошка тети Лаки восседала, как обычно, на пороге дворницкой; канализационная труба посреди двора широко разевала свою пасть, словно старый дом, обступивший ее со всех сторон, наводил зевоту. Кати уныло смотрела на трубу и на маленький ручеек, который медленно стекал по бетону. Из-за этих-то нескольких капель воды тетя Лаки и учинила ей скандал!

Черные блестящие глаза Кати смотрели озабоченно. Ну выплеснула воду через окно. Ну и что? Выйти на кухню она не могла, потому что этот противный Руди запер ее в комнате. А тетя Лаки раскричалась на весь дом: на кухне, мол, кран есть и раковина, туда и выливай свои помои. Ну не все ли равно? Нет, трудно понять этих будапештцев, особенно взрослых. Дома жизнь была совсем другая!

Во-первых, там не было решетки на окнах. Кати спросила у тети Бёшке, зачем она. Тетя ответила:

— Квартира-то на первом этаже. Откроешь летом окна, так ведь кто угодно забраться может.

Странная она, тетя Бёшке! Не понимает, как это замечательно, когда кто угодно забраться может. Вот, например, прошлым летом — тогда они, конечно, еще дома жили — все уже крепко спали: и Шаньо, и Руди, и бабушка с дедушкой, да так храпели, что все вокруг дрожало. Не было только Лаци (Лаци в ресторане играет на скрипке и домой приходит поздно).

И вдруг раздался грохот, будто контрабас уронили, а потом кто-то как заорет: «Уй-юй-юй-юй!»

Это Маро, приятель Руди, в окно прыгнул. Кати подскочила, как мячик, и так, ну так хохотала, что в кладовке кастрюльки звенели! А Маро все крутился посреди комнаты да орал благим матом, пока в него башмаком не запустили. Тут Кати еще пуще расхохоталась, а бабушка вытолкала Маро на улицу и пригрозила: если он еще раз устроит такое представление, обломает кочергу об его спину…

Ох, бабушка, бабушка! Очень любила Кати ходить с нею на базар — бабушка торговала там фундуком и чищеным грецким орехом. А еще она продавала ваниль и перец, но об этом молчок! Бывало, чуть свет, еще и петухи не кукарекают, бабушка скажет: «Кати, на базар!» — и Кати радостно вскакивает. Больше всего ей нравилось, когда бабушка начинала выкладывать мешки и мешочки: из большого — маленькие, из них — еще меньше. В самом большом мешке был фундук; между прочим, это самый красивый их мешок — в красную клетку, как простыни у Надьхаю. Надьхаю вообще очень бережливые, у них и в самом деле простыни есть. И наволочки!.. Мешочек с ванилью маленький, в голубую полоску, но его никогда не вытаскивали на свет божий; он лежал в большом мешке, и продавали ваниль только тем, кто сам попросит. Про грецкие орехи ничего интересного не расскажешь, их насыпали в мешок обыкновенного мешочного цвета. Иное дело — птичий корм! Полотняный мешочек, в котором он лежал, был особенный: одна половинка у него была в синий горошек, а на другой половинке дети играли в серсо. Кати всегда его так поворачивала, чтобы горошек был виден покупателям, а дети — ей самой.

Бабушка сидела обычно на перевернутом ящике, а Кати устраивалась на мешке и из-под прилавка следила за происходящим. Бабушка зазывала тоненьким голосом:

«Грецкий орех, фундук, прошу пожалуйста! Сколько вам?»

Кати-то знала, что та женщина, которую бабушка сейчас уговаривает, и не думает покупать фундук. Если человек остановился, это еще ничего не значит. Если в их сторону повернулся — значит, раздумывает. Ну, а если уж прямо подходит, тогда все в порядке: бабушка всучит ему прошлогодний орешек.

Так и сидела Кати под столом, обхватив колени, и рассматривала ноги покупателей. Вот подходит пара запыленных сапог, а с другой стороны приближаются черные туфли с пуговками. Вдруг те и другие остановились друг против друга, словно приклеились. Постояли они так, постояли, а потом сапоги вдруг повернулись и пошли вместе с туфельками…

Однажды перед Катиным носом проплыла гусыня в корзинке. Сперва она поплыла было к соседнему столику, но потом вернулась обратно. Немножко повисела и вдруг вместе с корзиной плюхнулась на землю. Гусыня возилась в корзине, устраиваясь и так и эдак, потом высунула клюв наружу и задумалась. Вскоре она, видно, что-то надумала, потому что вдруг взяла да и выбралась из корзины. Кати, подавшись вперед, следила за ней во все глаза. Ей казалось, что гусыня сейчас, вот сейчас тряхнет перьями и превратится в прекрасную принцессу. Но ничего такого не произошло. Гусыня просто проковыляла через дорожку и исчезла под столом, где торговали овощами. А тем временем тетка, поставившая корзину, доказывала у Кати над головой, что орехи горчат и бабушка должна продать ей дешевле.

«Если горчат, зачем покупает?» — подумала Кати и вдруг обрадовалась, что теткина гусыня сбежала.

В эту минуту рука в черном свитере потянулась книзу, пошарила в воздухе и, поймав ручку корзины, с силой подхватила ее. И тут же выпустила.

«Гусь! Где мой гусь?» — взвизгнула тетка.

Корзинку сразу окружило множество сапог, туфель, ботинок, даже босых ног, и все они вертелись, топтались на месте — только Лаци и не хватало, с его скрипкой. А потом показалась понурая голова гусыни, болтавшаяся возле чьей-то штанины, — и туфли, сапоги, ботинки разбрелись кто куда…

Сидит Кати на окне, забранном решеткой, и у нее совсем затекли ноги. Она попробовала просунуть их сквозь решетку, но это не удалось. И такая ее взяла тут злость, что она зубами бы вцепилась в решетку — будь эта решетка не из железа, а, скажем, из колбасы, Кати мигом бы ее перегрызла, а уж тогда поминай как звали — не остановилась бы Кати до самого вокзала! Вскочила бы в первый попавшийся поезд и умчалась бы домой — только Будапешт ее и видел!

Вот бы Яни-мороженщик обрадовался! Да Кати и с поезда не успела бы сойти, а Яни уже совал бы ей в руки стаканчики с мороженым.

«Скорей, скорей! — тараторил бы он. — Помоги продавать, беги вперед, прямо к паровозу, по два форинта штука, смотри не забудь, по два форинта!..»

Яни говорил это всякий раз, как видел ее, и Кати всякий раз преспокойно слушала. Но…

Но стоило бабушке выпустить ее из виду, как Кати выскальзывала за дверь и во весь дух мчалась на станцию, где Яни уже поджидал ее во всеоружии — с ведерком льда и в неизменной своей белой полотняной куртке. Честно говоря, называть куртку белой можно было лишь условно, как Калмана Бубу — ответственным за дисциплину. Буба шалил и проказничал ничуть не меньше остальных ребят, но учитель в один прекрасный день все же объявил его «ответственным». Вот и Яни объявил свою куртку белой, хотя никому другому это и в голову бы не пришло. К тому же куртка отливала всеми цветами радуги — то были следы самых различных сортов мороженого, от ванильного до клубничного. На куртке пестрели даже шоколадные пятна, хотя Кати не помнила, чтобы они хоть раз торговали шоколадным мороженым.

Эх, окажись Кати сейчас дома, Яни сразу сунул бы ей в руки холодные бумажные стаканчики, а когда будапештский скорый погрохочет дальше, предложил бы стаканчик на выбор: хочешь — бери ванильное, хочешь — абрикосовое.

А потом побежала бы Кати домой, прямо через заросли акаций, так ведь ближе! За развалинами кирпичного завода уже видна их улица — Сажная. На самом деле она не Сажная, а улица Данко[1], так и на табличке написано, что висит на крайнем доме, но все называют ее по старинке Сажной.

Вошла бы она на кухню, а там бабушка. Сидит, бобы перебирает. Небось и головы не подняла бы, только и сказала б: «Долгонько пропадала!»

Уткнулась бы тогда Кати лицом в черную оборчатую, всю в жирных пятнах юбку бабушки и поклялась бы: «Никогда больше не уеду!..»

От этих мыслей Кати совсем расстроилась и, наверное, тут же бы разревелась, не вспомнись ей вдруг пештский вокзал.

А что расстроилась, так это понятно. Еще бы, когда все ее покинули! Тетя Бёшке на работе, папа договаривается о чем-то в кооперативе вязальщиков корзин, где он будет работать, Руди и Шаньо пошли на кирпичный завод устраиваться… А ее просто заперли в комнате, и все.

Хорошо еще, что она про пештский вокзал вспомнила! Жаль было перебираться в Пешт, но ради вокзала этого — стоило! Дома и за неделю столько событий не произойдет, сколько на Восточном вокзале за один только час.

Когда они выбрались все на перрон, Кати посмотрела на папу и спросила:

«А твоя шляпа?»

Всем кагалом повернули они обратно к вагону — разыскивать шляпу, которую папа купил на радостях в честь рождения Кати, ровно десять лет назад, и с тех пор не расставался с ней ни зимой, ни летом. Ясное дело, что у него не было никакого желания взять да и подарить ее сейчас поезду!.. Руди уже за поручни ухватился, как вдруг поезд тронулся и пошел задним ходом. Тогда они ринулись вдогонку: впереди папа, потом Руди, следом Шаньо, а позади всех запыхавшаяся Кати. А из вагона смотрел на них проводник и так хохотал, что едва из окна не вывалился. Глаза у Кати сердито сверкнули. «Тебе-то хорошо, — подумала она, — у тебя шляпа вон она, на голове, а бедный папа потерял свою… А ведь он так привык к ней за эти десять лет!»

Поезд затормозил, Руди вскочил в вагон, а Кати вдруг обнаружила, что ее со всех сторон обступили какие-то здоровенные белолицые парни в голубых рубашках и всё что-то говорили ей, да так радостно, словно для того только и приехали, чтобы ее, Кати Лакатош, встретить. Они то и дело касались ее плеча и всё лопотали что-то на незнакомом языке. И Кати вслушивалась изо всех сил, надеясь сообразить, чего им от нее нужно, но уловила только одно слово, которое имело хоть какой-то смысл: «Клейн, клейн», — повторяли они без конца. Дома на базаре так звали почему-то торговцев подержанной сбруей.

Но тут Кати спохватилась: куда исчезли папа с братьями? Неужто позабыли ее, оставили здесь одну? И что ей сейчас до этих великанов в голубых рубашках, когда надо разыскивать улицу Вешелени, где живет тетя Бёшке Лакатош?! Будапешт — такой огромный-преогромный город, и в нем так много-премного улиц — разве найдет она одна улицу Вешелени? Кати наконец чуть не плача улизнула от окружавших ее великанов, но вдруг увидела прямо перед собой высокую голубоглазую девушку. А ведь только что ее вовсе не было, — просто выросла вдруг из-под земли, невесть откуда, словно цветок. Да она и в самом деле была как цветок в своей широкой белой юбке — вылитая маргаритка.

«Глянь-ка, маргаритка!» — обрадовалась Кати и сразу же начисто забыла о своих.

А девушка вдруг обратилась к ней:

«Ох, какие у тебя глаза красивые!»

Кати улыбнулась; она всегда улыбалась, когда не знала, что сказать.

«Вот бы мне такие черные блестящие глазищи!» — продолжала девушка.

Кати вежливо пожала плечами: мне-то, мол, что, пускай будут и у тебя черные, хотя, честно говоря, голубые тебе идут больше.

«Хочешь форинт?» — опять спросила девушка.

Кати кивнула, но в девушке она теперь уже совершенно разочаровалась: ну можно ли спрашивать такие глупости! Ясно, что хочет! Или она думает, у Кати форинтов куры не клюют? А если б и были, Руди давным-давно отнял бы все до единого.

Кати схватила монетку и со всех ног бросилась бежать.

У выхода она столкнулась со своими. Папа сидел на узле и свертывал самокрутку, Шаньо стоял в ожидании, а Руди приставал к папе, выпрашивая табачку. Возле них остановился какой-то железнодорожник, и Кати чуть не вскрикнула, решив, что это дядя Балог, дежурный с их станции, но тут же спохватилась: этот был без усов. Люди, одетые в форму, все ведь похожи, точно братья.

«Пройдите в зал ожидания!» — сердито сказал железнодорожник.

«Зачем нам в зал ожидания, — сказал папа, — когда мы хотим идти на улицу Вешелени?»

«Тогда вообще покиньте территорию вокзала. Вон там остановка трамвая!» — И железнодорожник указал на грохочущую, гудящую от машин и трамваев площадь.

Они покинули «территорию вокзала», как посоветовал им железнодорожник, и в полной растерянности остановились посередине огромной бурлящей площади. На какой трамвай садиться? И вообще — на какую остановку идти? Куда ни погляди, везде красовались желтые трамвайные таблички, а сами трамваи проносились с таким залихватским громом и звоном, какой услышишь разве на свадьбе. Папа, бедняга, совсем голову потерял: только дал подзатыльника Шаньо за то, что парень затеял на уличных весах прыгать, как исчез Руди — увидел стеклянный киоск и бросился к нему купить сигарет; пока его отчитывал, Кати, бездельница, испарилась!

А Кати заметила посреди площади какую-то длинную трубу. Возле трубы сидел, охраняя ее, старенький дядечка. Кати подумала: пока папа выкричится, успею сбегать спросить, что это за штуковина.

«Телескоп, звезды наблюдать», — ответил старик, даже не взглянув на Кати.

«Но ведь сейчас нету звезд», — возразила Кати.

«Нету», — спокойно согласился старик.

«А вечером, когда появляются звезды, люди расходятся по домам, верно?» — продолжала допытываться Кати.

«Верно», — кивнул дед.

Кати посмотрела на табличку, что висела на трубе. На ней стояло: «Наблюдение за звездами — один форинт». Она опять спросила:

«Кто же тогда наблюдает за звездами?»

«Никто», — ответил старик.

У Кати уже вспотела ладошка, в которой она крепко сжимала форинт, полученный от «маргаритки». Неожиданно она воскликнула:

«Я понаблюдаю!» — и торопливо сунула в руку деду свою монетку.

Она приладила трубу к глазам, направила ее на самую-самую серединку неба и стала вглядываться в бесконечную синеву. И сразу вспомнилась мама, это было когда-то очень давно, когда еще жива была мама… и мама закутывала ее в свою небесно-голубую шелковую шаль. Вот и сейчас перед глазами у нее была сплошная синева. Светлая прозрачная синева — словно счастье…

Кати вдруг услышала голос тети Бёшке и сразу опомнилась. Тетя Бёшке была уже в комнате. И когда она только вошла?

— Вижу, заперли тебя! Ну и поделом, лентяйка ты этакая! Подмела бы лучше, чем на окне кукситься!

И тетя Бёшке бросилась на кухню за веником. Вернувшись, она стала смахивать со стола крошки.

— Что-то с вами будет, когда я уеду? — ворчала она между делом. — Ведь утонете в грязи! А уж какая хорошая женщина была твоя мать! Если бы она видела, бедняжка, что дети ее веника не возьмут в руки!..

Она водрузила на стол два стула и начала подметать.

— Очень любопытно мне знать, будешь ли ты ходить в школу, как положено? Ведь я, пока тебя не запишу, не уеду!

Это было сказано таким зловещим голосом, что Кати в ужасе прижалась к оконной решетке.

Тем временем тетя Бёшке достала пыльную тряпку, сняла со стола стулья, протерла их, потом один стул приставила к шкафу и, взобравшись на него, стала протирать и шкаф. Она повозила взад-вперед тряпкой и вдруг громко вскрикнула. Кати от испуга соскочила с подоконника. Господи, никак, туда гадюка забралась! Рассказывал же Лаци Надьхаю, что мама его однажды открыла шкафчик на кухне, а там змея…

Но тетя Бёшке увидела на шкафу совсем не змею, а всего-навсего листочки для прописки. Она сердито размахивала ими перед носом у Кати:

— Ведь я же велела тебе отнести их дворничихе?! Сколько же раз нужно повторять одно и то же? Вот погоди, оштрафуют вас, да так, что света не взвидите! Кто их сюда засунул?!

Кати молчала. Ведь тетя Бёшке еще пуще рассердится, если узнает, что Кати нарочно спрятала бумажки сегодня утром, чтобы Руди не завернул в них свой завтрак — кусок хлеба со смальцем. Кати просто пожалела эти листочки, ведь они всей семьей целых три дня пыхтели, пока их заполнили. Тетя Бёшке уже на другой день после их приезда собрала семью за столом, и Руди стал громко читать вопросы анкеты.

«Имя отца?» — «Дюла Лакатош». Руди так нажал на бумагу, что обе половинки пера разъехались в разные стороны… Тетя Бёшке принялась искать новое перо. Руди стал уже надеяться, что с писаниной на сегодня покончено, но все-таки перо нашлось между стенкой и плинтусом пола. «Это, конечно, еще прежний жилец позабыл его там, — подумала Кати. — Хотя тетя Бёшке и прячет сахарный песок, перо она вряд ли стала бы так уж старательно запрятывать в пол».

Руди пришлось продолжать. Под вопросом «Имя отца?» — стояло: «Профессия?»

«А чью профессию-то писать — мою или отцову?» — сердито буркнул Руди.

Это поставило в тупик даже тетю Бёшке. Тогда, посовещавшись, все решили: поскольку папина профессия — вязальщик корзин, а у Руди нет никакой, то записать папину.

Тетя Бёшке слезла со стула и сунула анкеты Кати в руки.

— А ну, быстро беги к тете Лаки, отдай их!

Кати секунду колебалась: ей вспомнилось, как она выплеснула днем злополучную эту воду, и потом — какие толстые у дворничихи руки. Но, взглянув тете Бёшке в лицо, сразу поняла, что колебаниям сейчас не место.

Дверь отворила сама тетя Лаки. Она смерила Кати недоверчивым взглядом. Кати заметила этот взгляд, но все же — соблазн был слишком велик! — бочком протиснулась в полуоткрытую дверь. Она еще днем решила, что ей необходимо посмотреть, какая у тети Лаки кухня. Ведь дома-то у бабушки настоящей кухни не было. Или, если считать, что она была, тогда, значит, не было комнаты, потому что весь их домик состоял из одного помещения. У тети Бёшке, правда, есть и комната и кухня, но кухня все же не настоящая, без буфета. А что за кухня без буфета!

Тетя Лаки как раз стирала, да еще стиральной машиной — мотор в машине так и гудел. Возле нее в корзине горой было навалено белье.

— Это грязное белье, видишь? — сказала тетя Лаки, которая вдруг неизвестно почему и отчего в первый раз за все время глянула на Кати ласково.

В самом деле, с тех пор как они сюда переехали, тетя Лаки ни одного из них не приветила, взглядом добрым не удостоила. Когда папа позвонил к ней в первый раз, чтобы спросить, в какой комнате живет Бёшке Лакатош, тетя Лаки вышла на порог и, забаррикадировав дверь своим огромным телом, сказала:

«Ковров не покупаю».

С тех пор Кати все время хотелось спросить ее, отчего она решила, будто они продают ковры, когда у них у самих-то ни одного ковра нет. Но она так и не спросила, да и сейчас тоже не осмелилась заикнуться о коврах, чтобы не спугнуть доброго расположения тети Лаки. Впрочем, сейчас Кати было не до того: она во все глаза глядела на корзину с бельем, про которое тетя Лаки сказала, что оно грязнее.

— Что, никогда не видела стиральной машины? — спросила тетя Лаки.

Лицо Кати так и вспыхнуло от возмущения. «Она, верно, думает, что я из какого-нибудь медвежьего угла приехала! — вознегодовала про себя Кати. — Да у нас на Главной площади в магазине электротоваров такая стиральная машина выставлена на витрине, что куда этой до нее!»

Но вслух она, конечно, только и сказала:

— Стиральную машину я видела, но вот такого грязного белья — нет.

— А какое ж ты видела?

— Куда грязнее.

Тетя Лаки ничего не промолвила, взяла листочки для прописки и, водрузив на нос очки, стала разбирать кривые каракули Руди.

А Кати, потрясенная, стояла перед буфетом. Она догадывалась, что буфет у тети Лаки должен быть красивый, но чтоб такой!.. Сверкающий светло-зеленый шкаф, окаймленный белой полоской, занимал почти всю стену. Верхняя его часть была сплошь из стекла. За стеклом выстроились перевернутые вверх донышком чашки в красный горошек. А посредине буфета великое множество крохотных ящиков. Кати уже совсем потеряла голову: еще секунда, и она подскочила бы к буфету, чтобы заглянуть в какой-нибудь ящичек… Но тут, на счастье, заговорила тетя Лаки:

— Как же это так получается? Ваша фамилия Лакатош, а фамилия тетки твоей — вернее, мужа ее — тоже Лакатош, хотя она твоему отцу сестрой приходится.

Кати с готовностью принялась объяснять, надеясь завоевать тем симпатию тети Лаки, — а уж тогда, может быть, и к буфетным ящичкам можно будет подобраться:

— А что ж здесь такого? Папа мой и правда Лакатош, и муж тети Бёшке — тоже. А вообще-то он умер, так что ему уж совершенно все равно, как его зовут. На нашей улице целых пять семей Лакатоши, и из них только две — родственники. И ведь ничего хорошего нет, когда всех по-разному называют..

Тетя Лаки открыла дверь, из чего Кати поняла, что ее ответ показался дворничихе исчерпывающим.

Вернувшись домой, Кати увидела, что тетя Бёшке разбирается в шкафу. Она должна была переехать к Лали, жениху своему, в Дебрецен, и теперь смотрела, что ей взять с собой. Уедет она послезавтра утром. Кати слышала, как они с папой вчера обсуждали это. Вся сжавшись, Кати напряженно следила за каждым движением тети Бёшке. Заметит ли она, что сталось с сахаром? Этот нахал Руди утром до тех пор совал проволочку в замок, пока шкаф не открылся. Руди схватил мешочек с сахаром, приставил ко рту и струйкой пустил сахар прямо в горло — совсем как Лаци, скрипач из ресторана, вино пьет: даже не глотнул ни разу. Совесть у Кати осталась спокойна: она-то одну только горстку сахара и съела!

Но тетя Бёшке даже не взглянула на мешочек с сахаром. Она вытащила красивый конверт с рисунком. Кати с восторгом вглядывалась в чудесную картинку. На ней во весь рост стояла девушка в длинном платье и с длинными, по пояс, распущенными волосами; руки ее были подняты вверх, будто она собиралась улететь. А что, если б она и вправду улетела? На красивом конверте ничего не осталось бы, кроме подписи «Фея», но сама по себе эта подпись ничего не стоила. Феей звали девушку с распущенными волосами. Кати до смерти захотелось узнать, что же там, в конверте.

Тетя Бёшке вытащила из конверта несколько открыток и, заметив, как жадно смотрела на них Кати, дала ей полюбоваться. На одной из открыток стояло: «Вид на Дебрецен». Церковь, большой дом, какой-то памятник и еще дорога, обрамленная деревьями. На другой открытке, внизу, Кати разобрала: «Привет из Ниредьхазы». Здесь тоже изображалась церковь, большой дом, памятник и аллея. Открытки были так похожи друг на дружку, что Кати их непременно перепутала бы. Она так и сказала, на что тетя Бёшке ответила, что не спутала бы их ни за что на свете, так как дебреценскую открытку она получила от Лали, своего жениха, а ниредьхазскую прислал какой-то там Эдён, уличный торговец льдом.

И тут Кати увидела еще одну открытку — с золотым обрезом. Посередине было нарисовано сердце; по одну сторону от него, с сигаретой во рту, стоял мужчина, по другую сторону — женщина, терпеливо наблюдавшая, как мужчина пускает дым себе под нос. И вокруг всего этого сияла золотая кайма, словно радовалась такому миру и согласию. Кати прижала к себе открытку и стала клянчить нараспев:

— Те-етя Бёшке, подари-ите мне эту-у…

Видно было, что тетя Бёшке колеблется, но потом она все же сказала решительно:

— Эту нельзя, эта мне на память. Но я дам тебе кое-что другое.

Она вытащила из большого конверта с феей другой конверт, без картинки и поменьше, но с листком бумаги для письма. Кати взяла его с кислым видом, — она-то ведь уже и кнопку высмотрела в полу и так явственно представила себе, как приколет открытку с золотым обрезом над своей кроватью! А бумага для письма — на что она ей? Впрочем, бумага красивая, чистая и очень белая. Кати сразу узнала ее: точно такой листочек они получили от тети Бёшке, и там было написано, что тетя Бёшке временно уезжает в Дебрецен и чтоб они приезжали, незачем квартире пустой стоять. О том, что семья Кати получила письмо, знала вся улица, ведь в их краях письмо — это событие. Обычно все, что надо, передают через кого-нибудь на словах. Вот и в прошлом году один парень передал из Задунайщины Мари Лакатош, что знает про нее все и, когда вернется домой, протащит ее за косы по всей улице. Кати очень ждала, чтобы парень приехал, потому что эта противная Мари Лакатош как-то назвала Кати лягушонком, да еще при Лаци Надьхаю. Жаль все же, что тот парень так и не вернулся.

Впрочем, однажды, когда Кати еще жила дома, на их улицу пришло письмо. Оно было адресовано Шани Добо, и было побольше, чем письмецо тети Бёшке, к тому же и адрес на конверте не рукой был написан, а машинкой. Почтальон заставил Шани Добо даже расписаться в большой книге за это письмо. Да и как же иначе — такое большое письмо и чтобы отдать вдруг просто так, за здорово живешь! Шани Добо сразу же вскрыл конверт. Ему сообщали из Сегеда, что приняли его в такую школу, где будут учить играть на скрипке. И если он эту школу окончит, то будет не в ресторане играть, а в театре. Соседи только плечами пожимали: и что этому Шани Добо нужно, с чего это он так нос задрал? В ресторане играть ему, видите ли, не хочется!.. Только Катина бабушка обрадовалась за него.

«Ты ж, когда в первый раз выступать будешь, сынок, — сказала она Шани, — обязательно весточку мне подай! Хочу видеть тебя на сцене!»

Схватив подаренный листок, Кати выбежала во двор. В двух шагах от их двери находилась черная лестница. Здесь-то и уселась Кати, на самой нижней ступеньке; это было тихое, спокойное место, очень удобное для серьезных размышлений. Ходили по этой лестнице редко, разве что дрова или уголь пронесут на растопку, но кому придет в голову топить в такой теплый сентябрьский денек!

«Может, написать Лаци Надьхаю?» — раздумывала Кати. — Что ж, оно бы неплохо. Вот только что писать? «Доехала благополучно»? Но ведь Лаци и не думает, что Кати взяла да и выпрыгнула по дороге из вагона! А может, написать: «Чувствую себя хорошо»? Ну, это уж вовсе лишнее, только взрослые и способны тратить время на такие пустяки. С чего бы это ей плохо себя чувствовать? Разве что с Руди подерется, — он как-никак на шесть лет старше, и чьи кулаки бьют крепче, ясно само собой.

«Я проспект Ленина опишу, вот что!» — решила она внезапно. Все эти бесчисленные магазины, вереницы автомобилей, трамваев. Дома даже в храмовой праздник не бывает такого движения. А видел бы Лаци эту лавку, где ножи продают! Чего только нет там на витрине! Кати приметила ножик — ух и толстый, совсем как бабушка! И чего только на нем нет! Как старуха зимой все на себя навертывает, так и тут: и ножницы, и штопор, и чтоб ногти чистить, и еще бог знает что!..

Вчера Кати долго простояла перед этой витриной; даже побаиваться стала, не вышел бы кто из лавки да не шуганул ее. Она побрела к угловому эспрессо[2] и до тех пор стояла и смотрела на без конца открывающуюся и закрывающуюся стеклянную дверь, пока не оказалась, сама не зная как, внутри. Она остановилась возле телефонной кабинки, тоже стеклянной, и то и дело тревожно поглядывала сквозь нее на сидевшую у кассы подкрашенную блондинку.

«Такие же волосы, как у нашей Маргитки», — подумала Кати.

Там, дома, Маргиткой звали кассиршу из кондитерской, что на Главной площади. Набравшись храбрости, Кати несколько раз проникала в эту кондитерскую; ей так хотелось хоть один раз, один-единственный раз купить там мороженого! Конечно же, у этого мороженого должен быть совсем другой вкус, не такой, как на базаре у заики Карчи. И Кати все ждала, что в один прекрасный день и у нее, как у других, спросят: «Какого сорта вам?» Но у Кати ни о чем не спрашивали. Не успевала она войти и остановиться, прижавшись к стенке тут же, у самой двери, как Маргитка уже вопила во всю мочь:

«А ну, убирайся вон отсюда!»

И, если Кати замешкается, сразу звала на подмогу официанта:

«Йожи, иди скорей, вытолкай ее отсюда!»

И теперь Кати ждала, когда же эта здешняя Маргитка позовет официанта. Но здешняя Маргитка не обращала на нее ни малейшего внимания. И звали ее, кстати, не Маргиткой, а Этукой, что Кати незамедлительно сочла добрым знаком. Она устроилась теперь со всеми удобствами и, опершись спиной о стену, разглядывала всё самым внимательным образом. Ей бросился в глаза занавешенный коридорчик, который вел в другое помещение. Занавеска закрывала проход лишь наполовину, и Кати могла рассматривать все в свое удовольствие. Там, в маленькой темной комнатушке, за крохотными столиками, едва освещаемыми тусклыми лампочками, теснились люди. «Ох уж эти взрослые! — недоумевала Кати. — Вечно придумают что-нибудь такое, что и понять невозможно. Ну чего они там сгрудились, вместо того чтобы оставаться здесь, в этой светлой красивой комнате? Правда, здесь нельзя посидеть, но лучше уж стоять на свободе, где тебя никто не толкает, чем задыхаться в тесной комнатушке!»

Этука оглянулась на нее. Кати тотчас погрузилась в рассматривание собственных ног, которые, пожалуй, и вправду представляли собой достойное внимания зрелище. Не для Кати, конечно, она-то со своими ногами давным-давно освоилась, но для Этуки и для всех остальных, которым не каждый день приходится видеть на будапештских улицах босые ноги.

Кати чувствовала: сейчас что-то должно произойти. В ней смутно шевельнулось решение выскользнуть на улицу следом за вот этим согнувшимся в три погибели старичком. Но она все же осталась.

А Этука теперь то и дело посматривала на нее, словно кто-то дергал ее голову за веревочку. Сердце у Кати бешено колотилось. «Сейчас, вот сейчас она скажет: убирайся!» — думала она.

Но Этука сказала другое:

«Послушай, вот тебе шестьдесят филлеров[3], принеси мне вечернюю газету».

«Так ведь рано еще», — предупредительно заметила Кати.

«Ничего не рано! А газетчик тут же, на углу, стоит…»

Кати взяла деньги и медленно-медленно пошла к двери, чтобы Этука не подумала, будто она торопится сбежать с деньгами.

Но Этука не догадалась, почему эта смуглянка двигается словно улитка.

«А чуть-чуть побыстрее ты не можешь?» — сердито окликнула она Кати.

В мгновение ока Кати предстала перед нею уже с газетой.

«Тебе сколько лет?» — приветливо спросила кассирша.

Кати только плечом вздернула: по ее мнению, этой красивой девушке должно быть решительно все равно, сколько ей лет.

«Ты что, разговаривать не умеешь?» — опять рассердилась Этука.

«Десять», — выдохнула Кати и уже настроилась вернуться на свое место за телефонной будкой, уверенная, что Этуке совершенно не о чем больше говорить с ней. Но у Этуки нашелся еще вопрос:

«Хочешь мороженого?»

«Как сказать, — задумалась Кати. — Если мороженое форинт стоит, тогда не хочу, потому что у меня нет форинта, ну, а если она мне бесплатно остаток какой-нибудь хочет дать, тогда ладно. Только с чего бы ей угощать меня бесплатно мороженым?»

А кассирша тем временем оторвала чек и протянула в окошко. Кати оторопело уставилась на нее.

«Тебе не надо платить за это!» — подбодрила Этука остолбеневшую Кати.

О, если не надо!.. Кати птицей рванулась к стойке.

Другая девушка приняла у нее чек. Кати еще от телефонной будки приметила, что вокруг глаз у нее совсем черно. «Побили, наверное», — решила Кати и поглядела на нее с участием. Побить ее, может, и побили, но чернота вокруг глаз была не оттого, — Кати это тотчас поняла, как только подошла поближе к стойке. Просто девушка карандашом нарисовала вокруг глаз большие круги: наверное, настоящие ее глаза не очень ей нравились.

Девушка с подкрашенными глазами спросила Кати, какое она хочет мороженое — ванильное или шоколадное, но ответа не получила и положила в вазочку одно ванильное. Кати спохватилась только тогда, когда мороженое уже было у нее в руках. Она чуть не заревела: ведь ей-то хотелось шоколадного! Но что поделаешь! Сама прошляпила; кроме себя, пенять не на кого…

Эх, да разве все это опишешь Лаци на таком крохотном клочке бумаги! Кати беспомощно вертела в руках маленький конверт. Так ничего и не придумав, она спрятала конверт за кофту. Потом нашла на ступеньке какую-то щепку и нацарапала ею на лестничной стене:

НАДЬХАЮ

2

Кати впорхнула в кондитерскую. Официант Йожи пошел ей навстречу, низко кланяясь; полы его белой полотняной куртки при этом взлетали, как крылья гусей, готовящихся к отлету.

«А мы уже заждались тебя, Катика, ведь сколько дней не видали!» — говорил Йожи, а сам вынимал из кармана огромный красный гребень.

И он тут же стал расчесывать Катины волосы, белокурые и длинные, до самого пояса. Маргитка сидела в углу на на красивом троне, к которому вела лесенка, покрытая красным бархатным ковром. Увидев Кати, она вскочила и побежала к ней прямо по ковру.

«Я посажу тебя на самое лучшее место», — сказала она и вдруг подняла ее и посадила на стойку, где продавали мороженое.

И тут, откуда ни возьмись, появился Лаци Надьхаю. Он остановился возле Кати и стал дергать ее за руку, чтобы она и ему дала попробовать мороженого. Кати страшно испугалась, что Маргитка сейчас выгонит их обоих. А Надьхаю все сильнее дергал ее за руку…

Кати открыла глаза. Тетя Бёшке трясла ее изо всех сил.

— Да вставай же! До каких пор можно спать! Быстренько, быстро! Пойдем записываться.

Кати понуро выбралась из постели.

— Где твой прошлогодний табель? — спросила тетя Бёшке.

— Там, где орехи…

— Где это? — так и вскинулась нетерпеливая тетя Бёшке. Кати не ответила, просто вышла молча на кухню и подняла крышку ящика. Она завладела этим ящиком, потому что тетя Бёшке пользовалась только одним его отделением — держала там дрова, — другое же, отгороженное фанеркой, оставалось пустым. Сюда Кати сложила все свои самые важные вещи: лесные орехи в красном клетчатом мешочке; подарок бабушки; синюю, как небо, шелковую шаль, которая когда-то была мамина; нанизанные на веревочку дикие каштаны, пустую раковину от улитки и прошлогодний табель. Кати выудила табель и отнесла его в комнату тете Бёшке. Правда, до этого она сунула за пазуху полученный вчера белый конверт, который перед сном спрятала в ящик.

Тетя Бёшке заглянула в табель и только охнула:

— Боже милостивый!

Кати натянула кофту, надела юбку, всю в больших розах, и с веселой гримаской вытянулась перед тетей Бёшке.

— Пошли! — сказала она.

Какой крик подняла тут тетя Бёшке, лучше и не вспоминать!

— … Сейчас же раздевайся и отправляйся на кухню мыться! — приказала она.

«Ну, если она и с Лали, с женихом своим, будет так обращаться, то и трех дней не пройдет, как она уж вернется», — горестно подумала Кати. Тетя Бёшке вышла за ней следом на кухню, так что пришлось и в самом деле взять таз, плеснуть в него воды и поставить на скамеечку. Всей спиной Кати чувствовала, что тетя Бёшке не спускает с нее глаз, поэтому ей не оставалось ничего иного, как опустить руки в таз и поболтать их там в холодной воде. Наконец, с крайней неохотой, она взялась и за мыло. Но мыло, как видно, было на ее стороне, потому что тотчас выскользнуло из руки и, прокатившись по каменному полу, влетело прямо под ящик.

«И пропадай там пропадом!» — посоветовала Кати и уже потянулась за полотенцем.

— Ты что же, и не собираешься мыло поднимать?! — обрушилась на нее тетя Бёшке.

Кати, как человек, которому решительно некуда спешить, удобно устроилась на корточках подле ящика и неторопливо стала шарить под ним рукой. Вдруг она вытащила маленькую кастрюльку и очень обрадовалась; быстренько поймала муху и с кастрюлькой пошла к крану, чтобы набрать воды и поучить муху плавать.

— Да ты с ума меня сведешь! — закричала тетя Бёшке и так дернула Кати за косу, что мыло чуть не само выскочило из-под ящика.

Наконец Кати вымылась с грехом пополам, снова оделась и с видом послушной девочки предстала перед тетей Бёшке.

— А ботинки? Ботинки твои где? — воскликнула тетя Бёшке.

«То есть как это — где ботинки? — испугалась про себя Кати. — Уж не думает ли тетя Бёшке, что я потеряла их! Да как можно потерять ботинки!»

— Есть у меня ботинки! — успокоила она тетю Бёшке.

— Надеюсь, — кивнула тетя Бёшке. — Ну, надевай!

Кати не была уверена, что хорошо расслышала приказание тети Бёшке, и потому быстренько выбежала во двор.

— Не холодно! — вернувшись, сообщила она с довольным видом.

Тетя Бёшке подняла руку. К счастью, Кати оказалась проворней, и затрещина так и осталась в воздухе.

— Все равно обувайся, — приказала тетя Бёшке. — В Пеште люди и зимой и летом в башмаках ходят. Поняла?

Кати кивнула, хотя понять ничего не поняла. Ну что за глупый обычай! Зимой, конечно, другое дело, но в такой чудесный, в такой теплый осенний день…

Потом Кати еще впихнула в себя два куска хлеба с маслом. Тетя Бёшке заплела ей волосы, при этом не обошлось без борьбы: ведь Кати повязала свою красную ленточку на запястье, вчера ей очень понравился красный браслет на руке у Этуки, и Кати подумала, что эта ее красная ленточка будет выглядеть не хуже. Но в конце концов все было готово, они тронулись в путь.

Как только они свернули за угол, Кати сразу догадалась, что вон тот темно-красный кирпичный дом и есть школа. Она и сама не могла бы сказать, почему догадалась, — наверное, потому, что это было самое неприветливое здание на всей улице.

Они поднялись на двенадцать ступенек — Кати от нечего делать посчитала их — и остановились перед удивительной дверью, которую надо только толкнуть, а закрывалась она сама. Тетя Бёшке тяжело дышала; она приложила руку к сердцу, совсем как киноартистки на плакатах. «Ну и фокусники эти будапештцы, — сердито думала Кати. — Из-за малюсенькой лестницы так запыхаться! Хорошо, что Лали не видит этого, иначе он ни за что не женился бы на тете Бёшке, и она осталась бы тут и каждое утро устраивала бы этот цирк с мылом». Кати отворила дверь и вдруг отпустила ее — пусть-ка дверь ударит тетю Бёшке по руке! Не сильно, но все же…

Вахтер сидел в своей каморке и чистил редиску. Он даже не поднял головы, когда тетя Бёшке спросила, где кабинет директора.

— Второй этаж, налево, — процедил он сквозь зубы и стал нарезать редиску ровненькими аккуратными кружочками.

— Ты здесь подожди, — распорядилась тетя Бёшке и запыхтела вверх по лестнице.

Кати присела на корточки возле стены и уставилась на вахтера. Одет он был в бежевый халат. У него были седые волосы и на одной руке не хватало среднего пальца. Дома в гимназии был точно такой же вахтер: Кати однажды помогала ему дотащить до дому мешок орехов и хорошо его разглядела. Только он ходил в черном халате. Интересно! Очевидно, когда нанимают в вахтеры, нужно отрезать один палец. А какой — это, наверное, безразлично, потому что там, дома, у вахтера не было большого пальца.

Вдруг сверху раздался голос тети Бёшке:

— Иди-ка сюда поскорее!

На верхней площадке тетя Бёшке взяла Кати за руку и повела в кабинет директора. Почему-то вдруг стали жать ботинки. И потом, Кати было не по себе оттого, что этот лысый дяденька в сером костюме так внимательно изучает ее. Ну что в ней такого особенного? Девочка как девочка.

— Значит, ты и есть Кати Лакатош, — проговорил наконец директор.

«Ясно, что я, кто же еще?» — подумала Кати, но вслух сказала коротко:

— Я.

— Табель у тебя довольно слабенький, — продолжал директор. — Надеюсь, здесь ты будешь учиться лучше.

— Конечно, лучше, — поддержала тетя Бёшке.

«Откуда она знает, эта тетя Бёшке?» — сердилась про себя Кати.

Ты будешь учиться в четвертом «А» классе, у тети Дёрди, — сказал директор. — Завтра без четверти восемь будь здесь, ты и так уж опоздала на две недели. Придется тебе догонять.

В кабинет вошла стройная учительница в очках, ростом чуть выше самой Кати.

— Коллега, — обратился к ней директор, — эта девочка будет учиться в вашем классе.

Тетя Дёрди поправила очки, потом положила руку на плечо Кати. Они посмотрели друг на друга. Кати очень понравились очки учительницы, без всякой оправы, и она тут же решила: когда вырастет, купит себе точно такие же.

Учительница вывела ее в коридор и усадила перед собой на стоявшую против директорского кабинета скамейку. В огромное окно напротив струился солнечный свет, и под его лучами все сверкало: чуть рыжеватые волосы тети Дёрди, черные косы Кати и выстроившиеся вдоль стены большие растения с зелеными листьями.

— Как тебя зовут? — спросила тетя Дёрди.

Все страхи Кати разом прошли, едва она услышала голос учительницы.

— Кати Лакатош.

Тетя Дёрди кивнула, словно этого именно и ожидала.

— Какой предмет ты любишь больше всего, Кати? — спросила она.

— Пение, — ответила Кати.

— А еще?

— Гимнастику.

— Ну, а затем?

— Рисование.

То ли учительница была удовлетворена, то ли ей надоело спрашивать, но она умолкла. Потом все же спросила еще:

— У тебя остались какие-нибудь учебные принадлежности с прошлого года?

— А у меня и не было ничего.

И так как тетя Дёрди ничего не сказала на это, Кати пояснила сама:

— У нас, там где я училась, все давала школа, но уносить домой ничего не разрешалось. После уроков мы всё складывали в большой шкаф…

Кати умолкла и с тревогой ждала, когда же тетя Дёрди спросит, почему им не позволяли уносить школьные вещи домой. Ну как ей объяснить, что дедушка непременно использовал бы ее учебники на самокрутки, Руди немедля прикарманил бы все ее карандаши, так что их и не сыскал бы никто до самого судного дня, Шаньо исчиркал бы все ее тетрадки, а Лаци, который играет в ресторане и даже не родственник им, а просто так живет в их доме, — Лаци стал бы надраивать тетрадкой для арифметики свою скрипку.

Но тетя Дёрди ни о чем не спросила. Странно. Эта учительница видит Кати первый раз в жизни, первый раз смотрит в ее черные блестящие глаза, видит красный ее бантик, то и дело взлетающий на конце косички, ее маленькие, сжатые в кулачки руки — и уже знает, что у нее нельзя спрашивать, почему в их классе все учебные принадлежности хранили в большом шкафу…

К ним подошла тетя Бёшке, поблагодарила учительницу «за доброту», отчего Кати опять рассердилась на нее, потому что тетя Дёрди, правда, ничего плохого ей не сделала, но и «доброты» никакой и в помине не было. Потом тетя Бёшке стала подталкивать Кати к лестнице. И все ворчала, ворчала без передышки:

— Даже не поздоровалась, как полагается!

— Но я же здоровалась!

— И ответить прилично не могла, когда тебя спрашивали.

— Отвечала я, — возмутилась Кати и, перепрыгнув сразу через три ступеньки, приземлилась прямо перед каморкой вахтера.

Старик буркнул, не подымая головы:

— Скачете всё! — Потом все же поднял голову и вдруг воззрился на Кати: — Вот как! Теперь и ты уже сюда ходить будешь!..

На крышке кухонного ящика Кати разложила все свои богатства. Возвращаясь из школы, они с тетей Бёшке накупили всего, что только нужно было для четвертого класса. Кати умоляла купить ей еще маску черта, но тетя Бёшке ни за что не соглашалась. Наконец они сговорились на нескольких бумажных масках. Две из них Кати тут же прикрепила к стене, над ящиком: зайца и льва. Но что бы она ни делала, в ушах у нее звучал голос вахтера: «Вот как! Теперь и ты уже сюда ходить будешь!», «И ты уже…»

Дома никого не было. Тетя Бёшке ушла за своей трудовой книжкой, завтра она уезжает. Папа и оба брата уже устроились на работу. Правда, тетя Бёшке наказала Кати хоть немного убраться в комнате да начистить картошки и луку, чтобы ей, вернувшись домой, побыстрее приготовить обед, но у Кати не было ни малейшего настроения заниматься такими вещами. Даже книжку по пению она вместе с другими сокровищами спрятала в ящик, хотя там были такие красивые картинки! И почему это вахтер сказал: «Вот как! Теперь и ты…»?

Кати поправила за пазухой конвертик с писчей бумагой и побрела на улицу.

На углу, возле стола с цветами, сидел Хромой дядя. Кати уже приметила, что стол покрыт сверху жестью, и ей это понравилось. Вот такой стол нужно бы и бабушке… Хромой продавец сидел, уставившись прямо перед собой и вытянув вперед ногу — ту, что из дерева. По своему обыкновению, он молчал. Даже когда у стола останавливался покупатель и начинал перебирать цветы, хромой все равно сидел молча, будто воды в рот набрал. Бабушка в такие минуты надрывалась до хрипоты: «Фундук, лесной орех, прошу пожалуйста!»

Кати ни за что на свете не осмелилась бы заговорить с Хромым дядей — так мрачно сидел он на своем видавшем виды стареньком коричневом стуле. Собственно говоря, не Кати положила начало знакомству. Просто она стояла поодаль, на почтительном расстоянии, и смотрела на старика. Ей очень хотелось узнать, где он потерял свою ногу, но разве осмелилась бы она задать такой вопрос! И вдруг поднялся ветер, приподнял Катину юбку с большими розами, потом подхватил розовую шелковую бумагу на столе у Хромого дяденьки и понес, понес прямо к проспекту Ленина. Кати в два прыжка догнала разлетавшиеся листки и положила их на стол.

— Хорошо, — кивнул ей Хромой дядя.

Знакомство состоялось.

Кати чувствовала, что теперь уже ничто не мешает ей устроиться на краешке тротуара, у деревянной ноги хромого. И она, присев на корточки, стала смотреть на цветы. В высокой посудине с узким горлышком стояли большие красные розы; они были бархатистые, красивые. Кати смотрела, смотрела и совсем загрустила. И еще ближе пододвинулась к деревянной ноге Хромого дяди. Но лучше уж отвернуться и не видеть красных роз, ведь это из-за них ей стало вдруг так грустно, прямо хоть плачь. А расплачешься — как объяснить Хромому дяде, почему плачешь? Ведь он непременно спросит. Взрослые не могут не спросить и, конечно, ждут, чтобы им ответили ясно и определенно. Но разве всегда можно ответить на вопрос? Взять хотя бы Кати — что она могла бы сейчас ответить? Голодная? Но ведь ее заставили съесть на завтрак два громадных куска хлеба с маслом. И все же она как будто голодная. На душе у нее голодно…

В другом ведерке розы были разных цветов, они то и дело кланялись от ветра. Иногда прижимались друг к дружке, как Кати и Шаньо зимой, когда через порог их глинобитного домика пробирался холод. Многие цветы расходились в стороны и качались одиноко, каждый сам по себе. Маленькая желтая розочка совсем склонила головку на край ведра. Слишком коротко ее срезали, вот она и не могла тянуться вверх, как все. Над ней чванно покачивалась большая белая роза, словно смеялась над желтой малышкой. А желтенькая терпела ее высокомерные насмешки… Хромой дядя даже вздрогнул от неожиданности, когда Кати сказала вдруг громко:

— Вот чистый конверт, там и бумага есть. Дайте мне эту желтенькую!

Хромой дядя молча подал ей желтую розу.

Кати положила конверт на стел. Потом воткнула цветок в волосы и убежала.

3

— Куда собралась? — спросила тетя Лаки и смерила Кати с ног до головы критическим взглядом.

— В школу, — ответила Кати.

— Вот так?! — вытаращила тетя Лаки глаза, толстой рукой ухватившись за прислоненную к дворницкой метлу. — Впрочем, мне-то что! — Тетя Лаки пожала плечами и в сердцах принялась подметать двор.

Кати вышла на улицу.

«Вот так?!» — спросила тетя Лаки. Но как «так»? Что ей не понравилось? Волосы Кати заплела и умылась как следует, потому что вечером тетя Бёшке слово с нее взяла. Ботинки надела, голубую кофту и юбку с розами. Школьные вещи, по крайней мере те, что уцелели после вчерашней битвы, сложила в соломенную сумку. Эту сумку тоже дала ей тетя Бёшке. Правда, одна ручка у нее оторвалась, но вторая целая, а для сумки одной ручки вполне достаточно.

Ручку оторвал вчера Шаньо. То есть, вернее, даже не Шаньо…

Словом, дело было так. Пришли вчера братья домой, увидели на ящике книжки, тетрадки и все, что тетя Бёшке накупила для Кати, и к тому времени, как Кати вошла на кухню, половина тетрадей исчезла, в книге для чтения у всех мальчиков и девочек появились усы, от масок ничего не осталось, только те две и уцелели, что Кати прикрепила вчера на стену. У цветных картинок тоже ноги выросли. Счастье еще, что не тронули красивый ящичек для карандашей с картинкой на крышке! И в довершение всего Шаньо натянул сумку на голову, вскочил на ящик и стал кричать, что он полководец. Кати рассердилась, что ей не пришло это в голову, тоже полезла на ящик следом за Шаньо — ну, и сумка порвалась. Когда папа вышел из комнаты, все трое клубком катались по полу. А папа — он никогда не пытается установить истину, узнать, кто начал, почему и что произошло, — он просто-напросто отвешивал каждому по крепкой затрещине, кричал на них и тут же преспокойно закуривал свою трубку. Так было и сейчас, только трубку раскуривать он не стал, а вернулся в комнату, чтобы помочь тете Бёшке закрыть чемодан. И пришлось Кати отправляться в путь «вот так». Подойдя к школьному подъезду, Кати вдруг заколебалась и, перебежав на другую сторону улицы, оттуда стала следить за входом. Дети шли в дверь непрерывным потоком. Вот прошли большие уже мальчишки, сражаясь длинными линейками: один светловолосый парень крепко съездил другого по спине, но драки из этого все же не получилось. Какая-то старушка провожала маленькую девочку, похожую на куклу, какими в Катином городке торгуют на базаре. У девочки на щеках точно такие же розовые пятнышки! Вот прошел в двери директор с желтым портфелем в руке. Кати вся сжалась… Вдруг заметит ее и спросит: «Значит, это ты и есть Кати Лакатош?» Потом прошла стайка девочек лет, наверное, десяти, они все о чем-то быстро говорили друг с другом и шумели, словно стая гусей. Дети все шли, шли — одни постарше, другие помладше, — но ни у кого не было таких блестящих черных глаз и такой красивой, с розами, юбки, как у Кати.

Кати положила сумку рядом с собой. Ей ведь в школу не к спеху, а потом, в делах серьезных торопиться никогда не следует…

«Интересно, где этот четвертый «А»? — раздумывала Кати, неторопливо обводя окна глазами. На втором этаже во всех окнах цвела пеларгония. — Там, наверное, учительская и директорский кабинет, вон сколько у них цветов!»

Потом она заметила, что и на других этажах и вообще во всех других окнах тоже стоят цветы. Кати была ошеломлена.

«Может, у них везде цветы? Ну и форсят!»

Из школы донесся долгий, протяжный звонок. Кати схватила за ушко свою сумку и поплелась через дорогу к подъезду. Мимо, чуть не сбив ее с ног, пронеслась девочка в синем халатике. Она изумленно вытаращила на Кати глаза, а потом крикнула другой девчонке, тоже в синем халате, которая как раз входила в подъезд:

— Аги, погляди-ка сюда! — и указала на Кати.

Девочка оглянулась, с минуту оторопело глядела на Кати.

— Ух ты-ы! — выдохнула она наконец, и обе подружки скрылись в подъезде.

А Кати остановилась перед дверью, постукивая по ступеньке носком башмака. У нее вдруг совсем пропала охота идти в школу. Хотя, сказать по правде, она туда и раньше-то особенно не стремилась.

Опять зазвенел звонок.

«Второй», — подумала Кати, продолжая постукивать ногой о каменную ступень. В это время всем полагается уже сидеть в классе. Известно это и Кати, и даже Лаци Надьхаю, но все же этот ужасный соня приходит в класс не раньше девяти. Ну да не велика беда! Бывало, просунется в дверь, скорчит забавную рожу и скажет: «А я и не знал, который час, у нас часов нету!» Весь класс так и покатится со смеху. Еще бы у Надьхаю были часы! Да на их улице, там, где жила и Кати, вообще ни у кого часов не было.

«В этом четвертом «А», наверное, у всех есть часы, — размышляла Кати. — А если у всех есть часы — значит, и опаздывать им никак нельзя, и мне тоже не годится приходить так поздно, и лучше уж сегодня вообще в школу не идти. Да и куда спешить! Успею еще находиться в этот четвертый «А», надоест даже. Обязательно надоест, уж это точно!»

Она повернулась и пошла на Кёрут, проболталась там, должно быть, целый час, потом подумала и решительно, нигде не останавливаясь, направилась к универмагу «Корвин».

Странное дело, всегда у Кати нелады со сторожами да вахтерами! Вот и сейчас — ну что она такое сделала? Вошла себе тихонько в дверь, и вдруг — пожалуйте! — на нее уже кричит дядька в бежевом халате:

— Куда лезешь? Не видишь, что это выход? Вон через ту дверь входить надо!

А не все ли равно? Двери-то рядышком. Куда одна ведет, туда и другая. Но Кати радовалась уже и тому, что дядька не закричал ей: «Убирайся!» — и потому сочла за лучшее сделать вид, будто ничего не слышала. К тому же вокруг было столько интересного, что глаза у нее так и разбегались. Вот и бабушка дома говорила, что если окажутся они в Будапеште, так уж «Корвин» именно посмотреть надо. В воскресенье на базаре столько народу не увидишь, сколько здесь бывает. И еще бабушка сказала, чтоб непременно на движущейся лестнице покатались.

Прямо напротив входа Кати увидела широкую лестницу. Она взбежала по ней, надеясь, что сейчас лестница начнет двигаться, потом сбежала вниз, но лестница даже не дрогнула.

На втором этаже продавалось готовое платье. Кати со знанием дела обежала глазами юбки, висевшие рядком на длинной палке, и обнаружила, что такой красивой юбки, как на ней, нет и в помине. Кати даже постояла немного перед огромным зеркалом. Юбка выглядела замечательно. Бабушка шила ее сама и не пожалела для внучки материала, так что юбка доходила Кати чуть не до щиколоток.

Все утро Кати носилась взад-вперед по лестницам универмага, везде побывала, всюду сунула свой нос, даже в посудный отдел, но движущейся лестницы так и не нашла. Под вконец, совсем измучившись, она вышла на прохладную лестничную площадку и уселась на верхней, тоже совсем неподвижной, ступеньке. Она словно охмелела от этой толпы, от непрерывного беспорядочного движения; здесь же, на лестнице, было тихо и приятно.

А потом вдруг ступенька под ней словно бы и вправду шевельнулась, сдвинулась с места, и понесла, понесла ее домой, к бабушке. И опустила прямо перед их печуркой. И сразу превратилась в маленькую скамеечку. Сидит на ней Кати и смотрит, как бабушка длинной кочергой ворочает в печке раскаленные головешки.

«Рассказать тебе про любопытного принца?» — спрашивает бабушка.

Еще бы! Ведь Кати так любит бабушкины сказки! Стоит ей заговорить, и все сразу замолкают, даже папа.

«Однажды любопытный принц, — начала бабушка, — объявил по всему свету, что хочет узнать, какая ожидает его судьба. В тот же час предстал перед ним звездочет и объявил, что прочитал уже по звездам судьбу принца.

«Что ж, послушаем!» — скрестил на груди руки принц.

«Великий государь мой, — склонился перед ним звездочет, — будущее твое необыкновенно: после смерти могущественного отца твоего, его величества короля, станешь ты могущественнейшим государем, и владениям твоим не будет ни конца ни края».

Нахмурился молодой принц:

«Не желаю я такого будущего: большое королевство — большие заботы. Но и звездочет мне такой не нужен, что не умеет прочитать по звездам угодную мне судьбу. Посадить его на кол!»

Предстал тут перед принцем муж ученый, которому не было равных во всем королевстве.

«По полету птиц поднебесных вычислил я, о великий государь, твое будущее: быть тебе богатейшим среди всех владык земных. Столько драгоценностей соберется в сокровищницах твоих, что не напасешься ты на них ни мешков, ни кадок».

Но и тут не возрадовался молодой принц.

«Там, где много богатства, много и воров. Этот мудрец глуп, на кол его!»

После такой страшной кары, постигшей двух знатных мужей, никто уже не осмеливался являться к принцу с предсказаниями. Но в один прекрасный день постучалась в королевские ворота старая цыганка.

«Расскажу я тебе, красавчик мой принц, всю правду, поведаю тебе судьбу твою. Повели только подать сюда совок с жаркими угольями да горсть пестрых бобов!»

По велению принца все тотчас было принесено, и цыганка высыпала бобы на угли. Долго смотрела она на бобы эти, а потом и говорит:

«Будет у тебя, красавчик ты мой, жена верная да любящая».

Радостно улыбнулся тут принц:

«Спасибо тебе, цыганка, ты предсказала мне самое лучшее будущее, потому что нет ничего дороже на всем белом свете, чем любящее сердце. Вот тебе золотой, лови!»

И только бабушка закончила свою сказку, как добрый ангел над Кати распростер свои крылья и проговорил ласковым голосом:

— Простудишься, девочка, камень ведь холодный…

Кати подняла голову. Рядом с ней стояла незнакомая тетя в светлом плаще. Волосы у нее были седые, но лицо совсем молодое. Она-то и разбудила Кати.

Кати сладко потянулась, но вдруг вскочила как ошпаренная и бросилась вниз по лестнице. Она уже прекрасно ориентировалась в «Корвине», недаром провела в громадном магазине целое утро. Кати торопилась к вахтеру, твердо решившись разузнать наконец про чудесную лестницу.

Вот подойдет сейчас к дяденьке в бежевом халате и прямо спросит: где тут движущаяся лестница? Уж он-то знает, вахтеры ведь знают все на свете!

Но дорогой она одумалась, чинно подошла к двери, на которой было написано «выход», вышла через нее на улицу, покрутилась немного в сторонке и снова вернулась в магазин. Теперь она прошла там, где было написано «вход», краешком глаза кося на вахтера: видит ли он, какая она послушная и понятливая?

Но вахтер мял в пальцах сигарету и не обратил на Кати никакого внимания. Да и что она была для него — травинка в стоге сена!

Кати собрала все свое мужество и подошла к нему.

— Где движущаяся лестница? — спросила она и от нетерпения почесала одну ногу о другую.

Сигарета в руках у вахтера замерла.

— Движущаяся лестница? — переспросил он. — А, это та, что разбомбили во время войны? Так ее давно уж нет. Скоро сделают другую, — добавил он, с видимым удовольствием сунув в рот сигарету. И вдруг, точно впервые увидев, кто стоит перед ним, сердито крикнул: — А тебе-то здесь чего нужно?! Вот тебе бог, а вот порог, пошла прочь отсюда!

4

И все же на другой день это свершилось. Ох, лучше бы и не вспоминать об этом, забыть все начисто. Да разве такое забудешь?

Без двадцати пяти минут восемь Кати стояла уже перед подъездом школы. То есть не перед самым подъездом, а напротив, на другой стороне улицы, между дровяным подвалом и какой-то лавкой или мастерской. На двери лавки висела большая желтая доска, на которой черными буквами было выведено: «Вяжушью». Кати попыталась было догадаться, что такое «вяжушью», но потом решила, что это просто не венгерское слово.

Придерживая оторванное ушко сумки, она следила за вбегавшими в подъезд школы мальчишками и девочками, но думала — что уж тут скрывать! — совсем о другом.

Тетя Бёшке уехала вчера на рассвете. Кати смутно помнилось, будто тетя Бёшке поцеловала ее в лоб. Кати на минутку открыла глаза. Подле нее действительно стояла тетя Бёшке с чемоданом в руке. Она молча смотрела на Кати, и глаза у нее подозрительно блестели. Уж не плакала ли тетя Бёшке? Но веки у Кати тут же закрылись сами собой, и она не знала даже, правда ли, или это ей просто приснилось, что тетя Бёшке красивая. У нее были большие черные глаза, правильные черты лица, яркие белые зубы. Вот странно, а Кати и не замечала, какая она красавица. И вообще не обращала на тетю Бёшке внимания…

Но сейчас это и неважно. Дело в том, что теперь Кати нужно как можно быстрее браться за ум. Нужно прибирать в комнате, готовить — иначе кто ж будет все это делать? Вчера они поужинали просто салом. Если и сегодня будет только сало, Руди поколотит ее, да так, что она своих не узнает. Хозяйничать-то Кати умеет, бабушка давно уж впрягла ее в домашние хлопоты, ведь на их улице девочки десяти и даже восьми лет чего только не умеют! Одним словом, сегодня придется сготовить что-нибудь… А вон в той стороне, говорят, Дунай. И, уж конечно, на такой большой реке должен быть порт. Бабушка рассказывала как-то про корабль — вот уж интересно! Дедушка когда-то в порту работал, а бабушка навидалась кораблей в ту пору. Нет, что-что, а порт обязательно придется разыскать… Ну, так. А что же все-таки есть дома? Жиру немного, картошка, лук, паприка, — можно сочинить картофельный паприкаш… Раздумывая об этом, Кати вглядывалась в ту сторону, где, по всей видимости, должен быть порт, и вдруг сообразила, что рядом с ней стоит… тетя Дёрди.

— Здравствуй, Кати, — сказала она, словно не видела ничего странного в том, что Кати расположилась возле этого «Вяжушью», в то время как вот-вот прозвенит звонок.

— Ну, пойдем же, — поманила она Кати и пошла через дорогу. Легонько положив руку на плечо Кати, она повела ее прямо в школу. На втором этаже, остановившись перед стеклянной дверью, что вела в учительский коридор, она отпустила Катино плечо.

Кати вдруг почувствовала, что ей очень не хватает этой руки.

— Подожди меня здесь, я только пальто сниму, — сказала тетя Дёрди, скрываясь за дверью.

Кати уставилась на дверь. Нет, сама дверь вовсе не интересовала ее. Просто она услышала за спиной шум и гам: это разбегались по классам ребята. А Кати не хотелось оборачиваться, чтобы не столкнуться носом к носу с той веснушчатой девчонкой и не услышать опять это «Ух ты-ы!».

Впрочем, тетя Дёрди не заставила себя ждать. На ней была темно-синяя в серую полоску юбка и голубая блузка из красивого материала в рубчик.

Кати восхищенно смотрела на блузку и, не удержавшись, даже потрогала ее за рукав.

— Нейлон, — понимающе протянула она, весело подмигивая.

— Да ты-то откуда знаешь? — удивилась тетя Дёрди.

Кати небрежно махнула рукой.

— О, чего я только не знаю, — похвасталась она. — Да мне стоит взглянуть на орешек, и я сразу скажу, какой он — нынешний или прошлогодний. Дяденька Покупаю-Продаю, тот, что на базаре торгует, сказал, чтоб я скорей подрастала и он сразу возьмет меня к себе помощницей, потому что мне ведь только разочек взглянуть на ковер, который приносят к нему на продажу, и я уж знаю, в каком месте его сшивали с изнанки.

И хотя тетя Дёрди понятия не имела, кто такой дядя Покупаю-Продаю, о каком базаре и о каких орешках тараторит здесь эта быстроглазая девчушка, она ни о чем не спросила. Ничего, в свое время она всё узнает об этой Кати. Вот только…

Тетя Дёрди озабоченно остановилась на лестничной площадке. С минуту она молча рассматривала совсем выцветшую, латанную-перелатанную Катину кофту, длинную, чуть не до земли, цветастую юбку с оборками, хозяйственную сумку с оторванной ручкой и наконец спросила:

— А другого платья у тебя нет?

Кати смущенно взглянула на свою видавшую виды кофту.

— Есть у меня еще одна кофточка, — сказала она, — не такая рваная, у нее только сзади прореха, а спереди и не видно совсем…

— А юбка? — спросила тетя Дёрди.

— Юбка есть, только не такая красивая, — ответила Кати.

Тетя Дёрди поправила очки и ласково улыбнулась.

Раздался звонок, и не успела Кати моргнуть, как входила уже в класс вместе с учительницей. Тетя Дёрди шла впереди, Кати за ней. Тетя Дёрди сразу поднялась на кафедру. Кати шагнула было следом, но вдруг почувствовала на себе сорок пар изучающих глаз и резко повернула обратно. Теперь она стояла, прижавшись к косяку двери и мечтая только об одном — исчезнуть, раствориться, превратиться вот в этот дверной косяк.

На середину класса вышла девочка, вытянулась и четко, по-военному отрапортовала, сколько ребят в классе и сколько отсутствует. И тетя Дёрди сразу же поверила ей.

Кати только диву давалась. Вот бы у них в классе учитель взял да и поверил на слово! Ну, была бы потеха! И так-то каждый день по полкласса отсутствовало! И если бы учитель не зачитывал каждое утро весь список, он ни за что не узнал бы, кого в тот день не было в школе. Даже при перекличке ребята нет-нет да и выкрикнут за кого-нибудь: «Здесь!» — хотя того и близко не было.

— Садитесь, — сказала тетя Дёрди.

Ребята уселись так бесшумно, что, зажмурь Кати глаза, ей и присниться не могло бы, что она в классе. Тетя Дёрди поправила очки и заговорила:

— Ребята, у нас в классе будет еще одна ученица, ее зовут Кати Лакатош. Подойди, Кати, сюда, пусть товарищи посмотрят на тебя хорошенько.

Кати умоляюще взглянула на тетю Дёрди, но и сама понимала, что спасения нет: придется все же взобраться на эту проклятую кафедру. И она пошла, едва передвигая ноги, как будто тащила на себе целый мешок кирпичей. Ручка от сумки, зажатая в руке, стала совсем влажной.

А класс, застыв, пристально разглядывал ее. И взгляды были недоумевающие, отчужденные и если не откровенно враждебные, то, во всяком случае, недоверчивые и подозрительные. Стоявшая на кафедре девочка была не похожа на них, она была чужая.

Кати смотрела на спинку первой парты. «Зеленая», — бессмысленно отметила она про себя и продолжала рассматривать парту с чрезвычайным вниманием.

И вдруг откуда-то сзади раздался мальчишеский голос:

— Ребята, да у нее скрипка там, в сумке!

Лицо у Кати сразу стало такого же цвета, как бантик в косе. Но она по-прежнему смотрела на парту. «И не такая уж зеленая», — спорила она сама с собой.

Сперва засмеялись лишь несколько мальчишек, потом волна смеха захлестнула и девочек. И вот уже хохотал весь класс.

«Если нажать посильнее и провести пальцем по парте, непременно заноза воткнется», — думала Кати.

Тетя Дёрди изо всех сил стукнула по столу.

— Тихо! — крикнула она. — Как вам не стыдно!

И словно отрезало, — в классе наступила мертвая тишина.

— Куда же мне посадить Кати? — спокойно продолжала тетя Дёрди. — Ребята, кто хочет сидеть рядом с Кати?

Тишина теперь стояла такая, что Кати охотней всего пулей вылетела бы из класса. Уж лучше б они смеялись, орали — всё лучше такой тишины! Кати усилием воли оторвала взгляд от парты и посмотрела на тетю Дёрди.

Там, дома, она сидела с Лаци Надьхаю. А один раз Надьхаю даже подрался с Дешке Добо, потому что они оба хотели сидеть с нею…

Тетю Дёрди тоже встревожила эта тишина, и она поспешила прервать ее:

— Аги Феттер, Кати сядет с тобой, хорошо? Ты ведь у нас звеньевая, вот и будешь помогать ей догнать пропущенное.

У Кати даже сердце остановилось: это была та самая девчонка, которая вчера так нагло рассматривала ее у порога школы и потом сказала: «Ух ты-ы!»

Феттер вскочила, помолчала, вертя в руках карандаш, а потом тягуче, нараспев сказала:

— А что мама моя скажет?

— Сядь! — прервала ее тетя Дёрди таким голосом, что Феттер испугалась. «Пожалуй, не следовало так отвечать», — запоздало подумала она. Но слово вылетело, его не воротишь. Да и тетя Дёрди уже решила по-другому: — Мы подыщем тебе подходящее место, Кати, — сказала она, взяв Кати за плечо, — а пока займи последнюю парту. Посидишь некоторое время одна, а там посмотрим.

Так Кати оказалась на последней скамье среднего ряда. Честно говоря, она совсем не жалела, что сидит одна. Да и с кем ей тут сидеть? Все смотрят на нее так странно, отчужденно и подозрительно. Здесь ее, по крайней мере, оставят в покое, не будут совать нос к ней в сумку, смотреть, не принесла ли она с собой скрипку. Да и вообще, что они понимают? Где это видано, чтобы девочка и вдруг играла на скрипке?!

Кати устроилась на своей парте и огляделась. Больше всего обрадовала ее картина в позолоченной рамке, висевшая над ее головой. Наклеенное на красную бумагу, на нее смотрело сверху удивительно знакомое лицо. Изображенный на фотографии человек был в военной форме и фуражке. Со спокойной, уверенной улыбкой смотрел он прямо на доску. Кати протянула вверх руку. Кончиками пальцев она как раз достала до золоченой рамки.

Сумку Кати положила рядом с собой. Услышав, что тетя Дёрди сказала: «Закройте книгу для чтения», — немедленно вынула учебник. Ведь у них в классе всегда так было: если учитель говорит «закройте», — значит, сейчас будет спрашивать, ну, а отвечать все же удобней с открытым учебником, чем с закрытым. Правда, по мнению Надьхаю, отвечать вообще радости мало.

Тетя Дёрди спрашивала наизусть стихотворение, в котором рассказывалось про какого-то мальчика, чей папа много работает, но все же хороший человек. Что там произошло с ними дальше, Кати не уловила, потому что, дождавшись наконец, когда две сидевшие перед ней девочки перестанут оборачиваться, стала разглядывать их сама. У одной волосы были совсем белые и так коротко подстрижены, что виднелись мочки ушей. Кати разглядела надпись у нее на тетрадке: девочку звали Като Немеш. Весь урок она просидела неподвижно, заложив руки за спину.

«Эта вроде нашей Эржи Лакатош, — вспомнила Кати. — Эржи тоже была самая лучшая в классе: и не пикнет никогда!.. Шариков у нее не хватало».

Соседку Като звали Борбала Феньо; она была длинная как жердь. И все время чистила-начищала свои ногти. А иногда вдруг прерывала это занятие и поднимала руку; когда же ее вызывали, отвечала, раскачиваясь всем телом то вперед, то назад. Кати подумала: а могла бы она вообще произнести хоть слово, стоя спокойно?

В соседнем ряду, том, что шел вдоль окон, ближе всех к Кати сидел мальчик с лошадиными зубами. Кати сейчас же окрестила его про себя Коняшкой. Он тоже не очень старался слушать стихотворение и целый урок рисовал что-то. Очень скоро выяснилось, что это было. Он вырвал из тетради листок, на котором рисовал, и показал его Кати. Вокруг него ребята давно уже хихикали. На листке была нарисована девочка в длинной юбке с разлетавшимися по сторонам косичками. Лицо нарисованной девочки было все затушевано черным карандашом, из чего Кати сразу поняла, что рисунок изображает ее.

Коняшка, гримасничая, размахивал листочком. Губы у Кати тоже растянулись в улыбку. А где-то внутри, глубоко-глубоко, там, куда не мог заглянуть ни Коняшка, ни, пожалуй, сама тетя Дёрди, накипали слезы.

— Кати, ты почему не слушаешь? — донесся вдруг до нее голос тети Дёрди.

То и дело взлетавшие красные бантики на концах черных кос окончательно увяли. Поверх голов весело пересмеивавшихся ребят она смотрела в окно. В окне видно было небо, маленький, в ладошку, светло-голубой кусочек. Дома они в это время бежали бы с Надьхаю сломя голову вдоль железной дороги, прыгали бы, смеясь, со шпалы на шпалу, пока рельсы не свернут в сторону, потом кубарем скатились бы с насыпи вниз, на траву, и, бросившись навзничь, лежали бы и долго-долго смотрели в голубое небо — до тех пор, пока не заболят глаза…

Раздался звонок. Дежурный выгнал всех в коридор. Выгнал и Кати, которая дольше всех задержалась в классе, — все сидела, опустив голову на руки, и смотрела не отрываясь на клочок неба за окном.

Высокая девочка с косами — волосы у нее были заплетены совсем как у Кати — тоже выходила из класса с опозданием. Глазищи у нее были что пуговицы от пальто. Она подняла свои глаза-пуговицы на Кати и сказала:

— Привет!

— Привет! — отозвалась Кати и бросилась вперед.

— Не лети, — остановила ее девочка.

Кати задержалась в дверях.

— Меня зовут Мари Гараш, — сказала большеглазая, догнав Кати. — Смотри, а у нас с тобой ленты совсем одинаковые!

— Ага! — кивнула Кати и спросила: — Ты знаешь, кто это там, на картине?

— Который? Тот, что с усами? — уточнила Мари.

— Нет, вон тот, в фуражке, — показала Кати на фотографию в золотой рамке.

— Так ты и этого не знаешь? — ужаснулась Мари Гараш. — Это же Гагарин! Который к звездам летал!

— Ну и проваливай! — буркнула Кати и отвернулась.

Она страшно рассердилась. И не в том вовсе дело, что на ее вопрос Мари сказала: «Ты и этого не знаешь!» Если б знала, не спрашивала бы, ясное дело, но за нос себя водить она не позволит! К звездам он, видите ли, летал! Еще чего придумает! На крыльях может человек взлететь к звездам, про это Кати и сама уже слышала, но чтоб вот этот, в простой солдатской фуражке… Надо же такую чушь выдумать!

Но на следующем уроке она все же то и дело поглядывала на фотографию. Уж очень уверенно смотрит молодой военный на классную доску, — может, большеглазка все-таки правду сказала?

А только зря этот военный улыбался, глядя на доску; тетя Дёрди написала там такой сложный пример на умножение, что Кати уж и не чаяла дожить до звонка.

На этот раз она первой вылетела из класса, чтобы не слышать, как командует дежурный и гонит всех вон. Она остановилась в оконной нише и стала смотреть во двор. Пересчитала деревья, потом кусты, потом опять деревья, потому что забыла, сколько насчитала.

Коняшка остановился возле нее и хотел что-то сказать, но Кати не замедлила посоветовать ему:

— Иди-ка ты к черту!

Мальчишка исчез.

Уголком глаза Кати следила за одноклассниками. Почти все собирались завтракать и вынимали из салфеток или прозрачных нейлоновых пакетиков принесенные с собой бутерброды. У Борбалы Феньо между кусочками хлеба виднелся краешек колбасы. Кати проглотила слюну. Вот смешно: всего только два часа назад она съела на завтрак большущий кусок хлеба с маслом, но сейчас, когда все вокруг стали закусывать, у нее просто живот подвело от голода. А ведь дома она, бывало, добиралась восвояси лишь под вечер, прослонявшись целый день с ребятами, и никому из них в голову не приходило, что надо бы подкрепиться!..

И тут к ней опять подошла Мари.

— Ты не принесла с собой завтрак? — спросила она.

— Нет.

— Хочешь хлеба с маслом?

Кати в знак согласия небрежно передернула плечами.

— Отламывай! — протянула ей свой кусок Мари.

Кати протянула руку, но Мари вдруг отшатнулась.

— Ух, какие грязные у тебя руки! Поди помой сперва.

— Да мне и есть совсем не хочется! — воскликнула Кати. — А ты проваливай отсюда, слышишь?

В этот день она ни с кем больше не разговаривала.

5

— Пусти, пусти меня, я больше не буу-у-ду! Ой-ой! — во всю глотку вопила Кати и, вырвавшись, выскочила во двор.

Тетя Лаки выглянула из своей двери.

— Да оставьте уж ее, — добродушно сказала она папе, который все еще молотил Кати по спине.

С третьего этажа свесилась голова прислуги доктора Шоша.

— Ну и народ! — громко вздохнула она и изо всех сил хлопнула дверью.

Даже кошка, завидев рассвирепевшего Катиного папу, испуганно шмыгнула в подвал.

А ведь всему виной папино тщеславие. Вот и дома Надьхаю всегда твердили, что папа тщеславный. Ну зачем он пошел здесь работать в такую мастерскую, где даже телефон есть? Зачем в мастерской вязальщиков корзин телефон? Совсем это лишнее! Ведь ясно как божий день — не будь там телефона, каким образом тетя Дёрди позвонила бы папе и сообщила ему, что Кати вот уже неделю не является в школу?

Но где же тогда она шаталась изо дня в день?!

Вот об этом-то и спросил ее папа, придя домой и увидев на кухне Кати, которая с самым невинным выражением лица занималась хозяйством. Уже по тому, как папа закрыл за собой дверь, Кати, содрогнувшись, поняла, что лучше бы ей, пожалуй, приготовить сегодня не картошку, а испечь что-нибудь — папа это больше любит.

— Где ты шлялась сегодня? — рявкнул на нее папа так, что от стены отлетел кусок штукатурки.

— А картошка только что поспела, сейчас подам, — заторопилась в ответ Кати и даже вынула одну картофелину из кастрюли.

Картошка покатилась по полу, а сама Кати отлетела к стене, получив здоровенную затрещину.

И тут началось. Собственно, началось не тут, да и не тем кончилось, потому что и до и после этого произошло немало событий. И памятную эту трепку Кати получила не зря.

Она, должно быть, уже целую неделю ходила в школу и, если не считать урока пения, никакого, ну ни малейшего смысла не видела во всей этой истории, когда в одно прекрасное утро, повернув за угол, внезапно остолбенела: или она спит, или тот парень, что стоит перед входом в подвал, не кто иной, как Надьхаю. Поверить в первое было затруднительно. Кати прекрасно помнила, что сегодня, встав с постели, даже шею помыла по той причине, что тетя Дёрди просила ее об этом уже в третий раз и накануне предупредила, что иначе вымоет ей шею прямо в школе под краном, на глазах у всех ребят. Следовательно, Кати не спит, это просто исключается, — а значит, парень этот Надьхаю.

Пока Кати раздумывала, он спустился в подвал и скрылся за дверью.

Но ведь тот, кто зашел в подвал, рано или поздно должен выйти оттуда, сообразила Кати. И стала терпеливо ждать. Прошло совсем немного времени, только-только прозвонили восемь, как мальчик поднялся из подвала на улицу.

«Мог бы и не подниматься, оставался бы там хоть навсегда», — опечалилась Кати, потому что парень, конечно, был совсем не Надьхаю, только очень похож на него. Но, раз уж столько времени пропало зря, Кати решила хоть поговорить с ним.

— А у меня вон какая пуговица есть, гляди! — И она показала большущую лиловую пуговицу, которую нашла в шкафу у тети Бёшке, под бумагой.

— Подумаешь, — ответил почти-Надьхаю. — Ты лучше вот сюда посмотри! — И протянул ей обрезок доски величиной с книгу для чтения, не меньше.

— Что это? — спросила Кати.

— Так. Нужно, — исчерпывающе разъяснил мальчик.

— Откуда взял? — продолжала допытываться Кати.

— Мой фатер дал, — кивнул почти-Надьхаю в сторону подвала.

— Он в этом подвале работает?

— Это не подвал, а столярная мастерская, — обиделся мальчик. — А ты дура, вот кто. Гусыня! — И он повернулся, чтобы уйти.

— Ну ладно, пускай не подвал, — примирительно сказала Кати и схватила мальчишку за руку: — Куда ты бежишь?

— В свой замок.

— Куда?

— В свой замок! Сколько раз тебе повторять? Гусыня!

«Врет он, — подумала Кати. — И нет у него никакого замка. Даже у взрослых почти ни у кого не бывает замков, не только что у детей. Бабушка про одного лишь человека рассказывала, у которого замок был, — про Иштвана Добо[4], да и то ведь не настоящий он человек-то, а бронзовый, на площади стоит, перед церковью».

— А где твой замок? — с сомнением спросила Кати, чтобы все-таки добраться до истины.

— На Керепеши.

— А что это?

— Увидишь. Пошли со мной. Ты можешь быть владелицей замка. Хочешь быть владелицей замка?

Вот так вопрос! Конечно, она хочет быть владелицей замка! Да и кто мог бы устоять против такого предложения?

И в ту самую минуту, когда тетя Дёрди сказала: «Теперь, дети, закроем учебники», — Кати отправилась в свои новые владения.

Путь оказался довольно долгим. Они свернули на проспект Ленина, бегом промчались по всей улице Ракоци, до самого Восточного вокзала. Кати обрадовалась:

— Пошли на вокзал!

— Там скука, — отмахнулся ее спутник.

«Ну уж если ему и на вокзале скучно, где видимо-невидимо людей, тогда это Керепши или как там его — веселенькое местечко!» — еще больше оживилась Кати.

Вскоре они оказались на широкой-преширокой дороге и побежали по ней. Наконец почти-Надьхаю остановился перед большими решетчатыми воротами. Кати с первого же взгляда поняла, что это кладбище.

— Вместе нам входить нельзя, — сказал почти-Надьхаю, — сторож выставит.

— А у меня тоже мама умерла, — постаралась выразить участие Кати.

— Дура! У меня замок здесь, на Керепеши!.. Дошло наконец? — доброжелательно осведомился почти-Надьхаю.

Кати кивнула, хотя по-прежнему не понимала, как это можно строить себе замки на кладбище. Должно быть, это тоже особый пештский обычай, на всякий случай решила она и сделала умное лицо, чтобы мальчик не прогнал ее.

— Встретимся у Йокаи[5], — распорядился он.

— А что это?

— Большой камень в виде кольца. Он в конце дорожки. Чеши прямо туда. Я буду ждать тебя. А сейчас я двину первым. Следи за мной, чтобы делать все так же. До четвертого дерева надо идти чинно, не торопясь, потому что сторожу дотуда все видно, а потом можешь и бегом припустить. Если он все же спросит, куда идешь, — старик-то уже навострился на нас — скажи, что к могиле тети Ковач. Да не ухмыляйся смотри, а то он тебя сразу выставит, как вчера Беллака.

Кати выслушала все с величайшим вниманием. Одно только ее тревожило: если сторож и на нее «навострится», очень ли это больно? Но спрашивать не хотелось, чтобы парень не принял ее за трусиху.

Почти-Надьхаю медленно и уныло проследовал в ворота; вид у него был такой, словно все его родственники покоятся здесь в фамильном склепе. Когда он был уже возле четвертого дерева, на кладбище вступила и Кати. Краем глаза она следила за сторожем, но тот не обращал на нее никакого внимания, с превеликим усердием занимаясь починкой мышеловки.

Она добралась до «Йокаи» безо всяких помех. Ей дважды пришлось обежать выложенную кольцом каменную ограду, в которой находилась могила, прежде чем ее новый знакомый вынырнул откуда-то.

— Сейчас пойдем назад, к Баттьяни[6], — сказал он с таинственным видом и бросился вперед, но не по дорожке, по которой они только что пришли, а узенькими тропками, что вились между могилами. В одном месте он птицей перепорхнул через могильный холмик, чуть дальше небрежно сорвал белую хризантему и тут же бездумно бросил ее в траву. Кати едва поспевала за ним.

— Слушай, а что это — Баттьяни? — задыхаясь, спросила она на бегу.

— Тоже крепость, но поменьше, — дал наиточнейшее пояснение мальчик. — Раньше здесь было расположение наших врагов, но мы их выкурили. Теперь их ставка на Шалготарьянском шоссе, только мы и оттуда их выкурим!

— Выкурим, еще как выкурим! — в полном восторге повторяла Кати. — А тебя как зовут? — спросила она.

— Болдижар Крайцар. Идиотское имя Болдижар, верно? Меня все Эчи[7] называют. Это все же лучше.

— Гораздо лучше, — поддержала Кати.

— А тебя? — в свою очередь спросил Крайцар.

— Кати Лакатош.

— Это не годится!

— Почему не годится? — Голос у Кати зазвенел.

— Не может владелица замка носить имя Кати. Хотя бы Кристина или Марианна. Но только не Кати — ни в коем случае!

Кати озабоченно молчала. Не так просто взять да и отказаться от имени, которое носишь вот уже десять лет!

Они пробежали еще немножко, и вдруг перед ними предстал замок, — будем же на этот раз поэтами и скажем: замок во всем своем великолепии. Впрочем, оно ведь и естественно: всякий замок, встает в воображении во всем великолепии, если, конечно, оно существует, это великолепие. Итак, представший перед ними замок, который, по мнению очень многих, является не чем иным, как мавзолеем Кошута[8], был в глазах Кати прекраснее любого замка на свете.

«Даже двухэтажный!» — Сердце у Кати восторженно колотилось. Она бросилась по ступенькам вверх, потом так же стремительно сбежала вниз и тут же взобралась на спину одного из охранявших вход львов.

В эту минуту из второго льва, вернее, из-за него выступил вперед незнакомый мальчик.

— Привет, Эчи, — поздоровался он с Крайцаром.

— Никаких Эчи! — холодно отпарировал тот. — Извольте докладывать по уставу, лейтенант Беллак!

— Честь имею доложить, господин капитан, — вытянулся Беллак по стойке «смирно», — враги в окрестностях не появлялись, танки отступили, бомбардировщиков не наблюдалось.

— Итак, лейтенант Беллак, врага вы не видели? — спросил Крайцар голосом, от которого кровь застывала в жилах.

— Нет, — ответил Беллак.

— А вон тот артиллерист, который в настоящий момент заряжает свою пушку? — указал вперед Крайцар.

Кати проследила взглядом за его рукой. У одной из могил семенила, то и дело нагибаясь, старушка; она подравнивала садовыми ножницами взбегавший по ограде плющ.

— Берегитесь, лейтенант Беллак, — неумолимо продолжал Крайцар, — еще одна подобная ошибка, и я вас разжалую! А сейчас, — и он предупреждающе поднял палец, — сейчас я доверяю вам важное дело. Эта дама…

Кати фыркнула.

— Эту даму, которую я вырвал из когтей врага, вверяю вашим заботам. Откройте жилые покои и проводите ее… Но куда же запропастились все остальные? — И Крайцар стал нетерпеливо оглядываться.

— Тоот был здесь, потом сказал, что нашел что-то, и убежал. А Юхош собирает дикий каштан для пушек.

— Ну что за дурень этот Юхош! — покачал головой Крайцар. — Да разве дикие каштаны годятся на пушечные снаряды?! Это же по крайней мере атомные бомбы, — добавил он, подумав.

Но Беллака, очевидно, не интересовали атомные бомбы, потому что он вдруг круто повернулся и побежал куда-то. Крайцар бросился за ним. Кати, которая до сих пор сидела на львиной спине и наблюдала, помчалась следом.

Они остановились у могилы, накрытой каменной плитой. Возле могилы стоял еще один мальчишка и изо всех сил старался отодрать лампу, висевшую на длинном металлическом пруте. Лампу, должно быть, очень крепко приладили, так как мальчишка раскачивал ее изо всех сил, но, как ни злился, поделать ничего не мог. Ребята обступили его, но он даже не обернулся и продолжал работать. Волосы у него были какие-то желтые, коротко подстриженные и очень напоминали самый скверный бабушкин веник, которым уже только двор подметают; по всему лицу у него цвели веснушки — что твои горошины на сервизе у тети Лаки. Беллак хотел было помочь этому красавцу, но веснушчатый парень оттолкнул его со словами:

— Моя пушка!

— Это не пушка, а лампа, — объяснила ему Кати, которая, правда, никогда в жизни не видала пушек, но лампы видела и могла бы поклясться, что штуковина эта, над которой пыхтел веснушчатый парень, самая обыкновенная лампа.

Только теперь мальчишка оглянулся. На лице его появилось такое выражение, словно он увидел призрак.

— Девчонка! — оторопело произнес он и стукнул Кати по голове.

Тогда Кати крепко вцепилась ему в волосы, чтобы убедиться, наконец, правда ли это волосы или все-таки веник. Оказалось, волосы, потому что парень так заорал, что Кати испуганно разжала пальцы.

Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы не вмешался Крайцар. Но он вмешался, дал парню пинка и тем положил конец сражению. Парень тут же начисто забыл о лампе, как будто ему никогда и дела до нее не было, и вместе со всеми побежал к замку. По дороге к ним присоединились еще двое: одного звали Келемен, другого Юхош. Ребята выкурили по сигарете на двоих, а потом появился враг. Правда, Кати не видела вокруг ни души, но какое это имело значение! Враги окружили крепость. Крайцар хладнокровно распоряжался — он никогда не терял головы в минуту опасности, — а все остальные забрасывали врага дикими каштанами. Кати тоже. Потом, когда враг был отбит, Крайцар предложил играть свадьбу: капитан, то есть он сам, женится на владелице замка, Кристине Лакатош. Веснушчатый парень объявил, что это глупости, и вернулся к своей лампе. А Крайцар сказал:

— Кристина, облачись в свое лучшее платье.

— Что? Что мне делать с платьем? — удивилась Кати.

Крайцар сердито толкнул ее.

— Облачиться — значит то же, что одеться. Ясно? Ведь капитан замка не может говорить так же, как, например, этот дурень Беллак!

Впрочем, из свадьбы так ничего и не вышло, потому что, откуда ни возьмись, появился вдруг мяч из старых тряпок, и мальчики затеяли игру в футбол. Кати некоторое время смотрела на них, опять взобравшись льву на спину, но вскоре ей это надоело и она побежала домой.

Хорошо еще, что возле Баттьяни она вспомнила про свою одноухую сумку и вернулась за ней.

Тетя Лаки — неизвестно почему — каждое утро отодвигала теперь занавеску на своей двери и смотрела, как Кати идет в школу, а часа в четыре, когда Кати возвращалась, она даже на порог выходила и все смотрела на нее. Кати уже начала беспокоиться: не проведала ли тетя Лаки, куда она бегает вместо школы? Да и вообще, почему она следит за ней? Может быть, потому, что однажды помогла ей приготовить тушеное мясо? Так ведь Кати просто забыла тогда, как его готовить, ну и забежала к тете Лаки, а та пришла к ней на кухню и показала. Только это еще не причина, чтобы потом с человека глаз не спускать.

Каждое утро Кати уходила из дому в школу и оказывалась на кладбище. Крайцар тоже бывал там каждый день, Рыжий тоже, а Беллак отстал — он, видите ли, на этой неделе в первую смену. «Вот уж дурень», — презрительно бросил Крайцар и перешел к очередным делам. Кати изо дня в день таскала с собой сумку, чтобы тетя Лаки ничего не заподозрила. Конечно, у нее хватило ума вынуть из нее все, кроме книги для пения. Там были очень красивые картинки, и Кати любила разглядывать их. Как-то она вынула книжку на Керепешском кладбище, чтобы показать Крайцару.

— Подумаешь, у меня точно такая же, — презрительно буркнул он.

— И сова такая тоже есть? — поинтересовалась Кати.

Но Крайцар не удостоил ее ответом, он как раз рисовал на земле тонким прутиком танк, у самых львиных лап. В тот день Рыжий явился раньше обычного и с важным видом предложил атаковать шалготарьянцев, потому что их вождь, Карчи Какаш, совсем обнаглел. Ребята сдвинули головы и стали совещаться, вырабатывать план военных действий. Оставалось только назначить день, когда они пойдут выкуривать врага из его убежища. Вскоре прибежал и Юхош, и все заняли свои места в замке — с минуты на минуту можно было ожидать нападения врага. Уже несколько дней назад Кати получила новое назначение: теперь она была не владелицей замка, а пажем Крайцара.

Должность была очень ответственная. Заключалась она в том, что перед началом битвы Кати должна была, став на колено, протянуть Крайцару его шлем и латы. Шлем был точь-в-точь как то ведерко, в каком Хромой дяденька держал цветы. Собственно говоря, нашел его Юхош, выбросил из него астры и, даже не вытряхнув землю, напялил себе на голову. Крайцар, конечно, сорвал шлем у него с головы и бросился бежать, Юхош — за ним. Пока они, сцепившись, катались по земле, Кати вырвала из книги по пению один лист — конечно, не тот, где была нарисована сова, — и так надраила шлем, что он засверкал. Наконец и Юхош признал, что шлем полагается носить капитану, и утер разбитый до крови нос.

Латы были куда красивее, и Крайцар раздобыл их сам, с какой-то могилы. Это был чуть выгнутый тонкий лист бронзы с двумя дырочками по краям — следами гвоздей, которыми он некогда был приколочен к кресту в изголовье почившего. Крайцар протянул в них веревочку и привязал латы себе к груди. На них даже надпись была, она почти совсем не стерлась: «Здесь покоится Амалия Молнар».

Итак, Кати протянула Крайцару шлем и латы. Рыжий занял место возле пушки — ему все же удалось каким-то образом отвинтить лампу — и ждал только знака от Крайцара. Но никакого знака не последовало. Шлем Крайцар, правда, надел, но латы подвязывать не стал. Он был мрачен.

— Что с тобой? — сочувственно спросила Кати.

— Будет мне дома взбучка. — И на вопросительный взгляд Кати вытащил из кармана штанов письмо. — Сегодня почтальон принес. Из школы. Соскучился по мне директор, прямо жить без меня не может!

— Давай прочитаем, — предложила Кати.

— Зачем? — Крайцар только рукой махнул: он не любил тратить время попусту. — Я и так знаю, что там: почему не хожу в школу, что со мной, просьба представить справку от доктора.

— Ну, тогда… — проговорила Кати.

— Тогда… — согласился Крайцар.

Они поняли друг друга. Письмо было разорвано на мелкие клочки, ребята вырыли ямку у мавзолея Кошута и без особых торжеств похоронили там бренные останки директорского послания. Крайцар утоптал как следует землю, нашел две палочки и, сложив их в виде креста, связал обнаруженной в кармане веревкой. Крест они воткнули в землю.

— Мир праху его, — пропела Кати, очень поднаторевшая за последние дни в тонкостях похоронного ритуала.

Выйдя за ворота, Кати почувствовала вдруг, что отчаянно голодна. «Сейчас приду и такой кусок хлеба себе поджарю на сале, такой большущий…» — мечтала она. Но какой он будет, додумать не успела, так как в мечты ее ворвался голос тети Лаки:

— Послушай, Кати, где ты была сегодня?

— В школе, — не моргнув глазом, ответила Кати.

— К тебе тут две девочки приходили, их послали из школы.

— А какие они на вид?

— Одна с косами, а у другой веснушки на носу.

— Ага, — просияла Кати, — это Гараш и Феттер.

— Они сказали, что вот уж неделя, как ты не была в школе, и спрашивали, не знаю ли я, что с тобой.

— А скажите, пожалуйста, тетя Лаки, что вы им ответили? — с замирающим сердцем очень вежливо спросила Кати.

— Сказала, что куда-то ты ходишь, но куда, того я не знаю. Так где ж ты пропадала, а, бездельница ты эдакая?

— Нигде, тетя Лаки. Я в школе была. Только, понимаете, какое дело… — Мозг Кати лихорадочно работал, — понимаете, я сижу на последней парте, и они меня, наверное, просто не заметили. Целую ручки! — воскликнула она и бросилась к себе, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Поджаренный хлеб был съеден. Теперь Кати охотней всего побежала бы к Этуке или хотя бы к Хромому дяденьке, но тут ей вспомнился разговор с тетей Лаки, и она сочла за лучшее поставить на огонь картошку в мундире. А пока варилась картошка, Кати взяла веник и смела в уголок пыль. Правда, папа в воскресенье подметал в комнате, а сейчас была еще только пятница, но пусть уж он, бедняжка, порадуется, а то ему и так хватает с ними хлопот. Вот и вчера вечером ему пришлось зашивать порвавшуюся наволочку — ну и пуху же было! А Кати с Шаньо еще игру затеяли — дули на перья, у кого дальше полетит. Словом, папе приятно будет, что в комнате порядок.

Да только очень нужны были папе Катины хлопоты! Он так отколотил ее, что до сих пор все у нее болит. Тетя Дёрди позвонила-таки к ним в мастерскую.

И на кой леший корзинщикам телефон!

6

— Если это случится еще раз… — сказала тетя Дёрди и не закончила фразы. Конец ее повис в воздухе угрозой: словно пальцем погрозили.

Про себя Кати лишь передернула пренебрежительно плечами, но для тети Дёрди покорно склонила голову набок — пускай себе верит тому, чему, взрослые любят верить в подобных случаях. И тетя Дёрди поверила, потому что добавила уже совсем другим голосом, гораздо ласковее:

— Какая ты лохматая! Причешись. Ты сама причесываешься?

Сама? Ну и вопрос! Уж не думает ли она, что тетя Бёшке каждое утро приезжает к ним из Дебрецена только для того, чтобы причесать Кати?!

Но тетя Дёрди ничего такого не думала и даже не подозревала, что тетя Бёшке вот уже несколько недель живет в Дебрецене. Учительница размышляла, вероятно, совсем о другом, потому что вдруг спросила:

— Что ты собираешься делать в воскресенье утром?

Мысли у Кати заметались: сперва бросились на кладбище к ребятам, потом на секунду застыли у обитого жестью стола Хромого дяди, заглянули на минутку в эспрессо к Этуке. Наконец Кати сказала:

— Ничего.

— Приходи ко мне, посмотришь телевизор.

— Ладно, — вежливо согласилась Кати.

Кажется, тете Дёрди захотелось сделать какое-то замечание по поводу этого «ладно», и она привычным движением уже поправила было очки, но потом все же говорить ничего не стала и молча записала свой адрес на бумажке.

— Я близко живу, найдешь без труда, — протянула она Кати листочек с адресом.

Кати выхватила его у учительницы из рук и ринулась сломя голову из класса.

— Постой, куда ты?! — воскликнула тетя Дёрди.

Кати спешила на рынок, потому что была суббота и папа дал ей денег на мясо. А в такое время на рынке толчется видимо-невидимо народу. Кати же надо было как можно скорее покончить с покупками, так как сегодня предстояло еще одно важное дело. Очень важное!

— Куда ты спешишь? — настойчиво повторила вопрос тетя Дёрди.

— Так просто, — отозвалась Кати и с величайшим интересом стала разглядывать чисто выбеленную стену коридора.

— Надо ходить спокойно, Кати! Так ведь недолго и с ног сбить кого-нибудь, — официальным голосом сказала учительница.

Странно, у тети Дёрди, да и у других учительниц тоже, есть два разных голоса. Один, как бы это сказать, нормальный, тот, который употребляется в обыкновенной жизни, а другой — школьный голос, которым говорятся слова, вроде: «деточка», «ходи спокойно», «веди себя хорошо», «слушай внимательно». Кати открыла это еще и в своей школе — там, дома.

На другой день Кати позвонила в квартиру тети Дёрди. Дом, в котором жила учительница, оказался таким красивым, что Кати не могла им налюбоваться. На лестнице не было никаких каракуль, хотя Кати специально пробежалась до пятого этажа, чтобы все рассмотреть. Нигде ни царапинки! Наверное, в этом доме совсем нет детей.

Прежде чем нажать кнопку звонка, Кати внимательно прочитала табличку на двери: «Коваи». Кати разобрала надпись с большим трудом: это была фамилия тети Дёрди по мужу. Буква «К» хотела, казалось, обнять и притянуть к себе и букву «о» и даже следующую за ней «в», причем эти последние были выгравированы почти четырехугольными, так что Кати даже подумала: интересно, зачем вешают на двери такие таблички — чтобы фамилию прочитали или чтобы ее невозможно было разобрать?

Дверь открыла тетя Дёрди. Она была совсем не такая, как в школе. Кати тотчас отметила про себя, что она похожа на дочку доктора Шоша, хотя той еще нет и пятнадцати. На тете Дёрди был темно-красный спортивный костюм и голубой передник в белый горошек. Волосы были слегка растрепаны, и вообще вся она выглядела очень по-домашнему. Ох, как же ей идет этот костюм, да еще с передником! Учительница — а такая хорошенькая, славная!

Впрочем, сейчас стоило разглядеть и саму Кати. Потому что Кати…

Тетя Дёрди просто руками всплеснула, увидев ее.

— Ну и ну! — воскликнула она и тут же добавила: — Входи скорей, не стоять же нам до старости на пороге!

Кати охотно подчинилась и, быстро вбежав в переднюю, со счастливой, широкой улыбкой остановилась перед тетей Дёрди, чтобы та могла рассмотреть ее как следует.

Вчера папа пришел домой с получкой и, хотя много-много раз повторил, что Кати этого не заслуживает и вообще ничего не заслуживает, все же они отправились вместе с тетей Лаки и накупили всякой всячины. Каким образом в эту историю оказалась замешанной тетя Лаки, Кати и сама не знала. Во всяком случае, когда папа вчера позвонил к ней, она появилась в дверях своей кухни наряженная в зеленое шелковое платье, а это могло означать только одно — что она уже ждала папу. По совету тети Лаки они отправились в универмаг «Пионер» и чего только не купили там для Кати — даже кожаный портфель! А еще купили темно-синюю юбку, белую кофточку и школьный халатик, на что и взирала сейчас, не веря своим глазам, тетя Дёрди.

— Ты очень нарядная, — объявила она наконец.

— И еще мы платье купили, голубое, точь-в-точь такое же, как у Веснушки… у Феттер то есть, — похвасталась Кати.

— А что сталось с твоей цветастой юбкой? — полюбопытствовала тетя Дёрди.

— Занавеску сделали, — коротко ответила Кати и вдруг опечалилась: — Никогда уже не будет у меня такой красивой юбки… — горестно сказала она.

— Занавеску? — удивилась тетя Дёрди.

— Ага. Тетя Лаки вчера же ее и сшила. Сказала, чтоб я ту юбку больше не надевала и другие девочки, мол, в таких не ходят. И еще сказала, что к нам в кухню всяк глядит кому не лень и самое лучшее — сшить из этой юбки занавеску. Красивая вышла занавеска, тетя Лаки даже оборки внизу сделала.

Тетя Дёрди погладила Кати по голове. И вдруг вскрикнула:

— Ой, заправка-то у меня сгорела! — и побежала на кухню.

Кати пошла за ней и, став в дверях, смотрела, как тетя Дёрди сняла с газовой плиты сковородку, подбежала к крану и до краев наполнила ее водой.

— А зачем вы туда столько воды льете? — заметила Кати. — Комками получится.

— А ты откуда знаешь? — удивленно подняла на нее глаза тетя Дёрди, про себя тут же признав правоту Кати: в розовой жидкости уже плавали крохотные комки теста. Тетя Дёрди попыталась раздавить их деревянной ложкой, но малютки клецки ловко выскакивали из-под нее.

— Ну вот, видите! — кивнула Кати, и заправка ей сразу наскучила.

Она принялась оглядывать кухню. Да это и не кухня была, а настоящая аптека — так она сверкала белизной и необыкновенной чистотой. И все здесь росло прямо из стены: шкафы, полки, ящики. А что, если они когда-нибудь рассердятся на тетю Дёрди и снова уйдут в стену? И останется бедная тетя Дёрди посреди пустой кухни одна-одинешенька…

— Тебе нравится? — спросила тетя Дёрди. — Мы только что получили эту квартиру…

Кати неопределенно повела плечом. Ей, конечно, нравилось, очень нравилось, но она не хотела, чтобы тетя Дёрди подумала, будто она в жизни не видела мало-мальски приличной кухни. Да взять хотя бы буфет у тети Лаки — тоже ведь чего-нибудь стоит! Кати вместо ответа втянула носом воздух и спросила:

— А вы ватрушки готовите?

— Да. Но как ты угадала?

Кати снисходительно усмехнулась. Чтобы она и не угадала, если готовят ватрушки! Да стоило ей дома только во двор завернуть, и она, не заходя даже на кухню, знала, что бабушка делает ватрушки!

— Вот погоди, испекутся — попробуешь, — заверила тетя Дёрди свою гостью и подтолкнула ее в комнату.

Ой, какая это была комната! Кати едва осмелилась ступить на большущий светло-зеленый ковер. Дядя Покупаю-Продаю за такой и тысячи не пожалел бы! Честно говоря, по-настоящему понравился Кати только этот ковер да много-много книг, которые теснились на полках, закрывавших всю стену. Оттого-то тетя Дёрди и умная такая, небось все книжки в голове держит! Перед окном, на подставке, стояло очень много всяких горшков с цветами. Вот этого Кати не могла одобрить. Тете Дёрди радоваться бы, что живет в приличной квартире, — так нет, она так все устроила, словно это сад какой-нибудь! Уж бабушка такого не потерпела бы. Кати один-единственный раз надумала было прорастить бобы в надбитой тарелке, но бабушка вышвырнула ее, да как! Кати только радоваться оставалось, что сама не полетела вслед за тарелкой вверх тормашками…

Ну, а в углу на маленьком столике стоял телевизор. Тетя Дёрди включила его, и скоро на стекле появился дяденька, у которого было по крайней мере десять голов; тогда тетя Дёрди повернула какую-то ручку, дяденька собрал все свои головы и оставил себе только одну. Кати хотелось попросить тетю Дёрди повернуть ручку обратно, потому что десятиголовый дяденька гораздо интереснее, но она ничего не сказала, чинно села на стул и, скучая, смотрела на одну-единственную голову дяди.

Пробило двенадцать, и в комнату вошел муж тети Дёрди, тот самый Коваи, о котором оповещала табличка на двери.

— А я уже слышал, слышал про тебя, — сказал он, стараясь быть ласковым.

«А вот я про тебя не слыхала», — думала Кати, чертя ногой маленькие кружки на ковре. Ей вспомнился вчерашний воспитательский час. Речь зашла о том, что о людях надо судить не по внешнему виду, а по тому, что у них внутри. Тетя Дёрди говорила, как видно, не зря, сама она, уж конечно, не по внешнему виду судила об этом дяденьке с огромным-преогромным животом, когда выходила за него замуж. И слова эти — «Главное — что у человека внутри» — тоже не без причины сказала; у этого дяденьки внутри хоть целый ягненок поместится!

Коваи, конечно, и не подозревал, какие мысли бродят у Кати в голове, он видел только, что ее нога выделывает на ковре какие-то замысловатые круги.

— Ну, как идут занятия? — спросил он.

Кати кивнула неопределенно, а сама с тревогой подумала, что для такого дяди съесть целый противень ватрушек — пара пустяков.

— Школу-то пропускаешь? — продолжал он свои расспросы и начал вдруг так смеяться, что живот его заходил ходуном.

Кати сразу почувствовала себя очень неуютно. И чего только он к ней привязался? Ну что она должна ответить ему на такой вопрос? Пропускает, не пропускает — ему-то какое до этого дело? Обеими руками Кати уцепилась за стул и тут только заметила, что у нее две руки. И еще она обнаружила, что, сидя на стуле, одной ногой рисует вензеля на ковре, а другой почему-то болтает, странно вывернув ее набок. Значит, и две ноги у нее. Две руки и две ноги — ох и много же это, когда сидишь перед таким вот толстопузым дядей, который уставился на тебя и задает совершенно излишние вопросы.

Кати вдруг вскочила и бросилась из комнаты. В дверях она чуть не сбила с ног тетю Дёрди, которая входила с большим блюдом ватрушек.

— Целую руки, мне домой нужно, — пробормотала Кати и пулей вылетела на лестницу.

— Что это с ней? — спросила тетя Дёрди.

— Что это с ней? — повторил и ее муж, а потом принялся за ватрушки и, конечно, покончил с ними еще до обеда.

Печальная шла Кати домой. Она уже позабыла о толстопузом дяденьке и видела перед собой только светло-зеленый ковер тети Дёрди да ее сверкающую лаком белую кухню. И еще вспоминалась ей всякая всячина.

Например, вспомнился доктор Жига.

Как-то, еще в прошлом году, у Кати воспалились глаза. Бабушка взяла ее за руку и повела к доктору Жиге, потому что бабушка не такая, как старая тетя Добо или как эти Маро, которые ни за что не позовут доктора, пока смерть не постучится. Бабушка отвела Кати к доктору Жиге, а когда он стал прописывать ей какие-то капли, открылась дверь и в нее заглянула докторова мамаша. Она стала говорить что-то сыну по-немецки, а Кати так и впилась глазами в просвет: за дверью, на столе, она увидела фарфоровую танцовщицу; вокруг ее талии вилась коротенькая пышная юбочка, одна ножка в золотой туфельке была вскинута высоко вверх… Но тут мама доктора взглянула на Кати и, не кончив фразы, захлопнула дверь.

Перед носом у Кати громко щелкнув замок.

С тех пор ей часто снилась фарфоровая танцовщица. Она все кружилась и кружилась в своей коротенькой юбочке, пока не падала со стола и не разбивалась вдребезги. Или то просто дверь захлопывалась перед Катиным носом?

Сентябрьское солнце грело, как летом. Кати погладила свой темно-синий из плотного материала халатик. Кто-нибудь другой уже давно только бы и думал, как избавиться от него поскорее, но Кати любила тепло. Как бы ни пекло солнце, для нее никогда не было слишком жарко. Вот и сейчас она обратила лицо к солнцу, чтобы вобрать в себя как можно больше его живительных лучей. И тут пришло еще одно воспоминание. Вспомнился ей прошлогодний Первомай.

Вся школа, все классы пошли на демонстрацию — все, кроме их класса. Но Кати с Надьхаю еще накануне решили, что тоже пойдут на Главную площадь посмотреть праздник. Это предложил Надьхаю, и правильно сделал, потому что Кати никогда еще не видела такой красоты. На площади собрался весь город, и каждый держал что-нибудь в руке: кто воздушный шарик, кто плакаты либо портреты. Перед городским советом построили высокий помост, и он весь-весь был затянул красной материей. Впереди, прямо перед этим помостом, стояли люди-буквы: каждый из них держал в руках по буковке. Надьхаю сложил их тут же, хотя читал хуже всех в классе. Получилось: ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПАРТИЯ! Правда, буква «И» вырвалась вверх, словно просилась отвечать, а буква «Я» вообще вышла из ряда, но все же Кати не могла не признать на этот раз, что Надьхаю читал на редкость хорошо. На помост взошли девушки в венгерских национальных костюмах, они держали над головами увитые лентами обручи и кружились, плясали под ними, а банты в косах так и мелькали…

Кати и Надьхаю до тех пор пробирались между ног, транспарантов и флагов, пока не оказались совсем впереди, среди людей-буковок.

На площади гремели репродукторы, звучала музыка, одна группа пела марш, другая затянула народную песню, и так вокруг было весело и оживленно, что Кати не находила себе места от восторга. Люди-буквы вдруг стали кричать во все горло: «Да здравствует международная солидарность рабочих!» Кати не знала, что такое солидарность, Надьхаю, конечно, тоже — где уж ему, он и пять-то на семь не умножит! — но они кричали вместе со всеми. Кати даже покраснела от натуги, так громко кричала: «Да здравствует международная солидарность рабочих!» Это, наверное, что-то хорошее, если столько народу кричит «да здравствует!».

Вся Главная площадь слилась в единое целое. В воздух полетел красный шарик. Кати следила за ним глазами, — на радостях она и сама готова была взлететь к облакам.

И вдруг какой-то дядька схватил ее за руку и вытолкнул прочь.

«А ну, убирайся домой подобру-поздорову, — рявкнул он. — Нечего тебе здесь делать!»

А следом за ней вытолкнул и Надьхаю. Кати чуть не вспахала землю носом, — она-то все еще следила за шариком. А шарик в этот миг вдруг лопнул в вышине.

День тогда был вот такой же теплый, как этот…

7

— Моя роль пропала! Вы не видели? — в полном отчаянии крикнула Кати, когда все-все уже было вынуто из ящика, вплоть до нанизанных на веревочку каштанов. Она обыскала каждый уголок, но заветного листочка не было.

Папа сидел в комнате перед железной печуркой и раздувал огонь, а между делом ругал на все лады Шаньо, который и огня не развел, и дрова принес сырые. Шаньо восседал на кровати и размышлял о том, что нужно бы все же снять мокрые ботинки, потому что Кати, если увидит, что он залез на кровать прямо в ботинках, расцарапает ему всю физиономию. Она чудная какая-то стала, эта Кати! Накричала на него недавно, зачем, дескать, носом шмыгает, платком не пользуется. И откуда только она набралась всего этого? От тети Лаки, что ли?

Руди дома не было. Руди вообще почти не бывает теперь дома, да оно и лучше, ведь, едва он ступит на порог, сразу начинается такая руготня, что весь дом звенит.

Напрасно взывала Кати из кухни, никто даже не откликнулся. Тогда она все пошвыряла обратно в ящик, даже остатки орехов и связку каштанов, — тетя Лаки вечно твердит ей, что порядок всему основа, — а потом вихрем ворвалась в комнату. Шаньо быстро соскользнул к краю постели; ноги он подозрительно держал на весу, но Кати даже не взглянула на него и сразу исчезла в шкафу. А когда вылезла оттуда, тотчас полезла под кровать. Потом она перебрала всю постель, повертела в руках каждую подушку. Роль исчезла.

Что теперь будет?!

Это случилось в ноябре, на уроке венгерского языка.

Задано было прошедшее время. Кати узнала об этом только перед уроком, когда Марика Большеглазка спросила:

— Ты прошедшее время выучила?

Кати даже не ответила. С чего бы это она выучила именно прошедшее время? Но на этот раз и в самом деле жаль было бы, если б выучила, потому что тетя Дёрди, не успев войти в класс, в самом начале урока сказала:

— Уберите с парт учебники и тетради, сегодня мы поговорим о другом.

В мгновение ока с парт все исчезло.

— Мы получили большое и почетное задание, — продолжала тетя Дёрди, — наш класс должен подготовить праздничный концерт и выступить с ним на елке![9]

Что тут поднялось! Все хлопали в ладоши, кричали, Коняшка вскочил на парту, Кёсеги стучал по скамье линейкой, а Марика громко смеялась. Она всегда смеется, когда радуется чему-нибудь, и тогда лицо у нее становится как свежая румяная булочка.

Кати из приличия тоже покричала вместе со всеми, чтобы не подумали, будто она не хочет принимать участия в этом кавардаке, но, честно говоря, новая затея не очень ее заинтересовала. Думала она о том, что сегодня приготовит на ужин картофельный паприкаш и даже колбасы к нему купит — папа дал ей сегодня вполне достаточно денег.

— Тишина! — раздался вдруг голос тети Дёрди.

И сразу стало тихо. Коняшка как стоял на парте, так и замер от неожиданности. Потом он тихонько, втянув голову в плечи, опустился на свое место, словно получил хорошую затрещину.

Тетя Дёрди поправила очки и сказала:

— Прежде всего мы должны создать организационный комитет. Я думаю, что надо выбрать в него троих. Они будут отвечать за концерт, следить, чтобы все, когда нужно, являлись на репетиции. Итак, кого вы хотите избрать в этот комитет?

— Феттер! — зашумели в классе.

Секунду назад Кати еще рассчитывала про себя, какую колбасу ей купить — за три двадцать или за шесть форинтов; конечно, трехфоринтовой колбасы выйдет вдвое больше, зато шестифоринтовая гораздо вкуснее, и значит…

Но вдруг она прислушалась. Феттер? Вечно всюду выбирают эту Феттер! Она и библиотекарь, и звеньевая, и тетради раздает перед уроками! Только и знает, что распоряжается! И что они все в ней находят? А мамаша-то у нее какая противная…

Как-то днем Кати повстречалась с Феттер у магазина. В магазине было много народу. Кати собиралась купить сахару, ну и — раз уже все равно в очереди стоять — спросила у Феттер, что ей купить. Аги нужно было кило муки. Когда Кати выскочила с покупками, к магазину подошла Агина мама. Кати отдала муку, сдачу и уже открыла рот спросить, что задано по истории. Не потому, конечно, что ее это так уж интересовало, но о чем же еще говорить с Аги Феттер? И вдруг Феттер-мама стала подталкивать свою веснушчатую дочку, а ей, уходя, бросила через плечо:

— Агике некогда, Агике нужно заниматься!

Вот! Даже мамаша у нее противная, у этой Аги!.. А тетя Дёрди согласно кивнула:

— Хорошо, пусть будет Аги Феттер. Еще двоих нужно.

— Марику! — закричала Кати.

Все обернулись.

— Да, Марику! — сердито повторила Кати, хотя никто не возразил ей.

Да и кто бы стал возражать? Марику в классе все любили, хотя, правда, никогда никуда не выбирали. Но она и так все делала, всем помогала, хотя никто ей этого не поручал. Например, на экскурсии она тащила сумку Бори Феньо, которая совсем расхныкалась и все говорила, что у нее ноги ломит. Коняшка до тех пор носился по горам, пока не упал; Марика подхватила его, заставила спуститься к роднику и промыла ему рану, хотя именно Коняшка утром на трамвайной остановке сильно стукнул ее по лодыжке… А выбирают всегда почему-то Феттер!

Первым поддержал Кати Пишта Кладек.

— Верно, пускай будет Мари!

Еще бы Пиште не радоваться такой идее! Как-то он сказал во дворе, что Марика самая красивая девочка в их классе. Это слышала и Феттер. Она только голову вскинула, такая уж у нее привычка — голову назад откидывать, когда ей что-то не нравится. Но нравится, нет ли — это ее дело, потому что Кати тоже считает, что Марика у них самая красивая. Косы у нее толстые и длинные, до самого пояса. Если наблюдать за ними, многое понять можно. Вот, например, запрыгали весело туда-сюда, только бантики на концах мелькают, — значит, у Марики хорошо на душе; если повисли неподвижно и бантики поникли, как осенние листья, — значит, грустит Мари. А лицо у нее круглое-круглое, совсем как румяный пушистый персик. Кати очень полюбила Марику. Она с удовольствием подсела бы к ней сейчас и сказала:

«Слушай, Персик, ты мне очень-очень нравишься! И, знаешь, не сердись, пожалуйста, что я в тот раз выбила у тебя из рук завтрак, да еще и выругала — растяпа, мол. Ты ведь знаешь, как это бывает: чувствуешь одно, а говоришь совсем другое. Вот и Надьхаю так. Когда я уезжала сюда, сказала ему: «Ну, пока, я в Пешт уезжаю!» — а он буркнул: «Скатертью дорожка!» — толкнул меня и умчался куда-то. А потом, когда мы сели уже в поезд, смотрю — он из-за станционного здания выглядывает, на нас смотрит. А когда поезд тронулся, закрыл лицо локтем и заплакал. Вот и мне, Персик, так же реветь хотелось, когда я обидела тебя».

Конечно, Кати никогда ничего подобного не говорила Марике.

Предложение было принято. Тут же избрали еще и Пишту Кладека, которого назвала Мари. Тетя Дёрди перешла к программе концерта. Она предложила выступить с двумя стихотворениями, пьесой-сказкой, потом разыграть еще одну сценку и, наконец, показать танцы. В танцевальную группу войдут хорошие гимнасты, а тетя Луиза, учительница гимнастики, позанимается с ними. Времени осталось немного, недели четыре, не больше, так что танцевальной группе придется репетировать по три раза в неделю, поэтому пусть записываются только те, кто сможет ходить на все репетиции. Ну, и конечно, кого-то нарядят дедом Микулашем, он будет вести программу, а два гнома помогут ему раздать подарки.

— Но это пусть останется в секрете, — предупредила всех тетя Дёрди, — это сюрприз. Обещаете? — спросила она.

— Обещаем! — зашумели ребята.

Кати красным карандашом рисовала на обложке хрестоматии дебреценские сосиски.

— Ты, Кати, тоже обещаешь? — Тетя Дёрди смотрела прямо на нее.

— Да, — отозвалась Кати, словно пробуждаясь от сна.

— Вот стихи и обе пьесы, — продолжала тетя Дёрди. — Феттер, возьми их и попроси перепечатать. Нужно столько же экземпляров, сколько здесь действующих лиц.

Перепечатку на машинке всегда организовывал папа Феттер.

— Теперь давайте наберем танцевальную группу. Кто хочет? — спросила тетя Дёрди.

Первой подняла руку Феттер, потом и другие. Кати насчитала пятнадцать рук и сама не заметила, как поднялась и ее рука.

«Не примут, — твердила она про себя, — ни за что не примут. Ну и подумаешь, очень мне нужно, да мне наплевать на них всех…»

— Персик, записывай, — приказала тетя Дёрди. Она тоже, за Кати и за всем классом, стала называть Марику Персиком. — Кати Лакатош, Бори Феньо… — начала она диктовать.

Кати вдруг так разволновалась, что чуть не вскочила из-за парты. Наклонившись вперед, она изо всех сил старалась разобрать, вписала ли Персик ее имя. Но Марика сидела на третьей парте, и Кати со своей, последней, не видела, что она там пишет. Кати решила непременно посмотреть список, прежде чем его передадут тете Луизе.

А тетя Дёрди продолжала:

— В первой пьесе говорится о том, что одна девочка не хочет идти в школу, потому что боится контрольной по арифметике. Она притворяется больной. Ее мама очень пугается и вызывает доктора. Доктор осматривает больную, и выясняется, что она совершенно здорова, просто притворяется. Тогда доктор вынимает записную книжку и начинает перечислять своих пациентов, рассказывает, какие у них серьезные болезни и как все они ждут доктора, но из-за этой девочки доктор придет к ним на полчаса позже. Маленькой обманщице очень стыдно, — ведь она так напугала маму и помешала доктору выполнять свою работу. Видите, к чему приводят безобидные, на первый взгляд, нехорошие поступки? — спросила тетя Дёрди и пристально посмотрела на Кати.

Кати, правда, старательно рассматривала обложку своей хрестоматии, но взгляд тети Дёрди почувствовала. И почему учительница смотрит именно на нее, тоже догадалась.

— Ну, а теперь давайте выберем исполнителей, — предложила тетя Дёрди. — Кто сыграет проказницу девочку?

Все закричали, предлагая каждый свое. Большинство называло Йолан Шашади. Йолан сидела на первой парте — она была самая маленькая в классе. И, главное, ужасная непоседа, а тетя Дёрди любила держать таких ребят на глазах. И еще Шашади обладала даром подражания. Например, она так ловко подражала походке директора, что даже пятиклассники не отходили от нее на большой перемене.

А вот кому отдать роль матери, договорились не сразу. Один называл одного, другой — другого. Наконец тетя Дёрди хлопнула два раза в ладоши и спросила:

— Может быть, Като Немеш?

Возражений ни у кого не было, даже у Кати, хотя она была очень невысокого мнения о Като, которая все уроки напролет просиживала как замороженная, сложив за спиной руки и уставившись в белый колпак лампы под потолком, словно там было что-то интересное. Но ведь роль матери совсем простая — звонить по телефону да волноваться, — с этим и Немеш как-нибудь справится.

— А роль доктора я предлагаю дать Кати, Кати Лакатош, которая сейчас совсем меня не слушает, а рассматривает Като, — сказала тетя Дёрди.

Като Немеш резко повернулась на сто восемьдесят градусов, а Кати быстро отвела от нее взгляд и посмотрела на тетю Дёрди. Между вторым и третьим рядами парт она увидела вместо одной сразу три тети Дёрди. И снова услышала ее голос:

— А роль доктора…

Вторая и третья тети Дёрди исчезли, потрясенная Кати пришла в себя, только сердце ее бешено колотилось под темно-синим халатиком.

«Вот хохоту сейчас будет!» — подумала она, не смея поднять головы.

Но никто не смеялся.

— Правильно, пускай Кати будет! — первой воскликнула Марика.

Идти домой сразу после уроков Кати была просто не в состоянии, хотя тетя Лаки наказала ей возвращаться поскорее — они вместе соберут грязное белье, и тетя Лаки постирает все стиральной машиной. Кати вихрем летела по улице, и в новехоньком ее портфеле учебники громко стукались друг о дружку. Первой мыслью было помчаться на кладбище и сообщить Крайцару, что она будет доктором, но от этой затеи сразу пришлось отказаться: воспоминание о папиных кулаках образумило Кати. Она побежала к Хромому дяденьке. Сейчас у нее не хватило терпения сесть, как обычно, на край тротуара возле деревянной ноги Хромого дяди, она только остановилась рядом, но ничего не сказала. Молчаливый старик взглянул на сияющее лицо Кати, потом, не промолвив ни слова, собрал вчерашние астры и протянул девочке: вот, мол, тебе, они еще вполне хорошие, оборвешь только увядшие лепестки и поставишь в банку… Конечно, ничего этого произнесено не было, да и Кати даже спасибо не сказала, — она только широко улыбнулась Хромому дяде и побежала дальше. Да и зачем тут слова?

Кати заскочила в эспрессо к Этуке, чтобы рассказать наконец кому-нибудь свои новости. У кассы стояла очередь. В такое время дня у Этуки всегда много работы. Кати переминалась с ноги на ногу, не чая дождаться, когда же очередь станет меньше. Наконец она оказалась перед Этукой.

— Я буду доктором в пьесе «Не обманывай!» — выпалила она и, не успела Этука рта раскрыть, затараторила дальше: — Доктором буду, как наш доктор Шош. Правда, он по-настоящему доктор, а я только в школе доктором буду!

— Кто такой доктор Шош? — спросила наконец Этука, так ничего и не поняв из скороговорки Кати.

— Он в нашем доме на третьем этаже живет, но это не важно сейчас! Я выступать буду на елке!

Пока Кати, перескакивая с пятого на десятое, единым духом выложила про события сегодняшнего утра, Этука вынула из ящичка, где у нее лежали деньги, свою пудреницу, открыла ее и старательно напудрила носик. А потом сказала:

— Если на этот концерт будут пускать и взрослых, я пошла бы. Хоть посмотрю, какая из тебя докторша!

Кати растроганно созерцала напудренный носик Этуки. «Феттер обязательно спросит, к кому пришла эта красивая девушка, и я отвечу ей тогда: «Представь себе, ко мне!» Но вслух Кати ничего не сказала. Только выбрала самую красивую астру и бросила Этуке на колени. Она была уже в дверях, когда услышала за спиной:

— Ах ты, глупышка маленькая!

На другой день она получила от Феттер отпечатанную роль, еще в тот же день прочитала ее всю… И вот — роль пропала, бесследно исчезла!

Что же теперь будет?!

8

Что было? Был воспитательский час, которого Кати не забудет никогда в жизни. А потом… Но расскажем все по порядку, тем более что за это время произошло и еще кое-что.

Завела всю волынку, конечно, Феттер. Она поднялась с места и запела, запела:

— Тетя Дёрди, простите, пожалуйста, но Кати ведет себя безобразно… Мы собрались на первую репетицию, а Кати вдруг исчезла. Кладек всю школу обегал, но Лакатош нигде не было.

— Я даже в кабинет физики заглянул, хотя там урок шел у восьмиклассников, — сказал Кладек.

Вся сжавшись, Кати сидела за своей партой. «Здорово же ты придумал — меня среди восьмиклассников искать!» — невесело усмехнулась она.

— Мы ждали ее целых полчаса, тетя Дёрди, — продолжала Феттер. — Наконец явилась. Спрашиваю, где была, а она мне: уходила, вот и все. Спрашиваю: зачем? Она только плечами пожимает. И вдруг заявляет, что роль потерялась! Да еще таким тоном, словно ее это ничуточки не интересует. Тетя Дёрди, я предлагаю, чтобы те, кто так относится к концерту, не участвовали в нем!

«Какой же голос у нее противный, тягучий!» — возмущалась в душе Кати.

— И опаздывает всегда! — прибавила Виола Кертес. — Вы, тетя Дёрди, не знаете, а ведь она никогда не приходит в школу без четверти восемь!

«После Феттер самая противная Кертес».

— И еще она дерется, — заявила Като Немеш.

«Да и ты не такая уж тихоня, когда наябедничать можно!»

— Дети, послушаем сперва Кати. Может, у нее была серьезная причина и потому она опоздала. И роль, возможно, уже нашлась. Нельзя судить до тех пор, пока вы не выслушали человека, которого обвиняете, — очень серьезно сказала тетя Дёрди. — Почему ты опоздала на репетицию? — обратилась тетя Дёрди прямо к Кати. — Ты знала, когда она начинается?

— Знала.

— Ну, и?.. — Голос тети Дёрди звучал уже раздраженно.

Кати молчала и с ужасом чувствовала, что губы ее растягиваются в улыбку.

Но ведь она совсем-совсем не хотела улыбаться. Да и что тут смешного, если в магазине в тот день утром не было яиц и дяденька продавец сказал Кати, чтобы приходила в полдень, их к тому времени привезут. Вот она и побежала сразу после уроков, думала, успеет купить яйца за переменку. Но в магазине оказалась пропасть народу. Пришлось постоять — ведь папа придет с работы голодный, надо же его накормить!

— Отвечай, где ты была после уроков? — Тон у тети Дёрди становился все суровей.

— Так просто… уходила, — пробормотала Кати дрожащим голосом.

— Безо всякой причины?

— Да.

— Сядь, видеть тебя не хочу! — окончательно рассердилась тетя Дёрди. Усталым движением она поправила очки и сказала: — Мы должны наказать Кати Лакатош. Пусть члены комитета выскажут свое мнение. Ты уже сказала, Аги, теперь твой черед, Марика.

Марика встала.

«И ты будешь против меня», — с укоризненным видом посмотрела в ее сторону Кати.

— Я тоже считаю, что роль у Кати надо отобрать. Научится порядку, по крайней мере. И что опаздывает она, правда. И на репетицию не пришла вовремя, пятерых дожидаться себя заставила. Репетиция вообще не состоялась, потому что Кати даже роль свою потеряла.

«Значит, не хотите, чтобы я была доктором? А как же с Этукой? Ей уже нельзя будет прийти? Я помню, как начиналась роль, там были такие слова: «На что, девочка, жалуешься?»

— И из танцевальной группы надо исключить ее, — сказал Кладек.

«Тетя Луиза говорила, что перед танцами всем девочкам вплетет красный бант в волосы. Костюмов, она сказала, не надо, чтобы не утруждать мам. Мам! Тетя Луиза не знает даже, что у меня и нет вовсе мамы. Ну да теперь уж все равно — и костюм, и бант, и роль… Нужно было встать и сказать им, что я за яйцами уходила. Папа целый день на работе, Шаньо тоже, а дома ничего не было, только жиру чуточку. У Феттеров-то приходящая домработница. Вон как расхныкалась Аги сегодня утром: «Ох, ах, Марика забыла мне яблоко положить!» У Кладека мама работает, но он на продленном дне, да и вообще мальчиков не заставляют помогать дома. Ну, а Персик? У нее мама дома. И у мамы ее только и заботы, что дочку свою холить. Они вот здесь за углом живут, я сама видела, как мама провожает ее до калитки да еще машет на прощанье. Ну, откуда им всем знать, каково это, когда во что бы то ни стало нужно бежать в магазин, иначе вся семья останется без ужина. Да встань я сейчас и расскажи им об этом, ведь умрут со смеху. Особенно Коняшка, — так заржет, словно и вправду конь настоящий!»

— Встань, Кати, — опять обратилась к ней тетя Дёрди, — и расскажи классу, почему ты заставила ребят ожидать себя и куда делась твоя роль.

«Куда делась роль? Но ведь я же положила ее в сумку, среди тетрадок, я очень хорошо помню это! И я даже к тете Лаки бегала, — может, к ней как-нибудь попала!»

Кати молчала.

— Ты потеряла свою роль, — сказала тетя Дёрди, — потому что ты неряха и не умеешь быть аккуратной. Ты единственная в классе, кому пришлось во второй раз давать дневник, потому что первый ты потеряла. И ты опаздываешь, заставляешь других ожидать тебя, потому что никого не уважаешь. А ведь и тебе уже пора бы знать, что класс — это маленький коллектив, где…

— …один за всех, все за одного! — хором закончили фразу ребята.

«Ну, за меня-то вы не очень», — подумала Кати и вскинула голову, чтобы не хлынули давно уже закипавшие в глазах слезы.

— За это мы лишаем тебя твоей роли, — продолжала тетя Дёрди, — и танцевать ты не будешь. Вообще не будешь участвовать в концерте. Ты заслужила это наказание.

В голове у Кати гудело и, словно на испорченной пластинке, все время повторялось: «На что, девочка, жалуешься?» А губы ее снова растягивались в улыбку. Кто бы мог понять, отчего? Во всяком случае, не Кати.

— Она еще и смеется, тетя Дёрди, смотрите! — закричала вдруг Феттер и ткнула пальцем в Кати.

— Да, смеюсь, представь себе! — вспыхнула Кати. — Смеюсь, да, да, смеюсь! — Ее черные глаза метали искры. — Смеюсь, смеюсь! И мне ни капельки даже не интересно выступать, я потому и ушла тогда, что мне не интересно, хоть лопните с досады!

— Стыдись! — резко сказала тетя Дёрди. — И положи дневник мне на стол!

О Кати больше не говорили. В танцевальной группе ее место заняла Виола Кертес, а роль доктора — ох, это было самое ужасное! — получила Персик. Если бы роль досталась какой-то другой девчонке, Кати со спокойным сердцем ненавидела бы ее, но ненавидеть Марику она не могла. Разве что совсем немножко…

До самого конца урока тетя Дёрди не замечала Кати, словно ее и на свете не было. А когда прозвонил звонок, сказала:

— Подумай хорошенько над тем, что произошло, и если у тебя найдется что сказать, приходи ко мне в учительскую.

«Жди, как же, так я и пошла в учительскую!»

Выйдя в коридор, Кати встала в оконной нише. Она молча смотрела на пустынный серый двор. Пересчитала деревья, потом кусты… А где-то в глубине ее мозга все крутилась и крутилась пластинка и все повторялись и повторялись слова: «На что, девочка, жалуешься?»

«На что, девочка, жалуешься?»..

… — В конец я не стану, — запротестовала Кати и замерла, словно вообще не собиралась больше трогаться с места.

— Ну, становись тогда рядом с Беллаком, — приказал Крайцар.

Кати молча повиновалась, хотя отметила про себя, что этот Беллак на редкость противный парень. Но дисциплина есть дисциплина, Крайцар приказал строиться. Наконец-то они пойдут в атаку на шалготарьянцев! А вообще странно все это. Ведь после урока гимнастики Кати, честь по чести, собиралась идти домой. В самом деле собиралась, — она же обещала папе не шататься больше по улицам. Папа рассказал ей, что каждый день работает по два часа сверхурочно, чтобы побольше зарабатывать и жить, как люди вокруг живут. Но если Кати не будет помогать ему, тогда они с тем и останутся, с чем приехали. Кати обещала помогать, научилась у тети Лаки готовить суп-гуляш и каждое утро проветривать постельное белье… а сейчас вот она опять в крепости!

Ну, кто же виноват, что так все получилось?!

В прошлый раз — тогда еще стояла хорошая погода — весь класс вышел на большой переменке во двор. Персик предложила Феттер принять в игру и Кати. Они играли в «Зайцы, зайцы, из кустов выбегайте!» Феттер состроила такую гримасу, что Кати повернулась и побежала драться с Коняшкой — и то лучше! А ведь у нее уже всё, как у всех, — и школьный халатик есть, и даже платье точь-в-точь как у Феттер. Однажды Кати надела его в школу, чтобы показать Аги. «Подумаешь! — фыркнула Аги. — А на моем еще и вышивка белая!» И даже не посмотрела больше ни разу на голубое Катино платье. Конечно, если бы она сыграла доктора и на представление пришла бы Этука…

Боевой порядок нарушился. Все стали прыгать через могилы. Впрочем, Крайцар не очень огорчился, он тут же затеял соревнование по прыжкам: кто перепрыгнет холмик, под которым, судя по надписи на кресте, покоился некий Эрнё Крефчак, восьмидесяти лет от роду. Кати очень удивилась: ну что это за имя — Эрнё!

Возле могилы Йокаи Крайцар снова скомандовал построиться, но лишь затем, чтобы благополучно миновать ворота. Сперва должны были выйти Келемен с Юхошем, за ними Кати, Крайцар, Рыжий и последним Беллак. Несмотря на такую предусмотрительность, они чуть не попались, так как сторож поймал было Беллака. Кати ничуть не удивилась, что именно Беллак стал причиной скандала, — он был очень вредный мальчишка. Сторож грозил ему кулаком вдогонку и кричал:

— Погоди, паршивец, поймаю — уши нарву!

Он кричал что-то еще, но теперь им уже и вправду некогда было дослушивать его до конца: предстояло важное дело — рассчитаться наконец за всё с шалготарьянцами.

Одним духом добежали они до Шалготарьянского проспекта. Здесь Крайцар остановился. Он был капитан, и вся ответственность за исход битвы лежала на нем.

— У кого есть патроны? — спросил он.

Все вывернули карманы, но только у Рыжего оказалось несколько каштанов.

— Нам необходимы также снаряды для пушек, — с важным видом заявил Крайцар. — Пусть каждый наберет камней.

Бросив в портфель пригоршни две камешков, Кати побежала к Крайцару; ее уже охватил боевой азарт.

— Где их крепость? — осведомилась она.

— Вон там, не видишь? — мотнул головой Крайцар в сторону телефонной будки.

— Телефонная будка? — удивилась Кати. В самом деле, стоило затевать такой шум, если вся-то крепость — телефонная будка!

— Да ты что?! — оскорбленно отозвался Крайцар. — Это только смотровая башня, а сама крепость за нею!

За телефонной будкой действительно виднелся деревянный ларек.

— Ни в какое сравнение не идет с нашей крепостью! — презрительно скривила губы Кати, уверенная, что это замечание доставит Крайцару удовольствие.

Но Крайцар вдруг заорал возмущенно:

— Зато они укрепили его что надо!

Подошел и Рыжий.

— Эх, вот бы девчонок вообще на свете не было! — вздохнул он.

— Дурак! — огрызнулась Кати, и они двинулись дальше.

Крайцара не столько беспокоил исход битвы, сколько самый враг. Вернее — на месте ли враг. Эчи боялся, как бы Карчи Какаш не перебрался со своими ребятами в другое место. А может, они как раз сегодня учатся во вторую смену… Но тут был дан сигнал к бою.

Сигнал действительно был дан, да только попал он прямо в голову Рыжему: из ларька, то есть из крепости, швырнули в него целой пригоршней гравия. Крайцар восторженно взвыл:

— За мной!

Все бросились к крепости врага. Беллак, подскочив к самой двери, стал колотить по ней каблуком. Вдруг дверь распахнулась, один из осажденных что было силы пнул Беллака ногой и снова захлопнул дверь. Беллак заревел. Крайцар крикнул ему возбужденно:

— Не реви! Штыки примкнуть! — и тоже стал трясти дверь.

Рыжий с Юхошем и Келеменом, подобравшись к крепости с другой стороны, взяли под прицельный огонь стену, из которой были вынуты три доски. Каштаны громко ударяли в стены. Атакующие кричали во все горло. Беллак перестал плакать и, размазав по лицу слезы, вместе с Кати начал яростно дубасить дверь. Крайцар тоже помог нажимать. Из-под старенького короткого пальто Кати сантиметров на десять виднелся ее школьный халатик. И вот он, новенький, чистенький, зацепился за гвоздь. Трра-ах! Халат порвался на самом видном месте… Но Кати было сейчас не до него — дверь в лавчонку начала подаваться! Вдруг она распахнулась, сильно стукнула Кати, Кати от неожиданности грохнулась навзничь, а из лавчонки выскочили трое мальчишек. В руках одного из них был камень величиной с кулак; парень размахнулся… Крайцар схватился за голову и без звука растянулся на земле. Парень, швырнувший камень, оторопел и с секунду молча глядел на лежавшего перед ним Крайцара.

— Атас! — крикнул он своим и первым пустился наутек.

Беллак, Юхош, Келемен окружили Крайцара.

— Ребята, он умер, — подойдя последним, прошептал Рыжий, и мальчишек словно ветром сдуло.

Кати с усилием поднялась и склонилась над Эчи. Лицо у капитана было совсем белое.

— Эчи! — трясла она его в полном отчаянии. — Эчи, ну будет, не дурачься же!..

К ним подбежали сразу трое. Кати подняла голову. Пожилой человек в форме кондуктора взял ее за плечо и оттолкнул легонько, а сам, став перед Крайцаром на колени, прижал ухо к его груди.

— Жив, — сказал он, — позвоните кто-нибудь в «скорую помощь».

Тут подоспел и постовой с угла. Он начал выспрашивать Кати о том, как все произошло. Кати вдруг стало трясти, словно от холода. Да ей и было холодно, и пальцы совсем одеревенели, а зубы выбивали дробь. Когда она наконец заговорила, губы совсем ей не повиновались.

— Это Карчи Какаш виноват, он у них главарем был, — заикаясь, сказала Кати. — Мы ихнюю крепость штурмовали…

Постовой полицейский, ничего не поняв, вынул записную книжку и записал имя, фамилию и адрес Кати. Записал бы и Крайцара, но Кати понятия не имела, где он живет.

— Там где-то, — твердила она.

Кондуктор поднял с земли камень.

— Очевидно, этим камнем его и трахнули, — сказал он. — А теперь, ясное дело, разбежались все. Поубивать бы их, хулиганов этаких!

— Выпускаешь из дому и не знаешь, вернутся ли… — запричитала женщина в черном платье.

А Кати все стояла среди взрослых, дрожащая и растерянная. Ее черные глаза от страха стали совсем огромными.

Громко завывая, подъехала «скорая помощь». Услышав вой сирены, Кати содрогнулась и вдруг громко заплакала. Кондуктор удивленно оглянулся на нее: что с этой чернушкой? До сих пор стояла спокойно, а тут вдруг разревелась, да так, словно ее бьет кто!

Крайцара между тем подняли и внесли в машину. Дяденька в белом халате успокоил собравшихся, сказав, что мальчик скоро придет в себя, а потом обернулся к Кати:

— Что с тобой?

— Ничего.

— Что же ты плачешь?

— Так.

— Вы вместе играли?

— Да.

— Ну иди садись в машину.

Кати радостно забралась в кузов. Она была счастлива, что спаслась от полицейского, который засыпал ее вопросами, от кондуктора, сказавшего, что нужно убивать таких детей, и от женщины в черном, которая все качала головой как заведенная. Она, наверное, и сейчас там стоит да головой качает. Крайцар станет совсем большим, женится даже, а эта тетя все будет качать да качать головой…

«Скорая помощь» плавно катила по мостовой, сирена умолкла, и Кати немного успокоилась. Рукавом пальто она вытерла нос и глаза.

— Ну, видишь, он уже пришел в себя! — Дядя в белом халате кивнул на Крайцара. — Конечно, еще оглушен немного. Мы его перевяжем и, может быть, даже домой отпустим.

Он сказал это ласково, ободряюще, но тут же, словно пожалев, что раздобрился, добавил:

— Но как вам только на ум пришло в такие игры играть? Да ведь этаким камнем и глаз выбить недолго! И потом, ты же девочка, зачем с мальчишками водишься?

«А с кем мне водиться? Может быть, с Феттер или с Виолой Кертес, которая только и знает, что наушничать?!»

— И драться тебе не к лицу. Смотри, вон и халат порвала. А уроки, конечно, еще не сделала!

«Это бы еще не беда, а вот что еды никакой на вечер не приготовила… Что-то будет, когда папа домой придет?»

— Тебе бы в куклы играть, как девочкам положено, а не носиться с мальчишками по улицам!

«Легко говорить — «как девочкам положено»! А у меня вот нету куклы, как у Марики или у этой противной выдры, у Като Немеш. У Като кукла даже с настоящими волосами..»

— Да открой же рот, наконец, жучок ты черненький! Обещай мне, что никогда больше не будешь так делать. Сама видишь, что такие игры до добра не доводят. Обещаешь?

— Да, — чуть слышно ответила Кати.

— Ну, тогда выходи, приехали. Твоего приятеля мы подлатаем, а ты сейчас иди домой, умойся и будь всегда хорошей девочкой.

— До свидания, — сказала Кати. Ее мысли были уже далеко.

Медленно-медленно поплелась Кати домой. Честно говоря, она завидовала Крайцару. Сейчас его окружит полдюжины врачей в белых халатах, и все будут заниматься только им одним, а потом, перевязав, отпустят домой, и его мама совсем голову потеряет от радости, что не случилось чего-нибудь посерьезнее. Как-то и Кати сбило велосипедом на Главной площади. Тогда бабушка подхватила ее на руки, несла до самого дома, и всю дорогу обнимала и целовала ее, и ни разу даже не спросила, как она посмела прыгать на Главной площади, хотя это было строго запрещено.

Словом, Крайцару хорошо, а вот Кати плохо, потому что ужина нет и, в довершение ко всему, разорвался халат.

Что же до остальных ребят…

Остальные ничего не стоят, вон как все разбежались, когда до беды дошло!

9

— Это точно? Точно.

— Ты сам видел?

— Сам.

— Поклянись!

Папа уже два раза прикрикнул на них, чтоб прекратили болтовню, он спать хочет, и даже свет выключил, но Кати все не унималась. Она перебралась к Шаньо на кровать.

— И Руди больше не придет домой?

— Нет.

— Папа знает?

— Наверное.

— Переехал на свой кирпичный завод?

— Ага.

— Из-за той девушки?

— Из-за нее. Теперь он по соседству с ними живет.

— И он показывал тебе мою книгу для пения?

— Показывал, сколько раз тебе повторять! А взял потому, что хочет песни оттуда выучить.

— И, значит, листочек, отпечатанный на машинке, ты тоже видел?

— Ну да! Он перелистывал книгу, а я и увидел.

Кати замолчала и размышляла долго-долго. Шаньо решил уже, что она заснула. Но Кати и не думала спать, потому что вдруг потрясла Шаньо за плечо.

— Завтра утром я пойду с тобой.

— На кирпичный?

— Ага.

— А в школу не пойдешь?

— Нет. Папе скажу, что мне нужно выйти пораньше… как тебе.

В эту ночь Кати почти не спала. Когда тетя Лаки постучала в окно, чтобы разбудить Шаньо и папу, она вскочила первая. И так волновалась, что позабыла на столе деньги, которые папа оставил ей на хлеб, молоко, масло и какие-нибудь овощи — словом, на ужин. А ведь он три раза подряд повторил, что купить, чтобы Кати ничего не забыла!

— Лучше всего купи савойской капусты, — сказал он.

Шаньо поморщился, а Кати сказала, что не знает, как ее готовить.

— Спроси у тети Лаки или у продавщицы в магазине, — подсказал папа и ушел; он всегда уходил на работу раньше всех.

Кати подхватила свой портфель, чтобы никто ничего не заподозрил, и вместе с Шаньо трамваем поехала на завод. Всю дорогу она выпытывала у Шаньо про Руди, потому что эта история никак не укладывалась у нее в голове.

— А почему из-за девушки надо уходить из дому?

— Ну, он влюбился в нее, понимаешь?

— Если парень влюбится в девушку, он всегда уходит из дому?

— Не всегда. Но папа не разрешает Руди знаться с этой девушкой. Говорит, только приведи, обоих поганой метлой из дому вытолкаю!

— А почему?

— Потому что Руди жениться на ней хочет.

— А почему папа сердится за это?

— Потому что Руди еще сопляк.

— А если он будет с ними по соседству жить, тогда может жениться?

— И тогда не может.

— Зачем же ему тогда жить с ней по соседству?

— Потому что влюблен.

— А в меня тоже кто-нибудь влюбится?

— И в тебя тоже.

— И тогда он переедет жить к тете Лаки?

— Вот балда!

Кати оскорбленно отвернулась и стала смотреть в окно. У нее вертелось на языке множество вопросов, но раз Шаньо не хочет отвечать по-человечески, она лучше посмотрит, какие здесь дома. Странное дело, тут они гораздо ниже — двухэтажные и даже одноэтажные попадаются. Вот бы здесь они жили — уж чего лучше! Кати хоть каждый день дразнила бы кошку в свое удовольствие, и никакая тетя Аннуш — она у Шошей служит, на третьем этаже, — не выскакивала бы на кошкино мяуканье и не кричала: «Прекрати сейчас же, у господина доктора бациенты». Интересно, что это за штуковина такая — бациенты?

Наконец они прибыли. Шаньо сделал озабоченное лицо; он утверждал, что Кати через проходную не пропустят. А все же умница этот Шаньо, не зря бабушка твердила, чтобы учили его какому-нибудь хорошему ремеслу, потому что голова у парня светлая. Вот и сейчас он оказался прав. Дяденька сторож поманил к себе Кати и строго спросил:

— А тебе зачем сюда?

Кати растерянно оглянулась — может, Шаньо что-нибудь придумает? — но брат словно испарился. Пусть Кати объясняется сама как умеет, он не станет на рожон лезть из-за этой дурешки. Глаза у Кати забегали, как у куклы. Взять да проскочить стрелой в проходную? Но этот сторож, странное дело, оказался совсем молодым, и пальцы у него были все на месте, не то что у других сторожей, — словом, он догонит ее в два счета и схватит за шиворот. Сказать ему правду — что пришла за книгой для пения?.. Нет, это глупо. А потом, по мнению Надьхаю, например, правду вообще говорить не стоит, потому что за это обязательно попадет. Конечно, если скроешь правду, тоже попадет, но обычно поменьше.

— Я к брату пришла, — жалобно проговорила она наконец. — Он здесь работает, его Рудольф Лакатош зовут.

— Рудольф Лакатош, — повторил сторож. — Ну, и чего же ты хочешь от этого Лакатоша?

— Папа велел передать ему кое-что.

— А после работы это никак нельзя передать?

— Дело очень важное, — пустилась во все тяжкие Кати. — У меня мама больна.

— Больна? А что с ней?

— Живот болит. Может, даже умрет она!

— Ты знаешь, где твой брат работает?

— Знаю, я уж сколько раз была здесь! — солгала Кати, не моргнув глазом.

— Тогда беги, — сказал сторож ласково.

Кати уже рванулась было во двор, но вахтер остановил ее:

— Постой-ка!

Он достал коричневый пакет, из него вынул белый пакетик, а из белого — завернутый в промасленную бумагу сверток. В свертке оказался сильно подрумяненный и обильно посыпанный сахаром хворост. Взяв одну штуку, самую большую и поджаристую, он положил ее в белый пакет и протянул Кати:

— Отнеси это маме своей!

Кати отчаянно затрясла головой, косички так и запрыгали вокруг шеи.

— Ой, нет, пожалуйста, не надо! — крикнула она чуть не плача, повернулась и ударилась в бегство.

Только у самого заводского здания Кати немного сбавила ход, да и то все время оглядывалась, не догоняет ли ее дяденька сторож со сладким хворостом. И как это ей в голову пришло сказать, что у нее больна мама? Глупый все-таки человек Надьхаю, дяде сторожу вполне можно было бы рассказать про книгу для пения. Окажись на ее месте Марика, она непременно рассказала бы. Да и Феттер тоже. Она противная, это правда, но такого придумывать не стала бы, что мама у нее больна…

Рабочие входили один за другим, а Кати стояла, прислонившись к стене, и смотрела, не идет ли Руди. Но его не было. По двору пробегали уже только одиночки. Вдруг к Кати подошел человек в короткой куртке.

— Замерзнешь здесь, девочка! Кого ты ждешь?

— Брата своего, Рудольфа. Рудольфа Лакатоша.

— А он давно на заводе работает?

— С сентября.

— Значит, он должен быть еще на внешних работах, вон там, за зданием.

Кати весело побежала туда, ей уже порядком надоело бессмысленное стояние у стены. Позади заводского здания, на огромной, сплошь изрытой территории, копошились рабочие. Они лопатами нагружали землю в тачки, потом по рельсам подталкивали тачки к вагонеткам, сбрасывали в них землю, а вагонетки, выстроившись длинным поездом, отвозили землю на завод. Вагонетки въезжали прямо в стену завода с одной стороны и выезжали с другой уже пустые. Кати быстро огляделась. Вряд ли Руди лопатит землю, он ведь известный лентяй. Тачки таскать — работа тяжелая, в земле рыться — тоже не по нему… Но вот Кати увидела, что там, где исчезают в стене нагруженные вагонетки, кто-то стоит и наблюдает, правильно ли вагонетки выстроились, не сошли ли с пути. Это, должно быть, и есть Руди. Стоять да глазеть — занятие как раз для него.

И действительно, это был Руди. Когда из-за очередной вагонетки появилось перед ним лицо Кати, он принял это к сведению без малейшего удивления, словно каждая вторая вагонетка привозит ему такую вот Кати.

— Это пальто я вчера получил, — сказал он вместо приветствия. — Теплое, на вате. Даром дают.

— Где моя книга для пения? — вопросом ответила Кати.

— Если проработаю здесь полгода, моим будет, навсегда, — продолжал свое Руди.

— Черта с два твое, отдавай сейчас же! — закричала Кати.

— Что отдавай?

— Мою книгу для пения!

— Че-го?! Нету у меня. Я и не видел ее!

— Шаньо сказал, что ты вытащил ее из ящика и унес.

— Враки! Говорю, не видел! И потом, чего ты так из-за какой-то книжки в бутылку лезешь? Обложка у нее почти совсем оторвалась и многих страниц нет.

— Все равно отдай! Мне нужно.

Руди поправил вагонетку, одно колесо которой сошло с рельса. На Кати он больше не смотрел, покончив для себя эту историю с книгой для пения. Кати стояла как потерянная.

— Знаешь что? — сделала она новую попытку. — Я отдам тебе книгу, а себе возьму только один листок, тот, что отпечатан на машинке.

— Сказано, не видел, — буркнул Руди. — Тот, что на машинке? Ну ладно, только книга теперь будет моя.

— Так давай же! — выжидательно посмотрела на него Кати.

— У меня ее нет здесь! Ты что, думаешь, я с собой на работу книжки таскаю? — возмутился Руди. — Она дома.

— Тогда пойдем, — заторопила его Кати.

— Сейчас нельзя. С работы уходить не полагается. Дядя Силади и так уж сказал, что, если будет на меня еще одна жалоба, уволят.

Кати немного подивилась про себя, что Руди стал вдруг такой чувствительный. Дома, бывало, бабушка могла сколько угодно кричать, он все равно не шел работать, если заведутся у него в кармане хоть малые деньги. Даже с кровати не встанет, хоть ты разорвись!

— А когда ты кончаешь? — спросила Кати.

— В четыре. Я здесь и живу, совсем рядом с заводом, в момент добежим. А пока проваливай к черту! — предложил он вполне добродушно.

Как и чем заняла Кати это время — до четырех часов дня, — навсегда останется тайной. То есть не навсегда, конечно, потому что рано или поздно все выясняется, нужно только подождать. Факт тот, что в школе Кати не была, и ровно в четыре часа она стояла перед заводскими воротами, поджидая Руди. Она пряталась за фонарным столбом, чтобы не попасться на глаза сторожу и чтобы он не предложил ей еще раз хворост в белом пакетике. Вскоре появился и Руди, в берете, лихо сдвинутом на затылок. Черные кудри совсем закрывали ему лоб.

— Это пальто мне долго прослужит, — сказал он, заметив Кати.

Они прошли вдоль заводской ограды и свернули в улочку. Здесь выстроились маленькие облупившиеся беленные известкой домики. Перед каждым был крохотный палисадник. Руди выбрал самый облупленный, самый безобразный из всех и велел Кати подождать у дверей.

Двери! Словно эту калиточку когда-либо можно было принять за дверь! Сбита из трех планок, даже замка нет. Другие домики выглядели получше, в палисадниках уныло покачивались голые кусты, летом на них, должно быть, и цветы были. А метрах в ста, не больше, строились новые дома. Три больших жилых дома стояли уже готовенькие, выкрашенные в желтый цвет. Но, конечно, Руди нужно было непременно в самый поганый дом перебраться!

Соскучившись, Кати стала постукивать ногой по забору, но тут заметила перед домишком манекен, и ей сразу стало веселее. Головы у манекена не было, из шеи торчала палка, вместо ног была другая палка, подлиннее, — казалось, кукла стоит на одной ноге. На оба плеча было накинуто по связке красного перца. Они очень шли этой безголовой кукле! Кати только-только решила рассмотреть ее поближе, как из дому вышел Руди. В руке у него была бумажка. Сердце у Кати подпрыгнуло.

— Эта, что ли? — спросил Руди.

Кати развернула, и перед глазами у нее радостно заплясала первая фраза: «На что, девочка, жалуешься?»

— Эта!

Руди недоуменно смотрел на сестру. Вот ненормальная! Сама смеется, а из глаз слезы катятся…

Было, наверное, уже половина седьмого, на темной улице большими пляшущими пятнами отражался свет фонарей, когда Кати подошла к подъезду Марики. «Она ведь сколько раз приглашала!» — подбадривала себя Кати: от одной только мысли, что она идет в гости, у нее начинало ныть в животе.

Расставшись с Руди, она легко нашла дорогу домой, хотя впервые уезжала одна так далеко. К счастью, папы еще не было дома, а Шаньо только что появился: он как раз доставал из-под половичка ключ, когда пришла Кати. Шаньо приветствовал сестру словами:

— Умираю с голоду!

Кати сунула портфель в ящик, схватила кастрюльку, налила ее до половины водой, поставила на газ, потом очистила большую луковицу и тоже бросила в воду. Затем достала сковородку, ту самую, которую обнаружила под ящиком еще в бытность здесь тети Бёшке, положила в нее полную ложку жиру, растопила, засыпала сверху мукой, добавила туда еще немного паприки. Когда заправка подрумянилась, Кати сняла ее с огня, плеснула чуть-чуть холодной воды, размешала, чтобы не было комков, потом вылила в кипящую воду. Подождав еще минутку, чтобы суп загустел, Кати выключила газ. Шаньо, словно кот, кружил у Кати за спиной, нюхал воздух, никак не мог дождаться, когда уж будет готова еда. А Кати еще поджарила на жире нарезанный маленькими квадратиками хлеб и наконец объявила:

— Ну, давай есть!

Она извлекла с нижней полки стола две большие облитые глиняные миски, доверху налила в них супу, бросила в суп поджаренный хлеб, потом разыскала ложки (на это ушло минут пять, потому что оказались они в комнате на стуле) и вместе с Шаньо стала с аппетитом уплетать густую похлебку.

Роль нашлась. Можно сунуть ее Феттер под нос! Можно-то можно, но ведь Кати не была сегодня в школе. Тетя Дёрди сказала, что если это еще раз случится… Она не договорила, что тогда будет, но ясно одно: ничего хорошего ждать не приходится… И вот это случилось!

Последний кусочек хлеба Кати проглотила с таким вздохом, словно то был по меньшей мере целый слон. А потом вдруг вскочила и бросилась к тете Лаки — может, посоветует что-нибудь умное. Конечно, не Кати — тете Лаки, а наоборот!

— Хорошо, что заглянула, — сказала тетя Лаки, — а я тут пирожки с яблоками испекла.

Она положила три штуки на тарелочку, посыпала их сахарной пудрой и поставила перед Кати. Два пирожка Кати уписала в одну минуту, а третий бережно взяла в руку.

— Это я отнесу Шаньо, — сказала она.

— Ешь, ешь, — проговорила тетя Лаки, — Шаньо и папе я тоже дам, — и положила еще несколько штук на тарелочку.

«И ей не жалко для нас столько пирожков? — удивилась Кати. — А ведь сначала тетя Лаки даже ключ от подвала давать не хотела, хотя что уж с ним сделалось бы, с таким громадным ржавым ключом? Когда папа в первый раз собрался наколоть в подвале дрова, она проглотить была готова этот ключ, только бы не давать. А сейчас и рубашки папины стирает, гладит. Правда, папа сплел ей чудесную сумку из лыка, она просто нарадоваться не могла, все благодарила. А в воскресенье под вечер гулять пошли. Очень они сдружились с папой…» Да, если Кати посвятит сейчас тетю Лаки в свою тайну, вечером тетя Лаки все выложит папе как пить дать. А тогда уж пощады не жди…

— Целую ручки, — сказала Кати, встав из-за стола, взяла тарелочку и поплелась к себе.

Папа был уже дома, доедал суп из глиняной миски.

— Что было в школе? — спросил он, жуя подрумяненный хлеб.

— Ничего такого особенного.

Бедный папа, он не избалован! Уже трижды Кати приносила дневник с замечаниями, и под одним стояла даже печать директора, чтобы внушительней звучали эти несколько строк, в которых значилось, что Кати «порвала халат своей одноклассницы». Одноклассница была Феттер, а эта история с халатом началась с того, что Феттер расхвасталась своим новым платьем.

«Лучше, чем голубое?» — спросила Кати.

«Ну, куда оно годится, голубое, по сравнению с этим!» — презрительно протянула Аги.

Вот тут-то Кати подскочила к Феттер и так ее тряханула, что халат на плече треснул. Феттер заорала в голос, словно ей не халат, а ухо оторвали. Вошла тетя Дёрди, потребовала дневник и еще послала к директору, чтобы печать поставил. Директор, конечно, опять только и сказал:

«Значит, ты и есть Кати Лакатош».

Конечно, она, кто же еще! Кто же еще получает замечания с печатью, как не Кати Лакатош! Теперь директор будет думать, что она скверная драчунья. А ведь Кати никогда никого не ударила без причины! Ну почему Феттер сказала, что голубое платье никуда не годится? Ведь у Кати точно такое же платье, папа купил его на свои сверхурочные, и это первое у Кати шерстяное платье! А Феттер так насмехается!

— Замечаний нету! — успокоила Кати папу, а про себя тут же добавила: «Завтра будет, из-за кирпичного завода». Но вслух этого, конечно, не сказала. Уйдя в свои думы, она тихонько сидела на скамеечке. И, как видно, что-то надумала, потому что вдруг вскочила и, пробормотав: «Пойду уроки спрошу, через час буду дома!» — выскочила за дверь.

Папа недоуменно поглядел ей вслед: «Ну и ну, с чего это Кати стала уроками интересоваться! Вот уж к чему у нее никогда любопытства не было…»

Но Кати интересовалась совсем не уроками. Что правда, то правда.

Она подлетела к столу Хромого дяди. Несколько минут стояла молча: не годится ведь, еще не отдышавшись от бега, сразу приступать к человеку с просьбой. Когда Кати сочла, что выдержала приличную паузу, и когда наконец ей удалось открутить на краешке стола кусочек жести — там уже все равно была трещина, — она заговорила:

— Нет ли у вас каких-нибудь ненужных цветов?

Хромой дядя был человек неразговорчивый. Он указал на ведерко, стоявшее прямо на тротуаре; в нем скучали белые с ржавыми лепестками астры.

— Позавчерашние, — сказал он, и Кати поняла, что может забирать их хоть все. Но она стояла неподвижно.

— Мне в бумажке надо! — Она смотрела на старика умильно, как смотрит щенок в надежде на лакомство.

Хромой дядя повернул голову к Кати. Она решила, что сейчас он прогонит ее. Но он не прогнал, только спросил:

— Зачем?

— Я к Персику иду, домой. Маме ее хочу… У нее такие черные волосы, и узел на голове, и она всегда провожает Марику до ворот и рукой ей машет, пока Мари за угол не свернет. У нее совсем черные волосы. Как у моей мамы. Мне бабушка рассказывала. Вы и вот эту зелень положите, пожалуйста! — добавила она, так как Хромой дядя уже вынимал из ведерка астры. Странно: только что они казались совсем увядшими, а сейчас, в руках у Хромого дяденьки, похорошели. Он обернул их шелковистой бумагой и даже заколол сверху булавкой. Обрадованная Кати улыбалась до ушей.

— В воскресенье приду в цветочный магазин! — пообещала она, не зная, как выразить свою благодарность.

По воскресеньям Хромой дядя забирает в магазине вдвое больше цветов, чем обычно, а дотащить их — дело нелегкое. Некоторые продавцы, правда, возят цветы на велосипеде с коляской, но у Хромого дяди нет такого велосипеда. Конечно, их и на прокат можно взять тут же, перед магазином, но Хромой дядя говорит, что это дорого. Вот Кати и решила, что будет помогать ему, — это самое лучшее. Она уже два раза ходила с Хромым дядей за цветами. В пять часов подымалась, потому что у магазина надо быть к шести, иначе самые лучшие цветы уже разберут. И действительно, им доставались такие розы, что Кати петь хотелось, глядя на них. Она расставляла их на столе и гладила нежные бархатистые лепестки. В первый раз Хромой дядя сунул ей в руку пять форинтов. «Куплю на них маску черта!» — сверкнуло у Кати в мозгу, но потом она все же положила монетку на стол и убежала.

Помахивая букетом, аккуратно завернутым Хромым дядей в бумагу. Кати подошла к дому, где жила Персик. Она узнала его и в темноте, хотя ни разу еще не была здесь. «Что-то они скажут?» — думала она с тоской и чуть не за шиворот втащила себя в подъезд. Уже на лестнице она убедилась, что не спутала дом: возле таблицы со списком жильцов была нарисована мелом сама Персик. Конечно, узнать ее можно было только по разлетающимся в стороны косичкам. «II этаж, 8», — прочитала Кати в списке жильцов и пошла по коридору. Четвертая дверь была как раз под номером «8», Кати нашла ее сразу. Судорожно глотнув, она постучала.

Женщина с узлом черных волос отворила дверь. Кати заранее придумала, что скажет, объясняя свой приход, но не успела и рта раскрыть, как услышала:

— Здравствуй, Кати, проходи!

Черноволосая женщина провела Кати на кухню. Там у стола сидела Персик, перед нею лежала открытая книга. Хрестоматия. Кати положила цветы на скамеечку возле двери. Ничего, мама Персика потом сама найдет их и догадается, что это для нее. Кати села рядом с Персиком. Та пододвинула ей книжку и пальцем показала, где она остановилась.

— Читай! — предложила она. — А то так мычишь всегда, что слушать тошно.

Кати посмотрела на побелевший кончик ее пальца, потом шепотом, чтобы не услышала мама, спросила:

— У вас и ванная есть?

Персик строго кивнула, но не позволила Кати увильнуть от чтения. И как раз, когда они закончили, ее мама обнаружила на скамеечке у двери цветы.

— Что это? — спросила она.

— Цветы, — пояснила Кати бесстрастным голосом.

— Кому ж ты купила?

— Я не купила, а так получила у Хромого дяденьки и вам принесла.

— Мне? — удивилась она и, растроганная, стала разворачивать бумагу. — Славная ты девочка, Кати. Марика много рассказывала о тебе.

От неожиданности Кати не сразу сообразила, кто это про нее рассказывал, и только потом вспомнила, что зовут-то ее подружку, собственно, Марикой Гараш, а дома и не знают, что в школе ее прозвали Персиком. Тетя Гараш принесла из комнаты вазу, налила в нее воды, поставила цветы, расправила их и унесла обратно в комнату. Кати, сгорая от любопытства, проскользнула за ней следом. В комнате приятно пахло горящими дровами. Топили здесь камин только вечером, когда должен был прийти дядя Гараш. Вообще же комната напоминала комнату тети Бёшке, она и по величине была такая же, только выходила не прямо во внутренний двор, а на галерею. Но зато какая была у них чистота! Кати вдруг очень захотелось, чтобы пол у них дома также сверкал, как вот этот. И Кати, не откладывая, осведомилась у тети Гараш, что она делает с полом, отчего он так сверкает.

— Я натираю его пастой, — ответила тетя Гараш и улыбнулась Кати точно так же, как улыбается Персик. — Я потом запишу тебе ее название.

Кати кивнула и, когда налюбовалась вдоволь чистенькой комнатой с таким приятным запахом, вдруг задумалась: а зачем, собственно, она пришла сюда? Чтобы рассказать Персику, куда ездила сегодня утром? Тогда зачем же только что, в кухне, сказала, что была больна, когда Персик спросила, почему пропустила школу? Теперь уж поздно просить у нее совета, самое лучшее — уйти. Пол Кати уже видела, свадебную фотографию тети Гараш тоже, словом…

— Целую ручки, — пробормотала она и пошла к двери.

— Подожди, Кати, не уходи! — схватила ее за руку тетя Гараш. — Поужинаешь с нами. Дядя Гараш сейчас придет. Помоги Марике накрыть на стол. — И она подтолкнула ее на кухню.

Дядя Гараш действительно пришел очень скоро, поздоровался, заглянув к ним на кухню, и отправился прямо в ванную, чтобы побриться.

— Вечером? — удивилась Кати.

— Ну конечно, — ответила тетя Гараш. — Он хочет нравиться своей семье.

«Я тоже попрошу папу бриться вечером, — решила Кати, которой все это пришлось очень по вкусу. — Ну, по крайней мере, уговорю бриться почаще».

Сразу после ужина Кати собралась домой, но теперь ее удержал дядя Гараш.

— Ты, наверное, боишься меня, потому и убегаешь, — пошутил он.

«Совсем я вас не боюсь, и потом от вас так славно пахнет!» — улыбнулась ему Кати, но вслух сказала только, что ей еще нужно посуду вымыть, потому что после обеда она не успела, а Шаньо еще небось яичницу себе жарил, так что теперь сковороду недочистишься.

— Ну, а мама твоя?.. — спросил дядя Гараш.

— У меня нет мамы.

Стало так тихо, как бывает в классе, когда тетя Дёрди прикрикнет на них. А ведь никто и не кричал, Кати говорила совсем тихо, чуть слышно. Нет у нее мамы, она была совсем маленькая, когда мама умерла. Но все-таки немножко она помнит ее. Нет, какие глаза у нее были, не помнит — может, карие, а может, черные; и ростом какая была, не помнит — высокая ли, нет ли. Даже рука Катина забыла, как гладила свою маму, даже память и голоса не сохранила. А вот сердцем Кати помнит ее. Скажет себе иногда: «Мама!» — и на душе становится как-то особенно тепло. И хочется уткнуться лицом в ее голубую шаль. «Мама»…

Это было первое слово, которое вымолвила Кати. Бабушка уже думала, что Кати так и не будет никогда говорить. Шаньо в ее возрасте и стишки наизусть знал, Руди есть просил вполне понятно, а Кати все еще ни словечка не произносила. Папа тоже бояться стал, что останется она на всю жизнь немой. И в это самое время заболела мама. Очень сильно заболела. А доктора позвать, лекарства купить было не на что — папа тогда не работал. Тогда еще такое время было, не верили ему, не любили таких, как папа, вот и гнали. Но все же бабушка придумала выход: решила отвезти маму в больницу, потому что в больнице лечили бесплатно, — а бабушка была умная женщина. Умная-то умная, но в больницу отвезла маму слишком поздно. И на другой день вернулась домой заплаканная, с одной только голубой шалью. Кати стояла тогда перед кладовкой. Увидела шаль, протянула к ней ручонки и как закричит: «Мама!» Это было ее первое в жизни слово.

Тишина стала невыносимой, она словно душила Кати. И девочка заговорила быстро-быстро:

— Мама была очень красивая. Бабушка рассказывала, что ее даже в кондитерскую на Главной площади впускали — такая она была красивая. Нас-то прогоняли оттуда — и меня, и Надьхаю тоже. Да и из других мест тоже прогоняли.

И Кати рассказала про Первое мая, и как лопнул в воздухе воздушный шарик, и как ее вышвырнул из колонны какой-то дяденька. Персик сидела, прижавшись лицом к рукаву своего папы, и слушала, помаргивая, как сонная собачонка. А Кати вспомнила и то длинное слово, которое так дружно кричали все Первого мая, и спросила, что это такое — «солидарность рабочих».

— Это значит, что каждый рабочий борется за интересы всех, — объяснил дядя Гараш. Но Кати тупо смотрела перед собой, и он поспешил продолжить: — Ну, когда человек думает не только о себе, о своем, скажем, заработке, но и о других тоже. Например, там, где есть капиталисты… Ты знаешь, что такое капиталисты?

— Нет.

— Это богачи, которые…

— Ага, как доктор Жига! — прервала его Кати и рассказала, кто такой доктор Жига.

— Доктор Жига не капиталист, — возразил дядя Гараш, — потому что он сам зарабатывает свой хлеб тем, что лечит больных. А капиталист богатеет потому, что на него работают другие. Ну вот. И если один капиталист платит своим рабочим меньше, чем другие, тогда рабочие других заводов борются за то, чтобы их товарищам увеличили плату. Поняла?

Кати кивнула, хотя и не поняла ровным счетом ничего, но ей не хотелось сердить дядю Гараша. К тому же во всем этом ее заинтересовало только одно, и она тут же спросила:

— А если я стану большой и буду работать на заводе, тогда за меня другие рабочие тоже будут бороться?

Дядя Гараш ласково посмотрел на Кати и сказал:

— Вот вырастешь, придешь к нам на завод, и мы все будем заботиться о тебе. Хорошо?

— А пока учись читать как следует, — вставила Персик, — иначе тебя не примут.

— Конечно, — подтвердил и дядя Гараш, — учиться надо как следует.

От этого замечания Кати стало не по себе. С некоторых пор она стала нервничать, едва заходила речь о школе. Раньше эти разговоры были для нее, все равно как если бы кто-то сказал: «Идет дождь». Идет, не идет — какая разница? Ну, вызовут отвечать, ну, ничего не знаешь — велика ли беда? Как-то в начале года Коняшка такой сыр-бор устроил из-за того, что уроков не выучил, целую переменку дрожал — спросят или нет? Кати тогда только плечами пожимала: хоть и вызовут — подумаешь! Как пойдешь к доске, так и вернешься… Но последнее время Кати решительно было не по себе, если ее вызывали, а она ничего не знала. Как-то после урока географии, когда она целых три минуты напрасно вглядывалась в рельеф Задунайщины, к ней подскочила Феттер и тягучим своим голосом сердито сказала, что Кати портит их классу «среднюю успеваемость». Кати было на это, конечно, наплевать, да она и понятия не имела, что это за штука — «средняя успеваемость». Но сейчас… Сейчас, конечно, было бы лучше, если бы дядя Гараш позабыл о школьных ее занятиях. Поэтому Кати совершенно неожиданно спросила вдруг, нельзя ли устроить Шаньо на тот завод, где работает дядя Гараш. Дядя Гараш задумался, а Кати вдруг обрадовалась даже, что спросила его об этом. В самом деле, как было бы хорошо, если бы Шаньо мог работать рядом с дядей Гарашем. Для Руди и кирпичный завод хорош, ему ведь ничего на свете не нужно, разве что книжку для пения стянуть или жениться. Но Шаньо надо обучить какому-нибудь хорошему ремеслу. Он ведь славный, Шаньо, да и пять классов как-никак окончил. Дома о таких вещах бабушка думала, а сейчас кто о нем позаботится, если не Кати?

— Пусть зайдет как-нибудь после шести, а там видно будет, — решил наконец дядя Гараш.

Тут Кати хотела уж было заговорить о своей сегодняшней поездке на кирпичный завод, но не посмела. Вот еще! Дядя Гараш решит, что все они такие: только и умеют, что шататься без дела! И бедный Шаньо пострадает ни за что… Кати торопливо распрощалась: папа, верно, уж весь проспект Ленина обегал, спрашивая, не попала ли какая-нибудь девочка под какую-нибудь машину. Он всегда боится, что она попадет под машину.

Персик проводила ее до подъезда. Кати не устояла и призналась все же, что вовсе не была больна, а просто ездила за этой ролью.

— Поговори с тетей Дёрди, — посоветовала Персик. — Расскажи ей все, пойди прямо в учительскую и расскажи. Может, и с праздником еще удастся что-нибудь исправить.

С праздником? Где там! Пьеса-сказка получается замечательно, они как-то репетировали в классе на большой перемене, и Кати видела. Сценка «Не обманывай!» тоже хорошо выходит, сама же Персик как-то рассказывала. Танцоры последнюю неделю каждый день репетируют, и стихи все уже выучили назубок, — тетя Дёрди однажды слушала их прямо на уроке венгерского языка. Что уж ей остается?

Кати во всю прыть бежала по темной улице.

Чтобы она и вдруг пошла в учительскую к тете Дёрди?! Ну уж нет, этому не бывать!

10

А на другой день после уроков она постучалась в учительскую.

Все утро тетя Дёрди смотрела на нее, как на пустое место. Не спросила, где была вчера, не вызывала к доске; напрасно Кати заглядывала ей в глаза, учительница словно забыла о ее существовании.

Кати открыла дверь. Она еще никогда не была в учительской. Журнал обычно относил Коняшка, ну и, конечно, Феттер. Кати вошла бочком и остановилась. В учительской были только тетя Луиза, преподававшая гимнастику, и незнакомая учительница, совсем скрывшаяся за горой тетрадок, которые она проверяла. Тетя Луиза осторожно мыла руки под краном, стараясь не намочить свое красивое платье. По мнению Кати, она была самая элегантная из всех учителей и одевалась так ярко, что Кати налюбоваться на нее не могла. Вот и сейчас на тете Луизе был желтый пуловер и синяя юбка.

— Тебе кого? — взглянула она на Кати, вытирая руки полотенцем.

— Тетю Дёрди, — ответила Кати с бьющимся сердцем, надеясь услышать: «Она уже ушла домой».

Но тетя Луиза сказала:

— Тетя Дёрди в кабинете директора. Подожди там, в коридоре.

Кати сидела задумавшись. Ей вспомнился Крайцар, и она решила непременно заглянуть в крепость — посмотреть, как там ребята. Ведь, что ни говори, хотя Крайцара и стукнули камнем, все же с ним было в сто раз веселее, чем здесь, в школе, и не стоило поднимать весь этот тарарам из-за потерянной роли… И тут она увидела, что перед ней стоит тетя Дёрди. Кати не заметила даже, как и когда распахнулась дверь. Может, тетя Дёрди вышла прямо из стены?

— Меня ждешь? — спросила она.

Следом за тетей Дёрди Кати, понурившись, вошла в учительскую.

— Я знала, что ты подумаешь, поймешь и все же придешь ко мне, — сказала тетя Дёрди. Она села возле длинного стола и указала Кати место рядом с собой.

«Откуда она могла знать это? — ломала себе голову Кати. — Да если б не нашлась вчера роль и я не побывала у Гарашей, сегодня ни за что не пришла бы».

— Ну, я слушаю тебя, — сказала тетя Дёрди.

Тети Луизы уже не было в учительской, остался только запах ее одеколона. Незнакомая учительница окончательно исчезла за стопкой тетрадей.

— Я не была вчера в школе, — сказала Кати жалобным голосом. — Вот из-за этого! — И она протянула тете Дёрди грязный скомканный листок: так выглядела теперь, после всех пертурбаций, роль доктора. — Ее взял Руди. Вместе с моей книжкой по пению. Книжку так и не отдал…

Тетя Дёрди молча слушала Кати, ее горячий, взволнованный шепот и смотрела на смуглые, совсем коричневые руки, оживленно жестикулировавшие над столом. Тогда на воспитательском часе Кати вскочила и сказала, что выступать не хочет и ей вообще дела нет до всех этих затей. Крепко задумалась тогда учительница: чем же все-таки заинтересовать эту Кати Лакатош? Классные занятия ее не увлекают. Когда тетя Дёрди рассказывает о Петёфи и о том, как однажды поэт вернулся на родину, к матери, и как родилось его стихотворение:

Всю дорогу к дому думал,

Что скажу я маме,

Ведь ее, мою родную,

Не видал годами[10], —

весь класс слушает затаив дыхание, только Кати занята тем, как бы поймать сонную муху на стене. История ее тоже не интересует, хотя найдется ли еще такой ребенок, который не захотел бы послушать про легендарного доброго короля Матяша[11] и про то, как он стоял за обиженных и угнетенных. Тут даже вертушка Шашади затихает. А Кати попросилась выйти и вернулась уже только после звонка. Но вот, оказывается, это выступление все же что-то для нее значило: даже голос срывается, так она волнуется, объясняя с пятого на десятое всю эту историю с Руди и кирпичным заводом. Надо будет после праздника навестить ее, посмотреть, как они живут, что за семья.

Вдруг тетя Дёрди насторожилась: о чем это она?

— … десять яиц…

— Подожди, какие яйца? — спросила тетя Дёрди.

— Да вот из-за этого самого десятка яиц я и опоздала тогда на репетицию. И роль как раз перед тем пропала. Я побежала в магазин. Тогда два дня подряд не было в магазине яиц. Осенью-то куры меньше несутся! — пояснила Кати, видя, что тетя Дёрди все еще ничего не понимает.

— Но почему тебе нужно было бежать за яйцами? Твоя тетя никак не могла купить их в тот день сама? Ведь вы у нее живете?

— Она в Дебрецене.

— Давно?

— О, давно уже! Только записала меня в школу и на другой же день уехала. Жених все торопил ее. Они уже с тех пор и пожениться успели. Тетя Бёшке писала, что пока поживут в Дебрецене, ведь Лали там и работает. Это муж тети Бёшке — Лали. Он тоже учитель, музыке учит!

Тетя Дёрди молчала и странно, очень странно смотрела на Кати.

«Почему она так смотрит? — думала Кати. — В этом же нет ничего дурного, что тетя Бёшке вышла за Лали. Папа говорит, что учить музыке — очень хорошее дело».

— Почему ты не сказала мне об этом? — наконец спросила тетя Дёрди.

— Про яйца-то? Ну, просто это глупо звучит как-то…

— Не про яйца, а про твою тетю.

«Значит, ей все же не понравилось, что тетя Бёшке вышла за Лали», — сообразила Кати. Но вслух она сказала:

— Он очень хороший, этот Лали. Папа говорит…

Однако на этот раз тетя Дёрди не поинтересовалась мнением папы о Лали. Она прервала Кати:

— И кто же вам готовит?

— Я.

— А убирает кто?

— Я.

— Значит, ты все делаешь?

— Нет, что вы! Стирает и гладит нам тетя Лаки.

— Ну, а за покупками кто ходит?

— А за покупками я. Ну, еще посуду мою и всякое такое. Это после того, как папа побил меня, когда я целую неделю прогуляла. Да и нельзя же в беспорядке жить! Но я со всем этим быстро справляюсь. Сегодня, например, тушеное мясо приготовлю. Вот сейчас пойду и куплю говядины, меня уже знает продавец, дядя Сабо, он всегда дает мне хорошее мясо.

— Ах, ты… — сказала тетя Дёрди и опять помолчала. А потом еще раз спросила: — Почему же ты мне не сказала?

«Странные вопросы задают иногда взрослые, даже если они такие умные, как тетя Дёрди. Ну, как это она себе представляет? Вот я остановлю ее в коридоре и стану рассказывать, что сегодня собираюсь делать тушеное мясо? Подумаешь, дело большое — готовка! Вижу ведь по глазам, что она жалеет меня из-за готовки этой да уборки. Лучше бы тогда жалела, когда Агина мама говорила, что у ее Агики нет времени со мной разговаривать. Конечно, со мной-то ей некогда. Будто я не знаю, что они все то и дело бегают друг к дружке, и только меня никто не зовет к себе. Разве что Персик. Да и то два раза только. Тетя Дёрди сказала как-то, что судить о человеке надо по тому, как он себя ведет. И что раньше было не так. Тогда только те, у кого папа богатый, могли учиться да в красивые платья наряжаться, а до прочих, до бедных, и дела никому не было. Сейчас, сказала она, все по-другому. Что ж, может, оно и так, но меня это «по-другому» почему-то не касается».

— Ты не доверяешь мне! — Голос тети Дёрди как-то горестно зазвенел. — Ты должна была сказать мне, что живется тебе труднее, чем другим ребятам. Мы нашли бы какой-нибудь выход, сумели бы помочь тебе. Почему ты не на продленном дне?

— А кто тогда будет готовить ужин?

— Мы придумали бы, как сделать, чтобы у тебя оставалось больше времени на занятия. Потому что самое важное сейчас для тебя — учиться. Мы поговорим еще обо всем, ребята будут помогать, и тебе станет легче.

— Нет, не надо ребят, не надо! — воскликнула Кати неожиданно громко, так что даже незнакомая учительница подняла голову из-за своих тетрадей.

Тетя Дёрди взяла руку Кати в свою. Коричневая лапка исчезла под ее белыми пальцами. Кати с ужасом вспомнила, какие грязные у нее ногти.

— Знаю, девочка, — негромко говорила тем временем тетя Дёрди, — у тебя на сердце полно царапин и колючек. Ты не говорила мне, но я все равно знаю. И вся эта история с елкой мучила тебя. Мы поговорим еще об этом, и еще о многом другом. Все началось с того дня, когда никто не захотел сидеть с тобой.

«И совсем не с этого, а еще с кондитерской, откуда Маргитка меня выгоняла, официанта натравливала…»

— Но знаешь, почему они не хотели сидеть с тобой? Потому что ты была грязнуля, лохматая…

«Я не была тогда лохматая, даже ленту вплела в волосы».

— …И еще на тебе была такая необычная, такая длинная юбка. А дети не любят необычного. Да и взрослые тоже. Ты была, словом, немножко не такая, как они. И не только из-за юбки. Ты не слушалась, дичилась, все время была готова к отпору, толкалась, дралась, мне тоже отвечала невежливо, не так, как полагается. И с учебой у тебя неважно. Я-то знала, что ты неплохая девочка, что сердце у тебя доброе, добрее, может быть, чем у многих других ребят в классе, — но если ты отвечала плохо, я должна была ставить тебе единицу, а если ты опаздывала, не могла не отчитать тебя. Да еще этот недельный прогул! Помнишь?

«А все же Крайцар славный. И даже этот противный Беллак стоит всего четвертого «А», что ни говори».

— Слушай меня, Кати! В жизни множество самых разных правил, которым нужно подчиняться, даже если это нелегко. Иначе все полетело бы вверх тормашками. Ты только представь себе, что было бы, если бы у нас в классе, например, каждый стал делать, что хочет…

«Вот уж Коняшка показал бы…»

— Если тебе положено ходить в школу — без четверти восемь изволь быть здесь. В школьном халате, умытая, причесанная. Ты заметила, что с тех пор, как стала больше следить за собой, в классе к тебе и относиться стали лучше?

«Не заметила. Разве что Персик».

— Ну, отвечай же!

— Да.

— Уж очень неуверенно ты произнесла «да». А между тем это так. Верь мне, ведь я-то всех вас вижу — и ребят, и тебя тоже. Ну, скажи сама, за что им любить тебя, когда ты ходишь чумазая, растрепанная, грубишь всем, плохо учишься и портишь всему классу среднюю успеваемость?

«Да что же это такое — средняя успеваемость?!»

— А в довершение всего ты сама их не любишь. Ведь не любишь! Ты не можешь пройти мимо парты Аги Феттер, чтобы не смахнуть ее ручку или еще что-нибудь. Думаешь, я не замечала?

«Видно, пожаловалась, обезьяна несчастная!»

— Феттер не говорила мне, но если бы сказала, мне пришлось бы заступиться за нее. Так ведь?

Кати вдруг так отчаянно затрясла головой, что косы ее пустились в пляс.

— Тетя Дёрди, я ведь цыганка! — крикнула она вне себя от горя. — Не такая, как все! Цыганка, цыганка, цыганка…

Она с трудом выдавила это из себя и захлебнулась в слезах. Но тетя Дёрди все же поняла. Снова взяла Кати за руку, склонилась к ней и горячо заговорила:

— Нет, Кати, нет, нельзя так, никогда больше не говори, что ты не такая, как все, что ты другая! Ты такая же девочка, ласточка моя, как любая другая…

— А все-таки они не хотят быть вместе со мной! — плача, выговорила Кати.

Впервые в жизни она произнесла это вслух. Слезы так и хлынули у нее из глаз. Минута — и синий ее халатик потемнел от влаги. Сколько их было, этих сдавленных, непролитых слез: и из-за Маргитки, кассирши из кондитерской на Главной площади их городка, и из-за вахтера универмага «Корвин», из-за памятного Первомая, и из-за Феттер, посмеявшейся над ее новым голубеньким платьем… Слезы катились градом, она никак не могла остановить их. Но и тетя Дёрди все говорила и говорила, рассказывала ей, объясняла:

— Знаешь, Кати, людей так долго учили дурному, что они и сейчас еще не забыли той науки. Сколько столетий, даже тысячелетий твердили им и внушали, что люди не одинаковы, что господин — это одно, а слуга — совсем другое, и господа презирали слуг, бедных, не считали их за людей. А ведь каждый человек имеет одинаковое право на жизнь и на счастье. Ты понимаешь меня?

Кати кивнула. Она слушала всем сердцем, даже слезы перестали катиться из глаз.

— Еще и двадцати лет не прошло, как у нас, в нашей стране, громко заявили, что все люди равны. Подумай, что это такое — двадцать лет в сравнении с тысячелетиями! А ведь дети всегда немного похожи на своих родителей. Поэтому так легко и так долго держится дурное, пришедшее из прошлого, и вот почему воспитывать приходится не только детей, но и взрослых. Ты улыбаешься, да? А ведь насколько труднее воспитывать взрослых, чем детей! С вами и то никакого сладу нет, а если еще всех мам да всех пап собрать! Ну, сколько я уже твержу вам, чтобы сразу после первого звонка в классе была тишина, — а где она, эта тишина?..

«Еще какой гвалт стоит! Только тогда и стихает все, когда тетя Дёрди войдет в класс».

— Но есть один хороший способ воспитывать людей — любить их. И детей, и взрослых. И тогда они постепенно изменятся. Вот увидишь: будешь любить ребят, и они тебя полюбят. Странная это вещь — любовь: чтобы получить ее, самой надо отдавать, и как можно щедрее. Понимаешь?

— Да.

Тетя Дёрди выпустила руку Кати. Смуглая маленькая рука с короткими пальцами сиротливо осталась у нее на коленях.

— А теперь поговорим о елке. Роль свою ты нашла, но сделать теперь ничего нельзя. За вчерашний пропуск я не буду тебя наказывать, но обещай, что больше этого не повторится никогда. Обещаешь? Ну, дай мне на том руку!

Катина рука быстро скользнула опять в теплую ладонь тети Дёрди.

— Забрать сейчас роль у Марики я не могу, да и поздно уже, все равно ты не успеешь выучить. И вообще ты заслужила это наказание. Помнишь, как ты вела себя на воспитательском часе? Мол, и праздники тебя не интересуют, и вообще все… Как тебе ни обидно было, подобная недисциплинированность недопустима. Но не будем больше говорить об этом. Такое с тобой не повторится. Я знаю. И потому мне не хотелось бы, чтобы ты вообще не участвовала в празднике.

«Этуке можно будет прийти!» — гулко застучало сердце у Кати.

— Что-нибудь новое выучить ты уже не успеешь, но если ты знаешь… ну, стихотворение какое-нибудь или песню… Ты умеешь петь?

— Так ведь… — пожала Кати плечами. Конечно, она умеет, кто же не умеет петь?

Тетя Дёрди обернулась:

— Мы не помешаем, Агата?

— Нет, нет, пожалуйста, — отозвалась незнакомая учительница.

— Тогда спой что-нибудь, Кати. Послушаю, какой у тебя голос.

Кати спела одну за другой три песни. Она уже решила, что ей придется спеть все песни, какие она знает, — только ведь тогда этому и конца не будет! — но вдруг тетя Дёрди поглядела на часы и даже испугалась. Она сказала, что должна уйти и чтобы Кати разыскала завтра тетю Магду, учительницу пения, и выбрала вместе с ней три песни да попробовала исполнить их под рояль. А тетя Дёрди до тех пор успеет предупредить ее.

— Вот ты и будешь выступать, Катика, петь будешь. Если бы ты так же горячо относилась к географии! Ну, да мы еще поговорим с тобой обо всем.

Кати так и светилась от счастья. Она стрелой полетела в эспрессо, чтобы пригласить Этуку на праздник. И только дома вспомнила, что забыла купить говядину у дяди Сабо.

11

Очень странно сейчас у Кати на душе. От радости это, что ли? Так вот как оно бывает, когда захлестывает радость и даже голова идет кругом?! А как пылает лицо! Совсем как дома в храмовой праздник, когда все ребята катались на карусели. Кати каждый год бегала с Надьхаю на карусель. Та карусель была не электрическая, не такая, как здесь, в Веселом парке, — там ребята сами становились в серединку и крутили карусель. Десять кругов прокрутишь — садись кататься. Кати всегда выбирала коляску, а Надьхаю больше любил на лошадке. Ох, как она вертелась, эта карусель, и как кружилась от быстрого движения голова! Вот как сейчас…

Все было именно так, как представляла себе Кати заранее. Впрочем, нет, все-таки не совсем так.

Все выступавшие должны были собраться в классе к половине четвертого. Организационному комитету и звену имени Лайки[12] тетя Дёрди велела установить в гимнастическом зале стулья и принести два красных бумажных мешка. В мешках были подарки. Эти мешки красили всем классом в пятницу после уроков. Просидели до шести, но зато всё закончили. Като Немеш даже нарисовала на каждом мешке по чертику. Вышло просто замечательно! У одного, правда, рожки немного смазались, но это было видно, только когда подойдешь совсем близко. Кати тотчас решила про себя, что близко подходить не надо. Гм, оказывается, эта зануда Като на что-то способна! Кати предложила художнице новенькую тетрадку, если она нарисует ей маску черта. Немеш сказала, что нарисует, но только после праздника, а тетрадки ей за это не нужно, у нее и своих достаточно. Подарки укладывали тоже сообща. Деньги дал родительский комитет, и каждому из ребят досталось по два маленьких пирожных и по пяти кусков постного сахара. Все это они упаковывали в целлофановые пакетики и перевязывали тоненькой ленточкой.

С самого утра только и было речи, что о подготовке к празднику. На первой же перемене к Кати подошла Марика.

— Ты после уроков свободна?

— Ага.

— Останься тогда, будем готовиться к празднику.

— Не останусь.

— Почему?

— А меня не звали.

— Так ведь никого не звали, это просто задание для нашего отряда, а ты еще не вступила, поэтому я говорю тебе отдельно.

— Феттер небось будет против…

— Во-первых, какое тебе дело до Феттер, во-вторых, нас в оргкомитете трое. Кладек, поди-ка сюда на минутку. Пускай Кати тоже останется после уроков, верно?

— Конечно, пусть останется! — заорал Кладек во все горло, словно не в пяти шагах стоял, а кричал из соседней школы.

А вечером тетя Дёрди перед всем классом сказала, что самой прилежной и расторопной оказалась Кати. Это было в пятницу. А в субботу…

Прежде всего в субботу никого не спрашивали. Все взвыли от радости, когда тетя Дёрди объявила, что спрашивать она сегодня не будет, потому что вчера все долго работали в школе, а после уроков как-никак будет праздник. Кати тоже покричала вместе со всеми, но только для порядку: впервые в жизни она честно выучила урок по географии и вчера вечером, уже в половине девятого, постучалась к тете Лаки, чтобы она послушала.

«Что там у вас? Уж не беда ли какая?» — испуганно вскинулась тетя Лаки, увидев Кати. Она собиралась ложиться и как раз парила ноги.

«Пожалуйста, послушайте, я вам расскажу урок по географии!» — Кати сунула ей в руки учебник.

«Совсем девка спятила!» — удивленно воззрилась на нее тетя Лаки, но сама уже нашаривала рукой очки, которые тут же и водрузила на нос.

Кати протрещала всё без запинки.

После урока она не выдержала и в коридоре догнала тетю Дёрди.

«Я сегодня выучила географию!» — шепнула она и заглянула учительнице в глаза с такой готовностью, словно тут же собралась отвечать.

Тетя Дёрди рассеянно кивнула и сразу, увидев тетю Луизу на лестнице, окликнула ее и заторопилась. Кати она так ничего и не сказала. Хорошо еще, что Надьхаю не видел всего этого. Он бы сейчас подмигнул Кати, подтолкнул ее локтем и сказал: «Ну, говорил же я, что учиться — даром время терять! Уж если и делать что-нибудь лишнее, так во всяком случае не уроки». В эту минуту Кати была согласна с Надьхаю целиком и полностью.

Но дома дурное настроение исчезло. Она протанцевала разок по кухне, вытащила из-под стола самую большую кастрюлю, налила воды и поставила ее на газ. Дома никого не было. Шаньо придет позднее, папа тоже — он еще за продуктами зайдет после работы и готовить сам будет: Кати сегодня выступает!

Выступает! От волнения она не могла заставить себя съесть даже яичницу из двух яиц, хотя в другой раз из трех съест — не заметит. Она так и оставила яичницу, не справившись; ничего, Шаньо придет — доест. Потом взяла большой таз, сполоснула его, налила воды и вымылась вся, с головы до ног. А ведь утром она тоже помылась. Если бы это видел Руди! Да он бы целый год не давал ей проходу!

Кати надела белую блузку. Тетя Лаки выстирала ее, выгладила, даже накрахмалила. Блузка так славно, чисто пахла! Темно-синюю юбку в складках, купленную ей еще в самом начале года, Кати с утра уже вычистила, попросив у тети Лаки щетку, и повесила на оконный шпингалет. Когда юбка была надета, дошла очередь и до волос. Кати туго заплела их в косы и повязала белыми лентами — то был подарок Шаньо. Кати думала, что язык проглотит от удивления, когда Шаньо сунул ей в руки маленький сверточек. В нем оказались широкие белые ленты. Шаньо, конечно, ничего не сказал, но Кати знала, что это за дядю Гараша. Шаньо заходил к ним, и дядя Гараш обещал с первого января устроить его на свой завод. Шаньо уже успел побывать на заводе, и ему все пришлось там по душе.

Кати взобралась к зеркалу. Для этого ей понадобилась скамеечка, иначе ничего не было видно. Уж лучше бы тетя Бёшке повесила зеркало сразу на второй этаж, получилось бы не намного выше. В зеркале отражалась на редкость аккуратная девочка. Ослепительно белая блузка особенно подчеркивала смуглую кожу лица. Правда, Кати предпочла бы быть такой же беленькой, как Феттер, только, конечно, без веснушек. Впрочем, Персик тоже очень смуглая, почти как сама Кати. Они как-то сравнивали цвет своих рук, и Персик сказала, что летом она гораздо темнее.

В половине третьего Кати была совершенно готова. Участникам концерта следовало собраться в классе к половине четвертого, но Кати уже не в силах была усидеть дома. Она решила сбегать еще раз к Этуке — благо, время позволяет — и спросить, придет ли она на праздник. Правда, Кати спрашивала ее об этом ежедневно, а вчера даже дважды. Этука в конце концов не выдержала и сказала, что выплеснет на Кати свой кофе, если та опять заведет речь о том же.

Этуки в эспрессо не было. По субботам она кончает в два, Кати совсем забыла! Кати растерянно потопталась у стеклянной телефонной будки. Похоже, напрасно она расстегнула свое пальтишко, — но нет, Марика все же заметила! Зимой Марика обслуживала столики, а в летний сезон стояла у стойки, отпускала мороженое. Это ведь она наградила Кати той первой порцией мороженого, на которую ей дала чек Этука.

— Какая ты сегодня нарядная, Кати! — воскликнула Марика. — А ну-ка подойди, дай я погляжу на тебя! — Она вынула изо рта два чека, наколола их на длинный гвоздик, что торчал на стойке, и даже повертела Кати, так она ей понравилась. — Хочешь взбитых сливок? — спросила девушка и, не дожидаясь ответа, собрала их ложечкой с большого подноса.

Быстро поедая лакомство, Кати рассказала Марике, что будет сегодня выступать, потому и нарядилась так. Этот разговор напомнил ей об Этуке.

— Она мне ничего не передавала? — тревожно спросила она.

— Нет. А что она должна была передать?

— Ну, что придет сегодня в школу.

— Она сказала только, что днем идет в кино со своим женихом.

Кати похолодела: неужто Этука не придет? Но это же невозможно, она ведь столько раз обещала! У всех, кто выступает, будет свой приглашенный. Тетя Дёрди только участникам концерта разрешила позвать гостей, да и то по одному, в крайнем случае по два, иначе зрители просто не поместятся в гимнастическом зале. Праздник устраивается для всех младших классов, а их восемь — ведь кроме «А» есть еще и «Б»! — и учителя, конечно, придут, да еще гости — словом, места очень мало. Катиной гостьей была Этука. И как раз она-то и не придет?!

Было три часа, когда Кати открыла дверь в класс. Из звена «Лайка» явились пока только Коняшка да Дюрка Тизедеш, его сосед по парте, тот самый, что на уроке гимнастики запустил чем-то в лампочку. И попал! Белый шар сорвался и разбился вдребезги. Что тогда поднялось! Даже сам директор явился. С тех пор Дюрку стали как-то больше уважать в классе. Сейчас мальчишки гонялись друг за другом по партам. Ну, не долго им пришлось так развлекаться. Пришла тетя Дёрди и сейчас же послала их в зал таскать стулья. Кати казалось, что время остановилось. Но в конце концов все же пробило четыре. Участники концерта, дед Микулаш и чертенята спустились в зал заранее. Они должны были стоять в уголке, возле сцены, так, чтобы прикрывать собою красные мешки с подарками — это ведь был сюрприз. Классы, один за другим, строем спустились по лестнице в зал. Первые четыре ряда не занимали, они были предназначены для учителей и гостей. Встречать гостей выделили звено «Бабочка» из четвертого «А». Приглашенных ждали возле вахтерки, а потом провожали в зал. Среди встречавших была и Феттер.

Несмотря на запрет, Кати дважды бегала вниз — посмотреть, не идет ли Этука. Но ее не было.

Вернувшись в зал, Кати опять стала возле шведской стенки. Она не спускала глаз с входной двери. Пришла мама Персика. Узел волос на затылке у нее был сейчас еще больше, чем всегда. Дяди Гараша не было, по крайней мере Кати его не видела. Вот проводили к гостевым местам маму Коняшки. Коняшка помахал ей от шведки — ведь он один из чертиков. Кати удивилась, какая у него старенькая мама: волосы совсем седые и лицо все в морщинах. Пришел папа Феттер вместе с мамой. Дядя Феттер ростом оказался чуть выше Пишты Кладека. Кати совсем отвлеклась, раздумывая о том, какой маленький папа у Феттер, и даже не заметила, как учителя заняли свои места, а на сцену вышел директор. Он тепло приветствовал дорогих гостей — а Этуки все еще нет! — учителей и школьников. Затем повернулся к Микулашу, «чтобы передать слово ему», как вдруг у Кати искры пошли перед глазами: в дверях появилась Этука, сопровождаемая Феттер. Этука наклонилась к Феттер и что-то ей шепнула. «Она говорит, что пришла ко мне!» — не помня себя от радости, подумала Кати. Она просто задыхалась от волнения. Этука села в четвертом ряду, с краю. «Еще не разглядит меня оттуда!» — волновалась Кати.

А потом все смешалось: ребята в голубых галстуках[13], пьеса-сказка — схватка сына старосты с гусями, — взрослые в первых рядах и шведская стенка… Она опять сидела на карусели в позолоченной коляске. Где-то гремела музыка; это пиликала на сцене Илдико Ружа, но в сердце у Кати звучал целый оркестр, исполнявший никем еще не слыханную сладостную песню. И, совсем как на карусели, то один, то другой силуэт проступал вдруг из сливающейся пестроты: улыбка тети Дёрди, чуть заметные знаки Этуки — мол, здесь я, вижу и волнуюсь за тебя. Тетя Магда садится за рояль. «Ах да, — спохватывается Кати, — сейчас моя очередь! На сцену подымается дедушка Микулаш, сейчас Он скажет, что теперь буду выступать я, за ним идут оба чертика и тащат красные мешки… Зачем мешки, ведь подарки раздавать должны после меня, мой номер последний!» — пугается вдруг Кати.

Тетя Магда смотрит на Микулаша во все глаза, тетя Дёрди взволнованно наклоняется вперед. Карусель останавливается так неожиданно, что Кати мешком вываливается из коляски и вдруг видит, что стоит у стены, испуганная и оцепеневшая. И слышит слова Микулаша:

— Дорогие ребята, ваши учительницы скажут еще вам о результатах…

По спине у Кати побежали мурашки. Шведская стенка, за которую она ухватилась, стала скользкой и влажной. «Забыли… — мелькало у нее в мозгу. — Этот дурень Микулаш забыл про меня! Он должен был сказать: «Наш последний номер — народные песни — исполняет Кати Лакатош».

Тетя Дёрди поправила очки и кивнула Кати.

И вот Кати снова на качелях. Она сама не знала, что делает, словно все это происходило во сне. Оторвалась от шведки и сразу оказалась на сцене, возле Микулаша, который посмотрел на нее и сказал: «Ах да!» Директор засмеялся некоторые из гостей тоже, чертенята потащили обратно свои мешки, но Кати никого не видела. Она пела, пела так, как поет жаворонок, завидев весеннее небо. Карусель вертелась все быстрее, все головокружительней, позолоченная коляска бросала яркий отсвет в зал и тоже пела, ту же самую песню, что звучала радостно в самой глубине Катиного сердца. Раздались аплодисменты, они понеслись, понеслись к Кати, обхватили ее, обняли, а она все стояла на сцене, чуть-чуть раскинув руки, и улыбалась. Тетя Магда крикнула:

— Еще спой, еще!

И Кати пела снова. Зал кружился, голубые галстуки плыли у нее перед глазами, и вдруг возникло внимательное лицо директора — теперь он уже не смеялся.

«Ты и теперь говоришь про меня: «Так это ты и есть Кати Лакатош?» — мелькнула у Кати шаловливая мысль.

Феттер стояла перед своим звеном.

«Видишь, Феттер, и я, значит, кое на что способна!»

Вдруг Этука поднялась и пошла к выходу.

«Ах да, ведь у нее билеты в кино! Этука, когда я вырасту, буду такая же красивая, такая же добрая, как ты!»

И снова буря аплодисментов. Этука на минутку останавливается в дверях и тоже хлопает. Потом посылает прощальный взгляд Кати и исчезает.

«Иди, иди, Этука, можешь уходить спокойно, самое главное ты видела: мне хлопали!»

Кати заметила вдруг, что она опять стоит у шведской стенки. Кладек дергает ее за косу, Персик обнимает и все твердит: «Ну вот видишь, ну вот видишь!» — и заливает слезами и свое и Катино лицо.

А дед Микулаш опять уже бубнил:

— Дорогие ребята, ваши учительницы скажут еще вам о результатах первой четверти, я же, старый дед Микулаш…

Кати тоже получила подарок. Один кусочек пирожного выхватил у нее из рук неожиданно подскочивший Коняшка и, как обезьяна, полез вместе с добычей по шведской стенке. Все вдруг задвигались, закричали, тетя Магда подошла к Кати, пожала ей руку, как взрослой, и сказала, что возьмет ее в хор старшеклассников; что-то говорила и тетя Гараш, и даже Като Немеш — кажется, про маску черта, но Кати ничего не слышала. Она пробралась сквозь толпу и выбежала на улицу. Ей хотелось проветриться, прийти в себя.

Сколько времени бегала Кати по улице взад-вперед, не знала и она сама. И вдруг обнаружила, что стоит перед школьным подъездом, из которого как раз выходит тетя Дёрди.

— Да ты просто с ума сошла, глупышка! — набросилась она на Кати. — Бегаешь по улице без пальто! В декабре! Где ты была? Сейчас же вернись в класс за пальто!

Кати уже взбегала по лестнице, когда услышала:

— Ты хорошо пела, глупышка. Очень хорошо. В понедельник мы еще поговорим об этом.

А Кати все мчалась и мчалась на невидимых качелях. Иногда ей хотелось уже крикнуть: «Остановитесь, у меня кружится голова!» — но этого нельзя было сделать. Она продолжала кружиться в золоченой коляске, а музыка гремела все сильнее и сильнее…

Откуда-то, очень издалека, к ней донесся вдруг голос тети Лаки:

— Да ведь у нее тридцать девять! Нужно сейчас же вызвать доктора!..

12

Раздался стук.

Утром Кати тоже послышалось, будто стучат в кухонную дверь. Она выскочила из теплой постели и босиком побежала на кухню. Холодный каменный пол так и обжигал пылающие ступни; она поскорей отворила дверь. Никого не было. Только ледяной ветер вздул, словно парус, ее старенькую ночную рубашку. Если бы доктор Шош узнал о том, что она с температурой тридцать восемь и пять почти голышом выбегает на холодный декабрьский ветер! Но папа утром должен был позвонить в школу. Кати заставила его поклясться, что он обязательно позвонит, не то ведь тетя Дёрди подумает, будто Кати опять прогуливает, а она лежит дома, и у нее температура, воспаление легких. Если тетя Дёрди узнает, что Кати больна, она, конечно… Нет, все-таки никто не стучал. Кати поплелась обратно в постель.

Но сейчас определенно стучат. Наверняка кто-то пришел! Кати распахнула дверь. На пороге стояли Персик и Кладек. У Пишты в руках была маленькая красная кастрюлька. Персик быстро вошла и, ругая Кати на чем свет стоит, заставила ее нырнуть в постель. Кладек следовал за Марикой по пятам. Поправляя Кати подушку, Персик сердито обернулась к Пиште:

— Ну зачем ты притащил суп ей в постель? Сейчас же неси на кухню и поставь там на стол!

Какой решительной может быть эта ласковая Марика!

— Это мясной бульон, моя мама сварила, нужно только подогреть, — сказала она Кати. — У вас в какую сторону газ открывается?

— Я поела уже, — отозвалась Кати. — Тетя Лаки принесла мне манную кашу.

— Все равно должна съесть. Мама сказала, что от этого ты поправишься. Ну, говори же, куда повернуть?

Голос Кати прозвучал глухо, она была совсем растрогана:

— В ту сторону, где зайчик. Видишь, висит над ящиком? Раньше там еще и лев висел, но его содрал Шаньо.

Горячий крепкий бульон пришелся Кати по вкусу. К тому же бульон был с вермишелью, которую Кати очень любила.

А Персик тем временем…

Сперва она огляделась. Кажется, ей не очень понравилось то, что она увидела, потому что косы ее так и запрыгали, словно кто-то руками всплескивал да приговаривал: «Ну и ну!» Правда, говорить этого Марика не говорила, но думала.

В комнате было тепло, железная печурка совсем раскалилась. Папа затопил еще перед тем, как идти на работу, и попросил тетю Лаки днем подбрасывать дровишки. Тетя Лаки, когда принесла манную кашу, насовала в печку дров до отказа, но тут же и убежала: у нее сегодня было много стирки, она ведь весь дом обстирывала. Перед печуркой набралась уже целая горка золы. Папе в голову не пришло собрать ее, а тете Лаки было некогда. Персик пошла на кухню разыскивать кочергу, веничек и совок. Кати уже решила, что она ушла совсем, — так долго ее не было. Но Персик вернулась.

— Да где же у вас кочерга? — воскликнула она, чуть не плача от досады.

— А мы отдали ее на время доктору Шошу. Вчера он был здесь, прописал лекарство, а потом увидел кочергу и попросил, потому что у нас очень красивая и совсем новенькая кочерга, — громко ответила Кати, но тут же пожалела, что солгала. «Ну ладно, вот только выздоровлю, — расстроившись, думала она, — сейчас же уговорю папу купить кочергу».

— Ну, а совок? — не успокаивалась Персик.

— Он под ящиком. Только не такой, как у вас. Он из картона. Там же и веник, если тебе нужно.

Персик вышла, тотчас вернулась, очень важная и озабоченная, и прикрикнула на Пишту: нечего, мол, стоять разинув рот, берись за тряпку, пыль вытирай! Любому другому крепко досталось бы от Пишты, попробуй кто сунуть ему тряпку в руки, но Персик — другое дело. Он даже со стен пыль смахнул. Кати с постели во все глаза смотрела на невиданное зрелище. Персик даже стол отодвинула, когда подметала, даже из-под шкафа умудрилась пыль вымести. Пыль вылетала оттуда большими пушистыми клубками. Кати все удивлялась, — ведь вон что делает! Наверное, у мамы научилась.

— А тряпка для пола? — строго спросила Персик.

— Зачем это? — удивилась Кати.

— Протереть пол надо.

— Нету. — Черные, особенно блестящие от высокой температуры глаза Кати смотрели печально. Господи, как многого еще у них нет!..

— Ну ладно, в следующий раз я принесу с собой. И пасту тоже. У вас будет пол такой же, как наш, — пообещала она. — А когда у тебя спадет температура, будем вместе заниматься, чтобы ты не очень отстала.

Кладек стоял посреди комнаты и размахивал тряпкой. Положить ее он не решился, Персик и так сердилась на него, что он игры затевает, когда еще дело не сделано: поймал таракана и хотел упрятать его в спичечную коробку! Кати смеялась до слез, но Персик очень рассердилась.

Было уже четыре часа, когда они все закончили. Персик подошла к Кати:

— Ну, до свидания, нам пора. Завтра придут еще двое. Да, тетя Дёрди передавала привет, сказала, чтоб ты скорей выздоравливала. И все ребята тоже привет передавали.

Поднявшись на колени, Кати с кровати следила, когда в воротах покажутся Персик и Пишта. Кладек шел, прижимая к себе красную кастрюльку.

Лишь позднее узнала Кати, как и почему они приходили к ней…

В понедельник последним уроком была гимнастика. Когда тетя Луиза пришла за ними, чтобы отвести в зал, многие — особенно те, у кого всегда ушки на макушке, — заметили, что тетя Дёрди о чем-то с ней пошепталась. А ведь обычно в это время тети Дёрди нет и в помине, — все в классе знали, что тетя Дёрди учится в университете и по понедельникам уходит домой пораньше, чтобы позаниматься. Об этих ее занятиях — учительница, а сама тоже учится! — не раз заходил у них разговор с самой тетей Дёрди. Она рассказывала им, что учиться нужно всегда, всегда повышать свои знания, если не хочешь отстать от жизни… И вот — она не ушла, осталась. Больше того! Тетя Луиза опять спустилась вниз, а тетя Дёрди вошла в класс. Поправив очки, она сказала:

— Сегодня гимнастики у вас не будет, сегодня мы должны серьезно поговорить.

Большинство тотчас насторожилось — ребята чувствовали, что речь пойдет о чем-то очень важном, — однако несколько мальчиков, в том числе Коняшка и его сосед Тизедеш, стали ворчать: они ведь дождаться не могли урока гимнастики, потому что тетя Луиза обещала разрешить им поиграть в футбол.

— Речь пойдет о Кати Лакатош, дело это очень серьезное. Но если кому неинтересно, можете собрать вещи и идти по домам, — сказала тетя Дёрди.

Никто не ушел.

И тетя Дёрди рассказала все: что Катина мама умерла и что росла Кати в далекой провинции, где обстановка была такая, что никто не мог там научить Кати, какой должна быть и как должна вести себя хорошая девочка. Поэтому она и дралась, и грубо разговаривала, поэтому была неаккуратная и даже, поначалу, ходила чумазая.

Феттер подняла руку:

— Тетя Дёрди, а мне мама говорила, что цыгане все такие. Кати ведь тоже цыганка!

— А что это такое — цыганка? — строго спросила тетя Дёрди.

Феттер смешалась и поскорей села на место.

— Встань, Аги, я ведь тебя спрашиваю.

— Ну… у них кожа темная…

— Марика, какая у тебя кожа летом? — спросила тетя Дёрди.

— Тоже темная, — ответила Марика.

— Еще у них волосы черные, — пробормотала Феттер.

— Разве у Кати черные волосы? — спросила тетя Дёрди, обращаясь ко всему классу.

— Нет, просто темные, каштановые, — хором загудел класс.

— А у Илдико Ружи какие?

— Черные, — снова отозвался хор голосов.

— Она грязная, — неуверенно проговорила Феттер. Ей почему-то хотелось плакать.

— А ну-ка, выйди сюда, Ференц Деак, — приказала тетя Дёрди Коняшке, так как именно ему принадлежало это столь известное в венгерской истории имя[14].

Фери поплелся к кафедре, моргая и оглядываясь. Он решил, что тетя Дёрди заметила, как он вырезывает ножницами танк из цветной картинки, и сейчас спросит, как он посмел принести в класс ножницы, если сегодня нет рукоделия. Но тетя Дёрди вызвала его совсем не поэтому.

— Покажи руки… Ох, какие чумазые! Ну-ка, покажи теперь классу. Грязные?

— Грязные! — закричали все.

— А ты, Аги Феттер, садись, — сказала тетя Дёрди таким голосом, что Аги сама удивилась, как это она тут же не провалилась сквозь землю.

— Сейчас я вам расскажу, что такое цыгане, — заговорила совсем по-другому тетя Дёрди. — Они такие же люди, как мы все, так же живут, думают, чувствуют, работают. Такие же люди, как венгры, французы, русские, негры, кубинцы. Разве что кожа у них чуть темнее нашей, но все мы одинаково смеемся, когда приходит радость, и плачем одинаково, если случится беда. А цыгане… Когда-то, очень давно, они жили в Индии и так страшно бедствовали, что дети их все умирали от голода, не успевая вырасти. И вот однажды они решили сняться с насиженных мест и поискать страну, где жизнь не так сурова и безжалостна. Отправились они в путь, шли через горы и через долы. Шли все — старики, дети, женщины, мужчины. Проходили годы, десятилетия, а потом и столетия миновали, но нигде не находили они такую страну, где могли бы жить мирно и спокойно и не умирать с голоду. Куда бы они ни приходили, везде были богатые и бедные. Богатые боялись, как бы им не пришлось поступиться своими богатствами ради пришельцев, а бедняки тоже боялись — ведь у них у самих оставались жалкие крохи, все остальное отбирали богачи. Так проходили столетия, и стали цыгане бездомными кочевниками. Но потом настало освобождение[15], и тогда в нашей стране сказали, что все люди равны и что цыганам не нужно больше продолжать кочевье, что наша страна и для них станет родиной навсегда. И никто никогда их больше не обидит, если они станут честно жить и трудиться. Страна приняла их к себе, а вы… Но это не только ваша вина, дети, но и взрослых тоже, вот почему мне пришлось так долго рассказывать вам, чтобы вы наконец все поняли. Вы не знаете, да и не можете знать, как это мучительно, когда тебя презирают, не считают таким же, как все.

В классе стояла напряженная, сгустившаяся тишина.

— А вот я это знаю, — сказала тетя Дёрди очень тихо, но все слышали каждое ее слово, даже Ференц Деак, сидевший на последней парте. — Я выросла в деревне, там же и в школу ходила. На первой парте у нас сидел сын нотариуса с сыном реформатского священника, за ними — отпрыски богатых семейств, потом те, у кого земли поменьше, а позади всех уже беднота. Я сидела одна, на самой последней парте, вот как у нас Кати. Мой отец батрачил, да и то только раньше, потому что его сильно избили жандармы, когда он вместе с другими жнецами требовал повысить плату. С тех пор он круглый год напролет сидел у стылой нетопленной нашей печки и все пел. А пел он всегда одну и ту же песню: «Ференца-Йожефа[16] солдат я, да самый наилучший…» Вся деревня так и прозвала его — Ференц-Йошкой, и меня заодно тоже. Наш учитель только так и вызывал меня к доске: «Ну, иди уж, Ференц-Йошка, посмотрим, знаешь ли хоть чуточку больше, чем твой свихнувшийся папаша». Мне было тогда столько же лет, сколько вам сейчас, я выходила к доске в маминой юбке, которая была мне по самые щиколотки, как та цветастая юбка у Кати, в которой она пришла к нам первый раз. И весь класс смеялся надо мной. Даже господин учитель. Вот тогда-то я и решила, что, когда вырасту, непременно стану учительницей и буду учить детей. И в один прекрасный день выйду перед классом, вот как сейчас, и расскажу детям, объясню им, что все люди равны, одинаковы, как травинки в поле. Только там, где земля для этих травинок окажется мачехой, они вырастают не такие зеленые…

Тетя Дёрди сняла очки и протерла их. И совсем тихо, так, что все подались вперед, чтобы услышать, сказала:

— Вы знаете, что Кати каждый день готовит на всю семью ужин? И что если она не купит хлеба и всего остального, то вечером в доме нечего будет есть?

Словно вздох прошел по классу — вздох удивления и странной тревоги.

А тетя Дёрди продолжала рассказывать — и про то, что случилось с ролью, и про злополучный десяток яиц… Персик уже плакала, даже не пытаясь больше скрыть слезы, которые тяжелыми каплями падали прямо на халатик.

— А сейчас с Кати случилась беда, — продолжала тетя Дёрди. — Она лежит дома одна, с воспалением легких, и, возможно, ей некому даже сготовить. Кому же помочь ей, как не вам, четвертому «А»? Ведь она наш товарищ, правда? Ведь вы тоже чувствуете, что Кати — наша?

Ни звука не послышалось в ответ — никто не решился ответить вслух, но глаза у всех сияли, и в них было написано: «Да, Кати — наша!»

Потом началось бурное обсуждение. Все в один голос кричали, что прежде всего надо навестить Кати. Коняшка сказал, что отнесет Кати свою новую игрушку — красный автомобиль, — чтобы она не скучала; Илдико Ружа во что бы то ни стало хотела идти и спеть ей что-нибудь; Шашади говорила что-то про свою куклу; Мари Золтанка хотела немедленно идти и приготовить для Кати обед. Тут все засмеялись, потому что знали, какая Мари неловкая и как у нее все вечно валится из рук. Девочке десять лет, а она не умеет без помощников зашнуровать себе толком ботинки!

Молчала одна только Феттер. Она сидела неподвижно, заложив за спину руки, словно линейку проглотила.

Шашади вырвала двойной лист из середины тетрадки по арифметике и стала записывать, кто в какой день пойдет навещать Кати. Условились, что в первые дни ребята будут приносить ей понемножку какой-нибудь еды и приведут в порядок комнату, а потом, когда у Кати снизится температура, будут с ней заниматься, чтобы она не отстала.

О Феттер все словно забыли, никому и не вспомнилось, с чего бы это она, которая всегда во всякой бочке затычка, сейчас сидит так тихо и незаметно.

Сегодня пойдут Кладек и Персик. Марика сперва забежит домой, пообедает, захватит с собой что-нибудь и зайдет в группу продленного дня за Кладеком. Ребята записывались уже на пятый день, диктуя свои имена Шашади, как вдруг вскочила Феттер.

— И я, и меня тоже! — крикнула она и расплакалась. — Я же не знала, я ведь думала…

Больше говорить она не могла. Тетя Дёрди, не глядя на рыдающую Феттер, сказала:

— Шашади, на пятницу запиши Аги Феттер. Она пойдет к Кати и скажет ей то, что хотела сказать нам сейчас.

Кати тоже ждала пятницы. Правда, она и не подозревала, что к ней должна зайти Феттер, — просто доктор Шош сказал, что в пятницу разрешит Кати встать. На улицу ей, конечно, нельзя еще, но по комнате походить можно. Да и то только если будет хорошо вести себя и не станет выбегать на кухню босиком.

Странный человек этот доктор Шош! В первый раз, как пришел, такой крик подняли они с папой, что дом дрожал. Кати видела доктора впервые, и у нее просто зуб на зуб не попадал от страха. Доктор жил на третьем этаже; Кати лучше всех знала тетю Аннуш, его домашнюю работницу. Тетя Аннуш не только покрикивала вечно на Кати со своего третьего этажа, но однажды поймала ее на лестнице и сказала, вернее, прошипела, что обломает метлу об ее спину, если еще раз увидит, как она скачет взад-вперед по лестнице: мол, к «господину доктору бациенты ходят», попадется им на глаза такая черномазая девчонка, что тогда они подумают про доктора и про дом, в котором он живет! Все это слышала тетя Лаки, которая как раз стояла в дверях, кухню проветривала после стирки. Ох, какой она подняла шум! Пусть Аннуш запомнит, что Лакатоши точно такие же жильцы, как и Шоши, а если ей не по нутру, пусть сходит в Совет, там ей расскажут, что к чему. И вообще лучше бы Аннуш за собой следила, а то, как идет с молоком, всю лестницу забрызгает!.. Знала Кати и дочку Шошей, Юцику, — вернее, видела несколько раз. Сначала даже здоровалась с ней, но Юци не отвечала, тогда и Кати перестала. Она не обиделась, а просто решила про себя, что Юци, которой уже пятнадцать лет, и папа у нее доктор, и у них машина есть, и сама она ходит в школу на высоких каблуках, — с чего вдруг станет она здороваться с Кати? Ну, а тогда и Кати зачем лезть со своими приветствиями? Что же до тети Лаки, то она и про Юци кое-что знала. Утверждала, например, что уже не раз впускала ее в дом поздно вечером, когда все подъезды на замке. Хорошенькое дело для пятнадцатилетней девчонки являться домой после полуночи!

О самом докторе Шоше тетя Лаки отзывалась коротко: «Занозистый!»

Когда Кати увидела его, она тут же согласилась с мнением тети Лаки. Он только пощупал пульс, оглядел все кругом и сказал: «Я отправлю ее в больницу!»

У Кати по-прежнему стучали зубы от страха, но папа воспротивился. Он сказал, что не позволит, что сам ляжет в дверях, если у него захотят отнять ребенка. Дядя доктор весь побагровел от злости. Он кричал, что больная не может здесь оставаться, в этой грязи, кто будет за ней ухаживать и кто возьмет на себя ответственность, и все такое — но папа остался непоколебим. Кати знала, почему он так отчаянно ее отстаивает: из-за мамы. Ведь мама тоже умерла, когда ее увезли в больницу! Но доктор Шош про маму ничего не знал и продолжал кричать и сердиться. Потом понял, что ничего не добьется, чем-то уколол Кати, прописал лекарство и ушел, даже не попрощавшись.

На другой день он опять уколол Кати. В этот раз он уже не был такой сердитый, потому что папа прибрал в комнате, и Кати даже отважилась спросить, чем это доктор ее колет. Доктор показал ей шприц и даже позволил подержать в руках. Кати хотелось расспросить его — у нее была тысяча вопросов, — но доктор заторопился и ушел.

Когда он снова пришел делать укол, дома никого не было. Кати улыбнулась доктору и вынула из-под подушки коричневый пакетик.

— Пожалуйста, кушайте, — угостила она доктора Шоша. — Это сахар, мне Шаньо подарил. Здесь целых полкило!

Доктор погладил Кати по щеке, а Кати сказала:

— И, пожалуйста, не сердитесь на папу, он это из-за мамы такой был.

А так как доктор Шош явно ничего не понял, Кати рассказала ему, как умерла в больнице мама.

На следующий день она вместе с уколом получила еще пакетик постного сахара.

В тот день Кати с трудом осталась в постели — ей хотелось плясать от радости.

В два часа пришли Като Немеш и Виола Кертес. Виола принесла в кастрюльке бульон. Кати уже видеть его не могла, каждый день кто-нибудь пичкал ее бульоном; вчера Шашади заставила съесть целую тарелку, хотя Кати совсем не хотела есть. И сегодня не хотела. Ведь тетя Лаки готовит ей, и не только ей, но и папе и Шаньо! А Кертес принесла вермишель с творогом. Кати кивнула: ладно, это она съест сейчас же. Немеш тоже пришла с подарком — из сумки она вынула… маску черта! Маска была вся красная, вверху черные рожки, а на щеках Като провела черные полосы, чтобы было пострашнее.

— Ох и напугаю же я Феттер! — веселилась Кати и сразу же надела маску.

Девочки пробыли у нее недолго. Они сидели у Катиной кровати очень расстроенные: в комнате было все убрано, зола подметена, — словом, делать им было решительно нечего. Везет же этой Марике Гараш, она вот даже под шкафом выметала! И взяла с них слово, что они всю золу соберут возле печурки. А что тут собирать, если нигде ни пылинки, не то что зола. Напрасно Кати уговаривала их посидеть еще, — они поднялись и, почти оскорбленные, удалились.

Кати устала. Высокая температура ослабила ее. Она откинула голову назад, на подушку, на которой тетя Лаки как раз сегодня утром сменила наволочку. Сквозь узкую прорезь в маске Кати разглядывала угол шкафа. Интересно, если прикрыть один глаз, угол отскакивает в сторону, а если другой закрыть — прыгает обратно. Так посмотришь — угол шкафа выглядит на один манер, этак — совсем иначе…

Вот и ребята в классе — они там совсем другие. Взять хоть Виолу Кертес — ведь сколько она ябедничала на Кати! А сейчас вот вермишель с творогом принесла. Правда, без шкварок, но все равно вкусно было. А зануда Немеш даже маску черта нарисовала. Ну, Персик, та всегда была ничего, но вот что случилось с этим противным Коняшкой? Вчера дотемна играл тут с Кати, даже свой красный автомобиль приволок. А Илдико достала книгу сказок и читала про какого-то оловянного солдатика, которого расплавили на огне и ничегошеньки от него не осталось, только маленькое оловянное сердечко. Оказывается, даже у игрушечного солдатика может быть сердце! Маленькое, оловянное, но все-таки сердце!

Она и не заметила, что у ее кровати стоит тетя Дёрди.

Когда она вошла, с каких пор наблюдает за ней — Кати не знала. Она опомнилась, только услышав голос тети Дёрди:

— Милый Чертик, я пришла в гости к Кати Лакатош. Вы не знаете, где она?

Кати смеялась до упаду. Она сорвала маску и обняла тетю Дёрди. Когда тетя Дёрди высвободилась — ей даже больно было, так крепко Кати обхватила ее за шею, — она открыла свою большую зеленую сумку, которую вечно оставляла то в учительской, то в классе, а потом подолгу искала, — и засунула туда руку.

«Постный сахар!» — догадалась Кати, сгорая от желания заглянуть в сумку.

Но тетя Дёрди вынула довольно большой, перевязанный шпагатом пакет. Сердце у Кати дрогнуло, потому что на пакете было написано: «Универмаг Корвина». Тетя Дёрди неторопливо развязала пакет. У Кати даже дух захватило: из пакета показалась чудесная-расчудесная ночная рубашка из розовой фланели, теплая, с узенькой голубой вышивкой вокруг ворота! Откуда узнала тетя Дёрди, что у Кати только и есть, что вот эта, одна-единственная, уже совсем рваная ночная рубашка? И когда тетя Лаки стирает ее, то дает ей на ночь свою старую голубую кофту…

Кати тут же и надела обновку, и тете Дёрди пришлось даже прикрикнуть на нее, чтобы утихомирилась, потому что Кати хотела во что бы то ни стало сбегать на кухню, принести скамеечку, стать на нее и посмотреться в зеркало.

Когда Кати более или менее успокоилась после пережитой радости, тетя Дёрди села возле кровати и сказала, как всегда поправив сперва очки:

— Тебя нам очень не хватает, Кати. Поправляйся скорей, тебя весь класс ждет.

На голубую вышивку новой рубашки упала слеза. Кати сердито стерла ее пальцем. «Раньше я не была такая рева, — сердито подумала она. — Ну и ждут, так с чего тут слезы лить? Для того только и ждут, чтобы снова ябедничать да насмехаться!»

— Видишь, ребята каждый день приходят, потому что полюбили тебя.

На голубой вышивке расплылась еще слеза.

— Ты больна, и они хотят помочь тебе. А как поправишься, нужно будет и тебе помочь классу.

«Это как же я им помогу?» — удивилась про себя Кати. А тетя Дёрди, словно угадав ее мысли, продолжала:

— Наш класс хочет иметь лучшую успеваемость за полгода. Если ты получишь плохие отметки, средняя оценка всего класса снизится, потому что ведь учитываются оценки всего класса вместе, а не по отдельности каждого.

«Ага, вот оно что значит — средняя успеваемость, про которую Феттер все уши протрещала!»

Больше они об этом не говорили.

Ночью Кати спала в своей обновке. Ей снилось, что они выиграли полугодовое соревнование по успеваемости, и происходило все в гимнастическом зале. Тетя Магда села за рояль, директор улыбался, тетя Дёрди кивала, а Кати так спела песню про Задунайщину, что все-все ей хлопали…

13

Тетя Лаки вынула из-под передника большой белый конверт. Письмо! Кати подлетела к ней вихрем, выхватила конверт, посмотрела, действительно ли оно адресовано ей, и наконец сунула под подушку, туда, где лежали еще остатки подаренного Шаньо сахара.

— Из Чабы письмо, — проговорила тетя Лаки, стоя неподвижно возле Катиной кровати, словно навеки приросла к этому месту.

— Знаю, — кивнула Кати.

Кати не удивилась, что тетя Лаки сразу узнала, откуда письмо, она всегда все знала, что происходит в доме и вокруг. Знала, например, что тетя Вермеш, уехавшая в прошлом году в Канаду, каждую неделю присылает своей дочке Йолике письма с разноцветной каемкой и в этих письмах все время спрашивает только одно: как и что ей сделать, чтобы вернуться, и может ли Йолика добиться, чтобы ей вернули пенсию и венгерское гражданство. Сейчас у нее нет никакого гражданства, а у кого нет гражданства, нет и родины.

Но откуда сама Кати знала, что письмо из Чабы? Да просто не могло быть иначе, потому что Кати ждала оттуда письмо.

Тетя Лаки все стояла как пригвожденная. Она то вынимала руки из кармана своего фартука, то прятала их обратно, явно нервничая: что могут писать этой девочке? Она ждала, когда Кати вскроет письмо.

Ну что ж, пусть себе подождет. У Кати был такой вид, словно она вообще никогда в жизни не получала никакого письма.

Утро прошло быстрей, чем обычно. Доктор Шош разрешил ей сегодня встать и даже сказал, что больше не зайдет, пусть Кати сама подымется к нему после обеда. Кати сгорала от нетерпения. Но не только чтобы увидеть, как перекосится тетя Аннуш, узнав, что Кати пришла к ним, и притом по личному приглашению самого доктора, — Кати хотелось увидеть лису.

Это произошло осенью, когда стояли еще теплые, погожие дни. Тетя Аннуш затеяла, очевидно, генеральную уборку, так как Шоши пригласили даже какую-то чужую женщину вымыть и натереть полы. Это совершенно вывело из себя тетю Лаки, которая твердила, что прекрасно могла бы все сделать сама, если бы Аннуш только воды ей натаскала… Одним словом, из квартиры все вынесли в коридор. И вдруг на маленьком ночном столике появилась лиса. Она уткнулась носом в перила и устремила свои блестящие глазки вниз, во двор. Кати уже несколько раз видела лису, когда они с Надьхаю ходили в лес собирать грибы, — дважды зверек промчался совсем близко. А дядя Добо приволок однажды дохлую лису; он нес ее, перекинув через плечо, но хвост все равно мел землю. Словом, сомневаться не приходилось: это была лиса. Кати смотрела вверх не отрываясь. Она уже чувствовала, что не устоит и, как ни запрещала ей строго-настрого тетя Аннуш, все-таки взбежит на третий этаж посмотреть на лису вблизи. Да и как тут устоишь? Лиса ведь!

Но не успела Кати пробежать один пролет, как они встретились. К сожалению, не с лисой, а с тетей Аннуш. Тетя Аннуш словно почувствовала, что Кати настроилась повидаться с лисой, и учинила такой шум и крик, что Кати поспешила убраться восвояси, а не то по ней и правда могла бы проехаться метла.

Итак, сегодня она все-таки увидится с лисой!

Кати пообедала. Тетя Лаки с таким грохотом швырнула на стол сковородку, что она задребезжала. Тетя Лаки все еще сердилась из-за письма. Потом она принесла и бросила на постель целый ворох белья.

— Пришей пуговицы, — проворчала она. — Большая уже.

Едва Кати втянула в иголку белую нитку, как в дверь постучали. «Это Персик, — подумала Кати. — Интересно, умеет она пришивать пуговицы?»

— Так ты уже не в постели? — уставилась на Кати Аги Феттер. Голос у нее был совсем не певучий.

Кати втянула Аги в комнату и, не зная, что сказать, спросила вдруг?

— Принесла что-нибудь?

Едва слово вылетело, Кати пожалела об этом. Такое спрашивать не полагается, нужно было сказать совсем другое: «Садись», или «Хорошо, что пришла», или еще что-нибудь, но только не это.

— Принесла, — сказала Аги и покраснела.

Она положила на стол три кубика — это был плавленый сыр. Кати огорченно уставилась на него. Не только потому, что терпеть его не могла, но и потому, что сразу догадалась: мама Феттер не знает, что Аги пришла к ней. Аги сказала, наверное, что у них сбор, на свои карманные деньги купила сыру и вот принесла.

— Спасибо, я не люблю сыр, — отодвинула от себя кубики Кати.

— Правда? — удивилась Феттер. — А я очень люблю его.

И тут же развернула один кубик, съела, взялась за второй, потом за третий. Все это время обе молчали. Когда Аги съела и последний сырок, Кати собрала серебряные бумажки, оторвала этикетки и аккуратно сложила.

— Собираешь? — поинтересовалась Аги.

— Собираю, — не стала возражать Кати, хотя никогда и не думала собирать этикетки.

— А я уже только марки собираю, — снова заговорила Аги. — И папа тоже собирает. Он говорит, что, если постараться, со временем можно получить за них много денег. Его коллекция уже сейчас стоит несколько тысяч форинтов.

Кати не отозвалась. Они опять помолчали, потом Аги начала снова:

— Раньше я собирала салфетки и открытки. Затеяла как-то собирать и спичечные коробки, но мама все выбросила. Она сказала, что не терпит хлама в квартире.

Кати уже совсем было решила достать свою коробку с пуговицами — она складывала в нее самые красивые, — но тут ей пришло в голову, что Агина мама и на это сказала бы «хлам». Поэтому она осталась сидеть на стуле, поджав под себя ноги. Аги снова пришлось начинать разговор:

— Ты уже не больная?

— Нет, еще немножко больная.

— А в школу когда пойдешь?

— Не знаю. Сегодня зайду к дяде доктору, он скажет. Может, через неделю. Я четыре инъекции получила. Знаешь, что такое инъекция?

— Знаю, — с достоинством отозвалась Аги. — Меня и оперировали уже. Миндалины вырезали! Я пять дней пролежала в больнице. Другие только по три дня лежали, у них миндалины поменьше, а у меня такие были, что целых пять дней пролежать пришлось.

Кати вдруг обнаружила, что всей душой ненавидит миндалины Аги Феттер, которых, собственно говоря, у нее уже и не было.

Аги уставилась в потолок. Кати подумала, что она разглядывает паутину, которой и правда хватало. Папа как раз вчера с удовольствием заметил, сколько у них паутины; он говорил, что значит, у них тепло в комнате, потому что там, где плохо топят, пауки не живут. Но Аги думала, очевидно, не об этом.

— Тащи сюда задачник, — сказала она, — сделаем несколько примеров. Тогда тебе меньше придется подгонять, когда в школу пойдешь.

Кати побежала на кухню и открыла ящик. Она опять решила уже вместе с портфелем достать и коробочку с пуговицами. Но вдруг услышала изумленный возглас Аги, вышедшей следом за ней на кухню:

— Ты держишь свои вещи в ящике для угля?!

— И ничего не для угля! Ты что, перегородки не видишь?

Аги вздернула носик и пропела:

— Моя мама сильно побила бы меня за такое! Правда, у тебя ведь нет мамы, так что тебя и бить некому.

— Да, — сказала Кати. Коробочку с пуговицами она доставать не стала.

Облокотившись о стол, они принялись решать примеры. Объясняла Аги хорошо, четко. Кати слушала ее внимательно и легко все поняла. Следующий пример они тоже решили, все шло очень гладко, но Аги вдруг надоело.

— У тебя есть настольные игры? — спросила она.

— А что это? — с тоской спросила Кати.

— Так ты и этого не знаешь? — скривила губы Аги. — Ну, как тебе объяснить… Кидают кубик и играют…

— Послушай, Феттер, — сказала вдруг Кати сурово, — зачем ты, собственно, ко мне пришла?

— То есть… то есть как… — забормотала Аги растерянно. — Ну, просто мы тебя поделили. Ведь почти весь класс ходит… А я ведь звеньевая — значит, тоже должна была прийти. Но если тебе не нравится, пожалуйста, могу уйти!

— Ну и убирайся! И больше не приходи, никогда не приходи, обезьяна несчастная! Слышишь?!

Как только Кати выложила все Феттер, ей сразу стало легче. Даже злость пропала. Теперь она уже и не сердилась бы, если б Аги осталась.

Но Аги вскочила разъяренная. Все ее веснушки так и пылали от возмущения. Ее выгоняют! И кто? Лакатош! Когда ее даже старшеклассники приглашают! Она и у Эмё Табори была даже! А ведь Эмё Табори в пятом учится, и потом она артистка. Настоящая артистка, в театре выступает! Папа у нее дирижер, и когда искали для какой-то пьесы девочку, он привел Эмё. И с тех пор она каждый вечер играет в этой пьесе. Там рассказывается, как папа хочет уехать из дому и покинуть семью, но из-за ребенка — из-за Эмё то есть — все же остается. Как странно, что у самих Табори все наоборот! Их папа все-таки уехал; Эмё так и не сумела задержать своего настоящего отца! Они уже не жили вместе, когда Аги была у них.

Во всяком случае, даже Табори радовалась, когда она пришла, только этой Лакатош не угодила! А ведь если бы ее мама знала, ох и попало бы ей! Но все-таки Аги пришла. Да и как было не прийти, что бы тогда сказали в классе!..

Вспомнив об этом, Аги повернула от дверей обратно. Кати не поверила своим глазам, когда Аги, только что красная как рак, вдруг сказала:

— Ну ладно, ну их, настольные игры, давай лучше еще примерчик решим.

Гнев у Кати уже как рукой сняло, а покладистость Аги ее так растрогала, что она, не задумываясь, вытащила из шкафа, с самого низу, плитку молочного шоколада с орехом. Честно говоря, Кати еще ни разу в жизни не ела шоколада в плитках, только шоколадные конфеты, да и те наперечет. Плитку принес ей как-то вечером папа. Кати спрятала ее — нельзя же просто так, ни с того ни с сего, есть плиточный шоколад! Он ведь, наверное, совсем особенный, не такой, как маленькие шоколадки. Вот в воскресенье — другое дело. Или когда поправится, или, может, праздник какой подоспеет.

Аги радостно схватила плитку.

— Это мой любимый, — заявила она, — молочный, с орехами! Папа мне всегда такой покупает!

Она сунула его к себе в портфель и пообещала Кати обязательно еще как-нибудь зайти и позаниматься.

Больше она не пришла, но на сборе отряда сделала такой гладкий и такой великолепный отчет о своем посещении больной Кати, что ребята единодушно присудили ей одну из трех книг, которые они купили за сданную макулатуру. А в отрядном дневнике записали: «За действенную помощь больному товарищу». О слове «действенная», правда, немного поспорили, Кертес сперва предложила просто «за хорошую помощь», но Шашади сказала, что это ничего не значит и надо написать «действенная». На том и порешили. А две оставшиеся книги отдали пока тете Дёрди, чтобы она спрятала в шкаф…

Кати между тем звонила к доктору Шошу. Дверь открыла ей тетя Аннуш. На ней был белый, ослепительно чистый крахмальный передник. Кати хотела быть великодушной — пусть тетя Аннуш не думает, что Кати сердится на нее и сейчас все расскажет дяде доктору, — поэтому она сказала:

— Ой, тетя Аннуш, насколько же вам лучше в этом чистеньком переднике, чем в том грязном халате, который вы обычно надеваете!

Но тетя Аннуш неправильно поняла намерение Кати. Во всяком случае, не высунь доктор Шош в это время голову из своего кабинета, тетя Аннуш захлопнула бы перед ней дверь.

— Ну, раздевайся, — сказал доктор, — а я тем временем оденусь, ведь как-никак ты тоже пациент! — И он надел белый халат.

Кати стояла в трусиках, скрестив руки на груди. Доктор Шош вынул трубку, два конца засунул себе в уши, а третий, круглый и холодный, прижал Кати к спине. Кати некоторое время подышала, как просил доктор, потом оделась.

— Скажите, пожалуйста, я — кто? — спросила она беспокойно.

— То есть как это — кто?

— Ну, вот когда вы надевали халат, так что-то такое сказали про меня…

— Что ты пациент?

— Да, да, — закивала Кати. — Что это такое?

— Так называют больных, которые приходят к доктору. Это от латинского слова… Ты знаешь, что такое латынь?

— Нет.

— Это язык. Ну, как немецкий или русский. Только тот народ, который говорил на нем, уже вымер. Но для медицины это исключительно важный язык, потому что болезни обычно называются по-латыни. Ну, довольно с тебя?

— Да, только скажите, пожалуйста, будьте так добры, если я захочу быть доктором, мне тоже придется латынь учить?

— Уж не хочешь ли ты и впрямь быть доктором? — засмеялся доктор Шош.

— А почему бы нет? — обиженно передернула плечами Кати. — Я уже почти что была доктором в одной пьесе, но потом произошла одна вещь и помешала…

Что произошло, Кати не стала рассказывать, потому что доктор уже отошел к письменному столу и уселся писать рецепт.

— И потом, вообще ведь я уже и переписку веду, — повысила Кати голос, так что доктор Шош вскинул голову. — Вот, посмотрите! — И она вынула из кармана большой белый конверт. — Письмо, — пояснила она, словно доктор мог принять его случайно за котенка. — Мне его бабушка написала, потому что и я ей писала. И теперь мы с ней переписываемся.

Но с какой бы гордостью ни произнесла Кати эти слова, доктор не сумел оценить случившееся по достоинству. Да и как бы он мог оценить, если понятия не имел о том, что всему этому предшествовало.

Ведь в то утро, когда Руди на кирпичном заводе велел ей уйти и ждать конца смены, Кати уселась на тротуаре и сильно задумалась, даже голова у нее закружилась. Наконец она придумала: самое лучшее — написать про всю эту историю с ролью бабушке. Бабушка очень умная женщина, об этом знает вся Сажная улица. Когда Дешке, старший брат Мари Лакатош, собрал в узел свои вещички, сел на коня и собрался уезжать, Мари прибежала не к кому-нибудь, а к бабушке. Бабушка взяла тогда лошадь за уздечку и спросила Дешке:

— Куда собрался?

— В Вац, к родственникам, — нехотя сказал ей Дешке. — Здесь я уже пожил, теперь там поживу.

— И здесь тебе было плохо, — сказала бабушка, — а там будет еще хуже, потому что нет у тебя ничего за душой. Слезай-ка ты сейчас с лошади, отведи ее завтра на ярмарку, продай, купи на эти деньги чего нужно, да построй ты себе дом приличный. Тогда-то уж пойдет за тебя Пири Добо, — знаю ведь, это твое горе!

А через три дня у Дешке и Пири была свадьба.

Вот какая бабушка умная! А если так, то кто же, как не она, поможет Кати в беде!

Кати открыла портфель, достала из хрестоматии писчую бумагу, подаренную еще тетей Бёшке. Правда, Кати потом обменяла ее у Хромого дяди на желтую розу, но дядя опять отдал листочек Кати, сказав, что нет у него никого во всем свете, кому бы он мог написать письмо. Кати положила на колени хрестоматию (у нее была твердая обложка), на хрестоматию — бумагу-путешественницу и красным карандашом — все остальные карандаши оказались сломанными — нацарапала письмо. Вот оно:

«Дорогая, любимая бабушка!

Этот гадкий Руди забрал мою роль и уже не живет с нами. Если сегодня не отдаст, не знаю, что делать. Что? Здесь на улице много телег и с лошадьми, так как и дома, только лошади здесь побольше и совсем не лоснятся. В четыре Руди выйдет из завода. Целую руки твоя внучка Кати».

Бабушка написала ответ такими буквами, что три строчки сразу заняли целую страницу. Смысл строчек был в том, что она всегда знала: из Руди толку не выйдет, потому что он такой же, как его дед, а Кати ей очень недостает, и она каждую ночь видит ее во сне.

Доктор Шош только кивнул, увидев письмо, и продолжал писать.

— Я прописал тебе витамины, — сказал он, протягивая Кати рецепт. — Принимай по две таблетки три раза в день. В понедельник можешь идти в школу.

Кати стояла посреди кабинета и смотрела на доктора Шоша.

— Отдай это отцу, он купит в аптеке.

Кати не шевельнулась.

— У вас денег нет? Дать?

Кати потрясла головой и опять замерла.

— Ты ведь знаешь, что такое рецепт, не так ли?

Кати кивнула, но продолжала стоять.

— Ты еще чего-нибудь хочешь?

— Лиса…

— Что?

— Пожалуйста, позвольте мне поглядеть на лису! — умоляюще проговорила Кати. — Я и не дотронусь до нее, только посмотрю!

— Какая лиса?

— Ну, ваша, ваша лиса, дяденька доктор, миленький!..

— Нет у нас, детка, никакой лисы.

Кати не решилась настаивать. С тяжелым сердцем поплелась она прочь. И чего они так боятся за эту лису? Не съела бы ее Кати, в самом деле!

Отпустив Кати, доктор Шош выглянул в прихожую: не пришли ли другие пациенты? И тут он с удивлением увидел, что Кати замерла перед вешалкой и во все глаза смотрела на меховой воротник его жены. Потом вдруг рванулась бежать и так захлопнула за собой дверь, что все задрожало. Что это с ней такое? Доктор Шош еще раз поглядел на меховой воротник. Лиса!

14

В классе уже только и было разговоров, что о соревнованиях. Даже Коняшка пообещал по арифметике и венгерскому исправить отметку на тройку. Именно исправить — ведь до сих пор он получал только единицы!

Следовало что-то предпринять и с Кати, потому что пока перспективы у нее были не блестящие. Впрочем, положение еще не было безнадежным, ведь до конца полугодия оставался еще месяц…

Вот только нужно с ней позаниматься. Если бы кто-нибудь занимался с ней по три раза в неделю, можно было бы добиться больших успехов. Так кому же поручим заниматься с Кати?

Конечно, Аги Феттер, ведь она уже оказала ей такую «действенную» помощь!

Кати хотелось сказать, что лучше бы Персик или Пишта Кладек, но она ничего не сказала. Право, это очень хорошо с их стороны так беспокоиться о ней, пусть же не думают, что она еще и привередничает.

Итак, завтра в три часа дня Аги придет к ней…

Из школы Кати пулей помчалась домой. На одну только секунду забежала к Этуке, поблагодарила. Покупать ничего не стала — не беда, поужинают яичницей с луком. И потом тетя Лаки делает сегодня хворост на всю семью. Кати сразу же взялась за уборку. К двум часам все сверкало.

К половине третьего она вычистила даже дверные ручки.

В три часа покрыла стол маминой голубой шалью.

В половине четвертого шаль свернула и разложила на столе тетрадки, чтобы, как только Феттер придет, начать заниматься.

В четыре часа выбежала на кухню вымыть руки — ладони были совсем мокрые от волнения.

В половине пятого пришел папа и очень удивился, что Кати сидит на стуле и смотрит в окно.

В пять она зашвырнула тетрадки и портфель. И в половине шестого пошла на угол, к Хромому дяде.

… Давным-давно уже не сидела она на тротуаре, возле деревянной ноги Хромого дяди. Куда там, она просто примерзла бы к асфальту! Хромой дядя уже не торговал цветами: на столе, покрытом жестью, высокой горкой громоздились, поблескивая красными бочками, яблоки. Крюк, вбитый сбоку в стол, придерживал не розовую шелковую бумагу, а коричневые пакеты. Кати не нравилось, что Хромой дядя торгует яблоками, хотя стоило ей подойти, он тотчас угощал ее. И все равно Кати это не нравилось. Цветам она радовалась куда больше. Очевидно, Хромой дядя тоже, потому что с тех пор, как место цветов заняли яблоки, он стал совсем мрачный и хмурый. Бывало, Кати полчаса простаивала возле него, а он и словом не обмолвится. Раньше все-таки хоть что-нибудь да говорил. Больше про цветы. Как-то, например, рассказал Кати, что есть такой цветок, который от всего вылечить может. Растет он в дремучих лесах, прячется под большими листьями. Если укусит ядовитая змея, нужно обязательно отыскать его, втереть прямо в ранку, и смертельный змеиный яд станет безвредным. Кати очень любила рассказы Хромого дяди. Есть, например, и такое дерево, которое цветет раз в сто лет, а кто увидит его цветок, всю жизнь будет счастлив. А кактусы! Их бесчисленное множество, самых разных; а есть такие, которые сами меняются. Посадишь такой в краснозем — он станет красным, в желтый песок посадишь — пожелтеет, разбросаешь вокруг малые камешки — и он станет как галька, а вовсе не кактус. А то еще есть цветок, который мух заглатывает!.. Кати так хотелось бы еще послушать про это, но Хромой дядя молчал, словно онемел. Только закашляется иногда и потом долго не может отдышаться, прямо со свистом воздух втягивает. А на прохожих, что останавливаются возле стола с яблоками, смотрит сердито, и ни одна душа у него не покупает.

Постояла-постояла возле него Кати и пошла домой.

Когда на другой день Кати спросила Феттер, почему она не пришла, Аги только головой встряхнула: «А что?» — и уже отвернулась было от Кати, но потом вдруг что-то пришло ей в голову, и она сказала:

— Знаешь что, приходи лучше ты к нам. Я предупрежу маму.

Кати готова была на голове ходить от радости. Все-таки она хорошая, эта Феттер, — вот к себе зовет. Кати попросит у Хромого дяди несколько привядших астр и отнесет Аги. Ах да, у Хромого дяди нет сейчас цветов! Ну ничего, сойдет и яблоко!

— Завтра… Нет, это не годится… Послезавтра у меня балетный кружок… Вот что, приходи в субботу! — сказала Феттер и стремительно убежала: следующий урок был география, а она была ответственной за карты.

Что правда, то правда, до субботы Кати и не раскрыла учебников — не беда, у Феттер все выучит! Сделала только «геометрическое тело», то есть кубик из картона склеила, за что сразу же получила пятерку: ее кубик вышел лучше всех.

Шаньо кубик тоже понравился. Вечером Кати показала ему и спросила:

— Скажи-ка, что это?

— Кубик, — недолго думая ответил Шаньо.

— Держи карман шире! — торжествовала Кати. — Геометрическое тело!

Шаньо повертел кубик, внимательно осмотрел его и объявил:

— Кубик.

— Тетя Дёрди лучше знает, чем ты! Геометрическое тело!

Шаньо спорить не хотелось. Он пожал плечами. Ему-то что! Этот кубик точь-в-точь как обыкновенный кубик, но если какая-то там тетя, пусть хоть и тетя Дёрди, называет иначе — что ж, пускай себе! К тому же Шаньо был занят совсем другим: он хотел купить туфли и уже высмотрел роскошные желтые полуботинки, точно такие, какие надевал по праздникам Шани Добо, но отец не позволил купить их. Купи себе, говорит, приличные коричневые ботинки на шнурках! Это, видно, тетя Лаки его настропалила. Во все-то она вмешивается! Подумаешь, ну залатала ему в прошлый раз рубашки, ну и что из этого…

— Геометрическое тело, геометрическое тело, — распевала Кати, пританцовывая вокруг стола. Потом вприпрыжку вылетела на кухню и вытащила из ящика коробочку с пуговицами. Отодвинув геометрическое тело, высыпала содержимое коробки на стол. Кати выбирала из разноцветной горки то одну, то другую пуговицу и подолгу рассматривала. Большую лиловую пуговицу, найденную когда-то в шкафу под бумагой, она посмотрела на свет. Пуговица сразу стала прозрачно-розовой. Потом, улыбаясь, поглядела на толстенькую коричневую пуговку — вылитый муж тети Дёрди! Тоже с большим таким животом. А белая перламутровая пуговица напоминала луну, и даже с темными пятнышками. Любимицей Кати была плоская красная пуговка. Если отставить ее подальше да зажмурить один глаз, видно, как красная пуговка улыбается. А еще она умела прыгать. Поставит Кати спичечную коробку, скажет: «Гоп!» — и красная пуговка перепрыгивает через коробку. А вот пуговицу с золотым ободком Кати не любила, хотя вообще-то золотой ободок — это очень красиво. Она выудила из горки коричневую пуговицу от пальто. Пуговица была украшена сверху полосками, а глубокие дырки смотрели на Кати словно чьи-то глаза. Кати погладила полоски на пуговице. «Вроде меня, — подумала она, — лохматая!» И положила ее — единственную — в пенал, остальные же смела опять в коробочку. Но в ящик коробку не стала прятать. Зачем? Ведь завтра суббота…

Тетя Лаки сердилась:

— Не съешь этот соус, в воскресенье не получишь ватрушек!

Кати обожала ватрушки, но соус не шел в горло. А ведь из школы она прибежала такая голодная, что сразу, даже не заходя домой, постучалась к тете Лаки. Тетя Лаки теперь почти всегда готовила и для них.

Но когда вкусный соус был уже в тарелке, до Кати вдруг дошло, что сегодня суббота и она идет к Феттерам. Как ни сердилась, как ни грозилась тетя Лаки, Кати уже было не до еды.

Она завернула в газету коробку с пуговицами, перевязала шпагатом и, хотя папа разошелся вовсю, так и не осталась дома раздувать огонь — конечно, Шаньо опять принес сырые дрова… Но нельзя же заставлять Феттер ожидать себя!

У нее чуть сердце не выскочило, когда она увидела на вычищенной до блеска медной табличке надпись: «Агоштон Феттер». Агоштон. Странно все-таки, что такого маленького человечка, как дядя Феттер, зовут Агоштон! Кати позвонила. Звонок отозвался у нее в животе гулким эхом. С замиранием сердца она ждала: вот сейчас дверь распахнется, и она переступит порог. Уж конечно, у Феттеров должна быть такая же фарфоровая танцовщица, как у доктора Жиги. Кати, стараясь даже, не дышать, прислушивалась, не идут ли уже открывать дверь. Никто не шел.

Кати снова позвонила. Теперь уже не коротко и робко, как в первый раз, а долго и настойчиво. Никакого ответа. Нажала кнопку еще и еще раз, — вдруг они просто не слышали? Ответом была мертвая тишина, словно Кати завернула ненароком на необитаемый остров.

«Их нет дома!» Эта мысль потрясла Кати, и сердце ее сжалось, словно на него положили ледяную тряпку.

Вне себя от горечи и от ярости, она била, дергала, ломала звонок, и он вторил ей, жалобно всхлипывая.

Из соседней двери высунулась голова.

— Одурела ты, что ли? — спросила незнакомая тетя. Кати не знала, что ей сказать, ведь на такой вопрос невозможно ответить ни «да», ни «нет».

— Не видишь, что нет их дома? — продолжала незнакомая тетя. — Они уехали к бабушке в Фот сразу же после обеда. Они всегда проводят там субботу и воскресенье…

Только на проспекте Ленина, перед лавкой, где торгуют ножами, Кати пришло в голову, что следовало хотя бы поблагодарить ту женщину…

Послезавтра она скажет тете Дёрди, что лучше бы ей заниматься с Персиком, а то класс этак проиграет соревнование и все свалят на нее, на Кати. Обязательно надо сказать! А Феттер и в прошлый раз не пришла, а в субботу, как всегда, к бабушке своей уехала — вот и опять не удалось позаниматься.

Но в понедельник тети Дёрди не было. В класс к ним пришел директор с какой-то седой учительницей и сказал, что тётя Дёрди простудилась и ее будет заменять тетя Илонка и чтобы все вели себя как следует.

Ребята никогда не видели до сих пор тетю Илонку. Вероятно, она работала в какой-нибудь другой школе. Тетя Илонка спросила, что они проходят по венгерскому, по арифметике. Феттер встала и нараспев, как всегда, очень точно ей ответила, хотя вопрос относился вообще-то ко всему классу.

Между прочим, перед уроками — еще не было восьми — Феттер подлетела к Кати с оправданиями: она, дескать, не знала, что в субботу поедет в Фот, но как-нибудь на днях они обязательно начнут заниматься, только чтоб Кати никому не говорила.

— Не скажешь, правда ведь? — попросила она.

— Не скажу, — без малейшего колебания ответила Кати.

Весь первый урок тетя Илонка читала им сказку, хотя Феттер и рассказала ей про венгерский и про арифметику.

На перемене Коняшка сказал даже:

— А она лучше тети Дёрди, та вечно спрашивает.

Кати горячо запротестовала, даже лягнула слегка Коняшку, хотя тетя Дёрди и в самом деле без конца спрашивает.

На следующем уроке была история. Рассказывала тетя Илонка на редкость скучно. А ведь когда тетя Дёрди рассказывает о турецком владычестве и о подвигах венгерских витязей, так муха пролетит, и то слышно. Сейчас же никому не было никакого дела до истории, да и самой тете Илонке тоже — по крайней мере, так казалось Кати. Она говорила об осаде Эгера так, словно сама в это время думала совершенно о другом.

Скандал разразился после большой перемены.

По расписанию был урок рисования. Феттер приготовила цветные мелки; ответственной за мелки была, правда, Мари Золтанка, но все ведь знали, какая она неловкая. Дежурным был Кладек. Он вытер доску губкой, — Като Немеш разрисовала ее за перемену вдоль и поперек: изобразила школу, и притом очень точно, даже цветущие пеларгонии в окнах не забыла. Когда раздался звонок и тетя Илонка вошла в класс, все уже было в порядке, кроме доски, потому что Кладек, стирая, только размазал мел. Пока доска не высохла, это было незаметно. А когда она высохла, тетя Илонка уже вошла в класс. Сказав: «Садитесь!» — учительница поставила на стол горшок с цветами и велела срисовывать. Сама она тоже взяла в руки зеленый мелок и только тут заметила, в каком виде доска. Обернувшись к среднему ряду, она поманила пальцем:

— Иди, сотри как следует.

Мари Золтанка с готовностью вскочила.

— Не ты, — отмахнулась тетя Илонка, — вон та, другая.

Поднялась Като Немеш, — она сидела за Мари и решила, что вызывают ее.

— Да нет же, — нетерпеливо воскликнула седая учительница, — с последней парты! Вон та, цыганка!

Только что каждый занимался своим делом — гремели пеналами, просили друг у друга кнопки, менялись цветными карандашами, — и вдруг наступила тишина. Тяжелая, зловещая тишина.

Нарушил ее нетерпеливый голос тети Илонки.

— Ты что, не слышишь? Иди же скорей! Ну?!

Кати послушно встала; голова ее совсем ушла в плечи, как в той кондитерской на Главной площади, когда Маргитка ее выгоняла. Полузабытое гнетущее ощущение какой-то угрозы, переходящее в готовность к бегству, охватило ее. Сколько раз она испытывала его, даже во сне!

Но идти к доске ей так и не пришлось. Весь красный как рак, вскочил вдруг с места Кладек. Откуда только смелость взялась!

— Пожалуйста, не называйте Кати «цыганка»! Вы так это сказали, словно обидеть ее хотели или что-то плохое о ней сказать!

Пишта почти кричал от волнения.

— Кати точно такая же, как мы все! — тотчас встала из-за своей парты и Марика.

— Только поет лучше! — пропищала Илдико Ружа, а это уж с ее стороны было по-настоящему великодушно — признать, что кто-то поет лучше, чем она сама.

Като Немеш стояла перед Кати точно каланча, загораживая ее. Но вдруг каланча стала уменьшаться, уменьшаться… Като пошла прямо к доске, взяла губку и с отчаянным лицом стала вытирать. Она не произнесла ни слова — всегда-то была молчальница, — но по твердым коротким ее движениям видно было, что она ни за что не позволит Кати работать, если уж ее попытались унизить.

Коняшка тоже что-то мрачно бурчал, а его сосед, Тизедеш, повторял звонким голосом:

— Свинство, свинство!..

Даже малявка Шашади и та вступилась:

— Разве вы, тетя Илонка, не знаете, что все дети и все взрослые одинаковы?

Теперь уже ребята наперебой говорили, кричали, объясняли что-то, только Кати молчала. Из глаз ее струились слезы. И она сама не знала почему: ведь когда новая учительница обратилась к ней так обидно, она не плакала. А вот сейчас, когда весь класс…

Весь класс!..

Тетя Илонка стояла на кафедре совсем багровая. Она попыталась справиться с ребятами — шикала, хлопала в ладоши, — но никто не обращал на это внимания. Даже звонок не утихомирил бурю, и учительница торопливо, словно ее преследовали, засеменила к двери.

Ребята окружили Кати. Персик дала ей свой носовой платок и громко, чтобы всем было слышно, сказала:

— Будет, Кати, не реви, ты ведь наша, слышишь!

15

Раздали полугодовые табели.

Это была настоящая беда.

Другая беда, поменьше, была история с зеленым ридикюлем тети Дёрди, который она вечно забывала и никогда не знала где — то ли в учительской, то ли в классе. На этот раз пропажа ридикюля особенно встревожила тетю Дёрди, потому что его не оказалось ни в учительской, ни в классе. Тетя Дёрди послала Кати еще раз оглядеть все, поискать хорошенько.

Кати вскоре вернулась, сказала, что разговаривала с тетей Луизой, которая видела, будто ридикюль взяла тетя Магда и заперла его в шкаф в директорском кабинете. Тетя Дёрди удивилась, правда, но сказала, что если так — все в порядке, и продолжала беседовать с ребятами о том, что значит уважать родителей, — был воспитательский час.

После перемены пришла тетя Луиза, чтобы вести класс вниз, в гимнастический зал.

Кати совсем забыла, что следующий урок — гимнастика!

Тетя Дёрди весело обратилась к тете Луизе:

— Я слышала, Магда заперла мой ридикюль в шкаф?

— Да? Зачем же это?

Вся сжавшись, Кати слушала их разговор и совсем не удивилась, когда тетя Дёрди со сверкающими глазами повелительно подозвала ее к себе:

— Кати! Ты солгала!

Увы, в Катиных россказнях действительно не было ни словечка правды. Она вошла в учительскую, огляделась — сумки нигде не было. Что делать? Вернуться и сказать, что не нашла? Но тогда тетя Дёрди и вовсе расстроится. А ведь рано или поздно сумка найдется; сколько раз уже она исчезала, но всякий раз находилась. Словом, не к чему и волновать человека попусту. Вот только как объяснить теперь тете Дёрди, что Кати не рассердить ее хотела, а успокоить?

Кати не стала ничего объяснять, и тетя Дёрди смягчилась, только когда сумка обнаружилась у вахтера: чья-то мама остановила там тетю Дёрди перед уроком, и она, чтобы не держать тяжелую, набитую тетрадями сумку, положила ее в дежурку.

Но, должно быть, тетя Дёрди догадалась о чем-то, проникла в Катины мысли, потому что после уроков сказала ей:

— Ах ты, чудила маленькая! Да о тебе можно целую диссертацию написать!

Словом, история с сумкой уладилась быстро, но вот табель…

Собственно говоря, с самим табелем никакой беды не было, единиц в нем не оказалось, и папа так расчувствовался, что дал Кати целых пять форинтов. Тетя Лаки просмотрела табель с мрачным видом, но на самом деле она не сердилась, потому что к обеду приготовила любимые Катины ватрушки. А Этука припасла для Кати целую горсть завернутого в бумажки сахару, — он лежал у нее в самой кассе, там, где хранились сотенные бумажки. Даже Кати сочла, что за табель, в котором не было ничего, кроме двоек и троек, это уж слишком, но вскоре выяснилось, что Этука угощала ее совсем по другой причине. Это был, так сказать, прощальный подарок, потому что ее переводили в другое место: с завтрашнего дня она будет работать в «Тюльпане» — это в Зугло, почти за городом, так что часто видеться им не придется. Кати от такого известия, конечно, очень расстроилась бы, не будь она уже и раньше совершенно убита тем, что их класс проиграл соревнование по успеваемости.

А Феттер ее же и упрекнула за это! Она всем так и сказала: Кати следовало самой приходить к ней заниматься, а ей, Аги, некогда было за ней бегать!

Даже Персик, даже Кладек не взяли ее под защиту — факты есть факты.

— Я в тебе разочаровалась, — сказала Марика звенящим голосом, высоко вскинув голову.

У тети Лаки была книга, называлась она «Одинокое сердце». Иногда тетя Лаки читала оттуда вслух кое-какие куски. Речь там шла о девушке-графине, которую граф-отец выгоняет из дому — Кати не очень ясно понимала почему, — и бедная девушка остается одна-одинешенька со своими страданиями. Жестокий отец прогонял ее с этими самыми словами: «Я в тебе разочаровался!» И произносил он их точно так же как Марика…

Значит, теперь ее, Катино, сердце опять станет одиноким?

Что ж, вполне возможно. Ведь решили же ребята на сборе маленьких барабанщиков, что Кати рано еще быть пионеркой. Принимать в пионеры будут Первого мая, но на Кати, видно, еще нельзя положиться. Первого апреля ребята пойдут в поход, где тоже будут готовиться к майскому торжеству, но Кати, конечно, они не возьмут. Впрочем, если к концу года она выправит свои отметки, то станет пионеркой в следующем учебном году. О походе речь держала Феттер, ей поручено было организовать его. Она считала, что лучше всего пойти на Хармашхатар-хедь[17]. Сколько же их всего будет? Если все придут, тогда тридцать пять. Кати не пойдет, она не член отряда. Мари Золтанка тоже не носит голубой галстук.

Кати очень долго и не подозревала, что Золтанка не в отряде. Она выяснила это совсем недавно…

Когда кончился последний урок, Феттер вскочила на кафедру и объявила:

— Все члены отряда остаются на местах! Сейчас придет Эмё Табори и проведет десятиминутный сбор.

Кати один раз видела Табори; Эмё была старшеклассница и вожатая их отряда. И еще о ней говорили, будто она уже выступает в театре. Но Кати не слишком была ею очарована. Она-то думала: раз в театре выступает — значит, непременно красавица, стройная и воздушная, словно фея. А Табори была самая настоящая кубышка.

Кати быстренько пошвыряла в сумку книжки и тетради. Сегодня тетя Лаки обещала научить ее гладить. Постельное белье гладить легко, и Кати сможет тогда помогать ей.

Все остались в классе, только Кати вихрем помчалась вниз по лестнице.

Повернув на первый этаж, Кати увидела вдруг на лестничной площадке Мари Золтанку. Она стояла к лестнице спиной, прижавшись лицом к оконному стеклу и, казалось, внимательно разглядывала двор. Что такое, почему она здесь, а не на сборе? Неожиданно Кати взяла Золтанку за плечи и слегка повернула ее к себе.

У Мари были заплаканные, красные глаза.

Она тотчас же отвернулась, чтобы ни Кати и никто другой не видел ее слез.

— Что с тобой? — спросила Кати.

— Ничего.

— Нет, правда…

— Оставь меня в покое!

Несколько минут Кати растерянно топталась у Золтанки за спиной, глядя, как та прижимает к глазам скомканный платочек. Вдруг, не сказав ни слова, обхватила ее рукой за плечи и потащила в темный уголок, за дежурку, прижала к стене, словно метлу, сама стала напротив и снова спросила:

— Ну, говори теперь, кто тебя?

— Сбор у них… — громко всхлипнула Золтанка.

Кати не могла взять в толк, как это сбор отряда может довести до слез, поэтому она решила подождать, когда Золтанка немного успокоится и расскажет все по порядку.

— Я ведь не член отряда! — простонала наконец Мари и так горько всхлипнула, что сердце у Кати сжалось.

— Выгнали? — участливо спросила она.

Мари затрясла головой.

— Не приняли?

Но Золтанка опять отчаянно затрясла головой и, наконец, прерывающимся голосом выговорила:

— Мама не позволила.

Долго еще рассказывала Золтанка в темном закутке о своем горе, но Кати, честно говоря, не очень поняла, что к чему. Папа у Мари Золтанки был реформатским священником в маленькой задунайской деревушке. Это был суровый, молчаливый человек, Мари почти и не помнит его, потому что он давно умер, а мама вместе с Мари переехала в Будапешт, к мужниной сестре. И теперь тетя во всем ссылается на своего умершего брата, который на смертном одре завещал, чтобы Марику воспитали в духе, угодном богу. Потому-то ей и не позволили вступить в отряд: тетя считает, что это было бы неугодно богу. Ну, а что же тогда богу угодно? Может, то, что вот она стоит и захлебывается сейчас от слез, потому что все ребята остались в классе, а ей, только ей, приходится плестись прочь? Или, может, ему угодно, чтобы мама и на елке не позволила Марике выступать? А ведь Мари записалась в танцевальную группу! Неужто этого желал суровый, молчаливый священник из задунайской деревушки, прежде чем навеки закрыл глаза? А если бы он сейчас открыл их и увидел свою дочку, заплаканную, взволнованную, дрожащую с головы до ног, — интересно, что бы он сказал?!

Марика уже не плакала. Выговорившись, она немного успокоилась.

А Кати вдруг загрустила. Странно даже: ведь только что она вылетела из класса, веселая, счастливая, радовалась, что будет сейчас учиться гладить, и уже ощущала чудесный запах чистого, влажного белья…

Выходит, это просто беда, если тебя не принимают в отряд маленьких барабанщиков!

Да, конечно, беда, и большая. Кати почувствовала это по-настоящему только сейчас, когда ей сообщили решение сбора отряда о том, что в мае ее не примут в пионеры и в поход не возьмут. Это сказал ей Кладек на большой перемене, но тотчас же добавил:

— А заниматься мы будем вместе. Я сам буду заходить за тобой, так что не увильнешь!

Кладек сдержал свое обещание. В тот же день вместе с Персиком пришел к Кати, и они занимались втроем, пока каждый не выучил заданного назубок. С тех пор они собирались после уроков каждый день — иногда у Гарашей, где тетя Гараш всегда встречала их пенистым горячим какао, а иногда и у Кладека.

Кати особенно любила ходить к Кладекам. Поначалу даже заниматься толком не могла, так ее все там волновало, — попробуй тут запомнить рассказ про юность Ракоци…[18]

Кати прислушивалась к голосам, просачивавшимся из смежной комнаты: «Улыбнитесь, пожалуйста… Наклоните голову чуть набок, пожалуйста…» — и ей было решительно безразлично, как ведет себя и что делает маленький Ракоци. Она не успокоилась до тех пор, пока Пишта не повел ее в соседнюю комнату, в фотокабинет Кароя Кладека.

Молодой человек в очках, который только что наклонял голову набок, а после этого заказал шесть открыток, уже ушел.

Дядя Карой вылез из-под черного покрывала и пообещал Кати сфотографировать ее, когда будет поменьше заказов. Он спросил даже:

— А тебе какую карточку хотелось бы? Чтобы ты сидела? Или стояла? Или, может, с мячом тебя снять?

Кати не хотела спешить с ответом, она сосредоточенно осматривалась. От ее внимания не ускользнул ни мяч, весь пятнистый, ни маленькая скамеечка с турецким гобеленом, на которую дядя Карой усаживает девочек с длинными волосами и заставляет их мечтательно смотреть в потолок; ни подставка для цветов с роскошным искусственным букетом. Она заметила в углу желтого мишку с глупой мордой, явно ожидавшего, когда ему позволят заглянуть в объектив фотоаппарата в объятиях какого-нибудь мальчонки с таким же глупым видом. Кати сразу же отвернулась от мишки. Она терпеть не могла этих мишек. Вот если бы слон — слон совсем другое дело…

Все стены в кабинете были сплошь увешаны фотографиями. Кого только здесь не было! Даже испанская дама под черной вуалью, прятавшая за огромным веером чарующую улыбку. Еще были там смешные девочки в белых платьях, с крохотными миртовыми венчиками на головах и в коротких, до колен, чулочках на прямых, как палки, ногах. И какая-то старушка с узенькой черной ленточкой на шее. Кати спросила:

— Эту тетю задушить хотели?

— Ну что ты! — засмеялся дядя Карой. — В старину была такая мода у старушек — чтобы скрывать морщины на шее. Этих всех еще мой отец снимал, дедушка Пишты.

Кати понимала, что минута настала и пора выбрать — сказать, как ей хотелось бы сняться. И она указала на фотографию, окаймленную золотой рамкой.

Дядя Карой смеялся так, что Кати на всякий случай отошла подальше.

То была фотография какой-то девицы в подвенечном наряде с длинной белой фатой.

Тетя Дёрди ничего не понимала. Очень радовалась, но ничего не понимала. С каждым днем Кати отвечала все лучше, внимательно слушала на уроках, изредка и сама вызывалась отвечать. Особенно ладилось у нее с арифметикой, и прежде всего с устным счетом; решать примеры на доске ей было труднее. Когда тетя Дёрди вызывала ее и читала задачу, Кати, почти не задумываясь, тут же давала ответ. А вот записать задачу не могла, и тете Дёрди никак не удавалось втолковать ей, что нужно уметь решать задачи и письменно, чтобы понемногу учиться математическому мышлению. Придет время, и они столкнутся с такими задачами, решить которые в уме будет невозможно, поэтому нужно уже сейчас учиться решать их письменно. Читала Кати еще, правда, с грехом пополам, в грамматике тоже не блистала, зато по географии почти всегда отвечала хорошо. Что же случилось с Кати?

О том, что с ней случилось, было известно только Персику и Пиште; знали они уже и о том, что другим было неизвестно, — то есть что Феттер только обещала ей помогать, но так ни разу и не удосужилась.

Кладек сразу же захотел выложить все ребятам, но Марика была против.

— Феттер обязалась заниматься с Кати перед всем отрядом — вот на отрядном сборе мы про все и расскажем!

Однако на первом сборе они позабыли об этом.

Следующий сбор весь прошел в играх.

А потом — потом в классе только и было речи, что о походе. Уговорились так: все возьмут с собой рюкзаки и фляжки; два звена — звено девочек «Бабочка» и звено мальчиков «Лев» — получат различные задания. Каждое звено будет добираться к месту сбора — опушке на вершине горы — своим путем. Пойдут тридцать пять человек, потому что Золтанка и Лакатош…

Да, Лакатош…

Кладек поднял руку, но Эмё Табори сказала, что времени сейчас в обрез, отвлекаться некогда и пусть говорят только те, кто может что-либо добавить относительно похода. К тому же накануне экскурсии будет еще один короткий сбор, на котором опять напомнят, кому что делать.

На этом сборе присутствовала и тетя Дёрди. Эмё еще раз повторила то, что ребята знали уже назубок: встреча завтра перед школой в семь часов утра; пусть никто не забудет взять с собой свисток… Феттер собрала деньги на трамвай, Феттер распределила обязанности, Феттер…

Феттер…

Кладек изо всех сил тянул руку.

— Ты об экскурсии? — строго спросила Эмё.

— Не совсем, но это очень-очень важно, — решительно вскочил с места Кладек.

— Ну, говори побыстрее!

— Феттер совсем не занималась с Кати Лакатош…

— Какое это имеет отношение к сбору, к нашей экскурсии? — прервала его Эмё.

— Какое отношение… — заторопилась и Феттер, но Кладек не смешался.

— Она все только обещала Кати… потому что Феттер эгоистка.

— Мы обсудим это после похода, а сейчас лучше вернемся к нашим заданиям, — предложила Табори.

Кладек растерянно умолк.

Тетя Дёрди поправила очки. Она сидела в углу очень усталая; вчера она сдала наконец экзамен по лингвистике. Полагалось бы сдать его в январе, но готовиться было решительно некогда: перед полугодовым аттестатом ей хотелось добиться от класса настоящих знаний, хотелось, чтобы каждый получил оценку по заслугам. Вчера утром она очень волновалась, потому что экзамен назначили на два часа, а последний урок кончался в час. Голова у нее шла кругом, с ребятами не было никакого сладу, они все словно с цепи сорвались. Да это и всегда так, за несколько дней перед экскурсиями. Только Кати все это время сидела тихая, бледная, под глазами темные круги… Тетя Дёрди хотела спросить, что с ней, но тут ей вспомнилась роль звука «S» в финно-угорских языках, и, пока ребята переписывали с доски примеры, она стала просматривать свои конспекты по этой теме.

— Продолжай, Пишта, расскажи, что с Кати! — проговорила она.

Пишта Кладек снова стал беспорядочно выкладывать все, что знал, — даже про тетю Лаки, потому что Кати, после того как ей разрешили на минутку забраться под черное покрывало фотоаппарата, почувствовала, что может рассказать Кладекам все-все.

Веснушки у Феттер так и пылали, она то и дело вскрикивала:

— Неправда! Неправда!

Но Пишта не дал себя сбить и выпалил все буквально на одном дыхании. А потом повернулся к Феттер:

— Учти, это все совершенно точно, а ты эгоистка, и больше никто!

Наконец-то тетя Дёрди поняла, почему Кати не помогли занятия с Феттер и почему сейчас она отвечает все лучше. На секунду ей вспомнилось бледное лицо Кати, круги под глазами.

Сейчас шесть часов. Завтра в семь — отправление. Поздно. Ничего уже не поделаешь.

16

Персик стояла перед мастерской «Вяжушью», напротив школьного подъезда. Она сердилась.

— Хорошо, хорошо, я буду осторожна, только ты возвращайся домой, мамочка, вон уже ребята идут. И никого мама не провожает!

— В термосе чай с лимоном, если захочешь пить…

— Ладно, хорошо… Вон Шашади идет…

— Не трет тебе рюкзак? Может, пониже спустить?

— Нет, нет, иди, пожалуйста!

Марика легонько чмокнула маму в щеку и перелетела на другую сторону улицы, к Шашади.

— Котелок взяла? — спросила ее Шашади.

— Нет, а зачем?

— Просто так. Я взяла.

Тетя Гараш, дойдя до угла, обернулась еще раз. До сих пор она каждый год ходила на экскурсии вместе с ребятами, помогала учительнице, потому что невозможно ведь одному человеку углядеть за тридцатью пятью ребятами. Обычно с ними ходила и мать Пишты Кладека, и отец Като Немеш, который специально по этому случаю брал на один день отпуск и в лесу играл с мальчиками в футбол. Сегодня никого из родителей нет. Растут дети понемногу! Тетя Гараш вздохнула и исчезла за углом.

Пишта примчался красный, взмыленный: он бежал всю дорогу. Като мерзла, у нее зуб не попадал на зуб, а кончик носа совсем покраснел. На Эмё Табори была коротенькая, по моде, кожаная куртка. Девочки восхищенно окружили ее. Мальчики этим не интересовались, только Миши Макош глянул искоса, но, конечно, ничего не сказал. Миши тоже старшеклассник, он даже на год старше Эмё. Он должен руководить звеном мальчиков, когда они будут пробираться по лесу. Ведь и мальчикам и девочкам прибыть на условную лужайку нужно одновременно. По дороге и те и другие сделают привал и, как договорено, ответят на заранее подготовленные вопросы. Ответы оцениваются очками. На первом месте будет то звено, в котором все ребята удостоятся Первого мая красного галстука, а также которое наберет больше очков.

Пришла и тетя Дёрди. Ребята сразу поняли, что она очень спешила, и еще — что сильно задумалась о чем-то.

На всякий случай Коняшка соскользнул с решетчатых ворот, на которых восседал до этого, а Тизедеш отшвырнул подальше ржавую железяку, которую пытался выпрямить на тротуаре.

— Можно трогаться? — спросила Табори.

Феттер приказала звену «Бабочка» построиться, Кладек стал во главе «Львов». Тетя Дёрди колебалась.

— Ровно семь, — сказала Табори.

— Ну, тогда в путь, — согласилась тетя Дёрди. И вдруг быстро, словно хотела вернуть вырвавшееся слово, вскинула руку: — Стойте! Персик, Пишта, а ну-ка быстро бегите за Кати. Вытащите ее из постели, помогите собраться, даю вам на все пятнадцать минут. Одна нога здесь, другая там. Еду пусть не берет: сложимся, и ей хватит.

Марика и Пишта не заставили себя просить. Ряды тут же расстроились, все, радостные, довольные, окружили тетю Дёрди.

Коняшка опять полез на ворота.

Не прошло и десяти минут, как из-за угла показалась круглая голова Пишты. За ним прыгали из стороны в сторону косички Марики и Кати. Пишта кричал издали:

— Она и не спала уже!

Марика подлетела к тете Дёрди.

— Тетя Дёрди, представьте, она уже была совсем одета, совсем готова!

— Привет, Кати-и! — закричала Шашади.

А Коняшка так отчаянно взмахнул рукой, приветствуя ее, что чуть не свалился на землю. Миши Макош ничего не понял, но тоже улыбнулся аккуратно причесанной черноглазой девочке. Эмё опять спросила:

— Можно трогаться?

— Теперь можно, — отозвалась тетя Дёрди.

В трамвае не произошло ничего достойного упоминания, если не считать, что Тизедеш, подтянувшись, залез на тормоз. Кондукторша, увидев это, обмерла со страху.

— Да вы за него не бойтесь, — успокоил ее Коняшка, — он у нас лучший гимнаст.

Но тут вступилась тетя Дёрди, посулила Тизедешу отправить его домой, а Миши Макошу велела записать звену «Льва» потерю очка, потому что дорога тоже будет учитываться. Миши в это время разговаривал с Эмё, но все же вынул записную книжку и сделал пометку. Эмё уже сидела: место нашла Феттер и тотчас предложила Эмё сесть. Марика и Пишта Кладек стояли с Кати и объясняли ей, какие будут задаваться вопросы на привале и вообще что нужно делать, чтобы испытательный поход прошел хорошо. Кати ежеминутно кивала. Она все еще не могла понять, как попала сюда.

У подножия горы они разделились. Девочки пошли направо, мальчики налево. Кладек отдавал приказания официальным тоном, Феттер выстроила девочек строго в затылок. Они шли друг за дружкой по крутой скользкой тропе, усеянной мокрыми листьями; по обе стороны от тропинки торчали совсем еще голые кусты. Кати ударил в нос аромат волглой земли. Она глубоко вдохнула так хорошо знакомый ей запах.

Когда же она вдыхала его последний раз?

Ах да! Однажды к ней прибежал с таинственным видом Надьхаю… Странно, как давно она не вспоминала Надьхаю! Но вот сейчас вспомнила… Прибежал он и важно-преважно сказал: «Я тут придумал кое-что… Будем рыбу удить!» — И вынул из кармана шпагат и крючок. «Шпагат он нашел дома, крючок, конечно, стянул», — подумала Кати, но ничего не сказала и весело побежала за ним. У мельничной запруды они остановились. Очевидно, там должна была водиться рыба. Надьхаю утверждал, что Маро ловил уже здесь — правда, маленьких, но с тех пор они, вероятно, подросли. Он сломал ветку, привязал к ней веревку, сантиметрах в двадцати от ветки приладил гусиное перышко — это будет поплавок, — а на самый конец подвязал крючок. Через час Кати уже порядком надоела эта затея: вода в канаве была совершенно неподвижна, словно ее накрыли сверху стеклом. Она легла на спину, а голову повернула набок, чтобы лицом касаться влажной, душистой земли. И так глубоко вдыхала вешний запах земли, что он долго-долго оставался в носу. Вдруг Надьхаю вскрикнул, и Кати вскочила. Поплавок в самом деле погрузился в воду. Надьхаю дернул удочку, и на берегу заплясала безобразная жаба. Надьхаю принялся размахивать удочкой, пугая жабой Кати. Кати взвизгнула и бросилась бежать. Но этот противный Надьхаю еще долго преследовал ее по пятам со своей отвратительной жабой!

— Кати! — укоризненно воскликнула Марика.

А Кати и правда немного отстала: бросившись на землю, она прижалась лицом к влажным прошлогодним листьям. Прохладная земля приятно освежала пылающие щеки.

Кати тут же вскочила и заторопилась вслед за звеном.

На небольшой опушке, окруженной высокими деревьями, Феттер объявила привал. Тетя Дёрди заботливо попробовала, не слишком ли сыро, и сказала, что сидеть на земле еще нельзя. К счастью, двое захватили с собой одеяла. Их расстелили прямо на земле. Уместились все. Кати тесно прижалась к Марике, от которой так славно пахло детским мылом!

Эмё осталась стоять. Она вызывала членов звена «Бабочка» одного за другим, задавала вопросы и тут же ставила за ответы очки.

После Като Немеш пришла очередь Марики.

— Назови героя венгерского освободительного движения!

— Ференц Ракоци, — быстро ответила Персик.

Кати представила себе двенадцатилетнего мальчика с длинными волосами, который гуляет по саду со своим воспитателем и заливается горькими слезами, когда воспитатель рассказывает ему о тяжкой судьбе его родины. Так же, наверное, как плакала сама Кати, когда однажды у нее сгорела заправка и в доме не осталось ни капли жиру, чтобы сделать другую.

— Лакатош, — сказала Эмё.

Тетя Дёрди хотела вмешаться, сказать, чтобы Кати пока не спрашивали, — может, потом, позже… Но она тут же передумала: может, сумеет ответить, а значит, и испытание выдержит перед вступлением в пионеры.

— Скажи, какого ты знаешь космонавта?

Напряженное лицо Кати вдруг расплылось в улыбку. Фотография в позолоченной рамке все еще висела у них в классе. Молодой летчик с улыбающимися глазами был первый, кто приветливо встретил ее в четвертом «А».

— Гагарин, — сказала Кати.

Эмё сделала в записной книжке пометку.

— Феттер!

Аги с важным видом шагнула на середину.

— Скажи нам третий пункт обязательства маленьких барабанщиков! — потребовала Табори.

Феттер нараспев начала:

— Маленький барабанщик прилежно учится и… — голос Феттер вдруг задрожал, — и помогает своим товарищам.

Никто не промолвил ни слова. Феттер с пылающим лицом села на одеяло с самого края.

К условному месту оба звена прибыли одновременно, да и по очкам, как выяснилось, «Бабочка» и «Лев» шли почти наравне. Вот только гимнастическое представление в трамвае, устроенное Тизедешем, чуть-чуть снизило мальчикам результаты.

Все достали пакеты с едой. Кати не знала, за что и браться: тетя Дёрди угощала ее булочкой с салями, Марика — чаем, Виола Кертес решила во что бы то ни стало заставить ее проглотить кусок сыру. Кати терпеть не могла сыр, но ела, — просто ей не хотелось, чтобы Виола думала, будто Кати сердится на нее за прежнее ябедничество. Нет, Кати давным-давно и думать забыла об этом. И сейчас от усердия проглотила даже шкурку от сыра, хотя ей казалось, что она глотает камни.

Все ребята давно уже играли кто во что. Девочки затеяли игру в кошки-мышки, мальчики стали гонять мяч, Коняшка раскачивался на толстом суку, а Тизедеш старался сбросить его оттуда; Шашади без конца наполняла землей свой котелок — надо его как-то использовать, раз уж принесла! Эмё пела с группой девочек, потом вдруг вышла из круга и побежала к высокому дереву, словно увидела там что-то интересное. Но только ничего там интересного не было, если не считать Миши Макоша, который прислонился к этому самому дереву спиной… Одна лишь Кати все еще ни к кому не присоединялась. Иногда она делала несколько шагов к тете Дёрди, но потом передумывала и незаметно отступала.

— Иди сюда, и рассказывай, — поманила ее тетя Дёрди, сидевшая на большом пне и салфеткой чистившая свой перочинный нож.

— А что рассказывать, — неуверенно пожала плечами Кати.

— Я думала, ты хочешь мне что-то сказать, но, видно, я ошиблась. — Тетя Дёрди посмотрела на Кати искоса, и Кати могла бы поклясться, что она вовсе не думала, что ошиблась. Однако тетя Дёрди продолжала складывать салфетку, словно с этой минуты ничто иное ее не интересовало.

Кати носком туфли подбрасывала листья.

— Я только спросить хотела… Я тоже… тоже буду пионеркой Первого мая?

— А тебе хотелось бы?

— Да.

— Почему?

Кати все подбрасывала листья.

— Чтобы быть вот с ними, — сказала она и мотнула головой в сторону поющих.

— Ты будешь с ними, — кивнула тетя Дёрди и положила вконец скомканную салфетку в свой зеленый ридикюль.

Все-таки Кати оказалась права! Тетя Лаки требовала, чтобы Кати надела свитер, потому что наверняка будет прохладно, но Кати только головой трясла: быть того не может, чтобы в день, когда ее принимают в пионеры, не светило солнце!

И, конечно, солнце светило! Кати всегда жила в дружбе с этими теплыми сияющими лучами еще в те времена, когда ее вместе с Надьхаю выгоняли из рядов на Главной площади.

Надьхаю! Посмотрел бы он сейчас на нее, в белой пионерской блузке и темно-синей юбке в складочку! Право же, обидно было бы надеть сверху еще этот противный красный свитер, как хотела тетя Лаки.

Во дворе она стояла в первом ряду, рядом с Шашади. Шашади и тут не могла стоять спокойно, вертелась, словно белка, хотя тетя Дёрди еще в классе сказала, что они должны вести себя дисциплинированно и что она сквозь землю провалится со стыда, если будущие маленькие барабанщики, которых должны принимать здесь же, сумеют вести себя лучше. Тетя Дёрди стояла в сторонке, под акацией, и Кати боялась даже пошевельнуться, — она представила себе, как тетя Дёрди проваливается сквозь землю: вот уже видны только очки, а вот и они исчезли… Кати толкнула Шашади, чтобы привести ее в чувство. Если Коняшка и Тизедеш могут стоять спокойно в звене «Льва», то и Шашади выдержит как-нибудь, пока повяжут им красные галстуки.

На трибуну взошли директор, тетя Луиза, старшая пионервожатая школы и еще две незнакомые взрослые тети в пионерской форме. Правда, одна тетя была острижена под мальчика. Кати задумалась: как же сзади узнать эту тетю пионерку, которая вполне сойдет и за дядю пионера?..

Заиграл оркестр, солнечный свет залил трибуну, и двор, и весь мир. Тетя с мальчиковой прической сошла с помоста и стала посередине, как раз перед Кати. Вожатые отрядов скомандовали «смирно», оркестр все играл, а Кати боялась дышать, чтобы не пропустить чего-нибудь из церемонии приема в пионеры.

Марика тоже скомандовала своему звену «смирно». Феттер слегка вздрогнула, сердито откинула голову назад, но подчинилась.

Дело в том, что звеньевой в звене «Бабочка» теперь была Марика. Так решил класс. Даже Золтанка, случайно задержавшаяся в классе, голосовала за Марику, начисто позабыв, что она не член отряда.

После выборов Кладек так, словно ничего особенного не произошло, сказал Феттер:

— Будешь заниматься с Кати по арифметике. Ты ведь у нас по арифметике самая сильная.

— Ну конечно, — чуть слышно отозвалась Феттер и на другой же день стала заниматься с Кати.

Тетя-мальчик говорила слова пионерской клятвы, и весь двор дружно повторял их за ней. Когда все кончилось, Кати очень опечалилась: она-то готова была хоть всю жизнь напролет простоять здесь, слившись воедино с этим разноголосым, но дружным хором!

Потом все поднялись в класс. Эмё Табори каждому дала по шоколадке. Кати внимательно рассмотрела обертку — на ней было написано: «Цена — 1 форинт». Кати с удовольствием съела лакомство, стоимостью в один форинт.

Эмё подошла к учительскому столу и произнесла небольшую речь. Говорила она то же самое, что и та тетя во дворе, только почему-то постоянно покашливала, словно ученица, нетвердо выучившая урок. Кати смотрела на красный галстук Эмё: до чего же ловко она его повязала! Подвернула немножко сверху, под воротником, и кончик сзади не висит, не задирается.

Эмё кашлянула еще несколько раз, но Кати давно уже не слушала ее. Она сидела на парте, тихая, разомлевшая. Если бы ее попросили высказать какое-нибудь желание, Кати наверняка ответила бы, что у нее нет желаний, разве только чтобы это непривычное блаженное состояние, от которого по всему телу мурашки, продолжалось как можно дольше. Похожее ощущение она испытывала, может, только в детстве, когда ее, раскапризничавшуюся и горько плачущую, бабушка, потеряв надежду успокоить, заворачивала в голубую мамину шаль. И Кати сразу успокаивалась. Вот и сейчас она словно чувствовала на себе прохладный и скользкий шелк…

Вдруг Кати прислушалась: Эмё заговорила о следующем сборе отряда. Она приказала всем подумать над первым пионерским поручением, — это они и обсудят в следующий раз.

Перед тем как уйти, Кладек снял с себя форменный пояс, какой носили все маленькие барабанщики.

— Возьми себе, — протянул он пояс Кати. — Еще поносишь его в этом году. А мне уже все равно не нужно, мама купит сегодня пионерский.

Среди ночи Шаньо проснулся: Кати спала на редкость беспокойно. Он включил свет — посмотреть, что с ней такое.

Глаза у Кати были закрыты, но она громко стонала по временам, словно ее что-то тревожило.

— Что с тобой? — Шаньо потряс сестру за плечо.

Кати раскрыла глаза, недоуменно уставилась на брата.

— Ничего. Зачем ты разбудил меня? — и сладко потянулась.

Одеяло сползло с нее.

— Вот оно что! То-то ты стонала! — воскликнул Шаньо.

Кати вспыхнула.

С вечера она надела поверх рубашки полученный от Кладека форменный пояс. Да так и уснула.

17

Кати с отчаянием огляделась. Потом бросилась на проспект Ленина. В полной растерянности, не глядя ни вправо, ни влево, метнулась на противоположную сторону, и только машина, затормозившая с нею рядом — тормоза так и взвизгнули! — заставила ее замереть на месте от страха. Водитель в темных, от солнца, очках, спустив окно, сердито обрушился на нее:

— Носишься тут без памяти! А задавлю — конечно, я виноват! А еще пионерка! Ведь учат же вас, как по улицам ходить!

В другой раз Кати радостной гримаской успокоила бы шофера — заметил-таки, что пионерка! — но сейчас и это не могло ее обрадовать: она была просто убита.

Дело в том, что исчез Хромой дядя!

Кати обыскала все углы окрест — его не было нигде. И стола, обитого жестью, не было.

Где живет Хромой дядя, Кати не знала. Сказать по правде, она вообще не была уверена, что он где-то проживает, потому что постоянно видела его на углу торгующим то цветами, то яблоками. Недавно на его столе опять появились жестяные ведерки; на прошлой неделе у Хромого дяди была даже сирень, Кати сама помогала ему дотащить ее с рынка. Тогда-то Хромой дядя и сказал, что на этом углу сидеть невыгодно и что он попросит в городском Совете разрешение перебраться на другую сторону проспекта. Кати подумала тогда, что где бы Хромой дядя ни сидел, он такой неприветливый с прохожими, что люди просто робеют покупать у него цветы. Однако она ничего не сказала, потому что бедного старичка совсем забивал кашель. Ничего, она в другой раз объяснит ему, что нужно улыбаться покупателям, радушно предлагать им товар.

Перебежав наконец улицу, Кати и на той стороне заглянула в несколько переулков, но Хромого дядю так и не нашла. Глаза у нее давно уже были на мокром месте. Вот и Этуки нет… Правда, иногда Кати заглядывает все же в эспрессо к Марике, но это уже не то, Марика всегда занята по горло, спросит только: «Ну, как дела?» — и тут же, прихватив губами чеки, торопится со своим подносом к столикам. А теперь еще и Хромой дядя исчез…

Каким чудом пришло Кати в голову зайти в тот дом, подле которого просиживал целые дни напролет Хромой дядя, неизвестно. Во всяком случае, это была прекрасная идея, ибо в подъезде она сразу же обнаружила знакомый стол, прикрепленный цепочкой к кольцу в стене. Кати продолжала розыски. В этом доме тоже должна быть какая-нибудь тетя Лаки, которая знает все и сможет разъяснить ей, где живет Хромой дядя. Кати оказалась во внутреннем дворе, выложенном квадратиками из керамики. Не без зависти разглядывала Кати блестящий желтый кафель. Это куда лучше их бетона: ведь зимой можно кататься по нему в свое удовольствие, как только выпадет снег. Зато летом он совсем ни к чему. Это соображение ее успокоило.

К двери, украшенной табличкой «Управляющий домом», вела лестница. Выглядела лестница шикарно; ее к тому же с обеих сторон обрамляли железные перила. А уж табличка с надписью просто сверкала! У тети Лаки ее даже не было видно, так она посерела от сажи. А ведь тетя Лаки тоже претендовала на звание «управляющей». Кати уразумела это, когда к тете Лаки постучал однажды какой-то молоденький почтальон с велосипедом и спросил:

«Простите, вы будете дворничиха?»

«Домоуправляющая, а не дворничиха», — с достоинством ответила тетя Лаки.

Кати извлекла из этого полезный урок и теперь, постучавшись, сразу сказала открывшей дверь девочке, что ей нужна «тетя управляющая». Что положено человеку, то положено, и не о чем тут говорить. Назовут, например, Кати пионеркой, и она просто не знает, куда ей деться от счастья. Ну такая она от этого счастливая, что люди, если б только знали да не было б у них других забот, — люди только и делали бы, что кричали ей вслед: «Послушай, пионерка, поди-ка сюда!» Но, увы, люди заняты другими делами, и — как знать? — всегда ли они озабочены прежде всего Катиными переживаниями.

— Мама, к тебе! — обернувшись, во весь голос крикнула девочка и изучающе уставилась на красный галстук Кати.

— Надо подвернуть сзади немного, тогда кончик не будет топорщиться, — пояснила Кати, не дожидаясь вопроса.

— Идея! — согласилась девочка и в награду зазвала Кати на кухню.

Перед газовой плитой стояла необыкновенно худая женщина и быстро размешивала что-то в кастрюльке. Обернувшись на секунду, она заговорила очень быстро:

— Все пуговицы принесла? А красный бархат? Ведь докторша просто живьем проглотить готова из-за халата своего. Думает, у меня только и дела, что халат ее…

Над плитой была прилажена узенькая полочка; на полке выстроились рядком кружки в красный горошек. Женщина хватала эти кружки одну за другой и из каждой сыпала что-то в свое варево.

— Я не с пуговицами… — несмело начала Кати.

Но хозяйка перебила ее:

— Как, опять не принесла? Я докторше на сегодня пообещала, только за пуговицами дело! Она и так-то уж рвет и мечет, ей к субботе хотелось. Но я же одна на такой домище, помощницы у меня нет, даже лестницы все сама мою. Докторше-то легко, у нее вон и домработница приходящая есть… Ну, так когда же я получу пуговицы?

Кати с радостью отдала бы этой худой тете свою коробочку с пуговицами, только бы она умолкла, потому что эдак никогда не найти ей Хромого дяденьку.

— Я про пуговицы не знаю, я по другому делу пришла, — проговорила она наконец и незаметно для себя приблизилась к плите, чтобы хоть краешком глаза заглянуть в кастрюлю, куда «управляющая» без конца что-то сыпала то из одной, то из другой кружки. Интересно, что же такое она готовит?

Вдруг женщина резко грохнула крышкой и обернулась.

— Твоя мама пуговицы обтягивает? — спросила она.

— Нет.

— А как похожа-то! — жалостливо сказала женщина. Видно было, что она с удовольствием уговорила бы Кати стать дочкой неизвестной мастерицы, потому что пуговицы обтягивать — самое изысканное занятие. Но тут же в голосе ее прозвучало недовольство: — Тогда чего ж тебе нужно?

— Адрес Хромого…

— Чей адрес?

— Дяди… Хромого.

Только увидев недоуменное лицо «управляющей», Кати сообразила, что Хромой ведь не фамилия и что она понятия не имеет, как же все-таки зовут ее знакомого старичка. Она заторопилась объяснить:

— Я про того дяденьку, что цветами торгует, у него еще стол, жестью обитый, он здесь в подъезде стоит.

— Давид Хорват! — воскликнула женщина, и голос ее зазвенел. — Наконец-то и про него кто-то спрашивает! У него ведь никогошеньки нет. Здесь он живет, в нашем доме. С тех пор как померли его сыновья да жена его покинула, я ни единой живой души у него не видела. Ты ему родственница? — И, не дожидаясь ответа, она продолжала: — Понять не могу, как же это так, чтобы о таком старом человеке и никто не заботился. А ведь он уж вторую зиму болеет. Здесь и лежал, в комнате своей, с голоду помер бы, если бы не я. Всякий день хоть какую-никакую снедь, а отнесу… Вы-то почему за ним не присматриваете? На соседей ведь надежда плохая. Эти Гаражи с три короба ему наобещали, когда он свою вторую комнату им отдал, а теперь и не поглядят в его сторону. У старичка-то маленькая комнатушка осталась. Ничего не скажу, довольно с него и этого, но чтобы за месяц целый ни разу к нему не наведаться!.. Ох уж эти Гаражи!.. И сейчас вот…

— Он дома? — перебила наконец Кати.

— Какое там! А ты и не знаешь? В больницу его увезли, беднягу. В одночасье скрутило его, и все тут. Прямо на улице и упал, среди цветов своих. Прибежала ко мне какая-то женщина, с корзиной. Не с нашей улицы, я ведь тут чуть не каждого знаю, по крайней мере с виду. Словом, вбегает — что делать, мол, где телефон, надо «скорую помощь» вызвать. Я быстренько плащ свой на плечи — очень сильный ветер был — и бегом на улицу. А уж вокруг него народ собрался. Тут и «скорая» подоспела, и отвезли старичка в больницу Рокуш. А он еще здесь в себя пришел, сказал, чтоб я стол, как обычно, в подъезд вкатила да меховой жилет его в больницу принесла — вдруг там прохладно будет.

Женщина деревянной ложкой попробовала свое варево и снова насыпала что-то из кружки. Кати опять не удалось установить, что же такое она готовит.

— А только жилета я не отнесла ему. Нет у меня времени совсем. Вот дадут если помощницу и будет кому лестницы мыть, тогда и стану по делам жильцов своих бегать. Да я и то пошла бы, только вот халат этот очень уж торопит докторша. А что шью я, про то никому говорить не надо, потому что налог назначат. Да и не шью я вообще-то, редко когда возьму заказ. А все лучше, если об этом неизвестно. Вон про бедную Эржи Балог донесли, что она чулки в починку берет, а ведь, если разобраться…

— Где эта больница? — спросила Кати, храбро бросаясь в водопад слов.

— Как выйдешь, повернешь направо, а дальше все прямо пойдешь. Так ты же и жилет захвати. И еще… Погоди-ка!

Она сунула в кастрюльку свой длинный, с горбинкой нос, затем снова потянулась за очередной кружкой, с грохотом опустила на место крышку и кинулась в кладовку. Вернулась с банкой компота из черешни.

— Вот, отнеси ему. Привет от меня передай да скажи, что, пока он там лежит, я сама буду у него убираться. Ты ему кем же приходишься?

— Никем, — ответила Кати, подхватила банку и со всех ног бросилась прочь. Даже на улице ей еще чудилось, что тощая «управляющая» все швыряет ей вслед кружки в красный горошек, набитые до отказа словами, словами…

Тетя Дёрди открыла шкаф. Никто этого не заметил, кроме Кати, хотя как раз ей и не следовало бы отвлекаться. Ведь Эмё Табори говорила именно о ней, и весь класс смотрел то на Эмё, то на Кати. Только Коняшка зачем-то сунул пробку Тизедешу в руку, хотя пробка могла бы преспокойно оставаться в кармане у Коняшки. А Эмё между тем говорила:

— Кати Лакатош предлагает замечательное дело, и наш отряд должен взяться за него… и выполнять все честно, чтобы не стыдно было другим в глаза смотреть…

«Замечательное дело» — эхом отозвались в душе у Кати слова Эмё. Она сидела, легонько болтая ногами, и уже не видела, что делает тетя Дёрди, не слышала слов Эмё. Мысли ее были далеко. В воображении своем она опять стояла на пороге больничной палаты, прижавшись к сверкающему белым лаком косяку двери. Она никак не могла решиться войти и лишь с трепетом прислушивалась к доносившейся из палаты беседе… Тогда впервые ее осенило: надо сказать ребятам!

Прямо напротив двери, в белой полотняной рубахе, лежал обросший щетиной старик. Тяжело охнув, он заговорил:

«О-ох, трудно мне еще садиться-то. А сын сказал, что придет сегодня, посмотрит, могу ли я сидеть уже. К вам, сосед, тоже сынок заявится?»

Кати насторожилась, но ответа не последовало. Обросший старик опять попытался завязать беседу:

«Вы спите?»

«Нет», — услышала Кати и сразу узнала голос Хромого Дяди.

«И правильно, — опять заговорил первый старик. — Сейчас ведь посетители начнут приходить. К вам придут, а вы спите, как сурок».

Ответа не было.

Первый старик не унимался:

«К седьмому сейчас супруга прибежит, вот уж исстрадалась за него, бедняжка! А второй говорил, что дочка приедет из Мехеши, она туда замуж вышла».

И, помолчав, спросил:

«Внуки-то у вас есть?»

«Нету», — буркнул Хромой дядя.

«Жаль, очень жаль! Ну что может быть милее внучонка махонького. Да я дочку сына своего сильней люблю, чем всех троих своих детей, вместе взятых. Я вам показывал ее карточку, помните? Почему вы не скажете сыну, что вам внука хочется?»

Тишина.

«Ну, а сам сын-то?..»

Судорожно прижимая к себе банку с компотом, Кати услышала:

«Нет у меня сына».

«Нету? — переспросил обросший старик. — А как же вы вчера сказали, что есть?»

«Был. Умер он».

«А жена?»

«И жены нет».

«Так кто же у вас есть?»

Кати шагнула в палату. От волнения она поздоровалась так громко, что услышали все. Она никогда еще не бывала в больнице. Обросший старик смотрел на нее с любопытством, но, увидев, что она направляется прямо к кровати его соседа, сердито повернулся на другой бок. «Полоумный какой-то», — пробормотал он.

«Я пришла», — радостно улыбнулась Кати Хромому дяденьке.

Жилет она бросила на спинку кровати, компот поставила на ночной столик. На бледно-зеленом стекле, покрывавшем столик, валялась без дела грязная ложка. И больше ничего не было. У всех на ночных столиках красовался хоть какой-нибудь да букетик, и только у Хромого дяди было пусто. Именно у него, кто за свою жизнь стольких людей одарил цветами!..

Эмё Табори закончила речь и, прежде чем сесть, бросила взгляд на Миши Макоша, которого тоже позвали на этот торжественный сбор. Он тотчас попросил слова, — не отставать же ему от Эмё, которая говорила так складно.

— Я думаю, — сказал Миши, — что мы должны заявить в районный Совет, что отряд считает отныне дядю Хорвата своим дедушкой. Я думаю, что это хорошее начинание, и я думаю…

Кати наскучил Миши, который так много всего «думает», и она с удовольствием вернулась мыслями своими в больницу, к койке Хромого дяди.

Старый продавец цветов сел в постели. Он смотрел на Кати так ласково и нежно, как смотрят друг на дружку алые розы, склоняющиеся над жестяным ведерком.

«Пришла, значит?» — спросил он.

«Ага», — кивнула Кати и присела на край кровати.

«Не голодная?»

«Нет».

«А то у меня есть кусочек калача. К завтраку давали».

На том темы для разговора у них иссякли. Кати еще час просидела на краешке постели. Оба молчали. Хромой дядя только однажды еще раз открыл рот, когда мимо них прошла женщина в цветастом платье и с кувшином воды в руках.

«Ах, какая же у вас внучка пригожая!» — мимоходом бросила женщина.

Вот тут-то Хромой дядя поглядел на Кати и подмигнул ей:

«Слыхала?»

Уже пробежав весь больничный коридор, в котором гулко отдавались ее шаги, Кати надумала: пусть же у Хромого дяди будет не одна внучка! Пусть у него будет тридцать семь внуков сразу!

Феттер тянула руку, прося слова.

— Я предлагаю, — сказала она, — когда дядечка выйдет из больницы, позвать его к нам на сбор, чтобы он познакомился со всеми ребятами. И чтоб наше звено, когда в кино соберется, его тоже брало с собой.

Все одобрили это предложение. Кладек заявил, что их звено тоже будет приглашать дядю Хорвата в кино.

Не возражала и Кати. С некоторых пор она ничего не имела против Феттер; как-то Аги принесла в школу свой альбом, чтобы Кати написала ей что-нибудь на память. А ведь всем было известно, что Аги дает свой альбом только отличникам!

Виола Кертес вынула дневник звена, собираясь посвятить очередную его страницу похвале Кати. Впрочем, эта похвала на страницу могла состоять не более как из двух фраз; Кертес писала прямо слоновьими буквами.

Тут же начали сочинять текст. Шашади диктовала, чтобы не упустили ненароком «действенную помощь», Тизедеш воткнул в пробку спичку, но тут же и бросил ее и, протиснувшись между ребятами, облокотился о стол, где писали дневник. А тетя Дёрди выбралась наконец из шкафа, куда перед тем влезла буквально с головой. Как видно, она нашла то, что искала. В руках у нее была книга, одна из тех, что купили для подарков на собранные за макулатуру деньги. Первую книгу получила Феттер еще в бытность звеньевой, а вторая лежала сейчас перед тетей Дёрди, которая что-то писала в нее. Писала, даже не присев, стоя, положив книгу на полку шкафа, но Кати все-таки чувствовала, что пишет она нечто важное.

Наконец тетя Дёрди заговорила, и все сразу умолкли, даже те, что расшумелись вокруг дневника.

— Эту книгу мы подарим Кати. Я написала в ней только одну фразу. Ведь иногда в одной фразе умещается всё. — И, повысив голос, прочитала: «Нашей Кати — от четвертого «А».

Когда Кати положила книгу перед собой, Марика тесно прижалась к подружке.

— Ну, видишь, видишь? — твердила она, заливаясь слезами.

Тетя Дёрди тем временем заперла шкаф. На полке его осталась еще одна книжка. Для подарка…

Примечания

1

Данко Пишта (1858–1903) — цыган-скрипач, пользовавшийся огромной популярностью, автор многочисленных песен.

2

Кафе.

3

Мелкая монета в Венгрии.

4

Добо Иштван (1500–1572) — комендант Эгера, возглавивший героическую защиту города от турецких полчищ.

5

Йокаи Мор (1825–1904) — венгерский классик, автор широко популярных романов и повестей.

6

Баттьяни Лайош (1806–1849) — известный политический деятель, глава первого венгерского самостоятельного министерства, образованного в апреле 1848 года.

7

Обращение к младшему брату в семье; часто — вообще обращение к младшему по возрасту.

8

Кошут Лайош (1802–1894) — вождь венгерской революции 1848 года.

9

В Венгрии елку устраивают 6 декабря.

10

Стихотворение замечательного венгерского поэта Шандора Петёфи (1823–1849) «Неудавшийся замысел». Перевод Б. Пастернака.

11

Матяш Корвин (1443–1490) — венгерский король, герой многочисленных народных легенд и сказаний.

12

После полета в космос собаки Лайки ее имя стали носить многие звенья и отряды венгерских «маленьких барабанщиков» (соответствует нашим октябрятам).

13

В Венгрии «маленькие барабанщики» носят голубые галстуки, пионеры — красные галстуки.

14

Деак Ференц (1803–1876) — крупный политический деятель умеренно-либерального направления.

15

Имеется в виду 1945 год, когда победившая фашизм Советская Армия принесла свободу и трудовому народу Венгрии.

16

Ференц Йожеф — венгерская транскрипция имени Франца Иосифа (1830–1916) — последнего императора Австро-Венгерской монархии.

17

Лесистая гора в ближайших окрестностях Буды, излюбленное место отдыха будапештцев.

18

Ракоци Ференц II (1676–1735) — трансильванский князь, возглавивший национально-освободительное восстание венгров против Габсбургов.

Content

Мария Халаши
На последней парте

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания