Столб словесного огня

Стихотворения и поэмы

Том 1

КОСМИЧЕСКИЕ МЕЛОДИИ (Неаполь, 1951)

УЩЕЛЬЕ

В ущельи темном

На корабле бездомном,

Без путеводных звезд и сил,

Среди веков, среди могил,

Забытый, бледный, одинокий,

Я правил слабою рукой

Корабль прекрасный и высокий

В болото жизни строевой.

Как привиденья,

Громады мрачных скал

Тянулися ко мне,

Как сновиденья,

В зловещей тишине

Бежал за валом вал,

Незримый и плененный,

Стенами отраженный.

Дыханье трав гнилых

Въедалось в паруса,

Очей больных

Касалась горькая роса...

Порой я умирал от смеха

И от паденья горьких мук,

Когда вокруг рыдало эхо

Среди гранитных рук

Насупившихся скал,

Где бился раздробленный вал.

Случалась и борьбы минута,

Когда я вынимал свой меч

И разрубал с бессильных плеч

Гирлянды нависавших спрутов.

Бывало, из пещер нимфеи

Со страстной песней недр

Хватались за бугшприт и реи.

Дрожал от ласки древний кедр,

Сгибалось дерево познанья,

Что я срубил в саду Эдема

В пору созданья

Святого корабля,

Когда слагалася поэма

Моей души, моя земля,

И ты, незримая царица,

Товарищ странствий по морям,

Крылатый спутник мой Орлица,

И целый мир твоим очам.

Но я не слушал песен дерзких,

Поросших правдой слов земных,

Познаньем мерзким

Болот живых.

На лире золотой

Я брал святой аккорд,

Но звук в груди больной

Был так нетверд

И так убог,

Что падший бог

Не пробуждался,

Не окрылялся,

Не обходил

Живых могил,

Не разрушал

Угрюмых скал...

ЛЮТНЯ

Если ты восьмиструнная лютня

С мелодичным и чистым сомненьем,

Если ты как поэт бесприютна

И расстанешься с хмурым раменьем,

Если рвешься и веруешь смутно

В красоту и экстазы стремленья,

Прикажи, мы отправимся в путь:

Мне в словах суждено затонуть.

Был и я этой лютнею славной,

И созвучья великие рвались

И в дыханье вселенной недавно,

Как гирлянды из пташек, вплетались.

Был и я этой силой бесправной,

Да в груди моей струны порвались.

Дай по струнам твоим пробежать,

Дай аккордом тебя оборвать!

Не потупишь ты звучные взоры,

Не умолкнут святые хоралы,

Полетим мы с тобой через горы,

Полетим чрез печальные скалы

И затеем кровавые споры,

И сразимся созвучьем удалым,

И докажем, что видимый мир

Недостаточно радостный пир.

Чрез Царьград и погибшую Трою

К голубых островов ожерелью,

Над пучиной лазурной мечтою

Полетим с небывалою целью:

С закаленною в бурях душою

Созерцать и отдаться веселью.

У Эллады мы ритмы возьмем

И в орлиную душу вплетем.

На вечерней заре к Парфенону

На сверкающих крыльях слетая,

Я молитву скажу небосклону,

На трепещущих струнах играя,

И гармонией вечности трону

Этих мраморных призраков стаю.

Две струны оборву я, сестра,

Целой жизни достойна игра!

И всё дальше, всё глубже в туманы,

Без надежды, покоя и ласки,

На гробницы в погибшие страны,

Где могилы – глубокие сказки,

Где и ты мне покажешься странной,

Где мистерия засветится в глазках,

Полетим: там я вырос в лучах,

Там хочу умереть на цветах.

Там на паперть Maria del Fiore

С тайнородною лютней спущуся,

С всеобъемлющей волей во взоре

Всескорбящею песней зальюся,

На безмерном стихийном просторе

Лебединой мечтой разражуся.

Не напрасно я жизнь отражал:

Я в тебе разбудил идеал.

Величайшую тайну вселенной

Под ликующим небом открою

Я у Розы в улыбке нетленной,

И собор остросводный построю,

И цветами весны неизменной

Потолки и приделы покрою, –

И, забывшись в молитве святой,

Две струны оборву я рукой.

В Таормине, в театре старинном,

Пред мирьядами звезд искрометных

Я забуду в полете орлином

О тревогах души перелетной,

Я забуду в страданьи вершинном

О тоске и слезах безотчетных.

Две струны в эту ночку умрут,

Две звезды, задрожав, упадут.

Разрешивши Трилогией грозной

Бесконечную тайну хаоса,

Осветивши гармонией сложной

Вековое гнездо на утесе,

Я ворвуся на крыльях тревожных

В голубую улыбку космoса:

Этой песней космических сил

Я последний аккорд заключил.

Я не раз воскресал для познанья

В хороводе веков безнадежных,

Я не раз угасал в отрицаньи

И мелодиях скорбных и нежных.

Но теперь я венец мирозданья

И творец откровений безбрежных.

Я нашел идеал мировой.

Он исчезнет в пучине со мной.

Улыбнись, мы летим над морями,

Мы летим над могилой глубокой.

Я пою, ты упейся словами

И, сверкая улыбкой жестокой,

Наслаждайся раздольем и снами,

Наслаждайся певцом одиноким.

Для тебя я глаза открывал

И бессчетно в природе искал.

Не страшись, мы слилися устами,

Мы слились с ликованьем природы,

Созерцай бесконечность очами

В этот час возвращенной свободы,

Мы наитий достигли словами,

Что достигнут веками народы.

Я сорвал два последних луча,

Ты погасла, смеясь, как свеча.

И раскрылось лазурное море

И в пучине два трупа сокрыло,

На великом, прохладном просторе

Кружевною улыбкой залило,

И как прежде в ритмическом споре

К берегам непокорным спешило.

Так погибнет Хаоса певец,

Одинокий, стихийный творец.

САВАОФ И РОЗА

В одном из крайних воплощений

Мятежный гений

Моей души с тревогой и тоской

Искал последнего ответа

В словах Завета,

В словах земли во тьме ночной.

Еще с утра я видел ясно,

Что всё безгласно

Вокруг меня, как в первый день,

Что даже песнь тысячеустно

Ложится грустно

В твои глаза, как полутень.

Как мать дитя в руках дрожащих,

В очах горящих

Я жизнь носил и отражал,

И до последней капли веры

Во все размеры,

Как сын влюбленный, воплощал.

Всё в этом мире, всё прекрасно

И всё напрасно,

Как мой мятежный стих.

В час межпорывья и бессилья

Сомкнулись крылья

И бурный вихрь в груди затих.

Да, несомненно, я подобен,

И дик, и злобен.

Как Ты, Создатель, в первый час,

Как Ты, в твореньи я безроден,

Как Ты, свободен

Творить миры из темных глаз.

В природе только Ты и я,

Два бытия.

Ты – зодчий тела и небес,

Я – ритм крушения вселенной,

Твой дух нетленный,

Пророк мучительных чудес.

Я не ропщу за тяжесть тела,

За скудность дела,

За воплощение без сил.

На лобном месте мирозданья

Без отрицанья

Я разрушенье полюбил.

Из края в край миры вещали

В словах печали

Кругами пламенных дорог

Тебе, Отец, тысячегласно,

Увы, напрасно

Хвалу, хвалу, печальный Бог!

Но Ты бежал в тоске смертельной

К земле бесцельной

И грудь последнего Христа

Обнял, целуя с воплем раны.

Покой желанный

Нашли в моей крови Твои уста.

Да, Ты умрешь во мне навеки,

Стремленья реки

Слились во мне в одно русло.

Я взял венец предельной скуки,

Корону муки,

Любовь и ненависть и зло.

Я первый и последний в мире

На скорбном пире

Разбил стремленье навсегда,

Я всё изведал, всем доволен

И обездолен,

Меня не тянет никуда.

Иди, Отец, земля могила,

Ты Бог, я сила,

Вот райский сад, вот цепкий куст

Моей душистой алой Розы,

Сорви мне грезы

С невоплотимых чистых уст.

Смотри, Отец, она прекрасна,

Вся жизнь ненастно

Горит на алых лепестках,

Как в первый день творенья,

Когда сомненье

Ты зародил в моих словах.

Целуй ее в уста, безбрежный,

В цветочке нежном

Я разрешил Тебя, Отец!

Его улыбка на могиле

Мятежной силе

Да будет радостный конец.

ОСТРОВ СМЕРТИ

За синегрудыми морями,

Весны усеянный цветами,

Влюбленно шепчется с волной

Мой остров вечноголубой.

Корабль фантазии крылатой

Веду я песней непочатой

С неустрашимостью туда,

Где я не буду никогда.

Пусть океан крылом измерен,

Путь достигающий потерян,

Как всё, что выгрезил во сне

Поэт на горней вышине.

В дали незнанной и туманной,

Благоуханной и желанной,

Мечтательно в тиши ночной

Лежит мой остров голубой.

Он полон слов, еще не взятых,

Он полон истин непочатых,

И паладины красоты

Там увядают, как цветы.

Там сладко упоенье смерти,

Влекущей к вечной душеверти,

Как пестрогрудый мотылек

Влеком на дальний огонек.

Веди же, звездочка ночная,

Меня, над бездною сияя,

Ты видишь раннею весной

Мой остров вечноголубой.

В твоих колодезях глубоких

Отчизна дремлет одиноких,

Забвенья чистый водоем,

Где мы стекаемся вдвоем.

Там в безбережном океане

Мы жизни заврачуем раны

И успокоимся с тобой:

Там остров смерти голубой.

СИНЕВА

Синева, синева бесконечных морей,

Облегающих небо и землю,

Непонятной гармонии ваших очей

Непонятной душою я внемлю!

Обреченный на смерть, для бессмертной мечты

Прохожу по гробницам вселенной

И мечтаю узнать то, что знают цветы,

Увядая от жизни бесценной.

Заповедную ценность отцовских могил

Оценить никогда не смогу я,

Дерзновенно последнюю чашу разбил

Я, безумно в лазури ликуя.

Мотылек однодневный на пышном цветке,

Однодневном, как он, не узнает,

Почему и зачем в горделивой реке

Бесконечности всё погибает.

Облакам белогрудым не скажет полей

Изможденное плугом чело,

Почему и зачем над пучиной морей

Их без устали время несло,

1911

ДОМОДОССОЛА

Силуэты темные

Грозных, острых гор,

Как мечты бездомные,

Спят с недавних пор.

Небеса червонные,

Как литой металл,

Облили точеные

Башни снежных скал.

Брызги предзакатные,

Как хвосты жарптиц,

Рвутся в необъятное

Сотней колесниц,

Тысячей подкованных

Жемчугом коней,

Солнцем очарованных

Сказочных лучей.

А над ними нежная,

Бледная луна,

Тучкой белоснежною

Вся окаймлена.

Каждый миг безбрежное

Смертному дает,

Это небо нежное

К вечности зовет!

Кони разметалися

И венец потух,

Тучки разлетелися,

Как лебяжий пух.

Ноченька печальная

Палевую даль,

Озеро зеркальное

В темную вуаль

Скрыла. И холодные

Вихри из долин

Тучи многоводные

По щекам вершин

С безобразным хохотом

Гнали в небеса,

И упали с грохотом

Тучи на леса.

Горы недовольные

Стали звать вождя.

Засверкали молнии

В полосе дождя.

ПРАЗДНИК ВОЛН

Меж тяжко клубящихся пасмурных туч

Скользит, умирая, полуденный луч.

И синее око надолго закрылось,

И солнце за желтую ниву спустилось,

А ветер, как плуг трехлемешный, поднял

Громадные волны меж огненных скал.

Над ними порхают, дрожа от тоски,

Как белые слезы, твои лепестки,

Мой розовый сад над размытым обрывом,

Где детства волшебная сказка в пытливом

Неведеньи быстро, как призрак, прошла,

Как ясный весенний цветок умерла.

Пустое, смотри, голубые ряды

Всё новых мечтаний встают из воды.

А там жемчугами покрытая нива,

Лазурное море, кипит горделиво.

Над ним, как ребята, парят альбатросы

И крыльями косят и топят вопросы,

Всю правду, всё внешнее в празднике волн.

Туда понесется с тобою мой челн!

ОСЕННИЕ РОЗЫ

Осенние розы в хрустальном бокале

С улыбкой невинной лепечут о том,

Что все мы проснемся... Проснемся? Едва ли:

Мы слишком поспешно и ярко цветем.

Челнок на поросшем травою причале,

Колышась задумчиво, грезит о том,

Что море безбрежно... Безбрежно? Едва ли:

Корабль бесконечность изрезал крылом.

Исчерпано всё, пережито в мгновенье,

И снова стоим мы у мрачной стены

В холодных объятьях тоски и сомненья.

В безбрежности нет подходящей страны

Для смертной души, для мятежных стремлений.

Мы все не приемлем грядущей весны!

ПТИЦЫ

Вьюга злится, тучи рвутся,

Птицы бьются

Об оконце мрачной кельи,

Алой кровью снег пушистый,

Кровью чистой,

Словно розами, одели.

Бьются, стекла все разбили,

Опушили

Переплет изгнившей рамы,

Прутья ржавые решетки:

Кровь из глотки

Пролилась вокруг ручьями.

Сколько белых, теплых дланей!

В океане

Мировом светила реже.

Небо дланями покрыто,

Перевито

Голубое побережье.

Эти птицы, это грезы,

Это розы,

Это образы печали:

Из души моей безбожной

И тревожной

Эти стаи улетали.

В глубине небес далеких,

Синеоких,

О моей душе крылатой

Песни дерзкие вещали,

О печали

Этой немощи проклятой.

Сколько их убитых, белых,

Легкотелых!

Степь покрыта их телами,

Кровью их поля залиты,

Перевиты

Ветви голые крылами.

Страшно за мечты живые,

Молодые,

Страшно за веснусестрицу:

Ей нужны, как свет, напевы,

Перепевы

Этой пасмурной темницы.

SAN MINIATO

Над городом суровым Возрожденья,

Откуда шла волна

Глубокая весны и обновленья,

Есть древняя стена,

Надежною служившая опорой

От тысячи врагов.

За ней взвиваются ступени в гору

Меж скатертью лугов.

Кресты сосновые и кипарисы

Стоят вдоль ступеней.

Вдали холмы, как синие кулисы,

И купола церквей,

И город, озаренный, как пожаром,

Зарницей черепиц,

И колокольни, и на замке старом

Зубцы немых бойниц.

И лентой желтою ленивый Арно

Перерезает луг,

И кипарисы, сторожа попарно,

Стоят у вилл вокруг.

И много, много всюду красок, линий

И музыки во всем,

И гор кольцо и шлемы хмурых пиний...

Но в гору крут подъем

К согбенному веками бастиону,

Где белый лес крестов

Простер сухие руки к небосклону

Средь вянущих цветов.

Не лают там давно жерла орудий

И стих предсмертный крик.

Там тлен и прах, туда живые люди

Заходят лишь на миг.

Там, как внизу, не праздник обновленья,

Не творческий экстаз,

Там царство смерти, царство разложенья...

Но в предзакатный час

Там красота жемчужными перстами

Ласкает грудь земли,

И тихо над пурпурными горами,

Как птицы корабли,

Там облака бесшумными килями

Эфиры бороздят,

И башни грозные колоколами

В безбрежности звонят.

Там радужность души грядет в короне,

Как сказочный король,

Там средь могил безвестных в бастионе

На миг стихает боль.

Среди крестов, в квадрате темных стражей

Есть мозаичный храм,

Как радугой, покрытый пестрой пряжей,

С орлами по углам.

В том храме есть Христос в цветной абсиде,

С простертою рукой,

Покрытый темноголубой хламидой,

Безжалостный и злой.

А по стенам ряды суровых ликов

Аскетов прежних дней,

Рисунков странных, и зверей, и бликов,

И красок, и теней.

Есть там гробница в боковой капелле

С цветным полом,

Где кардинал на мраморной постели

Спит непробудным сном.

И целый рой щебечущих детишек

На мертвеца глядит,

И смерть смеется меж нагих телишек,

И мертвый словно спит.

В капелле кардинала на ступенях

Меж голубых колонн

Есть дивным мозаичным сновиденьем

Покрытый белый трон.

К нему однажды в райское мгновенье

Я девушку привел

И посадил ее, как откровенье,

На мраморный престол.

Она затрепетала, как Мадонна,

Когда Архангел Гавриил

Сказал, что Бог Ее избрал для трона

Из бренности могил.

– Я недостойна, милый, на ступени

Алтарные взойти,

Я не достигла в жизни сновиденья

И не нашла пути.

– Любовь откроет нам обоим очи

И приведет к мечте,

Мы соберем цветы алмазной ночи

На горной вышине.

Все эти звезды, океан небесный

Без цели и дорог, –

Всё для меня в тебе, цветок чудесный,

Объединяет Бог! –

Как пилигрим, на слабые колени

К ее ногам я пал,

И целовал одежду на ступенях,

И руки целовал.

Она склонилась надо мной и темя

Горячими перстами

Ласкала нежно... И исчезло время,

Мгновения веками

Казались нам. В душе настала вечность.

Я понял цель Творца,

И звезд бессчетных сказочную млечность,

И смысл тернового венца.

И поднял я уста к устам душистым,

И сплавился металл,

И стало всё мелодией пречистой,

И Бог вблизи витал.

Настала ночь. Померкли всюду краски...

Кресты, и плиты, и гробницы

Глядели как загадочные сказки,

Как небылицы…

Я счастлив был, кресты и кипарисы

Казались мне гирляндой роз,

И фонари горели как нарциссы, –

И я всё выше, выше рос!..

БЕЛЫЕ КОНИ

Мороз трескучий, серебристозвонкий.

Роняют тучи белые пеленки

Вокруг на кручи, в снежные воронки.

И вихрей фуги исполняют скрипки

Ледяной вьюги, голенькие липки

И ствол упругий ясенечков гибких.

Ревут crescendo, воют furioso,

Тереблют ленты лютые морозы,

И орнаменты в робкие березы

Летят, как звезд умерших хороводы.

И снежный мост спускают небосводы

На злой погост разгневанной природы.

Вонзились шпаги рыцарей ледяных

Свистя в овраги, словно в змей поганых,

Чудовищные разрывая раны.

Опушка леса. Полукругом стройным

Стоит завеса великанов хвойных,

И, как принцессы, приседают воины.

В высоком сане леса Бриареи:

В алмазах длани, горностай на шее

И с каждым днем доспехи тяжелее.

Как часовые, великаны дремлют,

Власы седые в облака подъемлют

И снеговые мантии приемлют.

А на лужайке под свирели бури

Кружатся зайки, и, глаза зажмуря,

Как от нагайки голову понуря,

Столпились кони белоснежным кругом,

Сорвав попоны, без удил, с испугом,

Как от погони, слившися друг с другом.

И от копыта беглецов ретивых

Вокруг изрыты снежные обрывы,

И в небо взвиты бешеные гривы.

Взлетает щебень, острые подковы

Сверкают ярко в воздухе суровом

И рвут и топчут льдистые оковы.

И пышут ноздри в мир окаменелый,

Как солнышка пылающие стрелы,

И полог звезд растапливают белый.

Вдруг из березовой примчался рощи

Табун несметный лошаденок тощих:

Поджарые, засеченные мощи.

Но много их голодных, злобных много,

Пыльнейшая их не вместит дорога,

Дряннейшее жнивье в степи убогой

Им кажется неслыханною манной.

И вот они из пелены туманной

Примчались, покрывая гнойной раной

Атласный полог девственного снега.

И вой везде, как в стане печенега,

Когда полки царьградского Олега

Нагрянут вдруг: растрепанные гривы,

Хвосты косматые, глаза ревниво

Воспалены, как гнойные нарывы.

Всё перед страшным падает потоком,

Всё затопляется, когда наскоком

Они в степи, в раздолий широком

Свирепствуют, исполненные злобы,

Бесовских наущений и худобы

Своей ненасыщаемой утробы.

И заприметив, где стояли кони,

Измученные долгою погоней,

Они на них без долгих церемоний

Набросились со ржанием и храпом.

Тяжелым утомленные этапом,

Ходившие по грязных смердов лапам,

Недолго царственные защищались,

Копытами недолго отбивались,

Но клячам озлобленным не сдавались.

Горой вокруг нагромоздились трупы,

Но новые всё лезут на уступы,

Остервенелы, одержимы, тупы.

И снег вокруг побагровел от бани

Кровавой вдруг, но новой всё погани

Несметны полчища на поле брани.

Затем исчезло всё. Преграда смыта,

Храпящими волнами перерыта,

Распылена и вскоре позабыта.

И вьюга саван белый разостлала,

Атласное без пятен покрывало.

Лишь коегде кровавое торчало

Копыто: небу, видно, для укора.

Но понял я тогда еще не скоро

Глубокий смысл нелепейшего спора.

МАЯТНИК БОЖИЙ

Я маятник неоценимый,

Что из Создателя повис

В юдоль гармонии творимой,

Я бледный восковой нарцисс.

Тысячелетья я качаюсь

Из ада жизни в синий рай

И в водах Леты отражаюсь

Под сенью шепотливых вай.

Чем глубже в мерзкое болото

Я ликом солнечным качнусь,

Чем безответней душит ктото

Тебя во вследниках, Иисус, –

Тем выше силой отвращенья,

Покрытый грязью, но живой,

Взлетаю в синие владенья

Я многострадной головой.

И только этот темносиний,

Всё повторяющийся взлет

В неискрыленные пустыни

Мне исцеление дает.

И снова маятник священный,

Пророком зарываясь в грязь,

Кромешный ад без перемены

Пытается с пустыней в связь

Мистическим символом слова,

Примером девственным ввести,

Но на Голгофе всё готово:

Палач, нагайка и кресты.

Отец! Не забывай о сыне!

И маятник, сорвав с оси,

В Хаоса звездные пустыни,

В пустыни синие снеси!

ЛЕДЯНЫЕ ПАЛЬМЫ

Сегодня вдруг, впервые в этот год,

О страждущем опальном серафиме

С улыбкой грустной вспомянул Господь

И душу, потухающую в схиме,

Обрадовал цветами ледяными.

Засеребрились, засияли вдруг

В убогих рамах ледяные пальмы,

Акант, лилеи, бисер и жемчуг –

Эдема сказка, за которой вдаль мы

Мечтанья душ направили опальных.

Такою пальмою и ты, поэт,

Недолговечной на задворках жизни,

Засеребрясь на миг, во цвете лет

Уйдешь в ничто без горькой укоризны,

Оставив слов жемчужины для тризны.

Такие пальмы создаешь и ты

На загрязненных стеклах рам тюремных,

И вечности волшебные цветы

На миг склонятся к братьям тяжкошлемным,

Напоминая о садах надземных.

АРЛЕКИНАДА

Я неуклонно, неизменно

Мечты вертящийся дервиш.

Меня кровавой переменой,

Меня ничем не поразишь.

И с экстатическою пеной,

Среди обуглившихся крыш,

Плясать я буду пред ковчегом

Иеговы вечной красоты,

Пред нерожденным человеком

Моей пророческой мечты,

Пока для вечного ночлега

Не отыщу опять кресты

Кладбища, где цементной плинты

Ладонь мой торопливый бег

Вдруг оборвет, где гиацинты

Посадит сторож из калек,

Где вспомнишь, наконец, что сын ты

Творца, убогий человек!

Любимый сын! В чаду похмелья,

Но творчески блюдя аршин,

Художника полишинеля

Он создал, – и любимый сын,

Очнувшись, узрел на постели,

Что он нелепый арлекин!

Да, да, я шут Творца вселенной,

Мечты нетленной корибант,

От непосильного согбенный,

Но волею почти Атлант,

И потому мечты нетленной

Тебе создался фолиант!

Моих восторгов побрякушки,

Моих эпитетов нектар,

Метафор и гипербол пушки,

И вдохновения пожар,

И рифмы милые гремушки

Скрывают, что нелеп и стар

Узор Твоих жилых угодий

И смысл головоломных рун,

Что всё мучительно в природе

И неприемлемо без струн,

Что без шута Твоей пагоде

И истуканам карачун.

Да, я, полишинель Иеговы,

Неизлечимый мира сплин

Лечу символами, – и новый,

Всё новый будет арлекин

Белить красавице суровой

Гнилые щеки ... Дзинь, дзинь, дзинь!

ОТХОДЯЩИЙ

К тебе я, нежной, белоснежной

И безбережной,

Прихожу,

Тебе я, тихой и великой,

Волшебноликой,

Расскажу

О том, как пели явь свирели

В родном ущельи,

Где княжу

Я словом тленным несомненно.

Склоня колена,

Нанижу

Я слов безглавых и лукавых

Жемчуг кровавый.

Покажу

Я в струйке алой, многопалой

Тебе кораллы

И рубин.

И ты без гнева, королева,

Из синя чрева

И пустынь

Хоть издалече мячик речи,

Расправив плечи,

Перекинь

Мне, трубадуру. – Брось лемуру

Свою бандуру,

Властелин!

И стань пророком синеоким,

Мечом жестоким

Обезглавь

Земли проказы: жизнь экстазы

Задушит сразу,

Как удав.

Оставь сирену, злобы пену

И яви стену,

Всё оставь.

На дне могилы стебель хилый

Оставь бацилле,

Возроптав,

А сам свободный в храм Господний

Корабль бесплодный

Переправь!

НЕВРАЛГИЯ

Часто, часто ураганы

У меня ревут в мозгу.

Чернокрылые бакланы,

На скалистом берегу

Раскаленных полушарий,

Прихотливый лабиринт

Клювом пьют, как шкипер старый

Одуряющий абсинт.

Но лишь медная кастрюля

Золотой прольет поток

Через тучи, как козуля

Из пещеры скок, скок, скок!

И двойные алебарды

Быстроногой нимфы гор

Из угрюмых гротов барда

Выметают этот сор.

И тогда уж постоянно

Тополь, острая как меч,

Наподобие экрана

Окружает мозга печь.

Тополь в пепельной рубашке,

Не стыдливая и без,

И под листья стаи пташек

К ней спускаются с небес.

Там воробушка мохнатый,

Чижикпыжик, чикчирик!

Там и ласточки стрельчатой

Иже херувимский крик!

Крики, визги, ликованье

Брызжут к синим небесам,

Но рыдает от страданья

Растекающийся храм

И в помятые подушки

Погружает купола.

Но усердные пичужки

Зачирикают дотла

На престоле ларчик гостий,

Кубок крови пролитой…

Погоди же, на погосте

Будет и тебе покой!

МИНУЭТ

Купол серебристосиний

На Атлантах распростертых.

Серебристосвежий иней

Окаймляет натюрморты:

Тын и теплый стог соломы,

В кольях черных огород,

И мужицкие хоромы,

И оглобли у подвод.

Иней стелется по сизой

Горных великанов коже,

И деревья, как маркизы,

Как сановные вельможи,

В перепудренных, кудрявых,

Церемонных париках,

В сочетаниях лукавых,

На шелковых каблуках,

В шаловливом минуэте

Извиваются на лоне

Синих холмов, где в карете

Золоченой и в короне

Древний, самый древний в мире,

Едет золотой король.

И вокруг него всё шире

Копья блещут и пароль,

Светом брызжущий, несется,

Пронизая всё вокруг,

Как пронзает тьму колодца

Златом шитая хоругвь.

Только холодно и жутко

Мне в оранжерейной клетке,

И серебряные шутки

За оранжевые ветки,

За кусочек неба синий,

Синий, синий, италийский,

Я отдал бы этот иней,

Эти жемчужные низки!

НОКТИЛЮКА

Море! Лазурное море, поведай,

Было ль когда ты счастливою Ледой,

Грудию синей поило ль Зевеса,

Жемчугом уст распахнуло ль завесу

Мантии звездной безбрежного Бога,

Лилось, струилось ли Млечной Дорогой?

Нет, никогда бирюзовые длани

Виться не смели по Божьему стану,

Нет, никогда сладострастные груди

Ласки не ведали звездного чуда,

Нет, никогда необъятность вселенной

Ты не забрызжешь соленою пеной!

Я же, вселенной и радость и мука,

Жалкая в пене твоей ноктилюка,

Атом незримый в голодном планктоне,

Солнечноликим Зевесом на троне

Часто бываю, и нежная Геба

Кубок нектара дает мне в Эребе.

Море лазурное! Дланью конечной

Ты не обнимешь Тропы этой Млечной!

Я же в любовь осимволил безбрежность,

В девушки чистой невинную нежность.

Вот почему до последних завес

Обнял вселенную смертный Зевес!

ПРОЛЕСКИ

Безжизнен лес. Прошлогодние ризы

Лежат вокруг пеленой желтосизой

И под ногою шуршат, как черепья

Разбитых амфор или как отрепья

Кулис прогнивших торжественной сцены,

Где Смерти подвиг серел неизменный.

И снег лежит по прогалинам в балках,

Как саван в клочьях, и хриплые галки

Кричат кругом, и топор дровосека

Стучит везде, повергая без спеха

Окаменевших, недвижных и черных,

Как будто мертвых, как будто покорных.

Но колесница лучистая Феба

На днях три раза лазурное небо

Опоясала, и черная стая

Дроздов вернулась из дальнего края,

Где пела в гнездах у Гроба Господня.

И дрогнул лес, и без счета сегодня,

Изпод одежд перегнивших, негодных,

Поднялось ликов веселых, свободных,

Подснежников белоснежных, невинных,

Пролесочков голубых, темносиних,

Которых страшные, смрадные трупы

Всю зиму грели, как будто тулупы.

И мы с тобою – такие пролески

На гробе страшном, последние всплески

Мечты погибшей, навеки, быть может,

Мечты, которой никто не поможет.

Отчизна, вера, народов равенство,

Свобода, братство, Христово блаженство,

Всё это, всё лишь такие черепья,

Всё это, всё почемуто отрепья.

И дайто Бог до конца нам хотя бы

Стремиться вместе к лазурной Каабе

Святого неба, как эти пролески,

Свия любящую грудь в арабески!

ПАЛЛАНЦА

1

Пока вакхического танца

Не утомляет душу прыть,

Нам берегов твоих, Палланца,

Жемчужносизых не забыть,

Где незабвенных трое суток

Ты в синей зыбочке своей

Для двух доверчивых малюток

Взметала пенистых коней,

Где без досадных диссонансов

Впервые Вечный Дирижер

В одном божественном кадансе

Слил жизни несогласный хор.

2

Жаркорозовые стены

Нависали у Лавено,

И зеркальносиний глаз

Свой серебряный экстаз

В неба голубые залы

Просветленно излучал.

Задымленные кораллы

Упоенных солнцем скал

Без вопроса, но серьезно

Отражаются в воде.

Домодоссолы лишь грозно

Синей не достать гряде

До мечтательного глаза,

Как у Богу обреченной

Катерины Бенинказа,

Содомой запечатленной.

Поскорее же на шканцы,

Ждет нас старый «Бернардин»,

Переправимся к Палланце,

Нынче я уж не один.

В волнах отразимся вместе

Мы, как древняя камея,

Остров покажу невесте

Я прелестный Борромея,

И средь стриженой аллеи,

Средь богов и нимф безруких

Поцелую я лилеи,

Вожделенные в разлуке.

3

Камердинеры в синих ливреях

Золотой подняли паланкин,

Кружевные накидки на шеях

У лазурных Нептуна детин.

Парики их напудрены пышно,

Церемонны они, как девицы,

Говорят, так чутьчуть только слышно,

А проворны как хищные птицы.

Паланкин, как червонная рыбка,

Как остро заостренный палаш,

Рассекает жемчужную шибко

Мальвазию лазоревых чаш.

Дремлет тихая Isola Bella;

Алебастры и лапислазули,

Феерично слиясь в ее тело,

В час творенья как будто заснули.

Из эмали алмазные весла

Я сложил умиленно на борт,

Все земные я презрел ремесла

И надежнейший бросил я порт

За мечтателя титул неверный.

И сорвала мне жизнь венок,

И смеялися скалы и серны,

Не смеялся один лишь челнок,

Не смеялась и ты, моя Пери,

Над убогим своим женихом,

И раскрылися многие двери

Пред закованным в латы стихом.

4

Солнце раскаленное

В озеро бездонное

Закатилось.

Долгожданное,

Век незнанное

Сбылось.

Риз червонных

И червленых

Орнаменты,

Прошвы, ленты

У воскрылий

Снежных лилий

Альп склоненных,

Просветленных,

Блещут заревом великим,

Как в Палермо мозаики.

Синим, синим кашемиром

Божии покрыты нефы,

И повсюду барельефы,

Всюду вставлены метопы,

Где могучие циклопы

С кемто бьются озлобленно.

Чисто, ясно, упоенно

Отражает глаз зеркальный

Бешеное аллилуйя

Солнечного поцелуя.

Небо сверху, небо снизу,

Лишь по дальнему карнизу

Гор виднеется едва

Дымчатая синева.

Небо в сердце, небо в пальцах,

Всюду алые шелка.

Вышивай скорей на пяльцах

Душу райского цветка!

5

На колени склоненный, в колени

Опустился я к тихой голубке,

И наитья предельного гений

Посетил нас в убогой скорлупке.

И в потоке червонном Данаи

Ослепительней не было блеска,

И видение Дантова Рая

Было скромною лишь арабеской

Перед тем, что в очах у невесты

Я в мгновение это прочел,

И испуганно Тайны с насеста

Разлетелись, как облачко пчел.

И сжимая горячие ручки,

И целуя блаженно уста,

Я вился, как атласные тучки

У вершинного гдето креста,

Я вился, изливаясь в любую

Из безбрежности звездных аорт,

И я душу имел голубую

И ликующий солнца аккорд.

ТОПОЛИ

Высокие тополи, рыцари важные

В заката золоченных латах,

На страже в червонных палатах

Степенно качаются с песнею шпажною.

Им истины плевелы чужды бумажные,

Истории сложной шахматы,

Моральной Голгофы стигматы, –

Их шелест и шепот – идеи закряжные.

Сомкнитесь, обстаньте! Я первенец Божий,

Стихии больной менестрель,

Я миг, на безбрежность творенья похожий.

Хрупка, паутинна свирель,

И дует и плюет сатир толсторожий

В души голубой акварель.

ВОРОНЫ

Исполинской крылатой гребенкой,

Как тяжелые, острые бороны,

Бороздят синечерные вороны

Над убогой родимой сторонкой.

Бледносини, как глазки ребенка,

Колеи, что в лазури проторены,

Но вороньи каркар чуть повторены,

Как заноет опять под печенкой.

Эти черные в небе горланы,

Это жизни обыденной жуть,

Это красные в мелях баканы.

Чуть услышишь, под мышкою ртуть

Закипит, и раскроются раны,

И на солнце тогда не уснуть.

ЧЕЛОВЕК

К беспредельности неба и к звездному чуду,

К многошумности моря, к ажурности трав,

Даже крайние розы в пути оборвав,

Я восторженным век свой недолгий пребуду.

К человека ж телесному, страшному блуду,

К аромату жестоких идейных отрав,

К всеизведавших грешных очей изумруду

Я останусь до смерти жесток и неправ.

Человек – омерзительная амальгама

Из угасшей в гниющей трясине кометы

И низверженных ангелов злобного гама,

Человек – марафонский посланец без меты.

И души не сложилась бы дивная гамма,

Если б в мир не явились зачемто поэты.

ОКО

Вчера в громадном терпеливом глазе

Измученной, худой, цыганской клячи,

Жевавшей мокрую солому в тазе

У низкого плетня убогой дачи,

Я отражался, как в хрустальной вазе,

Миниатюрный, созданный иначе,

С горами, лесом, тучами в экстазе,

Как иерогли/ф таинственной задачи.

Сегодня на плетне висела шкура

Кровавая, на глаза ж поволоке,

Меж мускулов раздутых, синебурых,

Рои жужжали оводов стооких,

И, такова уж у меня натура,

С недоуменьем думал я о роке.

В ТРЕУГОЛЬНОЙ РАМЕ

Направо шест засохший ясенёвый,

Налево тень бросающий стожок,

Внизу бурьян с щетиною ежовой,

Вдали сухой за сливами лужок.

А в треугольной раме бирюзовый

Атласный фон и белый сапожок

Недвижной тучки, и деталью новой

Зачемто узкий месяца рожок.

Какой он бледный в жаркие полудни!

Как дважды в чае выжатый лимон.

Куда его мечтательности чудной

Девался звезды затмевавший сон?

Такой и ты в нередкостные будни,

Скучающий на солнце Эндимион!

CAMPOSANTO

1

Когда я прихожу в непрошеные гости

Куданибудь впервой с котомкой и узлом,

Я второпях ищу в предместиях погосты,

И если красоты таинственным жезлом

Природа не дарит там отошедших кости,

Я прячусь, как могу, от Смерти за углом

Или бегу опять через поля и мосты,

Твердя до одури изведанный псалом.

Я смерти не страшусь, но новые постели

Меня еще гнетут и нищенский отель,

Или клоачная больницы гдето келья:

Там может зазвучать в последний раз свирель,

Когда еще не весь от страстного похмелья

Я отойду, познав загадочную цель.

2

Верую свято, что будут аканты,

Меч кипариса и царственных пиний

Митры мое окружать Camposanto

В небе, окрашенном в яспис и миний;

Верую свято, что купол гиганта,

Архистратига скульптуры, как синий

Будет мне ангел листы фолианта

Тихо до Божьего творчества линий

Раскрывать, поднимаясь на красных котурнах,

Что в классической Рима моей колыбели

Я покроюся звездной эмалью лазурной,

Что вихриться вокруг будут Фебовы шмели

И забьется вблизи под хрусталевой урной

Ароматное сердце эфирного Шелли.

КОЛОННЫ ЭРОСА

Золото, золото, царственный миний

Своды покрыли лазоревых крипт,

Нежно певучей гармонией линий

Неба увит голубой манускрипт.

Аквамаринные пышные зонты

Тихо плывут в безбережность, клубясь,

Брызжут алмазами ввысь горизонты,

В облак вонзая чеканную вязь.

Лес, завернувшись в гиматион черный,

Дремлет, склоняя шелом на копье,

Ярче, всё ярче ликуют валторны,

Феб приближается к дремлющей Ио.

Страстно покрыли зеленые груди

Перстнями пышно объятые персты,

Око рубинное в глаз изумрудных

Ищет чегото колодцах отверстых.

Время вечерних теперь сатурналий,

В розах белеет треножник в акантах,

Брызжут фонтаном жемчуг и кораллы,

Нивы, и небо, и лес в корибантах.

Как Алигьери пред смерчем Дидоны,

Я, пораженный, гляжу в небеса:

Дымчатые там вихрятся колонны,

Базой ажурной спускаясь в леса…

Что это? Кто этот зодчий великий,

Землю связавший с лазоревым сводом?

Кто это башню крылатою Никой

Вдруг увенчал в поединке с Нимвродом?

Эрос строитель базилики этой,

Вихреколонной, зарей упоенной,

Эрос, связавший былинку с кометой,

Атом венчающий царской короной.

Это влюбленных летят миллиарды,

Это, ритмично кружась, комары

Стелют крылатые, легкие чадры

В бледноланитные гдето миры.

Ах, не пора ли и всем нам влюбленным

С грустной проститься земною купелью?

Ах, не пора ли под сводом червонным

Белою стать навсегда капителью?

ЖЕМЧУЖНИЦА

Я жемчужница в тихом заливе,

Неприступен мой маленький дом,

Не страшны мне приливыотливы

И прожорливой плоти содом.

От скуластых подводных чудовищ,

От зобастых ныряющих птиц

Не убудет искристых сокровищ

Изза духа зубчатых бойниц.

Я снаружи шершав и невзрачен,

Но живу я глубоко внутри.

На молитвы досуг мой потрачен,

Я молюсь от зари до зари.

Я отшельник, не знающий мира,

Извивающегося вокруг,

Но во мне из любовного мирра

Драгоценный родится жемчуг.

Многолетнею схимой заслужена,

Средь кровавой всеобщей вражды

Для меня родилася жемчужина

Из глубокой и чистой воды.

И на сердце лелея болезную,

И нездешней любовью любя,

Я всё снова десницу железную

Отстраняю судьбы от себя.

Изумрудной стеною запружена

Неприглядность вокруг бытия,

И растет с каждым часом жемчужина

Ненаглядная подле меня.

И всё крепче мой дом перламутряный

Защищает от яви и бурь,

И всё ярче кораллы в час утренний

Рассыпает над морем лазурь.

И становится мир всё ненужнее

И всё крепче духовная сталь,

Всё таинственнее, всё жемчужнее

Вдохновенного слова скрижаль.

АККОРДЫ

Крестоносец Анатолий

Много мельниц ветряных,

Много палиц и дреколий

Победил и змеев злых.

Черноризец Анатолий,

Светоч духа излия,

Много новых создал схолий

К Божьим книгам бытия.

Пальмоносец Анатолий

Неба искрылил лазурь,

Мира исшагал раздолье,

Водных приобщился бурь.

Псалмопевец Анатолий

Златострунную псалтырь

Разбивает в чистом поле

О горючий алатырь.

УМИРАЮЩИЙ СЕРАФИМ

В лазурь стремившееся тело,

Как камень, падает на дно,

Одно крыло обледенело,

Другое солнцем сожжено.

Загрязнены одежд перяных

Когдато снежные края,

И изза облаков багряных

Душа, кадильница моя,

Глядит, как обгорелой мачты

Вздымаемый волнами пень.

Но некому сказать: Не плачьте!

Могильная прияла сень

Моих соратников немногих

Задолго до того, как Тасс

Пел грезу паладинов строгих

И Дант увидел Ипостась.

Один в синеющем сугробе,

Под паутиной мертвых вай

Лежу я, вспоминая в гробе

Душистый флорентийский май.

И ничему уже не веря,

Недвижим, холоден и чист,

Жду палицы народазверя,

Жду Каиновой дубины свист.

Но ты всё снова на колени

Склоняешься передо мной

И узел расправляешь звений

Моей кадильницы святой.

И снова синим фимиамом

Кадит уставшая душа,

И ты перед воскресшим храмом

Стоишь, молитвенно дыша,

И с крыльев чуть затрепетавших

Сметаешь снеговой балласт.

Тебе воздаст Господь упавших,

Творец архангелов воздаст!

ЭСКИЗ

Скалистый берег. Рыцарь в латах.

Тьма. Блеск железа. Тень. Рембрандт.

На темносиних волн агатах

Корабль без парусов и вант.

Обрубок мачты. Тело девы.

Как солнце кудри. Тициан.

То дочь, должно быть, Женевьевы,

В объятиях стальных лиан.

Глаза у рыцаря без веры:

Веками подвига он стар.

Дракон вылазит из пещеры...

Отчаяние и кошмар.

Умчалось время Андромеды,

Святой Георгий уязвим.

Ах, волосы под шлемом седы

Твои, усталый пилигрим.

Дракон перегрызает узы

И царскую уносит дочь.

В броню впиваются медузы

Утопшего героя… Ночь.

ЛАНДШАФТ

В грязи мои кисти,

И грязный ландшафт

Пишу я, лучистый

Мечты аргонавт.

На мощной палитре

Потухли цвета,

Алмазы из митры

Скатились с борта.

Пишу я суровых

Деревьев ряды,

Полозьев дубовых

В сугробах следы,

С котомкою рваной

В лаптях мужика,

С провалиной странной

Клячонки бока.

Пишу на погосте

Покойников ряд:

Безгробые гости

С терпеньем лежат

И ждут, как живые,

Что в очереди

Листки паевые

Прижали к груди.

Пишу я страданье

И горе пишу,

Но в час созиданья

Пощады прошу,

Прошу объясненья,

Зачем это я

Пишу с омерзеньем

Тоску бытия.

КАРТИНКА

Над змейкой заката пунцовой,

Под тучей угрюмосвинцовой,

Меж воронов мерзнущих групп

Замерзший качается труп.

Собаки голодные с воем

Бредут за военным конвоем,

Когото зачемто ведущим

Под голые, мокрые кущи,

Где вырыта в тающей глине,

На краюшке самом картины,

В три четверти узкая ямка,

Где чьято окончится лямка.

Есть гдето лазурные сказки,

И люди, и кисти, и краски,

Да ноги налиты свинцом,

Да смотришь звериным лицом,

И прячешься в угол берлоги,

И воешь, и воешь, как пес,

Не видя в порошах дороги,

На творчества синий Патмос.

1920

ПРОТЯЖНЫЕ СТРОКИ

Всё то же, о Боже, бессменно из тлена

Рождается,

И так же жемчужно искристая пена

Сливается

С краев окровавленной жизненной чаши.

И шепотом

Предсмертным всё так же исполнены наши

И ропотом

Молитвы и песни тягучеповторные,

Бессильные.

Давно оказались и насыпи черные,

Могильные,

И белые стены для нас колыбельные

Заранее

Бесцельнопрекрасными, смутнобесцельными

Вещаньями.

И души всё снова зачемто, бесплодные,

Рождаются

И с чаши отравленной в дали холодные

Сливаются.

ЛУННЫЙ СЕРП

И сегодня ни разу в окошко

Я не глянул через занавеску.

Завернувшись в клубочек, как кошка,

Я блестящую плел арабеску,

Ослепительно жуткий гротеск,

Чтоб загрезить, запеться, забыться:

Так на солнца обманчивый блеск

Чернокрылая взносится птица.

Лишь когда потонул карандаш

В темноте, и рука, и бумага,

Я оставил словесный чардаш

И волшебную палочку мага.

Был небесной кирасы свинец

Дальнобойным разорван снарядом,

И алмазный искрился венец

И серпочек серебряный рядом.

Серебристый серпочек луны,

Новорожденный и однодневный.

В Возрожденья последние дни

У Небесной своей Королевны

Под ногами подобный серпок

Извивал многострастный Мурильо,

Богоматери лучший сынок,

Серафима приявший уж крылья.

И на наш окровавленный лик

Опустилась из терний корона,

На предсмертный отчаянья крик

Появись, появись же, Мадонна!

На коленях стоим мы в снегу,

И сердца наши – красные лилии,

Появись на другом берегу

На серпочке, как брату Мурильо!

ПРОЩЕНИЕ

Кто видел красоту вселенной,

Тому откроется Создатель

Мелодиею сокровенной.

На холст не налагает шпатель,

Кто видел красоту вселенной.

Простит жестокие изъяны

Руководящих он законов,

Простит и собственные раны,

На мира радужных иконах

Простит жестокие изъяны.

Недостижимость идеала

Простит за радужность деталей,

За розовое покрывало

Простит передзакатных далей

Недостижимость идеала.

За Эроса простит лампаду,

Неугасимую в орканы,

За Ренессанс и за Элладу,

Свой труп бескрыло бездыханный

За Эроса простит лампаду.

Кто видел красоту вселенной,

Освободясь от хризалиды,

Зальется песней вдохновенной

Пред Синемантийным в абсиде,

Кто видел красоту вселенной.

ЛЕГЕНДА

Страшный Суд. Долина Иосафата.

БогОтец и Сын и ГолубьДух,

Исполинская Моргана Фата...

С Тайны снят лазоревый воздух.

Девятьсот и девяносто девять

Серафимов, тысячный же я:

Огненный и среброкрылый лебедь,

Глас рокочущего бытия.

Океан, врывающийся в шлюзы,

Океан воскресших мириад.

Небо сверху, с головой Медузы

Гдето в бездне Алигьери ад.

Суд идет. Идет голосованье

Серафимов пред лицом Судьи

Триединого, и с ликованьем

Взносятся оправданных ладьи.

Девятьсот и девяносто девять

Часто отвергают голосов,

Тысячный же всех приемлет лебедь, –

И скрежещет легион бесов.

Зодчий мира смотрит с укоризной,

Но с Христом в гармонии сераф.

Справедливою закончен тризной

Мира неудавшийся устав.

Нет виновных в царстве Азраила,

Пасынок творенья человек,

Серафиму павшему могила

Широко орбиты вскрыла век.

Вдруг кровавые открылись раны:

Красным, смрадным, проклятым пятном

Встали перед судьями тираны,

Родину повергшие вверх дном.

Девятьсот и девяносто девять

Рук, как весла, опустились вниз,

Молньей тысячный зажегся лебедь

Изпод рая белоснежных риз.

Солнце трижды обегало землю,

В ожиданьи замерли Отец,

Сын и Дух Святой... «Я всех приемлю!» –

Серафим промолвил наконец.

БУДЕТ

Будут там кипарисы и будут оливы,

Будет сумрачно там, будет там серебристо,

Будут волн мелодичные там переливы,

Облаков белоперистых будут мониста.

Изумрудная будет кудато долина

Уходить пред навек зачарованным взором,

Будут там на фонтане сидеть два павлина

С синеоким на веере пышным узором.

Будет голос павлинов жемчуг соловьиный,

Будет горленок сердце влюбленных у них,

Будет дух в них господствовать в форме единой,

Будет жизнь их изваянный в мраморе стих!

СОЛХAT

Был вечер июньский. Лиловой громадой

Направо, насупившись, спал Агармыш.

Трещали сверчки, заливались цикады,

И дымные вились колонны из крыш.

Мы под руку шли по кремнистой дорожке

На синие маковки белых церквей,

И, как адоранты, склонялися в ножки

Тебе иммортели и горный шалфей.

Вдали зажигались румянцем заката

Воскрылья лазурного неба хитона,

И море синело с горой Митридата,

И волны лились колокольного звона.

В душе у нас золото было лучистое,

В очах многогранный, искристый алмаз,

И нам улыбалась, наверно, Пречистая,

Когда мы устами сливались не раз.

Безлюдно и тихо. С душистого пастбища

Глядели громадные очи коров

И длиннобородый козел, через кладбища

Скакнувший полынью затянутый ров.

Вот нива убогая сереньких крестиков,

Могилки потоптаны стадом овец,

Ни цветиков скромных, ни сломанных пестиков,

А сколько разбитых судьбою сердец!

Печальное русское кладбище это

В безвестность ушедших безвестных людей,

Завиднее участь в лазурных тенетах

Захлестанных бурей сребристых сельдей.

Но рядом, за стенкой, зеленых тюрбанов

Меж буйной травою виднелись ряды,

С цветистою мудростью сунны, корана,

Надгробные камни – востока следы.

На стену, где вделаны были фрагменты

Сералей погибших, разрушенных бань,

Взобрались мы по арабесочной ленте,

Спуститься тебе помогла моя длань.

Вот купол разрушенного марабута

Ходившего в Мекку святого хаджи,

Вот синие камни стоят, как рекруты,

В чалмах, и ирисов зеленых ножи.

И миром повеяло Шехерезады,

Гафиза, казалось, запел соловей,

ГарунальРашид для вечерней прохлады

Поднялся из гроба и Пятый Гирей.

Не меньше, не больше свершалось насилья,

Когда управлял правоверными хан,

Но больше фантазии было и стиля,

И мир не совсем еще был бездыхан.

Мы сели на паперть забытой мечети

Меж маков кровавых и вьющихся роз,

И душ упоенных Минеи мы Четьи

Друг другу читали до радостных слез.

С протянутого в синеву минарета

Нам жалобно вторил подчас муэдзин,

И в колокол гдето ему для ответа

Звонил с колокольни своей армянин.

Темнело, когда мы опять на дороги

Белевший во мраке спустились экран...

Но вдруг подогнулись от ужаса ноги:

Свирепый пред нами стоял великан.

Увенчан шелом его мерзким драконом,

В корявых руках он держал по мечу,

И весь он по адским был создан законам,

И в черную весь наряжен епанчу.

Смеясь, я сказал: Не боюсь я бабая,

Теперь закалился в страданьях пигмей.

То дуб вековой, по преданью, Мамая,

То Флоры зеленой нетленный камей.

Повалятся наши кресты и халупы,

Сгниют в подземельях обманчивых книг

Навек позабытые варваром трупы,

А он, что из чрева того же возник,

Быть может, стоять еще будет на страже

Забытых, разбитых арабских камней,

И, может быть, песни Гафиза расскажет

Влюбленный с шелома его соловей.

Мы Эроса радостного пилигримы,

Погибшей паломники мы красоты,

В бесстильное время на землю пришли мы,

Но Вечности мы собираем цветы!

КОБЗАРИ

Умирают слепые у нас трубадуры

На несчастной, кровавой Украйне,

Не услышать из рокота скорбной бандуры

Нам священные прадедов тайны.

Не расспрашивай, детка, зачем на Украйне

Православной теперь преисподня

И бесчинствуют всюду безбожные Каины, –

Это воля, должно быть, Господня.

Расскажу тебе лучше, как померли двое,

Двое нищих в степи кобзарей.

Величавее участь навряд ли и в Трое

Была роком сраженных царей.

Это в лютую зиму двадцатого рока

Приключилось в голодной степи.

Два седые и дряхлые ползли пророка,

Беспризорны и оба слепы.

Бесполозен, уныловолнист и безбрежен

Был покров на земной плащанице.

Разгромленный за холмами спрятался Нежин,

И зловещие черные птицы,

Воронье всё да галочье, каркали жутко

На свистящих ивовых метелках,

Да метелицы их покрывали для шутки

Покрывалом в ледяных иголках.

Далеко до Ильи, до святого Миколы,

Как до гроба Господнего пальмы,

Запорошены тропы, сады, частоколы,

Замирают заветные псальмы.

И лампаду рассеянной братьи Христовой

Обнищалый убрал монастырь,

Обессиленный жизнью голодносуровой,

Их покинул малышповодырь.

Но идут они, жалкие, старые шляхи

Позабытые ищут клюкой,

И давно уж под рваною свитой рубахи

У них нет и котомки с мукой.

Были люди приветливей в годы Мамаевы,

Милосердней был лютый Батый,

И теперь уж не слушают псальму Почаева

И про Лазаря голос святый.

Без надежды идут они третии сутки

К златоглавого Киева Лавре.

Ни жилья, ни дымка, ни чугунки погудки,

Только ветер бряцает в литавры,

Да над павшей кобылкой орлычернокрыльцы

С клокотаньем снимаются в танце,

Да клыками блестящими в пенистом рыльце

Заскрежещут волкисироманцы.

И идут они тихо, и плачут неслышно,

На щеках замерзает слеза,

И спивают всё громче, чтоб слышал Всевышний,

И рыдает в сугробах кобза.

Надвигалась на вечную ночь псалмопевцев

И земная, недолгая ночь,

И присели они у шелковых деревцев,

Побросав свои торбочки прочь.

И запели они, на бандуре играя,

Выгравая земную печаль,

И забыли про горе и голод, спивая,

И про путь в бесконечную даль.

И как солнце громадное с черной звездою,

На груди их сияли кобзы,

И алмазной была перевита слюдою

Борода их от горькой слезы.

А метелицы с облаков черных ромашки

Обрывали, пушистые, белые,

И на рваные свиты соткали рубашки

И на руки их обледенелые.

И сидели они, как святые из мрамора,

И недвижными стали персты,

Только души неслися их вещие за море,

Далеко от последней версты.

Уносились на паперть они белоснежную

Иисусова монастыря,

Где когдато душа зародилась безбрежная,

До неволи земной кобзаря.

Только пальцы зачемто стеклянные вьюги

Пробегают еще по струнам,

И таинственный изза серебряной фуги

Слышен голос, понятный лишь нам.

И всё выше вздымались по степи сугробы,

И еще не погасла заря,

Как навеки сокрылись в алмазовом гробе

Два прозревших в раю кобзаря.

СУМЕРКИ

Окровавленные закатом крыши.

Малиновый по холмам воротник.

В оранжевой эмали реют мыши,

И гдето песен плещется родник.

Ave Maria слышится всё тише,

И далеко умчался мой двойник,

Ракетою взвивается всё выше

Он в бездну синюю, – а я поник.

Я с сердцем, беспощадно сжатым в клещи,

Сижу, в безбрежность устремляя взор,

И кажется мне в раскаленной пещи

Уже сгорающим земной позор,

И голос родины, такой зловещий,

Не слышится изза потухших гор.

АГРАФ

Меж пиний почерневшими кораллами

Аквамарины дремлющих долин.

Меж сердоликами червонноалыми

Пылающий спускается рубин.

И тихотихо черными кинжалами

Грозятся кипарисы у вершин.

Цикады оглашенными хоралами

Царя мирских напутствуют глубин.

Ты руку подняла и, тоже алая,

С восторгом вдруг произнесла: Смотри!

И мысль явилась у меня удалая:

В аграф, какой не видели цари

Микен, собрать сокровища немалые

Вечерней Эос. Вот они. Бери!

НОКТЮРН

По синему разбрызгана брокату

Вселенной лихорадочная ртуть.

Луна посеребрила всё по скату.

Несут когото. Тени. Шепот. Жуть.

Кто почести оказывает брату,

Что свой последний совершает путь?

Ученики ль идут вослед Сократу,

Познавшему в Элизиуме Суть?

Нет, это прах безвестного колона

С тупым, неповоротливым мозгом,

Но перед тайною земного лона

Мы все склоняемся, как пред врагом,

Как дивная коринфская колонна

Под неуклюжим скифа сапогом.

УЛЕЙ

Ты видела ль, как в рамочные соты

Заделывают выброженный мед

Амврозии мохнатые илоты?

Так, человека перезревший плод

На колумбария подняв высоты,

Ячейку цементует наш кустод.

Там мед душистый, символ красоты,

Здесь тлен земли непрошеных господ.

Но так ли это? Глянь! Над Camposanto

Причаливает облачный челнок…

И вот уж за серебряные ванты

Душ обвивается живой венок,

И беспрерывные идут десанты

На Рая нежно зыблемый песок.

AVE MARIA

Что невесомей белоснежной шали,

Арахнэ сотканной в горах Ангоры?

Что дымчатей Louis Quatorze эмали

Иль Фрагонаровых фантасмагорий?

Что гармоничней кружевной детали

В подножном мире услаждает взоры?

Что в зарубежные уносит дали

Скорей Мойсея заповедной торы?

Глянь в час заката в книгу голубую

Развернутых в полудремоте гор!

Ave Марийное в них аллилуйя!

Всё, всё забудь, страданье и позор!

Уста с устами слей для поцелуя,

В мистический влиясь вселенной хор!

НОЧЬ

Зеленосиний занавес из плиса

С волнистых гор угрюмой бахромой.

Мечи вознесенные кипарисов,

Когото поджидающих на бой.

Сияние алмазовых нарциссов,

Разбросанных с безумной щедротой.

Луна – серебряная абатисса.

Загадочность. Безмолвие. Покой.

Две тени по кладбищенской дороге

Ползут меж черной паутиной дрока,

Беседуя вполголоса о Боге.

И две души, два мировые ока,

Слиянные в божественной эклоге,

Уносятся далеко, так далеко!

ЛИТАНИЯ

Зеленое зыбится море пиний

Несметной ратью храмовых свечей.

С холма на холм в безбережности синей

Волнующий сознанье мавзолей.

И мы со дна его зеленых скиний,

Вдоль кипарисов пасмурных мечей,

Взвиваемся в лазоревый триклиний

Чрез чистых звезд алмазовый ручей.

Нас только двое, атомов влюбленных,

Рукой бесстыдной жизни оголенных,

Но до конца доволочивших крест.

Пусти нас, Эросом Твоим спасенных,

Пусти нас, красотою окрыленных,

Пусти на Рая золотой насест!

ПИНИЯ

Как канделябр из красного гранита

С зелеными свечами, в гроты синие

Подъемлется в скале из сиенита

Громадная сияющая пиния.

И снова сиракузской Афродиты

Певучие мне вспомнилися линии,

И я, алтарные обнявший плиты,

И меж колонн свирепые Эриннии…

В безгрезный я порвал свои оковы,

В чудовищный пророчествовал век.

Богов последних доваял Канова,

А я в пустыне создающий грек,

Монахзатворник я средневековый,

Готический по думам человек!

ПОЛЯРНАЯ ЦАРИЦА

Пышет зноем. Серебристым глазом

Упоенная мигает даль.

Кипарисы по горящим вазам –

Черная по золоту эмаль.

Небо, упоенное экстазом,

Серебристоголубая сталь,

И прошедшего по крайним фазам

В нем серпочка лунного печаль.

Бедная полночная сестрица,

Божия лампадка, заблудиться

Как могла ты в полудне жестоком?

Но не так ли за кровавым роком,

Убиенная мечом широким,

Побрела Полярная Царица!

МУРЕНА

Всё чаще смерть, как черное виденье,

Суфлирует мне чтото изпод сцены,

И опротивело мне это бденье

Прожорливо виющейся мурены.

Вот, вот опять несносное шипенье

Я слышу из волнующейся пены,

И черная спираль в одно мгновенье

Взвилась со дна на бьющиеся вены.

– Довольно, братец! Наигрались в прятки

С тобой давно мы. Песни, пляски, битвы –

К чему они? На илистой кроватке

На лезвее плясать не будешь бритвы!

Протягивай израненные пятки,

Шепчи заупокойные молитвы!

ЭКСТАЗ

Неба не видно, море в алмазах,

Блеск нестерпимый, блеск несказанный,

Блеск ни в каких звуконосных экстазах,

Блеск, никакими кистями не знанный.

Призрачны тени в горящих топазах,

Мелькают в даль голубую тартаны,

Призрачно души в сверкающих рясах

Реют за ними в жемчуг осиянный.

А! Сколько света! В алмазе стогранном

Больше не может быть блеска и света!

Роза! Царевишна в царствии странном!

Роза! Царевишна в царстве Поэта!

Жарко устами к открывшимся ранам

Смело прильни... Эта песня допета!

БЕЗ ВЕРЫ

Без веры я пою пеан несложный,

Вакхический Создателю пеан,

Лазоревый, бушующий, тревожный,

Как этот беспредельный океан.

Без веры замок строю невозможный

В бессмертия космический туман

И красоты приемлю призрак сложный,

Теряя кровь из незаживших ран.

Без веры я молюсь на привиденья,

И сладкий песнопенья фимиам

Возносится в иллюзии владенья,

В многоколонный, облачный мой храм.

И всё вокруг одно лишь сновиденье,

И сам я луч, скользящий по волнам.

1926

МУЗЫКА ВЕЧНОСТИ

Бушуй, бушуй, лазурной литании

Века неумолкающий напев,

Реви, реви, невидимой стихии

Божественный, неумолимый гнев.

Такая буря в сердце у России

Ненасытимый поднимает зев,

Такая пред явлением Мессии

Сметет навеки Неразумных Дев.

Такая музыка перед созданьем

На океане мировом звучала,

И после Страшного Суда дыханьем

Ее развеется и смерти жало,

И всё вокруг, что внемлет с содроганьем,

И нет ей ни конца и ни начала.

РЕЛИКВИЯ

Мне снился сон невероятный,

Неповременный, странный сон.

Я был в пустыне необъятной,

Одетый в облачный виссон,

Я был ничем, простым атомом

В лазурном вечности зобу,

По Божьим я вился хоромам,

Хоть в каменном лежал гробу.

Лежал в целительной истоме,

Как хризалида под листом,

Как яблочко в гнилой соломе,

С холодным в черепе свинцом…

И вдруг запели, застучали

Лопатами над головой,

И в царство черное печали

Ворвался лучик золотой.

Плита скатилась, гроб раскрылся,

И в митре золотой старик

Над черепом моим склонился,

И возбужденный, страстный крик

Раздался в синесводном храме,

И тысячи молящих глаз

Глядели, как в зеркальной раме

Меня постлали на атлас

И на алтарь воздвигли пышный,

И пали, славословя, ниц.

А с купола глядел Всевышний

С гирляндой шестикрылых птиц,

Слетевших, как бывало, в гости

Из рая дальней стороны

На бедные поэта кости,

И пастыря слова слышны:

– Он был последний Твой воитель

В безбожников холодный век.

У ног Твоих за то, Спаситель,

Пусть успокоится навек!

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Душно, страшно... Небо как свинец,

Море как безбрежная лагуна,

И пугливая убрала шкуна

Перед бурей парусный венец.

Душно, страшно... Пламенных сердец

Оборвались трепетные струны.

Тайны жутко неразгадны руны,

Цепи душит миллион колец.

Бога нет. Скончался Бог вчерашний,

В рукотворных идолах застыл.

Именем святым скрывают шашни.

Творчества же юношеский пыл

Новые не воздвигает башни

В звездную над головою пыль.

МОРСКОЙ ПСАЛОМ

В море остров есть чудесный,

Мореходам не известный.

Только чайки там летают,

Только пчелки собирают

Мед душистый меж скалами,

Только синими перстами

В снежных кружевных перчатках

Волны на морских лошадках

Там на берег темный скачут.

Там не сеют, там не плачут,

Не рождают, не хоронят,

Не равняют и не гонят.

Там один лишь я с мечтами,

Как неведомый Гаутами,

Высечен в скале, сижу

И на океан гляжу.

Чайки на меня садятся,

Пчелы из меня роятся,

Мохом я покрыт везде.

Отражение в воде

От меня идет такое

Многоцветное, живое,

Что душа моя совсем

Погружается в Эдем,

Что слова мои крылом,

Как божественный псалом,

У небесного порога,

В сердце проникают Бога...

1931

ЛЕСТНИЦА

Где это было? В царстве сна.

Мне снилась черная стена.

Над ней дворец дедов старинный,

Обросший всюду паутиной.

Вокруг столетние дубы,

Как в храме темные столбы,

Столбы корявые, как руки,

К Отцу простертые от муки.

И от дворца к лазури моря,

Где, с тучами в побеге споря,

Кипели волны, как отвес

Висела лестница чудес,

Висела лестница из мрамора,

Спускавшаяся прямо на море.

Ступенек триста пятьдесят,

Как их от страха сосчитать?

Блестят, слепят, как полированы,

Как будто бы из стали скованы.

И я спуститься должен вниз

До самых этих синих риз,

Не знаю почему. Лоло,

Кузен покойный, как назло,

Спустился только что походкой

Порхающей и ждет там с лодкой.

Я не хочу, но сверху враг

Направил в грудь мне сотни шпаг.

В мозгу костер, на сердце клещи,

Провал страшит меня зловещий.

Приник к ступеням я пластом,

Вонзился в камень синим ртом.

И всё качусь, качусь всё ниже,

И к синей пропасти всё ближе...

Что это? Жизнь, моя, твоя,

Сокрытый символ бытия.

БРЫЗГИ

Я атом мыслящий в пространстве

Пустыни жуткой мировой,

Я лучик Божий, что от странствий

Поник обугленной главой.

Вулкан я со словесной лавой,

Текущей в синюю волну

По пеплу истины лукавой,

Клонящей к гордости и сну.

Во время грозных извержений

Во мне мой праотец Орфей

И столько вещих откровений,

Что создается и без фей

Мир ирреальный, настоящий,

Каким он должен в слове быть,

Чтоб каждый, божество таящий,

Нашел в нем Ариадны нить.

ОБОРОТЕНЬ

Как хорошо себе казаться

Всем, всем, но только не собой,

В лучах полуденных купаться

Хотя бы жалкой мошкарой,

Гонимой ласточкой стрельчатой;

Иль перепончатою мышкой

В шубеночке своей мохнатой,

Живущей у меня под вышкой.

А если показаться тучей

Себе гремящей грозовой,

Иль на море волной могучей

С жемчужной, буйной головой,

Иль парусным в лазури бригом,

Дробящим свежую волну, –

То чистым, вдохновенным мигом

Я Божью б искупил вину.

И эта мне дана способность:

По временам не быть собой,

При жизни уходить в загробность,

Быть шелковистою травой,

Быть птицей, атомом, пылинкой,

Межмирья сказочным лучом,

Волнами движимой песчинкой,

Душою, вхожей в Божий Дом.

МОЯ ОТЧИЗНА

Лазурь бессменная,

Лазурь глубокая,

Лазурь атласная!

Люблю я вечное,

Как ты безбрежное,

Как ты бесцельное,

Как ты духовное,

Цветами полное,

Цветами звездными,

Как ты поэтами

Лишь выразимое!

Тебя уж с детства я,

Теперь далекого,

Стремился выразить

В Поэме Хаоса,

В лице Создателя,

В лице Спасителя,

В лице тревожного

Поэта Демона!

Тебя бессменно я

Молил о ясности

Сознанья бедного,

Сознанья атома

С лучом Создателя

И вдохновением

Подчас Спасителя.

Тебя, лазурная

Обитель Вечности,

Любил любовью я

Всегда пророческой

Поэта, нищего

Душой и родиной!

В тебе, далекой, я

Живу мечтанием,

В тебе летаю я,

Как тучи вольные,

Как птицы малые,

Как солнце красное,

В тебе исчезну я,

Наверно, завтра же,

Отчизна синяя,

Отчизна звездная!

НЕВОЛЬНИКИ

Невольники мы все и эремиты,

Другой судьбы не отыскать нигде.

Земля, невольница своей орбиты,

Бежит на солнца пламенной узде.

Невольники моря и океаны,

Бушующие по лицу земли,

Налитые в гранитные стаканы,

Хоть утопить в их власти корабли.

Невольники полей и склонов горных

Могучий дуб и крохотный цветок,

И умирают все они покорно,

Как кружевной, трехдневный мотылек.

Невольники мы все и эремиты

Среди задымленных острожных стен,

И двери нам к безбрежности закрыты,

Пока земной не прекратится тлен.

1938

ПАН

Лежу в траве, гляжу в лазури

Небесной призрачный покров.

В душе предчувствованье бури

И слабое шуршанье слов.

Вокруг колосья и букашки,

Головки пестрые цветов,

Чириканье незримой пташки

И песни жнущих мужиков.

Стекло небесное на солнце,

Как вышитое кимоно

На стилизованном японце,

Блестяще, змеями полно

Таинственными, и волнует

Опять несказанно оно:

Безбрежное в нем сердце чует,

Распахнутое тайн окно.

Чем дольше смотришь, тем неясней

Становится сплетенье дум,

Тем ощущение прекрасней,

Тем родственней зеленый шум

Колосьев, цветиков, букашек,

Тем незаметней диссонанс

Меж щебетаньем резвых пташек

И мной, уже вошедшим в транс

Слияния с подножным миром...

Еще мгновенье – нет меня

С сомненья вечного вампиром,

Нет мысли жертвенного пня.

Я колос, пьяная цикада,

Я раскаленный солнца луч,

Я соловьиная рулада,

Я кружево полдневных туч.

СЕСТРЫ

Море звуков, звуки моря,

Бездна горя, горе бездны!

Все на свете бесполезны

Противленья: с небом споря,

Только обжигаешь крылья,

Только падаешь всё ниже

И с сознанием бессилья

Убеждаешься, что ближе

Пораженье, чем могло бы

Быть оно без мятежа.

Что в твоей бессильной злобе?

Каждая в степи межа,

Каждое движенье сошки

Погребет таких, как ты!

Стой же тихо у дорожки,

Как безвестные цветы,

Тихо грей на солнце кудри,

Серебристые давно,

Соблюдая принцип мудрый:

Жизнь и смерть, не всё ль равно?

Жизнь – начало только смерти,

Смерть – начало только жизни,

Каждый в центре душеверти

Плачет на своей же тризне!

ЗЕЛЕНЫЙ ЛУЧ

Как страшно ночью просыпаться

С закрытым наглухо окном

И в полном мраке убеждаться,

Что жизнь – непостижимый сон.

Слышны шаги во мраке, стоны,

Шуршание незримых крыл,

Хоть знаешь: Божьих легионов

Уже давно и след простыл.

Лежишь, и камень стопудовый

К постели прижимает грудь,

И хлыст свистит в мозгу суровый,

Усугубляя в сердце жуть.

Скорее света! Хоть лампаду,

Хоть крохотного светлячка,

Хоть ноктилюку, чтоб, по аду

Блуждая, видеть хоть слегка.

Скорее солнца лучик алый,

Последний самый пред концом,

Побагровевший, запоздалый,

Над моря бархатным ковром!

Нет, лучше в полуночном страхе

Прижаться к другу своему,

Что рядом, как и ты на плахе,

Склонившись к сердцу твоему,

Застыл, как ангел твой хранитель,

И спящих глаз его на миг

Вообразить себе обитель,

Где целый мир небесных книг

Сокрыт в Скрижали Голубиной,

Где тот зеленый луч сокрыт,

Что мир исподний и вершинный

Когданибудь соединит.

ТЕНИ

Когда закрыты жалюзи,

А море плещется вблизи,

На кельи белом потолке,

Как на поблекнувшей щеке,

Веселый пляшет хоровод

От серебристых этих вод.

Игривые такие тени

Там мечутся вокруг без лени,

То вниз, то вверх, то впрямь, то вкось,

Без ритма, этак на авось.

И весело мне просыпаться

И чемнибудь себе казаться

Под их беззвучный милый танец,

И на лице моем румянец

Зажжется от желанья жить.

Увы! недолга эта прыть:

На солнце облако найдет,

И танец бликов вдруг пройдет,

Пройдет бесследно, как у нас

Проходит поколений час.

РУМЯНЕЦ

Напротив моего окошка

Стоит багровая стена,

Где черная, как уголь, кошка

На ржавом желобе видна.

Румянцем осени покрыта

Та стенка уж недели три

И капельками маргерита,

Блистающими в час зари.

Но лихорадочная краска

Недолговечна на камнях,

Она – стыдливая лишь маска

И догорит уже на днях.

То престарелых винограда

Зубчатых листьев смертный жар,

То похоронного парада

Уже трагический пожар.

Рубины, жаркие гранаты

Покрыли сочный малахит:

Как венецейские брокаты,

Узор причудливый горит.

Ковров пышней Шехерезады

Едва ль касалася пята,

Атласа радужней наяды

Едва ль холодные уста.

Как эти листья, и поэта

Тысячегранная душа,

Вся пламя, вся потоки света,

Что проливаются спеша.

Порывы ветра и тумана

Слепые, гнойные зрачки

Гасят то пламя неустанно

Волной безвыходной тоски.

УМИРАЮЩИЙ ЛЕБЕДЬ

Пой, душа, как лебедь белый,

Умирающий в волнах,

Побежденный, поседелый

В никому не нужных снах.

Кроме ритмов и мелодий

Нет у странников земных

Заповеданных угодий,

И всему начало стих.

Крылья белые по ветру,

Словно парус, распусти,

Жизнь, скорбящую Деметру, –

Всех любя, – перекрести.

Песнопеньем очищенья

Воздух синий пронижи

И в последние мгновенья

Путь единый укажи,

Чтобы лебеди другие

Не умолкли за тобой,

Чтобы странники нагие

Выходили с Явью в бой,

Чтоб Пославшего нас воля

До последних в мире дней

Не потухла, соизволя

Мне вернуться в мир теней.

1935

СУМЕРЕЧНИЦА

Полночное у ней на крыльях небо,

Четыре в нем потухшие луны,

Меж ними лик страдальческого Феба,

Распятого на переплет сосны.

Свисает прядь волос на лоб высокий,

И глаз закрыт, но капает с ресниц

Кровавых слез еще ручей широкий

По бархату воскрылий пышных ниц.

Что означает странное виденье,

Таинственный из сумрака прилет?

Желанье ль разрешить мои сомненья?

Иль весть о том, что смерть в засаде ждет?

Прабабушки твоей ночная спинка

Летала подле мертвого Христа

И все, как светописная пластинка,

Запечатлела, видно, неспроста!

Да, неспроста вчера в мое окошко

Ты постучалась и, у лампы сев,

Мне показала, что моя дорожка

Ведет над пропастью в открытый зев

Небытия к уничтоженью мысли.

Я знаю, что плохой я христьянин:

Мы все теперь над бездною повисли,

И чужд нам всем распятый Божий Сын!

Но не заглох кремнистый путь к вершине,

Как видишь, раз на крыльях у тебя

Прочел я повесть о любимом сыне

Всевышнего, в Аиде злом скорбя!

В ЗВЕЗДНУЮ НОЧЬ

Кто там серебряных булавок

Рассыпал по небу лоток?

Кто золотых послал козявок

Метаться в бездне, как волчок?

Кто звездную по своду крынку

Разлил вселенной молока?

Вопрос нелепый, но былинку

Ли упрекать? Она, пока

Живет, глядит и вопрошает

О том, что над ее челом

Так ослепительно сверкает

За синим вечности стеклом.

Какая ночь! Незримо волны

У скал, незримых также, спят,

Лишь низью жемчужною челны

Лампары на море горят

Да этих звезд неумолимых,

Недостижимых легион.

И жизнь вся для тяжкой схимы –

Непостижимый только сон.

Сон жуткий, непочатый, вечный,

Напрасный так же для ума,

Как этот Путь во мраке Млечный,

Как Божьей мантии кайма.

Но на горе, в каменоломне,

Огонь мистический горит,

Как будто бы Мадонны скромной

Там изваяние стоит.

Да около меня Мадонна

Сидит живая искони

И освещает неустанно

Земные все мои пути.

И обнимая тихо плечи

Ее в полночной тишине,

Я звездные постигнул речи

В неизмеримой вышине.

НЕДОУМЕННЫЙ СТРАННИК

Я на земле недоуменный странник,

Чужой всему, что мечется вокруг.

Крылатый я Создателя посланник,

Спустившийся в юдоль земную вдруг.

Не знаю, по вине иль любопытству

Попал я в этот низший из миров,

Но, судя по чрезмерному бесстыдству

Подчас ума и горделивых слов,

Я был сюда низвергнут для изгнанья,

Как некогда мятежный Люцифер.

Но кончились уж годы испытанья,

И я опять очистился для сфер.

Всё человеческое чуждо стало

Моей освободившейся душе,

И тело бренное плестись устало

В пыли дорог и в снежной пороше.

Меня не тешат орхидеи духа,

На райские похожие цветы,

Сплетенья слов, что невесомей пуха,

И к пропасти ведущие мосты.

И даже мир меня теперь подножный,

Ажурный, ювелирный, перестал

Приковывать в юдоли бездорожной,

Где столько я томился и страдал.

Один брокат меня еще небесный

Влечет к себе в необычайный край,

Подвижный вечно, дымчаточудесный,

Как созданный Отцом запретный рай.

Следя за облачных фантасмагорий

Великим зодчеством, я хоть на миг

Неисцелимое способен горе

Понять скорее, чем из груды книг.

Но скоро, скоро снова брызнет солнце

В меня огнем и вовсе ослепит,

И всё во мне, как в плавящейся бронзе,

Вдруг золотом словесным закипит.

ЭТЮД

Лазурная, свежая линия.

Печальная, черная пиния.

Два белых за ней треугольника

Уносят в безбрежность невольника,

Влачащего цепи пудовые,

Тоску и мечтанья суровые.

Уносят в безбрежности синие,

Но сам он, как черная пиния,

Над бездной пылающей врос

И впился зубами в утес.

СИНИЙ ЦВЕТОК

Синий цветик из могилы

Вырастает койкогда,

Атом в нем ушедшей силы,

Захороненной туда.

Смотрит цветик этот синий

Очарованно вокруг,

Словно вырос он из скиний

Монастырских тихо вдруг.

Но понюхай синий венчик,

Но взгляни в его зрачок,

Он как Феникс, вечный птенчик,

Он лазурный старичок.

В ЗНОЙ

Полудневным пышут жаром

Плиты пыльной мостовой.

Солнечным вокруг угаром

Опален, полуживой,

Томный, потом орошенный,

Странник движется вдоль стен,

И унылой песни сонной

Тусклый слышится рефрен:

Сколько верст еще осталось,

Сколько пыльных до конца!

Цель совсем близка казалась,

Портик Божьего крыльца...

А теперь всё снова версты,

Версты пыльные вокруг,

Солнечный зрачок отверстый,

Мыслей безызживный круг...

КЛУБЫ

Ты видел ли, как по вершинам

Крадутся покрывала туч?

На горном куполе старинном

Сквозь них уже не блещет луч,

Звезда сквозь них не проникает,

Душой овладевает жуть...

Но ты не бойся! Тут, кто знает,

И твой уже намечен путь.

Ведь эти в кружевах удальцы,

Быть может, снежный хоровод

Восставших. Ласковые пальцы

Духовных это, может, вод.

Ведь всё в твореньи Божьем вечно,

Так почему ж душа твоя

Не может здесь кружить беспечно

До прекращенья бытия?

Зачем ей к звездам? Рай повсюду:

Ползти по ожерельям гор,

Морскому поклоняться чуду,

Для душ достаточный простор!

АНГЕЛЫ

Теперь никто не верит в птиц небесных,

В крылатых Божьих вестников, никто!

И даже дети в ангелов чудесных

Поверить не хотят уж ни за что.

А я, когда мечтательной был крошкой,

Их видел часто, как насущный хлеб.

Пойдешь, бывало, за дворовой кошкой

В соседней рощи сумрачный Эреб,

Послушаешь алмазных в чаще пташек

И тихий шелест дремлющих листков,

Насобираешь радужных букашек

У серебро прядущих ручейков,

Помолишься в часовенке старинной

На черного, как Эфиоп, Христа

И по тропе змеящейся, звериной,

Идешь себе, идешь, – пока верста,

Другая ляжет меж тобой и домом,

Где мать твоя болезная лежит.

Затем устанешь по лесным хоромам

Бродить, как краснокожий следопыт.

Тогда приляжешь на опушке леса

У ручейка на сочную траву, –

И над тобой лазурная завеса,

И над тобой виденья наяву.

Сперва глядишь, как будто с гор высоких

В сияющее море под тобой,

И облаков мониста одиноко

Плывут, как парус в бездне голубой.

Шуршанье крыл потом почуешь белых, –

И ангелов сияющих чета

Появится в лазури, снежнотелых,

Как подле Матери святой Христа.

Так ясно видишь их, что каждый волос

Кудрей червонных можешь сосчитать,

Как на поле колышущийся колос,

И попросить их за больную мать.

Нередко крыльями они касались

Моих горящих от восторга вежд,

Нередко мой простертый в небо палец

Касался ослепительных одежд,

Нередко постигал я даже пенье

Их на Эдема чистом языке,

Нередко жаркое прикосновенье

Друзей небесных чуял на щеке!

Потом исчезло всё, повязкой черной

Перевязала Явь мои глаза,

Познанья человеческого вздорный

Открылся путь и злобная слеза…

И только много, очень много позже

Мне Ангела послал и наяву

Отец Небесный на земное ложе,

И с ним уже полжизни я живу.

Бескрылый он, и смертный, и опальный,

Как я, на проклятой Отцом земле.

Но скоро край оставим мы печальный

На радужном небытия крыле!

МОИ ДРУЗЬЯ

Немного у меня друзей на свете,

Но все они крылатые зато,

Все в Новом перечислены Завете,

И не забыт Спасителем никто.

Мои друзья – святые Херувимы,

Архангелы, всё воинство небес:

От первых дней они мне были зримы,

Пока в дремучий я не скрылся лес.

Мои друзья – клубящиеся тучи,

Овец небесных тихие стада,

Плывущий по лазури храм могучий,

Скользящий сам не ведая куда.

Мои друзья – подоблачные птицы,

Орлы вершин и горлинки полей,

Журавль, перекрыляющий границы,

И серый под окошком воробей.

Но больше всех люблю я в бездне синей

Парящие в безбрежность паруса:

Они мне в сердце расплавляют иней,

Они мне обновляют чудеса,

Они мне мысли устремляют к Богу

И смысл какойто жизни придают, –

И снова ищешь для себя дорогу

И для души изъязвленной приют.

1932

ТАНЕЦ

Я скорбящая монада,

Ничего мне уж не надо!

Слово вещее награда

Мне на дне кровавом ада,

Слово русское, простое,

Всем понятное, живое,

Голубое, золотое,

В рубище самом святое.

И когда оно струится,

Райская я только птица,

Золотая мира спица,

Что юдоли не боится.

И пока оно душисто

И, как снежный саван, чисто,

Жизнь моя еще лучиста,

Как небесные мониста.

И никто не может слово

Обезглавить мне сурово.

Слово – вещая сирена,

Брызги радужные, пена,

Слово – снежная морена,

Ключ бессмертья, Гиппокрена.

Кто словами лишь живет,

Не испытывает гнет,

Для того и эшафот –

Вечности лазурный рот.

Я скорбящая монада,

Я словесная менада,

Ничего мне уж не надо!

СКАЗКА О БАБУШКЕ И ВНУЧКЕ

В землю вросшая избушка

Гдето есть в степи.

В ней столетняя старушка

С шавкой на цепи.

Но милее шавки внучек,

Маленький такой,

Что овечек он от тучек

Отличить порой

Не умеет в чистом поле.

Солнце ж и луну

За попа в лучистой столе,

Подойдя к окну,

Принимает и, колени

Преклоня, глядит,

И боится всякой тени,

Что к избе бежит.

Словом, глупый был ребенок,

Бабка не умней:

Та уж от святых иконок

Тысячи ночей

Не отходит, хоть боится

Маслица зажечь,

Хищная в степи чтоб птица

Не могла притечь.

А в степи ее немало,

Привалило, страсть,

От великого до мала

Пожирает пасть.

Что за пасть? А кто запомнит

Все их имена?

Ведь народец в избах темный,

Царь же Сатана

Сто имеет всяких кличек,

Сущность же одна!

Крылышек же, как у птичек,

Нет, чтоб из окна

Улететь за сине море.

Ну, вот и сидишь,

Мыкаешь земное горе

Меж сожженных крыш.

Были красных, белых шайки,

Черный был Махно,

Пулеметы и нагайки,

Но уж так давно!

Были немцы, австрияки,

Грабили на всех

Эти языках вояки,

Так что плач и смех.

Но теперь уж взятки гладки,

Шавка что за суп?

Ни одной нет в поле грядки,

Вшивый же тулуп

Дедушкин для генерала

Унесли. Что взять?

Некого погнать за рало,

Черную печать

Посадили на ворота...

Знайте, мол: тут Смерть!

Ни одна с тех пор уж рота

Не глядит за жердь.

Стало хорошо, спокойно,

Словно всё опять

Православно и пристойно,

Как при букве ять.

Но как жить? Живут же звери

Вовсе без огня,

На замке не держат двери,

Не имеют пня.

Летом бабушка и внучек

Те же муравьи,

И, не покладая ручек,

В роще, меж травы

Собирают, зарывают

В чистом поле всё,

Даже немцев ограбляют

Спящих. Эх, житье!

Но зато страна родная,

Неба же никто

Не испакостил, сжигая

Русское Ничто.

Но зато, как прежде, степи

Безоглядны там,

Страшные на теле цепи

Не вредят мечтам.

Внучек, внучек, оставайся

Ты навек таким,

По родным полям скитайся

Маленьким таким.

Ты ж, бабуся, не старейся,

Хватит сотни лет,

Да на русском солнце грейся,

Лучшего ведь нет!

Ты ж, избушка, не валися,

Бури перестой,

Чтоб отсюда началися

Дни страны святой,

Той страны, что кровью чистой

Мы полили все,

Силой распяты нечистой

В дней своих красе.

У БАССЕЙНА

Зеленый, мутный глаз бассейна,

Над ним мой черный силуэт.

Вокруг стоят благоговейно,

Незримо те, кого уж нет.

Я чувствую, что мертвых души

Со мною на воду глядят,

Как будто от кровавой суши

Спастись на мутном дне хотят.

А там без мысли, без улыбки,

Лениво шевеля хвостом,

Кружатся золотые рыбки

С бессмысленно раскрытым ртом.

Глаза их только отражают,

Как зеркало, юдольный мир,

Они не жаждут и не знают,

И жизнь их – безразличный пир.

АГАТОДЕМОН

Агатодемон я, Дух Моря

Отныне, позабывший горе,

Покрытый кружевом алмазным

И зыбким жемчугом экстазным.

Итак, свободен я совсем,

И никакой не нужен шлем

Мне для защиты от врагов.

Ничьих не страшно мне шагов,

Ничьих звериных голосов.

Не нужен мне теперь засов,

Ни шапканевидимка,

Ни Иудины ефимки.

Я сам себе и царь и раб.

И ни один уже мне краб,

Ни спрут, ни жадные акулы,

Ни человеческие скулы

Не страшны. Я сильнее всех,

Я голубой вселенной смех,

Я серебро и киноварь,

Я самый древний в мире царь.

Я мантией своею землю

Опоясал, я звездам внемлю,

Сестрам своим, но я звучней

Гармоний сфер, я всех слышней,

Когда алмазные полки

Моих коней идут на приступ,

Когда пустынные пески

Иль фьорда пасмурного выступ

Я покрываю жемчугом.

Я в измерении другом,

Я вечно старый, вечно новый,

Я ласковый, как мать, суровый,

Как в Иосафате БогСудья,

Я Альфа и Омега я.

Смотри! Изза плеча мне солнце

Глянуло в синее оконце.

Оно мой друг, оно мой брат,

А я оранжевый брокат,

Сверкающий миллионом свеч,

Как исполинский Божий меч,

Как серебристая фата,

Как белых ангелов чета!

Вдали камеиострова,

Росистая на них трава.

Вблизи игривые дельфины

Ныряют в синие кувшины,

Вблизи чернеющий фрегат

С коралловым крестовым лесом,

Но он мне милый, младший брат,

Хоть и не служит он принцессам

Давно, хотя Руделей нет.

Но всё ж я и теперь поэт,

Хотя зыбучий и безбрежный,

Бесформенный совсем и нежный,

Как ожерелье перламутра,

Как нега солнечного утра.

Но вот я вдруг забушевал.

Дыбится озлобленный вал,

Не кони это уж, а горы.

Куда ни обращаешь взоры,

Всё исполинские гряды,

Всё богатырские ряды,

Седые всё бородачи.

Булатные вокруг мечи,

И грохот, шум, зубовный скрежет

Такой, как будто Гитлер режет

Ничем не винные народы,

Как будто адские исподы

Заклокотали из вулканов

Для укрощенья океанов.

А! Сколько пенистых сирен

Поет средь голубых морен!

А! Сколько дерзостных тритонов

Повылезало из затонов!

Всё яростней морские глотки

Подводные ломают лодки

И боевые крейсера:

Что ни удар в кузов – дыра!

Сильней, сильней вздымаю плечи,

Мне надоели эти сечи:

Риторики военной грохот

Пусть поглотит мой синий хохот!

Смотри! Полярный, вечный мрак.

Поля необозримых льдин.

Забытый корабельный прах.

Живого только я один.

Полярный свет луны милей,

Природы строгий мавзолей.

Койгде меж льдинами вода,

Казачья морда иногда

Недоуменного моржа,

Слоновой кости два ножа,

Лениво пляшущий медведь,

В зеленую глядящий медь

Промоины, смешной пингвин,

Да я один, совсем один.

Как хорошо, что всё мертво,

Как девственное естество,

Как Хаос, вечный наш Отец.

Как возвращенье наконец

В него отрадно для души!

Как звезды снега хороши!

Я сам такая уж звезда,

Замерзнувшая навсегда,

Геометрический цветок,

Словесных атомов моток,

Исчезнувшее в вечность я,

Лазурный символ бытия!

ПОЛДНЕВНЫЙ НОКТЮРН

Зеленый, мутный глаз бассейна.

Ликующий весенний день.

Деревья шепчут тиховейно.

Один лишь я – ночная тень.

Как синие в лазури стрелы,

Касаток быстрых карусель.

Вблизи, от солнца угорелый,

Скворец налаживает трель.

Но вот комок какойто серый

На перепонках из слюды,

Из ближней гделибо пещеры,

Слетел на серебро воды.

Что это ты, ночная мышка,

На солнечный явилась свет?

Ослепнешь вовсе от излишка,

Как, видишь, уж ослеп поэт.

Но вот она вокруг бассейна

Кружиться стала, как юла,

Бессмысленно и бесколейно,

Как будто век уж не пила.

Потом, заметив черный, мрачный

Мой на бассейне силуэт,

Ко мне всё ближе, всё удачней

Прицеливалась, как на свет.

И вдруг упала мне на сердце,

Как нежно любящая дочь:

Она в полдневном, видно, скерцо

Почувствовала, что там ночь.

1941

ИЗ ТАЙНИКА ДУШИ

Вдали шуршит камыш высокий,

Как море целое мечей.

Над ними кобчик одинокий

И солнца миллион свечей.

Как жарко. Как на грядках дышит

Блаженно овощный народ!

Лягушки млеют, с писком мыши

Бегут под норки черный свод.

Где это? Гдето у Лимана

Иль на речушке там в глуши,

За сизой полосой тумана,

В глубоком тайнике души.

Как хорошо на той речушке

Следить за красным поплавком,

Лежа в траве, как на подушке,

С блаженным, солнечным зевком.

А неподалеку веранда,

Гостеприимный самовар,

Над сахарницей сарабанда,

Над чайником струится пар.

Там мама, бабушка, сестрица,

Там очень вкусный кренделек...

И вот летишь, летишь, как птица,

Через болотистый лужок...

Увы! Чрез полосу тумана

Теперь никак не пролетишь:

Она безбрежней океана,

А я – подрезанный камыш!

ДРАКОНЫ

Сияли звезды, как иконы,

Миллиарды лет тому назад,

Но на земле уже драконы

Всю жизнь преображали в ад,

Себе подобных пожирая,

Деревья пламенем ноздрей

Тысячелетние сжигая,

Взрывая глубину морей.

Сияли звезды, как короны

На синей голове Творца,

Но брюхом лютые драконы

Лишь славили везде Отца.

Зачем Он создал первозданных

Таких летающих обжор

Меж этих синих, бездыханных,

Покрытых лилиями гор?

Там серафимов легионы,

Ему поющих: Свят, свят, свят!

Здесь кровожадные драконы

Опустошение творят.

Одна лишь серенькая птичка,

Какойнибудь там соловей,

Спасается, или синичка

Меж самых выспренних ветвей;

Спасается и благодарно

Пускает радостную трель,

И всё вокруг, что так кошмарно,

Как будто бы имеет цель.

Миллиарды лет спустя всё то же,

Драконы те же, соловей,

И только Ты сокрылся, Боже,

В свой синий звездный мавзолей!

ПТИЦА КАРМОРАН

Я видел птицу Карморан,

И поэтический Коран

На перьях у нее прочел,

И стал, как праотец наш, гол,

Стал мудр, как малое дитя,

И стал глядеть на все шутя.

И исцелила сотни ран

Мне эта птица Карморан,

Как радуга на небесах,

Сверкавшая в семи цветах,

Как голубь теплая, как мать,

Склонившаяся на кровать

Больного сына своего,

Что для нее лишь божество.

Я видел птицу Карморан,

И исцелились сотни ран

Таких глубоких, что сквозь них

Просвечивает звездный стих.

Кто видел птицу Карморан

Сквозь этот жизненный буран,

Тот знает, что и сам погост –

Мерцанье только тихих звезд.

МАК

В шелковом плаще стоит он,

С черным на груди крестом,

Фуриями зла испытан

За иссеченным щитом.

Посмотри, вокруг всё бледно

Перед пламенным цветком,

Лепестки его победно

Рдеют, как костер, кругом.

Гость непрошеный на клумбе,

Гость, не сеянный никем,

Ветер, что не знает румбы,

Нес его, как Полифем.

Крохотное было семя,

Меньше точки нонпарейля,

Но пришло ему вдруг время:

Выросли такого зелья

Распрекрасного пружинки,

Что вокруг цветы – вассалы,

Незаметные былинки

Перед этой сказкой алой,

Перед этим кавалером

С черным на груди крестом.

Пусть послужит он примером

Нам, умученным постом.

Нечего в тени скрываться,

Нечего лежать в подвалах:

Нужно в пурпур наряжаться,

Нужно расцветать в обвалах!

ПАЛИТРА

Охра, золото и миний,

Стрелы света и огонь!

Сверху купол темносиний,

Облачный на дыбах конь.

Две уже зажглись планеты,

Два небесных маяка,

Две космических ракеты,

Два бриллиантовых цветка.

Это Божья в небе митра,

Пафос творческий на миг,

Мага старого палитра,

Лучшее, что Он воздвиг.

Миг один, Фата Моргана

Превращается в ничто.

Всё опять серо, погано,

Как гнилое решето.

Всюду колос лишь спорыни,

Колос черный, да овсюг...

Сверху купол темносиний,

Звезд бесчисленных жемчуг,

Но на них глядеть устали

Потускневшие глаза...

Мелкие внизу детали,

И со щек катит слеза...

ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

Затишь. Серебро живое.

Миллиард свечей. Атлас.

Сад оливковый на зное.

Черный в пламени баркас.

Тихо всё. Лишь рыбка быстро

Хвостиком в лазурь плеснет

Иль серебряная искра

В сонном воздухе блеснет.

Даль и нежится и млеет,

Как ребенок, пьющий грудь,

Всё в сознаньи розовеет,

Как на солнце первый груздь.

Ничего уж не желаешь,

Ничего не мыслишь тож,

Словно облак белый таешь,

Шествуя, как старый дож,

На венчанье с синим морем,

На мистический обряд,

Распрощавшись с вечным горем,

Расплескав по скалам яд.

Ведь и я иерей незримой

Церкви Божьей на земле,

Ведь и я, как серафимы,

Рею на больном крыле,

Ведь и я живу вне жизни

Для лазурных этих слов,

Хоть и вьюсь в пыли, как слизни,

Меж сгнивающих гробов.

Затишь. Серебро живое.

Миллиард свечей. Атлас.

Я пылаю, догорая:

Это мой последний час.

В ЗОЛОТОЙ РАМЕ

Я вижу золотую раму,

Громадную, как Божий мир,

Но в ней не моря панораму,

Не снежный в облаках Памир.

В той раме ничего не видно:

Внизу, глубоко, горизонт,

Внизу житейская ехидна,

Внизу и самый Ахеронт.

В ней синева лишь золотая,

В ней мелодичный полдня зной,

В ней мотыльков чета святая

Кружится в бездне голубой.

Два белых мотылькапушинки,

Как хлопья снежные, летят,

И эти чистые снежинки

Лишь друг на дружку всё глядят.

Как эти лепестки живые

Попали в центр мировой?

Зачем им бездны голубые,

Покой зачем им гробовой?

Вихрятся белые спирали,

Порхают лилий лепестки,

Затем падут, полны печали,

На раскаленные пески.

ГНЕЗДО СТРИЖЕЙ

Там, в Бессарабии моей,

Я родился в гнезде стрижей

На колоколенке старинной

Над бесконечною равниной,

Средь пышных виноградных лоз

И красных на кладбище роз.

Вблизи сверкал лиман Днестра,

Вдали синела бирюза

Угрюмого, седого Понта,

И два я видел горизонта:

Червонный степи, синий моря,

Не ведая нужды и горя.

В два месяца я вырос так,

Что ни коты, ни лай собак

Уж не пугали нас в гнезде.

С родителями в синеве

Летали мы, как по канве,

Пиша иероглиф крылом

В вечернем небе золотом.

И жизнь стала вся полет, –

Кто не летает, не живет!

Над мутной грудию реки,

В свои зарывшейся пески,

Летал я, над морской волной

В жемчужных брызгах, как шальной,

Летал над морем золотым

Колосьев, радостно святым,

Над винограда янтарем,

Над сельской церкви алтарем,

Летал меж белых облаков,

Меж черных грозовых полков,

Меж молний яростных и грома,

И всюду был я в небе дома.

Лишь холода боялись мы

И нескончаемой зимы.

От них мы улетали вдаль

Чрез синюю морей вуаль,

К царице рек, в долину Фив,

Где хоть и нет подобных нив,

Но где священна старина,

Где вечная царит весна.

И снова тот же всё полет, –

Кто не летает, не живет.

Там жарче синева, и медь

Заката ярче в Фивах ведь,

Но Море Черное милей

Мне было пламенных степей

Песчаных и реки святой.

И каждой новою весной

Я возвращался на лиман

Из опаленных солнцем стран.

Пока и мне пришел черед,

Покинув синий небосвод,

Низринуться в угрюмый Понт,

Как грешники на Ахеронт.

На берегу стояла мать

С ребенком в чреве: погулять

Она спустилась на закате,

И на пылающем брокате

Полет наш плавный созерцала

И непонятное шептала.

Я полюбил ее, и вот,

Когда окончен был полет,

Назначенный мне как стрижу,

Оставил синюю межу

Понтийских я стремглав небес,

Исполненных таких чудес,

И бросился к ее ногам.

Она склонилась и к устам

Меня прижала, чтоб согреть,

Потом к груди, но отогреть

Меня ей всё ж не удалось!

Сердечко снова не зажглось,

И крылышки, потрепетав,

Поникли навсегда, устав.

Но дух умершего стрижа

Как лезвие приник ножа

К груди пречистой этой девы,

К лежащему младенцу в чреве,

И в сердце нерожденном вновь

К полету синему любовь

Свою безумную погреб.

Мертвец восстал, открылся гроб,

И я родился снова в мир.

Но это был уже не пир,

Какой справляет в небе стриж,

А гибкий, мыслящий камыш,

Преобразившийся в свирель,

В сплетеньи слов познавший цель,

Но это был уж крестный путь

И творчества земного жуть.

О них уж столько я писал,

Что счет элегий потерял.

СИНЯЯ СТРЕЛА

Я синяя стрела в лазури,

Я странный, смелый иероглиф,

Поднявшийся на крыльях бури,

Столетий канувших лекиф.

В гнилой я, правда, оболочке,

Но этот мой земной двойник

Лежит в нетесаном гробочке,

Пока небесный я пикник

Свершаю ласточкой стрельчатой,

Пока пишу мистерий вязь,

Еще словами не початых,

С безбрежностью вступая в связь.

ЗАКАТ

Небо как котел латунный,

Как гигантский самовар!

Золотые в небе струны,

Синий на небе кошмар.

Рая только вот не видно,

Хоть и грезишь наяву,

Ангелов святых не видно,

Хоть и в Боге я живу.

Там пространство, светогоды,

Звездная без счету пыль,

Тайны материприроды,

Степи лунные, ковыль.

На латунном этом небе

Олимпийских нет богов,

Не снести оттуда Гебе

Уж амврозии для слов.

Ласточки там лишь, в гирлянды

Невесомые свиясь,

Плавно пляшут сарабанды,

Устанавливая связь

Мелодичную с безбрежным,

И живешь опять на час

В созерцаньи бесполезном,

Словно Бог не только в нас.

ПОНТИЙСКИЙ ЭТЮД

Пахнет тиной и гудроном,

Пахнет липкою смолой.

Чайка белая со стоном

Звонко реет над волной.

По камням зеленым крабы

Тихо крадутся бочком,

Слышен моря лепет слабый

За песчаным бугорком.

С матерщиной две рыбалки

Собеседуют вблизи,

Мажа черные, как галки,

Плоскодонки на грязи.

Грязные у них рубахи,

Ноги – черные карги,

Лица бронзовые даки,

Рима лютые враги.

Мажут донья черным квачем

Из кипящего котла;

Чайка созерцает с плачем

Их работу, без крыла

Хоть малейшего движенья.

Созерцаю также я,

Без малейшего сомненья

В странной сути бытия.

Море блещет, туч рельефы

Красочны, как никогда.

Неба голубые нефы

Не влекут уж никуда.

НА ПОДУШКЕ

Я скоро, скоро брошу тело

На пожирание червям,

Как облачко, что пролетело

Сейчас, взвиваясь к небесам.

Я заклублюсь, как дым священный

В кадильнице пред алтарем,

Лазурью чистой опьяненный

Пред страшным Хаоса Царем.

Я не живой уже с полжизни,

Я не живой, я не живой,

Как на бездушном трупе слизни.

Я взвился дымной головой

Давно уже через окошко

В межмирья голубой эфир,

Где звезд рассыпано лукошко,

Где тишина и вечный мир.

Ведь то не я, что на подушке

Горячей в небеса глядит,

Подобно дремлющей лягушке,

Что меж кувшинками сидит.

ЧАЙКИ

Море слов, крупица смысла!

Только шустрый воробей

Может чопорные числа

Принимать за суть вещей.

Слово наше – лишь палитра

Для созданья небылиц,

Слово – это Божья митра,

Аллилуйя певчих птиц.

Из него мы строим замки

На вечерних облаках,

Им перетираем лямки

На израненных плечах.

Но оно не может тайны

Божьей роковой открыть:

Атом естества случайный

Чайкой только может быть.

Чайки с символами птицы,

Что чаруют всякий взор;

Где они, там нет темницы,

Там бушующий простор,

Крыльев звонкое там пенье,

Но познанья тайны нет,

Как в основе песнопенья

Твоего, больной поэт!

ЯЩЕРИЦА

Будь как ящерица эта,

Что бежит через дорожку,

Как зигзаг зеленый света,

Грациозно ставя ножку.

Глазки у нее – лампады,

Любопытные зеркала,

Что глядят на мир, услады

Полные, как я, бывало.

Греть брюшко свое на солнце –

Всё ее здесь назначенье,

Да на глазок темном донце

Божье отражать творенье.

А когда зима приходит,

Спать в своей глубокой ямке,

Спать подобно всей природе

На отставленном подрамке.

Будь как ящерица эта,

Грей затылок на скамейке,

Да запой опять от света,

Подражая канарейке.

Если ж не поется, в норке

Спи, свернувшись, без просыпа,

Как на этой черной горке

Спит величественно липа.

1943

РИТМ

Мы, поэты, вне пространства

И вне времени живем.

Слово наше – всё убранство,

Ритм для нас – отцовский дом.

Ритм – всё наше достоянье,

Вечности он всей язык,

Бога самого страданье,

Звезд неутомимых крик.

Ритм – всего первооснова,

Сердце вечности самой,

Он до Бога и до Слова,

Он ничей и только мой.

Я им душу выражаю,

Я им искупаю грех,

Я им Бога осуждаю,

Я с ним царь среди прорех.

Ведь душа как колокольня,

Устремленная в лазурь:

Только лишь ей станет больно

От юдольных этих бурь,

Как она по вертикали

Вырастает и звонит,

Чтобы все ее печали

Превратилися в Харит.

Ритм – душевная нирвана,

Ритм – возвышенный покой,

Голос звезд и океана,

Голос вечности самой.

МЕРТВЫЕ ЗВЕЗДЫ

Как меж листвою темной померанцы,

Небесные светила пляшут танцы.

Я, черный Ангел, посещаю звезды,

Безмолвные безбрежности погосты.

Иные лишь слепящие гиганты,

На Божьей митре яркие бриллианты,

И, прикрывая белой дланью очи,

Я улыбаюсь им из мрака ночи.

Но есть и звездные там плащаницы,

Как мертвые погаснувшие птицы,

И я на них бестрепетно слетаю,

На города усопшие взираю,

На мертвые Флоренции и Римы,

Где черные однажды серафимы

Творили красоту еще в изгнаньи

И верили чемуто в издыханьи.

По временам на этих страшных трупах

Еще сражаются, на роковых уступах,

Свирепые двуногие букашки,

И мертвые вокруг смердят рубашки.

И ктонибудь поднимет злобно митру

И застрочит свинцом, но я палитру

Подъемлю радужных небесных крылий

И улетаю от земных идиллий.

ВОЛНА

Гора идет, гора прозрачная,

Гора зеленая, жемчужная.

За ней другая, третья, много их

На стилобате моря синего,

На стилобате бесконечности.

Лазурь небесная на волны те

Вокруг как будто опирается,

С жемчужной пеною целуется.

Нет ничего вокруг юдольного,

Ни паруса, ни дыма черного.

Одни лишь кони всё Нептуновы,

Одни сирены лишь с тритонами,

Да крылья чаек всюду белые,

Да я, калика перехожая,

Но не в обличьи человеческом,

А как волна меж волн прозрачная,

Другим волнам прозрачным равная.

Я признаю такое равенство.

Прозрачный я, зеленосиний весь,

Алмазом чистым отороченный,

Свободный я, ничем не скованный,

Путей нетореных желающий,

Преграды грудью разбивающий,

Судьбы своей совсем не знающий,

Мелодии без слов слагающий.

Начало и конец всего,

Лазоревое божество.

ОАЗИС

Зыбучий, раскаленный, желтый

Вокруг меня везде песок...

Мотор рассыпался и болты.

Как перст кровавый, одинок

Я между этих волн песчаных.

Верблюд двугорбый мой погиб,

Друзей на трупах бездыханных

Гиен паршивых вырос гриб.

Вдруг впереди фатаморгана:

Оазис с кущей пышных пальм,

Ручей пленительней органа

И голоса блаженных альм.

Виденье легких райских гурий,

Склоняющих к устам кувшин,

И белый минарет в лазури,

И на балконе муэдзин.

До рая тысяча шагов лишь,

Рукой засохшею подать,

На белой раскаленной кровле

Сестра, быть может, или мать...

И я шагнул сперва невольно

На зыбкий, золотой бугор,

Потом в груди вдруг стало больно,

И опустился грустно взор.

Там люди, там людские козни,

Людские лживые слова,

А час теперь уж слишком поздний,

Прозрела за ночь голова.

Мне не уйти уж из пустыни,

Свобода там лишь, где один

С собой я, голубой и синий,

Забытый всеми Божий Сын.

И обошел я тот оазис,

Как все другие обходил,

Ведь я словесный лишь Амадис,

Крылатый конь мой без удил!

ДВА АИСТА

Есть озеро лазурное в раю,

В нем нерожденные живут младенцы,

Что ожидают маменьку свою

С рубашечкой на белом полотенце.

Есть озеро кровавое в аду:

В нем также нерожденные младенцы,

Что ожидают страшную судьбу,

Что выкинет для них свое коленце.

Рождаются из озера в раю

Великие поэты и пророки

И навевают баюшкибаю

На времена лихие и на сроки.

Рождаются из озера в аду

Завоеватели и супостаты,

И Страшному обречены Суду,

И будут на века веков прокляты.

Два аиста живут на тех озерах,

Один, как снег, с ногами из коралла,

Другой, как смоль, с рубинами во взоре

И с желтым клювом, словно из опала.

И белый аист в мир несет поэтов

Мечтательных по три на каждый век,

А черный аист в мир несет атлетов

Воителей, чтоб плакал человек.

Доколе ж будут два гонца крылатых

Носить младенцев этих к матерям?

Как будто бы в блаженных и в проклятых

Есть тайный смысл какойнибудь и впрямь?

Доколь кружиться будут эти земли

И не потухнут очи двух озер,

Доколь не рухнут хижины и кремли, –

Не прекратятся святость и позор.

ЗОЛОТО

Как иереи золотые,

Крестным вьющиеся ходом,

Ярким солнцем облитые,

Меж задумчивым народом,

Нежные стоят платаны

Вдоль засохнувшей речонки.

Тучи, белые гитаны,

Шелковые рубашонки

Тихо розовым коленом

Продвигая, пляшут в небе.

Тени ползают по стенам,

Словно грешники в Эребе.

Всё убого, лишь платаны

В облаченья золотые,

Как иереи, все убраны,

Как церковные святые.

Нищие под ними ходят

Озабоченные люди,

Споры всякие заводят

Об обогащенья чуде.

Но древесные иереи

О нужде такой не знают

В неба синей галерее

И червонцы оброняют,

Полновесные цехины,

Кипы красных ассигнаций,

Радужных листов лавины,

Словно в утро коронаций.

И летят они по ветру,

Как крестовые галеры,

И на спящую Деметру

Смотрят сонно кавалеры.

Серебро горит доспехов,

Рыцарей Христовых очи.

Много падает орехов

С веток, жаждя зимней ночи.

Золото, куда ни глянешь,

Красное, как кровь заката,

Собирая, не устанешь,

Не пойдешь войной на брата:

Это золото поэта,

Золото для живописца,

Для афонского аскета,

Для нагого бескорыстца.

Этим золотом богаты,

Без одежды, без сапог,

Мы, спешащие в палаты,

Где живой сокрылся Бог.

ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЬ

Я иду тропинкой узкой,

Заячьей иду тропой,

Разговаривая с кузькой,

Что упорно, как слепой,

Лезет в колосок пшеницы.

Меж колосьев слышны птицы,

Жаворонки, перепелки,

Голоса острей иголки.

Гнезда на корнях пырея

Как клобук архиерея.

На обмежке сонный уж

Греется меж ярких луж.

Ни жилья, ни человека,

Словно мир на склоне века:

Я один лишь уцелел,

Смерть уже переболел

И теперь на Страшный Суд

Должен шествовать к Судье,

Схороня свой дар под спуд

В страшной мировой беде.

Но Господь меня простит,

Гденибудь уж приютит:

Ведь я ветру песни пел,

Ведь с волнами свирепел,

Ведь ужам и алым розам,

Ласточкам и умным козам

Много сказочек сложил

И с креста благословил

Всё страдавшее в природе,

Хоть то было и не в моде.

Но теперь я не спешу,

Ведь я больше не грешу.

В Божий я влюбился мир,

Где теперь навеки пир,

Где один с собою я,

В самом центре бытия.

ОБЛАЧНЫЙ ТУРНИР

Два облачных всадника по небу скачут,

Нагие деревья качаются, плачут,

И сам я качаясь с базара иду,

Как будто бы чуя повсюду беду.

Два облачных всадника тихо сражаются,

В лучах огневых, как тюлени, купаются.

Я сам, хоть не витязь я, к бою готов,

Оружье мое из оточенных слов.

И конь мой крылатый классической расы,

Его не пугают врагипапуасы:

Никто от звенящих Пегаса копыт

К Горынычу Змею теперь не сбежит.

Но редко враги попадают в пустыню,

Куда унесли мы давно уж святыню;

В горячих волнах золотого песка

Никто мне навстречу не мчится пока.

Пустыня повсюду теперь для поэта,

На площади, полной мертвящего света,

На митингах шумных партийных овец,

Повсюду, где я уж давно не жилец.

Два облачных всадника в вечном турнире

За чьито сражаются в небе паниры.

Мне не за кого уж сражаться: один

Стою я меж черных, кровавых руин.

СИРЕНЫ

Хохот. Брызги. Бушеванье.

Визг протяжный. Свежесть. Блеск.

Беспричинное стенанье.

Грохот грозный, лязг и треск.

Пена гуще сбитых сливок,

Розовое в ней плечо,

Золотой в лучах загривок,

Груди дышат горячо…

Завыванье окарины,

Трель, как бисер соловья.

Голубые пелерины.

Золотая чешуя.

Полурыбы, полудевы,

Хоровод морских сирен,

Океанские напевы,

Бесконечности рефрен.

Я смелее Одиссея,

Непривязанный лежу

И, всё больше безумея,

На сирен нагих гляжу.

Что мне броситься в объятья

Синеоких дев морских?

Волны для поэта братья,

Волны оживляют стих,

Волны – отраженье Божье,

Волны – зеркало небес,

И на них во всем похож я,

Зыбкий, жаждущий чудес!

ДОРОЖКА ГДЕТО

Меж огородами дорожка.

Змеящийся меж трав ручей.

Столетняя вблизи сторожка,

Забытая меж камышей,

Шуршащих сонно над муаром

Чутьчуть струящейся волны.

Всё небо золотым пожаром

Залито, создающим сны.

Лягушки замерли в шампанском

На трели самой голубой,

Сверчки с веселием цыганским

Стрекочут с ней наперебой.

Цветочков пышные брокаты

Разостланы по сторонам,

Как будто райские палаты

Приблизились нежданно к нам.

Былинки самые простые

Одеты в золотой наряд,

Ромашки, как мужи святые,

У ног Спасителя стоят.

Крапивка даже у забора,

И сочный, дымчатый лопух,

Как канделябры средь собора,

Как мраморный на своде пух.

Ни человека, ни животных,

Лишь бабочки, лишь паучок,

Да тучек хоровод бессчетный,

С румянцем оживленных щек.

Нет никаких уже историй,

Нет никаких уже идей.

Никто не дует на цикорий,

Исчез кровавый лицедей.

И нет вчера, и нет сегодня,

И даже завтра вовсе нет.

Тут красота одна Господня,

Тут Вечности одной поэт.

ЗОЛОТОЙ ШПАТЕЛЬ

Сегодня в белоснежной туче

Я снова заприметил Бога.

Давно знакомый лик могучий

Глядел измученно и строго.

Морщины стали шире, глубже,

Глаза сияли из пещер,

Цвет ледянистых синих губ же

Напоминал туманность шхер.

Волосья развевались дико,

Волной зыбилась борода,

И, как в Сикстине, всё велико,

Подвижно, будто бы вода.

Рукой мозолистой Создатель

За золотой схватился луч, –

И исполинский начал шпатель

Счищать творение из туч...

1946

СМЕРТЬ

Лабиринт подвижных линий.

Клочья мрачных облаков.

Силуэты черных пиний.

Бушеванье злых валов.

Койкогда лоскут лазури.

Гребень пенистой волны.

Склянки. Ложки. Блик глазури

В кувшине из тишины.

Мотылек сестры больничной.

Золотой кружок очков.

Глаз, к страданиям привычный.

Шелест женских башмаков.

Снова пара глаз пугливых,

Вдохновлявших душу глаз,

Так несказно несчастливых...

Выпить чтото вдруг приказ.

Снова пред глазами миний.

Солнце прячется в волнах.

Скалы. Шапки черных пиний.

Мачты в белых парусах.

Вдруг открыли будто ставни,

Засверкал за ними Днестр,

Зашуршали сонно плавни,

Зазвучал квакуш оркестр.

Люлька. В люльке я, младенец,

Много милых, мертвых лиц,

Много красных полотенец,

Много райских всюду птиц...

Черный занавес из плюша

В блестках золотых упал.

Мертвое лицо из рюша

Глянуло в потухший зал.

Чейто крик раздался снизу,

Ктото грохнул у стола.

Луч потух, задев за ризу...

Мрак мертвящий, мрак и мгла.

ВОСКРЕСЕНИЕ

Весна. Тепло. Холмы. Долина.

Могилы. Черные кресты.

Разрыхленная всюду глина.

Трава как бархат. В ней цветы.

Из жести на крестах таблицы.

На них безвестных имена.

Есть и мое. А в небе птицы.

Трель соловьиная слышна

На черной кисти кипариса,

Как было некогда при мне.

Но где же я? Душаактриса

В глубоком, навсегдашнем сне.

А кости здесь, под этой глиной;

Они уже почти что пыль.

Всё стало странною былиной,

Всё седоколосный ковыль.

И всё же я еще, как атом,

Живу в деталях бытия,

Шуршу в ветвях перед закатом,

Звучу в руладах соловья,

Ползу, как сонная улитка,

По белой Ангела щеке,

Росистой паутины нитка –

Мой волос на сухом цветке.

И кто б ни плакал на могилах,

Слеза его – слеза моя,

Во всех я музыкальных силах,

Во всем я сладком бытия.

ВЕЛИКИЙ ПАН

Две синие бабочки, два кипариса,

Направо романского храма кулиса,

Налево зыбится пшеничное поле...

Жара нестерпимая. Нега. Раздолье.

По синему куполу ползают тучи,

Как овны на дроком усеянной круче.

Им некуда плавать. Полощется парус,

И солнечный всех расшивает их гарус.

Вакхической все одержимы услады,

В ветвях кипарисов стрекочут цикады.

Глаза раскрывает безбрежности Сфинкс,

И Пана Великого плачет сиринкс.

Нас нет уж давно, мы исчезли в квадрате

Кладбища тосканского, но о возврате

Мечтать нам никто запретить уж не в силах,

Свобода действительна только в могилах.

И вот мы две синие бабочки ныне,

Кружимся резвясь в раскаленной пустыне,

Взвиваемся легкой воздушной спиралью

Вокруг кипариса, чтоб солнечной далью,

Чтоб странной любовью своей насладиться,

Чтоб синего нектара в небе напиться.

Пока мы ходили еще по дорогам,

Стращали нас явью, стращали острогом,

И столько повсюду валялось казненных,

Что не было места для слов окрыленных.

Но нас уже нет там, коконы в земле

Раскрылись, и сущность теперь уж в крыле.

Две синие бабочки, два кипариса,

Направо романского храма кулиса,

Налево зыбится пшеничное поле…

Какая свобода! Какое раздолье!

ТЕНЬ

Я тень от облака ночного

На моря ярком серебре,

Животворящее я слово

В ритмичной радости игре.

Я тень всего вокруг творенья

И даже Бога самого,

Я синтез общего горенья,

Я страждущее естество.

На белой я стене тюремной

Платанов кружевная сеть,

За тучей я скольжу надземной,

Чтоб в синеве бесцельно петь.

Всего дороже натюрморты

Безгрешные мне на земле,

Вот этих белых туч когорты,

Пушинка эта на крыле.

Детали я люблю, детали,

Подножный, незаметный мир,

Всё, в чем нет никакой печали,

Что тишина и вечный мир.

Я тень от синей тени Бога,

Я чутко дремлющий поэт,

Заглохла до меня дорога,

Я мира черный силуэт.

ЖАРПТИЦЫ

За синегрудыми морями,

За черноглавыми горами,

За тридевять кровавых царств,

За тьмою смертей и коварств

Есть ледяные исполины,

Есть изумрудные долины,

Есть черный, как полуночь, лес,

Простерший ветви до небес.

И в том лесу живут ЖарПтицы,

Сверкающие как криницы,

Когда над ними свой брокат

Расстелет пламенный закат.

Живут бесскорбно и беспечно,

Века, тысячелетья, вечно,

Но обновляясь каждый век,

Как беспокойный человек.

В лесу таинственно дремучем

Горит алтарь огнем горючим,

ЖарПтица в пламени его

Свое меняет естество.

Как только потускнеют крылья

И дух поникнет от бессилья,

Она бросается в огонь,

И пламенный на дыбы конь

Подъемлется тогда над лесом

К лилейных облаков завесам,

И возрожденный Феникс вдруг

Опишет над горами круг

Пылающий, как ореолы

Иконы цареградской школы,

Затем за тридевять земель

Летит в святую колыбель.

Из чистого рождает чрева

Тогда младенца Приснодева,

И он Поэт, и он Пророк, –

Таков ЖарПтицы странный рок.

СОЛНЕЧНЫЕ ХОРЕИ

Солнце машет палашами

Раскаленными над нами,

Как червонные гусары,

Как исподней янычары.

Разбежались облачишки,

Как пугливые детишки

В небе комаров колонны,

Да египтян эскадроны.

В небе эрос комариный,

Пожиранья ритм старинный,

В небе золотые стрелы,

Да воробушкипострелы

С поля шмыгают на поле,

Поедая хлеб на воле.

А в тени чернильной пиний

Круг измученных Эринний,

Словно ведьмы из Макбета,

Меж цветочного шербета

Совещается о мщеньи

Озверевшим поколеньям.

Но меж лавра Пан Великий,

Козлоногий, божеликий,

На уступчатой свирели

Стонет сладко... Присмирели

Вдруг озлобленные твари,

Насосавшись киновари,

Чтоб лишь бабочки и пчелы

Украшали в полдень долы,

Чтоб ни черных, и ни белых,

И ни красных оголтелых

Не шныряло по дорогам,

Где полуденным эклогам

Место лишь да богу Пану,

Где цветы поют осанну,

Где червонные лучи,

Как небесные мечи,

Пронизают, возрождая,

Душу для земного рая,

Где в цветеньи золотом

Пишется мистерий том.

МИФ

В изящной я живу спирали

На мшистой кладбища стене,

Живу без видимой печали

В полуденном лазурном сне.

Улитка я теперь лесная,

Чертящая иероглиф

Словесный, ничего не зная,

Чтоб не переводился миф.

Лебяжии когдато крылья

Сверкали за моей спиной,

И без малейшего усилья

Я в солнца погружался зной.

Но праздное меж звезд летанье

Мне запретил однажды Бог,

И кончились мои скитанья

Средь млечных хаоса дорог.

Мучительный самоанализ

Меня затем века томил,

И крылья по грязи трепались,

И стал я сам себе не мил.

Как беспокойный оборотень,

Менял я каждый день наряд,

Но не был всё же беззаботен

И между голубых наяд.

Всё ниже в лестнице созданий

Я опускался день за днем,

От непосильных мне страданий,

От игр с таинственным огнем.

И только в этой вот спирали,

В ползучем домике моем,

Слова совсем поумирали,

И примирился я со злом.

На мшистой я ограде рая

Пишу святой иероглиф,

Чтоб, бесполезно умирая,

Серебряный оставить миф.

БЕЛЫЕ ОЛЕАНДРЫ

Букеты белых олеандров.

Дорожки словно саламандры

От пятен солнечных вокруг.

Меж стриженых самшитов круг

Пылающих пурпурных канн.

Вверху безбрежный океан

С недвижным страусовым пером,

Пьянящим как ямайский ром.

Блестящие листы магнолий

Таинственны, как древних схолий

В папирусах истлевший знак,

Как в тихих лотосах Карнак.

Фонтанов каплющий жемчуг

Рождает райских радуг круг.

Рыбешки красные хвостом

Раскрыли странных сказок том.

Я, черноризец Анатолий,

Меж олеандров и магнолий

Перебираю четок круг,

Чтобы не обуял испуг

Незримого теченья лет,

Чтоб слишком откровенный свет,

Который я так долго пил,

Меня совсем не ослепил.

Мне не мешают Александры

Глядеть на эти олеандры,

Не циник я, не Диоген,

Хоть и боюсь теней и стен.

Меж острия коварных бритв

Живу я только для молитв,

И синие вокруг слова

Находит в муках голова.

Я, черноризец Анатолий,

Оставлю много дивных схолий

К труду Небесного Отца:

Словесные мои солнца,

Как пламя тысячи лампад,

Кромешный озаряют ад.

Не слышно голосов Кассандр,

Цветет лилейный олеандр.

МОРСКАЯ ОДА

Море, говори мне метром,

Метром говори мне старым,

Море, приобщайте с ветром,

С ветром приобщайте чарам!

Тучи, уносите в море,

В море уносите быстро,

Тучи, развевайте горе,

Горе старого артиста!

Скалы, выслушайте песни,

Песни выслушайте брата,

Скалы, эхом мне прелестным

Будьте в золоте заката!

Чайки, резвым хороводом,

Хороводом окружите!

Связью легкой с небосводом,

Легкой связью окрылите!

Агавы, пилите тело,

Тело старое пилами,

Никакого в мире дела

Не осталось с сединами.

Камни знойные мне душу,

Душу всуе отягчают.

Я покинуть должен сушу,

Где меня не понимают.

Ящик красок и палитру,

Всё мое теперь богатство,

Я храню, чтоб Божью митру

Написать без святотатства.

Божьей милостью художник

Радужных я натюрмортов,

Каждый пыльный подорожник

Мне милее верных портов.

Суть всего живописанье

Форм безжизненных природы,

Слов бессмысленных слаганье

В синие морские оды.

КЛУМБА КАНН

Овальная в газоне клумба,

Конклав кровавокрасных канн,

Что были кораблем Колумба

Привезены из странных стран.

Вокруг букеты олеандра,

Постриженные под ранжир,

И я, как мрачная Кассандра,

Гляжу на непонятный мир.

Кровавые на клумбе канны

Меня, как дикого быка,

Что на арене лижет раны,

Волнуют... Смертная тоска!

Экзотики и дикой страсти

Символ – собранье красных канн,

Кровавые драконов пасти

Они из вымышленных стран.

И всё ж меж белых олеандров

Прекрасен бархатный кармин,

Как между крепостных меандров

Ряды взрывающихся мин.

Вся жизнь – подобное пыланье,

Подобный колоритный раж.

Словесное само слаганье –

Готический такой витраж.

Из трупов создаются храмы,

Пигменты красок, кисть сама,

И в золотые ставят рамы

Сошедших ради слов с ума.

БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА

Медведица моя Большая,

Как я любил тебя в степи,

Когда со скирд глядел, мечтая,

Как ты вращалась на цепи

Вокруг своей Звезды Полярной,

В провалах неба, в тишине,

На высоте такой кошмарной,

Что замираешь в глубине.

Вокруг чудовищные стоги,

Как тени молчаливых гор,

Как рать побитая, как боги,

Иль богатырь, как Святогор.

Шуршит пахучая солома,

Родной приятный аромат,

Почти как на постельке дома

Иль в церковке у Царских Врат.

Коней под стогом слышно ржанье

И тихий говор мужиков,

Лягушек дальних завыванье

И всклики острые сверчков.

А по хрустальной гемисфере

Из черного как бы стекла,

Как мост через ночные шхеры,

Река Молочная текла,

И бриллиантовые звезды,

Как тихие стада овец,

Как виноградовые грозди,

Блистали, соберясь в венец.

Медведица моя Большая

Всех ярче, всех прекрасней там,

И я, как у преддверья рая,

Тянул к ней ручки по часам.

Я не искал ее орбиты,

Не исчислял, как астроном:

Меня влекли одни Хариты,

Я маленький, влюбленный гном.

ГОД ЗА ГОДОМ

Год за годом, словно капли

С клюва безразличной цапли,

Однозвучно каплют в вечность.

Всюду та же неба млечность

И мерцающие звезды,

Всюду мрачные погосты

Звезд в пространстве, муравьев…

Всюду на могилах Иов

Со скребком многострадальный,

Всюду натюрморт печальный,

Всюду с клюва сонной цапли

На болоте каплют капли.

Каплют годы, поколенья,

Как немые сновиденья,

В киммерийский мрак уходят,

Но забвенья не находят.

Всюду те же блещут звезды,

Всюду вечности погосты,

Те же на болоте цапли,

Те же каплющие капли,

Та же рухнувшая сцена,

Тех же настроений смена,

И актер всегда один,

ДонКихот и паладин.

Год за годом, век за веком,

Человек за человеком,

Словно крови красной капли

С клюва каплют сонной цапли…

РОЗЫ И ФАВН

Твои уста – как яблоко гранатное,

Твоя душа – как облако закатное,

И вся ты – розовый как будто куст,

Взобравшийся на храма мшистый руст.

И я люблю тебя, как фавн аттический,

Вступая в круг мечты опять магический,

И не страшит меня полярный Сфинкс,

Когда к губам я приложу сиринкс.

Твои глаза, как Звездная Медведица,

Горят в ночи, и всякая нелепица

Острожная проходит без следа,

И жизнь с тобой совсем уж не беда.

Штурвал рука твоя схватила белая,

И я могу, уж ничего не делая,

Беседовать с незримым божеством

О неестественном, о неживом.

Взвивайся же с руста на руст дорический,

Как в век давно исчезнувший, классический,

Меж трех еще не рухнувших колонн,

Всё выше, выше, в самый небосклон.

А я вокруг тебя, мохнатый, голенький,

Плясать пущусь, как будто бы для Толеньки

Зевес создал весь этот странный мир

И жизнь – один лишь беспрестанный пир.

Потом взберусь, засеменив копытцами,

Через шипы твои, промежду птицами,

На чудом уцелевший архитрав,

Куда столетий не проник бурав.

И плетью ты меня своей вершинного

Обнимешь с нежностию голубиного

До маленьких спиралевых рожков,

И буду я счастлив меж лепестков.

И всё божественней мои мелодии,

Воскресли будто сызнова Мефодии,

И с удивлением полярный Сфинкс

Глядит на фавна, розы и сиринкс.

СУМЕРКИ

Душа мрачна. Мрачны над крышей тучи,

Как рыцари в завороненных латах...

И всё же мне перед грозою лучше,

Чем в пламенном рубиновом закате:

Я создан для космической трагедии

И я люблю истории шахматы.

Герои мне из окисленной меди,

Восставшие с полей пустынной Трои,

Нередко снятся в полуночном бреде...

Душа мрачна. Как белый альбатрос,

Летаю я над ледовитым морем,

И в крылья пьяный мне палит матрос,

Но, смерть давно уж не считая горем,

Гляжу я на палящего в меня,

Как облик белый, просветленным взором,

И расплываюсь в ореоле дня...

И нет меня уже давнымдавно,

Хоть и расту я из гнилого пня

Над пропастью, где сыро и темно.

ЗВЕЗДНАЯ ГАРМОНИЯ

За облаками, на вершине голой

Первосозданной, сумрачной горы,

Покрытой горностаевою столой,

Лежал я для фантазии игры.

И надо мной гирляндою веселой

Кружились неисчетные миры,

И Млечный Путь с атолла на атоллы

Вился, как драгоценные чадры.

И Хаоса мне чувствовалась близость,

Несчастного в рассеяньи Отца,

И всякая в душе исчезла низость,

Как будто бы и мне уж нет конца

И золотая у меня подвижность

В мозгу всего планетного венца.

ЯЗЫК ХАОСА

Звезды как шитье на мантии Божьей,

Звезды как фигурный арабеск,

Звезды на гирлянды роз похожи

Меж колонн. Благоуханье. Блеск.

Море всё как аспидовы кожи,

Море – чешуя алмазных фреск,

Море – крестный ход. В руках прохожих

Свечи золотые. Всё гротеск.

Черный парус я ночной тартаны,

Что заснула меж горящих свеч,

Волны чтото шепчут, как гитаны…

Отвечаю им подергиваньем плеч.

Меж ублюдков Божиих я самый странный,

Но лишь мне дана в Хаосе речь.

ПУЗЫРЬКИ

Я наблюдал, как на морском берилле

Всплывали радужные пузырьки

И как они торжественно катили,

Сплетаясь в арабески, на пески.

Какая радость в этой хрупкой силе,

Как синие несут их языки!

Но вот уж в золотой они могиле,

Вот радужные тухнут огоньки!

Зачем они родились от ундины

Растрепанных, алмазовых волос?

Зачем, взнесясь, горели на вершине?

Да низачем – как ты, седой матрос,

Кудато мчащийся на бригантине

И безответный ставящий вопрос!

МОСТ К ВЕЧНОСТИ

За облаками синегрудыми

Вершина есть горы угрюмая,

Старинный замок есть разрушенный

С одною башней уцелевшею.

И в башне той есть зал, расписанный

Учеников рукою Джоттовых,

И в зале том живем мы мысленно

Меж рукописных книг с рисунками,

Следя за танцем звезд полуночи,

За облачными арабесками,

Покрывшими горы подножие.

Нет ни одной тропы на темени,

Нет даже мха уже засохшего,

И мы питаемся лишь мифами,

Пьем из бокалов росы зорные.

Однажды жили здесь отшельники

Иль Парсифаля братья крестная,

Теперь лишь мы живем здесь мысленно,

Следя за звездною гармонией,

Следя за иероглифом облачным,

И ничего уж в Граде Лилии

Не нужно нам среди мятущихся.

Мы лишь с собой на башне сказочной,

Как перст застывшей в небе радужном,

Как мост, теперь еще невидимый,

Простерший своды к синей Вечности,

К Отцу страдающему, Хаосу.

СТРАННИК

Посуху с посохом,

По морю с поплывом,

В вечном движении

Жалкие атомы,

В вечном кружении

Облачки белые.

В каждом мгновении

Есть откровение,

Только меж стенами

Смерть неминуема,

Только меж мыслями,

Цепи подобными,

Узаконенными,

Дух возмущается,

Сумочку с посохом

Ищет под лавкою,

Белые лапотки,

Чтоб убежать опять

В пустошь бесплодную,

В келейку горную.

Лес ведь по посоху

Плакать не вздумает,

Блудное детище

Не заприметит он!

Нет уж пророков ведь

Веры спасительной!

Только в движении,

Только в сомнении

Цель прозябания,

Только в усмешечке,

Горькой иль радостной,

В вечном движении,

В вечном всебожии,

В вечном безвластии!

Посуху с посохом,

По морю с поплывом

В белом кораблике,

По небу облачком

В белой рубашечке,

Яркою звездочкой

В митре Создателя.

1947

ПРОБУЖДЕНИЕ

Ноги белые,

Ноги старые

Изпод простыни

Опускаются

И на коврике

С белым мамонтом,

В тучах лубочных

С храмом сказочным,

Почву щупают,

Не удастся ли

Вертикально им

В небо вырасти,

Не удастся ли

Снова в диспуте

С Богом выступить.

Вот коснулися

Пальцы коврика,

Вот оперлися,

И поднялося

Тело тощее.

Ноги жалкие

ДонКихотовы,

Чуть дрожащие

И неверные,

Вот шагнули уж

По кирпичикам

Холоднешеньким

До окошечка.

Пальцы белые,

Тонкимтонкие,

Протянулися,

И окошечко

Распахнулося.

Вешним воздухом

Вдруг повеяло,

С ароматами

Роз пурпуровых,

Белых гроздочек

На акациях.

Кудри снежные,

Волнам сродные,

Растеребились,

Очи смутные

Засветилися,

Богу вызов шлют,

Богу синему.

– Отзовись, Отец,

Хаос творческий,

Пожалей меня,

Сына Блудного,

Что давно уже

В дом отцовский свой,

Плача, просится.

Вышли слуг своих

За ягненочком,

За бочоночком

Вина красного

Да за истиной

Первозданною,

Скрытой в Вечности!

Полно атомом

Быть мне гаснущим,

Инфузорией

Моря мертвого,

Сквозь прогнившего,

Полно ноги мне

Эти белые

Волочить в грязи

Без желания!

ОТРАЖЕНИЯ

Всё прекрасно в отраженьи,

В моря голубом зыбленьи,

Как тяжелая паранца

С красным парусом для танца,

Как пурпурный этот бакан,

Что со всех сторон закакан

Чайками гнилого порта,

Что сожрали б даже черта.

Как они легки и зыбки,

Как они свежо стеклянны,

Как исчезли все изъяны,

Тяжесть всякая земная,

Словно это формы рая.

Посмотри, я сам за бортом

Становлюся натюрмортом:

Лик мой оживился старый,

В мертвых глазках моря чары,

Щеки, лоб – всё майолика.

Как вокруг Христова лика,

Золотистое сиянье!

Фон, усыпанный алмазом,

Моря синего экстазом,

Бирюзой и изумрудом,

Сказочным глубинным чудом...

Все порвались будто цепи...

Крабы черные и сепий

Жадных зонтичные ноги

Стали словно моря боги,

Стали странным арабеском,

Недр преображенным блеском.

Сам я, старый, скучный, злой –

Новоявленный святой.

Всё прекрасно в отраженьи,

В моря синего зыбленьи.

Наслаждайтесь же собой,

Небылицей голубой!

НА ВЫСТАВКЕ

Крылья из пламени,

Лики из мрамора,

Кудри из золота,

Очи из ясписа,

Губы рубинные.

Много их, много их,

Будто бы ласточек,

Фоном чарующим

За Божьей Матерью.

Тело незримое,

Крылья да головы,

Личики детские,

Глазки горящие,

Будто беседуют

С Крошкой Божественной.

Чья это живопись?

Монако ль детского,

Иль Лоренцетьева?

Всё равно, всё равно!

Важно, что хочется

Стать на колени мне,

Как на кроваточке

С бабушкой снежною.

Хочется в чтолибо

Верить пречистое,

Хочется святости,

Хочется свежести

И беспорочности,

Хочется веровать

В детскую сказочку,

Хочется слезками

Душу бессмертную

Вымыть, как платьице,

Чтоб перед смертию

Стать новорожденной

Крошкой невинною:

Крылья из пламени,

Лики из мрамора,

Кудри из золота,

Очи из ясписа,

Губы рубинные,

Как херувимчики

Эти на образе

Древнем на выставке!

НА ПАПЕРТИ

На паперти готического храма,

На первозданной сумрачной скале,

Вокруг классическая панорама,

Зыбящаяся в голубом стекле.

Тирренское синеет лукоморье,

Гостеприимный Специи залив,

Зубчатое Каррары плоскогорье,

Мечи агав и кружево олив.

На глади синей красные паранцы

И чаек белых звонкие четы,

Ундин морских ритмические танцы

И Афродиты пенистой черты.

На стенах храма золотой румянец,

Но мы сидим в живительной тени,

На паперти лениво францисканец

Читает требник – и проходят дни.

Проходят дни, как пенистые волны,

Проходят поколения, как сны,

И вечности все эти формы полны,

И молимся мы Богу искони.

Рука в руке сидим мы на ступенях

И, синие, на синеву глядим,

И дни проходят в синих сновиденьях,

И всё вокруг сияние и дым.

И всё вокруг лишь Божия частица,

Как крошка каждая святых просфор,

Волна, и облако, и краб, и птица,

И наш задумчиво молящий взор!

Нет ничего теперь помимо Бога,

И синий Он и солнечный наш друг,

И каждая к Нему ведет дорога,

И славословит всё Его вокруг!

Не постыдимся ж преклонить колени

Перед потухшим в храме алтарем:

Мы также тень Его лишь синей тени,

Мы вечности дыханием живем.

ХРАМ В ДЖУНГЛЕ

Под окном моей темницы

Слышно цоканье копыт,

Слышно щебетанье птицы:

Дорог мне звериный быт.

На коне в родные степи

Я хотел бы ускакать,

Оборвав ножные цепи,

Словно ждет меня там мать.

Чрез Кавказ на Гималаи

Я хотел бы улететь,

Как гостей пернатых стаи,

Не запутавшихся в сеть.

Там посереди поляны

Древний есть буддийский храм,

Цепкие его лианы

Обнимают по бокам.

Бронзовый в том храме Будда

Созерцает свой пупок.

В черепе его есть чудо:

Терниев сухих венок,

А в венке сухом из пуха

Крохотное есть гнездо, –

Я в него влетел без звука,

Верхнее пустивши do.

Что за чепуха такая?

А меж тем из чепухи

Создаются ведь, не зная,

Духа чистые стихи.

В черепе разбитом Будды

Меж лиановых плетей

Баловень лежит причуды,

Отдыхая от страстей.

Будда – мой отец духовный,

Мой предтеча на земле,

И к нему я в час удобный

Улетаю на крыле.

Нет коня быстрей Пегаса,

Пламеннее нет копыт,

С ним, как под охраной Спаса,

Исчезает нудный быт.

ЛАВРА

С душой античного кентавра

Скакал я в детстве по Днепру,

И Киевская часто Лавра

Приют давала дикарю,

Бежавшему на блеск соборов,

На звон святых колоколов, –

И укрощался гордый норов

От предков величавых слов.

За скромной трапезой монахов,

Среди уродов и калик,

Среди юродивых без страха,

В веригах, усмирялся крик

Души в груди моей мятежной.

И вдруг смиренен, как дитя,

Я становился, тих и нежен,

Как цветик, выросший шутя,

И, с всякой примирясь напастью,

Клонился головой к серпу,

Не веруя земному счастью,

Ища к небытию тропу.

Сегодня я узнал, что Лавры

Печерской нашей больше нет,

Что лютые ихтиозавры

Ее разрушили чуть свет.

Пустое, у меня сияет

Она в горячечном мозгу,

Меня в бессмертии встречает

На рая близком берегу,

Куда и я, как все кентавры,

Чрез степь родимую домчусь, –

Там купола я вижу Лавры

И всю юродивую Русь!

СНЕЖНОЕ ВИДЕНИЕ

Сегодня в полдень над Флоренцией,

Моей всегдашней резиденцией,

Шло беспощадное сражение

Меж войском преисподней гения,

Цинического, злого Антия,

И Ангелами белоснежными.

И Божия сокрылась мантия

За ордами земли мятежными,

И, словно пух лебяжий, хлопьями

Из крыльев, пораженных копьями,

Летели тепленькие перышки,

Летели густо, словно в морюшке

Над жемчугом соленым чаечки,

Как лепестков вишневых стаечки.

И ветви за окном платанные

Оделись в горностаи странные,

И крыши все стоят лилейные,

Как будто там живут идейные

Отшельники, друзья келейные,

А не букашки муравьиные,

Не облики людей звериные.

Всё тихо, тихо, как на кладбище,

Следы одни автомобильные

Видны на пороше зубчатые,

И смотришь, смотришь в звезды снежные,

Как будто это души нежные,

Из гроба темного восставшие,

Загадки бытия познавшие.

И разговор идет загадочный

Меж мной и ласковыми звездами,

И голову подъемлешь старую

В потоки мотыльков вихрящихся…

Нет ничего такого чистого,

Нет ничего такого нежного,

Но жаль мне Ангелов, лишившихся

Наряда райского, перяного.

И ненавижу страстно Антия,

И Божьей я желаю мантии,

И красного на небе солнышка,

И звезд, что там, за серым пологом.

И сам я будто в смертном саване,

Как Лазарь, жажду воскресения,

И слышу я уж приближение

Желанное Христа Спасителя,

И бегство вижу Искусителя, –

И горсти гробовых червей

Из груди сыпятся моей!

ЗИМНИЙ ОФОРТ

Горностай на черных кружевах.

Пух лебяжий на нагих ветвях.

Белый, свадебный на всем атлас,

Всё волшебный мир для наших глаз.

Белые дома еще белей,

Крыши – мантии для королей.

Трубы – горностаевы хвосты,

Мраморными стали все мосты.

Бархат покрывает белый всё,

По снегу следы – святое житие.

Тишина такая, словно нет

И тебя уж самого, поэт.

Ничего нет больше, ничего,

Даже небо самое мертво.

Тучи серы, как литой свинец.

Ни один не пролетит скворец.

Не мяукает на крыше кот,

Времени уже потерян счет.

Красок нет давно уж ни на чем,

Бело всё, черно, как в бурелом.

Не слыхать валдайских бубенцов,

Не видать на дровнях мужиков.

На чужбине грустно в тишину,

И клонит, клонит тебя ко сну.

Этаким я мыслю мир без нас,

Белый свадебный везде атлас.

Тихий это Божий натюрморт,

Белый в черных кружевах офорт.

СИКСТИНСКИЙ БОГ

Сегодня ночью Бог Сикстинский

Мою келейку посетил,

Могучий, белый, исполинский,

До самых комнатных стропил.

Я знаю, что Он бестелесен,

Что Дух Он чистый, Сила, Свет,

Что Он незрим и повсеместен,

Но я художник и поэт.

Я вижу, как Буонарроти

Невидимое видит глазом,

Живописуя на кивоте

Создателя миров в экстазе.

И Он явился этой ночью

В моей келейке на стене,

И я вернулся к средоточью

Всего создания во сне

И вопросил: – Отец Небесный,

Должно ли мне еще страдать

Под хризалидою телесной,

Что я готов Тебе отдать? –

И Он ответил с тихой грустью:

– Зачем спешить, мой милый сын,

К неотвратимому уж устью,

Зачем глядеть в загробный скрын?

Нет, созерцай спокойно звезды,

Цветы и волны, облака,

Шипы на розах, пташек гнезда,

На стебле медного жука.

В мои успеешь влиться вены,

Где Хаос мировой течет,

Где всё уже без перемены,

Где всякий бесполезен счет! –

Как бы по мановенью жезла,

От солнца первого луча

Виденье на стене исчезло,

Как в небе алом саранча.

Остались только цвели пятна,

Остались копоти следы,

Всё то, что глазу неприятно,

Как в живописи без узды,

Без вдохновенья и охоты,

Как в мусоре глухой пещеры,

Где нищие живут илоты

Без божества сикстинской веры.

КОСМИЧЕСКИЙ ТУМАН

В мозгу моем колышется камыш

Под сводом голубых небесных крыш.

В мозгу моем летает рой стрижей,

И много там сверкающих ножей,

Что пронизают мой усталый мозг,

Как жгучие пучки ивовых розг.

И что за жуткий там болотный блеск,

Что за серебряный ершиный плеск!

Всё как во дни создания миров,

Вращенье пламенных во тьме шаров.

Сплетенье новорожденных орбит,

Труба архангелов в ночи трубит.

И хороводы ангелов других

Создателю поют хвалебный стих.

Всё в этом странном, крохотном мозгу,

Под сводами в магическом кругу.

Потом опять космический туман,

Зыбящийся, незримый океан.

Закон, повелевающий мозгом, –

Закон вращения миров кругом.

СУЕТНОЕ ЖЕЛАНИЕ

Как я хотел бы быть ребенком

Опять, что открывает мир,

Скользить ручонкой по пеленкам

И в голубой глядеть потир;

Чтобы над люлькой мать склонялась

Иль бабка в кружевном чепце,

Чтобы акация качалась

Совсем как будто на крыльце.

Цветы и тучи были б тайной,

Непостижимой как теперь,

Но сказочно необычайной,

Не то что запертая дверь.

Всё было б впереди, как море,

Когда спускаешь первый челн,

И сладким было б даже горе,

Которым каждый миг наш полн.

И грезилась бы снова греза,

Как лики грустные Мадонн.

И расцвела б на сердце роза,

И я взошел бы с ней на трон.

И было б первое объятье,

И первый робкий поцелуй,

И слов безгрешное зачатье,

Словесных много аллилуй!

Всё позади теперь, о Боже,

Одна лишь жажда та же жить,

И смертное Ты стелешь ложе

И жизни обрываешь нить!

ДАЛИ И ТАЛИ

В природе всё торжественно и строго,

В ней нет совсем добра и зла,

В ней только свет, движенье, мгла

И чуть заметное дыханье Бога.

Жизнь хороша, но только без деталей,

Без микроскопа под рукой,

Когда вокруг царит покой

И ветр поет меж корабельных талей.

Внизу, в соленых изумрудах моря,

Прожорливые рты миног,

Акулы, спруты, сталь острог

И рыбы тихое без звуков горе.

Вокруг, как сад плодовый, крылья чаек

И стрелы синие стрижей,

А в трюмах мрачных лязг цепей

И свист уравнивающих нагаек.

Но даль вокруг загадочно туманна,

Белее снега облака,

И так проходят чередой века,

И солнечное жарко осианна.

Мир создан так, и ты среди рогатин

Не подымайся на дыбы,

Не укрывайся от судьбы,

Живи свой миг, он жутко безвозвратен.

ЧЕРНЫЙ ОБРАЗ

Над моей постелькой не было Мадонны,

Там висел Христос лишь в терниев короне,

Там висел квадратный доктор Мартин Лютер

В рамочке, отделанной под перламутер.

Но еще мальчонком по дороге в школу

Заходил в собор я к главному престолу:

Касперовская там Матерь Божья,

Черная, на эфиопский лик похожа,

Привлекала детское воображенье,

И слагались тихо ручки для моленья.

И молился за счастливый я экзамен,

За выздоровленье мамочки, – и камень,

Черный камень в сердце, вниз бултыхал,

Хоть изза плеча какойто бес хихикал.

Я потом не раз в Мадонн святых влюблялся,

Как по белу свету без толку скитался.

Но не падал я в слезах уж на колени,

От безверия тупого иль от лени.

Лишь на образ матери моей покойной

Я еще молился, часто недостойный,

Лишь пред девушкой моей склонял любимой

Я колени, утомленный долгой схимой.

Но теперь пред всякой Приснодевой черной,

Черной, черной, в ризе золотой, покорный,

Я опять склонился бы, как в чистом детстве:

Слишком часто жил я с бесами в соседстве,

И Спаситель нужен мне опять Младенец,

Со свитком в руке, меж пестрых полотенец.

СОЛНЕЧНЫЕ ФОНТАНЫ

Раскаленные брызжут фонтаны

В бесконечности всей океаны.

Солнце – фейерверк странный и жуткий,

Солнце – творчества Божьего шутки.

Но при чем муравейник злосчастный

В этой студии Божьей прекрасной?

Здесь от этих фонтанов небесных,

В галереях угрюмых и тесных,

То зубами, как волки, стучат,

То, как жабы, ныряют в ушат,

То на полюс бегут, то в Сахару,

Словно Божью предчувствуя кару

За кровавые чьито грехи

У всё новой трагичной вехи.

Может быть, даже страшные войны,

Что венец мирозданья достойный,

Отражение этих фонтанов,

Бьющих в мрак мировых океанов.

Может быть, это всё лихорадка,

И Создателю так же всё гадко,

Как и мне, на земле муравью,

Что с отчаяньем смертным пою.

СОЛНЕЧНЫЙ СКРЫН

Шумный рынок подле Сан Лоренцо.

Как трофеи, в два ряда лотки.

Шелковые ткани, полотенца,

Кружева, перчатки, гребешки ...

Солнце словно голова Медузы,

Змей червонных жаркие пучки

Облаков прорвали настежь шлюзы…

Льется, льется пламенный поток,

Золотя нелепых форм союзы.

Каждый жалкий рыночный лоток

Превращается в Шехерезады

Сказочный восточный уголок.

Красочные сыпятся каскады,

На душе несказанно тепло,

Словно там затеплились лампады.

Даже пролетарское стекло

Блещет как трансвальские алмазы,

Спряталось по переулкам зло.

Пошлые житейские проказы

Покрывает мантия царей,

И кухонные горшки – как вазы,

И бродяга каждый – иерей,

И торговки – римские матроны,

Ангелы на куполах церквей.

На янтарные гляжу я гроны

Очарованный, как Аладин

На сокровища в воров притоне.

Солнечный открылся всюду скрын,

В сердце блещут вечные лампады,

Я опять любимый Божий Сын,

Для словесной созданный услады.

BOBOLI

Зеленый глаз среди ресниц из лавра

Таинственен, как око Минотавра,

А посреди цветущий островок,

Лимонами обставленный в вазонах,

Фонтан с Нептуном против небосклона,

В зеленом зеркале, как поплавок.

В воде недвижной отраженья статуй,

Колонн, харит, наяд, коней крылатых,

Резвящихся под лаврами детей.

В воде рыбешек золотые стайки,

Подводные подвижные лужайки,

Не видевшие никогда сетей.

А в небе шелковистые барашки

И славящие Гелиоса пташки.

Всё – будто возвращенный людям рай.

Эремитаж последних Медичисов,

Обитель для испуганных Нарциссов,

Мечты еще неопалимый край!

Дряхлеют вековые кипарисы,

Безруки статуй мшистые абрисы,

Ручных нигде не видно лебедей.

Не дамы в бархате, не кавалеры

Мальтийские гуляют чрез шпалеры,

А тени обездоленных людей.

Но мы, на парапет склонясь бассейна,

Глядим на то, что в мире тиховейно,

На очертанья зыбкие вещей.

Мы сами там в преображенном виде,

Как призраки блаженные в Аиде,

И не преследует уж нас Кощей.

Мы молоды там, как в начале самом,

По голубым скользим подводным храмам,

И купол неба величав и горд,

И жизнь сама в вечернем отраженьи –

Торжественное лишь стихотворенье,

Закатный бесконечности аккорд.

РАСТЕЧЕНИЕ

Всё чаще я совсем не я,

А лучик солнечного мира,

Неясный трепет бытия,

Волшебная Эола лира.

За круглым я сижу столом,

Глядя на отраженье

Свое за зеркальным стеклом,

Как на враждебное виденье.

Кто этот за столом старик,

Слагающий стихотворенья?

Зачем на нем седой парик

И на лице недоуменье?

Что за морщины вверх и вниз,

Как в лабиринте у Миноса?

Нет ни сиянья Божьих риз,

Ни тайн загадочных Хаоса.

А между тем он близок мне,

Как нежелательный попутчик:

Со мной, как червь, он полз на дне,

Со мной сверкал, как звездный лучик.

Всё чаще я совсем не я,

А шелковая паутинка,

А скорбный символ бытия,

А в книжке пестрая картинка.

Я, как платаны над ручьем,

Зыблюсь на легкокрылом ветре,

Я – храм, разрушенный огнем,

Развенчанной людьми Деметры.

Я тучка в жаркой синеве,

Что растекается на солнце,

Росинка я на мураве

Зеленой под моим оконцем.

Когда же погляжу в ручей,

Как око искрящийся Божье,

Я вижу странный там камей,

На Зевса Фидия похожий!

СУМБУР

Черный шмель на красном диске,

Иероглиф на обелиске,

Тень на голубом атласе,

Это Музы на Парнасе.

Прикажи, начнется танец,

На щеках моих румянец,

Из мозга журчит ручей,

Много солнечных свечей!

Черный шмель с отливом синим

Необузданней Эринний,

То жужжит, то нектар пьет,

То в мозгу моем скребет.

Иероглифы – день ушедший,

Каменные мертвых речи.

Незачем читать их мне

В мавзолейной тишине:

Ведь я синяя загадка,

А загадочное сладко.

Острый погружен ланцет

В мой болотный бледный цвет.

Муз не девять – мириады:

Всё, что млеет от услады,

Каждый аленький цветок,

Каждый пестрый мотылек,

Каждый шмель с стальным отливом,

В опьянении счастливом,

Белодланный то Пегас,

Уносящий к Богу нас!

МЕРТВЫЕ

Я тлел в гробу. Два с лишним метра

Лежало надо мной земли,

Но слышал я порывы ветра

И облачные корабли,

Когда кладбищенских акаций

Они касалися килем,

И хоровод кружился граций

Над кладбищем, где мы живем.

Нам смерти не опасно жало:

Она не властна над душой,

Она напрасно колос сжала

И спрятала в земле сырой.

Трава и цветики то знают,

Что над могилками растут,

Они нас сетью пеленают,

Они кокон наш берегут.

Одни лишь кипарисы корни

Вонзают в сердце, чтоб вести

Наш дух в чертог лазурный горний,

Куда забыли мы пути.

Всё на земле метаморфоза:

Сегодня гордый человек,

А завтра пламенная роза,

А послезавтра свежий снег.

Но вечно чувство вертикали,

Стремленье в голубую высь,

В серебряные Божьи дали

Через угрюмый кипарис!

ВО ДНИ ТВОРЕНИЯ

Когда Господь творил в пространстве звезды

И оживлял потухшие погосты,

Из пальцев у Него струились искры

И в глину мокрую впивались быстро,

Иные превращаясь в змей зеленых,

Другие – в ящеричек изумленных

У ног Создателя меж острых скал, –

И Он их оком отческим ласкал.

И, помнится, одной из стрел зеленых

Я сам глядел из глазок изумленных

На новосозданный волшебный мир

И ликовал, как призванный на пир.

Потом я множество метаморфоз

Перетерпел – и много пролил слез.

Но дни творенья в памяти моей,

Хоть много роковых промчалось дней,

И, созерцая ящериц в траве,

Иеговы вижу образ в голове

Моей и взгляд Его печальных глаз,

Когда на мой дивился он экстаз.

РАЙСКИЙ СПУТНИК

С тобой я плыл, как лебедь, против волн,

Очарованья жизненного полн.

С тобой, затравленный, бездомный зверь,

Нашел раскрытую к спасенью дверь.

Гонимый Немезидами Орест

Честной обнял над черной бездной крест.

Ты Ангел, мне ниспосланный Хранитель,

Хоть и забыла, что ты небожитель.

И из души моей, как водопад,

Стихи свергаются в исподний ад.

Душа, моя теперь Эола арфа,

И ради твоего пошел я шарфа

Сражаться на мистическом турнире,

Пошел бряцать на семиструнной лире,

Чтоб Божий мир еще раз воплотить,

Чтоб, как Пречистую, тебя любить.

И небо стало для меня синее,

И звезды ярче, и слова живее,

И каждую я полюбил былинку,

И каждую в очах твоих слезинку.

Как чайки белые, всю жизнь с тобой

Парили мы над пенистой волной.

И ты в небесный Иерусалим

Введешь меня, как чистый серафим,

И там на изумрудовой лужайке

Плясать мы будем меж блаженных стайки,

И цветики сиять там будут ярко,

Как у Беато милого в Сан Марко.

СТЕПНОЙ ПЕЙЗАЖ

Сверху облачный брокат.

Снизу черный, мокрый плат.

Пахнет сыростью могилы,

Пахнет молоком кобылы.

На распаханном обмежке

Пахнет шапкой сыроежки.

Нет охоты плесться с плугом

За конем печальным цугом.

Веры нет ни в плуг, ни в семя,

Язвы лечит только время:

Погребет под черной глыбой

Всё измученное дыбой.

Сам я – старый автомат

Меж шагающих шахмат.

Но мне дороги фигуры,

Как бы ни были понуры

Все они от страшных бед,

Как бы ни был сам я сед.

Я люблю твой мир, о Боже,

Как бы ни было похоже

Всё в нем на кромешный ад.

Может быть, и райский сад –

Лишь иллюзия поэта,

В сущности ж пустыня эта

Так пустынна с первых дней.

Поле. Лес горящих пней.

Стадо тощее овец.

Звезды. Кладбище. Конец.

ПЕСЧАНЫЙ ПЕЙЗАЖ

Ветер воет. Шелюг гнется.

Золотой песок несется,

Засекая наши лозы,

Словно градовые грозы.

Морем стали кучегуры.

Тигровые всюду шкуры.

На мохнатом я киргизе

Через золотые ризы,

Завернувшись в плащ, плетусь,

Адским божествам молюсь.

Вдруг в развеянной лощине,

Как на Гольбейна картине,

Сгнившие совсем гроба:

Кости, ребра, черепа,

Как гигантские орехи,

Круглые глазапрорехи,

Сатанинский вечный смех,

Что ни челюсть – смертный грех.

Подле медные кресты

Да Фелицы пятаки.

Всё Микулыселянины,

Бурлаки или Каины,

Всё оратаи да воры,

Населявшие просторы

Эти двести лет назад,

До того, как ветер в ад

Превратил простор песчаный,

В край забытый, окаянный.

Всё, как крот, он перерыл…

Я плетусь среди могил.

Из гробов подъяли гады

Головы, как будто рады

Видеть мой усталый бег.

Но не вещий я Олег,

Жалить нет меня охоты.

Конь храпит, но без заботы

Золотой месит песок,

И на нем застыл седок.

Он меж этих черепов

Собственный свой ищет череп,

Словно он во тьме веков

Был растерзан лютым зверем

И зарыт здесь в ковыле,

В дикой девственной земле.

Прошлый день и настоящий,

Ничего не говорящий,

Это для него одно –

Только преисподней дно.

МОРСКОЙ ПЕЙЗАЖ

Бушевал угрюмый Понт.

В дымке вечной горизонт.

Колыхалась степь без меры,

Породившая Химеры.

В море паруса и чайки,

Над полями тучек стайки,

Море золотой пшеницы,

Жаворонки и ЖарПтицы.

На макушке мы кургана

Меж пахучего бурьяна

Смотрим на морские рифы,

Как сторожевые скифы.

Мы из неба синей чаши,

Мы из моря малахита,

Где забвение сокрыто,

Пьем безбрежности нектар.

Мир еще исполнен чар

В черноморской был пустыне.

И Отец о Блудном Сыне

Не забыл еще своем:

Он ему прислал подругу,

Чтоб украсить жизни фугу,

Милую, как летний день,

Верную, как ночи тень,

Мудрую, как райский Змий,

Гордую, как ритм стихий,

Нежную, как лепестки

Роз осенних у реки.

И она явилась в степи

Снять у Прометея цепи,

Коршуна согнать с души.

Посмотри, как хороши

Линии ее лица!

Эллинского нет резца,

Что стильнее бы камей

Врезал в розовый агат.

Здесь в кургане лишь лежат

Ей подобные дидрахмы,

Но тревожить царский прах мы

Станем ли, раз наяву

Я с камеею живу,

Раз и я могу порой,

Словно степь в объятьи неба,

Жить в лучах священных Феба.

Всё приемлет скорбный гений

Мой во имя сновидений,

Братьев Ангелов и бесов.

Освятила ты Одессы

Безоглядные поля,

Белый призрак корабля

Провела чрез яви ад

В край лазурных Симплегад!

МЕЛОДИЯ ИЗ ХАОСА

Когда я думаю о звездах,

Незримые из глаз лучи,

Как вороненые мечи,

Чегото ищут в мировых погостах

И связывают жалкий атом

Серебряною паутиной

С Создателя закатом

И с изумрудной тиной

Глубоких недр морских.

И беспокойный стих

Мой за великую считает честь

Тогда знакомство с Богом,

Чье мерное дыханье

Я чувствую в себе убогом.

И всё, всё мирозданье

Тогда во мне,

И в вещем сне

Тогда бушую

Я аллилуйю,

И Млечные Пути

По красному пути

Текут моих холодных вен,

И я не чувствую уж стен,

И я не чувствую корней:

Я – с кистью черной

Средь облачных теней

В пустыне горной

Угрюмый кипарис,

Я – снеговой нарцисс,

Глядящий в синий пруд.

И я совсем, совсем беспечно

Живу и слушаю леса

Шумящих черных хвой,

И в небеса

Гляжу, как черный обелиск,

И солнечный лучами диск

Меня живит.

И голоса,

Как звездный эремит,

Я слышу звонких сфер

И облачных химер.

И, как через кристалл галены,

Проходят чрез меня из пены

Рожденные мелодии,

И голоса я слышу отошедших,

Потусторонние, таинственные речи.

То грохот глетчера,

То волны полюса ледяного,

То волны тропика стеклянного,

И в пене я,

И в брызгах я,

И чайки крыльями

Меня касаются,

И тучи сегидильями

Меня стараются

Развеселить...

Порвалась нить

С реальностью,

И я своей зеркальностью

Весь отражаю Хаос,

Не пряча головы, как страус.

Я зыбкая трава,

Я атом божества.

Я цветик синенький во сне,

Я паутина на окне

Забытого за облаками храма,

Я золотая рама,

В которую природумать

Ты можешь навсегда вписать,

Седьмую лишь сорви печать...

СМЕРТЬ СОЛНЦА

Мне снился ужас: солнце умирало!

Весь день оно кровавое шаталось

И по краям, как уголь, угасало,

И серым пеплом море покрывалось.

И сумрачная тишина настала,

И в норы тварь земная поскрывалась,

А люди завернулись в покрывала,

Как в саваны, когда оно скончалось.

И мы с тобой, обнявшись, на колени

С молитвой опустились и застыли.

И всё вокруг исчезло: свет и тени.

Нет более ни парусов, ни крылий,

И даже звезд алмазных поколений

Никто не видит отраженной пыли!

МОРСКАЯ СИМФОНИЯ

Пахнет солью, пахнет йодом,

Пахнет воровским народом,

Крабом черным и муреной,

Пахнет жемчужною пеной,

Пахнет смоляным канатом,

Пахнет пламенным закатом

И серебряным восходом,

Пахнет засмоленным ботом.

Пахнет полною свободой,

Пахнет храмом и пагодой,

Пахнет крыльями и Богом,

Пахнет Пиндаровым слогом,

Пахнет скалами и тиной,

Пахнет райскою картиной,

Пахнет мною, чайкой белой

Над волною поседелой.

Вот я рею над волнами,

Над лазоревыми снами

С пенистыми кружевами, –

С зыбким Божьим иероглифом,

Ниспадающим по рифам, –

Что бушующий пеан

Нам поют про океан.

И подружка безразлучно

Реет рядом, мерно, звучно,

И очей ее магнит

К Вечности святой манит.

На гнезде в холодной щели

Мы недолго лишь сидели,

Звезд холодное мерцанье

Вызывало в нас желанье

Только новых пируэтов.

Нет отчизны у поэтов,

Каждый сам себе хозяин,

Каждый созидатель таин.

Волны – синяя обитель,

Море – голубой Спаситель!

Нас на землю не заманишь:

Всё на свете только танец,

Всё движенье, всё полет,

Каждый сам себя живет!

ДУХОВНОСТЬ БЫТИЯ

Я шел по узенькой тропинке,

Пробитой старым пастухом.

Вокруг лишь жесткие травинки

И камни с бархатистым мхом.

Лишь коегде цветочек желтый,

Как солнце, улыбался мне,

И ржавые свалились болты

С меня на горной вышине.

Вдали, как на учебной карте,

Лазурные вершины гор,

Со дня творения в азарте

Чарующие Божий взор.

Над ними облаков гирлянды,

Манящий душу Бенарес,

Сикстинские везде гиганты

И много парусных чудес.

И ни одной вокруг лачуги,

Как будто вымер человек,

Исчезли недруги и други,

Погиб наш атомичный век.

Как хорошо глядеть на тучи, –

Духовности они полны,

И снятся мне на мшистой круче

Очаровательные сны.

Мне снится, что душа поэта

С душою облаков одно,

Что от словесного привета

Они склоняются на дно...

Вот, вот они послушно к цепи

Склонились потемневших гор,

Вот заглянули в наши склепы,

И укоризненен их взор.

Вот чрез соседнюю долину

Края поплыли их одежд,

И Блудному на щеки Сыну

Слезинки капнули из вежд,

Из вежд родных как будто глазок,

С глубокой, тихою тоской,

Как из волшебных старых сказок,

Но с нежной матери рукой.

И стало мне тепло и грустно,

И голову я вверх поднял:

Из пепельной фаты искусно

Опорожнили свой фиал

Из алавастра чьито руки,

Как Магдалина, что, Христа

На крестные готовя муки,

Слезами залила уста.

И были облачные слезы

Духовности такой полны,

Что в сердце расцветали розы,

Как от лобзания весны.

И капли с каплями на теле

Моем сливались в ручейки,

И капли с каплями запели

Меж скал от сладостной тоски.

Всё больше их в одно сливалось,

Всё громче пели свой пеан, –

И всё от слезок возрождалось,

Весь жизненный внизу обман.

Нет ничего помимо духа,

Нет ничего помимо слез,

Для чуткого поэта слуха

Всё лабиринт словесных грез.

АКВИЛОН

В пустыне меж поверженных колонн

Уныло воет мощный аквилон.

Закутавшись в поблекшую шинель,

В руке застывшей я держу свирель,

Но не пою: душа моя пуста,

Как будто сняли и меня с креста.

Но умер я не за друзей своих,

Не от идей умолк в пустыне стих.

О нет, я миру был совсем чужой

И шел забытой по степи тропой.

И жутко мне с самим собой везде,

И вилами пишу я по воде.

Лишь этот нравится мне древний храм,

И с ящерицами я по утрам

Хожу сюда, но больше не молюсь:

Я собственных молитв своих страшусь.

Но за меня суровый аквилон

Поет среди поверженных колонн.

1949

ВЛЕЧЕНИЕ В БЕЗДНУ

Меня влечет морская бездна,

Как будто я гусляр Садко,

И хочется мне бесполезно

Спрыгнуть туда, где так легко

Становится душе и телу,

Как будто я угрюмый краб,

Сидящий на уступах смело,

А не действительности раб.

Там всё чешуйчатоалмазно,

Там всё беззвучно, как в гробу,

Прожорливо и несуразно,

Там жемчуг радужный в зобу.

Чем глубже, тем всё необычней

Глаза и очертанья скул,

И кажется мне всё привычней

Пила зубчатая акул.

И кажется мне, что однажды

Я жабрами и сам дышал,

Не чувствуя духовной жажды,

И инфузорий пожирал,

Иль холодцом зыбился странным,

Прозрачным, как живой хрусталь,

И волны с грохотаньем бранным

Меня несли кудато вдаль.

Я это помню, и что Ангел

Я был в сияющем раю,

Пока еще в высоком ранге

Стоял за божеством в строю.

Потом, как лучик межпланетный,

Я в моря чешую попал.

Да, я совсем, совсем безлетный,

Я вечность целую страдал.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Как много звезд, и как они прекрасны,

Все самокатный, радужный жемчуг,

Но как они трагически напрасны,

Какой внушают роковой испуг!

Нет им числа! Песчинок меньше в Гоби

Или в Сахаре, чем лучистых звезд,

Покойников истлевших меньше в гробе,

Вселенная – пылающий погост!

Глядишь, и сердце жутко расширяется,

И скоро нет тебя уже совсем.

Ты – озеро, где небо отражается,

Ты – Сфинкс в пустыне, недвижим и нем.

В твоем мозгу кружится Андромеда,

В твоей душе все Млечные Пути,

И Духа чистого в тебе победа,

И некуда тебе уже идти!

ГОНДОЛЫ

Я живу совсем без тела,

Словно заревой петух.

Нет уж для меня предела,

Я давно бессмертный дух.

Сверху белые гондолы,

Полные таких же душ,

Снизу бархатные долы

И угрюмый Гиндукуш.

Всюду бездны, всюду звезды,

Всюду мировая пыль,

Необъятные погосты

И зыбящийся ковыль.

Только крыши Гиндостана

Да хребты пустынных гор,

Только волны океана

Да умерших странный взор.

Облака для них – гондолы,

Что как лебеди плывут

Через горы, через долы, –

Души, как пары, живут.

Только скоро в колыбели

Гденибудь я вновь проснусь:

Нужно, чтоб поэты пели,

Колыбели я страшусь!

КРУГИ

В моем мозгу разбушевалась буря,

И я хожу по планкам корабля,

Кружащуюся голову понуря

И, как монах, неистово моля

Всевышнего о чаше вдохновенья.

И концентрически идут круги

Из головы моей, как от паденья

Булыжника по омуту тайги.

Всё шире, шире, до звезды вечерней,

До Млечного в безбрежности Пути,

И уж следов от Яви нет пещерной,

И червяка больного не найти.

Люблю я это головокруженье,

Невольный, сладкий, старческий склероз:

Всё чаще он дает мне вдохновенье

И на чело венец пурпурных роз,

Как будто на пиру я у Нерона

С амврозией в кратере золотом...

И плещет в голове моей Гаронна,

И в мантии я с вышитым крестом,

Как трубадур, как храбрый крестоносец,

И невозможное возможно вдруг,

И Смерть меня, как синий цветик, косит,

И жизненный давно замкнулся круг.

Я копошусь, как жалкий червь двуногий,

Но авангард искрящихся кругов

Давно к деснице создающей Божьей

Приник в отчизне необычных слов!

НОЧЬ В СТЕПИ

Когда средь площади огромной,

Где сонный плещется фонтан,

На месяц я гляжу бездомный,

Мне грезится привал цыган.

Привал цыган в степи понтийской

Близ Аккермана гденибудь,

С старухой у костра пифийской,

Склонившей голову на грудь.

И степь вокруг, некрополь древний,

С серебряным вверху серпом.

Безмолвные вокруг деревни

С церковным меловым столпом.

И мертвый глаз меж звездгорошин

Наводит на душу столбняк,

И, пеньем ведьмы огорошен,

Мерцаю сам я, как светляк,

Мерцаю, как огонь болотный,

Не веруя в грядущий день.

Исчез последний след животный,

Я тень, я черная лишь тень!

ПУСТОЙ ЧЕРЕП

Мой череп пуст, как свод небесный пуст,

И в нем качается терновый куст.

И ветер воет, как в гробу упырь,

И вымер весь старинный монастырь.

Все под землей, вся братия моя,

И скоро в склеп спущусь за ними я.

Чужие, волчьи морды за стеной,

С ковчегом будто бы причалил Ной.

Меж маковок обугленных церквей

Поет еще, как прежде, соловей,

И по небу плывут еще суда

На парусах атласных, как всегда.

Но я за ними больше не несусь,

Я на крест распят снова, как Иисус,

Меня забыли с кедра смерти снять,

Знак вопросительный забыт опять.

И в голове, как в бочке без вина,

Музыка сфер мятущихся слышна.

И жду я, жду, как ждет наверно Бог,

Чтоб мировой обрушился острог,

Чтоб звезды выгорели, как костер,

Чтоб кончился безбрежности позор,

Чтоб время стало и Творца рука

Устала прясть небесные шелка,

Чтоб Вечность канула навек в Ничто,

Чтоб не глядел в безбережность Никто.

МУЗЕЙ

Солнце, как тимпан могучий,

Пробуждает всё вокруг,

Солнце пронизает тучи,

Весь прошел в душе испуг.

Тени, как сирень, лиловы,

Тени белых облаков,

Листья клейки, листья новы,

Всюду радуга цветов.

Всё пластично, ювелирно,

Флорентийский филигран,

Примитивно и всемирно

И достойно на экран.

Всё молитвенно, музейно,

Одуванчика шары

И фонтан, что тиховейно

Мечет жемчуг для игры.

Старые в брокате липы

Излучают аромат,

Туч подвижные полипы,

Всё вокруг лишь маскарад.

Смотришь, изучаешь стили,

Как ботаник, как артист,

Всюду Музы обронили

Изумруд и аметист.

Бог совсем вблизи витает,

Радужный он мотылек,

Туча, что в лазури тает,

Желтенький в траве цветок.

ИДОЛ

Небо – бирюза кавказская,

Степь – шириночка ширазская,

Тополи – как рать угрюмая,

Камни дедов стерегущая.

Я, как бабушка курганная,

Вороньем вся замаранная,

Мумией стою фаюмскою,

На ладьи варягов глядючи,

Что по бирюзе сверкающей

Волоком на греки тянутся.

И жужжат вокруг жужжащие,

И пищат вокруг пищащие,

Шмели, осы да комарики,

Волки воют в ночь голодные:

Ждут, чтоб скифы богомольные

Подо мной коня зарезали

Да сожгли до самых потрохов,

Чтоб потом стервом насытиться.

Эх, житье степному идолу,

Идолу тмутараканскому,

Эх, приятен тук мне жертвенный

Да покой вот этот мертвенный!

ОСЕННИЙ ПРЕЛЮД

Настала осень. Туч эскадры

Для правильной пришли блокады.

Соборы в небе Брунеллески

И Джотто вдумчивые фрески.

Египтянок кружат гирлянды

Для предотъездной сарабанды.

Холодные по стеклам пальцы

Стучат, как адские страдальцы,

Просясь в задымленную келью

К ненужному мне новоселью.

Как хорошо б уйти мне в недра,

Спускаяся по веткам кедра.

Не всё же созерцать мне звезды

И вить на кипарисах гнезда.

Мне незачем лететь в Уганду

Плясать по джунгле сарабанду.

За круглый я сажуся столик,

Где с книжицей сидит соколик,

И Бог Сикстинский входит в двери

И около любимой Пери,

По мановенью будто жезла,

На красное садится кресло,

И я с Ним продолжаю спор,

Начавшийся с библейских пор.

ГИГАНТОМАХИЯ

Я летел над землей в сновиденьи

Меж сверкающих в бездне миров.

Не болели давно уж колени,

Не кусали рои комаров.

И со мною был Ангел Хранитель,

Как испытанный вечности гид,

Мировой красоты пояснитель

И Создателя тяжких обид.

И слетели к потухшей мы сфере,

Что как тусклый блистала ночник

На полночной небес гемисфере,

И из уст моих вырвался крик.

МикельАнжело будто творенье

Отошедшая эта земля:

Ни одной нет горы без виденья,

Скалы все – как бушприт корабля!

Всюду дремлют из камня гиганты,

Всюду просади кариатид,

Всюду Зевсы, Венеры, Атланты,

Маски страшных везде Эвменид.

Будто всё претворили ацтеки

Иль египтян стальные резцы,

Будто фризы ваяли здесь греки

Иль Ассирии рабской творцы.

Всюду в пропасти мрачно свисают

Исполинских чудовищ тела,

И крылатые львы нависают,

И тритоны, как в море скала.

Стилизация форм совершенна,

Что ни лик, то библейский рассказ,

Будто адская всюду геенна

Или рая священный экстаз.

Кто ваял здесь такие шедевры

На моренах меж девственных льдин,

Кто врубился в безбрежности плевры,

Кто материи стал господин?

Это творчество падших гигантов,

Состязавшихся здесь с Иеговой,

Это дело Антеев, Атлантов

С отсеченной давно головой.

Всё на свете гигантомахия,

Падших Ангелов спор с Иеговой:

Как бушует на море стихия,

Так бушует с гигантами бой!

ЖУРФИКС

Без устали кружится солнце

Вокруг безвестного Икса,

И нет такого патагонца,

Что не глядел бы в небеса

И Млечного Пути не видел.

Но многие ль находят Икс

Небесный в осиянном виде,

Как я нашел его в журфикс,

Когда с моих мотала гарус

Бабуся разведенных рук,

И поднимал я красный парус

На мачты сказочных фелук?

Клубок кружился шерсти желтой

Сквозь нити Млечного Пути,

Скрипели на фелуках болты

В надежде странный Икс найти.

Как гуси гоготали тетки

И сплетничали на весь мир,

В ушах гудели их трещотки,

Но я летел на звездный пир.

Клубок вращался, гарус тоже

За ним описывал круги...

Не Ты ли в самом центре, Боже,

Средь мира радужной дуги?

ОСЕННИЙ ВЕТЕР

Сегодня ветер полон вдохновенья,

Космическим он веет естеством,

В невидном слышу я его движеньи

Как будто встречу снова с божеством.

Насторожились, полные зыбленья,

Деревья все, в движении живом,

И шепчутся, исполнены моленья,

В зеленом исступленьи хоровом.

Насторожился также я, нежданно

Почувствовавши близость божества,

И музыка мне показалась странной

Зеленых листьев в багреце едва

Осеннем, словно это осианна, –

И сладостно кружилась голова.

ЗОЛОТАЯ КАРЕТА

Мы мчимся в золотой карете

На белых солнечных конях

При томных звезд неясном свете

И плачем в вечности сенях.

Капризные мы только дети,

И карусель уже на днях

Нам надоела, словно сети,

И бьемся в вечности петлях

Мы, как степные перепелки.

Из терниев у нас венец,

И жаждем у Христа на Елке

Мы все собраться наконец.

В крови коней каретных челки,

Но непреклонен наш Отец.

НЕВОЗВРАТИМОЕ

Сквозь каретные гляжу я спицы

На сплетенье диких трав проселка.

Коегде гнездо пугливой птицы,

Уж чешуйчатый, мохнаткапчелка.

На подушках бледной голубицы

Мамочки в капотике из шелка

Профиль жалкий, молодой вдовицы,

И шепчу я чтото ей без толка…

Где? Когда? Я смутно вспоминаю…

Много, много лет с тех пор прошло,

По пути то, верно, было к раю,

Но повсюду царствовало зло...

Это я былое воскрешаю,

Что давно травою поросло.

АКВАРЕЛЬ

В черной раме синий полог.

Белые медведи туч.

Запах пиниевых иголок.

Солнца пламенный сургуч.

В дроке рой жужжащих пчелок.

Ящерицы в щелях круч.

Брызги пены – бури пролог.

Преломленный в волнах луч.

За кустами тамарикса

Я гляжу с душою фавна

На сирен из аметиста

И свищу на флейте славно,

Улыбаясь на Франциска,

Пляшущего в такт забавно.

ПУСТЫНЯ

Моя душа – песчаная пустыня,

Зыбящийся червонный океан,

Где лишь поэзия, моя богиня,

Поет победный творчества пеан.

И небо надо мной бессменно сине,

И пенится амврозии стакан,

И никакой уж нет другой святыни,

Засыпан даже Сфинкса истукан.

Нет пальмовой нигде уже метелки

С шатром кочевника из древней бронзы,

Нет ни одной трудолюбивой пчелки.

Я сам с собой лишь, уцелевший бонза,

Да гибли раскаленные иголки,

Да лик неугасающего солнца.

НОВЫЙ МИФ

Душа моя – муранское стекло,

И все мои остекленели вены,

Но я держу еще в руках весло –

Как лебедь, меж морской плыву я пены.

Над скалами угрюмыми светло,

Хоть и поют про ураган сирены,

Но не боится встречи с ним крыло,

И я пишу последние квартены,

Хоть знаю, что на этот черный риф

Меня швырнет порывом трамонтаны,

И вдребезги, как хрупкие стаканы,

Мой разлетится жизненный лекиф.

И пропоют сирены мне пеаны,

Чертя на скалах несуразный миф.

ВСПЯТЬ

Из чрева матери иду я крошки

Во чрево Матери моей большой:

Когда закроются души окошки,

Сольюсь я снова с Вечностью душой.

Матькрошку потерял я на дорожке,

Когда я был еще всему чужой,

Когда искал я, как улиток рожки,

След Боженькин меж звездной порошой.

Теперь, устав, ползу как раки вспять,

Чтобы вернуться в крошечный мирок,

Где всё как будто бы я мог понять,

Где не свирепствовал холодный рок,

Где верил я еще в ПриродуМать,

Где был ее малюсенький пророк.

СТЕНА

Слева джунгла, справа райский сад.

Посредине белая стена.

На стене гледичий палисад.

Песнь змеиная из них слышна,

Скрежетанье, вопли, – сущий ад.

Ты идешь по ней совсем одна

И срубаешь тернии подряд.

Змеи сыпятся, как из рядна.

Долго так идешь ты, день и ночь.

Нет меня, но чувствую я жуть.

И хотел бы чемнибудь помочь…

Но стене пришел конец. Как ртуть,

Звезды блещут... Дольше жить невмочь…

Ангелы тебя в Эдем несут.

СЕСТРА

Сегодня ночью вдруг вошла сестра,

В небытия исчезнувшая сад.

Стройней лебяжьего она пера,

Небесноголубой на ней наряд.

Шифр на груди. Вечерняя заря

В глазах, что так задумчиво глядят.

– Нам лодку нашу оснастить пора,

На море тысячи поют наяд…

Я так устала попусту лежать,

И скоро кости выбросят мои…

Сними свинцовую с меня печать,

Комочки глины мокрые сними!

Я ни отца там не нашла, ни мать...

Скорее парус белый подними! –

ПОДНОЖНЫЙ МИР

Люблю я неба крышку гробовую,

Алмазною усеянную пылью,

Люблю кладбищенскую в мраке тую,

Напоминающую мне Севилью,

Люблю крылатых Ангелов статуи,

Стоящие над пролетевшей былью,

Но страшно мне в туманность золотую

Глядеть через метелочку ковылью.

И поневоле смотришь в лабиринт

Подножный, где трудятся муравьи,

Иль на вьюнка зеленый, цепкий винт,

Иль на жучка, сосущего цветы,

И вместе с ним пьешь вечности абсинт

И ювелирные прядешь мечты.

СМЕРТЬ ФАВНА

Я постарел совсем недавно:

С полгода лишь тому назад,

Когда убил седого фавна,

Испрыгавшего райский сад.

Я позабыл, что в жизни главно:

Козлиный обрести наряд,

И рожки вырастить забавно,

И прыгать через палисад.

Когда же я присел, как идол,

Скрестивши руки на груди,

Себя я с головою выдал,

И жизнь исчезла впереди.

Осталась смертная обида

И глаз сурового Судьи.

ПАРЫ

В мозгу моем космический туман,

Сияют звезды, мечутся кометы,

И я злорадствую, как Ариман,

И бесполезные даю советы

Своей душе, увидевшей обман

И жаждущей найти себе просветы.

Но всюду из воды торчит кайман,

В кромешной тьме жонглируют поэты

Давнымдавно увядшими словами,

Не выражающими ничего.

И я лежу, окутанный парами,

И всё вокруг меня мертвыммертво.

И чайки бьются в паруса крылами,

И распято на мачте божество.

ПОЛУНОЩНАЯ

Ночь. Над мертвыми лампада

Теплится, как звездный глаз.

Спящего не видно ада:

За окошком свет погас.

Вижу трепетные руки

Я на желтом одеяле.

Жизни всей умолкли звуки,

Как в операционном зале.

Мы в кладбищенской капелле

Будто бы лежим давно,

Только сердце в тощем теле

Бьется, как комар в окно.

Я молюся полатыни,

Бог внимает мне в тени,

Все мои со мной святыни, –

И уходят в вечность дни.

Временами страх ледяный

Сердце, как клешней, сожмет,

Но я стих слагаю пряный, –

И проходит в сердце гнет.

Я вздохну, и Ангел спящий

Глянет на меня со сна,

Мир начнется настоящий,

Вечность синяя видна.

Этот сумрак полуночный,

Эти вещие глаза

Выше жизни лоскуточной,

В них бессмертия слеза.

Перед мертвыми лампада

Тихо теплится в тиши,

Ничего уж мне не надо,

Кроме бдения души!

1950

КРИК В НОЧИ

В груди моей узлы кровавых змей,

В мозгу моем классический камей,

В ногах моих чистилища шипы,

И я считаю с мукою стопы

Своих в железо кованных стихов,

Но не хватает мне уже верхов.

И чаще всё ползу я по низам

И предаюсь печали и слезам.

О, Ангел Божий, принеси Грааль

И утоли навек мою печаль.

Я думал, что спастись могу и сам,

И часто я не верил небесам:

Пугали звездные меня нули,

И спозаранку сжег я корабли.

Я инфузория, – и океан

Не слышит мой мучительный пеан!

ВИДЕНИЕ

Блестит асфальт, а на асфальте лужи,

И мелкий дождь в них каплет, как алмаз,

Но с лужами и с дождиком я дружен.

Ведь я не только честный богомаз:

Я мир люблю любовию Франциска

И от деталей прихожу в экстаз.

Другие все без солнечного диска

Попрятались под черными зонтами,

А я, в дожде косом не видя риска,

Стою над лужей с тихими мечтами,

Глядя на блеск, глядя на преломленья,

Глядя на лик свой, как глядел Гаутами.

Как хороши на луже отраженья

Безлиственных кораллов спящих лип:

Как вены голубые привиденья,

Как черный, притаившийся полип,

Как кружево портретов древних в Прадо.

И ни малейший не мешает скрип.

Всё нереально, ничего не надо,

Ни слов уже, ни солнца, ни кистей!

Я – опьяненная теперь менада,

Я – кружево задымленных ветвей

В великолепном в луже отраженьи, –

И так хотелось бы до крайних дней

Запечатлеться в суетном мгновеньи.

НИЛЬСКАЯ ФАНТАЗИЯ

Зыбилась рожь. Порхали мотыльки.

И жаворонки пели в небесах.

Синели меж колосьев васильки.

И было равновесье на весах

Души: ни зла господства, ни добра,

И тайны все сокрылись в камышах.

Но не было и нас уже: с утра

Времен мы сладко спали в пирамиде

За изваяньем истукана Ра.

И души лишь в совсем незримом виде

Витали меж колосьев золотых,

Как мотыльки, что спали в хризалиде.

И слышался веков печальный стих...

Но вдруг вблизи раздались чьито стоны,

И шелест золотых колосьев стих.

И косарей нагих на желтом склоне

Узрели мы с цепями на ногах,

Под свист бичей работавших в полоне:

И выжжено тавро на их плечах.

Как в пирамидное всё было время,

Исчезнувшее уж давно в веках.

Тисками охватило будто темя

От всколыхнувшихся внезапно дум, –

И предпочли небытия мы бремя,

Где никакой не страшен уж самум.

РАЗДВОЕНИЕ

Я выхожу по временам из тела

И на себя гляжу со стороны,

Как в зеркало глядят, когда нет дела.

И страшны мне потертые штаны,

И выцветшая, смятая рубаха,

И разлохмаченные седины,

И облик весь, от скуки и от страха

Напоминающий засохший гриб.

И кажется мне, что давно уж плаха

Приять должна б того, кто так погиб

В бездействии, как этот человек

С глазами вяленых на солнце рыб.

И он мне всех противнее калек

И торжествующих чертей Энзора:

Ведь я классический по духу грек,

И чужды мне Содомы и Гоморра.

Но я устал от сотни хризалид,

Устал от материального позора!

И всё же это мне сужденный вид,

И я вернусь под шутовскую маску,

В объятия суровых Немезид,

Чтоб досказать таинственную сказку

В железной вязи дантовских терцин.

Я заслужил лазури вечной ласку,

Низверженный я Божий Серафим!

ПАСТУХ

Я был пастух и гнал овечье стадо

В ущельи темном средь нависших скал:

В Иерусалим пробраться было надо.

Но отовсюду хохотал шакал

И волки щелкали на нас зубами,

И я дубиной стадо защищал.

И две овчарки с пламенными ртами

Мне помогали вражий легион

Удерживать за черными тенями.

Но всё ж то тут, то там, как испокон,

Заблудшая овца вдруг исчезала,

Хоть и дробил я черепа сквозь сон.

Так шли мы долго... Звездная уж зала

Совсем поблекла, словно ведьма злая

Все звездочки на вертел нанизала.

Собаки с пеной шли у рта, не лая,

И волки растащили всех овец.

И шел я, шел, себя не понимая,

Пока в тумане утра, наконец,

Не узрел пред собой Иерусалим,

Где в храме будто бы живет Отец.

Но не посмел опальный серафим

Предстать пред Ним с собаками лютыми,

И он заполз в пещеру, как филин, –

И жизнь свою закончил в строгой схиме.

ЗАУТРЕННЯЯ

Над красными чалмами будяка

Два беленьких порхают мотылька,

Что на заре лишь вышли из кокона

И засверкали в небе, как икона.

Как мог червяк из черной хризалиды

Вдруг запорхать в лазури, как сильфиды?

Как мог в мозгу воинственных татар

Найти себе божественный нектар?

Но не такое ж чудо я, поэт,

Творящий миф, где вовсе мифа нет,

Берущий нектар прямо из могил,

Где никаких уж нет небесных сил?

И не три дня, а целый страшный век

Я претворяю мир, как древний грек.

И даже пыльца на моих крылах

От времени не претворилась в прах.

Я тот же всё опальный серафим,

Спешащий в райский Иерусалим.

Открой же Сыну Блудному, Отец,

Ворота солнечные наконец!

БАРКАРОЛА

Изза туч, недвижимых гигантов,

Всходит солнце в пламенных акантах.

Море, как Брунгильда в медных латах,

Дремлет в жемчугах на перекатах.

Я сижу на палубе тартаны,

Волны обнимают, как гитаны.

Чайки с белоснежными крылами

Реют меж седыми парусами.

И я слышу грустный голос Бога,

Как морская он звучит эклога:

– Сын мой бедный, ты уж не печалься:

Видишь, как прекрасно всё на пяльцах!

Всё прекрасней потолка Сикстины,

Всё прекрасней, чем в «Раю» терцины.

Ты гляди в лицо мне, созерцая,

И не нужно будет Данта рая.

Ты живи, созвучья создавая

И, как цветик синий, увядая.

Я с тобой увяну хоть на миг:

Я устал от творчества вериг! –

НИЗВЕРЖЕННЫЕ АНГЕЛЫ

Киммерийский мрак. Вокруг могилы.

Лава льется, сыпятся лапиллы.

Всюду щели в мертвенной земле.

Тварь на перепончатом крыле.

Семиглавые в норах драконы.

Огнь в ноздрях. Чудовищные стоны.

Ослепительные серафимы

С молниями в белых дланях зримы.

Крылья их, как солнечный закат,

Семицветные во мгле горят.

Гонят в ад они исподний братьев,

Обескрыленных уж от проклятья.

Гонят жалких, почерневших в муках,

Прячущихся в облачных фелуках.

Смысл они искали в звездном клире,

Смысл искали в голубом аире.

И решил Отец их за мятеж

Выбросить за творчества рубеж.

Сам я был средь изгнанных сынов,

Ослепленный от мятежных слов.

Этот вот с искривленным лицом,

Это я перед СудьейОтцом.

В землю врылся я тогда навек:

Из кокона вышел человек,

Жалкий человек – не мотылек –

Что, как звезды в небе, одинок,

Что стремится крылья приобресть:

Только в крыльях смысл какойто есть!

КОЛИБРИ

Без конца и без начала

Тайна вечная на всем.

Без отчала, без причала

Мы в безбрежности плывем.

Тайна колыбель качала

Нашу над исподним дном,

Тайна с жизнию венчала,

Божий охраняя дом.

Мы, как дети, из соломки

Выдуваем пузыри,

Гомон поднимая громкий,

Как крыланы в час зари,

Словно мы стрижей потомки

Или райских колибри.

ЦВЕТОК ВЕЧНОСТИ

Раскаленные кружатся сферы,

Как в самум пылающий песок.

Головокружительны размеры.

Звездный то Создателя венок.

Ни начала, ни конца Химеры!

Лихорадочно стучит висок.

Атома не остается веры.

Броситься хотелось бы в поток...

Над обрывом в неприметной щели

Скромный аленький растет цветок,

Род гвоздики дикой иль синели...

Что ему круженья страшный рок?

Что ему пылание без цели?

Он – в пустыне вечности глазок!

БЕСКОНЕЧНОСТЬ

С звезды к звезде, как паутина,

Алмазные текут лучи.

Повсюду творческая глина

И Духа яркие мечи.

Покоя нет в ячейках гроба

От тягостных метаморфоз,

Всё претворяет в недрах зоба

Всемирного Отец Хаос.

И все казненные из гроба

Встают для совершенней форм.

Не может уничтожить злоба,

И миллион лучистых корм

С звезды к звезде нас переносит,

Всё ближе, ближе к божеству.

Смерть никогда нас не закосит,

Как придорожную траву.

Всё бесконечно преходяще,

Нет ни начала, ни конца,

Всё шум зеленых листьев в чаще,

Всё глина на станке Творца.

Мы были до созданья мира

Уж в хороводе естества,

Не дозвучит поэтов лира

На синем лоне божества.

УТРО СТРАШНОГО СУДА

1

Листы последних поколений,

Желтея, в сумраке боролись.

Поэзии усталый Гений,

Кровавых лилий древний Полис

Перед последнею Авророй

С недоуменьем оставляя,

Спешил с застынувшею Флорой

К садам смарагдового рая.

Вился туман в долине Арно,

Молочная вилась река,

И кипарисов меч попарно

Чернел на страже свысока.

Но медь еще не шевелила

Зарей окрашенные губы,

Хотя последняя могила

Прияла прах в последнем срубе.

Все перемышлены решенья,

Все пересказаны сказанья,

И все из мрамора виденья

И слова чистого дыханья

Рукой поэта беззаботной

До полутени полузримой,

До врат безбрежности холодной

Небесного Иерусалима,

Воплощены и перепеты.

И смысла никакого нет

Оставить плотию одетым

Души голубоокий цвет.

Усталость смертная царила

На всех явленьях естества;

И не влекла уже ветрила

Морей туманных синева,

И не влекла коней крылатых

Ковыльная без меры степь,

И жаждой истины невзятой

Судьбы нас отягчала цепь.

И за равенство люди грызли

Друг друга вяло почемуто,

И в конус устремлены мысли, –

Текла последняя минута.

2

А я? Я был всем этим вместе:

Я пиний шевелил верхушки,

Я на фронтоне был в Сегесте

В эфирном горлышке пичужки,

Я в Арно каплей был янтарной,

Я полз по мокрому грибу, –

Под фреской Джотто светозарной

Я в каменном лежал гробу.

Незримые чернели арки

С люнетами Таддео Гадди,

Христа снимали патриархи,

Несли – и Мать шаталась сзади.

Адама череп, черный аспид

Над чашею познанья замер,

Слезливая незримо надпись

Врезалась в серавеццкий мрамор.

Под ней кирпичная ячейка,

Сырая известь, запах тлена:

В веках забытая келейка,

Куда костлявое колено

Загнало Смерти оболочку...

А! Каждый атом жив во мраке,

Ни одному тут лоскуточку

Не скрыться в перегнившей раке.

Следы истлевшего скелета

Из затхлых и забитых пор

Через тебя, забвенья Лета,

Кудато устремляют взор.

И в бархат впившиеся шляпки

Гвоздей устали зеленеть,

И гроба тигровые лапки

Когтей повыпускали сеть.

Как душно! Смертная истома –

Недолгая лишь передышка,

Душа под криптою не дома:

Дубовая сорвется крышка.

Когда же в подземельной урне

Зажжет бессмертия свечу

Судья Мистерии лазурной

Суда последнего? Но чу!

3

Меж кирпичей, как паутинка,

Серебряный ворвался звук,

Чуть слышный, скромный как былинка,

Но тысячей незримых рук

Пронзивший бренные останки,

В объятиях небытия

Агоний величавые осанки

Утративших и радость дня.

Всё гуще звуковая пряжа,

Всё величавее она

С готической аркады кряжа

В могильного вливалась дна

Неразрешимое сомненье,

Всё жутче делались гроба,

Всё громче светопреставленья

Трагичная звала труба.

Непостижимое свершалось,

Дыханье, шорох, шелест чейто,

Пылинка гдето колыхалась,

Души невидимая флейта,

Аккорды чьейто пыльной лиры,

И чьято смутная псалтырь

Настраивалась, а потиры

Роняли жизненный эфир.

И пиний двигавший верхушки

Изгибами лазурных рук,

И нежным горлышком пичужки

Выликованный скорбный звук, –

И в Арно капельки янтарной

Бегущую кудато суть, –

Всё голос труб высокопарный

Погнал, как трепетную ртуть,

К вселенной, смертью заключенной

Меж смрадных четырех досок.

И отовсюду возбужденный

На гробы мыслящий песок,

Как дождик ароматный, капал,

Задумчив, радостен и прям, –

И крышка грохнулася на пол,

И дух явился в Божий храм.

4

Какая творческая строгость

У францисканских базилик!

Мгновенно Фебова эклога

Земной преобразила лик.

Из мавзолеев Santa Сгосе

И МикельАнжело и Дант

Миры слагающие очи

Через готический акант

В провалы неба устремили,

Что их предчувствием сполна

У жизни поворотной мили

Было исчерпано до дна.

И синий Ангел Донателло,

Благовещающий Христа,

В старинной Божьей каравелле

Раскрыл широкие врата.

Не человек, не звук, не краска,

За роем творческих предтечей

Лилейною какойто сказкой

Заколыхался я на вече.

Но облик жалкий, человечий

Остановил меня тут вдруг:

Несказанных противоречий

Смертельный был на нем испуг,

И луч какойто смутной веры,

И слов застывшее письмо

В улыбке уст и в пальцах серых,

Скрещенных в смертное ярмо.

И было жалкое величье

В нем отошедших королей,

Суровое души обличье

И Донателло профилей.

И вскрикнул я, припоминая

Свое с изваянным сродство.

Как Моисей, с высот Синая

Сносивший людям божество,

Возликовал я, заключенный

В огонь мучительного я, –

И вспомнил мир перекрыленный

И запах Розы Бытия.

5

И вспомнил Эроса поэму,

Дарованную мне цветком,

Когда, упрямо теорему

Перед могилы черным ртом

Неразрешимую решая,

Я человека погребал,

Персты холодные ломая

У моря голубых зеркал.

Ах, где ты, где? Скорее брызни

Благоуханною росой

В лицо воскреснувшего! В жизни

Зари багряной полосой

Была лишь ты, отроковица

Печальноокая моя!

И рядом с этою гробницей

Плита мне грезилась твоя!

А рядом с алтарей барочных

Глазел кичливый позумент

И полустертых плит цветочный,

Певуче свитый орнамент.

И, весь жегомый лихорадкой,

Глядел я в мраморные маски,

Искал за занавесей складкой,

Искал везде, где были краски.

Увы, возлюбленные Пери

Не отыскалися глаза,

И даже перед райской дверью

С ланит катилася слеза.

Но вдруг раскрашенные окна

Трансепта Ангел растворил,

И дня бессмертного волокна

Коснулись нескольких могил.

А! Вот она! Вот херувимы

Несут на мраморных цветах

Ее постель, невозмутимы,

Вот имя нежное в щитах.

В изножьи белая левретка,

В изглавьи задремавший лев,

На кудрях жемчужная сетка

И диадема королев.

Мелодия скрещенных пальцев

И груди девичий профиль,

И тайна в дремлющих зеркальцах, –

Волнует мраморная пыль!

6

И рядом тот же статуарий

Религиозного резца,

Неизъяснимо чистой чарой

Врезаясь в мускулы лица,

Миры таящие, Каррары,

Извлек святого паладина,

В доспех закованного старый.

Клинок меча его, как льдина,

Горел от боевой перчатки

До чешуей покрытых ног,

И крест сиял на рукоятке.

И был величествен и строг

В истоме облик под забралом,

И изпод Винчиевых век

В бессмертия потоке алом

Был зрим несущий человек.

И тут осознал я невольно,

Как был от красоты далек,

И стало нестерпимо больно,

И заструился ручеек

На сердце каменное Пери

Чрез стилизованный брокат,

И сожалел у райской двери

Я преждевременный закат,

В действительность не претворенный

До утра крайнего никем,

Хотя с стихией раздраженной

Боролся монсальватский шлем.

Но вдруг зашевелились пальцы,

Как ветром тронутые струны,

И звезды темные в зеркальцах

Глубоких сказочные руны

Полураскрыли с изумленьем,

И новоявленный сераф

Следил с предельным умиленьем,

Как уст зардевшихся аграф

Открылся для дыханий новых,

Как тело трепетное сразу,

Последние сложив оковы,

Предалось Эроса экстазу.

7

Меж тем последние гробницы

Раскрыли мраморные губы,

И рая радужные птицы,

В серебряные всюду трубы

Трагичной радости призывы

Рабам воскресшим протрубя,

Земные покидали нивы,

Перистым облаком клубя.

И только души запоздалые,

Влюбленные как мотыльки,

Уста сестер искали алые,

В забытые слетая уголки.

И только рыцарь идеальный

Лежал незыблемой мечтой,

Преображенный и печальный

Перед бессмертия чертой.

И с величайшим достиженьем

Несовершенной колыбели

Мы перед райским сновиденьем

Расстаться долго не хотели.

Влекли нас пыльные кулисы

Оставленной навеки сцены,

Кладбищенские кипарисы,

Жемчуг накатывавшей пены,

Влекли седые колокольни,

Музеев старых коридоры,

Красноречиво безглагольных

Статуй божественные взоры.

И тихотихо отлетали

Мы от мучительной темницы,

Где из живительной печали

Был облик правды многоликой

Тобою изваян, невольник.

Но трубное: пора! пора!

И ока Божий треугольник

Влекли в надзвездные края,

Как розы утром, раскрывая

Из края в край вокруг гроба.

Рабам врата раскрыла рая

Трагичной радости труба!

СЛАВА

Слава Богу в небе

Слава!

Слава солнцу брату

Слава!

Слава звездам сестрам

Слава!

Месяцу младенцу

Слава!

Тучам странницам небесным

Слава!

Морю Черному родному

Слава!

Степи матушке родимой

Слава!

Великанам горным

Слава!

Лесу темному на скалах

Слава!

Травке каждой в поле чистом

Слава!

Каждой бабочке и птичке

Слава!

Каждой белочке на ветке

Слава!

Каждой мышке серой в норке

Слава!

Каждой жабке на кувшинке

Слава!

Слава павшим за свободу

Слава!

Бога ищущим в темнице

Слава!

Умирающим за веру

Слава!

Мученикам слова чистым

Слава!

Слава всем поэтам в мире

Слава!

Слава всем творящим Бога

Слава!

Слава любящим друг друга

Слава!

Молодым на поученье

Слава!

Старым людям в утешенье

Слава!

Добрым душам в услышанье

Слава!

СВЯЩЕННЫЕ ОГНИ(Неаполь, 1955)

Из «Натюрмортов» (1946 г.)

ВРЕМЕНА ГОДА

Парк весной

Весна. На тополях сережки

Меж клейких прячутся листков.

На теплые шнырять дорожки

Явились ящерички вновь.

На клумбах в шелковистой травке

Ромашки раскрывают зонт.

Цикорий, золотые главки

Подняв, забыл про Ахеронт.

Лишь кипарисы так же хмуры

Да пиний черные зонты,

Но и меж них фиоритуры

Пичужек радостных слышны.

Всё небо – голубая лента,

Безбрежный путь для облаков,

Где только храмов Агригента

Недостает среди холмов.

Но на ковре из изумруда

Стоит лазоревый киоск,

Восьми колонн тосканских чудо,

Аркада, фриз, как чистый воск.

И в том киоске мы эфебы,

Влюбленные друг в друга так,

Что никакие уж Эребы

И даже палача тесак

Страшить не могут. Души наши –

Как желтоклювые скворцы.

Шампанское налито в чаши,

Мы – яви собственной творцы.

Вся сущность в создающем Слове,

Оно же синее, как фриз,

В своей мистической основе

Оно сверкает изпод риз.

Парк летом

Лето. Тополей колонны

Малахитные шуршат,

Словно их на Божьем лоне

Тучи белые смешат.

Липы пряны, олеандры

Промеж клумбами цветут,

Словно никогда Кассандры

Не пророчествуют тут.

На магнолиях, как губы

Сладострастные, цветы,

И в серебряные трубы

С нежной дуют высоты

Облачные серафимы.

Травка на лужке по грудь,

Твари в ней совсем не зримы...

Спрячься, бессловесным будь!

Шапку глубже невидимку

Опусти себе на лоб,

В синюю сокройся дымку

И блаженствуй, как набоб.

Плещут между клумб фонтаны,

Распыляясь с высоты,

Плещут рыбки, как гитаны,

Всё алей вокруг цветы.

Стих мой как ручей струится,

Серебристый меж цветов,

Стих мой – голубая птица

Меж жемчужных облаков.

Кончилось броженье мысли,

Бог отыскан, Бог убит:

Чашки спят на коромысле,

Божий Сын сокрылся в скит.

В том скиту его Невеста,

Вдохновительница слов,

Там пустынная Сегеста,

Крест спасительный готов.

В сладостном цветеньи парка

Жизнь приемлема теперь,

Гость желанный даже Парка:

Хаос раскрывает дверь.

Парк осенью

Осень! Осень золотая

Раскрывает дивный скрын

Для приятья горностая

Под рыданье окарин,

Что от грубого Борея,

Как морская снасть, свистят.

В черных тучах батареи

В недругов небес палят.

Сколько золота повсюду!

Что ни тополь, то свеча.

Ветер наметает груду

Золота, рубя с плеча.

Липы, как архиереи,

В ризах золотых стоят,

Золотые орхидеи

Всюду на ветвях горят.

Золотой ковер из Смирны –

Клумба каждая в саду.

Каплет жемчуг, как с градирни,

Скоро будет всё в снегу.

Всё попрячется в подполье,

Всё задремлет до весны.

Нам, уставшим от раздолья,

Тюрьмы зимние нужны.

Никакое совершенство

Возродить не сможет нас,

Но небытия блаженства

Приближается уж час.

Мшистые стоим, как боги,

Мы на мрачном берегу.

Все сокроются дороги

В первом девственном снегу.

Парк зимой

Зима. Как ледяные свечи,

Стоят аллеи тополей.

Под горностаем гнутся плечи

Деревьев, снежных королей.

Ни роз, ни лилий: хризантемы

Замерзшие вокруг стоят,

И серых облаков триремы

Холмы соседние пушат.

Зеленые в ряду скамейки –

Как мраморный от снега трон.

Нет ни одной в саду семейки,

Кладбищенский повсюду сон.

Лишь коегде из снежной клумбы

Торчит засохший колосок,

На все качающийся румбы,

Да воробьиный коготок

Койгде пуховую подушку

Иероглифом испещрил:

Искал, наверное, подружку,

Иль голод братика морил.

Нет и моей подружки тоже,

Нет самого уже меня,

Нет ничего, – на то похоже, –

Что из словесного огня.

Зато в лазоревой аркаде

На базе каменной лекиф

Стоит аттический в отраде

Небытия: умерший скиф

В нем спит с преставившейся Музой,

И хорошо им там в снегу,

За терракотовой Медузой,

На синем рая берегу!

ПОКИНУТЫЙ СКИТ

В дымке Фьезоле синеет,

Флорентийский Монсальват.

Облака благоговеют,

Восклицая: Свят, свят, свят!

На зубчатой колокольне

Стрелка часовая спит,

Рощи пиний безглагольны,

Как усопший эремит.

Из босой один я братьи

Францисканской уцелел:

В истребления проклятьи

Я – единственный пробел.

Как смиренный брат Беато,

Живописец золотой,

Я пишу, что непочато,

Что анахронизм святой.

В храме всюду паутина,

Гнезда серых воробьев,

Пыли бархатной гардина,

Вереницы муравьев.

Солнце сонное в витражи

По пергаменту скользит,

Святости былой миражи

Здесь никто уже не зрит.

Я пишу, но не кобальтом,

А стихами фресок ряд,

И пою высоким альтом

Про тритонов и наяд,

Про героев чистых духа.

И, как желтые листы,

По лесу кружатся сухо

Закрепленные мечты.

За оградой мшистой скита

Жизнь давно уже совсем

Схимником седым забыта:

Он и слеп, и глух, и нем.

ДВА ПОЛЮСА

Аллея Мильтона, как лента

Асфальтовая, под окном

Уходит вдаль до Агригента,

Что за морем спит вечным сном.

Другой ее конец под гору

Взвивается из бирюзы,

Где очарованному взору

Из чистой выстроен слезы

Грааля храм необычайный.

Пустынен нынче Монсальват,

Манящий облачною тайной

В малиновый подчас закат.

Два полюса суровой жизни:

Христос распятый, Дионис,

А посреди людские слизни,

Толпа голодных, злобных крыс.

Аллеей молодых платанов

Обсажен необычный путь,

Под ними речка из тумана

Струится. Тишина и жуть!

Я у окна стою часами,

Глядя на близкий Монсальват,

Хоть уношусь подчас мечтами,

Как золотистых туч брокат,

В дорийские над морем храмы,

Как маятник туда, сюда

Качаясь, скучной жизни драму

Вновь забывая иногда.

Я крестоносец запоздалый,

Я воскрешенный древний грек,

Я слова мученик усталый,

Я одинокий человек.

ЛЕТНИЙ ПОЛДЕНЬ

В полумраке свежем келья.

Мертвый на стене Христос.

Нега праздного безделья.

Жизненный исчез вопрос.

На комоде книжки сказок,

Гримм, и Андерсен, и Тик,

В рамках много грустных глазок,

Розы милой светлый лик.

Старенькие акварели.

Portovenere. Паранцы.

Сам я у морской купели.

Агавы и чаек танцы.

В полумраке всё чуть видно.

Мир сокрыт за жалюзи.

Ядовитая ехидна

Осталася позади.

Рядом в маленькой гостиной

За игрушечным столом,

Сказкой занята старинной,

Розочка строчит пером.

Афанасьев наш не Тацит,

Кесарей в нем страшных нет,

От него никто не плачет,

Русский в нем мужикпоэт.

Солнца золотые пальцы

Пишут пропись на стене.

Все заполнены уж пяльцы,

Я читаю как во сне.

– Солнышко, мой брат, ты право,

Важен лишь иероглиф,

Жить для сказки наше право:

В душах создается миф. –

К переводчице иду я,

Чтоб поставила печать

На уста мне поцелуя,

Чтоб не зная мира знать.

КАК БУДДА

Под развесистым платаном

Бронзовый в киоске Будда,

В созерцаньи неустанном,

Смотрит на святое чудо:

На живот, заплывший жиром,

На пупок свой материнский,

Что однажды с целым миром

Связывал, как исполинский

Мост, невинного младенца

С азиатскими глазами,

Мирового страстотерпца

С непросушными слезами.

Погруженный в созерцанье,

Он пупок соединяет

Снова с Матерью созданья,

Он, не зная, снова знает.

В парке нашем я, как Будда,

На зелененькой скамейке

Созерцаю Божье чудо:

Каждый созерцаю клейкий

Лист на тополе высоком,

Каждую в эфире мошку,

Каждую с червонным оком

Выползшую на дорожку

Ящеричку или тучку.

Но пупок мне уж не нужен:

Женину целую ручку

Я, когда мой дух недужен,

В темные гляжу ей очи,

Как в небесные колодцы:

В них природы средоточье,

В них идеи путеводцы.

И покой нисходит в душу,

И, как Будда, всё я знаю,

И гармонии не нарушу,

И слова в стихи слагаю...

ОРФЕЙ СРЕДИ ЭРИННИЙ

Купол синий, синий, синий,

Полог темный темных пиний,

Хоровод меж них Эринний,

Змеевласых, сухогрудых,

Углеглазых, змеемудрых,

Шмыгает меж желтым дроком

В поле знойном, одиноком.

Пляшет хоровод Эринний

Под зонтами черных пиний.

Сверху купол синий, синий,

Звездочек аэродром,

Божий недостижный дом.

В хороводе я Эринний

Под зонтами черных пиний

На рыдающей свирели

Плачу томно, чтоб без цели

Бабушки вокруг плясали,

Чтоб души не растерзали,

Разбредясь средь темных келий,

Где в словесном мы весельи

Жизнь проводим, тусклый взор

Погребая между шор.

Змеевласые, как смерч,

Захватя в объятья Смерть,

Необузданно кружатся,

Словно любо им купаться

В золотой небес парче,

В солнца пламенном мече.

Любо мне в кругу Эринний

Извиваться по спирали

Меж угрюмых черных пиний,

Любо синие скрижали

Словом русским заполнять,

Вспоминая ВечностьМать.

Истина в тебе, Орфей,

Усыпившем страшных фей!

ЧЕРНОЕ ПО СИНЕМУ

Пишут кисти кипарисов

В синем черные скрижали.

Никого уж нет в кулисах,

Никакой уж нет печали.

Из гробов, в земле прогнивших,

Корни извлекают мудрость,

Из давно уж переживших

Собственную златокудрость.

Много ль извлечешь сентенций,

Много ль истин для скрижалей?

В каждом уж сокрыт младенце

Корень вековой печали.

Черные иероглифы

Я в лазури не читаю,

Строгие природы мифы

Сам себе не выясняю.

Мудрость черных кипарисов

Нашей мудрости подобна

И развенчанных нарциссов

Чаровать уж не способна.

Но глядеть на эти кисти,

Пишущие иероглифы,

Без желанья и корысти,

Я не устаю, как грифы

В золоте летать заката

Через снежные вершины.

Ризы Божьи из броката

Архаичны и старинны.

Снежная вокруг пустыня

Очаровывает душу,

И душа, как инокиня,

Часто покидает сушу

Для гармонии вселенной,

Для мелодии извечной,

Для молитвы драгоценной,

Для мечты сверхчеловечной.

КАК ПРИ АДАМЕ

Плывут над пустырем сожженным,

Как при Адаме, облака,

И взглядом сонноупоенным

На них гляжу я уж века,

Гляжу глазами патриарха,

В степи пасущего овец,

Глазами зоркого наварха,

В сирен попавшего венец.

Да, я, наверное, Адамом

Был в созданном едва раю,

И не одним покрылось шрамом

Всё тело у меня в бою.

Да, несомненно, Божьим духом

Я был тогда одушевлен:

Прислушиваясь чутким ухом,

Я райский слышу карильон.

За всякие в раю вопросы

Неразрешенные изгнан

Я был на голые утесы,

На бушевавший океан.

С тех пор я полюбил пустыню,

Небес спаленную лучом,

Алтарь и Вечностьинокиню,

И позабытый Божий дом.

Пахучие люблю я травы,

И пиний черные зонты,

И гор синеющие главы,

И мшистые на них кресты,

Овечье в отдаленьи стадо

С немым столетним пастухом,

Но более всего мне надо,

Чтобы алмазным петухом

Стояло солнце надо мною,

Чтоб проплывали облаков

Эскадры белые по зною,

Чтоб ручеек струился слов.

КОЛОКОЛЬНЯ ДЖОТТО

Нет ни одной свечи пасхальной

Прелестней колокольни Джотто,

Когда она в ночи печальной

Горит таинственней кивота.

Стоит она легко и стройно,

Мечты готический цветок,

Колонн дорических достойный,

Ушедший в небеса росток.

Она, как канделябр агавы,

В тысячелетье раз цветет,

Как гор величественных главы,

Она растет, растет, растет.

И в сумерки из улиц темных

Она уходит в небеса,

Как всклик архангелов бездомных,

Как наших песен чудеса.

Нет ни одной свечи пасхальной,

Что так горела бы за нас,

Что б так молилась за опальных

В трагедии последний час!

НЕБЕСНЫЕ ФРЕСКИ

Всё лето небо было сине,

Как в селах черноморских хаты.

И в этой голубой пустыне

Царь золотой, одетый в латы,

Целует спящие растенья,

Целует выспавшихся тварей,

Потом палит без сожаленья

И превращает всё в гербарий.

И стало вдруг как на кладбище,

Покрытом золотым сударем,

И ветер озлобленно свищет

Пеан по убиенным тварям.

Всё жутко на земле спаленной,

Но в небе дивный фестиваль,

Что как рукой с души стесненной

Снимает смертную печаль.

Художникмаг, Егова старый,

Явился со снопом кистей

И пишет, пишет всюду чары

На фоне синем для детей

Своих седых, на смерть усталых

От странного слаганья слов,

И оживают вдруг от алых

Они симфоний облаков.

Дворцы воздушные и храмы,

Эскадры белых кораблей,

Загадочные монограммы,

Парады снежных королей,

Гигантские калейдоскопы,

Цветных иероглифов ряд,

Для фараонов гороскопы,

Тела волнующих наяд...

Еще не виданные стили

Не созданных в пространстве рас:

Все искупает ада силы

Такая живопись для нас.

ГОЛУБЕНЬКИЙ ЦВЕТОК

Цветочек вырос на могиле

Такой голубенький и милый,

Что и могила не страшна,

Коль он с таинственного дна,

Коль из глазных он вырос впадин,

Приюта шелестящих гадин,

Коль удобрен он был мозгом,

Зарытым в жирный чернозем.

Гляжу на камень с иероглифом,

Поставленный над мертвым скифом:

– Здесь Анатолий, Божий гном,

Спит непробудным, вечным сном.

Он был убогим менестрелем,

Упившимся небесным хмелем.

Пролейте слезы, облака,

Для синего над ним цветка! –

Над надписью был плосколицый,

Высоколобый профиль птицы

С копной волос, как белый сон,

В овальный вписан медальон.

И солнечный с любовью пламень

Грел серый над могилой камень,

И с удивленьем облик свой

Разглядывал я, как живой.

Так это всё? Цветочек синий

В тени благоуханных пиний,

Орнаментных пять лепестков

С ланцетиком сухих листков!

Он цвета солнечного неба,

Хоть вырос из нутра Эреба,

На нем грехов наверно нет,

Он то, чем должен быть поэт.

БОРЬБА С БОГОМ

Вне времени и вне пространства,

За облаками в синеве

Глядишь на звездное убранство

На темной мировой канве.

И древний демиург Иегова

Вдруг вырастает пред тобой,

И смело начинаешь снова

Диалектический с ним бой.

Всю ночь вопросы и ответы,

Как молний блеск, как острый град,

Как безорбитные кометы, –

И дивен Божий вертоград.

К утру глаза слепые Яви

Увидят, что ты хром и стар

От страшной мировой расправы, –

И исчезаешь меж отар…

БЕСЕДЫ С БОГОМ

Мои стихи – беседы с Богом,

И я веду их каждый день,

Чтоб задушевным монологом

Сомнения развеять тень.

Всё вызывает размышленья:

Убожество келейных стен,

В ничто бегущее мгновенье,

Творения на солнце тлен,

В состарившемся механизме

Мятежность мучащих идей,

Игра цветов в небесной призме,

Кровавые дела людей.

Подобно ошалелой мошке

На пыльном келии стекле,

Я пригвожден стою в окошке

Иероглифами во мгле.

Седые прорывает тучи

Хаоса звездное чело,

Но слышит ли Отец могучий

Пеан про мировое зло?

В души ритмичном часослове

Священный нектар бытия.

Смысл жизни в окрыленном слове,

Блажен, кто закрепил себя.

Пишу, пишу, журча прохладно

Меж камней мшистых, как ручей,

И на душе моей отрадно,

И я совсем, совсем ничей.

О СЕБЕ

Пустынником живу я добровольно,

И обвинить никто самодовольно

Меня в служеньи не дерзнет земном,

Меня, живущего словесным сном.

Я рано понял суету творенья

И даже христианского служенья

Тем ближним, что служили лишь себе,

Послушные безжалостной судьбе.

И цепь за цепью падала с меня,

И я, не ненавидя, не любя,

В пустыне жил нетопленых мансард,

Как в джунгле одинокий леопард.

Не обижая даже комара,

За облаками я следил с утра

И никому не нужные стихи

Писал, стремясь на звездные верхи.

Высокое я брать старался «do»,

И Бог меня не покидал за то.

Но даже Божьим я не стал рабом

И в землю не стучал покорным лбом.

Сомненье было мой пробирный камень

И вдохновения полночный пламень:

Как неустанный пароходный винт,

Сверлил я безотрадный лабиринт.

Нет, я не раб, ни Божий, ни людей,

Ни обольстительных сиренидей,

Я только свой, я только из себя

Черпаю смысл, несущее любя.

НЕСБЫТОЧНОЕ ЖЕЛАНИЕ

Чего бы я желал сегодня,

Вот в этот быстролетный миг,

Когда б рука меня Господня

Освободила от вериг?

Я пожелал бы быть в России,

Но в самой что ни есть глуши,

Где голоса родной стихии

В самом убожестве слышны.

Хатенок ряд на курьих ножках,

Кизячный дым совсем вдали,

Полынь с крапивой на дорожках

И с русским духом от земли.

И по небу чтоб плыли тучи,

Как золотые купола,

И покрывали храм могучий,

Где мы звоним в колокола.

И чтоб колосьев золотистых

Вокруг зыбился океан

И слов безбрежности пречистых

Рождался б из меня пеан.

И чтобы под руку Невеста

Неувядающая шла

И не было б на свете места

Для торжествующего зла.

И чтобы жаворонки пели,

Летая в полудневном свете,

И перепелки, из постели

Взвиваясь, пели: Пейте, дети!

И чтоб, беседуя о Боге

И таинствах метаморфоз,

Мы находили на дороге

Среди шипов гирлянды роз.

А между тем мы на чужбине

В лазоревой живем тюрьме,

И Бог забыл о Блудном Сыне,

Поющем в киммерийской тьме!

АПОФЕОЗ

За Monte Pilli Валомброза

Блестящий снежный горностай.

У водопада Арно Роза

Глядит на возвращенный рай.

За страшные отвыкли годы

Ценить мы Божью красоту.

Немые прелести природы

Судьбой прибитыми к кресту

Казалися со всеми вместе,

И никаких творенья чар

Не видели в святом мы месте,

Пока не догорел пожар.

Как хороши холмы Тосканы

Под сизым кружевом олив

И кипарисывеликаны!

Как San Miniato горделив

Фасад ажурный меж крестами,

Как Арно серебристый меч

Миролюбив, совсем Гаутами,

Как будто некуда уж течь.

Пойдем в капеллу португальца:

Я посажу тебя на трон,

Как некогда, когда страдальца,

Бесстрашная, за гордый сон

Ты полюбила неизменно.

Я преклонюся пред тобой,

Как некогда, чтоб сокровенно

Допеть псалом свой голубой.

Жизнь приближается к закату,

Но он ведь самый яркий миг,

По золотому он брокату

Раскроет лучшую из книг,

И мы прочтем апофеоза

Трагический, последний лист:

Мистическая будет Роза

На нем и я, Евангелист.

УТРО НА БОЛОТЕ

Я – натюрморт одушевленный

По воле скорбного Отца,

Давно уж высохший и сонный,

Сменивший тридцать три лица.

Давно уж между камышами

Шуршащими и бедным мной

Различья нет в лазурном храме:

Мы дети Матери одной.

С двустволкой, с сонною собакой

Шагаю я меж камышей,

Молитвенно, как перед ракой

Святых без головы и шеи.

На глади черной иероглифы

Бессчетных ножек куликов:

Болотные наверно мифы,

Следы лягушечьих стишков.

Койгде сторожевая цапля,

Как тотем в черном киселе:

Кровавая на клюве капля

Вещает о всеобщем зле.

Я не стреляю, пес не ищет,

Ружье – приятный атавизм:

Я для духовной вышел пищи,

Для радужных восхода призм.

Я – натюрморт меж натюрмортов,

Одушевленный божеством,

Гармония в моих аортах,

Слиянье с вечным естеством.

Я с камышом и с цаплей братья,

Лягушка каждая – сестра

Моя, как было до проклятья

В раю, где жизнь была игра.

ПОТУХАЮЩИЕ ЛАМПАДЫ

Жизнь догорает тихо, как лампада

Пред образом Мадонны чудотворной.

Я из кромешного уж вышел ада,

Покинув век мой суетный и вздорный.

Дела людей давно мне безразличны,

Как этот под окошком муравейник

С его возней ненужной, истеричной:

Полвека уж я на земле келейник.

Я мог, конечно, на святом амвоне,

Собрав толпу, читать ей поученья,

Я мог вести при колокольном звоне

Ее на миг к мечте, вверх по теченью.

Мне дан был от природы мощный голос

И слово, чистое как изумруд,

Но от сомненья побелел мой волос,

И бесполезен мне казался труд.

И гласом вопиющего в пустыне

Я стал на пятьдесят бесплодных лет,

И ящерички на Господнем Сыне

Плясали солнечный свой минуэт.

Лишь Ангел мой в пустыне путеводный

На каждый отзывался звучный стих,

И окружал нас океан свободный

И хороводы тучек золотых.

Теперь мы оба, как две звонокрылки

Усталые, касаемся волны,

И синие нас поглотят могилки,

Где мы заснуть для Вечности должны.

Как я люблю тебя, мой Ангел нежный,

На склоне этих безызживных дней!

Как наш Отец в лазури белоснежный

Следит за жизнию своих детей!

Из нас создастся скоро миф лазурный

Там в небе, над пустыней красных крыш:

Мы возвращаемся в наш град стотурный,

В наш солнечный, в небесный наш Париж!

Из «Песен из Хаоса» (1947 г.)

ПОСЛЕДНИЙ НАТЮРМОРТ

Последний жуткий натюрморт

Я буду несомненно сам,

Когда зайдет в надежный порт

Корабль, вернувшись к небесам.

В убогой келье плоский гроб.

Дветри грошовые свечи.

На теле весь мой гардероб.

Нет венчика и нет парчи.

В руках застывших черный крест

Иль четки ржавые мои.

Одна, кому не надоест

Читать последние стихи.

Она закроет мне глаза,

Уставшие глядеть на мир,

И жгучая ее слеза

Покатится в седой аир

Моих волос да на жнивье

Давно не бритой бороды.

Всё отдала она свое,

Страдания на ней следы.

Трагедии последний акт

Едваедва лишь дозвучал.

Симфонии последний такт

Звучит меж голубых зеркал

В окно глядящих облаков.

Из глаз ее течет жемчуг...

Приди в трагический альков,

Я жду тебя, мой милый друг!

БЕЗ ЛАСТОЧЕК

Ласточки, ласточки,

Деточки синие!

Где вы девалися?

Что не вернулися?

Распяли Боженьку,

Пасху мы празднуем.

Солнышко красное

Облака черные

Все победило уж.

Веточки голые

Все в изумрудах уж,

Пчелки мохнатые

Всюду жужжат уже,

Тополи старые

Все уж в сережечках.

Ящерки быстрые

В лучиках греются,

Мышки летучие

Даже крылят уже

В золоте сумерек.

Ласточки, ласточки,

Стрелочки синие,

Где вы девалися,

Что не вернулися?

Горюшко горькое,

Видно, случилося:

В море лазоревом

Буря поднялася,

Ветрище злющее,

Штормы косматые,

Хлябь ураганная.

Стая усталая

Смерчем спиралевым

В море настигнута,

Смята, закручена:

Крылья изломаны,

Шейки сворочены,

Ножки мохнатые

Вырваны с злобою.

Нет флорентиночек,

Нету соседушек

Наших под крышею.

Нет оживляющих

Небо лазурное,

Небо червонное

Позднего вечера,

Нет ликования

Уж аллилуйного!

Горюшко горькое,

Сестры крылатые

Плавают по морю,

Перушки жалкие!

ВЕСНА В МОЗГУ

Еще вчера свистали, словно плети,

В мозгу моем платанов голых ветви,

И я заламывал сухие руки

И корчился беспомощно от муки.

Сегодня, в воскресенья вешнем чуде,

Во мне, смеясь, искрятся изумруды,

Под костяным клубятся снова сводом

Гирлянды тучек резвым хороводом,

Пушистые везде висят сережки

И птичек хрупкие мелькают ножки.

Как хорошо меж изумрудных веток,

Среди поющих и скребущих деток,

Резвящихся в ожившем снова парке.

Есть настроение моста достроить арки,

И возводить в лазури снова своды

Уступчатой фарфоровой пагоды,

И вверх расти из каждой леторасли,

Как будто бы слова еще не гасли,

Как будто бы возможны дифирамбы,

Гекзаметры, пеаны, хореямбы.

Да, я такой же, как всегда, ребенок,

Хоть и седой, и стих мой так же звонок,

Как на заре моей ненужной жизни,

Хоть и согбен я на иллюзий тризне.

Качайтесь, веточки, в мозгу усталом,

Я рад и изумрудам, и опалам,

Я солнечный опять, я бирюзовый,

Всё тот же и всё так же вечно новый.

УПОРСТВО

Пой, соловей,

Среди ветвей

Цветущих роз,

Метаморфоз

Не ожидай.

Не долог май

Твоей любви,

Не долог Бог

В твоей крови.

Как этот стог

Гниющих трав

Среди мурав,

Так жизнь людей.

Всё тлен и смех.

Пой, только пой,

Как голубой

Поет у скал

Морской кимвал.

Без цели пой:

В словах покой.

Хотя б шипы

Вонзались в грудь,

Изпод сапы

Цветущим будь,

Изпод лопат

Гробовщиков

Шли аромат

Во тьму веков,

Шли к облакам

Свой фимиам.

АКВАМАРИНЫ

Сверху синие,

Снизу сизые,

Тучи тянутся

Над обрывами,

Мхом покрытыми.

В щелях сосенки

Все корявые,

В щелях ласточки

Белогрудые

Лепят гнездышки.

Волны синие

С белым кружевом

В бездне плещутся,

Брызжут пеною:

Волны синие,

В глубь манящие,

В глубь бездонную.

На скорлупочке,

На ореховой,

Мы качаемся,

Эхо слушаем

Гротов сумрачных,

Эхо гулкое,

Стародавнее...

Сладко, страшно нам!

Нету нас уже:

Растворились мы

В пене брызжущей,

В крыльях чаечек,

В туче радужной,

В небе тающей.

Ничего уж нам

Здесь не надобно,

Кроме воздуха

Вот соленого,

Кроме лучиков

Солнца красного,

Кроме Вечности,

Синей матери,

Кроме Хаоса

Изначального.

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Сизые тучи по серому небу

Тянутся смутно на юг,

Скучно как будто лучистому Фебу

Выглянуть в щелочку вдруг.

Черные кисти вдали кипарисов

Как вереница крестов

В темного кладбища белых кулисах.

Запах увядших цветов.

Тихо всё, тихо, как будто бы буре

Вздумалось снова напасть.

Скучно, скучнее всё в старческой шкуре

Смерти заглядывать в пасть.

Слишком устали от ужасов очи,

Слишком бесцветны слова,

Выдержать нет уж агонию мочи,

Жизнь как ночная сова.

Сердце на ржавой лежит наковальне,

Молот занесен судьбы.

Всё как в подземной уже усыпальне,

Всюду пустые гробы.

Грянул бы гром, опустился бы молот,

Жизнь всё равно ни к чему.

Тайны загадочной ларчик расколот:

Свет озаряет лишь тьму.

ФРЕСКА

Небо – бледная

Лента синяя,

Небо – платьице

Крошки девочки,

В парке скачущей.

А по ленте той

Стрелы мечутся

Темносиние,

Дальнонильские,

С щебетанием,

С жаркой радостью.

Я гляжу на них

Из окошечка,

И с души моей,

Льдинки полюсной,

Капли капают.

Скоро вся она

В травку свежую

Пораскаплется,

В цветик синенький

Переформится.

Сестры ласточки,

Как люблю я вас:

Вы да облачки

Белоснежные

Жизнь бесцельную,

Жизнь тюремную,

Облегчили мне.

Как вы реете,

Вензелите как,

Пируэтите!

Кто подвижнее,

Кто ритмичнее?

Разве слово вот

Наше русское,

Беззаконное

И безвластное,

Богу сродное

В час творения.

Сестры ласточки,

Стрелы синие,

Вы разбойницы,

Пожиральщицы

Мошек, пляшущих

Пляску Эроса,

Но вы странницы,

Вы отшельницы

Неба синего,

И люблю я вас,

И пою я вам

Гимны сумерек

Духа вечного.

Прилетите же

К кресту честному,

Окружите же,

Щебечите же,

Как архангелы

Фресок выцветших,

Фресок Джоттовых

В древней Падуе,

Фресок облачных

В небе Божием.

ОФОРТ

Под каштанами,

Канделябрами

Малахитными,

На скамеечке

Свежекрашенной

Я с подруженькой,

Небом посланной

Мне в изгнание,

С Божьим Ангелом

Самым радужным,

Коротаю дни

Эти вешние.

Пахнет гроздию

Упоительной

Уж акации,

Пахнет розами

Темнокрасными.

Осыпаются

Тихо венчики

В рябь фонтанную,

Осыпаются

Нам на головы

Поседевшие.

Пташки звонкие

Заливаются

Трелью радостной,

И глаза мои

Ищут глаз твоих,

Ангелспутник мой

Через ад земной,

С моря на море,

С горы на гору,

Из тюрьмы в тюрьму

С ношей крестною.

Я люблю тебя

Много лет уже,

Я любить тебя

Буду до смерти.

Недалек уже

Путь завещанный:

Пахнет соснами

Свежесбитыми,

Пахнет гвоздиком,

Кровью смоченным,

Слышен звук уже

Гдето молота.

Будешь там и ты

У подножия

Креста честного,

Будут ласточки

Над крестом кружить

С ликованием.

И по лестнице

Сойду облачной

Я к тебе, мой друг,

И взойдем вдвоем

Мы по лестнице

Снежной Якова

К Отцу Хаосу,

К синей Вечности,

Нашей матери,

Навсегда уже.

ПОЛДЕНЬ НА КЛАДБИЩЕ

Ты слышишь ли изпод земли,

Как пролетают журавли?

Ты слышишь ли, что в темный склеп

Стучится раненый вальдшнеп?

Ты слышишь ли, что рой шмелей

Чрез щель забрался в мавзолей,

Что хороводы мотыльков

Порхают меж пустых гробов?

Нет, ты не слышишь ничего,

В тебе потухло божество:

Ты, как бесцельный человек,

Окончил свой напрасный век.

Я слышу всё, но я устал.

Словесный лишь меня металл

Поддерживает, но пружин

Не чувствует уж арлекин

В своей игрушке заводной:

Он не кружится как шальной.

Возьми же, Муза, ржавый ключ

И заведи его для туч,

Для замка снежного вверху

В лебяжьем на плечах пуху,

Для пляски между облаков.

Иль заведи его в альков,

Чтоб поцелуем отогреть,

Чтоб мог он снова Славу петь,

Хоть не достоин Славы тот,

Кто создал жизни эшафот.

КОНЦЕРТ

В зеленых франтоватых фраках

Платаны спят у ручейка

И при незримых ветра знаках

Покачиваются слегка.

Какая сказочная прелесть

В зыбленьи радостных ветвей,

Как очаровывает шелест

Зеленых в синеве камей!

Зеленый ропот волн и леса –

Стихий свободных голоса,

Весны мистическая месса,

Взносящая на небеса.

Атласные недаром тучи

Почти касаются ветвей,

Чтобы наслушаться созвучий

Под сводами лесных церквей.

Как соловей, я сам в концерте

Мечтательный подчас солист,

Когда не думаю о смерти,

Когда от всякой скверны чист.

ОСТРОВ МЕРТВЫХ

Черный остров пиний темных

Гдето за стеной,

Анфилада зал огромных...

Тишина. Покой.

Эхо слышится под сводом

Строгих мертвых зал.

Рок дворянским этим родам

Жить здесь наказал.

На тяжелых кринолинах

Кончился весь ряд

Дам прекрасных на картинах.

Мертвые глядят

С порицанием из рамок

На пигмеев рой,

Что, шумя, явился в замок

Праздничной порой.

Меж классических пейзажей

И ночных аллей

Куплей занят и продажей

Селянинплебей.

Я один, как волхв восточный,

Еду за звездой!

Я король ведь лоскуточный

С дивною мечтой.

Черный остров пиний темных

Гдето за стеной

Привлекает нас, бездомных

Рыцарей, порой.

Даже в залах этих гулких

Мертвые глаза

Стоят по жаре прогулки,

Стоят, чтоб слеза

Пролилась и для Гекубы

В каменном гробу:

Страшного суда уж трубы

Слышатся вверху.

КРАСНЫЙ МОСТ

Наставив из ладоней шоры

На чутко внемлющие уши,

Я слушаю, как в речке хором

Поют влюбленные квакуши.

Речушка – жалкий наш Mugnone,

Известный на весь мир, однако,

Прославленный в Декамероне

В новелле с хитрым Буфальмако.

На красном мостике стою я,

В зеленую гляжу водицу,

Где тенора поют, ликуя,

Чтоб хоть одну признать сестрицу.

Вот, вот они: глазачервонцы

Изпод зеленых видны фраков,

Последними лучами солнца

Освещены они меж маков,

Пылающих как капли крови,

Пролитой кемто на откосе.

И я, исполненный любови,

Гляжу в них, будто бы в Хаосе

Нет глаз загадочнолучистей,

И кажется, моя в них юность

Видна полней, чем в звезд монисте:

Моей души в них многострунность.

Степь черноморскую я вижу

На дне квакуши глаз холодных,

Всё, что люблю и ненавижу,

Портреты в платьях старомодных.

И это сонное adagio

Мне грустью наполняет сердце,

И слов загадочная пряжа,

Как восхитительное scherzo,

Звучит из сумерек кровавых,

И превращаюсь я в квартины,

И превращаюсь я в октавы,

И рай встает из вязкой тины.

ЛУНА И КИПАРИС

На холме одинокий кипарис

Стоит, как строгий теневой абрис.

Под кипарисом позабытый склеп,

Для яселек Спасителя вертеп.

Когда над деревом взошла луна,

Казалась мне кометою она

С алмазовым рассыпчатым хвостом,

Как та, что в Вифлееме над Христом

Остановилась, приведя волхвов

В сообщество убогих пастухов.

И радостных исполнен я тревог,

Как будто сызнова рождался Бог,

А я Креститель дикий Иоанн,

Готовящий пути чрез океан...

Ах, неужели снова Божий Сын

Среди людских появится пустынь?

Нет, это невозможно, раз слова

Бесплодны все, как сорная трава.

Но, к счастью, то лишь бледная луна,

И никакая Мать уж не должна

Рождать Мессию для слепых людей,

И никаких нет стоящих идей.

И сам я – глас вопьющий средь пустынь,

И невозможен нынче Божий Сын:

Нет ни комет, ни путеводных звезд,

Весь мир – один кровавый лишь погост.

АТОМ БОЖИЙ

Я ветер, хлопающий ставней,

Я пузырек волны морской,

Катящйся кудато плавно,

Но я отравлен весь тоской.

Я капля, что стучит в окошко

Прохладным пальчиком своим,

Извилистая я дорожка,

Ведущая зачемто в Рим.

Действительность, старуха злая,

Зачем тебе алмаз морской,

Что, горы волн опережая,

На скалы катится с тоской?

Я радужный лишь шарик пены,

Отравленный давно, как ты,

Хоть и взлетающий на стены,

Влюбленный в синие мечты.

Из тучи я алмаз, упавший

На пыльное тюрьмы стекло,

Не любопытный, не алкавший

Искоренять земное зло.

Кто хочет отразиться в капле

Миниатюрной, подожди,

Пока на страшном клюве цапли

Не буду я иль на груди

Пречистыя с мечами в сердце,

Как горькая из глаз слеза,

Пока в передзакатном scherzo

Не заблещу, как бирюза.

Я всё, что есть, хоть жалкий атом

Я Божий только на земле,

И я исчезну в непочатом

На изумрудовом крыле.

КРЕСТ У МОРЯ

Всплеск синих волн. Алмазы пены.

Как смоль чернеющие стены.

Над пропастью чугунный крест.

Бушующий простор окрест.

А под крестом в скале могила,

Где спит угаснувшая сила:

В ячейке каменной поэт,

Потухший мирозданья свет.

Проснется ль он еще? Кто знает,

Но кажется, что он внимает

Симфонии мятежных волн,

Небытия блаженства полн.

О чем он пел? О чем мечтал?

У соловья, у черных скал

Спроси о том, спроси у волн,

Спроси у облаков: мир полн

Еще его святым пеаном,

Его душа над океаном

Еще кружится, словно стриж.

Спроси загадочный Париж,

Спроси Флоренцию, Неаполь,

Там много ароматных капель

Его души меж облаков,

Словесных много жемчугов.

Спроси меня: двойник усталый

Его я, выползший на скалы,

Чтобы соленым жемчугом

Упиться, словно это ром.

Вдали загадочные шкуны

Таинственные пишут руны,

И растворяюсь я окрест,

Схватившись за чугунный крест.

НЕСУЩИЕ

Не закрывай окошка летом,

Когда ты беспокойно спишь!

Есть в воздухе волшебном этом

Не только реющая мышь,

Не только звуковые волны,

Связующие темный мир:

Духовной он стихии полон,

Как инфузориями аир.

Потоки душ клубятся всюду,

Как облаком клубится пыль.

Так поклонись смиренно чуду,

Как на поле седой ковыль.

Подумай лишь о своих мертвых

И углубленно захоти,

Ответят всюду натюрморты

На самом торенном пути.

Они в волнах, в колосьях, в тучах,

Они в зыбящемся песке,

Они, как Млечный Путь могучий,

К твоей спускаются щеке.

Их много больше, чем живущих,

И мир принадлежит лишь им:

Он – царство душ уже не сущих,

Хоть мы их изредка лишь зрим.

Лишь умирая, мы в стихию

Вливаемся бессмертных сил

Для вечности евхаристии,

За рубежом своих могил.

Не закрывайте же окошка,

Чтоб мог явиться визитер

По голубой небес дорожке,

Хоть это, может быть, и вздор.

Нет, это явственнее яви!

Вот ручка чьято седины

Твоей коснулась, Боже правый,

Вот очи грустные видны...

Вот чейто ротик ледянистый

Касается твоей щеки...

Вот чейто профиль виден чистый...

И ты исходишь от тоски...

ЗАКРЫТЫЕ СТАВНИ

Закрыты ставни. Свет потушен.

Кромешная в светелке тьма.

Контакт с реальностью нарушен,

И жизнь совсем уж не тюрьма.

Не страшно. Рядом спящий Ангел

Спокойно дышит, как дитя,

Да и не в том же ль самом ранге

Я сам на склоне бытия?

Мне ничего уже не надо,

Ни облаков, ни томных звезд:

Я опьяненная менада,

Я серый, сумеречный дрозд.

Я навидался солнца, моря,

Они теперь в моей груди,

И, никого уж не позоря,

Я сплю, как вечность. Не буди!

В руке держу я руку спящей,

И дышащую мерно грудь

К груди своей, мечты творящей,

Я прижимаю как хоругвь.

Нет у меня священней формы,

Нет связи лучшей с божеством:

Отсюда отлетают кормы

Для жизни в сердце мировом.

Лишь захочу, и полог ночи,

И хаос превратятся в день:

Она откроет снова очи,

И вышмыгнет ночная тень.

ГЛАС БОЖИЙ

Та тень, что ползает с кошевкой,

Что там торгуется с торговкой

Или газетные афиши

Пугливее читает мыши,

То жалкий мой двойник телесный

В горячечной рубашке тесной,

То безобразный автомат,

То мой состарившийся брат.

Но в сущности совсем не эта

Карикатура – дух поэта,

Совсем не эта хризалида

Такого нищенского вида.

Душа поэта – облак светлый,

Блестящий в небе след кометный,

Душа поэта – цветик синий

Из нежных филигранных линий,

Душа поэта – ритм вселенной,

Прибоя голос неизменный,

Мелодия небесных сфер,

В аду горящий Люцифер,

Журчанье ручейка в осоке,

Слеза в Мадонны скорбном оке,

Бесцельное теченье лет.

Ничтожнее всего поэт,

Но только он умеет с Богом

Беседовать в краю убогом,

Но только он не знает страх,

Когда его хоронят прах:

Он знает, что опять воскреснет,

Как Феникс на земле чудесный,

Он знает, что его мечта –

Божественная красота.

УДОД

Ах, зачем мы не удоды

С желтым, солнечным чубом?

Не дрожали б от свободы

Мы в Сибири под кнутом.

Лето красное мы б жили

В русской сказочной степи,

Гнезда б на березах вили

Птенчикам своим в кепи.

Враг один у нас – метелиц

Был бы снежный хоровод,

Но от этаких безделиц

Пестрокрылый бы удод

Улетел чрез желтый Каспий

На священный плавный Ганг,

Где шипит в осоках аспид,

Где ревет орангутанг,

Где цветет блаженный лотос

В шелестящих камышах,

Где дивнее Геродота

Летописи пишет Шах.

Там мы проводили б зиму,

Солнечным блестя чубом,

И не нарушал бы схиму

Нашу озлобленным лбом

Одержимый там мятежник.

Но потом опять весной

Повлекло б в сухой валежник

На болото, в край родной,

На покинутые гнезда,

К морю Черному в степи,

Где как будто ярче звезды,

Где вольготней на цепи,

Где Христос опять повешен.

Как разбойник меж других,

Где поэт один безгрешен,

Создающий странный стих.

Из «Словесных симфоний» (1948 г.)

МОЛЬБА

Ты здесь, трагичная Старуха,

С серпом и молотом, ты здесь,

Едва лишь слышная для слуха

Того, в ком не погасла спесь.

Ах, подожди еще немного,

Не скашивай и не гвозди:

Я потерял в болоте Бога

И светоч загасил в груди.

Я сед как лунь, но я ребенок

Еще пред тайной мировой,

Я запах чувствую пеленок

И матьголубку над собой.

Я всё отверг помимо Бога,

Следы которого везде,

Но отраженные убого

В болота мутного воде.

Дай написать нерукотворный

Мне лик Небесного Отца,

И я склонюсь тогда покорный

Перед тобою в час конца.

Я долго жил в таких потемках,

Что ничего не разберу,

И в отдаленнейших потомках

Мою не прекратят игру.

Я с тайной наигрался в прятки

И полюбил глядеть во тьму.

Пора оставить все догадки,

Пора взять посох и суму

И выйти вновь на богомолье

К неведомым еще местам

Иль в черноморское раздолье

Вернуться к спящим камышам.

Я возвращусь, рыдая, к Богу,

Как безрассудный Блудный Сын,

И Он укажет мне дорогу

В безбрежности лазурный скрын.

У КРЕПОСТИ

Стены мшистые как в золоте.

Времени бессильны молоты

Против генуэзской крепости.

Сверху агавы мечистые,

Канделябры стен лучистые,

Снизу море безграничное,

Серебристомноголичное,

Снизу скалы черноглавые,

Снизу рыбаки лукавые

На своих орешках радужных.

Много раз сюда являлись мы,

В солнечных лучах купались мы,

В море голубом плескались мы...

В первый раз мы были молоды,

На заре любви, как в золоте:

Чрез врата пролива тесные

Вылетали в море с песнею,

Как и пепельные чаечки,

И любили без утаечки,

И Россия, мать болезная,

Как скала еще железная

Среди льдин стояла полюса,

Словно Сфинкс живой без голоса...

Во второй раз к старой крепости,

Уж наведавшись нелепости

Жизненной, мы вновь явилися

И словами окрылилися,

И на сизых скалах верили

В то лишь, что крылом измерили,

В то лишь, что себе построили.

Но России уж юродивой

Не было на свете Божием,

Льдины лютые с ней справились,

Витязи ее преставились...

В третий раз уже с сединами,

Словно выброшены льдинами,

Появились мы меж скалами,

Меж агавными кинжалами

Под стенами старой крепости.

Ради синей моря Библии,

Ради облачной симфонии,

Ради дивной церемонии

Солнечного погребения

В моря синие владения

Мы сюда явились, бедные.

И вокруг рельефы медные,

Словно в Дантовом Чистилище:

Всюду древнее святилище

Украшают, словно статуи,

Наши образы крылатые.

Всюду наши песни в воздухе,

Всюду наши лики в облаке,

Всюду наши тени прежние,

Всюду отошедших нежные

Лики с ласковыми пальцами

Над лазурными морскими пяльцами, –

И погибшей родины вдали

Проплывают призрачные корабли!

НА БАРКЕ

Орешек утлый наша барка,

И я лежу на самом дне.

Над головою неба арка

И солнце гдето в вышине.

Как на турецком рядом флаге

Луны серебряный серпок

Виднеется, как блик на шпаге,

Чахоточен и одинок.

Ни берегов, ни волн не видно,

Но чайки серые подчас

Слетают к барке безобидно,

Как будто изучая нас.

Мы двое в неподвижной лодке

Бессмертья синий нектар пьем.

Моя подружка в небе четко

Видна, как лик над алтарем.

В руках ее стихов тетрадка,

Моих стихов последних лет,

Она читает вслух так сладко,

Что внемлет чутко ей поэт.

А солнце жжет нагое тело,

Распятое на жарком дне,

Как будто бы на самом деле

Смысл жизни в полудневном сне.

Сливаются с волнами ямбы,

Всё сине в дремлющей душе,

В лазурных звуков дифирамбе

Исчезло жизни экорше...

Открой нам дверь Эдема, Боже,

Или мгновение увековечь:

Оно на вечность уж похоже,

Как неба голубая речь.

ЯНВАРСКАЯ СИМФОНИЯ

Последний лист я на платане

В дождливом сером январе.

В молочном скрылось всё тумане,

Лишь тени шмыгают на пустыре.

Вотвот с качающейся ветки

Срываюсь я, как чиж из клетки,

И уношусь кудато вдаль

Через молочную вуаль,

Дрожа как в лихорадке,

И подле мерзнущей лошадки

Врываюсь в грязь...

И с небом связь

Исчезла уж навеки,

Как в море реки...

Нет, я еще вишу

На самой высшей ветке,

И я прошу,

Чтоб из дрожащей клетки

Холодный ветер

Меня не обрывал,

Чтоб я, как сеттер,

Вдоль поля не бежал

Вослед болотной птицы

Или шальной лисицы.

И я вишу один, один,

Как золотой цехин,

Меж кружева ветвей,

И жду, и жду, чтоб соловей

Опять запел, чтоб изумруд

Покрыл платан,

Чтоб серый пруд,

Как грудь гитан,

Порозовел

И посинел.

Я чуть вишу

И весь дрожу,

Как Лир помешанный,

Как вор повешенный.

Две черные руки

Как языки

Повисли жаб, и заревел Борей,

Как клетки, полные зверей,

И закружился по дороге

Столб пыли,

А в нем и я убогий:

Не помогли

Мои мольбы…

Вокруг гробы

Казармдомов

Для муравьев

Еще живых,

Хоть и гнилых.

Потом сады,

Потом следы

Недавних гекатомб

От дружественных бомб,

Потом громадное кладбище,

Где погребают нищих

Царей земли

В сырой пыли.

И там на плитах белых,

От мхов позеленелых,

Товарищей лежали кипы:

Каштаны их и липы

И просади акаций,

Как горы ассигнаций

Республиканских, рассыпали.

И долго мы лежали,

Прислушиваясь к склепам,

Где в разложении нелепом

Тела людей и черви гробовые

Преображались в куколки живые,

Преображались в шелковые травы

Да в цветиков душистых главы,

И семена

Будила недалекая весна.

Потом поднялся ураган

И листья желтые понес

С крестов и плит в небесный океан,

На самые вершины гор,

Где по снегу мы как узор

Лежали кружев золотых,

И там уж я совсем затих

Меж белых клубов облаков,

Витавших без оков,

Где в каждой капельке душа

Жила, едваедва дыша.

И столько было их вокруг,

Что мною овладел испуг:

Ведь я давно не понимал,

Зачем их столько Бог создал.

И все они алкали тел,

Потерянных для новых дел,

И все они стремилися опять

Найти себе земную мать,

Как я желал на свой платан

Попасть, чтоб снова неустанно

Расти, зыбиться, шелестеть

И в небо синее глядеть.

Но вдруг изпод меня подснежник

Пробился чрез гнилой валежник

И в колокольчик зазвонил,

Чтоб дух я тихо испустил,

Чтоб вместе с облаком поплыл

Куданибудь без крыл...

СКРОМНОЕ ЖЕЛАНИЕ

Лучик солнца на тропинке,

Блик на гнущейся былинке

С белым на цветке султаном,

Облачко с упругим станом

В жаркой, страстной синеве,

Ящериц зигзаг в траве,

Моря под обрывом шепот,

Кованой лошадки топот,

Сам я на донском седле

Гденибудь в родной земле,

В устьях сонного Днестра

Посредь камышей ковра, –

Что еще мне в мире надо?

Я давно ушел от стада,

Не овца я, не чабан,

Не турецкий барабан,

Не гожусь я для казармы

Ведь в идейные жандармы,

И не верю я в Мессию,

Что спасет мою Россию.

Всякой я враждебен власти,

Всякой верующей пасти,

Всякому земли закону,

Всякому тиранов трону.

Я пройду и без дорожки,

Хоть и постарели ножки.

Уживусь с лисой и волком,

Объяснившись с ними толком,

Уживусь с змеей гремучей,

Лишь бы в небе были тучи,

Лишь бы море бушевало

С бубенцами у кимвала,

Лишь бы я, самдруг с собой,

Пел с волной наперебой,

Лишь бы муравейник мне

Не мешал слагать во сне

Подле каторжной вехи

Непонятные стихи.

ПРЫЖОК СО СТЕНЫ

Меж поэтом и звездами

Есть незримый синий мост,

И по нем крылит мечтами

Он с погоста на погост.

Лучики как черепашки,

Тысячи нужны им лет,

Но, счастливей без рубашки,

Всех быстрее их поэт.

Как мечтательный Гаутами,

Мировое бытие

Он незримыми мостами

Связывает с Богом всё:

Жизни атомов ничтожных

На ничтожнейшей земле

С жизнью искорок тревожных

В моря дышащем стекле.

Звезды – кровяные тельца

В мировых артериях Бога,

Мысли – золотые рельсы

И кратчайшая дорога,

Что к Нему приводят душу.

Нужно только быть поэтом,

Нужно только бросить сушу

Мертвую перед рассветом,

В час, когда духовней звезды,

Божьи в небе черепашки,

В час, когда уж на погосте

Трудовые все букашки.

Унеси меня чрез степи,

Мой воскреснувший Пегас,

Унеси по горной цепи

На небес иконостас:

Лик Отца увижу синий

Я на нем из звездной пены.

От безбожия Эринний

Нужно выпрыгнуть за стены,

Черные, глухие стены

Мировой моей темницы,

Нужно пузырьком быть пены

Радужным в лучах зарницы.

ЭРЕМИТ

На нищенской своей мансарде

Я всё ж в духовном авангарде

Святых сподвижников живу,

Седую не склонив главу

Ни перед чьей исподней властью,

Ни перед чьей звериной пастью,

И голоса сиренидей

Мне безразличнее людей.

Я прожил выше всякой веры,

И социальные химеры

Мне не вскружили головы,

Хоть я смиреннее травы.

Как эремиты на Тибете,

Живу я в непочатом свете,

Любуясь цепью синих гор

И прекратив навеки спор.

С тех пор, как я подобье Бога,

Мне не нужна уже дорога,

И, как скала меж скал нагих,

Окаменел я и затих.

Весь день слежу за облаками

Я со скрещенными руками

И внемлю, как Великий Пан

Поет про солнечный тюльпан.

И от восхода до заката

Я пламенного в небе брата

Глазами тихо провожаю

И ничего уже не знаю.

Как плеть лианы, в жаркий камень

Я врос, и неба вечный пламень

Меня совсем испепелит, –

Я на Тибете эремит!

ГДЕ БОГ?

Гляни в окно: на берегу ручья

Двух белых бабочек приметил я.

Они порхают мягко через дрок,

Хоть под мостом и притаился рок.

Они не знают никаких дорог,

Но с ними в этот миг порхает Бог.

Над ними дремлет царственный платан:

Он в небо врос, как дантовский титан,

Где тучки на лазурном млеют луге,

Где ласточки в волшебном реют круге...

Там тишина, там синий, синий Бог,

Там никаких не нужно нам дорог.

Повсюду Бог, повсюду святость есть,

В одной душе моей ее уж несть.

В АЛЛЕЕ

Аллея вековых платанов:

Готический собора неф.

Как тело, нежны великанов

Стволы. Заходит неба шеф.

Как кружева из антрацита –

Сплетение нагих ветвей,

Как свод подземного Коцита,

Но близко, близко соловей.

Сквозь черное сплетенье веток

Сверкает неба бирюза.

Вокруг молчанье. Пестрых деток

Изпод земли глядят глаза.

Трава как ярая медянка,

Меж листьев сгнивших изумруд

На солнцем залитой полянке,

И облаков напрасен труд:

Они не скроют прелесть мира,

Горящий пламенем закат,

И всё от солнечного пира

Преображается в брокат.

Смотри, меж бледными стволами

Платанов яхонты горят,

Рубины сыпятся гроздями,

Опалы на ветвях висят.

Обнявшись, мы идем в аллее

С тобой неведомо куда,

И сердце наше роз алее,

И не страшимся мы суда,

Кто б ни был над душой судьею:

Мы после жизни страшных бурь,

Как примиренные с землею,

Глядим в небесную лазурь.

Готические нас соборы

Природы привели к мечте,

И мы, как призрачные горы,

Синеем в вечной красоте.

У СОЛНЕЧНОЙ СТЕНЫ

Улица длинная,

Солнцем залитая,

Рельсы блестящие,

Вдаль уходящие,

Стены горячие,

Тени бродячие,

Жизни повторные

Горести вздорные.

Улица длинная,

Солнцем залитая,

Стоит ли двигаться,

Чтобы пройти тебя?

Есть на пути твоем

Свечка пасхальная,

Башня ведь Джоттова,

Есть и ровесница,

Башня Арнольфова,

Но я устал уже

Жить, на них глядючи.

Мне тут на солнышке

Лучше, чем гделибо,

Около стенки вот

В лучиках радужных,

Будто на плиточке

Мамочки крохотной

В туях разросшихся.

Я постою у ней,

Тихий и простенький,

Словно барвиночек.

Мне хорошо теперь,

Словно я – живопись,

Фреска старинная

В нише готической,

Солнышком залитой,

Словно лампада уж

Подо мной теплится,

Словно цветочки уж

Подо мной пыльные,

Словно уж нет меня,

Духа мятежного,

Слова безбрежного!

БОГ ГЕОМЕТР

Кружатся пламенные сферы

По эллиптическим путям,

Гигантские у них размеры

И ритмы бешеные впрямь.

Сферичны капли дождевые,

И слезы наши, и плоды,

И существа вокруг живые

Из глины, пуха и воды.

Геометрично всё в природе,

Бесформенных созданий нет,

Всё страждущее на свободе

Имеет форму, краски, цвет.

Скромнейший цветик – как орнамент

Из грека творческой руки.

Незыблемый под всем фундамент,

Будь то хоть море иль пески.

Кристаллы созданы, как храмы

Дорийские, на все века,

Как ни были б ужасны драмы, –

И Божия на всем рука.

Материи нигде без духа

Бессмертного не отыскать:

Будь ты хотя бы легче пуха,

В тебе есть формы благодать.

Нет атома в нас без структуры,

Без превращенья в ипостась:

Всё стильно, всё архитектурно,

Везде со всем навеки связь.

И формы нет без геометра,

Как без художника картин,

Как храмов облачных без ветра,

Как рева моря без ундин.

Бог Геометр, Бог Архитектор,

Как ты Его ни отрицай!

Достаточно взглянуть на спектр,

Чтоб отыскать тропинку в рай!

НА ОБМЕЖКЕ

Чужой всему и всем чужой,

Иду я узкою межой

Меж вспаханною целиной

Со сгорбленной от лет спиной.

Через межу свисают глыбы,

Как гадин черные изгибы,

И я с одышкою скачу,

Покрыв рукой души свечу.

И всё вокруг чернымчерно,

Как адское у Данта дно.

Лишь коегде седой ковыль

Да маков цвет, а то всё пыль,

Людская пыль с ярмом идей,

С глазами вяленых сельдей.

Лишь коегде изпод вериг

Умученных чуть слышен крик,

Лишь коегде драконов зуб

Торчит из чьихто синих губ,

А то всё смрадная спорынь

На колосе, куда ни кинь

Усталый от страданья взор.

Но вдалеке меандр гор

И белоснежный горностай

Небесных перелетных стай.

А на горах есть монастырь,

Где спит духовный богатырь,

Сын Парсифаля Лоэнгрин.

Но доползет ли Божий Сын,

Или повиснет на кресте,

В идейной жуткой пустоте?

ЛЕТУЧАЯ МЫШКА

Небо – бирюзовый полог,

Солнце – пламенный тюльпан.

Спят рои по ульям пчелок,

Спит еще Великий Пан.

Но порхает, как снежинка,

По саду уж мотылек,

Но кружится, как пушинка,

Серый с крыльями зверек.

Словно пьяный, словно сонный,

Он трепещет по аллее...

Вот он, как бесцеремонный,

Чуть моей коснулся шеи,

Вот, как молнией сраженный,

Он упал вдруг на газон

Подле липы задымленной, –

Кончился крылатый сон.

Мы сидели на скамейке,

Пораженные концом

Бедной мышкичародейки,

Мы склонились к ней лицом.

Бедный серенький комочек!

Обожженные, как спички,

Крылышки, весь в ноготочек,

Жалче всякой мертвой птички.

Смерть получше, чем Икара,

Легче, мягче, словно снег

Вдруг растаял от пожара,

Как от вешних синих нег.

Веточкой ты прикоснулась

С любопытством, но она

Неожиданно очнулась,

Как от тягостного сна,

И изящною спиралью

Взвилась в неба бирюзу,

Опьяненная удалью,

Вызвав у тебя слезу

Радости и восхищенья.

Мы, подобно этой мыши,

Улетим без возвращенья

Скоро к солнышку, – и выше!

КОСМИЧЕСКИЙ ПЕАН

Как исполинский в синеве

Столетний палевый платан,

В моей усталой голове

Родной бушует океан.

Там целый лабиринт ветвей,

Как пальцы бледных мертвецов,

Там бисер мечет соловей

И стаи резвые скворцов.

Там волн соленых бирюза,

Там листья, пена, там жемчуг,

Там умиления слеза,

Червленый там с драконом струг.

Мне тяжело вмещать их всех,

И я сжимаю жаркий лоб,

Но раздается жуткий смех, –

И мне плывет навстречу гроб.

Но я его еще страшусь,

Но я его еще топлю,

Хоть с детства я уже не трус

И вечность синюю люблю.

Но ведь она уже и так

Синеет гдето чрез Хаос,

И у меня в душе верстак,

И у меня в душе Христос.

Я с Ним на кедровом кресте

Вишу уже полсотни лет,

Но я служу одной мечте,

Я одинокий ведь поэт.

Целуй меня опять в уста,

Подружка милая моя:

Ты у подножия креста,

Свисает долу голова.

Столетний у меня платан

Бушует в смутной голове,

У ног бушует океан,

Я растекаюсь в синеве.

ПЕРЕПЕЛКИ

Как пойманные перепелки,

Что бьются в полотнище клетки,

Чтоб в поле вырваться, как пчелки,

И улететь из страшной сетки,

Так мы до крови бьемся в стены

Своей космической темницы,

Где всё давно без перемены,

Где мы – ночные только птицы.

Что в том, что голубые стены

В темнице нашей, как у звезд,

Когда разбили мы колени

О страшный мировой погост?

Что райские для нас чертоги,

Построенные в небесах,

Когда придуманные боги

У нас, как гири на ногах?

Когда все мысли ухищренья –

Лишь пируэты арлекина,

И чувствуешь до одуренья,

Что всюду вязкая лишь тина,

Что утопаем мы в болоте

Действительности несуразной,

Что из своей, в конечном счете,

Не вылезть шкуры безобразной:

Что фейерверки наши мысли,

Что истин и помину нет,

Что мы над бездною повисли,

Где мрак кромешный, а не свет,

Что изо всех зеркал вселенной

Глазеешь очумевший ты,

Ты, истрион везде презренный,

Твои бесплодные мечты!

ПРИВЕТ СМЕРТИ

Смерть, благодетельница мира,

Привет тебе в любой момент,

Хотя б в разгаре самом пира

Меж розовых венков и лент!

Желанная всегда ты гостья,

Как чаша пенная и мак,

Как драгоценнейшая гостия

Иль острый палача тесак.

С любовью вы совсем как сестры,

Со сном блаженным близнецы,

Есть аромат в вас терпкоострый,

Несущийся во все концы.

Ты всех моих родных под своды

В лазурном храме увела,

Ты приобщаешь всех свободы,

Хоть остается лишь зола.

Что ж, я готов, но серп наточен

Твой должен быть, как для цветка,

Хоть и доселе озабочен

Я крайним часом мотылька.

Не буду ль только хризалидой

Я в недрах темных под землей,

Не буду ль вспоминать с обидой

Я мир, удавленный петлей?

И если нет совсем нирваны,

Как это чувствует душа,

То в облачные караваны,

Что в небе реют не спеша,

Верни меня иль в волны моря,

Прямой девятою волной,

Чтоб грозно бушевало горе

Жемчужной синею спиной.

Лишь человеком из кокона

Не воскрешай меня опять,

Хотя б вблизи была икона,

Похожая на ГрезуМать!

ЛИШАЙ

Как на вершинах гор бесплодных

Червонный высохший лишай,

Дремлю я меж рабов свободных.

И ты дремать мне не мешай!

Я погрузился в сон глубокий

Среди заоблачных вершин,

Как в мире самый одинокий,

Что потерял земной аршин.

Мне ничего уже не надо,

Мне Ангел пищу достает.

Не замечает даже стадо,

Что ктото на скалах растет.

Но про меня мечтают звезды,

Скучающие от орбит,

И Ангел Смерти на погосте,

Что скоро, скоро затрубит.

Я – вечности самой тревога,

Духовный в атоме я свет

И отпечаток бледный Бога,

Не признанный никем поэт.

С гранитного меня осколка

Никто не может соскоблить:

Серебряная я иголка,

Связующая с небом нить!

МОГИЛЬЩИКУ

На позолоченные дроги

Неси с вниманием мой гроб,

Не спотыкаясь о пороги,

Чтоб не стучал о крышку лоб.

И землю не бросай лопатой,

Как лошадиный вниз помет:

Могила – райские палаты,

Где начинается полет.

Да отшлифуй ровнее грани

Могилы черной, как алмаз,

Зеленой застели их тканью,

Чтоб не исчез весны экстаз.

И посади ты неотложно

У изголовья кипарис,

Чтобы не спал я там тревожно

Меж гробовых вокруг кулис.

Он оплетет меня корнями,

Он высосет бессмертный дух,

И внутренними ступенями

Взовьюсь я, как лебяжий пух,

Взовьюсь до самой верхней ветки,

Чтобы блаженно шелестеть,

Чтоб из пахучей терпко клетки

На солнце красное глядеть,

Чтоб черною душистой кистью

В заката пламенный багрец

Писать без жизненной корысти

Про свой загадочный конец!

БОЖЬИ ЛУЧИКИ

Как ты устал, мой Ангел бедный,

Бродя в чистилище со мной,

Какой ты сумрачный и бледный,

Какой ты странный и седой!

Я засиделся в этом мире

Стремлений суетных и слез,

Я опьянел на вечном пире

Средь терниев и диких роз.

Мы оба полюбили жизни

Лазурный странный лабиринт,

Ни спруты страшные, ни слизни

Души не заглушили винт:

Стучит не умолкая сердце,

Плетя словесный иероглиф,

Страданье – сказочное скерцо,

Сомненье – златоглазый гриф.

Как много б звезд ни потухало,

Как много б ни было гробниц,

Небытия не сможет жало

Всех истребить, ни звезд, ни птиц.

Не первый путь и не последний

Мы совершаем на земле:

Мы – голос вечности победный,

Мы – Божьи лучики во мгле.

ЗАГАДОЧНОСТЬ БЫТИЯ

Люблю я только непонятное,

Люблю никем не постижимое,

Люблю мечтою необъятное,

Во сне одном неясно зримое.

Куда ни глянь, и повседневное

Принадлежит к числу любимого,

Всё превращается в напевное,

Всё пища творчества незримого.

Я, ты, цветок в античной амфоре,

Паук в своей воздушной крепости,

Луч солнца на японском чайнике,

Что знаешь ты о них реального,

Что знаешь ты о них понятного?

Что в душах их сокрыто сказочных?

Зачем они на свете пагубном?

Я, ты – не менее загадочны,

Чем формы амфоры аттической,

Таинственны, как сердце чудища,

Висящего меж сети шелковой,

А лучик солнца прямо мантией

Для нас благоухает Божией.

К Нему же все пути пресечены

Для тех, кто не цветет, как цветики,

Кто не благоухает сладостно,

Кто не живет собою радостно,

Кто не влюблен в навек незримое,

Сухим умом не постижимое!

АРАБЕСК

Тихо спят в лучах платаны,

Как в безбрежности тартаны,

Спят, но лабиринт корней

Тянет соки из теней

Тысячи ушедших звений

Погребенных поколений.

Скоро и ко мне в висок

Заберется корешок

Сладкий, нежный и упорный

И потянет сок мой черный

Прямо в небо, как фонтан.

И увижу океан

Снова я вверху небесный,

Безыдейный, бестелесный,

В лист проникну молодой

Изумрудною душой.

Ветерок меня потреплет,

Поцелует, потереблет,

Будет лучше, чем теперь,

Мыслящий усталый зверь!

ФЛАМИНГО

Серое небо с просветом.

В шелковом пологе этом

Ласточек синих фанданго...

Хочется к берегу Ганга,

К старым таинственным храмам,

К сонным задумчивым Брамам,

К лотосу в зыбком болоте.

В утлом мне хочется боте

Двигаться в плетях лиан,

Слушая визг обезьян,

Слушая писк бенгалушек,

Сонную фугу лягушек.

Леса родные то звуки,

Словно плыву я от муки

В саване жертвенным трупом

Вниз по скалистым уступам,

Словно я аистом смелым

Кланяюсь лотосам белым,

Розовым словно фламинго

Сплю я у края картинки,

В серое небо с просветом

Глядя, подобно кометам.

ПО СЛЕДАМ БОЖИИМ

Небо синее, как синька,

Ни одна на нем пушинка,

Растекаясь, не плывет:

Голубой оно кивот.

Нет ни ласточки, ни мошки,

Хоть открыты все окошки

Божьего вверху дворца,

И лазури нет конца.

Только стрелы солнца яро

В час полдневного кошмара,

Как червонный страшный спрут,

Травы на откосе жгут,

Жгут мне голову седую.

Всё мучительней иду я,

Может быть, и упаду

В Божьем какнибудь саду.

Он вблизи, Создатель старый:

Это творческие чары

Пальцев мощного Артиста,

Синих гор вдали мониста.

Всюду след Его сандалий,

Творческой Его печали,

Самого ж Его уж нет,

Как бы ни искал поэт.

Я устал идти по следу,

Чуть не празднуя победу,

Я устал, как Агасфер,

Проверять правдивость вер.

Так остановись же, Боже,

На Тебя во всем похож я,

Пред лицом моим предстань!

Я уже давно за ткань

Звездного держусь плаща,

В облаках Тебя ища.

Покажись больному сыну,

Как создавшему Сикстину!

ОБЛАЧНЫЕ ХРАМЫ

Как Колумбовы три каравеллы,

Кучевые плывут облака.

Будто странные в небе новеллы

Пишет мощная Божья рука.

С багряными они парусами

И мальтийским лучистым крестом,

Порожденные лишь небесами

В устремлении к дали святом.

Кто командует алой армадой?

Как зовется у них командор?

Я и сам бы поднялся с усладой

К ним на шканцы в небесный простор.

Но куда же вести мне армаду?

Новый Свет ведь давно уж открыт.

Поведу ее к русскому аду,

Где так много разбитых корыт.

Кучевым облакам любы степи,

Там они как пагоды стоят,

Там из блещущих великолепий

Мощно с неба в концлагерь глядят.

Как в священном тогда Бенаресе,

Видны тысячи в небе церквей,

И в безбожниках самых и в бесе

Пробуждается вдруг соловей.

Если все вы разрушите храмы,

Не разрушить вам туч куполов,

Где под сводами вещие Брамы

Нам внушают молитвы без слов.

УТРЕННИЙ ПЕАН

Дымка утра. Солнце встало

Между снежных минаретов.

Ночь свернула покрывало...

Это час больных поэтов.

Поднимайтесь в подземельях

Со станков инквизиционных,

Поднимайтесь в душных кельях

От ночей своих бессонных.

Ласточки из гнезд под крышей

Высунули уж головки,

Выползли из темной ниши

Ящерицы уж плутовки.

Прочь от повседневной яви

Вслед за ласточкой стрельчатой,

Прямо в солнца веер павий,

Прямо в Божии палаты!

Важны только небылицы,

Звуки, краски и слова.

Крылья по ветру, как птицы,

Мир – лишь синяя канва.

Расшивай же шелком небо,

Вензели в нем, как щуры,

Распятого в небе Феба,

Словно парс, боготвори!

Время мигом канет в вечность,

И пространство станет мифом,

Звездная настанет млечность,

Ты ж на ней иероглифом.

ПОХВАЛА ВЕТРУ

Люблю я ветра величавый голос,

Когда он клонит отягченный колос,

Когда колышет кружево акаций

И по небу одежды легких граций.

Люблю я ветер в корабельных талях,

Поющих в голубых небесных далях:

Он освежает мне усталый мозг,

Как свист секущих сладострастно розг.

Нет ничего живительнее ветра,

И влюблена скорбящая Деметра

В его животворительную ласку,

Как в Персефоны похищенной сказку:

В ней ароматы апельсинных рощ,

В ней сладкотерпких горных пастбищ мощь,

В ней океана синее сиянье,

В ней звезд мигающих очарованье,

В ней часто терниев сухих венец

И всё венчающий святой конец.

Ворвись в истлевшие уж паруса

И унеси их прямо в небеса,

А кузов ветхий разнеси на щепы

И успокой в глубоком синем склепе.

Я разорвал рубашку на груди,

Ласкай, разатомь, погреби!

ХРИСТОС

С Христом мы очень давние друзья:

Уж на заре туманной бытия

Себя в постели вижу я пред Ним,

Висящим на кресте, как серафим.

Потом на школьной Он сидел скамье,

Таким же мальчиком, склонясь ко мне,

Нашептывая милые слова,

Когда моя дичала голова.

Как странник Он со мною шел босой,

Когда я, полоумный и нагой,

Бродил по всем святым местам земли,

Когда вился, как червь, я по пыли.

Из Рима Он со мною шел в Париж,

Где шелестел поэзии камыш,

Где я среди мятежников искал

В свободе непригодный идеал.

Потом привел Он лучшую из жен

Ко мне из рода своего на трон

И, навсегда оставив нас вдвоем,

Сокрылся в неба синий звездоем.

Года текли трагической чредой.

И ныне я совсем уже седой,

И лишь по зову в жизненный хаос

Ко мне еще спускается Христос.

Зову ж Его в час тяжких катастроф

Иль при создании священных строф,

Зову, когда мой спутниксерафим

Находит, что наш путь стал нестерпим.

Я до Тебя ни разу не дорос,

Товарищ юности моей, Христос!

На перепутьи суетных дорог

Ты для меня теперь далекий Бог,

Хоть распят рядом я с Твоим крестом

И, как разбойник добрый, синим ртом

Шепчу: О, Боже, Боже, вспомяни,

Что многие со мной провел Ты дни!

СТАРЫЙ ДУБ

Ты видела ль столетний в поле дуб?

Взгляни, сегодня он пойдет на сруб.

Громадная дорийская колонна,

Обхватов в пять, почти до небосклона.

Вверху окаменевший страшный спрут,

Где новые листочки не живут.

Три ветви молнией обожжены,

Изломаны другие и черны.

Лишь коегде из треснувшей коры

Ветушечки пробились для игры

С Бореем, воющим и день и ночь,

Чтоб отыскать Деметры скорбной дочь.

Здесь на классической стоит он почве,

Средь киммерийской тьмы и вечной ночи.

Он страшен, как тот мельничный гигант,

На ком повис однажды Россинант,

Когда задумал старый ДонКихот

Сразиться с ним, чтобы спасти сирот.

Он – мертвый величавый только пень,

Хоть и ликует всюду июльский день

И в белых пеплумах, как хоровод,

Вокруг кружится облачный народ.

Печально, друг! Но опусти глаза,

В ресницах высохнет сейчас слеза.

Под мертвым дубом тысячи дубков

Пробились из малейших корешков.

Иные уж годились бы на посох,

Другие прячутся еще в колосьях.

Но несомненно целый будет лес

На месте том, где праотец исчез.

Чем он мертвей, тем больше снизу жизни:

Народ дубовый будет петь на тризне.

Так, милая моя, чем ближе смерть,

Чем я бессильнее клонюсь на жердь,

Чем сердце больше покрывает плесень,

Тем больше у меня крылатых песен.

И ты бери вечерние огни,

Когданибудь потухнут и они!

МЕРТВЫЙ ФОНТАН

Зыбитесь, ветки изумрудные,

Клубитесь, тучи белогрудые,

Бушуйте в гроте каменном

И отражайтесь в сердце пламенном!

Открой, о Боже, ржавый кран,

Чтоб снова засверкал фонтан

В лазури над овалом лип,

Как радужный меж туч полип.

Чтоб песни, как живой ручей,

Текли от солнечных лучей

Чрез драгоценный горний гравий,

Свергаясь вниз, как веер павий,

На смутный город мертвецов.

Чтоб, как во времена отцов,

Из них составили псалтырь

И в златоглавый монастырь

Стекались страждущие снова

Искать божественного слова,

Как в Лурде к гроту Бернардет.

Чтоб чудотворным стал поэт,

Как старый и слепой Гомер,

Богов создатель и химер.

ВОРОБЕЙ НА ПОДОКОННИКЕ

Воробей, мой воробей,

Гордый, как турецкий бей,

Что слетел на подоконник,

Словно мой ты стал сторонник?

Что ты ерзаешь хвостом,

Что пищишь раскрытым ртом?

Седина ль моя смешит,

Иль морщинок лабиринт?

Иль терновый тот венец,

Что ношу я под конец?

Красного лишь нет плаща,

Плеть одна кружит свища,

Крест валяется в пыли,

Утомились палачи.

Но и ты, мой серый друг,

В некий миг на травку вдруг

Под моим падешь крестом

С жалко искривленным ртом.

Лапки к небесам прострешь,

Уползет из крыльев вошь,

И появятся полки

Муравьев изпод доски,

Чтобы трупик твой сожрать,

Целая гурманов рать.

Воробей или поэт,

Жребия другого нет:

Вечны только облака

Да грызущая тоска.

ИЗВИЛИНЫ

Серебристые извивы

Сонно плещущей реки.

Вечно плачущие ивы,

Камышовые полки.

Облачные отраженья

В маслянистых зеркалах,

Глаз ершей недоуменье,

Лягушата на листах.

Есть в раю такие речки,

Есть в аду они везде,

Только там уж не овечки

Отражаются в воде,

А изжаждавшийся грешник

Иль с трезубцем водяной,

Истязатель и насмешник,

Любящий исподний зной.

У меня в мозгу речушки

По извилинам текут,

Оглашенные лягушки

Днем и ночью там орут.

И мне дорого болото

Затиненное в мозгу:

Там цветет священный лотос

На заснувшем берегу.

СМЕРТЬ

Мне ненавистна мысль о смерти,

Такой уж близкой и простой,

Но у моей постели черти

За грешной собрались душой.

Что им душа моя, малютка,

Глядящая в туман вокруг?

Что жизни им смешная шутка,

Недоуменье и испуг?

Что им душа моя, зыбленье

Чуть зримое прибрежных волн,

Бесцельное стихотворенье,

На привязи загнивший челн?

Что им душа моя, сиянье

Бушующих лазурных волн,

Цветка над пропастью качанье,

Сожженный молниею холм?

Что им душа моя малютка?

И всё ж обстали уж постель...

И вырывают с прибауткой

Из слабых рук моих свирель.

И гдето, слышно, по ступеням

Взбирается СтарухаСмерть.

Проходит холод по коленям,

Стучит, стучит по плитам жердь.

МОЗАИЧНЫЕ ЛИКИ

Небо из блестящей меди,

Стрелы ласточек на нем.

Облачные спят медведи,

Глядя в синий водоем.

Мы на золоте заката,

Как в Царьграде мозаики,

В одеяньях из броката

Иератические лики.

Я святитель Анатолий

Из пещеры на Афоне,

Много написавший схолий,

В терниев сухих короне.

Ты святая Розалия,

Также жившая в пещере,

Чтобы яви силы злые

Не мешали чистой вере.

Стекляные лица строги

На червонном теплом фоне,

Как классические боги

На слоновой кости троне.

Ласточек священных всклики –

Это наши херувимы.

Стилизованные лики

В ладане едва лишь зримы.

Слышен звон вечерний меди,

Тихое Ave Maria,

За окном щебечут дети...

Гдето старая Россия,

Та Россия, где счастливы

Были в детстве мы когдато,

Где спаслись одни лишь ивы

От секиры острой ката.

БУРЯ У SAN PIETRO

Громадные грохочут грозно волны

Вокруг окаменевшего дракона,

И облака движений диких полны,

Как парусные груди галеона.

Но полосатый храмик очень крепок

На крупе каменного в море зверя,

Ни черепиц, ни почерневших щепок

Он не теряет от дубовой двери.

И мы сидим пред алтарем старинным

Под исполинским дедовским Распятьем,

Прислушиваясь к голосам звериным

И к трамонтаны дерзостным проклятьям.

Всё море – вспаханное ветром поле,

Громадные встают повсюду глыбы,

Громадные чудовища на воле,

Как буцефалы, мчащиеся дыбом.

Хвосты вокруг вспененные и гривы,

И ржанье страшное у черных скал.

Как в лихорадке сосны и оливы,

И молний сноп над ними засверкал.

Восторженные мы глядим сквозь щели

Оконные на страшный ураган,

Сорвавшийся из Тартара ущелий

Испробовать искристый ятаган.

Нет музыки приятнее для слуха,

Чем этот изначальный Божий рев.

Хотелось бы мне в панцире из пуха,

Как чайка, средь морских летать валов,

Хотелось бы измученную душу

Омыть в соленых этих жемчугах:

Ведь я, как в день творения, не трушу,

Когда свидетелем был при родах.

Бушуй, бушуй, созвучная стихия,

Бушуй, свободный синий океан,

Чтоб мог опять писать свои стихи я,

Лазоревый безбрежности пеан!

ПРЕДКИ

Лежат они, лежат зарытые

В сырой и жирный чернозем,

И облака бегут, отлитые

Из серебра, чрез степь кругом.

Кресты свалились с них каррарские

В колючий и сухой бурьян.

И табуны вокруг татарские

И черный, грозный океан.

Теперь и черепов смеющихся,

Беззубых там не отыскать,

Добычи нет там для грызущихся,

И только для меня там мать

Лежит в атласном одеянии

С венком оранжевым на лбу,

Как в Лукке тихой изваяние

Иларии в каменном гробу.

Но я храню их всех в обители

Неосквернимой, здесь в мозгу,

Где никакие уж воители

Не могут их на всем скаку

Попрать коней своих копытами,

Где призраки одни живут,

Где меж разбитыми корытами

Нет капающих в мрак минут.

Там я живу с своими предками

На синем острове мечты,

Там с Ангеламиоднолетками

Гляжу на синие цветы,

Молясь на облака атласные,

На волн зыбящийся брокат,

И цветики вокруг безгласные

Глядят со мною на закат.

И жизнь не требует реальности,

Как волн бушующих пеан,

И жизнь в сознания зеркальности –

Необозримый океан!

ПИНЕТА ВО ФЬЕЗОЛЕ

Под пиниями зеленый сочный бархат,

Как драгоценный радужный ковер.

С душой библейского я патриарха

На бесконечность устремляю взор.

Вдали долина дымчатая Арно,

Флоренции священный силуэт.

Издалека там всё высокопарно,

Духовный там повсюду розлит свет.

Глядишь, и красный плащ как будто Данта

Меж лавровых мелькнет внезапно кущ,

Иль МикельАнжело внизу, гиганта,

Увидишь сквозь нависший с окон плющ.

И кажется, что снова Возрожденье

Возможно строгих эллинских искусств,

Что стоит создавать стихотворенья

И жизненный преодолеть искус.

И изумрудные зыбятся иглы,

Благоухая терпко надо мной,

И на стволе я вижу наши сиглы,

Пронзенные алмазною стрелой.

И ты глядишь восторженно мне в очи,

Как опьяненная от красоты,

И уходить под звездный полог ночи

Не думаем еще ни я, ни ты.

Все наши мысли в бирюзовой дали,

Где чудится морская синева,

И пинии поют совсем как тали,

Как волны движется вокруг трава.

И радостно, так радостно на сердце,

Как будто много лет ушло назад,

Как будто жизнь – причудливое scherzo

И не прошли мы вместе через ад.

ЗАТИШЬ

Сегодня море – Спящая Царевна,

Лежащая в хрусталевом гробу:

Так неподвижно, так оно напевно,

Так позабыло грозную судьбу.

Жемчужная молочная безбрежность,

В туманной дымке с небом поцелуй,

Невыразимая словами нежность,

Ни ропота, ни синих аллилуй.

Как паучкитанцовщики над речкой,

Едва воды касаются челны,

И облачные сами мы овечки,

Что в дымке палевой едва видны.

Как призраки, висят над гладью скалы,

Готический из мрамора собор.

Беззвучно чайки в синие порталы

Влетают, к бездне опуская взор.

Безмолвно мы на барке притаились,

Как за душистою копицей дрофы.

Тетрадь стихов и книжка вдруг закрылись,

И оборвались с полуслова строфы.

Угрюмая невдалеке цистерна

Вдруг заревела, лоцмана зовя,

Ты вздрогнула, как трепетная серна,

Шепнув: – В безбрежности мы два червя!

Судьбы как будто костяные пальцы

На горле сжались. Грянула бы буря!

Как в Святки, в тусклое глядишь зеркальце,

Мне жутко так сидеть, главу понуря!

Дай сесть на весла! – Встрепенулся ботик,

И зазыбился сзади иероглиф...

И целовал я в гроте милый ротик,

С опаской глядя на подводный риф.

Потом поднялся свежий maestrale...

Сребристая взвилася пелена,

Ундины синие из недр восстали,

Исчезла затишь наподобье сна!

НЕРОЖДЕННЫЕ

Блаженны нерожденные,

Во чреве не взращенные

Для смертного объятия.

Блаженны без зачатия

Живущие в безбрежности,

Без материнской нежности,

Никем не возвещенные,

Еще не сотворенные.

Они живут неспешные,

Безличные, безгрешные,

Как облака полдневные,

Как моря зыбь напевная,

Как звездное убранство

В безбрежности пространства.

Блаженны нерожденные,

Во чреве не взращенные

Космические атомы,

Что никогда проклятыми

Не будут прометидами,

Таящими сомнения

От первых дней творения.

Будь это только лучики

От Божьего сияния,

Будь это только капельки

Морского бушевания!

Всё лучше, что страдания

Не ведало сознания,

Всё лучше отцветания

С тоскою отрицания,

Какою каждый стих

Исполнен дней моих.

ОТОШЕДШИЕ

Блаженны отошедшие,

Навек покой нашедшие:

От смертного объятия,

От творчества проклятия

Давно освобожденные,

В стихию возвращенные.

Из них цветы душистые

И мотыльки лучистые,

И туи кисть смолистая

Уходит в небо чистое,

Из них угрюмо пинии

Чернеют в неба линии.

Их дух давно меж тучами,

Над снеговыми кручами,

Меж волн ритмичносладостных,

Бушующих и радостных,

Иль в синих венах Божиих,

На них во всем похожиих.

Блаженны отошедшие,

Покой навек нашедшие

В движении, в сиянии

И в ничего незнании.

Они как нерожденные,

Они как звезды сонные,

Как пыль небес орбитная.

Для них открылось скрытое

В юдольном прозябании,

В мучительном страдании

От ветхих слов слагания!

РЕБЕНОК И ПОЭТ

Гдето слышно пианино

За аллеей тополей.

Детская то сонатина,

Как расплывчатый елей,

Заполняет воздух сонный.

Листья падают с ветвей,

Как червонные короны.

Изогнувшись на скамейке,

Я гляжу, весь отрешенный,

На убогие семейки,

Что на солнышке осеннем

Греют с вожделеньем шейки,

На девчурку, что, к коленям

Прислонясь старшой сестренки,

Насыпает пыль со рвеньем

В ведрышко, со смехом звонким,

А из ведрышка на ножки...

Всё покрылось флером тонким.

Взрослые грозят с дорожки,

Но она смеется звонко,

И другие с нею крошки.

Я плету орнамент тонкий,

Паутинные терцины,

Улыбаясь за девчонкой,

Но в душе сверкают льдины:

Не такое же ль занятье

Бесполезное – лавины

Слов моих? Ведь есть проклятье

На словах земного рода:

Ложные они понятья,

Не дающие исхода!

НОКТЮРН

Зажженная среди гостиной лампа.

Под нею круглый прадедовский стол.

По стенам книги. Старые эстампы.

Окно раскрыто. Спит давно шеол.

Сверкают звезды, полночи лампады.

Медведица воссела на престол.

Сентябрьская ночь полна услады.

Вверху летучих слышен писк мышей

И в речке лягушиные рулады.

Мы у стола читаем повестей

Средневековых пожелтевший томик,

Написанных как будто для детей.

Ах, как уютен наш убогий домик!

Улыбка не слетает с бледных уст,

Как будто на эстраде дачный комик.

Вдруг в комнате раздался странный хруст

От налетевших будто насекомых,

И мир ночной не так уж нем и пуст.

Собралось общество давно знакомых,

Давно несуществующих теней,

Стихиями на родину ведомых.

Я поднял руки, как в начале дней,

Когда лежал в оплетенной кроватке

И ждал объятья матери моей.

Но вдруг, как в школьной синенькой тетрадке,

Как на наивных фресках у джоттистов,

Увидел я миниатюрных, гадких,

Крылатых, перепончатых, нечистых,

Ушастых, зверомордых бесенят.

Как угорелые они неслышно

Кружились подле лампы, как отряд

Бесовский, конвоирующий души.

Чего они от нас, живых, хотят?

– Чур! Не пищать в испуганные уши

И не касаться крыльями волос!

Мы не греховные и злые души,

Не упадем на адский мы откос,

Не скатимся в котел смолы кипящей.

Чур! С нами укротитель ваш, Христос! –

Ты бросилась в покой, вблизи лежащий,

И полотенцем начала махать

На хоровод, под потолком кружащий.

Я ж принялся подетски хохотать:

Так гармоничны были эти тени,

Бесшумно так кружилась ночи рать...

И никакого не было сомненья,

Что нам они не замышляют зла,

Что только для моих стихотворений

Они влетели в окна без стекла,

Что свет дороже им полночной тени

И рукопись моя среди стола.

Да, мышь летучая для сновидений –

Такой же красочный аксессуар,

Как томная луна и куст сирени.

Спасибо вам, сестрицы, хоть и стар

Я вместе с вами уж кружиться в танце,

Но дорог мне крылатый ваш кошмар,

Как дороги пурпурные паранцы,

Парящие в страну моей мечты,

Как яркие на солнце померанцы

И каменные Дории цветы.

АПОКАЛИПТИЧЕСКИЕ ВСАДНИКИ

Сегодня утром открывая ставни,

Я посмотрел тревожно на восток,

Откуда враг явиться должен главный,

Антихрист сам или его Пророк

С исподним воинством, готовым к брани.

Но там зари алел лишь лепесток,

Да облаков дремали синих длани

Среди пинет далекой Валомброзы,

Как спящие в прохладной чаще лани.

Не видно было никакой угрозы,

Но сердце будто бы попало в клещи,

И дикие в него впивались розы.

Предчувствия казались мне зловещи:

Как в водолазном я дышал скафандре,

Неумолимо, нежеланновещий,

Как младший брат трагической Кассандры.

И золото роняли мне платаны,

И пряно улыбались олеандры.

Но озарились горывеликаны,

И брызнули лучи, как ореол:

Промеж пинет попрятались туманы,

И обнажился весь земной шеол,

Зашевелилось всё и зашумело, –

И Ненависть воссела на престол.

И чтото страшное на нас летело,

Как облако шуршащей саранчи,

Как исполинского дракона тело.

Зловещие сверкали там мечи

И кованые серебром копыта,

И черные клубились епанчи.

Но суть была еще вначале скрыта,

И я считал обычной непогодой

То нашего чудовищного быта.

Но вдруг отзывчивою мне природой

Был выяснен иероглиф загадки:

Из облака с зловещею свободой

Четыре тощие совсем лошадки

В лазурь скакнули розового утра.

Издалека, как в расписной тетрадке,

Они блестели в дымке перламутра,

Потом всё ближе, явственней для глаза,

Кружились по ветру седые кудри.

Я знаю их, я три уж видел раза

Не на одних картинках их Гольбейна,

Когда кровавая пришла зараза.

Я видел галопирующих с Рейна

Коней из Откровений Иоанна

И всадников его в степях идейных.

На этот раз, как орды Чингисхана,

Они с востока мчались на закат,

На берег Атлантического океана.

Вот, вот они! Передовой отряд,

Четыре всадника, как на погоне,

Глазами вещими без глаз глядят.

Символы адские на черных бронях...

Один из них на седенькой кобыле,

И лук и стрелы на его попоне.

Другой с мечом, на рыжей кляче в мыле,

И в огненной сверкающей броне.

А третий с мерою в беззубом рыле

На вороном измученном коне.

Четвертый был с косою и клепсидрой,

И бледный конь его хромал во сне.

На головах их были шлемы, митры,

А на плечах плащи из гиацинта,

Из пламени, из серы... На палитре

Словесной нет такого лабиринта,

Чтоб всадников исподних описать...

Спасенье на вершинах только Пинда.

И обнял я руками землюмать

И стал молить ее, чтобы заране

Седьмую Ангел оборвал печать

И наступило вечное Молчанье!

НА ЭКРАНЕ

Тихо волны на песочек

Набегают там в мозгу,

Золотой на них листочек

Плавает на берегу.

Я прислушиваюсь к плеску

Меж извилин мозговых,

Пены изучаю фреску, –

И струится синий стих.

Над обрывом сад есть старый,

Также у меня в мозгу:

Летние исчезли чары,

Все деревья там в снегу.

Лишь над стенкою у моря

Роза красная цветет,

Несмотря на смерть и горе,

Песни вешние поет.

Лепестки ее, как дождик,

Падают в морскую грудь,

Скалы, как трусливый ежик,

Игол поднимают жуть.

Волны воют, ветер свищет,

Меж извилин мозговых

Всё мертво, как на кладбище, –

Но струится синий стих.

Лепестки меж всех извилин

Красные в моем мозгу,

И зловеще плачет филин

На пустынном берегу.

КРЫЛЬЯ И ЛИЛИИ

В душе моей есть клумба белых кринов,

Благоухающих как Божий рай,

И Ангелов я вижу исполинов

И свой родимый черноморский край,

Где я из камышей и иммортелей

К лазоревому Боженьке взывал,

И мать склонялась над моей постелью,

И бушевал у ног понтийский вал.

В моем мозгу есть место Божьим детям,

Слетающим за лилии стеблем,

Гуляющим по терниевым плетям

В извилинах с разросшимся плющом.

Какое трепетанье белых дланей!

Какой загадочный болотный блеск!

Какое извиванье синих тканей!

Какое завыванье, шорох, плеск!

Все Ангелы с полотен Боттичелли

Собрались у меня в больном мозгу,

И я взлетаю будто на качели,

Как волны на скалистом берегу.

Но где ж Мадонна? Подле яслей бедных,

Где я, седой, юродивый, лежу,

Где из засохших слов тоски наследной

Словесные орнаменты нижу.

Она кладет ласкающую руку

Мне испытующе на бледный лоб,

И я, забыв про творческую муку,

Гляжу с надеждой в недалекий гроб.

ДРИАДЫ

В платанах с белыми стволами

И серебристою листвой,

Поддерживающих ветвями

Небесный купол голубой,

Я вижу строгий храм дорийский

С процессией кариатид…

Какой в них ритм мусикийский

И важный иератичный вид!

Сторукие живут дриады

В них с обольстительной душой,

Зыбясь от солнечной услады

Под изумрудной пеленой.

С платанами я друг издавний:

Лишь заприметят на крыльце,

Как реверансом встретят плавным

С улыбкой милой на лице.

И я воздушным поцелуем

Им отвечаю, как тенор,

И так мы долго салютуем

Друг друга, поднимая взор.

Потом, спустившись на аллею,

Я обхожу их стройный ряд

И шелковую глажу шею

Трепещущих от ласк дриад.

Деревья все имеют души

Бессмертные среди ветвей:

Очисть от паутины уши

И нежный стан рукой обвей!

Любовь ундин полна услады,

Заманчив голос их живой,

Но, обнимая стан дриады,

Уходишь в небо головой!

ВЕЧНОЕ ПЛАМЯ

Вдруг огненные замелькали птицы,

Охватывая пламенем копицы

И устремляясь, как ракеты, вверх.

Оранжевыми всюду языками

Огонь разлился между бурьянами,

Как заревой природный фейерверк.

Вокруг мальчишки пляшут, как индейцы,

Играя в немцев и красноармейцев,

А пламя алое растет, растет.

И сердце стало вдруг опять тревожно,

Как будто невозможное возможно

И пламя и меня сейчас сожжет.

Я птица Феникс, райская ЖарПтица,

Я в пламени обязан обновиться

И совершенней бытие начать.

Бросайте в пламя сорные все травы,

Тиранов окровавленные главы,

Срывайте с тайн последнюю печать!

Костер ваш для седой ЖарПтицы будет,

И в возрожденья необычном чуде

Увидите вы чудо из чудес.

Душа моя – простреленное знамя,

Раздуйте, детки, трепетное пламя,

Чтобы оно вздымалось до небес.

Из пламени поднимется ЖарПтица

И снова будет над волной кружиться,

Как вечности немеркнущий виссон.

На старости я вдруг помолодею,

Чтоб посадить тебя, благоговея,

В San Miniato на священный трон.

Что в том, что временно померкли крылья

Мои от яви жуткого бессилья?

Ведь броситься я должен на костер,

Чтоб ты могла, как некогда, с восторгом

Прислушиваться к вечности аккордам,

Не опуская с состраданьем взор.

Из «Песен оборотня» (1949 г.)

НАКАНУНЕ

Всё Движенье, Свет и Сила,

Всё бессмертный, мудрый Дух.

На треножнике Сивилла

Всюду, если ты не глух.

И раскрытая могила,

И рои стервятных мух.

Чрез прогнившие стропила

Слышен заревой петух.

Небо – пламя, небо – кадмий.

Страшный Суд уже настал.

В небо попадем иль в ад мы...

Души – брызжущий металл,

И поем на новый лад мы,

Кто души не промотал.

НОВЫЙ МИР

Еще один лихой аккорд,

Еще один шальной сонет,

Потом уж никого на борт

Не примет гаснущий поэт.

Довольно изпод масок морд

Он выявил на Божий свет.

Вся жизнь – засохший натюрморт,

Вся жизнь – грядущего завет.

Не нужно ничего извне

Помимо красок и цветов,

Помимо раковин на дне:

В груди поэта мир готов,

Осознанный в глубоком сне,

Мир из нерукотворных слов.

ГДЕ?

Где ветер, что вчера гудел

Меж парусами каравелл?

Где волны, что вздымались ввысь

И к скалам сумрачным неслись?

Где чайки, что меж бурных нег

Вихрились над волной, как снег?

Майоликовый где дельфин,

Кувыркавшийся меж пучин?

Гарпун ему попал в ребро.

Осталось только серебро,

Осталось кружево волны,

Остались тягостные сны.

ЧЕРНЫЕ КРУЖЕВА

Тумана белые вуали –

Видения из гектоплазмы.

Манящие исчезли дали,

Исчезли солнечные спазмы.

Платанов лишь видна аллея

Да край сокрывшейся дороги.

Асфальт блестит, чутьчуть синея.

Кладбищенские скрылись дроги,

Следы оставив, словно рамки

Для траурного объявленья.

В домах окошки будто ямки

Глазные, черепов виденья.

И всё ж мои друзья – платаны

Глядят веселые в туман,

Как на распутьи великаны,

И близок вешний уж обман.

Лишь я не жажду перемены

Изза завесы никакой:

Я знаю, что повсюду стены,

И я махнул на всё рукой.

Мне эта сказочная дымка

Всего дороже в вещем сне,

Она, как шапканевидимка,

Рождает призраки во мне.

Не нужно ничего иного!

Туман молочный и платанов

Кусочек кружева живого,

И туч недвижные тартаны.

Да я, упершийся в преграду

Холодного, как лед, стекла,

Решающий всё вновь шараду

Трагического бытия.

НАСТРОЕНИЕ

Мне место лишь в дорийском храме:

Я бесполезный человек,

Статист в кровавой жизни драме,

Родившийся в пещерный век.

Я был художественным глазом,

Влюбленным в Божью красоту,

Я на болоте жил с экстазом,

Творя словесную мечту.

Звезда я между звезд лучистых,

Пылинка Млечного Пути,

Козявка между трав душистых,

Которой глазом не найти.

Я мир люблю, но человека

Боюся более чумы:

Неизлечимый он калека

Из грязи, гордости и тьмы.

Как овцы, он толпится в стадо

С тупым идейным чабаном,

И дел ему кровавых надо,

Чтобы торжествовал Содом.

Жить можно только одинокой

Маяча на поле верстой,

Ромашкой можно желтоокой

Погибнуть под судьбы пятой.

НИЧТО

Все формы видимого мира

Существовали уж извек,

Как вечно рокотала лира,

Как вечно страждет человек.

И на пылающих светилах

Когданибудь настанет смерть,

И жизнь появится в горниле,

Когда Создателева жердь

Начнет стучать по мертвой лаве,

И ящерицы и драконы

Поднимут из пещеры главы,

И оживятся Геликоны.

Миры связующие спермы

На каждый падают погост,

Как пыль на греческие гермы

От распыленных в бездне звезд.

Ничто – иллюзия усталых

От бесполезной суеты

И утешение для малых,

Как эти синие цветы.

НА ПАТМОСЕ

Нет звезды, что одиноче,

Чем с тобой мы одиноки.

Нет нигде темнее ночи,

Чем в душе, где все истоки,

Все истоки всех безумий,

Разливающихся в мире.

Там под маской страшных мумий

Кровожадные упыри

Ищут душ несовращенных

Для процессий похоронных

На бесовский свой шабаш...

Как на Патмосе Иоанн,

Я пишу про океан,

Я пишу про дикий блуд,

Про последний Страшный Суд.

Ангел за спиной стоит

И диктует мне слова:

Я – лишь пишущий графит,

Я – шуршащая трава.

Всё духовно на земле,

Всё витает на крыле,

Даже в камне свой есть дух.

Светоч Божий не потух:

Как лампада я горю...

Видишь ли и ты зарю?

На востоке алый змей

Моря озарил камей.

ОТЧАЯНИЕ

Нет ни начала, ни конца,

Есть звездная лишь в небе пыль,

Да я, пугливая овца,

Грызущая степной ковыль.

И ктото за ноги крюком

В отару тесную влечет,

И пес рычит страшенным ртом,

Как будто нам ведет учет.

И звезды все – пылинки лишь,

Светящаяся в небе пыль,

На них не смотрит даже мышь,

В степи грызущая ковыль.

Лишь я гляжу, и страшно мне

Меж звездных гаснущих бацилл,

Живущему в бессменном сне,

Рожденному среди могил.

На звезды и на дно могил

С недоуменьем я глядел,

Но не было во спящем сил

Для страшных и кровавых дел.

Зачем они, как рой бацилл,

Кружатся в вечности кругом?

Зачем я понапрасну жил,

Скандируя стихи пером?

Нет ни начала, ни конца,

Нет в мире ровно ничего,

Нет и Небесного Отца,

И МатьЗемля не божество!

ЭНТОМОЛОГИЧЕСКИЙ ЭТЮД

Мы были ангелы однажды

Совсем безгрешные в раю:

Иначе не было бы жажды

Такой пылающей в мозгу.

Мы будем ангелами снова,

Иначе не могли бы жить,

Иначе не плели б из слова,

Как гусеницы, шелка нить.

Они из жалкой хризалиды

Взовьются бабочкой в лазурь.

И никакие Немезиды

Не усмирят душевных бурь.

Нас также скоро в хризалиду

Уложит озлобленный рок,

И мы забудем про обиду,

Как голубой в степи цветок.

Мы вылетим шестикрылаты

И радужны, как мотылек,

И в Божьи улетим палаты,

Как белый за море челнок.

ПОБЛЕКШИЙ ГОБЕЛЕН

В дымке Фьезоле сребристой.

Кипарисов черных кисти

Неподвижные стоят,

В небо бледное глядят.

Нет у Бога больше синьки,

Чтоб писать свои картинки,

Нет атласных облаков

Украшать небес альков.

Бледно всё, как акварели

Блеклосеребристой трели.

От бессчетных повторений

Выцветают даже тени,

Даже мировое зло –

Словно пыльное стекло.

Только ласточки в муаре

Выцветшем, как на пожаре,

Мечутся в безбрежной выси,

Как влюбленные нарциссы.

Только ласточки без тела:

Им летать не надоело.

Я слежу за ними тайно,

И в душе моей случайно

Всё и суетнобездомно.

Я – лишь искра из тоски

Саваофовой руки,

Что давно творить устала

В синем небе без причала,

В небе выцветшем навек,

Как уставший человек.

НА СИНАЕ

Я в жуткой человеческой пустыне

Невыразимо одинок.

Никто о Божием не знает Сыне,

Хоть жизни истекает срок.

От повторения всё той же муки

Склонилась долу голова,

Повисли некогда живые руки,

Как придорожная трава.

Как за волной волна проходит в море,

Вокруг проходят поколенья,

И новое всё вырастает горе

И новое для всех томленье.

И так же я гляжу, не понимая,

На вешние природы чары

И на вершину синего Синая

Готов подняться, чтоб от кары

Избавить свой народ осатанелый

И новые снести скрижали,

Сокрытые за этой тучей белой, –

И нет конца моей печали.

ПОКОЙ

Грохочет дальняя гроза.

Стрекочет в соснах стрекоза.

Меж облаков вверху мятеж.

Трава колючая свистит

И шепчется, как эремит

В беседе страстной с божеством.

Смятение во всем живом:

В дупло попрятались жуки,

Прильнули к травам мотыльки.

Лишь ласточки меж туч круги

Описывают, как враги

В полете брачном мошкары,

И нет забавнее игры.

Я из окна на них гляжу

И тоже вензеля пишу

Незримые меж черных туч,

А по спине моей сургуч

Течет горящий, словно я

На самом склоне бытия.

И странный, сладостный покой

Рождается в душе больной,

Как будто бы я одержим

Незримым естеством чужим,

Причисленным к блаженным ликам,

Как будто я уже в великом

Потустороннем сне,

И Вечность Мать во мне.

НА ЧУЖБИНЕ

Как биллиардный стол зеленый –

Понтийская родная степь.

Над нею облаков корона,

Жемчужная в лазури цепь.

И кажется мне, что ребенком

По ней с рогаткой я брожу

И, как испуганный теленок,

На страхи всякие гляжу:

То меж крапивы у лимана

Увидишь конское стерво,

Кишащее как Аримана

Чешуйчатое божество,

То ужика через тропинку,

Раздавленного сапогом,

То раздробленную былинку,

И Смерть, куда ни глянь, кругом.

Но я совсем счастлив в природе:

Чем ювелирней, тем милей

Мне формы Божьи, хоть в народе

Единственный я ротозей.

Весь век свой я ходил влюбленный

Во всякий творческий пустяк,

Как МикельАнжело бездонный:

Мне дорог был простой червяк.

И степь родную я, как Дюрер,

Во всей подножности познал,

И против отрицанья бури

Я красоты точил кинжал.

И вижу, вижу на чужбине

Целинный свой я чернозем

И строю из него в пустыне

Фантазии нетленный дом.

КЕНТАВР

Я, как кентавр, слился с окошком,

Оно – мой белокрылый конь,

Где я с пустым стою лукошком,

Души просеявши огонь.

И я гляжу, как старый идол,

В лазоревую бирюзу,

И виды всякие я видел,

И ос в мозгу и стрекозу.

Всё изжужжалось там навеки,

Исфимиамилось, как дым,

Все посливались в сердце реки, –

Я снова синий серафим.

Порешено уж всё познанье,

Нет ничего извне меня,

Я – созерцанье без сознанья,

Я – столб словесного огня.

БЕЗДУМИЕ

Не думай ни о чем, мой друг,

Чтоб не воскрес в душе испуг.

Вся жизнь – нелепый лабиринт,

И нужен творческий абсинт,

А не сомнительная нить

Нам Ариадны, чтобы жить.

Пусти меж камней корешки

И верь в свои лишь лепестки.

Качайся по ветру, молись

И в бездну синюю свались,

Когда засохнет стебелек,

Как однодневный мотылек.

Будь синим в синих волн игре,

Будь как свеча на алтаре!

НЕВИННОСТЬ

Величайшие песни не спеты

Ни одним из поэтов земли,

Те, что белым виссоном одеты,

Как мечты голубой корабли.

Величайшие песни у Бога

Спят в лазурью покрытой груди:

Потерялась давно к ним дорога,

Вся поэзия еще впереди.

Нам нужна б голубиная кротость

И младенцев невинных зрачки,

Нам нужны бы таинственный Лотос

И газели смиренной прыжки.

Мы ослепшие все в лабиринте,

Близорукие в мраке кроты,

Мы в лазурной читать Септагинте

Разучились давно уж мечты.

УСТАЛОСТЬ

Я спать хочу, но сном последним,

Что ни на есть последним сном,

По райским не снуя передним,

Под Божьим не стоя окном.

Я спать хочу без превращений,

Без сказочных метаморфоз.

Не нужно никаких прощений,

Не нужно лилий мне и роз.

Всё будет возрождаться снова

Космогоническое зло,

И из поблекнувшего слова

Цветное в куполе стекло.

Но мне не нужно воскресенья:

Я слишком от всего прозрел,

Меня не тешит уж творенье,

Мой воск до капли догорел.

НА ВЕТРУ

Ветер воет, ветви гнутся,

Словно колос под косой.

Облака на юг несутся,

Дождик падает косой.

Я один лишь не несуся

Мысленно уж никуда,

Крыльев я своих страшуся

Многие уже года.

Всюду то же небо, тучи,

Та же радуга цветов,

Меж колеблющихся сучьев

Мне театр везде готов.

Я актеров сам в отрепья

Наряжаю, как царей,

Древние везде черепья,

Волны сказочных морей.

Всюду так же ветер воет,

Всюду те же облака,

И трагедия, как в Трое,

Век за веком, те ж века.

Ветер мне тереблет гриву,

Поседевшую давно,

Я держу в руках оливу,

И вокруг темнымтемно.

Гнутся за окном платаны,

Приседают, как маркизы,

Пляшут облакагитаны,

Я гляжу на них сквозь ризы.

СМЕРТЬ

Смерть – несомненное начало

Еще сложнейшей жизни нашей.

И не пугает змея жало

Меня, склоненного над чашей.

Окончится неразбериха

Лишь жизненная хоть на миг,

Доскачет по полу шутиха,

Исчезнет пирамида книг.

А дух уйдет освобожденный

В природы синее ничто,

Уйдет в Хаос вокруг бездонный.

И Случай будет с ним в лото

Играть, ища метаморфозы,

Достойной для него теперь:

То венчик ароматной розы,

То в джунгле затаенный зверь,

То облак с красными краями,

То в шали жемчужной волна,

То каменный в лесу Гаутами,

То в преисподней Сатана.

Не дай мне, Боже, только снова

Висеть на кедровом кресте

Для созидания из слова

Венца тернового мечте!

ИКОНА

Как за ризою чеканной

Византийская икона,

Маскою гляжу я странной,

Терниев на мне корона.

Я сухой и иератичный,

Пара глаз, как уголь, черных,

Ко всему я безразличный,

Палачам идей покорный.

Никаких уж мне историй

Прошлого совсем не надо:

Облачных фантасмагорий

Лишь на дне кромешном ада

Не могу забыть да неба.

Остальное всё – задворки,

Где голодные амебы

Извиваются у норки.

Остальное – ужас яви

Неудачного творенья:

То не хвост заката павий,

Не искусство сновидений.

Я же – творческий художник,

Почитатель чистой формы:

Мне дороже подорожник

И армад небесных кормы.

Я изменчивый, как тучи,

Оборотень я былинный,

Выросший на горной круче

Цветик голубой, вершинный.

МЕДУЗА

Мы происходим от медузы,

Зыбящейся в зияньи волн,

И это мне внушают Музы,

Когда качают утлый челн.

И я приемлю этих предков

Охотнее, чем обезьян,

Ловящих блох среди объедков

Или ревущих меж лиан.

Мне море всех лесов дороже,

Всех человеческих трибу:

Оно на божество похоже

В хрустальноголубом гробу.

Его серебряные формы,

Его подводные цветы,

Как кораблей лилейных кормы,

Рождают странные мечты.

И нет обидного с медузой

Вести мне древнее родство,

Она – сестра словесной Музы,

Она – почти что ничего.

А ничего – символ высокий

Бессмысленного бытия,

И, как цветочек одинокий,

Над бездною качаюсь я.

ТРЕТЬЯ ЖИЗНЬ

Когда уставшее от яви тело

Не будет знать юдольного предела,

Не будет моего больного я,

Что растворится в центре бытия, –

Я буду жить в полдневной синеве,

В порхающем спирально мотыльке.

Я буду в туче, тающей на солнце,

И в жестком дроке, сыплющем червонцы,

В монистах звезд на лоне ночи,

В туманностей безбрежных средоточьи,

И в паутине солнечных лучей,

И в звезд мерцаньи, радостно ничей.

Что было до меня, то будет вечно,

И эта третья жизнь бесконечна.

Всю жизнь, когда я праздно созерцал,

Я эту вечность духа предвкушал.

Вот и теперь слова текут оттуда,

Из вечности лазоревого чуда,

И вновь уходят чрез туман туда,

Как яркая сквозь облака звезда.

И всё мгновенное в основе вечно:

Проходит только то, что человечно,

И я кончаю свой тревожный век,

Как будто я уже не человек.

НИЧЕЙ

Треугольник ока Божья.

Из него снопы лучей.

Смерть у моего изножья,

Хоть давно уж я ничей.

Ни архангел павший Божий,

Ни исподний гражданин,

Сам лишь на себя похожий,

И пигмей, и исполин.

Сферы в небе паутиной

Тонкой связаны лучей,

Пахнет духом, пахнет тиной,

Всё мерцает от свечей.

Для себя я в средоточьи,

В треугольнике, как Бог,

Хоть в душе темнее ночи

И не видно уж дорог.

Я качаюсь в паутине,

Словно золотой паук,

Но деталь я лишь в картине,

А не созидатель мук.

ПОСТРИГ

Я слышу пенье, вижу свечи...

Священный наступает миг.

Печальный шепот. Чьито речи.

Великий начался постриг.

Но я ведь лишь смиренный инок,

Проживший жизнь в монастыре.

Меня, как полевых былинок,

Не постригут, как при царе.

Меня без всякого обряда

Потащат на автомобиль

Для пополненья мертвых ряда

И клубами поднимут пыль.

СТРАННИК И ДИТЯ

По узенькой я шел тропинке

Над пропастью, где был поток,

И кланялися мне былинки,

И был я жутко одинок.

И вдруг навстречу мне Младенец

Пришел с игрушками в руках

Меж пестрых райских полотенец,

В блестящих красных сапожках.

Как звезды черные, горели

Его громадные глаза,

На кудрях у него блестели

Алмазы, жемчуг, бирюза.

– Куда ты, дедушка, плетешься

С мешочком ветхим и клюкой?

Присядь, иначе спотыкнешься,

Пора б тебе уж на покой!

– Да вот иду, дитя, по Бога

Давно истершимся следам,

И скоро, видишь ли, дорога

Пойдет совсем по облакам.

– Пустое, дедушка, садися,

Давай игрушками играть,

И ты, голубчик, не стыдися:

Мне подарила все их мать.

– Я не стыжусь, малютка милый,

Всю жизнь я плел венки из слов!

– Ну и плети их до могилы!

Возьми цветочки, мотыльков,

Возьми картонную лошадку,

Но только в бездну не гляди!

Благая Смерть тебе печатку

На лоб поставит. Погоди!

Все эти звезды ведь игрушки

В руках Небесного Отца,

Все арлекины, все петрушки,

Всё без начала и конца! –

И я увидел в небе Бога,

Играющего наконец.

Меж звезд открылася дорога

Для Сына Блудного, Отец!

ПЕРЕЛИВЫ

Душа моя изменчива, как моря

Безбрежный солнечный хамелеон,

С тех пор как я действительности горе

Преобразил в неизъяснимый сон.

Уж с детства я колючий начал всюду

От листьев жестких чистить артишок

И сердцевинному дивиться чуду,

И сладок был иллюзий корешок.

Жизнь – настроенье, облачные клубы,

Затейливый цветной калейдоскоп,

Но не тяни пылающие губы

К водовороту: выплыл перископ.

Будь снова, как в родительницы чреве,

Непомнящим, незнающим, нагим.

Молись, как в детстве, черной Приснодеве,

Упавший в бездну Божий серафим!

ОТЧАЯНИЕ

Нет ни начала, ни конца,

Ни рая нет за пыльцей звезд,

Ни милосердного Отца,

И достоверен лишь погост.

Но достоверность эта тоже

Как иероглифы на воде:

Сегодня на закон похоже,

А завтра нет его нигде.

Мы все на свете оборотни:

Сегодня гордый человек,

А завтра на шабаш субботний

Спешащий атом икс, игрэк.

Где след несчетных поколений?

Десяток жалких черепков

Остался под музейной сенью

С ларцом окаменелых слов.

ТОПОЛЬ

Я думаю про шелестящий тополь,

Скрипящий словно мачта надо мной,

Что сторожит заброшенный некрополь.

Он видит мир, наверное, иной,

Не тот бессмысленный и бесполезный,

Преступный мир, что вижу часто я.

Ведь он стоит как канделябр железный

И в недрах укрепился бытия.

В сырой земле его стальные корни,

Из груди матери он мудрость пьет,

В эфире синем пьет он нектар горний

И не для призраков одних живет.

Я ж – задыхающийся в едкой пыли

Действительности жалкий червячок.

Меня под храмом рушенным забыли,

Хоть и трещу я, как шальной сверчок.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Тучи тают, словно сахар в чае.

Я гляжу на них и расплываюсь.

Нет меня уж в италийском крае,

Я уж ничему не ужасаюсь.

Тучи как Грифоны, как Пегасы,

Как волокна, как лебяжьи перья,

Тучи как пурпурные лампасы,

Как чудовищные суеверья.

Я их формы словом отражаю,

Вместе с ними в голубом Эребе,

Как сиянье Божье, исчезаю,

Думая лишь о духовном хлебе.

Хорошо мне быть как свод небесный,

В бирюзе растаяв без остатка,

Хорошо, как призрак бестелесный,

Млеть на солнце радостно и сладко...

НОВЫЙ СТИХ

Над Гефсиманом полная луна.

Трель соловьиная в кустах слышна.

Меж кружевом оливок вековых

Христос к скале белеющей приник.

Заснули грубые ученики.

Умолкли праздные их языки.

Моленье началось уже о чаше

И искупленье грешной жизни нашей.

Кровавый пот на изможденном лбу

Спасителя. Он будто уж в гробу.

И ощущенье желчи у Него во рту,

Хоть поклоняться будут все кресту.

Мне этот миг дороже всех других:

Отсюда заструился новый стих.

БЕРЕЗКА

В саду кудрявое есть деревцо,

Напоминающее мне березу,

И я его, как милое лицо,

Приветствую, спасаясь от угрозы.

Но вдруг щемящая пронзает боль,

Охватывая страждущую душу,

И отворачиваюсь я, как голь,

От родины и почемуто трушу.

Горят уста, залитые свинцом,

Как замурованное в мир окошко,

И лоб терновым перевит венцом,

И в тупики вонзается дорожка.

Кудрявое невольно деревцо

Я обнимаю хилыми руками

И, к шелковой коре припав лицом,

Рыдаю безнадежными слезами.

ОВАЛ

В кругу магнолий дремлет глянцевитых

Овальный цементованный бассейн,

Что меж цветов, как вешние Хариты,

Как глаз зеленый, жутко тиховейн.

В нем пористая посредине горка,

И из нее бьет тонкая струя,

И облака в него глядятся зорко,

Ища как будто тайны бытия.

Вокруг цветы пьянящие магнолий

В нем отражаются, как одалиски,

И я, лохматый инок Анатолий,

Читаю в нем лазоревые списки

Евангелий, не сказанных Мессией,

Но зарожденных у меня в груди,

И о покойной думаю России,

Упавшей в омут грязный позади.

Я жажду сказок, жажду новых схолий

К таинственным основам бытия

И за угрюмою стеной магнолий

Сижу, как мирозданья судия.

Вокруг жужжащие на солнце шмели,

Нимфеи белые и осока,

Лягушек хоры в плещущей купели,

И сам я похожу на черного жука.

ОСЕННИЙ ПРЕЛЮД

Небо – арестантская шинель.

Дождик льет, как из садовой лейки.

Я дрожу, как под сугробом Лель,

И в душе закопошились змейки.

Будет, будет новая весна,

Но дожить я не имею силы:

Вся орбита уж завершена,

И пророчествуют мне Сивиллы

Из глубин неведомого дна,

Что созрел я для своей могилы.

КРИСТАЛЛ

Не могла простая сила

Геометрию Эвклида

Из космического ила

Созидать до прометида,

За мильярды лет до нас,

В Хаоса первейший час.

Посмотри на кубик соли

С пирамидками на гранях!

В златом вышитом камзоле,

Поседевший в изысканьях

Ломоносов был бы нужен,

Что как сын с природой дружен,

Нужен был бы математик:

Это царство тайны, смысла,

Это Пифагора числа.

Хоть кристаллы и бездушны,

Все они Творцу послушны,

Как и ты, сухой камыш,

Что гармонии не зришь!

МЕРТВЫЙ ПЕНЬ

Зажги свечу пред Божьим Ликом

И суеверий не страшись,

Каким бы ни встречали гиком

Полет твой в голубую высь.

Он явится к тебе как странник

Иль как мифический Геракл,

Как неба радужный посланник,

Как Танатос, гасящий факел,

А то и попросту как совесть

Из глубочайших недр души,

И новая начнется повесть

По звездам снежной пороши.

Зови, нет совершенней радио,

Чем то, что у тебе в мозгу,

Пред ним попрячутся исчадия

Кромешные на берегу.

Зови, не всё же на чужбине

Тебе чужих пасти свиней.

Отец твой в выжженной ложбине

Из мертвых воскресает пней!

Из «Флорентийских сонетов» (1949 г.)

ЕДИНСТВЕННОЙ

Я презрел все святыни на земле,

Родимый край, религию отцов,

Командный мост на белом корабле

И даже тихое струенье слов.

Но для тебя я снова на крыле,

Хотя и им пожертвовать готов,

Чтоб жить с тобой на сумрачной скале

Среди бушующих морских валов.

Я ничего не требую от жизни,

Помимо этих лучезарных глаз.

Ты для меня – единственный мой ближний,

Ты для меня как творческий экстаз

На непрерывной мирозданья тризне,

И я с тобой живу не первый раз!

ОДУВАНЧИК

Люблю я шарик твой из филиграна,

Мой одуванчик нежный, полевой,

Геометрический, пушистый, странный,

Как творчество фантазии больной.

Подует ветр суровый с океана,

Поднимется меж лип унылый вой,

И парашютики твои нежданно

Промчатся над моею головой,

Неся кудато золотое семя.

И на весну пахучие солнца

Поднимутся в назначенное время,

Когда вокруг другого нет лица

Еще цветущего, – и мигом бремя

Спадает с сердца, ждущего конца.

СИНИЙ СВОД

Мы жаждем все космической свободы,

И нет пределов в мире для мечты,

И не нужны ей вовсе светогоды,

Чтоб посещать алмазные цветы

Туманностей на темном небосводе

И на Голгофе мировой кресты.

Но синие в безбрежности есть своды,

И в них, как рыбка в вазе, бьешься ты.

Нет дальше звезд уже, тумана даже,

Как ни пучи усталые зрачки,

Как лбом ни бейся в непонятном раже.

И в бездну только мыслимы скачки

Ко временной познания проказе,

И кровь со лба течет, как ручейки.

ПОРТРЕТ

Еще тепло, почти как летом.

Истома сладкая в саду.

Совсем не надо быть поэтом,

Чтоб, как Нарцисс, глядеть в пруду

На лик свой, озаренный светом,

Сокрытый в синюю слюду.

И древним кажется аскетом

Он мне на Страшном уж Суду.

Гляжу на странные морщины,

На лоб изрытый, как скала,

На снежные свои седины.

И весь я будто из стекла,

И листья желтые раины

Мне сыплют в лабиринт чела.

РАВНОВЕСИЕ

Ни небо не синее с Богом,

Ни моря не шумнее гимн,

Но в пресмыкании убогом

Я, как опальный серафим,

Ищу Его по всем дорогам,

Чтоб примириться снова с Ним.

По траурным устал я дрогам

Трястись к могиле после схим.

Смысл нужен моему сознанью,

Какойнибудь глубокий смысл,

А не простое прозябанье,

Не скучные колонны числ.

Без Бога никаким познаньем

Не уравняешь коромысл.

СОСТРАДАНИЕ

Больше всех на свете жаль мне Бога:

Вечно должен Он творя страдать.

Не имел Он отчего порога,

Не имел Он любящую мать.

Сына своего послал убогим

Он ни за что на кресте распять:

Никого не спас Он из острога,

Антия сильней, чем прежде, рать.

Я лишь семьдесят живу годочков,

А я насмерть уж давно устал,

Хоть и много вырастил цветочков,

Мать имел и Розу миловал,

И никто не распял мне сыночка

За любви бесплодный идеал.

БОЯЗНЬ

Гвоздики с кружевами спаржи

В старинной вазе на столе.

И с каждым мигом я всё старше,

Всё ближе к материземле.

Харон иль Ангелы на барже

Плывут за мной?Иль на крыле

Из радужной воздушной саржи

Я улечу? Как знать во мгле!

Но это скоро совершится:

От костяной устали сферы

Уж позвоночные петлицы.

Нет ни малейшей больше веры,

И сердце утомилось биться,

И все я перепел размеры.

ОЖИДАНИЕ

Ты – солнце для души моей усталой,

Светящее и днем, и темной ночью,

Благоухающий цветочек алый,

Ведущий дух мой к мира средоточью.

Что в том, что нету радужных опалов

И облаков проносятся лишь клочья,

Что дождь стучит в оконные зеркала,

Где тень моя маячит лишь сорочья?

Я знаю, что из бисера дождя

Ты вынырнешь, как солнце изза туч,

И опалишь, немного погодя,

Мне душу, как расплавленный сургуч,

И стану я, в глаза твои глядя,

Журчать, как из скалы студеный ключ.

ДУХ

Как воздухом земля окружена,

Так всё окружено бессмертным духом.

Проснись от яви тягостного сна,

К земле приникни пробужденным ухом:

Услышишь голос Божий и со дна,

Под радужным цветов услышишь пухом,

Увидишь ризу Божью из окна

С волнующимся облачным воздухом.

Нет ничего бездушного в природе,

Кристаллов многогранники живут,

Как звезды на Создателя эфоде.

Материя вся движется, как спрут,

Как млечные пути на небосводе,

Хоть ты живешь лишь несколько минут.

ЛАБИРИНТ

Меж лабиринта мозговых извилин

Я заблудился мысленно, как Дант.

Темно и мрачно. Отовсюду филин

Блестит зрачками, словно бриллиант.

И, тяжкою работой обессилен,

Мозг колется, как высохший акант,

И нет в нем мраморных уже крестилен

Для очищения прогнивших вант.

Нет выхода из адских коридоров!

Повсюду демоны стоят с крюком,

Повсюду крылья черные кондоров...

И в голове неслыханный Содом,

И нет уж устремленных к звездам взоров,

И безразличен стал мне Божий Дом.

ДОГОРАЮЩАЯ ЛАМПАДА

Жизнь догорает тихо, как лампада

Пред образом сияющего Спаса.

И ничего мне на земле не надо,

Помимо верного еще компаса.

Вокруг порфировая колоннада

И очертания иконостаса,

У ног уставшая плясать менада...

И смертного спокойно жду я часа.

Жизнь – только чудодейственная сказка,

Когда мы сами создаем ее,

Когда с горы несемся на салазках

И созерцаем духа бытие,

Хотя бы явь и омрачала глазки,

И под ребро вонзалося копье.

ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ

Царствие небесное подобно

Выросшему из скалы цветку.

Всё вокруг мертво, как камень лобный,

Вызывая смертную тоску.

Он видением уже загробным

Смотрится в алмазную реку

И с улыбкой детства бесподобной

Открывает венчик мотыльку.

Царствие небесное – как лучик

Солнечный на мертвого лице,

Как сплетение холодных ручек

С тайной, разрешенной при конце,

С венчиком из белоснежных тучек,

С мыслью о прощающем Отце.

ОРЕОЛ

Кадмий, охра, золотые нитки

Мне нужны, чтоб написать платан,

Что роняет злато у калитки,

Как пиратов пьяный капитан.

Все б окончились наверно пытки,

Если б мог червонный филигран

Из души ронять я, как улитки,

В бесконечный синий океан,

Если б мог шуметь в таком брокате

Золотом на фоне белых туч,

Если б в солнца пламенном закате

Мог стоять, как он стоит могуч,

Если б звездам был я милым братом

И зажег глаза твои мой луч.

ПЛЕСЕНЬ

Что мы такое? Плесень на стене

От сырости и низменных речей,

Гнилая плесень на исподнем дне

Меж лабиринта мировых свечей.

Посмотришь, будто бы в кошмарном сне

Есть смысл, есть блеск загадочных очей

И божество в зеленой глубине:

Вблизи лишь запах цвели и мышей.

Так мы на каменной груди земли –

Как будто бы живой блестящий шелк,

Хоть все мы – призрачный узор в пыли.

Съедает время наш мятежный полк,

Как море поглощает корабли,

И в копошеньи нашем что за толк!

ГЛЯДЯ НА МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

Как клубы пыли, млечные пути

Роят, в безбрежность тихо удаляясь.

Им также, видно, цели не найти,

Как мне, что мучаюсь, ни в чем не каясь.

В космической невидимой сети

Живем и мы за палисадом рая,

Но истины нам ввек не обрести,

Словами пестрокрылыми играя.

Всё – свет, движенье, творческий экстаз

Неведомой какойто в мире силы,

Всё – груды вечности разбитых ваз.

И, на треножник свой воссев, сивиллы

Не скажут более, чем Божий глаз,

Сверкающий на дне моей могилы.

ПРИПАДОК

Сегодня снова разразилась буря

В склерозом взбаламученном мозгу.

И заметался я, главу понуря,

Как на Коцита мрачном берегу.

И бегал, сам с собою балагуря,

Как будто в устрашение врагу,

Страданье собственное омишуря,

Как арлекин оборванный в снегу.

И укорял я Бога за бессилье,

За страшные создания пробелы,

За то, что дал Он серафимам крылья,

А нам лишь саван для могилы белый,

Чтоб не могли, как облаков флотилья,

Колумбовы умчаться каравеллы.

СТРАХ

В младенчестве боялся я бабая,

В ребячестве прожорливого волка,

На крыше филина, воронья грая,

Боялся, если в ставнях была щелка.

Боялся дифтеритасамурая,

Когда несло на лестнице карболкой,

Боялся ада и преддверья рая,

Всего, что не имело будто толка.

Боялся белых и боялся красных,

Как всех в степи спасительных идей,

Помимо слов Евангелья прекрасных,

Помимо сказок дивных для детей.

И в страхах жизнь моя прошла напрасных

Среди скользящих в сумраке теней.

ВОСКРЫЛИЯ

Мне одинаково близки детали

И пламенные ожерелья звезд,

И я миры связую вертикалью,

Как будто бы возможен к небу мост.

Поющие меж парусами тали

И трелящий меж веточками дрозд,

Всё то, что мысленно мы облетали,

Тишайший даже за селом погост,

Всё это Божии для нас воскрылья,

Всё это рая чистый аромат.

Мы лучезарные имеем крылья,

Когда мы не фигуры лишь шахмат

И победим минутное бессилье,

Как запылавший через дождь закат.

ИЛЛЮЗИИ

Я не жил никогда действительности зельем,

Как все вокруг безрадостно живут.

Мятежный дух горел в тщедушном теле,

И сердце оплетал незримый спрут.

И, лежа на пылающей постели,

Я бороздил пиратом моря грудь

Иль на крестовой легкой каравелле

К Святой Земле держал с Готфридом путь.

Я был отважный часто полководец,

И реформатор, и сухой аскет,

Что выводил из рабства свой народец,

Что истины искал обманный свет,

И за тюремным жил окном в свободе

Иллюзиями, как живет поэт.

СВЯЗЬ

Кто не живет с космическою дрожью

В пыли неумолимых в небе звезд,

Кто не колышется ритмично с рожью,

Что окружает золотом погост,

Кто не стремится духом к Царству Божью

И радужный себе не строит мост,

Кто жалкой лишь действительности ложью

Живет, как будто жизнь – великий пост, –

Тот только червь, виющийся по пыли,

Что жаждет глубже закопаться в грязь:

Не для него корабль мы оснастили,

Как Одиссей, чтобы вернулась связь

С безбрежностью от белоснежных крылий

И крестная окончилась бы казнь.

ПОИСКИ

Болен. По щекам катятся слезы.

Но я мысленно ищу дороги

Через горы, где пасутся козы,

Где на шест овчар оперся строгий.

Похоронные вверху плерезы,

Молнии, как пламенные доги,

Но я жажду вновь метаморфозы,

И несут меня к вершинам ноги.

Там за лучик ухвачусь я звездный,

Что связует млечные пути:

Я устал от жизни невозможной,

Нечего мне больше соскрести.

Лик Отца меня манит тревожный,

И к Нему я должен путь найти.

ОЗНОБ

Жизнь человека или жизнь улитки,

Не всё ли это, в сущности, одно?

Она ползет не далее калитки,

Он облетает землю, но равно

Они подвержены житейской пытке

И бьются о тюремное окно.

Она прядет серебряные нитки,

Он – белое загадок полотно.

Ее сожрут голодные крестьяне,

Его уложит Смерть в сосновый гроб.

Но в безбережном синем океане

Поэта лишь высокий жаркий лоб

В непроходимом солнечном тумане

Космический испытывал озноб.

ВРЕМЯ

Ты слышишь ли, как утекает время

В безбрежности лазоревый бассейн,

Через мое струясь седое темя,

Как многоводный синеструйный Рейн?

Оно уносит пустоцвет и семя,

Будь ты хотя б от юности келейн,

Носи хотя б юродивого бремя,

Будь как Франциск Ассизский тиховейн.

Вот, вот оно твою обмыло кочку,

Вот плещется уж по твоим ногам,

Как там ни приникай лицом к цветочкам.

Я чувствую по мраморным шагам,

Что золотому улететь листочку

Пора к давно отверженным богам.

ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ

Как листья желтые на древе жизни,

Мы осыпаемся в сырой овраг,

Где нас слепые пронизают слизни

И холодящий гнилоглазый мрак.

Я – лист последний на семейной тризне,

Никто за мною не поднимет стяг,

Но никакой не слышу укоризны

Ни от кого я: жизнь – всеобщий враг.

Я пляской одержим святого Вита,

Как золотой дрожу я филигран,

Но ни врача не нужно, ни левита.

Я слово сам сочу из сотни ран,

И рая дверь мне широко раскрыта:

Я верил в Тору Духа и в Коран.

«Амазонские сонеты» (1949 г.)

АМАЗОНСКИЕ СОНЕТЫ Сновидение

1

Мы были молоды, и мы летели

Кудато на громадном самолете.

На мягких креслах рядышком сидели,

Глядя в окошко сонно, без заботы.

Внизу на упоительной пастели

Синели реки, зеленели соты

Полей и прерий, и озер купели,

И лес, как марширующие роты.

Койгде, жемчужные как будто низи,

Полдневные в лазури облака,

Но никаких предвидимых коллизий.

Моторы безупречные пока,

Как наше сердце, бились, только ближе,

И не дрожала кормчего рука.

2

Вдали синели в дымке Кордильеры,

Вблизи сквозь лес змеилась Амазонка,

Где в джунгле жили жуткие химеры,

Где эхо, как Эола арфа, звонко.

И не было ей ни конца, ни меры,

И безустанно плавная шла гонка

Громады зыбкой в дымчатые шхеры,

Где спали карго черные и джонки.

Мы с алюминьевой меж туч стрекозки

Зеленые провалы созерцали

Чрез круглые зеркальные окошки.

Магнетизировали душу дали,

Как бедных птиц – глаза застывшей кошки,

И мы не радовались, не страдали.

3

Но в сердце вдруг раздались перебои,

Как будто умирали уж моторы.

Забегали по коридорам бои,

И летчика испуганные взоры

На нас глядели, будто бы побои

Друг другу наносили мы при споре.

А между тем, как пьяные ковбои,

Аэроплан чрез туч скакал соборы.

Команда разносила парашюты

И помогала их приспособлять.

Смятенье было страшное в каюте...

Молились, плакали и звали мать...

Открыли люк зияющий на юте

И приказали в пустоту скакать.

4

Обнявшись, бросились мы, как с обрыва

В зеленое недвижимое море...

Сперва, как искры яркие с огнива,

Летели мы в лазоревом просторе,

Потом раскрылись плавно и красиво

Два шелковых над нами мухомора,

И бестелесно, медленно, счастливо

Спускались мы, как два из туч кондора.

Уж многие небесные медузы

В серебряной сокрылися реке,

Когда мы наконец, как Лаперузы,

Причалили на тихом островке,

Где идиллические жили музы

И ангелы в танцующем кружке.

5

Неловко мы упали на колени

Среди благоухающего луга,

И парашютов радужные тени

Покрыли травы, будто бы фермуга.

Благоуханье пряное растений

Так опьяняло, что поднять друг друга

Мы не могли из пышного сплетенья:

Цветочная нас одуряла фуга.

Колосья, трубочки, шары и грозди

Нас окружали, словно лабиринт,

Шипы и звезды, плети, корни, гвозди,

Араукарий, орхидей абсинт.

Лианы, как непрошеные гости,

Взвивали изумрудовый свой винт.

6

Через мгновение, скача, макаки

Вокруг собрались с пурпуровым задом,

Зубами щелкая, как бы собаки,

И угощались диким виноградом.

И ты ближайшую рукой чрез злаки

Погладила, чтоб примириться с адом.

От удовольствия другие знаки

Нам подавали дружбы, сидя рядом.

Потом базарный подняли галдеж,

Указывая на лесные дебри,

Где пламенный поднялся к небу нож,

Где озлобленные ревели вепри,

Ревели тысячи звериных рож,

И мы от ужаса почти ослепли.

7

Но обезьянки подавали руки

Нам, как друзья, маня в недальний лес.

И мы пошли за ними, как на муки,

В звериный рай, исполненный чудес.

Там раздавались сказочные звуки,

Там было эхо с голосом небес,

Там птицы пели всякие кунстштюки,

Там леший хохотал, как сущий бес.

Четвероногие вели нас гиды

К опушке меж могучих магагони.

По сторонам чарующие виды,

Как будто мы уже на Божьем лоне

И жили добрые здесь Эвмениды

Или крылатые паслися кони.

8

На сочной изумрудовой лужайке

Лежал обугленный аэроплан.

Вокруг носились птичек стайки

И обезьянок любопытный клан.

И всё увидели мы без утайки:

У колеса сгоревший капитан,

Нет ни одной уже на месте гайки, –

Разбитый кузов сбросил океан.

Съестное мы в одну собрали кучу, –

Иначе как меж дебрями прожить? –

Потом свернули парашютов тучу,

Чтобы шатер себе соорудить,

Хоть знали, что спасет нас только случай

Да Лахезис, прядущая нам нить.

9

Три дня мы прожили, как Робинзоны,

В сообществе забавных обезьян,

Друзей искали в близлежащей зоне,

Но лес вокруг шумел, как океан.

Ни крики, ни предсмертные их стоны

Не слышались из чащи и с полян,

Лишь голоса зверей и птиц канцоны

Да жалобный съедаемых пеан.

Нам стало страшно. Как уйти от смерти,

Как выбраться хоть к дикарей жилью?

Оружья никакого, кроме жерди...

Как выстроить хоть утлую ладью?

Четвероногие вокруг лишь черти,

Клыки и пасти в сказочном раю.

10

Еще три дня мы ели из коробок,

И уменьшался скудный наш запас.

Но обезьянки, жившие бок о бок,

Нам приносили сочный ананас.

И всё же не был я, как прежде, робок

И верил в случай, что спасает нас.

Среди аэропланных ребр и скобок

Нашелся неразбившийся компас.

В трех тысячах, увы, мы были милях

От всякого культурного жилья

И серафимов не имели крыльев,

Чтоб улететь в родимые края.

И опустились руки от бессилья:

Тарзана мы страшились жития.

11

Через неделю на реке пирогу

Узрели мы, что мчалась по теченью

К шумевшему невдалеке порогу, –

И мы благодарили Провиденье.

Из шелка парашютов понемногу

Шатер мы сшили прочный для спасенья

От гадов страшных и, моляся Богу,

Пустились в дальний путь без промедленья.

Одна из обезьянок с красным задом,

Вернейшая сопутница из всех,

С тобой на ящике уселась рядом,

И гнать ее был величайший грех.

Она от змей нас охраняла взглядом

И вызывала постоянный смех.

12

Меж сказочных мы плыли гобеленов,

Средь нескончаемых древесных стен,

Среди гигантов без свободных членов:

Лианы джунглю всю забрали в плен.

Свисали корни, наподобье хрена

Или мандрагор, до прибрежных вен,

И орхидеи на древесных стенах

Цвели, похабный издавая тлен.

Ползли чешуйчатые всюду змеи

И перепархивали колибри,

На зеркале реки цвели нимфеи

И извивались черные угри.

Не видно было облаков лилеи,

Ни янтаря предутренней зари.

13

Мы плыли посреди рекималютки,

Почти не управляя каяком.

Змеиные страшили в чаще шутки

И ягуары с красным языком.

Мы на ночь в шелковой своей каютке

Скрывались под спасительным шатром,

А обезьянка охраняла чутко

От ядовитых змей плавучий дом.

Она молниеносно их хватала

Стальными пальчиками вдруг за шею

И позвоночники перегрызала.

Вернейшего не надо б Одиссею

Среди сирен наварха у штурвала, –

Как у Христа за пазухой мы с нею.

14

А было от чего явиться страху:

Повсюду аллигаторов колоды

Высовывали пасти к нам с размаху

И баламутили у челна воду.

Иль на громадную вдруг черепаху

Наскочишь с костяным зеленым сводом

И пеструю удава вдруг рубаху

Увидишь, ищущего в тине броду.

Тут пирарику страшные буркала

Вдруг выплывают подле каяка,

Там через маслянистые зеркала

Питон, зигзагом молнии слегка

Воды касаясь, вилку языка

Направит на лохматого дружка.

15

Но день за днем мы проплывали мили,

Река росла, как от ветвей к стволу.

Мы рыбу без труда в реке удили

И жарили в золе себе к столу.

Мартышка приносила, кроме лилий,

Плоды, похожие на пастилу.

Как прародители в раю, мы жили,

Не приобщаясь никакому злу.

Где время! Где пространство! Своенравно

Природа лишь для нас существовала,

И по теченью мы спускались плавно.

Душа уже ни бури не желала,

Ни возмущенья вечного подавно,

Она в земном Эдеме отдыхала.

16

Однажды ночью мы дремали сладко,

Прижавшись в нашей шелковой каютке,

Когда, чрез полог проскользнув украдкой,

Мартышка нам, совсем без всякой шутки,

Ручонкой с ужасом на край палатки

Указывала, где свернулся в жуткий

Канат майоликовый, скользкий, гадкий,

Удав, душитель обезьянмалюток.

Он крепко спал, качаясь в нашей люльке,

С головкой, спрятанной внутри спирали,

Но не было у нас свинцовой пульки,

Чтобы пронзить ее, как мы желали.

И словно ледяные мы сосульки

На веточке осины трепетали.

17

При первых солнечных лучах головка

Ромбоидальная взвилася сонно,

Но ты ее, схватив за шею ловко,

Лаская, привлекла к себе на лоно,

Сказав: – Праматерь Ева уж, воровка,

С тобою договор во время оно

Здесь заключила. Будь же нам, плутовка,

Защитницей и верной обороной! –

И искусительница речь постигла,

Лизнула раздвоенным языком

И, словно вечности священной сигла,

Соединила голову с хвостом.

А обезьянка, что хребтом поникла,

Расправившись, прошлася колесом.

18

Потом удав стал нашим рыболовом:

Спустивши голову на дно с пироги,

Он рыб чудовищных, как самоловом,

Вытаскивал на наш каяк убогий.

И ни одна уж тварь в лесу суровом

Не направлялась к нам, как будто боги

Магическим нас охраняли словом:

Боялись все его укусов в ноги.

Но обезьянка, поборов испуг,

Дремала на свернувшейся спирали,

Как будто бы он был ей милый друг,

И райской будто бы уже морали

Все были катехумены вокруг,

И открывалися Христовы дали.

19

Однажды мы увидели колонны

Меж эвкалиптами на берегу,

Приземистые, словно в Вавилоне

Иль в Фивах, где гнездятся марабу.

Но капители были как короны

Из змей чудовищных, на страх врагу.

Крылатые по ступеням драконы

Спускались, как видения в гробу.

Мы вышли на берег в сопровожденьи

Мартышки и душителябоа,

Акрополь вдруг открыли в отдаленьи

И целый город мертвый средь плюща,

Лиан, осок и орхидей в цветеньи

И саламандр под складками плаща.

20

Подобье здесь Содома и Гоморры

До Кортеса стояло и Пизарро,

И отвратил Господь наверно взоры,

Мечам предав и пламени пожаров.

Чрез двери черепов виднелись горы

И ваз мифологические чары,

Богов антропоморфных всюду взоры,

Следы заслуженной наверно кары.

Что можно было разглядеть чрез терний,

Мы разглядели и вернулись снова

К реке, горевшей уж парчой вечерней...

Нет ни одной культуры, чтоб сурово

Ее не смёл прилив веков размерный,

И на земле ничто уже не ново.

21

Два месяца мы плыли по теченью,

Ни одного не встретив человека,

Ни к одному не подойдя селенью,

Хотя, как Днепр, уже бурлили реку.

Болото всюду, царство разложенья,

Москиты и малярия от века,

Где жить возможно только привиденью

Или во сне, как мы в стране ацтеков.

Но всё прекрасное не для живых,

Вертящихся на грязном топчаке,

Как изначальный вдохновенный стих,

Как замок, выстроенный на песке,

Как Ангел Божий в кудрях золотых

С лилейным стеблем в мраморной руке.

22

Однажды островок среди реки

Узрели мы, где рощи эвкалиптов

Стояли мощные средь осоки,

Как в Луксоре, в таинственном Египте.

И тень была вокруг, как будто в крипте,

И травы, как могучие мазки,

И Ангелы, как в древнем манускрипте

Анжелико блаженного руки.

Как бабочки они порхали всюду

Гигантские, как будто с Боттичелли

Картин слетели к радужному чуду,

Качаясь на невидимой качели

Или скользя слегка по изумруду, –

И мы на них восторженно глядели.

23

Издалека священные хоралы

До нашей доносилися пироги.

Как розовые по лугу кораллы,

Ритмически передвигались ноги.

Нам в эвкалиптовые захотелось залы

Войти, где будто бы собрались боги,

И мы к ветвям пирогу привязали

И вчетвером пошли через осоки.

Два Ангела с горящими мечами

Нам преградили доступ вдруг на луг,

Но, осмотрев, пожали лишь плечами

И молвили: – Здесь запрещен испуг,

Здесь все должны с зажженными свечами

Стоять, священный образуя круг.

24

И по свече зажженной Ангел третий

Нам подал. Змей ее обвил хвостом,

И двинулись мы рядышком, как дети

В пасхальный вечер, по лужку потом,

По цветикам при полудневном свете,

Где в хороводе Ангелы святом

Кружились, как полночные планеты,

Голубоглазые, с пурпурным ртом.

И волосы их были как волна,

И крылья как у диких лебедей,

И руки белые нежнее сна,

И взгляд как у играющих детей,

И мысль не проходила ни одна

По мраморному лику без теней.

25

Лужок был пестрый, как ковер ширазский,

Цветов тропических богат узор,

Как лучшие Шехерезады сказки,

Как мальвазия опьяняя взор.

Мельканье ног, мелодии и краски,

Беато всюду детский кругозор,

Ни облачка трагического маски,

Ни розовых хотя бы только шор.

Среди лужка порфировая горка,

Мечами вся покрытая агав,

И в ней дверей Гибертьевские створки,

А перед ними, строг и величав,

Великий Скульптор озирался зорко,

Держа в руках ваятеля бурав.

26

То с МикельАнжело в Сикстине свода

Белобородый исполинстарик

В усеянном светилами эфоде,

С мозаик византийских мощный лик.

В глазах Его была судьба народов

И одиночества безумный крик,

На лбу морщин угрюмая свобода,

На голове из волн седой парик.

Как два ствола дубовых были руки,

И пальцы извивалися, как спруты,

Готовые к созданья вечной муке.

Тысячелетья для Него – минуты,

Он постарел от безызживной скуки,

И чаши не было вблизи цикуты.

27

Пред ним стояла мраморная глыба

И адамита глиняный эскиз.

И архаического то пошиба

Был человек, совсем без всяких риз.

У ног Его, как на волют изгибе,

Мартышек любопытнейший карниз,

Что подавали Старцу глину либо

На творческий дивилися каприз.

И Ангелы, с торжественной осанной

Всевышнему, без устали парили...

А мы прошли цветущую поляну

И стали тихо у Его воскрылий,

И Он взглянул на змея с обезьяной

И улыбнулся от таких идиллий.

28

– Во сне лишь верите вы ныне в Бога,

Как будто бы мои следы незримы

И не приводит всякая дорога

Ко мне, отверженные серафимы!

Фантазия нужна вам полубога,

Над потолком работавшего в схиме,

Парик седой, классическая тога,

Персты мои, измазанные глиной?

Мартышка вам нужна и змей лукавый,

И чудеса в невероятном сне,

Чтоб Божией опять поверить славе.

Вам идол нужен мощный на стене,

Не Бог, что новые всё пишет главы

Евангелий в душевной глубине!

29

– Но где ж могли найти мы в этом мире

Твои, Отец Небесный наш, следы?

Не в Ангелов мы жили чистом клире

И навидались мировой беды.

Кровавые повсюду лишь сатиры

Безумствовали дико без узды.

Утопий развевалися паниры,

Антихриста безбожные суды.

Да и в раю земном на Амазонке

Всепожирания один закон

Царит меж тварей в пропитанья гонке,

И так наверно было испокон:

На башне только да в крылатой джонке

Спасение, и жизнь не только сон. –

30

– Несовершенна творческая глина,

Хоть совершенен в сердце идеал,

И без Единородного я Сына

Совсем напрасно жизнь бы создавал.

Лишь в красоте приемлема картина,

Чудовищный вселенной карнавал,

Безбрежности сверкающей былина,

Безвременный бушующий провал.

Я без конца творю и без начала

И никуда вовек не доплыву,

Нет отдыха мне, нет нигде причала,

И негде преклонить седую мне главу,

И повторять я должен всё сначала,

И всё творенье я переживу. –

31

– Отец, Твое страданье нестерпимо,

Раз Ты не веришь в творчества закат,

И вечности невероятна схима,

И звездный тяготит Тебя брокат.

Но жизнь опального ведь серафима

В аду земном, где всякий супостат,

Где и следа уж Твоего не зримо,

Где на крест я всю жизнь свою распят,

Твоих мучительней тысячелетий!

В забаве праздной нанизанья слов

Как неразумные живу я дети.

От перелива я устал стихов,

Устал от символов и междометий

И наяву Тебя приять готов!

32

– Опальный Ангел, сын мой первородный,

Ведь я во всем, ведь я в твоей душе,

Мятущейся, скорбящей и свободной,

Ведь я в степи на снежной пороше,

В волне вздымающейся и холодной,

В шуршащем сладострастно камыше,

В глазах твоей невесты превосходной,

В страдающем на дыбе экорше.

Ищи меня в ничтожнейшей детали,

В подножном каждом на поле цветке,

Ищи в необозримой звездной дали!

От вечности я прячусь в уголке,

От безграничного в живом кристалле,

От творчества в атласном мотыльке.

33

Твори, мой сын, твори из сновидений

Венец терновый на мое чело.

Святые лишь и создающий гений

Способны побороть земное зло.

Твори из слова и своих сомнений,

Сожженное не забывай крыло.

Ты – лучшее из всех моих творений,

Вокруг тебя в самом аду светло.

Жизнь – только сон, когда не веришь яви,

Как вся вселенная – один лишь сон.

Строй храм себе на тучах пятиглавый,

И ты услышишь колокольный звон

И Ангелов, скользящих через травы,

И узришь мантии моей виссон. –

34

Вдруг всё исчезло. Снова на пироге

По зыбкому мы плыли серебру,

И не было препятствий на дороге.

Река не уступала уж Днепру,

Прошедшему через свои пороги,

И коегде уж жалкую дыру

Мы проплывали, где дикарь убогий

В шалашике жил, словно на пиру.

Однажды ночью мирный наш сожитель

Уполз кудато в первобытный лес,

Он тоже был когдато райский житель,

Привыкший к музыке лесных чудес.

И сам я неохотно старый китель

Надел, как будто бы со сцены слез.

35

И задымились всюду пароходы,

И застучали нудные моторы.

Загоготали чтото о свободе,

Враждебные на нас бросая взоры.

Потребовали паспортов при входе,

Изза мартышки затевали споры,

И были мы в совсем чужом народе,

И нужно было прятаться за шоры.

Пришли фотографы снимать крушенцев

И журналисты, словно стая ос,

И спрятались мы за Христа Младенца,

Что к нише храма древнего прирос...

Потом проснулись в городе Лоренцо

Меж лилий красных и душистых роз.

36

В недавно побеленной комнатушке

Ночная творческая тишина.

Вблизи на ослепительной подушке

Лежит, как Ангел, спящая жена.

Из полутьмы я вижу безделушки,

Портреты мертвых, переплет окна,

И книги, рукописи да игрушки.

Я не в объятьях сладостного сна,

Хоть Гипноз и стоит на шифоньерке.

Я дома у себя, хоть видел Бога

Так ясно, как тома на этажерке.

И не пил я дурманящего грога,

А как ракета лишь при фейерверке

Взвился, чтоб отдохнуть во сне немного.

37

Сон – половина жизни нестерпимой,

И лучшая наверное из них:

Во сне крылатые мы серафимы,

Во сне струится серебристый стих.

Все утомленные юдольной схимой

Находят лишь во сне себя самих,

И мир, на мозговом экране зримый,

Важнее очевидностей нагих.

И даже Смерть, стучащаяся в двери,

Не что иное, как последний сон,

Где все осуществляются химеры,

Где с Богом запою я в унисон

Космической трагедии размером

На сцене храма с тысячью колонн.

Из «Космических мелодий» (1949 г.)

ПРЯТКИ

Туман молочный. Тени скользких ног.

Асфальт блестящий. Кружево ветвей,

Как вьющийся во мраке осьминог,

И мертвенные бельма фонарей.

Мы движемся, но пеленает фог

Нас в саван, словно мертвых королей,

И кажется, что гдето дышит Бог,

Раскрыв холодный в небе мавзолей.

И мы играем дерзко с Тайной в прятки,

Платочком белым повязав глаза,

Как в садике родительском ребятки.

Чьи это щеки? Чья течет слеза?

Чьих это платьев шелковые складки?

Чей глаз мерцает, словно бирюза?

ТОСТ

На столике малюсенькая елка.

Под ней две рюмки также в ноготок.

В них капля золота, как будто пчелка

Оставила для воробья глоток.

Кто пил из них? Ни шелеста уж шелка

Вблизи не слышно, ни шуршанья ног.

Лишь на стене любимых книжек полка,

Видения проторенных дорог.

Здесь две души друг другу пожелали

Еще один любвеобильный год

И людям всем поменее печали.

Здесь две души, одетые в эфод,

Ушедших в вечность грустно вспоминали

И свой вдали замученный народ.

ФИЛИН

В руках моих рычаг был Архимеда,

Когда на деревянном я коне

Скакал к созвездью бледной Андромеды

И верил свято собственной весне.

Завет Иеговы я сносил с Синая

И строил храм дорийский, как Ихтин,

И очаровывал зверей, играя,

И тысячи писал стальных терцин.

Затем, увы, распался конь на щепки,

Для рычага нет точки ни одной,

И глина высохла от долгой лепки,

Ковчег прогнил, и стал я уж иной.

В дупло забился я, как старый филин,

И с недоверием гляжу на свет.

Бушует ураган меж мозговых извилин,

Потух огонь обманчивых комет.

ТРОЯНСКИЙ ЭТЮД

Облака. Меж них фиалки:

Ветер – неба архитектор.

По снегу кружатся галки.

В снежной я пыли, как Гектор,

Волочусь за Ахиллесом.

Кровь из ран – ручей рубинный.

Звезды уж зажглись над лесом,

Неба фейерверк старинный.

Под резным троянским шлемом

В черепе кружатся сферы:

Мертвый всё еще к проблемам

Обращен погибшей веры.

А вороны в диком танце

Каркают, слетая смело

На окровавленный панцирь,

Чтобы расклевать мне тело.

Ночь идет Самаритянка,

Черный саван расстилая.

Не одна уже полянка

Спит на лоне Адоная.

Мне, сраженному герою,

Честь отказана могилы,

Мух стервятных буду рою,

По оракулу Сивиллы,

Предан я для разложенья.

Все надежды обманули,

Сорваны все облаченья,

Ноги хилые разули.

Псам я отдан на съеденье,

Мысль запуталася в сети,

В голове коловращенье,

Плечи истязуют плети.

КОРЯВОЕ ДЕРЕВЦО

Веточки покрылись изумрудом.

Самый жалкий кустик как король...

И ищу я, пораженный чудом,

В этот рай таинственный пароль.

Я согбенный лишь седой ребенок,

Выросший меж книжных пирамид,

Утомленный от идейных гонок

И бессчетных тесных хризалид.

Как хотелось бы пустить мне корни

Гденибудь меж трубок белены,

И корявый ствол из щели горной

В изумрудах царственной весны!

Как бы я любил свои листочки

Клейкие, прозрачные, как воск,

Как бы я влюблялся в ветерочки,

И какой имел бы славный лоск.

Я не думал бы совсем о смерти,

Даже если б снежный видел пух,

И исчез бы в синей водоверти,

Как бессмертный, лучезарный дух.

ОТХОДНАЯ

Я умираю, это очевидно:

Лениво движется по жилам кровь,

Как в изморозь внезапную ехидна,

И сердце на заре не бьется вновь

С восторгом тихим при восходе солнца,

И не ищу я окрыленных слов.

И хочется мне запахнуть оконце,

Чтоб отдохнуть, как червячок в коконе,

И опуститься на могилы донце.

А дух, уставший в горестном загоне,

Стремится отделиться от темницы

При отходящих колокольном звоне,

И продолжать, как солнечная птица,

Свой путь в безбрежности неискрылимой,

Огнем неопалимая орлица.

И Бог, досель еще нигде незримый,

Быть может, выйдет скоро мне навстречу

И братья с Ним, меньшие серафимы.

Я зря себя уж целый век калечу,

И ни к чему наверно не приду,

Хотя Отцу не раз противоречу.

И я устал в неправедном суду

Сидеть судьей иль жалким подсудимым,

И подобает в голубом пруду

Опальному исчезнуть серафиму.

ЧАСЫ

Песок в часах давно истек,

Он весь в гробу моем сосновом.

Душа, мятущийся поток,

Живет одним лишь пряным словом,

Хотя и в нем какой же прок!

Ведь под земли меня покровом

Ждет тот же непонятный рок,

Как и под солнечным альковом.

Помимо строгого сонета,

Нет никакого назначенья

У поседевшего поэта,

И на песка исчезновенье

Глядит он с горечью аскета,

Шепча бесплодные моленья.

БЕС

У каждого свой Ангел есть Хранитель,

Но и презренный есть домашний бес,

И не проходит уж вблизи Спаситель,

Чтобы изгнать его в исподний лес.

А он страшней, чем древний Искуситель,

Ни власти не сулит он, ни чудес:

Он каждодневный в черепе наш житель

И баламутит образы небес.

Он сердце нам сжимает, как тисками,

И вызывает нестерпимый страх,

Он с тайн срывает дерзкими руками

Завесы все: святыни без рубах,

Мечты как проститутки меж гробами,

Свобода – палисад кровавых плах.

СТУК

Кто это в дверь стучится ночью,

Когда я к Божью средоточью

Лечу, больное бросив тело?

Кому ко мне какое дело?

Не Смерть ли то стучит клюкой,

Нежданно появясь за мной?

Иль это Оленькаголубка

Пришла спросить, готова ль шлюпка?

Иль это к классовому року

Вести явились лежебоку?

Иль веточкой стучит сирени

Весна, войдя неслышно в сени?

Ах, не будите полуночью,

Когда я к Божью средоточью

Лечу на радужных крылах,

Преодолев исподний страх!

ОБМОРОК

Вдали по склону древний городок.

Вблизи журчащий в травах ручеек.

Храм Весты виден, древний римский мост,

Меж кипарисов пасмурных погост.

Налево деревцо почти нагое,

Задумчиво стоящее в покое.

Посередине под воздушной аркой,

Подрезанная ножницами Парки

Святая в обмороке Катерина,

Сиенского народа героиня,

В доминиканском снежном облаченьи,

Упавшая от сладости молений.

И две монашки, белые как снег,

Поддерживают павшую от нег.

А на руках святой горят стигматы,

Христовых ран святые отпечатки.

И сам Он белоснежный, как Жених,

Из туч читает подвенечный стих.

И умиление нисходит в душу,

И перед смертью я уже не трушу:

Она последний творческий экстаз,

Надежда на виденье Божьих глаз.

Смерть – обморок, смерть – перевоплощенье

Бесцельного юдольного мгновенья,

Смерть – капельки ничтожнейшей слиянье

С морской необозримости сияньем,

Смерть – очищающая всё стихия,

Смерть – нескончаемая литания.

НОЧНОЙ КОШМАР

Когда начнешь средь полуночи

Во мраке подводить итог,

Вдруг широко раскроешь очи,

Увидя, что остался Бог,

Один лишь Бог в столпотвореньи

Непостижимом на земле,

И всё развенчано творенье,

В кромешном потонувши зле.

Лишь Бог остался во вселенной

В венце неугасимых звезд,

В лазурной мантии нетленной,

И слезы льет Он на погост,

Где атомические бомбы

Испепелили злую тварь.

Чудовищные гекатомбы

Небесный созерцает Царь,

Да я, Его исподний голос,

Разбивший грустную псалтырь.

И не один спорынный колос

Не украшает больше мир.

Меж черным пеплом слезы Божьи

Лежат как палевый жемчуг,

На рыбий глаз они похожи,

Удушья в них немой испуг.

ОДУШЕВЛЕННОСТЬ

Нет ничего бездушного в природе:

Последний камень под забором жив,

Последний пень гнилой на огороде

Под серебром причудливых олив.

И сам в гробу еще живым я буду

От тысячи немых метаморфоз.

Лишь присмотрися к творческому чуду,

К корням расцветших надо мною роз.

То цветик выглянет из чернозема,

Какойнибудь кровавый маков цвет,

То скарабей из костяного дома

Поднимется на полуденный свет.

То бархатная бабочка взовьется

На выросший на холмике цветок,

И многое еще со дна колодца

Усилит жизни пламенный поток.

И меж смолистых веток кипариса

Мой дух бесплотный будет шелестеть,

И в каждой ягодке я барбариса

Как щечки буду детские гореть.

И камень мне свою расскажет повесть,

Как он с руки Создателя стекал,

Как с алтаря будил людскую совесть,

Как колыхался меж морских зеркал.

Какая б ни была в душе усталость,

Не стану проклинать я этот мир,

Где погостил я самую лишь малость,

Где призван был на Аполлона пир.

СПЛИН

Нет у меня отчизны, нет народа,

Не немец я, не русский, не Волошин,

И безграничная во мне свобода,

И безграничностью своей я скошен.

Пылинка я космического света,

Проникшая на миг в исподний мрак,

Создателя шальная эстафета,

Забившийся в подводной щели рак.

С улыбкой я гляжу на ухищренья

Понять или исправить Божий мир,

И чтобы жить, пишу стихотворенья,

Касаясь струн неотзвучавших лир.

Исколесил я мысленно всю вечность,

И нового нигде мне не найти,

И если бы не жизни быстротечность,

Пришлось бы в пропасть броситься с пути.

Но пройден путь, и кубок выпит желчи,

Окончился юдольной жизни сплин,

И в лучик световой под хохот волчий

Непризнанный вернется Божий Сын.

S. GIMIGNANO

Тринадцать башен синесерых,

Как исполинские персты,

Как полуночные химеры,

Подъемлются в страну мечты,

В лазурь мистического неба,

Где ореолом облака

Вокруг ликующего Феба

Кружатся, как овец стада.

И тени синие от башен

Как стрелки солнечных часов,

Но времени полет не страшен

Под мерный звук колоколов.

На упраздненном бастионе

Средь пышных виноградных лоз

Стоим мы в сладостной истоме

От голубых метаморфоз.

Природа вся в лазурь одета,

Безбрежен океан холмов,

И столько голубого света

Разлито, что уж нет домов,

Нет гнезд людских средь синих пиний,

Нет ни сегодня, ни вчера:

Всё лишь гармония из линий,

Всё живописная игра.

И мозг и сердце – все лазурно,

Всё в дымке синей, словно даль,

Осталась золотая зурна,

Туманнотомная печаль.

Как цепкий плющ сплетясь руками,

Мы утопаем в синеве,

Мгновенья кажутся веками,

Вся вечность будто в голове.

И мы счастливее Нарцисса,

Глядящего, смеясь, в ручей:

Вселенная для нас кулиса,

Ни слов не нужно, ни речей.

ПОЛНОЧЬ

Готические своды из платанов.

Как луны между ними фонари.

На стенах зыбь полночных океанов.

Над головой предчувствие зари.

Безмолвие меж спящих истуканов.

Дома – полегшие богатыри.

На рельсах блеск искрящихся стаканов,

И улицы – глухие пустыри.

Мы движемся неслышные, как тени,

Любуясь вечным фейерверком звезд.

Душа как синие в раю ступени,

И Ангелы поют на них, как дрозд,

И никаких уж нет в мозгу сомнений,

И мир – манящий к вечности погост.

НОВОЯВЛЕННОМУ АНГЕЛУ

Ангел снежный,

Ангел вьюжный,

Брат мой нежный,

Брат недужный,

Подлети ко мне

В вещем сне,

Приголубь меня

У гнилого пня

С ношей крестного.

Осени меня

Дланью белою,

Дай испить огня

Мне духовного.

Ты создание

Этих рук моих,

Ты небесный стих,

Ты из красок лишь,

Ты из мрамора.

Но всё сказка ведь,

Всё создание,

Всё творение,

Лишь мгновение,

Даже БогОтец,

Этих грез творец.

Ангел снежный,

Ангел вьюжный,

Брат мой нежный,

Брат недужный,

Я вдохнул в тебя

Жизнь бессмертную,

Пожалей меня,

Обними меня

Снежной дланию.

СОЗДАНИЕ

Пылающий вокруг астральный пух

Не мог вращаться в небе по законам

Математическим без Божьих рук.

А создан ли он с колокольным звоном

За день один, иль за миллиарды лет,

То может знать стоящий лишь за троном

Творца опальный серафим – поэт,

Вне времени живущий и пространства

И верующий в то, чего уж нет.

Как свечки ли на елке для убранства,

От нестерпимой ли извечной скуки

Бог создал звездные во мраке танцы, –

Кто знает? Сколько б ни тянули руки

В безбрежность мы, отсутствует ответ.

Мелодии остались только звуки,

Слова остались райские, поэт,

Они в созвучьях отражают сферы,

И ничего разумней в мире нет

Тебе внушенной с колыбели веры.

ВЕЧЕР НА АРНО

Как змей серебряный струится Арно.

Вдали малиновые млеют горы.

Деревья спят вокруг высокопарно.

Мы сбросили действительности шоры.

Молитвенно мы созерцаем вечер,

Благоуханный воздух, листья, травы,

И облаков позолоченный глетчер,

И шелестящие березок главы.

И ширится экстаз, на солнце нивы,

Слияние с душою естества,

И мы, как все творения, счастливы

На лоне голубого божества.

Как козочка, ты скачешь по тропинке

Меж изумрудной бархатной травой,

Довольна каждой кружевной былинке,

С восторженной иконы головой.

И я шагаю за тобой вприпрыжку,

Присматриваясь к красочным аккордам,

Читая неба голубую книжку,

Как чайка, реющая над фиордом.

Что годы, неизбежные седины,

Когда вокруг пылающий закат,

Когда в душе слагаются терцины,

Когда в груди искрящийся брокат!

Мы были молоды когдато оба,

Мы молоды еще душевно днесь,

Мы будем молоды под крышкой гроба:

Мы дети солнца любящие здесь.

ХЕРУВИМСКАЯ

Как я люблю латунный этот вечер,

Безбрежности кошмар,

Когда недвижных туч атласный глетчер

Горит, как солнечный пожар.

А стрельчатых касаток сарабанды

Кружатся будто бы в мозгу,

Перерезая облачные ванты

На райском берегу.

И я стою в окошке очарован,

И щебетуний я зову,

Зову, хоть сам давно уж не прикован

И в вечности живу.

И стаями они на зов мой прилетают

Как херувимы, щебеча,

И щеки мне крылами обвевают,

Как будто брата милого ища.

И так тепло мне, словно это пальцы

Меня ласкают из могил,

Как будто райскими цветами пяльцы

Покрыл Архангел Гавриил.

ТОПОЛЬ

Я вижу тополь исполинский

Над безымянным городком

В глуши безвестной украинской,

Зыбящийся под ветерком.

Внизу домишки, клубы пыли

На первобытных мостовых,

Внизу людишки, что забыли

Свободу прадедов своих.

А он стоит, как колокольня

Готическая, в синеве:

Ни ураган ему, ни молния

Не омрачают в голове

Стремленья ввысь по вертикали,

И он на солнце шелестит,

Сверкая, как копье из стали,

И ангелов в эфире зрит.

Он столп зеленый в атмосфере,

И стаи резвых воробьев

Поют псалом первичной веры

Изпод зыбящихся листов.

В ребенке спящем меньше неги,

Чем в витязе сторожевом,

В созвездии лучистом Беги

Сиянья менее, чем в нем.

Закрыв глаза, я вижу тополь

Такой на мозговом экране,

И дорог он мне, как Акрополь,

Как остров синий в океане.

КЛЕЩИ

Клещами ктото закусил мне сердце,

Как раскаленное железо,

И молотом откалывает scherzo,

Держась на doдиэзе.

И корчусь я, как корчится гадюка

С раздавленной головкой:

Колючая в мозгу раскрылась юкка

В кровавой обрисовке.

И бесы всаживают мне остроги

Под ребра тощие злорадно,

И я пляшу посереди дороги

Как пьяный, безотрадно.

То Бог, то червь, забытый на асфальте

Среди тюремного двора,

Я письмена читаю на базальте.

Какая праздная игра!

Клещи, впивайтесь, молот, куй железо,

Что хочешь выкуй, но скорей.

Нельзя держаться всё на doдиэзе,

Нельзя летать, сорвавшись с рей,

Как парус в бурю, меж ихтиозавров...

Пусть вцепятся в лохмотья крабы...

Пусть унесут заслуженные лавры

В свою подводную Каабу.

ОРАНЖЕВЫЙ ЭТЮД

Заходит окровавленное солнце,

Пронзенное оранжевым лучом.

В лесу горит гранатное оконце,

Малиновый на курьих ножках дом.

Я медленно шагаю по дорожке

К заброшенной в лесу сторожке.

И волосы мои как знамя,

И сам я златотканая хоругвь,

И сердце у меня как пламя,

И сам себе я только друг.

В очах моих то звезды, то лампады,

Заутра весь я буду пепел.

Всё сгинет от услады,

Как будто я забвенья не пил.

В сторожке той в лесу часовня,

И в ней Христа запечатленный образ,

И ржавая под ним жаровня.

И я, как выползет сомненья кобра,

Из сучьев зажигаю там костер,

Молясь, чтоб просветлился взор,

Чтоб был и я пылающее солнце,

Пронзенное оранжевым копьем,

Чтоб был шелками вышитый я бонза,

В латунный гонг стучащий кулаком.

Нет ничего торжественней заката,

Нет ничего священней туч броката.

Будь мир вокруг пустынный билиард,

Будь огород, засохший от лучей,

Будь он свирепый леопард,

Будь он хоть азиатов стан,

Где зверский правит Тамерлан:

В заката час вся джунгля как икона,

И лучезарней становлюсь я сам,

И нет иного для меня закона,

Как подниматься к небесам

И реять стрельчатой касаткой,

И исчезать в эфире без остатка.

ОРГАН

Наше сердце мех органный,

Мозг серебряные трубы,

Гимн они рокочут странный

Об Орфее и Гекубе.

Музыка то сфер далеких,

Хоры Ангелов лазурных,

Сновидений тайнооких.

Что считать песок на взморьи

И пылинки на дороге?

Неисчетно наше горе,

И познанье только в Боге.

АЛЛЕЯ МИЛЬТОНА

Дружина молодых платанов

Асфальтированной аллеи

В молочноголубом тумане

Мне всех других теней милее.

Они зыбятся в нежном тюле

Ленивых летних облаков,

Они и в пламенном июле

Не чувствуют своих оков.

Они приветливы, как мама

Среди резвящихся детей,

Они, как в Трианоне дамы,

Мне кланяются из ветвей.

Они зимой глядят в окошко

Мое через густой туман,

Как будто бы я Толя крошка,

Пиратов черных капитан.

Они полны моих мелодий,

Еще не сказанных душой.

Евангелия, как Мефодий,

Они мне переводят в зной,

Евангелия голубые

Манящих тайною небес,

И не считаю уж гробы я,

Плывущие в исподний лес.

Бог создал нас для созерцанья

Крылатых красных кораблей,

Для слов сияющих слаганья,

Как перелетных журавлей.

ОСЕННИЙ ЭТЮД

Люблю я осень золотую

С бесплотным караваном туч,

Когда деревья аллилуйю

Шуршат, ловя последний луч,

И дышит всё вокруг на ладан,

Цветы и листья и трава,

И Requiem звучит над адом...

Кружится сладко голова

От золотистого тумана,

И хочется навек заснуть

У черноморского лимана

Под красной глиной гденибудь.

Меж плит лежат листы акаций,

По щиколотку теплый пласт:

Пестрей бумажных ассигнаций

Никто бродяге не подаст.

Коленям мягко, мрамор щек

Навеки остудит пожар,

И скоро снеговой пушок

Навеет столько чистых чар,

Что успокоится навек

Родившийся меж скифов грек.

ИСПОЛИНЫ

Далекая мне снится Калифорния.

Тропический первосозданный лес.

В тумане дымчатом вершины горные.

Фата Моргана облачных чудес.

Как башни исполины хвойные,

Секвой гигантских длинные ряды,

Антеи дней создания топорные,

Тысячелетий канувших следы.

Как колокольня Джотто величавая

Стволы, доросшие до облаков,

Где под ветвями храмы пятиглавые

Могли бы в ураган найти покров.

Сто девушек, ведущих хороводы,

Не обняли б гиганта одного.

Уходят в мрак великие народы,

За божеством проходит божество,

Они ж стоят, вокруг роняя семя,

И за ростком всё жизненней росток.

Остановилось, преклоняясь, время,

И вспять пошел истории поток.

Они взнеслись в века ихтиозавров,

Когда блаженно спал в земле Адам

И Иерихон не падал от литавров,

И Бог по райским проходил садам.

Мы пишем, пишем на песке истории

Позорные, летя стремглав в Хаос;

Они ж стоят, как на угрюмом взмории

Гигантский малахитовый утес.

ИЗВЕРЖЕНИЕ

В мозгу расплавленная лава

Течет, как пламенный металл,

И два чешуйчатых удава

Сердечный оплели фиал.

Клокочет снеговая Этна...

Но я на шканцах корабля...

Мысль хаотична, безответна,

Тень Гамлета я короля!

Всё дым, всё трусь, всё изверженье,

Но недвижим я у кормила,

И новые стихотворенья

Приемлет вечности могила.

Карету Феба золотую

Уносят в бесконечность кони,

И превращаюсь я в статую

При тихом колокольном звоне.

Среди колючих я опунций

В кратере грозного вулкана

Пурпурный Иеговы нунций,

Крылатый вестник океана.

КУЗНЕЧИК

Сегодня утром на мою подушку

Через окно скакнул степной кузнечик.

И вспомнил я о нищенской избушке

На курьих ножках, высохшие плечи

Поднявшей как столетняя старушка,

И вспомнил наши пламенные речи...

Вокруг ковер цветов, прудок, лягушки...

И гром в степи ожесточенной сечи...

Вдали пролив с горою Митридата...

Кузнечик от прикосновенья пальца

Скакнул скачком лихого супостата.

И слезы хлынули чрез глаз зеркальца...

Увы, нет к прошлому уже возврата,

Узор словесный лишь горит на пяльцах.

СУМЕРКИ В АЛЛЕЕ

Как ягода малиновая, солнце

Заходит меж кровавых крыш.

Летят неслышно на асфальт червонцы,

И прыгает по ним малыш.

Лишь я один любовно отстраняю

Священный братьев прах,

И мысленно в альбомы собираю,

Испытывая страх.

Я сам такой лист лапчатый платана,

Глядящий на закат,

Я сам дрожу под пеленой тумана,

Как будто близок кат.

Парча на небе рдяная погасла.

Чернеют кружева.

В лампаде нет оливкового масла...

Кружится в мраке голова...

ПАДЕНИЕ

Есть только сумрак, только слизни

На белене и на корнях,

Есть страх неизъяснимый жизни,

И утешенье в лживых снах.

Слова лишь выцветшие тряпки,

Ковчег Завета – корм мышей,

На ореолах жабьи лапки

И брюхо желтое ужей.

Святой Акрополь – груда пыли,

Свет – инкубатор для червей,

Гнездящихся в стерве кобылы,

Задушен кошкой соловей.

Все великаны – ветряки,

Все мученики – Санчо Панца,

У Дульцинеи глаз трески,

И не герой я из Ламанча!

ЗАРНИЦЫ

Жизнь моя пришла к концу.

Крылья машут по лицу,

Руки ищут чьихто рук,

Губы ищут чьихто губ,

По лбу крадется паук,

Сердце точит Смерти зуб.

Солнце утомляет глаз,

Звезды гаснут, как экстаз.

Но всё живо, всё кишит,

Всё, как стриженный самшит,

Принимает сотни форм.

Облака, как тени корм,

Проплывают в бирюзе.

В каждой нищего слезе

Страждущий сверкает Бог.

Каждой бабочки крыло,

Как алмазное весло,

Мысль уносит за рубеж.

Нет ни вех уже, ни меж:

Я давно певучий стих,

Я смирился и затих.

Мертвые мои со мной

Синей плещутся волной.

Крылья гладят по лицу,

Жизнь моя пришла к концу.

Из «Облачных сонетов» (1951 г.)

ОБЛАКА

Как облака клубятся настроенья,

То пух лебяжий, то седой свинец,

То ангелы, то адские виденья,

То иммортелей солнечных венец.

Как облака плывут стихотворенья,

Неведомо откуда и куда,

Печали или радости мгновенья,

Не приводящие нас никуда.

Как облака проходит жизнь поэта:

То молнией расшитая гроза,

То море ослепительного света,

То умиленья тихая слеза, –

И вдруг исчезновенье без ответа,

Сиянье звезд и моря бирюза.

НАБРОСОК

Дремлют голые в саду платаны,

Старые приятели мои,

Пригибаясь мерно, как тартаны,

Хором с них ликуют воробьи.

Словно пыльные висят крыланы

Шарики семянные в тени,

На лиловые в ветвях лианы

Кажутся похожими они.

Лишь один остался лист дрожащий,

Золотой, проеденный червем:

Это я качаюсь в голой чаще,

Это я, повешенный живьем,

Атом бесполезный и скорбящий,

Дух, давно ушедший в Божий Дом.

ПЛЮЩ

Когда в ночи свирепый осьминог

Охватит сердце склизкими плетями,

И я кажусь себе в острожной яме,

Где никакой уже немыслим Бог;

К тебе, дрожа от головы до ног,

Я прижимаюсь хилыми руками,

Чтоб жить нерукотворными мечтами

И в облаках достроить наш чертог.

Давнымдавно, как изумрудный плющ,

Вокруг тебя обвился я, мой Ангел:

С тобой в пыли земной я вездесущ,

С тобой при жизни в ангельском я сане,

С тобой в страданьи вечном всемогущ,

С тобой мечтаю о священном Ганге.

ЧУДО

Гремит громадный красный камион.

Изза угла автомобиль навстречу.

Меж ними я бреду на Геликон,

Но никого безумьем не калечу.

Пришел конец мой. Жалкий детский стон.

Сейчас пред Богом я за всё отвечу...

– Спаси, святая Роза из Ромен!

Безвинно я попал на эту сечу! –

Вдруг ктото окрылил мое плечо,

И, как кузнечик, я свершил скачок,

Молясь своей Мадонне горячо,

Как палестинский в старину ходок.

Меня спасло вмешательство твое,

Мой чудотворный, алый мой цветок!

МАЛИНОВЫЙ СОНЕТ

Декабрьское малиновое солнце.

Парчой покрыты ожерелья гор.

Рубинами горят у вилл оконца

И кипарис, угрюмый Святогор.

Броней одеты из червонной бронзы

Селяне, пашущие косогор,

И пинии, идущие как бонзы

Процессией в завороженный бор.

Малиновый я сам меж красных ягод,

Запрятавшийся в терния шипы,

И хочется небытия мне пагод,

Где золотые светятся столпы.

Я молодею с каждым часом на год,

Завидя Божьи в естестве стопы.

ЭТЮД В БЕЛОМ

Небо – пелеринка институтки,

Горы – Сандрильоны сапожки,

В горностай оделся лес для шутки,

В белых шапках бродят мужики.

Ослики в пуховых белых куртках,

Белые у гончара горшки,

Белые сидят на клетках утки,

Без перчатки белой нет руки.

Будто все свалились с неба звезды,

Горностаем чистым нас покрыть.

В белых саванах стоят погосты,

Что навеки усмиряют прыть.

Это вечности святой форпосты, –

Хорошо совсем, совсем не быть.

ЭТЮД В ЧЕРНОМ

Меж черных стен взвивается спираль.

Гора незримых в темноте ступеней.

Я поднимаюсь... Преисподней шваль

Трясущихся касается коленей...

Я здесь живу, но попаду едва ль

В свою обитель: помутился гений,

Подгрызла сердце вечная печаль

И хороводы скорбных сновидений.

Повсюду стены, не найти дверей,

Трясется ключ в застынувшей руке...

И я уже не Божий иерей,

А узник жалкий в каменном мешке.

Ступени вверх. Ступени вниз... Скорей,

Скорей, спасенье в гробовой доске!

ОБЛАКО ЖИЗНИ

Тебя искал полжизни я на свете,

Полжизни жил, творя стихи с тобой, –

И в солнечной неслися мы карете

На звездный пир в пустыне голубой.

Мечты любила ты в моем Завете,

Живя стихами, как цветок любой

Живет лучами призрачной кометы,

И опьянялись ритмом мы с тобой.

Что в том, что мы лазоревые тени

Скользящих над пустыней облаков

И что живем лишь несколько мгновений:

Как пчелы, мы живем нектаром слов,

Как мотыльки, узором сновидений,

Не чувствуя ни яви, ни оков.

ГИБЕЛЬ АРГО

Что остается впереди? Могила,

Сосновый, лесом пахнущий кокон,

Хоть я большая творческая сила,

Светящая из тысячи окон.

Кумейская сулила мне сивилла

Загадочный и величавый сон,

Но жизнь моя, как облако, проплыла,

И я давно покинул Геликон.

Классические все увяли мифы

И Фидия величественный стиль.

Мятежные сыны мы Гога – скифы,

Что обратили мир в золу и пыль.

Расшибся Арго, наш корабль, о рифы,

И над курганом шелестит ковыль.

ЦАРСТВО ДУХА

Когда приходит созиданья день,

Вселенная как мастерская Божья,

Не Смерть тогда у нашего изножья,

А Саваофа голубая тень.

Цветет на глине кладбища сирень,

Вулканы дышат из морского ложа,

Как лебеди, плывут галеры дожа

Под песнопенье пенистых сирен.

Живет кристалл и неприметный атом,

Повсюду лабиринт метаморфоз,

Простая плесень как живое злато,

На каждом камне венчик алых роз,

И сумерки пылающим закатом

Горят на крыльях радужных стрекоз.

ОГРАНИЧЕНИЕ

Мириады звезд. Мириады лет.

Трагическая смена поколений.

И Бог везде, и Бога нет.

И ни к чему мятется скорбный гений.

И ослепляет полуденный свет

Запутавшихся меж звенящих звений,

И ни к чему тебе, седой поэт,

Слагать гирлянды праздных песнопений.

Залезь в спираль, как сонная улитка,

И рожки в синеву не выставляй!

Тюремная железная калитка

Назначенный тебе судьбою край,

И ты, не выползая вновь на пытку,

Меж алых роз спокойно умирай!

КОЛОКОЛЬНЯ

Ползли мы по ступенчатой спирали

На колокольню мирового храма.

Три дня уж мы без устали взбирались.

Меж облаков сокрылась панорама.

Сквозь трифоры парами мы дышали,

И жизненная прекратилась драма.

С вершинным мы стремленьем умирали,

И принимал нас милосердный Брама.

Вдруг стертые сокрылися ступени ...

Над нами золотая лишь игла

Да облаков серебряные тени...

Но за плечами было два крыла...

И мы взвились в отчизну сновидений,

Как ласточек крылатая стрела.

ПОСЛЕ

Когда Ты примешь мой мятежный дух,

Что искорка лишь духа Твоего,

Не сохраняй меня, как злых старух,

Как в диком поле гнойное стерво,

Как снег в овраге, как лебяжий пух.

Нет, атом влей тревожный в естество,

Чтоб я, как я, уже навек потух,

Собой усиля в мире божество.

Влей в звездные меня Свои аорты,

Чтоб я по ним кружился, как болид,

И созерцал другие натюрморты,

Иль гденибудь меж мшистых Ниобид

Зацвел в цветов несеянном аккорде

Под бушеванье диких нереид.

ОЖИДАНИЕ

Всё небо черный занавес из крепа.

Ни фонарей, ни звезд, ни маяка,

Ни вечного огня под сводом склепа.

Асфальт везде, да смертная тоска.

Что летопись юдольного вертепа?

Что желтые страницы дневника?

Всё, даже ласка Хаоса нелепа,

Когда не видишь Алого Цветка.

Лишь он один имеет для поэта

Глубокий смысл в непобедимой мгле:

Он Вифлеемская моя комета,

Цветок морозный на тюрьмы стекле.

И жду я, жду мистического света,

Жду Ангела на радужном крыле.

ТЮЛЬ

Как тюлевая занавесь туман.

Не видно ни холмов, ни снежных гор.

Лишь кружево платанов тешит взор,

Да призрачный небытия обман.

Но голубок, по временам, турман

Касается стекла как метеор,

И чьито слезы, жемчуг на подбор,

Волнуют, как раструбчатый дурман.

То тени наших бедных отошедших

Как облачный клубятся в небе флер,

В безбрежности покоя не нашедши.

Меня волнует тюлевый шатер,

И прячу я под одеяло плечи,

Чтоб укоряющий не встретить взор.

МОНАСТЫРЬ В ПУСТЫНЕ

На Красном море знойная пустыня.

Завеянный песками монастырь.

Небесный купол турмалинносиний.

Вдали Синай, лазурный богатырь.

Как плечи изможденной инокини,

Согнулся пальмы золотой потир.

Песок рябится, как муар старинный.

Палящий зной. Безбрежности псалтырь.

Два моря: золото, аквамарин.

Под своды церковки манит прохлада.

Глаза Мадонны коптской из глубин

Глядят веков. Чешуйчатые гады

Пред ней, как канделябры из Афин,

Зажженные во рту несут лампады.

ПРУД ЗАБВЕНИЯ

Твоей рукой к безбрежности ведомый,

Словесный я хочу закончить труд.

Уже вдали Отцовские хоромы

Сверкают и зеркальный синий пруд,

Где отражаются в небытия истоме

Все те, что здесь безгрешные живут,

Все те, кого я видел в нашем доме,

В далеком прошлом несколько минут.

То пруд забвенья: шпажные ресницы,

Как камыши лиманные, шуршат,

И нектар пьют небесные в нем птицы.

Пылающий уже настал закат,

И мы исчезнем в нем, как голубицы,

Что воду крылышками шевелят.

БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ДЕНЬ

Благословен навеки этот день,

День нашей первой в Светограде встречи,

Хотя нередко набегала тень

И слышались взволнованные речи.

Ты привела меня под лавров сень,

Ты исцелила от противоречий

И ты, благоухая как сирень,

К бессмертию ведешь, обняв за плечи.

С тобой я научился лепетать

Меж мачтового радостного скрипа,

С тобой сорвал седьмую я печать,

И весь расцвел, как царственная липа.

Ты мне жена и любящая мать,

И дочь, в Колон ведущая Эдипа.

ЭРИННИИ

Как змеевласые летят Эриннии,

Клубясь, на север дикий облака.

На них гиматионы черносиние,

В них молнии костлявая рука.

Не уловить разрывчатые линии

Порывом живописного мазка,

Но оглядеть нетрудно их в унынии,

Когда охватит смертная тоска.

Я не убивший мать свою Орест,

Хоть и глядел, как бесы убивали

Ее со смехом, пригвоздя на крест.

Я убежал, покрыв лицо вуалью,

Чтоб жить среди неоскверненных мест,

С раскаяньем тяжелым и печалью.

ЛИК БОЖИЙ

О Господи, Твои следы повсюду

Я вижу на волнах и на песке,

Но Ты явись мне в рукотворном чуде,

Как МикельАнжело на потолке.

Явись мне в «Хаосе» моем, покуда

Не созданном в келейном уголке.

Я не предатель Сына Твоего, как Иуда,

Нет Каина знака на моем челе.

Мне нужен образ, символ, аллегория,

Я жажду вылепить Тебя из глины,

Как ты меня в Моисеевой истории.

Ты должен образ мой приять в картине,

Ты должен на бесплодном плоскогории

Твои священные клубить седины.

СТИКС

Как волны, исчезают поколенья:

Ты на гребне жемчужный пузырек.

Вся Вечность мимолетное мгновенье,

Мерцающий болотный огонек.

Бросай в волну свои стихотворенья,

Из иммортелей связанный венок,

И проплывай в загробные селенья,

Как карусельный с мишурой челнок.

Всё лишь случайный на болоте блик,

Всё – перевернутое отраженье

На дне аквамаринных майолик.

Плыви, сверкай, прошло твое мгновенье,

Чернеет под тобой холодный Стикс,

Что погребает в урнах поколенья.

РОМАШКИ

В лазури нежной снежные барашки

Плывут, купаясь в солнечных лучах.

В зеленой травке зацвели ромашки

С улыбкой детской в золотых очах.

Я сам как будто в чистенькой рубашке

Из гроба встал, услышав мертвых страх.

С весельем трелили повсюду пташки

На сладко спящих терния кустах.

Истлевшим тяжело хожденье ножкам,

Но верная ведет их Антигона

По сыроватым от дождя дорожкам

К ступеням золотого Божья трона,

И посылаю поцелуй я крошкам,

Ликующим у гробового лона.

РОЖДЕНЬЕ ЭЛЬФА

Я видел ночью, как родился эльф

На дне обрызганной росою розы.

В долине это было древних Дельф.

Цвел олеандр и желтые мимозы.

Мохнатый шмель, воинственный как гвельф,

Вокруг кружился и жужжали осы,

Глядя в цветок, где десять крошекдев

Серебряные заплетали косы.

Завернутая в чистые пеленки,

Там куколка лежала в ноготок,

И радужные были перепонки

И золотой у ней в кудрях венок.

Едва родясь, она пустилась в перегонки

За мотыльком чрез бархатный лужок.

В ДОЖДЬ

Дождик льет, как слезы льются Божьи,

Ангелов и мучеников слезы:

На жемчужинки они похожи,

На росу, усыпавшую розы.

Я, со смертного поднявшись ложа,

Созерцаю белые плерезы,

Как ручьи текущие по коже,

Совершая вновь метаморфозы:

Вот я в небе розовая тучка,

Сумеречник с мертвой головой,

Иль в окошке трепетная ручка

Райской детки с лентой голубой,

Иль венца тернового колючка,

Лоб Христа пронзившая с тоской.

ПРОСВЕТ

Зыбятся корибанты естества:

Листочки клейкие, струя фонтана

И розовые свечки у каштана...

Ласкающие руки Божества

Коснулись глаз моих, и голова

Кружится, будто бы несет тартана

Меня по синим безднам океана,

И под килем колышется волна.

Как серый занавес на древней сцене,

Раскрылось небо – и крылатый хор

Архангелов склонился на колени...

В звездистой бездне высится собор

С гробницами ушедших поколений –

И насладился ненасытный взор.

БЛИЗОСТЬ БОГА

Бог ближе звезд, Бог ближе облаков,

Как воздух Он меня объемлет,

И ласково и милосердно внемлет,

Когда слагаю лабиринт я слов.

Он голос мой, когда я так суров,

Что осуждаю форумы и кремли

И все воюющие в мире земли,

Где проливается безвинных кровь.

Он в совести моей магнитной стрелке,

Что дух выводит ввысь из тупика,

Он в каждой радостной моей проделке,

И творческая у Него рука:

Он с чайками пускается в горелки,

Он со стеблем колышется цветка.

ВЕСНА

Сегодня осиянный вешний день.

Свинец расплавился. Иссякли слезы.

В нору сокрылась гробовая тень.

Все в изумрудах веточки березы.

В сережках ивы, в гроздочках сирень.

Фонтаном золотым стоят мимозы.

И наконец уж выползти не лень,

И полетать, как прыткие стрекозы.

И Бог проснулся вдруг в моей душе,

Почуяв снова творческие силы,

Как Пан Великий в спящем камыше,

Хоть люди погребли Его в могиле.

И Он живет со мною в шалаше,

Сверкая, как понтийские бериллы.

ЗАБВЕНИЕ

Исчезновение с потухшей сцены

Для смертных величайшее из благ:

И пьесы все уж потеряли цену,

И режиссер – непримиримый враг.

Нет ни одной уж новой перемены,

Все показал кулисы Вечный Маг:

Всё те же звездные повсюду стены,

Всё тот же кладбища сырой овраг.

Вот ДеваСмерть уж вышла Эпилогом

И всем к устам забвения фиал

Подносит нежно: – Отходите с Богом,

Актеры старые, ваш карнавал

Окончился давно в краю убогом.

Забвенья час трагический настал!

ЛАЗАРЬ

Цветет сирень. Листочки липы клейки.

Всё небо пышный голубой цветок.

Касатки вензелят вокруг келейки.

Бурлит на белых камушках поток.

Всё от весны, всемирной чародейки,

Уж выставило свеженький росток.

Все изумрудные подняли шейки,

Все к солнцу тянут пестрый лепесток.

Я сам, бальзамированный как Лазарь,

Обмотки отряхаю от червей,

Я сам в зеленый выбрался алказар

И слушаю, как трелит соловей,

И забываю в творческом экстазе,

Что я давно отпетый муравей.

ЖАВОРОНОК

Я жадно пел, как жаворонок жаркий,

Взвивающийся к солнцу в летний день

И пишущий крылами в небе арки.

Но не бросающий на землю тень.

Я жутко жил, как жалостные Парки,

Прядущие судьбы печальной сень,

Хоть под окном моим, как у Петрарки,

Цвели жасмин и белая сирень.

Я центробежно уходил от жизни

В обитель белодланных нереид,

Где не могли всползти на темя слизни.

И пламенем горел, как прометид,

Но не светил для мертвых я на тризне,

Не снес огня в бесформенный Аид.

ЗВЕЗДНЫЙ НОКТЮРН

Безлунна ночь. Лишь отраженья звезд,

Как светлячки, в безбрежности видны.

Фрегат, чернильный вечности форпост,

Кошмарные скрипя предвидит сны.

Морская грудь – колышущийся мост,

Но пропасти под ним мне не страшны.

Вселенная – космический погост,

В котором все исчезнуть мы должны.

Зеленые из волн подъяты руки,

Зовущие в подводный лес на дно,

Где все навек окончились бы муки,

Как белые в степи зовут давно

Для прекращенья тягостной разлуки:

И те, и эти мне милы равно.

МАЙСКИЙ ДОЖДЬ

Исчезли ласточки. Исчезли мыши

Летучие. Исчезла мошкара.

На стеклах дождь. Сырые всюду крыши,

Как будто бы похоронили Ра.

И сам я истукан церковный в нише,

Или на дубе мшистая кора,

И незачем мне устремляться выше

Вороньего в развалинах кракра!

Всё развалилось, всё покрылось цвелью,

Условной стала даже красота.

Жизнь не щадит ни эремита кельи,

Ни преклонившихся у ног Христа.

Ни слов не опьяниться больше хмелем,

Ни самым миром, что лишь суета!

СЕРОЕ УТРО

Цвети, как ландыши, как незабудки,

Гляди на отражение свое:

Всё остальное преисподней шутки,

Лонгиново меж ребрами копье.

Живи свой миг, сосчитаны минуты,

Святое создавай себе житье,

Хоть чашу поднесут тебе цикуты:

Ведь не от мира царствие твое.

Ты отраженный атом божества,

Первооснова всей духовной жизни,

Ты мыслящая над ручьем трава,

Хоть и ползут серебряные слизни

По стеблю твоему, и синева

Непостижима для тебя, как ближний!

S. MARIA NOVELLA

Высокие готические своды.

Из глаз вершинных ониксовый свет.

Всё в полумраке. Не текут уж годы.

И яви самой будто бы уж нет.

Как светлячки в капеллах хороводы

Свечей душистых, золотой спинет.

Авемарийное жужжанье. Воды

Журчащие. Молитвенный сонет.

Душа, как белый мотылек, как ладан

Струистый, взносится под купол самый,

И будто бы опять урок ей задан:

Связать миры алмазными лучами

И примириться с преисподним адом,

Не слушая Змеи, как при Адаме.

ЗАУПОКОЙНАЯ

Чу! Ктото заколачивает гвозди

Мне в крышку, словно я уже в гробу...

Вверху сверкают золотые грозди,

И гнить в земли не хочется зобу.

Не истязуйте старческие кости

С надутым брюхом как у марабу!

Непрошенные вы в келейке гости,

Хоть венчик у меня уже на лбу.

Да, новая пришла метаморфоза,

Освободиться должен мотылек

От жгучего объятия мороза:

Душистый ждет на острове цветок...

Лечу к тебе, пурпуровая Роза,

Уже червей осыпался моток!

ВИНЕТА

Моей страны на старых картах нет,

Она еще в фантазии поэта,

Ее не создал в мире Параклет,

Но плыть за ней на край возможно света.

Построй себе стопарусный корвет

И оснасти в созвучия сонета,

Плыви хоть тысячи по ветру лет:

Всплывет, всплывет из волн твоя Винета.

Заросшие видны там будут храмы,

На знойных скалах золотистый дрок.

Меж олеандров вдумчивый Гаутами.

Внизу камыш, лягушки и челнок.

Вокруг песок, колышимый волнами,

И меж колонн умолкнувший Пророк.

СДВИГ

В непостижимой глубине души

Свершаются таинственные сдвиги,

Лавины рушатся, как шалаши,

Священные дотла сгорают книги.

И мнится, что бы ты ни совершил,

Будь ты хоть кесарь римский на квадриге

Или апостол социальной лжи,

Тебе не сбросить ржавые вериги.

Душевная страшнее катастрофа

Исчезновенья целых поколений:

Свергаются внутри иллюзий строфы,

И умирает пустоцветом гений.

Одни насторожившиеся дрофы

Какихто ждут от жизни откровений.

ПОЛНОЧНАЯ ГРОЗА

Небо цвета сочного индиго,

Выжатого пальцем из тубетки.

Звезд алмазная закрылась книга.

Мечешься, как перепелка в клетке.

Душно. Молнии вокруг, как дзыга,

Извиваются? вонзаясь в ветки.

Нет спокойного давно уж мига.

Всё черней, черней в окошке сетка.

Полило вдруг, будто бы из шлюза,

Стекла занавес покрыл прозрачный

С змеевласой головой Медузы...

Символ это бытия удачный,

Лик моей усекновенной Музы,

Взгляд ее отравленный и мрачный.

ГОСТИ

В тени под старой липой на скамейке

Незваных принимаю я гостей:

То муравей заползает по шее,

То вылитый из бронзы скарабей,

То паучок, подобно белошвейке,

Протянет нитку меж седых кудрей,

То вошка в малахитовой скуфейке

Залезет, щекоча, ко мне в зашей.

Я их люблю, своих подножных братьев,

Щекочущих и жалящих мне кожу,

Моих придворных в золоченых платьях.

Я морщусь, улыбаюсь, строю рожи...

Угомонитесь! Скоро ведь в объятьях

Я буду ваших, в подземельной ложе.

АЛЬБАТРОС

Как альбатрос, на Ледовитом море

Крылю я неустанно день и ночь,

С тифоном полуночным в вечном споре,

К родным скалам не улетая прочь.

В действительности безызживном горе

Я понял, что на гнездах бестолочь,

И вынимаю из ларца Пандоры

Икара крылья, чтоб увидеть Ночь.

Там меж сверкающих плавучих льдин,

Меж кашалотов дымчатых фонтанов,

Я безнадежно, царственно один.

И не нужны мне гнезда пеликанов,

И не страшусь я более седин

И под собой небытия пеана.

ЗВЕЗДНЫЙ ЛУЧИК

Тот звездный луч, что озарил окошко

Моей келейки скучной, излучен,

Когда еще Христосик в храме крошка

Не поучал седой синедрион;

Когда еще ихтиозавр, окрошкой

Акульей и моржовой насыщен,

На скалах грелся с тигровою кошкой,

И человека не начался сон.

Мучительно развитие идей:

В них сожигающий таится яд.

Они отравленнее орхидей

Болотных и сознанье тяготят,

Как корабли без парусов и рей,

Где черепа изза бортов глядят.

СЛОВЕСНЫЙ ГРОТЕСК

Неведомому божеству души

И силам всем неведомым природы

Я возвращаю медные гроши

Познанья и обманчивой свободы.

Как мирозданье ни распотроши,

Из атомов не только что пагоды,

Не вылепишь базарные горшки,

Хотя б участвовали все народы.

Лишь молнией, сверкающей в мозгу,

Возможно осветить кусты во мраке

На вечности угрюмом берегу,

Лишь в обожженном, выпаленном шлаке

Поднимешь Божьей радуги дугу,

Иль зазыбишься позлащенным злаком.

ФИТИЛЕК

Будь рад, что фитилек твой замигал

И скоро упадет на дно лампады:

Ты ничего во тьме не освещал

И только тлел от жизненной услады.

Вверху всё тот же ангелов хорал,

Внизу всё то же блеющее стадо,

За сводом храма низменный кагал

И страшное обличье маскарада.

Мой свет для освещенья древних риз

И византийских мозаичных ликов.

Глаза молящихся. Лепной карниз.

На солнце ж гул беснующихся криков,

Да пену мечущий на скалы бриз,

Да полное смешение языков.

ЗОЛОТАЯ УЗДА

Я чувствую себя частицей мира,

Кружащейся во тьме вокруг Икса,

Но я не создаю себе кумира

И выше всё взвиваюсь в небеса.

Там холодно, там обмерзает лира,

Там не шумят сосновые леса,

Там не могу я с прытию сатира

Плясать у Диониса колеса.

Я создан лучиком для вертикали

И медленно скольжу лишь по воде,

Как пепельные чайки, что устали,

Но нет прибежища и мне нигде:

Я с звездами кружусь в безмерной дали,

Как бледный конь на золотой узде.

БЛИКИ

Ведь ты ничто, случайный яркий блик

На чешуе бушующего моря,

Но сколько б ни было в сознаньи горя,

Ты отраженный в море Божий лик.

Ты из стихии вечности возник,

Чтоб, с божеством непостижимым споря

И пеною у скал угрюмых вздоря,

До звезд лучистых доплеснуть свой крик.

Блаженный миг важнее всей вселенной:

Он самородный радужный жемчуг.

Так не страшись же оболочки тленной:

Она спасительный в пучине круг,

Она своей соленой свежей пеной

Всё очищает бренное вокруг.

ГОЛУБИ СВ. МАРКА

Лес колонн. Изящные аркады.

Золотой на фоне Божий храм.

Голуби служить в нем мессу рады,

С башни красной рея по утрам.

Крылья, крылья, крылья от услады

Нас уносят прямо к небесам.

Крылья солнечной полны отрады,

Сродны полудневным облакам.

Крылья, крылья, теплые, как щеки

Девушки любимой, как венки,

Ангел будто подле темноокий,

Ласка мертвой матери руки.

Слез горючих катятся потоки,

Медные поют в лазури языки...

ОТРАЖЕННЫЙ МИР

Пока я созерцал черты природы,

Я видел только Красоту и Смерть

И, безнадежные слагая оды,

Склонял главу под занесенный серп.

Потом мне звездные открылись своды,

Когда в твоих очах всю душеверть

Увидел я, и истинной свободы

Вдруг распахнулась предо мною дверь.

В твоих глазах нашел я снова Бога

И Голубиную прочел скрижаль,

До гробового озарясь порога

И Божию предчувствуя печаль.

И стала мне домой ясна дорога,

И стало мне Творца вселенной жаль!

НОЧНОЙ КОШМАР

Когда я просыпаюсь среди ночи,

Мне кажется, что я уже в гробу

Меж савана прогнивших смрадных клочьев,

Или в червей набухнувшем зобу.

И страшно мне, как будто к средоточью

Я не вернусь с сиянием на лбу

И вечность не познаю, Божью дочерь,

Как на болоте спящий марабу.

Вокруг личинки, корни, хризалиды:

Я задыхаюсь под своей плитой

От разочарованья и обиды,

И лиры нет со мной уж золотой,

И душат пальцы черной Немезиды,

И червь я самый жалкий дождевой.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Я родился, чтобы тебя увидеть

В тиши ночной у круглого стола,

Но не в таком, увы, невзрачном виде

Предстать хотел, когда меня ждала:

Не черным Ангелом на дне Аида,

Мятущимся на океане зла,

И не преследуемым Немезидой

Орестом, жалимым изза угла.

Но ты меня и падшего любила

За песни рая, что я не забыл.

В юдоли скорби мы большая сила

Посереди завеянных могил,

И душу ты слезами мне омыла,

Чтоб пред Отцом предстал Сатанаил.

ДЕКОРАЦИЯ

Овальный глаз среди угрюмых кедров,

Похожих на зловещих ведьм Макбета.

Нимфеи белые в лазурных недрах,

Где рыбок золотых немая Лета.

Сюда не прибежит искать Деметра

Потерянную дочь вдали от света.

Тут кедры страшны под напором ветра,

И для трагедии картина эта.

Но я люблю ее в часы заката,

Когда в ресницах черных глаз горит,

Когда как будто к жизни нет возврата,

И убиенные тела харит

Лежат меж грудами лесного злата,

И молится меж мертвых эремит.

СОЛНЦЕ

Солнце встало, радостный художник,

Озаряющий юдольный мир.

Засиял на тропке подорожник,

Словно гордый сказочный эмир.

Чрез решетку выглянул острожник,

Улыбаясь, как лесной сатир,

Позабыв, что старый он безбожник,

И запел под звук незримых лир.

Перед солнцем все мы, словно парсы,

Преклоняемся, как перед Богом,

Забывая яви пошлой фарсы.

Даже в пне рождается убогом

Новый отпрыск, как цветной интарсий,

Перед смерти роковым порогом.

БЕЛИБЕРДА

Золотая вышивка чинаров

На сиреневом холсте тумана.

Тени облачных вверху гусляров,

Да метелки сизые дурмана.

Люди, словно робкая отара,

Жмутся подле посоха чабана:

Всё как из полночного кошмара,

Слишком поздно, или слишком рано.

Сам я слишком поздний, слишком ранний,

На земле мне нет давно уж места.

Грай я слышу над собою враний,

И брожение людского теста...

Мир не создан для моих мечтаний,

Для Поэзии, моей Невесты!

ФЛЕР

Вечер опускает покрывало

Из прозрачного на мир виссона.

Фонари горят сквозь флер устало,

Как алмазная в крови корона.

Я гляжу в окно большого зала,

Где поет arioso примадонна:

Мне теперь колоратуры мало,

Мало царского в пустыне трона.

Я гляжу в туман на пряжу сучьев,

Фантастически сплетенных в терний,

Мне в тумане колыхаться лучше,

Как трезвон колышется вечерний,

Отраженный в распыленной туче,

Колыхаться, как звезда в цистерне.

АТОМНЫЙ ГОРОД

Атомный город в мраке под землей.

Как лабиринт таинственный Миноса,

Удушенный космической волной,

Где некому уже задать вопроса.

Бегу, бегу с мигающей свечой...

Нигде пышней не видел я покоса:

Зрачков потухших в сумраке покой,

Развеянные по болоту косы.

Бегу, бегу без нити Ариадны,

Не находя ни окон, ни дверей...

От ужаса глаза мои громадны,

Как пасти хаотичных галерей...

Спаси меня, мой Ангел благодатный,

Проснуться дай за гробом поскорей!

МЕЛОДИЯ

Нет у меня ни крыльев, ни корней,

Чтоб улететь или укорениться,

И я брожу меж обгорелых пней,

Как раненая на болоте птица.

Нет у меня ни вороных коней,

Ни гиппогрифа, чтобы в небо взвиться,

Ведь на пороге я юдольных дней,

И близится небытия криница.

Подай мне руку, милая жена,

И поведи как бедного Эдипа

Через туман, где родина видна:

Благоухают старые там липы,

И сосен круг я вижу из окна,

И слышу звуки мачтового скрипа...

ВНЕ МИРА

Под крышкой гроба восковая маска

Непризнанного суетой поэта.

Окончилась бессмысленная сказка,

Увозит труп больничная карета.

Но дух его, лишь кончилась развязка,

Ушел, как луч немеркнущего света,

Через рубеж, где отческая ласка

Его приемлет снова Параклета.

Страна поэта за пределом мира,

Где нет совсем обугленных планет,

Где нет круженья пьяного сатира,

Где ни рождения, ни смерти нет,

Где никогда не умолкает лира,

Где Божий сын любимый ты, поэт!

УЖАС

Всю жизнь меня томил безумный страх,

Страх перед жизнью и самим собой,

Страх в море разъяренном и в горах,

Страх перед неба бездной голубой.

Теперь, когда я уж почти что прах,

Он превратился в ужас пред Судьбой,

Как будто в змей шипящих я узлах,

Иль мученик, ведомый на убой.

Я падшим Ангелом по временам

Считал себя, но я лишь жалкий червь,

Ползущий по распаханным полям,

Гнилая я на ветхой мачте вервь.

И осудил себя давно я сам,

Открыв ланцетом дрыгающий нерв.

КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ

На корабле без мачт и без ветрил

В космическом крылим мы океане,

Зарытые в гниющей яви ил

И суетным томимые познаньем.

Вокруг гирлянды пламенных светил

И Саваофа мерное дыханье,

А мы сражаемся среди могил

За муравьиное преобладанье.

Корабль наш как обугленный орешек,

И солнечный его сожжет фонтан,

Как самую ничтожную из пешек,

И даже гениальный капитан,

Мессия сам, горящих головешек

Не соберет космических тартан.

СУМЕРКИ МИРОВ

Каждый день сгорают звезды в мире,

Тысячи сверкающих цветов,

Гибнут храмы, дивные псалтыри,

Мириады злобных муравьев.

С безразличьем старого сатира

Мыслю я о сумерках миров.

И рокочет неустанно лира,

И ручей струится новых слов.

Эти розы алые в бокале

Мне дороже гибнущих земель:

К звездной я окаменел печали,

И пастушеская мне свирель,

И сирен бушующих кимвалы

Ближе, чем созвездий карусель.

ИСТИНА

Бог в темноте, где нету ничего,

Ни звезд, ни времени, ни буйных сил.

В кромешном мраке вовсе не мертво:

Там корни, родники и прах могил.

И если ты отвергнешь естество

И самого себя, как смрадный ил,

Как на поле червивое стерво,

Ты удостоишься орлиных крыл.

Бог явится, когда ты будешь чист,

Как снег на недоступной высоте,

Как на березе серебристый лист,

Когда ты будешь воплощен в мечте

И верить, как Иоанн Евангелист,

Что Истина распята на кресте.

1952

Из «Священных огней» (1952 г.)

СВЯЩЕННЫЕ ОГНИ

Горят, как летней ночью на болоте,

В душе у нас священные огни.

Мечтая о таинственном кивоте,

В безбрежности живем мы искони.

Освобожденья жаждем мы от яви,

Что каждодневно унижает нас,

Чтоб веер разворачивался павий

За нами с тысячами зорких глаз.

В каком бы ни были мы униженьи,

Мы к звездам поднимаем тусклый взор,

И кончится божественным виденьем

Мучительный для нас земной позор.

ДЫМОК

На сером небе сизый дым

Струится фимиамом,

И я, как снежный серафим,

Кружусь над мертвым храмом.

Кизячный дорог аромат

Покойной мне отчизны,

Что родился из смрадных хат,

Когда справляли тризну.

Полезный виден всюду след

Меж голубых сугробов,

И множество умолкло бед

В степи родной утробе.

Я сам когдато там искал

Любви и правды в Боге,

Но все надежды растерял

На столбовой дороге.

И этот лишь кизячный дым,

Что над пустыней снежной зрим,

На мерзлой дорог мне земле,

Когда я рею на крыле:

Он из исподней вертикаль

В бессмертную вселенной даль.

НАВМАХИЯ

Всё небо в черных парусах,

На бой несущихся мятежно.

Кипит сраженье в небесах, –

И слезы льются безнадежно.

При Саламине, как Эсхил,

И я сражался с Персом,

Теперь давно я стар и хил

На вечности траверсе.

Теперь сражаться я устал

С Иеговою, как Иаков,

Кремневый притуплён кинжал,

И жду я Смерти знаков.

Но я люблю еще смотреть

В окно на навмахию

И слогом Пиндаровым петь

Огнекипящую стихию.

ЛУННОЕ ВИДЕНИЕ

1

Как смоляное днище корабля,

Всю ночь чернели мрачно небеса.

В гробу лежали спящие поля

И обнаженные во тьме леса.

Я ясновидящим забылся сном,

Как странник у дорожного креста,

И Библии давил мне сердце том,

Как мшистая могильная плита.

Потом серебряные тихо пальцы

В раскрытую ко мне проникли дверь,

Касаясь мягко пыльного зеркальца

И зорко спящих по углам химер.

То лунные сквозь облака лучи

Загадочно влились в мое окно,

И заревом космической свечи

Келейное посеребрили дно.

На палисандровом в углу комоде

Усопших ожили внезапно лики,

Что в рамках бронзовых желтели годы,

Как в византийских храмах мозаики.

Они глядели мне с укором в очи,

Зато, что я так безнадежно жив,

Они ж на миг лишь выплыли из ночи,

Наверно думая, что я счастлив.

И я, ногой захлопнув двери створку,

Чтоб лунный луч не мог их воскрешать,

Заполз в нагретую постели норку

И начал беспокойно засыпать...

2

Но лунное сияние из щелей

Вдруг комнату залило странным светом,

Как будто бы я был средь горных елей,

В краю мечты, уже давно воспетом.

И распахнулась дверь келейки в поле,

Где девственный лежал на ветках снег,

И вдруг вошли, кого давно нет боле,

Кто переплыл уж на забвенья брег.

Трагической они явились группой,

Совсем похожей на «Граждан Калэ»,

Стоящих на безбрежности уступах,

Небытия загадочной скале.

Вот мама в черном платье, как Сивилла

С Сикстинского спустилась потолка,

Осанки гордой не могла могила

Смирить на все грядущие века.

На спящую она взглянула дочку

С неизъяснимой нежностью святых:

Так смотрят на светящуюся точку

На берегу, пока оркан не стих.

За ней с лицом хорунжего отец

В енотовой стоит согнувшись шубе,

Совсем еще по виду молодец,

Но синие его трясутся губы.

На сына он в студенческой тужурке

С измученным тоской глядит лицом,

Которого пытали будто турки,

Таким он кажется мне мертвецом.

Бок о бок с ним в прогнившем рединготе

Стоит учитель с головой Сократа,

В неразрешенной мысленной работе

Глядящий на умученного брата.

Лицо его полно казалось муки

И нерешенным жизненный вопрос,

И рядом с ним стоял, сжимая руки,

Прекрасный Леонардовский Христос.

Я заглянул в лицо Ему с восторгом,

Но ужаснулся: Он, как бедный брат,

Устал от странствования по моргам,

И угнетал Его второй возврат.

Они стояли предо мною молча,

И я боялся мертвых вопрошать,

Не видя исцеления от желчи:

Потустороннего на них печать.

3

Но вдруг последний в легоньком люстрине,

Худой и хрупкий, с мощною копной

Волос над нежной, женственной личиной,

Единственный как будто бы живой,

Сказал: – Ну, что же ты, товарищ Толя,

Двойник мой старый, не откроешь рта?

Потустороннюю ведь нашу долю

Узнать твоя давнишняя мечта. –

– Без слов прочел на ваших грустных лицах

Я отрицательный себе ответ:

Веселья больше в поднебесных птицах,

И не молчали б вы так много лет.

Но ты же жив еще во мне, двойник? –

– Я образ твой, умерший сорок лет

Тому назад: ты сотни раз возник

И умер, а меня совсем уж нет. –

– Чем мы различны? – Ты уже старик,

Я молод; ты вернулся снова к Богу,

А я безбожник: мой предсмертный крик

Пустынную ошеломил дорогу. –

– Вернись ко мне, потерянная юность! –

– Не призывай: она была нема!

Лишь к старости приходит многострунность

И закипает вещая душа.

Луна зашла. Буди же Антигону,

Сопутницу извечную свою.

Пускай ведет тебя опять к Колону,

Вы будете наверное в раю! –

Сквозь жалюзи врывались брызги солнца.

Портреты на комоде вновь мертвы.

Венец терновый на челе Колонца,

Туман под сводом смутной головы...

АЭРОЛИТ

1

Он с грохотом свалился с неба

Во дни нашествия французов,

Спалив в округе скирды хлеба,

Как матушкуМоскву Кутузов.

Стояло зарево над краем,

Земля дрожала, как в Мессине,

Бежали, словно при Мамае,

Селяне в выжженной пустыне.

Посыпались в мазанках стекла,

Волы у чумаков сбежали,

И родила кухарка Фекла,

Вопя от страха и печали.

Потом пошел пушистый снег,

И успокоились селяне.

Обозы целые телег

Собрались на нагой поляне,

Где, как алмаз, небесный камень

Еще в татарниках сиял,

И свечи зажигал о пламень

Какойто важный генерал.

Нас также часто целой школой

Водили на болид глазеть,

И всякой мудростью веселой

Способствовали поглупеть.

Но я в нем видел только друга

Немого, вестника небес,

И шел к нему в часы досуга

Надзвездных обрести чудес.

Он был из никеля и стали,

Как уверял учитель наш,

Но я в нем видел след печали,

И грыз в раздумьи карандаш.

Я на него ничком ложился,

Он теплый был и в январе,

И страстно, как дитя, молился,

С мечтою о небес Царе.

И всё росла во мне тревога,

И вопрошал я у него:

– Ты, значит, был в гостях у Бога,

В глаза ты видел божество?

Скажи мне всё, дружок всеведный,

Зачем ты был низвергнут к нам? –

Но как ни вопрошал я бедный,

Он не внимал моим словам.

Когда ж стучал я молоточком

В его алмазное чело,

Он тонким, нежным голосочком,

Как колокольчики, светло

Звучал, как стекляной бокальчик.

Но это был чужой язык,

И я, как неразумный мальчик,

К его молчанию привык.

2

Лет шестьдесят прошло с тех пор.

Я постарел и поседел,

Изведав горе и позор,

И близкий бытия предел.

О дорогом аэролите

Не вспоминал я никогда,

Хотя на мозговом магните

Он и покоился года,

Притянутый, как все опилки

Воспоминаний странной силой,

В покрытой пылию могилке

Со всею стариною милой.

Сегодня ночью вдруг приснилось

Мне, что я сызнова дитя,

Что поле желтое зыбилось

И прыгал пес вокруг меня.

Что бабочек ловил я сеткой

И одуванчики сдувал,

Но вдруг за ржавою решеткой

Алмаз небесный засверкал:

Под Александровской колонной

В высокой шелковой траве

Лежал болид мой неграненый, –

И вспомнил я о Божестве.

Сперва я созерцал с любовью

Товарища далеких дней,

Потом припал вдруг к изголовью,

Как будто в царствии теней,

И растянулся, как на гробе,

Но он был жаркий и живой,

И очень рад моей особе,

Как мне казалося порой.

И вновь зажглась во мне тревога,

И вопросил я у него:

– Ты, значит, был в гостях у Бога?

В глаза ты видел божество?

Скажи мне всё, дружок всеведный,

Зачем ты был низвергнут к нам?

Смотри, какой я старый, бедный,

Не верующий даже снам! –

И постучал я молоточком

В его лучистое чело,

И тонким, нежным голосочком

Он вдруг ответил мне светло,

Светло, как стекляной бокальчик,

Но не чужой то был язык,

И понимал согбенный мальчик,

Что к голосу небес привык:

3

– Мой милый мальчик, на вопросы

Твои теперь отвечу я:

Ты побывал мечтой в Хаосе,

Решал загадку бытия.

Я был большой духовной силой

В кромешном мраке мировом,

Когда казалось всё могилой

В Хаосе, спящем вечным сном.

Но сон окончился нежданно:

Задвигались вдруг небеса

И закружились неустанно

Вокруг извечного Икса.

Движенье стало вдруг быстрее,

Астральным всё зажглося светом,

Туманности были виднее,

Зажглися звезды и планеты.

Родился я, громадней солнца,

И излучил рои планет,

И в мраке звездные оконца

Таинственный роняли свет.

Как Млечный Путь, как пояс Божий,

В безбрежности мы извивались,

На вечность синюю похожи,

И чемто сказочным казались.

Но сами не были мы вечны:

Мы догорали, умирали,

Мы были слишком быстротечны,

От излученья застывали.

Настал и мой черед застынуть,

Покрыться водным океаном,

Извергнуть горы и пустыни,

Одеться лесом и туманом.

Чудовища на мне рождались,

Драконы, мамонты и змеи,

Что меж пещерами сражались,

Друг другу разгрызая шеи.

И наконец явились люди,

Что были кровожадней всех:

Они в земном великом чуде

Сознательно свершали грех.

Они всех побороли тварей,

За исключением незримых,

И с гордою царили харей,

Как свергнутые серафимы.

Они воздвигли всюду храмы

И тюрьмы для своих врагов:

Чудовищные в храмах Брамы

Из жертв несчетных пили кровь.

Непознаваемые тайны

Они, как дети, познавали,

Всё глубже, всё необычайней

Их становилися печали.

Как муравьи, они плодились,

Как тучи жадной саранчи,

И всё свирепей становились

Их ненасытные мечи.

И надоело то Иксу,

Вращающему карусели,

И взял Он звездную косу

И размахнулся словно в хмеле...

Два мира сдвинулись с оси,

Столкнулись с гулом, запылали

Кострами гдето в небеси,

И на пылиночки распались.

Ввалились горы, океаны

На той жаровне испарились,

Леса сгорели, истуканы

По стилобатам покатились...

А люди, ряд степных стогов,

В одно мгновенье стали пеплом:

Не стало всех земных богов

С гордыней суетной, нелепой.

И оба мира, как осколки,

Атомною распались пылью,

Они погибнувшие пчелки,

Исчезнувшие под ковыльем.

Я сам пыльца такая в мире,

Скитавшаяся бездну лет,

На мне покоились кумиры,

Которых и следа уж нет...

Не забывай же о болиде,

Товарище своем в степи:

Он мученик в исподнем виде,

Он светоч мертвый на цепи.

Он атом первородный в мире,

По воле павший Божества,

Но и твоя исчезнет лира,

Останется ковыльтрава.

И, может быть, она, на ветре

Клонимая, важней всего:

Она всех родственней Деметре,

В ее зыбленьи Божество.

Всего важней, мой друг, детали,

Они прекрасны и нежны,

В них меньше мировой печали,

Они приемлемы, ясны.

И ты деталь такая в мире,

И я люблю тебя, как пыль.

Бряцай же на незримой лире,

Зыбись пред Богом, как ковыль!

КОЛОСОК

Мне опротивели земля и люди,

И даже звезд алмазных хоровод.

Я погибаю в мирозданья чуде,

Как колосок меж разъяренных вод,

Нахлынувших неведомо откуда

Из дикого пустынного ущелья,

Что унесут его с гребня запруды,

Меж всякого засохнувшего зелья,

В широкую разлившуюся реку

И дальше в безбережный океан:

И не доступен будет человеку

Созревшего зерна святой Коран.

МЕЛОДИЯ

Кривые пинии стоят недвижно,

Устав от зимних бурь.

Ни дуновенья ветерка не слышно.

Торжественна лазурь.

Над головой перо висит лебяжье,

Как Ангела крыло,

И от небесного в душе плюмажа

Становится светло,

Светло, как будто из земной темницы

Освободились мы

И улетаем за море, как птицы

От тягостной зимы.

Нет больше на ногах подошвы

С грузилом из свинца:

Мы золотые в небе прошвы,

Горящие сердца.

Всё музыка, все в сердце струны:

Возьмешь аккорд,

И все понятны в мире руны,

Как свежий натюрморт.

МОТЫЛЕК

Он был червем, теперь он ввысь летает,

Я ввысь летал, теперь ползу червем.

Он ничего помимо крыл не знает,

Я с крыльями живу слепым кротом.

Он за три дня успеет налетаться,

Я за сто лет не наползусь вдокон,

И буду сам себе живым казаться

В тюремном даже замке без окон.

Он нектар пьет из самых сладких чашек

И в опьяненьи радостном живет,

Я желчь сосу, как жертвенный барашек,

И жизнь моя кровавый эшафот.

Но я люблю следить за трепетаньем

Его вокруг тюремного окна:

Он служит мне святым воспоминаньем

Того, как жизнь моя была полна.

ЗМЕИНЫЙ ОСТРОВ

В Черном море остров есть песчаный,

По прозванью Остров Змей,

Где я находил покой желанный

И чешуйчатых друзей.

Жили там лишь рыбаки босые

В камышовых шалашах,

И в кустах козявки голубые,

Жил и я, как древний шах.

С рыбаками я из Аккермана

Плыл под парусом туда

Для фантазии святой байрама.

Рыба вся была еда,

Да коврига хлеба, что по виду

Походил на чернозем,

Но никто там не терпел обиды,

И вокруг был Божий Дом.

Я читал морским сиренам песни,

И сползались из кустов,

В круг вблизи меня сплетаясь тесный,

Змеи всяческих родов.

Были там простые желтобрюшки,

Ужики из камышей Днестра,

Были там опасные чернушки,

Но и тех моя игра

Чаровала, как Великий Пан,

Хоть звучал простой сиринкс

И мне вторил грозный океан.

Да и сам я был, как Сфинкс,

Вряд ли братье островной понятен,

Внучкам райской колубрины.

Но, должно быть, голос мой приятен

Был для всей семьи звериной.

Что бы ни было, всю жизнь потом

Лучших я друзей не зрел,

И теперь последних песен том

Им я мысленно пропел.

АВТОМАТ

В моей душе гнездится червь древесный,

И весь я как источенный комод:

В труху мой тлен рассыпался телесный,

И не найти мне чрез болото брод.

Всю ночь червю проснувшись я внимаю,

Сверлящему всё новый в сердце ход:

Хоть направления не различаю,

Но скоро истощится весь завод.

Как автомат томлюся я на свете

И ни в какой не верую уж долг:

Одни слова еще живут в поэте,

И в облачный он запеленат шелк.

И звезды сквозь него давно сияют,

Как через волн прозрачный аметист,

И мысли, словно облак летний, тают,

И, как нарциссы в амфоре, он чист.

ОТРАЖЕНИЕ БОЖЬЕ

Я отраженье Божье на воде

Среди недвижных золотых кувшинок,

Я очертанье облака в пруде

Меж тихо шевелящихся былинок.

Чем больше я гляжу на этот лик,

Тем менее созданье понимаю,

Тем чаще слышу затаенный крик

И, как Орест, всё дальше убегаю.

Несчетное течение веков

Глядим на горестное отраженье

В трясине смрадной перегнивших слов,

И нет нам, как и Божеству, спасенья.

Чем дальше, тем трагичнее наш лик,

Полуиеговы и полусатира,

И слышится немой предсмертный крик

Удавленного отраженья мира...

ОРГАЗМ

В душе моей оргазмы катастрофы,

Крушение пылающих миров,

И всё тревожнее пишу я строфы,

Всё больше у меня нездешних слов.

Я Бога чувствую в себе диктовку

И чаще всё пишу, как вне себя.

Бесовскую я приобрел сноровку

Уничтожать всё сущее любя.

Найдя во всем творении изъяны,

Я их дроблю словесным молотком,

И синие бушуют океаны

На кладбище холодным языком.

Я сам себя уж раздробил на части,

Чтоб Фениксом из пламени восстать,

Но адские меня пугают пасти,

И в новую не верую я стать.

Внутри меня клокочет дико Этна,

Огонь чрез кратера струится край.

И все мечты давнымдавно бездетны,

И не от мира бренного мой рай.

ИЗУМРУДНАЯ ВУАЛЬ

Старые липы в аллее

Спят в изумрудной вуали,

Стало как будто теплее,

Дымчаты томные дали.

Льдинка растаяла в сердце,

Хочется вновь умиленья,

Хочется новое скерцо

Спеть на весны воскресенье.

Хочется старые липы

Словно сестер целовать,

Хочется тихие скрипы

Черных друзей описать.

Странные все мы Протеи,

Тысячи жизней у нас:

Муки, креста тяжелее,

Вдруг окрыляет экстаз.

Вылетел я из кокона

Пестрым опять мотыльком,

Царская светит корона

Над окровавленным лбом.

ГЛАЗА В КЛЕТКЕ

Когда я прохожу широкий мост,

Где в клетках вижу кроликов и кур,

Назначенных в желудочный погост,

Мне горло стягивает черный шнур.

Я со стыдом гляжу на сотни глаз

Невинных жертв жестокого порядка,

И в сердце вдруг проходит весь экстаз

От облаков, в лазури спящих сладко.

Ах, эти глазки братьев обреченных!

Как омуты они степных озер:

Так много в них загадок непрочтенных,

Так странен их неведающий взор.

Я вижу в них Небесного Отца

В часы великолепного творенья,

Когда еще не ведал Он конца

И полон был святого вдохновенья.

МИР БЕЗ МЕНЯ

Не Ангел я, не Брюгелевский черт,

А бедный лишь воробушка под крышей,

Обыденный, невзрачный натюрморт,

Зеленый мох в пустой церковной нише.

Никто меня, безродного, не ценит,

И сам я не ценю себя давно.

Тень облака меня в степи заменит,

И вспомянет одно лишь Божество,

Когда молитвой станет меньше в мире

И слов венок сгниет на алтаре:

Никто не будет на весеннем пире

Молиться в вымершем монастыре.

Мир будет совершенней без меня,

Судящего безжалостно творенье:

Всё будет из движенья и огня,

Как храм дорийский без богослуженья.

ПЕРВАЯ БЕСЕДА С БОГОМ

Сегодня ночью приближенье Божье

Почувствовал я в жуткой темноте.

Он обвевал убогое мне ложе,

Как ветерок на горной высоте.

Я ощущал Его в холодных венах,

В горячечно работавшем мозгу,

И на угрюмых отсыревших стенах,

Как будто на Эреба берегу.

Он грустную со мной завел беседу,

Как с Моисеем на горе Синае,

И сладко было ничегоневеду,

Как журавлю в летящей к Нилу стае.

– Ты, милый сын мой, стал отменно скучен

От горестных безвыходных вопросов.

Воскресни, стань, как ветер, многозвучен,

Возьми с печи свой страннический посох.

Не думай ни о чем земном, твори

Священные безбрежности созвучья,

Над миром белым соколом пари,

Или зыбись, как голенькие сучья,

Я создал пыль бесчисленных миров,

Кружащихся в непобедимом мраке,

Я ожерелья выткал облаков

И ядовитую спорынь на злаке.

Гармонию я создаю вселенной,

И не важны в творении детали:

Что значит пожиранье плоти бренной,

Раз возвышают голубые дали!

Ты голос мой, живи словесным хмелем

И создавай безбрежности псалтырь,

Живи по одиноким горным кельям,

Вселенная лазурный монастырь.

Спокойно можешь до утра заснуть:

Ты капелька жемчужной в море пены.

Когданибудь и ты, как Млечный Путь,

В мои вольешься голубые вены.

ВТОРАЯ БЕСЕДА С БОГОМ

Я шел чрез площадь. Солнечные стрелы

Разили, как святого Севастиана.

Исчезли вдруг телесные пределы,

И, как струя алмазная фонтана,

Я поднялся в чарующую высь,

Не ниспадая на стекло бассейна.

И облака вокруг меня вились

С атласною папахой тиховейно.

И вдруг откудато Отец Небесный

Ко мне спустился и мой дух приял,

Очищенный от накипи телесной,

И ласково пришедшему сказал:

– Ну, видишь ли теперь, мой сын любезный,

В чем было назначенье на земле?

И почему ты цепию железной,

Как Прометей, прикован был к скале?

В космической ОтцаХаоса глине

Добро и зло извек неразделимы,

И я творил гармонию в пустыне,

Где не безгрешны даже серафимы.

Но очищаться должен человек

От свойственной ему природной скверны,

И дан ему на это долгий век

С вершинами Синая и Лаверны.

Вот ты ко мне с фонтанною струей

Поднялся, рассыпая песен бисер,

И я тебя приемлю в терем мой,

Хоть ты мятежный был на «Арго» рыцарь.

На землю твой сейчас вернется прах,

Чуть зарябив зеленый глаз бассейна,

Но ты в моих останешься очах,

Как лучик света в тишине келейной.

НОКТЮРН

Из облаков ночных, как рыбий глаз,

Глядит меланхоличная луна,

Потухший в перстне Божием топаз,

И страшная Создателя рука.

То мумии засохнувшие пальцы,

Застывшие в бегущих облаках,

Что на космических поникли пяльцах,

Запутавшись в пылающих шелках.

Но я в гробу целую эту руку,

Создавшую для творчества меня,

Хоть и испытываю жизни муку,

И нет уже священного огня.

Отец, меня пугает лунный камень

На высохшей руке Твоей,

Меня холодный сожигает пламень,

И ослепляет звездный мавзолей.

Я сам застыл, как лунное сиянье

На золотом зыбящемся песке:

Меня пугает легкое дрожанье

В Твоей сокрытой в облаках руке!

СУХАЯ БЫЛИНКА

Пока я созерцал в окошко звезды,

Вокруг меня обвились три змеи

И высосали язвы и наросты

И все в груди сомнения мои.

И стал я легок, словно мотылек,

И выпорхнул из черной хризалиды,

И полетел на дальний огонек

На берегу таинственной Тавриды.

Там верного коня белеют кости,

Там юность вся моя в степном кургане,

Загробные там ожидают гости

В клубящемся предутреннем тумане.

Христос там и суровый Иегова,

И мой двойник земной, Сатанаил,

И девственные все мои слова,

И для Нимфеи чудотворный ил.

Увы, меня уж и туда не тянет,

Меня не тянет ныне никуда:

Мне будущего, скрытого в тумане,

Хотелось бы не видеть никогда.

Сухой былинкой над морскою бездной

Уже давно качаюсь в мыслях я,

Глядя на отраженье пыли звездной

В дыхании лазурном, бытия.

СТРАХ

К развязке уж приблизилась трагедия,

И виден за кулисами конец,

Но не классический герой из меди я,

Чтоб лавровый одеть на лоб венец.

Страшусь я, Господи, сокрытых тайн,

Страшусь конечного небытия.

Чем более весь мир необычаен,

Тем жальче от сомненья гибну я.

Чем дальше, тем неистовей я верю

В Тебя, суровый Бог моих отцов,

Хоть, может быть, люблю одну химеру

И нет Тебя, как в декабре скворцов.

Как царь Давид, я пьяненький пляшу

Перед твоим потухшим алтарем

И, как Отца любимого, прошу:

Испепели мистическим огнем!

ПЕНЬ

Все возрождаются весной деревья,

Как ни были б они уже стары.

Так почему ж и мне в дни лихолетья

Не выпустить побегов из коры?

Меня срубили, только пень остался,

Покрытый трутом и атласным мхом,

Но под землей клубок корней не сдался,

И изумруды в дереве сухом.

Они откроются, взовьются ветки,

Как пастырей кривые посошки.

На дудочки их летом срежут детки,

Иль странницы на новые клюки.

И соловей слетит залиться трелью

При томном свете лучезарных звезд,

И приобщусь я вешнему веселью,

И снова весь перерасту погост.

ВЕЛИКАЯ РУКА

Бог в каждой колыбели возрождается

На страсти новые и новый крест.

Голгофа никогда не прекращается,

Распятия по всем холмам окрест.

Немного есть пророков и поэтов,

Но мучениками хоть пруд пруди:

У всех пустынникованахоретов

Лонгиново копье торчит в груди.

И Богу нравится страдать в атоме

Одушевленном на больной земле:

В поэтов воплощается Он томе

И в певчей птицы радужном крыле.

Нет ни добра, ни зла, всё – привидения,

Всё – переменчивые облака,

Но Божье всюду видно отражение,

И Зодчего великая рука.

ЖАВОРОНОК

Душе пора освободиться

От жалкого гнезда давно:

Она, как полевая птица,

Летит в раскрытое окно.

Она, как жаворонок в небе,

Ликует, цепи оборвав,

Она в духовном только хлебе

Находит жизненный устав.

Внизу родная степь без меры,

Шуршащая на ветре рожь,

Идейные внизу химеры,

Кровавая равенства ложь.

Но здесь над облачною пряжей,

Меж ореолами лучей

И тысячью эремитажей,

Всё дух, что навсегда ничей.

И щебечу я от свободы

На бессловесном языке,

Как сын излюбленный природы.

И слезы льются по щеке

У путника от умиленья,

Что по проселку, весь в пыли,

Плетется в бедное селенье,

Едва приметное вдали.

ВОЛОШСКИЕ ВИТЯЗИ

В саду у нас, в посаде Шабо,

У устьев сонного Днестра,

Где соловьями пели жабы,

Стояло три богатыря

Волошских в камышах лимана.

Лет по пятьсот им было всем:

Еще в правленье Солимана

В прибрежный тучный чернозем

Их посадили с верой турки.

И, как зеленые мечети,

Они играли с небом в жмурки,

И в тучи погружали ветви.

Сиденья шаткие как троны,

Шатры надежные и в дождь,

И гнезда наверху вороньи,

Где жил какойто черный вождь.

А осенью в кулак орехи

Катились в сочную траву,

И золотые их доспехи

Шли на военную игру.

Мальчонком я избрал их в боги

И, как язычник, почитал.

Я поднимался в их чертоги

И Вальтер Скота там читал,

Читал Жюль Верна и МайнРида

И жил как Кожаный Чулок,

И не было прекрасней вида

На черноморский мой мирок.

Сперва вороны сторонились

Меня и с граем улетали,

Потом мы постепенно сжились

И добрыми друзьями стали.

Они мне позволяли даже

В гнездо колючее глядеть,

Не каркая как прежде в раже,

И воронятам песни петь...

Эх, детство, детство золотое,

Куда тебя Бабай унес?

Воспоминанья лишь святого

Остался солнечный утес.

Там мысленно сижу в рогатке

Я исполинской на орехе,

В зеленой сказочной палатке,

Мечтая о морской потехе.

И ветер ласково качает

Могучих витязей, как мачты,

Сны на ушко мне навевает...

Всё снова хорошо, не плачь же!

Я снова маленький шалун

И все друзья мои воскресли,

И море парусами шкун

Покрыто, и бабуся в кресле

Сидит с чулком, и край родной

Есть у меня, и горизонт

Неискрыленный за косой

Песчаной, где бушует Понт...

ЗАКАТ

Солнце каждый день заходит

В синий за морем чертог.

Все – невольники в природе,

Даже Вседержитель Бог.

Неустанно, безутешно

Создает Он звезды в мире,

Но всё созданное грешно,

И на поминальном пире

Вечно страждет наш Родитель,

Плоти суетной Зиждитель.

Я, как солнце, также в море

Каждодневно захожу,

И себе опять на горе

Над стогами восхожу,

Сгнившими на поле чистом,

Где грачи псалмом речистым

Повелителя встречают

И трагичным граем грают.

В ЛУВРЕ

Мы в Лувре перед Иоанном

Энигматичным Леонардо,

В пятнистой шкуре леопарда,

С перстом, простертым к Божьим ранам.

Ты на него похожа странно,

Как будто бы его двойник,

Или модель, сюда нежданно

Явившаяся на мой крик.

Мы оба смотрим с изумленьем,

И я блаженно поражен

Нежданным этим совпаденьем,

Хоть издавна мне дорог он.

Да, я тебя любил уж тайно

Извека, зная, что Господь

Пошлет тебя ко мне случайно,

Чтоб не свалился я исподь.

И это подлинный портрет

С твоей загадочной улыбкой,

Другой такой на свете нет:

Звучат в ней ангельские скрипки.

Ты прислана мне на подмогу,

Чтоб мог я написать псалтырь

И оправдать творенье Богу,

Уйдя в духовный монастырь.

В тщедушном подвизаясь теле,

Я обвиваюсь, словно плющ,

Вокруг тебя, и ты в весельи

Словесном мне дороже туч.

Кто знает, что мы и откуда?

Но тысячи метаморфоз

Свершили мы для песен чуда

Меж терниев и вешних роз.

ПОЛИП

Я мысленно чудовищный полип,

Прозрачный, как источника вода.

И руки у меня, как ветви лип,

Простерты в бездну неба навсегда.

Они длиннее солнечных лучей,

Они подвижней ласточки крыла,

Они острей дамасского меча,

Они пронизывают, как стрела.

Они ощупали светила все,

Насквозь пронзили мрачное ничто.

Давно познали мир во всей красе,

Играя с Богом в страшное лото.

Но Бог не виден в сумраке нигде,

Хоть чувствую Его повсюду я.

Ведь сам незрим в болотной я воде,

Как чудо странное небытия.

ЗОЛОТОЙ МОСТ

Солнце строит мост червонный

Из безбрежности ко мне,

И по нем, как опьяненный,

Я бреду в вечернем сне.

Облегчив свой мозг от яви,

Мне не стоит ничего

Зашагать чрез веер павий

Моря синего в Ничто.

Мост червонный Архитектор

Строит для таких, как я,

Уходящих в звездный спектр,

В точку схода бытия.

Как Христос хожу по водам,

Хоть и нет вблизи Петра.

Некого спасать по ботам,

Сам я скроюсь до утра.

Мост в безбрежность перекинут,

А туда мне не дойти,

Но я не погрязну в тине

На червонном том пути.

Дай мне руку, лишь тебя я

Над волнами удержу,

Лишь тебе благословляя

Край родимый покажу.

ЗВЕЗДНЫЕ ИЕРОГЛИФЫ

Светила – Божии иероглифы,

Но только мудрецам их не прочесть:

Лишь Ангелы читают этих мифов

Таинственно светящуюся весть.

Как сказочные мы несемся грифы,

Покинув рая голубой насест,

Но мы не обошли мистерий рифов,

И рока нас уничтожает месть.

И всё ж когданибудь прочесть этрусков

Надеемся мы пламенную вязь:

Нет тайн для праведных поэтов русских,

Презревших жизни пагубную грязь.

Их не удержишь между граней узких,

Они с Всевышним восстановят связь.

МОЦАРТ

Как сонатина детская Моцарта,

Играют заплески на клавесине.

Вокруг географическая карта:

Земля коричневая, берег синий.

Уж кораблей нет резвого штандарта:

Лишь перламутровая рябь в пустыне,

Да свечечки, что без азарта

Горят, как на иконе Божья Сына.

Adagio. Andante после Scherzo.

Всё бисер, жемчуг, сладостные трели,

Всё упоенье для больного сердца,

Всё радость, как бы мы ни постарели,

Как ни зияла бы гробницы дверца:

Веселье масляничной карусели.

ЗАТМЕНИЕ

Луна, ведомая на казнь весталка,

Покрыта погребальною фатой.

Жрецы бредут, как траурные галки,

За ней немой торжественной гурьбой.

Меж бледных звезд, как черная фиалка

Она в страницах Библии святой,

И несказуемо ее мне жалко,

Плывущую как будто на убой.

Умолкло всё от лунного затмения,

Как перед краем собственной могилы.

Нет больше на волнах вдали свечения,

Лампары рыбаков чадят без силы,

И сам я, пробудясь от сновидения,

Шепчу слова зловещие Сивиллы.

ВДВОЕМ

Я одинок, как звезды одиноки,

Кружащиеся в бездне мировой,

Но ты со мной, и не пугают сроки

Меня в пустыне, и гиены вой.

Любовно под руку ведешь меня ты

К трагической небытия развязке,

И вижу я вдали Отца палаты,

И излучаю радужные сказки.

И всё милей изъяны мне природы

И старческие на челе морщины,

И небывалая в душе свобода,

И на устах геройские былины.

В твоих очах священны отраженья

Деталей сокровенных естества,

И драгоценны все мои мгновенья,

Как будто бы я лучик божества.

С тобой никто не нужен мне на свете,

Как будто я последний человек

На выгоревшей от греха планете

Меж вспять потекших на вершины рек.

С тобой под самым деревом познанья

Не вопрошаю я уж о земном:

Ты для меня основа мирозданья,

И я живу осуществленным сном.

TORCELLO

Средь шпажных трав и низкорослых ив

Есть островок покинутый в лагуне.

Чуть виден он меж волнами в прилив.

Но там спасались при свирепых гуннах,

Там выстроили храмы среди нив,

Где Богоматерь синяя в трибуне

На фоне золотом, как вещий див,

Стоит на каменной в болоте шкуне.

Теперь там бродят на ходулях цапли,

И кулики гнездятся в камышах,

Теперь там чайки белые, как грабли,

Клювами рыбок скородят в волнах.

И слезы у меня текут по капле:

Я вижу Понт родимый мой в мечтах.

ОКАМЕНЕЛЫЙ ДУХ

Материя – окаменелый дух,

Уставший от бесплодного блужданья.

Покой небытия ему как пух,

Как передышка в мире от страданья.

Но кончится окамененье вдруг,

И снова начинается созданье,

И пламенеющий в безбрежном круг,

И безнадежное самосознанье.

Материя окаменевший бюст

Отриколийского в земле Зевеса.

Вотвот из мраморных раздастся уст

Стихийная космическая месса,

И мир не будет безнадежно пуст,

И разорвется синяя завеса!

ЛАМПАДА

Никакие мне речи земные

Не волнуют усталую душу,

Я мелодии знаю иные,

Я союза с Творцом не нарушу.

Ни загадки рожденья, ни смерти

Никогда нам умом не постичь.

Мы пыльца ведь в немой душеверти,

Все мы – в мраке ослепнувший сыч.

Я достаточно знаю о небе,

Чтобы мудрость земную презреть

И, об ангельском думая хлебе,

Между звезд лучезарных гореть.

VIA PANDOLFINI

В узенькой уличке,

Временем съеденной,

Стены высокие,

Стены старинные

Башен дворцовыих,

Домиков башенных.

Арки романские,

Глыбы нетесаных

Камней циклоповых.

Львы над воротами,

Столбики под небом.

Сумрачно, призрачно,

Строго, воинственно

Люди настроили

Века сурового.

Солнце ласкает всё

Пальцами жаркими,

Чистое золото:

Где прикасается,

Жизнь начинается

В мертвенных камушках,

Маски трагичные

Вновь ухмыляются.

Пахнет конюшнями,

Пахнет гаражами,

Складами темными,

Сыростью пряною.

Люди как тени все,

Тенью возрощены.

Только с тобою мы

Смотрим как в праздники,

Рады и солнышку,

Рады и призракам

Века железного,

Рады и уличке

Городакрепости.

Глянь, в подворотне той,

В сумраке дворика,

Нимфы с сатирами,

Мшистые, мокрые,

Вновь лобызаются,

В пурпуре призраки

С лестниц спускаются.

Сами, как призраки,

Дышим на ладан мы,

Сами мы в пурпуре

Солнца купаемся.

Солнце меж пальцами,

Словно на мраморе,

Солнце в очах твоих,

Солнце в губах твоих!

Что ж, поцелуемся

В уличке дантовской!

Времени нет уже,

Вечность пришла уже:

Век иль мгновение,

Всё – сновидение.

БОРЕЙ

Ветер воет, как упырь, в камине,

Ветки хлещут воздух с вожделеньем,

В небе нет фиалок и в помине, –

Жизнь проходит жутким сновиденьем.

Под платанами везут когото

В раззолоченном автомобиле.

Провожающие чрез болото

Шлепают, закутавшись в мантильи.

Похоронных это день процессий:

Всех моих в такие дни возили

В глине красной зарывать в Одессе, –

Как гондолы, гробики их плыли.

Кто в шкатулке? Скучно думать даже!

Может быть, я сам попал в кокон,

Не заметил бы никто пропажи...

Чуть доносится сквозь дождик звон.

Скучны все концы людских трагедий,

Скучно, ах, как скучно умирать.

Облак ладана, раскаты меди...

Лучше б вовсе не рождала мать!

ОБНАЖЕННЫЕ

Пустынен сад. Скамеечки пусты.

Ни деток, ни печальных стариков.

В постельках черных спят еще цветы,

И желтоклювых не видать шпаков.

Затишье жуткое царит в природе

Меж двух циклонов из заморских стран.

Ни облачка на блеклом небосводе,

Но страшных сколько у деревьев ран.

Там повалилась черная свеча,

Там ствол могучий надвое расколот

От крестоносца будто бы меча,

И меж кустов прошел Борея молот.

Но липы обнаженные бодры,

Недалеки ведь чудеса весны:

Для новой изумрудовой игры

Они уже готовиться должны.

А травка – веницейский сочный бархат

Меж урагана неповинных жертв,

Как мантия святого патриарха.

Она упрямо верит, что не мертв

Никто в людьми покинутом саду,

Что воскресение совсем вблизи.

И сам меж листьев желтых я бреду,

Как будто бы я с вечностью в связи.

Довольно солнечного мне луча,

Чтоб в тысячу я первый раз воскрес,

Как каждая на пинии свеча,

Как обнаженный беспорфирный лес.

В ОБРАЗЕ ДОЖДЯ

Я видел Бога в образе дождя,

Струившегося по окошкам шибко:

Он плакал снова, землю обойдя,

В плаще из туч, всклокоченный и зыбкий.

Я в темноте глядел на мир извне,

Где было бурно так и неуютно,

Где черные полипы, как на дне,

Хлестали воздух, воя поминутно;

Где люди, как бездомные собаки,

Брели вдоль стен, закутавшись в отрепья,

Где на кладбище грызли вурдалаки

Теней забытых черепа, свирепо.

Но дождь был чист, как все людские слезы,

Алмазной скатертью сокрыл он мир,

Чтобы за ней воображались розы

И меж шипами их весенний пир.

То Бог свое оплакивал творенье

И от меня скрывал его изъяны,

Чтоб я писал Ему стихотворенья

И врачевал гноящиеся раны.

ГЛИНОРОДНЫЙ

Все идолы рассыпалися в пыль:

Бог Ра, Зевес, Свобода и Наука,

Остался только полевой ковыль,

Да пожирающая душу скука.

И я, как все земные существа,

Не знаю ничего о смысле жизни,

О замысле сокрытом божества

На никому ненужной вечной тризне.

Я в солнечную радуюсь погоду,

В туман и стужу хоронюсь в дупло,

Подобно всякому лесному сброду,

И жизнь тогда неслыханное зло.

Я не гордился никогда рассудком

И никого не тщился поучать,

Я смолоду к судьбы привыкнул шуткам

И потерял еще ребенком мать.

Теперь я верю только в ласку солнца

И мыльные пускаю пузыри:

Словесный я среди развалин бонза,

Огнепоклонник, Ариэль зари.

Меня запрячут, как бродягу, в ямку,

Как перестану небо я коптить:

Я перетер уже бурлачью лямку,

И Парку упросил обрезать нить.

Господь сваял меня из липкой глины,

И глиной я опять в могиле стану,

И из меня восстанут исполины,

Стремясь к бушующему океану.

КОШЕВКА

Как маятник свой вечный полукруг

Описывает вправо и налево,

Так я с кошевкой, что мой верный друг,

Кружусь вдоль площади унылой чрева.

Мне кланяются вежливо торговки:

Я верный и почтенный их клиент,

Я вежлив с ними, хоть они плутовки

И заманить хотят меня под тент.

Всё это странно связывает с миром,

Хоть сам я очень, очень далеко,

И ни к каким уже земли кумирам

Меня приворожить не так легко.

Мне яблоки напоминают детство,

А мандарины агригентский храм,

Пучки моркови – кроликов соседство,

А помидоры – на Яйле байрам.

Не будь воспоминаний, я б расплылся,

Как облак, проплывающий под солнцем,

Й верно уж никто б не спохватился,

Что ктото вдруг исчез перед оконцем.

Одна осталась бы в пыли кошевка,

И подобрал бы бедную торгаш,

И испугавшись вскрикнула б торговка:

– Увы, исчез профессор старый наш! –

ПОД ДЕРЕВОМ

Вдруг закружилась голова сегодня,

Когда я деткам покупал подарки,

И я, подумав, что то глас Господень,

Поспешно вышел изпод темной арки

На площадь и нагую обнял липу,

Что как коралловый ушла полип

В свинцовых туч клубящуюся кипу,

И к ней, как плющ беспочвенный, прилип.

Она была сырая, словно слезы

Текли по спящему ее стволу,

Но я и сам уж ждал метаморфозы

И непричастен стал земному злу.

И вдруг я начал с деревом сливаться

В одном неудержимом ввысь стремленьи,

Из ветки в ветку, чтобы закачаться

В ритмично кланяющемся движеньи.

И скоро был я в крайних летораслях,

В корнях подземных и воздушных почках,

Как будто бы лежал в Христовых яслях

И с звездами шептался в темны ночи.

И страх прошел вдруг головокруженья,

В груди возликовал духовный стих,

И я вернулся в область песнопенья

И, примирившись с божеством, затих.

МЯТЕЖ

Создатель дал мне очень долгий век,

Чтоб на Его я восхищался мир,

Но я, мятежный, жалкий человек,

На звездный захотел подняться клир,

Чтоб первую играть и в небе роль

И, как по нотам, естество читать,

И каждый знать на небесах пароль,

И с тайны каждую сорвать печать.

И вот, как жаба, шлепнулся я в грязь,

Никак не выползть на листы нимфей,

И с небом навсегда порвалась связь.

И я в трагедии не корифей,

А собственный пытливый лишь хирург,

Что в язвах ковыряется своих,

Законодательствуя как Ликург, –

И торжествует преисподний лих.

ОЖИДАНИЕ

Над головой торжественна лазурь

Небесная, как свод вселенной храма.

Дрожит в деревьях отголосок бурь,

И горностаем гор покрыта рама.

Полярная не по душе мне стужа,

И я гляжу на мир изза окна.

Как зеркало внизу застыла лужа,

И отразится в нем сейчас жена.

Я без нее корабль в ночном тумане

Без лебединых крыл и без руля,

И царством кажется мне Аримана

Проклятая Создателем земля.

Когда она появится нежданно

Из полосы вечернего тумана,

В душе моей засветит солнце вдруг,

И спрячется в углу опять испуг.

От юности до старости глубокой

Она вела меня штурвалом глаз.

Я рядом с ней не странник одинокий,

А в мраке адском блещущий алмаз.

НА ЗОЛОТОМ ФОНЕ

Стоят вокруг овального бассейна

Громадным кругом голенькие липы,

В лазури отражаясь тиховейно,

И ветви тянут в небо, как полипы,

Как черные подводные кораллы,

Как кружева на худенькой инфанте.

И краски неба изумрудноалы,

Как на заре романские аканты.

Гляжу на сочетанье черных веток

И сам тянусь холодными руками,

Как мученик из подземельных клеток,

Тянусь, чтоб побрататься с облаками.

Чем хуже я холодных, зябких липок,

Чтоб не врасти мне в золотое небо?

В душе моей сто тысяч древних скрипок,

И все они поют на дне вертепа.

А сам я так безмолвен, бестелесен,

И весь дрожу, как зимородка трель.

И мир мне, и вселенная уж тесны,

И дух мой ледянистая свирель.

ЗАКАТНЫЙ ВСКЛИК

Барочный всадник – черный силуэт

Над мрачной массой городских ворот.

Малиновый студеный льется свет

В чудовищно раскрытый черный рот.

Стекло бассейна – алый холодец,

Где плавают суденышки из пробок,

Оставленные в стужу наконец

Детишками средь жестяных коробок.

Деревья – черный в золоте коралл,

А фонари чернильный эшафот:

Повешенных уже палач убрал,

Заутра лишь другой плотон придет.

Пустынна площадь. Только я один

Перехожу ее, ночная тень,

Мечты и Бога жалкий паладин,

Презревший суетливый, жалкий день.

Как ДонКихот, мой черный силуэт

Перерезает неба померанцы,

Но Россинанта подо мною нет,

Как нет оруженосца Санчо Панцы.

Из «Вертикалей» (1953 г.)

ЗВЕЗДНАЯ ЖУТЬ

Мильярды светолет, мильярды звезд,

И на пылинке звездной я, букашка,

Ползу через космический погост

И песнь пою меж терния, как пташка.

Зачем они, как светлячки в пространстве,

Всё кружатся в неизмеримой бездне?

Зачем я сам на звездное убранство

Гляжу с восторгом, атом бесполезный?

Зачем проходят в муках поколенья

Ничтожных и кровавых муравьев,

Как облаков клубящиеся тени,

И страждет на навозной куче Иов?

И смысл какой в мучительных вопросах,

Когда заведомо ответа нет?

И ни к чему мой страннический посох

И излученный гениями свет.

Вселенная видна и из окошка,

Громадность, безнадежность, рока гнет,

И никакая звездная дорожка

Мятежный дух к Отцу не приведет...

Как пусто всё, как холодно, как жутко,

Как безразличны муравьи друг другу.

Чудовищная эта бездна шутка,

Где место лишь смертельному испугу.

Но как нам жить? Лишь стоя на коленях

Перед лицом возлюбленной своей,

Лишь отражая душу в песнопеньях

И в глубину глядя ее очей.

Бог есть Любовь для наших душ смятенных,

Она преображает весь испуг, –

Вся истина в слияньи уст блаженных,

Магический она в безбрежном круг.

РЕКА ВРЕМЕН

Две низи уходящих фонарей,

Как жемчуга в полуночном тумане.

Река меж ними, разъяренный змей,

Бушует, словно волны в океане.

И мы глядим со страхом с парапета,

Как мечется рассвирепевший зверь,

Искрящийся от призрачного света,

Бурлящий хоровод ночных химер.

Так необузданно проходит время,

Несметный ряд мучительных веков,

И чувствуешь тяжелое их бремя,

И не сорвать заржавленных оков.

Борьба с пространством для души возможна,

Но с временем напрасный это труд:

Оно проходит властно, непреложно,

И мы всегда одной ногой лишь тут.

Не выходи на деревянный мост,

Не простирай навстречу змею руки:

Чешуйчатый, манящий там погост

И новое хождение по мукам.

Смотри, стальная скатерть чрез плотину

Несет овец, деревья, вздутый труп,

Несет иллюзии твои как тину,

С уступа безвозвратно на уступ.

Всё перемолотое поколенье

Твое – в чешуях гада жуткий блик,

Оно живет в зловещем отраженьи,

И грохот волн покрыл ужасный крик.

Прижмемся же тесней друг к другу,

Сольемся побелевшими устами,

Не поддадимся времени испугу,

И будем жить бесплотными мечтами.

Вне времени теперь мы и пространства,

Хоть волны нас почти смели в Хаос,

И нет у нас надежнее убранства,

Чем умиленье от горючих слез.

Мы две духовные в ночи былинки,

Влюбленные друг в друга навсегда,

Две уносимые в Хаос пылинки,

Но мы как солнце светим иногда.

Жизнь мотылька одно мгновенье,

Но в ней великий символ бытия,

И мы сильнее жуткого теченья,

Сметающего наши жития.

НА НУЛЕ

Как холодно. Наверно, на нуле.

Деревья хлещут в сумраке как розги.

Я исчезаю в полуночной мгле,

И лишь в мозгу моем болящем блестки.

Над головой сверкающие грозди

Необычайно ярких зимних звезд,

И на пустынном мировом погосте

Я – затерявшийся случайно дрозд.

Ни на земле, ни в небе нет уюта,

Повсюду леденящий душу мрак,

Уж залита на корабле каюта,

Засыпан снегом темный буерак.

Что я, что в склепе плоская мокрица,

Что звезды дальние, не всё ль равно?

И сказочная райская ЖарПтица

Когданибудь покатится на дно.

БЕЗ ПОЧВЫ

Меня гнетет туманный день

В последних числах января.

Мир за бортом немая тень,

На дне остались якоря.

По дну волочится лишь цепь,

Нет почвы для железных лап.

Хотелось бы увидеть степь,

Но сорван непогодой трап.

Хотелось бы увидеть рожь,

Зыбящуюся вдоль дорог,

Но смертная охватит дрожь,

Как вынырнет вдали острог.

Хотелось бы найти в степи

Хоть кости верного коня...

Эх, полно, друг мой, лучше спи

Еще три века и три дня!

ПОХМЕЛЬЕ

На шифоньерке Гипноз дремлет древний,

Оберегая все мои стихи.

Нет у меня ни дедовской деревни,

Ни даже верной в Хаосе вехи.

Но я богаче Нищего Барона:

Бесплотных призраков мой полон скрын,

И царская меж ними есть корона,

И для охраны мне не нужен тын.

Что песен отзвучавших в мире эхо?

Ничто, как мучеников древних кровь.

Теперь и боги повод лишь для смеха,

И дней творения не будет вновь.

Но я люблю пройтись по подземелью

И поглядеть на ветхие гроба,

Предаться юности моей похмелью,

И пот кровавый отереть со лба.

ЦВЕТОК ПУСТЫНИ

Чтоб цвесть, родимый нужен чернозем

И лабиринты бархатистых мочек,

Хоть самый цвет стремится в Божий дом,

Как изумрудный на ветвях листочек.

Я прожил жизнь, лишенный всех корней

И с вырванным на пытке языком,

И слишком много было судных дней,

И слишком мало веры в наш Содом.

Я семя, высеянное на скалы,

Взращенное слезами зорних рос,

Но море бережно, как мать, лизало

Скалу бесплодную, чтоб я возрос.

И цвет мой был совсем необычаен,

Как маков цвет с чернеющим крестом,

И много я открыл в Хаосе тайн

И записал в песков прибрежных том.

Волна и воздух вместо чернозема

Меня взрастили с воплем на чужбине,

И в небе был без крылиев я дома,

Хоть жил с толпою в каменной пустыне.

ЯНВАРСКОЕ СОЛНЦЕ

Как деревцо на каменистом склоне,

Ушедшее корнями в щели скал,

В терновой я хватаюся короне

За край могилы, где к ночи упал.

Зачем такая странная живучесть,

Коль опорожнен уж до дна бокал,

И смерть для нас логическая участь

И я конца страдания алкал?

Загадка разрешима очень просто:

Сегодня солнечный январский день,

И я живу у каменного моста,

Отбрасывающего в вечность тень.

И хочется мне выйти на дорогу

И зашагать в пустыню напрямик,

Чтоб обезглавленному верить Богу,

Чей слышится из синей бездны крик.

И хочется раскрыть на язвах почки

И зацвести, как голубой цветок,

И в чернозем вонзить поглубже мочки,

И распылиться во времен поток.

ТОСКАНА

Ряды холмов, как волны в океане,

Застывшие еще во дни творенья.

Даль безоглядная в живом тумане,

Как будто бы небесное виденье.

Кудрявые по кольям вьются лозы,

И золото колышется полей,

Где вдоль дорог пасутся мирно козы

И в кипарисах дремлет мавзолей.

Но птичьего нигде не слышно пенья,

На высотах святая тишина,

Лишь ласточки кружат до одуренья,

Да петухи приветствуют с гумна.

Люблю я строгую отчизну Данта,

Как свой родной новороссийский край.

Меня не тянет уж, схватясь за ванты,

Искать себе потусторонний рай.

Я разрешаю вечности загадку

Меж дымкой очарованных холмов,

Склонясь челом на школьную тетрадку,

И предаюсь очарованью слов.

Здесь я любил загадочную Музу

Своей души, здесь вырос во весь рост,

Здесь обезглавил злобную Медузу,

И меж холмов облюбовал погост.

TRESPIANO

Ряды угрюмых кипарисов.

Под ними белый лес крестов.

Свинцовые вверху кулисы

Мятежных зимних облаков.

Вокруг стена белее снега,

И к ней дорога из асфальта.

Внутри молчание и нега,

И дымка легкого кобальта.

Там больше двадцати уж ямок

Загадочно чернеет в ряд.

Больницы и тюремный замок

Наполнят их и жизни яд.

В одной из них в коконе черном,

Меж кипарисовых корней,

Я буду спать в ряду покорном

Среди развеянных теней.

Куда б ни шел я, вижу яму

Вблизи своих уставших ног,

Где заключаю жизни драму,

Как распятый на кедре бог.

МУЗЕЙ

В мозгу моем пинакотека,

Каких нигде на свете нет:

Там всё творение от века

До наших безнадежных лет.

Захочешь, Млечные Пути

Вдруг зароятся в голове,

Как шелка легкого мотки

Иль одуванчики в траве.

Захочешь, Ангелов крыла

Заблещут стаей голубей,

И купол неба из стекла

Над мерной пляскою зыбей.

Или червивого коня

Ободранное вдруг стерво

Меж лопухами у плетня

Увидишь дома своего.

Или над глинистым обрывом

Себя меж голубых фиалок,

В души неведеньи счастливом

Глядящего на вещих галок.

Иль матери лицо в гробу,

Миниатюрное из воску

С атласным венчиком на лбу,

Как будто сверху сняли доску.

Всё в этой странной галерее

Волшебной магией кистей

Написано стократ быстрее

Межмирья золотых лучей.

И в мраке я их созерцаю,

Как очарованный знаток,

И ничего не зная знаю,

Как над могилою цветок.

ДОЖДЕВЫЕ КАПЛИ

Шел дождь. Громадные жемчужины

Мне капали на шею и на лоб,

Но я стоял, пакетами нагруженный,

На мостике, глядя как будто в гроб.

Внизу струилась жалкая речушка

С коричневой застывшею водой,

Как высохшая от годов старушка

С источенной червивою клюкой.

И капли двигались по шоколаду,

В прекрасные преображаясь пузыри,

Что радужно по грязевому аду

Кудато плыли, словно фонари,

Дватри мгновенья радуя глаза мне,

Потом неслышно лопались в грязи,

То расшибаясь о сырые камни,

То сталкиваясь с травкой визави.

Я наблюдал за ними с содроганьем:

Мы все такие в луже пузыри,

Хотя и одаренные сознаньем,

И жаждой приключений, как угри.

НЕУГАСНЫЙ ОГОНЬ

Под аркою готических ворот,

Во время нескончаемого ливня,

Ты мне сказала, что переворот

В твоей душе вдруг совершился дивный,

Что любишь ты попрежнему меня

И все прощаешь мне проступки

Во имя неугасного огня,

Горящего в моем священном кубке.

И сердце вдруг, зажатое в тиски,

Освободившись от земныя скверны,

Пустило новые вокруг ростки,

Как будто находилося в Лаверне.

И я упал бы пред тобою в грязь,

Чтоб целовать твои колени,

Но липы выражали неприязнь,

И странные вокруг шмыгали тени.

И я лишь заглянул в твои глаза,

Как будто был уже в волшебном крае,

И не одна горючая слеза

С ресниц скатилась у меня в трамвае.

ОТХОДНАЯ

Жизнь кончилась, осталась только тайна

Кромешная без проблеска надежды.

Ни Авеля смиренного, ни Каина

Ее не смогут ввек рассеять вежды.

В начале жизни заревая змейка

Как будто откровенье обещала.

ПриродаМать нередко чародейка

Как будто бы конечное вещала.

И много было по миру дорожек,

Змеившихся, казалось, в Вечный Рим,

И шел по ним, насколько было можно,

Упавший с неба Божий серафим.

Увы, они все приводили к бездне,

Куда слететь нельзя было без крыл,

А в бездне только новый ужас звездный,

Как будто мертвецов в гробах отрыл.

И вот конец, быть может и сегодня,

И в голове космический лишь ил,

Который лишь одна рука Господня

Могла бы превратить в сиянье крыл.

Я только пыль на временной дороге,

Осевшая на высохший цветок,

Я только пленник в мировом остроге,

И унесет в Ничто меня поток.

РАСПЫЛЕННАЯ ВОЛНА

Нет ничего величественней волн,

Свободнейших созданий в Божьем мире,

Когда они подъемлют утлый челн,

Бряцая буйно на утесов лире.

Что им пространство, что убийца – время!

Одетые в сверкающие шали,

Они не чувствуют земное бремя

И влюблены в загадочные дали.

Что им плотины? Разметут, как прах,

Сметут деревни, города и лес.

Бессилен перед ними смертный страх,

Они доплещут пеной до небес.

И я волна такая с белой головой,

Разбившая все для души преграды:

Теперь, увы, я только призрак свой,

И надо мной смеются даже гады.

ВОДОПАД

Раскройся, небо, расступитесь, звезды:

Я должен Бога видеть пред концом, –

Пред тем, как пасть навеки на погосты,

Уткнувшись в грязь померкнувшим лицом.

Вся жизнь была лишь поисками Бога,

Хотя бы только в пестром мотыльке,

Но ни к чему не привела дорога,

И всё – как надпись на сухом песке.

Подует ветр, нахлынут с моря волны,

И на песке – зыбящийся муар:

Бесцельны оснащенные все челны

И мятежа негаснущий пожар.

Пугливые мы только в мире тени

Расплывчатых в лазури облаков,

И ничего, помимо сновидений,

Не выражают водопады слов.

МУКА ВРЕМЕНИ

Время то свирепый ураган,

То улитка на стене кладбища:

Часто я отважный капитан,

Чаще же мокрица на горище.

Временами хочешь бросить якорь

Гделибо в сгнивающей воде,

Иль прилечь, как истомленный пахарь,

В проведенной плугом борозде.

Временами ползанье улитки

У могилы хочешь оборвать

И забить гвоздями все калитки,

Чтобы Смерть не ставила печать.

В ГРОБУ

Холодный пот вдруг выступил на лбу,

Когда приснилось мне, что я в гробу

Нетесаном лежу среди других,

Допевших жизни несуразный стих.

И ясно так осознал я нелепость

Свою и перед тайной вечной слепость,

Что рад был навсегда закрыть глаза,

И только жаркая еще слеза

Катилась почемуто мне на грудь,

Мучительную облегчая жуть.

И крышку мне поднять хотелось лбом,

Чтоб поглядеть в желтеющий альбом

На темные возлюбленной глаза,

Которыми смертельная гроза

Мне досыта назреться не дала.

Всю жизнь глядел я в эти зеркала,

Где, как в колодце, видны были звезды

И в полдень солнечный, как рай отверстый...

Я разбудил ее средь темной ночи,

Чтоб в солнечные насмотреться очи,

И возродясь, как воскрешенный Лазарь,

Я снова строю сказочный Альказар.

Бог есть Любовь, и нет другого Бога,

Вселенная – любовная эклога!

МОЛОДОЙ ВИТЯЗЬ

Перед моим окном стоит платан,

Который я своим считаю внуком.

Он молодой отважный великан,

Что, как и я, не обучен наукам.

Лет десять лишь тому назад в дыру

Садовники его пересадили,

И он проник корнями чрез кору

Асфальта в слой животворящий ила.

И рос и рос, пока не перерос

Мое окно и все в округе крыши.

Теперь его и Голиаф колосс

Не устрашит, как ласточки и мыши.

Я каждый день, распахивая ставни,

Любуюсь им, хотя бы ветер выл:

Он сотнями рапир фехтует славно,

И ураган его б не победил.

Прекраснее всего он на закате,

Когда отлит как будто бы из бронзы

И выделяется на туч брокате,

Как канделябр, стуча в мое оконце.

Я вместе с ним врастаю в неба кубок,

Где зажигаются неслышно звезды,

И Ангелы, как белый рой голубок,

Свивают у меня под сердцем гнезда.

ОМУТЫ

Чем глубже ты глядишь на жизнь,

Тем меньше в ней находишь смысла:

Ясна лишь цепь печальных тризн,

Да алхимические числа.

Пророй колодезь хоть насквозь,

Увидишь только то же небо,

Пласты увидишь, ржавый гвоздь,

Да черепа под сводом склепа.

Себя узришь на дне реторт,

Свои испуганные очи:

Сухой, бездушный натюрморт,

Который изучать нет мочи.

Так устреми же лучше к звездам

Свои усталые глаза:

Их бриллиантовые грозди,

Когда потухнет бирюза,

Горят на небе. Вопрошай

У них, где вечное начало,

Где вымышленный в детстве рай,

Кто ставил в свод небес кружало?

А если это надоест,

Сокрой головку под крыло

И гделибо найди насест:

Во сне не чувствуется зло.

Как кошка, подкрадется смерть

И мигом цап тебя царап,

И уплывешь ты в душеверть

И без благословенья пап.

АТОМ

Всё небо голубою штукой

Покрыто нежного атласа.

Не нужно суетной науки,

Чтобы душа в момент экстаза

Вселенной обрела познанье:

Оно несказанная радость,

Оно бесцельного слаганья

Словесного бывает сладость,

Любовь духовного атома

К безбрежности святой вселенной:

Он чувствует себя в ней дома,

Как ласточка над моря пеной.

Он переносится на звезды,

Он тянется в лазурь, как тучи,

Он видит вечность чрез погосты,

Качаяся как дуб могучий.

И нет ему тогда предела,

И чувствует в пыли он Бога,

И отделяется от тела,

Что ползает, как червь убогий.

Познанье это на мгновенье,

Но ведь и жизнь его не дольше:

Вся жизнь простое сновиденье,

Что не волнует душу больше.

ДОЛИНА СМЕРТИ

Среди бесплодных каменистых гор

Пустынная простерлася долина,

Где нехотя лишь созерцает взор,

Как будто в ней распяли Божья Сына.

Стальной ее перерезает путь,

И ускоряет поезд ход невольно:

Одолевает машинистов жуть,

И проезжающим душевно больно.

Лишь коегде коза, как фавн старинный,

Вдруг вырастает на обрыве белом,

Или над сошкой, погруженной в глину,

Мужик склоняется усталым телом

И извлекает то ребро гиганта,

То вдруг чудовищный из глины клык

Или обломок мраморный аканта, –

И заплетается его язык.

Спроси его, рассказ услышишь странный

О допотопных зверях, великанах,

О красоте никем еще не знанной,

О демонах и каменных тиранах.

И подлинно здесь лес шумел гигантский,

Здесь мамонты с драконами сражались,

Здесь храмы строил кесарь басурманский,

Здесь изумруды моря колыхались.

Теперь мальчишки черепами предков

И ребрами слонов играют в кегли,

Хоть только что их каменные клетки

С трудом такой же участи избегли.

Что нам пласты стольких тысячелетий?

Что собственные даже в глине кости?

Мы с вечностью играющие дети,

Попавшие случайно к Смерти в гости.

ТОСКА БЕЗБРЕЖНОСТИ

Я ползаю по площади меж лавок,

Не выходя уж за пределы стен,

Но золотых нигде не вижу главок,

И всё вокруг ничтожество и тлен.

Бывало, мир казался мне тюрьмою,

И я, как луч, стремился в область звезд,

Теперь, омыв глаза свои росою,

Я мысленно крадуся на погост.

Пространство не для нас! На карусели

Земной куда мы можем улететь?

Как кони крашенные б ни летели,

Они земную не покинут клеть.

И вот ползу я меж автомобилей,

Как по асфальту дождевой червяк,

И уж не много проползти мне миль,

Пока расплюснет тело мне земляк.

Или, быть может, победив пространство,

Предстану я нагим пред Божьим троном

И в звездное оденуся убранство,

А жизнь окончится бессильным стоном.

ПЯТНО

Мир очень странное пятно,

Как то, что у тебя в келейке:

Всё в нем загадочнотемно,

И нет для головы лазейки.

Рассматривай хоть целый век,

Вживайся мыслью в очертанья,

Ты будешь только человек,

И истина твое созданье.

Пятно ж останется пятном,

Хоть ты в нем видишь облака,

Клингзора замок, Божий дом,

И все грядущие века.

Есть только то, что ты создашь,

Твоя и истина, и ложь,

Пляши хоть бешеный чардаш,

Клонись, как золотая рожь.

Туманности далеких звезд

Такое ж для тебя пятно:

Какой бы ты ни строил мост,

В Хаосе всё темнымтемно.

КАМЕННЫЕ ДУМЫ

Моя душа вконец окаменела,

Как будто я гранитный фараон,

Не чувствующий векового тела,

И жизнь течет, как непробудный сон.

Волна агатами покрыла Нила

Базальтовые подо мной ступени,

И жалкие феллахи молят ила

Речного, опустившись на колени.

Священные всползают крокодилы

И греются на солнце подо мной,

И кулики речные из могилы

Живой червей копают, как сохой.

А солнце жжет, я вечно в лихорадке

Горю, как закаляемая сталь,

И фимиам струится в храме сладкий,

Но жертв мне человеческих не жаль.

Проходят звезды, поколенья, царства,

А я над ониксом речным стою

И правлю суд над явью без коварства,

И похоронный дифирамб пою.

Пою со сна, как вся поет природа,

Как Нил поет, когда ревет самум,

И нет такого на земле народа,

Чтоб смысл уразумел извечных дум.

ГРААЛЬ ЛЮБВИ

Ты верною была подругой

Мне в странствии моем земном,

И часто заметало вьюгой

В степи наш одинокий дом.

За мазанкою выли волки

И бушевал в округе вор,

А мы глядели через щелки,

Держа в отчаяньи топор.

Потом бесстрашно чрез границу,

Где шла жестокая война,

Ты провела свою ЖарПтицу, –

И снова началась весна.

В отчизну мы вернулись Данта

Под мощный купол Брунеллески,

И на предместном Camposanto

Словесные родились фрески

Меж кипарисов Импрунеты,

Где средь серебряных олив

Впервые на юдольном свете

Я был поистине счастлив.

Вне времени и вне пространства

С тобой живу я много лет,

Средь звезд лучистого убранства,

Живу любовью, как поэт.

И ты ведешь, как Беатриче,

Меня средь терниев и роз

Всё выше к Богу, выше, выше,

Чрез тысячи метаморфоз.

Мы незаметно постарели,

Но седина наш ореол:

Из серебра мои свирели,

Из серебра, как крылья пчел.

Мы кончим жизнь в святом Париже,

Где состоялась наша встреча,

Вверху, на Нотрдама крыше,

Средь звезд немеркнущего веча.

На троне ты, я на коленях,

Как пред Граалем Парсифаль:

Жизнь кубок странных сновидений,

Творца безбрежная печаль.

СЛОВЕСНЫЕ ФРЕСКИ

Словесные пишу я фрески

На белой кладбища стене,

Как лаврик пишет арабески

Серебряные в летнем сне.

Пишу, пишу, зачем – не знаю,

Как Млечный Путь, что в синеве

Кружится на дороге к раю

По голубой небес канве.

Что можно знать помимо Смерти,

Что жнет серебряным серпом? –

Что скоро будешь в душеверти

Кружиться легким комаром?

Кичатся лишь одни сороки

Своим познанием из книг,

Но скоро истекают сроки:

Познанье всякое на миг.

Слова поэту только кратки,

И тешится он, как дитя,

Когда творит, рождает сказки,

Как звездные миры, шутя.

26 марта 1953

СТИХОТВОРЕНИЯ 1916–1929; 1941–1953 (Рим, 1959)

ЭЛЕГИЯ

Распятья – все деревья леса,

Голгофы – мертвые холмы.

Орудий жерла правят мессы,

Поют священные псалмы.

Широкобрюхие мортиры,

Тая в зрачках багровых месть,

Гнусавят откровенье мира,

Святого искупленья весть.

И тают серые бригады,

Как стебли восковых свечей,

И рвут колючие преграды

Тела озлобленных людей.

И перед смертью, примиренья

Слова понятней беднякам,

И жаждут души отпущенья

Неотпускаемым грехам.

И жаждут теплого участья

На дне мучительных траншей,

Религиозного причастья

И ласки дальних матерей.

Вот обагренные шинели

Обрубки раздробленных рук

Из подземельной колыбели

Подъемлют к иереям вдруг.

И пехотинцы, и зуавы,

Еврей, латинянин, индус –

Все тянут красные суставы

За хлебом духа в Эммаус.

А пастыри в железных касках

Их отпускают в дальний путь,

Баюкая священной сказкой,

Чтоб легче было им уснуть.

Кто разберет на страшном поле,

Какому Богу кто служил?

И Бог один тут поневоле

На дне чудовищных могил.

Еврей внимает песне ксендза

И шепчет: Борух Адонай!

Арабу обещает бонза

Пророка заповедный рай.

И пулею сраженный раввин

Серебряный наперсный крест

Дает тому, кто пел: Коль славен

Господь среди нездешних мест!

И посылает неприятель

На павших злобную шрапнель,

И меж обугленных распятий –

Для всех открыта колыбель!

1916

ПСАЛОМ

Я вдохновенная псалтырь

Твоя, непостижимый Зодчий,

Я псалмопевецбогатырь,

Словами побеждавший ночи,

Я звезд несметных поводырь

И скорбного творенья врач,

Я первосозданного ширь

И неудавшегося плач.

Я утешаю звуком лир

Мятеж недокрыливших стай, –

Я – всё, я – весь безмерный мир,

Я – преисподняя и рай!

Но я – ничто, гнилой аир,

Ничтожный атом естества,

Кометой выжженный пустырь.

И только волей Божества,

Твоею волей монастырь

Поднялся каменный, Отец,

И в нем я – скорбная псалтырь,

И в нем я – радости певец!

1917

ОБЛАК СВЕТЛЫЙ

У подножья трона Божья

Просветленный, благосклонный,

В сожигающие дни,

Облак светлый, осени

Пери бедной призрак бледный!

Чтобы звери бедной Пери

Не увидели в тени,

Облак светлый, осени.

Облак светлый и червонный,

Как видение Мадонны,

Облак светлый, как Христа

Непочатая мечта!

* * *

Страшнее Страшного Суда

Настало время.

Бесплодна всякая гряда,

Невсхоже семя.

Погибли чистые слова

В людском Эребе,

И только сорная трава

Взошла на склепе.

И только странная любовь

Моя к царевне

Тепличный вырастила вновь

Псалом напевный.

СТУДЕНТ

Шоссейная в лазурь уходит лента,

Исполнен полдень солнечных веселий.

Мальчишка тащит жалкий скарб студента,

Шагающего вслед за ним в шинели

Изодранной... Несчастный, как согбен ты,

Как стал невзрачен в нищенской постели:

Багровые на скулах орнаменты,

Орбиты глаз и губы посинели.

И так один, один ты в чарах Крыма,

Так злобно грудь твою терзает кашель,

Что мне, стороннему, невыносимо.

Без блика этого пейзаж не краше ль?

Контрастов этих резкость нестерпима, –

Скорей, Артист Великий, где твой шпатель!

1918

* * *

С возникновеньем исчезанье

В объятии любовном сплетено,

И солнечное мирозданье

На смерть трагичную обречено.

Не мотылек ли исполинский,

Сгорающий в безбрежности, – земля?

И не подобны ли «былинкам

Закошенным – алмазные поля

На саване безбрежных далей?

Ведь все они – сверкающий мираж,

И нет незабываемых печалей,

Как нет неосушимых чаш.

ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ

И вижу и слышу, и чьито скрижали

Зачемто ношу по Синаю,

И знаю, что люди б за мною бежали,

Да снесть ли их им – я не знаю.

И часто лежу я в объятиях Божьих,

В дожде золотом, как Даная,

И мир, на безбрежность вселенной похожий,

Творю я, вселенной не зная.

И часто я мыслю Эдема детали,

И в крыльях себя вспоминаю,

И в бездну, схватившись за шаткие тали,

Несусь, – а зачем, я не знаю.

ТОГДА

Когда умолкнут выстраданной речи

Последние бушующие волны,

И втиснет в гроб чахоточные плечи

Могильщик сероглазый и безмолвный;

Когда начнется тайны неизведный,

Но предугаданный давно уж океан,

Когда навеки прозябанья бледный

Я допою мучительный пеан, –

Тогда, быть может, расскажу, ликуя,

Без межпорывья тягостных минут,

Зачем, зачем я ради поцелуя

Так долго, долго прослонялся тут.

Тогда, быть может, золотые листья

Осыпавшихся песен станут мне

Не так уж тягостны, и буду чист я,

Как в девичьем тебе являлся сне.

Тогда неискрыляемые горизонты

Я стану облетать с тобой,

И ты сказать «non corrugar la fronte»

Не сможешь пред стихией голубой!

МОЛИТВА

Усталые люди в усталое время,

Свидетели многих кошмарных крушений,

Мы – слабые – тащим угрюмое бремя

И верим, не веря, в наследные тени.

И тени, и цепи нам стали дороже

Жестокой свободы безоких утопий,

И веры какойнибудь алчем, о Боже,

Мы в тесном кольце окровавленных копий.

О, Боже, усталые, смутные люди

Из смутной юдоли зовут неумолчно

И молят хотя бы о крохотном чуде, –

Смеясь и рыдая, солено и желчно!

1919

СИРАКУЗЫ

Но, когда уж вконец безответны

И молитвы мои и судьба,

Вспоминается пламенной Этны

Мне в лазоревом море волшба.

И когда непосильные узы

Мне сквозь тело впиваются в кость,

Я еще раз хочу в Сиракузы

Унестися, как радостный гость.

И в ключе бирюзовой Кианы

Отразиться горячим челом,

И под сводом базилики странной

Петь неведомой грезы псалом.

Я хотел бы в театре Эсхила

«Орестею» агавам прочесть,

И над всем, что поэту немило,

Совершить справедливую месть.

Я хотел бы лежать в кипарисах

Мечевидных у лаотомий,

Где в пещере зияющей высох

Андромеду похитивший змий.

Где ты, юность моя золотая,

Где Эллады святая мечта?

Улетела пернатая стая,

И вокруг и во мне пустота!

Но хотел бы еще в Сиракузы

Я на миг перед смертью попасть,

И, простившись с классической музой,

Зашагать через Тартара пасть!

АДАМ

Когда остыл творенья пламень

И прах обуглился земной,

В мой остов обратился камень,

Еще не излучивший зной.

И тело тленное покрыло

Его из шлаков и земли,

Как мачту гибкую – ветрила,

Когда снастятся корабли.

И в сердце хлынула из моря

Лазурнопенистая кровь,

И первого восхода зори

Зажгли в нем первую любовь.

Но дух мой не могла Деметра

Создать из атомов простых,

Мой дух из штормового ветра,

Что в розах ароматных стих.

Но мысль мою нельзя из пепла

Было создать и из оков,

Она в безбрежности окрепла,

Она из белых облаков.

И душу создал мне не Случай,

Не в муках вьющаяся плоть,

Ее десницею могучей

Мне бережно вложил Господь!

ВИРА!

И небо всё то же, и так же березы

В атласных листьях червонных стоят,

И так же осенние бледные розы

На астры с улыбкой печальной глядят.

И с тем же гляжу я на всё умиленьем,

И звуки и краски – как прежде – люблю,

И с тою же верой по мокрым ступеням

Схожу к оснащенному я кораблю.

Но чтото порвалось, но чтото разбито,

И пусто поновому както в груди,

И уже размах и тревожней орбита,

И тускло мерцает звезда впереди.

И всё же, засмейся и крикни мне: «Вира!»

И якорь взовьется со скрежетом в клюз,

И с новой надеждой в неновом уж мире

Любовный опять заключу я союз.

Смотри, я внимаю! Рычаг кабестана

Держу я с волненьем. Я молод, я чист!

Ты медлишь? А! – «Вира!» – Смотри, как гитана

Зарылся корабль в голубой аметист!

ПОСТРИГ

Осторожней, угрюмый воитель!

Это – жизни последний изгиб,

Ты обрящешь для духа обитель,

Или ты безвозвратно погиб.

Впереди беспросветная пропасть

И зеленая ненависть в ней,

Не пронижет ее копья лопасть,

Не растопчут копыта коней.

Потеряешь Спасителев нектар,

Обожжет тебя чистый Грааль,

И по струнам орфеевым плектр

Заиграет тогда уж едва ль.

Прочь доспехи, угрюмый воитель,

И шелом, и бердыш, и копье!

Голубая в Тоскане обитель

И забвенье – спасенье твое.

Будь Гаутами, Ассизским Франциском,

Будь Эоловой арфы струной,

Разговаривай с солнечным диском

И с журчащей сребристой волной.

Пусть без братии будет пустыня,

Без апостолов церковь твоя:

Чудотворнее станет святыня,

И алтарь твой в саду бытия.

И не будешь по камням Голгофы

Волочить бесполезный ты крест,

И твои не рассыплются строфы,

Как евангельский бисер, окрест.

* * *

Вырывайте глаза, отрезайте язык,

Просверлите железом мне уши:

Ко всему я теперь, ко всему я привык,

Что растлить собирается души.

У меня и без глаз многорадужный свет

Там, – в загадочных недрах, – найдется,

Да и ярче сияют алмазы планет

На глубоком исподе колодца.

У меня и язык сокровенный без слов

Созидает волшебные песни,

Пишет четким уставом из тех жемчугов,

Что всех зорь огнеструйных прелестней.

У меня без ушей сохранились бы струн

Демиурговых в сердце аккорды,

А теперь распылит их страданий бурун

И тритоньи поглотят их морды.

Не увижу я Розы сияющий лик,

Не услышу любовные речи,

И беззвучным ответный покажется всклик,

И во тьме не блеснут ее плечи;

Но расскажут ей всё златоустые пальцы

И слепого чела пластилин,

И очей не увижу, как тухнут зеркальца

Изпод осени близкой морщин!

УХОДЯЩЕЕ

Я люблю уходящее,

Молодым побежденное:

Красота настоящая, –

Вековым искушенная

Достиженьем страдания, –

Мне милей созидания

Неуверенных ценностей.

Лишь немногое бренности

Избегает творимое,

Лишь в немногом незримая

Создается гармония.

Богостильность Авзонии

И Эллады мелодия –

Позабытых угодия,

Одиноких причастие.

Никакое ненастие

Не повергнет лучистые

На земле евхаристии...

Я люблю отошедшее,

Матерьяльно отцветшее,

Но духовно живущее,

Умирающе сущее.

Одинокопустынное,

Позабытовершинное,

В суете непонятное,

Навсегда невозвратное,

Я, невзрачный, загадочный,

Огонек лихорадочный,

Окрыленно люблю!

1920

ТОЛЬКО ПОЭТ

Я исступленным бушевал пророком

В младенчестве загадочном своем,

И в поединок выступал с пороком,

Игрушечным жонглируя мечом.

Я в ранней юности себя Колумбом

Реторт и тигелей воображал,

Цветы классифицировал по клумбам

И на булавки мотыльков низал.

Затем я к мудрецам пошел в науку, –

В магический бескрылой мысли круг, –

И испытал всю немощь и всю муку –

Идеи титанических потуг.

И наконец, остался лишь поэтом,

Влюбленным в тайное слаганье слов,

Преображающим – небесным светом –

Обремененных тяжестью оков.

И навсегда я превращуся в струны,

Рокочущие славящий псалом,

Когда навеет мне Господни руны

Тысячеокий херувим крылом.

СИНИЕ НИТИ

Грустно жизни кантилена

Стелется по крышам.

Небо цвета гобелена –

Мавзолея тише.

Легкокрылые армады

В голубом атласе –

Как пасхальные лампады

На иконостасе.

Синих стрельчатых касаток

Пронизали нити –

Гобеленов непочатых

Бледные ланиты.

Серебристоострым вскликом

Их пробуждена,

Вновь вещает о великом

Уцелевшая струна.

Бог один остался в мире:

Бог мгновений! Красота!

Эта ласточками в шири

Проведенная черта!

1921

ЗОЛОТОЙ МОТЫЛЕК

Из милых рук прелестного ребенка

Я принял золотого мотылька

С эмалью черною на перепонках,

Где два горели алые глазка.

И вспомнил я, что он под слоем тонким

Земли лежал у розы корешка,

Как червь беспомощный, – что по сторонкам

Вилось противных ножек два рядка.

Что знал он о своей грядущей жизни,

Когда свернулся в гробовой кокон?

Не то же ли, что человек на тризне,

Когда возлюбленных хоронит он,

И в неподвижном и зловонном слизне

Мнит заключенным воплощенья сон?

1921

ТАЙНАМАТЬ

ТайнаМать неисповедная,

Девственница Божья непорочная!

Не проникнет мысль, сиротка бедная,

И рабанаука лоскуточная

За обители ворота медные,

В лабиринты Рая полуночные.

Ухищренья разума – безвредные

Лишь гаданья девичьи цветочные.

Только Божьей красотой вскормленные,

Вдохновения везде искавшие,

Только словом чистым окрыленные,

От полетов к Божеству уставшие,

Желчью символов неутоленные, –

Мать увидят, из гробов восставшие.

ЗВОНАРЬ

С четырехгранной, мрачной и зубчатой,

Из черных скал воздвигнутой звонницы,

От бифор вереницею крылатой

Уносятся серебряные птицы.

Ласкающе в лазури непочатой

Колышутся эфирные криницы, –

И я застыл над ржавою лопатой,

И перестал для Северной Царицы,

Для матери родной, копать могилу.

Помилуй нищенку, Небесный Царь!

Верни пророчице былую силу!

Рассей зловонную болота хмарь!

Верни меня к вершинному стропилу,

Ведь я – пасхальной радости звонарь!

ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ

Ave Maria! Пышут Апуаны,

Как бурей раздуваемый костер.

Горят короны Божьей талисманы –

В парче с узором странных мандрагор.

Оливок серебристых океаны

Покоем странным опьяняют взор.

Чернеет град Святого Кассиана,

Перерезая звонницами бор.

Касьян с Мечи! Тургенев. Дивный, звучный,

В страданьях смертных выросший язык!

Родителей могилы в глине тучной...

Всё, что любил, и всё, к чему привык...

Россия – мать! Раба доктрин научных!

Россия – труп! Проклятье! Скрежет! Крик!

КИПАРИС

Темнеет шпиль зеленой колокольни

Над озером серебряных олив,

Возносится от тяжести юдольной

В межмирия лазоревый пролив.

Отверг он всё земное, недовольный,

И, клокотанье страсти замолив,

Свечой угрюмой с высоты престольной

Горит – и вертикальностью счастлив!

Здорово, кипарис, мой братец южный!

Люблю я твой классический акрополь,

Хотя я сам, за пеленою вьюжной,

Равенства злобного стерег некрополь, –

Безлиственный, истерзанный, недужный,

Но розой до чела обвитый тополь!

ТЕНИ ТУЧ

Как тени туч, по серебру олив

Бегущие причудливым узором,

Так я, – певучестью души счастлив, –

Скольжу по радужным вселенной шторам.

Как тени туч по золотому нив

Ковру скользят благословенным взором,

Так, красотою душу напоив,

И я скольжу, не удивляясь шорам.

Не спрашивай у шустрых белоручек,

Куда они, откуда и зачем!

Они таких не любят недоучек,

И потрясут лишь белоснежный шлем,

Да свой обронят шелковый обручик,

Не объяснив таинственный ярем.

ПРОЩАНИЕ

Тебе, мой городочек Импрунета,

Белеющий среди холмов Тосканы,

Полдневный звон последнего сонета,

Затем, что с нежностию пеликана, –

Очам, от адского уставшим света,

Ты развернула дивные экраны

И исцелила бедного поэта

От жизнью нанесенной тяжкой раны.

Люблю твою зубчатую звонницу,

Колокола певучие твои,

Люблю твоей лазоревой криницы

Шипучее, бодрящее аи,

От скучной повседневности темницы –

Стихи освободившее мои.

ЛИНИЯ

Струна я звонкая,

Незримо тонкая,

Идея, линия,

Чрез бездны синие

Вдаль устремленная,

Несокрушенная.

Слегка пунктиром

С юдольным миром

Соприкасаюсь

По временам,

И извиваюсь

Через Бедлам.

Но в бездны синие

Струится линия,

Как излученная

Земли печаль, –

Везде плененная,

Вселенной вертикаль.

1923

В ЗИМНЮЮ НОЧЬ

Небо – как черная бездна...

Вечности мрачные гроты

Жуткотаинственно звездны...

Жизнь забережная, что ты?

Жутко мне в зимние ночи

Ребусы Божьи разгадывать,

В темные звездные очи

С верой погибшей заглядывать...

Бегством спасаешься в море свинцовое,

Прячешься в волны бумажные...

Всуе! Всё те же вопросы суровые,

Иглы всё те же и молнии шпажные,

Та же беспомощность, та же растерянность,

Только за догмами видишь уверенность.

Нам же, отравленным ядом сомнения,

Вечно меняющим шаткие мнения,

Не утверждающим,

Не отрицающим,

Нам только музыка вещего слова,

Красок и звуков и форм океан,

Нам только в ритме явился Егова.

Мы над погибшей надеждой пеан,

Сонно шатаясь, поем,

Мы изначальным живем.

МОРСКОЙ НОКТЮРН

Над островом Пальмарией восходит

Меж тучами жеманная луна.

Ночной зефир меж пиниями бродит,

И гдето песнь рыбацкая слышна.

Как витязя копье, перерезает

Старинной церкви грозный силуэт

Кольчугу моря, что, вдали сверкая,

В жемчужном плеске мне несет ответ.

Здесь утихает вдруг водоворот теорий,

И очищается утопий ложь,

Здесь вечное лишь светится во взоре,

И пред конечным утихает дрожь.

Здесь волны пенистыми языками

Ряды загадочных выводят чисел,

И, занятый волшебным созерцаньем,

Уверовал я в прозябанья смысл.

Иконы чудотворные повсюду

Среди подводных светятся камней,

Поэтподвижник собственному чуду

Поверить может, – святости своей.

1924

ПОРФИРНЫЙ БЕРЕГ

За Portovenere – угрюмых,

Бесплодных скал лежит гряда,

И буйные гигантов думы

Колышет синяя вода.

Там гротов черных отраженье –

Как призрачных драконов тень,

Там пиний стойких поселенье

Сапфирную возносит сень.

Там циклопические скулы

Застывших демонов земли,

Там Бриареевы аулы

И Полифема корабли.

А мы на парусе в заплатах

Скользим вдоль этих грозных скал,

Ища к Нептуновым палатам

Надежный каменный причал.

И вдруг кровавый призрак знойный

Покрыл лазурное стекло, –

Кровь разрезает киль спокойный,

Кровь зыблет гибкое весло.

Причаля к пурпурным ступеням

Бесплодных первозданных скал,

Мы высадились – и с волненьем

Вошли в порфирный Божий зал.

Кровавые над нами стены,

Как пламенная пасть, висят.

На берегу, в жемчужной пене,

Разостлан исполинский плат:

Как в адских допотопных гнездах,

Лежат там тысячи яиц

Окаменелых на погостах

Какихто преисподних птиц.

Какая страшная свобода

В окаменении твоем,

Порфироносная природа!

Какой божественный подъем

Мы от твоих красот приемлем,

И, сокрушенные тобой,

В слезах и терниях, надземный

Псалом немолкнущий поем.

PORTUS VENERIS

1

Однажды, – в первый день творенья, –

Когда ваяли элементы

В пылу гигантского боренья

Пальмарии и Фиоленты,

Царили только две стихии:

Лазурь небесная, и моря

Пегасы дерзостно лихие.

Кудато, с облаками споря,

Они неслись, – и тьму сокровищ

Их синие хранили гривы.

И мириадами чудовищ

Лазоревые переливы

Кишели царственной пустыни:

Драконы, змеи, василиски

Из вод, как грозные твердыни,

Голов вздымали обелиски.

Крылатые ихтиозавры

Из страшных реяли пещер,

И горл рыкающих литавры

Гремели меж прибрежных шхер.

И струи едкой, пряной крови

Лились из раздробленных лбов

В аквамаринные альковы

Меж сталактитовых столбов.

В Пальмарии еще доселе

Есть голубой подводный грот,

Где в час земного новоселья

Чудовищный вздымался рот

Необычайного дракона

С громадным мечевидным бивнем

И грозною зубов короной,

Яд изливающею ливнем.

2

Но вот, из вечности – однажды –

Звезд лучезарных Сюзерен,

Художественной полон жажды,

Взглянул из голубых морен

Межмирья на земной, – орбиты

Убогие чертивший, – диск,

Где, волнами полуразбитый,

Лежал голодный василиск.

И капнула из глаз Господних

Любвеобильная слеза,

И между пропастей бездонных,

Как в перстне дивном бирюза,

В жемчужницу из перламутра

Преобразилася она.

И в пурпур пробужденный утра

Вдруг бирюзовые глаза –

Средь волн накатывавшей пены –

В жемчужную сверкнули щель:

Венера Анадиомена

Вдруг озарила всю купель.

Стан розовел меж створок дивный,

Облитый золотой волной

Кудрей певучепереливных,

Как месяц в облаке ночном.

И нежными она перстами

Подъяла раковинный свод, –

Кариатида в древнем храме

Так капитель свою несет.

И, вся блаженно улыбаясь,

На золотой песок сошла,

Стыдливо руки прижимая

К девичьим грудкам, что стекла

Муранского нежней и тоньше,

И к треугольнику с руном

Меж стройных бедер, – и на солнце

Она стоит, как Божий дом.

Гибка, стыдлива, величава,

Неотразима для очей, –

Ни лебедь будущий, ни пава,

Ничто бы не сравнилось с ней.

Но ни богов ваятель Фидий,

Ни живописец Апеллес,

Увы, с восторгом не увидел

Прекрасный первоцвет чудес.

Ее почуял только – в щели

Подводной – тощий василиск,

И в брюхе, вздутом как марсели,

Послышался веселый писк.

И чудоюдо зазмеилось,

Все кольца распустив свои,

И пасть огромная раскрылась

Над блеском водной чешуи.

И, жадно потянув ноздрями

Прелестной плоти аромат,

Зашевелил дракон когтями,

И глаз раскрыл палящий ад.

Но вдруг, непостижимой тайной

И красотою поражен,

Он нежностью необычайной

Пред первой из небесных жен

Весь преисполнился, – какою

Пылает духа кавалер,

В мечтаньях ищущий покоя

Среди ритмических химер.

И весь как был над синевою, –

Амура созерцая мать, –

Он с преклоненной головою

Стал от блаженства застывать.

И скоро превратился в камень

Зеленоваточерный он,

И только глаз влюбленных пламень

Горел из сумрачных окон.

Пенорожденная со смехом

К окаменелому пошла:

Час начался ее потехам,

Жизнь началась в пучине зла.

С улыбкой Анадиомена

Неслышно поднялась на круп

Чешуйчатого джентельмена,

И от шажков змеиный труп

На солнце страстно содрогался

И в воздух пламя испускал, –

И роз меандр распускался,

Где легкий шаг ее ступал.

Со змея каменного в горы –

Из слез рожденная пошла.

Куда ни обращала взоры,

Цвела польщенная скала.

3

Прошло еще три миллиона

Обманчивозеленых весен, –

И колоннады Парфенона

Сверкнули меж агав и сосен.

На каменном хребте дракона

Великой Греции сыны

Воздвигли стройные колонны

И фризов мраморные сны.

Рукою строгой Поликлета

Сваянная Киприда там,

Огнем полуденным согрета,

Смеялась пенистым волнам.

И чаек плачущие стаи

Крылатых вили вязь гирлянд,

И в мраморных святыни ваях

Гнездились в красочный акант.

Суровая Христова братья

Повергла, ведьмой обозвав,

Ее в лазурные объятья

На ложе шелковистых трав.

Любви Христовой эремиты, –

Лишь новая пришла заря, –

Воздвигли эллинские плиты

В честь рыболова душ – Петра,

И христианской Афродите,

Пречистой Матери Марии,

Служили с радостным наитьем

Торжественные литургии.

4

Великим Эросом ведомы,

Пришли и мы в Венерин порт.

Киприды павшие хоромы,

Дракона грозный натюрморт,

И моря бурное дыханье,

И белых звонокрылок стон,

И пенистое вышиванье

Между готических окон, –

Мы полюбили несказанно

За вековечное идей,

За лучезарную осанну

Вокруг бушующих морей.

Любовь – всего первооснова,

Пенорожденная – нам мать.

У зодчих пламенного слова

Своя мистическая стать.

Они в любовном единеньи,

В слиянии молящих уст,

Из первородных сновидений

Гранят краеугольный руст

Для храма Анадиомены,

Мечтой задуманной Христа.

Мир зиждим из словесной пены,

Мир наши создают уста.

БЕССМЕРТИЕ

Блуждает луч, пленяющий нас ночью,

От этих звезд десятки тысяч лет,

Прокладывая путь в созвездьях точный,

Вливаясь в глаз твой, мыслящий поэт.

Ты убежден, что в край блаженства Отчий

Попасть тебе, ничтожному, не след,

Что нет для душ дороги к средоточью,

Что нет потустороннего побед.

Но голос сердца не сдается всё же,

Его закон – фантазии закон.

А он велит лететь – до смерти ложа –

Через квадраты темные окон,

По вертикали прямо к трону Божью,

На творчества лазурный Геликон.

1923

ЖИВОПИСЬ

Сегодня я, коленопреклоненный,

Писал свое излюбленное море, –

Скалы Петра, закатом озаренный,

Хребет могучий в голубом просторе.

О, Боже, Ты – художник изощренный!

Как пьяные менады в диком хоре,

Мелькают краски в оргии бессонной,

И лишь с молитвой, – в неустанном споре

С упорной формой, – коекак на лист

Их акварелью скромной закрепишь.

Смотри, я примитивен, робок, чист:

Благоговейней пред тобой камыш

Не преклонялся, чем дитяартист,

И Ты его с улыбкою простишь!

ЛЮДИ

Текут, бегут, как волны, поколенья,

И в этих волнах – капелька простая

Ты, человек, хотя бы сновиденья

Ты создавал, на берега взлетая.

Твои великолепные селенья,

Резца и кисти келия святая,

И детской мысли нашей достиженья, –

Всё, как морозные цветы растая,

Исчезнет снова в бездне голубой.

Мы – пена все от мала до велика,

В содружестве, наедине с собой,

И сколько б мы ни поднимали крика, –

Не по плечу нам с истиною бой,

Мы – голубые пенистые блики!

1926

ГРААЛЬ

Приляг в траву сожженную лучами,

Войдя в заглохший меж оливок сад,

И безразличными сорви руками

В камнях цветок засохший – наугад.

И посмотри, какими чудесами

Исполнен выцветший его наряд!

Срисуй его немногими штрихами:

Меж Парфенона стройных колоннад,

Гармонии великолепней этой,

Не выявили зодчие, мой брат!

Взгляни на кубок, тернием одетый, –

Стекла муранского он во сто крат

Ажурней: миннезингером воспетый,

Он чашей будет принят в Монсальват!

ГАРМОНИЯ

Подайте мне коробку акварели,

Или букет из ароматных слов,

Или меланхолической свирели

Блестящий бисер: я творить готов.

Неизъяснимого я полон хмеля,

Плечом – темницы вышиблен засов,

Фантазия на легкой каравелле

Уже последний отдала швартов.

Слова ли, звуки ль, красочные ль пятна, –

Мне всё равно, как всё равно – о чем.

Были б созвучья, – радость необъятна!

Где есть гармония, там Божий Дом,

Там всё – правдоподобно и понятно, –

Там синий Ангел шелестит крылом!

УТРО

Люблю у моря ласковое лето:

Как мать, оно заботится о нас.

Уже призыв червленого голета

Звучит в окно и будит в ранний час.

Скорей! Скорей! Серебряной одето

Фатою море, палевый атлас

Повсюду зыблется. На грудь поэта

Главу склоняет вдумчивую Спас,

И Тайной Вечери лучистый кубок

Ему с улыбкой грустной подает...

И кажется ему, что не обрубок

Бесцельный по морю тогда плывет,

И звонкий слышит он полет голубок

У Рая отыскавшихся ворот.

ЖАЛО СМЕРТИ

Как странно это всё, как это странно!

Вот я нагой на солнышке лежу

И жадными глазами неустанно

На таинство лазурное гляжу.

А завтра так же дымчато, туманно

Всё будет: небо, океан внизу,

А я безгласный буду, бездыханный,

И время заметет мою межу.

И для меня как будто не бывало

Вокруг всех этих красочных чудес,

И дымчатого Тайны покрывала

Как будто я не колыхал завес!

Нелепо, Смерть, твое слепое жало,

И быть не может, чтоб я весь исчез!

АГАВЫ

На пламенной скале в жемчужной пене,

Где задохнулись бы простые травы,

Где даже козы сбили бы колени, –

Стальные, грозные растут агавы.

Растут и любят – в жемчугов оправе –

Один лишь раз, не ведая измены,

Затем сухие опускают главы,

Мечам подобные, на склонов стены.

Но канделябр – столпом из малахита –

Подъемлется от ревностной любви,

И сотнями свечей его увита

Вершина гордая; и вся в крови

Стекающей – скала, и ей омыта.

Люби как он – и выспренно живи!

КРУШЕНИЕ

Какая мрачная и грозная картина!

Чернильным облаком покрыт небесный свод.

Как черный обелиск, угрюмый остров Тино

Подъемлется из возбужденных вод.

На рифах штурмовых пугливо бригантина

Лавирует вдали в зияющий проход,

И брызжет и плюет свирепая ундина

На жалких беглецов напуганный народ.

И ветер темные вершины пригибает,

И синей бахромой свисают облака,

И молнии трезубец мглу пронзает...

И глаз зловещебелый маяка

Глядит во тьму – бесстрастно, словно знает,

Что там плывут – два мертвых мотылька.

СОН

Свинец вокруг и серые обрывки

Изодранных небесных парусов.

Холодный ветер сонные загривки

Подъемлет нерешительных валов.

Но спят в заливе мирные оливки,

И чуть колышутся у берегов

Трудолюбивые морские сивки –

Зеленые паранцы рыбаков.

И рев далекий спящих не тревожит,

Как человека – погребальный звон

Чужих, непостижимых похорон:

И нас когданибудь в гробы уложат

И понесут под погребальный звон,

Но это – сон, непостижимый сон!

ПРИСТУП

Бессчетных туч угрюмые громады

Четвертый день несутся наугад

На Апуан зубчатых палисады,

И, отраженные, бегут назад.

И разъяренно ветер из засады

На них бросается, шипя как гад,

И падает на водные отряды

С гремучим лязгом исполинский град.

Какие дивные в лазури пятна,

Какой повсюду колоритный блеск!

Как этим ритмом бешеным приятно

Дышать и видеть сотни арабеск,

На нашу жизнь похожих непонятно,

На наш бесплодный, неустанный плеск!

ЗЕЛЕНЫЕ ПАЛАТЫ

Взгляни, мой друг, в зеленые палаты

Подводного тирренского царя:

Их не ограбили еще пираты,

Ученые в них опускались зря.

Зато серебряные в них Мараты,

Практическое равенство творя,

Без красноречия излишней траты,

Живут, друг другу животы поря.

Но ты на этот мир взгляни – артиста

До красоты лишь чуткими глазами, –

И зыблющееся предстанет чисто,

И сказочными будешь ты садами

Вся очарована, как туч мониста,

Что в них не наглядятся и веками.

МОТЫЛЕК НА НОСУ

Вчера я плавал на спине в заливе,

И мотылек мне сел на куцый нос,

Отряхивая свой наряд красивый

От крохотных соленых моря слез.

Затем, побегав, радостный, счастливый, –

Меня он принял, видно, за утес, –

Он полетел на тихие оливы,

Где некогда в кокончике подрос.

И долго за порхающим цветочком–

Меж голубых барашков я следил,

Пока он не сокрылся гдето в кочках.

Я встречей этой больше дорожил,

Чем испещренным песнями листочком

И взмахом утомленных жизнью крыл.

НУМЕР

Я в жизни был регистрационный нумер,

Под уравнительный не лезший кнут,

И лишь когда узнают, что я умер,

Быть может, искра попадет на трут,

И в бестолковом ярмарочном шуме

Раздастся трель на несколько минут –

И о божественной напомнит думе,

Под злобный лязг узаконенных пут.

Мне люди не нужны, и я не нужен

Тебе, упрямый жизненный базар!

Недоуменен, неказист, недужен,

Я от рожденья вековечно стар,

И только то, что волнам я содружен,

Дает мне – яви побеждать угар.

МЫСЛЬ

Всю ночь сегодня в небесах гремело

И молнии сверкали в черный зев,

И море, взбеленившися, шумело,

И грозен был его великий гнев.

Но вдруг Борей, сорвавшись с цепи смело,

Набросился на Вотановых Дев,

И через час повсюду засинело,

И солнце, золотой начав посев,

Улыбкой ясной озарило землю,

Твоей улыбкой, непонятный Боже!

Ты символами говоришь, я внемлю,

Прокрустово покинув мысли ложе.

За красоту я всё в Тебе приемлю,

Как мысль свою, что на Тебя похожа.

ANGELUS

Что это? Божий мир, или икона,

Горящая в необычайном храме?

Цепь Апуан – в лазоревом виссоне,

Алмаз горит на моря пышной раме,

И облаков жемчужная корона,

И пинии возносятся рядами.

И солнце из сверкающего лона,

Как царь небесный, всходит в пышной гамме

Видений светозарных... На колени

Всё снова я склоняюсь перед ним.

Ни горечь чаши жизненной, ни тени,

Ни смерть иллюзий, ни трагедий грим

Не отлучат тебя от сновидений,

От красоты, опальный серафим!

УЖАС

Еще лет десять, двадцать–это много,

И распадется старческое тело.

И светоч духа догорит убого,

Как эта свечка ночью догорела.

Тогда зачем же тяжкая дорога,

Иллюзий кубок, взвивы без предела,

И рукотворное подобье Бога,

И беготня у отчего надела?

Зачем всё это? В простынях горячих,

Как пойманный я задыхаюсь линь...

О, Боже правый, почему Ты зрячих

Нас бросил в эту трепетную синь?

Зачем сомненья жизненной задачи

Впились тебе под сердце, арлекин!

LA GROTTA DEI COLOMBI

Когдато здесь, в пещере этой темной,

Жил человек над пропастью морской:

Кремневое оружье, клык огромный,

Ученые нашли здесь под землей.

И жил он, этот праотец бездомный,

Захваченный упорною борьбой

С медведем и гиеной вероломной,

С акулой ненасытной, со змеей.

И уж тогда он, грязный и курносый,

Глядел на то же солнце, те же звезды,

И разрешал бесплодные вопросы.

Мы – чище, мы летаем к тучам в гости,

Мы – без хвостов, и телом – безволосы,

Но так же мы полны тоски и злости.

КРАСОТА

Есть в очертаньях гор и облаков

Неизъяснимое очарованье,

Есть в крыльях бархатистых мотыльков

Такие красочные сочетанья,

Что остаешься по часам без слов.

И поражает дивное созданье

Раздавленных копытами цветов.

Как гениев вершинное дерзанье.

Геометрические есть законы

И у формальной в мире красоты,

И только чуткости совсем лишенный

Их не приметит. Как весной цветы,

Они прекрасны: Мастер убеленный

Их создает у вечности черты.

ПРЕКРАСНОЕ

Нет, нет, не наше лишь воображенье –

Ликующая в мире красота;

Не нами созданное сновиденье –

Ритмичная безбрежности мечта.

Но только в нашу душу откровенье

Вложил Создатель, видно, неспроста,

И неспроста открыл для песнопенья

Он только нам горящие уста.

Многообразья форм, цветов и звуков

Капризные мы во вселенной судьи,

Но перед морем и у поздних внуков

С восторгом будут волноваться груди,

И никаких нет изощренных трюков

В цветочков полевых невинном чуде.

ПРОСЫПАЯСЬ

«Не забывай: тебя не будет скоро,

Последние твои проходят дни!»

Мне часто шепчет ктото для укора,

И гаснут путеводные огни.

И даже солнце в траурного флера

Как будто бы скрывается тени.

Среди трагического кругозора,

С недоумением, как искони,

Гляжу на всё, и отошедших тени

С отчаянной тоскою призываю,

И падаю на слабые колени...

Оливковую протяни мне ваю,

О Боже, в омут гибельных сомнений,

Где с кораблем мечты я погибаю!

ОТРАЖЕНИЕ

Сегодня праздник ярких отражений:

Гнездо пиратов, виллы и маслины,

Паранц заснувших красочные тени –

Всё смотрится в зеркальные глубины,

Всё полно жизни, полно откровений

И просится на полотно картины.

Всё от зефира слабых дуновений

Преображается во мне в терцины.

Не так же ли и наше отраженье

Подчас бывает прелести полно?

Не так же ли в мятежное мгновенье, –

Суровое заполнив полотно

Бесцельной жизни искрой вдохновенья, –

Мы опускаемся без сил на дно!

МИР

Вон там – через залив – на горном кряже

Белеет в тучах древний монастырь,

Где некогда, бежав от силы вражьей,

Авзонии стучался богатырь.

В еще не слыханной словесной пряже

Он воплотил необычайный мир,

В аду и в небе побывавши даже.

Но здесь шептал он утомленно: «Мир,

Мир, братья, всем! Бездомному поэту

Обители откройте вашей дверь!

Полыни горше – маяться по свету,

Как загнанный охотниками зверь».

О Данте, старший брат наш, в келью эту

И мы стучим усталые теперь.

БЕССМЕРТИЕ

Всё преходяще: люди, солнце, звезды,

Волна морская, утлый мой челнок,

Всё на лазоревом живет погосте,

Бессмертен лишь души моей цветок!

Я – излученный из артерий Бога,

Страдающий в пространстве слабый атом,

Но вечная мне предстоит дорога,

И всей вселенной пламенным закатом

Я буду любоваться в песне строгой,

Блуждая по лазоревым палатам.

ТРЕПЕТ СЛОВ

День за днем уходит синий,

Торжествующий и жаркий, –

И всё меньше видишь линий,

Всё длиннее нить у Парки.

Всё длиннее и всё тоньше:

Завтра оборвется, видно,

Иль сгорит на буйном солнце,

Иль совьется, как ехидна.

Словно рыбки в жуткой сети,

Бьются мысли, вьются странно,

Как лиан упорных плети,

Вплоть до смерти неустанно.

Бьются, вьются, – толку мало,

Изощренья все напрасны.

Только трепет слов усталых

Вдохновенностью, прекрасен.

1927

ЗАТИШЬ

Недолгим сном забылось сине море,

Не шелохнет, не зазыбится вдруг, –

И облака в недвижимом просторе,

Как в зеркале, купаются вокруг.

Заснул и я на дремлющем баркасе, –

Недоуменный атом на волнах,

Пылинка на морском иконостасе,

В загадочных сгорающая снах.

И жутко мне без спутницы крылатой,

Без АнгелаХранителя теперь,

Что улетел, – безбрежности глашатай, –

Зачемто через голубую дверь...

Упасть на дно уже настало время:

Бессвязное лепечет мой язык,

И обручем оковано уж темя,

И весь я под веригами поник.

Вернись скорей, мой ангел путеводный,

Ветрила шкуны спящей разверни

И поведи ее в Эдем свободный,

Где в белоснежных облаков тени

Обитель тихая сияет Славы

Меж образов нетленных верениц.

Там жизни якорь отдадим мы ржавый

И – славословя – преклонимся ниц!

НА ОТМЕЛИ

Дремлет море, тихо дремлет,

Тихо дремлет и горит.

Душу сладкий сон объемлет, –

Сон объемлет и творит

Слово вещее, живое,

Слово странное в груди.

Настоящее, былое –

Всё осталось позади!

Солнце золотой стрелою

Тело голое разит,

Солнце, как по аналою,

Золотым перстом скользит:

Все листы душевной книги,

Всё оно перевернет,

Раскаленные вериги

Переест и раскует.

И душа тогда гармоний

Несказуемых полна, –

Мысли окрыленной кони

Мчатся через царство сна.

Вечность в мимолетном миге

Кажется воплощена, –

И в Создателевой книге

Строчка каждая ясна.

1927

ШТОРМ

Грозные, мрачные тучи помчались

Изза бушующих волн.

Грузно тартаны в заливе качались,

Резво вздымался мой челн.

Синие, серые воинства неба –

Молний снопами – вокруг

Дико сражались у двери Эреба,

Падая в пенистый круг.

Охра и миний, букеты фиалок

Брызжут в колодцы меж туч:

Часто из рухнувших облачных балок

Солнечный падает луч.

Оргия красок, симфония звуков,

Пенистых волн аромат!

Любы вернейшему вы изо внуков

Рыцарства Божьих Палат.

Любы вы капельке Духа Святого,

Капнувшей в черную ночь, –

Море он ищет всё снова и снова,

Грозную Вечности дочь.

Грозного моря бушующих песен

В детстве он душу постиг,

Мир без него показался бы тесен

Изпод звенящих вериг.

КРЫЛАТЫЙ УЗНИК

...И снилось пленнику родное море,

Бушующий лазоревый прибой,

Где он, с волнами пенистыми споря,

Носился с тучами наперебой.

И снилася скала ему в фиорде,

Угрюмая гранитная скала,

Застывшая в трагическом аккорде,

И блеск вокруг алмазный, блеск и мгла.

И снился запах моря терпкий, свежий,

И волн неумолкающий хорал,

И синие к жемчужным звездам межи,

Что он крылом могучим пролагал.

И многое он вспоминал, бедняжка,

Забившись в дальний, затхлый уголок,

И было так ему от мыслей тяжко,

Что перышек он вырвал целый клок

Себе со злости на груди пушистой –

У запертых неумолимо врат.

И в щель он клюв просовывал, – душистый

Вдыхая трав подводных аромат...

И каждый раз, когда у этой двери

Я ставил весла, мне казалось вдруг,

Что сам я в глубине сижу пещеры,

Цепей холодных потрясая круг.

ВЕЧЕРНИЕ СЛОВА

Слова, слова, где ваше жало,

Где ваш необычайный блеск?

Тоска в когтях вас, видно, сжала:

Шипенье жалкое и треск

Слышны от вашего горенья,

И едкий стелющийся дым.

Ни новых образов паренья,

Ни нового порыва к ним!

Слова, слова, вы – сладкий опий

Моей стареющей души,

Вы строй непроходимый копий

Вкруг одиночества глуши,

Объявшей вновь мою обитель,

Куда один лишь небожитель

Подчас решается сойти,

Смутясь на голубом пути.

ПРОМЕЖУТОЧНОЕ ЗВЕНО

Опять галдят ученые сороки

О промежуточном – с хвостом – звене,

И прыткие материи пророки

Твердят о новой с божеством войне.

До тошноты мне распря надоела

О родословном дереве – давно.

Моя прабабка, видно, не висела –

С хвостатою роднею заодно –

Под исполинским гдето баобабом.

Да и не всё ль равно, что было там?

Теперь – в бесхвостом этом теле слабом –

Есть место и божественным мечтам,

Есть место и бессмертному исканью

И никогда не гаснущим словам,

Есть утоленье всякому алканью

И в синеву дерзающим крылам!

ПОСЛЕДНИЙ КОРАБЛЬ

Сияло небо, бушевало море,

Когда иллюзий стройную армаду

Осматривал я в голубом просторе.

Их было много. К сказочному саду

Я правил, к возвращенному им раю,

И весело бежали вслед за мной

Они, воздушным парусом блистая,

Чрез океан поэзии святой.

Но много недругов пришло свирепых

У поворотных посражаться вех:

Упали мачты, расшатались скрепы, –

За тридцать лет похоронил я всех.

Линейный там погиб фрегат «Свобода»,

Погибла шкуна гордая «Познанье»,

Погиб корвет лихой «Борец Народа»,

Погибла яхта белая «Исканье».

Остался лишь один корабль воздушный –

Не изменившей Слову Красоты,

Во мраке полном он бежит послушно

Туда, где вечности нетленные цветы.

ЛИВЕНЬ

Плачет небо в черном флере,

Заливается весь день.

Зги не видно в сером море.

Парус только, словно тень

Одинокая, витает

Меж потухших вкруг свечей,

Но и тот вдруг исчезает...

Да и что в нем? От сетей,

Просмоленных вновь канатов,

От дождя он во сто крат

Тяжелей моих закатов, –

Бедный, одинокий брат!

Да и нет уже пророков,

Нет святых меж рыбарей:

Только ветер от истоков

Дует меж холодных рей

Так же, как во дни Мессии.

И в душе моей тоска

Та же, что была в России, –

Безнадежная тоска...

PAUSILIPON

Снова море заблистало,

Как алмазная корона,

Снова тучек из опала

Собралась в лазури грона.

Снова между веток черных,

Опьяненных солнцем пиний,

Сотни крылышек проворных

Улетают в полог синий.

Снова конус позлащенный,

Фиолетовый, вулкана

Облак розовый, точеный,

Выдувает в шелк тумана.

Две напудренные златом

Приседают солнцу шкуны,

И душа моя, закатом

Очарованная, струны

Вновь настраивает слепо

Для усталых этих песен

У раскрытой двери склепа, –

Без которых мир мне тесен.

Лейтесь, песни, в славу жизни,

Лейтесь в золото заката,

В кипариса профиль ближний,

В нить смолистого каната.

Парус расписной паранцы

В дымке голубой надуйте:

Перед смертью тешат танцы,

Перед смертью торжествуйте!

МУЗЕЙ

Скрипящие мы любим в море реи

И острый свист взволнованных снастей,

Картинные мы любим галереи,

Скульптур античных царственный музей.

И там и здесь, воскреснувшие боги –

С душой окаменевшей говорят,

И там и здесь – забытые дороги

Немеркнущим сиянием горят.

На корабле в сияющем просторе,

Как Лазари, мы воскресаем вдруг,

И божество в лазурной видим тоге,

Идущее через алмазный луг.

В музеях пышных божество иное

Пред изумленным взором восстает, –

Поэзия священная в покое, –

Наш мир, воздвигнутый в кивот.

В АПЕЛЬСИННОЙ РОЩЕ

На мне плоды тяжелые,

На мне душистый цвет,

На мне и ветки голые,

Засохшие от лет.

Во мне слова расцветные,

Во мне сомненья гниль,

Во мне тоска несметная

И вековая пыль.

И образы чудесные

В духовной глубине,

И грезы бестелесные

Рождаются во мне.

Плоды на мне червонные

Рождаются зимой,

Цветочки благовонные

Меж жуткой сединой.

И так в могилу страшную

Я весь в цветах сойду,

И гроздь плодов прекрасную

В небытие снесу.

ТАМ ЖЕ

...И сотни демонов из капителей

Романских – в душу мне впивались там,

И призраки из отсыревших келий

Являлись обезглавленным мечтам.

Теперь не то: мой ангел путеводный

Обвил меня душистых роз лозой,

И часто с песнопением свободным

Над синею я пролетал волной,

И к солнцу возносился горделиво,

И Божий мир в словах живописал,

И с примиренья тихою оливой

Отца Небесного везде искал.

И, упиваясь ароматом пряным

Благоухающих садов, я тих,

Я тих и счастлив под крылом нежданным,

И неустанно плещется мой стих,

Вселенной лучезарность отражая.

И никогда уже: – Куда? Зачем? –

У Вечности немой не вопрошая,

Я жизни сбрасываю тяжкий шлем.

НЕОТСТУПНО

Я верую как будто в Царство Духа,

И в воскресение из мертвых верю,

Но верую мучительно и глухо,

Подобно гончими затравленному зверю.

Те гончие – мои лихие мысли,

В магический сомкнувшиеся круг:

Они над бездной роковой повисли,

Они снесли, как беспощадный струг,

С прекрасного ствола нелепой жизни

Всю оболочку радужных надежд, –

И страшные открылись всюду слизни,

И гниль, и тлен для утомленных вежд.

ДУМА

Чем больше думаю, тем меньше понимаю

Я сокровенный смысл земного бытия,

Тем чаще я глаза руками зажимаю

И падаю во мрак. И ужаса змея –

Шипя – отравленным разит мне душу жалом.

И Бог в моей душе – недвижим, как мертвец,

И страшно мне тогда под смертным покрывалом,

Как будто бы со мной проходит и Отец,

Как будто бы во тьме небытия мы оба

Проснемся под землей – под сгнившей крышкой гроба.

1928

В ЛАЗЕНКАХ

Но в парке этом чудном –

Средь белизны берез –

Я с каждою минутой

Всё больше вижу слез.

Текут они без счета,

Сливаются в ручьи.

Считать их не охота,

Сверять – зачем и чьи...

Мне грезятся дороги...

Винтовок слышен треск.

С расстрелянными дроги

Грохочут. Странный блеск

Налитых кровью глаз,

Налитых желчью щек, –

Волнует каждый раз,

Как только на восток

Гляжу от сонной Вислы,

Где путь лежит домой,

Где призраки повисли,

Где слышен скорбный вой.

Здесь русским духом пахнет, –

Позорною тюрьмой.

И чахнет, жалко чахнет

Здесь дух усталый мой...

НОКТЮРН

Тихий звон церквей невидных,

Тихий шепот душ незримых,

Тихий шелест волн лазурных

Успокаивает душу.

Душу человека мудрую,

Как змея в раю коварную,

Всепознавшую, восставшую

И покинувшую сушу.

Царство яви горемычное,

Повесть действий повременная,

Пытка мысли изначальная

К материземле стремит.

Както холодно в сознании:

Постепенность умирания,

Неуклонность отрицания,

Зарубежный мрак страшит.

Только звон церквей невидных,

Только шепот душ незримых,

Только шелест волн лазурных

Жить и веровать велит.

ИЗГНАННИК

Когда закончится земная страда

И леденящего сомненья ад,

Иных из нас, быть может, ждет награда

И блещущий Эдема вертоград.

Но мне туда заказаны дороги:

Я слишком многого искал у красоты,

Я слишком долго в очи Музы строгой

Глядел, прядя словесные мечты.

Испил я кубок жизненной отравы

По капелькам – до самой мути дна.

Полет орла, и трепетные травы,

И вечность синяя была видна

Не раз – раскрытому в экстазе оку,

И даже пламенная ипостась

Не ослепляла дерзкому пророку

Пытливых глаз, – космическая связь.

Я чист, я чист, как голубь белоснежный,

Как все вознесшиеся духом в рай,

И всё же, как изгнанник безнадежный,

Я буду биться у терновых вай

Чудовищных заоблачных гледичий,

Обставших запрещенный мне Эдем...

Да и зачем небесных мне отличий

Нести навек непонятый ярем?

БУРЯ

Сегодня море потемнело

И нарядилось в кружева.

В порывах ветра помертвела

Небес лазурная канва.

И всё пустынно. По заливам

Скорлупы спрятались людей.

И в одиночестве счастливом

Там вакханалию страстей

Сегодня видит лишь отшельник,

И гимн ликующий поет,

Как будто бы теперь Сочельник,

Как будто бы Господь грядет.

Какое мощное дыханье!

Дрожат и жалюзи и дверь.

И занавеси колыханье,

И книг шуршанье, – всё – поверь!

Всё говорит мне о явленьи

В моей лачуге – Божества.

И в экстатичном восхищеньи

Всё вдохновенней голова

Моя усталая. И крылья –

Давно сожженные – за мной

Вновь отрастают, словно пыль я

Стряхнул столетнюю – в прибой.

И буря мне глаза целует,

И исчезает жизни гнет,

И вся вселенная ликует,

И всё во мне, как рай поет!

МЫШЬ

На солнышке степенный кот

Играет с ошалелой мышкой:

То хрупкую захватит в рот,

То вдруг погонится вприпрыжку

За мученицею и вновь

Сгребает в когти. Стынут лапки,

Сочится изпод шубки кровь,

Сочится изпод серой шапки...

И, наконец, в один присест

Мучитель важный, изощренный,

Намеченную жертву съест,

Размерно, нехотя, как сонный.

Всю жизнь – по временам – такой

Я сам себе кажуся мышью,

И сколько б ни твердил с тоской

Я сам себе – в часы затишья –

О важности юдольных дел,

О святости и вдохновеньи, –

Давно б, наверно, надоел

Нелепого сопротивленья

Мучительный и мне обряд.

Но очи звездные всё снова

И солнце на меня глядят,

И в сочетаньях странных слова

Так много жуткой красоты,

Что и в звериных яви лапах –

Небесной чую я мечты

Волнующий у гроба запах.

ОБЛАКА

Над дышащим серебряным атласом

Чешуйчатого солнечного моря,

Всё призрачней клубятся с каждым часом

Громады облаков, с Бореем споря.

И мнет он их, как нервный статуарий

Зеленую податливую глину:

То замок вырастает, то гербарий,

То Полифем, хватающий дубину.

Но вдруг исчезло всё, и только двое

Осталось в небе призраков бездомных,

Но даже те, как деревцо больное,

Тряслись в хоромах Хаоса огромных.

И проносясь над запертым окошком

Моей холодной монастырской кельи,

Они ледяным стукнули горошком,

Печалясь, видно, о земном бесцельи.

И чуял я, что отошедших души

Со мною говорят сквозь эти звуки,

Но, как ни прижимал я к стеклам уши,

Я облаков не понял странной муки.

И только чувствовал, что много жутче,

Должно быть, этой вхожей в Божий Дом,

Клубящейся в необозримом туче,

Чем мне, прижавшемуся за стеклом.

1929

В СТУЖУ

Северный ветер, студеный и злющий,

Воет под крышей, как леший сердитый.

Бледное небо. Холодные тучи.

Кратер Везувия, снегом покрытый...

Море беспарусно, море бездымно.

Спрятались гдето пугливо паранцы,

Звуки заслышав полярного гимна,

Вопли сибирских метелиц и танцы.

Стынет душа, и не верится в солнце.

Словно татарник сухой и колючий,

Смотришь, упершись щекою в оконце,

Смотришь на дико клубящие тучи.

Смотришь – и с ужасом думаешь часто,

Как отошедшему в вечности жутко.

Вряд ли страдала безумней Йокаста,

К бездне приблизившись: вечность – не шутка!

Дрожь пробегает по стынущим венам,

Мысля о Хаоса звездных провалах...

Я же наверно, – по солнечным стенам

Быстро скользнув в бесконечности залах, –

Робко забьюсь в паутинку в куточке,

Как шелковичный червяк, – и как прежде

Буду молиться Хаосовой дочке,

Смерти, чтоб лучше закрыла мне вежды.

ПОМПЕЙСКАЯ ЭЛЕГИЯ

Меж розовой деревьев паутиной,

Синеет моря свежая эмаль.

Вдали сверкает снеговой вершиной

Соррентских гор извилистая сталь.

А слева темное стоит виденье –

Везувий, разрушитель городов,

И дым с него на белые селенья

Спускается и кружево садов.

Мы входим в узкие ворота Нолы

По плитам древней римской мостовой.

Над ними – на холма вершине голой –

Ряд мрачных пиний с плоской головой.

А справа, слева – серых стен огрызки

И лабиринтов уличных скелет,

Где древние пергаментные списки

Рассказывают повесть давних лет.

И мысль скользит по вскопанному тлену,

Забыв о чарах радужной весны,

И пятерней костлявой по колену

Ударил Некто вдруг из глубины,

Указывая на Memento mori

Пред нами распростершейся Помпеи.

Но мы устали от таких историй,

Как от ярма житейского на шее.

Мы современники еще Мессины,

Разрушенной десницею Судьбы,

Мы – мировых побоищ паладины –

Считали миллионами гробы.

И древности седой простые сказки,

Когдато возвышавшие наш дух,

Теперь не могут горестные маски

Сорвать с лица у наших душ – старух.

И красота обветрившихся фресок –

Создание безвестных маляров –

С гирляндою причудливых гротесков

Не расцветит трагический покров.

Но ожило и кладбище Помпеи

Немедля (как от верного мазка –

Черты забытой древней эпопеи),

Когда в камнях на дивного зверька

Вниманье мы случайно обратили...

Везде, как изумрудный перелив,

Из многовековой глядел он пыли

На Божий мир, загадочно счастлив.

Как молния зеленая он вьется,

В изящную свиваяся спираль,

Иль с амфоры свисает у колодца,

Горя в лучах, как древняя эмаль.

И сколько их лежит на вешнем солнце,

Везде с экстазом радостным дыша,

И золотые круглые оконца

Следят за нами сонно, не спеша.

И часто мы встречаемся зрачками, –

Я с любопытством жутким, а они

Так безразлично, словно меж камнями

Обоих нас встречать здесь – искони

Досадная была необходимость.

И ясно, что они и без меня

Могли отлично несоизмеримость

Прожить сужденного им в бездне дня;

Что муха им – меня куда важнее,

Летающая сонно меж камней;

Что познатней их род самой Помпеи,

Что были до людских они теней

Уж обитателями черной лавы,

Что будут после нас на Божий трон

Они взвиваться – и в цветы и в травы, –

Свой солнечный догреживая сон.

Они, – вот эти ящерицы в дроке, –

Так много мне, так много говорят,

Что ни в одном я Божием пророке

Такой тончайший не заметил яд

Животрепещущей, первичной мысли!

Ведь первыми с таинственной руки

Создателя они в хаос повисли,

Свиваясь в радужные узелки.

Вот эти, эти золотые глазки

Глядели первыми на Божий мир,

Когда еще так много было сказки,

И спал во тьме сомнения сатир.

Смотри, в них – солнце, солнце в них полнее,

В них сам воскреснувший Великий Пан!

В них больше смысла, чем во всей Помпее,

В них символов безмерный океан!

УДУШЬЕ

Что в том, что снова изумрудом

Усыпан лабиринт ветвей,

Что меж камней какимто чудом

Цветут ромашки и шалфей?

Зеленые напрасны чары,

Лазурный неба поцелуй,

Когда, куда ни глянь – пожары,

И мертвые тела – меж струй.

Когда исполнились приметы

Апокалипсиса давно,

И мир бы должен – неотпетый –

На адское скатиться дно.

ЧЕРНЫЙ ПАРУС

В сияньи лунном парус черный

Порхает словно мотылек.

Безмолвный, призрачный и вздорный,

Как он мне близок, как далек!

Далек, – рукою не достанешь, –

Но мысленно ведь это я,

И раздвоеньем не обманешь

Души всесущей бытия.

Что в том, что атом я болящий,

Свинцом прикованный к земле,

Когда витает дух горящий

Везде на радужном крыле?

СИРОККО

Жемчужной пеленой сирокко

Залив ликующий сокрыл.

И сонное вперилось око

Души, оставшейся без крыл,

В немую солнечную пропасть,

Где парус по морю скользит,

И где весла колышет лопасть

Воды искристый аксамит.

Бреду вдоль взморья наудачу,

Почти без слез, почти без сил,

Ведь ничего уже не значу

Я между прошлого могил.

Когдато Бог касался странно

Моих одушевленных уст,

Когдато в бездне океана

Я храма был угольный руст.

Теперь же, словно в летаргии,

Недоуменный я лежу,

И для последней литургии

Слова усталые нижу.

Теперь я – сон окаменелый,

Холодный камень я теперь,

И лоб бессильно у предела

Стучится в запертую дверь...

Спущусь, недоуменья полный,

На бархатистую постель,

И унесут в безбрежность волны

Мою разбитую свирель.

S. TRINITA IN SACCARGIA

Лазурью сплошь омытый остров дикий...

Кустарники и низкорослый дуб.

Привольные луга, где Пан Великий

Свирель пастушью от душистых губ

Не отнимает даже в полдень знойный;

Где лошадей несметны табуны,

Где рай для коз и для овцы спокойной,

Где люди – как диковинка видны.

Там лихорадка замерла на страже

Болот зыбучих и бесплодных скал, –

Но запах трав пустынных терпче, слаще,

Целительней нигде я не вдыхал.

От полустанка шли мы по дороге,

Что исчезала гдето за холмом.

Вокруг покой невозмутимый, строгий,

Пустыни дикой с безглагольным ртом.

И мы ничем его не нарушали,

Шагая по извилистой тропе,

Где зрелые колосья наклоняли –

В колеблемой приветливой толпе –

К нам пильчатые желтые головки,

Где дрок игольчатый благоухал,

Где совершали пчелы заготовки

Нектара в свой шестиугольный зал.

Мы шли, или вернее, мы летели, –

Так мало было тяжести в телах,

Так души наши вдруг поздоровели

На девственных Сардинии полях.

Мы за руки взялись, как в менуэте,

И вдвое легче стало нам вдвоем;

И грезилось, что мы одни на свете

На богомолье странное идем –

Вот к этой колокольне полосатой,

Что в глубине уже была видна.

И ты казалась мне совсем крылатой,

И вечная сияла в нас весна!

И ниже всё, как набожный подвижник,

Спускались мы в заснувший этот рай...

Вокруг оливы, под ногой булыжник,

И солнце опаляет мирный край.

Ни всклика птиц, ни цирканья цикады,

Ни мирного журчания ручья,

И всё же столько было тут услады,

Что углублялись чары бытия.

И вдруг – как на строителя ладони

На древней фреске, – дивный храм предстал

На дне долины, – в пасмурной короне,

Со всех сторон его обставших, скал.

Лишь полосатый палец колокольни,

Невыразимо стройный и живой,

Над ними мир оглядывал привольный –

В день Троицы звонящей головой.

Мы обошли чудесное созданье,

В единственный вошли пустынный неф,

Глядели долго с любящим вниманьем

На детских фресок сказочный напев...

Святая тишина, покой великий!

Лишь серый кречет, словно сторож злой,

Из амбразуры беспрестанно клики

Метал на тех, кто нарушал покой.

Ах, почему и мы не можем вместе

С ним поселиться в башне навсегда,

В таком великом, вдохновенном месте,

И в созерцаньи дни свои, года

Прожить, как эта в небе колокольня,

Пока обоих черная рука

Не примет сострадательно: – Довольно,

Довольно жили эти два цветка! –

И мы б в последний раз поцеловались

И головы склонили бы в траву, –

И в знак молчанья полосатый палец

Простерла б колокольня в синеву...

НАПУТСТВИЕ

Нахмурилось ликующее море,

Разбушевалось у каприйских скал,

И беленьких лошадок на просторе

Табун игривый бойко заскакал.

Что это вздумал дедушка сонливый –

С трезубцем притупившимся Нептун?

Зачем нарушил этот мир счастливый

Сребристых искр и осиянных шкун?

Что за свинцовые на небе башни,

Что за тревожный в листьях разговор?

Мне больше по душе покой вчерашний

И синева задумавшихся гор.

Осенние так неуместны шутки –

Почти что на кануне самом дня,

Когда глаза взволнованной малютки

Моей на вас с моторного коня

Глядеть совсем испуганные будут.

Смиритесь, погодите день, другой,

Пока они спокойно не прибудут,

Промчавшись над пучиною морской.

А ты, желанная в лазурном царстве

Мечты, не думай о царе морском:

Нет яда у него в волны коварстве,

И преходящим он исполнен злом.

Вот я стою, уже раскрыв объятья,

На вышке нашей в сказочном саду,

Мне грезятся твои рукопожатья,

Я поцелуев чудотворных жду,

И молодости, из тебя струящей,

И веры в новый голубой цветок,

Для песни никогда не заходящей,

Единственной, как ты, мой голубок!

ПРИБОЙ

Несметный ряд столетий безразличных –

С упорной твердостью встречают скалы

Гостей лазоревых и неприличных,

Бушующих, как пьяные вандалы.

Всё пасмурней чело их от лазури,

Всё зеленей от бархатистых трав,

И всё напрасней ухищренья бури,

И пенистый без устали бурав.

Какая мысль глубокая в морщинах,

Какая скорбь в ввалившихся щеках!

Сам Агасфер, блуждающий в сединах,

Таких страстей не испытал в веках.

СЕМЯ БЕСПЛОДНОЕ

Поэты то зерно бесплодное,

Что сеятель на камень высеял,

И даже, может быть, не сеятель,

А вихрь какойнибудь неведомый:

У сеятеля семя полное,

Поэты ж – вольница беспутная,

Ничем пока не укрощенная.

Свободная – она лишь вихрями

В пустыне опаленной сеется,

И, зацветая, задыхается,

Едва утешив очи скорбные.

Я брошен вихрем в башню древнюю,

Меж гробовыми – в щели – плитами,

И там я вырос стеблем шелковым, –

Меж сов ученых, вечно заспанных,

И мышек легких, перепончатых.

И цвел я там десятилетия,

Цвету еще, седой, недремлющий,

Цвету назло всему столетию,

Такому злобному, кровавому,

Цвету – грядущего предтечею,

Цвету – звездою пустоцветною.

1941

НА ЗЕЛЕНОЙ СКАМЕЙКЕ

Скамья в саду. Над нею купол

Из черных кружев. Синева

Повсюду, где бы взгляд ни щупал.

Яркозеленая трава,

Головки белые ромашек,

Семейка первая скворцов,

И слышен щебет резвых пташек,

Да плеск фонтана. Песнь без слов.

Я очень слаб еще, но руки

Твои меня ведут, бодрят,

И от хождения по мукам

Остался лишь святой обряд.

Мне хорошо с тобою в парке,

Я снова, как младенец, тих,

И благодарен старой Парке,

Что мой не перерезан стих.

Мы на скамье своей зеленой –

Как там на ветке – два скворца:

Луч солнца нужен обновленный

Нам в утомленные сердца.

Мы, как деревьев этих голых

Чернеющие кружева,

Проснемся от лучей веселых,

Зазеленеем, как трава.

ПАУЧОК

Сегодня серо, сыро, жутко,

С деревьев каплет на песок.

Весна еще – как будто шутка,

И первый скрылся мотылек...

Вот и лежу опять в постели

И изучаю потолок,

Где в паутине, как в шинели,

Всю зиму дремлет паучок, –

Мой друг, таинственный и тихий,

Почти бесплотный, как и все

Отшельники, поэты, мнихи,

Живущие в одной красе.

Исчезновеньем, появленьем

Своим нежданным по углам

Он служит мне предупрежденьем,

Приметой верной по утрам.

Свирепые всей жизни шутки

Развили у меня в уме

Прабабушкины предрассудки,

И веру странную во тьме.

Я верю, например, как дети,

Что всякая исчезнет власть,

Исчезнут кандалы и плети,

И пушек ненасытных пасть...

УТОПИЯ

Верую свято, – хоть все мы однажды

Лютыми были зверьми, –

Что от духовной спасительной жажды

Скоро мы станем людьми.

Завтра ль то будет, иль снова столетья

В вечности канут мешок, –

Кто это знает? Но в век лихолетья

Хочется верить часок.

Хочется верить, что рухнут границы,

Стены, – как жизни труха,

Что как привольные будем мы птицы

Всюду летать без греха.

А между тем, вдоль решетки садовой,

Поезд промчался с крестом, –

В каждом окошке солдатик суровый,

Кто без руки, кто с бинтом...

СЛЕДЫ В ТРАВЕ

Когда меня внезапно на чужбине

Охватит вновь смертельная тоска,

Я вспоминаю не о Божьем Сыне,

Страдающем за нас уже века,

За нас, священное поправших Слово, –

Я вспоминаю только край родной,

Вскормивший нас, как мачеха, сурово,

Но незабвенный всё же и святой.

И начинаю, как слепец убогий,

Шагать по нем с дубовою клюкой.

Все мысленно я исходил дороги,

Ища себе, хотя б на миг, покой.

И кажется мне, что в траве заметны

Еще следы какихто милых ног,

Как будто бы года не безответны,

И дождь, и снег следов их смыть не мог.

И ноги те – малюсенькие ножки,

Какие видел я один лишь раз, –

Обутые в парижские сапожки, –

С которых я потом не в силах глаз

Был свесть, когда они в гробу лежали.

И мысленно я припадаю к ним,

К следам в траве, – и все мои печали

На миг уносит Божий серафим.

БЕСКРЫЛЫЙ АНГЕЛ

Я изнывал, как малодушный,

Как маловерный был Фома,

И воздух на чужбине душный

Меня губил, как ада тьма.

Но он с улыбкой лучезарной

Про дивный русский мне язык

Шептал, – и проходил кошмарный

Изгнанья гнет. И Божий лик

Я видел в нем – и вдохновлялся,

И пел восторженно ему

Всё то, что Богу собирался

Я спеть – и краю своему.

* * *

До седых волос свободным

Жил я в партии такой,

Где считалось благородным

Быть всегда самим собой, –

Быть единственным лишь членом,

Думать собственным умом,

Не читая, что по стенам

Декретируют гуртом.

ЧЕРНЫЙ ВОРОН

Ворон черный! Ворон черный!

Ты откуда прилетел?

Сколько видел брани вздорной,

Сколько страшных мертвых тел!

Черный, грузный и зловещий,

Пролетел ты у окна, –

И впились сильнее клещи

В сердце скорбное до дна.

Двадцать лет не видел рода

Я вороньего нигде,

Хоть немало уж народа

Погибало здесь в беде.

Что ты хочешь от поэта

Отходящего? Скажи!

Прилетел ты с края света, –

Может быть, с родной межи.

Видел, может быть, Одессу,

На могилах посидел

Дорогих, – летал над лесом,

Где впервые я запел.

Черное, быть может, море

Желтым оком отразил,

Русского народа горе

Граем хриплым осквернил.

КАШТАН

Напротив моего окошка

Огромный высится каштан.

Закрытая к нему дорожка

Ведет через чужой баштан.

Как канделябр из малахита,

Стоит он пышный и густой,

И шапка вся его покрыта

Свечьми, как в алтаре престол.

Что может быть в саду прекрасней

Всесильного богатыря?

И чем вокруг него ненастней,

Тем больше – мощного царя

Он обликом напоминает:

Ни шелохнет, ни задрожит,

И под собой оберегает

Того, кто в сень его бежит.

Я также мысленно нередко

Скрываюсь у него в тени,

Когда угрюмая беседка

В угрюмые нужна мне дни.

СОДОМ И ГОМОРРА

Дождик льет. Гниет пшеница

На затопленных полях.

Прячутся и зверь и птица

В гнездах мокрых и в сенях.

Холодно, как будто осень –

Возвратившись – душит май,

Словно недостоин весен

Стал полуденный наш край.

Но Содома и Гоморры,

Боже, Ты б не истребил,

Если б праведные взоры

Чьинибудь во тьме открыл.

Мы же все здесь неповинны

В совершившемся вокруг,

Хоть сгибаем жалко спины,

Как толпа голодных слуг.

Дождик льет, гниет пшеница

На затопленных полях,

Мир – печальная темница,

Где мы все на костылях

Бродим, поднимая взоры,

Ожидая каждый час,

Что Содома и Гоморры

Участь поразит и нас.

БЕЗ ПРОСВЕТА

Несусь я мыслью неустанно

Всё прямо, прямо на восток,

Туда, где в пологе туманном

Мне снится голубой цветок.

Туда, где хоть и рыщут волки

Голодные и страшно жить,

Где острые торчат иголки

И в лабиринте жизни нить

На каждом повороте рвется, –

Но где, среди родных степей,

В воде из чистого колодца

Есть исцеленье от скорбей.

Там мысленно с былинкой каждой

Качаюсь я свободно в такт,

Там дождик пью, страдая жаждой,

И тихо ожидаю акт

Последний беспросветной драмы.

И бесконечней нет нигде

Во всей вселенной панорамы

И в ней я – мысленно – везде.

БОЛЕЗНЬ КАНАРЕЙКИ

О, Боже, не за миллионы

Прошу я страждущих людей:

К Тебе давно уже их стоны

Не долетают в Эмпирей.

Нет, я прошу за канарейку,

За друга желтого – теперь,

За маленькую чародейку.

Она же – не двуногий зверь,

Она своей невинной песней

Напоминала нам про рай,

Нам с ней – в темнице самой тесной –

Лазурный открывался край.

Она свернулась в шарик жалкий,

Она, как желтый лист, дрожит...

О, Господи, пусть лучше галки

Клюют меня, – уже изжит

Мой век. Но маленького друга

Спаси мне, – райскую свирель!

Среди магического круга

Поэзии он – как в апрель

Прозрачнобелый сад вишневый

В благоухающем цвету,

Он оживляет край суровый,

Прижавшись к моему кресту.

СНЕЖНЫЙ ЭТЮД

Снежит. Совсем беззвучно хлопья

Садятся, словно мотыльки,

На кипарисовые копья,

На крыш нахмуренных полки.

Они – как чистые лилеи

Забытых на земле небес,

Как перышки с лебяжьей шеи,

Слетевшие на мертвый лес.

Летите, лепестки холодных

Межмирья девственных цветов,

Покройте нас, детей бесплодных –

Застенков мрачных и крестов!

Покройте всё, чтоб ни ковчега

Уж не осталось, ни саней,

Ни даже лыж у человека

Для продолженья этих дней.

И если всё ж бессмертны души,

Пусть и они, как снежный пух,

Вихрятся у замерзшей суши,

Следя, как солнечный петух

Горит зловещим тихим утром,

Иль как полярный мертвый свет

Играет снежным перламутром, –

Бессчетное теченье лет.

1942

КЕДР В СНЕГУ

Кедр в снегу стоит высокий,

Хмуро на небо глядит, –

Молчаливый, одинокий,

Позабытый эремит.

С трех сторон – дома и стены,

А с четвертой – шапки гор,

Но не ждет он перемены,

Переносит свой позор.

Позабыт хребет Ливана,

Где его прапращур рос,

Бедуины, караваны,

Позабыт уже Христос,

И Давид, и Соломона

Благолепный Божий храм,

Величавые колонны,

Отпрыск чей он, бедный, сам.

Шестиярусные плечи

Отягчает горностай,

Все ему понятны речи

В небо устремленных стай.

Но ему, должно быть, скверно,

Очень скверно за стеной, –

Поменялся б он наверно

С кем угодно, хоть со мной.

ПОЭТУ

Поэт, будь верен лишь себе!

Наперекор самой судьбе.

Так создавай, как мыслишь ты, –

Без всякой внешней суеты.

Общепонятность – не закон.

Создатель мира испокон

Так создавал, что мудрецы

Не могут отыскать концы.

Поэзия души твоей –

Другой непостижимый мир,

И ты живешь среди теней,

Как раб, как жертва, как кумир.

1942

ДОЖДЬ

Каплют капли, как алмазы,

На сухую в струпьях землю,

Полную больной заразы.

Я без радости им внемлю.

Я без радости им внемлю,

Потому что новой жизни

Я не верю: нашу землю

Всю поработили слизни.

Слизни жадные, желудком

Претворяющие только,

Или высохшим рассудком,

Уж не видящим нисколько.

1943

СТАРОСТЬ

Старость – вера в избавленье

Близкое от жизни благ,

От души окамененья.

Даже жесточайший враг

Старцев не берет в неволю,

Не впрягает их в ярмо.

Старый – как жнивье на поле,

Как истлевшее письмо.

Но опаснее он многих

Молодых неясных дум:

Ближе путь ему до Бога,

Осуждает старый ум.

Страшен голос отходящих:

Все софизмы перед ним

Распыляются всё чаще,

Старец – Божий серафим!

Старость – радость, прекращенье

Несуразного пути,

Старость – мира осужденье.

Господи, прости, прости!

NIHIL EST

Всё – ложь, всё – правда в этом мире,

И не приходишь ни к чему:

Недоумение всё шире

В сознании сгущает тьму.

Мы только атомы слепые

На трупе стынущей земли,

Песчинки мысли золотые

В веков вихрящейся пыли.

Всё – ложь, всё – правда, то, что бренно

На окровавленной земле,

Лишь смерть одна благословенна

В царящем невозбранно зле.

СЛОВЕСНЫЙ ХРАМ

Я молюсь, как птица в клетке,

Потому что солнце светит,

Потому что с каждой ветки

Ктонибудь на песнь ответит.

Я молюсь, как цветик в поле,

Потому что небо сине,

Потому что нет уж боле

Никого со мной в пустыне.

Я молюсь, как инок в келье,

Потому что слово – Божье,

Потому что с ним веселье –

И на Ангела похож я.

ЧТО БУДЕТ?

Будет солнце в небе, звезды,

Будут тучи в синеве,

Будут новые погосты,

Будут и жуки в траве

Филигранные из злата,

Будут бушевать у скал

Волны – синих тайн палата, –

Много голубых зеркал.

Будут люди верить в Бога,

Будут отрицать Его,

Гениально и убого

Будет мысли торжество.

Потускнеют только краски,

Поизносится фата,

Но всё те же будут сказки,

Та же вечная мечта.

Только я уже не буду

Поклоняться и судить, –

Поклоняться Божью чуду,

Божьи промахи судить.

Где ж я буду? Буду в ветре,

Буду в море, в пене волн,

Буду в плачущей Деметре,

Буду красотою полн.

В каждой травке у криницы,

В каждом цветике полей,

В каждом перелете птицы

Средь серебряных лучей.

ПРИЗРАКИ

Море сине, небо сине,

Синева у нас в сознаньи.

Хорошо в такой пустыне,

Хорошо на океане!

Солнце днем, а ночью звезды,

Чайки днем, сирены ночью,

Мы как будто чрез погосты

Мчимся к мира средоточью.

Ветер в вантах, как по струнам

Пробегает древней арфы,

За кормой конца нет рунам,

Паруса – красавиц шарфы.

Сами мы – как паладины,

Только голые по пояс,

Не пугают нас ни льдины,

Ни экваторьяльный пояс.

Призраки мы, как в природе.

Призрачно всё то, что дышит,

Призраки мы на свободе,

На море, что жаром пышет.

Пахнет дегтем, пахнет солью,

Пахнет деревом горячим.

Нет конца уже приволью, –

Мы не стонем, мы не плачем,

Как вокруг нас плачут люди,

Потому что мы лишь тени,

Потому что в Божьем чуде

Мы живем для сновидений.

СИМВОЛ БЫТИЯ

Всё, что есть, твои два глаза

Выражают для меня.

Эти райских два алмаза –

Символ чистый бытия.

Всё, что в них не отразилось –

В лучезарности тех струй, –

Всё засохло, распылилось,

Сколько ни живописуй.

До благословенной встречи –

Много с той поры уж лет! –

Лишь безжизненные речи

Слышал в хаосе поэт.

Тени шмыгали немые

Перед ним – и голоса

Непонятные, глухие,

Как дремучие леса.

В лабиринте слов тернистых

Он не в силах был найти

Для себя цветов лучистых,

Чтоб венок из них сплести.

Но потом, когда однажды

Заглянул в твои глаза,

След исчез духовной жажды –

И сомнения слеза.

Травы, птицы, волны, тучи,

Всё открыло вдруг уста, –

Понял он язык могучий

Страждущего естества.

ЦВЕТ И КОЛОС

Пташка на воздушной ветке,

Цветик на стебле зыбучем,

В пестром одеяньи детки, –

Все они живут в текучем,

Как ручей, мгновеньи этом.

Все они на солнце ярком

Дышат радостью и светом,

Все они – весны подарки.

Боже, Ты велел – подобно

Им – цвести и жить с улыбкой.

Не спастись и им от злобной

Власти Рока, – будь хоть скрипкой

Самой драгоценной – голос

Их серебряный и чистый!

После цвета будет колос,

Яви будет час нечистый.

Будет! Но мгновенье это –

Цвета, смеха, щебетанья –

Может быть, важнее света

И творящего страданья.

СМИРЕНИЕ

Под черным кедром на лужайке –

Ромашек белых пансион,

И хорошо меж них незнайке –

Поэту – вешний грезить сон!

Цветы – не видя – видят Бога,

Они – не слыша – слышат рай,

Им не нужна, чтоб жить, дорога,

Им каждый луч – родимый край.

И я учусь у них смиряться

И цель в цветеньи находить,

И солнцу красному смеяться,

И жить для жизни, – только жить.

В ветвях тяжелодланных кедра

Я с птичкой мысленно скачу,

И трель в глаза пускаю ветру,

И ничего уж не хочу.

МАГНОЛИЯ

За самшитовым бордюром

Глянцевитая магнолия

Смотрит в созерцаньи хмуром

На меня, на Анатолия,

Божья инока седого,

Правоверного, смиренного, –

В услужении у слова

С молодости уж согбенного.

Вся она – как из эмали

Изумрудной, металлической,

Словно символом печали

Суждено ей быть тропической.

Но в цветах есть запах тяжкий

У нее, как будто в клинике

И в порока мерзкой чаше, –

Иль в гниющем пряном финике.

Не люблю эмали темной

Глянцевитой я магнолии:

Грешности циничнотомной

Нет в смиренном Анатолии.

Символ жизни много проще

У него, – не лес тропический,

А страны родимой мощи, –

Схима в скинии Таврической.

ГОЛОС ВЕЧНОСТИ

Что мне звезд далеких млечность,

Что орбиты мне планет?

Что мне даже бесконечность,

Раз я – атом лишь, и свет

Постигаю лишь как атом?

Голос вечности – во всем,

В повседневном, в непочатом,

Посещающем мой дом.

На стене алмазный лучик,

В вазе пышная сирень,

Нежное пожатье ручек

Любящих, ночная тень, –

Полная видений грустных,

Полная ушедших душ,

Шепота, бесед изустных

Сквозь вуали и сквозь рюш, –

Всё полно предельной тайны

И волнующих чудес,

Моря блеск необычайный,

Мрачно шелестящий лес.

СЛОВА

Слова – как ветер тиховейный,

Колышущий листы дерев,

Слова – как тучек бег лилейный,

Как волн ликующий напев.

Как мыльный пузырек ребенка,

Как плач униженной души,

Они, как паутина, тонки, –

Не прикасайся, не дыши!

Но если где запахнет зверем,

Готовящимся кровь пролить, –

Они и в неприступный терем

Врываются – врагов судить,

Врагов зиждительного слова,

Врагов стремящейся души.

Тогда они звучат сурово,

Тогда они, как палаши,

Сверкают в воздухе угрюмом,

Низвергнувшись, как молний сноп,

Тогда они подобны думам, –

Как Дант они, или Циклоп!

СОВЕСТЬ

Есть неподкупный в сердце голос,

Божественный есть Судия, –

Не отклонить его на волос

От истинного бытия.

Зовут его издревле Совесть,

И каждому он прирожден.

Вся наша жизнь – его лишь повесть,

И только он – для нас закон.

Прислушивайтесь к бессловесным

Веленьям совести своей,

Что озаряет вмиг небесным

Наитием нас, как детей.

Она велит любить нам атом

Убогий, вьющийся в пыли,

Она велит нам – милым братом

Назвать всех париев земли.

Она велит нам – с умиленьем

Глядеть на слезы и на смех,

И относиться с сожаленьем

К судьбе непостижимой всех.

ЯСНОСТЬ

Хочу я простоты великой Пушкина,

Народных песен чистого ручья, –

Мелодии дороже мне пичужкины,

Чем пряная из слов галиматья.

Не прикрывая горизонта шорами,

Должны мы в вечности лазурь глядеть,

Должны искать в потустороннем взорами,

И не страшиться рвать земную сеть.

Немногосложно всё, что есть великого,

Немноговиден этот скорбный мир,

Поэту ничего не нужно дикого:

Не Дионисов он теперь сатир,

А скорбный глаз, открытый в бесконечное,

А совесть мира и его судья,

И просто и доступно душам вечное,

Как это вот мятущееся Я.

СЛУЧАЙ

Но мы с тобой ничем не уязвимы,

Как юноши библейские в пещи,

Как будто бы ведут нас серафимы, –

Иного объяснения не ищи!

Да, Ангелы ведут хранители

Чрез ураган духовную ладью,

Чтоб мы причалили к небес обители,

Уставши в проклятом краю.

Мы слабые, болезненные люди

На башне, посреди пустынь,

Мы лишь подчас в словесном чуде

Здесь Божью открывали синь.

И Он за то нас охраняет

От злополучия сетей.

«Но, это – случай!» – изрекает,

Потертый жизнью, воробей.

ЕДИНЕНИЕ

Всё ярче проблеск в нас надежды –

С природой слиться во одно,

И не обманчивы одежды

Ее, что любим мы давно.

Ведь это небо не напрасно

Манит меня, как отчий край,

И облака так внятно, ясно

Зовут с собой, шепча про рай.

И не напрасно же истома

Весенняя меня берет,

Как будто бы опять я дома,

И это мой вокруг народ.

Не братья ль эти кипарисы,

Не друг ли этот мрачный кедр,

Не выражают ли нарциссы,

В себя влюбленные, – мой бред?

Не мать ли голосом фонтана

На вечный усыпляет сон, –

Вдали, сквозь синеву тумана

Не Божий ли сверкает трон?

У БАССЕЙНА

Угрюмые на страже кедры

Ливанские здесь век стоят, –

Пронизывающие ветры

Их даже не пошевелят.

Их шестиярусные длани

Благословляют всё вокруг,

Как патриархи из Писаний, –

Волшебный образуя круг.

Они благословляют воды,

Кувшинок желтые венцы,

Рыбешек юрких, – всей природы

Детей убогих,– как отцы.

Мы сами под благословенье

Подходим строгих стариков,

И радостное умиленье

Царит в душе, и близость слов.

Зеленых дланей возложенье,

Как манна нам нужна небес,

Как в колыбели песнопенье, –

Чтобы сомненья сгинул бес.

ДЕТАЛИ

Часов ритмичное биенье,

В камине – красных саламандр

Размерное исчезновенье,

Трещащий шкафа палисандр

И книг ряды с иероглифом,

Мечтательный над ними бюст,

Картина с христианским мифом, –

Молчанье это – Златоуст.

Платочек шелковый на бронзе,

Подушка с отпечатком плеч,

Всё это – как цветы на солнце,

Всё это – сказочная речь –

Не менее того, что в море

Нашептывает ласка волн:

Вся радость наша – в них, всё горе,

И каждый атом смысла полн.

Безбрежность – только жуть и холод.

Тупой меж звездами покой

Духовный не насытит голод:

Нам нужен ктолибо с рукой

Заботливой и материнской,

Игрушки жизни нам нужны,

Чтоб жутью мира исполинской

Не перешибло нам спины.

ФАКИР

Всю жизнь свою на лезвии ножа

Плясал я, как вертящийся факир,

В венец слова лазурные нижа,

Как будто жизнь необычайный пир.

И Бог не покидал меня ни разу,

И будто бы прислушивался сам

К божественному моему экстазу,

И к порицанья горестным словам.

Соломинку мне тонущему – с неба

Протягивал Он в самый страшный час,

Клал нищему в суму краюшку хлеба,

Когда уж фитилек телесный гас.

Ведь я один Художника вселенной –

Отвергнутого мыслию Творца –

Чтил каждодневно песней вдохновенной,

Как милого и доброго Отца.

Ведь я один познал, что смысл вселенной –

Творенья девственная красота,

И что для этой плоти нашей бренной

Всего нужней страдания креста.

1944

СПАСЕНИЕ

Что на земле всего милее?

Ручья сверкающий извив?

Иль мотылек, что на лилее

Мгновеньем солнечным счастлив?

Или фиалочка лесная,

Средь груды листьев золотых

Цветущая, благоухая,

Как сокровенный в сердце стих?

Ах, нет, всего милее Ангел

Мой путеводный на земле,

Что душу – как в небесном замке –

Мне спас здесь – в безысходном зле.

Ведь на хождение по мукам

Пошел и Ангел мой со мной,

Довольствуясь лишь песни звуком,

Рождавшимся во мне порой.

Всё он делил со мной побратски,

Нужду, сомненья, крестный путь,

Борьбу за воплощенье сказки

И творчества земного жуть.

Как мученица Колизея,

Она спускалась к зверю в пасть, –

Перед стихом благоговея, –

Чтоб я не мог во тьму упасть.

Вот почему всего милее

Она на свете для меня,

Вот почему всего нежнее

Люблю ее на склоне дня.

ЛИТАНИЯ

Ты – поэт, живи лишь небом,

Замки облачные строй,

Ограничься духа хлебом,

В рубище ходи – и пой!

Нет других героев в мире,

Кроме нищих и нагих.

Жизнь должна быть глубже, шире,

Гармоничнее – как стих.

Каждое в саду растенье,

Каждый мотылек – пример

Христианского смиренья,

Победившего Химер.

Синий цветик над обрывом

Ты, смирившийся поэт:

В созерцании счастливом

Есть на всё, на всё ответ.

СИНТЕЗ

Из муки создаются песни,

Страданье – синтез бытия.

В темничном заключеньи тесном

Слагаю эти гимны я.

Страдая, люди путь искали

К забывшему наш мир Творцу,

И всё страшнее их печали

И пот кровавый по лицу.

Страдая, Божий Сын – в моленьи –

Всходил к подножию креста,

И херувимских крыльев тени

Студили у Него уста.

И красота – лишь синтез муки

Творящего ее из слез, –

Протянутые к небу руки,

В душе оформленный вопрос.

Взгляни на скорченные сосны

Над бездной моря голубой, –

Уже неисчислимы весны,

Что длится их на скалах бой.

Искусство – мраморная стела

На перепутии дорог, –

Распятое святое тело,

Из муки выстраданный Бог!

ВНЕ СЕБЯ

Я вне себя, я вне природы,

Как чистый музыкальный дух:

Я дострадался до свободы,

Летая, как лебяжий пух,

Хотя свинцом наполнен череп

И пальцы скрючило мои,

Как будто бы в бурливый Терек

Со скал свергаются ручьи.

Я вне себя и вне законов

Мучительного естества,

Я годен лишь для небосклона,

Для созерцанья божества.

Там волны заливают своды,

Там туч пурпурных купола,

Там все явления природы,

Там радужны колокола...

И нет меня, и есть я тоже, –

Незримый атом бытия,

На синего Отца похожий,

Приемлющего в рай меня.

ГРОБНИЦА

Старинный храм. Угрюмый свод.

Из разноцветного стекла –

Над головой – всего Оплот.

Клубится ладан. Свечи. Мгла.

За алтарем, в полутени

Из мрамора стоит постель.

Лампады с алтаря одни

Глядят на смерти колыбель.

Она в одежде парчевой,

Он в латах с головы до ног,

Блестит венец на ней златой,

С мечом расстаться он не смог.

Покой разлит по их чертам,

Светлы улыбки на устах,

Как будто оба уже там –

В Эдема голубых полях.

1945

ТЕМА С ВАРИАЦИЯМИ

Твори, не требуя похвал,

Бушуй, как полуночный вал,

Гори, как на скале маяк,

Гляди, как марсовой моряк

На бесконечный горизонт,

Как будто бы на Ахеронт

Прямой дорогою спешит

Корабль, – на вечности магнит.

Не верь, не жаждай ничего:

Всё вне тебя – мертвыммертво,

Единственный лишь ты живой.

Мир может белой лишь канвой

Служить тебе, ты ж вышивай

На ней узор духовных вай.

Мелодия – душа всего,

Ритмическое божество.

Приникни сам к себе, внимай, –

Внутри тебя и ад и рай.

В ЗАСЫХАЮЩЕМ САДУ

Камыш. Молящиеся ивы.

Серебряный в безбрежность путь.

По склону мирные оливы.

В душе бессмысленная жуть.

В лазури неба паутина

Лучей алмазных так жарка!

Какая мирная картина!

Откуда ж смертная тоска?

Пора привыкнуть! Горы трупов

Давно сокрыты под землей,

И ощущенья стали тупы, –

Могилы поросли травой.

Над крематорием нет дыма,

Бурьяном наш острог порос, –

И снова, кажется, незримо

Меж нами шествует Христос.

Но эта жуть тому порука,

Что здесь не место для Христа,

Что худшая наверно мука

Еще нам искривит уста.

Вглядись в деревья и растенья:

Они как будто на кресте,

Они стоят, как привиденья,

В лазурной знойной пустоте.

ЗЕМНОЙ РАЙ

Ты рая не найдешь нигде:

Он – отражение в воде

Полуденных жемчужных туч, –

Сверкающий небесный луч,

Прорвавшийся, Бог весть откуда,

Для утешения, для чуда,

Для радости блаженных душ, –

Торжественный вселенной туш.

Находят души свой Эдем

Вот тут, где мы влачим ярем, –

Меж синих гор, меж волн седых,

Меж облаков, где этот стих

Рождается из ничего,

Где крохотное божество

Земли плетет миры из слов,

Как сети бедный рыболов.

Они в дожде, они в пыли,

Клубящейся в родной степи,

Им счета нет, конца им нет,

Они как радуга, как свет!

Раскрой окошко, – ведь в стекло

Стучится белое крыло,

И чьято катится слеза,

И чьито светятся глаза!

ПРОТИВОЯДИЕ

Когда отчаяния спруты

Вдруг оплетут твои минуты,

Минуты чистой жизни духа,

И станет всё темно и глухо, –

Ты не отчаивайся всё же,

Не бейся в муке бездорожья

О стену кельи головой,

И помни – ты еще живой!

Гляди, как вихрятся пылинки

Цветочные вокруг былинки,

Проросшей в щели на окне,

В темницы жуткой тишине.

Гляди на капли дождевые,

Что преломляют огневые

Заката дальнего лучи,

На солнца алые мечи.

Гляди влюбленно, вдохновенно,

Без устали, проникновенно, –

И спрут свои распустит кольца,

И заликуют колокольцы

В душе, как ландышималютки,

Глядящие на жизни шутки,

Благоухая из гробов

Увядших осенью цветов.

Всё – красота, повсюду формы,

И нет еще такого шторма,

Что б мог искоренить мечту,

Виющуюся по кресту.

ХМЕЛЬ

Земля – ничтожная песчинка

Меж бесконечности полей,

А я на ней – как на тропинке

Ползущий рыжий муравей.

Как муравей, на палец хилый

Попавший почемуто мой,

Мечусь я через мир постылый, –

Недоуменный и немой.

То за идею уцеплюся,

То идолов сжигаю злых,

То в пропасть черную качуся

Утопий диких и смешных.

Что делать? Как остановиться

На пыльном, выбитом пути?

Как бы на миг один забыться –

И от себя в себя уйти?

Скатись, как семечко с летучкой,

В сухую чернозема щель,

И орошенный белой тучкой,

Как цепкий взвейся в небо хмель.

Смирись и созерцай природу,

Свисая с каторжной стены,

И вымысли себе свободу,

Бессмысленные грезя сны.

ОТДЫХ

На бушприте косом сижу я,

Следя за тем, как водорез

В волну врезается, ликуя,

Сверкая красками небес.

Там, сзади, – якорные цепи

И кубрик грязный моряков,

Там капитан кричит свирепый,

Там много всяческих оков.

Но я над головой Медузы

Вишу, схватившись за бушприт, –

Легки последние мне узы,

В душе моей волна кипит.

Я чайка белая, на сьесту

Спустившаяся на фрегат,

Я не прикован больше к месту,

Я белым тучам – белый брат.

VIALE MILTON 3

Налево – длинная аллея,

Направо – Фьезоле вдали,

Напротив – сад, оранжерея,

Да облачные корабли.

В восторге от небес картины,

Рукой махнешь – и вмиг корабль

Оставит синюю пустыню,

Опустит пред окошком трап...

И я веду свою голубку,

Забыв про жизненный ярем,

На фантастическую рубку,

Где перед нами нет дилемм.

Корабль уносится по ветру,

На юг, на север, – всё равно,

Лишь бы не слышать нам Деметры,

Лишь было бы не так темно.

Иллюзии лишь достоверны

Для нашей творческой души,

Мелодии поток размерный

В манящей голубой тиши.

КИПАРИС

Как меч из вороненой стали,

Он в сочную поднялся синь,

И птицы Божии летали

Вокруг него среди вершин.

В земле глубоко рукоятка

Его бесчисленных корней,

И дремлет он темно и сладко

На склоне многобурных дней.

Как кисть гигантская, он пишет

Иероглифы в синеве.

Как бог гранитный, сонно дышит, –

Чернее тени на траве.

И скоро он умрет наверно,

И ароматных сто досок

Напилит плотник суеверный,

И четок выточит венок.

Всё – из земли, всё снова в землю

Недоуменное уйдет, –

За красоту наш мир приемлем,

За черный в синеве кивот.

НА ПЕРЕПУТЬИ

Отравленный житейской мутью,

Стою на перепутьи я,

Со смертной вглядываясь жутью

Во все явленья бытия.

Куда идти? Устали ноги,

И веры нет уже в пути!

Я просто сяду у дороги

В сухие гденибудь цветы –

Вот у курганной этой бабы, –

На чахлую склонюсь к ней грудь,

Как ящерицы или жабы,

А там уж, право, будь что будь.

Устав от созерцанья нищих,

Босых и призрачных людей,

Я поищу небесной пищи

И белоснежных лебедей,

Плывущих, как и при Адаме,

Бог весть откуда и куда.

Потом прилягу рядом в яме –

И буду ждать себе суда.

ПРОТИВОРЕЧИЯ

Не протестант я, не католик,

И всё же ученик Христа.

Алтарь мой – шаткий этот столик,

Богослужение – мечта.

В безверья горького тревоге,

Я продолжаю строить храм

Везде, где не пылит дорога,

Всё выше, выше к небесам.

Всё творчество непостижимо,

Жизнь – под сомнением всегда,

Но Божьего мы серафима

Встречаем в мире иногда.

Меж сеющих зерно на поле,

Меж в реку брошенных сетей,

Меж плачущих рабов в неволе,

Меж пляшущих в саду детей, –

Везде он синий, снежнобелый,

С мечом пылающим в руке,

В бореньях с явью поседелый,

С слезой застывшей на щеке.

АДАМ

Я всё забыл, чему учился,

Всю мудрость школьную свою,

Я тайны Божьей приобщился, –

Как птица я теперь пою.

Как пред незнающим Адамом,

Лежит передо мною рай,

И в центре нахожусь я самом,

Родимый созерцая край.

Всё прошлое – уже глубоко

В земле похороненный пласт,

И нет уже во мне пророка, –

Давно мне чужд иконокласт.

Я одинокий лишь художник,

Наивный я опять поэт,

И самый скромный подорожник

Мне ближе, чем идейный свет.

Неслышному я внемлю росту

Росистой под ногой травы,

По радуги шагаю мосту,

Теперь и камни – не мертвы.

Все звери – братья мне и сестры,

И волн и ветра шепот мне

Важней, чем яви праздник пестрый,

И я живу, как в вещем сне.

И началось богослуженье

Мистическое для меня,

Жизнь – странное стихотворенье,

Жизнь – атом мирового дня.

ПАВИЛЬОН

Неба голубое чудо,

Черных пиний кружева,

Листьев золотая груда,

Выгоревшая трава –

Это гобелен фламандский,

Золотой осенний фон.

Посреди, киоск тосканский, –

Легкий, стройный павильон.

Сверху фриз: гирлянды, putti,

Синяя меж них глазурь...

Считаны мои минуты,

Слишком много было бурь.

Но в таком бы павильоне

Я готов хоть целый век

Простоять в цветов короне

С тирсом, как античный грек.

Всякая метаморфоза –

Тайна для больной души.

Мысли этой жжет заноза,

Жжет – и в мирной здесь тиши.

ИСТУКАН

Текут года, как Днестр родимый,

В необозримый океан,

И след моей слезы незримой

Давно простыл. Как истукан,

Стою я над потоком горьким

Людских, неосушимых слез,

И глаз мой, мраморный и зоркий,

Устал от беспрестанных гроз.

Нет никакого избавленья,

Нет никаких уже Мессий,

Всё – непонятные явленья

Необуздаемых стихий.

И можно ль жалких насекомых

Двуногих осудить всерьез,

Преступною судьбой ведомых

Превратных, злых метаморфоз?

Я истуканом стал курганным

Над протекающим Днестром,

Я облаков полетом странным, –

Торжественным небес пером, –

Вселенной тайны исчерпавший

И атомов круговорот,

Я – нищий духом, я упавший

У рая запертых ворот.

ВДВОЕМ

Темно вокруг. Чуть брезжит в щели

Окошка мертвый лунный свет.

Ни стен не видно, ни постели,

Как будто ничего уж нет.

Как будто бы на дне могилы

Мы вечность целую лежим,

Чужие возрождая силы,

Как пни, гниением своим.

И страшно, страшно... Но целуя

Вблизи проснувшуюся руку,

Я чувствую, как жизнь, ликуя,

Смертельную врачует муку.

Проходит вмиг в душе тревога

Пред тайною метаморфоз,

Дыханье чувствуется Бога,

Благоуханье алых роз.

Упали стены, мрак поднялся,

Как черный занавес над сценой, –

И океан заколыхался,

Сверкающий жемчужной пеной.

Но даже он успокоенье

Дает нам, лишь пока вдвоем

Мы жизнию всего творенья

В ограничении живем.

ЭСКИЗ

Черный ослик, красный воз,

Красный, красный, как огонь.

В небе белый – среди роз –

Облачный вздыбился конь.

Мужичонка без сапог

Перед возом семенит,

Несуразно так убог,

Что за сердце ущемит.

Как прекрасен этот воз,

Красный, красный, как огонь, –

Живописней летних роз.

Как прекрасен этот конь

Облачный на бирюзе,

Мужичонка как хорош

На серебряной стезе, –

Медный весь, как старый грош!

Склоны всюду, лес олив, –

Пепельное серебро,

Ослик черный как счастлив,

Хоть и вылезло ребро

У него койгде в шерсти:

Солнце есть и в ноябре.

Всё счастливей мы в пути,

Чем в прокиснувшей дыре.

ТЕЛО

Смотря в зеркальные витрины,

Я с удивленьем облик свой,

Как будто бы портрет старинный,

Рассматриваю вновь порой.

Какие странные морщины,

Какой потешный задран нос:

Ущелья, взрытые лощины,

Размытый временем утес.

Зачем мне здесь мотор духовный,

Заржавленный давно от лет?

Зачем походкою неровной

Плетусь я через столько бед?

Ведь эта хрупкая машина

Мне вовсе не была нужна:

Как в тучах синяя вершина,

Я жил для облачного сна.

Но блеск гармонии бездонной

И ритм восстановляют вдруг

С природою всегда свободной

Магический духовный круг.

И образы, слагаясь в ямбы,

Как капли чистые – в ручей,

В душе рождают дифирамбы, –

И я совсем, совсем ничей.

1946

ДОЛИНА СМЕРТИ

Семь голубых долин! В последней,

Целующей уж горизонт,

Конец нелепости наследной, –

Там плещет мрачный Ахеронт.

Туманная видна долина

У наших истомленных ног:

Величественная картина,

Писал ее когдато Бог.

Глубоко – шахматное поле.

Меж кипарисами квадрат,

За ним другие... сотни... боле...

Травы узорчатый брокат.

Влечет долина Смерти мысли,

Как древний сказочный ковер.

Над нею облака повисли,

Как саван снежный... Жадно взор

Глядит в крестовые квадраты,

Глядит задумчиво с высот:

В одном из них уже лопаты

Для нас копают свежий сот.

ОТРАЖЕНИЯ

В кругу мечтательных платанов,

Глядящих в дремлющий ручей,

Вверху на облачных тартанах,

Я становлюсь опять ничей.

Меж легких паучков, скользящих

По зеркалу застывших вод,

Меж крылышек цикад трещащих,

Я будто вплелся в.хоровод.

Я также только отраженье –

Совсем неведомо чего,

И никакого униженья

Не причиняет естество.

Ручей журчит во мне студеный,

Платаны шепчут в голове,

Концерт лягушек возбужденный –

В мозгу моем, а не в траве.

И хорошо мне несказанно

От полуденных аллилуй,

Как будто бы моей желанной

Нежданный это поцелуй.

ПЕЙЗАЖ

Знойный полдень. Небо сине,

Сине, как на хатах синька.

В голове всё – как в пустыне:

Пыль, да желтые травинки.

Только золотые стрелы –

Как в Святом Севастиане,

Только гдето каравеллы

На небесном океане.

Стрелы, стрелы, унижите,

Как ежа, меня щетиной,

В пыль, как всё, испепелите,

Слейте с скучною картиной!

Чтоб единственною тенью

Мне не быть на поле знойном, –

С непреодолимой ленью,

В одуреньи недостойном.

ОБЛАЧНЫЕ ВИДЕНИЯ

В пожаре небо, словно Страшный Суд, –

Или вакхический какойто блуд.

Все краски Веронезовой палитры, –

Короны, шлемы, диадемы, митры.

Феерия, святой апофеоз,

Видение с гирляндой алых роз...

Койгде поднимется вдруг голова –

Как будто греческого божества,

Иль мощное опустится колено,

Белеющее, как морская пена,

Иль великан покажет кулаки

От долгого лежания тоски...

А я один, как будто бы лунатик,

Иль оловянный на часах солдатик,

Стою среди росистых в скалах трав,

Гляжу на неба дивный архитрав,

На мощных МикельАнджело гигантов,

Меж ореолов, лилий и акантов:

На «Ночь» и на «Зарю» – сивилл могучих, –

На «День» и «Сумерки», из грозной тучи

Изваянные смертным божеством.

И, увлеченный странным торжеством,

Зачемто снова пятистопным ямбом

Певучие слагаю дифирамбы –

За упокой души своей тревожной,

В действительности ставшей невозможной...

ВОСКРЕСЕНИЕ ИЗ МЕРТВЫХ

Как змеевласый хор Эринний,

Бегут на север облака.

Смолы чернее шапки пиний.

Как меч заржавленный – река.

Сверкающие розги хлябей

Секут оконное стекло.

Не нужно вовсе астролябий,

Чтоб звездное постигнуть зло.

Запахло мокрою землею,

Могилы чернобурым дном,

И внемлешь сонною душою,

Застыв за ледяным окном.

Дома напротив – как старухи,

В дугу согбенные, с клюкой,

Платаны – как паук сторукий

В сети сребристой над рекой.

Слепят трезубцы страшных молний

Раскрытые, как гроб, глаза.

Из мрака Ахеронта челны

Бегут, как из ресниц слеза.

Я – сын недоуменный Божий –

Люблю стихии правый гнев,

На творчество Отца похожий,

На братьев Ангелов напев.

С дороги пыль смывают хляби, –

Не нужен лабиринт дорог:

В грозу без всяких астролябий

В сознаньи воскресает Бог.

МЕРТВАЯ ЛИПА

Громадная скончавшаяся липа

Стоит – как черный на траве коралл.

Ни шелеста манящего, ни скрипа,

Как будто Ангел Смерти оборвал

Все до последнего с нее листочки.

Как хороша небесная эмаль!

Окаменелые навеки почки

Как хороши! Поэзия. Печаль.

На Божьем свете ни одной нет формы

Законченнее греческих пальмет,

Но эти ветви целовали штормы

В течение семидесяти лет.

Иероглифов черные контрасты –

Очарованье для мятущейся души.

Пока не явятся сюда иконокласты

С пилой и топором, – пиши, пиши,

Пиши словами «мертвую натуру» –

До веточки тончайшей, ло листка

Из золота в полуденной лазури,

Дрожащего от ласки ветерка.

Пиши, чтоб вырезал тебе для гроба

Из мертвой липы шесть досок столяр,

Чтобы лежали вы в ячейке оба, –

Труп липы мертвой – и живой гусляр.

ПРЕОБРАЖЕННЫЙ ШЕОЛ

Холмики с оливами – кулисы.

Обезглавленные кипарисы...

Мшистые капеллы и кресты, –

Лживые бессмертия мечты.

Дух захватывает город Данта –

С бастиона МикельАнджело гиганта:

Колокольни, башни, купола,

Гор вокруг лазурная пила.

Но всего прекрасней СанМиньято

Мраморный фасад в лучах заката –

С музыкой геометричных форм,

Переживший исполинский шторм.

А внутри под вечер – Песня Песней,

Никаких мучений нету прежних:

Сердце там свободно от всего,

Сердце там – земное божество.

Всё певуче: арки и колонны,

Мозаичный Демиург на троне,

Фрески примитивнейших кистей,

Голоса органа и детей.

Но всего прелестней для страдальца –

Трон в капелле дивной португальца,

А на троне вновь – моя жена

Как тогда – светла и смущена.

Руку я дрожащую целую

И, как тридцать лет назад, ликую.

И лучи вокруг, как ореол,

В рай преображают весь шеол.

ПЛЯСКА ЭРИННИЙ

Над головою купол синий –

Как опрокинутая чаша,

И хоровод под ним Эринний

Озлобленных – как совесть наша.

Там грозди звезд на Божьей митре,

Там ожерелье облаков.

Здесь – змей узлы на масках хитрых,

Здесь целый лабиринт врагов.

Там мира жуткого Создатель, –

С небесной вестью Моисей.

Здесь истомившийся мечтатель

И примиренный фарисей.

Седоволосые красотки

С шипящими узлами змей

Костлявою рукой за глотку

Схватили тысячи теней.

В руках у них зловещий факел,

Котурны на сухих ногах.

От ужаса никто не плакал –

И умирал, как зверь в норах.

Все в чемнибудь да виноваты,

Все породили реки слез,

Настал для всех нас час расплаты,

И ужасы метаморфоз.

Вот, вот они во мраке видны –

Костлявых множество клещей!

Зеленоокие ехидны,

Сожмите глотку мне скорей!

ВЕЧЕРНИЙ ПЕАН

Червонные листы платанов

Колышутся перед окном.

Уже на облачных тартанах

Поставлен парус с багрецом.

Душа открыта, как окошко

Церковное. Колокола

Звонят под черепом немножко,

Хоть служба в церкви отошла.

Я храм перед лицом природы –

С органом, с пламенем свечей.

И я бесстрашно гимны, оды

Пою средь злобных палачей.

В закатный час я оживляюсь,

Как филин, чувствующий ночь,

За чувства низменные каюсь,

И улетаю мыслью прочь.

Куда лечу я? Всё в пустыню,

На гребни волн, на темя гор,

Где Вечности найдет богиню

Лазурью опьяненный взор.

МОЛЕНИЕ О ЧАШЕ

Не видно смысла в звезд вращеньи,

В жестокой атомов борьбе,

В материи преображеньи,

В неотвратимо злой судьбе.

И если бы не страдиварий,

Поющий в трепетной груди,

Не дивные природы чары, –

То что б осталось, посуди!

Но есть мелодий круг сокрытый

В явленьях мертвых естества,

Есть легкокрылые Хариты, –

И внемлешь, как растет трава,

Как тучи движутся бесшумно,

Как волны плещутся у скал,

Как ветер шевелит раздумно

Алмазами морских зеркал.

Глядишь в страдающую душу

Свою – и горестно молчишь...

Гармонии ты не нарушишь,

Хоть ты и мыслящий камыш.

Твои слова теперь – зыбленье

Зеленых в синеве ветвей,

Над чашей жуткое моленье, –

Ты серый Божий соловей.

ОСЕННЯЯ ГРОЗА

Дуй, ветер, дуй! Потоком лейте, хляби,

Как будто бы на сцене Король Лир!

Сквозь стекла – от волнующейся ряби –

Не виден – сразу опустевший мир.

От вспышек молний не спасают ставни,

И сотрясает стены страшный гром.

Платаны зашуршали, словно плавни,

И в жилах пламенный струится ром.

Аллеи за окошками пустынны,

Асфальт и рельсы – словно серебро...

Ни звезд, ни фонарей. Хаос старинный –

Как преисподней страшное нутро.

И всё же, как в уютной галерее,

Мы два счастливых вместе голубка.

Ты в красных бусах на лилейной шее,

Но страннохолодна твоя рука!

В глазах, открытых както необычно,

Панический по временам экстаз,

И ты еще любуешься трагично,

Как блещет всплесков на стекле алмаз.

Дай руку мне холодную, бедняжка,

И молний этих Божьих не страшись!

Как ни качались бы платаны тяжко,

Мы для качаний этих родились.

СТЕПНАЯ ИДИЛЛИЯ

Надо мной колосья расшуршались,

Подо мною матьсыраземля,

Муравьи мне в волосы забрались, –

С облачного каплет корабля.

По колосьям ползают букашки,

В васильках заснули мотыльки,

Облачные сладко спят барашки

У молочной дремлющей реки.

Но всего занятней стройный колос

С искрящимся бронзовым жуком.

Что за странный бархатистый голос, –

Словно дьякон, славящий баском.

Как неистовый, он чтото ищет,

Словно в поле потерял жену,

Словно, не найдя достойной пищи,

Влезть задумал в колыбель к зерну.

Что за панцирь золотистосиний,

Будто он – из осажденных Фив,

Будто изваял его Челлини...

Как он необуздан и счастлив!

Этот колосок со скарабеем

Металлическим на фоне туч,

Мне сейчас прекрасней Одиссеи,

Пенистых морей и горных круч.

ОБЛАЧНЫЙ ЭСКИЗ

Как лепестки гигантской розы,

Плывут в лазури облака.

Для световой метаморфозы

Их Божья создала рука.

Без устали преображаясь,

То радостные, то в слезах,

В лучах живительных купаясь,

Они живут в моих глазах.

Поэту очень мало надо:

В лазурь раскрытое окно,

Да слова пьяная менада,

Да девственное полотно, –

Когда перед окошком тучек

Клубится вольный хоровод,

Когда не видишь детских ручек,

Молящих хлеба у ворот,

Когда не видишь ни лохмотьев,

Ни глаз слезящихся, морщин, –

Когда в сияющем кивоте

Ты – первородный Божий сын!

ЖАЖДА БОГА

Мне ничего, помимо Бога,

Теперь не нужно на земле,

Но ни одна к Нему дорога

В кромешном не приводит зле.

Я мнил найти Его в природе

Средь сокровенных жизни тайн,

Иль в скованном своем народе,

Что в муках так необычаен.

Но лишь в глазах твоих – забытый

Нашел Всевышнего я след,

Когда ушел, как эремиты,

От яви неизживных бед,

В искусств классических музеях

И в ритме вдохновенных слов,

В своих душевных пропилеях,

Закинув сеть, как рыболов.

Но это всё – одни следы лишь,

Подчас горячие следы, –

И многие из них сокрылись,

Как камень в зеркале воды.

Явись же мне на смертном ложе,

Хотя б на мимолетный миг,

Явись мне страждущему, Боже,

Под тяжестью моих вериг!

ТАИНСТВЕННЫЙ ЛАРЕЦ

Зима. Уже лазурь эмали

Небесной стала чуть бледней,

И холодом от горной дали

Повеяло до снежных дней.

Койгде, как лепестки лилеи,

Клочки холодных облаков,

И черных пиний пропилеи

Манят в кладбищенский альков.

Встаешь опять дрожа с постели,

Совсем неведомо зачем:

Нет никакой достойной цели, –

Пробиты панцирь мой и шлем.

Врагов всё больше, все враги мне,

Но я ни с кем уж не борюсь:

В торжественном словесном гимне

Я весь, как облак, растворюсь.

Зимой и летом лишь свирели

Своей я радостно служу,

И от словесной акварели

Спокойнее на мир гляжу.

Таинственный ларец природы

Лишь слова золотым ключом

Откроешь, хоть давно уроды

Изгадили весь Божий дом.

ДУША И ФОРМА

Нет ничего помимо духа

Для чуткого поэта слуха,

Всё остальное – лишь наряд,

Как пена голубых наяд.

И это старческое тело –

Облатка творческого дела,

Причудливый души кристалл,

В котором я творить устал.

Но он расплавится наверно,

И дух – освободясь – как серна

Метнется в водопад стихий

Для совершенья литургий.

Где передуманные думы?

Как атомы – они в самуме,

Как мост кометный чрез Хаос,

Куда меня вчера занес

Космический какойто луч,

Прорвавшийся чрез полог туч:

Я атом силы мировой,

Неугасающий, живой.

ВЕШНИЙ ПРЕЛЮД

Небо бледно и серо, –

Дымчатое серебро.

Одинокий парус спит,

Никуда уж не спешит.

Крылья, видно, – ни к чему,

Не на что менять тюрьму.

Здесь иль там – не всё ль равно?

Всюду преисподней дно,

Всюду скука и тоска:

Два грызущихся жука,

Инфузорий тихий бой

В бесконечности слепой...

Грянет буря? Я готов,

Много крепких парусов,

Много красок у меня

И словесного огня.

Подниму мгновенно трап,

Двинется в поход корабль.

Слово русское, как гром,

Загремит опять кругом.

Есть в бесцельности речей

Красота немых теней...

БОГ ВНУТРИ

Мы задыхаемся в пыли

Навек низвергнутых идей.

Уж нет спасительной земли,

Где жил бы новый чародей.

Для созиданья новых вер

Нет почвы в высохшем саду,

Нет никаких уже химер

В людьми истоптанном аду.

И всё же Бог в груди моей

Не умирает ни на миг, –

Среди прошедшего теней,

Среди моих истлевших книг.

И Царствие Его во мне,

Во мне страдающем одном,

На преисподней глубине

Живущем животворным сном.

И этот Бог – большой шутник

И беспощадный Судия,

Он очищает весь цветник

От паразитов бытия,

Он осуждает злой обман

Велеречивых, лживых слов.

Остался только океан,

Остался только рыболов,

Да этот крохотный челнок

На моря чистом серебре,

Остался тот, кто одинок

В животворящей слов игре.

ШИФР

Мы знать не знаем ничего,

Хоть претворяем естество

В чудовищные склады бомб –

Для новых славных гекатомб.

Мы вычислили вес планет,

И сколько каждой нынче лет,

И всё же смысла нет ни в чем,

Что мы творим и чем живем.

Есть для всего у нас аршин,

И с важностию арлекин

Нам меряет усталый мозг,

Под свист действительности розг.

Всё занесли мы в каталог,

Или в гербарий, – кто что мог.

А каждый на поле цветок –

Как синий Вечности глазок.

У Тайны свой особый шифр,

Не в формулах сухих он цифр,

Но, как цветочек голубой,

Поэзии он глас живой.

ИЗУМРУДЫ

Трава – сочней медянки ярой,

Проснулись черные жучки, –

Изпод листвы гниющей, старой,

Глядят веселые зверьки.

Зигзаги ящериц дорожки

Перерезают, как лучи,

Прозрачные улиток рожки

Уже нащупали листки.

Душа, застывшая под снегом,

Срывает лопнувший кокон

И предается вешним негам,

Как будто бы уж испокон

Жила на странном этом свете,

И воскресенье – роль ее,

Как будто бы Хаос в поэте

Нашел святое бытие.

Как изпод листьев ландыш белый

Подъемлет колокольчик свой,

Так я, – ребенок поседелый, –

Над чистой наклонясь канвой,

Словами фрески вышиваю,

И изумруды из меня

Я сыплю, как платаны в мае.

И от словесного огня

Я сам незримо обновляюсь –

В стотысячный наверно раз,

И ВечностиСестры касаюсь,

Сверкающей как звездный глаз.

1947

ХОР ОБЛАКОВ

Мы летим через пропасти синие,

Над бушующей бездной морей,

Мы волнистые вечные линии,

Одеянье мы звездных царей.

Мы палитры для фонов художника,

Мы словесный поэта брокат,

Мы целуем уста подорожника,

Мы целуем пурпурный закат.

Мы – фантазии архитектурные,

Мы – расплывчатый вечности стиль,

Мы – соборы Эдема стотурные,

Мы – алмазная творчества пыль.

МЕЛОДИЯ

В природе есть свои законы,

Есть радость тихая и стоны,

Сокрытая своя есть цель.

Но может ли моя свирель

Неясные пути Господни

Постигнуть в горести бездонной

Мгновений жизненных моих?

На это непригоден стих.

И нет спасения – помимо

Мелодии – для серафима,

Влачащегося по земле

На переломленном крыле.

НАСТРОЕНИЕ

Вся жизнь – неясное виденье,

В котором внешний мир – лишь фон:

Всё изнутри – стихотворенье,

Как всё извне – печальный сон.

Чем глубже ты в себя ныряешь,

Тем всё вокруг тебя синей,

И – в сущности – себя лишь знаешь,

Тень смутную среди теней.

Мы каждый в собственном Эдеме

Живем, иль в собственном аду,

С неразрешимой теоремой

Борясь в загадочном саду.

Но я ее неразрешенной

Оставил меж истлевших книг, –

Поэт я только, не ученый, –

Видений мимолетных всклик.

Я облако в святой лазури,

Плывущее Бог весть куда,

Я сын сомнения и бури,

Я зыблющаяся вода.

Нет у меня теперь ни формы,

Ни очертаний никаких,

Есть только паруса и кормы,

Есть мерно плещущийся стих.

АТОМИЧЕСКАЯ ПЫЛЬ

Что б ни случилось, – будут тучи

Над головой твоей парить

И гор задумчивые кручи

Пушистым снегом порошить.

Что б ни случилось, – будут волны

У скал бесплодных бушевать,

И ослепительные молний

Зигзаги бездну освещать.

Со мной иль без меня – природа

Равно прелестна и свежа,

И вся моя теперь свобода –

Как след болотного ужа.

Смирись же перед волей Бога,

И не скачи, как саранча!

Бесцельна всякая дорога, –

Стремленья нашего свеча

Не доросла еще до тайны,

Не выросла из белых туч.

И всё же мы необычайны

Как излученный Богом луч.

Что б ни было, – люби и веруй

В свою духовность на земле,

И следуй облаков примеру:

Пари на мысленном крыле!

Что б ни было, ты – атом Божий,

Как всё творенье на земле,

Во всем на Божество похожий, –

В добре и в непонятном зле.

1948

ПРЕДВЕШНИЙ ДЕНЬ

Туман растекся, – солнце съело

Его распавшееся тело

И всё вокруг позолотило,

Как в храме дымное кадило,

Как в храме царские врата.

Всё тянет мокрые уста

К нему – Спасителю земному, –

К сияющего солнца дому.

Платаны сладостно дрожат,

Зеленый чувствуя брокат,

Что скоро брызнет из ветвей,

Когда вернется соловей.

И сочный, чуткий изумруд

Травы уж глянул в синий пруд,

И кипарисные мечи, –

Стройнее восковой свечи, –

Уперлись в ясный небосвод.

И пиний зонтичный народ

Над пропастью заликовал,

Преображая в тронный зал

Природу всю, куда поэт

Словесный принесет привет.

Весна прелестница вблизи,

Откройте ставни, жалюзи,

Проветрите скорее кельи, –

Жизнь только в голубом весельи,

Жизнь в кружевах из пестрых слов!

Всю явь скорее из голов

Усталых выбросьте в болото!

Ты снова в этом мире – Ктото!

Скорей, скорей, – кто соловей,

Скачи на ветки, пой смелей,

Или, как жаворонок взвейся,

Небесной радостью упейся!

Будь сумасбродом, будь Икаром,

Ищи спасенья в мифе старом,

А если крылья отпадут,

Не бойся: несколько минут

Полета – больше жизни всей,

Благоуханней всех речей!

СУМЕРКИ

Поэтам нужны полутени,

Церквей мистические сени,

Колонн объятья, темный лес,

Провалы звездные небес.

Нас полдень яркий ослепляет,

Когда при солнце исчезает

Для нас загадка бытия,

И в нем сгорает наше Я.

Нам нужны сумеречность утра

И дымчатость больных сердец,

Оттенок нежный перламутра,

И звезд мерцающий венец.

ХРИЗАЛИДА

Нередко вдруг – на самом дне темничном –

Я чувствую себя от всех отличным,

И начинаю смутно вспоминать

Про Вечность, голубую нашу мать,

Про Хаос синий, творческий и грозный,

Про облик мощный, грустный и тревожный,

Забытого Небесного Отца, –

И страстно жажду я тогда конца.

Я райские повсюду слышу хоры,

И вижу очарованные взоры

Архангелов на звездном алтаре,

Поющих о заоблачном Царе.

Когданибудь из жалкой хризалиды,

Томящейся в бесформенном Аиде,

Взовьется в небо пестрый мотылек,

И этот час наверно не далек.

Уже трещит по швам вся оболочка,

Уже изведана вся суть комочка, –

И крылья за спиной моей опять,

И мне всего дороже – ВечностьМать.

ВЕЧНЫЙ МОТИВ

Когда на кладбище, как туя,

Меж плит ввалившихся стою я,

То вопрошаю сам себя

О странной сути бытия.

Цветы, что были у купели,

И соловьи, что так же пели, –

Но уж никто не льет слезу

На тех, кто глубоко внизу.

Потом и кладбище запашут,

И травы сорные замашут

Метелками меж мшистых плит,

Или дорога запылит.

От всех бессмертия потуг

Останется лишь пышный луг,

Цветов бессмертный древний род,

Козявок бронзовых народ,

Что будут шустро меж стеблей

Жужжать над прахом королей.

Потом, под новым ледником

Иль под морским исчезнет дном

И успокоится земля,

Как сгнивший остов корабля...

ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС

Туман. Домов, деревьев тени,

Виденья смутные людей.

Не побороть душевной лени,

Обрывков не связать идей...

И всё же чтото копошится

В уставшем от идей мозгу,

Как черная ночная птица

На задремавшем берегу.

У моря валуны без счета

И звездная над нами пыль,

Как тельца мировой аорты,

Нам обесценивают быль.

Ни счесть, ни охватить руками, –

Так коротка у всех рука,

Будь ты хоть полубог Гаутами,

Будь ты хоть Галилей. Тоска!

Что за алмазными мостами?

Что за началом? За концом?

Возможно ль к Вечности устами

Припасть и пламенным лицом?

Ничто для нас не постижимо, –

И за такой уже вопрос

Низверг из рая серафима

Загадочный Отец Хаос.

ПЕРВАЯ ПРОГУЛКА

Сегодня пир священный солнца, –

Оттаяла у всех душа

До сокровеннейшего донца,

Себя и всё вокруг смеша.

Проснулся Бог в деревьях, в травах,

Как во влюбленных меж олив,

В пестреющих цветах, в муравах, –

И мир доверчиво счастлив.

Как хорошо на вешнем солнце

Среди серебряных олив!

Откройте тусклые оконца,

Глядите в голубой залив!

Сойдя с дороги на тропинку,

Змеящуюся меж плетней,

Целуйте каждую былинку,

Лопух целуйте и репей.

Влюбляйтесь в розовые тучки,

Плывущие над головой,

Подруженьке целуйте ручки,

Уста целуйте ей. Эвой!

РОЗОВЫЕ ПОКРЫВАЛА

Как розовые покрывала –

На небе расстелились тучи,

И солнце медленно всплывало

На фиолетовые кручи.

Всех роз земли бы не хватило,

Чтобы украсить свод небесный

В такие пышные ветрила,

В такой гиматион чудесный.

Из радужного перламутра

Колокола звонят вокруг,

И новорожденное утро

Озолотило душу вдруг.

Прошли стотысячные роды

Из чрева безымянной ночи, –

И нежной матери природы

Открылись голубые очи.

Но ничего помимо сказки

Не будем у нее искать,

Не будем розовой повязки

Со звезд невидимых срывать.

ТРОСТНИКИ

Не нужно никакой нам власти,

Не нужно никаких цепей!

Пусть одинокими в ненастьи

Стоим мы, как степной репей.

Нагрянет буря, – мы согнемся,

Как на болоте тростники,

К защите вместе соберемся,

Зеленые сомкнув штыки.

И руки подадим друг другу,

Как отпрыски одной семьи,

Что, чужды стадному испугу,

В родную грудь земли вросли.

Но лишь пройдет для всех опасность,

Мы снова – каждый по себе,

И сознаем, что всё напрасно,

Что тайна в каждой есть судьбе.

ВЕШНЯЯ ЛИТУРГИЯ

Уж все деревья в изумруде,

Иные – как сплошной рубин.

Бог всюду в этом вешнем чуде,

И сам я – Божий херувим.

Ковер чудесный из Шираза –

Ромашки, одуванчик, мак.

Лебяжьи тучи – от экстаза –

Как бы торопятся на брак

С влюбленным солнцем на зените.

Как стайки пестрых мотыльков,

Резвятся дети у самшита, –

И нет уж тягостных оков.

Божественно всё, всё в природе

В такой великолепный день,

Всё драгоценно на свободе,

Лазурна даже наша тень.

Тепло, – как будто мамы пальцы

Ласкают детское лицо,

Как будто бы, склонясь на пяльцы,

Невесте подаешь кольцо.

Бог всюду, – в каждом изумруде,

Рождающемся на ветвях,

В проснувшемся словесном чуде,

В души сокрытых родниках.

ПЕСНЬ ПАРСА

Под окном моим базар.

Над окном моим пожар:

Тучи на небе горят,

Солнечный надев наряд.

Ноги у меня – свинец,

Но я Эроса гонец:

Крылья у меня в мозгу –

На шумливом берегу.

Как магнитная стрела

Только полюсом жила.

Так я солнцем лишь живу,

Глядя в синюю канву.

Я безумный Ихнатон,

Фив священных фараон, –

Никакие муравьи

Не тревожат сны мои.

Жизнь трагический лишь фарс,

Я ж солнцепоклонник парс,

Не ищу уже дорог,

Солнце мой единый Бог!

АРАБЕСК

Чрез синюю ведет нас сцену

На гор белеющую стену –

Как кучевые облака –

Судьбы незримая рука.

Всё преходяще в этом мире,

И растекается всё шире.

Всё переливчато, как пар.

Как солнечный в волнах пожар.

Нет неизменного начала,

Нет благодатного причала, –

Как зыблющийся мы песок,

Или ныряющий челнок.

Мы все – мгновенное ничто,

Земли смешное божество, –

Перо лебяжье в синеве,

Роса алмазная в траве.

И после всех метаморфоз, –

Шипы колючие без роз.

Нас всех незримая рука

Клубит, как эти облака!

ОТРАЖЕНИЯ

Между роз над чашей круглой

Неустанно бьет фонтан.

Сидя с удочкою, смуглый

В воду смотрит мальчуган.

В воду смотрят олеандры,

Смотрит группа тополей,

Я смотрю с лицом Кассандры,

Словно вижу мавзолей.

Смотрят тучи тиховейно

В маслянистый синий глаз,

Сыплется алмаз с бассейна,

Радуги над ним экстаз.

Отраженный мир прекрасней,

Чем действительный, стократ,

Всё в нем стильней и прозрачней,

Всё тебе – любезный брат.

Тучи, липы, олеандры,

Даже лабиринт морщин,

Это – зыбкие меандры,

Это Ангельский уж чин.

Всё в искусстве – отраженье

Страшной яви, как во сне,

Цель всего – преображенье,

Слов узоры на канве.

БЕЛОЕ ОБЛАЧКО

Одно на куполе небесном

Ты, облачко, плывешь, одно, –

И появлением чудесным

Я поражен, гляжу в окно.

Одно, как лебедь с гибкой шеей,

Летишь ты на далекий юг,

Как чистый серафим с лилеей,

Бежавший от полярных вьюг.

Спустись на горную вершину,

Где я уж мысленно стою,

Спой человеческому сыну

Навеки баюшкибаю.

Ты соткано из слез, конечно,

Какихнибудь печальных глаз,

И более ты быстротечно,

Чем стихотворческий экстаз.

Слети хотя бы на мгновенье,

Чтоб остудить мой жаркий лоб,

Чтоб мог, окончив песнопенье,

Я с верою улечься в гроб.

АЛЬБАТРОСЫ

Над волнами реют альбатросы,

Белые безбрежности матросы,

Серафимы ледовитых стран,

Любящие вьюгу и буран.

Нет у Ангелов огромней крылий,

Нет в Эдеме белоснежней лилий,

Нет загадочнее круглых глаз, –

Дней творенья в них еще экстаз.

Что им бушеванье океана?

Нет для них блаженнее пеана,

Чем заламыванье сизых волн:

Рев морской – гармоний странных полн.

Тайн они наверное не знают,

Но зато без устали летают,

Как небес божественный символ, –

Волны, небо, тучи – их престол.

Черный глаз их видит душу моря,

Символ божества у них во взоре,

Нет для них тоски усталых звезд,

Нет стеснительных, печальных гнезд.

ПРЕДСМЕРТИЕ

По временам я уж совсем не существую,

Как будто в темную преобразился тую,

Что чувствует лишь корни под собой

Да ветра завывающий гобой,

Качанье легкое ветвей,

Где гнездышко свил соловей.

Одни лишь корни в мраке чтото ощущают,

Когда в сосновые коконы проникают

И дух усопших тянут из гробов,

Чтоб выше всё зеленый рос покров,

Чтоб больше всё в нем было гнезд,

И всё грустней сиянье звезд.

Как хорошо беспечное ветвей зыбленье,

Совсем как вдохновенное стихотворенье,

И ликованье птичьих голосов,

Сопранных всё – без низменных басов,

Да окарин пернатых свист, –

В экстазе самый малый лист.

Душа наверное – лишившись оболочки –

Должна от радости дрожать, как все листочки,

Как яркие лучи блистать огнем,

Как солнца блик сверкать на всем живом.

Смотри, как много душ вокруг,

Ты скоро сам войдешь в их круг!

МОРСКОЙ ПЕАН

Мне Бог внушил высокое стремленье,

И ввысь растут мои стихотворенья,

Слагаясь из простейших русских слов, –

И в них бушует музыка валов.

Он мне разверз смежившиеся веки,

Чтоб я не успокоился навеки, –

И я творю без цели красоту,

Влюбленный в воплощения мечту.

Всё снова Он живит мои химеры,

Чтобы хоть луч остался чистой веры,

И в храм приводит рыбаря Петра,

Чтобы словесная не умерла игра.

Здесь вновь сижу я на скалистой круче

И созерцаю огненные тучи,

Встающие из синих недр морских,

И из меня струится синий стих.

И море, как лазоревое поле,

Сверкает подо мной, как чешуя,

И ран душевных уж не слышу боле,

И нет как будто жалкого меня!

Я лепечу и сладостно бушую,

И Ангелы со мною аллилуйю

Поют лазоревую у причала,

Сирены вторят грохотом кимвала.

Из облаков сияет Божий глаз,

И всё вокруг – молитвенный экстаз.

ПОДНОЖНИКИ

Что б мы ни мыслили о мире,

Мы – безнадежные нули,

И нет спасенья в звездном клире,

Хотя бы крылья отросли.

Там только дико воют сферы,

Несясь неведомо куда,

Нет рая там Христовой веры,

Нет даже Страшного Суда.

Мы из подножного ведь мира,

И только муравьям ровня, –

И скорбная поэта лира

Поет метаморфозы дня.

Гармония для нас – в пустыне,

Где всё задумчиво молчит,

Где даже коршун в небе синем

Молитвенен, как эремит.

ГОЛУБОЙ ХРАМ

Ты хочешь знать, зачем ты существуешь?

Открой окно и погляди на мир,

Иль, если ты меж стен сырых бедуешь,

Возьми суму, – и я твой поводырь!

Вокруг – кольцом недвижимые волны

Мечтательно завороженных гор,

Они духовности лазурной полны,

В них Вечности неизъяснимый взор.

Над головой муар необычайный

Жемчужных искрящихся облаков,

За ними звездные сокрыты тайны,

За ними синие дворцы богов.

Там море духа, света и движенья,

Но родина для творчества не там,

Не там рождаются стихотворенья,

И часто мы тоскуем по крестам.

Нам нужны ювелирные работы,

В степи родной – зеленый филигран,

Бессонные полночные заботы,

Следы едва заживших в сердце ран;

Вот это поле с пестрыми цветами,

Благоухающее в солнцепек,

С жужжащими мохнатыми шмелями,

И радужный атласный мотылек.

Они нам братья, – младшие, но братья:

Они одушевляют мертвый мир,

Они не знают нашего проклятья,

Вся жизнь их – нескончаемый лишь пир.

И камень жив, он пламенен как солнце,

Десяткам ящериц дает он жар.

Смотри, глаза у них, как два червонца,

В глазах у них – творения пожар.

Прижмись и ты к нему! Как мать родная,

Он отогреет твой застывший прах,

Скатился он наверное с Синая,

Где встретил Бога Моисей в горах.

Будь с братьями меньшими в хороводе,

Как голубой цветок благоухай,

Живи еще неслыханной свободой,

В душе твоей еще возможен рай!

ЛУЧ БЕСКОНЕЧНОСТИ

Я наг опять, как в день рожденья, –

Я отдал, как святой Франциск,

Все скоморошьи облаченья,

Чтоб солнечный увидеть диск.

Что летопись мне – злых деяний,

Что пролетарский идеал,

И суета земных исканий,

И верный меж болот причал?

Что всё сомнительное знанье

И горы закрепленной лжи?

И детские воспоминанья, –

Лягушки, аисты, ужи?

Я луч созвездья Андромеды,

Летевший тысячи веков,

Скользнувший чрез земные беды –

Для испытанья и для слов.

1949

УЖАС БЕСКОНЕЧНОСТИ

Мильярды звезд. Мильярды лет.

Повсюду Сила, Дух и Свет.

Нет ни начала, ни конца.

Помимо Божьего Лица

Не видно в мире ничего,

И страшно это божество.

По венам Млечные Пути

Струятся, – весь Хаос мосты

Связуют радужных лучей,

Текущих из Его очей.

И волны духа из Него

Исходят в мрачное Ничто.

И где какой созреет мир,

Там Ангел Божий и Сатир

Рождаются для странных дел,

И жизни есть как бы предел.

Чудовища из темных чащ

Ревут, и человека плащ

Меж мощных Дории колонн

Мелькает, словно вешний сон.

Но отвращенье ко всему

Всегда прирождено уму:

От стольких страшно нам миров,

Как от бесцельных наших слов.

ПАЛЬМАРИЯ

Кадмий, охра, миний – в ранах,

Сверху – пиний малахит,

Снизу – синих волн охрана, –

Голубой пустынный скит.

Тучи как атлас воздушный,

Как виденье кораблей.

Воздух пламенный и душный,

Ладан в воздухе, елей.

Вся Пальмария без жизни,

Выжжены монастыри,

Крепость взорвана на тризне,

Загасили фонари.

Амбразуры все ослепли,

Колубрины не палят,

Только ящерицы в пепле

Молчаливые юлят.

Чайка на певучих крыльях

Безразлично пролетит,

Да рыбак вдали, в двух милях,

Сеть лениво волочит.

Мы на крохотном орешке

Объезжаем труп святой.

Уж давно у нас нет спешки –

Реликварий золотой

Вскрыть для поклоненья праху.

Мы издалека берем

Всю вселенную без страха –

И псалом любви поем.

ГИПЕРБОЛА

Земля упала, как булыжник,

На берег солнечного моря.

Последний распят был подвижник

На ней, – и пересохло горе.

И волны океана плесень

Культуры мертвой посмывали,

Следы последних жутких песен

И всё, что мы искусством звали.

Соборы наши и музеи

Преобразилися в песчинки,

Как пыль ложились пропилеи

На придорожные былинки.

Но мальчик солнечный, гуляя,

На берегу нашел булыжник

И положил в карман играя.

Отец его был мудрый книжник,

И изучал под микроскопом

Блестящие аэролиты,

Как всё, что было до потопа,

Когда погибли адамиты.

Лучами – в пору ту – на солнце

Потухшее и мы попали, –

Через музейное оконце

На трупы звезд блеснули в зале.

Увидели наш край родимый,

Изнеможенный от печали

И непонятной долгой схимы,

И оба горько зарыдали...

СОЛНЕЧНОЕ УТРО

Нет живописца вдохновенней солнца:

Как ни было бы всё вокруг серо,

Оно потоком пламенных червонцев

В тюремное вливается нутро.

Как радуга – разбитое оконце,

И паутина – словно серебро,

И пятна цвели – славящие бонзы,

И как рубин – пронзенное ребро.

А за решеткой осиянный рай:

Сырые крыши – как гряда тюльпанов,

Платаны – кружевного платья край,

На небе рать жемчужных великанов,

И кажется, – хоть век не умирай!

Шампанское шипит на дне стаканов.

ЗАТИШЬ

Сегодня затишь в голове пустынной:

Ни молний блещущих, ни облаков.

Лишь Божьей мантии атлас старинный, –

Безбрежности лазоревый альков.

Нет ни одной в мозгу моем лавины,

Нет колющих сомнения шипов,

И я плету лазурные терцины

Средь белоснежных спящих парусов.

Как хорошо в словесной литургии

На палубе просохнувшей дремать!

Как хорошо плечо и грудь нагие

На солнце ласковом обогревать!

Что мне теперь все божества другие?

Я верую в одну ПриродуМать.

ГОСТИ

Чрез скважины замочные и стены

Они влетают в комнату ко мне,

И много их, – как пузыречков пены,

Как раковин на океанском дне.

Нет величавее в Элладе сцены,

Чем комната моя, когда во сне

В мозгу моем завихрятся сирены

И голос сфер я слышу в тишине.

Но всех милей мне близких посещенье,

Всех тех, кого я некогда любил:

Все мимолетные земли виденья,

Все обитатели степных могил,

Живущие теперь, как сновиденья,

Меж стен погибших черноморских вилл.

МАССА

Будь хоть татарником колючим

С пурпурным на шипах тюрбаном,

Будь одуванчиком летучим,

Но стилизованным и странным,

Будь крохотным или могучим,

Речушкой или океаном, –

Но походи душой на тучи

Нас возвышающим обманом.

Что остается грубой массой,

Не принимая вид кристалла,

Что творчества не знает часа,

Полета в дали без причала, –

То – пыль за тенью тарантаса,

И надо начинать сначала!

ТАНЕЦ

Вчера я с милой белокурой крошкой

Под музыку плясал вокруг стола.

Ей было весело, мне – лишь немножко, –

Душа моя смятенною была.

Но вспомнилась мне райская дорожка,

Где Ангелы кружатся как юла,

И глянул Бог в лучах в мое окошко

На девочку и старого шута.

И развевались по ветру седины,

И золото малюткиных кудрей,

И исчезали на лице морщины,

Когда волчка кружился я быстрей,

Когда кружился, как хаос старинный, –

И в голове была лазурь морей!

НЕЗРИМОМУ

Открылась дверь – и в комнату незримо,

Неслышно БогСоздатель вдруг вошел,

И я – душой больного серафима –

Его присутствие в себе прочел.

Я чувствовал, что кончилася схима

Моя земная, – тягостный шеол, –

И на колени пал я пред Незримым

На келии холодный пыльный пол.

Ты к сыну блудному явился, Боже,

В отверженном искать к Себе любовь!

Простил ему хулу земного ложа

И отрицанье творческих основ.

Такое милосердие похоже

На искупления божественную кровь!

ЗРАЧКИ

Еще в младенчестве любил в глаза я

Глядеть зверюшек мирных средь полей,

Глядеть, как равному, не истязая,

Как благосклонный к зверям чародей.

Вот попадется ужик или заяц,

Лягушка или круглый глаз чижей,

И смотришь, смотришь в бездну, вопрошая,

Как будто общий круг у нас идей.

Но зачастую только страх безумный

Читал я в дивном омуте зрачков,

Тот страх, что – как ребенок неразумный –

Испытываю сам я от оков,

Когда чужие посещаю гумна,

Ища в полове – необычных слов.

1950

ПРИЗРАК

Один мой прадед был ткачом в Лионе,

Другой – остзейский гордый тамплиер,

Я сам, уподобясь пророку Ионе,

В Левиафане подавал пример.

Я жил в остроге – в терния короне –

И ткал из слов – одежды для Химер,

Изжаждавшись в горячечной погоне

За призраком необычайных вер.

Теперь я уж давно потусторонний,

Представившийся пред Судьею дух,

Живущий лишь при колокольном звоне,

Иль до света, как заревой петух.

И в каждом я звучу предсмертном стоне,

И надо мной земля – лебяжий пух.

ДУША

Душа нуждается в слияньи с Богом,

Она – космическое существо,

Паломничавшее по всем дорогам,

Не находя в юдоли ничего.

Зачем ей здесь шатанье по порогам

Чужих людей, где всё мертвыммертво?

Лежание на похоронных дрогах,

Как мраморное в крипте божество?

Ей нужно было это воплощенье

Для осознанья тайны мировой,

Для славящего Бога песнопенья,

Для углубленности в себя живой.

Но жизнь земная – только сновиденье

Под звездами усеянной канвой.

1950

ПРЕЛЮД

Чем ближе люди,

Тем дальше Бог.

В созданья чуде –

Лишь в них не мог

Найти Отца

Я никогда:

Его лица –

Нет и следа.

Бог весь в природе,

Где нет идей,

Он на свободе

Родных полей.

В волне жемчужной

Он дышит мерно,

В свирели вьюжной

Поет размерно,

С лилейной тучей

Врастает ввысь,

С кремнистой кручи

Пьет свежий бриз.

В цветке он алом,

В жучке из бронзы,

В дитяти малом,

В лучистом солнце.

В людском аду лишь –

Цепей, кумиров –

Его не узришь

Святых паниров.

ИЗУМРУДЫ

Мой друг платан покрылся изумрудом

Вдоль всех своих бесчисленных ветвей,

И очарованный стою я чудом,

Как вылезший из норки муравей.

Я продремал от осени под спудом,

Как он, но драгоценных нет камней

На мне давно, и примирился с блудом

Я этих страшных, беспощадных дней.

И изпод терния на лбу рубины

Сочатся у меня, воскресший друг,

И высох я от горестной судьбины.

Но хоть замкнулся мой волшебный круг, –

Зеленый шум твой вызовет терцины,

Что победят в душе моей испуг.

ТЬМА

Сегодня бес, – мой давний неприятель, –

Сжал сердце мне тисками черных рук

И прошипел: – Возьми скорее шпатель

И соскобли иллюзии вокруг.

Ни в красоте, ни в творчестве Создатель

Уж не приемлем ныне, милый друг!

Один лишь я в душе твоей, мечтатель!

Один лишь я, – космический испуг.

И сердца твоего я из ладоней

Не выпущу до самого конца.

Ни паруса, ни огненные кони

Не унесут от терния венца.

Не преклоняйся ж, не пиши иконы,

Не умоляй Небесного Отца! –

ИСКУССТВО

Искусство – без духовности – забава,

И время на него мы тратим зря.

Лишь то существовать имеет право,

Что назначается для алтаря.

Не в красках, не в рисунке наша слава,

А в обликах Небесного Царя,

Будь то Егова, Будда или Брама,

Или Распятье для монастыря.

Искусство не гашиш эротомана,

И не головоломная шарада,

Не фейерверк технических обманов.

Оно – богослуженье в муках ада,

Среди непроницаемых туманов,

Оно – маяк беспастырного стада.

ПЕРЕЛЕТЫ

Я только пыль, и в пыль веков вернуся,

И ветер разнесет мои стихи.

Но я небытия не устрашуся:

Обгрыз я все стремления верхи.

На лебединых крыльях уношусь я

Из царства беспросветного тоски,

Хоть и кажусь смирнее, чем бабуся,

Молящаяся за мои грехи.

Я уношусь чрез море и пустыни

С другими братьями, вонзая клин

Пернатый в неба полог темносиний,

И жизненный не остановит тын

Полета вольного из душных скиний

Через раздолье снеговых вершин.

БЕСКРЫЛИЕ

Кто б ни был ты, неведомый Спаситель,

Грядущий на закланье в поздний час,

Ты не спасешь незримую обитель

Души моей, где жертвенник погас.

Я также правды солнечной воитель,

Но в сердце у меня потух экстаз,

И никакой чудесный небожитель

Зажечь не сможет ослепленных глаз.

ДЕТАЛИ

Жизнь состоит из тысячи деталей.

Гармонии не может быть без них,

Ни божества, ни безграничных далей, –

И творческий на них основан стих.

Улыбка матери в поблекшей шали,

Лица возлюбленной малейший штрих,

У глаз морщинки – тайный след печали,

Дрожанье уст горячих, дорогих;

Приветливые за окном платаны,

Лазурных гор воздушное ребро,

Меж плит тюремных колос филигранный,

Дождя сверкающее серебро, –

Всё это облик жизни многогранной,

Всё вдохновляет к подвигу перо.

СОЗЕРЦАНИЕ СМЕРТИ

Жизнь – сумрачное созерцанье смерти,

Как ни слепил бы лучезарный день,

Как ни вертелись бы мы в водоверти,

Как ни топтали б собственную тень.

Лишь юность верует в свое бессмертье,

И думать ей о неизбежном лень,

Она смеется над гарпунной жердью,

Жонглируя на волнах, как тюлень.

Меж тем вокруг проходят поколенья,

Как тени на магическом экране,

И видим мы одни лишь привиденья

И гроб сколоченный для нас заране.

И душу вечное когтит сомненье

В разумности блуждания в тумане.

ВРЕМЕННОЕ

Строй мысленно в лазури башни,

Строй колокольни на горах:

Исчезнет ужас твой вчерашний,

Панический исчезнет страх.

Ты созерцаешь поколений

Клубящуюся в бездну пыль,

Ты летаргию зришь растений

И скошенный у ног ковыль.

Но это лишь – метаморфозы,

И Смерть – обманчивый кошмар:

Не доцветут у тына розы,

Не догорит зари пожар...

Исчезнешь только ты, ненужный,

Мятежный, скучный человек,

Исчезнет за завесой вьюжной

Кровавый твой, жестокий век.

TRESPIANO

Две мрачные стены с аллеею

Червонных кипарисных пик.

Кустоды с высохшею шеею.

Окаменевший скорби крик.

Внизу террасы колумбариев, –

Неумолимой смерти сот.

Зеленые квадраты париев.

Крестам на них потерян счет.

Повсюду кипарисов россади.

Ряды вознесшихся колонн.

До неба самого, о Господи,

Они подъемлют мертвых сон.

Стоят гиганты малахитные

На лабиринте жадных змей.

Все тайны высосали скрытные

Из спящих под землей теней.

До дна они ведут долинного,

Где дымка стелется всегда,

Где из колодезя старинного

Журчит забвения вода.

Трава в квадратах изумрудная

По плечи скрыла все кресты,

Под ними сладость непробудная,

Под ними терпкие мечты.

Сюда и нас в коконе струганном

Опустит старенький кустод.

Я вижу на лице испуганном,

Что ты прочла уж страшный год.

ОГРАНИЧЕНИЕ

Страшусь я черных крыльев ночи,

Когда – как шелковый брокат –

Они из звездных средоточий

Спускаются, закрыв закат.

Конца не видно. Меры нет.

Нули, нули, нули повсюду,

И молится немому чуду

Слепой безбрежности поэт.

Нет, не постигнет инфузория

Чудовищной миров истории,

Безбрежности немого зева,

Где Ночь на троне Королева.

Нужны мне шоры, нужен день,

Сверкающий лучистый Феб,

Нужна мне собственная тень,

И свежевыпеченный хлеб.

И тесность келий моей,

И плещущий у ног ручей.

Цветы нужны мне, мотыльки,

Пустынь зыбучие пески,

И отраженное в волнах

Лицо в сребристых сединах.

Улыбка мне нужна твоя, –

Священный символ бытия.

ГОЛУБОЙ ЭТЮД

Ты слышишь ли, как дышит море

Взволнованно у черных скал?

Нет величавее историй –

Сверкающих морских зеркал.

В них отражается всё небо,

Все звезды, солнце, облака,

И нет духовней в мире хлеба,

Нет благотворней молока –

Того, что моря грудь дает нам,

Как нежно любящая мать,

Когда по голубым полотнам

Мы ищем Божию печать.

Прислушайся, оно бушует,

Вздымаясь, как титана грудь,

Литаврами оно ликует,

Как будто в бушеваньи – суть

Всего лазурного творенья.

Гигантские по нем плуги

Проходят каждое мгновенье,

Но отпечатка нет ноги

Ничьей на зыбком изумруде,

Христовой даже – след простыл,

Хождения по водам чудо

Рыбак убогий позабыл.

Всё – блеск, всё – блики Божьей кисти,

Всё в белоснежных кружевах,

И чайки реют без корысти,

Купаясь в голубых волнах.

ОВИДИЙ

Бычки и крабы. Грозди синих мидий.

Медузы мертвые меж водорослей.

Таков печальный берег, где Овидий

Когдато умер меж овечьих яслей...

На черноморское златое солнце

Дивился я сквозь сеть крестовика,

И веровал в суровый край на Понте,

Клонясь в степи, как стебель колоска.

Вокруг – чернея – искрились болота,

Шуршали палашами камыши,

И квакали лягушки сонно чтото

Мне о прекрасной дочери паши,

Плененной в круглой башне Аккермана,

Но черепашек я любил и змей,

Квакушек, обитательниц лимана, –

И не было в душе стремленья к ней.

Через лиман белел Овидиополь,

И знал я, почему он назван так,

Но не сиял над городком Акрополь,

Пленительней казался буерак...

Теперь в изгнании, в стране поэта,

Творца чарующих Метаморфоз,

На самом краешке я вижу света –

С телегами на барже перевоз,

И городишко, где поэт великий

В безвестнейшей из всех лежит могил.

Костры цыган я вижу, пляс и крики

И под горой смердящий вязкий ил.

И в омуте – бычков и клешни крабов,

Влачащихся бочком, кружась по дну,

И сам себя – в патриархальном Шабо,

Встречающим прелестницу весну.

И в тоге выцветшей стоит Овидий

Вблизи – и грустно смотрит на меня:

– Тебя еще не гонят Немезиды

Пучками змей шипящих и огня.

Понтийские тебе в забаву рыбы

И чудеса морских метаморфоз,

Но будешь ты в изгнании на дыбе

Висеть, как я, – меж палатинских роз!

СУМЕРКИ

На площади, уже ушедшей в тень,

Пасхальная свеча сияет Джотто.

Вверху коралл, внизу сирень,

Посередине белый лотос.

Как пасха сырная, стоит крестильня, –

Лиловая в малиновых тонах.

Вверху фонарь блистает, как светильник,

В оранжевых, пылающих лучах.

Тимпан собора – золотое око

С Христом, венчающим короной Мать,

И Ангелы вокруг парят широко,

На крыльях – радуги у них печать.

Полипы улиц в синесизой дымке.

Потоком грязным, мутным от дождя,

Течет толпа, как в шапкеневидимке,

По мановенью адского вождя.

Их дребезжащие вокруг трамваи

Развозят по окраин темным сотам.

Автомобилей бельмоглазых стаи

Бегут за Смертию за поворотом.

Как много их, но как я одинок!

Ни одного знакомого лица!

Как будто я потерянный щенок

Меж грешников у райского крыльца.

Чужие мы, чужие все друг другу,

Чужей, чем эта серенькая мышка,

Чужей пчелы, жужжащей в ухо фугу:

Как будто разделяет гроба крышка!

Мой лучший друг вот эта башня Джотто,

Горящая как розовый коралл.

Ее зажег для одиноких ктото,

Кто горечь одиночества познал.

Мой лучший друг кристалл крестильни,

Ушедшей в мрак осенней ночи:

Она, как бронзовый светильник,

Ведет нас к духа средоточью.

И открывается опять дорога

В планетный клир, откуда я пришел,

И вижу я в твореньи – Бога,

Наперекор жужжанью диких пчел.

ОТРАЖЕНИЯ

Стихотворения, как облака,

Неясные имеют очертанья,

Их пишет вдохновенная рука

Сквозь расплывающиеся мечтанья.

Слова – зеркальный пруд для естества,

Виденье мимолетных настроений,

В них отраженье видно Божества,

Когда слагает их мятежный гений.

Мы отражаем скорбный лик Творца

В мелодиях своих несовершенных.

У Бога нет единого лица:

Он – вертикали символ неизменный,

Он – облако, меняющее вмиг

Лучистые в лазури очертанья, –

Его нельзя познать из мертвых книг,

Хотя бы и Священного Писанья.

ПРЕСТАВЛЕНИЕ

Нет никого счастливее меня,

Живущего в стране полдневных грез:

Со мною беспорочный Ангел дня,

Нежней атласных у ручья берез.

Он с первых дней земного искушенья

Явился с чашей, присланный Отцом,

И за грехи мои просил прощенья,

Нередко с укоряющим лицом.

Теперь давно мы поседели оба

На тернием усеянном пути,

Но счастлив я и на пороге гроба,

Нам выше некуда вдвоем расти.

Там звезды лишь, сплетенные в гирлянды,

Там солнце на Эдема алтаре,

Там паруса поющие и ванты –

На Вечности алмазном корабле.

ЗОЛОТОЙ ЭСКИЗ

Как Византии древней иереи,

Ряды платанов в золотом Дамаске,

И я гляжу с воздушной галереи

На эти заколдованные сказки.

Чутьчуть они, как паруса на реях,

Дрожа, качаются от ветра ласки,

И сизый дым кадильниц вдоль аллеи

Походит на трагические маски.

Кривое зеркало алмазной лужи

Мутит купающийся воробей,

Но золотые листья в ней не хуже

Корон и барм прославленных царей, –

А облик мой становится всё уже,

Всё глубже исчезая меж теней.

1951

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

Вне времени живу я, вне пространства,

Твоей любовью и теченьем туч.

Меня влечет лишь звездное убранство,

И милый брат мне – златотканый луч.

Устал я насмерть от юдольных странствий,

От слез потока, что был так горюч.

Я у фантазии одной в подданстве

И творчеством космическим могуч.

Как облако, я расплываюсь в небе,

Хоть на земле невзрачная я тень.

Никто не различит ее в Эребе,

Когда не блещет изумрудный день.

И я живу одним духовным хлебом,

И верую в душистую сирень.

ЛАМПАДА

Жизнь человека – фитилек лампады,

Мигающий в полночной темноте,

Но мы в аду земном бываем рады

Мерцать во мгле на кедровом кресте.

Неразрешимые умом шарады

На крестной мы решаем высоте,

И слушаем рассказ Шехерезады,

Давно ничьей не веруя мечте.

Окна, разбитого порывом ветра,

Достаточно лампаду загасить:

Чуть потеряешь ощущенье света,

Как обрывается навек сознанья нить,

И погребает фитилек Деметра,

Забывшая елея нам подлить.

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

В обветренной, поросшей мхом стене,

Бок о бок с церковью Святой Сабины,

Есть скважина в замке на Авентине,

Взгляни в нее: увидишь рай во сне.

Там в голубой воздушной глубине –

За кущей лавров – будто на картине –

Гигантский купол мировой святыни,

Буонарроти купол – весь в огне,

Весь в ореоле радужном заката.

И облачных архангелов венок,

Как у Мелоццо с лютнями из злата,

Над ним витает ярок и высок.

И нет к земному бедствию возврата,

И вдохновенный ты опять пророк!

МЕТАМОРФОЗА

Я вижу тысячи во мраке мочек,

Проникнувших отважно в грудь мою,

Чтоб веточки могли из спящих почек

Подняться в неба синюю слюду.

В гробу одной лишь извести комочек

Останется, – когда я допою

Святой пеан, – да пестрый мотылечек,

Которого, как символ я люблю.

Но кипарис недолго будет темный

Чернеть над мшистой кладбища стеной:

Опять понадобится крест огромный,

Чтоб распят был еще один святой,

И срубят дерево – сарматов сонмы,

Поправ могилы грязною пятой.

ЗОДЧЕСТВО

Дыши безбрежностью необозримой,

Горя, как грива фебовых коней.

Ты атом вечности неизмеримой,

Ты лучик света на закате дней.

Строй радуги, как Божьи серафимы,

Меж полуночных грозовых теней,

Афины строй небесные и Римы

Из драгоценных блещущих камней.

Чем неестественнее мир, тем лучше,

Чем сказочнее, тем всегда верней.

Бери пример у полуденной тучи,

Над выжженной пустыней мавзолей

Построившей из мощных форм певучих:

Чем сказочнее, тем всегда верней!

АРКТИЧЕСКАЯ НОЧЬ

Как хорошо под покрывалом ночи,

Когда во тьме исчезнут все детали,

Когда живешь средь звездных средоточий,

И не видны ни паруса, ни тали.

Как расширяются во мраке очи

И в звездной бездне чувствуются дали,

А голова твоя – бокал цветочный,

И все твои утолены печали.

Спят в кубрике усталые матросы,

Не спит лишь кормчий у магнитной стрелки,

Да я, сквозь сон решающий вопросы,

Неразрешимые ума подделкой...

Над кораблем летают альбатросы,

Играющие на волнах в горелки.

ЗИМНИЙ ПОКОЙ

Небо сизым саваном покрыто.

Разлился, как молоко, туман.

Сад вдали – весь голый, как побритый.

Спит в брокате золотом платан.

Ослики с печалью на корыто

Смотрят, где гнилой лежит кочан.

Пыль людская по берлогам скрыта,

Жизненный окончился обман.

Хорошо так, будто бы в Помпее

В серый, зимний, акварельный день,

Хорошо так, без ярма на шее,

Без идей, как будто бы всё – тень,

Тень в сырой скользящая аллее...

Скоро снова зацветет сирень.

ОРЕОЛЫ

Под Новый Год. Блестящий вешний день.

Флоренция как свечка золотая.

Всё синюю отбрасывает тень:

Дома, деревья, арка мостовая.

Священная охватывает сень

Вдруг душу, радость жизни обновляя,

И чудится, что зацвела сирень,

Или в траве гвоздика полевая.

Так выползем же из келейки тесной,

Уставленной реликвиями книг,

Начнем читать из Библии небесной,

Освободясь от мысленных вериг:

В ней солнечной кириллицей прелестной

Запишется наш мимолетный миг.

ВИД ИЗ ОКНА

Как розовый венец вдали – Чимоне.

Белеет всюду снежный горностай.

Клубятся облака на небосклоне, –

Остаток жалкий лебединых стай.

Вблизи платаны, спящие в истоме, –

Не шелестят кораллы бледных вай.

Стволов колонны краше Парфенона,

Писал их кистью мудрой Гокузай.

Так ясно всё, как золотой листок,

Ко мне упавший только что на плечи,

Так ясно всё, как будто бы уж в сок

Пчела мои преобразила речи

И превратился я в сияния поток,

И потерял свой облик человечий.

ВОЛЧОК

Давно волчком кружусь я по паркету

И литании вздорные жужжу,

Как подобает нищему поэту,

Но сказок никому не расскажу.

Вокруг шкафы, комоды, места нету

Для заводного пестрого «joujou», –

Я уж устал кружиться зря по свету,

И ни на что любовно не гляжу.

Но всё же силы нет остановиться,

И одержим я кантиленой весь,

Как над волнами реющая птица:

Я странная из настроений смесь,

Ненужная я в мирозданьи спица,

И от падений потерял всю спесь.

КАНУН

Сквозь дымку зимнего я вижу дня,

В тумане сизом, мухоморы крыш,

И силуэт промерзшего коня,

Жующего солому и камыш.

И сумерки в сознаньи у меня...

Мне на мансарду хочется в Париж,

Мне хочется словесного огня,

Мне хочется с тобой на Агармыш.

Что в наступающем году найдем?

Смерть? Новую всемирную войну?

Всё может вспыхнуть атомным огнем,

И канем мы к расплавленному дну...

Дай посох, Антигона, мы пойдем

Опять встречать молитвенно весну!

ПРЕДВЕШНИЙ ДЕНЬ

Серебряные дымчатые тени.

В них солнца розовый плывет фонарь.

Платанов ветви лиловей сирени.

На крышах мшистая алеет гарь.

Прохожие – как черные виденья,

Но нежится уже на солнце тварь.

Хотелось бы опять размять колени,

Паломничать хотелось бы, как встарь,

Хоть все и перевиданы святыни

Давно на переторенном пути.

И даже купол неба бледносиний

Нас не манит, где Бога не найти.

Давно мы слепнем от ума гордыни,

Как вылезшие из норы кроты.

ХРОМАТИЧЕСКАЯ ГАММА

Несметный ряд истлевших поколений.

За пирамидами дремучий лес.

Орангутанги. Крокодилов тени.

Ихтиозавры с шеей до небес.

Медузы зыбкие. Всё это – звенья,

Всё это – предки, а вначале – бес.

Но стерся след. Остались привиденья:

С амебой у меня контакт исчез.

Я только я, и я стремлюся к Богу

В лазурные космические вены,

И вижу я к Нему верней дорогу,

Чем к инфузориям в жемчужной пене.

И мне вина не нужно на подмогу,

Чтоб видеть рая голубые стены.

БОГ

С младенчества я находил лишь в Слове

Тебя, – повсюду сокровенный – Бог!

Лишь в красоте – Твоя первооснова,

Других нигде не видел я дорог.

Я видел след, по временам суровый,

Твоих волны касающихся ног,

Но разобрать мелодии терновой

В явленьях естества никак не мог.

– Мой милый сын, в Моем ты грелся солнце,

Моей ты звездной мантией покрыт,

Меня ты видел в претворенной бронзе,

На дне морском Мой синий глаз сокрыт,

Из тучи Я сиял в твое оконце,

В душе твоей – следов Моих магнит!

ПОЭЗИЯ

Поэзии – тепличного растенья –

В застенках жизни не найти нигде:

Неведомо, зачем стихотворенья

Рождаются, как волны на воде.

Поднимутся на краткое мгновенье,

Как борзый конь на золотой узде,

Низринутся на скалыпривиденья,

И вновь исчезнут в голубой слюде.

Кому они нужны? Да никому,

Поэта сердцу разве одному,

Да ветру, что катит сухой бурьян

И воет меж кладбищенских крестов:

Он наши песни унести готов,

Как облака, в забвенья океан.

НИЧТО

Вначале было мрачное Ничто,

Потом глаза открылися для света,

Но всё проваливалось в решето,

Лишь в пятна разноцветные одето.

В конце такое ж смутное Ничто –

С померкнувшим виденьем Параклета,

И брошенное на столе лото, –

Загадка песенки уже допетой.

Начало и конец, как рукавицы,

Спадают с рук – и нету ничего:

Уносятся кудато перья птицы,

Синеет гдето в небе Божество,

Но нет уже ненужной мира спицы,

И всё, как камень гробовой, мертво.

ВИТРИНА

Я, как дикарь, любуюсь на витрины,

Где зимние расставлены цветы.

Там астры, хризантемы, георгины,

Там орхидей прожорливые рты.

Гвоздик пылающих полны кувшины,

Вот чайных роз душистые черты:

Всё уцелевшее от злой судьбины,

Всё – закрепленные стихом мечты.

Вокруг туман, сырой асфальт и слякоть,

И под зонтами восковые лица,

Как алебастр или ржаная мякоть.

А здесь в окне роскошная теплица

С красавицами, что не могут плакать,

И я меж них, как Феникс, рая птица.

ВО СНЕ

Я много лет маячу на холме,

Меж озверевших и безбожных толп,

Как молчаливый телеграфный столб

С гудящей проволкою в вышине.

Но лишь засну, я отдаюсь волне,

Где без законов точных и без колб,

Свой поэтический свершаю долг,

Как птица Феникс на живом огне.

Корабль воздушный прилетает мой,

И море я безбрежное пашу

Вселенной всей – лучистозолотой, –

И воздухом бессмертия дышу,

Как цветик синий дышит над рекой,

И, как камыш, сгибаюсь и шуршу.

ЕЛЕЙ

Тебя люблю я больше всех на свете,

Ниспосланный мне СерафимХранитель,

И нет иных мелодий у поэта

Чем те, что ты внесла в его обитель.

Мне дороги – нет слова! – тучи эти,

Волна морская и Христос Спаситель,

И степь понтийская с неволи цепью,

И каждый в ней подножный скромный житель.

Но без тебя всё было бы мертво,

Как позабытый всеми мавзолей,

И не воскресло б в сердце Божество,

И не любил бы я родных полей,

И всё мое потухло б естество,

Как свет лампад, где выгорел елей.

ГОЛОСА

Уже с младенчества я верил в Духа,

Наставника воскреснувшей души,

И бабушка, библейская старуха,

Вела меня молиться в камыши,

Где доходило явственно до слуха –

О чем твердили в высоте стрижи,

Кружившая над головою муха

И меж осок скользящие ужи.

И всякий звук казался мне молитвой,

И сам себе я – распятым на крест.

Я не участвовал в кровавой битве

Созданий всех, грызущихся окрест,

Когда бродил среди глубоких рытвин,

Ища никем не оскверненных мест.

ПЛАЩАНИЦА

Громадная готическая арка,

И в ней каскады восковых свечей,

Пылающих торжественно и ярко,

Как золотой меж скалами ручей.

На темных стенах – Гадди патриархи,

На алтаре распятый Назарей,

Цветочные вокруг Него подарки,

И на коленях дряхлый иерей.

Как на море сверкающие блики,

Сиянье будто лунное вокруг.

И тысячи изжаждавшихся ликов

Простерты к символу вселенских мук,

И очи всех горят, как сердолики,

И к небу поднято сплетенье рук.

АД

В аду всегда такой осенний день,

Бессолнечный, туманный, неизменный...

Нагое поле и сырые стены,

Да черная полуночная тень.

Татарники засохшие, и пень

Обугленный над пропастью геенны,

Терновники с ехидны липкой пеной,

Где гарпии вьют гнезда, как плетень.

И желтые меж беленой ростки,

Проросшие из проклятых семян,

Что алчут, смертной полные тоски,

Залитых солнцем радужных полян.

Но змеи отгрызают корешки,

И душит всё игольчатый бурьян.

МЯТЕЖ

Будь как звезды, будь как тучи,

Никогда не стой на месте,

Будь в Париже, будь в Сегесте,

Низвергайся с мрачной кручи!

Водопадом стань могучим,

И порывом в жизни тесной,

Птицей райскою прелестной,

Вязью сказочных созвучий.

Возмущайся против Бога,

Спящего глубоким сном,

Всей душой забей тревогу,

Чтоб проснулся Он, как гром,

Еговой проснулся строгим,

Иль твоим шальным пером.

СТАРЫЙ ХРАМ

Я сам в себя ушел, как в храм старинный,

Заполненный гробницами царей.

На алтарях задымлены картины,

В светильниках – прогоркнувший елей.

Но я люблю прошедшего руины,

Когда меж них ликует соловей,

Когда вокруг колышутся раины

И сам я – старый вещий чародей.

Я не горжусь уже собой, как прежде,

Когда искал в священном храме Бога,

Но я еще и в выцветшей одежде

Не потерял космического слога,

Не потерял в развалинах надежды,

Что дозмеится к Вечности дорога.

КРЕЗ

Пустынный на чужбине горный склон.

Меж круглых камешков журчит ручей,

Кораллом олеандров окаймлен.

И трелит в них блаженно соловей.

А на вершине жаркий ряд колонн, –

Дорийский храм, теперь уже ничей, –

Меж ними козы, слышен дальний звон –

Да я, слагатель суетных речей.

Где это? На картине Клод Лоррена,

Иль на эстампах желтых Пиранези?

Нет, – у меня в душе, когда на стены

Своей тюрьмы гляжу я безнадежно,

Не ожидая в жизни перемены, –

И на соломе я богаче Креза.

КУК

Я в детстве географию любил

Гораздо более других наук,

И днем, и ночью на постели, плыл

За тридевять земель, как храбрый Кук.

Затем в набат я социальный бил,

Заманивая в сети как паук,

И яростно в душе своей сверлил,

Чтоб Бога откопать из смертных мук.

Теперь, уже впадая снова в детство,

Стал на воздушной яхте, как Колумб,

Крылить в страну межмирья и безлетства,

С звезды к звезде среди алмазных клумб,

Где в бесконечности, моем наследстве,

Себе любой я волен выбрать румб.

ПСАЛМ

Куда б ни плыли мы через туман,

Я не дрожу, как трепетная лань:

Незримая божественная длань

Ведет меня чрез звездный океан.

Сирена не гудит, когда тартан

Я вижу крылья, выплывших на брань

Сквозь отмели и скал угрюмых грань, –

И я пою торжественный пеан.

Я неразлучен ныне с Божеством,

Как Моисей в зыбящейся пустыне:

Бог управляет кормовым веслом,

Ведя корабль к безбрежности вершинной,

И воскресают под моим пером

Моей души забытые святыни.

ИГРЫ

Зелень в парке – прямо из тубетки,

Зеленей болотного салата.

С пистолетами крадутся детки,

Всё – индейцы, лютые пираты.

Джунгля всюду. Ни к чему отметки,

Школы, проповеди для солдата!

Паруса важней, капканы, сетки:

Следопыты – все в саду ребята.

Это только взрослые мессии

Думают об исправленьи мира,

Распевая в храмах литании.

Игры детские – прыжки сатира,

Голоса они лесной стихии,

Продолженье творческого пира.

ВЛЮБЛЕННЫЙ

Влюбленным в мир, хочу уйти я к Богу,

В тебя влюбленным, как больной эфеб,

Уйти с волненьем в дальнюю дорогу,

Где лучезарный проезжает Феб.

Что в том, что желчь сосал я понемногу

И горек был познанья черствый хлеб,

Что от острога я плелся к острогу

И тот же всюду находил вертеп?

Всё искупало творческое слово,

Всё искупала в мире красота,

Хотя тоска по ней – как путь терновый,

И нам видна она лишь со креста.

Несовершенен мир Твой, Иегова,

Для нас – поэтов, вследников Христа.

ПРИВЕТ

Среди домов – чугунные ворота.

Войди! Там липовая есть аллея,

Ромашки вдоль нее цветут без счета,

И тополи на страже зеленеют.

И все они приветствуют за чтото

Тебя вошедшего – как иерея,

И требуют подробного отчета,

О зимнем расставаньи сожалея.

Зеленая зыбящаяся братья,

Я не забыл о вас, но под дождем

Не мог я броситься в тенистые объятья.

Теперь мы вновь совместно заживем,

Избавившись от зимнего ненастья, –

И с вами вновь врасту я в Отчий дом.

ПОЛДЕНЬ

Жарко. Небо – раскаленный кубок,

Небо – гармонический орган.

Всюду тысячи червонных трубок,

Световой торжественный пеан.

Крыльев белых хочется голубок,

Чтоб оставить жалкий балаган,

Где – меж клоунов, наездниц грубых –

В цирковой стучу я барабан.

Жаворонок из понтийской степи

Я, попавшийся судьбе в силок:

Не стряхнуть заржавленные цепи,

Только глубже в недра тянет блок...

А давно уж петуха Асклепий

Взял с меня за Вечности цветок.

ЗЕМЛЯ

Для обитателей другой планеты

Земля – алмазный в синеве цветок,

Лучами солнца красного согретый.

И хочется им навести мосток,

Чтоб разглядеть вблизи цветочек этот,

Лазоревый безбрежности мирок,

Осуществляющий мечту поэта, –

И к Богу ближе стать, хоть на шажок.

Не стройте вы моста: здесь наяву

Живут чудовища слепые всюду,

Что никакому уж не верят божеству,

Что никакому не дивятся чуду.

Здесь я в пещере сумрачной живу,

В идей обглоданных зарывшись груду.

ЭТЮД

Тысячелистник, молочай, чабрец

У берега засохшего ручья.

Отара тощих стриженных овец.

И на коне лохматом гдето я,

В степи таврической. Совсем юнец.

Ливрея мне не подошла ничья:

Лишь собственный я был всегда певец,

Стоящий в самом центре бытия.

Коня и след простыл. Степь далеко.

Тысячелистник только за окном –

Сожженный солнцем – отыскать легко

Над ручейком с заросшим тиной дном.

И Смерть со смехом шепчет на ушко,

Что я горбатый на чужбине гном.

КАРНАК

Великий Пан играет на сиринксе

Меж вдумчиво шуршащих камышей.

Кровавые аллеи спящих сфинксов.

Иероглифы пестрых пропилей.

Везде звероголовые картинки,

Направленный на солнце ряд очей,

Пурпурные цветочки на былинках,

Да солнечный пылающий елей.

Я не молюсь уже на крокодилов,

На ястребов, быков и обезьян,

На серафимов даже шестикрылых:

В твореньи Божьем я нашел изъян,

И скучно мне на рубеже могилы –

С кадильницей, курящей фимиам.

КЛАДБИЩЕ ЗВЕЗД

У всякого начала есть конец,

Хотя бы через миллиард веков.

Потухнет бриллиантовый венец

Создателя, – как я уже готов

Померкнуть средь бесчувственных сердец,

Как рой побитых градом мотыльков,

Как соловей, безбрежности певец,

Пронзенный молнией среди шипов.

Очутимся мы на кладбище звезд,

Где царствует конечное Ничто,

Куда не нужен римской церкви мост,

Куда не заглянул еще Никто.

И всё ж о смерти миф не так уж прост,

Как на столе забытое лото.

ВНАЧАЛЕ

Вначале были облака и волны

И над волнами – раскаленный шар,

И бороздили всё трезубцы молний,

И в волнах пожиранья шел кошмар.

Не отягчали вод ни корабли, ни челны,

Лишь ветер разгонял струистый пар

И, как пастух, заботливости полный,

Бродил среди серебряных отар.

Ни островов, ни континентов черных,

Лишь бушеванье пенистых валов,

Да в небе купола мечетей вздорных,

Да ветра посвист, – ни ненужных слов,

Ни дел людских, безумных и позорных,

Ни высохших над урнами венков.

СМЯТЕНЬЕ

Смятенье в мире: идеалы сгнили,

Апостолы предстали палачами.

Мы задыхаемся давно в могиле –

С померкшими в отчаяньи глазами.

Шесть тысяч лет раствором кошенили

Мы красили плащи, чтобы плечами

Червлеными отличны быть от пыли,

И поражали недругов мечами.

По разу в век рождались и святые

Или поэты с ангельской душой,

И ореолы были золотые

Над их челом, но сорною травой

Покрылись их могилы, повитые

Колючками, – и мир нам стал чужой.

ГЕЙЗЕР

Небо – василек, засохший в книге,

Стрельчатых касаток светлый дом.

Феб, сжигающий поля, в квадриге

Объезжает страждущий наш холм.

Что мои железные вериги,

Что мой дух, смиряемый постом?

Никакие мысленные сдвиги

Не преобразят земной Содом!

Можно жить, как облакоборотень,

Расплываясь в бледной синеве,

Можно день отпраздновать субботний,

Лежа в сеном пахнущей траве.

Но надолго ль будешь беззаботен –

С гейзером, кипящим в голове?

СУМЕРКИ НА ЛАГУНЕ

Небо всё – расплавленный жемчуг,

Море всё – зыбящийся топаз.

Храмы выплыли из волн вокруг,

Паруса горят, как солнца глаз.

Черные гондолы пашут луг,

С длинных весел капает алмаз.

Замирает жизненный испуг,

Возрождается в душе экстаз.

Всё – неслышный, всё – беззвучный сон.

Даже стих – муранское стекло.

Тени меж коралловых колонн.

Всякое исчезло в мире зло,

Всё – как облачный вверху виссон,

Всё – как чайки белое крыло.

ВЕНЕЦЕЙСКИЕ ЦЕХИНЫ

Слава венецейскому цехину,

Выстроившему волшебный сон,

Слава и купеческому сыну,

Полюбившему леса колонн,

И готическую паутину,

И державных дожей славный трон,

И великолепную картину,

И художников родных сторон.

Никогда еще полезней злато

Не было истрачено никем,

Никогда прелестнее заката

Мир не видел, изумлен и нем.

Нет лучистей на земле броката,

Что скрывал бы немощь и ярем.

ШКОЛА САН РОККО

Тяжелый с позолотой потолок.

В овалах много величавых драм:

Змий Медный, брызжущий в толпу поток,

Жезл Моисея, бьющий по скалам.

А рядом гдето слышен молоток:

Там распинают жертвы по крестам...

Уже висит, склонясь челом, Пророк,

И два разбойника по сторонам.

Вокруг толпа безмолвная. Лишь кони

Центурионов беспокойно ржут.

Марии в обмороке. Ктото стонет

И ктото плачет. Молнии и жуть.

Трагический аккорд на небосклоне,

И гений Тинторетто грозен тут.

КАЛЕЙДОСКОП

Душа, как радужный калейдоскоп,

Меняет беспрестанно свой узор:

То белена в ней, то гелиотроп,

То святость, то неслыханный позор.

В ней скрыто много тайных троп,

Ей нравится и баснословный вздор.

Она глядит с надеждой даже в гроб,

Где чуется ей зыблющийся бор.

В ней рай и ад, в ней непонятный случай,

И ненавистен всякий ей закон,

И ты ее веригами не мучай:

Ей нужен безграничный небосклон,

Чтобы клубиться с полуденной тучей,

И растекаться, как полночный сон.

ЮРОДИВЫЙ

Юродивый я на ступенях храма,

Сожженного во время мятежа,

Но безразлична мне на сцене драма

И близость гильотинного ножа.

Ведь я в гробу лежу, как древний Брама,

Я плащаница, и еще свежа

Гноеточивая под сердцем рана

И вечности лазоревой межа.

Я опротивел сам себе давно,

И сомневаюсь в собственном мышленьи:

Мне кажется, что мыслит ада дно,

А сам я уж в четвертом измереньи –

Вращающееся веретено,

Паук окаменевший в жутком бденьи.

ТЕНИ

Пугливые полночные мы тени,

Пришедшие неведомо откуда,

Цветущие весной, как куст сирени,

И вянущие от земного блуда.

Мы созданы для смутных сновидений,

Для созерцания земного чуда,

Но мы в небесные стучимся сени,

Когда нам кажется, что всё здесь худо.

Как тени облаков в степи пустынной,

Мы растекаемся, – как пар ночной,

Едва лишь солнце встанет над равниной;

Иль прячемся, как зверь, в глуши лесной,

Чтоб не покрыться смрадной тиной

За мрачной яви мшистою стеной.

КИЛЬВАТЕР

Жизнь как волна, бурлимая винтом

За парохода черною кормой:

Очаровательный лазурный том

С иероглифов пенистой каймой.

Взгляни! Под ада сумрачным мостом

Такой не движутся сплошной гурьбой

Низверженные с посиневшим ртом,

Как здесь под взбаламученной водой.

Читай, что хочешь, в синих письменах!

Всё – истина, что ни произнесешь,

Но истина на пенистых волнах.

Внемли и верь, что мир еще хорош!

Чрез миг исчезнешь в синих глубинах,

Как в омуте блестящий медный грош.

ЭПИГОНЫ

Что нам слепой материи законы?

Соотношенье что – стихийных сил?

Манят нас чудотворные иконы,

Потустороннее от всех могил.

Духовные мы в мире эпигоны,

Преодолевшие исподний ил,

Идейные, земные перезвоны,

Всё то, чего Господь не оживил.

Душа устала жить в земном капкане,

Ей нужен необъятный кругозор,

Она летит охотней с облаками,

Чем созерцает свой земной позор.

За мантию Создателя руками

Она цепляется с вершины гор.

ГНЕЗДО

Я – в щели выросшее деревцо,

На первозданной сумрачной скале,

И ветер изваял мое лицо,

И брызги волн, бушующих во мгле.

Я весь свернулся в гибкое кольцо,

Как аспид, изощрившийся во зле.

Но бдительно я сторожу яйцо

Пичужечки на радужном крыле,

Что в сердце у меня свила гнездо,

Где тяжкая не заживает рана.

Звенящему ее внимая «do»,

И сам пою я с волнами осанну,

Роняя иглы на морское дно, –

И ничего уж в мире мне не странно.

АВГУР

Моя душа – сложнее лабиринт,

Чем тот, в котором странствовал Тезей.

Бурлит в ней ржавый пароходный винт

Среди чернильных вечности морей.

Но я не пью забвения абсинт,

Не слушаю беспечности речей:

Мой храм разрушен до колонных плинт,

И я не свой уж, я давно ничей.

Безумец я, не может быть сомненья,

Но сумасшествие мое темно,

Как пифии волхвующей виденья.

И глубочайшее я вижу дно,

Далеко за пределами творенья, –

И тошно мне, и горестно смешно.

СПАСЕНИЕ

Мы происходим не от обезьяны,

А от бушующей волны морской,

Сродни безбрежные нам океаны

И нерушимый вечности покой.

Что в том, что неизбежные изъяны

В душе у нас и даже ил гнилой?

Мы все, как солнце, на закате рдяны

И клоним голову на аналой.

Мы блудные сыны, отвергнувшие Бога,

Но чувствуем, что есть у нас Отец,

И что к Нему отыщется дорога,

Хотя б толклись отарами овец

Мы за стенами мрачного острога:

Мы знаем, что спасемся наконец.

ОСЕННИЙ КОШМАР

Ряд дуговых меж листьев фонарей,

Как бриллианты в радужной парче.

Платаны – как процессия царей,

У каждого в деснице по свече.

Бегу, бегу вдоль мрачных галерей,

И пальцы Смерти на моем плече,

И нет товарищейбогатырей

С огнем Святого Эльма на мече.

Темно. Серо. Аллее нет конца,

Да и конца я вовсе не хочу.

И призраки ночные у лица

Пытаются задуть мою свечу...

И солнце не взойдет, и нет Отца,

И через трупы я друзей скачу...

НА ПРАВОМ БОКУ

Высокие готические своды,

Синее неба, в золотых звездах.

Их творческие строили народы,

Недоуменье вечное и страх.

Спускаюсь в крипту. Мрачные проходы.

Гробницы мраморные. Жуткий прах.

Они моей как будто бы породы:

Все – крестоносцы в латах, при мечах.

Потомки их – безвестные мещане.

Вот прадед ткач, вот хворый мой отец.

Вот мать голубка в белом сарафане.

Вот для меня ячейка наконец.

Меня в нее спустили соборяне.

Замуровали. Бедствию конец.

НА ЛЕВОМ БОКУ

Я Анатолий Гейнцельман. С двух лет

Я помню этот странный ярлычок.

Но в сущности я бедный лишь поэт,

Смиреннейший Создателя пророк.

И ярлыка теперь на мне уж нет:

Я только полуночный светлячок,

Что излучает бестелесный свет,

Летя через бушующий поток.

Ни рода я, ни племени не помню,

И безразлична мне судьба людей.

Я не спешу уже на колокольню,

Сзывать друзей в духовный мавзолей:

Я луч, во тьме мерцающий укромно

Для ищущих небытия очей.

ТАТАРНИК

Два странника босых шли по дороге

В заоблачный какойто монастырь,

Вполголоса беседуя о Боге.

Вокруг чернел истоптанный пустырь.

Поля сражений. Трупы. Пушки. Дроги.

Вороний грай. Хохочущий упырь.

Подкашивались старческие ноги.

Сочилась кровь. На пятке ныл волдырь.

– А что, товарищ, если Бога нет,

И наши все паломничества всуе? –

Сказал один. Другой – ему в ответ –

Ткнул посохом дорожным, указуя

Татарника колючий стойкий цвет:

«Смотри, какое пламенное аллилуйя!»

НОЯБРЬСКИЙ ПРЕЛЮД

Как хорошо на солнце в ноябре,

Когда все липы в ярком багреце!

Их сон, подобный красочной игре,

Не шелестит мне песен о конце.

Они проснутся снова в феврале

С улыбкой изумрудной на лице,

И зацветут на радужном ковре,

Задумавшись о трелящем скворце.

Проснусь и я под ними на скамье,

Застывший от мучительного сна:

Ведь я и липы – из одной семьи,

Мы все – лучи, и звезды и луна –

Пылинки только в грустном бытии,

Печаль Создателя на нас видна.

ГАДАНИЕ

Слова мои стекают, как свинец

Расплавленный в остуженную воду.

Я им даю, как радостный певец,

Полнейшую, предельную свободу.

Что отольется, будет мне венец,

Заслуженный в такую непогоду,

И я прочту впервые, наконец,

Слова необходимые к исходу.

Случайно наше в мире появленье,

Как волн зыбящийся иероглиф:

Один назначен только на служенье,

Другой изобретает новый миф,

Но большинство уходит от рожденья

В небытия лазоревый лекиф.

ЛИШЬ ТЫ

Лишь ты одна была незаменима

Мне в грустном мире, тихий ангел мой,

Лишь ты, кого со мной связала схима

Пустыни безоглядной городской.

От Петербурга мы с тобой до Рима

Искали Бога жизненной весной,

Но отвернулся Он от серафима

С его – испытанной судьбой – женой.

Мы все пути изведали вселенной,

На мертвых звездах побывали вместе,

Тоскуя, плакали над плотью бренной,

Молились красоте богов в Сегесте,

И ждем теперь с тревогой затаенной

Судьбы, карающей на Лобном Месте.

ВСЕЛЕННАЯ

Вселенная – непостижимый Дух,

Вращающий алмазный хоровод, –

Лишь подними над чашею воздух

И облачись в лазоревый эфод.

Прислушайся, усовершенствуй слух:

Есть ритм во всем, – в струеньи тихом вод,

И в свисте ветра, в парусах фелюг,

И в тучах, бороздящих небосвод.

Помимо Духа нету ничего:

Окаменевший вздох вершины гор,

И всякое в природе естество,

И сам ты, скорбно опустивший взор,

В безумии забыв про божество, –

Лишь дух, стремящийся в небес простор!

ПИРШЕСТВО

Без музыки стиха нет в мире смысла,

Нет ничего, что стоило б любить.

Познанье наше – мертвые лишь числа.

Не выводящая из лабиринта нить.

Бессильно мысль над бездною повисла,

Через которую никак не переплыть.

Уравновесить жизни коромысло

Способна только музыка харит.

Струись же, отливайся в формы, Слово,

Хотя бы древние как самый мир:

Ведь звезды те же, ведь ничто не ново…

Душа должна преодолеть аир,

И вовремя войти совсем готовой

На вечности великолепный пир.

ТЕБЕ

В моем мозгу и в сердце только ты,

Как остия священная над чашей.

Все поэтические у меня мечты –

Лишь сочный плод совместной жизни нашей.

Не всё меж нами райские цветы,

И ты себе колола руки в чаще,

Но в жизни все мы волочим кресты,

И плачем над своей судьбой всё чаще.

Но верь мне, ангел мой, лишь для тебя

Плету венок я из душистых слов,

Лишь для тебя переношу себя,

Лишь для тебя любить весь мир готов,

Готов простить Творцу, тебя любя,

Что с тайны не могу сорвать покров.

ЗАМЕРЗШЕЕ ОКНО

На стеклах лед, но небо странно сине,

Как мантии Создателя лоскут,

И я стою перед небес святыней

В немом восторге несколько минут.

Как хорошо вообразить в пустыне

Себя, где льдины как цветы растут,

Где белые медведи из полыньи

Трепещущую выгребают ртуть.

Я в каюке себя воображаю,

Среди пингвинов, плещущих кругом,

И ничего прошедшего не знаю:

Лишь тишина отражена умом,

Где всё алмазному подобно раю,

Где искрится ледяный Божий Дом.

МОЯ КНИГА

В чужой стране и для чужих людей,

Не понимающих стихийной речи,

Издал я томик лирики своей,

И пред витриной пожимаю плечи.

Мои стихи стоят среди детей

Чужой мечты, как восковые свечи,

И вряд ли кто из книжных пропастей

Услышит глас безумного предтечи.

Кому нужны духовные стихи?

Я одинок, как камень милевой, –

И не стремлюсь я вылезть на верхи,

И не глашу, как клоун площадной,

И не бужу с плетня, как петухи,

И всем я, даже сам себе, чужой.

1951

СЕГОДНЯ

Я нищим духом стал на склоне дней,

Почти таким, как мать меня растила.

Лишь хороводы предо мной теней,

И в глине выкопанная могила.

Познанье – ряд обуглившихся пней,

А вера – одряхлевшая сивилла:

Я перестал прислушиваться к ней,

Как к змею райскому Сатанаила.

Влекут лишь древние слова красой,

Хоть и поблекшие от повторенья,

Да Муза с поседевшей головой,

И жмешься к ней в надежде вдохновенья.

И мысль растет и крепнет, как прибой,

И зарождаются стихотворенья.

ОРБИТА

Меня ребенком не манили звезды,

Не освещавшие земных чудес:

При них в саду не видны были грозди,

И тонущий во мраке темный лес.

Я им предпочитал луны фонарик,

Что строил на море алмазный мост,

Как елочный поблескивая шарик,

И увеличивал в тени мой рост.

На склоне лет я полюбил светила

Безмолвные на бархате ночном:

Они манят, как свежая могила,

Где успокоится горбатый гном.

Душа наверное оттуда родом,

И на земле изгнанница она,

Стремящаяся на небесном своде

Найти себе орбиту из окна.

1952

СКАМАНДР

Я – изумрудный червь на олеандре,

Усыпанный лазурной бирюзой.

На тихоструйном родился Скамандре

Еще перед троянской я грозой.

Я обгрызал колючие ланцеты

И сладко пахнущие там цветы,

Всползая на воздушные пальметы

И в мраморные истуканов рты.

Меня ни псы не трогали, ни дети,

Хоть любовались часто на меня,

И не боялся я ни птичьей сети,

Ни ритуального в ночи огня.

В неведеньи слепом провел я лето,

Как все в подножном мире существа,

И дела не было мне до поэтов,

Ни до святого в храме божества.

Настала осень. Сгрыз у олеандра

Последние я жесткие листы.

Вопила с пеною у рта Кассандра,

Ломались копья и секлись щиты.

Я сморщился, покрылся бурой кожей,

Зарылся в землю, весь окостенел,

И стал совсем на куколку похожим,

И наконец совсем окаменел.

Пришла весна. Как бронзовые копья,

Вонзились в землю фебовы лучи,

Растаяли сверкающие хлопья,

И зажурчали меж камней ручьи.

Я завозился в костяном коконе

И вытянулся в гробе во весь рост:

Он треснул, – как микенский царь в короне, –

Вдруг выпорхнул на мраморный я мост.

Я стал крылатым, радужным, атласным,

Почти что невесомым мотыльком,

Я был воскресшим, вешним и прекрасным,

Порхающим по миру огоньком.

Погибла Троя на холме высоком, –

Пожарищем чернеющим стоит, –

Но дела нет мне до земного рока,

И люди для меня – плохой магнит.

Цветы пышны на берегу Скамандра,

Политы кровью бронзовых людей,

И сладко пахнут кущи олеандра,

И никаких не слышу я речей.

Мне хорошо на разноцветных крыльях

С цветка порхать за медом на цветок.

Нет и следа уж прежнего бессилья, –

Я солнечный, атласный мотылек!

ПОДОРОЖНИК

Я жил, как весь живет подножный мир,

Совсем не ведая, зачем живу,

Как будто призван был на вешний пир,

И Бог вложил мне светоч свой в суму.

Скромней я, чем шуршащий колосок,

Что над обрывом пляшет менуэт:

Не надрывая слабый голосок,

Подножников я радостных поэт.

Я ничего всю жизнь не утверждал,

И ничего не тщился доказать,

Хотя не меньше грамотеев знал

И без ума любил природумать.

Я копошился без толку, как все,

И поклонялся солнечным лучам,

И цвел и увядал во всей красе,

И спал под целиною по ночам.

АЭД

Как скульптор, замерший над мертвой глыбой,

Стремится в ней увидеть образ свой,

Так я громадными глазами рыбы

Гляжу на звезд мерцающих конвой.

Гляжу, как объектив холодный Герца,

На мозговой печатая пластинке,

Пока не оживет нежданно сердце,

Пока не зазыбятся в нем былинки

И не задышит дуновенье ветра.

Тогда глаза находят в бездне Бога,

И по волнам сияющего света

Меня влечет к безбрежности дорога.

Тогда аэд я высшего полета,

Воскреснувших эпических сказаний,

Творец величественного кивота, –

Не раб словесных цирковых кривляний.

Встают тогда библейские герои

И новых мифов белокрылый конь,

И Божество прядет в души покоях

Обузданный гармонией огонь.

РАЗВЯЗКА

Начало – радужно, конец – трагичен

Для каждого актера на земле.

И мой конец не может быть отличен,

Хоть и парю я часто на крыле.

В межмирья пропастях искал я Бога,

Теперь нашел совсем вблизи Его,

И не манит уж звездная дорога,

И высохло земное естество.

Я должен в землю возвратиться снова,

Как всякий до конца доживший зверь,

Похоронить скончавшееся Слово,

И запахнуть у мавзолея дверь.

Вначале мрак, затем полоска света,

Как заревая змейка над волной...

Мир будет после гибели поэта,

Но будет ли он без него – живой?

БЛИЖНИЕ

Все существа важней меня в природе,

Все – приспособленнее и смелей,

Все – совершеннее в известном роде,

Хоть многие живут и меньше дней.

Касатки совершеннее в полете,

Собаки – в обонянии и в беге.

Ехидны – в хитром, взвешенном расчете,

Цветы – в благоуханья вешней неге.

И даже хищные в пруде угри

Искуснее Колумба мореходы; –

Без звезд, без компаса и без зари

Они свершают в бездне переходы.

Я жальче всех, но мысленно дорогу

Нашел лишь я чрез звездный океан

К неведомому в бесконечном Богу,

Трагический скандируя пеан.

СМИРЕНИЕ

Чем дальше, тем трудней бороться с Богом:

Он – всё сильней, мои ослабли силы.

И в саване уже стою убогом

Я на краю зияющей могилы.

Да и напрасен всякий мой протест:

Он так хотел, и будет так навеки.

Будь я хоть трижды распятым на крест,

Вовек не потекут обратно реки.

Смирись! Закутавшись в дырявый плащ,

Уйди в пустыню под отцов курганы,

Иль в недра возвратись древесных чащ,

Спасись на остров синий в океане.

Рассыпься на незримые мезоны,

В ничтожестве забвение найди, –

Микроскопическими станут стоны, –

С бушующей волной навек пройди!

Твой разум, как великий инквизитор,

Печет тебя на медленном огне,

Твой разум – пустословный древний ритор, –

Сокройся глубже на болотном дне!

ПОДНОЖНАЯ БРАТЬЯ

В отцовском вижу я саду

Себя лежащим в мураве,

Где был со всеми я в ладу,

Где гладили по голове

Меня жучки и мотыльки,

И юрких ящериц хвосты,

И синим крылышком щурки,

И желтобрюхие ужи.

Я легкой сеткой их ловил,

И приносил к себе домой,

Чтоб изучать рисунок крыл,

Иль допросить, как становой.

Они барахтались в стекле,

Ломали пестрые крыла,

Но я, не думая о зле,

Хотел познания до дна.

В траве под липами концерт

Их приводил меня в экстаз,

Под лупой же видна лишь смерть,

И сам я – злобный дикобраз.

Теперь не то, меньшая братья!

Я сам себя ведь искромсал,

Но, кроме общего проклятья, –

Загадки лишь таил фиал.

Вы безответны, но красивы,

И вы ко мне летите в гости,

Вы оживленнохлопотливы, –

Вы обглодаете мне кости.

НА ОБМЕЖКЕ

Я на спине на узеньком обмежке.

Направо – рожь, налево – всё пшеница.

На ржи спорынь, в пшенице сыроежки,

И тут и там свистит степная птица.

Уж тихо переполз мне через ноги,

И ящерица мне всползла на грудь.

Садовые не неподвижней боги,

Я на обмежке – как громадный груздь.

Мне хорошо. Косцов уже не видно,

Они опять сошли в сырой овраг,

А меж колосьев движется ехидна,

Но и она давно уж мне не враг.

Паук спускается мне прямо на нос

И прикрепляет в ноздри паутинку,

Но я недвижим, как двуликий Янус, –

И каждую люблю вокруг былинку.

И слушаю, и слушаю шуршанье

Несчетных злаков, – Баховский концерт, –

И ничего мне – общее страданье

И притаившаяся гдето Смерть...

Теперь я в каменном живу мешке,

Откуда виден только танец туч,

Но мысленно я – на родном Днестре,

Как золотой неопалимый луч,

Но мысленно я – Толенькамалыш,

Лежащий на обмежке на спине,

Или ползущий чрез густой камыш,

И наяву живущий, как во сне.

Что это значит? Истекают сроки,

И жажду я вернуться в чернозем:

Душа старается найти истоки,

Чтобы похоронить иллюзий том.

ТРАВКА

Учись у травки изумрудной,

Разостланной ковром вокруг, –

Она в весенний полдень чудный

Преображает скучный луг.

Пей солнца искорки святые,

Пей росы зорные, пей дождь,

Расти колосья золотые,

И ветру кланяйся, как рожь.

Осыпь зерно на трупы предков

И безмятежно сам умри,

Не оставляй цветов на ветках, –

Ты лучик золотой зари.

Ты нужен был Творцу наверно,

Хоть и не знаешь – для чего,

И как бы ни казалось скверно,

Люби и веруй в божество!

НА СЕНЕ

Я вижу Луврский мост чрез Сену,

Чадящую под сводом «муху»,

За ней сверкающую пену,

Дающую воскреснуть духу.

На палубе тебя я вижу,

Прекрасную, как вешний день,

А рядом и себя – как в нише:

Мы едем погулять в Сюрень.

Я Калибан – с тобою рядом,

Но ты внимаешь мне с улыбкой,

И кажется жизнь маскарадом,

А я себе в ней – первой скрипкой.

Мы проплываем под мостами,

Дымя, чадя, но я счастлив,

Как между райскими садами

Среди магнолий и олив.

Мы вышли вместе изпод тента

На прибережный изумруд.

Дороги перед нами лента,

Алмазный с лебедями пруд...

Вся жизнь прошла, подай мне руку,

Фантазии нас ждет корабль.

Мы кончили земную муку,

И Ангелы спускают трап.

ДРИАДЫ

Два мощных кедра. Кипарисы.

Под ними бархатный ковер.

Вверху вечерних туч абрисы.

Обворожен усталый взор.

Чего еще мне в мире надо?

Ведь и молиться я устал,

И разрешения загадок

В безбрежности не отыскал.

Теперь хотел бы, как дриады,

Я жить в деревьях на лугу,

Другой не нужно мне награды

За светоч, что я берегу

В своей душе какимто чудом.

От радости, что здесь обрел

Под хвойным храмом изумрудным,

Я жил бы Богу посвящен,

Я б в острых иглах и листочках

Эмалевых дотрепетал

Свой день земной, – и к темной ночи

До звезд вершиной бы достал.

КРИСТАЛЛЫ

Мне снился мир совсем без человека,

Без трав, без тварей, без горючих слез,

Где никогда не создавала стека,

Где никому не нужен был Христос.

И этот мир казался мне прекрасен,

Прекрасней, чем обугленный атолл.

Где образ Божий стал совсем неясен,

Где некого поставить на престол.

В том мире Он сквозил из всех деталей,

Математический и строгий Бог,

Без недоразумений и печали,

Что искупить создания не смог.

Там яхонты рождались, как фиалки,

Рубины там цвели, как маков цвет,

Топазы как грибы всходили в балке,

Бериллы сказочный роняли свет.

Углы и грани – все по логарифмам:

Великий рассчитал их Геометр.

Поэзии такой нет даже в мифах, –

Божественной красы пример.

ГОРОДОК

Есть в теплом море темная скала,

Похожая на мертвого дракона,

И городок над ней, – где грязь и мгла, –

Увенчанный зубцами бастионов.

Зовется он издревле – Порт Венеры, –

Культ красоты всегда там был священ, –

Но много раз менял он символ веры,

И камень почернел столетних стен.

Там рыбарь Петр пристал во время бури,

И проповедовал святой Стефан,

И много жемчуга там и лазури

Разбрасывает древний океан.

Висят на скалах смоляные сети,

И пестрые качаются челны,

И люди там как маленькие дети,

Ни Божий они, ни Сатаны.

Старушки лишь одни там богомольны,

Старушки древние, как ствол олив:

Заслышав на заре звон колоколен,

Они бредут для шамканья молитв.

Мы полюбили мертвого дракона

И древний храм – еще в расцвете лет, –

Как будто это дивная икона,

В которой никаких изъянов нет.

Туда мы каждое являлись лето

На паперти старинной посидеть,

На творчество Извечного Поэта,

На красоту вселенной поглядеть.

На паперти Петра мы – изваянье

Последних неопознанных святых...

Останется земное обаянье,

И этот никому ненужный стих.

SAN FRANCESCO DEL DESERTO

На островке посереди лагуны

Есть древний францисканский монастырь,

Где кипарисы черные, – как струны, –

Поют в лазури дивную псалтырь.

Франциск однажды с венецейской шкуны

Там высадился на сырой пустырь,

Чтоб звездные читать с молитвой руны

И в одиночестве скорбеть за мир.

Там травка пышная, как на кладбище,

Там тишина священная вокруг.

Довольно там одной духовной пищи,

И жизненный смиряется испуг.

Пустынником хотелось бы мне нищим

Остаться там, войдя в зеленый круг.

СТЕПНАЯ ИДИЛЛИЯ

Небо – лента голубая,

Степь – загадочный ковер,

Где цветы, красой блистая,

Умиленный тешат взор.

В ветре – отошедших души,

В солнце – создающий Бог,

Вечности внимают уши,

Рая грезится порог.

Ангелы витают всюду

Меж колосьев золотых,

Поклоняясь Божью чуду.

И струится тихо стих.

Мне хотелось бы букашкой

Ползать по златым стеблям, –

В сталью блещущей рубашке,

Иль подобно муравьям.

Лишь в подножном тихом мире

Можно отыскать покой, –

С ветром побряцав на лире,

Глянуть в солнечный левкой.

ИКОНА

Что в том, что ты создашь нам паука

Из проволоки, или арабеск?

Их создает и случая рука,

Иль на море луны холодный блеск.

Всё это забавляет нас на миг,

Как модный на красавице наряд,

Как мудрость только что прочтенных книг,

Но не заменит ни морских наяд,

Ни храмов облачных на небесах,

Ни даже кузьки на ржаном стебле,

Подавно – греческого божества,

Или иконы в праздничном угле.

Искусство – византийская икона,

Что утоляет бытия печаль, –

Как волны колокольного трезвона,

Оно в душе рождает вертикаль.

ОСЕННИЕ СУМЕРКИ

Опять желтеют листья за окошком,

И чистым золотом покрыт асфальт.

Уж нет в саду детишек по дорожкам,

И не звучит меж клумб девичий альт.

Еще тепло. Но вновь осенний кашель

Загнал нас в комнат душный полумрак,

Где, бледностью покрыты, лики наши

Глядят, как мощи из алтарных рак.

И хочется, чтоб прекратилось время,

Чтоб стрелки стали на стенных часах

И в бездну смертное скатилось бремя,

И только вечность теплилась в очах.

Но я дрожу, как филигран чеканный,

А стрелки продвигаются неслышно,

И вижу я себя уж бездыханным,

Холодным прахом, в этом мире лишним.

БЛАГОУХАНИЕ

Брала ль ты в руки белую голубку,

Вдыхала ль крыльев теплых аромат?

Так пахнут Ангелы, приникнув к кубку

Блаженства вечного у райских врат.

Они меня нередко осеняли

Громадой крыльев, глядя в колыбель,

И перышки на ватном одеяле

Мне оставляли, словно иглы – ель.

Теперь, чтоб вспомнить, я беру голубку,

Вдыхая крыльев теплых аромат;

На площади Святого Марка шубку

Их можно гладить у церковных врат.

Они, как ангелы мозаик древних,

Летают по узорчатой парче,

И поднимается у душ напевных

По восковой к безбрежности свече.

НЕБЫЛИЦЫ

Деревья – черные кораллы,

Туманные полипы в бездне.

Прохожие – как камчадалы,

И всё – нахмуренно и трезво.

Невидимо струюсь в тумане

И слышу всюду голоса,

И вижу тени на экране –

Давно ушедших в небеса.

Они меня к себе приемлют,

Как равного в незримый круг.

Они моим рассказам внемлют,

И на чертах у них испуг.

Мы пьем из кубков слезных – росы,

Едим бесплотный духа хлеб, –

И разрешаются вопросы,

И оживляется вертеп.

Не веря, жаждем мы Мессии,

Как три восточные волхва,

Устав кружиться, как стихии,

Без веры и без Божества.

ОБЛАЧНЫЙ ПУТЬ

Как тучам безразлично направленье,

Так безразлично мне, – куда лететь.

Вся жизнь – лишь мимолетное мгновенье,

И важно только опрокинуть клеть,

Где бьюсь я головой, как перепелка

В полотнищем покрытый тесный дом.

А мне к Христу хотелось бы на Елку, –

Петь с херувимами святой псалом.

Где эта Елка, я досель не знаю,

Хотя и вижу ореол свечей:

На карте у меня не видно рая,

Нет у меня к его вратам ключей.

Вот и ищу путей я с облаками,

То на далекий благодатный юг,

То на холодный север – выть с волками

И в проруби бросать коварный крюк.

Так – в постоянной смене направленья –

Проходит мой кончающийся век.

И, кроме нового стихотворенья,

Я не создам разумного вовек.

СХИМНИК

Я сиротливей схимника в пещере,

Хоть и живу меж страждущих людей:

Он умирает в христианской вере,

А я отрекся от земных путей.

Он ночью спит в своем сосновом гробе,

И молится усердно целый день,

Я и в пугающей земной утробе

Недоуменная лишь буду тень.

Ко мне никто с мольбою не приходит,

И сам я ни к кому уж не хожу,

Через меня, как через тень, проходят,

Я безразличен к Страшному Суду.

Лишь серая я полоса тумана,

Я только тень, – за что меня судить?

Из мирового встал я океана,

Но ненадежная я к небу нить.

ЦЕМЕНТ

Страшат меня цементные гробницы

Чудовищных окраинных домов:

Они – как исполинские темницы

Закрепощенных городских рабов.

Зачем они жужжат в огромных ульях?

Какой они насобирают мед?

Какой есть смысл в техническом разгуле,

Какая суть пробьет духовный лед?

Зачем они покинули селенья

Отцов своих в таинственных горах?

Для вавилонского столпотворенья,

Для прозябанья в каменных дырах?

Не лучше ль полевой убогой мышке,

В норе живущей над струей ручья,

Чем муравьям – там, на цементной вышке,

Клянущим все основы бытия?

ГЕБА

Я не Зевес, но, как орел, летаю

Мечтою дерзкой к трону Громовержца,

И, словно облак белоснежный, таю

В полудня голубого ясном скерцо.

Но, как Зевес, живу я только Гебой,

Несущей мне амврозию в кратере, –

Душе нет доступа иного к небу,

Нет выхода, помимо чистой веры.

Действительность одолевает душу,

Слабеют крылья жалкие Икара,

Пустынную вдали я вижу сушу, –

И за дерзанье постигает кара.

Чудесного я снова жажду кубка,

Налей его амврозией чрез край,

Склонись ко мне устами вновь, голубка,

Чтобы потерянный вернулся рай.

1953

У ТУХНУЩЕГО КАМИНА

Красивы кучевые облака

И крохотные на деревьях пташки,

Красивы души детские, пока

Похожи на пасхального барашка.

Но мы устали с облаками плыть,

Устали созерцать всеувяданье,

Словесная истлела в сердце нить,

И скучно небылицы созиданье.

Что нам теперь обломок божества,

Когда в душе испепелилась вера?

Что меж могил атласная трава,

Когда мы обескрылили химеры?

Мы смотрим тупо на огонь камина

И превращаемся, как он, в золу,

Давно уже в космической пустыне

Мы равнодушны и к добру и к злу.

ТУМАННОСТЬ

Ты видела ли пыль на клавесине,

Собравшуюся там – Бог весть откуда?

Так звезды собрались в небес пустыне,

И до сих пор их появленье – чудо.

И как сметет прилежная хозяйка

С блестящей крышки клавесина пыль,

Так звезд за стайкою исчезнет стайка, –

Алмазный скосит ктонибудь ковыль.

Будь это Бог, будь это вздорный Случай, –

Всё алчет в мире скорого конца.

И ты себя вопросами не мучай,

Не веруя в Небесного Отца.

Не отрицай, всё суета на свете,

Не заменяй один мираж – другим,

И радуйся, что в звездной мы карете

Летим в космический какойто Рим!

МУЗА

Жить можно только потому, что любишь

С тобой из рая изгнанную Музу.

Смотря в ее глаза, души не губишь,

Хотя она похожа на Медузу.

Да, на Медузу с ореолом змей

И скорбными, как у Мадонн, глазами,

Которой жизнь твоя всего важней,

Когда ты над загадкой жизни замер.

Она сражает жалами волос –

Одолевающих тебя врагов,

Она глазами жуткими хаос

Рассеивает для твоих стихов.

Она тебя лебяжьими крылами,

Как мать родная, согревает в мраке,

Когда ты борешься меж облаками,

Или лежишь в глубоком буераке.

Нет на земле преображенней Музы:

Она, как синий Ангел Благовестья,

Снимает с рук твоих земные узы,

Чтоб ты вернулся в Отчие поместья.

ГЛЯДЯ В ОКНО

Как ожерелье, фонари

В туман уходят к точке схода.

Асфальт сверкает, как угри

Под черной тенью парохода.

Автомобили глазом ската

Мигают на людские тени.

Нет ни восхода, ни заката

Меж наших жалких привидений.

А сам я что? Пугливый блик

Воскресшего на миг, как Лазарь.

Источен временем мой лик,

Как силуэт на древней вазе.

Я – безнадежный лабиринт,

Где замурован всякий выход,

И в голове, как ржавый винт,

Бурлит безвыходное лихо.

Нет ни одной дороги в Рим,

Хоть все они туда приводят,

И как бы ни был купол зрим,

Туда лишь пилигримы ходят.

А я не верю в дважды два,

Не верю в чудотворный атом:

Землей набита голова,

А дух мой – в измереньи пятом.

МОЩЬ ПОСЕЙДОНА

Громадные всклокоченные волны, –

Несметная татарская орда, –

Нахлынули, отвагой дикой полны, –

И всё смела мятежная вода.

Суденышки, столетние плотины,

Цветущие когдато города, –

Размыты плодородные равнины,

Потоплены и люди и стада.

Повалены гиганты ДонКихота

От рыцарей Нептуновых копья, –

На зрелище глядеть мне неохота,

На торжество морского бытия.

Я муравей, считавший муравейник

Конечной целью жизни на земле,

И с ужасом, как спасшийся келейник,

Гляжу на трупы в тине и во мгле.

АНАТОМ

Он тысячи изрезал мертвецов,

Чтобы узнать хоть чтолибо о жизни,

Но к суеверью должен был отцов

Вернуться – на познанья жалкой тризне.

Он изучал кровавый, тяжкий плод

Безумия людского и позора, –

Погибших средь потока бурных вод,

Повешенных, расстрелянных зазорно,

Умученных в острогах за мечту,

Распятых за измышленную веру, –

Как убивали в мире красоту,

И люди умирали за химеру.

И он вернулся к Эросу Христа

И умер у подножия Распятья,

И древняя загробная мечта

Его прияла в чистые объятья.

ПЕНА ЖИЗНИ

Что жизнь? Жемчужная на волнах пена,

Несомая неведомо куда.

В нее рядится, как в фату, сирена,

Ее дробят бегущие суда.

Как кружево, она видна на гребнях

Бушующих неукротимых волн,

Но жемчуг света – в голубой обедне –

Лишь миг один одушевленья полн.

Как эта пена – наши поколенья:

Подъемлются ликующей весной

И, побезумствовав одно мгновенье,

Скрываются в небытия покой.

Но во сто крат красивей пена моря,

Разбившаяся о морщины скал,

Всех несказанных летописей горя,

Что Нестор в келье мрачной написал.

НАВЯЗЧИВЫЕ ДУМЫ

Пространство всюду. Бездна светолет, –

Рождающихся среди мрака звезд.

Усопших отвратительный скелет –

И без конца – космический погост.

Я только пепел гаснущих светил

Познал, я, ввергнутый навек в острог.

Фантазии мне не хватило крыл,

Чтоб отыскать тайник, где скрылся Бог.

НЕБЕСНЫЕ МИНАРЕТЫ

Туда – на облачные минареты,

Ушедшие в лазурь небес как перст,

В мечтаньях любят улетать поэты:

Там купол голубой для них отверст.

Что им кровавый социальный гомон?

На кладбищах ожесточенный бой?

Их меч давно в таком безумьи сломан,

Они уверовали в край иной.

Мы – мох на плитах гробовых, мы – тина

На дне морском, и ни к чему возня.

Лишь облаков манит еще картина,

Да отпрыск новый у гнилого пня.

ВЕЧНОСТЬ ПОЭЗИИ

Ведь те же песни пел Гомер,

А звук мелодий вечно нов.

Течение веков – пример

Всего многообразья слов.

Всё, что исходит изнутри,

Навеки сказано векам:

Поэзия – как цвет зари,

Ее познал уже Адам.

ЦАРСТВО СМЕРТИ

Весь шар земной – сплошное царство Смерти,

Где подданные все осуждены.

Уж в люльке каждый в траурном конверте

Свой приговор приял у врат тюрьмы.

Что в том, что это только вексель белый,

Куда любой возможно вставить срок?

Что в том, что ты бежишь, как угорелый? –

Тебя настигнет и в пустыне рок.

Ты – за решеткой в мировом СингСинге,

И креслице готово для тебя.

Будь хоть бойцом кулачным ты на ринге,

Тебя настигнет Смерть, в свой рог трубя.

И шар земной постигнет та же участь, –

Он и теперь уже без головы

Орбиты пишет, в бесконечном мучась,

И мы на нем – бактерии, увы!

КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ

Космический корабль наш неустанно

Несется по небесному пути,

А мы на нем разбойничаем странно,

И царства Божьего не в силах обрести.

Нет Кормчего у нашего фрегата:

Мы в мятеже убили Божество,

И каждого смирившегося брата

Казним за творческое естество.

Мы без ветрил и без руля несемся

Вкруг Икса непостижного, над Ним

Как одержимые, глумясь, смеемся,

И в небо непонятное глядим.

И наш корабль нам будет мавзолеем,

Когда замерзнем мы или сгорим,

И нам никто тогда святым елеем

Не смажет пяток, как священный Рим.

ВЕСЕННЯЯ ЖУТЬ

Как я устал за тягостную зиму,

Повергшую меня на дно тюрьмы.

Пора бы навсегда оставить схиму

И жить для посоха и для сумы.

Как хорошо б между полос пшеницы

Брести весь день в пыли степных дорог

И петь псалмы, как полевые птицы,

И ночью спать, зарывшись в свежий стог.

Не знать – зачем на блещущие главки

Дорогой незнакомою идешь,

И наводить о праведниках справки,

И Христа ради брать у милосердных грош.

Увы, в степи поумирали боги,

Вокруг одно свирепое зверье,

И старые шагать устали ноги,

И под ребром – Лонгиново копье!

КРИК В НОЧИ

Из тьмы веков я с ужасом воззвал:

– Явись, Господь, я потерял Твой след.

Безбожным кажется мне звездный зал,

И наша жизнь, исполненная бед.

Мы – камни средь безжизненных камней:

Ни деревца, ни изумрудной травки,

Повсюду море обгорелых пней,

И обесчещенные храмов главки.

Без парусов космический корабль

Наш пишет в бесконечности орбиты.

Не опустить нигде прогнивший трап,

И на обрубке мачты мы прибиты.

Ни в чайках, ни в резвящихся дельфинах,

Ни в гребнях волн Тебя я уж не вижу,

Ни в искрящихся золотом вершинах, –

И всё творение я ненавижу. –

И голос вдруг с упреком прозвучал:

«Ведь Бог – Любовь, виденья не нужны,

Она – души надежнейший причал.

Взгляни в глаза печальные жены!

Еще в раю к тебе привел Я Еву,

Ее любовь – мой очевидный след.

Люби ее и чти, как Приснодеву,

И никаких не может быть с ней бед».

И я зажег погасшую лампаду

И заглянул в лучистые глаза,

И, как с Виргилием, пошел по аду, –

И засияла в небе бирюза.

ЧАБРЕЦ

Что ваши школы, что теченья?

Они ведь только для овец:

Рождаются стихотворенья,

Как на поле сухой чабрец.

Рождаются, благоухают

Для пчелок Божьих у купели,

Потом неслышно засыхают

Без всякой затаенной цели.

Чабрец не роза, не фиалка,

Благоухает меж ладоней,

Ему и умирать не жалко,

Как свечке пред святой иконой.

Он вырос на сухом обмежке,

И мир ему казался раем,

Он не участвовал в дележке,

Не величался самураем.

И всё ж степного аромата

Он не последней был основой,

Как росник, как полынь, как мята,

Как куст татарника терновый.

И я такой же был основой

Меж дикарями, как чабрец.

Теперь я примирен с Еговой,

И близится земной конец.

БЕЛОГОЛОВЕЦ

Я волна над бушующим морем.

Со вспененной в борьбе головой,

Никаким человеческим горем

Не покрыть мой космический вой.

Что песчаное мне побережье,

Что уступы упорные скал?

Родился я от ветра в безбрежьи,

И от вечности синей зеркал.

Выше всех я вздымаюсь навстречу

К улетающим ввысь облакам

И к алмазному звездному вечу,

Хоть оно безразлично к волнам.

И хотелось бы мне Афродиту

На жемчужнице дивной нести:

Кто дороже ее эремиту

На безбрежном лазурном пути?

Но встречают меня лишь сирены

Рыбохвостые с песней у скал,

Наряженные в облако пены,

И тритонов манит их кимвал.

Я всё выше, всё выше взношуся,

Чтоб достать до сверкающих звезд,

Но как облако лишь опущуся,

Чтоб упасть на пигмеев погост.

25 марта 1953

АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА (Из письма к Ринальдо Кюфферле)

Я родился 8го октября 1879 года в устьях Днестра, в швейцарскошвабской колонии Шабо, вблизи Одессы, и моя жизнь до 25ти лет протекает на фоне черноморской степи, отражение которой преобладает во всем моем творчестве.

Детство мое не было счастливым: это целый ряд болезней и смертей. Страшный бич того времени, чахотка, постоянно витает над нашим домиком.

К этому времени относится длинный ряд необычайно живых воспоминаний, изображенных мною впоследствии в «Картинках детства». По многим причинам, как все мои произведения, так и эти «Картинки» до сих пор не изданы. «Космические мелодии» являются первой напечатанной антологией моих стихов.

Я рано потерял родителей и со школьной скамьи постоянно находился перед лицом Смерти, спутницы всей моей юности. Родные отправили меня в деревню, где я познакомился с жизнью крестьян и с народной речью. Потом, увлекшись толстовством, я приобрел хутор на Днепре, где старался пустить корни, несмотря на то, что меня тянуло в Грецию и Италию, о которых имел смутное представление по Гёте, Платену и Гёльдерлину.

Жизнь в деревне не помогла моему здоровью.

В начале русскояпонской войны я отправился умирать в Италию, сперва в Палермо, потом в Рим, где, несмотря на постоянное лихорадочное состояние, глубоко почувствовал поэзию веков.

Но тоска по родине была еще сильна во мне и я возвратился в Одессу, где пережил революцию 1905го года и чудовищный погром, который произвел на меня такое ужасное впечатление, что я на Рождестве того же года снова покинул Россию и провел зиму в Сиракузах и Палермо. Здоровье мое всё ухудшалось, и я решился идти пешком в Париж, чтобы либо погибнуть, либо выздороветь. Я выполнил этот безумный замысел раннею весной 1906 года. Напряжение было огромное, я часто не был в состоянии по вечерам доплестись до какойлибо деревушки и спал где придется, зарывшись в сено или листья. Но чем дальше, тем я становился бодрее. Поздней осенью я добрался до Парижа почти исцелившимся и ушел в столичную жизнь с головой. Меня тогда еще интересовала русская партийная жизнь, и я познакомился с «потемкинцами» и со многими будущими «героями» революции 1918 года.

И те и другие мне скоро опротивели, и я собирался вернуться в Агригент или Сегесту, чтобы покончить свое жалкое существование самоубийством. В то время моя муза совершенно умолкла. Но в конце января 1907 года совершилось чудо: в Париже я встретил мою будущую жену, которая, несмотря на мое ужасное состояние, имела мужество стать моей Антигоной и Музой всей моей жизни.

Мы вернулись осенью того же года в Петербург, и творчество мое опять вспыхнуло ярким пламенем.

Осенью 1908 года мы уехали во Флоренцию, где потом прошла большая часть нашей жизни. Мы оба усердно занимались философией, поэзией и искусством, но знакомство с системами прошлого сделало меня скептиком и углубило во мне сознание бесполезности существования, несмотря на красоту вселенной и человеческого творчества. Бог был еще далек, но я уже начинал Его искать в этот период.

Так мы дожили до первой мировой войны. Жена поехала на каникулы в Украину и не смогла вернуться. В полном одиночестве, пришибленный событиями, я начал лихорадочно работать и написал «Поэмы Великого Ужаса», также до сих пор не изданные. Потом, осенью 1915 года, кружным путем через Швецию, я возвратился снова в Петербург и южную Россию, где пережил первые годы большевизма.

Осенью 1920 года мы бежали из России во время польского наступления и окончательно поселились в Италии, сперва эмигрантами, а потом перешли в итальянское подданство. В душе моей совершился перелом, я стал мистически настроенным, постепенно находя Бога в красоте и проникаясь великим состраданием к Нему, как к Художнику, создавшему такой несовершенный мир.

Я всю жизнь провел особняком, вдали от литературных течений и от всяких литературных и политических группировок.

C каждым годом я всё больше отдалялся от внешней жизни нашего времени, жил почти схимником в пустыне большого города. Круг знакомых всё суживался, а вместе с ним и интересы к жизни. Сознание бесполезности моей, да и вообще всякой жизни, тяготило меня с невыразимой силой, и я находил отдохновение только в созерцании природы, особенно моря, и в поэтическом творчестве.

Кроме чистой лирики и автобиографических повестей в стихах я написал несколько драматических произведений, но они мало чем отличаются от моих лирических стихотворений.

Теперь я вернулся к форме сонета, предпочитая сконцентрировать мотив или переживание в 14 строчек, чтобы не расплыться, как летние облака.

Жена настояла на издании антологии моих стихотворений, чтобы я действительно не расплылся, не оставив за собой следа, как пароходный винт во взбаламученной воде.

Писал же я только для себя да для нее, и мне совершенно безразлична судьба этого моря стихов:

«Ich singe, wie der Vogel singt,

Der in den Zweigen wohnet;

Das Lied, das aus der Kehle dringt,

Ist Lohn, der reichlich lohnet».

15 ноября 1951 г.

Автор скончался 7го апреля 1953 года во Флоренции.

Content

Столб словесного огня
Стихотворения и поэмы
Том 1

КОСМИЧЕСКИЕ МЕЛОДИИ (Неаполь, 1951)

УЩЕЛЬЕ

ЛЮТНЯ

САВАОФ И РОЗА

ОСТРОВ СМЕРТИ

СИНЕВА

ДОМОДОССОЛА

ПРАЗДНИК ВОЛН

ОСЕННИЕ РОЗЫ

ПТИЦЫ

SAN MINIATO

БЕЛЫЕ КОНИ

МАЯТНИК БОЖИЙ

ЛЕДЯНЫЕ ПАЛЬМЫ

АРЛЕКИНАДА

ОТХОДЯЩИЙ

НЕВРАЛГИЯ

МИНУЭТ

НОКТИЛЮКА

ПРОЛЕСКИ

ПАЛЛАНЦА

1

2

3

4

5

ТОПОЛИ

ВОРОНЫ

ЧЕЛОВЕК

ОКО

В ТРЕУГОЛЬНОЙ РАМЕ

CAMPOSANTO

1

2

КОЛОННЫ ЭРОСА

ЖЕМЧУЖНИЦА

АККОРДЫ

УМИРАЮЩИЙ СЕРАФИМ

ЭСКИЗ

ЛАНДШАФТ

КАРТИНКА

ПРОТЯЖНЫЕ СТРОКИ

ЛУННЫЙ СЕРП

ПРОЩЕНИЕ

ЛЕГЕНДА

БУДЕТ

СОЛХAT

КОБЗАРИ

СУМЕРКИ

АГРАФ

НОКТЮРН

УЛЕЙ

AVE MARIA

НОЧЬ

ЛИТАНИЯ

ПИНИЯ

ПОЛЯРНАЯ ЦАРИЦА

МУРЕНА

ЭКСТАЗ

БЕЗ ВЕРЫ

МУЗЫКА ВЕЧНОСТИ

РЕЛИКВИЯ

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

МОРСКОЙ ПСАЛОМ

ЛЕСТНИЦА

БРЫЗГИ

ОБОРОТЕНЬ

МОЯ ОТЧИЗНА

НЕВОЛЬНИКИ

ПАН

СЕСТРЫ

ЗЕЛЕНЫЙ ЛУЧ

ТЕНИ

РУМЯНЕЦ

УМИРАЮЩИЙ ЛЕБЕДЬ

СУМЕРЕЧНИЦА

В ЗВЕЗДНУЮ НОЧЬ

НЕДОУМЕННЫЙ СТРАННИК

ЭТЮД

СИНИЙ ЦВЕТОК

В ЗНОЙ

КЛУБЫ

АНГЕЛЫ

МОИ ДРУЗЬЯ

ТАНЕЦ

СКАЗКА О БАБУШКЕ И ВНУЧКЕ

У БАССЕЙНА

АГАТОДЕМОН

ПОЛДНЕВНЫЙ НОКТЮРН

ИЗ ТАЙНИКА ДУШИ

ДРАКОНЫ

ПТИЦА КАРМОРАН

МАК

ПАЛИТРА

ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

В ЗОЛОТОЙ РАМЕ

ГНЕЗДО СТРИЖЕЙ

СИНЯЯ СТРЕЛА

ЗАКАТ

ПОНТИЙСКИЙ ЭТЮД

НА ПОДУШКЕ

ЧАЙКИ

ЯЩЕРИЦА

РИТМ

МЕРТВЫЕ ЗВЕЗДЫ

ВОЛНА

ОАЗИС

ДВА АИСТА

ЗОЛОТО

ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЬ

ОБЛАЧНЫЙ ТУРНИР

СИРЕНЫ

ДОРОЖКА ГДЕТО

ЗОЛОТОЙ ШПАТЕЛЬ

СМЕРТЬ

ВОСКРЕСЕНИЕ

ВЕЛИКИЙ ПАН

ТЕНЬ

ЖАРПТИЦЫ

СОЛНЕЧНЫЕ ХОРЕИ

МИФ

БЕЛЫЕ ОЛЕАНДРЫ

МОРСКАЯ ОДА

КЛУМБА КАНН

БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА

ГОД ЗА ГОДОМ

РОЗЫ И ФАВН

СУМЕРКИ

ЗВЕЗДНАЯ ГАРМОНИЯ

ЯЗЫК ХАОСА

ПУЗЫРЬКИ

МОСТ К ВЕЧНОСТИ

СТРАННИК

ПРОБУЖДЕНИЕ

ОТРАЖЕНИЯ

НА ВЫСТАВКЕ

НА ПАПЕРТИ

ХРАМ В ДЖУНГЛЕ

ЛАВРА

СНЕЖНОЕ ВИДЕНИЕ

ЗИМНИЙ ОФОРТ

СИКСТИНСКИЙ БОГ

КОСМИЧЕСКИЙ ТУМАН

СУЕТНОЕ ЖЕЛАНИЕ

ДАЛИ И ТАЛИ

ЧЕРНЫЙ ОБРАЗ

СОЛНЕЧНЫЕ ФОНТАНЫ

СОЛНЕЧНЫЙ СКРЫН

BOBOLI

РАСТЕЧЕНИЕ

СУМБУР

МЕРТВЫЕ

ВО ДНИ ТВОРЕНИЯ

РАЙСКИЙ СПУТНИК

СТЕПНОЙ ПЕЙЗАЖ

ПЕСЧАНЫЙ ПЕЙЗАЖ

МОРСКОЙ ПЕЙЗАЖ

МЕЛОДИЯ ИЗ ХАОСА

СМЕРТЬ СОЛНЦА

МОРСКАЯ СИМФОНИЯ

ДУХОВНОСТЬ БЫТИЯ

АКВИЛОН

ВЛЕЧЕНИЕ В БЕЗДНУ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

ГОНДОЛЫ

КРУГИ

НОЧЬ В СТЕПИ

ПУСТОЙ ЧЕРЕП

МУЗЕЙ

ИДОЛ

ОСЕННИЙ ПРЕЛЮД

ГИГАНТОМАХИЯ

ЖУРФИКС

ОСЕННИЙ ВЕТЕР

ЗОЛОТАЯ КАРЕТА

НЕВОЗВРАТИМОЕ

АКВАРЕЛЬ

ПУСТЫНЯ

НОВЫЙ МИФ

ВСПЯТЬ

СТЕНА

СЕСТРА

ПОДНОЖНЫЙ МИР

СМЕРТЬ ФАВНА

ПАРЫ

ПОЛУНОЩНАЯ

КРИК В НОЧИ

ВИДЕНИЕ

НИЛЬСКАЯ ФАНТАЗИЯ

РАЗДВОЕНИЕ

ПАСТУХ

ЗАУТРЕННЯЯ

БАРКАРОЛА

НИЗВЕРЖЕННЫЕ АНГЕЛЫ

КОЛИБРИ

ЦВЕТОК ВЕЧНОСТИ

БЕСКОНЕЧНОСТЬ

УТРО СТРАШНОГО СУДА

СЛАВА

СВЯЩЕННЫЕ ОГНИ(Неаполь, 1955)

Из «Натюрмортов» (1946 г.)

ВРЕМЕНА ГОДА

Парк весной

Парк летом

Парк осенью

Парк зимой

ПОКИНУТЫЙ СКИТ

ДВА ПОЛЮСА

ЛЕТНИЙ ПОЛДЕНЬ

КАК БУДДА

ОРФЕЙ СРЕДИ ЭРИННИЙ

ЧЕРНОЕ ПО СИНЕМУ

КАК ПРИ АДАМЕ

КОЛОКОЛЬНЯ ДЖОТТО

НЕБЕСНЫЕ ФРЕСКИ

ГОЛУБЕНЬКИЙ ЦВЕТОК

БОРЬБА С БОГОМ

БЕСЕДЫ С БОГОМ

О СЕБЕ

НЕСБЫТОЧНОЕ ЖЕЛАНИЕ

АПОФЕОЗ

УТРО НА БОЛОТЕ

ПОТУХАЮЩИЕ ЛАМПАДЫ

Из «Песен из Хаоса» (1947 г.)

ПОСЛЕДНИЙ НАТЮРМОРТ

БЕЗ ЛАСТОЧЕК

ВЕСНА В МОЗГУ

УПОРСТВО

АКВАМАРИНЫ

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

ФРЕСКА

ОФОРТ

ПОЛДЕНЬ НА КЛАДБИЩЕ

КОНЦЕРТ

ОСТРОВ МЕРТВЫХ

КРАСНЫЙ МОСТ

ЛУНА И КИПАРИС

АТОМ БОЖИЙ

КРЕСТ У МОРЯ

НЕСУЩИЕ

ЗАКРЫТЫЕ СТАВНИ

ГЛАС БОЖИЙ

УДОД

Из «Словесных симфоний» (1948 г.)

МОЛЬБА

У КРЕПОСТИ

НА БАРКЕ

ЯНВАРСКАЯ СИМФОНИЯ

СКРОМНОЕ ЖЕЛАНИЕ

ПРЫЖОК СО СТЕНЫ

ЭРЕМИТ

ГДЕ БОГ?

В АЛЛЕЕ

У СОЛНЕЧНОЙ СТЕНЫ

БОГ ГЕОМЕТР

НА ОБМЕЖКЕ

ЛЕТУЧАЯ МЫШКА

КОСМИЧЕСКИЙ ПЕАН

ПЕРЕПЕЛКИ

ПРИВЕТ СМЕРТИ

ЛИШАЙ

МОГИЛЬЩИКУ

БОЖЬИ ЛУЧИКИ

ЗАГАДОЧНОСТЬ БЫТИЯ

АРАБЕСК

ФЛАМИНГО

ПО СЛЕДАМ БОЖИИМ

ОБЛАЧНЫЕ ХРАМЫ

УТРЕННИЙ ПЕАН

ПОХВАЛА ВЕТРУ

ХРИСТОС

СТАРЫЙ ДУБ

МЕРТВЫЙ ФОНТАН

ВОРОБЕЙ НА ПОДОКОННИКЕ

ИЗВИЛИНЫ

СМЕРТЬ

МОЗАИЧНЫЕ ЛИКИ

БУРЯ У SAN PIETRO

ПРЕДКИ

ПИНЕТА ВО ФЬЕЗОЛЕ

ЗАТИШЬ

НЕРОЖДЕННЫЕ

ОТОШЕДШИЕ

РЕБЕНОК И ПОЭТ

НОКТЮРН

АПОКАЛИПТИЧЕСКИЕ ВСАДНИКИ

НА ЭКРАНЕ

КРЫЛЬЯ И ЛИЛИИ

ДРИАДЫ

ВЕЧНОЕ ПЛАМЯ

Из «Песен оборотня» (1949 г.)

НАКАНУНЕ

НОВЫЙ МИР

ГДЕ?

ЧЕРНЫЕ КРУЖЕВА

НАСТРОЕНИЕ

НИЧТО

НА ПАТМОСЕ

ОТЧАЯНИЕ

ЭНТОМОЛОГИЧЕСКИЙ ЭТЮД

ПОБЛЕКШИЙ ГОБЕЛЕН

НА СИНАЕ

ПОКОЙ

НА ЧУЖБИНЕ

КЕНТАВР

БЕЗДУМИЕ

НЕВИННОСТЬ

УСТАЛОСТЬ

НА ВЕТРУ

СМЕРТЬ

ИКОНА

МЕДУЗА

ТРЕТЬЯ ЖИЗНЬ

НИЧЕЙ

ПОСТРИГ

СТРАННИК И ДИТЯ

ПЕРЕЛИВЫ

ОТЧАЯНИЕ

ТОПОЛЬ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

НОВЫЙ СТИХ

БЕРЕЗКА

ОВАЛ

ОСЕННИЙ ПРЕЛЮД

КРИСТАЛЛ

МЕРТВЫЙ ПЕНЬ

Из «Флорентийских сонетов» (1949 г.)

ЕДИНСТВЕННОЙ

ОДУВАНЧИК

СИНИЙ СВОД

ПОРТРЕТ

РАВНОВЕСИЕ

СОСТРАДАНИЕ

БОЯЗНЬ

ОЖИДАНИЕ

ДУХ

ЛАБИРИНТ

ДОГОРАЮЩАЯ ЛАМПАДА

ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ

ОРЕОЛ

ПЛЕСЕНЬ

ГЛЯДЯ НА МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

ПРИПАДОК

СТРАХ

ВОСКРЫЛИЯ

ИЛЛЮЗИИ

СВЯЗЬ

ПОИСКИ

ОЗНОБ

ВРЕМЯ

ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ

«Амазонские сонеты» (1949 г.)

АМАЗОНСКИЕ СОНЕТЫ Сновидение

Из «Космических мелодий» (1949 г.)

ПРЯТКИ

ТОСТ

ФИЛИН

ТРОЯНСКИЙ ЭТЮД

КОРЯВОЕ ДЕРЕВЦО

ОТХОДНАЯ

ЧАСЫ

БЕС

СТУК

ОБМОРОК

НОЧНОЙ КОШМАР

ОДУШЕВЛЕННОСТЬ

СПЛИН

S. GIMIGNANO

ПОЛНОЧЬ

НОВОЯВЛЕННОМУ АНГЕЛУ

СОЗДАНИЕ

ВЕЧЕР НА АРНО

ХЕРУВИМСКАЯ

ТОПОЛЬ

КЛЕЩИ

ОРАНЖЕВЫЙ ЭТЮД

ОРГАН

АЛЛЕЯ МИЛЬТОНА

ОСЕННИЙ ЭТЮД

ИСПОЛИНЫ

ИЗВЕРЖЕНИЕ

КУЗНЕЧИК

СУМЕРКИ В АЛЛЕЕ

ПАДЕНИЕ

ЗАРНИЦЫ

Из «Облачных сонетов» (1951 г.)

ОБЛАКА

НАБРОСОК

ПЛЮЩ

ЧУДО

МАЛИНОВЫЙ СОНЕТ

ЭТЮД В БЕЛОМ

ЭТЮД В ЧЕРНОМ

ОБЛАКО ЖИЗНИ

ГИБЕЛЬ АРГО

ЦАРСТВО ДУХА

ОГРАНИЧЕНИЕ

КОЛОКОЛЬНЯ

ПОСЛЕ

ОЖИДАНИЕ

ТЮЛЬ

МОНАСТЫРЬ В ПУСТЫНЕ

ПРУД ЗАБВЕНИЯ

БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ДЕНЬ

ЭРИННИИ

ЛИК БОЖИЙ

СТИКС

РОМАШКИ

РОЖДЕНЬЕ ЭЛЬФА

В ДОЖДЬ

ПРОСВЕТ

БЛИЗОСТЬ БОГА

ВЕСНА

ЗАБВЕНИЕ

ЛАЗАРЬ

ЖАВОРОНОК

ЗВЕЗДНЫЙ НОКТЮРН

МАЙСКИЙ ДОЖДЬ

СЕРОЕ УТРО

S. MARIA NOVELLA

ЗАУПОКОЙНАЯ

ВИНЕТА

СДВИГ

ПОЛНОЧНАЯ ГРОЗА

ГОСТИ

АЛЬБАТРОС

ЗВЕЗДНЫЙ ЛУЧИК

СЛОВЕСНЫЙ ГРОТЕСК

ФИТИЛЕК

ЗОЛОТАЯ УЗДА

БЛИКИ

ГОЛУБИ СВ. МАРКА

ОТРАЖЕННЫЙ МИР

НОЧНОЙ КОШМАР

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

ДЕКОРАЦИЯ

СОЛНЦЕ

БЕЛИБЕРДА

ФЛЕР

АТОМНЫЙ ГОРОД

МЕЛОДИЯ

ВНЕ МИРА

УЖАС

КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ

СУМЕРКИ МИРОВ

ИСТИНА

Из «Священных огней» (1952 г.)

СВЯЩЕННЫЕ ОГНИ

ДЫМОК

НАВМАХИЯ

ЛУННОЕ ВИДЕНИЕ

АЭРОЛИТ

КОЛОСОК

МЕЛОДИЯ

МОТЫЛЕК

ЗМЕИНЫЙ ОСТРОВ

АВТОМАТ

ОТРАЖЕНИЕ БОЖЬЕ

ОРГАЗМ

ИЗУМРУДНАЯ ВУАЛЬ

ГЛАЗА В КЛЕТКЕ

МИР БЕЗ МЕНЯ

ПЕРВАЯ БЕСЕДА С БОГОМ

ВТОРАЯ БЕСЕДА С БОГОМ

НОКТЮРН

СУХАЯ БЫЛИНКА

СТРАХ

ПЕНЬ

ВЕЛИКАЯ РУКА

ЖАВОРОНОК

ВОЛОШСКИЕ ВИТЯЗИ

ЗАКАТ

В ЛУВРЕ

ПОЛИП

ЗОЛОТОЙ МОСТ

ЗВЕЗДНЫЕ ИЕРОГЛИФЫ

МОЦАРТ

ЗАТМЕНИЕ

ВДВОЕМ

TORCELLO

ОКАМЕНЕЛЫЙ ДУХ

ЛАМПАДА

VIA PANDOLFINI

БОРЕЙ

ОБНАЖЕННЫЕ

В ОБРАЗЕ ДОЖДЯ

ГЛИНОРОДНЫЙ

КОШЕВКА

ПОД ДЕРЕВОМ

МЯТЕЖ

ОЖИДАНИЕ

НА ЗОЛОТОМ ФОНЕ

ЗАКАТНЫЙ ВСКЛИК

Из «Вертикалей» (1953 г.)

ЗВЕЗДНАЯ ЖУТЬ

РЕКА ВРЕМЕН

НА НУЛЕ

БЕЗ ПОЧВЫ

ПОХМЕЛЬЕ

ЦВЕТОК ПУСТЫНИ

ЯНВАРСКОЕ СОЛНЦЕ

ТОСКАНА

TRESPIANO

МУЗЕЙ

ДОЖДЕВЫЕ КАПЛИ

НЕУГАСНЫЙ ОГОНЬ

ОТХОДНАЯ

РАСПЫЛЕННАЯ ВОЛНА

ВОДОПАД

МУКА ВРЕМЕНИ

В ГРОБУ

МОЛОДОЙ ВИТЯЗЬ

ОМУТЫ

АТОМ

ДОЛИНА СМЕРТИ

ТОСКА БЕЗБРЕЖНОСТИ

ПЯТНО

КАМЕННЫЕ ДУМЫ

ГРААЛЬ ЛЮБВИ

СЛОВЕСНЫЕ ФРЕСКИ

СТИХОТВОРЕНИЯ 1916–1929; 1941–1953 (Рим, 1959)

ЭЛЕГИЯ

ПСАЛОМ

ОБЛАК СВЕТЛЫЙ

СТУДЕНТ

ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ

ТОГДА

МОЛИТВА

СИРАКУЗЫ

АДАМ

ВИРА!

ПОСТРИГ

УХОДЯЩЕЕ

ТОЛЬКО ПОЭТ

СИНИЕ НИТИ

ЗОЛОТОЙ МОТЫЛЕК

ТАЙНАМАТЬ

ЗВОНАРЬ

ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ

КИПАРИС

ТЕНИ ТУЧ

ПРОЩАНИЕ

ЛИНИЯ

В ЗИМНЮЮ НОЧЬ

МОРСКОЙ НОКТЮРН

ПОРФИРНЫЙ БЕРЕГ

PORTUS VENERIS

БЕССМЕРТИЕ

ЖИВОПИСЬ

ЛЮДИ

ГРААЛЬ

ГАРМОНИЯ

УТРО

ЖАЛО СМЕРТИ

АГАВЫ

КРУШЕНИЕ

СОН

ПРИСТУП

ЗЕЛЕНЫЕ ПАЛАТЫ

МОТЫЛЕК НА НОСУ

НУМЕР

МЫСЛЬ

ANGELUS

УЖАС

LA GROTTA DEI COLOMBI

КРАСОТА

ПРЕКРАСНОЕ

ПРОСЫПАЯСЬ

ОТРАЖЕНИЕ

МИР

БЕССМЕРТИЕ

ТРЕПЕТ СЛОВ

ЗАТИШЬ

НА ОТМЕЛИ

ШТОРМ

КРЫЛАТЫЙ УЗНИК

ВЕЧЕРНИЕ СЛОВА

ПРОМЕЖУТОЧНОЕ ЗВЕНО

ПОСЛЕДНИЙ КОРАБЛЬ

ЛИВЕНЬ

PAUSILIPON

МУЗЕЙ

В АПЕЛЬСИННОЙ РОЩЕ

ТАМ ЖЕ

НЕОТСТУПНО

ДУМА

В ЛАЗЕНКАХ

НОКТЮРН

ИЗГНАННИК

БУРЯ

МЫШЬ

ОБЛАКА

В СТУЖУ

ПОМПЕЙСКАЯ ЭЛЕГИЯ

УДУШЬЕ

ЧЕРНЫЙ ПАРУС

СИРОККО

S. TRINITA IN SACCARGIA

НАПУТСТВИЕ

ПРИБОЙ

СЕМЯ БЕСПЛОДНОЕ

НА ЗЕЛЕНОЙ СКАМЕЙКЕ

ПАУЧОК

УТОПИЯ

СЛЕДЫ В ТРАВЕ

БЕСКРЫЛЫЙ АНГЕЛ

ЧЕРНЫЙ ВОРОН

КАШТАН

СОДОМ И ГОМОРРА

БЕЗ ПРОСВЕТА

БОЛЕЗНЬ КАНАРЕЙКИ

СНЕЖНЫЙ ЭТЮД

КЕДР В СНЕГУ

ПОЭТУ

ДОЖДЬ

СТАРОСТЬ

NIHIL EST

СЛОВЕСНЫЙ ХРАМ

ЧТО БУДЕТ?

ПРИЗРАКИ

СИМВОЛ БЫТИЯ

ЦВЕТ И КОЛОС

СМИРЕНИЕ

МАГНОЛИЯ

ГОЛОС ВЕЧНОСТИ

СЛОВА

СОВЕСТЬ

ЯСНОСТЬ

СЛУЧАЙ

ЕДИНЕНИЕ

У БАССЕЙНА

ДЕТАЛИ

ФАКИР

СПАСЕНИЕ

ЛИТАНИЯ

СИНТЕЗ

ВНЕ СЕБЯ

ГРОБНИЦА

ТЕМА С ВАРИАЦИЯМИ

В ЗАСЫХАЮЩЕМ САДУ

ЗЕМНОЙ РАЙ

ПРОТИВОЯДИЕ

ХМЕЛЬ

ОТДЫХ

VIALE MILTON 3

КИПАРИС

НА ПЕРЕПУТЬИ

ПРОТИВОРЕЧИЯ

АДАМ

ПАВИЛЬОН

ИСТУКАН

ВДВОЕМ

ЭСКИЗ

ТЕЛО

ДОЛИНА СМЕРТИ

ОТРАЖЕНИЯ

ПЕЙЗАЖ

ОБЛАЧНЫЕ ВИДЕНИЯ

ВОСКРЕСЕНИЕ ИЗ МЕРТВЫХ

МЕРТВАЯ ЛИПА

ПРЕОБРАЖЕННЫЙ ШЕОЛ

ПЛЯСКА ЭРИННИЙ

ВЕЧЕРНИЙ ПЕАН

МОЛЕНИЕ О ЧАШЕ

ОСЕННЯЯ ГРОЗА

СТЕПНАЯ ИДИЛЛИЯ

ОБЛАЧНЫЙ ЭСКИЗ

ЖАЖДА БОГА

ТАИНСТВЕННЫЙ ЛАРЕЦ

ДУША И ФОРМА

ВЕШНИЙ ПРЕЛЮД

БОГ ВНУТРИ

ШИФР

ИЗУМРУДЫ

ХОР ОБЛАКОВ

МЕЛОДИЯ

НАСТРОЕНИЕ

АТОМИЧЕСКАЯ ПЫЛЬ

ПРЕДВЕШНИЙ ДЕНЬ

СУМЕРКИ

ХРИЗАЛИДА

ВЕЧНЫЙ МОТИВ

ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС

ПЕРВАЯ ПРОГУЛКА

РОЗОВЫЕ ПОКРЫВАЛА

ТРОСТНИКИ

ВЕШНЯЯ ЛИТУРГИЯ

ПЕСНЬ ПАРСА

АРАБЕСК

ОТРАЖЕНИЯ

БЕЛОЕ ОБЛАЧКО

АЛЬБАТРОСЫ

ПРЕДСМЕРТИЕ

МОРСКОЙ ПЕАН

ПОДНОЖНИКИ

ГОЛУБОЙ ХРАМ

ЛУЧ БЕСКОНЕЧНОСТИ

УЖАС БЕСКОНЕЧНОСТИ

ПАЛЬМАРИЯ

ГИПЕРБОЛА

СОЛНЕЧНОЕ УТРО

ЗАТИШЬ

ГОСТИ

МАССА

ТАНЕЦ

НЕЗРИМОМУ

ЗРАЧКИ

ПРИЗРАК

ДУША

ПРЕЛЮД

ИЗУМРУДЫ

ТЬМА

ИСКУССТВО

ПЕРЕЛЕТЫ

БЕСКРЫЛИЕ

ДЕТАЛИ

СОЗЕРЦАНИЕ СМЕРТИ

ВРЕМЕННОЕ

TRESPIANO

ОГРАНИЧЕНИЕ

ГОЛУБОЙ ЭТЮД

ОВИДИЙ

СУМЕРКИ

ОТРАЖЕНИЯ

ПРЕСТАВЛЕНИЕ

ЗОЛОТОЙ ЭСКИЗ

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

ЛАМПАДА

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

МЕТАМОРФОЗА

ЗОДЧЕСТВО

АРКТИЧЕСКАЯ НОЧЬ

ЗИМНИЙ ПОКОЙ

ОРЕОЛЫ

ВИД ИЗ ОКНА

ВОЛЧОК

КАНУН

ПРЕДВЕШНИЙ ДЕНЬ

ХРОМАТИЧЕСКАЯ ГАММА

БОГ

ПОЭЗИЯ

НИЧТО

ВИТРИНА

ВО СНЕ

ЕЛЕЙ

ГОЛОСА

ПЛАЩАНИЦА

АД

МЯТЕЖ

СТАРЫЙ ХРАМ

КРЕЗ

КУК

ПСАЛМ

ИГРЫ

ВЛЮБЛЕННЫЙ

ПРИВЕТ

ПОЛДЕНЬ

ЗЕМЛЯ

ЭТЮД

КАРНАК

КЛАДБИЩЕ ЗВЕЗД

ВНАЧАЛЕ

СМЯТЕНЬЕ

ГЕЙЗЕР

СУМЕРКИ НА ЛАГУНЕ

ВЕНЕЦЕЙСКИЕ ЦЕХИНЫ

ШКОЛА САН РОККО

КАЛЕЙДОСКОП

ЮРОДИВЫЙ

ТЕНИ

КИЛЬВАТЕР

ЭПИГОНЫ

ГНЕЗДО

АВГУР

СПАСЕНИЕ

ОСЕННИЙ КОШМАР

НА ПРАВОМ БОКУ

НА ЛЕВОМ БОКУ

ТАТАРНИК

НОЯБРЬСКИЙ ПРЕЛЮД

ГАДАНИЕ

ЛИШЬ ТЫ

ВСЕЛЕННАЯ

ПИРШЕСТВО

ТЕБЕ

ЗАМЕРЗШЕЕ ОКНО

МОЯ КНИГА

СЕГОДНЯ

ОРБИТА

СКАМАНДР

ПОДОРОЖНИК

АЭД

РАЗВЯЗКА

БЛИЖНИЕ

СМИРЕНИЕ

ПОДНОЖНАЯ БРАТЬЯ

НА ОБМЕЖКЕ

ТРАВКА

НА СЕНЕ

ДРИАДЫ

КРИСТАЛЛЫ

ГОРОДОК

SAN FRANCESCO DEL DESERTO

СТЕПНАЯ ИДИЛЛИЯ

ИКОНА

ОСЕННИЕ СУМЕРКИ

БЛАГОУХАНИЕ

НЕБЫЛИЦЫ

ОБЛАЧНЫЙ ПУТЬ

СХИМНИК

ЦЕМЕНТ

ГЕБА

У ТУХНУЩЕГО КАМИНА

ТУМАННОСТЬ

МУЗА

ГЛЯДЯ В ОКНО

МОЩЬ ПОСЕЙДОНА

АНАТОМ

ПЕНА ЖИЗНИ

НАВЯЗЧИВЫЕ ДУМЫ

НЕБЕСНЫЕ МИНАРЕТЫ

ВЕЧНОСТЬ ПОЭЗИИ

ЦАРСТВО СМЕРТИ

КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ

ВЕСЕННЯЯ ЖУТЬ

КРИК В НОЧИ

ЧАБРЕЦ

БЕЛОГОЛОВЕЦ

АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА (Из письма к Ринальдо Кюфферле)