Антти Туомайнен

Целитель

За два дня до Рождества

1

Что тяжелее — полная уверенность, что самое худшее уже произошло, или этот страх, который время от времени возникает в тебе?

Я вздрогнул от сильного толчка, отвлекшего меня от лихорадочного бега мыслей, и оглянулся.

Черно-желтое пламя из разбитого грузовика лижет опорный столб пешеходного моста на дороге к побережью Сёрняйнен. Машина как будто переломилась пополам, обняв опору словно пылкий любовник. Ни одна из мчавшихся мимо легковушек даже не сбавляла скорости, не то чтобы остановиться. Все они пролетали, стараясь прижиматься к обочине, держась как можно дальше от горящей машины.

Так же поступил и водитель автобуса, в котором сидел я.

Я расстегнул намокшую от дождя парку, нащупал во внутреннем кармане пакет одноразовых носовых платков и, выудив окоченевшими пальцами один из них, вытер лицо и волосы. Платок моментально стал мокрым. Я скомкал его и опустил в карман. Потом отряхнул капли воды с куртки и достал телефон из кармана джинсов. Еще раз попробовал дозвониться до Йоханны.

Абонент все так же был недоступен.

Подземный туннель между Сёрняйнен и Кейланиеми закрыли из-за наводнения. Мне удалось поездом доехать до Каласатамы, где пришлось в течение двадцати минут ждать автобус под потоками низвергающейся с неба воды.

Когда горящий грузовик остался позади, я вернулся к просмотру новостей на экране монитора, прикрепленного к задней, пуленепробиваемой стенке водительского отсека. Было принято официальное решение предоставить южные районы Испании и Италии собственной участи. Страна Бангладеш, тонувшая в море, была полностью охвачена эпидемией, грозившей распространиться на остальные страны Азии. Спор Индии и Китая вокруг Гималаев привел к войне между этими странами. Мексиканские наркокартели в ответ на решение закрыть границу между США и Мексикой нанесли ракетные удары по Лос-Анджелесу и Сан-Диего. Пожары в амазонских лесах не удалось погасить даже после того, как по периметру возгорания были вырыты новые каналы.

Продолжаются войны и вооруженные конфликты в странах Евросоюза. Их всего тринадцать, и в основном причиной являются споры за приграничные территории. Количество беженцев из стран планеты с неблагоприятным климатом, по оценочным данным, составляет шестьсот пятьдесят — восемьсот миллионов человек. Предупреждение об опасности пандемии: H3N3, малярия, туберкулез, лихорадка Эбола, чума.

И немного оптимизма в конце выпуска: недавно выбранная «мисс Финляндия» считает, что с приходом весны все в мире должно наладиться.

Я снова скользнул взглядом назад, в дождь, который шел уже несколько месяцев, прекращаясь лишь на короткое время. Как минимум пять приграничных районов, Яткясаари, Каласатама, Руохолахти, Херттониеменранта и Марьяниеми, постоянно находились в затопленном состоянии, а многие их жители наконец решились оставить свои дома.

Их жилища недолго будут пустовать. Даже покрытые плесенью от сырости, полузатопленные, они достаточно хороши для того, чтобы стать пристанищем для сотен тысяч беженцев, прибывающих в страну. По вечерам в затопленных прибрежных районах, где отключили электричество, горели огромные костры, на которых готовили еду и возле которых грелись.

На вокзале я вышел из автобуса. Быстрее было бы пройти через парк Кайсаниеми, но я решил идти в обход, по улице Кайвокату. Сил полиции было недостаточно для того, чтобы одновременно следить и за улицами и за парками. Если идти сквозь толпы народа вокруг вокзала, есть шанс избежать неприятностей. Люди в панике покидали город, набивались в переполненные поезда, следующие на север, стараясь прихватить с собой в рюкзаках, сумках и чемоданах все свои пожитки.

Неподвижные фигурки скорчились в спальных мешках под пластиковыми козырьками перед зданием вокзала. Было невозможно понять, собираются ли эти люди куда-то уезжать или теперь они просто здесь живут. Ослепительный блеск высоких прожекторов смешивался с приглушенным мерцанием ламп на уровне глаз, уличных фонарей, кричаще красной, синей и зеленой подсветкой рекламы.

Черно-серый скелет полусгоревшего здания центрального почтамта высился как раз напротив вокзала. Проходя мимо него, я вновь попытался позвонить Йоханне.

Я вышел к зданию Саноматало, минут пятнадцать простоял в очереди, дожидаясь, пока охрана не разрешит мне войти, снял и снова надел куртку, туфли и ремень, а затем подошел к стойке портье.

Я попросил позвонить боссу Йоханны, которая почему-то не отвечает на звонки. Я встречался с ним несколько раз и сейчас полагал, что он ответит на звонок, если вызов последует изнутри здания. А когда он узнает, кто звонит, позволит мне изложить причину моего приезда.

Портье, женщина лет тридцати с льдистыми глазами, судя по короткой стрижке и скупым жестам, прежде служила в армии, а теперь стояла на страже физического существования последней в стране газеты. Похоже, ее оружие было всегда под рукой. Она смотрела мне в глаза, но как будто говорила с пустым местом.

— Человек по имени Тапани Лехтинен… Я проверила его документы… Да… Одну минуту.

Она кивнула мне, и этот кивок походил на удар топором.

— Какое у вас дело?

— Я не могу дозвониться до своей жены Йоханны Лехтинен.

2

По ошибке я записал наш телефонный разговор с Йоханной. Теперь я мог воспроизвести его дословно:

— Сегодня я задержусь на работе допоздна, — начала она.

— Насколько допоздна?

— Может быть, на всю ночь.

— Ты будешь на рабочем месте или куда-то поедешь?

— Я уже не на рабочем месте. Со мной фотограф. Не беспокойся. Мы собираемся переговорить с кое-какими людьми. Мы будем держаться мест, где много народу.

Шепот рядом, шум машин, шепот, тихий шорох и снова шепот.

— Ты еще здесь? — спросила она.

— А куда же мне деваться? Я сижу у себя за столом.

Пауза.

— Я горжусь тобой, — сказала Йоханна, — тем, что ты все еще держишься.

— И ты тоже, — парировал я.

— Наверное, — произнесла она вдруг как-то слишком тихо, почти шепотом.

— Я люблю тебя. Береги себя и возвращайся домой.

— Конечно, — прошептала она, и ее слова посыпались вдруг быстро-быстро, почти без паузы: — Увидимся самое позднее завтра. Я люблю тебя.

Бормотание. Треск. Мягкий щелчок.

И тишина…

3

Лицо главного редактора Ласси Утелы, мужчины примерно лет сорока, было покрыто грубой щетиной, а в глазах застыло раздражение, которое он не мог, а может быть, и не хотел скрывать.

Он стоял прямо напротив меня, когда двери лифта распахнулись на пятом этаже. На шефе жены была длинная черная рубашка и тонкий серый свитер, темные джинсы и кроссовки. Он стоял скрестив руки на груди и с явной неохотой сменил эту позу, когда я ступил из кабины лифта в его сторону.

Самыми яркими чертами характера Ласси Утелы можно назвать зависть к более талантливым журналистам, желание избегать конфликтов, привычку сдерживать недовольство, стремление всегда быть правым. Обо всем этом мне было известно со слов Йоханны. Взгляды Йоханны и Ласси на работу репортера и основную тематику газеты все чаще и чаще вступали в противоречие. Отголоски тех столкновений доносились даже до нашего дома.

Мы обменялись долгими рукопожатиями и представились, несмотря на то что знали друг о друге. На какой-то недолгий миг мне показалось, что я играю роль в скверной пьесе. Освободив мою руку, Ласси развернулся и кончиками пальцев толкнул дверь. Я следовал за сердито выбрасывающим ноги Ласси. Казалось, ему не нравилась собственная походка. Мы прошли до конца длинного коридора, где располагался небольшой, площадью всего несколько метров, кабинет.

Ласси сел за свой стол в черное кресло с высокой спинкой и жестом указал мне на единственный в кабинете стул, что-то вроде белой пластиковой банкетки.

— Я думал, что Йоханна сегодня осталась работать дома, — проговорил он.

Я покачал головой:

— Честно говоря, надеялся застать ее здесь.

Теперь наступила его очередь покачать головой. Этот его жест был коротким и нетерпеливым.

— Последний раз я видел Йоханну вчера на совещании всех сотрудников, примерно в шесть часов. Мы, как обычно, коротко обсудили, как идет работа, а потом все разошлись по своим делам.

— Я говорил с Йоханной вчера примерно в девять часов.

— И где она была? — спросил Ласси равнодушно.

— Где-то на выезде, — ответил я после небольшой паузы, позволившей мне снова обрести спокойствие. — Мне и в голову не пришло спросить, где именно.

— То есть целый день от нее не было никаких известий?

Я кивнул, внимательно глядя на него. Он откинулся в кресле. Его поза, выражение лица, паузы между словами — все обнаруживало его мысли о том, что я просто ворую у него время.

— И что вас удивляет? — спросил я, будто не заметив или не поняв язык тела Ласси.

— Просто я интересуюсь, — ответил он, — бывало ли такое прежде.

— Нет. А почему вы спрашиваете?

Ласси выпятил нижнюю губу и поднял брови. Это было похоже на то, будто каждая из его бровей весила по меньшей мере тонну, и теперь он требовал награду за проделанную работу.

— Не важно. Просто в эти дни… может произойти все что угодно.

— Но не с нами, — возразил я. — Это долго объяснять, но с нами ничего такого просто не может произойти.

— Конечно нет, — согласился Ласси, но в его голосе не было убежденности. Он даже не взял на себя за труд посмотреть мне в глаза. — Разумеется, нет.

— Над какой историей она работала?

Ласси ответил не сразу, сперва взвесил свою ручку в руке. Наверное, он так же пытался что-то взвесить и у себя в уме.

— Над чем она работала? — снова спросил я, убедившись, что он не торопится отвечать.

— Наверное, с моей стороны глупо делиться с вами этой информацией, но и сам предмет ее статьи является довольно глупым, — ответил Ласси, упершись локтями в стол, и искоса посмотрел на меня, будто хотел проследить за моей реакцией.

— Понимаю, — согласился я и замер в ожидании.

— Речь идет о Целителе.

Меня передернуло. Йоханна уже рассказывала мне о Целителе.

Она получила первое письмо от него сразу же после убийства семьи в Тапиоле. Некто, назвавшийся Целителем, взял на себя ответственность за то убийство, заявив, что сделал это от имени простых людей, чтобы отомстить за них. Он считал себя последним голосом правды в этом мире, что движется к гибели, целителем, призванным вылечить больную планету. Именно поэтому он и убил главу производственной компании и его семью. Именно поэтому будет продолжать убивать тех, кто, как ему покажется, причастен к ускорению процесса изменения климата. Йоханна предупредила полицию. По их словам, они расследовали все, что смогли. К настоящему времени убито девять руководителей компаний и политиков вместе со своими семьями.

Я тяжело вздохнул. Ласси пожал плечами и показал взглядом, что доволен моей реакцией.

— Я говорил ей, что это ни к чему не приведет, — сказал он, и я не мог не заметить легкого намека на тон победителя в его голосе. — Я говорил, что она не сможет узнать больше, чем уже знает полиция. А наша быстро сокращающаяся читательская аудитория не желает об этом читать. Это ведет к депрессии. Они уже знают, что все катится в ад, в мусорную корзину.

Я посмотрел в темноту в сторону бухты Тёлё. Я знал, что там есть дома, но мне их не было видно.

— Йоханна уже написала свою статью? — спросил я после долгой паузы, во время которой мы прислушивались к себе и к звукам внутри здания.

Ласси снова откинулся в кресле, положил голову на подголовник и посмотрел на меня из-под опущенных век, будто я не сидел напротив узкого стола, а находился где-то очень далеко за горизонтом.

— Почему вы спрашиваете? — поинтересовался он.

— Мы с Йоханной привыкли постоянно быть на связи друг с другом, — пояснил я.

Внезапно до меня дошло, что, когда мы повторяем одно и то же, не всегда делаем это для того, чтобы убедить в чем-то друг друга.

— То есть, конечно, не каждую минуту. Но если нет другой возможности, мы, по крайней мере, обмениваемся эсэмэс или посланиями по электронной почте через каждые несколько часов. Даже если нам нечего друг другу сообщить. Обычно это всего пара слов. Какая-нибудь шутка или нежное признание. У нас это вошло в привычку.

Последнюю фразу я намеренно произнес взволнованным тоном. Ласси слушал меня без всякого выражения на лице.

— И теперь вот уже двадцать четыре часа, как у меня нет от нее известий, — продолжал я и вдруг понял, что адресую свои слова собственному отражению в оконном стекле. — Это самый большой срок за все десять лет, что мы вместе, когда мы не общались.

Я выждал еще немного, прежде чем произнести очередное клише, не думая о том, как оно прозвучит.

— Я уверен, что с ней что-то случилось.

— С ней что-то случилось? — переспросил мой собеседник, подождал несколько секунд все в той же манере, что постепенно становилась мне знакомой. Единственной целью этих намеренных пауз было перебить меня, продемонстрировать, что все, мною сказанное, звучит глупо и бессмысленно.

— Да, — ответил я сухо.

Какое-то время Ласси не отвечал. Потом подался вперед и после очередной паузы проговорил:

— Давайте предположим, что вы правы. Что вы намерены предпринять?

Мне не нужно было даже притворяться, будто я обдумываю ответ. Я немедленно заговорил:

— Нет никакого смысла сообщать о ее исчезновении полиции. Все, что они могут сделать, — это зарегистрировать мое заявление. Исчезновение номер пять тысяч двадцать один.

— Это так, — согласился Ласси. — А двадцать четыре часа не такой уж и большой срок.

Я поднял руку так, будто намеревался физически отмахнуться от его слов. Одних слов тут было недостаточно.

— Как я уже сказал, мы постоянно поддерживали связь друг с другом. Для нас двадцать четыре часа — это очень долго.

Ласси не нужно было очень стараться, чтобы дать выход своему раздражению. Он заговорил громче, и в его голосе явственно послышалась холодная непреклонность.

— Некоторые наши репортеры работают «в поле» неделями. Потом они возвращаются с материалом. Такова их работа.

— Был ли случай, когда Йоханна, находясь в течение недели «в поле», ни разу с вами не связалась?

Ласси внимательно посмотрел мне в глаза, отбил пальцами барабанную дробь на подлокотнике кресла и надулся.

— Признаюсь, что такого не было ни разу.

— Потому что это на нее совсем не похоже, — добавил я.

Ласси заерзал в кресле и быстро заговорил, как будто спешил убедить меня в своей правоте:

— Тапани, все мы здесь пытаемся выпускать газету. Сейчас мы практически не получаем денег за размещение рекламы, а нашим «правилом большого пальца» является тезис, что теперь никто и ничем не интересуется. За исключением, разумеется, секса и порно, а также скандалов и разоблачений, связанных с сексом и порно. Вчера мы впервые продали большое количество экземпляров нашего издания, мы давно уже не продавали столько. И уверяю вас, что мы сделали это не за счет подробных репортажей по поводу тысяч пропавших боеголовок или статей-расследований о том, сколько у нас еще осталось питьевой воды. Обо всем этом публика забудет через полчаса, о чем я уже говорил. Нет, в нашей главной статье рассказывается о некоем видео, где изображено скотство некоей известной певицы. Именно этого и хотят люди! И за это они готовы платить.

Он перевел дыхание и заговорил дальше еще более беспокойным и напряженным голосом, если такое вообще возможно:

— Теперь о репортерах, таких как, например, Йоханна, тех, кто хочет говорить людям правду. А я постоянно спрашиваю их: какую к черту правду? И они ничего не могут толком ответить. Все, что мне удается от них добиться, — это слова о том, что люди должны знать. И тогда я спрашиваю: а хотят ли они знать? И что еще более важно: готовы ли они за это платить?

Когда он закончил, я заметил:

— И тогда вы рассказываете о безголосой певичке и ее жеребце.

Ласси снова посмотрел на меня так, словно парил в каких-то сферах, куда не было доступа таким безнадежным идиотам, как я.

— Мы пытаемся выжить, — проговорил он сухо.

Какое-то время мы сидели молча. Потом он снова открыл рот:

— Можно мне спросить вас кое о чем?

Я кивнул в знак согласия.

— Вы все еще пишете стихи?

Я ожидал чего-то подобного. Ласси не мог удержаться от того, чтобы не уколоть меня. В самом этом вопросе уже зрели семена следующего вопроса. Это должно было дать мне понять, что я иду неверным путем, точно так же, как и Йоханна и все остальные. Ну и пусть. Я решил дать ему возможность продолжить наш разговор в том же русле, как он хотел. Я честно ответил:

— Да.

— И когда вас публиковали последний раз?

И снова мне не нужно было задумываться над ответом.

— Четыре года назад.

Ласси больше ничего не говорил, только смотрел на меня покрасневшими довольными глазами, как будто только что доказал правильность собственной теории. Мне больше не хотелось об этом разговаривать. Это было бы пустой тратой времени.

— Где рабочее место Йоханны? — спросил я.

— Зачем вам это нужно?

— Я хотел бы заглянуть в ее компьютер.

— Наверное, я не должен вам этого позволять, — заявил Ласси, и по нему было видно, что его больше ни капли не интересует эта тема. Он бросил безразличный взгляд через стеклянную стену у меня за спиной, на офис, поделенный на множество маленьких кабинок, который находился у него в прямой видимости. — Но я полагаю, что теперь мы делаем много того, чего не должны делать при обычных обстоятельствах. К тому же сейчас в офисе никого нет, так что пожалуйста.

Я поднялся и поблагодарил собеседника, но он уже уткнулся в монитор и, казалось, был полностью поглощен набором текста, как будто долго отсутствовал где-то и успел соскучиться по этому процессу.

Компьютер Йоханны легко обнаружился в кабинке, расположенной в правой части огромного открытого офиса. С монитора на меня смотрела моя собственная фотография.

Что-то как будто толкнуло меня изнутри, когда я увидел старый снимок и представил, как на него смотрит Йоханна. Интересно, она так же видела, как изменился с тех пор взгляд моих глаз, или это замечал только я сам?

Несмотря на большое скопление бумаг, на ее столе царил порядок. Лэптоп моей жены лежал закрытым посреди стола. Я присел и посмотрел вокруг. В офисе находилось примерно дюжина или даже больше рабочих станций, которые сотрудники называли «трилистниками», по четыре рабочих места на станцию. Место Йоханны находилось у окна, отсюда хорошо просматривался кабинет Ласси. Точнее, часть его кабинета: у другой части стеклянной стены были сложены листы картона. Из окна почти не на что было смотреть. Музей искусств «Киасма» с латаной-перелатаной медной крышей был похож на попавший под дождь потерпевший крушение корабль — черное, обветшалое, распластанное по земле здание.

Поверхность стола была прохладной на ощупь, под моей рукой она быстро стала влажной. Я посмотрел сначала на кабинку Ласси, а потом осмотрелся. Помещение было совсем пустым. Я сунул компьютер Йоханны в свой портфель.

На столе было множество сложенных стопками листов бумаги. На некоторых четким мелким почерком Йоханны были записаны телефонные номера.

Я просматривал листки один за другим. Один со сделанной совсем недавно записью привлек к себе внимание: «Ц — запад — восток или север — юг». На двух лежащих по соседству заметках, с обозначенными на них двумя последовательными датами, было написано: «Тапиола, Лауттасаари, Камппи, Кулосаари» и «Туомаринкиль, Пасила, Кумпула, Клууви, Пунавуори».

Очевидно, буква «Ц» обозначала слово «Целитель». Я сунул заметки в карман.

Я бегло просмотрел все бумажные стопки. Большинство листков содержали данные по статьям, уже написанным Йоханной: о якобы готовящемся закрытии атомных электростанций в России, о сокращении поступления налогов в Финляндии, о катастрофическом качестве продуктов.

В одной из стопок содержались только материалы, касающиеся Целителя. Там были и распечатки всех полученных от него электронных сообщений. На распечатках Йоханна делала свои собственные заметки. Их было так много, что порой они закрывали сам текст сообщений. Не читая, я сунул себе в портфель и эти бумаги, потом встал и посмотрел на пустой стол. Он ничем не отличался от миллионов своих собратьев. И все же я ждал от него какой-то подсказки, того, что он вдруг решит поведать мне о случившемся. Я подождал минуту, но стол так и оставался просто столом.

Еще двадцать четыре часа назад здесь сидела Йоханна. Она и сейчас сидела бы здесь, если бы с ней что-то не произошло.

Не знаю почему, но я был уверен в этом. Трудно объяснить наличие особой связи между нами. Я знал, что, если бы могла, моя жена обязательно мне позвонила бы.

Я сделал шаг прочь от стола, не в силах отвести взгляд от ее бумаг, сделанных ее рукой заметок, мелких предметов на столе. Потом я кое о чем вспомнил.

Я вернулся к двери в кабинет Ласси Утелы. Он не обратил на меня внимания, поэтому мне пришлось постучать по ней. Под рукой заскрипел пластик. Меня поразил этот гулкий пустой звук. Ласси что-то быстро набирал на клавиатуре; и когда он повернулся в мою сторону, его руки повисли в воздухе. Раздражение в его покрасневших глазах ничуть не уменьшилось.

Я спросил, кто из фотографов находился на задании вместе с Йоханной, хотя уже догадывался об этом.

— Громов, — бросил Ласси.

Конечно, я слышал об этом человеке и даже был знаком с ним. Высокий, темноволосый, вежливый. Как считает Йоханна, такие нравятся женщинам. Работа захватывала его целиком, с самого начала. Наверное, он был таким во всем. Йоханне нравился профессионализм Громова, и она любила работать с ним в паре. Они много времени провели вместе, работая как в Финляндии, так и за границей. Если кто-то мог иметь какую-то информацию о Йоханне, то это был Громов.

Я спросил у Ласси, не видел ли он Громова. Ласси тут же понял, что я имею в виду. Он поднял трубку телефона, положил голову на подголовник кресла и задумчиво посмотрел вверх, то ли туда, где находился кондиционер, то ли прямо в небо.

— В этом мире царит чертов бардак, — спокойно заметил он.

4

По дороге домой я вспомнил вопрос Ласси о том, почему до сих пор продолжаю писать. Я не сказал ему того, что действительно думаю об этом. Просто не хотелось. Ласси был не таким человеком, которому хочется доверять свои секреты, да и вообще доверять больше того, что требуется для дела. Но что же я мог сказать, какой причиной объяснить то, что продолжаю заниматься чем-то, не имеющим будущего? Наверное, я сказал бы правду.

Для меня продолжать писать было все равно что продолжать жить. А живу и пишу я не для того, чтобы искать себе читателей. Люди старались выживать изо дня в день, и им было не до поэзии. Причины того, что я продолжал писать, были сугубо эгоистичными.

Творчество придавало моим дням упорядоченность и смысл. Слова, предложения, короткие строчки — все это делало мою жизнь осмысленной, давало то, что все вокруг меня успели растерять. Творчество означало, что тонкая грань между вчера, сегодня и завтра все еще существует.

По дороге домой я пытался читать записи Йоханны, но не мог ни на чем сосредоточиться из-за звона пивных банок и другого мусора, перекатывающегося по полу автобуса. Их бросили здесь пьяные подростки. Эта публика не представляла никакой опасности для других пассажиров, но все же раздражала. Другое дело — ночные рейсы, особенно те, что проходят без сопровождения охранников.

У станции метро «Херттониеми» я вышел из автобуса. По дороге я обошел довольно большую шайку пьяных скинхедов — десяток наголо бритых скальпов с нанесенными на них татуировками, сияющих под дождем. Затем мне удалось миновать изучавшую витрины магазинов толпу попрошаек. Когда я направился домой, уже совсем стемнело. Я попал как раз в перерыв между поездами. Пронизывающий порывистый ветер, казалось, все никак не мог решить, в какую же сторону ему следует дуть. Он доставал вас то тут, то там, брал в крепкие объятия, играл светом фонарей на стенах домов, отчего казалось, что сами здания качаются в вечерней темноте. Я быстро прошел мимо пункта скорой помощи, который сначала бросили его обитатели, потом постепенно разграбили и, наконец, просто подожгли. Церковь с другой стороны нашей улицы служила убежищем для бездомных, и сегодня, похоже, была заполнена до предела — обычно светлый вестибюль казался серым от множества посетителей. Через несколько минут я уже сворачивал на дорожку к нашему дому.

Крышу здания напротив оторвало во время урагана прошлой осенью. Ее до сих пор не отремонтировали, поэтому окна верхних этажей оставались темными. Скоро то же самое должно будет случиться и с нами и с тысячами людей в других домах. Эти здания не были рассчитаны на то, чтобы выдерживать постоянные ураганные ветры и дожди, длящиеся более полугода. А когда люди поняли, что ветер и дождь пришли сюда надолго, было уже слишком поздно. К тому же ни у кого не было достаточно денег и интереса поддерживать в порядке дом, жизнь в котором перебои с водой и электричеством сделали неприятной, а иногда и почти невозможной.

Замок уличной двери, распознав мою карточку, впустил меня внутрь. Когда не было электричества, мы пользовались классическим старомодным ключом. Эти ключи должны были стать ненужными, кануть в Лету, но, подобно многим реликтам прошлого, они делали то, чего теперь не получалось у сменивших их вещей: они работали.

Я попробовал включить свет на лестничной площадке, но выключатель снова не работал. Добравшись в темноте до второго этажа и используя в качестве поводыря лестничные перила, дошел до нашей двери, открыл сейфовый и обычный замки, отключил сигнализацию и инстинктивно перевел дыхание.

Запах каждого места говорит сам за себя: запах утреннего кофе и духов, аромат хвойного мыла от отстиранного прошлым летом коврика у входа, длинные рождественские каникулы, купленное совместно кресло, каждая ночь, проведенная с любимым человеком… Все это присутствовало в домашнем запахе, и все это было связано воедино в моем сознании, несмотря на то что наш дом тысячи раз проветривался. Запах был настолько родным, что я автоматически собирался выкрикнуть, что снова дома. Но теперь здесь не было того, кому предназначалась эта новость.

Я занес портфель на кухню, вынул оттуда бумаги и компьютер и положил все это на стол. Потом подогрел овощную запеканку, приготовленную Йоханной в выходные, и сел есть. Двумя этажами выше проживал кто-то из фанатов музыки. Звуки были слабыми, но устойчивыми. Они повторялись так часто, что можно было подумать, что так будет продолжаться вечно — ничто и никогда не сможет их остановить.

Все, что я видел на столе, ощущал на вкус, все, происходившее у меня в голове, снова и снова говорило мне: что-то случилось. В горле застрял слишком крупный кусок, я постарался его проглотить и почувствовал, как он протискивается вниз с таким трудом, что мне вдруг пришлось полностью сосредоточиться на дыхании.

Я отставил тарелку и включил компьютер Йоханны. Кухню заполнил мерный гул машины и мягкий свет монитора. Первое, что увидел на экране, было изображение на рабочем столе: я и Йоханна во время медового месяца десять лет назад.

Я снова попытался сглотнуть.

Нас двое на переднем плане, мы моложе на много лет, а над нами синее небо юга Европы, которое, кажется, можно потрогать руками. Сзади — Понте-Веччио во Флоренции, рядом — громада старинной ровной стены дома и позолоченная, трудно различимая в ослепительных солнечных лучах эмблема кафе на берегу реки.

Я смотрел в смеющиеся глаза Йоханны, пытаясь поймать ее взгляд, направленный прямо вперед, взгляд, отражавший синеву и зелень яркого апрельского дня. Всматривался в лицо: несколько великоватый рот, ровные белые зубы, наметившиеся тонкие морщинки на лице, короткие вьющиеся волосы, обрамляющие лицо подобно лепесткам весенних цветов.

Я стал открывать папки на рабочем столе компьютера.

В папке с названием «Новое» нашел подкаталог «Ц» и понял, что моя догадка была верной: «Ц» обозначало «Целитель». Тогда я стал просматривать документы. Большинство из них были составленными Йоханной текстовыми файлами, но там присутствовали и видеоновости, ссылки и статьи из других газет. Самый последний файл был датирован вчерашним числом. Я открыл его.

Текст был почти закончен. Очевидно, Йоханна собиралась использовать большую часть его в окончательном варианте своей статьи. Вчитываясь, я одновременно вспоминал.

Текст начинался описанием множественного убийства в Тапиоле. Семья из пяти человек была убита ранним утром, а потом некто, использовавший псевдоним Целитель, признался в совершении того убийства. По данным полицейского расследования, последним умер глава семейства, руководитель крупной компании, производившей продукты питания, активно выступавший в защиту предприятий мясоперерабатывающей промышленности. Руки и ноги жертвы были связаны, рот заклеен. Его жена и трое маленьких детей были хладнокровно убиты выстрелами в голову. Последним был убит мужчина, который получил выстрел прямо в середину лба.

Йоханна взяла интервью у следователя полиции, министра внутренних дел и представителя частного охранного агентства. Текст заканчивался пространным заявлением, с которым Йоханна от имени Целителя обращалась к полиции и всему обществу.

Кроме того, я обнаружил карту Хельсинки, а также составленную Йоханной схему с указанием времени и места совершения каждого убийства, дат получения почтовых сообщений и их содержания. Это все имело отношение к короткой записи на листке бумаги, который я нашел на ее рабочем месте. Я снова взглянул на этот клочок: «запад — восток или север — юг». На карте был ясно виден хронологический порядок совершения убийств, сначала с запада на восток, а потом с севера на юг.

Судя по коротко изложенному Йоханной содержанию почтовых сообщений, они становились все более угрожающими по мере того, как волна убийств достигла южной части города. Тон некоторых сообщений был на удивление фамильярным: в них к Йоханне обращались по имени, хвалили ее за «правдивую и бескомпромиссную» журналистскую работу. Автор, казалось, верил, что моя жена должна понять необходимость принятия им крайних мер.

Предпоследнее послание пришло на следующий день после убийства в Пунавуори. Пострадала семья из четырех человек: глава семьи, владелец обширной дилерской сети по продаже автомобилей, его жена и двое сыновей десяти и двенадцати лет. Все они были найдены мертвыми в собственном доме. Если бы не сообщение, поступившее электронной почтой, это убийство, возможно, могли бы отнести к участившимся в последнее время случаям комбинации убийство-самоубийство. Такое теперь происходило чуть ли не каждую неделю. Эта версия подтверждалась тем, что огнестрельное оружие крупного калибра, с помощью которого были совершены все убийства, было обнаружено в руках главы семейства, как будто он сам намеревался облегчить работу полиции.

Но затем пришло сообщение от Целителя. Там был указан адрес — Каптееникату, номер 14, а также настоятельная рекомендация расследовать этот случай более тщательно.

Это и было сделано, после чего выяснилось, что, несмотря на то что оружие находилось в руке мужчины, был некто еще, кто помогал ему наводить пистолет на цель и стрелять. Таким образом, рука и тело бедняги чувствовали каждый выстрел, он видел и слышал, как от пуль, выпущенных из оружия, которое он держит в руке, погибают его собственные дети.

Последнее послание было написано небрежно и явно в спешке. Оно изобиловало грамматическими ошибками и хромало по содержанию. И там уже не пытались обосновать свою правоту в совершении преступлений.

Я встал из-за стола, вышел на балкон и долго стоял там, вдыхая холодный воздух и пытаясь сбросить невидимый камень с моей души. Камень уменьшился в размерах, но совсем избавиться от него мне не удалось.

Мы переехали в наш дом почти сразу же после свадьбы. Квартира стала настоящим домом в полном смысле этого слова, и мы очень им дорожили. Это было наше общее место в нашем мире — мире, что десять лет назад стал для нас обоих совершенно другим. Конечно, после того, что уже произошло, было бы легко говорить, что давно и явственно стали ощущаться тревожные знаки, что лето становится все более длинным и засушливым, а осень — все более дождливой, со все более свирепыми ветрами. До нас доходили новости о сотнях миллионах людей, скитающихся по миру, о новых экзотических насекомых, что стали появляться в наших дворах, о новых кожных заболеваниях, которые мы ощутили на собственной коже, о малярии, пустынной лихорадке, энцефалите.

Наш дом стоит на высоком холме Херттониеми, и в ясный день из нашей гостиной и с балкона открывался вид на залив и на Арабианранту; теперь все дома этого района оказались затопленными. Как и во всех прочих пострадавших от наводнения районах, здания Арабианранты почти всегда были темными. Туда не решались возобновить подачу электричества, поскольку в плохо отремонтированных домах продолжала стоять вода. Невооруженным глазом с расстояния два с половиной километра я мог различить десятки огней на берегу. Отсюда они выглядели маленькими и безобидными, как только что зажженная спичка, которую в любой момент можно задуть. Но в действительности все было не так. Костры достигали полуметра в диаметре. Люди использовали любые найденные на берегу и в заброшенных домах вещи, которые могли послужить топливом. Ходили слухи, что для этих целей они используют и трупы животных и даже людей.

Странно, но я успел привыкнуть к этим огням. Я уже не могу припомнить, когда языки вечерних костров появились на горизонте впервые и когда они стали ежедневной привычной реальностью.

Еще дальше, за силуэтами зданий на побережье, находились современные башни Пасилы, и отблески яркого света левее подсказывали мне, что здесь располагался центр города. Над всем этим теперь царит мрак, безграничное ночное небо, что держит весь наш мир в своих холодных крепких объятиях.

Я понял, что искал связь между тем, что прочел, и тем, что наблюдаю с балкона.

Йоханна.

Где-то там вдалеке.

Как я заявил Ласси, мне не было никакого смысла идти в полицию. Если у них не было времени и средств для того, чтобы расследовать убийства тех семей, откуда у них возьмется время для пропавшей двадцать четыре часа назад женщины, одной из тысяч пропадающих людей?

Целитель.

Запад — восток или север — юг.

Ночь не собиралась давать мне ответ. Выше раздавались ритмичные удары: музыка. Ветер метался между деревьями на склоне холма внизу, пел свои песни среди голых веток, и на какой-то момент я задумался, что сильнее: этот искусственный шум, создаваемый придуманной человеком машиной, или разбушевавшаяся стихия? Холод цементного пола балкона заставил меня вернуться назад в тепло.

Я вновь сел за кухонный стол, еще раз перечитал все документы Йоханны, посвященные Целителю, сделал себе кофе и снова попытался дозвониться до жены. Для меня уже не было удивительным то, что мне это не удалось. Я не удивился и волне паники и отчаяния, которая начала подниматься в моем измотанном беспокойством сознании.

Я мог быть уверенным только в одном: Йоханна исчезла после того, как стала вести рабочее расследование чего-то, связанного с человеком по прозвищу Целитель.

Я отогнал все прочие мысли, допил свой кофе и перечитал распечатки электронных посланий Целителя в порядке поступления. Прочитав, я рассортировал их в две стопки. В первую я положил сообщения, в которых обосновывалась и защищалась необходимость совершения преступлений. Иногда они были достаточно длинными, и в них упоминались предыдущие статьи Йоханны. Иногда там проходило подтекстом, что работа моей жены сродни работе, которую выполняет Целитель, — разоблачать ложь и нести освобождение. Во второй стопке лежали сообщения, в которых прямо указывалось, где находятся жертвы убийства; такие послания состояли всего лишь из нескольких наспех и небрежно написанных строчек.

Я снова пролистал обе стопки и пришел к тому же заключению, что успел уже сделать раньше. Послания были написаны двумя авторами. По крайней мере, теоретически так могло быть. Во всяком случае, я так полагал.

Потом я снова открыл составленную Йоханной карту. Я проследил за красными точками, обозначавшими убийства, просмотрел даты и цифры, проставленные женой. Между совершением убийств было по два-три дня. У каждой из четырех сторон света Йоханна поставила знак вопроса и попробовала вычислить возможные места, где будет совершено следующее преступление.

Пока я вглядывался в карту, мое внимание привлекла иконка, обозначающая почтовую программу. Я заколебался. Читать чью-то электронную переписку, несомненно, было неприлично. Но, может быть, мое положение было исключением. К тому же у нас не было секретов друг от друга, не так ли? Я решил, что открою почту только в том случае, если при сложившихся обстоятельствах это станет абсолютно необходимым. А пока будет достаточно, если я сосредоточусь на статье, над которой в последнее время работала моя супруга.

Я вспомнил о телефонном звонке, который записал, включил свой компьютер и подключил к нему телефон.

Скопировал себе в компьютер последний разговор с Йоханной, потратил минуту на поиск нужной программы, скачал ее и открыл с ее помощью аудиофайл. Программа-редактор аудиозаписей была очень простой в использовании. Я отделил звуки друг от друга, удалил голоса, свой и Йоханны, и стал прислушиваться. Мне был слышен шум машин, какой-то гул и тот самый звук бормотания, который я уже слышал прежде.

Я вслушивался в него снова и снова, потом отделил от него гул и звуки проезжающих машин, после чего стало возможным прослушать это странное бормотание отдельно. С надеждой я прослушивал что-то, повторявшееся через регулярный интервал, и это не было ветром или шуршанием, которое издают при трении рукава пальто. Это было что-то гораздо более ритмичное: а именно волны. Я снова воспроизвел файл и прослушал его с закрытыми глазами, стараясь одновременно и слушать и запоминать.

Был ли это на самом деле звук волн, или я просто убедил себя слышать именно то, что хотел услышать?

Я поставил файл на непрерывное воспроизведение, а сам стал вглядываться в карту и расчеты Йоханны. Принимая во внимание то, что убийства совершались с периодичностью не более чем два-три дня, точки, обозначенные отдельно и сопровождавшиеся знаками вопроса и данными расчетов, отслеживавших места совершения преступлений Целителя с севера на юг, пусть это и было лишь грубым предположением, должны были находиться где-то возле Яткясаари, на юго-западном побережье города.

Вероятно, Йоханна пришла к тому же выводу, именно из этого района она звонила мне, когда мы разговаривали с ней последний раз.

5

Водитель такси, молодой уроженец севера Африки, не говорил на финском языке и не желал включать счетчик. Это устраивало меня. Мы договорились о цене, пользуясь отчасти английским языком, отчасти жестами, и счетчик в темноте салона машины так и остался мигать на четырех нулях, когда мы на большой скорости рванули от моей квартиры по Хиихтомяенте, миновали станцию метро, проехали мимо торгового центра через развязку в сторону Итявяйля. Таксист старался избегать дыр и трещин на дорожном полотне. При этом он настолько увлекся, что заставлял встречные машины увертываться от нас в опасной близости; им приходилось уходить в сторону на собственной полосе движения.

Находящиеся в прибрежном районе Кулосаари дома, за небольшим исключением, были первыми оставлены владельцами и теперь приняли новых жильцов. Те, кто мог себе это позволить, уехали в Северную Канаду, остальные — в финскую, шведскую и норвежскую Лапландию. В последние годы на арктическом побережье и внутри континента успели возникнуть десятки небольших, отлично охраняемых частных городков с собственными запасами питьевой воды, автономной системой канализации и электричеством. И конечно же там нашли свое применение сотни охранников в униформе, задачей которых стало держать подальше от территории поселений нежелательных пришельцев.

Теперь же большинство тех, кто проживал в домах Кулосаари, были беженцами с востока и юга. Вдоль побережья выстроились ряды палаток, горело множество костров. Сосуществование между беженцами и некоторыми упрямцами из прежнего коренного населения, стремившимися защитить свои дома и побережье, не всегда было мирным. Наверняка Целитель имел свое собственное мнение и на этот счет.

Пока мы ехали, я просмотрел видеоновости из папки Йоханны, обозначенной «Ц». Чем свежее они были, тем более раздраженными становились вопросы репортеров и тем более усталыми и виноватыми выглядели представители полиции, отвечавшие на них. Все слова красноглазого инспектора полиции, ответственного за расследования, в конце концов сводились к единственной фразе: «Мы будем продолжать расследование и, как только получим новую информацию, сразу же поставим вас в известность». Я переписал его имя с экрана к себе на мобильный телефон: старший инспектор Харри Яатинен.

Я снова откинулся на сиденье.

Когда я понял, что с Йоханной что-то случилось? Когда проснулся в четыре часа утра от лая собаки? Или когда спустя два часа варил себе кофе, после того как окончательно решил, что теперь мне будет легче встать, чем снова попытаться заснуть? Или сомнения успели перерасти в страх уже днем, когда я механически пытался работать, каждую минуту проверяя свой телефон?

Молодой таксист хорошо знал свое дело — он знал, где дороги были свободны, и мы ехали по ним без задержек. Когда мы добрались до Питкясильты, остановились на перекрестке рядом с огромным внедорожником с открытым задним окном. Я быстро насчитал внутри машины восемь молодых людей — их ничего не выражающие взгляды были устремлены вперед. По татуированным шеям я определил, что все они были членами бандитской группировки и, возможно, имели при себе оружие. Когда джип снова влился в транспортный поток, ни один из пассажиров не изменил выражения лица.

В парке Кайсаниеми был пожар. Судя по высоте пламени, горела машина. Высокий столб огня казался признаком вакханалии в обычно темном парке. На углу Вильхонкату и Миконкату я услышал выстрелы и увидел, как трое мужчин убегали в сторону парка. Они исчезли, прежде чем улеглось эхо от выстрелов. Люди пинали мужчину, который лежал бесчувственно перед зданием зоологического музея. Потом кто-то, наверное лидер банды, стал тащить этого человека, ухватившись за его грязную одежду, в сторону входа в туннель метро. Возможно, он хотел сбросить его вниз, на полотно.

Через двадцать минут мы прибыли в Темппелиаукио. Через узкую щель в плексигласовом окошке я сунул водителю купюру и вышел из машины.

Величественное здание собора Темппелиаукио было разрушено; все, что от него осталось, походило на высившиеся на вершине горы руины старинного каменного замка. Остатки стен отбрасывали длинные тени на шоссе в Лютеринкату. В желтоватом свете уличных фонарей тени выглядели черными, как смола, как будто кто-то выкрасил здесь землю. Кто-то выдернул знак, запрещающий парковку, с обочины и водрузил его прямо посреди улицы. Знак выглядел так, будто запрещал вообще любое действие.

В Тёлё вечер был таким же холодным, как и у нас дома в Херттониеми, но совсем не таким тихим. Там и здесь слышались звуки проезжающих машин, рев клаксонов, финский рок, крики людей, иногда даже смех. Короткие женские смешки посреди ночи звучали особенно беззаботно, и более странных звуков я давно уже не слышал.

Ахти и Эллина Каллио были нашими с Йоханной друзьями. Нас когда-то свели вместе Йоханна и Эллина. Но, как выяснилось, Эллина ничего не знала о том, что могло произойти с Йоханной.

Я стоял у них в прихожей, сняв промокшую от дождя куртку и туфли, и слушал, как Эллина и Ахти по очереди задают мне вопросы:

— Где же она может быть, как ты думаешь?

— Она что, так ни разу тебе не позвонила?

— И никто не знает, где она?

Наконец Ахти задал мне вопрос, на который я знал ответ.

— Да, я с удовольствием выпью кофе. Спасибо.

Ахти исчез на кухне, а мы с Эллиной прошли в зал, где два торшера в противоположных углах и одна настольная лампа на темном деревянном столе посреди комнаты, на мой взгляд, недостаточно освещали помещение. Почему-то в тот момент я почувствовал, что мне сейчас была бы нужна несколько другая атмосфера — больше света и больше ярких красок.

Я сел на диван, Эллина устроилась в кресле напротив меня. Она накинула на колени светло-коричневую шерстяную шаль, не расправляя, но и не складывая ее, лежавшую у нее на ногах будто живое существо, замершее в ожидании. Я рассказал Эллине в общих чертах все то, что знал сам: Йоханна вот уже двадцать четыре часа не подает о себе вестей. Кроме того, я не могу найти и ее фотографа. Я также рассказал и то, о чем Йоханна собиралась написать.

— Йоханна обязательно позвонила бы, — проговорила Эллина, как только я закончил. Она произнесла это так тихо, что мне пришлось мысленно повторить фразу.

Я кивнул и посмотрел на вошедшего в комнату Ахти. Это был невысокий крепкий мужчина, юрист по коммерческим сделкам, педантичный до комичного, но способный в некоторых ситуациях удивить вас. Мне пришла в голову одна мысль, и, обдумывая ее, я успел увидеть в синих проницательных глазах Ахти тень неуверенности, которая, впрочем, сразу же исчезла.

Он быстро посмотрел на меня, а потом бросил на Эллину долгий многозначительный взгляд. Они обменивались взглядами бесконечно долго, а затем почти в унисон повернулись в мою сторону. Из карих глаз Эллины, казалось, были готовы пролиться слезы. Прежде мне никогда не приходилось видеть ее плачущей, но почему-то сейчас я не удивился. Возможно, слишком уютная обстановка комнаты сулила мне вскоре и другие сюрпризы.

— Мы должны были рассказать тебе об этом раньше, — заявил Ахти.

Он стоял, засунув руки в карманы, позади кресла Эллины. На лице женщины блестели слезы.

— О чем? — уточнил я.

Эллина быстро вытирала слезы, которые продолжали капать из глаз.

— Мы уезжаем, — сказала она, — поедем на север.

— Нам удалось снять там на год квартиру в одном небольшом городке, — продолжал Ахти.

— На год? — спросил я. — А что будет, когда этот год пройдет?

Глаза Эллины снова наполнились слезами. Ахти погладил ее по голове. Глаза обоих блуждали по комнате и не могли закрепиться взглядом на чем-то одном. Наверное, кто-то, более склонный к паранойе, решил бы, что они оба пытаются что-то скрыть, но что было им скрывать?

— Мы не знаем, — наконец проговорил Ахти. — Но вряд ли может быть что-то хуже, чем жить здесь. Я потерял работу шесть месяцев назад. А у Эллины нет постоянной работы преподавателя вот уже примерно два года.

— Ты никогда не говорил об этом, — тихо заметил я.

— Мы не хотели, потому что думали, что все должно наладиться.

Какое-то время мы сидели молча. В комнате запахло свежим кофе. И не один я заметил это.

— Пойду посмотрю, не кипит ли кофе, — сказал Ахти с явным облегчением.

Эллина вытерла слезы рукавом хлопчатобумажной рубашки.

— Мы действительно верили, что как-то выкрутимся, — снова произнесла она таким тихим голосом, что мне пришлось наклониться в ее сторону, чтобы разобрать слова, которые срывались с ее губ, — что найдется какое-то решение, что все, что сейчас с нами происходит, — это какой-то ужасный неожиданно наступивший кризис, который пройдет сам собой, и жизнь снова станет такой, как прежде.

Я так и не понял, говорит ли она о себе или об общем положении в мире, но, наверное, это было не так уж и важно.

Вернулся Ахти с кофейником в руках. Его движения были, как всегда, точными и выверенными, когда он наливал кофе в разрисованные цветочками чашки, напоминавшие о лучших, навсегда прошедших временах.

— Вы уже продали это? — спросил я, сделав жест рукой, обозначавший их жилье.

Ахти отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он тихо.

— Скажи ему правду, Ахти, — потребовала Эллина, снова вытирая рукавом рубашки две-три слезинки, которые катились у нее по щекам.

Ахти присел с другой стороны дивана и поднял свою чашку с кофе, очевидно собираясь с мыслями, прежде чем заговорить.

— Кто его у нас купит? — спросил он, выпрямившись. — В крыше дыры, в подвале — вода, повсюду влага, крысы и тараканы. Постоянно пропадает электричество, да и вода тоже. Город на пороге катастрофы. Ни у кого не осталось денег, а у кого они есть, никогда не переедут сюда. Никто не делает сюда инвестиций, а если бы желающие и нашлись, зачем платить квартирную плату, если можно поселиться где-то бесплатно? И кто теперь все еще верит, что когда-нибудь все изменится к лучшему?

Эллина, прекратив плакать, смотрела прямо перед собой. Ее глаза высохли и покраснели.

— Мы верили, — проговорила она тихим голосом, глядя на Ахти.

— Да, мы верили, но это было так давно, — поправил ее муж.

Я не знал, что на это сказать. Я пил кофе и смотрел на поднимавшийся над чашкой пар, согревая руки теплом посуды.

— Йоханна обязательно вернется, — вдруг сказала Эллина, отвлекая меня от моих мыслей.

Я посмотрел сначала на нее, потом на Ахти. Он кивал вслед за ее словами, будто подтверждая то, что говорила его жена, и остановился только тогда, когда заметил, что я наблюдаю за ним. Он перестал кивать так быстро, будто резко нажал на педаль тормоза. Я не позволил, чтобы та печать неуверенности, которую снова увидел в его глазах, овладела мной. Но я знал, что если не спрошу сейчас об этом, то буду долго жалеть.

— Ахти, ты сказал, что у вас кончились деньги. Я мог бы немного помочь вам деньгами и одновременно купить у вас кое-что.

На секунду он заколебался. Было видно, что он подыскивает слова.

— Не знаю, что у нас есть такого, что могло бы…

— Иногда ты ходил пострелять, — заметил я.

Он посмотрел на меня удивленно. Потом бросил взгляд на Эллину, которая, продолжая сидеть молча, кивнула. Ахти подался вперед.

— Почему бы и нет? — проговорил он, поднимаясь. — Мне больше не нужны оба пистолета, достаточно будет одного. И сомневаюсь, что кто-то сдаст меня полиции, если я продам тебе оружие.

Я прошел за ним в спальню. В комнате все было перевернуто вверх дном. Перед дверью стояли большие, почти полные матерчатые сумки. На спинке кровати и двух стульях висела одежда. Вещи были сложены и на полу около сумок. Ахти обошел кровать, остановился перед стоявшим отдельно шкафом из темного дерева с выдвижными ящиками и отпер его дверку ключом. В шкафу лежали два револьвера, небольшая винтовка и два пистолета.

— Выбирай себе инструмент, — сказал Ахти, указывая то на один, то на другой пистолет. В его движениях появилось что-то, напоминающее поведение продавца, в данных обстоятельствах выглядевшее нелепо. — Девятимиллиметровый «Хеклер и Кох Ю-Эс-Пи» или «Глок-17», тоже девятимиллиметровый.

Потом он указал на лежащий сверху револьвер, но теперь уже в нем ничего не осталось от продавца. Он выглядел как человек, принявший решение.

— «Смит-и-вессон» останется у меня.

Я забрал тот из пистолетов, что лежал поближе, «хеклер-и-кох».

— Это хорошая игрушка. Изготовлено в Германии, давно, когда в Германии еще что-то делали.

Пистолет оказался на удивление легким.

— Шестьсот шестьдесят семь грамм, — заявил Ахти, прежде чем я успел задать вопрос. — В обойме восемнадцать патронов.

Он достал с нижней полки коробку. Там что-то звякнуло, когда он потянул ее вверх.

— Ты, конечно, можешь забрать и их. Пятьдесят выстрелов.

Я посмотрел на коробку и на пистолет в моей руке. Оба этих предмета казались абсолютно чужеродными в обычной спальной комнате. Я почувствовал, что мне нужно поторопиться, пока я не передумал.

— У тебя есть какой-нибудь рюкзак или сумка? — спросил я.

В одной из куч наваленных в беспорядке вещей он нашел небольшой черный рюкзачок. Его безобидный внешний вид являл шокирующий контраст с предполагаемым содержимым.

— Это бесплатно. Пока я могу себе это позволить.

Я отдал ему деньги, и он, не считая и не глядя на меня, положил их себе в карман. Я снова посмотрел на пистолет в своей правой руке и коробку патронов в левой. Ахти заметил мою беспомощность.

— Я научу тебя, — засмеялся он и забрал у меня оружие.

Быстрым отточенным движением он отсоединил магазин и набил его патронами из коробки, а затем вернул на место. Казалось, здесь Ахти был в своей стихии.

— Готово, — проговорил он. — Вот это предохранитель, а это — спусковой крючок. Не наводи ни на кого, если не собираешься стрелять. Впрочем, теперь, наверное, это не важно.

Ахти попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. Она застыла у него на губах, и на лице появилось беспомощное выражение. Впрочем, Ахти и сам это понял.

— Кофе остывает, — быстро проговорил он. — Пойдем скорее его пить.

Я подумал о том, как быстро все меняется. Как много времени прошло с тех пор, как мы проводили время за совместными ужинами, пили вино, обсуждали планы на будущее. Мы собирались путешествовать, я намеревался писать книги, Йоханна мечтала, что ее статьи станут самыми лучшими, а Ахти подумывал открыть собственную юридическую фирму. И, разумеется, он мечтал о том, как будет жить его с Эллиной семья.

Изменения пришли в нашу жизнь постепенно, но теперь все вдруг внезапно, одним резким скачком приблизилось к общей большой катастрофе.

Эллина сидела в своем кресле, не прикасаясь к кофе. Я упал на диван и попытался придумать, что бы такого подходящего можно было сказать. Это было нелегко, потому что мне хотелось говорить только об одном. Ахти почувствовал это.

— Надеюсь, ты найдешь Йоханну, — проговорил он.

Я понял, что это было моей единственной надеждой в этом мире. Я ясно понимал, и эта ясность проникала в меня, как холод или жара, снова и снова заставляя меня вспоминать все то хорошее, что я могу потерять. В горле вырос комок. Мне нужно было выбираться из этого дома.

— Надеюсь, что вам понравится на севере, — сказал я. — Желаю, чтобы все там сложилось для вас удачно. Уверен, что так и будет. Год — это очень долго. Вы найдете работу, заработаете денег. Все будет хорошо.

В моих словах чего-то не хватало. Но не хватало не только слов. Я чувствовал, что все мы понимаем это и, прежде всего, чувствуем это. Я не знал, что еще мог сказать, поэтому, не глядя ни на кого из них, поднялся с дивана.

— Эллина, Йоханна позвонит тебе как только сможет.

Я вышел в прихожую. Ахти проводил меня. Он стоял в самом темном углу, будто специально. Послышались шаги Эллины по деревянному полу, и вот она уже тоже стоит передо мной со слезами на глазах. Она подошла ближе и обняла меня.

— Скажи Йоханне, что все будет хорошо, — произнесла она, все еще не выпуская меня из объятий. — И скажи, что мы никогда не хотели причинить ей вред.

Я не понял, что она хотела этим сказать, но мне не хотелось задерживаться, поэтому я не стал переспрашивать.

6

Дождь усилился. Он падал с неба широкими полосами толстых тяжелых капель, ударялся об асфальт и расплескивался, будто в приступе гнева, делая окружающий город сверкающе-черным и мокрым. В его запахе ощущалась какая-то горечь, почти вызывающая чувство тошноты. Я постоял минуту в подъездной арке, решая про себя, куда направиться дальше, и думая о том, где я и куда иду. Было девять тридцать, я потерял жену и выпил бог знает сколько чашек черного кофе. Вряд ли теперь мне удастся заснуть.

Там, откуда раньше доносился смех, теперь слышались звуки драки, звон выбитого стекла, а там, где недавно звучал женский смех, теперь раздавался тот же женский голос, только теперь дама вопила, выкрикивая слова брани и протеста. Я натянул капюшон парки, потрогал рукой ремни кобуры и направился прочь.

Глядя вперед, я чувствовал, как капли дождя холодят кожу. Я повернул на Фредрикинкату и через несколько шагов услышал, как дважды прозвучал рев автомобильного клаксона. Звуки шли с противоположной стороны улицы. Я немного опустил капюшон, чтобы видеть, кто сигналит. Оказалось, что это был тот самый молодой африканец, что вез меня от моего дома.

Такси стояло в центре темного квартала, не выключая двигателя, и я справедливо решил, что внутри будет гораздо теплее и суше, чем здесь, в переулке. Через несколько секунд я уже прочно утвердился на заднем сиденье и давал инструкции водителю отвезти меня на этот раз на юг.

У этого человека было имя Хамид и своя история. Он приехал в Финляндию полгода назад. Почему он решил дождаться меня? Потому что я был платежеспособным клиентом. Я не мог упрекнуть его за это. Мало кто был готов работать бесплатно.

Хамиду нравилось в Финляндии. По крайней мере, здесь хоть как-то можно было жить. Он даже подумывал о том, чтобы завести здесь семью.

Я прислушивался к его быстрой речи на ломаном английском и рассматривал его в профиль. Узкое лицо оливково-коричневого цвета, беспокойные миндалевидные глаза, отражающиеся в зеркале заднего вида, проворные руки на рулевом колесе. Потом я снова посмотрел на мелькающие за окном мерцающие огни своего родного города, затопленные улицы, омываемые дождем, в лужах, размером с небольшой пруд, выбитые окна и сорванные с петель двери домов, черные остовы сожженных машин и людей, бродивших по лужам. То, что казалось мне концом мира, для Хамида означало надежду.

Мы доехали до конца Лённротинкату, пересекли прибрежное шоссе и выехали на Яткясаари.

Теперь Хамид вел машину медленно. Он замолчал и включил стереосистему. То, что полилось из динамиков, глухие удары с резким изменением ритма, напоминало смесь хип-хопа и североафриканских мотивов. Над всем этим реял мужской голос, ритмично выкрикивающий, наверное, по тысяче слов в минуту на незнакомом языке.

Когда Хамид спросил, куда дальше, я скомандовал ехать прямо. Я не знал, что делать. Я снова открыл в своем телефоне документы Йоханны и быстро пробежал по ее заметкам. Потом открыл звуковой файл, тот самый, из которого удалил свои с Йоханной голоса, и попросил Хамида подключить телефон к динамикам машины. Он сказал, что за это придется платить дополнительно. Я согласился. Водитель потребовал аванс. Я отдал ему телефон и немного денег. Он широко улыбнулся, сложил купюру, положил ее в карман и только после этого воткнул в разъем стереосистемы провод телефона.

Выкрикивающий по тысяче слов в минуту певец умолк, вместо него возник все тот же неясный шум.

Хамид с любопытством посмотрел на меня, как будто заново оценивая.

Я кивнул: именно это мне и хотелось прослушать.

Мы проехали до конца дороги. Впереди справа был мост на Лауттасаари, а налево — темнота, за которой угадывались многоквартирные дома. Хамид снова спросил, куда ехать дальше. Я указал на закрытое прибрежное кафе с парковкой позади.

Внутри кафе царила темнота, зато снаружи оно было освещено. Огромные квадратные окна были целыми и чисто вымытыми, перед зданием почти не было мусора. Как будто всего за пятнадцать минут мы въехали в совершенно иной мир.

Я сказал Хамиду, что это хорошее место, и попросил его заглушить мотор, чтобы можно было послушать запись. Затем я протянул ему вторую купюру. Он выключил двигатель, и теперь салон машины наполнился все теми же звуками, исчезающими в темноте. Я открыл окно и попросил водителя постепенно убавить звук.

Один всплеск затихал, тут же сменяясь другим.

«Может быть».

Всего лишь «может быть»?

Или точно «может быть»?

Возможно, именно отсюда Йоханна звонила мне.

Я попросил Хамида подождать, забрал телефон и выбрался из машины. Ветер с моря сразу же принялся трепать мои волосы и одежду. Он хватал и рвал их, будто намеревался отхватить от меня кусок побольше. Здесь, около берега, его объятия были мокрыми без всякого дождя.

Я натянул капюшон и приложил телефон к уху, защищая от дождя, и снова включил запись тех звуков. Медленно шагая вдоль берега к северу, я прибавлял и снова убавлял звук. Мой взгляд был прикован к шести-, семи- и восьмиэтажным многоквартирным зданиям на самом берегу. Я пытался взвесить и свести воедино множество не связанных между собой вещей: последний телефонный звонок Йоханны, звуки, которые, скорее всего, были шумом ветра и волн, координаты Целителя, которые пыталась отыскать моя жена, и свои инстинкт и надежду. Полагаясь на все это, я продолжал вышагивать вдоль дождливого берега под ветром. Мои ноги в туфлях промокли насквозь и ныли от холода. Я все еще не понимал, с чего начать.

Как оказалось, дома вдоль побережья находились в неожиданно хорошем состоянии: во многих квартирах горел свет, и всему этому великолепию можно было найти по крайней мере два объяснения. Во-первых, мы находились на побережье, в часто затапливаемом и поэтому приспособленном к затоплениям районе. Во-вторых, здесь жили состоятельные люди. Хотя во многих аналогичных случаях жители таких домов давно должны были отправиться куда-нибудь на север, пережидая там, пока взамен нынешним несчастным дням снова придет период благополучия.

К вертикально возвышающемуся холму была приделана стальная лестница. Я поднялся по ступеням наверх, на небольшую площадку, окруженную стальным ограждением высотой примерно по пояс. Там я обнаружил пару бинокуляров, обращенных в сторону моря, и навел один из них на воду. Наверное, в солнечный день с помощью оптики можно было бы смотреть далеко в сторону горизонта. Сейчас же мне ничего не было видно.

Я развернулся. Прибрежное кафе находилось примерно в двух сотнях метров отсюда и примерно в пятидесяти метрах от ближайшего жилого дома. Я отвел телефон от уха и прислушался.

Резкий соленый запах морской воды и ритмичные звуки волн, бившихся о берег, успокаивали, несмотря на ветер и дождь.

Я спустился по лестнице и направился обратно в сторону ждущего меня такси.

Когда находился на полдороге, примерно в ста метрах от скалы и в ста метрах от машины, я неожиданно попал в луч света и, остановившись, услышал тяжелые шаги.

Я увидел перед собой двоих мужчин, держащих в руках мощные яркие фонари, которые, казалось, они подняли к самым плечам. Мужчины ничего не говорили. И я тоже молчал. Говорили только море и ветер, стараясь перекричать друг друга. Ни один из мужчин не сдвинулся с места. Они стояли передо мной, один справа, второй слева. Наверное, они специально так остановились, достаточно далеко от фонарей друг друга, чтобы не слепить напарника лучом. Сейчас оба луча света скрестились там, где стоял я.

Ослепительный луч заставил меня опустить голову. Я не заметил дубинки, пока она не ударила меня слева, в районе почек.

Я упал на землю и пытался вдохнуть воздух, парализованный застигшей меня врасплох болью.

— Что вы здесь делаете? — услышал я голос над собой.

Я попытался сказать, что не хотел никому причинять вред, что просто прогуливался. Но прежде, чем заговорил, я почувствовал, как мне в живот врезался окованный сталью носок армейского ботинка. Из легких тут же исчезли последние капли кислорода. Слепящие лучи фонарей, слегка вращаясь, продолжали держать меня в перекрестье.

— Зачем ты здесь болтаешься?

— Тебе что, заняться нечем?

— Нам здесь не нужны никакие чертовы беженцы.

Я снова попытался что-то ответить, но изо рта выделялась только слюна; я просто не в силах был выговорить хоть слово.

— Попрошайка.

Пинок по ребрам.

— Неудачник.

Удар дубинкой по правой почке.

— Доходяга.

Удар ногой в пах.

Мне ничего не было видно. Я мог только слышать слова, в которых сквозила ненависть, и перевернулся на живот. Последовал еще один удар по спине.

— Тебе повезло, что сегодня здесь больше нет никого из наших.

— Ты еще легко отделался.

— Мы могли бы просто прикончить тебя.

Послышался смех. Дубинка ударила меня в левое ухо. Стало горячо, и я сразу же оглох. Новый взрыв хохота.

И потом я услышал третий голос, принадлежащий молодому мужчине, который выкрикнул по-английски:

— Назад, или я буду стрелять.

Лучи фонарей исчезли.

— Теперь пошли отсюда. Уходите, или пристрелю.

Снова послышались тяжелые шаги, на этот раз удаляющиеся.

— Идите-идите.

Раздались более легкие шаги, которые приближались ко мне. Чьи-то руки схватили меня за куртку, рванули вверх.

— Вставайте.

Я попытался встать, но это было не так просто.

— Идите в машину.

Я куда-то провалился, сначала сел, потом рухнул ничком. Позади меня что-то хлопнуло. Мир вокруг качался, я перевернулся на спину, потом на бок, ударившись обо что-то лбом.

— Теперь давайте убираться отсюда.

Я все понял. Конечно, я был внутри машины. В такси Хамида.

— Они чуть вас не убили.

Я снова перевернулся на живот, потом наклонил голову. Меня стошнило прямо на пол.

— Черт. Теперь нам действительно лучше поторопиться.

Я изо всех сил старался не потерять сознание. Я даже попытался держаться за дверную ручку и попробовал открыть глаза. Но у меня ничего из этого не получалось.

— Мы будем на месте через пятнадцать минут, всего через пятнадцать минут.

Пятнадцать минут. И что дальше?

7

Я держал в объятиях Йоханну, вдыхал аромат ее шеи, целовал теплые губы. Она коротко рассмеялась, отстранилась и заглянула мне в глаза. Я собирался что-то сказать, но она снова оказалась в моих руках и положила голову мне на грудь. Я гладил ее волосы, пропуская их сквозь пальцы, а другой рукой обнимал ее за шею сзади. От ее волос шел тонкий, легкий, ни с чем не сравнимый аромат.

На кончиках пальцев я чувствовал места на ее теле, где находились мышцы, чувствительные участки, где, казалось, была сосредоточена сама жизнь. Йоханна подняла руку, я снова заглянул ей в глаза и увидел в них зеленые отражения. Я притянул ее ближе и прижал к себе. Она была маленькой и податливой, такой, какой всегда бывала по утрам. Йоханна выключила будильник и придвинулась, положив руку мне на грудь, прижалась лбом к моей щеке и почти успела снова заснуть, проговорив перед этим какую-то милую ласковую глупость.

Я держал ее так крепко, будто знал, что если отпущу, то навсегда потеряю. Я вдыхал запах ее волос, стараясь запомнить его. Она дышала ровно, вокруг нас была тишина, мы были в безопасности и принадлежали только друг другу.

Потом Йоханна дернулась, как это иногда с ней бывало, когда она засыпала. Кто-то стал тянуть ее от меня. Я прижимал ее к себе теснее, но тот, другой, был сильнее и упрямее. Я боролся за нее. Не хотел ее отпускать. Пытался увидеть ее лицо, но она лежала лицом вниз. Мои руки разжались, и кто-то неизвестный наконец завладел ею, Йоханна выскользнула из моих объятий и пропала в темноте. Когда она исчезла совсем и вместо нее рядом со мной не осталось ничего, кроме пустоты, я почувствовал леденящий холод. Я дрожал, и мои руки пытались обнять пустоту.

Свет вокруг вдруг стал ярко-красным — это загорелась мерцающая неоновая надпись за тонкой занавеской. Я попробовал прочитать ее несколько раз слева направо, пока вдруг не понял, что смотрю на зеркальное отражение букв. Наконец мне удалось прочитать слово наоборот, справа налево: кебаб-пицца. Я поднес руку к левому уху, которое ныло, и почувствовал ткань повязки, закрепленной с помощью клейкой ленты. Я лежал всем своим весом на правой руке, которая совершенно онемела. Я вытащил ее из-под себя, потрогал поверхность своего ложа и сел.

Это было что-то вроде служебного помещения или склада. Во рту я чувствовал вкус крови и какого-то металла. Я посидел на месте, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, затем осторожно поднял онемевшую руку. Каждый вдох отдавался болью в спине.

По другую сторону занавески послышался разговор на незнакомом мне языке, первый голос был мужским, второй — женским. Я вспомнил свой сон и ощутил чувство паники, потом вынул из кармана телефон. Экран был темным. Аппарат либо разбился от удара дубинкой, либо просто села батарея. Приступ паники усилился.

Я попытался встать, но не смог удержаться на ногах и рухнул обратно, туда, на чем сидел.

Мой взгляд зафиксировался на тексте, написанном красными буквами за занавеской. На этот раз мне сразу же удалось правильно прочитать его. Какое-то время я сидел и просто дышал, пока не пришла уверенность, что головокружение не повторится. Серый бетон помещения, картонные коробки и бутыль у стены, пластиковые ящики с безалкогольными напитками у двери, некоторые полные, другие пустые, и кресло с небрежно брошенным на нем рюкзаком, который мне вручил Ахти, расположенное всего в двух метрах от меня.

Я опять попытался встать. После предыдущей попытки я был умнее и воспользовался стеной для опоры. Подняв рюкзак, я сел в кресло. Пистолет оказался в руке, рюкзак упал на пол.

Голоса за занавеской ненадолго замолкли.

Я держал пистолет на коленях, когда занавеску кто-то отодвинул. Несмотря на отблески красного цвета позади неизвестного, отчего его лицо оставалось в темноте, а вокруг головы образовалось что-то вроде нимба, я узнал Хамида. Очертания фигуры молодого человека казались какими-то расплывчатыми.

— Не волнуйтесь, — проговорил он.

Я покачал головой, открыл рот и попытался пошевелить языком, но не смог выдавить из себя ни одного звука.

— Воды, — наконец выдохнул я.

Через мгновение занавеска полностью сдвинулась в сторону. В помещение вошла женщина с кувшином воды в одной руке и стаканом в другой. Она наполнила стакан, поставила кувшин на пол и протянула воду мне.

Я пил так, будто впервые в жизни попробовал на вкус воду. Половина ее пролилась мне на грудь, еще часть я, поперхнувшись, разбрызгал на пол. Мне нужно было заново учиться глотать. Со вторым стаканом мне удалось справиться лучше, и на этот раз женщине не пришлось отклоняться, чтобы не угодить под фонтан воды.

Ей было примерно лет тридцать, она была кареглазой, с более светлой, чем у Хамида, кожей. На спину женщине падала тяжелая копна длинных черных волос, которые она собрала сзади в узел, в ушах блестели массивные серебряные серьги. На женщине были темные джинсы, теплая хлопчатобумажная рубашка с капюшоном желтоватого цвета и белоснежный передник.

Она протянула мне рюкзак.

— Это моя двоюродная сестра, — кивнул Хамид в ее направлении.

Он подошел ближе и указал на мое ухо:

— Она знает, что делать.

Я потрогал бумажный тампон и ленту. Со стороны этого уха мир состоял из шуршащих и скрежещущих звуков. Ухо не болело, поэтому, наверное, самым умным с моей стороны будет поблагодарить за помощь, подумал я. О чем и сказал Хамиду.

— Да, — сказал он, улыбнувшись, — они почти уделали вас.

Женщина тоже улыбалась. Попытался улыбнуться и я.

— Спасибо, — сказал я ей сначала по-фински, потом по-английски.

— Я говорю по-фински, — заявила она, — все в порядке.

— Тапани, — представился я, протягивая ей руку.

— Нина.

Ее рука была теплой и узкой, она полностью утонула в моей, и я задержал ее дольше, чем того требовало простое рукопожатие. Податливая женская рука сразу же напомнила мне о жене, рука которой была такой же изящной и красивой. Мой мозг наполнился воспоминаниями, и в каждом из них я прикасался к Йоханне: на ночной улице, когда мы возвращались домой из кино; под столом на надоедливой вечеринке, где никто не мог этого заметить; ранним летним утром, когда я провожал ее на работу.

Нина заметила мою заминку.

— Простите, — извинился я.

В разговор вмешался Хамид:

— У вас какие-то проблемы.

Он был недалек от истины, поэтому я кивнул.

— Вы можете рассказать об этом?

— Почему бы и нет? — согласился я. Но с условием, что он расскажет мне, где я нахожусь.

— Мы в Каллио, — сообщил он.

Я рассказал ему, что у меня пропала жена и мне пришлось отправиться на ее поиски. Что пистолет мой, и я заплачу Хамиду за то, что он вернул мне его. Все время, что я говорил, он не спускал с меня внимательного взгляда.

Нина поднялась со стула, вышла в пиццерию и вернулась назад с небольшой сумочкой. Она достала оттуда и протянула мне упаковку обезболивающего лекарства.

— Спасибо, — поблагодарил я, вытащив две таблетки, которые проглотил, запив водой.

Потом Хамид тоже вышел в пиццерию, чем-то там позвенел и вернулся с чашкой и сахарницей в руках:

— Чай. И много сахара.

Чай был темным, как кофе, обжигающе горячим и таким сладким, что казалось, он застревает в зубах. Несколькими глотками я опустошил и чашку. Я почувствовал, как горячая жидкость попадает мне в горло, а оттуда — в желудок.

Покончив с чаем, я поднялся и немного постоял на месте. Сделав несколько нетвердых шагов, Я вышел в зал пиццерии. Зал был размером с небольшой кабинет. Половину его занимала открыто расположенная кухня и прилавок буфета вдоль одной из стен. На другой половине стояли в ряд три небольших столика. Стулья вокруг столиков были пусты и, казалось, ждали, когда кто-то войдет и займет их. На стене висел телевизор; шла передача об очередном пожаре.

— Это местный канал новостей? — спросил я.

Нина покачала головой.

— Это страна, откуда мы родом, — пояснил Хамид.

Я снова посмотрел на пожар. Он ничем не отличался от прочих.

— Извините, — сказал я Хамиду.

— И вы меня, — ответил он.

Нина взяла с прилавка пульт и сменила канал. Информационная станции Хельсинки в непрерывном режиме передавала новости столицы. Я попросил женщину найти последний выпуск новостей.

Потом я вынул свой телефон и попросил зарядное устройство. Хамид щелкнул разъемом зарядки и положил телефон за стойку.

Я сидел на одном из стульев и смотрел на часы на стене. Было двадцать минут второго. Меня тошнило, в теле чувствовалась слабость. В голову одна за другой приходили разные мысли, но я не хотел им следовать. Большинство моих дум вертелось вокруг Йоханны, и даже простая мысль о том, что с ней может случиться нечто, подобное тому, что произошло со мной, причинила мне гораздо большую боль, чем полученные побои.

В местных новостях не было ничего такого, что можно было как-то связать с моей женой. Выросло количество вооруженных грабежей, теперь они часто случались в дневное время даже в районе центра. Прошлым вечером загорелся небоскреб центральной башни Пасилы. Возникла очередная пробка на дороге от границы с Россией. Были и хорошие новости: из туннелей метро удалось откачать воду, и теперь метро возобновило работу. Кроме того, в метро увеличено количество вооруженных охранников.

Но ничто из этого не могло мне помочь.

Хамид присел за столик с другой стороны.

— Я знаю, все еще наладится, — попробовал он меня утешить, когда, оторвавшись от телевизора, я посмотрел на него.

Я немного постоял рядом с пиццерией, вдыхая ночной прозрачный воздух, чувствуя, как он проходит мне в горло, и глядя на замерзшие силуэты деревьев за библиотекой, молчаливо дожидавшихся прихода весны, тепла и новой жизни. Сейчас же была зима в самом разгаре, середина ночи, искрившаяся каплями дождя. Дождь стекал и с крон деревьев. Земля под деревьями тоже закоченела от холода, и так будет еще много месяцев, но деревья это не слишком волновало, они не приходили в ярость и никого не обвиняли в своих неприятностях. Меня отвлек от созерцания всего этого Хамид, который выехал на своем такси из-за угла здания и остановился рядом со мной.

В такси я снова включил телефон. От Йоханны не было никаких новостей. Я вынул бумажный носовой платок и вытер мочку уха. Рана снова открылась после того, как я вымыл лицо. Через несколько секунд платок стал красным. Я вынул новый и приложил его к уху.

Мы поехали на север в обход дорог, которые перекрыли из-за пожара здания в Пасиле и без всяких проблем доехали до полицейского участка. Хамид остановил машину за несколько сот метров до здания, и я отдал ему почти все деньги, которые были у меня с собой. Я не могу прикинуть, сколько же я ему должен. Он спас мне жизнь и за это должен был получить дополнительную награду. Я попросил его подождать меня в течение часа и, если я не выйду за это время, уезжать в поисках нового клиента.

Я старался держаться прямо, насколько мне позволяла боль в спине. Скомкав и сложив в карман окровавленный платок, я постарался придать лицу максимально дружелюбное или хотя бы нейтральное выражение. Поскольку зеркала у меня с собой не было, я не видел, в какой степени мне это удалось. Но, несмотря на это, как только я появился перед воротами в заборе, который окружал полицейский участок, мне сразу же преградили путь.

Нет, у меня не было пропуска.

Нет, мне не была назначена встреча.

Я объяснил, что хотел бы увидеть старшего инспектора отдела особо тяжких преступлений Харри Яатинена и поговорить с ним по поводу человека с псевдонимом Целитель. Молодой полицейский в тяжелом бронежилете и шлеме, с автоматом в руках, выслушал меня, а потом, ни слова не говоря, прошел в будку охраны, замешкался там на секунду, после чего распахнул ворота.

Меня провели на пост охраны. Там у меня отняли телефон и выдали бедж с моей фамилией, который мне пришлось закрепить на груди. Миновав охрану, я прошел в здание, обширный вестибюль которого был переполнен людьми. Но для меня нашлось единственное свободное место.

Напротив меня сидела хорошо одетая, ухоженная пара примерно нашего с Йоханной возраста. Женщина устроилась у мужчины на коленях и что-то тихо шептала ему на ухо, вцепившись пальцами в его одежду. Лицо ее было покрыто красными пятнами и выглядело каким-то мятым, потерявшим очертания. Мужчина смотрел прямо перед собой, пустой, замерзший взгляд его глаз застыл и не менялся, даже когда он механически поглаживал свою спутницу по спине.

Я закрыл глаза и приготовился ждать.

8

— Тапани Лехтинен?

Я открыл глаза.

— Если вы собираетесь сообщить о краже, ограблении или нападении, возьмите номерок и ждите очереди в первое окно.

Старший инспектор Харри Яатинен был удивительно похож на своего двойника из новостного блока. Он был таким же высоким и изящным, как в тех ужасных выпусках. Я поднялся и пожал ему руку. Полицейский был ненамного старше меня, возраст его приближался скорее к шестидесяти, чем к пятидесяти годам и седина успела изрядно затронуть его виски. Он напоминал мне американского философа доктора Фила из старого телевизионного шоу. Но уже через несколько фраз после начала нашего разговора доктор Фил исчез, уступив место инспектору Яатинену. Там, где доктор Фил упрашивал бы и льстил, Яатинен говорил сухим, резким и безапелляционным тоном. Было просто невозможно представить, как этот голос дрожит от возбуждения, бывает чувственным или пытается подольститься. Казалось, инспектор был создан для того, чтобы делать заявления и констатировать факты. Таким же было и пожатие его крепкой руки профессионала.

Инстинктивно я потрогал повязку на ухе. Мне не хотелось бы, чтобы собеседник решил, что именно она и послужила причиной моего появления здесь. Я покачал головой:

— Я здесь из-за Целителя. Думаю, что моя жена Йоханна Лехтинен связывалась с вами по поводу этого дела.

Похоже, Яатинен сразу же вспомнил и понял, что я имел в виду. Он перенес вес с одной ноги на другую.

— По поводу этого дела и многих других, — проговорил он, и по выражению его лица я не мог понять, было ли ему приятно это воспоминание, из-за чего он пытается улыбнуться, или, наоборот, он раздосадован.

Потом Яатинен предложил:

— Хотите кофе?

Кофе был ужасным, но горячим. В холодной комнате стояли стол, два стула и компьютер Яатинена.

Я быстро рассказал инспектору обо всем, что произошло за последние двадцать четыре часа: об исчезновении Йоханны, о том, как я узнал о ее расследовании, о своих собственных поисках, результатом которых стала эта повязка на ухе и черно-синие подтеки на теле, а также о сумасшедшей теории о волнах и морском береге.

— Йоханна хороший репортер, — проговорил Яатинен, — она очень нам помогла.

Его голос не стал более тихим или громким, неизменным оставался и ровный тон разговора. Инспектор ни на что не отвлекался и ничего не обещал. Но слушать этот голос было неожиданно приятно.

— Как вы, несомненно, знаете, сейчас нам очень не хватает сотрудников. Уверен, вы поймете, что я не могу выделить людей специально для поисков вашей супруги. Или кого-то другого.

— Я и не требую этого, — быстро ответил я. — Хочу побольше узнать о Целителе, потому что только так смогу найти Йоханну.

Яатинен резко помотал головой:

— Это вовсе не обязательно.

— Но это все, что у меня есть. А полиция ничего не потеряет, независимо от того, найду я ее или нет. В любом случае у вас появится еще один человек, занятый расследованием убийств. В выигрыше будет каждый из нас.

Яатинен смерил меня долгим взглядом и задумался, прежде чем ответить. Может быть, он прикидывал, стоит ли мне доверять, или про себя сравнивал меня с тысячами других людей, которые предлагали помощь или просили о ней, людей, с которыми столкнула его профессия. Я сидел на стуле и старался выглядеть как можно решительнее, так, будто мог бы оказать ему большую помощь. Вряд ли повязка на моем ухе этому способствовала.

— У нас есть тесты ДНК только по некоторым случаям, так как в лаборатории некомплект сотрудников и она завалена работой, а оборудование почти изношено. И все же есть результаты ДНК-тестов по последнему делу, убийству в районе Эйра. То, что я собираюсь вам сообщить, является абсолютно конфиденциальной информацией, чтоб вы знали. Я собираюсь поделиться ею с вами по двум причинам. И главная из них — это то, что Йоханна оказала нам и в особенности мне лично неоценимую услугу, когда три года назад помогла раскрыть те дела с похищениями людей.

Он глотнул кофе из чашки и удовлетворенно посмотрел на меня. Я обреченно снова отпил из своей. Это было почти невозможно пить.

— У нас есть один подозреваемый, тот же человек, которого подозревали и в совершении первого убийства в Тапиоле. Мы взяли пробы ДНК с того дела и даже отдали их в лабораторию, что в наше время происходит все реже и реже.

Инспектор снова набрал в рот кофе. Ему так нравился этот напиток, что перед каждым новым глотком он делал небольшую паузу.

— Итак, мы сравнили результаты с данными национального банка ДНК и получили имя. Но оставалась одна проблема.

Его серо-голубые глаза сверкали при слабом освещении комнаты. Мне вдруг показалось, что он сидит гораздо ближе ко мне, чем это было на самом деле. А может, комната вдруг уменьшилась в размерах и ее стены сошлись плотнее.

— Этот человек умер пять лет назад при эпидемии гриппа.

— Интересно, — проговорил я после небольшой паузы, пытаясь устроиться поудобнее на своем ставшем вдруг тесным сиденье.

Яатинен поставил чашку на стол и отодвинул от себя, посмотрел на свои локти, которыми уперся в стол, потом с силой подвинул их вперед. Если бы стол был живым существом, он закричал бы от боли.

— Подозреваемый готовился к получению медицинского диплома. Его звали Паси Таркиайнен. Умер у себя дома.

— Ну и что дальше?

Выражение лица Яатинена не изменилось, и тон голоса тоже остался прежним. Очевидно, ему и раньше приходилось разъяснять некоторые вещи людям, соображающим медленнее, чем он сам.

— А дальше у нас есть мертвый студент-медик, который оставил свои следы на жертвах. И возможно, это он называет себя Целителем.

— Этому должно быть какое-то объяснение.

Похоже, мой собеседник думал так же. Между его нижней губой и выдающимся вперед подбородком появилась упрямая складка, которая, казалось, подтверждала: «Именно так. Спокойно. Все дело как раз в этом».

— Конечно, должно быть. Но у нас нет достаточного количества сотрудников, чтобы кто-то из них узнал, в чем оно состоит. Трое из наших детективов вчера официально вышли в отставку, а один из них как раз работал по этому делу. На прошлой неделе двое из моих сотрудников не вышли на службу, и похоже, это навсегда, поскольку они забрали с собой оружие, но оставили пропуска. А вся эта кипа дел требует работы, и я могу себе представить, что же должно твориться в других отделах.

Какое-то время инспектор барабанил пальцами по столу, потом снова вперил в меня острый взгляд.

— Все свое время мы вынуждены тратить на то, чтобы регистрировать новые преступления. У нас совсем не остается времени на расследования, потому что этот вал новых, еще более страшных случаев постоянно растет. Мы стараемся работать быстро, как можем, но все равно постоянно отстаем. Неудивительно, что люди уходят. Наверное, мне тоже следовало бы уйти, пока еще есть возможность. Но куда мне податься? Вот о чем я думаю.

— Йоханна знала об этом? — спросил я. — Я имею в виду о Паси Таркиайнене?

Яатинен подался назад и посмотрел так, будто заново оценивал меня и ситуацию в целом.

— Скорее всего, нет. Разве что она вышла на него по своим каналам. Наше управление уже не является таким закрытым коллективом, как это было раньше. В конце концов, разговариваю же я с вами. Но знала ли она? Не думаю.

Я сменил положение на стуле, попытался закинуть левую ногу на правую, но боль в нижней части спины обрушилась на меня, как стена. Я почувствовал будто кто-то вдруг воткнул мне прямо в нерв отвертку. Испустив легкий стон, я поставил ногу на место.

— Вы знаете, кто были те люди? — спросил Яатинен.

— Те, что меня поколотили?

Он кивнул. На этот раз, как мне показалось, дружески. Я пожал плечами, подумав, что это не имеет ровно никакого значения.

— Если я правильно догадываюсь, они были из какой-нибудь частной охранной фирмы, профессиональные садисты, работающие за деньги. В тех домах все еще остались люди, которые могут позволить себе платить за то, чтобы в их районе поддерживали чистоту.

— Единственный сектор, который сейчас растет, — заметил Яатинен. — Сейчас человеческие пороки множатся. Каждый хочет заработать достаточно для того, чтобы отправиться на север. Но те места тоже не безграничны. И, может быть, жизнь на севере будет ненамного легче и приятнее, чем здесь.

Мне захотелось вернуть дискуссию к главной теме разговора. Я искал Йоханну, а не занимался исследованиями колебаний на рынке рабочей силы.

— Давайте суммируем: вы не смогли идентифицировать Целителя как Таркиайнена, — сказал я. — Когда вы начнете работать в этом направлении?

Яатинен как будто ждал этого вопроса. Не задумываясь ни на секунду, он ответил:

— Я найду Таркиайнена. Живого или мертвого.

— Как? — поинтересовался я.

— С помощью информации, которая у нас есть, плюс немного чутья и чуть-чуть удачи. Нам все это пригодится. Все говорит о том, что Таркиайнен жив. Где-то есть люди, которые его знают. Я бы очень удивился, если бы они нашлись сразу же за ближайшим углом. Мне кажется, убийца очень хорошо знаком с районами, в которых действует. То же самое относится и к людям в его окружении. Я бы поискал его старых друзей, товарищей по работе, соседей, партнеров по гольфу или другим увлечениям. Кто-то из них может все еще поддерживать с ним связь. Может быть, они все так же ходят в один и тот же паб.

На какое-то время Яатинен умолк. Казалось, он намеренно дал некоторым вопросам повиснуть в воздухе.

— Итак, вы не верите, что Таркиайнен мертв.

Ответа не пришлось ждать долго.

— Не верю, — проговорил он сухо и зло.

Мы говорили еще несколько минут, но я почувствовал, что инспектор все еще держит меня на расстоянии. Он рассказал мне много, но не все.

Я не стал давить на него. И не осмелился прямо спросить о том, что он думает по поводу шансов, что остались у Йоханны. Но мы обсудили дело о похищениях трехлетней давности, которые Йоханна помогла раскрыть благодаря двум девочкам, шести и восьми лет, получившим тяжелые травмы, но оставшимся в живых. Можно было подумать, что Яатинен заговорил об этом, чтобы ободрить меня. А я изо всех сил пытался понять, какую пользу смогу из этого извлечь.

После наступившего молчания он встал и одернул брюки своего темного костюма. То же самое проделал и я со своими джинсами. Спину снова пронзила острая боль. Мы обменялись рукопожатиями, после чего я поблагодарил полицейского за то, что он уделил мне время. Он в ответ заявил, что они сделают все возможное, и я выразил свою надежду на это. Мы были уже у двери, когда я обратил внимание на его последнюю фразу. Повернувшись к нему, я спросил:

— Почему вы продолжаете заниматься этим?

Какой-то момент он перестал походить на доктора Фила и стал похож на кого-то другого, наверное на самого себя.

— Почему, — повторил он как утверждение, а не как вопрос.

На его лице снова появился знакомый мне взгляд, мимолетная тень улыбки. Или это все-таки было раздражение?

— У нас все еще есть шанс сделать здесь больше хорошего, чем плохого. И я полицейский. Я верю в то, чем занимаюсь. До тех пор, пока кто-то не сумеет убедить меня в обратном.

9

— Ты самый странный тип из всех, кого я знаю, — как-то сказала мне Йоханна, вернувшись домой и обнимая меня. — Ты можешь часами сидеть уставившись в пустоту, но при этом выглядеть абсолютно сосредоточенным.

— Так и есть, — ответил тогда я, отвлекаясь от своих мыслей. — Только я не смотрю в пустоту. Я работаю.

— Сделай хоть небольшой перерыв, — засмеялась моя жена, — иначе просто не выдержишь.

Потом она скользнула мне на колени, широко расставив ноги, которыми покачивала у пола, надолго прижалась губами к моим губам, потом снова засмеялась.

Самые значительные моменты в нашей жизни так коротки и события так часто сменяют друг друга, что мы иногда просто ворчим или улыбаемся по этому поводу. И только потом ты начинаешь сознавать, что должен был как-то отреагировать, ощутить чувство благодарности или сказать другому человеку, как ты его любишь. Сейчас я был готов отказаться от всего, лишь бы снова почувствовать легкие, ласковые прикосновения рук Йоханны на своем лице или ее теплые полные сухие губы на своих губах.

Я сидел на заднем сиденье такси, полностью вымотанный, уставившись в темноту, и мне совсем не нравилось то, о чем я думал. Хамид спросил, куда ехать. Я ответил, что пока никуда. Мне нужна была минута, чтобы перевести дыхание. Так мы и сидели в машине недалеко от полицейского участка района Пасила, и Хамид то включал, то снова выключал печку. Оказалось, что даже в этом нужно было соблюдать баланс.

Дождь был теперь таким редким и легким, что человек даже не чувствовал этот холодный зимний дождь до тех пор, пока не понимал, что промок и промерз до нитки. Цифровые часы на панели показывали половину третьего. Хамид шевелил губами в такт плавной музыке, смотрел на меня в зеркало заднего вида, теребил в руке телефон и выглядел явно уставшим. Я открыл карту Йоханны на своем телефоне.

Тапиола, Лауттасаари, Камппи, Кулосаари.

Туомаринкиль, Пасила, Кумпула, Тёлё, Пунавуори.

Запад — восток или север — юг.

Я пытался найти информацию о Паси Таркиайнене, но все, что мне удалось отыскать, было не менее пятилетней давности. У меня было минимум четыре его прошлых адреса: в Каллио, Тёлё, Тапиоле и Мунккиниеми. Он работал в кабинетах частных врачей в Тёлё, Эйра и даже в самом центре города, на улице Кайвокату.

Я вспомнил слова Яатинена и снова посмотрел на полученные данные. В каждом случае фигурировал район Тёлё.

Я искал и по фотографии. Но снимок был сделан более десяти лет назад. Молодой Паси Таркиайнен совсем не походил на убийцу. У него был счастливый вид, он излучал оптимизм, как, наверное, любой талантливый студент-медик. Улыбка Паси была настолько заразительной, что я сам чуть было не заулыбался. Но когда я посмотрел на фото более внимательно, я заметил там кое-что еще. Глаза за стеклами очков мало соответствовали ямочкам на пухлых щеках юноши. Они были старше, чем лицо их хозяина, — серьезные и даже нервные. Светлые волосы были коротко стрижены, смазаны гелем и уложены спереди неровной челкой. Несмотря на широкую улыбку, это был человек, воспринимавший жизнь очень серьезно.

Я отложил телефон, откинулся на подголовник и на какое-то время мою голову заняли совсем другие мысли. Закрыв глаза, я почувствовал себя в машине времени. За секунды я могу оказаться там, где пожелаю, в будущем или в прошлом.

Йоханна.

Всегда и везде.

Я открыл глаза и снова оказался в салоне такси с водителем-африканцем, а вокруг царил дождь.

Я продиктовал Хамиду адрес, и он с явным облегчением тронул машину вперед. Мы спускались с возвышенности в районе Пасила к зоологическому саду. Окна клиники «Аврора» отражали яркие огни фар, как длинный ряд зеркал. Комплекс зданий охраняли военные, особенно много их было у здания отделения для инфекционных больных. Ходили слухи, что охрана здесь находится по двум причинам: чтобы удерживать публику подальше от здания и не дать больным выйти наружу. В тех же слухах что-то говорили о лихорадке Эбола, чуме, дифтерии, абсолютно не поддающейся лечению, туберкулезе, малярии. Деревья парка Кескуспуисто высились за больницей как темная стена. Никто точно не знал, сколько человек живет в парке временно или постоянно. По самым смелым оценкам, эта цифра приближалась к десяти тысячам.

Мы миновали ледовую арену, где толпились сотни людей даже в эти ночные часы. Арена заполнялась народом каждый вечер: она успела превратиться в постоянный приют для бездомных.

На углу Маннерхейментие и Норденскёльдинкату застыла зеленая громада никому теперь не нужного трамвая, будто кто-то просто вышел из него и бросил бесполезную вещь. Хамид молчал. Он объехал трамвай и поехал по улице дальше, в сторону Тёлё.

Мы остановились на улице Мусеокату. Таркиайнен когда-то жил здесь в доме номер 24, а директор компании по производству пластиковой тары был убит со своей семьей в доме номер 3 по улице Вянрикки Стоолин. Расстояние от двери прежнего жилья Таркиайнена до места преступления не превышало ста метров.

Я не стал объяснять Хамиду, зачем мы остановились на Мусеокату, поскольку сам не знал этого точно.

Я вышел из машины, подошел к фасаду дома номер 24 и посмотрел вдоль улицы в сторону пересечения с Вянрикки Стоолин. Я чувствовал, как дождь сначала мягко прошелся по моему лицу, но быстро превратился в острые, замерзающие на лету капли, что падали мне за воротник. Я смотрел в даль мокрой от дождя улицы, а потом разочарованно огляделся — ничто не напоминало здесь о массовом убийстве и не давало подсказки, где искать мою пропавшую жену.

Я прошел по улице Вянрикки Стоолин и посмотрел назад, туда, где стоял перед этим. Отсюда многие квартиры дома номер 24 находились в прямой видимости. Окна дома были темными, за исключением самого верхнего этажа, где я насчитал шесть освещенных окон подряд.

Я пошел обратно к машине и уже собирался забраться внутрь, когда вдруг увидел чуть ниже по улице желто-зеленый знак. Почему я не подумал об этом раньше?

Я попросил Хамида подождать еще минуту и рысцой пробежал сотню метров, подняв плечи и спрятав руки в карманы, будто это могло помочь мне не промокнуть. В уме снова всплыли картины из прошлых лет. Они беспорядочно сменяли одна другую и никак не были связаны друг с другом хронологически или каким-то другим образом. Единственное, что их объединяло, было то, что каждое из этих воспоминаний являлось непрошеным.

Есть в нашей жизни вещи, которые никогда не меняются. Кое-что с годами не становится лучше. Бар выглядел почти так же, как это было десять или пятнадцать лет назад. С улицы в него вели четыре ступени, у двери располагалась длинная стойка. Справа от нее было три столика, а во втором зале слева — еще дюжина. В стене в конце бара был проем. Через него просматривалась задняя комната, где располагалось еще несколько столиков. Комната качалась и подрагивала от взрывов музыки и криков.

Для того чтобы пройти через проем в стене, нужно было затратить определенные усилия, и не меньше усилий потребовалось бы, чтобы получить заказанное пиво. Пол-литровая кружка с пивом с грохотом шлепнулась передо мной, я расплатился и попытался обнаружить здесь кого-то из своих прежних знакомых. Сновавшие взад-вперед за стойкой бармены не были мне знакомы, как и явно не отрабатывающий свои деньги громко раскрывающий рот певец с жидкой бородкой.

Когда-то я ходил в это заведение несколько лет подряд, иногда даже довольно регулярно. Бар располагался как раз по дороге, когда я жил на улице Месхелинкату и пешком прогуливался оттуда в центр и наоборот. Все это было еще до Йоханны. И в тех временах не было ничего хорошего.

За несколькими столиками посетители уже успели пройти точку, до которой возможна внятная беседа. Теперь же самым главным было создавать как можно больше шума, облокачиваться друг на друга и продолжать пить. По пути в дальний зал я так и не встретил никого из знакомых.

Дальняя комната проветривалась еще хуже, чем передняя. В воздухе повис замысловатый аромат, основными компонентами которого были спиртное и моча. Здесь я также не смог узнать никого из людей за столиками и уже развернулся к выходу, как вдруг, после того как тихонько скрипнула дверь подсобки в дальнем углу, увидел наконец знакомое лицо. Это был широкоплечий бармен, которого я запомнил с тех времен десятилетней давности. Он нес в руках ящик с водкой. Мужчина узнал меня. Я приветливо поздоровался с ним и попытался вспомнить, как его зовут. Мне это так и не удалось, поэтому приветствие оказалось коротким. Мужчина не остановился. Он продолжал идти в передний зал с ящиком водки в руках.

Я направился следом за ним: локтями пробившись к стойке, поставил свою кружку на стеклянную поверхность, при этом моя рука попала во что-то темное и липкое. Я снова поздоровался с барменом. Он заметил меня, подошел ближе и встал передо мной по другую сторону стойки. За десять лет он практически не изменился, только лицо стало еще более угловатым и по обе стороны рта на щеках появились глубокие линии. Глаза потускнели, в них появилось выражение какого-то ожидания. Но он так же носил прическу в виде конского хвоста, его плечи все еще были необъятно широкими, а на подбородке так же, как когда-то давно, матово темнела неряшливая щетина.

Я вынул из кармана телефон.

— Когда-то я бывал здесь часто, — сказал я.

— Я помню, — откликнулся бармен и со значением добавил: — Нерегулярно.

— Моя жена пропала.

— Этого я не помню.

— Это произошло не здесь, — уточнил я.

Теперь бармен смотрел на меня так, как, наверное, смотрел на большинство своих клиентов. Он очень хорошо знал, что с пьяным не стоило затевать разговор о чем-то более сложном, чем о заказе пива. На его лице застыло равнодушие: бармен полагал, что разговор окончен. Когда он повернулся, чтобы уйти, я поднял руку.

— Подождите, — попросил я, и бармен снова повернулся ко мне. — Я ищу свою жену и еще одного человека, мужчину.

Я открыл на экране телефона фото Паси Таркиайнена, увеличил изображение и отдал телефон бармену. Телефон утонул в его руке, будто был размером со спичечную коробку.

— Вы видели здесь когда-нибудь этого парня? — спросил я.

Бармен посмотрел снимок и вернул мне телефон. Уголки его рта слегка дрогнули, а зрачки глаз расширились, пусть и почти незаметно.

— Никогда, — заявил он. Но налет равнодушия с его лица испарился.

Несколько секунд я наблюдал за ним, пытаясь поймать то мимолетное выражение, что успел разглядеть в его глазах.

— Он жил здесь рядом, — пояснил я. — И думаю, что бывал здесь много раз.

Бармен взмахнул рукой в моем направлении. Длины его руки было достаточно для того, чтобы он мог дотянуться до моего носа с того места, где стоял.

— Думаю, что и вы бывали здесь много раз, но единственное, что я запомнил за те годы, — это тот случай, когда нам пришлось нести вас до такси.

Я подвинул кружку, при этом моя рука снова попала во что-то липкое на стойке.

— Спасибо за это, — проговорил я, оглядывая бар в поисках чего-нибудь, чем мог бы вытереть руку, но так ничего и не нашел и поэтому решил оставить все как есть.

Я быстро взглянул на снимок с экрана моего телефона и повернул его так, чтобы было видно бармену. Он даже не посмотрел в его сторону. Но то, с каким трудом ему удавалось сохранять невозмутимое выражение лица, свидетельствовало о том, что этот человек теперь совсем не был так же спокоен и расслаблен, как в начале нашего разговора.

— А если я скажу вам, что этот парень мертв?

Бармен пожал плечами:

— Не желаете что-нибудь выпить? Если нет, то я пойду обслужу кого-нибудь, кто желает.

— Он умер пять лет назад, — уточнил я, — во время большой эпидемии гриппа.

— Тогда умерло много людей.

— Это так, — признал я, — но немногим из них удалось после этого воскреснуть.

Движение его рук остановилось. Он поставил бутылку красного вина, которую держал в правой руке, и бокал, что был в левой, на прилавок перед собой.

— А если я укажу вам на дверь? — спросил он.

— Я выпил всего одну кружку пива, — напомнил я, — но, возможно, вам это доставило слишком много беспокойства. Или вы намерены выгнать меня из-за того парня, что умер от гриппа пять лет назад?

Я снова показал ему фотографию Таркиайнена, и снова он не стал на нее смотреть.

— Как вас зовут? — спросил бармен. — Впрочем, не беспокойтесь, я и сам могу узнать ваше имя.

Он выпрямился, приняв такую позу, чтобы нависнуть надо мной всей своей широкоплечей фигурой. Тот, кто изобрел термин «угроза силой», явно имел в виду что-то похожее.

— Почему вы хотите знать мое имя? — поинтересовался я.

Бармен вытянул шею, при этом подбородок почти лежал на его груди. Он смотрел на меня из-под бровей, нависающих над его изборожденными морщинами щеками.

— Так я буду знать, кого выгнал, и смогу сказать своим служащим, что есть такой тип, которого зовут так-то и так-то, чтобы они больше не пускали этого человека сюда.

— С Паси Таркиайненом вы собираетесь поступить так же?

Бармен жестом указал мне на дверь.

— До скорой встречи, — сказал я на прощание.

Я дошел до горы мышц в дверях, от которой на несколько метров несло лосьоном после бритья, и попытался взять себя в руки и избавиться от мысли, что со мной будет, если этот великан вздумает схватить меня за какую-то из частей моего тела. Но тот посмотрел на бармена, а потом посторонился и пропустил меня. Я не оглядывался, когда шел вниз по ступеням на улицу, а оттуда в такси.

Через полчаса я уже лежал в кровати, уставившись в ночную темноту и не видя ничего.

Я думал о Йоханне и пытался не думать о ней.

В доме было тихо, не слышно было ни звука. Казалось, в мире вообще прекратилось всякое движение. Только после того, как я улегся, я понял, как устал, как сильно болит тело, как я голоден и в каком отчаянном положении нахожусь. Я не мог себя заставить повернуться в сторону подушки Йоханны, натянуть на себя еще и ее одеяло, хотя всего меня сотрясала дрожь.

Дождь отбивал дробь на подоконнике, потом взял долгую паузу, прежде чем разразиться частыми сериями из десятков капель, потом снова утих. Я закрыл глаза, прислушиваясь к ветру и дождю, и заставил кулаки разжаться, а мышцы расслабиться. Не понимая и не желая этого, я незаметно заснул.

За день до Рождества

1

Звонок. Повернувшись на кровати, я дотянулся до телефона на ночном столике. На экране высветились цифры 06:05. Я проспал без сновидений ровно три часа.

— Тапани Лехтинен, — проговорил я в трубку, полностью проснувшись, как будто и не спал совсем или проспал слишком долго, сам того не заметив.

— Ласси Утела. Полагаю, мне не стоит спрашивать, в удобное ли для вас время я звоню.

Мое сердце замерло. Йоханна.

— Ничего страшного, — сказал я, пытаясь говорить ровным голосом. Как будто контроль над голосом позволяет контролировать и все остальное.

— У меня плохие новости, которые имеют отношение к Йоханне. Я решил, что вам нужно об этом знать.

— Конечно.

— Помните Громова, того фотографа, до которого я пытался дозвониться вчера вечером?

— Да.

— Он мертв.

Я не знал, что сказать. Я чувствовал, как мой пульс барабанит в районе шеи. Удары поднимались все выше, пока не стали отдаваться у меня в висках.

— О Йоханне нет никакой информации, — продолжал Ласси. — Нашли только Громова, поэтому, может быть, с ней ничего не случилось.

— Где его нашли? — спросил я, проглотив ком в горле.

— Его выбросили из машины на севере, по дороге на Туусулантие. Наверное, он был убит где-то в другом месте.

— Когда?

— Не знаю. Мне сказали, что мы никогда не узнаем об этом, потому что они еще не приступили к расследованию.

— Как он погиб?

— Мне не сказали.

Я потер мокрые от пота волосы, на минуту задумался, потом спросил:

— На нем была одежда? У него что-нибудь было в карманах?

Ласси ответил не сразу. Я слышал, как его пальцы стучат по клавиатуре.

— Об этом нет данных, — сказал он. — Мне известно только то, что у него не было при себе камеры и телефона.

— Я больше рассчитывал на карту памяти. Фотографы иногда носят их в кармане, ведь так?

Ласси снова помедлил с ответом.

— Ну… — протянул он, и я услышал, как он снова стучит по клавиатуре, — думаю, что они сказали бы об этом.

— Кто они? Полиция?

— Я не разговаривал с полицией, — проговорил Ласси после короткой напряженной паузы. — Мне сообщили об этом двое сотрудников охранной фирмы, которые нашли тело.

Я вскочил. Волна боли прошла по моей спине, когда я попытался выпрямиться. Мне пришлось опереться на спинку кровати.

— Я думал, его нашли полицейские.

— Нет, — проговорил Ласси. — Кто-то из частной компании позвонил мне и сказал, что они везут его в морг. Как вы знаете, у них есть разрешение на это.

— Знаю, знаю, — ответил я, и голос выдавал мое беспокойство, несмотря на все мои усилия. — Простите, но я не это имел в виду.

Я глубоко вздохнул и снова попытался выпрямить спину. Боль не позволяла мне сделать это.

— Хорошо, — продолжал Ласси, — но мне будет позволено узнать, что же вы имели в виду?

Я рассказал ему о расследовании, проведенном Йоханной, и о моем собственном расследовании, уделив особое внимание тому, какую мне задали трепку. Продолжая разговор, я побрел на кухню, взял стакан с водой и сел за стол. Когда я закончил, Ласси какое-то время молчал.

— Конечно, есть малая вероятность… — начал он, говоря медленнее обычного и не сопровождая свои слова ударами пальцев по клавишам, как будто его внезапно прервали посреди телефонного разговора и теперь он заново пытался нащупать его нить, чтобы ответить. — Есть вероятность связи между этими событиями. Но я не вижу, какая именно.

— Громов мертв, — ответил я. — И если бы это был просто несчастный случай, вряд ли его сбросили бы в ров на обочине. Как, кстати, можно быть уверенным, что его нашли именно на обочине? Может быть, они сами убили его где-то в другом месте, а потом спокойно отвезли прямо до морга.

Я заметил, что начал повышать голос. И Ласси тоже заметил это. Его тон стал саркастическим.

— Да, разумеется. Сначала они убили его, потом отвезли в морг и, наконец, позвонили мне, чтобы вежливо сообщить о случившемся. В этом чувствуется бездна здравого смысла.

Он замолчал ненадолго. Я тоже молча пил воду. Когда он заговорил снова, сарказм буквально сочился из каждого его слова.

— Я позвонил, потому что хотел, чтобы вы знали, что, по крайней мере, на этот момент, исходя из того, что нам известно, с Йоханной все в порядке. Я пытался понять, имеет ли все это отношение к нашему разговору вчера в конце дня. Может быть, это прозвучит для вас сюрпризом, но мы все еще ценим и бережем своих репортеров и фотографов. Мы заботимся о своих коллегах. Настолько, конечно, насколько возможно в это время.

Потом мы оба помолчали. Наверное, это можно было считать минутой молчания в память о Громове.

— Вы намерены что-нибудь предпринять в отношении Йоханны?

Снова короткое молчание.

— И что я могу сделать? — спросил Ласси. — Какого черта вы от меня хотите? Я стремительно теряю людей и саму газету. Я не знаю, как быть дальше.

Я выпил воду до конца, потом встал и снова наполнил стакан. Когда вода течет из-под крана и вам не нужно ее кипятить, само ощущение этого делает жизнь немного легче. Или, по крайней мере, так бы было со мной при других обстоятельствах. Я поставил стакан с водой на стол.

— Во всяком случае, — произнес я, — спасибо вам за звонок.

Теперь голос Ласси стал спокойнее и, что еще более удивительно, мягче.

— Простите, Тапани. Я действительно помог бы вам, будь это в моих сила. Вам и многим другим людям.

— Я вам верю, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более искренне. Я посмотрел в окно, где начиналось очередное сумеречное утро.

— Но эти времена…

— Я знаю.

— Будьте осторожны.

— Спасибо, — ответил я, — и вы тоже.

Я отложил телефон и вытер пот со лба.

В микроволновке я подогрел себе овсяную кашу, добавил туда чайную ложку меда и быстро все это съел.

Мне стало немного легче. Я тут же сделал себе добавки и, не переставая есть, включил компьютер Йоханны.

Какое-то время я читал и одновременно ел кашу, затем поставил варить кофе и отправился в гостиную.

Мне нужно было начинать все заново, поэтому я вернулся к компьютеру, открыл браузер и набрал на клавиатуре имя Паси Таркиайнен, но не узнал ничего нового. Тогда я решил попробовать другие методы поиска: Паси Таркиайнен и определенные годы. И все равно не нашел никаких свежих данных, только информацию, которая уже была мне известна. Потом я попытался набирать имя Паси Таркиайнен вместе с его домашним адресом, потом — вместе с местами работы.

Снова ничего. Я попробовал комбинацию имен Паси Таркиайнен и Харри Яатинен. Безрезультатно. Паси Таркиайнен — Василий Громов. Нет результатов. Паси Таркиайнен — Йоханна Лехтинен. Мое внимание на какое-то время отвлекла краткая сводка новостей. Новый поиск, на этот раз с девичьей фамилией моей жены: Паси Таркиайнен — Йоханна Мерилэ.

В грудь будто ударили кулаком, желудок содрогнулся от боли, пальцы на клавиатуре задрожали, а кончики их вдруг онемели.

Это была статья, написанная тринадцать лет назад.

Йоханна на фотоснимке была очень молодой, как, впрочем, и Паси Таркиайнен. Он обнимал ее правой рукой, и было видно, как он пытается притянуть ее поближе к себе. Лицо Йоханны оставалось бесстрастным, хотя на нем явно просматривалось выражение дискомфорта, может быть, от самого факта фотографирования, а может быть, от этого объятия, в котором чувствовалась неприкрытая страсть. Улыбка Таркиайнена и здесь была широкой и располагающей. Но на этом снимке в его глазах не было той силы, которую я заметил на другом фото, сделанном через несколько лет.

Над снимком был заголовок:

«Первые двое жителей экологически чистых домов-лилипутов».

На самом деле в статье ничего не говорилось о Йоханне и Паси Таркиайнене. Речь там шла, главным образом, о новых разработках жилья в Кивинокке. Выделенный под сад участок земли превратился в строительную площадку, и коттеджи в нем были выдержаны все в том же миниатюрном садовом стиле. Целью же объекта было продемонстрировать, как будут строить жилье в будущем. Но весь проект устарел примерно лет на двадцать, несмотря на то что домики сами обеспечивали себя энергией, в них полностью соблюдался «нулевой цикл» переработки отходов, в них все было основательным, они не наносили вреда окружающей среде. Но сама наша окружающая среда успела уже настолько измениться, что все эти новшества оказались бесполезными и бессмысленными. Кроме того, домики были довольно дорогими для обычных людей, а те, кто мог себе позволить заплатить за такое жилье, вряд ли решили бы переехать в Кивинокку. В наши дни все эти дома населял отчаянно смелый народ: полузабытый район Кивинокка пользовался скверной репутацией сразу по нескольким причинам. По территории вокруг залива Ванханкаупунки было разбросано примерно с десяток остовов небоскребов, у строителей которых кончились средства и время прежде, чем они смогли завершить свое дело. Но это не означало, что там не было населения. Просто живущий там народ не искал себе проторенных путей.

В статье тринадцатилетней давности рассказывалось о том, что молодая пара, студент-медик и журналистка, довольны своим новым домом. «Здесь есть все: продуманность и надежность, близость к природе и к городу, наличие разветвленной транспортной сети». Эти слова якобы произнес Паси Таркиайнен.

Я снова посмотрел на снимок.

Что поразило меня в нем сильнее всего?

Тот факт, что моя Йоханна когда-то жила вместе с Паси Таркиайненом? Что она жила в Кивинокке, всего в паре километров от того места, где находится сейчас наш дом? Или то, что раньше я ничего не знал ни о том ни о другом факте.

Я встал, прошел в гостиную, открыл дверь и вышел на балкон. Мне нужно было посмотреть в сторону Кивинокки. Там, конечно, было темно, как и почти везде в наши дни. Кое-где горели костры, но в остальном мыс был полностью погружен во мрак, смутно можно было различить лишь угловатые контуры высоких черных зданий небоскребов.

Почему Йоханна никогда не рассказывала мне о Таркиайнене и о том месте в Кивинокке? Впрочем, почему она должна была мне об этом рассказывать? Когда мы познакомились с ней десять лет назад, а спустя полгода поженились, для нас обоих жизнь началась сначала. Поэтому зачем нам было заводить разговор о Паси Таркиайнене или о крошечном домике, в котором она с ним жила тринадцать лет назад?

С тех дней, когда она жила в Кивинокке, прошло много времени. Когда мы познакомились, она уже проживала в Хаканиеми в однокомнатной квартире с кухней. И это был ее дом в течение уже не менее полутора лет. Итак, осталось еще полтора года между временем написания статьи и ее переездом в Хаканиеми.

Что-то произошло, и произошло очень быстро. Может быть, в этом не было ничего особенного: просто закончилась юность. И все же обнаружение на месте преступлений Целителя ДНК Таркиайнена, а также исчезновение Йоханны наводили на другие мысли.

Я вернулся на кухню и опять стал рассматривать фотографию, одновременно отогревая ноги. Снимок был сделан таким образом, что фигуры Йоханны Мерилэ и Паси Таркиайнена были обрезаны по пояс. Они располагались на фотографии с левой стороны. Справа находился небольшой домик желтого цвета с солнечными батареями на крыше. Это мог быть их дом или любое другое похожее строение по соседству. В заголовке было написано: «Йоханна Мерилэ и Паси Таркиайнен переехали в Кивинокку из Каллио».

Я сверился со списком прежних адресов проживания Таркиайнена. Одним из них был дом номер 7 по улице Пенгеркату в Каллио. Я попытался поискать прежние адреса, по которым жила Йоханна, но все, что обнаружилось, была ее квартира в Хаканиеми, о которой я и так уже знал.

Я подумал еще минуту, потом снял трубку телефона.

Было уже почти семь утра.

Несмотря на такую рань, Эллина ответила сразу же.

— Йоханна нашлась? — перебила она меня, не дав даже толком поздороваться.

— Нет, — ответил я. — Вы пока еще в Хельсинки?

Эллина замешкалась с ответом.

— Мы пока еще здесь, — наконец тихо проговорила она.

Я немного подождал, надеясь, что она скажет что-то еще, но этого не произошло. Казалось, в тишине можно было слышать, как она моргает или наклоняет голову.

— Эллина, все в порядке? — спросил я.

— Нет, — ответила она резко, почти грубо, потом минуту помолчала и более осторожно и мягко добавила: — Мы не уезжаем. По крайней мере, не сейчас.

— Что случилось?

Снова молчание. Мне казалось, что я слышу, как она собирает и пытается упорядочить мысли. Потом она заговорила спокойным, ровным тоном:

— Ахти вчера ходил в подвал, чтобы собрать наши вещи, и там его покусала крыса. Сначала мы не придали этому значения, но вчера вечером у него поднялась температура, он пожелтел, его рвало и мучили судороги. Нам пришлось вызвать доктора. Иначе он бы просто умер. Ты сам знаешь, что сейчас нет никакого толку ехать в больницу.

— Да, знаю, — подтвердил я, ожидая, чем же кончится ее рассказ.

— Доктор не соглашался прийти без нашего предварительного согласия расплатиться на месте наличными. У нас были деньги, которые дал ты, но этого оказалось мало. И мне пришлось продать наши билеты на поезд.

— Этого хватило?

— Этого хватило на визит доктора и на антибиотики. И еще он сделал Ахти какой-то укол.

— Но сейчас с Ахти все в порядке?

— Он спит, — снова ответила Эллина так тихо, что я сильнее прижал трубку телефона к уху, чтобы лучше ее слышать. — Или на него так подействовало успокоительное. Он дышит неровно. Дыхание затруднено, как будто ему не хватает кислорода.

— У него была температура?

— С того времени нет.

— Прости, Эллина, — проговорил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал более оптимистично. Мне нужно было как-то заполнить паузу. — Я уверен, что Ахти справится с этим и вы сможете уехать. Но я хотел бы поговорить с тобой еще об одной вещи. Это касается Йоханны и Паси Таркиайнена.

В телефоне повисло мертвое молчание, там не было даже никаких посторонних шумов. Эллина ничего не говорила. Я отвел аппарат от уха, чтобы убедиться, что нас не разъединили. Судя по состоянию дисплея, она все еще была на связи.

— Ты здесь, Эллина? — Я старался, чтобы мой голос звучал уверенно.

— Паси Таркиайнен? — спросила она немного растерянно. Казалось, до нее только что дошло, что она все еще говорит по телефону.

— Прежний друг Йоханны.

— Да-а-а-а.

В этом «да» прозвучало напряженное ожидание. Я спросил ее как можно более спокойно:

— Твое «да-а-а-а» означает, что ты знаешь его, или это значит, что ты ждешь от меня нового вопроса?

— Да, я помню Паси Таркиайнена. Хотя это было очень давно. Тебе не стоит об этом беспокоиться.

Две последние фразы были сказаны так быстро, что я даже не успел понять, что они означают.

— Нет-нет, — запротестовал я, поняв. — Я вовсе не поэтому спрашиваю тебя о нем.

— А почему? — спросила она, и в ее голосе послышался явный интерес.

— Я пока не уверен. Ты помнишь, как Йоханна и Паси Таркиайнен переехали жить в Кивинокку?

— Смутно.

Почему она ответила так быстро?

— Ты вообще что-нибудь помнишь из того времени? Между ними что-то произошло?

— Это странный вопрос.

И снова слова прозвучали слишком скоро, одной быстрой очередью. Я вздохнул:

— Я знаю. Но ты помнишь что-нибудь?

— Ну, ничего особенного не приходит в голову. Это было так давно. Тогда все было… совсем не таким.

— Да, это так, — произнес я намеренно тихим, медленным голосом, как будто складывал свою речь из кирпичиков. — Но Йоханна прожила там полтора года. А потом съехала.

— Это какой-то странный разговор. Разве Паси имеет какое-то отношение к тому, что ты потерял Йоханну?

Паси. Я не мог заставить себя даже про себя называть его просто по имени. Для меня он оставался Паси Таркиайненом.

— Еще не знаю. Эллина, постарайся вспомнить. Не произошло ли чего-то странного, из-за чего она решила уехать из Кивинокки?

— Я… — начала она.

Где-то в глубине их квартиры я услышал звуки кашля, вырывавшегося глубоко из легких, потом два глухих удара и, наконец, раздраженное бормотание.

— Ахти проснулся, — быстро сказала Эллина, явно обрадовавшись. — Тапани, можно я попробую что-нибудь вспомнить и перезвоню тебе позже?

И она повесила трубку.

Я стоял и смотрел на увеличенное фото на экране компьютера — карликовый домик желтого цвета, утонувший в мягких лучах весеннего солнца, живописную зеленую лужайку перед ним и человека, стоявшего позади и повернувшегося к камере спиной. В его огромной руке была лопата или грабли. У человека были широченные плечи и собранные в конский хвост волосы.

2

— Вы могли бы просто позвонить.

Харри Яатинен обошел вокруг стола, уселся за него и посмотрел на меня откровенно недовольным взглядом.

— Я собирался позвонить, — ответил я и твердо занял место на стуле, — но мне нужно было показать вам несколько фотографий и объяснить связь между ними.

Я понимал, что моя речь была похожа на слова некоторых сторонников теории заговоров. Поэтому я протестующе взмахнул рукой, хотя Яатинен ничего не ответил.

— Уверен, что это будет интересно. Я поступил так, как вы советовали: начал с Паси Таркиайнена. — Я сделал паузу на пару секунд. — И нашел свою жену. Тринадцать лет назад.

Я рассказал о том, что произошло, показал фото Яатинену и положил на стол перед ним несколько бумаг. Прежде чем начать читать их, он бросил на меня быстрый взгляд. В этом взгляде было что-то большее, чем просто намек на усталость.

Комната наполнилась жужжанием компьютера Яатинена и гулом вентилятора посередине потолка. Звук работающего компьютера был непереносимо резким. Примерно пять минут Яатинен читал, потом просмотрел бумаги, после чего взглянул на меня уже не так сердито. Затем он снова занялся бумагами и начал что-то набирать на компьютере. Наконец он откинулся на своем стуле.

— Хорошая работа, — похвалил он.

Я пораженно смотрел на него.

— И это все? — проговорил я. — Просто «хорошая работа»?

— Хорошая работа, — повторил он так, как будто я не понял его с первого раза, — и это уже немало.

— Но мы будем действовать? Предпримем что-нибудь?

Инспектор сделал жест левой рукой, как бы давая мне сигнал продолжать.

— Хорошо, — сказал я. — Что вы обо всем этом думаете?

— О чем — обо всем?

— О том, что я узнал.

Теперь его голос звучал, как всегда, ровно и бесстрастно:

— А что именно вы узнали?

Я в искреннем изумлении поднял брови. Неужели я должен объяснять ему это?

— Паси Таркиайнен и моя жена когда-то жили вместе. А тот бармен, очевидно, был их соседом с того снимка. А Громов, фотограф, с которым Йоханна работала, убит. Все эти вещи должны быть как-то связаны.

— Правильно, — подтвердил Яатинен.

— Так вы согласны, — сказал я, подавшись вперед.

Яатинен покачал головой:

— Только с тем, что между всем этим должна быть какая-то связь.

Я вздохнул:

— Вы можете узнать, что произошло с Громовым?

Яатинен посмотрел на экран компьютера.

— Об этом еще ничего не было в сводке.

— Вы уверены?

Он вновь посмотрел на компьютер, ткнул пару раз пальцем в клавиатуру и снова посмотрел на меня. Потом заговорил тихим и спокойным голосом:

— По нашим данным, ни один человек с этим именем нигде не упоминался.

— Но как может такое быть?! — воскликнул я. — Ведь его работодатель уже обо всем знает?

Яатинен снова заглянул в компьютер.

— Теперь такие времена, что все возможно. Это может означать, что все слишком заняты и собираются зарегистрировать дело на следующей неделе или даже в следующем месяце. Но даже это ничего не гарантирует. Даже если бы тело было привезено вчера и было вовремя зарегистрировано, могло случиться так, что мы не получили бы результатов вскрытия до лета. Бывает и такое.

Я уставился на него.

— Это не очень помогло бы нам с Йоханной, — бросил я, стараясь скрыть сарказм. Но мне это не удалось.

Яатинен как можно дальше откинулся на спинку стула, стараясь равномерно распределить на нем нагрузку своего тела.

— Не знаю, чем бы нам помогло то, что о Громове была бы сделана соответствующая запись и было бы проведено вскрытие, — проговорил он, — и есть ли смысл вообще обсуждать это. Как я говорил, Йоханна Лехтинен очень нам помогла, в особенности мне. И только поэтому я трачу время на вас и на это… это… — полицейский задумался в поисках подходящего слова, но так и не смог его найти, и поэтому проговорил в конце, проглотив окончание фразы, — расследование.

Я решил считать до десяти. Но остановился на шести.

— Не хочу быть надоедливым, — сказал я. — Понимаю, что у вас не хватает людей, что вы завалены делами и все такое. Но если Йоханна когда-то смогла вам помочь, то теперь ваша очередь помочь ей.

Яатинен, казалось, размышлял про себя над моими словами. По крайней мере, он смотрел прямо перед собой, и его лицо казалось задумчивым, а может быть, просто смертельно уставшим.

— Сложно сказать, чем я смогу быть вам полезен, — наконец выговорил инспектор, — без помощи детективов.

Я смотрел на него и молчал. Он понял, о чем я думаю, и помотал головой.

— Почему нет? — спросил я.

Инспектор задумался на секунду.

— Это очень скверная ситуация. Фактически безнадежная. И она почти не поддается контролю. Если мы начнем притворяться полицейскими, то это будет началом пути к нашему поражению.

— Я и не собирался притворяться полицейским. По крайней мере, делать это явно, — заверил я.

Яатинен посмотрел на меня и, не моргнув глазом, предложил:

— Ладно, предложите какой-нибудь вариант.

Я посмотрел на список мест, откуда Йоханна делала телефонные звонки. Яатинен затребовал его у телефонной компании. Я оказался прав насчет Яткясаари. Но это было не последним местом, где Йоханна пользовалась телефоном.

Через час сорок пять минут после того, как мы успели с ней поговорить, ее телефон находился около сотовой станции в районе Камппи — на углу Фредрикинкату и улицы Урхо Кеккосена, если быть совсем точным. Это было в 22:53 ночи.

Я заставил Яатинена просмотреть данные видеонаблюдения, поступающие на серверы полиции. Камера находилась на углу старого здания Сяхкётало, примерно в десяти метрах над землей, и имела широкий сектор обзора, поэтому отдельные люди на ней были просто темными силуэтами, а при попытке увеличения изображение расплывалось.

Я вызвал запись, сделанную в 22:50. Люди сотнями проходили мимо туда-сюда. Но я был уверен, что, несмотря на это скопление народа, сумею различить Йоханну в толпе. Проходили минуты. На табло времени сменялись цифры: 22:52, потом 22:53, потом 22:54. Но я не видел Йоханны. Я снова вернул запись на 22:50 и снова просматривал ее в течение трех минут. А затем снова. Я был удивлен и разочарован, на сто процентов убедившись, что среди всех этих людей Йоханны не было.

Я поднялся, выпил кофе и снова сел перед экраном компьютера. Я находился в служебном помещении на втором этаже. Яатинен отвел меня сюда, указал на компьютер, которым я могу пользоваться, и записал для меня пароль для запроса данных. Пользуясь этим паролем, я получил доступ к данным телефонных компаний и камер наблюдения и некоторым идентификационным базам данных. Черточка в нижней части экрана говорила о том, что компьютер Яатинена был подключен к машине, с которой я работал, и это значило, что он видел, где я нахожусь и чем занимаюсь. В случае, если я заберусь не туда, меня просто отключат от сети.

Я сидел в открытой комнате среди других людей, которые тоже уткнулись в компьютеры. Никто из них не отрывал взгляда от экрана, не пытался со мной заговорить, поэтому я смог спокойно просидеть там целый час. Может быть, все мы были заняты одним и тем же: искали и надеялись найти. И, разумеется, испытывали страх, что один миг невнимания — и тот кусочек информации, в котором содержится интересующий нас ответ, будет навсегда потерян.

Я снова смотрел на данные с камеры наблюдения, пытаясь сосредоточиться на ногах всех, кто попадал в мое поле зрения. Но нигде не мог заметить стремительную походку Йоханны. Она всегда смеялась над тем, как лениво я переставляю ноги. Несмотря на то что ее ноги были короче моих, она двигалась в два раза быстрее. Если бы она была на том видео, я обязательно нашел бы ее. Я снова запустил запись сначала и, откинувшись на стуле, внимательно следил за ней.

Дождь творит чудеса с изображением, улицы становятся мокрыми, асфальт блестит и делает всю картинку расплывчатой. В 22:53 перекресток был залит огнем многочисленных автомобильных фар. Сюда же добавился желтый свет уличных фонарей и пульсирующие огни по бокам зданий. Весь этот сияющий световой букет своими мощными огнями окрасил миллионы капель дождя, сыпавшихся с неба. В результате получился пейзаж, который порадовал бы любого художника и был бы хорош для написания картины, но не очень годился для поиска улик.

Я вздохнул и был уже готов отказаться от дальнейших попыток, как вдруг понял, что мне вовсе не обязательно было смотреть этот сложный видеосюжет.

Йоханна совсем не обязательно должна была ходить здесь пешком.

С тем же успехом она могла быть в какой-то из машин.

3

Казалось бы, мне давно следовало привыкнуть к долгим часам сидения при низкой производительности труда, но каждый раз я воспринимаю этот факт как неожиданность. Когда я пишу, то иногда час за часом провожу сидя перед компьютером, а в результате получаю лишь несколько строчек на экране. Иногда мне приходится довольствоваться просто редактированием старого текста: слово там, слово здесь.

Я провел целый час, увеличивая изображение и просматривая его под разными углами, записывая номера, марки и цвета автомобилей в поисках места регистрации водителя. И все безуспешно.

Глаза болели.

Прошло тридцать шесть часов после последнего звонка Йоханны.

Я закрыл глаза. Под веки мне словно выжали апельсиновую корку. Я потер их и увидел лишь брызги звезд, стремительно перемещавшихся из одного края темноты в другой.

Когда я опустил руки, то увидел стоявшего рядом Яатинена. Он быстро посмотрел на экран, где было дано изображение в максимальном разрешении с камеры наблюдения, потом повернулся ко мне. Я сидел молча.

— Иногда ничего нельзя увидеть, пока не прекратишь это рассматривать, — сказал он. — Тогда понимаешь нечто, что, как окажется, и так было известно до этого.

— Надеюсь.

— Я еду в центр, — сказал он, снова глядя на экран. — Если хотите, можете составить мне компанию.

Я посмотрел на изображение на экране, потом на Яатинена и согласился.

Неприметная машина Яатинена была того же невзрачного металлического серого цвета, как и начавшийся новый день. Солнце практически не светило, но погода стояла почти ясная, и только округлые облака низко повисли в небе. Казалось, природа собиралась напомнить нам, что у нее было что предложить нам помимо дождя.

Манера езды Яатинена была неторопливой. Он включал сигнал поворота, даже если поблизости не было никого, кто мог бы заметить это. В этом было что-то трогательное, что-то достойное уважения. Я не мог не подумать про себя, что, возможно, это один из последних на земле людей, который соблюдает все законы и правила. Наверное, инспектор прочитал мои мысли, потому что вдруг коротко заметил:

— Старая привычка.

И он снова аккуратно просигналил, что собирается сменить полосу движения, чтобы объехать яму на асфальте. Мы подъехали ко Дворцу спорта в Тёлё и остановились на светофоре. Вокруг здания на сотни метров протянулась очередь на склад продовольствия. Я посмотрел на лишенные выражения, покорные, потерявшие надежду лица людей в очереди. Потом мое внимание привлекли охранники, наблюдавшие за толпой.

Теперь постоянно откуда-то возникали новые охранные компании, но конкретно эта была мне незнакома. Ее сотрудники носили черные комбинезоны с эмблемой фирмы на спине, похожей на большую букву «А». Неужели мне о чем-то говорил этот знак? Или я просто внушил это себе? На всякий случай я сфотографировал их несколько раз мелким и крупным планом, так чтобы была видна их эмблема.

Яатинен посмотрел на меня с любопытством. Он тоже повернулся в ту сторону. Я спросил, знает ли он что-нибудь об этой компании? Он чуть задержал взгляд на охранниках и покачал головой. Потом снова стал смотреть на дорогу перед собой, будто кто-то лично следил за тем, чтобы он делал это.

Сигнал светофора сменился, и мы поехали дальше.

— Порой мне кажется, что во всем этом нет никакого смысла, — признался Яатинен. — Что охраняют эти парни? Просто хотят убедиться, что эти люди вовремя и правильно подают реплики, чтобы получить свою еду, которая все равно когда-нибудь кончится? Кто платит им за эту работу и почему?

Полицейский остановился на следующем светофоре. На его лице неожиданно появилась тень робкой и грустной улыбки, отчего не только само лицо, но, казалось, весь салон машины вдруг озарился каким-то теплым светом. Он бросил на меня короткий взгляд и тихо добавил:

— Не думаю, что мне полезно думать о чем-то подобном.

Стены Дома оперы были темными и мокрыми после дождя, окна заколочены фанерой и затянуты брезентом. Площадь вокруг театра была покрыта грудами старого мусора. Казалось, мы попали этим серым предрассветным утром в другой мир — в мир, в существование которого не хотелось верить.

— Да, такое бывает, — заметил я.

Яатинен не отвечал. Он нащупал ручку переключения передач и, выжав сцепление, переключился на нейтральную передачу.

— Можно спросить вас кое о чем?

Вопрос звучал искренне. Во всяком случае, мне так показалось.

— Чем вы занимались раньше?

— Я был поэтом.

Яатинен на какое-то время замолчал. Было немного комично наблюдать за тем, что реакция на это простое признание так и осталась одинаковой, несмотря на то что изменился весь мир вокруг меня. Теперь должен был последовать вопрос о том, какие именно книги я написал, а затем — признание, что их не читали и даже не слышали о таких.

— Какие из ваших произведений были опубликованы? — как я и думал, спросил он.

— «Прекраснейшие из слов на твоих губах», так назывался мой первый сборник. Потом был «Зимний ветер», а потом последний — «Не забывай помнить».

— Не думаю, что когда-либо…

— Не стоит извиняться, — сказал я с улыбкой. — Никто из моих собеседников не может этим похвастать. Мне удалось напечатать три сборника, прежде чем началось все это. Было продано примерно по двести экземпляров каждого, включая те, что приобрели библиотеки. Все они давным-давно исчезли.

Мы оба понаблюдали, как пожилой человек в длинном сером пальто помогает женщине с шарфом на шее перейти улицу, пока не сменился сигнал светофора. Оба двигались какими-то неуверенными, короткими шажками. Край тротуара оказался для женщины слишком высоким, а у мужчины не хватало сил на то, чтобы помочь ей подняться туда. Они умудрялись как-то одновременно опираться друг на друга и двигаться по сантиметру вперед синхронно, помогая друг другу. Клаксон автобуса, пронесшегося за спиной седого мужчины всего в нескольких сантиметрах, издал громкий рев.

— Моя дочь сейчас в Норвегии, — неожиданно для меня признался Яатинен. — Она там уже четыре года, с тех пор как Ирина, ее мать, погибла. Когда жена собиралась на работу и выруливала на улицу на своем мотоцикле, ее сбил какой-то лихач, накачанный наркотиками.

Я внимательно посмотрел на Яатинена. Он все еще провожал взглядом пару стариков.

— Водитель получил полтора года условно. Я остался единственным родителем. И не очень внимательным, потому что все время пропадал на работе. Мне приходилось много работать — нужно было платить за обучение в школе и за воспитательницу, а это стоило немало. И когда ее дед с бабкой предложили, чтобы она переехала к ним в Норвегию, я согласился. Не знаю, правильно ли я поступил. И не знаю, что еще я мог для нее сделать. Во всяком случае, мы могли бы жить вместе, пока я продолжаю работать.

Справа стали вырисовываться неясные очертания гостиниц с флагами во дворах, трепещущими под утренним ветром. Все гостиницы были заполнены. Кто бы мог подумать, что Финляндия сумеет извлечь выгоду за счет людей, потерявших жилье на юге страны!

Я не знал, что сказать Яатинену. Но это не имело значения, потому что он продолжил свой рассказ, не дожидаясь от меня комментариев:

— Чтобы отправить ее в Норвегию, мне пришлось продать свой маленький домик в Корсо. Мне вообще повезло, что я смог хоть что-то за него выручить. Его купили сразу несколько молодых семей, в целях безопасности они решили жить там вместе. Мне дали за него половину тех денег, что я заплатил за него сам, но почему-то меня совсем не волновала потеря в деньгах.

— А где вы живете теперь? — спросил я только для того, чтобы сказать что-то.

— В Пасиле.

— Зато теперь вам недалеко ездить на работу.

— Да, достаточно подняться из подвала на четвертый этаж.

Он снова улыбнулся, но на этот раз глаза его оставались серьезными.

Мы миновали здание Парламента, вокруг которого были установлены защитные щиты, а сверху — прожектора. Свет неровно мерцал в металлической утренней серости.

— Я просто продолжаю начатый нами разговор, — сказал Яатинен.

— О чем? — переспросил я.

— О том, что я буду продолжать работать, потому что я — действующий полицейский, а не один из тех безработных полицейских, что подались в охранники и теперь играют в солдатики. Поэтому я не сразу ответил на ваш вопрос, когда вы спросили меня о тех охранниках с эмблемой «А» на спине, которых мы видели у Дворца спорта. Это новая охранная компания, как вы, наверное, сами догадались. Агрессивные ребята. А значит, испуганные.

Он включил поворотник и съехал на другую полосу.

— Все эти охранные фирмы похожи одна на другую. Большинство охранников готовят не для того, чтобы защищать людей и поддерживать порядок. А многих готовят для прямо противоположных вещей. Нам известна одна охранная фирма, сотрудники которой грабят людей и компании, вместо того чтобы их защищать.

Яатинен высадил меня на углу около Форума. Я выбрался из машины, а он нырнул обратно в поток машин, разумеется не забыв подать сигнал поворота. Я выудил из кармана свой телефон, посмотрел на сделанные фотографии, сохранил изображение логотипа охранной фирмы и включил систему поиска по изображению.

Компания называлась A-Secure. О ней не было никакой подробной информации. Даже адреса. В ответ на запросы по телефонным номерам система не выдавала никаких имен. Я снова и снова смотрел на логотип компании, но все еще не знал, что же собирался искать в ней.

Чтобы сделать хоть что-то, я перешел на другую сторону и направился к улице Урхо Кеккосена.

4

— Как ты думаешь, нам когда-нибудь придется еще переезжать? — спросила меня Йоханна две или три недели назад, почти засыпая.

Я отложил книгу, которую читал. Йоханна прижалась ко мне, зашуршало одеяло, и она положила голову мне на плечо. Мягкий свет ночной лампы золотом отражался на ее коже. Ее тонкая рука лежала у меня на животе на черно-белом одеяле и была похожа на руку куклы.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто задумалась, — ответила она, и я почти чувствовал ее губы у моей шеи, когда она говорила.

— А ты хотела бы переехать? — спросил я.

— Наверное, нет.

— Значит, ты спрашиваешь просто понарошку?

— Наверное.

— А понарошку куда бы ты переехала?

— Трудно сказать, — ответила Йоханна и еще ближе придвинулась ко мне. — Нет такого места, куда мне хотелось бы переехать, за исключением, если это будет понарошку.

Она оперлась на локоть.

— Работая над этой историей, за последние несколько дней я исколесила весь Хельсинки, была во многих местах, которые давно уже не видела, и мне стало очень грустно, появилась какая-то тоска.

— За последние несколько лет многие места очень изменились. Даже те, что находятся совсем недалеко.

— Да, наверное, — согласилась Йоханна, — но когда ты видишь место, где жила когда-то, и вспоминаешь, каким оно было, все те вещи, что происходили с тобой там, всех людей, которых знала… друзей, родственников, просто прохожих.

Позже, думая над тем разговором, я, конечно, понимал, что должен был спросить ее тогда, где она была, зачем ездила туда и что там обнаружила. Но это был просто обычный вечерний разговор, и мы просто собирались спать, как делали всегда и как собирались делать и впредь.

— Я еще подумала, — сказала Йоханна, — могли ли люди сделать что-то еще, что-то такое, чтобы все пошло по-другому. Но в то же время я понимаю, что нет, не могли.

Все то, что она говорила в ту ночь, теперь приобрело какой-то хитрый двойной подтекст: Паси Таркиайнен. Это был змей, который проник в мои мысли, отыскав там микроскопическую щель, и теперь он отравлял все мои воспоминания. Я собрался с силами и вышвырнул его вон, а потом снова увидел перед собой Йоханну.

Она подняла голову и заглянула мне в глаза с такого близкого расстояния, что было сложно различить цветные крапинки в ее глазах, черные зрачки и то, каким было выражение на ее лице.

— У нас было так много, — произнесла она, — но в то же время так много уже осталось позади.

Я взял ее руку. Йоханна ответила легким пожатием.

— Если я тебя правильно понял, мы не переезжаем.

На секунду на ее лицо легла темная тень, промелькнувшая быстро, подобно молнии, потом все прошло. Она улыбнулась:

— Пожалуй нет. — Йоханна медленно приподнялась, положила руку на подушку у моего уха и, наклонившись, поцеловала меня теплыми мягкими губами. — Пожалуй нет, — снова проговорила она.

На пересечении улицы Урхо Кеккосена и Фредрикинкату появилась глубокая яма. Вокруг нее столпилось несколько человек, а по другую сторону замер экскаватор с поднятым ковшом. Кабинами в сторону Фредрикинкату выстроились грузовики управления по электро- и водоснабжению, будто собирались направиться прямо в яму. Поток автомобилей объезжал ее, прижимаясь к обочине.

Я встал на углу. Потом плотнее обмотал вокруг шеи шарф, застегнул куртку-парку наглухо, поправил на голове вязаную шапку и тщательно натянул перчатки на края рукавов. Когда один из водителей, краснолицый мужчина в зимнем комбинезоне, похожий на школьника-переростка, подошел ко мне, я спросил, что случилось. «Сами видите, — ответил он, — появилась промоина». Я не смог вытянуть из него больше никакой информации, но мне этого и не нужно было.

Я обошел перекресток и посмотрел сначала на церковь Темппелиаукио, потом в сторону улиц Малминкату, Фредрикинкату, Урхо Кеккосена, потом снова на церковь. Мой взгляд то и дело возвращался к промоине на перекрестке. Поскольку в любом направлении не было ничего интересного, кроме этой ямы, и поскольку ветер, казалось, стал пронизывать меня насквозь, до внутренностей, я решил отказаться от первоначального плана и отправился в направлении Тёлё, к дому Ахти и Эллины.

Когда приходит понимание, что знаешь кого-то из давних знакомых совсем не так хорошо, как думал еще минуту назад? — задал я себе вопрос.

Я постарался как можно более беспристрастно систематизировать в уме известные мне факты, отделить правду от вымысла. Попытался отделить мои самые худшие опасения от тех фактов, в которых я на сто процентов был уверен, что это правда. Было нелегко признать это, но они касались женщины, которую я любил. Как я ни старался, я не смог припомнить, чтобы Йоханна хотя бы упоминала что-то о Паси Таркиайнене или хоть словом обмолвилась о домике в Кивинокке. Но я не мог не признать, что для этого не было подходящего случая. Ей же вовсе не было никакого резона делать это. Кто мог предполагать, что пути Таркиайнена и Йоханны вновь пересекутся?

Я перешел через мост между улицами Этеляйсена и Похьойсен Раутатиекату и посмотрел вниз. Под мостом сновали машины, здесь же были видны брошенные когда-то небольшие домики, теперь давшие кому-то приют. Узкий проход под мостом за несколько лет стал намного шире и теперь сливался с соседней улицей. Я видел поднимающийся дым, пар, чувствовал запахи жарящегося мяса, бензина и, конечно, самодельного спиртного. Здесь и там слышались крики детей. Было непонятно, играли ли они или их крики были вызваны другими причинами.

Я посмотрел на часы. Казалось, минуты и часы опережают само время. Я прошел на Аркадианкату, вынул телефон и попытался позвонить Йоханне, но результат не изменился. Сколько раз еще я буду пробовать звонить ей? Сколько раз мне еще предстоит выслушивать безжизненный женский голос автоответчика, снова и снова сообщавший мне то, что я и так хорошо знаю? Я не мог представить этого.

В двух метрах от меня прогрохотал битком набитый пассажирами трамвай. Пассажиры толпились у дверей. Трамвай с грохотом покатил дальше, к остановке, а я продолжал идти пешком под холодным ветром, а запах подгоревшего мяса и вонь этанола преследовали меня со спины.

Я дошел до дома Ахти и Эллины, нажал на звонок и немного подождал. Камера повернулась в своем гнезде, как глаз насекомого, и сделала небольшую петлю над входом. Удостоверившись, что я не представляю угрозы, она остановилась, щелкнул дверной замок, и я вошел внутрь. Я решил пойти по лестнице, несмотря на то что кабина лифта ждала меня внизу. В тишине здания мои шаги по каменной лестнице отдавались барабанным грохотом.

Подойдя к нужной квартире, я сразу же почувствовал запах больницы. При электрическом свете лицо появившейся в дверях Эллины казалось маленьким и бледным. Она кивнула, здороваясь, повернулась и пошла в комнату. Я захлопнул за собой дверь, снял куртку и ботинки и прошел вслед за ней в гостиную. Проходя мимо спальни, я услышал храп Ахти и увидел его ноги, укрытые чем-то. Сначала я хотел войти в комнату, но передумал.

Эллина села на диван, подложив под себя ногу, ее нерасчесанные длинные волосы копной падали ей на левое плечо. И снова мягкий свет комнаты создавал впечатление, что время здесь замерло на месте, вызывая ложное чувство домашнего уюта. Это раздражало меня, как будто это была фантастическая попытка вернуться в прошлое.

Я уселся во внушительное кресло, покрытое грубой черной тканью. Мгновенно согрелся, и мое утомленное тело сразу же расслабилось. Я понял, как устал, и проголодался, и как мало думал о том, чтобы поесть или отдохнуть.

— К счастью, он снова спит, — сказала Эллина, — потому что, когда он просыпается, это нельзя назвать настоящим бодрствованием. Он путается, даже когда говорит о вещах, случившихся совсем недавно. И это пугает меня.

— Прости. Ахти болен. Жаль, что ваша поездка откладывается.

Эллина издала лающий смешок, но в нем не было радости. Она вздохнула, быстро выдохнула и поднесла левую руку ко лбу, будто вспоминая о чем-то.

— Извини. Я немного устала, — пояснила она, — устала от всего.

— Ничего, — ответил я. — Это только временная слабость. Мы что-нибудь придумаем.

Эллина ничего не ответила и посмотрела в сторону спальни. На минуту показалось, что она внимательно к чему-то прислушивается, но не может услышать.

— Эллина, нам нужно поговорить, — начал я.

Она снова посмотрела на меня, на этот раз более холодно.

— О Паси Таркиайнене?

Я кивнул. Да, именно о Паси Таркиайнене.

— Какое он имеет отношение ко всему этому? — спросила Эллина. — Как это поможет найти Йоханну? Это было так давно, примерно пятнадцать лет назад. Какое теперь это имеет значение?

— Я думаю, что Паси Таркиайнен имеет какое-то отношение к тому, что случилось.

Одной рукой она пригладила волосы, а другой потянула себя за полу свитера, будто пытаясь растянуть его.

— Йоханна с Паси жили в Кивинокке, не так ли?

Эллина кивнула, пусть и не сразу.

— Вряд ли, копаясь в прошлом, ты облегчишь поиски Йоханны, — предположила Эллина. — Впрочем, как хочешь. Делай как знаешь.

Она вздохнула и поглубже задвинула под себя ногу.

— Тогда мы жили другой жизнью, — пояснила она. — Мы были молодыми и наивными. Студентками. Мы все делали вместе. Даже некоторые вещи, которых делать не следовало.

— Например?

— Например, те вещи, которые придумывал Паси. — Эллина быстро взглянула на меня, увидела выражение моего лица и снова рассмеялась. В отличие от прежней попытки этот смех выглядел куда более естественным. — Это не то, о чем ты подумал. Паси был ярым сторонником теории возврата к природе. Я имела в виду это.

— Я понял, — произнес я, почувствовав, что краснею.

— А ты ревнивец, — заметила Эллина.

Я неохотно кивнул, все еще чувствуя жар на щеках.

— Все это было очень давно. Я уверена, что и у тебя есть прошлое.

— Конечно есть, — согласился я, чувствуя, как жар с лица опускается к шее, и мечтая, чтобы он поскорее пропал. — А какими были эти идеи Паси?

— Он был упертым консерватором. У него были контакты во всех этих группах, что начинали отстреливать владельцев компаний и политиков — любого, кто был виновен в разрушении окружающей среды или не предпринял достаточных шагов, чтобы замедлить этот процесс. Это было типично черно-белое мышление молодежи: если вы не с нами, то, значит, вы против нас и не заслуживаете того, чтобы жить. Мы с Йоханной тогда тоже были под теми знаменами. Конечно, мы держали это в секрете. Но мы верили в это.

— Я и не знал, что вы такие радикалки, — промолвил я. — То есть я, конечно, знал, что Йоханна была активисткой, но не представлял, что ей пришлось жить с террористом.

Какое-то время Эллина выглядела так, будто пыталась вспомнить, как все обстояло на самом деле. Ее лицо постепенно стало утрачивать свою холодность.

— Паси не был террористом. Яркой, необузданной личностью, даже одержимым — это да, но он не был плохим человеком. Он ведь не сделал ничего дурного, правда?

Я вспомнил о вырезанных семьях и о том, что Таркиайнен присутствовал на месте преступления. Я пожал плечами и не стал отвечать на этот вопрос.

— Почему тебе так трудно об этом говорить? — поинтересовался я.

Эллина кивком указала в сторону спальни.

— Ахти не понимает этого, — сказала она и добавила слабым голосом, почти вымученно: — По многим причинам.

Я посмотрел на нее.

— Вы двое когда-либо говорили об этом? — спросил я.

Она выглядела очень удивленной и одновременно задетой этим вопросом, потом осталось только удивление.

— А зачем нам это было нужно? Ведь вы с Йоханной тоже не обсуждали это.

Такая правда почему-то причинила мне острую боль.

— Да, не говорили. Наверное, для этого просто не нашлось повода.

— Вы были счастливы и думали, что знаете друг о друге все, — проговорила Эллина. — А теперь, когда тебе стало известно, что были вещи, о которых ты не знал, тебе от этого стало плохо. Тебе нужно определить, сколько же ты на самом деле хочешь знать. Даже если речь идет о твоей жене.

В Эллине появилось что-то такое, чего я никогда не замечал прежде. Холодность вернулась, а вместе с ней появилась какая-то жесткость или даже что-то еще более неприятное.

— Расскажи мне подробнее о Паси Таркиайнене, — попросил я.

— Зачем?

Я заглянул в ее лицо.

— Ты сказала мне не все.

Она громко вздохнула и закатила глаза. Но Эллина была плохой актрисой. Она и сама это понимала.

— То, что ты собираешься копаться в событиях столетней давности, не поможет тебе отыскать Йоханну.

— Ты не все мне рассказала, — повторил я. — Ахти спит. Можешь говорить.

Она бросила быстрый взгляд в сторону спальни. Какое-то время мы оба прислушивались к тишине. Можно было разобрать, как храпел Ахти.

— Это важно, Эллина, — настаивал я. — Йоханна отсутствует вот уже полтора дня. Я уже не думаю ни о чем другом, кроме как найти ее живой и невредимой. Мне нужна любая помощь. Мне нелегко просить тебя об этом, но я вынужден. Я должен найти Йоханну.

Эллина подтянула под себя ногу еще глубже, несколькими быстрыми движениями убрала волосы с лица, на минуту посмотрела прямо перед собой и, казалось, приняла решение. Потом она снова посмотрела на меня, слегка наклонив голову, и сказала, сдаваясь:

— Я обожала Паси Таркиайнена.

Она все еще смотрела в мою сторону, очевидно ожидая моей реакции. Потом продолжила:

— Я не знаю, как это объяснить теперь, но я действительно обожала его. И, разумеется, мне хотелось, чтобы и он тоже обожал меня. Но он думал только о Йоханне. Теперь, когда прошло столько лет, я могу это признать. Я была влюблена в Паси и умирала от ревности, когда видела, как они были счастливы вместе.

— Ты говорила об этом Йоханне?

— Нет, — быстро возразила Эллина, качая головой, — я не говорила об этом даже Паси. Я просто старалась, чтобы он обратил на меня внимание. А потом, когда я заметила, что они вовсе не так уж счастливы, то сначала даже обрадовалась, но потом, подумав, раскаялась в этом. Что я за человек, если радуюсь, когда узнаю, что партнер моей подруги не совсем то, чем хочет казаться, а она сама несчастлива с ним.

— Что произошло?

— Я не знаю точно, — призналась Эллина, и теперь ее голос звучал более искренне. — Все, что сказала мне Йоханна, — это то, что ее мужчина был не тем человеком, каким показался ей сначала. Иногда, выпив два-три бокала вина, я была не прочь поговорить на эту тему, но как-то так вышло, что мы больше не говорили об этом, хотя, казалось, не было темы, которую мы бы не обсудили. Паси просто исчез из нашей жизни, и мы о нем забыли. Потом появились вы с Ахти, и все, связанное с Паси, потеряло смысл.

Она улыбнулась, но в улыбке совсем не было радости.

— Я никогда и ни с кем об этом не говорила. Даже с Йоханной. Сейчас мы живем как будто в другом мире. Будто прошли века. И я сама и все вокруг стало совершенно другим.

Я ничего не ответил.

— Йоханна — моя лучшая подруга, — продолжала Эллина. — Лучшая подруга из тех, что у меня были и когда-нибудь будут. Я люблю Ахти. Ахти — мой муж. Но Йоханна — мой друг.

Я по-прежнему сидел молча, положив локти на колени, и смотрел на нее. Ее карие глаза все еще сердито сверкали, на лице играли тени. Вся холодность и резкость с ее лица исчезла, но в нем все еще оставалось что-то темное.

— И вот мы здесь, — проговорила она тем же отстраненным тоном, каким начала наш разговор. — Прошлой ночью я задумалась, а почему все-таки мы уезжаем на север? Это ведь ничего не решит. Совсем ничего. Там мы будем иметь даже меньше, чем есть у нас теперь. Я хочу, чтобы ты нашел Йоханну, чтобы мы снова смогли быть вместе. Ты с Йоханной и Ахти — это все близкие люди, что у меня остались. Мои родители умерли от гриппа четыре года назад, старшая сестра живет где-то в Америке и не собирается возвращаться. Я просидела возле Ахти всю прошлую ночь и думала, что, независимо от того, что будет дальше, нам не следует отсюда уезжать. Мы не должны.

Эллина подняла руку. На лице появилась робкая улыбка, и ее тепло растопило остатки льда в ее глазах.

— Давайте станем держаться вместе и проживем так долго, как только сможем, — сказала она мягко, а потом добавила несколько более резким обеспокоенным тоном: — Давайте сделаем все, чтобы жить как можно лучше, насколько позволяют обстоятельства.

Ахти не проснулся даже тогда, когда я с нарочитым шумом одевался и обувался у двери. Я хотел бы поговорить с ним, но Эллина считала, что мы не должны мешать ему спать. Я попросил ее позвонить мне, если она вспомнит что-то еще, любую мелочь, касающуюся Паси Таркиайнена.

Я попытался показать ей фотографию Таркиайнена, рассказал, что он жил на Мусеокату, совсем недалеко отсюда, всего за несколько лет, как они с Ахти переехали сюда. Но Эллина не захотела смотреть на фотографию предмета своего девичьего обожания и не желала слушать о том, как близко он когда-то проживал от ее нынешнего дома.

Мне удалось узнать от нее несколько имен тех людей, что окружали их в студенческие годы и позже. Одного из них я знал. Это была доктор медицины Лаура Вуола. Это имя заставило меня снова вспомнить о вещах, которые, как я вообразил, уже разрешились и были забыты. Я даже усомнился в том, что нахожусь в здравом уме. Конец этой витиеватой паутины был так близко от меня, а я пребывал в блаженном неведении. Я не сказал об этом Эллине.

Я поблагодарил ее и обнял крепче и дольше, чем намеревался, а потом оттолкнул от себя, поняв, что делаю что-то не то.

5

Начавшийся было ясный день, когда я выходил из двери, сменился сыростью, с порывистым ветром и затянувшими небо тучами. Все это обещало принести вскоре новые дожди и мрак.

Я понял, почему задержался у Эллины так надолго. Я физически скучал по Йоханне: ее надежному теплу, ясно различимому запаху волос, по ощущению ее, улыбающейся, рядом с собой, по ее руке в моей руке. Мы испытывали чувство нежности по отношению друг к другу, поэтому тоска по ней началась так скоро, была такой глубокой и щемящей. Я посмотрел вверх, вздохнул, отодвинул все мысли о Йоханне на самый край разума и позволил остаться на поверхности только одной из них: я обязательно ее найду.

Я шел пешком на Мусеокату и намеревался еще раз посетить тот же самый бар. Я не знал, будет ли он открыт, но помнил, что раньше он работал даже по утрам. Страдающие от жажды художники или те, кто считал себя художником, любили приходить туда, чтобы залатать раны, полученные ночью.

Я спустился по каменным ступеням, что вели с Темппелькату на Оксасенкату. Я не смог бы подсчитать, сколько раз мне уже приходилось спускаться по этим ступеням в прежние времена. Спустившись, я оглянулся на украшенную болтами стальную дверь в спортзал, а также огромные, покрытые мхом глыбы, лежавшие напротив ограды.

Я был уже на углу Тунтурикату. Дальше по улице располагался «блошиный рынок». Вся его территория была занята товарами. Часть торговли пришлось даже перенести в соседний переулок. Было сложно представить, зачем кому-то могло понадобиться сюда ходить. Что здесь можно было купить? Одежду, которой и так у всех было достаточно? Посуду, когда не хватало еды? Электронику, приносившую лишь мимолетное удовольствие, даже когда она была новой? Книги или музыку, которые давно уже никого не интересовали?

На пересечении Мусеокату и Оксасенкату все еще стояла скульптура, изображающая стоявших друг напротив друга двух медведей. Двух маленьких, похожих на игрушечных медведей. Их прекрасный серый мех из камня был покрыт зеленым налетом, похожим на плесень.

Дверь в бар была открыта. Я слышал звуки музыки, доносящиеся изнутри. Я поднялся по ступеням и снова почувствовал ту же смесь запахов пота и мочи, которая теперь была несколько приглушена запахом дезинфекции. За стойкой никого не было. Несколько столиков в левой части зала были заняты немногочисленными посетителями. Каждый сидел в одиночестве и либо возился с телефоном, либо просто смотрел в пустоту.

Я стоял у входа и думал, как поступить, если снова встречу бармена с прической в виде конского хвоста. Так я простоял пару минут. Дверь в подсобку открылась чуть позже, оттуда вышел мужчина, по-видимому серьезно увлекающийся бодибилдингом. В руках он держал коричневую картонную коробку. Он поставил ее на стойку и вопросительно посмотрел на меня.

Я заказал кофе и положил деньги на стойку.

Мужчина повернулся ко мне спиной не говоря ни слова, даже не кивнув. Потом взял с верхней полки чашку и наполнил ее из кофейника, который, похоже, стоял здесь с тех самых времен, когда открылось заведение. Он поставил чашку передо мной и застыл в ожидании. Бармен выглядел необычно молодым, ему было лет двадцать, и, казалось, весь состоял из крупных бугристых мышц. Голубые глаза прятались под нависающими бровями, поэтому было почти невозможно поймать его взгляд.

— Собираетесь расплатиться? — спросил он.

— Сколько еще я должен заплатить, если уже сделал это? — парировал я.

Он медленно развернулся и указал на меню на стене. При этом он стоял так, что мне хорошо были видны его мощные руки.

— Это слово начинается на «К». Потом идет «О». Затем — «Ф» и «Е». Получилось КОФЕ. А цифры после него показывают, сколько это стоит.

Я выудил из кармана монету и бросил ее на стойку. Он не стал убирать деньги в кассу, а вместо этого бросил в стеклянную кружку рядом с ней. Потом принялся доставать бутылки из картонной коробки. Через некоторое время мужчина заметил, что я смотрю на него. Он выпрямился и повернулся ко мне.

— Только не говорите мне, — проговорил он, — что забыли про молоко.

Мерно гудел вентилятор. Я ничего не сказал.

— Сахар?

Он громко вздохнул и упер руки в бока.

— Значит, вы просто чокнутый наблюдатель, — констатировал бармен. — Ладно, пейте свой кофе и убирайтесь отсюда.

— Я не чокнутый наблюдатель. Но я с удовольствием выпью кофе и уберусь отсюда, если вы подскажете мне, где тот бармен, который работал вчера вечером. Тот здоровяк с конским хвостом. Он работает сегодня?

Бармен убрал руки с пояса и сложил их на груди, скривил губы и посмотрел на меня, как на досадную деталь интерьера.

— Думаю, вам лучше допить свой кофе…

— …и убираться отсюда. Понимаю. Он придет сегодня на работу? Может быть, у вас есть телефон этого парня?

— А зачем вам номер его телефона?

На секунду я задержал на бармене взгляд.

— Думал, что мог бы позвонить ему, — задумчиво произнес я.

— Зачем?

— А зачем люди звонят друг другу? Может, я его друг, который просто потерял его номер.

— Вы не похожи на его друга.

Я снова посмотрел на бармена.

— А как, по-вашему, должен выглядеть его друг? — поинтересовался я. — Что в его друзьях такого, чем они отличаются от прочих? Как вы можете догадаться, действительно кто-то является его другом или нет?

Глаза бармена на мгновение показались из-под бровей.

— Что вы за клоун?

— Я не клоун.

— Раз я так сказал, то вы клоун.

Я вздохнул. Тело болело от усталости и разочарования. Я понимал, что нет смысла поддразнивать этого человека, любая дискуссия только усложнит мне задачу. Но я уже не мог остановиться.

— Все совсем не так, — сказал я. — Вещи вокруг не обязательно являются тем, как вы их называете. И они не возникают только оттого, что вы это сделаете. В это верят дети, но вы ведь взрослый человек, по крайней мере выглядите взрослым.

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— Нет, я просто ищу бармена, который работал вчера, того самого, с конским хвостом.

Мужчина сделал пару шагов в моем направлении. Теперь нас отделяло друг от друга только полметра покрытой стеклом стойки. Я посмотрел налево, в сторону подсобного помещения. Наверное, музыка не дала клиентам расслышать нашу беседу, потому что они так и сидели, уткнувшись в свои телефоны, опустив головы на столешницы или просто глядя в пустоту.

— Исчезни, — процедил бармен.

— А если нет, тогда что? — спросил я, вдруг почувствовав, что меня очень утомил этот разговор и все прочие трудности, то и дело возникающие на моем пути. — Как зовут того парня?

— Убирайтесь к чертовой матери.

— Хорошо. А где это находится?

— В твоей заднице.

— Вы, должно быть, пропускали уроки биологии. Впрочем, я могу поручиться, все остальные уроки тоже. Какую школу вы посещали?

— Школу, где учили, как рвать таких идиотов, как ты, на куски.

— О, а такому до сих пор где-то учат? А я думал, что такие занятия уже успели исключить из программы обучения. Приятно слышать, что у нас до сих пор уделяется должное внимание обучению детей.

Бармен наклонился над стойкой и поднял руку. Что-то щелкнуло, и в ней вдруг появилась собранная складная дубинка. Пришлось отступить. Второй раз меня вышвыривали из одного и того же бара. Дойдя до двери, я остановился.

— Передайте ему от меня привет, — попросил я.

Мужчина, подавшись вслед за мной, стал огибать стойку. Но я был уже на улице и быстро шел в сторону центра города, удовлетворенный визитом. Верно говорят, что правильное слово может дойти до любого уха. Если я не могу найти Таркиайнена, пусть он сам ищет меня.

6

Прошла почти половина грязно-серого промозглого дня, когда я вышел из переполненного страдающими жестоким кашлем, озабоченными людьми трамвая на остановке у торгового центра «Стокманн». Центр Хельсинки изо всех сил старался напомнить нам, что завтра наступает канун Рождества. Там и здесь отчаянно и безнадежно мерцали редкие гирлянды рождественских огней. Их беззащитный свет как бы говорил, что они жалеют о лучших днях, когда этих огоньков было гораздо больше.

Мне на лицо упало несколько капель дождя, и оттого, что их было немного, они казались еще холоднее. Я смахнул их рукой и, смешавшись с потоком людей, забыл обо всем, пока не перешел улицу, по которой двигался в людском потоке. Где-то впереди хором пели песню «Тихая ночь».

На площади Трех Кузнецов стояла огромная украшенная ель. Ее желтые и красные огни отражались в каплях дождя тысячами миниатюрных сигналов светофоров, почему-то покинувших свои перекрестки и собравшихся вместе. У самой елки замерла бронированная полицейская машина. Тут же собралось и множество пеших полицейских и охранников из частных фирм. Охранники, одетые в черные или серые комбинезоны, дежурили парами, некоторые прогуливались перед проезжей частью, остальные разбрелись по близлежащим переулкам, там, где люди делали рождественские покупки. Перед часами на входе в «Стокманн» я насчитал сразу шесть стражей порядка. Но, конечно, внутри магазина находились еще и сотрудники в штатском.

На площади выстроились представители благотворительных организаций, собирающие пожертвования. Всем могли пригодиться наличные деньги. Пожертвования предназначались в основном людям из Финляндии и соседних стран, школам, больницам, детским садам. Посреди площади красовался традиционный котелок Армии спасения. Вокруг него стоял хор из сотрудников этой организации. Это они, четыре женщины и трое мужчин, пели рождественскую песню.

Я вынул из кармана купюру и опустил ее в котелок. И тут же подумал, как бездумно трачу наши сбережения — за прошлые полтора дня я потратил больше, чем за все прошедшие полгода. Эти сбережения предназначались на крайний случай. Но если исчезновение Йоханны не относилось к этому, то что вообще можно считать крайним случаем? Я бросил в котелок еще несколько монет и пошел дальше на восток, в сторону Алексантеринкату.

Мимо тянулись витрины, где народ заманивали скидками до девяноста пяти процентов. Ювелирные магазины предлагали часы самых известных и дорогих марок по ценам, год назад отпугнувшим бы любого. Но теперь редкие хронометры из золота и платины, выставив напоказ циферблаты, отсчитывали время, которого на самом деле уже не существовало.

Все заведения фастфуда были закрыты. Но в магазинах обуви и одежды толпился народ, спешивший сделать покупки на Рождество. Над дверью таверны на углу Миконкату и Алексантеринкату висело рекламное объявление о том, — что здесь по сниженным ценам предлагаются пиво и обед. При этом слово «обед» было зачеркнуто.

Я свернул налево, на Миконкату, прошел до Илиопистонкату и неожиданно оказался в центре драки.

Огромный широкоплечий лысый мужчина, по виду настоящий финн, был одет в короткую кожаную куртку. Казалось, он с большим преимуществом выигрывает противоборство с другим мужчиной, стройным молодым азиатом, почти мальчишкой, в поношенной рубашке. Лысый старался нанести юноше разящий удар своими тяжелыми кулаками, а молодой человек ловко уклонялся. После того как юноша сумел избежать нескольких прямых ударов по корпусу, он пустил в ход левую ногу.

Этот удар вызвал всеобщее удивление. Но самым большим сюрпризом он стал для лысого соперника. Послышался глухой удар и хруст кости его носа. Мужчина пошатнулся и попытался нанести последний удар, вложив в него весь свой вес. Молодой человек снова увернулся и ответил ударом правой ноги куда-то высоко, в район уха, и было видно и слышно, что в результате он нанес противнику серьезное увечье.

Руки мужчины опустились в стороны, и юноша приблизился к нему вплотную. Раздались два резких, громких шлепка по губам, будто открывали банку с кетчупом. А потом последовало еще три удара в подбородок, скорость которых была почти молниеносной.

Лысый мужчина упал на землю — сначала опустился на зад, сел с окровавленным лицом, глядя перед собой пустыми глазами, и вдруг беззвучно завалился на бок прямо на асфальт, словно собирался прилечь на кровать подремать. Его молодой соперник отвернулся и пошел туда, где стоял его товарищ, забрал у него пальто и оглянулся. В его взгляде не было торжества победы, оно оставалось совершенно бесстрастным. Весь эпизод продлился не более тридцати секунд. Эти двое отправились в сторону железнодорожного вокзала.

Я пошел дальше к университету. Небольшая площадь перед дворцом Портания была тиха и безлюдна, что было неудивительно, учитывая канун Рождества и скверную погоду. Но вращающаяся дверь работала, и я шагнул внутрь.

Я уже позвонил Лауре, которая, разумеется, удивилась, что я обратился к ней. В доносившемся издалека голосе женщины чувствовалась некоторая тревога, может быть даже страх. Мы не общались долго. Она сказала, что будет в своем кабинете в здании университета, где, несмотря на праздники, оставались портье и несколько преподавателей, которые должны были оказывать студентам физическую и моральную поддержку, а также следить за общим порядком в университете.

Лаура Вуола, любовь моей жизни двадцать лет назад.

Я хорошо помню, как мы встретились с ней в первый раз. Это было на рождественской вечеринке кафедры политэкономии, на пятом этаже нового здания. Я помню Лауру, одетую в глубоко декольтированный свитер цвета красного вина и с темной помадой на губах, мое удивление и триумф, когда она согласилась уйти со мной, прогулку по заснеженному центру города до ее квартиры на Лайвуринкату, номер 37.

Я помнил и времена, когда возвращался к себе в Тёлё после одной из наших размолвок, одинокий, под черным ветром, рвущим все на своем пути. Лаура сумела быстро меня раскусить: я вовсе не был амбициозным, решительным, стремившимся сделать карьеру любой ценой человеком. Если кто-то вздумал бы рассказывать мне о том, что противоположности притягивают друг друга, я в ответ поведал бы ему историю между собой и Лаурой.

Я прошел через металлоискатель в холле, предварительно сняв ремень и обувь. Как мне кажется, теперь через эту операцию заставляют проходить практически повсюду. Женщина с красными веками вернула мне мои вещи, потом убрала с лица прядь обесцвеченных волос и, не говоря ни слова, вернулась к своему стулу, чтобы продолжить прерванный телефонный разговор, где она явно играла первую скрипку.

Я поднялся по винтовой лестнице, прошел мимо кафетерия, где когда-то давно, в другой жизни, иногда просиживал часами за единственной чашкой кофе.

Стеклянная дверь на третьем этаже оказалась закрытой. На стене рядом с ней был звонок с надписью над ним: «Звоните не больше одного раза — вас услышат». Я так и сделал, надеясь, что надпись не обманывает и я буду услышан.

7

Иногда вы все помните точно.

Волосы Лауры, как и прежде, были длинными, темными и слегка вьющимися. Разделенные ровно посередине пробором, они волнами падали с обеих сторон на ее строгое, немного бледное лицо. Высокие скулы и несколько полноватые губы делали ее похожей на уроженку Средиземноморья, чему способствовали и карие глаза, и длинные темные ресницы.

Лаура и сейчас казалась мне гордой и загадочной. Я хорошо помню, как когда-то пытался решить для себя эту загадку.

— Думаю, не стоит говорить, что это было для меня сюрпризом.

Она, как и прежде, говорила спокойным голосом, выдерживая между словами ровные интервалы.

— Я не очень представляю себе, что ты хочешь мне сказать.

— Мы начнем спорить прямо здесь, в дверях, или сначала все же зайдем внутрь? — Я заставил себя улыбнуться. — Я пришел не затем, чтобы спорить, — признался я. — Спасибо, что согласилась встретиться со мной.

Теперь улыбнулась Лаура. Ее улыбка была воинственной, испытывающей.

— Да я в любом случае рада тебя видеть.

Она жестом пригласила меня войти и проследила за тем, чтобы я не забыл закрыть за собой дверь.

Лаура была одета в том же, не меняющемся со временем стиле, как и раньше: элегантный свитер серого цвета со сложным воротником, который был уложен спереди в несколько слоев, длинная твидовая юбка и светло-коричневые кожаные ботинки на высоком каблуке, которые делали ее выше меня.

Ее кабинет находился в самом конце коридора, вдоль стен стояли полки полные книг, журналов и газетных стопок. В комнате было узкое окно, через которое можно было увидеть кусочек стены здания напротив. Было трудно поверить, что даже амбициозный профессор литературы мог почерпнуть что-то для себя из подобного вида.

Лаура села за стол, а я устроился на предназначенном для посетителей месте — зачехленном диване, наверное самом узком из тех, что мне довелось видеть. Хотя мы находились друг от друга так далеко, насколько позволяли размеры кабинета, это расстояние не превышало полутора метров. Лаура с любопытством смотрела на меня широко раскрыв глаза.

— Теперь ты поэт.

Я ответил не сразу. Я смотрел на нее и вспоминал, как нравилось мне когда-то просто сидеть рядом и смотреть на нее, пытаясь хоть немного проникнуть в тайны этой загадочной женщины. Возможно, никаких тайн не было и они существовали только в моем воображении.

— А ты — профессор литературы. Так и должно быть. Ты всегда была немного более целеустремленной, чем я.

— А ты не растерял своего сарказма, — парировала Лаура.

В этой перепалке не было никакого смысла. Ее быстрые ответы, как и прежде, ставили меня на грань поражения. И было что-то еще. Глядя на свою потерянную любовь, я понял, как дорожу теперешней.

— Прости, — извинился я. — Я хотел сказать, что рад за тебя. Честно.

— Спасибо.

Она смотрела куда-то вдаль.

— Самый молодой профессор литературы за всю их историю, — пояснила Лаура, — к тому же женщина. Это было не просто.

— Я в этом уверен, — подтвердил я.

— Для этого нужны крепкие локти, — продолжала она. — Но я уверена, что ты помнишь об этом. Сильные, острые локти. В буквальном смысле.

Я улыбнулся в ответ, показав, что да, помню. Я не хотел, чтобы за этой улыбкой она заметила укол боли, который я вдруг испытал. Ведь я успел заметить бриллиантовое кольцо у нее на левой руке. Я указал на него:

— Ты замужем.

Она даже не взглянула на кольцо.

— Самули умер год назад. Туберкулез.

— Прости.

— У нас сын Отто. Ему тринадцать лет.

— Это прекрасно. Поздравляю.

Неужели все встречи спустя двадцать лет так же полны напряжения, ловушек и скрытых мин? Лаура снова посмотрела на меня.

— Значит, ты действительно стал поэтом, — снова сказала она.

— Ну, после нескольких неудач.

— К сожалению, я не…

— Все в порядке, — успокоил ее я. — И никто не читал. Они вышли тиражом всего по паре сотен экземпляров. У таких книг очень узкая аудитория. К тому же это было еще до того, как все началось.

Мы посидели молча примерно минуту.

— Ты когда-нибудь задумывался над тем, что могло бы быть, если бы все пошло по-другому? — спросила она, и этот вопрос застиг меня врасплох.

Я пожал плечами.

— Как «по-другому»? — спросил я. — Между нами или вообще?

— Во всех смыслах, — ответила Лаура. — Совершенно не так. Если бы у всего оказался счастливый конец.

Я посмотрел на нее. Правильно ли я ее понял? Неужели она сомневается, что сделала верный выбор. Если это так, то такой Лауры я никогда прежде не знал.

— Не знаю, — проговорил я. — Может быть, это и был счастливый конец.

— Может быть.

— Лаура, — позвал я, заметив, что женщина все глубже погружается в свои мысли. — Я хотел бы поговорить с тобой о чем-то очень важном. Моя жена пропала. И ты можешь мне помочь. Я ищу человека по имени Паси Таркиайнен.

На ее лбу стала заметна пара глубоких морщин, уголки полных губ опустились. Я помнил это выражение лица.

— Я не совсем понимаю… — отреагировала она так, как я и ожидал. — Твоя жена сбежала с Таркиайненом?

Я покачал головой и понял, что делаю это гораздо спокойнее, чем сделал бы двадцать лет назад.

— Если и так, она сделала это не добровольно. Ты ведь помнишь его?

— А кто его не помнит? — ответила Лаура быстро, и голос прозвучал взволнованно. — Каждый помнит Паси Таркиайнена. Он был харизматичным молодым студентом, активистом и борцом за окружающую среду. В крайней степени самоуверенным и, не стану отрицать, чрезвычайно приятным. Сейчас, оглядываясь назад, должна признать, что он был прав в том, что положение было очень серьезным. Но его методы…

— Я слышал о его методах, — перебил я. — И, возможно, именно с ними связано то, что моя жена пропала, когда стала искать встречи с ним.

— Неужели Паси, то есть Таркиайнен… — Лаура посмотрела мне в глаза, подыскивая нужные слова. — Он что-то совершил?

— Может быть, я не знаю. Честно говоря, Лаура, я в тупике. Я в отчаянии. Единственное, что я знаю точно, — это то, что Йоханна исчезла. Все остальное — домыслы. Я охочусь за любым фактом, который может иметь хоть косвенное отношение к этому.

— Как много времени прошло с тех пор, как она пропала?

Я инстинктивно посмотрел на часы:

— Полтора дня. Вернее, почти два.

— Ты рассказал поли…

— Лаура, — перебил я ее так быстро и резко, что даже сам испугался, — это в полиции мне дали кончик ниточки, которая ведет к Паси Таркиайнену. Поскольку там этим некому заниматься, я ищу его. В полиции ничего не станут предпринимать. Они ничем не могут помочь.

Я почти кричал, голос мой стал резким и грубым. Я понимал это. То, как отреагировала на это Лаура, было давно мне знакомо.

— Прости, — сказал я.

— Ничего. Все, как в прежние времена. Теперь настал мой черед повысить голос.

Мы помолчали минуту, потом она улыбнулась. Улыбнулся и я. Улыбка получилась напряженной. Я помнил о ловушках и скрытых минах.

— По крайней мере, хорошо, что мы начали спорить только после того, как удобно устроились сидя, — заметила она.

Я засмеялся, впервые за долгое время. Смех приятным теплом прошел по моему телу. Лаура тоже рассмеялась.

— Наверное, я должна начать обвинять тебя в том, что ты живешь в мире фантазий, что у тебя нет цели в жизни и ты неудачник, — продолжила она.

— Вперед, — подбодрил я. — А я скажу тебе, что ты расчетлива, что, карабкаясь по общественной лестнице, ты не остановишься перед тем, чтобы вонзить в спину сопернику нож.

Лаура уже не смеялась, но продолжала улыбаться, и эта улыбка искрилась в ее больших карих глазах.

— Я любила тебя, — призналась она, — несмотря ни на что.

Я посмотрел на нее:

— Я тоже любил тебя.

Лаура все еще улыбалась.

— Может быть, не стоит теперь думать о том, что в широком или в узком смысле все теперь могло было быть по-другому, — сказала она.

— Все произошло так, как должно было произойти, — согласился я.

В глазах Лауры было тепло, то самое, которого я искал двадцать лет назад.

— Вы счастливы.

— Очень счастливы, — подтвердил я.

— Я рада за вас.

— Спасибо.

Я ничего больше не сказал, и Лаура вздохнула.

— Итак, Таркиайнен.

Она рассказывала о Таркиайнене, а я слушал не перебивая. Хронология событий была примерно такой же, как и в рассказе Эллины: сначала активист-идеалист, который превратился в радикала-одиночку, а потом крушение иллюзий и бегство. Куда именно, она не знала, как и я.

Лаура познакомилась с Таркиайненом в самом конце студенческой жизни, когда информация об ухудшении климата на Земле на какое-то время объединила людей, вследствие чего и было создано множество крохотных организаций, ассоциаций и политических партий с громкими названиями.

Но теперь все мы знаем, что то единство было лишь мимолетным, заключила Лаура, и я заметил, что ее голос слегка дрогнул. В той войне все равно победил большой бизнес, иными словами, несколько тысяч человек, которые и так были супербогачами и которые по-прежнему маскировали свой интерес словами об экономическом росте и всеобщем благосостоянии. Возврат к старому привел к тому, что простое население, которое устало от кратковременных ограничений, от меньшего потребления, решило жить так, как было принято прежде: мир погряз в эгоизме, жадности, прожорливости и полном отсутствии ответственности — ведь так всегда учили жить.

Таким образом, заботу об общем долговременном благе снова сменило стремление жить в еще более просторных домах, покупать новые автомобили, все более огромные телевизоры, ежегодно обновлять домашнюю обстановку, приобретать все эти стерео, радио, тостеры, миксеры, фильтры, браузеры и, конечно, раз в неделю — новый гардероб. И все это теперь стоило еще дешевле, чем раньше. В результате разрушительный цикл еще более ускорился.

Я не хотел перебивать Лауру, возражать, что она все слишком упрощает, преувеличивает. Я знал, что она и сама это понимает. Возможно, ей просто было необходимо поделиться с кем-то чувством разочарования, тогда почему бы не со мной? К тому же я добросовестно ждал, когда же она перейдет к сути дела, с которым я сюда пришел.

Лаура остановилась, чтобы восстановить дыхание, и вернулась к личности Таркиайнена, харизматичного молодого человека, каким она его запомнила пятнадцать лет назад. Лаура рассказала, как вместе с Таркиайненом пыталась основать группу активистов среди молодых ученых. Первоначально целью группы было создать новое молодежное движение, независимое от политиков, но у Таркиайнена сразу же возникла и другая идея. Она заключалась в том, что Таркиайнен приступил к подготовке групп экстремистов, практикующих прямое действие. Лаура не исключала того, что он и сам участвовал в некоторых акциях. В любом случае в борьбе за экологию Таркиайнен стал склоняться к воинствующему радикализму — если вы имеете хоть малейшее отношение к действиям, которые вредят окружающей среде, значит, вы на сто процентов являетесь нашим врагом. После этого он быстро вышел из группы, в которую входила Лаура.

Когда Лаура упомянула подругу Таркиайнена, молодую, изящную и привлекательную женщину с сине-зелеными глазами, имени которой она уже не могла припомнить, у меня по позвоночнику прошла дрожь.

— Йоханна, — проговорил я тихим голосом.

В ее глазах промелькнула тень воспоминания, и она кивнула.

— Так и есть, — удивленно подтвердила она, — как ты…

— Йоханна — моя жена.

В кабинете повисло молчание. Стало так тихо, что я мог слышать обрывки разговоров в других помещениях здания. Лаура, которую я знал раньше, вряд ли почувствовала бы себя комфортно, не разговаривая так долго, но та Лаура, что сидела сейчас передо мной в своем кресле, снова погрузилась в мысли.

— Что ты помнишь о Йоханне? — спросил я.

Лаура пожала плечами:

— Йоханна недолго была в группе. Помню, мне всегда казалось, что она как-то неохотно участвует в нашей работе. Может быть, Йоханна раньше всех нас заметила ту перемену во взглядах Таркиайнена.

— Тогда почему она оставалась с вами?

Теперь Лаура смотрела мне в глаза, подняв в удивлении брови. Затем со вздохом предположила:

— Может быть, она надеялась, что сможет изменить его, повлиять на его позицию, мысли. Люди склонны верить многим вещам. Даже очень умные из них.

Было очевидно, что нам не следовало углубляться в эту тему. И, несмотря на тот факт, что я чувствовал себя задетым и мне было неприятно задавать вопросы о моей жене своей прежней подруге, я продолжал:

— Как ты думаешь, какими были отношения между ними, Йоханной и Таркиайненом?

— Это было пятнадцать лет назад, — ответила Лаура, покачав головой. — И, даже очень постаравшись, я не могу теперь сказать тебе, что было тогда. Но полагаю, их отношения начались с общей цели, а потом один из них изменил эту цель, превратив ее в то, что совсем не устраивало второго. Такое случается. Думаю, что твоя жена, Йоханна, когда она наконец заметила, что Таркиайнен затевает что-то не то, постаралась по мере своих сил вмешаться в это. Во всяком случае, так бы поступила я. Несмотря даже на то, что это было рискованно.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мужчина не всегда точно представляет, чего хочет, — проговорила Лаура, — но если он решился прибегнуть к насилию, то ничто его не остановит. Думаю, ты знаешь, что я имею в виду.

Я сказал, что понял ее.

— Если бы мне пришлось строить догадки, а мне теперь только это и остается, я бы предположила, что Йоханна ждала удобного момента, чтобы расстаться с ним. И, возможно…

Я молчал. Лаура покачала головой:

— Я просто пытаюсь подключить воображение.

— Тогда продолжай. Здесь может оказаться полезным все что угодно.

Лаура снова покачала головой.

— Это, наверное, будет звучать как безумство, — сказала она, но, судя по голосу, вовсе не собиралась произносить какую-то глупость, — но возможно, когда Йоханна смотрела на него или стояла рядом, то испытывала что-то вроде чувства удовлетворения, потому что почти понимала его, Таркиайнена. Я имею в виду, она не всегда могла сказать ему то, что думала, и то, что, наверное, должна была сказать. Но, конечно, все это — просто мысли вслух. Я не могу припомнить никаких фактов.

— Спасибо.

— Не знаю, поможет ли это.

— Очень даже поможет, — произнес я таким теплым и дружелюбным тоном, будто знал, как буду действовать дальше. Это было нетрудно, ведь я искренне был ей благодарен. — Это очень мне поможет. Я был рад видеть тебя.

Мы оба встали. На секунду я почувствовал замешательство, такое чувство, будто я находился сразу в двух временах, прошлом, двадцать лет назад, и настоящем. К счастью, это быстро прошло.

8

Такси Хамида с включенным двигателем стояло за углом, всего в ста метрах. Я попытался ускорить шаг, чтобы не промокнуть, но все равно промок. Дождь падал с неба плотными потоками, которые ветер бросал куда ему вздумается. Крупные капли дождя хлестали меня по лицу, волосы быстро намокли. Я подбежал к такси, открыл дверцу и забрался в салон. Хамид развернулся почти на сто восемьдесят градусов на своем водительском сиденье и громко рассмеялся, увидев, как я вымок.

— Как льет! — весело прокричал он.

— Льет, — согласился я и попросил отвезти меня домой.

По дороге я объяснил, что на какое-то время мне понадобятся его услуги, которые, разумеется, будут оплачены. Это вполне устроило Хамида; немного поторговавшись, мы согласовали цену. Я откинулся на сиденье, пригладил пальцами мокрые волосы и, немного поколебавшись, попробовал набрать номер Йоханны. Абонент был недоступен.

Потом я позвонил Яатинену. Он не ответил, поэтому я оставил сообщение, в котором просил связаться со мной, как только он сможет. Потом я набрал номер Эллины и попросил передать Ахти, чтобы он, как только будет в состоянии, перезвонил мне.

Хамид пытался пробиться сквозь транспортный поток на прибрежном шоссе на Сёрняйнен, искал более скоростную полосу, но безуспешно. Едва ему удавалось найти многообещающую брешь среди машин и, ускорившись, нырнуть туда, как скорость движения снова падала почти до пешеходной. Хамид был молодым и водил так, как это свойственно молодежи, не думая об экономии бензина и о собственной безопасности. Впрочем, теперь и то и другое стоило недорого.

Запасы нефти еще не исчерпались, хотя некоторые и предсказывали, что их осталось всего на несколько десятков лет. На самом деле проблема была в прямо противоположном. Нефти хватило на то, чтобы поднялся уровень моря, чтобы уничтожить атмосферу, изрядно отравить сушу и воду, загрязнить все моря, реки и озера, чтобы продолжить производство все того же никому особо не нужного хлама. Те, кто опасались, что нам не хватит нефти, могли быть спокойны: ее поставки не сокращались. Они не прекратятся никогда. Однажды нашему миру придет конец, но и тогда у нас все еще останутся танкеры полные нефти. Останутся в целости и сохранности и порты, заполненные миллиардами баррелей черного золота, которого нам хватит для путешествия в вечность.

Хамид нашел подходящую полосу движения. Мы въехали на мост Кулосаари, миновав который обнаружили, что движение снова почти остановилось. Правая полоса, ближайшая к морю, была закрыта, и мы двигались по сантиметру, со скоростью улитки. Проблесковые огни пожарной машины окрашивали дождь в синий цвет. Это было похоже на кадры из фильма ужасов. Вдалеке мы увидели грузовик, кабина которого все еще находилась на мосту, а прицеп торчал откуда-то сбоку офисного здания. Издалека на первый взгляд казалось, что ничего страшного не случилось, будто кто-то просто умудрился вырулить на мост прямо из здания.

Вблизи все, конечно, было по-другому. Машины скорой помощи, которые издалека были скрыты пожарными машинами, теперь были видны. Дверцы были открыты, чтобы можно было положить на носилки и оказать помощь хотя бы некоторым прохожим и работникам офиса. Молча мы проехали место происшествия. Потом Хамиду удалось снова увеличить скорость, и, миновав Кулосаари, мы въехали в Херттониеми.

У своего дома я вынул из кармана оговоренную плату. Хамид, повернувшись назад с водительского места, взял ее у меня. Он обещал приехать в течение пятнадцати минут после моего звонка.

Тихая опустевшая квартира теперь выглядела еще более грустно, будто даже она теперь волновалась и искала, но не могла найти ответ на вопрос, как вернуть себе прошлый уют, тепло и безопасность. Я разулся и снял мокрую куртку, повесил ее на крючок и собирался присесть на складную табуретку у двери. Едва я успел взяться за сиденье, как заплакал. Впервые за многие годы в моих глазах появились слезы, горячие и тяжелые капли покатились по щекам.

Я был измотан. Казалось, все было бессмысленно, а любая попытка что-то узнать оказывалась напрасным блужданием вслепую. Я разочаровался в самом себе: ведь я не смог оправдать доверия Йоханны. Ведь я же обещал ей: я всегда буду помогать тебе, я всегда буду любить тебя, я сделаю все, чтобы тебе было легче.

«Успокойся, Тапани, — приказал я себе. — Ты сможешь сдержать свои обещания, даже если сделаешь это не сразу».

Я позволил себе выплакаться, дал печали и беспокойству выйти наружу, чтобы потом снова загнать их внутрь. Не знаю, сколько времени я просидел так. Наверное, довольно долго.

Наконец я снова смог шевелиться и попытался осмотреться. Все в нашей квартире напоминало о Йоханне и заставляло задуматься, почему же мне не удается вычислить, где она может быть.

Я снял одежду и принял душ. Бреясь, я попробовал сосчитать до десяти, но остановился на трех.

Я совсем не был готов к той находке, что обнаружилась в шкафу для одежды. Когда я вынимал из гардероба пару чистых носков, мой взгляд упал на пакет в красно-золотой оберточной бумаге. Мой рождественский подарок Йоханне. Я достал сверток из шкафа, положил его на кровать и снова посмотрел на него. Я так и стоял с носком на одной ноге и не мог решить, что делать дальше. Странно, как может измениться значение вещей. На кровати лежали не просто вручную собранная книга стихов и довольно скромная сумма денег. Это была вся наша жизнь. Все то, что составляло каждый ее день. Я почувствовал, как из глаз снова закапали слезы, тяжелые горячие капли катились по лицу к губам и подбородку.

Я повернулся, надел носок и на другую ногу и вышел из спальни, оставив подарок там, где он лежал.

Приготовив кофе, я взял с полки чашку Йоханны и убрал ее в шкаф. Потом взял свою чашку и сел с ней за компьютер. Я снова вдоль и поперек просмотрел всю информацию, но не нашел там ничего нового и полезного. Просмотрев кадры, отснятые на углу Фредрикинкату и Урхо Кеккосена, я снова не увидел там ничего достойного внимания.

Я налил себе еще кофе, и тут у меня появилась идея. Воспользовавшись паролем Йоханны, я приступил к поиску ее прошлых статей, написанных для разных газет и журналов. Я просмотрел все это так же тщательно, как прежде изучил все материалы по Целителю. У меня кончился кофе, после чего мне пришлось встать и идти за новой порцией. Ребра уже не болели той мучительной постоянной болью от ударов дубинкой; теперь она давала о себе знать, если только я принимал определенное положение.

Снова попытался позвонить старшему инспектору Яатинену, но он так же не отвечал. Я вернулся к компьютеру, чтобы прочитать другие статьи Йоханны.

Йоханна всегда была старательным писателем, особенно в молодости, когда была свободным репортером. Она писала для многих изданий, писала быстро и понятно, и сумела завоевать доверие людей, в том числе тех, у кого брала интервью. У нее было все, что нужно хорошему журналисту. Но настоящий ее талант состоял в удивительной способности находить даже совсем не заметные с первого взгляда связи, фиксировать все детали и умении все это увязать. Хотел бы я, чтобы и у меня были эти качества.

Несмотря на всю неопределенность, я сумел немного продвинуться в расследовании. Например, то, что рассказала мне Лаура, подтверждало мои мысли об отношениях Йоханны и Паси Таркиайнена в юности. А из пояснений Эллины следовало, что Йоханна хранила полное молчание об этом и ничего не говорила мне, потому что боялась. И, судя по всему, у нее были для этого все основания.

Тогда почему меня так мучила ревность?

И почему мне было так плохо?

Я ревновал, потому что чувствовал, что от меня что-то скрывали. Но чувство ревности, пусть и неприятное само по себе, было все же сущей ерундой. Погибли целые семьи, а меня волновало то, что были задеты мои чувства. Было унизительно сознавать, что я оказался более инфантильным и эгоистичным, чем мог себе представить.

И все же эти душевные переживания не помогли мне и теперь, когда, изнывающий от ревности и разбушевавшейся во мне паранойи, я уставился на ставший еще более притягательным значок электронной почты на экране компьютера Йоханны.

9

Лицо Яатинена было мокрым от дождя, красным от морского ветра и, как мне показалось, намеренно непроницаемым. Мы стояли на морском берегу в Яткясаари, в паре сотен метров от того места, где мои ребра и спина познакомились с дубинками и обувью сотрудников охраны. Ветер запускал свои ледяные щупальца мне под куртку, проникал через ткань штанов, потом мчался дальше. И если бы я уже не оцепенел от шока, то, наверное, давно начал бы дрожать от холода.

Несколько минут назад Яатинен привел меня сюда, к шестиэтажному зданию, за которым мы теперь стояли, где в чистой, просторной, со вкусом обставленной квартире в пентхаусе был убит банкир со своей семьей.

Яатинен смотрел в сторону моря, будто искал что-то на его серо-зеленой поверхности, и было похоже, что он больше старается оттянуть момент, когда ему придется говорить, чем подбирает нужные слова.

Что можно было сказать в подобной ситуации? Разумеется, многое, но слова не шли на ум. Мне никогда не приходилось видеть ничего подобного. К этому невозможно подготовиться заранее. Невозможно, повторил я про себя.

— Причиной, по которой я попросил вас приехать сюда, разумеется, являются возникшие у нас подозрения в отношении Таркиайнена. И то, что я хотел бы получить от вас новую информацию об этом человеке.

Мне пришлось рассказать ему о посещении места прежнего жительства Таркиайнена, о моей теории, связанной с ним, о разговорах с людьми, которые его знали.

— И, конечно, все это неофициально, — прокомментировал Яатинен.

— Конечно, — подтвердил я и сглотнул.

Независимо от того, как сильно я хотел выбросить все это из головы, у меня не получалось. Окровавленные волосы, постель, темные кровоподтеки на стене, маленькие тела, накрытые одеялами. О чем они думали, когда отправлялись спать? Об играх, в которые играли в тот день? О кануне Рождества? О том, как будут открывать подарки?

— Как они… — начал я говорить и не знал, как изложить свою мысль. — Почему они продолжали спать, когда кто-то ходил вокруг и стрелял в них?

— Именно по этой причине нас больше всего сейчас интересует личность Таркиайнена. Он знаком с медициной. Возможно, он знает, что нужно сделать, чтобы усыпить человека, какие нужны для этого дозы. Но мы не будем знать этого точно до тех пор, пока не будут проведены лабораторные тесты и техническое исследование. И как я уже говорил, нам очень мешает неукомплектованность сотрудниками. Если все пойдет, как идет, мы получим ответы не раньше чем через несколько дней, а может быть, и недель.

Его голос увял. Я не знал, что сказать в ответ, поэтому просто ждал, пока инспектор вновь продолжит разговор. Впереди и чуть правее за высоким забором с колючей проволокой наверху находился ангар для катера. Длинное узкое помещение теперь было пусто. Оно протягивало свою светло-коричневую руку в сторону моря, будто подавало кому-то сигналы. По другую сторону колючей проволоки располагалась будка охраны размером с кабинку раздевалки. Вполне может быть, что весной в ней снова появятся люди, тем более что в этом районе проживало достаточно людей, имевших средства для того, чтобы держать катер.

— Конечно, все это чистая теория, — продолжил Яатинен, когда наше молчание слишком затянулось.

У меня к горлу подступил комок желчи, пронизывающий ветер немилосердно терзал нас в своих объятиях, а сам я пребывал в состоянии общей паники.

— И все абсолютно неофициально, — наконец-то сумел я выдавить из себя.

— Об этом не стоит и говорить, — подтвердил Яатинен. — Теоретически порядок событий мог быть таким: предположим, кому-то из членов семьи понадобился врач. Они тут же в онлайн-режиме заказывают его визит. Кто-то, имеющий возможность за этим наблюдать, перехватывает или прячет нужное сообщение. На сцене появляется Паси Таркиайнен, который выдает себя за доктора. Он использует фальшивое имя, так как каждый может, воспользовавшись базой данных, убедиться в том, что врача под таким именем не существует. Более того, может узнать, что фактически Паси Таркиайнен умер несколько лет назад. Но следует учитывать, что как раз этого люди обычно и не делают — они не привыкли проверять информацию, даже если на кону стоит безопасность их жизни. Здесь ничего не изменилось.

Полицейский вздохнул и собрался с мыслями. По крайней мере, так это выглядело, когда он стал тереть мочку уха большим и указательным пальцами. У меня перед глазами снова возникли окровавленные простыни, лужи свернувшейся крови под детской кроваткой, окровавленный клочок волос на белой поверхности ночного столика.

— Таркиайнен выдает себя за доктора, осматривает пациента, что он и должен делать, назначает лечение, а потом сообщает всем, что сейчас самое подходящее время, чтобы сделать всем прививки от малярии или чего-нибудь еще. Кто же скажет «нет», если так советует доктор? Он делает всем уколы, но совсем не с тем лекарством, о котором говорил. Всем вводится что-то вроде успокаивающего, которое действует не сразу. Через несколько часов у того, кто проделал эту грязную работу, развязаны руки. Он получает от Таркиайнена код дверного замка, а может быть, и карточку-ключ, проникает в квартиру, где все спят, а там уже…

— Убивает всех одного за другим, — заканчиваю я его мысль.

— Именно.

Мы постояли еще немного под пронизывающим ветром. Свинцово-серое небо прямо нависало над нашей головой и терялось где-то в бесконечности. Черно-коричневая собака-дворняга в одиночестве трусила вдоль берега, будто вышла на пробежку. Несколько серо-белых чаек лениво, с чувством собственного достоинства уступили ей дорогу.

— Это все лишь теория, — констатировал я.

— Всего лишь теория, — согласился со мной Яатинен.

— Но с учетом того, что мы теперь знаем…

— Именно так. Теперь это, наверное, уже не просто теория, — согласно кивнул он. — Выписан ордер на арест Таркиайнена. Это ничего не значит с практической точки зрения, но он об этом не знает. Может быть, где-то каким-то образом это вызовет звон тревожных колоколов. Мне ужасно этого не хотелось бы, но сейчас все выглядит так, будто Таркиайнен совсем не настолько мертв, как это было несколько лет назад.

Яатинен достал бумажную салфетку и протер глаза. Мы снова замолчали. Мы уже начали к этому привыкать. Он сунул салфетку обратно в карман своего бежевого плаща и выпрямился во весь рост.

— Я должен спросить… — начал я. — Почему вы показали мне это? Почему я должен был увидеть разнесенные на куски головы и лужи крови под кроватью?

Инспектор посмотрел на меня.

— Вы хотели заняться этим, — ответил он и отвернулся к морю.

Глядя на него, я сначала решил, что он ищет там какую-то конкретную точку, пытается что-то рассмотреть. Но оказалось, что его взгляд направлен к горизонту.

— Вы идете по следу Таркиайнена. И вам лучше знать, о чем конкретно идет речь. Вы довольно близко к нему подошли.

И он снова устремил взгляд куда-то далеко, к кромке воды.

— Подумайте над этим. Какому-то сумасшедшему пришла в голову мысль, что несколько человек несут ответственность за то, что весь мир падает в бездну, и мы идем за ним. А что будет, когда мы поймаем этого человека? Придут еще несколько сумасшедших, а мир так и будет продолжать идти к гибели. Конечно, в этом нет ничего нового. История учит нас, что такое прежде уже случалось много раз. Цивилизация рождается, расцветает, потом приходит в упадок. Но вы воспринимаете это гораздо более болезненно, если суждено погибнуть именно вашему мирку. Не правда ли, Тапани?

— Думаю, да.

Черный корпус большого катера, несущегося куда-то вдаль, вдруг появился в открытом море. Минуту я наблюдал за ним, потом перед глазами снова возникли кровь, одеяла, маленькая головка с темными волосами, расколотая надвое. Зло и бессмыслица. Больше я ничего не мог в этом увидеть. Мне нужно было уходить.

10

Несмотря на перенесенный шок, на то, что чувствовал себя больным, я заснул, едва очутившись на заднем сиденье такси. Быстрыми волнами на меня накатывали сны. Я ясно запомнил, как в одном из снов Йоханна что-то шепчет на ухо Лауре Вуоле, и обе они смотрят на меня испуганно и сердито. Йоханна заслонилась рукой так, чтобы я не мог по губам определить, о чем она говорит, но по выражению ее лица и взгляду Лауры я понял, что речь идет обо мне. Я почувствовал острый укол ничем не обоснованной ревности и проснулся. Я никак не мог отогнать от себя тот сон, поэтому, даже проснувшись, сидел и думал, о чем же они шептались.

Я полностью проснулся оттого, что Хамид резко нажал на тормоз, и меня бросило вперед на ремне безопасности. Ремень врезался в тело, отчего мне стало больно в боку. Когда машина полностью остановилась, мне удалось восстановить дыхание и ослабить ремень своего сиденья. Мы находились за автобусом, буквально в нескольких миллиметрах от его бампера.

— Простите, — проговорил Хамид, — пришлось резко останавливаться.

— Все нормально, — успокоил его я и стал осматриваться.

Мы ехали в сторону Мунккиниеми, остановились у забитого машинами перекрестка и ожидали своей очереди проехать по узкой полосе.

Дождь прекратился и сменился туманом, заполнившим пространство между небом и землей. Местами он был настолько плотным, что в нем практически исчезали соседние машины. Их присутствие выдавали лишь белые лучи передних фар и красные и желтые отблески габаритных огней. Когда мы снова начали движение, весь мир вокруг тоже стал двигаться беспорядочными рывками, как в плохом видеоролике: машина, которая только что была здесь, вдруг оказалась там; здесь был дом, но теперь он вдруг исчез; этот фонарь только что горел рядом, а теперь он почему-то переместился и оказался впереди.

Я достал свой телефон и стал быстро просматривать сохраненные там файлы, посвященные Таркиайнену. Прежде мне удалось лишь пробежаться по этим данным. Я вдруг обнаружил, что адресов, где прежде проживал Таркиайнен, оказалось не четыре, а пять. Я не сразу обратил на это внимание, потому что два этих бывших адреса совпадали: он жил в одной и той же квартире в Мунккиниеми дважды в разное время. Сначала это было примерно двадцать лет назад, тогда он провел там два года, потом снова провел там год и жил до самой смерти.

Хамид быстро отыскал дом, припарковал машину на улице и с дружеской спокойной улыбкой выслушал мои указания о том, что он должен дожидаться меня здесь, а не брать других пассажиров.

— Я понимаю, понимаю, — заверил он меня, и я прекратил разъяснения.

Я оставил его улыбающееся отражение в зеркале заднего вида, а сам вышел из машины и пошел по асфальтовой дорожке к входу в здание. Мягкий, почти неощутимый ветерок шевелил сгустившийся туман, как комок плотной ваты. Я шел и чувствовал, как туман расступается передо мной, чтобы снова сомкнуться позади.

Здание представляло собой типичный образец строительства тридцатых годов и, судя по внешнему виду, хорошо сохранилось. Изящная резьба по дереву над дверью совсем недавно была заново покрыта лаком. Слева от двери висел поименный список жильцов, рядом с каждым именем располагалась кнопка звонка. Я нажал одну за другой несколько кнопок: Сааринен, Бонсдорф, Ниемеля, Катая.

Откликнулся Бонсдорф.

Я потянул ручку двери и оглянулся. Туман был настолько плотным, что, если бы я не знал, где на улице припарковано такси Хамида, мне пришлось бы искать его. Как было указано в списке, Бонсдорф проживал на четвертом этаже. Я нажал кнопку вызова лифта и, воспользовавшись его кабиной, очутился перед старомодным металлическим колокольчиком на двери с отверстием для почты, которая предназначалась Бонсдорфу.

Светлая точка за глазком двери моментально стала темной, потом дверь распахнулась. Бонсдорф, как оказалось, была женщиной примерно восьмидесяти лет.

— Я ждала вас, — заявила она.

Не зная, что на это ответить, я только пробормотал:

— Извините, что заставил вас ждать.

— Целый день? — проворчала женщина. — Давайте приступим.

Она развернулась и пошла в комнату. Я понятия не имел, кого именно она ждала, но когда открыла дверь и пригласила меня внутрь, я подчинился.

Как я успел оценить, квартира была большой: пять комнат и кухня. Судя по всему, госпожа Бонсдорф жила здесь одна. Беглый взгляд в сторону двух помещений подтвердил это предположение: они казались покинутыми, красивый лоскутный половик около кровати и декоративные подушки явно лежали здесь нетронутыми очень давно. Я прошел за женщиной в гостиную и подождал, пока она не остановится и не объяснит мне, кого же именно она ожидала, и, может быть, позволит мне рассказать, зачем я здесь.

Женщина прошла по черному с узорами восточному ковру размером с поле для игры в сквош. Ковер был настолько огромным, что я был уверен: не один человек успел заблудиться на нем. Старушка подошла к телевизору и пару раз ударила по нему маленьким кулачком.

— Вот он, — сказала она, — не показывает.

Я посмотрел сначала на телевизор, потом на госпожу Бонсдорф. Это была маленькая старушка с вьющимися волосами, даже дома одетая в элегантный серый блейзер, излучающая решимость и энергию, несмотря на свой возраст и сгорбленную осанку.

Я задумался.

Что могло с ним случиться?

Я прошел к телевизору, проверил все провода, чтобы убедиться, что они подсоединены, потом попробовал его включить.

— Он не работает, — проинформировала меня хозяйка.

Я снова посмотрел на провода и обнаружил, что один из них безвольно повис. Я проследил за ним до старинного бюро из темного дерева, посмотрел за софу в стиле рококо и обнаружил, что он не подключен к розетке. Воткнув вилку в розетку, я вернулся к телевизору, на котором немедленно возникла картинка.

— Я могла бы сделать это сама, — прокомментировала хозяйка.

Я снова выключил аппарат и повернулся к ней:

— Давайте договоримся: я не возьму с вас плату, если вы согласитесь ответить на пару вопросов.

В ее глазах что-то промелькнуло.

— Мне следовало догадаться, — сказала женщина. — Какой же мастер в наше время приходит в тот же день, когда его вызвали? Хотите кофе?

Мы сидели за столиком в столовой и пили кофе из фарфоровых чашек. Госпожа Бонсдорф носила на левой руке золотое кольцо с бриллиантом. Машинально она время от времени теребила кольцо, сдвигая бриллиант к мизинцу, затем, не переставая разговаривать, возвращала камень в прежнее положение. Это заставило меня ощутить на пальце собственное обручальное кольцо — массивный обруч из белого золота с ровными краями. Десять лет назад я надел его на палец, связав себя с женщиной, которую долго искал. А вот теперь ее поиски привели меня сюда.

Кофе был темным, очень крепким. Я понял, что очень хочу сейчас выпить чашку кофе. Так же четко я понимал, что еще секунду назад я не смог бы ничего проглотить. Собравшись с силами, я заставил мой мозг изгнать из себя картинки из квартиры в Яткясаари.

Я сказал женщине, что ищу человека, который прежде жил в этом доме, описал ей Таркиайнена, назвал его имя и профессию и добавил, что, может быть, я ошибся и пришел не в то здание. Потом я показал ей фото, которое сохранил в памяти телефона. Женщина напряженным голосом сказала мне, что я попал именно в тот дом, который мне нужен.

— Я его очень хорошо помню, — заявила она.

— Он умер пять лет назад, — продолжал я.

Старушка выглядела сконфуженной.

— Пять лет назад?

Я кивнул.

Она вцепилась в изящную ручку фарфоровой чашки так, будто собиралась оторвать ее.

— Конечно, в мои годы время течет намного быстрее, но это не могло быть пять лет назад.

— Почему?

— Потому что это случилось как раз перед смертью Эрика, — сказала женщина, — моего мужа. Он умер от рака печени. Болезнь начинается так же, как и рак горла или желудка. Он испытывал невероятные, не поддающиеся описанию боли.

Она рассеянно посмотрела в окно, туда, где был туман.

— Я любила Эрика. У нас с ним не осталось ничего, кроме друг друга, — спокойно продолжала она, сделав глоток кофе.

Я взял из блюда на столе печенье, откусил маленький кусочек и с удовольствием почувствовал, как вкус ирисок наполняет мой желудок. Женщина со звоном поставила чашку на блюдце.

— Эрик был спортсменом. Он был хорошим и сильным человеком. По крайней мере, пока не болел. Но никто не может оставаться сильным, когда приходит старость и болезни, когда у тебя остается совсем немного времени. Все наши дети и внуки живут в Америке. Наше общение ограничивается видеозвонками. От этого я только еще больше скучаю по ним. Я уже стара и понимаю, что должна иметь возможность дотронуться до них, быть с ними рядом, баловать и обнимать их, никуда не отпускать и не позволять им отпускать себя. Эрик был таким же. Мы поддерживали и заботились друг о друге.

Женщина замолчала ненадолго, снова глядя ничего не выражающим взглядом в туман, потом что-то для себя решила и снова повернулась ко мне.

— Вы женаты? — спросила она.

— Да, — ответил я и быстро добавил: — Вообще-то именно поэтому я зашел сегодня к вам.

На ее лице появилось любопытство.

— Моя жена пропала, — пояснил я. — А тот человек, о котором я вас спрашивал, может что-то об этом знать. На самом деле я разыскиваю не его, а свою жену.

— У вас есть дети?

— Нет.

— А позволите спросить: почему?

— Да. Мы не можем иметь детей.

Казалось, старушка взвешивает мой ответ.

— Значит, вас только двое.

— Да.

— Это тоже хорошо.

Я почувствовал комок в горле и как бы случайно потер глаза.

— Да, вы правы.

Мы сидели за столиком друг напротив друга, два человека, которых судьба случайно свела вместе, и я почти отчетливо ощущал, как много в нас общего. Мне не хотелось прерывать молчание, которое тоже объединяло нас. Я чувствовал какой-то странный покой и умиротворение. Мне не хотелось проявлять слишком много любопытства, выспрашивать у нее подробности. Может быть, она сама вернется к тому, о чем я хотел спросить ее.

Я попробовал крепчайший кофе, подержал его немного на языке, прежде чем проглотить.

Я уже успел разглядеть картины на стене — морские виды под яркими лучами солнца, деревенские домики в красных и желтых тонах, озаренные солнечным светом золотые поля и темно-зеленые леса. Фантастические места.

— Боли Эрика были все сильнее и сильнее, лекарства переставали помогать, — снова заговорила женщина.

Я все еще мысленно бродил по чуть колыхаемому ветром пшеничному полю, с которого был еле виден домик под серой крышей.

— Рак прогрессировал. И тогда молодой человек предложил помочь нам.

— Как он предложил свою помощь?

Хозяйка задумалась на секунду.

— Теперь, когда вы об этом спросили, я понимаю, что все это действительно было странно. Как он догадался прийти именно тогда, когда положение было хуже всего? Просто однажды он появился у нас в дверях.

— Когда это случилось? — спросил я, поставив пустую чашку на блюдце.

— Эрик умер год назад, — ответила она. — А он приходил примерно за полгода до этого. Именно поэтому я не понимаю: вы сказали, что тот молодой человек умер пять лет назад. Но мужчина, который выглядел так же, носил то же имя и был доктором по профессии, приходил к нам полтора года назад с предложением помощи.

Старушка казалась очень взволнованной.

— С вашей памятью все в порядке, — сказал я. — Это я ошибся. Наверное, моя информация просто оказалась ошибочной, вот и все.

— Наверное, так и есть, — задумчиво проговорила госпожа Бонсдорф, которая сейчас выглядела даже старше, чем мне показалось. — Просто это пугает меня. Если я потеряю и память и разум, то что вообще у меня останется?

— Вам не о чем беспокоиться, — поспешил я ее успокоить. — У вас отличная память. Расскажите мне еще о том человеке, что приходил к вам полтора года назад. Он упоминал о цели своего визита?

— Это совсем другое дело, — успокоилась она. — Это было не ради денег. Он никогда не брал денег за свои визиты и не хотел даже брать с нас много за свои лекарства. Эрик был так болен, что нам было нужно с каждым днем как можно больше лекарств для него. А мы не могли себе этого позволить.

— И тот человек вам помог?

— Да. И я благодарна ему за это. Кроме того, он помог Эрику отправиться в его последний путь.

— Прямо здесь, дома?

— А где лучше, чем дома, умирать?

Перед глазами у меня снова встала картина из Яткясаари. Контуры человеческих тел под одеялом. Подтеки крови на стене над кроватью.

— Думаю, нигде, — согласился я. — А что было потом?

Она посмотрела мне в глаза.

— Потом Эрика кремировали, и я осталась одна после сорока шести лет совместной жизни.

— Простите. Ну а дальше?

Теперь она выглядела обеспокоенной.

— Наверное, мне лучше было бы умереть, — призналась женщина, — но я не умерла. А ведь порой это так просто.

— Простите меня, госпожа Бонсдорф, — тихо проговорил я. — Я не это имел в виду. Наверное, я непонятно выразил свою мысль. Я хотел спросить о том докторе, Таркиайнене. Вы что-нибудь слышали о нем после этого?

— Этот человек исчез так же, как и появился. Он приходил без приглашения и ушел не попрощавшись. Никогда больше не слышала о нем.

— Вы не знаете, когда лечил Эрика, он жил в этом доме?

Она задумалась над вопросом.

— Я не думала об этом. Полагаю, это возможно. По крайней мере, не исключено.

— Вы когда-нибудь сталкивались с ним на лестнице или во дворе?

Женщина уверенно покачала головой:

— Вряд ли. Конечно…

— Что?

— Сейчас, когда я об этом думаю, мне самой интересно, как ему удавалось так быстро добираться до нас после того, как мы звонили ему. Он приходил в одной рубашке и только с сумкой в руке. Но больше я ничего не могу об этом сказать.

Я не представлял, о чем теперь ее спрашивать. Небольшой салфеткой, которую она мне дала, я вытер глаза, хотя они уже успели высохнуть.

— А вы счастливы со своей женой? — вдруг спросила она.

Я заглянул так глубоко в ее сине-зеленые глаза, которые напоминали мне глаза Йоханны, что на доли секунды утонул в них.

— Я никого и никогда не любил так, как люблю свою жену, — услышал я собственный ответ.

Госпожа Бонсдорф смотрела на меня, не отрывая взгляда. На ее щеках и по краям глаз прорезались глубокие морщины. Лицо озарилось теплой улыбкой, и только тогда я понял, что это были ее глаза, а не глаза Йоханны.

Я уже надевал в прихожей куртку, глядя на свое отражение в огромном зеркале с позолоченной рамой, когда старушка сказала:

— Когда найдете жену…

Я повернулся и посмотрел на нее. Она почти терялась в проеме огромной двери в гостиную. А может быть, все дело было в тумане за окном.

— …больше не теряйте ее.

Я обмотал шарф вокруг шеи.

— Я сделаю все, что в моих силах, госпожа Бонсдорф.

Я уже выходил из ее квартиры, положив правую руку на ручку двери, а левую — на замок, когда расслышал ее прощальные слова:

— Это нелегко, но оно того стоит.

11

Я снова посмотрел на список в поисках номера квартиры, где проживал управляющий домом. Как оказалось, фамилия этого человека была Яковлев, и проживал он на первом этаже. На звонок никто не откликался. Может быть, никого не было дома, а может быть, тот, кто находился по другую сторону двери, решил просто затаиться. Мне было слышно собственное дыхание и как где-то шумит в трубах вода. В воздухе стоял тяжелый запах яичницы. Обнаружив рядом со списком жильцов телефон управляющего, я набрал номер. Яковлев не откликался. Похоже, мне пора было привыкнуть, что на мои звонки не отвечают. Сунув телефон обратно в карман, я вышел из подъезда.

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул свежий воздух, нашел такси, открыл дверь, сел внутрь и разбудил Хамида.

— Куда теперь? — спросил он, и на секунду показался мне более обеспокоенным, чем я сам.

Я подумал, куда отправиться, куда вообще имело смысл ехать. А также о том, в чем теперь был твердо уверен: Таркиайнен жив.

Йоханна шла по следу Целителя.

Таркиайнен имеет какое-то отношение к Целителю.

Таркиайнен и Йоханна встретились.

Это все, о чем я успел подумать, прежде чем Хамид повернулся и посмотрел на меня темными, почти черными глазами.

— Куда хотите ехать? — спросил он.

В этот момент зуммер моего телефона уведомил меня, что пришло сообщение. Я вынул телефон, просмотрел сообщение и сразу же понял, куда отправлюсь.

По дороге Хамид остановился у станции обслуживания. Он легко выскочил из машины, подошел к заправке, сунул в автомат карту и, набрав код, стал заливать в бак бензин. Я вышел наружу и, дыша крепким, отдающим металлом запахом бензина, направился в сторону прилавка.

За станцией обслуживания молчаливо высилось здание кулинарной школы, окна которой оставались темными. Перед фасадом здания расхаживали, обмениваясь выкриками, рыком и звуками, похожими на свист, с десяток человек. По рукам ходила большая пластиковая бутыль, которую они по очереди передавали друг другу и подносили к губам.

К заправке подъехал и притормозил по другую сторону от колонки огромный внедорожник. Синхронно распахнулись водительская и пассажирская двери, и на землю из салона спрыгнули двое мужчин славянской внешности, габаритами похожие на бульдозеры. Один из них подошел к колонке, второй остался стоять рядом с машиной. Мне не было видно, что происходило внутри салона, но, подумав, я решил, что наверняка там на заднем сиденье сидит мужчина, который вряд ли сможет когда-либо потратить все свои деньги.

Хамид с металлическим лязгом достал сопло заправочного пистолета из бака и повесил его на место, отвлекая меня от мыслей. Он сделал это вовремя, поскольку один из «бульдозеров» — тот, что охранял машину, поймал мой взгляд и, судя по выражению его лица, собирался подойти ко мне и выяснить, что я желаю сказать ему. А я не смог бы честно ему ответить.

Хамид задним ходом отъехал от заправки, и мы направились в сторону центра города.

Площадь перед вокзалом была почти заполнена людьми и машинами. Хамид высадил меня рядом с торговым центром, прямо напротив вокзала. Увертываясь от людей, я зашел в кафе и встал в очередь. Стоя здесь, я слушал обрывки разговоров, как минимум на десяти языках. Некоторые из них я понимал, большинство других — нет. Я купил кофе и сэндвич, плотно завернутый в бумагу. Расплатившись, обернулся и стал искать, где присесть. Мне повезло: какая-то семья африканцев, собрав одежду и вещи, дружно направилась к зданию вокзала.

Я сел, и когда широко улыбающийся мужчина спросил на английском языке с испанским акцентом, может ли он забрать у меня лишние стулья, отдал все, кроме одного. Этот стул я берег для шефа Йоханны — Ласси Утелы. Правда, об этом я незнакомцу не сказал.

Бутерброд был черствым, внутри лежал самый тонкий ломтик сыра из всех, что я видел за всю жизнь. Если бы он был еще чуть тоньше, я просто не заметил бы его.

Я выпил кофе и съел сэндвич, когда появился Ласси с чашкой кофе в руках.

Он пожал мне руку, мельком заглянув в глаза, поставил на стол чашку, выдвинул стул, сел, закинув левую ногу на правую, пригладил волосы и провел рукой по лицу. Потом, взяв ложку, стал помешивать свой кофе.

Ласси выглядел до последней степени измотанным, как и вчера, но я уже успел понять, что эта мятая изможденная внешность была своего рода оружием, помогавшим ему обдумывать решения, выигрывать время и скрывать свои мысли и намерения. Этот имидж утомленного, но жесткого человека с красными глазами и давно не стриженной бородкой был всего лишь маской опытного игрока.

— Сегодня у меня довольно плотный день, — начал он, жестом указав на здание газеты по другую сторону улицы. — Там сейчас настоящий хаос. Нужно собирать воедино множество статей. Только поэтому я и предложил встретиться здесь. Не надо так сердиться. — Ласси, как и прежде, избегал смотреть мне прямо в глаза.

— Хорошо, — кивнул я и оглянулся.

Люди всех возрастов и рас, множество языков, звон кофейных чашек — конечно, все это делало привокзальное кафе приятным для встреч, но все же было бы приятнее встретиться где-нибудь в другом месте.

— Я не видел утренней газеты, но уверен, что там, конечно, была статья о певице и ее лошади — та самая, о которой мы с вами говорили вчера, — напомнил я.

— Вы хотите похвалить меня за успешную работу журналиста?

Причмокивая, он отхлебнул кофе. Чашка не дрожала в его руке, а глаза теперь не избегали моего взгляда ни на миллиметр.

— Почему бы нам было не встретиться в вашем офисе? — спросил я.

— Как я сказал, — со вздохом повторил он, аккуратно поставив чашку на стол и вместе с этим отбросив остатки сантиментов, — здесь более располагающая обстановка.

— Во-первых, вы не отвечаете на мои звонки. Во-вторых, послав вам сообщение, я направляюсь к вашему офису, но вы перезваниваете мне и предлагаете встретиться где-нибудь в другом месте. Это вызывает у меня вопрос: кто может находиться в вашем офисе, кого я не должен видеть?

Ласси вопросительно посмотрел на меня и снова попытался изобразить на лице усталый скептицизм, что говорило о том, что он был одновременно несколько заинтригован и в то же время уверен в том, что я идиот и полное ничтожество.

— Кто именно не должен знать о том, что Йоханна пропала и муж ищет ее? — спросил я.

Ласси замешкался с ответом.

— Можете продолжать свои измышления, — наконец сказал он, — я не знаю, о чем вы говорите.

— Ладно, давайте на минуту забудем об этом. Скажите, зачем вы позвонили мне и сообщили, что Громов погиб?

Ласси посмотрел на меня почти с сожалением.

— Я пытался помочь вам.

— И это все?

— Это все, — со вздохом подтвердил он.

— Не помню точно ваших слов, но вы упомянули о том, как цените своих сотрудников.

— Это правда, — согласился Ласси.

— Тогда объясните, почему не стали действовать после того, как исчезла Йоханна. Вы знаете, что Громов мертв, у вас есть причины полагать, что и Йоханна оказалась в затруднительном положении. У вас были все основания считать, что эти проблемы могут быть как-то связаны с убийствами целых семей, о которых она писала.

— Вы поэт, Тапани. Журналист должен принимать близко к сердцу только факты, думать, в чем состоит правда, и писать об этом. А вы выдумываете рассказы, даже скорее небылицы. Вы выстраиваете события. Хотя, с другой стороны, воображение — хорошая вещь. В наши дни оно очень нужно.

— Ни один редактор не обойдет вниманием историю подобную этой, — продолжал я.

— Я не вижу здесь никакой истории.

— Вы просто не хотите ее видеть. И я хочу знать: почему.

Ласси откинулся на спинку стула.

— Вы говорите так же, как и ваша жена, — сказал он. — И это не комплимент.

— Что вы имеете против Йоханны?

Ласси покачал головой:

— Вопрос в том, что Йоханна имеет против меня?

— Если вы так относитесь ко всему, то я могу себе это представить.

— Я пытаюсь выпускать газету.

— А Йоханна нет?

— Речь идет не об одной и той же газете. Я говорил вам о том, в каком положении мы сейчас находимся. Некоторые это понимают, другие — нет.

— И Йоханна относилась к тем, кто не понимает?

Я посмотрел на улицу. Казалось, туман давит на окна и старается забраться внутрь.

— Не совсем так, — проговорил Ласси и еще больше подался назад. — Мы живем в трудные времена, но одно становится ясным. Той правды, которую все еще продолжают искать некоторые журналисты, в числе которых Йоханна, больше не существует. Ей не на что опереться, ее ничто больше не поддерживает. Я долго мог бы говорить о конце истории, обесценивании ценностей, о том, что все превратилось в порнографию. Но белые воротнички вроде вас и так об этом знают. Случилось то, что случилось. И нам приходится выпускать газету в этой самой обстановке. Существует чистый лист, который я должен заполнить фотографиями и текстом, чем-то таким, что заинтересует людей. А чем люди интересуются? Сегодня это певичка с ее лошадью. Завтра это может быть знаменитость, которую поймали на карманной краже, и это мне тоже подойдет. У нас есть кадры с камеры наблюдения, которые с близкого расстояния показывают, как эта женщина прячет в своем нижнем белье МР3-плеер, и когда она это делает, вы видите практически все, что можно увидеть, если вы понимаете, о чем речь.

— Поздравляю, — произнес я.

— Вы думаете, что можете позволить себе этот сарказм? Вы, поэт, лучший сборник которого разошелся тиражом двести экземпляров? Наш ежедневный тираж составляет как минимум двести тысяч.

— То есть вы испытали облегчение после исчезновения Йоханны.

— Облегчение — это не то слово, — проговорил Ласси, качая головой.

— И все же очень на это похоже, — заметил я.

— Конечно, в чем-то вы правы, — со смехом согласился Ласси. В его улыбке чувствовалось нечто большее, чем просто некоторое превосходство. Он смотрел на меня с изумлением. — Вы можете придумать все, что вам вздумается. Напишите новую книгу стихов и выразите в них все свои мысли.

Я наклонился вперед, положив локти на поверхность стола:

— Я знаю, что Паси Таркиайнен ваш друг. Или, по крайней мере, бывший друг.

Ласси замолчал. В его отработанном с годами выражении лица на миг появилась какая-то неуверенность, прежде чем ему удалось снова натянуть на себя прежнюю оболочку. Мысленно я поблагодарил Яатинена за то, что снабдил меня этой информацией.

Ласси какое-то время смотрел на меня молча. Потом заговорил:

— Бывший друг.

— Вы вместе играли в одной хоккейной команде.

— С одной стороны, я удивлен тем, что такой бумагомарака, как вы, сумел отыскать что-то, похожее на этот факт, но, с другой стороны, я скорее разочарован. И знаете почему?

Я покачал головой и развел руками.

— Не важно, что было, — продолжал он. — Я не вижу смысла это скрывать. Что в том, что я играл в хоккей с этим парнем, как там вы его назвали?

— Так вы не помните его имени? Еще минуту назад вы говорили, что это ваш старый друг.

Ласси вздохнул и снова натянул привычную маску старого уставшего газетчика. Он скрестил руки на груди.

— Паси Таркиайнен был вашим другом, и вы вместе работали в радикальных организациях, — не оставлял я Ласси в покое. — Про хоккей я узнал совершенно случайно, когда пытался выяснить, какие отношения вас связывали. Из других источников мне стало известно, что вы оба принадлежали к одной из радикальных экстремистских организаций борцов за окружающую среду. Таркиайнен вступил в группу, когда вы уже хорошо были знакомы, не так ли? Вы были молоды, настолько молоды, что верили, будто бомбы способны изменить мир. В прямом и переносном смысле этого слова.

Ласси посмотрел на меня, на его лице появилось знакомое мне выражение, свидетельствующее о том, что он тщательно что-то обдумывает или переживает заново. Между тем я продолжал:

— И когда пятнадцать лет назад кто-то взорвал бомбу в офисах компании «Фортум энерджи», вы были одним из тех, кого допрашивали. Кстати, Таркиайнен тоже. Однако ни один из вас не был осужден; тогда не удалось доказать, что вы имели отношение к преступлению. И все же вряд ли редактор будет стремиться, чтобы эта информация из его жизни стала кому-то известной. И скорее всего, вы не упоминали в своем резюме: подрыв офисов «Фортум энерджи» с такого-то по такой-то год.

Прежде чем ответить, Ласси посмотрел в окно.

— Кто-то когда-то сказал, что тот, кто не был идеалистом в юности, не жил, а тот, кто не стал консерватором к старости, ничему не научился в жизни. Я мог бы добавить к этому, что консерватизм означает реалистичный взгляд на вещи, примирение с реальностью. Ваша информация правильна, в том смысле, что я был молодым идеалистом. Что касается всего остального, я настоятельно рекомендую вам отправиться к чертовой матери.

Я кивнул и мягко спросил:

— А молодой идеалист Таркиайнен тоже стал таким же циничным дерьмом, как и вы?

На лице Ласси снова появилась улыбка превосходства.

— Паси Таркиайнен умер несколько лет назад. И умер ли он идеалистом или циничным дерьмом, я не знаю и не хочу знать. К тому же какое он имеет отношение к нашему делу?

— Возможно, большее, чем вы воображаете. И вы снова лжете. Как давно вы знаете, что Таркиайнен не умер?

Ласси сдержанно ухмыльнулся. Потом потер пальцем переносицу. Похоже, он все-таки немного нервничал.

— Это провокационный вопрос?

— Нет, — ответил я. — Это прямой вопрос, и он имеет отношение к Йоханне. Он имеет отношение и к вашему нежеланию организовать ее поиски, а также неожиданно пропавшему у вас интересу к публикации статьи, которая почти наверняка принесла бы вам новых читателей. Только подумайте: целые семьи были жестоко умерщвлены, честолюбивый репортер пропал, полиция бессильна что-либо сделать. Хрестоматийный случай привлечения внимания публики к прессе. Таркиайнен шантажировал вас?

Ласси рассмеялся, но было видно, что это вымученный смех. Он ничего не отвечал и не смотрел мне в глаза.

— И последний вопрос, — закончил я. — Давайте начнем все сначала. Почему вы не смогли встретиться со мной в своем офисе?

12

Когда мы познакомились с Йоханной, она выполняла поручение редакции. Моя будущая жена работала над статьей о закрытии библиотек, и так уж случилось, что одним из тех, у кого она взяла интервью, был я.

— Вы часто сюда приходите? — обратилась она ко мне, когда мы стояли в фойе библиотеки Каллио, которой оставалось работать всего неделю.

Я был поражен тем, как девушка произнесла этот вопрос.

Я решил воспользоваться ситуацией и в свою очередь спросил:

— Мы нигде не встречались прежде?

Йоханна покраснела так, как получалось только у нее: лишь мимолетная тень розового. Она записала мои ответы в блокнот, поблагодарила меня, развернулась и собралась уходить, когда я спросил ее, как часто она сама посещает библиотеку.

Девушка слегка улыбнулась и снова повернулась ко мне лицом.

— Пару раз в неделю, — ответила она.

И только тогда я по-настоящему разглядел ее глаза. Казалось, они собрали все солнечные лучи, что проникали через высокие многостворчатые окна библиотеки. В глазах молодой журналистки как будто пылали все огни нашего становящегося все более мрачным мира.

— А что вам нравится читать? — продолжал спрашивать я.

Она задумалась на минуту.

— В основном это не художественная литература, — сказала Йоханна, глядя так, будто действительно думала обо мне. — Вещи, связанные с моей работой. Прямо или косвенно.

— А как насчет истории?

— Иногда.

— Романы?

— Иногда.

— Поэзия?

— Никогда.

— Почему же?

— Она меня раздражает. В особенности современные поэты. Хорошо обдуманная намеренная мрачность и непонятность. «Сердце стучало, как молоток, что бил в вечную полночь, а мягкое танцующее покрывало прикрывает ее лакричные виски». Разве можно это читать, да еще и притворяться, будто что-то извлекаешь из этого чтива.

— Допустим, — сказал я, — но вы не могли бы вспомнить имена каких-нибудь поэтов или названия книг стихов, которые прочитали?

Йоханна посмотрела на меня своими прекрасными глазами, назвала пару названий сборников поэзии, потом покачала головой. Я согласился с тем, что стихи, которые она читала, действительно непонятны. Но заметил, что есть и хорошие стихи, что я знаю названия сборников, которые помогут ей изменить мнение о поэзии или, по крайней мере, понять, что в отвергнутом ею целом литературном жанре бывают и исключения.

— А вы такие читали? — несколько недоверчиво поинтересовалась она.

— Да, я такие читал, — сделав ударение на слове «такие», подтвердил я.

Некоторое время мы смеялись друг над другом, потом что-то заплясало в ее глазах.

— Думаю, что вы сможете порекомендовать такую книгу, которая поможет мне изменить прежнюю точку зрения.

— Возможно, — не стал отрицать я.

Девушка проследовала за мной в библиотеку, в отдел поэзии. Я чувствовал ее взгляд на своей шее. И это чувство не было мне неприятно. Я думал о сине-зеленых огнях, что сияют в глазах этой женщины; они напоминали мне цвета радуги ярким солнечным днем.

Мы подошли к полкам со стихами, я вынул несколько книжек финских поэтов и начал цитировать их стихи; на самое дно стопки я положил свой сборник. Йоханна подошла, встала рядом со мной и стала слушать если не с явным интересом, то, по крайней мере, изо всех сил пытаясь продемонстрировать его мне, особенно когда я рассказывал о художественных особенностях каждого поэта, а потом читал по одному стихотворению, чтобы показать, как ясен и понятен их язык.

Йоханна была одета в широкие джинсы, черный свитер с высоким горлом; на ногах было что-то среднее между туфлями и ботинками. И пока мы стояли рядом, я не мог отказать себе в удовольствии вдыхать аромат ее волос, чувствовать тепло ее тела и притяжение этих замечательных, излучающих свет сине-зеленых глаз.

Я взял последнюю книгу, раскрыл ее и прочитал стихотворение. Закончив, я посмотрел на нее. Девушка не была так впечатлена, как мне хотелось бы.

— Я не знаю, — проговорила она.

— Прочитать что-нибудь еще?

— Да, пожалуйста.

Я прочитал еще стихотворение.

— Похоже, вы знаете его наизусть, — заметила девушка. — Вы читаете не заглядывая в книгу.

Она взяла книгу из моих рук, раскрыла ее и, увидев мое фото на титульном листе, подняла на меня взгляд.

— Очень умно, — проговорила она с улыбкой.

13

Я постоял некоторое время в переулке, глядя, как задние огни машины Хамида тают в тумане.

За время короткого пути от вокзала до Темппелиаукио я успел обдумать те прочные узы, что накрепко связали всех нас вместе. Йоханна, Паси Таркиайнен, Ласси Утела, Лаура Вуола, Харри Яатинен и я. Даже госпожа Бонсдорф и Хамид. Не говоря уже об Ахти с Эллиной. Мы бежим тяжело дыша, выбиваясь из сил и жалуясь, каждый в своем направлении, но чем дальше мы бежим, тем ближе становимся друг к другу.

Эллина открыла дверь. Она поздоровалась со мной с теплой улыбкой, умудряясь при этом смотреть почти вопросительным взглядом мне в лицо. Я успел поймать и свой собственный взгляд в зеркале в прихожей и понять его смысл. Мои глаза сверкали так, будто я был зол или даже вне себя от гнева. Мне не хотелось объяснять ей причину этого, вряд ли у меня получилось бы. По крайней мере, не сейчас. Я сказал ей, что хочу поговорить с Ахти.

— Ахти спит.

— Разбуди его.

— Не поняла?

— Разбуди его.

Эллина изумленно посмотрела на меня, потом изумление сменилось явным раздражением. Наконец она смирилась с моей просьбой и, качая головой, отправилась в спальню.

Все в гостиной было мне давно знакомо. Я знал содержимое книжного шкафа Ахти и Эллины наизусть. Книги и то, в каком порядке они стояли, запечатлелось в моей памяти за те десятки раз, когда мы все вместе сидели в этой комнате. Мне не нужно было дотрагиваться до черного кресла перед шкафом, чтобы помнить, какое оно мягкое и обволакивающее. Я помнил, каким ярким был торшер рядом с креслом. Как-то вечером, плавно перешедшим в ночь, мы сидели при свечах, и многочисленные старинные подсвечники отсвечивали темно-коричневой бронзой по другую сторону кресла, на котором, как обычно, лежала книга.

Пусть комната и была мне знакома, я смотрел на все это как в первый раз, одновременно прислушиваясь к шуму в спальне.

Я подумал, что по-настоящему нас удивляют те вещи, которые мы считаем давно и хорошо знакомыми, а потом вдруг выясняется, что мы заблуждались.

— Он подойдет через минуту, — сказала Эллина, появившись позади меня.

— Спасибо.

— Я не понимаю…

Мы сели на противоположные концы дивана, оставив между собой посередине диванную подушку как пограничный знак.

— Ты сегодня сам не свой.

Я ничего не ответил, все еще думая о своем.

— Тапани, — тихо проговорила Эллина, склонившись в мою сторону, — ты, наверное, неправильно понял все то, что я тебе рассказала. О том, что случилось. О Паси Таркиайнене.

— Думаю, я все понял прекрасно.

Она поколебалась.

— Надеюсь, ты не собираешься все рассказать Ахти.

Я посмотрел на нее и уже собирался сказать, что в этом нет необходимости, когда в комнату вошел Ахти.

— Тапани, привет.

Ахти выглядел так, будто за последние сутки потерял в весе несколько килограммов. Он даже будто стал ниже ростом, даже его фигура стала другой. Я знал, что это невозможно, но таково было мое впечатление, когда я смотрел на него, одетого в тренировочные штаны и шерстяной свитер, в толстых спортивных носках на ногах.

Ахти осмотрелся и направился к креслу. Эллина отодвинулась на край дивана. Ахти сел в кресло и обратился ко мне:

— Эллина сказала, что ты хотел о чем-то со мной поговорить.

Я быстро посмотрел на Эллину, потом на Ахти.

— Я не говорил, что хотел о чем-то с тобой поговорить. Я просто попросил ее разбудить тебя.

Ахти сунул руки под свитер и облокотился головой на спинку кресла. Может быть, он пытался и здесь играть роль адвоката, насколько позволяла обстановка и его небрежный наряд.

— Ты сейчас не похож на себя, — сообщил он.

— А каким я бываю обычно? — переспросил я. — Я разговариваю дружеским тоном? Говорю, как кто-то, кто ничего вокруг не замечает? Как кто-то, кто верит всему тому, о чем ему говорят?

Ахти быстро посмотрел на Эллину.

— Сейчас настали трудные времена для нас обоих. Меня укусила крыса, и это перечеркнуло все наши планы. Уверен, что Эллина сообщила тебе, что мы остаемся в Хельсинки.

— Да.

— Прошлой ночью у меня была высокая температура, и мне до сих пор немного не по себе. К тому же я смертельно устал. Если мы что-то можем сделать для вас с Йоханной, мы готовы сделать это. Но никому не будет лучше от того, что ты приходишь сюда, ведешь себя грубо и задираешь Эллину. Наша дружба не дает тебе такого права. Особенно в такие времена, как сейчас.

Я снова перевел взгляд на Эллину. Она сейчас сидела на диване так далеко от меня, насколько позволяли его размеры, положив одну ногу на сиденье.

— Я не пытался задирать Эллину, — возразил я. — Но если так получилось, пусть ненамеренно, прошу извинить меня за это. Что касается того, что может значить дружба в такие времена, полностью с тобой согласен. Но меня немного удивило другое.

Ахти положил ногу на ногу и слегка отклонился влево. Его рука лежала на подлокотнике, подбородок был поднят. В других обстоятельствах эта поза должна была демонстрировать жизненный опыт и тайное превосходство. Но человека делает одежда, особенно если этот человек адвокат. Тренировочные штаны и хлопчатобумажные носки мало гармонируют с попыткой выразить таким образом чувство собственного достоинства.

— Когда исчезла Йоханна, — я посмотрел на часы, — примерно сорок восемь часов назад, я был в панике, как, наверное, любой муж на моем месте. И поскольку у меня нет родственников, я обратился к друзьям. Я пришел сюда. Вы готовились к отъезду. Именно в тот момент. Какое, черт возьми, неудачное совпадение. А когда я рассказал, зачем пришел, Ахти сразу же согласился продать мне пистолет. Обычно ты всегда и во всем педантичен, в особенности если дело касается закона и оружия. Но мне не пришлось дважды просить тебя. При этом я не переставал удивляться, почему наши самые близкие друзья не сообщили нам, что собираются уехать из города.

Поскольку ни Ахти, ни Эллина не выразили желания что-то сказать, я продолжал:

— Я ничего не заподозрил и тогда, когда вы сказали мне, что у вас нет возможности продать свою квартиру — район неудачный, здание в плохом состоянии, в подвале стоит вода, а в крыше зияют дыры. Потом мне пришло в голову проверить эти факты. Выяснилось, что эта квартира никогда не предлагалась на продажу. Никто даже не пытался сделать это. Что касается всего остального насчет здания: квартиру сверху только что продали. Она находится двумя этажами выше. Двумя этажами ближе к дырявой крыше.

Я почувствовал странное жжение в горле, резкое и неприятное. Мне стало больно глотать, и я не мог уже не обращать на это внимания. Перед глазами заплясали тени — физические симптомы усталости, реакция на предательство.

— Все это стало казаться мне странным, — продолжал я, немного прочистив горло. — Я стал думать, почему мои друзья хотят покинуть Хельсинки, если не могут продать квартиру? Зачем уезжать в такой спешке именно сейчас, когда пропала лучшая подруга Эллины?

Ахти подвинул руку на подлокотнике и вцепился в его край пальцами. Это было похоже на то, как будто он пытается бороться с креслом или оседлать его.

— Тапани, я очень болен. Все это утомляет меня.

Я не обратил внимания на его комментарий. Мне нужно было говорить дальше.

— Я подумал, что нужно спросить об этом Ахти. Я был уверен, что всему этому существует разумное объяснение. Ведь я могу доверять Ахти. Он хороший друг, мой старый друг. Но насколько хороший? Я стал задумываться.

Ахти покачал головой:

— Тапани, ты расстроен исчезновением Йоханны. Мы все прекрасно понимаем.

— Я стал думать. — Я говорил, не обращая на него внимания. — Почему Ахти сказал мне, что не работает вот уже два года, хотя я мог бы легко установить, что он вел свое последнее дело на прошлой неделе?

Ахти потер лоб, будто в приступе внезапной головной боли.

— Ты ведь был одним из адвокатов фирмы A-Secure, — уточнил я, — когда они начали набирать силу. Там сидит сборище воров, Ахти. Они не чураются насилия. Они грабят людей, бьют их, могут даже убить. И все же ты работаешь на них.

Какое-то время мы сидели молча. Я думал, куда идти после этого. Уголками глаз я видел, как Ахти посмотрел на Эллину, заметил подобие улыбки на ее лице — не улыбку удивления, а улыбку любви, привязанности. Она кивнула. И он кивнул в ответ.

— Хорошо, — даже не сказал, а как-то прошипел он в ответ. — Не знаю, заметил ли ты это, Тапани, но я никогда особо не распространялся о своей работе. И на это были причины. И у меня были причины для того, чтобы работать на компанию, которую ты сейчас упомянул.

Я попытался не показывать своего волнения. Я заговорил так ровно и спокойно, как только мог:

— Йоханна каким-то образом это вычислила. Она узнала, что ты несколько лет работал на компанию A-Secure. Она пыталась поговорить с тобой об этом. Я узнал это несколько часов назад, когда прочитал сообщения на ее электронной почте. Она связалась с тобой, а потом что-то случилось. Что-то произошло с Йоханной и с тобой. Что могло заставить тебя внезапно засобираться уезжать и начать паковать вещи?

Ахти только хотел открыть рот, когда Эллина, опередив его, заявила:

— Мы все еще твои друзья.

Я посмотрел на нее искоса. Она продолжала:

— То, что произошло, не имеет отношения к тому, останемся мы друзьями или нет. Йоханна — моя лучшая подруга. Мы не знали, что все, черт возьми, получится именно так.

— Когда работаешь на преступников, события, как правило, именно так и развиваются.

— Не совсем так, — вмешался Ахти.

Я быстро посмотрел на него, а он на меня.

— В последний раз спрашиваю, — сказал я, — что произошло?

Они снова кивнули друг другу, следуя заведенному ритуалу.

— Йоханна позвонила мне, — заговорил Ахти. — Она рассказала о тех убийствах, о том, когда и где они произошли. Потом она поделилась своей теорией, которая сначала показалась мне невероятной. Но я сотни раз работал с контрактами A-Secure и прекрасно помнил, с какими компаниями или с какими арендными организациями или владельцами домов напрямую они были заключены. Мне не нужно было просматривать сотни файлов, чтобы понять, что убийства совершались в тех же районах и в тех же домах. Потом я просмотрел книгу регистрации контрактов A-Secure, чтобы сверить даты первых контрактов и время заключения окончательных договоров.

Ахти покачал головой, снова пригладил волосы, на этот раз гораздо более тщательно.

— Это охватывало район за районом: сначала по всем районам города отправляются торговые агенты, а потом сразу же начинаются эти убийства. А после убийств людям приходится заключать контракты на обеспечение безопасности и наблюдения, нанимать телохранителей, устанавливать охранные системы и так далее. Очень быстро компания заработала большие деньги. Йоханна обо всем этом узнала.

Ахти поднял на меня глаза:

— Я не знал, что делать, кому об этом говорить и что именно рассказывать.

— А о полиции тебе не пришло в голову подумать?

Ахти покачал головой:

— Как они смогут нас защитить? Насколько быстро им удастся провести расследование и установить, что следы ведут в A-Secure? К тому же я не мог бы выступить свидетелем. Я знал, что творилось в компании, и прекрасно представлял себе, почему это происходило.

— Кто рассказал тебе об этом?

— Йоханна.

— Это не был кто-то из A-Secure?

Ахти вздохнул.

— Здесь есть еще один нюанс.

— Какой?

— Контракты, о которых я говорю, те, что были подписаны после каждого убийства, были составлены одним и тем же лицом. Я хотел отправиться в Норвегию, потому что готовил эти контракты глава компании. Видишь ли, на самом деле A-Secure состоит всего из двух человек и очень эффективной рекламной кампании. Все остальные являются ее подрядчиками.

У меня появилось предположение, которое показалось мне слишком общим, но стоило его проверить. Я спросил:

— Когда была создана A-Secure?

— Примерно четыре с половиной года назад, — ответил Ахти.

— И кто был ее основателем?

— Харри Розендаль и Макс Вэнтинен.

Я достал из кармана телефон, нашел нужное фото и повернул дисплей в сторону Ахти. Он искоса посмотрел на снимок, поднялся с кресла, взял телефон и, посмотрев на фотографию еще раз, прокомментировал:

— Это Харри Розендаль. Правда, он здесь моложе.

И отдал телефон мне обратно.

Паси Таркиайнен улыбался мне все той же заразительной улыбкой и, казалось, о чем-то спрашивал меня.

14

В квартиру пробрались мягкие сумерки июльского вечера. Предметы в комнате и их тени внезапно всплывали в летнем воздухе, в сгущающемся летнем мраке мягкий диван казался бесформенным. Я слышал шаги Йоханны по деревянному полу кухни, представлял, как она добавляет себе в чай порцию имбиря, помешивает в чашке ложечкой, потом добавляет чего-то еще, может быть меда, и снова помешивает. Мне было слышно негромкое позвякивание ложки в тонкой чашке с широким верхом. Мне казалось, что я слышу даже то, как чашка перемещается в воздухе, хотя такого просто не могло быть.

Йоханна снова входит в комнату и садится возле меня. Я чувствую запах ее волос, чувствую, что от нее пахнет еще и зеленым чаем, куда добавили имбирь и сушеную апельсиновую корку.

— Если хочешь, я и тебе сделаю такой же, — предлагает Йоханна. Ее голос мягко звучит в наступающем сумраке.

— Нет, спасибо, — отказываюсь я.

Она пробует чай, сделав аккуратный глоток. Из чашки возле ее лица идет пар.

— Итак, нас только двое, — говорит она спустя минуту.

Я накрыл ее руку своей.

— Ни родителей, — продолжает она, — ни детей.

Я смотрю ей в глаза. В них ни следа печали. Если что-то в них и читается, то только вера в жизнь, отвага. Она пьет чай из чайной ложки, губы смешно морщатся, когда она опрокидывает очередную ложку в рот.

— Ты смотрел новости? — спрашивает Йоханна.

— Да.

— Мы там когда-то были, это была наша первая поездка вместе.

— Теперь этого места нет.

— Теперь много чего нет.

— Я подумал о том же, — признаюсь я, — что слишком многое теперь исчезло.

— Это будто величина метра постепенно уменьшается.

— Нет, совсем не так.

— Как раз так. — Йоханна улыбается, внимательно смотрит на чашку с чаем, будто оттуда что-то вдруг исчезло. — Метр всегда останется метром. И ни ты, ни кто другой ничего здесь не изменит.

Я смеюсь.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Метр останется метром. Земля горит. И ничего нельзя поделать.

Йоханна смотрит на меня уже без улыбки.

— И нас с тобой только двое. Как ты на это смотришь?

— Я думаю о тебе, — отвечаю я, — я думаю, что всегда буду с тобой.

— Этого тебе будет достаточно? — спрашивает она, не глядя в мою сторону.

— Достаточно, — подтверждаю я. — Но ты неправильно об этом говоришь. Я счастлив быть с тобой. Вот что я хотел сказать.

Она снова пробует чай, ее верхняя губа оказывается примерно в полусантиметре над верхним срезом. Она осторожно пробует горячий чай и внимательно и сосредоточенно глотает его. Мы сидим молча.

— Что ты думаешь обо всех этих новостях? — интересуется она.

— Они не удивляют меня, — отвечаю я. — Это не произошло неожиданно, будто не было никаких знаков, предупреждавших, что все это не может продолжаться долго.

В последних солнечных лучах танцевали немногочисленные пылинки.

— Как долго мы уже вместе? — спрашивает она и сразу улыбается.

— А ты не знаешь?

Она смеется.

— Глупый, — говорит она, — я спрашиваю, потому что хочу узнать, помнишь ли об этом ты.

— Конечно помню. Шесть с половиной лет.

— Удивительно, ты помнишь.

— Конечно помню.

Йоханна все так же пьет чай. Теперь он немного остыл, и она может просто пить его, как воду.

— Лучшие годы в моей жизни, — признаюсь я.

— Эти годы?

— Да, — отвечаю я, — эти последние шесть с половиной лет.

— И в моей тоже.

Она отталкивает ложечкой кусочки имбиря в чае, затем собирает их с краю. Когда там набирается достаточное количество имбиря, она вылавливает его из чашки. Я слышу хруст сырого имбиря у нее во рту. Я так люблю эту женщину, все ее привычки, даже те, что мне кажутся сумасшедшими.

— А что бы ты изменил, если бы мог? — спрашивает она, доев имбирь и запив его глотком чая.

— Не знаю, — признаюсь я. — Когда-то я прочитал в одной книге, что если где-то изменить хотя бы одну маленькую вещь, то изменится весь мир вокруг. Наверное, это правда. По крайней мере, я думаю, что это правда. Если бы я попробовал что-то изменить, то случайно могло бы измениться и все остальное, те вещи, которые мне совсем не хочется менять. Поэтому не хочу менять ничего.

Я чувствую прикосновение плеча Йоханны. Оно напряжено. Мышцы под ее рубашкой похожи на маленькие твердые шарики.

— Ты не стал бы менять даже сегодняшний день? — уточняет она.

— Даже сегодняшний день.

Йоханна ставит чашку на кофейный столик, и она сразу же отбрасывает на нем тень, мягкие, практически невидимые темные контуры.

— Может быть, я была не права, — говорит Йоханна.

— Ты о чем?

— Раньше я думала, что если приходит новость вроде той, что мы узнали сегодня, значит, весь мир разваливается.

— Он не развалится.

— Да, теперь я тоже это знаю.

Мы снова сидим в молчании. Где-то открывается и закрывается дверь. Короткий удар, звук эха, потом снова все стихло.

— И что теперь? — говорит Йоханна.

— Ты о чем?

— Что будет после сегодняшнего? Что впереди?

— Думаю, что ничего особенного не произойдет. Мир продолжает вертеться, мы любим друг друга.

— А потом?

— Как я сказал, мир и дальше будет вертеться, а мы любить друг друга.

Она смеется.

— Ты как человек-пластинка.

— Ну, ты сама вышла за меня замуж.

— Да, и я ошибалась.

— В чем же?

— Я ошибалась в том, что думала, будто для счастья нам нужен кто-то еще.

— А что тебе нужно?

Она проводит двумя пальцами по моей руке. Это приятно, но немного щекотно. Танец пылинок становится просто сумасшедшим: в комнату вихрем врывается поток воздуха. Наверное, через окно на кухне.

— Что тебе нужно для счастья? — снова спрашиваю я.

— Все это. Ты. Мы.

Мы сидим молча.

— Ты сегодня что-то написал?

— Я пишу каждый день, — отвечаю я. — Это нужно мне, чтобы знать, куда мы идем.

— О чем ты пишешь? Что-нибудь хорошее?

— Может быть.

— Ты не знаешь?

— Иногда ты знаешь сразу, иногда нужно подождать.

— А как сейчас?

— Будет ясно чуть позже, — говорю я. — А может быть, гораздо позже.

Йоханна поворачивается ко мне. Она поднимает ноги и кладет их мне на колени. Ноги голые, пятки почти холодные, несмотря на то что стоит очень теплый летний день. Я растираю ей ноги, согреваю пятки в руках. Эти две маленькие пятки помещаются в моих ладонях.

— Не хочу этого говорить, — спустя какое-то время произносит она.

— Тогда не говори.

— Но оно само просится.

— Тогда, думаю, тебе придется высказаться.

Она минуту молчит.

— Что будет, если с кем-то из нас что-то случится?

— Что-то плохое? Или что-то такое, чего нельзя изменить?

— А разве есть разница?

— Очень большая разница.

— Что, если кто-то из нас умрет?

— Другой останется жить.

— Нет, будет не так.

Сквозь раскрытое кухонное окно слышно, как кто-то въезжает во двор на велосипеде и ставит его у специальной решетки. Потом щелкает замок. Дверь в наш дом открывается и снова закрывается.

— Жизнь продолжается, — произношу я.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что так и есть.

— За исключением случаев, когда это не так.

— Не знаю, — неохотно признаю я. — Всему свое время.

— Если что-то произойдет со мной, — говорит она, — то надеюсь, это не сломает тебя. Надеюсь, что твоя жизнь будет продолжаться.

— И наоборот, — дополняю я.

Пылинки уже не так светятся, танцуя в солнечных лучах.

— И все же, — продолжает она, — если со мной что-то случится и твоя жизнь станет продолжаться не в том направлении, я обязательно приду, чтобы сказать тебе об этом.

— Так я и знал, что будет ловушка.

— Естественно, — улыбается Йоханна, — это ловушка.

Я глажу ее ноги и смотрю ей прямо в глаза. Нас окружает мягкая надежная темнота, а на губах Йоханны играет улыбка. Жена как будто собирается заснуть или рассмеяться.

15

— Ты должен понять. — В словах Эллины не было убежденности. Она сама не верила тому, что говорит.

Дружба не заканчивается стремительно, громким ударом. Она идет к концу постепенно, с глухим треском. Я отметил, что Ахти ничего не говорит. Тогда я пошел к двери, надел куртку и обувь. Стоя в дверях, я зачем-то обернулся. Ахти и Эллина стояли в другом конце коридора. С тем же успехом они могли стоять в любом другом месте.

Что тут можно было сказать? Давайте предадим память о лучших днях, о том, как весело мы проводили время вместе? Давайте не дадим малому разрушить большее, что-то такое, что когда-то было прекрасным? Я пробовал перебрать все варианты. Но не смог придумать ничего лучше, чем просто сказать:

— До свидания.

Я шел, погруженный в мысли, к перекрестку, который видел на кадрах видеонаблюдения и где ничего не смог обнаружить.

Солнце село рано, небо совершенно потемнело. Дождь, которому не было ни конца ни края, на какое-то время стал не таким сильным. Небо то тут, то там сбрасывало небольшие капли дождя, словно сначала намеревалось засеять ими землю, но потом вдруг передумало и решило сберечь семена для себя. Шагая вниз по улице, я не обращал внимания ни на проезжающие мимо и гудящие в клаксоны машины, ни на толкавших меня пешеходов.

Повсюду стоял кислый запах горелого пластика, но я не стал оглядываться и искать его источник. Запах преследовал меня несколько минут. Я вытер с лица капли дождя и вдруг понял, что где-то оставил перчатки. На противоположной стороне улицы была гостеприимно распахнута дверь в дискотеку; ровные, громкие, угрожающие звуки притягивали к себе толпу. Я посмотрел на часы и на телефон. Время все шло. Йоханна не звонила.

Последние два дня стали для меня как вся жизнь: прожорливая, полная лжи, безнадежная. Автобусы и легковые машины проезжали мимо, их моторы урчали, а выхлопные газы оставляли ощущение сухости в моем горле, и я не мог сглотнуть. Я чувствовал во рту тошнотворный вкус бензина и выхлопов. В мою сторону ринулась толпа подростков, я подался в сторону, чтобы избежать встречи с ними. Это мне удалось, и они пробежали мимо. Не знаю, на каком языке они перекрикивались и почему бежали. Подростков преследовали двое охранников. Их язык я понимал. Молодые люди продолжали бежать, не обращая внимания на то, что охранники на финском языке приказывали им остановиться.

Я подошел к перекрестку и увидел камеру, закрепленную болтами на стене на высоте примерно десяти метров. Капли дождя падали мне на веки, будто пытаясь разбудить меня. Я посмотрел туда, куда была направлена камера. Мне был виден перекресток, обе улицы — Урхо Кеккосена и Фредрикинкату. Сотни людей, машины, огни. Все то же самое, как тогда, когда я пытался отыскать Йоханну.

Иногда вы не можете чего-то увидеть, пока не перестанете смотреть на эту вещь. Так говорил мне Яатинен.

Я позвонил ему.

Не могу сказать с уверенностью, но думаю, что семь моих спутников, сидевших за соседними компьютерами, были теми же самыми людьми, с которыми я сидел рядом в прошлый раз. Озабоченные, сосредоточенные взгляды, казалось, прилипли к их лицам.

Мы находились в том же служебном помещении. С помощью пароля я открыл базу данных. На пути от проходной до второго этажа мы с инспектором едва успели обменяться несколькими словами. Яатинен сегодня не выглядел таким усталым, как это было прежде, но на его лице было все то же выражение досады и отстраненности, будто он хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте. Впрочем, наверное, он и тогда выглядел бы таким же сердитым. Этого я раньше в нем не успел заметить.

Я слышал, как стучат сильные пальцы по клавиатуре. Дальше должны были бы последовать любопытные взгляды, но когда я быстро оглянулся, то увидел, что никто не обращает на нас ни малейшего внимания. Яатинен сидел прямо перед компьютером и смотрел на меня так, будто собирался что-то сказать. По выражению его лица я понял, что его мысли витают где-то в другом месте. Что бы инспектор ни собирался сказать мне, он явно не спешил с этим. Потом он стал помогать себе рукой: указал на экран, а потом сказал, что уйдет и вернется через полчаса. Я заверил, что то, что я собираюсь сделать, не потребует так много времени.

Яатинен снова посмотрел, даже не на меня, а куда-то сквозь меня. Потом, не говоря ни слова, развернулся и вышел из комнаты. Его шаги были быстрыми и злыми. Он исчез на лестнице, оставляя за собой легкое ощущение раздражения, которое грозило заразить и меня. Я приступил к работе.

Просто невероятно, как много камер слежения было здесь установлено. Некоторые из них были выключены, но достаточное количество продолжало работать, передавая на компьютер четкую запись почти всей местности в центре города. Некоторые улицы и перекрестки можно было рассматривать под разными углами и с разной высоты.

Я вернулся в то же время и на то же место, которое уже просматривал. Угол Фредрикинкату и улицы Урхо Кеккосена, географическая точка, в которой в последний раз был зафиксирован телефон Йоханны. Картинка так же передавала блестевшую от дождя улицу. Я начал отслеживать одно изображение за другим.

Когда приблизился момент выключения ее телефона, я инстинктивно подался вперед. Картинка была такой же неясной, как и прежде, и все так же больше напоминала полотно художника, чем фотографию. Почти за минуту до нужного времени я заметил нечто на другом краю улицы Урхо Кеккосена, но меня отвлекло содержимое почтового ящика Йоханны.

В этот момент «нечто» напоминало пару мазков, быстро перемещавшихся по экрану. Сначала из двух мазков оно превратилось в несколько, потом стало напоминать человеческую фигуру с ясно различимыми индивидуальными чертами. Походка, манера оглядываться по сторонам, засовывать руку в карман. Я смотрел на нее чуть дольше, чем требовалось, чтобы понять, что оказался прав.

Человек дошел до угла улицы, что-то вынул из кармана, дотронулся до предмета другой рукой и снова сунул его в карман. В тот самый момент телефон Йоханны был отключен от сети. Через перекресток проехал большой грузовик, а за ним — машина скорой помощи с включенным световым сигналом. На миг картинка снова напомнила полотно импрессионистов, и я понял, как плохо я рассмотрел ее в первый раз. Когда грузовик и «скорая помощь» проехали мимо, фигура на секунду остановилась у перекрестка и застыла так неестественно, что на минуту можно было усомниться, человек ли это.

Я поставил изображение в режим паузы и увеличил его. Фигура вырастала в размере и становилась все более различимой. Когда во весь экран появилось лицо, я настроил яркость и откинулся на стуле. Передо мной был Громов с его вечной щетиной на подбородке.

16

От: Громова Василия

Кому: Лехтинен Йоханне

Отправлено: 21 декабря, 01:37

Тема: Одно последнее одолжение

Йоханна,

я в последний раз хотел бы выяснить наши отношения. Ты сказала, что счастлива в замужестве и мы с тобой останемся просто коллегами. Но я понимаю, что над этим заданием ты не захочешь работать с кем-то другим, даже если мне это будет неприятно. Вместе с тем я искренне готов приветствовать твое решение отныне работать с другим фотографом. Но я хотел бы попросить тебя о небольшом одолжении. Прежде чем наши пути разойдутся, я хотел бы, чтобы ты снова вспомнила все то, через что нам пришлось пройти вместе. Помнишь, как в Косове мы были под обстрелом? Помнишь то плечо, к которому ты тогда прислонилась, и того, кто стал для тебя защитой? А помнишь, как наш автобус сломался на самом берегу моря в Арктике и холодный ветер пронизывал до костей всех нас? Помнишь, что ты сказала, когда мне удалось снова завести мотор? Я помню. Ты сказала, что будешь мне благодарна всю жизнь. Всегда, Йоханна. Такими были твои слова. И теперь я прошу тебя об одолжении. Если то, что ты тогда говорила, было сказано искренне, ты сделаешь для меня это. Ты согласишься на это, чтобы быть честной и перед собой, и передо мной. Ты согласишься поговорить об этом с глазу на глаз, и ты скажешь мне правду. Думаю, что я прошу от тебя не слишком много и ты можешь сделать это для человека, который спас тебе жизнь. Если же после нашего разговора ты все еще будешь считать меня лишним в твоей жизни, я приму это. Но я прошу дать мне еще один шанс поговорить с тобой наедине. Если ты не согласишься, боюсь, мне снова придется просить тебя об этом через третьих лиц.

Василий

17

Я нашел дом с террасой в Маунуле, рядом с Кескуспуисто, в северной части парка. Фасад построенного в пятидесятых годах здания таунхауса был выполнен из красного кирпича. Оно состояло из шести домов. Судя по освещенным окнам, выходящим на улицу, все они были заселены. Квартира Громова была предпоследней справа. Бледный свет падал из окна верхнего окна.

Мне легко удалось получить этот адрес, но заставить Яатинена заинтересоваться им оказалось невозможно. Когда я показал ему сообщения с почты и данные видеонаблюдения, он заметил, что ему понятно мое желание, чтобы эти вещи были связаны между собой. Тогда я потерял терпение. Мое желание? А когда я попросил его пойти со мной, он отказался, сославшись на занятость. Тем и закончился наш разговор.

Я попросил Хамида остановить такси и заглушить мотор перед небольшим парком напротив здания. Деревья, кусты и затемненные фонарные столбы обеспечивали некоторое укрытие, чего пока было вполне достаточно. Я не собирался звонить в дверь. Мне не хотелось снова допустить ошибку, как тогда в Яткясаари; боль и ссадины не давали мне забыть об этом. Самым правильным, как мне казалось, было сначала понаблюдать за ситуацией, потом подойти к дому и дожидаться темноты, прислушиваясь, как дождь мягко падает на деревья и кусты, как его капли в ритме барабана стучат по мертвым влажным листьям.

Я перешел улицу и пошел по тропинке между деревьями. Влажный песок то скрипел под ногами, то издавал какие-то хлюпающие звуки, несмотря на все мои старания ступать бесшумно. По краям тропинки было суше, соответственно тише были мои шаги. Пройдя по ней немного, я заметил поворот, который вел прямо к дому. Здесь тропинка поднималась в гору, за десятки лет она была утрамбована пешеходами до самых корней деревьев. Я старался ступать осторожнее, чтобы не споткнуться в темноте.

Задняя сторона двора не была обнесена забором. Здесь была лужайка, которая заканчивалась прямо возле края деревьев. Минуту я пытался высмотреть что-нибудь в окнах, но, не заметив там никакого движения, пересек небольшой каменный дворик и подошел вплотную к дому. Только теперь я заметил двойную дверь. Та, в которой замок, была приоткрыта примерно на сантиметр.

Я прислушался. Дождь барабанил в оконные стекла, наполнял шуршащими звуками близлежащие деревья. Где-то взревел двигатель машины, ненадолго притих, потом снова взревел. Никаких звуков, характерных для человека. В воздухе витал слегка горьковатый аромат, будто земля была слишком мокрой, промокла на много лет вперед и устала от этого.

Дверь открылась без звука. Небольшая комната с камином, украшенным богато и со вкусом. В задней части комнаты находилась лестница, ведущая на второй этаж. Я поднялся по ступеням в гостиную, которая переходила в кухню и столовую, располагавшиеся со стороны фасада. Через освещенное крыльцо в комнату проникал свет. Я остановился и прислушался. Единственное, что было слышно, — это биение моего сердца. Оно, казалось, отражалось от стен, увешанных фотографиями в рамках. Посреди гостиной располагалась лестница с перилами, заключенными в ажурную решетку. Казалось, свет, который я видел с улицы, отражается от верхних ее ступеней.

Я поднимался сразу через две ступени, потом увидел лампу на ночном столике, заливающую комнату мягким светом, и наконец услышал чуть спереди и правее от меня глухой голос, в котором звучало сдавливающее горло страдание:

— Кто здесь?

Я узнал голос Громова, несмотря на то что он был каким-то грубым и хриплым, будто его обладатель долгое время боролся за глоток воздуха. Я сделал шаг в комнату. Громов не пошевелился. Он лежал на кровати полностью одетый, скрестив руки мокрые от крови. В комнате стоял запах фекалий.

— Я не чувствую своего тела, — проговорил Громов так, что было видно: каждое слово давалось ему с трудом.

Я смотрел на него, плавающего в луже собственной крови. И тут я вспомнил, зачем я здесь.

— Где Йоханна?

— Я не чувствую своего тела, — снова проговорил он, будто не слышал моего вопроса.

— Василий, послушайте меня. Вы здесь один? Йоханна была здесь?

Громов издал какой-то скрежещущий звук, перешедший в бессвязное бормотание, которое закончилось приступом удушья.

— Василий, — обратился я к нему, — вы должны мне помочь. Я разыскиваю Йоханну и знаю, над какой темой вы работали вместе. Я знаю о Целителе и о Паси Таркиайнене.

Я подошел к Громову на пару шагов ближе и остановился На груди у него была вмятина, по цвету более темная, чем кровь. Его лицо казалось на удивление спокойным, учитывая тот факт, что через грудную клетку этого человека, содрогавшуюся от конвульсий, утекала жизнь. Похоже, он был парализован. Наверное, пуля, выпущенная ему в грудь, проделала дыру и в позвоночнике.

— Я знаю и о вас, — продолжал я, — читал ваше письмо Йоханне.

Я уже собирался достать свой телефон и продемонстрировать ему, когда Громов заговорил:

— Там есть кое-что еще… Не только Таркиайнен…

Я снова опустил телефон в карман. Громов что-то проговорил, но я не разобрал и наклонился ближе. Через минуту я понял: он говорил о любви.

— Я сделал это ради любви.

— Что? — переспросил я. — Что вы сделали ради любви?

Громов выглядел так, будто ему не хватало воздуха. Он очень старался обойтись минимумом слов.

— Йоханна. Я хотел, чтобы она поняла, что я все еще ее люблю. Таркиайнен обещал помочь мне.

— Как Таркиайнен мог вам помочь?

Вопрос прозвучал так беспокойно и громко, что, казалось, вызвал эхо в комнате. Слова звучали из самой глубины моей души.

— Йоханна не стала бы меня слушать. Мне был нужен еще шанс.

— Шанс на что?

— Я хотел, чтобы она поняла, что я люблю ее.

— Разумеется. А для того, чтобы показать, что любишь ее, ты обманул своего давнего партнера и коллегу и отдал ее в руки убийцы.

— Таркиайнен обещал, — продолжал Громов хриплым голосом, — что заставит Йоханну понять мое положение. Он сказал, что должен встретиться с ней, потому что у него есть информация о Целителе, которой он готов поделиться с ней только при личной встрече.

Громов говорил полушепотом, выдавливая из себя слова одной очень быстрой, скомканной фразой.

— Таркиайнен знал очень много, — произнес он так, будто только что пробежал длинную дистанцию. — О Йоханне, обо мне, все. Я решил назначить встречу с Йоханной, сказал ей, что держу в руках конец этой веревочки. Таркиайнен должен был поговорить с ней, а потом привезти ее сюда. Здесь мы могли бы поговорить наедине.

Громов замолчал. Создавалось впечатление, что он налетел на стену и пытается восстановить дыхание. Похоже, воздух перестал поступать в его легкие и теперь только выходил оттуда. Ему удалось выдавить из себя еще несколько слов:

— Но вместо этого сюда явился Вэнтинен. И видите, что он сделал со мной.

— Телефон Йоханны, — перебил его я, — вы держали его в руке.

Громов постарался кивнуть. Его глаза закрылись, подбородок дернулся.

— Я должен сказать еще одну вещь, — выдавил он.

Я посмотрел ему в глаза, где сменяли друг друга надежда и отчаяние. Как у человека, висевшего на веревке, которого еще можно спасти, если ослабить петлю. Я ждал невыносимо долго и уже собрался начать поиски телефона, когда Громов снова заговорил:

— Вы не знаете, что при этом чувствуешь.

Я промолчал.

— Вы не знаете, что такое любовь. Вы не знаете, что значит терять любовь, — произнес он, — а потом снова обрести ее.

О чем он говорил? Я молча наблюдал за его блестящим от пота лицом, с которого оказались смыты все краски.

— Йоханна была моей дольше, чем вашей. Вы не все знаете.

Громов смотрел так, будто собирался улыбнуться, но не мог. Я сунул руки в карманы куртки, ужасно равнодушный жест, если учесть, что передо мной лежал умирающий человек с дырой в груди.

— В молодости мы были любовниками, — сказал он, и если только в голосе человека, которого вот-вот покинет жизнь, могут прозвучать триумф и гордость, то Громов говорил именно так. — Это было двадцать лет назад. Пока она не бросила меня. По недоразумению. А потом жизнь снова свела нас. Я всегда был однолюбом.

Я посмотрел на окровавленную фигуру на кровати и вынул руки из карманов.

— Если верить Йоханне, вы можете быть кем угодно, только не однолюбом, — возразил я.

Он вздохнул, и это прозвучало как трение металла по металлу.

— Мне хотелось, чтобы она ревновала меня. Чтобы почувствовала те же терзания ревности, что и я.

Я покачал головой, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Ему оставалось дышать не больше нескольких минут. Но я видел все то же грубое превосходство в его взгляде. Было непонятно, откуда он только берет для этого силы.

— Тогда она узнала бы, каково это чувствовать, — проговорил он до того нормальным голосом, что я чуть было не подпрыгнул.

— Где телефон Йоханны? — спросил я.

— Йоханна все еще любит меня. Знаете, как я узнал это?

— Перестаньте нести чушь. — Я попытался повысить голос. — Мне нужен ее телефон.

Громов снова попытался вдохнуть воздух, потом вдруг захлебнулся, и его глаза закрылись. Когда ему все-таки удалось вдохнуть, он снова посмотрел на меня победителем.

— Я кое-что знаю.

Я не отвечал.

— Когда Йоханна оказалась в беде, она не захотела звонить вам.

Я смотрел на него и одновременно страстно желал, чтобы он умер и чтобы выжил.

— Вы лжете, — сказал я и подумал, не услышал ли он в моем голосе неуверенность?

— Зачем мне лгать? — заговорил Громов, снова собравшись с силами. — Посмотрите на меня. Я говорю вам то, что было на самом деле.

— Если бы Йоханна могла, она позвонила бы мне.

— У нее была возможность вам позвонить, — прохрипел он.

В этот момент его грудь перестала вздыматься. Фотограф тоже заметил это и постарался говорить быстрее. Но ему удалось сказать немного:

— Но она не позвонила.

Неожиданно на его лице появилось выражение удивления, он несколько раз открыл и снова закрыл рот. Голова чуть приподнялась над подушкой, но тут же упала обратно. Глаза застыли, уставившись в потолок.

Удушливая влажность, запах разложения, исходивший от мертвого тела Громова, мои собственные гнетущие, давящие грудь мысли — все это просто не помещалось на этом крохотном пятачке. Его последние слова как будто отдавались эхом от стен и звучали еще убийственнее, чем в тот момент, когда слетели с его уст. Прежде чем уйти, я огляделся вокруг, быстро проверил ящики стола и шкафы в поисках телефона, но так и не смог его отыскать. Уже в дверях я снова оглянулся. Громов лежал без движения в темной луже, похожий на большую сломанную куклу. Я не знал, что говорить и что думать, и, выключив свет, побрел вниз по лестнице.

Прежде чем я вспомнил фото с камеры наблюдения, я еще раз обошел темный полупустой второй этаж квартиры Громова. Там была вешалка, на которой висел темный плащ фотографа. С первого взгляда я понял, что карманы пусты, поскольку было видно, что плечи и рукава его свисали свободно, не отягощенные дополнительным весом. Но когда я тщательно обшарил их, оказалось, что я был не прав. Левый карман оказался пуст, но то, что я искал, обнаружилось в правом — телефон Йоханны. Я держал его в руке, будто это было нечто большее, чем просто кусок пластика с электронной начинкой, будто ожидал услышать от него рассказ о том, что же на самом деле произошло. Но когда я нажал кнопку включения, аппарат никак на это не отреагировал.

Потом я вдруг услышал долетевший с улицы звук подъехавшей машины. Судя по всему, она мчалась на большой скорости, а потом вдруг резко остановилась. Но прежде чем водитель заглушил двигатель, я успел выглянуть из окна. Это был спортивный автомобиль черного цвета, в котором сидел всего один человек. Распахнулась водительская дверца, и из машины вышел Макс Вэнтинен. Отпрянув от окна, я лихорадочно огляделся.

Пока Вэнтинен открывал дверь ключом, я втиснулся в пространство между шторами и стеной у окна. Вэнтинен вошел в дом тяжелым, но быстрым шагом, потом резко остановился. Я не видел его, но чувствовал его присутствие где-то рядом, в нескольких метрах от себя. На миг мне показалось, что я слышу его дыхание, биение сердца и даже то, как кровь бежит по его венам.

Через какое-то время, показавшееся мне непереносимо долгим, послышались шаги, поднимающиеся на третий этаж. Мне оставалось только надеяться, что я не оставил после себя открытыми ящики стола или дверцы шкафа и не забыл в комнате ничего такого, что могло бы поведать ему о моем присутствии здесь. Но, по-видимому, Вэнтинен все же что-то заметил, потому что быстро прогромыхал вниз по лестнице и вышел из дома. Я услышал, как снова взревел мотор уносившегося прочь автомобиля. Лишь спустя какое-то время я осмелился пошевелиться.

Страх заставил мои руки дрожать, когда я выглянул за дверь. Дыхание участилось. Несмотря на то что я видел, как машина Вэнтинена уехала, все же решил уйти через заднюю дверь и той же дорогой, которой пришел сюда.

Открыв дверь, я минуту вслушивался в бормотание дождя, звуки, которые издавали капли воды, падавшие на камни внутреннего дворика, водосточный желоб и кусты вокруг меня. Деревья аллеи в нескольких метрах от меня стояли тихо и неподвижно, будто соблюдали минуту молчания. Громов был мертв. Я находился совсем рядом с убийцей. И мне даже не пришло в голову вспомнить о пистолете, который я все еще носил с собой в кобуре. С другой стороны, зачем он мне вообще? Я просто хотел найти Йоханну. Я снова и снова слышал слова Громова. То, что он сказал, конечно, было возможно, но звучало как-то неправдоподобно. Телефон Йоханны жег меня через карман джинсов, но батарея в нем была разряжена. Там можно было бы найти ответ на последние слова Громова или что-нибудь еще: запись звонков, сообщений, пометки или изображения, которые могли бы оказаться ключом к исчезновению Йоханны несколько часов назад. Наверное, они прояснили бы многое.

Тропинка тянулась между скользкими корнями деревьев. Где-то я ступил в лужу, где-то нога утонула в грязи. Я осторожно прокладывал себе путь по кромке дорожки, когда вдруг услышал за собой голос:

— Как я только не догадался?

Я обернулся и увидел, как из-за большого раскидистого дуба на тропинку вышел Вэнтинен. В его руке был крупнокалиберный пистолет. Возможно, тот самый, из которого он стрелял в Громова и из которого были убиты целые семьи.

При скудном свете лицо Вэнтинена выглядело холодным и уродливым. На голову был накинут капюшон плаща. Край капюшона отбрасывал тень на верхнюю часть его лица, кончик носа и щеки. Мне не было видно даже его глаз.

— Как могло случиться, что такой любопытный тип, как ты, все еще жив? — спросил он.

— Тебе нет смысла убивать меня, — не слыша себя самого, проговорил я. — Это никому не принесет пользы.

— Никому? — переспросил Вэнтинен.

Холодный дождь приклеил мои волосы ко лбу, щекотал макушку. Огни ближайшего таунхауса пробивались где-то с левой стороны. Я старался смотреть на Вэнтинена как можно спокойнее, но все еще не мог разглядеть его глаз в темной тени, которую отбрасывал капюшон его плаща. И все же в его вопросе слышался искренний интерес.

— Никому из вас двоих, — уточнил я, — ни тебе, ни Таркиайнену.

Вэнтинен быстро кивнул:

— Конечно, он тоже в этом замешан. Но у нас разница во взглядах. Паси такой идеалист. Он всегда пытался изменить этот мир. С другой стороны, меня уже тошнит от всего этого.

Глядя на ствол пистолета, я не мог отогнать от себя мысль о Громове. Я решился спросить:

— Таркиайнен все еще жив?

На миг губы Вэнтинена растянулись в улыбке.

— Но ведь тебя больше интересует, как себя чувствует твоя жена, или нет?

Он был прав.

— Где Йоханна? — спросил я и понял, что мой голос дрожит. Дождь, ветер и почти минусовая температура заставили меня промерзнуть до костей.

— Не думаю, что должен говорить тебе об этом.

Ствол пистолета поднялся вверх на пару сантиметров.

— Лучше будет, если ты умрешь ничего не зная. Дурачки вроде тебя, со слишком длинным носом, как правило, вызывают у меня омерзение. Вот ты, например. Ведь если бы ты не пришел ко мне в бар, скуля по поводу своей пропавшей старушки…

Мне нужно было как-то выиграть время.

— Таркиайнен, — снова проговорил я, цепляясь за соломинку. — Ведь это он начал все это?

Улыбка Вэнтинена стала еще шире.

— Ладно, — проронил он. В его голосе невольно послышались нотки превосходства. — Давай постоим под дождем и поговорим. Как это все началось? Паси мечтал о том, чтобы сделать этот мир лучше, чем он есть на самом деле. Этот меняющийся климат. Он говорил, что кое-кто из людей должен бы ответить за то, к чему в конце концов привели их дела. И я поддержал его: почему бы нет?

Улыбка испарилась с лица Вэнтинена, и ствол пистолета снова пополз вверх.

— Паси говорил, что готов перейти к серьезным методам. Но так все говорят до тех пор, пока на самом деле не приходится применять эти самые серьезные методы. То же самое было и с Паси. Сначала — пустая болтовня, а потом — хныканье. Я думал, что все будет просто. Мы убьем несколько ублюдков и соберем денежки. Но с Паси появились проблемы. Прежде всего, он не захотел стать Целителем. Мне пришлось стать дирижером этого проклятого оркестра, взять все на себя.

Я попытался незаметно посмотреть вокруг. Но это не укрылось от Вэнтинена.

— Ты хочешь все это выслушать или попытаешься улизнуть? Мне все равно. Я просто стою здесь и пытаюсь решить, стрелять тебе в голову, в шею или в грудь.

Меня передернуло. Я не сводил глаз с его лица, скрытого тенью. Он стоял примерно в четырех метрах от меня. Вокруг ничего не было слышно, кроме шума дождя. Ни машин, ни людей. И где бродят эти чертовы опасные обитатели парков, когда в них действительно нуждаешься?

— Я думал, тебе будет интересно, — продолжал Вэнтинен. — Теперь, если ты не возражаешь, перейду к твоей жене, вот уж действительно человек, который для меня как заноза в заднице. Будешь слушать или нет?

Я кивнул, содрогаясь от холода, который успел уже проникнуть глубоко, до самых костей.

— Я так и думал, — проговорил Вэнтинен. — Это было как последняя соломинка, последнее недоразумение во всем этом чертовом бардаке. Конечно, не во всем виновата твоя жена, эта чертова любопытная сучка. Ну, ты сам знаешь.

Он улыбнулся и стал рассказывать дальше:

— У Паси была мечта. Он хотел, чтобы кто-то из журналистов сумел понять, что он делает. Если хочешь, Паси мечтал выглядеть ангелом в глазах публики. Он всегда говорил, что, когда люди поймут, чем мы занимаемся, почему мы делаем это, они сразу же согласятся, что все это необходимо.

Теперь Вэнтинен почти смеялся, ствол пистолета ходил вверх и вниз.

— И, что самое удивительное, Паси думал, что они присоединятся к нам. Как тебе эта идея?

Я ничего не сказал. Вэнтинен заметил, что я дрожу.

— Ты дрожишь от возбуждения. Я не был столь же преисполнен энтузиазма. Но это меня не остановило. Мы все-таки сделали на этом чертовски хороший бизнес.

— Итак, Таркиайнен тоже замешан в этом, — произнес я.

— Ну, он в какой-то степени был вынужден заниматься этим. Паси очень скептически относился к охранной компании. Если напуганные люди, как он считал, узнают об этой бизнес-схеме, это сразу же настроит их против нас. Поэтому нам и был нужен журналист, кто-то, кто смог бы увидеть за этим более полную картину и преподнести широкой аудитории нашу, более благоприятную для него версию событий. И Паси решил, что этим журналистом станет его бывшая жена.

— Но они никогда не были женаты! — воскликнул я. — Где сейчас Йоханна?

Вэнтинен коротко и зло рассмеялся.

— Ты не понимаешь? Я не собираюсь тебе это говорить. Ты хотел узнать, как все это началось? Теперь ты знаешь. Больше я не собираюсь ничего тебе рассказывать.

Минуту он стоял молча. Дождь барабанил по деревьям, плясал на мокрой земле. Где-то неподалеку, в глубине парка, слышался визгливый, жалобный вопль бензопилы или мопеда. Но это было слишком далеко от меня, чтобы я мог извлечь из этого какую-то пользу. Мне нужно было во что бы то ни стало продолжить нашу беседу.

— Но почему?

— Почему — что?

— Вообще почему, — сказал я, глядя туда, где должны были находиться его глаза, но не видя ничего, кроме черной тени. — Почему ты не хочешь сказать мне, где Йоханна? Почему ты убивал невинных людей?

Вэнтинен пожал плечами так равнодушно, словно мы просто обсуждали меню ланча.

— Все равно конец близок, — проговорил он легкомысленным тоном. — Какая разница, что мы будем делать? Будем жалостливыми ублюдками, работающими барменами, собирая объедки, станем трудиться в чертовой дыре, с каждым днем все ближе и ближе подходя к нищете, и так до самого конца. Или отправимся на север, заживем там с комфортом в собственном доме, спокойно и мирно. К тому же так ли много на свете по-настоящему невинных людей? Здесь мы с Паси мыслили в одном направлении. Уже десятилетия все знали о том, что грядет, но никто не захотел ничего предпринять, чтобы хоть как-то, хоть чуть-чуть изменить все это.

— Некоторые пытались. — Я чувствовал, что теперь даже мои губы стали дрожать. — И таких было много.

Вэнтинен громко вздохнул.

— Да-да, — внезапно уставшим голосом произнес он. — Что было, то было. Но мне нужно кое-куда отправиться.

Бармен выпрямил руку, в которой держал оружие. Отверстие в стволе, как мне показалось, стало расти, и я подумал, что это последнее, что я вижу в этой жизни, — маленький черный зрачок, который подмигнет мне, после чего все кончится.

От звука выстрела я оглох, тело дернулось, и мне показалось, что даже деревья наклонились к земле. Капюшон Вэнтинена слетел с головы. На его лице вдруг стало чего-то не хватать. Лба, догадался я. Выстрел, прозвучавший откуда-то справа, начисто снес его. Вэнтинен рухнул лицом вниз.

Из-за дерева вышел Хамид. Он осторожно пробрался между корнями деревьев и ступил на тропинку. Его глаза горели яростью, короткие курчавые волосы блестели под дождем, как стальная проволока. По впалым щекам вытянутого лица пробежала короткая судорога. В руке он держал пистолет, который я оставил в своем рюкзаке. Я посмотрел на него, потом на Вэнтинена.

Рука Вэнтинена все еще сжимала пистолет, ствол которого теперь был забит песком и грязью. Голова лежала так, что я видел чисто вымытую дождем белую кость. Я посмотрел на Хамида.

— Я не всегда был водителем такси, — проговорил он.

Сочельник

1

Ослепительно-красная рождественская звезда сияла в окне третьего этажа, прямо посередине здания таунхауса. Казалось, она осеняла светом все здание. Когда ко мне вернулась способность слышать, единственными звуками, которые воспринимал мой слух, были урчание печки в салоне машины и стук капель дождя по капоту машины.

Хамид молча уселся на водительское место. Так же молча он принял от меня слова благодарности. Его глаза были устремлены куда-то вдаль, и он выглядел сейчас так, будто в любой момент мог совершить неожиданный поступок. Хамид положил пистолет в бардачок. Я сначала хотел забрать его обратно, но понял, что для меня этот предмет совершенно бесполезен. А Хамид, наоборот, как раз был тем человеком, который умел с ним обращаться.

После недолгих поисков мы нашли машину Вэнтинена. От дороги зону парковки отделяла стена безопасности высотой около метра. Я еще раз проверил, заряжается ли телефон Йоханны, убедился в том, что ключи Вэнтинена лежат у меня в кармане куртки, и вышел из машины.

Ветер стих. Свежий ночной воздух был чистым и резким. Машина Вэнтинена блестела так, будто только что вышла из мойки. Капли дождя на черной поверхности автомобиля сияли, как жемчужины. Я сел на водительское место.

Внутри машина была такой же чистой, как и снаружи. Я проверил кармашки дверей и ящичек между сиденьями. Там обнаружились замшевые перчатки и несколько монет. Единственное, что лежало в бардачке, — это документы на автомобиль. Узким задним сиденьем, похоже, никогда не пользовались. За исключением пространства под ногами водителя, все остальные поверхности машины сияли девственной чистотой. Я вылез наружу и отодвинул сиденья назад, чтобы проверить, что было под ними. Но и там ничего не обнаружил, даже грязи.

Потом я обошел машину и открыл багажник. Он оказался небольшим и был довольно плотно забит. Посередине лежала огромная спортивная сумка с длинной стальной молнией. Я раскрыл ее: там лежала мужская одежда, скорее всего принадлежавшая Вэнтинену. Через минуту тщательного копания в сумке я обнаружил, что там были и зимние и летние вещи.

Был канун Рождества. Вэнтинен упомянул, что собирается ехать куда-то на север. Если он успел уже упаковать вещи, то, скорее всего, планировал вот-вот отбыть туда.

В багажнике я обнаружил еще две сумки и небольшой рюкзак, в которых лежали еще одежда, банные принадлежности, бритва и, наконец, паспорт Вэнтинена. Я вынул сумки и заглянул под коврик багажника: ничего, кроме запасного колеса и домкрата.

Я захлопнул багажник, водительскую дверцу и закрыл машину. Потом отправился к Хамиду, взгляд которого все еще был устремлен куда-то вдаль, а лицо за лобовым стеклом было похоже на восковую маску. Тогда я понял, что для того, чтобы узнать, куда собирался Вэнтинен, мне придется вернуться туда, где мы оставили тело.

Труп лежал на тропинке в том же положении. Пистолет, казалось, зарылся в песок. Дождь еще больше отбелил кости черепа Вэнтинена, а мокрая насквозь одежда была похожа на груду мусора, лежащую на земле. Мне показалось, что было бы неправильно обшаривать его карманы. Ведь я уже обыскивал сегодня вещи мертвого Громова. Разница была в том, что на этот раз пальто было на своем хозяине. Я вынул телефон и, вытерев его о свою рубашку, поспешил обратно к такси.

Хамид включил радио, и машина, как в прошлый раз, наполнилась ставшими мне уже знакомыми песнями на иностранном языке, слова которых выстреливались в ритме хип-хоп со скоростью до тысячи слов в минуту. Наверное, так Хамид пытался вернуть душевное равновесие. Но у меня не было возможности заглянуть ему в глаза, поэтому я не был в этом уверен. Я не стал спрашивать его, где он научился так хорошо стрелять и где его учили убивать людей. Может быть, когда-нибудь он сам расскажет мне об этом.

На телефоне Вэнтинена отсутствовал пароль защиты доступа, поэтому я сразу же смог начать читать файлы с сообщениями. Вскоре я уже нашел то, что искал.

Билет на поезд был на одного человека, но из сообщения следовало, что в группе будут еще два пассажира и что все они собираются уезжать сегодня ночью.

До отправления оставалось сорок шесть минут.

2

Привокзальная площадь, заполненная гулом толпы, плавала в ослепительном свете прожекторов. Свет был настолько ярким, что, казалось, он проходил сквозь людей и терялся. Повсюду кричали, спорили, о чем-то умоляли, на что-то жаловались, угрожали. Поезда на север отходили через каждый час, но даже этого было недостаточно для того, чтобы поток отъезжающих уменьшился. Все больше и больше людей прибывали сюда с востока, юга и запада. На площади существовал черный рынок, где из-под полы торговали билетами, покупали ценные вещи, здесь крутились сотни воров и мошенников с имевшимися на их вооружении различными трюками, а также сновали туда-сюда обычные люди, среди которых становилось все больше отчаявшихся. Всех остальных можно было смело отнести либо к полицейским, либо к военным или охранникам из частных фирм.

Крики детей, просьбы и угрозы взрослых слились в один неясный гул паники. Я бежал, совершая длинные быстрые рывки, через все здание вокзала, притормаживая только там, где, как я полагал, меня могли видеть охранники с автоматами. Я встал в очередь на досмотр, стараясь не думать о потерянных минутах, и огляделся.

Я очень хорошо понимал, что двое других пассажиров не обязательно были Таркиайнен и Йоханна. В череде представителей разных рас и национальностей я не видел ни одного знакомого лица. Единственное, что объединяло всех этих людей, — ужас и безнадежность в глазах. Всем было понятно, что там, на севере, только часть отъезжающих сумеет найти для себя приемлемую работу, жилье и пропитание.

Как мы договорились, Яатинен ждал меня. Его лицо уже не было таким разочарованным и потерянным, как несколько часов назад. Теперь он был похож на человека, который явно кого-то ищет, и сам знал об этом.

— Двадцать первый путь, — сообщил инспектор, не дав мне поздороваться.

Я уже собирался пройти прямо к платформе, но жесткий захват за руки в районе плеч заставил меня остановиться.

— Тапани, — начал он, — если мы найдем Таркиайнена…

— Мы найдем его, если поторопимся, — перебил я, вырываясь из захвата.

Инспектор сделал два быстрых шага, потом остановился прямо передо мной, сверля меня взглядом.

— Если мы найдем Таркиайнена, я не смогу арестовать его.

— Но почему? — спросил я.

— У нас проблема с результатами экспертизы ДНК. Точнее, проблема состоит в том, что эти результаты исчезли.

Я ничего не сказал. Просто обошел его и направился к выходу. Он шел за мной и продолжал говорить, но я услышал лишь отдельные слова: сервер… сломался… запасные копии… пропали… катастрофа… Двадцать первый путь был далеко впереди и где-то слева. До отправления оставалось девять минут.

Я почти бежал мимо сложенных повсюду чемоданов, битком набитых рюкзаков и несущих все это людей. В зале под высокой крышей вокзала царил такой шум, что я уже не слышал ни шагов Яатинена, ни своих собственных. Я чувствовал запах продаваемой еды, ощущал людское отчаяние. Был канун Рождества, но здесь ничего не напоминало об этом.

Я миновал целые страны и континенты, языки и диалекты. Хельсинки наконец стал международным городом. Но мы представляли это себе совсем не так.

Двадцать первый путь, конечно, тоже оказался переполнен людьми и вещами. Поезд уже прибыл. Место Вэнтинена было в восемнадцатом вагоне. Я подошел к самому краю платформы, расталкивая столпившихся здесь людей. Яатинен шел за мной. Пытаясь лавировать в узком пространстве на краю платформы, мы, наверное, очень напоминали двух неопытных артистов-канатоходцев.

На ходу я пытался считать вагоны. Массы людей загораживали поезд, мешая пробиться к нему. Подойдя к вагону, который, как я посчитал, был шестнадцатым, я принялся проталкиваться к нему через толпу. Огромный чернобородый здоровяк загораживал мне дорогу, и я не мог рассмотреть номер. Я подождал, когда он уйдет подальше.

Наконец мне стал виден номер. Пятнадцать.

Я продолжил свой путь вдоль платформы, почти касаясь поезда плечом и прислушиваясь к объявлениям на финском, английском, русском и некоторых других языках. Идти по краю платформы стало труднее, и мне пришлось расталкивать толпу, прокладывая себе путь. В ответ я получал раздраженные замечания, последовало даже несколько тычков. Так, пожилая женщина с угольно-черными глазами и шарфом на шее ткнула меня довольно чувствительно длинным металлическим наконечником своего зонта.

И вот передо мной восемнадцатый вагон. Я попытался разглядеть, что творилось около него. Яатинен подошел ко мне сзади. Прежде, чем успел что-нибудь сказать, я услышал его пронзительный вопль и ринулся вперед, за ним. Инспектор быстро бежал к высокому плотному мужчине.

Сначала я увидел Таркиайнена в профиль. Может быть, он почувствовал, что Яатинен бежит именно к нему. А может быть, полицейского выдало лицо. Но за доли секунды Таркиайнен принял решение, повернулся и бросился прочь от поезда. Я побежал за ними обоими.

Яатинену оставалось добежать до Таркиайнена всего с десяток метров, когда он споткнулся о чей-то чемодан. Чемодан с грохотом опрокинулся. Левое колено Яатинена изогнулось под странным углом. Он упал лицом вниз, успев подставить лишь левую руку. Я слышал, как хрустнула кость.

Я добежал до инспектора, когда он, держась за поврежденное колено, уже перевернулся на спину. На его лице застыла маска боли. Яатинен осторожно согнул сломанную руку и медленно подтянул ее к груди. Потом здоровой рукой достал из наплечной кобуры пистолет и протянул его мне. Я ничего не сказал, времени не оставалось даже для раздумий. Я просто подхватил пистолет и побежал дальше.

Таркиайнен спрыгнул на рельсы. Я бросился за ним. Прыгая вниз с платформы, я почувствовал, как сводит болью мышцы. Приземление было совсем не таким, как у профессиональных прыгунов, я просто с глухим звуком неловко грохнулся на землю, почти потеряв равновесие. Но мне удалось удержаться на ногах. И тут зазвучал тот металлический голос, что объявляет об отправлении и прибытии поездов, и я почувствовал холодную дрожь по коже, как будто меня окатило ледяным дождем. Слева тянулись стеклянные офисные здания, их черные грани отражали лучи света, как лед над водой.

Таркиайнен бежал как заправский бегун, и я с трудом ловил легкими воздух, пытаясь его настичь. Он приближался к травяным лужайкам и старинным виллам, выстроившимся в ряд в районе Линнунлаулу. Пистолет сильно оттягивал мне руку. С каждым шагом нести его становилось все тяжелее. Спина Таркиайнена, маячившая впереди, выросла в размерах. Под воздействием дождя, темноты ночи и тусклого света над путями все вокруг расплывалось в тумане. Электрические столбы с фонарями плыли наверху, похожие на недостроенные крыши.

Холодный влажный ветер рвал горло и грудную клетку, когда я пытался наполнить воздухом легкие. Когда мы оказались возле моста Линнунлаулу, где пути становились уже, проходя между каменными холмами, я почувствовал, что ноги совсем отяжелели. Мимо нас справа прогрохотал пассажирский поезд, прибывающий на станцию. Пути слева оставались пустыми.

Когда я пробегал мимо отшлифованных каменных холмов, расстояние между мной и Таркиайненом сократилось до пятнадцати метров. Но мои ноги как будто окунули в цемент. Я стал отставать. Пистолет в правой руке становился все тяжелее и тяжелее. И тогда я принял решение. Я снял оружие с предохранителя, как показывал Ахти, поднял руку вертикально вверх и потянул спусковой крючок.

Таркиайнен прыгнул, потерял равновесие и оглянулся. Я не мог говорить, поэтому просто направил на него пистолет. Таркиайнен остановился. Восстановив дыхание, я сосредоточился на том, чтобы держать пистолет перед собой, а самому держаться прямо. Легкие буквально требовали, чтобы я согнулся и опустил руки, а еще лучше — просто упал на землю и так и остался лежать на спине. Таркиайнен же отнюдь не казался столь утомленным.

— Должно быть, вы муж Йоханны, — проговорил он, казалось ничуть не удивившись, увидев меня.

Я кивнул. Стараясь дышать ровно, я продолжал держать пистолет прямо перед собой, несмотря на то что моя рука под его тяжестью почти онемела. Я сделал несколько коротких шагов к нему. Не потому, что мне это было действительно нужно, просто в движении тело и ноги не болели так сильно, как тогда, когда я стоял на одном месте.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Паси. — Застрелите меня?

Чтобы остановить свист в легких, мне потребовалась вся сила воли.

— Если это будет нужно, — наконец прохрипел я, жадно втягивая в себя воздух.

Сейчас я стоял от Таркиайнена на расстоянии пяти-шести метров. Справа к нам приближался еще один пассажирский поезд. Земля дрогнула, а с ней задрожали и мои ноги. Я чувствовал, какие причудливые звуки издавали мои легкие.

— Послушайте сами себя, — посоветовал Таркиайнен и, передразнивая, повторил мои последние слова: — «Если это будет нужно».

Его лицо было мокрым и блестящим от дождя и пота. Но в остальном он оставался таким же, каким был на старых фотоснимках: располагающим к себе, мускулистым и даже красивым мужчиной. В его глазах светился ум, их взгляд был пристальным и оценивающим. Волосы коротко стрижены и, как того требовала последняя мода, смазаны гелем. Его средней длины пальто, оксфордская рубашка, джинсы и кроссовки очень подходили ему по стилю. Даже сейчас, стоя передо мной на железнодорожных путях, этот человек выглядел так, что можно было смело фотографировать его для модного журнала. Он вполне смотрелся бы на одном из этих снимков, на которых люди привлекательной наружности были сфотографированы в какой-нибудь подходящей обстановке: на заброшенных заводах, в старых магазинах или, как сейчас, на железнодорожных путях.

Мое дыхание постепенно приходило в норму. Но ноги едва держали меня, а рука с пистолетом почти потеряла чувствительность.

— Вы знаете, что я ищу, — сказал я.

Таркиайнен не ответил.

— Йоханна, — уточнил я, стирая свободной рукой с глаз пот и капли дождя.

Выражение лица Таркиайнена и теперь не изменилось.

— Похоже, вы уже нашли Вэнтинена, — наконец проговорил он.

Я кивнул. Паси смотрел на пистолет в моей руке. Я тоже бросил на него быстрый взгляд.

Он был похож на тот, что я оставил в руке Вэнтинена, тот, что постепенно погружался в воду и грязь в Кескуспуисто.

Я кивнул и снова посмотрел на Таркиайнена.

— Надеюсь, он получил то, чего заслуживал, — пояснил Таркиайнен.

Я опять кивнул.

— Дикарь. Чертов кусок дерьма.

— Кто? — не понял я.

— Вэнтинен. Ну, вы и сами знаете.

— А вы нет?

Он покачал головой.

— Даже несмотря на то, что участвовали в убийствах целых семей?

— Их убивал Вэнтинен, — не согласился Таркиайнен. — И ему это нравилось. Я никого не убивал. Я просто делал то, что должен был делать.

— И что же?

— Только не нужно притворяться, что вы шокированы или ужаснулись, — продолжал Таркиайнен. — Вы же умный человек и все понимаете. — Он прервался на минуту. — Потому что, если вы хоть наполовину настолько умны, как говорила о вас Йоханна, вы все прекрасно понимаете. И вы прекрасно знаете, что моей целью вовсе не было убийство целыми семьями. Я просто хотел показать, что каждое действие имеет свои последствия.

— Скажите об этом тем маленьким детям.

— И что же они потеряли? — спросил Таркиайнен и сделал шаг в сторону.

Я поднял руку и переместил вслед за ним пистолет.

— Продовольствие подходит к концу, вот-вот кончится вода, кончится все. Эти малыши лишились возможности медленно задохнуться, погибнуть от удушья. Что для них останется хорошего в этом мире? Каннибализм? Эпидемии? Мир, где каждый воюет против каждого на гигантской куче мусора?

— Наверное, им стоило позволить решить это самим, — возразил я и снова сместил пистолет чуть левее.

Таркиайнен сделал несколько маленьких шажков к дальнему рельсу. Бежать ему было некуда.

— В этом и состояла проблема в первое время, — задумчиво констатировал он. Теперь его лицо было напряженным и взволнованным. — Что каждый должен был выбирать. Бесконечно и неограниченно. Поэтому мы и пришли к тому, перед чем стоим сейчас. Я имею в виду нас двоих, себя и вас.

Где-то справа прогрохотал еще один пассажирский поезд. Наверное, кто-то из ехавших в нем видел двоих мужчин, стоявших на путях. Где все эти охранники, военные, полицейские, что кишмя кишели на вокзале, — куда они все подевались? — подумал я.

Я оглянулся. Здание вокзала сияло огнями. Но, скорее всего, оттуда никто не мог видеть нас в темноте, к тому же скрытых каменными холмами.

— Где Йоханна? — спросил я разочарованно.

— К чему эта спешка? Давайте немного поговорим, — издевался Таркиайнен. На его напряженном лице появилась улыбка. — Вы ведь всегда успеете меня застрелить. В этом заключается ваш план? Или вы все-таки решили передать меня полиции?

Я вспомнил то, что говорил мне Яатинен. Улики исчезли. Таркиайнена нельзя будет не только осудить, но и арестовать. Если я скажу ему об этом, он просто уйдет прочь, торжествуя победу. Поэтому у меня нет другого выхода, кроме как застрелить его. Я и не думал, что во мне созреет такое решение. С другой стороны, я слышал, что в любом из нас кроется много такого, что заставляет совершать немыслимые поступки.

— Ну и о чем вы хотите поболтать? — переспросил я, чтобы выиграть у себя самого еще несколько секунд.

— Разве вы не хотите знать, зачем вообще все это было нужно?

— Вэнтинен уже рассказал мне. Алчность. Бизнес. И я бы добавил еще сюда вкус к убийствам.

Таркиайнен недовольно покачал головой.

— Ничего подобного, — заявил он решительно таким тоном, будто мы находились сейчас на ток-шоу, а не стояли друг против друга на железнодорожных путях и на одного из нас не был направлен ствол пистолета. — Речь идет о человечестве, о том, что, в конце концов, является справедливым делом. Кем, по-вашему, были те убитые? Благодетелями? Гуманистами? Все они были самовлюбленными равнодушными эгоистами. Это они были настоящими убийцами.

Таркиайнен напряженно улыбнулся, потом последовал короткий сухой смешок.

— Их просто нельзя никак назвать по-другому. Даже после того, как они узнали, что стали причиной всей этой катастрофы, они продолжали делать свое дело. Продолжали убивать своей ложью. А хуже обмана ничего нет. Вся эта их болтовня об окружающей среде, экологии, бережном отношении к природе. Как будто можно заменить чем-то то, что замене не подлежит, предложив взамен горы мусора.

Он сделал еще один шаг в сторону. Я ступил за ним сначала через одну шпалу, потом — через следующую. Таркиайнен продолжал говорить все более взволнованным голосом:

— Вы умный человек. Не думаю, что вы верите в то, что органическая еда и автомобили с гибридным двигателем способны решить проблему. Или, может быть, решение в том, чтобы покупать экологически чистые продукты? Что вообще это такое? Почему маркетологи вдруг заговорили на языке советских времен? Это все равно что разглагольствовать об освобождении через коммунизм. Вы понимаете меня, Тапани? Мы жили в условиях диктатуры. А разве не следует сопротивляться диктаторам?

Теперь Таркиайнен стоял возле самого последнего пути. Я смотрел на него и молча слушал. Земля вдруг задрожала, и я оглянулся. От вокзала отходил очередной поезд. Он должен был приблизиться к нам примерно через минуту.

— Мы — в свободном падении, Тапани. Все, что мы можем делать, — это следовать тому, что подскажет сердце. Постараться защитить хорошее, даже если сознаем, что уже поздно.

Звуки приближавшегося поезда сотрясали воздух. Я слышал удары металла по металлу, это колеса вагонов с грохотом катились по рельсам.

— Я на стороне добра, Тапани. Были времена, когда я мечтал спасти весь мир, и никак не меньше. Теперь, когда мир спасти невозможно, мне остается только сделать все, чтобы добро продолжало жить, как живут зло и эгоизм. Может быть, справедливость и не восторжествует, но она не исчезнет совсем.

Поезд издал длинный низкий предупреждающий сигнал. Я поднял пистолет. Поезд почти настиг нас. Сделав пару шагов назад, я посмотрел на Таркиайнена. Он стоял прямо перед поездом посреди пути, освещенный прожектором локомотива. Низкий гул гудка отражался от окружающих скал. Потом поезд промчался в двух метрах от меня, и Таркиайнен исчез. Я опустил пистолет.

Когда поезд прогрохотал мимо и стало тихо, я с беспокойством посмотрел на пути. Мой взгляд был прикован к тому месту, где я только что видел Таркиайнена. Я был готов увидеть… Что? Куски человеческого тела, белеющие кости и разбросанные повсюду внутренние органы?

Но я видел перед собой только грубую гальку насыпи, шпалы и сиявшие в ночи рельсы. Подняв глаза чуть выше, я заметил высокий забор, а дальше — еще более высокую каменную стену, блестевшую от дождя. Я огляделся. Был виден лишь удалявшийся хвост поезда, который вскоре тоже исчез. Все, что осталось, — это только рельсы, уходившие куда-то в бесконечность.

Я посмотрел в другую сторону и увидел все те же рельсы, раскинувшиеся подобно гигантской паутине, и ярко светившийся вокзал на горизонте. И никаких следов Паси Таркиайнена.

Несколько раз я повернулся вокруг себя. Но не увидел ничего нового — только холодный дождь перед глазами. Холод снова сжал мое тело в стальных объятиях. Я сунул пистолет в карман куртки и побрел обратно к станции.

Кто-то спрыгнул с платформы на рельсы и быстро шагал, почти бежал в мою сторону, спотыкаясь через каждые три-четыре шага. Я узнал эту решительную походку любителя прогуляться пешком. Мне были знакомы и несколько криво сидевшая серо-голубая куртка, и мешковатые черные джинсы. Что-то странное было только в руках, которые человек держал вдоль тела, не пытаясь балансировать ими при ходьбе. Еще до того, как мне стали видны волосы и лицо, я уже понял, кто это. Волосы были грязными и спутанными, а лицо бледным и мокрым. Когда человек приблизился ко мне, я смог разглядеть кровоточившую царапину на правой щеке, темное пятно на подбородке, сухие и потрескавшиеся губы. Теперь мне было видно, что пояс человека затянут пластиковой лентой, а в его глазах я разглядел признаки смертельной усталости и одновременно упрямой решимости и силы.

Йоханна наткнулась на меня. Я поцеловал ее волосы и прижал голову к груди. Йоханна тыкалась мне в грудь, в лицо, руки. По глазам жены я понял, что ее накачали наркотиками, ей трудно было говорить. Слова вырывались наружу, короткие и резкие, и я почти не понимал их. Но это было не важно. Я обнимал ее и шептал в ухо нежные слова. Наверное, я тысячу раз сказал, как люблю ее.

Затем я обернулся и увидел Яатинена. Он сидел на багажной тележке, на которой его везли к другому краю платформы. Сидя на ней под дождем, он был похож на капитана корабля, несущего вахту. Инспектор тянул ко мне руки, и я знал, что он спрашивает про Таркиайнена. Я покачал головой.

Его руки тут же опустились, и он стал просто смотреть на нас с Йоханной. На лице было выражение то ли непонимания, то ли разочарования. Меня это не волновало. Я закрыл глаза и сосредоточился на лучшем, что мог чувствовать в своих руках.

Я повел Йоханну обратно к зданию вокзала. Ее шаг был неуверенным, но мы шли в верном направлении.

Утро Страстной пятницы

Любой скрип в доме, постукивание птичьих лапок по жести подоконника или шум ветра в кронах сосен, склонившихся к окну нашей спальни, заставляли Йоханну вздрагивать. Но она тут же засыпала снова.

Это было яркое весеннее утро в конце апреля. Солнце встало рано и заливало все вокруг ровным и мощным светом.

Я старался не прикасаться к Йоханне. Малейшее прикосновение могло ее разбудить. Одеяло намоталось вокруг моей жены, как бандаж. Щека глубоко утонула в подушке, и мне было слышно, как спокойно и ровно посапывает Йоханна во сне.

Я бесшумно выбрался из кровати, закрыл за собой дверь в спальню и прошел на кухню. Сварив кофе, я встал у окна. Залив Ванханкаупунки манил ярко-голубой поверхностью, по которой бежала чуть заметная рябь от дуновения ветра. Повсюду на деревьях были заметны многочисленные признаки прихода весны с ее переходом от бледных почек к настоящей глубокой зелени.

О прошлом Рождестве мне уже почти ничего не напоминало. Йоханна, конечно, давно уже восстановилась физически. Хотя у нее все еще бывают иногда ночные кошмары, бессонница, боязнь некоторых мест и некоторого времени суток, в чем она, впрочем, не любит признаваться даже самой себе.

Я налил себе кофе, сел за компьютер, открыл почту и стал читать новости. Почему-то они больше меня не расстраивают, несмотря на то что с каждым днем жизнь вокруг становится все хуже. Когда вчера я разговаривал об этом с Яатиненом, он заметил, что причина состоит в том, что теперь я смотрю на жизнь так же, как и он, реалистично, без бессмысленных надежд, не оглядываясь назад. Наверное, он имеет в виду, что теперь я каждый день проживаю новую жизнь. Что ж, я не возражаю.

Инспектор приходил к нам совсем не для того, чтобы поинтересоваться моим отношением к жизни. Яатинен объявил, что расследование закончено: было установлено, что Вэнтинен убил десятки людей, что Громов был с ним в сговоре и что он шантажировал Ласси Утелу.

Я попытался объяснить Яатинену, что все это мне уже известно, но, судя по всему, он просто не слышал, что я говорю. Поэтому я решил, что будет лучше, если он повторит все еще раз. Помимо всего прочего, мы еще раз поговорили о тех минутах, проведенных мной на железнодорожных путях, но не сказали друг другу ничего нового. Когда он уходил, на лице сыщика было такое же разочарованное выражение, как и в то Рождество.

Я не понимал, зачем Яатинен снова прокручивал все это в уме. И вдруг мой взгляд упал на неожиданно появившийся на экране значок о том, что мне пришло новое сообщение, которое я без долгих раздумий раскрыл.

Сам заголовок говорил о многом: «Борьба за добро продолжается».

Я прочитал сообщение. Оно было написано грамотно, ясно аргументировано и совершенно лишило меня присутствия духа.

Встав, я прошел в кабинет, достал тот самый рюкзак, который отправил в дальний угол кладовки после того Рождества. Внутри я нашел то, что искал.

Открывая дверь спальни, я вспомнил те безумные мысли, что одолевали меня, когда исчезла Йоханна. Я вспоминал, как размышлял: что хуже, полная уверенность, что худшее уже произошло, или страх, усиливающийся с каждой минутой. Внезапная мгновенная катастрофа или медленное, трещина за трещиной, разрушение.

Наверное, теперь я мог быть доволен тем, что знал ответ.

Веки Йоханны дрогнули под безжалостными весенними солнечными лучами, которые просочились сквозь шторы и вскоре заполнили всю комнату.

Когда я лег рядом, Йоханна не проснулась, только еще глубже зарылась головой в подушку.

Я не смог устоять от искушения потрогать ее пальцы. Когда я легонько коснулся их, жена сначала вздрогнула и попыталась отдернуть руку, но вскоре мне было позволено сплести мои пальцы с ее. Когда я прикоснулся к Йоханне, внутри меня что-то произошло. Что-то в моем сердце дрогнуло, подтвердив, что я все задумал правильно.

Действительно, все правильно. Я — часть ее, а она — часть меня. И мы счастливы, как только могут быть счастливы двое в этом мире. Что бы ни случилось, я буду любить Йоханну.

Я терпеливо ждал, когда она проснется. И тогда я расскажу ей, почему в моей руке пистолет.

Content

Антти Туомайнен
Целитель

За два дня до Рождества

1

2

3

4

5

6

7

8

9

За день до Рождества

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Сочельник

1

2

Утро Страстной пятницы