Елена Колядина

Потешная ракета

Глава первая

Переодевальная

– Где я? – вопросила Феодосия, размежив веки.

Очевидно, вопрос сей заповедан был предками в допотопные времена, ибо вновь и вновь исторгается он из уст очнувшихся с тем же упорством, с каким птицы южные летят на Сивер, невзирая на то, что давно уж нет за ветром Бореем теплой земли. Ей! И обычно после сего смиренного вопроса пришедший в себя в незнакомом месте вослед интересуется: «Что со мной?»

– Что со мной? – вопросила и Феодосия, не предав традиций.

Засим на некоторое время замолчала, ибо ритуал был исчерпан – о чем и у кого еще вопрошати, она не знала. Посему Феодосия приподнялась и села. Пахло вяленой рыбой и старой шкурой.

– Али во сырой земле лежу?! – взволнованно предположила Феодосия и повела взором.

Обозриться не удалось, ибо вокруг стояла такая кромешная тьма, что Феодосия даже решила было, что не открыла еще очес. Но очеса были отверзты, а божий свет пред нею не появился.

– Али сонмлюся? – гадала она.

Ответа не было.

Феодосия обратилась в слух.

Увы, вокруг было полное беззвучие, если не считать звона в ушах самой Феодосьи.

– В каком ухе звенит? – пробормотала Феодосья. – Ежели угадаю, то во сне снюсь. В правом. Верно! Значит, сонмлюсь.

Она вновь откинулась на спину.

Под спиной захрустело и еще вяще пахнуло сушеной рыбой.

– Что же мне снилось-то? – стала припоминать Феодосия. – Ой, Господи, сожгли меня! Тьфу! Тьфу! Присонмится же такая гадость! Уходи! Куда ночь, туда и сон прочь!

В голове мельтешили видения, крутился сгусток мыслей, от которого, как языки пламени, отрывались, отлетали и тут же растворялись во мраке лоскуты воспоминаний. Феодосия пыталась ухватить проносившиеся искрами слова и видения, но сполохи тут же гасли в потемках сознания.

– Надо мне успокоиться, – решила она. – Коли я во сне, так рано или поздно проснусь. Коли во сырой земле прикопана, то надобно выкапываться, пока дыханья хватает. А коли я на ночной небесной сфере уже, то надо ждать, когда сменится она утренней, и по свету идти искать врата райские.

Последние словеса вдруг озарили мыслие Феодосии, и, так резко сев, что в глазах разбежались желтые круги, она все вспомнила! И житие свое и, главное, все злые события последнего дня. Казнили ее по ложному обвинению в колдовстве, идолопоклонстве и богоотступничестве! И возрадовалась она сему смертному навету, ибо давно мечтала поскорее умереть, дабы встретиться с возлюбленным Истомою и сыночком их Агеюшкой, без сомнения пребывавшими на небесной сфере.

Словно взирая откуда-то сверху на Государев луг, что раскинулся на окраине Тотьмы, увидела она, как объявляют о ее казни отец Логгин и воевода Орефа Васильевич, увидела себя, стоящую в сером портище внутри охваченного огнем сруба, в клубах черного дыма, застилавшего багряного цвета небо. Вот крикнула она: «Смертушка, дорогая, дай умереть поскорее, явись к Феодосии-отшельнице!» А более никаких картин в голове не осталось – одна темень.

– Знать, пришла Смерть на мой зов, – догадалась Феодосия, – и мертва я! И лежу пока в теле, ибо не отлетела душа моя на небеса к Истоме и Агеюшке. Видно, вышла небольшая задержка.

Даже при столь смертных обстоятельствах Феодосия не теряла способности к розмыслам и логическим выводам.

– Стало быть, надо лежать и ждать! Ибо рано или поздно, а душа, как ей и подобает, отделится от тленного тела и улетит прочь…

Слово «тленный» вкупе с отчетливым рыбным запахом неожиданно навело Феодосию на неприятное предположение, что отделение души так затянулось, что тело ея стало с душком… Ввергшись в столь явный пессимизм, Феодосья не могла уж остановиться в мрачных рассуждениях.

– Что, как забыли про меня на том свете и душа моя останется в теле? Тогда придется мне бродить неприкаянным призраком веки вечные по лесам, по долам с водяными и лешими? О Господи! Нет сил лежать! Надо выбираться!

Сбив ногами смертное покрывало, встала на четвереньки и, хрустя неведомо чем, полезла по направлению… Да просто полезла, без направления, бо ничего было не видать. И тут же наткнулась на неведомые тенета, на ощупь похожие на войлок. Феодосия развернулась и изо всех сил уперлась в войлок ногами. Тенета затрещали, вылетели наружу и вновь опали. На Феодосию пахнуло свежим морозным воздухом. Она спешно спустила ноги в проем и низверглась вниз, оказавшись на мерзлой траве.

Вокруг стояли возы. Фыркали лошади. Поверх возов в ночном небе темнели стены Тотьмы. Вдали мерцал костер. Сердце Феодосии затрепетало. Но сбоку вдруг плеснула вода, как бывает от разыгравшейся рыбы или закачавшейся лодки, и от этого звука Феодосии совсем не ко времени захотелось по малой нужде.

– Все ж не мертвая я, – задумчиво пробормотала Феодосия и тихонько пошла искать место, где добронравной жене можно излить сцу.

Зайдя за кусты, темневшие у городской стены в нескольких шагах от воза, в котором неведомо как очутилась, Феодосия приподняла было подол и тут обнаружила, что на ней мужеское облачение – долгополый кафтан и штаны. Оказаться в мужеском наряде было так же немыслимо, как пройти по улице распоясанной и простоволосой али расхристанной. «Свершала ли грех переоблачения в мужеские одежды?» – сей вопрос кающимся тотьмичкам даже не задавался, ибо нельзя было услышать в ответ ничего, окромя: «Нет, батюшка, в сем не грешна».

В изрядном недоумении и зело попутавшись в завязках верхних штанов и исподних портищ, под которыми к тому же оказался подол нательной юбки, Феодосия, наконец, присела за кустами. И почувствовала, что в подпупную жилу уперлось что-то твердое. Встав, вновь принялась искать в штанах и нашарила мешочек, который сразу узнала, едва нащупала в нем заветную хрустальную скляницу с засушенным мандарином внутри. Радость охватила Феодосию, ибо то были бесконечно дорогие ее сердцу вещи, свидетели и счастий, и страданий – заморская игрушка, подаренная любимым Истомой, шелковая вышивка небесных сфер, крест и крошечный эмалевый складень.

– Да кто же меня переоблачил, а драгоценности мои не тронул?

Сей двусмысленный вопрос тут же вызвал в Феодосии женский испуг – что, как переоблачал ее мужчина? Не видал ли он срамных мест? А ежели видал, то как теперь добрым людям в глаза глядеть? Ох, тяжела женская доля, каждый-то норовит сорвать плоды твои, об твоей репутации не печалясь! Впрочем, последние словеса были явно не из Феодосьиного лексикона. Провалиться на этом месте, если не вспомнила она честную вдову повитуху бабу Матрену.

Вернувшись к возу, Феодосия забралась в него и обнаружила, что лежала она в беспамятстве на старой коровьей шкуре, под которой наложены кули с сушеной рыбой, а укрыта была войлоком. Тут же валялась мужская шапка и куколь – монашеский капюшон с завязками из кожаных полос.

Один куль, с самого края воза, оказался распечатан. Со словами «Прости, Господи!» Феодосия запустила в него перста да и вытянула горсть вяленого сущика.

Олей! О! Не сравнятся с сей крошечной серебристо-прозрачной или коричневатой, но также с прозрачным брюшком рыбкой ни тыквенные семечки, ни каленые орехи, ни вяленая брюква, ни морковная пастила, ни медовые леденцы, ни сахарные заедки, ни даже иноземные подсолнечные семечки. В пору ловли сущика, или, по-иному, снетка, целыми ватагами уезжают из Тотьмы вверх по Сухоне рыбаки и, достигнув вскорости Белоозера, до краев наполняют ладьи сей рыбкой. А после рассыпают ее толстым слоем по крышам дворов, погребов и кладезей, так что из светелок аж глядеть больно, так блистает вся Тотьма серебром. Девицы и парни по всей округе Белоозера набирают снетка полные горсти, идя на посиделки или гульбища. Рачительные жены перетирают сушеную рыбку пестом в муку и хранят в туесах или горшках. Стоит заварить рыбную муку кипятком, как готова начинка для пирогов или сытное дорожное варево.

Улегшись, Феодосия принялась грызть сущик с легкомыслием, весьма осудительным в ее непонятном положении. Ведь она так и не знала, что с нею произошло после казни. И почему осталась жива?

– Может, примчался вослед гонец с другим указом: Феодосию Ларионову помиловать и наградить? – соображала она.

Но розмыслы пришлось испуганно прервать, так как послышался вдруг сдавленный смех, у воза остановились и негромко распрощались двое либо трое мужей, а затем полог откинулся и внутрь осторожно влез незнакомец.

– Кто здесь?! – испуганно вскрикнула Феодосия.

– Очнулась? – ответил ей молодой голос.

Феодосия молча кивнула головой.

– Слава Богу, живая!

– Да ты кто? – спросила Феодосия.

– Олексей. Это ж я тебя от смерти спас. Верней, сперва Смерть от тебя наотрез отказалась. Не время, говорит, ей, тебе то есть, помирать. А уж после я тебя из сруба вытащил, переоблачил да упросил пустить обоих в проезжающий обоз.

– Не помню, – покачала главою Феодосия. – Ничего не помню. Дым, треск… А далее – темнота. Значит, это ты меня из огня вытащил?

– А кто еще? Не щадя живота, – скромно признался Олексей. – Даром в обоз никто не хотел пущать, так я посулился по пути свежую дичь стрелять и нести охрану, бо у меня огнеметная пищаль есть. Я ведь стрелец. Служил тотемскому воеводе верной службой, да надоело: корма деньгами не платил, все норовил жита куль всучить, судьбина безотрадная, скука. Я давно решил уехать с обозом в Москву, там, бают, есть городище из одних только стрельцов и служат те стрельцы царю Алексею Михайловичу, одаряет он их серебром и золотом, ездовыми конями и дорогой сбруей. А кони такие, что грива до колен свисает, бег быстрее посвиста, кафтан на ем зеленый, шитый золотыми травами. Али в сокольничьи подамся.

– На коне – кафтан? – изумилась Феодосия. – Ой, кривда!

– Провалиться на этом месте! У стрелецких коней кафтаны зеленые, у боярских – алые, а у царских – белые с золотом. Мне один знакомец картину показывал, кою купил в Москве, а на ней намалевано, как в вербное воскресенье выходит царь Алексей Михайлович по ковру из кремлевских ворот и ведет за узду коня, от копыт до самой морды наряженного в кафтан. На голове – шапка, только для зенок отверстия.

– Должно, неудобно царю в такой шапке ходить, – сказала Феодосия, с волнением вспомнив колпак, в котором шла она перед своей казнью.

– Да не у царя шапка с дырками, а у коня! Одни только губы торчат. И на голяшках – чуни, тоже белые в золотых травах. А у нашего воеводы коня шиш допросишься: мол, «не велик князь, ногами добежишь!»

– Да почто же коней наряжать? Али это не грех? Однажды кошке платок повязала, так мать меня так огрела!

– А почто в хоромах держать скляные горшки с живыми карпами, когда сего добра на любой реке полные запруды?

– Это где ж такие горшки с рыбами?

– Да все в той же Белокаменной. А ставить избу со слюдяной крышей и сажать в ней груши в кадушках?

– В избе? Да почто хоть?

– А ни почто. От богатого кошеля. Вот как в Москве живут люди!

Олексей был зело говорлив, и дождаться завершения его рассказа было нелегко. Посему Феодосья перебила.

– Погоди, доскажи про меня. Что обо мне обозным сказал? – тревожно вопросила она. – Имя мое назвал?

– Али я на дурня похож? – обиделся Олексей. – Набаял, что ты монах, отбившийся из-за болезни от предыдущего обоза. Что следует тебе быть в Москве, ибо ты первый голос певчего хора и без тебя вся служба прахом идет. Царь аж вечерни стоять не хочет, все спрашивает, когда вернется любимый певец Феодосий Ларионов.

– Ты меня обозвал Феодосием Ларионовым? Сделал мужем?! Монахом?!

– А что должен был изречь? Сие сожженная в срубе колдунья Феодосия?

– Господи, грех какой!

– Грех, пока ноги вверх! – опять обиделся Олексей.

И стал укладываться с другого края воза, нарочито сердито одергивая полог и подтыкая под бока коровью шкуру. Он даже отвернулся в знак протеста против черной неблагодарности. Вот оне, бабы, всегда такие! Пригрей ее, так она изловчится и в самое сердце ужалит! Ты к бабе с добром, а она к тебе с говном!

Правду сказать, Олексей спас Феодосию вовсе не из благородства, просто оказался в отчаянном положении, из коего и нашел удачный выход.

Велено было Олексею стоять на страже возле сруба, в коем жгли ведьму по имени Феодосия. Но едва запылал сруб, озарилась Тотьма пожарными всполохами. Благонравные тотьмичи кинулись прочь с Государева луга, а Олексей замешкался. Тут и явилась перед ним Смерть с косой. Едва Олексей от старухи отбоярился! Но как только Смерть тем же загадочным образом исчезла, в голове Олексея вихрем промчались всякие розмыслы, и выходило, что он, Олексей, попал в изрядную переделку. Ежели оставить девку гореть алым пламенем, то куда она денется опосля кончины? Ведь Смерть изрекла: в списках ее сия Феодосия не обозначена! Примется покойница толкаться во все двери, а ее не принимают – нет на тебя ни указа, ни приказа. Ни в рай, ни в ад, ни к матери в утробу! Что, как начнет она шататься ночами да, обозлившись на него, стрельца, бросившего в сруб факел, будет блазиться во сне да душить до смертного морока? Синодик на помин ее души тоже не подашь. Вот и думай, Олексей, лобным местом! И тогда стрелец, матюкнувшись от души, взбежал по помосту на край сруба, кинулся по настилу вниз и, задыхаясь от дыма, вытащил Феодосию, пребывавшую в беспамятстве, на волю.

Свидетелей сего преступного деяния не оказалось, поскольку все зрители в страшной суматохе бежали в Тотьму – спасать добро от пожара, за каковой принят был накрывший город багровый туман.

Олексей отнес Феодосию в укрытие из бруса, бревен и другого запасенного для виселиц, помостов и срубов древодельного материала, уложил на стружку и корье, накрыл кафтаном со своих плеч и вновь крепко задумался.

За помощь богоотступнице, волховательнице, и что там за сей лихой бабой еще числится? – полетит буйная стрелецкая головушка с плеч долой! Вот и решил Олексей сбежать из Тотьмы с обозом, что должен был прибыть самое позднее через день. Об сем известили горожан ехавшие впереди верховые.

Забросав Феодосию ветками, Олексей помчался в казенную избу, где обитали иногородние, вернее, деревенские стрельцы, и при всеобщей панике и неразберихе собрал пожитки, прихватив чужой кафтан, порты, штаны, шапку – все, что под руку попалось, в том числе и старый монашеский куколь, неизвестно за какой нуждой висевший на стене.

Облачив Феодосию в мужескую одежду – портища натянул поверх исподней юбки и кое-как заплетя распущенные волосы в косы, Олексей вновь уложил ее за бревна, размышляя, что делать далее. И тут на дороге со стороны села Холопьева показалось несколько груженых возов и крытых кибиток холопьевцев, решивших прибыть в Тотьму заранее, дабы не проворонить всеобщий собор и отъезд. Олексей кинулся наперерез и вдохновенно набаял первое, что пришло в голову, – монах, мол, певчий и все прочее, что он уже поведал Феодосии.

Холопьевцы сперва дружно отказались взять двоицу путников, подозревая у монаха опасную заразу.

– Уморить нас хочешь? А ежели у него чума?

Но Олексей, как черт его за язык водил, красно сбаял, что монах угорел в бане. Почему сия духовная особа была уложена недужить на сыру землю, холопьевцы спросить не успели, ибо Олексей обрушил на них прорву тотемских новин – про божье око, сожженную ведьму, багровую тьму и сверх того еще от себя прилгнул про колокола, которые ударили сами по себе.

Горланя, холопьевцы уложили монаха в крытый возок, подивившись его нежному обличью, но стрелец – то был, несомненно, его звездный час, извлек из глубин памяти что-то слышанное о евнухах и под страшную клятву хранить сию тайну до смерти признался, что монах – кастрат, скопец. В монастыре сему монаху с его полного согласия отринули муде, дабы сохранить звонкий голос.

Эта новина поразила холопьевцев похлеще багряной тьмы.

– И самый мехирь отрезали? Или только муде? – дергали они стрельца за рукав на всем пути к ночному стойбищу под стенами города. Расположиться на Государевом лугу суеверные холопьевцы отказались, узнав, что спать придется рядом с прахом и костями свежесожженной ведьмы.

– Ой, нет, друже, не любим мы в таких местах сонмиться. Проедем берегом на ту сторону города. Подальше положишь, поближе возьмешь.

Теперь, лежа в возке, Олексей делал вид, что заснул, но по дыханию было понятно, что и не спит вовсе.

Феодосия шумно повернулась с боку на спину.

– Что такое? Почему разбудила? – делано сонным голосом спросил стрелец, подняв голову.

– Олешенька, не злобься на меня, расскажи, что далее со мной было.

– С тобой-то ничего. А вот со мной! Колдунью от смерти спас! Что за это полагается?!

– Да уж не соболий кафтан да желанная грамота, – согласилась Феодосия.

И, стараясь не встревать, выслушала дальнейший рассказ Олексея. Правда, в том месте, где стрелец изрек свою выдумку про отрезанные муде, Феодосья так и подскочила.

– Как это – евнух?! Как это без мудей?! Как – оскопили? Господи, помилуй! Да ты ничего дурнее не мог налгать?! – сдавленным голосом завопила она.

– Сбреши завтра обозным чего поумней, коли такая ученая! Чем недовольна? Не было у тебя допреж мудей, и не горевала. А теперь разошлась на лай!

– Так раньше я женой была, а теперь мужем стала!

И только сейчас до Феодосии дошел весь ужас ее положения. Монах! Певчий земли русской! Евнух!

Она со стоном развернулась лицом вниз и уткнулась в шкуру, дав волю слезам.

– Ну чего воду льешь? – посочувствовал Олексей.

– Ох, душа ноет, купно же и сердце, – всхлипнула Феодосия. – Какой с меня певчий? Я окромя «Заплетися плетень» да «Цветочек-незабудочка» и песен не знаю.

– Разучишь! А первое время ссылайся, что после угорания в бане долго был в забытье и оттого отчасти лишился памяти. Сие помню, сие – нет! Как зовут – помню, а как на клиросе песни выводить – отшибло. Да в Москве такие уроды толпами шастают, что твое беспамятство на их виде – тьфу! И не глянет никто, и не удивится. Подумаешь, памяти нет. Да в Москве обретается такой мужик, что у него брюшины нет и все кишки видны!

– Ой, не лги! Как это – кишки видны?

– Сама увидишь! За плату и потрогать его требуху можно.

– Фу, гадость!

Феодосия глубоко вздохнула.

– Почто меня Феодосием Ларионовым назвал? Уж очень с Феодосией схоже. Вдруг кто догадку сымеет?

– Да первое в голову пришло. Второпях все было. Вспомнил, как в указе о сожжении тебя наименовали, и переделал быстренько. Ну давай назовись по-иному. Некрещеное имя у тебя какое?

– Беляница, – несколько смутясь, призналась Феодосия.

А Олексей вспомнил ее белые ноги и колени – сам ведь переоблачал в мужеское платье.

– А у тебя какое некрещеное имя?

– Злоба! – гордо сообщил Олексей.

– Али ты злой?

– Еще как злой!

– Ой, не прилыгивай. Добрый ты.

– Зачем мне брехать? Ты меня еще в драке не зрила!

– Не люблю, когда бьются.

– Что за мужик, если не бьется? Это уж баба будет. Но Беляницей тебе быть нельзя, сие бабье имя. Выбирай некрещеное мужеское, – приказал Олексей.

– Мужеское? Пусть будет Месяц! – предложила Феодосия.

Олексей поморщился в темноте.

– Назвалась бы – Паук. Или Храбр. А то – Месяц. Ей, не забыть бы нам еще завтра волоса тебе отрезать.

– Как отрезать?! – Феодосья схватилась за косы. – Сие невозможно – без волос.

– Если без мудей возможно, то уж без косы как-нибудь переходишь. Хочешь, сейчас прямо отрежем, чтоб без посторонних самовидцев?

Олей! О! Косы ее! Расплетали их в бане и распускали до белых колен. И чесала их повитуха Матрена али холопка Парашка частым костяным гребнем. И учесывала Феодосия, ради благовония намазав на гребень елея, украденного из домовой молельни. Наущала ее этому жена брата Путилы, Мария, коя мечтала о заморских духах и даже, ластясь, заказывала Путиле привезти притирки из Москвы. Но привез Путила духи, похожие на ароматный мягкий воск и пахнувшие, по заверению торговца, персидскими розами, лишь однажды, в первый год после свадьбы. А после отбояривался, что не нашел на рынке душного ряда, хоть на самом деле жалел серебра на такую бездельную вещь.

Но делать было нечего, с косами придется прощаться.

– Отрежем сейчас, – скорбно сказала Феодосия.

Олексей извлек невесть откуда огромный нож и на ощупь, изрядно попыхтев, отрезал выправленные из-под кафтана косы.

– Куда теперь их? – грустно вопросила Феодосия. – Али в Сухону кинуть?

– Глупая мысль. Давай твои волосья, я их припрячу, а в Москве продадим на Вшивом рынке.

– Как – продадим? Да кому чужие волосья нужны? – удивилась Феодосия.

– Бают, что из космов в Европе делают для богатых бояр кудрявые шапки, красят их мукой для белизны и так носят.

– А разве не краше шапка из меха али парчи?

– Это для обмана, будто шапка сия – свои густые волосы, вьются куделью. Польские гости охотно скупают в Москве волосья. В Речи-то Посполитой косы взять неоткуда, так у висельников отрезают тайком, у покойниц и продают власочесам.

– Еще того не легче! – сказала Феодосия.

– Хорошо, если с казненных волосья срежут, а то всучат тебе волосяную шапку от подохших от чумы!

– Господи, спаси! – сказала Феодосья. – Как же у людей хватает совести торговать чумными косами?

– Совести? Эх, прелепая ты девица. И не поверишь, что волховальница.

Хотела было Феодосия рассказать стрельцу, что это она, само собой с Божьей помощью и Его творением, взрастила благоуханный цветочный крест на берегу Сухоны, да побоялась впасть в грех гордыни и самолюбования. И потому лишь с волнением вопросила:

– Олексей, веришь ли мне? Что дьяк зачитал в указе – то навет?!

– Верю! – с крепкой убежденностью в голосе рек Олексей. – Сам пострадал от наветов, потому и оказался в Тотьме. Но теперь всё переменится – Москва златоглавая за шеломлем!

Феодосия вспомнила, как отец Логгин учено называл шеломель горизонтом, в задумчивости перстами раздергала ставшие короткими, чуть ниже плеч, золотые волосы и задумчиво промолвила:

– Вот я и муж.

– А чем плохо мужиком быть? – взялся успокаивать Олексей. – Гораздо лучше, чем бабой, тут и спорить не о чем. У бабы какая доля? Огород, печь да горшки. Век ее короткий, потому и называется – бабий. А мужу, коли не дурень, все пути-дороги открыты! Вот куда бы ты сейчас пошла в бабьем сарафане? Блудью бы обозвали и вослед плевали. Что ты в Москве в оголовнике и серьгах будешь деять? В войско бабе не наняться, на ладье по морям не поплыть, ремеслом не заняться, земель новых не увидать. Только на улицу лизанья дорога! Вот увидишь в Москве на торжище, как стоят на холопьем ряду и свои, и иноземные пленные девки и просят покупателей: «Купи меня! Нет, меня!»

Феодосия молчала. Прав был Олексей, женская доля незавидная. Учителей тебе батюшка не нанимает, читать не позволяет, чертить чертежи небесных сфер можно лишь украдом, а узнает о сем супруг Юда Ларионов, так изобьет со злобой. И в Тотьме житья нет, и до Москвы в юбке не дойдешь. Что ж, значит, судьба такая.

Отчитав «Отче наш», Феодосия с чувством произнесла: «Прости, Господи, что возлежу в одном пологе с чужим мужем, но сие не для греха, а от печальных обстоятельств» (тут Олексей хмыкнул) – и закрыла очеса.

Вот так утром проснулась она колдуньей Беляницей, крещенной Феодосией, по мужу Ларионовой, а ночью уснула монахом Месяцем, нареченным Феодосием Ларионовым.

Глава вторая

Дорожная

– Эй, стрелец, все дрыхнешь? Поднимайся давай! – с сим призывом ранним утром следующего дня сунул в воз главу молодой детина из холопьевцев. Надобен ему был железный таган – сварить кашу на всю свою ватагу, прежде чем отправиться в дальний путь.

– Нес бы всю ночь стражу, как я, так тоже бы под утро дрых, – недовольно отозвался Олексий.

– Монах-то жив? – вопросил детина. – Не преставился тут часом?

– Жив, только память у него вышибло, – поглядев на Феодосию и отечески прикрыв ей главу куколем, сообщил Олексей. – Очнулся среди ночи. А потом снова усонмился. Пусть лежит.

– Пусть, – согласился холопьевец. – Подай-ка таган, где-то в ногах у тебя должен быть.

Нащупав железный котел с железною же треногой, Олексей подал его холопьевцу и строго наказал:

– До Вологды не беспокой, должон отоспаться. После Вологды пойдут до Шексны чащи дикие, лихие, вдруг, оборони Господи, разбойники, бийцы да воры, а я уставший?

– Ей! Лежи! – спешно согласился холопьевец и заботливо заткнул полог повозки.

Вскоре потянуло дымком от костра и вонием каши из ржаного жита с вяленой говядиной, от коего у Олексея забурлило в подпупье. Но вылезать из воза, пока не минули Тотьму, ни ему, ни другу Месяцу никак было нельзя. Потому оставалось Олексею только сглотнуть пустую сплюну и положить на зуб сушеного сущика.

Он поглядел на Феодосию. Даже в предрассветных сумерках было видно, как лепы ее длинные ресницы, тонкие русые брови, как мило ухо, порозовевшее от сна, как пухлы и нежны коралловые уста и чист высокий лоб, и бьется возле него жилка на белом виске. Мила стрельцу была Феодосия. Но здраво, хотя и с сожалением, Олексей рассудил, что не ко времени сейчас любострастия, и весело потешился сам над собой:

– Кто любит попа, а кто – попадью. Кому люба монахиня, а мне так монах.

После чего подбил шапку под щеку и зарылся поглубже в рыбные кули.

* * *

Феодосия проснулась от гвалта и суеты, взбурливших, как воду в котле, тишину морозного осеннего утра.

Вдоль телег бегали, так что земля дрожала, с воплями обряжали лошадей, выкрикивали приказы и понукания.

– Обоз! Едут! Убирай! Запрягай! Ну! Пошевеливайся!

Полог воза приподнялся, и едва не на голову Феодосии вторгнут был немытый таган с треножником, сорвана с лошадиной морды и тоже всунута спешно, но уже с другой его стороны, торба с овсом, кинута холщовая котомка. Затем воз дернулся и поколесил, накреняясь, съезжая с укоса в колею дороги.

– С Богом, со Христом! – прошептала Феодосия. И натянула на голову шкуру, зарылась в кули, словно тотьмичи могли узреть ее сквозь войлочный застенок. Даже пребывая в укрытии, ни жива ни мертва была от страха, что кто-нибудь из благонравных тотьмичей заглянет в ее схрон и закричит: «Колдунья здесь припряталась! Держите ее, люди добрые, тащите на суд честной!»

«Господи, долго ли мне трястись здеся от страха, как лягушонке в коробчонке?»

Не видала Феодосия, как миновали городские ворота. Не зрила, как шагали, держась за возки, матери, невесты и меньшие братья с сестрами, провожая со слезами и крестя вослед молодых детин и бывалых мужей. Ей, лета настали такие, что, прощаясь, не знали тотьмичи, придется ли встретиться внове. Чащи вдоль проезжих трактов наводнены были разбойниками. Шайки лиходеев – как только их земля носит? – опустошали деревни, слободки, селища, нападали на монастыри и обозы. Были и такие, что впятером-шестером останавливали и грабили обоз в сто возов! А неуловимый Мишка Деев по кличке Куница в одиночку до нитки мог обчистить и полтьмы возов, невзирая на охрану из верховых стрельцов с пищалями. Сказывали, что умел Мишка эдак засвистеть, что и возничие, и охрана окаменевали, так что не могли пошевелить ни единым членом, ни языком. Так и стояли дубинами стоеросовыми, пока не исчезал Куница в чаще, верхом на черном коне, груженном серебряными деньгами, пышными мехами и самоцветными перстнями. А как после этого все откаменевали и бросались вослед, то Куница уж растворился, как туман. Потому пуще всего боялись в пути обозники услышать лихой свист из оврага или чащобы. Сказывают, как-то однажды некий весельчак-возничий решил по своему скудоумию распотешить обоз, сунул пальцы в рот, да и засвистел. Лошади на дыбы встали, у обозников поджилки затрусились. Когда же поняли мужи, что сие глума, всей ватагой на шутника накинулись, излупцевали и два пальца отрубили, чтоб неповадно было творить таких потех. Вот почему, собирая мужей в дорогу, тайком и открыто клали матери и супруги в дорожные котомки иконки, ладанки, складни, кресты и крошечные, искусно сплетенные туески с родной землей, а на переднем возу ехала икона – спасительница и охранительница.

Тотемскую вереницу возов берегла икона Тотемской Божьей Матери, точный список с того образа, что в окладе, увенчанном стрельчатым навесом, висел над воротами в Тотьму. Свершился с той иконой такой случай. С вечера сторожу надлежало высунуться из надворотного оконца и подлить масла в скляную лампаду, висевшую перед образом. И всего-то раз подлый сторож по имени Синяй упился допьяна и, заснув у зазнобы, не долил масла. Лампада ночью погасла, а через седьмицу разграбили Тотьму поляки! Вот что бывает от греховного пития с любострастием. А ведь долей он лампаду, как знать, может, обошли бы поляки Тотьму десятой стороной и пограбили бы Белозерск или другой какой город. Мало ли хороших городов на белом свете!

Не видала Феодосия и того, как выехал из городских ворот в числе прочих телег возок отца Логгина и матушки его Олегии, как приладились холопьевские возы вослед холмогорским и вся вереница, растянувшись на версту, покатила по дороге, громыхая и скрипя. Проехала Феодосия, боясь высунуть нос наружу, мимо камня, под которым прятала скляницу, мимо своего цветочного креста на другом берегу Сухоны, мимо Царевой реки, речки Вожбалы, мимо деревни Ивановки и ватаги цыганят, среди которых бойко варакозило и смеялось голубоглазое чадо, нареченное шутки ради цыганами именем Джагет, что означало, по их цыганскому разумению, «разбойник».

Феодосия осмелилась вылезть наружу, только когда проехали возы не менее пятнадцати верст.

С одного боку дороги была чаща, а с другого – поле, все в мелких кочках. Выбравшись на ходу из воза, она помчалась в чащу от нужды с такой расторопностью, что чуть не сбила зайца, замершего под кустом, на котором трепетали несколько багровых листочков и висели грозди подмороженных черных ягод. Назад Феодосия бежала, склонив вниз голову и прикрывая лицо куколем, ибо не знала, что отвечать, коли спросят ее о чем-либо. Что, как забудется и ответит о себе как о жене, в женском роде? Догнав свой воз, с трудом влезла в него на ходу и с облегчением выдохнула.

– Слава Богу, никто не вопросил.

– Да не бойся ты, ничего не откроется. Я все ладно сбаял, не подкопаешься.

– А вдруг вопросят меня, положим: «Как спал?», а я отвечу сдуру: «Спала хорошо!»? Нет у меня привычки знать себя мужем.

– А ты молчи больше. Кивни головой, промычи чего-нибудь невнятно. Уговорились же – тебе память вышибло. Сиди, чужие разговоры слушая, а со своими не встревай.

Похоже, Феодосия и в самом деле угорела в дыму и памятью ослабла – прошедшие злые события уже не рвали сердечную жилу. А может, клин клином вышибло: ужас сожжения во срубе затмил горечь всего прошедшего за последние два с половиной года – и казнь скомороха, любимого Истомы, и гибель их сыночка Агеюшки, побои от мужа Юды Ларионова, безмолвное отречение родных, одиночество в юродстве. Теперь в обозе Феодосия спокойно вспоминала предательство отца Логгина, объявившего ее ведьмой и богоотступницей, и не держала зла ни на него, ни на воеводу, сладившего казнение.

«Бог им судья», – смиренно вынесла она решение.

* * *

На довольно поздний обед встали возле селища Заборье.

Мясное в дороге варили только на ночном постое, а днем обходились тем, что кипятили воду, кто в тагане на треноге, кто в котелке на рогатине, а кто и в горшке, подпихнутом в бок костра, и сим кипятком заваривали овсяное толокно, ржаную муку с жиром и солью или тертого в порох сущика. Заедали все хлебом или размоченными сухарями. У кого хлеб замерз, грели его на костре.

Впрочем, те, кто находились еще в начале пути, как тотьмичи и холопьевцы, дабы не везти пустыми дорожные горшки, наполнили их более сытной едой. Отец Логгин, например, как раз сейчас, в полуверсте от Феодосии, хлебал поочередно с матушкой своею Олегией натушенные с капустой и кореньями, как то: лук, репа, морковь – гусиные сердечки, печенки и желудки. Матушка Олегия наготовила сей харч с вечера и, залепив отверстие горшка лепешкой из теста, оставила до утра в остывающей печи. И сейчас холодное тушенье было зело приятно отцу Логгину и даже навело его на мысленную дискуссию на тему «Должна ли проповедь отличаться аскетизмом, словно кусок ржаного хлеба с водой, или, наоборот, быть многообразной в яркости словес, как тушеные овощи с куриным потрошком?». Споря с невидимым оппонентом, зело закостеневшим в устаревших представлениях, отец Логгин даже издал горлом звук и повел рукою, свободной от деревянной ложки.

– Ты что, батюшка, али подавился? – заботливо вопросила его матушка Олегия.

– А? Что? Нет-нет! Это так, от розмыслов.

– Меньше бы розмышлял, батюшка, – с мольбой в голосе попросила Олегия. – После будешь жалобы подавать, что голова гудит колоколом.

– Ей, матушка, ей! – не слушая, ответил отец Логгин. Ибо мысль дискуссии так его увлекла, что он задумал даже по прибытии к месту службы сочинить небольшое писание на сию тему и в нем научно обосновать бо#льшую полезность многословной проповеди, нежели краткословной.

«Спору нет, Библия, как запись первопроповеди, отличается аскетизмом, и в этом ее Божественная сила, – размышлял отец Логгин и после обеда, когда матушка Олегия пошла мыть опустошенный горшок и ложки в ручье. – @И взял Бог тьму. И отделил тьму от света~. Разве не убедительно сие? Убедительно. Разве не лепо в своей краткости? Лепо! Но таковая краткость доступна в понимании только весьма подготовленному слушателю и им будет оценена. А пастве вроде тотемской подавай вящие картины – с ужасающими подробностями, развернутым содержанием. Что толку им сказать: @Не укради. Аминь!~? Тут же, на паперти, едва дослушав и далеко не отходя, влезет в чужую мошну, как к своей бабе в пазуху. Нет, столь темному народу надобно рассказать яркий пример, как именно наказал Бог вора за разбой. Как дерева к нему в лесу наклонились и цепляли своими суками, пока не разодрали лица в кровь, и как ноги у него отнялись, и как жена его и дети по миру с нищенской котомкой пошли. И прочая, и прочая. Вот такой пример темного грешника проймет. А цитировать ему кратко – пустое! Народ простой – что чада малые. Скажи чадцам вместо сказки: @Муха села на варенье – сие все стихотворенье~, так оне возопят: @Не так, по-настоящему расскажи~. И чем будешь им плести длиннее да заковыристее, тем у них больше очеса блестят и сердечки замирают. Нет, глаголить с паперти надо лепо и многословно!»

Разбив сими аргументами своего абстрактного оппонента в пух и прах, отец Логгин стал озирать окрестности.

Осень на сивере – пора самая философская. Все навевает мысли о краткости и конечности юного цветения, зрелого плодоношения и седой мудрости жития. И бесчисленные клинья журавлей, жалобным криком прощающиеся с теплом и родной землею. И низкое серое небо над свинцовой водой. И морось, и коричневые кочки, и голые березки, и старая забуселая лодка, брошенная догнивать на берегу, и этот…

Что еще должно было напоминать о краткости земной юдоли, так и осталось неизвестным, ибо на сем слове телега отца Логгина подскочила на колдобине, зубы его клацнули, прервав приятные размышления.

– Как бы, матушка, тебя не растрясло, – побеспокоился отец Логгин. – Как бы тебе в целости доехать.

– Доеду, Бог даст.

Толчок дал ход другим размышлениям батюшки.

«Отчего обозные лошади всегда, ровно осляти тупые, ступают непременно след в след, выбивая тем самым на ровном пути ложбины? – поставил вопрос отец Логгин. – Отчего так тянет их идти наезженною колеею? Впрочем, скольких образованных, на первый взор, отцов духовных тоже тянет по наезженной колее? И только редкие особы способны проложить свой путь…»

Далее отец Логгин задумался об особом пути Руси святой и размышлял об сем без отрыву до ночной стоянки у деревни Погорельцы.

Холопьевцы, посовещавшись, решили, что ночи пока еще не зело морозны, потому проситься на постой в сараи и сеновалы, платя за сие солью и другой платой, они не будут, а дружно поужинают у общего костра и лягут спать в возы.

Все занялись делом. Кто пошел за хворостом, кто за водой, кто за рогатиной подвесить котел. Другие выбивали кресалом огонь в пучки сена, дабы развести костер, вернее два, один подле другого. Рубили несколько толстых лесин, чтоб горели оне всю ночь, давая тепло стражам. И только Олексей разминал ноги да плечи, прохаживаясь по поляне.

– Эй, стрелец! – крикнул ему холопьевский старшина. – Мы за тебя работать не нанимались! Хватит красоваться, бери топор.

– Я уж свое дело сделал! – ответствовал Олешка.

– Это какое дело? В небо три раза сплевал?

– Не сплевал, а на охоту сходил да дичи набил.

И Олексей вытащил неведомо откуда и картинно бросил к костру двух пестрых куриц.

– Угощаю. Дичь! Самая свежатинка, утром еще на лесном токовище токовала, а к ужину к нам попала.

Холопьевцы оживились и радостно захохотали:

– С таким стрельцом не пропадешь!

– Это на каком же токовище твои куры токовали?

– Какие ж сие куры? – делано удивился Олешка. – Коли это куры, то сей монах – девица красная!

Феодосия, тащившая несколько сухих хворостин, запнулась и чуть не повалилась на землю. Бросив ветвие к костру, кинулась прочь, в воз.

– Куры петуха любят, – продолжал Олексей. – А сии птицы – тетерева. Кур бабы руками ловят, а тетерки сражены из огнеметной пищали.

За такими, прямо сказать, незатейливыми шутками быстро развели костер, засыпали в котел крупу, а «тетерок», разрезав на куски, нацепили на пруты и пожарили над угольями. Опосля этого, истекая слюной, сели вкруг костра.

– Позову монаха нашего, что-то его не видать, – сказал Олексей.

Феодосия сидела в возке с опущенной главою.

– Чего надулась?

– Почто ты меня к курицам приплел? Почто про девицу упомянул без нужды, лишь бы поглумиться?

– Да я ж нарочно! Чтоб сомнений ни у кого не возникало. Пошли, а то схавают дичь, нам не оставят.

Феодосия, хмурясь, слезла с воза и пошла к костру.

– Боле не шути! А то рассорюсь с тобой! – сказала она по дороге.

– Не буду, – заверил шебутной ее товарищ. – Вот те крест!

Феодосия впервые за два последних года вонзила зубы в мясное. Ох, до чего вкусно! Обгладывая с косточки сочное, ароматное от дымка мясо, повеселела, перестала сердиться и простила Олексею его глумы.

У костра все беседы вертелись вокруг Москвы. Как это всегда бывает, нашелся детина, у которого был брат двоеродный, и был тот брат самовидец московских краев, ибо ходил туда с обозами раз сто, а сейчас обосновался в Белокаменной, живет кум царю, держит в Китай-городе лавку, где торгует плешивой притиркой, мылом и еще всякой всячиной.

– Плешивой притиркой? – принялись смеяться детины. – Это для чего же такая, какое место ей притирают? Али черта лысого в портищах?

Темнота скрывала, как бросало Феодосию в краску от мужеских шуток.

– Неученые вы мужики! Втирают ее бояре в плешь на главе, чтоб волосья росли гуще. Или в бороду, у кого не растет, как вон у монашка нашего.

Феодосия сжалась.

Все захохотали.

– Феодосий пока еще отрок, – заступился Олексей. – У него после такая брада нарастет! По самые муде!

Все опять повалились со смеху.

Феодосия еле удерживала слезы.

– Феодосий, сколь тебе лет?

Едва не ответив «семнадцать», Феодосия прикусила язык и пожала плечами.

– Не помнит ничего после недуга, – со вздохом сказал Олексей.

– Совсем ничего? Ну отца-то с матерью помнишь?

Феодосия отрицательно покачала головой.

– А «Отче наш»?

Феодосия растерялась. Выручил ее Олексей.

– После угара забыл, а как ночью очнулся, я ему напомнил. Двоицу раз повторил, так теперь от зубов отскакивает. Без «Отче наш» никак нельзя! А другие молитвы еще не успел ему начитать, так ни словечка! Ну ничего, дорога длинная, все вспомним.

– Ишь ты! Беда! – посочувствовали холопьевцы. – Худо Иваном, родства не помнящим, быть. Не приведи Бог.

Все замолчали.

Тишину прервал детина, которому не терпелось еще похвалиться братом-московитом.

– В Москве в каждой избе – водопровод.

– Какой еще водопровод?

– Неуж не знаете про водопроводы?

– И не слыхали!

Даже Феодосия забыла про страх разоблачения, подняла голову и в предвкушении утвердила взор на рассказчике.

Эх, не случилось возле сего костра отца Логгина – он уж улегся, подоткнувшись толстым войлоком, на нощный сон, а то красно набаял бы про римские акведуки!

– Бабы московские с ведрами к колодезям не бегают, чтоб натаскать в избу воды. И в баню для мытья или стирки с реки ушаты с водой не таскают. Вода сама собой притекает прямо внутрь хоромов.

– Это как, ручьи роют? Или с помощью чего?

– С помощью механики! В подробностях не расскажу, сам не видал, ведаю только, что ставят высокую башню и наполняют ее водой. А от башни во все стороны идут трубы, видно, навроде печных, и сии трубы оплетают весь град, в каждую хоромину тянутся, вода по сим трубам затекает в избу и там льется, как из самовара. Знай, рублевики серебряные плати.

– Рублевики? Так за воду, чтоб в бане помыться, надо деньги отдавать? – загалдели слушатели. – Вот столица!

– А вы как думали? Лежать на лавках будете, а вода за бесплату по щучьему веленью сама придет?

– За воду платить серебряным рублевиком? Али там в Москве умом повредились? Али у них баб нет – воды натаскать? Так на что такая безработная баба нужна? Али бабы ихние такие нежные, что коромысло из рук валится? – гомонил народ и тряс головами, мол, ходовые москвичи, за все рады деньгу содрать.

Феодосия долго не решалась подать голос, но неодолимое любопытство взяло верх и она спросила баском:

– А из чего те трубы сделаны?

– Доподлинно не знаю.

Феодосия представила город, сквозь который от башни, имевшей вид тотемской колокольни, толстыми червями во все стороны тянутся, извиваясь, осиновые трубы, в коих булькала вода.

– А избы-то не заливает? – снова вопросила она.

– Всяко бывает. Иной раз и потоп.

– Никчемная затея этот водопровод, – пришли к выводу слушатели. – С жиру в Москве бесятся.

И на том разошлись спать, оставив возле костра караульного стрельца. Впрочем, Олексей не собирался сидеть, уставясь во мрак. Как только обоз затих, он натесал дреколья, уложив его на землю, чтоб снизу не шел мороз, настелил лапника от змей (хотя об ту пору змеи уж спят в своих подземных пещерах, спутавшись клубами, но осторожность не помешает) и улегся спиной к костру, в который уложена была толстая лесина.

Так, без особых приключений, полз обоз по дороге, словно гигантская деревянная змея, мерно стучавшая сочленениями и чешуей по ухабам и боинам.

В Вологде присоединилось еще с десяток груженых возов. И там же в граде, чуть не ставшем в 1565 годе столицей Руси со престолом царя Ивана Васильевича, стрелец Олексей окончательно преобразил Феодосию в монашеское обличье.

Сей плут завернул на торжище вовсе по другому делу и вдруг неожиданно узрел лавку монастырского подворья. Два монаха торговали в ней изделиями своих мастерских. Были там картинки с рисунками городов и храмов, как русских, так и византийских, александрийских, были портреты святых с их житиями, иконки, ладанки, ларцы, елей и вода из самой реки Иордан. А также скромные одеяния для горожан, желающих иметь смиренный вид, и поизносившихся служек – темные шапочки, платки, длинные рубахи, рясы и прочая одежда. Олексей тут же смекнул и вдохновенно набаял про монаха в их обозе, потерявшего память, бо огрели его в дороге разбойники по голове, ограбили, разули-раздели до исподнего и бросили на дороге в беспамятстве. И теперь едет сей монах в Москву в непристойном для духовного брата облике – в старой исподней бабьей юбке и пестротной рубахе.

Торговые монахи сперва переглянулись между собой – не для разбойных ли дел клянчит стрелец монашескую рясу, дабы переодеться и под сим видом проникать в монастыри или жилища?

– И какого же размера нужна тебе ряса? – вопросили умные монахи, ожидая, что стрелец ответит: «Как на меня», чем и выдаст свои воровские намерения. Но Олексей показал руками фигуру весьма малого росту и зело тощую в плечах, так что монахи несколько успокоились и, вздыхая и тайно сожалея, со скорбным видом, но тем не менее с подобающими словесами отдали стрельцу слежавшуюся на сгибах рясу и шапочку. Впрочем, возможно, что не последним аргументом в согласии на дар была пищаль, заткнутая за пояс просителя.

Олексей поклонился, произнес раза три: «Не оставь вас Бог» и, помчавшись, нагнал хвост обоза, который все еще тянулся по Вологде.

Феодосия переоделась и окончательно успокоилась. В басню Олексея о певчем евнухе возничие поверили, сомнений ее юный и нежный облик ни у кого не вызывал, а стало быть, нечего и волноваться.

– За рясу последние куны отдал. Так что будешь должна! – веселым тоном соврал Олексий.

И подмигнул с довольно гнилым взглядом (именно так говорили в Тотьме о мужских взглядах «с намеком»).

Глава третья

Разбойная

– Почему все, что создано творением Божиим, так соразмерно? – с чувством промолвила Феодосия.

Наслаждение соразмерностью, или, как выразился бы книжный отец Логгин, гармонией, пришло к ней в момент весьма прозаический – Феодосия отбежала в лес, когда все пошли на обеденном привале по своим нуждам.

– Чего это Феодосий в уединение норовит скрыться? – с беззлобными усмешками вопросили холопьевцы. – Прямо рак-отшельник.

– Монахам не позволено подол задирать при других мужах, – выручал Олексей. – Коли кто увидит монашеский уд – сие будет зело вящий грех для обоих. Но для монаха особенно. Тогда наложат на него наказанье – елду валять да к стенке ставить.

И откуда Олексей все знал?!

– Это как же – валять?

– А вот сего не ведаю, ибо монахом не был, – отбояривался Олексей.

Так вот… Присев, Феодосия увидела под высокой кочкой – должно быть, то был обросший мхом пень – грибы. Старые и переросшие, готовые вот-вот истлеть и рассыпаться, они тем не менее являли каждый собой чудную вещь. Сыроежка лоснилась, как сафьяновый сапог. А боровик, наоборот, был нежно-матовым, словно новая замша. Так и хотелось коснуться перстом.

«Не могу понять, как вырастают они со столь правильно сферической шапкой? – разглядывая грибы, дивилась Феодосия. – Что заставляет их из корешка расти равномерно во все стороны, а не как попало, безобразным кривым наростом? Рос бы один гриб как гриб, другой – как редька, третий – как огурец, четвертый – вкривь до необъятных размеров, по земле стеляся. Так нет, все из половины шара, либо мисочкой изогнуты, либо яйцом на ножке стоят, и все необъяснимо искусны и совершенны. Почему в природе Божьей все кажется искусным и радует взгляд? А человек где влезет своею рукою или ногою, так смотреть противно – накалит, нагадит, разворотит, разломает и так бросит. Отчего в избе солома и листы на полу кажутся сором, а в лесу шуршать сухими листьями – так душе наслаждаться? Может, потому, что каждому творению Божиему нужно быть в своей созданной им оправе? В своем ларце? Выброси рыбу на берег – задохнется. Занеси цветы в избу – увянут. Пчела без улья или муравей без муравейника умрет. И только человек везде как дома, где только ни поселился. В реку его брось – поплывет сам или лодку сделает. В пустыне оставь – скит срубит, да и сядет книгу сочинять. В горах обживается, во льдах, в шахтах подземных, в Африкии даже. Что, как человеку дана сила жить везде в сущем мире, а не только в своем муравейнике или улье? Может, кто-то живет сейчас в море-окияне в доме подводном с трубой наверх для дыхания воздухом? Тогда и на небесах живой человек может поселиться? Что, как некто в далекой стороне уже придумал такую птицу и поднимается на облака? Или на огромной дробине летит из огнеметной пушки на верхние небесные сферы? И меня мог бы взять свидеться на небесах с сыночком Агеюшкой, хоть одним глазком на него взглянуть?»

Феодосия вернулась к обозу, присела к обочине и палочкой нарисовала две окружности, так, что они залезли боками друг на друга и получился в середине чертеж цветочного лепестка.

– Что ты делаешь? – спросил Олексей.

– Так… Черчу… Почему колесо круглое, а след от него – черта прямая? Почему не круглые следы от колеса? Почему вдали лес маленький, на самом же деле большой? Значит, и звездочки на самом деле большие? Как же могут они тогда быть душами людей? Али душа большая, как бочка? А еще говорят, что звезды – это окошки, через которые ангелы на землю зрят. Какого ж размера те окна? Никак не меньше царской хоромины. Значит, можно через сии окна влететь на большой птице в рай?

Олексей поднял брови и вытаращил глаза. Потом поглядел по сторонам – не слушает ли кто? – и сказал:

– Ты, может, и в самом деле угорела в срубе?

Приложил руку ко лбу Феодосии.

– Вроде не горячая. А как бредишь.

– Как устроено небо, что ты думаешь?

– Известно как. На первом поясе ангелы, на втором архангелы, на третьем начала, на четвертом власти, на пятом силы… чего там дальше-то?

– На шестом господства, на седьмом херувимы да серафимы, – подхватила Феодосия.

– Вот-вот!

– А зачем нужно, чтоб солнце крутилось вокруг земли? Висело бы в вышине и круглый год светило. Куда девается кусок Луны, который отсыхает каждый месяц?

– Никуда не девается, – уверенно ответил стрелец. – Бог на звезды его крошит. А часть на землю падает в виде каменьев. В Тотьме тоже такой камнепад был в старые времена.

– Это я знаю. Но неуж тебе не интересно было, глядючи на звезды, размышлять о мироздании?

– Интересно, – подумав, ответил Олексей. – Пошли брусники поедим, там брусники на кочках – как из туесов насыпано.

– Пошли, – со вздохом сказала Феодосия, поняв, что в своем спасителе не обрести ей собеседника о науках чертежных и космографических.

После обеда Феодосия вызвалась вымыть таган. Начищая его пучком травы с песком, успела между делом подумать, почему вода не умирает, а человек умирает? Почему ручей и через тьму лет здесь будет, а ее не станет?

Когда вернулась с ручья, в лагере стояло тревожное возбуждение – разговоры, беготня. Но не успела Феодосия расспросить, в чем дело, Олексей с довольным видом преподнес ей туесок печеных куриных яиц.

– На!

– Олей! Это откуда? – весело спросила Феодосья. А потом подозрительно уточнила: – Опять на токовище собрал?

– Краденая кобыла не в пример дешевле купленной встанет, – бодро пошутил Олексей.

– Украл?! – возмутилась Феодосья.

– Не украл, а просто взял, – принялся дразниться стрелец и тут же разъяснил, увидев, как закипает Феодосия: – Да не украл! Бабы надарили!

Оказалось, увидав, что проезжающий обоз встал на стоянку, приходили жены, а с ними двое молчаливых широконосых мужиков из слободы Дудкино, что расположилась за лесочком, под стенами небольшого монастыря. Бабы с плачем и поклонами давали в руки возничим вареные да печеные яйца в дорогу, с одной лишь слезной просьбой – не уезжать до утра, ибо сообщили им из монастыря, а там узнали от верного человека, что сей ночью будет набег разбойничьей ватаги. Умоляя о защите, слободские и монастырские жители обещали кормить-поить обозников, а если разбойники осмелятся все же напасть на такую прорву народу, держать оборону вместе с возничими.

– Разбойники?! – ужаснулась Феодосия. И зачастила: – Как это? Откуда вдруг? Почему же их не изловят?

– Ишь, молодцы-удальцы, ночные дельцы, навстречу обозу нашему двигают, – перебирая рукоять пищали на поясе, произнес Олексей, похваляясь перед Феодосией. – Ну ничего, они нас из-под моста дубовой иглой шить хотят, а мы их с моста – огнеметной пищалью заштопаем. По мне хоть Мишка Деев, хоть сам черт – пущу псам на заедки!

– Да разве мы остаемся здесь?!

– Обговорили с мужиками и решили: чем в глухой чащобе темной ночью биться, так лучше на чистом поле возле слободы. В дороге жди да озирайся, из-за какого дуба придорожники с посвистом выскочат, а тут поджидать будем их в спокое и встретим хлебом-солью. Здесь и слободские мужики с топорами есть, и в монастыре какое ни есть оружие запасено. Пусть подойдут! Приестся им наш кусок! У меня кто возьмет без нас, будет без глаз!

К удивлению Феодосии, зело напуганной перспективой ночного разбоя, Олексей был злобно-весел и радостен.

– Давно кулаки не чесал! – с затаенной угрозой промолвил он.

Обоз тем временем заворачивал в сторону, к слободе Дудкино. Встали лагерем у южной стены монастыря, заняв всю пажить. Настоятель, маленький и худой, в преклонных летах, с поклоном и благословением вышел навстречу атаману возничих и доложил, что сей же час поставят его люди котлы на костры, чтоб накормить до ночи всех тушеною капустою с салом, а после проведут совет, как держать совместную оборону и даже, может быть, с Божьей волею изловить наконец-то проклятую шайку. Доложил игумен также, что уже стоят монахи-старцы, к ратному бою не способные, в коленной молитве, прося защитить от лихих бийц и разграбления. И под конец со словами: «Прости, Господи, все наши прегрешения!» – поведал, что угощает каждого возничего кружкой хмельного меда, чем вызвал особое оживление.

– А что, батюшка, есть что в твоей обители грабить, окромя медов? – поинтересовался Олексей, скептически оглядев покосившиеся ворота и с десяток тощих коз, спешно пригнанных из леса юным безбородым послушником.

– Особо дорогого имущества, золота да серебра не имеем, ибо живем тем, что Господь посылает. Но есть немного утвари, чаши посеребренные для причащения, кресты, один с бирюзой, другой с аквамарином, тканей немного, сало, воск, дичь копченая. Да ведь не столько грабеж страшен, сколько разорение и поругание! А то и кровавые жертвы.

При сих словах Олексей словно вспомнил о чем-то и, поклонившись игумену, развернулся и пошел в обоз, за Феодосией.

– Давай-ка, ученый астроном, собирай именье да иди укрываться в монастыре. В обозе тебе оставаться не позволю. Не для де… Не для безбородых монахов будет зрелище.

– А ты? Я с тобой!

– Нечего тебе здесь делать! – приказал Олексей. – Бери шапку, кафтан, сущика возьми, яиц вареных и шагай за мной!

Феодосии тепло вдруг стало, как будто вышло из-за туч солнце горячее, и на сердце мило. Впервые за долгие годы кто-то хотел оберечь ее, позаботиться, укрыть от тревог.

– Будь по-твоему, – сказала она и пошла за стрельцом.

В монастыре Олексей ухватил настоятеля и красно сбаял все ту же сказку про монаха, заболевшего в пути и потерявшего память. В другой день игумен, быв весьма любознательным по натуре, заинтересовался бы про беспамятство, дабы непременно занести сие событие в летописные хроники, которые он вел, но заботы о предстоящей опасной ночи не дали ему возможности допросить Феодосию в подробностях.

– Ей! Пусть схоронится в келье. Бог тебя храни! – торопливо сказал настоятель и побежал давать указания по обороне.

Случившийся рядом послушник завел Феодосию в келью, более напоминавшую чуланчик, в углу которого теплилась лампада, указал на свечу, лучины в светце, кресало, лавку с тюфяком и кружку с водой. А выйдя наружу, заложил дверь на засов.

– Ой, Олексей, не замыкайте меня! – кинувшись к дверям, закричала Феодосия.

– Ничего, мне так спокойнее будет, – бросил из-за двери стрелец и, довольный тем, что руки теперь не связаны, бодро зашагал по улице.

Феодосия кинулась к оконцу, но оно было закрыто окованными в железо ставнями, запертыми на замок, – монахи уже приготовились к осаде.

Делать нечего! Пожевав сущика, запив его водой и отчитав молитвы, Феодосия улеглась на соломенный тюфяк, укрылась кафтаном и, по приятной привычке поразмышляв об устройстве миров, усонмилась.

Снилось ей нежное воние Агеюшки.

Феодосия склонилась над ромашковой макушкой сыночка и вдруг проснулась от глухого крика петуха. Проснулась резко, вмиг придя в ясное сознание, словно и не спала. И охватил Феодосию страх, какого никогда не испытывала, даже проводя ночи на паперти, в лесу или землянке.

Затрещала фитилем и потускнела лампадка. Качнулся мрак в углу и проеме двери. Овеяло невидимой струей, словно движение тени сопровождалось колебаниями воздуха. Выщелкнуло в ставне, после – под лавкой, на которой, скованная ужасом, сжалась под кафтаном Феодосия. Подолбило в стене, будто дятел. Завыла где-то собака… Броситься бы на колени перед иконой, но тогда придется повернуться спиной к келье и дверям. А там кто-то есть…

Холод прошел по лицу Феодосии, по пясти, которой придерживала полу кафтана, стараясь укрыть уши, дабы ничего не слышать, и глаза, дабы не увидеть. Чудилось, кто-то наклонился над ней и рассматривает лицо. А в щель в ставнях норовит заглянуть черный волк, вставший на задние лапы.

Вдруг что-то прыгнуло Феодосии на руку, как если б сверчок.

«Нечистая сила! – с ужасом поняла Феодосия. – Душить станет!»

Но не смерти она страшилась, а того, что утащит дьявол злосмрадный в адские подземелья, и тогда не видать уж ей сына Агеюшки, пребывающего в светлых садах райских.

Сердце колотилось, как похороненная заживо ведьма. Было в Тотьме такое дело: хватился отец Нифонт, что обронил самоцветный крест в могилу, стали мужи сырую землю раскапывать, да как пошел оттуда стук да грохот…

Ой, не ко времени Феодосия сей ужас вспомнила!

Не выдержав напряжения, с криком подскочила она на лавке и, крестя воздух вокруг себя, срывающимся голосом принялась выкликать:

– Свят дух по земле, диавол под землю! Свят дух по земле, диавол под землю!

Холод сей же миг ушел. Затрещала и ярче вспыхнула лампадка. Угол осветился. Проем двери тоже. Сердце Феодосии перестало рваться из груди.

– Может, нетопырь залетел между ставен да внове прочь улетел? – успокоила себя Феодосия. И на всякий случай, не слезая с тюфяка, заглянула под лежанку.

«Кто ногами под лавкой болтает, тот черта тешит», – вспомнилась ей присказка повитухи Матрены.

Никакого нетопыря под лавкой не было.

Феодосия вновь улеглась.

А через мгновение за окном раздался свист, да такой долгий, какой невозможно исторгнуть из одной груди, как бы широка она ни была. Казалось, ветер пронесся по крыше, сметая дранку. Поднялся вопль и крик. Грянули огнеметные выстрелы. Следом лошадиное дикое ржание. Мелькнуло между ставнями пламенное зарево.

«Разбойники!» – вскочила Феодосия.

Толкнула двери – заперто, подергала оконце – пустое дело, замкнуто! Оставалось пленнице только истово молиться, дабы с Божьей помощью одолели обозники и монахи нощных воронов.

Не помнила Феодосия, коль долго клала стремительные поклоны, молясь о здравии и победе защитников, как вдруг заметила, что шум за стенами стал другим – потише, без злобных воплей и рыков. А вскоре донеслась до Феодосии возбужденная похвальба:

– Будут знать, как поморских трогать!

И тут же затопало, загремело у нее за спиной, дверь распахнулась, и на пороге встал Олексей, без шапки, без кушака, но с бесшабашным веселым лицом.

– Жив, Месяц мой ясный? – радостно вопросил стрелец, весьма смутив словесами сими затворницу, все еще сидевшую на полу.

– Ей! – ответила Феодосья и бросилась к Олексею. – И ты жив, Олешенька?

– Что со мной будет? – небрежно-победоносным тоном заявил стрелец.

Ох, не видала Феодосия, что творилось в монастыре, пока томилась она в заточении. Сии дела ни в сказке сказать, ни пером описать. Но ежели бы самовидицей нощных событий оказалась честная повитуха баба Матрена, то поведала бы следующее.

С вечера разожгли мужи костры меж обозами, выставили многочисленные дозоры в два круга – за стеной монастыря да за становищем. Сидели неусыпно возле костров дозорные, сменяя друг друга. Самооборонный отряд слободских, вооруженных топорами и дрекольем, всю ночь обходил Дудкино. А перед самым рассветом, когда мрак, как известно, гуще всего, вдруг напал на всех до единого стражников неодолимый сон, словно угорели все разом от незримого облака, выплывшего из незримой печи. (После твердо решили мужи, что впали дружно в сонное забытье из-за хмельного медового пития, в кое враг, сделавшись невидимым и пробравшись в стены монастыря, подлил сонного зелия.) Затрещали костры, выбросив последние снопы искр, огонь стал затухать. Зашумел вершинный ветер. Вздрогнули и запрядали ушами кони. Забилась скотина в монастырских овинах. Закукарекал безвременно петух. И вдруг темный вихрь с горящими глазами, весьма похожий на тень огромного волка, спрыгнул с сосен на крышу монастырского виталища и пронесся сквозь кельи, вылетев из стены трапезной! Сие своими глазами видели старцы, стоявшие во всенощной молитве и потому не пившие хмельного меда. Крикнуть об том старцы не могли, ибо сжала у всех ледяная десница голосовые жилы, так и стояли каменными столпами. А потом заходили по монастырскому двору огни, словно кто-то летал над подворьем с лампой или свечой. Следом пошли падать вещи: раскатились дрова, выплеснулось из бочки водой, вылетели одна за другой железные скобы из стены мастерской, где писали днем монахи божественные книги, и, наконец, сами собой распахнулись монастырские ворота. Раздался тут такой посвист, от которого закачались березы, так что одна, самая старая и наполовину усохшая, разломилась на две части, словно от грома.

И не успел свист замереть, как со всех сторон на стены с дерев слетели, качаясь на веревках, разбойники в надетых на лица кожаных харях с отверстиями для глаз. И то лишь спасло монастырь, обоз и слободу Дудкино от смерти, что игумен, также не пивший медов и стоявший на коленях пред иконой, почувствовал холод, шумы и ветры и догадался, что вершится сие руками дьявола. Быстро нашел игумен нужную страницу в древлеписной книге и отчитал особую молитву против диавольских козней. А когда рекши: «Изыди! Аминь!», вся братия – монахи, обозники, дозорные в Дудкино – очнулись, как от толчка, и ринулись рубиться с разбойниками. Не ожидали те, что чары зелейные и дьявольские так скоро покинут обозников, и дрогнули. Порешив отступить, бийцы условным свистом стали собирать ватагу воедино, тут-то путь им и отрезали подоспевшие дудкинцы с топорами в руках. Зело обозленные на душегубцев, из-за коих давно уж в страхе пребывала слобода, они рубили направо и налево, только хрясали кости да жилы… Вот догнали последних троих разбойников, пытавшихся скрыться, и уложили их на месте, как вдруг меж кострами появился главарь шайки, – узнали его по богатой одежде, мехам и серебряной накладке в виде черепа, висевшей на груди. Главарь достал неведомо откуда небольшую серебряную же сулею, отпил из горлышка и на глазах крещеного народа стал оборачиваться в волка. Пока все, обомлев, глядели на зверя, тот начал расти, расти, изверглись из лобной кости изогнутые рога, и взвился он в нощное небо со страшным воющим стоном и смехом, какой бывает иной раз у пьяной ведьмы. Мужи, бывшие рядом, кинулись было к костру и подпрыгнули даже, надеясь ухватить крутящийся дымный хвост, а Олексей выпалил из огнеметной пищали, но разбойник исчез из виду. Ратники истово перекрестились, а к ним уж бежал с воплем игумен, вооруженный изрядных размеров крестом, крича, что был то сам дьявол.

Придя в себя, с победоносным гвалтом дружно пошли в монастырь, где разместились, как могли, – кто в трапезной, кто во дворе, – и подняли кружки с медом, теперь предусмотрительно налитым из другой бочки. В сей праздничный момент и выбрались из кельи Феодосия с Олексеем. На радостях и поддавшись уговорам стрельца, она даже выпила полкружки пития, отчего по пищной жиле, а затем по всем членам разлилось животворящее тепло. Выслушав монахов-самовидцев, сызнова рассказывавших о видениях, Феодосия схватила Олексея за рукав и, приложив другую руку к яремной ямке под своею шеею, вскрикнула:

– Значит, через келью мою дьявол проникал?! То-то меня такой ужас обуял, какого никогда в жизни не знала! Как только дьявол меня не зарезал! Ведь на поставце нож лежал! А коли нож ночью на виду оставить, лукавый пырнет в шею. Может, он и замахивался, ибо чуяла его дыхание на лице, да вовремя вскочила и принялась крестить воздух!

– Ну теперь долго жить будем, – весело сказал стрелец, – коли из лап дьявола вырвались.

Как рассвело, обошли мужи поле битвы, отыскав тела двоих павших товарищей и собрав в кучу останки поганых бийц. Игумен приказал своей братии насадить головы разбойников на колья и выставить с двух сторон, у дорог, ведущих к монастырю, дабы неповадно было другим лихачам зариться на жизнь благочестивых дудкинцев. Тела же разбойничьи мерзкие сожгли на костре в вырытой в овраге яме. А павшие на ратном поле поморец и тотьмич оставлены были с большим благочестием в часовне монастыря, с тем чтобы быть похороненными на монастырском погосте.

Раны пострадавших монахи промыли раствором соли, наложили пластыри с елеем, растертым со мхом, и перевязали тряпицами. После того приняли обозники у дудкинских жен и девиц дары в виде хлебов и неизменных печеных яиц и продолжили путь.

Глава четвертая

Латинская

– Запеваем, храбрецы! – пронесся по обозу веселый крик. И тут же заиграла дудка знакомый мотив, и все подхватили дружно удалую песню «Шел я полем, шел я лесом».

Еще не успевали оборваться словеса одной песни, еще, казалось, летят вверх по холму, заставляя поднимать головы озорных девок, рубивших капусту в поле, и встрепенуться старцев, лежавших предсмертно в избах на лавках, как дудка заводила дробный зачин другой выпевки и детины с мужами заливались пуще прежнего.

Над обозом всегда звучали песни, иной раз несколько одновременно в разных концах, ибо холмогорские хотели перепеть тотемских, а архангельские – вологодских. Но после храброй рати с дьявольской шайкой разбойников обоз был в особенно гордом и праздничном настроении, и пели все дружным единым хором. Даже Феодосия подпевала, хотя большинство песней было мужеского духа. Да что Феодосья! То и дело, забыв о своем духовном звании, рассеянно принимался подтягивать припев отец Логгин. А ведь был он занят двумя наиважнейшими делами – держал поводья и мысленно составлял статью на тему «Надо ли крестить монстров?».

В общем-то вопрос сей был давно решенным и без него. Народившихся от жен младенцев с двумя телами, четырьмя руками и даже песьими головами, как и прочих уродов, полагалось считать людьми и крестить наравне с остальными младенцами. Но отец Логгин хотел уточнить и выделить в отдельное положение то, что касалось младенцев, имеющих при рождении признаки обоих полов – мужской мехирь и женские лядвии. Каким именем нарекать такого монстра – мужеским или женским? Известно, что младенцев мужского пола при крещении вносят на алтарь, а женского – нет. А как поступать с двоеполым чадом? Что, как окажется алтарь оскверненным и придется вновь освящать всю церковь? Нарекать ли двоеполого двойным именем – Павел-Павла, Феодосий-Феодосия? Известно также, что время от времени младенцы рождаются у мужей. Плиний Старший, Мегасфен, Ктесий, Августин были самовидцами случаев, когда у мужа вспухал живот и, рассекши его, извлекали младенца. Является ли такой муж женой? Известно мне, что в Индии живет племя, у которого все жены доживают только до восьми лет и рожают в три года. Являются ли трехлетние роженицы детьми или женами? Переоблачаться ли мужу, ставшему в отрочестве женой, в женские одежды (и наоборот)? Какие молитвы отчитывать, коли начнет рожать муж?

– От Бога такое событие или от дьявола? – пробормотал отец Логгин. И в задумчивости подтянул хору: – Э-э-х! Как открыть мне тот ларец, да заветный ларе-е-ц!

Перепеты были и «Поле-полюшко», и «Камень-утес», и «Стрела золотая, стрела удалая», а также похабные песни вроде «Подниму свою дубину», от которых нескольких жен, ехавших в обозе, бросало в краску; пошли уж вторить по второму кругу, когда выехали на берег Шексны. Впрочем, на записках, кои вел обозничий провожатый, или, как назвал бы его книжный отец Логгин, картограф, река сия была обозначена как Шехонь, поелику местность за ней, отходящая к ярославским землям, называлась Пошехонье.

Край Шекснинский отличался обилием монастырей. Сперва редкие, далее оне являлись все чаще, возвышаясь иногда прямо напротив друг друга по двум сторонам дороги, реки, глядя с соседних холмов или из-под гор. И словно пустыня наполнилась вдруг садами! Яблочный овощ, орехи ли, хмель или вишня росла в садах сих – каждый мил и приятен глазу проезжающего. И вид монастырских стен, деревянных, каменных или кирпичных, беленных известью, неизменно привлекал взор путника. Одни монастыри, встававшие на пути обоза, были весьма старинными, имели вид седой и намоленный, и веяло от них древлим духом, другие, недавно выстроенные, веселили взгляд свежестью и молодой статью. Некоторые обители являли собой образ, щемящий своею откровенной бедностью, другие имели богатое хозяйство и крепкие хоромы с несчетными дворовыми постройками. А небольшая ладная обитель на берегу озерца Девичье Око была окрашена в три чистых колера – яичной скорлупы, коралловый и вохряный, отчего веселила очи, как пасхальный кулич в окружении яиц и свечей. Феодосия, узрив сей трехцветный городок, невольно заулыбалась.

– Что за чудный вид! Как с картинки!

Монастыри вызывали любопытство, ибо вскоре ждала ее участь постучаться в ворота одного из них. И она размышляла: в какой именно?

– Найду обитель, славную науками, – делилась Феодосия с Олексеем. – Господи, аж пясти трясутся, как хочется взять готовальню!

Олексей в ответ на такие умовредные грезы строил разнообразные рожи, но выслушивал молча, не подъелдыкивал.

– Хоть бы какую книжицу мне сейчас, – вздохнула как-то Феодосия. – Целый день сидишь в возу, как куль с рыбой!

– Давай в монастыре раздобудем, – предложил Олексей. – Коли уж тоска тебе такая без буков. И охота тебе очеса трудить?

– А ты в школе учился?

– Учи-и-и-лся, – протянул Олексей.

– Учился читать да писать, а выучился петь да плясать! – посмеялась Феодосья.

– Не без этого. Веселый я!

В пути обоз встречали приветливо и даже хлебосольно – верховые, скакавшие впереди, разнесли новину о чудесном разгроме разбойничьей шайки, обраставшую все новыми подробностями как дьявольских козней, так и храбрых подвигов, на сто верст по округе. Впрочем, Олексей имел дар отворять любые двери и входить в любые хоромы.

– Такой проходимец! – похвалялся он Феодосье.

И на первой же остановке, поев горячего овсяного толокна, они отправились в небольшую обитель с названием Спас Нетленный на Устье-Божанке.

– Здравствуйте! – размашисто изображая рукой поклон, поприветствовал Олексей стоявшую в воротах братию.

– И вам здоровья, добрые путники!

– Не ваша ли потеря? – указав вдруг на Феодосию, вопросил Олексей. – Прибился к нашему обозу в пути добрый юнец монашеского звания, пребывающий в горьком беспамятстве. Напали на него лиходеи и избили до полусмерти, опосля чего вышибло у него память. Помнит только «Отче наш», да как зовут. А боле ничего!

Феодосия стояла рядом со смиренным видом (происходившим от страха) и от времени до времени покорно кивала главою в подтверждение байки.

Монахи с восторгом уставились на Феодосию. Давненько не случалось у них ничего увлекательного, а тут и дьявол, обернувшийся волком, и беспамятный монах! Один юный послушник даже с жаром шепотом высказал на ухо соседу предположение, что сей беспамятный монах может быть святым, посланным Христом в вологодские да новгородские края для искушения и проверки как монашеской братии, так и простецов. Впрочем, сия мысль им же самим и была признана чересчур неправдоподобной. Но тем не менее Олексея и Феодосию повели во двор, заваленный капустой, а оттуда – к игумену.

Повторив наперебой историю приблудного беспамятного монаха, сопровождающие братья замолкли и уставились на гостей. Олексей, не теряя времени, изложил суть пришествия:

– Нет ли у вас в обители, святой отец, лишней книжки, дабы беспамятный Феодосий смог вспомнить азбуки, грамматики и другие науки. Ибо смутно мнится ему, что вроде был ранее зело ученым.

Настоятель более всего был заморочен насущными хозяйственными заботами. Монастырь его влачил нелегкое существование. Был он возведен на месте скита, сооруженного неким старцем Феофаном Гороховцем, и отличался сей скиталец тем, что питался исключительно горохом. Причем в первые два лета, пока из принесенных им двух горстей гороховых зерен не вырос урожай, достаточный и для пропитания, и для сева, Феофан жил только диким мышиным горошком, в изобилии росшем в сей местности. Собственно, именно из-за лугов, розово-белых от цветущего мышиного горошка, скиталец и остановился здесь, восприняв сие изобилие как знак и дар. На самом деле место оказалось сомнительным – за дрищавым леском начиналось обширное болото, от которого тянуло дурным сырым духом да исторгались порой зловонные испарения и душные газы. По сей причине братия часто недужила, то и дело кого-нибудь хоронили. К тому же поблизости ни богатого города, ни слободы, и, следовательно, почти не случалось и пожертвований. Даже вид обители был грустным: лесины в частоколе вокруг монастыря частью высыпались трухой, так что заваливались наружу, посему подперты были кольями; постройки внутри тоже частью просели, частью покосились, крыши крыты соломою. Настоятель же так поглощен был заботами (в сей момент – заготовкой клюквы и квашеньем капусты), что ни летописных хроник не вел, ни ученых поползновений паствуемых монахов и послушников не приветствовал. Ибо подметил, что, став книжным, монах стремится меньше трудиться в поле и хлеву, а больше портить очеса за книгами и в конце концов оставляет его попечение, перейдя в более ученый монастырь. Потому игумен без всякого сожаления и даже с великим удовлетворением совершил богоугодное дело – пожертвовал беспамятному женоподобному путнику три завалявшиеся без надобности после смерти одного из монахов книжки: «Лексикон латинский», неведомую «De Fluminibus» и «Арифметику».

Распрощавшись и обогнув тьму наваленных горой кочанов капусты, отрубленных кочерыжек, верхних листов, приготовленных на серые щи, корыт, установленных на чурбаны, и монахов с сечками, Олексей и Феодосия зело довольные покинули обитель.

Отойдя немного, Феодосия в нетерпении остановилась и стала разглядывать книги. Одна, «De Fluminibus», хоть и овеяла хранящимся в ней тайным знанием, не могла помочь в охоте познать новое, ибо писана была на иноземном наречии. От «Арифметики» нахлынули воспоминания, как сидела в детстве подле брата Путилы и, заглядывая в его школьную книжку, царапала цифири палочкой в своей тетрадке, сшитой для нее матерью из бересты. «Лексикон латинский» же сразу понравился, причем и объяснить не смогла бы Феодосия, почему один вид книги вызвал предвкушение удовольствия. Но когда раскрыла наугад страницу и вперила взгляд в первое же попавшееся слово – theatrum, поразилась: возле него после маленькой черты стояло «феатр»! Театр, игрище, о каком рассказывал ей возлюбленный скоморох Истома!

– Олексей, сие знак мне дан! Знамение!

– Какое знамение? – заглянув в книгу, вопросил стрелец.

– «Феатр». Игральные хоромы.

– И что – театр? В скоморохи, что ли, из монахов пойдешь? Милое дело.

– Не знаю еще, что сие значит. Но неспроста это. Театр. Те-а-тр. – Распевая на все лады слово, Феодосия развеселилась и даже подпрыгнула от радости. – Ну, пойдем скорее.

– Вот коза, – посмеялся Олексей. – Куда побежала? Мыслимо ли монаху бегать ровно зайцу? Погоди.

– Быстрее, быстрее, хочу книжки изучать! – торопила Феодосия стрельца.

И, прибежав в обоз, забралась в кибитку и окунулась в книги как в бирюзовые теплые воды бескрайнего моря, пронизанного то солнцем, то звездным светом.

Как всякая прилежная ученица приходской школы, куда довелось ей ходить два лета, Феодосия знала, как нужно овладевать науками – зубрить наизусть.

– Повторенье – мать ученья! – выстукивая указкой по поставцу, внушал отец Нифонт. – Сто раз прочти, на сто первый само прочтется. И тогда уж ничем из головы не выбьется.

Сей самый верный метод и применила с успехом Феодосия, изучая «Латинский лексикон». По наитию поняла, что то учебник для изучения другого, не русского языка, и говорят на нем в какой-то иноземной стране. Но в какой, Феодосия знать не могла. Может, в Речи Посполитой? А то и в Африкии? Но она, во-первых, надеялась, изучив лексикон, вызнать из него что-либо про театр. А во-вторых, наслаждалась, поглощая неизведанное знание о мире.

Повторив про себя и вслух одно и то же слово и выучив перевод, она перстом на подоле рясы несколько раз повторяла его написание, а потом на стоянке на память писала еще на песке. Сперва Феодосия твердила словеса, не понимая смысла, не умея связывать их между собой. Но после вызубрила краткие пояснения, предварявшие лексикон. И через две седьмицы взяла в руки книжку с надписью «De Fluminibus» и потрясенно перевела:

– «О реках»! О реках! Поняла! Олексей! Как толмач! Переложила со латинского языка на русский!

– Ну теперь с тобой можно в любые края ехать – не пропадем, – усмехнулся Олексей. – Что перевела-то?

– Посмотри, как думаешь, что на сей книжке написано?

– Откуда мне знать?

– Догадайся. Эту вещь почти каждый день зришь.

– Али хлеб?

– Нет. Она течет.

– Сца, что ли?

– Фу! Сквернослов! Река! Книга называется «О реках». Сама перевела!

– Молодица! И мне теперь полагается награда.

– Почему тебе?

– А кто книжки в монастыре выпросил? Игумен-то, сама видела, жаднее Кащея.

– С чего ты взял?

– А прибеднялся! «Нам бы лоскут крашенины да кус квашенины, боле не надо». А братия у него только что не в обносках ходила, вся в скаредье. Свинья по двору бегала тощая, как кочерга. У такого снега в зимний день не выпросишь. А я тебе три книги раздобыл, целый… как его? Скрипторий!

– Ну хорошо, молодец. Какую ж награду просишь тебе жаловать?

– Поцелуй в уста.

Феодосия замолчала.

– Без вложения языка, – пошел на уступку стрелец.

– Да про язык и речи нет! Давай другую какую награду? Хочешь, я тебе из книжки буду вслух читать?

Олексей оскорбленно глядел вдаль.

– Ну хорошо, – промолвила Феодосия.

Олексей встрепенулся и придвинулся ближе.

– Но не в уста, а хоть в лоб, – отказалась Феолосья. После чего вздохнула и быстро, едва коснувшись, задела губами лоб Олексея.

– Покойников и то крепче лобзают, – изрек Олексей.

Посидел молча и, взяв пищаль, спрыгнул с воза.

Через миг Феодосия услыхала выстрел.

Обомлев, сидела она, открывши рот и бояся вымолвить то, о чем подумала. Наконец с трясущимися поджилками начала выбираться из воза. Когда же встала на обочине и поглядела на другую сторону дороги, в лес, раздался грохот второго выстрела.

– Застрелился! – крикнула Феодосия. – Олексей застрелился! Ой, люди добрые!

Возы стали останавливаться, задерживая и те, что ехали позади. Едва же мужи разобрали сбивчивые выкрики Феодосии и побежали к лесу, как оттуда вышел стрелец, неся двух зайцев.

– Олешка! – загомонили возничие. – Ты живой? А монах рекши, будто застрелился.

– Застрелился? Чего ради? Совсем Феодосий умовредился. Я зайчатину вам на обед добыл!

Перспектива жаренного над угольями зайца всех обрадовала, и народ с веселием вернулся в обозы.

Феодосия пробежала вперед всех и юркнула внутрь, не зная, куда деть себя от стыда.

– Месяц мой ясный, – с ухмылкой вопросил Олексей, забрасывая добычу в таган, – с чего тебе приблазилось, что буду стреляться? Али с горя, что не получил лобзанья? Али из-за бабы на тот свет раньше времени пойду?

Феодосия молчала.

– Высокого ты о себе мнения! – Наконец-то Олексей, оскорбленный отказом Феодосии, нашел повод излить свои чувства. – Да по мне любая сохнет!

– Вот и слава Богу, что сохнут, – еще переживая позор, подала голос Феодосия. – А то думала, совсем ты один, коли на монахов заглядываешься.

– Нужна ты мне, ведьма!

– От черта и слышу!

И они отвернулись друг от друга.

Пораздергивав сердито складки на рясе, Феодосия, наконец, схватила латинскую книгу «О реках» и принялась за ее изучение. Олексей с обиженным видом держал поводья; впрочем, лошадь и сама мерно шла по дороге в череде обоза.

Сперва Феодосии приходилось почти каждое слово искать в «Лексиконе». Выручало, что каждая страница начиналась с большой буквы на фоне миниатюры, передающей содержание главки. Так, продираясь от слова к слову, прошла Феодосия всю книгу от начала до конца и вновь начала с начала. И когда изучила книгу в третий раз, смысл ее, местами воссозданный по наитию, вдруг открылся со всей ясностью. Как если бы рыла она упорно проход под землей, и вдруг от удара кайлом земляная стена вывалилась наружу и перед взором предстал вид долины, озаренной солнцем, с садами, пажитями, златоглавым градом и голубым лукоморьем, по которому плывут лебедями разноцветные раззолоченные ладьи да белопарусные струги. (Лукоморья Феодосия сроду не видела, а представляла море-окиян таким в воображении.)

Но самым потрясающим в трактате о реках оказалось то, что рассказано в ём было и о Сухоне! Правда, сперва Феодосия об том не догадалась, ибо название реки звучало на латыни как «суходонная». Но в третьем чтении (к тому времени куль с сущиком изрядно опустел, и Феодосия сидела на дне воза на соломе) стало ей ясно: река, что течет вспять, никакая другая, как ее родная Сухона!

Восторг оттого, что словеса вдруг сложились в правильную картину и открыли ей свой смысл, был так вящ, что Феодосия наконец-то заговорила с Олексеем.

– Олешенька, какие чудеса здесь расписаны!

Олексей все еще недовольно пыхтел, но бросил взгляд на книгу.

– Видали мы эти чудеса, что у девки не росла коса.

Стрелец не хотел сдаваться без боя.

– Кривду, небось, налгали, а ты и рада.

– Что ты, Олексей, в книгах кривды не бывает, – укоризненно сказала Феодосия. – В книге все истинно, потому и называется – книга! Вот слушай, какие есть в свете дивные реки и воды.

Олексей сидел нахмурясь. Лошадь брела сама, подпираемая возом, идущим следом.

– Есть такие реки, что вода в них горячая. А ключи, бьющие в долине сей реки, вырываются из-под земли высоким столбом и так кипят, что жители варят в образующихся озерцах птичьи яйца, коренья и другую пищу. А также используют их как баню. Так что им круглый год не надо тратить дров на подогрев воды в котлах.

– Брехня! – бросил Олексей. – Ежели бы вода в реке кипела, то вся рыба и раки б в ней сварились.

Феодосия укоризненно глянула на стрельца и принялась читать в другом месте.

– В Бретани… Где это – Бретань? Не знаешь?

Олексей пожал плечами.

– В Бретани есть такой ключ, что если набрать из него воду и полить на камни, лежащие рядом, то начинается через некоторое время гроза с громом.

– Пуще того брехня, – не унимался Олексей. – Гром от колесницы Ильи-пророка в небе, а молнии – от царицы Меланьицы.

(«Ох, зело сильно в темной тотемской пастве языческое! – возопил бы тут отец Логгин. – Ну при чем здесь Меланьица, коли давно наукой установлено, что гром и молнии происходят, когда ангел летит и бьет крылами диавола!»)

Феодосия стрельцу не ответила, продолжив чтение.

– В море Сарматском, как и в любом море или окияне, вода соленая, но бьют в некоторых местах из-под соленой воды пресные ключи. Есть в земле Самарии ключ, который четырежды в лето меняет цвет: с зеленого на красный, после на мутный, после – на прозрачный.

– Сами чего-то мутят! – бросил Олексей.

– Ключ Силоам бьет из-под земли только четыре дня в неделю. А три дня его нет, – не сдавалась Феодосия. – И отсчет сей идет, не сбиваясь, уж сотни лет. В Китайских землях есть река желтого цвета, так и называется – Желтая.

– Эка невидаль! А у нас есть белое озеро, называется Белоозеро. Вот уж диво так уж диво!

– Слушай далее. В земле Ливан между градом Аштероф и градом Рафон есть река, нареченная Субботой, ибо шесть дней в неделю ее русло сухое, а на седьмой день заполняется водами.

– Верится с трудом. Может, сделана у истока запруда, об чем никто не знает, и мельник шесть дней держит запруду запертой? Поди проверь!

– В Красном море на границе Египта и Аравии воды багряного цвета.

– И бабьего чиха сия выдумка не стоит, – гнул свое Олексей. – Увидал то море самовидец на закате солнца и раззвонил, что воды в ём багряные. Али пьяный был.

– В Персии течет река, – невзирая на замечания стрельца, продолжала зачитывать Феодосия, – которая каждую ночь покрывается льдом, а днем превращается в воду. Жители легко переходят с берега на берег в любое время года.

– Вот жизнь, и ледников в погребах делать не надо! Ловко прилгнули.

– Есть река на Востоке, воды которой несут золотой песок, так что нужно только стоять в воде с решетом и отцеживать сие золото.

– Ох, не могу! – бросил шапку об куль Олексей. – Перстни с усерязями так и плывут по воде, только хватай, рот не разевай!

– На Востоке…

– Сызнова на Востоке? Ей, волшебный край!..

– На Востоке есть полноводная река, которая разделяется на четыре потока и в одном месте эти потоки уходят под землю и текут во чреве. А потом вновь появляются на пустом месте, но уже все разные: один зловонный, другой мутный, третий зеленый, четвертый – голубой. При сем один поток прохладный, другой – теплый.

– А еще сказывала мне моя бабка истинную правду, что есть в царстве царя Гороха молочная река, а у ей кисельные берега. Садись с ложкой да хавай в три горла досыта.

Феодосия крепилась.

– Есть в Эпире ключ. Если в него опустить горящий факел, то он погаснет. А когда достанешь вновь – опять вспыхнет.

– Добрая сказка.

– В Эфиопии в одном роднике вода днем нестерпимо холодная, так что нельзя опустить в нее длань, а ночью нестерпимо горячая.

– Мели Емеля, твоя неделя!

– Есть источник, из которого получают огонь. Если в воду сию бросить искру, то она воспламеняется и затушить тот огонь можно только уксусом или сцой… Прости Господи!

– Ей, такому баяльнику ссы в глаза, а он все будет говорить: «Божья роса».

– …или можно тот огонь закидать песком. На море греческом есть песок по берегам, если его бросить в огонь, то получится самое прозрачное стекло, через которое можно глядеть, как через воду.

– Кривда!

Феодосия изнывала от желания поделиться знанием, потому продолжала чтение, делая вид, что не обращает внимания на едкие замечания Олексея. К тому же она была рада, что ссора их завершилась и Олексей хоть и сердито, но отзывается на ее словеса.

– Есть озера и ключи, в которых можно вылечить болезни: бесплодные, погрузившись в них, становятся плодовитыми, слепые прозревают, гнусавые обретают красивый глас, у плешивых отрастают волосья. От иных вод человек успокаивается и впадает в сон и забвенье, от других становится воинственным, третьи разжигают по…

Феодосия запнулась.

– Чего разжигают-то?

– …похоть.

Олексий потряс главою.

– Пиво, что ли, там течет? Хорошая бреховина!

– Есть реки, что белые овцы, которые пьют из них, темнеют. Есть море, в котором поют девы, завлекая мореходов, и мореход не может проплыть мимо. Есть в греческом море столпы, которые сдвигаются и раздвигаются. Есть берег, с которого вода дважды в день отливает, так что остается берег сухим на многие версты, а потом приливает. Есть озеро, в котором все тонет, что ни брось в него, даже деревянная лодка. А есть море, в котором ничего не тонет, и человек может лежать и сидеть на его водах сколько хочет. В одной реке водятся летающие рыбы…

– А еще, бывало, всколыхнется сине море, и выйдут на берег дружинники царя морского, – гомонил Олексей, но чтения не прерывал.

– Есть родник, который раскрывает вора. Если вор умоет водой глаза, то станет слепым, а если честный человек, то станет видеть яснее.

– На воре шапка горит.

Феодосия не отзывалась на подъелдыки стрельца, ибо у ней припасен был самый главный козырь, который и извлекла с торжествующим видом.

– Есть на Сивере река, – со значительной интонацией начала Феодосия, – которая один раз в год меняет свое течение. И течет не от истока к устью, впадая в море или озеро, а вспять – вверх по течению.

– Брехня! – махнул рукой Олексей.

Феодосия смотрела на него с торжествующей усмешкой.

– И называется сия река Су-у…

– Погоди, – стрелец подскочил. – Сухона?! Это про нашу Сухону написано?! В настоящей книжке? Ух ты! Дай поглядеть! Вот это не брехня! – Олексей поскреб пазуху под мышцей. – Значит, и все остальное – правда?

– Истинно так! – вздернула подбородок Феодосия. И назидательно прибавила: – Теперь веришь, что в книгах пишут только правду?

– Ну теперь-то верю. Выходит, ошибался. С кем не бывает? Надо же, что за дивная книга!

Они смеялись и толкали друг друга от счастья, что в ученой книге на латинском языке описана их родная Сухона с ее перекатами, загадочным норовом, стерлядью, огромными белорыбицами и неоходным камнем Лось посередине воды. Как же приятно вспомнить родные места в чужих землях!

Их увлекательную беседу прервал крик, подхваченный многими голосами:

– В московские земли въезжаем! Белокаменная вскорости! Престольная на шеломле!

Слава тебе, Господи, Москва!

Глава пятая

Встречальная

– Зрите влево, коли Москву увидеть хотите, – небрежным тоном предупредил Олексея и Феодосию пожилой холопьевец, втайне весьма довольный тем, что именно он упредил новичков о предстоящем видении, и предвкушавший их восторг.

Войлок был скинут с повозки еще при въезде в московские земли – дабы не прозевать чего интересного, и теперь Олексей и Феодосия вперили взгляд влево, предчувствуя, что сейчас за редеющим лесом откроется лепый для обозрения вид.

Было при подъезде к столице с Сивера одно такое место, изгиб тракта, что вел через холм, поросший густым ельником, когда на краткий миг появлялся в чаще широкий просвет и, как сказочный театральный макет, на кои горазды итальянские мастера, возникал вдруг вдали внизу весь стольный град московский. Сие панорамное место было известно таким опытным гостям, как поморы, и потому, приближаясь к нему, они замедлили движение обоза, дабы увидеть вдохновенную по красоте картину. И хотя мужи напускали на лица отчасти равнодушный вид, дескать, видали мы сию миниатюрину и даже кой-чего похлеще, у всех захватывало дух от зрелища, что ненадолго представало перед глазами.

– Сияет-то как! – поразилась радостью Феодосия, когда перед их взором открылась Москва.

Словно по ворожбе в холодных низких тучах предзимнего ноябрия вдруг раздвинулось отверстие, и сноп бледного сияющего света канул на город. Оловом заблестели ленты рек и прудов, и вспыхнули сотни золотых куполов.

Обоз завороженно, даже лошади притихли, миновал чудную картину, и только опять въехав в ельник, все дружно заговорили.

– Сияет! А чего ей не сиять? – по своему зароку ничего не бояться и ничему не удивляться промолвил Олексей. – Сие тебе не Тотьма лубяная. В Москве крыши золотом кроют, в окна хрусталь, рубины и самоцветы ставят, что в твой перстень, а улицы коврами устилают. На то она и зовется – златоглавая. Да и улиц там нет, все широкие ряды. У самого последнего простеца на крыше щепа из меди, ровно карпами золотыми кровли усыпаны.

– Да как же так, Олеша? Зачем же в окнах самоцветы? Велико лепно, конечно, но колико же сие стоит?

– Месяц мой ясный! Забудь про старую нудную жизнь! Не равняй тотемскими мерками. Ты с сего дня – московитка. Мысли по-столичному!

– Но про ковры на мостовых ведь сбрехал?

– Сбрехал? Солнышко мое…

– Месяц, – аккуратно поправила Феодосия.

– Так вот, звездочка моя, держись меня, и через год, от силы – два будешь жить в хоромах, сонмиться на лебяжьей перине, глядеть в аквамариновые окна, а заместо орехов каленых подсолнечные семечки щелкать! И виноград!

Феодосья засмеялась.

– Заяц-хваста ты!

– Погоди, вспомнишь мои словеса. А боле тебе до самой Москвы ничего не промолвлю.

– Олеша, а что такое «виноград»?

– Боле с тобой не говорю! – отвернулся Олексей. – Виноград – то крыжовник, токмо у него в одной грозди сто ягод висит. Его моя жена будет ести!

– Ну, значит, мне не попробовать, – нарочито грустным тоном сказала Феодосия.

– Уж точно!

Наконец, дорога выбежала из леса, и обоз поехал средь полей, ибо дикие леса округ Москвы давно были сведены, и теперь местность представляла собой множество деревень и слободок в окружении небольших рощиц берез, ив или сосен. На холмах виднелись богатые поместья, усаженные ровными рядами лип и дубов и украшенные садами яблочных, грушевых и иных фруктовых овощей. Крыши усадеб блестели медным блеском, а сами усадьбы были настоящими сказочными дворцами из множества теремов, соединенных между собой переходами, галереями-гульбищами, с башенками и шпилями. На каждый ярус теремов со двора вела своя укрытая кровлей лестница, а каждое из многочисленных крылечек венчала сияющая вертушка в виде хоругви, петуха или коня. В стрельчатой светелке над каждыми воротами помещалась роскошная яркая икона в резном окладе, а на повороте дороги в поместье стояли на столбах хороминки вроде игрушечных, с настоящей крышей и окошком, за которым тоже виднелись иконы.

При виде очередных хором, одни роскошнее других, глаза у Олексея загорались завистью, Феодосия же глядела на дворцы с восхищением, но без помысла воцариться в таком же, а то и лепее. Так у благонравного человека извергается в душе восторг при виде дивной иконы, но и в голову не придет утащить сей образ в свой дом. Для Феодосии истинно прекрасным было то, что принадлежало всем, – природа; а что возжелать мог любой возжелавший сей предмет человек – наука; или то, что дорого было сердечной привязанности, как дорога# была ей хрустальная скляница с мандарином, подаренная возлюбленным Истомой.

Под стать хоромам были и повозки, от богатства которых у Олексея захватывало дух. Колико же их двигалось взад и вперед на дорогах! Как гусей! А сколь роскошно разукрашены возы! Один из них привлек и взгляд Феодосии. Сотворен в виде ладьи, на коей стоял огромный сундук с золочеными коваными накладками и окошками из слюдяных пластин, и все размалевано по багряному фону синими и золотыми вьюнками. А лошадей впряжено три пары! И рядом с возом, держась за золоченые же ухватки, бежали с двух сторон разодетые в короткие парчовые кафтаны явно иноземного пошива высокие красивые молодые детины! Да еще впереди и в хвосте мчались верховые в меховых шапках и сафьяновых сапогах. Лошади под всадниками играли, что вода на перекатах, а гривы и хвосты их летели волнами, словно у девиц, распустивших на реке косы.

– Вот чума, какие кони! – восхитился Олексей и замер глазами, охватившись мечтой о таком же коне, что непременно будет у него в самое ближайшее время. Нравилось Олексею тешить свое самолюбованье.

– Почто же детины за возом ногами бегут? – вопросила Феодосия. – Али коней у их барина нет?

– Коней у него как в реке рыбы. А бегут для роскоши. Чтоб других завидки брали.

– А видал, Олеша, сколь дивен сзади на возу семейный знак? Прорезан и выпукло, и витиевато, как ворота в алтарь в самом богатом храме.

– У меня еще витиеватей будет, – бросил стрелец.

– А у нас, у Строгановых, – я-то по батюшке Строганова, знак простой – солонка с горкой соли. Тут ничего особо узорного не сотворишь. Но ежели бы стала размалевывать воз, то натворила по синему полю золотых звезд на сферах…

– Будет у тебя повозка в звездах! – пообещал Олексей, со значением глянув Феодосии в очи.

Та засмеялась.

– Ты все о том же. А ведь не развенчана я с Юдой Ларионовым.

– Плевать хотел на сие. Повенчана, не развенчана… Не при Иване Грозном живем! Свободен я духом от всяческих уставов. Они меня бесят!

Феодосия покатывалась от смеха.

Неожиданно движение застопорилось, и заклубилась над обозом некая забота. Оказалось, в сем месте, примечательном огромным неохожим дубом на песчаном гребне, обоз, как разорвавшиеся четки, должен рассыпаться в разные стороны, ибо каждому землячеству надлежало въехать в разные огубы Москвы. То был момент прощания. Внешне без чувств и нежностей миг сей вызвал у обозников, сплоченных месячным совместным путешествием, и грусть от неизбежного расставания, и радость, что добрались, потеряв лишь двоих товарищей, и волнение от предстоящего освоения огромной, одновременно и опасной, и манящей Москвы.

На росстани, от которой отходили три дороги, разошлись и пути Феодосии и отца Логгина. Бо ежели все тотьмичи собирались ехать на тотемский постоялый двор, содержавшийся Амвросием Строгановым (не сродственником, а одноименцем Феодосии), то батюшка, мысленно уже отделивший себя от чуждой ему тотемской паствы, решительно свернул на путь духовный, ведущий прямиком в приказ, ведавший хозяйственными вопросами московского патриарха. (Через двоицу часов отец Логгин, исполучив виталищную грамоту, обживал временную обитель. А через ночь матушка Олегия, не перенеся волнений долгого пути, родила батюшке восьмимесячную дочь Евстолию, впрочем, здоровую, хотя и плаксивую.)

– А мы куда же, Олексей? – тревожно говорила Феодосия. – Мы как же?

– Поедем по той дороге, которая для костромичей и вологжан. Виден с нее Неглинный верх. Во-о-он он! Курится.

– Отчего курится? – вопросила Феодосия, которой показался даже отсвет зарева.

– Кузнечная слобода. Сплошные кузни, пушечный двор, где льют пушки, потому день и ночь там огонь раздувают.

Действительно, над Неглинным верхом, небольшой горой, усаженной избами и постройками, поднимались струи дымов. Видны были невеликие монастыри с набалдашниками золотых и лазурных куполов, как потом, изучив Москву, выяснила Феодосия, Варсонофьевский, Рождественский и Девичий. Место сие у состоятельных москвичей не было в чести из-за опального погоста, где зарыт был Борис Годунов с супругой и сыном Федором. Закопаны они были без произнесения молитв, отчего кладбище и огубье пользовались дурной славой. Но хоть и без песнопений, да все не так позорно схоронили Бориса, как Лжедимитрия, нагое тело которого везли в навозной телеге. Притом все тяготы с похоронами самозванца сопровождались такими колдовскими событиями, что пришлось кроме втыкания в сердце осинового кола (что не помогло) сжечь останки лжецаря в деревне Котлы, пеплом зарядить пушку и выстрелить в сторону, откуда явился в столицу сей лукавый бес. Только после сего лед, покрывший огороды и поля в мае и сгубивший урожай жита и сады фруктовых овощей, растаял в одну ночь, и москвичи с облегчением перекрестились.

А се… Вскоре обоз, состоявший теперь из двух дюжин отпочковавшихся возов, подъехал к мосту через ров, заполненный мутной водой. Мост сей бысть похожим на огромный овин, поднятый на высоких столбах, и заканчивался прямо в воротах, устроенных в изрядной башне. Эдаких мостов ни Феодосия, ни Олексей не видывали. В их краях мосты являли собой деревянные плоты, скрепленные в длинный настил скобами или связанные в связку. Осенью, накануне ледостава, сии плоты разбирали и складывали на берегу до следующего лета. Но чтобы мост выстроить через всю реку, словно длиннющие хоромы, поставленные на курьи ножки?! Подлинно диво! (Впрочем, то ли еще будет, когда увидят они каменный мост!)

Не меньшим дивом оказалось, что для въезда по мосту в город надобно было платить деньги.

– Да за что же, Олексей? – шептала Феодосия.

– Для упорядочения числа приезжающих. Много вас желающих в столицу! Москва не рай, всех не вместит, – ответствовал стрелец. И тут же признался: – Глумлюсь! Сие товарный сбор. Нужно уплатить в казну за то, что, продав товар, наживем барыши.

Старшина ватаги уплатил причитавшийся сбор, на что была ему выдана таможенная грамота, тут же быстро и неразборчиво нацарапанная дьяком и кое-как посыпанная песком. На сетование тотемского старшины, мол, курица лапой лучше намарает и не завернут ли гостей с такой филькиной грамотой, был дан исчерпывающий ответ: кому надо разберут, а кто недоволен, волен жаловаться в таможенный приказ, что в Кремле. Но до того товар остается за воротами и ответственности за него никто не несет.

Плюнув, холопьевцы и тотьмичи приняли неразборчивую бумагу и въехали в город.

Забегая вперед, скажем, что впоследствии грамота была признана сомнительной, отчего большую часть лосиных шкур пришлось продать задешево, а выручкой скупщик из военного приказа поделился с означенным таможенным постом. А забегая вперед еще более, поведаем, что через два лета, во время волнения стрельцов из-за задержки корма, сей пост в полном составе был на вышеописанном мосту подвешен за ноги.

Но таможенщики об сем еще не ведали.

– Вот щуки! – кипел Олексей. – Нет, не щуки, а налимы, те падалью питаются да утопленников подъедают.

Но тут же поглядел на событие с другой стороны и с мечтательным прищуром сказал Феодосье:

– Чуешь, как легко в Москве деньги в руки плывут? За проезд плати, за проход – плати, за всякий чих вынь да положь. А ты бери да знай оприходывай в свою казну. Не жуй, не глотай, только брови поднимай! Добрый кусок хлеба можно иметь, главное, место хорошее застолбить.

– Олексей, не стяжатель ведь ты! Ты не такой! – укоризненно отвечала Феодосья. – Ты деньги ратным подвигом или трудом заработаешь.

– В трудах праведных не наживешь палат каменных, Месяц мой ясный, а наживешь один горб!

За сим философским выводом они прервали беседу, ибо тут кончилась череда привычных изб, гороженных деревянными частоколами, каковых и в Тотьме полно, и открылись незнакомые виды.

Москва, когда с волнением, упованием и надеждами впервые вступили в нее Олексей и Феодосия, составляла несколько городов, с начинкой слобод между ними, обнесенных каждый своими стенами, объединенных вместе внешней могучей стеной высотой в три копья. Внешняя стена сия являла собой не частокол, как в Тотьме, а крепость с башнями, окружившую всю престольную. Ряды Москвы (в Тотьме их называли улицами) представляли довольно узкие проезды между сплошными оградами, высокими заборами и глухими стенами с запертыми воротами. Так что сперва обоз долго ехал в скучном бесконечном тесаном сундуке без крышки, наполненном отрочатами, собаками и домашней птицей, если бы только сундук мог загибаться переулками и завершаться неожиданными тупиками. Но едва прошли через очередные ворота в середину города, картина переменилась. Сами стены, огораживающие дворы, налились сытостью и роскошью. Башенки, увенчанные фигурами загадочных толстых зверей, похожих на медведей с длинными передними лапами, каменные теремки с иконами, колючие ветви, как на терновом венце Христа, топорщившиеся сверху, медные стрельчатые кровли украшали каменные и кирпичные ограды, оштукатуренные и выкрашенные в белый, желтый, вохряный или коралловый цвет.

– Что за железные ветки торчат с оград? – заинтересовалась Феодосия. – Кто-нибудь знает?

– То от воров. Не дают пролезть на двор, – ответил опытный возничий.

Феодосия не уставала удивляться.

Но это были только цветочки. Виды хором, открывающиеся иногда в растворенные ворота или с возвышения дороги, потрясли ее не меньше, чем картина Везувия, показанная когда-то отцом Логгином в древлеписном фолианте. Все дома были каменные! В Тотьме лишь один храм мог позволить себе такую роскошь. Эх, Тотьма, милая серая птичка, исчезнувшая в снежных тучах за шеломлем! Сменила тебя московская жар-птица фазан – золотой, сияющий перьями, блистающий короной хохолка и волокущий по деревянной мостовой роскошный изумрудный хвост.

– Все как один из камня! – воскликнул Олексей.

– На могилу тоже камень кладут. И что? – с упрямством, которое должно было скрыть обиду за родной город, казавшийся раньше большим и лепым, ответила Феодосия.

– Зри, – вскричал Олексей, тыча рукой вверх, – окна из самоцветов!

Феодосия задрала главу и увидала верхние ярусы длинных хором, окна которых были набраны из круглых, величиной с яблоко, блистающих каменьев – рубиновых, синих, изумрудных, желтых. (На самом деле то были цветные муранские стекла, привозимые из Италии, но стоит ли разочаровывать доверчивых зрителей, раскрывая секрет чуда?) А что за ставни прикрывали окна других дворцов! Грановитые, с витыми решетками, лилейными цветами, оленьими рогами и рыбами осетрами! И все раскрашены в синь-прозелень, медь-золото! А коли где в окне не горели самоцветы, так заткнуто изнутри оконце заслонкой, обитой багряной шерстяной тканью, а то и ковром. А ворота! Такие ворота, должно быть, привозили из Византии! И как можно вырезать из камня и подвесить вдоль каменной же лестницы, ведущей в светелку, гроздья синих ягод?

– Сие виноград и есть, – пояснил Олексей.

Но и хоромы были не чудом по сравнению с храмами московскими. Коли взять самое красивое, расписанное к пасхе яйцо, да увенчать его золотым навершием или царской шапкой, усыпанной звездами, да поставить среди дубравы или вязов, да исторгнуть из него теплый свет и цветочную сладость – вот и будет московский храм! И выходили из сих храмов столь богатые жены, что Феодосия в каждой мнила царскую сродственницу, а то и дочь. Льняного полотна, в который рядились под шубы тотемские жены и девицы, тут и в помине не было. Если б можно было из золотых нитей вперемежку с серебряными соткать ткань, из такой бы и были одежды московиток. А как лепо у них украшены лица – коралловые щеки, пунцовые уста, черные брови и белая, как печь перед пасхой, шея… Да уж, столько впечатлений переварить в один присест было трудно. Москва вертелась перед Феодосией раскрытым сундуком, из которого все вываливались и низвергались под ноги ткани и меха, зеркала и самоцветы, перстни и кресты, чаши и блюда, ковры и кожи, виноград и коврижки. Изрядно устав от этого сияния и мельтешения, она пришла в себя, лишь когда обоз остановился и Олексей дернул ее за рукав:

– Да очнись же!

– Что? Куда?

– Дале мы с тобой пешком идем – обоз на тотемское подворье поедет.

Феодосия соскочила на мостовую; плохо соображая, собрала свое именье – котомку с тремя книгами, деревянным гребнем, ложкой, миской и шапкой – и растерянно поглядела на попутчика, славного детину из деревни Холопьево.

– Прощайте, значит?

– Зачем так грустно? – ответил детина. – Может, и свидимся еще. Бог в помощь!

Олексей и детина обнялись. Феодосия тайно обронила слезинку, и обоз повернул в проулок, или, говоря по-московски, линию.

Остались они одни. Впрочем, почему одни? Вдвоем.

– Куда теперь? – спросила Феодосия, тоном давая понять, что в сем вопросе возлагает решение на Олексея.

– Сперва устроим тебя в монастырь, авось сойдешь за монаха. А потом пойду в стрелецкую либо сокольничью слободу, наниматься к царю.

Феодосии потакали размах и самонадеянность Олексея: «К царю» – и не чином ниже! Его уверенный голос, без намека на растерянность или боязнь, несколько укрепил Феодосию, напуганную перспективой стать монахом мужской обители. Но иного выхода для беглой ведьмы, избежавшей костра, не предвиделось.

– Хорошо, – вздохнула Феодосия. – А в какой монастырь? Мне, Олеша, хочется в ученый. Чтоб готовальня там была…

Олексей подхватил Феодосьину котомку и бодро пошел вперед. Возле ближайшей же лавки, устроенной так хитро – часть стены отверзалась и на петлях опускалась к мостовой в виде стола, подпертого резными столбикам, – что торговец торчал из нее, как из широкой печи, стрелец остановился и без предисловий спросил всех скопом – и покупателей и торговца:

– А скажите, добрые московиты, какой в Москве самый ученый и книжный монастырь?

Поднялся небольшой гвалт, ибо каждый гнул свое. Наконец один из покупателей, бросив мять и гнуть сапог, вопросил остальных, как бы советуясь с ними:

– А Шутиха на Сумерках? Возле Китай-города?

– Точно! Верно! Как же мы забыли! – дружно сказали московиты. – В сем монастыре обитают заморские греческие монахи, творят там потешные огни и огненные стрелы, пишут для царского двора мудреные книги.

– И в духовном разрезе монастырь уважаемый, сообразный нравственности, – прибавил случившийся мимо прохожий древних лет. – Хотя Никона и не поддержал…

– Никон! Гордец он, твой Никон…

Конца диспута Феодосия и Олексей дожидаться не стали, а пошли искать Китай-город. Надобно было торопиться, ибо начинало смеркаться, а в десять часов вечера все ряды в Москве запирали на рогатки и цепи, народ расходился по своим дворам и спросить путь будет не у кого, да и не безопасно.

Изрядно покружив и поплутав, Олексей и Феодосия вышли-таки к означенному монастырю, который назывался вовсе не Шутихой на Сумерках, а Афонским монастырем Иверской Божьей Матери. Известен он был, среди прочих заслуг, тем, что в стенах его угнездились церкви Николы Старого и Большая Глава, «что у крестного целования». Прозвали ее так в народе, ибо в церкви сей в сомнительных случаях приводили к присяге подсудимых и тяжущихся и те должны были целовать крест с клятвой, что не лгут. А ежели кто осмеливался солгать, то тут же разбивал его паралич, или охватывал столбняк, или поражало глухотой. Была здесь и особенная часовня. Окрестные жители, зайдя вечером помолиться, брали в ней огонь, дабы зажечь от него дома лампаду, ночник или свечу пред иконой. Сей «огонь в сумерках» ночью весьма надежно отгонял любую нечисть, окромя налоговых мытарей.

Заповедано, что монастырь должен открыть свои двери перед любым странником али скитальцем, имеющем нужду в покровительстве Божьем, а тут долго не открывали. Наконец, когда у Феодосии начала дрожать нижняя губа, за дверцей в каменной стене послышалось движение, отверзлось маленькое окошко и некто оттуда вопросил: «Чего надо?»

– Беспамятный ученый монах Феодосий послан к вашему игумену вологодским знакомцем, – привычно сбрехал Олексей.

Окошечко захлопнулось.

– Каким знакомцем? – сердито одернула стрельца Феодосия.

– Вот сей час настоятеля и спросим, как зовут его вологодского знакомца!

– Олексей, молю тебя, только не шути там. Не шути!

Отворилась дверца, и тотемские скитальцы пошли за монахом, то и дело шмыгавшим носом. После Феодосия познакомилась с сим братом по имени Варсонофий, и оказался тот весьма силен в написании торжественных стихов на восхождения, воцарения, успения, вознесения и прочие важные события царского двора. Именно поэтому сквозь шмыганье до двоицы доносились плохо разбираемые словеса, кажется (как бы не соврать), «одесно», «чудесно» и «бестелесно» – монах сочетал выпавшее ему на сию ночь сторожение в Малой калитке с творческим трудом.

Пройдя дворик и проход между каменными стенами домов, – рассмотреть Феодосия ничего не удосужилась из-за волнения и страха разоблачения, – монах перепоручил двоицу другому брату, несшему караул при входе в виталище игумена. Наконец, после расспросов и докладов, Олексей и Феодосия вошли в небольшую комнату, где сидел и настоятель. Олексей, которому не терпелось скинуть с плеч долой обузу и добраться до стрелецкой али сокольничей слободы, превзошел в красноречии самого отца Логгина. Поведав проникновенно все, что баял о судьбе беспамятного монаха прежде, стрелец наверхосытку присовокупил к достоинствам Феодосия Ларионова знание латинского лексикона, арифметики, чертежного дела и увенчал россказню последним, что пришло в его голову:

– А также сей монах искуснейше печет пироги и вышивает по шелку. Ей! И до блеска моет котлы!

От слов сих, напомнивших ей о путешествии, Феодосия еле сдержала нервный смех.

Игумен внимательно поглядел на Феодосию, спросил по-латыни, колико монаху лет, удовлетворенно кивнул на ответ Феодосии по-латыни же «не знаю» и, перекрестя ее, изрек:

– Приветствуем тебя в новой твоей обители, Феодосий. Надеюсь и уповаю, станешь добрым братом всем здесь живущим, усердным тружеником и умножишь достижения наши. Иди с Богом, тебе покажут твою келью.

Олексей тайно возликовал: удачно дело изладилось!

Игумен, преподобный Феодор, был ума вострого и ученого. Но, как у всякого чересчур книжного человека, проницательность его научного ума заглушала скромные полевые цветы житейской мудрости (о чем, впрочем, ученый не подозревал). А потому казалось отцу Феодору, что сразу раскусил Феодосию. «Несчастный юноша, коему выпала горькая доля иметь бабий голос и отталкивающую бабью внешность, в детстве и отрочестве страдал от насмешек и издевательств сверстников, посему полностью погрузился в уединенные размышления и науки, и то знание давало ему мысленное превосходство над глупыми простецами. Коли Бог не против визгливого его голоса, пухлости и гладкого лица, то нам тем более нечему противиться. Лишний ученый монах в обители не помешает. Купил – не пропил. Пусть остается», – таков был весьма логический ход мыслей настоятеля.

Довольный успехом дела, Олексей распоясался до того, что напоследок вопросил:

– Скажите, отче, а как зовут вашего вологодского знакомца, что направил нас к вам?

Феодосия обмерла.

– Должно быть, то преподобный отец Василий, – в задумчивости ответил игумен. – Если только он уже не отошел в мир иной.

Засим игумен вышел в одну дверь, а Феодосия с Олексеем – в другую, ведущую в низкую сводчатую галерею, устланную сеном. Провожатый монах вывел их тем же путем во дворик, где Олексей смиренно испросил разрешения попрощаться с полюбившимся ему Феодосием наедине. Желание было исполнено – монах покорно отошел в сторону, Олексей же, обняв Феодосию за плечи и расцеловав троекратно в щеки, приказал:

– Живи здесь, никуда не уходи. Как только утрясу дела, заберу тебя отсюда. Встретимся в субботу возле Лобного места. Это на Красной площади, всякий покажет. Как только пушка выстрелит в полдень, иди туда. Каждую субботу буду ждать на том месте… Не плачь. Монахи не плачут! Ну, засмейся давай, люблю, когда ты смеешься…

Феодосья улыбнулась сквозь слезы.

– Беги, а то стемнело, буду в волнении по тебе!

– Да со мной никогда ничего не случится. И умру в сто лет на молодой бабе.

– Похабник! До встречи, Олеша.

– До встречи, Месяц ясный.

Глава шестая

Обживальная

– Зри, как новый братец перделкой крутит! Чисто баба!

Двое монахов тряслись от смеха, как овсяный кисель, глядя, как третий скоморошничал вослед Феодосии, изображая колыхание под рясой женских лядвий.

Перепуганная Феодосия, робко следовавшая в ручейке монахов в первое свое монастырское утро в трапезную, перешла на еще белее мелкий шаг, потом, навыворот, ринулась широкой иноходью, вымахивая разом правой рукой и ногой. То пыталась она закинуть за плечи давно отрезанные косы, то одергивала несуществующую усерязь в ухе, то опускала очи долу.

«Раскусят меня, ох, раскусят! – трепетала Феодосия. – С камнем на шее утопят в поганом пруду, и полетит тогда моя душа не к сыночку Агеюшке в рай, а в геенну огненную. Господи, помоги!»

И в сей момент, уже в самых дверях трапезной, протиснулся к ней Варсонофий, тот самый Варсонофий, что вечером исполнил в житии Феодосии роль Петра и Павла, растворив калитку в монастырские кущи.

– Приветствую тебя, брат, – еще не отойдя от ночного мучительного рифмоплетения, промолвил Варсонофий и, не в силах оставить виршу незавершенной, прибавил, шмыгнув носом: – …в обители, над светом вознесенной.

Словеса сии, особенно слово «вознесенный», очень порадовали Феодосию и прибавили крепости духу и надежд сердцу.

– И тебе всяческого здравия, – несколько не в рифму промолвила. Пристроившись позади новоприобретенного приятеля, Феодосия вошла в трапезную.

Повторив все, что сделал Варсонофий, Феодосия села с миской каши и ломтем хлеба рядом с ним за длинный стол.

– А на тех скоморохов не обращай внимания, – кивнул он в сторону входивших в двери монахов, глумившихся над Феодосией. – Атаман у них Венька Травников, мнит себя Симеоном Полоцким, а сам в виршах ведает, как свинья в винограде. «Силлабический размер!» – передразнил он, видно, Ваньку. – Не силлабический, а песенка любовна, кою деревенские девки под березой выводят.

Затем досталось критических стрел некоему Ваське Греку, который чванился, что сочиняет по-гречески, и даже извел два пергамента на свои вирши, но прибывшие однажды афонские монахи в глаза смеялись над его лексиконом.

Обругав эдаким макаром всех местных поэтов, Варсонофий перешел на другие личности, не составлявшие ему творческой конкуренции, а потому оказавшиеся весьма милыми и славными братьями.

– Тимофей Гусятинский, невероятно силен в арифметике. Спроси его, кой день недели будет… ну пусть июниуса девятнадцатый день две тысячи, скажем, шестого лета? – Варсонофий нарочно назвал дату не от сотворения мира, а от Рождества Христова – в их глядящем на Запад монастыре староизящное летосчисление считалось неуклюжей принадлежностью простецов и стариков. – Сейчас ответит!

– Нет? – не поверила Феодосия.

– Сей миг вопросим… Тимка! Гусятинский!

– Чего? – нехотя ответствовал Тимофей.

– Будь другом, сочти для Феодосия, ему зело важно знать, на кой день выпадет июниуса девятнадцатый день две тысячи шестого лета?

– Надоели вы мне! – промолвил Тимофей, но немедленно собрал рожу к носу, вперил взгляд в некую одному ему видимую бездну, а после вновь распустил лицо и хмуро доложил: – Понедельник! Все вопросы?

– Благодарствуй, Тима! – поклонился главою Варсонофий.

– Ага, понедельник, – громко сказал со своей лавки Вениамин Травников. – Пойди проверь его, считаря!

– В понедельник я банечку топила, – подхватились тихонько напевать Венькины сотоварищи, – во вторник во банечку ходила, в среду в угаре пролежала, в четверг буйну голову чесала…

Феодосию, давнюю поклонницу арифметики, охватила обида за Тимофея. И какой бес ее за язык потянул?! Ей-богу, не Феодосия сие натворила, а какой-то похабник!

– Эй, виршеплет, – окрикнула она Веньку. – Сам-то силен в цифрах? Сочти, сколько перстов у меня в руке? – И Феодосия – Господи, прости ее! – выставила над головой дулю.

Все покатились со смеху.

– Брат Феодосий! – вдруг разнеслось под каменными сводами. – За злонамеренное показание не приставших духовному лицу мерзостей налагаю на тебя двадцать коленных всенощных бдений!

В трапезной стоял игумен Феодор.

– Неприятно удивлен, – продолжал настоятель. – Полагал, что принимаю под сень нашей обители богобоязненного сына и брата, устремленного на добрые дела.

Феодосия вскочила с места и закрыла лицо руками. Следом поднялся Тимофей Гусятинский.

– Преподобный! Позвольте мне, недостойному, смиренно объясниться. Сей монах кинулся на мою защиту, ибо не знал, что шутки братьев друг над другом не имеют под собой злобных намерений или умысла. Согрешил от незнания.

О! Как изящно выкрутился из ситуации Тимофей. Донес, но без доноса. Прямо византийский посол, а не Тимка!

– Хорошо, что вступился за брата Феодосия. Но никакие добрые намерения не оправдывают похабных жестов в святых стенах. Нельзя поддаваться искушению разрешить обиду злобным выпадом. Отвечать на потешания следует смирением. Коли ударили тебя по одной щеке, подставь другую. Епитимья остается в силе!

Настоятель вышел прочь, и больше Феодосия его вблизи не видела, ибо над рядовыми монахами и без него указчиков хватало, а преподобный Феодор был занят разрешением более важных проблем – добыванием денег на содержание обители и лавированием между чистой наукой и бесконечными нуждами ее практического приложения, как то: изготовление потешных огней и огненных ракет к дворцовым праздникам, сочинение вирш к датам, писание книг и учебников для царского обильного семейства (зело быстро чада царские их драли) и прочие заботы. Следом за игуменом из трапезной потянулись и монахи.

– Ну что, брат, прошел ратное крещенье? – обратился к Феодосии Варсонофий. – Порядок! Отстоишь на коленях двадцать ночей, и сам черт тебе будет не страшен.

Феодосия вышла из трапезной именинницей – ее признали и приняли и даже наказали! Житие налаживалось. Теперь надобно разузнать про науки.

– Брат, – обратилась она к Варсонофию, наладившемуся убегать сонмиться после ночного караула, – а где корпят над науками? Туда можно входить?

– Можно потихоньку. Вон там книгохранилище, там – книгопечатание, здесь – миниатюристика, – принялся указывать Варсонофий. – Химия, потешные огни, латинский скрипторий, чертежная…

Олей! О! Сколь дивный сладкий сок изливался на язык Феодосии, когда повторяла она с наслаждением «скрипторий», «чертежная», «колерная»! Сколь блаженная улыбка разливалась на устах при виде досок и грифелей, пергаментов и туши, кистей и свинцовых карандашей, книг и свитков, голубоватых скляниц и сияющих тиглей. О блаженство погружения в книги! Наслаждение знания! Восторг открытия! Воистину райским садом познания мира был Афонский монастырь Иверской Божьей Матери!

Обойдя робко научные лаборатории и мастерские, все до одной в каменных зданиях, Феодосия обнаружила незнакомую ей доселе европейскую роскошь, с коей стараниями преподобного Феодора были они обустроены. В книжном доме обнаружила она даже комнату, устланную коврами, стены которой украшали цветные гравюры, а на покрытом парчовой скатертью столе стояла блестящая узорная ваза с огромными белыми лилиями и розами! Феодосия приняла было за живые, но после узнала, что цветы сии и гирлянды монахи сотворяют из тканей, пропитанных воском. В простенке между окнами в сей комнате висело венецианское зеркало, в кое, впрочем, Феодосия поглядеть не успела, ибо шедший по коридору монах вопросил, чего надо? Он же и объяснил: сия велико лепная комната называется парадная приемная и предназначена для богатых бояр, что приезжают в монастырь заказать дорогую книгу в подношение или учебник для сыновей. В сей приемной заказчиков угощают редкостным греческим виноградным вином, каковое сам Христос пил, и демонстрируют образцы книг и миниатюр. А теперь, брат, уходи отсюда, ибо рассиживаться в приемной рядовым монахам не полагается. Напоследок, правда, рассказчик не удержался и, небрежно кивнув на некую вещицу на столе, похожую то ли на небольшой алтарь, то ли на огромное пасхальное яйцо, бросил:

– Часомер с минутами. Не видал, наверное, раньше?

Разглядеть миниатюрное часомерье Феодосия не успела даже одним глазком, и потому, выйдя из приемной, тут же вопросила монаха:

– Почто часы минутами мерить? Разве мало для дела и порядка получасьев и четвертей?

– У богатых людей каждая минута – серебро.

– А-а, – промолвила Феодосия, ничего не поняв. Почто иметь поминутный часомер в доме, коли на дворе петухи время пропоют, на торжище четверти городским часомерьем отыграют, а на каждой улице колокола в храмах пробьют? И пошла проситься в чертежную мастерскую.

– Покажи, что ведаешь, – повелел возглавлявший чертежников монах. – Эллипсоидами владеешь?

– Чем? – переспросила Феодосья.

– Овалы. Можешь строит овалы?

– Многое забыл – память от угара вышибло, а чертить, кажется, могу, – на всякий случай придержалась Феодосия версии о потере памяти, но затем поданным ей деревянным циркулем со внедренным в него грифелем аккуратно и довольно быстро вычертила на доске овал.

– Неплохо, – строго сказал проверяльщик. – Вот тебе бумага, готовальня, тушь… нет, все-таки грифель для начала, сделай геометрический орнамент на свое усмотрение, вписав его в квадрат.

Феодосия молча кивнула головой. И не вставала из-за дубового стола до вечера. Даже обедать не пошла, попросив братьев принести ей хлеба.

Начала с фрагментов, сам выбор которых гласил о незамутненности ее представлений о прекрасном – Феодосья решила вычертить грибы.

Подобно всем истинным творцам, привычные и надежные правила даже и не отринула, а вовсе не стала вспоминать и уж тем более сверяться, а попросту вдохновенно принялась строить первый гриб – хрупкую бледно-сиреневую поганку.

Сперва взялась за шляпку – яйцеобразную и вытянутую на макушке, как глава мудреца, но колоколом книзу. Каждую линию Феодосия выстраивала с помощью каркаса из окружностей и овалов, которые, в свою очередь, витали в тонкой сети лучей и углов. Когда шляпка была готова, Феодосия, подумав, одарила один ее край неуловимой косинкой, что придало грибу живость и изящество. Ножка также была вычерчена с безупречной асимметрией, на какую способен и какую может себе позволить сам Творец. Второй гриб был сыроежкой, шапочка которой в тонких лесах подготовительных линий розовела мисочкой ручной работы – с чуть утолщенным краем с одной стороны и сильно подвернутым огубьем с другой. Удовлетворенная работой и искренне уверенная, что грибы – вполне подходящие элементы для орнамента, Феодосия отложила готовые листы и взялась за полновесный узор, что вполне мог бы расположиться, к примеру, на потолке ее кельи. Вечером, когда в глазах Феодосии начали плавать огненные эллипсоиды, она подошла к старшему чертежному дьяку и попросила:

– Взгляните, брат Макарий.

Макарий отложил лист и угломер, коим выверял некий чертеж, выдвинулся из-за стола по гладкому каменному полу прямо вместе с квадратной лавкой и, поразгибав пару раз хребет, пошел к поставцу Феодосии. Сев, в великом удивлении взял в каждую руку по вычерченному и раскрашенному грибу и долго молча переводил взор с одного на другой и обратно. Специально созданная Феодосией асимметрия изумила его своей смелостью. Гриб, окруженный сохранившимися паутинными, но твердыми линиями и точками построения, имел вид человеческого тела с прорисованными мышцами, каковой однажды довелось Макарию зрить в иноземном анатомическом лексиконе. Казалось, сам Господь оставил те линии, чтобы продемонстрировать, как именно создавал Он каждое свое самое скромное, но наисовершеннейшее творение – лист, цветок, ягоду или гриб.

Как все монахи сего монастыря, Макарий обладал деловой хваткой. Поэтому, хмыкнув пару раз и промолвив под нос: «Ну, орнамент из этих лесных сыроежек не составишь, разве только для чертогов какой-нибудь ведьмы», он, по коротком раздумии, воскликнул:

– А ведь сии грибы нам очень пригодятся. Во-первых, предложим кипу подобных иллюстраций для ботанического словника, каковой, я знаю, давно готовится в Ипатьевском монастыре во Полях для царского травяного огорода. Во-вторых, то будут отличные примеры для учебника по рисованию, что задумано печатать, ибо есть хороший спрос. И в-третьих… Найдется что-либо и в-третьих, ибо работы сии дорогого стоят.

Когда, удовлетворенный и вдохновленный перспективой производства и продажи новых книг, Макарий рассеянно спросил: «Все?» – Феодосия протянула другой лист. Он не был раскрашен, но заставил ученого чертежника в изумлении поднять брови.

– Что это? – не веря своим глазам, промолвил Макарий, как если бы в руки ему скромно вложили чашу Грааля.

– Сферы земные и небесные, – пролепетала Феодосия, не зная чего и ждать – похвалы али гнева.

– Сие лучшее, что видел из чертежей нашего монастыря, – прикрыв на миг глаза, выдохнул Макарий.

На рисунке Феодосия изобразила все, что только имеет на земле и небесах сферическую форму. В середине квадрата был вычерчен земной диск, вкруг которого на невероятно разнообразных и составляющих вместе удивительную математическую гармонию эллипсоидах и сферах вращались семь планид, кометы, звезды и прочие небесные тела. А по периметру сего квадрата шли мелкие миниатюры с чертежами всех сфер, какие только бывают в природе: тут и радуга («сфера мостов в чудо»), и капли дождевые («сферы, питающие все живое»), и яйцо, и озеро, и зерна гороха и чечевицы, и плоды луковицы, репы и яблока, и чаши, и своды мостов и дворцов, и, наконец, улей, как сферы трудовые. Сферу духовного Феодосия изобразила в виде венца над пламенем лампады. И внизу, в углу, круглая чернильница, как скромно пояснила Феодосья, «суть содержащая то, что помогает облечь невидимые мысли ученого в видимые, то есть сфера явственного знания».

Макарий молчал, прикрыв рот ладонью.

Наконец, словно напуганный, что сие окажется не собственным измышлением брата Феодосия, а скопированными им чужими мыслями, быстро и с тревогой вопросил:

– Кто тебя этому научил? Аллегориям, обобщениям?

– Никто. Сама… сам додумался.

Ничего более не сказав, Макарий сей же час отправился к игумену Феодору, дабы поведать, что в лице убогого видом монаха с бабьим голосом в их распоряжении оказался мыслитель и новатор. И пока сей неизвестный никому самородок в их монастыре, обитель горя не будет знать с новыми идеями, их практическим воплощением и доходами от их продажи.

– Всегда говорил, что Русь православная способна родить не менее универсальных и парадоксальных творцов, чем католический Запад, – такими словесами завершил игумен Феодор вечернюю беседу с Макарием.

Уже в дверях Макарий вдруг вспомнил о чем-то и, повернувшись, неуверенно вопросил:

– Преподобный, а епитимья Феодосию остается в силе? Все двадцать ночей на коленях?

Игумен Феодор покачал тяжелой главою и промолвил:

– Неужто ты, брат Макарий, до сих пор не понял, что наказание для тела, а в нашем случае для женского обличья, вознаграждается даром для души? Хотя иной раз дар творчества становится и душераздирающим.

Закончив на сем весьма двусмысленное толкование своего же изречения, настоятель пошел помолиться в свою личную маленькую часовню.

В тот же вечер Феодосия была переселена из кельи крошечной и обставленной только сосновым столом и лежанкой плотницкой работы в другое виталище – недавно отделанное, свежее, с дубовыми дверями и ставнями, кафельной печью, столярного дела кроватью, стулом, сундуком, полкой и столом из кедра.

Столы Афонской обители были предметом тайной зависти настоятелей всех столичных монастырей. В химической лаборатории стояли столы из мрамора. В книгохранилище и мастерской по составлению книг – дубовые, ибо дуб придает мудрости. В латинском скриптории и у толмачей и переписчиков латинских книг все как один сделаны из кедра, ибо в манускриптах латинских часто описываются чудовища, кедр же известен свойством испускать благовоние, назначенное защищать легкие монахов от смрада монстрова. А игумен Феодор обмысливал свои труды за столом красного дерева. Что касается младших монахов, то в их кельях стояли столы либо сосновые, как знак легкой на подъем и равнодушной к материальному юности, либо поставцы из липы, должные напоминать о липовых колодах с самыми большими тружениками Божьими – пчелками.

А се… Феодосия перетащила свою котомку в новую келью, водрузила три книги на полку, испытала железный рукомойник, висевший в углу при входе, подлила масла в лампаду, пощупала, наклонясь, новую войлочную постилку на каменном полу, обмыслила, что переселение каким-то образом связано с ее чертежной работой, и с легким вздохом покинула виталище – отстоять свою первую всенощную.

Впрочем, нельзя сказать, что Феодосии предстояло все ночи провести в одиночестве. Монахи молились здесь дружно до одиннадцати часов, старцы неизменно являлись для краткой молитвы в полночь и в три часа, а в шесть утра начинался уж новый день. К тому же Феодосия в бытность свою юродивой привыкла проводить ночи, стоя на паперти, крыльце, а то и в дупле дерева. Привилась у нее привычка сонмиться наяву, так что иногда и сама не могла понять – навь или явь окружает ее? Потому переносила епитимью сравнительно легко и даже ощущала необычную радостную ясность мысли. В церковных бдениях, отчитывая молитвы, она одновременно обдумывала свои работы, кои сыпались на нее, как из рога изобилия. И что за насладительные труды то были! Она чертила и раскрашивала, сверяясь с описаниями, миниатюры в ботанический лексикон и лексикон морских монстров (в сем консультировал ее старый мореплаватель, видавший большинство чудищ лично). Готовила учебник по рисованию и черчению, который задумано было изготовить как в дорогих рукодельных экземплярах, так и в более дешевых печатных. Вызвалась переводить латинские надписи к миниатюрам о чудесах света, что поступят в торговлю в виде недорогих лубочных картин. Да еще взялась по научению Макария вышить золотыми и серебряными нитями свою миниатюрку «О сферах небесных и земных». И грызла латинскую статью «О природе зубчатых колес, их черчении и расчете».

– Отношение числа зубцов обратно пропорционально… – бормотала она, заглядывая в книжку, пока крепила тонкую золотую канитель невидимой шелковой нитью к хвосту кометы.

В общем, дел было – невпроворот. Печалило Феодосию лишь то, что за сими предприятиями она ни на шаг не приблизилась к разрешению своей задачи – измыслить и изготовить летательное устройство для вознесения на небеса к сыночку Агеюшке.

Феодосия не знала, что над сей же задачей то и дело принимается размышлять англичанин Исаак Невтон (коего некие подобострастные к западу особы наименуют Айзик Ньютон), и не подозревала, что опередит его на пятнадцать лет. Впрочем, незнамый Исаак тоже пребывал в счастливом неведении о том, что где-то в диком холодном Московском царстве вот-вот родится открытие, которое он, Исаак Невтон, преподнесет миру как «Математические начала натуральной философии».

Глава седьмая

Китайгородская

– Когда выходит Месяц из-за туч, он озаряет светом мою душу.

Феодосия обернулась, радостно прижмурив глаза.

Олексей стоял в новом кафтане и шапке, заложив руки за алый шелковый кушак, под который ввергнуты были новые ножны и пищаль, и на лице его ходил в нетерпении вопрос: «Ну что? Сразил твое воображение?»

Кафтан Олексея, кажись, был сметан швецом, мастерившим, главным образом, лоскутные одеяла, а кафтаны ладились лишь изредка – для души и самоутверждения, могу, мол! Верх кафтана изо всех сил делал вид, что сшит из дорогого матерьяла с вытканным узором, хотя прекрасно знал, что является хлопковой китайкой, затейливый восточный орнамент коей неприкрыто набивного происхождения. Ну а испод даже и не скрывал, что его простеганная с серой ватой ядовито-желтая нанка получила свой неправдоподобно яркий цвет исключительно в угоду покупателям. Феодосия сразу увидела все это, но решила сделать Олексею приятное.

– Ах, королевич какой! Тебя в сем кафтане за воеводу, небось, принимают? – воскликнула она.

– Нет пока, – польщенно ответил Олешка. – А что, похож?

– А то… – заверила Феодосия. – Вирши сам сплел?

– Сам, – признался Олексей и пустил тяжелый вздох, должный разъяснить, какое то было нелегкое дело. И все ради нее, Феодосии.

– А далее прочти?

– Еще?! И с этим-то полночи маялся.

Они дружно рассмеялись и тут же, словно вспомнив про самое главное, хором вопросили, ухватив друг друга за рукава:

– Как ты на новом месте?

И опять засмеялись, теперь эдакому совпадению.

– Понимаем друг друга без словес, – приятно сказала Феодосия.

Она имела в виду товарищескую дружбу, но для Олексея сие замечание стало еще одной серебряной монеткой, кою подхватил он и с упованием опустил в сундучок-копилку. Есть такие, с прорезью для денег и замком, должным подтверждать надежность хранения. Олексеев сундучок уже наполовину был заполнен серебряными монетами, при потряхивании издающими звон Феодосьиных посулов.

– Знаешь, Олеша, кажется, что вспоминать буду эту осень, как самую счастливую в моем житии, – сказала Феодосия, глядя в глаза Олексею.

И в копилку упал золотой кружок.

Феодосия имела в виду свои занятия в монастыре, но Олексей и предположить не мог, что затверживать статьи про зубчатые колеса вызывает такие приливы радости, а потому отнес сии слова на свой счет. Сияя, он сжал локоть Феодосии и дал волю бурлящему чувству, крикнув проходившей мимо бабуле:

– Мамаша, позри, какой красивый монах!

– Ей! Соколик прямо! – с ласкою промолвила старуха и тряхнула оживленно головою.

Ни она, ни остальные прохожие не выказывали удивления и не переглядывались, видя весьма любезную беседу монаха и стрельца. Ибо Москва, огромный расписной сундук, битком набита такими диковинками, что ничто не могло удивить ее жителей.

– Олешка, хватит потешаться над бедным монахом, – уложив на миг его ладонь между своими, потребовала Феодосия. – Говори лучше, куда пойдем? Настоялась уже здесь, как журавль на болоте.

Дорогу до Красной площади и Лобного места брату Феодосию рассказал Варсонофий и даже носком сапога начертил на инее, покрывшем каменную дорожку, «карту света», на которой вывел ряды, линии и храмы в виде дорожных знаков. Площадь оказалась недалеко от монастыря, и нашла Феодосия означенное место быстро и без нужды. Постояв в толпе, пестрыми поземками и вихрями заметавшей площадь, и чуть не оглохнув от трубных выкриков указчиков, оглашавших разнообразные государевы веления, Феодосия испугалась, что с Олексеем что-то случилось.

– Думала, ты в беде, – торопливо говорила она, пока Олексей вел ее через людскую пашню. – Ведь ни единой весточки целую седьмицу.

– А что, голубя должен был послать? Люблю, лобзаю, о встрече желаю?

– Тоже сам сочинал? – развеселилась Феодосия.

– Нет, товарищ один все зазнобе своей грамотки тайные пишет.

– Какой товарищ? С тобой живет? А где обитаешь?

– В стрелецкой слободе на царской службе. Но думаю в сокольничьи перекинуться.

– На царской службе? – вскрикнула Феодосия. – Не брешешь?

– Брешу? А это что? – Олексей остановился и продемонстрировал ножны, на которых стояли буквы «С.П.».

– Что сие значит?

– Стрелецкий приказ. Да ты лучше позри туда!

Феодосия вытянула шею, обвела, открыв рот, взглядом толпу и, наконец, увидела трех совершенно черных мужей в шкурах (на желтом поле черные пятнышки) явно иноземных зверей.

– Олеша, да кто же это?

– Африкийцы, – со знанием дела ответствовал стрелец.

Он уже дважды за эту неделю побывал на торжищах: один раз на Вшивом, прицениться, колико дадут за Феодосьину косу, а второй раз – в Китай-городе, дабы разузнать, не собираются ли его надуть в цене на Вшивом. В конце концов длинные и полноводные, как река Сухона, косы после встряхиваний, передергиваний из рук в руки и перебранки были проданы, а на вырученные средства приобретен кафтан, обманно сияющий восточным алтабасом.

– Что за шкуры на них? – дивилась Феодосия.

– Африкийского зверя.

– Гиппопотам сие,что ли? Али лев? – принялась вспоминать Феодосия басни повитухи бабы Матрены.

После озирания африкийцев и размышлений, по всему ли телу те черны, Феодосия надолго остановилась перед хором парней и мужей, которые высвистывали всякие известные песни птичьими голосами. Была тут и малиновка, был и соловей, и щеглы и свиристели, и дрозды и скворцы, и синицы и канарейки, подавала ловко после припева голос кукушка и даже, потехи ради, каркал ворон и голосил петух. Зрители аж крякали от удовольствия:

– Красно заливаются!

Но следующая скоморошина опечалила Феодосию. На плетеном коробе сидела беленькая, как ленок, чадушка годков трех, с гуслями на коленях и, звонко подыгрывая, выпевала одну за другой песенки. Зрители умилялись, а Феодосия выпустила слезинку. Надо ли говорить, что воспомнила об Агеюшке.

– Как там сыночек-то мой? Не плачет ли? Смеется ли?

Олексею воспоминания сии порядком надоели. Он твердо знал, что прошлое поминать и звать – только время терять, потому что нас там уже нет, да, может, и не было, приблазилось просто. Глядеть надо в будущее, но тоже не за голубой шеломель, а на лето-другое вперед. Но обрывать Феодосию не обрывал, ибо все-таки жалел. Глянув же на ее опечалившееся лицо, даже почувствовал легкий укол совести: ведь продал золотые косы Феодосии в свой прибыток.

Поправив ласково монашескую шапочку, он промолвил:

– Месяц мой, можно, продам твои косы? Срочно нужны деньги на прожитье. А как тебе понадобятся, верну с корма.

– Конечно, продавай, – легко согласилась Феодосия. – Мне деньги ни к чему. В монастыре поят-кормят, одевают. А на небесах за проход не взимают, там таможенного поста нет.

Пошутила, чтоб не наводить свою грусть-тоску на Олексея, и глянула на него с виной за свои слезы. Но Олексей имел вид бодрый и беспечальный.

– Здесь торговые ряды начинаются, и каких только нет! – указал он рукой в проход, забитый шевелящимися людьми, как весенняя протока сором и дрекольем.

– Ох, народу сколько. Может, не пойдем? Здесь тоже торгуют.

– Да ты что! Здесь мелочь всякая, бабы со своими рукодельями, пирожки с котятами да книжки. Одни шалаши да чуланы, а не лавки. А там – хоромы торговли. Такие роскошные вещи торгуют – оружие, сбрую! А ножевой ряд какой! В Тотьме и понятия об таком не имеют. Давай пойдем скорее, бо сегодня суббота, а по субботам за три часа до вечерни ряды запирают. Одно только сено да овес будут торговать.

– Откуда ты все уже про Москву знаешь?

– Книги надо чаще читать.

– Издеваешься? – засмеялась Феодосия.

– То ж ты мне все темя проклевала: «Всяко знание из книг!»

– А если честным словом?

– Сорока прилетела да на кол села и давай другой сороке баять, какая роскошная торговля в Китай-граде.

– Уговорил, – согласилась Феодосия.

– Вот бы мне тебя на другое уговорить, – серьезно поглядев на Феодосию, сказал Олексей.

– Смотри, пряничный ряд, – поспешно указала перстом Феодосия. – Каких только нет! Господи, Олексей, ты погляди, какой огромный пряник! Ровно тележное колесо!

Олексей глянул на невероятных размеров пряничную ладью с раскрашенным парусом, подвешенную возле одной из лавок для привлечения покупателей:

– Ей, таким десять девок налакомить можно.

Над пряничным рядом витал дух заморской гвоздики, лавра и кориандра. Пряники были всех размеров, форм и оттенков. Сыскались даже розовые вишневые. Торговали здесь и дорогими пряниками с сахарной глазурью и изюмом. А уж простецкие овсяные и привычные медовые лежали горами в коробах в каждой лавке.

– Хочешь? – спросил Олексей.

– Хорош будет монах с сахарным сердцем в руках, – посмеялась Феодосия.

Прошли калашный ряд, оказавшийся примечательным (кроме густого запаха свежеиспеченного сдобного теста) еще и тем, что пойман был вор, которого поволокли с криками незнамо куда, забыв об упавшем в грязь калаче. В харчевом ряду то нежил нюх аромат жаренной на углях рыбы и птицы, то воротило с души от требухи неизвестного происхождения.

– Ты бы знала, как на рыбном ряду с ног валит, – потешался Олексей.

– Фу!

– Особенно весной и летом. А здесь сей день еще ничего, все ж таки морозец.

Крашенинный, шапочный, сапожный, коробейный, медовый, полотняный ряды не удивили Феодосию – все то же, что и в Тотьме, только в гораздо больших количествах. Зато как пошли лавки с тканями и коврами, она чуть новый кафтан Олексею не разодрала, то и дело дергая его то за рукав, то за подол, то за кушак. Но не от богатства тканей, а от вида торговцев из Азии.

– Так это китайцы и есть? А может, хиндусы даже? Ой, сие персы! Точно, персы!

– Да с чего ты решила?

– На персидском ковре сидят! Ой, Олеша, смотри, как китаец ест: не ложкой, а двумя стерженьками. Надо же! – не переставала вскрикивать Феодосия.

– Нехристь потому как. Будда китайская, – ухмылялся Олексей. – Да им ложки не из чего и резать. Липа в Китае не растет, береза тоже. Один бамбук. Вот и наловчились бамбуковой лучиной есть.

– А жидкое как же? – не глядя из тактичности на китайца, подцеплявшего нечто похожее на мотки белых бечевок (если б от бечевок мог валить пар), шепотом вопросила у Олексея Феодосия. – Крошево, щи, кисель? Его ж на лучину не насадишь?

– Откуда мне знать? В Азии не был.

– Я тоже нигде не была. А хочется другие земли повидать!

Не дойдя до конца суконного ряда, парочка свернула наугад вправо и оказалась на скучном пушном ряду, где лежали горы подушек, перин и одеял из всякого пера. Особо нахваливались торговцами изделия из лебяжьего и пуха диких гусей, как зело подходящие для неженья тел высокородных жен и дочерей. На стене одной из лавок даже была вывешена картинка, на которой красовалась кровать под зеленым пологом с несметным числом перин и подушек в алых наперниках и возлежала в расшитом сарафане и в енде-коруне весьма добрая телом девица. Зато на вощаном ряду, окунувшем Феодосию в теплый медово-цветочный дух, увидала она отлитые из воска прелепые фигурки. Имели они ту же цель, что и огромный пряник – завлечь покупателей. На одном прилавке лежали в миске литые из воска янтарные яблоки, желтые груши и связка рыжих ягод, про которые купец твердо заявил, что сие виноград.

– Разве виноград не синий? – скромно поинтересовалась у продавца Феодосия.

– Где же ты, отец родной, видел синие свечи? – язвительно вопросил в ответ торговец.

Портные, сапожники, ложкари, горшечники мало интересовали Феодосию, как, впрочем, и Олексея, пробежали их линии рысью. В образном ряду в лавках сидели с иконами и всякой другой церковной утварью все сплошь монахи да дьяконы, потому обогнула Феодосия его десятой стороной из боязни встретить знакомцев из своей обители. Хоть и отпустили ее в город с благословения, а показывать братьям Олексея лишний раз не хотелось, еще сбрехнет какую глуму или шутку! Поворотила прочь и от соляного ряда, опасаясь попасться на глаза землякам.

Дровяной, сенной, кадушный, смоляной, посудный – ни конца, ни края! Перед кузнечным рядом Феодосию задержал Олексей, которого заинтересовали плиты и слитки, лежавшие перед лавками и на прилавках.

– Чугун, – определял он. – Железо. Бронза. Медь. И листами, и чешуей. Гляди, отцвет какой. Вот так на моих хоромах каменных кровля сиять будет!

– У тебя уж и хоромы есть? – сделав большие глаза, со смиренным видом сказала Феодосья.

– Не есть, так будут. Царевым стрельцам позволяется в нашей слободе свободно владеть хоромами. Кто попроще в звании, тому изба достается, а кто быстро достигает чинов, жалуется за службу грановитыми палатами! А ежели перейду в сокольничьи, вовсе на царевой службе окажусь!

Ох, Олексей, далее ночного караула в своем чете еще и не хаживал, а пожалуйста – «на царевой службе».

– Правда, хоромы положены только семейным, но это дело такое: сегодня холостой, а завтра уж жених.

– Так скоро жениться, так послезавтра разженей можно стать, – заметила Феодосия. – Супруга надо прежде узнать.

– Уже узнал, – глядя со значением на Феодосию, ответил Олексей.

– Тогда ладно, тогда женись, – делая вид, что не разбирает намеков, ответствовала Феодосия.

Нежданно издалека долетела до гуляющих разнобойно звучавшая музыка, как будто каждый играл свое. По мере приближения слышны стали звуки дудки, барабана, гуслей.

– Али комедийная хоромина? – принялась гадать Феодосия. – Али феатр игрищный? – Голос ее упал. – Али просто скоморошина…

– Домерный ряд, – прояснил Олексей. – Бубны всякие торгуют.

– А-а, домры, – поникнув, пробормотала Феодосия, весьма глупо пригрезившая встретить неким чудом среди торговцев гуслями возлюбленнного своего Истому.

– Обойдем, – махнул рукой стрелец. – На что нам эти свистопляски?

В винные ряды не захотела сворачивать уже Феодосия, хотя Олексей ретиво вещал, что в нем не менее двух сотен лавок и такие есть вина, что везли их на ладьях аж с самого края земли, с оконечности, за которой уже ничего нет, кроме окияна.

– Как думаешь, окиян сей в чем налит? – вопросила Феодосия.

– Ни в чем. Без края.

– А про бескрайность думал?

– Ну… думал, – кивнул Олексей и вдруг встрепенулся: – Олей! Наконец-то! Саадашный чет!

Феодосия, не помня себя, прошла с Олексеем саадашные линии, послушно восторгаясь секирами, пищалями, стрелами и копьями. Но мысли ее были далеко и волновались вместе с мировым окияном.

«В чем же он находится? Как на него твердь небесная упирается? На воду не обопрешься. Али на столбах? Значит, часть звезд под водой окажется? Нет, жгите меня, топите меня, но не может быть, чтоб окияном земля оканчивалась. За ним снова земля должна быть. Она составляет твердую чашу, в которой налит окиян. Иначе бы все воды морские низринулися вниз и… И что тогда? Ох, голова прямо гудит от этих розмыслов. Куда бы окиян утек? Не верю, прости Господи мою душу грешную, что вся наша земля плавает на воде, как плот на Сухоне. Должна быть некая книга про это…»

– Месяц, да ты не слушаешь, что глаголю-распинаюсь!

– А? Нет, вся во внимании.

– Зри, настоящая пушка. Ядра какие тяжелые. Раньше каменные были, а теперь из чугуна. Не поднять!

– А зачем столь тяжелые? Сделали бы полегче.

– Чем ядро тяжелее, тем дальше летит. Перо разве далеко закинешь? А камень – пожалуйста.

– Значит, если вещь легкая, она далеко не улетит? А как тогда сделать, чтоб ядро дальше чугунного улетело?

– Изготовить из еще более тяжелого. Из свинца, к примеру. Но это дорого. Потому пушки и через тысячу лет будут палить чугунными ядрами.

В голове Феодосии плеснулась, как рыба в воде, серебристая мысль. Плеснула – и ушла во глубины волн. Не успела Феодосия ее разглядеть, ухватить и облечь в слова. Мысль эта была об выстреле и связи веса ядра с далью полета.

«А если не ядро из свинца делать, а сильнее бросать, то бишь выталкивать из пушки? Как нужно толкнуть, чтоб достигло летящее ядро небесной сферы? А может, пушку длиннее сделать? Можно ли изладить пушку с версту? А чтоб не падала, подпереть дуло деревянными столбами или каменными сводами, как мост?»

– Месяц, как я тебе с сим мечом? Бают, булатный, с востока.

– Ты великолепен! – сказала Феодосия и с досадой принялась было ловить свои мысли, но те разбежались прочь, оборачиваясь и насмехаясь.

Долго не могла увести Феодосия Олексея из саадашного ряда, ибо торговали там как один военные люди, участники и самовидцы кровавых браней, в которых довелось им с сим оружием повергнуть врага. Ну как тут оторвешься!

Пошли опять пирожни, блинни, квасны, суслы, харчевни. Олексей вручил Феодосии блин, в который завернута была гречневая каша с рубленым яйцом, после чего сей блин, обжаренный еще раз в масле, обрел хрустящую коросту. Себе стрелец взял с пшенной кашей и яйцом. Для пробы дали друг другу откусить каждый от своего блина и, жуя, достигли золотого и серебряного ряда. Здесь лавки были покрепче и стражи побольше. Хотя изделия были, правду сказать, из дешевого бледного восточного золота, так, побрякушки для простых московиток. Дорогие украшения продавались в каменном Гостином дворе по соседству. Народу в золотом ряду было ничуть не меньше, чем в каком-нибудь ветошном. В основном, конечно, жены, не могшие оторвать алкающий взгляд от подвесок, перстней и иноземных морских земчугов (свои-то родные речные, мелкие).

Феодосия с восторгом принялась изучать выставленную в одной из лавок раковину, в перламутровых створках которой на золотом песке сияла круглая розовая земчужина.

– Это же из книги, – призывала она Олексея. – Пишем сейчас лексикон о морских чудовищах с миниатюрами, кои перечерчиваю крупно и раскрашиваю. Там намалеваны также и раковины, только огромные и закрученные в рог. Ну просто как у быка!

– Какого же размера в такой раке должна быть земчужина? – встрепенувшись, вопросил хозяин лавки. – Должно быть, с куриное яйцо?

– Вполне может быть, что и с гусиное, – подумав, ответила Феодосия.

– Любой земчуг тебе отдам! В золоте будешь ходить! – схватившись за рукоять пищали, выпалил Олексей Феодосии.

Хозяин лавки ничуть не удивился тому, что объект озолочения – монах, и, резво достав из ларца крест, усыпанный каменьями, принялся нахваливать его, прикладывая к груди Феодосии.

– Ох, нет, благодарствуйте, мы потом… – залепетала она и ринулась прочь.

На воле Феодосия накинулась на стрельца:

– Думаешь, что речешь?

– Как могу возле тебя думать? У меня и мысли-то разлетаются рядом с тобой.

– У меня тоже, – сокрушенно сказала Феодосия, чем весьма утяжелила копилку надежд Олексея.

Когда уж ноги не шли от усталости и уговаривала Феодосия стрельца выбираться с торжища, набрели они на две линии, где встретилась она, того не ожидая, и с прошлым, и с будущим…

Сперва оказались на коротенькой линии в закоулке между двумя крупчатыми рядами, торговавшей овощными фруктами. Яблочной пастилой Феодосию было не удивить, ибо ее в таких изрядных количествах заготавливали в монастыре, что каждый вечер выносили на стол на заедки мастерам и тем, кто собирался работать и нощью. Груши причудливых цветов, размеров и форм (были даже шишковатые), уложенные в стружку, апельсины и лимоны, облитые воском, сливы, сваренные с вином, – все это понравилось Феодосии. Она полюбовалась на горки светящихся сушеных абрикосов, изюма оттенком от воскового до темно-коричневого, сморщенного маслянистого чернослива, вишни и загадочных прозрачных ломтиков с названием «айба». Вместе с Олексеем подивилась на ярко-желтый фрукт, весьма схожий с переросшим огурцом, за который просили аж серебряный рубль.

– А как вы хотели? Это же дыня, а не репа какая-нибудь, – довольно развязно сказал продавец.

– А виноград у вас в лавке есть? – вспомнила Феодосия.

– Вестимо. Вон там.

Торговец взмахнул дланью в другой угол лавки. Феодосия приблизилась. На освещенном свечой прилавке стояли две плоские плетенки, в одной лежали связки ягод темно-синего, а в другой – травяного зелейного цвета. А рядом в маленьких лубяных туесках с откинутыми крышками ждали богатого покупателя красно-оранжевые, в седых разводах сахара на морщинах маленькие сердцевинки ее скляницы. Той, что подарена была возлюбленным Истомой и звенела в ручках сыночка Агеюшки.

Почему-то Феодосия не заплакала, как бывало в иных случаях при встрече с прошлым. Наоборот, вдруг возликовала догадка, что сие знак ей, знамение, что обязательно достигнет она небесных сфер, прозрачных и голубых, как Агеюшкина скляница, и там обнимет свое золотое чадце. И как только представила она сию картину, то сразу поняла с необъяснимым спокойствием, что сферы небесные – это прозрачные стеклянные шары! А значит, и Земля – тоже шар, мандарин, в морщинах которого текут реки и плещутся моря. А не выплескиваются воды, потому, что не успевают; зрила Феодосия однажды на Сухоне такую глуму, что крутил некий муж ушат на веревке и вода из него не выливалась, под конец только чуток плеснула.

– Любуешься? – подойдя близко к Феодосии, мягким голосом спросил Олексей.

– Любуюсь, – искренне ответила она. И с просветленной улыбкой вышла на волю.

– И чему радуешься?

– Так… Чудеса…

– О, чудеса сейчас увидишь, – многозначительно сказал Олексей.

И, схватив ее за локоть, завернул в закоулок с лавками, светившимися изнутри, как уютный храм в зимний вечер или волшебная лампа из цветного муранского стекла. На самом деле просто стало смеркаться и в лавках зажгли обычные свечи, но Феодосия пребывала в настроении, какое бывает перед Рождеством, когда каждый человек от мала до велика живет упованием и простой орех, завернутый в золоченую бумагу, кажется ему даром Божьим.

В сей чудесной лавке притаились волшебные (ненужные в хозяйстве) вещицы. Торговались башенки из кости, вставленные одна в другую, и совершенно невозможно было понять, как они друг в друга забрались? Лежали в стружках круглые волнистые стекла, как ломти густых сиропов – малинового, зелейного, квасного, горохового. Коль через такое стекло посмотреть на свечу, все становится малиновым. Или гороховым. Лежали шарики из дерева черного цвета и обычного, коричневого, но пахнувшего духами невестки Марии. «Сандал», – кратко сказал торговец. Стояли крошечные, как для куклы, мисочки и чаши из ярко-зеленого камня. «Малахит», – так же немногословно бросил продавец. «Шахматы», – перехватив взгляд Феодосии, изрек он еще через миг. «Вечный жар»… Нет, больше Феодосия так не согласна!

– А что это такое – вечный жар? – вежливо спросила она.

– А то не знаешь? – играя глазами, сказал Олексей.

Но Феодосия ему не ответила, а вперилась в продавца.

– Горячая вода, или сбитень, или отвар, все равно что, налитые вот сюда (перст ткнул в горлышко фарфоровой сулеи) и заткнутые втулкой (фарфоровая же затычка поднеслась к горлышку), не остывают никогда.

– Как – никогда? – удивилась Феодосия.

– Не может сего быть, – бросил Олексей. – А ты проверял?

– Проверял. Налил кипятка. Заткнул. Через день и ночь хлебнул…

– И чего?

– Обварился.

И торговец оттянул губу, показывая десну.

– Можно позрить, что там внутри? – спросила Феодосия.

– Ей! – поддержал ее Олексей.

– Пожалуйте, – пожал плечами продавец. – Я уж глядел.

– И?

– Ничего не выглядел.

– Но мы все-таки заглянем?

– Пожалуйте, – опять пожал плечами продавец.

Феодосия и Олексей прикрыли по одному глазу и, перекосив лица, уставились в темное горлышко…

– Блестит вроде, – сказала Феодосия.

– Ей. А может, нет. Не видно ни зги, – пробормотал Олексей.

– И откуда такое чудо взялось?

– Из Китая.

– Надо же, не гляди, что косо повязаны и лучиной щи хлебают, – сказал Олексей.

Торговец в третий раз пожал плечами. И поставил чудо в угол.

Ошеломленные вышли в синие сумерки и медленно пошли к воротам, думая каждый о своем.

Глава восьмая

Прогулочная

– Варсонофий, ты в чудеса веруешь?

– Верую. Как же не веровать?

– А с тобой случались?

– Нет.

Казалась, и Феодосии, и Варсонофию было вполне достаточно сего краткого обмена репликами, ибо оба вновь с удовлетворением замолчали.

Феодосия пребывала в размышлении и то обводила языком гладкие канавки между зубами, то возносила верхнюю губу так, что та крепко подпирала нос, то водила взором по монастырской стене, не видя ее.

С Варсонофием на пару вышли они из обители в город и шагали, погруженные каждый в свои мысли. Сей возможностью – пребывать рядом в молчании, понятном товарищу, братья очень дорожили друг в друге. И коли надо было работать или идти куда вдвоем, неизменно выбирали в сотоварищи один другого. Женоподобная внешность Феодосия, отталкивавшая других братьев, Варсонофия не смущала и даже привлекала: уж лучше с ним дружить, чем быть на побегушках у высокомерного Веньки Травника, поддакивать чванливому Ваньке Греку или оттенять красоту Тимки Гусятинского. Приязнь сдружившихся братьев была молчаливой, а потому зело плодотворной. В сей момент Варсонофий обдумывал самую блистательную оду, каковая только сочинялась в цивилизованном мире. А Феодосия мучилась разгадкой «Вечного жара», увиденного в лавке диковинок на торжище. Более всего терзал ее вопрос: может ли чудо быть создано лицом нехристианской веры?

«Коли @Вечный жар~ привезен буддой китайским, чудо ли то в истинном понимании слова? – озадачивала она свой ум. – От Бога или от дьявола чудесные явления, происходящие в землях нехристианских? Чудо – только доброе событие или всякого рода необъяснимая неожиданность? А коли объяснимая, то вещь сия остается чудом? Можно ли чудо растолковать или то уже будет не чудо, а разгаданная загадка?»

И доразмышлялась Феодосия до дела!

«У нехристей тоже бывают чудесные явления, – пришла она к своему собственному выводу. – Понятно, что творит их Бог, ибо Он един для всех, и для язычника и для африкийца. Но почему тогда Он, Всемогущий, не в силах обратить их в свою истинную веру? Может, и чудеса можно, нужно и должно творить самим?»

Задав себе сии коварные вопросы, не иначе самим врагом хвостатым подброшенные, Феодосия испуганно огляделась, словно прохожие могли прочитать ее мысли, и перекрестилась. Никто мыслей не прочитал. Даже чуткий душой Варсонофий продолжал бормотать рифмы.

– Ладья блистающа и вдохновенные гребцы… Гребцы… смельцы…

В оде Варсонофия весь мир уподоблялся груженой ладье, коя плывет по бесконечному окияну, ибо дует ей в корму Творец. Солнце и звезды, крутясь вокруг ладьи, движутся вместе с нею. Впрочем, идеи, выдвинутые поэтом, самого же его и мучили. Почто приплел он гребцов, коли ладья земная движется дуновением Божьим? А почто они с Феодосием вообще перебирают сейчас ногами по усыпанной ореховой скорлупой деревянной мостовой, коли в силах Его перемещать, что хочешь, чудесным образом?

– Феодосий, – осторожным шепотком спросил Варсонофий. – Почему солнце само крутится, а ноги сами собой не идут? Почему реки сами текут, без нашей помощи, а ладью должно грести в натуге? Почему дубы сами вырастают, а рожь сеять надо?

– Сам об том думал, – обрадованно ответила Феодосия. – Где грань того, что должен делать человек? Может ли делать чудеса? Имеет ли на это право?

– Придумали люди парус и освободили гребцов от тяжкого труда, – вел свое Варсонофий. – Сие – прогресс. Имеет ли человек право на прогресс? Что, как додумается кто-либо усовершенствовать и.... – Он вовсе понизил голос и наклонился к уху Феодосии.

– Ей, разве можно улучшать книгу книг? – ответила ему Феодосия. – А если нельзя ее, то что можно?

После сих загадочных реплик они замолчали, не находя ответов.

Афонская обитель Иверской Божьей Матери зело сильна была на острые и опасные вопросы. Несомненно, сие происходило от обилия иноземных книг, в том числе запрещенных, научных лабораторий и постоянных поездок за границу. Отчасти потворствовал тому и настоятель, игумен Феодор. Вернее, начальство монастырское жило своей начальственной жизнью, пребывая в благодушных иллюзиях относительно твердых порядков на вверенной территории, монахи же – своей, и было в их жизни такое, что стало бы откровением для преподобного. Так, ночами по монастырю бродили книги в затрепанных кожаных обложках с надписями «Начала арифметики», «Вопросы к исповедующимся» и тому подобными невинными заголовками. Удосужившийся же заглянуть под сию обманную обложку обнаружил бы творение неведомого автора вроде «О страстях любовных» или размышления Апулеуса о прелестях любви между юношами. Впрочем, все это читалось исключительно с познавательными целями, а не для греха. А Феодосия, в отличие от Варсонофия, об сих книгах пока вообще не знала.

Вскоре дошли братья до второй от монастыря росстани и, кратко распрощавшись, пошли в разные стороны по своим делам. Куда направил стопы Варсонофий, нам неведомо, а Феодосия собралась подотошнее изучить Москву. (Правда, испрашивая благословения на выход за стены монастыря, Феодосия обещала обследовать лишь храмы для перенятия опыта.)

Сперва пошла она наугад, уповая, что кривая линия куда-нибудь да выведет. Пройдя множество закоулков, задов с плетнями и заборами, притулившихся к церковным дворам хибар нищих и попрошаек, облаянная из-под ворот псами, перекрестившись на все кресты – и храмные, и церковные, и часовные, и домашних молелен, Феодосия в смятении – что, как заплутала? – поворотила на широкий ряд и, наконец, с облегчением достигла ворот Китай-города. Как только прошла она сие проезжее строение, стало ее кидать и толкать, как в жерновах. То и дело кто-то наступал ей на пятки или орудовал локтями. Прокладывали дорогу, давя людей, верховые. Орали на ухо бесчисленные торговцы. Ну чистый Вавилон!

– По ногам-то ровно цепом молотят, – бормотала Феодосия, впрочем, без сердитости.

Улица была усыпана таким толстым слоем скорлупы от лещинного ореха – у москвитов всегда были полные им карманы, – что и мостовой не видно. У жен и девиц орехи были уж надтреснуты. Богатым боярам скорлупу кололи слуги, демонстрируя окружающим (к их вящей зависти) заморские щипцы. Особо ретивые молодые детины картинно дробили лещину зубами, дабы произвесть впечатление на девок.

Пробравшись по толстой залежи скорлуп, Феодосия свернула вправо и оказалась на Никольской улице, о чем известила путницу доска на столбе.

Сперва Феодосии пришлось опасливо пробираться вдоль кабаков, распространявших пьяную брань и вонь сцы из-за углов, мимо ватаги кабацких ярыжек, задиравших прохожих или пристававших с просьбами дать копеечку. После оказалась Феодосия на небольшой площади между двором какой-то усадьбы и задами монастыря, вся стена которого была улеплена ужасными клетями монастырских нищих. Ворота усадьбы – не парадные, а людские – были распахнуты, и виднелись хлевы, кучи навоза, стаи кур, несмотря на морозец, деятельно бродивших по сору, и прорва народу, бранного, крикливого и уже частью хмельного. Наконец, и сие нелицеприятное место было преодолено, и Феодосия вышла на нарядную часть Никольской.

Что тут были за каменные палаты! Под медными кровлями, с непривычными висячими комнатами-глядельнями, с дорогими новенькими иконами над крыльцами и воротами! Нарумяненные клюквой и свеклой девки будто невзначай прогуливались вдоль хоромин, поглядывая в ворота. Нищие самого ужасного вида, с одутловатыми, покрытыми коркой лицами, терпеливо высиживали возле ворот, надеясь на выезд хозяина и его щедроты. Впрочем, ворота стерегла многочисленная охрана, и сам вид их уже задавал острастку – шлем на главе, секира в руках и кровожадная рожа.

Но Феодосию более всего привлекли не новомодные дворцы, а палата книгопечатного тиснения. Прочитав на воротах сию надпись, она с восторгом уставилась на удивительное здание с башнями, скульптурами единорога и всевидящего ока, с солнечными часами и открытыми в первом этаже книжными лавками. Так вот где изготовляют удивительную вещь – книги! И она, Феодосия, увидела сию палату собственными глазами!

Находясь под впечатлением и не зря ничего по сторонам, Феодосия прошла сквозь торговую толпу к стене, огораживавшей Китай-город со стороны Москвы-реки, и через ворота вышла на берег. И там жизнь кипела, как в котле. На снежке разложены были бесконечными рядами туши говяды, баранов, свиней. Отдельно за дешевую цену торговались говяжьи, бараньи и свиные головы, столь любимые русичами в виде студня, а нехристями из Азии – как праздничное блюдо, делившееся между едоками: кому уши, глаза, кому ноздри и прочая, в зависимости от заслуг. Далее шел торг готовыми срубами изб, бань, поварней и чуланов всех размеров. А на самом берегу возле моста Феодосия увидала водопровод! Не соврали тотемские попутчики, бая про московские диковинки.

Встав истуканом и расщеперив глаза, Феодосия глядела на водоводное устройство. Было оно весьма не сложно. На мелководье, а в это время года – во льду на долговязых сваях поднята невысокая клеть без крыши. На вкопанных в землю двух стволах деревьев с развилкой укреплена пара журавлев с бадьями. От клети вниз, к стоявшему поблизости строению, шел желоб из половины бревна, выдолбленного от сердцевины. Двое детин, стоя в клети, без остановки опускали бадьи в полынью, поднимали журавлем наверх и выливали воду в желоб. Все строение облито было замерзшей водой, бороды серого и желто-зеленого льда свисали до земли. Да и сваи, казалось, вторгнуты в валуны каменного льда. Более же всего Феодосию удивила простота устройства. «Отчего в Тотьме никто не догадался сделать водоводы? – подумала она. («Стереотип мышления», – ответил бы ей ученый отец Логгин.) – И что тянет воду вниз? Почему не взлетает она вверх? А дым – взлетает. Ясно, что дым али туман легче ушата воды. А как стать легче?»

С этими глупыми мыслями Феодосия вновь поднялась на гребень берега и вернулась в Китай-город. Опять пробралась в толпе между лавками и подошла к воротам в Кремль, устроенным внутри высоченной башни.

– Что за высота! – поделилась Феодосия восхищением с бедно одетым старичком, который глядел на нее, опираясь на клюку.

– Двадцать девять сажень, – подняв указательный перст, гордо пояснил старичок. – Вижу, ты, милый юный монах, впервые в Москве?

– Ей! Только вчера прибыл. Сего дня первый раз вышел поглядеть. – Феодосия и сама не знала, почто солгала.

– Сам Бог тебя ко мне привел, – с ласковой улыбкой промолвил старичок. – Сейчас тебе все про сии ворота расскажу.

– Правда? – обрадовалась Феодосия. – У тебя, дедушко, есть время? От дел тебя не отвлекаю?

– Что ты! Какие в мои лета дела?

– А колико много тебе, дедушко, лет?

– Не знаю. Кто ж их считает, лета стариковские? Колико ни есть, все мои. Да что обо мне говорить? Послушай лучше про сии ворота, поразившие тебя своею высотой. Называются Спасские тщанием царя нашего Алексея Михайловича. Он умом своим и благосердием увековечил в сих воротах Спас Нерукотворный. Ранее сии ворота назывались Флоровские, во-о-н по той церкви – зришь? – во имя Флора и Лавра. А в 1658 году, как теперь принято считать, от Рождества Христова, хотя мне по-стариковски и привычнее считать от сотворения мира, царь наш государь, любимейший и светлейший Алексей Михайлович, с торжеством встречал в сих воротах икону Спаса Нерукотворного, доставленную из Вятки. И тогда же Богом данный нам государь указал: проходя через ворота, снимать шапки и кланяться, крестясь, сей иконе, независимо от чинов и звания. Он и сам, отринув спесь или чванство, кланяется сему Спасу. А ежели кто по небрежению, забывчивости или в спешке не снимает шапку, то… видишь стражу стрелецкую?

– Вижу.

– Сии стражники останавливают ослушника и, отведя в сторону с дороги, велят класть пятьдесят земных поклонов.

– И часто такое можно узреть?

– Не часто. Ибо Алексей Михайлович издал для таких забываек указ, в коем запретил боярам и людям всех чинов вплоть до ближайших стольничих, стряпчих, сокольничих и иных въезжать в Спасские ворота верхом. Только своими ногами!

– И правильно, – согласилась с царем Феодосия. – Дай волю, так иные и в храм на кобыле верхом въедут. Надо уважение иметь!

Провожатый, удивленный писклявым голосом монаха, снова бросил незаметный взгляд на лицо его и, смекнув в чем дело, посочувствовал нелегкому кресту отрока быть чужим и среди мужей, и среди жен. «Вот бедолага-то несчастный. Сам мужик, а обличье бабье. Только в монахи и остается идти». И старичок еще более усердно, дабы не выдать поведением своих мыслей и тем не добавить монашкуу страданий, продолжил свой экскурсиус.

– Подойдем-ка, милый монах, поближе к воротам, станем здесь, чтоб ясно виден был нам образ Спасителя.

«Какой же чудный старичок, – с нежностью подумала Феодосия. – Взялся рассказать мне об Кремле… Все-таки прелепые и прерадушные люди московиты!»

– Ей, – согласилась она и прошла за своим неожиданным провожатым.

– Под образом можем видеть роспись на латинском языке. Силен ты в латинском?

– Не много, но силен, – заскромничала Феодосия.

– Что же там выписано?

– Иоанн Васильевич… Царь Грозный?

– Верно.

– …милостью Бога тверской, псковский, вятский, угорский, пермский, болгарский и иных и всея Руси государь, в лето тридцатое государствования указал построить сию башню, а строили ее Петр Антоний, Селарий Медиа…

– Медиоланский, – подсказал старичок.

– …в лето… что же сие слово значит?

– В лето воплощения Господня 1491 года.

– Ох, давно как!

– Ей, то дела давно минувших лет, когда вера и благочестие были покрепче, чем ныне. А сей день – одни деньги на уме и у бояр, и у простецов.

Старичок хотел прибавить к списку сребролюбцев и священнослужителей, но вовремя закусил язык.

– Петр – это архитектон. Прибыл в Москву из Рима с ватагой художников. Его чертежами вкруг древодельных стен Кремля возведены каменные.

Слово «чертеж» прибавило Феодосии интереса к рассказу, и она пуще прежнего обратилась во внимание.

– Построены стены те с восточной стороны в тыща пятьсот восьмое лето. По царскому велению Василия Иоанновича обмостили кирпичом сей ров. Бока рва укрепили крепостями с мостами на сводах, сиречь арках, на одном из коих мы и стоим. Ну, сие две часовенки. Этих строений в Москве сорок сороков, обо всех и не расскажешь.

Феодосия понимающе покивала головой.

– На иконе Спаситель стоит, – журчал старичок. – Правая его длань, как положено, благословляет нас, грешных, а в левую вложено Евангелие. Под правою десницею на коленях стоит святой Сергий, а под левою – святой Варлаам. В углах образа, как видишь, серафимы. Увенчаны Спасские ворота восьмигранным наконечником, на вершине сидит двуглавый орел. Ежели бы мы вошли в ворота, увидали бы там под сводами в углублениях в стенах другие святые образа. А теперь погляди на часомерье на башне!

– Дивное часомерье, – со всей душой согласилась Феодосия, которая до сей поры не видала таких современных часов – в родной Тотьме были попроще – и оттого не сразу и поняла, что это за вещь с видами раззолоченного солнца, месяца и звезд красуется на башне?

– Без часов как жить? Никак! – заливался старичок.

– Ей! Никак! – солгала Феодосия, которая, как и все тотьмичи, вполне обходилась без точного часового механизма. Но некоторое сомнение в важности часомерья заставило ее уточнить: – А разве в Кремле петухов нет? Али запрещено их в граде держать?

– Какой петух тебе подскажет, когда надо явиться на кремлевский двор на цареву службу? У царя все расписано наперед: в какой час быть думе, в какой – выходу к боярам, в какой – идти к потехе. Олей! Сейчас как раз колокола, а их там чертова дюжина, перечасье – четверть часа отобьют.

И точно, вдруг раздался прелепый недолгий переливчатый звон, и москвичи, случившиеся поблизости, с важностию подняли головы к башне и деловито промолвили: «Ишь ты, время-то как пролетело! Уж четверть второго!»

– Как же по им время узнавать? Что-то мне не понятно, – призналась Феодосия.

– Видишь круги? То указные колеса, или узнатные, по-иному говоря. На небесной лазури укреплены указные же слова… Вон те, золоченые – двенадцать, три, шесть. Между ними, цифирями, серебряные звездочки указывают получасье.

– Цифири?

– Можно и цифири сказать. Позри, на указном колесе есть луч в образе стрелы…

– Ей, зрю.

– Колесо вертится вокруг цифирей и лучом указует, какой ныне час дня или ночи.

– А кто ж его вертит? Али в башне нарочный человек для сего есть?

– Нет, милый монах, – ласково засмеялся старичок. – Вертит его механизм из зубчатых колес. Сделал аглицкий ученый Христофор Галовей. А колокола отлил, чтоб выводили чудный звон, чугунолитец Кирила сын Самойлов. Ну, вон там церковь Смоленская, там другие еще церква. Справа крытый сверху не медью или щепой, а землею и с пушками на кровле – земский приказ. Вот и весь мой сказ!

С сими словами старичок снял шапку и склонил перед Феодосией сероватую проплешину с коричневыми пятнами.

– Спасибо, дедушко! Уж так спасибо! – поклонилась в свою очередь Феодосия. – Век не забуду!

– Спасать меня Бог будет, – промолвил старичок, снизу поглядывая Феодосии в лицо. – А мы уж слово Его несем как можем, не ленимся. Дай Бог и тебе здоровья, милый монах. Чтоб запомнился тебе мой нехитрый рассказ. С душой рекши…

Прощанье явно затянулось.

И тут Феодосию обожгла догадная мысль, что старичок ждет платы.

«Так он за деньги баял? Ох, дурка я безголовая!» – шаря в тайном кармане кафтана, сокрушалась Феодосия. Наконец нащупала полкопейки, оказавшиеся в одеждах не иначе как чудом, с облегчением извлекла, рассмотрела и стыдливо сунула в пясть старичка.

– Более нет ничего… – виновато сказала Феодосия, испытывая мучительную неловкость за то, что старик взял с нее деньги после того, как столь любовно баял об образе.

– И на том спаси Господи! – поклонился старичок и надел шапку, все еще ласково улыбаясь. – За деньгами не гонюсь, колико добрые люди дадут, толику и рад. На тот свет ворота узкие, с собой ничего не унесешь. Приходи еще! Расскажу тебе об Спасе на Рову.

– Приду, должно быть, – соврала Феодосия и ринулась прочь с моста.

«Ох, московиты! Ох, правду баял Олексей! Один воз рассыплют, а два подберут!» – дивилась Феодосия, пробираясь между книжными лавками.

«Хитрожопые они, – словно услыхала она голос честной вдовы повитухи Матрены. – На кривой козе их не объедешь! Где глянут, там позолота слиняет! Ох, длани загребущие, задарма и не перднут!»

«Так, баба Матрена», – вступила Феодосия в мыслительную беседу.

«Не то что мы, честные вдовы, – плачущим голосом продолжала повитуха. – Бывало, бежишь в ночь-полночь, в холод-мороз в дальнюю слободу чадо повивать, об расплате и не думаешь, лишь бы принять младенца Божьего живым-здоровым».

Ох, не к месту напомнила повитуха про младенца. Ибо Феодосия от ее слов впала в грусть, задумавшись об сыночке Агеюшке.

Долго ли, коротко ли брела она, как вдруг поднялась вокруг толкотня, Феодосию отпихнули в сторону, после – в другую и наконец прижали к коновязному столбу возле входа в каменное строение с гульбищем да лавками – Гостиный двор. Сие уплотнение толпы ловко произвели телохранители-гридни, верховые и пешие, освободив проход от роскошной повозки к дверям Гостиного двора. Встав живым коридором, стражники замерли. Феодосия поразилась их виду. Облик парни имели совершенно иноземный. Кургузые кафтаны были не алыми с зеленым, как ценилось у тотемских детин, а лиловыми, незабудковыми, очень короткими, с хрустальными пуговицами и кружевом из-под обшлагов! Более того, не было у стражников окладистых бород, какие приличествуют православным мужам, лишь слегка прикрывали лицо коротко постриженные чертенячьи бородки.

– У-у, рожи скобленые, – тихо гневались в толпе.

Когда же открылась дверь повозки, Феодосия и вовсе почувствовала себя нищенкой, не ведавшей, что такое роскошь и нынешняя мода. По ступеньке, на которую наброшен был мех, небрежно, но с величественным высокомерием, спустился средних лет боярин в европейском одеянии. Кафтан был столь короток, что Феодосия со смущением узрела крепкие стройные ноги боярина. Рукава охабня, который, впрочем, и охабнем-то не назовешь, не свисали до земли, как полагается родовитому человеку, а заканчивались у запястий белоснежным узорным кружевом.

– Ну ровно баба любострастная! – пробормотал кто-то возле уха Феодосии, видимо, тоже смущенный кружевными подзорами.

Руки боярина помещались в тонких кожаных рукавицах с отдельным чехольчиком для каждого пальца (Феодосии не доводилось еще видеть кожаных перчаток) и поверх кожи унизаны перстнями. Пока боярин был вдалеке, Феодосия никак не могла разобрать, что темнеется у него на лице, а когда приблизился, увидала два серебристых колесика на носу и поняла, что то окуляры, привязанные к голове шелковой лентой!

Не глядя на глазеющую толпу, боярин вошел в Гостиный двор, переговариваясь с провожатыми по-польски и по-английски. Феодосию опахнула струя цветочного запаха, кажется, ландыша и розы.

– Кто же это? – не удержалась Феодосия от любопытствующего вопроса.

– Кравчий государя и думный боярин Андрей Митрофанович Соколов, – ответил ей притиснутый к стене сосед. – Богач, каких свет не видывал.

– Неужто и к царю на поклон в кружевах и очках ходит? – недоверчиво спросила Феодосия.

– Не-е-т! Это они на отдыхе в воскресный день беснуются. В думу явись-ка этаким жупелом, так живо кафтан-то заморский с плеч стянут да изрубят в клочья. Алексей Михайлович хоть и тишайший царь, а обезьянничать не позволит.

Впрочем, как ни поносили самовидцы красавца Соколова, а в душе каждый понимал, что наряжен он великолепно и в таких кафтанах не иначе на приемы к французскому и английскому королям хаживал.

Феодосия выбралась из толпы и поспешила в монастырь. Кружева и серебряные очки ее мало прельщали.

Глава девятая

Познавательная

– …все с восторгом и придыханием рассказал, а он небрежно так это мне бросает: «Сие обычный термостатус, или, короче, термосус». А я-то думал, что чудо необычайное зрил! Вот какое забавное дело. А может, и не забавное…

Феодосия скороговоркой (уже приучилась говорить о себе в мужском роде без запинки), приправленной легкой усмешкой, можно сказать, несколькими крупинками смеха (зело потешаться было невозможно, ибо беседа проходила во время ее последнего всенощного бдения), перешептывала другу Варсонофию, как поведала старшему чертежному дьяку Макарию про увиденный в китайской лавке «Вечный жар», а он не то что не выказал удивления, а и к словам не пристав, не оторвав взора от чертежа, между делом пробормотал про то, как устроено сие необыкновенное чудо.

– У того фарфорового сосуда двойные стенки, а между ними голимая пустота – воздух откачан, – звонким шепотом пояснила Феодосия Варсонофию. – Ледяная пустота! А как воздух передает голоса, все звуки, ветры и прочая, то без него тепло не может через пустоту пробраться, и потому напиток сохраняется в сосуде горячим.

– И все? – подивился Варсонофий. – Так просто?

– Ей! – ответила Феодосия.

А потом внезапно вздрогнула с кратким вздохом, выпрямилась на коленях, устыдившись своей расслабленно скругленной спины, сложила длани перед грудью и воскликнула, глядя на тепло мерцающий во тьме алтарь:

– О! Господи! Благодарю тебя за то, что все самые сложные вещи, мысли, деяния и материи создал ты из таких самых простых деталей и основ, что даже я, жалкий раб Твой, могу осмыслить их устройство! Благодарю, что позволяешь проникать в суть и устройство чего бы то ни было, не ограничивая разум человеческий лишь созерцанием. Только Ты в величавой своей мощи мог сотворить горсть крошечных буквиц, из которых сложены велико лепейшие книги. Только Ты в грозной своей силе мог создать семь, а то и пять крошечных нот, из которых слагаются ликующие и грозные песнопения. Ты дал семь простых красок, из которых простираются многоцветные фрески. Всего из четырех сутей – воды, земли, огня и воздуха Ты воздвиг целый мир. И как из крошечных одинаковых сот образуется огромный улей, так из молекул воздвигается вещный мир, а из кратких заповедей – порядок и нравственность всех душ. И этой простотой начал Ты указал нам, что мир познаваем.

Варсонофий чем дальше, тем с большим удивлением взирал на друга, молившегося столь непривычно, сколь и горячо. Не ожидал он от скромного Феодосия краснословия.

– Клянусь, что все свои знания употреблю только во благо Веры, Истины и Заветов Твоих, – голос Феодосии становился громче, а затем оборвался.

Ворсонофий оторопело глядел на Феодосию.

Наступила глубокая тишина.

И в сей момент светильник пред алтарем вдруг вспыхнул сильнее. Качнулись огоньки свечей. Протянулась струя ароматнейшего ладана. Мягкий приятнейший теплый поток воздуха (казалось, что из печи вынимают хлеба, хотя печеным вовсе не пахло) окутал коленопреклоненных братьев. Крест в руках Феодосии засветился, словно отражая свет тихого огня. И она, медленно повернув главу к Варсонофию, промолвила:

– Слышу… Мне будет знание… И вознесется оно в огнях блистающих…

Обомлевший Варсонофий не осмелился и рот открыть, дабы вопросить, что именно слышал брат Феодосий? И что вознесется? Узрев на повернувшемся к нему лице слезы, поэт призадумался, после чего только и нашелся, что неуверенно промолвить:

– Дать, что ли, тебе те книги?

– Какие? – украдкой отерев слезы, смущенно спросила Феодосия.

– Те, что читать не полагается.

– Дай.

– Утром, сразу после третьих петухов, пока братия будет просыпаться и умываться, зайди ко мне. Одна книга как раз сейчас у меня в келье припрятана.

– Ладно.

– Тогда пошедши?

– Ей.

В то утро закончилась двадцатинощная епитимья, наложенная настоятелем монастыря Феодором на Феодосию. Игумен был прозорлив: усмирив тело, воссияла она духом, уверовав в познание и скромную свою возможность в ём участвовать.

В три часа ночи, что обозначили вторичным кукареканьем многочисленные московские петухи, самые стойкие и отрешенные монахи-старцы в количестве пяти человек явились на короткую молитву. С удивлением обнаружили они, что в храме тепло, хотя он не топился, и дух благолепный, и треск свечей веселый, и лампады теплятся, как золотые пчелки. И самый престарый монах (после девятого десятка стал он забывать считать годы, потому точный возраст его не был известен, но юность пришлась на времена, когда девки прыгали голыми через костры) понял, что сие – добрый ему знак: кончились его земные мучения и не далее как сегодня отправится он в мир иной, вечный в своей красоте и доброте. Говорить, что знаки сии предназначались не ему, а брату Феодосию, было бесполезно. Старец радостно поспешил в свою келью, омылся, лег на лавку, закрыл очеса и тихо почил.

В шесть часов брат из соседней кельи обнаружил покойного. В связи с кончиной патриарха монастырского все работы в мастерских и цехах были отменены, вместо того предписывались службы в храме и молитвы в кельях. Благодаря сему послаблению Феодосия и смогла за сутки от корки до корки прочитать удивительную книгу, тайно данную ей Варсонофием.

– О чем баяние? – спросила Феодосия, принимая в складки рясы тонкую темную книжицу на латыни.

– Черт его знает! Прости, Господи! Полная дьявольская гадость, бред, галлюцинации. Ни слова правды, само собой. Так, читаем для полноты знаний, какую чушь собачью могут понаписать иные глупцы.

На самом деле Варсонофий, конечно, так не думал. Книга его увлекла и удивила, заставив задуматься о множестве непонятных вещей. Но кто бы посмел в том признаться, когда на каждых воротах висели богохульники? Потому и отозвался о книге нарочито небрежно и осуждающе.

– Ну хоть в двух словах – про что писание? – не отставала заинтригованная Феодосия. – Ведьминское, прости Господи?

– Не совсем, хотя вроде того, – уклончиво пробормотал рифмоплет.

– Об страстях любовных, что ли? – краснея, вопросила Феодосия.

– Об том, как прилетали с другой планиды… уж не знаю, как их и назвать… Инопланидные людины. Похоже, с Луны прилетели. Побыли и снова улетели.

Феодосия застыла истуканом, если б только у каменного щурбана сердце могло колотиться, как набатный колокол. Наконец с трудом произнесла:

– Как улетели? На чем? Али крылья у них? Али святым духом? Али как баба Яга, прости, Господи, мое умовредие?

– Верхом на огне в серебряной летательной ступе. Навроде потешной ракеты. Да там рисунок есть, сам поглядишь. А как прочитаешь, дам тебе книжку про любовны совокупления древних греков.

– Ей… ей… – не помня себя и едва слыша Варсонофия, кивнула Феодосия. – Про греков…

Она молча, как засватанная, и в каком-то забытьи (что Варсонофий списал на двадцать почти бессонных ночей) медленно пошла по галерее, устланной сеном, в свое крыло двора. Все то время, пока она мучилась вопросом, как взлететь на седьмое небо, дабы встретиться с Агеюшкой, – махолетом, либо крылатой ладьей, либо из пушки, – рядом с ней находилась книга, в которой на все отвечено и даже есть чертеж летательной ступы! И сегодня, после горячей молитвы, ей откроется сие знание. Ну разве не чудо?! О, как нужны человеку чудеса, ибо они окрыляют! О, нужно творить их всеми силами! И мысль, еще не обретшую четких контуров, а лишь брезжившую, дабы не ускользнула, Феодосия быстро записала в маленьком поминальнике. После плеснула воды в кружку, отломила половину ржаной рогульки, посыпанной манной крупой (хоть трапезничать в кельях и было строго заповедано), и, торопливо жуя, жадно раскрыла на столе книжку.

Книжица была изрядно потрепанной, уголки толстых листов загибались, отдавали желтизной и жиром, и многочисленными прожилками и трещинками помятостей более всего напоминали лист березы, пролежавший под снегом целую зиму. Да и вся книга казалась темной и натруженной, как руки старца. Но крупный латинский шрифт, отпечатанный, похоже, с гравюр, и такие же отпечатанные (а не нарисованные от руки миниатюристом) иллюстрации достаточно сохранились и нехудо читались. Обложку книги Феодосия увидать не смогла, поелику побоялась выпрастывать ее из засаленной кожаной обертки с ложной надписью от руки «Требник на кажинный день», но заглавие повторялось внутри. «Рассуждение о монстрах инопланидных и самовидные о том свидетельства», – перевела Феодосия. Не в силах сдержать возбуждение, быстро пролистала книгу до первого рисунка, но устыдилась своей поспешности и, не разглядывая рисунок детально, вновь вернулась к первой странице. «Не торопью, не торопью», – проборомотала она и принялась за чтение.

Из текста следовало, что сия книга перепечатана с рукописного экземпляра в 1078 году от Рождества Христова, но события, в ней описанные, относятся к 960 году и имели место в Шотландии.

Прежде чем автор перешел к непосредственным событиям, он довольно долго и пространно порассуждал о монстрах вообще и небесных в частности, а также ударился в теоретические розмыслы о том, чьими руками – Бога или дьявола могли быть созданы конкретные чудовища, посетившие Шотландские земли. Так и не придя ни к какому выводу и при этом ловко уйдя от ответа, автор наконец-то, на десятой странице, перешел к делу: пересказал витиевато свидетельства самовидцев события.

Селение, имевшее совсем не шотландское название Эшвуд, раскинулось под стенами каменной башни – родового поместья некоего Дугласа (впрочем, фамилия владельца не имела никакого значения для дальнейших событий). Было в нем около полусотни сложенных из дикого камня и крытых соломой домов с очагами, хлевами и огородами, в коих росли бобы, фасоль, горох, лук, репа и брюква. В низине простирались поля ячменя и хмеля, а также нетронутые луга, где жены и отрочата собирали пряные травы и полудикий чеснок. А ежели бы пройти за соседнюю вершину, то можно увидеть глубокое, холодное и чистое, как кристаль, озеро под названием Локс-Несс. Известно, что в студеных водах водилась самая лучшая рыба, поэтому с позволения своего владельца Дугласа эшвудцы хаживали к озеру на рыболовлю. В каждом дворе, не говоря уж о поместье, имелись изрядные стада овец и коз. В общем, это было суровое, но обжитое место. И то, что случилось, видели несколько сотен человек, так что не было оснований не верить сей басне.

На рассвете 23 сентября селище разбудил гул и грохот, шедший с небес. В первый момент все было подумали, что приближается сильная гроза. Но, вслушавшись, засомневались в громовых раскатах – к звуку примешивалось жужжание, как если бы по небосводу мог лететь рой диких пчел размером с башню сэра Дугласа, а также треск, словно некто разрывал шелк небесной сферы. Поскольку у добрых эшвудцев окна на ночь закрывались ставнями, то для озирания явления многие повыскакивали из домов во двор.

Сумеречный небосклон, на котором только-только появилась полоска розового света, был чист – ни одной грозовой тучи, да и вообще каких бы то ни было туч или облачков. Но громогласный шум продолжался. Самая древняя бабуся высказала мнение, что сие – шум приближающегося дракона: будучи девчонкой, она однажды встречалась с ним, когда огнедышащее чудище еле-еле отвадили от деревни, отдав ему на съедение самую прелепую девицу и сорок овец. Но не успели эшвудцы попрятать девиц и вооружиться дрекольем, как на небосводе появилась точка белого огня, стремительно приблизилась, повисла на мгновение над деревней, а потом быстро опустилась совсем низко, выметывая огненные хвосты. То была огромная серебряная ступа, закопченная понизу, из которой вниз летели кометы, разметывая горячим огненным ветром кусты и траву. Все жители так и замерли, как стояли, лишь задрали головы вверх.

– Да ведь это святой Георгий на огненной колеснице! – фальцетом выкрикнул вдруг селищенский капеллан.

– Дьявол!

– Христос спускается с небес!

– Дракон! Дракон!

– Палец Господа отвалился и упал с небес! Огненный палец Творца! Как же Он велик, коли один только перст его с дуб величиною?! Сие указующий перст!

Версии зрителей разнились сообразно воспитанию, багажу знаний и количеству грехов.

Тем не менее мужи селения, бывшие по роду своему задиристыми бийцами, отойдя от столбняка, дружно кинулись за более вещным, чем колья, оружием. А самый быстрый и кровожадный успел даже выпустить в ступу град стрел. После сего кометные огни прекратили выметываться из ступы, и наступила невероятная тишина. Ступа висела почти над самой землей, на высоте примерно молодого дуба. Встав наизготовку с копьями и колунами, мужи замерли, ожидая развития событий. В полной тишине, нарушаемой лишь стрекотом нескольких сорок, из бока ступы выдвинулся толстый кол навроде посоха, оказавшийся полой трубой. Из трубы выставились три копья, которые почти беззвучно раскрылись в виде треноги для шатра. Затем из одного копья так быстро, что эшвудцы не смогли понять, как сие устроено, развернулось белое, переливающееся бледным голубовато-розовым светом полотно. И вновь все замерло.

– Покров Богородицы опустился на нашу землю! – страстно выкрикнула одна из женщин и упала на колени.

– Парус небесной ладьи! – опроверг ее догадку рыжий эшвудец, когда-то ходивший морем.

– О! Господи! Сфера облачная разорвалась, и сие кусок ее!

– Это неба ломоть! Сейчас через прореху посыплются дожди и звезды.

– Обрывок с Млечного пути!

– С Луны люди прилетели! – тонким голосом выкрикнул деревенский дурачок. – Сейчас покажут нам вышитые картины лунного мира.

Но его осадили.

– Что мелешь, дурья твоя башка? Луна все время меняет размер, куда же деваются жители, когда она обращается в месяц? – логично вопросил один из местных богатеев – мельник. – Разве только сбиваются в кучу? На Луне никого нет, потому что невозможно жить в месте, которое днем и ночью испускает свет. Или можно жить на свече и в костре?

В общем, недостатка в идеях не было. Каждый выдвигал все новое, самое верное и правдоподобное объяснение сути повисшего над землей белого полотна. Неугомонный рыжий эшвудец в запале снова натянул было лук, но полотно вдруг пронизалось слабым голубоватым светом, похожим на тот, что блуждал прошлым летом над могилой местной ведьмы. (Доводы учителя церковной школы, что то были светлячки, не убедили ни одного эшвудца. Учитель – человек заезжий, эшвудскую ведьму не знавал, где ему было поверить, что на ее могилу не то что светлячки, а и вороны не решались садиться?) Так вот… (Или, как сказала бы Феодосия, «А се…») Сей голубоватый свет покрыл парус словно тонким слоем тумана, если бы туман мог быть прозрачным. Зрители молча разинули рты, не зная, что и подумать. И пока они стояли, вытаращив зенки, холст – час от часу не легче! – превратился в движущийся гобелен. Да! Ей! Узоры на гобелене шевелились. От ужаса зашевелились и волосы на головах эшвудцев.

– Чур меня! Чур! – воскликнули многие.

Кто-то крестился, кто-то обводил вокруг себя и детей на земле круг.

И только учитель, хоть и побледнел, но держался стойко.

– Это оптическое явление! Мираж, какие бывают в пустыне! – убеждал он эшвудцев, хватая их за рукава. – Научно объяснимое событие!

Но его грубо отпихивали.

– Сие Божественное откровение нам! – воскликнул капеллан.

Наконец узор прекратил изменять фигуры, и на полотне показалась картина звездного неба. Невидимый провожатый с невероятной быстротой увлек за собой зрителей, и их взгляды пролетели сквозь россыпи звезд и приблизились к зеленоватой планиде. Снова появились куски узоров.

– Это словеса! Словеса! – догадался учитель. – Но на каком языке?

Пред взглядами эшвудцев пронеслись высокие белоснежные башни (не менее чем в дюжину раз выше замка Дугласа), стоявшие тесно и в огромной количестве, как если б то была сосновая роща. Взгляды зрителей втянуло в отверстие одной из башен, и внутри нее на фоне переливающегося ковра, явно палестинского, оказался прозрачный сундук, за которым сидел… Сидела? В общем, сидел монстр! Урод, которого родила от черта все та же эшвудская ведьма и которого от греха подальше эшвудцы сожгли, был просто красавец по сравнению с сим чужищем.

Все вздрогнули. Жены ладонями закрыли глаза чадам. (На сем месте повествование в книге прервалось двумя страницами иллюстраций, каковые Феодосия со вниманием изучила.)

Урод пошевелил выпученными глазами в стороны, а потом вдруг уставился прямо в лицо рыжему эшвудцу. Тот бесстрашно поднял лук и выстрелил в монстра. Стрела пролетела насквозь, не оставив дыры.

Вдруг к изображению прибавилось нечто, что не было ни видимым, ни слышимым, ни осязаемым, но тем не менее все зрители его почувствовали. Некая невидимая сила действовала на головы эшвудцев, так что они и без слов ощущали, что исходило от урода. Сперва всем стало приятно на душе, после – легко и беззаботно, затем словно нежные запахи поплыли над самовидцами, потом ощутился азарт, потом – чувство отдохновения.

Были сказаны из паруса и слова, но произносились они чересчур высокими звуками, так что разобрать их смогли лишь селищенские кошки. Ежели бы могли они баять, то сообщили эшвудцам, что сие – рассказ о планиде из соседней солнечной системы. Но кошки от сих неслышимых человеческими ушесами звуков лишь бросились врассыпную как угорелые.

Внезапно свет исчез, парус бесшумно свернулся, копья и труба втянулись в бок ступы, и она стала приподниматься.

– Улетают! – выдохнули зрители.

Не тут-то было. Неведомо из какой дыры в ступе на луг вывалилось нечто, что побежало по жухлой траве и сперва приблазилось зрителям приземистым кабаном на кривых лапах. Но по приближении оказалось, что это не кабан, а… а…

– Крокодил! – в ужасе выкрикнул эшвудец, хаживавший за моря в Африкию.

И хотя был он не прав (потому что монстр был не крокодил, а змей наподобие дракона), ему сразу и безоговорочно поверили.

Большинство самовидцев дрогнули и начали отступать, бабы похватали детей на руки.

Но и это чудо было не последним потрясением, что пришлось испытать эшвудцам.

Вслед за крокодилом на луг вывалился инопланидец в полных рыцарских доспехах (если бы доспехи могли быть раздутыми, как бочонок, и белыми) с опущенным на лицо слюдяным забралом. Инопланидец попытался дотянуться до крокодила тонким лучом света, но тот увернулся и помчался на своих кривых лапах мимо заветного дуба прямиком в горы.

Пока же все глядели вослед крокодилу, инопланидец поднялся назад, в ступу, из нее выметнулся огонь, и ступа с оглушающим рокотом поднялась ввысь, превратившись в точку, похожую на яркую звезду.

Рыжий эшвудец бесстрашно выстрелил вослед из лука, и тотчас все другие мужи метнули в небо кто копье, кто топор, да только без толку.

Тут поднялся среди селян гомон, который не смог прекратить даже звон церковного колокола. Несмотря на призыв, заутреня была задержана, так как капеллан не мог придумать, как истолковать случившееся в разрезе Святого Писания. После решил идти верным проторенным путем и грозно сообщил пастве, что сие – предупреждение за грехи эшвудцев. На том и порешили. И лишь учитель и дурачок стояли на своем: учитель полагал видение оптическим явлением, миражом, а дурачок – походом жителей Луны.

Феодосия окончила чтение далеко за полночь следующего дня. Брат Варсонофий уже с час пребывал в ее келье и якобы молился за упокой души испустившего дух старца, на самом деле в нетерпении ожидая, когда друг окончит чтение, дабы вдвоем обсудить прочитанное.

– Что скажешь? – вопросил он, как только Феодосия закрыла книгу и повернула к Варсонофию красные от напряженного чтения глаза. – Брехня сивой кобылы? Белены баснописец объелся?

– Ума не приложу, – растерянно сказала Феодосия. – Не знаю, что и думать. Как-то не верится. А с другой стороны, вдруг не кривда? Чего только в свете не бывает! Говорят, есть такие земли, где мыши летают. И даже белки. Так и зовутся – летяги. Взметываются в небо потешные ракеты, почему не возвергнуться ступе?

– Ну кайты, воздушные змеи по-нашему, тоже могут на бечеве по небу летать. Но чтоб стальная ступа с монстрами? – выказал сомнение Варсонофий. – Положим, чисто теоретически, огромная ступа в виде пули могла прилететь из еще более вящей пушки. Летят же заряды из пищали огнеметной. Положим! Но хоть режь меня, не могли сии монстры прилететь из небесных сфер. Потому что на небесах пребывают только ангелы, архангелы и прекрасные ликами души праведников, обретающих в раю. Монстров на сферах небесных нет, ибо высокое – вотчина Божья. Значит, прилетели они из других земель? За морем, конечно, чудища есть, но животного рода: слон, носорог, единорог, сфинкс. А животные, как известно, не подвластны умственной эволюции. Не может удав или гиппопотамус построить пушку! Значит, остается одно – монстры, если, конечно, они вообще были, а не приблазнились от долгого всеобщего пьянства, вылетели из-под земли. Из владений дьявола. Вытолкнули их ступу раскаленные газы по жерлу вулкана. Сии задние проходы (Варсонофий ухмыльнулся своей шутке) давно известны и установлены самовидцами. Наши, ездя на Пиренеи, видели такой проход в ад – Везувиус называется.

– Да, – встрепенулась Феодосия, – зрил я сию смрадную дыру в книге.

– А коли то черти прилетали, значит, не инопланидные люди. Не со звезд. Да и омерзительно думать, что на чудных золотистых звездах могут обитать дьявольские мерзкие твари.

Варсонофий прочитал книгу давно, потому имел время все досконально обдумать и выложить Феодосии свои розмыслы в завершенном виде.

Феодосия принялась страдать.

Аргументы Варсонофия весьма убедительны и логичны. Но тогда рушилась ее теория, что ступы небесные, сиречь ракеты, могут выстреливаться в небеса, тогда исчезала надежда, что она, Феодосия, сможет взлететь в небесные сферы к сыночку Агеюшке.

Феодосия растерянно молчала.

– Вот вам и разгадка, – торжествующе промолвил Варсонофий. – Никакие это не инопланетяне, а черти из адских подземелий. Да и то сказать, если бы – чисто теоретически – Творец заселил бы все планиды людьми, то они, люди, везде бы выглядели одинаково, единообразно. Ведь сотворены все от единого Адама! Это в Писании подтверждено.

– Похоже, так и есть, – страдая, протянула Феодосия. Но в следующий миг встрепенулась и вскрикнула: – Но погоди, брат Варсонофий, а как же ступа взлетела с поля в Эшвуде?! Ведь для разгона ей бы нужны были газы, толкающие ее из жерла, словно из пушки? А? Как сию неувязку истолкуешь?

Варсонофий расстроился. Эх, все было так гладко!

– Значит, могла это быть инопланетная огнеметная ладья?

– Но на каких дровах она летала? – упирался. Не хотелось Варсонофию отступать от своей блестящей теории адского происхождения серебряной ступы. – И из какого тумана был сотворен гобелен с иноземными картинами? Тот, что развернулся, словно парус с фресками?

– Брат, как в разных странах люди отличаются мерой познания и ученостью, так и на разных планетах наука может отличаться, – предположила Феодосия. – Конечно, то странно и порой нелогично. Ведь чада у любых народов в одно время начинают ходить и говорить. Напрашивается вывод, что и в науках все должны находиться на одном уровне развития. Но житие опровергает сию теорию. Московиты ходят уже в очках и едят ложками, а азиаты до сих хавают лучинами! Уж не говорю об африкийцах, кои бродят голыми, не ведая об платье. Что, как в далеких землях обошли нас в науках огнеметных? И летают уж люди по нуждам своим на ракетах, как мы ездим на возах?

– Чушь собачья! Ты, может, и в сапоги-скороходы веруешь? В ковры-самолеты? – насмешливо спросил Варсонофий. – В скатерть-самобранку? Или в электрические мельницы? А еще есть изрядная басня – про магнитные поля. Или про то, что земля вертится вкруг солнца.

Последний пример посеял в Феодосии сомнение насчет правдивости книжки.

– Я так думаю: сия книжонка – сборище сказок для древнеримских чад, в Риме народ был грамотный, – вбил Варсонофий последний гвоздь. – Хренотень, в общем, прости Господи, а не научный труд.

– Но разве может в книге быть неправда? – опять усомнилась Феодосия. Ох, сомнения унизывали ее нынче, как раки подол утопленника.

– А у стихоплета Веньки Травника что в книжке наплетено? Лжа лирическая! Ни словечка правдивого. Дескать, полюбила его со взаимностью распрекрасная боярышня…

– Так-то да… – согласилась Феодосия. – Вирши у Веньки дивно фантазийные. Как приблазилось-то ему про деву влюбленную!

– Именно! Потому вполне может статься, что книга сия писана ведьминским пером, так что все там было наоборот. Являлись ангелы на пронизанных светом облаках, а ведьма поганая эшвудская намарала своей крючковатой лапой, дескать, прилетали монстры в ступе. Тьфу! Своими бы руками придушил мерзавку. Прости, Господи!

– Согласен с тобой в сем желании, – промолвила Феодосия.

– Рад, что Бог привел тебя в наш монастырь! – признался Варсонофий. – Мне порой кажется, ты просто альтер эго мое.

– Что-что?

– Мое второе я. Слава Богу, что послал Он мне друга и единомысленника в твоем лице.

– Ладно тебе, – смутилась Феодосия.

– Нет, правда, так и кажется, что всю жизнь тебя знаю.

Варсонофий тихо подошел к двери, послушал ухом, не слышно ли чьих шагов в галерее, и вернулся к столу.

– Никому никогда не говорил об сем, а тебе скажу. Игумен Феодор… Поклянись, что умрет с тобой моя тайна…

– Варсонофий, может, лучше не знать мне чужой тайны? Что, как будет меня твой секрет томить али распирать? Что, как выболтаю в бреду или во сонме?

– Не выболтаешь. Сил моих нет, как хочу поделиться сей тайной! Прошу, прими ее в свои сокровенные мысли!

– Ну хорошо, – без энтузиазма промолвила Феодосия. – Говори.

– Знаю, что не выдашь мою тайну под пытками!

– Здрасьте! Под какими такими пытками? Нет уж, не желаю таких тайн!

– Насчет пыток это так, для красного слова, – заторопился Варсонофий. И быстро выпалил: – Игумен Феодор – отец мой кровный. Есмь, стало быть, его сын.

– Невелика тайна, – с облегчением сказала Феодосия после короткого молчания. – Я уж решил, что ты убил кого. Сын – это хорошо. – И трепетно добавила: – У меня тоже сын был, Агеюшка. Золотинка моя ясноглазая.

– Нет? – обрадовался Варсонофий. – Серьезно баешь?

– Ей! Утащили моего сыночка волки и задрали Агеюшку, мною вскормленного.

К счастью, на последний факт Варсонофий не обратил внимания, ибо решил, что «мною вскормленный» – то аллегория. От чувств.

– Страдалец ты мой, – с теплотой произнес Варсонофий.

– Погоди, – задумалась Феодосия. – А игумен Феодор об том знает? Об своем отцовстве?

– Увы, нет, – с грустью молвил Варсонофий. – Мне о сем поведала моя покойная матерь. Вот почему сия тайна так меня распирает!

– Отчего ж не откроешься отцу своему?

– Не хочу навредить его служению.

– Но для него, быть может, самое большое счастье и достижение, что есть у него сын! Может, ты его счастья лишаешь?

– Наше счастье – в Боге. Он наш отец. Мы Его сыновья.

– Не знаю, что и молвить на это, – сказала Феодосия. – Может, все-таки стоит тебе открыться?

– Нет! И помни, ты жизнью своей поклялся не выдать тайны!

– Когда это поклялся? – удивилась Феодосия.

– Только что!

– Ладно, ладно, не скажу ничего, уж забыл, об чем мы баяли. Ах, ей! Вспомнил! Об серебряной ракете.

– Что-то мне сонмится, – не поддержал беседы Варсонофий. – Пойду в келию. Бог с тобой, верный мой товарищ.

Рифмоплет засунул книжку под рясу, глянул в окошечко, за которым, впрочем, не углядел ничего, кроме тьмы кромешной, и пошел прочь.

– И с тобой пребудет Бог! – сказала вослед Феодосия.

Прикрыла дубовую дверь, помолилась, присела на лежанку… И вновь начала обмысливать книгу. И, как это чаще всего бывает с человеком, принялась истолковывать факты так, как приятно душе и угодно желаниям.

По прошествии нескольких минут Феодосия в пух и прах разбила все доводы Варсонофия. И твердо решила, что все в книге – чистая правда. Писано со слов послуха, самовидца. И сей очевидец действительно рассказал про прилет неких иноземцев с небесных сфер. Потому что ежели сии гости прибыли просто из других заморских стран, то приплыли бы на ладьях либо приехали с обозами. Почто из страны в страну через небо да облака летать? Ведь так ехать гораздо дольше. Сперва взлети на тыщу верст в небеса, потом снова спускайся… К чему такие усложненья? Нет, сия ступа, сиречь ракета, прилетела с небесной сферы. Возможно, просто свалилась по недосмотру на грешную землю. Но не это даже важно. Главное – взлететь в небесный белый свет живому человеку, не архангелу, можно! В конце концов, откуда бы тогда повитуха, честная вдова баба Матрена, набаяла сказку про бабу Ягу с ее ступой? Не зря говорят: сказка ложь, да в ней намек. Решено: эшвудская ракета – это явь. Значит, ее можно изготовить.

Феодосия вскочила, выскребла между половиц сухую горошину, весьма удачно давно лежавшую под половиком, и, сев внове на койку, принялась за физические экспериментусы: толкала горошину пальцем, каждый раз все сильнее, и глядела, как далеко та пролетит над войлочным одеялом. Выходило, чем сильнее толчок, тем дальше расстояние лёта.

– Как же высчитать дальность лёта? – задумалась Феодосия. – Понятно, чем сильнее человек, тем дальше он может забросить горошину или любой другой предмет. А от чего зависит сила человека? От его размера, это ясно. Ребенок али сухой дедушко так камень не бросит, как добрый молодец. Выходит, силушка зависит от количества пудов в теле. Или не в теле, а в чем?.. В чем же, если кидать ракету будет не человек? В подкидной доске? Господи, в подкидной доске!

Феодосия вскочила с лежанки.

Отпила воды из каменного горшка.

Охладила лицо из рукомойника.

– Ой, нет. Не получится с доской. Это какой же человек-гора должен на доску прыгнуть, чтоб ракета с другого конца в небо улетела? Нет, такого великана не существует в природе. Впрочем, надо поставить вещный эксперимент, тогда уж и делать конечные выводы. А пока не буду останавливаться лишь на одной версии.

Боже, какой ученой стала Феодосия!

– Разберем пищаль огнеметную. Она не в пример легче человека, но забрасывает кус железа весьма далеко. Значит, не обязательно толкать на ракету сильным весом. Есть вещества, которые при поджигании обретают богатырскую силу. Понятно, то порох. Но коли порох возгорится, то не сгорю ли в ракете? Что, как пойти другим путем? Сплести тетиву, которая при натяжении вытолкнет небесную ступу? Но кто натянет такую тетиву? И какой она должна быть толщины? Али с дерево? Надо бы все запи…

С сими словами Феодосия провалилась в сон.

Глава десятая

Чудодейственная

– Напоминаю, на сей седьмице каждый должен придумать укрепительное чудо, дабы отвратить народ от пустодеятельного и греховного гадания, ворожбы, волхования, чарования, коими он с твердолобым упорством занимается в самые божественные и возвышенные дни – святочные и рождественские. Брат, с Божьей помощью измысливший самое наилучшее чудо, получит награду… – Игумен Феодор держал паузу, во время которой братия заинтересованно смотрела на него.

– И что за награда? – звучно прошептал кто-то из монахов.

– Разве за награды служим мы Господу нашему? – обвинил настоятель, услышавший сие шептание.

– Нет! – испуганно подал голос с места все тот же монах.

Игумен Феодор удовлетворенно кивнул главою и вновь возвысил глас:

– Награда сия весьма полезна для духовного роста…

– Ну? – нетерпеливо промолвил Венька Травников.

– Али крест, усыпанный каменьями? – мечтательно пробормотал его товарищ.

– Говорили бы, отец Феодор, наконец, не тянули бы худой конец, – не унимался исподтишка шутить рифмоплет.

Соседи Веньки сдавленно засмеялись, склонив головы.

– И весьма будет способствовать… – эхом отдавался под сводами трапезной громкий голос игумена.

– Ей-богу, не дождаться, – сокрушенно сообщил дружкам Венька, заглушая речь настоятеля. Так что Феодосия, сидевшая с Варсонофием в последнем ряду столов, услыхала только завершение речи:

– Метеоры… месяц… будет удален…

– Об чем начальство речет? – взволнованно спросила Феодосия своего товарища. – Метеоры? Какие метеоры? Кто на метеорах будет отправлен? Хочу на метеорах! Меня возьмите! Варсонофий, растолкуй же, об чем выступление?

– Каждый год победителя укрепительных чудес в награду удаляют на месяц в какое-нибудь заморское подворье, – разъяснил Феодосии Варсонофий. – В Иерусалим, в Афон либо еще куда. На сей раз, видишь ли, в греческие Метеоры откомандируют. Это название места с монастырями.

– Метеоры… – со всхлипом прошептала Феодосия. – С ума бы не сойти! Метеоры! Летящие по небесам…

Олей! О! То знак! Она, Феодосия, должна непременно стать победителем неведомых укрепительных чудес и попасть в Метеоры! Там произойдет нечто… То, что приблизит ее к полету на небеса, ко встрече с сыном Агеюшкой.

– Варсонофий, разъясни скорее, что за укрепительные чудеса надо измыслить? – шепотом попросила Феодосия, встряхивая в нетерпении дланями, сложенными замком перед грудью.

– Да что ты трясешься, как студень, – начал было Варсонофий, но, глянув на друга, заговорил скороговоркой: – В Рождество завсегда темный народ ждет чуда. Впрочем, и не темный тоже ждет, – поправился он. – И когда его получает, то зело укрепляется в вере. Потому сии чудеса в нашем монастыре называются – укрепительные. Царь-батюшка наш, Алексей Михайлович, тоже будет чудесничать: миловать казнимых, давать богатое приданое безвещным сиротливым девицам и прочая карусель. И храмы, и монастыри московские будут тягаться друг с другом в чудесах для паствы. Но чудеса устроить не так-то просто, ежели денег нет. Не можем же мы, в самом деле, превращать воду в вино третий год подряд. Да и плачущие иконы как-то уже не потрясают народ московский. Избалованы чудесами! Ты сам видел, что на Китай-городе торгуют. Такие ковры-самолеты по сходной цене всучат, что поди-ка с ними потягайся! Поэтому у нас сложилась традиция: кто самое увлекательное чудо придумает, получит награду – заморский вояж за казенный счет.

– Варсонофий, я должен эту награду получить! – сказала Феодосия, вышагивая рядом с другом по расчищенной в снегу дорожке. – Мне очень в Метеоры хочется.

– Выдумляй! Кто тебе мешает?

– А в том году какие чудеса были?

– Да все то же. Тимка Гусятинский объявлял, на какой день недели выпадет дата, каковую назовет желающий. Но никто особо не вдохновился. Большинство, выйдя прочь, говорили с недоверием: «А поди его проверь! Может, брешет?»

– Скатерть-самобранка? – вспомнив баяния повитухи бабы Матрены, встрепенулась Феодосия.

– Старо как свет, – отмахнулся Варсонофий. – И скатерть-самобранка была, и рог изобилия, и святые кровоточащие, и сладковонное облако. Нет, лгу: сладковонное облако – это не у нас, а в Горицах во Полях деяли.

– А в нашем монастыре еще какие чудеса вершились?

– Ну, писали мы молоком на бумажках разные откровения в стихах. Всякий желающий вытягивал сию бумажку, подносил к огню и с потрясением (Варсонофий изобразил театральный ужас) видел, как проявляются словеса. Ну там рифмоплетное что-нибудь… «Коль вера станет крепче, усыплют дом каменья самоцветны».

– Ерунда какая, прости Господи! – пробормотала Феодосия.

– А я тебе об чем? Какой год не чудеса, а балаган селищенский. Только что не гусли-самогуды! Может, ты на свежую голову что измыслишь?

– А что?

– Кабы знал, сам поехал бы в греческие Метеоры!

– Может, от основ отталкиваться? – предложила Феодосия.

– Ходить по воде, аки по суху? Были уже у нас и самовспыхивающие свечи, и голоса небесные, и подснежники, цветущие в вертепе, и одежды непромокаемые – воском навощили. И даже прозрение слепого.

– Да? – удивилась Феодосия. – А слепого-то как исцелили?

– Феатр одного актера, – усмехнулся Варсонофий.

– А-а… уловка, значит?

– Естественно. Новенького послушника, коего никто не знал, ибо пришел он недавно из Сибири, украсили на оба глаза бельмами, те и отвалились по прочтении молитвы об исцелении.

– А из чего бельма сотворили?

– Тесто из рисовой муки, – разъяснил Варсонофий. – Оно, коль его тонко раскатать, прозрачным становится, как молочное стекло. Муку рисовую на Китай-городе в азиатской харчевне взяли, там суп из стеклянной лапши каждый день подают. Но православный народ в сии злосмрадные харчевни не заглядывает и знать про рисовую муку не знает. Хотя, говорят, бабы богатые ею рожи белят. Но богатые бояре на наши чудеса глядеть редко ходят. Чудеса – то для простецкого народа. В общем, бельма после молитвы свалились в чашу с водой и растворилось без следа. И слепой монах, которого в храм наш привели поводыри, внезапно прозрел и возопил: «Свет вижу!»

– Нехорошо как-то, – нахмурилась Феодосия. – Лжа обманная.

– А что делать? Без чудес народу тоже никак. Народ хочет чуда!

– Это верно, – согласилась Феодосия по раздумьи, уже прощаясь с Варсонофием в галерее с кельями.

– Так что дерзай, брат Феодосий!

– Попытаюсь, – пообещала Феодосия. И тут же предложила: – Может, белочка будет разгрызать орехи, а в них ядра – чистый изумруд?

– Было уже такое прошлый год в храме на Яузе. Белка еще и песни пищала. Так что надобно что-либо более оригинальное. Покойной ночи! Бог тебя храни, брат.

Какая там покойная ночь! Феодосия до петухов жгла лампу, записывая идеи чудес. Или, как теперь она учено выражалась, книг латинских начитавшись, «концепции».

– Ядрено! – только и крякнул старший чертежный дьяк Макарий, когда по прошествии седьмицы Феодосия принесла ему записи и чертежи. – Молодец!

Феодосия задохнулась от радости и широко распахнула глаза, приготовясь с жаром излагать план воплощения чудес. Но Макарий остановил:

– Погоди ликовать. Доложу игумену. Ему решать. Но чует мое сердце, что согласится со всем… Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, прости меня Господи.

Прозорливый Макарий как в воду глядел. Настоятель удовлетворенно хмыкнул (что водилось за ним не часто) и утвердил почти весь список Феодосьиных чудес скопом.

И закипела у Феодосии работа. Впрочем, многие, даже верный товарищ Варсонофий, выражали сомнение в возможности воплощения некоторых Феодосьиных задумок.

– Но как ты, положим, сделаешь, что сие выплывет по небу? – тыкая перстом в чертеж, недоумевал рифмоплет.

– Это как раз нехитро.

– А свечение?

– Оптика.

– Так просто и пошло?

– Увы! Таково исподнее многих чудес, – ответствовала Феодосия с нарочитым глумлением.

Несмотря на столь циничный разговор, ни она, ни Варсонофий не сомневались в возможности чудес. И верили в них. Как же не верить? Тогда и жить невозможно.

Месяц пролетел в круглосуточной работе. И вот настал день, когда нарочные монахи, одетые москвичами средней руки, разошлись бодро на все четыре стороны от ворот Афонской обители Иверской Божьей Матери и дружно крикнули в толпе:

– Чудо!

– Где?! – закричал народ.

– В Шутихе на Сумерках! Провалиться мне на этом месте!

– Что за чудо?! – зашумели москвичи.

– Не выговорить словами! Ни в сказке сказать, ни пером описать. Сие видеть надо!

Новина о невероятных событиях, творящихся в Шутихе на Сумерках, облетела Москву. Народ повалил, как на похороны Ивана Грозного, так что монастырской братии пришлось даже помутузить особо рьяно верующих в чудеса зрителей, норовивших пролезть в ворота без очереди. Зато те, кто проталкивались внутрь, столбенели с первых минут. Под каменным сводом (который в обычное время вел в скрипторий) в жутком багровом свете два черта пилили двуручной пилой грешника, уложенного в колоду! Истинно пилили! Кровь так и лилась на булыжники! Руки грешника были синими, зенки вращались, из утробы вырывался леденящий душу вопль. Скажем прямо, ежели бы зрители смогли заглянуть внутрь колоды, из которой торчали голова и члены несчастного, то увидали бы, что рожа и руки принадлежат одному монаху, а ноги совершенно другому, витиевато согнутому в три погибели. И именно тот, второй, льет в распил алую калиновую кашу. На тот случай, если некий дотошный Фома неверующий все-таки захотел бы поглядеть в щель, был придуман эффектный психологический ход. Как только черти замечали, что зритель высовывает язык, прищуривается, выгибает выю и проявляет прочие признаки любопытства, они душераздирающе вопили:

– А вот видим мы еще одного грешника, в коричневом тулупе и красных рукавицах! А тащите его сюда! Будем пилить утробу его грешную вечно, пока требуха не перемелется!

После сих посулов даже те обладатели коричневых тулупов, у коих рукавиц вовсе не было, торопились уйти прочь. Но едва делали несколько шагов, как попадали в руки святых пророков, вызывавших на откровение силы небесные. Откровение состояло в большом количестве намагниченного железа – иголок, спиц, крючьев, ловко помещенных между двумя слоями войлока, пергамента и дерева.

– Как тебя звать-величать? – уцепив подвернувшегося зрителя, вопрошали пророки.

– Авдокимом, – лепетал тот.

– А сейчас, Авдоким, будет тебе откровение: сообщат силы небесные все грехи твои тайные.

Само собой, Авдоким порывался улизнуть. Но не тут-то было! Соседи хватали его за рукава:

– Куда?!

В сей момент один из пророков вопрошал, глядя в небеса, о грехах бедолаги, а другой делал взмах дланью, в рукаве коей угнезден был магнит. Конструкция, разрисованная загадочной картой то ли звездного неба, то ли соседней слободы, начинала лихо вращаться, издавая пугающий пророческий скрежет. Наконец останавливалась, указуя стрелой на словеса.

– А грешен ты, Авдоким, что глядел с похотью на чужую жену! А еще…

– Ах, блудодей, – трясли головами и бородами зрители.

Авдоким вырывался, не жалея рукавов, и торопился скрыться.

Впрочем, бежал он недалеко, ибо рядом сияло уж другое чудо, сотворенное с оптической помощью за счет увязки зеркал. Из скрытой в стене форсунки мелко распылялась вода, свет же передавался от зеркала к зеркалу на кристаль, после попадая на водяное облако.

– А кто желает совершить добровольное пожертвование на содержание монастыря, встань в сие место и узришь радугу!

Фокус состоял в том, что радуга была видна только с обозначенного красным половиком места. Всем остальным зрителям оставалось только с завистью слушать, как жертвователь, вставший на затоптанный алый лоскут, восторженно восклицал:

– Что за чудная картина! Так и играет красками все небо!

На площадке перед химической лабораторий творились иные чуда. Взлетало в небо бирюзовое облако, а в нем возносился на небеса недавно умерший в монастыре безгрешный старец Аввакум. Аввакум хоть и был суховатый, но в костях широкий и тяжелый, так что три монаха, тянувшие невидимый слюдяной канат с помощью лебедки, установленной за скатом крыши, не раз помянули возносящегося старца неуместным словом.

В трапезной были оборудованы еще два чудесных явления.

В красивом ларце за отодвигавшейся дверцей появлялся то черный, то белый петух! Цвет его менялся в зависимости от того, произносил ли зритель молитву или ругался. Ежели говорилась молитва, то петух оказывался белым. После легкой ругани в ларце загадочным образом оказывался дьявольски черный петель.

Честно говоря, было сие чудо самым простым. Задняя стенка ларца могла отодвигаться. Ежели человек говорил молитву, то монах, сидевший за стеной, отодвигал дверцу и заменял черную птицу на белую. И наоборот. По той же системе работала и вечная печь, названная «Манна небесная». За ее задней стеной была тайная дыра, в которую монах беспрерывно протягивал поварешку на длинной держалке и наливал в горшок новую порцию жидкой каши. Стоило богобоязненному посетителю произнести молитву и отодвинуть заслонку, как взглядам очевидцев представал вновь полный горшок каши!

– Диво дивное! – восклицали самовидцы.

– Чудо явилось! Всем голодным манна! – криком объясняли зрители из первых рядов тем, кто тянул шеи сзади.

– Да как же это? – втихомолку сомневался кое-кто из молодежи (известно, что беспокойное юношество наименее склонно верить чудесам). – Али горшок без дна и снизу кашу в него толкают? Дак нет, вытекла бы… Али арифметика тут применена?

– Арифметика! – возмущались пожилые, видавшие виды москвичи. – Выучили вас на свою голову! Больно умные стали! Бога уж не чтят. Страх потеряли. Вам дают каши, так кланяйтесь с молитвой, да ешьте! Арифметика! Сказал бы еще – грамматика!

И все крепкие верой дружно смеялись:

– Нашелся умник, с помощью грамматики кашу варит. На кол бы тебя посадить, как в прежние времена, чтоб не повадно было клеветать на рождественские чудеса.

– В Шутихе на Сумерках завсегда уж чудо так чудо, – встрял в разговор еще один самовидец. – Прошлый год вода в хмельное вино превращалась. Слепой прозревал. Как завопит: «Свет! Вижу!» – так у всех мурашки по спинам побежали. Нет, сей храм надежный! Потому что стародавний и намоленный.

Феодосия немало была смущена, что выдуманные ею чудеса превратились в вульгарное зрелище.

– Не думал, что события станут столь площадными, – виноватым голосом призналась она вечером другу Варсонофию. – Не желал никого грубо обманывать… Хотел лишь укрепить веру в чудеса, а получилась лжа…

– Сие ложь во спасение, – успокоил товарища Варсонофий. – Увы, часто ложь только и помогает сохранить действительность в порядке. – Он с грустью вспомнил тайну своего сыновства. – А правда вызывает хаос. Потому не кори себя, брат Феодосий.

Феодосия вспомнила рассказ родного брата Путилы о чудесах, виденных в Москве, поняла, что тот зрил подобное представление, и с чувством вины жарко помолилась перед сном, чтоб фокусные события поскорее окончились.

Через три дни, когда в чуде вознесения старца Аввакума закончился бирюзовый купоросный порошок и его пришлось заменить на менее благолепный грязно-розовый, в ворота, давя пеших, въехал воз на серебряных колесах. Небрежно перекрестясь, вышел из него роскошно и не по-здешнему одетый боярин. На носу у боярина неким способом держалась загадочная конструкция из серебряных проволочек и хрустальных тарелочек. Некоторые знающие москвичи узнали думного боярина, любимца государя Андрея Соколова. Еще более знающие опознали в женском бесовском украшении носа (как полагали темные простецы) очки.

– Спектаклзы, – даже произнес на английский манер чертежный дьяк Макарий. – Не понимаю, почто он их напялил, ибо сие принадлежность тороватых иудейских заимодавцев, дабы мелко писать долги несчастных.

Следом за Соколовым подъехали другие возы, выпрыгнули его молодые компаньоны, щеголяя вместо тулупов с бобровыми али медвежьими воротниками короткими кафтанчиками с кружевными оборками.

– Ровно у бабы исподнее, – сплюнул в омерзении один из зрителей. – Бритоусы поганые, прости Господи!

– И где хваленые чудеса? – вопросил Соколов.

– Тамочки, Андрей Митрофанович, – подобострастно указал случившийся рядом посетитель. – Под сводом грешника пилят, в том краю радугу указуют, а в трапезной петух обличье меняет.

Процессия, благоухая розовым маслом, прошествовала к месту распила.

– Ровно бабы притиркой надушились! – еще раз сплюнул все тот же зритель.

Компания, пересмеиваясь, шла на вопли грешника, пилимого чертями на мясное крошево.

Несколько мгновений гости молча, лишь подняв брови, глядели на пилу и ошметки кровавой требухи, которая шлепалась на землю. Когда распиленный грешник издал особо ретивый вопль, Соколов недовольно поморщился и, склонившись к щели в колоде, пристально вгляделся в нутро. Потом подхватил пальцем густую каплю крови, приведя чертей в растерянность.

– А вот грешник!.. – вскричал было один из них, но замолк, уставившись на Соколова.

Соколов поднес густую каплю к лицу и потянул носом. Потом встряхнул руку, обернулся к компаньонам, пропел что-то и, усмехнувшись, произнес.

Свита засмеялась и загомонила по-фряжски. Оживленно переговариваясь, бояре пошли далее.

Грязно-розовое облако Соколова также не впечатлило.

– Когда был я в Венеции на карнавале, там испускали одно за другим облака лимонного, кораллового и лососевого цвета.

А вот превращение черного петуха в белого высокую публику заинтересовало, хотя и не надолго.

– Сие поувлекательнее, чем фокус с пилением придурка в колоде. Впрочем, было бы интереснее, кабы белая девка менялась на чернокожую, – не боясь грешного словоблудия в монастырских стенах, молвил Соколов. – Надо расспросить игумена, что он творит с этими петухами?

И вся компания убыла в тайную кофейню.

Впрочем, на следующий день Соколов опять с помпой прибыл в монастырь. Его с почестями препроводили сперва в приемную (ту самую, где Феодосия впервые увидела букеты из белоснежных навощенных шелковых лилий), а после в личную рабочую келью игумена.

– Благословите, отец Феодор, – скороговоркой промолвил Соколов. Мельком склонился к протянутой длани и сразу перешел к делу: – Признайтесь, отец Феодор, как ваша братия меняла петухов?

– Для нас самих сие божественная загадка, – завел было игумен.

– Бросьте-бросьте! – отмахнулся перстами Соколов. – Кто автор ваших божественных чудес? Чьи идеи? Имя назовите. Желал бы выменять на деньги часть его способностей. Мне нужен сведущий в науках учитель для сына и себе собеседник, совершенно не с кем обсудить новинки алхимии и астрологии, прости меня Господи!

Игумен Феодор мысленно перекрестился, попросил у Бога прощения за стяжательство, без чего в нынешние бездуховные времена не проживешь, и сообщил:

– Автор нынешних укрепительных чудес брат Феодосий.

– Все! Более ничего не говорите. Беру! Цену назначите сами, – бойко сообщил Соколов.

– Наш монастырь торговлей не занимается… – не очень убедительно произнес игумен. – Но учитывая, что мы всегда стараемся идти навстречу просьбам таких глубоко верующих людей, как вы…

– Ну и отлично! Жду вашего…

– Феодосия.

– Именно. А пока нижайше прошу принять в качестве скромного пожертвования… – Соколов похлопал себя по боками. – Что же? Ах, вот!

И снял с носа серебряные очки.

– Итальянская работа. Увеличительные очи. Попробуйте, попробуйте!

– Не могу! – вяло воскликнул игумен.

– Возьмите!

– Ох, бесовское измышление, – не очень искренне посетовал игумен, пряча персты в складки рясы.

Соколов захохотал, потом сделал серьезное лицо.

– У государя нашего Алексея Михайловича очков три пары фряжской работы, и не считает за грех. Наоборот, сочинил при их помощи прелестный трактат о соколиной охоте. Только русские варвары могут полагать очки принадлежностью бесовских художников или еврейских менял. Я полагаю, напротив, – придают лицу прогрессивный вид. Как, уговорил я ваше мягкое сердце?

Игумен хмыкнул. Но как всякий ученый, он был любопытен и не смог устоять перед соблазном приложить увеличительные кристаллы к носу и взглянуть в книгу.

– Боже мой! – воскликнул игумен, позря на разбухшие буквы.

В монастыре были шаровые стекла для оптического увеличения мелких деталей, но имели они вид лупы в оправе, которые приходилось держать перстами или укреплять перед чертежом либо книгой. Очки же зело удобно уместились на сиделке носа.

– А я вам что говорил? Последнее слово науки. Нефритовую чашу за них отдал.

– Как же вы теперь без очков? – пытался бороться с искушением игумен.

– У меня другие есть. Да и зрю прекрасно. Ношу, чтоб соответствовать прогрессу.

– Бог вас вознаградит, – пообещал игумен. – Феодосия в ближайшее же время пришлю. Только хочу предупредить… Брат Феодосий странен на вид, пусть это вас не смущает.

– Две головы у него?

– Женоподобен телом.

– Мужеложец? – живо поинтересовался боярин.

– Ни в коем разе! Человек нравный. Ни в чем подобном не замечен. Да у нас это было бы и невозможно. Мыться монахам моим и послушникам совокупно запрещено, только по единому. В кельях чужих находиться в нощное время тоже заповедано. Любые содомские посягания строго пресекаем! Сразу под правый государев суд и на четвертование!

– Очень вы строги к людским слабостям, – со смехом укорил Соколов. – Насчет вида Феодосия я спокоен. Он мне не для домашнего украшения нужен, а для света знаний.

– Вы по поводу его кандидатуры не пожалеете. Можете спокойно доверить брату вашего отрока.

– Договорились, отец Феодор.

И, не перекрестившись, лишь слегка склонив голову, Соколов стремглав отбыл.

Глава одиннадцатая

Роскошная

– Ежели бы рот не раскрыл и не заговорил по-русски, никогда бы ты, Варсонофий, не признал в нем русича. Ну фря иностранный, и все тут!

Уже второй час после полуночной молитвы Феодосия баяла Варсонофию, как побывала в палатах государева кравчего, думного боярина Андрея Митрофановича Соколова. Впрочем, руководитель винно-водочного протокола царского двора был еще не сильно стар – за тридцать и потому вполне мог обходиться без отечества Митрофанович, что и делал в узком кругу таких же, как он, поклонников всего заморского. Именно так, на фряжский манер, без всякого высокомерия, кравчий познакомился с монахом Феодосием, пришедшим с благословления игумена Феодора в его дворец.

– Андрей! Просто Андрей! – сообщил он Феодосии. И выщелкнул руку для поцелуя, впрочем, тут же отдернув, так что в глазах Феодосии лишь рассыпались радужные брызги преломленного в огромном алмазе зимнего солнечного луча. – Терпеть не могу замшелые традиции родной земли касаемо батюшки и прочих моисеевых бород до колена. Честное слово, вся эта дикость должна была скончаться вместе с Иваном Васильевичем Грозным! Хватит уж нашей стране сидеть при лучине на деревянных лавках, когда в цивилизованном свете есть лампы и кожаные кресла! Хватит кичиться крепкой моралью и заветами дедов, которые на поверку в том состоят, чтоб вместо вилки трескать берестяной ложкой.

Феодосия и восхитилась, и ошарашилась смелостью суждений государева чиновника. Соколов был невероятно говорлив и с легкостию выступал на любую самую щекотливую тему.

– Али так уверен в себе и не боится? – с удивлением сообщила Феодосия ночью Варсонофию. – Али обнаглел и по глупости блистает, не пойму пока.

– Любимцу царя все позволено.

– Почему он в любимцах ходит, как думаешь?

Варсонофий, как обычно, прежде чем сообщить мнение, тихо подошел к двери Феодосьиной кельи, чутко прислушался, вернулся к лежанке и, понизив голос до едва слышного шепота, промолвил:

– Сплетники бают, Соколов ссужает Алексея Михайловича деньгами. Поддерживает власть материально и вещно.

– Царь у виночерпия одалживается? – уточнила Феодосия.

– Ну, одалживается без возврата, конечно. Так сказать, милостиво принимает дары подданного для неотложных нужд отечества.

– Откуда же у человека столько денег, что он богаче самого царя? – без зависти вопросила Феодосия.

– Лучше нам того не знать, дорогой брат. Крепче сонмиться будем.

– Верно, – согласилась Феодосия. – Что нам в чужой мошне золото считать? Но то, что он богат как Соломон, вне сомнения. Ежели б ты зрил его палаты! Сказочные чертоги! Слава Богу, к вещной роскоши равнодушен, а то бы не уснуть седьмицу. Меня не роскошь поразила, а диковины и инженерные новины.

– Что там такого дивного? – с интересом вопросил Варсонофий.

– Книги какие! – восторженно произнесла Феодосия. – Если бы ты видел эльзевиры!

– У самого Эльзевира напечатаны или списки?

– Какие списки?! Никаких копий! У Соколова все подлинное, единственное в своем роде. В библиотеке его Библия, напечатанная в 1462 году! А сборище архитектурных проектов!.. Итальянские чертежные гравюры дворцов, раскрашенные в райские колеры. На земле я таких цветов не видел! Варсонофий, наверное, море-окиян такого цвета и живущие в нем земчузные раковины. А в одной палате к потолку подвешены хрустальные круглые сосуды, в коих плавают золотые пучеглазые рыбы!

Мысли Феодосии скакали, как блохи.

– Живые рыбы подвешены к потолку? – не поверил Варсонофий. – Фу-ты ну-ты. Тебе не приблазилось? Может, Андрей Митрофаныч опоил тебя зелейной отравой?

Если бы отравой! Если бы дурманными травами! Если бы все это Феодосии привиделось от дьявольского табака! Но то была явь. Оказывается, некоторые московиты живут в сказке.

Феодосии, выросшей в семье богатейшего тотемского солепромышленника Извары Строганова, и в голову не приходило, в какой свет она попадет, дойдя пешим ходом до Земляного города, где стояли палаты Соколова. Но уже от одного взгляда на хоромы из белого камня она оробела. Палаты были четырехэтажные! И облик их показался Феодосии неуловимо знаком.

– Флоренция, – вспамятовала она. – Флорентийский стиль.

Прохожие косились на монаха, долго глядевшего на дворец с другой стороны переулка.

– Зришь, божий человек, какие хоромы можно отмахать с помощью Господа? – сказал Феодосии случившийся вблизи некий похмельный бродяга. – Надо только не грешить, чаще молиться и жить в скромности. И фортуна сама тебя найдет.

Подзаборник пьяно засмеялся.

Далее Феодосия услышала бормотанье, в котором разобрала только словеса «рог изобилия» и «в нужное время в нужном месте». Она осторожно отошла в сторону и вновь вперила взгляд в хоромы. Епанча, или, как выразился бы старший чертежный дьяк Макарий, крыша, была из начищенной докрасна меди, но местами отливала бирюзой. Весь дом сложен из белого камня, скрепленного частыми коваными скобами. По второму этажу тянулась целая галерея подвесных гляделен. «Ложи», – сказал бы об них Макарий. «Балконы», – выразился бы знаток римского домостроения отец Логгин. Глядельни застеклены муранскими стеклами в свинцовых переплетах. Никаких тебе дубовых, а то и сосновых венцов с паклей, деревянных наличников или ставен. Ставни были тоже медными!

– Сколько же медных денег нужно переплавить для такого количества купрума? – пробормотала Феодосия.

Но забыла об меди, когда раскрылись кованые ворота и из них выехала карета с колесами…

– Не может сего быть! – промолвила Феодосия. – Ступицы из серебра? Из чистого аргентума?

Могло, могло сие быть. Феодосия не ошиблась. Ей-же-ей, колеса были обиты серебром.

Когда Соколов только завел эдакую повозку, подлые завистники понаушничали об том царю, тишайшему и скромнейшему Алексею Михайловичу. Государь пришел в гнев и, едва сдерживая себя в порыве торжества справедливости, на заседании думы вопросил кравчего:

– Уж даже вороны московские каркают, что колеса у твоего возка серебряные, а кони подкованы золотыми подковами, коих и у царя нет. – И Алексей Михайлович поднял сафьяновый сапог и театрально осмотрел его копытце.

Бояре, стоявшие вдоль стен палаты, дружно засмеялись глуме.

– Не перегибаешь ли палку в роскошестве, Андрей Митрофанович?

Думцы затихли в радостном предвкушении расправы над вором Андрюшкой. Не тут-то было!

– Мне самому, светозарный государь наш Алексей Михайлович, противны сии серебряные излишества, – смиренно признался Соколов. – Но предстоит посольская поездка в Венецию за винами для народных гуляний москвичей. Пришлось украсить карету на последние деньги, дабы показать гнилым венецианским католикам, как живут подданные отца нашего, православного русского государя! Я до роскошеств небольшой охотник, могу и в валенках ходить. Но не имею права давать повода к подозрениям венецианских князишек, что на Руси народ беден. А тем воронам, которые накаркали на слугу твоего наветы, посоветовал бы меньше сорить деньгами на кутежи да полюбовниц. Тогда и денег будет вдостать, потому что при том корме, какой назначает нам отец наш Алексей Михайлович, стыдно являться в Кремль в зловонных от старости кафтанах. Али мало вам того, что назначено государем?! Мне лично на все хватает – грех плакаться. Тем более что дурными роскошествами не страдаю, по характеру постник и затворник. Посему с одного государственного корма прилично одеваюсь и содержу сбрую. Меня гниль чужеземная фряжская не упрекнет, что темен, как лещинный медведь. Слава Богу, под правлением Алексея Михайловича есть возможность и в России жить сообразно достижениям нашей эпохи!

И Соколов нижайше поклонился государю.

– В самом деле, не в лаптях же ехать в Венецию думному боярину государства российского? – вопросил Алексей Михайлович. – Бо он представитель всего нашего живота. Андрей Митрофанович, потом напомни в посольском приказе, чтоб перед поездкой в Венецию выдали тебе крест с рубином «Грааль» и кинжал «Мустафа». Да серебряной утвари возьми в качестве подарочных поминков дрищавым республиканцам. Благословляю на вояж!

Соколов стремительно подлетел к трону и поцеловал все, что успел, – перстень Алексея Михайловича, рукав его кафтана, подручень кресла.

– Выкрутился… – зашептались в толпе, исподлобья глядя на Соколова. – Ах, бес! Ровно налим склизский вывернулся.

С той поры Соколов совсем совесть потерял. Бороду урезал до неприличия, оставив самую малость. Кафтан носил такой короткий, что видны были ноги. В рукава вставлял бабьи кружева. В очках по Москве ездил. Не в Кремль, конечно, а в Гостиный двор, в феатр, к восточным плясавицам и в тайную кофейню, где подавали распаляющий кофей с корицей и ликером…

Вот эта самая повозка, предмет неудавшегося навета на Соколова, и выкатила из ворот. Впрочем, хозяина в ней не было. Он пил утрешний кофей, напевая польские песенки.

Феодосия наконец решилась, вошла в ворота и подошла к парадной лестнице, которая вела со двора на второй этаж.

– За харчем – вон в ту арку, – указал Феодосии охранник-гридень. – Через четверть часа начнут раздавать.

– Я не за едой, – скромно ответствовала Феодосия. – Прислан настоятелем Афонского монастыря Иверской Божьей матери в учителя к деткам Андрея Митрофановича.

– Прошу прощения, батюшка, ошибся. Много за дармовыми обедами сюда ползают, вот и вошел в заблуждение. Сейчас передам про вас.

Через минуту стражник вернулся и со словами «Ждут, ждут» провел Феодосию по уличной парадной лестнице к входным дверям второго этажа. Над дверями в каменном резном домике сияла великолепная икона Андрея Первозванного в серебряном окладе. Феодосия перекрестилась, отмерила поклон. После потрясла сапогами, отряхая от снега, но тут подскочил к ней детина и обмел сапоги щетинной щеткой на длинной железной палке. Феодосия удивленно поводила глазами. Всю жизнь она полагала, что обувку обметают веником-голиком. А тут орудие специальное!

В жарко натопленных и окуренных сладкой вонией (сие был жасмин) вторых сенях Феодосию встретил другой детина, одетый в модный фряжский костюм: взбитые портки и кафтан с рукавами-шарами.

– Тулуп позвольте принять.

Феодосия неловко принялась выпрастывать длани из коровьего охабня. Поправила крест на груди. Заложила волосья за уши. И пока вызывали другого сопровожатого, углядела, что высокая печь облицована изразцами ярко-зелейного цвета. Поверху шел узор также из керамических изразцов, прорезанных вязью из лилий и корон. Стены до сводов обшиты резными панелями из дерева, явственно источавшего аромат.

– Чем пахнет? – шепотом спросила Феодосия холопа. – Али медом?

– Сандал, – с небрежной гордостью, словно в сем была и его заслуга, ответил тот.

Своды были разрисованы золотыми виноградными лозами. А в центре сеней с намалеванной лозы свисала гроздь, вырезанная из полупрозрачного темного камня.

– Амбра, – перехватив взгляд монаха, пояснил прислужник.

– Янтарь черный, гагат, – обрадовалась Феодосия. – Читал про него в книге. Да у вас тут прямо александрийский музей!

– Что есть, то есть, – скромно ответствовал слуга. – На бытие не жалуемся.

Феодосию уж поджидал другой слуга. Он и повел ее в глубь хоромины вдоль галереи, за которой видна была подвесная глядельня. За одним из окон Феодосия углядела стоявшую на балконе лодку с парусом.

– Почто ладья на глядельне? – не выдержав любопытства, вопросила она провожатого.

– Боярину нравится представлять, что за окном Венеция.

Феодосия не нашлась, что и ответить.

Вошли в боярскую гостиную.

– Присядьте, батюшка, – было предложено Феодосье.

Она оглянулась. Лавок не было. Вернее, стояло вдоль стен нечто похожее на лавки, но с сиденьями в виде кожаных подушек и подспинниками.

«Верно, это и есть диваны?» – догадалась сметливая Феодосия.

Но на диван опуститься не осмелилась, а решила присесть на кожаное кресло. И тут же вскочила, узрев в комнате темную бедную фигуру.

Хотела поклониться, но через миг поняла: убогий человек – она сама, отражавшаяся в венецианском зерцале.

Феодосия тихонько подошла поближе и впервые за несколько месяцев смогла разглядеть себя с изрядной печалью. Особую грусть вызвали короткие волосы, бывшие когда-то золотистыми косами. Удрученно вгляделась в обветренное лицо, морщинку на бледном лбу, кротко вздохнула со словами: «Господи, колико же мне уж лет? Али девятнадцать? Как стара!» – и боле не осмелилась воссесть на кресло, а принялась глядеть под ноги. Но едва рассмотрела голубой ковер – вытканные цветы непривычно выступали над поверхностью пушистыми выпуклостями, – как двери распахнулись слугою и влетел Соколов в пышных замшевых портках и кафтане выше ляжек.

Феодосия не знала, куда глаза девать от стыда.

– Здравствуйте, Андрей Митрофанович.

– Андрей! Просто Андрей! Как доехали, брат?

– Дошел с Божьей помощью.

Соколов сел в кресло и заложил одну ногу поверх другой!

Феодосия отвела взгляд, смущенная видом голеней. Между диванами (ежели это были они) стояли голубые и белые фарфоровые бочонки, в которых росли деревца в рост человека, унизанные ярко-желтыми лимонами и огненными мандаринами! Феодосия узнала сии померанцы по ботаническому травнику, который изучала в монастыре. На бронзовых подставках были укреплены зеркала, установленные так, что отражали дневной свет, усиливая освещение гостиной.

– С какой целью, брат, ходишь, аки странник, когда стоит тебе прислать человека с запиской и будет послан за тобой воз? Учителя моих бамбини не ходят пешеходами. Это не сообразно моему положению. Наветчики разнесут, что Андрей Соколов скаредничает, экономит на здоровье наставников.

– Благодарю, Андрей… Митрофанович, – не решилась Феодосия назвать боярина просто по имени.

– Садись! Будь как в доме!

– Скорее как в чертогах Соломоновых, – похвалила хоромы Феодосия. – Вижу, у вас и инженерные устройства используются. Система зерцал?

– Люблю новины техники! Недавно прочитал про римскую самоходную коляску. К сожалению, чертежа или сколь внятного описания в книге не было. А хотелось бы проехаться по Москве в такой карете.

– Думаю, сие несложно, – скромно сказала Феодосия. – Полагаю, там система зубчатых колес передает мускульные движения на ходовые колеса.

– Мускульные?

– Мышцевые. В центре воза, внутри полога, чтоб не видно было снаружи, установите колесо, как на мельнице. В нем будет идти человек, как белка в колесе. А далее… Позвольте доску вощеную али бумаги и чем писать?

На звонок боярина мгновенно явился слуга и проворно принес лист дорогой сливочной бумаги и свинцовый карандаш.

Феодосия с благоговением взяла его в руку.

– Италийский?

– Ей, из Флоренции. Возьми себе. У меня еще есть.

– Нет-нет… – пролепетала Феодосия. – То дорого.

– Брось, отче! Черти скорее самоходную коляску.

Феодосия набросала от руки чертеж в трех проекциях.

– Посчитать передаточные числа, диаметры и нужную скорость требуется время.

– Колико много?

– С час.

– Прикажу готовить нам закусить. А ты, Феодосий, вычисляй спокойно. Сам Бог занес меня в ваш балаган! – задорно воскликнул Соколов. Но тут же поправился: – Прости, на ваши инсценированные чудеса. Хотя загадка петухов долго не давала мне покоя. Как вы вместо черного подметывали белого?

– Горячей молитвой, – с нарочито серьезным видом ответила Феодосия.

– Секрет?

– Именно.

– Умеешь хранить секреты?

– В монастыре по-другому нельзя.

– Тогда тебе не трудно будет скрыть устройство моей самоходной повозки?

– Думаю, нетрудно.

– Белиссимо! Вознагражу за это.

– Благодарю, но мы, монахи, не имеем права брать себе ничего. Все принадлежит монастырской общине. Потому, ежели возымеете намерение подать посильное жертвование, то все с благодарностью будет передано игумену.

– Уговорились! Твори расчеты. А я пришлю тебе сейчас оркестр для внутреннего равновесия.

Феодосия повела очами, не зная, что и подумать, и принялась делать расчеты. Одну из формул запамятовала, так что пришлось выводить ее из того, что помнилось.

Одна сторона листа была уж исписана, как послышался шум и в гостиную вошел квартет музыкантов. Поклонились Феодосии, встали в углу и заиграли итальянскую мелодию. Феодосия пришла в смущение. Мысли сбились. Карандаш в руке дрожал. Когда же музыканты начали выводить третью мелодию, она набралась смелости и сказала, прижав к груди длани:

– Молю не трудиться из-за моей скромной персоны.

Двое артистов опустили инструменты, двое же продолжили выводить песенки.

– Приказано! – не останавливаясь, ответствовали они. – Вам, отче, не сумеречно писать?

– Темновато.

Тут же был вызван слуга, который запалил… что же? Феодосья пребывала в удивлении. Под потолком висели вроде шандалы для свеч, если бы только на шандалы навешивали ряды сверкающих брильянтов разных форм и размеров! Промеж брильянтов укреплены были голубые, зеленые и рубиновые стаканчики, в которых зажглись фитили. Горели они от масла, но Феодосия об сем не знала. Потому сверкающее сооружение потрясло ее до полного восторга.

– Лепота какая! Колико же может стоить лампа, унизанная брильянтами?

– Сие не брильянты, – пояснил музыкант. – Сие итальянские кристлы. Хрусталь, по-русски.

Феодосия не нашлась, чем завершить разговор, и смиренно попросила сыграть самую тихую песенку из репертуара музыкантов.

– «Пиано дель соль»? – предложил старший.

Все кивнули.

Зазвучала нежнейшая мелодия.

Усилием воли Феодосия сосредоточилась на расчетах и через четверть часа таки вывела диаметр ведущего колеса и число зубцов в передачах.

Едва выдохнула облегченно от состоявшейся умственной натуги и удовлетворенно улыбнулась от решенной задачи, как прилетел Соколов и в нетерпении заглянул в бумагу.

– Готово, – скромно сообщила Феодосия. – Это ежели вам захочется сделать механическую повозку. Но есть теоретическая возможность двигать ее баллистически, как потешную ракету.

– Это как? – с интересом спросил Соколов, увлекающаяся натура.

– Не могу пока сделать точные расчеты, – виновато призналась Феодосия. – Нужно провести ряд экспериментусов с порохом и ступой. Примерно то же, что в огнеметной пищали, полагаю. Но пока нет средств закупить пороха и других химических веществ.

– О чем вопрос?! Сколь надо денег?

– Могу прицениться и сообщить.

– И не мешкая! А теперь прошу на скромный динер.

Феодосия отказываться не стала, ибо пронзила ее тайная восторженная мысль, что динер – это некое скоморошье представление и могут на нем оказаться товарищи возлюбленного ею Истомы…

Соколов двинулся прочь из гостиной, Феодосия за ним, музыканты продолжали играть, словно слушатели и не покидали залы.

– А… те? – кивнула Феодосия в сторону затихающего квартета, преодолев пару комнат.

– А! Пусть рыбам играют!

Вошли в столовую.

Увы, скоморохов там не оказалось. Взамен поджидали Феодосию блистающие вещи, скрасившие несбывшиеся упования. Она сперва не поняла, почему так резануло зеницы стрелами света. Подняла голову. Потолок в палате был из зерцал. Под ними висели италийские многоярусные цветные лампы. А две колонны перед окном облицованы хрустальными изразцами. Но то была только присказка.

Вдоль окон стоял длинный стол под парчовой скатертью. А на столе в серебряных и перламутровых мисках лежали окиянские монстры! Феодосия узнала устриц и краба. Последний был невероятных размеров и красного цвета.

– Каков зверь, а? – махнул дланью Соколов.

На фарфоровой тарели нежились лимоны и мелкие черные сливы.

– Терновник? – скромно предположила Феодосия.

– Маслины, – ответил хозяин.

Феодосия в смущении села за стол.

– Что изволите на заедки? – спросил слуга. – Паштет с вином? Студень из восьминогов?

Феодосию бросило в жар. Как же есть это чудо-юдо? С какой стороны приступить?

– Подай готовое, – распорядился боярин, глядя на Феодосию озорными серыми глазами.

Холоп бросил серебряную лжицу на длинном черенке, подхватил большие щипцы, растрескал омара, ловко крючком вытащил из скорлупы белое мясо, полил лимоном и с поклоном поставил перед Феодосией.

Она наткнула кусок на двурогую вилку и положила в рот. Вкусно.

– Очень приятный вкус. И необычный.

– Ну слава Богу, хоть кто-то в Москве оценил тонкость венецианской поварни. У нас ведь ежели бараньего желудка, набитого кашей с салом, гостям не подать, так все голодными встанут.

Феодосия бросила церемонии и стала пробовать все подряд, заодно рассказывая содержание книги об морских монстрах.

– Интересные вкусы, – поблагодарила она хозяина. – Вы зело прогрессивны. Можно ли теперь увидать ваших чад?

– Ах, да! Приведите отрока. Впрочем, пусть и отроковицы придут.

Глава двенадцатая

Греческая

– Золотник угольной пороши, три золотника калийной селитры, ползолотника камеди… – бормотала Феодосия под нос, отвешивая и отмеряя то серу, то бертолетову соль.

Она убедила дьяка Макария и боярина Соколова, что решающим доводом в научной дискуссии (олей, какие слова!) должен являться экспериментус. И теперь с благословления Макария и материальной помощи Соколова творила зело бойкий порох. Такой, чтоб взорвавшись в устье ступы, унес холодным огненным вихрем Феодосию на небеса к сыночку Агеюшке. Хотя, надо признать, сей час Феодосия и сама не знала, занимается ли наукой ради желанного полета на сферы небесные или ради удовольствия от возможности смешивать, чертить и вычислять? Двойственность цели и процесса работы – для дела или мыслительного сладострастия? – смущали Феодосию чувством вины. Все чаще со стыдом ловила себя на мысли, что не хочет улетать на небо, ибо тогда окончатся часы познавательных наслаждений в лаборатории, чертежне и библиотеке, ставших для нее раем на земле.

– Почему невозможна армония окрест, коли есть она во мне? – со вздохом задавала Феодосия достойный философа вопрос мышке, случавшейся по ночам в чертежной келье. За полгода трудов в Феодосии чрезвычайно развилась способность, которую книжный отец Логгин назвал бы абстрактным мышлением.

Она пыталась рассказывать о движениях в подлунном мире, кои ни увидеть глазами, ни ухватить перстами, ни намалевать италийским карандашом, Олексею, но тот лишь нарочито испуганно восклицал: «Чур меня!» – и заклепывал уста Феодосии ладонью. Олексей слыхал от знающего самовидца, что ежели девица или жена возьмется за изучение арифметики, то велика опасность, что умовредится и помрет в горячке, о чем Феодосии и сообщил. После сего она бросила попытки рассказывать о своих занятиях Олексею.

– А Андрей Митрофанович Соколов обсуждает купно со мною и алхимию, и корпускулярные процессы, – с легкой обидой посетовала напоследок Феодосия. – Мы с ним последний раз вакуум дискутировали.

– Соколо-о-в! Какие же вы, бабы, жадные до богатства. Конечно, коль бедняк, так дурак, и поглаголить со мной не об чем! – с великой досадой бросил Олексей, осерчав на загадочный вакуум. И, зляся, подъелдыкнул: – Погоди, как стану царским сокольничьим, сразу поумнею!

– Да при чем тут это? – подняла брови Феодосия. На сем и расстались, сердито пошагав в разные стороны.

В затаенном уголке заснеженного монастырского огорода, за дровяными сараями Феодосия творила экспериментусы с подкидной доской и к весне вывела формулу – истинный перл баллистики. Впрочем, она и не подозревала о своем ученом открытии и беспечно держала листок с вычислениями в ящике стола, не мысля делать его достоянием ученых мужей, скажем, вступить в переписку с Исааком Невтоном. Он – ученый. А она кто? Самоучка.

– То ли возникающий от сгорания пороха вихрь должон в парус летательной ладьи ударять, то ли бить об землю из ступы? – все еще не могла решить Феодосия и роняла голову на черные от угольной пороши длани, засыпая прямо в лабораторной келье.

Трижды в неделю Феодосия ездила научать девятилетнего отрока Соколова, Петра, латыни и черчению и рисовать красками с его младшей сестрицей, восьмилетней отроковицей Варварой (отец любовно величал ее на чужеземный манер Барбарой). Часто после занятий Соколов звал Феодосию в библиотеку или кабинет, где за чашкой полюбившегося ей кофею с имбирем или гвоздикой обсуждали они запрещенные европейские книги. Конечно, сидеть за одним столом с нищим монахом сомнительного мужеложеского виду кравчему государя было не по чину, но так трудно найти в своем кругу, среди бояр, собеседника! Потому Соколов, морщась от обтрепанного одеяния Феодосии, тем не менее с воодушевлением беседовал с ней. Обсудили творения Сирано де Бержерака «Иной свет, или Государства и империи Луны» и Эразма Роттердамского «Похвала глупости». Первое сочинение зело увлекло Феодосию, ибо оно было доказательством ее идеи полета сквозь сферы небесные. Кто знает, может, и на Луну по пути Феодосия заглянет? Оба дружно смеялись над пьесами Жана-Батиста Мольера. Феодосия с интересом слушала иронические замечания Соколова об зрелищах феатра московского. Выходило, по язвительным замечаниям Соколова, что показывали в ём одни консервативные и допотопные аллегорические представления, давно не модные на передовом Западе. Впрочем, рассказ только усилил желание Феодосьи попасть в игральную хоромину. Надеяться на сие, конечно, напрасно: никогда не получила бы она благословения монастырского руководства на эдакий поход. На прогулки по Москве с Олексеем и то редко удавалось выхлопотать разрешение. Потому видались за зиму лишь три раза: сходили в заезжий зверинец, в Сокольничью слободу, где жил Олексей, позрить птиц, и один раз в Замоскворечье, в храм с вырезанными из дерева и раскрашенными фигурами святых.

Успели вовремя – вскоре фигуры были частью уничтожены, частью тайком увезены на Сивер, в Гледенский монастырь в Великом Устюге, ибо признаны были идолами. Не последнюю роль в сем несомненно очистительном для православия событии сыграл отец Логгин, доказавший в самых патриарших верхах, что святые изображаемы могут быть только плоско на досках, но не высекаемы объемно, как языческие истуканы. При этом отец Логгин с гневом мысленно вспоминал деревянного Христа, коего таскала Феодосия на торжище в Тотьме, и премерзкое капище чуди подземной в Лешаковом бору…

Когда капель весенняя зазвенела ну прямо как смеялся сыночек Агеюшка, в большой трапезной монастыря совершилось награждение за укрепительные чудеса.

Лучшими были признаны рукотворные дивеса, с Божьей помощью придуманные Феодосией, о чем торжественно сообщил игумен Феодор, вручив «брату» прелепейший молитвослов с золотыми и багряными буквицами.

– На будущий раз шапку-невидимку сотворю, – вспомнив россказни повитухи бабы Матрены, успела шепнуть Варсонофию Феодосия, усевшись внове на лавку.

Но то были не все награды!

– По приказу государя всея Руси и по благословению митрополита Московского отправляется посольство в Царьград и на Афон с милостыней заздравной. И присоединится к посольству брат нашего монастыря… – игумен выдержал паузу, во время которой в трапезной повисла напряженная тишина, – брат Феодосий, который отправится в греческие Метеоры.

Феодосия задохнулась от счастья и, дабы скрыть радость, низко склонила голову.

– Поздравляю, брат! – тихо возликовал Варсонофий.

В трапезной возникло бурление.

Старцы искренне радовались за юного отрока, наказанного Господом ужасной женоподобной внешностью. Молодежь глядела с восхищением и восторженной завистью. Компания Вениамина Травникова охватилась ненавистью.

– Бабьеподобный монах будет представлять в посольстве наш монастырь, – злобно ухмыльнулся Венька Тимофею Гусятинскому и, затаясь, сжал кулаки.

– Нашли остлопа ходить в Метеоры, – поддакнул, сощурясь, Васька Грек. – С таким же успехом осляти можно отправить.

Феодосия подняла наконец сияющие глаза.

– Похули себя, – не разжимая огубья, подсказал Феодосии Варсонофий.

– Недостойный хожения в святую греческую обитель, худший из всех монахов, во многом греховный… – довольно искренне запричитала Феодосия.

– Кто без греха? – повел брадою игумен. – Езжай с Богом!

* * *

Светлым, как лик младенца Христа, майским утром Феодосия примкнула к толпе паломников, намеревавшихся предпринять хожение в святые и иные земли. Были тут и образописцы, и крестные мастера, и торговые гости, и монахи, и царские посланники, кучковавшиеся отдельно, и подозрительные личности неизвестного назначения. Кто собирался в Палестину, кто – в Афон, были такие, что алкали посягнуть в Египет. В возбуждении, кое монахи старались скрывать молитвами, путешественники взобрались на баркасы и поплыли по Москве-реке до Оки. Через несколько дней достигли Волги, становившейся все шире. Сперва проплывали берега по сторонам на даль брошенного камня, потом – на расстоянии вспаханного поприща, затем – двух полетов стрелы. На пологих укосах рассыпались деревеньки, на высоких кручах возвышались посады, монастыри и кремли. Яркое солнце и голубые небеса изливали радостный свет на игристую воду и сонмище лодок и кораблей. Картина открывалась зело пестротная. Ладьи и умы, паромы и барки, дощаники и ладьи, неводники и струги, насады и ушкуны сновали вдоль берегов или медленно скользили по срединной волжской глади. Мужи, вытянув неводы и наварив ухи, живо обсуждали достоинства и виды насад и плоскодонов. Феодосия смирно сидела в сторонке с миской горячего ушного, вдыхала сладкое воние дымка, тянувшегося с плотов, запахи речного ветра, лугов и жмурилась от умиления. Она пребывала в странном борении чувств: ей стыдно было быть счастливой, но счастье распирало душу, как туго скрученный листок почку. Феодосия уж и прощения просила у Бога за то, что ликует ее душа, в то время как надо каяться в грехах, но изринуть радостного предвкушения от предстоящего знакомства с удивительными землями и странами не могла.

В один из дней состав путешествующих сменился. Кто рассчитывал попасть в Черное море, волоком перемещался на Дон. Феодосия с толпой богомольцев и купцов, где пешеходом, где возами, также достигла берега Дона и поднялась на судно, плывшее до Азова.

Несчетно двигалось по Дону кораблей! Караван барок, кладей, карбасов достигал, по словам знатоков, пяти сотен! Феодосия с удивлением обнаружила, что часть монахов переоделась в скоморошьи одежды – были тут и шаровары, и халаты. И лишь когда едва не каждый паломник и торговец примотал к поясу огнеметную пищаль или кинжал, с волнением поняла – предстоят встречи с иноверцами и грабителями. Разговоры вокруг котла с ухой из сома или стерляди стали серьезными. Знающие самовидцы нагнетали напряжение россказнями о налетах татар и ногайцев, янычар и арабов, а в конце пути и бедуинов с сарацинами. Ко всему еще по берегам встали хмурые крепостные посты, воинство которых должно было сопровождать суда с посольствами и отпугивать набеги.

– Буду отбиваться от басурманов веслом, – пошутила Феодосия на совет вооруженного копьем монаха обзавестись как можно скорее топором али луком со стрелами.

У одного из плывущих оказался чертеж с землеописаниями, и все с интересом разглядывали вырисованный красками и тушью путь в Палестину и Грецию. Вечерние баяния под усаженным сонмом звезд небосводом тоже крутились вокруг богомольных и гостевых странствий в Царьград и Афон.

– А есть в окияне морские рыбы и звери, у которых кости снаружи, – баял опытный судоход. – И этими рыбьими костями украшают палаты, храмы и утварь.

– Рыбьими костями украшать церковь?! – сомневались слушатели. – Кривда! Лжа! И как кости могут быть снаружи тела? Разве только у рака…

– А вот увидите тортиллу и устриц! У этой тортиллы череп снаружи мяса, а из черепа змеиная голова и когти торчат. А в Палестине есть Мертвое море, из него поднимается сера и сочится черная смола, и гибнет в его водах любая живая тварь, хоть и рыба. Потому что под морем сим – ад.

Феодосия посмеивалась украдкой в протяжение россказней об устрицах – она их видела в книге морских монстров. Но вздрогнула от страха после баяния о сере; счастье, что едет она не в Палестину, где можно ненароком низвергнуться через сие Мертвое море в ад, а в греческие летящие вверх Метеоры, с которых, Бог даст, досягнет она небесного рая, в коем пребывает Агеюшка.

И тронул рассказ о богомольце, которому в святом Иерусалиме упал на ноги колокол, а он со слезами на глазах благодарил Бога за счастье принять муки там, где Христос их принимал.

– Есть в окияне летающие рыбы, – баял другой купец. – И поющие свистом. И огромный слизень с осемью хвостами, которыми утаскивает корабли под воду.

Путники не знали, верить или нет.

«Вот бы бабу Матрену сюда, – с улыбкой подумала Феодосия. – Уж она бы всех затмила своими правдивыми побасенками».

В один из дней стали все самовидцами столкновения двух кораблей. Феодосия вскрикнула при виде с воплями падавших в воду людей.

А в самом въезде в Азов по реке проплыли растерзанные тела, и караван обошла ужасная весть об ограблении впереди идущих баркасов.

Мужи нахмурились и покрепче ухватились за рукоятки кинжалов.

А Феодосия забилась на полати в деревянной клетушке и истово молилась взятым в путь образкам Николая Чудотворца и Богоматери Одигитрии – защитников плавающих и путешествующих. Боялась она не ранений или смерти, а того, что в битве с ворами обнаружится ее женская суть.

Жаркая молитва помогла: вскоре паломники в тревоге увидели на круче дюжину всадников с копьями, увешанными пучками волос и полосами кожи, но те, поглядев на баркас, ускакали прочь.

Все с ликованием благодарили Бога за спасение.

Азов очаровал Феодосию.

Шумная пристань – опытный паломник пояснил, что она называется порт, – суета, яркие чужестранные одежды, прилавки с рыбой и неописуемо сладкое воние моря.

Гость, имевший чертеж с землеописанием, вновь раскинул его и указал дальнейший путь. От острова Крит, запомнила Феодосия, выход на Средиземное море, налево – путь в Иерусалим, направо – на Афон. Феодосии же с десятком монахов предстояло, минуя святую гору Афон, пешеходом или верхами достигнуть в глубине грецкой Фессалии монашеской республики Метеоры.

До Царьграда плыла изрядная двухмачтовая барка, изящно и грозно изукрашенная изображениями льва и единорога. Феодосия из рассказов попутчиков уже знала – ладья для морского плавания не должна иметь гвоздей, ибо в Средиземном море по дну много лежит камня «магнит», а сей магнит, известно, притягивает к себе всякое железо, потому гвозди могут выскочить и корабль рассыплется.

Зрелище морских просторов привело Феодосию в смятение.

Она уже слышала и, по сходству с мандарином в склянице, понимала, что земля кругла, словно репа, и зрение шеломля, или, по-научному, горизонта, вроде бы подтверждало это весьма спорное утверждение, но опять терзали сомнения – как тогда не выливалась из земного шара с краев морская вода? А если буря и море взволнуется? Непременно выплеснется и потечет на небо? Может, сия вода, как и испарившаяся в облака, выпадает потом грозой? Но тогда дождь над окияном должен быть соленым? А ежели не выплескивается вода из чаши морской, то что притягивает ее назад? Что может удержать воду на репе? Ничто. А на столь же круглой Земле? Ясно, что должна быть внутри ея сила притяжения, но ведь в глубинах – только ад. Неужели ад удерживает все на земле? Пожалуй, так и есть. Значит ли сие, что все, что на земле, – пакость и зараза, и лишь чистое и светлое, как душа Агеюшки, может преодолеть земное тяготение и взлететь на небо? Сам по себе сей факт неплохо укладывался в теорию Феодосии. Но как же тогда цветы и плоды – почему они не улетают на небеса? И сможет ли она, грешная Феодосия, на серебряной ступе с зарядом пороха взлететь на небесные сферы, обитель безгрешных? Феодосия в отчаянии вздохнула. Зримое и знаемое не могли пока еще прийти к согласию в ее уме. Она не знала, чему верить: собственным глазам или науке, и потому хмурила лоб и сводила узорные брови почти весь морской путь.

К счастью, выдался он спокойным: до берегов грецких путешественники не встретили ни пакостей, ни злоключений, окромя что один путник низринулся в пучину вод, где и скрылся, а у Феодосии случились месячные женские тяготы. Впрочем, она запасла в дорогу затычки из мягкого сена, завязанного в льняные тряпицы, и, сославшись на морскую тошноту, четыре дня пролежала в дощатой каморке в утробе барки. Лежа на соломенном матрасе, повторяла она грецкий словник: да – «нэ», нет – «охи», много – «поли», маленький – «микро», хорошо – «кала», добрый вечер – «калиспэра». А когда вышла из каморки на волю, с восторгом узрела вдали голубые горы и сбегавшие по уступам белые дома с плоскими красными черепичными крышами. На выступающем в море мысу основательно стоял каменный городок, по-грецки – крепость. У его подножия, в заливе, кишел порт, небольшой, но пестротный и живой.

Вскоре баркас пристал к берегу.

Монахи не могли сдержать грешного любопытства и обошли лавки и прилавки порта. Торговали здесь серу, чтоб высекать огонь, но все дружно подвергли сей товар критике, поскольку известно, что лучше всего высекать искры кресалом, а сера – от дьявола. Торговали мыло грецкое, темно-зелейного цвета, сваренное из оливкового елея. Попробовала Феодосия и само сие масло – зеленое и зело перченое, так что запершило в глотке. Продавали черный ладан, мастику, вино доброе, всякий овощной фрукт, орехи, сладкие царские рожки и живых пучеглазых рыб.

Возле одной лавки для приманивания покупателей в деревянном загоне сидела угрожающего вида птица, строфокамил африкийский, как сообщил один из знающих монахов. Птица сия ростом досягала Феодосии до уха, голову имела утячью, глотку без перьев, крылья кожаные, ноги журавлиные, на ногах – копыта. И сим копытом норовила пнуть зрителей.

«Ох, не кривила баба Матрена, бая об африкийских чудовищах», – в удивлении покачала головой Феодосия.

Опытный монах по имени Вассилис, хорошо знавший по-грецки, повел паломников через площадь – «агору» – по узкой улице, вымощенной камнем. Феодосия тянула шею и оглядывалась: между белыми домиками с голубыми дверями и ставнями виднелась то шелковица, то райская смоква, а один двор – «перистиль» – венчала финиковая пальма со свисающими метелками желтых цветков, и оказалась она вовсе не перевернутой елкой, как полагала некогда, живя в Тотьме, Феодосия.

Зашли в базилику, сложенную из пестрого камня.

О! Что за реликварий ждал путников!

Великолепный перламутровый дискос и потир синего стекла, вышитые покровцы и воздухи, золототканые антиминос и илитон, дарохранительница, водосвятная каменная чаша… Один из образов был обрамлен перламутровыми створками и раковинами морских обитателей.

– Вот они, рыбьи кости! – торжествуя, прошептал Вассилис недоверчивым слушателям.

Все подивились и вышли на залитую солнцем улицу. На окраине селища, возле утрамбованной серой дороги, уходящей в поле, путников ждали лошаки и даже невероятный зверь – вельблуд, привязанный к огромному, развесистому царьградскому рожковому древу с остатками прошлогодних стручков на вершине. Феодосия впервые видела дерево, на коем растет любимое состоятельными москвичами лакомство.

Сговорившись в цене, монахи, перекрестясь, воссели на осляти. Феодосия опасливо угнездилась на ковровом седле, прижалась ногой, кою тотчас принялись кусать блохи, к горячему, булькающему брюху и потрусила по камням и пыльной сорной заразе.

Вереница сперва двигалась вдоль пшеничного поля, усеянного по кромкам алыми маками, затем все поле стало алым.

– Прелепо! – улыбнулась Феодосия случившемуся рядом монаху. – У нас такого засилья цветов нету.

– Не цветами крепка земля русская. Зачем нам маки да лютики. Семь лет мак не родил, а голода не было! – уперся патриотично настроенный попутчик и, вздернув размашистую бороду, подпнул осля копытцами сапог.

Потянулись ряды масличных деревьев – старых, с седыми, перекрученными стволами, и молодых, с узкими листочками. Миновали деревушку с разбежавшимися по сторонам робкими козочками. И вдруг Феодосия увидела посаженные ровным строем деревья, усыпанные яркими оранжевыми мандаринами! Такой же, только высушенный плод перекатывался и постукивал в ее чудесной склянице! У Феодосии затрепетало сердце!

«Что, как Истома шел сим же путем в летящие ввысь Метеоры? – возликовала, отринув доводы разума и утратив всякую логику, Феодосия. – А ежели пребывал Истома в православных грецких землях, то не мог быть разбойником и бийцем, торговавшим табачным зелием. И, значит, казнен был по гнусному навету, несправедливо. А коли так, и Агеюшка рожден не от государственного преступника, а от честного мужа, невинно пострадавшего от людской злобы».

Феодосия блаженно улыбалась.

Как поле, усаженное цветами, как жужжание пчелки, как плескание прозрачной воды была улыбка ее. И запеть ей хотелось, раскинув руки, закружиться веретеном, упасть среди алых маков и глядеть в лазоревые грецкие небеса!

Феодосия поскребла ногу, укушенную блохой, и засмеялась: встреча с мандариновыми садами – добрый знак, не иначе, ждало ее впереди, в Метеорах, самое счастливое событие!

На ночевку встали возле бьющего из скалы святого источника. Вода в нем была превкусной – холодной и сладкой, просто невозможно было оторваться. Напившись, слегли под навесом из сухих пальмовых листьев и тростника. Купно расстелили шерстяные войлоки – от змей, завязали ушеса, чтоб не влез скорпион – пустынный рак, имеющий на хвосте коготь, поглядели на сверкающую звездами небесную сферу и усонмились с любовью в сердце.

* * *

Метеоры предстали неожиданно.

Открылась по выходе из зарослей акаций и густого ивняка над ручьем долина с селениями.

– Каламбаки и Кастраки, – сообщил Вассилис.

Все оживились и повернули головы к горам, укрывающим вдали долину.

Феодосия вгляделась в синие горные вершины, и вдруг явились ее взору отделившиеся от скальных гряд могучие каменные столпы в полверсты высотой с налепленными навершиями – белыми, бурыми, красными. То вознеслись посаженные на каменные пальцы стены и храмы. Невозможно было различить, где кончается утес и начинается рукотворная стена с окошками, где стоит с допотопных времен каменный столп, а в коем месте прорастает он кладкой пестрого камня. Некие здания были зело древними – потеки хозяйственных стоков проточили в скалах ложбины.

Осляти процокали копытцами по заросшей тропе и встали. Монахи слезли на утоптанную площадку под скалой и принялись разминать ноги.

– А как же туда возвергнуться? – вопросила Феодосия и в следующий миг увидела сплетенную из толстых веревок сеть, стянутую в горловине кошелкой, болтавшуюся на канате. Подняла очеса и вздрогнула: канат тянулся на вершину скалы, где цеплялся за деревянные блок, устроенный на деревянной навесной глядельне.

– С Богом! – крикнул Вассилис и отважно залез в сеть. Садок, раскачиваясь, рывками потащился вверх, к деревянной виселице.

– Сарынь на кичку! – стараясь поднять дух товарищей и напустив беспечный вид, выкрикнул Вассилис.

Феодосия затряслась – зело боялась высоты! Монахи бодрились.

Нестерпимо долго тянулось время, пока сеть не достигла подвесной глядельни и темная фигурка не подтянула ее к настилу. Через миг Вассилис помахал товарищам дланью.

Из соседней глядельни вывалилась веревочная лестница. По ней, отчаянно перекрестившись, полез молодой монах, легкий весом. Тут вновь спустилась к подножию сеть, в которой поднялся Вассилис.

– Кто следующий? – вопросили друг друга монахи.

– Я! – поперхнувшись, выкрикнула тонким голосом Феодосия, напуганная перспективой взбираться на полверсты в небо по веревочной лестнице. Уж лучше сидеть в плетеной кошелке!

Она с дрожью в коленцах влезла в сеть, села на пятки, судорожно сжимая котомку, и крепко зажмурила очеса.

Кошелка дернулась, завалив Феодосию на бок, и, сотрясаясь, потащилась вверх. В ушах свистел ветер, стонал канат, слабо доносился скрип блока. Двоицу раз Феодосию раскрутило, отчего загудело в голове.

– Сие испытание мне, испытание, – бормотала Феодосия. – Проверка, смогу ли подняться в небеса на пороховой ступе?

Вдруг наступила теплая тишина, звуки с земли уж не досягали, лицо обволокло парное облако, и Феодосия догадалась, что преодолела невидимую границу между твердью и небесами. Она приоткрыла глаза и увидела высь небесную в дрожащих струях солнечного света, и долину далеко внизу, в мерцающей бледной пелене прозрачного воздуха, и золотые стрелы, падающие из перламутрового облака, и услышала тихий звонкий смех Агеюшки.

– Нет, не испытание сие, а превеликое счастье вознестись ближе к Господу, – с радостью поняла Феодосия и ударилась головой о настил глядельни.

Крепкие руки подхватили ея и поставили на доски.

– Калос ирфатэ! – сказал монах.

– С приездом, – повторила Феодосия и, пошатываясь, пошла по каменному переходу.

Здания на вершине каменного столпа были выстроены тесно – все кельи да каморы, чтоб не было праздных мест. Реликварий, библиотека, небольшая базилика – все это Феодосия увидела потом, когда монахи вышли к обеду, после того как ненадолго разошлись по отведенным кельям – переодеть чистое.

В крошечной своей клетушке с маленьким окошком Феодосия огляделась, поставила на поставец две иконки, выложила на табурет под глиняным рукомойником полотенце и зубную метелку, причесалась и, услышав призыв, пошла в трапезную.

Метеорские монахи питались постно, мяса на столах не было, но ради братьев из далекой Московии спешно было потушено сарацинское пшено с изюмом в виноградных листьях, поданы вяленые помидоры в масле, соленые оливки и маслины, крошечные острые перцы, начиненные овечьим сыром, большие лепешки и доброе красное вино.

После застолья с беседою – толмачом выступал Вассилис – пошли осматривать монастырь.

Феодосия залюбовалась густой россыпью махровых роз, свисавших с плетей, обвивших каменную стену подле базилики. Стоя в конусе жаркого солнечного светолития, она втянула носом густое розовое сладковоние и почесала лодыжки одна о другую. «Осляти блохастые! Христос тоже входил на осляти в Иерусалим. Что, как и его терзали блохи? – совершенно не к месту вопросила Феодосия, подняла лицо к солнцу и поспешно пробормотала: – Господи, прости, Господи, прости меня, сущеглупую! Это все проклятые, зловредные блохи!»

Дни и недели летели стрижами – в молениях, беседах, ночных бдениях и работах.

Монахи спускались в Фессалийскую долину, посещали торжище, где покупали овощи, масло, лимоны и пшено, и вновь поднимались – на соседние утесы, в другие монастыри. Подъем в плетеной клети не казался теперь ужасным. С благоговением осмотрели братья в соседних монашеских убежищах фрески, коим было сто лет, частицу золотой византийской буллы, пали ниц перед иконой Богоматери, подаренной императрицей Марией Палеолог, и даже побывали у отшельников в пещере на одном из утесов.

В последний день пребывания в Метеорах – наутро предстояло покинуть гостеприимный монастырь, дав место вновь прибывшим паломникам, – она старательно пропалывала и рыхлила каменной тяпкой клочок земли с высаженными вдоль стены лозами. Христос с ласковой улыбкой смотрел на нее.

Закончив работу, Феодосия с радостью оглядела завязи винограда и цветущие розы, от вида коих разлилось по сердечной жиле умиление и сладкое счастье, и направилась в келью.

В темном переходе она столкнулась с монахом, бодро шагавшим с торбой деловых пергаментов под мышцей.

– Калиспэра! – тихо улыбнулась Феодосия, думая о своем.

– Кали… с-с… – с ужасом глядя в лицо Феодосии, ответил отец Логгин.

Глава тринадцатая

Страстная

– А-а! Ведьма мужеискусная! – как в бреду простонал отец Логгин, испугав случившуюся рядом злосмрадного вида древнюю каргу.

Старуха забормотала и даже замахнулась на отца Логгина рваным лаптем. Но тот повел по редким в вечерний час прохожим невидящим безумным взглядом и повернул к улице, ведущей в сторону дома. Он то бежал, задыхаясь холодным осенним воздухом, то разом терял силы и едва тащил заплечный короб с грецкими дарами, еле волоча ноги в сапогах на щегольских копытцах, купленных к поездке в Грецию. В наступивших сумерках отец Логгин уже несколько раз зрил внезапно являвшегося монаха, столкнувшись с коим, с ужасом обнаруживал, что то была Феодосия. Сожженная в Тотьме год назад в такой же осенний день ведьма смиренно опускала узорные ресницы и тихонько смеялась, наущением самого дьявола надеясь завлечь отца Логина в грех любострастия. Но едва он, само собой, не желая того, вдыхал благоухание пахнувших медом заушин и учесанных с елеем кос, бисерный смех превращался в злобный хохот, и видение монаха исчезало, взметнув черным ветром подол рясы отца Логгина.

В эдаких дьявольских муках отец Логгин пребывал с тех пор, как мерзкая ведьма явилась ему в темном переходе Метеорской обители в облике монаха Афонского монастыря Иверской Божьей Матери с каменной тяпкой в руке и, помолчав с мгновенье, промолвила:

– Здравствуйте, отец Логгин.

Язык ея при этом раздвоился, как у змеи, зеницы приняли ярко-красный цвет, а лицо отца Логгина овеяло колдовской зелейной травой мятой.

Отец Логгин яростно оттолкнул колдунью и, сжав крест, бросился вон, выронив торбу с бумагами.

– Только что видел я ведьму в одеянии монаха, она являлась здесь ранее? – растерянно вопрошал он встречных братьев. – А может, это некая другая жена, пробравшаяся тайком в обитель и такая же белая лицом?

Но монахи лишь качали головами, крестились и советовали отцу Логгину отдохнуть после многотрудной дороги.

Он и сам понимал, что жена в Метеорской обители быть не могла, ибо по древнему твердому уставу в монастырь не имело право ступать ни одно существо женского пола, будь то курица или кошка. Значит, все-таки ведьма!

Несмотря на смятение, сперва отец Логгин здраво и весьма логично рассудил, что сожженная Феодосия явилась ему именно в устремленных ввысь Метеорах, дабы подчеркнуть, напуская страху, что лапы дьявола из мрачных недр могут порой дотянуться и до светлых небесных высей. Но после понял он, как велика оказалась сила рогатого врага, коли осмелился он вызывать на бой ратников аж в самих небесных дворцах!.. При сей ужасной мысли отец Логгин потерял присутствие духа. Он еще вяло уговаривал себя вступить в битву, но длань, прежде твердо сжимавшая нагрудный крест, уже безвольно разжалась. И отец Логгин бессильно уверился: сие не сумасшествие, не умовредие от усталости дальней дороги, не бесовское видение, а наказание дьявола за казнь ведьмы. От отчаянья пастырь перестал молиться с надеждой, а ночами плакал. Было ясно: Феодосия явилась, дабы отомстить ему дьявольскими муками и в конце концов забрать душу отца Логгина.

В одну из ночей Феодосия снова вошла к нему – прикрытая лишь распущенными до колен русыми волосами, пахнущими лимонной травой мелиссой. Отец Логгин понимал – сие дьявол искушал его. Но когда, не в силах бороться с жаром, разлившимся по подпупной жиле, дрожа, протянул к ведьме слабеющие руки, она заливисто рассмеялась и промолвила:

– Чадцам лучше быть на небесах! Слышишь, как они звонко смеются там вдвоем, играя в райском саду, сыночек мой и доченька твоя?

– А! – вскрикнул отец Логгин. – Откуда знаешь про дочь мою?

Так вот каково назначено ему мучение – мерзкая ведьма заберет чадце отдоенное, беленькую дочку Евстолию, Толечку! А может, и второе, пока не рожденное дитя (отец Логгин уповал на сына), что пятый месяц носила во чреве супруга Олегия.

– Сын твой Агей жив, – со слезами вскрикнул отец Логгин, неожиданно вспомнив имя чада с голубыми Феодосьиными глазами, встреченное им в толпе цыганят за несколько верст от Тотьмы. – Жив и здоров! С цыганами он…

Но келья была уже пуста.

Отец Логгин с трудом пережил посольство по Греции и обратную дорогу в Москву и отворял ворота виталища своего в тяжкой уверенности, что застанет если не поминки, то крошечную детскую домовинку, стоящую на столе под иконами. За время долгого пути он выплакался и мысленно смирился с уходом Толечки к Господу. Но дьявол оказалась хитрее – отцу Логгину предстояло еще раз, теперь уже въяве, пережить утрату дочери и снова оплакать ее, ибо Толечка была еще жива.

Жена Олегия со слезами провела супруга в жарко натопленную низкую хороминку, где в забытьи, хрипло дыша сухим ротиком, лежал крошечный беззащитный комочек.

– Слава Богу, ты вернулся, батюшка, станем вместе отмаливать нашу ласточку, – всхлипнула Олегия. – В два голоса будем отчитывать молитвы, просить Господа за рабу его безгрешную Евстолию.

Отец Логгин не посмел взглянуть супруге в глаза и открыться, что тщения ее напрасны, ибо жертвовал он в нощном искушении дьяволу, и теперь путь к возвращению Толечки уж назначен, и путь сей черен, а отнюдь не молитвами Господу…

– Ей, да, – пробормотал отец Логгин. – Будем молиться. Ты начинай, присоединюсь… «К молитве дьяволу», – окончил мысленно и бросился вон из комнаты.

Он не помнил, как проделал путь к церкви Николы Старого в ограде Афонского монастыря Иверской Божьей Матери, и не смог бы изъяснить, какая сила гнала его сюда, но, видно, дорогу указывал сам враг смрадный, ибо на паперти с дрожью и трепетом узрел он идущую к нощной Феодосию!

Она была та и не та… Так же бела лицом и задумчива и, что невероятно, совершенно как живая… Но тут отец Логгин узрел, что у Феодосии нет длинных кос ее, и понял: ведьма! Ибо истинная православная жена не могла быть с отрезанными волосами! Убить бы ее, убить дрекольем осиновым, но тогда возьмет враг жертву доченькой Толечкой…

Ведьма не заметила сразу отца Логгина и вздрогнула, когда тот вдруг появился перед ней и заикаясь, с трудом выталкивая словеса, тем не менее быстро огласил:

– Сын твой Агей жив и здоров. Его не волки унесли, а украли цыгане. Аз самовидец – Агей играл в цыганском таборе. Готов низринуться в ряды дьявольские, только не забирайте дочь мою, рабу безгрешную Евстолию, и не троньте вновь очадевшую супругу Олегию!

Феодосия остолбенела и потому не смогла ухватить отца Логгина за рукав. Когда же пришла в себя, его уж не было рядом.

Как безумный, не помня себя, отец Логгин вновь промчался через московские ряды и линии, преодолевая заграды, цепи и рогатки, выставленные на ночь. В доме своем прошел стремительно, но тихо в холодные сени и оказался в крытом дворе, где в клетях и загончиках стояла скотина.

– Готов продать тебе душу, злосмрадный повелитель подземелий, только оставь дитя мое и не тронь супругу, – простонал отец Логгин в темноте и с ужасом, дрожащей рукой перевернул крест, снятый с груди. Рыдая, отчаянно попытался прочитать молитву наоборот, но голос его сорвался, и он, пошатнувшись, ухватился за притолоку.

– Ты победил, в твоем есмь стане.

Вздохнула корова Ночка, фыркнул конь Воронок, отец Логгин, опав плечами, убитый свершившимся, побрел назад, в виталище, и рухнул на постель.

Очнулся он утром – супруга Олегия звякнула печной заслонкой, из горшка сладко воняло пшенной кашей и молочной пенкой. Дочка Толечка крепко спала, вскинув пухлые кулачки на взголовье. Возле подушки лежали иконка и ладанка.

– Слава Богу, жива наша девица-красавица! – радостно подтвердила Олегия.

Отец Логгин встряхнул главою и вспомнил свое постыдное ночное отступление под бесовским напором. Что за черт, прости Господи, что за поганое наваждение! Как мог он подумать, что живот али смерть крещеного православного чадца Евстолии могли быть в ведении дьявола?! Он рухнул на колени перед иконами, в недоумении обмысливая произошедшие события. А поев каши с запекшейся корочкой топленого молока, охватился гневом на мерзкую ведьму Феодосию.

– Сию историю выведу на чистую воду! – грозно сообщил он кошке и, вручив Олегии заморские подарки, решительно вышел за ворота.

Повернув на линию, отец Логгин пешеходом помчался на службу с докладом о совершенном грецком вояже. А после полетел вдоль улицы, ведущей к Китай-городу, и вскоре входил в ворота Афонского монастыря Иверской Божьей Матери.

– У меня к вам пока один вопрос, – вздернув подбородок, весьма ретиво потребовал ответа отец Логгин, решительно войдя к настоятелю. – Об Феодосии Ларионовой. Знакомо ли вам сие имя?

Игумену Феодору очень не понравилось слово «пока» и тон, коим произнесен был вопрос. Он помолчал и, нарочно не вставая навстречу достаточно важной духовной особе (это было ясно по богато шуршащей рясе и дорогому кресту), спокойно ответил:

– Феодосий Ларионов – ученый монах вверенного мне монастыря, поселился лето назад.

– Ученый! – саркастически воскликнул отец Логгин, несколько удивленный, что следствие свершается так скоро. – В каких же науках, позвольте вопросить? Не в волховании ли? А также баянии, колдовстве, зелейности, язычестве, убиении нерождённых младенцев и гадании на птичий грай?

Перечень преступлений был так презол, что игумен Феодор счел его аллегорическим.

– Он ранее был замешан в мужеложстве? – осторожно прощупал почву игумен, памятуя о женоподобном облике Феодосии.

– Он? Феодосия Ларионова – жена. Баба!

Игумен Феодор с облегчением вздохнул:

– Тогда вы ошибаетесь. Внешность его действительно несколько бабья. Но сей монах – муж. В наш монастырь заповедано принимать жен.

Монастырь огласил колокольный звон.

– Да вы сами взгляните, отец…

– Логгин, отец Логгин.

– Братья как раз сей час пойдут к трудам.

Игумен выбрался из-за стола и приоткрыл окошко.

Отец Логгин взглянул в проем.

По усыпанной багряной листвой мощеной дорожке к лабораториям шагала Феодосия в одеянии монаха.

– Она! – торжествуя воскликнул отец Логгин. – Феодосия Ларионова, приговоренная год назад в Тотьме к сожжению в срубе за колдовство и множество других премерзких преступлений, о коих даже не хочется и упоминать в святых стенах. Самолично присутствовал на казнении. – От сих словес отец Логгин слегка смешался и поспешно добавил: – То, что она тем не менее сумела избегнуть казни – еще одно доказательство ее колдовских злонамерений и дьявольских козней.

Игумен пребывал в смятении, которого, впрочем, не выказал, ибо за двадцать лет игуменства много чего повидал на белом свете.

Он молча сел за поставец, сцепив персты.

– А был ли ваш монах этим летом в грецких Метеорах? – утвердительным тоном задал отец Логгин еще один вопрос.

– Ей, да, – ответил игумен. – Феодосий паломничал в Грецию в составе делегации.

«Значит, было мне не видение, – возликовал отец Логгин, расправив плечи. – Не восставшая из пепла и праха нечистая сила, а подлая живая Феодосья оказалась в одном со мною месте. Вот так встреча!»

– Как же вы, простите, бабу от мужа не отличили? – одержав верх в опознании, обрушился с обвинениями отец Логгин. – Неужели никто ничего не заметил? Откуда она прибыла? Что рекши?

– Привел Феодосия некий стрелец, сказал, монах беспамятный, прибился к сиверскому обозу, помнит только имя и родство – Ларионов, рекомендован вологодским моим знакомцем, отцом Василием, – припомнил игумен. – Несмотря на утрату памяти, выказал, впрочем, знание латыни, рисования и готовальни. Обнаружить естество у нас, как вы понимаете, невозможно: монахам запрещено взирать друг на друга без одежд. Обитают они поэтому по одному в келье. В бане специально возведены перегородки, каждый моется в своем чулане, замкнувшись изнутри, дабы не искушаться на телесное взирание с похотью.

Дело принимало опасный для монастыря и настоятеля оборот, потому игумен Феодор напустил вид озабоченный и одновременно благодарный.

– Отец Логгин, договоримся так: я в короткие сроки самолично произведу следствие, возьму преступника под заклеп и не медля пошлю за вами, куда укажете. Предлагаю пока сохранить сию вещь меж собой – ни мне, ни вам не нужны обвинения в упущении или укрывательстве преступника.

Отец Логгин вынужден был мысленно признать, что часть вины лежит и на нем – не усмотрел, не проследил лично за ходом казнения, отвлекся на глупый багровый туман (теперь он ясно вспомнил все подробности того дня) и другие пустые суеверия. В общем, поддался всеобщей панике, охватившей темную тотемскую паству. И как ни хотелось ему в это же мгновенье покарать проклятую Феодосию, виноватую в его мучениях и в готовности по минутной слабости продать душу дьяволу, он сурово свел белесые брови и согласно кивнул головой.

Выпроводив с отеческим видом отца Логгина, отец Феодор крепко задумался.

Баба! Ведьма! Беглая казненная! Куда ни кинь – везде клин.

Впрочем, у игумена еще теплилась слабая надежда, что сие – навет, обусловленный сомнительной внешностью Феодосия. Ибо терять зело ученого монаха либо свой пост, а то и живот ему не алкалось. В сем рассуждении настоятель решил не пороть горячку, а продумать порядок действий. Ибо даже приставить к Феодосию тайного наушника али соглядатая было затруднительно – не прикажешь, в самом деле, позрить за Феодосием в бане! А что, как в межножье у него действительно окажется не мужской уд, а женские лядвии? Ведь, взирая на женский подчеревок, ратоборец с грехом сам окажется грешником!

* * *

Феодосию переполняло густое, пестроцветное счастье! Словно долго продиралась она сырым черным ельником и вдруг вышла на залитую солнцем поляну, усыпанную цветами, где на мягкой мураве сидел белоголовый сынок Агеюшка, и смеялся, и тянул к ней ручонки, перемазанные земляникой. События последних дней вдруг обрушились на Феодосию, словно самоцветы, хлынувшие из клада, какой, известная вещь, всегда сокрыт в месте, куда упирается своим столпом спускающаяся с небесных сфер радуга.

Внезапная встреча с отцом Логгином в грецких Метеорах не удивила ее. Феодосия не держала обиды на бывшего своего духовника. Сколько раз вспоминала она события, случившиеся год назад в Тотьме, и все больше убеждалась, что действия отца Логгина, предавшего ее казни, были во благо, ибо сим Господь указывал ей путь к встрече с сыночком Агеюшкой. Ведь коли бы не тяжкое хожение в юродстве и сожжение по обвинению в колдовстве, не бывать бы Феодосии в московском ученом монастыре, где почти готова к полету на сферы небесные пороховая ракета. Хотя теперь, когда выяснилось, что сыночек Агеюшка жив, ступа для полета на сферу небесную уже не нужна.

Вернувшись из Метеор в ставший родным монастырь, Феодосия, как и уговаривались перед расставанием, отправила со случайным отроком короткую записку в Сокольничью слободу, к Олексею. Олексей же, вместо того чтоб ответным словом уговориться о встрече, той же ночью лихо перемахнул через каменную ограду монастыря и пробрался в келью Феодосии, ибо хотя задвижки на всех келейных притворах имелись, но запирать их уставом было заповедано.

Мерцала алым огоньком лампадка, Феодосия лежала на постном своем ложе, с умилением грезя о маках, оливах, полях и виноградниках Греции. И, словно в сладком сне, услыхала биение сердца Олексея, шептавшего любовные словеса, и дрочившего с нежностию ея белую шею, и ласкавшего стегна, и не сумела более сдерживать томления в подпупии. Не могла она в полной мере наслаждаться близостью с мужем, ибо в юродстве лишила себя женского естества, за что и носила среди добрых тотьмичей прозвище «дурка безпохотная», но в объятиях Олексея на несколько минут забыла об одиночестве и почувствовала себя желанной.

– Грешники мы, – шептала после Феодосия и гнала Олексея прочь, но ушел он лишь со вторыми петухами, когда набаял, как пробился к воротам на Красной площади и ловко бросил под ноги царю Алексею Михайловичу нарочно купленный дорогой кафтан, дабы ступил государь, спешиваясь, не в сырую лужу.

– Должон он теперь жаловать меня повышением в службе, воздвигнуть сокольником, а то и начальником! – уходя, баял Олексей. – А ежели не оценит верности моей, озлоблюсь! – И пригрозил напоследок: – А ты готовься посягнуть за меня в замужество! Соболей тебе под ноги брошу, не то что кафтан!

На коленях каялась Феодосия в грешном любострастии в святых стенах, ибо исповедаться не могла, и клялась не впускать более Олексея в келью свою. А спустя три недели вдруг услышала от отца Логгина невероятную весть: Агеюшка жив!

Долго Феодосия обливалась счастливыми слезами, низвергаясь ниц перед иконой Иверской Божьей Матери. А Она с печальной нежностию взирала на Феодосию, крепко прижимая к Себе своего младенца.

Вернувшись в келью, Феодосия не находила места – зело хотелось с кем-нибудь поделиться нежданной радостью. Но с кем?!

«Хоть бы Олексей пришел! – с виной и испугом думала Феодосия. – Господи, прости меня многогрешную! Только словечко Олексею скажу, далее притвора не впущу».

Олей! О! Явно в фаворе у Господа была сей год Феодосия! После первых петухов дверь кельи тихо скрипнула, и руки Олексея крепко охапили Феодосию.

– Олеша, как хорошо, что пришел! – тихо смеясь, прошептала Феодосия. – Но не трогай меня! Мечтаю рассказать тебе одну вещь…

Феодосия высвободилась из объятий разочарованного Олексея.

– Опять россказни! – рассердился Олексей. – Я к тебе, рискуя животом…

За дверями, в сводчатом переходе, устланном сеном, зашуршало, и явственно хрустнула под мягким кожаным калигом солома.

Феодосия испуганно прикрыла рот Олексея.

– Тихо!

Она осторожно выглянула из кельи. В мутном свете масляного светильника в каменной нише мелькнула тень, очертанием похожая на Веньку Травника. Впрочем, ничего особенного в сем событии не было – мало ли по какой нужде мог выйти ночью из кельи монах? Но сердце Феодосии заметалось пойманным мышонком – что, как застал бы Венька ее в объятиях стрельца? – и она почти силой изринула Олексея из кельи, так и не поделившись счастливой новостью.

– Прощай! Не сегодня завтра услышишь обо мне, – сердито пообещал напоследок Олексей, в обиде на молчание царя Алексея Михайловича и жестокосердие Феодосии. – Подниму сокольничьих! Какой месяц кормовые не платят!

После сего перемахнул через стену монастыря и с горя пошел на улицу лизанья, где и спустил последние деньги на блудищ и хмельное.

Венька же Травников тихо постучал в обитель игумена Феодора и, войдя с поклоном, промолвил, с трудом скрывая ликование:

– Феодосий – мужеложец. Из его кельи сей час украдом вышел стрелец.

«Неужели Феодосий действительно жена?» – удивленно подумал игумен, но изумления не выказал, а вопросил:

– Слышал, о чем они молвили?

– Не много, – признался Венька и передразнил бабьим голосом: – «Олеша, как хорошо, что ты пришел». – И затем, не удержавшись, прилгнул: – А после послышался любострастный смех и звуки скокотания. Прости меня, Господи!

– Как стрелец пробрался в келью?

– Явно не впервой, – бросил Венька, – судя по тому, как бойко перемахнул через стену на улицу. – И мстительно прибавил: – Впрочем, когда ночное бдение несет Варсонофий, такие события не в диковинку. Прежде сомневался и не хотел возводить на него наветы, но теперь уверен – он также хаживает в известную келью.

«Варсонофий… – задумался игумен. – Варсонофий с Феодосием действительно в дружбе, всюду вместе. Неужели он знал, что Феодосий – жена? Ей, хороша будет картина, если они еще и любовями занимались. Феодосия – внове на костер, Варсонофия – в ту же обитель, куда и Никона, а мне ссылка в сырую яму. Что ж, заслужил, пень трухлявый, коли бабу от мужика не отличил».

– Позволите идти? – услышал игумен голос Веньки.

– Брат Вениамин, проследи до утра, не случатся ли Варсонофий и Феодосий в одной келье? И сразу доложи, если сие так окажется.

Венька едва сдержал радостную ухмылку и, поклонившись, покинул виталище настоятеля.

Не сомкнув глаз, он до третьих петухов караулил в темном переходе.

К его удаче, многие монахи убыли в лещинную обитель на заготовку брусники и клюквы и к пятичасовой утренней молитве в церковь никто из ближних келий не вышел. Поэтому, заметив, наконец, как в келью Варсонофия проскользнула Феодосия, он, почти не таясь, подкрался к дверям. Через мгновенье Венька, ликуя, разобрал голос Феодосия.

«Каков блудодей! – с некоторым даже восхищением поразился Венька. – Едва выпроводил стрельца, уж любострастится со своим же монахом!»

Приложил ушеса к притвору и, охваченный сладострастием, приготовился услыхать премерзкие вздохи и стоны…

Но в келье лишь тихо беседовали.

Феодосия пыталась убедить верного своего товарища открыться игумену Феодору – узнав радостную весть о своем Агеюшке, хотела, чтобы такое же счастье обрели и настоятель с Варсонофием. Не могла она открыть товарищу истинную причину своей настойчивости и признаться, что завтра покинет монастырь и пойдет по свету искать табор, с коим странствует ее сыночек. Поэтому Варсонофию внезапные страстные уговоры открыться в сыновстве игумену показались непонятными.

– Когда-нибудь, не сейчас, – тряс главою Варсонофий. – Не время еще.

Феодосия с сочувствием обняла его за плечо.

И в сей двусмысленный миг дверь распахнулась, и в келью ворвался Венька.

Феодосия сжала ладонь Варсонофия.

– Ну что, голубки, попались? – ухмыльнулся Венька. – Мужеложцы похотливые!

Феодосия, с трудом понимавшая значение сего слова, недоуменно смотрела на монаха. Но Варсонофий вскочил в гневе и набросился на Веньку с кулаками.

Феодосия испуганно прижалась к стене, но скоро опамятовалась и ринулась разнять бьющихся. Она крепко схватила Варсонофия за локоть, и, к ее радости, он нехотя шагнул назад, удивленно глядя на Веньку. И вдруг, пошатнувшись, с тем же удивленным взглядом упал на пол, так что глава его оказалась под столом, а ноги нелепо подогнулись.

Феодосия перевела взгляд на Веньку – в руке того темнел нож. Зубы его стучали.

Наконец он перевел взгляд на Феодосию, и та в ужасе ринулась из кельи. Толкнулась в соседнюю дверь, но каморка была пуста. Пуста оказалась и галерея. Не зная, у кого искать помощи и спасения, Феодосия в страхе побежала к настоятелю.

Игумен словно ждал ее и молча отворил дверь.

Взглянув на нежные ланиты, яблоневого цвета шею, крошечные уши, игумен пришел в недоумение – как раньше не разглядел он прелепую юную жену? Несомненно сие жена! Но в то, что Феодосий, или как там ее, был ведьмой, поверить было невозможно. Уж игумен-то Феодор знал в ведьмах толк, не первый год пажить топтал! Сколько их, любострастных, прикопали добрые московиты в сырую землю, сбросили в поганые пруды и сожгли в срубах!

«У ведьмы зеницы черные, либо коварного зеленого цвету, власа вьются хмельными кудрями до самых лядвий, и весь облик погибельный для мужей, – размышлял настоятель. – А у Феодосия очеса, словно голубые проталины небесные, власы короткие, взгляд кроткий. Нет, даже если баба он, то на ведьму никоим видом не похож».

– Отец Феодор, Варсонофий – родной сын ваш! Не хотел признаваться, дабы не смущать вас и не вредить служению, – заливаясь слезами, возопила Феодосия.

Игумен недоуменно нахмурил лоб.

– Держите бийцу! – указуя перстом на Феодосию, крикнул подбежавший сзади Венька. – Он убил Варсонофия, дабы скрыть грех мужеложства!

И швырнул на стол окровавленный нож.

Глава четырнадцатая

Обретенная

– Нет ли у вас чадца со льняными власами и голубыми очесами, трех лет от роду? – внове и внове повторяла Феодосия, обходя цыганские шатры и завешанные пологами телеги. – Не приблудился ли к вам Агей, Агеюшка Юдов Ларионов?

С той минуты, как завопила Феодосия: «Не убивал! Нет на мне такой вины! Ты бийца!» – оттолкнула Веньку и выбежала из монастыря, ни на мгновенье не прервала она хождение по Москве. Сперва мчалась Феодосия, задыхаясь горьковатым осенним воздухом, наугад сворачивая в темные проулки и плутая в незнакомых слободах, дабы укрыться от возможной погони. Потом, когда Москва осветилась холодным светом осеннего солнца, Феодосия принялась обходить берега речек и грязных прудов, где любили стоять табором цыгане. Обегая торжища – излюбленные места цыганок с отрочатами, рыская бродячей собакой, у которой утопили щенков, она не чувствовала ни усталости, ни холода. Покрасневшие от утреннего мороза руки, натертая сапогом пятка, пылающие щеки – все это равнодушно отмечала мысль Феодосии, но не тело: она не чуяла под собой ног и не ощущала ледяного сиверного ветра, пронизывающего рясу. Озирая поварской ряд, густо вонявший тушеной репой, гороховым супом и вареным мясным, она ощущала не голод, а тошнотный позыв, едва не вывернувший пищную жилу. Феодосия ухватилась за коновязь и на минуту остановилась, морщась и сглатывая тошноту.

– Нет у нас никакого Агея! – с самого утра отвечали Феодосии цыгане.

Никто не видел Агеюшки.

Отдышавшись, Феодосия торопливо побежала далее, вглядываясь в каждого одетого в цыганские отрепья отрочонка, просившего у москвичей милостыньку.

В полдень Москва загудела от сотен колоколов, и Феодосия, встрепенувшись, с жаром помолилась Божьей Матери, прося вновь обрести любимого сыночка. Помолившись, заметила, что в граде закипает некое волнение. Возбужденно переговариваясь и бранясь, проскакали стрельцы. Ржали кони. Пробежала ватага воротников. К Кремлю промчалась, грохоча по мостовой, карета с двуглавым орлом. Не стихал колокольный звон, перешедший в иных храмах в отрывистый набат. Одну из линий запрудили казаки. Феодосии от страха казалось – то ищут ее по обвинению в убийстве Варсонофия. Если бы не известие, что Агеюшка жив и здоров, Феодосия ни за что не стала бы скрываться! Но оставаться в монастыре, ждать разбирательств и праведного суда сейчас, когда сыночек, возможно, вышагивал с цыганами соседней улицей, было выше ее сил.

Когда мимо протопали пушкари, Феодосии почудилось, один из них упомянул монаха. «Приметы мои обсказывают, – решила она, юркнув в проход между заборами. – Надо переоблачиться в женское. Женой меня в монастыре не знали, значит, не догадаются дать приметы. Отец Логгин, судя по всему, меня пока не выдал, иначе схватили бы еще вчера… Венька первый бы руки выкрутил… Значит, ищут пока монаха мужеского пола, бийцу брата Варсонофия, упокой Господи его душеньку…»

Она опустила голову, дождалась, когда пушкари скроются из вида, и вновь, торопливо и бессмысленно, временами переходя на мелкий бег, принялась кружить по закоулкам, как вдруг почудилось ей, что идет по знакомому месту. Она замерла, встряхнула главой, приходя в себя, и обнаружила, что стоит перед роскошными хоромами Андрея Соколова.

Соколов в сей час вернулся домой – отдать распоряжения на случай, если вспыхнувшее в городе недовольство перейдет в бунт и потребует присутствия его, думного боярина, на службе и в помощи царю Алексею Михайловичу.

– Прости, Феодосий, некогда, – потряс благоухающей дланью Соколов, столкнувшись с монахом в теплых сенях, и довольно весело сообщил: – Сокольники шумят, того и гляди растерзают нас с тобой своими птицами! Пришлось на всякий случай выставить по улицам войско.

«Так то не меня ищут? – с облегчением подумала Феодосия. Но тут же вспомнила обиду Олексея и вновь испугалась: – Неужели Олешка поднял Сокольничью слободу в злобе на государя?! О, глупый, глупый!»

– В другой раз поговорим, – бросил Соколов и крикнул в глубь хоромов: – Велите накормить учителя и доставить в монастырь!

– Нет! – прижала руки к груди Феодосия. – Погодите, Андрей Митрофанович! Грешен перед вами и не тот… не та… – Феодосия путалась, отвыкнув говорить о себе в женском роде. – Не та, за кого себя выдавала… не муж и не монах. …Жена и ведьма, избежавшая казни, Феодосия Ларионова, в девичестве Строганова. – И стянула с головы черную шапочку, выпростав отросшие волосы, скрученные шнурком.

Случившийся рядом детина отпрянул и выронил серебряный поднос, на котором подавал Соколову расшитые перчатки.

К удивлению Феодосии, Соколов, смешавшись лишь на мгновенье, захохотал:

– Баба?! Ведьма?! Хороши же вы там, за стенами монастырскими! А еще обижается ваш брат, что чернь поет о монахах срамные частушки!

Соколов зело любил ведьм, ибо со своей супругой, лепой, но постной и смирной, очень скучал.

– Ну же, повернись! Изрядные стегна! Ах ты, ландыш! И как я принял тебя за монаха?!

Феодосия в смущении одергивала рясу.

– Нет, не могу поверить, – задыхался от смеха Соколов. – Но ты же в науках и диспутах сильна? Откуда такая девица взялась? Эх, жаль, нужно срочно ехать в думу! Оставайся… – Соколов подмигнул. – Вечером подискутируем всласть…

Была у Соколова двоица неистовых полюбовниц, семнадцатилетняя вдова в Москве и замужняя дама в Венеции, обе зело любострастны, но скудны умом, и потому он весьма вожделенно взглянул на новоявленную ученую жену.

Феодосия порозовела и робко попросила:

– Ой, нет, остаться в чужом доме не могу. Мне бы облачение женское… Тулуп какой ни есть, оголовник…

– Какой тулуп! Шубу подать! Кунью, крытую сукном! И рукавицы меховые!

– Что вы, какая шуба, какие рукавицы, не зима еще.

– Приказываю: шубу! Жар костей не ломит!

Детина, сжимавший поднос, ринулся в глубь сеней и вскоре появился с женскими одежами.

– Спаси вас Бог, Андрей Митрофанович! Все верну, как найду сыночка своего Агеюшку…

– У монаха еще и чада объявились! – утирал от смеха слезы Соколов. – Ничего не надо возвращать, носи. Так куда же ты сей час?

– Скрыться мне нужно, ибо возвел на меня навет Вениамин Травников, обвинил в убийстве брата Варсонофия, который сын игумена нашего Феодора, – торопилась объясниться Феодосия.

– Как, и у настоятеля сын? Он тоже баба?! – ликовал Соколов.

– Нет-нет!

Феодосия нарядилась в женские одежды, и боярин с удивлением воззрился на прелепейшую девицу.

– Ах, ведьма! И за что ж тебя казнить хотели?

– За многое, – махнула рукой Феодосия. – За волхование, чародейство, поклонение идолу, за крест из полевых цветов… Прощайте, Андрей Митрофанович!

– И куда пойдешь?

– Искать по свету сыночка…

– Погоди! – Соколов снял с пальца и сунул в горсть Феодосии великий перстень с рубиновой шишкой, обсаженной алмазами. – Это тебе за уроки с моими отпрысками и наши замечательные научные диспуты! Продашь за изрядные деньги! А пока, на пищу, возьми… – Соколов покопался в болтавшемся на стегне шелковом кошеле и извлек золотую монету.

Феодосия вышла за ворота и посеменила, путаясь с непривычки с длинных полах меховой шубы, крытой расшитым темно-зеленым сукном.

Соколов, бойко выехав в карете, весело махнул на прощание рукой.

Холоп, открыв рот, глядел с каменного резного крыльца вослед монаху, обернувшемуся девкой. Феодосия надвинула пониже к бровям шерстяной оголовник и пошла куда глаза глядят.

Возле темной харчевной лавки, закрывавшейся по причине смутных волнений, она упросила продать печеных пирожков с капустой, запила брусничным морсом. От запаха тушеной капусты опять потянуло в пищной жиле, и Феодосия едва сдержала блевоту.

«Очадела ты, Феодосьюшка, согрешила с Олексеем, – вдруг услышала она голос повитухи бабы Матрены и встряхнула в растерянности головой, не зная, верить или нет неожиданному известию? Плакать или радоваться? От Бога сей младенец или… сказать страшно… Грех даже и подумать – монах очадевший! Ох, нет, авось сие не так…»

Опустились синие сумерки.

В Москве было все так же неспокойно – то и дело проходили ватагами стрельцы, казаки, воротники. Возле церквей тревожно переговаривались почтенные горожане, у питейных домов, терзая вороты коровьих охабней, спорила о важном государственном деле теребень кабацкая.

Неожиданно площадь накрыл тревожный набат огромного колокола, следом раздался грохот пушечного выстрела, от которого заложило ушеса и поднялись тучи ворон. Москвичи ринулись прочь с улиц, началась сутолока, заржали, встав на дыбы, лошади, перевернулась повозка, кто-то закричал – истошный вопль вонзился в грудь Феодосии, как вилы в скирду.

Феодосия побежала, изыскивая, где укрыться.

Улица задрожала от еще одного пушечного выстрела.

Феодосия, скороговоркой молясь, поспешно завернула в ближайшие ворота, оказавшиеся не по-хозяйски распахнутыми. Навстречу ей из крепкого строения выскочили несколько парней и мужей и, не глядя на жену, пробежали в калитку.

Феодосия почти бегом миновала темный двор и заполошно вторгнулась в двери, над которыми теплилась пред иконой лампадка. Спотыкаясь, пробралась по темному, низкому проходу и оказалась вдруг в обширной, освещенной оплывшими свечами, но пустой хоромине.

Возле одной стены сооружен был помост навроде для казненния. А позади помоста покачивались бирюзовые волны с белыми гребнями, розовые облака и три огромные алые рыбы, запряженные в раззолоченную повозку.

Сквозняк кружил, поднимая невидимыми струями белоснежные перья и серебряный пух.

Феодосия с радостным недоумением обвела взглядом роскошно намалеванный занавес.

Полотнище качнулось.

«Феатр! – поняла вдруг Феодосья. Сердце ее сжалось и застучало, наполнившись глупыми, бессмысленными надеждами. – Игральные хоромы! Что, как представляет здесь позоры Истома? Что, как избежал он казни?! Ведь не сгорела же я в срубе? Что, как и он спасся?»

Сверху, шурша, упала шелковая лента. Некто всхлипнул.

Феодосия подняла зеницы.

Из-за солнца, подвешенного на невидимых веревках, выглянуло детское личико с театральным румянцем на щеках, наведенным алым ягодным соком. На Феодосию глянули огромные голубые глаза, смутно напоминавшие ей саму себя.

– Кто ты? – срывающимся от закипающих слез голосом вопросила Феодосия, уже зная ответ.

– Джагет! – ответило по-цыгански чадце с льняными кудрями и шмыгнуло курносым носом.

– Какой же ты джигит, – плача, сказала Феодосия. – Ты мамин сынок Агеюшка…

Хоромина затряслась от пушечных выстрелов.

Агейка вцепился ручонками в стрелу солнечного луча и вознамерился закричать от страха. Феодосия подняла дрожащие руки к намалеванному солнцу и подхватила доверчиво потянувшееся к ней чадце. В ворот стянутой на тесемки рубашки, изображавшей древнегреческую тунику, проскользнула и закачалась перед глазами Феодосии цепочка с крестиком и крошечной подвеской – солонкой с горкой соли, семейным гербом тотемских солепромышленников Строгановых.

Феодосия крепко сжала теплое тельце, прильнула к нежной щеке и вдохнула сладкое воние волосиков за торчащим ушком.

– Мати? – спросил мальчик.

– Мама, ей, мама твоя, – прошептала Феодосия. И принялась целовать глаза, и вежи, и ресницы.

Агейка смеялся и обнимал холодную шубу, крытую вышитым сукном.

– Так ты скоморошек? Актер? – улыбалась сквозь слезы Феодосия. – Как и тятя твой, Истома?

– Скомолох! – важно соглашался Агейка.

В кулисах нашелся тулупчик скоморошка, и лапти его, и шапка.

– Что же нам деять? Куда идти? – восклицала Феодосия. – Али здесь до утра хорониться? Но что, как вернутся за тобой цыгане? Нет, надо уходить. Пойдем, сыночек, куда глаза глядят, Бог нас не оставит!

…А по соседней линии мчался на злом вороном коне, в окружении товарищей, Олексей, с вечера исподтишка затеявший смуту в Сокольничей слободе.

Каменное ядро, извергнутое чугунной пушкой в наущение взбунтовавшимся сокольничим, с дьявольским шумом пролетело по черному небосводу и обрушилось на Афонский монастырь Иверской Божьей Матери. Взрыв потряс лабораторию и скрипторий. Вспыхнула огненная пороховая смесь, приготовленная Феодосией в укромном уголке монастырского двора, и серебряной ракетой взвилась, пробив сферу небесную, летательная ступа.

– Полетела-таки Феодосия на небесный купол к сыну своему! – в восхищении глядя на скирды крутящихся искр, воскликнул Олексей, осаживая вставшего на дыбы буйного коня. – Удалась ракета летательная! Ох, ведьма!

Content

Елена Колядина
Потешная ракета

Глава первая Переодевальная

Глава вторая Дорожная

Глава третья Разбойная

Глава четвертая Латинская

Глава пятая Встречальная

Глава шестая Обживальная

Глава седьмая Китайгородская

Глава восьмая Прогулочная

Глава девятая Познавательная

Глава десятая Чудодейственная

Глава одиннадцатая Роскошная

Глава двенадцатая Греческая

Глава тринадцатая Страстная

Глава четырнадцатая Обретенная