Ольга Кучкина

Численник

Несколько слов в начале

Взаимоотношения со стихами – престранная вещь. Иногда до такой степени не пишутся, что хоть плачь. Тогда и стучаться туда, где они возникают, не надо. А иногда они стучатся сами. Оттуда. Организм должен быть настроен как скрипка. И, возможно, что-то услышишь. И, возможно, родится звук. Но настройщик с характером. Может, не в настроении, или запил где-то, и не дозовешься.

Новые стихи нового тысячелетия озаглавлены: «В жанре сurriculum vitae».

Curriculum vitae – в переводе с латинского: ход жизни. Curriculum vitae – также документ, содержащий биографические сведения для соискания. Соискания чего? Да чего угодно. Скажем, внимания. Или сочувствия. Или снисхождения. Или должности. Но какая у пишущего стихи должность?

В жанре сurriculum vitae – это то, что случается в тайной жизни в формах жизни явной. Только и всего.

Стихи из прежних тетрадей объединены под названием «Унесенные веком».

Размышляя, как построить книгу, пришла к выводу: а вот по ходу жизни и построить. Последовательность, она же противоречивость, составляют походку. Или поступь.

Стихи предваряют два текста. Один напечатан в 2002 году и принадлежит перу Зои Крахмальниковой, выдающейся женщины, религиозного мыслителя и писателя, последнего советского диссидента. Второй – радиозапись выступления на «Маяке» в 2008 году Евгения Евтушенко.

Ольга Кучкина

Зоя Крахмальникова

Прикосновение луча

В тот день, когда пришла пора писать статью о стихах Ольги Кучкиной, в тот день, когда мне осталось дочитать последние стихи, вошедшие в книгу «Високосный век», вдруг неожиданно я услышала в моем сердце словно бы прикосновение луча. Не солнечного, не лунного, а духовного, не имеющего названия на земном языке, слышного, конечно же, как всякое дыхание духа любви.

В этот день я закрыла книгу «Високосный век», наполненную тем же почти неразличимым духовным дыханием.

«Високосный век» – век поэта, он наполнен приметами времени и чувствами: весельем, печалью, бедой, любовью. К кому? К какому-то персонажу? Нет. Любовью к слову, исполненному смысла, выражающему драму и радость бытия. Но для того, чтобы выразить драму и любовь, нужна особая поэтика, в которой и господствует смысл, будь в стихотворении всего четыре строки или в десять раз больше. Смысл и форма сливаются в этом случае воедино.

Почему «Високосный век»? Мы знаем, что високосные годы отличаются от обычных тем, что февраль в них длится чуть больше, чем в невисокосные. Бытует мнение, что високосный год сулит несчастье. А високосный век? Конечно же, это образ, символ некой полноты, насыщенности существования в его различных ракурсах, где пережитые боль и утраты влияют на восприятие жизни.

Ольга Кучкина, драматург, прозаик, публицист, стихи начала писать не так давно. Она поэт посткоммунистической России. Стихи ее боятся декларативности, риторики, восхвалений и прочих атрибутов поэзии доперестроечного времени торжества социализма. Ее лучшие вещи вызваны желанием постичь и выразить сложность причин и следствий живого, внешнего и внутреннего. При этом у нее легкий стих. Она вошла в поэзию, отказавшись от культуры подмен, так распространенной в нашей стране. Опьянение поэзией и стало результатом поисков смысла иного бытия. Что там – за завесой дня и ночи, что движет мной и тобой и где скрыта суть всего? Что же, значит, это философская лирика? – могут спросить меня. Да, многие стихи, призванные поэтом для того, чтобы прикоснуться к смыслу явлений, к отблескам, вызванным духовным и душевным знаком проживания, принадлежат к философской лирике.

В промоинах Созвездье Гончих Псов,

в пробоинах убойная улыбка.

Сдвигается заржавленный засов

и высвечена небом жизнь-ошибка.

Ольга Кучкина бежит банальностей. Вот ее «Пейзаж посткоммунизма»:

Полудрема-полукома-полузона полусонно

кулачками подпирает, выпирает из петли,

есть закон и нет закона, что резонно – нерезонно,

беспримерно, беспризорно жизнь валяется в пыли.

Итак, жизнь валяется в пыли, а поэт, между тем, каждый день беседует с пространством:

Я задаю вопросы, и ответы

пространны.

И они престранны,

и простого – нету.

Теперь твержу с упрямым постоянством,

что жизнь моя мной до смерти любима,

и то, что я в ней постояльцем,

сейчас и мимо, меня смущает.

Мне в ответ молчанье…

Стихами 90-х годов начинается книга. Время новой России, время вольности, раскованности. Мысль поэта касается, казалось бы, извечных тем: разлука, смерть, печаль, отчаяние. Но рядом с этим возникает чувство иного бытия – мимолетное, но драгоценное, а вместе с ним рождается желание познать стихом – что там, проникнуть куда нельзя, однако стихи могут стать неким инструментом, вскрывающим сущностное. Беседовать с пространством необходимо для поэта, если он стремится проникнуть за завесу.

Читая стихи 90-х, понимаешь, что российская почти бескровная революция августа 1991 года разомкнула мертвое пространство, и пролились отворенные слезы. В этих стихах чувство времени автора раскрылось с наибольшей полнотой. Пространство разомкнулось, и в нем открылась новая реальность – Бог и сотворенный Им мир, который никому не удастся похитить.

Однако, как оказалось, еще не пришло время праздновать победу.

Человеку, будь он поэтом или бухгалтером, не дано всегда быть победителем пространства, сотворенного Богом. Христос сказал: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16: 33).

Ольга Кучкина пишет о духовной победе:

Но дух переводит себя через время,

берет на себя предыдущее бремя…

А когда бремя отбирается, место его занимает другое: радость любви.

Он меня любит. Простейшая вещь.

И отворяется огненна пещь,

птица дымится и куст опален

с неопалимо-купинных времен.

Он меня любит. Кончается век,

век погорельцев, усталых калек.

Из-под опущенных нежностью век

вижу, как Стиксом бредет человек.

Любовь врывается в жизнь поэзии, но поэзия верна себе, своему мирочувствию. Не поэт, а стихи его первичны – поэт лишь записывает их. Так записывали все истинные поэты.

Опьянение Божественным присутствием, о котором говорил афонский старец Иосиф Исихаст, не постоянно. Это – дар. Дар пребывания в ином духовном пространстве, оно и взывает к душе поэта, словно требует его открыться. И здесь нужна особая работа – сосредоточенность для познания вечного блага жизни. Это прочитывается в стихах Ольги Кучкиной, как прочитывалось в стихах Бориса Пастернака, поэтическая приверженность автора которому несомненна.

Книга Ольги Кучкиной дала возможность сказать Владимиру Корнилову, узнавшему ее поэзию: «Она пришла и перевернула все мои представления о поэзии. Я думаю, что каждый поэт, если он настоящий, приходит и переворачивает наши представления. Если он не переворачивает, он во втором или третьем ряду».

…На творческом вечере в Доме архитектора зал замер, слушая, как Ольга читает стихи. Похвальные речи были не нужны, книги «Високосного века» быстро разошлись.

А через несколько дней было написано новое стихотворение:

Пронеси эту чашу с довольствием мимо меня,

пронеси эту чашу с довольством куда как подальше,

я отказа прошу от любой разновидности фальши,

похвальбы и пальбы вхолостую, без дрожи огня.

Роковая удача – и прыгает сердце, как мяч,

и заходится разум за ум от дурного блаженства,

я прошу не отнять осознания несовершенства

и – как дара – пройти мимо сытых никчемных удач.

2002

Евгений Евтушенко

Открытие

Я давний читатель Оли Кучкиной. Мне всегда нравились ее романтичные, чуть сентиментальные статьи. Она внесла в публицистику «Комсомольской правды», в лучшие годы этой газеты, что-то свое, какой-то лирический, я бы сказал, аромат. Оля и прозу писала, и пьесы. Она настолько мне всегда нравилась, я ее уважал и даже обожал, если хотите знать, просто как женщину, как писательницу, как журналиста. Она – одна из лучших шестидесятниц. Меня ее стихи поразили. Вот я сейчас буду просто читать ее стихи, больше, чем говорить. Я не представлял, что у нас есть такой своеобразный тонкий лирик. Рядом. Не замеченный мною. Антологистом! Это открытие для меня было. Я всего-навсего в прошлом году – да не в прошлом, а в этом году! – открыл ее стихи.

А посмотрите, какие поэты о ней писали! Олег Чухонцев, Новелла Матвеева, Владимир Соколов, Владимир Корнилов – очень строгие к другим поэтам критики.

Посмотрите, Володя Корнилов говорил: «Это стихи, которые каждый должен читать один, про себя. Это особого рода стихи. Меня книга удивила и даже потрясла. Во-первых, какой-то молодостью удивительной. Во-вторых, тем, что она ни на кого непохожа. Мы дико устали от проповедей, а теперь устаем от исповедей, особенно женских – женщины несут все свои беды и на нас обрушивают, да каждая еще громко, да еще с истерикой, по принципу выведения шлаков. Кажется, что у Кучкиной – другое. Она ни от чего не освобождается. Боль остается с нею, а вот как бы тень боли, дыхание, ветерок от этой боли достаются нам. И вообще она не навязывает себя. Наоборот, показывает себя нам как бы в перевернутый бинокль. Тут благородство. Это редкий случай. Я даже, по-моему, этого еще не встречал…»

Вы представляете такое, если профессиональный поэт говорит такую вещь, что он этого еще не встречал!

«Она пришла и перевернула все мои представления о поэзии. Я думаю, что каждый поэт, если он поэт, приходит и переворачивает наши представления. Если он не переворачивает, он во втором или третьем ряду».

Это Владимир Корнилов сказал еще в 1999 году. А я, в общем, выпал из числа ее читателей, а теперь буду читать все преданно и трепетно, что она будет писать.

Я беженец, я без вести пропала,

заложница за ложный выкуп,

я тот солдат, кому из самопала

патрон последний на прощанье выпал.

Я тот старик гундосый и старуха,

что в доме престарелых позабыты,

с потерей вкуса, зрения и слуха,

за что, попавши под руку, избиты.

Я тот полковник, с жабьими очами,

снасильничавший тощую чеченку,

расстрелянная, брошенная в яме,

я им размазана кишками по застенку.

Убийца и убитый, соглядатай

всего, что на земле при мне творится,

я молча в этой должности треклятой

смотрю, когда же небо отворится.

Гениальные стихи!

Отравила меня жизнь, отравила

Всякой дрянью из судков перекормила,

ну а я-то что ж, совсем невиновна,

как дурак, глотать бессчетные говна…

Вот это слово, вправленное во множественное число, литературно даже звучит, почти красиво.

Я хотела быть, как все, и даже ближе,

а в то же время выше стать, а стала ниже,

перепачканные белые одежды,

перепорченные кислые надежды

Травит душу, мучит рвота как рота,

от солдатской вони мелкая икота,

что издевкой, что насилкой, все больно,

еще хуже, когда добровольно.

Быть участником пирушки постыдно,

повара в крови, что так очевидно,

разблюдовка раз от разу все хуже,

неужто это он и есть, последний ужин?

А как хочется, не можется напиться

из криницы чистой-чистой водицы,

в свежий ветер, как в тряпицу, обернуться,

от себя рвануться и – не вернуться.

Удивительные стихи! Класс! Вот так. А вы, женщины, думаете, что стареете. Никто не стареет, если не хочет. Я серьезно. Никто не стареет, если не хочет…

О, это вообще гениально! Вот чему я завидую! Вот таким вот коротким стихам. Четыре строки! Это шедевр просто:

Я тебя выболела,

я тебя выблевала

после удара в живот.

Вот.

Вот это характер!..

А что мне делать, если я тут кулаком по столу? Можно его оставить, этот стук? Или это брак? А, можно оставить!.. Это потрясающее стихотворение!

Я тебя выболела,

я тебя выблевала…

Вот так и надо нам, мужикам! Это пишется любимому человеку, который оскорбил ее. Это же ясно. Это не пишут какому-то, который вообще не достоин, чтобы волноваться оскорблением его. Потрясающе! Это шедевр просто. Это на уровне лучших стихов Цветаевой. Да, есть женщины в русских селеньях.

А вот тоже маленькое стихотворение, а какое чудное! Сколько здесь мысли, боли, чувства!

Приказ палить огнем был дан

по знаку Зодиака,

жить и впадать в самообман,

однако, против знака,

и, перепутав год и час,

любить тебя спросонок,

и помнить, что Господь не спас,

и плакать, как ребенок.

Чудо!

Я ее дам огромную подборку в Антологии… Какие стихи!..

Пришли мне пятого любовное письмо,

тридцатого скучала, как шальная,

мне снилась ссора давняя, больная,

случившаяся в день и год восьмой.

Составь словарь в касаньях рук и ног,

в неистребимой нежности и вере,

я не поверю краху и потере

смысл перечтя в строках и между строк.

Пришли, пожалуйста. Когда оно придет,

я у окна светящегося сяду,

конверт безмолвно предоставлю взгляду

и буду знать, что все наоборот.

Пришли!..

Пришли.

Кто там? Зачем пришли?

Я не пойму, какая в этом милость?

Я и читать, представьте, разучилась,

нагая и босая и в пыли.

Пришлите мне служебное письмо,

я разберусь, зачем вы приходили.

Тридцатого меня вы разлюбили,

на день девятый треснуло трюмо.

Чудо! Чудо!

Вскрывала грудную клетку,

вынимала обнаженное сердце,

протягивала в ладонях,

разглядывал так и эдак,

готовил профессиональный отзыв,

поскольку был профессионалом

и отзывчивым человеком…

Мы говорили о замечательном – к сожалению, только в этом году открытом мною – поэте Ольге Кучкиной.

2008

В жанре Curriculum Vitae

новые стихи нового тысячелетия

«Моя девочка, сходя с ума от любви…»

Моя девочка, сходя с ума от любви,

хочет, как платье,

нет, не как платье, а как кожу,

содрать с себя

привязанность

к любящим и любимым,

потому что мысль об их смерти

непереносима,

а вина перед любящими

вместе со страхом за любимых

не по силам.

С возрастом это пройдет, говорю я ей.

И лгу.

10 января 2000

«Мы сидели вчетвером…»

Ирине Поволоцкой

Мы сидели вчетвером

этим Старым Новым годом,

утром чуяли нутром:

надо б встретиться с народом.

А народу – двое вас,

двое нас, и слава Богу,

что такой состав припас

не к последнему порогу,

что еще чего-то ждать

нам назначено, как детям,

нежно елку наряжать,

чтобы в полночь срок отметить

перевода через год,

через век и через тыщу —

небывалый перевод!

Переводчик ставит пищу.

Зазвенел дверной звонок,

входят ласковые гости,

исполняется зарок —

слово, молвленное в тосте,

слово дружбы и любви,

слово совести и чести,

знак исполненной судьбы

по отдельности и вместе.

Будто Ноевый ковчег,

пара пар: кумир с кумиром.

В этот праздничный четверг

он плывет в ночи над миром,

наш нечаянный квартет.

15 января 2000

«Говорю да и нет…»

Говорю да и нет,

ты зовешь это пафосом,

поколение интернет

с электронным адресом.

А мой адрес: улица, сад,

розы-мимозы в одном флаконе.

И я, как и ты, смотрю вперед, а не назад,

хотя и стою на старом балконе.

Я ничуть не горда, я проще стакана,

что наполовину пуст, а наполовину полон,

и только наличье волшебного крана

держит уровень, даже если солон.

Не солонее крови, пусть и стоит труда,

слышишь, мой оппонент любезный?

Сил не жалея, поколение интерда

сооружает воздушный мост над бездной.

22 июня 2001

«Неразрешимый трагизм бытия…»

Александру Мелихову

Неразрешимый трагизм бытия

раскладывается на цвета по спектру,

и там же, где белизна жития,

кто-то синий идет до ветру,

чем-то красным морочит умы,

плачет под зеленой плакучей ивой,

запросто от сумы до тюрьмы

вытянув билет торопливый.

Гармонией утешаем слабую плоть

вместе с духом выморочным и капризным —

ничего уже не одолеть и не перемолоть,

а бунт остался по ту сторону жизни.

26 июня 2001

«Я беженец, я без вести пропала…»

Я беженец, я без вести пропала,

заложница за ложный выкуп,

я тот солдат, кому из самопала

патрон последний на прощанье выпал.

Я тот старик гундосый и старуха,

что в доме престарелых позабыты,

с потерей вкуса, зрения и слуха,

за что, попавши под руку, избиты.

Я тот полковник, с жабьими очами,

снасильничавший тощую чеченку,

расстрелянная, брошенная в яме,

я им размазана кишками по застенку.

Убийца и убитый, соглядатай

всего, что на земле при мне творится,

я молча в этой должности треклятой

смотрю, когда же небо отворится.

8 июля 2001

«Варили кружовенное варенье…»

Олегу Чухонцеву

Варили кружовенное варенье,

как в старой классической литературе,

мне выпало хвостики резать, Елене —

помешивать варево в медной кастрюле.

Неспешно воскресное наше занятье,

ум праздный лениво и вольно блуждает,

от ягоды встану колени размять я,

мне ягода круглая взор услаждает.

Арбузная форма, высокая норма,

прозрачно-зеленая слезная мякоть —

и от хлорофилла, не от хлороформа,

какого рожна захотелось вдруг плакать?

Оставлены цели, отпали задачи,

внезапным исходом – умиротворенье.

Кружовник с утра собирали на даче.

В России варенье – всегда откровенье.

31 июля 2001

«Выкричать, вырыдать, в пропасть скользя…»

Выкричать, вырыдать, в пропасть скользя,

с мясом и кровью на раз.

А нельзя.

5 сентября 2001

Радио шансон

Эти песенки смешные,

по рупь сорок каждая, —

наши жизни расписные,

плевые, неважные.

Приключения и страсти,

слезной влагой смочены,

к самой проигрышной масти

смертно приторочены.

Пыль сезонная на зоне,

а на воле вольности, —

о певце, как о Кобзоне,

нет печальней повести.

Бедный Гамлет, бедный Йорик

с бедной Лизой, драные,

чуть пожиже суп перловый,

перлы те же самые.

Полудетские угрозы,

тонны философии,

от Любви с Надеждой позы

к матери их – Софии.

Плачут жесткие вагоны

по мякинным песенкам,

стынет мозг и сердце стонет —

все мы люди местные.

8 сентября 2001

«Что не сделано – то сделано…»

Владимиру Соколову

Что не сделано – то сделано,

и того не переделать,

старым новое пристреляно

в изменившихся пределах.

Ствол дрожит, и пуля-дура

дурака в стволе валяет,

и пропащая натура

землю кровью заливает.

Не туда, не тот, не эта,

бы да бы на дыбе пыток.

Голос раненый поэта —

он убит, и я убита.

11 сентября 2001

«Природная любовь…»

Валеше

Природная любовь,

без цели и расчета,

как столкновенье лбов

без всякого почета,

упрямая игра

все в те же кошки-мышки,

заветная пора

девчонки и мальчишки,

не кончится вовек,

что началось когда-то,

назначен парный бег,

и спутаны все даты,

и в черном серебро —

пустяк и неизбежность,

и ангелом в ребро

просвечивает нежность.

28 сентября 2001

In memoriаm

Дождь заливает море,

море становится мокрым.

Вино заливает горе,

вино становится горьким.

Взрослые и детки

как новенькие монетки.

Но вот

самолет

врезается в зданье,

начиненный живыми, как мертвыми,

и в мертвой петле

человек и его мирозданье

накрываются пятаками стертыми.

11 октября 2001

Овечий источник

Малага. Ветер, сбивающий с ног,

стелятся пальмы под старою башней.

Кадис с Марбейей погодой вчерашней

дразнят, да вышел вчерашнему срок:

яркое солнце пропало из глаз,

чар ослепительных как не бывало,

синее море, как небо, пропало,

милость небесная оборвалась.

Яростный ветер, пастух-поводырь,

тучные тучи в стада собирая,

пастбищем-пологом, рваным до дыр,

землю накрыл, чтобы стала сырая,

чтоб не забыли, куда мы уйдем,

не увлекались дешевым загаром,

кобальт свинцом заменил нам недаром,

серый навесил окрест окоем,

в море баранов кипенных нагнал,

кружевом бешеным мол оторочил,

бедных паломников вмиг заморочил,

кто-то упал, заработав фингал.

Блеска изнанка валялась в грязи

шкуркой овечки, раздавленной ночью.

Был не на сцене показан – воочью —

край овехуны фуэнты вблизи.

11 октября 2001

Майкл Найман

Одинаковые музыки круги,

точно ровные из печи пироги,

а в ответ сопротивленье на нуле,

держит музыка сознанье на игле,

взяв в кольцо, не выпускает из кольца,

ламцадрица-ламцадрица-ца,

механический статический фасон,

цилиндрический классический вазон,

расцветают звукозаписи цветы

одинаковой округлой красоты,

надышавшись их дурманом, к краю льну,

в наркотическом, дурак, у них плену.

Найман, выпусти из клетки дурака,

целиком не потерял себя пока,

чтобы музыкой плененный молодец

не нашел себе в петле ее конец.

15 октября 2001

Русский ремонт

Вляпалась в ремонт квартиры

отчаянно и безнадежно,

не работяги – мортиры,

бьют прицельно, куда только можно.

Разрушены вещи,

что жили, как дети, с нами,

знаки разрушенья зловещи,

пыль покрыла предметы и память.

Кажется, продолжай занятья,

к каким привычка свыше,

одно непонятно,

почему так время в висках свищет,

почему на душу без огласки

свалилась эта тяжелая штука,

точно ведро масляной краски,

а ты в ответ ни звука,

без голоса, с терпеньем урода,

с тупостью, которую можно принять за мужество,

а нехватку кислорода

списать, скажем, на неудачное замужество,

все пойдет в строку, если на пределе,

не отыщешь приема против общего лома,

вражьи сущности одолели,

когда нет дома.

Ремонта по-русски безобразны сценки,

пропала милая жизнь, пропала квартира!..

Но вдруг засветился кусок белоснежной стенки

и засиял зеленый мрамор сортира.

23 октября 2001

Рынок

Выдайте порцию мата,

некто сказал у прилавка,

порция мата примата

манка, и может быть давка.

Ваш соцзаказ обеспечен,

некто ответствовал ловко,

то был чиновник, конечно,

звать то ли Митька, то ль Вовка.

Мат отпускали поштучно,

взвешенно и компетентно,

пули ложились кучно,

все было чисто конкретно.

8 ноября 2001

«Они пришли и расселись, точно восковые фигуры…»

Они пришли и расселись, точно восковые фигуры,

а не мимолетности памяти моей хмурой,

и я принимала их как живых, и на этом приеме

был основан прием в моем дурдоме.

Они нападали, как стих, и не стихали,

а я изводила себя и их ночными стихами,

и за этой общей игрой в бисер

вдруг прозвучал щелчок, как контрольный выстрел.

Это реальность с издевкой в меня палила:

сколько живешь, девка, а все мимо, мимо —

летность твоя в нематериальное бесполезна,

оттого ты безвременна и болезна.

Но те, кто оставил след, не сдавались без боя,

живее живых, брали живьем за живое,

собеседники мои, резкие и с разбором,

удостаивали вечным своим разговором.

8 ноября 2001

«Расставание – часть речи…»

Расставание – часть речи,

жизни часть и смерти часть,

бьет в виски противоречье,

неизбежная напасть.

Я возьму виски в ладони,

страх ладонями стряхну,

кровь в сосудах боль разгонит,

если водочки махну.

Много самых разных гитик

человека гнет, губя.

Криком смертным: берегите!

крикну близким: берегите!

берегите! берегите!

берегите все себя!

29 декабря 2001

Надпись

Марина и Анна,

Марина и Анна,

картина туманна

и выглядит странно,

как Юнна и Белла,

что Юнна, что Белла,

написаны смело

в пределах пробела.

А я отправляю прошенье с листа,

чтоб на стороне оборотной холста

Олега и Ольги летящая строчка —

забвенья и тленья

мгновенна отсрочка.

26 февраля 2002

«Пронеси эту чашу с довольствием мимо меня…»

Пронеси эту чашу с довольствием мимо меня,

пронеси эту чашу с довольством куда как подальше,

я отказа прошу от любой разновидности фальши,

похвальбы и пальбы вхолостую, без дрожи огня.

Роковая удача – и прыгает сердце, как мяч,

и заходится разум за ум от дурного блаженства,

я прошу не отнять осознания несовершенства

и – как дара – пройти мимо сытых никчемных удач.

24 марта 2002

«Детский хриплый голосок…»

Новелле

Детский хриплый голосок,

точно по сердцу смычок,

проникает прямо в вены

этой песенки клочок.

Разливается внутри,

с тактом пульса раз-два-три

и с весельем новоселья,

только слезы оботри.

Меж всеобщей суеты,

маяты и пустоты

вырастают, как на грядке,

разноцветные цветы.

С этой музыкой вдвоем

мы пойдем за окоем,

и в цветах печаль утопим,

что за чудо водоем!

Тут волшебник, тут талант,

тут художник-музыкант,

он садовник, он и дворник,

очищающий атлант.

P. S. Если вспомнить без укора,

из какого, право, сора,

на какой такой помойке

в Камергерском и на Мойке…

28 марта 2002

«Эта ложа не ложа…»

Владимиру Корнилову

Эта ложа не ложа,

а покруче масонской,

кто велик, кто ничтожен,

распорядок таковский:

соучастники боли,

причиненной друг другу,

словно кони в неволе,

ходим цугом по кругу,

соискатели братства,

брата в угол загоним,

а придет попрощаться —

в горе мы, как в законе,

в грудь себя, как копытом,

бьем публично и лично.

Опыт смертный испытан

не бывает вторично.

30 марта 2002

«Говоря между нами, живыми…»

Говоря между нами, живыми,

об умерших все хуже и хуже,

доим даром иссохшее вымя,

приближая последний ужин.

Вымя, пламя и знамя —

ужин не наш, а нами.

Горделивые гомус,

превращаемся в гумус,

молча сходим на конус.

В минус.

30 апреля 2002

Ларнака

Человек-остров

приземлился на острове

вместе с другим островом,

все было просто.

Трогали древний песок ногами

и забывали, что больные,

а местные болельщики по полной программе

в мерседесах гудели, как шальные,

А двое сближались и отдалялись,

и отделялись, как страны,

и были один другому иностранны,

желанны и нежеланны.

А двое пили вино линос,

а в соседях был город Пафос,

а феррари и ауди проплывали мимо,

а где-то вблизи пела Сафо.

И совпадали острова в океане,

времена и обычаи мешались знаком,

плескалось вино в стакане.

Ларнака, однако.

10 мая 2002

«Я оставляю фотоснимки…»

Я оставляю фотоснимки

событий, что не поддаются

обычной съемке. Словно сливки,

обрат откинув, сильно бьются,

сбиваясь, в смысле, густо-густо,

и – на блины, что на поминки.

Напоминаю в этих сгустках

невидимый, глухой и страстный

путь общий, но, конечно, частный,

ребенка, что нашли в капустах,

на вырост в помыслах и чувствах

и с тем, что смерти неподвластно.

10 мая 2002

«Я никто и звать меня никак…»

Я никто и звать меня никак,

для себя умна и знаменита,

а для вас темна, полуоткрыта,

словно дверь в подвал, где мрак.

Итак,

мрак, морока, скука и обман,

от страстей не выметенный мусор,

сумма разных минусов и плюсов

и прекрасный капельный туман.

В каждой капле океанский глаз,

пристальная камера обскура,

смотрит уходящая натура,

не мелеет чудных сил запас.

Повернуть фонарное стекло,

удлинить фитиль волшебной лампы

и, пройдя сквозь крыши, стены, дамбы,

в свет преобразиться и тепло.

Я останусь, узнана иль нет,

озареньем, трепетом и пылом

присоединясь к другим, мне милым,

отчего на этом свете – свет.

10 августа 2002

Письмо

Зое Крахмальниковой

Прощальную дает гастроль

король сезона август,

как нота соль звучит пароль

для словарей и азбук,

до слова ель моток недель

нам размотать придется,

когда на Рождество метель

заплачет-засмеется,

когда припомнится нам тот,

кого забыть не в силах,

кто ель, форель и жизни ход

зарифмовал спесиво,

скрестив Моцарта с муравьем,

любовь упрятал в подпол,

багаж подпольный сдал внаем

и звякнул в медный колокол.

И колокольчики в миру

ответно заиграли,

такую чудную игру

затеял этот парень.

Мы не откроем тайный шифр,

секрета не откроем,

наборы букв, наборы цифр,

как в грядку, в ритм зароем,

а что из них произрастет —

сто лет спустя услышим,

и снова на сто лет вперед

письмо, как стих, напишем.

28 августа 2002

«Эти рисунки келейные…»

Юнне

Эти рисунки келейные,

чувством пылая и цветом,

знаками, ликами, клеймами

врезаны в тьму пред рассветом.

Дара каменья бесценные

ночь ограняет промысленно,

и сочиненья каменами

строк изукрашены смыслами.

Краска милуется с краскою,

линия с линией в связи,

дело не нитками – сказками

шито без всяких экстази.

Блещут, как вещие вещи,

сепия, охра и кобальт, —

штуки выходят из пещи

самой таинственной пробы.

29 августа 2002

«Луна стоит высоко…»

Луна стоит высоко,

а я лежу низко,

она – мое око,

я – ее записка,

она ослепляет,

меня меж строк читая,

лунатических лунок стая

в глазу моем тает.

После скажут:

слепой текст.

3 сентября 2002

«А потом завопил комар…»

А потом завопил комар,

но не просто так,

как дурак,

а у старухи

в ухе,

старуха долго махала рукой:

что ж ты навязчивый какой?

А комар продолжал злиться,

потому что не мог излиться

из уха,

которым владела старуха,

и то была не потеря слуха,

а хуже всякого злого духа,

поскольку не комар кровососил,

а кровоизлияла старуха.

Я в минуту написала этот шедевр,

едва догадалась, какой предстоит маневр:

не терять до конца

ни слуха, ни вкуса, ни лица.

9 сентября 2002

«Она сказала: я приготовлю вам реверс…»

Наталье Зубовой

Она сказала: я приготовлю вам реверс.

И я поняла, что это прекрасно.

Детство Люверс и Сиверс мчалось на север.

На юг тащилось могущественное лекарство.

Мой бред блистал ослепительно ярко,

пылая диалогами вдохновенно,

за ремаркой следовала ремарка,

и пылала уже вся сцена.

Я рвалась на Запад, оставаясь Востоком,

магнитные полюса плавились,

так что казалось, мозг брызнет,

мои девочки были далеко,

а мне требовался ресурс жизни.

Судьба, присев, сделала книксен. Или реверанс.

И приблизился ренессанс.

10 сентября 2002

«Жили-были Алеша и Никита…»

Жили-были Алеша и Никита,

любили своих баб и пап примерно равно,

но второй делал все шито-крыто,

а первый – открыто и своенравно.

Папа один был в сынка – хитрый и во всем участный,

и другой в своего сынка – вопросами озадаченный,

один прислонялся к власти всеми местами страстно,

второй – местами и не всегда удачно.

Первый был гимнюк, а другой – не то, что помыслили,

один скоро сгорел, а второй – долгожитель,

сирота-художник горючими заряжен искрами,

сынок-умелец удачно вписался в события.

Один любил искусство в себе, а другой – себя в искусстве,

а еще власть в себе и себя во власти,

оба поскользнулись на чистом чувстве —

чистые напасти.

Ловкач использовал клаку-клоаку,

чтобы художника посильнее умыли,

а художник, как пацан, чуть не плакал.

Такие подлые времена были.

11 сентября 2002

Даша

Какие-то старые платья,

на розовом желтые пятна,

флаконы, записочки, клятвы

в коричневых ящичках, кратно

количеству лет, проведенных

под шелковым абажуром, —

слегка прорисовка пилонов

и целая жизнь контражуром.

Какие-то рюмки и рамки,

и тень шелестящей походки,

повсюду пометы, помарки,

как след уходящей подлодки.

Какой-то хозяйственный мусор

за окнами и занавеской,

коробка, и скрепка, и бусы, —

рукою достать только детской.

Там палец уперся в ложбинку,

тут свет по предметам плутает,

а сверху паук в паутинку

картинку навек заплетает.

Тяжелая ткань – нараспашку.

Косую проплешину света

художница в мелких кудряшках

рисует, влюбленная в это.

14 сентября 2002

Доктор Ложкин

Доктор Ложкин по коленке не стучал,

глаз не выдавливал и не кричал,

а, почесывая пальцем одно из двух крыльев носа,

спокойно ждал моего вопроса:

как избавиться от страха смерти.

Доктор Ложкин на вопрос не отвечал,

а, взглядывая искоса, все отмечал

и продолжал высокопарно вещать чудное,

поправляя очки и увлекаясь мною.

Хотите – верьте, хотите – не верьте,

но однажды я проснулась, свободная от чувства смерти,

и мир протянул мне ножки целиком по одежке,

и я подумала: ай да доктор Ложкин!

Он был толстенький и лысоватый,

и речь его была дружественной и витиеватой.

Он говорил: ваш дар не ниже Толстого,

пишите романы, право слово.

Он видел, что пациентка страдает недооценкой,

прижата к пространству сжатым воздухом легких,

словно стенкой,

и любя ее и ее жалея,

он внушал ей как манию ахинею.

Прошло двадцать лет. Я написала роман,

один и другой, и за словом в карман

я больше не лезу, а сосредоточена и весела,

потому что знаю, как талантлива я была.

Доктор Ложкин женился на школьнице-секретарше,

будучи на сорок лет ее старше,

почесывая крылья и шмыгая носом,

он точно владел гипнозом.

Он уходил в подсознанье, как в поднебесье,

доставая оттуда тайны с чудесами вместе,

а потом вкладывал в наше подсознанье,

как дар случайный.

Доктор Ложкин, где вы, какой вы странный,

я б вам почитала свои романы!..

Но он, вероятно, встал на крыло

и взмыл в поднебесье, и ветром его снесло.

14 сентября 2002

Ваня

Ваня, в смертельные игры играя,

резко торча на ночных мотоциклах,

то ли в двусмысленностях, то ли в смыслах

путался, замирая у края.

Было, что и за край свешивал ноги,

бились блестящие мотоциклы,

черными птицами черные циклы

обсели реанимаций пороги.

Марихуана, перо и бумага,

дуло ружья под прицелами камер —

мир перед Ваней практически замер,

Ванина торжествовала отвага.

С содовой виски, ночная рулетка,

нервы торчком из зрачков, словно гвозди,

Ксения молча выходит на воздух —

в память о ней остается браслетка.

Желтые линзы, зализанный чубчик,

мягкая серая стильная ряса,

Ваня – священник. И с этого часа

скромен, и тих, и спокоен, голубчик.

Пятеро деток и возраст под сорок,

крест на груди и прикольные стекла,

татуировка под рясой примолкла,

авторитеты – Алексий и Сорос.

Кончена сумасшедшая драма

жизни, переходящей в дрему.

Нет больше места экстриму и стрему.

Если…

если вдруг не исчезнет нынешний портрет

и не опустеет рама.

3 октября 2002

«Бесплотный дух и сходная фигура…»

Бесплотный дух и сходная фигура

вступали с кем придется в отношенья,

до пустяка, до ничего, до тени

желала страстно сплющиться натура.

Не навязаться и не впасть в оплошность,

не стать предметом общего веселья, —

а никогда не потребляла зелья,

и нечем подкрепить общенья роскошь.

Зрачок нарочно придан близорукий —

не вглядываться в окруженье зорко,

пейзаж расплывчатый, смещенный – будто норка,

в какой укрыться от смятенья скуки.

И с памятью в беспамятство играла,

подробности нарочно вытесняя,

и длинная скамейка запасная

лишала сил задолго до финала.

Такое неудачное творенье,

такая тьма, такая безнадега.

Тем удивительней расположенье Бога

хотя бы в малом сем.

В стихотворенье.

4 октября 2002

«Ух, как быстро пролетели всякие времена…»

Ух, как быстро пролетели всякие времена,

баки с грязным бельем остались в истории,

сделав евроремонт, в новых ваннах отмыли свои вымена,

побрызгали труссарди и на тусовку к Мариотту

или Астории.

Мы одеты с иголочки и больше не едим с ножа,

Зверевы делают нам лицо, а фигуру – Волковы,

и даже если крутой усядется на ежа —

улыбается, с задницей, утыканной иголками.

При встрече охочее сверканье глаз,

старанье для теле– и фотосъемки,

клыки надежно спрятаны, культура, фас,

такими пусть узнают нас современники и потомки.

Демократия – по-нашему дерьмократия и есть,

глянь на свои швейцарские, сколько настукало.

В России надо жить столько, сколько не счесть,

чтобы изжить из себя огородное пугало.

8 октября 2002

«Золотые рыбы проплывают…»

Золотые рыбы проплывают

на ночном, на темно-синем фоне,

привязались, вот уж привязались,

с пятницы никак не отвязаться.

Я не в духе, я себе не в радость,

я себя с постели соскребаю,

бледная, как немочь, а на фоне

рыбы золотые проплывают.

Как в бреду, бреду к себе на кухню,

суп сварить, помыть полы и чашки,

может быть, привычка жить вернется,

золотые проплывают рыбы.

Совершив обманное движенье,

боком и неловко – за компьютер,

трону клавиши легко рукою,

музыки ответной ожидая.

Тщетно. Музыка молчит, и только буквы

разлетаются, как слов осколки

в бомбе, начиненной под завязку

смертоносным смыслом, как гвоздями.

Мне не по себе. Я надорвалась.

Любопытство, между тем, не меркнет.

Проплывают рыбы золотые

на дневном, на светло-сером фоне.

Рыбка золотая, что с тобою?

Отчего ты вдруг остановилась?

Ждешь стоишь вопроса или просьбы?

Милая, плыви, я справлюсь, справлюсь.

8 октября 2002

Дуомо

В проем Витторио-Эммануэле

внезапно вдвинулась тончайшая громада,

за восхищеньем клетки не поспели,

и в легкие извне проникла влага.

Закашлялась, забилась, задохнулась —

чуть зазвучала каменная месса,

и сердце, переполнившись, метнулось,

не удержало ядерного веса.

И у подножия внезапного Дуомо,

упав, разбилось в мелкие осколки,

лишенное защиты, то есть дома,

подстреленное, словно из двустволки.

И небо, низкое, как в сумерках в России,

поднявшись вверх, вдруг враз заголубело,

и голуби на улице Россини

клевали сердце, падшее из тела.

17 октября 2002

«Отчего так грохочет ночное, в себе, подсознанье…»

Отчего так грохочет ночное, в себе, подсознанье,

эта жизнь, что не та, эта жизнь, что не там и не с тем,

и пробиты на раз ложно-краеугольные камни,

только мстилось, что выстроен – выстрадан – был

ряд отличных систем.

Днем казалось, что, как у людей, все почти что в порядке,

и похож на людей, и, как люди, одет и обут,

ночью видно, что это игра, специальные детские прятки,

впрочем, и остальные играют в нее наобум.

За обманом обман, не других, а себя горемычных,

за атакой в атаку на немочь, и горечь, и желчь.

Мы вернемся в Итаку. К истоку. К началам привычным.

Ложь, как кожу, сдерем.

И умрем. Если нас не сумели сберечь.

18 октября 2002

Синие розы

В отеле на столе

стояли синие розы.

Распахнута дверь на балкон,

шум улицы в комнату втянут,

и синие розы не вянут

в отеле, завернутом в сон.

Неоновой буквы луна

так выбелила подушку,

что светятся пальцы под ушком,

уложены пястью для сна.

А сна ни в едином глазу,

и жалко на сон прерываться,

ведь самое тайное, братцы,

нас пробует ночью на зуб.

И вдруг как обвал – ничего.

Такой тишины оглашенной,

Божественной, совершенной,

не знала вовек до того.

Все звуки исчезли в момент,

ни скрипа, ни хрипа, ни шага,

упавшая на пол бумага

сверкнула как мертвый сегмент.

Не врач, не судья, не палач —

как будто душа мировая,

себя в этот миг открывая,

шепнула: не бойся, не плачь.

Без боли и страха пришла

исчерпанность жизни и чувства…

И тут же задвигалась густо

Милана ночная толпа.

18 октября 2002

«Мужчины и женщины тонкая связь…»

Мужчины и женщины тонкая связь,

до гибельной дрожи и чудного срама,

века пронеслись, как она началась,

а длится все та же, сильна и упряма.

Поездка на рынок, вчерашний обед,

случайная ссора – все мелко и плоско,

но пола и пола начальный завет

все преобразит с вдохновеньем подростка.

Любовным стихом обделила судьба,

молчанием скована в возрасте пылком,

когда господина вминало в раба

и било о стену то лбом, то затылком.

Прекрасно-трагический опыт испит,

ни срывов, ни слез, ни обид, ни разрывов,

а немотный разум как будто бы спит,

и любящих Бог усмехается криво.

Теперь развязался язык.

Я скажу,

что близость с обоими производит:

ты служишь мне всем,

тебе верно служу,

пусть жизнь, как дыханье, как крик на исходе.

20 октября 2002

«Спаси моих детей!.. О Господи, трагична…»

Спаси моих детей!.. О Господи, трагична

картинка, что идет и вхожа в каждый дом.

Спаси ее детей!.. Сегодня смерть привычна,

как воздух, как вода, что дышим мы и пьем.

Спаси его детей!.. Пусть землю населяет

не гибель, а живых людей живая жизнь.

Я знаю, Кто на нас несчастье насылает,

и ведаю, за что, без слез и укоризн.

Здесь стыд давно забыт, и ум спекулятивен,

играет на низах бесплодно и темно,

и каждый негодяй убийственно активен,

а добрый человек молчит, глядит в окно.

О Господи, спаси нас!..

6 ноября 2002

«Я иду с моей подкоркой…»

Я иду с моей подкоркой

по Никитскому бульвару,

листья, павшие на землю,

засыхая, умирают.

Я иду и наблюдаю

городские проявленья,

и подкорка их приемлет

через корку, что черствеет.

Мне идут навстречу дети,

и мамаши, и студенты,

кто печален, а кто весел,

кто глядится, будто сбрендил.

Стайка юношей спесивых

над колодой карт склонилась,

как чеченцы, все чернявы,

знать, кого-то проиграют.

Неподалеку старуха

одиноко на скамейке

разговаривает громко —

не с собой, а по мобиле.

У Есенина Сережи

фотографию на память

девочка бесстрашно просит,

чтобы сделал ей прохожий.

А другая бедолага

по соседству со скульптурой

опрокидывает в глотку

водку из стеклянной фляги,

там, на дне, ее немного,

тетка всасывает жидкость

и глядит окрест глазами,

что давно остекленели.

Направляюсь к «Бенетону»,

просто так, а не по делу,

утомясь бульварной жизнью,

я хочу сменить картинку.

В «Бенетоне» все красиво,

вещи новенькие шепчут:

вот твой выбор, дорогая,

выбери меня скорее.

Но подкорка в паре с коркой,

что затеяли прогулку,

от пьянчужки и от листьев,

павших мертвыми на землю,

никуда не отпускают,

как приклеились, заразы.

Вот вам выбора свобода,

о которой все болтают.

25 ноября 2002

Городская баллада

Сумерки. Стыло. И я за рулем.

Осени поздней характер невесел.

Город огни высоко понавесил:

солнечный свет не сдается внаем.

Что за пастух гонит стадо авто

в сторону эту, другую и третью,

пахнет железом, бензином и смертью

нечто во тьме, что нигде и ничто.

Я выбиваюсь из стада легко,

я выбираюсь на верную трассу,

мне ли печалиться, доке и асу,

блики летят в лобовое стекло.

Лента дорожная под колесо,

смятая, с маху ложится, мне к спеху,

опыт с удачей приводят к успеху,

скоро мой дом, я мурлычу вальсок.

Вдруг неожиданный съезд и тоннель,

ряд роковых понуждений – и что же!..

мне же налево!.. но жесткое ложе

вправо несет, в боковую панель.

Выровняв руль на лихом вираже,

выровняв пульс и сырое дыханье…

Если бы знать за мгновенье, заранее,

что путепровод проложен уже!

В планах – давно, а на деле – никак,

вот и привычка людей к долгострою,

не ожидала финала, не скрою,

и просмотрела какой-либо знак.

Гон как безвыходность и чернота,

ни перекрестка и ни разворота,

род протяженного водоворота,

та еще немощь, и мощь еще та.

Я удаляюсь все дальше во мглу,

дом мой в мираж превратился нелепо,

будто за мною кто гонится слепо,

будто подсела на злую иглу.

Но объявления промельк скупой,

съезд как возможность и как искушенье,

я пробираюсь направо в смущенье —

сбились, как овцы на водопой.

Движемся тихо, к металлу металл,

стопорим ход лошадей поминутно,

а за окошком промозгло и мутно,

пробка, и каждый смертельно устал.

Бесы новейшие жмут и кружат,

втиснув в ряды, из рядов не пускают,

ложным единством сознанье ласкают,

нюхают выхлоп и тихо визжат.

В мокром асфальте блестят фонари,

я пребываю в чужом измеренье,

руки замерзли и мерзнут колени,

и пустота, как Чапаев, внутри.

Все незнакомо. Окрестность чужда.

Остановиться спросить невозможно.

Замкнуты стекла чужие безбожно,

чтоб не проникла чужая нужда.

Петли петляя, как заяц в кустах,

я нахожу, что лечу в Подмосковье,

дружбой оставлена и любовью,

чей-то чужой исполняя устав.

Волей враждебной, сильнее моей,

движима обочь и прочь из столицы,

то ль наяву, то ли мне это снится, —

где я, зачем, сколько стою нулей?..

Минуло два окаянных часа,

как сплошняком загребущим изъята,

вся из себя стеснена и помята, —

дома, десяток дорог прочесав.

Опыт престранный подмены пути,

род заблужденья себя и потери

там, где, с разбегу в удачу поверив,

в поле попала, что перекати.

Словно добычу, меня отпустив,

в городе вечер темнеет с досады, —

глядя в окно, без малейшей надсады,

я напеваю минувший мотив.

Я вспоминаю вчерашний вальсок,

сутью вещей околдована напрочь,

и, без привычки снотворного на ночь,

ждет меня славной бессонницы срок.

…Утренним солнцем освещена,

в светлое небо взгляну из оконца,

загородивши рукою от солнца

враз проступившие письмена.

30 ноября 2002

«Замирает какой-то во мне человечек…»

Замирает какой-то во мне человечек,

мотылек, или бабочка, или кузнечик,

летом бархатным и летним ливнем вспоенный,

до последних сезонов не утоленный.

Замирает мой маленький, замирает,

замерзает и пылью морозной мерцает,

властелином колец годовых я смотрюсь, как шальная,

я с потерей внутри, а размера потери не знаю.

22 декабря 2002

Чарли

Прижался шелковою тихой сапой,

тугой струною натянулся ловко,

нечеловеческие опыт и сноровка,

и чувство локтя, тронутого лапой.

Мороз и ночь, а он сплошная печка,

и ни в одном глазу не одиноко,

зажмуришь этот – в том собачье око,

сожмуришь оба – чуткий ритм сердечка.

А днем, по возвращенье, – что за радость!

Как будто бы навек пред тем расстались!

Случайная находка – чувства завязь —

и столько лет горим, дымя и плавясь.

Что в человечестве по счету и расчету,

тем зверство безотчетно обладает.

Лизнет всего лишь в руку или щеку —

нам дыры черные любовь его латает.

6 января 2003

«Не удается соединиться…»

Памяти Бориса Рыжего

Не удается соединиться,

третья попытка кончается глухо,

узел не найден, дрожит единица,

клацнув отказом в привычное ухо.

Сокет ошибся, вот номер ошибки,

зря введены были имя с паролем,

не передать знака грустной улыбки,

что пополам с нарастающим горем.

Сервера имя, прошу вас, проверьте,

с пальцев на клавиши морок стекает,

срок до внезапной объявленной смерти

вечность как кошка поспешно лакает.

Сокет – гнездо в переводе на русский,

яйца все скопом кукушка сложила,

бой или сбой в той считалочке тусклой,

рвется тугая надсадная жила.

Рыжий глядит на стихи на дисплее:

вывесить душу бельем на веревке

резко на сайте…

Но, снега белее,

мертвый компьютер споткнулся на бровке.

7 февраля 2003

«Поэт, прозаик, драматург…»

Поэт, прозаик, драматург —

для посторонних должности,

металл, что плавит металлург,

важнее, чем изложницы.

Я знала быть или не быть

до выморочной страсти,

за это мало что убить

и разорвать на части.

Без кожи, содранной живьем,

по воздуху гуляла,

и взять туда, за окоем,

кого-то умоляла.

Но я жила, пока во мне

пылала эта лава…

Вина, виною, о вине —

а не о том, что слава.

14 февраля 2003

Старая пластинка

Зачем я ставлю старую пластинку

на мой больной советский патефон,

зачем припоминаю ту картинку,

где влюблена и он в меня влюблен?

Полузапретное крутилось танго

в каком-то тыща девятьсот году,

жизнь начиналась медленно и странно,

и отводила музыка беду.

Вот лейтенант, а вот его девчонка,

смешная пара: туфли-сапоги,

смеялись, цокая легко и звонко,

и не расслышали судьбы шаги.

Она войдет, как тот чудак с мороза,

не запылится, явится напасть!

Танцуем все, пока еще не поздно,

и кавалер живой

и хочет барышню украсть.

25 февраля 2003

«Словечки про железо, макнутое в сурьму…»

Словечки про железо, макнутое в сурьму,

в тюрьму ведут с обрезом иль, проще, в кутерьму,

где смесь беды с укором, и палый рыжий лист,

и альт, рыдал которым стареющий альтист,

бесстыдный куст жасмина, примятая трава,

моря аквамарина, кораллов острова,

потерянная строчка, сорочка без петель,

судьбы лихой отсрочка, горячая постель,

и птица на веранде, влетевшая в стекло,

и феня при баланде, что время истекло,

и острый серп небесный, и ржавая капель,

вечеря в час воскресный, нездешняя купель…

Промысливая бегло, чем промысел дарил,

в анданте и аллегро, из всех, что было, сил,

пред сном, как перед смертью, иль смертью, что как сон, —

кружишься круговертью, с альтистом в унисон.

2 апреля 2003

«Красавица в шкуре звериной…»

Красавица в шкуре звериной,

след зверя и пули вослед,

живое как будто бы мнимо,

и мертвого вроде бы нет.

Похоже, живешь наудачу,

удачу схвативши за хвост,

где мясу со шкурой в придачу

кулек полагается звезд.

Сезонны законы, как в джунглях,

и сшиты святой простотой,

на быстрых и медленных углях

вскипающей кровью густой.

Ах, вырваться бы на волю,

на свет, не в леса – в небеса!

В зрачок по бескрайнему полю

тигровая бьет полоса.

Тигровая шкура – когда-то,

а нынче – меха как шелка,

и путает факты и даты

кровавого цвета река.

Река роковых предсказаний,

река под названием Тигр,

в потоке провалов сознаний,

в азарте охотничьих игр.

Жена до бровей соболиных

закутана в соболя —

живое все мимо и мимо,

лишь мертвых приемлет земля.

4 апреля 2003

«Я грызу круглое зеленое яблоко…»

Я грызу круглое зеленое яблоко,

уставясь оком из аквариума аэропорта

в аквариум аэродрома,

где за толстым стеклом проплывают белые рыбы,

и мы смотрим друга на друга, как смотрят глыбы.

Круглая земля плывет днями и ночами,

вся в зеленых яблоках, как вначале,

хочешь, книгу Иова тебе почитаю,

утолю немного твои печали.

В половине шестого утреннего часа

блестящая связка небесных лент,

у половины щастья – здоровая биомасса,

у второй половины – воображенья эквивалент.

Из груза слипшихся образов-нарезок

проступает древняя рыба-Кит,

Иов доедает яблочный огрызок

и на меня глядит.

Шереметьево, 5 мая 2003

«Порвать все ниточки-веревочки…»

Порвать все ниточки-веревочки

с утра ли, в полдень, как придется,

от близких и от всякой сволочи

рвануть на взлет, наверх, где солнце.

Оставить слякотное крошево,

где ни просвета, ни отверстия,

раз не хотели по-хорошему,

примите все, как есть, последствия.

Отбросив правила с веригами,

забыв-прокляв Чечню с Ираками,

я в луже света звонко прыгаю,

и брызги от меня – Икарами.

5 мая 2003

Сады Орвелла

Розовое, желтое, фиолетовое

изголодавшийся зрак поглощает,

над – синее летящее ветровое,

под – лежачее изумрудное и смущает:

в моем отечестве пыль летит,

в чужом – как вымытый, лист блестит.

Orwell jardini, Orwell gardens —

сады Орвелла в переводе

тыща девятьсот восемьдесят четвертого,

упертого и потертого,

так по-разному сказываются на природе.

Я иду вдоль реки в садах Орвелла,

наперегонки чужой лабрадор и чужая гончая,

на склоне дрожат лиловые колокольчики,

и пока колокольчики лиловые,

ничего не кончено.

Дублин, 5 мая 2003

«Конопатый мальчонка, принявший облик лисенка…»

Конопатый мальчонка, принявший облик лисенка,

и сиротка-красотка видом как бы сорока,

оба действовали замечательно тонко,

не открываясь до срока.

Она прыгала пристойно по саду,

встряхивая черным с белым и пыжась,

он понюхивал кожаной кнопкой с фасаду,

сзади помахивая рыжим.

Он ступал бесшумно и безутешно,

зная, что предприятие безуспешно,

он притворялся, что от прогулки тает,

а она притворялась, что вот-вот взлетает.

6 мая 2003

«Дом призрения частный…»

Дом призрения частный,

через и, а не е,

там старухам несчастным

счастье, как по весне.

Ухажеры узоры

вяжут возле, как встарь,

сберегая, как розу Азора,

дряхлый свой инвентарь.

6 мая 2003

«Мелкая буржуазность Запада…»

Людмиле Петрушевской

Мелкая буржуазность Запада

стрекочет машинкой для подрезанья травы у дома

и лязгает ножницами,

округляя кустарник до состояния шара,

а после берет снаряжение

и идет играть в гольф

в чистом поле

с маленькими холмами и травяными лестницами.

Бьет ли их буржуазность посуду в кухне по вечерам,

а по ночам душит мужа либо жену в постели,

или это делает только русская антибуржуазность,

согласно Достоевскому и тебе, моя подруга,

я не знаю.

7 мая 2003

«Старые собаки ходят со старыми людьми…»

Старые собаки ходят со старыми людьми.

Старые люди ходят со старыми палками.

Прими их души, Господи, но попозже, прими,

когда они насытятся друг с дружкой перепалками.

8 мая 2003

«Нужда, чтобы срослось: земля и ветер…»

Нужда, чтобы срослось: земля и ветер,

египетская казнь, семья и вечер,

прорывы за предел, и переделки,

и со старухой близкой посиделки.

Жистянка-жизнь дрожит в одном флаконе,

ТВ мозги дурит, как вор в законе,

как от подножки, падают дома и люди,

и что-то еще будет, что-то будет.

5 июня 2003

«Из круга, из шара цветного…»

Из круга, из шара цветного

свалиться, как в черный квадрат,

где черное слово – основа,

и малый Малевич мне брат.

Мне братья и сестры в квадрате

ушедшие раньше туда,

где в прибыли, а не в утрате,

земля, и трава, и вода,

поэт и пустынник в пустыне,

посланник и в поле пастух,

где всех ожидают поныне

все те, испустившие дух,

и бывшие пленные духи

летают свободно окрест,

где не старики и старухи,

а край женихов и невест.

Открыта земля как натура,

простор голубой вознесен,

и круга цветов квадратура —

примстившийся утренний сон.

5 июня 2003

«…убегая, спросила спросонку вдогонку…»

…убегая, спросила спросонку вдогонку,

как спасти, не сгубить расчлененку-душонку,

рвет ее на куски сумасшедший с копытом,

ухмыляясь, что время такое.

Приемчик испытан.

5 июня 2003

«Все мокрое. Небесная вода…»

Все мокрое. Небесная вода

промыла каждый лист одушевленный,

в дрожащем воздухе тончайшая слюда,

лес упоен от корня до короны.

И пишет акварель аквамарин,

сквозь графику ветвей легко и слезно,

до слез прогноз наивный уморил,

что будет ясно, солнечно и звездно.

Ни звезд и ни луны. Сплошная течь.

Ни солнца. Но волшебной светосилой

из струй сквозь струи бьет, и эта речь

сплошного света – словно шепот милый.

Услышать свет, увидеть следом звук,

от запаха дождя сойти с ума беспечно —

все обеспечено для избранных, для двух,

великой влагой этой жизни вечной.

10 июня 2003

«На чем остановились мы?…»

На чем остановились мы?

Читай.

Читай до самой смерти Книгу Жизни!

Шампань все та же.

Но какие брызги!

Слизни – и смерть, как жизнь, перелистай.

27 июня 2003

«Что слезы в час поздний тротила…»

Что слезы в час поздний тротила,

что вопли в час скверных потех —

вы слышали смех крокодила,

знаком вам рептилии смех?

Рептилия мерзко хохочет,

что высшие пали без слов,

что в царстве зверей и пророчеств

хвосты отпадают у львов.

Хвостатые бьются кометы

и пылью небесной пылят,

в пыли что блины, что балеты,

и мусорный мается взгляд.

И сморщенный лик старикашки

на месте, где только что юн,

и падают наземь какашки,

и птица кричит Гамаюн.

21 июля 2003

«Круглые сутки, а не квадратные…»

Круглые сутки, а не квадратные,

а бьются об углы, загоняют в угол,

коленца выкидывают невероятные,

а не коленчатые, и голова кругом.

Круглый ноль и дурак круглый

вперегонки несутся по кругу,

крутит баранку ездок смуглый,

дырку от бублика оставив другу.

Сдвиги по фазе, крохотные сдвижики —

а миры обретаются и теряются,

кругаля совершают бывшие сподвижники,

а в руке не круглое яблоко, а падалица.

Круговая порука ряды смыкает,

круги на воде расходятся живо,

жизнь кладет пятак на лоб – и синяк сникает,

смерть круглые пятаки на глаза положила.

30 июля 2003

«В помидорном шаре – лето ошалелое…»

В помидорном шаре – лето ошалелое,

сахарные головы – луковицы белые,

перцы поросятами рыжими набычились,

вымахали тыквы видом необычные.

Розы и гортензии, а еще настурции,

семена Голландии, Англии и Турции,

голубая елка, туя в форме глобуса,

музыка из дома, типа, Вилли Лобаса.

Лучшая баранина у того татарина

куплена на рынке и не пережарена,

над мангалом дымным смех и блеск азарта,

водочная карта Р усского стандарта.

Лица оживленные, дружеские, милые.

Каждый над разверстою постоял могилою.

Жизнь прожита каждым наспех и с отчаяньем.

А случай, что выдался, в сущности, нечаянный.

Перламутром солнце небо заливает,

от грозы останки ветер завивает,

от гостей до дома километров сорок —

и внезапной скуки налетевший морок.

10 августа 2003

«…а еще Божий дар перепутать с яичницей…»

…а еще Божий дар перепутать с яичницей,

а еще разогреть конформизм на конфорке,

в личных целях мешок подобрать околичностей,

контур жалкой судьбы угадать на конторке.

В вальсе то ли печальном, то ль уморительном

кружит злое ничтожество в паре с событием,

время стрелками лязгнет, над всеми смотрителем:

праздник кончен, на выход, плебеи!

С отбытием!

23 сентября 2003

«Одна и в Пизе, с падающей башней…»

Одна и в Пизе, с падающей башней,

карт ненавистница, и гидов, и маршрутов,

бредет, ища как будто день вчерашний,

сама – вчерашний век как будто.

2 октября 2003

«У всех полубандитские дела…»

У всех полубандитские дела,

торопятся направо и налево,

закушены любые удила,

а глянешь – так король и королева.

Стаканами чужую хлещут кровь,

закапав белоснежные манжеты,

но тетя Ася, общая свекровь,

отмоет тайдом или же кометом.

И так опять сначала без конца,

и выгода утробу выедает,

и никакого милого лица,

и птичка никуда не вылетает.

Прости меня, поэзия, за то,

что из садов твоих на улицу бежала,

за полу легкого полупальто

хватала злоба дня.

Рука дрожала.

18 октября 2003

«Колдунья на ровном на месте…»

Колдунья на ровном на месте,

чувствилище гулов подземных,

убежище ветров предзимних,

невольник по страсти и чести,

в себя погружаясь, как в воду,

очнется в другом измеренье

и, сердца уняв замиранье,

вдруг выругается для виду.

Опорных три буквы заело.

Запьет остальное рассолом,

где норма и форма распылом,

а Золушка с ликом зоила.

Впотьмах в небесах куролесит,

опробуя грубые песни,

скандируя жесткие басни,

шедевр на шедевре при свете.

28 декабря 2003

«Звенела музыка в саду…»

Звенела музыка в саду

Таким невыразимым горем.

Свежо и остро пахли морем

На блюде устрицы во льду.

Анна Ахматова

Лежали устрицы во льду,

диск желтый красным наливался,

нас океан почти касался,

лежали устрицы во льду.

Звенели устрицы во льду,

декабрь пылал жарой за тридцать,

всё вне традиций за границей,

звенели устрицы во льду.

Сияли устрицы во льду,

и это было, было с нами,

слепыми розовыми снами

сияли устрицы во льду.

Сверкали устрицы во льду,

две тысячи четвертый ждали,

мы были счастливы едва ли,

сверкали устрицы во льду.

Темнели устрицы во льду,

и океан сливался с небом,

и красный шар ловился в невод,

и это было, как в бреду.

И остужали жаркий рот

нам охлажденные моллюски,

все было как-то не по-русски

и было жаль нас, как сирот.

30 декабря 2003

Тепловой удар

Прыг-скок, прыг-скок,

движемся в Бангкок,

по правой стороне,

как принято в стране,

а собаки тощие

лежат на площади,

им жарко,

их жалко.

Отдельно сидит сиамская кошка,

и сидят ананасы в земле, как картошка.

Теперь проехали пагоду,

жаркая погода надолго.

Каменный мешок —

обесчеловеченный Бангкок.

А где же населенье —

а населенье внутри,

в лавках столпотворенье,

заходи и бери.

Глазеть на чужой товар,

на жизнь чужую глазеть,

включиться в мировую энергосеть —

и получить тепловой удар.

2 января 2004

Воспоминания

1

Он уезжал впервые в страну Таиланд,

а я не знала, что влюблена,

а влюбленность доходила до самых гланд,

и словно белена была она.

А потом он вернулся, и было его не узнать,

больно поцеловав, ничего не сказал,

а я рыдала, не умея понять,

а он отошел, как поезд, покидавший вокзал.

А теперь и я улетела в Таиланд вослед,

я ищу его след и не нахожу нигде,

потому что ни на тайской, ни на чьей земле

нас больше нет.

А я ищу свои двадцать лет

в мертвой и живой воде.

2 января 2003

2

Какая-то улица с движеньем бешеным,

гостиница с молодежными номерами,

не говорят о веревке в доме повешенного,

и мы двое со смеху там умирали.

Умирала я. Он травил анекдоты.

Мы сидели в ресторане типа столовки.

Мне было страшно до икоты,

и я боялась выдать себя жестом неловким.

Он привез меня туда обглодать мою муку,

грузовики за стеклами скрипели тормозами,

а он не умолкал ни на минуту,

а я смеялась с растерзанными глазами.

Мы ели холодное с горячим и надирались,

И он лечил меня смехом как лучший лекарь,

утром мне был объявлен диагноз,

а днем началась эта потеха.

3 января 2004

3

Школьный друг мой Наталья,

видя, какие времена настали,

схватила руль в лапы

и повезла на юго-запад.

Там жил диагностированный шизофреник,

за визиты он не брал денег,

а брал медом, вареньем и патокой, —

его мозг требовал сладкого.

Он был ясновидящий и слегка раскосенький,

с обостреньем по весне и по осени,

и тогда ложился в больницу,

обостренно видя, что кругом творится.

Как-то весной нашли убитой врачиху,

и заплаканный медперсонал обратился к психу:

кто это сделал, милиция в затрудненье.

Ее сын убил, запросто отвечал гений.

Мы ввалились с дарами, от которых клеило рот,

а он был счастлив, как идиот,

Он попросил сесть прямо в хлам,

а я затряслась, будто пришла в храм.

Книги и вещи были свалены в кучу,

исчерканных страниц он разбрасывал тучу,

и, запихивая в рот липучую массу,

опровергал Гегеля с Марксом.

Он говорил, что первична не материя и не идея,

а энергия.

А в стакане никла орхидея.

Он бросил на стол колоду карт —

и последовал артефакт.

Одна черная карта легла не туда,

и он сказал: вас ждет жестокий удар,

а я, сказал, извините, устал

и принялся считать вслух до ста.

Я невольно схватилась за карту рукою босой.

Он сказал: вы сделали так, что удар пройдет

по косой.

Так мы мерялись силой с ним,

или с судьбой, или с Кем-то самим.

Псих говорил, что посетительница слаба,

но за ней стоит, нависая, судьба,

как нелепо и странно – языком он молол, —

что вы дерево и у вас сильный ствол,

от вашего дерева пойдут ростки.

А я загибалась от тоски.

Было это давно, лет сто тому.

И все вышло так, как виделось его уму.

4 января 2004

4

Джин с тоником. Нам тридцать лет.

Аэроплан летит в зеленую Канаду.

Он сходу затевает клоунаду,

я весело смеюсь в ответ.

Отель не бедный, фраки и ковры,

вина залейся, равно как и пищи,

судьбы дары для сказочной игры.

Стук в дверь – он на пороге, принц и нищий.

И оба, как щенки, дрожат,

он на колени падает внезапно,

к моим коленям нежностью прижат,

и оба знаем, что дороги нет обратно.

А между тем, она была, была,

обратная дорога дорогая,

другая дома игрока ждала,

в свою игру рискованно играя.

Сначала бросить, а потом вернуть —

классическая женская привычка,

а что не выдохнуть и не вдохнуть

кому-то – вот замок и вот отмычка.

Джин с тоником. Нам тридцать лет.

Все кончено. Пустеют ринг и сцена.

И это первая моя измена,

и первая измена мне вослед.

11 января 2004

5

Как яростны и глухи,

под треск сухой пощечин,

сходились в круг старухи

и не старухи, впрочем.

Кто жив, а кто-то помер,

а пол мужской и женский,

у каждого свой номер,

свой счет-расчет вселенский,

на рубль и на копейку,

и бабий гвалт сорочий —

занять собой скамейку,

согнав оттуда прочих,

лихой разбойный посвист,

то ль поздний, то ли ранний…

Строчит больная совесть

жанр воспоминаний.

12 января 2004

«У страха глаза велики…»

У страха глаза велики.

Великие глазницы страха,

зеленые глазные яблоки,

как падалица, вмиг попадали,

в скрипучую корзину краха.

Взрыв лжи, и взрыв разъединения,

остолбенелый взор отчаяния.

Все тем вернее – чем случайнее,

в черновиках – так почерк гения.

Семь дней клевала строчка кальций,

подглазья черным обводило,

яйцо в мозгу с ума сходило,

снесенное, как и другие яйца.

Взгляд изнутри, как тварь дрожащая,

глазами внутрь, – не спится, Гамлет.

Пришибленный краеугольным камнем,

мой страх со мной играет в ящик.

13 января 2004

«Огромное окно без занавесей смотрит в небо…»

Огромное окно без занавесей смотрит в небо,

квадрат окна пересекают огни самолетов,

мне надобно этого неба, как хлеба,

как лечебы от жизненных моих умотов.

Бетти встретит, приветит, напоит и накормит,

спать уложит с аэродрома,

точно по душевному размеру ее скромные

бело-черные двухкомнатные хоромы.

Петя Фоменко и Эфрос Анатолий Васильич

который год глядят со стены исподлобья,

мы вместе их тяготы там выносили,

мы вместе глядим на них с вечной любовью.

Все московские новости, как пылесосом,

Бетти высосет, обменяв на чикагские честно.

В этом углу ее жизнь все еще под вопросом,

в этом углу ей никогда не тесно.

14 января 2004

«Девочка-катастрофа, где ты, отзовись!…»

Девочка-катастрофа, где ты, отзовись!

Сахарным сиропом не казалась сладкая жизнь.

Всласть ломала и рушила, ни целого стекла,

примеривались душами, а кровью истекла.

Своею – да Бог бы с нею! Чужою – что во сто крат

кровит сильнее и режет, как камень в сто карат.

Мысли тайные, скрытные – распахнутые глаза,

он – муравей в термитнике, она – стрекоза.

Летала, блестя крылами, ловились ловцы,

и погибали сами, а были молодцы.

Как весело было, как страшно двоилась природная суть

той катастрофы вчерашней, что не знала

про Страшный суд!

Где ты, катарсис-девочка, Феникс из ничего,

собранная по мелочи, роскошь для одного?

Силою всем провалам равный внезапный взлет —

где ты, причислена к малым, великие тут не в счет?

Гармония-женщина водит царапанным пером,

уводит беду, уводит, чтоб не разрушила дом,

старается, лезет из кожи, спасая вишенный сад,

хочет и не может воротиться назад.

17 января 2004

«Какая долгая зима…»

Какая долгая зима,

мир, как орех, опять расколот,

незащищенная спина

привычно ловит жизни холод.

Забытый зябнущий апрель

прилепится еще не скоро,

запутанных судьбы петель

еще навяжем целый ворох.

И, глядя в ясное стекло,

мы уясним себе напрасно,

что сколько б вод ни утекло,

а все по-прежнему неясно.

18 января 2004

«Пах, пах, и убили…»

Пах, пах, и убили,

пах, пах, и еще раз,

еще и еще раз,

чужие убили,

друг друга убили,

убили на этой проклятой войне.

Другие же мы на войну не ходили,

чужие зачем нам, зачем нам чужие,

мы дома привыкли,

мы ближних привыкли,

привыкли мы ближних,

ближайших привыкли

по семь раз на дню без войны убивать.

18 февраля 2004

«Маленькое мое сердце…»

Маленькое мое сердце,

мужественное мое сердце,

как ты выдерживаешь то,

чего выдержать нельзя?

…Впрочем, не больше того,

что выдерживают другие.

19 февраля 2004

«Ночное хлопанье дверей…»

Ночное хлопанье дверей,

ночная речь звучит невнятно,

ночная жизнь течет обратно,

где нет ни дна, ни якорей.

Как щепки носит по волнам

ничто, разбитое на щепки,

так ум, в дневное время цепкий,

в себе отказывает нам.

И пережевывая вновь

то, что однажды пережили,

рвем перерезанные жилы

и тихо-тихо сходим в ноль.

20 февраля 2004

«В вас подпрыгивает мальчик…»

В вас подпрыгивает мальчик

и бежит вперед вприпрыжку,

он не мальчик, он сигнальщик,

рыбку ловит на мормышку,

в свет закидывает сети,

а с луной играет в прятки,

чтоб сигналы те и эти

занести в свои тетрадки,

он горнист на зорьке ранней,

рыцарь и поэт при звездах,

он смельчак на поле брани —

и подпрыгивает в воздух.

Эта радость с ним случилась

посреди дороги длинной,

все сошлось, сплелось, сличилось

за отметкой серединной.

Упадет к ногам миледи,

шпагу вынет за свободу

и под звуки трубной меди

сквозь огонь пройдет и воду.

Мальчик прыгает картинно,

сердце прыгает, как мячик,

за отметкой серединной

вверх подпрыгивает мальчик.

…Смотрит в зеркало: обвисли

щеки, складка лоб терзает,

старые вернулись мысли,

мальчик молча исчезает.

29 февраля 2004

«Не любовник и не возлюбленный…»

Не любовник и не возлюбленный,

что он мне, его потерявшей,

приголубленный и погубленный

ведь не мной, а сестрой моей младшей.

Отчего же такая скука,

плач без слез: я так не играю!..

Опустелая центрифуга

отжимает все ближе к краю.

Глаз насмешливый, голос в трубке —

не увидеть и не услышать,

человечек, такой он хрупкий,

не будите его, тише, тише.

Сон с дрожаньем ресниц и сердца.

Век тяжелый, больной, увечный.

Веки поднимите, чтоб наглядеться.

Тише, сон переходит в вечный.

2 марта 2004

«Ни фигуры, ни лица…»

Ни фигуры, ни лица

ни в окне за занавеской,

взгляд куда бросаем дерзкий,

ни в саду, ни у крыльца.

Город странный и пустой,

где шуршат одни машины,

и качаются вершины,

и недвижим сухостой.

Где вы, где вы, господа,

отчего пусты жилища?

Будет день и будет пища —

говорили нам всегда.

День стоит, а пищи нет

ни для глаза, ни для сказа,

словно праздная зараза

расцвела за двести лет.

Только бродит почтальон,

по домам разносит вести,

чеки долларов на двести,

реже – если на мильон.

Получатель далеко,

он в конторе ставит кляксы,

зарабатывает баксы,

это, скажете, легко?

Он придет, настанет срок,

он вернется ближе к ночи,

в телевизор вперит очи,

и очнется городок.

На какой-нибудь часок.

Урбана-Шампейн, 3 марта 2004

«Свистит и воет за стеклом…»

Свистит и воет за стеклом,

такие здесь шальные ветры,

в плед завернувшись целиком,

лечу свои больные нервы.

Читаю. Вести из Москвы

ловлю по телеку лениво,

американской пробы сны

глотаю ночью терпеливо.

А утром, пялясь из окна

на распростертый городище,

я верю, что придет весна

и средь чужих меня отыщет.

5 марта 2004

«Пора собирать прошлогодние листья…»

Пора собирать прошлогодние листья,

сегодня подснежники разом очнулись,

там жемчуга россыпью нежно качнулись,

здесь ниткою бус завязались слоистой,

лиловым, и желтым, и розовым выстрелив,

в пожухлой листве разбегаются крокусы.

О, как мне милы эти первые фокусы,

измены внезапные, острые, быстрые!

Пролет кардинала, не серого, красного,

рубиновый след прочертившего звонко, —

сетчатка откликнулась и перепонка,

цветная весна поздоровалась: здравствуй!

Но к вечеру небо, дары искупая,

осыпалось хлопьями остервенело.

Мой милый, когда-то я плакать умела,

я снова, как прежде, в слезах утопаю.

9 марта 2004

«Собаку не пускали в дом…»

Собаку не пускали в дом,

собака выла и стонала,

на лапы задние вставала,

окно лизать не уставала

и обегала все кругом.

Что люди в доме не ушли,

что чем-то заняты ненужным,

нелепым, мелким и натужным,

неинтересным и недужным,

собака знала. Донесли

ей звуки ссоры и любви,

ей запахи любви и ссоры,

неразличимые укоры,

ответов темные повторы,

людская, словом, се ля ви.

Собака внюхивалась в речь

ступеней, стен, веранды, стекол,

и кто-то в ней протяжно ёкал,

и кто-то безнадежно цокал,

у ног родных тянуло лечь.

Собаку в дом забыли взять,

сгущалась тьма, потом светало,

она ложилась и вставала,

и с неба звезды ртом хватала,

чтобы одной за всех зиять.

27 марта 2004

For sail

Веранды старомодные,

ступени деревянные,

какие дни холодные,

какие ночи странные.

В плетеных креслах без людей

играет ветер солнечный,

то вдруг становится лютей,

то утихает к полночи.

Качели детские пусты,

лишь изредка качаются,

и чей-то мяч летит в кусты,

и игры не кончаются.

Зеленый шелковый лужок

цветами брызнет скоро —

внезапной памяти ожог

пронизывает поры.

Зеленый дым в другом краю,

и в то же время года,

кручусь, свечусь, верчу кудрю,

лечу, не зная брода.

Я песенку пою тому,

кто песенки не слышит,

и слезы капают во тьму,

и дождь стучит по крыше.

Веранды старомодные,

ступени деревянные…

А после полная луна

над местностью всходила,

как почка, лопалась струна,

кровь, как вино, бродила.

И первый робкий соловей

рассыпав тонко трели,

нырял в другую параллель,

не зная параллели.

Веранды старомодные,

ступени деревянные…

Теперь пишу тебе e-mail,

а соловей защелкал.

Дом с креслом выставлен for sail,

и жмет седая челка.

26—31 марта 2004

На день рожденья Бобышеву

Заворачиваешь за угол —

завораживает дерево,

за другой – другое дерево

мессою органной грянуло.

Здесь царят такие гранулы,

из которых бьет созвездьями —

полотно бы, кисти, краски бы

написать цветущий воздух.

Как огромны эти сферы,

что на ветках голых серых

лиловеют словно розы,

словно яблоки они же.

Как бесстыже их явленье,

как торжественна их поступь,

все распахнуто и страстно,

и такой калибр безумный.

Я верлибром торопливым

или прозою заемной

на клочке бумаги мятой

занесу себе на память:

песнь торжествующей весны…

И напев знакомый вспомню:

как дикая магнолия в цвету…

Но вопрос старинный, вечный:

в чьи же яблоки глазные

жаждет перетечь природа,

так выкладываясь мощно?

Но вопрос, увы, неверен:

в видах целеполаганья

человек, не Бог, замечен.

Deus Ludens – Бог играет.

11 апреля 2004

«Вы были в Кикапу…»

Памяти Тихона Чурилина

Вы были в Кикапу

когда-нибудь весной?

Мы были в Кикапу,

висел весенний зной.

Смеялся Фаренгейт,

а Цельсий утешал.

Люби или убей,

вдруг голос прошептал.

Чей глас? Из-под земли?

Из воздуха? С небес?

Исчез ли он вдали

или в веках исчез?

Вы были в Кикапу?

Там скрытое от глаз

летит, как легкий пух,

из прошлого в сейчас.

Там длинные пруды,

в них тайное дрожит,

над омутом воды

там леший ворожит.

Мы были в Кикапу,

где измерений тьма:

поставишь здесь стопу —

а там сойдешь с ума.

Поедем в Кикапу

и в поисках пути

найдем себе тропу,

с которой не сойти,

с которой не свернуть,

не повернуть назад,

и это будет путь

не в адский – в райский сад.

Там, опустившись ниц,

увидим лиц толпу

с Единственным из лиц…

Поедем в Кикапу!

10 мая 2004

«Я буду скучать по скрипучему этому дому…»

Даше

Я буду скучать по скрипучему этому дому,

там долго сквозить будут две наши легкие тени,

свободные люди, тому подчинялись закону,

где тягот всемирных сменяет поток тяготений.

Я буду скучать по скрипучему этому дому,

там части, как снасти, от ветра под утро скрипели,

за окнами птицы нам как сумасшедшие пели,

от самого сложного переходило к простому.

Вот смех, а вот плач, вот беда преходящей обиды,

а вот телефонный звонок телефона, которого нету…

Какие из окон давались прекрасные виды!

Какое вино подавалось к воскресному ланчу-обеду!

Скрипел холодильник, мы в рифму скрипели зубами,

желая понять, шифровали слова и поступки,

любить не умея, теряли за сутками сутки,

упорно бодаясь упрямыми хмурыми лбами.

Я буду скучать по скрипучему этому дому,

где скрипы, как скрипки, причудливо тонко звучали,

и мы отвечали – ты мне, я тебе отвечали,

сквозь жизненный скрежет помех пробиваясь к другому.

Май 2004

«Подражание Параджанову…»

Подражание Параджанову,

бродит Бродский, как пена пенится,

свои тараканы от музыки Темирканова —

вот чего душа моя пленница.

Цель фиалковая от Циолковского,

ноосферы брод от Вернадского,

проявления нежно-жесткого

жизнь-чудачка мешает запросто.

Версии максим Аверинцева,

качества Гачева в прорезь

открывают для человечества

морок с обмороком Мориц.

Выбирает товарищ товарища,

прикипает, милуется, любится,

на огнище, кострище, пожарище —

несгораемый куст от Кустурицы.

25 июля 2004

«Угли потухли…»

Угли потухли.

Обмякли иглы.

Как кегли, куклы.

Как иго, игры.

Потухли угли.

Углы протухли.

Из кожи угри

пролезли в туфли.

Рассыпан пепел.

Алмаз утерян.

Считает петли

судьба-тетеря.

27 декабря 2004

«Тезка полная, Ольга Андревна…»

Тезка полная, Ольга Андревна,

творог, ряженка, масло домашнее,

разнотравье, корова, деревня,

все сегодняшнее, свежайшее.

Пышный стан и рука огрубелая,

сероглазая тетка спокойная,

и косынка повязана белая,

и скотинка достойная дойная.

Рынок полнится снедью-продуктами,

ароматы, что в знатной таверне,

я иду меж колбасами-фруктами

прямо к фермерше Ольге Андревне.

Мы знакомы лет пять или более,

часты наши свидания краткие,

тетя Оля, зову, тетя Оля, я,

и смеюсь над собою украдкою.

Тетка младше и не улыбается,

поведенья скупого и верного,

на весах то не творог качается,

то кончается время Андревнино.

На дороге заснеженной хреновой

заскользила машина убойная,

и убило в ней Ольгу Андревну

вместе с мужем и третьей покойною.

Где вы, где же вы, Ольга Андревна,

творог, ряженка, масло домашнее,

разнотравье, корова, деревня,

все вчерашнее, все вчерашнее!..

Тем же днем, не доделав полдела,

оскользнувшись и руку ломая,

я в осколок, как в воду, глядела,

ничего еще не понимая.

27 декабря 2004

«Знай форси…»

Знай форси,

если знаешь фарси.

А не знаешь фарси,

обойдись хоть польским,

накось выкуси.

27 декабря 2004

Новогоднее

Ююнныююры,

Ююрыююнны,

де факто, де юре

дрожат ваши струны.

С любовью, и болью,

и снова с любовью,

ваш ангел склоняется

нам к изголовью.

В две тысячи пятом,

родные ребята,

наш ангел шлет вашему

все, что нам свято.

И с криком петушьим,

и смыслом пастушьим

в две тысячи пятом

опять отчебучим

чего-либо эдакого!

Валероли. 31.12.2004

Перепелки

Олегу Чухонцеву

Лучевая кость правой руки сломалась

тринадцатого декабря,

кость в горле времени встала, малость

лучом пространство посеребря.

Лишенка пера, руля и зубной щетки,

ушла в себя, как уходят под воду,

серебряный след уходящей подлодки

подоспел аккурат к Рождеству и Новому году.

Движенья скованы, дыханье сперто,

давленье в крови рвет перепонки.

Внезапным цунами время стерто

тысяч жизней, дешевых, как перепелки.

Мне гусь не брат,

свинья не сестра,

утка не тетка,

а своя – пестрая перепелка.

Родная косточка, поломанная досточка,

лучевая кость,

запоздалый гость —

поэт, застрявший в душе, как гвоздь.

Он вошел в замкнутое пространство,

перекрыв лучи, что шли с экрана,

как лекарство мы приняли пьянство,

заговорив о простом и сложном пьяно.

Левой рукой я поднимала рюмку

за всех ушедших и оставшихся жить,

а сломанной правой ковыряла лунку,

соображая, как всплыть.

Я дышала под водой тем, что было с нами,

мой перелом был перелом,

за моим плечом поднималось цунами,

а мы продолжали, и все было в лом.

17 января 2005

«Но знает ли Земля, что звать ее Земля?…»

Но знает ли Земля, что звать ее Земля?

Что имя ей Титан – Титан-планета знает?

Небесного хлебать за версты киселя —

от нас посылка к ним прочь в ночь летит, чумная.

Как будто дамский зонт, да нет, не зонт, а зонд,

откуда-то с Земли – а это что за чудо? —

и пробует на вкус какой-то там мезон

какой-то там метан и остальные блюда.

Пыль, камни, густота и пустота обочь,

ни костерка, ни речки, ни собаки,

нигде нет жизни, жизни нет, и ночь

не отзывается на наши знаки.

Картинка входит в дом за тридевять земель,

ощупывает щуп титановое что-то,

а следом на Земле – собранье пустомель,

а следом – у старух отобранные льготы.

Какое время здесь, и знает ли оно,

как называется, и кто его проверит?

Я наблюдаю жизнь как будто бы в кино,

включая собственные риски и потери.

Титан метаном, или чем там, разойдясь,

цепляет зонда щупальца и панцирь,

обратную метановую связь

установив невидимо с посланцем.

И вот уже титановый народ,

народец или просто мю-мезоны

спокойно лезут в наш домашний огород

и знают наши цели и резоны.

Да мы-то их не знаем! Заведя

привычки, огороды, клюкву с чаем,

мы отличаем снег и ветер от дождя,

а больше ничего не различаем.

Мы, правда, можем Солнце Солнцем звать —

и что?

20 января 2005

Парижский салон

Сиротка Хася пишет детективы,

пришла свобода для сиротки Хаси,

убийственно-корыстные мотивы

преследуют герой и новый классик.

В Париж сиротка Хася вылетает,

в кармане чуть позвякивают евро,

границу отпирает Хасе стерва,

на фото в ксиве Хася, как влитая.

Какие у нее дела в Париже,

на родине б сидела да молчала,

овечка с виду, та еще волчара,

зато мы с ней к Европе стали ближе.

Сиротка Хася пишет детективы,

открылся Божий дар в сиротке Хасе,

кремлево-криминальные мотивы

закладывает в текст и бурно квасит.

Издатели французские ретивы,

как пес цепной, реакция цепная,

пассивы превращаются в активы,

чей выигрыш – ей-богу, я не знаю.

Издатели французские небрежно

опять загадку русскую решают,

и евро шелестят в кармане нежно,

и жизнь, как сумма, впереди большая.

Март 2005

«О себе не хочется…»

О себе не хочется,

о тебе не можется,

в промежутке вечности

что-нибудь да сложится.

Позади безмолвие,

впереди безмолвие,

сказанное-сделанное

промелькнуло молнией.

Слово было – звонница,

колос в поле клонится,

в ясном небе поутру

проскакала конница.

Апрель 2005

«Заговорили заодно…»

Заговорили заодно,

духовна или материальна

вина пригубленная тайна

и пищи, смоченной вином.

Блестели речи и глаза,

искрила искренность озоном,

и было место всем резонам,

и отпускали тормоза.

Он вспоминал, как век тому,

разгорячившись, отвечала,

все, как тогда, все, как сначала,

гимн сердцу, воле и уму,

когда привычный бедный стол

с работой, не достигшей блеска,

застолью уступали место,

где наливали всем по сто.

И возрожденчество опять

над вырожденчеством победу

готово праздновать…

К обеду

съезжались гости.

Било пять.

Апрель 2005

Ночной пейзаж

Красный глазок

на потолке,

классный мазок

на полотне.

Холст моей памяти пуст,

мусора слой над ним густ.

Ночи набросок —

черный квадрат,

уголек папиросы —

в углу рта.

Дождь смоет следы на песке,

мольберт и художник в одном виске.

А море насосом,

как пылесосом,

с возгласом sos

или безголосо,

втянет во тьме в общий мусор,

утром придут – а ты ноль с плюсом.

6 мая 2005

«Идут бессмертные старухи…»

Идут бессмертные старухи,

шагают по проезжей части,

упорно, в вёдро и ненастье,

свои проделывают штуки.

Пересекают рю и стриты,

бульвары, трассы, переулки,

осуществляют, кляты, квиты,

свои бессмертные прогулки.

Задравши к небу подбородки,

по сторонам не озираясь,

как перед смертью обираясь,

идут, давно уж не молодки.

Глядит водитель очумело,

из-под колес встает старуха,

бессмертье лезет вон из уха,

и девочка идет несмело.

9 мая 2005

«Возвращалась домой с покалеченным взором…»

Возвращалась домой с покалеченным взором,

разоренным нутром, затрудненным дыханьем,

не облегчить ни жалобой, ни разговором,

обойтись крепко стиснутым ртом и молчаньем.

Прежде были счастливые ссоры до крови,

страсть наружу рвалась, молода и всевластна.

Помолчи. У судьбы, как у вредной свекрови,

не допросишься воли, а слабость напрасна.

Нет, не перешибить того обуха плетью,

нетерпение больше не верховодит.

Телефонный звонок: я забыл вам заметить,

ваше мужество нынче проверку проходит.

23 мая 2005

«Я хороший человек, это важно…»

Я хороший человек, это важно.

Ах, не стоило б писать мне такое!

Просто кто-то произнес это нежно,

когда вовсе я лишилась покоя:

ты хороший человек, это важно.

Я запомнила – и стало легче.

5 июня 2005

«В деревянном дому…»

В деревянном дому

не бросают зажженные спички.

Я себя не пойму,

у какой я стою перемычки.

Дом медовой доски

в полыхающих солнечных пятнах.

Жилы рвет на куски —

что с того: нету ходу обратно.

Пересмотры житья

запретить бы железным указом,

чтобы точно статья,

если тень на плетень, ум за разум.

Говорила, клялась:

все, что есть, то как есть принимаю.

Отреклась, мордой в грязь,

бунтовщица, черница чумная.

Неумна, негодна,

из нелепостей и оговорок,

голодна и жадна,

как пацанка, в прыщах и повторах.

Бог однажды простил,

отведя от жестокого краха.

Деревянный настил —

то ли пол, то ли все-таки плаха.

6 июня 2005

«Косым лучом диковинного света…»

Косым лучом диковинного света

Бог делал первые наброски без помарок

себе в подарок,

как свечной огарок,

сверходинок,

и ничьего ответа.

Сияли дали, близь была подробна,

в косом луче играла пыль земная.

И никого, кто рядом, понимая,

и участь навсегда.

Другим подобна.

8 июня 2005

«Приходи, загляни в мои сны…»

Приходи, загляни в мои сны,

посети мою явь ненароком,

кто-то, что-то, что мечено роком,

что могло бы сыграть роль блесны.

Ах, попасться б, как встарь, на крючок,

раскатать бы губу, раскровянив,

на щеках – озаренья румянец,

а о том, что случится, – молчок.

Разрывает прощай и прости,

исцеляет бесстрашное здравствуй,

не лукавство, простое лекарство.

И – песок в опустевшей горсти.

9—17 июня 2005

«Мои случившиеся дни …»

Мои случившиеся дни —

загадка случаев несложных,

казалось, только подмигни —

и мастью масть побьет картежник.

Случилось – стало быть, сошлось,

сходитесь – слово секунданта,

закономерное авось —

в составе рока и таланта.

Секунды – им решать в любви,

игре, дуэли, состязанье,

как ни готовься, ни зови

удачи час себе заранее.

Случилось, осветив лучом,

а это значит – состоялось,

и все, что было, нипочем,

и в силу обратилась слабость.

Мои случившиеся дни

случайно на земле случились,

что было родом западни —

спасло.

Nos mutamur in illis.[1]

29 июня 2005

Терроризм

Аэропорт, стекло, объем,

народ пускают через рамку,

чтоб террориста наизнанку,

поймавши, вывернуть живьем.

И я, послушный гражданин,

отдав часы, ключи, монету,

без целей злых, каких и нету,

спокойно прохожу один.

Но раздается звук и звон,

и лязг, и дребезг, и проклятье,

и дергают меня за платье,

и я взволнован и смущен.

Мне предлагают повторить

по новой ту же процедуру,

и я сопротивляюсь сдуру,

хотя мне, в общем, нечем крыть.

Я делаю обратный шаг,

я снова, как картина в раме,

подпрыгивая и звеня, как в драме,

перед охраною простак.

Мне предлагают в третий раз

вернуться к собственным баранам,

пока не поздно и не рано,

и не исчерпан сил запас.

И лишь в четвертый – как ожог:

что в третий, и второй и в первый

железные звенели нервы.

И терроризм не прошел.

Июнь 2005

«Молодая жена, изменившая мужу…»

Молодая жена, изменившая мужу,

собираясь уйти, собирала вещички,

он молчал, зажигал и обламывал спички,

а она объясненьями мучила душу.

Сели ужинать, водки махнули, во-первых,

приводила мотивы, глупей не придумать,

кисть ударом о стену разбил как придурок,

чтоб ее не убить, не сдержавшись, на нервах.

К девяти заказная явилась машина,

часть нажитого в кузов перекочевала,

из совместного лихо себя корчевала,

и, как женщина, тихо заплакал мужчина.

А потом на работу к ней ездил опасно,

оставлял полевые ромашки и розы,

и в махровых бутонах, похожи на слезы,

непролитые росы стояли напрасно.

7 августа 2005

Твоим рисункам

Даше

Твои рисунки бедные в моей победной книжке,

бумага тускло-бледная, и горестей в излишке.

Тела несовершенные, косой летящий почерк,

дела незавершенные, меж ними воздух-прочерк.

Во все четыре стороны распахнутый набросок,

до встречного, до скорого – дорога, путник, посох.

По случаю под тучею, а там алмазный отсвет,

судьба змеей гремучею, а там разбойный посвист.

Не бойся, все оплачено, рисуй дома и лица,

что трачено – не трачено, что длится – то продлится.

Виват тебе, наследница, мой знак и признак чуда!

Вон видишь, в небо лестница?

Я присмотрю оттуда.

3 сентября 2005

«Мое физическое тело…»

Мое физическое тело

что делало, то и хотело,

а если делать не хотело,

кривилось, мялось и болело.

Душа Божественная в теле

всегда держалась еле-еле,

но как там все на самом деле,

чтоб знали, власти не хотели.

Струна Божественная пела,

душа рвалась, рвалась из тела,

куда-то в высоту летела,

а оболочка все пустела.

Болезненный полезен опыт:

строкой удержанные стропы,

под небом вечной Азиопы

растрачен трепет, шепот, ропот.

Душа, расставшаяся с телом,

не может быть единым целым.

И лекарем остолбенелым

жизнь пишет белое на белом.

4 сентября 2005

«Этой ночью…»

Этой ночью

я увидела все воочью:

что скажут о нас люди

и на каком преподнесут блюде.

Я думала о значении Юры

для русской литературы,

и о том, что надо о нем

написать роман,

уникальный, на 168 стран.

Юра, если ты меня слышишь,

может, сам и напишешь?

Но, Бог мой, что значит вечность

там, где правит сердечность!

Ночью этой

шептали стихи поэты,

и я знала, на каком кто месте,

и снился жених невесте.

6 сентября 2005

Опус

Часть первая:

– Так целебно смотреть на девушек.

– Так смотри.

– Так целебно брать их за руку.

– Так бери.

– Так целебно лежать с ними в постели.

– Так лежи. Только знай, что я тебя убью.

Часть вторая:

– Так целебно смотреть на девушек.

– Так смотри.

– Так целебно брать их за руку.

– Так бери.

– Так целебно лежать с ними в постели.

– Так лежи. Делай, что хочешь, только будь жив.

6 сентября 2005

«Спрашивают: зачем вы пишете…»

Спрашивают: зачем вы пишете,

когда до вас писали Пушкин и Гете?

Спрашиваю: зачем вы живете,

когда до вас жили Цезарь и Македонский?

6 сентября 2005

«В госпитале располосованы метры…»

В госпитале располосованы метры,

полоса розовая и голубая —

ровно гекзаметры. Геометры

клали пол – как стихи слагали.

Кто-то же озаботился, чтобы родом молитвы

в этом месте скуки, тоски и боли

нежных линий зазвучали ритмы,

и полегчало само собою.

От луны на полу квадраты,

светотени нарисованы ставнями.

Кто-то же озаботился моей бессонницей стандартною

не погубить – а полюбить заново.

9 сентября 2005

На 28 сентября 2005

Забраться в глухую деревню,

в приморский и горный отель,

на небо смотреть и деревья,

где всё – акварель и пастель,

зеленое и голубое,

сверкающий ультрамарин, —

пока ты со мной, я с тобою,

и мы в этом царстве царим.

Не скучно ли – ты меня спросишь,

не скучно – отвечу тебе,

пока на душе твоей просинь,

и осень прозрачнее весен,

и бес при седой бороде.

28 сентября 2005

«Бугенвилии, бугенвилии…»

Бугенвилии, бугенвилии,

цвета розы и малины,

здесь оливки и маслины,

красотой нас перевили, и

здесь лимоны и гранаты

на деревьях, а не в сумках,

а тем более в подсумках,

чем прославлены пенаты.

Здесь, по случаю, налетом,

из пенат Аэрофлотом,

чтобы чудо-бугенвилии

горечь-сволочь перебили. И

я срываю плод маслинный,

бок надкусываю длинный —

горечь свежая пронзает,

горький вкус язык терзает.

Только вымочена в соли,

горечи теряя доли,

несъедобная маслина

обретает вкус старинный.

Я себя к плоду примерю,

счет на соль и вкус проверю.

Бугенвилии, бугенвилии

душу мне растеребили и…

28 сентября 2005

«С ума сойти, какая осень…»

С ума сойти, какая осень,

стоит погода по заказу,

синее небо раз от разу

и зеленее шапки сосен.

Над головами, под ногами

царит сухая позолота,

как будто изменилось что-то,

то, что над нами и за нами.

Там залило водою город,

там треснула кора земная,

там, по дороге все сминая,

промчался ураган, как голод.

А тут стоят, стоят погоды

так непривычно и прекрасно,

как будто вовсе не напрасно,

что с нами было в эти годы.

12 октября 2005

«Колючки выставив заранее…»

Колючки выставив заранее,

оскалив молодые зубы,

безбожно-нежное создание

оскалом угрожает грубым.

В ответ иная неизбежность,

иной потешный перевертыш:

таит безбожно-грубый нежность,

хотя калач, признаться, тертый.

Обманка и волшба по прихоти,

и повторяется без устали,

а без того, что тихо, лихо ли,

не плоско ли, не пусто ли?

21 октября 2005

«Продается вдохновенье …»

Продается вдохновенье —

на Тверской висит растяжка.

Хлеб, варенье, ложка, чашка,

после завтрака творенье.

Как темна вода в колодце,

так темно стиха явленье.

Но сияет объявленье:

вдохновенье продается.

К месту, вовремя и кстати

средь соперников волненье:

что в халате, что в палате

важных мест распределенье.

Выдвиженье, достиженье,

спрос рождает предложенье,

все торгуют вдохновеньем,

чудным дорожа мгновеньем.

Вдохновенье бьет ключом.

Почем продажа?

Нипочем.

24 ноября 2005

«Теперь свою рассказывает жизнь…»

Теперь свою рассказывает жизнь,

как анекдот, легко и беспечально,

обводит контур прежнего молчанья

без гнева, без тоски, без укоризн.

Обводит пальцем карту и чертеж,

сама себя обводит вокруг пальца

и в одеяльце трупик идеальца

на снег выносит и в промозглый дождь.

Теперь я вам легко, как анекдот,

перескажу себя и вас построчно,

мой пересказ, где точно, где неточно,

перечитайте задом наперед.

27 ноября 2005

Овен

Жить, чтобы ваши эндоморфины

и прочая клеточная хренотень

уничтожала дождливые сплины,

взамен предлагая безоблачный день.

Танцы, веселье, свиданья, покупки,

клин, вышибающий прежний клин,

сплошь сумасшедшие сны и поступки

возгоняют адреналин.

Необъяснимое материя объясняет,

химия физику стережет.

А в моем горячем зрачке ледяные звезды тают,

и небесный пастух меня, как овцу, стрижет.

23 декабря 2005

«Там ходить, конечно, надо в старых…»

Там ходить, конечно, надо в старых —

я надела старые ботинки,

чтобы очевидеть те картинки,

что бывают при больших пожарах.

Там вода хлестала через силу,

лед застыл, как желтые моллюски,

как по вазам ползали этруски,

так по стенам – люди с жару, с пылу.

Копоть черная озноб копила,

стекла отзывались дрожью нервной,

кто там был такой безмозглой стервой,

бросившей окурок в то, что сплыло!

На шестой этаж, без слез, без лифта,

поднялась, туда едва пускали,

там сгорели наши все скрижали,

оставались память и молитва.

Под ногами угль трещал и клацал,

мертвой петлей – провода печали,

ржавые штыри кругом торчали

зоною тарковской и стругацкой.

Шапочку стянула машинально,

книги пахли трауром и тленом,

слепо проступала краем бледным

пепелища жизненного тайна.

17 марта 2006

«Желчь застоялась и горечь во рту…»

Желчь застоялась и горечь во рту,

дом на ветру и тоска поутру,

время не с теми идет и не так,

власть негодяев у всех на устах,

власть набивающих ствол и мошну,

власть удушающих жизнь и весну,

общество в пудре, прыщах и парше,

уши сограждан в холодной лапше.

Скользкий лапшевник снимаю с ушей,

образ чужой прогоняю взашей,

времени мало, и дом на юру,

я не играю в чужую игру.

Малое время сочится большим,

в ушко игольное лезет аршин,

оба гундосят: прими, обними, —

словно сироты в последние дни.

Значит забрало опять доставать,

значит забрало, достало опять,

вроде войны или вроде чумы.

Мы это, Господи!

Господи, мы!

29 марта 2006

«Вдруг в костре что-то вскрикнуло…»

Вдруг в костре что-то вскрикнуло

голосом тонким, стеклянным,

словно склянка разбилась,

но там ничего, кроме веток.

Чей избыток страданья

проник в этот мир из того,

чей язык нам неведом,

неслышим, инак, нечитаем?

Безотрывно глядела

и слух напрягла до предела,

в ожиданье второго сигнала,

что откроет канал для канала.

Понапрасну.

Из мира иного

тиражами не тискают тайны.

Только веточка, малая флейта,

огоньками по нотам играла.

31 мая 2006

«Образуется ветер…»

Образуется ветер,

в глубоком безмолвии ночи

образуется ветер,

и листья скребутся о листья,

образуется ветер

внезапно, болезненно, странно,

образуется ветер,

чтоб сгинуть сейчас же бесследно.

Из каких, из таких и сяких

из молекул пространства

образуется ветер,

по времени столь скоротечен,

две секунды, ну пять,

но не больше, чем пять или десять,

замер, умер, исчезнул,

как будто и не было вовсе.

Образуется ветер.

О, если бы рядом, в постели,

или просто поблизости

метеоролог —

объяснил бы научно,

вот как образуется ветер,

налетая внезапно…

Но нету ученого рядом.

31 мая 2006

«Жгу старый штакетник…»

Жгу старый штакетник,

снедаема новым открытьем:

мой муж многолетний

является главным событьем.

Заборные лаги

заботливо он поправляет,

семейные флаги

на уличный взгляд выставляет.

Вся улица видит:

мужик настоящий, на славу,

не пьянь, что уставится в видик,

а там хоть трава не росла бы.

Топор с молотком,

железяк полновесные грозди,

и мускул битком,

и послушные доски и гвозди.

И капли горячие

пота на коже соленой,

и снова я зрением зряча

невесты влюбленной.

Здорово, мой принц,

мне с тобою, как в старом романе.

Из солнечных брызг,

о, костер мой, что светит в тумане!

12 июля 2006

«Стихи приходят и уходят…»

Стихи приходят и уходят,

и где-то там отдельно бродят,

рифмуясь строками моими,

но не мое под ними имя.

Любовь приходит и уходит,

кого-то в отдаленье сводит,

случаясь с ним и с ней весною,

но не со мною, не со мною.

Судьба приходит и уходит,

и с кем-то дальним хороводит,

на выбор предлагая шансы —

закрыт мне вход на эти танцы.

Но если было все моим,

а после разлетелось в дым —

я этот горьковатый вкус

повсюду различу на вкус,

я тех и этих понимаю,

я, как себе, другим внимаю,

пространствам дольним потакаю…

Да временем вот истекаю.

21 сентября 2006

«Я живу из последних сил…»

Я живу из последних сил,

я стараюсь, как девочка в школе,

что ли век меня подкосил,

населенье с косою что ли.

В паутину рванула страна,

не урок нам чужие страны,

наша Раша от ража пьяна,

одобряя убийство Анны.

Полагали, расчет подождет,

осень шла золотой и желанной,

затянуло черным дождем

небеса над убитой Анной.

Ни теляти, ни волки, никто,

разве только шакалья стая —

превращая живое в ничто,

неживое убойно терзая.

Я держусь из последних сил,

я стараюсь, как девочка в школе,

кто-то рядом губу закусил,

кто-то тихо заплакал от боли.

Зонт к зонту, как плечо к плечу,

море мокрое лиц красивых.

Видишь, Анна, тебе шепчу,

это встала другая Россия.

Быль и небыль, как свет и тень,

тот свинец и небесный этот,

день истории, Анин день,

тень и мрак уступают свету.

Птицей вещей, подбитой влет,

пасть однажды и враз немея…

Мысль в висок – кипяток в лед,

я додумать ее не смею.

15 октября 2006

«Сквозь оконное стекло…»

Сквозь оконное стекло,

сквозь морозные узоры

чьи-то тени, чьи-то взоры,

и от елки натекло.

Золотое домоседство,

желтый запах мандаринов,

лунный снег аквамаринов,

красок чудное соседство.

Время резаной фольги,

время детства человека,

и звучат твои шаги

через четверть с лишним века.

24 декабря 2006

«А февральское солнце…»

А февральское солнце

грело длинные ноги,

грело робкий румянец

и простуженный нос,

и пространство промерзшей

недальней дороги,

и платок в тонких пальцах,

промокший от слез.

8 февраля 2007

Поэт

Сухо, скупо и отборно,

начитавшись и нажившись,

обло, лаяй и озорно,

в пашню пашнь бросает зерна,

в башне башнь расположившись.

Песней песнь кровит из горла,

из горла же и лечеба,

где прореха, там и прорва,

слава, глянь, сама поперла.

Продолжается учеба.

Счет-расчет мильярдом к тыще,

млеко звезд течет из крынки,

волком в поднебесье рыщет

и блохе подкову ищет

на блошином жизни рынке.

Блазень блазней проступает,

как пятно на старых брюках,

ветка тянется простая,

пролетает уток стая,

в огороде зреет брюква.

Оставляет копирайты,

где опасней и напрасней,

крошки в жменю собирает,

смертью смерти попирает,

чтобы вставить в басню басней.

10 июня 2007

«А я говорю вам, что счастье в деньгах…»

Ирене Лесневской

А я говорю вам, что счастье в деньгах.

Вот этот звонок и надтреснутый голос:

я слышала… может быть, денежный голод…

возьми… будем думать, что я олигарх…

Горела изба, в ней сгорала судьба,

не видеть, не знать, не дышать пепелищем,

часть пишем в уме, часть в тетрадке запишем —

след бледный огня маркирует слова.

Дотла отчий дом, до реального тла,

пылал, говорили, красиво на диво,

отца молодого страницы архива,

и книги, и платья, и мамина слива,

и все, с чем срослось, что не прямо, то криво,

и черная сажа на душу легла.

Жизнь после пожара.

Как до.

Или соль.

Мотив выпевался без злобы и фальши.

А дальше —

чудесное, что приключилось а дальше,

как парусник алый для юной Ассоль.

Взошла, обычайная, с префиксом не —

земная, небесная, из одаренных,

все знала о тех проводах оголенных,

что в кознях и казнях в житейской казне.

Как хлеба буханка, бумажный пакет —

и факт, и метафора в хлебе едины,

любимые Богом да несудимы,

пускай это будет наш общий секрет.

На улице слякоть, московский отек,

по стеклам бегут оголтелые капли,

но в гости журавль собирается к цапле,

и та не пускается прочь наутек.

И я повторяю, что счастье в деньгах,

в порядке Божественном том инвестиций,

какой перламутровым утром вам снится —

и вы пробуждаетесь в легких слезах.

20 ноября 2007

«Поглядев на себя в зеркало…»

Поглядев на себя в зеркало

в присутствии мужа,

заметила:

как бледная поганка.

Муж заметил:

поганка, но не бледная.

Рассчитывала,

что заметит:

бледная, но не поганка,

как заметили бы остальные.

Расстроенная,

пожаловалась подруге,

она засмеялась:

но тогда это был бы не он,

а остальные.

23 ноября 2007

«Уролог, бывшая в гостях у реаниматолога…»

Татьяне Жигаревой

Уролог, бывшая в гостях у реаниматолога,

когда подруга позвонила почти что с того света,

вспомнила, как однажды в ходе фуршета

обе кружили вокруг одного предмета.

Худой и простуженный, он выглядел молодо,

спрятав юношеские глаза за диоптриями стекол,

жевал невкусную тарталетку с икрою блеклой,

и кто-то в груди его безнадежно клекал.

Стеклянной и прозрачной, подруге кружилось недолго,

воздуха не хватало и не хватало рвенья,

хватала субстанция, что меж Харибды и Сциллы,

но предмет был общий, то есть ничейный.

Дрожали вены, в отворенную кровь несло холодом,

лекарство из капельницы ритмично капало,

пронизывали ветры то с востока, то с запада,

и ритмы звучали стабат матера.

Последствия сенсорного голода

и городской океанской качки,

и опыт решенья простой житейской задачки:

как выбраться из злокачественной болячки.

Стесненное сознание отгораживало, словно пологом,

от блесток бывшего и небывшего,

и среди прочего, след хранившего, —

предмет как причина и следствие отступившего.

Седой и нервный, из чистого золота,

входил медикаментом в ментальные дебри,

и мысли, словно на светском дерби,

скакали дружно.

Примерно как с хорватами сербы.

На том вечере он читал из нового

и из старого, и это было прекрасно,

хотя и опасно,

потому что заполняло жизни пространство,

а все остальное казалось напрасно.

Чистая поэзия занялась сознанием расколотым,

оформляясь в звуки и проявляясь звонцево:

предмет был поэт, и фамилия Чухонцева

нарисовалась в воздухе, будто из света оконцева.

Я набирала номер реаниматолога.

Таня, говорила я, славная Таня!..

А она смеялась подозрительно долго —

тоже от нервов, как я понимаю.

16—25 ноября 2007

«По следам былых стихов…»

По следам былых стихов

воротилась в то же место,

это место столь уместно.

для очистки от грехов.

Для очистки всех грехов,

как очистки тех грибов,

что искала в роще светлой,

так, как ищут стол и кров.

Восемь лет, как восемь бед,

миновали на подворье,

где замерзла речка Воря

и застыл сквозящий свет.

Май стоял, теперь ноябрь,

замер лес, как на картинке,

сыплет снег на дом-корабль,

и скрипят мои ботинки.

Там, где щелкал соловей, —

желтогрудая синица,

или это все мне снится

в детской прелести своей?

Мысли спутала зима,

извините простофилю:

речкой Ворей речку Вилю

назвала, сходя с ума.

Астенический синдром,

за спиною чья-то поступь,

было сложно, стало просто —

дело кончится добром.

25 ноября 2007

«Посреди леса, или посреди поля…»

Посреди леса, или посреди поля,

или посреди улицы, где псина хвостом виляет,

телефонный звонок: Оля?

И никого это не удивляет.

Человек идет и говорит громко,

а ни с кем в пределах видимости,

только в ухо, где перепонка,

вставлена проволочка для слышимости.

Человек связывается с человеком

еще и так, и так, и вот эдак,

внемля древнейшим заветам,

что человек – случай, а случай редок.

Я говорю, что люблю, и слышу в ответ то же,

мы расстались только что, но голоса на связи,

я еще ощущаю тебя всею кожей,

и вдруг молчание на полуфразе.

Мертвый эфир, и душа помертвела,

ни шороха звезд, ни звука вальса,

такое, видите ли, техническое дело:

разрядился или сломался.

О, кто-нибудь не дебильный,

существо продвинутое и умелое,

приди, почини мой мобильный,

чтобы нам опять связаться в одно целое!

1 декабря 2007

«Птица поет в белоснежном лесу…»

Птица поет в белоснежном лесу,

матовый шар превращается в огненный,

жизнь за спиной, как котомку, несу.

В чудном стекле, как бы выгнуто-вогнутом,

шар, он же глаз, держит тяжесть мою,

в легкость ее превращая промысленно,

солнечный ветер осмысленно пью,

хмелем морозным хмелею умышленно.

Пьяница жизни, доглядчик за всем,

в фокусе взгляда с волшебным исходом,

ох, непроста, непроста я совсем!

Знает о том, Чьим являюсь исподом.

1 декабря 2007

«Жизнь непереносима …»

Жизнь непереносима —

когда счастье сменяется несчастьем,

и счастья слишком мало,

или оно слишком коротко,

и мучает непонимание

и одиночество.

Но стоит перенести

измену и разрыв,

предательство и утрату,

гибель близкого человека и гибель дома,

болезнь и бессилие, —

она видится прекрасной.

4 декабря 2007

«Выращиваю любовь…»

Выращиваю любовь,

как выращивают куст колючий,

с раненьем кровавым лбов

и горючей слезой неминучей.

Солью с перцем – твоя голова,

а была вороненой.

Проращиваю слова,

как проращивают хлебные зерна.

11 июня 2008

«Капризница, чудо, дитя…»

Капризница, чудо, дитя,

зрачками смородины мокрой

ты смотришь мне в душу, спустя

ту вечность, что в горле прогоркла.

Сознания порвана нить,

иглою укол подсознанья —

вернувшись домой, позвонить,

спросить: а ты слышала, Таня?

Ты слышала, сколько любви,

признания столько и славы,

что тяготы, Таня, твои,

самой показались бы слабы…

Привычка пускай пустяком

порадовать, пусть простодушно,

вестями, что шли косяком,

а ты им внимала послушно.

Нет Тани.

В назначенный срок

порогом превышенным боли

ушла за незримый порог

в последней несыгранной роли.

Прозрачного крепа волна,

подсвечены три манекена,

пустует печальная сцена,

и нежность разлита сполна.

Куда эту нежность девать,

актерка, капризница, стоик?..

Не стоит об этом гадать

и плакать об этом не стоит.

11 июня – 13 августа 2008

«Ночной тарусский воздух…»

Ночной тарусский воздух,

ночной ли вопль ли, возглас —

о чем, Таруса, плачешь,

почем, Таруса, платишь?

Грудною клеткой узкой

втянуть побольше чувства,

вобрать свободы духа

для зрения и слуха.

Искала, с чем сравнится

та русская страница,

открывшаяся честно,

где никому не тесно.

Таруса как награда,

дневным теплом нагрета,

осенняя прохлада

тушует краски лета.

Тарусская природа,

особая порода,

родное время года

до самого исхода.

3 ноября 2008

«В оконной рампе театральный снег…»

В оконной рампе театральный снег

на землю падал. Сумерки сгущались.

Машины светом фар перемещались.

Светились знаки греческих омег.

Смущались мысли. Путались слова.

Мобильные входили-выходили.

Дон-дили-дон, дон-дили-дили-дили!..

Плыла, как шар воздушный, голова.

Из сумерек, из млечной темноты

минувшее упорно наплывало,

и воздуха в заплыве не хватало,

и мучили припадки немоты.

Как будто боль. Как будто приворот.

Как будто обморок. И поморок нездешний.

И привкус дикой маминой черешни.

И сад вишневый, с мамой у ворот.

Тьма нервных клеток, связей миллион,

все совершенство Божьего творенья

в безвременье, по знаку современья,

плывет по воле неизвестных волн.

Блокнот, подушка, стертый карандаш,

дрожанье непонятливого сердца,

совсем пропащая, – и отыскать нет средства,

не обращаться же в отдел пропаж.

Снег не кончался. Мучалась душа

наедине сама с собой и Богом.

Вошла собака. Примостилась боком

и щеки облизала не спеша.

15 января 2009

«Мне даны были волосы, ровно ночь…»

Мне даны были волосы, ровно ночь,

а глаза даны были, ровно день,

чтобы воду в ступе с утра толочь,

в полдень тень наводить на чужой плетень.

Цвет моих желто-серо-зеленых глаз

был в ту вольную пору неуловим,

никакой любитель красивых фраз

не справлялся, по правде, с лицом моим.

Ни на чьей стороне, ни моей, ни их,

кругаля, кренделя, фортеля, вензеля,

нападал неверный и нервный стих,

Боже мой, как носила меня земля!

Но как весело было, ах ты, Боже мой,

под завязку набито любвей-людей,

да тянула ноша судьбы иной,

неразборчивый почерк: приду – владей.

Прояснялись знаки, до рези в глазах,

серо-желто-зеленых, без дураков,

начиналось с игры, как с петли в азах,

а петля захлестнула сильней оков.

Овладев, обалдев, овдовев, отдалась,

позабыв себя, потеряв лицо,

чтобы в них пропасть, отдалась во власть

буки-веди – смертельное слов кольцо.

18 января 2009

Прохожая

Не целована много лет,

а привычка, что целовали,

держит дома любви скелет

там, где платья, пальто и шали.

Надевая любимую вещь,

направляясь в концерт и в аптеку,

вся не здесь, и какая-то взвесь

провожает ее на потеху.

И стоит, высока и бледна,

в книжной лавке средь книжных новинок,

не одна, никогда не одна, —

где-то синий растет барвинок.

Целовались в росе и цветах,

юны, веселы и сугубы,

детский, женский, единственный страх,

что закончатся эти губы.

Эти кончились. Кончились те.

И еще не однажды, не дважды,

в женской, девичьей простоте

умирала от новой жажды.

И барвинки, как прежде, цвели,

и прохлада ночей пробирала,

и загадка манила вдали,

и опять всякий раз умирала.

Выжив, тот открывает шкаф

со скелетом любви пропащей

и твердит, как армейский устав,

планы жизни своей настоящей.

19 января 2009

«Живые плоды…»

Живые плоды

на февральских, на мертвых деревьях,

в отраженье из черной воды

ветки черным играют на нервах.

Расселись на вервях,

все в перьях, занятные фрукты,

пером или кистью рисованы

воображенья продукты?

Да нет же, живые,

взлетают и реют свободные птицы,

и стая, кружа, на февральское небо садится.

И, перистым облаком перья на миг распушая,

мне знак подает об игре,

что большая.

Февраль 2009

«Модели Леты: Мандельштам и Модильяни…»

Модели Леты: Мандельштам и Модильяни.

Модели лета: ню, нагие девы-лани.

Край белый света: власть протягивает длани.

Прожить все это предстоит Горенко Ане.

Модели лота: сплошь стихи и сплошь картины.

Вдовою Лота – Анны путь, земной и длинный.

Ценой свободы и ценой отлова

два Гумилева,

младше Коля, старше Лева.

Подумать только,

сколько

стоит царственное слово!

Народ согбенный у казенного отверстья,

почти над бездной, в ожидании известья, —

губами синими шепча, чтоб были живы,

Горенко против палача.

Смотри архивы.

18 марта 2009

«Конечность жизни. Галка на заборе…»

Конечность жизни. Галка на заборе.

Куда уж проще – пареная репа.

Действительность разумна и нелепа

и состоит из маленьких историй.

Одна – моя. На сломе вех и века,

когда конец пришел тысячелетью,

напоена нектаром, бита плетью,

я знаю, чем кончается потеха.

Потешные поступки как покупки,

ненужные, никчемные, пустые.

А за плечом несчастная Россия,

всех надувая, надувает губки.

Раскрашена, накрашена девица,

в телеэкране ловит отраженье:

пред тем, как в гроб случится положенье —

раскрашивают мертвым лица.

До крови рот обветренный кусая,

себе и ей гадаю новой жизни,

без лжи, без позы, зла и укоризны.

И на лицо ложится тень косая.

Не отделиться и не разлепиться,

не отодрать вины и наказанья.

Мильонный случай частного терзанья.

Взлетает с черного забора птица.

29 июня 2009

«Надо жить, как будто бессмертна…»

Надо жить, как будто бессмертна,

унимая дрожанье сердца,

сумма трат и даров несметна,

если в зеркало не глядеться.

В зеркалах бродит кто-то пришлый,

разменявший меня на время

по известной от века схеме,

что расчерчена Кем-то свыше.

Неразменный рубль – это в сказках,

неизменный лик фантастичен,

бабы бьются не в ласках – в масках,

результат все равно трагичен.

Проливной льет на город ливень,

омывая родное место,

осени меня небом синим,

о, мое не ушедшее детство!

Разведи угольные тучи,

молодость, что никуда не делась,

а со зрелостью скрытно спелась, —

частный или всеобщий случай.

А погода – как заказная! —

кто-то старый в стекле хохочет,

я не знаю, чего он хочет,

и что ждет его, я не знаю.

6—10 июля 2009

«Эти лапы разлапистых елей…»

Эти лапы разлапистых елей,

слёз древесных поток, что елей, —

обойтись без объявленных целей,

и душа сохранится целей.

Колокольня поделится звоном,

а мобильный – случайным звонком,

сад поделится звонким озоном,

в горле встанет нечаянный ком.

Отдаваясь виду и звуку,

обходясь без излишних фраз,

благодарная за науку,

я люблю вас в последний раз.

31 августа 2009

Аллилуйя любви

Густая ночь по обе стороны дороги,

и одинокая таксера пассажирка,

и бойкая в виске плясунья-жилка

за верстами намотанной тревоги.

Во тьме таксер рулит напропалую,

от дома удаляя неизбежно,

вдруг тетка, что по факту центробежна:

помедлите… Заслышав аллилуйю.

В приемнике – Караченцова шепот,

переходящий в хриплое рыданье,

удвоенное теткино страданье

и стук в ушах, как будто конский топот.

Он пел-кричал, терзая тетке душу,

что никогда…

Так это и случилось.

Обратно, бросила. И истово молилась,

чтобы застать любимого, вернувшись.

Центростремительной влекома силой,

сильнее предыдущей центробежной,

шептала: милый, милый, милый…

Мятеж подавлен властью безмятежной.

12 октября 2009

«Высокая и желтая трава…»

Высокая и желтая трава

в солому бита сильными ветрами,

деталь в зелено-рыжей панораме,

несметные у осени права.

И воздух мелким бисером дрожит,

дрожит ручей, отблескивая сталью,

и, уступая место зазеркалью,

сплошное зеркало пруда лежит.

Я осень праздную, как празднуют весну,

в случайностях и робких недомолвках

красы соломенной, и зеркала в осколках,

и ловишься на прежнюю блесну.

13 октября 2009

«Горел закат пожарищем за лесом…»

Горел закат пожарищем за лесом,

торчало небо облачной защитой,

верхушки елей с просвистом залысин

мобильник слушали, в котором Абдрашитов.

Был путь усеян золотом и ржавью,

был воздух свеж и упоен озоном,

и перекрикивали песню жабью

две утки, не согласные с сезоном.

Дорогу мыл машиной поливальной

шофер патлатый, скатертью дорога,

в лесу звонил мотивчик музыкальный,

сочилась дружелюбием округа.

Он говорил, что автор интересен,

Лесков и Гоголь дышат вам в затылок.

На фоне неба – ряд ветвей застылых.

Сравнений ряд был чуден и опасен,

Он говорил без счета траты денег,

и даже вдвое больше, показалось,

в ответ лишь только весело смеялась,

своим письмом его должник и данник.

14 октября 2009

«Утки плавали картинно…»

Утки плавали картинно,

утки крякали противно,

я кормила хлебом их с руки.

То-то утки некрасивы,

то-то селезни спесивы,

отбирают лучшие куски.

14 октября 2009

«Начерно набросала строки…»

Начерно набросала строки,

начерно подвела брови,

начерно вывела сроки

последней своей любови.

А они побелили стенку,

к которой ее на выстрел,

намалевали сценку

на белом листе на чистом.

Черные-черные тучи,

белые-белые снеги,

запомнить бы все получше,

да не забыть в побеге.

Записать, что было, – чернила,

впрочем сгодится компьютер.

Молния след прочертила,

будущее с прошлым спутав.

Черным по белому – участь,

черновики поделим

и, немотою мучась,

набело не перебелим.

18 апреля 2010

«Следовало привыкнуть к неотвратимой мысли…»

Следовало привыкнуть к неотвратимой мысли,

не абстрактной, а что ни на есть конкретной,

и картине совершенно предметной,

от нее холодел живот и мозги кисли.

По утрам разгулявшиеся с вечера черные дыры,

собирала, как сурепку на весеннем поле,

чтобы то ли букет получился, метелка то ли,

домашнее орудие немолодой мымры.

Лошадь без седока, воображенье носило,

било копытом по печени неаккуратно,

горечь травила, тому обеспечена кратно,

что было сладко и в чем заключалась сила.

Сила с бессильем мешались, как краска с олифой,

мазок, и еще мазок, и по стене разводы,

разводы, оставшись в прошлом, отошли как воды, —

держись за то, что имеешь, и не будь фифой.

В процессе цепляния слов под ложечкой полегчало,

в вилку между и между, спасаясь, нырнул автор,

салфеткой прикрыт прибор, и ожидает завтрак.

Сегодня спаслась.

А завтра все то же сначала.

10 мая 2010

«Богу Богово. А что у Бога…»

Богу Богово. А что у Бога

в сухом остатке?

А у Него дорога,

безлюдная, длинная,

суглинная.

20 мая 2010

Звездная пыль

Поэтам – не их всё,

прозаикам – журналист,

драматургам – ни то, ни се,

всем – оторвавшийся лист.

А что повсюду зовут —

ведь не всерьез дела,

статус, он как статут:

красавицею была.

Мужняя жена,

не девочка, бабка и мать,

а помнят: бродила одна,

и хотелось ее подобрать.

На празднике жизни чужом

оттанцевав свое,

жим одолев и жом,

в поле летит, где жнивье,

где крупно – сверканье звезд,

мелко – звездная пыль,

и, драгоценный до слез,

по ночам шелестит ковыль.

6 июня 2010

«Судьбою прибиты друг к другу…»

Судьбою прибиты друг к другу,

как лодка и берег, допустим,

дитя не нашли мы в капусте,

но бегает Чарли по кругу.

Весь мир и себя в этом мире

друг другу легко подарили,

и фото, пусть три на четыре,

у сердца в житейской кадрили.

Пространство от сосен до пиний,

освоено нашей любовью,

коричневый, желтый и синий

льнут ночью в зрачки к изголовью,

и рыжий монах обольщает,

с безумным священником вкупе,

игуменья Ксенья венчает —

мы в Божьей прикаянной труппе.

Мой мальчик, серебряный мальчик,

люблю твой сентябрь золотистый,

и то, что случайно назначен,

и то, что мы оба артисты.

28 сентября 2010

План

Привыкнуть пить стаканами воду,

гонять ровно кровь уговорить сосуды,

не пугаться ни прострела и ни простуды,

обучиться отнестись к смерти как эпизоду.

29 сентября 2010

«На асфальте мокрые огни…»

На асфальте мокрые огни,

вечер понедельника хлопочет,

кто-то обмануть кого-то хочет,

кто-то шепчет жалко: обмани.

Правда – как убийца за углом,

не ходи на встречу с ней на угол,

не веди напрасным чутким ухом,

знай, что может обернуться злом.

Путаница, слабость – ну и пусть,

сила с прямизною отвращает,

помни: нам никто не обещает

дважды повторить наш крестный путь.

Дождь двоит изображенья лиц,

всех вещей природу умножая,

плачется природа как живая,

платится по ставкам без границ.

8 ноября 2010

«Я не помню, жаворонок была или сова…»

Я не помню, жаворонок была или сова,

и что отвечала на вопрос bien ça va,

потому что была одержима письмом

и позабыла, как было до, а как потом.

Я забыла, кому отворяла дверь,

а теперь попробуй пойди проверь,

когда все ушли, кто стучался в дом,

и никто не подскажет, что было до и потом.

Записала ли я выраженья лиц,

и вышли ли обличья из приличья границ,

и зачем стоит этот в глотке ком,

если память ушла, как было до и потом.

И просвечивает сквозь кисею прошедших лет

начертанный слабыми письменами след,

тот почерк, что до крови знаком,

выводит, выводит, как было до и потом,

как кто-то присваивал себе меня,

а кто-то отпускал на волю, кляня.

И горою высится мой смертный грех,

что любила,

но плохо любила всех.

27 ноября 2010

«Убывают сентябри…»

Валеше

Убывают сентябри,

остается непогода,

но в любое время года

наш секрет у нас внутри.

Там у нас из детства звук,

звук из юности, а также

утоленье вечной жажды,

одоление разлук.

Что с тобой, то и со мной,

мы вдвоем об этом знаем,

и хотя базлать базлаем,

осень смотрится весной.

Убывают сентябри,

солнце золотом струится,

близко-близко наши лица:

вот я, тут, смотри, смотри!..

Флоренция, 28 сентября 2011

В деревянном доме

маленький роман в стихах

Однофамильцу

1

Приехали поздно.

Калитка запела,

встречая хозяев и званых гостей.

Хозяйка о гвоздь на калитке задела,

а кровь проступила на лицах детей —

сочувствия краской, румянцем по шею,

она же, от боли губу закусив,

на коже царапину трогала, ею

царапину в сердце на миг заместив.

Еще по дороге, в машине, устала

справляться с собою, забытой давно.

А гостья на заднем сиденье блистала.

А муж подливал ей охотно вино.

И в зеркало глядя, вторую машину,

что шла вслед за ними, имея в виду,

все видела мужа широкую спину

изогнутой к гостье на полном ходу.

Спиной, как забором – мальчишки отдельно, —

мужик огораживал свой интерес.

Второй кавалер на переднем сиденье

испил свою долю и к задним не лез.

Винцо по дороге – мужская забава,

придуманный кем-то смешной ритуал,

плечом повела разомлевшая пава —

муж блудный к плечу павианом припал.

Водитель, работница, тяглая лошадь,

тянула свой воз сквозь кромешные дни.

Но вот уже, въехав на малую площадь,

в последний проселок свернули они.

Входили в калитку, к крыльцу поспешали,

тащили поклажу, вино и еду,

весельем заброшенный дом оглашали,

руками на раз разводили беду.

Да где же беда!..

Просто что-то попало

в глаза, как соринка, – и чувство, как сон,

что нечто упало и с возу пропало,

и муж не жених и уже не влюблен.

Бродили по дому, кто сам, а кто с мужем,

глазели, болтали, и слышался смех,

хозяйка на кухне готовила ужин,

картошку с селедкой почистив на всех.

Поставила чайник, доверху наполнив,

усилием горечь едва укротив,

саднила царапина, что-то напомнив,

и ожил, о Боже, забытый мотив!

Качели, высокие травы и сосны,

и порванный гвоздиком юбочки край,

и девочкин папа, разумный и взрослый,

устроивший девочке ад, а не рай.

Рай был накануне, с лихим мальчуганом,

из сада к нему через грешный забор…

Но уличной девкою и хулиганом

назвал, как прочел на суде приговор.

Ей жить не хотелось.

Ей белое черным

впервые назвали в ту светлую ночь.

И с этой поры существом непокорным

росла под личиной покорности дочь.

Любимый ребенок…

Спустя лихолетья

могу оценить, как болело внутри, —

от этого, бешеный, словом, как плетью,

хлестал.

Ну же, девочка, слезы утри.

Утри. Сэкономь. Пригодилась учеба.

Уроки любви тяжелы, как плита.

Стою у плиты. И картошка готова.

И можно позвать: эй, за стол, господа!

Нейдут.

Через стенку отличная баня,

изделие мужа, мечта-похвальба,

а там анекдоты, и чьи-то лобзанья,

и хохот, и рокот, ну, словом, гульба.

Пошла на крыльцо. На ступеньки присела.

По улице бегал какой-то пострел.

И вдруг разрыдалась: как балка просела,

как краска облезла, как дом постарел.

2

В углу, не медвежьем, не дальнем, а дачном,

вблизи от Москвы, средь дубов и берез,

был выстроен дом деревянный удачно,

вместилище пения, смеха и грез.

Красавица-мама, отчаянный папа,

в ту тетку, что первой женою была,

стрелявший из ревности…

Вот она, лапа

несчастного зверя, что так тяжела.

Он был комиссар. А она комиссарша.

Ее с ординарцем внезапно застав,

рыдал и рычал, сразу сделавшись старше,

и вынул наган, нарушая устав.

Убийство не сладилось.

Тетка живая

гостила поздней в деревянном дому.

Тогда же готовился, нервно зевая,

юнец под расстрел или просто в тюрьму.

Взыскали.

Но вскоре простили по-братски:

не вождь, не начальник, всего лишь жена.

Серьезных военных, не рохлей гражданских,

гражданская требовала война.

И дети, играя в войну, столбенели

от хитрости вражьей, измены в рядах,

предательства, мужества – разных моделей

хватало на совесть, а не на страх.

Еще и сейчас можно встать до восхода,

лесною тропинкой пройти бурелом —

увидишь окоп сорок первого года,

где прятались ночью от авиабомб.

На эту войну уходил ополченцем

отец.

Но предательский туберкулез,

как флагом, кровавым махнул полотенцем,

кровь горлом, – и маминых скопище слез.

Давно нет ни папы, ни мамы на свете,

давно на границе у Бога стою

и думаю: прошлые люди, как дети,

творили отечество, дом и семью.

И красные капли смородины красной,

с утра освежавшие детские рты,

мешаются с каплями крови напрасной,

что пролиты будут и стерты с плиты.

3

Плита раскалилась. Картошка сгорела.

Хозяйка умылась холодной водой.

Присела на кухне. Селедки поела.

И в небе увидела шар золотой.

Всходила луна, раскаленная жаром

как будто бы от раскаленной плиты.

Подумала: ну покати этим шаром,

своей пустотой до моей пустоты.

Костяшка игры в домино пусто-пусто,

стручок с огорода расчисленных дней…

Там, в сумке, остались морковь и капуста

на завтра. На щи.

Завтра будет видней.

В постели уложены сонные дети,

горит телевизора глупый квадрат —

попалась опять в те же самые сети,

и прежней грозы угрожает разряд.

Могла бы и скинуть передник домашний

и в собственном доме ступить за порог,

чтоб в общее празднество встрять без промашки,

да кто-то в ней этого сделать не мог.

Забыли.

Как Фирса.

Иль Жукова Ваню.

И муж приходил, а к гостям не позвал.

Несчастный инстинкт, что замучил папаню,

мучительно в ней нарастал, как обвал.

Наверх поднялась в деревянную спальню

и методом тыка, ошибок и проб

футболила образ, тоски наковальню,

что это не дачная спальня, а гроб.

Пыталась читать – книжка ехала боком,

визжал надоедливый злобный комар,

боялась светильник разбить ненароком,

затем, чтоб затеять случайный пожар.

О, как бы тогда это место пылало!

О, как бы пылала уместная месть!

Кому?!

Неуместное чувство пропало.

Булавок в мозгу уместилось, не счесть.

Подумаешь, мысль…

А как силища пляшет,

как ломит и бьет на зигзаге крутом,

и топает, словно вояка на марше,

и как развернулась на месте пустом!

Пустом?

Э, неправда!

Не зряшным капризом,

не вымыслом вздорным отравленный миг,

чужой человек, выходило, ей близок,

и рвался из горла задушенный крик.

Старалась любить за двоих. И любила,

подруга, любовница, мать и жена…

В висок канонада упрямо забила:

то были одно – а осталась одна.

И вдруг застонала, заныла, забилась,

стремясь укротить возбужденную плоть,

и истово, тихо и нежно молилась,

простил чтобы великодушно Господь.

4

Что было, то было.

Другой.

Половинка.

Две свечечки на сумасшедшем ветру.

Не пара была – загляденье, картинка.

От редкого счастья, казалось, умру.

Здорова ли, девочка… спрашивал утром.

Ты что-то бледна… головою качал.

Ты любишь… звонил чуть ли не поминутно.

Любимая… пылко шептал по ночам.

Не брак, а роман восьмилетний в законе,

и страсть беззаконная, словно напасть,

и розы, и грозы, и кони в загоне,

и пропасть, в которой хотели пропасть,

и в ней пропадали, и с плачем печали

взлетали внезапно в обитель небес…

Но эти качели мы так раскачали,

что, ангелов мимо, бес тайный пролез.

В охотку гонял, сладострастно и жестко,

навязывал свой образ мыслей и нрав.

Внутри нарастала колючая шерстка —

и начался счет, кто виновен, кто прав.

Мой мальчик! Навечно теперь mеа сulра —

латынь так подходит к навечной вине!

Гудела подземная магма и пульпа.

Оплачен твой счет.

Мой – оплачивать мне.

В любимом отца перепутав с ребенком,

тянулась подмышку к тебе, под крыло,

и одновременно, как в мальчике тонком,

без слов различала, куда повело.

Сломалось когда?..

Кто же ведает меты!

Пускай тот, кто знал, прочитает с листа:

кто знал и любил – будет версия эта,

а кто не любил – будет версия та.

Разлад.

Где бывали гармонии полной

часы и недели, с рукою в руке,

глазами в глаза, если отблески молний —

так только в объятьях, в любовном пике, —

там кончики нервов, согласье обрушив,

как головешки, обожжены,

там трупы живые, как мертвые души,

несчастного мужа и бледной жены.

Любимый, прекрасный, издерганный веком,

судьбою и мной как довеском к судьбе,

ты был в моих окнах единственным светом

и сам погасил его назло себе.

Проклятое время.

Несчастное время.

Счастливое время.

Отпущенный срок.

История, ногу засунувши в стремя,

скакала по нам, как безумный ездок.

На даче осенней, пустой и унылой,

влюбленный куда приезжал паладин

руки попросить у родителей милой,

он сделал, что сделал, оставшись один.

И смертная казнь обвалилась лавиной,

накрывши обоих, в обломках любви,

и что было домом, сошло домовиной:

этиловый спирт – в отворенной крови.

Кто знал и любил – будет версия эта,

а кто не любил – будет версия та.

От ветра в стекло билась старая ветка,

и кровью забрызганы пол и плита.

Пришли и сказали. Не плакала даже.

А стала как камень. И долго была.

Жить или не жить было равно неважно,

как дважды, как трижды, как тысячу два.

Расстаться с живым, а увидеться с мертвым —

такого нельзя пожелать и врагу.

Стояла, как перст, перед ямой разверстой

и знала, что быть все равно не смогу.

5

Он спас ее.

Этот красавец курносый,

пижон легковесный, приблудный щенок,

когда приблудился и тотчас без спросу

веселым клубочком свернулся у ног.

Все было не то, ни к чему, непонятно,

глупее не выдумать, Боже ты мой!..

Но вышло, что не было ходу обратно —

она привела его прямо домой.

Он шлялся по свету, бездомный бродяга,

ни в чем не уверенный, муж и дитя,

таясь и страдая от всякого шага,

на взгляд посторонний – легко и шутя.

И так же шутя, привязался беспечно,

от радости тихой негромко скулил,

она привязалась ответно, конечно,

хоть мало что этот союз им сулил.

Как пара гнедая, сошедшая с круга,

на чистом инстинкте, в кусках, на мели,

судьбу проиграв и спасая друг друга,

себя обретали.

И вдруг обрели.

О, как это странно, нелепо все было,

исполнено мелких житейских затей!

Так крепко обоих друг к другу прибило,

что взяли и сходу родили детей.

И дети как дети. Смышленые вроде,

у кошек хвосты не научены драть,

и без понукания на огороде

редиску ходили и сеять, и рвать.

Смотрели большими глазищами в оба,

глаза у обоих ребят в пол-лица,

упрямо следили, разведчики, чтобы

прощала их мать прегрешенья отца.

Подобного раньше она не знавала

и, глядя на спящих родные черты,

родные черты чудака узнавала,

и в горле першило от их простоты.

6

Замучив ее пересохшую глотку,

селедка просила настойчиво пить,

и надо же есть было эту селедку,

не то чтобы есть – не хотелось и жить!

Жить молча, скучая, непонятой, лишней,

безжалостно помня тот, отнятый, дар —

и честное слово, когда б не мальчишки,

какой бы здесь дьявольский вспыхнул пожар!

Сгорели бы двери, и балки, и бревна,

и, может быть, ветвь любопытная та,

что в ночь роковую стучала упорно,

и знающий пол, и свидетель-плита,

и та заодно, что – случайный хранитель

случайных историй и знаковых встреч, —

пыталась наладить отцову обитель,

и выполнить долг, и живое сберечь.

Прости, если можешь, Господь, эту муку,

избави от зла, исцели и спаси!

Какую же с нами свирепую штуку,

играючи, страсти творят на Руси!

Страстями живут и народ, и держава,

и жадно отверсты тюрьма и сума,

как часто оружье терпения ржаво,

как часто пустует палата ума.

Историк-отец, над историей века

десятками лет размышляя один,

дошел ли до тайн одного человека

и глуби глубин как причины причин?

Послышался скрип деревянных ступеней,

и в спальню ввалился взлохмаченный муж,

с ним вместе ввалилось веселое пенье,

а в глотке просела прогорклая сушь.

Я больше тебя… – начинала осипшим,

охрипшим, осевшим, чужим голоском.

Пресекся.

Слова никакие не вышли.

Лишь в сдавленном горле задавленный ком.

И как ни старалась быть стойкой и гордой,

сдержать не сумела нахлынувших слез.

Не хочешь смочить пересохшее горло? —

услышала мужа. – Я соку принес.

7

Отечество – таинство переживанья,

не точка на карте, а точка в мозгу.

Ключом телеграфным любовь и преданья

выстукивают: без тебя не смогу.

Конечно же, сможешь.

Всего в человеке

намешано: слабости, воли и сил.

Но если бы вырубить память навеки —

остался бы нищ, и бездомен, и сир.

А впрочем, я знаю того, кто на деле

прожить без возлюбленной так и не смог:

отец через две с половиной недели

ступил вслед за мамой на смертный порог.

Не вынесло приговоренное сердце,

аорты разрыв от тоски – на куски.

Отцовское даром мотаю наследство,

с рождения и до гробовой доски.

Я помню, и дай мне, о Господи, помнить

до ночи последней последнего дня,

как дом и людей я любила огромно,

как дом мой и люди любили меня.

8

Разъехались. Кто поместился в машину,

кто поездом, и захватили детей.

Остались вдвоем, чтобы эту махину

помыть и почистить до новых смертей.

Потом он ее перестроит на славу,

возьмется как мастер и сделает сам,

и на новоселье большую ораву

они позовут, чтоб у всех по усам

текло молодое вино из Тбилиси,

подарок нагрянувших старых друзей.

Мы все друг от друга любовью зависим! —

воскликнет хозяйка с величьем князей.

И глазом зеленым, счастливым, блестящим,

уставится в мужнин смеющийся глаз,

меж прошлым и будущим и настоящим

пропав.

Это будет потом.

А сейчас —

из комнаты в комнату тени прохладой,

и сад зеленеет, и пиршество птиц,

катится судьбы колесо за оградой —

и просишь:

помедленней бряцанье спиц.

17—27 июня 1999, февраль 2001

P. S. Деревянный дом сгорел в ноябре 2007 года.

Унесенные веком

из старых тетрадей

«Теперь уже видно…»

Теперь уже видно,

что не удалось произнесть и полслова.

И очень обидно,

что жизнь протекла бестолково.

Теперь уже ясно,

что я уношу все свое на закорках с собою.

И значит напрасно

собою я вас беспокою.

Бал

С перехваченной талией, как перехваченным горлом,

фигуранткою в танце качалась, как в трансе,

мыслеформы уколота тонким уколом

в перерывах времен, в их неверном балансе.

Наркотическим сдвигом влекомая в нети, как в сети,

упиралась руками то в стену, то в спину,

и молчали убитые, невоплощенные дети,

и костяшки счетов дополняли картину.

И удары по клетке грудной изнутри и снаружи,

стук фигур приглашенных о черные с белыми клетки,

и бухгалтер итогов, в итоге себя обнаружив,

уже делал свои, непонятные смертным, пометки.

«Ушел. Забрала. Не другая, а смерть…»

Ушел. Забрала. Не другая, а смерть.

Что он не сказал, что ему не сказала…

– Послушай, я позвоню поздней,

я очень устала, я просто с вокзала.

Ошибка, оплошность, оплаченный срок,

как нищий на рельсах, наш разум увечен.

Печальный случайный вокзальный гудок:

– Алло, позовите!..

– Ваш номер не вечен.

«Связалась по телефону с абонентом…»

Связалась по телефону с абонентом,

крепко телефонным узлом завязалась,

истины не стало моментом,

и связь времен в момент распалась.

Шершаво шуршали слова сухие,

шнур завивался, жуя оттенки,

черствые и убогие года глухие

к стенке ставили свежие сценки.

Сушь окропляло пустырника каплями,

за избитое давали разбитое,

и телефонистка, подключившись, внезапно заплакала,

вспомнив что-то свое, безнадежно забытое.

Телефонный узел транслировал чувство

на тот свет из тьмы, как из грязи в князи.

На том конце провода было пусто.

Конец связи.

«…выбиваясь из последних сил…»

…выбиваясь

из последних сил

опираюсь

на стихи как на костыль

«Я отзвук, я отсвет, я эхо какого-то слова…»

Я отзвук, я отсвет, я эхо какого-то слова,

я память, я весть пережитого кем-то былого,

когда оно хочет, то слово, тогда его слышу,

от собственной воли и цели едва ли завишу.

Я чья-то судьба, чье-то горькое напоминанье,

я чья-то вина и какой-то вины оправданье,

я тень на закате, я отблеск иного рассвета,

я чей-то вопрос, на который не знаю ответа.

«В березовой роще…»

В березовой роще

в осенней печали

прижались плечами,

губами припали,

и стоя недвижно,

неслись, пропадая,

и роща седая,

и я молодая.

В березовой роще

как будто навеки,

и времени реки,

и сомкнуты веки,

и замкнуты руки

на горле разлуки

в березовой роще

у края излуки.

Численник

Пришли мне пятого любовное письмо,

тридцатого скучала, как шальная,

мне снилась ссора давняя больная,

случившаяся в день и год восьмой.

Составь словарь в касаньях рук и ног,

в неистребимой нежности и вере,

я не поверю краху и потере,

смысл перечтя в строках и между строк.

Пришли, пожалуйста. Когда оно придет,

я у окна светящегося сяду,

конверт безмолвно предоставлю взгляду —

и буду знать, что все наоборот.

Пришли, пришли…

Кто там?

Зачем пришли?

Я не пойму, какая в этом милость,

я и читать, представьте, разучилась,

нагая, и босая, и в пыли.

Пришлите мне служебное письмо,

я разберусь, зачем вы приходили.

Тридцатого меня вы разлюбили,

на день девятый треснуло трюмо.

«Это другие синицы, не плачь…»

Это другие синицы, не плачь.

Это другие, другие синицы.

Тоже, как видно, занятные птицы,

только другие, другие. Не плачь.

Те прилетали на даче, не плачь,

вы их кормили закупленным салом,

кончилось это загубленным алым

цветом зари и закатов, не плачь.

Желтая грудка, предвестник удач,

в форточку, в комнату, в память влетает,

образом птицы в пространстве витает,

не журавля, а синицы. Не плачь.

«Я прихожу сюда одна…»

Я прихожу сюда одна,

на тот же плес, на то же место,

любима вами, влюблена

и все-таки ничья невеста.

На воду, на небо смотрю

на лес, прореженный ветрами.

Я ничего не повторю.

Я перед вами в строгой раме.

«Я забываю тебя, забываю…»

Я забываю тебя, забываю,

я избываю тебя, избываю,

память занозами внутрь загоняю,

не вспоминаю, не вспоминаю.

Нежность, как водкой, работой глушу.

И каждый вечер письма пишу.

«Надо бы сердце в огне закалить…»

Надо бы сердце в огне закалить,

чтобы каленым железом предстало —

не получилось такого металла,

только и вышло, что душу спалить.

Но и спаленная, пепла комок,

любит, хоть нечем, хоть нечем, жалеет.

Что там в разломе грудинном алеет?

Полно, свидетель, сглотните комок.

«Одиночество круглое, словно ноль…»

Одиночество круглое, словно ноль,

одиночество волглое, словно крик,

ах, дружок, отыграна ваша роль,

вы уже старуха или старик.

Одиночество быстрое, словно нож,

одиночество острое, как игла,

связки перерезаны, ну и что ж,

вены перевязаны добела.

Одиночество плоское, словно блин,

одиночество узкое, как петля,

набираешь ноль или нож-один,

а в ответ железное бля-бля-бля.

«Вы – кляча, кобыла…»

Вы – кляча, кобыла,

которая била

изящным копытцем,

зеленым корытцем

земля расстилалась,

и в гору, казалось,

скакалось, как птице

летелось. Вам снится,

что будет, как было?

Резные вороты,

судьбы повороты,

беспечные версты

и пасти отверсты,

и съедены доля,

за долею воля,

заплечные сестры,

усталость до рвоты.

Вы – кляча, кобыла,

не будет, как было,

и знайте, что птицей

вам в небо не взвиться,

поклажа ужасна,

а память опасна,

иссохло корытце,

в нем нечем напиться,

все будет, как было.

«Что ни скажешь, все пошлость…»

Что ни скажешь, все пошлость,

а подумаешь – то же,

жизнь оставлена в прошлом,

как калоши в прихожей.

«Ночь – хоть выколи глаз…»

Ночь – хоть выколи глаз.

Ты на постели в физическом теле.

Сон из глаз. Жизни груз

придавливает к постели.

Кто-то стучится в дверь,

кто-то скрипит сухой половицей.

Список гостей проверь,

что-то еще должно случиться.

Шаги, а в дом не входит никто,

ожидание хуже пытки,

вскочить и бежать, натянув пальто,

но знаешь, что гол и обобран до нитки.

Гость ночной гуляет обочь,

рассчитывая на взаимность с дневным подельщиком,

взаймы требуя очередную ночь

наглым должником и неплательщиком.

«Если сложена жизнь, что ж ты бьешься над ней…»

Если сложена жизнь, что ж ты бьешься над ней,

будто с маху колотишь зеркальные стекла,

из стеклянных огней и из тусклых камней

витражи составляя случайного толка.

Так рисунок сложился, так вышел мотив,

из пустот, и осколков, и трат создается,

и еще раз прожив, и еще раз сложив,

торжествует создатель, и все удается.

И, худая, прозрачная, крепнет рука,

под рукой мастерок, и раствор, и терпенье,

и в разбитую жизнь льется свет с потолка,

и витраж, и вираж, и небесное пенье.

«О, сколько поэтов с утра до утра…»

О, сколько поэтов с утра до утра,

живых, неживых, тех, что жили вчера,

свой рот открывали сказать, что пора,

пора, не пора, я иду со двора,

я строкою иду, как идут ладьей,

как идут на месть, поклянясь враждой,

как идут в разнос, объясня нуждой,

как уходят в бой, заслонясь собой…

О, сколько поэтов всегда и сейчас

замучены в профиль, убиты анфас,

а все не кончается тихий экстаз

и не истончается тварный запас,

запас одиночеств и сваленных снов,

прокисших пророчеств и свальных грехов,

и спеси дремучей из свистнутых мов,

и смеси гремучей из стиснутых слов.

О, сколько поэтов… Да я-то причем,

с приподнятым узким, как месяц, плечом,

с неслышимым плачем, как палачом,

с башкою, пристукнутой кирпичом?..

«Мне говорят, что мое лицо…»

Мне говорят, что мое лицо

тоненько светится вечерами,

словно осыпано звездной пыльцой,

словно восходит в воздушном храме.

Слушать такое не надо, нельзя,

хуже – в стихах записать или прозе,

как по канату, по ветру скользя,

падаешь и разбиваешься оземь.

«Я каждый день беседую с пространством…»

Я каждый день беседую с пространством.

Я задаю вопросы, и ответы

пространны. И они престранны.

И простого нету.

Теперь твержу с упрямым постоянством,

что жизнь моя мной до смерти любима,

и то, что я в ней постояльцем,

сейчас и мимо,

меня смущает.

Мне в ответ молчанье,

какое разлагается по спектру,

как белый свет на радужные краски,

какую хочешь выбери, но тайно,

вслух не называя,

однако зная:

радуга и радость —

из одного произрастают корня.

«Я только что была в саду, в аду…»

Я только что была в саду, в аду,

в лесу, среди травы густой и пряной,

зализывала будущие раны

и отводила прежнюю беду.

Я разводила пламенный костер

из чувств и сучьев, чисел и наречий,

язык огня дрожал, как человечий,

пел соловей вдали, вблизи стучал топор.

Я только что…

Меня там больше нет.

Иное существо, осыпанное пеплом,

в себе, как в городе, большом и светлом.

Костер погас.

В саду синел рассвет.

Комаровский вальс

жестокий романс,

написанный на полях газеты «Правда»

за 16 октября 1985 года

А. С.

Приморское шоссе струится под ногами.

Последняя трава старается расти.

Пришел последний день. Мы расстаемся с Вами.

И больше ничего не может нас спасти.

Кончается октябрь. Залив блестит картинно.

И редкие, как лес, ступают старики.

Мы с Вами не дошли еще до середины,

а слышатся уже прощальные гудки.

Кому-то будет петь лохматая пичуга.

Качаются, скрипя, качели на цепях.

Мы, что-то сохранив, не обрели друг друга,

а что, да где, да как – не взвесишь на весах.

Ну, значит, не судьба. Ну, значит, просто небыль.

И не о чем жалеть. О чем? Помилуй Бог.

Последняя строка цепляется за небо.

Приморское шоссе уходит из-под ног.

«Позвонил старинный друг…»

Позвонил старинный друг,

золотистый, серебристый,

тонкий, звонкий, как монисты,

пригласил в заветный круг.

Я и рада, и горда,

платья меряю и туфли,

устрицы в меню, и трюфли,

и большие господа.

Легкий грим, как легкий сон,

отражение красиво,

а еще там будет рыба,

к рыбе белый совиньон.

Рыбы плавают окрест,

балу вторит блеск жемчужный

осетровый и семужный,

блеск цыганский, яркий блеск.

В глотке трюфели горчат,

рыбья кость торчит, как может,

кто мне, глупой, там поможет —

в поле вороны кричат.

Тихо сбрасываю шаль,

молча на пол опускаюсь,

к дальним с ближними ласкаюсь.

Поздно, поздно, очень жаль.

«Белозубый, немного несвежий, но в целом – в порядке…»

Белозубый, немного несвежий, но в целом – в порядке,

много раз упомянутый в памятной старой тетрадке,

с небреженьем описывал полночи полусвета, —

молча глядя, внимала вполуха, полуодета.

Половинками жизнь полоумная не сочеталась,

брак, как стружку, гнала, а в провалах гнездилась

усталость.

Неожиданно прежняя в прежнем зрачке светосила —

неожиданно денег взаймы попросила.

То, что пассия в возрасте дочери, больше не странно,

груз, контракты, валюта… забытая полузакрытая рана…

Уходящая, встала в проеме дверном и задержалась натура,

вдруг озябшая и несуразная в целом фигура.

Вишневый сад, блин, сказал

и денег дал.

«Другое смотрит в зеркале лицо…»

Другое смотрит в зеркале лицо,

другая жизнь в потертостях зеркальных,

из прежних состояний карнавальных,

из штандера, и пряток, и серсо,

из множества любовей годовых,

ежеминутных, горестных, зареванных,

подобных кольцам годовым на бревнах,

с печатью, вмазанной под дых,

из неизбывной матерной тоски,

из прелестей двоякого резона,

когда всевластье летнего сезона

влеченья разрывает на куски,

из нежности и страсти к одному,

одной отдачи присно и вовеки

в час пламенный, в который сохнут реки,

из жажды, что не утолить ни телу, ни уму,

из злой погибели

встает пятно.

Ответчик с поврежденной амальгамой

лучом черты рисует вольно и упрямо —

и светится портрет.

Все прочее темно.

«Хотелось снегу выпасть в сентябре…»

Хотелось снегу выпасть в сентябре.

Свинец копился в окоемах неба.

Холодный шар кровавил корку хлеба.

И ветер выл, как черт в печной трубе.

К концу тащился високосный век,

от нелюбовных и любовных акций

захлебываясь, словно человек,

с самим собой желающий сквитаться.

«Лошадиные силы стреножа…»

Лошадиные силы стреножа,

пар пускали морозно машины,

розовело на синем тревожно,

предзакатно дымились вершины.

Городской натюрморт остекленный

об асфальт, словно лед, разбивался.

Сумасшедший, бездомный, влюбленный,

под картиной художник валялся.

«Существо в колючем платье…»

Существо в колючем платье

на изломанных подушках:

локоть, лоб, худые пальцы,

угол острого плеча.

Холст, размытое распятье,

жизнь расценена в полушках,

на распяленные пяльцы

молча пялится свеча.

В краске узкое запястье.

Не случившееся счастье.

Старая история

Плыла, плыла в Индийском океане,

в воде ошеломляющей индиго,

светилось тело, легкое на диво,

он рядом плыл, все было, как в романе.

Из декабря в апрель, в столбе из пыли,

сияющей и золотой от солнца,

сапфировые расходились кольца,

жених с невестой в океане плыли.

Минула вечность, или нам приснилось,

бессмертные, как боги и как дети,

погибли оба утром на рассвете,

и в океан печаль не поместилась.

«И все они пили…»

И все они пили,

а я не пила.

И все они были,

а я не была.

Была не была —

не избыть ничего.

Излюбила дотла

из всех – одного.

«Я до сих пор тебя люблю…»

Я до сих пор тебя люблю.

Я до сих пор узлы рублю.

Я до сих пор ночами плачу.

Любовь к тебе от ближних прячу.

И до сих пор тебя гублю.

По всем счетам судьбы плачу.

Мы ровня. Ты мне по плечу.

Тобой убита, убиваюсь.

И что-то вспомнив, улыбаюсь.

Убиться мало, вдруг шепчу.

«Уснуть не можешь – и помойка в голове…»

Уснуть не можешь – и помойка в голове:

останки дохлых чувств и полудохлых мыслей,

обрывки никому не нужных писем

и вдруг, как снег, случайный соловей.

Трамвай как тремоло, и старое трюмо,

на рынок съездить прикупить фасоли,

засунуть рваный плащ на антресоли,

сплошная пыль, и, как в аду, темно.

Перебираешь мелкие дела,

как лавочник в забытой Богом лавке,

замерзшей птички бисерные лапки

стучат по крышке дачного стола.

Морозцем схваченный невозвратимый путь

блестит сквозь серую земную плесень,

усталый узок мозг, и близорук, и тесен,

раздвинь границы, Боже, кто-нибудь.

Плащи, прыщи, борщи и – соловьиный сад,

когда с небес случайная обмолвка,

когда, о бес, случайная обновка,

как обновленье клеток, тканей, страт.

Зимнее

1

Она его так любила.

А он не понимал, с чем это едят.

Тогда она приготовила ему острую закуску.

Он выпил и порезался.

2

Он гулял-гулял.

У него замерзли руки.

А из сердца не выветрилась печаль.

Он гулял-гулял.

У него замерзли ноги.

И он воротился с печалью в сердце.

3

Она сказала:

купи мне собаку.

Он сказал:

у нас уже была собака.

Она сказала:

у нас уже была любовь.

Он сказал:

ее нечем кормить.

4

Срываешь зло.

С кого его срываешь?

Не повезло.

Вверх руки воздеваешь.

Не пронесло.

И кожу обдираешь.

И в ремесло,

и молча умираешь.

«Отрекаясь, отрекись…»

Отрекаясь, отрекись.

Пыл и пепел позабудь.

Обойдется как-нибудь.

Плата та же. Та же жизнь.

«Отзываясь на меченный стяг…»

Отзываясь на меченный стяг,

на какой-то изменчивый знак,

составляя измученный сплав,

твой застенчивый дрогнет состав.

Заржавелым хрустя веществом,

к существу устремясь существом,

упоением вдрызг опоен,

прыгнет с рельсов последний вагон.

«Обломной тоской изойдешь…»

Обломной тоской изойдешь,

замучаешь ближних и дальних,

дойдешь до пределов до крайних,

до истины страшной дойдешь.

А скажется страшная ложь.

«Моя душа, как балеринка…»

Моя душа, как балеринка,

на ножках бегает кривых,

всплеснет ручонками, как в танце,

от изумленья, дурачок.

Никто уже на этом свете

не удивляется ничуть.

Она же, как дурак последний,

все плачет, плачет…

Как дурак.

«Девочка-лужица, сооруженье из лужицы…»

Девочка-лужица, сооруженье из лужицы,

через окошки-глаза до потери дыхания,

изливалась,

набираясь женственности и мужества,

сохранялась

в режиме непросыхания,

набухала переживаньями важными,

изживания жизни выпадали в осадки,

и все сущности, будучи влажными,

составляли нечто в сухом остатке.

Женщина плакала в промежутке

от любви и до смерти, без остановки,

прерываясь коротко на дружеские шутки,

работая под небом без страховки.

Светлые капли в глазах блестели,

лужа с морем переливались вместе.

Говорили: душа в Божественном теле,

мокрые глаза на мокром месте.

Высохли веки навек, и пересохла глотка.

Сухой остаток вспоминает влагу

в каменной пустыне. Простая тетка

сухим пером в горле царапает бумагу.

«Возраст молчания …»

Возраст молчания —

рот открываешь, а все уже было, все было.

Горечь мычания —

словно сухими комками глотку забило.

Ну, сотвори

новость такую, что современник не слышал,

дверь отворил —

и в измерение пятое вышел,

в том измерении —

длинные стебли памятливых растений,

путем изменений

лицо входит в тень и выходит из тени,

звездным потоком

накипь, как в чайнике, чистит безмерное поле,

двое под током.

И что же здесь нового, Оля?

«Не можешь здесь – попробуй там…»

Не можешь здесь – попробуй там,

поедем, с горем пополам,

его веревочкой завьем

и потихонечку пропьем,

и половинками в саду

сойдемся, отпустив беду,

с полгоря или с полбеды

большой беды сотрут следы.

«В этом возрасте не начинают сначала…»

В этом возрасте не начинают сначала,

не задают вопроса, как жить,

не перекраивают лекала,

по которым шить,

ваши тряпки и ваши кости

брошены на игральный стол не сегодня,

и тому, кто без спроса приходит в гости,

не обязательно удастся роль сводни,

не сводимы ни вкус, ни вести

к матрицам, образцам и примерам,

и может стать дурно старой невесте,

когда новые образа вынесут юные пионеры.

В этом возрасте не начинают сначала —

универсальное правило для общежития.

Выйдя за порог, не жди финала.

Жди события.

«О, мука ревности во сне!…»

О, мука ревности во сне!

Бросающий тебя муж-мальчик,

и сердца прыгающий мячик

прошедшей девочке вослед.

Юна, беспомощна, слаба,

и на него глазеет в оба,

и оба там до крышки гроба,

где бесполезны все слова.

Кричишь безмоловное вернись —

в ответ отсутствующий профиль,

в остывших чашках горький кофе,

и спутан верх и грешный низ.

Механика как мир стара:

отнять дарованное прежде,

чтоб преподать урок невежде,

чтоб не накапливал добра.

Постель. Подушка. Мальчик-муж.

под боком. Утро розовеет,

асфальт тихонько бронзовеет

от непросохших красных луж.

Очарованный странник

Он идет и едет с целью,

цель оправдывает средства,

средства, правда, небольшие,

но в валюте, ибо дело

происходит за границей.

За границей ли, за гранью

примелькавшихся условий

бытия как такового,

примитивного, простого,

но реального в основе.

Здесь же факты ирреальны,

потому что это бизнес,

и никто из нас не знает,

как фортуна повернется.

В жестких поисках фортуны

он в вагон садится мягкий —

отправляется на встречу,

на процесс переговорный.

И в процессе разговора

в кабачке иль траттории

сам процесс, как маг волшебный,

цель и средства растворяет.

Растворяются попутно

человеческие души,

окна, двери и невзгоды

между граппой и спагетти

к славе вящей пилигрима.

Пилигрим горит и дышит

братства воздухом любовным

и живет не промежутком,

а на полную катушку.

Жизни нить мотают Парки,

ничего, что бизнес мимо,

в мимолетностях – искусство

настоящей, высшей жизни.

Выгода теряется – да бог с ней.

«Хрупкий прочерк тишины…»

Хрупкий прочерк тишины

в пляске плоского состава,

ни закона, ни устава

для тоскующей жены.

Торжество чужих квартир,

Рождество на перепутье,

в поисках пути и сути

непутевый ориентир.

Утешенье живота,

упоение для глаза

и упорный, как зараза,

сон про снятие с креста.

Между тем, случайный фон:

посреди утехи плотской

на листке – Иосиф Бродский

и нью-йоркский телефон.

Серп серебряный царит

над вагоном европейским,

над ребеночком еврейским

вифлеемский знак горит.

В восемь сорок – вечный Рим,

бредит вечная жидовка,

ни полет, ни остановка,

заходи, поговорим.

Что с Россией? Что со мной?

Жар болезни настигает.

Плеть погонщика стегает

на дороге на земной.

«Итак, Италия, Сан-Бенедетто…»

Итак, Италия, Сан-Бенедетто,

то ли одета, то ли раздета,

то ли веселье, то ли безделье.

Щи с тараканами вдали отдельно.

Моллюск уложен в крутое ложе,

как хрусталем, ледком обложен.

Терзают порт и рынок око.

Щи с тараканами пока далеко.

Белеет раковина, как невеста.

Невеста в церкви. Она прелестна.

Прелестно пение а капелла.

Щи с тараканами все не у дела.

Сан-Бенедетто, Сан-Бенедетто,

вот черный кофе, вот амаретто,

вот рюмка граппы в закате лета.

Неужто с нами все было это?

Песок и море владеют телом,

тебя с тобою смыкают целым,

и вдруг грозою расколот воздух —

и брызги вдребезги в октябрь промозглый.

Сан-Бенедетто, Сан-Бенедетто,

не помню, кто-то, не помню, где-то,

начать сначала, пожалуй, поздно,

щи с тараканами – удел наш слезный.

Итальянская бабочка

Итальянская фарфала

все кружилась и порхала,

тканью Божьей трепетала,

утверждая жизни стиль.

Так задумала природа,

нет вины, а есть свобода.

Но семья не без урода —

ты в чужой горсти, прости.

Одинокая фарфала

кейфовала, блефовала,

век фефелой вековала,

о, святая простота!

Ты была, как я, фарфала,

ты была и миновала,

и в чужих руках пропала,

и сквозь пальцы – пустота.

«На карте Италия похожа на сапог…»

На карте Италия похожа на сапог,

Россия – на распятую шкуру.

Тоска в Тоскане – классная тоска.

Как на холсте, холмы в Тоскане плоски.

Твой грифель чертит четкие наброски.

Я раса табула. Я чистая доска.

Где третий Рим, где первый…

Погоди.

Вот занавес дождя. От тяжести и жести

в рисунке, точно театральном жесте,

он скроет нас.

Остались позади:

шампанского бутылка в серебре,

что в римском кабаке стрельнула датой,

куда бежал, загадочный и датый,

муж, урожденный дома в сентябре.

А прежде – благородный фюзеляж

да одиночество в порту Да Винчи,

отельчик, миновавший, к счастью, нынче,

и незатасканный тосканский пляж.

Прикинем италийский сапожок

в феллиниево-дантовом размере,

хоть лезет в щели, телевизор, двери

дух буржуа, коммерческий божок.

Не страшно.

Формой форму повторя,

куском коралла вверх шатер из пиний,

тосканский дождь пересеченьем линий

штрихует все печали октября.

Октябрь уж наступил меж пришлых нас.

И раса табула, нагая, входит в воду

тирренскую, благословя свободу,

дождем и морем дышит про запас.

Москва в Тоскане и тоска в Москве,

распятой шкуры наползает абрис,

медвежья полость – наш удел и адрес,

по чувству, по сюжету, по молве.

Прелестный сапожок не по ноге.

В звериный мех, как в шкуру, завернуться,

вернуться в отчий дом – к себе вернуться,

где в душу сапогом на сапоге.

Венеция

Иосиф прекрасный с прекрасной Марией

венчались Венецией ультрамариновой,

чтоб после вернуться, скрепленными браком:

Марии – с ребенком, Иосифу – прахом.

Осталось: в пустыне своей человечьей

был нервен и весел, красив и невечен.

Останется: в мире навечном, незримы,

поют его песни ему серафимы.

Васильевский остров, Васильевский остров

его не дождется, все было так просто:

балтийская прорва, промозглая просинь,

увенчанный славой, изгнанник Иосиф.

Лечу, и плыву, и шагаю, и еду

землею, и морем, и небом по следу,

чтоб венецианского и венценосного

тайно коснуться духа Иосифа.

В Венеции дождь. Проливною залиты

водою каналы, ступени и плиты,

и бедной паломнице мокро и худо,

и не происходит желанное чудо.

Но в церковь Вивальди сторожко заходит,

и взглядом в Сан-Марко своды обводит,

и смотрит, как остров вокруг обтекла

вода из бутылочного стекла.

Сан-Джорджо на той стороне возникает,

мелькая над кладбищем, тень промокает,

и Победоносец Георгий живой,

Москвы покровитель, витает, как свой,

Москвы, а не Питера и не Нью-Йорка,

где эта же тень от Иосифа-Йорика,

где этот же дух, что при жизни любил

Венецию лодок, мостов и могил.

Да я-то не в духе.

Мой спутник, как дож,

как венецианский назойливый дождь,

и вот уж сгущается в сумерки вечер,

и ясно уже, что случилась невстреча.

Последняя лавка. Витрина блестит.

В ней ультрамариновой смальты летит

крыло в виде маленькой брошенной броши —

желание ангельской броши до дрожи.

Каким-то неведомым образом Гамлет,

Иисус, и Иосиф, и здешние камни,

и я, и мой спутник, и тыщи Марий

связались в одно через ультрамарин.

И дух торжествует в изяществе вещи,

и вещи Творца, даже тени их, вещи,

и я забираю с собою коллекцию,

и слезы с дождем омывают Венецию.

«Я одинокая ковбойка…»

Я одинокая ковбойка,

я любопытная сорочка,

я коллективная футболка,

короче, я рубаха-девка,

ношусь волшебно и стираюсь.

А если вдруг росой холодной,

лучом звезды, дорожкой лунной

меня испачкает случайно —

своя рубашка ближе к Телу, —

я сохранить пятно стараюсь.

«Быстрый взмах карандаша…»

Быстрый взмах карандаша,

как полет летучей мыши,

перечеркивает мысли,

перечеркана душа.

Ранний вечер под луной,

ходит девочка с собакой,

объясняется, однако,

по-английски не со мной.

Пес стеснительно сопит,

горло стиснуто тисками,

меж желудком и висками

боль любовная стоит.

«А еще как будто лихорадкой…»

А еще как будто лихорадкой

бьет примерка страстная костюмов,

платьев, туфель, шляп, браслетов, сумок,

воздуха чужого кражей сладкой.

Вещь в себе и на себе вещица

веществом заветного творенья,

ритмы, рифмы, мифы, повторенья

с блеском предлагает продавщица,

тайные квартирки отпирает,

зеркалами ловит отраженье,

на плите кипит воображенье

и мороз по коже подирает.

Модное лицо сменяет образ,

образок серебряный старинный,

оплывают свечи стеарином,

умирает восхищенья возглас.

Философский камешек в браслете

выпадает на пол из картинки.

Ленты, шляпы, кружева, ботинки

обморочно виснут на скелете.

«Позвонила судьба и на ломаном русском…»

Позвонила судьба и на ломаном русском

сообщила: вам выпал ваш обратный билет.

И толкнулось шестым окончательным чувством,

что отъезд неминуем и выхода нет.

На листе ожиданья еще значилось время,

еще значил остаток пребыванья в любви,

на листе убыванья уже значилось бремя,

и закушен до крови рот, родной по крови.

Русское письмо

Вот наши новости: кобыла сдохла,

лихие рысаки промчались мимо,

привычка с Вами близко жить иссохла,

как и любить, и Вами быть любимой.

Последний Ваш заезд почти напрасен,

ездок не в форме, публика скучает,

хоть был когда-то жар сердец прекрасен,

все ставки сделаны, а выигрыш случаен.

Рак, свистнув на горе, с горы свалился,

переменил на красный цвет зеленый,

он у подножья в кипятке сварился,

а прежде был живой и изумленный.

Прощайте же.

Что за потеха – иносказательные речи

и шутки там, где не до смеха,

где каждый вечер, каждый ве…

Письмо на этом обрывалось.

Все, что читало, обрыдалось.

«А она гуляла пешком одна…»

А она

гуляла пешком одна,

в то время, как остальные

гуляли в автомобилях,

и это была не ее страна.

Она,

а не они,

подавляя чувство вечной вины,

одна ходила пешком,

согреваясь в тепле чужом

и вспоминая сны.

Она

думала, что молода,

и думала, что хороша,

а была немолода и нехороша

и не имела за душой ни гроша.

Она

вернется в свою страну

и улыбнется тому одному,

кто думал, что она молода

и не перенесть без нее холода,

вот беда.

Кэрол Айспергер

Клавесин и старинные кресла,

бабки-фермерши дар и наследство,

и воскресная месса воскресла

для друзей, чье любезно соседство.

Под часами и в креслах старинных

тянем чай из фаянсовых чашек

и след клавшиных па клавесинных

в пальцах Кэрол с изяществом пляшет.

Мы танцуем безмолвные танцы,

Merry Christmas поем по-английски,

мы на празднике здесь иностранцы,

только с Кэрол Айспергер мы близки.

Домом к дому, где слезы пролиты,

дымом к дыму в отечествах разных,

океанами окна промыты,

клавесина звучанье не праздно.

Я уеду, уеду, уеду,

я исчезну в российских просторах

и оставлю записку соседу,

чтобы мокрым держал в доме порох.

«Я провела там месяц…»

Я провела там месяц,

я привыкала к листьям,

сухо шуршавшим вместе

с тем, что относится к мыслям.

Я привыкала к белкам,

рыжим на фоне рыжем,

птицы ступали мелко,

небо делалось ближе.

Я привыкала к книгам

лучшей библиотеки,

пульс возбужденно прыгал,

рядом жарились стейки,

рядом дымился кофе

с лучшими из пирожных.

Мыслям было неплохо,

с чувствами было сложно.

Поднаторевшие Парки

нити, как прежде, пряли,

я привыкала к пряже,

а они ко мне привыкали.

Девочка там проживала…

В ночь моего отъезда

вдруг в телефон прожевала

что-то. Уже бесполезное.

«И сомкнулись воды…»

И сомкнулись воды

над уезжавшей

и сошлись берега

и упал на дно

кусок отъезда

как кусок небытия

как падают на дно и исчезают

все куски инобытия

после того

когда возвращаешься

«Аравийская пустыня…»

Аравийская пустыня,

дышит солью океан,

бел песок и небо сине,

чужестранец из России

открывает чемодан.

Открывает Эмираты,

как экзотики парад,

Эмираты гостю рады,

ну а он уж как им рад.

Посреди судьбы и дела,

позади дождей слепых,

открывает город белый,

город праздничный, как стих.

Из песка, стекла и ветра,

солнцем яростным палим,

возникает в ливнях света,

как застывший пилигрим.

Вдоль Персидского залива

нежно шинами шуршат

шейхи, принцы, бедуины,

в двадцать первый век спешат.

Вышел месяц мусульманский

над отелем Coral Beach —

извлекаются из странствий

красота и пышный кич.

Точит звезды и кораллы

океанская вода

и волшебные хоралы

растворяет без следа.

Аравийская пустыня

плюс Индийский океан —

иностранец из России

дышит жаркою полынью,

дышит водорослей синью,

без вина смертельно пьян.

Меню

Натуральная Азия,

горячая Африка,

изысканная Европа,

безвкусная Америка,

вкусная Россия.

Свадьбы

Старухи, старухи стоят на ветру,

на свадьбу позвали старух поутру,

вот сядут в троллейбус, поедут туда,

где не были прежде они никогда.

Кладбище и рынок, бульвар и роддом,

былое припомнить умеют с трудом,

на щечках румяна, и пудра, и блеск,

насмешка и грубой гримасы гротеск.

Старухи, старухи стояли рядком,

троллейбус старух возвращал вечерком,

отыграны свадьбы по талой воде,

и больше старух не видали нигде.

Случай Модильяни

Даше

В мансарде с оконцем в звезды,

с потолком конструктивной моды,

висел Модильяни поздний

над кроватью в плоскости оды.

Торжественно глаз открывала,

голубела шея голубиная,

тонкою рукой из-под одеяла

трогала Модильяниеву линию,

трогала воздух и воздух,

вбирала весь объем воздушный,

было не рано и не поздно,

живопись трогала душу.

Плоскость нависала над ложем,

узкая змеилась трещина.

В зеркало правдивое и ложное

смотрелась Модильяниева женщина.

Случай Шагала

Шагал Шагал себе над городом,

а ты, лежащая в постели,

глядела счастливо и гордо,

как с ним над городом летели,

в руке перо, в душе отвага,

густело небо пред рассветом,

и грубо морщилась бумага,

перенасыщенная цветом.

Случай Набокова

Янтарь желтеет на асфальте,

темнеют сферы площадей,

октябрь в Москве, октябрь в Фиальте,

сезон падения дождей.

Что сердце жгло, в висок стучало —

припомним это ремесло, —

законом времени умчало

и пылью ветром разнесло.

Невозвратимая Россия,

в неверных сменах октябрей,

ты под нормальную косила

вся, от холопов до царей.

И чахли те, кто уезжали,

и гибли, кто не уезжал,

скрипели ржавые скрижали,

башмак эпохи сильно жал.

Один Набоков, странный гений,

вдали отчизны не зачах,

пред ней вставая на колени

во снах ночных, а не в речах.

За бабочками и словами

охотник страстный, прочих клял,

о, отвяжись, я умоляю,

он образ милый умолял.

Летят прозрачные машины,

янтарный лист примят стеклом,

блестят зонты, носы и спины

у прошлой жизни за углом.

Прощай, немыслимый Набоков,

природный баловень себя,

певец порогов и пороков,

надменный счетчик бытия.

Как прошлогодний снег в Фиальте,

заплаканный апрель в Москве,

так фиолетов цвет фиалки,

в пыли взошедшей по весне.

«Из дыма и света…»

Из дыма и света

и канатов прочнее стали

состоит любовь —

во сне мне прошептали.

Мне приснилось это,

пока все еще спали,

и кто-то ударил

меня в глаз, а не в бровь.

С зажмуренным глазом,

ожидая рассвета,

цепляла на крючки это

соединение слов:

из дыма и света,

из дыма и света…

Что из дыма и света?

Из дыма и света —

это и весь улов.

«Пение в доме, где нету рояля…»

Наташе

Пение в доме, где нету рояля,

солнечных пятен и смеха дрожанье,

лица, как будто со старой эмали,

и всех троих меж собой обожанье.

Где оно? Вот оно, только что было,

минет неделя, другая, полгода…

я запишу, пока не позабыла,

всякая может случиться погода.

Снегом засыплет, верст намотает,

сменится век веком в дерзком начале.

Многое в дымке, конечно, истает.

Но эти лица со старой эмали…

«Моя последняя любовь…»

Моя последняя любовь

сияет мне из каждой щели,

тьмы отступают еле-еле

и свет обрушиться готов.

В таинственный нестрашный час

душа звучит, как мандолина,

и нотный лист пред ней предлинный,

и Бог играет про запас,

и тайной музыкою сфер

окутав праздничное ложе,

уносит нас туда, о Боже,

где ни греха, ни свар, ни скверн.

Но крик, но боль, но аз воздам!..

Мир злом наполнен, как проказой.

И взглядом девочки безглазой

как будто бритвой по глазам.

Ураган в Москве

Газеты носились по улицам,

полотнища с тросов рвались,

сотрудникам и сотрудницам

не улыбалась жизнь.

Что было за годы нажито,

летело в тартарары,

деревья падали заживо,

омертвели дворы.

Небо темнело густо,

надвигался ливень стеной,

и было под сердцем пусто,

словно перед войной.

Возле консерватории

публика впала в шквал.

Ветер с ветром истории

всячески совпадал.

В метро

От барышень и кавалеров,

от сильных милиционеров,

от слабых пенсионеров

до чиновников разных размеров,

от надушенных дам полусвета,

от Одиллии и до Одетты

районного, типа, балета,

от жестоких цыган-попрошаек,

от влетевших мальчишеских шаек,

от впорхнувших девических стаек,

живописно расписанных маек,

свитеров, пиджаков, кардиганов,

от тихонь и от хулиганов,

простодушных и хитрованов,

академиков и профанов,

от бездельников и работяг,

от подельников и доходяг

пахнет потом.

И это она, дорогая до боли страна.

«Мой круг, мой друг, мой брат, мой ад…»

Мой круг, мой друг, мой брат, мой ад —

твой ад и круг. И крут маршрут.

Наш смутен век и горек яд.

О человек, тебя сожрут!

«Вороны тропу переходят, как жирные куры…»

Вороны тропу переходят, как жирные куры,

небрежно и важно, как группа товарищей в шляпах,

небрежности с важностью вид придают синекуры,

ни голод не мучит когда и ни падали запах.

Сменилась эпоха, и сытость под знаком вопроса,

летят пух и перья, вальяжные прежде фигуры

на падаль бросаются с жадностью, словно на просо,

и – в шляпах – ведут себя точно, как глупые куры.

«Июль, жара да пляска комаров…»

Июль, жара да пляска комаров —

в который раз цепляющие знаки

теченья жизни. Дальний лай собаки

и дымный след отечества костров.

Шестидесятник

Как это написать и как пересказать —

печаль и торжество,

ничтожество и пошлость,

Вы были муравей и были стрекоза,

канава и престол

предоставляли площадь.

Один и одинок

среди тупой толпы,

с ненужной бородой,

приклеенной к исходу,

что мог и что не мог,

исполнил и запил,

природой и нуждой

прикованный к народу.

Один, как Божий перст,

указанный перстом,

большою суетой

убитый из рогатки,

скобленый палимпсест,

читаемый с трудом,

тисненый, золотой,

сплошные опечатки.

Последний выход

Я хотела тот день провести, как другие,

разделить это общее горе со всеми,

и удары лопатой о камень глухие

сочленились с ударами сердца. По теме.

Эта тема – прощанье. Сейчас и навеки.

Отлетела душа от ненужного тела.

О, какие мы слабые, человеки,

и какая в нем сила играла и пела!

На просвет всенародный, на ощупь прозрачный,

всем и каждому свойский, до дна всеми спитый,

русский, близкий, геройский, отпетый, барачный,

одинокий как перст, как священник убитый.

Деревянная сцена, и он в деревянном,

на высокой, нет выше, единственной сцене,

переполненный зал, и – с безмолвным рыданьем

люд, готовый из кресел упасть на колени.

Стрелок времени неотменима погоня,

завиваются вечности черные ленты,

утопая в цветах, он поплыл на ладонях —

и внезапно обрушились аплодисменты.

Так же бурей оваций прощались с Феллини…

«Было наличье его на земле…»

Было наличье его на земле

весомо и грубо представлено,

жил, пил, любил, умирал на войне,

объявленной и необъявленной.

Был неврастеником, деспотом был,

дни близким, как мог, укорачивал.

Все сделал стихами. Не сделал – забыл.

Что вспомнил – переиначивал.

Контакты с эпохой, с нищим, с женой

фиксировал полупомешанно.

Кого-то просил: ну еще по одной —

по строке, по рюмке, по женщине.

Он в славу вошел, скандалист и брюзга,

товарищ своим товарищам.

А когда его загрызла тоска,

бритвой себя распорол по швам…

Помолитесь за него.

«Я мальчик Даль, ненадолго, на взгляд…»

Я мальчик Даль, ненадолго, на взгляд

в зеркальный сумрак посредине ночи,

когда воображение морочит

и память разливает сладкий яд.

В дали по Далю бьет прицельный дождь

и снегопад лицо слезами мажет,

и ни один свидетель не расскажет,

как заходил случайный этот гость.

На кухне, в полумраке и смеясь,

пыталась отпоить горячим супом,

послушно ел, сбегала боль по скулам,

артист, ребенок, пьяница и князь.

Любовь переливалась через край,

ее хлебали ложкой осторожно,

тогда казалось, все еще возможно,

шептал, хмельной: дружок, не отбирай…

Я не придумала и доли, пустяка.

Происходившее на площади Восстанья

все так и было, и смешная тайна

покрыла выходку смешного чудака.

То были пробы, пробы без конца,

развоплощений смесь и воплощений.

Он умер вдруг. Несчастный русский гений,

с свинцом на сердце, сборной из свинца.

Внезапный взгляд сто тысяч лет спустя,

внезапный морок в зеркале старинном,

я мальчик Даль, и в обмороке длинном

дышать не смею, резвое дитя.

Хотите роль попробовать на зуб —

я мальчик Даль, я это вам устрою,

о бедной Лизе думаю с тоскою,

хлебаю, обжигаясь, тот же суп.

«Бедный факел. Рыбачкина дочка…»

Елене Майоровой

Бедный факел. Рыбачкина дочка.

Божья радость. Актриса наотмашь.

Белый ангел. Петля от крючочка.

А крючок или пламя – не помнишь.

Как сгорают в любви и в искусстве,

так сгорела красавица Ленка.

Божий дар. Ломтик славы надкусанный.

Голенастая, в пепле, коленка.

«Этим флейтовым, колокольчиковым…»

Елене Камбуровой

Этим флейтовым, колокольчиковым,

фиолетовым, нежно игольчатым,

родниковым, прозрачным, чистейшим,

мальчиковым и августейшим,

цирковым, пролетарским, бритвенным,

роковым, гусарским, молитвенным,

золотым, молодым, оплаченным,

проливным, площадным, потраченным,

мотовским, подземельным, стильным,

колдовским, запредельным, сильным,

птичьим, дуриковым, окаянным,

покаянным и океанным,

этим голосом иссушает,

создает, воздает и прощает.

Низким виолончельным…

высоким венчальным…

«Вчера пополудни подруга-поэтка…»

Вчера пополудни подруга-поэтка

вдруг вышла случайно сама из себя,

в то время магнитная тайная буря

искусно и ловко прошлась по Москве.

Подруга-поэтка взмахнула рукою

и темною бровью слегка повела,

и тут же исчезла из глаз окруженья,

шаром покатившись, взлетев, словно шар.

Притом по дороге предметы и книги,

растенья и мебель, знакомцев черед,

а также желанья, событья и сплетни

налипли поэтке на пламенный бок.

Вздохнула поэтка: вот странное дело,

когда я моложе и лучше была,

мое эгоцистское эго как иго

мясисто и тяжко довлело, давя,

но с каждым мгновеньем растущего срока

теряло оно свой значительный вес,

а в это мгновенье они уравнялись,

мой шарик воздушный и шарик земной,

и вещи прозрачны, и я легковесна,

и вас, дураков, не касаюсь ничуть,

хотя, если честно, бывают мгновенья,

когда я без вас никуда и ничто!..

Движенье магнитом тянуло-толкало,

и ах, суматоха, и ах, бурелом, —

попадали с ног окружные людишки,

включая подругу, ну то есть меня.

Пройдясь по сосудам, по нервам, по клеткам,

магнитная буря, вконец обессилев,

подругу на волю вдруг враз отпустила,

без сил притяженья оставив ее.

Никто не заметил минутного сбоя,

минутного жара, минутных разлук.

И только поэтка, в себя воротившись,

опустошенно рыдала в углу.

«О, как я понимаю Вас…»

Олегу Чухонцеву

О, как я понимаю Вас,

до слез, вдруг брызнувших из глаз,

когда меж стрехой и строкой

нить ссучена живой тоской:

в ней дождь, и вёдро, и темно,

и сбудется, что суждено,

и смолоду вечерний свет,

как вешний след, вишневый цвет.

Вот ученик и вот урок

исполненный. И новый срок.

Срока огромные. Трясет

страну. А тот же ход работ:

работа сеять и пахать,

работа печь, стихи писать,

работа огурцы солить,

работа бражничать и жить,

и видеть, утренней росой,

как птица тянет по косой,

уходит, зябко ежась, тень,

и будет полноценным день.

А тот, кто кровник и двойник,

к прозрачной пустоте приник,

меж чувством маясь и умом, —

его возьмем с собою в дом,

слегка добавим маеты

и отогреем у плиты,

накормим и уложим спать,

дадим блокнот – блокнот марать,

а сами тихо выйдем вон,

чтоб дом обжил получше он,

чужой, и милый, и любой,

где урожден и где живой.

И вот однажды, в некий час,

когда прочтут народы Вас,

у человечества в крови

больной восстанет ген любви.

Тот род единственный восстания

приму на площади Восстания

в зареванный морковный час,

когда я думаю о Вас.

«Однажды прилетела к нам муха Евдокия…»

Однажды прилетела к нам муха Евдокия:

в ней мало было тела, зато глаза какие!

Глазастая особа вела себя нештатно:

глазела, правда, в оба – летала деликатно,

и близко, по-соседски, на плоскость опускалась,

установив фасетки, прохаживалась малость.

На завтрак осторожно продукты проверяла,

крутила лапки сложно и просто замирала,

прислушивалась к звукам и всяким разговорам,

как будто спец по слухам и консультант по спорам.

И к рукописям жало протягивала сходу,

как будто ожидала от рукописей меду.

Заглядывали гости – приветствовала первой,

без наглости и злости, не действуя на нервы.

И вот сидим спокойно с друзьями как-то в среду,

налаживаем пойло, закуску и беседу,

и вдруг у Поволоцкой блеснул слезою глаз —

пред нею муха чуткой собакой улеглась:

ах, Евдокия, Боже, подумать, Боже мой,

семь лет прошло, и что же, ты вновь передо мной,

лет семь уже пропаже, и столько лет спустя

нашлась пропажа та же, не дома, а в гостях!

Она ее узнала… Но кто кого узнал?

Вам мало для финала? Тогда еще финал:

веселые такие, сидели вчетвером,

а пятой Евдокия сосала с нами ром.

«Я прачка, я склоняюсь над большою стиркой…»

Я прачка, я склоняюсь над большою стиркой,

вся в мыльных пузырях и медных звонах,

вся в пыльных пустырях, чужих резонах,

в материи озонных зонах, с дыркой.

Материя стирается под звук клаксона,

под скрип тележный сохнет над распятьем,

под всхлип мятежный королевским платьем

на голом короле сидит условно.

Я старая швея, я золотою нитью

заштопаю разруху и разрывы ткани,

зашоренному духу, заржавевшей скани,

очиститься велю по вольному наитью.

Стираются миры, все выкручены связи,

вся вымарана роль у простодушной прачки,

и выключена боль шальной швеи-чудачки,

я снова посреди живой воды и грязи.

Я рыба-существо в горючей пене,

горячая слеза в глазу незрячем,

найдем Е, М, в квадрате С и снова спрячем,

я глыба-вещество в могучем плене.

«Отворилось мое сиротство…»

Юрию Карякину

Отворилось мое сиротство,

отворились земные жилы,

и родство пламенело, как сходство,

и все милые были живы.

Отворилось-отроковилось

неувечное вечное детство,

и душе, скроенной на вырост,

разрешили в него глядеться.

Допустили робкую нежность,

растопили хрупкую наледь,

зазвенела, разбившись, нежить,

разрешили вечную память.

Посреди промежуточных станций,

возле звезд, где озонные грозы,

забродила душа в пространстве,

пролились отворенные слезы.

И Кому и о Ком рыдала,

разбудить опасаясь мужа,

подоткнул потеплей одеяло

и к подушке прижал потуже.

«Святая ночь прошла. Светает…»

Святая ночь прошла. Светает.

Родился мальчик в Вифлееме,

не в фимиаме, не в елее

взошла звезда его простая.

Был содержателен и тонок,

владея знанием предельным,

пророк, поэт, провидец, гений,

а сам еще полуребенок.

Что знаем мы о нем? Скрижали,

воспоминанья и молитвы.

Какие внутренние ритмы

вели его и разрушали?

Меж Пушкиным – святое имя,

и Лермонтовым – святый Боже,

чуть старше или чуть моложе,

он был бы свой между своими.

Записок нам он не оставил,

за ним другие записали,

и только след его печали

в элои, элои!.. савахвани?..

Светает. Ночь прошла святая.

Малыш родился в Вифлееме,

и в фимиаме, и в елее,

и про распятие не знает.

«Прилепляется Главный Конструктор к кромешной Земле…»

Прилепляется Главный Конструктор к кромешной Земле

и качает ее, как младенчика, денно и нощно,

посылая Божественный импульс любовно и мощно,

и сверкающий сыплется снег, прирожденный зиме.

В закромах наверху мириады плодов и зерна,

и овечий источник, и ясли для белых овечек,

и младенчик средь звезд, как смешной и нагой человечек,

как игрушка для силы, природа которой черна.

Наука

Уединенный странный кварк

ведет себя, как тот чудак,

меж физиками так и сяк

снует, невидимый босяк.

От ядерной удрав зимы

и опасаясь кутерьмы,

глядит на нас из полной тьмы,

то знает, что не знаем мы.

Он знает, как хотеть и мочь,

как запулить наш шарик прочь

и в дикий вакуум сволочь

и этот день, и эту ночь.

Уединенный странный кварк,

нам подает секретный знак:

с утра на головенку квак —

чтоб ты опомнился, дурак.

От бедных физиков торчит,

их пеплом им в висок стучит

и говорит себе в ночи:

таись, скрывайся и молчи.

Во всемогуществе его

не отворится ничего.

Уединенное чело

глядит на тайное число.

«Какая шелковая нить…»

Какая шелковая нить,

как этот шелк мне сохранить,

на том конце его подвешенная я,

а на другом конце зато

столь шелковистое ничто,

что чистым светом заткан лоскуток шитья.

Шитье невидимо вполне,

который срок наедине

со мной меня его окутывает блеск,

какая чудо-голизна

та невидимка-белизна

и крыльев шелковых неслышный вышний всплеск.

«Дух дышит, где хочет, а если не хочет…»

Дух дышит, где хочет, а если не хочет,

замрет и не дышит, и нервы щекочет,

и с нервным расстройством везут недалече,

где тело, и душу, и нервы калечат.

Но дух переводит себя через время,

берет на себя предыдущее бремя,

и, с духом собравшись, очнувшись в уроде,

смеется и плачет: свободен, свободен!

«Спина широкая мужская…»

Спина широкая мужская

к спине прижата узкой женской,

и пятку пяткою лаская,

всю ночь плывут они в блаженстве,

еще любим, еще любима,

постель залита светом лунным,

плывут, плывут неумолимо

одним возлюбленным Колумбом,

теплом друг друга согревая,

плывут во время, что остудит,

еще живой, еще живая,

туда, где их уже не будет.

«Если не отгородиться занавеской кружевною…»

Если не отгородиться занавеской кружевною

от происходящего на улице,

рискуешь перестать быть матерью и женою,

а сделаться безголовою курицей.

Но нельзя отгородиться занавеской кружевною

от того, что происходит на улице,

и не избежать перестать быть матерью и женою,

а сделаться безголовою курицей.

Но если отгородиться занавеской кружевною

от того, что происходит на улице,

останешься женщиной и женою,

красавицей и умницей.

«Говорили о непогоде…»

Говорили о непогоде

и о заморозках на почве,

что мешают деревне сеять,

а уж скоро кончится май.

Все автобуса ждали вроде,

кто-то письма писал на почте,

кто-то лиха пророчил Расее,

кто-то спрашивал в лавке чай.

Подошел драндулет скрипучий,

в нем водитель, веселый парень,

распахнул автоматом двери,

пригласил к вояжу народ.

И, сложившись большою кучей, —

чай, не барыня и не барин,

чтобы случаю дело доверить, —

протолкался народ вперед.

По ухабам и маргариткам,

по грязи в слепоте куриной

двигал сельский автобус, звонок,

стекла все грозя – в порошок.

А в салоне, привычном к напиткам,

пахло рвотою и уриной,

тихо плакал грудной ребенок,

и импичмент в Москве не прошел.

«Письмо крестьянское приходит…»

Письмо крестьянское приходит

в мой дом отменно городской

и хороводит-верховодит,

и тянет дымом, как тоской.

Сурово требует к ответу,

мол, почему не с большинством, —

и так по-детски тянет к лету,

на речку с лодкой и веслом.

Крестьянской массой дожимает,

виня в отрыве от земли,

напоминая, что и в мае,

и в августе мы в городской пыли.

Их большинство за власть Советов,

за общий смысл и общий круг,

из круга первого с приветом,

привет решителен и груб.

Им тяжело, и им сдается:

петлей как смыслом затянуть —

опять из общего колодца

воды волшебной зачерпнуть.

Колодец пуст. Рябина вянет.

Чужой приказ душе – чужой.

Своя сума души не тянет.

Есть путь, назначенный душой.

Я большевистский одиночка,

крестьянская малая дочь.

Ответная рыдает строчка:

примите искренне и проч.

«Ущербная луна над местностью одна…»

Ущербная луна над местностью одна,

катится поезд.

Коньячная волна, как вечная вина,

диктует повесть.

Заснеженных цистерн застывшие тела

торчат в окошке.

Поодаль от угла деревня залегла

не понарошке.

Обманчивый лесок струится на восток,

запараллелясь.

Последний огонек из глаз уходит вбок,

как свет в тоннеле.

И городской пейзаж лоскутьями пропаж

глядится смутно.

И некий персонаж бросает карандаш,

и брезжит утро.

Над рельсами страна в стекле отражена,

вся в серой гамме.

Свидетелем без сна душа вдоль полотна

летит снегами.

«Домишки, укрытые снегом…»

Леониду Филатову

Домишки, укрытые снегом,

кривые скелеты берез.

Повязана времени бегом,

глазею до рези и слез.

Равнина, гора, мелколесье,

плетенье мостков и стропил,

могилка случайная вместо

кого-то, кто жил здесь и был.

На санках согбенная тетка

ребенка везет налегке,

нескоро, видать, довезет-то,

жилья не видать вдалеке.

А дальше на белых просторах

под красным, как жар, кирпичом,

строенья растут, по которым

придут полоснуть кумачом,

ножом, топором и обрезом

и красным, как жар, петухом,

чтоб снова огнем и железом,

и стадом – за пастухом.

Привольно, и скрытно, и скудно

раскинулась вечная Русь,

люблю тебя сильно и трудно,

жалею, не знаю, боюсь.

«Ну вот, исчавканная местность…»

Ну вот, исчавканная местность,

колодца ржавая бадья…

как факт – последняя окрестность,

последний очерк бытия.

Оскомины дрянная сила

сжимает челюсти в замок,

здесь западник славянофила

не одолел бы, видит Бог.

Фасет, фальцет, фальшивый заяц,

флажки и обморока мрак,

зияя вечно, вечно маясь,

моей России вечный зрак.

Охота, дивная охота

смотреть на кочки без конца,

на пустоши, ручьи, болота,

черты необщего лица,

и тот сосняк, и эти ели,

прикрасы милой стороны…

Как если б в сторону глядели

с обратной стороны Луны.

Восток ли, Запад, все едино,

Европы скромный идеал,

Китай, Япония – все мимо,

когда России не видал.

Навечно этот ржавый очерк

по сердцу, словно по стеклу…

Березовых понюхать почек…

понюхать сосенки смолу…

Как космонавты, наши души

уходят в небо, не спеша,

и мирозданья не нарушит

моя славянская душа.

«Отголоски, перелески…»

Отголоски, перелески,

переклички, перепляски,

переглядки, пересмешки,

перегрузки, перебежки,

переплеты, переделки,

перехваты, перестрелки,

недороды, недостачи,

как проклятье, неудачи —

вот пейзаж моей отчизны.

И с какого переляку

мной любим он так подробно?

И еще о родине

Избавление от бесплодия

и прерывание беременности —

в одном флаконе.

Искажение плодородия

и нежелание умеренности —

как вор в законе.

Возвышение самоуверенности

и унижение благородия —

как шут на троне.

Исполненная по доверенности

фальшивая мелодия —

в последнем патроне.

«Бедные мысли, как козы, распрыгались в разные стороны…»

Бедные мысли, как козы, распрыгались в разные стороны,

ночи фонарь фиолетовый метит безвременье суток,

а над зелеными глупыми козами черные вороны —

так задержался, зажился на свете дурной промежуток.

Стаей и стадом уставился рядом, как в зеркало клятое,

социум злой, между тварным итогом и замыслом среднее,

и никакими, себе же на горе, неверными клятвами

не отслоить своего от чужого во время последнее.

Подлая новость, злой умысел или насилие

делают ватным житье и ненужными замыслы,

и обесцвечены пылью земною глаза темно-синие,

память о счастье уходит то ль в водоросли, то ль в заросли.

Розовым ухом от смятой подушки наутро спросонок

музыки отсвет поймать, как шум моря из раковины,

и возвратиться к тому, что ты есть человечий ребенок,

в желтое небо уткнуться глазами заплаканными.

«Молодые волки, молодые…»

Молодые волки, молодые,

рвут пространство жизни, рвут кусками,

выгрыз, выкусил волчара, выел

острыми, без жалости, резцами…

В этом месте, в этом самом месте

о подножье низкий голос бился

и взлетал высокий в поднебесье,

существуя, стало быть, и мысля,

мысля о тебе, тебя, тобою,

выводя в иное измеренье.

Волчий аппетит – само собою,

звук, и свет, и мысль – само, отдельно.

Клавишных вопросы и ответы,

мнение альтов, сомненье скрипок —

род составленной нездешней сметы,

алгебра с гармонией на выкуп.

Но Акела старый, но Акела,

вымысел, сюжет, молва из мифов,

выдумка, пока не околела,

раны зализав, – прошу на выход!

«Перепутье перепутало следы…»

Перепутье перепутало следы,

бездорожье обездвижило шаги,

от усилья на плечах как утюги,

от бессилья до насилья – шаг беды.

«Грезы Шумана пела старуха…»

Грезы Шумана пела старуха

на тропинке лесной старику,

он протягивал ухо для слуха,

как коняга свой рот – к сахарку.

Голос тоненький, старческий, мелкий

в майском воздухе страстно дрожал.

След восторга старинной отделки

по лицу старика пробежал.

Никакая шальная угроза

песней песнь оборвать не могла.

В эту душу вливалась глюкоза,

та – любовью сгорала дотла.

«Все, что у нас происходит на даче, походит на пьесу…»

Все, что у нас происходит на даче, походит на пьесу:

жарко, по комнатам бродят ленивые тени,

долго за чаем сидим, смотрим старую прессу,

крошки от хлеба и пряников сыплем себе на колени.

Где моя книжка?.. Не сходишь ли в сад за малиной?..

Тот идиот в сериале… Ах, бабушка, браво!..

Шутки и смех, кто-то с кислой, скучающей миной…

Тысяча лет на исходе. Э, крыша поехала, право!

Ставим цветные шары, биллиардные замерли лузы,

сонный зрачок наливается юным азартом,

исподволь вяжутся свежие узы и музы,

узел из прежних слабеет – отчетливо видно по картам.

Милая, в кудрях медвяных, лукавую рожицу строя,

всех обожая на почве и почву на том обретая:

Чехова я не люблю, притворяться не стоит…

И из гнезда недворянского в высь вылетает. Без стаи.

«Приехал художник красивый…»

Приехал художник красивый

и все, что увидел в окно,

рукою нанес терпеливой

на маленькое полотно.

Дивуясь пейзажу, как диву,

и веруя в полный успех,

дабы отразить перспективу,

домишки засунул наверх,

внизу набросал загородку,

две-три вертикальных черты,

и красным добавил обводку

и черным негусто – кусты.

Где были стволы вековые —

он линии серым провел.

Лежали снега восковые —

белилами вымазал ствол.

Где дом находился кирпичный —

оранжевым вышло пятно,

окошко на нем и наличник —

зеленым пятном заодно.

И в домик второй, что пониже,

меж белых и серых берез,

как в стекла, горящие рыжим,

фамилии буквы занес.

Из пятен, и черт, и набросков

лик родины милой вставал —

художник, мой друг, Косаговский,

любовью свой холст грунтовал.

«Оценка, цена – не в рублях, а в горстях…»

Оценка, цена – не в рублях, а в горстях,

где малым количеством счастье.

Однако же мы засиделись в гостях,

и близятся темь и ненастье.

Найди мою шляпу, перчатки и зонт,

а я поцелую хозяйку.

Неверный подвинулся горизонт,

едва миновали лужайку.

За дачный забор на летящий простор

мы легкой ступаем стопою,

и снова, мой друг, нескончаемый спор

в молчанье ведем меж собою.

Что делать – легко легковерной весной

мы начали, и без расчета

тропой глухоманной, крапивной, лесной

все шли и дошли до чего-то.

И вот уже осень разводит дымы,

и счастливы мы – по погоде,

рост цен заморожен в преддверье зимы,

и наш диалог на исходе.

«Березовый хор, березовый сад…»

Березовый хор, березовый сад,

как девки, как свечки, березы стоят,

березовый свод, а за ним бирюза,

березы, как слезы, застят глаза.

«Маленький дрозд мертвый лежал…»

Маленький дрозд мертвый лежал,

белка живая скакала поодаль.

Мир, как башмак неудобный, жал,

нагло предписан последнею модой.

В моде сырая нефть и мазут,

злой террорист и кремлевские шашни,

ловкий обман и неправедный суд,

завтрашний грех и молебен вчерашний.

Маленький мертвый с соседкой живой —

мелкие частности жизни подробной

так старомодны, хоть волком завой.

А отзовется лишь в жизни загробной.

«Пролетало короткое лето…»

Пролетало короткое лето.

Проливались короткие ливни.

Просыпались вдвоем до рассвета.

В золотой перецвечивал синий.

Отцветали цветы полевые.

Приближались: холодная просинь,

и раненья в упор пулевые,

и с кровавым подбоем осень.

Они

Я не дам вам кружиться над падалью,

я не дам обзывать себя падалью,

я не дам превратить себя в падаль.

Объяснять остальное надо ль?

Полумертвые сами, стервятники

полагают отведать мертвятинки

и, раздувшись от этого пузами,

заниматься впоследствии музами.

Всю вселенную переиначив,

деньги главным мерилом назначив,

отстрелявшись отравленной пулею,

в результате останутся с дулею.

На минуту иль две именинники,

цинком крытые мелкие циники,

ваш ворованный праздник скапустится,

воронок вороненый опустится.

Жизнь живая не вами заказана,

пусть в грязи, все равно не замазана,

без мобильных расчетов и выстрелов,

мной любима, ценима и выстрадана.

Я не дам обзывать себя падалью,

я не дам посчитать себя падалью,

после страха – освобождение,

после смерти – крик и рождение.

«Вечный жид – это вечно жидовская морда…»

Вечный жид – это вечно жидовская морда,

жизнь в кусках и отрезах как вечная мода,

и несчастье как приговоренное платье,

и проклятье – заплатой, а расплатой – распятье.

Вечный жид – это нетривиальная штука,

это вечное бегство и вечная адская скука,

это вечный огонь для солдата, что не оставил редут,

в Александровском и Гефсиманском саду.

«В коричневых стенах – вот участь участка…»

Участок – место встречи

меня и государства.

В. Хлебников

В коричневых стенах – вот участь участка —

не по принужденью, а непринужденно

сидела. Глядела застенчиво. Чаша —

испить: вот застенок, и вот осужденный.

Фантазии пыл – ведь запястья свободны

и ноги не скованы ражим железом.

Ход стрелок. И пот проступает холодный.

И краска от вечности рыжей облезла.

«Денек сероватый, дождливый, ничтожный, ничейный…»

Денек сероватый, дождливый, ничтожный, ничейный,

а час диковатый, глумливый, острожный, затейный.

Торчу на площадке, платформе, перроне, как злая заноза.

Прошу о печатке, о форме, о тоне, не зная прогноза.

Вдруг пали и умерли люди знакомые, жившие возле.

Пропали, как в сумерки, судьи законные, севшие после.

И ухает сердце в бесформенный хаос, сжимаясь от страха.

Но линию чертит, как Бог, подымаясь, жемчужная птаха.

«От бессильной злости закипать…»

От бессильной злости закипать —

хорошо знакомый тихий ужас

раз в полгода, в год, в четыре, пять,

не сдержаться, реже чем – тем хуже.

Грязь на кухне. Скотство за углом.

Откровения козла на блюде.

Как прием известный хамский лом.

И на мясобойне то, что было люди.

Под глазами темные круги.

Тошнота к рассудку подступает.

Вот такие, милый, пироги

гнев печет, а ярость припекает.

Нет уж сил. Не справились. Не так

жизнь построили. Не с тем успехом.

Вымыть кафель. Наплевать на страх.

Электричкой за город поехать.

«Ах, этот детский плач о том, что нас не любят!…»

Ах, этот детский плач о том, что нас не любят!

Взгляните в зеркало, побойтесь Бога,

и, ради Бога, покажите людям,

что вы по-прежнему красавица и недотрога.

Желтый дом

Желтая штукатурка потрескалась,

зданье в заморочках и забвенье,

не надо движения резкого —

робкое требуется движенье.

Требуются глаза, словно блюдца,

с выраженьем, в котором внимание,

а если в блюдца плюются,

должно быть, договорились заранее.

Лица, напоминающие тени,

бродят по желтому зданию

в будни. А воскресение

проводят по спецрасписанию:

из общего желтого дома,

из окруженья врача и медбрата,

в дом частный идут знакомый,

где жили семьей когда-то,

где были любовь и песни,

где душа казалась на месте,

но отчего-то, хоть тресни,

зачаток душевной болезни.

Там обстановочка, словно порох,

и ты ходишь там, словно потрох,

и в сумерках возвращаешься в город

с глазами, плевки в которых.

Тяжела у медбратьев поступь,

сживают с желтого свету —

не кричи, молчи просто.

Вход есть, а выхода нету.

Не так

Такого пожелать нельзя и палачу —

с утра и дотемна, под звездами и в слякоть,

я больше не могу, я больше не хочу

со всеми погибать и надо всеми плакать.

Я больше не могу обманывать судьбу,

вступая в договор, который не по силам,

возлюбленного лик запоминать в гробу

и забывать других, которых смерть скосила.

Я больше не хочу надежды надевать,

натягивать грехи, примеривать соблазны,

на лоб высокий мысль, как шляпу, надвигать,

геройски щеголять на подиумах праздных.

Окликнула душа: вот малая слеза…

за каждую слезу несчастного ребенка…

Но выплаканы все несчастные глаза,

история хрипит, как пьяная бабенка.

Я больше не хочу, как пыльные мешки,

таскать свою вину за все на этом свете,

как в кошкином дому раздавлены кишки,

и одичалый ветер свищет по планете.

Я больше не могу…

Но поворот ключа:

заводит Бог опять творимую игрушку —

хватаешься за кончик тонкого луча

и пишешь им не так всю эту заварушку.

«Натягиваю улыбку. А больше ничего на мне нет…»

Натягиваю улыбку. А больше ничего на мне нет.

Вытягиваю ошибку рожденья и появленья на белый свет.

О мама, мама, тоска, до тошноты и рвоты тоска,

как будто и впрямь близка гробовая доска.

О Боже мой, моя дочь живет не со мной,

а в одной из стран через океан, о Боже мой,

и внучка моя уж который год там живет,

и у меня от бессмыслицы болит живот.

О мама, ты никогда не узнаешь, какая кругом ерунда,

и ничего не поправишь, потому что просто вода

разлилась меж людьми, что могут ехать туда и сюда,

и только дом без людей стоит как беда.

Натягиваю улыбку и выхожу в свет,

под этой улыбкой зыбкой ничего нет.

О, если бы знать, на каком перекрестке шагнул не туда!

И только пустующий дом стоит, как стоит вода.

«Ах, придурок, перестарок…»

Ах, придурок, перестарок,

любопытный к бытию,

как подарок без помарок

от спросонья к забытью.

Ни балов, ни сцен, ни скачек,

ни тщеславию наград,

тайно спрячет то, что значит,

и построит ряд преград,

чтоб никто не заподозрил,

что там кроется внутри,

что за мир придурок создал —

отойди и не смотри.

От несчастия хохочет,

слез от счастья не видать,

мир на выворотку хочет

вдруг в оглядке угадать.

Грызть – любимое занятье

сушку, знанье и себя,

чтобы тайное заклятье,

снять, как платье с короля,

чтоб услышать ритм и трепет

акустической среды,

звездный шорох, лунный лепет

и молчанье резеды.

«Температура выше потолка…»

Температура выше потолка,

а потолок обрушивает стены,

разруха подступает постепенно,

и сутолока мусорно мелка.

Испанка, кашель, горячо глазам,

в висках и сердце серп и он же молот,

и отчего-то нестерпимо молод

и просишь потрепать по волосам.

Больница

Снизойдите, ритмы, с верхотуры,

обнаружьте распростертый мелос,

где звенело, и лилось, и пелось,

как по нотным записям натуры.

Повязали связки горловые,

усекли и уплотнили голос,

чтоб зачах и смолк певучий логос,

шибанули точки болевые.

Я тяну наверх худые руки,

про себя молитву сотворяю,

дверь ключом скрипичным отворяю

в вышний дом, где возвращают звуки.

Молитва

Страх за ребенка животный —

самая сильная страсть

после страсти любовной,

в какую нет сил не впасть.

Господи, помилуй.

Господи, помилуй.

Господи, помилуй.

Сила ломит солому,

бессилье молится мной:

приему противу лому

обучи меня, Боже мой.

Господи, помилуй.

Господи, помилуй.

Господи, помилуй.

Ты Отче. Я мать. Вместе

мы победим зло.

Ангел шепнет небесный:

вот женщине повезло.

Господи, помилуй.

«Каблучки в коридоре – это идут за мной…»

Каблучки в коридоре – это идут за мной,

и душа отлетает в область гнездовья страха,

страх ночной сменяется на дневной,

и сердечко стучит, как плененная птаха.

В эту минуту бешеной скачки в крови

и отрешенности от всего на свете

я прошу огромной всепоглощающей любви,

как просят ее маленькие дети.

«Прямоугольник балкона…»

Прямоугольник балкона

для вытянутой шеи и поклона,

для хлорофилла и озона

последнего и первого сезона.

Вокруг все оттенки зеленого,

от туманного до озонного,

где лес рисунка фасонного,

а воздух очертанья небосклонного.

И насколько хватает глаза —

раскинулось для экстаза

такое любимое до отчаянья,

что даже страшно сглазить случайно.

Как девочка, взбежала деревня

на горку, под которой деревья,

и малая речка рядом

для любованья взглядом.

Стою и смотрю, ненасытная,

рожденьем со всем этим слитная,

и сумасшедшее пение птиц,

и желтый шар из-под еловых спиц —

как капля из-под ресниц.

Падает снег

Пластинки и призмы,

кристаллы и иглы,

частицы застылые

снежной крупы,

спирали и гранулы,

соцветья-созвездья,

столбцы пустотелые

небесной толпы.

Слизнуть – и каплей холода

на языке останется.

Останется красавицей —

коль рта не раскрывать.

«Качели между небом и землей …»

Качели между небом и землей —

занятие, любимое ребенком, —

оборотились в слое взрослом, тонком

невыбором, присыпанным золой.

Меж жадностью и жаждою любви,

меж голодом и холодом ответа

лежала тень того страстного лета,

где, как вороны, пели соловьи.

Несчастливы, когда причины нет,

привычка жить, когда кругом причины,

с настойчивостью дьявольской мужчины

и женщины бессилием вослед,

качанье меж тщетой и суетой,

навылет влет душа промежду суток,

меж стульев двух напрасный промежуток,

тире, тире и точка с запятой.

В тот промежуток ухнула вся жизнь,

в тот дикий, дивный и дурной проулок,

что был назначен для моих прогулок,

для жалких шуток.

Жуток верх и низ.

Доска и две веревки, два кольца,

устройство детское для взмаха и размаха —

посередине гойевская Маха,

исчерпанная Богом до конца.

Барбра Стрейзанд

Озорная озонная Барбра, ну что ты опять завопила истошно,

держалась я храбро, пока вдруг в секунду не сделалось тошно.

Бессовестным криком любовным вспорола окрестность

и в ней воспарила —

исчисленным трюком мне жилы и память в момент отворила.

«Перемещенье собак по улице…»

Перемещенье собак по улице:

большая, поменьше, еще меньше, еще,

совсем маленькая.

Сперва побежали в одну сторону,

ритмично перебирая ногами, словно кони,

остановились и побежали обратно:

большая, поменьше, еще меньше, еще,

совсем маленькая.

Теперь смотрят друг на друга

и мотаются взад и вперед,

как мальчишки:

большой, поменьше, еще меньше, еще,

совсем маленький.

Я мотаюсь с ними (взглядом),

как будто не старуха,

а еще девочка.

«Слева залетает золотой шмель…»

Слева залетает золотой шмель.

Справа посадка золотых огней.

Не пила я вина. И это не хмель.

Это просто мои семь дней.

Запах пожарища как пейзаж.

Музыка изнутри избороздила чело.

Нахожу лицо свое все в слезах.

И не понимаю – отчего.

Сад

Вот сада моего портрет:

засыпан снегом, словно цветом,

осыпан цветом, словно светом,

он помнит тайны прошлых лет.

Он смотрит, смотрит и молчит,

и когда долгий снег не тает,

и когда тает, зарастает,

густым малинником трещит.

Опять защелкал соловей,

родная мне и саду птица,

умолк, устал. Мне сладко спится

в постели юности моей.

Вишневый, яблоневый сон,

приснившись, тянет ветки к лету,

и ничего роднее нету,

сад – однолюб, и он влюблен,

он любит папы с мамой лик,

и все, что с ними дальше было,

и что дождем небесным смыло,

он помнит, памятью велик.

А этой странною весной,

не выбравшись из снеговой напасти,

из тяжести, подобной страсти,

очнулся, раненный, больной.

Две яблони, к стволу стволом,

лежали, ветками мертвели,

и – мертвый черный бурелом! —

вдруг почки вновь зазеленели.

Прости меня, мой бедный сад,

за одиночества гордыню,

я так хочу опять назад,

в твою зеленую гардину,

когда до всех моих потерь

и до всего, что с нами стало,

моей любви недоставало.

А впрочем так же, как теперь.

Вот сада моего портрет:

облитый светом, словно цветом,

он знает все про то и это,

я состою при нем сюжетом,

пятном за рамой мой сюжет.

«Я хочу с тобой поговорить…»

Я хочу с тобой поговорить,

через этот день пустой и длинный,

через белых мух полет старинный,

я хочу с тобой поговорить.

Расскажи мне, как мои дела,

отчего-то жизнь моя немеет,

и никто, кто возле, не умеет

сделать то, что ты: чтоб ночь светла.

Отчего, как чеховский рояль,

замкнута душа, как на засовы —

день ли, год ли наступает новый,

не поют регистры, как ни жаль.

Не разучен никакой дуэт,

музыка молчок, пусты длинноты,

где-то на полу пылятся ноты,

никому до них и дела нет.

Я хочу с тобой поговорить,

пожалеть, как странны стали люди,

так, как ты, никто меня не любит,

я хочу с тобой поговорить.

Объяснить тебе, какой ценой

плачено за все, я не сумею,

о тебе тебя спросить не смею,

лишь одно: а ты еще со мной?

Я теперь сама сильна, как страх,

смех и грех, что в общем-то нелепо,

помнишь, как я веровала слепо

и слабела у тебя в руках?

Я хочу с тобой поговорить,

через этот реденький лесок,

через этот старенький вальсок,

я хочу с тобой поговорить.

«Был голос дарован для песен…»

Был голос дарован для песен,

а песни звучали так редко.

Пожалуй, я выскажусь резко:

певец был почти неизвестен.

Копал огородные грядки,

сажал огурцы и картошку,

а пел для себя понемножку,

когда были нервы в порядке.

И слушали пенье стрекозы,

стрижи и остриженный ежик,

соседка по случаю тоже,

бежав от зачумленной прозы.

Негромок, непрочен, невечен,

не колокол, а колокольчик,

разбрасывал песенный почерк

на время, на вечер, на ветер.

Считаясь ни с кем и со всеми,

где солнце встает и садится,

небесные реяли птицы,

небесное сеялось семя.

«Думала, как буду говорить ему это…»

Думала, как буду говорить ему это

и плакать.

Заплакала,

думая, как буду говорить ему это

и плакать.

Говоря ему это,

не плакала.

Он заплакал,

слушая,

как я говорю ему это.

«Это золото – завтра прокисшая черная грязь…»

Это золото – завтра прокисшая черная грязь,

а вчера зелень почек нагих и кудрявых:

так случается эта земная вселенская смазь —

вот вам даже не мысль, хотя в целом из здравых.

Вот вам чувство, что режет острее ножа,

когда содрана кожа, и боль сатанеет,

и простая картинка, кровоток пережав,

жахнет штукой, что Фауста Гете сильнее.

«Большие желанья, куда вы девались?…»

Большие желанья, куда вы девались?

Куда улетели, большие деянья?

Изодраны старые одеянья,

нет новых готовых – и не одевались.

Натурою голой, нутром обнаженным

ввергаемся в изверга злые владенья,

и нечем израненным в ходе паденья

завеситься душам, огнем обожженным.

Низ истины вечной и верх обыденки,

изнанка порыва, рванина издевки,

изгрызены мысли, и мыши-полевки

кругом торжествуют.

И время – потемки.

«Он летал в 64-м…»

Он летал в 64-м,

я в 99-м летаю,

мы могли бы составить стаю

в мире старом, слегка потертом.

Мы, летящие человеки,

наблюдаем просторы косые,

зеленя, черноземы России,

голубые ленточки-реки.

Виды меняются не просто – сложно,

странные странности под стопою,

бабы Яги помелом и ступою

вызваны к зренью неосторожно.

Нет, не баба – ангел по-братски строго

водит, и местность звездно мерцает,

умницами, а не глупцами

участвуем в детском проекте Бога.

«Боковой проступает чертеж …»

Боковой проступает чертеж —

охватить его оком наскоком,

глаз прищурить, не вышло чтоб боком,

угадать, чем хорош и пригож.

Розовеет живая кора,

пестрых пятен страстное усилье,

цвет и звук нарастут в изобилье —

настает воплощенья пора.

Наблюдатель, участник, игрок,

растопырь свои чувства, как лапы,

и, внедрен в роковые этапы,

встанешь там же, неробок, где рок.

«Измененное сознанье…»

Измененное сознанье,

сознающее измены,

узнающее обманы,

обнимается с безумьем,

ум и знание бессильны

перед силой неразумной,

загоняющей созданье

в неизменное страданье.

Но однажды вдруг и разом

что-то с нами происходит,

просветленный ум за разум

больше, люди, не заходит.

Ты свободен.

«Остынь. И перестань…»

Остынь. И перестань

доказывать себе,

ему или кому —

нибудь пускай что-либо,

живи себе в селе,

сиди себе в седле,

лежи себе в траве

легко и особливо.

Довольно слыть и слать

посланья не своим,

привязывать пример

разряда трафарета,

и упиваться в дым

признаньем нулевым,

лелея, как дитя,

соблазн автопортрета.

Важняк и саддукей,

нужняк и фарисей

толпятся через край,

зовя к венцу насильно,

отрежь или отшей,

промой или просей,

и выставь на просвет

остаток щепетильный.

Песнь торжествующей любви

Рыданье гудка и рыданье дождя,

и мокрое место на месте сознанья

спустя полчаса или год обождя,

клин клином из нас вышибают признанья.

Сквозь место и время, сквозь поезд и дождь,

в вагоне, качаемом скрипом и хрипом,

вовсю торжествует любовная дрожь,

и горло зажато задавленным криком.

Который десяток?.. В котором часу?..

Железом дороги снесенные стрелки,

и возраст, как рост, удержать на весу

в железной назначено переделке.

Предмет… Но какой же возможен предмет?

Проблема, болячка, вся жизнь и живое.

Вот ряд сообщаю предмета примет —

от птичьих рулад до животного воя.

Подумаешь, тоже Ньютона бином:

унесены веком, унесены ветром,

хрипят, и кричат, и поют об одном,

последним, как первым, несясь километром.

«Дом с разбитыми окнами, что за дела…»

Дом с разбитыми окнами, что за дела,

и бутылка внутри на полу стекленеет —

я случайно сюда, в этот край забрела,

где не видно людей и где сутки длиннее.

Тут запор и засов, там остывшая печь,

и фонарь наверху, весь простужен от ветра,

кто-то раньше тепло здесь пытался сберечь,

да не вышло. И только качается ветка.

У крыльца притулившись, застыла метла,

инструмент одинокий былого ведьмовства,

но и это сгорело в печурке дотла,

и от дыма тогда же наплакались вдосталь.

Соглядатай невольный, окошко добью,

как чужое – свое, а свое – как чужое,

если водка осталась, пожалуй, допью

и коленом стекло придавлю, как живое.

Дальше: жирная сойка, в траве прошуршав,

смотрит глазом загадочным, будто знакома,

и хитрит, и петляет, и трещоткой в ушах,

и, как ведьма, уводит, уводит от дома.

Бабье лето

Надо это, надо то,

мчишься с той и с этой целью,

не наученный безделью —

ты поистине никто,

часть машины и станка,

часть компьютера и сети,

ты попался в эти сети

механизма паука.

Где-то лето с тишиной,

и качели с гамаками,

с подкидными дураками,

озаренными луной.

Лижет медленный огонь

углей красные рубины,

гроздья красные рябины

просят просекою: тронь.

Счастья полное ведро

утром встретишь у колодца,

и, летя на солнце, вьется

паутины серебро.

Если в бешеном авто

до конца еще не спятил,

вслушайся, что спросит дятел:

кто там, кто там, кто там?

Кто?

«Казалось бы, какая разница…»

Казалось бы, какая разница:

уйдет – и что потом за дело,

кому причудится, приблазнится,

какими были дух и тело.

А все старается и трудится

и с совестью болезной мается,

а вдруг, что блазнится и чудится —

возьмет да как-нибудь останется.

«Снег выпал двадцать седьмого…»

Снег выпал двадцать седьмого,

мокрый привычный снег,

до Нового года немного —

месяц, день или век.

До нового тысячелетья

примерно такой же срок,

хлещет погонщик плетью

путников всех дорог.

Погонщик-время, нам больно,

шкура не так толста,

метит хорально и сольно

слабые, блин, места.

Предательство, мена, сдача,

отступничество гурьбой —

кажется, легче задача,

не каплет когда над тобой.

Но каплет

столетьем, и снегом,

и мокрых делишек концом,

и финиша скорого бегом —

и нового срока гонцом.

Основной инстинкт

Одолевая суету и смуту,

бесплотное свое настырно ищет —

который час, которую минуту

само себя стихотворенье пишет.

Вгрызается бессовестно в сознанье,

кровь возгоняет в жилах без устатку,

беснуется, эфирное созданье,

привыкшее к войне и беспорядку.

Толкает к тем и этим переменам,

пылая, словно рана ножевая,

тот задевая орган непременно,

которого в стихах не называют.

В преображенье масс, земных и прочих,

в крест и созвездие, в кружок и клетку,

в культуры прочерк и во тьму пророчеств

включает, словно ток в розетку.

Созвучное и гению, и лоху,

часть жизни, наряду с водой и пищей,

который век, которую эпоху

само себя стихотворенье ищет.

Ответ

Юнне

Ты пишешь: в Книге Перемен

переменяется мое

на что-то, шире этих стен,

новей, чем старое, житье.

Попытка, опыт, испытать,

опять пытать – понятья-братья.

Ты пишешь: скоро благодать

нам распахнет свои объятья.

Благодарю. Благую весть

голодными глотаем ртами.

Все шире там. Все уже здесь.

Мы входим узкими вратами.

«Вот и последние капли…»

Вот и последние капли

уходящего года,

уходящего века

последние всплески,

как печальные ходики,

время ухода

отмечают мои

не пролитые слезки.

«Мы будем это вспоминать …»

Мы будем это вспоминать —

в воспоминаньях будем счастливы, —

как муж с женой, дитя и мать,

на век не возводя напраслины,

переходили в век иной,

как переходят через улицу,

и светофор горел шальной,

и чудилось, что все-то сбудется,

и, весь из круглых полных лун,

с высокой шеей лебединою,

век начинался, свеж и юн,

и нежность нес неистребимую,

и розовели облака,

и тело мира жить хотело,

мелела времени река,

число миллениума млело.

О стихах Ольги Кучкиной

Ольгу Кучкину знают как критика, журналиста, драматурга. Мало кто знает, что она пишет стихи. Ей, видимо, казалось, что она их пишет «для себя». Мне довелось прочитать ее рукопись, и оказалось, что это стихи и для всех. В лирике Ольги Кучкиной есть своя скрытая драматургия, стихи ее идут от истинного переживания. И написаны своими словами.

Владимир Соколов, 1990

Эти стихи каждый должен читать один, для себя. Это особого рода стихи. Меня книга удивила и даже потрясла. Во-первых, какой-то молодостью удивительной. Во-вторых, тем, что она ни на кого не похожа. Мы дико устали от проповедей, а теперь устаем от исповедей, особенно женских – женщины несут все свои беды и на нас обрушивают, да каждая еще громко, да еще с истерикой, по принципу выведения шлаков. Кажется, что у Кучкиной – другое. Она ни от чего не освобождается. Боль остается с нею, а вот как бы тень боли, дыхание, ветерок от этой боли достаются нам. И вообще она не навязывает себя. Наоборот, показывает себя нам как бы в перевернутый бинокль. Тут благородство. Это редкий случай. Я даже, по-моему, этого еще не встречал. Она пришла и перевернула все мои представления о поэзии. Я думаю, что каждый поэт, если он настоящий, приходит и переворачивает наши представления. Если он не переворачивает, он во втором или третьем ряду.

Владимир Корнилов, 1999

Не так уж много случаев в истории литературы, когда стихи начинают писаться уже после прозы, после драматургии. Хотя «казус журналистики» – особый. В конце концов Ольга Кучки-на сначала журналист, потом – писатель. Однако рамки очерка становятся вдруг тесны. А чужие судьбы, те, что в проживании рождают классную публицистику, рано или поздно начинают заслонять, замещать собственную личность. И тут требуется немало душевных сил, чтобы вернуться к себе. Но тогда-то, быть может, и начинается настоящая поэзия. Та, что не встает в газетную полосу, но (и потому, может быть, тема «свободы духа» одна из ключевых для этой поэтики) чужой взгляд все равно проступает, и где бы ты ни был, образы слетаются к тебе, как бабочка из стихотворения «Итальянская бабочка». И сам поэт – эта бабочка: «Так задумала природа, / нет вины, а есть свобода. / Но семья не без урода – / ты в чужой горсти, прости»…

Главное, будет ли в уже сбывшейся жизни – новая жизнь, как новая свобода упорхнувшей-таки из чужой горсти – пустой – бабочки. И чем заполнить пустоту ладоней?..

Корм этой поэзии – чувство. И оказывается, что сегодня можно писать не только «про текст», но и про себя самого. Себя саму – узнаваемую и тем не менее скользяще неуловимую.

Александр Вознесенский, 1999

Родная Оля! Перечитываю и перечитываю твои страницы. Ты очень многое вдохнула в стихи – свое обнаженное сердце, странный мир… Это сейчас и мне помогает жить. Благодарю тебя. Володин. 11 августа 2000 года.

Александр Володин, 2000

Читатели России знают Ольгу Кучкину как острого журналиста, вдумчивого эссеиста, добросовестного прозаика. Менее известна она как своеобычный лирический поэт. Поэзия наших дней колеблется в амплитуде от эклектики до постмодернизма, но настоящий поэтический голос живет своей жизнью, не присоединяясь к литературным тусовкам. Он дышит воздухом творчества, а не соображениями эстетической конъюнктуры. Это требует культурного мужества, но окупается независимым результатом – который в случае Кучкиной налицо.

Юрий Кублановский, 2002

«Високосный век» – наиболее полное на сегодняшний день собрание стихотворений Ольги Кучкиной, которую большинство читателей «Комсомолки» знают как первоклассного обозревателя, а знатоки российской драматургии – как одну из лучших учениц Арбузова… Радостно видеть, что журналистика не съела этого обаятельного и оригинального поэта. Стихи ее не претендуют ни на что – это в подлинном смысле слова лирический дневник; автор не слишком заботится о соблюдении ритма, может себе позволить неточную рифму или прозаизм – не в них дело. Она заговаривает собственную тоску, а в результате помогает и читателю. В общем, иногда поэтом становится тот, кто меньше всего на это рассчитывает – просто пишет урывками в свободные минуты и все.

Дмитрий Быков, 2002

Новую книгу стихов Ольга Кучкина назвала «Високосный век».

Часы, отмеряющие ощущения жизни, не показывают суету сиюминутности и тщету спешки. Аккумуляция чувств занимает многолетие.

Вот любовь, боль тут же, рядом. Прогноз и констатация. Нерешаемые задачи. Работа над ошибками. Отчаяния нет. Иначе и один високосный год не вытянуть.

Я живу каждый день огромный,

растворяясь

в сухом остатке

красных листьев,

ноябрьского грома,

чаепитья в простом порядке.

Ольга Кучкина – сильный хрупкий человек. Магией очарования владеет в совершенстве. Профессионализм журналиста зашкаливает. Дар драматурга естественным образом сочетается с чутьем критика. Одна из красивейших женщин столетия…

Прекрасно то, что муза, вдохновляющая, сама играет лирику.

Екатерина Дробязко, 2002

Я хотел тебе сказать очень многое. Это удивительное выражение того, что вижу и чувствую, и это такое сочетание несочетаемого, такой порыв и такое удивительное выражение невыра-жаемого, такое вытаскивание того, чего нельзя сказать, поэтому так напряженно, так рвано, и это мгновения какого-то особого состояния! Иногда это удается, иногда нет, но чаще удается, и это какое-то совершенно новое дело. Во всяком случае я такого раньше не читал. Я коряво говорю, потому что невозможно сразу сказать. Это настолько талантливо, что надо читать второй, третий, четвертый раз, и это еще сильнее. Такая изумительная ересь, которую ты говоришь, что я просто поражен. Это высоко. Это потрясающе. Дай тебе Бог больше этого бреда, такого грандиозного. Это здорово. Олька, ты умница. Где ты достаешь, откуда из себя, каким напряжением сил?

Валентин Гафт, 2008

Думается, что Ольга Кучкина не «прозаик-реалист», не «драматург» и не «поэт». В ней нет профессионально упертой сосредоточенности в жанровых координатах, она оперирует внутренними законами жанра, а не догматически следует традиционным профиллюзиям. Произведения ее (в прозе, драматургии, поэзии) – один из тех удивительных феноменов, которые нечасто появляются в нашей культуре. Приведу пример: известно, что Владимир Высоцкий не является в прямом смысле ни поэтом, ни певцом, ни музыкантом. Но сложение этих трех составляющих явило потрясающий результат – сложился российский гений. Сложение «внежанровых составляющих» Ольги Кучкиной (плюс, конечно же, ее профессиональная работа в журналистике) дает уникальный симбиоз индивидуального литературного существования – пытливого, талантливого, стремящегося «во всем дойти до самой сути».

Александр Щуплов, 2005

Примечания

1

Часть латинского выражения, означающего: «Мы меняемся вместе с переменой времен».

Content

Ольга Кучкина
Численник

Несколько слов в начале

Зоя Крахмальникова Прикосновение луча

Евгений Евтушенко Открытие

В жанре Curriculum Vitae новые стихи нового тысячелетия

«Моя девочка, сходя с ума от любви…»

«Мы сидели вчетвером…»

«Говорю да и нет…»

«Неразрешимый трагизм бытия…»

«Я беженец, я без вести пропала…»

«Варили кружовенное варенье…»

«Выкричать, вырыдать, в пропасть скользя…»

Радио шансон

«Что не сделано – то сделано…»

«Природная любовь…»

In memoriаm

Овечий источник

Майкл Найман

Русский ремонт

Рынок

«Они пришли и расселись, точно восковые фигуры…»

«Расставание – часть речи…»

Надпись

«Пронеси эту чашу с довольствием мимо меня…»

«Детский хриплый голосок…»

«Эта ложа не ложа…»

«Говоря между нами, живыми…»

Ларнака

«Я оставляю фотоснимки…»

«Я никто и звать меня никак…»

Письмо

«Эти рисунки келейные…»

«Луна стоит высоко…»

«А потом завопил комар…»

«Она сказала: я приготовлю вам реверс…»

«Жили-были Алеша и Никита…»

Даша

Доктор Ложкин

Ваня

«Бесплотный дух и сходная фигура…»

«Ух, как быстро пролетели всякие времена…»

«Золотые рыбы проплывают…»

Дуомо

«Отчего так грохочет ночное, в себе, подсознанье…»

Синие розы

«Мужчины и женщины тонкая связь…»

«Спаси моих детей!.. О Господи, трагична…»

«Я иду с моей подкоркой…»

Городская баллада

«Замирает какой-то во мне человечек…»

Чарли

«Не удается соединиться…»

«Поэт, прозаик, драматург…»

Старая пластинка

«Словечки про железо, макнутое в сурьму…»

«Красавица в шкуре звериной…»

«Я грызу круглое зеленое яблоко…»

«Порвать все ниточки-веревочки…»

Сады Орвелла

«Конопатый мальчонка, принявший облик лисенка…»

«Дом призрения частный…»

«Мелкая буржуазность Запада…»

«Старые собаки ходят со старыми людьми…»

«Нужда, чтобы срослось: земля и ветер…»

«Из круга, из шара цветного…»

«…убегая, спросила спросонку вдогонку…»

«Все мокрое. Небесная вода…»

«На чем остановились мы?…»

«Что слезы в час поздний тротила…»

«Круглые сутки, а не квадратные…»

«В помидорном шаре – лето ошалелое…»

«…а еще Божий дар перепутать с яичницей…»

«Одна и в Пизе, с падающей башней…»

«У всех полубандитские дела…»

«Колдунья на ровном на месте…»

«Звенела музыка в саду…»

Тепловой удар

Воспоминания

1

2

3

4

5

«У страха глаза велики…»

«Огромное окно без занавесей смотрит в небо…»

«Девочка-катастрофа, где ты, отзовись!…»

«Какая долгая зима…»

«Пах, пах, и убили…»

«Маленькое мое сердце…»

«Ночное хлопанье дверей…»

«В вас подпрыгивает мальчик…»

«Не любовник и не возлюбленный…»

«Ни фигуры, ни лица…»

«Свистит и воет за стеклом…»

«Пора собирать прошлогодние листья…»

«Собаку не пускали в дом…»

For sail

На день рожденья Бобышеву

«Вы были в Кикапу…»

«Я буду скучать по скрипучему этому дому…»

«Подражание Параджанову…»

«Угли потухли…»

«Тезка полная, Ольга Андревна…»

«Знай форси…»

Новогоднее

Перепелки

«Но знает ли Земля, что звать ее Земля?…»

Парижский салон

«О себе не хочется…»

«Заговорили заодно…»

Ночной пейзаж

«Идут бессмертные старухи…»

«Возвращалась домой с покалеченным взором…»

«Я хороший человек, это важно…»

«В деревянном дому…»

«Косым лучом диковинного света…»

«Приходи, загляни в мои сны…»

«Мои случившиеся дни …»

Терроризм

«Молодая жена, изменившая мужу…»

Твоим рисункам

«Мое физическое тело…»

«Этой ночью…»

Опус

«Спрашивают: зачем вы пишете…»

«В госпитале располосованы метры…»

На 28 сентября 2005

«Бугенвилии, бугенвилии…»

«С ума сойти, какая осень…»

«Колючки выставив заранее…»

«Продается вдохновенье …»

«Теперь свою рассказывает жизнь…»

Овен

«Там ходить, конечно, надо в старых…»

«Желчь застоялась и горечь во рту…»

«Вдруг в костре что-то вскрикнуло…»

«Образуется ветер…»

«Жгу старый штакетник…»

«Стихи приходят и уходят…»

«Я живу из последних сил…»

«Сквозь оконное стекло…»

«А февральское солнце…»

Поэт

«А я говорю вам, что счастье в деньгах…»

«Поглядев на себя в зеркало…»

«Уролог, бывшая в гостях у реаниматолога…»

«По следам былых стихов…»

«Посреди леса, или посреди поля…»

«Птица поет в белоснежном лесу…»

«Жизнь непереносима …»

«Выращиваю любовь…»

«Капризница, чудо, дитя…»

«Ночной тарусский воздух…»

«В оконной рампе театральный снег…»

«Мне даны были волосы, ровно ночь…»

Прохожая

«Живые плоды…»

«Модели Леты: Мандельштам и Модильяни…»

«Конечность жизни. Галка на заборе…»

«Надо жить, как будто бессмертна…»

«Эти лапы разлапистых елей…»

Аллилуйя любви

«Высокая и желтая трава…»

«Горел закат пожарищем за лесом…»

«Утки плавали картинно…»

«Начерно набросала строки…»

«Следовало привыкнуть к неотвратимой мысли…»

«Богу Богово. А что у Бога…»

Звездная пыль

«Судьбою прибиты друг к другу…»

План

«На асфальте мокрые огни…»

«Я не помню, жаворонок была или сова…»

«Убывают сентябри…»

В деревянном доме маленький роман в стихах

1

2

3

4

5

6

7

8

Унесенные веком из старых тетрадей

«Теперь уже видно…»

Бал

«Ушел. Забрала. Не другая, а смерть…»

«Связалась по телефону с абонентом…»

«…выбиваясь из последних сил…»

«Я отзвук, я отсвет, я эхо какого-то слова…»

«В березовой роще…»

Численник

«Это другие синицы, не плачь…»

«Я прихожу сюда одна…»

«Я забываю тебя, забываю…»

«Надо бы сердце в огне закалить…»

«Одиночество круглое, словно ноль…»

«Вы – кляча, кобыла…»

«Что ни скажешь, все пошлость…»

«Ночь – хоть выколи глаз…»

«Если сложена жизнь, что ж ты бьешься над ней…»

«О, сколько поэтов с утра до утра…»

«Мне говорят, что мое лицо…»

«Я каждый день беседую с пространством…»

«Я только что была в саду, в аду…»

Комаровский вальс

«Позвонил старинный друг…»

«Белозубый, немного несвежий, но в целом – в порядке…»

«Другое смотрит в зеркале лицо…»

«Хотелось снегу выпасть в сентябре…»

«Лошадиные силы стреножа…»

«Существо в колючем платье…»

Старая история

«И все они пили…»

«Я до сих пор тебя люблю…»

«Уснуть не можешь – и помойка в голове…»

Зимнее

1

2

3

4

«Отрекаясь, отрекись…»

«Отзываясь на меченный стяг…»

«Обломной тоской изойдешь…»

«Моя душа, как балеринка…»

«Девочка-лужица, сооруженье из лужицы…»

«Возраст молчания …»

«Не можешь здесь – попробуй там…»

«В этом возрасте не начинают сначала…»

«О, мука ревности во сне!…»

Очарованный странник

«Хрупкий прочерк тишины…»

«Итак, Италия, Сан-Бенедетто…»

Итальянская бабочка

«На карте Италия похожа на сапог…»

Венеция

«Я одинокая ковбойка…»

«Быстрый взмах карандаша…»

«А еще как будто лихорадкой…»

«Позвонила судьба и на ломаном русском…»

Русское письмо

«А она гуляла пешком одна…»

Кэрол Айспергер

«Я провела там месяц…»

«И сомкнулись воды…»

«Аравийская пустыня…»

Меню

Свадьбы

Случай Модильяни

Случай Шагала

Случай Набокова

«Из дыма и света…»

«Пение в доме, где нету рояля…»

«Моя последняя любовь…»

Ураган в Москве

В метро

«Мой круг, мой друг, мой брат, мой ад…»

«Вороны тропу переходят, как жирные куры…»

«Июль, жара да пляска комаров…»

Шестидесятник

Последний выход

«Было наличье его на земле…»

«Я мальчик Даль, ненадолго, на взгляд…»

«Бедный факел. Рыбачкина дочка…»

«Этим флейтовым, колокольчиковым…»

«Вчера пополудни подруга-поэтка…»

«О, как я понимаю Вас…»

«Однажды прилетела к нам муха Евдокия…»

«Я прачка, я склоняюсь над большою стиркой…»

«Отворилось мое сиротство…»

«Святая ночь прошла. Светает…»

«Прилепляется Главный Конструктор к кромешной Земле…»

Наука

«Какая шелковая нить…»

«Дух дышит, где хочет, а если не хочет…»

«Спина широкая мужская…»

«Если не отгородиться занавеской кружевною…»

«Говорили о непогоде…»

«Письмо крестьянское приходит…»

«Ущербная луна над местностью одна…»

«Домишки, укрытые снегом…»

«Ну вот, исчавканная местность…»

«Отголоски, перелески…»

И еще о родине

«Бедные мысли, как козы, распрыгались в разные стороны…»

«Молодые волки, молодые…»

«Перепутье перепутало следы…»

«Грезы Шумана пела старуха…»

«Все, что у нас происходит на даче, походит на пьесу…»

«Приехал художник красивый…»

«Оценка, цена – не в рублях, а в горстях…»

«Березовый хор, березовый сад…»

«Маленький дрозд мертвый лежал…»

«Пролетало короткое лето…»

Они

«Вечный жид – это вечно жидовская морда…»

«В коричневых стенах – вот участь участка…»

«Денек сероватый, дождливый, ничтожный, ничейный…»

«От бессильной злости закипать…»

«Ах, этот детский плач о том, что нас не любят!…»

Желтый дом

Не так

«Натягиваю улыбку. А больше ничего на мне нет…»

«Ах, придурок, перестарок…»

«Температура выше потолка…»

Больница

Молитва

«Каблучки в коридоре – это идут за мной…»

«Прямоугольник балкона…»

Падает снег

«Качели между небом и землей …»

Барбра Стрейзанд

«Перемещенье собак по улице…»

«Слева залетает золотой шмель…»

Сад

«Я хочу с тобой поговорить…»

«Был голос дарован для песен…»

«Думала, как буду говорить ему это…»

«Это золото – завтра прокисшая черная грязь…»

«Большие желанья, куда вы девались?…»

«Он летал в 64-м…»

«Боковой проступает чертеж …»

«Измененное сознанье…»

«Остынь. И перестань…»

Песнь торжествующей любви

«Дом с разбитыми окнами, что за дела…»

Бабье лето

«Казалось бы, какая разница…»

«Снег выпал двадцать седьмого…»

Основной инстинкт

Ответ

«Вот и последние капли…»

«Мы будем это вспоминать …»

О стихах Ольги Кучкиной

Примечания