Владимир Виленович Шигин

Лжегерои русского флота

«НЕПОБЕЖДЁННАЯ ТЕРРИТОРИЯ РЕВОЛЮЦИИ»

День прошёл.

На заре,

Облачась в дымовую завесу,

Крикнул в рупор матросам матрос

— Выбирай якоря! —

Голос в облаке смолк.

Броненосец пошёл на Одессу,

По суровому кряжу

Оранжевым крапом

Горя.

Б. Пастернак

Кто из нас не слышал о восстании на эскадренном броненосце Черноморского флота «Князь Потёмкин-Таврический»?! Кто не помнит знаменитый фильм Сергея Эйзенштейна, ставший не только классикой мирового кинематографа, но и гимном всем революциям мира?! А потому совсем не случайно, что и само восстание на броненосце «Потёмкин», с момента которого уже минуло сто лет, мы вольно или невольно, но воспринимаем именно через знаменитый фильм.

Однако зададимся вопросом: почему, когда и у кого вообще возникла потребность в создании именно этого фильма, ведь в распоряжении режиссёра и сценариста имелось немало других героических сюжетов из недавнего революционного прошлого России? Почему же воспеты в фильме были именно события не социалистической 1917-го, а буржуазной 1905 года революции? Почему не «Аврора», а «Потёмкин»? На этот, казалось бы, на первый взгляд совершенно неважный вопрос мы и попытаемся ответить, ибо именно в нём кроются многие тайны трагических событий лета 1905 года.

Вне всяких сомнений, утверждавший романтическую версию одного из самых кровавых восстаний отечественного флота фильм был сделан столь талантливо и убедительно, что нашёл путь к сердцам миллионов зрителей. Однако попробуем разобраться в том, насколько правдиво отражает знаменитая кинолента настоящий ход событий на «Потёмкине»? Да и всё ли мы знаем о том, что в действительности предшествовало восстанию на броненосце и как оно проходило на самом деле?

КЛАССИЧЕСКАЯ ВЕРСИЯ ВОССТАНИЯ

История восстания на эскадренном броненосце «Потёмкин» в «классическом» изложении многочисленных книг, публикаций и учебников в общих чертах выглядит следующим образом. На броненосце Черноморского флота «Потёмкин» к середине 1905 года сложились невыносимые условия службы. Командование корабля постоянно и вполне осознанно измывалось над своими матросами. Особенно тяжело пришлось матросам во время учебного плавания к Тендровской косе. Чашу терпения голодной и замордованной команды переполнила весть о том, что их будут кормить на обед борщом из червивого мяса. Матросы отказываются от некачественного борща. Взбешённый командир строит команду на палубе и приказывает всем есть борщ! Чтобы не доводить дела до крайнего обострения, наиболее сознательные матросы-большевики во главе с Григорием Вакуленчуком выходят из строя и говорят, что согласны есть борщ. Они считают, что время восстания на броненосце ещё не пришло и его надо устроить на всём флоте одновременно, причём несколько позднее. За матросами-большевиками соглашаются есть борщ и все остальные. Инцидент, кажется, исчерпан, но командир корабля внезапно для всех решает жестоко покарать не желавших обедать матросов. Он приказывает отделить часть команды для публичного массового расстрела здесь же на палубе. Матрос Вакуленчук пытается предотвратить расправу, но разъярённый старший офицер смертельно ранит матроса из револьвера.

Убийство Вакуленчука служит сигналом к восстанию. Самый близкий друг и соратник Вакуленчука матрос Афанасий Матюшенко тут же из винтовки убивает старшего офицера, после чего матросы убивают особо ненавистных офицеров, поднимают красный флаг, избирают матросский комитет для руководства кораблём и спешат в Одессу на помощь восставшим рабочим. Там они организуют похороны Вакуленчука, стреляют из орудий по правительственным войскам, а потом выходят из порта навстречу правительственной эскадре и в молчаливом поединке заставляют царских адмиралов признать своё поражение. Однако офицеры не дают остальным кораблям примкнуть к восстанию. К восставшему броненосцу присоединяется броненосец «Георгий Победоносец», но предатели революции быстро выводят его из строя, и «Потёмкин» снова остаётся один.

В течение недели «Потёмкин» бороздит Чёрное море, сея страх в душах властей предержащих. Он ещё раз наводит ужас на царскую власть в Феодосии, а затем, когда кончается уголь, уходит в Румынию. Там потёмкинцы сходят на берег и пополняют собой ряды революционеров-эмигрантов.

Значение восстания на «Потёмкине» высоко оценил в ряде своих работ В.И. Ленин как первое восстание против царского режима целой воинской части в полном составе.

Именно В.И. Ленин и дал характеристику мятежному «Потёмкину» как «непобеждённой территории революции».

С большими или меньшими подробностями, но именно такая «классическая» версия восстания на знаменитом броненосце кочует уже больше века из одного научного труда в другой. На её же основе пишутся учебники истории и популярные книжки.

Удивительно, но, несмотря на изобилие всевозможной литературы о «Потёмкине», что-либо конкретного и документально подтверждённого о событиях на «Потёмкине» известно крайне мало. И это совсем не случайно! Начать надо хотя бы с того, что в архиве ВМФ следственные материалы о восстании на «Потёмкине» почему-то отсутствуют. Там в изобилии имеются документы по восстанию на крейсере «Очаков», о восстании в Свеаборге и Кронштадте, а о «Потёмкине» практически ничего нет. Почему? Этого не знает никто. Когда и кто изъял «потёмкинские» документы, неизвестно. Где они находятся, ныне тоже непонятно. Судя по всему, сделано это было уже давно, так как никто из историков никогда материалами расследования «потёмкинского дела» не пользовался. Почему? Может, потому, что там имеется много такого, что в корне расходится с навязываемой нам официальной версией?

Именно поэтому практически единственным источником информации о восстании на броненосце «Потёмкин» всегда традиционно были воспоминания участников тех достопамятных событий. Их печатали, их цитировали, на них ссылались. Удивительно, но чем больше проходило времени с момента восстания, тем всё больше и больше воспоминания, а затем и научные работы (на эти воспоминания ссылающиеся) становились как две капли воды похожими на сценарий кинофильма о «Потёмкине». А потому, начиная разговор о восстании на броненосце «Потёмкин», лучше всего обратиться к воспоминаниям людей, участвовавших в восстании на флоте.

В 1925 году к 20-летию революционных событий на Черноморском флоте всесоюзным обществом политических каторжан и ссыльно-поселенцев была издана книга воспоминаний участников тех достопамятных событий, озаглавленная: «Революционное движение в Черноморском флоте в 1905 году. Сборник воспоминаний и материалов». Эта небольшая по объёму книжица интересна сразу по нескольким причинам. Во-первых, воспоминания написаны до периода сталинской диктатуры, в период ещё так называемых партийных свобод, а потому она полностью свободна от цензуры последующих лет. Во-вторых, перед нами воспоминания непосредственных участников восстания, написанные ещё по относительно свежим следам революционных событий до выхода на широкий экран знаменитого кинофильма, а, следовательно, свободные от версии Эйзенштейна.

В 1977 году я поступил в Киевское высшее военно-морское политическое училище. Где-то на втором курсе у нас объявили, что группа ротной художественной самодеятельности должна ехать в Киевский дом престарелых ветеранов партии, чтобы поздравить со столетним юбилеем последнего потёмкинца, матроса Шестидесятого. Мне очень хотелось увидеть и услышать живого потёмкинца, а потому я тоже напросился в эту поездку.

Столетний ветеран к этому времени уже почти не вставал с кровати и пользовался слуховым аппаратом, однако сохранил трезвость ума. Когда наши ребята подарили ему традиционную флотскую тельняшку, спели пару революционных песен и сплясали «яблочко» прямо в палате, растроганный старик начал нам рассказывать о восстании на «Потёмкине». Однако чем больше я его слушал, тем больше мне казалось, что ветеран просто пересказывает нам содержание хорошо известного фильма С. Эйзенштейна. Когда же Шестидесятый начал рассказывать о том, что собственными глазами видел, как на Потёмкинской лестнице каратели расстреливали демонстрацию и вниз по ступням внезапно покатилась детская коляска с ребёнком (а это, как известно, был эпизод, придуманный самим Эйзенштейном, о чём уже тогда много писалось), всё стало окончательно понятно. Разумеется, винить старика в том, что знаменитый кинофильм давным-давно перемешался для него с реальными событиями, нельзя. Сила искусства и преклонный возраст сделали здесь своё дело. Так началось моё знакомство с темой знаменитого восстания.

Увы, любое историческое событие постепенно обрастает легендами. Порой это происходит само по себе, однако чаще искусственное легендирование имеет ярко выраженный политический аспект. Любой правящий режим всегда старается «заработать» на истории и изменить прошлое в свою пользу. Говорят, что историки тем и отличаются от Бога, что, в отличие от него, могут менять прошлое по своему усмотрению.

Видимо, настала пора и нам разобраться с событиями, произошедшими в 1905 году на броненосце «Князь Потёмкин-Таврический», восстановить истинный ход событий и дать беспристрастную оценку тем давним событиям. Интерес этот далеко не праздный, так как и сегодня определённые политические силы, ставя всё с ног на голову, пытаются извлечь из истории с восстанием на броненосце «Потёмкин» политические дивиденды.

МЯТЕЖ, КАК ЭТО БЫЛО В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

Итак, в воскресенье 12 июня 1905 года новейший эскадренный броненосец Черноморского флота «Князь Потёмкин-Таврический» вышел на учебные стрельбы из Севастополя в Тендровский залив в сопровождении миноносца № 267. За день до этого на корабле произошло сразу два тревожных события. Во-первых, сразу 50 матросов под разными предлогами обратились к командованию с просьбой списать их с броненосца. Вероятно, они знали о подготовке восстания и не желали в нём участвовать. Во-вторых, кто-то из них предупредил командира анонимным письмом о планируемом мятеже и называл имена руководителей. Однако командир броненосца капитан 1-го ранга Голиков почему-то оставил оба эти происшествия без должного внимания.

13 июня 1905 года эскадренный броненосец «Князь Потёмкин-Таврический» в сопровождении миноносца № 267 прибыл к Тендровской косе для проведения опытных стрельб в присутствии прибывшей из Петербурга комиссии. Корабль был недавно спущен на воду, и необходимо было проверить качество новых орудий. Кроме этого команда «Потёмкина» в основном состояла из новобранцев и молодых матросов с других кораблей. Старослужащих, прослуживших на флоте более пяти лет, было всего около ста человек.

Историк Р.М. Мельников так описывал в своей книге «Броненосец „Потёмкин“» события, предшествующие мятежу: «12 июня 1905 года „Потёмкин“ снялся с бочки на большом Севастопольском рейде и, обогнув Константиновскую батарею, проложил курс на север. На левом траверзе корабля держался назначенный в распоряжение командира броненосца маленький 77-тонный миноносец № 267, давно уже, как и его собратья постройки 80-х годов, использовавшийся для посыльной службы. Командовал им „по совместительству“ единственный на борту офицер лейтенант барон Клодт фон Юргенсбург, артиллерийский офицер „Потёмкина“… В 7 часов утра в понедельник 13 июня, обогнув справа длинную песчаную косу, корабли отдали якоря в пустынной Тендровской бухте. Уже оборудованная после зимы навигационными знаками бухта должна была вскоре заполниться кораблями Практической эскадры, которая, подобно полкам, уходившим из казарм на лето в полевые лагеря, перебиралась с началом кампании для учений на удалённый от городских соблазнов и закрытый с моря удобный тендровский рейд. Высланный вперёд „Потёмкин“ должен был до прихода эскадры успеть выполнить задуманные МТК опытные стрельбы с целью определить эффективность действия снарядов при падении в воду вблизи борта корабля. Для участия в стрельбах на корабль прибыли специально командированные из Петербурга начальник артиллерийской чертёжной МТК полковник И.А. Шульц и член комиссии морских артиллерийских опытов лейтенант Григорьев.

Днём миноносец № 267, приняв мичмана Макарова, артельщика и буфетчика броненосца, ушёл за провизией в Одессу, а командир Е.Н. Голиков, полковник И.А. Шульц и несколько офицеров отправились на берег для осмотра бетонных укреплений и рыбного завода. С управляющим заводом командир договорился о сетях для коллективной рыбной ловли — испытанного и безотказного средства отдыха и развлечения матросов, позволявшего на время забыть о тяготах службы, а заодно и отвлечь от опасных мыслей.

Между тем покинувший в 21 час Одессу экипаж миноносца № 267 был весь во власти тревожной обстановки в городе, охваченном широкой политической стачкой, вот-вот грозившей перерасти в вооружённое восстание. Доставленные на тихий тендровский рейд известия о массовых избиениях и расстрелах забастовщиков в Одессе, о первых разгоревшихся схватках рабочих с полицией быстро распространились среди матросов. Общее возбуждение охватило корабль. Достаточно было самого незначительного повода и решительного призыва к действию, чтобы пламя восстания охватило корабль».

Итак, днём 13 июня ревизор мичман Макаров с баталёром Геращенко, с двумя артельщиками и двумя коками отправились на миноносце № 267 в Одессу для закупки провизии. Поскольку в Одессе в этот день уже началась забастовка, пришлось закупить 28 пудов мяса в частном магазине Коновалова. Мясо, хотя и не местного, а привозного убоя, было пригодно к употреблению, другого в охваченной беспорядками Одессе в тот момент просто не было. Затем мясо ещё более пяти часов пролежало в мешках на горячей палубе миноносца, который задержался в пути на два часа из-за столкновения с вышедшей в море без огней рыбачьей шаландой. Переданное на броненосец после трёх часов ночи мясо, по свидетельству вахтенного прапорщика Ястребцева, было с небольшим «запашком». Заметим, что в это время Голиков уже договорился не только об организации рыбалки для матросов, но и по доставке на корабль свежей рыбы, чтобы разнообразить матросский стол. Об этом факте историки постараются забыть, ещё бы, сатрап Голиков, «кормивший своих матросов червивым мясом», и вдруг такая забота о тех же матросах! Это никак не укладывалось в миф о «Потёмкине». Кроме этого отметим, что 13 июня был объявлен на корабле выходным днём и команда броненосца отдыхала. Матросы лишь посменно несли стояночную вахту у действующих механизмов, все же остальные загорали на палубе, спали, читали и ловили с борта рыбу. Никаких занятий, никаких издевательств и притеснений. Этот факт отмечен в вахтенном журнале броненосца. Что ж, не так уж и плохо служилось на эскадренном броненосце «Князь Потёмкин-Таврический».

В ночь на 14 июня часть привезённого мяса пошла на дневную варку борща для команды, а остальное подвесили в мешках на спардеке.

В 10 утра началось купание команды в море. После купания боцмана просвистели сигнал «К вину» и команда выстроилась на баке на традиционную чарку, за которой должен был последовать и обед. В это время вахтенному квартирмейстеру матросу Луцаеву кто-то из команды заметил, будто борщ сварен из плохого мяса. Как «кто-то из команды» мог заметить приготовление борща из некачественного мяса, непонятно. Кто хоть немного представляет себе организацию корабельной службы, знает, что доступ на камбуз на военном корабле весьма ограничен. Скорее всего вахтенного квартирмейстера известили бы о «плохом борще» в любом случае, так как решение на мятеж было уже принято.

Дисциплинированный Луцаев немедленно доложил информацию о борще на вахту, после чего висевшее на спардеке мясо было освидетельствовано в присутствии мичмана Макарова старшим судовым врачом Смирновым. Он нашёл его достаточно свежим, нуждающимся лишь в промывке рассолом для удаления замеченных на нём местами личинок домашней мухи: в жаркое время они легко появляются на всяком мясе. Никаких червей, как потом врали многочисленные историки, на мясе обнаружено НЕ БЫЛО!

О результатах освидетельствования доложили старшему офицеру, и тот распорядился выдавать команде обед. Но лишь только в камбузе началась раздача борща по бачкам, откуда ни возьмись появился минный машинный квартирмейстер Афанасий Матюшенко с несколькими подручными матросами и под угрозой избиения запретил бачковым разбирать бачки с борщом. Он-де сварен из червивого мяса! Бачковые, большинство которых составляли молодые матросы, разумеется, выполнили указание Матюшенко, так как знали, что связываться с ним далеко не безопасно.

Историк Ю. Кардашёв в своём труде «Буревестники» так описывает этот момент: «…Матросы удерживали друг друга за рукава. „Куда идёте, — говорили они товарищам, — есть борщ с червями“?» Вот так вот просто нежно удерживали «друг друга за рукава». Увы, на самом деле боевики Матюшенко кулаками отгоняли команду от обеденных баков. Часть команды уже начала есть, поэтому у них опрокидывали баки с борщом и пинками выгоняли наверх. Тех, кто всё же пытался есть, грозили выкинуть за борт. Составлялись списки «борщеедов», и Матюшенко грозил им расправой. Одному из таких бедолаг, посмевшему, вопреки приказу Матюшенко съесть свой борщ, кочегару М. Хандыге, удалось вскоре сбежать с «Потёмкина» по его приходе в Одессу. Он-то и рассказал первые подробности о мятеже на броненосце. Заметим, что те, кто поел свой борщ, но уже после захвата власти, были отнесены к категории надёжных. Позднее станет известно, что сам Матюшенко от себя ничего не придумал. Он действовал в точности с переданной ему из Одессы инструкцией, в которой упоминалось именно о червях в мясе как о самом лучшем поводе для возбуждения команды.

Затем Матюшенко с подручными вошли в батарейную палубу и запретили садящейся за обед команде опускать обеденные столы, после чего стали кулаками и пинками выгонять матросов из батарейной палубы. Молодые матросы привыкли повиноваться матросам, прослужившим на флоте несколько лет. И когда Матюшенко со своими сообщниками стал силой гнать всех из камбуза и батарейной палубы, часть команды (а это были в основном новобранцы), разбирая куски хлеба, потянулась на бак. Тех, кто пытался пообедать украдкой, били и гнали наверх.

После этого Матюшенко со своей братвой явился к вахтенному квартирмейстеру Луцаеву и заявил, что команда жалуется на недоброкачественность борща и есть его не желает. Это заявление через старшего офицера капитана 2-го ранга Гиляровского было немедленно доложено командиру броненосца капитану 1-го ранга Голикову. Тот вышел на шканцы, приказал играть сбор и вызвал судового врача Смирнова.

Когда команда собралась, Голиков разъяснил необоснованность её претензий и приказал тем, кто готов обедать, выйти из фронта. Практически вся команда вышла из фронта. Первым вышел пользовавшийся большим авторитетом кондуктор Вакуленчук. Отказников оказалось, по воспоминаниям очевидцев, человек тридцать — Матюшенко и его подручные. Вызвав караул, Голиков приказал арестовать их и отправить в карцер для последующего разбирательства Историк Ю. Кардашёв так описывает этот момент: «…Старший офицер И. Гиляровский решил, что если из строя выйдут все, то виновных не останется. „Караул, окружите их! Переписать их имена! — продолжал командовать он. — Остальным обедать!“»

Как только этот приказ прозвучал (потом историки выдумают, будто Голиков приказал расстреливать матросов), эти отказники по приказу Матюшенко внезапно бросились в батарейную палубу, стали там ломать оружейные пирамиды, разбирать винтовки и требовать патронов. За ними в батарейную палубу устремилась часть команды из строя.

Только тогда Голиков приказал караулу зарядить ружья, а находящимся на шканцах офицерам пересчитать всю оставшуюся в строю команду. В это время из батарейной палубы выбежал Матюшенко с криком: «Что вы, братцы, неужели в своих стрелять будете?» Разбив о палубу винтовку и бросив её в сторону командира, он, крикнув: «Смотри, Голиков, будешь завтра висеть на ноке», — снова скрылся в батарейную палубу. Голиков приказал старшему офицеру вместе с караулом спуститься и поймать Матюшенко.

Когда сторонники Матюшенко кинулись за оружием, капитан 1-го ранга Голиков крикнул в сторону батарейной палубы: «Кто не хочет участвовать с бунтовщиками, переходи ко мне!» Одновременно он распорядился дать сигнал общего сбора, а фельдфебелям вывести команду на ют.

Часть караула ещё оставалась верными командиру. Что касается Гиляровского, то он уже отвёл за башню Вакуленчука для разговора о прекращении беспорядков. На призыв командира корабля откликнулась большая часть матросов, которые двинулась в сторону командира.

«Это был решительный и страшный момент, — признаётся в своих мемуарах Матюшенко. Дело шло о жизни и смерти либо командующих офицеров, либо команды (?). Если бы офицеры остались в живых, они могли бы повернуть всё дело в свою пользу, восстание за народную свободу было бы проиграно и команда попала бы под расстрел». Под словом «команда» вдохновитель мятежа в данном случае подразумевает себя и своих сторонников.

И вот именно тогда прозвучали несколько выстрелов в эту толпу. Несколько человек, были убиты и ранены. Позднее эти выстрелы пытались свалить на офицеров корабля. Однако фамилии конкретно стрелявших офицеров почему-то никогда никем не называются. Но зачем же было Голикову и офицерам стрелять в матросов, которые откликнулись на призыв командира? По всей видимости, несколько провокационных выстрелов в толпу произвели сторонники Матюшенко, захватившие к этому времени винтовки у матросов караула. Выстрелы и падающие товарищи произвели на команду жуткое впечатление, и вся матросская масса сразу же бросилась врассыпную в нижние помещения.

Вскоре наверху остались в основном подручные Матюшенко и офицеры, после чего и началась расправа над последними. В это время со спардека также раздались ружейные выстрелы. Это подручные Матюшенко прицельными выстрелами убили лейтенанта Неупокоева и часового у кормового флага. Мятеж начался! Находившиеся на шканцах матросы в панике бросились к люку адмиральского помещения, куда спустился командир Голиков. Другие стали бросаться за борт, пытаясь вплавь добраться до стоявшего за кормой миноносца. По ним сразу же стали стрелять «матюшенковцы», убив лейтенанта Григорьева, прапорщика Ливенцова и несколько матросов. Потом мятежники обвинят в их гибели офицеров. Есть сведения, что по людям в воде в азарте стреляли даже из 47-мм пушки.

Далее описание событий разнится. По одной из версий, в это время капитан 2-го ранга Гиляровский, спасаясь от пуль, с тремя оставшимися рядом с ним матросами караула попытался уйти под прикрытие башни. Но из батарейной палубы якобы выскочил матрос Вакуленчук с винтовкой в руках. Заметив целившегося в него Вакуленчука, Гиляровский выхватил из рук караульного винтовку и выстрелил в матроса. Раненый Вакуленчук отбежал к борту и, потеряв равновесие, упал в воду. В это время со спардека раздался новый залп, которым был убит Гиляровский.

Позднее мы ещё поговорим о весьма странных обстоятельствах почти одновременной гибели Гиляровского и Вакуленчука.

Тем временем заговорщики, вооружённые винтовками, стали собираться на шканцах, ободряя команду и уговаривая её продолжать бунт. После этого началась кровавая расправа над офицерами, о которой мы ниже поговорим отдельно. Когда часть офицеров была зверски убита, а остальные раненые и избитые заперты в одной из кают, Матюшенко стал полновластным хозяином корабля.

Так как командовать броненосцем он не мог, Матюшенко назначил прапорщика Алексеева командиром броненосца, кондуктора Мурзака — старшим офицером, кондуктора Шопоренко — артиллерийским офицером, квартирмейстеров Волгина и Коровенского — вахтенными начальниками. Общее «политическое» руководство взялся осуществлять, разумеется, сам Матюшенко.

Всё происшедшее на «Потёмкине», разумеется, заметил вахтенный стоявшего у «Потёмкина» за кормой миноносца № 267 (миноносец помимо номера имел ещё и собственное название «Измаил»). Вахтенный немедленно доложил командиру Клодту, что на броненосце происходит бунт. Выскочив наверх и убедившись в правильности доклада, лейтенант Клодт решил сняться с якоря и уйти от броненосца. Но выбрать якорь не удалось: по миноносцу стали стрелять с броненосца из винтовок, а потом из 47- и 75-мм орудий. Лейтенант Клодт, не желая подвергать миноносец обстрелу, отправился на броненосец. Здесь он увидел новоиспечённого командира Алексеева и толпу матросов, которые предложили ему исполнять обязанности старшего офицера. Клодт решительно отказался. Тогда с него сорвали погоны, избили и связали. В версии советских историков эти события были представлены по-иному: дескать, команда миноносца, увидев происходящее на броненосце, сама примкнула к бунтовщикам. На самом деле миноносец был попросту захвачен под прицелом направленных на него орудий броненосца.

Историк потёмкинских событий Б.И. Гаврилов в своей книге «В борьбе за свободу» пишет:

«Из группы обречённых раздались голоса: „Ваше высокоблагородие, не стреляйте, мы не бунтовщики!“ Все напряжённо ждали, что будет дальше. Зловещую тишину разорвал призыв А.Н. Матюшенко: „Братцы, что они делают с нашими товарищами? Забирай винтовки и патроны! Бей их, хамов!“

Революционные моряки с криками „ура!“ бросились на батарейную палубу и расхватали винтовки. Но патронов не было. Несколько обойм, спрятанных заранее за иконой Николая Угодника, разобрали моментально. Тогда машинный ученик П.И. Глаголев взломал замок оружейного погреба, а подручный хозяина трюмных отсеков Я. Медведев вынес оттуда патроны. В ответ на растерянный вопрос лейтенанта В.К. Тона: „Чего же вы хотите?“ — десятки гневных голосов грянули: „Свободы!“

На ходу заряжая винтовки, вооружённые матросы разъярённым потоком разлились по верхней палубе. В числе первых были машинисты А.С. Зиновьев и Ф.Я. Кашугин, минные машинисты Т.Г. Мартьянов, Н. Хохряков и И.П. Шестидесятый, кочегары В.А. Зиновьев и В.Б. Пригорницкий, плотник И.П. Кобцы, ложник К.Н. Савотченко, матросы С.Я. Гузь, А.Н. Заулошнов, А.П. Сыров, Н.С. Фурсаев, комендоры И.П. Задорожный и Ф.И. Пятаков.

Пытаясь остановить их, старший офицер И.И. Гиляровский кинулся к левому проходу с батарейной палубы. А.Н. Матюшенко ударил его прикладом по ноге. Испуганный Гиляровский метнулся к Е.Н. Голикову: „Что же это делается, Евгений Николаевич?! Что же это делается?!“

А.Н. Матюшенко метнул в командира штык, но не попал. Е.Н. Голиков приказал строевому квартирмейстеру А.Я. Денчику взять часть караула и собрать всех матросов, на которых можно положиться. Денчик отобрал восемь караульных, но не успели они двинуться с места, как раздались выстрелы.

Первый выстрел — в воздух — сделал трюмный В.З. Никишкин, а третьим был убит лейтенант Л.К. Неупокоев.

Матросы кричали караулу: „Братцы, не стреляйте, ведь все мы братья!“ Караул разбежался, но старший офицер И.И. Гиляровский успел взять у одного из караульных винтовку и укрыться за башней.

Услышав шум и крики, наверх выбежали обедавшие в кают-компании офицеры. Матросы Н.П. Рыжий и Е.Р. Бредихин перерезали провода в радиорубке, чтобы не дать им возможности сообщить о „бунте“ в Севастополь. Восставшие заняли важнейшие посты на корабле в соответствии с заранее намеченным планом.

В то время как революционные моряки бросились за оружием, часть команды, более 200 человек, преимущественно новобранцы, в растерянности металась по палубе. Их пытался хоть как-то организовать член одной из революционных групп Я.Л. Горбунов. Командир Е.Н. Голиков, ещё на что-то надеясь, приказал офицерам Д.П. Алексееву, Н.Я. Ливинцеву, А.Н. Макарову и Н.С. Ястребцову переписать фамилии не желающих бунтовать новобранцев, которых пытался поднять Горбунов. На миноноску он распорядился передать приказ подойти к „Потёмкину“. Но едва фельдфебель В.И. Михайленко начал передавать это распоряжение, послышался крик: „Кто семафорит, тот будет, как гадина, выброшен за борт!“ Е.Н. Голиков рассчитывал бежать на миноноске вместе с офицерами. Но было поздно. Офицеры стали бросаться за борт. За ними последовала часть несознательных матросов.

Пока наверху команда расправлялась с офицерами, кочегары и машинисты под руководством С.А. Денисенко и Е.К. Резниченко, выполняя план восстания, готовили корабль к походу. Машинные кондукторы не оказали восставшим никакого сопротивления. Специально выделенные матросы периодически информировали кочегаров и машинистов о ходе вооружённой борьбы на верхней палубе. Машинисты собирали разобранные накануне машины.

А тем временем старший инженер-механик подполковник Н.Я. Цветков пробрался в кочегарку. Он приказал хозяину трюмных отсеков К. Давиденко затопить пороховые погреба, так как по всему кораблю прошёл слух о готовящемся взрыве броненосца. С.А. Денисенко, появившийся в кочегарке вслед за Н.Я. Цветковым, сообщил кочегарам о ходе восстания, убедил их в ложности слуха о взрыве и велел разводить пары. Надёжные матросы встали на караульные посты у всех клапанов затопления.

В пылу борьбы потёмкинцы не обращали внимания на миноноску, стоявшую в десяти метрах по левому борту броненосца. Случайно с „Потёмкина“ заметили, что миноноска, до которой удалось доплыть некоторым офицерам, пытается сняться с якоря. По ней открыли стрельбу из винтовок. Несмотря на огонь, командир миноноски приказал выбрать якорный канат. Но канат захлестнулся на вьюшке. Командир попробовал оборвать его, дав задний ход, но безрезультатно. Для того чтобы не дать миноноске уйти, потёмкинцы сделали по ней три выстрела из 47-миллиметровой пушки. Один из снарядов пробил дымовую трубу. После этого с миноноски передали семафором: „Присоединяюсь к "Потёмкину"“.

По требованию потёмкинцев командир миноноски лейтенант П.М. Клодт фон Юргенсбург развернул её кормой к броненосцу, а затем на лодке отправился на „Потёмкин“. Восставшие предложили ему перейти на их сторону и исполнять обязанности старшего офицера. Но он отказался. Тогда с него сняли погоны и отвели под арест в кают-компанию „Потёмкина“.

После этого с броненосца на миноноску перешли два машиниста, два кочегара, рулевой и ещё около десяти вооружённых винтовками матросов. Караул арестовал офицеров и вернулся на броненосец. Но потёмкинские машинисты, кочегары и рулевой в дальнейшем почти постоянно находились на борту миноноски, заменив соответствующих специалистов. Вероятно, потёмкинцы не доверяли команде миноноски и поэтому держали на ней своих людей, которые не только стояли вахты и наблюдали за настроением команды, но также вели революционную агитацию».

После этого Матюшенко велел собрать «авторитетов», чтобы выслушать их предложения о дальнейших действиях. Некоторые предлагали тут же взорвать броненосец, другие — уходить в иностранный порт, третьи — идти с повинной в Севастополь. Затем слово взял сам Матюшенко и объявил, что броненосец пойдёт в Одессу, где его уже ждут восставшие рабочие. После этого на верхней палубе был собран митинг, где Матюшенко снова объявил о походе в Одессу, там же для руководства всеми делами была избрана корабельная комиссия, возглавил которую, разумеется, сам же Матюшенко.

Спустя пять часов после начала восстания «Потёмкин», бросив на произвол судьбы так и не законченные установкой щиты, снялся с якоря и взял курс на Одессу. На этом переходе мятежники выбрали из своей среды комиссию, которая должна была управлять всеми судовыми делами и корабельной кассой.

ЗА ЧТО УБИВАЛИ ОФИЦЕРОВ

Из общего числа офицеров во время мятежа на корабле матросы убили семерых: командира броненосца капитана 1-го ранга Голикова, старшего офицера капитана 2-го ранга Гиляровского, лейтенантов Григорьева, Неупокоева, Тона, прапорщика Ливинцева и судового врача Смирнова.

Разумеется, идеализировать морской офицерский корпус России было бы совершенно неправильно. В отношении офицеров к матросам в определённой мере сказывалась и кастовость Морского корпуса, куда брали прежде всего сыновей офицеров и дворян. Как и в любом другом флоте (в том числе и советском), в российском императорском флоте тоже встречались различные люди. Попадались гордые и холодные аристократы, не видящие матросов в упор, были настоящие мужланы, которые если и не били матроса кулаком в лицо, то унижали его бранью и презрительными кличками, были вообще никчёмные и бездарные личности. Но ни те, ни другие, ни третьи не определяли офицерского корпуса в целом, так как основу его составляли преданные флоту и Отечеству люди, понимавшие матросов и видевшие в них прежде всего защитников Отечества и своих боевых товарищей. Таких настоящих флотских офицеров было подавляющее большинство. Много их было и на «Потёмкине». Отметим сразу, что личное отношение матросов к тем или иным офицерам на «Потёмкине» никакого отношения на развитие событий на броненосце не имело. Всё было предрешено заранее, и даже если бы на месте одних офицеров броненосца оказались другие, пусть даже самые демократичные и либеральные, это ничего бы не изменило.

Начиная разговор о зверской расправе над офицерами «Потёмкина», необходимо отдельно сказать о командире «Потёмкина» Евгении Николаевиче Голикове. По понятным причинам в советское время никогда ничего хорошего о нём не говорили. И не зря! Дело в том, что никаким «держимордой» командир «Потёмкина» не был, а наоборот, являлся одним из храбрейших боевых офицеров российского флота. Официальный историк С. Найда о расправе с Голиковым говорит скороговоркой, дескать, командир был убит во время самого восстания. Это неправда! Голикова убили позднее, когда никакой надобности в этом не было! Почему убили? По двум причинам. Во-первых, убирали главного свидетеля, а, во-вторых, надо было повязать команду кровью.

Имя командира броненосца «Потёмкин» Евгения Николаевича Голикова оболгано историей. А ведь это был один из выдающихся офицеров своей эпохи! Уже юным мичманом Евгений Голиков отважно сражался с турками на Дунае в 1877–1878 годах, вначале на минных катерах, которые бесстрашно ходили в атаку на турецкие броненосцы, а потом на мониторе «Систово». В 1880–1881 годах он принял предложение капитана 2-го ранга Макарова участвовать с ним в экспедиции в Среднюю Азию. Во время похода Голиков командовал ракетной установкой. Вместе с другими участниками экспедиции он мужественно переносил все тяжести похода по безжизненной пустыне и продемонстрировал отвагу при штурме неприступного Геок-Тепе. После окончания Ахалтекинской экспедиции, завершившейся взятием Геок-Тепе и присоединением Ахалтекинского оазиса к России, генерал М.Д. Скобелев, покидая Красноводск, издал следующий приказ: «Расформирование морской батареи и возвращение господ офицеров к своим частям по случаю окончания военных действий даёт мне случай вновь высказать по долгу службы господам офицерам и молодцам матросам то искреннее уважение, которое внушили они боевым товарищам… В обстановке, для них совершенно чуждой, моряки ещё раз доказали, как в незабвенные дни Севастополя и турецкой войны, что им по плечу всё славное, доблестное, молодецкое. Участвуя во всех крупных делах экспедиции, морская батарея показала себя на высоте доблестных преданий нашего флота и кровью закрепила за собой свою заслуженную славу. От глубины всего сердца и убеждения благодарю флигель-адъютанта капитана 2-го ранга Макарова, командира батареи лейтенанта Шемана, мичманов Голикова и Майера. Молодцам матросам ещё раз спасибо: они доблестно исполнили долг присяги и службы и гордо могут смотреть в глаза товарищам». За участие в Ахалтекинском походе молодой офицер был удостоен Анны 4-й степени «за храбрость», а за штурм Геок-Тепе орденом святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом — для мичмана награда очень и очень высокая!

Затем Голиков служил в гвардейском экипаже и несколько лет был флаг-офицером в плаваниях на императорских яхтах. Интеллигентный, грамотный и умный лейтенант пришёлся по душе императору Александру Третьему, и тот всегда с удовольствием брал его с собой в море. Именно тогда будущий командир «Потёмкина» достаточно близко познакомился и с будущим императором Николаем, который относился к флаг-офицеру с большим уважением и запросто называл его Женей. В 1883 году Голиков был на коронации Александра Третьего в Москве, что являлось большим доверием со стороны царствующей семьи. Однако придворная служба не удовлетворяла боевого офицера, и в 1885 году он переводится на Черноморский флот старшим офицером на канонерскую лодку «Уралец». А затем началось многолетнее командование Голикова различными кораблями и судами: транспорт «Псезуапе» и шхуна «Гонец», броненосец береговой обороны «Новгород» и судно «Эриклик», канонерская лодка «Уралец» и транспорт «Березань». При этом Голиков являлся признанным знатоком парусного спорта и в 1888 году стал инициатором создания яхт-клуба в Николаеве.

В 1903 году Голиков получил назначение на достраивающийся эскадренный броненосец «Князь Потёмкин-Таврический». С началом Русско-японской войны вице-адмирал Макаров запросил морское министерство прислать Голикова к нему в Порт-Артур (кроме Голикова, он просил прислать к нему капитана 1-го ранга Миклуху и нескольких других офицеров, которых лично знал по боевым делам в турецкую войну). Однако капитан 1-го ранга Голиков был оставлен на Чёрном море. Дело в том, что никто тогда ещё не знал, как пойдёт война, и в министерстве имелся план посылки на Дальний Восток отряда Черноморских кораблей, в том числе и «Потёмкина». Когда же этот поход был отменён, Голикову был поручен скорейший ввод сильнейшего броненосца Черноморского флота в боевой состав, чем, собственно, летом 1905 года он и занимался.

В воспоминаниях матюшенковца Н. Рыжего командир броненосца Голиков предстаёт таким: «…Выше среднего роста, борода с проседью в форме лопатки, тупое выражение лица, манеры аристократа». Насчёт манер аристократа спорить сложно, но вот насчёт «тупого выражения лица» имеются сомнения. На дошедшем до нас портрете Е. Голикова у него, наоборот, на редкость весьма интеллигентное и приятное лицо. Впрочем, для матроса Н. Рыжего идеалом интеллектуала, видимо, был приблатнённый корабельный «пахан» Матюшенко.

И. Пономарёв в книге «Герои „Потёмкина“» пишет: «Голиков… озверел. Он перестал уезжать на ночь домой, оставался на броненосце и каждую ночь обходил кубрики. Голиков наполовину сократил команде время на обед и стирку белья. Матросы вынуждены были стирать по ночам. С утра до вечера матросов гоняли то на ученья, то на работы. По приказанию Голикова ввели ежедневное мытьё палуб с протиркой песком. Матросов избивали за самые малейшие проступки. Ухудшилось их питание».

О питании мы уже говорили, командир, который в день мятежа договаривается с местными рыбаками о поставке на корабль большого количества свежей рыбы для улучшения матросского стола, — это, скажу я вам (как человек, прослуживший в российском ВМФ более 30 лет), очень и очень заботливый командир. А в чём же остальные зверства Голикова? В том, что мало сходил с корабля и все силы отдавал приведению корабля в нормальное боевое состояние? Командир обходил по ночам кубрики! Так это, кстати, вообще вменялось в обязанность офицерам на советском флоте! Голиков делал это по собственной инициативе, что тоже говорит о нём только как о трудолюбивом и ответственном командире. То, что с утра до вечера на корабле игрались учения и проводились работы, так для этого, собственно, матросы и служат, а не для того, чтобы валяться пузом кверху на палубе. О ежедневном мытье палубы я уже молчу! Корабль на то и корабль, чтобы на нём ежедневно проводилась приборка, причём несколько раз! Так происходит на всех кораблях нашего ВМФ и сегодня! Насчёт избиений позволю себе вообще не согласиться с Пономарёвым, так как даже при всей своей предвзятости ни один из реальных потёмкинцев в своих мемуарах не привёл ни одного акта избиения матроса офицерами броненосца. Увы, книга И. Пономарёва «Герои „Потёмкина“» одно из многих историко-фантастических произведений на «потёмкинскую» тему.

Отметим, что помимо командования кораблём Голиков серьёзно занимался расчётами организации централизованной стрельбы отрядом кораблей в морском бою. Именно из-за отсутствия такой централизации в ведении огня в определённой мере было проиграно Цусимское сражение. После смерти Голикова его работу продолжит контр-адмирал Цывинский. Результаты этой деятельности будут потрясающими, и к началу Первой мировой войны российский флот стрелял точнее всех в мире. К 1905 году по возрасту, прохождению службы и заслугам капитан 1-го ранга Голиков был уже вполне достоин контр-адмиральских эполет. Скорее всего всё так бы и произошло, если бы не трагические события июля 1905 года. А потому я никогда не поверю, чтобы капитан 1-го ранга Голиков просил пощады у своих убийц. Я твёрдо уверен, что смерть он принял, гордо глядя в лицо палачам.

Над командиром броненосца, как мы уже знаем, была устроена самая настоящая показательная казнь. Мало кому известно, но у Матюшенко с Голиковым, как оказалось, были свои старые счёты. Дело в том, что в 1903 году Матюшенко служил под началом Голикова на транспорте «Березань». Тогда Матюшенко тоже пытался спровоцировать команду на бунт из-за якобы плохого обеда. Но командир судна в тот раз успокоил матросов, и авторитет Матюшенко был серьёзно подорван. Теперь для него настала минута мести.

Из труда официального историка: «Командира Е.Н. Голикова матросы нашли раздетым в адмиральском помещении, где он собирался прыгнуть в море через иллюминатор. Он валялся в ногах у А.Н. Матюшенко, умоляя о пощаде. Его вывели на палубу и расстреляли».

Из воспоминаний потёмкинца Н. Рыжего: «Капитан Голиков был выведен из своей каюты в одном белье… Голиков был расстрелян».

Из воспоминаний потёмкинца И. Старцева: «Потом вытащили командира Голикова из его каюты голым, он хотел выброситься в иллюминатор и спастись от казни народной. Когда его вытащили он начал креститься… В этот момент раздался крик машиниста Резниченко: „Расступись!“ Раздался выстрел, и Голиков падает…»

Вспоминает потёмкинец матрос Е. Лакий: «Тут закричали: „Давай командира!“ Его нашли, вывели наверх раздетого и расстреляли его».

Потёмкинец И. Лычёв живописует расправу над командиром корабля так: «Голиков. Этот безгранично жестокий старик, лишь несколько минут назад державшийся как всемогущий „царь и бог“, повелевавший жизнью и смертью сотен матросов, сразу преобразился в немощного старца. Он ползал на коленях перед Матюшенко, умоляя его о пощаде, клялся, что никогда больше не посмеет обидеть ни одного матроса. Этот жалкий, подлый трус, только что собиравшийся зверски убить тридцать матросов за отказ есть гнилое мясо, теперь просил их даровать ему жизнь. Голикова после краткого суда расстреляли. Его тело полетело в море под дружный крик сотен голосов…»

К. Фельдман в своей книге «Броненосец „Потёмкин“», повторяя с чужих слов истории о червивом мясе, о брезенте и о подготовке к расстрелу, сочиняет собственный фантастический рассказ, который, с его точки зрения, должен был оправдать зверское убийство командира корабля. По версии Фельдмана, Голиков намеревался взорвать некую мифическую крюйт-камеру на броненосце, но бдительные матросы этого сделать ему не позволили. При этом они обиделись на своего командира и за это его расстреляли. Где смог отыскать Фельдман на эскадренном броненосце крюйт-камеру XVIII века, невозможно даже представить. Вот как далеко заводит порой воспалённая фантазия!

Всё сказанное о капитане 1-го ранга Голикове — наглое и подлое враньё. На самом деле никуда Евгений Николаевич Голиков бежать не собирался, как не собирался взрывать свой корабль, ну и тем более ни у кого в ногах не валялся. Офицер, храбро отвоевавший две войны, не мог валяться в ногах у мятежников! Помните слова Скобелева о Голикове, что он после своих подвигов может «гордо смотреть в глаза товарищам». Я уверен, что командир «Потёмкина» так же гордо смотрел в глаза и своим палачам. Раздели же Голикова исключительно ради глумления.

Из воспоминаний потёмкинца М. Лебедева: «Началась вполне заслуженная кара над офицерами корабля… Грянул залп, и, пронизанный десятками пуль, труп самодура-командира полетел за борт». Обратите внимание на слова «десятки пуль». Откуда эти десятки? Всё дело в том, что убийство командира корабля Матюшенко обставил особо. Дело в том, что подавляющее большинство молодых матросов, всё ещё сомневались в правильности происходящего. Поэтому новобранцев силой согнали в кучу и раздали им винтовки. После этого Матюшенко и его подручные вывели избитого и раздетого догола Голикова, которого поставили у борта. Некоторые матросы уговаривали Матюшенко не расстреливать командира, но их разогнали прикладами. Голиков хотел было что-то сказать матросам, но Матюшенко ударом кулака выбил ему зубы. Затем по команде Матюшенко матросы подняли винтовки и разом выстрелили в своего командира. Думается, большинство стреляли мимо или вообще не стреляли. Но это было уже не важно. Отныне все они были повязаны командирской кровью, и обратного пути у них уже не было. По некоторым воспоминаниям, после залпа Голиков был всё ещё жив и его добил всё тот же Матюшенко, после чего тело командира корабля было выброшено в море. Но Матюшенко ещё не насытился кровью.

— Тащите сюда мне ещё какого-нибудь офицера! — велел он, войдя в раж.

На палубу к онемевшей от ужаса команде притащили избитого лейтенанта Тона. Матюшенко потребовал, чтобы тот снял погоны. На это Тон ответил: «Дурак, не ты их мне надел, не тебе их с меня и снимать». Матюшенко ткнул Тона в погоны: «Напились крови, а вот и вам пришёл конец». С этими словами он отступил на несколько шагов и выстрелил в лейтенанта. Упав навзничь, Тон пытался достать револьвер, но стоявшие рядом подручные «пахана» тут же сделали по нему несколько выстрелов. Не удовлетворившись этим, Матюшенко (по одной из версий) на глазах у всей команды размозжил лейтенанту голову прикладом винтовки, назидательно сказав: «Так будет с каждым, кто пойдёт против революции!»

Тело лейтенанта Тона также было выброшено за борт.

Отечественные историки, пытаясь хоть как-то приукрасить жуткие события на «Потёмкине», писали, что добрые мятежники хотели было поначалу вообще выбрать Тона своим командиром, так они его, мол, любили! Но лейтенант оказался каким-то несговорчивым. К тому же он публично послал Матюшенко куда подальше, ну и тот, надо понимать, сильно обиделся… Впоследствии говорили, что Тон, якобы даже первым выхватил револьвер и направил его на Матюшенко. Но ловкий Матюшенко успел выстрелить в Тона первым (дескать, Тон сам во всём виноват). На самом деле всё было, как мы теперь знаем, куда более кроваво.

Из воспоминаний потёмкинца И. Старцева: «Потом подняли наверх на ют с батарейной палубы правого борта лейтенанта Тона. Он хотел взорвать пороховые и патронные камеры (таких на броненосце никогда не было. — В.Ш.). Но так как провода заблаговременно (!) были перерезаны, то взорвать не удалось. Матюшенко приказывает снять погоны. Тон выхватывает в судорожном состоянии из кобуры револьвер и хочет выстрелить в Матюшенко, но Матюшенко выстрелил из винтовки, и револьвер выпал из руки Тона».

Потёмкинец И. Лычёв в своей книге воспоминаний «Потёмкинцы» буквально упивается рассказом о своём участии в убийстве офицеров: «Офицеры настолько перепугались, что даже не пытались применить оружие. Лишь один из них, лейтенант Толь (так у Лычёва, на самом деле, разумеется, это был лейтенант Тон), командовавший минными аппаратами, бросился в минное отделение, чтобы взорвать броненосец, но матросы заметили это и вовремя схватили Толя, вытащили его на палубу. Матюшенко обратился к нему с предложением: „Если хочешь быть с нами, то останешься в живых“. В ответ он услышал — „дурак“, и над головой Матюшенко просвистела пуля. Матюшенко тут же застрелил Толя. Чтоб избегнуть матросского гнева, большинство офицеров искало спасения в бегстве, бросились за борт. Вслед за ними бросились в море и некоторые кондуктора. Мы перенесли огонь за борт, начав обстреливать беглецов. Офицеры продолжали плыть. Их обстреливали до тех пор, пока они не скрывались под водой».

Остальные же офицеры тоже были убиты самым зверским образом. При этом никто из них практически (за исключением разве что Гиляровского) даже не пытался сопротивляться.

Из воспоминаний потёмкинца С. Токарева: «Офицеры до того перепугались, что многие даже не пытались стрелять (дело в том, что при себе револьверы были далеко не у всех. — В.Ш.). Некоторые офицеры сопротивлялись, но были расстреляны. Некоторые бросились в воду. Они искали спасения, но пули догоняли их».

Чтобы хоть как-то оправдать изуверскую расправу над беззащитными офицерами, в советское время придумывалась всевозможная чушь, лишь бы их опорочить. Вот один из образчиков таких «исследований»: «…Н.Ф. Григорьев и Н.Я. Ливинцев были убиты в воде при попытке добраться до миноноски». Дескать, сами и виноваты, нечего было убегать, да ещё плыть на миноносец, чтобы дальше пакостить! Разумеется, офицеры прыгали в воду! А что бы вы делали, когда за вами бы гонялся с винторезами Матюшенко со товарищи?

Не всё понятно и со смертью лейтенанта Неупокоева. В начале мятежа Неупокоев находился на юте рядом с Гиляровским. По официальной версии и ряду воспоминаний, он был там же убит из винтовки кем-то из выскочивших наверх вооружённых мятежников. К примеру, потёмкинец Н. Рыжий вспоминает: «Восстановить порядок пытался только… помощник капитан 2-го ранга Гиляровский и лейтенант Неупокоев, которые и были расстреляны немедленно (не убиты, а именно расстреляны. — В.Ш.), а остальные офицеры были арестованы».

Однако матрос Г. Полторацкий описывает куда более жуткую смерть этого храброго офицера: «В каземате лейтенант Неупокоев не давал матросам брать винтовки. Его убили прикладами».

Из кают-компании бунтовщики вытащили мичмана Бахтина, которого тут же забили ногами и стульями (!) до полусмерти. Но, на его счастье, рядом не оказалось Матюшенко, а потому, избив мичмана, добивать его матросы всё же не стали, а бросили. Судового священника Пармёна били прикладами по лицу, превратив его в кровавую массу. Не дали матросы Матюшенко убить и мичмана Макарова, доставившего на броненосец злополучное мясо, которого команда любила за доброе отношение и заботу. Не решившись на открытый конфликт, Матюшенко на сей раз отступил.

Раненный в начале мятежа на палубе в живот врач Смирнов кое-как добрался до своей каюты и лёг на койку. Фельдшер Бринк пытался оказать ему помощь, но его выгнали. Расправиться с врачом пожелал сам «пахан». С юмором профессионального живодёра Матюшенко поинтересовался у истекающего кровью: «Ну что, мясо-то хорошее было? Вот мы тебя сейчас на котлеты и изрубим». По его приказу матросы вытащили стонущего Смирнова на верхнюю палубу и с криком: «Раз, два, три» — выбросили ещё живого за борт. После этого пытавшегося плыть Смирнова добили выстрелом в голову. Остальные офицеры и кондукторы были избиты прикладами и ногами, связаны и заперты в кают-компании. Матюшенко и его помощники к этому времени уже просто подустали от кровавых дел и решили передохнуть.

По другой версии, врача убивали подручные Матюшенко: квартирмейстер Курилов, рулевой Самойленко и матрос второй статьи Фурсаев. Они якобы вытащили тяжелораненого Смирнова наверх. «Мясо хорошее?» — кричали ему. «Нет», — ответил врач. «Что же ты сказал, что хорошее?» Смирнов не нашёл ответа, и мятежники, подняв его на штыки, выбросили в море. Есть другие варианты предсмертного глумления над врачом, но суть их примерно та же.

Верный матюшенковец Лычёв расправу над Смирновым в своих мемуарах описал так: «Суд был краток и единодушен: „За борт подлеца!“ — и Смирнов полетел в море. А чтобы ему не пришлось долго плавать, один из матросов пустил ему вслед пулю с напутствием: „Ты нас заставлял есть червей, теперь сам покорми рыб!“»

В ряде мемуаров и исторических работ к истории убийства подошли более творчески. Дело в том, что как ни крути, а зверские убийство врача не красит даже самых продвинутых революционеров, ведь врач, он и есть врач! Поэтому, чтобы хоть как-то оправдать убийство доктора Смирнова, был придуман поистине иезуитский ход. Уже знакомый нам историк Ю. Кардашёв пишет, что врач Смирнов сам себе нанёс рану ножом (!), сделав «надрез на коже живота». Прямо не корабельный врач, а самурай, делающий себе харакири. Сделал он это якобы для того, чтобы притвориться раненым и вызвать к себе жалость у мятежников, вот ведь какой подлюга! Ну как такого не прикончить!

Вспоминает матрос Г. Полторацкий: «Доктор Смирнов для спасения себя сделал себе в мякоть самострел и спрятался в лазарет. Доктора Смирнова выбросили за борт».

На самом деле, разумеется, никаких самострелов и надрезов себе Смирнов не делал. Он был вначале тяжело ранен в живот штыком (в лазарете ему делал перевязку корабельный фельдшер), а потом зверски добит всё тем же Матюшенко и его дружками. При этом в своей «самурайской» выдумке Ю. Кардашёв отнюдь не оригинален, а просто повторяет «утку», рассказанную бывшим матюшенковцем И. Лычёвым. Тот принимал самое активное участие в расправе над офицерами, а спустя годы, как мог, оправдывался в своих мемуарах.

Как здесь не вспомнить знаменитый революционный лозунг «Дело прочно, когда под ним струится кровь!»

Помимо семерых убитых офицеров, большинство остальных было ранено и практически все избиты. Оставшихся в живых офицеров заперли в одной из кают, пообещав завтрашний расстрел. После этого начался повальный грабёж офицерских кают и расхищение вещей убитых матросов.

Выше мы уже описали личное участие Афанасия Матюшенко в издевательствах и казнях офицеров. Картина его зверств выглядела настолько жутко, что в советское время историки всеми силами пытались замолчать его деяния, уж больно страшно всё выглядело даже по революционным меркам. Отсюда и скороговорка историка С. Найды и других. Понять можно, правдивое описание только издевательств над офицерами сразу бы сорвало весь флёр романтизма с палача Матюшенко и его подручных.

Однако до нас дошли слова ветерана потёмкинского восстания Шестидесятого, сказанные им уже в 60-х годах о Матюшенко. Со слов старейшей сотрудницы музея Черноморского флота Генриетты Васильевны Парамоновой, знавшей Шестидесятого на протяжении многих десятков лет, он однажды, находясь ещё в полной памяти, вспоминая о Матюшенко, сказал ей: «Это был страшный человек, настоящий садист, которому убийство безоружных офицеров доставляло настоящее удовольствие. Он-то и начал расправу с ними, хотя это было совсем никому не нужно».

На протяжении многих лет в трудах по восстанию на «Потёмкине» образцом революционной гуманности подавался факт того, что потёмкинцы не перебили кондукторов корабля — сверхсрочных унтер-офицеров, специалистов, прослуживших на флоте по 15–20 лет. При этом обычно писали так: «Подавляющее большинство их было верными помощниками и слугами офицеров, являясь связующим звеном между офицерами и нижними чинами. Им вменялось в обязанность следить за „порядком“ на корабле и доносить на всех подозрительных и политически неблагонадёжных матросов. За это они пользовались рядом привилегий, имели даже свою кают-компанию. Некоторые матросы требовали расправиться с кондукторами так же, как и с офицерами. Но часть команды выступила против и великодушно предложила простить их, поверив лживому обещанию во всём повиноваться восставшим и честно нести службу. Дальнейшие события показали, как дорого заплатили матросы за своё великодушие».

На самом деле ни о каком великодушии речи и быть не могло. Кондукторам была уготована та же участь, как и офицерам, если бы матросы могли сами управлять кораблём. Сборная команда со всего флота с большим количеством новобранцев была не в состоянии управлять кораблём и его эксплуатировать. Это могли обеспечить исключительно сверхсрочные унтер-офицеры, только поэтому они и были оставлены в живых.

В команде «Потёмкина» на момент мятежа было 763 матроса и 12 кондукторов. Из них пять матросов погибли на Тендре, ещё 12 было ранено. Однако известно, что офицеры в матросов не стреляли и ни один из них (о смерти Вакуленчука мы будем говорить отдельно) от офицерских пуль не погиб. Кто же убивал и ранил матросов на «Потёмкине»? Ответ напрашивается сам собой — Матюшенко и его подручные. Отдельные историки пытаются говорить о неких «шальных пулях». Но это явная ложь! Убить и ранить случайно 16 человек не так-то просто. На самом деле это были матросы, которые не просто не желали участвовать в мятеже, но и активно противодействовали его началу. Скорее всего это были люди из окружения Вакуленчука. С ними и расправились под шумок. Известны имена убитых: комендор Шевелёв, матросы второй статьи Эгель, Османский и Татаренко, и трёх раненых — Грязцов, Сложеница и Пригорницкий (Прогорницкий). Впрочем, в ряде источников говорится о 30 погибших во время мятежа матросах. При этом, правда, фамилии их не приводятся.

Из всего вышесказанного напрашивается вывод, что убийства офицеров, причём убийства зверские и публичные, были запланированы заранее, ещё до начала мятежа. При этом о какой-либо конкретной мести речь вообще не шла. Дело было в ином. Необходимо было ошеломить команду «Потёмкина» пролитой кровью и дать понять каждому, что обратного пути после совершённого ни у кого уже нет. Все они участники и соучастники совершённых преступлений, и никакого снисхождения им уже не будет, а потому все отныне должны быть послушны новым вожакам и идти за ними до конца.

Ни о какой демократии в выборах нового руководства речи тоже не шло. Всё решал сам Матюшенко и его ближайшее окружение. Именно поэтому Матюшенко сам себя и определил в руководители судовой комиссии, в состав которой тоже вошли его дружки. Команда, потрясённая всем случившимся, что называется, безмолвствовала… Ни о какой демократии не могло быть и речи, с точки зрения Матюшенко, и в остальных делах. На корабле с первого дня была установлена самая настоящая диктатура небольшой группы лиц, которые взяли себе право не только решать возникающие проблемы, но и карать непослушных.

Из воспоминаний машинного унтер-офицера Денисенко: «В машинном отделении были собраны все машинисты. Им были объяснены все достижения матросов и предложено как можно тщательней выполнять свои обязанности; машинисты были также предупреждены о том, что в случае халатного отношения к своим работам их ожидают строгие наказания (!)…»

Этот факт говорит о том, что машинистам недвусмысленно угрожали расправой в случае их неприсоединения к Матюшенко, это означает, что власть на броненосце перешла вовсе не ко всей команде (мнениям которой никто особо и не интересовался), а к группе заговорщиков во главе с Матюшенко, которые немедленно и стали претворять в жизнь свой собственный «Одесский план».

Анализируя личности лидеров мятежа, необходимо отметить, что это были в основном унтер-офицеры срочной службы, говоря современным языком, старшины. Унтер-офицером был и Матюшенко, и Денисенко. Практически из одних унтер-офицеров состояла и созданная Матюшенко судовая комиссия. Так что на самом деле, говоря о потёмкинском мятеже, более корректно называть его не матросским, а унтер-офицерским.

Именно группа старослужащих унтер-офицеров и захватила власть на корабле. Что касается рядовых матросов, то для них ситуация изменилась лишь в худшую сторону. Никаких прав на корабле они не приобрели, о том, что такое революция и для чего она вообще нужна, понимали смутно. Уже вечером, после мятежа, начали раздаваться первые голоса за то, чтобы освободить оставшихся в живых офицеров и идти в Севастополь с повинной. Однако пока об этом говорилось лишь шёпотом подальше от членов судовой комиссии и других активистов.

А как вообще жилось матросам на «Потёмкине», как обстояло дело с питанием? Не голодали ли они? Вообще нормы питания на кораблях российского флота в начале XX века были весьма высокими, почти в полтора раза выше, чем у солдат. При этом физически матросы работали гораздо меньше, чем солдаты, в основном во время погрузки угля и боезапаса. Однако и на время таких авральных работ существовал специальный повышенный рацион с увеличенными порциями мяса.

В этой связи весьма полезно приглядеться к матросам в фильме Эйзенштейна. В центре кадра у него то и дело появляются «оголодавшие матросы» с такими потрясающе толстыми лицами и двойными подбородками, что с трудом верится, чтобы оные битюги чего-то где-то недоедали. Форменки на них просто трещат! Что касается офицеров в фильме, то они, напротив, все на редкость тщедушны, а потому зритель совсем не удивляется, почему толстенные матросы так легко побеждают своих худосочных начальников.

Относительно ситуации с питанием на «Потёмкине» есть два свидетельства. Первое изложил историк Б.И. Гаврилов в своей книге «В борьбе за свободу»: «В мае на инспекторском смотре команда „Потёмкина“ доказала инспекторам, что офицеры на корабле ежедневно воруют 50 матросских пайков. Впервые подобная претензия была высказана ещё в 1904 г. Но и теперь заявление матросов ни к чему не привело. Члены команды высказали также возмущение негодным мясом и червивыми сухарями, но безрезультатно. 18 мая потёмкинцы вновь выразили недовольство качеством хлеба и крупы, на этот раз командир корабля назначил комиссию для расследования. Она признала справедливость высказанных требований, и качество хлеба было улучшено. Причина уступок командира заключалась, вероятно, в том, что к этому времени Е.Н. Голиков получил первое анонимное письмо о подготовке восстания и решил лишний раз не озлоблять матросов».

Второе свидетельство оставил нам инженер-механик Александр Коваленко, единственный офицер, добровольно присоединившийся к восставшим, который в своих воспоминаниях, опубликованных в «Литературно-научном вестнике» во Львове в 1906 году, писал: «…Вообще матросу живётся совсем неплохо… обычная еда команды хорошая. Я, как и много кто из офицеров, часто охотно ел матросский борщ. Правда, бывали иногда, как я заметил, случаи неудовольствия команды мясом или маслом, но они были отдельные и всегда происходили от случайного недосмотра. Тяжёлым трудом матросы не обременены: обычный рабочий день не более восьми часов. В отношениях офицеров к команде постепенно завёлся тот тон, который не только не позволяет им прибегать к кулачной расправе, но и вынуждает их оставаться в определённых рамках корректности. Даже те, которых очень немного между ними, и которые, безусловно, являются исключением из них, что были бы не прочь припомнить иногда старину, вынуждены сдерживать себя: во-первых, из страха перед высшим начальством, которое скорее из осторожности, чем из каких-либо гуманных мотивов, обуславливает офицерам необходимость некой тактичности в отношениях к „нижнему чину“, а во-вторых, из чувства неловкости перед товарищами».

Кому, спрашивается, верить, историку Гаврилову или непосредственному участнику событий поручику Коваленко, которому что-либо выдумывать не было никакого резона? Я больше верю в данном случае Коваленко. А потому, на мой взгляд, вывод однозначен — офицеров на «Потёмкине» убивали вовсе не из-за сведения каких-то личных счетов, а только потому, что так надо было организаторам бунта — цель оправдывала средства…

МИФ О ЧЕРВИВОМ МЯСЕ

Уже более ста лет история с червивым мясом считается чуть ли не аксиомой событий 14 июня. Увы, на самом деле всё было совсем не так. Никакого червивого мяса на самом деле не было. Якобы некачественный борщ стал всего лишь поводом для готовящегося заранее мятежа. Не было бы мяса, подвернулась бы гнилая капуста или плохие сухофрукты. Заметим, что в начале XX века на Черноморском флоте проблема сохранения мяса существовала. В жару при отсутствии холодильных установок его было очень трудно сохранять, а солонину матросы вообще ненавидели. Проблемы с мясом возникали и до «Потёмкина», и после него. Поэтому в летнюю жару при приготовлении еды из свежего мяса придраться к его качеству можно было почти всегда. Были проблемы с мясом и в советском военно-морском флоте. Во время моей службы на корабле у нас вышла из строя рефрижераторная камера и мы несколько дней были вынуждены есть мясо «с душком». Но офицеров у нас за это почему-то не убивали.

О том, что события 14 июня развивались на «Потёмкине» не спонтанно и никакое мясо к ним отношения не имело, проговорились впоследствии в своих воспоминаниях и сами участники событий 14 июня.

«Настроение команды как-то сразу изменилось (после прихода миноносца. — В.Ш.), у нас появилось желание поддержать рабочих», — вспоминал матрос Батеев. Другой участник восстания, комендор Лакий, сообщил, что «было тайное собрание в машинном отделении и было решено, что наступил момент дружно выступить против начальства».

На совещании разгорелась борьба между группой Вакуленчука и сторонниками немедленного восстания во главе с Матюшенко и Бредихиным. Дело дошло до взаимных матерных оскорблений и рукоприкладства. Победили более многочисленные сторонники Вакуленчука: участники тайной сходки решили дождаться прихода эскадры. Уязвлённый Матюшенко всё же предложил организовать протест команды против плохого мяса и выяснить, пойдёт ли за ними команда или нет. Вакуленчук был против. Вопрос так и остался не решённым. С этой минуты Матюшенко и его компания уже действовала сама, без оглядки на чьи-либо авторитеты.

О явно провокационной роли Матюшенко в начале мятежа, как и том, что мятеж был заранее спланирован, проговорился в своих воспоминаниях машинный унтер-офицер С. Денисенко:

«Во время восстания я был внизу корабля в машинном отделении и видел, что творилось там. Когда с верхней палубы раздались свистки строевых унтер-офицеров и боцманов. Созывая всю команду броненосца наверх, „на суд нечестивых“, я вышел туда почти последним. Забравшись наверх, я увидел, что команда не построена в рядах, как того требовала дисциплина, а как-то сбилась в кучу.

Вдруг старший офицер скомандовал:

— Караул наверх! Давай брезент!

Около меня стоял минно-машинный унтер-офицер Афанасий Матюшенко и трясся, как в лихорадке, от охватившего его волнения. Вдруг, обратившись ко мне со словами: „Ну, Стёпа, зевать тут нечего“, он побежал крича:

— Давай винтовки, бери винтовки! Бей их, подлецов!

Этого как будто только и ожидали. Часть команды с криком „Давай винтовки“, бросилась разбирать их.

Я заметил, что стоявшие впереди офицеры повернулись в сторону матросов, как будто желая заметить тех, кто кричит. Побежал и я, но не к винтовкам, а в заранее назначенное место — в машинное отделение. За мной туда вбежало ещё несколько машинных унтер-офицеров и машинистов… Вдруг один из стоявших здесь машинистов, Шевченко, крикнул: „Дай, пойду, хоть одного офицера убью!“ И побежал наверх.

Большая часть команды не знала о подготовлявшемся восстании; но, видя, что дело склоняется в нашу пользу и заражаясь отвагой Матюшенко и других сознательных матросов, — остальные матросы начали дружно помогать нам, войдя в курс дела».

Один из историков потёмкинской темы Б.И. Гаврилов в своей книге «В борьбе за свободу», вышедшей ещё в советское время, повторяет все мифы о плохом мясе. Он пишет: «14 июня в 5 часов утра команду подняли на молитву. Затем после завтрака началась утренняя приборка, во время которой матросы увидели, что на привезённом мясе, подвешенном с левой стороны спардека, ползают черви. Они стали высказывать своё возмущение вахтенному начальнику прапорщику Н.Я. Ливинцеву. Коки на камбузе поддержали команду и отказались готовить борщ. Н.Я. Ливинцев доложил об этом командиру.

Е.Н. Голиков в сопровождении старшего судового врача титулярного советника С.Г. Смирнова поднялся на спардек. Врач осмотрел мясо и признал его годным. Тогда Е.Н. Голиков приказал матросам разойтись и распорядился поставить на спардеке дневального для записи всех недовольных. Затем он приказал промыть мясо в солёной воде, рассчитывая такой „дезинфекцией“ успокоить матросов. Но когда кусок вынули из рассола, все с отвращением увидели, что мясо буквально кишит червями. Матросы разошлись, полные злобы. За обедом никто не притронулся к борщу. По просьбе команды кок И. Данилюк приготовил чай с хлебом. Матросы стали покупать продукты в судовой лавке.

Прапорщик Н.Я. Ливинцев и старший офицер И.И. Гиляровский пытались заставить команду есть борщ, но встретили решительный отказ. И.И. Гиляровский доложил командиру об угрожающем настроении матросов. Е.Н. Голиков приказал выстроить команду на юте в четыре шеренги. Когда матросы построились, командир вызвал коков и артельщиков и спросил, почему команда не хочет обедать. Коки и артельщики объяснили, что мясо с червями.

„Их нужно проучить, Евгений Николаевич, чтобы они весь свой век помнили“, — заявил командиру старший офицер И.И. Гиляровский. По приказу Е.Н. Голикова принесли бак с борщом. Старший врач С.Г. Смирнов на виду у матросов съел несколько ложек борща, предварительно процедив его. Сняв пробу, он заявил, что борщ „чудесный“. Командир спросил кока и артельщиков: „Вы пробу давали мне из этого мяса?“ Те, боясь наказания, ответили: „Так точно“.

Тогда командир сказал, что прикажет запечатать бак с борщом и отправить к военному прокурору в Севастополь, но матросы, которые откажутся повиноваться, будут повешены. Затем он приказал не желающим бунтовать выйти из рядов к орудийной башне, однако, кроме кондукторов, никто не двинулся с места. Е.Н. Голиков вызвал караул. Он хотел расправиться с непокорными матросами поодиночке.

Наступил решающий момент. Социал-демократы, не желая раньше времени обострять конфликт и дать повод к выделению „зачинщиков“ для расправы, первыми перешли к башне. За ними последовали и остальные матросы.

Через минуту у правого борта оставалось не более 30 человек. Но тут выступил старший офицер И.И. Гиляровский. Вместе с прапорщиком Н.Я. Ливинцевым он остановил перебегавших матросов и приказал записать их фамилии, а остальным велел разойтись. Едва боцманмат В.И. Михайленко начал переписывать матросов, как из толпы у башни послышался крик: „Кто переписывает, тот будет висеть на рее сегодня с Голиковым!“ И.И. Гиляровский приказал принести брезент, и матросы поняли, что готовится расстрел».

Отметим, что повторяя классическую версию о причине мятежа на «Потёмкине» (а в советское время он просто не мог написать ничего иного), Б.И. Гаврилов, однако, всё же вынужден признать, что и врач, и командир снимали пробу с приготовленного борща. При этом на ходу автором выдумываются ничем не подтверждённые объяснения, что, дескать, для врача борщ был кем-то (кем именно?) процежен, а командиру якобы давали на пробу другой борщ. Неужели для команды варили одновременно несколько борщей? Это абсурд! Отмечены и действия Голикова по передаче бочка с борщом в прокуратуру. Разумеется, если бы борщ был с червивым мясом, командир бы его ни за что в прокуратуру не отправил.

О том, что капитан 1-го ранга Голиков уже сталкивался с недовольством командой пищей и умел гасить это недовольство, написал впоследствии в своих воспоминаниях младший инженер-механик броненосца Коваленко. Этот человек, взявший сторону восставших и ушедший с ними в Румынию, оставил по горячим следам воспоминания, опубликованные во Львове в 1906 году и более не перепечатывавшиеся в советских изданиях. В частности, Коваленко писал: «В 1903 году Голиков командовал крейсером „Березань“ (вспомогательным судном. — В.Ш.). Во время перехода из Сухуми в Севастополь матросы отказались есть мясо, которое оказалось червивым; команда даже угрожала потопить корабль. Однако командир приказал выдать доброкачественную пищу, и инцидент был исчерпан». Если верить Коваленко (а не верить ему у нас нет никаких оснований), то у Голикова был личный опыт, как «разрулить» возникшую ситуацию на «Потёмкине». Почему же он этого не сделал? Да только потому, что ему просто не дали это сделать! Единственное, что успел командир «Потёмкина», — это дать приказание вынести на верхнюю палубу брезент. Да, да, тот самый презент, с помощью которого якобы собирались расстреливать несчастных голодных матросов…

Потёмкинец Н. Рыжий в своих воспоминаниях признаёт: «Мясо с червями (т.е. с личинками мух. — В.Ш.) на кораблях Черноморского флота в те времена было нередким явлением (напомним, что в жаркую летнюю погоду, при отсутствии холодильников на кораблях, личинки могли появиться уже через несколько часов. — В.Ш.), и раньше на разных кораблях оно появлялась кое-когда, но всегда обходилось без серьёзных конфликтов. На этот раз сознательная часть команды решила запротестовать, вонючего борща не есть, а взамен потребовать сухарей и масла. Благодаря этому протесту мы думали только узнать, как к этому отнесётся вся команда, да и начальство».

Есть и ещё одна версия истории с «червивым борщом». В архивах Военно-Морского Флота находится рапорт вахтенного начальника броненосца мичмана Бахтина. В нём говорится: «…также доношу до Вашего сведения, что 14 июня сего года пополудни состоявший судовым врачом на Броненосце „Князь Потёмкин Таврический“ доктор Смирнов при проверке приготовления пищи нижним чинам, а именно выдачи мучных продуктов на камбузной палубе, на вопрос судового кока, что означает написанное на бумажном мешке слово VERMICHELLI, ответил, что это вермишель, а на итальянском языке, откуда и прибыли означенные мучные изделия, это означает „червячки“, что впоследствии и послужило основанием для недовольства команды…». Борщ (или суп) с вермишелью — это вполне реально, как реально и то, что для мятежа Матюшенко мог использовать любой повод, даже столь анекдотический.

Самым же важным доказательством того, что борщ был совершенно нормальным и никакие черви там не плавали, служит тот факт, что, перебив своих офицеров и изрядно от этого умаявшись, команда как ни в чём не бывало отобедала уже изрядно остывшим борщом… из того самого «червивого мяса».

ПРЕСЛОВУТЫЙ БРЕЗЕНТ ЭЙЗЕНШТЕЙНА

Первая ассоциация с восстанием на броненосце «Потёмкин» у большинства из нас — это сцена приготовления расстрела матросов на юте. Одна из самых эффектных и драматичных сцен в фильме С. Эйзенштейна: готовый к стрельбе караул с винтовками наизготовку и накинутый на расстреливаемых матросов брезент.

Сцена, вне всяких сомнений, эффектна, но, увы, лжива от начала до конца. Отказы команды от приёма пищи, если она была на самом деле недоброкачественной, случались в российском флоте и раньше. Однако никто никогда не устраивал из этого массовых кровавых побоищ. Кроме этого командир «Потёмкина» капитан 1-го ранга Голиков был вхож в высший свет столицы, лично дружен с императором, тот, кстати, в письмах запросто называл Голикова Женей. По воспоминаниям современников, Голиков вообще отличался либерализмом и мягким характером. Об этом пишут даже участники восстания, сваливая всю вину за строгость корабельной дисциплины на старшего офицера капитана 2-го ранга Гиляровского (кузена знаменитого журналиста и бытописателя дореволюционной Москвы Гиляровского), который якобы и организовал подготовку к массовой казни. Забегая вперёд, скажем, что либерализм командира, однако, не спас ему жизнь.

Чтобы убедиться в абсурдности решения о массовом расстреле матросов, достаточно хотя бы немного представлять себе специфику корабельной службы и полистать корабельный устав российского флота, не говоря уж о простом здравом смысле. Начнём с того, что без приказа командира, причём приказа письменного, с занесением в вахтенный журнал корабля, никто и никогда не начал бы приготовления к массовому расстрелу матросов. В вахтенном журнале таковых записей, разумеется, нет. Кроме этого заметим, что ни до, ни после «Потёмкина» на российском флоте ничего подобного не происходило НИКОГДА! Со времён Петра ни на одном российском корабле ни разу не расстреливали матросов! Пусть не согласные со мной приведут мне хотя бы один подобный случай, и я сниму перед ним шляпу!

Сцена подготовки расстрела была от начала до конца выдумана Эйзенштейном и целиком заимствована им из дешёвых голливудских вестернов начала XX века, причём, что самое удивительное, без малейшего понимания даже смысла происходящего. Сам Эйзенштейн даже хвастается, как он придумал свой трюк с брезентом.

«Я отчётливо помню, — рассказывал он, — как в отчаянии хватался за голову мой консультант и эксперт по флотским делам, бывший морской офицер… когда мне взбрело на ум покрыть матросов брезентом при угрозе расстрелом!

— Нас засмеют!.. — вопил он. — Так никогда не делали!

И потом подробно объяснил, что при расстреле на палубу действительно выносили брезент. Но совсем с другой целью: он расстилался под ногами обречённых с тем, чтобы кровь их не запятнала палубы…

Помню, как я огрызнулся:

— Если засмеют — так нам и надо: значит, не сумели сделать…

Сцена осталась в фильме. Вошла в плоть и кровь истории событий».

Эйзенштейну думать было некогда, он творил «классику», но мы-то с вами можем хотя бы задуматься: для чего определённых якобы для расстрела матросов вообще пытаются накрывать брезентом?

Дело в том, что в XVI–XVIII веках в британском флоте при расстрелах провинившихся офицеров и взбунтовавшихся матросов действительно выносили брезент, но, как правильно говорил режиссёру эксперт, вовсе не для того, чтобы накрывать им головы приговорённых, а для застлания палубы, чтоб не пачкать её лишний раз кровью. Постановщики фильма кое-что где-то слышали о процедуре старинных морских казней, но ничего конкретного для себя так и не уяснили. Эйзенштейну вся эта «жуткая» сцена понадобилась для того, чтобы хоть как-то объяснить неискушённому зрителю причину последовавшего вскоре беспощадного истребления офицеров. Небезынтересно, но именно эта мифическая сцена с брезентом была взята и в основу знаменитого одесского памятника потёмкинцам, и сегодня являющегося одной из визитных карточек этого города. Увы, выдуманная история рождает и выдуманные памятники…

Интересен и тот факт, что в своих воспоминаниях большинство участников восстания не говорят однозначно, для чего выносился брезент. Воспоминания М.И. Лебедева: «Когда же старший офицер громко отдал приказание одному из боцманов принести брезент, матросами, по всей вероятности, это распоряжение старшего офицера было принято, как знак того, что оставленных насильно офицером на старом месте их товарищей будут расстреливать. Это приказание оказалось роковым для старшего офицера. Из толпы, напряжённо наблюдавшей ту сцену, раздался громкий и уверенный голос (это кричал Матюшенко. — В.Ш.): „Братцы, довольно терпеть! Ведь они хотят расстреливать наших товарищей! Бей их, извергов!“ „К оружию!“ — раздалось в ответ, и сначала несколько человек, а потом за ними и вся команда, с криками „ура“, „да здравствует свобода“, бросились к ружьям. Караул разбежался…» Лебедев уклончиво говорит о возможной вероятности расстрельного предназначения брезента, которое якобы вроде бы возникло в головах у неких матросов. Но если бы на приговорённых к расстрелу действительно накидывали брезент, то слова «по всей вероятности» здесь совершенно неуместны.

Ещё раз вспомним мемуары машиниста Степана Денисенко:

«Забравшись наверх, я увидел, что команда не построена в рядах, как того требовала дисциплина, а как-то сбилась в кучу. Вдруг старший офицер скомандовал:

— Караул наверх! Давай брезент!

Около меня стоял минно-машинный унтер-офицер Афанасий Матюшенко и трясся, как в лихорадке, от охватившего его волнения. Вдруг, обратившись ко мне со словами: „Ну, Стёпа, зевать тут нечего!“ — он побежал, крича:

— Давай винтовки, бери винтовки! Бей их, подлецов!

Этого как будто только и ожидали…»

Если верить Денисенко, Матюшенко сильно разволновался именно тогда, когда на палубу выносили брезент. Причины для волнения у него были серьёзные, но вовсе не потому, что он боялся расстрела своих сослуживцев.

Вспоминает потёмкинец матрос Е. Лакий: «Вызвали караул и окружили человек 20 матросов. Было приказано накрыть их брезентом. Послали за брезентом, но матросы все разбежались. Брезент так и остался на месте. Кинулись все к оружию, достали патроны, зарядили винтовки».

Ещё раз вспомним признание потёмкинца Лебедева: «Старший офицер громко отдал приказание одному из боцманов принести брезент, матросами, по всей вероятности, это распоряжение старшего офицера было принято, как знак того, что оставленных насильно офицером на старом месте их товарищей будут расстреливать…»

Что примечательного в этой фразе? Прежде всего, то, что поводом к восстанию, по словам матроса Денисенко, послужил вовсе не начинающийся расстрел, как поведал нам Эйзенштейн, а вслед за ним и несколько поколений историков, а вынос брезента. Волноваться при виде выносимого брезента у организаторов мятежа действительно были все основания. Но вовсе не потому поводу, о котором нам поведал Эйзенштейн. Дело в том, что согласно корабельному уставу начала XX века в русском флоте в летнее время пища раздавалась команде прямо на верхней палубе. Ели матросы там же, на расстеленном брезенте, чтобы не пачкать пролитым борщом отдраенные до белизны тиковые доски. Отметим, что никто из матросов не утверждает, что брезент выносили именно для расстрела. Причём если Лебедев говорит, что брезент «по всей вероятности» мог бы быть выносим для расстрела, то Денисенко не говорит об этом вообще. Зато он проговаривается о куда более важных вещах. По его словам, Матюшенко вовсе не находился в командном строю, как Вакуленчук, а наблюдал за развитием событий со стороны. Вынос брезента, как мы уже говорили, по словам Денисенко, ввергнул Матюшенко в нервную дрожь. Скорее всего минно-машинный унтер-офицер понял, что сейчас следом за брезентом принесут бачки с борщом, проголодавшиеся матросы усядутся обедать и на этом инцидент будет исчерпан. Тогда-то он и крикнул в толпу о расстреле и о винтовках.

Из всех потёмкинцев о том, что брезент выносился для массового расстрела, пишут только Матюшенко и его ближайший подручный Лычёв.

В своих мемуарах А. Матюшенко будет вовсю фантазировать: «У команды захватило дух… Приказ, отданный Гиляровским боцману, значит, что этих товарищей накроют пеньковым пологом (надо понимать, брезентом. — В.Ш.) и дадут по ним, совершенно беспомощным, несколько залпов. В каждом из бледных матросов, столпившихся у башни, сердце колотилось в груди от жалости, ужаса и гнева, но никто не знал, что делать».

Вот описание ситуации у И. Лычёва, в которой он заученно повторяет историю о брезенте Эйзенштейна:

«Появился брезент: его приволокли, задыхаясь от служебного рвения, кондуктора и офицеры.

— Закрыть их! — приказал Гиляровский.

Брезент взметнулся в воздух и отделил от толпы обречённых людей. Наступила жуткая тишина. Вихрем понеслись мысли: „Брезент — это ведь саван!.. Неужели их собираются расстреливать?.. Что делать?“ Прошла томительная минута, толпа у башни казалась парализованной.

— Стрелять! — прохрипел Гиляровский.

Но караул, охваченный, как и мы, ужасом, не шевельнулся. И в этот миг из-за брезента раздался голос:

— Братья, не стреляйте! Почему вы нас покинули?!

Этот отчаянный вопль точно ножом ударил в сердце. Из толпы загремели крики:

— Не стреляйте!

И через мгновение всё изменилось. Почти одновременно несколько голосов закричало:

— К оружию!

Тогда Гиляровский, выхватив револьвер, пытался сам расправиться с матросами. Вакуленчук кинулся к Гиляровскому, чтобы отобрать у него оружие. Старший офицер выстрелил один за другим два раза и смертельно ранил Вакуленчука. Эти события послужили сигналом к восстанию… Раздался призыв Матюшенко:

— К оружию, братья! Довольно быть рабами!

Палуба застонала от топота. Мы бросились за Матюшенко в центральную батарею и через несколько секунд с винтовками появились на палубе. Затрещали выстрелы… Первую пулю получил Гиляровский. Падая за борт, он успел прокричать лишь угрозу по адресу Матюшенко: „Я с тобой посчитаюсь! Я тебя знаю!“ Ещё несколько минут яростной схватки, шум, крики погони, и… броненосец „Князь Потёмкин Таврический“ оказался во власти восставших матросов».

Ещё один весьма любопытный нюанс. За брезентом был послан не кто иной, как старший боцман корабля Мурзак. Он исполнил приказание и доставил брезент от 16-вёсельного барказа. Если брезент действительно собирались использовать для расстрела, то Мурзак чуть ли не враг восставших! Но всё происходит наоборот. Именно он первым примыкает к мятежникам и пользуется почти абсолютным доверием Матюшенко. Впоследствии мы ещё поговорим о дальнейшей революционной деятельности боцмана Мурзака. Сейчас же нас интересует иное, мог ли Матюшенко доверять тому, кто лично готовил казнь матросов? Разумеется, нет! Но он вполне мог доверять тому, кто притащил брезент для организации обеда на верхней палубе. В противном случае его бы попросту сразу убили во время мятежа, как врага и палача.

Есть в истории с брезентом и ещё одна сторона, наверное, самая подлая. Эту подлость, при ознакомлении с хроникой событий на броненосце, сразу не видно. При этом подлость в истории с брезентом была сделана вполне сознательно и с весьма далеко идущими пропагандистскими целями. Авторами её является скорее всего не только сам Эйзенштейн, но и его не менее гениальный покровитель и изначальный главный куратор фильма Лев Бронштейн-Троцкий.

Дело в том, что, отсекая определённых к казни матросов от тех, кому этот расстрел должен был стать уроком на будущее, офицеры «Потёмкина» якобы хватали первых, т.е. тех, кто просто попался им на глаза. Другими словами, принцип вынесения приговора о расстреле матросов был совершенно случайным: кому повезло, тот останется жить, кому нет, того пустят в расход! Голиков с Гиляровским решили, по версии Эйзенштейна, убить несколько десятков первых попавшихся матросов, чтобы запугать остальных. Это вам ничего не напоминает?

Теперь вспомним дореволюционное российское законодательство. Перелистайте корабельные уставы конца XIX – начала XX века. Да, за отказ принимать пищу матроса можно было арестовать и посадить в карцер. Если отказ носил действие коллективного неповиновения, то самым разумным для начальников было вначале любой ценой успокоить матросов, а затем уже выявлять зачинщиков. Так, кстати, на кораблях всех флотов мира и поступали. Выявленных зачинщиков вполне можно было затем отдать под военный суд и даже отправить на каторгу, но (заметьте!) только через суд, где матросам обязаны были предоставить хоть казённого, но всё же защитника. Разумеется, командир корабля, находясь в отдельном плавании, имел право применять оружие, если кораблю и жизни его экипажа угрожает реальная опасность. Это право, кстати, остаётся за командирами кораблей и в сегодняшнем российском флоте. Но ведь на момент выноса пресловутого брезента никакого вооружённого мятежа ещё не было. Да, команда не желала есть борщ, да, её уговаривали и, кстати, почти уговорили, так как большая часть матросов согласилась идти на обед. Зачем же устраивать кровопролитие? Не лучше ли подождать, когда ситуация сама собой сойдёт на нет и потом уже разобраться с виновными?

Думаю, что правдивее всего этот весьма запутанный момент изложен в июльском номере журнале «Нива» за 1905 год: «Во вторник 14 июля судовая команда под предлогом, якобы недоброкачественности привезённого из Одессы миноносцем мяса, отказалась принимать в пищу борщ. По распоряжению командира команда была собрана на шканцы, где старший офицер капитан 2-го ранга Гиляровский приказал выступить перед фронтом тех из нижних чинов, которые не отказываются от принятия пищи, т.е. не участвуют в протесте, выраженном в столь резкой форме. Когда же перед фронтом выступило большинство из судовой команды, то старший офицер стал записывать имена недовольных, составляющих меньшинство. Воспользовавшись этой минутой, последние схватили из пирамид ружья…»

В действительности всё именно так и происходило. Но такой поворот сюжета не устраивал ни Эйзенштейна, ни Троцкого. Тут не то что не пахло героикой, а наоборот, отдавало самой дешёвой провокацией, которую затеяла банда Матюшенко. И тогда Эйзенштейн (возможно, с подачи того же Троцкого) придумал свой гениальный ход с брезентом. Итак, согласно версии Эйзенштейна-Троцкого, взбесившиеся офицеры броненосца решили устроить бойню невиновных, чтобы принудить к повиновению основную рядовую массу. Не напоминает ли это вам нечто подобное из боевой практики самого Льва Давидовича? Как не вспомнить здесь его публичные децимации (расстрел каждого десятого) в красноармейских полках под Пермью в 1919 году? Тогда Троцкий со товарищи поступали именно так как якобы поступили в 1905 году офицеры на «Потёмкине». Как не вспомнить здесь знаменитое высказывание подельницы Троцкого по децимациям комиссарши Ларисы Рейснер: «В Перми мы расстреливали красноармейцев, как собак!»

Именно в этом и заключается подлость создателей фильма. Во-первых, подготовка к убийству невиновных на экране обязательно вызовет праведный гнев зрителей, а значит, оправдает перед ними все последующие убийства в фильме самих офицеров. Во-вторых, поколение, помнившее кровавые децимации самого Троцкого, теперь могло утешиться тем, что эти жуткие казни были лишь «социальным ответом» наркомвоенмора на точно такие же злодеяния «царских опричников»! Помните слова В.И. Ленина о том, что из всех искусств для нас важнейшим является кино. Эту формулу прекрасно понимал, разумеется, не только Ленин. В отличие от книги кинофильм человек впитывает не только сознанием, но и подсознанием (вспомните пресловутый 25 кадр!). А потому сцена с брезентом должна была навсегда отпечататься в памяти всех, кто хоть раз просмотрел фильм Эйзенштейна, а таких в СССР были миллионы. И эти миллионы отныне твёрдо знали, что децимации, оказывается, были вполне обычным делом на дореволюционном русском флоте, а «добряк» Троцкий только скопировал их из-за революционной необходимости, мстя угнетателям за потёмкинский брезент.

В цели моей работы не входит анализ фильма «Броненосец „Потёмкин“» с точки зрения масонской символики, которая, на мой взгляд, в фильме присутствует. Отмечу лишь, что помимо сцены с брезентом, пожалуй, самыми креативными кадрами фильма был расстрел демонстрации на Потёмкинской лестнице. Гигантская лестница уже изначально была не столько главным символом Одессы для внешнего мира, но и главным масонским символом Одессы.

ТАЙНА УБИЙСТВА ВАКУЛЕНЧУКА

Одним из весьма тёмных мест мятежа на «Потёмкине» является смерть Григория Вакуленчука. Официально признано, что Вакуленчука якобы убил старший офицер корабля капитан 2-го ранга Гиляровский. Однако здесь есть определённые неувязки, а значит, и сомнения.

Уже известный нам историк Б.И. Гаврилов в своей книге «В борьбе за свободу» вынужден признать наличие некой загадки в истории смерти Вакуленчука. Он пишет:

«Источники (имеются в виду исторические источники, повествующие об обстоятельствах мятежа. — В.Ш.) не содержат серьёзных противоречий, за исключением вопроса о смерти Г.Н. Вакуленчука. Некоторые потёмкинцы утверждают, что в ответ на возмущение команды приказом о расстреле И.И. Гиляровский выхватил револьвер и убил Г.Н. Вакуленчука, подозревая в нём вожака матросов, смерть которого и послужила сигналом к восстанию. Другие свидетельствуют, что Вакуленчук погиб уже в ходе восстания. Последняя версия представляется наиболее верной, так как подтверждается документами следствия. Разделяет её и ряд историков. Однако обстоятельства гибели Г.Н. Вакуленчука остаются всё же не совсем ясными. Но поскольку большинство потёмкинцев пишут о рукопашной схватке между Г.Н. Вакуленчуком и И.И. Гиляровским в разгар борьбы на палубе, то на основании мемуаров и документов следствия можно предположить следующее.

После раздачи оружия в батарейной палубе Г.Н. Вакуленчук вышел наверх и в погоне за лейтенантом Л.К. Неупокоевым забежал на башню. Здесь его ранил из винтовки И.И. Гиляровский, но Вакуленчук бросился на него и вырвал винтовку. В это время сзади в Вакуленчука выстрелили строевой квартирмейстер А.Я. Денчик и один из караульных, тяжело ранив его в голову и спину. Теряя сознание, Вакуленчук упал на палубу, залив её кровью. В этот момент за башню забежал А.Н. Матюшенко. Он застрелил И.И. Гиляровского, но не оказал помощи Г.Н. Вакуленчуку, считая его убитым. Затем Матюшенко отошёл от башни и взял на себя руководство восстанием.

Г.Н. Вакуленчук, придя в сознание, хотел добраться до лазарета, но силы оставили его. Он схватился за бортовой леер (ограждение) и упал в море, где его подобрали матросы с шестёрки, стоявшей у трапа».

Согласно воспоминаниям Матюшенко, смертельно раненный Вакуленчук «добежал до борта, ухватился руками за леер и упал за борт».

Версия потёмкинца Лебедева выглядит несколько иначе: «Первым был убит лейтенант Неупокоев. После первых выстрелов офицеры, окружавшие старшего офицера, разбежались. Старший офицер, оставшись один и увидев себя окружённым матросами, выхватил у одного из остолбеневших от неожиданности и страха часовых винтовку и выстрелом из неё смертельно ранил матроса Вакуленчука, который шёл на него с винтовкой в руках. Другой матрос, всё время старавшийся не упускать из виду старшего офицера, прицелился в него в тот момент, когда офицер уже выстрелил в Вакуленчука; офицер, обливаясь кровью, упал на палубу».

Вот весьма оригинальная версия потёмкинца И. Старцева. По этой версии Вакуленчук является старшим караула, который должен усмирить недовольных. Он дерётся на кулаках с Гиляровским, и тот убивает Вакуленчука из револьвера. Самому же Гиляровскому разбивает голову прикладом Матюшенко. И. Старцев рассказывает: «Разводящим караула был матрос Вакуленчук. Он обращается к старшему офицеру Гиляровскому: „Ваше высокоблагородие, дайте мне распоряжение командовать караулом!“ И тут же в ответ команду: „К ноге!“ Гиляровский бросается к Вакуленчуку, и между ними начинается борьба за винтовку. Гиляровский улучил момент, вытащил револьвер и выстрелил в Вакуленчука, Вакуленчук упал. В это время слышим: „Бей драконов! Бей паразитов!“ — это Матюшенко бежит с батарейной палубы с винтовкой верх прикладом и с размаху бьёт по голове Гиляровского, который не ожидал этого удара. Он падает».

А вот уже версия матроса Г. Полторацкого, который полностью опровергает И. Старцева. По версии Г. Полторацкого Вакуленчук вовсе не был разводящим караула, который должен был осуществлять казнь, а, наоборот, он был среди тех, кого собирались казнить. Да и с Гиляровским он не дрался, а тот убил его просто так. Да и сам Гиляровский был убит не прикладом по голове, а пулей в затылок!

Из воспоминаний Г. Полторацкого: «В это время Вакуленчук, попавший под брезент, обратился ко всем матросам, находившимся на палубе: „Братцы! Нас расстреливают!“ Гиляровский выхватил револьвер и выстрелил в Вакуленчука. Тот упал. Матросы разобрали оружие, началась перестрелка. Матюшенко выскочил из каземата… Выйдя на палубу, направился между башней и казематом к двери… где встретился с Гиляровским, которого выстрелом в затылок убил наповал».

А вот другой вариант. Согласно ему Вакуленчук не был ни разводящим караула, ни обречённым на казнь. Ему просто не хватило патронов, и он кинулся в рукопашный бой. Убивают же Вакуленчука уже не из револьвера, а из винтовки. Вспоминает потёмкинец матрос Е. Лакий: «Товарищ Вакуленчук, не дожидаясь патронов, начал рукопашный бой со старшим офицером капитаном 2-го ранга Гиляровским. Гиляровский схватил у часового заряженную винтовку и застрелил Вакуленчука. Команда тут же уложила Гиляровского и двух лейтенантов, которые пытались сопротивляться».

Из воспоминаний потёмкинца С. Токарева, согласно которым Вакуленчук был убит при попытке разоружить Гиляровского, а самого старшего офицера убивают уже некие безымянные матросы: «Явился караул с заряженными винтовками. Тогда матросы зашептались и сначала поодиночке, а затем целыми группами стали переходить направо. На месте осталось человек тридцать, не успевших перебежать к орудийной башне. Но командование корабля не хотело закончить эту стычку мирным путём. Оно хотело запугать команду. Неожиданно старший офицер Гиляровский перегородил путь перебегавшим матросам. „Принести брезент!“ — велел он кондукторам. Появился брезент… Его приволокли кондуктора и офицеры. Наступила жуткая тишина… И вдруг из толпы слышим крик: „Не стреляйте!“ И уже через секунду несколько голосов закричало: „К оружию!“ Гиляровский выхватил револьвер — он хотел сам расправиться с матросами. Но Григорий Вакуленчук кинулся к Гиляровскому. Он хотел отобрать у офицера оружие. И тут Гиляровский выстрелил два раза подряд и ранил Вакуленчука. Рана оказалась смертельной. Тут, слышим, Матюшенко: „К оружию! Бей гадов!“ Матросы разобрали винтовки, открыли патронный погреб и пошла стрельба. Первую пулю получил Гиляровский. Его бросили за борт».

Истории на любой вкус, выбирай любую!

Как мы понимаем, вообще воспоминаниям участников мятежа, да и большинству описаний начала мятежа на броненосце в отечественной литературе надо верить очень осторожно. К примеру, автор некогда популярной книги «Герои „Потёмкина“» И. Пономарёв вообще явно был не в теме того, о чём он писал. Относительно обстоятельств гибели Гиляровского он вообще пишет абсолютную ахинею. Согласно Пономарёву, Гиляровский вообще убежал и спрятался где-то в низах, где и был найден вездесущим Матюшенко, который вначале ранил старшего офицера, а потом подоспевшие друзья-матросы подняли Гиляровского на штыки, на тех же штыках вытащили на верхнюю палубу и выкинули за борт. Но это образчик дешёвой литературы для широких масс, поговорим о серьёзных историках.

Начнём с того, что утверждения отдельных историков о том, что именно Вакуленчук руководил корабельной организацией РСДРП на «Потёмкине», документально ничем не подтверждены. Даже столь тенденциозный советский историк революционного движения в военно-морском флоте как генерал С.Ф. Найда, и тот, говоря о политической ориентации Вакуленчука, ограничивается лишь тем, что последний был членом «Централки» (центрального революционного комитета Черноморского флота по подготовке восстания в 1905 году). Однако, так как никаких документальных списков членов «Централки» никогда не существовало, то и членство в ней того или иного матроса советские историки устанавливали на основании воспоминаний участников событий. Разумеется, по прошествии многих лет и субъективности воспоминаний эту информацию нельзя считать абсолютно достоверной. Однозначно можно сказать и то, что нет ни одного документального свидетельства того, что Вакуленчук был членом РСДРП, а тем более ещё и большевиком. О принадлежности Вакуленчука к большевикам стали говорить только после Октябрьской революции, когда партии понадобились герои.

Напомним, что первые разногласия у российских социал-демократов начались на 2-м съезде РСДРП в 1903 году, но окончательно большевики и меньшевики разделились лишь на 3-м съезде в Лондоне в апреле–мае 1905 года. А потому к лету 1905 года ни о каком чётком разделении социал-демократов на большевиков и меньшевиков в низовых организациях речи не шло, там ещё только пытались разобраться в сути скандала в партийных верхах. Кто придумал большевика-социал-демократа Вакуленчука, в точности неизвестно, но версия эта так понравилась нашим историкам, что её начали использовать практически все, пишущие о событиях на броненосце «Потёмкин». Впрочем, судя по всему, именно Вакуленчук (как вполне возможный член всё той же «Централки») всё же пользовался большим авторитетом на корабле. При этом поведение Вакуленчука, с точки зрения восставших, было весьма странным. Он откровенно не желал мятежа и не только сам противился ему, но и всеми силами удерживал команду, считая призывы Матюшенко провокацией. Официально считается, что Вакуленчук, как член «Централки», вынашивал свои далеко идущие планы, чтобы мятеж произошёл не на одном отдельно взятом корабле, а сразу на всём Черноморском флоте, и бунт из-за борща туда не вписывался. Однако это всего лишь догадки историков. О чём на самом деле думал Вакуленчук, мы не знаем, так как он был убит и о своих думах никому рассказать просто не успел. А потому, оставив на совести историков думы Вакуленчука, обратимся к его поступкам, которые говорят об одном — он делал всё возможное, чтобы предотвратить восстание.

Честно говоря, знакомясь со всем корпусом исторической литературы по «Потёмкину», у меня создалось впечатление, что Вакуленчук вообще не был никаким революционером, а просто авторитетным старослужащим, которого уважали и матросы, и офицеры. Смерть этого корабельного «авторитета» была вначале весьма умело использована организаторами мятежа, когда же имя Вакуленчука как жертвы «офицерского произвола» стало известно всей России, его уже задним числом причислили и к руководителям восстания, и к членам «Централки», и к членам РСДРП, и, наконец, годы спустя и к большевикам. А так как поступки реального Вакуленчука не вписывались в созданный историками образ, то ему и были приписаны некие таинственные раздумья.

Как мы знаем, уже в начале мятежа, когда командир броненосца дал команду, чтобы желающие обедать перешли на противоположный борт корабля и тем самым подали остальным пример смирения и послушания, первым, кто выполнил это распоряжение, был именно Вакуленчук. На глазах всей команды он демонстративно перешёл на противоположный борт корабля, недвусмысленно дав понять, что бузу пора прекращать и идти на обед. За ним, как за признанным авторитетом, потянулись и остальные матросы. Этот поступок, вне всяких сомнений, видел Гиляровский. Зачем же ему было убивать именно Вакуленчука, который объективно помогал восстановить порядок на корабле? Наоборот, в данной ситуации Вакуленчук был самым главным союзником старшего офицера! Здесь полная нестыковка! Причём нелогичность поведения Гиляровского столь вопиющая, что историки даже не пытаются её объяснить. По их версии, Гиляровский просто так схватил винтовку и убил своего самого верного помощника. Почему убил — а потому что царский сатрап!

Отметим и тот факт, что взаимоотношения Вакуленчука и Матюшенко были не просто противоположными, а откровенно враждебными. Историки осторожно признают эту враждебность, объясняя её лишь различным подходом к вопросу времени начала мятежа. А пишут они, что Вакуленчук и Матюшенко были чуть ли не закадычными друзьями. Заметим, что о дружбе Вакуленчука и Матюшенко не упоминает ни один из участников событий, зато глухие упоминания об их явном и давнем соперничестве имеются. Скорее всего на броненосце существовали два конкурирующих между собой клана, боровшиеся за лидерство среди матросской массы. При этом на момент мятежа клан Вакуленчука пользовался куда большим авторитетом среди команды, чем его конкуренты. Кроме этого Матюшенко не пользовался на корабле влиянием Вакуленчука, хотя бы потому, что не был членом «Централки», если Вакуленчук всё же этим членом был. Отметим, что в планах «Централки» одесский вариант никоим образом не рассматривался, мятеж надлежало поднимать в Севастополе. В противовес этому Матюшенко явился главным инициатором и последовательным проводником «одесской» линии в «потёмкинском» восстании. Совершенно ясно, что после прибытия из Одессы миноносца именно Матюшенко всеми силами провоцировал выступление матросов. Вакуленчук же старался его не допустить. Более внимательное чтение мемуаров участников мятежа на «Потёмкине» заставляет вообще задуматься, что всё происшедшее на броненосце было спровоцировано именно Матюшенко. Для чего? Об этом остаётся только догадываться, хотя вариантов не так уж и много. Скорее всего Матюшенко желал стать лидером восстания. Если бы мятеж произошёл позднее, по задуманному «Централкой» плану, то Матюшенко там к руководству никто бы не подпустил, так как там имелись свои вожаки. В дальнейшем мы ещё поговорим о характере Матюшенко, его патологической жажде власти и склонности к садизму. Пока же ограничимся тем, что если Вакуленчук скорее всего объединял вокруг себя наиболее грамотных матросов, то Матюшенко являлся, как бы сейчас сказали, лидером корабельной люмпен-группировки.

Афанасий Матюшенко личность в нашем повествовании весьма важная. Матюшенко был из крестьян, родился в 1879 году в селе Дергачи Харьковской губернии. До призыва на флот работал смазчиком в харьковском паровозном депо, кочегаром на пароходе, забойщиком скота. С 1900 года на Черноморском флоте. Анархист Харкевич, друг детства Матюшенко, так писал о нём: «Даже тогда в детстве видна была в Матюшенко какая-то… не то ненависть, не то что-то похожее на ненависть к „интеллигенции“».

По воспоминаниям очевидцев, только Вакуленчук мог как-то повлиять на ситуацию и остановить бунт на «Потёмкине», но именно его почему-то и убивают. Согласитесь, что такое убийство очень напоминает на заранее запланированное устранение конкурента, которое сразу же решало две весьма важные для сторонников восстания на «Потёмкине» задачи:

1. устранение неформального лидера, не желающего восстания;

2. создание повода для последующей беспощадной расправы с офицерами.

Устранение Вакуленчука, да ещё инсценированное, как убийство офицером, было на руку только Матюшенко и его сторонникам. Что было бы, если бы Вакуленчук остался жив? Если он действительно являлся членом «Централки», то, ориентированный не на Одессу, а на Севастополь, он скорее всего принял бы «севастопольский» план дальнейших действий. Направил бы «Потёмкин» не в не нужную никому Одессу, а в Севастополь, где его ждали соратники по «Централке». Матюшенко же был для севастопольских активистов чужим, зато, видимо, своим для одесских. Если же Вакуленчук не был вообще никаким революционером, то, останься он жив, весь мятеж на «Потёмкине» закончился бы выявлением и арестом его зачинщиков. А потому в любом случае, если Вакуленчук и мешал кому-то на корабле, так только Матюшенко и его сторонникам.

Но мог ли Матюшенко пойти на такое страшное преступление и убить своего товарища? Увы, все воспоминания об этом человеке говорят однозначно, что он не только смог бы это сделать, но и сделал бы с большим удовольствием.

Весьма странно выглядит и тот факт, что, несмотря на всю якобы имевшую место на корабле перестрелку между офицерами и матросами (а ведь на стороне первых был ещё вооружённый караул и многочисленные боцмана и кондукторы), среди матросов в первые минуты мятежа не было убито и ранено ни одного человека, кроме Вакуленчука.

Несмотря на многочисленные воспоминания участников «потёмкинского» восстания, нет ни одного надёжного свидетельства очевидца убийства Вакуленчука. Все видели его уже смертельно раненным, причём в состоянии, когда Вакуленчук не мог говорить. Но кто видел, что в Вакуленчука стрелял именно Гиляровский? Получается, что никто! Впрочем, убийство Вакуленчука всё же один человек видел — и это был, разумеется, Матюшенко. По его рассказу, на его глазах якобы Гиляровский вдруг выхватил револьвер (по другой версии винтовку) и выстрелил в Вакуленчука, который в это время что есть силы призывал матросов к восстанию. После чего он, Матюшенко, тут же собственноручно и застрелил Гиляровского. Впоследствии (уже после ареста) Матюшенко даже нарисовал план происходивших на баке «Потёмкина» событий, который достаточно хорошо известен и принимается всеми историками без малейших оговорок. На самом деле момент смертельного ранения Вакуленчука весьма тёмен. И самое странное в нём именно то, что убийство Вакуленчука видел только один человек и им оказался из восьмисот человек команды именно его главный оппонент Матюшенко. Не потому ли именно и был после расправы с Вакуленчуком сразу же расстрелян Гиляровский? Ведь останься старший офицер в живых, он вполне мог бы доказать, что не стрелял в матроса, а, кроме этого, назвать имя настоящего убийцы.

Не меньшее подозрение вызывает и место расправы с Вакуленчуком. Основные события восстания происходили, как известно, на баке броненосца, где было собрана вся команда корабля, за исключением одной смены машинной команды, находившейся по вполне понятным причинам в низах. Это не меньше семисот человек, сгрудившихся на палубе шириной в двадцать и длиной в тридцать–сорок метров! Если Вакуленчук призывал матросов идти есть борщ, то он должен бы был находиться среди этих матросов, где убить его незаметно было практически невозможно. Но он почему-то оказывается в одиночестве. Вакуленчука убивают в укромном закутке за носовой орудийной башней главного калибра, там, где, согласно официальной версии, кроме него и старшего офицера, в тот момент никого не было. Но для чего надо было Вакуленчуку, призывая команду послушать офицеров, прятаться за орудийной башней? Кому он там кричал: самому себе или Гиляровскому? Официальное объяснение, что Вакуленчук, мол, кинулся вдогонку за убегавшим от него Гиляровским и таким образом оказался за башней, не выдерживает критики. Если мятеж уже начался, то команда не стояла в строю, а артиллерийская башня не столь уж и велика, чтобы за ней можно было спрятаться от бегающих по палубе матросов. Но совсем другое дело, если на момент выстрела в Вакуленчука команда стояла в строю. Тогда действительно никто не мог видеть, что делается за кормовой башней. Но если команда ещё стояла в строю, значит, на тот момент она ещё не бунтовала.

Здесь возможны как минимум два сценария развития событий. Во-первых, Гиляровский, видя, что восстание, несмотря на все его усилия, вот-вот может начаться, отозвал за башню Вакуленчука (которого знал как неформального лидера матросов), чтобы обсудить с ним претензии команды и, пока командир корабля успокаивает команду, выработать сообща некое компромиссное решение. Подобный поворот событий, разумеется, абсолютно не мог устраивать Матюшенко, а потому он, выхватив из рук караульного матроса винтовку, кинулся вслед за Гиляровским и Вакуленчуком за башню, где и застрелил обоих. При этом он решал сразу две задачи: прежде всего, избавился от Вакуленчука, а убийством Гиляровского спровоцировал последующую расправу с офицерами. Это тоже была часть плана, так как убийство офицеров полностью исключало возможное покаяние команды перед властями в дальнейшем. Во-вторых, Матюшенко и его сторонники просто-напросто могли под каким-то предлогом отвести Вакуленчука за башню и там его просто расстрелять. Он был политическим соперником Матюшенко, а момент для устранения был самый подходящий. Выстрелы, разумеется, тут же приписали офицерам, после чего и последовала расправа, а уж затем задним числом убийство Вакуленчука было приписано наиболее нелюбимому командой, в силу его должности, Гиляровскому.

Есть в истории с Вакуленчуком ещё один весьма тёмный момент. В официальной версии убийства это выглядит следующим образом. После того как Гиляровский якобы выстрелил в Вакуленчука и смертельно его ранил, тот из последних сил пополз на правый борт броненосца и вывалился там за борт. Падающее тело заметили матросы, находившиеся в тот момент на стоящей под выстрелом шлюпке. Они быстро подняли тонущее тело Вакуленчука, который к этому моменту был без сознания.

Честно говоря, я не могу себе представить, зачем и, главное, как истекающий кровью, умирающий матрос ползёт в состоянии комы более десяти метров (ширина палубы «Потёмкина» составляла 22 метра), затем ещё перелезает через леер и падает в воду, чтобы тут же утонуть. Мог ли вообще Вакуленчук проделать этот путь без посторонней помощи? Скорее всего умирающему просто «помогли» выброситься за борт. Но кто? Гиляровский? Но я слабо представляю себе, чтобы в момент, когда решалась судьба корабля, старший офицер, ранив матроса, взваливает его себе на спину и тащит топить. К тому же это наверняка увидели бы матросы. Старший офицер слишком заметная фигура на корабле, а волочащий на себе окровавленного матроса — тем более. Да и не мог Гиляровский этого сделать, потому что почти одновременно с Вакуленчуком был убит сам.

Тогда, может быть, это дело рук Матюшенко? Это вполне вероятно и вот почему. Дело в том, что Гиляровского Матюшенко, по его собственному заявлению, убил прямо за кормовой башней главного калибра. Но если бы Гиляровский тащил на себе выбрасывать за борт Вакуленчука, то ему надо было опять вернуться за башню, где его и убил Матюшенко. Это передвижение заняло бы достаточное время и противоречит рассказу самого Матюшенко о том, что Гиляровский выстрелил в Вакуленчука на его глазах. Получается, что Гиляровский никак не мог тащить Вакуленчука. А Матюшенко? Вполне! И эти его действия вполне логичны. Сделав выстрелы в разговаривающих между собой Гиляровского и Вакуленчука, Матюшенко увидел, что старший офицер убит наповал, а Вакуленчук лишь ранен. Добивать раненого было опасно. Первые выстрелы уже взбудоражили команду и на третий могли прибежать матросы и увидеть, кто на самом деле убивает их любимца. В этой ситуации Матюшенко скорее всего бросился на ют с криком, что офицеры убили Вакуленчука и теперь за это их самих надо убивать. Выбросить же за борт умирающего Вакуленчука он приказал кому-то из своих ближайших подручных. В неразберихе происходящих на юте событий матрос, волочащий к борту другого матроса, особого внимания к себе не привлёк. Довести до логического конца свой план по устранению Вакуленчука помешали матросы, выловившие тонущего Вакуленчука из воды. Впрочем, на счастье Матюшенко, его соперник уже находился в коме и не мог назвать имя своего убийцы.

Вспоминает бывший потёмкинец Алексеев: «Командир Голиков сказал матросам: „Если вы, мерзавцы, не будете кушать борщ, не будете повиноваться, то я вас направлю туда (и он показал вверх рукою на реи). Вы знаете, что я ваш командир, я вас помилую и я вас накажу“. И после этого матросы отказались обедать. Тогда командир передал через старшего офицера Гиляровского распоряжение, чтобы прислали караул. Явился боевой караул и выстроился напротив нас. Караулу приказали взвести винтовки на нас. Командир Голиков обратился к матросам: „Если вы не будете слушаться, если вы не будете кушать борщ, то я накормлю вас свинцовыми пулями“. Ответа не последовало. Тогда Гиляровский приказал караулу: „Пли!“. Выстрела со стороны караула не последовало. Тогда Гиляровский попытался выхватить у близстоящего матроса винтовку, но матрос ему не дал винтовки. Тогда он дал приказ немедленно принести револьвер. В то время как раз из-за палубы (!) выбежал Вакулинчук и обратился к матросам, стоявшим в карауле: „Товарищи караульные, не стреляйте в своих братьев, через несколько минут эти кровопийцы вас всех постреляют!“. В то время Гиляровский направил пистолет на Вакулинчука и убил его. Вакулинчук покатился по трапу (!), но его подняли».

Рассказ Алексеева весьма странный и путаный. Он рассказывает небылицы о том, что Гиляровский уже приказывал открыть огонь по невиновным матросам, что отвергают и исследователи потёмкинских событий, и остальные потёмкинцы. Весьма странно выглядит и утверждение, что Вакуленчук куда-то бегал вниз, тогда как на самом деле он всё время находился наверху, а вниз бегал неутомимый Матюшенко. Кроме того, по какому трапу Вакуленчук мог катиться и как же он мог в конце концов оказаться за бортом, когда его, раненного, подняли матросы. Однако, несмотря на многие несоответствия, настораживает, что Алексеев, возможно, на самом деле видел, как раненого Вакуленчука сразу же после ранения несли куда-то на руках матросы. Уж не те ли друзья Матюшенко, которые и вышвырнули затем Вакуленчука за борт?

О не случайном, а спланированном устранении Вакуленчука говорит и тот факт, что, кроме него, офицерам не приписывают больше ни одного убийства матросов. Это говорит о том, что офицеры изначально не собирались применять оружие и не применяли его. К слову сказать, они вообще практически не оказали никакого сопротивления взбунтовавшимся матросам, лишь разбежались и заперлись по каютам. Почему? Ответ, думается, прост. Офицерский состав броненосца находился в тот момент в самом депрессивном состоянии после недавнего известия о гибели нашей эскадры у Цусимы. Шок от невиданного разгрома был настолько велик, что многие морские офицеры (по отзывам современников) потеряли в тот момент веру не только в смысл службы, но и в смысл жизни. Это не могло остаться вне внимания команды и, возможно, тоже было учтено Матюшенко при планировании мятежа.

Взаимосвязь с убийством Вакуленчука и последующей расправой команды с офицерами прослеживается и во многих научных исследованиях о восстании «Потёмкина». Убийство офицеров оправдывается как отмщение за Вакуленчука и отчасти «азартом» восставших. Но это оправдание, как мы понимаем, действительности не соответствует. Но зачем было на самом деле организовывать массовое убийство офицеров? Скорее всего для того, чтобы, совершив его, вся команда «Потёмкина» автоматически попадала в разряд обвиняемых по самой страшной статье морского законодательства: бунт в море с последующей расправой над командиром и офицерами. На уголовном жаргоне это называется «повязать кровью». После этого никакой пощады участникам мятежа быть уже не могло. Недаром все последующие годы царская охранка неустанно разыскивала и вылавливала возвращавшихся из Румынии потёмкинцев, дотошно выясняя, кто именно принимал участие в издевательствах и убийствах офицеров. Те, чью вину доказывали, тут же отправлялись на виселицу или на бессрочную каторгу. Ненужная, бессмысленная кровавая расправа с офицерами навсегда отрезала команде «Потёмкина» все пути к покаянию. Матросы понимали: прощения им не будет. Отныне и навсегда они должны были быть на стороне Матюшенко и его подельников.

Пройдёт время, и история «потёмкинского» восстания будет залегендирована в знаменитом фильме Сергея Эйзенштейна, в сотнях научных и околонаучных монографий, картин и популярных книжках. Героям-потёмкинцам поставят памятники, и самый нелепый и них, разумеется, в Одессе.

Итак, «Потёмкин» бросил якорь на рейде города. Когда же утром 15 июня одесситы пришли в порт посмотреть на новейший броненосец, то там их ожидал страшный сюрприз: на конце Нового мола стояла палатка с телом убитого матроса. Это был матрос Григорий Вакуленчук. Казалось бы, этот факт хорошо известен и никаких сомнений вызывать не может. Но и здесь не всё так просто! Свидетель событий в Одессе летом 1905 года С. Орлицкий пишет, что настоящая фамилия матроса была не Вакуленчук, а… Омельчук. Факт того, что матрос имел фамилию не Вакуленчук, а Омельчук, подтверждает в своём донесении о восстании на «Потёмкине» командир Одесского порта генерал-майор Перелёшин. Возможно, в неразберихе тех дней кто-то просто перепутал фамилию, так бывает довольно часто. Однако возможно, что за, казалось бы, заурядной путаницей с фамилией кроется куда более важное обстоятельство. Дело в том, что в календаре русской революции петроградского издательства «Шиповник» за 1917 год относительно одесских событий 1905 года написано, что во время первого столкновения с полицией был убит не один, а два рабочих. «Один из трупов украла полиция, другой рабочие подняли на носилки и с пением „Варшавянки“ понесли по рабочим кварталам». Но зачем полиции воровать труп рабочего? Что, у них других дел не было тогда? Не логичнее ли предположить, что труп был припрятан самими организаторами восстания. Для чего? Да для «Потёмкина»! Не этот ли труп и положили в палатку на Новом молу, выдавая его за труп потёмкинца? Куда же тогда подевался труп Вакуленчука? Может, именно поэтому и возникла весьма странная путаница с фамилией? Это даже не версия, это всего лишь предположение, однако кто сегодня сможет на 100% утверждать, что этого не могло быть. События последних лет убеждают, что во имя захвата власти отдельные политики и политические партии идут и не на такие провокации!

Подводя итог истории с убийством Вакуленчука, можно с большой долей уверенности утверждать, что он стал жертвой своего соперника Матюшенко, который сразу же весьма ловко использовал труп убитого соперника в своих интересах.

ПРЕДАТЕЛЬ МАТЮШЕНКО

Разумеется, служба в российском императорском флоте никогда раем не была. Как и на каждом флоте, случалось всякое. Бывали и преступления, и несчастные случаи. Офицеры тоже были далеко не ангелами, могли и под суд отдать, и по морде съездить. И хотя к началу XX века телесные наказания были уже далеко в прошлом, всё же морды нерадивым матросам иногда били. Сказывалась и кастовость кадрового офицерства, которое было практически полностью дворянское и в силу этого не имело ничего общего с низшими социальными слоями. Всё это так. Но доподлинно известно и то, что офицеры били матросов весьма редко, и рукоприкладство это в самой офицерской среде презиралось, а потому не было типичным. Если кто и бил матросов, так это сверхсрочники-кондуктора, да и то сомневаюсь, что кто-то из них поднял бы руку на знающего своё дело старослужащего матроса. Если кондуктора и давали подзатыльники, то исключительно бестолковым новобранцам, чтобы учились шустрее. Но так было всегда, в том числе и в советское время. Командир отделения и по шее даст, и пожалеет, и на путь истинный наставит. Что касается «Потёмкина», то, несмотря на все обвинения в адрес командования корабля, я нигде и никогда не встречал в воспоминаниях потёмкинцев упоминания о конкретных случаях избиения матросов офицерами корабля. Ругали, это было. А слышали ли вы, как поносили нерадивых матросов на советских кораблях, да и на сегодняшних российских? Так что из-за этого всякий раз устраивать мятежи?

К тому же «Потёмкин» ещё не был принят в состав флота. На броненосце велись доделочные работы, и сам он пошёл к Тендре, чтобы опробовать новые орудия и отработать артиллеристов. На новостроенных кораблях команда всегда очень «сырая», так как является сборной с разных кораблей и учебных отрядов. А потому задача любого командира в этой ситуации в кратчайшее время создать из матросской массы то, что называется лаконично, но ёмко — экипаж. Период достройки опасен и резким падением дисциплины, так как на корабле идут заводские работы, туда-сюда снуют рабочие, внося неразбериху, да и сами матросы больше работают, чем занимаются службой, а потому любой корабль в период достройки больше напоминает плохой партизанский отряд, чем экипаж боевого корабля. Этот период времени традиционно даёт всегда всплеск правонарушений. Отметим, что и второй мятеж на Черноморском флоте в ноябре 1905 года был поднят на крейсере «Очаков», корабле, находящемся в стадии достройки. Это, разумеется, не случайно.

В июне 1905 года перед командиром «Потёмкина» капитаном 1-го ранга Голиковым и его старшим офицером капитаном 2-го ранга Гиляровским стояла серьёзная задача — как можно быстрее ввести свой корабль в боевой состав флота. После Цусимы Россия осталась безоружна на море, и необходимо было в кратчайшие сроки пополнить флот полноценной боевой единицей. Это они, увы, сделать так и не успели. О том, что команда «Потёмкина» была профессионально подготовлена очень плохо, говорит то, что, оказавшись без офицеров, матросы так и не смогли (и слава Богу!) освоить стрельбу из орудий главного калибра и за несколько дней полностью засолили все котлы корабля.

Потёмкинец Н. Рыжий в своих воспоминаниях делит матросов «Потёмкина» на сознательных, тех, кто постоянно нарушал дисциплину и бунтовал (именно к таким относился Матюшенко и его ближайшее окружение, включая самого Н. Рыжего), и «жлобов», «которые старались служить „верой и правдой“ начальству и все действия офицерства считали законными. То были в большинстве представители селян-куркулей. Они только и мечтали отслужить как-нибудь и вернуться в свою сельскую среду живыми и здоровыми». Подавляющее дисциплинированное большинство команды было, по градации Н. Рыжего, разумеется, «жлобами». Вообще, честно говоря, надо быть на самом деле изрядно не в себе, чтобы не мечтать «отслужить и вернуться живыми и здоровыми». Мечтать о судьбе уголовника может только истинный люмпен… Заметим, что на матросском жаргоне того времени так называемые «сознательные» матросы тоже имели своё наименование — их звали «шпаной».

Сборная команда корабля — это ещё не экипаж, а толпа, состоящая из большого количества так называемых «жлобов» и некоторого количества «шпаны», которая и подчиняется законам толпы. В случае «Потёмкина» в этой толпе нашёлся вожак (из самых «сознательных»), сумевший частью спровоцировать, частью запугать дисциплинированных матросов («жлобов») и подвигнуть их на выступление против власти. При этом именно Матюшенко первым бросился к оружию, а потом устроил и показательные казни офицеров, делая покаяние команды (и в первую очередь всё тех же «жлобов») перед законной властью невозможным. Думаю, что если бы на «Потёмкине» не произошло мятежа 14 июня, то через несколько месяцев, когда команда хотя бы немного отработалась и на корабле установился полный уставной порядок, ни о каком восстании не было бы и речи.

Всё дело в том, что, качнись общее восстание флота, и Матюшенко бы там ничего не светило. В «Централке» были ребята намного умнее и грамотнее его, да к тому же с хорошими родственными связями. Малограмотный, угрюмый, склонный к садизму и откровенно анархиствующий Матюшенко там был бы, что называется, «не ко двору». В «Централке» заправляли другие. К примеру, руководитель восстания на судне «Прут», один из лидеров «Централки» матрос Петров-Стопани, был племянником известного революционера Стопани («Карпа»). А поэтому организацию мятежа на «Потёмкине» ранее намеченного «Централкой» срока следует считать полнейшей инициативой Матюшенко, организованной с единственной целью — самому стать лидером.

Уже 1 июля 1905 года газета «Санкт-Петербургские ведомости» сообщала, что в Констанце один из потёмкинцев заявил иностранным журналистам, что по предварительному плану им следовало ожидать условного сигнала к восстанию всего Черноморского флота, а на «Потёмкине» как на грех возник спор из-за качества пищи — этим весь план и был нарушен. Если тогда ещё кто-то мог принять это за газетную «утку», то сегодня известен целый ряд достоверных подтверждений: план общефлотского восстания действительно существовал. И это многое объясняет. Выходит, что команду «Потёмкина» уже заранее готовили к неповиновению, настраивали против корабельного начальства, побуждали к протестным действиям в течение долгого времени — речами агитаторов, прокламациями и воззваниями на тайных сходках и митингах. Такую целенаправленную «накачку», к технологиям которой мы ещё вернёмся, один из матросов «Потёмкина», Иван Лычёв, метко сравнил с нагнетанием пара в котлах — при первом же возбуждении эти клапаны и сорвало! Впоследствии, уже после ареста Матюшенко, заведующий политической частью имперского департамента полиции Рачковский известит начальство о признании, сделанном Афанасием Матюшенко: «У нас предполагался бунт на „Потёмкине“ на два дня позднее, но пища вызвала мятеж раньше, и этим нарушен был общий план».

О том, как заранее и тщательно готовила «стихийный» мятеж банда Матюшенко, проговорился в своих воспоминаниях весьма близкий к Матюшенко потёмкинец Н. Рыжий: «После того, как Матюшенко призвал команду к оружию, восстание пошло, как по команде, быстро. Это значит, что подготовка, которая велась на корабле, была использована, и многие участники знали своё место и обязанности. Поэтому пошло все быстро. Вначале казалось странным: как это могло случиться, что как только заскочили первые ряды восставших в батарейную палубу, сразу уже начали стрелять. Но это объяснилось тем, что кто-то из матросов строевой части корабля позаботился об этом раньше. Он на всякий случай там же у батарейной палубы, за икону святого Николая-угодника спрятал обоймы патронов, которые и были использованы восставшими в первый момент… Революционеров, которые были готовы на любые революционные действия, было человек 70».

Относительно того, кто фактически должен был возглавить мятеж всего Черноморского флота, любопытны изыскания украинского историка Евгения Шафранского: «Содержание этого плана (плана восстания флота. — В.Ш.) изложил в своём предсмертном письме на борту плавучей тюрьмы Александр Петров: „Мы видели, как трудно сделать восстание всеобщим, необходимо, чтобы оно охватило широкий район. А где же такой широкий район, как не у нас, на Чёрном море? Кто, как не мы, матросы, начав революцию в Севастополе, способны перебросить её сразу на Кавказ, с Кавказа в Одессу, в Николаев. О том, что войско возьмёт участие, мы не сомневаемся. Ощутив за собой поддержку флота, оно бы отбросило все опасения. Потому мы готовились начать дело“». Так что фактическим лидером общефлотского мятежа являлся, по-видимому, именно Петров-Стопани. После предательства Матюшенко он предпринял отчаянную попытку спасти ситуацию: поднял бунт на транспорте «Прут», на котором служил, и помчался на перехват «Потёмкина», чтобы забрать власть у Матюшенко и начать действовать в интересах «Централки». Но «Потёмкин» он так и не настиг. Может, ему просто не повезло, может, Матюшенко сделал всё от него зависящее, чтобы не встретиться с «Прутом». Вскоре «Прут» был перехвачен эсминцем «Стремительный». Петров-Стопани был арестован и после суда казнён.

Б.И. Гаврилов в своей книге «В борьбе за свободу» пишет: «События, происшедшие на броненосце „Потёмкин“, приоткрывают одну историческую тайну, о которой впоследствии поведал активный троцкист Христиан Раковский: „Бунт на "Князе Потёмкине" — это частичный, преждевременный срыв обширного, смело задуманного плана всеобщего восстания, которое должно было охватить огненным кольцом весь русский Черноморский флот. Это восстание должно было вспыхнуть в июле, во время больших морских манёвров. По условному сигналу — две ракеты, выпущенные с палубы броненосца "Екатерина II", — участвовавшие в заговоре матросы должны были убить своих офицеров и от "имени народа" овладеть всеми судами. Как известно, несчастный инцидент с тухлым мясом преждевременно вызвал бунт на "Князе Потёмкине" и разрушил весь наш план“».

Ещё более конкретно об этом плане писал в своих воспоминаниях Фельдман: «Восстание должно было вспыхнуть на Тендре, пустынном острове, куда ежегодно выезжает на манёвры эскадра. Ночью, в заранее условленный час, на всех кораблях участники заговора бросятся на спящих офицеров, свяжут их и объявят республику». Но, думается, мало кто из участников намечавшихся событий догадывался, что речь идёт не об установлении республиканского строя во всей России, а о создании иудейской республики, отделённой от России. Похоже, об этом не знал даже Матюшенко, который за несколько дней до выхода к Тендре на стрельбы запрашивал Севастопольский комитет Бунда, не нанесёт ли «Потёмкин» вреда революции, если поднимет мятеж. Этот запрос вызвал переполох среди еврейских сепаратистов. «Состав команды „Потёмкина“, — писал Фельдман, — не особенно благоприятствовал восстанию». На броненосце почти не велась агитация, матросы считались самыми отсталыми, им больше импонировал бунт, чем организованное восстание. Поэтому Севастопольский комитет, не желая разъединять действия матросов-заговорщиков, просил Матюшенко не предпринимать никаких действий до начала восстания на других кораблях.

И опять обратимся к книге Б.И. Гаврилова «В борьбе за свободу»:

«„Централка“ ускорила подготовку всеобщего восстания матросов Черноморского флота, намечая его на время манёвров осенью 1905 г. Члены „Централки“ полагали, что к этому времени революционное движение в России достигнет наивысшего подъёма, а кроме того, они знали, что в связи с учениями корабли будут обеспечены боеприпасами. Поскольку далеко не все корабли были затронуты социал-демократической пропагандой, революционные матросы рассчитывали до конца манёвров успеть провести на них соответствующую работу. Осенью же уходили в запас старослужащие матросы, слабо охваченные революционной пропагандой, а те, кого призвали вместе с первыми моряками социал-демократами Черноморского флота, оставались на службе. Революционные матросы считали, что их сверстники более восприимчивы к социал-демократической пропаганде и агитации и поддержат восставших товарищей. Надеялись они и на поддержку солдат севастопольской крепостной артиллерии. А береговым артиллеристам должны были помочь десантники команд учебного судна „Прут“ и учебного крейсера „Днестр“. Начинать восстание должен был эскадренный броненосец „Екатерина II“, имевший самую крепкую организацию РСДРП.

В случае неблагоприятной ситуации для восстания на море оно должно было начаться во время парада у Владимирского собора. Самым надёжным матросам поручалось уничтожить собравшееся в одну группу начальство и поднять на мачте штаба флота сигнал к общему выступлению матросов и солдат гарнизона. Об этом было написано в письме матросов-предателей, посланном ими адмиралу Г.П. Чухнину из Румынии уже после сдачи „Потёмкина“. Другие источники не сообщают о таких деталях первого плана восстания. В том же письме было указано, что сведения получены „от одного матроса, состоявшего членом социал-демократического кружка и принимавшего деятельное участие в беспорядках на броненосце "Потёмкин"“. Учитывая это, а также реальность выполнения изложенного плана, можно почти не сомневаться, что он действительно существовал и мог бы обеспечить успех Восстания.

После победы на кораблях и в Севастополе намечался захват всего Причерноморья. Но вскоре произошло событие, которое нарушило все планы революционеров. 7 июня началось волнение солдат севастопольских батарей. Командование приказало броненосцам быть готовыми открыть огонь по фортам. Матросы с негодованием встретили этот приказ, а команды „Екатерины II“ и „Трёх Святителей“ прямо заявили, что стрелять не будут. Порядок в фортах вскоре был восстановлен, но возмущение матросов росло, грозя перейти в восстание. Командование списало „неблагонадёжных“ моряков на берег и решило увести эскадру в море, чтобы изолировать её от революционных событий Только с „Потёмкина“ было списано около 300 человек.

Узнав о решении командования, „Централка“ 10 июня созвала сходку представителей кораблей и частей с целью выяснения настроений матросов и солдат и предотвращения возможности стихийных выступлений. Моряки „Потёмкина“ послали на сходку 15 делегатов. Присутствовавшие на сходке меньшевики пытались убедить матросов, что обстановка для восстания ещё не созрела. В ответном выступлении член „Централки“ А.М. Петров (Петров-Стопани. — В.Ш.) опроверг эти доводы. Он указал на небывалый рост революционных настроений в Черноморском флоте, рассказал собравшимся о революционной борьбе рабочих и крестьян Кавказа и напомнил резолюцию III съезда РСДРП о восстании. А.М. Петров доказывал, что восставший флот станет базой революции, что восстание черноморцев послужит примером для народных масс и поможет им подняться на борьбу. Его речь горячо одобрило большинство собравшихся. По ней участники сходки приняли следующую резолюцию:

„1. Матросы должны первыми начать восстание.

2. Для предупреждения сопротивления со стороны неразвитых матросов присутствующие на митинге должны в своих экипажах и на судах вести среди первых подготовительную к восстанию агитацию.

3. Восстание начать в Тендровском заливе, куда эскадра выйдет на практические занятия.

4. Сигнал к восстанию должен дать броненосец "Ростислав", он же должен быть и руководителем во время восстания.

5. Сигналом послужит выстрел из орудия, который должен быть дан в обеденное время, когда офицеры будут в кают-компании.

6. Все ключи заранее должны находиться у сознательных сигнальщиков и трюмных машинистов.

7. Все матросы должны вооружиться и распределиться по частям в карауле: а) одна часть на мостике, б) другая — на батарейной и жилой палубах и в) третья — возле спасательных клапанов и клапанов затопления и т.д., — вообще караул должен быть наготове на всех более или менее важных местах.

8. По выполнении вышеописанных обязанностей матросы каждого судна, в количестве 100 человек должны двинуться в кают-компанию и во что бы то ни стало арестовать офицеров…

9. Арестовать вахтенного начальника.

10. Распределить среди матросов и старшего флагмана места, занимаемые командирами и офицерами“.

В приведённой резолюции содержался подробный план захвата кораблей во время манёвров в Тендровской бухте. Он отличался от прежнего плана, по которому восстание должен был начать броненосец „Екатерина II“. Вероятно, участники сходки решили, что социал-демократическая организация этого судна сильно ослаблена арестами и удалением политически неблагонадёжных матросов (в частности, был списан на „Прут“ А.М. Петров). Возможно также, что учитывался и психологический фактор — „Ростислав“, который должен был начать восстание по новому плану, являлся флагманским кораблём и его пример мог оказать воздействие на несознательных матросов. Изменились и сроки восстания: теперь его намечали на 21 июня, т.е. на время манёвров. Принятый план обеспечивал бы победу восставшим в случае сохранения его в строжайшей тайне и одновременности выполнения его пунктов всеми кораблями. В плане удачно сочетались удалённость флота от главных сил контрреволюции, его боевая мощь и манёвренность. Победа восстания моряков под руководством РСДРП и соединение его с рабочим и крестьянским движением привели бы к образованию на юге России революционной армии и временного революционного правительства, т.е. к осуществлению ленинской идеи революции».

Итак, до 21 июня оставалась всего какая-то неделя, но по инициативе Матюшенко мятеж начался 14 числа. Отметим, что к времени начала мятежа Матюшенко подошёл грамотно. Во-первых, «Потёмкин» находился в одиночном плавании, и следовательно, никто из «Централки», за исключением Вакуленчука, помешать мятежу не мог, а с ним, как мы знаем, расправились в первые же минуты бунта.

Во-вторых, дню мятежа предшествовал выходной день, когда очень легко было отработать действия активистов бунта. В обычный день, насыщенный работами, тренировками и учениями, тщательно подготовиться к восстанию было бы сложно, так как все заняты своими делами на боевых постах и особенно по кораблю не побродишь. Именно в этот выходной день было проведено тайное совещание, на котором окончательно разругались Вакуленчук и Матюшенко, именно в этот день был окончательно намечен план мятежа, а каждый из окружения Матюшенко усвоил свои обязанности на завтрашний день.

Если к этому прибавить сигнал из Одессы с указанием тамошних революционеров о необходимости присутствия мятежного броненосца в Одессе и легенды с «червивым» мясом, то для Матюшенко было абсолютно ясно, что более такого благоприятного момента ему уже никогда не представится. Это был его единственный шанс, и Матюшенко его не упустил. Уверен, если бы не удалось придраться к мясу, нашёлся бы другой повод: гнилая капуста, прогорклая каша, несладкий компот и т.п.

Заметим и ещё одну особенность времени начала мятежа, которая почему-то ушла от внимания наших историков. Дело в том, что корабельный распорядок на кораблях российского флота был на редкость продуман и отработан. Кстати, основные его принципы сохранены и до сегодняшнего дня. В полдень после утренних работ на заведованиях и тренировках на боевых постах матросы принимали традиционную чарку — 100 граммов казённой водки. Сразу после этого следовал плотный обед из трёх блюд, обязательно с мясом. После обеда все, кроме вахты, и офицеры, и матросы отдыхали в течение знаменитого «адмиральского часа». Затем следовала команда «Подъём» и происходил развод на работы и занятия. Что же произошло 14 июня на «Потёмкине»? А произошло следующее. Перед обедом матросы выстроились на получение чарки. 100 граммов водки, на первый взгляд, для молодых ребят, из которых состояла команда броненосца, вроде бы не так и много. Но водку пили на голодный желудок, да ещё в июньскую жару, и своё воздействие она оказала. По распорядку, (и не случайно!) после чарки сразу всегда следовал плотный обед и сон. Но на этот раз не было ни того, ни другого. Алкоголь, как мы знаем, вселяет бесшабашность и отчаянность, и люди под его воздействием совершают зачастую поступки, не слишком задумываясь над их последствиями. А потому я просто уверен, что момент мятежа был выбран просто гениально: сразу после чарки и без обеда. И то и другое плюс жара оказали на матросов своё воздействие, а потому и провокационный крик Матюшенко хватать винтовки и бить офицеров был сразу подхвачен не слишком трезвыми матросами. Отрезвление у них наступит скоро, но тогда, когда уже ничего исправить будет нельзя.

Заметим, что большинство мятежей на российских кораблях начиналось как раз перед обедом, после принятия чарки. Так было и на крейсере «Память Азова» в 1906 году, и на линкоре «Гангут» в 1916.

Немаловажный вопрос кто составил «гвардию» Матюшенко во время мятежа? Любой служивший на большом корабле знает, что даже весьма авторитетный матрос авторитетен прежде всего в своём собственном подразделении. В корабельной жизни машинисты и комендоры общаются не слишком часто, и у всех свои собственные лидеры. В этих условиях стать общекорабельным лидером было бы почти невозможно, если бы не особая система отношений между матросами на российском флоте, берущая своё начало ещё с парусных времён.

Дело в том, что каждый молодой матрос по прибытии на корабль должен был обязательно избрать из старослужащих матросов себе «дядьку». В обязанности «дядьки» входило обучение «племяша» тонкостям корабельной службы и жизни, а кроме того, его защита от кулаков других старослужащих матросов и «шкур», т.е. унтер-офицеров. Отметим, что инициатива выбора при этом шла не от старшего, а от младшего. Быть «дядькой» считалось у старослужащих матросов почётно и выгодно, так как «племяши» брали на себя многие бытовые заботы своего «дядьки»: стирали его одежду, делали приборку и т.д., а потому чем больше было племяшей у «дядьки», тем лучше и сытнее ему жилось. Ну а молодые матросы в свою очередь старались, чтобы их «дядькой» был наиболее авторитетный старослужащий матрос со здоровенными кулаками.

Выбрав себе «дядьку», молодой матрос просил разрешения стать его «племяшом». Если «дядька» не был против, то молодой матрос давал ему присягу на верность, что будет всегда во всём его слушаться и повиноваться. После этого новоиспечённый «племяш» через того же «дядю» покупал не менее двух бутылок водки. Далее следовал ритуал обмывания родственных отношений. Племяшу при этом наливали стакан водки и бросали в него кусочки хлеба и колбасы (это называлось «мурцовкой»), остальная водка распивалась дядькой и взводным унтер-офицером, который приглашался как свидетель. Отныне «племяш» обязан был быть преданным во всём своему «дядьке», пока тот не уволится в запас, а сам «племяш» не станет «дядькой» для новых молодых матросов. Что касается офицеров, то все они прекрасно знали об этой неофициальной структуре подчинённости, но ничего против не имели, так как она помогала поддерживать порядок на корабле.

В случае с «Потёмкиным», кроме всего прочего, достаточно большое число мятежников (около 70 человек) можно объяснить именно наличием данной неофициальной вертикали власти в низах Матюшенко и его ближайшие дружки, такие, как Резниченко, обладая серьёзным авторитетом и крепкими кулаками, имели у себя в подчинении достаточное количество «племяшей», которые всегда были готовы действовать по их приказу.

Будучи сам в серьёзном «авторитете» и имея влияние на десяток достаточно авторитетных приятелей из корабельной «шпаны», Матюшенко одновременно являлся «хозяином» и всех их «племяшей», что в сумме и составляло 60–70 человек. Это были лично преданные ему матросы, с которыми вполне можно было попытаться захватить корабль, глубоко наплевав на какую-то там «Централку».

Да, Матюшенко — классический провокатор, но почему предатель? Предатель же он потому, что своей провокацией 14 июня он полностью перечеркнул всю революционную работу сотен других мятежников на флоте. Вообще, объективно говоря, выходка Матюшенко в конечном итоге сыграла на руку властям. Можно только себе представить, что бы случилось, если бы мятеж поднял не только «Потёмкин», а полностью удался весь план «Централки». Сколько людей бы тогда погибло, и какие последствия имел бы мятеж целого флота для России! Но ничего этого, слава Богу, тогда не произошло и не произошло во многом благодаря именно Матюшенко, который решил не ждать остальных, а начать первым. Почему он это сделал? Помимо несомненных личных связей Матюшенко (минуя «Централку») с Одессой, которой он, несомненно, подчинялся, Матюшенко имел и свои личные виды. Дело в том, что, первым подняв мятеж, при дальнейшем присоединении к нему остальных кораблей (в чём Матюшенко не сомневался), лидером и вожаком всего флота был бы теперь именно он, а не ранее назначенные «Централкой» люди. Восставшему первым и руководить всем делом! А дело представлялось для Матюшенко грандиозным — свержение царя и установление в России всеобщей анархии, то есть полное уничтожение российской государственности. Страшно даже представить, что мог накуролесить Матюшенко, удайся его план. Тут и Троцкий показался бы невинным ягнёнком. Но ничего этого не произошло.

Члены «Централки», которые были «подставлены» мятежом Матюшенко и вскоре были разоблачены и арестованы, не могли не винить в провале общего дела и в своих бедах человека, предавшего и погубившего их ради собственного успеха и славы.

Поэтому в среде матросов-революционеров отношение к Матюшенко всегда было весьма неоднозначное. Они прекрасно понимали, что именно личные амбиции Матюшенко и его одесских покровителей сорвали все планы севастопольских мятежников. Для них Матюшенко, несмотря на весь его революционный флёр, был самым настоящим предателем.

МЯТЕЖНАЯ ОДЕССА

Мы уже отмечали, что в восстании «Потёмкина» настораживает тот факт, что оно началось сразу после прибытия миноносца из Одессы, и почему, сразу же после захвата корабля, мятежники направили его именно в Одессу? Несвежее мясо — это, разумеется, всего лишь повод, но никак не причина восстания. Кто и какой приказ привёз на броненосец из Одессы, до сих пор неизвестно. Но то, что броненосец в Одессе ждали и к его встрече уже готовились — это факт, о котором мы ещё поговорим. Да и случайно ли были привезено на броненосец это червивое мясо? Так что «одесский след» в деле «Потёмкина» прослеживается весьма явно.

Итак, перебив офицеров и захватив корабль, Матюшенко со своими единомышленниками направили корабль в Одессу. «Когда пар в котлах довели до 150 фунтов, — писал впоследствии в своих воспоминаниях машинный квартирмейстер Денисенко, — приказали пустить машины в ход… И колёса машины загремели необычным звуком, как будто сообщая всему миру о происшедшем на корабле, как будто и они услышали о равенстве, братстве, свободе…» На революционном корабле, надо понимать, и машины работают по-другому, и пушки стреляют ни как у всех, а более справедливо…

А теперь зададимся вопросом: почему восставший «Потёмкин» сразу же помчался именно в Одессу, а не в Севастополь, чтобы присоединить к себе остальной флот? С точки зрения здравого смысла поход в Одессу команде «Потёмкина» ничего реального дать не мог, ибо броненосец по-прежнему оставался одинок перед лицом всего Черноморского флота. В Одессе не было даже береговых батарей, чтобы в случае чего совместно с «Потёмкиным» отразить нападение Черноморского флота. При этом, учитывая, что восстание на «Потёмкине» началось совершенно внезапно для флотского командования, приход «Потёмкина» в Севастополь мог сразу же присоединить к нему большую часть эскадры. Одесса «Потёмкину» была абсолютно не нужна, зато Одессе «Потёмкин» в начале восстания был весьма нужен. Мало того, броненосец там уже с нетерпением ждали. Мало того, как мы увидим в дальнейшем, к приходу «Потёмкина» в Одессе уже готовились, в том числе были определены и лица, которые примут командование мятежным кораблём. Есть информация, что в это время в Одессе пребывал известный «красный лейтенант» Пётр Шмидт. Один из руководителей мятежа в Одессе, Цукерберг, утверждал, что предполагалось командование «Потёмкиным» передать в руки именно Шмидту. О роли лейтенанта Шмидта в одесских событиях лета 1905 года мы ещё будем говорить в очерке, посвящённом ему. Пока же нам интересен сам факт подготовки встречи броненосца. О какой стихийности и неожиданности мятежа на броненосце можно здесь вообще говорить, когда всё было спланировано и предусмотрено заранее!

А потому можно с большой долей уверенности предположить, что решение на поход к Одессе принималось вовсе не на палубе мятежного броненосца. Там его только озвучили, а затем послушно исполнили. В подтверждение этих слов вновь обратимся к воспоминаниям участника восстания на «Потёмкине» машиниста Степана Денисенко. Вот как он говорит о событиях, последовавших после убийства офицеров: «Обед был подан поздно и по окончании его раздался барабанный бой; команда собралась на передней части корабля. Вышел Матюшенко (!) и заявил, что мы направимся в Одессу, куда придёт эскадра и присоединится к нам (!). Затем он предложил выбрать комитет для управления кораблём. Председателем был избран Матюшенко… Вообще необходимо отметить геройство тов. Матюшенко. Он был душой восстания и всегда был впереди… Комитет наш заседал всё время, вырабатывая план дальнейших действий. Но план комитета не совпадал с широкими перспективами самого Матюшенко (!)». Итак, принимая на веру рассказ Денисенко, мы узнаём, что Матюшенко сразу же прибрал власть на корабле к своим рукам. Затем, даже вопреки большинству корабельного комитета, он настойчиво проводил в жизнь «одесскую линию», которая многим не нравилась, не гнушаясь даже прямым обманом (утверждение о скором приходе в Одессу восставшей севастопольской эскадры).

Тем временем в Одессе происходили весьма серьёзные события.

Однако, перед тем как описать одесские события лета 1905 года, заметим, что в то время Одесса занимала в табели о рангах городов России совсем не то место, которое она занимает сегодня на Украине и даже ранее в СССР. Сегодня Одесса — это один из крупных промышленных центров и достаточно второстепенный курорт. Но в начале XX века всё было не так. Одесса была третьим по величине, политическому значению, развитию промышленности и торговли городом всей Российской империи вслед за Санкт-Петербургом и Москвой. Киев, к примеру, тогда был обычным второстепенным провинциальным губернским центром. По существу, это была южная столица России — богатейший промышленно-торговый центр с крупнейшим морским портом, через который шёл почти весь экспорт зерна из страны. А потому в событиях 1905 года и роль Одессы была особой.

Теперь обратимся не к трудам ангажированных историков, а к непосредственным свидетелям тех далёких одесских событий. Очень любопытно описаны одесские события в воспоминаниях героя Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн генерала Д.И. Гурко. В русской императорской и белогвардейской армиях сын знаменитого фельдмаршала и сам боевой генерал Д.И. Гурко считался образцом личной храбрости и офицерской чести, а потому сомневаться в правдивости его воспоминаний не приходится. Автор не пытается кого-то сделать героем, ни террористов-боевиков, ни мордобойца генерала Каульбарса, ни себя. Вот что написал Д.И. Гурко об Одессе, где был летом 1905 года:

«Мы оба (со своим товарищем офицером Головиным. — В.Ш.) прибавили шагу и быстро сошлись с манифестантами. Надо было или удирать, или атаковать и, в случае неудачи, быть растерзанными толпой. Мы сошлись. Головин ударил в ухо первого, который с ним столкнулся. Я последовал его примеру. Оба повалились и бежали, бросив флаги. Головин ударил второго, который тоже повалился. Против меня оказался молодой еврей с револьвером в руках. Не давая ему времени выстрелить, я ударил его в зубы. Он выронил револьвер и с криком „ай, вай“ упал, затем вскочил и побежал. Я замахнулся, чтобы ударить третьего, но не пришлось. Вся толпа с криком „городовой“ побежала.

Из-за утла появился патруль Люблинского полка и из соседних домов показались люди, которые кричали, должно быть, нам: „Ура!“ На месте сражения остались несколько флагов и пара женских панталон. Патруль поломал флаги и на одно древко насадил панталоны. Мы с Головиным расстались, назначив встречу через 2 часа на Соборной площади, куда к этому времени должны были прийти несколько рот Люблинского полка.

Я взял извозчика и поехал завтракать. Извозчик был хромой и подвигался медленно. На Дерибасовской улице из окна третьего этажа высунулся еврей и выстрелил из револьвера 7 раз.

Несмотря на то, что расстояние не превышало пяти шагов, он выстрелил с такой меткостью, что не попал ни в меня, ни в извозчика, ни в пролётку. Тотчас собралась толпа, и я пошёл обыскивать дом, который не имел ни проходного двора, ни хода на соседнюю крышу. Осмотрев его сверху донизу, мы никого подозрительного не нашли и собрались обсудить дело на улице около ворот дома.

Стрелявший непременно в доме, так как никуда уйти не мог. В это время из ворот дома послышался женский крик „Вот он!“, и в воротах показалась внушительного телосложения сестра милосердия. В одной руке она держала за шиворот щуплого еврея, другой намолачивала его рукояткой револьвера „Смит и Вессон“ по голове. Весьма возбуждённо она нам рассказала, что нашла еврея в w.c. (ватер клозет. — В.Ш.), куда сама хотела войти, но дверь оказалась запертой. Посмотрев в щель, она увидала еврея, который сидел там и держал в руках револьвер. Она высадила плечом дверь, отобрала у него револьвер и притащила сюда.

Всё время рассказа сестра милосердия продолжала держать револьвер за дуло и им размахивала. Я подошёл к ней и попросил отдать револьвер мне.

— Он может быть заряжен и может выстрелить.

Она это исполнила. Каково же было моё удивление, когда я увидел, что револьвер не только заряжен, но взведён на боевой взвод. Она этим револьвером не только жестикулировала, держа за дуло, но намолачивала еврея по голове, и он не выстрелил. Вот что называется чудом.

Я только спросил у еврея, почему он хотел меня убить. Щёлкая зубами, он сказал, что только хотел меня напугать. Но это была явная ложь. Выстрелил он просто оттого, что я был офицер. Напугался же не я, а он. Я передал его патрулю, чтобы отвести в участок. К несчастью, в участке все задерживаемые смешивались и никакой следователь не мог отличить простого пьяницу от убийцы.

Через несколько дней войска это сами исправили; если кто-нибудь был пойман на месте преступления, его сдавали патрулю с указанием отвести в дальний участок за Куликово поле и, при попытке сбежать, застрелить. Задержанный, конечно, на Куликовом поле бежал, и патруль делал своё дело. После этого убийства и покушения сразу прекратились.

Придя на Соборную площадь, я получил в командование роту. Положение войск в это время было очень тяжёлое. С одной стороны, им приказано было прекращать погромы, с другой — толпа их встречала пением гимна, а отдельные евреи стреляли по ним из верхних этажей, и поймать их было трудно.

Каульбарс отдал приказ, согласно которому дом, из которого стреляют, будет разнесён артиллерией. Фактически это было трудно исполнить — разрыв гранаты на узкой улице ранил бы только прислугу орудия, лишь слегка разрушив здание.

На другой день был назначен церковный парад. После парада барон Каульбарс собрал вокруг себя офицеров и унтер-офицеров парада и обратился к ним с речью следующего содержания: теперь Государем императором объявлена свобода и равенство и поэтому, если кто-нибудь арестован за проступок, то с ним следует обращаться вежливо и отнюдь не бить, каков бы его проступок ни был. Не успел он своей речи закончить, как из верхнего этажа соседнего дома начали стрелять по группе, собравшейся кругом барона Каульбарса. Бросились в дом, но он оказался с проходным двором, и никого не нашли. Тогда Каульбарс приказал привести ему владельца дома. Пришёл какой-то наглый еврей-интеллигент, и он ему сказал, что дом его будет разнесён артиллерией. Еврей нахально ему ответил:

— Мало ли что Вы приказываете, я не могу отвечать за моих жильцов.

Каульбарс рассердился и ударил еврея два раза по лицу. Я услышал голос унтер-офицера, который сказал:

— Умный у нас командующий войсками, сначала умно объяснил, что не надо никого и пальцем трогать, а потом показал, как следует делать.

Одесское общество или, по крайней мере, часть его, приняло деятельное участие в работе против революции. Появился Союз русского народа, который на первых порах был антиеврейским обществом.

Основали, в противовес двум еврейским газетам, „Одесский дневник“ и „Одесские новости“, свою — антиеврейскую, то есть контрреволюционную. Я принимал в этом деятельное участие и придумал ей название „Русская речь“ — по имени газеты, которую когда-то, в конце пятидесятых годов издавала моя бабушка — графиня Салиас. Деньги на газету собрали быстро, но сотрудников оказалось не так легко найти, все были евреями. В конце концов, пришёл ко мне какой-то тип, с явно семитической физиономией. Он пришёл показать образцы своих репортажей. Они были грамотно написаны. Просмотрев их, я сказал:

— Но наша газета антисемитская и корреспонденции должны быть такими.

— А как вы будете платить?

Я назвал нашу таксу.

— Наличными?

— Конечно.

— Тогда я ваш, и какой будет взгляд, хотя бы антисемитский, мне всё равно!

Я ему предложил писать для пробы неделю, он согласился и на следующий день принёс корреспонденцию. Она была явно антисемитская и интересная и давала цифры и результаты набора во время мобилизации нашей последней войны. Корреспонденция меня настолько заинтересовала, что я пошёл её проверить у командира полка полковника Сулькевича, с которым я был близко знаком. Он её проверил и немного уточнил. Вот вкратце её содержание.

Для пояснения должен сказать, что наши полки комплектовались из жителей своего округа, и им придавалось от 15 до 20% дополнительного элемента, в который входили поляки, жители Закавказья, татары и евреи, но мобилизовались они исключительно из своего округа расположения в мирное время. Люблинский полк мобилизовался из Одесского округа и получил поэтому 50% евреев, иначе говоря, на роту в 200 человек приходилось 100 человек евреев. Но тут началось массовое уклонение евреев от мобилизации, и удалось набрать только 32% евреев, то есть 32–33 человека на роту. Когда же полк посадили в вагоны, началось массовое бегство евреев, несмотря на риск, они на ходу соскакивали с поездов. Когда полк пришёл в Мукден, один из ротных командиров обратился к Сулькевичу с просьбой урегулировать число евреев в ротах. Он всё делал, чтобы евреи его роты не бежали, в его роте до сих пор 22 еврея, тогда как есть роты, где их всего 5. Очевидно, его рота будет менее боеспособна, чем другие. Сулькевич с ним согласился и разделил евреев поровну между ротами. Оказалось 9 и 1/5 еврея на роту, итого число уклонившихся и бежавших при мобилизации евреев оказалось равным 90% с лишним, число же всех уклонившихся и бежавших неевреев оказалось равным 0,7%.

Одесское общество большей частью было настроено против революции. Так оказалось потому, что оно было сплошь антисемитично и бросилось в сторону контрреволюции, когда увидело, что все евреи за революцию. Оно инстинктивно поняло, что торжество революции будет и торжеством еврейства, а это (они знали наперёд) будет их гибелью. Они хорошо знали евреев, живя в городе, где их было 39%. Характерно, что в Одессе даже все дураки были антисемитами, обратное тому, что было в России. Там все дураки были за революцию и за евреев».

Ещё более интересна и даже сенсационна публикация хорошо известного в начале XX века столичного писателя и журналиста С. Орлицкого. В мартовском номере журнала «Исторический вестник» за 1907 год он написал статью о событиях в Одессе. Много лет спустя эта статья была перепечатана журналом «Чудеса и приключения» (№ 4 за 2000 год).

Воспоминания С. Орлицкого ценны тем, что он был непосредственным свидетелем знаменитого Одесского восстания 1905 года и человеком, придерживавшимся умеренно либеральных взглядов, т.е. не революционером и не черносотенцем. Итак, что же пишет оказавшийся в июне 1905 года в Одессе писатель-либерал? Что он там увидел? По словам С. Орлицкого, он сразу же попал там в «круговорот начавшегося освободительного движения». В центре круговорота — некий таинственный комитет, выступавший под лозунгом: «За социальную пролетарскую республику!» Территориально комитет располагался в… приюте для неимущих стариков имени Пушкина. Конспирации комитетчики никакой не соблюдали, а потому С. Орлицкий мог свободно с ними беседовать. Писатель приводит весьма знаменательный диалог с одним из лидеров этого комитет, неким Сергеем Самуиловичем Цукербергом.

Орлицкий спрашивает Цукерберга, на чью помощь рассчитывает комитет.

Цукерберг: Моряки уже с нами за освободительное движение. Сегодня, надеемся, в собрании будет и бравый лейтенант Шмидт. Вот увидите и услышите будущего адмирала Черноморского флота, когда мы завладеем эскадрой!

Орлицкий: А когда вы завладеете эскадрой?

Цукерберг: Матросы на нашей стороне. Офицеров, которые не согласны, Шмидт обещает побросать в воду. А раз броненосцы будут наши — весь юг будет наш. Здесь создаётся Южная республика с Крымом и плодороднейшими землями Волыни и Подолии… Пусть старая насильница, некультурная Москва погибает от внутренних раздоров. Это нас, южан, не касается… У нас будет чудное, незамерзающее море и лучшие пшеничные земли, виноградники и шелководство, первоклассные порты и крепость Севастополь с броненосным флотом.

Орлицкий: А народ Южной республики?

Цукерберг: Народ! Эти хохлы-волопасы пойдут за интеллигенциею… У нас капиталы, наука, энергия; мы господа в торговле и политике. Заставим, коли добром не уживутся…

Орлицкий: Выходит, ваша Южная республика со столицей Одессой будет царством евреев?

Цукерберг: А хотя бы и так! Пусть будет снова царство семитов. В России его основать удобнее, чем в песках Палестины или где-нибудь в Уганде. На Чёрном море воскресим Карфаген… Мы, евреи, создадим торговое государство, создадим капиталы, торговлю, коммерческий флот… Занимать деньги со временем Европа будет у нас, в Одессе, а не в Париже или Берлине… Богачам-евреям, которые сейчас скупятся на революцию, достанется! Их склады сожгут, дома разграбят. Будут убитые, раненые, осквернённые синагоги. Мы к этому готовы. Это не больше, как расплата за грядущее восстановление царства семитов на Чёрном море. Не в далёкой Палестине или Аргентине оно должно воскреснуть, а здесь, где миллионы евреев живут уже сотни лет…

Орлицкий: Когда же начнётся восстание?

Цукерберг: Ждём сигнала, а у нас в городе всё давно готово!

Далее С. Орлицкий пишет, что, будучи поражён планами комитета, он остался на начинавшемся митинге, где услышал ещё более удивительные вещи: оказывается, лейтенанта Шмидта комитетчики прочили в протекторы Южно-русской республики до того момента, когда всё успокоится и будет избран президент. Услышал С. Орлицкий и то, что в предстоящих событиях решающая роль отводится броненосцу «Потёмкин». В назначенный день на нём якобы должно произойти восстание и броненосец должен прийти в Одессу. По плану он должен был произвести артиллерийский обстрел правительственных войск.

Восстание в Одессе, как известно, началось утром 13 июня 1905 года. В этот день во время столкновения полиции и забастовщиков около завода Гена на Пересыпи выстрелом из толпы был кто-то убит. Кто именно, так и осталось неизвестным, но это уже никого не волновало. Нужен был повод, и этот повод нашёлся! Тело убитого подняли на носилки и с пением «Варшавянки» носили по рабочим кварталам. Весть об убийстве мгновенно разнеслась по городу. Остановился трамвай, стала железная дорога. На следующий день к полудню забастовка стала всеобщей. Владельцам магазинов, рынков и лавок было велено закрыться. Если кто отказывался это сделать, к нему тут же направлялись отряды молодых людей, которые обрезками труб и кирпичами крушили витрины и окна. Начались стычки с полицией. Кое-где стали появляться и баррикады. Восставшие и полиция стояли друг против друга в готовности к схватке. Никто не решался начать первым. Все ждали. Полиция — подхода правительственных войск. Восставшие… прихода мятежного броненосца.

БА, ДА ТОЖ ИЗВЕСТНЫЙ ВСЕЙ ОДЕССЕ ФЕЛЬДМАН!

И в этот самый напряжённый для города момент туда приходит «Потёмкин». Вечером 14 июня броненосец в сопровождении миноносца пришёл в Одессу и стал на внешнем рейде. В тот же вечер миноноска зашла во внутреннюю гавань за водой. Портовый надзиратель сделал запрос о командире и цели прихода. Матросы ответили, что пришли с Тендры, а командир съехал на берег. Почему соврали? Думаю, что от трусости. Ситуация в Одессе была для них ещё неясной, и Матюшенко боялся реакции местных властей. По приходу на берег были отправлены лазутчики, и к утру ситуация в городе более-менее стала понятной. И тогда решено было действовать.

Утром 15 июня на «Потёмкине» были подняты флаги расцвечивания. Матросы украсили броненосец революционными лозунгами. Около 6 часов утра к Новому молу подошли миноноска № 267, паровой катер и шлюпка с «Потёмкина». Они доставили на берег тело Г.Н. Вакуленчука, почётный караул и делегацию матросов (всего около 40 человек).

Вакуленчука положили на Новом молу с запиской на груди. «Почтеннейшая публика! Г.г. одесситы, перед вами лежит труп зверски убитого старшим офицером броненосца „Князь Потёмкин Таврический“ матроса Вакуленчука, за то, что он осмелился заявить, что борщ никуда не годится. Товарищи, осеним себя крестным знамением и постоим за себя. Смерть угнетателям, смерть вампирам, да здравствует свобода… Команда броненосца „Князь Потёмкин Таврический“». Уже в самой записке было полное враньё относительно Вакуленчука, у которого, как мы уже знаем, никаких претензий в отношении плохого борща никогда не было. Но какое это уже имело теперь значение? Труп убитого матроса должен был призвать к неповиновению властям теперь уже население Одессы. Умиляет и почти цирковое обращение — «почтеннейшая публика», но, как говорится, как могли, так и написали.

Б.И. Гаврилов своей книге «В борьбе за свободу» пишет:

«Как только делегация ушла в город, казаки и полиция попытались разогнать потёмкинцев, охранявших тело Вакуленчука. Рабочие, находившиеся в порту, сообщили об этом на броненосец. Судовая комиссия распорядилась приготовиться открыть огонь по казакам из корабельных орудий. На фок-мачте „Потёмкина“ взвился боевой красный вымпел. Матросы почётного караула крикнули рабочим, что броненосец открывает огонь. Этого было достаточно, чтобы казаки и полиция покинули порт.

Для предупреждения подобных инцидентов в будущем комиссия „Потёмкина“ направила французскому консулу заявление и попросила передать его городским властям Одессы. В заявлении говорилось: „Почтеннейшая публика города Одессы! Командой броненосца "Князь Потёмкин Таврический" сегодня, 15 июня, было с корабля свезено мёртвое тело, которое и было передано в распоряжение рабочей партии для предания земле по обычному обряду. После чего, пройдя несколько времени, была прислана этими рабочими на корабль шлюпка, что и заявила: стражу, стоящую у мёртвого тела, казаки разогнали. Тело оставлено без надзора Команда броненосца просит публику города Одессы: 1) не делать препятствия в погребении матроса с корабля; 2) учредить общее со стороны публики наблюдение над правилами; требовать от полиции, а также и казаков прекратить свои напрасные набеги, почему это всё бесполезно; 3) не противодействовать доставлению необходимых продуктов для команды броненосца рабочей партией; 4) команда просит публику города Одессы о выполнении всех перечисленных выше требований. В случае, если во всём этом будет отказано, то команда должна будет прибегнуть к следующим мерам: будет произведена по городу орудийная стрельба изо всех орудий. Почему команда предупреждает публику и, в случае возникновения стрельбы, просит удалиться из города тех, которые не желают участвовать в противодействии. Кроме того, нам ожидается помощь из Севастополя для этой цели — несколько броненосцев, и тогда будет хуже“.

Делегации матросов удалось установить связь с Одесским комитетом РСДРП, но разыскать консула они не смогли и, купив свежей провизии для экипажа, вернулись в порт. Интересно отметить, что при покупке провизии матросы честно расплатились по векселю, оставленному накануне мичманом А.Н. Макаровым в уплату за мясо, послужившее поводом к восстанию.

Портовые рабочие помогли матросам доставить провизию на восставший броненосец. Они по своей инициативе захватили портовые катера и под руководством прибывшего на берег А.Н. Матюшенко переправили провизию на „Потёмкин“. Туда же матросы пригласили и приказчиков из тех магазинов, где брали провизию, и сделали им дополнительные заказы.

Одновременно одесские большевики, члены стачечного комитета Пересыпского района братья Г.П. и Ф.П. Ачкановы, также по приглашению матросов прибыли на броненосец и рассказали о положении в городе. По просьбе восставших Ф.П. Ачканов дополнительно связался с Одесским большевистским комитетом.

Стачечный комитет Пересыпи выделил десять делегатов для организации снабжения „Потёмкина“ углём. Делегаты указали матросам на пришедший из Мариуполя угольщик „Эмеранс“, который разгружался у пристани угольной набережной Потёмкинцы решили реквизировать груз „Эмеранса“ для нужд революции. По их требованию выгрузка была немедленно прекращена. Потёмкинцы и делегаты стачечного комитета обратились к рабочим с просьбой помочь перегрузить уголь на броненосец. Рабочие с радостью согласились. Около 300 грузчиков поднялись на борт „Эмеранса“ и помогли завести буксир на миноноску № 267. В 12 часов 30 минут угольщик и миноноска № 267 подошли к „Потёмкину“. Бывший матрос „Эмеранса“ В. Бабий вспоминал: „Это была поистине символическая встреча. Многие рабочие и матросы обнимались и целовались, обещая поддерживать друг друга в революционной борьбе“».

На самом деле целованием и обещаниями братской любви и дружбы взаимоотношения потёмкинцев с рабочими и закончились. Заметим, что ближе к вечеру, когда в порту начался пожар, матросы почётного караула, бросив тело Вакуленчука на молу, вернулись на броненосец, как говорится, мёртвому всё одно, а заботиться надо о живых.

Едва «Потёмкин» бросил якорь на одесском рейде, матюшенковцы сразу же приступили к захвату стоящих в порту судов. Уже около 10 часов утра миноносец, сопровождаемый паровым катером с вооружёнными матросами, захватил гружённый углём купеческий пароход «Эмеранс», с которого на броненосец перегрузили 15 тысяч пудов угля. В этот же день с утра на броненосец повалила публика. Тёмные личности прямо с лодок кричали антиправительственные лозунги, призывая идти и убивать представителей власти. Матросы ораторов слушали, но на борт не пускали. Странное исключение было сделано только двум господам, которые уверенно подплыли на ялике к трапу и столь же уверенно поднялись по нему по трапу на палубу. Там их уже явно ждали. Прибывшие оказались членами еврейской революционной партии Бунда: Абрам Березовский, назвавшийся «товарищем Кириллом», Константин Фельдман, назвавшийся студентом «Ивановым». Отныне именно им было велено руководить мятежным броненосцем.

Переодевшись в матроса и став, таким образом, настоящим «братком», Фельдман при помощи Матюшенко собрал команду и объявил: на берегу идёт восстание против правительства; армия готова к нему присоединиться и ожидает только сигнала с «Потёмкина». Всё это было полным враньём. Никакого народного восстания в Одессе не было. В это время толпы пьяных уголовников ждали ночи, чтобы начать новые поджоги, грабежи и убийства, и армия вовсе не жаждала к ним присоединиться. Враньё, впрочем, имело далеко идущие цели. Прибывшие бундовцы призвали потёмкинцев помочь восставшим пролетариям… бомбардировкой Одессы из всех орудий броненосца. То же самое требовали и «товарищ Кирилл» с Матюшенко. Вне всяких сомнений, что Фельдман с Березовским прибыли на «Потёмкин», уже имея задание о расстреле беззащитного города. Это была самая настоящая чудовищная провокация, имевшая целью залить Одессу кровью, свалив затем всё на официальные власти. «Надо немедленно заставить матросов высадить десант, вместе с рабочими взять город и основать республику в Одессе, — писал впоследствии в воспоминаниях Фельдман. — Нужно было спешить к броненосцу. Не было времени сноситься с организациями, и я решил действовать за своей личной ответственностью».

Вспоминает участник событий М.И. Лебедев: «…Одесская революционная организация посылает на „Потёмкин“ двух своих представителей т.т. „Кирилла“ (кличка) и Фельдмана, которым суждено сыграть впоследствии крупнейшую роль в событиях этих дней. На красном „Потёмкине“ избирается революционная комиссия для руководства оперативными действиями корабля и вообще для управления таковым. В состав комиссии вошли вышеуказанные т.т. „Кирилл“ и Фельдман, инженер-механик А. Коваленко (впоследствии оказался эсером. — В.Ш.)… Возглавлять комиссию, а также и корабль стал матрос Матюшенко».

Очень любопытное признание! На первый взгляд непонятно, почему вместо только что избранного у Тендровской косы комитета на «Потёмкине» с приходом в Одессу срочно назначается новый. Чем был плох первый и чем он отличался от второго? Дело в том, что первый комитет был составлен полностью из матросов «Потёмкина» и влияние там Матюшенко, видимо, всё же не было безграничным. По-видимому, в первом комитете были и люди Вакуленчука. Именно поэтому во втором комитете уже почти нет представителей команды, а уж «вакуленчуковцев» так точно, зато имеются одесские революционеры-сионисты, которых Матюшенко принял, как своих старых знакомых, с распростёртыми объятиями. Едва появившись на корабле, и «Кирилл» и Фельдман сразу же стали им командовать. Любопытна и оговорка Лебедева о «крупнейшей роли» в Одесских событиях всё тех же товарищей «Кирилла» и Фельдмана. Чем именно занималась на борту пригнанного в Одессу корабля эта парочка революционеров, в точности мы не знаем, но не верить на слово М.И. Лебедеву у нас оснований нет. Совершенно ясно одно, что с момента появления в Одесском порту «Потёмкин» и его команда стали марионетками в руках заправил Одесской смуты и беспрекословно исполняли все их указания.

А теперь представим себе: восставший корабль приходит в порт и там на его борт поднимаются две никому не известные личности, которые заявляют: «Мы пришли, чтобы вами командовать! Теперь мы тут главные, и вы все должны нас слушаться!» После этого команда безропотно подчиняется этим, невесть откуда взявшимся, субъектам и позволяет им делать с собой всё, что заблагорассудится.

Могло ли быть такое в действительности? Да никогда! Проходимцев бы в лучшем случае просто вышвырнули за борт! Тогда почему же товарищей «Кирилла» и Фельдмана не выбросили за борт, а встретили с распростёртыми объятиями и кто именно встретил? А встретили их с радостью потому, что всё было уже оговорено заранее. Приведя «Потёмкин» в Одессу, Матюшенко свою главную задачу уже выполнил и, встретив прибывших, с готовностью передал им бразды правления, оставшись при этих руководящих «товарищах» как представитель команды. Заметим, что по приходе «Потёмкина» пробраться на него пытались представители многих партий, но всех их сразу же заворачивали обратно, всех, кроме «Кирилла» и Фельдмана, власть которых на броненосце сразу же признали. Силы, спровоцировавшие мятеж на «Потёмкине», заранее рассчитывали, что приход мятежного броненосца в Одессу поможет им переломить ситуацию в городе в свою пользу и захватить Одессу. Но с самого начала восстания, всё пошло не так, как предполагалось.

В своих воспоминаниях Фельдман подробно рассказывает, как он случайно узнал о приходе броненосца в Одессу, как случайно приехал в порт в студенческой фуражке, как случайно попал в идущий на «Потёмкин» катер, в котором так же случайно познакомился с Матюшенко, как случайно оказался на броненосце и так же совершенно случайно попал на заседание судовой комиссии, в состав которой, к своему полному удивлению, сразу же и вошёл. В общем одна сплошная случайность. Увы, во всё это никак не верится. При всей своей политической наивности потёмкинцы, и в том числе Матюшенко, не были полными идиотами, чтобы назначать своим руководителем первого прискакавшего к ним одесского студента. На самом деле всё было решено заранее, и решено совсем иными людьми, а не Матюшенко с Фельдманом. Последние лишь выполнили в данном случае указание сверху.

Прибыв на броненосец, Фельдман, по его словам, увидел следующую картину: «Из первых же разговоров на корабле стало ясно, что положение тут не такое простое, каким оно казалось со стороны. Вместо ожидаемого энтузиазма мы встретили здесь серый приём и неопределённое настроение. Матросы как будто сами были удивлены своим делом, не свыклись ещё с новизной положения, не зная ещё, что делать, куда и с кем идти».

Вот как описывает Фельдман своё знакомство с командой «Потёмкина»: «В задних рядах кто-то крикнул: „Долой вольных!“ Это был сигнал, его подхватило несколько голосов в противоположном конце помещения. Шептуны были расставлены умело. Хор их голосов нарастал слаженно. Он увлекал за собой колеблющихся. Выкрики усиливались. Голоса ударялись о стальные стены и потолок батарейной палубы, отражались, неслись отовсюду. Помещение было слабо освещено. Создавалось впечатление, что вся команда против нас. Если „организованным“ не удастся отбить эту атаку, нам придётся покинуть корабль… Как ветром сдуло с Дымченко обычное выражение добродушия. Он стал похож на заправского унтер-офицера. Начальственно загремел его голос „Смирно!“» На этом вся матюшенковская демократия собственно и закончилась.

Проходит день, и снова команда поднимается против Фельдмана с Березовским Снова предоставим слово Фельдману: «Команда в массе своей была ещё политически неопытна и кондуктора искусно играли на её предрассудках. Когда кто-нибудь из членов „тройки“ (Матюшенко, Фельдман, Березовский. — В.Ш.) брал слово, они кричали: „Долой вольных!“» Разумеется, потом Фельдман пишет, как своими пламенными речами он пробудил любовь матросов к себе, но в это как-то не очень верится.

Судовая комиссия целыми днями заседает в адмиральском салоне. Заметим, что из адмиральского салона был сразу же выброшен за борт портрет Николая Второго, но портрет князя Потёмкина при этом остался на своём месте. Очевидно, ничего плохого в деятельности светлейшего революционеры для себя не усмотрели.

Интересно, что в своей книге Фельдман проговаривается о планах создания всё той же Южнорусской республики под эгидой Бунда, т.е. о фактическом расчленении России. Он пишет: «Занятый агитацией на корабле, я не присутствовал на совещании потёмкинской комиссии с приехавшими на корабль уполномоченными всех одесских социал-демократических организаций (большевики, меньшевики, Бунд). Когда я вошёл в адмиральскую, где происходило заседание, оно уже заканчивалось. Товарищи Афанасий и Наташа энергично призывали матросов захватить город. Наташа — пламенная большевичка Дальника — предложила следующий план. Броненосец высадит немедленно десант. Под его охраной тысячи рабочих, ожидавших матросов в порту, построятся в колонны и понесут тело Вакуленчука на кладбище через весь город. По дороге рабочие и матросы начнут братание с войсками. Соединёнными усилиями они захватят правительственные учреждения, арестуют одесские власти и провозгласят южно-русскую республику. Комиссия ответила отказом. „Количество матросов на корабле, — говорили члены комиссии, — строго соответствует его нуждам. Кроме того, в десант должны войти самые сознательные боевые матросы. Это неизбежно вызовет упадок духа команды, а может быть и потерю броненосца“».

Заметим, что за десант высказываются только понаехавшие на корабль революционеры всех толков. Из команды их поддерживает только один Матюшенко, все же остальные члены судовой комиссии против. Местные революционеры требовали от Матюшенко высадить в город десант 300–400 человек. Матюшенко поначалу был за десант, но потом резко поменял своё мнение и выступил против, ссылаясь на то, что на корабле должна была быть полная команда. Разумеется, слова Матюшенко просто отговорка. Но почему такой деятельный и всегда решительный Матюшенко вдруг отказался от активных действий на берегу, ради которых, собственно, и привёл броненосец в Одессу. Причина могла быть здесь только одна — Матюшенко совсем не был уверен в команде «Потёмкина», не без оснований полагая, что высаженный на берег десант сразу же разбежится в разные стороны и сдастся властям, после чего уже сдаваться придётся и самому кораблю. Количество преданных ему людей не превышало нескольких десятков, и если на корабле этим количеством сторонников ещё как-то можно было контролировать ситуацию, то в случае организации десанта это было уже невозможно.

Любопытно и то, что во время обсуждения, высаживать десант или нет, в адмиральский салон вошёл представитель команды, который заявил, что команда категорически выступает против присутствия «вольных» на корабле и требует их удаления. Несолоно хлебавши, всей революционной братии пришлось убраться восвояси. Матюшенко удалось отстоять лишь двух, тех, кто изначально и был определён на восставший броненосец устроителями южно-русской республики — Фельдмана и Березовского.

Далее Фельдман с горечью отмечает: «Мы убеждали матросов сойти на берег и примкнуть к восставшему народу, но матросы отказывались покинуть корабль и сойти на берег, чтобы вместе с рабочими захватить город, повелеваясь своему сознанию». Матросы не поддались и уговорам Фельдмана стрелять по городу, а кроме этого воспротивились и поднятию красного флага на «Потёмкине».

В своих воспоминаниях Фельдман, как только может, открещивается от своего эсеровско-бундовского прошлого, выдавая себя даже не просто за социал-демократа, а за самого правоверного большевика. Он поносит своих однопартийщиков эсеров. Особенно смешна сцена, когда эсер Шестидесятый грозит утопить прибывшего на лодке представителя эсеров, заявляя, что он большевик. Если бы история сложилась так, что к власти в России пришли эсеры, книга Фельдмана, думается, выглядела бы по-иному, в ней герои эсеры изгоняли бы незадачливых большевиков.

Судовая комиссия «Потёмкина» вынесла решение никого больше не допускать на корабль. В результате не смогли попасть на него член Одесского большевистского комитета Хрусталёв и известный революционер-большевик Губельман (Ярославский). Они тоже торопились на броненосец, чтобы возглавить мятеж, но их опередили более предприимчивые. Фельдман оказался шустрее Губельмана. Лодку же, в которой плыл Губельман-Ярославский, обстреляли с «Потёмкина» из винтовок, таким образом Фельдман с Березовским боролись с конкурентами. Не испытывая более судьбу, будущий главный атеист СССР повернул восвояси.

«Решительное вмешательство „Потёмкина“ в разгоревшуюся борьбу могло обеспечить, — сетовал впоследствии большевик Губельман-Ярославский, — захват города в течение двух-трёх часов. Для этого было достаточно под прикрытием корабельной артиллерии высадить матросский десант и вооружить рабочих винтовками и револьверами из запасов „Потёмкина“. Захват полицейских участков и арсеналов мог дать оружие новым отрядам готовых к борьбе рабочих, и перед мощью и революционным энтузиазмом пролетарской армии не устояли бы ни казачьи отряды, ни немногочисленные ещё войска с их не оправившимся от растерянности начальством. Переход в руки восставших Одессы — крупнейшего и главного в Причерноморье портового и рабочего города, обеспечив решительную консолидацию сил на „Потёмкине“, содействовал бы и резкой активизации революционных сил на кораблях эскадры, которая неминуемо должна была бы присоединиться к „Потёмкину“».

Именно в это время подручный Матюшенко унтер-офицер Денисенко узнаёт, что на «Потёмкине» организуется заговор, теперь уже против революционных унтер-офицеров. Из воспоминаний машинного унтер-офицера С. Денисенко: «Матюшенко вошёл на корабль, ликуя (он ездил в город. — В.Ш.). Но на корабле уже „шептались“, часть команды собралась в кучу и сговаривалась о том, чтобы перебить унтер-офицеров и идти в Севастополь. Я сообщил об этом Матюшенко, и он, вызвав барабанщика, приказал бить сбор. Все собрались в носовой части корабля… „Кто не согласен, выходи!“» Зная Матюшенко, разумеется, никто не вышел. Первая волна недовольства команды была сбита, но, как оказалось, ненадолго.

Несомненным неформальным лидером на корабле в тот момент был, разумеется, Афанасий Матюшенко. В ближайшее окружение Матюшенко на момент мятежа входили: Дымченко, Задорожный, Заулошев, Звенигородский, Кулик, Денисенко, Лычёв, Макаров, Мартыненко, Мартьянов, Никишкин, Резниченко, Самойленко и Шестидесятый. Но даже у ближайших сподвижников отношение к Матюшенко было неоднозначное. К Фельдман в своей книге отзывается о Матюшенко не слишком уважительно, называя представителем «незрелого бунтарского начала восстания». Самым же выдающимся из потёмкинцев Фельдман считал машинного квартирмейстера Степана Денисенко. Ему вторит в своих воспоминаниях и один из самых верных матюшенковцев И. Лычёв: «…В силу своей политической незрелости Матюшенко не мог стать подлинным вождём. Он ясно не представлял себе пути, по которому следовало вести революционный корабль. Вот почему Матюшенко, вместо того чтобы возглавить матросскую массу и смело повести корабль в бой, часто стушёвывался и шёл вслепую. Матюшенко терял присутствие духа, как только среди матросов замечался спад революционных настроений».

Не слишком удачным оказался и выбор членов судовой комиссии. Из воспоминаний И. Лычёва: «Судовая комиссия оказалась недостаточно способной организовать и сплотить всю команду в крепкую революционную силу. Между тем у нас на судне имелось немало отсталых матросов, лишь стихийно примкнувших к восстанию и готовых впасть в уныние при первой же неудаче. В наших рядах притаились предатели, по преимуществу боцманы и кондуктора, которых мы пощадили, вняв их униженным мольбам в момент захвата броненосца… Они лихорадочно развивали на корабле подрывную работу: сеяли неверие в успех восстания, распускали панические слухи, порочили членов судовой комиссии. Они доказывали колеблющимся, что только таким путём матросы добьются смягчения суровой кары, которая ожидает их после подавления восстания, а то, что оно будет подавлено, по утверждению гнусных предателей, не вызывало ни малейшего сомнения».

Что касается избранного командиром «Потёмкина» прапорщика по адмиралтейству Алексеева, то это был сугубо гражданский человек — штурман коммерческого флота, призванный на флот в связи с началом Русско-японской войны и с нетерпением ожидавший увольнения в запас. Об артиллерии, минном оружии и о военно-морской тактике он имел самое отдалённое представление. При этом даже в коммерческом флоте он никогда не командовал никаким судном, что уж тут говорить о новейшем броненосце. Единственное, что мог делать Алексеев, это перевести корабль из пункта «А» в пункт «Б».

Около 6 часов вечера на одесский рейд из Николаева пришло вспомогательное судно «Веха». Став на якорь, ничего не знавший о мятеже командир «Вехи» полковник корпуса флотских штурманов Эйхен прибыл на броненосец с рапортом. С него сразу сорвали погоны, потом избили, связали и посадили под арест. Затем на «Потёмкин» привезли остальных офицеров «Вехи» и судовую кассу. Матюшенко хотел учинить расправу над офицерами, но большинство команды этому воспротивилось. Из-за этого между сторонниками Матюшенко и остальной командой броненосца едва не произошло столкновение. Не решившись на открытое противостояние, Матюшенко вынужден был отступить. В тот же вечер оставшихся в живых офицеров «Потёмкина» и офицеров «Вехи» свезли на берег.

Присоединение «Вехи» на время успокоило команду, и на «Потёмкине» опять заговорили о десанте в город.

Б.И. Гаврилов в своей книге «В борьбе за свободу» пишет «Десант был бы вполне возможен даже при наличии имевшихся неблагоприятных условий. Высадке его мешали предательство одесских меньшевиков и нерешительность судовой комиссии, которая объясняется оторванностью её от борьбы рабочих Одессы. Последнее чрезвычайно важно, ибо настроение всей команды и тактика судовой комиссии резко изменились на следующий же день, 16 июня, под влиянием известий о событиях в городе, когда потёмкинцы приняли решение о бомбардировке и высадке десанта».

Однако, поразмыслив, потёмкинцы от высадки десанта отказались, в общем-то правильно поступив. Десантники из матросов, которые два или три раза стреляли из винтовок в учебных отрядах, были самые аховые, их бы просто перебили солдаты гарнизона. Это потёмкинцы и сами прекрасно понимали, а потому к идее десанта отнеслись отрицательно: одно дело сидеть под защитой брони и совсем иное лезть голой грудью под пули.

Тогда Матюшенко, Фельдман и Березовский изменили тактику и стали склонять остальных членов судовой комиссии на расстрел Одессы из пушек. Большинство членов комиссии не хотели и этого, но стрельба из орудий была всё же лучшей альтернативой, чем десант.

РАССТРЕЛ ОДЕССЫ

Итак, утром 16 июня, когда пожар в порту несколько затих, потёмкинцы отправились в порт на разведку. Оказалось, что солдатам и пожарным удалось локализовать пожар. Нашли матросы и брошенное ими накануне тело Вакуленчука. Как оказалось, его спасли всё те же солдаты и пожарные, соорудив вокруг трупа баррикады из мешков с песком. Обрадовавшись, что Вакуленчук никуда не делся, судовая комиссия решила послать делегацию к военным властям с требованием разрешить похоронить Вакуленчука на городском кладбище. Заметим, что к этому времени местные бандиты орудовали по всему порту. Даже в толпе, стоящей вокруг убитого Вакуленчука, был убит заточкой человек, который обнаружил в своём кармане чужую руку. Позднее, разумеется, напишут, что это был некий сыщик, который якобы намеревался спровоцировать около мёртвого матроса некий погром (?), за что был без лишних слов и зарезан бдительным боевиком.

Одновременно трое матросов отправились с броненосца за мясом на городские бойни. По дороге туда один из них был убит, остальные арестованы. Известие об этом озлобило команду «Потёмкина». Однако немедленного возмездия не последовало. Матюшенко решил всё же вначале похоронить своего «друга».

Командующий гарнизоном генерал Каханов предложил делегатам броненосца похоронить Вакуленчука в 2 часа ночи. Матюшенко, Фельдман и Березовский сочли это наглой дерзостью. Затем пришло письменное разрешение хоронить Вакуленчука в 2 часа дня, причём даже с отданием его телу воинских почестей. Городские власти не желали нагнетать обстановку. Для сопровождения тела на кладбище разрешалось послать караул из 12 человек. В ответ на это потёмкинцы отправили на берег арестованных офицеров броненосца. Наступило шаткое перемирие.

В полдень представители гражданских властей, минуя военных, прислали на броненосец свою депутацию, прося не обстреливать город и обещая помощь в снабжении углём и провизией. Матюшенко, Фельдман и Березовский на это согласились, но предупредили, что, если заказы не будут выполнены до 19 часов, броненосец откроет огонь.

Около 16 часов состоялись похороны Вакуленчука. Во время их соблюдались православные обряды. По одним данным, службу вёл священник Приморской Николаевской церкви, по другим — корабельный батюшка отец Пармён, зверски избитый два дня назад Матюшенко. После отпевания в церкви траурная процессия двинулась по городу. Как писал участник восстания Зиновьев, потёмкинцы считали, что похороны по православному обряду будут способствовать сплочению восставших матросов с широкими массами пролетариата, «среди которых тогда были сильны религиозные предрассудки и многие ещё не допускали мысли о похоронах без участия попа». Так что искренности в церемонии особой не было, да и особого сплочения не получилось. Одесситы поглазели на процессию и разошлись.

Описание похорон из газеты «Пролетарий»: «Гроб в серебряном катафалке, окружённый 12-ю матросами с попом во главе и хоругвеносцами, двинулся медленно по Преображенской. За гробом шла толпа, постепенно увеличившаяся в конце Преображенской, тысяч в 15. На окраинах присоединилось ещё тысяч 5. Балконы были усеяны народом так же, как и прилегавшие улицы. И особенно много было рабочих на окраинах города… Шли стройно, без песен и без знамён… Над могилой набежавшие ораторы говорили страстные речи. Разошлись при возгласах „Долой самодержавие!“».

Правительственное сообщение от 22 июня 1905 года: «Усилению среди рабочего населения города Одессы брожения, перешедшего 15 июня в открытый мятеж, сопровождавшийся убийствами, грабежом и поджогами, способствовало следующее, хотя и не стоящее в непосредственной связи с обнаружившимися ранее беспорядками в Одессе, прискорбное, позорное и беспримерное в летописях русского флота событие. В четыре часа утра этого дня на Одесский рейд пришёл из Тендровского залива броненосец Черноморской эскадры „Князь Потёмкин Таврический“, от борта которого отвалила шлюпка с трупом мёртвого матроса. Покойник сопровождавшими его матросами был положен на молу с пришпиленной на груди запискою, гласившею, что матрос Вакуленчук убит офицером невинно за высказанное им недовольство пищей, что все офицеры броненосца убиты командой и с броненосца ответят орудийным огнём по городу, если со стороны начальства порта сделаны будут попытки убрать труп или приблизиться к судну. К месту, где положен был покойник, стали двигаться из города тысячи рабочих, и возбуждение среди них всё более и более росло, особенно под влиянием зажигательных речей, произносившихся у трупа агитаторами…»

Казалось бы, обстоятельства похорон Вакуленчука хорошо известны и никаких сомнений вызывать не могут. Но и здесь не всё так просто!

Из письма Иллариона Короленко своему брату, известному писателю Владимиру Короленко: «Из-под моста выехала колесница с гробом, предшествуемая священником, фонарщиками и прочими аксессуарами, а впереди и сзади человек по 15 матросов с „Потёмкина“. Было только ещё несколько человек штатских…»

Снова обратимся и к весьма любопытным воспоминаниям поэта А. Фёдорова. Во второй половине дня 15 июня, проходя по Гаванской улице, он столкнулся с весьма странной процессией, поднимавшейся из Карантинной гавани. Вот что пишет А. Фёдоров: «Запылённые матросы, всего человек восемь-десять, шли за гробом, поставленным на дроги. Некоторые матросы были одеты в матросские куртки, а один из них был в жёлтом замазанном дождевике. Позади этой странной процессии ехала карета, а в ней за стёклами виднелись какие-то совсем чужие этой компании физиономии и опять-таки — матросская куртка». Вопрос о том, кого же всё-таки хоронили в тот день, рабочего или матроса, думается, теперь уже вряд ли когда-либо будет разрешён. Вакуленчук или Омельчук, матрос или рабочий… А может быть, не столь торжественно хоронили какого-то другого матроса, погибшего во время мятежа.

После похорон Вакуленчука полиция выловила в городе и арестовала два десятка матросов с «Потёмкина», то ли они не смогли вернуться на броненосец, то ли они не очень этого и хотели. Вполне вероятно, что проводить в последний путь Вакуленчука отправились именно его ближайшие товарищи и единомышленники, то есть потенциальные противники Матюшенко. Так что их арест был только на руку Матюшенко и его окружению.

Проводив беднягу Вакуленчука в последний путь, потёмкинцы занялись более насущными вопросами. Ближе к вечеру стало очевидно, что никакого продовольствия и угля от городских властей броненосец не получит. Генерал Каханов в корне пресёк всякую помощь мятежникам. Судовая комиссия собралась на совет, что делать дальше? Фельдман и Березовский призывали в назидание стрелять по своему родному городу, матросы сомневались. В это время к броненосцу подошла шлюпка с неизвестными солдатами, которые сообщили, что в городском театре в данный момент собралось на совещание всё военное и городское руководство. Сразу возникла идея там их всех и похоронить. На самом деле, было ли в этот момент заседание в театре или не было, в точности неизвестно. При этом, даже если заседание и было, стрелять по театру всё равно не имело смысла. Пока солдаты-информаторы узнали о совещании, пока взяли шлюпку и приплыли, прошло какое-то время. Пока на «Потёмкине» заседали и принимали решение, также прошло время, помимо этого надо было ещё время для подготовки к стрельбе и уточнения самой цели, что, в отсутствие офицеров, не так-то быстро и легко можно было сделать. Заседание, даже если оно и проходило в театре, к этому моменту скорее всего давно бы закончилось. Вся история со стрельбой по театру — это вопиющий непрофессионализм и глупость.

Приняв решение о пальбе по театру, Матюшенко созвал команду на митинг. Первым выступил красноречивый Фельдман, призвав расстрелять город из пушек, а потом и захватить. Мнения тут же разделились. Меньшая часть кричала за обстрел, а большая против. При этом часть команды требовала выгнать с корабля Фельдмана с Березовским как подстрекателей. Тогда матюшенковцы прибегли к уже испытанному способу. Член судкомиссии Демченко заявил, что тот, кто против Матюшенко и его друзей, должен выйти из толпы и заявить об этом лично. Зная Матюшенко, таких смельчаков не нашлось. В конце митинга выступил сам Матюшенко, он призвал начать стрельбу по городу, а предателям пригрозил революционным судом. «Впечатление от речи Матюшенко, — не слишком искренне писал в своих мемуарах Березовский, — было громадно. Многие лица так и горели одушевлением. Единодушие создалось полное». Какое там единодушие, когда команда уже разделилась на два лагеря.

Обстрел Одессы орудиями «Потёмкина» — одно из важнейших событий всей потёмкинской эпопеи. В источниках и историографии существуют разные версии о его причинах и поводах. Так, в воспоминаниях потёмкинцев Лычёва, Перелыгина и Склярова говорится, что бомбардировка была вызвана стремлением отомстить за расстрел в порту. Потёмкинец Старцев-Шишкарёв называет в качестве её причины известие о заседании военного совета в городском театре. К этому мнению присоединяется в своих воспоминаниях и Березовский. Что касается Фельдмана и прапорщика Алексеева, то они считают, что такое решение было принято после известия о готовности солдат присоединиться к матросам после бомбардировки. Согласно воспоминаниям поручика Коваленко, известие о совете явилось лишь непосредственным поводом к обстрелу, а главным было стремление команды перейти к активным действиям и препятствия военных властей в доставке провизия. По сообщению Матюшенко, причина заключалась в невыполнении одесскими властями требований потёмкинцев о доставке материалов и провизии. Потёмкинец Орлов считал причиной обстрела арест делегации броненосца, якобы вручившей командующему гарнизоном ультиматум с требованием освободить политических заключённых и снабдить «Потёмкин» всем необходимым. На самом деле ультиматум был послан уже после бомбардировки. Почти не отличается от этой версии рассказ бывшего матроса Зыбалова, который объясняет бомбардировку отказом властей принять ультиматум, но при этом ничего не говорит о посылке делегации.

Не меньшие расхождения имеются и в историографии. Историки Норицын, Найда и Мельников считали, что обстрел был вызван известием о скоплении войск в районе театра и дома командующего. А Столяренко и Томилов в качестве главной причины выдвинули стремление потёмкинцев перейти к активным действиям под влиянием известий о расстреле в порту и нападении полиции на матросов. Историк Маевский назвал причиной обстрела известие о военном совете. Камшицкий полагал, что бомбардировка могла быть вызвана либо арестом депутации, либо промедлением с доставкой провизии. Платонов, Гришин и Питерский считали, что обстрел был вызван нападением полиции на матросов, возвращавшихся с похорон. А историк Герасимов, соглашаясь с этой точкой зрения, добавлял ещё противодействие военных властей снабжению «Потёмкина». Известный уже нам историк Гаврилов считал, что основная ошибка большинства его коллег историков состоит в том, что они неправильно выстроили происходившие события во времени. Он считает, что потёмкинцы узнали об этом нападении только в 21 час, т.е. уже после обстрела.

Вполне возможно, что бомбардировка стала следствием сразу нескольких причин: результатом стремления сторонников Матюшенко перейти к активным действиям и отомстить за расстрел в порту, а непосредственным поводом открытия огня стало известие о военном совете и готовности солдат присоединиться к матросам, если снаряды броненосца уничтожат командование гарнизона.

Итак, в 18 часов 35 минут «Потёмкин» снялся с якоря и отошёл в море на полторы мили. Затем броненосец развернулся к Одессе правым бортом и произвёл три выстрела из 37-миллиметровой пушки. По другим данным, стреляли из 47-мм орудия (историки С. Найда, Ю. Кардашёв и К. Фельдман говорят даже о стрельбе из 6-дюймовых орудий!) и сделано было три холостых и два боевых выстрела, причём последний разрывным снарядом. Стреляли вроде по театру, а попали в жилой дом в другой части города. По счастливой случайности обошлось без жертв. Что касается орудий главного калибра, то их к стрельбе подготовить так и не смогли. Уже в советское время, оправдывая потёмкинцев, стали писать, что произведённые выстрелы были предупредительными. Это очередная ложь, так как что это за предупредительные выстрелы боевыми снарядами по жилым кварталам. Из орудий главного калибра не стреляли вообще. Ряд историков считает, что это произошло в силу «гуманности» Матюшенко и его окружения. Мне думается, что артиллеристы, обслуживавшие орудия главного калибра, без офицеров и кондукторов просто были не в состоянии вести огонь, так как стрельба из неотработанных тяжёлых 305-мм орудий была опасна, прежде всего для самих стреляющих. Именно поэтому и палили по Одессе только из самых малокалиберных пушек, обслуживать которые было достаточно легко. Однако и из них, как оказалось, точной стрельбы не получилось. После окончания стрельбы броненосец стал на якорь на прежнем месте.

Выстрелы «Потёмкина» вызвали панику в городе. В советское время писали почему-то о панике среди одесской буржуазии, как будто снаряды разбирают, кто буржуа, а кто пролетарий. На самом деле, разумеется, перепугались и те, и другие, после чего началось массовое бегство из города. Газета «Вестник Юга» писала, что господа и дамы «не брезгали даже товарными поездами». Исполняющий обязанности городского головы Андреевский настоятельно просил министерство внутренних дел «принять экстренные и действенные меры», поскольку «в городе сильное волнение, власти лишены средств успокоить население, благодаря угрожающему положению броненосца». Но что могла сделать против «Потёмкина» полиция? Своего такого же броненосца у неё не было.

Куда угодили оба снаряда, хорошо известно. Разумеется, что ни в какой театр они не попали, а горе-артиллеристы поразили жилые дома. Первый снаряд поразил дом на улице Нежинской. По иронии судьбы дом принадлежал одесскому купцу Фельдману, дяде бравого потёмкинского вожака. Снаряд разворотил крышу. Второй снаряд угодил в дом Столетова на Бугаевке и снёс часть верхнего этажа. Считается, что по счастливой случайности обошлось без жертв, хотя в некоторых источниках говорится об одном-двух убитых. Впрочем, в той неразберихе, что происходила тогда в Одессе, жертв могло быть и больше. Кто их тогда считал? То, что поражённые жилые дома находились на большом удалении друг от друга, говорит о том, что с броненосца палили наобум.

А что значит «сделали два холостых выстрела»? Это могли быть практические болванки, которые, хоть и не взрывались, но всё же при попадании могли нанести повреждения домам и людям, как обычное ядро. Но это могли быть и просто пороховые заряды, которые кроме грохота и форса пламени из ствола не представляли более никакой опасности.

А какими именно боевыми снарядами велась стрельба с «Потёмкина»? В 1905 году на вооружении российского императорского флота состояли бронебойные, фугасные и сегментные снаряды. Что касается сегментных, то их скорее всего надо исключить, так как сегментный снаряд — это обычная картечь, и пытаться с её помощью разрушить такое здание, как городской театр, — нереально. По дошедшим до нас фотографиям повреждённых одесских домов наиболее реальна стрельба бронебойными снарядами. Внешние пробоины, сделанные ими в домах, достаточно аккуратны и небольшие по площади. Разрыв бронебойных снарядов происходит, как известно, уже после пробития брони в отсеке корабля или в нашем случае после пробития стены в помещениях дома. Там-то и происходит самое страшное…

Всю вину за неточную стрельбу авторы книг о «Потёмкине» в своём большинстве дружно сваливают на сигнального унтер-офицера Веденмеера. В одних случаях его обвиняют в умышленном изменении дистанции стрельбы, в других в том, что он обманул команду, доложив, что увидел в порту некий белый флаг и из-за этого был якобы прекращён огонь. По другой версии, подлый Веденмеер и вовсе скрыл от команды некий таинственный сигнал солдат одесского гарнизона о продолжении бомбардировки. Одним словом, был этот Веденмеер полнейшим злодеем. На самом же деле, никаких доказательств всему этому нет. Думается, на самом деле никакой Веденмеер ни при чём. Почему же тогда не попали? Плохим танцорам всё время что-то мешает…

В своих воспоминаниях потёмкинец И. Лычёв явно сожалеет, что броненосец не продолжил обстрела города: «Выпустив два снаряда, „Потёмкин“ замолк: часть команды запротестовала против дальнейшего обстрела, заявляя, что снаряды могут разгромить рабочие кварталы. Огромная мощь артиллерии „Потёмкина“ так и осталась неиспользованной». Жалко было Лычёву, что не залили Одессу кровушкой! Вот кабы залили, уж они бы с другом Матюшенко порадовались!

Впрочем, как Лычёв, думали на «Потёмкине» очень немногие. По рассказу Фельдмана, узнав, что от их выстрелов никто не погиб, матросы обнимались, целовались и плясали, как дети.

Одесское военное командование тем временем уже стянуло в город верные власти войска. Ещё днём в город прибыл Ларго-Кагульский пехотный полк. Вечером подошла артиллерийская бригада из Тирасполя. Им приказали занять позиции на Ланжероне и стрелять шрапнелью по палубе броненосца, если «Потёмкин» снова откроет огонь по городу. Конечно, шрапнель была «Потёмкину» что слону дробина. Броненосец мог уничтожить батареи несколькими залпами вспомогательной артиллерии, если бы только его артиллеристы умели стрелять. Но Одесса уже не была беззащитна, как накануне.

Тем не менее Матюшенко ещё не отказался от мысли начать на следующий день захват города. Денисенко предложил из-за плохой подготовки артиллеристов стрелять завтра только прямой наводкой по Ланжерону и бульвару. На том и порешили.

В городе к этому времени началось нечто страшное. В оставшемся без твёрдой власти городе начался вселенский грабёж. В порт и в центр потянулся одесский люмпен — «ракло». Все ждали только ночи, чтобы развернуться по-настоящему. И эта ночь настала!

Б.И. Гаврилов в своей книге «В борьбе за свободу» пишет: «…Начались грабежи и пожары. По свидетельству очевидцев, грабежи были делом городских отбросов, босяков, профессиональных воришек и „чистой публики“. Рабочие пускали в ход оружие, умоляли, просили, но ничто не помогало». Полицейские агенты организовали разграбление винных складов с целью споить толпу и направить её на погром. Однако призывы к погрому успеха не имели. Газета «Пролетарий» сообщала: «Настроение толпы было зверское, озлобленное, но вся злоба была направлена против полиции. Во время грабежа один из босяков произнёс речь приблизительно такого содержания: правительство прислало нам водку для того, чтобы мы напились и пошли избивать жидов, но этому не бывать; от водки мы, конечно, не откажемся, но бить будем только полицейских чиновников, а не евреев, потому что они — наши товарищи, наши братья и т.д. В толпе раздавались крики „ура!“, „долой полицию!“ и т.п.». Это свидетельствует о том, что приход «Потёмкина» и митинги в порту не прошли бесследно даже для люмпен-пролетарских слоёв — революционные настроения начали проникать и в среду деклассированных элементов, которые всегда были орудием реакции.

Направляемая агентами полиции толпа разгромила и подожгла товарные склады. При этом агенты обливали здания заранее приготовленным горючим составом, последовательно переходя от одного пакгауза к другому. В грабежах и поджогах принимали участие солдаты и казаки. Около 22 часов пожар охватил всю гавань, перекинулся на рабочие кварталы Пересыпи. К 24 часам из порта, спасаясь от огня, в город двинулись толпы народа. Но все выходы были оцеплены войсками. Солдаты стреляли сверху в людей, которые метались в огне и дыму. Только отдельным группам удалось прорваться наверх. Обезумевшие люди бросались на солдат с камнями и кусками железа, дрались врукопашную. В них стреляли в упор, добивая раненых прикладами. Штаб-офицер для особых поручений подполковник Сигалёв докладывал генерал-губернатору, что в ту ночь войсками «всего израсходовано 1510 патронов, кроме того, поломано несколько прикладов…».

Сухие строки официальных документов дополняет рассказ очевидца событий брата писателя В.Г. Короленко И.Г. Короленко: «По знаменитой парадной мраморной лестнице возвращались главным образом любопытные, наблюдавшие картину пожара и происходящие в порту события. Тут были, говорят, студенты, барышни и вообще интеллигентная молодёжь. Кому удалось выбраться наверх к бульвару, должен был ещё пройти через Екатерининскую площадь. Живущие поблизости её утверждают, что никому не удалось пройти живому эту площадь, причём студентов и барышень избивали не только пулями, но и всякими другими зверскими способами».

Газета «Пролетарий» сообщала, что «кареты „скорой помощи“ работали под выстрелами, но им удалось спасти лишь ничтожную часть раненых». Только по официальным данным администрации порта, погибло около 1260 человек. Эту страшную ночь из-за обилия пролитой крови одесситы прозвали «красной».

Несколько иную картину рисует в своих воспоминаниях поэт А. Фёдорова: «Эта ночь дышала огнём и ужасом. В порту, где клокотало пламя, хищничали хулиганы и всякий сброд. Оттуда на извозчиках и подводах ещё днём вывозились на глазах у всех товары. Жадность и дикость не пускали людей из этой раскалённой печи. Они разбивали бочки с дорогими винами и не только пили их, черпая картузами, шапками, руками, чем попало, — но и влезали в них, упиваясь до бесчувствия… тонули, захлёбывались, сгорали в вине. Тут же катали разбитые бочки с сахаром, и кипящий сахар лился и заливал бесчувственные, горящие и просто опьяневшие тела. Их находили после в этих сахарных красных, как кровь, корках… Ужасные цукаты из человеческих тел! Тех, кого пощадил огонь, доканывали выстрелы. Из парка и с Николаевского бульвара всю ночь гремела артиллерия. Грохотали залпы и трещали пулемёты, как горох, падающий на железную крышу. В эту ночь никто не спал в Одессе. К утру пламя стало меньше. Как сказочный зверь, оно нажралось досыта и днём 16 июня, уже сонное, глотало всё то, что было ещё чудом пропущено им или не совсем сожрано. Чёрные обломки зданий, как кости изломанных им скелетов, торчали там, где накануне бился мощный пульс жизни. И среди обломков зданий грудами валялись скелеты, да кое-где стонали, умирая, обгорелые, раненые, искалеченные люди. Доктора, санитары, полиция подбирали их, сваливали в уцелевшие вагоны, на телеги, увозили в больницы. Это была, однако, только часть. Множество народа, застигнутого пламенем и выстрелами, ища спасения, бросалось в воду и погибало в море. Долго потом всплывали трупы, и водолазы и рыбаки захватывали со дна человеческие тела…»

А потом началось массовое бегство людей из Одессы. С Орлицкий пишет, что он был потрясён, как быстро деморализация охватила людей, которые всего сутки назад ратовали на митингах за свободу. Обезумевшие от страха активисты и ораторы первыми затаптывали слабых и стариков, сталкивали с подножек вагонов барышень и дам. Среди беженцев, естественно, оказались и комитетчики, готовившие сепаратистское восстание в пользу Южнорусской республики. Теперь, сидя в вагонах уходящих из Одессы поездов, они сокрушались о погибших в городе ценностях и ругали правительство за то, что-то не смогло навести порядка в Одессе! Парадокс истории: одесское отребье — «ракло» сорвало честолюбивые планы комитетчиков, мечтавших создать Иудейские царство на юге России!

Из задержанных цензурой сообщений Российского Телеграфного Агентства: «Одесса, 16 июня: По городу расклеены объявления о военном положении. Пожар в порту прекратился: сгорели мастерские Добровольного флота, пакгаузы Русского общества пароходства и торговли, Российского общества Кошкина и несколько пассажирских пароходов. Во время пожара унесено много товаров; сгорела вся эстакада в порту и вокзал Одесса-порт; движение конок и трамваев не производится; все банки закрыты; продажа имуществ в кредитном обществе отменена. О броненосце никаких дополнительных сведений нет; пока известны подробности ночных беспорядков: 50 убитых, свыше 500 раненых, многие тяжело. Только что раздался опять взрыв, пока неизвестно в какой части города».

Из сообщений британской прессы: «Лондон, 16 июня. Помещённые в газетах сенсационные подробности об одесских беспорядках производят здесь сильное впечатление и вызывают тревогу. Многие торговые фирмы получили от своих отделений в Одессе по телеграфу уведомление о невозможности продолжать дела. Опасаются, как бы не пострадали английские торговые пароходы, которых в настоящее время на одесском рейде стоит около 12. Некоторым из них приказано немедленно уйти из порта, ввиду того, что морские страховые компании предъявили желающим страховать пароходы против риска войны и повреждения со стороны возмутившегося экипажа броненосца „Князь Потёмкин Таврический“ неимоверно высокие премии в 75 фунт. стерл. 75 шиллингов со ста. В палате общин три депутата предъявили запросы правительству относительно одесских беспорядков, ввиду нахождения там большого количества англичан. Лорд Перси ответил, что сведения, сообщённые по телеграфу британским консулом в Одессе, уже опубликованы в газетах. На вопрос сэра Альберта Роллита, какие будут приняты меры для ограждения личной безопасности англичан, их судов и собственности в Чёрном море, Бальфур ответил, что трудно сказать, какие меры следует принять относительно беспорядков в городе, не состоящем под английской властью».

Утром Матюшенко вновь решил открыть огонь по горящему городу, но на этот раз у него ничего не вышло.

Б.И. Гаврилов в своей книге «В борьбе за свободу» пишет:

«Матросы потребовали от судовой комиссии отдать приказ немедленно открыть огонь по войскам и полиции, но комиссия отказалась. Причины этого отказа до сих пор не выяснены, но существует целый ряд версий. По одной из них командир Д.П. Алексеев „отказался выполнить решение команды, ссылаясь на отсутствие электрических приборов для ночной пристрелки“. Однако, согласно показаниям самого Д.П. Алексеева и воспоминаниям К.И. Фельдмана, командир убедил матросов, что слышны не выстрелы, а треск горящих построек. По сообщению листовки Бунда, комиссия мотивировала отказ от обстрела невозможностью видеть цель сквозь закрывшие порт клубы дыма. По всей вероятности, именно невозможностью стрельбы по невидимой цели и объясняется отказ комиссии от обстрела. Тем не менее благоприятные условия для десанта, даже без артиллерийской поддержки, существовали, но потёмкинцы упустили момент для захвата города.

Они ограничились следующим воззванием к войскам гарнизона и населению Одессы: „От команды броненосца "Князь Потёмкин Таврический". Просим немедленно всех казаков и армию положить оружие и соединиться всем под одну крышу на борьбу за свободу; пришёл последний час нашего страдания, — долой самодержавие! У нас уже свобода, мы уже действуем самостоятельно, без начальства. Начальство истреблено. Если будет сопротивление против нас, просим мирных жителей выбраться из города. По сопротивлению город будет разрушен“».

Дальше грозных обещаний, как мы знаем, дело дальше не пошло, и слава Богу!

После всего происшедшего ночью Одессе уже не было никакого дела до одинокого броненосца. Отныне «Потёмкин» оказался предоставлен сам себе. Ни корабль, ни его команда организаторам восстания больше не были нужны. Они своё дело сделали и теперь просто-напросто сбрасывались со счетов. Разумеется, ни о каком десанте речи уже не шло, как и о стрельбе. Когда же и матросам в свою очередь стало ясно, что рассчитывать на поддержку Одессы им не приходится, на «Потёмкине» сразу резко упала дисциплина, начался разброд и шатание, в результате чего, бесцельно пометавшись несколько дней по Чёрному морю и получив отпор в Феодосии, корабль ушёл интернироваться в Румынию.

Впрочем, согласно воспоминаниям Денисенко, Матюшенко решил теперь добраться до кавказских берегов, соединиться там с местными боевиками и, громя царские войска, дойти до Петербурга. Однако для этой затеи уже не было не только угля, но, главное, — не было желания команды. Постепенно разуверившись в честности своих руководителей и поняв, что они натворили, команда начала выходить из повиновения. Матросы не хотели ни с кем воевать. Большинство хотело добиться прощения и вернуться домой, где остались их семьи, родные и близкие. Пришло понимание, что их обманули, что теперь они никому не нужны. Сам Матюшенко теперь старался как можно реже попадаться на глаза команде, которую он вверг в столь страшную авантюру, обернувшуюся для сотен и сотен людей крушением всех их жизненных планов. Броненосец «Потёмкин» как «непобедимая территория революции» уже полностью себя исчерпал и больше не представлял никакой ценности для тех, кто придумал всю эту затею. Не значит ли и этот факт, что весь расчёт восстания на «Потёмкине» изначально строился именно и только на Одессу и для Одессы?

Небезынтересно, что в составе экипажа «Потёмкина» насчитывалось тринадцать матросов Георгиевских кавалеров, ранее служивших на героическом крейсере «Варяг», во главе с бывшим ординарцем командира крейсера капитана 1-го ранга Руднева Войцеховским. Весьма показательно, что ни один из варяжцев активного участия в восстании не принимал и не входил в состав никаких руководящих комиссий. А ведь они пользовались непререкаемым авторитетом, и их участие было бы весьма на руку организатором восстания! Более того, почти все варяжцы при первой возможности сошли на берег и дружно вернулись в Севастополь в свой 32-й флотский экипаж, к которому и были приписаны. Заметим, что никто из них не подвергся никакому наказанию. Поведение варяжцев вполне понятно. Все они уже своё отвоевали, были обласканы властью, стали Георгиевскими кавалерами, что обеспечивало им до конца своих дней жизнь в почёте и уважении. На «Потёмкине» они только дожидались подписания мира с Японией и увольнения в запас. И тут появляется какой-то Матюшенко с дружками, убивает офицеров и стремится сделать из них государственных преступников. Зачем всё это варяжцам было надо? Поэтому они приняли вполне разумное решение, послали матюшенковцев куда подальше, собрали манатки и сошли на берег.

Ветеран «Варяга» и «Корейца» Войцеховский прожил долгую жизнь и уже в пятидесятые годы XX века был награждён тогдашним наркомом ВМФ Н.Г. Кузнецовым медалью «За отвагу» за бой в Чемульпо. Ветеран, по воспоминаниям знавших его, часто и с удовольствием рассказывал молодёжи о столь памятном для него сражении «Варяга» с японской эскадрой, но всегда старался обойти молчанием свою «потёмкинскую» эпопею.

Часть историков считает, что «кавалеры» покинули «Потёмкин» ещё в Одессе, вместе с оставшимися в живых офицерами, чем вызвали большое смятение среди команды корабля.

Из оставшихся в живых офицеров были доставлены на берег: лейтенант Клодт, старший штурман капитан Турин, ревизор мичман Макаров, младший артиллерийский офицер мичман Бахтин (в тяжёлом состоянии), старший механик подполковник Цветков, полковник Шульц, минный механик поручик Заушкевич, вахтенный начальник прапорщик Ястребцев, гидравлический механик поручик Назимов, а также два инженера Николаевского завода, монтёр фирмы «Дюфлон» и 20 рабочих. На борту броненосца остались младший врач Галенко (верный клятве Гиппократа), вахтенный механик подпоручик Калюжков и трюмный механик поручик Коваленко — единственный из офицеров, кто добровольно примкнул к мятежникам.

Отметим здесь и ещё один нюанс. Ни один из находившихся на борту броненосца рабочих не пожелал иметь ничего общего с мятежниками. Все они предпочли вернуться домой к семьям. Вот тебе и авангардная роль реального рабочего класса в революции 1905 года!

НАВСТРЕЧУ ЭСКАДРЕ

Тем временем известие о мятеже на броненосце «Потёмкин» достигло столицы. 15 июня управляющий Морским министерством получил из Севастополя от временно исполнявшего должность главного командира вице-адмирала Кригера (вице-адмирал Чухнин в это время был вызван в Петербург) срочную шифровку: «Вместо телеграммы командира посланного в Тендру с комиссией для опытов стрельбы броненосца „Потёмкин“ сейчас получил телеграмму от командующего войсками о приходе броненосца в Одессу и о полном бунте команды на нём. Посылаю два броненосца с минным крейсером и миноносцами под командой контр-адмирала Вишневецкого с полномочиями принять меры, какие потребуют обстоятельства».

Управляющий министерством адмирал Авелан немедленно поспешил с докладом к Николаю II. На докладе царь наложил следующую резолюцию: «Где находится главный командир? Уверен, что ему удастся справиться с бунтом и жестоко наказать возмутившуюся команду». При этом он подчеркнул слова «уверен» и «жестоко наказать». Вечером Николай Второй направил телеграмму командующему Одесским военным округом с требованием «принять немедленно самые жестокие и решительные меры к подавлению восстания как на „Потёмкине“, так и среди населения порта». В свой дневник царь записал: «Получил ошеломляющее известие из Одессы о том, что команда пришедшего туда броненосца „Князь Потёмкин Таврический“ взбунтовалась, перебила офицеров и овладела судном, угрожая беспорядками в городе! Просто не верится!»

Отъезд в Севастополь вице-адмирала Чухнина был задержан до получения указаний от управляющего морским министерством, аудиенции у императора и у генерал-адмирала. В тот же день, 15 июня, шифрованной телеграммой управляющего морским министерством вице-адмиралу Кригеру было приказано срочно идти «со всей эскадрой и минными судами» в Одессу, тотчас же предложить команде броненосца сдаться и, если последует отказ, «немедленно… дабы не дать возможности „Потёмкину“ успеть открыть огонь по городу и судам, потопить броненосец двумя минами миноносцев… Спасающуюся команду „Потёмкина“, если будет сопротивление, расстреливать».

Одновременно управляющий морским министерством направил срочную телеграмму старшему флагману Черноморской флотской дивизии вице-адмиралу Кригеру: «Следуйте немедленно со всей эскадрой и минными судами в Одессу. Предложите команде „Потёмкина“ покориться, если получите отказ, то немедленно потопите броненосец двумя минами с миноносцев, которые приготовить раньше, дабы не дать возможности „Потёмкину“ успеть открыть огонь по городу и судам. Спасающуюся команду „Потёмкина“, если будет сопротивляться, расстреливать, а остальных сдавать командующему войсками для заключения под стражу».

Утром 16 июня командующий Черноморским флотом вице-адмирал Чухнин, находившийся в Петербурге, был вызван к царю для личной беседы. Содержание её неизвестно. Вероятно, царь настаивал на скорейшем подавлении мятежа. Затем Чухнин сразу же выехал на Черноморский флот. В тот же день Севастополь, Николаев и Эриванская губерния были объявлены на военном положении.

Телеграмма Севастопольского градоначальника товарищу министра внутренних дел, 16 июня 4 ч. 30 м. дня: «В введении военного положения необходимости нет. Наружное настроение команд флота, оставшихся в Севастополе до тысячи человек, по моим наблюдениям опасений не внушает. Внутреннее же неизвестно. Остальные в плавании с адмиралом Кригером. По отношении первых приняты меры. Откликов событий в Одессе не замечается. Организованный наружный надзор градоначальства ослаблен беспричинным выбытием в Херсон прибывших казаков, возвращение коих необходимо. Нежелательное прибытие команды „Потёмкина“ в Севастополь вызовет неизбежное общение гражданами и сочувствие находящихся городе морских команд. Этот случай может вызвать необходимость временного введения положения усиленной охраны».

Вице-адмирал Кригер начал срочно готовить эскадру к походу. Он требует от начальника учебного отряда срочно отослать в распоряжение младшего флагмана эскадры контр-адмирала Вишневецкого четыре «самых исправных миноносца». С кораблей списали на берег часть неблагонадёжных матросов. Например, с «Георгия Победоносца» списали 22 человека. По воспоминаниям матроса Волгина, на броненосце «Двенадцать Апостолов» «сознательных матросов» осталось 5–7% от всей команды. В Севастополе решено было оставить лишь наиболее старые броненосцы «Чесма» и «Екатерина II». Одновременно весь учебный отряд под началом контр-адмирала Писаревского переходит из Камышёвой бухты на севастопольский рейд, чтобы прикрыть вход в бухту от возможного прорыва «Потёмкина».

Во втором часу ночи 16 июня, закончив спешную приёмку боеприпасов, воды и топлива, в море выходит передовой отряд контр-адмирала Вишневецкого. В кильватерной колонне курсом норд-вест 49° идут эскадренные броненосцы: «Три Святителя», «Георгий Победоносец», «Двенадцать Апостолов», минный крейсер «Казарский» и миноносцы № 255, 258, 272, 273. По расчётам Кригера, следуя 12-узловой скоростью, отряд должен подойти к Одессе около 15 часов 30 минут 16 июня. Когда севастопольские равелины остаются далеко за кормой, команды кораблей строятся на шканцах и им объявляется о цели похода, зачитывается приказ вице-адмирала Кригера. «Я со своей стороны, — объявил он в приказе, — совершенно не имею в виду нападать на „Потёмкин“ вооружённою силою и тем увеличивать срам, и приму все меры благоразумия к миролюбивому прекращению беспорядков, что уменьшит вину команды „Потёмкина“ и ослабит ей наказание». Все выглядели подавленными: и матросы, и офицеры.

Однако Вишневецкий решил сразу не идти к Одессе. По-видимому, он не хотел оказаться у Одессы вечером, когда в наступающей темноте можно было упустить «Потёмкин». Подход к Одессе был им вполне логично отложен до следующего утра. Поэтому Вишневецкий дошёл до Тендры, где на ночь встал на якорь, приказав выдвинуть на двадцать миль три линии дозоров из миноносцев, а два миноносца отправить на разведку к Одессе. При этом корабли находились в полной готовности к бою с погашенными огнями и давлением во всех котлах. На кораблях Вишневецкого усиленно готовились к возможному завтрашнему бою.

До сих пор историками не изучен вопрос об избранной мятежниками тактике встречи правительственной эскадры. Фельдман в своих мемуарах пишет, что он предлагал остановить её на горизонте, передав приказ стать на якорь, затем послать миноноску для ареста офицеров, а встретив отказ, открыть огонь по кораблям. При этом ему возражали другие члены комиссии во главе с Березовским. Они были уверены, что эскадра первой не будет стрелять в «Потёмкин», а если только «Потёмкин» откроет огонь, то тогда и эскадра его тоже откроет. Каким был итог совещания, неизвестно, вполне возможно, что никаким. В своих воспоминаниях Березовский почему-то обошёл этот немаловажный вопрос молчанием. Поручик Коваленко и матрос Перелыгин в своих воспоминаниях пишут, что настаивали на неоткрытии огня. Фельдман же утверждает, что прошло его предложение, хотя впоследствии он якобы и понял его ошибочность. Кроме всего прочего, Фельдман и Березовский якобы придумали особую «военную хитрость»… вызвать на борт адмирала. «Комиссия рассчитывала, — вспоминал Фельдман, — что это требование вызовет негодование адмирала и заставит его отдать приказ стрелять по „Потёмкину“, что неизбежно должно было вызвать восстание на кораблях эскадры». Удивительно, но Фельдман, сам того не понимая, хвастается придуманной им провокацией!

По воспоминаниям Коваленко и показаниям врача Галенко, комиссия решила начать бой только в случае явно враждебных действий эскадры, а если исход боя окажется роковым для «Потёмкина», взорвать броненосец и погибнуть вместе с ним. «Такое решение, — рассказывает Коваленко, — сейчас же было сообщено всей команде, которая единодушно одобрила его». В последнем я весьма сомневаюсь, желания погибать за идеи революции команда «Потёмкина» не выказывала ни в прошлом, ни тем более в будущем. Могли быть красивые слова, но не более того. О настроении потёмкинцев перед возможным боем лучше всего говорят факты, а они таковы. Серьёзный инцидент произошёл со старшим врачом «Потёмкина» Галенко, который в преддверии возможного боя с эскадрой вместе с санитарами перебрался на портовое судно «Веху» и забрал с собой все медикаменты. Доктора и медикаменты вернули силой. Историки признают и тот факт, что перед выходом в море сверхсрочники-кондукторы попробовали вызвать панику среди новобранцев, но их попытки успеха не имели. Таким образом, можно говорить о начале достаточно серьёзных волнений в команде и её окончательном разделении на тех, кто не желал продолжения мятежа — часть команды во главе с кондукторами, и другую часть во главе с Матюшенко и его одесскими подельниками.

И. Лычёв вспоминает: «Было решено не открывать огня первыми. И это решение, явившееся следствием нашей общей неправильной тактики, было ошибочно». На самом же деле это было, вероятно, одно из немногих вполне разумных решений, принятых на «Потёмкине» за все дни мятежа.

Днём раньше на «Потёмкин» прибыл некий социалист Лазарев, которому Фельдман с Березовским поручили следить за действиями прапорщика Алексеева, чтобы не допустить предательства с его стороны. Однако перед самым выходом в море Лазарев (историками он считается членом Одесского комитета большевиков) отпросился на берег и обратно на броненосец уже не вернулся. Таким образом, прапорщик Алексеев оказался без соглядатая. Перед выходом в море прапорщик Алексеев загодя отказался командовать кораблём в случае боя. Он заявил, что болен, просил отправить его на берег. Но Матюшенко силой заставил Алексеева идти в боевую рубку, пригрозив расправой.

Ранним утром на «Потёмкине» перехватили радиограмму: «Ясно вижу. „Ростислав“», потом ещё одну: «Мы телеграфируем вам на расстоянии 5…» Было очевидно, что эскадра уже близка. Матюшенко, Фельдман и Березовский решили отправить в разведку захваченный накануне в порту портовый ледокол «Смелый». На него перебрались 12 человек во главе с верным матюшенковцем Резниченко. «Смелый» отправился к Тендре. Уже через десять минут он обнаружил отряд Вишневецкого. Ледокол тоже заметили и дали сигнал остановиться. Но он продолжал следовать прежним курсом. За ледоколом был отправлен миноносец, но затем Вишневецкий вернул его обратно, решив не отвлекаться на мелочи.

В 4 часа утра 17 июня, не дождавшись возвращения миноносцев, Вишневецкий снялся с якоря и лёг на курс на Одессу. Согласно вахтенному журналу «Георгия Победоносца», в 5 часов 40 минут по переданному семафором приказанию адмирала подняли стеньговые флаги, в 6 часов 20 минут скрылся Тендровский маяк, а через десять минут показался по курсу Одесский электрический маяк на Большом фонтане. Повернув затем круто на 145°, Вишневецкий рассчитал свой манёвр так, чтобы внезапно появиться из-за южного берега и перекрыть выход с рейда. Спустя ещё полчаса с кораблей эскадры увидели стоявшие у Воронцовского маяка броненосец «Потёмкин», миноносец № 267, портовое судно «Веха» под флагом Красного Креста и два парохода под английскими флагами. Тогда же с «Трёх Святителей» на «Потёмкин» была передана радиограмма следующего содержания: «Черноморцы, удручён вашим поступком. Кончайте скандал. Смиритесь. Повинную голову и меч не сечёт. Объясните, чего вы хотите. Будьте благоразумны. Адмирал Вишневецкий». В ответ Матюшенко начал юродствовать: «Неясно вижу. Пожалуйста, увеличьте искру и повторите вашу работу». В 8 часов 25 минут радиограмма по просьбе «Потёмкина» была повторена, и через десять минут «Потёмкин» отвечал: «Убедительно Вас просим, как своего начальника, пришлите к нам дать совет. От всей команды». Разумеется, это была провокация, причём настолько явная, что Вишневецкий не удостоил её ответом.

Одновременно «Потёмкин» начал съёмку с якоря, намереваясь выйти в открытое море. Отметим немаловажный факт, что на всех многочисленных картинах, посвящённых событиям 17 июня, «Потёмкин» изображается идущим навстречу правительственной эскадре под огромным красным флагом. На самом деле ничего этого не было! Над броненосцем, как и прежде, развевался старый Андреевский флаг, помимо которого на ноке рея был поднят, положенный по морскому уставу, флаг «Наш» (красного цвета), означавший, что корабль готов к открытию огня. Именно так шли в бой российские корабли в Порт-Артуре и в Цусимском проливе.

Увидев действия мятежного броненосца, Вишневецкий поднял сигнал о повороте эскадры всем вдруг на 16 румбов, чтобы перекрыть путь снявшемуся с якоря «Потёмкину». На флагманском «Трёх Святителях», оказавшемся после поворота концевым, пробили боевую тревогу. Затем отряд Вишневецкого сделал поворот на восемь румбов и строем фронта, увлекая за собой «Потёмкин», начал отходить в открытое море курсом зюйд-ост 41°. Расчёт Вишневецкого был в общем-то грамотным, увести подальше мятежный броненосец от мятежного города и там постараться подавить бунт. Однако около девяти часов утра «Потёмкин» внезапно повернул обратно и вернулся на рейд. Впоследствии участники мятежа объяснили этот отход боязнью плавающих мин.

По воспоминаниям участников мятежа, первая проба сил с правительственными кораблями вызвала определённую уверенность даже в тех, кто сомневался в правильности происходящего.

Телеграмма командующего войсками Одесского военного округа генерала от кавалерии Каханова управляющему Морским министерством, 17 июня 1 ч. 20 м дня: «Эскадра адмирала Вишневецкого, состоящая из двух броненосцев, одного минного крейсера и четырёх миноносцев, прибыла на Одесский рейд в семь часов утра семнадцатого; стоит на рейде и ведёт переговоры с „Потёмкиным“. Только что получил телеграмму от адмирала Данилевского, что эскадра адмирала Кригера в составе „Ростислава“, „Синопа“ и четырёх эскадренных миноносцев вышла вчера в семь часов вечера из Севастополя; в Одессу же она до сих пор не прибыла. О мерах, принятых начальниками эскадр, мне неизвестно».

Тем временем, спустя каких-то полтора часа отходивший на зюйд-ост отряд Вишневецкого обнаружил приближающиеся корабли контр-адмирала Кригера. Выйдя из Севастополя, отряд Кригера прошёл мимо Тендровской косы спустя пять часов после ухода оттуда Вишневецкого. Вице-адмирал слышал радиопереговоры своего младшего флагмана с «Потёмкиным». Ещё через час эскадра соединилась. На флагманском «Ростиславе» состоялось совещание адмиралов с участием прокурора севастопольского военно-морского суда полковника Александрова. Ситуация была для вице-адмирала Кригера непроста. Он не только должен был прекратить мятеж на «Потёмкине», но и сделать всё возможное для того, чтобы сохранить этот новейший броненосец для и так донельзя ослабленного Порт-Артуром и Цусимой российского флота. Задача, прямо скажем, не из лёгких! Кригер заслушал Вишневецкого о его рейде к Одессе и запросил командиров о настроении команд. На совете решено было ещё раз попытаться склонить «Потёмкин» к сдаче. В 10 часов 50 минут на «Потёмкин» передаётся радиограмма с предложением прислать представителей на переговоры. Ответа с мятежного броненосца не последовало. В 11 часов в строю двойного фронта эскадра направилась на одесский рейд. Теперь в её составе были уже пять броненосцев: «Ростислав» (флаг вице-адмирала Кригера), «Три Святителя» (флаг контр-адмирала Вишневецкого), «Георгий Победоносец», «Синоп» и «Двенадцать Апостолов». Во второй линии шли минный крейсер «Казарский», эскадренные миноносцы «Строгий», «Свирепый» и четыре номерных миноносца. Вишневецкий отправил на «Потёмкин» радиограмму: «В доказательство вашей искренности пришлите уполномоченных от команды на „Три Святителя“ для мирных переговоров, ручаюсь их безопасность. Мы идём Одессу. Адмирал Вишневецкий».

В 12 часов 5 минут «Потёмкин» снова снимается с якоря. В 12 часов 20 минут «Потёмкин» сближается и поднимает сигнал с требованием прибыть к ним для переговоров командующему флотом. Затем сигнальщики передали на «Ростислав» приказание застопорить на эскадре машины, а после ответного приказания «Потёмкину» стать на якорь такой же сигнал с позывными эскадры поднимается и на «Потёмкине». Заметим, что полученные радиограммы на «Потёмкине» до команды не доводились и решения по ним принимались исключительно троицей вожаков — «товарищем Кириллом», Фельдманом и Матюшенко. Затем «Потёмкин» начинает поворачивать свой форштевень прямо на «Ростислав». Это всё те же «товарищ Кирилл», Фельдман и Матюшенко решили поиграть чужими жизнями. На «Ростиславе» проявляют завидную выдержку. Флагман Кригера остаётся на прежнем курсе и с него по-прежнему требуют от мятежников встать на якорь. С «Ростиславом» «Потёмкин» прошёл так близко, что на нём слышали, как с мятежного броненосца кричали: «Снимай погонников!»

Некий свидетель из матросов пишет: «А „Потёмкин“ гордо, смело, величественно идёт между нами, не спуская пушек с намеченной цели. Вот он стал направлять свою большую 12-дюймовую пушку на мостик, где куча офицеров, онемев от ужаса, стоит не шелохнувшись; увидав же, что на них целятся, они, как стадо скотов, шарахнулись, кто куда попало…» Данное свидетельство — полный бред. На встречных курсах и на приличной дистанции совершенно невозможно определить, куда именно целит то или иное орудие. Кроме этого офицеры просто не могли стоять как стадо на крыле мостика. Во-первых, все они были расписаны по своим боевым постам, где и находились. Во-вторых, во время «немого боя» командиры кораблей правительственной эскадры находились, как и было положено по корабельному уставу, не в ходовых, а в броневых рубках. Ну, а кроме этого, вряд ли моряки-профессионалы вообще могли онеметь от ужаса при виде «Потёмкина», который, как они прекрасно знали, и стрелять-то толком не мог.

В это время в боевой рубке «Потёмкина» начинается паника. Официально считается, что якобы дотоле безучастный ко всему прапорщик Алексеев «бросается к машинному телеграфу и „Потёмкин“, уклоняясь от „Ростислава“, входит в интервал между ним и броненосцем „Три Святителя“». Однако такое утверждение вряд ли соответствует истине. Во-первых, с помощью машинного телеграфа можно лишь изменить скорость хода корабля, причём на таком большом корабле, как «Потёмкин», это происходит далеко не сразу, так как сила инерции весьма велика. Курс же корабля изменяется поворотом штурвала, к которому, надо понимать, Алексеев почему-то не бросился, а ведь это был самый эффективный способ уберечь броненосец от столкновения. На руле, кстати, стоял поручик-инженер Костенко. Это тоже весьма странно, значит, мятежники не доверяли штатным рулевым матросам? Кроме этого в боевой рубке находились все вожди мятежа, и что же им помешало оттолкнуть Алексеева от телеграфа и снова перевести его ручки в положение «самого полного хода», ведь это дело нескольких секунд! На самом деле в это время в боевой рубке «Потёмкина» происходит нечто совсем иное. Скорее всего там произошёл серьёзный конфликт, возможно и с дракой. Между сторонниками тарана (Матюшенко и его друзья-одесситы) и его противниками во главе с прапорщиком Алексеевым. Вряд ли Алексеев решился бы на такой поступок, после угроз о расправе Матюшенко, будучи в одиночестве. По всей видимости, прапорщика поддержали бывшие в рубке матросы. При этом сторонники Алексеева оказались в большинстве. С военной точки зрения таранить «Ростислав» было полным безумием. Во-первых, флагман Кригера был на ходу, с него прекрасно видели манёвр «Потёмкина» (который, кстати, не отличался большой скоростью хода) и вполне успели бы от него отвернуть. Если всё же таран бы произошёл, то он имел бы для мятежников самые катастрофические последствия. Во-первых, на «Ростиславе» при таране погибло бы немало матросов, после чего ни о каком сочувствии к мятежникам со стороны экипажей эскадры речи бы уже не шло. Во-вторых, выведя из строя «Ростислав», «Потёмкин» бы серьёзно повредил свою носовую часть, неизвестно, как быстро удалось бы ему вытащить из борта «Ростислава» и свой таран. А ведь даже небольшое повреждение было для «Потёмкина» гибельным, ведь у мятежников не было ни средств, ни специалистов, чтобы исправить даже небольшие повреждения. К тому же после тарана потерявший ход «Потёмкин» стал бы прекрасной мишенью, в которую промахнуться было бы просто невозможно… Поэтому решение на таран могли дать только люди, совершенно не понимающие его последствий и абсолютно не дорожившие жизнями других. А потому в авторстве Матюшенко, «товарища Кирилла» и Фельдмана в этой чудовищной авантюре у меня нет никаких сомнений.

Тем временем «Три Святителя», уклоняясь от шарахающегося из стороны в сторону «Потёмкина», вышел из общего строя. «Потёмкин» направился в интервал между кораблями эскадры, прорезая её строй. Орудия двух флагманских броненосцев направлены на «Потёмкин». Но никто не хотел стрелять первым. Все ещё надеялись на мирный исход. Обычно этот манёвр мятежного броненосца превозносится нашими историками, как образец революционного героизма и отваги. На самом деле он стал всего лишь результатом драки в боевой рубке «Потёмкина», и рулевым пришлось направить корабль в первое свободное пространство между правительственными кораблями. «Потёмкину» из-за провокации Матюшенко просто некуда было деваться.

Из книги Р.М. Мельникова «Броненосец „Потёмкин“»: «И вдруг справа, из-за освободившего путь броненосца „Три Святителя“, раздаются приветственные крики матросов, столпившихся на палубах трёх других броненосцев. Люди облепили надстройки, мостики, размахивают фуражками, и вот уже неудержимая волна матросской солидарности захлёстывает палубы этих кораблей. Неописуемый восторг охватывает потёмкинцев, почувствовавших, наконец, долгожданную поддержку родной флотской семьи. Забыв о направленных на них орудиях, матросы срываются с мест, заполняют коридоры, вырываются на верхнюю палубу, и несмолкаемое „ура!“ оглашает море, перекликается с ответными возгласами на удаляющихся броненосцах. Прапорщику Коваленко с трудом удаётся восстановить порядок и убедить матросов вернуться к своим боевым постам. Крепнет надежда на революционное выступление на эскадре».

Насколько реальна эта сцена? Разумеется, что на эскадре имелось немало матросов, сочувствующих потёмкинцам, но всё же истинная причина взаимной радости, думается, кроется в ином. И на «Потёмкине», и на кораблях эскадры матросы очень боялись настоящего морского боя. Всем было совершенно ясно, что на предельно короткой «кинжальной» дистанции, когда промахи практически исключены, пять броненосцев утопили бы один в течение десятка минут. А кроме того, и рассказы об ужасной участи команд перевернувшихся броненосцев в Цусиме были ещё очень свежи. Когда же всем стало ясно, что реального боя не будет, это и вызвало такой взрыв радости как у личного состава правительственных кораблей, так и у мятежников. Умирать из них не хотел никто. Достаточно странно и утверждение Р.М. Мельникова, что командованию «Потёмкина» с трудом удаётся восстановить порядок на корабле. Зачем его восстанавливать, ведь братание с командами верных царю кораблей — и есть главная цель потёмкинцев! Если все матросы правительственных кораблей будут размахивать бескозырками и кричать «ура», то они выйдут из подчинения своих офицеров, и их легко будет призвать к захвату своих кораблей. Почему же «потёмкинцев» силой загоняют на боевые посты? Да потому, что зачинщики мятежа не без оснований боятся, что столь радостное братание может привести к обратному эффекту, и команда «Потёмкина» в эйфории решит прекратить мятеж и присоединится к эскадре.

Между тем Матюшенко поднимает сигнал эскадре «Застопорить машины» и «Стать на якорь». Трудно поверить, что кто-нибудь на «Потёмкине» на самом деле верил, что их указания будут выполняться. Матюшенко просто наслаждался своей безнаказанностью. В свою очередь «Ростислав» пытается таким же сигналом остановить приближающийся «Потёмкин» и отдаёт приказ о повороте всем вдруг на 16 румбов. Историками почему-то считается, что это «Потёмкин» прорезает строй эскадры. Но с таким же основанием можно говорить и о том, что это эскадра пропускала «Потёмкина» сквозь свой строй, в надежде на то, что мятежники в конце концов образумятся. На этот раз «Потёмкина» пропускают в свой интервал «Георгий Победоносец» и «Синоп». По приказу Матюшенко сигнальщики семафором передали на корабли: «Команда „Потёмкина“ просит комендоров не стрелять». Команда «Потёмкина» снова самовольно бросает боевые посты и выскакивает наверх. Снова взаимные крики «ура» с проходящих мимо друг друга кораблей. Все понимают, что никакого боя уже не будет, и все они останутся живы! По воспоминаниям матроса с «Ростислава», «на „Синопе“ образовались две партии — желающих и не желающих присоединиться к „Потёмкину“. Победила партия нежелающих…»

В это время на «Георгии Победоносце» вся нижняя команда во главе с кочегарами, боясь обстрела «Потёмкина» и страшной смерти при переворачивании корабля, бросила вахту и выбежала наверх, отказываясь идти вниз. Среди собравшихся на баке «Георгия Победоносца» матросов начинают действовать единомышленники Матюшенко. Наряду с криками «ура!» они бросают в разгорячённую толпу провокационные призывы: «Идём к „Потёмкину“!», «Долой офицеров!», «Довольно дворянствовать!». Инициативу берёт в свои руки машинист Илья Шаповалов. Он кричит: «Ура! Вали, ребята, на мостик!». Группа матросов врывается на мостик и, отстранив офицеров, захватывает управление кораблём. Машинист Дорофей Кашуба (давний личный друг Матюшенко) пытается повернуть дело по потёмкинскому варианту. Он призывает матросов убить командира, а остальных офицеров выбросить за борт, но матросы его не поддерживают. Они не хотят крови.

«Почему „Георгий“ не по-боевому?» — запросил Кригер.

«Команда „Георгия“ желает свезти офицеров на берег и присоединиться к „Потёмкину“», — ответил командир «Георгия» капитан 1-го ранга Гузевич.

«Употребите все силы и следуйте за эскадрой!» — приказал адмирал.

«Не могу, не могу!» — семафорил сигнальщик с «Георгия».

Тем временем офицеры «Георгия» окружены захватившими винтовки матросами, но призывы Кашубы перебить «кровопийцев» успеха не имеют, а сам убивать Кашуба, в отличие от своего друга Матюшенко, не решается. Тем временем единомышленники Кашубы Семён Дейнега, Назарий Безбах и строевой квартирмейстер Захарий Бородин захватывают штурвал. Матрос Иван Степанюк избивает ногами сигнальщика, пытавшегося семафором сообщить о мятеже на флагманский корабль, а матрос Антон Горобец с криком «Дождались своего, довольно начальству пить нашу кровь!» начинает семафорить на «Потёмкин» с призывом о помощи, так как у зачинщиков мятежа на «Георгии» нет уверенности в поддержке команды.

С берега тоже наблюдали за происходившими в море событиями и, как могли, тут же их комментировали.

Телеграмма генерала от кавалерии Каханова управляющему Морским министерством, 17 июня 1 час 59 минут дня: «Эскадра Кригера прибыла и совместно с эскадрой Вишневецкого окружила „Потёмкина“, который перед этим вышел версты на две вперёд к ним навстречу. Огня нет. „Потёмкин“ спустил все флаги. По-видимому, идёт его сдача».

Вскоре ещё одна, на этот раз весьма сумбурная телеграмма одесского градоначальника министру внутренних дел, 17 июня 2 часа 26 минут дня: «Эскадра в составе пяти броненосцев полным ходом пошла на „Потёмкина“, миноносцы сзади. „Потёмкин“ в это время отпустил английский пароход в Константинополь. Пароход, вероятно, увёз революционный комитет, бывший на „Потёмкине“. Кроме того, спустил два баркаса, идущих к пустынному берегу. Я просил командующего послать казаков переловить. Эскадра окружила „Потёмкина“, прошла в порт, а „Потёмкин“ после сигнализации пошёл в море, эскадра повернула к выходу, минула „Потёмкина“, который вновь направляется в порт».

Историк пишет: «Кригер приказал броненосцу „Двенадцать Апостолов“ атаковать „Потёмкина“. „Двенадцать Апостолов“ развернулся носом к мятежному броненосцу, но с него, прочитав семафор адмирала, подняли сигнал: „Броненосцу "Двенадцать Апостолов" остановиться“. Матросы „Двенадцати Апостолов“, зная о намечавшейся атаке, передали в машинное отделение приказ „полный назад“. „Двенадцать Апостолов“, не дойдя до борта „Потёмкина“ всего 3–4 метра, дал задний ход. Тогда командир „Апостолов“ М.Н. Коландс нажал кнопку взрыва погребов, но минёр Полещук успел перерезать провода. Другие матросы привели в негодность основные механизмы орудий и торпедных аппаратов. „Потёмкин“ почти вплотную обогнул корму „Двенадцати Апостолов“ и направился к Одессе».

Увы, в данной цитате нет ни слова правды. Во-первых, какого чёрта надо было Кригеру посылать на таран «Двенадцать Апостолов», когда выяснение отношений к этому времени уже закончилось и эскадра начала отход. Если уж таранить «Потёмкин», то делать это надо было раньше, когда для этого имелась идеальная возможность, — «Потёмкин» дважды расходился с эскадрой вплотную на контркурсах. Любопытно и то, откуда могли матросы броненосца «командовать» в машину «Полный назад», когда переговорные трубы с машиной имелись только на ходовом мостике и в боевой рубке. Кто бы допустил там к переговорным трубам матросов? Командир «Апостолов» Коландс представлен вообще полным идиотом. Он вдруг ни с того ни с сего пытается взорвать собственный корабль, который даже не перешёл на сторону мятежников? К слову, на кораблях даже сейчас не существует (а в начале XX века тем более!) каких бы то ни было «кнопок взрыва погребов». В то время существовали системы затопления погребов водой, да и те управлялись не мифическими кнопками из боевой рубки, а специальными вентилями, которые открывались вручную в случае угрозы взрыва в артпогребах. И какие к чёрту провода? Говорить о неких кнопках и проводах может только человек, совершенно не представляющий устройства боевого корабля начала XX века. Увы, но большинство наших исторических исследований буквально пестрят такими открытиями, а потому и относиться к ним следует с предельной осторожностью.

На самом деле «Потёмкин», разойдясь с кораблями эскадры, круто положил руль и сам пошёл на сближение с несколько отставшим от остальной эскадры броненосцем «Двенадцать Апостолов». Впоследствии Матюшенко хвастливо говорил, что он желал последовательно брать на абордаж броненосцы с дружественными экипажами. Однако в боевой рубке «Потёмкина» снова произошёл конфликт между двумя группировками, и мятежный броненосец, пройдя в ста метрах за кормой «Двенадцати Апостолов», повернул и направился к Одессе.

Эскадра продолжала в прежнем строю отход на зюйд. Разойдясь контркурсами с «Потёмкиным», Кригер поднял сигнал: «Практическая эскадра, повернуть всем вдруг вправо на 8 румбов». Корабли развернулись и направились в море. Кригер в последний раз поднял сигнал: «„Потёмкин“. Жду уполномоченных» — и одновременно передал на «Георгий»: «Идите в Севастополь». Но «Потёмкин» не ответил.

Рассказывая о «немом бое» в своей книге «Броненосец „Потёмкин“», Фельдман рассказывает откровенную басню о том, что если бы матросы прислушались к его задумке спустить на воду корабельные катера и догнать на них уходящую эскадру, то она бы непременно сдалась. На самом деле в данном случае разумно поступили именно матросы, а не студент Фельдман.

Поднятый в 13 часов 50 минут сигнал вице-адмирала Кригера о перемене курса уже не был отрепетован и исполнен «Георгием Победоносцем». Семафором с него передали, что команда присоединяется к «Потёмкину». Броненосец начал понемногу отставать от эскадры, а к его борту уже подходил с вооружённым караулом «Потёмкина» во главе с Матюшенко миноносец № 267. Не доверяя «георгиевцам», Матюшенко решил фактически захватить корабль сам…

Так закончился знаменитый «немой бой» 17 июня, который наши историки почему-то считают безусловной победой мятежников. На самом деле при более пристальном изучении обстоятельств манёвров становится очевидным, что действия «Потёмкина» во многом носили откровенно провокационный характер в надежде, что вице-адмирал Кригер не решится открыть огонь. Это оправдалось, а ведь стоило бы противникам сделать хоть по одному выстрелу друг в друга, — и никакого бы братания не осталось бы и в помине. Все кричавшие «ура» матросы с неменьшим энтузиазмом палили бы друг в друга в надежде победить, а не быть убитыми и утопленными. Именно так, кстати, произошло пять месяцев спустя при расстреле крейсера «Очаков».

Для того чтобы представить себе психологическую ситуацию, возникшую на кораблях при встрече «Потёмкина» с эскадрой, надо хотя бы на минуту представить себя на месте участников тех событий. Ещё не прошло и месяца после полного уничтожения двух российских эскадр в Цусимском проливе, ранее в Порт-Артуре на дно легла ещё одна. Погиб почти весь флот, тысячи и тысячи матросов и офицеров. Такого в истории российского флота ещё не бывало! Почти каждый из находящихся на кораблях моряков потерял друга, товарища, сослуживца. И теперь новая беда, да какая! На российском корабле российские матросы подняли мятеж, поубивав российских офицеров. Это тоже в истории нашего флота происходит впервые! И вот теперь российские корабли под Андреевским флагом с российскими моряками идут, чтобы уничтожить свой же российский корабль под Андреевским флагом и с российскими моряками! Это какое-то безумие, какой-то невероятный театр абсурда. Ещё никогда в истории русские моряки под Андреевским флагом не убивали друг друга в морском бою.

К тому же «Потёмкин» почти единственный современный корабль российского флота, оставшийся у нас после Цусимы. Уничтожить его — это уничтожить последние остатки морской мощи России. Что должны были чувствовать в этой ситуации матросы и офицеры? Каждый из них надеялся на чудо, что не придётся убивать соотечественников. НИКТО НЕ ХОТЕЛ СТРЕЛЯТЬ ПЕРВЫМ, и бывшие на правительственных кораблях офицеры и матросы, и мятежники, ибо именно выстреливший первым брал на себя ответственность братоубийцы. Да, впереди Россию ждёт ещё не одна революция, кровавая Гражданская война и истребление одних социальных классов другими, но всё это ещё впереди, пока же до всего этого было ещё сравнительно далеко. В июне 1905 года российский флот был ещё просто не готов к развязыванию гражданской войны.

Как ни стараются нас уверить отдельные историки, что офицеры кораблей черноморской эскадры боялись пушек «Потёмкина», — это полная ерунда. На самом деле никакой серьёзной угрозы для кораблей эскадры «Потёмкин» не представлял. Это понимали как на правительственных кораблях, это понимали и на самом «Потёмкине». Мы уже говорили, что к этому времени «Потёмкин» полностью ещё даже не вошёл в состав флота. На корабле была масса недоделок (именно поэтому в момент мятежа на нём было несколько десятков рабочих), в том числе и по части артиллерии. Орудия не были ещё толком пристреляны, как не были выверены и дальномеры. К тому же команда «Потёмкина» была ещё очень сырая и несплаванная, а о подготовке артиллеристов мы можем судить по Одесским событиям. Собственно, именно для выявления недоделок артиллерии, пристрелки орудий и отработки первичных навыков у артиллеристов броненосец и находился в полигоне у Тендровской косы. Если к этому прибавить отсутствие на корабле офицеров артиллеристов (т.е. профессионалов) и нежелание стрелять по своим сверхсрочников-кондукторов, то становится ясно, что никакой речи о сколько-нибудь точном огне «Потёмкина» и быть не могло. Возможно, именно поэтому Матюшенко и не решился его открывать, а только ограничился вращением орудийных башен. Сделай «Потёмкин» хоть один выстрел, он был бы в течение нескольких минут уничтожен.

На самом деле, несмотря на некоторый тактический успех (присоединение броненосца «Георгий Победоносец»), стратегически бой был «Потёмкиным» начисто проигран. Дело в том, что по плану «Централки» во время этого выхода в море планировались мятежи корабельных команд и присоединение всей эскадры к мятежному броненосцу. Это удалось предотвратить, а кроме того, во время братания на кораблях были выявлены все основные зачинщики, которых немедленно арестовали и изолировали от команд. Таким образом, повторение мятежа, подобного «потёмкинскому», на кораблях эскадры стало теперь просто невозможно. Если с приходом в Одессу «Потёмкина» стало очевидным, что надобность в нём у местных революционеров отпала и броненосец стал им абсолютно не нужен, то события 17 июня показали, что в своей основе Черноморский флот тоже не поддержал «Потёмкина». Отныне мятежный броненосец был предоставлен лишь саму себе. Но, думается, на самом «Потёмкине» понимания реальной ситуации тогда не было. На момент возвращения в Одессу все были довольны, что остались в живых, а руководители мятежа, кроме того, радовались и пополнению своих рядов за счёт «Георгия Победоносца». Как показали последующие события, радовались они преждевременно.

СТРАДАНИЯ ПО «ГЕОРГИЮ»

Восстание на эскадренном броненосце «Георгий Победоносец» — наименее изученная часть потёмкинских событий. В советские время историки обычно писали, что «исследование восстания и контрреволюционного переворота на „Георгии“ способствует более полному изучению вопроса борьбы с внутренней контрреволюцией в условиях восстания».

Впервые проведённый анализ событий на «Георгии» показал, что большинство его команды, как и на «Потёмкине», составляли новобранцы. В плане «Централки» он по уровню революционности занимал четвёртое место после «Екатерины II», «Ростислава» и «Синопа». Но последние, как мы уже знаем, всё же так и не присоединились к «Потёмкину». Из всей команды «Георгия», которая насчитывала 616 человек, впоследствии так или иначе привлекались к суду 76 человек, из них активных мятежников было не более трёх десятков, среди них местные «матюшенковцы» Кашуба, Дейнега и Рябоконь. При этом 37 человек матросов-старослужащих явились самыми активными противниками мятежа.

Как и в случае с «Потёмкиным», точного количества членов РСДРП, как, впрочем, и представителей других партий, на «Георгии» неизвестно. После революции, разумеется, писали, что восстанием на «Георгии» руководили социал-демократы, но никаких документальных доказательств тому не существует.

Восстание на «Георгии Победоносце», как уже говорилось, началось тогда, когда «Потёмкин» вторично прорезал строй эскадры. Один из участников восстания на «Георгии» впоследствии вспоминал: «Сначала на палубу вышла лишь часть матросов — они боялись, что „Потёмкин“ откроет огонь, но были уверены, что, увидев на палубе своих товарищей, потёмкинцы не будут стрелять». Командир «Георгия» капитан 1-го ранга Гузевич в донесении вице-адмиралу Чухнину отмечал весьма характерную для революции на флоте деталь — «начали восстание кочегары и машинисты. Они первыми вышли на палубу с криками „ура!“. За ними последовали другие, и на баке собралась большая толпа». Почему наверх первыми выскочила именно нижняя команда, понять несложно. Дело в том, что только-только до Севастополя дошли подробности Цусимы, во время которой наши броненосцы переворачивались, увлекая вместе с собой на дно нижние команды, так как те не имели времени и возможности выбраться наверх. Рассказы о реалиях Цусимы были настолько ужасны, что никто из машинистов и кочегаров черноморских кораблей не желал страшной смерти в затопленном броненосце. Именно поэтому в момент прохождения «Потёмкина» мимо «Георгия» на последнем и началась самая настоящая паника.

Таким образом, первично команда «Георгия» желала только одного — не стать жертвой наведённых орудий мятежного броненосца. Затем радость того, что «Потёмкин» стрелять не будет и все останутся живы, сменилась эйфорией вседозволенности. Тут же на палубе начался стихийный митинг. Однако большая часть команды, включая новобранцев, участия в митинге не принимала.

Тон на митинге задавали сторонники мятежа во главе с Кашубой. Эффект появления броненосца под красным флагом был настолько велик, что в тот момент большинство кричало за «Потёмкин». Тут же и было решено идти за мятежным броненосцем.

Несколько десятков матросов во главе с Кашубой, Дейнегой и Рябоконем кинулись на ходовой мостик, требуя от командира идти за «Потёмкиным» и угрожая в противном случае выбросить всех офицеров за борт. Дальнейшие события излагаются в «Обвинительном акте» неверно. Если верить этому документу, матросам удалось сразу захватить мостик и передать в машинное отделение приказ: «Стоп машина». То же мы читаем и в последних изданиях мемуаров Фельдмана, где автор, в отличие от первых публикаций, упростил события на «Георгии». Аналогичное изложение содержится и в монографии Р.М. Мельникова. Совсем иную картину дают материалы следствия и донесение Гузевича Чухнину. Из них следует, что восставшим не удалось сразу захватить мостик. Командир сообщил, что после того, как на мостик вбежали матросы, он ещё некоторое время продолжал командовать броненосцем и переговаривался по семафору с вице-адмиралом Кригером.

«Почему так много нижних чинов на площадке?» — запросил адмирал.

«Команда бунтуется с угрозою выбросить всех офицеров за борт», — ответил Гузевич.

«Идите в Севастополь», — приказал Кригер. Прочитав этот сигнал адмирала, матросы потребовали шлюпку, чтобы съездить на «Потёмкин» для переговоров. Гузевич сообщил об этом Кригеру.

«Идите в Севастополь», — настаивал адмирал. Тогда Гузевич, рассчитывая на помощь последнего и выигрывая время, вступил в переговоры с матросами. Сам он о ходе переговоров ничего не написал, а в «Обвинительном акте» отмечена лишь безуспешность попыток командира «уговорить команду успокоиться». Установить, в чём заключались эти попытки, помогают воспоминания матроса с «Георгия» Н.Ф. Безбаха и показания на следствии матросов Городового, Грузина, Величко, Склярова и кондуктора Будяка. По словам Безбаха и Склярова, Гузевич предложил тем, кто хочет идти в Севастополь, стать по правому борту, а желающим присоединиться к «Потёмкину» — по левому.

Строевой квартирмейстер Бородин убеждал матросов: «Надо идти к „Потёмкину“! Там хорошие, образованные люди (?!), нужно узнать, что они хотят!»

«К „Потёмкину“! — кричал команду капитан 1-го ранга Гузевич. — Чего вам надо — я всё сделаю, только идём в Севастополь!»

Он обещал не сообщать командованию о попытке бунта и даже предлагал отправить желающих на «Потёмкин». Но матросы уже его не слушали.

«Теперь наша воля!» — объявил командиру кочегар Лысенко.

Люди Кашубы заняли ключевые посты на корабле. Гирчич, Кашуба и Силкин захватили оружие и раздали его матросам. Кашуба оттолкнул командира от машинного телеграфа и передал в машину приказ: «Стоп пары!» «Георгий» остановился. По приказу Кашубы место у руля занял его единомышленник матрос Щербина.

Офицеры «Георгия» были полностью деморализованы примером «Потёмкина» и противодействия восстанию не оказали, ограничившись лишь словесной агитацией. Но все их попытки «успокоить» матросов оказались безрезультатными.

Захватив корабль, георгиевцы передали на «Потёмкин»: «Команда „Георгия“ желает присоединиться к вам. Просим „Потёмкин“ подойти к нам». Получив этот семафор, прапорщик Д.П. Алексеев отказался подойти к «Георгию», утверждая, что это манёвр с целью торпедировать «Потёмкин». Когда же «Георгий» хотел сам подойти к «Потёмкину», по приказу Алексеева дали задний ход.

Версия, что офицеры «заняли оборону» на мостике, источниками не подтверждается. Да этого и не могло быть. В момент прохождения мимо «Потёмкина» все офицеры находились по своим боевым постам, а на ходовом мостике только четверо — командир корабля, вахтенный начальник, вахтенный офицер и штурман.

«Стой, иначе буду стрелять!» «Георгий» остановился в трёх кабельтовых. Дымченко, Матюшенко и Резниченко потребовали от Алексеева решительных действий. Тогда он, понимая, что одни матросы стрелять в его корабль не будут, передал на «Георгий»: «Арестуйте офицеров и доставьте их на „Потёмкин“». «У нас дело плохо. Не все согласны. Мы не можем справиться. Присылайте скорее помощь», — ответил Горобец.

Фельдман в своих воспоминаниях также признаёт, что зачинщик мятежа на «Георгии» Кашуба сразу ж прислал яликом на «Потёмкин» паническую записку: «Команда „Георгия“ не решается арестовать офицеров. Пришлите караул». Для наведения революционного порядка на «Георгии» туда пришлось отправить второй отряд сознательных вооружённых потёмкинцев. Этот карательный отряд и арестовал георгиевских офицеров.

Просьба «Георгия» о помощи объясняется тем, что большинство команды составляли новобранцы. Поскольку офицеры этого броненосца не оказали серьёзного противодействия восставшим, то их просьбу о помощи можно расценивать лишь как свидетельство упорного нежелания подстрекаемой кондукторами основной массы новобранцев присоединиться к потёмкинцам; они, сочувствуя потёмкинцам в их борьбе с «начальством», ещё не знали настоящей цели восстания.

Любопытная фраза в книге Фельдмана: «Дымченко, Резниченко и Матюшенко потребовали от Алексеева прекратить игру. Их голоса звучали угрожающе. Поставленный перед этой угрозой и страхом за свою жизнь, Алексеев принимает неожиданное для него решение. Он приказывает передать „Георгию“ сигнал: „Арестуйте своих офицеров и доставьте их на "Потёмкин"“. В ответ по семафору нам передают сигнал социал-демократов „Георгия“: „У нас дело плохо. Не все согласны. Мы не можем справиться. Присылайте скорей помощь“». Что это ещё за сигнал социал-демократов? Значит, существовали некие особые, заранее оговорённые сигналы мятежников на всём флоте, чтобы отличать своих от чужих. Какая уж тут стихийность!

Итак, в 14 часов 30 минут с миноносца № 267 на палубу «Георгия Победоносца» высадились вооружённые матросы во главе с Березовским, Фельдманом и Матюшенко. Сама миноноска при этом отошла к корме и развернулась перпендикулярно к борту броненосца, направив на него торпедный аппарат. Восставшие моряки «Георгия» встретили «потёмкинцев» криками «ура!». Матрос Гиль обратился к команде миноноски с просьбой о помощи. В то же время многие матросы, вероятно новобранцы, постарались укрыться в нижних помещениях броненосца.

Команду собрали на митинг. Первым перед матросами «Георгия» выступил потёмкинец Кулик. Он рассказал о событиях на «Потёмкине» и о задачах российской революции. По наблюдениям членов делегации Березовского и минного машиниста Шестидесятого, команда «Георгия» сразу же резко раскололась на две части. Первая приветствовала речь Кулика, а вторая заняла враждебную позицию и требовала вернуться в Севастополь. Источники не указывают, из каких матросов состояла вторая группа. Но, вероятно, это были не только новобранцы. После Кулика выступил Березовский. В своих речах потёмкинские вожаки начали убеждать команду «Георгия Победоносца» присоединиться к «Потёмкину» и уничтожить всех офицеров. Особого эффекта речь руководителей потёмкинского мятежа на команду «Победоносца» не произвела. Машинист Каюров предлагал арестовать также и кондукторов. Но сразу встал вопрос, а кто будет управлять броненосцем, и Каюрова никто не поддержал. Кондукторов было решено не трогать, а боцмана Кузьменко избрать командиром.

Всё дело, однако, испортил Матюшенко, который в таких ярких красках живописал казнь офицеров «Потёмкина», что слушавшие его матросы пришли в ужас от того, что с ними будет, когда власти начнут разбираться с обстоятельствами мятежа. Команда «Георгия Победоносца» не желала, чтобы её, как и команду «Потёмкина», повязали кровью убийством собственных офицеров. Большая часть георгиевцев после речи Матюшенко вообще отказалась перейти на сторону бунтовщиков. Кашуба с компанией оказался в ещё худшем меньшинстве, чем на «Потёмкине» сторонники его дружка Матюшенко. Есть сведения, что потёмкинские вожаки вообще были освистаны и едва не изгнаны с борта «Георгия Победоносца». Ореол романтики, дотоле сиявший над «Потёмкиным» в умах черноморских матросов, исчез.

В 15 часов 30 минут караул «Георгия» во главе с Березовским арестовал офицеров и запер их в кают-компании. Никто из офицеров не пострадал. Только лейтенант Григорков, не желая сдаваться, застрелился на мостике. Если верить последнему изданию мемуаров Фельдмана, арест офицеров на «Георгии Победоносце» произвели исключительно потёмкинцы Матюшенко, Дымченко и Кулик без всякого участия матросов «Георгия». После нежелания георгиевцев убивать своих офицеров Матюшенко уже больше им не верил. Вдруг они передумают и решат освободить офицеров? Правда, сам казнить чужих офицеров, да ещё на чужом корабле он всё же не решился. Поэтому Матюшенко приказал переправить офицеров «Георгия Победоносца» на «Потёмкин». Кроме этого Матюшенко запросил с «Потёмкина» ещё один вооружённый караул. Это уже напоминало не матросское братание, а настоящую карательную экспедицию. Впрочем, по другим сведениям, отдельные матросы с «Георгия» всё же помогали Матюшенко в аресте своих офицеров. Впрочем, на «Потёмкине» офицеров «Георгия» тоже долго держать не стали. В тот же вечер на катере их высадили на берег.

После ареста офицеров на «Георгии» начались выборы членов корабельной комиссии. Отбирать кандидатов, разумеется, помогали потёмкинцы. Выборы затянулись до вечера. Установить состав и численность комиссии «Георгия» помогает «Обвинительный акт», составленный военно-морским судьёй полковником Воеводским на основе показаний участников и очевидцев восстания. Достоверность сведений, сообщаемых Воеводским, подтверждается более всего тем, что он не ввёл в состав комиссии многих самых активных матросов, имена и действия которых были известны всему экипажу «Георгия». Согласно «Обвинительному акту» в комиссию вошли 10 человек: Бутрин, Горобец, Дейнега, Каюров, Моторный, Панфилов, Соседка, Степанюк, Шаповалов и Щулевицкий. Командиром корабля оставили боцмана Кузьменко. Но фактическая власть на корабле была сосредоточена в руках Кашубы, Дейнеги и Рябоконя. Тогда же состоялось и первое заседание комиссии, на котором обсуждался опять вопрос о кондукторах. После долгих дебатов было решено отправить их всех на берег, выдав по 10 рублей на дорогу. Однако выполнить своё постановление комиссия так и не успела.

Заметим, что Фельдман в воспоминаниях не скрывает своей ненависти к православию. Вот как он описывает наведение революционного порядка на «Георгии Победоносце»: «Мы с Куликом заканчивали проверку караульных постов в минном отделении, услышали, как горнист трубил сбор: горн призывал на молитву. Мы бросились на ют… Религиозные обряды были упразднены на „Потёмкине“ с первых же часов восстания. Я подошёл к командиру. „Именем флагманского корабля, — заявил я ему, — категорически запрещаю вам играть сборы на молитву!“» Это тоже не понравилось многим матросам.

Тем временем, отойдя от Одессы на 12 миль, вице-адмирал Кригер собрал командиров кораблей на совещание. Командиры заявили о ненадёжности команд. Было решено вернуться в Севастополь и сформировать сильный отряд миноносцев со специально подобранными командами для атаки «Потёмкина».

Уже поздно вечером Кригер послал в Одессу миноноску № 272 для переговоров с восставшими об условиях их капитуляции. Старшим на миноноске находился старший офицер броненосца «Три Святителя» капитан 2-го ранга Псиол, известный на флоте своим либерализмом, с ним лейтенант Чайковский и священник. Оказавшись на расстоянии видимости, они световыми сигналами предложили «Потёмкину» сдаться. «Никогда», — ответили с мятежного броненосца. Получив отказ, Псиол предложил вступить в переговоры. По воспоминаниям Березовского, он вместе с Матюшенко и ещё несколькими матросами вышел на катере навстречу миноноске. «Мы хотели, — писал он, — заставить посланных от эскадры вести с нами переговоры в присутствии всей команды контрминоносца, надеясь, что она позднее сумеет передать о наших целях и стремлениях матросам других судов». Возможно, что Березовский в своих воспоминаниях не совсем искренен и настоящей целью встречи с миноноской был её захват, иначе для чего посланный катер был до предела заполнен вооружёнными матросами. Однако чрезмерное количество вооружённых переговорщиков не осталось незамеченным для капитана 2-го ранга Псиола, который не без основания испугался захвата своего судна, и миноноска № 272 полным ходом ушла в море. Выслушав доклад офицеров, Кригер развернул эскадру в Севастополь.

Телеграмма вице-адмирала Чухнина Николаю II, из Николаева, 18 июня 5 часов 8 минут пополудни: «Командир броненосца „Георгий Победоносец“ донёс мне, что 17 июня вся эскадра под командою Кригера собралась у Одессы; не будучи изготовлена к бою, построившись в строй фронта, она пошла по направлению к молу; навстречу ей вышел „Потёмкин Таврический“, готовый к бою. При прорезывании строя броненосцев, когда „Князь Потёмкин Таврический“ поравнялся с „Георгием Победоносцем“, команда последнего устроила овацию и, когда по сигналу эскадра повернула на 16 румбов, команда „Георгия Победоносца“ бросилась на мостик и не позволила управляться кораблём; раздались крики „долой офицеров!“. Эскадра удалилась и на сигнал „Георгия“, что команда бунтует, получив ответ идти в Севастополь, команда спустила шлюпку, посадила всех офицеров, кроме лейтенанта Григоркова, лишившего себя жизни, и на буксире миноносца № 267, перешедшего на сторону „Князя Потёмкина Таврического“ (командир миноносца свезён на берег) свезла командира и всех офицеров на берег в 7 милях от Одессы. По разборе дела можно ожидать тоже и на всех судах; не имея сведений ни из Одессы, ни из Севастополя, боюсь, что море в руках мятежников. Решил не выходить».

Поздно вечером вернулись в Одессу и «Потёмкин» с «Георгием Победоносцем». Последний прошёл на якорное место мимо «Потёмкина», отсалютовав ему как флагману. Власти Одессы после появления на рейде второго броненосца находились в растерянности. Полагали даже, что «Потёмкин» сдался «Георгию». «Потёмкин» и «Георгий Победоносец» стали на ночь на внешнем рейде напротив выхода из порта. Боясь ночных торпедных атак, потёмкинцы приказали своей миноноске патрулировать на линии горизонта, а минных катеров — вокруг броненосцев. Прожекторы «Георгия» освещали акваторию порта и берег, а более сильные прожекторы «Потёмкина» — море и горизонт.

При этом потёмкинцы внимательно следили и за ситуацией на «Георгии Победоносце», не очень-то доверяя своим новым союзникам. После присоединения «Георгия Победоносца» к «Потёмкину» военное командование Одессы перестало надеяться на помощь Черноморского флота. На господствующей над портом Жеваховой горе установили восемь 229-миллиметровых мортир. В город вошли Ставучанский и Хотинский пехотные полки, а также Вознесенский драгунский полк. А начальник Одесского жандармского управления полковник Кузубов направил в Петербург телеграмму с просьбой прислать с Балтики миноноски и подводные лодки для потопления мятежных броненосцев. Одесса готовилась к обороне.

Едва броненосцы бросили якоря на рейде Одессы, на «Потёмкин» от комиссии «Георгия» приехали совещаться матросы Дейнега, Кашуба и Безбах. Вначале с докладами о положении на «Георгии» выступали Кашуба, Дейнега и Фельдман. Новости были не слишком радостными, так как большинство команды «Георгия» всё больше сомневается в победе восстания. Тогда же Матюшенко предложил обменять 300 «георгиевцев» на 300 «потёмкинцев» и тем самым «оздоровить» команду «Георгия Победоносца». Но большинство потёмкинской комиссии выступило против перевода своих «сознательных» матросов на «Георгий», боясь ослабления влияния на собственном корабле. Тут свою команду надо всё время в узде держать, а теперь ещё три сотни «неблагонадёжных» георгиевцев присоединятся, что тогда будет? Наконец, по настоянию Кашубы для оздоровления «революционного сознания» экипажа «Георгия», комиссия решила послать туда хотя бы 60 потёмкинцев. Но споры о том, кого именно послать, ни к чему не привели. Командиром карательного отряда на «Георгий» был назначен верный матюшенковец Резниченко, но с «Потёмкина» никто не хотел идти на чужой корабль, на своём было всё же привычней.

На этом же заседании постановили снабдить миноноску № 267, не имевшую боеприпасов, снарядами и торпедами. Потёмкинские 37-миллиметровые снаряды и торпеды не подходили к орудиями аппаратам миноноски. Боеприпасы решили взять с «Георгия». Но когда около двух часов ночи за ними послали, кондукторы «Георгия» отказались дать снаряды и торпеды. Вначале они отговорились поздним временем и усталостью команды, а потом напрямую заявили, что никаких боеприпасов «Потёмкин» от них не получит. Это было настоящим ударом для Матюшенко и его приверженцев. После этого отказа Дейнега и Безбах поспешили на «Георгий», чтобы найти управу на своих сверхсрочников. В помощь им туда отправились Кулик и вездесущий Фельдман. Главный же бузотёр «Георгия» Кашуба остался на «Потёмкине», требуя скорее выделить ему надёжных людей. Своих сослуживцев Кашуба откровенно боялся и всю надежду возлагал на «карательный отряд» с «Потёмкина», который привёл бы в чувство колеблющийся «Георгий».

Тем временем кондукторы «Георгия», понимая, что теперь они в открытой конфронтации с мятежниками, собрались в кают-компании и выработали собственный план действий. Решено было утром завести корабль в Карантинную гавань и сдать его властям. Когда на «Георгий» прибыли Фельдман и Кулик, то остававшийся на «Георгии» за старшего матрос Дейнега сообщил им, что ситуация на броненосце сильно ухудшилась и команда выходит из повиновения. По воспоминаниям Безбаха, на «Георгии» было много матросов, призванных из запаса, у которых остались в Севастополе жёны и дети. Все они не желали и слышать о какой-то революции, а желали идти в Севастополь. Дейнега предложил срочно арестовать всех кондукторов во главе с боцманом Кузьменко, но так как свои арестовывать не будут, нужны каратели с «Потёмкина», и как можно скорее прислать потёмкинцев для «укрепления» команды специалистами с «Потёмкина».

А вот как ночует Фельдман на «Георгии Победоносце» по его же воспоминаниям: «Дейнега, мягко улыбнувшись, пожелал нам спокойной ночи. „А караул-то надёжен?“ — остановил его Кулик. „Да ничего ребята“, — не очень обнадёживающе звучал его ответ. Мы погасили свет, „Студент, а студент! — раздался из темноты голос Кулика. — Повернись-ка, не ровён час, штыком в живот пырнут“. Я лёг на живот. Так действительно было спокойнее».

Утром 18 июня с «Потёмкина» прислали новую агитационную команду в составе Березовского, врача Галенко, механика Коваленко, матросов Макарова и Скребнева для борьбы с контрой. Потёмкинцев встретили откровенно враждебно. Возбуждённые матросы не давали им даже выступать.

«Трудно сказать, — писал впоследствии в своих мемуарах Березовский, — чем бы всё это могло кончиться, но, увидев среди нас офицеров, часть матросов стала кричать: „Пусть офицеры скажут. Послушаем, господа, офицеров“. Доктор Галенко и тов. Коваленко протолкались вперёд, и матросы сразу же стихли. Рабская психология перед авторитетом „начальства“, очевидно, была ещё жива у многих, замуштрованных дисциплиной моряков». Первым выступил Коваленко. Он упрекнул георгиевцев в измене и призывал их поддерживать потёмкинцев, доказывая необходимость революции. После его речи часть матросов «Георгия» выразили согласие продолжать борьбу вместе с потёмкинцами. Но когда Коваленко спросил, что они хотят делать дальше, то услышал: идти в Севастополь и предъявить начальству свои требования.

Затем слово взяли сторонники возвращения в Севастополь. Они предложили подойти к Севастополю и вызвать вице-адмирала Чухнина для переговоров. Но когда их спросили, какие переговоры они собираются вести с адмиралом, то оказалось, что этого они не знают.

Пока матросы выступали и спорили, врач Галенко отошёл к кондукторам и заявил им: «Я на „Потёмкине“ больше не могу, всё равно меня там расстреляют» — и предложил заключить союз для борьбы с мятежом.

Намитинговавшись, матросы «Георгия» решили послать уже свою делегацию на «Потёмкин» для совместного обсуждения дальнейших действий, а до тех пор ничего не предпринимать. Успокоенные делегаты «Потёмкина» стали спускаться на катер. В этот момент к ним подошёл боцман Кузьменко и заявил: «Наша комиссия к вам не поедет, ей там делать нечего. Мы всё равно в 12 часов снимемся с якоря». Непонятно почему, но ни Березовский, ни Фельдман не отреагировали на слова георгиевского боцмана. Скорее всего они просто проголодались, а на «Георгии Победоносце» их к столу никто не пригласил. Это была ошибка и ошибка непоправимая. Из документов следствия известно, что с ними отправился и один из участников заговора, комендор Юрченко, чтобы узнать, заряжены ли орудия на «Потёмкине».

Едва делегация успела вернуться и доложить о результатах поездки, как на «Потёмкин» прибыла комиссия с «Георгия». Георгиевцы сообщили о положении на их броненосце. Обе комиссии решили арестовать кондукторов «Георгия» и перевести на него часть потёмкинской команды. Затем георгиевцы вернулись на свой корабль. Вместе с ними отправилась очередная делегация «Потёмкина», чтобы ещё раз до приезда потёмкинского караула убедить матросов в необходимости ареста кондукторов. Делегация состояла из 10 человек во главе с врачом Галенко. С ними вернулся на свой броненосец и Юрченко, известивший заговорщиков о состоянии боевой готовности «Потёмкина».

Одновременно с выяснением отношений с «Георгием Победоносцем» потёмкинцы направили делегацию и к командующему войсками для переговоров о покупке лекарств, перевязочных средств, провизии и угля. Генерал Каханов отказался удовлетворить требования матросов в угле и провизии, разрешив доставить в порт только медикаменты. Тогда потёмкинцы заказали было провизию в селе Дофиновка под Одессой. Но казачьи патрули конфисковали провизию и не пустили матросов на берег.

Одновременно потёмкинцы захватили в порту пароход «Пётр Регир». На нём находилось более 100 тысяч пудов угля. «Наша команда, — вспоминал Березовский, — с такой поспешностью таскала мешки и ссыпала их, так дружно кипела работа, что едва ли что-нибудь подобное наблюдалось при грозном Голикове».

Около полудня к командующему войсками прибыла новая делегация с «Потёмкина». Она потребовала освобождения арестованных накануне потёмкинцев и доставки на броненосец провизии, угрожая в 21 час начать бомбардировку города.

В документе говорилось: «Третьего дня [16-го июня], после похорон матроса Вакуленчука, не возвратились с берега трое наших товарищей… кроме того, в тот же день не вернулись с берега ещё трое матросов, посланных нами в город за покупкой мяса… По имеющимся у нас сведениям, все эти матросы арестованы полицией и заключены под стражу. Ввиду этого мы требуем немедленного их освобождения и беспрепятственного возвращения на судно. Далее мы требуем: 1. Доставки для всей команды необходимой провизии, угля, воды и пр. запасов. 2. Освобождения из тюрем всех политических как борцов за народное дело, за которое готовы сражаться и мы. 3. Немедленного очищения города от войск, передачи его во власть населения и свободного вооружения всего города. 4. Мы же после этого будем добиваться установления Народного Правления как в городе, так и по всей России. В заключение мы заявляем, что если хоть одно из наших требований не будет удовлетворено в течение 24 часов, то мы приступаем к бомбардировке города и захвату его… И тогда мы снимаем с себя всякую ответственность за невинные жертвы, — они падут на вашу зачерствелую совесть. Команда революционной эскадры, состоящей из броненосцев — „Князь Потёмкин Таврический“, „Георгий Победоносец“, миноносца № 267 и госпитального судна „Веха“».

Если первый пункт ещё был как-то реален для выполнения, то все другие были явной провокацией. Ни командир Одесского гарнизона, ни командующий Одесским округом эти пункты исполнить не могли. В воздухе запахло бомбардировкой.

Рано утром Матюшенко тайком ездил в город, якобы для посылки жене убитого им командира «Потёмкина» тысячи рублей «в виде пенсии» (что само по себе уже кощунственно!), а на самом деле переговорить с местными солдатами о поддержке броненосца, собрать данные о положении в Одессе. Он успел переговорить с солдатами разных полков, которые якобы сообщили ему о своей готовности присоединиться к восстанию, если матросы продолжат бомбардировку и помогут солдатам. Но к каким полкам принадлежали эти солдаты, Матюшенко так и не понял.

Матюшенко, по словам Фельдмана, разыграл славный «номер». Он пошёл посмотреть расположение правительственных войск, а когда его остановили, объявил, что команда «Потёмкина» назначила пенсию вдове убитого ею капитана 1-го ранга Голикова и он просит передать ей тысячу рублей — первый взнос за первое полугодие. Может для Фельдмана совершённое Матюшенко действительно кажется остроумным и смешным «номером», но для меня это не что иное, как самое циничное издевательство палача капитана 1-го ранга Голикова над его вдовой.

Тем временем врач Галенко, узнав о решении обеих комиссий арестовать кондукторов «Георгия», решил действовать. Он достаточно быстро смог договориться с потёмкинскими кондукторами о сигнале к началу выступления, который будет подан с борта «Георгия». По прибытии на «Георгий Победоносец» Галенко объявил матросам о решении совместного совещания бомбардировать Одессу и арестовать кондукторов. Однако о причинах такого решения он ничего не сказал, и его выступление взбудоражило команду. Георгиевцы наотрез отказались стрелять по Одессе и выдать своих кондукторов потёмкинскому караулу на расправу. После этого Галенко сообщил команде «Георгия», что команда «Потёмкина» тоже хочет прекратить бунт, но боится расправы со стороны Матюшенко и его подручных. За эти слова историки приклеили Галенко ярлык предателя и провокатора. На самом же деле младший врач «Потёмкина» оказался весьма смелым человеком, ну а то, что рассказал георгиевцам о реальной обстановке на «Потёмкине», соответствовало действительности. Бывшие вместе с Галенко на «Георгии» потёмкинские активисты кинулись прикончить своего врача, но ему удалось убежать от них, а команда «Георгия» отказалась выдать врача на расправу разъярённым матюшенковцам.

В это время сигнальщики на «Георгии» увидели, как на «Веху», подошедшую к борту «Потёмкина», переходят вооружённые матросы. Это Матюшенко решил больше не церемониться и захватить союзнический броненосец силой. И командир «Георгия» боцман Кузьменко решил действовать. Вначале осторожно выбрали якорь, но только до уреза воды, чтобы он не был виден с «Потёмкина», одновременно надёжные кондуктора и матросы захватили машину, вытащили из стоящих в пирамидах винтовок затворы и разобрали замки орудий. Как только всё было готово, Кузьменко передал в машину: «Вперёд полный!»

Р.М. Мельников в своей книге «Броненосец „Потёмкин“» пишет: «Безответными остались и раздававшиеся в разных местах призывы „бить изменников“ — момент для воздействия на команду был упущен. Рассеянные сигналом тревоги по постам и отсекам, утратившие столь ободряющее на митингах чувство локтя товарища, матросы перестали быть той живо реагирующей массой, обращаясь к которой можно было возбудить революционный энтузиазм и смести предателей. Не удалось, как к этому призывали кочегары М.И. Волков, А.В. Гиль и А.С. Бутрин, потопить или взорвать корабль. Не сумели овладеть положением и находившиеся на борту потёмкинцы — хорошо организованные контрреволюционеры по приказанию Галенко вытеснили их из рубки, кочегарных и машинных отделений».

Сообщение вахтенного матроса, что «Георгий» выбирает якорь, стало для потёмкинцев громом среди ясного неба. Матюшенко с окружением выскочили на палубу. В это время «Георгий Победоносец» уже дал ход. На нём подняли сигнал: «Иду в Севастополь» и «Прошу позволения сняться с якоря!»

Потёмкинцы были застигнуты врасплох, так как почти вся команда была занята погрузкой угля и не была готова к открытию огня. Стремясь выиграть время, с «Потёмкина» ответили: «Ясно вижу», а затем просигналили: «Подождать 15 минут и следовать в Севастополь вместе».

Затем Галенко передал семафором на «Потёмкин», что желает переговорить с одним из боцманов, в надежде подать сигнал к восстанию на самом «Потёмкине». Но ему такой возможности уже не дали.

«Георгий» прошёл вдоль правого борта «Потёмкина» на выход из гавани. На «Потёмкине» подняли новый сигнал: «„Георгию Победоносцу“ стать по диспозиции». На это Кузьменко приказал лишь увеличить ход. Успокаивая команду, он заявил, что «Потёмкин» тоже идёт в Севастополь, но разрешил им идти первыми. Когда стало понятно, что «Георгий» идёт сдаваться властям, на его палубе начался настоящий рукопашный бой между бывшими на борту «Георгия» потёмкинцами и местными матюшенковцами с одной стороны и остальной командой. Дрались штыками и прикладами. Численный перевес был на стороне противников «Потёмкина», и вскоре все «сознательные» матросы вынуждены были отступить. «Георгий Победоносец» вышел из Одесской гавани и направился в открытое море.

На «Потёмкине» пробили боевую тревогу, развернули башни главного калибра в сторону «Георгия», подняли боевой красный флаг «Наш» и сигнал «Буду стрелять».

На «Георгии» началась паника. Броненосец развернулся и стал снова входить в гавань. В этот момент к его борту подошёл лоцманский катер и предложил Кузьменко следовать за ним. Вбежавшие на мостик Кашуба, Бородин и Дейнега снова попытались захватить управление кораблём, но были оттеснены. Идя за катером, Кузьменко ввёл броненосец в порт и отдал якорь у Платоновского мола. После этого 15 кондукторов во главе с Кузьменко перебрались на лоцманский катер для следования на берег. С собой боцман взял кормовой флаг «Георгия».

Бывшие на «Георгии» потёмкинцы, спустили шлюпку, чтобы идти за помощью. С ними отправились: Волков, Кашуба и Силкин. Прибыв на «Потёмкин», Кашуба сразу же призвал расстрелять собственный корабль, на котором ему не удалось стать вожаком. Но стрелять по «Георгию Победоносцу» матросы «Потёмкина» отказались, зная, что и те в долгу тоже не останутся.

Уход «Георгия Победоносца» явился переломным моментом всей потёмкинской эпопеи. На самом деле ничего страшного не произошло, и при грамотных и энергичных действиях «Георгий» ещё можно было вернуть, высадив на него вооружённый десант, тем более что после убытия кондукторов там снова царил полный разброд. Но впечатление, которое произвёл уход «Георгия», было столь велико, что на «Потёмкине» растерялись, а потом там тоже началась самая настоящая паника. «По всему кораблю, — вспоминал впоследствии бывший потёмкинец Токарев, — внезапно пронёсся крик: „Идём в Румынию!“ Тогда из нас никто не мог понять, откуда исходит этот призыв, и лишь позднее выяснилось, что эту подлую мысль подал жалкий трус командир Алексеев». Остановить начавшуюся панику ни Матюшенко, ни его сторонникам так и не удалось.

Из воспоминаний И. Лычёва: «По всему кораблю внезапно пронёсся крик: „Идём в Румынию!“ Тогда из нас никто не мог понять, откуда исходил этот провокационный призыв. И лишь позднее мы выяснили, что эту подлую мысль подал жалкий трус Алексеев. Наши попытки остановить панику, успокоить команду оказались бесплодными. Матросов точно загипнотизировал этот вопль. „Идём в Румынию… в Румынию…“ — слышалось везде, от капитанского мостика до машинного отделения… „Потёмкин“ вышел в море, убегая от неведомой опасности».

18 июня около 17 часов «Потёмкин» выбрал якорь и взял курс к берегам Румынии, бросив своих сторонников на «Георгии» на произвол судьбы. За ним последовала верная миноноска № 267.

Тем временем кондуктора «Георгия» были доставлены к градоначальнику. Не разобравшись в происшедшем, градоначальник сообщил командующему округом, что «Георгий Победоносец» посажен на мель, а команда желает сдаться. Это была неправда. Корабль на мели не сидел, а команда всё дралась между собой, выясняя отношения, но никому сдаваться пока не собиралась. Однако именно с этого сообщения одесского градоначальники и родилась легенда о посадке «Георгия Победоносца» на мель, встречающаяся повсеместно почти во всех статьях о восстании на «Потёмкине».

Затем одесское начальство наконец-то выяснило, что «Георгий» вовсе не стоит на мели, а среди его команды всё ещё кипят страсти, к кому присоединяться. К памятнику Ришелье подтянули артиллерию, а на сам броненосец — пехотный батальон. На этом страсти на «Георгии Победоносце» улеглись, и генерал Коханов мог с чистой совестью телеграфировать в Петербург о сдаче броненосца властям. На телеграмму Николай наложил следующую резолюцию: «После самого скорого следствия и полевого суда надо привести приговор в исполнение перед всей эскадрой и городом Одессой».

20 июня в Одессу прибыли командир и офицеры «Георгия». На броненосце сразу же было арестовано 68 активных мятежников. В момент отправки арестованных один из них, машинный квартирмейстер Гуляев, вырвался из рук конвоиров и, бросившись в воду, чтобы бежать, утонул.

Начальник одесского жандармского управления — в Департамент полиции, 20 июня 6 ч. 24 м. дня: «Сегодня около шести часов утра прибыли из Николаева на „Эриклике“ офицеры „Георгия“. Побывав на броненосце, где экипаж встретил их приветствием, они подняли на броненосце флаг, отправились командующему войсками, прося дать войска для ареста бунтовавшей части экипажа „Георгия“, возвратились на броненосец, откуда снято шестьдесят семь бунтарей… В порт пришёл из Севастополя контрминоносец „Стремительный“, имея приказание разыскать „Потёмкина“ и взорвать его; у „Стремительного“ нет ни одного матроса, вся команда состоит только из офицеров. По окончании нагрузки угля и провизии „Стремительный“ отправился для выполнения возложенного на него поручения…»

В это время на броненосце «Георгий Победоносец» команда была вновь приведена к присяге. Отслужили молебен. Многие с искренним раскаянием молились и плакали. Матросы сами помогли выявить зачинщиков — семьдесят человек. Их свезли на берег и взяли под стражу.

Но потеря «Георгия» была не единственной для «Потёмкина». Помимо броненосца, Матюшенко исключительно по собственному недоумию потерял и транспорт «Веха». Перед бегством из Одессы с «Потёмкина» приказали «Вехе» грузить уголь с парохода «Пётр Регир» и следовать за ними. В 20 часов 20 минут «Веха» закончила погрузку и около 21 часа отошла от транспорта. К этому времени «Потёмкина» уже и след простыл. Матюшенко и компания бежали из Одессы так спешно, что даже забыли оповестить «Веху» о своём маршруте. Не зная, куда он направился, «Веха» взяла курс на Очаков. Там «Веха» сдалась властям. Любопытно, что никого из собственных активистов команда «Вехи» так и не выдала, зато все, как могли, поносили «кровожадного Матюшенко», который всё время призывал их прикончить своих офицеров.

Уход «Потёмкина» из Одессы был далеко не триумфальным, как его недавний приход. Тогда появление мятежного броненосца вызвало определённый ажиотаж, теперь же всем было на него глубоко наплевать. Уход «Потёмкина» из Одессы был самым настоящим бегством. Об этом говорит хотя бы такой факт. Совершив весьма недальний переход в Констанцу, на «Потёмкине» начались большие проблемы с углём. А ведь он вроде бы грузился углём со специального угольного транспорта! Почему же не догрузился, ведь никто этому вроде бы не мешал и никакой реальной опасности для него в Одессе не было? А потому, что, увидев сдачу «Георгия», потёмкинцы в панике побросали мешки с углём, развели пары и дёрнули из Одессы куда глаза глядят, не предупредив даже верную им «Веху». Поразительно, но если на «Георгии» всё время панически боялись «Потёмкина», то на «Потёмкине» напоследок перепугались «Георгия» ещё больше! Вот тебе и герои!

А БЫЛИ ЛИ ВООБЩЕ БОЛЬШЕВИКИ НА «ПОТЁМКИНЕ»?

Бегство «Потёмкина» из Одессы сорвало и далекоидущие планы вождя партии большевиков В.И. Ленина. Дело в том, что находившийся в это время в эмиграции в Швейцарии Ленин, узнав о восстании на «Потёмкине», срочно направил в Одессу для «политического руководства восстанием» лично преданного ему большевика Васильева-Южина, который вспоминал впоследствии, как Ленин, напутствуя его перед отъездом, сказал: «Задания очень серьёзные. Вам известно, что броненосец „Потёмкин“ находится в Одессе. Есть опасения, что одесские товарищи не сумеют как следует использовать вспыхнувшее на нём восстание. Постарайтесь во что бы то ни стало попасть на броненосец, убедите матросов действовать решительно и быстро. Добейтесь, чтобы немедленно был сделан десант. В крайнем случае, не останавливайтесь перед бомбардировкой правительственных учреждений. Город нужно захватить в наши руки. Затем немедленно вооружите рабочих и самым решительным образом агитируйте среди крестьян. На эту работу бросьте возможно больше наличных сил одесской организации. В прокламациях и устно зовите крестьян захватывать помещичьи земли и соединяться с рабочими для общей борьбы. Союзу рабочих и крестьян в начавшейся борьбе я придаю огромное, исключительное значение».

«Владимир Ильич явно волновался и, как мне тогда казалось, несколько увлекался, — пишет в своих мемуарах далее Васильев-Южин. — В таком состоянии я раньше никогда не видел его. Особенно меня поразили, и, каюсь, очень удивили тогда, дальнейшие его планы, расчёты и ожидания.

— Дальше необходимо сделать всё, чтобы захватить в наши руки остальной флот. Я уверен, что большинство судов примкнёт к „Потёмкину“. Нужно только действовать решительно, смело и быстро. Тогда немедленно посылайте за мной миноносец. Я выеду в Румынию.

— Вы серьёзно считаете всё это возможным, Владимир Ильич? — невольно сорвалось у меня.

— Разумеется, да! Нужно только действовать революционно и быстро. Но, конечно, сообразуясь с положением, — твёрдо и уверенно повторил он».

Васильев-Южин примчался в Одессу утром 20 июня, но, увы, «Потёмкина» там уже не было.

И всё же любопытно, насколько реальны были планы Ленина?

Допустим, Васильев-Южин застал бы «Потёмкин» в Одессе. Что произошло бы дальше?

Начнём с того, что не факт, что его сразу бы приняли на «Потёмкине» с распростёртыми объятиями, к тому же признали в нём начальника! К этому времени на мятежном броненосце уже сформировался свой триумвират: Березовский-Матюшенко-Фельдман, который делиться властью, с неким примчавшимся эмигрантом вряд ли бы пожелал. Вспомним, как обстреляли из винтовок пытавшегося прибыть на «Потёмкин» Губельмана-Ярославского, также метившего в вожаки мятежа. Что касается Фельдмана и Березовского, то в любви к большевизму они на самом деле признались лишь после октября 1917 года, когда большевики стали правящей партией и пребывание в их рядах сулило большие выгоды. До этого же одесские друзья «огинались» то в Бунде, то в эсерах. Матюшенко же вообще «по жизни» ненавидел всяких там интеллигентов.

Но допустим, что Васильев-Южин добрался бы до Одессы, взобрался на палубу броненосца, в публичной речи доказал несостоятельность Фельдмана и Березовского и захватил власть на «Потёмкине». Что же было бы дальше?

Много ли мог сделать и В.И. Ленин, севши в Румынии на миноноску? При всём уважении к его гениальности и предприимчивости, в успехе данного мероприятия я глубоко сомневаюсь. Ленин не знал флота, а флот не знал его, и, думаю, мало бы кто пошёл за каким-то швейцарским эмигрантом. Если же принять во внимание таких помощников, как Матюшенко, то, может быть, сама судьба уберегла Ильича от этой авантюры. Всю абсурдность затеи, видимо, понял, приехав в Одессу и разузнав подробности о «Потёмкине», и сам Васильев-Южин. Не зря в своих воспоминаниях относительно ленинской затеи он употребляет такие осторожные, но предельно понятные выражения, как «Владимир Ильич явно волновался и, как мне тогда казалось, несколько увлекался», «в таком состоянии я раньше никогда не видел его»… Как знать, может быть, на самом деле Васильев-Южин специально не очень-то торопился в Одессу, понимая, что ничего путного из ленинской затеи не получится.

А может быть, Васильев-Южин мог бы попытаться захватить власть на броненосце, опираясь на матросов-социал-демократов (о настоящих большевиках на флоте в тот момент вообще не могло быть и речи!), да и были ли таковые? Участие социал-демократов в потёмкинских событиях — это очень тёмная тема. Матросы социал-демократы броненосца (если они там были на самом деле), как пишут историки, не желали восстания и делали всё, чтобы его не допустить, но их фактически сразу же отстранили от руководства, и восстание всё-таки произошло. Почему не хотели выступать социал-демократы? Почему они оказались в меньшинстве (если они вообще были на «Потёмкине») и были вынуждены в конце концов подчиниться обстоятельствам? Сколько их было на самом деле? Кто их переборол и почему? Точных данных по социал-демократам «Потёмкина» нет. В разных исторических трудах называются самые разные составы социал-демократической ячейки броненосца, как по количеству, так и по персоналиям. К примеру, если в одних трудах Вакуленчук фигурирует лишь как член «Централки», то в других он социал-демократ, а в некоторых даже большевик. Разумеется, что в своих воспоминаниях, написанных после 1917 года, почти все бывшие потёмкинцы дружно пишут, что они как есть были идейными большевиками. Думается, что если бы к власти пришли эсеры, они столь бы дружно задним числом причисли себя и к ним. Документально же проверить фактическую принадлежность того или иного матроса к конкретной революционной организации не представляется возможным. Именно поэтому историки и сочиняют то, что им нравится, придумывая несуществующие организации и их многочисленных членов.

Б.И. Гаврилов своей книге «В борьбе за свободу» пишет: «Исследование материалов восстания на „Потёмкине“ показывает, что команда с первых его минут разделилась на три группы: участников восстания, его противников и колеблющихся. В источниках названо 129 активных участников, из них 29 были социал-демократами. Выявленное количество членов РСДРП можно считать полным, принимая во внимание слова одного из участников восстания: „Нас здесь 30 революционеров, 30 социал-демократов“».

Двенадцать членов РСДРП (кроме погибшего Г.Н. Вакуленчука), судя по воспоминаниям потёмкинцев, были большевиками (П.В. Алексеев, С.А. Денисенко, И.А. Дымченко, М.М. Костенко, В.П. Кулик, И.А. Лычёв, А.В. Макаров, В.З. Никишкин, Е.К. Резниченко, А.Г. Самойленко, И.С. Спинов, Е.С. Шевченко). Фракционная принадлежность остальных неизвестна. Н.П. Рыжий вспоминал: «В различии между большевиками и меньшевиками не все из нас разбирались в то время». Но, несмотря на недостаточную теоретическую подготовку, социал-демократы «Потёмкина» выполняли решения III съезда РСДРП и «Централки», а, следовательно, и сами находились на большевистских позициях.

К группе активистов восстания примыкала группа рядовых участников (около 150 человек), которым классовый инстинкт подсказал выбор революционного пути. Вместе с активными участниками они составили революционное ядро в 300 человек, охарактеризованное секретарём Одесского комитета РСДРП Л.М. Книпович как «вполне сознательное». Большинство участников восстания являлось матросами технических специальностей, что характерно для революционного движения на флоте.

Распространённое в литературе мнение о наличии в команде членов партии эсеров не соответствует действительности. Матросы с эсеро-анархистскими взглядами на «Потёмкине» были, к ним относился и руководитель восстания А.Н. Матюшенко. Однако связей с эсеровскими организациями матросы не поддерживали, о чём свидетельствуют отсутствие упоминаний об этом в эсеровской печати и отказ потёмкинцев принять делегата Одесского комитета социалистов-революционеров.

Материалы о восстании свидетельствуют, что его политическая программа являлась программой большевистской «Централки», программой III съезда РСДРП. Частично она отражена в обращениях и прокламациях потёмкинцев. Эти документы были рассчитаны на самые широкие слои народа, вероятно, поэтому в них отразилась лишь программа-минимум РСДРП: свержение самодержавия и созыв учредительного собрания, а также борьба против войны, за мир. Поскольку обращения и воззвания, как и все решения судовой комиссии, должны были утверждаться общим собранием команды, можно считать их выражением воли всего экипажа, в том числе и малосознательных матросов. Это свидетельствует об успехах социал-демократов в политическом воспитании членов команды «Потёмкина».

Исследование программы действий восставших показывает, что она соответствовала общему плану «Централки» по захвату Черноморского побережья и провозглашению республики. Этот план потёмкинцы в дальнейшем дополнили предъявлением ультиматума царскому правительству.

К группе колеблющихся относились в основном новобранцы, составлявшие более половины экипажа (около 400 человек). Уровень революционности этой части команды был невысоким. Один из колеблющихся, матрос Л.И. Летучев, вспоминал:

«Восстание на броненосце „Потёмкин“ застало меня врасплох, и оно поразило меня как громом, и я не знал, что делать, к какой из сторон присоединиться… Я не был против восстания и не был „за“, потому что не понимал и не разбирался в нём. Я честно отбывал свой долг по службе, слушался новой власти, честно нёс вахту в машинном отделении, ходил регулярно на митинги и собрания, слушал ораторов, меня интересовали горячие речи и призывы, но разобраться во всём этом я не мог… Окружающие меня старые матросы были поглощены революционными событиями, а такие, как я, новобранцы, сами ничего не понимали и нуждались в помощи и разъяснении […]

[…] Группа противников восстания была относительно немногочисленна и состояла из 10 кондукторов и 60–70 матросов, в основном новобранцев. Оформленной организации эта группа создать не успела, но наиболее активные её члены, сознательные враги восстания — кондукторы и часть матросов, — устраивали тайные сходки. Возглавлял контрреволюционеров прапорщик Д.П. Алексеев, назначенный потёмкинцами командиром корабля. Группа вела активную агитацию, занималась провокациями и вредительством».

Итак, из 746 человек команды в восстании активно участвовали около 280–300, неустойчивую позицию занимали около 400 человек и около 70 человек являлись противниками восстания. Революционные матросы знали многих контрреволюционеров и могли бы применить к ним решительные меры, не ограничиваясь агитацией на митингах. Однако они не сделали этого. Правда, они постановили избавиться от главных врагов — кондукторов, но это решение, принятое уже в конце восстания, не было исполнено. Тем самым оказались не осуществлены рекомендации «Централки» по ликвидации контрреволюционных элементов.

Для руководства восстанием и управления броненосцем потёмкинцы, по предложению А.Н. Матюшенко, выбрали из своей среды комиссию из наиболее авторитетных, технически грамотных и преданных общему делу товарищей. Кандидатуры для утверждения по списку, составленному социал-демократами, предлагал команде В.П. Кулик. Точный состав комиссии неизвестен, А.П. Березовский определял число её членов в 22–25 человек, К.И. Фельдман — в 32, С.Ф. Найда и некоторые другие — в 15, а П.П. Гришин считал, что состав комиссии доходил до 36 человек. Столь значительное расхождение вызывается тем, что на заседаниях комиссии обычно присутствовали не только её постоянные члены, но и многие другие политически активные матросы, формально не входившие в состав комиссии.

По наблюдениям поручика Коваленко, на «Потёмкине» «…людей решительно настроенных, готовых стоять до конца, было человек полтораста, между ними душ пятьдесят были, кроме того, люди совершенно сознательные и более или менее развитые… Явно враждебных революционному направлению было душ семьдесят во главе с кондукторами и, пожалуй, прапорщиком Алексеевым. Остальная часть команды, хотя и была… в общем, проникнута революционным настроением, однако совершенно не была воспитана в этом направлении и потому являлась элементом весьма неустойчивым».

Во второй половине восьмидесятых в научных публикациях стали понемногу признавать факт того, что социал-демократическая организация на броненосце была не столь большой и влиятельной, как об этом писалось ранее. ЦК РСДРП (большевиков), оказывается, вообще ничего не знало о событиях на «Потёмкине». Для проживавшего в Женеве Ленина они были полной неожиданностью. О восстании на броненосце руководитель большевистского крыла РСДРП узнал из газет. Согласно научным работам последних лет уже признано, что на «Потёмкине» всем заправляли вовсе не социал-демократы, а эсеры и анархисты. Но и о них известно крайне мало. Да что говорить о принадлежности матросов к каким-то конкретным партиям в 1905 году, когда даже после февраля 1917 года на кораблях Балтийского флота иные активисты «на всякий случай» состояли одновременно в трёх и более партиях.

Да что там партийный состав матросов на кораблях, если до сегодняшнего дня историки не могут разобраться даже с определением процента революционности того или иного корабля. Дело в том, что сама методика подсчёта процента революционности на кораблях российского флота в советское время была весьма оригинальной. Автору о ней поведал его старый сослуживец по Балтийскому флоту доктор исторических наук капитан 1-го ранга М. Елизаров, который защищался именно по данной тематике. Оказывается, официально признанным считался подсчёт по дисциплинарным ведомостям, которые ежеквартально отсылались с кораблей в вышестоящие штабы. Историкам было велено считать всех нарушителей дисциплины и, исходя из их количества, определять процент революционных матросов. Вне всякого сомнения, что среди пьяниц и самовольщиков вполне могли быть и идейные борцы с самодержавием, но, как показывает личный опыт тридцатилетней службы на флоте, подавляющее большинство пьёт, убегает со службы и дебоширит вовсе не по идейным соображениям. Но у мужей науки считали так: коль каждый пьяница и самовольщик своим поведением объективно подрывал устои дисциплины царского флота, значит, в более широком смысле он подрывал и устои самого царизма. Вывод: каждый из оных являлся настоящим революционером, может даже сам того и не подозревая. А потому всех, кто пытается сложить себе мнение из вычисленных историками процентов революционности матросов на том или ином броненосце, призываю быть весьма осторожными. С таким же успехом эти проценты могут служить основанием для вычисления процента горьких пьяниц в российском флоте. Так, на том же Черноморском флоте самой революционной (по данной методике подсчёта) считалась команда броненосца «Екатерина Вторая». Однако и в июньских (потёмкинских), и в ноябрьских (очаковских) событиях 1905 года она никакого участия не принимала. Почему? Да, может, именно потому, что вся революционность там определялось количеством алкоголиков и дезертиров? Не обошла методика подсчёта революционных матросов и «Потёмкин». Известно, что ещё в 1903 году на ещё находящемся в постройке «Потёмкине» матрос-плотник Констальский напал на боцмана Иващука и тяжело ранил его топором. Преступление, казалось бы, чисто уголовное, но и ему придали революционный окрас: раз плотник боцмана по голове топором саданул, значит, виноват боцман, так как любой боцман царского флота заведомая шкура и сволочь, и он неправильно формулировал перед плотником его трудовые задачи. Вывод: плотник Констальский настоящий революционный матрос, топор — оружие пролетариата, а покушение на убийство — протест против социального неравенства. Эх, если бы плотник Констальский дожил со своим топором на «Потёмкине» до июня 1905 года, вот бы где нашлось для него революционной работёнки…

Подводя итог четырёхдневному «одесскому этапу» эпопеи «Потёмкина», можно сказать, что, несмотря на временные успехи (присоединение «Георгия Победоносца»), он закончился полным поражением и паническим бегством. По сути, с этого момента «Потёмкин» уже реальной угрозы ни для кого не представлял, так как в душах его матросов уже поселился страх за совершённое, апатия и неверие в успех начатого дела.

РУМЫНСКИЙ ЛЯП

По выходе из Одессы судовой комиссии «Потёмкина» с большим трудом удалось восстановить порядок на корабле. На «Потёмкине» снова (в который уже раз!) практически начался бунт против компании Матюшенко. Команда не желала больше бунтовать и хотела идти с повинной в Севастополь. Разумеется, это не входило в планы Матюшенко. Может, кого-то там бы и простили, но его однозначно в Севастополе ждала петля. Поэтому с несогласными матросами члены судовой комиссии расправились круто. Только страх матросов перед безжалостным «товарищем Афанасием» помог как-то спасти ситуацию. Утром 19 июня члены комиссии собрались на заседание для обсуждения создавшегося положения и плана дальнейших действий. Заседание вёл матрос Дымченко. Во всех своих бедах члены комиссии обвинили предателей с «Георгия» и своих кондукторов во главе с Алексеевым. Члены комиссии постановили при первой возможности высадить кондукторов на берег вместе с Алексеевым. Есть сведения, что Матюшенко высказался за казнь предателей, но так как мятеж уже шёл на спад и все уже думали, что будет с ними потом, это предложение не прошло. Чтобы ужесточить власть на корабле и сосредоточить её в самых надёжных руках, Фельдман предложил избрать исполнительный комитет в составе Матюшенко, Костенко и Резниченко для централизованного руководства и управления броненосцем. Комитет должен был «выполнять роль командира и отчитываться в своих действиях перед комиссией».

Потом был обсуждён вопрос о цели похода. После недолгих споров решили идти в Румынию и попытаться достать там угля, воды и провизии. Кроме того, рассчитывали получить из иностранных газет сведения о ситуации в Севастополе, а вдруг там началось восстание? Кроме этого матросов заставили добровольно-принудительно сдать все свои сбережения в общую кассу.

Обсудила комиссия и вопрос о флаге. Вопрос был действительно непростой, под каким знаменем нести свободу народам? Ещё в начале мятежа некоторые горячие головы предлагали поднять над «Потёмкиным» красный флаг, но более осторожные их не поддержали. И правильно сделали, так как по всем международным законам красное полотнище считалось пиратским флагом. Корабль, поднявший его, сразу же выпадал из правового международного поля, и с ним следовало поступать как с пиратским судном, т.е. военный корабль любого государства, встретив пирата, должен был его уничтожить.

Читатель, может быть, вспомнит знаменитого премьер-министра Англии лорда Чемберлена, заявившего в начале 20-х годов, что любой корабль Советской России под красным флагом является пиратским и подлежит обязательному уничтожению. Тогда заявление лорда вызвало в СССР большой резонанс, писались плакаты с кукишами и лозунгами: «Наш ответ Чемберлену!», «Лорду в морду!» и т.д. Формально лорд был, однако, прав, но в это время за спиной у судов под красными флагами уже был СССР, вступивший в полосу международного признания. Поэтому вскоре статья о пиратских красных флагах была без лишнего шума из международного морского права изъята, и красные флаги более уже никого не раздражали. Но в 1905 году ситуация была, как мы понимаем, совершенно иная!

Именно поэтому «Потёмкин» до этого и ходил под своим старым Андреевским флагом. Почему Матюшенко, Фельдман и Березовский пошли на такую провокацию, понять сложно. Мне думается, что не от большого ума. В своих воспоминаниях они писали, что просто хотели поднять дух команды. Не знаю уж, как поднялся дух команды, но международный приговор они новым флагом себе подписали. На громадном куске кумача корабельные маляры Старцев-Шишкарёв и Сучкин написали с одной стороны «Свобода, равенство и братство», а с другой — «Да здравствует народное правление!». Надпись предложил Березовский. Знамя натянули на деревянную раму и подняли к гафелю, чтобы его издалека могли видеть проходящие суда. Надписи, разумеется, издалека прочитать было почти невозможно, однако, цвет флага говорил сам за себя… Так была сделала ещё одна ошибка, почти фатальная!

Шифрованные телеграммы Департамента полиции — губернаторам и градоначальникам в Симферополь, Херсон, Екатеринослав, Ростов-на-Дону, Новороссийск, Батум, Керчь, Тифлис, Новочеркасск, 17 июня: «Побережью Чёрного моря ходит броненосец „Потёмкин“, команда коего взбунтовалась, перебила офицеров, грозит бомбардировать целях восстания, уже исполнила угрозу Одессе… Остальные суда эскадры, вышедшей вместе „Потёмкиным“ из Севастополя, неизвестно где. Признаётся необходимым предупредить вас ввиду наличности вашем ведении портов побережья».

Террор, установленный Матюшенко и его подельниками, был в эти дни особенно жесток. Оставшимся на корабле кондукторам сверхсрочникам ежедневно угрожали расстрелом. Не видя иного выхода, многие из них бросали в бутылках в море прощальные записки семьям в надежде, что те достигнут адресата. Одну из таких бутылок через пару дней ветер прибил в Каркинитский залив, где она была вскрыта.

То оказалось прощальное письмо потёмкинского шкипера Т. Зубченко: «Православные люди! Прошу сообщить и моей дорогой жене и деткам, что я умираю не от врага, а от руки своего брата. Был два раза на смертном одре, т.е. 14 июня и 16. По милости трюмного механика Коваленко, артиллерийского кондуктора Шопарева, старшего боцмана Мурзака я оставлен ещё на мучения и каждую минуту жду смерти, только не знаю, какова она будет. Дорогая Маруся, прошу, прости меня. Я умираю за Веру, Царя и Отечество. Крепко обнимаю предсмертной рукою, 19 июня 1905 г. Ответ не пиши, а похорони меня на севастопольском кладбище».

Письмо крайне интересное и говорит о том, что разделение на корабле на сторонников и противников мятежа на «Потёмкине» происходило всё же не по придуманной историками схеме: все матросы — революционеры, все сверхсрочники — контрреволюционеры. Сторонники мятежа, как и его противники, имелись среди всех категорий оставшихся на броненосце моряков. При этом противники продолжения мятежа постоянно испытывали на себе очень жёсткий, порой даже жестокий прессинг со стороны революционеров.

19 июня в 18 часов «Потёмкин» вошёл на рейд Констанцы. Обставлено это было со всей возможной торжественностью. Корабельный триумвират хотел продемонстрировать румынам знание военно-морского этикета. Отсалютовав 21 орудийным выстрелом (любопытно, что данный салют является государственным, но какое государство в данном случае представлял «Потёмкин», сказать сложно), броненосец стал на якорь. Вскоре на его борт поднялся комендант порта капитан-лейтенант Негру. Он явился на броненосец в сопровождении офицера и двух портовых чиновников. На палубе «Потёмкина» их встретил почётный караул из 30 человек и прозвучал новый артиллерийский салют. Матюшенко, Фельдман и Березовский старались соответствовать международному морскому этикету. Румынских представителей пригласили в кают-компанию, рассказали о восстании, вручили список необходимых броненосцу материалов и продовольствия. Негру обещал запросить разрешение на обслуживание корабля у правительства и дать ответ на следующий день. Одновременно он предложил потёмкинцам сдать броненосец румынским властям и высадиться на берег на правах политических эмигрантов, но матросы категорически отказались. Тогда Негру вместе с Матюшенко и ещё тремя потёмкинцами отправился в город заказывать провизию и материалы. Матросы проводили его криками «ура!» и новым салютом из 19 выстрелов. Знай, мол, наших!

После отъезда Негру потёмкинцам нанёс визит командир транспорта-стационера «Псезуапе» капитан 2-го ранга Банов. Увидев на броненосце Андреевский флаг и услышав салют, Банов подумал, что восстание подавлено. На счастье Банова, в момент его прибытия на броненосец там отсутствовал Матюшенко, а то бы не сносить ему головы! Матросы Банова не тронули, а только выпроводили его подобру-поздорову, пока не появился их вождь.

Матюшенко, сделав в городе необходимые заказы, заехал на румынский крейсер «Елизавета» за разрешением освещать ночью подходы к порту прожекторами «Потёмкина». Румынские офицеры разрешили, но опять начали уговаривать потёмкинцев сдаться. По словам Матюшенко, алчные румыны предложили ему продать броненосец Румынии. «Скажите сперва, за сколько вы продадите нам вашу „Елизавету“»? — якобы он им ответил. Слова Матюшенко полный бред, ибо никто никогда не стал бы предлагать такой сделки мятежникам, которые не имели на корабль по международному праву никаких прав. Об этом говорят и факты. Если Матюшенко предлагали продать броненосец, то почему он его впоследствии не продал во время следующего визита в Румынию. Вырученные огромные деньги бы весьма пригодились и ему и остальным матросам.

Затем Матюшенко, Березовский и Фельдман сразу же попытались захватить стоявший там стационером военный транспорт «Псезуапе». Командир транспорта капитан 2-го ранга Банов, узнав об этом, приказал развести пары и ночью ввёл транспорт в гавань. За ним устремился было миноносец № 267, но его остановили выстрелом с румынского крейсера «Елизавета». Попытка захвата корабля в чужом порту уже пахла не народным матросским бунтом против батюшки царя, а самым настоящим пиратством. Думается, что к этому времени «потёмкинский триумвират» вообще потерял чувство реальности. Раздосадованные одесскими потерями, они нахрапом попытались провернуть дело и в Румынии, но из этого ничего не получилось. Разумеется, допотопная «Елизавета» с её мелкокалиберными пушчонками, была «Потёмкину» не соперник. Но тут уже пахло международным скандалом. Ко всему прочему, над «Потёмкиным» красовалось огромное красное полотнище с цитатами Березовского, ни дать ни взять самый натуральный пиратский флаг. Правда, уже спустя несколько часов после прихода на «Потёмкине» красный флаг спустили и снова водрузили царский Андреевский, но, как говорится, у румын осадок остался. Теперь все европейские газеты пестрели заголовками, что русский мятежный броненосец в нарушение всех морских международных прав ходит под красным пиратским флагом и пытается захватывать корабли в иностранных портах. Это был уже скандал!

Историк пишет: «Расчехлённые орудия, наведённые на город, вызвали панику среди жителей Констанцы. Но румынское правительство распорядилось не оказывать бунтовщикам никакой помощи. Но что мог поделать начальник порта, если в его распоряжении имелось всего две канонерки с шестью орудиями, а против них… семьдесят шесть, из которых четыре 12-дюймовых. От их огня город в считанные минуты мог обратиться в руины. И всё же румыны проявили на переговорах выдержку. Они решительно отказались доставить на корабль столь необходимое продовольствие».

Похоже, что более умные и прагматичные Березовский с Фельдманом всё же поняли, что играют с огнём, и приструнили Матюшенко, так как понимали, что в Европе они должны выглядеть мучениками, а не разбойниками. После дикой выходки с попыткой захвата «Псезуапе» стало очевидно, что ловить в Румынии, собственно, нечего. Выдавать продукты, воду и уголь румынские власти наотрез отказались. За это их в советское время историки дружно порицали, и зря! На самом деле: кому надо из-за какого-то Матюшенко портить отношения с Россией? Единственно, что предложили местные власти, так это принять у команды броненосец для его последующей выдачи России, а самим потёмкинцам предоставить статус военных дезертиров. Разумеется, что военный дезертир — это совсем не узник совести и не политический страдалец, но всё же намного лучше, чем пират.

Чтобы хоть как-то успокоить насторожившуюся европейскую общественность, утром 20 июня Фельдман послал во все иностранные консульства пространное заявление с амбициозным заголовком «Обращение к цивилизованному миру», где пространно порассуждал о болях человечества и о свободах. Фельдман объявлял миру о начале революции в России и провозгласил восстание «Потёмкина» составной частью революционной борьбы: «И вот мы, КОМАНДА ЭСКАДРЕННОГО БРОНЕНОСЦА „КНЯЗЬ ПОТЁМКИН ТАВРИЧЕСКИЙ“, решительно и единодушно делаем этот первый великий шаг. Пусть все те братские жертвы рабочих и крестьян, которые пали от солдатских пуль на улицах и полях, снимут с нас своё проклятье, как их убийц. Нет, мы не убийцы, мы не палачи своего народа, а защитники его, и наш общий девиз: смерть или свобода для всего народа. Мы требуем немедленной приостановки бессмысленного кровопролития на полях далёкой Маньчжурии. Мы требуем немедленного созыва всенародного УЧРЕДИТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ на основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права. За эти требования мы единодушно готовы вместе с нашим броненосцем пасть в бою или добиться победы. Мы глубоко уверены, что честные граждане всех стран и народов откликнутся горячим сочувствием нашей ВЕЛИКОЙ БОРЬБЕ ЗА СВОБОДУ. ДОЛОЙ САМОДЕРЖАВИЕ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ!»

Что и сказать, обращение напыщенное и красочное, но, увы, весьма безграмотное, чего, к примеру, стоит только выражение: «пусть… братские жертвы рабочих и крестьян, которые пали от солдатских пуль на улицах и полях, снимут с нас своё проклятье, как их убийц». Братские жертвы снимут проклятье как их убийц! Вы что-нибудь поняли? Ну, ладно бы писали его неграмотные матросы, но профессиональный революционер Фельдман почему-то так и не выучил русского языка!

Более практичный Березовский озаглавил своё сочинение скромнее «Ко всем европейским державам», так сказать, сузив ареал влияния только до Европы, и попытался оправдаться в нём за пиратский налёт на «Псезуапе»: «Ко всем европейским державам. Команда эскадренного броненосца „Князь Потёмкин Таврический“ начала решительную борьбу против самодержавия. Оповещая об этом все европейские правительства, мы считаем своим долгом заявить, что мы гарантируем полную неприкосновенность всем иностранным судам, плывущим по Чёрному морю, и всем иностранным портам, здесь находящимся. Команда эскадренного броненосца „Князь Потёмкин Таврический“». К воззванию была приложена судовая печать, «накопчённая на свече». Европейские державы обещание «товарища Кирилла», однако, почему-то не успокоило. Уже через несколько дней в газете «Echo de Paris» появилось сообщение из Лондона, что «если „Потёмкин“ не будет захвачен, то английское правительство решило начать против него действия с согласия других держав. А Турция согласна пропустить для этой цели флот через Босфор». Это значило только одно — отныне «Потёмкин» объявлялся как пиратское судно в самый настоящий международный розыск. При этом для потёмкинцев в этом сообщении была и ещё опасность. Признание «Потёмкина» пиратским кораблём значило, что вся команда (по тому же английскому закону о пиратах) подлежали аресту и повешению именно как пираты.

К слову, Англия в таких случаях обычно не церемонилась и пиратские корабли атаковала. Примеры тому были. Так в мае 1877 года в чилийский порт Арика, где находилась английская станция, поступило известие: восставший перуанский монитор «Гуаскар» пытается преследовать и задерживать английские торговые суда. Причина та же, что и у потёмкинцев, — восставшим перуанским матросам нужен был уголь и продукты. Реакция англичан была однозначна — найти и уничтожить! Вскоре «Гуаскар» был настигнут у прибрежного городка Ило. Англичане атаковали мятежников. «Гуаскар» был тяжело повреждён и счёл за лучшее сдаться перуанским властям.

Надо ли говорить, что такой оборот дела был весьма неприятен для Матюшенко и его компании, после подобного путь им в Европу был бы заказан навсегда. Насколько была проинформирована о последних событиях остальная команда, в точности сказать сложно, но то, что она с каждым днём впадала во всё большее уныние — это факт.

Шифрованная телеграмма из Севастополя на имя командира Отдельного корпуса жандармов, 21 июня 1905 года: «За исключением „Ростислава“, „Двенадцати Апостолов“, настроение флотских команд вызывающее, тревожное… Возвратилось учебное судно „Прут“ из Николаева. На нём взбунтовавшаяся команда из-за пищи убила боцмана. Судно стоит под караулом. Рассказы о бунте „Потёмкина“ вернувшихся с него рабочих, бывших там для доделок, производят нежелательное влияние… Вчера объезжал суда возвратившийся главный командир, которым среди матросов царит сильное недовольство. Предполагают взорвать флотские пироксилиновые хранилища; поставлен к ним пехотный караул. Между портовыми рабочими толкуют об устройстве сочувственной демонстрации матросам, „Потёмкин“ по слухам в Кюстендже. Морские офицеры просят разрешения без участия матросов взорвать минами „Потёмкин“. Решения ещё нет. В городе жизнь нормальная».

К этому времени Российское общество пароходства и торговли прекратило движение судов по Чёрному морю. Вслед за ним австрийский «Ллойд» отменил пароходные рейсы Константинополь — Одесса. Чёрное море опустело.

Положение на «Потёмкине» стало тяжёлым. Из провизии осталось лишь четыре мешка сухарей. Думается, что, грызя сухари, матросы не раз вспомнили о наваристом борще, который несколько дней назад они отказались есть. Теперь бы из-за него, наверное, передрались! Угля на «Потёмкине» вообще было на сутки хода, пресную воду даже для питья получали опреснителем. Машинные котлы запитывали забортной водой. Из-за этого они быстро обросли солью, причём исправны оставались только два. Чтобы и они не засолились окончательно, их постоянно чистили. Но было понятно, что через несколько дней «Потёмкин» останется без хода и электричества. Кочегары и машинисты до предела были измучены тяжёлой непрерывной работой. Пока наверху в адмиральских апартаментах заседали Матюшенко и его подручные, они вкалывали на пределе сил. Боясь бунта нижней команды, Матюшенко старался лишний раз не спускаться вниз, а верхние люки держать под контролем своих подручных. Броненосец находился на грани нового мятежа, теперь уже антиреволюционного. Помимо всего этого, на корабле началось массовое пьянство, чего не было в первые дни мятежа.

Тем временем царское правительство продолжало принимать меры к подавлению восстания потёмкинцев. Ещё 18 июня управляющий Морским министерством Ф.К. Авелан приказал адмиралу Г.П. Чухнину сообщить по всему побережью о выходе «Потёмкина» из Одессы. 20 июня царь Николай II записал в дневнике: «Чёрт знает, что происходит в Черноморском флоте. Три дня тому назад команда „Георгия Победоносца“ присоединилась к „Потёмкину“, но скоро опомнилась, просила командира и офицеров вернуться и, раскаявшись, выдала 68 зачинщиков. „Потёмкин“ очутился сегодня перед Констанцей в Румынии. На „Пруте“ тоже были беспорядки, прекращённые по приходе транспорта в Севастополь. Лишь бы удалось удержать в повиновении остальные команды эскадры! Зато надо будет крепко наказать начальников и жестоко мятежников».

В это время капитан-лейтенант Негру получил телеграмму министра иностранных дел Румынии с категорическим запрещением снабжать «Потёмкин» провизией, водой и углём, о чём он известил «Потёмкин». Стало ясно, что поход в Румынию был очередной авантюрой и ничего путного из этого не вышло. Теперь надо было срочно решать, что делать дальше?

На собранном заседании судовой комиссии Березовский предложил идти в район Поти, где можно было захватить турецкие суда, перевозящие уголь из Зонгулдака в Константинополь.

Согласно воспоминаниям машинного унтер-офицера С. Денисенко, Матюшенко опять старался склонить всех идти к кавказским берегам: «Я думаю, что нам лучше идти в Батум, — продолжал он, — там мы высадимся на берег и к нам присоединится много товарищей-революционеров. Там много армян, а армяне — почти все социалисты, и пойдём мы тогда войной на царя и будем брать один город за другим, пока не доберёмся до самого Петербурга!» Сам Денисенко тоже звал матросов в Батум, где можно было, по его мнению, соединиться с местными меньшевиками-сепаратистами. Любопытно, что если бы предложение Денисенко победило, то сегодня грузинские учебники истории писали бы о «Потёмкине» как о первом грузинском броненосце! Но предложение Денисенко встретило сопротивление прапорщика Алексеева, который резонно заявил, что «Потёмкин» до Кавказа просто не дойдёт, так как не хватит угля. Денисенко же с пеной у рта доказывал, что именно Батум должен стать базой «Потёмкина». Денисенко поддержал и Матюшенко. После долгих колебаний комиссия решила всё же идти к берегам Кавказа. Но для этого надо было запастись углём и провизией, хотя бы на первое время. Предложение Березовского о пиратских налётах на турецкие суда матросы отклонили, так как после первого же такого захвата даже сдавшихся потёмкинцев во всём мире потом отправили бы на виселицу. Что касается Фельдмана, то он советовал идти в Феодосию, так как, во-первых, это крупный железнодорожный узел и уголь там должен быть и лучше грабить своих, чем иностранцев, кроме этого там можно было установить связь с местными революционерами и получить сведения о положении в Севастополе. Алексеев снова выступил против. Он предложил идти в Евпаторию, так как до неё было несколько ближе. В итоге комиссия постановила идти в Феодосию, оттуда к берегам Кавказа, там высадить десант и соединиться с вольнолюбивыми грузинами. В случае неудачи в Феодосии, опять же, на остатках угля идти до берегов Кавказа, там взорвать броненосец и присоединиться к местным повстанцам.

На прощание румыны поинтересовались намерениями восставших. Конспиратор Березовский ответил, что «Потёмкин» направляется в Турцию за углём и едой. 20 июня в 13 часов 20 минут броненосец «Потёмкин» и миноноска № 267 покинули Констанцу.

В час дня «Потёмкин» с миноносцем на буксире без лишнего шума (никаких салютов уже не было и в помине!) снялся с якоря и ушёл в море. Куда ушёл? А в никуда! Больше «Потёмкин» и потёмкинцев никто и нигде уже не ждал. Их предали толкнувшие на мятеж одесские революционеры, бросили братки георгиевцы, они опозорились на весь мир с «Псезуапе» и вмиг потеряли ореол борцов с царизмом, превратившись для всех в заурядных пиратов, наконец, у них осталось мало угля и они разочаровались в своих вожаках.

Из воспоминаний механика Коваленко: «Я иногда с невольным любопытством наблюдал в течение этого двухсуточного перехода оригинальную жизнь нашей вольницы под сенью вымпела, Андреевского флага и красного знамени, жизнь, в которой остатки прежней военной организации должны были приноровляться к вновь провозвещённым принципам свободы и равенства и в которой вообще старое и обычное своеобразно сочеталось с совершенно новым и необычайным. Раздаётся, например, столь обычный на военном судне звук дудки вахтенного унтер-офицера и вслед за этим слышится совсем уж необычная команда его: „Комиссии собраться в адмиральском помещении на заседание!“ или „Желающие и свободные от занятий — ходи в адмиральское помещение на заседание комиссии!“. Или опять — едва замирали последние звуки рожков и барабанов, которыми обыкновенно сопровождается на военном судне спуск флага при заходе солнца, как на палубе раздавалась свободная речь кого-нибудь из ораторов… Несмотря на недостаток пищи и тяжёлую работу, в продолжение обоих дней этого перехода на баке царило большое оживление: там, сменившись с вахты и пообедавши сухарями с водой, свободная от службы часть команды веселилась. В одном углу под незатейливые звуки скрипки и бубна двое самым добросовестным образом… отплясывали гопака, в другом… целая толпа забавлялась какой-нибудь из матросских игр. Повсюду слышался говор, смех и песни».

Коваленко умалчивает, что именно на переходе в Феодосию на «Потёмкине», помимо плясок гопака и игр, начались первые массовые пьянки матросов, чего в первые дни не было. Потому и веселились, а не думали над своим будущим. Пройдёт совсем немного времени, и ситуация на «Потёмкине» вообще изменится до неузнаваемости.

УЛЬТИМАТУМ ФЕОДОСИИ

«Потёмкин» пришёл в Феодосию в седьмом часу утра 22 июня. Теперь он снова был под Андреевским флагом. Для пущей торжественности броненосец украсили флажками расцвечивания. Матюшенко и одесские революционеры рассчитывали, что одно их появление в Феодосийском порту вызовет восторг у местного населения. Но ошиблись, никакого восторга их появление не вызвало. На берегу были любопытные, но не более того.

Николай Второй, узнав о приходе «Потёмкина» в Феодосию, направил вице-адмиралу Чухнину телеграмму с требованиями «прекратить шатания „Потёмкина“ по портам» и «покончить с этим невыносимым положением».

Едва «Потёмкин» остановился на рейде, к нему подошёл катер с чиновником порта. Матросы потребовали было катер к трапу, но катер развернулся и ушёл. Тогда группа матросов во главе с Березовским сама отправилась в порт. Там Березовский велел передать своё приказание явиться на «Потёмкин» городскому голове, в противном случае угрожая обстрелом города. Для лечения больных запросил врача. В 9 часов утра городской голова Дуранте, его заместитель, гласный городской думы, полицейский исправник, портовый чиновник и городской врач Муралевич в 9 часов прибыли на броненосец. Городскому голове вручили список необходимых материалов. Дуранте обещал немедленно всё исполнить и доложил о требованиях матросов военному командованию.

Городские и военные власти собрались на совещание Начальник гарнизона и начальник жандармского управления старались уговорить городского голову и гласных «не срамить Феодосии и не исполнять никаких требований мятежников». Но Дуранте и гласный Крым являлись, как и другие члены управы, крупными домовладельцами. Под угрозой бомбардировки, опасаясь за своё имущество, они проголосовали за удовлетворение требований потёмкинцев. Начальник гарнизона генерал-майор Плешков (имевший в своём распоряжении всего 400 солдат) был категорически против. В конце концов пошли на компромисс — дать мятежникам некоторое количество продовольствия. В 4 часа дня катер с броненосца в сопровождении миноносца прибуксировал нагруженное продовольствием судно «Запорожец» к борту «Потёмкина». С него сгрузили хлеб, муку, мясо и даже четырёх живых быков. К этому времени Плешков получил распоряжение командира 7-го армейского корпуса «никаких требований мятежников не исполнять». Отгрузка продовольствия была сразу же прекращена. С «Потёмкина» требовали уголь и свежую воду. Снова прозвучал ультиматум в случае невыполнения требований расстрелять город.

Настроение потёмкинцев несколько улучшилось, когда побывавшие на берегу матросы принесли ложный слух, что броненосцы «Екатерина II» и «Синоп» якобы подняли восстание и ушли к берегам Турции разыскивать «Потёмкин», но ненадолго. Вскоре на броненосце стало известно об арестах активистов восстания на «Георгии Победоносце» и грозящих им суровых наказаниях. Недолгая эйфория сразу же сменилась всеобщим унынием. Все понимали, что впереди, учитывая убийство офицеров, их ждут куда более суровые наказания. Часть команды к этому времени уже практически вышла из повиновения судовой комиссии.

Из донесения начальника Таврического губернского жандармского управления, Феодосия, 25 июня: «…Во время отвоза на броненосец провизии с катера его бежал матрос Кабарда, который на допросе показал, что на „Потёмкине“ имеется 750 человек экипажа, в числе коего до 400 новобранцев, совсем не сочувствующих охватившему броненосец революционному движению, что всем руководят два севших в Одессе неизвестных статских, из коих один, судя по фуражке, студент, и что на броненосце имеется только 67 человек, проникнутых духом мятежа, людей наиболее решительных и отчаянных, держащих в руках весь экипаж; что командир „Потёмкина“ Голиков и старший офицер Неупокоев убиты матросом Матюшенко, убито ещё шесть офицеров… На борту находятся: прапорщик запаса Алексеев, командующий броненосцем по принуждению, и два механика, распорядительной же частью заведует старший боцман; что угля на броненосце осталось около 10000 пудов, воду добывают опреснителем, провизии нет, и команда уже 4 дня питается сухарями, пьянствует, состояние духа её угнетённое и разногласие в распоряжениях и неисполнительность видны на всём: людей боятся отпускать с катера, чтобы не убежали, динамо-машины не действуют, отчего не могут стрелять 12-дюймовые орудия, чистка броненосца не производится и команда утомлена и расстроена…»

Потёмкинцы, ждавшие на берегу продуктов, попытались провести митинг. Вокруг них начал собираться местный люмпен, в надежде воспользоваться происходящим и пограбить. Начальник Таврического губернского жандармского управления полковник Загоскин докладывал командиру отдельного корпуса жандармов, что «студенты и толпа собирались на углах улиц и, видимо, готовы были примкнуть к матросам, если бы те высадились на берег». Первыми выяснять отношения с полицией местные бунтари не желали. Однако и потёмкинцы высаживаться на берег тоже не торопились, вступать в бой с солдатами в их планы не входило. Одно дело декларировать поход на Петербург, сидя на диванах в адмиральском салоне, и совсем иное идти в реальный бой.

Судовая комиссия тем временем собралась на очередное заседание. Решили любой ценой заставить городские власти дать уголь и потом идти к Турции искать восставшие броненосцы. Уже не городскому голове, а начальнику гарнизона был отправлен ультиматум с требованием выдать уголь и воду до 6 часов утра, угрожая иначе взять всё необходимое силой. Мирным жителям давалось четыре часа для исхода из города.

В 22 часа Березовский и матрос Резниченко через городскую управу передали ультиматум начальнику гарнизона.

Ночью на берег съехал и Фельдман. Он рассчитывал установить связь с местными революционерами. Но никого он так и не нашёл, местные эсеры и бундовцы куда-то разбежались.

На следующий день, 23 июня утром, городской голова расклеил объявление: «Не имея возможности по независящим от городского управления причинам удовлетворить все требования команды броненосца „Потёмкин-Таврический“, городская управа рекомендует жителям Феодосии оставить город, ввиду угрозы со стороны команды броненосца принять решительные меры. Городской голова Л. Дуранте. Члены управы: А. Крым, С. Иванов».

Спасаясь от смерти, толпы горожан бросились в горы. С броненосца это видели и поняли, что никто их требований выполнять не будет. Снова заседала комиссия, решая, стереть с лица земли Феодосию или нет. Большинством голосов было решено огня не открывать. Причины отказа от обстрела города в точности неизвестны. В советское время считалось, что от обстрела потёмкинцы отказались, так как не имели сведений о расположении войск и даже простых планов города и могли огнём вызвать жертвы среди рабочих. Мне кажется, что причины были несколько иные. Во-первых, орудия главного калибра, как мы уже говорили, не были пристреляны и грамотно стрелять неподготовленные матросы просто не могли. Во-вторых, возможно, артиллеристы к этому времени вообще уже не слушали судовую комиссию. Наконец, в-третьих, все понимали, что мятеж подходит к своему логическому концу и отягощать себя новыми убийствами не желали.

После этого Фельдман и Матюшенко отправились в порт на катере на поиски угля. То, что искать уголь пришлось самим руководителям восстания, говорит о том, что количество надёжных людей у них на корабле заметно сократилось и им самим пришлось заниматься этим делом. Фельдману с Матюшенко удалось обнаружить три шхуны с углём — по 10 тысяч пудов на каждой. За ними послали миноноску и паровой катер. Шхуны были захвачены. Около 30 матросов перешли на одну из шхун и стали выбирать якорь, не обращая внимания на роту солдат, стоявшую на берегу. В это время в Феодосии была всего одна неполная рота 52-ю пехотного Виленского полка. По другим данным, рота была усилена местными полицейскими и в ряде документов говорится о двух ротах. Этих солдат возглавил храбрый полковник Герцык (впоследствии боевой генерал Первой мировой войны, совершивший немало подвигов во главе 84-й пехотной дивизии в Польше, Литве и Галиции). Увидев, что мятежники захватывают уголь, он приказал открыть огонь. В 9 часов 5 минут раздались три залпа. Несколько матросов было убито, остальные укрылись в трюме или бросились в воду, чтобы доплыть до катера или миноноски.

«Этот предательский залп, — рассказывал впоследствии о своих подвигах Матюшенко, — напугал команду миноносца, и он пошёл полным ходом к кораблю, в катере же вся прислуга легла на дно. Одна из пуль сломала регулятор, и катер пошёл было полным ходом прямо на берег… Видя, что все от неожиданности потеряли голову… я решил спасти хоть катер с оставшейся на нём командой. Взявшись за штурвал, я повёл катер к броненосцу. Всю дорогу — версты полторы — пули осыпали катер, даже пробили на нём дымовую трубу; раза три пули надвигали мне фуражку на лоб… но всё же катер был спасён». Короче, струсили все, кроме самого рассказчика. Особенно впечатляют пули, сдвигающие фуражку…

Из числа матросов, находившихся на шхуне, восемь человек попали в плен. Среди них Фельдман и зачинщик мятежа на «Георгии Победоносце» Кашуба. Прибыв на «Потёмкин», Матюшенко велел поднять боевой вымпел и сигнал иностранным судам покинуть порт. Иностранные корабли вышли из гавани. Броненосец развернул орудия в сторону вокзала. Но в этот момент против Матюшенко взбунтовалась практически вся команда. Матросы не желали никого убивать. Матюшенко ещё призывал сжечь палубу и идти захватывать Кавказ. Но его никто не слушал. Команда уже не желала приключений и хотела одного — идти в Констанцу и сдаться тамошним властям.

Сообщение из Феодосии — в Департамент полиции, 24 июня: «22 июня в 6 часов утра пришёл в Феодосию броненосец „Потёмкин“ и став на рейде, предъявил требование о снабжении углём, провиантом, водой, грозя в противном случае бомбардировкой. Городское правление дало провизию, в угле было отказано военной властью. В 10 часов 23 июня бывшая с броненосцем миноноска № 267 сделала попытку захватить в гавани баржу с углём, находившуюся у железнодорожных амбаров, две роты Виленского полка открыли огонь по миноноске, на которой залпом были убиты и ранено команды около 30 человек. Затем миноноска быстро ушла, отвечая огнём из скорострельного орудия, после чего на берегу было задержано 10 матросов. Весьма срочное объявление в 8 часов утра, предлагая жителям выехать из города, ожидалась бомбардировка. В 12 часов дня броненосец развёл пары и начал направляться на юго-восток. Стрельба миноноски никакого вреда ни людям, ни железной дороге и городу не причинила. Один из захваченных матросов оказался студентом, фамилия его не выяснена».

Сообщение севастопольского жандармского управления — в Департамент полиции, 4 июля 1905 года: «Среди доставленных из Феодосии десяти матросов „Потёмкина“ оказался еврей Константин Израилев Фельдман, севший на броненосец в Одессе. Был одним из главных руководителей».

Есть и несколько иная версия финала стояния в Феодосии: «…Была сделана попытка захватить две стоявшие у набережной баржи с углём. На них с катера высадилось несколько матросов, которые стали выбирать якоря. В это время к берегу подошла рота солдат, открывшая ружейный огонь по катеру и миноносцу. После первого залпа несколько человек с катера упали в воду, а перешедшие на баржи налётчики попрятались в трюмы. После второго залпа к баржам подошёл катер с солдатами, которые арестовали укрывшихся на них матросов. Фельдман и матрос Кашуба спрыгнули во время обстрела катера в воду и были схвачены на берегу. Тем временем, на „Потёмкине“ среди мятежников началась паника. Оставшийся на броненосце „Кирилл“ Березовский подстрекал команду бомбардировать городу и захватить его, но большинство потребовали идти в Румынию».

Об истории пребывания «Потёмкина» в Феодосии обычно историки говорят скороговоркой. Оно и понятно, именно там стало окончательно ясно, что потёмкинская авантюра окончательно потерпела крах.

В своё время, чтобы хоть как-то оправдать позорное бегство потёмкинцев от двух солдатских рот, писали о неком «пулемётно-оружейном» огне, которому не могли ничего противопоставить храбрые потёмкинцы. О «жестоком пулемётном огне» писал, в частности, историк С. Найда. Но насколько реально могли быть в Феодосии пулемёты? Дело в том, что в 1905 году никаких пулемётов кроме, пулемётов системы «максим», в русской армии не было вообще. А те, которые были, считались на единицы. Тульский завод только к концу 1904 года освоил выпуск первых пулемётов, которые, разумеется, шли сразу же на вооружение армии, дравшейся с японцами в Маньчжурии. Да и там их к концу войны имелось всего несколько десятков. В истории Русско-японской войны известен, пожалуй, только один случай использования первых пулемётов. Произошёл он, разумеется, в самом конце войны во время генерального Мукденского сражения. Одна из наших артиллерийских батарей (тогда пулемёты из-за своей малочисленности и ценности были подчинены артиллерийскому ведомству), оснащённая шестнадцатью пулемётами «максим», противостояла нескольким атакам японцев. Вскоре телами было усеяно всё поле боя — японская сторона потеряла половину своих солдат от общего числа атаковавших. Без помощи пулемётов отбить такие атаки было бы просто невозможно. После Мукдена было решено закупать пулемёты для армии сотнями, несмотря на значительную цену, свыше 3000 рублей за пулемёт, но реально закупки начались только в 1906 году.

Трудно поверить, что ценнейшими «максимами» в 1905 году вооружались тыловые части в Крыму. Вспомним и то, что к началу мятежа на «Потёмкине», не прошло и месяца с момента подписания мира между Россией и Японией. За это время, учитывая всё ещё стоящую рядом во всеоружии японскую армию и начавшиеся забастовки на Транссибе, их просто не смогли бы перевезти с Дальнего Востока в Крым. К тому же до мятежа «Потёмкина» в этом просто не было никакой необходимости. Даже если и имелось на тот момент в Одесском округе несколько пулемётов, то почему их надо было размещать именно в Феодосии? Гораздо логичнее было бы их иметь в Одессе (где можно было ещё ожидать новых волнений местных люмпен-пролетариев), или в Севастополе (где могли ожидать матросского мятежа), или в Николаеве (где имелись крупные заводы), или в Керчи. Делая вывод, можно почти с полной уверенностью сказать, что никаких пулемётов на феодосийской набережной в момент прихода «Потёмкина» в Феодосию НЕ БЫЛО, как не было там и никаких орудий. Если стрельба с берега и велась, то исключительно из винтовок, да и то, видимо, больше для острастки.

Спрашивается, какой вред могли нанести мосинские трёхлинейки закованному в броню броненосцу? А никакого! А катерам, которые пытались захватить шаланды с углём? Для катера винтовочная пуля то же, что слону дробина, а для миноноски тем более. Заметим, что на момент восстания на «Потёмкине» на корабле имелась и мелкокалиберная артиллерия, которую вполне можно было бы с успехом использовать против стреляющей пехоты: четыре 47-мм пушки и две 37-мм пушки Гочкиса. Помимо этого, имелись две 63-мм десантные пушки Барановского и пулемёт. И десантные пушки, и пулемёт (кстати, всего один!) легко устанавливались не только на катер, но даже на обычную корабельную шлюпку, чтобы вести огонь в носовом секторе. Даже против одной десантной пушки винтовки правительственной пехоты были бы бессильны. В полицейском донесении об итогах боя в порте однозначно указывается, что на удирающей миноноске стреляло скорострельное орудие. Этого было более чем достаточно, чтобы захватить шхуны (баржи) и разогнать солдат. Но ничего этого не произошло. Всё случилось с точностью до наоборот: несколько ружейных залпов с берега сделали поистине невозможное. После них и на катере, и на самом броненосце началась самая настоящая паника. До этого момента мятежники чувствовали себя в полной безопасности, так как с момента мятежа в них никто не стрелял. Нескольких ружейных залпов роты вполне хватило на то, чтобы с мятежным броненосцем было, по существу, покончено. Поразительно, но несколько залпов из винтовок полностью деморализовали команду «Потёмкина». Никто даже не помышлял о сопротивлении. Бросив своих товарищей на произвол судьбы, Матюшенко и К° сразу же позабыли о всех своих революционных планах преображения России и рванули сдаваться в Румынию. Даже историки признают, что с этого момента на корабле царила полная анархия и разброд.

Историк Ю. Кардашёв относительно происшедшего на борту «Потёмкина» после отпора, данного ротой солдат, пишет: «Одни матросы призывали к решительным действиям, другие — к немедленному уходу в Румынию и сдаче. На сигнальном мостике, у флаг-фала, возникла потасовка между сторонниками и противниками продолжения восстания. Как отражение этой борьбы, над броненосцем то поднимался, то опускался красный боевой флаг. Противники обстрела Феодосии взяли вверх». За не слишком вразумительными словами Ю. Кардашёва о «потасовке» кроется нечто большее. Во время нахождения броненосца в Феодосии, команда фактически подняла восстание против Матюшенко и его окружения, причём дело дошло до массовой драки. В результате происшедшего Матюшенко и его окружение практически были отстранены от командования броненосцем. При этом отстранили от власти революционеров не офицеры и кондуктора-сверхсрочники, а сами матросы, уставшие от революционных экспериментов бывшего забойщика скота.

Не слишком разнятся относительно этих событий и воспоминания И. Лычёва: «В Феодосии на „Потёмкине“ повторилась та же паника, что и в Одессе в момент измены „Георгия Победоносца“. Небольшая часть матросов бросилась было к орудиям, чтобы открыть огонь по городу, но под натиском большинства вынуждена была отказаться от этого». Во время этой паники Фельдман, по его собственному признанию, попытался было выступить перед потёмкинцами с очередной революционной речью, но его тут же пригрозили выкинуть за борт и Фельдман затих…

В 11 часов «Потёмкин» спустил боевой вымпел, развёл пары и в 12 часов 30 минут вышел в море.

Тем временем ещё 22 июня в 8 часов утра вице-адмирал Кригер с броненосцами «Двенадцать Апостолов», «Ростислав», «Три Святителя» и шестью миноносцами прибыл в Одессу и, захватив с собой усмирённый «Георгий», сразу же вышел обратно в Севастополь, оставив в Одессе на случай появления «Потёмкина» два миноносца. Пока эскадра следовала в Севастополь, командующий флотом Чухнин получил телеграмму морского министра: «„Потёмкин“ требует уголь и воду от городского управления Феодосии под угрозою бомбардировки города при отказе. Необходимо принять самые энергичные меры за невозможностью допускать подобный образ действий мятежного корабля. Если нужно, утопите „Потёмкин“. Авелан».

Не успела эскадра войти в Северную бухту, вице-адмирал Чухнин потребовал Кригера к себе и велел вести эскадру в Феодосию и уговорить «Потёмкин» сдаться, а в противном случае — утопить. 23 июня в 14 часов из Севастополя вышли броненосцы «Ростислав», «Георгий Победоносец», «Двенадцать Апостолов», «Три Святителя», крейсер «Память Меркурия», минный крейсер «Казарский», контрминоносцы «Завидный», «Свирепый», «Сметливый», «Строгий» и миноноска № 270. Но «Потёмкина» в Феодосии они уже не застали.

ФИНАЛ В КОНСТАНЦЕ

Во время перехода в Румынию настроение команды было самое гнетущее. Все понимали, что игра закончена и теперь предстоит расплата за всё совершённое. Несколько радовало то, что румыны обещали не отдавать их в руки царских властей.

Вспоминает машинный унтер-офицер С. Денисенко: «Я был очень измучен, так как почти не спал всё это время. От утомления я задремал и не слышал, как ко мне подсел кочегарный унтер-офицер Алёша, фамилию его забыл. Когда он увидел, что я поднял голову, он спросил меня, плача: „Ну что теперь будет, Стёпа?“ „Не знаю, Алёша, что дальше делать“, — ответил я ему. „Ну, а кто же знает? Уж если вы не знаете, то мы подавно не знаем, — продолжал он. — Ну, Стёпа, делайте что хотите, только спасите команду. Посмотрите, какие они все молодые“. Его слова подействовали на меня; мне стало жалко молодую команду, и я сказал ему, что мы так и сделаем. Вскоре я встретился с Матюшенко, и он спросил меня, что я придумал. Я рассказал ему о своём решении. Он крикнул, что мы дураки и трусы».

На подходе к румынским берегам на «Потёмкине» произошло ещё одно важное, поистине знаковое событие. Потёмкинцы, не желая более рисковать, выбросили за борт свой красный флаг. Теперь им было уже не до игр, надо было думать о собственном будущем, и европейские власти в этой ситуации, лучше было не злить. Позднее Матюшенко постарается придать этому факту романтический ореол. «В море, — вспоминал Матюшенко, — похоронили мы свой и всего русского народа боевой красный флаг — флаг свободы, равенства и братства, чтобы он не достался в чужие руки. Чёрное море было свидетелем наших слёз и горя, когда бросили его за борт! Как было тяжело смотреть, когда он то опускался, то поднимался на гребнях волн, как будто приглашал всех матросов продолжать борьбу». Данное мероприятие можно, разумеется, называть и похоронами, но факт остаётся фактом — перед приходом в Констанцу красный флаг был выброшен за борт.

Из воспоминаний потёмкинца И. Лычёва: «Позднее, уже в Румынии, матрос Афанасий Дмитриенко признавался мне: „В последнюю ночь перед сдачей "Потёмкина" группа матросов, человек сорок–пятьдесят, собрались тайком в укромном местечке. Мы решили перевязать всех членов судовой комиссии и запереть их в трюме. А если они будут сопротивляться, то перебить всех и выбросить в море. Затем мы собирались направить броненосец в Севастополь, сдать его главному командиру Черноморского флота и тем самым заслужить себе прощение и награду“. На вопрос, почему же не был исполнен этот план, Дмитриенко ответил: „Мы не смогли этого сделать, так как вы все не спали в эту ночь, и у вас было оружие, а мы были безоружны“».

О чём говорит признание Дмитриенко? Не только о том, что власти Матюшенко над кораблём к этому времени уже, по существу, пришёл конец, но и о том, что, боясь теперь мятежа против себя, Матюшенко и его сторонники обезоружили команду и, вооружившись сами, старались теперь не спать по ночам, боясь нападения. Только благодаря этой предосторожности на «Потёмкине» не вспыхнул антимятеж, в котором жертв могло быть намного больше, чем 14 июня.

25 июня около полуночи «Потёмкин» и миноносец № 267 прибыли в Констанцу. На этот раз уже без всякого салюта и почётного караула. К этому времени на «Потёмкине» уже царил полный разброд и анархия. В 2 часа ночи на берег съехала группа матросов для переговоров о сдаче броненосца. Они спросили у коменданта порта Негру, заходил ли в Констанцу «Синоп». Узнав, что тот не появлялся и последняя их надежда рухнула, потёмкинцы заявили о желании сдаться и пригласили коменданта на броненосец. 25 июня в 8 часов утра он прибыл на «Потёмкин», выступил перед командой и огласил условия сдачи: корабль передаётся румынским властям в хорошем состоянии, команда сходит на берег только с личными вещами, команде гарантируется свободное проживание на всей территории Румынии, потёмкинцы обязуются не заниматься в Румынии политической деятельностью. Из порта на шлюпке на «Потёмкин» прибыл социалист Раковский, старый знакомец Березовского. Он стал предлагать свои услуги посредничества в доставке угля и провизии, но, увидев толпы пьяных озлобленных матросов, «понял, что восстановить прежний революционный дух на „Потёмкине“ невозможно», и тихо съехал на берег. Посредничество с румынскими властями и потёмкинцами осуществлял некто Константин Кац (Гернеа-Доброджану), весьма тёмная личность в русском революционном движении.

В 12 часов 30 минут «Потёмкин» вошёл в порт и опустил Андреевский флаг. В полдень 25 июня вся команда покинула борт броненосца. А вот миноносец № 267 отказался спустить Андреевский флаг. Покинув порт, он направился в Севастополь. Там команда заявила, что на судне никакого бунта не было, а они лишь подчинялись силе. Разумеется, в столь наивный обман никто не поверил, и команда миноноски также была арестована.

Историк Р.М. Мельников в своём труде «Броненосец „Потёмкин“» пишет: «25 июня, около часа дня, после переговоров комиссии с властями на борту румынского крейсера „Елизавета“ броненосец „Потёмкин“ и миноносец № 267 вошли в гавань. Румыны гарантировали потёмкинцам свободу и невыдачу царским властям. Члены комиссии приступили к передаче корабля румынскому военно-морскому командованию, на броненосце спустили Андреевский флаг и вместо него подняли румынский. Сжившиеся со своим замечательным броненосцем и теперь обречённые на годы скитаний на чужбине, с болью покидали матросы палубу родного корабля. Последний раз в едином строю прошли матросы по улицам города. Цепи солдат ограждали колонну от проявлений чрезмерного, по мнению властей, энтузиазма и радушия жителей. Об этом же с недоуменным раздражением доносил один из русских консулов, потрясённый поведением публики, которая принимала потёмкинцев „как настоящих героев, а совсем не как разбойников, как это надлежало“. К покинутому на рейде „Потёмкину“, блиставшему, как всегда, чистотой и порядком, вскоре после ухода команды устремились толпы народа. Интерес был настолько велик, что местные власти устроили массовую экскурсию на опустевший и теперь беззащитный броненосец».

Когда деморализованную команду свезли на берег, на борт «Потёмкина» поднялись румынские солдаты и на радостях подняли свой флаг. Спустя два дня флаг, разумеется, спустили, а румынский король извинялся перед российским царём за столь бестактную выходку, уверяя, что это сделали местные власти без его ведома. Командиру всё ещё стоящего в Констанце транспорта «Псезуапе» капитану 2-го ранга Банову пришлось урегулировать с румынами технические вопросы. Сдавшихся мятежников румынские власти разделили на группы и отправили из Констанцы в отдалённые деревни. 48 матросов решили вернуться в Россию, чуть позднее к ним присоединились ещё 62 человека. Таким образом, из 763 человек в Россию вскоре возвратилось 110 человек. Разумеется, это были те, кто не принимал активного участия в мятеже и на которых не было офицерской крови.

Из сообщений прессы: «Бухарест, 25 июня. Броненосец „Князь Потёмкин“ в сопровождении миноносца пришёл сегодня около двух часов утра в Констанцу. Власти предложили экипажу сдаться на тех условиях, которые были сообщены ему во время первого посещения Констанцы, то есть сойти на берег без оружия и признать себя дезертирами или же покинуть румынские воды».

Из телеграммы Санкт-Петербургского телеграфного агентства Бухарест, 25 июня: «Экипаж „Князя Потёмкина“ и миноноски сдался сегодня в час пополудни на предложенных ему условиях. Матросы передали румынским властям оба находившихся в их распоряжении судна, выставив на них румынские флаги. Высадившиеся матросы отправлены небольшими группами в различные местности Румынии».

Из письма министра иностранных дел Ламсдорфа товарищу министра внутренних дел Трепову, 28 июня 1905 г.: «Считаю долгом уведомить ваше превосходительство, что румынское правительство не располагало к сожалению достаточными силами, чтобы принудить команду „Князя Потёмкина“ к безусловной сдаче и обещало сдавшимся рассматривать их как военных дезертиров, не подлежащих выдаче России. При таком положении дела предъявлять королевскому правительству требование о выдаче мятежников было бы в настоящее время бесполезно, но можно не сомневаться, что присутствие в стране столь опасных элементов явится крайне обременительным для Румынии, и правительство оной впоследствии, при известных условиях, охотно постарается от них избавиться, сдав их постепенно нашим властям…»

Из донесения Бессарабского жандармского управления в Департамент полиции, 12 июля 1905 года: «…Капитан Банов просил [румынские власти] возвратить ему сигнальные книги [составляющие большой секрет каждого государства] с броненосца, но по розыску их на броненосце не оказалось. Через некоторое время к капитану Банову явились три матроса с броненосца и заявили, что хотят передать Банову сигнальные книги, унесённые ими с броненосца, каковые и передали ему в целости… По снятии с броненосца русской команды, туда вошли румыны и начали безобразное хищение всего, что только представляло хотя какую-нибудь ценность: все запасные части машин, всевозможные морские приборы и инструменты, всё было похищено румынами, а когда вопрос был решён о возвращении броненосца России, то румыны привели в негодность некоторые части машин и затопили машинное отделение… По выходе команды с броненосца им были выданы машинистом Матюшенко по 32 рубля каждому, после чего румынские власти разделили всю команду с броненосца на группы и разослали по разным городам… Большинство из матросов страшно удручены и были примеры покушений на самоубийство. Все они страшно жалеют убитых офицеров, во всём обвиняют машиниста Матюшенко и бывших на броненосце каких-то двух студентов, фамилий которых никто из них не знает. Положение команды с броненосца „Князь Потёмкин“ в Румынии ужасное, они пропили и проели полученными ими 32 рубля и теперь, не находя работы, не зная местного языка, положительно голодают; так что надо полагать, что большинство из них возвратится в Россию…»

В дележе денег из корабельной кассы «Потёмкина» встречаются расхождения. По одним воспоминаниям, Матюшенко якобы разделил имевшиеся деньги поровну между всеми членами команды. Есть сведения, что он всю кассы забрал с собой. Думается, что истина, как всегда, посередине. Деньги Матюшенко скорее всего всё же разделил, но не между всеми (зачем ему обеспечивать деньгами тех, кто поднял против него мятеж в Феодосии?), а между своими единомышленниками.

Отношение Русского консульства в Галаце в Бессарабское губернское жандармское управление, 4 июля 1905 года: «Императорское консульство имеет честь просить вас, милостивый государь, благоволить оказать зависящее содействие при переходе через границу предъявителю сего, Андрею Корнееву Трубникову, 22 лет, добровольно явившемуся в сие Консульство и показавшего следующее: что он, Андрей Трубников, крестьянин Самарской губернии, Николаевского уезда, Хоросянской волости и деревни, где ныне проживают его жена Мария, 18 лет, отец Корней, мать Варвара и браться Степан и Иван Трубниковы. Что, состоя на службе матросом-учеником сигнальщиком на броненосце „Князь Потёмкин“, по возникновении бунта 12 июня с.г. на названном броненосце против начальства, он, Андрей Трубников, против своей воли был принуждён товарищами принять участие и что, каясь в том ныне, он, Андрей Трубников, желает отправиться в Севастополь в 6 роту 36 экипажа, предстать перед судом, просить о своём помиловании и после продолжать службу. Для чего и просит выдать ему настоящее свидетельство».

Когда первые российские представители поднялись на борт брошенного броненосца, их глазам предстала жуткая картина — «Потёмкин» был совершенно разграблен. Кто разграбил «Потёмкин», в точности не ясно. Потёмкинцы в своих мемуарах дружно пишут, что они не взяли с броненосца ничего. В то же время на имеющихся фотографиях все они сходят с корабля, таща на себе огромные баулы. Ну а затем на броненосец ринулись вороватые румыны, которые уж точно не оставили там ничего, что только можно было утащить. Думается, на самом деле в разграблении корабля постарались и те и другие.

26 июня в 10 часов утра на рейд прибыл отряд из Севастополя — броненосцы «Чесма», «Синоп» и миноносцы № 261, 262, 264, 265. Около полудня из Бухареста было получено разрешение на передачу корабля. После церемонии спуска румынского флага и подъёма Андреевского, палубу «Потёмкина» окропили святой водой, был отслужен молебен. Николай Второй в те дни писал в своём дневнике: «Дал бы Бог, чтобы эта тяжёлая и срамная история поскорее окончилась».

Командир отряда контр-адмирал Писаревский при всей своей ненависти к бунтовщикам остался объективен: «Есть основания подозревать, но установить достаточно точно не удалось, что частью судового имущества воспользовались румыны и что они же затопили машинное отделение. В продолжение всей ночи на „Потёмкине“ находилась масса румынских офицеров, светивших всю ночь боевыми фонарями», — докладывал адмирал главному командиру. Ему вторил и назначенный временно командиром броненосца лейтенант А.А. Янович. Отметив, что в числе пропавших вещей и предметов снабжения оказались восемь ящиков с полным комплектом инструментов для приборов управления артиллерийским огнём, и описав тот «разгром и расхищение», которому подверглась подшкиперская, он высказывает мнение, что «вряд ли эти вещи понадобились команде, стремящейся спасти свою свободу и в то же время бросившей свои вещи».

Как подтверждал Янович, «главной заботой вместе с переборкой котлов стала откачка воды из более чем на два метра затопленного (через открытые краны для заливания подшипников) машинного отделения». К работе по подготовке броненосца к походу и приступила временная команда корабля: матросы с «Чесмы», «Синопа» и 47 членов команды «Потёмкина», включая всех кондукторов, явившихся на корабль и решивших вернуться на родину.

26 июня в 14 часов спустили румынские флаг, гюйс и вымпел, в 14 ч. 10 мин. подняли вместо них русские флаг, гюйс и вымпел и, отслужив по этому случаю получасовой молебен с окроплением корабля святой водой, приступили к неотложным ремонтным работам.

Из сообщений прессы: «Севастополь, 26, VII. Сегодня получено известие, что к берегам Евпатории прибило четыре тела жертв мятежа на „Потёмкине“… У Тендровского маяка всплыло на поверхность моря три человеческих трупа. Тотчас в Тендровский залив отправился военный транспорт „Гонец“ с тремя гробами. Тела были уже на берегу, в истерзанном виде, разложившиеся. Однако командиру транспорта Толмачёву и офицерам удалось распознать тела бывшего командира „Потёмкина“ капитана 1-го ранга Голикова и офицеров броненосца, лейтенантов Григорьева и Неупокоева».

Говорят, что, узнав о страшной смерти своего старого знакомого Голикова, Николай Второй был очень расстроен. Факт смерти командира «Потёмкина» он занёс в свой дневник. Мог ли он тогда представить, что минует тринадцать лет и он сам со своей семьёй будет подвергнут столь же страшной ритуальной казни…

Днём 28 июня на «Потёмкине» завели поданные с «Синопа» буксиры, снялись с якоря, и в 19 часов 20 минут корабль в сопровождении «Чесмы» и миноносцев повели в Россию. Со скоростью от трёх до шести миль в час, четыре раза оборвав буксиры, два дня и две ночи шёл «Потёмкин» к берегам России. В пять часов утра 1 июля «Потёмкин» отдал якорь в Южной бухте. В жизни эскадренного броненосца «Князь Потёмкин-Таврический» начиналась новая глава.

В тот же день когда «Потёмкин» бросил якорь в Севастопольской бухте, на городском кладбище города состоялись похороны его командира. По иронии судьбы в 1917 году гранитный постамент на могиле капитана 1-го ранга Голикова был перенесён на кладбище Коммунаров и на нём сооружён памятник лейтенанту Шмидту. Несколько лет спустя на могиле командира «Потёмкина» кто-то неизвестный снова установил скромный памятник, который чудом уцелел до наших дней.

ВЫСОКАЯ ПОЭЗИЯ «ПОТЁМКИНА»

Разумеется, что вершиной пропаганды о восстании на «Потёмкине» всегда был и, видимо, уже навсегда останется знаменитый фильм Сергея Эйзенштейна «Броненосец „Потёмкин“», прогремевший в 20-е годы XX века по экранам всего мира и названный (в силу определённых причин, о чём мы уже писали выше) «лучшим фильмом всех времён и народов». А потому и ныне именно кинематографическая версия Эйзенштейна является наиболее известной в народе. Безусловно, фильм «Броненосец „Потёмкин“» талантлив, но это фильм особого жанра — историко-фантастического, и к реальным событиям июня 1905 года на палубе реального броненосца «Князь Потёмкин Таврический» он не имеет никакого отношения.

Романтизирование мятежного броненосца началось уже в 1905 году. Причём если Ленин назвал «Потёмкина» весьма сухо и по-деловому «непобеждённой территорией революции», то некто Боровский на страницах бундовской газеты «Пролетарий» присвоил ему поэтичный титул корабля-скитальца: «Сколько трагической поэзии в судьбе этого скитальца, дни и ночи обречённого носиться по далёкому морю, одинокого, отрезанного от друзей, преследуемого врагами. Зловеще смотрят убийственные жерла пушек, день и ночь стоит на часах зоркая стража, каждую минуту готова команда идти в бой, — враг не решается подойти к этой плавучей крепости, — нет приюта отважным, берег враждебно отталкивает их от себя, грозя гибелью, и только море, не знающее цепей рабства, протягивает братские объятия, этим борцам за свободу».

Не намного дальше пресловутого фильма «Броненосец „Потёмкин“» ушла и «народно-героическая» опера «Броненосец „Потёмкин“» — вершина послереволюционного маразма, созданная композитором Чишко. В опере, разумеется, все только и делают, что поют. Заламывая руки, голосят и убийцы, и их жертвы. Григорий Вакуленчук, как и положено положительному герою-страдальцу, поёт басом, а его жена Груня, некая «партийная работница», — меццо-сопрано. Если зверски убитые капитан 1-го ранга Голиков и старший офицер Гиляровский поют первый — низким басом, а второй — бас-баритоном, то их убийца Матюшенко очаровывал слушателей своим лирико-драматическим тенором.

«Мне хотелось, — выступал в прессе композитор-новатор, — не только воспроизвести атмосферу революционных событий, передать их подлинный политический смысл, но и создать правдивые музыкальные образы главных героев восстания — Вакуленчука, Матюшенко и коллектива революционного броненосца». Работа над произведением началась в Одессе, была продолжена в Ленинграде, где ею заинтересовался театр оперы и балета имени Кирова. Премьера состоялась 27 июня 1937 года, после чего опера была поставлена Большим театром СССР, а также на сцене других музыкальных театров страны.

Честно говоря, композитору Чишко не позавидуешь — «создать правдивый музыкальный образ» профессионального убийцы и садиста Матюшенко, прямо скажем, задача не из лёгких, даже если он и поёт лирико-драматическим тенором. Но композитор-новатор всё же, как мы видим, с задачей успешно справился!

К 50-летию первой русской революции по инициативе ленинградского Малого оперного театра Чишко подготовил новую (улучшенную!) редакцию своего произведения. Прежнее либретто С. Спасского совместно с композитором «значительно переработано» сценаристом В. Чулисовым. Задача переработки заключалась «в усилении исторической достоверности содержания оперы по вновь обнаруженным документам и в более чётком противопоставлении двух борющихся лагерей: дворянской клики и революционного народа — восставших матросов и рабочих». С этой целью сюжет был заметно драматизирован: введены новые картины (по одной в первом и третьем акте, две в четвёртом акте), остальные сжаты, действеннее изложены. Усилена была также роль оркестрового начала, особенно в воплощении пейзажных моментов, морской стихии. Кульминацией оперы стала встреча революционного броненосца с Черноморской эскадрой, знаменующая моральную победу восставших над силами реакции. Премьера новой редакции этого значительного произведения советской музыки состоялась 30 декабря 1955 года на сцене Малого оперного театра в Ленинграде.

Сюжет «народно-героической» оперы «Броненосец „Потёмкин“» стоит того, чтобы его пересказать хотя бы вкратце: Итак: «Веселье царит на офицерском балу в Севастополе (это месяц-то спустя после Цусимы? Самое время офицерам веселиться!). Боцман Веденмейер с броненосца „Потёмкин“ сообщает, что на корабле распространяются революционные прокламации. Командир корабля Голиков клянётся очистить его от бунтовщиков. Горничная командующего Одесским округом Катя (а она-то что делает в Севастополе, когда командующий в это время находился в Одессе?) подслушивает „план подавления недовольства матросов“. Её жених Качура служит на броненосце. Отважная Катя спешит на Малахов курган, где должна состояться нелегальная сходка с участием команды корабля.

На сходке — делегаты бастующих рабочих Одессы (они-то как там оказались?) и матросов Черноморского флота. Здесь и Груня (партийный работник), и муж её — матрос Вакуленчук, и Матюшенко. Груня призывает к сплочению революционных сил народа — близится час восстания. Меньшевик Малов пытается предотвратить его. Но сходка единодушно принимает решение, предложенное Груней (кроме Груни, там умней, видимо, никого не нашлось!). Убеждает в правильности Груниного плана восстания и известие, сообщённое Катей, и сведения Качуры о том, что „Потёмкин“ приказом командующего отделён от эскадры — ему приказано якобы для учебной стрельбы одному выйти в море. Полны решимости отстоять свободу участники сходки. Вакуленчук прощается с Груней.

Вторая картина открывается протяжной песней „Ой, горе, горе, матросское житьё!“. В ней слышится и отчаяние, и гневный протест. Динамично передана сцена сходки, где полнее всего обрисован смелый, волевой образ Вакуленчука. Героичен по своему складу монолог Матюшенко „Нет уже мочи, нет уже силы больше ждать!“ Выразительны хоровые эпизоды сходки. Картину завершает большая лирическая сцена Груни и Вакуленчука, которая завершается дуэтом-колыбельной „Спи, родной мой, спи, сыночек“; в этой проникновенной колыбельной они мысленно обращаются к младенцу, которого ожидает Груня».

Ко всему прочему, «партийная работница» Груня, оказывается, ещё и беременна? Что ж, зная дальнейшую судьбу Вакуленчука, Груне действительно не позавидуешь. Впрочем, виновата во всём она сама, нечего было по митингам шастать, и мужа за собой туда таскать!

Ну а что же происходит в это время на оперной палубе броненосца? А там тревожно. «Качура рассказывает команде, что бастующие рабочие просят помощи у матросов. Возмущены они и жестокостью офицеров. К тому же, оказывается, их будут кормить недоброкачественной пищей. Старший офицер Гиляровский призывает доктора, который вопреки истине должен подтвердить, что мясо в борще не гнилое. Гиляровский угрожает смертью отказывающимся есть этот борщ. Те, кто подчиняется его приказу, пусть переходят на бак. Медленно, нерешительно передвигаются матросы. Внезапно Гиляровский отделяет часть из них, не успевших перейти, отдаёт распоряжение накрыть их брезентом (эпизод, как мы понимаем, бесстыдно содранный у Эйзенштейна!) и расстрелять. Это переполнило чашу терпения — вспыхивает восстание. За борт летят Голиков, Гиляровский и судовой врач. Матросы овладевают судном, над „Потёмкиным“ взвивается красный флаг. В схватке смертельно ранен Вакуленчук. В горе склоняются над ним повстанцы…»

«В начале второго акта — печальная песня Качуры „Растужился ясный сокол“. Фон дальнейшего действия образует выдержанная в народном украинском духе песня рыбачек (а они-то на броненосце откуда?) „Ой, заспиваймо!“. Вслед за драматической сценой с Голиковым (на самом деле сцена была не драматической, а самой что ни на есть кроваво-трагической!) Матюшенко запевает патетически (самое время!) взволнованную песню „Ой ты, ветер, ветер, что тихо веешь?“ Под конец её подхватывает хор. Полна динамики сцена восстания. Она органически заключается боевой массовой песнью матросов „Вот мы, братья, стали вольными людьми“ (её мелодия использована в увертюре). Суровым колоритом овеяно предсмертное ариозо (?!) Вакуленчука „Недолго, братцы, быть мне с вами“».

«Наступила ночь. Скорбит Матюшенко о погибшем друге. Не с кем ему более посоветоваться. Судовой комитет всё ещё не может решиться высадить в Одессе отряд революционных матросов. Полон сомнений и мичман, назначенный волею комитета командиром корабля. Он замышляет совместно с Веденмейером предательство. Качура хочет вместе с матросской делегацией сойти на берег, чтобы повидать Катю (невеста уже успела перебраться из Севастополя в Одессу!). Пусть передаст с ней письмо, где указано, что судовой комитет постановил не открывать огонь по Одессе».

Дальше бред авторов только усиливается.

«В оркестровом вступлении к третьему акту развивается тема революционных матросов. Сосредоточен, исполнен внутренней силы монолог Матюшенко „А если я не так веду людей?“ Ему противостоит монолог предателя мичмана „Я революционный командир“. В конце картины выделяется лирически протяжная песня Качуры „И у меня, Катюша, берёзонька цветёт“ (её мелодия также использована в увертюре)».

«„Потёмкин“ прибыл в Одесский порт. Рабочие приветствуют матросов. Среди встречающих Груня и Катя. Но что это? Кого несут с корабля? Потрясённая Груня, узнав о смерти мужа, пламенно призывает к мести. Нет сил, которые могли бы остановить гнев народа. Траурное шествие с телом Вакуленчука движется в город.

Вторая картина начинается тревожной оркестровой музыкой. Она вскоре сменяется весёлой пляской и частушечного склада хоровой песней „Ты, волна, меня не тронь!“ Матросы выносят под звуки похоронного марша тело Вакуленчука (под „весёлую пляску“ — это что-то новое?!). Безграничная скорбь Груни (а она-то как оказалась в Одессе, вместе с горничной Катей, что ли, приехала?!) выражается в манере украинских заплачек: „Ах, ты, мой Гришенька! Муж ты мой, друг ты мой!“. (Это тоже несколько странно. Как „партийная работница“, Груня должна была бы в данном случае не выть белугой, а претворять в жизнь свой же хитро придуманный план!) Героический призыв Матюшенко „Один за всех и все за одного“ подхватывается хором. На таких резких контрастах выдержана вся музыка этой картины.

Страхом объят командующий Одесским военным округом Каханов: траурное шествие близится к его дому. Катя приводит сюда ничего не подозревающего Качуру с донесением мичмана. Узнав, что матросы колеблются принять участие в революции, Каханов, следуя приписке мичмана, арестовывает Качуру. Арестована и Груня. Матюшенко врывается в дом Каханова с требованием освободить их. Тот отказывается. Тогда по сигналу Матюшенко „Потёмкин“ открывает огонь по Одессе.

Конфликтна музыка первой картины четвёртого акта. Фоном к ней служит грозно звучащая мелодия революционной песни „Смело, товарищи, в ногу“. Всё более нарастает шквал народного гнева, который с большой силой запечатлён в развёрнутой хоровой сцене „Так это зовётся совестью у царей“.

Сорвался план мичмана. Но он вторично задумал предательство: броненосец должен выйти в море навстречу эскадре — там он разделается с непокорными. Мичману с помощью Веденмейера (вот подлец так подлец всё время гадит и гадит, а его никто так и не раскусит!) удалось также посеять рознь среди тех матросов, кто пребывал в нерешительности. Но внезапно вернувшийся Матюшенко сплачивает команду, укрепляет веру в победу. Приближается эскадра. На „Потёмкине“ объявляется боевая тревога. Но молчат пушки на кораблях. Оттуда несутся приветственные возгласы в честь восставших. Матюшенко обращается к матросам Черноморского флота с воззванием».

«В последней картине перелом в действии наступает с приходом Матюшенко. Мужественным пафосом отмечен его монолог „Так что же, потёмкинцы, — назад? Сдаться адмиралам?“ Музыка всё более насыщается героическими интонациями и увенчивается финальной боевой песней „Не сдадим свободы знамя!“ В конце оперы звучит мелодия революционной песни „Варшавянка“ („Вихри враждебные веют над нами“)».

Заметим, что авторам всё же хватило ума закончить оперу именно в этом месте, а не продолжать свою эпопею до конца. Думаю, что в этом случае для финала более всего подошла бы ария поляков из оперы «Иван Сусанин»: «Куда ты завёл нас, проклятый старик!». Именно так в реальной жизни вопрошали к Матюшенко и К° в Румынии обманутые и брошенные на произвол судьбы матросы.

В 1926 году поэмой «Морской мятеж» разразился Борис Пастернак, вдохновенно описав «гнилое мясо» и выведя богатырский образ «гиганта Матюшенко»:

…Солнце село.

И вдруг

Электричеством вспыхнул «Потёмкин».

Со спардека на камбуз

Нахлынуло полчище мух.

Мясо было с душком…

И на море упали потёмки.

Свет брюзжал до зари

И забрезжившим утром потух…

По машинной решётке

Гигантом

Прошёл

Матюшенко

И, нагнувшись над адом,

Вскричал:

— Стёпа!

Наша взяла!

Отдал должное «Потёмкину» и Леонид Утёсов, видевший его в детстве в Одессе и совместно с поэтом И. Фрадкиным написавший песню «Спустилась ночь» о восстании на «Потёмкине». Песня жалостливая, но правды в ней ни на грош. Судите сами:

…А было так.

Тогда на нашем судне

Служил помощник, старый изувер.

Он избивал нас в праздники и будни,

Не человек, а просто лютый зверь.

Команда вся построилась, сказали,

Что командира требует народ.

В безмолвии сурово мы стояли,

Один матрос лишь выступил вперёд.

Но в тишине суровой, напряжённой

Вдруг выстрел одинокий прозвучал,

И, пулей в сердце насмерть поражённый,

Он, заливаясь кровию, упал.

Убийцу вмиг матросы раскачали,

И смерть нашёл в пучине подлый враг,

И на могучем корабле подняли

К восстанию зовущий Красный флаг…

В юбилейные даты деяния потёмкинцев вдохновляли и других деятелей культуры, к примеру, поэта М. Рудермана и композитора Б. Терентьева, написавших в 1955 году, к очередной годовщине восстания, песню «Броненосец „Потёмкин“», где главным героем является подло убитый офицером матрос Вакуленчук.

Разумеется, что популярной эта достаточно корявая песня не стала, что, видимо в общем-то не слишком огорчило её создателей. Они выполнили соцзаказ и получили соответствующий гонорар.

Ничего общего с действительностью не имеют широко известные «эпические полотна» художников П. Фомина, К. Дорохова, И. Пшеничного и других, посвящённые восстанию на «Потёмкине». На картине П. Фомина Вакуленчука почему-то убивают не за башней, а перед ней. Плохие офицеры судорожно выхватывают револьверы, но храбрый Матюшенко уже целит в них из винтовки. На картине К. Дорохова лжи ещё больше. Художник даёт понять, что под валяющимся брезентом тела погибших от рук офицеров матросов. У борта стоит испуганный капитан 1-го ранга Голиков, с ним ещё один офицер и священник. Матюшенко уже направил на них свою винтовку, готовый творить революционный суд за смерть товарищей. Примечателен и кок с трёхлинейкой как напоминание о плохом борще. При этом Голикова почему-то никто не избивает и не раздевает, как это было в действительности…

Вообще о «Потёмкине» и связанных с ним событиях даже в советские время вспоминали обычно раз в десять лет на очередную годовщину. В июне 1925, 1935 (в 1945 году было не до «Потёмкина»), 1955, 1965, 1975 и 1985 годов в журналах и газетах обязательно появлялись статьи с популярным изложением событий июня 1905 года. Разнообразия там было немного, из десятилетия в десятилетие переписывались одни и те же легенды.

В первую широко отмечаемую годовщину восстания в 1925 году на могиле Вакуленчука в Одессе был установлен памятник. В следующую годовщину, в 1935 году, в ознаменование 30-летия восстания на «Потёмкине» Президиум ЦИК СССР наградил группу ветеранов потёмкинцев грамотами. А в 1955 году в юбилейные дни восстания все оставшиеся в живых к тому времени потёмкинцы были награждены сразу двумя (!) орденами — Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. Тогда же новому танкеру Черноморского пароходства было присвоено имя «Григорий Вакуленчук». Назвать какое-нибудь судно именем Матюшенко всё же как-то не решились. На следующий юбилей, 27 июня 1965 года, на площади Карла Маркса в Одессе был открыт и памятник героям «Потёмкина». Второй памятник соорудили там, где началось восстание, — у Тендровской косы. Тогда же приказом командующего Черноморским флотом было определено, чтобы каждый корабль Черноморского флота, проходя мимо этого места, салютовал героям 1905 года. Ныне об этом приказе в российском флоте, все, разумеется, благополучно забыли.

Из исторических трудов темой «Потёмкина» занимались в разное время историки Найда, Мельников и Гаврилов, но и они в силу законов советской историографии также не слишком далеко отклонялись от общепринятой и утверждённой на верхах классической версии восстания.

Идёт время, меняются политические системы и политические карты, но каждая новая власть старается приспособить далёкие события на «Потёмкине» под свои интересы. В советское время шла историческая большевизация участников мятежа, сейчас дуют иные ветры и большевики нынче не в моде. Ныне предприимчивее всех оказались украинские власти, которые внезапно для всего цивилизованного человечества объявили, что мятеж на «Потёмкине» был вовсе не революционным восстанием, а первым демаршем украинских самостийщиков против российских оккупантов и образцом создания первой в истории мира плавучей казацкой республики! Думаете, бред? Ан нет!

«Борт восставшего в июне 1905 года „Потёмкина“, — пишет в официальном печатном издании Министерства обороны Украины „Військо України“ некто Данило Кулиняк, — который под малиновым казачьим флагом одиннадцать суток был островом свободы, плавучей казачьей республикой, свободной от русского царизма, можно полностью назвать кораблём украинской революции на Чёрном море и предтечей общеукраинской революции 1917–1918 годов. Ведь восстание было наиболее ярким проявлением народного гнева на Черноморском флоте, который в то время был преимущественно украинским».

По словам автора, бунт начался с призыва Григория Вакуленчука на украинском языке: «Та доки ж ми будемо рабами!» («До каких пор мы будем рабами!»). Увы, автору невдомёк, что бедный Вакуленчук ни к какому восстанию никого не призывал, а наоборот, старался его не допустить, так что скорее он мог кричать: «Пидемо, хлопци, йисты боршь, вин сёгодни наварыстый!»

Главными аргументами своей версии автор «казачьей республики» считает, что на «Потёмкине» служили уроженцы Малороссии Панас Матюшенко да Олександр Коваленко, что «Кобзарь» Тараса Шевченко «был любимой книжкой потёмкинцев», и его поэзия «распространялась по всему Черноморскому флоту», а тот же Афанасий-Панас Матюшенко в свободное от вахты время нежно играл на бандуре. Однако помимо малороссов на «Потёмкине», как известно, служили и великороссы и белорусы. Экипаж броненосца вообще был интернационален. Любопытно, почему же жаждавшие казачьей вольности матросы начали мятеж именно с убийства прямого потомка запорожских атаманов капитана 2-го ранга Гиляровского, его бы им и крикнуть на круге в свои атаманы! Неизвестно, откуда украинским историкам знакомы литературные вкусы черноморцев в 1905 году, читательские книжки их, может быть, изучали? А что если на самом деле черноморцы и гоголевского «Бульбу» почитывали, и Пушкина полистывали, и о Толстом спорили? Возможно, что и над «Энеидой» Котляревского смеялись с удовольствием. Нельзя же всё время одного «Кобзаря» талдычить! Честно говоря, мне трудно представить маньяка Матюшенко с бандурой в руках и томом «Кобзаря» под мышкой, и уж совсем невозможно лидеров этой казацкой республики Березовского и Фельдмана в казачьих шароварах с оселедцами и пейсами! Тот-то бы перевернулся в своём гробу старик Хмельницкий.

ПОТЁМКИНЦЫ В РАССЕЯНИИ

По приходе броненосца в Румынию, как мы уже говорили, команда была сразу же свезена на берег. Власти Констанцы прислали вооружённый конвой для сопровождения потёмкинцев. Увидев его, матросы решили, что их заманили в ловушку, арестуют и передадут российским властям. Началась паника, дело едва не дошло до драки. Кое-как матросов успокоили. Местные жители с любопытством глядели на колонны русских мятежников, бредущих под конвоем по городу. Участник восстания минный машинист Шестидесятый впоследствии вспоминал: «На берегу в это время собралось много народа. Многие приехали из далёких мест, чтобы посмотреть на революционный броненосец, на смелых моряков. Я с благодарностью вспоминаю встречу румынских граждан с потёмкинцами — так тепло, так дружески приветливо встретили нас на берегу. Я и сейчас не могу вспомнить без волнения те минуты встречи, особенно с рабочими. Этот день был каким-то праздником в Констанце. Некоторые граждане обменяли свои котелки и шляпы на матросские бескозырки с георгиевской лентой. Многих потёмкинцев румыны разобрали к себе по квартирам, остальные были размещены в казённых зданиях. На следующий день потёмкинцы отправились искать работу. Специалисты попали в мастерские, а остальные поехали на сельские работы».

Отныне каждый был предоставлен самому себе. Без денег, без знания иностранных языков, без помощи «братьев-революционеров» никому не нужные «потёмкинцы» разбрелись во все стороны. Несколько десятков из них почти сразу же вернулись на свой корабль, едва в Констанцу пришла Черноморская эскадра, чтобы увести «Потёмкин» в Севастополь. Вернувшиеся активно помогали в подготовке корабля к переходу и участвовали в его проведении. Но об этом факте у нас вспоминать не любят.

Впрочем, нескольким членам экипажа помощь и поддержка всё же были оказаны. К примеру, Матюшенко сразу же был отделён от всей остальной команды (судьба которой отныне никого уже не интересовала) и переправлен румынским революционером Гереа-Доброджану (Константин Кац) в Швейцарию. Перед отъездом Матюшенко Денисенко присутствовал при разговоре того с неким революционером — провокатором князем Хилковым, который планировал новые революционные акции, но уже в Петербурге. Душой этих революционных выступлений должны были быть поп Гапон и Матюшенко.

Хорошо известна картина: В.И. Ленин беседует с матросом Матюшенко. На картине Матюшенко что-то увлечённо рассказывает Ленину, который внимательно его слушает. Рядом на диване с беседующими сидит и Н.К. Крупская, которая тоже с интересом слушает главного «потёмкинца».

Что здесь правда, а что ложь? О факте такой встречи говорят многие источники, однако почему-то никто не говорит, что эта встреча не имела никакого продолжения. Ни Ленин, ни Матюшенко не пожелали больше ни встречаться, ни тем более сотрудничать. Почему? Можно только предположить, что идеи большевиков показались слишком умеренными и слишком далёкими для нетерпеливого и вошедшего во вкус восстаний и мятежей матроса. Со своей стороны, Ленина могла отпугнуть неприкрытая кровожадность собеседника, которая при его весьма низкой эрудиции и образованности производила скорее всего самое гнетущее впечатление. Если к этому прибавить эпатажно хамское поведение в обществе, которое неизменно демонстрировал эмигрантам Матюшенко, и его избалованность всеобщим вниманием и славой, то понять руководителя большевистской партии вполне можно. От таких личностей, как Матюшенко, лучше было держаться подальше. Пользы от них уже не могло быть никакой, зато скандалов и крови могло быть много.

О встрече Матюшенко с Лениным оставила свои воспоминания Крупская. Встреча, оказывается, была ещё та!

Супруги Ульяновы, как интеллигентные люди, пригласили героического потёмкинца на чашку чая. Помимо него, был приглашён ещё некий молодой социалист, имя которого Крупская не указывает. За чаем начался спор о крестьянах, и Матюшенко, обложив всех присутствующих трёхэтажным матом, схватил социалиста за грудки. «Не знаю, до чего бы дошло, — писала Крупская, — если бы не… Ильич». Ленин быстро утащил разъярённого потёмкинца в другую комнату, а Крупская «постаралась поскорее сплавить парня». Больше, как мы уже знаем, Ленин желания общаться со знаменитым потёмкинцем не высказывал.

Из воспоминаний анархиста Г. Сандомирского:

«Флотское звание его (Матюшенко. — В.Ш.) было, кажется, боцманмат. Если я и ошибаюсь формально, то звание это как нельзя более соответствовало его угрюмому облику низкорослого моряка, грузно ступающего слегка искривлёнными тяжёлыми ногами… В анархических сферах Матюшенко занимал позицию самую крайнюю. Босяки, безработные и вообще все те элементы, которые обычно подводятся под понятие „люмпен-пролетариата“, занимали его внимание гораздо больше, чем „сытые, разжиревшие мещане“ из квалифицированных рабочих.

Не были тайной для других революционеров и садистские наклонности унтера с „Потёмкина“. По воспоминаниям Фельдмана, Матюшенко хвастался ему, что из семерых офицеров он собственноручно убил пятерых. По воспоминаниям Фельдмана, „Матюшенко никогда не был сознательным социал-демократом, хотя и любил называть себя таковым“».

В воспоминаниях Г. Сандомирского, в целом благоволившего к Матюшенко, то и дело встречаются такие высказывания: «Верный своему босяцкому происхождению Матюшенко», «В редкие минуты добродушия, находившие на Матюшенко, он снисходительно посмеивался…», «Матюшенко, с аппетитом уплетая поданное нам блюдо, начал самым немилосердным образом „крыть“ гостеприимных хозяев (эсеры Гольдсмиты. — В.Ш.) за их „толстовские“ взгляды… Я с ужасом слушал эту отповедь Матюшенко…» Что и говорить даже в этих высказываниях личность вырисовывается весьма малоприятная.

Тем временем Матюшенко, как «герой революции», общается с «пролетарским» писателем Горьким, социалистом Раковским, эсером-предателем Азефом, эсером-террористом Савинковым, попом-провокатором Гапоном. На Горького, к примеру, Матюшенко обозлился, увидев того ехавшего по улице на автомобиле, а социалиста Жореса он едва не отлупил прямо на митинге. Как пишет эсерка-террористка Ивановская, в 1907 году видевшая Матюшенко в Женеве, тот был разочарован тем, что лидеры революционеров, находящиеся в эмиграции, вершат судьбы тех, кто непосредственно участвует в революции в России. Под революцией он понимал грабежи банков и убийство интеллигентов и офицеров. Чтение трудов Маркса он объявил глупым и ненужным делом, уделом всё тех же «очкастых интеллигентов». Уделом же настоящих революционеров, по его мнению, должен был быть револьвер и бомба. От Гапона Матюшенко хотел получить деньги на организацию матросского отряда «смерти», который должен был пробраться в Петербург и устроить там всем беспощадный террор. Гапон деньги обещал, но так их и не дал, потому как сам был повешен за измену соратниками-эсерами.

В воспоминаниях революционеров-эмигрантов, встречавшихся с Матюшенко, они единодушно описывают его как крайне неумного, хамовитого авантюриста, патологически любившего рассказывать о своих убийствах. Немудрено, что от него практически все отшатнулись. В эмигрантской среде Матюшенко быстро становится одиозной личностью, всякий интерес к нему пропадает. В 1907 году Матюшенко опубликовал в журнале «Буревестник» статью «Своим бывшим учителям». Этот документ интересен как исповедь человека, пришедшего к крайним антиинтеллигентским выводам. Короче говоря, в статье Матюшенко открыто призвал вешать всех умников-интеллигентов от монархистов до социалистов.

Встречаясь с руководителями революционных партий, Матюшенко явно ищет покровителей и быстро их находит. Во время своего пребывания в Швейцарии, а затем и в Нью-Йорке Матюшенко существует исключительно за счёт еврейской «демократической» эмиграции. Особенно же тёплые отношения сложились у него в это время с Азефом. Из воспоминаний «потёмкинца» Денисенко: «С Матюшенко я снова встретился в Нью-Йорке. Когда я приехал в Монреаль, я застал там письмо от него, в котором он писал мне: „Ну, чего застрял там? Приезжай в Нью-Йорк — будем делать революцию и бить "социалистов"!“ Я отправился туда и нашёл, что, действительно, бить их нужно было, за исключением доктора Каплана, Зиновьева и Каца…» Но в США «делать революцию» Матюшенко не дали и быстро его оттуда попросили.

После долгих метаний по всем партиям Матюшенко в конце концов примкнул к «Южнорусской группе анархистов-синдикалистов» Новомирского, сторонника антиинтеллигентской линии в анархизме. Группа Новомирского была, по существу, самой настоящей бандой, давно вышедшей из подчинения ЦК партии анархистов и промышлявшей на свой страх и риск убийствами и эксами. Это были как раз люди, наиболее близкие Матюшенко по духу. С «новомирцами» он нелегально переправляется в Россию «делать новую революцию».

Последующая судьба Матюшенко была, впрочем, печальной. Такие одиозные личности не могли долго жить. Матюшенко должен был повторить судьбу лейтенанта Шмидта и попа Гапона. Первого убили враги, а второго соратники. Матюшенко повторил судьбу сразу обоих. С главным «потёмкинцем» был разыгран средний вариант: его сдали врагам свои же соратники. Вскоре по заданию эсеров он вернулся в Россию, чтобы организовать ряд террористических актов в южных губерниях. В июне 1907 года он возвратился в Россию под чужой фамилией, но был опознан, судим. Арестованного Матюшенко опознал бывший мичман с «Потёмкина» Бахтин, ставший к этому времени лейтенантом. Это был тот самый Бахтин, которого в день мятежа Матюшенко лично избивал прикладом. В феврале 1918 года за это опознание Бахтин будет расстрелян матросами в Севастополе.

20 октября 1907 года по приговору военно-морского суда Матюшенко был повешен во внутреннем дворе севастопольской тюрьмы. В эмигрантских кругах говорили, что одиозная фигура потёмкинского палача уже начала вредить делу революции, и Матюшенко был сдан властям Азефом с молчаливого согласия партии эсеров. Отметим, что после его смерти ни одна из партий (включая анархистов) так и не причислила казнённого потёмкинца к сонму своих героев.

А вот Косте Фельдману, в отличие от его подельника Матюшенко, удалось бежать. Через несколько дней после поимки, ещё в Феодосии, к двери камеры, где он сидел, подошёл какой-то солдат-еврей. Назвался Иосиком Мочедлобером и предложил свою помощь для побега. Но не сдержался, горяч, видно, был: не помогши Фельдману, попытался убить начальника гарнизона полковника Герцыка. Попытка, однако, не удалась. Видимо, солдатом Иосик Мочедлобер был неважным. Стрелял он в упор в полковника аж три раза, но ни разу так и не попал, зато смертельно ранил стоявшего неподалёку безвинного солдата, за что и был повешен. Тем временем штабс-капитан Померанцев, допрашивавший Фельдмана, установил, кто такой на самом деле есть Матвей Иванов (так Фельдман называл себя, когда проник на броненосец).

После этого Фельдмана перевезли в Севастополь, где начальником военной гауптвахты был некий ефрейтор Бурцев. Фельдман, надо полагать, время не терял и начал сразу же обещать ефрейтору золотые горы за свою свободу.

Из воспоминаний Фельдмана:

«Бурцеву нужны были деньги, и он, узнав, какая „птица сидит в его клетке“, решил разбогатеть, организовав Фельдману (о себе в мемуарах Фельдман писал в третьем лице. — В.Ш.) побег. Сначала хотели усыпить часового папиросами. Но потом возник другой вариант — найти среди солдат-охранников еврея. Бурцев верил, что каждый еврей сочувствует революции и стоит ему сказать одно слово, чтобы заставить его действовать с ним.

— Уж ты, Костинька, подожди, — часто говорил он мне, — только придёт на этот пост часовой-еврей! Как придёт, так сейчас и уйдёшь, — в этом не сомневайся! Эх, евреи — золотой народ! — заключал он, захлёбываясь от восторга.

Сомневаюсь, прав ли он был вообще в своей вере в „еврейскую революционность“, но на этот раз „еврейство“ не обмануло его… Как-то утром Бурцев подошёл к моей камере и сказал: „Сегодня в третьей смене часовой-еврей, действуй!“»

И таким солдатом-евреем оказался некий Штрык. Он согласился помочь бежать Фельдману, но, разумеется, за хорошие деньги, сославшись на извечное, что он бедный еврей. Свою долю, несомненно, запросил и ефрейтор Бурцев. Через него Фельдман передал на волю записку: на организацию побега нужна тысяча рублей. В какой пропорции эти деньги делились между Бурцевым и Штрыком, мы не знаем. К побегу были подключены: от Одесской организации Бунда брат Фельдмана Самуил по кличке Евгений, от Киевской организации — Коган (Андрей) и Зборовский (Фёдор), от Крымской организации — Канторович и известный впоследствии большевик Адольф Абрамович Иоффе, который и вывез Фельдмана за границу, через всё ту же Румынию. Заметим, что охраняли всё же Фельдмана весьма неважно, если всего один часовой смог организовать побег. Любопытно и то, что в своих воспоминаниях Фельдман не упоминает о встречах в Румынии с потёмкинцами, которые тогда неприкаянно шатались по всей Румынии. Профессиональному революционеру они уже были неинтересны, как отработанный материал. Да и торопился он в Германию на заслуженный отдых.

Деньги на побег выделила берлинская группа Бунда, которая оказывала материальную помощь «российской революционной эмиграции», и немецкий фабрикант Юлиус Герсон. На деньги германских социал-демократов был подготовлен контрабандный переход русско-румынской границы, а затем и германской и через несколько дней на квартире Карла Либкнехта Костя Фельдман подробно рассказал о своих приключениях.

Судьба основной массы потёмкинцев была весьма заурядна. Со сдачей корабля румынским властям вчерашние герои сразу же стали никому не нужны. Необразованные матросы были абсолютно чужды по мыслям и духу экзальтированной политической эмиграции, а потому нужды в них не было никакой. Использовать их в своих интересах не имело ни для одной из партий никакого смысла «Потёмкин» свою роль на исторической сцене уже отыграл. Достаточно быстро ставшие никому не нужными матросы, разъехавшись по всему белу свету, чтобы добывать себе пропитание тяжким трудом на чьих-то фермах и шахтах, проклинали тот день и час, когда дали уговорить себя принять участие в кровавом мятеже. Были умершие от голода, спившиеся и опустившиеся. Один из ближайших подручных Матюшенко, матрос Демченко, погиб, заблудившись в аргентинской степи, от голода и укусов гнуса.

В Угре (Монголии) каким-то образом оказался потёмкинец Черепанов, который и погиб где-то в степях в 1921 году. Весьма причудливо сложилась судьба комендора с «Потёмкина» Гончарова, который с кавказскими боевиками добрался до Персии и стал командующим артиллерией в отряде некого Саттар-хана, который намеревался свергнуть местного шаха и сесть на персидский престол. Поначалу удача сопутствовала Саттар-шаху, и в 1908 году он даже захватил Тебриз. Наверное, если бы Саттар-шах захватил Персию, то бывший потёмкинец стал бы как минимум каким-нибудь беем с вполне приличным гаремом. Но не случилось. Дела у Саттар-шаха в дальнейшем пошли не столь успешно, он начал терпеть поражения, а в 1910 году Гончаров был убит.

Отдельные потёмкинцы обосновались в США, в Канаде и даже в Австралии. Несколько бывших мятежников добрались даже до Сайгона, где влачили жалкое существование, работая грузчиками-кули и рикшами. Говорят, что аргентинцы якобы до сих пор благодарны эмигрировавшим в Аргентину потёмкинцам, которые приучили тамошних жителей к употреблению гречки. Но это, согласитесь, небольшое утешение. Пожалуй, лучше остальных устроился наиболее образованный из всех участников мятежа инженер-механик поручик Коваленко, который преподавал математику в школе для детей русских эмигрантов в Женеве, где учился сын писателя Горького. Но Коваленко скорее исключение из общего ряда.

Очень любопытны признания Льва Троцкого, прозвучавшие в его мемуарах: «Новая полоса эмиграции ознаменовалась здесь высадкой „потёмкинцев“. Трудно представить себе тот ужас, в какой были повергнуты румынские власти появлением мятежного русского броненосца у берегов Констанцы в июне 1905 года. Они боялись принимать незваных гостей, ещё больше боялись, что те, в случае отказа, начнут бомбардировать город; не знали, как им быть с русским правительством, если мятежники окажутся на румынской территории. В конце концов, всё уладилось к общему удовольствию. Русские власти предложили принять броненосец и обещали не требовать выдачи матросов, лишь бы только корабль (цена ему около 30 миллионов) был возвращён в сохранности. Отношения между разными группами матросов были к этому времени до последней степени обострённые, и каждую минуту могла вспыхнуть кровавая схватка. Доктор Раковский отправился на броненосец и заявил матросам, что на румынской территории они останутся неприкосновенными. 700 человек высадилось в Констанце. Много они тут горя приняли, — в чужой стране, без языка! Работали на помещичьих полях, на нефтяных промыслах, на фабриках. Матюшенко пробовал устроить жизнь своих сотоварищей на коммунистических началах. Но это скоро расстроилось, особенно когда семейные стали выписывать из России жён и детей. Румынские власти первое время действительно не трогали матросов. Но после бурного крестьянского движения, прокатившегося в 1907 году по всей Румынии, началась бессмысленная полицейская травля матросов, которые к крестьянским волнениям не могли иметь никакого отношения, так как ни один из них тогда не говорил ещё по-румынски. Большинство матросов потянулось в Америку, часть разбрелась по Европе, душ полтораста осталось в Румынии. Их все здесь очень ценят, как искусных и энергичных работников. Многие поженились на румынках и обзавелись домишками».

Признания Троцкого позволяют сделать несколько весьма серьёзных выводов:

1. Матюшенко фактически бежал с броненосца, боясь кровавой расправы команды, до которой только сейчас дошло, в какую авантюру он всех втянул.

2. Положение потёмкинцев было самое бедственное. Они сразу же оказались никому не нужны, ни революционерам, ни своему бывшему вожаку Матюшенко, ни румынам.

3. Полностью провалилась идея Матюшенко превратить часть своих бывших сослуживцев в своих собственных рабов путём создания лично подчинённой ему некой революционной коммуны.

4. Бывшие ниспровергатели царизма сразу же забыли обо всех своих недавних амбициях. Революцией они были уже сыты по горло, и теперь превратились в нищих и беспрекословных работников, которых использовали за нищенские зарплаты на самых тяжёлых работах.

Троцкий признаёт, что больше ни в каких революционных выступлениях потёмкинцы не участвовали.

Часть матросов постепенно вернулась в Россию. Некоторых арестовали и осудили. Кому-то удалось остаться незамеченными. Некоторые бывшие потёмкинцы впоследствии воевали в годы Гражданской войны в Красной армии. Матрос Чубук, к примеру, стал кавалерийским комиссаром, матрос Кульков командовал стрелковым полком, а матрос Спинов был контрразведчиком-чекистом. Некоторые потёмкинцы, вернувшись в СССР, нашли себя в новом государстве. В 1935 году Президиумом ВЦИК было принято решение установить оставшимся в живых ветеранам потёмкинского мятежа персональные пенсии, а в 1955 году в ознаменование 50-летия восстания все жившие к тому времени потёмкинцы были награждены медалью «За отвагу».

Боцман броненосца Мурзак, тот самый, что вначале примкнул к восстанию, а потом содействовал сдаче броненосца властям, в годы Гражданской войны снова поменял убеждения и воевал на стороне красных, за что, будучи взят в плен, был расстрелян белыми. Произошло это при весьма необычных обстоятельствах. В 1919 году в Феодосию вошли белые, которые и арестовали бывшего боцмана, который не успел убежать и выдавал себя за обычного рыбака. Может быть, ему как-то и удалось бы отвертеться, но в это время в Феодосию зашёл пароход, где штурманил бывший командир «Потёмкина» Алексеев. Так как пароходик пришёл из занятого красными порта, белые тут же арестовали всю его команду. Команде ничего страшного не грозило, просто их решили подержать для профилактики пару суток в камере. Там-то, в тюрьме, Алексеев и увидел Мурзака. Решив, что это удача свести со старым недругом счёты, а заодно и выгородить себя, Алексеев сдал Мурзака белогвардейцам, не представляя, чем это ему обойдётся. Наверное, белогвардейские контрразведчики очень удивились, узнав, что у них в каталажке одновременно сидят бывший командир мятежного «Потёмкина» и его старший помощник. Не разбираясь долго, кто из них больше виноват, они расстреляли обоих…

Ближайшие же друзья Матюшенко отличились и в дальнейшем. В 1906 году под Екатеринославом был пойман и повешен бывший потёмкинец анархист Горобец, ставший профессиональным террористом, а в годы Гражданской войны «прославился» жестокостью один из сподвижников батьки Махно потёмкинец Дерменжи, который всегда лично казнил пойманных офицеров и большевиков, вырезая первым погоны на плечах, а вторым звёзды на спинах.

Некоторые бывшие ближайшие сподвижники Матюшенко поступили более хитро. Из письма активного матюшенковца Денисенко друзьям-потёмкинцам в Румынию: «Вижу я теперь, что лучше умереть за святое дело народа, чем жить на чужой стороне и работать на проклятого буржуя. Живём мы здесь несколько русских, и как заработаем деньги, то сформируем военную дружину и придём на родину бить проклятых народных кровопийцев». Вскоре Денисенко действительно заработал хорошие деньги, но от замысла ехать «бить проклятых кровопийцев» почему-то сразу отказался и… купил себе приличную ферму. Спустя несколько лет Денисенко и вовсе стал преуспевающим фермером, на которого работало несколько десятков наёмных рабочих. А потому в 1917 году он предпочёл навсегда остаться в Канаде, так как пришёл к выводу, что лучше самому быть «проклятым кровопийцем», чем уничтожать оных.

В советское время хорошую карьеру сделал бывший потёмкинец Лычёв, который стал вначале секретарём губкома РКП(б), а затем и генеральным консулом в Англии. Несколько бывших потёмкинцев приняли участие и в Великой Отечественной войне. Так бывший матрос Скляров воевал в 40-й Краснознамённой мотострелковой бригаде, а бывший потёмкинец Чубук командовал партизанским отрядом в Ленинградской области.

Вице-адмирал Чухнин после потёмкинских событий ещё год командовал Черноморским флотом, в ноябре 1905 усмирял бунт на «Очакове», а летом 1906 был убит эсерами. Что касается вице-адмирала Кригера, возглавлявшего Черноморскую эскадру во время знаменитого «немого боя», то за проявленную мягкотелость, почти сразу после потёмкинских событий, он был уволен со службы.

Судьба жестоко покарала тех, кто прямо или косвенно пытался погреть на потёмкинском мятеже руки. Так куратор Фельдмана и Березовского Иоффе покончил жизнь самоубийством в 1927 году. Карл Либкнехт, финансировавший побег Фельдмана и его приезд в Берлин, расстрелян в 1919 году за попытку взять власть в Германии. В 1905 году в Констанце потёмкинцев встречал социалист Раковский, чтобы «передать привет от европейского пролетариата и вдохнуть в их усталые души энергию к новой борьбе». Привет он передал, но в 1938 году за попытку государственного переворота в СССР был расстрелян.

Что касается Фельдмана, то он все 30-е годы выступал с бесконечными рефератами о восстании на «Потёмкине» и о своей руководящей роли в нём, очень любил рассуждать о причинах поражения мятежа (считал, что из-за недостатка революционной решимости моряков), написал мемуары, книжки о восстании для детей и даже снялся в фильме Эйзенштейна в роли… самого себя. В 1937 году наступил момент истины и для Фельдмана — он был репрессирован, но как-то и здесь выкрутился. В 1957 году, как ветеран революции, даже стал персональным пенсионером. Умер Фельдман в середине 60-х годов. Его другу Березовскому повезло меньше, и в 1937 году он получил свою пулю в застенках НКВД.

Следы ефрейтора Бурцева и рядового Штрыка, бежавших вместе с Фельдманом, затерялись где-то в Румынии. Большевика Васильева-Южина, с запозданием прибывшего в Одессу по поручению Ленина для руководства восстанием, расстреляли в 1937 году.

Из команды «Потёмкина» 47 человек решило вернуться в Россию сразу же, прямо на броненосце. Затем число вернувшихся достигло 117 человек. Всех их разделили на категории: зачинщиков бунта, тех, кто присоединился под угрозой насилия, и т.д. С 25 января по 4 февраля 1906 года в Севастополе состоялся военно-морской суд. По делу о мятеже были привлечены 68 потёмкинцев. При этом судьи прекрасно понимали, что главные зачинщики и руководители мятежа сбежали за границу. «В рассматриваемом случае, когда важнейшие преступники были увлечены примером других, а все остальные действовали под угрозой лишения жизни, зачинщиков и главных виновников нет. Поэтому все наказания назначаются по усмотрению суда, в зависимости от вины и степени участия каждого». На основании манифеста от 21 октября 1905 года смертная казнь трём матросам была заменена каторгой на 15 лет, 16 человек были осуждены к различным срокам каторжных работ, остальные отделались посылкой в исправительно-арестантские роты. Заметим, что практически все арестованные весьма активно сотрудничали со следствием, почти каждый клялся, что он был против мятежа и ненавидел главарей. Но минули годы, и эти же матросы, как по мановению волшебной палочки, все как один стали «первыми друзьями Вакуленчука и Матюшенко» и «руководителями восстания»…

Судили и 75 зачинщиков восстания на «Георгии Победоносце», троих казнили (им не повезло, дело было в августе, до октябрьского манифеста). И приговоры были суровые.

О миноноске № 267 историки обычно умалчивают. Действительно, её команда в ходе восстания ничем выдающимся себя не проявила и вернулась из Румынии в Севастополь. Источники сведений о ней весьма бедны. Однако материалы следствия отдают должное первому революционному порыву матросов миноноски. «…Нельзя не прийти к заключению, — писал военно-морской судья полковник П.А. Воеводский, — что с момента перехода броненосца 14 июня с Тендровского рейда в Одессу названная команда имела полную возможность отделиться от мятежной команды броненосца и передать миноносец в ведение одесских военных властей и что все последующие совместные её действия и переходы с броненосцем из порта в порт происходили не иначе, как по доброй воле, при явном отсутствии непреодолимого принуждения со стороны команды броненосца».

Однако на допросах матросы с миноноски своих товарищей не выдали, назвав лишь тех руководителей восстания, которые были известны всем участникам и очевидцам. Это и неудивительно, команды маленьких кораблей всегда дружнее и сплочённее, чем больших. Увы, надежды их на милосердие царского суда не оправдались. Все матросы миноносца № 267 проходили по делу как обвиняемые и были приговорены к отдаче в арестантские роты.

Относительно судьбы самого броненосца «Князь Потёмкин-Таврический» оказалось, что «похождения блудного броненосца» на этом не закончились. Во время ноябрьского восстания в Севастополе «Пантелеймон» (так назывался к тому времени уже переименованный «Потёмкин») снова присоединился к мятежникам, но всего на полтора дня. В годы Первой мировой войны «Пантелеймон», ставший к этому времени линкором, достаточно активно воевал. С началом Февральской революции ему «за старые революционные заслуги» вернули вначале старое имя, а потом вновь переименовали уже в «Борца за свободу». В декабре 1917 года «Борец за свободу» оказался в составе Красного Черноморского флота. А 22 марта 1918 года, в тщетной попытке избежать захвата флота германскими войсками, Совнарком «подарил» флот экзотической Советской социалистической республике Таврида. Когда же в мае немцы вступили в Севастополь, экипаж линкора очередной раз «перековался», перейдя на сторону правительства УНР, по иронии судьбы в тот же день и свергнутого. Над «Потёмкиным» подняли германский флаг. В дальнейшем линкор «пошёл по рукам». 11 ноября 1918-го «Пантелеймон» был включён в боевое расписание украинского флота. Но лишь затем, чтобы 13 дней спустя остатки команды разогнали англичане. В конце апреля 1919 года Крым заняли красные и над бывшим «Потёмкиным» снова подняли красный флаг. Затем Крым заняли белые. И хотя «Потёмкин» уже стоял на приколе и в море выйти не мог, на нём был поднят Андреевский флаг. Окончательно в распоряжение Красных Морских сил Чёрного моря корабль вернулся только 15 ноября 1920-го, но к тому времени уже ни на что не был годен. В 1923–1925 гг. линкор был разделан на металл и 21 ноября 1925-го окончательно исключён из списков Рабоче-Крестьянского Красного Флота. В целом «Потёмкин» числился в разных флотах почти 28 лет, из которых только 13 лет — как реальная боевая единица. Вот, по сути, и вся история «корабля перекати-поле»… Какие только флаги он не носил — русский, румынский, украинский, германский, даже британский! При этом каждая «революция на флагштоке» становилась ещё большим фарсом, чем предыдущая. Что к этому добавить? Может, только то, что уже во время разделки на палубе старого броненосца было снято несколько сцен фильма Эйзенштейна.

Последний участник бунта на «Потёмкине», Иван Бешов, умер в Ирландии в 1987 году в возрасте 104 лет. Ещё в начале века он открыл в Дублине ресторанчик «рыбы и картофеля». Постепенно ресторанчик превратился в весьма популярную сеть заведений, разбросанных по всей Ирландии, а сам Бешов стал миллионером. Всё вернулось на круги своя, и бывшие революционеры в конце концов превратились в обычных капиталистов. Так стоило ли ради этого проливать кровь?

В.И. Ленин, как известно, назвал мятежный броненосец «Потёмкин» «непобеждённой территорией революции». Увы, как мы уже теперь с вами знаем, на самом деле всё обстояло совершенно иначе, чем виделось из далёкой Женевы лидеру российских социал-демократов…

ЭТОТ СТРАННЫЙ ЛЕЙТЕНАНТ ШМИДТ

Да-а, теперь многие не знают имён героев. Угар НЭПа. Нет того энтузиазма… Великие вехи забываешь…

И. Ильф и Е. Петров

Со школьной скамьи всем нам знаком портрет знаменитого «очаковского» лейтенанта Шмидта. Худое аристократическое лицо с пронзительным взглядом. На плечи накинута чёрная флотская пелерина с пряжками в виде оскаливших морды львов. Он благороден и несчастен, одинок и жертвенен, этот непонятый и заранее обречённый на смерть офицер-демократ. Будучи севастопольцем, я не раз бывал на его могиле, что высится в центре городского кладбища Коммунаров: каменная скала, увенчанная красным знаменем Революции.

Первые сомнения относительно лейтенанта Шмидта появились, впрочем, у меня ещё в детстве после прочтения знаменитого «Золотого телёнка». Как помнят читатели, там весьма фривольно описывались похождения «детей лейтенанта Шмидта». Вольно или невольно, но этим однозначно бросалась тень и на самого лейтенанта. Но ведь Пётр Шмидт — это романтика первой революции, он почти её идол! А теперь представьте, что значило бросить тень на такого героя в 1938 году, причём бросить публично на всю страну, представив на осмеяние не только непутёвых «детей лейтенанта», но через это и самого «папу»! И это тогда, когда ссылали в края и веси за неосторожное слово и даже ухмылку. Подумайте, что стало бы тогда с тем смельчаком, который начал бы рассказывать, к примеру, анекдоты о Чапаеве? Догадаться нетрудно. А вот Ильфу и Петрову все их фривольности о Шмидте сошли с рук. Почему? Да скорее всего потому, что Сталин и его окружение знали правду о мятежном лейтенанте.

Так что же такого знали люди старших поколений о Шмидте такого, что не знаем мы?

МАЛЬЧИК ИЗ СЕМЬИ ГЕРОЕВ

Пётр Шмидт родился в семье весьма уважаемого и заслуженного ветерана первой Севастопольской обороны. И по отцу, и по матери он был из обрусевших немцев с датскими корнями. Считается, что род Шмидтов в России начинается с конца XVI века, когда при Петре Первом приехал некий немецкий корабельный мастер Шмидт (сама фамилия переводится с немецкого как «кузнец») с партией других корабелов строить первые корабли. Мастеру Шмидту в России понравилось. Он женился на русской женщине и остался здесь навсегда. К концу жизни корабельный мастер получил потомственное дворянство, а своих сыновей вывел в офицеры. При этом в честь царя Петра в каждом поколении одного из Шмидтов обязательно называли Петром. Известен дед нашего героя капитан 1-го ранга Пётр Петрович Шмидт 1-й.

Отец нашего героя — Пётр Петрович Шмидт 2-й — родился в 1828 году. После окончания Морского корпуса Пётр Петрович Шмидт 2-й проходил службу на линейных кораблях и фрегатах Балтийского и Черноморского флотов. С 13 сентября 1854 года по 21 мая 1855 годов участник обороны Севастополя на Малаховом кургане. Вместе со своим старшим братом Владимиром Петровичем пробыл на «бастионах чести» всю осаду Севастополя и получил там не одно ранение. Несмотря на то, что братья были совсем ещё молодыми людьми, не имевшими ни жён, ни детей, именно там, на залитых кровью бастионах, они поклялись друг другу, что тот, кто из них переживёт другого, возьмёт на себя заботу о детях ранее ушедшего из жизни. Эта клятва на севастопольских бастионах сыграет с фамилией Шмидтов впоследствии самую роковую роль. Но кто тогда мог подумать о трагических последствиях этой юношеской братской клятвы! Там же, на бастионах, договорились братья и ещё об одном: кто из них первый женится и родит сына, тот должен обязательно назвать его Петром в честь деда и тем самым продолжить традицию Петров Шмидтов в российском флоте.

Впоследствии Пётр Петрович Шмидт дослужится до контр-адмиральского чина и закончит службу начальником порта в Бердянске.

Куда более значительную карьеру, чем младший брат, сделает старший брат Владимир. Прекрасный моряк, храбрец и прекрасный администратор, он был участником легендарного боя фрегата «Флора» с турецкими пароходами, затем всю оборону Севастополя дрался на бастионах. Впоследствии Владимир Петрович Шмидт будет младшим флагманом у самого адмирала Бутакова, станет одним из первых командующих Тихоокеанской эскадрой, полным адмиралом и полным кавалером всех российских орденов, а на склоне лет и сенатором. Помимо всего прочего, за проявленное личное мужество и отвагу В.П. Шмидт был награждён Георгиевским крестом и именным оружием — золотым палашом «За храбрость». Ученики Владимира Петровича к началу XX века сами станут известными адмиралами, а авторитет адмирала и сенатора Шмидта — одного из последних участников героической обороны Севастополя — будет неимоверно высок. С 1890 по 1909 год — адмирал Владимир Петрович Шмидт первый по старшинству среди военно-морских чинов российского флота, старший флагман Балтийского флота. По завещанию после смерти герой обороны Севастополя был похоронен в Севастополе, в усыпальнице адмиралов — Владимирском соборе — рядом со своими учителями М.П. Лазаревым, В.А. Корниловым, П.С. Нахимовым, В.И. Истоминым.

Незаурядной личностью была и мать нашего героя. В осаждённый французами и англичанами Севастополь юная Катенька фон Вагнер (из древнего польско-литовского рода князей Сквирских) приехала из Киева по зову сердца. Ей было тогда всего девятнадцать лет. Вопреки воле родителей, под впечатлением душевного порыва Марии Григорьевой, Екатерины Бакуниной (внучки М.И. Кутузова) и Екатерины Грибоедовой она решила стать сестрой милосердия. Хрупкая молоденькая девушка, только-только начинающая понимать жизнь, она постигала её под вой ядер и свист пуль.

Впрочем, у Екатерины фон Вагнер была и ещё одна (быть может, главная) причина её приезда в Севастополь. Дело в том, что здесь, на бастионах, сражался человек, которого она любила больше всего на свете — любимец адмирала Нахимова капитан 2-го ранга Скоробогатов. Уже в самом начале войны Скоробогатов стал известен всей России. Командуя фрегатом «Флора», он вышел победителем из боя с целым отрядом турецких пароходов. Старшим офицером на «Флоре», как мы уже знаем, был лейтенант Владимир Шмидт, с которым у Скоробогатова были самые дружеские отношения. Будучи невестой командира фрегата, Екатерина фон Вагнер была знакома и со старшим офицером, а также знала и о существовании его брата Петра.

С начала своего появления в осаждённом Севастополе, Екатерина фон Вагнер вместе с другими сёстрами милосердия трудилась в госпитале под руководством великого хирурга Н. Пирогова. В нечастые свободные минуты она встречалась со Скоробогатовым.

Влюблённые уже были помолвлены, говорят, что была даже назначена дата венчания в Петропавловской церкви, когда Скоробогатов героически погиб на Малаховом кургане при отражении самого кровавого, третьего, штурма Севастополя. В этом же отчаянном бою был тяжело ранен в бедро и молодой лейтенант Пётр Шмидт. Это было уже его третье ранение! Молодого лейтенанта привезли в госпиталь, и рыдающая по погибшему жениху сестра милосердия Екатерина фон Вагнер его выходила.

Спустя четыре года, в 1859 году, Пётр Шмидт сделал своей спасительнице предложение. Уступив чувствам Шмидта, она согласилась. Любила ли Екатерина фон Вагнер своего нового жениха, как любила она погибшего капитана 2-го ранга Скоробогатова? Кто знает?

Как бы то ни было, но мужу она стала верной женой и другом, а детям заботливой матерью. Согласитесь, что история любви юной княжны к любимцу Нахимова, героическая смерть последнего и последующее замужество девушки на возвращённом ею к жизни молодом офицере могли бы стать сюжетом приключенческо-романтического романа! Увы, сюжетом к истории семьи Шмидтов станет совсем иная история и далеко не романтическая…

5 февраля 1867 года в Одессе в семье помощника военного коменданта порта капитан-лейтенанта Шмидта родился долгожданный сын. Это был шестой ребёнок Петра и Екатерины. Предыдущие пятеро детей были девочки, да и то к моменту рождения Петра три сестры скончались в младенческом возрасте. Учитывая тот факт, что отец был флотским офицером, воспитанием будущего революционера занимались мать и старшие сёстры. Впоследствии в своём письме Зинаиде Ивановне Ризберг Пётр Петрович писал: «В милом детстве моём я видел много любви и женской ласки. Я рос среди сестёр и мамы, так как отец всегда находился в плавании».

Так как старший брат Владимир всё ещё оставался холостяком, право назвать сына фамильным именем получил младший брат. Так родившийся мальчик стал Петром. Спустя несколько лет Екатерина Шмидт родила дочь Анну. В 1876 году Пётр Петрович Шмидт был назначен губернатором города и начальником порта в Бердянске. Семья перебралась туда.

Умерла Екатерина Яковлевна 29 декабря 1877 года в возрасте всего 42 лет и была похоронена на городском кладбище. Как защитнице Севастополя, ей при погребении был отдан прощальный ружейный салют. Наверное, это единственный случай в истории дореволюционной России, когда воинским салютом провожали в последний путь женщину-героиню. Могила Екатерины Яковлевны сохранилась до наших дней.

Средняя сестра Анна Петровна Избаш вспоминает: «Я помню, как Петя рыдал все три дня до её похорон, рыдал безутешно, не успокаиваясь ни на одну минуту. После смерти матери любовь и ласку её старалась заменить нам сестра Мария. Эта 16-летняя девочка создала особенную, исполненную грусти и доброты обстановку нашего сиротства. Эта обстановка не могла не отразиться на впечатлительном мальчике». Вполне возможно, что именно это событие и стало отправной точкой в психической неустойчивости нашего героя.

Так Пётр Петрович Шмидт оказывается вдовцом с двумя маленькими детьми на руках. При этом необходимо добавить, что стенания многих авторов на «несчастное детство» Петеньки Шмидта безосновательны. Разумеется, смерть матери наложила свой отпечаток. Но у Пети была заботливая старшая сестра, заботливый отец. Кроме этого семья губернатора города, разумеется, никогда не испытывала никаких материальных проблем, имела хороший дом и прислугу.

В СТЕНАХ МОРСКОГО КОРПУСА

В сентябре 1880 года Пётр Петрович Шмидт отвёз своего старшего 13-летнего сына Петра в Петербург, где определил в подготовительный класс при Морском училище. Сделано это было не из-за каких-то материальных затруднений или желания пристроить куда-нибудь одного из детей. В семье со столь славными морскими традициями вопроса о том, кем быть маленькому Пете, думаю, вообще не стояло. Всё было предопределено заранее. Старший сын, как отец, как дядя и как дед, должен был продолжить военно-морскую династию Шмидтов. Такое решение было вполне разумным. При связях самого Петра Петровича, а тем более его старшего брата, который относился к старшему племяннику как к родному сыну, военно-морская карьера была Шмидту 3-му (так стали называть Петра Шмидта, после поступления в Морское училище) была обеспечена.

«Моряки старинных фамилий, влюблённые в далёкие горизонты», — писал о таких кадетах, как Петя Шмидт, поэт русского Серебряного века Михаил Кузьмин.

В Морское училище принимались мальчики в возрасте 12–14 лет. Курс обучения был шестилетний. За это время воспитанники получали общее среднее образование и высшее военно-морское. Воспитанники находились на полном казённом содержании, жили в самом корпусе. По воскресеньям отпускали к родственникам. Распорядок дня был следующий: в 6 часов 30 минут побудка, гимнастика и утренний чай, в 8 часов первый урок. Ежедневно было по три урока, по полтора часа каждый. Ещё полтора часа на строевые учения и три часа в день на личные дела. В 11 часов отбой.

При поступлении Шмидта училище возглавлял контр-адмирал А.П. Епанчин, продолжавший старые, ещё крузенштерновские, традиции. В 1882 году его сменил контр-адмирал Д.С. Арсеньев, слывший «паркетным адмиралом». Он был участником нескольких военно-дипломатических миссий, а затем многие годы служил воспитателем при великих князьях. Новый начальник первым делом, во избежание «дурных влияний», ограничил отпуск воспитанников в город. Затем он обратил внимание на то, что их головы слишком забиты морскими науками, что они в большинстве своём слабо разбираются во всём, что выходит за эти рамки. Они неотёсанные увальни, не умеют вести себя в обществе, особенно дамском. Адмирал же был убеждён, что морской офицер должен уметь показать себя не только в бою, но и в свете. С приходом Арсеньева в старших классах стали преподавать высшую географию и статистику, русский язык, литературу и Закон Божий. В первой (старшей кадетской) роте ввели внеклассные лекции по русской истории, а в старшей гардемаринской — по всеобщей. В училище приглашались известные учёные для чтения популярных лекций. Арсеньев ввёл и уроки танцев, поощрял занятие кадет музыкой.

Все биографы Шмидта пеняют его отца за столь плохой поступок по отношению к своему сыну, которого он отправили учиться на флотского офицера, и совершенно зря! Во все времена привилегированный Морской корпус (в 60-х годах переименованный в Морское училище) был мечтой тысяч российских мальчишек, но только немногие избранные могли туда попасть. Биографы Шмидта пишут, что для воспитанного в обстановке женской ласки и внимания Петра суровый быт корпусной жизни стал ударом. Уж не знаю, как воспитывали Петю Шмидта в Бердянске, но для каждого человека первые шаги по военной стезе всегда трудны и все их преодолевают. Так было, так есть и так будет. Другое дело личные качества нашего героя. До самого окончания корпуса конфликтный и обидчивый Шмидт так и не прижился в коллективе, сторонясь большинства однокашников и предпочитая одиночество кадетским компаниям, хотя учился неплохо. Впрочем, отношение к Петру со стороны начальства было самое предупредительное и ласковое. Ещё бы, ведь он был любимым племянником самого Владимира Петровича Шмидта, в ту пору уже старшего флагмана Балтийского флота. Такими родственными связями даже в привилегированном Морском корпусе могли похвастать немногие.

Будучи уже кадетом, Шмидт записал в своём дневнике: «…Я должен жить так, чтобы мне не стыдно было рассказать о каждой минуте своей жизни, чтобы ни за одну минуту своей жизни я не краснел». Насколько это удалось в действительности, мы ещё увидим.

Отметим любопытный факт: наставником от старшего курса на всём периоде обучения в классе Петра Шмидта был мичман Алексей Николаевич Крылов, будущий выдающийся учёный кораблестроитель и академик АН СССР. На склоне лет Крылов написал объёмистые мемуары, но, удивительно, в них о Шмидте нет ни одного слова. Почему? Может, потому, что ничего хорошего сказать о своём бывшем соученике знаменитый академик не мог, а кривить душей не захотел.

Что касается учёбы Шмидта в Морском корпусе, то в фондах Центрального военно-морского музея имеются рукописные воспоминания его однокашников — офицеров, написанные в 20-е годы. Что пишут о Шмидте его былые сотоварищи? А пишут они, как ни странно, вещи весьма нелицеприятные. Во-первых, то, что у Шмидта во время всех лет учёбы не было друзей. Во-вторых, что он подозревался сокурсниками в воровстве мелких денег из висящих в гардеробе шинелей, что, в-третьих, у него периодически случались психические приступы, и Шмидт не был отчислен из корпуса исключительно благодаря связям своего отца и дяди, то, что, наконец, сокурсники именовали Шмидта между собой «психом». Не правда ли, не слишком блестящая характеристика для будущего героя. Но с кем чего не бывает по молодости лет, ведь человек мог впоследствии вполне исправиться!

А с психикой у юного Шмидта действительно были проблемы. Серьёзный нервный припадок случился с ним после получения известия о новой женитьбе отца в 1882 году. Сестра А.П. Избаш вспоминает: «Отец был женат второй раз, и около него создавалась новая, враждебная брату семья. Я не могла не замечать в брате сложной душевной работы, которая в нём происходит». Думается, что нервный и конфликтный Петя Шмидт сам во многом провоцировал столкновения с мачехой. В 1883 году в новой семье родились два близнеца — Леонид и Владимир Шмидты, сводные братья по отцу. В мае 1885 года «за усердие по трудам» Пётр Петрович Шмидт был произведён в контр-адмиралы. В том же 1885 году Петя Шмидт был произведён в гардемарины.

Впоследствии Пётр Шмидт будет писать, что в этот период жизни он остался один, так как с отцом отношения были разорваны, с дядей — не сложились, сёстры повырастали, вышли замуж. Уж не знаю, как насчёт сестёр, но вот насчёт дяди Петер явно слукавил. Уж кто-кто, а Владимир Петрович Шмидт принимал участие в судьбе своего племянника на протяжении всей его жизни, вытаскивая из самых пагубных ситуаций. Но об этом речь ещё впереди.

Биография Петра Шмидта гласит, что по приезде в Бердянск к отцу он не смог найти себя в новой семье, ушёл из дома к рабочим, а весь отпуск провёл на заводе Дэвида Гриевза в Бердянске в обществе литейщиков. Здесь имеется определённая неясность. Как кадет Морского корпуса, Шмидт имел ежегодный летний месячный отпуск. Если Пётр Петрович-старший женился в 1882 году, а Пётр Петрович-младший окончил корпус в 1886, то он бывал в летних отпусках после женитьбы отца минимум пять раз. В какой же отпуск он жил у литейщиков, в первый или вообще каждое лето приезжал к ним в отпуск. В истории с литейщиками я вижу определённую рекламу, которую Шмидт огласил уже непосредственно в 1905 году. Оно и понятно, имея отца адмирала и мать из княжеского рода ему явно не хватало пролетарской главы в биографии. Для того, кто собирался стать во главе целой революции, — это был серьёзный недостаток. И Пётр Шмидт исправил это, выдумав скорее всего трогательную историю о плохом отце-адмирале и о своём пребывании в рабочей среде во время летних отпусков. Другого периода своей жизни, когда он общался с рабочим классом, Шмидт просто не мог выдумать, так как вся последующая жизнь была на виду и что-то выдумать было сложно. Впрочем, мы забежали здесь далеко вперёд.

Вторую версию своего времяпрепровождения озвучил сам Шмидт, когда написал впоследствии, что единственными его друзьями в Бердянске были евреи, которые, дескать, и направили его мысли на путь борьбы за всеобщее счастье. Думается, что дело здесь вовсе не в национальности людей, с которыми общался Петя Шмидт в отпуске в Бердянске, а в их мировоззрении. Возможно, что лишённый домашнего тепла мальчик нашёл себе новых знакомых в одном из революционно-террористических кружков, которых в начале 80-х годов по всей России хватало с избытком. Напомним, что именно в это время жаждущие крови начиняли бомбы, чтобы убить императора Александра Второго, а более мирные шли в деревни, чтобы нести идеи гуманизма русскому крестьянству. Впрочем, и в данном случае Шмидт вполне мог насочинять.

Отметим, что как раз в период учёбы Шмидта в Морском корпусе там действительно действовал подпольный кружок демократически настроенных гардемаринов, которые организационно входили в кружок социал-демократа Благоева. Чем занимались гардемарины-демократы? Разумеется, они не метали бомбы под ноги жандармам и губернаторам, а просто читали запрещённую литературу. Молодых ребят понять можно, если запрещено — значит, интересно! На одной из сходок демократы-гардемарины даже приняли некое своё обращение к народу. О чём именно собирались поведать миллионам российских крестьян сыновья адмиралов и офицеров (в Морской корпус принимались только потомственные дворяне!), нам неизвестно. Но известно другое. Гардемарины-демократы были быстро разоблачены.

Из дневника Петра Шмидта: «…Я с юных лет интересовался общественными науками, только в них находя ответы на мучительные вопросы, разрешение которых требовало оскорблённое чувство правды и справедливости…»

Несмотря на особенности своего идеалистического характера и «оскорблённое чувство правды и справедливости», П.П. Шмидт никогда не являлся членом какого-либо военно-революционного кружка. Если бы он имел хоть какое-то косвенное отношение к революционной деятельности, будучи кадетом или гардемарином, то этот факт, безусловно, уже бы сотни раз обыгрывался его биографами. Увы, чего не было, того не было. И это при том, что с 1885 по 1887 год в Морском училище действительно существовал и весьма интенсивно функционировал военно-революционный кружок Шелгунова. Раскрыт он был в августе 1887 года главной военно-морской прокуратурой. В состав кружка, кроме мичмана Шелгунова, входили гардемарины, а впоследствии, мичманы Черневский, Хлодовский, Бобровский и Доливо-Добровольский. Да, действительно, все они учились вместе со Шмидтом П.П., но сам-то Пётр Петрович ни членом кружка, ни революционером не был. Это подтверждается секретным рапортом главной военно-морской прокуратуры.

«СЕКРЕТНО. Главный военно-морской прокурор С. Петербург августа 4 дня 1887 г. № 418. Управляющему Морским министерством адмиралу Шестакову. Отношение.

Управляющий Министерством юстиции препроводил к Вашему превосходительству произведённое в гражданском ведомстве дознание о „военно-революционных кружках“ и всеподданнейшее прошение мичмана А. Доливо-Добровольского.

Первоначально к сему делу были привлечены мичманы Николай Хлодовский, Александр Доливо-Добровольский, Лев Бобровский, Николай Черневский и воспитанники Морского училища гардемарины Николай Стронский и Евгений Дейновский.

Затем, по привлечении к этому делу находившегося в кругосветном плавании мичмана Николая Шелгунова, Государю Императору благоугодно было положить следующую резолюцию: „Передать всё это дело не в Министерство юстиции, а в военное и морское министерства, кроме лиц гражданских“.

Первые зачатки этого сообщества появились в конце 1884 года или в начале 1885 года в виде периодических собраний некоторых юнкеров военных училищ на частных квартирах для чтения общеобразовательных и по преимуществу социально-экономических сочинений. В конце 1885 года в кружки эти вошли бывшие воспитанники Морского училища, а ныне мичманы Шелгунов, Черневский, Хлодовский, Бобровский, а впоследствии и Доливо-Добровольский, составлявшие до этого времени, по-видимому, отдельный кружок, по своему направлению и цели сходный с военными кружками.

Одновременно с этим, под влиянием, между прочим, Шелгунова, возникла мысль об организации кружка исключительно революционного направления для революционной пропаганды в войсках и о составлении программы для этой преступной деятельности.

Составлению этой программы предшествовало несколько сходок, состоявшихся в марте, апреле и мае 1886 года, на которых обсуждались способы сношения с преступным сообществом, известным под названием группы „социал-демократов“, от которых и получались издания преступного содержания.

Обращаясь от этого общего изложения к сущности дела, я нахожу: 1). Мичман Черневский изобличается в принадлежности к „военно-революционному кружку“ гардемаринов, во главе коего стоял мичман Шелгунов. 2). Мичман Шелгунов при допросах, отобранных у него по возвращении из заграничного плавания, признал себя виновным лишь в принадлежности к революционному кружку. Между тем дознанием установлена не только принадлежность его к военному кружку, но и руководящее значение в этом кружке.

По соображениям вышеизложенного я полагал бы обвиняемых мичманов Черневского и Шелгунова предать суду военно-морским судом.

Главный военно-морской прокурор статс-секретарь Янвич-Яневский».

Нескольких из участников группы выгнали из корпуса, остальным надрали уши, вследствие чего они навсегда потеряли интерес и к Благоеву, и к его идеям. Но вот что удивительно, несмотря на все старания историков в советское время, им так и не удалось найти в списках Благоевского кружка Петю Шмидта. Вывод из этого следует один — Петя Шмидт в те времена был весьма далёк от идей всеобщего равенства и братства. Возможно также и то, что, зная непредсказуемый характер своего сокурсника, гардемарины-демократы просто предпочли не посвящать его в свои тайны.

Чем же занимался Петя Шмидт во время учения в Морском корпусе? По крайней мере, два его увлечения нам известны точно. Во-первых, Петя усердно учился играть на виолончели. Почему именно на виолончели? Да потому, что на виолончели любил играть тогдашний глава морского министерства великий князь Константин Николаевич. Будучи интеллигентом и либералом, великий князь увлекался в свободное время игрой на виолончели, которую возили за ним по всем кораблям. Подражая ему, немало офицеров из числа так называемой золотой молодёжи, желавших каким-то образом выделиться из общей массы, также начали брать уроки игры на виолончели и также принялись, подражая великому князю, таскать их всюду за собой. Это было в ту пору и стильно, и модно. Пётр Шмидт был, разумеется, не единственным кадетом, кто, подражая вполне демократичному великому князю, до порезов пальцев щипал струны своих арф. К слову сказать, «виолончелистов» на флоте не слишком жаловали, полагая, что корабельные офицеры должны заниматься службой, а не музицированием. Эту «виолончельную» моду хорошо описал в своём романе «Крейсера» Валентин Пикуль. Главный герой романа мичман Панафидин всё время перетаскивает с корабля на корабль свой любимый музыкальный инструмент, вызывая непонимание и насмешки товарищей.

«В свободное время, — вспоминает его сестра Анна Петровна Избаш, — он, как всегда, много занимался музыкой, играл на скрипке, а позже на виолончели, пел, рисовал акварелью… всё это у него выходило изящно и талантливо». О талантливости вопрос спорный, так как творений Шмидта до нас не дошло. Однако вполне очевиден факт, что Петя изо всех сил старался найти ту стезю, которая может сделать его великим. Неважно кем: скрипачом, виолончелистом, художником — главное, чтобы отличаться от всех. Эту жажду славы он пронесёт через всю свою жизнь, и, что самое удивительное, добьётся своего, хотя его слава в конечном итоге и будет славой Герострата.

Второе увлечение кадета, а потом гардемарина Петра Шмидта заключалось в регулярном посещении им публичных домов. В этом в принципе не было ничего особенного. Проститутками грешили в то время, наверное, многие гардемарины и юнкера. Были, разумеется, гордецы, которые презирали такое времяпрепровождение, но наш герой к таковым не относился. Доходило до того, что начальники училищ подписывали договоры с содержательницами определённых борделей и посылали туда для профилактики девиц военных врачей, чтобы избежать заразных болезней у своих воспитанников.

Но у Пети Шмидта всё, как обычно, закончилось не так, как у всех. Вообще, Петя Шмидт, судя по всему, никогда не пользовался расположением барышень. При всём его благородном происхождении и увлечении музицированием что-то молодых девушек от гардемарина Шмидта отпугивало. Проститутки были для Шмидта достойным выходом из сложившейся ситуации. Увы, посещение борделей стало для Шмидта прологом поступка, который во многом определил всю его дальнейшую судьбу. Пока его однокашники-демократы мечтали о преобразовании России, Пётр Шмидт в это же время не менее энергично занимался «революционным» преобразованием отдельно взятой проститутки.

За время учёбы в Морском корпусе Пётр Шмидт ходил вместе с другими кадетами в учебные плавания по Балтике: в 1883 году — 87 суток на корвете «Гиляк», в 1884 году — 87 суток на корвете «Боярин», в 1885 году — 85 суток на корвете «Баян» и в 1886 году, уже гардемарином, — 17 суток на корвете «Аскольд».

В сентябре 1886 года Пётр Шмидт 3-й успешно закончил курс учёбы и был выпущен из Морского корпуса в чине мичмана. Выпуск Морского корпуса 1886 года был на редкость богат именами, оставившими след в отечественной истории. Мичман Дмитрий Толстой впоследствии героически погибнет в Цусимском сражении. Игорь Гиляровский — в 1905 году станет старшим офицером броненосца «Князь Потёмкин» и будет зверски убит восставшими матросами. Михаил Ставраки — лучший друг детства и юности Шмидта, именно он, Ставраки, не даст «красному лейтенанту» в ноябре 1905 года уничтожить Севастополь, а затем будет лично руководить расстрельной командой во время казни Шмидта. Юрий Карказ в том же ноябре 1905 года возглавит сводный офицерский отряд по аресту «бунтовщиков» с «Очакова», впоследствии будет воевать в чине генерал-майора в армии Деникина, затем Врангеля, а в 1921 году будет расстрелян в Крыму. Владимир Лесли честно отвоюет две войны, а в 1917 году станет главным артиллерийским военным специалистом молодого Рабоче-Кресгьянского Красного Флота.

МИЧМАН С МАНИЕЙ ВЕЛИЧИЯ

Закончив Морской корпус, Пётр Шмидт в чине мичмана был определён на Балтийский флот. С этого момента согласно традиции российского флота он получает официальное наименование в документах и прежде всего в послужном списке, как Шмидт 4-й. Дело в том, что все морские офицеры-однофамильцы, во избежание путаницы, получали свои личные номера в зависимости от старшинства в чинах. По мере выбывания в отставку старших, младшие, таким образом, продвигались номерами вперёд. Считалось, что такая система стимулирует офицеров к рвению в службе и приобретению подле своей фамилии литеры «1». Насколько удобна была такая система, вопрос спорный, но она существовала как неотъемлемая часть старых добрых морских традиций вплоть до революции 1917 года. Что касается Петра Шмидта, то он по окончании Морского корпуса до 1894 года числился самым младшим из флотских Шмидтов, Шмидтом 4-м, а с 1894 года уже значится Шмидтом 3-м. Именно так его иногда именуют не только в официальных документах, но и в различных печатных изданиях.

Плавать при всём при этом Шмидт 4-й особенно не хотел, и с подачи дяди был определён служить на портовое судно «Невка». Внешне такое назначение выглядит странно. В эпоху массовых походов наших кораблей на Дальний Восток, в эпоху энергичного строительства океанского броненосного флота получить назначение на портовое судно, которое дальше аванпорта в море не выходит, было более чем непрестижно. Почему же Шмидт 4-й при всех его огромных семейных связях получает столь откровенно плохое назначение? Точного ответа на этот вопрос мы не знаем. Можно предположить по меньшей мере два варианта.

Во-первых, Шмидт к этому времени был уже серьёзно психически болен, и отправлять его в дальние моря родственники просто боялись. Во-вторых, по каким-то причинам, возможно связанным с тогдашним любовным романом, Петя Шмидт и сам не слишком-то рвался на океанские просторы. Наконец, в-третьих, такое назначение могло быть реакцией могущественной родни на эпатажное поведение молодого мичмана.

Однако даже на портовой «Невке» служба у Шмидта 4-го сразу же не заладилась. Амбициозность и завышенное самомнение молодого мичмана вызывало резкое отторжение окружавших его офицеров.

А затем последовал шаг, вызвавший шок всей родни. Мичман Шмидт женился на… профессиональной уличной проститутке с целью её нравственного перевоспитания! Звали избранницу Доменика Павлова. Разумеется, личная жизнь каждого — это его сугубо личное дело, и всё же… Напомним, что в те времена офицер вообще не имел права жениться на особе не дворянского рода, но даже и тогда был обязан представить свою избранницу офицерскому собранию.

Отечественная история знает немало случаев, когда любовь рушила сословные препоны. Граф Шереметев, как известно, ещё во времена Екатерины Второй не побоялся жениться на собственной крепостной актрисе Жемчуговой, скульптор барон Клодт — на своей же прислуге Ульяне, а поэт Некрасов — на солдатской дочери Зинаиде. Но в каждом случае на то были свои причины, а главное, была любовь.

Что касается Шмидта, то все, и он в том числе, признают, что любви в его браке с Доменикой с самого начала не было. Спрашивается тогда: для чего же в таком случае было вообще жениться?

Исследовавший жизнь Шмидта К.Г. Паустовский пишет об этом факте из жизни своего героя, пытаясь при этом сколь возможно облагородить тот поступок: «Молодость Шмидта отчасти совпала со знаменитым „хождением в народ“, с призывом спасать „падших“ женщин и переносить вместе с народом все тягости его существования… Как человек пылкий, он был сторонником решительных дел, а не решительных разговоров. Поэтому он действительно женился на проститутке, желая её спасти. Но с первых же шагов их совместная жизнь пошла вкось — жена Шмидта была даже неграмотной».

Сам Шмидт, спустя много лет, писал о своём поступке ещё более возвышенно: «Она была моих лет. Жаль мне её стало невыносимо. И я решил спасти… Пошёл в Государственный банк, у меня там было 12 тысяч (!), взял эти деньги — и всё отдал ей. На другой день, увидев, как много душевной грубости в ней, я так верил, что это навеяно жизнью, что понял: отдать тут нужно не только деньги, а всего себя. Чтобы вытащить её из трясины, решил жениться. Думал, что, создав ей обстановку, в которой она вместо людской грубости найдёт одно внимание и уважение, вытащу из ямы».

Уже в советское время опубликовала воспоминания о брате Анна Шмидт (Избаш). Вот что писала она о его женитьбе: «Исключительной и очень яркой чертой натуры брата была целомудренность и поражающее своей фантастической строгостью отношение к женщине. Это отношение жило в нём с юных лет, признавалось им как безусловный долг и часто было поводом его горячих споров с товарищами. Оно же побудило его к женитьбе, но эта жертва, принесённая им ещё юношей в 20 лет, жертва, изуродовавшая многие годы его жизни, не изменила ни в чём его отношение к женщине». Разумеется, что иначе любящая сестра брата-героя написать о нём не могла. Можно согласиться, что с другими офицерами, которые встречались с нормальными женщинами и создавали нормальные семьи, Шмидт действительно не находил общего языка. Но на роль жертвы, весело проматывающей с проституткой отцовские деньги, Шмидт всё же вряд ли подходит.

На первый взгляд описание Шмидтом своего поступка вполне благородно, но не будем торопиться с выводами! Для начала зададимся вопросом, откуда у только что окончившего Морской корпус мичмана могли появиться 12 тысяч рублей (сумма по тем временам огромная!)? Сам он таких денег заработать никак не мог. Возможно, эти деньги были положены на его имя отцом-адмиралом, стремившимся обеспечить своему старшему сыну достойное существование в будущем. При этом не исключено, что деньги (так как сумма весьма большая даже для адмирала) предназначались не только Петру, но и его младшей сестре Анне. Это вполне логично: отец, сосредоточив своё основное внимание на младших сыновьях от второго брака, сделал, однако, всё возможное, чтобы помочь в жизни и своим детям от первого брака. В любом случае получается, что деньги, находящиеся в Государственном банке, не являлись личными деньгами Петра Шмидта, а были заработаны его отцом и использование их по всем правилам приличия следовало с отцом и согласовывать.

Но и это не всё! Много лет спустя, уже в 1905 году, Пётр Шмидт проделает точно такой же фокус. Только в тот раз деньги будут не отцовскими, а казёнными, да и проститутка классом будет намного выше, чем полуграмотная Доменика Павлова. В остальном схема поведения нашего героя будет точно такая же: присвоение чужих денег, последующее промотание их с девицей лёгкого поведения, затем назойливое преследование той же девицы (когда деньги уже закончились) и неуклюжая попытка обмануть всех и вся по поводу факта кражи денег. При этом, как и в первом случае, во втором Шмидт тоже будет стремиться соединить свою жизнь с женщиной лёгкого поведения.

О событиях личной жизни Шмидта в 1905 году мы ещё поговорим в своё время, пока же отметим, что подобное поведение для нашего героя было не случайным, а типичным! А потому вполне можно допустить, что Шмидт вовсе не отдавал безвозмездно денег проститутке Доменике (что она вообще могла делать с такой суммой?), а вдвоём с ней эти самые деньги и прокутил. Что же касается болезненной тяги нашего героя к женщинам именно лёгкого поведения, то здесь вопрос уже из области исследований старика Фрейда. Кто-то из великих сказал, что для мужчины не позор зайти к проститутке, для мужчины позор у неё остаться… Это сказано буквально о нашем герое.

Поступок с женитьбой на Доменике Павловой мичмана Шмидта был вызовом всем! Кроме всего прочего, по неписаным законам того времени офицеру военно-морского флота до женитьбы полагалось прослужить не менее трёх лет. Считалось, что холостому и не обременённому женой и детьми молодому мичману будет проще освоить азы своей профессии и состояться как моряку. Как офицер ВМФ, скажу, что определённая логика в данном законе имелась. Но Шмидт не только женился, но и женился на профессиональной проститутке, унизив и оскорбив тем самым всех жён и дочерей других морских офицеров. Мичману грозило немедленное и позорное изгнание с флота.

Женитьба Шмидта на уличной проститутке вызвала к нему вполне обоснованное презрение со стороны бывших друзей и скандал в семье. Все были просто шокированы происшедшим. Для отца Шмидта известие о выходке сына обернулось инфарктом, от которого он уже не оправился и скончался 19 декабря 1888 года в Одессе, где и был похоронен. Очень обиделись на брата сёстры Мария и Анна. Их понять тоже можно, ведь по крайней мере Анна имела право претендовать на часть отцовских денег, чтобы устроить свою жизнь, теперь же осталась без ничего.

Из письма П. Шмидта Евгении Александровне Тилло: «…Я кляну своих товарищей, порою просто ненавижу их. Я кляну судьбу, что она бросила меня в среду, где я не могу устроить свою жизнь, как хочу, и грубею. Наконец, я боюсь за самого себя. Мне кажется, что такое общество слишком быстро ведёт меня по пути разочарования. На других, может быть, это не действовало бы так сильно, но я до болезни впечатлителен…»

Любопытно, как изворачиваются биографы Шмидта, описывая его страсть к борделям:

«Только в одном обществе чувствовал себя уверенно молодой идеалист Шмидт — в женском. Но и здесь его ожидало разочарование — со всеми своими знакомыми девушками он не смог найти общего языка взаимопонимания, ибо искал ту женщину, которая поймёт его донкихотовские устремления. Не понимали его сверстницы, ибо искали они мужа, а не борца за справедливость всех женщин-тружениц. Стержнем мировоззрения молодого мичмана Шмидта была борьба за счастье всего народа, в том числе и женщин-тружениц. И вот этот стержень оказался надломлен, ибо его окружение не нуждалось в борьбе за свои права. Шмидту осталась единственная возможность — попытаться принести счастье хотя бы одному человеку. Создать для себя мир трепетной заботы о спасении заблудшей души. И Шмидт-таки попал в мир… падших женщин. Человеком в жизни Петра Шмидта из того мира стала Доминика Гавриловна Павлова, проститутка с Выборгской стороны. Такой выбор его стал результатом импульсивного чувства.

Этим своим неординарным (на то время) поступком Шмидт бросил вызов и обществу корпуса морских офицеров, и своей родословной. Понятно, что о дальнейшей службе не могло быть и речи. Друзья-офицеры „вычеркнули“ его из своей жизни, отец и дядя — прокляли, а сёстры просто ничего не смогли уже предпринять».

Потрясающе! Получается, что вокруг Шмидта буквально все были виноваты в том, что не поняли его чистой и возвышенной любви к проституткам. Последних биографы при этом скромно величают «женщинами-труженицами», надломившими «стержень мировоззрения» нашего героя… Немудрено, что после столь бурного общения с труженицами сексфронта Шмидт уже не мог найти никакого взаимопонимания с обычными девушками.

Разумеется, что в сложившейся ситуации служба у Шмидта не заладилась. Семейные проблемы, проматывание отцовских денег явно не давали нашему герою возможности сосредоточиться на служении Отечеству. Кроме этого всё больше начала проявляться и психическая болезнь нашего героя. Впоследствии сестра Шмидта Анна вспоминала, что в этот период у её брата «припадки случались раза два-три в месяц». Спасая племянника от обструкции, дядя-адмирал в январе 1888 года переводит племянника с Балтийского флота на Черноморский. В Севастополе Шмидт был определён на тендер «Буг». Но и там служба у Шмидта не ладится. Как всегда, он не может найти общего языка ни с начальством, ни с товарищами. Дальше больше. Явившись однажды на приём к командующему Черноморским флотом, он закатил в его кабинете истерику — «находясь в крайне возбуждённом состоянии, говорил самые несуразные вещи». Немедленно Шмидт был отправлен в морской госпиталь, где его продержали две недели, а при выписке врачи настоятельно советовали мичману пройти курс лечения у столичных психиатров. Дело, однако, замяли. Взяв годичный отпуск «для поправки здоровья», Шмидт поехал в Москву, где лёг в клинику доктора Могилевича. Однако пройдя курс лечения, он всё же вынужден был подать рапорт об увольнении. Следом за рапортом об отставке Шмидт пишет и личное прошение на имя Александра Третьего: «Болезненное моё состояние лишает меня возможности продолжать службу Вашему Императорскому Величеству, а потому прошу уволить меня в отставку». Болезнью был нервный срыв. 24 июня 1889 года просьба Шмидта была удовлетворена.

Записи о наличии нервной болезни значатся в послужном списке Шмидта. Анализ послужного списка нашего героя в данный период весьма любопытен. Так там значится, что с 18 января 1888 года по 18 мая 1888 года Шмидт находился в отпуске, который затем ему было разрешено, по домашним обстоятельствам, продлить ещё на три месяца. С 14 ноября 1888 года по 24 июля 1889 года он снова находится в шестимесячном отпуске, но уже по болезни.

24 июля 1889 года Шмидт 4-й был уволен со службы а звании лейтенанта. Так бездарно закончилась первая попытка военно-морской службы нашего героя. Проведя несложный подсчёт, мы видим, что в первый год службы (ноябрь 1886 – конец 1887 года) Шмидт просто числится при Кронштадтском порту, причём из этого времени на портовом судне «Невка» он пробыл всего каких-то два месяца! Дальше он вообще демонстративно манкирует службой Так в 1888 году Шмидт служит всего только два месяца, причём и из них не меньше месяца ушло на переезд и обустройство в Севастополе. Всё остальное время Шмидт пребывает в нескончаемых домашних отпусках. В следующем, 1889-м, году он вообще, не прослужил ни одного дня, пролежав полгода в психиатрической клинике, после чего и был изгнан с флота. Таким образом, реальная флотская служба нашего героя в течение трёх календарных лет фактически составила не более года, да и то проведённых не на боевых кораблях, а исключительно в портовых конторах.

ПОД ОБЛАКАМИ

Что ж, флотская шинель снята и повешена вместе с мундиром в платяной шкаф. Начинается период так называемой «первой отставки» Шмидта, продолжавшийся три года.

Где проживал и чем занимался Пётр Шмидт в это время? И здесь у нашего героя с устройством в жизни ничего не получилось. Семья Шмидта (он, жена и родившийся 18 февраля 1889 года сын Евгений) проживают в Таганроге (там отец Шмидта служил в своё время начальником порта и, следовательно, оставались кое-какие связи), затем переезжает в Бердянск (там отец нашего героя был губернатором). Шмидт очень хочет прославиться, но пока не знает как. Ряд биографов нашего героя пишут о неком наследстве его тётки Анны Яковлевны Эггер (сестры матери) в 20–30 тысяч рублей, которое якобы было завещано именно Пете Шмидту. Любопытно, почему тётя все деньги завещала только ему, а не всем детям умершей сестры. Он что, был самый несчастный и обездоленный, молодой парень с офицерскими погонами? Куда обездоленней выглядела младшая сестра Анна, которой надо было бы и приданого подсобрать. Это ещё одна странность в семейных делах нашего героя. И опять возникает мысль, уж не присвоил ли Пётр Шмидт по своему обыкновению и эту сумму? Как бы то ни было, но Шмидт со своей супругой дружно и весело проживают тёткин капитал сначала в Бердянске, а потом молодожёны перебрались в Одессу, где было повеселее. Петя Шмидт всегда любил швыряться деньгами, а фантазии его никогда не знали границ.

Этот первый, «одесский», отрезок жизни нашего героя ещё никем тщательно не исследовался, а зря, ведь, возможно, именно тогда, в Одессе, произошли знакомства Шмидта с представителями еврейских сионистских кругов, которые многим позднее приведут его на палубу «Очакова».

А пока Шмидт отправляется с женой в Париж. В Париже Шмидт отдыхает. По словам биографа раннего периода жизни П.П. Шмидта писателя-мариниста В.Г. Гузанова. «Пока водились деньги, Пётр и Дина могли себе позволить прогулки на Елисейских полях…»

Там у Шмидта появилась новая мания — он возомнил себя аэронавтом Леоном Аэром! Придумав себе «небесный» псевдоним, Шмидт не был излишне скромен. «Лион», в переводе с французского — «лев», а «аэро» — «воздух», таким образом, в одно мгновение никому не известный Пётр Шмидт 4-й превратился в Воздушного Льва!

Одесский исследователь жизни Шмидта Геннадий Черненко пишет:

«В те годы в моду входило воздухоплавание. Начало этой моде в России положил американский аэронавт-парашютист Шарль Леру. Он приехал в Петербург в июне 1889 года, как раз в то время, когда Шмидт вышел в отставку.

Отставной морской офицер с женой и маленьким сыном отправился в Париж к известному воздухоплавателю Эжену Годару. Обучение продолжалось недолго. Во Франции Шмидт совершил всего восемь полётов, а с парашютом, похоже, не прыгал вообще.

Готовясь к публичным выступлениям, отставной лейтенант выбрал себе воздухоплавательный псевдоним и превратился из Петра Шмидта в Леона Аэра. В начале мая 1890 года Шмидт-Аэр возвратился в Россию. Его дебют как воздухоплавателя-парашютиста должен был состояться в Петербурге. Стремясь использовать громкую славу своего предшественника, он объявил себя в афишах „известным преемником Шарля Леру“ и даже свой шар назвал его именем, хотя известности никакой не имел».

Первый полёт Аэра был назначен на воскресенье 20 мая в Озерках. На невнимание зрителей новоиспечённый герой пожаловаться не мог. В саду «Озерки» в день представления их собралось не меньше, чем в «Аркадии» при выступлении Леру. Шар наполнили водородом к пяти часам дня. Публика уже начинала скучать.

Устроители зрелища суетились вокруг шара. Но вот все увидели и героя дня, неустрашимого Леона Аэра. Он галантно раскланялся перед публикой, картинно приподняв фуражку-американку с кокардой в виде летящего воздушного шара, сел на трапецию и дал команду отпустить шар. Но тот, вместо того чтобы взлетать, вдруг… лёг на бок. Водород начал вытекать из него. За несколько минут подъёмная сила шара настолько уменьшилась, что о полёте не могло быть и речи.

Публика зароптала. Раздались возмущённые голоса: «Обман! Деньги назад!». Пришлось деньги за входные билеты вернуть, а устроителям неудавшегося воздушного аттракциона — подсчитывать убытки.

Шмидт попробовал было организовать вторую попытку полёта в «Озерках». Но устроители зрелища уже потеряли веру в «преемника Леру». Пришлось ему перебираться в другой город.

О приезде Аэра в Ригу было объявлено заранее. В назначенный день 27 мая в живописном Верманском парке в центре города народу собралось много. Увы, ожидания рижан не оправдались. Как и в Петербурге, шар начали наполнять за несколько часов до полёта. Но почему-то процедуру эту Шмидт-Аэр прекратил слишком рано. Даже неискушённые зрители заметили: аэростат далеко не полон. Тем не менее воздухоплаватель решил лететь. Однако, почуяв свободу, шар устремился не ввысь, а пошёл в сторону и налетел на стоявший неподалёку музыкальный павильон.

Отталкиваясь от павильона ногами, Леон ушёл от препятствия, однако ненадолго. Одна из верёвок шара зацепилась за карниз эстрады. Купол парашюта оторвался от шара. Аэр успел спрыгнуть на крышу павильона, где был подхвачен стоявшими там зрителями. Облегчённый аэростат, кувыркаясь, полетел дальше и запутался в ветках деревьев.

«Г. Аэр разбил себе лицо и руку, — писала газета „Рижский вестник“. — Вообще вчерашнее зрелище и помимо его неудачного исхода, было неутешительного свойства. В противоположность своему отважному оригиналу Шарлю Леру молодой воздухоплаватель до того трусил перед полётом, что дрожал как осиновый лист. Тут же находившаяся его жена была заплакана и, прощаясь с мужем, способна была разбередить нервы хоть кого. Больше полётов г. Аэра в Верманском саду допущено не будет».

Словно злой рок тяготел над Шмидтом-Аэром. В Москве (неделю спустя после Риги) антрепренёр А.Ф. Картавов снял для его полётов площадку в саду «Эрмитаж». Шар наполняли светильным газом, поступавшим с газового завода.

Публика внимательно следила за приготовлениями к полёту. «Сам г. Аэр и бывшая тут же его супруга, — писал „Московский листок“, — проявляли невероятное волнение, которое мало-помалу сообщилось и всем руководившим работой».

Заиграл оркестр, раздались негромкие аплодисменты. Аэронавт, сев на полочку трапеции, скомандовал: «Раз, два, три. Пускайте!» Рабочие, державшие шар, отпустили его. И какой конфуз! Баллон остался на месте.

Воздушное представление отменили. Зрители, поругивая его устроителей и бесстрашного воздухоплавателя, спешат к кассе, где уже начали возвращать деньги.

Аэр решил ещё раз попытать счастье, для чего в середине июня того же 1890 года вместе со своим антрепренёром, женой и громоздким багажом отправился на юг в Киев. Здесь был, наконец, раскрыт псевдоним «преемника Леру». Газета «Киевлянин» сообщила: «Г. Аэр — отставной лейтенант П.П. Шмидт, 24 лет от роду. Издавна чувствуя неодолимое влечение к воздухоплаванию, он около года назад решил оставить морскую службу и посвятить себя исключительно любимому делу». К вечеру на место предстоящего полёта стала прибывать публика. Наполнение шара, как и прежде, шло небыстро, но к семи часам эту хлопотную операцию всё же удалось закончить.

Здесь надо отметить любопытную деталь. Дело в том, что на тот момент Шмидт вовсе не был лейтенантом, а всего лишь мичманом запаса. Разница существенная! Почему же газеты величают его отставным лейтенантом? Ошибка газетчиков? Не исключено! Однако, зная болезненное самолюбие Шмидта, можно предположить, что в отставные лейтенанты произвёл он себя сам, так сказать, для солидности. Придёт время, и Шмидт также «для солидности» нацепит на себя погоны капитана 2-го ранга, а потом вообще возжелает поднять адмиральский флаг…

«Шар наполнился прекрасно, — отмечал „Киевлянин“, — и, казалось, что он готов в любую минуту ринуться в необозримое воздушное пространство». Но когда Аэр занял своё место под аэростатом, последний опять лететь не пожелал, «а только неистово кувыркался из стороны в сторону». Заметно было, что он теряет газ, вероятно, через какие-то прорехи. Не прошло и получаса, как оболочка шара съёжилась. Конечно, подъём стал невозможен, о чём и сообщили разочарованной публике. Дело снова закончилось шумным скандалом.

Газеты писали, что Шмидт-Аэр собирается ехать на полёты в Одессу и далее — в Константинополь. Поездка эта, однако, не состоялась. Горе-аэронавт продал свой шар и навсегда распрощался с воздухоплаванием. После неудачи в Москве одна газета писала: «Если правда, что г. Аэр был когда-то моряком, то можно ему посоветовать и впредь быть мореплавателем, а не аэронавтом».

Одесский биограф Шмидта В. Римкович пишет: «Но на этом поприще ему просто не повезло, хотя попытки покорения воздушного океана на воздушном шаре с прыжками с парашютом им предпринимались с 1889 года. Его примером в этой области стал американский аэронавт Шарль Леру, который в июне 1889 года в Петербурге демонстрировал редкое зрелище. Прикрепив к сетке воздушного шара купол парашюта, Леру поднялся на высоту 500 метров, отцепился, и спустился на парашюте в Большую Невку, где его подняли лодочники, дежурившие на воде. И Шмидт решил стать „русским Леру“, что вполне соответствовало его характеру, и взглядам на жизнь… Решение стать аэронавтом было смертельно опасным. Это показала гибель американца в Таллине (в ту пору Ревеле. — В.Ш.) осенью того же года. Он спустился с парашютом в море и утонул. Но Шмидт твёрдо решил стать воздухоплавателем-парашютистом и отправился с женой и сыном в Париж к известному воздухоплавателю Эжену Годару, которому было уже 63 года, и который совершил сотни полётов и прыжков, первый перелёт из Франции в Испанию через Пиренеи. У него было чему поучиться, и Шмидт совершил около 8 полётов. Вернулся в Россию он под псевдонимом Леон Аэр в начале мая 1890 года и объявил себя преемником Шарля Леру, назвав свой шар „Шарль Леру“. Но полёты в Петербурге, Риге, Москве, Киеве окончились неудачами, а в Одессе и Константинополе не состоялись. Аэр продал свой шар…»

Вся история с воздухоплаванием Леона Аэра достаточно мутная, а потому большинство биографов нашего героя просто обходят её стороной. Действительно ли Шмидт вдруг возлюбил небо и полёты? Ни в письмах, ни в воспоминаниях современников этого не видно. Любовь к небу была у нашего героя, по-видимому, столь короткой, что не оставила после себя следов даже в его обширном эпистолярном наследии.

Казалось бы, для чего Шмидту было вообще залезать в плетёную корзину? Не хватало средств к существованию? Но, имея морское образование, он всегда мог найти себе неплохую работу на этом поприще. Неистребимая любовь к небу? Но ни раньше, ни позже за Шмидтом таковой любви не наблюдалось. Стремление к опасности, желание выплеснуть адреналин, почувствовать дыхание смерти в свой затылок? Но, как мы увидим дальше, в реальности Пётр Шмидт никогда особенно не любил рисковать своей жизнью. Тогда что же? Ответ может быть только один — желание прославиться! Это, никогда не прекращающееся, поистине маниакальное желание великой славы и невероятное самолюбование и толкало Петра Шмидта на самые, казалось бы, не похожие внешне, но невероятно близкие по своей сути поступки. Неважно как, неважно кем, но он обязательно должен быть велик. Отсюда и шар с громким названием «Шарль Леру», и выспренний псевдоним.

Увы, как и все начинания Шмидта, и эта его затея тоже закончилась провалом. Удивительного в том ничего не было. В каждом деле надо быть профессионалом, а наш герой к этому не привык. Отсюда и позорные неудачи всех его полётов. Шмидт был в бешенстве — мечты о славе обернулись новыми издёвками и насмешками в его адрес. Виновником своей неудачи Шмидт определил Эжена Годара и некоторое время даже вынашивал мысль полететь на воздушном шаре во Францию, чтобы сбросить на Париж несколько самодельных бомб. При всей абсурдности данной мести, не может не вызывать удивления болезненное стремление добиться известности, даже идя путём Герострата. Разумеется, столь ярко выраженная мания — это болезнь, но что самое удивительное, в конечном итоге, как мы уже с вами знаем, Пётр Шмидт своего всё же добился! Вот уже на протяжении более ста лет о нём снимают кино, пишут книги и статьи, ему ставят памятники и в его честь открывают музеи.

Итак, отцовские и тёткины деньги были промотаны «вчистую», воздушный шар продан и перед Леоном Аэром встал вопрос: а что дальше? Делать было нечего, и Аэр, снова став Петром Шмидтом, отправился к своему дяде проситься обратно на флот. Почему именно туда? Да потому, что не имеющий никакого опыта морской службы отставной мичман был нигде не нужен и не мог найти себе хорошего места, а средства к существованию мог дать только военно-морской флот. Но как вернуться обратно, ведь отец уже умер и не может ходатайствовать за своего сына. Однако в живых оставался ещё дядюшка-сенатор, который и взвалил на себя заботу о непутёвом племяннике. Основная трудность, по-видимому, была у дяди-адмирала с прохождением племянником медицинской комиссии, но связи осилили и это. Петра Шмидта признают здоровым, и он опять готов служить в императорском флоте.

Фортель с внезапным заболеванием, как и со столь же внезапным выздоровлением, так понравится нашему герою, что он ещё не раз будет весьма умело им пользоваться в своей дальнейшей жизни.

ЗИГЗАГИ ФЛОТСКОЙ СЛУЖБЫ

Итак, 22 июня 1892 года Пётр Шмидт вновь был принят на военно-морскую службу с прежним чином мичмана. Любопытный нюанс: дело в том, что дядя нашего героя вице-адмирал Владимир Петрович Шмидт с 1 января 1892 года стал членом Адмиралтейств-совета — высшего законодательного органа Морского министерства, и его влияние возросло во много раз. А потому скорее всего не случайно буквально через несколько месяцев он добивается возвращения своего непутёвого племянника на действующий флот.

Период военно-морской службы нашего героя с 1892 по 1898 год всегда скромно умалчивался биографами Шмидта. Обычно они ограничивались лишь общими фразами, что будущий «буревестник революции» в этот период героически служил на Тихом океане, где много плавал, штормовал, осваивал просторы Мирового океана, приобретая уникальные морские навыки, и в результате этого стал известен всему флоту как выдающийся моряк и благороднейший человек. Что ж, думается, настала пора выбросить подобные вирши в урну и узнать правду о тихоокеанском периоде жизни и службы Петра Шмидта. Для этого мы познакомимся с материалами Центрального государственного архива ВМФ. Чтобы облегчить поиски истины для всех желающих, сообщу и точные координаты послужного списка лейтенанта Петра Шмидта: РГА ВМФ, фонд № 967, опись № 1, дело № 52. Уверяю вас, уважаемые читатели, вы найдёте там много весьма интересного и, главное, весьма неожиданного о нашем герое!

Мы же с вами сейчас бегло ознакомимся с поистине выдающейся службой Петра Шмидта на Дальнем Востоке с 5 марта 1894 года по 10 июля 1898 года. Так сказать, вспомним основные героические вехи. Право, они того стоят!

Итак, летом 1892 года вице-адмирал Владимир Шмидт определил бывшего Лиона Аэра в 18-й флотский экипаж. Два месяца Шмидт служит на крейсере 1-го ранга «Князь Пожарский», который всё это время стоит в Кронштадте. Затем там происходит скандал с участием нашего героя. После этого Шмидт сразу же списывается на берег и просто числится в экипаже, получая деньги, но не перетруждая себя службой. Только через год (!) с помощью дяди его пристраивают на новейший броненосный крейсер «Рюрик», уходящий на Тихий океан. К этому времени история с женитьбой Шмидта уже несколько позабылась и снова появилась возможность сделать вполне нормальную офицерскую карьеру.

Почему дядюшка отправляет племянника на Дальний Восток? Причин тому могло быть несколько. Прежде всего, потому, что несколько лет назад сам вице-адмирал Шмидт командовал Тихоокеанской эскадрой. Там его помнили и любили, а, следовательно, и отношение к его племяннику должно было быть более снисходительным, чем где-либо. Во-вторых, отдалённость от столицы делала службу на востоке более демократичной. На Дальнем Востоке офицерам зачастую сходили с рук такие проделки, за которые в Кронштадте и Севастополе сорвали бы погоны. Наконец, в-третьих, и денежное содержание, и плавательный ценз, и выслуга на Тихом океане были значительно выше, чем на Балтике и на Чёрном море, а это давало возможность Пете Шмидту догнать своих сверстников, от которых из-за отставки он значительно отстал по службе.

Однако сразу же по приходе «Рюрика» на Дальний Восток в кают-компании крейсера снова происходит какой-то скандал, в результате которого Шмидта с треском списывают в Сибирскую флотилию. Это произошло 5 марта 1894 года, когда мичман Пётр Шмидт 3-й был переведён из 18-го флотского экипажа, в котором состоял с 22 июня 1892 года, в Сибирский флотский экипаж, находящийся во Владивостоке. Как говорится, нет худа без добра. На Сибирской флотилии в то время (из-за её отдалённости) ещё быстрее зачислялся плавательный ценз, чем на Тихоокеанской эскадре, да и на оклады там не скупились. Опять не остался в стороне и дядя, препоручив племянника своему бывшему подчинённому контр-адмиралу Фёдору Петровичу Энгельму.

Мичман Шмидт 3-й прибывает во Владивосток 21 апреля 1894 года и в соответствии с назначением поступает в Отдельную съёмку Восточного океана производителем работ (низшая офицерская должность). Командиром Владивостокского порта был в то время контр-адмирал Энгельм, командиром Сибирского флотского экипажа капитан 1-го ранга Вадим Матвеевич Григораш, а начальником Отдельной съёмки Восточного океана корпуса флотских штурманов полковник Эдуард Владимирович Майдель. Все весьма достойные, опытные и уважаемые офицеры.

С 22 апреля по 9 сентября 1894 года мичман Шмидт 3-й работает в составе первой партии под началом штабс-капитана Я.М. Иванова 3-го и занимается промерными работами в заливе Посьет и в Славянском заливе. В частности, с 6 августа он производит работы в бухте Миноносок, где были сделаны мензульная съёмка и промер. Партия закончила свою работу 30 сентября, однако Шмидт отбыл из неё раньше, поскольку ещё 2 сентября циркуляром Главного Морского штаба был отчислен от занимаемой должности. Что и говорить, толкового гидрографа, судя по всему, из него не получилось! Да и то, гидрографическое дело требует любви к своей профессии, неторопливости, скрупулёзности и тщательности. Все эти качества, как мы понимаем, у нашего героя отсутствовали.

7 сентября приказом командира Владивостокского порта Шмидта 3-го назначили вахтенным начальником на миноносец «Янчихэ», которым командовал его однокашник по Морскому училищу лейтенант Н.Ф. Кудрицкий. Что ж, должность вполне достойная, и на ней можно показать всем, какой ты есть моряк. Однако и в этой должности Шмидт состоит всего месяц. На миноносце Шмидту тоже по какой-то причине служба не понравилась. Может, миноноска показалась старовата, может, было слишком много беспокойства, а может, и командир однокашник вызывал зависть, кто знает! Как бы то ни было, но Шмидт с миноносца быстренько списался.

Далее с назначениями нашего героя начинается непросто какая-то чехарда, а самая настоящая вакханалия. Скажу честно, прослужив в отечественном флоте более тридцати трёх лет, я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь где-нибудь менял должности с такой скоростью. Думаю, что перечень должностей Шмидта — это абсолютный рекорд в истории нашего флота, уже одним этим он мог вписать своё имя в её анналы.

Итак, 19 октября – 22 октября 1894 года — Шмидт — вахтенный офицер крейсера «Адмирал Корнилов», под командой капитана 1-го ранга П.Н. Вульфа 1-го, во внутреннем плавании, т.е. в данное время крейсер не находился в море, а стоял в порту. Однако когда «Адмирал Корнилов» собирается уходить в продолжительное плавание, Шмидт сразу же его покидает. Возможно, это произошло не по воле нашего героя. От бестолкового и скандального мичмана просто избавились. Итого стаж службы Шмидта на «Адмирале Корнилове» не составил и месяца!

С 22 октября по 4 ноября 1894 года — Шмидт уже вахтенный начальник транспорта «Алеут», под командой капитана 2-го ранга И.И. Подъяпольского, опять же, «во внутреннем плавании», то есть опять в порту. На «Алеуте» Шмидт обошёлся уже всего недельной службой!

С 4 ноября 1894 года по 1 января 1895 года Шмидт уже вахтенный начальник на портовом судне «Силач», которым командует опытнейший дальневосточник капитан 1-го ранга П.С. Павловский. Разумеется, что и «Силач» находится в тот момент «во внутреннем плавании». На портовом судне Шмидт задержался несколько подольше, чем обычно, аж два месяца и даже получил повышение по службе. С 1 января по 31 декабря 1895 года он числится уже штурманским офицером на том же «Силаче» (судном к этому времени уже командовал капитан 2-го ранга А.Я. Соболев). Разумеется, новая должность звучит куда солидней, хотя, честно говоря, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы «штурманить» на портовом судне, находящемся «во внутреннем плавании», когда весь район этого плавания ограничен исключительно акваторией порта. Отметим, что 1895 год в жизни Шмидта был самым морским, так как он в течение него был при деле. Впрочем, насколько реально служил Шмидт на буксире, мы не знаем. Анализируя военно-морскую биографию нашего героя, скажем, что именно портовый буксир «Силач» был тем судном, на котором Шмидт прослужил дольше всего в своей жизни. Это, так сказать, вершина его военно-морской карьеры.

Отметим и то, что повышение в должности Шмидта скорее всего преследовало вполне конкретную цель, штатная категория штурмана даже на портовом судне позволяла присвоить племяннику известного адмирала следующий чин. При этом согласно требованиям того времени в должности офицер должен был пробыть не менее 11 месяцев. Поэтому совсем не случайно именно 1 декабря 1895 года Шмидт 3-й был произведён в лейтенанты. Разумеется, что больше ему делать на буксире было уже нечего, и Шмидт опять устроил скандал.

Контр-адмирал Энгельм, думается, к этому времени уже устал переводить строптивого офицера с корабля на корабль и улаживать бесконечные скандалы. Однако он обещал заботиться о Петре Шмидте адмиралу-сенатору и старался сдержать своё слово. Именно он, несмотря на сопротивление офицеров, добивается присвоения Шмидту и очередного лейтенантского звания.

С присвоением Шмидту лейтенантского чина связана одна любопытная история. Дело в том, что, узнав о том, что он стал лейтенантом, у Шмидта сразу же от перевозбуждения начался сильный нервный приступ. Свежеиспечённый лейтенант упал на палубу и начал биться в конвульсиях, изо рта его пузырилась пена. От греха подальше командир буксира сразу же свёз Шмидта на берег в местную психушку. И на этот раз Энгельм замял дело. Отлежавшись в больнице, Шмидт возвращается на свой буксир. На «Силаче» Шмидт числится по Владивостокскому порту до 15 марта 1886 года, но фактически всё время лечится от психических заболеваний.

Далее в морской биографии Петра Шмидта происходит нечто вообще непонятное. 22 апреля 1896 года Шмидта переводят вахтенным начальником на транспорт «Ермак Тимофеевич». Это уже получше, чем портовый буксир. Транспорт совершает рейсы по всему Дальнему Востоку, поэтому на нём можно приобрести и реальный опыт плавания, и какой-то авторитет. Казалось бы, уж теперь-то Шмидт покажет всем, какой он моряк! Но не тут-то было! Уже 25 апреля (т.е. всего через какие-то три дня!!!) Шмидта изгоняют с «Ермака». Что же там могло произойти? Думаю, что выбор версий случившегося невелик: или очередной приступ эпилепсии, или очередной скандал с офицерами и командиром. Впрочем, мы не знаем, исполнял ли Шмидт новую должность вообще.

С 25 апреля по 1 июля 1896 года наш герой — вахтенный начальник брандвахты владивостокского рейда на блокшиве «Горностай», под командой престарелого капитана 1-го ранга А.А. Новаковского, выслуживающего свой плавательный ценз перед уходом на пенсию. Несамоходный блокшив — это самое последнее прибежище, которое могло быть в службе корабельного офицера. В блокшивы определяются самые старые и ветхие суда, их ставят в самом дальнем углу гавани на мёртвый якорь, превращая то в плавучую тюрьму, то в какой-либо склад. Поэтому служба на блокшивах всегда презиралась настоящими моряками. Назначение на блокшив после ходового транспорта — это явное понижение, причём понижение существенное и демонстративное. Что же надо было такого натворить Пете Шмидту, чтобы безмерно уважающий его дядюшку контр-адмирал Энгельм вынужден был пойти на такой шаг! Увы, офицерская среда в ту пору была весьма закрытым корпоративным клубом, и мусор из этого клуба старались лишний раз не выносить…

Находясь в этой должности, которая ему явно не нравилась, Шмидт написал рапорт исполнявшему должность помощника по строевой части командира Владивостокского порта капитану 2-го ранга Александру Яковлевичу Максимову. Приведу его полностью: «Доношу Вашему Высокоблагородию, что здоровье моё позволяет мне нести службу на судах заграничного плавания, так как в настоящее время я совершенно здоров. Лейтенант Шмидт. Июня, 25 дня, 1896 г.». На обороте этого рапорта имеется резолюция Энгельма: «К делу». Судя по рапорту Шмидта, возможно, что в данном случае всё же имело место обострение его психических недугов. Такое положение вещей объясняет назначение Шмидта на блокшив. Психически ненормальному офицеру сложно доверить самостоятельную должность даже на портовом буксире, бог весть, что он может там натворить. На блокшиве же опасность от психа минимальна, при этом он числится в корабельном составе и ему идёт плавательный ценз. Но служба на блокшиве, при всей своей несложности, позорна и обидна для любого мало-мальски самолюбивого офицера, тем более для столь амбициозной личности, как Шмидт! И он, разумеется, негодует, пишет письмо дяде. Дядюшка адмирал наивно полагает, что романтика настоящей морской службы, её боевые будни заставят Петра одуматься, снова просит о содействии бывшего подчинённого.

Надо отметить, что контр-адмирал Энгельм и на сей раз не оставил без внимания слезницу Пети Шмидта. Уже 30 июня лейтенант Шмидт приказом командира Владивостокского порта был назначен вахтенным начальником канонерской лодки «Бобр», которая в это время находилась во Владивостоке, придя туда 22 июня из Иокогамы. Это назначение могло стать поворотным в судьбе нашего героя. «Бобр» был вполне приличным боевым кораблём, много плавающим и укомплектованным перспективными офицерами. На «Бобре» перед Шмидтом открывались перспективы настоящей военно-морской службы с походами и штормами, ходовыми вахтами, боевыми стрельбами и заходами в иностранные порты.

Однако командир лодки «Бобр» капитан 2-го ранга Михаил Павлович Молас 2-й, по-видимому, не рискнул сразу доверить самостоятельную вахту новоиспечённому лейтенанту. Упрекнуть Моласа за это нельзя. Любой болеющий за своё дело командир, ознакомившись с прохождением службы Петром Петровичем и с его послужным списком, решил бы вначале получше присмотреться к такому офицеру, прежде чем доверять ему управление своим кораблём. Да и как назначать Шмидта вахтенным офицером, когда вскоре после прихода на корабль с ним происходит очередной приступ, и командир канонерки лично перевозит больного офицера в местную психиатрическую лечебницу, где Шмидта уже знают и принимают как родного.

Именно поэтому в своём послужном списке Шмидт значится не вахтенным офицером канонерской лодки «Бобр», как подобало бы офицеру в его годы, а всего лишь «ротным командиром на лодке „Бобр“ в заграничном плавании». Впрочем, по сравнению с блокшивом «Горностай» — это всё равно было серьёзное продвижение по служебной лестнице.

К этому времени приезжает на Дальний Восток и жена Шмидта. Во Владивостоке Шмидты жили на Абрековской улице. Любопытно, что психиатрическая лечебница располагалась совсем рядом, несколько выше в сопках, на улице Ботанической. Ночью Шмидт сбежал из клиники и заперся дома. Врачи доложили об этом начальству, но начальство решило не связываться и объявило Шмидту «домашний арест». Впрочем, капитан 2-го ранга Молас пришёл к его дому и пытался поговорить со Шмидтом, но услышал о себе много интересного… Затем была снова дикая истерика, сопровождавшаяся дикими воплями, судорогами и катанием по полу. Зрелище это было настолько жуткое, что маленький сын Евгений, увидев этот ужас, остался заикой на всю жизнь.

Небезынтересно, что это был тот самый М.П. Молас, который впоследствии станет начальником штаба Порт-Артурской эскадры и геройски погибнет вместе с вице-адмиралом С.О. Макаровым на броненосце «Петропавловск». Все современники единодушно отзывались о Моласе как об исключительно порядочном и благородном человеке. Поэтому говорить о неком предвзятом отношении к психопатическому лейтенанту со стороны командования здесь не приходится.

Среди офицеров «Бобра» Шмидт сразу же зарекомендовал себя как абсолютно неуживчивый человек. В своё время историки объясняли эту неуживчивость исключительно демократическими взглядами Шмидта и реакционностью всего остального офицерства. Думается, на самом деле всё выглядело несколько иначе. И тогда на российском флоте было немало порядочных, образованных и прогрессивно настроенных офицеров. Вспомним хотя бы капитанов 1-го ранга В. Миклуху, Н. Юнга, Н. Серебрянникова. В молодости все они принимали участие в народовольческом движении, что впоследствии вовсе не помешало им быть весьма уважаемыми людьми на флоте, успешно командовать различными кораблями, а затем геройски погибнуть в Цусимском сражении.

Когда Шмидт вернулся из психиатрической лечебницы на «Бобр», канонерка ушла в дальний поход. Плавание «Бобра» продолжалось до 14 января 1897 года. За это время канонерская лодка «Бобр» побывала в Фузане, Чифу, Тяньцзине, Шанхае, Гонконге, Чемульпо. Но Шмидта к несению самостоятельной вахты за время похода так и не допустили! 14 января канонерская лодка пришла на зимовку в Нагасаки.

В это время в Нагасаки приезжает и супруга Шмидта. Тогда приезды жён офицеров в Японию были обычным явлением. Зимой дамы обитали в Нагасаки, а летом перебирались вслед за кораблями, где служат их мужья, во Владивосток.

Доменика снимает квартиру по улице Оура дом № 1 у домовладельца Катаоки. Нашла супруга Шмидта себе и подругу — жену друга и однокашника своего мужа лейтенанта Михаила Ставраки Надежду. Казалось, что, может, хоть теперь в жизни Петра Шмидта всё наладится. Но Шмидт есть Шмидт. И он снова отличился, да как!

В Нагасаки произошёл грандиознейший скандал, едва не вышедший на дипломатический уровень. Инициировала его супруга Шмидта Доменика. Что в точности произошло между ней и домовладельцем японцем Катаоки, неизвестно. Быть может, нечто такое, что было связано с её прошлым ремеслом, а может, просто дама не сошлась в цене за съём квартиры. В любом случае всё можно было бы уладить без лишней огласки, но Пётр Шмидт умудрился раздуть скандал до огромных масштабов. В дело был втянут не только командир канонерской лодки, но и российский консул в Нагасаки.

Приведём документ полностью: «Ноября 13/05/1896 г. № 586 Конфиденциально. Господину командиру мореходной лодки „Бобр“. Милостивый Государь Михаил Павлович! Сегодня в 111 /4 ч. утра ко мне в присутствие Консульства явился мичман Шмидт с „Бобра“, с запросом, что сделано мною для наказания японца, обвиняемого в оскорблении его жены, и я дал ответ, что, получив жалобу его жены, и отобрав показание служанки, без замедления в переводе на английский язык, всё направил в японский суд. На вопросы, когда кончится дело, и какое взыскание будет наложено на виновного, я, конечно, не мог ответить определённо, так как это дело не Консульства, а японского суда. Мичман Шмидт, недовольный этими ответами, начал говорить, что он возьмёт матросов с судна и на улице же выпорет виновного в оскорблении его жены, или же просто убьёт его на улице, так как ждать за эту подлость не может. Я должен был остановить мичмана Шмидта, так как он произносил угрозы в присутствии служащих Консульства, но мичман Шмидт не остановился и вёл себя в присутствии служащих Консульства неприлично. Ввиду того, что такая угроза произносилась в присутствии служащих Консульства, его останавливали, но он не остановился. Ввиду того, что произнесённые мичманом Шмидтом угрозы по поводу обвинения в оскорблении его жены японцем, если осуществятся, поведут к крайне прискорбным последствиям, имею честь просить принять меры против их осуществления. Примите и прочие. Консул В. Костылев».

Но и это не всё. У Шмидта вскоре опять начались ежедневные психические припадки и истерики, а потому его пришлось срочно убрать с канонерской лодки и уложить в соответствующую клинику Ураками в Нагасаки, которой руководил тогдашнее светило японской медицины профессор Куримото. Японские психиатры весьма быстро поставили больному офицеру диагноз «шизофрения, отягчённая манией величия», полностью подтвердив аналогичный диагноз владивостокских психиатров.

Отметим, что в документе Шмидт назван не лейтенантом, а мичманом. В этом нет никакой ошибки. Дело в том, что официальной бумаги о присвоении лейтенантского звания Шмидт к тому времени ещё не получил, а потому во всех официальных бумагах значится ещё как мичман.

Пока Шмидт лежал в клинике, скандал с участием его жены постепенно сошёл на нет. Как наказал японский суд обидевшего Доменику Шмидт японца, мы не знаем, но её муж более этого вопроса уже нигде не поднимал.

Пребывание в психиатрической лечебнице совпало с присылкой долгожданного указа о присвоении Шмидту лейтенантского чина. Указ о производстве в чин, как мы знаем, был подписан ещё в декабре 1895 года, о чём Шмидт был извещён телеграфом. Но сама бумага с текстом указа пришла на Дальний Восток с большим запозданием. Сам факт того, что указ о лейтенантском чине Шмидт получил, находясь в психушке, сам по себе весьма примечательный.

К моменту возвращения «Бобра» из Нагасаки во Владивосток новым командиром Владивостокского порта был назначен контр-адмирал Григорий Павлович Чухнин, вступивший в командование 12 октября 1896 года. Так впервые соприкоснулись судьбы двух личностей, которым спустя каких-то восемь лет придётся сойтись в жестоком противостоянии во имя будущего России.

Григорий Павлович Чухнин в нашем рассказе о Шмидте личность далеко не последняя, а потому познакомимся с ним поближе. В официальной истории вице-адмирал Чухнин — это «сатрап», исключительно тупой и исполнительный держиморда. Но так ли это было на самом деле?

Отец родившегося в 1848 году будущего адмирала был полковником морской артиллерии. Рано оставшись сиротой, мальчик был определён в Царскосельский корпус для малолетних, а оттуда в Морской корпус. В августе 1867 года мичман Чухнин получает назначение на монитор «Латник». Затем были фрегаты и корветы, крейсера и миноносцы. Менялись корабли, менялись и моря: за Балтикой — Северное, за Атлантикой — Средиземное.

Особой страницей в жизни Чухнина стала служба старшим офицером на фрегате «Генерал-адмирал», который по флотскому порядку он довёл до высшей степени совершенства. Молодого перспективного офицера заметили, и следующей служебной ступенькой Чухнина стал командирский мостик канонерской лодки «Манчжур». Лодку молодой командир принимал на копенгагенской верфи со скандалом. Пунктуальный и дотошный, он заставил датчан ликвидировать все недоделки, оплатить неустойку и не дал поживиться за счёт русской казны.

Затем был непростой переход в дальневосточные воды и длительное плавание там. Здесь Чухнин обратил на себя всеобщее внимание тем, что постоянно держал корабль и команду в немедленной готовности к бою. И это на протяжении многих месяцев. Разумеется, служба с таким беспокойным командиром была нелёгкой, зато «Манчжур» неизменно брал все призы за артиллерийские стрельбы и постановку парусов.

Ещё один поход на Дальний Восток Чухнин совершил уже командиром крейсера «Память Азова». Там же, во Владивостоке, в январе 1896 года Чухнину присваивается звание контр-адмирал, и он назначается младшим флагманом эскадры Тихого океана.

Современники Чухнина позднее вспоминали, что не знали человека, более самозабвенно отдававшегося службе. Служение флоту было главнейшей и единственной его страстью. Сам трудясь до полного изнеможения, Чухнин требовал того же и от других…

А вскоре в Петербурге получили и первое его письмо с рассуждениями о будущем наших морских сил на Востоке. Чухнин писал: «Мы всегда должны быть непременно сильнее Японии… Во Владивостоке наш флот всегда должен быть сильнее японского, не должно рассчитывать на возможность усиления его Балтийским…» Прозорливость адмирала станет очевидной для всех через недолгих семь лет, когда японцы запрут нашу эскадру в Порт-Артуре. К сожалению, тогда что-либо исправлять было поздно…

На Востоке Чухнин трудился деятельно и оставил там после себя добрую память. Исполняя одновременно и должность командира Владивостокского порта, он прилагал все силы, чтобы сделать этот порт настоящей военно-морской базой. Особой заслугой адмирала явилось быстрое завершение постройки сухого дока, действующего и поныне (!). Именно Чухнин добился круглогодичной навигации порта, установки памятника руководителю обороны Петропавловска адмиралу Завойко. В это же время Чухнин, получив докладную о скандале в Нагасаки и последующем лечении его виновника в японской психушке, впервые и столкнулся с лейтенантом Петром Шмидтом.

По возвращении «Бобра» из плавания Шмидта немедленно списывают с канонерской лодки. Терпеть его выходки было уже не под силу ни командиру, ни остальным офицерам. С 17 мая по 30 августа 1897 года лейтенант Шмидт исполняет должность старшего штурманского офицера на пароходе-ледоколе «Надёжный». Ледоколы, как известно, работают зимой, пробивая судам проходы в ледяных полях. На чистой воде они не нужны, а поэтому в летнее время все ледоколы, как правило, ремонтируются. Не был исключением и «Надёжный». А потому невелика честь числиться штурманом, пусть даже старшим, на судне, стоящем на приколе! Согласимся, что никакого реального опыта морской службы такая служба дать не могла. Перед нами опять чисто конъюнктурное назначение адмиральского племянника, во имя продления ему пресловутого плавательного ценза и продвижения по службе.

Впрочем, едва «Надёжный» отходит от заводской стенки, Шмидта сразу же оттуда списывают на берег. Какой же капитан выйдет в море с таким старшим штурманом! 30 августа Пётр Шмидт списывается в Сибирский флотский экипаж с отчислением от должности. Вначале он лечился во владивостокском госпитале, затем находился в двухмесячном отпуске.

Что касается квалификации врачей Тихоокеанской эскадры, поставивших нашему герою диагноз «шизофрения с манией величия», то она вообще вне критики. Достаточно сказать, что старшими врачами кораблей на Дальнем Востоке тогда служили люди, оставившие заметный след не только в отечественной, но и в мировой медицине: А. Бензе, А. Бунге, А. Волошин, В. Смецкий и Н. Солуха. Во время обследования Шмидта за ним наблюдает доктор медицины А. Волошин.

После тщательного обследования Шмидта в клинике Ураками флагманский врач статский советник В. Смецкий собрал консилиум специалистов. Они-то и рекомендовали новоиспечённому лейтенанту ввиду его явного психического заболевания списаться на берег. После этого Шмидта снова отправляют на владивостокский блокшив «Горностай».

Круг, таким образом, замкнулся! Как ни пытался Петя Шмидт что-то изменить в своей службе, но в конечном итоге блокшив «Горностай» оказался самым подходящим для его способностей судном. На что-то большее в российском военно-морском флоте лейтенант Шмидт оказался просто не годен. Думается, к этому времени и сам Пётр Петрович пришёл к выводу, что на военном флоте ему делать больше нечего.

Думаю, что, узнав эту новость, владивостокские начальники вздохнули с облегчением. К этому времени о заболевании и поведении Шмидта, а также о его желании покинуть флот контр-адмирал Чухнин проинформировал дядю, после чего адмирал Шмидт решил определить непутёвого племянника на гражданское поприще.

9 июля 1898 года приказом командира Владивостокского порта контр-адмирала Г.П. Чухнина № 475 лейтенант Пётр Шмидт был списан с брандвахты «в наличие экипажа», а уже на следующий день, 10 июля, приказом командира Владивостокского порта № 476, как офицер, пославший прошение на высочайшее имя, был уволен в отпуск с 10 июля, впредь до зачисления в запас флота. Думал ли тогда контр-адмирал Чухнин, какая встреча ждёт его через несколько лет со своим бывшим подчинённым…

24 сентября 1898 года высочайшим приказом по Морскому ведомству № 204 лейтенант Пётр Петрович Шмидт был зачислен в запас флота. Так закончилась вторая попытка Шмидта послужить Отечеству, причём, как мы видим, закончилась столь же бездарно, как и первая.

Относительно службы Шмидта на Дальнем Востоке пишут обычно более чем скромно: «В 1896–1897 гг. он совершил заграничное плавание на канонерской лодке „Бобр“». При этом никогда не упоминаются портовые суда и блокшив, куда постоянно ссылался наш герой. Да и относительно «Бобра» никто никогда не указывал, что за время этого своего заграничного плавания Шмидт так и не был допущен к самостоятельному несению ходовой вахты, а занимался расписанием нарядов, приборками и подсчётом подштанников у матросов своей роты. О подштанниках, кстати, писал сам Шмидт.

Вот как он оправдывал в одном из писем свой уход с военного флота: «Я бросил военный флот только для того, чтобы остаться моряком, а не выродиться в новую разновидность человека, поклоняющегося своим правильно развешанным подштанникам и блеску судовой медяшки». Пресловутые подштанники, возможно, Шмидту и на самом деле осточертели, но виноват в этом только он. Большего, чем подштанники, в военно-морском флоте Шмидту доверить, даже при всём уважении к заслугам его дядюшки, не могли.

Здесь любопытно ещё раз вспомнить рассказы о Шмидте, как о выдающемся мореплавателе. Увы, как мы теперь понимаем, на самом деле это всего лишь очередная легенда, не имеющая под собой никакого реального основания. Оценивая службу Петра Шмидта на Дальнем Востоке, можно сказать, что там он как моряк вообще не состоялся. У Шмидта не было ни времени, ни возможности, чтобы приобрести сколь-нибудь серьёзную мореходную практику. По существу, «огромный» морской опыт Шмидта заключался всего лишь в переходе на канонерской лодке «Бобр» из Владивостока в Нагасаки и обратно, но даже при этом он не был допущен к несению самостоятельной ходовой вахты. Всё же остальное время наш герой провёл исключительно в акватории Владивостокского порта, а то и вообще на берегу. Увы, как ни хотелось бы кому-то сделать из Шмидта настоящего Колумба, но факты говорят об обратном — реального морского опыта за душой у него не было никакого.

САМЫЙ ВЫДАЮЩИЙСЯ ИЗ КАПИТАНОВ

Итак, указ об увольнении со службы подписан, и нашего героя ожидало долгое лечение в лучших психических клиниках столицы, в том числе и в знаменитой Калинкиной. Вообще создаётся впечатление, что наш герой отметился во всех ведущих психиатрических лечебницах России. В Москве, к примеру, он стал пациентом не менее знаменитой тогда психической клиники Савей-Могилевича. Одновременно окончательно разладилась и личная жизнь. Жена, громогласно заявив о психической и сексуальной неполноценности мужа, снова вернулась к старому позорному ремеслу. И психически больной Шмидт остался один с малолетним сыном на руках. Что и говорить, в это время Шмидту пришлось нелегко.

В ту пору отставного лейтенанта снова обуревает старая навязчивая идея полететь на воздушном шаре с бомбами во Францию. Чем провинилась перед Шмидтом именно Франция, так и осталось неизвестным. Новая «воздушно-бомбическая» идея приобретения всеевропейской известности, наряду с не менее оригинальной идеей массового перевоспитания проституток всего мира, отмечены в его лечебном деле. Непонятый сослуживцами и знакомыми, Шмидт, как одержимый, мечтает о подвиге и о славе! Все симптомы шизофрении на почве мании величия налицо.

В какой-то момент в болезни Шмидта наступает ремиссия (период ослабления заболевания), и он выходит на свободу. Что делать, чем заниматься?

Уже многим позднее, после ареста Шмидта в ноябре 1905 года, была составлена опись книг его домашней библиотеки. Примечательно, что подавляющее большинство книг в ней было посвящено вопросам гинекологии, половых и сексуальных расстройств. Согласитесь, но данная проблематика, казалось бы, должна быть далеко от интересов морского офицера. Флотскому офицеру более подошло бы читать, к примеру, «Рассуждения по вопросам морской тактики» вице-адмирала С.О. Макарова. Впрочем, каждый вправе читать то, что ему нравится.

На сей раз в связи с явной психической неполноценностью Шмидта его судьба могла бы закончиться весьма печально: увольнением с диагнозом «шизофрения» и как следствие этого невозможность работать по специальности. Однако снова (в который уже раз!) на выручку племяннику пришёл дядя-сенатор. Он не просто добивается увольнения непутёвого племянника со службы без «волчьего билета», замяв все дела с психическими клиниками, но и устраивает его на весьма доходную и престижную службу в Добровольный флот, о которой мечтали тогда многие.

Суда Добровольного флота в то время обслуживали океанскую линию Одесса — Владивосток. Служащие на них отставные офицеры получали весьма неплохие деньги и могли жить на широкую ногу. Так Шмидт второй раз попал в Одессу, где, по-видимому, вновь встретился со своими старыми знакомыми. В Одессу приезжает и его супруга с сыном.

О годах пребывания Шмидта в Одессе известно немного. Плавания плаваниями, но только ли этим ограничивался круг его интересов? Известно, что в начале XX века в Одессе происходили забастовки моряков РОПИТа (российского общества пароходства и торговли). И хотя Шмидт служил совсем в другой организации, «Доброфлоте», он вполне мог иметь какое-то отношение и к данным событиям.

Впоследствии Шмидт будет рассказывать, что, будучи в Одессе, он якобы впервые познакомился с некими социалистами из рабочей организации, которые во многом и изменили его взгляды. Что же это была за организация и что это были за социалисты? На тот момент в Одессе существовала всего одна подобная организация — «Южнорусский рабочий союз». Настоящих рабочих там, как выяснили историки, отродясь не было, всем заправляли недоучившиеся студенты из местных купеческих семей и среди них некто Лейба Бронштейн — будущий Лев Троцкий. На Лейбу Шмидт, видимо, должное впечатление не произвёл. Пройдёт три десятка лет, и именно Троцкий прикажет поэту Пастернаку написать поэму о славных подвигах друга своей юности Шмидта.

Впрочем, общаться с отпрысками местной купеческой элиты Шмидту довелось недолго. В 1898 году социалистов скопом, в том числе и выгнанного из университета Лейбу, арестовали. Шмидта, однако, не тронули. Возможно, в момент ареста он просто был в море.

Несколько лет Шмидт плавает ревизором, потом вахтенным начальником на пароходе «Кострома», который совершает рейсы между Одессой и Владивостоком.

Деятельность Шмидта во время службы его в коммерческом флоте, по существу, замалчивается. Зато хватает общих восторженных фраз, не подкреплённых никакими фактами. Уже известный нам шмидтовед Г.К. Даниловский: «Шмидт был исполнительным командиром и этого же качества требовал от своих подчинённых. На коммерческих пароходах, на которых он плавал, поддерживались идеальная чистота и порядок. Лучшие стороны военной организации с успехом применялись им и на судах коммерческого флота. Прежде чем отдать приказание, Шмидт тщательно взвешивал все условия, обеспечивающие его осуществимость, а затем настойчиво требовал его выполнения. Других правил на этот счёт придерживались насквозь пропитанные бюрократизмом начальствующие лица царского флота…»

Кто бы сомневался, что на коммерческих пароходах, где плавал Шмидт, всегда идеальный порядок, в отличие от других, где плавали все остальные «пропитанные бюрократизмом начальствующие лица царского флота»! Если бы к этому Шмидт ещё и обладал морскими знаниями, цены бы ему не было!

Кажется, Шмидт всё же нашёл наконец-то своё призвание. Болезнь в эти годы несколько отступает, и здоровье Шмидта заметно улучшается. Спустя несколько лет его повышают в должности, и теперь Шмидт плавает уже помощником капитана на пароходах «Орёл» и «Королева Ольга». А затем его назначают капитаном новейшего океанского парохода «Диана». Видимо, опять же в данном случае не обошлось без протекции дяди, так как в Одессе, думается, было немало куда более опытных и достойных претендентов на это место. Капитанство на «Диане» — это вершина морской карьеры Шмидта. Разумеется, что и она закончилась так же, как заканчивались в жизни нашего героя все его предприятия — полным крахом.

Первый же рейс на «Диане» в качестве капитана стал для Шмидта и последним. В конце ноября 1903 года «Диана» шла из Риги в Одессу. При прохождении Датских проливов, несмотря на сложную навигационную обстановку и штормовую погоду, Шмидт совершенно спокойно покидает капитанский мостик и удаляется спать в каюту. Впрочем, вполне возможно, что покинул капитанский мостик Шмидт не из-за прихоти, а из-за очередного нервного приступа. Как бы то ни было, но в самое ответственное время прохода проливной зоны его на своём месте не было. Итогом этого самоустранения от командования судном стала ошибка в счислении и как её результат — посадка «Дианы» на каменную гряду у острова Мён. Судно каким-то чудом остаётся на плаву. Снять с камней океанский пароход удалось ценой огромных усилий лишь через 18 дней. «Диану» ставят в длительный ремонт. Шмидта снимают с должности и отдают под суд.

Удивительно, но полная несостоятельность Шмидта как капитана, подтверждённая фактами, нисколько не умерила пыла его биографов. Ничтоже сумняшеся они объявляют Шмидта лучшим из лучших капитанов. В журнале «Морской сборник» № 3 за 1941 год была опубликована целая статья Г.К. Даниловского «Лейтенант П.П. Шмидт как моряк». Но напрасно в этой статье вы будете искать упоминания о портовых судах и блокшивах, на которых «героически» служил Шмидт. Ничего этого там нет. Зато полным-полно голословных восхвалений о Шмидте, как о лучшем капитане всех времён и народов, без упоминания где, когда и в каком качестве служил герой очерка, сколько наплавал миль, имел ли аварийные ситуации по своей вине и т.п.

Из публикаций о Шмидте: «Мужество и отвага П.П. Шмидта не раз спасали судно и команду от гибели. Поздно осенью пароход „Диана“ под командованием Шмидта шёл из Риги в Одессу. Был шторм, и Шмидт в течение двух суток не смыкал глаз. В подобных случаях он бывал неутомим и не любил делить с кем-нибудь ответственность. На третий день погода улучшилась, и Шмидт передал управление судном помощнику, приказав разбудить себя в случае изменения обстановки. Но скоро нашёл туман, вахтенный помощник по беспечности не разбудил Шмидта, и „Диана“ наскочила на каменную гряду у острова Мён (Дания). Удар о камни заставил всех выскочить на палубу; удары повторялись, среди команды началась паника. И вот с мостика раздалась спокойная команда Шмидта. Не прошло и минуты, как паника улеглась, и все в точности выполняли приказания капитана. Когда положение „Дианы“ стало особенно опасным, Шмидт приказал команде и помощникам спасаться на остров Мён на шлюпках. Сам он отказался сесть в шлюпку, категорически заявив: „Я остаюсь, я не покину "Дианы" до конца“. И вместе с четырьмя добровольцами из команды, которых он оставил в качестве сигнальщиков для связи с проходящими судами, Шмидт спас судно от гибели. Высокое чувство ответственности командира побудило Шмидта снять вину за аварию со своего помощника и полностью принять её на себя. „Я капитан, — говорил он, — значит, я один виноват“».

Во время судебного процесса в Одессе со Шмидтом опять происходят психические припадки, однако отставному лейтенанту (возможно, не без помощи своих старых одесских друзей) удаётся доказать, что эти припадки вызваны лишь сильным переживанием от пережитого. Главным виновником аварии признаётся стоявший на вахте помощник капитана. По одной версии, в отношении Шмидта (опять же, возможно, не без помощи дяди) дело заминают, тем более, что судно спасли и люди не погибли.

В связи с аварией «Дианы» весьма примечательно письмо Шмидта к своей бывшей жене и сыну от 17 декабря 1903 года: «Дел у меня бездна, в бегах вот уже два дня, очень много официальностей. „Диана“ так мало сравнительно пострадала, что я сам пришёл своей машиной в Копенгаген, это после того, что она была вся полна водой и 16 суток билась о камни… Трудно мне было бы жить на свете, если бы я знал, что мой пароход погиб. В те страшные минуты, когда я спасал людей на шлюпках, выкидывая их на берег, знал, Дина, что останусь на пароходе один без шлюпок, но не покинул бы парохода никогда, я похоронил бы себя вместе с ним. Сыночка мой, мальчик, голубчик, когда я решился погибнуть вместе с „Дианой“, я знал, что оставлю тебе имя честного моряка…»

Письмо это любопытно по нескольким причинам. Во-первых, из письма очевидно, что из семьи ушёл не Шмидт, а его жена. Сам Пётр Петрович пытается наладить порванные отношения, при этом явно «бьёт на жалость» к себе, описывая свой героизм. Кроме этого он зачем-то принимается пугать своим неосуществлённым самоубийством малолетнего сына. Запомним это письмо, где явно прослеживается самолюбование автора. Спустя годы он почти слово в слово будет то же самое писать о своём «геройском» поведении на «Очакове». Всё та же навязчивая идея самопожертвования и славы героя, причём для Шмидта не слишком важно, где и как. Самое главное, чтобы им восхищались, пусть даже посмертно!

Биографы Шмидта ничтоже сумняшеся стараются выдать серьёзнейшую аварию «Дианы», в которой однозначно виноват как капитан именно Шмидт (капитан судна, как известно, несёт полную ответственность за всё, что происходит на его судне).

Разумеется, нельзя серьёзно относиться к утверждениям, что Шмидт был даже не просто хорошим капитаном, а самым великим из великих! Г.К. Даниловский пишет: «П.П. Шмидт на долгие годы связал свою жизнь с коммерческим флотом, плавая капитаном на океанских пароходах Русского общества пароходства и торговли (РОПИТ). Он был отважным, смелым и решительным командиром, и эти необходимые для моряка качества выработались у него, прежде всего, благодаря прекрасному знанию морского дела, навигации, астрономии, над изучением которых он не прекращал работать всю жизнь настойчиво и упорно. О лейтенанте Шмидте знал весь русский торговый флот, где на него смотрели не только как на большого знатока морского дела, но и как на опытного учителя. Попасть на судно под командование П.П. Шмидта считалось большим счастьем. „Он пользовался новейшими приёмами в навигации и астрономии (любопытно, какими именно? — В.Ш.), — вспоминает о нём один из его сослуживцев (почему-то пожелавший остаться безымянным. — В.Ш.), — и плавать под его командованием это была незаменимая школа, тем более что П.П. всегда, не жалея сил и времени, учил всех, как товарищ и друг. Один из его помощников, долго плававший с другими капитанами и назначенный затем на "Диану", сделав один рейс с П.П., сказал: "Он открыл мне глаза на море" (увы, фамилию помощника, которому Шмидт "открыл глаза", биограф почему-то скромно умалчивает. — В.Ш.). Эти слова, как нельзя лучше, показывают, как относился Шмидт к кораблевождению и как умел и любил передавать свои обширные познания морского дела“. Отвага моряка лейтенанта Шмидта имела под собой крепкую базу — обширные и разносторонние познания в области морских наук, многолетнюю плавательную практику, отличное знание судна. Шмидт считал, что командир должен „слиться в единое целое с судном“, которым он управляет. Без этих качеств лучше и не подниматься на командирский мостик».

Зная предшествующую морскую службу Шмидта на владивостокских блокшивах, сложно понять, откуда у него вдруг взялись столь «обширные и разносторонние познания в области морских наук, многолетняя плавательная практика и отличное знание судна». Непонятно, где и когда успел Шмидт «выработать», как пишет Даниловский, столь необходимые качества моряка, как «прекрасное знание морского дела, навигации, астрономии». Возможно, он познавал всё это, поглощая антидепрессанты в психиатрических клиниках, а может, был настолько гениален, что всё знал и сам, без абсолютно не нужной ему морской практики, так сказать, был озаряем свыше!

Итак, защитники Шмидта утверждают, что, когда судно село на камни, Шмидт спал в каюте, на вахте стоял его помощник, а потому он и не виноват. Более чем странное утверждение! Когда же «Диану» спасали, Шмидт был всё время на её борту, а посему он настоящий герой. То, что Шмидт спал в каюте во время прохождения узкости, да ещё в штормовую погоду, не делает ему чести как капитану. Если обстановка в море сложная, капитан обязан находиться на мостике столько, сколько этого потребует обстановка и сутки, и двое, и трое. Именно так поступают тысячи капитанов во всём мире — это аксиома капитанства. Если Шмидт знал, что его помощник плохо подготовлен к самостоятельному несению вахты, то должен был сидеть рядом с ним или подготовить его. В том, что Шмидт «геройски» оставался на борту «Дианы» до тех пор, пока её не стащили с камней, ничего геройского на самом деле нет. Если бы он только попробовал оставить судно, которое ещё можно было спасти, и сбежал, то он не просто попал бы под суд, а как капитан, погубивший судно и груз, да ещё сбежавший с него, однозначно угодил бы в тюрьму, причём на приличный срок. Так что, оставаясь на «Диане», Шмидт вовсе не геройствовал, а спасал прежде всего самого себя.

В некоторых биографиях Шмидта встречается информация, что после аварии «Дианы» он якобы был назначен начальником Морского училища в Одессе, но никаких документальных подтверждений этому нет. Скорее всего перед нами ещё одна легенда. Почему так можно утверждать? Да потому, что снятого за аварию судна и не имеющего никакого педагогического опыта капитана вряд ли назначили бы со столь большим повышением (это за какие-такие заслуги?) на ответственную должность руководителя одного из самых лучших морских заведений России. Может быть, в Одессе тогда других капитанов не было? Отметим и то, что имени Шмидта нет и в перечне имён начальников Одесской мореходки. Да и кто вообще мог назначить на одну из престижнейших должностей в Одессе человека, состоящего под следствием. Кроме того, если бы Шмидт на самом деле был назначен начальником мореходного училища, то с началом Русско-японской войны его никто никогда не призывал бы рядовым лейтенантом, Шмидт остался бы на своей должности готовить командные кадры для торгового и вспомогательного флота. Призывников хватило бы и без него. Поэтому можно утверждать с большой долей уверенности, что история с «назначением Петра Шмидта начальником одесской мореходки» — это ещё одна из многочисленных легенд вокруг его имени.

Вполне возможно, что грянувшая как раз в это время Русско-японская война позволила дяде спасти своего племянника от весьма неприятного судебного разбирательства, срочно призвав его в военно-морской флот.

Крушение «Дианы» как мы знаем, произошло в ноябре 1903 года, расследование по делу аварии происходило в декабре 1903, а суд должен был произойти в январе–феврале 1904 года. Именно в том же январе 1904 года Пётр Шмидт вдруг стремительно покидает Одессу и мчится в Петербург к дядюшке, с мольбой о спасении от судебной расправы. Дядюшка ждать себя, как всегда, не заставил. Да и возможность для помощи племяннику у него в тот момент была реальная, 10 апреля 1904 года циркуляром штаба Черноморского флота за № 197 лейтенант П.П. Шмидт, по случаю мобилизации в связи с началом войны с Японией, был вновь призван из запаса на действительную службу, с зачислением в 23-й флотский экипаж. Отметим, что Шмидта зачисляют не в Черноморский экипаж, а в Балтийский. Почему? Может, всё по той же причине, чтобы как можно дальше убрать его с Чёрного моря, где непутёвому капитану грозит суд? Как бы то ни было, но Шмидт в третий раз становится военным моряком, чтобы теперь защищать морские рубежи России уже в реальной войне.

Отметим, что призыв на действительную службу происходит вопреки медицинскому диагнозу и несмотря на только что происходившие со Шмидтом на первых судебных заседаниях нервные приступы! Прямо мистика какая-то!

Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба нашего героя, удалось бы ему добиться оправдательного приговора и получить снова какую-нибудь должность в Доброфлоте, не случись в ту пору война с Японией. Вполне возможно, что его дальнейшая жизнь сложилась бы весьма заурядно, и мы никогда ничего не узнали бы о нём. Но всё случилось, как случилось…

БЕГСТВО ОТ ПОДВИГА

27 января 1904 года вероломным нападением на Порт-Артурскую эскадру началась Русско-японская война. На Балтике сразу же началась спешная подготовка кораблей для отправки на дальневосточный театр военных действий. Как офицер запаса Шмидт был призван в действующий флот и откомандирован в Кронштадт.

Любопытно, что в советской историографической литературе утверждалось, что за революционные мысли Шмидта командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал Рожественский якобы вначале не хотел брать на эскадру, а потом при первом удобном случае списал. Увы, данный факт является даже не заблуждением, а сознательной неправдой. В ту пору никаких революционных мыслей Шмидт никому не высказывал. Если его имя и стало известно командующему эскадрой, то уж никак не в связи с пропагандой революционных идей. Об этом мы ещё поговорим.

Историки советского периода без всякого на то основания утверждали, что П.П. Шмидт якобы был чуть ли не любимейшим учеником С.О. Макарова. В таком случае странно, почему Степан Осипович не взял «любимого ученика» в свой походный штаб как специалиста гидрографа и капитана — знатока Дальневосточного бассейна, а взял к себе его младших сводных братьев? Забегая вперёд, скажем, что оба они оправдали доверие знаменитого адмирала Леонид Петрович Шмидт погибнет вместе с Макаровым на броненосце «Петропавловск», а Владимир Петрович пройдёт от первого до последнего дня всю Порт-Артурскую эпопею. Ответ на заданный нами вопрос прост — никаким учеником Макарова Шмидт никогда не был да и не мог быть, так как никогда даже не служил под его руководством. С таким же успехом учениками Макарова можно назвать всех без исключения офицеров российского флота того времени.

Так же бездоказательно утверждается, что Шмидт якобы был в Петербурге на приёме у Рожественского (тогда тот занимал ещё должность начальника Главного морского штаба) с прошением о назначении его командиром миноносца в составе эскадры (это с его-то припадками!) или о направлении его в Порт-Артур в составе отряда капитана 2-го ранга Беклемишева служить на подводную лодку. В первом прошении Шмидту было якобы отказано в связи с отсутствием вакансий командиров миноносцев, а во втором — в связи с отсутствием опыта плавания на подводных лодках. Если Шмидта на самом деле не пустили на подводные лодки, то поступили совершенно правильно. Ничего путного из его деятельности как подводника (как в своё время и из воздухоплавательной затеи) не вышло бы — и лодку бы потерял, и людей бы погубил.

В итоге лейтенанта Шмидта как военнообязанного призвали на действующий флот и назначили старшим офицером военного транспорта «Иртыш». В отечественной исторической литературе Шмидта почему-то часто именуют отставным лейтенантом. Это большое заблуждение. Дело в том, что Шмидт был не отставным лейтенантом, а лейтенантом запаса, а это большая разница, так как отставников, как известно, на службу не призывают, зато запасников в случае войны обязательно. Но и это не всё! Шмидт плавал на судах Добровольного флота. Этот флот, как известно, был создан правительством для дальних океанских плаваний, в первую очередь между западными портами России и Дальним Востоком. В случае войны быстроходные транспорты сразу же должны были становиться вспомогательными крейсерами-рейдерами, а их капитаны, имеющие военное образование и опыт дальних плаваний, сразу же начинали боевые действия на неприятельских океанских коммуникациях. Поэтому факт назначения Шмидта старшим офицером уходящего на войну судна был весьма логичен. Удивительно лишь то, почему Шмидта не назначили капитаном. Это с его-то связями! Скорее всего свою роль в этом сыграл всё ещё не закончившийся судебный процесс по делу посадки на камни парохода «Диана».

Транспорт «Иртыш» вошёл в состав Второй Тихоокеанской эскадры. Биограф Г.К. Даниловский сокрушается: «Отличного моряка, Шмидта, одинаково хорошо знавшего как штурманское дело, так и артиллерию и минное дело, не назначили на боевой корабль».

Ну ладно, пусть штурманское дело к 1904 году Шмидт как-никак освоил, но откуда он мог в совершенстве знать артиллерию и минное дело, когда никогда не занимался ни одним, ни другим? Да и кто бы вообще взял на себя ответственность назначать столь одиозную личность, как Шмидт, на боевой корабль! На войне надо воевать, а не следить, чтобы Шмидт не захлебнулся пеной во время очередного эпилептического припадка, да не выкинул какой-нибудь очередной фортель.

Впрочем, Шмидт не унывает и, едва прибыв на «Иртыш», тут же начинает совершать подвиги. Перед нами очередная легенда. На сей раз о том, как геройский Шмидт спас от верной гибели транспорт «Иртыш». Предоставим слово биографу нашего героя Г.К. Даниловскому:

«Вскоре Шмидт спас „Иртыш“ от неизбежной катастрофы. Вот как рассказывает об этом очевидец, матрос из команды „Иртыша“ (имя и фамилия этого матроса нам, разумеется, опять неизвестны. — В.Ш.). „Проверив компасы, "Иртыш" снялся с якоря и пошёл в Ревель, куда собралась на императорский смотр вся эскадра. Из канала в другой канал "Иртыш" выводили два буксирных катера. Нужно было делать крутой поворот. Стали развёртываться, но вследствие ветра, дувшего с моря, развернулись неудачно. Буксир вытянулся и заскрипел. Вдруг раздаётся оглушительный выстрел, как из пушки; буксир лопается, и транспорт полным ходом идёт к берегу. Катастрофа была бы неминуемой“. Буксирами командовал заведующий гаванями. Под влиянием опасности он растерялся и притих, не зная, что ему делать. Такое же настроение охватило и командира „Иртыша“. Но старший офицер лейтенант Шмидт не потерял присутствия духа и, видя растерянность начальства, невзирая на субординацию, взял управление судном в свои руки. (Далее Г.К. Даниловский цитирует воспоминания сестры Шмидта.) „…Шмидт перевёл обе ручки телеграфа в машинное отделение, и обе машины заработали полный ход назад. Старший офицер командовал, как всегда, красиво, отдавая приказания спокойным, звучным голосом. "Комендоры к канату! — загремел металлический (?!) голос. — Оба якоря к отдаче изготовить. Из правой бухты вон! Отдать якорь!". — Якорь полетел в воду. — "Канат травить до 5 сажен!" — Комендоры только что успели застопорить канат, как с мостика раздалась команда: "Из левой бухты вон! Отдать якорь, канат травить до 5 сажен! Как на лоте?" — справился старший офицер у лотового. — "Остановился", — отвечал лотовый. Не прошло и минуты, как лотовый закричал: "Назад пошёл!". — Старший офицер быстро перевёл телеграф на "стоп", и катастрофа миновала“. Взволнованный командир „Иртыша“ подошёл к Шмидту и крепко пожал ему руку. Но заведующего гаванями „заело“, и он вновь попытался вступить в командование буксирами. Шмидт подошёл к нему и резко сказал: „Уходите! Я без вас лучше бы управился!“. — „А кто бы вам дал катера?“ — спросил заведующий. — „Я и без ваших катеров под своими парами управился бы, уходите с мостика“. Разобиженный заведующий подал рапорт адмиралу, и Шмидту пришлось „за дерзость“ отсидеть 15 суток с часовым у каюты».

Как моряк, скажу, что, приводя историю о геройстве Шмидта при буксировке, Г.К. Даниловский оказал своему герою поистине «медвежью услугу». Во-первых, я никогда не поверю, что буксировка в узкости осуществлялась «на полном ходу», как пишет автор. Это полное незнание азов морского дела! Буксировка, да ещё двумя буксирами (!) идёт на минимально управляемом ходу. И откуда следует, что Шмидт спас «Иртыша» от гибели? Если бы он даже вышел из полосы фарватера и ткнулся в песчаную отмель, то это абсолютно не означало его гибель! Достаточно было поработать буксирами и стащить «Иртыш» с этой отмели, после чего транспорт мог продолжать своё плавание. Ещё более невероятно, что командир «Иртыша» опытнейший моряк капитан 2-го ранга Егормышев (ранее командовавший шестью кораблями и судами!) вдруг растерялся, как растерялся и заведующий гаванями, который занимается буксирными операциями почти каждый божий день. Короче, растерялись все, кроме Шмидта! Совершенно непонятно, как Шмидт вообще мог самостоятельно вступить в командование в присутствии командира! К тому же при буксировке место старшего офицера вовсе не на ходовом мостике, где и без него есть кому командовать, а в корме, чтобы оценивать там обстановку и докладывать её командиру. Это аксиома корабельной службы!

Так уж получилось, что в Лиепае я прослужил восемь лет моей корабельной службы. Служил на противолодочных кораблях и тральщиках, которые базировались у входа в Городской канал, т.е. в дальнем углу лиепайского аванпорта. Основная проблема Лиепаи — постоянные наносы песка в аванпорте, поэтому там всегда денно и нощно работала землечерпалка, постоянно оглубляя заносимые песком фарватеры. Несмотря на это, посадки на мель были у нас делом не столь уж редким. Резюмируя, скажу, что, для того чтобы вывести столь большой транспорт, каким был «Иртыш», из Либавского (Лиепайского) аванпорта, нужен был человек, который бы знал состояние фарватеров на данный момент времени, т.е. именно заведующий гаванями, а не некий одесский капитан Шмидт, который когда-то бывал в Либаве. Именно для того, чтобы на ходу «Иртыш» не вылез на песчаную отмель, его и тащили по фарватеру буксиры.

Любопытны и эпитеты, которыми сестра Шмидта передаёт повествование о его подвиге: «командовал, как всегда, красиво, отдавая приказания спокойным, звучным голосом». Откуда могла знать сестра Шмидта о событиях на «Иртыше»? Только со слов своего брата. Так что скорее всего перед нами очередная «песнь песней», придуманная самим Шмидтом: все в дерьме, и тут появляюсь я во всём белом!

Впрочем, что-то на «Иртыше» всё же во время буксировки произошло, причём весьма нешуточное, за что Шмидт схлопотал 15 суток ареста с часовым у каюты. Данный факт сам по себе потрясает. На переходе морем старшего офицера (1-го помощника командира!), который сам является главным воспитателем команды и борцом за дисциплину, вдруг арестовывают и сажают под вооружённый караул на полмесяца! Мы можем только предположить, что во время буксировки Шмидт бросил свой пост в корме и заявился на мостик, где пытался вмешаться в действия командира и заведующего гаванями. Уж не знаю, насколько правдиво, что капитан 2-го ранга Егормышев за такое поведение тряс ему руку, но то, что посадил под арест — абсолютно правильно. Были ли ещё подобные примеры в российском флоте, нам неизвестно, но Шмидт весьма «отличился» и здесь. Другой бы от такого позора, наверное, пустил бы себе пулю в лоб, ещё бы, стать посмешищем всей эскадры! Но с нашего героя как с гуся вода!

Ещё один рассказ Шмидта о его подвигах во время службы на военном транспорте. «Иртыш» долго стоял в Либаве. Шли недели, пока выясняли, брать ему уголь для эскадры Рожественского или нет. Главный морской штаб на все запросы не отвечал. Угля же нужно было принять 8000 тонн, грузить вручную, на матросских спинах. Вдруг телеграммой предлагается принять весь уголь в три дня и идти в Порт-Саид. Шмидт доказывал командиру, что, сколько бы ему ни дали людей, даже при круглосуточной работе погрузить уголь можно только в неделю, и просил об этом доложить адмиралу. Но командир «Иртыша» неукоснительно требовал выполнения приказа: «Адмирал приказал — и должно быть выполнено!».

«Начали грузить день и ночь, — вспоминает П.П. Шмидт. — Осень, дожди, матросы выбились из сил, не спим, сверху окрики и понукания.

Надрывались, но, конечно, не успели. Призывает командир и приказывает наполнить солёной водой двойное дно (балластные цистерны транспорта), чтобы дать ему „осадку“, чтобы транспорт имел вид принявшего уголь. Как, везти через моря и океаны к эскадре, для которой нужен каждый пуд угля, везти морскую воду? Везти морскую воду на транспорте, который был специально куплен для угля и обошёлся с переделками около двух миллионов? Рисковать жизнью людей, успехом, да и миллионами для доставки воды Рожественскому, и всё это делать только для того, чтобы доложить здесь адмиралу, что приказание выполнено, уголь принят в три дня. „Приказывайте кому-нибудь другому, а я в таком преступлении участвовать не хочу“, — ответил я. Благодаря такому категорическому отпору мы „не выполнили“ приказания и погрузили уголь».

В данном рассказе перед нами предстаёт в роли полного негодяя и подлеца весьма честный и опытный командир «Иртыша», который, кстати, героически командовал своим транспортом во время Цусимского сражения. Надо не иметь представления об организации учёта на флоте, чтобы верить истории Шмидта с затоплением балластных цистерн. Во-первых, весь принимаемый уголь обязательно учитывался, и в походном штабе вели ежедневный расход угля на кораблях эскадры. Рано или поздно, но обман с недогрузом угля бы раскрылся и тогда Егормышева ждало как минимум разжалование, а то и каторга. Во имя чего ему надо было рисковать (я здесь не говорю уже о порядочности, чести офицера и патриотизме!)? Да, матросы устали, но идёт война, и она диктует свои правила. Проверить правдивость Шмидта сегодня уже невозможно, так как угля, как мы знаем, на «Иртыш» перед выходом загрузили столько, сколько требовалось.

Отметим, что в воспоминаниях мичмана «Иртыша» Г. Графа «Моряки», в которых он достаточно неплохо отзывается о Шмидте, так что упрекнуть его в необъективности к старшему офицеру нельзя, нет ни единого упоминания ни о подвиге Шмидта во время буксировки «Иртыша», ни о его разногласиях и принципиальной позиции во время загрузки угля.

Биограф Шмидта пишет:

«Служа в торговом флоте, Шмидт тщательно изучал его экономику и пришёл к выводу о коммерческой невыгодности существовавших типов пароходов, „Пароход, способный дать 19 узлов скорости, — писал Шмидт, — будет сжигать при 10-узловой скорости больше угля, чем пароход, построенный для плавания с 10-узловой скоростью. Таким образом, излишняя сила машины служит источником постоянного непроизводительного расхода угля даже тогда, когда пароход не пользуется полной силой своей машины“. А происходило это, по мнению Шмидта, потому, что Морское министерство, законно стремясь внести в проект каждого парохода элементы, необходимые вспомогательному крейсеру, делало это настолько неумело, что „пароход представлял нечто среднее. Это было малодоходное коммерческое и малопригодное военное судно. Понятно, что дело, построенное на принципе "ни богу свечка, ни чёрту кочерга"“, могло жить только искусственной поддержкой извне и грозило умереть естественной смертью».

Суда Российского добровольческого общества изначально строились как вспомогательные крейсера. Разумеется, для эскадренных боёв такие крейсера не были приспособлены, но в качестве рейдера они очень даже озадачивали и англичан, и японцев. Так что утверждения Шмидта, как кадрового офицера, достаточно странны.

Ещё одно достижение Шмидта, получившее жизнь в статьях его биографов:

«Получив назначение на транспорт „Иртыш“, П.П. Шмидт увидел всю неприспособленность транспорта к снабжению углём боевых кораблей в море, особенно в условиях штормовой погоды. Пытливый ум Шмидта ищет выхода и находит его. В обстоятельной докладной записке, подкреплённой цифровыми выкладками и чертежами, Шмидт подробно изложил проект приспособлений, необходимых для погрузочных работ. В записке было предусмотрено всё до мельчайших деталей. Осуществление проекта требовало незначительных затрат. При этом Шмидт не забывал основного — возможности боевого использования транспорта и, в частности, его погрузочных средств для траления. „Если установить выстрела так, чтобы они могли заваливаться вперёд, [то выстрела] могут своими затопленными в воду ноками служить креплением для трала; тогда мы получили бы одно приспособление, служащее двум полезным целям — выгрузке угля и взрыванию плавучих мин“. Для изготовления этого немудрёного приспособления для погрузки угля по докладной записке требовались: „1. 18 кадок опрокидывающихся для выгрузки угля, по 1 тонне вместимостью. 2. Рельсовая висячая передача угля из трюма в трюм. 3. Кранцы большие (4 штуки, весом свыше тонны, толщиной не менее 2 фут). 4. Выстрела по 40 фут длиной. 5. Грузовой рей для вывода угля за борт на 30 фут от борта или удлинение двух из имеемых 4 стрел на грот-мачте“. При перегрузке угля в море на волне Шмидт предлагал поставить на „Иртыше“ приспособления для леерного сообщения со снабжаемыми кораблями. Предложенный Шмидтом способ передачи угля с транспорта на боевой корабль значительно сокращал время погрузки и облегчал труд матроса. Тот факт, что на 1 и 2 Тихоокеанских эскадрах пришлось перегрузить на корабли свыше 13 млн. пудов угля, наглядно показывает, насколько велико было практическое значение предложения Шмидта. Однако в царском флоте, где всякое проявление живой мысли беспощадно душилось бюрократами, проект Шмидта остался не реализованным».

Здесь, как обычно в истории со Шмидтом, всё перевёрнуто с ног на голову. Попытки осуществлять леерную погрузку угля, разумеется, предпринимались уже и до советов Шмидта. Но от них отказались из-за большой продолжительности этого процесса и из-за того, что леера постоянно рвались и уголь падал в море. Подобный вариант передачи грузов был освоен лишь много лет спустя, когда это позволил возросший уровень техники.

Шмидт явно тяготился своим пребыванием на транспорте. «Принимать все опасности целиком и быть в стороне от всех выгод войны — довольно жалкая роль», — писал он в одном из своих писем в этот период. Любопытно, какие «выгоды войны» имеет здесь Шмидт. Возможно, награды, чины и то, к чему он больше всего стремился, — славу.

Из письма сестре: «Догоним мы Рожественского, должно быть, в Зондском архипелаге и тогда уже вместе двинемся на вражеский флот, от которого, думаю, нам не посчастливится. Силы будут равные, но искусство стрельбы, конечно, на стороне японцев, которые много лет готовили свой флот к войне, а не к смотрам, как готовили мы». Так что основания для бегства с эскадры у Шмидта были.

Перед отплытием вся эскадра собралась в Либаве. Казалось бы, что у старшего офицера перед уходом в столь длительный поход должна быть масса дел на судне. Но Шмидт большую часть времени проводит в развлечениях на берегу. Мало того, он успевает ещё раз «прогреметь» на всю эскадру. Во время одного из своих посещений Либавского морского собрания на балу, организованном обществом Красного Креста, Шмидт избивает лейтенанта Муравьёва с транспорта «Анадырь».

Из воспоминаний офицера Рерберга: «В самый разгар бала, во время передышки в танцах, старший офицер транспорта „Анадырь“, лейтенант Муравьёв, танцевавший с голубоглазой, белокурой красоткой — баронессой Крюденер, сидел и разговаривал со своей дамой. В это время старший офицер транспорта „Иртыш“ — лейтенант Шмидт, бывший на другом конце зала, подошёл вплотную к Муравьёву и, не говоря ни слова, закатил ему пощёчину. Баронесса Крюденер вскрикнула и упала в обморок; к ней бросились несколько человек из близ сидевших, а лейтенанты сцепились в мёртвой схватке и, нанося друг другу удары, свалились на пол, продолжая драться. Из под них, как из под дерущихся собак, летели бумажки, конфети, окурки. Картина была отвратительная. Первым кинулся к дерущимся 178-го пехотного полка штабс-капитан Зенов, его примеру последовали другие офицеры, которые силою растащили дерущихся. Тотчас же они были арестованы и отправлены в порт. Когда их вывели в прихожую, большие окна хрустального стекла которой выходили на Кургаузский проспект, где стояли в очереди сотни извозчиков, то лейт. Шмидт схватил тяжёлый жёлтый стул и запустил им в стёкла».

По предположению Рерберга, этот инцидент Шмидт устроил специально для того, чтобы его выгнали со службы. Это, конечно, только предположения, истинная причина столь дикой выходки неизвестна. Однако на эскадре ходили разговоры (и это отмечено в мемуарах), что драка возникла на почве каких-то былых обид, связанных со жрицами свободной любви. Избиение офицером офицера — событие из ряда вон выходящее!

Об инциденте стало немедленно известно командующему эскадрой вице-адмиралу Рожественскому. Немедленно последовал приказ: арестовать лейтенанта Шмидта в его каюте с приставлением часового. Уже второй раз! Уже первое подобное наказание за буксирную операцию было позором, но вторичный арест — это уже что-то, совершенно выходящее за рамки! Впрочем, нашему герою всё нипочём!

За день до отхода из Либавы срок ареста истёк, и Шмидт сразу же помчался в город. А буквально за час до отплытия извозчик привёз его в гавань смертельно упившимся. Командир был вынужден отправить своего старшего офицера проспаться и тот смог приступить к исполнению своих обязанностей лишь спустя сутки. Однако с кем не бывает! Тем более что столь вспыльчивые и недисциплинированные в мирной жизни люди зачастую показывают образцы героизма в боевой обстановке! Шмидт всю жизнь мечтал о подвиге, и вот теперь, наконец, появилась реальная возможность на деле показать, чего он стоит.

Итак, беспримерный переход эскадры через три океана начался.

Вот что написал впоследствии о Шмидте как о старшем офицере «Иртыша» служивший вместе с ним мичман Г. Граф:

«…Это был тот самый лейтенант Шмидт, с именем которого связана история Черноморского бунта 1905 года. Этот бунт унёс много невинных жертв, наложив на флот позорную печать революционности, и стоил жизни самому Шмидту. Мне пришлось прослужить с ним семь месяцев, и, конечно, в то время я себе и представить не мог, какая роковая роль предназначена судьбою этому лейтенанту запаса. У нас он считался, по справедливости, симпатичным человеком, и почти все офицеры „Иртыша“ его любили.

Его образ запомнился мне хорошо. Лет около сорока от роду, с виду некрасивый, но с приятными чертами лица, среднего роста, темноволосый с проседью и всегда с грустными глазами. Бывают люди, которым не везёт с первых же шагов жизни, и из-за этого они озлобляются и начинают искать каких-то особых для себя путей. К таким людям принадлежал, по-моему, и Шмидт. Окончив Морской Корпус и выйдя в офицеры, он попал на Дальний Восток, рано влюбился и женился, но семейная жизнь сложилась неудачно. Виноват ли в этом был он сам или нет — неизвестно, но на нём эта семейная неурядица сильно отозвалась.

Одновременно начались неприятности по службе, так как он не мог как-то к ней приспособиться. Шмидт покинул военную службу. Поскитавшись по России, он поступил на коммерческий флот. Там у него тоже выходило много недоразумений, и это его всё больше озлобляло и разочаровывало. В конце концов, он всё же достиг должности сравнительно самостоятельной, капитана грузового парохода.

Он происходил из хорошей дворянской семьи, умел красиво говорить, великолепно играл на виолончели и был мечтателем и фантазёром, истинным сыном своего века и продуктом русской либеральной интеллигенции. Пока были только планы, предложения и добрые намерения, всё шло отлично, но когда дело доходило до выполнения замыслов, они оказывались гибельными фантазиями, а сами исполнители — тупыми теоретиками. Когда же практика жизни показывала им, к чему ведут их сумасбродные идеи, они не редко и сами ужасались, да сделанного не вернёшь.

Зная хорошо Шмидта по времени совместной службы, я убеждён, что, удайся его замысел в 1905 году и восторжествуй во всей России революция, которая тоже неизбежно перешла бы в большевизм, он первый бы ужаснулся от результатов им содеянного и стал бы заклятым врагом большевиков.

Повторяю, я тогда и не подозревал, что Шмидт является участником какого-то „революционного движения“, в особенности во время войны, и, хотя он меня любил и всецело доверял, ни разу, даже намёком, не давал понять о своих „подпольных“ интересах. Только один раз мне показалось его поведение немного странным: он позвал к себе лейтенанта Ч. и мичмана Е., а меня, вопреки обыкновению, не пригласил; видя же моё недоумение, бросил мне фразу:

— Ты ещё так молод, что многое тебе рано знать, и я не хочу тебя смущать.

Тогда я, конечно, не мог догадываться, в чём дело. Шмидт был хорошим моряком, любил море и морскую службу, но не на военном флоте. Ему всегда хотелось быть хозяином своих действий, что на военной службе в полной мере никогда не возможно. Кроме того, он хронически не ладил с начальством, от этого страдал по службе и считал себя борцом за угнетённых. Он часто заступался, как ему казалось, за обиженных, и этим создавал себе неприятности.

Как всегда на военных кораблях, весь распорядок внутренней службы ложился на старших офицеров. Так и на „Иртыше“ командир возложил на Шмидта всю тяжесть устройства внутренней жизни и ведения работ по переделкам. Первое время он всецело отдался этой деятельности, но вскоре она ему надоела, так как он вообще был склонен работать порывами, а не систематически.

Наша команда в своей главной части, как и офицеры, была призвана из запаса, и понятно, что матросы, которые только что отслужили семь лет, очень тяготились внезапным возвращением на службу. Они только что успели осесть на земле и начали втягиваться в близкую их душе жизнь, как грянула непонятная для них Японская война, и им опять пришлось всё бросить и ехать служить. В довершение ко всему, эта новая служба не ограничивалась простым выполнением обязанностей, а грозила опасностями, угрожала самой жизни.

Такой личный состав как боевой материал, конечно, не был особенно высокого качества, и с ним неприятно и трудно было иметь дело. Кроме того, по обычаю того времени к нам из экипажа сплавили много оштрафованного элемента, который вёл себя и совсем плохо. Шмидт энергично боролся со всеми отрицательными сторонами команды и действовал решительно. Я сам видел, как он несколько раз, выведенный из терпения недисциплинированностью и грубыми ответами некоторых матросов, их тут же бил. Вообще, Шмидт никогда не заискивал у команды и относился к ней так же, как относились и другие офицеры, но всегда старался быть справедливым.

Шмидт был незаменимым членом кают-компании: весёлым собеседником, хорошим товарищем и приятным компаньоном при съездах на берег, и мы, молодёжь, за это его очень любили. Но и его общительность, и весёлость отличались порывистостью, и часто на него находили периоды хандры и апатии, тогда разговорчивость пропадала, и он ходил мрачный и нелюдимый.

Близко он сошёлся только с кадровыми морскими офицерами, а с офицерами торгового флота, хотя у него и были хорошие отношения, но не близкие. Что мы особенно в нём ценили, то игру на виолончели. Когда он по вечерам имел настроение, он садился у двери своей каюты и начинал играть… Нежные, задушевные звуки лились так красиво, сливаясь с шёпотом морских волн, и исчезали где-то вдали, в темноте сгустившихся сумерек. Он долго играл, а мы, как очарованные, сидели кругом и с напряжением слушали. Много приятных вечеров он доставил нам своей игрой. В игре Шмидта выливалась вся его душа — мятежная, неудовлетворённая, уносящаяся за химерами, и всегда нечастная, но гордая.

Он, несомненно, был поэтической натурой и сам себя не понимал и, во всяком случае, меньше всего походил на революционера-фанатика… Шмидт горячо любил своего сына. Я смутно помню маленького гимназиста, кажется, Одесской гимназии, который с матерью изредка приезжал на „Иртыш“, радостно встречаемый отцом. После его отъезда Шмидт много о нём говорил, и его слова всегда звучали горячей любовью. Как и всё, он и сына окутывал каким-то особенным ореолом страданий, и ему всё казалось, что ему скоро придётся с ним навеки расстаться».

Транспорт «Иртыш» был направлен по сокращённому пути через Суэцкий канал и Красное море. Впереди была неизвестность и неизбежная встреча с куда более мощным японским флотом. Вот бы где проявить себя романтику моря и «рыцарю чести» Петру Шмидту! Тем более что маршрут перехода на дальний Восток был знаком старшему офицеру «Иртыша» за годы океанских плаваний на «Диане» как свои пять пальцев. Но происходит невероятное! В Суэце Шмидт внезапно для всех списывается с корабля. Почему списался Шмидт? Отечественные историки невнятно говорят о некой болезни, якобы поразившей офицера, рвавшегося на поле брани.

В архиве военно-морского флота (ЦГА ВМФ) сохранился текст телеграммы, которую дал командир «Иртыша» капитан 2-го ранга Егормышев из Суэца: «Старший офицер лейтенант Шмидт опасно болен почками. По требованию врачей, приглашён на консилиум, списан на берег. Прошу назначить нового». Почему почки, а не шизофрения? Да потому, что с записью в послужном списке о списании из-за шизофрении Шмидт уже не мог бы никогда больше вернуться капитаном торгового флота, а с почками было попроще.

Интересно, что впоследствии бывший командир «Иртыша» станет начальником Кронштадтской военно-морской тюрьмы, в которой будут содержаться многие из участников событий 1905 года. Удивительна вязь морских судеб, ведь старший офицер «Иртыша» вполне мог оказаться арестантом у своего же собственного командира! Однако вернёмся к вопросу болезни нашего героя.

В других источниках, касающихся болезни Шмидта, диагноз вообще невнятен, сказано лишь, что по состоянию своего здоровья Шмидт не может долго пребывать в тропических широтах. Раньше, служа на коммерческом транспорте «Диана», оказывается, вполне мог, а теперь вдруг нет! К тому же Вторая Тихоокеанская эскадра, как хорошо известно, должна была находиться в южных широтах весьма непродолжительное время, так как имела целью своего похода прорыв во Владивосток. Кроме этого при болезни почек, как известно, вреден прежде всего холод, а не жара, так что тропики здесь явно ни при чём. Ещё более трудно объяснить, как это наш герой, «опасно болея почками», мог напиваться перед уходом из Либавы до бесчувствия? Неужели он, как самый заурядный «самострел», сознательно доводил себя до самого болезненного состояния, чтобы таким образом избежать участия в боевых действиях. Уж очень не хотелось бы в это верить…

Что же всё-таки случилось на сей раз с лейтенантом Шмидтом? Может, опять начались психические припадки? К сожалению, ни один из источников ничего не говорит на сей счёт.

Так почему всё же списался Шмидт? Ведь именно сейчас он, казалось, как никогда, был близок к своей давнишней мечте — совершить великий подвиг самопожертвования! Кажется, наконец-то ему выпал такой шанс! Но нет, наш герой почему-то упорно не желает им воспользоваться!

Как профессиональный морской офицер я не могу не найти в адрес Шмидта здесь никаких оправданий. Тем более что на эскадре было немало других больных офицеров, тех, кого историки именуют реакционерами и консерваторами, но ни один из них не бросил кораблей, все они разделили мученическую судьбу вместе со своими матросами, исполнив до конца свой долг. А вот лейтенант Пётр Шмидт почему-то поступил иначе. Думается, как человек далеко не глупый, Шмидт понимал, что после уничтожения японцами Порт-Артурской эскадры (списание его с корабля произошло буквально через несколько дней после получения известия о гибели наших кораблей в Порт-Артуре) у Второй Тихоокеанской эскадры не было никаких шансов на успех. Она была просто обречена на истребление. Да, всё обстояло именно так, но ведь это понимали и все остальные. Понимали, но остались.

Во время Цусимского сражения 14 мая около 17.00 в результате попадания японских снарядов «Иртыш» получил дифферент на нос и крен 10 градусов на левый борт. Скорость хода транспорта сразу упала до 7 узлов. Так как эскадра к этому времени ушла далеко вперёд, командир капитан 2-го ранга К.Л. Егормышев принял решение прорываться во Владивосток самостоятельно. Вода из затопленного 2-го трюма вскоре стала поступать в соседние 1-й и 3-й трюмы. Утром следующего дня командир собрал совет офицеров, на котором было принято решение идти вдоль берегов Японии, чтобы в случае потопления транспорта спасти команду. Несмотря на заведённый на пробоину пластырь, вода продолжала затапливать трюмы «Иртыша». В этой ситуации Егормышев был вынужден подойти к берегу у Ваки-Мура, в 10 милях севернее города Хамада. Команду на шлюпках свезли на берег, а на транспорте открыли кингстоны. Около 22.00 15 мая 1905 года «Иртыш», не спустив Андреевского флага, затонул…

Впрочем, офицер того же транспорта Гаральд Граф в своих воспоминаниях трактует факт внезапного бегства Шмидта с судна несколько по-иному: «…Я узнал, что командир получил приказание из Главного Морского штаба списать старшего офицера, кажется по его же ходатайству, как офицера запаса, перешедшего известный возраст. Это распоряжение только случайно нас не застало в Либаве, и потому Шмидт совершил переход в Саид… Шмидт решил покинуть „Иртыш“ в Суэце, чтобы продлить с нами прощание… Так мы и расстались с лейтенантом Шмидтом, чтобы больше уже никогда не увидеться. Но услышать о нём пришлось много…»

Не верить Г. Графу никаких оснований нет. Дело в том, что бывший мичман «Иртыша» пишет о Шмидте достаточно объективно. Он признаёт, что тот умел красиво говорить, отличался либеральным отношением к младшим офицерам, много и интересно рассказывал им о своих плаваниях и к тому же хорошо играл на виолончели. «Ему всегда хотелось являться господином своих действий», — так весьма деликатно пишет о своём старшем офицере Граф.

Итак, согласно Г. Графу, Шмидт вообще ничем не болел, а просто-напросто сбежал с идущего на войну судна по собственному ходатайству из-за якобы своего старого возраста (это в 38-то лет!), умело воспользовавшись одним из параграфов по порядку прохождения службы офицерским составом флота.

Чего же испугался Шмидт? Впрочем, бояться было чего. «Иртыш», помимо 8 тысяч тонн угля, был загружен снарядами для эскадры контр-адмирала Небогатова, помимо этого в его трюмах было 1500 пудов пироксилина. Разумеется, что в результате даже одного удачного попадания от транспорта не осталось бы даже обломков. Идти в бой с врагом на такой «пороховой бочке» могли разве что самые отчаянные храбрецы. Шмидт к таковым, как мы знаем, не относился.

Скорее всего что и в деле о бегстве с «Иртыша» не обошлось без участия всесильного дядюшки. Понять старого адмирала в данном случае вполне можно. Дело в том, что к этому времени один из младших сводных братьев мичман Лев Шмидт уже погиб на броненосце «Петропавловск» вместе с вице-адмиралом С. Макаровым, а второй, Владимир Шмидт, тяжело раненный в штыковых атаках под Порт-Артуром находился в японском плену. А тут ещё и третий племянник бомбардирует письмами, слёзно умоляя не посылать его на войну. Ну разве не дрогнет сердце у родного дяди!

Итак, Шмидт, называя вещи своими именами, попросту дезертировал с уходящей в бой эскадры. Но, к счастью, столь постыдно поступил только он. Остальные офицеры, призванные, как и Шмидт, из запаса (причём многие из которых были куда старше нашего героя!), все как один остались верны присяге и приняли огненную купель Цусимы. Большая часть их уже никогда не вернулась обратно… Могли ли они, как и Шмидт, спекулировать на каком-то из полузабытых параграфов. Несомненно! Но ни один из них не воспользовался имеющейся лазейкой! К сведению читателей: входившая в состав эскадры плавучая мастерская «Камчатка», госпитальные суда «Кострома» и «Орёл» вообще были полностью укомплектованы гражданским персоналом, которых-то вообще никто не мог заставить идти в бой. Но люди понимали, что их опыт, знания сейчас нужны России, и они смело пошли в цусимское пекло. Что касается плавмастерской «Камчатка», то она была потоплена со всем своим героическим экипажем, так и не спустив перед врагом Андреевского флага…

Итак, «занемогши» Шмидт остаётся в Суэце. А едва «Иртыш» выходит в море, он сразу же чудесным образом выздоравливает и спешно уезжает в Петербург к дядюшке. Не знаю, какой получилась встреча дяди-героя с племянником беглецом. Думается, что поведение старшего племянника у боевого адмирала особого восторга не вызвало. Но племянник остаётся племянником, даже если он и такой непутёвый. А кроме того, адмирал Владимир Шмидт очень любил своего покойного брата Петра и не мог оставить без опеки его непутёвого великовозрастного первенца.

Однако война продолжается, и даже сенатор не может в такой ситуации добиться увольнения Петра Шмидта с действительной службы. И тогда дядя решает, чтобы племянник переждал войну где-нибудь в спокойном месте, а после её завершения спокойно уволился и вернулся на гражданский флот. Самое спокойное место для этого — это, естественно, невоюющий флот. Для этого дядюшка адмирал и переводит Шмидта на Черноморский флот, который в войне с Японией не участвовал и никаких эскадр для усиления Тихоокеанского флота на Дальний Восток не посылал. Дело об аварии парохода «Диана» к этому времени было уже закрыто, и Шмидту по возвращении на Чёрное море никакое судебное разбирательство уже не грозило. Скорее всего о переводе на Чёрное море старого адмирала упросил сам Пётр Шмидт. Как увидим дальше, основания попасть именно туда и именно в то время у лейтенанта Шмидта были весьма веские.

Командовать Черноморским флотом к этому времени был назначен вице-адмирал Григорий Иванович Чухнин. Бывший начальник и подчинённый встретились вновь. Пока Петя Шмидт лечился в психушках, терпел кораблекрушение на «Диане» и убегал с войны, его будущий оппонент тоже не сидел сложа руки.

Достойно откомандовавшему на Дальнем Востоке вначале Владивостокским портом, а потом и Тихоокеанской эскадрой, в 1901 году контр-адмиралу Чухнину было велено возвращаться на Балтику. Очевидцы проводов Чухнина отмечали, что в портовых летописях российского флота не было примера такого дружного, единодушного чествования отъезжающего командира порта, какой удостоился Григорий Иванович Чухнин. Прощаясь, мастеровые вручили адмиралу икону Спасителя с надписью: «Указатели и мастеровые Владивостокского порта молят Спасителя благословить дальнейший путь их командира порта адмирала Чухнина». Через пять лет эту икону установят на его надгробии…

Путь на родину для Чухнина лежал через три океана. Контр-адмирал был назначен командиром отряда судов, определённых к возвращению в порты Балтийского моря для ремонта. Свой флаг Чухнин поднял на броненосце «Сисой Великий». Морское министерство, боясь усиления мощи Японии, торопилось отремонтировать наиболее изношенные корабли Тихоокеанской эскадры и вернуть их обратно. При этом Чухнину ставилась ещё одна задача: в походе привести корабли в полную боевую готовность, в случае ухудшения международной обстановки повернуть назад. Задача эта осложнялась, помимо износа кораблей, ещё и тем, что их команды были укомплектованы из выслуживших сроки службы на Востоке офицеров и матросов.

Тем не менее переход отряда Чухнина был проведён блестяще! Большая скрытность и скорость переходов, постоянная отработка всевозможных учений и стрельб позволили ему привести на Балтику вполне боеготовое соединение, что и было отмечено на смотре прибывших кораблей, проведённом императором Николаем.

Едва же «Сисой Великий» бросил якорь на Кронштадтском рейде, как Чухнина ждало новое назначение — начальником Николаевской морской академии и директором Морского корпуса одновременно. Задача новому начальнику ставилась серьёзная — реформировать эти учебные заведения. В течение двух лет занимался Чухнин воспитанием будущих офицеров флота, ежегодно выводя в море закреплённый за корпусом отряд учебных кораблей.

В первые же дни Русско-японской войны в Морской корпус прибыл Николай Второй. Перед строем кадетов и гардемаринов он рассказал о вероломном нападении японцев на Порт-Артур и тут же произвёл досрочно всех гардемаринов в мичмана с отправкой на флот. Попросился на флот и Чухнин. Просьба его была удовлетворена, но вице-адмирал получил назначение не на Дальний Восток (куда уже был назначен вице-адмирал Макаров), а на Чёрное море.

Восстание на «Потёмкине», как мы уже знаем, застало командующего флотом в Петербурге, куда Чухнин убыл на обсуждение новой судостроительной программы. Экстренно вернувшись в Севастополь, он начал принимать все меры для поиска и захвата мятежного броненосца, отстранив от командования старшего флагмана практической эскадрой вице-адмирала Кригера, упустившего «Потёмкина» около Одессы. Под своим началом Чухнин вновь вывел эскадру в море для решительного поиска восставших. «Потёмкин», однако, к этому времени уже прибыл для интернирования в румынскую Констанцу.

Однако пока Чухнину удавалось контролировать ситуацию на Черноморском флоте. Где уговорами, а где силой вице-адмирал сдерживал натиск революционного движения. А потому Чухнину, честно говоря, было не до своего старого соплавателя, тем более что ничего приятного вспомнить о совместной службе было нельзя. Однако он и здесь идёт навстречу всем пожеланием дяди-сенатора. По прибытии в Севастополь Шмидт перво-наперво проходит медицинское обследование в местном военно-морском госпитале. Вот заключение медицинской комиссии: «Лейтенант Шмидт страдает тяжёлым простатитом почечных колик с воспалением почечных лоханок, что обостряется в холодном и сыром климате. По характеру болезни нуждается в пребывании в тёплом климате». Вот тебе и раз! То Шмидту была вредна тропическая жара, теперь ему, наоборот, никак нельзя служить даже на вечно сырой Балтике! Кто прав: врачи Второй эскадры или Севастопольского госпиталя? К этому вопросу мы ещё вернёмся в своё время.

Уже в мае, едва прибыв в Севастополь, П.П. Шмидт в единственном числе объявил о создании некого «Союза офицеров — друзей народа», куда входил он один. От имени этого мифического «союза» он написал и разослал по кораблям и частям воззвание «К офицерам Черноморского флота» следующего содержания: «Господа офицеры Черноморского флота! Вы не можете не знать о том, что происходит. Правительство, навязавшее стране неслыханно позорную войну, продолжает душить свой народ, стремящийся сбросить цепи тысячелетнего рабства. Оно безжалостно и неуклонно ведёт страну к небывалой катастрофе. Многое зависит от нас в завязавшейся кровавой борьбе. Как русские люди, вы не можете желать зла своему народу, желать видеть его несчастным и порабощённым. Ваше Отечество, ваша совесть, ваше высокое звание зовут вас исполнить свой офицерский долг. Грядущие поколения будут судить вас, ибо велики права ваши и священны ваши обязанности. Офицеры славного Черноморского флота! Составляйте петиции на Высочайшее имя! Просите, умоляйте, требуйте у Государя Императора дарование действительных конституционных гарантий, давно составляющих неотъемлемую собственность всех культурных народов. Составляйте петиции, организуйтесь и присоединяйтесь к нам».

Любопытно, что своё воззвание он подписать побоялся, так и отправив анонимно. Результат получился соответствующий.

В те дни Шмидт заявлял в узком кругу: «Если благодаря воззванию откроются глаза хотя бы у одного офицера, я и тогда буду считать свою задачу выполненной». Увы, на пустословное воззвание Шмидта так никто и не откликнулся. После этого всякий интерес к своим сотоварищам он потерял.

Чтобы больному Шмидту было как можно легче служить, Чухнин назначает его командиром небольшого номерного миноносца № 262, который базировался в провинциальном Измаиле. Измаил далеко от Севастополя, а тем более от театра боевых действий. Там тихо и спокойно, и Шмидт прекрасно может дождаться в Измаиле окончания войны, чтобы снова вернуться на коммерческий флот. Отметим, что консилиум врачей Второй Тихоокеанской эскадры признал нашего героя годным лишь к береговой службе. Однако вопреки заключению медиков его всё же назначают на боевой корабль. Почему? Совершенно ясно, что без согласия самого Шмидта такое назначение никогда не могло бы состояться. Однако Шмидт согласился. Как увидим позднее, основания для такого согласия у него скорее всего были весьма веские.

13 июня Пётр Шмидт с сыном Евгением с Приморского бульвара Севастополя наблюдали уход броненосца «Князь Потёмкин-Таврический» в учебное плавание к Тендровской косе, где два дня спустя произойдут трагические события. Среди одесситов и севастопольцев ходили слухи, что этими событиями руководил не кто иной, как лейтенант Шмидт. Слухи странные, если Шмидт до той поры был честным службистом. Однако если он уже тогда налаживал контакты с одесскими революционерами, то тогда данные слухи, имели под собой вполне реальную почву.

В то время на Измаиле базировалось сразу два миноносца № 262 и № 253, в задачу которых входила охрана российских промыслов на Дунае. Так как особенно на наши промыслы никто не посягал, служба на миноносках в Измаиле была настоящей синекурой. При этом Шмидт, как старший по возрасту из двух командиров (многие однокашники Шмидта к этому времени давно были уже капитанами 2-го ранга), назначается одновременно внештатным начальником этого маленького отряда. При этом вначале 75 суток Шмидт числится командиром № 262, а потом 98 суток, вплоть до указа о своём увольнении, командиром миноноски № 253. Здесь необходимо отметить, что, несмотря на непосредственное неучастие в боевых действиях, Черноморский флот всё же находился в состоянии повышенной боеготовности как флот воюющей страны, что подразумевало под собой постоянное нахождение на борту экипажей и готовность кораблей к выходу в море.

Биограф «красного лейтенанта» пишет: «В Черноморском флоте П.П. Шмидт выделялся как инициативный командир. Во время манёвров был такой случай. Командующий минным отрядом принял решение атаковать главные силы „неприятеля“. Миноносец „№ 253“ уклонился к болгарскому берегу. Здесь Шмидт распорядился замаскировать его: трубы накрыли брезентом и поставили паруса. Днём появились главные силы „противника“ и не заметили миноносца, который шёл вслед за ними. Когда же стемнело, Шмидт произвёл весьма удачную торпедную атаку, за что получил благодарность от адмирала. Стремление вложить душу в порученное дело — отличительная черта П.П. Шмидта. Постоянно и упорно работая над собой, он всегда старался применить полученные знания к практике».

Вполне возможно, что Шмидт действительно закрыл трубы брезентом и обманул командира Черноморской эскадры. Хотя куда больше было бы толку, если бы он таким образом обманул Того или Камимуру на настоящей, а не на учебной войне.

И ещё одна весьма большая особенность нахождения Шмидта в Измаиле. Будучи начальником отряда, Шмидт был в значительной мере автономен от далёкого Севастопольского начальства, а потому мог сам распоряжаться своим временем. Учитывая же его предыдущее проживание в Одессе, контакты с тамошними демократами и близкое расстояние между городами, нет никаких сомнений, что лейтенант наведывался туда весьма часто. Это тем более вероятно, что военной службой Шмидт к тому времени уже явно не жил, а лишь с нетерпением дожидался своего увольнения в запас.

ИСТОРИЯ О КАЗЁННЫХ ДЕНЬГАХ

В ночь с 17 на 18 июля в людных местах Измаила нашли кем-то разбросанные гектографированные прокламации «К русскому народу», призывающие к свержению царского правительства. Жандармы приписали это гимназистам и студентам, но впоследствии ряд историков стал утверждать, что листовки написал и размножил П.П. Шмидт, оставаясь при этом вне подозрений. Сопоставление воззвания с эпистолярным наследием Шмидта позволяет ряду историков считать именно его автором листовки. В Измаиле Шмидт пробыл почти два месяца. Результатом его работы среди матросов было то, что два его питомца стали активными участниками Севастопольского вооружённого восстания в ноябре 1905 года: Андрей Колесников и социал-демократ Константин Петров, выстрелами которого это восстание, собственно, и началось. Эти два матроса были боевиками Шмидта, остальные матросы миноносцев оказались весьма индифферентны к экзальтированным выступлениям своего командира.

То, что произошло дальше, выглядит настолько невероятно, что никто из биографов революционного лейтенанта даже не решился внятно описать происшедшее. С негласного всеобщего согласия данный период жизни нашего героя упорно всеми замалчивался. А зря! Ведь именно он проливает свет на все дальнейшие события, связанные со Шмидтом.

Дело в том, что именно в это время началось восстание в Одессе. Однако события с самого начала пошли совсем не так, как хотелось бы организаторам мятежа. Вышедшие из повиновения толпы хулиганья ворвались в порт и учинили там жуткий погром, сопровождавшийся массовыми поножовщиной и распитием найденных запасов вина. Вскоре начался огромный пожар, охвативший весь порт, в котором пьяные люмпены сгорали сотнями. После этого начались пьяная вакханалия и погромы уже по всей Одессе. В этой ситуации уже сами организаторы восстания, боясь за свои жизни, были вынуждены искать спасения у властей и бежать из охваченного анархией города. И именно в этот момент в Одессу приходит «Потёмкин», приходит в тот момент, когда надобность в нём для зачинщиков восстания уже отпала, приходит тогда, когда он уже в городе никому не нужен. В очерке о событиях на броненосце «Потёмкин» летом 1905 года мы уже говорили о том, что по заявлению одного из руководителей одесского мятежа Цукерберга предполагалось участие Шмидта в одесских событиях, в частности вступления в командование броненосцем «Потёмкин». Однако этого не произошло. Почему? Мы уже говорили, что когда «Потёмкин» пришёл в Одессу, там дело революционеров было уже, по существу, проиграно, и мятежный броненосец там был уже никому не нужен. Поэтому вполне логично предположить, что весьма ценного для революционеров «красного лейтенанта» решено было приберечь для других более важных дел. Именно поэтому мы до сих пор не знаем ничего конкретного об участии Шмидта в одесских событиях. Его время ещё не пришло.

Почему восставшие матросы броненосца «Потёмкин» расправились со своими офицерами с поистине зверской жестокостью, поубивав большую часть из них? Не было ничего подобного при восстаниях в Кронштадте и Свеаборге в 1905–1906 годах. Нечто подобное повторилось лишь спустя двенадцать лет, в феврале семнадцатого, на Балтийском флоте, когда резню офицеров спровоцировали эсеры. Кроме этого в семнадцатом году уже был свергнут царь, и убивающие офицеров матросы прекрасно знали, что никакого возмездия за свершённое им не будет. На что же могли надеяться матросы «Потёмкина»? Кто гарантировал им безнаказанность за устраиваемое побоище? Кто и зачем отдал приказ об истреблении офицеров «Потёмкина»? Может, это опять всё тот же «одесский след»? Как не вспомнить здесь высказывание одесского революционера Цукерберга о «бравом лейтенанте Шмидте», который обещает всех офицеров побросать в воду! Между словами Цукерберга и событиями на «Потёмкине» прошло всего несколько дней. Это означает, что и Цукерберг, и «бравый лейтенант Шмидт» прекрасно знали о готовящемся мясном бунте на броненосце, возможно, не только знали, но и сами его исподволь готовили, вплоть до передачи с миноносцем конкретных указаний банде Матюшенко.

Одесский вариант восстания у революционеров не удался, но оставался ещё второй — Севастопольский. Организаторам революций надо было лишь сделать небольшую, в несколько месяцев, передышку, чтобы осмотреться и перегруппировать силы. Что касается Севастополя, то, учитывая его менталитет, там более чем нужен был для руководства именно кадровый морской офицер. Наступало время «красного лейтенанта».

Несмотря на отсутствие каких-либо документальных фактов, можно предположить, что Шмидт в дни июньского восстания скорее всего всё же находился в Одессе, однако ничем проявить себя не сумел и не успел. События развивались столь стремительно и страшно, что ему надо было как можно скорее возвращаться в Измаил. Возникает законный вопрос, почему почти сразу после неудачного Одесского восстания командир измаильского миноносца лейтенант Шмидт вроде бы ни с того ни с сего внезапно бросается в бега, да ещё в какие!

При этом лейтенант Шмидт похищает денежную кассу вверенного ему миноносного отряда, а это без малого две с половиной тысячи золотых рублей! Командир боевого корабля и отряда кораблей, находящихся в повышенной боевой готовности, сбегает и в придачу прихватывает с собой все казённые деньги. Профессионально занимаясь историей флота более двадцати лет, я не припомню, честно говоря, ничего подобного! Почему Шмидт бежал? Возможно, испугавшись, что после одесских событий его как участника могут арестовать. Тут уже пахло не психушкой, а каторгой! Возможно, совсем по-иному…

Куда же убежал Шмидт? Самое поразительное, что вроде бы в никуда. Он просто принялся колесить по городам и весям от Керчи до Киева, прогуливая казённые деньги. Старшее поколение читателей помнит нашумевший в своё время фильм «Почтовый роман». Суть его такова, что неизвестно куда и зачем едущий в поезде Шмидт (а ехал он прогуливать казенные денежки!) внезапно знакомится с некой дамой Зинаидой (Идой) Ризберг, и между ними за сорок минут общения сразу же вспыхивает любовь. Сама Ризберг в своих воспоминаниях почему-то именует Шмидта не иначе как «странный офицер». Затем по фильму Шмидт и его спутница, несмотря на эту самую любовь, вдруг ни с того ни с сего внезапно расстаются, и зрители до конца фильма толком никак не могут понять почему, что за трагедь такая? Но киношная любовь, это, как известно, далеко не реальная жизнь.

На самом деле в реальной жизни всё выглядело несколько иначе. Во-первых, Ризберг признаёт в своих воспоминаниях, что впервые увидела «странного офицера» вовсе не в поезде, а в Киеве на конных бегах и обратила на него внимание, так как он вёл там себя весьма свободно. Зададимся вопросом: что делает на конских бегах в Киеве командир измаильского отряда миноносцев, находящегося в повышенной боевой готовности, да ещё с огромной суммой казённой наличности в кармане? Разумеется, играет. Ну а то, что Ризберг обратила на него внимание, говорит о том, что играл Шмидт скорее всего широко! Что делала сама Ризберг на бегах, в мемуарах не уточняется. Возможно, дама просто отдыхала, возможно, присматривала себе жертву. После встречи на бегах как-то с трудом верится, что затем Ризберг внезапно «случайно» оказалась именно в купе «странного офицера». Вероятность такого совпадения ничтожно мала. И всё же почему столь романтично начавшийся роман вдруг столь внезапно закончился? Да скорее всего потому, что у Шмидта скоро просто-напросто кончились деньги. Дама тут же куда-то исчезла (оставив, впрочем, удручённому лейтенанту на всякий случай свой адрес). Кроме этого к этому времени Шмидт наконец-то убедился, что его участие в одесских событиях осталось незамеченным для начальства и ему по этой части ничего не грозит. Отвечать теперь надо было только за дезертирство и за растраченные казённые деньги. К тому же с началом осени резко активизировалась деятельность одесских комитетчиков в Севастополе, и лейтенант должен был появиться именно там.

Наступало его время, время лейтенанта Шмидта! А поэтому лейтенанту ничего более не оставалось, как ехать сдаваться властям с повинной. И в данном случае Шмидт действует весьма грамотно. Он не едет в заштатный Измаил, чтобы там, как и положено, ждать вызова для разбирательства. Шмидт мчится сразу в Севастополь и телеграммой взывает оттуда к дядюшке-сенатору за помощью. Теперь дважды дезертир и растратчик, кажется, как никогда близок к каторге. Относительно своего дезертирства Шмидт придумывает весьма неуклюжую версию о том, что якобы внезапно получил письмо о семейных неурядицах от сестры, потом она приехала просить его о помощи сама и, как верный брат, Шмидт помчался поддержать в трудную минуту. Но сестра живёт в Керчи, а Шмидт почему-то посещает ипподромы в Киеве! К сведению читателей, в то время весьма оживлённо действовала пассажирская каботажная линия вдоль всего северного побережья Чёрного моря. Пароходы ходили от Измаила на Одессу, далее на Евпаторию, Севастополь, Феодосию и Керчь. Почему бы не взять билет на пароход, тем более что, зайдя по пути в Севастополь, можно было бы вполне положительно решить вопрос и с отпуском по семейным обстоятельствам. Если допустить, что Шмидт так страшно торопился в Керчь, что не мог дождаться ближайшего рейса, то и тут никак не вяжется его посещение киевского ипподрома. Вообще же, учитывая достаточно близкие отношения Шмидта с сестрой, можно предположить, что, ссылаясь на неё, он мог всегда обеспечить себе какое угодно алиби. Сестра же не выдаст брата! Пытаясь оправдаться в отношении растраты казённых денег, Шмидт неуклюже пишет в своей объяснительной, что, он якобы «потерял казённые деньги… катаясь на велосипеде по Измаилу». Ида Ризберг в своих воспоминаниях говорит, что Шмидт выдвигал кроме этой версию о том, что его спящего обокрали в поезде, и сокрушался, что ему никто не верит. Несколько позднее, под давлением фактов, он всё же сознаётся в дезертирстве и растрате.

В 1927 году Борис Пастернак создаёт поэму «Лейтенант Шмидт». И хотя написана поэма с большим пафосом, судя по времени написания, она старшая сестра «Золотого телёнка». В письме к поэту Валерию Брюсову Пастернак признаёт, что взялся за тему Шмидта только после вызова к всесильному тогда ещё Троцкому, который настоятельно рекомендовал молодому поэту обратиться к теме «красного лейтенанта». Что ж, для Лейбы Бронштейна-Троцкого Шмидт на самом деле вполне мог быть истинным кумиром, чего не скажешь о Сталине, с молчаливого согласия которого вышел в 1938 году в свет «Золотой телёнок»…

Интересно, но истории с воровством денег в поэме уделено прямо-таки не последнее место. Это и понятно, не каждый день герои грабят казённые кассы! Итак, обратимся к Пастернаку:

…Я ездил в Керчь. До той поры

Стоял я в Измаиле.

Вдруг — телеграмма от сестры —

И… силы изменили.

Четыре дня схожу с ума,

В бессилье чувств коснею.

На пятый к вечеру — сама.

Я объясняюсь с нею.

Сестра описывает смерч

Семейных сцен и криков

И предлагает ехать в Керчь

Распутывать интригу.

Что делать! подавив протест,

Таю сестре в угоду,

Что, обнаружься мой отъезд,

Мне крепости три года.

Помешали. Продолжаю. Решено.

Едем вместе. Это мне должно зачесться.

В гонке сборов и пока сдаю судно.

Закрывают отделенье казначейства.

Ночь пропитана, как сыростью, судьбой.

Где б я был теперь, тогда же в путь не бросься?

Для сохранности решаюсь взять с собой

Тысячные деньги миноносца.

В Керчь водой, но по Дунаю все свои.

Разгласят, а я побег держу в секрете.

Выход ясен: трое суток толчеи

Колеями железнодорожной сети.

В Лозовой освобождается диван.

Сплю как мёртвый от рассвета до рассвета.

Просыпаюсь и спросонок за карман.

Так и есть! Какое свинство! Нет пакета!

Остановка! Я — жандарма. Тут же мысль:

А инкогнито? — Спасаюсь в волны спячки.

По приезде в Киев — номер. Пью кумыс

И под душ и на извозчике на скачки…

Что и говорить, но в изложении Пастернака Шмидт вырисовывается как не слишком симпатичный тип. Чего стоит лишь факт того, что он презрительно именует свой миноносец судно́м (судя по рифме, именно с ударением на втором слоге!). Поверьте, но такого никогда не сделает ни один сколько-нибудь уважающий себя моряк! Для моряка его корабль — это родной дом, место его труда, боя и, может быть, даже будущая могила, но никак не ёмкость для оправления естественных надобностей. Кроме этого, по Пастернаку, Шмидт сваливает всю вину за собственное дезертирство на сестру, не стесняясь, говорит о своём беспробудном пьянстве и растрате денег на бегах, причём в конце рассказа совершенно забывает, что ему вроде бы надо было ехать в Керчь. Если верить Пастернаку, то «распутывать интригу» герою следовало бы ехать в поезде с сестрой. Но куда пропала сестра во время кутежей своего брата на конских бегах? Не просматривается она явно и в поезде во время знакомства Шмидта с Идой Ризберг. В целом же поэтизированный рассказ о бедственных злоключениях Шмидта вполне сопоставим по накалу страстей с рассказами о житейских передрягах его многочисленных «сыновей» во главе с Остапом Бендером.

Из письма Шмидта к сестре: «Мне дали две недели, чтобы восполнить эти деньги и я, конечно, достать денег в такой срок не мог, а потому и отдан в руки правосудия…» Итак, Шмидт попадает под следствие, причём по статье, весьма далёкой от «благородных» революционных, а по одной из самых постыдных — «промотание казённых денег» и «дезертирство с корабля». Что ещё может быть позорнее!

Ситуация для Шмидта к моменту его явки с повинной, несмотря на всю иезуитскую изворотливость лейтенанта, весьма сложная. Судя по письму, на тот момент он уже был отдан под суд за растрату казённых денег и дезертирство. Однако Шмидт времени даром не теряет и в очередной раз извещает своего дядюшку-сенатора о новом «недоразумении». Уж не знаю, что говорил по поводу племянника дядюшка своим домашним, но Петеньку в беде он не бросил и на этот раз. Всесильный дядя вмешался в дело Петра Шмидта. Он прежде всего быстро погашает растраченную сумму за счёт своих личных средств, затем, чтобы избежать суда, подаёт бумагу на увольнение своего непутёвого племянника в отставку, благо к этому моменту уже полным ходом шли мирные переговоры с Японией. Как бы то ни было, но в целом наш герой и в данном случае снова выходит сухим из воды. Вот уж воистину, не имей двух с половиной тысяч рублей, а имей дядюшку сенатором! При этом, чтобы обеспечить племяннику возвращение капитаном на коммерческий флот, адмирал Шмидт ещё настойчиво добивается, чтобы того уволили с одновременным производством в капитаны 2-го ранга. При этом никакого вопроса о больных почках и негодности для морской службы уже не стоит! Пётр Шмидт снова совершенно здоров и может плавать по всем океанам и морям мира!

История с присвоением Шмидту чина капитана 2-го ранга до сих пор волнует историков и почитателей Шмидта. Одни видят в этом «ужасающую подлость царизма» по отношению к «красному лейтенанту», другие попросту сами производят Шмидта в капитаны 2-го ранга. Поэтому в данной истории следует разобраться подробней. Начнём с того, что в российском дореволюционном флоте действительно существовала практика присвоения увольнявшимся в отставку офицерам следующего чина от лейтенанта до контр-адмирала. При этом выслуженную пенсию увольняемый получал по своему фактическому чину, а чин, присвоенный при увольнении, был всего лишь почётной наградой, не имевшей никакого финансового выражения. Таким образом, государство, выражая признательность офицеру за его службу, не несло никаких дополнительных финансовых расходов. Отставному офицеру разрешалось носить мундир с погонами чина, полученного по выходе в отставку, но с нашитыми на нём лычками, обозначающими, что данный чин является отставным, а не действительным. При этом почётный чин присваивался только офицерам, добросовестно и честно отслужившим свою службу, но в силу каких-то причин так и не достигших больших высот. Как мы видим, система была весьма уважительная и продуманная по отношению к заслуженным офицерам.

Теперь непосредственно о Шмидте. Отметим, что ни в первую свою отставку, ни во вторую Шмидту следующего «почётного» чина не присваивалось, так как обе его отставки были вызваны скандалами. Третья отставка по скандальности намного затмила все предыдущие, и поэтому совершенно справедливо никакого «почётного» чина Шмидту не светило с самого начала. Несмотря на ходатайство дяди-сенатора, в Морском министерстве чинопроизводство Шмидта вполне справедливо находят излишним, в силу далеко не слишком-то примерной его службы в прошлом и особенно в силу последних выходок в Измаиле. А потому, даже несмотря на влиятельного дядю, Петра Шмидта так и заносят в высочайший указ на увольнение именно лейтенантом. Оговоримся, что увольнение в отставку без производства в следующий чин было по тем временам уже серьёзным наказанием офицеру. В глазах окружающих это был позор, и Шмидт не мог не переживать по данному поводу. Отказ в производстве в следующий чин означал для всех, что лейтенанта Шмидта не увольняли, а фактически изгоняли с военно-морского флота.

Но наш Шмидт не лыком шит! При получении телеграммы об отставке он решает самому произвести себя в следующий чин. Почему Шмидт так поступает? Во-первых, из-за уязвлённого самолюбия: коль вы меня обидели, то я сам себя награжу. Во-вторых, для поднятия своего престижа в глазах черноморских офицеров. Кто из них будет знать о реальном тексте телеграммы? А так он сможет сохранить своё лицо. Именно поэтому, получив телеграмму, Шмидт посылает прислугу за погонами капитана 2-го ранга, цепляет их к тужурке и таким образом фотографируется у севастопольского фотографа, чтобы запечатлеть себя капитаном 2-го ранга. Кстати, эта самозванческая фотография Шмидта одна из самых знаменитых. Фотографию Шмидта в не принадлежащей ему форме, не понимая всей двусмысленности ситуации, прилежно публикуют во всех изданиях, посвящённых нашему герою. Кстати, и на «Очаков» Шмидт прибыл в погонах капитана 2-го ранга, в них же он будет обходить на миноносце эскадру. Забегая вперёд, скажем, что эти погоны с него срежут после пленения на броненосце «Ростислав».

В 1990-е годы Россию захлестнул вал самозванчества. Уже не «дети», а «внуки» лейтенанта Шмидта массами надевали на себя не принадлежащие им погоны, обвешивались купленными по дешёвке медалями и орденами, сами себя производя в герои. Воистину любая смута — это время людей с психологией Шмидта.

Но вернёмся к Петру Шмидту. Именно во время «обретения» им нового чина, собственно говоря, и начинается знаменитый «почтовый роман» Шмидта. Наш герой буквально закидывает мадам Ризберг своими письмами. Всего он написал их ей больше сотни. В одном из первых Шмидт, кстати, отсылает ей и своё фото, на котором он сидит в изрядной задумчивости в чужих погонах. Сама Ида, судя по её воспоминаниям, уже была и не рада тому, что опрометчиво дала адрес «странному офицеру». Прежде всего, она, несмотря на наличие весьма свободного нрава, состоит замужем и письма постороннего мужчины её компрометируют. Ризберг пытается образумить Шмидта, а потом вообще перестаёт ему отвечать. Но от нашего героя не так-то просто избавиться! Он маниакально настойчив, и он начинает отправлять ей письма ежедневно, а затем и по нескольку штук в день. В письмах он в приказном тоне требует её продолжать переписку, грозя то самоубийством, то страшной местью. Ризберг соглашается, но просит Шмидта писать ей всё же несколько реже…

Из письма «странного офицера» Иде Ризберг: «Никогда не был застрахован в обществе рассудка и не буду. Это страховое общество рассудка налагает на меня такие суровые правила, так стесняет мою жизнь, что я предпочитаю остаться при риске погореть, но с ним вечного контакта не заключаю. Слишком дорого это спокойствие не погореть обходится… Я желаю не только в 10-м, а в 100-м этаже обитать и на землю желаю не по каменной лестнице осторожненько спускаться, а прямо, может быть, мне любо будет с 100-го этажа головой выкинуться. И выкинусь…» Чего здесь больше: мании величия или мечты о самоубийстве, сказать сложно. Но письмо хоть сейчас подшивай к истории болезни…

Читая эти строки, вполне можно согласиться с Ризберг, что писал их весьма «странный офицер».

«ЦАРЬ ИСПУГАЛСЯ, ИЗДАЛ МАНИФЕСТ»…

А Россию уже било в предреволюционной лихорадке. С каждым днём обстановка всё больше и больше ухудшалась.

Из сообщений прессы:

«Москва, 12 октября. По Николаевской дороге отправлены пассажирские поезда при помощи железнодорожного батальона. По Казанской дороге в 2 часа был сформирован поезд для отправки новобранцев, но когда поезд ушёл, то забастовщики бросились на станцию и, угрожая револьверами, стали портить семафоры и провода. Солдаты их разогнали».

«Пермь, 13 октября. Забастовали служащие управления дороги, к ним присоединились бригады. Поезда остановлены. Рабочие депо бросали камнями в казаков, последние стреляли».

«Рига, 13 октября. В полдень забастовала Риго-Орловская железная дорога с ветвями».

Затем разом забастовали все железнодорожники страны, руководимые Всероссийским железнодорожным союзом. В пятницу 14 октября 1905 года уже сообщалось, что число бастующих железнодорожников достигло четырёхсот тысяч. Успокоить такое количество разбушевавшихся людей было уже крайне сложно. На следующий день не вышли в свет газеты — это забастовали печатники.

А забастовочный вал Всероссийской октябрьской политической стачки ещё только набирал силу. Закрылись почти все столичные банки, страховые общества, гимназии и училища, большинство фабрик и заводов, магазины. Забастовали даже служащие государственного банка и мировые судьи, пославшие под общий шумок и требования министру юстиции. Каждый желал урвать своё в сложившейся ситуации.

14 октября в Петербурге исчезло электричество, прекратилась централизованная подача воды, не стало хлеба. Тайные механизмы мировой закулисы были приведены в действие… Жители опасались покидать дома. По улицам теперь передвигались только батальоны солдат, прибывших из Пскова и Ревеля. Поползли слухи о готовящихся массовых беспорядках. Цены на продукты мгновенно подскочили в несколько раз. Столица была почти в полной изоляции.

Николай Второй, находившийся в Петергофе, по совету премьер-министра Витте решился на крайнюю меру — даровать народу конституционные свободы. Витте лично спешно составил текст Манифеста. Манифест даровал населению незыблемые основы гражданской свободы на началах неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов. Он давал возможность всем имеющим избирательные права участвовать в выборах в Государственную думу, которая приобретала статус высшего законодательного органа империи. Монарх просил всех верных сынов России вспомнить свой долг перед Родиной и помочь остановить неслыханную смуту.

Казалось бы, всё, за что боролись и ратовали революционеры всех мастей достигнуто, пора бы и остановиться. Но как бы не так! Манифест Николая Второго был воспринят как слабость государственной власти. Борцам за народ достигнутого было уже мало, и они наглели всё больше и больше. В те дни был запущен легко запоминающийся, но абсолютно лживый стишок:

Царь испугался, издал манифест:

Мёртвым свободу, живых под арест!

Молох государственного разрушения раскручивался всё больше.

Предоставим слово историку и писателю Б.В. Заболоцких: «Но и Манифест 17 октября не утихомирил бушевавший в России политический шторм В середине октября 1905 года выборные из матросской среды представили главному командиру Кронштадтского порта вице-адмиралу Никонову петицию, содержавшую 23 пункта. Прежде всего, моряки выступали за новые сроки службы: для льготников — три-четыре года, для остальных — пять лет. Требовали также увеличения жалованья, улучшения пищи, открытия матросской библиотеки. Высказывались и совсем скромные просьбы, как, например, „не возбранять нижним чинам, идущим гулять или по делам службы, но вне строя, надевать галоши, приобретаемые на личные средства“».

Главный командир порта петицию принял и направил её морскому министру. Временно исполнявший обязанности вице-адмирал Диков посчитал действия матросов возмутительным поступком, требующим разбирательства и строгого наказания. Ответ на петицию он отложил до возвращения Бирилёва. Но матросы не хотели ждать. Глухое недовольство в их среде из-за пренебрежения начальства к матросским нуждам переросло в жажду мщения. Нужна была только искра, чтобы зажечь этот легко воспламеняющийся материал. И искра возгорелась.

26 октября 40 солдат крепостного батальона, арестованных за различные провинности, были доставлены под стражей на вокзал для отправки в форты, являвшиеся местом заключения. Находившиеся на платформе матросы и рабочие попытались их отбить. Конвоиры открыли огонь. Несколько человек погибло. Слух о кровавой расправе мигом облетел город. Толпа матросов бросилась к Офицерскому собранию. Бывшие там офицеры поспешили скрыться, воспользовавшись чёрным ходом. Узнав о беспорядках, главный начальник Кронштадтского порта направил для успокоения разбушевавшихся матросов несколько рот солдат. После залпов в воздух толпа рассеялась. Но едва солдаты вернулись в казармы, как матросы вновь образовали огромную толпу. С криками «Бей, круши!» они ринулись в центр города, разбивая магазины, винные лавки, поджигая дома. Всех, оказавших сопротивление, безжалостно убивали. Как выяснилось позже, из 22 тысяч нижних чинов гарнизона в бесчинствах участвовали 14 тысяч.

На следующий день погромы и поджоги продолжались. Для подавления беспорядков к Кронштадту подошли броненосец «Император Александр II», минный транспорт «Волга» и несколько миноносцев. В город вступили войска, доставленные морем из Петербурга. Желая утихомирить разбушевавшихся матросов, перед толпой выступил герой Порт-Артура капитан 1-го ранга Эссен. Более тысячи человек вняли его словам и стали успокаивать своих товарищей.

28 октября в Петербург возвратился Бирилёв и в тот же день отправился в Кронштадт. Настроение у него было отвратительное: поносил черноморцев, а свои — балтийцы — показали себя в ещё худшем свете. Доклад коменданта крепости порадовал лишь тем, что во время беспорядков в городе матросы, находившиеся на военных судах в гавани, оставались в полном повиновении и не пытались присоединиться к бунтовщикам.

Выслушав доклад, морской министр приказал:

— Всех нижних чинов, принимавших участие в беспорядках, немедленно отправить в плавание… На особых условиях. Похищенное при погромах имущество разыскать!

Спросил, как вели себя офицеры флота в эти тревожные дни.

— По-разному. Одни стали вывозить свои семьи, другие, переодевшись в штатское, пытались скрыться. Единственно, кто выказал себя с лучшей стороны, — штабс-капитан Перекрёстов. Благодаря его деятельности были спасены от огня деревянные строения в той части города, что называется «горой». После того, как пьяные пожарные испортили одну пожарную машину, он взялся руководить другой. Хулиганы угрожали ему ножами, перерезали шланг, даже стреляли, но он продолжал работать, пока не локализовал пожар. Его помощниками в этом деле были ученики пароходного завода, мастеровые и матросы. Перекрёстов в тот день во всём Кронштадте оказался единственным офицером, кто не снял форму.

— Ужасно. Но ещё ужаснее другое — наша печать выражает симпатию громилам, поджигателям и убийцам из среды перепившихся кронштадтских моряков. Как люди не понимают: не будет порядка и дисциплины — не будет флота и великой державы!

В те октябрьские дни в редакции «Санкт-Петербургских ведомостей» появился писатель Иван Камчатский. Казалось бы, респектабельная газета, а с готовностью предоставила свои страницы для таких его «пассажей»:

«В дни беспорядков я находился в самой гуще событий: видел горящие дома, пьяных матросов, плясавших под мандолины из разграбленного музыкального магазина…

Флот и материально, и морально более не существует. У нас всего лишь два новых броненосца — „Цесаревич“ и „Слава“. О девяти черноморских броненосцах я не говорю — они изолированы. Правда, кое-какие корабли заказаны за рубежом, но когда-то они будут. В данный момент Англия имеет 53 броненосца, Германия — 16. Не считая строящихся. О моральном состоянии личного состава флота говорить не приходится. Волнения в Севастополе, Владивостоке, Либаве и теперь в Кронштадте показали, что флот ненадёжен. Ну, построим мы и купим за рубежом новые корабли, а в каких руках они окажутся?.. Поэтому лучше все имеющиеся крупные корабли продать на слом, а ограничиться постройкой оборонительного флота: миноносцев, подводных лодок. А уж потом, когда не будет смут, государство окрепнет материально, обратимся к строительству броненосцев… Сейчас же, — продолжал Камчатский, — мы должны обратиться к делам морского ведомства. Великий французский моряк и историк Жюльен де ла Гравьер справедливо утверждал: „Состояние флота находится в прямой зависимости от деятельности министерства“. Судя по нашему флоту, деятельность нашего морского ведомства не выдерживает никакой критики. Пришло время призвать к ответу вместе с бунтовщиками-матросами и всех тех, кто привёл наш флот к полному краху. Это — святой долг создаваемой Государственной Думы, а пока что — прямая обязанность правительства. Надо немедленно изъять все „излишки“ у морского ведомства, а для этого, прежде всего, убрать совершенно лишних адмиралов с тучей чиновников. Они вовсе не нужны теперь, не будут нужны и после».

На Балтике атаку революционеров-разрушителей отбили, но на очереди был теперь снова Черноморский флот.

ГОРЛАН И ТРИБУН

В Севастополе в это время с каждым часом обстановка становилась всё накалённее. В эти дни вице-адмирал Г. Чухнин докладывает императору в Петербург «Если здесь (в Севастополе. — В.Ш.) не будет уничтожено революционное гнездо и выселены евреи, так как фактически верно, что подготовки морских команд к восстаниям производится евреями, все противоправительственные сходки устраиваются ими, для каковой цели они имеют постоянный приезд из Одессы, то надо приготовиться к жалкому влачению существования флота…» Сам командующий Черноморским флотом принимает все возможные меры для наведения порядка. За произошедшее с «Потёмкиным» он увольняет со службы без права производства в следующий чин обоих младших флагманов вице-адмирала Кригера и контр-адмирала Вишневецкого, командиров броненосца «Георгий Победоносец» и минного транспорта «Буг». Небезынтересно, что при этом между Чухниным и Кригером состоялся следующий диалог:

Кригер: Революция на флоте началась многим раньше моего назначения и поэтому я не виноват!

Чухнин: Мало сидеть и подписывать бумаги, надо изучать людей и воздействовать на них!

Будучи глубоко верующим человеком, Чухнин самолично окропляет святой водой опозоренный «Потёмкин». Позднее он то же самое проделает и с «Очаковым»…

Какова же была осенью 1905 года политическая обстановка в Севастополе? Дело в том, что общепринятое историческое описание ноябрьских севастопольских событий вопрос о фактическом раскладе оппозиционных правительству политических сил в городе обходит стороной. Обычно говорится, что имеются отрывочные сведения о наличии большевиков на кораблях Черноморского флота, однако документально сведения о таковых отсутствуют. Чтобы разобраться с этим вопросом, обратимся к фундаментальному исследованию В.И. Королёва «Возникновение политических партий в Таврической губернии» (Симферополь. Таврия. 1993 г.). Итак, что же пишет Королёв?

Организация РСДРП была создана в Севастополе в 1902 году прибывшим туда симферопольским евреем Михаилом Лурье. Однако вскоре один из русских рабочих возмущённо доложил в полицию о том, что Лурье собирается применять смертную казнь по отношению к ослушникам. Организация была разгромлена. В 1903 году организация была восстановлена неким Мордхаем Ароновым, но оставалась весьма малочисленной. За подготовку восстания и приобретение оружия в организации отвечал некто Евгений Рабинович. В том же 1903 году, как известно, состоялся 2-й съезд РСДРП, на котором партия разделилась на леворадикальную (большевистскую) и умеренно-социалистическую (меньшевистскую) самостоятельные фракции. Крымская организация (её представителем на съезде был некто М. Макодзюб) полностью примкнула к меньшевикам. Что касается большевиков, то документально на 1905 год подтверждён факт наличия в Таврической губернии лишь одной немногочисленной большевистской группы, причём не в Севастополе. В 1903–1904 годах севастопольская городская организация РСДРП (полностью состоящая из меньшевиков) подверглась нескольким массовым арестам, после чего её влияние в городе стало совсем незначительным. Оставшиеся на свободе меньшевики распространяли своё влияние прежде всего на портовых рабочих. Среди руководителей городской меньшевистской организации в то время числились: некие Мусик и Громатик, Герман Элерт и Розалия Музыкантова. Активно помогал севастопольским меньшевикам и брат Троцкого Давид Бронштейн. Оговоримся сразу, что судьба была к нему менее благосклонна, чем к старшему брату, и младший был убит в 1905 году в Феодосии.

Помимо меньшевистской РСДРП, в Крыму и Севастополе в 1905 году активно действовали чисто еврейские политические организации и в первую очередь Бунд. Ими в Севастополе руководили Теодорович, Мотля Дубровская, Лея Мильнер и печатник Яков Винокур. Связь крымской и севастопольских организаций Бунда с Одессой осуществлял Лейба Хаит. Определённую активность проявляла в Крыму и сионистская организация во главе с делегатом 4-го Всемирного сионистского конгресса «потомственным почётным гражданином Симферополя» Виктором Якобсоном.

Кроме этого в Крыму весьма активно работала ещё одна еврейская партия, Поалей-Цион, во главе с некими Генштейном и Задовым, имевшая целью создание на юге России великого Израиля.

Что касается главной оппозиционной политической силы, то ею на юге России в 1905 году была партия социал-революционеров (эсеров). В Севастополе ею руководил врач городской больницы Сергей Никонов. Он был, как и Шмидт, сын адмирала и участника обороны Севастополя в 1854–1955 годах. Незадолго до событий 1905 года Никонов был выслан в Архангельск, но вскоре вернулся обратно в Севастополь. Как сын адмирала и врач, он имел весьма большое влияние в городе. Вне всяких сомнений, Никонов был знаком со Шмидтом. Во всяком случае, обоих очень многое сближало. Их отцы были очень хорошими знакомыми, и сыновья соответственно знали друг друга с детства. Вспомним теперь о медицинском заключении, данном севастопольскими врачами Шмидту. Суть заключения была такова, что служить Шмидт отныне мог только на Черноморском флоте. Думается, что без вмешательства влиятельного городского главврача там не обошлось. Основания к тому, чтобы обязательно оставить своего старого товарища на Черноморском флоте, у Никонова были, судя по всему, весьма веские.

Вполне возможно, что, как один из руководителей городского революционного комитета, Никонов явился кроме этого и одним из главных популяризаторов никому не известного ещё в начале октября 1905 года в Севастополе лейтенанта Шмидта. О тогдашних севастопольских эсерах В.И. Королёв пишет так: «Севастопольская организация (ПСР) была количественно более сильна, чем городское объединение РСДРП. В ряде работ и воспоминаний утверждается, что эсеры захватили первенство по численности и популярности среди других партий. Вероятно, они насчитывали не менее 1000 человек». Поэтому если говорить о партийной принадлежности участников ноябрьского восстания 1905 года в Севастополе, то необходимо признать, что это были в своём подавляющем количестве эсеры и примкнувшие к ним меньшевики с представителями еврейских национальных партий.

Из воспоминаний очевидцев офицеров Черноморского флота: «Неудачи… вызывают в партии (имеются в виду все оппозиционные партии вместе) новое противодействие общему порядку. Массы еврейской молодёжи занялись организацией забастовок среди различных ремесленников, мастеровых цехов, работников, приказчиков… Они ходили по домам и требовали прекращения работ, как выражения протеста…» «Получены были сведения, что, несмотря на меры принятые адмиралом (имеется в виду Г. Чухнин. — В.Ш.), устраиваются сходки с нижними чинами и что таковыми организаторами сходок всегда были евреи, часто из лиц свободных профессий, пользовавшихся в городе известным положением, но ускользавшими от преследования…» Вечером 13 ноября зачинщиками беспорядков в Севастополе был поднят вопрос о приглашении Шмидта. Собравшихся подкупало не только офицерское звание Шмидта, но, вполне возможно, и соответствующая информация о нём из Одессы.

В 1904 году имело место волнение матросов, не желавших отправки на эскадру контр-адмирала Небогатова, уходящую из Кронштадта на Дальний Восток на войну с Японией. Схема восстания была та же, что впоследствии и на «Потёмкине» — якобы плохой обед. Матросы даже захватили винтовки, но затем одумались и разошлись. На суде выяснилось, что к бунту их подбивали некие Л.А. Куперник и Пергамент. Наказание было достаточно мягким. Несколько человек были приговорены к арестантским ротам, а остальные отделались дисциплинарными взысканиями.

Обстановка в начале 1905 года в Севастополе была в общем-то достаточно спокойной. В мае имел место массовый митинг в Инкермане, где руководили революционеры Перельберг, Марк Стрегем и Грудский.

Ну а что делает в это время наш герой? Оказавшись на Черноморском флоте, Шмидт начинает строчить фельетоны. Теперь он возомнил себя уже великим журналистом. Под собственной фамилией он, однако, писать боится и придумывает себе псевдонимы. Да какие! К примеру, фельетон «Г-н Меньшиков и его восторженное благонравие», напечатанный в газете «Сын Отечества» от 1 сентября 1905 года, Шмидт подписывает скромным псевдонимом Прометей. Как говорится, без комментариев! Следующую статью «Морские разговоры», опубликованную в той же газете 20 июля 1905 года, он уже подписывает псевдонимом Old captain (Старый капитан). Опять мания величия. Какой, к чёрту, Шмидт старый капитан! Капитаном он проделал всего лишь один рейс, во время которого посадил судно на камни и угодил на скамью подсудимых. Но Шмидту очень хочется быть значимым в глазах окружающих, а потому и Старый капитан для него не хуже Прометея. Как не вспомнить здесь и более ранний псевдоним нашего «воздушного льва» — Леон Аэр.

Вообще военно-морских офицеров Шмидт теперь уже откровенно ненавидит. Это поистине поразительно! Вспомним, как описывает недавнее поведение Шмидта на «Иртыше» в своих воспоминаниях Г. Граф. На «Иртыше» Шмидт корректен с гражданскими моряками, но водит дружбу исключительно с коллегами морскими офицерами, так сказать, остаётся верен корпоративному духу. И тут внезапно такой разворот на 180 градусов!

«Посмотрите, — пишет Шмидт в том же „Сыне Отечества“, — на лицо „дельного офицера“, который без сучка и задоринки проходит служебную лестницу, добираясь благополучно до адмирала, — оно полно апатии и индифферентизма и нарочно заделано под англомана с тупо торчащими воротничками… Многолетняя стоянка на якоре… бессмысленная вахтенная служба, состоящая из одних формальностей и не освящённая ни малейшей идеей, полное незнание ни морского дела, ни моря, формальное смотровое отношение к боевым тревогам выродили его, бедного, в тип, какого нет на Руси, — ни живой мысли, ни живого чувства, ни интересов, ни цели, хоть шаром покати, чист человек до полной благонадёжности».

За что же ненавидит своих коллег Шмидт? Видимо, за то, что сам оказался в их среде полностью несостоятельным. Налицо явный комплекс. Шмидт пытается доказать, что он всё равно лучший из лучших. На гражданской стезе он добился несколько больших успехов (хотя в конце концов и там угодил под суд!), чем на военной, а потому и гражданские моряки у него теперь лучше военных. Нахваливая их, Шмидт хвалит и самого себя, что он любил делать всегда.

«Кто уцелел? Кто до сих пор наносит вред неприятелю? — спрашивает Шмидт и отвечает: „Днепр“ и „Рион“ (вспомогательные крейсера. — В.Ш.). Отчего? Да оттого, что их капитаны — это люди, не знавшие много лет военного флота, и благодаря своей коммерческой морской опытности были на своих местах». Да не от того уцелели эти вспомогательные крейсера, что там были какие-то особые капитаны, а только потому, что никто за ними никогда не гонялся, да и вреда японцам они не причинили никакого, целыми вернулись и на том спасибо. Истории имена этих капитанов не интересны, и они справедливо давно забыты. В то же время Россия будет всегда помнить героев-командиров: капитана 1-го ранга Юнга с броненосца «Орёл», капитана 1-го ранга Миклуху с броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков», капитана 1-го ранга Шеина с крейсера «Светлана», лейтенанта Сергеева с эсминца «Стерегущий» и многих других. Увы, все они для ниспровергателя авторитетов Шмидта лишь вырожденцы с «тупо торчащими воротничками»…

Историки любят говорить, что в революцию Шмидта толкнуло обострённое чувство справедливости и великое желание сделать Россию счастливой и свободной от деспотизма. Есть, однако, и ещё одно предположение о причине столь быстрого вхождения Шмидта в революцию. Причина эта кроется в психическом состоянии Шмидта в тот период. Зная манию величия и веру в собственную исключительность нашего героя, можно сказать, что у него просто не было уже иного пути. Дело в том, что оставаться в военно-морском флоте Шмидт, разумеется, больше не мог, причём сразу по нескольким причинам. Во-первых, из-за подсудного дела с растратой казённых денег и дезертирством с миноносца, во-вторых, судя по всему, к этому времени непутёвый племянник уже вконец надоел и своему дяде-адмиралу. Наконец, в продолжении службы на флоте для Шмидта вообще не было никакого смысла. В это время стремительную карьеру уже делали увешанные боевыми орденами молодые герои Порт-Артура, и не сбежавшему от Цусимы перестарку и неудачнику Шмидту было с ними тягаться. Как мы знаем, ничего хорошего не ждало Шмидта и в Одессе. После аварии «Дианы» и судебного процесса капитанская должность в торговом флоте ему больше не светила. Впереди у Шмидта было лишь вечное прозябание на вторых и третьих ролях. Для человека, обуреваемого манией величия, как мы понимаем, это было невыносимо. Что же оставалось для Шмидта? Только одно — идти (скорее даже бежать, чтобы обогнать всех возможных конкурентов!) в революцию и, пользуясь моментом, попытаться хотя бы там реализовать свои честолюбивые амбиции. Разумеется, полностью утверждать, что Шмидт рассуждал именно так, мы не можем, однако вся жизнь, служба и, главное, сам характер нашего героя говорят о том, что данная мотивация решения Шмидта стать великим революционером не только вполне реальна, но и скорее всего недалека от истины.

В те дни Шмидт всеми силами старается оттеснить других революционеров и самому стать во главе бунтующих масс. Наступал тот час, которого он ждал всю свою жизнь, — час его славы, и делиться с ней он ни с кем не собирался! К октябрю 1905 года популярность Шмидта по сравнению с другими трибунами возросла. Многих подкупали его погоны. Это было настолько необычно, что сразу выгодно отличало Шмидта от других ему подобных горлопанов. В условиях всеобщей забастовки Шмидт начал проявлять бешеную деятельность. Он писал бесконечные письма, рассылал многочисленные телеграммы к матросам различных пароходств с горячими призывами присоединяться к всеобщей забастовке. Иногда письма действовали. По крайней мере, так считал сам Шмидт. Так, когда к забастовке одесских железнодорожников присоединились служащие пароходных обществ, Шмидт сразу же приписал эту заслугу себе. 17 октября Шмидт громогласно объявил, что горячо принял манифест императора о даровании политических свобод. Казалось бы, манифест опубликован, можно и поутихнуть, но не тут-то было! Шмидт уже вошёл в роль народного вождя и отказываться от этого не собирался.

В тот день, после опубликования манифеста о свободах, некто Инна Смидович и Канторович, Берлин и известный эсер Никонов собрали сходку на Екатерининской улице напротив музея Севастопольской обороны. Тут на трибуну и полез Шмидт. Произнеся полную патетики и лозунгов речь, он в её конце призвал всех собравшихся идти освобождать политических. Это была откровенная провокация, так как было совершенно ясно, что никто митингующим двери тюрьмы не откроет и произойдёт вооружённое столкновение. Требовали митингующие и возвращения доктора-эсера Никонова на место старшего врача городской больницы, откуда он был выдворен. Так как, занимаясь революцией, он откровенно манкировал своими обязанностями.

Затем выступающие ораторы сами избрали себя в Совет народных депутатов. Там были всё те же: Смидович, Канторович, Берлин и Никонов. Председателем совета был определён Канторович. Уже в первом своём воззвании совет потребовал власти выдать им 300 револьверов для вооружения боевиков, а кроме того, пригрозил, что любые антиеврейские высказывания, не говоря уже об аресте евреев, будут восприняты как антиреволюционные действия, которые вызовут вооружённые столкновения и жертвы.

После митинга Шмидт во главе толпы повёл её к зданию тюрьмы освобождать политических заключённых. Там Шмидт вызвал начальника тюрьмы и начал требовать, чтобы всех заключённых (в том числе и уголовных, а не только политических, как будут утверждаться позднее) немедленно выпустили на свободу. Разумеется, на это пойти начальник тюрьмы не мог. Толпа стала неистовствовать, кидать камни в окна и пытаться сорвать ворота. Тогда ворота открылись, и взвод солдат выстрелил поверх голов. Шмидт кричал, призывая идти на штурм. Толпа, веря в свою безнаказанность, попыталась ворваться в тюремный двор, но второй залп остановил её. Оставив восемь трупов, нападавшие разбежалась. Что касается организатора этой провокации Шмидта, то он мгновенно исчез, как только дело стало принимать нежелательный оборот, бросив на произвол судьбы пришедших с ним людей.

Революционный взрыв начинается с 18 октября, когда в газетах выходит императорский манифест о свободах. Местные революционеры тут же решают воспользоваться опубликованными «свободами», приняв их за очевидную слабость властей. Военные власти некоторое время не могут уяснить сути новых «свобод» и того рубежа, где кончаются эти «свободы» и вступает в силу закон. Но этих нескольких дней вполне хватает, чтобы Севастополь захлестнула волна митинговой страсти. Наступало время ораторов-демагогов, и уж там-то Шмидту равных не было!

18 октября Шмидт появился на трибуне Севастопольской городской думы, где выступил с пламенной речью о только что случившемся кровопролитии в день получения Высочайшего Манифеста о свободах Дума приняла решение об освобождении политических заключённых, в том числе матросов «Князя Потёмкина-Таврического», хотя никакого отношения к осуждённым военно-морским судом не имела. Разумеется, неправомочность такого решения Шмидт не мог не понимать. Но он уже встал на путь провокаций и не мог остановиться. Дальше больше, стремясь подставить под выстрелы детей, смерть которых можно было бы поставить в вину властям, Шмидт 20 октября пишет провокационную статью «Письмо к учащимся старших классов», которую публикуют в газете «Крымский вестник».

20 октября в Севастополе с разрешения властей хоронили 8 убитых у тюрьмы с участием многочисленных жителей Севастополя. И снова перед собравшимися на кладбище витийствует Шмидт. В этот раз он придумал некую клятву, слова которой заставляет повторять за собой: «У гробов полагается творить молитвы, но, да уподобятся молитве слова любви и данной клятвы. Страшное, невиданное преступление. Великое, непоправимое горе. Клянёмся усопшим, что мы никогда и никому не уступим ни одной пяди завоёванных нами человеческих прав».

Десятки тысяч голосов повторили: «Клянёмся!»

«Клянёмся, что всю силу, всю душу, самую жизнь мы положим за сохранение нашей свободы!

Клянёмся, что всю общественную работу мы отдадим на благо рабочего, неимущего люда!

Клянёмся им, что между нами не будет ни еврея, ни армянина, ни поляка, ни татарина, и что все отныне будем равные братья Великой Свободной России!

Клянёмся им, что мы доведём их дело до конца и добьёмся всеобщего избирательного права!»

В едином порыве клятва была поддержана всеми, даже черносотенцы не осмелились выступить, особенно после разговора с ними Шмидта. По возвращении домой он был арестован и в сопровождении офицера из Морского штаба и четырёх часовых отвезён на броненосец «Три Святителя».

Но «Клятва» уже разошлась по всему Севастополю и была передана по телеграфу в крупные города России, в петербургские и московские газеты. Севастопольские рабочие избрали Шмидта пожизненным постоянным своим депутатом. «Клятва Шмидта» облетела всю Россию. 2 ноября Петра Петровича перевели с броненосца в госпиталь и освободили из-под ареста. На следующий день он отправил телеграмму в редакцию газеты «Сын Отечества»: «Спасибо за помощь, Соратники! Я вновь в ваших славных рядах. Гражданин лейтенант Шмидт».

Вот как об участии Шмидта в захоронении «жертв революции» пишет его сестра Анна Избаш: «На еврейском кладбище Шмидт говорить уже не мог с ним сделался острый припадок болезни почек, которой он давно страдал, и по моему настоянию, он уехал домой».

Закономерен вопрос: почему жертв революционных выступлений хоронят именно на еврейском кладбище? Получается, что люди иных национальностей особенно и не бунтовали. К сожалению, список имён погибших в те дни отсутствует, и нет возможности восстановить всех, кто был убит поимённо. Однако совершенно ясно, что еврейское кладбище упомянуто в той связи не случайно.

Что касается припадка Шмидта от болезни почек, то здесь будем снисходительны к сестре. На всём протяжении своего довольно длинного повествования о брате Анна Избаш ни разу не упоминает о его психическом заболевании, ведя разговор только о почечной болезни. На самом деле со Шмидтом на еврейском кладбище скорее всего случился очередной нервный срыв.

Дальше больше, Шмидт уже возомнил себя настоящим мессией. Переговорить его невозможно, переубедить тем более. Вконец растерявшийся городской голова с представителями явился во дворец к главному командиру Черноморского флота и портов Чёрного моря вице-адмиралу Чухнину с «убедительной просьбой» якобы от имени населения — передать для гарантии порядка все свои полномочия по успокоению населения лейтенанту Петру Шмидту. Только он и может спасти город и флот!

Реакция Чухнина была предсказуема: «Месяц тому назад я бы его без разговоров повесил собственной властью, теперь же, оказывается, и судить нельзя!»

В ожидании скорой отставки (как проворовавшийся, он не мог уже продолжать службу) Шмидт вполне может ехать в милую его сердцу Одессу и начинать заниматься своим трудоустройством в знакомый ему Добровольный флот. Но не тут-то было! Ещё не подписан приказ об увольнении, а Шмидт уже начинает активно выступать на севастопольских митингах, обличая реакционную сущность царизма. Делает он это весьма экспансивно, не жалея себя. Впрочем, и другие ораторы ему под стать. Так на митинге 25 октября некий оратор Орловский даже падает в обморок… После очередного такого митинга Шмидта арестовывают. Тут уже Чухнин ничего не может поделать, так как Шмидтом занялась жандармерия. Отставного лейтенанта сажают в тюрьму. В музее Черноморского флота хранится любопытная записка, написанная Шмидтом в день ареста своему сыну с просьбой срочно бежать по указанному им адресу к «поверенному». «Поверенными», а точнее присяжными поверенными, как известно, в то время именовали адвокатов. Получается, наш герой был весьма и весьма напуган арестом! Кроме этого уже имел наготове заранее припасённого адвоката! И здесь никак не вырисовывается образа гордого и одинокого страдальца!

Сидя в севастопольской городской тюрьме, Шмидт пишет одно за другим воззвания на волю. Кто-то эти письма сразу передаёт на волю и распечатывает в прокламациях. Так может действовать только прекрасно отлаженный механизм! Теперь на «имидж героя» работает целая организация. Теперь в глазах народа он не просто какой-то отставной лейтенант, а самый что ни на есть настоящий мученик за свободу! «Мученика» сразу же избирают пожизненным депутатом Севастопольского городского совета, где в то время всеми делами заправляют эсеры. Если эсеры во главе с доктором Никоновым избрали Шмидта в свои руководящие органы, значит, считали его своим? Казалось бы, что быть избранным пожизненным депутатом — великая честь и избранный должен быть признателен городу, его избравшему. Увы, у Шмидта ко всему своё специфическое отношение. А потому во время судебного процесса в Очакове Шмидт обзывает Севастополь «горькими словами проклятья (городом, — В.Ш.), где господствуют одни предатели, шпионы и опричники…» Удивительное отношение к месту подвига своих родителей! Удивительное отношение к городу русской славы и его жителям!

Тем временем власти, наконец, приходят в себя и начинают наводить порядок в городе. Наибольшее столкновение происходит у городской тюрьмы, куда митингующие приходят освобождать заключённых. Кто-то открывает огонь. По одним данным, полиция, по другим — провокаторы из толпы. Несколько человек погибает. Политических заключённых выпускают, но уже ясно, что власти начинают брать ситуацию в свои руки.

Чтобы не нагнетать и без того накалённую обстановку в городе, Шмидта в конце концов выпускают из тюрьмы под обещание об его немедленном отъезде из Севастополя. Шмидт, разумеется, обещает, но, выйдя за ворота, об обещании сразу же забывает. Слово дал, слово взял! Для кого-то данное слово — это дело чести. Для кого-то, но не для Шмидта.

Из письма Шмидта Иде Ризберг: «…Когда я еду по городу, то мне там и сям кучки народа кричат: „Да здравствует Шмидт!“» Эта строчка письма весьма красноречиво характеризует её автора. Шмидт буквально упоён собственной славой и величием. Думается, что человек в добром здравии едва ли так скажет о себе. Видимо, в эти дни Шмидт был по-настоящему счастлив, ещё бы, начала сбываться мечта всей его жизни — он стал одновременно жертвой и героем. И пусть заслужил эти звания не на мостике гибнущего броненосца, а на митингах и сидя несколько дней в тюрьме, главное было сделано!

К этому времени пришла и долгожданная бумага об отставке. Из Главного Морского Штаба из Петербурга. 11 ноября была получена телеграмма, что «Высочайшим повелением от 7 ноября 1905 года Шмидт уволен в отставку».

Но Шмидта это, видимо, уже не слишком интересовало, он уже был избран членом городского совета народных депутатов. Главой совета был определён некто И. Канторович, помимо него Инна Смидович, эсер Никонов, доктор Берлин, старики народовольцы Вороницын и Емельянов. На первом же заседании народные депутаты обсудили самые важные для них вопросы:

1. О доставке 300 револьверов для вооружения «народной охраны», т.е. боевиков.

2. Ввиду открыто ведущейся антиеврейской агитации среди хулиганов разными тёмными личностями и переодетыми и непереодетыми полицейскими, необходимо принять самые энергичные меры для прекращения этой агитации, могущей вызвать столкновения между различными группами населения.

В городе начинается брожение не только во флотских, но и в армейских частях. Из воспоминаний участника восстания Жительского, который в те дни занимался революционной пропагандой среди солдат гарнизона: «Наиболее подходящими из солдат были евреи и поляки, которые предлагали нам свои услуги по искреннему сочувствию к нам…» Ряд полков колеблется, то примыкая к революционерам, то снова признавая законную власть. У ворот флотских казарм была выставлена боевая рота в полном боевом снаряжении. Контр-адмирал Писаревский отдал во всеуслышание приказ: «Не выпускать никого из казарм! В случае неподчинения стрелять». Из роты, которой был отдан этот приказ, вышел матрос Петров, зарядил на глазах у всех свою винтовку, одним выстрелом убил штабс-капитана Штейна из Брестского полка, а вторым выстрелом ранил контр-адмирала Писаревского.

Матросы захватывают казармы флотской дивизии и ещё толком не вошедший в боевой состав флота крейсер «Очаков». Солдаты, наоборот, принимают окончательное решение и остаются верными правительству. Чухнин посещает корабли и воинские части, всюду выступает, напоминая матросам об их долге и присяге, о чести России и императора.

Из воспоминаний матроса И. Штрикунова: «Часам к 7-ми вечера в дивизию собралась депутация, и началось заседание, где председателем был вольный оратор Иван Петрович, а представителем рабочей организации была курсистка Ольга, да члены организации были Наташа и Нина, которые состояли в думе депутатов и вырабатывали требования…»

Кто таков был «вольный оратор» Иван Петрович, в точности неизвестно, так как он чуть позднее вовремя удрал с «Очакова». Что касается представительниц «рабочей организации»: курсистки Ольги и её подруг Наташи и Нины (какое отношение эти девицы вообще имели к настоящим рабочим, сказать сложно), то их настоящие имена известны — это Генриетта Мешман («курсистка Ольга»), Сара Вольская («Наташа») и уже известная нам Инна Смидович («Нина»). Все три девицы придерживались самых передовых взглядов и не были обременены никакими комплексами, за что пользовались особым уважением среди «передовых» матросов.

Замечательный историк отечественного флота Б.В. Заболотских так описывает события тех дней в Севастополе:

«…Всё началось с того, что матросы, недовольные запрещением участвовать в народных митингах, привлекавших десятки тысяч людей, собрались в пятницу, 11 ноября, на большом плацу между флотскими казармами для обсуждения своих нужд. К ним присоединились портовые рабочие. Чтобы прекратить стихийно возникший митинг, были посланы рота Брестского полка и рота моряков с одного из кораблей. Прибывший контр-адмирал Писаревский приказал митингующим разойтись, пригрозив в случае отказа открыть огонь. Но тут из матросской команды, прибывшей для усмирения, раздалось несколько выстрелов. Писаревский был легко ранен, штабс-капитан Штейн — убит. Митинг после этого продолжался, правда, недолго.

На запрос из Петербурга о положении в крепости вице-адмирал Чухнин ответил: „Судя по донесениям с мест, грабежей и погромов нет основания ожидать. 12 ноября 1905 года“.

События 12 ноября, в субботний день, и вправду не настраивали на тревожный лад, хотя и были в достаточной степени неординарны. Утром матросы покинули казармы и вместе с солдатами после небольшого митинга устроили шествие по городу. Шли в образцовом порядке, с красными флагами и оркестром впереди. На центральной Екатеринбургской улице оркестр грянул „Боже, царя храни!“. Так же организованно матросы и солдаты вернулись в свои казармы.

Ночью во избежание дальнейшего братания солдат и матросов пехотный полк вывели из города, а на замену направили батальон из Симферополя. Марш совершался пешим порядком в связи с забастовкой железнодорожников.

В воскресенье утром в крепости было объявлено военное положение. В ответ матросы провели парад у Владимирского собора. Не признавая начальство, они тем не менее исправно несли службу. По всему городу расхаживали флотские патрули с винтовками, охраняли порядок и арестовывали матросов, не имевших увольнительных билетов.

Чухнин насторожённо следил за переменами в настроении флотских экипажей. Вскоре от субботнего благодушия не осталось и следа.

— На броненосцах, — докладывали ему, — никаких волнений не происходит, сочувствия мятежникам не замечается.

— Как на крейсерах?

— Хуже. Вчера вечером матросы удалили с „Очакова“ командира и всех офицеров.

— Кто же сейчас там командует?

— Отставной лейтенант Шмидт.

— Тот самый, что митинговал в октябре, когда мятежники пытались взять штурмом тюрьму? Жаль, что он подпал под амнистию!»

Интересно, что существует рассказ о том, что только что освобождённый из тюрьмы Шмидт якобы требовал встречи с Чухниным, чтобы предъявить ему какой-то свой очередной ультиматум, но Чухнин Шмидта не принял, заявив, что никаких разговоров с изменником вести не намерен.

О событиях в Севастополе заволновались в столице: «Помощь будет прислана, — телеграфировал Николай Второй Чухнину. — Не теряйте бодрости духа. Употребите все усилия, чтобы вразумить мятежников, напомните им от моего имени, что, восставая против власти, они нарушают долг присяги и позорят честь России. Объявите им, что если они не образумятся немедленно, то я с ними поступлю как с клятвопреступниками и изменниками».

Обстановка всё больше накаляется. Все понимают, что скоро должно что-то произойти.

«КОМАНДУЮ ФЛОТОМ. ШМИДТ»

Итак, 11 ноября 1905 года Шмидта, как мы знаем, наконец-то увольняют (а по существу, изгоняют) с военно-морской службы, а спустя всего лишь три дня он внезапно объявляется на крейсере «Очаков» и встаёт во главе восстания.

Восстание на «Очакове» началось не спонтанно, а было подготовлено засланными эмиссарами. Из обвинительного акта по делу лейтенанта Шмидта следует, что матросы то требовали улучшить питание, то требовали большего понимания со стороны старшего офицера, то говорили о холоде при несении внешней вахты (и это в тёплом Севастополе, а не в сыром Кронштадте!), а то просто орали «долой!». В то же время на вопрос командира: «Кто за царя?», вся команда кричала: «Все!». Это говорит о той неразберихе, что царила в головах матросов. Понукаемые местными революционерами, они и высказывали недовольство, и в то же время боялись оказаться в положении «потёмкинцев». Нужен был лидер. Это понимали и главные заговорщики на крейсере. Тогда-то вспомнили о трибуне и горлане Шмидте.

Матросы-очаковцы Гладков, Антоненко, Частник вместе с матросом Петровым (тем самым любимцем Шмидта из Измаила), а также рабочие порта пришли на Соборную улицу в дом № 14 к их депутату Шмидту, который только что был освобождён из-под ареста под офицерское слово незамедлительно покинуть Севастополь, и уговорили его возглавить их восстание. Шмидт, разумеется, не заставил себя долго упрашивать. Какая разница, что возглавлять, лишь бы быть на гребне событий, лишь бы его имя не сходило с первых страниц газет, лишь бы его знала вся Россия!

Данный поступок Шмидта историки пытаются представить как акт некой жертвенности. Ясновидящий «красный лейтенант» якобы заранее знал, чем всё кончится, но не мог не внять мольбам матросов, просивших принять его команду над крейсером. Матросы, мол, пришли к нему толпой и умоляли командовать ими, потому что только он, лейтенант Шмидт, мог их спасти! В ответ он якобы кричал своему сыну: «Их надо спасти!» Эта версия известна нам только из рассказа самого Петра Шмидта, однако сразу же была принята всеми на веру. При этом весьма странно, что остальные участники восстания почему-то этот немаловажный момент упорно обходят стороной.

Думается, что на самом деле всё обстояло несколько иначе. Дело в том, что к моменту появления Шмидта на «Очакове» ещё ничего не было решено. Никто ещё не знал, да и не мог знать, за кем пойдут экипажи Севастопольской эскадры и солдаты гарнизона. Шанс на успех восстания был достаточно велик. К восставшему «Очакову» уже присоединилось несколько кораблей, да и на остальных кораблях эскадры команды волновались. А потому Шмидт ехал на «Очаков» вовсе не для того, чтобы спасать заблудших (о том, как он будет их спасать, мы ещё узнаем), а для того, чтобы раздуть искры восстания до всепожирающего пламени. То, что не удалось впоследствии переманить на свою сторону большую часть флота, вина прежде всего самого Шмидта.

Из материалов следствия: «Шмидт… сказал депутатам длинную речь. В этой речи Шмидт обрисовал положение всех министерств (?) в России… говорил, что если так будет продолжаться дальше, то Россия погибнет… Относительно матросских требований, Шмидт сказал, что это чепуха, потому, что если они будут удовлетворены, то этим будет нанесён ущерб государству…»

Интересно, каким было психическое состояние Шмидта в момент восстания. Вот свидетельство сына Шмидта Евгения: «…Папа вышел из кабинета с лицом безумным. Глаза были стеклянные, и у него вырывался негодующий смех. Он говорил, что всё рушится и что надо непременно спасти казармы и „Очаков“».

Не намного отличаются от воспоминаний сына и строки Бориса Пастернака из той же героической поэмы «Лейтенант Шмидт». Такова уж сила искусства, что, несмотря на явное стремление идеализировать своего главного героя, Пастернак нет-нет да и пишет правду. Вот как описывает поэт, к примеру, сборы «красного лейтенанта» на «Очаков»:

«Мне тридцать восемь лет. Я сед.

Не обернёшься, глядь — кондрашка».

И с этим об пол хлоп портлед,

Продёрнув ремешки сквозь пряжки.

И на карачках под диван,

Потом от чемодана к шкапу… —

Любовь, горячка, караван

Вещей, переселённых на пол.

— Чухнин! Чухнин?

Погромщик бесноватый!

Виновник всей брехни!

Разоружать суда?

Нет, клеветник,

Палач,

Инсинуатор,

Я научу тебя, отродье ката, отличать

От правых виноватых!

Я, Черноморский флот, холоп и раб,

Забью тебе, как кляп, как клёпку в глотку. —

И мигом ока двери комнаты в разлёт.

Буфет, стаканы, скатерть…

Что ж, Пастернак, возможно, сам того не желая, нарисовал весьма яркую картину сборов на войну «красного лейтенанта» с истерикой, битьём посуды и потоком самых грязных ругательств. Но из песни, как говорится, слов не выкинешь!

А вот ещё свидетельство, на этот раз одного из активнейших участников восстания, члена социал-демократической организации Севастополя Ивана Вороницына: «…Не последовавшее после освобождения арестованных присоединение эскадры лишило Шмидта всякой энергии. С ним сделался припадок, и он уже ничего не мог предпринять…»

Итак, 14 ноября Шмидт прибыл на борт крейсера «Очаков». Матросы встретили его громким, «ура!», отдали Шмидту адмиральские почести. Шмидт от них, разумеется, не отказывается. Ещё бы, о таком поклонении он мечтал всю свою жизнь!

Затем по своему обычаю он выступил с длинной речью перед матросами, в которой смело врал им, что у него всё подготовлено. Его поддерживает Москва, Одесса и Ялта, а также крепость и войска. Надо лишь дать утром условный сигнал — поднять красный флаг и дать 11 салютных выстрелов. Прибывшего на «Очаков» капитана 2-го ранга Данилевского он также обманул, заверив, что у него лишь одна цель — успокоить команду и вернуть её в подчинение офицерам. Одновременно он послал эмиссаров на корабли эскадры для агитации к восстанию. Особо Шмидт мечтал захватить броненосец «Ростислав» с вице-адмиралом Чухниным.

Почему Шмидт считал себя вправе делать заявления за весь Черноморский флот, который на самом деле почти весь остался верен присяге? Не чем иным, как манией величия, это не объяснить.

Вскоре из города Шмидту принесли телеграмму из Петербурга, которая его взбодрила: «Совет рабочих депутатов от имени петербургского пролетариата шлёт горячий привет севастопольским солдатам и матросам, решившимся, следуя славному примеру потёмкинцев, стать на борьбу за свободу и братский союз с рабочими. Да будут севастопольские события примером для солдат всей России…»

Взбодрённый «поддержкой» из столицы, Шмидт тут же написал послание Чухнину. «В случае насилия со стороны казаков над мирным населением в городе, я буду вынужден принять решительные меры. Командующий Черноморским флотом гражданин Шмидт». При этом он попросил, чтобы эти слова были напечатаны в городских газетах. Нимб спасителя, как ему казалось, уже витал над его головой.

С этого момента «Очаков» стал центром восстания. Сюда в течение первого дня стекались все доклады с флота и из города. Отсюда Шмидт отдавал свои приказания, а приказания были ещё те! Прежде всего «красный лейтенант» потребовал решительно арестовывать всех монархически настроенных офицеров (т.е. практически всех), где бы они ни находились, и доставлять их на борт крейсера. Вместе с Частником, Антоненко и Гладковым Шмидт потребовал доставить ударники от орудий на «Очаков» и другие корабли, примкнувшие к нему. Тут же, в адмиральской каюте крейсера, состоялось заседание некой таинственной «матросской комиссии» — исполнительного органа Севастопольского Совета, которая назначила лейтенанта Шмидта командующим флотом и приказала ему бороться до конца. Впрочем, сами члены комиссии сразу же покинули борт «Очакова». До сих пор фамилии членов этой непонятной комиссии историкам неизвестны, но ясно одно — это были люди, обладавшие какой-то большой властью над Шмидтом и всецело повелевавшие им.

Отметим, что матросы «Очакова» оказались умнее своего предводителя: Они рекомендовали ему немедленно захватить флагманский броненосец «Ростислав», команда которого не оказала бы никакого сопротивления боевой роте с «Очакова». Однако П.П. Шмидт не счёл нужным спешить, высокомерно полагая, что флот, крепость и войска без всяких вооружённых захватов присоединятся к нему на следующее утро, как только он поднимет на «Очакове» сигнал о принятии на себя командования флотом.

Единственно, что реального сделал Шмидт вечером 14 ноября — это отправил Николаю II телеграмму ультимативного содержания: «Славный Черноморский флот, свято храня верность своему народу, требует от вас, государь, немедленного созыва Учредительного собрания и перестаёт повиноваться вашим министрам. Командующий флотом гражданин Шмидт».

В течение вечера и ночи к мятежникам примкнули: в Южной бухте минный крейсер «Гридень», канонерская лодка «Уралец», учебное судно «Днестр», миноносцы «Зоркий», «Заветный», минный заградитель «Буг» и портовые суда «Пригодный», «Водолей-2», «Удалец», «Николаев». Не все в этих экипажах были единодушны в готовности бороться за свободу. Лишь один из них — «Гридень» — днём 15 ноября за несколько минут до начала обстрела перешёл на рейд к «Очакову». Остальные к этому времени красные флаги уже спустили. Полной неудачей закончились попытки захватить броненосец «Екатерина II», штабной корабль «Эрклик», миноносцы «Завидный» и «Звонкий». Не бездействовали и правительственные силы. В эту же ночь с «Пантелеймона», по-прежнему не внушавшего доверия властям, были сняты важнейшие детали затворов всех орудий и лично старшим артиллерийским офицером доставлены в дом главного командира. По секретному предписанию Г.П. Чухнина на корабле был подготовлен к немедленному затоплению последний погреб 152-мм снарядов, а под утро поступил приказ прекратить пары. Полностью безоружный «Пантелеймон» оставался теперь лишь зрителем начавшейся драмы. Остальной флот остался верен присяге.

В 10 часов утра на «Очакове» и других примкнувших к восстанию кораблях и судах были подняты красные флаги. Любопытно, что все события ночью и утром происходили без участия Шмидта. После отъезда членов таинственной комиссии с ним случился первый нервный припадок. Вполне возможно, что указание членов комиссии «бороться до конца» явились для Шмидта полной неожиданностью. Оставшуюся часть ночи он приходил в себя и готовился к тому бенефису, который утром следующего дня должен был прославить его на весь мир.

Матросам «Очакова» можно только посочувствовать! Хорош руководитель, у которого при первой же неудаче начинаются истерические припадки и который полностью теряет самообладание. Шмидт хотел спасать матросов и Россию, а тут впору спасать его самого! А ведь к этому времени восстание было в самом разгаре, и по «Очакову» ещё не было сделано ни одного выстрела! По свидетельству даже весьма лояльных к «красному лейтенанту» советских историков, он упустил не одну возможность воспользоваться колебаниями команд на кораблях эскадры в ночь с 14 на 15 ноября и захватить стоявшие на рейде броненосцы и в первую очередь флагманский «Ростислав». Эти меры были столь очевидны для всех, что матросы с «Очакова» буквально умоляли об этом «красного лейтенанта», но тот с присущей ему самонадеянностью вдруг заявил: «Когда завтра утром команда судна узнает, что я на „Очакове“, то она сама добровольно ко мне присоединиться!» Есть свидетельства, что Шмидт говорил о том, что достаточно будет одного его слова и вся эскадра присоединится к восстанию! Чем подкреплялась столь большая уверенность Шмидта непонятно. Что-что, а самомнение у «красного лейтенанта» было огромным!

Но вот наступило утро обещанной Шмидтом победы, но победы не произошло. Наконец даже «красный лейтенант», понял, что надо хоть что-то предпринять реальное. Он решает начать агитацию команд стоящих на внутреннем рейде броненосцев. Одев на свои плечи, без всяких на то прав, погоны капитана 2-го ранга, Шмидт поднял на миноносце «Свирепый» весьма амбициозный сигнал: «Командую флотом Шмидт» и обошёл корабли эскадры, агитируя матросов примкнуть к нему. Но и здесь он опять всё испортил. Участники Севастопольского восстания в своих воспоминаниях буквально негодуют, что Шмидт более чем формально отнёсся к склонению на свою сторону экипажей эскадры. Они пишут, что ситуация была такова, что если бы за миноносцем Шмидта шёл катер с вооружённым караулом, то он мог весьма спокойно захватывать корабли, команды которых ещё не определились в своём выборе. На этот выбор их надо было чуть-чуть подтолкнуть, но «многоопытный» Шмидт этого почему-то не сделал. Вместо этого он лишь выкрикивал общие лозунги, призывал бороться за свободу и поносил, что есть силы, сатрапов-офицеров. Обойдя эскадру, «Свирепый» ни с чем вернулся к мятежному крейсеру. Видя, что помощи от «Очакова» ожидать больше не приходится, резко угас революционный энтузиазм на эскадре. Теперь возможность переломить ситуацию в свою сторону была упущена окончательно. Вице-адмирал Чухнин, быстро оценив ситуацию, тут же навёл порядок своей железной рукой.

Вот как описаны события утра 15 ноября 1905 года в вахтенном журнале «Пантелеймона»:

«С подъёмом флагов на „Очакове“ и рядом с ним стоящих судах: „Свирепом“, миноносцах № 265, 268 и 270, а также некоторых судах в Южной бухте, стоявших разоружёнными, при криках и звуках гимна были подняты на стеньгах красные флаги, а на „Очакове“, кроме того, сигнал „флотом командует Шмидт“.

…В 8 ч 15 мин от крейсера „Очаков“ отвалил миноносец „Свирепый“ под командой лейтенанта в отставке Шмидта с музыкой на мостике, командой во фронт, под красным флагом с заряженными минными аппаратами. Сзади него в кильватер шёл брандвахтенный катер с караулом… Подойдя к баку броненосца, он застопорил машины и крикнул команде, стоявшей на баке: „С нами бог и русский народ, а с вами кто? Разбойники? Ура!“ Крик этот, подхваченный командой миноносца был поддержан несколькими голосами команды броненосца, находившейся в полном смятения во время этого шествия. Затем „Свирепый“ отвалил, подошёл к броненосцу „Ростислав“, где тоже что-то кричал команде и был поддержан несколькими голосами и проследовал таким шествием вдоль всей эскадры к „Пруту“, который захватил и поднял красный флаг, освободив всех арестованных и забрав офицеров. На остальных кораблях красные флаги, поднимаемые при подходе „Свирепого“, тотчас же спускались офицерами».

Эскадру Шмидт обходил, стоя, согласно одной версии, на барбете носового орудия, по другой — на мостике миноносца. При этом на нём были погоны присвоенного им самому себе капитана 2-го ранга. Музыканты почему-то наяривали не какую-нибудь сомнительную «Марсельезу». Оркестр наяривал «Коль славен наш господь в Сионе» и «Боже, царя храни». Разумеется, это была не лучшая музыка для революционного оркестра, но больше музыканты просто ничего играть не умели.

Речь же самого Шмидта была сплошным подражанием Наполеону, высадившемуся с острова Эльба на побережье Франции. При этом Шмидт кричал, что с ним заодно Бог, царь и весь русский народ. Наверное, он и воображал себя в этот момент Наполеоном! По крайней мере, как и Наполеон, Шмидт громко предлагал офицерам и командам кораблей застрелить его, если они находят его деятельность вредной для России, или присоединиться к нему. Называл всех своими сыновьями и патетически восклицал, что Россия ждёт от них подвига! Но стрелять Шмидта почему-то никто не захотел, в него просто плевали.

К концу обхода эскадры со Шмидтом случилась очередная истерика. Какая по счёту? Кто знает? Вот как это выглядело в выспреннем поэтическом изложении Бориса Пастернака:

…На броненосцы всходил и глох,

И офицеров брал под стражу,

И уводил с собой в залог.

В смене отчаянья и отваги

Вновь, озираясь, мертвел, как холст:

Всюду суда тасовали флаги.

Стяг государства за красным полз.

По возвращении же на «Очаков»,

Искрой надежды ещё согрет,

За волоса хватаясь, заплакал,

Как на ладони увидев рейд.

«Эх, — простонал, — подвели канальи!»

Натиском зарев рдела вода.

Всё закружилось так, что в финале

Обморок сшиб его без труда…

Красный флаг в результате «героического дефиле» Шмидта был поднят лишь на выведенном из боевого состава и полностью разоружённом эскадренном броненосце «Пантелеймоне» (бывшем «Князе Потёмкине-Таврическом»).

Высадившись на «Пантелеймоне», Шмидт выступил с речью, снова нагло обманул матросов, что с ним не только Бог, но и царь (?!), да и весь народ, а против только подлецы-министры: «Товарищи, с нами Бог, с нами царь, с нами весь русский народ! А вы с кем, с министрами? Не время ли опомниться?» Разумеется, что верившие в Бога и почитавшие царя, матросы тут же закричали: «И мы с вами!»

Команды на «Пантелеймоне» почти не было, а потому боевая рота очаковцев во главе с неким Захарием Циомой осуществила около полудня беспрепятственный захват броненосца. По существу, очаковцы просто высадились на броненосец и подняли флаг.

Кроме этого ещё утром с плавучей тюрьмы «Прут» были освобождены пара десятков арестованных матросов-потёмкинцев. Это действо Шмидт тоже обставил с максимальной театральностью. Для этого он перешёл с «Очакова» на миноносец «Свирепый» и под звуки марша «Под двуглавым орлом» направился в Килен-бухту — освобождать арестованных на транспорте «Прут», что и свершилось под крики «ура!» и «Преображенский марш». Потёмкинцам терять было уже особо нечего, и они с удовольствием примкнули к Шмидту. Толку, правда, от них не было никакого.

Несмотря на крики и марши, исход противостояния становился очевидным — все до одного боевые корабли Черноморского флота остались верны присяге. Но, судя по всему, впавший в истерию Шмидт уже к этому времени потерял всякое чувство реальности.

Заметим, что последние строфы в приведённом выше отрывке из поэмы Пастернака вовсе не метафора, а реальный факт. Из воспоминаний участника восстания Жительского: «Приехав на „Очаков“, П.П. (Шмидт. — В.Ш.) обратился к матросам с речью, в которой упрекал товарищей с „Ростислава“ и других кораблей. Видно, эта поездка его сильно утомила, и с ним сделался обморок: его снесли в кают-компанию и доктор начал приводить его в чувство. П.П. сильно плакал…»

Ситуация для Чухнина в тот момент была крайне сложной, революционная агитация парализовала целые корабли. Вот тут-то и сказался ещё один талант вице-адмирала — талант оратора и полемиста. Пока Шмидт бьётся в эпилептических припадках, вице-адмирал Чухнин, не страшась возможных покушений, объезжает корабли, выступает перед командами, убеждает сомневающихся, ободряет робеющих. По отзыву слушавших эти знаменитые чухнинские монологи, после его выступлений матросы плакали, а самого адмирала провожали с кораблей криками «ура!».

Тем временем, отойдя от очередного обморока, Шмидт занимался совсем иными делами. Что касается самовольного присвоения самому себе звания капитана 2-го ранга, то на этом наш герой не остановился. По свидетельству участников событий, утром следующего дня он уже намеревался поднять на мачте вице-адмиральский флаг! Как не вспомнить здесь великого Пушкина: «Не желаю быть царицей, желаю быть владычицей морскою!»

Можно только предположить, сколь могли возрасти амбиции «красного лейтенанта» через несколько дней! В истории отечественного флота есть ещё только один случай присвоения звания самому себе. Это осуществил в 1919 году вице-адмирал А. Колчак, присвоив сам себе звание полного адмирала. Это не просто совпадение. Как это ни кажется странным, но именно лейтенант Шмидт станет в своё время кумиром Колчака! В жизни всё на редкость закономерно…

Любопытно, что назначенный Шмидтом командиром «Очакова» матрос Исаак Уланский, был «произведён» им… в капитаны 2-го ранга. Именно так Уланский подписывал увольнительные билеты матросам на берег.

Ещё одно свидетельство участника восстания на крейсере «Очаков» Жительского: «Вороницын и другие товарищи предлагали П.П. не упускать благоприятного момента и сейчас же ехать на „Ростислав“, но Пётр Петрович заявил, что он чувствует себя очень слабо, просил отложить поездку на некоторое время, говоря: „Раз там поднимают так часто флаг, значит там идёт борьба; я надеюсь, что она кончится в нашу пользу; завтра мы вызовем депутатов с "Ростислава"…“ Вследствие слабого здоровья П.П. этот благоприятный момент был упущен так же, как несколько других…»

Итак, после полного провала Шмидта в агитации матросов «Очакову» теперь впереди предстоял артиллерийский бой, результат которого, учитывая соотношение сил, предсказать было несложно. Несмотря на то, что «Очаков» стоял почти на выходе из бухты, покинуть её он не мог, так как на борту имелось лишь сто тонн угля. Поняв, что больше к нему никто не примкнёт, Шмидт опять впадает в истерическое состояние. Собрав команду «Очакова», он выступает перед ней, обзывая непримкнувших матросов «жалкими и тёмными рабами», а в конце речи внезапно для всех заявляет, что не ожидал такого поражения. Вот это да! Ещё не начался бой (от которого Шмидт, впрочем, на словах вроде бы и не отказывается), а командир уже объявляет своим подчинённым, что этот бой ими проигран! Здесь надо заметить, что, прибыв в первый раз на «Очаков», Шмидт во всеуслышание продекларировал, что его главная цель — спасти очаковцев. Теперь, когда победа была уже упущена, он мог спасти хотя бы человеческие жизни, то есть исполнить своё первоначальное обещание! Но Шмидт даже не подумал об этом. Он мечтал о жертве, подразумевая под ней, как станет ясно из последующих событий, явно не себя.

Историк отечественного флота Б.В. Заболотских так описывает события на «Очакове»:

„Вице-адмирал Чухнин сообщал в 9 часов утра 16 ноября морскому министру: «Предполагалось дело закончить 15 ноября без кровопролитий, окружив дивизию войсками, предложив ультиматум безусловной сдачи, но мятежники начали наступательные действия, с 14-го на 15-е захватив миноносец "Свирепый" и три номерных, которые и подошли к "Очакову". Все эти суда и "Очаков" подняли красные флаги, после чего был поднят на "Очакове" сигнал: "Командую флотом. Шмидт". Потом Шмидт на миноносце "Свирепый" прошёл вдоль эскадры с криками "ура!"; с эскадры ответа не получил, подошёл к порту и освободил арестованных. В течение утра вооружённые команды из дивизии продолжали занимать мелкие суда, стоящие у порта без команд и где военной охраны не было. Во время обеда вооружённые партии на шлюпках с "Очакова" подошли к броненосцу "Пантелеймон", на котором не было оружия, и, захватив офицеров, свезли на "Очаков"“.

Офицеров с „Пантелеймона“ провели в салон командира крейсера, где во главе длинного стола восседал Шмидт в форме отставного капитана II ранга. За его спиной сидел сын. Речь Шмидта перед офицерами вошла в материалы судебного дела, причём он ничего не отвергал. Вот эта речь: „Обо мне говорят, будто я продался жидам. Я уже двадцать лет, как продался им, они мои друзья. Революционной деятельностью я занимаюсь давно: когда мне было 16 лет, у меня была уже тайная типография. Ни к какой партии я не принадлежу и живу своей головой. Здесь в Севастополе собраны лучшие революционные силы. Меня поддержит весь свет. Морозов жертвует на наше дело целые миллионы. Ялта даром снабжает меня провизией. Ни одна из обещанных свобод не осуществлена до сих пор… Теперь я решил действовать, опираясь на войска, флот и крепость, которые мне все верны. Я потребую от царя немедленного созыва Учредительного собрания. В случае отказа я отрежу Крым, пошлю своих сапёров построить батареи на Перекопском перешейке и отсюда, опираясь на Россию, которая меня поддержит всеобщей забастовкой, буду требовать — просить уже устал (?!) — выполнения своих условий от царя. Крымский полуостров образует в это время республику, где я буду президентом (!!!) и командующим Черноморским флотом и портами Чёрного моря. Царь мне нужен потому, что без него тёмная масса за мною не пойдёт. Мне мешают только казаки, поэтому я объявил, что за каждый удар казачьей нагайки я буду вешать по очереди одного из вас, моих заложников, которых у меня до ста человек (на самом деле заложников было 34 человека. — В.Ш.). Когда казаки мне будут выданы, то я заключу их в трюме "Очакова" и отвезу в Одессу, где будет устроен народный праздник“.

По требованию Шмидта офицеры перешли в кают-компанию, к дверям которой встали два часовых с винтовками. Здесь накрыли стол и дали офицерам по миске флотского борща. В конце обеда вошёл Шмидт.

— Сейчас городской патруль арестовал трёх моих человек. Я отправил требование — всех отпустить. До его выполнения я больше не буду вас кормить.

В начале четвёртого часа полевые орудия, установленные на берегу, открыли огонь по судам с красными флагами, стоявшим в Южной бухте, а также по шлюпкам с мятежниками. В ответ на „Очакове“ подняли сигнал: „Имею много пленных офицеров“.

Войдя в кают-компанию, Шмидт сказал:

— Господа, придётся всем вам вместе с нами принять смерть. Сейчас я узнал, что на фортах мои люди заменены людьми, верными государю, и что форты скоро откроют по нам огонь».

Тем временем деятельный Чухнин всё ещё не оставлял попыток на мирный исход дела. Он посылает к Шмидту парламентёра с предложением о сдаче. Тот убеждает восставших, что дело проиграно, но ещё можно спасти человеческие жизни. Да, их накажут, но кровь ещё не пролилась, а потому наказание будет не слишком строгим, особенно для общей массы матросов. На это Шмидт отвечает, сдаваться он не намерен, что будет вести переговоры только со своими однокашниками по Морскому корпусу. Чухнин принимает и это условие. К Шмидту тут же отправляются несколько его бывших соучеников-офицеров, в том числе и капитан 2-го ранга Сапсай, служивший некогда со Шмидтом на Сибирской флотилии и находившийся с ним в хороших отношениях. Но, едва вступив на палубу «Очакова», все однокашники сразу же объявляются заложниками, как и не успевшие покинуть крейсер очаковские офицеры, а также офицеры захваченные на ряде других кораблей. После этого Шмидт передаёт Чухнину, что после каждого выстрела по крейсеру он будет вешать на реях по офицеру (самим же офицерам Шмидт объявил, что он их просто-напросто уморит с голоду). Несмотря на это, Чухнин выдвигает новый ультиматум, на этот раз чтобы «Очаков» сдался в течение часа. Чухнин, вообще не хочет начинать бой, но общее командование верными правительству войсками осуществляет генерал Меллер-Закомельский, у которого весьма широкие полномочия. Генерал требует ускорить развязку. Над «Очаковым» Шмидт поднимает сигнал: «Имею много пленных офицеров». В 16.00 срок ультиматума истекает.

РАССТРЕЛ, «КОТОРОГО НЕ ЗНАЛА ИСТОРИЯ»

Стрелки часов неумолимо скользили по циферблату, и с каждой минутой становилось очевидней, что шансов на благополучный исход у восставших нет.

Чтобы хоть как-то отсрочить поражение, пытается атаковать торпедами верные правительству корабли миноносец «Свирепый». Однако миноносец был сразу взят под перекрёстный обстрел, загорелся и приткнулся к берегу. Командовавший им кондуктор Сиротенко и ещё несколько матросов были убиты. Сегодня документально установлено, что И. Сиротенко был убит во время обстрела миноносца «Свирепый». Это, впрочем, не мешает отдельным историкам время от времени рассказывать небылицы о некой жуткой казни мятежного квартирмейстера.

Уже хорошо известный нам историк Ю. Кардашёв пишет «Среди участников восстания ходили слухи о том, что его (Сиротенко. — В.Ш.) захватили в плен офицеры, связали, живым посадили в мешок и бросили в море. Мешок этот с трупом был выброшен волнами на берег…» Прямо история про Герасима и Муму. Грустно, когда человек, именующий себя учёным, переписывает в научном труде дешёвые слухи.

Одновременно с расстрелом «Свирепого» Шмидт распоряжается подвести к борту «Очакова» минный транспорт «Буг», который на тот момент был загружен тремя сотнями боевых мин, а это 1200 пудов пироксилина! Казалось бы, зачем? Да затем, чтобы с его помощью шантажировать Чухнина и обезопасить себя от обстрела эскадрой. По существу, заложником «красного лейтенанта» должен был стать весь Севастополь! Трудно себе даже представить, что бы случилось, если бы «красному лейтенанту» удалось исполнить свой замысел. В случае гигантского взрыва число погибших измерялось бы многими тысячами. Но этот замысел Шмидта, видимо, разгадал лейтенант Ставраки, приятель Шмидта в юности и сокурсник по Морскому училищу. Во всяком случае, именно с канонерской лодки, на которой служил однокашник Шмидта Ставраки, «Буг» был атакован. При первых же выстрелах революционные матросы минного транспорта попросту попрыгали за борт, кому охота рисковать жизнью на судне, чьи трюмы доверху забиты боевыми минами. Вырвавшимся из-под ареста офицерам «Буга» удалось быстро затопить свой корабль и лишить «красного лейтенанта» столь большого козыря.

В советское время честь затопления «Буга» стали вдруг ни с того ни с сего приписывать тем самым революционным матросам, которые при первом же выстреле дружно попрыгали за борт. Дескать, увидев, что транспорт атакован, они, боясь за жизни севастопольцев, и затопили своё судно. Что и говорить, герои! Вопрос в другом: зачем они вообще тогда вели минный транспорт к «Очакову»? Да для того и вели, чтобы взорвать его там и разнести в клочья тех же самых бедолаг-горожан!

Попытка увода «Буга» к «Очакову» переполнила чашу терпения командиров черноморских кораблей, и они без всякой команды свыше расстреливают миноносец «Свирепый», осуществлявший эту диверсионную акцию. Теперь всем очевидна подлость Шмидта и готовность во имя своих целей рискнуть жизнями тысяч ни в чём не повинных людей. После нескольких выстрелов горящий и неуправляемый миноносец приткнулся к берегу. Появились первые жертвы.

Одновременно перешедшие на сторону правительства армейские полки штурмуют флотские казармы. Там начинается паника, и казармы захватываются без всякого сопротивления. Начинаются массовые аресты.

В полдень 15 ноября Чухнин и прибывший в Севастополь с войсками по указанию Николая II генерал Меллер-Закомельский передали восставшим ультиматум: «Сдавайтесь!»

В 15 часов 19 минут по «Очакову» был произведён первый выстрел.

Впоследствии в отечественной исторической литературе утвердилось мнение о жесточайшем расстреле «Очакова». Главным автором этой версии выступил, естественно, сам Пётр Шмидт. По его словам, такого расстрела, которому подвергся «Очаков», не было во всей мировой истории! Ни много ни мало! Думается, если бы «красный лейтенант» не сбежал в своё время с идущей к Цусиме эскадры, он бы узнал, что такое настоящий артиллерийский обстрел, когда осыпаемые шквалом крупнокалиберных снарядов новейшие броненосцы в считанные минуты превращались в огромные костры, а затем переворачивались кверху днищем, погребая в себе тысячные команды. Увы, для ни разу не бывавшего в настоящем бою Шмидта весьма вялый обстрел крейсера вполне мог показаться небывалым! Как говорится, у страха глаза велики!

Вторым автором версии «небывалого по жестокости обстрела» был известный писатель Александр Куприн. Любая книга о восстании на «Очакове» всегда включает в себя рассказ-ужастик Куприна, который, кстати, сам ничего не видел: «На Графской пристани стояла сборная команда — надёжный сброд. На просьбу дать ялики для спасения людей они начали стрелять. Эта бессмысленная жестокость остаётся фактом: по катеру с ранеными, отвалившему от „Очакова“, стреляли картечью, бросавшихся вплавь расстреливали пулемётами, людей, карабкавшихся из воды на берег, солдаты приканчивали штыками. Цепь карательного отряда располагалась от Южной до Минной бухты. Несчастный крейсер, пронизываемый с четырёх сторон снарядами, большинство которых — в упор, содрогался своим огромным корпусом. Стоны и крики неслись отовсюду…»

Рассказ Куприна стал в нашей исторической литературе почти обязательным ритуалом. Что касается личности Куприна, то у меня, как у кадрового офицера, он не может вызывать никаких чувств, кроме брезгливости. Разумеется, что как писатель Куприн был талантлив. Однако как гражданин и офицер он был, мягко говоря, весьма непорядочен. Начав свою писательскую карьеру с того, что оплевал родное ему российское офицерство в тенденциозном и надуманном рассказе «Поединок», он затем в угоду конъюнктуре сочинил весьма красочную, но совершенно нереальную картину расстрела «Очакова», оболгав при этом вице-адмирала Чухнина, назвав его адмиралом, который «всегда входил в порты, имея на ноках мачт по несколько повешенных матросов»! Выдумать такое о российском адмирале можно только или имея больное воображение, или просто люто ненавидя свою страну.

Восставшего лейтенанта-демократа рьяно защищал своим пером демократ поручик. По существу, с лёгкой руки Куприна и началась травля Чухнина. Куприн, как и Эйзенштейн, при съёмках сцены выноса брезента для расстрела матросов «Потёмкина» перепутал век восемнадцатый с двадцатым! Разыгралось воображение! Попробовал бы Чухнин повесить на самом деле хотя бы одного матроса, он тут же лишился бы своих погон! Впоследствии Куприн извинялся, что, дескать, «несколько приукрасил» события в Севастополе. Вице-адмирал Чухнин, как известно, подал на писателя в суд за заведомую клевету и последний был изгнан из Севастополя с запрещением появляться там до конца жизни.

Вся дальнейшая жизнь Куприна — это подтверждение его беспринципности и всеядности. Как известно, в годы Гражданской войны Куприн поначалу просчитался в выборе стороны. Он верой и правдой служил в армии генерала Юденича и бодро шёл вместе с ней на Красный Питер, но прошло время и, будучи прощён Сталиным, Куприн вернулся из эмиграции и уже вовсю славил режим, против которого ещё не столь давно яростно сражался. Менялась конъюнктура, незамедлительно менялся и Куприн. Типичный жизненный путь истинного демократа! Закончил свой жизненный путь он вполне закономерно — законченным алкоголиком. Можно ли после всего этого доверять Куприну как документальному источнику?

Верить либералам и революционерам вообще очень сложно. Очень часто их воспоминания являлись следствием политической конъюнктуры, и ярлыки навешивались на исторических деятелей, исходя исключительно из неё. Вот типичный тому пример — личность адмирала Скрыдлова. Храбрец и Георгиевский кавалер, он наряду с этим отличался большой либеральностью и добротой к подчинённым. Скрыдлов дважды командовал Черноморским флотом. Первый раз до 1904 года, когда был назначен командующим Тихоокеанским флотом и выехал во Владивосток. После окончания Русско-японской войны и убийства Чухнина, он снова был назначен черноморским командующим. Что же пишут о нём революционеры?

Некто социалист И. Яхновский: «Зачастую в доме терпимости появлялся адмирал Скрыдлов, командующий Черноморским флотом, здоровался и, когда ему дружно отвечали, подзывал к себе по очереди и спрашивал: „Почему не идёшь в комнату с девушкой?“ Получив ответ: „Нет денег“, выдавал по тридцать копеек, добавляя: „Ступай“. После таких прогулок каждый раз молодых, цветущих, здоровых юношей по несколько человек отправляли в госпиталь для лечения от разных венерических болезней. Этот же адмирал Скрыдлов, если встречал гуляющего матроса на главных улицах Севастополя или на Приморском бульваре… при встрече бил толстой палкой, с которой он обыкновенно ходил».

Другой участник севастопольских событий 1905 года, Жительский, придерживается совершенно иного взгляда на личность Скрыдлова: «Адмирал Скрыдлов был главным командиром Черноморского флота до Чухнина, но за его либеральное и гуманное отношение к низам черноморского состава он скоро был смещён. Команда Скрыдлова любила. Я помню, во время восстания многие из товарищей, быть может, и слишком ошибочно, но допускали мысль, что если бы был Скрыдлов, то он стал бы во главе восставших войск. После суда, накануне отправки осуждённых на каторгу, Скрыдлов явился проститься с осуждёнными. Войдя в помещение, он поздоровался так: „Здорово, братцы. Я буду стараться облегчить вашу участь“, — и это обещание он выполнил, так как сроки наказания были сокращены в 1–3 раза и только благодаря его хлопотам. Я помню, в 1906 году черносотенная газета „Киевлянин“ по этому поводу писала: „Нужно как можно скорее убрать адмирала Скрыдлова, который каторжан называет "своими братьями". Это не главный командир, а революционер, который своим либеральным обращением разлагает Черноморский флот“».

Но вернёмся к расстрелу крейсера «Очаков». На самом деле никакого бешеного и беспощадного расстрела «Очакова» не было и в помине. Даже рассуждая логически, невозможно предположить, чтобы командование Черноморским флотом горело желанием обязательно уничтожить собственный новейший крейсер. Задача Чухнина была совершенно иной: заставить мятежников прекратить огонь и спустить флаг. Едва это было исполнено, как огонь был немедленно прекращён.

Очень любопытно описан повод начала обстрела «Очакова» уже знакомым читателю героем Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн генералом Д.И. Гурко, непосредственным участником событий. Вот что написал Д.И. Гурко о событиях в Севастополе в ноябре 1905 года:

«В мае в Одессу приехал генерал барон Меллер-Закамельский. Он был послан в Севастополь, где, по не совсем точным сведениям, взбунтовался весь флот и весь местный гарнизон. Барон Каульбарс предложил мне поступить в распоряжение барона Меллера, которого я хорошо знал по Варшаве. У него была оригинальная внешность: очень маленький рост и моложавое лицо, похожее на молодого розового вербного херувима. Согласно репутации у него был сильный характер, не соответствовавший его внешности. Прикомандирован я был к барону неофициально — официально Каульбарс мною распоряжаться не мог, так как в Одессе я находился для лечения от ран.

Барон Меллер тотчас отправился в Севастополь на пароходе „Пушкин“. Прибыв туда, он застал следующую картину: большая часть флота под командой лейтенанта Шмидта действительно взбунтовалась. Это было опасно в особенности потому, что в гавани стоял минный транспорт „Буг“, нагруженный минами. Количество мин на нём было таково, что в случае взрыва на воздух взлетели бы не только все находящиеся в порту суда, но и сам город Севастополь. Кроме того, взбунтовалась бригада 14-й пехотной дивизии. Правда, ко времени нашего приезда один из полков, не помню который, Люблинский или Житомирский, пришёл в порядок. Кроме того, взбунтовалась почти и вся крепостная артиллерия.

Хотя было около 10 вечера, барон Меллер с пристани отправился прямо в казармы, поднял полк по тревоге и обратился к нему со следующими словами:

— Вы пришли в порядок и сознали свою вину, но этого недостаточно, нужно ещё заслужить своё прощение. Если вы хорошо его заслужите, я буду просить Государя, чтобы он вам простил.

Полк дружно ответил:

— Постараемся, ваше сиятельство.

Офицеры сказали, что они за полк ручаются. Тогда Меллер приказал раздать нижним чинам боевые патроны и повёл полк в боевом порядке, при бое барабанов, к казармам другого полка бригады. Солдаты, узнав, что на них идут, с боевыми патронами, их однобригадники, тотчас связали трёх агитаторов евреев и выстроились на своём дворе, призвав своих офицеров, которых они перед тем выгнали. Меллер, поздоровавшись с полком, сказал ему приблизительно то же, что и предыдущему, и пошёл с обоими полками наводить порядок у артиллеристов. За ночь он это сделал без единого выстрела, и орудия — по большей части мортиры — были повёрнуты в сторону бухты. Утром их навели для залпа по „Очаков“ (в своих мемуарах Д.И. Гурко ошибочно именует крейсер „Георгием Победоносцем“. — В.Ш.).

Рано утром барон Меллер приказал всем начальникам отдельных частей собраться на Мичманском бульваре и объявил собравшимся, что он сейчас обстреляет залповым мортирным огнём „Очаков“ и, если нужно, его потопит. „Очаков“ стоял у пристани против разрушенных во время Крымской войны морских казарм. Он был отлично виден с бульвара в бинокль. Все его офицеры и некоторые другие морские офицеры находились связанными в его трюме. Потопление корабля означало их гибель. В это время на „Очакове“ взвились сигнальные флаги. Сигнальщик их принял:

— Если береговые батареи будут стрелять по „Очакову“, то за каждый выстрел будут повешены два офицера.

Тотчас вывели на палубу двух офицеров со связанными руками. Они были поставлены на мостик с отстёгнутыми поручнями, на шее у каждого была петля, прикреплённая к рее, за каждым офицером стоял матрос, которому достаточно было его только толкнуть, чтобы он повис бы за бортом на петле. Это на всех произвело удручающее впечатление Адмирал Чухнин обратился к генералу барону Меллеру и сказал:

— Ваше превосходительство, пожалейте флот…

— Ваше превосходительство, не мешайте мне исполнять мой долг, — и, обращаясь к артиллерийскому адъютанту, спросил: — Всё ли готово для залпа?

— Так точно, всё!

Меллер скомандовал: „Залп“. Взвился флаг. Многие офицеры отвернулись, у других текли слёзы. Раздался залп. Снаряды упали на броневую палубу крейсера. В одну секунду она оказалась пустой, на палубе остались только стоять два офицера с петлями на шее…»

В воспоминаниях генерала Гурко потрясает прежде всего «другая» правда о заложниках офицерах. Вначале Шмидт пытался, как мы уже знаем, сделать своими заложниками всех горожан, когда пытался подогнать к борту «Очакова» минный транспорт. Когда же это зверство ему не удалось, он решает перевешать всех захваченных (заметим, даже не расстрелять!) офицеров, причём даже тех, кто прибыли к нему как парламентёры.

На протяжении многих лет историки всячески обходят стороной этот «щекотливый» момент восстания, оговариваясь, что «романтичный лейтенант», дескать, вовсе не собирался никого убивать, а грозился так, понарошку. Нет! На самом деле Шмидт, угрожая убивать обманом захваченных им людей, вовсе не шутил. Офицеров-заложников действительно должны были партиями публично вешать на виду у всего Севастополя. При этом в истории вешателем почему-то остался вовсе не Шмидт, а адмирал Чухнин, который никого не вешал.

Но Шмидту не повезло в другом. Случилась незадача, он так и не успел никого вздёрнуть! Гурко ясно пишет, что именно вывод на казнь офицеров и послужил поводом для начала обстрела «Очакова». Это вполне логично, ибо в такой ситуации и Меллеру-Закомельскому и Чухнину уже иного выхода просто не оставалось. Грохнул залп, и перепуганные палачи разбежались, оставив свои жертвы на произвол судьбы…

Мы уже цитировали многозначительное признание Шмидта из письма к Е.А. Тилло: «…Я кляну своих товарищей, порою просто ненавижу их». В данном случае следует признать, в письме «красный лейтенант» не кривил душой Своих товарищей он действительно ненавидел и готов был с явным удовольствием отдать на заклание наступающей революции.

Начав приготовление к казни, Шмидт перешёл черту всякой человечности. Кто возразит обратное? С кем вообще можно сравнить человека, начавшего публично казнить заложников, причём тех, кто ещё вчера были его сослуживцами и друзьями? А потому все дальнейшие рассуждения о гуманности и демократичности, революционности и романтизме применительно к Шмидту — это просто кощунство по отношению к тем невинным людям, которых он фактически готовил к закланию, кощунство по отношению к так насаждаемым сегодня общечеловеческим ценностям. Впрочем, каждый сам волен составить мнение о том, гуманно или нет взрывать целый город и вешать невинных людей…

Итак, первый артиллерийский залп ноябрьской трагедии прозвучал. Что же произошло дальше?

Чем же ответил на это храбрый Шмидт, как он сражался с врагами? А никак! Как явствует из документов, «Очаков» ответного огня почти не вёл, с него ответили всего несколькими выстрелами и не добились ни одного попадания. Всё командование Шмидтом во время боя свелось лишь к одной напыщенной фразе: «Комендорам к орудиям!» После этого он вообще утратил какой-либо контроль над ситуацией. Дело в том, что на мятежном крейсере с первой минуты боя началась паника. Пожары никто не тушил, а пробоины никто не заделывал. Как боевой командир Шмидт показался себя полным ничтожеством. Вполне возможно, что у него снова начался очередной припадок. Факт полного безначалия на «Очакове» подтверждают все без исключения участники восстания.

Ещё раз вернёмся к воспоминаниям генерала Гурко: «Меллер скомандовал: „Готовиться ко второму залпу“. На сигнальной мачте взвился флаг. Но давать залп не пришлось… Бунт кончился».

Извините, но столь быстро завершение событий никак не тянет не то что на настоящий бой, но даже на сколько-нибудь достойную перестрелку.

Возникает впечатление, что команда «Очакова» вообще в своём большинстве только и ждала первых выстрелов, чтобы разбежаться. Да и то, какого чёрта им было умирать за бредни бьющегося в эпилепсии малознакомого лейтенанта!

Согласно официальным отчётам о событиях того дня, по крейсеру было сделано всего шесть залпов. Вполне возможно, что выделенные для ведения огня орудия сделали всего по одному выстрелу, то есть всего шесть выстрелов, которые генерал Гурко и считает одним полноценным залпом, говоря, что второго выстрела орудиям по «Очакову» не потребовалось. При этом делались они с достаточно большим интервалом, так как общее время обстрела заняло двадцать пять минут.

Почему это делалось? Ответить на этот вопрос несложно. Если бы по «Очакову» был открыт беглый огонь, то остановить его именно в момент сдачи крейсера было бы просто невозможно. А это неминуемо привело бы к лишним жертвам, тяжёлым повреждениям, а то и вовсе к потере новейшего крейсера. А так делался одиночный выстрел, после чего Меллер-Закомельский с Чухниным наблюдали за «Очаковым»: одумались или нет? Нет! Ещё выстрел. Снова нет! Через несколько минут следующий. Наконец, после шестого над мятежным крейсером взвился белый флаг, и стрельба была немедленно прекращена.

Кроме этого трудно предположить, что расстреливаемый в упор 305-миллиметровыми снарядами неподвижный бронепалубный крейсер вообще мог остаться на плаву, ведь для его уничтожения хватило бы всего двух-трёх попаданий, причём промахнуться с дистанции в три–пять кабельтовых по столь большой и неподвижной цели было просто невозможно. Документы показывают, что огонь вёлся прежде всего орудиями малого калибра, с тем чтобы ни в коем случае не пробить броневой пояс «Очакова», то есть не поразить его жизненно важные отсеки.

Историкам кораблестроения хорошо известна схема повреждений «Очакова». Последний раз она была напечатана в книге Р. Мельникова «Крейсер „Очаков“» (Ленинград, Судостроение, 1996). Не надо быть большим специалистом, чтобы увидеть по схеме, что крейсер вообще не получил попаданий крупнокалиберными снарядами. В отчёте по итогам обстрела говорится, что одно попадание 10-дюймового снаряда в крейсер якобы всё же наблюдали. Однако согласно схеме все пробоины сосредоточены в районе верхней палубы и весьма малы по размерам. Это доказывает, что на поражение стреляла только мелкокалиберная артиллерия. Тяжёлые орудия создавали скорее всего психологический фон, пугая громом своих пушек восставших. Береговая артиллерия стреляла шрапнелью, кроме этого, вёлся ещё огонь и из винтовок. Эта стрельба могла принести вред только людям, находящимся вне укрытий на верхней палубе. Помимо этого часть комендоров с броненосцев вообще стреляла мимо цели. Их неразорвавшиеся снаряды потом находили далеко на берегу. В ходе обстрела «Очакова», у крейсера пострадали прежде всего надстройки. Начавшийся к концу обстрела пожар был вызван детонацией боевых зарядов в кормовом погребе 152-мм снарядов. Лучшим доказательством не слишком больших повреждений «Очакова» служит тот факт, что после окончания восстания корабль даже не отправляли на ремонт в Николаев. А ограничились местным ремонтом крейсера на куда менее мощном Севастопольском судоремонтном заводе.

Из исторического исследования Б.В. Заболотских:

«Первыми начали стрельбу орудия, расположившиеся перед Михайловской батареей, и потопили шлюпку с матросами, направлявшуюся к „Очакову“. В ответ заговорили орудия крейсера. Тут же пришла в действие береговая артиллерия и артиллерия некоторых судов. „Очаков“ содрогался от попадавших в него снарядов. Миноносец „Свирепый“ попробовал произвести атаку на стрелявшие корабли, но, встреченный сильным огнём с крейсеров „Капитан Сакен“, „Память Меркурия“ и броненосца „Ростислав“, вышел из строя. Под огнём оказались также два номерных миноносца, один из них был потоплен…

В самом начале боя в кочегарное отделение попал крупный снаряд и вызвал пожар. Другой образовал пробоину ниже ватерлинии. Во внутренние помещения хлынула вода. Среди матросов началась паника, многие бросались за борт. Часовые, сторожившие пленников, оставили свой пост. Ожидая, что вот-вот крейсер взорвётся, офицеры бросились из кают-компании наверх. На палубе их глазам открылась страшная картина: всюду лежали убитые и раненые. Над головой со свистом проносились снаряды. Офицеры спустили красный флаг и подняли вместо него белую скатерть, предусмотрительно захваченную из кают-компании. И лишь после этого обстрел крейсера прекратился».

Насчёт потерь среди очаковцев существуют самые различные предположения. Дело в том, что никто не вёл учёта количества людей на борту. Скорее всего потери были весьма небольшими. Раненых было: тяжело и средне раненных — 29, легко раненных — 32, обожжённых — 19, озноблённых — 6. На «Очакове» обнаружено 15 трупов, ещё несколько трупов было найдено в воде. Учитывая, что во время начала обстрела на борту «Очакова» находилось до восьмисот человек (команда самого «Очакова», освобождённые потёмкинцы, матросы с других кораблей, гражданские лица, офицеры-заложники), то убитые и раненые составляли не более 10%. Эти цифры примерно подтверждают и официальные документы следствия. Что касается Чухнина, то едва был прекращён обстрел крейсера, он немедленно направил к нему баркасы и катера, на которых все остававшиеся к тому времени на борту люди были свезены на берег, а раненые отправлены в госпиталь. Всего же за время ноябрьского мятежа в Севастополе погибло 150 человек. Обычно, лукавя, эту цифру приводят как количество погибших восставших. На самом же деле это общая цифра погибших с двух сторон. Что касается мятежников, то на самом деле их погибло 95 человек, из которых, как мы знаем, всего лишь 15 на «Очакове».

А теперь зададимся вполне закономерным вопросом: как должен был поступить в создавшейся ситуации Пётр Шмидт? Как честный человек, спровоцировавший сотни людей на военную акцию и возглавивший их, обещавший всем им спасение, как человек, на чьей совести была упущенная возможность по перелому хода восстания, он, видимо, должен был до конца оставаться на борту горящего крейсера и погибнуть на нём. По крайней мере, это был бы настоящий офицерский поступок! Такое поведение Шмидта было бы, казалось, весьма логичным, ибо он всегда и везде кричал на митингах, что только и мечтает, как бы умереть за свободу. И вот, казалось бы, судьба дала ему этот, давно просимый им, шанс. Но одно дело митинговая демагогия, и совсем иное — настоящий бой. Кроме этого та же «цусимская история» однозначно говорит, что под огонь Шмидт подставлять себя не привык.

Для примера здесь, видимо, будет уместно привести воспоминания одного из участников печально знаменитого Цусимского сражения о последних минутах броненосца «Император Александр Третий»: «…Броненосец уже так близок к нам, что можно рассмотреть отдельные фигуры; крен его всё увеличивается, на поднявшемся борту чернеют люди, а на мостике в величественно-покойной позе, опершись руками на поручни, стоят два офицера; в это время с правого борта вспыхивает огонь, раздаётся выстрел, момент — броненосец, перевёртывается, люди скользят вниз по его поднявшемуся борту, и вот гигант лежит вверх килем… а винты продолжают вертеться, ещё немного — и всё скрывается под водой…»

А вот последние минуты флагманского броненосца российской эскадры «Князь Суворов». К гибнущему кораблю под неприятельским обстрелом чудом прорвался миноносец «Буйный», но оставшиеся в живых офицеры броненосца решили остаться на нём до конца вместе со своими матросами. Видя со стороны, что гибель «Суворова» неизбежна, командир миноносца капитан 2-го ранга Коломейцев предложил офицерам «Суворова» перейти к нему с остатками команды и добить броненосец торпедой. Принявший командование кораблём вместо убитого командира лейтенант Богданов отказался. Ещё два оставшихся к этому времени офицера, лейтенант Вырубов и прапорщик Курсель, поступают так же. «Отходите скорее! Отваливайте!..» — кричал Богданов, перевесившись за борт и грозя кулаком Коломейцеву. Со среза что-то кричал, размахивая фуражкой, Курсель. Позади носовой 6-дюймовой башни был виден лейтенант Вырубов, высунувшийся в пушечный порт и тоже что-то кричавший. Матросы, выбравшиеся на срез и выглядывавшие из портов батареи, махали бескозырками. Жить всем им оставались какие-то минуты. Под прощальные крики «ура», нёсшиеся с «Суворова», Коломейцев ушёл в сторону от осыпаемого снарядами погибающего броненосца.

Офицеры «Александра Третьего», офицеры «Суворова»… Они не произносили выспренних речей на митингах, не клянясь публично принять смерть за Россию, но когда пробил их час, они приняли её и приняли достойно, как и положено русским офицерам.

Ну а что же Шмидт? Кто мешал ему, стоя на мостике «Очакова», достойно встретить свой смертный час? Спровоцировав людей на бой и не сумев возглавить их в этом бою, он должен был по крайней мере достойно умереть вместе со своими матросами, как сделали это лейтенанты Богданов, Вырубов и прапорщик Курсель. Мог бы, но не сделал.

ИЗ «АДМИРАЛОВ» В «КОЧЕГАРЫ»

Чем же на самом деле занимался Шмидт в течение скоротечного артиллерийского боя на крейсере, что делал после того, как бой, едва начавшись, прекратился? Поразительно, но в этот «звёздный миг» своей жизни, о котором он якобы мечтал всю жизнь, Шмидт поступает точно так же, как он уже поступал раньше, сбегая с идущего в бой «Иртыша». Он снова самым постыдным образом дезертирует, на этот раз уже с «Очакова».

Ещё до начала обстрела, предвидя неблагоприятное развитие событий, Шмидт приказал приготовить себе с тыльного борта «Очакова» миноносец № 270 с полным запасом угля и воды. Едва борт крейсера начал содрогаться от первых попаданий, Шмидт со своим шестнадцатилетним сыном, пользуясь всеобщей неразберихой первым (и это доказано документально!) покинул обстреливаемый корабль, бросив на произвол судьбы сотни и сотни поверивших ему людей.

Дезертировав самым бесстыдным образом в очередной раз, Шмидт впоследствии так оправдывает свой поступок: «Мне часто думается, что Россия не позволит меня предать смертной казни… Я пойду на смерть спокойно и радостно, как спокойно и радостно стоял на „Очакове“ под небывалым в истории войн градом артиллерийского огня. Я покинул „Очаков“ тогда, когда его охватил пожар, и на нём нечего было уже делать, некого было удерживать от панического страха, некого было успокаивать. Странные люди! Как они все боятся смерти (?!). Я много говорил им, что нам смерть не страшна, потому, что с нами „правда“. Но они не чувствовали этого так глубоко, как я, а потому и дали овладеть собой животным страху смерти…» Перед нами не запись, сделанная нормальным человеком, а какой-то поток сознания психически больного человека. Нормальному человеку трудно представить, как мог Шмидт столь беспардонно расхваливать себя и своё очередное бегство и при этом одновременно столь цинично отзываться о людях, пошедших за ним и погибших из-за его амбиций.

Итак, Шмидт спустился в миноносец и, бросив на произвол судьбы «Очаков» со всей его погибающей командой, на полном ходу попытался вырваться из Севастопольской бухты, держа курс в открытое море. Существует мнение, что Шмидт хотел уйти в Турцию. Едва миноносец отошёл от борта горящего крейсера, как на «Ростиславе» подняли сигнал: «Следовать под корму адмирала». Таким образом, Шмидту предлагали, в какой уже раз, не подвергая более риску человеческие жизни, сдаться. Но «красный лейтенант» сигналу не внял. Миноносец дал полный ход и помчался на выход из бухты. После этого по нему прозвучало несколько точных выстрелов. Остановлен повреждённый миноносец был брандвахтенным судном напротив Приморского бульвара. Сам Шмидт на допросах утверждал, что ему надо было для чего-то попасть в Артиллерийскую бухту. Однако последнее вызывает известное сомнение. Берега Артиллерийской бухты были к этому времени уже заняты верными правительству войсками, и Шмидт об этом был прекрасно осведомлён. Если он шёл туда, значит, бросив «Очаков», он шёл сдаваться? Но с таким же успехом он мог сдаться и «Ростиславу».

Если взглянуть на дислокацию кораблей в Севастопольской бухте на момент боя и маневрирования Шмидта на миноносце № 270, то «турецкий план» побега выглядит достаточно вероятным. Для этого ему надо было просто вырваться из Севастопольской бухты, причём сделать это, двигаясь именно вдоль Приморского бульвара и Артиллерийской бухты, подальше от орудий Константиновского равелина, скрываясь за дымом расстреливаемых кораблей. Выскочив из бухты, быстроходному кораблю было легко затеряться в просторах Чёрного моря. Там миноносец можно было искать с таким же успехом, как искать иголку в стоге сена.

Едва Шмидт бежал с «Очакова», как часовые, сторожившие заложников, сразу же бросились их расстреливать. Был ли на это приказ Шмидта, доказать на суде не удалось. Однако кто, как не Шмидт, руководил захватом заложников, а затем всё время грозился их казнить! Кроме этого уже перед самым началом боя Шмидт зашёл к заложникам и с явным пафосом заявил им: «Иду принять смерть вместе с вами!» Смысл фразы звучит весьма двояко. Во время расстрела был убит кондуктор Журавкин, тяжело ранен капитан 1-го ранга Матюхин и ещё два офицера. Однако офицерам всё же удалось воспользоваться паникой и полной деморализацией команды, вырваться наружу, спустить красный флаг и поднять вместо него белую скатерть. При этом подавляющая часть команды им в этом не только не препятствовала, а, наоборот, даже с видимым удовольствием исполняла их приказания. Брошенные на произвол судьбы «красным лейтенантом» и попавшие под обстрел, люди сразу же стали дисциплинированными и исполнительными. Едва над мачтой мятежного крейсера был поднят белый флаг, обстрел «Очакова» был немедленно прекращён.

Что касается Шмидта, то надо отдать ему должное: план побега бы продуман и организован блестяще, «Красный лейтенант» не учёл только меткости стрельбы черноморских артиллеристов. Думается, что у Шмидта всё бы получилось, но в самый последний момент миноносец был повреждён точным выстрелом с броненосца «Ростислав» (при этом ни один человек на его борту не был даже ранен!), а затем и перехвачен брандвахтенным судном. При этом Шмидт даже не пытался сопротивляться, хотя на миноносце имелись самодвижущие мины (торпеды) и мелкокалиберные орудия. В отчаянную атаку на броненосцы мог выходить кондуктор Сиротенко на «Свирепом», но лейтенант Шмидт на подобное способен явно не был. «Красный лейтенант» к этому времени вообще, видимо, утратил всякую волю и находился в полной прострации. При первичном осмотре катера Шмидта, впрочем, не нашли, но затем он был извлечён из-под металлических палубных настилов-паёлов, где самым постыдным образом прятался. На неудавшемся командующем была уже матросская роба, и он пытался выдавать себя за ничего не понимающего кочегара. Однако, несмотря на эти ухищрения, Шмидт был сразу же опознан. Пленника немедленно доставили на Графскую пристань. Существует устойчивое убеждение, что там морские офицеры публично надавали ему пощёчин. Но это не соответствует истине. Лейтенант Ф. Карказ «лишь размахивал кулаками перед лицом Шмидта, что признаёт и сам „красный лейтенант“». Карказа за это расстреляют в 1918 году. Дело в том, что, помимо всего прочего, офицеры Черноморского флота были возмущены тем, что отставной лейтенант самовольно нацепил на себя никогда ему не принадлежащие погоны капитана 2-го ранга, а кроме этого собирался поднять на своём корабле и вице-адмиральский флаг!

Из столичных газет: «Севастополь — Санкт-Петербург. Командиру корпуса жандармов. Копия департаменту полиции. Сего 15 ноября, 3 ч. 20 м. дня, начался артиллерийский бой десяти мятежных судов и засевших в казармах матросов с оставшимися верными судами эскадры, полевой батареей, сухопутными войсками. В 5 ч. 30 м. бой окончен. Бунтовавшие суда сдались. Их предводитель отставной лейтенант Шмидт арестован… Ротмистр Васильев».

Вот как историк отечественного флота Б.В. Заболотских описывает последующие события:

«В донесении командующего войсками Одесского округа генерала Каульбарса, посланном в Петербург, события освещались следующим образом: „"Очаков", едва успев сделать шесть выстрелов, поднял белый флаг. Эскадра прекратила стрельбу, на "Очакове" начался пожар. Посланы были шлюпки для перевозки раненых и спасения людей. Шмидт, переодевшись матросом, бежал, но был схвачен. Когда началась стрельба, минный транспорт "Буг" стоял в Южной бухте и имел 300 боевых мин: опасаясь взрыва, сам затопил себя. Капитан 2-го ранга Славочинский, находившийся при командире 7-го корпуса, поехал на транспорт, но по дороге был тяжело ранен. В то время как шла стрельба по "Очакову", полевые батареи обстреливали флотские команды, оттуда отвечали огнём. Число раненых пока не выяснено. "Очаков" продолжает гореть. Пожар потушить нельзя. Только что получена телеграмма от начальника штаба Черноморского флота капитана 1-го ранга Бергеля, что ночью около 1500 человек сдались с 10 пулемётами Брестскому полку и казармы заняты войсками“.

Через некоторое время от генерала Каульбарса поступила новая телеграмма: „Казармы, в которых находились мятежники, окончательно заняты войсками к 6 часам утра 16 ноября; всех сдавшихся и снятых с "Очакова" — до двух тысяч человек, среди которых большое число подлежащих увольнению в запас… Считавшийся утонувшим номерной миноносец найден у берега; на "Очакове" пожар прекратился, он остался на воде, внутренность выгорела. В городе Севастополе спокойно“.

Бирилёв повёз эту телеграмму в Царское Село.

— Каковы потери среди офицеров флота? — поинтересовался император.

— Кроме раненого контр-адмирала Писаревского, умершего от ран капитана 2-го ранга Славочинского и легкораненого капитана 1-го ранга Матюхина, никто из офицеров не пострадал.

Николай Второй сказал с укором:

— Однако Ваши распоряжения, Алексей Алексеевич, не внесли умиротворения в среду черноморских моряков. Что теперь думаете предпринять?

— Государь, рассматривая историю недавних матросских возмущений, нетрудно заметить, что они обыкновенно поднимались сравнительно небольшой группою единомышленников, людей отчаянных и неразборчивых в средствах. Эти тесно сплочённые люди низвергали власть офицеров, захватывали в свои руки судно и затем терроризировали массу матросов, в значительной своей части вовсе не помышлявших бунтовать… Будь у командира „Потёмкина“ отряд из нескольких десятков верных долгу людей, то горсть бунтовщиков встретила бы отпор уже в самом начале — и бунта бы не произошло… Как мне кажется, на наших судах должны быть особые отряды морской пехоты. Я думаю, армия согласится выделить флоту для этой цели несколько тысяч солдат. Командовать этими отрядами, распределёнными по крупным судам, будут особо доверенные офицеры.

— Не вызовет ли появление этих отрядов на кораблях очередных волнений среди матросов?

— Отряды морской пехоты — мера временная. Когда ныне взбудораженная матросская масса наконец успокоится, вновь проникнется чувством воинского долга, станет действительно надёжной опорой государства, тогда можно будет их упразднить. А теперь я просто не вижу, как ещё охранить Андреевский флаг!

Не ответив ни „да“ ни „нет“, Николай Второй через некоторое время осведомился о судьбе офицеров, находившихся заложниками на „Очакове“.

— Мятежники высадили их на берег. Так что здесь всё благополучно.

— А каковы потери среди населения и солдат: много ли убитых и раненых?

— Среди населения пострадавших немного: у одной женщины осколком перебита нога, у одного мужчины оторвано ухо. А вот среди солдат, штурмовавших казармы, очень много убитых и раненых. В основном — от снарядов с „Очакова“, стрелявшего по ним перекидным огнём через город».

Что касается пленённого Шмидта, то его разместили на броненосце «Ростислав». О нескольких часах своего пребывания там Шмидт оставил весьма подробные воспоминания. Читая их, просто невозможно не понять, что написаны они человеком с явно ненормальной психикой. Шмидт подробнейшим образом описывает, кто, что и когда ему говорил, какое нехорошее было выражение глаз у говоривших с ним офицеров. Шмидт сильно возмущается, что ему не дали сразу же вымыть перемазанное углём лицо и руки, не напоили сразу же горячим чаем… не пригласили отобедать в кают-компанию, не переодели в чистую одежду, отобрали папиросы и спички, не дали сыну подушку и т.д. и т.п. Только что сам вешал офицеров, а тут требует от них же к себе горячий чай!

Однако Шмидт всё же признаёт, что по его требованию с сожжённого (!) «Очакова» ему всё же позднее привезли чистую одежду (как после этого поверить в то, что крейсер был полностью сожжён!). Затем Шмидту разрешили умыться, и накормили. Обо всём этом «красный лейтенант» пишет с чисто немецкой педантичностью, однако при этом ни словом не упоминает о десятках только что погибших по его воле людей, словно их никогда не существовало. Шмидт занят исключительно своей особой. Один из офицеров Черноморского флота вспоминает, что когда Шмидта привезли на броненосец «Ростислав», то матросы броненосца, взбешённые предательством «красного лейтенанта» по отношению к их собратьям, брошенным на «Очакове», хотели его расстрелять. Спасло Шмидта только вмешательство офицеров.

Любопытный нюанс. Когда Шмидта арестовали, на его севастопольской квартире был произведён обыск. К удивлению жандармов, большая часть личной библиотеки «красного лейтенанта» была посвящена женщинам, немалую её долю составляла порнографическая и гинекологическая литература… Разумеется, историки несколько облагородили увлечение своего героя. Так, к примеру, один из биографов Шмидта 40-х годов XX века, Г.К. Данилевский, писал о явно нездоровом увлечении «красного лейтенанта» гинекологией и вообще женскими вопросами: «Многочисленные выписки высказываний о женщине Канта, Шекспира, Мильтона, Карлейля и других авторов говорят о том, что книги читались с карандашом в руках». Впрочем, может быть, и на самом деле не всегда легко провести грань между борьбой за женскую эмансипацию и нездоровым увлечением женскими болезнями?

Отмечу ещё один факт, который по странной случайности так и остался вне поля зрения наших историков. Лейтенант Шмидт несколько месяцев, пусть формально, но всё же командовал миноносцем № 253. Казалось бы, что команда этого миноносца должна была первой пойти за своим революционным командиром. Однако этого так и не произошло. Миноносец № 253 остался верен присяге и не участвовал ни в июньских событиях в Одессе, хотя и находился тогда совсем рядом, ни в ноябрьском восстании в Севастополе, хотя к этому времени корабль перешёл туда на зимовку. Возникает вопрос: почему? Ответ, думается, прост: команда слишком хорошо знала своего «странного» командира, чтобы верить его словам и идти умирать за его амбиции.

А какова была реакция рядовых севастопольцев на события, связанные со Шмидтом, и на самого нашего героя? Снова обратимся к воспоминаниям сестры Петра Петровича Анны Шмидт: «Я вспоминаю то, что слышала тогда в этом родственном доме только потому, что всё, что я слышала там, ярко передаёт злостную клевету, которая плелась тогда в определённых кругах Севастополя после победы над „мятежниками“. Эта клевета носилась тогда по Севастополю и в этой среде ненавистничества повторялась и дополнялась врагами лейтенанта Шмидта с одной целью — повредить ему и его товарищам и вызвать погром. Тётушка вздыхала, вспоминала часто бога и говорила: „Он будет освобождён: жиды с Зусманом и Бродским во главе, уже собрали деньги, чтобы устроить ему бегство… И посадили его на Херсонесскую гауптвахту, чтобы легче освободить… Вот Фельдмана украли оттуда и его украдут… Уже собрали для него массу денег… Он хотел взорвать город пироксилином… Все его проклинают…“»

Замечательное признание! Во-первых, сестра Шмидта признаёт, что горожане желают мстить за восстание именно евреям, собираясь устроить погром. Но почему именно им? Видимо, не без основания. Во-вторых, еврейские боевики активно собирают деньги у населения, скорее всего именно у еврейской его части, для Шмидта. Относительно побега вопрос спорный, хотя не исключается и это, но более вероятно, что большие деньги были нужны на хороших адвокатов. При этом тётушка Шмидта говорит не голословно, а приводит конкретные фамилии известных в городе людей, кто этим вопросом занимается. Что же касается попытки взорвать Шмидтом город пироксилином, то родная тётя мятежного лейтенанта не слишком далека от истины, если вспомнить историю с минным транспортом «Буг». Ну а последняя фраза: «…все его проклинают», исчерпывающе говорит об истинном отношении горожан к руководителю мятежа.

АРЕСТ, СУД, КАЗНЬ

Арестованного Шмидта отвезли в Очаков. Любопытно, что перевозили «красного лейтенанта» на пароходе «Диана», который он в своё время посадил на камни острова Мён. Только в Очакове, в небольшой и изолированной от внешнего мира морской крепости, можно было избежать нападения террористов, которые в те дни публично грозились совершить налёт и освободить своего героя.

Вечером 19 ноября к крепости Очаков, расположенной на острове в Днепровско-Бугском лимане, подошёл военный транспорт «Дунай» с приспущенным на мачте чёрным флагом — знак того, что на борту судна имеются больные чумой. Семафором капитан потребовал присылки катера. Когда катер прибыл, с транспорта свели лейтенанта Шмидта, следом за ним сошёл его сын. Арестантов под усиленным конвоем перевезли на берег и посадили в угловой, «чумный», каземат крепости. Затем был громкий судебный процесс и расстрел на пустынном острове Березань.

Практически одновременно с событиями в Севастополе в октябре 1905 года начались беспорядки и в Кронштадте. Как всегда, началось с того, что провокаторы-революционеры стали призывать матросов не верить манифесту императора, который никогда не даст им подлинной свободы. Что понималось под словами «подлинная свобода», так и осталось неизвестным. От социал-демократов в Кронштадте руководил Дубровинский, который по задумке ЦК должен был возглавить мятеж. Одновременно ЦК партии эсеров выдвинуло своих вождей намечающегося мятежа. 23 октября революционеры собрали матросов на митинг в манеже.

Однако, несмотря на все попытки призвать матросов к свержению существующего строя, те выдвинули свои претензии к власти. Из этих требований самой радикальной была просьба отменить артельное питание из одного бака и выдать каждому матросу отдельную миску. 26 октября солдаты крепостной роты, подстрекаемые революционерами, что отныне полная свобода и всем всё можно, отказались идти на плановые работы. Солдат арестовали и отправили в форт «Павел». Немедленно по кронштадтским частям был пущен слух, что арестованные будут тайно расстреляны. Матросы 7-го и 4-го флотских экипажей захватили винтовки и отправились освобождать арестованных. Остальные экипажи удалось удержать в казармах. Но вырвавшись на улицу из казарм, матросы сразу же забыли о том, ради чего они схватили винтовки, и кинулись грабить винные магазины, офицерское собрание и дома офицеров. Верные правительству солдаты Енисейского, Иркутского и Омского полков, как могли, отбивали атаки мародёров. К вечеру пожары, а за ними и погромы распространились уже по всему городу. Пьяные матросы и местный люмпен врывались в магазины, питейные заведения и частные квартиры. То и дело между погромщиками вспыхивали драки, заканчивающиеся чьей-то смертью. Тем временем в Кронштадт прибыли гвардейские полки. Началась зачистка города. Никакого сопротивления оказано не было, пьяные матросы просто разбегались, а когда бежать было некуда, сдавались. Изъятием оружия руководил будущий известный полководец Первой мировой войны, а тогда командир Павловского полка генерал Щербачёв. В течение дня все погромщики были переловлены и арестованы, социал-демократы и эсеры предусмотрительно покинули город.

Под арест попали несколько тысяч матросов и около восьми сотен солдат. После протрезвления наступило раскаяние. Офицер Петербургского военного округа А. Богаевский в своём рапорте написал: «Водка спасла Кронштадт». Раздосадованный же таким оборотом дела В.И. Ленин из заграницы поспешил откреститься от пьяного погрома, назвав его «Кронштадтской гнусной проделкой».

Необходимо отметить, что в советское время историки всеми силами старались переложить вину кронштадтских погромов на каких-то мифических черносотенцев (им-то зачем было громить квартиры офицеров?), на полицию и даже на… священников. Чего стоит, к примеру, перл уже известного нам историка Ю. Кардашёва: «Погромщикам помог протоиерей местного Андреевского собора Иоанн Кронштадтский — отъявленный мракобес (?!), черносотенец, член „Союза русского народа“. Приехавшие к нему со всех концов России богомольцы, среди которых было немало уголовников (?!) и тёмных элементов (?!), были собраны для участия в погроме и грабеже…» И это пишется о великом духовнике русского народа, о святом, обо всей православной пастве! Поистине с больной головы, да на здоровую…

Наказания за пьяный погром были, однако, весьма снисходительны: 9 человек были осуждены к различным срокам каторги, 67 к дисциплинарным батальонам, а 84 вообще оправданы.

Несмотря на то, что восстание в Севастополе было куда более массовым и опасным, чем в Кронштадте, большинство его участников (разумеется, не организаторов) отделались лишь лёгким испугом. Вот что пишет по этому вопросу в своих воспоминаниях уже цитированный нами генерал Д.И. Гурко: «Через два или три дня Меллер (генерал Меллер-Закомельский. — В.Ш.) на „Пушкине“ отправился в Одессу. В трюме „Пушкина“ находились зачинщики бунта. Я пошёл на них посмотреть. Они были разделены на три категории. Первая, наиболее виноватая, состояла почти вся из штрафных. Они угрюмо молчали. Поглядев на них, я решил, что их можно только повесить. Они и сами этого ожидали. Их было немного, всего 17 и 3 штатских агитатора. Во второй категории народ был разнокалиберный. Были некоторые штрафные, но были и честные матросские. В третьей категории, по-моему, оказались только попавшие в бунт по недоразумению. Они все ревели, как белуги, хватали за фалды и кричали о своей невиновности. Мы их высадили в крепости Очакове. Там всех свели в общую камеру… Дело это разбиралось около года, и всех их отправили дослуживать свой срок в пехотные полки».

О свирепости и злонамеренности членов военно-морского суда, разбиравшихся в деяниях «красного лейтенанта», написано немало. При этом историки всегда упорно замалчивают персональный состав этого суда и делают это совсем не зря! Дело в том, что в состав суда включили наиболее авторитетных и боевых офицеров флота, в большинстве своём участников только что окончившейся Русско-японской войны, тех, кто на деле, а не на словах доказал свою любовь и преданность Отечеству. Среди других в состав суда входил, к примеру, и капитан 1-го ранга Беляев, бывший командир легендарной канонерской лодки «Кореец», той самой, что выдержала совместно с крейсером «Варяг» на рейде корейского порта Чемульпо неравный бой с японской эскадрой. За небывалое мужество команды «Варяга» и «Корейца», как известно, были в полном составе удостоены Георгиевских крестов. Случай сам по себе в истории России беспрецедентный! Сам же подвиг этих двух кораблей стал синонимом подвига в нашем флоте на все времена! А потому сомневаться в порядочности и объективности такого человека, как капитан 1-го ранга Беляев, значит ставить под сомнение вообще порядочность истинных героев России…

В разгар судебного процесса газета «Новое время» от 3 января 1906 года публикует открытое письмо бывшей жены мятежного лейтенанта Доменики Гавриловны Шмидт, вызвавшее огромный резонанс в обществе. Вот его содержание: «М.Г. (милостивый государь) Убедительно прошу Вас дать место в Вашей уважаемой газете следующим фактам, представляющим огромную важность для правильного освещения личности, а, следовательно, и дел моего мужа, отставного лейтенанта П.П. Шмидта. Мой муж давно уже обнаружил признаки душевного расстройства, 16 лет назад, служа на Чёрном море, он, явившись к главному командиру Черноморского флота Кумани, стал говорить самые несообразные вещи в состоянии крайнего возбуждения, вследствие чего и был помещён в Севастопольский военный госпиталь. По прошествии 2-х недельных испытаний ему был дан 11-месячный отпуск по болезни. Переехав в Москву, я поместила мужа в известную психиатрическую больницу Савей-Могилевича. По истечении отпуска он по высочайшему приказу был уволен со службы по болезни. Спустя несколько лет мой муж, моряк в душе, любящий и хорошо знающий морское дело, стал сильно тосковать по службе и, по освидетельствовании его военными врачами в Москве, он вновь поступил на службу. Зачисленный в Сибирский экипаж, он плавал на канонерской лодке „Бобр“, вторично заболел сильным нервным расстройством и был помещён в Нагасаки в морской лазарет. Заведующим в лазарете состоял доктор Волошин. Его болезнь возбудила общий интерес врачей эскадры, его исследовавших. Одним из них был доктор Солуха, который, вероятно, не откажется подтвердить всё вышеизложенное. Плавая затем на судах Добровольного флота и командуя в обществе РОПиТ „Дианой“, он нередко подвергался внезапным приступам сильной раздражительности, истерии и судорогам. При одном из припадков был так напуган сын, что сделался заикой, таким остался и поныне. Вообще, характер моего мужа, по натуре чрезвычайно мягкого, отзывчивого и доброго, временами изменялся до неузнаваемости. Во имя справедливости и человечности я умоляю всех, кто словом и делом может прийти мне на помощь, обратить участливое внимание на положение моего глубоко несчастного мужа. Жена отставного лейтенанта Д.Г. Шмидт. Буду весьма благодарна, если и другие газеты перепечатают это письмо. 31 декабря 1905 г.».

Читая это письмо, понимаешь, что бывшая жена (официально они так и не были разведены) Шмидта стремится спасти своего бывшего мужа путём признания его умалишённым. Это имело свой смысл, ибо в уголовном уложении от 1903 года имелась статья № 39 «О болезненном расстройстве душевной деятельности». Статьи №№ 353–356 обязывали освидетельствовать подсудимого в закрытом заседании, «через врачебного инспектора и двух врачей». В случае признания подсудимого невменяемым, дело его прекращалось.

По свидетельству очевидцев, Шмидт, ознакомившись с письмом Доменики Гавриловны, якобы в гневе выкрикнул:

— Жену презираю, и она не имеет никаких прав на общественную поддержку, так как не брезговала даже доносами на мою политическую неблагонадёжность!

Несмотря на непроходящий интерес к Шмидту, до сегодняшнего дня никаких доносов жены на Шмидта никто так и не обнаружил. Да и были ли они на самом деле? Полуграмотная женщина, думается, не слишком-то разбиралась в политических течениях того времени, если только планы «друзей» мужа не носили слишком уж радикального характера. Тогда суть дела могла понять даже Доменика, а, поняв, не на шутку испугаться за будущее своё и своего сына. Если такие доносы всё же имели место на самом деле, значит, Шмидт ещё до 1903 года был очень тесно связан с некими революционными кругами в Одессе. С какими? Да с теми, кто его впоследствии и использовал!

Нам известна и строчка из письма Шмидта сестре Анне, написанного в период судебного процесса: «Я решительно протестую против признания меня больным!»

Небезынтересен доклад премьер-министра С. Витте Николаю Второму о психической ненормальности Шмидта, написанный в ходе судебного разбирательства: «Мне со всех сторон заявляют, что лейтенант Шмидт, приговорённый к смертной казни, психически больной человек, и что его преступные действия объясняются только его болезнью… Все заявления мне делаются с просьбой доложить обо всём вашему императорскому величеству…» На письме резолюция Николая Второго: «У меня нет ни малейшего сомнения в том, что если бы Шмидт был душевнобольным, то это было бы установлено судебной экспертизой». Поразительное свидетельство! Оказывается, царь вовсе не желал крови, а вполне допускал, что Шмидта надо освидетельствовать по медицинской части! Ещё более удивительно то, что никакой психической экспертизы произведено не было. Ни один из психиатров не согласился ехать в Очаков для освидетельствования Шмидта. Почему? Скорее всего потому, что за дело создания мифа о герое взялись эсеры, а с их боевиками шутки в то время, как известно, были плохи. Живой Шмидт был одесскому комитету теперь не только не нужен, а даже опасен. Зная психическое состояние Шмидта, от него можно было ожидать чего угодно. Шмидт своё дело сделал и теперь должен был уйти. Кроме того, уничтожив Шмидта руками властей, в дальнейшем можно было сколько угодно и как угодно эксплуатировать жертвенный подвиг «красного лейтенанта», что, как известно, и было сделано. Удивительно, но живой Шмидт теперь был не нужен никому, ни друзьям, ни врагам. Однако Пётр Шмидт всё-таки добился того, о чём мечтал всю свою жизнь, — о нём заговорил весь мир!

Из воспоминаний защитника Шмидта А. Александрова, члена партии эсеров: «…Начались будни процесса… Настроение повысилось лишь в тот момент, когда Врублевский (один из адвокатов Шмидта, поляк из Вильны) потребовал экспертизы. Такая постановка вопроса сильно взволновала Шмидта. Шмидт больше всего боялся, чтобы власти не обратили дело в акт неуравновешенного неврастеника, и он протестовал против экспертизы. Не помню, где-то я читал, что будто бы я поддерживал требование экспертизы. Я категорически это отрицаю, наоборот, в этом вопросе я резко расходился с Врублевским и считал его постановку защиты искусственной и недопустимой. Во всяком случае, без санкции Шмидта, человека во всех отношениях нормального, нельзя было ставить защиту на рельсы невменяемости Шмидта. Когда Шмидт услышал, что ставится вопрос об освидетельствовании его умственных способностей, он так взволновался, что пришлось сделать перерыв заседания».

Судьба «красного лейтенанта» Шмидта удивительным образом совпадает с судьбой главного героя кровавого воскресенья 9 января 1905 года в Петербурге, «красного попа» Гапона. Оба известны как весьма психопатические личности, оба спровоцировали людей на пролитие крови, оба первыми сбежали с места событий. Гапону в последнем, впрочем, повезло больше — его не поймала охранка. Казнённого героя из Гапона не получилось, а потому эсеры вскоре попросту потихоньку повесили его на заброшенной даче. Гапон был им уже не нужен, он своё дело сделал. Шмидту же просто-напросто сбежать не удалось. Согласитесь, но сценарий январских событий в Петербурге по своей сути как две капли воды похож на сценарий событий в ноябре того же года в Севастополе! Случайно ли это?

14 февраля 1906 года, после окончания допроса свидетелей, Шмидт произнёс свою первую речь, суть которой свелась к тому, что закон должен вытекать из народной морали, что он не принадлежит ни к одной партии. Он не посягал ни на чью жизнь, и его мировоззрение согласуется с мировоззрением всего русского стомиллионного населения. Имена десяти восставших судов не забудутся и навсегда останутся в летописи народа. Чтобы оставаться верным присяге, приходится нарушать законы. Стомиллионный народ русский не видит в его деяниях преступлений.

Затем была речь обвинителя, полковника Ронжина. Согласно 109-й статье — «вооружённое восстание», и по 100-й статье — «попытка к насильственному ниспровержению существующего строя», он требовал для Шмидта смертной казни через повешение.

С 16 февраля в суде произносили речи защитники. Зарудный доказал, что 15 ноября в Севастополе был стихийный матросский бунт — отголосок всероссийской смуты, и чтобы прекратить его, требовалось лишь одна уступка — созыв Учредительного собрания, о чём Шмидт и уведомил телеграммой Государя Императора. И поэтому он виновен только в том, что обратился не по команде (?), т.е. проступок был дисциплинарным. Далее Зарудный доказал, что «вооружённого восстания» не было, так как «Очаков» не сделал ни одного выстрела, и оружие по приказу Шмидта не применялось.

Защитник Александров в своей речи рассказывал о личности, героизме, идеализме и самоотверженности Шмидта, имя которого уже три месяца окружено в глазах русского народа легендарным ореолом, и что сейчас по всей стране молятся о сохранении ему жизни.

Защитник Врублевский в своей напыщенной речи указал, что Россия никогда не забудет и никогда не простит казни Шмидта, совесть народная не примет этой казни. «Остановитесь, пока не поздно! Не делайте безумного и непоправимого шага. Властно приказываю вам, судьи: не смейте убивать!»

Адвокаты Балавинский и Винберг защищали матросов и доказывали, что нельзя выделять подсудимых из общей массы матросов — ни один из них не был митинговым оратором и на митингах ни разу не выступал. Кондуктора Частника командиром выбрала команда «Очакова», так как он был любим матросами, а это не является преступлением. Антоненко обвиняется за слова «оружия не сдавать», но так якобы кричали многие матросы. Александр Гладков пользовался уважением и доверием команды, поэтому его и послали делегатом в мятежные казармы. Он подчинялся решению остальных матросов и его нельзя считать виновным.

Казённый защитник капитан Девиссон потребовал медицинского освидетельствования Шмидта на нормальность, так как его поступки рисуют его как психически больного человека. Шмидт возмутился, и суд отклонил это ходатайство.

17 ноября суд выносил приговор и 20-го объявил окончательный приговор. В эти дни П.П. Шмидт держался твёрдо. Иде Ризберг он сказал, явно желая, чтобы его слова попали в историю: «Любящая женщина должна улыбаться перед любимым, идущим на казнь!»

Во время зачтения приговора Шмидту происходит небольшой инцидент, который помогает лучше понять характер взаимоотношений осуждённого и его адвокатов, нанятых «демократическими кругами» для того, чтобы сотворить из Шмидта легенду. Из воспоминаний защитника А. Александрова: «Силу его (Шмидта. — В.Ш.) огромного нравственного авторитета и гипнотизирующего влияния чувствовал даже прокурор. Только в одном месте своей обвинительной речи он осмелился задеть Шмидта, и в ответ получил реплику Врублевского: „Господин прокурор, саван должен быть чист!“» Реплика предельно циничная, но, видимо, адвокат знал, что говорил, и прокурор его понял.

Итак, Шмидт осуждён. Ему зачитан смертный приговор. Перед казнью Шмидт пишет подробную бумагу о том, как его следует похоронить, какой материей оббить гроб, какие речи говорить, как должен выглядеть памятник и какие слова должны быть на нём выбиты. Здравомыслящий человек, согласитесь, об этом бы и не подумал. А Шмидта уже, похоже, заботит посмертная слава. Считается, что расстрелом «мученика совести» руководил бывший однокашник Шмидта по Морскому корпусу старший офицер канонерской лодки «Терец» лейтенант Ставраки. В более позднее время Ставраки и Шмидт вместе служили на Тихом океане и даже приятельствовали. Что же надо было сделать Шмидту, чтобы вынудить своего бывшего товарища согласиться на участие в казни…

Кстати, в ходе процесса безумно нажились всевозможные предприниматели, которые огромными тиражами печатали и продавали открытки с портретами Шмидта. Говоря сегодняшним языком, Шмидт стал брендом революции 1905 года.

В начале 1906 года Шмидт получил разрешение на ежедневные свидания с Зинаидой Ризберг. Любопытно, что Иду уговорил поехать к Шмидту её собственный муж. По совету своего дальновидного мужа она вела и самую оживлённую переписку со Шмидтом до последнего дня.

Отношение сестры и сына Шмидта, да и всех окружающих к Ризберг было, наоборот, самым негативным. Было очевидно, что эта недалёкая, но хитрая дама старается поиметь со Шмидта максимальный политический капитал, что ей в общем-то и удалось сделать.

Любопытное воспоминание оставил нам об этой даме адвокат Шмидта А. Александров: «В своих письмах Шмидт „творил легенды“, создавал художественный образ, в действительности не существующий. Потерпев моральную катастрофу в своей личной жизни, связав свою судьбу в ранней молодости с женщиной, которая даже накануне его смерти не стеснялась лгать и клеветать на него на страницах „Нового Времени“, Шмидт, в силу контраста, не мог не мечтать о другом женском образе, диаметрально противоположном его жене, которая отравила ему всю жизнь… Эта противоположность жене и олицетворялась для Шмидта в образе таинственной незнакомки, случайно встретившейся ему на станции Дарнице. Я видел корреспондентку Петра Петровича в Очакове и был поражён несоответствию идеала и действительности…»

На последнем судебном заседании, в день вынесения приговора, Шмидт перенёс большой психологический удар. Когда заседание уже закончилось, мимо Шмидта прошла столь обожаемая им Ида Ризберг. Едва кивнув ждавшему её внимания Шмидту, она нарочито громко и кокетливо заявила некому сопровождавшему её господину.

— Ах, как хочется вишнёвого варенья!

И всё! С гордо поднятой головой мадам Ризберг молча прошествовала мимо обескураженного Шмидта. И это была та женщина, которую он ещё вчера патетически наставлял, что «любящая женщина должна улыбаться перед любимым, идущим на казнь». Вот она ему и улыбнулась… Осуждённый на смерть Шмидт больше Иду Ризберг уже не интересовал. Всё, что можно было с него взять, она уже получила и, как увидим впоследствии, весьма немало!

Очевидцы этой сцены отмечают, что со Шмидтом тогда едва не случился нервный припадок. Ещё бы, в самый тяжёлый для него день рухнула последняя из придуманных им легенд — легенда о прекрасной незнакомке. Честно говоря, мне его в этой ситуации откровенно жаль.

Из воспоминаний сына об этом инциденте: «Женщина будущего! Несчастный отец! Даже перед смертью тебе не удалось избежать последнего горчайшего разочарования!»

Как вёл себя Шмидт во время казни? В советское время, естественно, писали, что хладнокровно и смело, смотря в глаза своих палачей. Что ж, скорее всего так всё и было. Сын адмирала и внук офицера он сумел выглядеть достойно в последние мгновения своей жизни.

Впрочем, уже известный нам генерал Д.И. Гурко оставил весьма любопытное свидетельство и на сей счёт:

«…Судили лейтенанта Шмидта и приговорили его к расстрелу. Я сам видел того молодого офицера, который привёл этот приговор в исполнение. Вот что он мне рассказал. „Когда вывели Шмидта, он попросил не завязывать ему глаза и, обращаясь к солдатам, сказал:

— Стреляйте прямо в сердце. Слушайтесь ваших офицеров и не слушайтесь таких, как я!

На это офицер скомандовал "залп"“. Меня этот рассказ очень удивил, но я уверен, что он правдив, так как молодой офицер был очень искренен и удивлён, и слышал я это через четыре дня после казни».

Что ж, Гурко не отрицает, что во время казни Шмидт держался достойно. Однако последняя фраза казнимого никак не укладывается в русло официального образа «красного лейтенанта». Ещё бы, Шмидт вдруг неожиданно призывает стрелявших в него матросов не участвовать ни в каких революциях, а служить престолу и Отечеству верой и правдой! Можно ли в такое поверить? И можно ли вообще верить какому-то белому генералу? На это можно сказать, что, во-первых, верить Гурко можно, как человеку неслыханной храбрости и чести. В 1904 году он в одиночку на заминированной джонке прорвался из осаждённого Порт-Артура с секретными документами в штаб Маньчжурской армии, при этом настолько скромно обрисовал свой подвиг, что не получил за него никакой награды, хотя, вне всяких сомнений, заслужил за свой подвиг Георгиевский крест. Если не верить таким мемуаристам, то тогда кому вообще следует верить? Во-вторых, Шмидт мог сколько угодно позёрствовать на севастопольских митингах, на мостике «Очакова» и на суде перед журналистами, но за минуту до смерти даже такой человек, как Шмидт, скорее всего уже остаётся наедине со своей совестью и говорит не для публики, а то, что действительно занимает в данный момент его сердце и душу. А потому я в слова, приведённые Гурко, верю. Последняя фраза Шмидта перед казнью намного ценнее всей его предшествующей многословной риторики. Это были слова раскаявшегося во всём содеянном человека, но, увы, раскаяние его было слишком запоздалым. Газете «Вечерний голос» удалось узнать, что приговор над Шмидтом адмирал Чухнин конфирмовал с разрешения Петербурга. В Петербурге состоялось по этому поводу специальное тайное совещание высших представителей бюрократии, на котором решено было казнить Шмидта, так как проявление мягкости и снисходительности в данном случае могло бы гибельно отразиться на и без того расшатанной дисциплине… Из Одессы телеграфируют: в ответ на просьбу сестры лейтенанта Шмидта отдать ей тело покойного брата она получила подлинно следующую телеграмму от вице-адмирала Чухнина: «Законом мне не предоставлено разрешать. Если бы взял на себя это право, то из-за возможной демонстрации не мог бы разрешить. Чухнин».

Судебный процесс над Шмидтом вызвал много шума среди тогдашних демократов. Пресса вовсю поносила за жестокость официальную власть, а Шмидта, естественно, объявили совестью нации и буревестником грядущих потрясений. Одновременно эсеры в отместку за смерть своего героя вынесли и свой смертный приговор командующему Черноморским флотом вице-адмиралу Чухнину.

Ну а как отнеслась ко всему случившемуся родня Шмидта? Можно сказать однозначно, что понимания ни у кого из родственников он не нашёл. Сёстры его жалели так, как могут сёстры жалеть своего непутёвого брата, но не понимали. Позор произошедшего был настолько велик для родственников, что младший сводный брат Шмидта, герой Порт-Артура, был вынужден сменить фамилию и отныне писался везде, как Шмитт. К своей старой отеческой фамилии он вернулся спустя много лет, уже находясь в эмиграции.

Что касается дяди адмирала, то старого сенатора известие о похождениях непутёвого племянника полностью парализовало. Долгие годы адмирал Владимир Петрович Шмидт только и делал, что вытаскивал своего непутёвого племянника из психушек, гасил бесконечные скандалы, спасал от судебных разбирательств и всё это только ради того, чтобы под конец жизни быть опозоренным своим племянником на всю Россию. Говорят, что, узнав о событиях на «Очакове», он произнёс следующую фразу:

— Какое счастье, что ни Петя, ни Катя не дожили до этого вселенского позора!

Под Петей и Катей старик сенатор имел в виду родителей «красного лейтенанта».

Ненадолго пережил Шмидта его главный противник по противостоянию в Севастополе вице-адмирал Чухнин. Террористы-эсеры сразу после казни Шмидта вынесли ему смертельный приговор.

Из отчёта вице-адмирала Г. Чухнина императору Николаю Второму: «Мятеж подавлен благодаря своевременно принятым мерам, но это далеко не значит, что всё уничтожено на корню. Вне сомнений начнётся новая работа тайных партий… Мы победили здесь революцию, за что на наши головы посыпятся проклятья со всех сторон, во всех газетах и устно на всех перекрёстках. Но не возвысятся русские голоса в одобрение или поддержку борцов за целостность государства. Всё русское общество парализовано, в этом вся опасность. Деятельны и, не покладая рук, работают для разрушения государства одни инородцы при помощи русских же людей… Русских людей невидимо евреи ведут к междоусобной войне, к самоуничтожению, на чём они хотят устроить свою силу. Все это понимают, но нет величия духа для противодействия. Необходимо открыть карты, чтобы государство знало, куда идёт. Надо объявить государство в опасности…» Что и говорить, очень неглупым и очень дальновидным человеком был вице-адмирал Григорий Иванович Чухнин! А такое не прощается. Именно потому дни Чухнина были уже сочтены.

Перед нами подлинник отчёта комиссии, занимавшейся расследованием ноябрьских событий в Севастополе, хранящийся в Центральном Государственном историческом архиве Москвы (ЦГИАМ, ф. 543, ед. хр. 113, лл. 21–25). Вот что говорит этот документ:

«Следствие по делу протокола выяснило, что причинами мятежных движений в Черноморских командах были следующие обстоятельства:

1. Революционная пропаганда в Севастополе среди войск и флота Севастополь был долгое время местом ссылки поднадзорных. Обилие евреев.

2. Неудовлетворительность современного морского воспитания.

3. Недостаток офицеров и назначение тех же из них на несколько должностей одновременно, вследствие чего невозможность добросовестного отношения их к службе.

4. Недоверие нижних чинов к офицерам, коренящееся в социалистическом направлении современной крестьянской молодёжи и фабричного населения на почве экономической ситуации на юге России. Недоброжелательные чувства и недоверие к помещикам и капиталистам переносят на офицеров при поступлении на службу.

5. Недоверие офицеров к нижним чинам вследствие чрезвычайной скрытности и исполнительности по службе агитаторов революционной пропаганды среди нижних чинов.

6. Сравнительно большая развитость умственная и большая восприимчивость южан, из которых комплектуются черноморские команды.

7. Взаимное недоверие гл. командира адмирала Чухнина и начальников его сотрудников, увеличивающееся неприветливым характером адмирала, встречающего глухое сопротивление в подчинённых в деле укрепления дисциплины.

8. Отсутствие сознания военных целей Черноморского флота и международного соревнования вследствие закрытия проливов и характера местного флота.

9. Морской ценз, выдвинувший при общей нивелировке способностей офицеров особую группу черноморских офицеров из Николаевских юнкерских классов — хуторян, занимающихся более своими имущественными делами, чем флотом.

10. Двоевластие между морскими и военными властями в исключительных обстоятельствах. Передача власти генералу Меллер-Закомельскому, а затем коменданту крепости при осадном её положении умалили значение главного командира и его обаяние.

11. Чрезмерное развитие береговой службы и казарменной жизни в ущерб судовой службе.

12. Некоторые бытовые условия черноморских команд, а именно женатые нижние чины, которых очень много, и семьи которых живут в Корабельной слободке».

Как видим, выводы очень трезвые и правильные. А вскоре произошло и первое покушение на Чухнина Террористка Е. Измайлович пришла к нему на приём, выдав себя за дочь отставного адмирала, и в упор выстрелила в Чухнина четыре раза из пистолета, но тот успел в последний момент прикрыться рукой. И хотя все пули в него попали, Чухнин чудом остался жив.

— Это за Шмидта! — прокричала Измайлович, убегая.

Второй раз в ещё не оправившегося от ранее полученных ран вице-адмирала стрелял несколько месяцев спустя на даче из-за кустов матрос-эсер. На этот раз обе нанесённые раны оказалась смертельными. Смертельно раненный в грудь, вице-адмирал жил ещё сутки и, будучи всё время в сознании, держался очень мужественно. Уже умирая, Чухнин всё никак не мог поверить, что в него стрелял матрос… На смерть главного командира Черноморского флота Николай Второй прислал телеграмму: «Глубоко опечален горестною вестью о смерти уважаемого Григория Павловича, потеря его очень тяжела для меня и для флота…»

Как командующего флотом, погибшего при исполнении воинского долга, вице-адмирала погребли в знаменитом Владимирском соборе, усыпальнице многих знаменитых адмиралов. Само погребение происходило при огромном стечении людей. Там же, во Владимирском соборе, в 1909 году, как герой обороны Севастополя, будет похоронен и престарелый адмирал Владимир Петрович Шмидт, так и не оправившийся после позора, нанесённого его старшим племянником.

В родственных делах Шмидта присутствует один весьма мутный момент. Есть сведения, что помимо двух родных братьев (отца и дяди Петра Шмидта) у них имелся и некий кузен (то ли двоюродный, то ли троюродный брат) Шмидт, занимавшийся предпринимательством. Сын этого Шмидта (тоже, естественно, Шмидт) был уже достаточно известным и богатым фабрикантом. Насколько тесно общались Шмидты-моряки со Шмидтами-предпринимателями, нам неизвестно. Но какие-то связи скорее всего всё же были.

Шмидт-фабрикант по духу вполне соответствовал своему троюродному (или четвероюродному) брату Петру Шмидту. Как и последний, фабрикант был психически ненормальным человеком (этот факт говорит о том, что психические отклонения в роду Шмидтов, видимо, были наследственными). Дальние родственники даже лечились в одних и тех же психиатрических лечебницах. Как и Шмидт-моряк, Шмидт-фабрикант активно участвует в событиях 1905 года (возможно, троюродные браться даже как-то взаимодействовали).

Увы, судьба фабриканта была не менее печальной, как и его родственника-моряка. Миллионера также использовали революционеры, пока он был нужен, а потом уничтожили. Отличие состояло лишь в том, что Шмидта-моряка использовали как офицера-изменника, а от фабриканта революционерам были нужны только деньги.

Находясь в тюремной психушке, Шмидт-фабрикант по чьему-то внушению отписал все свои капиталы Социал-демократической партии, после чего почему-то сразу умер. То ли уголовники зарезали, то ли сам зарезался, но как-то очень уж вовремя. Родственники Шмидта это странное завещание, разумеется, пытались опротестовать, ссылаясь на психическую невменяемость фабриканта. Тогда революционеры занялись сестрой покойного Елизаветой, чтобы та уступила им свою долю наследства. Однако Елизавета была ещё несовершеннолетней и деньгами поэтому распоряжаться не могла. Но выход был всё же найден. Сожителем Елизаветы стал некто Арон Шмуль Рефулов (Михаил Таратута). Он уговорил девочку вступить в фиктивный брак с социалистом Игнатьевым, что сняло проблему несовершеннолетия. Доступ к шмидтовским деньгам был получен.

…Пётр Шмидт добился того, о чём мечтал всю свою жизнь, — он стал знаменит. Имя его облетело всю Россию. Каких только возвышенных слов не писали о нём.

Вот лишь некоторые выдержки воспоминаний о Шмидте уже знакомого нам его адвоката А. Александрова: «Чтобы передать его „светящееся“ лицо (!)… нужна кисть великого художника, я весь отдался непосредственному созерцанию. Лицо Шмидта говорило о вечности… Он двигался с необычайной лёгкостью, точно не прикасаясь к земле (!)… Манерой держать себя, он напоминал пленённого льва… Он сообщал какое-то магнетическое очарование… Сила ораторского дарования Шмидта не поддаётся описанию… Когда Шмидт говорил, то казалось, присутствуешь при творимой легенде. Его голос, высоко и гордо поднятая голова, его процесс мышления, красочность слов, — это всё легенда, баллада, сказка из-за облачных высот… (!) Когда судьи… со слезами (?!) слушали величайшего трибуна, тогда был момент, что не трудно было потерять рассудок… (!) Если бы Шмидт крикнул в эти минуты часовым: „Арестуйте или убейте судей!“ — его слова были бы для них законом…» и так далее.

Наверное, так возвышенно и проникновенно не писалось даже о Святых Угодниках. Именно так, как признаёт сам автор, и начинала твориться великая легенда о «красном лейтенанте», легенда, просуществовавшая вот уже более ста лет.

РОЖДЕНИЕ ЛЕГЕНДЫ

…Наступил семнадцатый год. Имя Шмидта снова стало популярным. Его превозносили кадеты и меньшевики, эсер и сам Главковерх Керенский! Тот факт, что никто не мог сказать ничего внятного о политических пристрастиях «красного лейтенанта», стало хорошим поводом для весьма интенсивной эксплуатации его имени всеми, кто имел в том необходимость.

Первым за идею возвеличивания лейтенанта Шмидта ухватился… Колчак, бывший в ту пору командующим Черноморским флотом. К слову, Колчак и Шмидт были давними знакомцами. Оба в своё время вместе плавали мичманами на броненосном крейсере «Рюрик». Совершенно ясно, что в 1905 году Колчак, как и все остальные офицеры, говорил о своём бывшем соплавателе с презрением и негодованием. Теперь же испуганный репрессиями против офицеров в феврале семнадцатого на Балтике, Колчак делал всё возможное, чтобы «подружиться» с матросами, не останавливаясь даже перед сделкой со своей совестью. Теперь он во всеуслышание рассказывал на митингах, что не только знал, но и всегда любил «красного лейтенанта». Тот факт, что Колчак использовал для собственной популяризации имя Шмидта, говорит прежде всего о его беспринципности и отсутствии каких бы то ни было моральных принципов, ибо Колчак не мог не знать всех авантюрных перипетий судьбы «красного лейтенанта». А поэтому попытки множества последних «исторических» публикаций выставить Колчака как некого рыцаря чести без страха и упрёка не выдерживают никакой критики.

Итак, по приказу Колчака останки Шмидта и расстрелянных вместе с ним матросов торжественно перевезли в Севастополь, при этом на судне, которое перевозило гроб Шмидта, подняли вице-адмиральский флаг. Уже одно это ставит Колчака в первую шеренгу «детей» лейтенанта Шмидта. Затем при огромном стечении народа гроб перенесли на руках от Графской пристани до Покровского собора, где и состоялось временное захоронение. На митинге в честь этого мероприятия выступал сам Колчак, сказавший долгую и проникновенную речь о героизме «красного лейтенанта». Для участия в похоронах специально приехала делегация ветеранов 1905 года из Одессы. Кто они были? Уж не члены ли того самого таинственного комитета? Нечего сказать, в хорошей компании вращался вице-адмирал Колчак! Где уж до него прямому и бескомпромиссному бедняге Чухнину!

Впоследствии, будучи арестованным в Иркутске местным ревкомом и давая ответы на задаваемые вопросы, Колчак скажет, что вынужден был пойти на прославление подвига Шмидта под давлением его сына Евгения, весьма настырного молодого человека в чине прапорщика, который пришёл к комфлоту и потребовал организовать своему отцу торжественное перезахоронение. Зная весь жизненный путь Колчака, в то, что его можно было столь легко разжалобить, верится с трудом.

Любопытно, что Шмидт-младший отправился на линейный корабль «Ростислав» и на митинге команды обратился с призывом к матросам переименовать корабль, некогда стрелявший по революционному «Очакову», в линкор «Лейтенант Шмидт». В книге воспоминаний «На „Новике“» Гаральд Граф уделит внимание сыну лейтенанта Шмидта Евгению. Цитирую: «В Севастополь приехал сын известного предводителя бунта на „Очакове“ в 1905 году, лейтенанта П. Шмидта. Ему устроили торжественную встречу. Увидев на ленточках у некоторых матросов надпись „Ростислав“, Шмидт сказал: „"Ростислав", да? Ваш корабль — это грязное пятно на всём Черноморском флоте; он усмирил "Очакова", а его команда расстреляла моего отца…“ Поднялся страшный галдёж. В этот же день на „Ростиславе“ экстренно собрался судовой комитет. Долго спорили, кричали, дело доходило чуть ли не до драки, но ни на чём не порешили, и, по случаю ужина, отложили заседание до следующего дня. На следующий же день вопрос утратил остроту и как-то больше не поднимался». Видимо, не так уж и хотелось…

Помимо этого приехавший в мае 1917 года в Севастополь сын Шмидта потребовал расправы с бывшим лейтенантом «Ростислава» Карказом, который почему-то не предусмотрел для пойманного Шмидта сухую и чистую одежду, ругал пленённого матерно и грозил ему кулаком. Евгений Шмидт требовал революционной расправы над обидчиком, говоря, что требует правосудия, а не политической мести. После этого Карказа привлекли к суду, на котором его и оправдали за отсутствием состава преступления. Судьи справедливо отметили, что никто Шмидта не заставлял силой переодеваться в робу кочегара, а матерная брань в России уголовным преступлением не считается. В октябре 1917 года Карказ был снова арестован. На этот раз члены нового революционного суда были настроены иначе, и подсудимый был приговорён за неуважительное отношение к «красному лейтенанту» к 10 годам тюрьмы. Однако революционным матросам этого показалось недостаточно, и в апреле 1918 года Карказ был зверски заколот штыками на Малаховом кургане.

А вскоре в мае 1917 года в Севастополь пожаловал и военный министр А.Ф. Керенский. Естественно, он тоже не упустил возможности побывать подле останков Шмидта и произнести там пламенную речь. В довершение всего Керенский возложил на могильную плиту «красного лейтенанта»… офицерский Георгиевский крест. Подумать только, что человека, который сделал столь много для уничтожения России, при этом дважды дезертировавшего и промотавшего корабельные деньги, наградили высшим орденом храбрецов! Впрочем, полным ходом шла революция, и многие вчерашние ценности становились ничем. Кстати, на церемонии «награждения» Шмидта присутствовал всё тот же Колчак, и никаких возражений на сей счёт у него не было. Это ли не ещё одна сделка со своей совестью?

Сразу после посмертного награждения Шмидта начался планомерный поиск и расстрел офицеров — участников событий пятого года. Расстреляли всех, кто был так или иначе причастен к ноябрьскому восстанию. Расстрелами на Малаховом кургане в Севастополе, как известно, руководили эсеры и анархисты.

14 ноября 1923 года Шмидт с товарищами был ещё раз, теперь уже окончательно, перезахоронен в Севастополе на городском кладбище Коммунаров. При этом для памятника был забран камень с могилы погибшего в 1905 году командира броненосца «Потёмкин» капитана 1-го ранга Е.Н. Голикова, что, несомненно, имело чисто политическое значение. Одновременно из Владимирского собора был выкинут и подвергнут поруганию прах вице-адмирала Чухнина.

В том же 1923 году в Батуми был найден работавший смотрителем одного из черноморских маяков бывший капитан 2-го ранга Михаил Ставраки. Он был немедленно арестован, судим и расстрелян. Во время судебного процесса над Ставраки перед ним на стене повесили огромный портрет Шмидта, так сказать, для психологического воздействия. Заметим, что на суде Ставраки вины своей в казни Шмидта так и не признал, заявив, что он присутствовал на казни только как офицер связи, а командовал казнью командир транспорта «Прут» капитан 2-го ранга Радецкий. Но если Ставраки не командовал казнью, то, значит, Шмидт не мог ему сказать свои знаменитые слова: «Миша! Скажи своим матросам, чтобы целили мне прямо в сердце»! Таким образом, перед нами ещё одна легенда о геройской смерти «красного лейтенанта».

Что касается главной героини «Почтового романа» Иды Ризберг, то она оказалась умнее всех. В 1918 году эта дама добилась приёма у Феликса Дзержинского, напомнила ему о Шмидте и, выложив все сохранённые его письма, потребовала выделения ей персональной пенсии, как «любимой женщине красного лейтенанта» (и это при живой жене!). Дзержинский посоветовался по данному вопросу с Лениным, и пенсия гражданке Ризберг была дана. Впоследствии просительница издала свою переписку со Шмидтом отдельной книгой, которую затем переиздавала ещё не один раз, став даже членом союза писателей СССР и получив, как ветеран революции, квартиру в центре Москвы. До конца своей жизни Ризберг пользовалась всеобщим почётом и уважением, выступая с воспоминаниями перед пионерами.

Что касается младшего сводного брата Шмидта контр-адмирала и георгиевского кавалера Владимира Петровича Шмитта, то он принимал самое активное участие в Гражданской войне на стороне белых и в 1920 году ушёл с Черноморской эскадрой в Бизерту.

Сын «красного лейтенанта» Евгений Петрович Шмидт в начале Первой мировой войны был юнкером Петроградской школы подготовки прапорщиков инженерных войск. В Гражданскую войну — боевой офицер в ударных частях Врангеля, бежал из Крыма вместе со всеми, кто не мог смириться с большевистским режимом. Стал эмигрантом. Сначала путь его лежал в Галлиполийские лагеря, затем Прага, где он написал книгу об отце «Лейтенант Шмидт („Красный адмирал“). Воспоминания сына». В этой книге Евгений Шмидт-Очаковский (такую фамилию Шмидт-младший взял себе в эмиграции) задаёт вопрос: «За что ты погиб, отец? Ужели для того, чтобы сын твой увидел, как рушатся устои тысячелетнего государства, расшатываемые подлыми руками наёмных убийц, растлителей совести народной…» Дальше Евгений Шмидт называет Троцкого и Дзержинского — сверхпалачами.

Несмотря на преданность «белой идее», русская эмиграция относилась к сыну «красного лейтенанта» весьма прохладно. Умер Евгений Петрович Шмидт в Париже в 1951 году на шестьдесят втором году жизни, так и оставшись до своего последнего дыхания яростным врагом СССР и всех социалистических преобразований.

Первый фильм о Шмидте был снят на волне «революционной гласности» ещё в 1917 году, сразу после свержения самодержавия, но ещё до Октябрьской революции. Сработанный на злобу дня фильм, разумеется, был абсолютно бездарен. Актёр, игравший Шмидта, корчил идиотские рожи, беспрестанно размахивал руками, принимая то и дело трагические позы, кутаясь в знаменитую пелерину. В 1919 году появился ещё один фильм с громким названием «Лейтенант Шмидт — борец за свободу», немногим лучше первого. В нём, кстати, состоялся кинематографический дебют Леонида Утёсова. Но затем наступило затишье. В советские времена на экраны вышла лишь одна картина о Шмидте «Почтовый роман», где наибольшее внимание было уделено любовному роману Шмидта и его попутчицы Зинаиды Ризберг. Но и этот фильм не был правдивым изложением событий 1905 года, а лишь надуманной слезливой мелодрамой. Кроме этих фильмов, в СССР была поставлена опера о Шмидте, где герой поёт на мостике «Очакова» и на скамье подсудимых, да написана заказная поэма Нобелевским лауреатом Борисом Пастернаком, о которой мы уже говорили выше. Поэма была написана с большим пафосом, но также не отличалась особыми художественными достоинствами. Образ лейтенанта Шмидта, человека с обличьем Дон-Кихота и горящим революционным взглядом, десятилетиями любовно выписывался и советской литературой. Но шедевров, увы, также не родилось и там. Во всех книгах о Шмидте Пётр Петрович представал человеком тонким и удивительно чутким, лишённым семейного счастья и тепла, а потому завязавшим любовный роман в письмах со случайной попутчицей… Всё это трогательно, только к биографии настоящего Шмидта, как мы уже понимаем, не имеет никакого отношения.

ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ

В истории жизни и деяниях Петра Шмидта ещё очень много белых пятен. Особенно загадочна его связь с «Еврейским комитетом освобождения юга России», который якобы и назначил Шмидта командующим Черноморским флотом. Целый ряд фактов наводит на мысль, что такая связь существовала реально.

Почему Шмидт П.П., возглавив восставших матросов, которых угнетали адмиралы и офицеры, не отказался от адмиральских почестей и должности командующего флотом? С юных лет Петя Шмидт «получил» статус самого лучшего, самого умного и самого преуспевающего в жизни. В гимназии, училище и корпусе он был первым, главным организатором и вдохновителем (как принято сейчас говорить — неформальным лидером). Все мелкие шалости в училище ему прощались, как сыну адмирала и племяннику флагмана. Но с приходом молодого мичмана на флот его «командный» характер пришёлся не ко двору, ибо в кают-компании командуют старшие офицеры, а не мичманы. Использовав восставших матросов, Шмидт реализовал свою заветную мечту — он стал ПЕРВЫМ. Пусть вне закона, пусть на полмесяца, но он им стал. Не Чухнин им командовал, а наоборот, он им.

Почему Шмидту П.П. вплоть до 18 октября 1905 года, до первых акций протеста в Севастополе, всё прощалось? Родной дядя Владимир Петрович Шмидт, полный адмирал, заслуженный человек в Российском флоте с 1890 по 1909 год (до самой смерти) числился в табели о рангах флота Российского первым по старшинству среди военно-морских чинов флота. Вот благодаря этому обстоятельству и «держался на плаву» юный комфлота.

Почему расстрельную команду возглавил друг детства и юношества Михаил Ставраки? Да, Петя и Миша были дружны с детских лет. Но был ещё и третий друг — Игорь Гиляровский, убитый восставшими матросами «Потёмкина». Не смог простить Шмидту капитан 2-го ранга Ставраки того, что друг Пётр выпустил из тюрьмы убийц друга Игоря.

Был ли Шмидт революционером? С точки зрения истории и да и нет, ибо это была не революция по замене существующего строя, уклада и порядков жизни, а действительно бунт. С точки зрения политической — это использование частью революционно настроенных рабочих офицера флота с донкихотскими амбициями в своих целях. И с точки зрения патриотической (на то время) — после трагедии Цусимы и драмы «Потёмкина» восстание на «Очакове» могло погубить оставшийся флот России. Так что вопрос о революционере Шмидте и по сегодняшний день остаётся открытым.

1. В бытность капитаном Добровольческого флота Шмидт весьма часто бывал в Одессе и был избираем сопредседателем товарищества капитанов. В случае неудачи восстания Шмидт хотел уйти на «Очакове» именно в Одессу, о чём он и рассказал в ходе следствия. «Меня в Одессе ждут матросы, которые не могут без меня объединиться, у них нет подходящего человека», — писал Шмидт одному из своих соратников. Поэтому, то, что Шмидт был весьма хорошо знаком с тамошними «демократами», сомнений не вызывает.

2. Показательно, что именно в Порт-Саиде транспорт «Иртыш» получил почту за несколько месяцев похода. Вполне возможно, что в одном из писем Шмидту и была поставлена задача — немедленно бросить эскадру и возвращаться как можно ближе к Одессе, чтобы быть в нужном месте в нужный момент.

3. Непонятное дезертирство с промотанием денег. Присутствие во всём этом весьма сомнительной дамы киевлянки Иды Ризберг, которая вполне могла быть связной между еврейским комитетом и Шмидтом. Возможно, что она должна была просто укрыть нашего героя от возможных поисков его за участие в июньских событиях 1905 года в Одессе. При этом Ризберг вполне могла быть использована именно для того, чтобы специально влюбить в себя «странного» лейтенанта. В мировой разведке и революционном движении примеров тому немало. Небезынтересно и то, что Ризберг была единственной, кто был допущен на свидание к арестованному Шмидту помимо его сестры. Кто и почему это разрешил? Как и о чём проходила эта беседа? Описание беседы в изложении самой Ризберг не есть истина. Какова во всём этом роль адвоката Шмидта, известного одесского юриста и деятеля «Бунда» Винберга, который, кстати, был хорошо знаком с Ризберг?

4. В связи с этим весьма интересно письмо к Шмидту ещё одной его знакомой, некой «м-м Райх», которая пишет, что в Севастополе ходит упорный слух, будто Шмидт принял в Одессе командование мятежным «Потёмкиным». Но ведь шёл ещё июнь 1905 года! В это время Шмидт только что прибыл на Дунай из Петербурга и на Черноморском флоте никогда ранее не служил. Каким образом и кто мог назначить его командиром мятежного корабля. Естественно, что только некая организация, контролировавшая как действия «Потёмкина», так и действия самого Шмидта. В письме к З. Ризберг Шмидт, рассказывая о содержании письма Райх, даёт понять, что не видит ничего противоречащего в том, что его выдвигают на роль вождя в восстании флота. Это тоже весьма удивительно.

5. Никто никогда не мог в точности определить истинные политические взгляды Шмидта. Высказывания Шмидта о его собственных взглядах весьма противоречивы. Доподлинно известно только то, что он был активным сторонником созыва Учредительного собрания. Определённое сомнение вызывает и усиленно культивируемый образ Шмидта как романтика одиночки, готового принести себя в жертву. Бегство Шмидта с «Очакова», его речи на суде заставляют усомниться в этом.

6. В материалах следствия есть и весьма определённое признание Шмидта в том, что в случае победы восстания он планировал послать боевые корабли во все черноморские порты и свергнуть там царскую власть, затем захватить Крым и поставить на Перекопе сильные артиллерийские батареи. Так что планы Шмидта вполне схожи с планами вышеупомянутого Одесского комитета.

7. В связи с рассматриваемым нами вопросом кажется весьма не случайным и назначение на должность командира «Очакова» некого боцманмата Исаака Уланского, жившего до службы в Одессе. Исаака Уланского в 1905 году, кстати, не казнили, а лишь приговорили к каторге. В 1937 году И. Уланский был всё же расстрелян. Кроме этого на «Очакове» находился некий одесский пропагандист Г. Ялинич, переодетый матросом. А в самый канун восстания на крейсер пароходом «Пушкин» прибыли ещё два студента-боевика из Одессы: А. Пятин и П. Мойшев (Моишеев).

8. Обращает на себя внимание тот факт, что планы Одесского комитета по созданию в Крыму и Новороссии независимой еврейской республики вовсе не закончились 1905 годом. В середине 20-х годов в советской прессе началась оживлённая дискуссия о праве советских евреев на автономию. В качестве места этой автономии был выбран, конечно же, Крым. Однако знаменитое Ялтинское землетрясение 1927 года несколько остудило пыл автономщиков, но ненадолго. Вопрос об автономии поднимался и в тридцатые годы, пока Сталин не распорядился образовать её в Южной Сибири. К вопросу о еврейской автономии в Крыму вернулся ещё раз уже в 1946 году еврейский антифашистский комитет во главе с Михоэлсом и Эренбургом. Но и тогда ничего не получилось, и Крым был заселён переселенцами из наиболее пострадавших в годы войны областей России.

9. Теперь о версии запланированного в случае неудачи восстания бегства Шмидта в Турцию. Вскоре после суда над Шмидтом на имя его сестры из Турции пришло письмо, подписанное 28 членами некой боевой организации турецких офицеров из эмигрантов черкесов (нынешних чеченцев), которые, поливая грязью Россию, русскую армию и казачество, называли Шмидта своим верным боевым товарищем и сподвижником, делу которого они останутся верны… Что имели в виду турецкие офицеры, уж не деятельность ли Шмидта по разрушению российской государственности?

В 1925 году всесильный Лев Троцкий велел поднять Шмидта на щит. Так как это был единственный революционный морской офицер, то в назидание всему морскому офицерству набережная Невы возле Морского кадетского корпуса и мост были названы именем лейтенанта Шмидта. Одновременно двенадцать (!!) кораблей и судов СССР получили имя «Лейтенант Шмидт». Такой чести ни до того, ни после не удостаивался никто. Флотская общественность отнеслась ко всему этому далеко не однозначно.

Уже в начале тридцатых годов в РККФ (Рабоче-Крестьянском Красном Флоте) на партийных и комсомольских ячейках шла весьма оживлённая дискуссия, оставшаяся в протоколах, «Об отношении к лейтенанту Шмидту». Почему пропагандисты и агитаторы вдруг взялись за давно «почившего в бозе» лейтенанта? Не потому ли, что в РККФ ещё было много тех, кто прекрасно помнил события ноября 1905 года и истинную роль в них «красного лейтенанта» и они не молчали на этот счёт! В то же самое время в ленинградском военно-морском училище имени Фрунзе, расположенном рядом с мостом через Неву, получившем вдруг ни с того ни с сего имя Шмидта, постоянно велась активная разъяснительная работа о правомерности наименования моста именем «героического красного лейтенанта». Почему велась? Да всё потому же! Слишком много было среди тогдашних преподавателей тех, кто ещё лично знал Шмидта и рассказывал о нём правду курсантам. Их рассказы и были расценены как проявление скрытой контрреволюционной деятельности рассказчиков и политической незрелости слушателей.

Имя Шмидта бронзовело год за годом. Над головой его всё ярче и ярче сиял нимб жертвенности. Именем Шмидта называли корабли и дома офицеров, о нём писали душещипательные книги и сочиняли возвышенные поэмы. Вспомните хотя бы известный фильм «Доживём до понедельника» и полную патетики речь учителя истории о подвиге Шмидта. Насквозь фальшивый образ одинокого и непонятого романтика, павшего за народное счастье, быстро стал ещё одной красивой легендой, которыми, увы, так богата наша история.

Немного отвлекусь. Во время учёбы в военно-морском училище со мной учился некий курсант Юра Папуча. Курсант, как курсант, но были у него некоторые странности. Так он был влюблён в свою бывшую школьную учительницу, которая была намного его старше, и каждый день писал ей по нескольку писем. Он вообще всё свободное время писал ей письма, а ещё вполне серьёзно мечтал стать великим и осчастливить весь мир. По окончании училища Папуча, как и я, получил назначение на Балтику. Попал он на крейсер «Октябрьская революция» секретарём комитета комсомола и уже через год в 1982 году, к нашей всеобщей зависти, в честь юбилея Октября досрочно получил звание старшего лейтенанта. После этого был назначен на достаточно высокую должность заместителя командира большого десантного корабля по политической части. Корабль его вскоре отправили на ремонт в Польшу. А едва БДК вернулся в Балтийск, Юра тут же написал донос на своего командира, который, дескать, пьянствовал в Польше. В результате разбирательства с должности их сняли обоих. После этого Папуча увлёкся оккультизмом, а потом нашёл живого бога — некого отца Вениамина, который основал в Сибири собственный город-Солнце, куда и засобирался мой бывший однокашник. С этого момента всю свою получку он отсылал пастырю и питался на корабле. Жена (та самая, бывшая учительница) и двое детей в полном смысле голодали и жили подачками соседей. Папучу хотели было выгнать со службы, но пожалели семью, которой начали отдавать его деньги. А Папуча тем временем перешёл от слов к делу. Весь свой корабль он обвесил портретами и цитатами обожаемого гуру и целыми днями читал проповеди матросам, вербуя сторонников в свою секту. Затем двинулся в «крестовый поход» и по другим кораблям. Это переполнило чашу терпения начальства, и Папучу выгнали со службы. После этого он бросил семью и убыл в свой город счастья в Сибирь. Дальнейшую его судьбу я не знаю. Однако, общаясь с этим человеком на протяжении многих лет, я полностью уверен, что по своему духу он был родным братом лейтенанту Шмидту. Разница была лишь в том, что политическая ситуация в стране на тот момент сложилась так, что Папуча не смог повторить подвиг своего предшественника. Революционеров в Балтийске в тот момент не было, и он нашёл себе живого бога в Сибири.

Зато это смог сделать небезызвестный капитан 3-го ранга Саблин, который в ноябре 1975 года на Балтике пытался превратить в «непобеждённую территорию революции» большой противолодочный корабль «Сторожевой». Как и Шмидт, Саблин обманом захватил корабль, как и Шмидт, слал в адрес правительства угрожающие ультимативные телеграммы, а сам тем временем старался увести корабль поближе к шведским территориальным водам. Как и у Шмидта, у Саблина ничего не получилось, он был арестован, судим и расстрелян. Как из Шмидта в 1917 году, из Саблина на гребне конца 80-х – начала 90-х годов XX века господа либералы пытались сделать героя демократии и свободы. Как и со Шмидтом, из Саблина никакого героя им сделать не получилось, а потому имена обоих сегодня весьма справедливо презираемы российскими моряками.

Думается, что рано или поздно новые исследования в истории со Шмидтом окончательно всё расставят по своим местам, и тогда его мрачная личность предстанет перед нами такой, какой она были на самом деле, без лакировки и обмана. Некоторые подвижки в этом направлении, впрочем, уже имеются. Так на протяжении десятков лет дом офицеров Черноморского флота в Севастополе носил имя лейтенанта Шмидта. Более кощунственного надругательства над самой идей офицерского собрания трудно придумать. Наконец, в начале 90-х годов это дошло и до военно-морского руководства. И в один прекрасный день золотая надпись, гласящая о гордом имени Шмидта, навсегда исчезла с фронтона дома офицеров.

А пока, перечитывая в очередной раз «Золотого телёнка», попечалимся за непутёвых «сыновей лейтенанта Шмидта», которые на самом деле были в чём-то похожи на своего отца.

Как бы в подтверждение этого совсем недавно в Бердянске, городе, где прошло детство лейтенанта Шмидта, местные власти, увековечивая память о легендарном лейтенанте, установили памятник его не менее легендарным «детям»: Остапу Бендеру и Шуре Балаганову. Два блудных лейтенантских сына сидят на стульях при входе в парк имени Шмидта. В руке у Балаганова кружка с пивом. Рядом же с Остапом — пустой стул с надписью на сиденье «Пиво отпускается только членам профсоюза». Может быть, сыновья, попивая пивко, всё ещё ждут своего папу?

Что и говорить, всё вернулось на круги своя…

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Content

Владимир Виленович Шигин
Лжегерои русского флота

«НЕПОБЕЖДЁННАЯ ТЕРРИТОРИЯ РЕВОЛЮЦИИ»

КЛАССИЧЕСКАЯ ВЕРСИЯ ВОССТАНИЯ

МЯТЕЖ, КАК ЭТО БЫЛО В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

ЗА ЧТО УБИВАЛИ ОФИЦЕРОВ

МИФ О ЧЕРВИВОМ МЯСЕ

ПРЕСЛОВУТЫЙ БРЕЗЕНТ ЭЙЗЕНШТЕЙНА

ТАЙНА УБИЙСТВА ВАКУЛЕНЧУКА

ПРЕДАТЕЛЬ МАТЮШЕНКО

МЯТЕЖНАЯ ОДЕССА

БА, ДА ТОЖ ИЗВЕСТНЫЙ ВСЕЙ ОДЕССЕ ФЕЛЬДМАН!

РАССТРЕЛ ОДЕССЫ

НАВСТРЕЧУ ЭСКАДРЕ

СТРАДАНИЯ ПО «ГЕОРГИЮ»

А БЫЛИ ЛИ ВООБЩЕ БОЛЬШЕВИКИ НА «ПОТЁМКИНЕ»?

РУМЫНСКИЙ ЛЯП

УЛЬТИМАТУМ ФЕОДОСИИ

ФИНАЛ В КОНСТАНЦЕ

ВЫСОКАЯ ПОЭЗИЯ «ПОТЁМКИНА»

ПОТЁМКИНЦЫ В РАССЕЯНИИ

ЭТОТ СТРАННЫЙ ЛЕЙТЕНАНТ ШМИДТ

МАЛЬЧИК ИЗ СЕМЬИ ГЕРОЕВ

В СТЕНАХ МОРСКОГО КОРПУСА

МИЧМАН С МАНИЕЙ ВЕЛИЧИЯ

ПОД ОБЛАКАМИ

ЗИГЗАГИ ФЛОТСКОЙ СЛУЖБЫ

САМЫЙ ВЫДАЮЩИЙСЯ ИЗ КАПИТАНОВ

БЕГСТВО ОТ ПОДВИГА

ИСТОРИЯ О КАЗЁННЫХ ДЕНЬГАХ

«ЦАРЬ ИСПУГАЛСЯ, ИЗДАЛ МАНИФЕСТ»…

ГОРЛАН И ТРИБУН

«КОМАНДУЮ ФЛОТОМ. ШМИДТ»

РАССТРЕЛ, «КОТОРОГО НЕ ЗНАЛА ИСТОРИЯ»

ИЗ «АДМИРАЛОВ» В «КОЧЕГАРЫ»

АРЕСТ, СУД, КАЗНЬ

РОЖДЕНИЕ ЛЕГЕНДЫ

ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ

ИЛЛЮСТРАЦИИ