Гела Чкванава

Гладиаторы

1

Майор, командир второй роты отличался странной причудой — не терпел кучкования бойцов по «куточкам», был убежден, что в подразделениях роты, им же самим укомплектованной с учетом характеров солдат, их земляческих и родственно-приятельских связей, не должно быть места еще каким-то обособленным кружкам и братствам. «В отделениях и взводах держаться вместе, и никаких исключений», — внушал он ребятам. Однако своему зятю и двум его одноклассникам доверял больше, явно выделял из всех, не считал это зазорным и не допускал мысли, что тем самым подает дурной пример. Перед атакой он обходил солдат и с улыбкой, в которой тепло и забота мешались с ворчливым порицанием, просил уважить его и хотя бы одну эту вылазку провести собранно, как полагается, ну а за ним дело не станет. Переходя от взвода к взводу, он приговаривал одно и то же, причем по-русски: «Смотрите у меня — чтоб никакой самодеятельности»[1], — имея в виду, чтобы во время боя ребята действовали согласованно, а не через пень колоду, не увлекались и не теряли связи друг с другом. Тон его был примерно такой, каким тамада просит иных заводил не нарушать порядка застолья или учитель во время экскурсии уговаривает учеников не разбредаться, обещая по возвращении никому не ставить двоек. Можно было подумать, что солдатам предстояло идти не в атаку, навстречу смерти, а на прогулку по набережной, откуда все вернутся в целости и сохранности. И тем не менее его слова сделали свое дело, сняли напряжение перед боем. «Знает, как говорить с людьми», — сказал о майоре Мамука.

Вылазка же почему-то была запланирована штабом на двенадцать часов дня.

То, что в результате атаки рота оказалась в окружении, можно считать личной заслугой майора. Он не последовал заранее разработанному плану, во время боя его обуял чрезмерный воинственный пыл, и своим энтузиазмом он довел ребят до полубезумного, почти истерического состояния.

Сначала все шло вроде бы неплохо. У майора была достоверная информация о командире противостоящей роты — человеке, по слухам, разменявшем шестой десяток и потерявшем в этой войне двоих сыновей. «Старик Хоттабыч» (так он прозвал командира роты противника) был дядька себе на уме, дисциплину поддерживал на должном уровне, но, по мнению майора, мыслил стандартно и действовал слишком осторожно, а по части принятия самостоятельных решений был откровенно слаб.

Майоровцы (так величали ребят из роты майора) заняли позиции в глубокой балке. По правде говоря, новая позиция была хуже прежней, но общее расположение батальона вроде бы улучшилось и выглядело предпочтительней. Так получилось, что первой и третьей ротам (карабинерам — так звали их по прозвищу их командира — Карабины) для овладения высотой пришлось ввязаться в тяжелый бой. Майоровцы же довольно легко справились со своей задачей и заставили отступить неприятеля, побросавшего при отступлении даже гранатометы. Однако майор не остановился на позициях выбитого противника. Вместо того, чтобы закрепиться на них в соответствии с общим планом наступления, он продвинулся дальше. Ребята с ходу преодолели второй овраг и, одним духом оседлав вершину холма, нанесли удар по оказавшемуся, как на ладони, противнику. Тут почти вся рота, прекратив стрельбу, взялась за гранаты. В сложившейся ситуации это было правильное решение: неприятель был хорошо виден, поэтому его забрасывали гранатами прицельно, как камнями. Когда же майор, надрывая глотку, приказал поберечь гранаты, вперед вновь выдвинулись пулеметчики и принялись поливать противника длинными очередями. Снайперы, чей воинственный пыл не уступал самому майору, и на сей раз взяли на себя инициативу и эффективностью действий превзошли пулеметчиков. Первыми вниз по склону холма скатились два отчаянных брата-пулеметчика, остальные ринулись за ними.

Коба с трудом нагнал майора и с силой рванул его за рукав.

— Куда мы лезем? Зачем?!

— Пусть ребята выпустят пар!.. Да и третьей роте поможем, если врежем во фланг. Сообща и раздавим их! Здорово, а?.. — прохрипел майор и заорал: — За полчаса сотрем в порошок!.. Верно, ребята?!

Он стоял нахохлившись, как индюк, словно хотел показать бойцам сколь грозен их командир. К его картинным позам и выходкам ребята относились терпимо, поскольку, в сущности, майор был добряк и, в отличие от других командиров, в атаку всегда шел впереди — выпучив глаза и патетически взметнув автомат (у них с Кобой были одинаковые короткоствольные десантные автоматы); проорав «За мной, кролики!», он самоотверженно кидался вперед, на манер «замполита» советских времен, и, надо признать, от пуль не хоронился.

— Рехнулся, Климентич! — завопил Коба, но было поздно: ребята уже «выпускали пар» и повернуть их назад не смог бы не только майор, но и сам Господь Бог; разве что боевики, но те в беспорядке разбегались.

— Он же нас в самую жопу загоняет! — снова закричал Коба.

Ребята с ревом неслись под гору за братьями-пулеметчиками. Неприятельские бойцы стояли на коленях. Майором овладело восторженное, полубезумное состояние. Он хохотал и вопил:

— Живьем брать демонов, живьем!

Но его никто не слушал. Расстреливали даже вставших на колени: тычком вгоняли в рот дуло автомата и нажимали на спуск.

Противник был рассеян, однако, через некоторое время пришел в себя, перегруппировал силы, укрепив оборону по обоим направлениям, и даже обнаружил намерение произвести контратаку. Майор и не подумал ее отражать, решил предоставить это своим соседям, но не тут то было! Всю огневую мощь «карабинеры» внезапно обрушили на своих. «Майоровцы» распластались среди деревьев и заняли круговую оборону.

Неприятель беглым обстрелом по фронту попытался прощупать обстановку. Похоже он получил подкрепление, и их командир — «старик Хаттабыч» — принял правильное решение: воспользовался тем, что в это время рота «Карабины» осуществляла отход на позиции, отведенные ей по плану атаки.

— Мы в глубочайшей жопе, ребята! — просипел майор, в азарте сорвавший голос.

Коба дал случившемуся исчерпывающий комментарий.

— Ты прав майор, война херня, главное — маневры! — странно спокойно произнес он, но от слов его повеяло угрозой. Он порывался застрелить шурина, но ребята не позволили сделать это.

Бой затих. Противник отошел назад, как оказалось впоследствии, чтобы дать свободу действия своей артиллерии, но майоровцы не сумели разгадать этот маневр. Мамука высказал мнение, что самым верным в сложившейся ситуации было бы, воспользовавшись затишьем, разбиться на небольшие группы и попытаться выскользнуть из западни. Майор не препятствовал такому решению, тем самым как бы передоверив зятю командирские полномочия. Мамука сам разбил подразделение на мобильные группы. Он обдуманно комплектовал эти небольшие отряды, объединяя слабых, уставших, тех, кто все еще был преисполнен воинственного пыла, и бойцов, способных брать на себя инициативу и ответственность. Мамука так умело сколачивал группы, что каждая из них была готова к самостоятельным действиям. Однако прежде решили сделать еще одну попытку прорваться всей ротой, и если уж прорыв не увенчается успехом, рассредоточиться на группы.

— С Богом, фраера! — крикнул Мамука.

И в этот момент на них обрушился артобстрел. По майоровцам сосредоточенно била не только неприятельская артиллерия, но и свои; можно было подумать, что они сговорились. Скорее всего это объяснялось тем, что карабинеры успели отойти, освобождая артиллерии простор для обработки вражеских позиций.

Один из снарядов нашел майора и не оставил от него даже клочьев. Это случилось, когда, нашарив по карманам оставшиеся пистолетные патроны, он снаряжал обойму, Мамука же подползал к нему, чтобы спросить, что он имел в виду, когда кричал, чтобы гранатометчиков переместить на правый фланг. Скорее всего майор занялся обоймой только для того, чтобы совладать с нервами. Он так и умер, не успев поведать, что за блестящий тактический маневр мелькнул на этот раз в его преждевременно поседевшей голове и почему он вообразил, что у гранатометчиков оставались боеприпасы, не говоря уже о том, остался ли в живых кто-нибудь из них. Не узнал этого и Мамука — он погиб от разрыва того же снаряда. Перед смертью он страшно хрипел, и Дато на секунду показалось, что если заткнуть пальцем дырку на его разорванном горле, то Мамука не умрет. Мамуку вырвало кровью, перемешанной с гноем. До этого Дато не доводилось видеть, как харкают кровью с гноем солдаты, больные плевритом от безвылазного сидения в сырых окопах. Жалость к несчастным одолевала каждого, кто видел их в таком беспомощном и безнадежном состоянии.

Кто-то крикнул, что пора сваливать. Затем этот кто-то привстал и во весь голос заорал: все равно, мол, погибать, хватит валяться, ребята, давайте попытаемся выйти из-под обстрела. Никто не пошевелился. Но если бы даже кто-нибудь и встал, Дато не подумал бы последовать за ним, потому что чувствовал: артобстрел скоро кончится.

Сперва смолкла наша артиллерия, затем неприятельская, усердно помогавшая нашей истреблять майоровцев. Глаза Мамуки не успели потускнеть. Дато вдруг пронзил испуг — подумал, что Коба тоже убит. Ведь будь он жив, сейчас шарил бы в поисках останков майора — как-никак шурин, брат жены. Оглядевшись, Дато увидел Кобу. Тот, видимо, знал, где находится Дато, что-то кричал другу, но Дато не слышал: от грохота разрывов он совсем оглох. Поднялись еще двое, один из них снайпер в перчатках с обрезанными пальцами. Дато вспомнил, что отчаянные братья-пулеметчики носили такие же перчатки, однако, оглядевшись, братьев не обнаружил.

— Где его искать?! — сказал Коба.

Дато не сразу сообразил, что тот говорит о шурине. Дато пошел к тому месту, где лежал Мамука. Глаза Мамуки уже остекленели, холод выдавливал из них последние остатки жизни. Дато остановился в отдалении, не находя в себе сил приблизиться. Коба опять что-то прокричал, отбросил автомат и взял пулемет. Подошел к Дато.

— Хоть документы заберем! — сказал Дато.

Коба подошел к телу Мамуки, опустился на одно колено и вытащил из кармана документы. Дато подумал, что он снимет и наручные часы, но Коба не снял. Тогда Дато сам снял часы и протянул Кобе, но тот уже поднялся. «Даже не заметил, что я протянул ему часы», — подумал Дато, но когда Коба попросил передать часы Котэ, понял, что от его внимания ничего не ускользнуло.

— Ну, где же все-таки отыскать майора?! — спросил Коба, ни к кому не обращаясь. «Это он о документах!» — догадался Дато.

— Двинулись! — сказал он. Его широко открытые зеленые глаза выдавали растерянность. Он опасался, что у Кобы поехала крыша. Еще бы! Как не свихнуться, когда на твоих глазах в одно мгновение от шурина ничего не осталось.

— Куда это вы наладились, педерасты чертовы!.. — вдруг заорал Коба, увидев, что окружавшие их остатки роты уходят. — Может, мы раненых оставляем? Об этом хоть подумали?!

Дато понял, что первый шок Коба преодолел.

— Ищите раненых, а я осмотрюсь и вернусь! — сказал Коба.

— А что делать с ранеными? — спросил солдат, друживший с братьями-пулеметчиками. Боец он был никудышный, но страх свой во время боя старался скрыть.

— Откуда мне знать, что, черт возьми, с ними делать! — ответил Коба. — Кто не сможет идти, прикончим, чтобы не попали в плен живыми!

Дато обеими руками схватил товарища за плечи и тряхнул с такой силой, будто хотел взболтать тому мозги. Коба одним ударом отбросил его руки и, чтобы Дато не повторил своей попытки, упер ему под подбородок ствол пулемета.

— Все в порядке? — спокойно спросил Коба. — Где Котэ Аласания? — Котэ тотчас же откликнулся. Это был подвижный, как ртуть, мужчина лет сорока. Он обладал всеми необходимыми качествами разведчика, но майор почему-то ни разу не посылал его в разведку. — Ты пойдешь налево, я — направо. Заметим время. Ровно через двадцать минут возвращаемся. Понял? — спросил Коба.

— У меня нету часов! — сказал Котэ.

Коба повернулся к Дато и сказал, чтобы тот одолжил Котэ часы Мамуки.

Разведчики ушли. Раненых никто не искал. Оставшиеся стояли в полном молчании, молясь про себя, чтобы ни единого стона не долетело до их слуха: в противном случае это означало непосильную ношу при выходе из окружения. Они стыдились смотреть друг другу в глаза, ибо инстинкт самосохранения заглушал голос совести.

Ноги у Кобы перестали дрожать, но в ушах еще слышался шум крови. Ему было страшно, и тем не менее он продвигался вперед — сперва короткими перебежками от дерева к дереву, потом зигзагами, на всякий случай все-таки держась поближе к деревьям. Время как-будто остановилось. Им снова овладел страх. Местность могла быть заминирована. Он заставил себя не думать об этом.

Через некоторое время решил, что с тех пор, как он ушел в разведку, десять минут наверняка прошло. Ему очень хотелось, чтобы его предположение оправдалось. Когда взглянул на часы, так и оказалось. Он успокоился. То, что к нему возвратилось чувство времени, придало уверенности. Но тишина угнетала. Ему даже захотелось услышать звук стрельбы, хотя бы издали… Но тут в поле его зрения появились боевики противника. Коба распластался на земле.

Боевики продвигались вперед довольно осторожно. Мелькнула мысль затаиться в засаде, уложить хотя бы троих, а там в суматохе вернуться. Ему повезло, что цепь боевиков двигалась медленно. Они подавали друг другу какие-то знаки, и, присмотревшись, Коба понял, что скорее всего перед ним были необстрелянные солдаты, которые, чтобы преодолеть страх, строили из себя опытных боевиков. Несмотря на дикое напряжение, он нашел в себе силы саркастически скривить губы.

Картина была ясна. Коба повернул назад. Он страшно устал. Бежал, скрючившись, стукаясь коленями подкашивающихся ног. Когда почувствовал себя в безопасности, чуть передохнул. В это мгновение справа от него вспыхнула стрельба. Поняв, что Котэ Аласания попался, Коба побежал. Он думал, что летит стрелой, на самом же деле грузно, неуклюже трусил. Легкие готовы были разорваться. Спина страшно зудела, ее то жгло, то заливало холодным потом. Ему казалось, что кто-то держит его на мушке и сейчас спустит курок.

Стрельба становилась все реже и наконец прекратилась совсем. Когда все стихло, разорвалась граната. «Наверное, это Котэ подорвал себя», — подумал Коба. Донеслись три одиночных выстрела, затем короткая очередь и под конец еще один выстрел. Возможно, это был какой-то условный знак. Что он означал, Коба не мог разгадать, но одно было ясно: Котэ Аласании больше нет.

— Завалили пацана! — пробормотал Коба. Именно так говорил обычно Котэ Аласания, когда чья-либо смерть особенно остро ранила его. Он всех звал пацанами, даже тех, кто всего на год был моложе него. Кобой овладело тягостное чувство, что Котэ погиб из-за него.

Снова вспыхнула стрельба, на этот раз с той стороны, куда он направлялся. Скорее всего это обстреливали Дато и тех, кто оставался с ним, — всего их было, наверное, не больше тридцати человек. Пули стали повизгивать поблизости от Кобы.

Коба тоже начал стрелять. Он не видел атакующих, но все-таки стрелял, чтобы воодушевить своих. Противник перевел огонь туда, где трещали пулеметные очереди, но, не обнаружив пулеметчика, сосредоточил огонь на прежнем направлении.

Майоровцы, медленно отступая, вели огонь с колена. Коба по-прежнему не видел атакующих. А в сторону своих старался не смотреть. Не хотел видеть, как они гибнут. «Но если они погибнут, я останусь один!» — сверкнула мысль. Страх остаться одному пересилил страх смерти, он вскочил и, пригнувшись, побежал к своим, стреляя и крича им, чтобы они залегли. Наконец ему удалось привлечь к себе их внимание, и Коба указал направление отхода. Он лихорадочно искал глазами Дато, но не находил. «Погиб, наверное!» — подумал и снова залег.

Когда спустя мгновение опять поднял голову, то увидел Дато — тот бежал к нему; остальные следовали за ним. Поднявшись и крикнув: «За мной!», Коба побежал по направлению к деревьям. Пробежав несколько шагов, оглянулся и увидел, что ребята, соблюдая интервал, бегут след в след, подстраховывая и заменяя друг друга. Делали они все достаточно грамотно, и это говорило о том, что никто не обделался от страха. Если бы страх овладел ими, ни о какой подстраховке не было бы и речи: они сгрудились бы и побежали беспорядочной толпой.

— Куда мы? — крикнул Дато.

— К черту на рога! — ответил Коба. Он выглядел уверенным в себе, поэтому остальные слепо следовали за ним. Но Коба действовал интуитивно, без заранее обдуманного плана. По правде говоря, полагаться на интуицию не стоило, да и планировать было нечего: и сзади, и спереди был враг. Оставалось одно — уйти, пока неприятель не замкнул кольцо окружения. Поэтому главное была быстрота. Однако некоторым из бойцов показалось, что Коба потерял голову от страха и в панике бежит без оглядки, поэтому они не последовали за ним, а приняли роковое решение — отделиться.

— Надо их вернуть! — кричал Коба. Дато не слушал его и тоже отступал. Но ему недолго пришлось колебаться: отделившимся уже ничто не могло помочь.

Они позволили себе передохнуть только когда ползком выбрались из-под обстрела на опушку леса.

— Вот уж не думал, что удастся улизнуть! — выдохнул Дато, не стесняясь слез.

— Пошли, не хочу видеть, как их будут добивать! — сказал Коба.

Сначала они удалялись ползком, затем побежали, пригнувшись. Через определенные промежутки времени останавливались, опустившись на колени, приводили дыхание в норму по методу, которому их обучил майор, поднимались и снова бежали.

— Куда мы? — спросил Дато.

— Не знаю! — ответил Коба. Он стоял, прислонившись к дереву, с трудом переводя дух. Дато лихо, как старый вояка, забросил автомат за плечо.

Издали послышались короткие очереди: без сомнения, это расстреливали попавших в плен майоровцев.

— Что же это сотворил с нами наш майор! — выдохнул Коба.

Послышался рокот вертолета, и — они кинулись под высокие деревья поодаль.

— К нам Змей Горыныч, — засмеялся Коба.

Вертолет пролетел буквально над головами, выпустил ракетный залп по балке, где они стояли утром перед атакой.

— Вот почему не работала их артиллерия: боялись зашибить свою «вертушку»! — сказал Коба.

Вертолет развернулся и, сделав небольшой круг, выпустил второй залп.

— Понял, куда дубасит? — спросил Коба.

— Надеюсь, наши все-таки успели отойти, — ответил Дато.

Отстрелявшись, вертолет улетел.

— Улетел, но обещал вернуться! — сказал Коба, и едкая усмешка скривила его губы. — Выходит, все зря… Они вернули свои позиции, а нас запихнули туда, откуда мы вылезли! — бессильная злоба прозвучала в его голосе.

— Все будет в порядке! — сказал Дато.

— Энтузиаст долбаный! — это относилось к майору, которого за спиной обзывали энтузиастом. — Никудышным был чабаном, стратег говенный, рисовальщик херов! — Коба почти кричал.

До войны майор был художником и, как всякий художник, увлекался различными идеями. Читая военные карты, любил подчеркивать свою профессию, как бы в шутку вставлял такие термины, как «перспектива» или «проекция». «Да он сейчас расплачется, горюя по майору!» — подумал Дато, но Коба сдержался. Они и вправду жалели майора больше всех остальных, возможно, потому, что тот был убит не как обычно, а просто… исчез, исчез без следа. Хотя какое это имело значение…

— Нет майора! Был и весь вышел! — сказал Коба и, поднявшись, принялся осматривать окрестности. — Ну почему мне взбрела в голову эта дурацкая идея — идти в разведку?! И Котэ со мной!.. Все вместе наверняка бы прорвались. И ребята остались бы живы!..

— Никто не знает, что было бы лучше, — заметил Дато.

— У меня вообще складывается впечатление, что они все знали заранее и разработали план контратаки! — ответил Коба. — Если б мог еще поискать — может, что-нибудь осталось от майора… хотя бы документы!.. Пошли! — вдруг сказал он.

— Куда? — удивленно спросил Дато.

— К мамочке! — буркнул Коба. — Мы сейчас как Питкин в тылу врага. В детстве, когда я смотрел эти фильмы, мечтал оказаться в тылу врага, как Питкин или… как его там… Швейк… Вот и оказался.

— Ну…

Их уже раздражало то, как они демонстрировали друг другу свое спокойствие.

— В тылу врага, как в гареме: знаешь, что трахнут, но не знаешь когда! — сказал Коба и рассмеялся. — Ну как? Как тебе хохмочка? Ох, и силен же я!

— Заткнись!

Гаркнув на Кобу, Дато как будто почувствовал облегчение. Успокоился, остро сознавая всем существом, что жив.

2

Их было четверо: автоматчик и трое пулеметчиков.

Наемники были разделены на две группы: на передовую («штурмовиков», как они с гордостью себя называли), то есть тех, кто первым шел в атаку и выбивал противника с позиций, и группы зачистки, которые шли следом («шакалов», как их называли «штурмовики»), осуществляя операцию по очистке захваченной территории. «Штурмовики» в большинстве состояли из наемников, и почти каждый был вооружен пулеметом.

Эта группа неожиданно вошла в деревню. Вооруженный автоматом выглядел старшим по возрасту. Он был местный и командовал тремя остальными. У него были маленькие, аккуратные и, как отметил Коба, ухоженные усики. В его действиях чувствовались опаска и чрезвычайная настороженность. Один из пулеметчиков был совсем юн, лет восемнадцати, в тесных джинсах; претенциозность так и перла из него. По нарочито картинным жестам в нем угадывался своенравный юнец, не терпящий над собой никакого начальства. Он был в том возрасте, когда типы вроде него отчаянно борются за репутацию «одинокого волка», в силу чего в нем начисто отсутствовал самый главный, самый нужный на войне инстинкт — инстинкт согласованных действий. Сопляки, подобные ему, высокомерно пренебрегали им, из-за этого чаще всего и гибли.

Дато и Коба видели их с момента появления. Через некоторое время двое вошли в дом. Дато дал Кобе знак, что в случае перестрелки юнца берет на себя. Коба в ответ криво ухмыльнулся, и Дато понял, что друга также раздражал сопляк в тесных джинсах.

Судя по действиям четверки, они были напряженно насторожены. От пустых домов веяло угрозой. Мертвая тишина и безлюдье внушали безотчетный страх даже тем, кто для храбрости основательно напивался. Мальчишка-пулеметчик тоже трусил, но чтобы не выказать страха, залихватски вскинул пулемет на плечо и все, что привлекало внимание, трогал носком ботинка — осторожно, но в то же время с картинной агрессивностью, на манер героев вестернов.

Автоматчик дал очередь по железному резервуару. Похоже, развлекался и в то же время проверял — пустой ли. Затем подошел и пнул резервуар ногой.

Железо глухо и как-то нехотя загудело. Один из вошедших в дом выскочил наружу с пулеметом наперевес. Он был в зеленой майке, обмотанный пуловером с завязанными на животе рукавами. Убедившись, что автоматчик стрелял просто так, для развлечения, он вернулся в дом — поостерегся выразить недовольство, из чего Дато заключил, что командир с ухоженными усиками пользовался среди подчиненных авторитетом. В доме наверняка не оставалось ничего заслуживающего внимания. После взятия в селе старательно пошарили «штурмовики», а за ними «шакалы». Затем время от времени кто-нибудь наведывался с целью профилактики, проверяя, не осталось ли в селе молодежи или неприятельских гвардейцев, пытаясь заодно обнаружить устроенные в домах тайники.

Дато старался не смотреть в сторону боевиков. По опыту он знал, что упорный взгляд притягивает, многие его чувствуют. Он дал знак Кобе, чтобы и тот не смотрел, хотя был уверен, что Коба не прекратит наблюдения. Усатый вытащил из кармана фонарик и посветил внутрь резервуара.

— Бабе своей в задницу загляни! — сказал Дато и взял командира на мушку: это немного успокоило.

Его лицо, исполосованное листьями кукурузы, горело. Горели также мочки ушей. Ему даже показалось, что одна мочка порезана, он потрогал ее и убедился, что крови нет. Подул ветерок, и кукурузное поле зашелестело. Оглядевшись, Дато заметил колосья лисохвоста — эта трава почему-то раздражала его. Он не знал, что в кукурузных посадках лисохвост самый распространенный сорняк.

Боевики покинули усадьбу так же внезапно, как и появились. Прошли через калитку на соседний участок и разбрелись, исследуя все закоулки с любознательностью экскурсантов. Автоматчик в зеленой майке и русский, как определил его Дато, тащили убитых индюшек. Русский уморительно переставлял свои длинные ноги, на груди у него болтался бинокль. Индюшек убил он. Стрелял мастерски, почти не целясь, и на каждую потратил не более патрона. Видать, и пьяному ему не изменяла меткость. У русского было вытянутое лицо с бесцветными бровями. Он все время кашлял и матерился.

Дато подполз к тому месту, где укрылся Коба. Тот лежал у саженца лимона. Дато показалось, что Коба выбрал плохое укрытие.

— Отползем в сторону лавра, там будет получше!

— Лучше здесь, — ответил Коба.

— Давай! — сказал Дато и, не дожидаясь ответа, пополз в сторону лаврового кустарника.

В их ситуации любое укрытие кажется ненадежным. Меняешь место, и кажется, что предыдущее было лучше, так, постепенно тобой начинает овладевать паника. Но Коба, кажется, и впрямь выбрал неудачное место.

Он неловко перемещал по траве свое тело. По его виду невозможно было сказать, страшно ему или нет. Они переползли через забитую опавшими листьями дренажную канаву. Коленки и локти у них намокли.

— Не стоило сюда ползти! — сказал Коба.

Повалились навзничь, пытаясь отдышаться. Дато готов был признать, что прежнее укрытие Кобы было не таким уж плохим.

— Если нас заметят и нам не удастся сразу положить всех четверых, бросишь «лимонку», а я добегу до резервуара. Оттуда все видно, и они не смогут попрятаться, — сказал Дато. — Другого пути нет.

Он думал, что Коба и на этот раз станет насмешничать: не заразился ли ты от майора «гранатоманией», но Коба не собирался острить.

— Давай лучше побежим оба, — сказал он. — Но только нарисуем на лбах мишени…

— Тогда говори, что делать?! — сказал раздраженно Дато.

— Не знаю, заранее не скажешь. Это майор планировал все заранее, и у него ничего не получалось.

В доме, куда зашли боевики, прогремела пулеметная очередь. Коба догадался, что те поливают огнем темные углы на чердаке на случай, если там кто-то прячется.

— Каждый засранец ходит с пулеметом. Где они раздобыли столько пулеметов! — проворчал Дато.

Боевик в зеленой майке вышел через калитку на дорогу. Он шел к машине, оставленной за три или четыре дома, и больше казался усталым, чем пьяным. Вскоре послышался вой стартера «Жигулей». Мотор заработал со второй попытки. Поравнявшись с калиткой двора, где прятались Коба и Дато, машина притормозила, сидящий за рулем в зеленой майке выглянул из нее и переключил скорость.

— Никак не решатся уступить дом нам! — сказал Коба и, приподнявшись, сел.

— Ты куда? — спросил Дато.

— Отдать турецкий долг! — ответил Коба.

Он неловко потащился ползком. Закинутый за спину пулемет соскользнул и поволокся по земле. Приостановился, бросил его и продолжил путь. Стоя на коленях помочился, ругаясь тихо и без эмоций.

Вернувшись, сгреб рукой в кучу рыхлую землю, слегка утрамбовал ее и прикрыл шапкой. Лег и положил голову на импровизированную подушку.

Из дома напротив вышла старуха. На ней был выцветший клетчатый плед вместо платка. Остановилась у старой кривой груши и уставилась в сторону машины. Склонившееся старое грушевое дерево как будто тоже, как и хозяйка, провожало взглядом машину. Дом старухи был основательно осмотрен пришельцами, а его хозяйка едва избежала удара прикладом за то, что калитка в ее двор оказалась закрытой. Оставшимся в деревне жителям строго-настрого запрещалось закрывать калитку. И калитка, и ворота — для машины, должны были быть распахнуты.

— Скоро они и в кукурузных полях начнут искать тайники. Удивляюсь, как до сих пор не додумались, — сказал Коба.

Послышался скрежет колодезного журавля и треск ударяющихся друг о друга железных пластин противовеса. «Пить, что ли, им захотелось? Наверное, сильнее всех жажда мучит того, в зеленой майке, по всему видно, что он здорово набрался!» — подумал Дато.

— Даже колодцы шмонают! — заметил Коба.

Психика мародеров вызывала его любопытство, и он при случае внимательно следил за их действиями. Дато же на подобные вещи не обращал внимания, возможно, потому, что страх довлел над ним сильней, чем над Кобой.

— Эта старуха не успокоится, пока ее не отправят к праотцам, — проговорил Коба и, помедлив, добавил, как будто старуха могла его услышать: — Ступай, бабуля, в дом!

— Мотор не заглушили. Похоже, собираются уезжать, — сказал Дато.

— Зайди, бабка, домой, слышь, зайди, мать твою!.. — беззлобно выругал Коба старуху. Он опять откинул голову на импровизированную подушку и беспечно разбросал ноги. — Ублюдочная деревня. Виданное ли дело, чтобы возле деревни не было леса?

Старуха поплелась к дому.

— Бабушка входит в дом, — сказал Дато.

— Закурим, — сказал Коба.

Дато вытащил из кармана две сигареты. Одну протянул Кобе, другую убрал в карман.

— Я не буду, — сказал Дато. У него прошло желание курить.

— Умудрились же мы застрять в этой ублюдочной деревеньке!. Ну что бы случилось, если бы к ней с какой-нибудь стороны примыкал хоть паршивенький лесок?! А мы бы в нем спрятались! — сказал Коба.

— Пока их машина в деревне, у нас есть гарантия, что другие гастролеры сюда не сунутся. Надо отдать им должное: они, когда грабят, друг другу не мешают… Если бы это были наши, то наверняка перегрызли бы друг другу глотки! — ответил Кобе Дато.

— Ублюдки! — сказал Коба. — Все жители этой деревеньки — ублюдки. Бизнесмены сраные, только и умели — молодой кукурузой торговать. Оказывается, молодая кукуруза в цене, пока початки незрелые. Эти ублюдки сеяли кукурузу или раньше, или позже обычного, чтобы торговать початками поштучно. Бродили вдоль пляжей с корзиной на руке и продавали. Хороший бизнес: днем торгуешь початками, а по вечерам соседям лапшу на уши вешаешь: подцепил в парке залетную, задастая! Жаль времени мало было, там же в парке пришлось трахнуть…

— Откуда ты все это знаешь?

— Твой новый друг мне рассказал — местни папуас.

— Какой еще друг? — довольно грубо спросил Дато. Его раздражал ироничный тон Кобы.

«Жигуленок» с боевиками наконец уехал. Старуха стояла возле груши и взглядом провожала машину.

— Дождется, что кто-нибудь из них пустит в нее очередь! — сказал Дато.

— Отважная старуха, — сказал Коба. — Бросили ее ублюдки-родственники!

Старуха подошла к калитке и заперла ее. Минут десять возилась с проржавевшими петлями. Бедняга наивно полагала, что этим введет в заблуждение налетчиков. Кроме этой старухи в деревне осталось еще несколько стариков и один мужчина средних лет — Варлам, у которого на нервной почве не переставая болел живот, он постоянно рыгал. Варлам еще до рассвета ушел в соседнюю деревню повидать сестру, о которой видел дурной сон.

— Сколько дней мы лопаем эту молодую кукурузу, — сказал Коба. — Нам еще повезло, что она молодая, а то пустила бы корни в брюхе! — он встал и сладко потянулся.

— Опять отправляешься отдавать турецкий долг? — спросил Дато. — Ты здорово простудился. Гляди, не подцепи простатит, намаешься…

— Да, многое остается, чего уже… Скольких женщин уже не оседлать и не подмять, да вот хоть бухгалтершу из штаба, о которой с Климентичем заключил пари: поспорил, что раньше него ее трахну, — сказал Коба и опять потянулся. — Принесу-ка я инжира. Хороший инжир приметил в одном месте.

— Инжир еще больше расстроит нам желудки.

— Они и так расстроены, дальше некуда! — сказал Коба.

Они почти не чувствовали голода. Только от усталости слегка кружилась голова. Дато понял сейчас, почему не сходят с ума те, кто надолго попадает в смертельно опасную ситуацию: потому, что происходящее кажется им сном. Действительно, все походило на сон. Первым Коба сказал, что чувствует себя как во сне. Разве смертельная опасность — редкость на войне? Во время боя ее навалом, но тогда ты напряжен, кровь кипит от адреналина и страх смерти как бы отступает. Сейчас все было не так. Сейчас смерть с фамильярной непринужденностью разгуливала вокруг, и адреналин бездействовал. Это создавало вокруг какой-то странный, ирреальный мир. Они чувствовали себя погруженными в иллюзию, будто то, что происходило, происходило не с ними. Ощущение было невыносимо тягостное.

Коба принес полную шапку белого инжира.

— Черный тоже был, но уж очень безвкусный. Наверняка местные напихали в него удобрений, — сказал Коба. — Эх, был бы хоть королек! Корольком можно насытиться, и туристы хорошо раскупают… Днем наторгуешься, а вечером распустишь хвост перед односельчанами, как в парке поставил раком аппетитную курортницу из тех, что дикарем приезжают. А перед сном подрочишь всласть, вспоминая задницы на пляже.

— Ты так рассказываешь, что кажется, сам не раз это проделывал!

— Да нет, просто представил, чем развлекались в этой ублюдочной деревеньке ее обитатели, мать их!..

Инжир оказался очень вкусным. Они молча его съели и сполоснули руки в луже у изгороди.

На высохшую яблоню, взмахивая крыльями, взбирались две курицы, видимо, намереваясь устроиться на ночь.

— Может, одной свернуть шею, будет что пожевать в дороге, — то ли в шутку, то ли всерьез заметил Коба.

Воду из колодца доставал Дато. Он был уверен, что, займись этим Коба, скрежет журавля разнесся бы на всю деревню.

— Невкусная! — сказал Коба, отпив из ведра.

— Да уж, не без удобрений, — с иронией заметил Дато.

— Если думаешь, что это не так, очень ошибаешься. Все удобрения с полей дожди смыли в этот колодец, — сказал Коба. — И не вздумай убеждать меня, что вода фильтруется в грунте!

— Вот именно. Фильтруется, и это факт!

Коба хмыкнул, помолчав, сказал:

— В жизни не видел деревни без леса!

— Видишь же?!

Они прошли в конец огорода. Под старыми грушами от опавших гниющих плодов несло спиртным духом. Добрели до изгороди из кустов трифолии и прилегли в зарослях.

— Я, конечно, пошутил, но нам не помешало бы взять в дорогу несколько кур, — прервал молчание Коба.

— Чего мы сюда забрались? Сами себя в угол загнали. Случись что, через кусты трифолии не продраться, — вдруг встревожился Дато.

— Да ладно, что-нибудь придумаем! — ответил Коба таким тоном, будто продолжал разговор о курах в дорогу.

— А теперь перекур. Обманул я тебя: у меня целых три сигареты. Так что покурим со смаком.

— Отлично! — обрадовался Коба. Весть о том, что у них в запасе три сигареты, заметно поправила ему настроение.

На яблоне к двум устроившимся на ветвях курам присоединились еще две. Одна из них все не могла устроиться, возилась, пыталась перебраться куда-то, но соседки противились ее намерению, недовольно поквохтывая что-то на своем курином языке.

— Эта курица молодая и глупая, — заметил Дато.

— А, может, ей захотелось перед сном чего-то такого… этакого… Эх! Мечтают, наверное, сейчас хохлатки заполучить петуха на… На этой говенной усадьбе курам только на деревьях и спать. Пожалел хозяин денег на курятник… — Будучи в плохом настроении, Коба начинал тараторить что твой майор, да и характером походил на шурина. — Если спросить хозяина этих кур, уверен, начнет убеждать, что у кур, ночующих на деревьях, в «полевых», так сказать, условиях, самое вкусное мясо.

— Не исключено, — сказал Дато. — Однако перед тем как отправляться в дорогу, не мешало бы немного поспать. Вопрос — где?

— Разве не все дома наши? — проворчал Коба. — Можем вернуться в дом твоего дружка. Там и выспимся, — он выбросил докуренный до фильтра окурок и встал. Шапкой провел по лицу, то ли вытирал пот, то ли лицо зудело, исполосованное листьями кукурузы. Скорее всего — и то, и другое. — Кажется, на сегодня мы вдоволь погостевали.

К вечеру появился Варлам. Ему было лет под шестьдесят. Седой, высокий, любитель поговорить, он не умолкал даже когда у него схватывало живот.

Варлам принес кусок кукурузной лепешки и зеленое лобио в стеклянной банке.

— Молодое лобио, — Коба с наигранным оживлением обратился к Варламу: — Где достал?

— Чего доставать, тоже забота! В любом доме найдутся домашние консервы, — ответил Варлам. — Вот и сигареты раздобыл. Сердце чуяло, что застану вас здесь…

— Мы с Дато вообще-то хотели отдохнуть, но не получилось, слишком гостеприимной оказалась ваша деревенька, — сказал Коба. — Весь день, сам знаешь какие личности сновали взад-вперед. Ну, прямо день открытых дверей!..

— В других местах и того хуже. Сегодня и меня чуть не пришили. От сестры шел днем, не смог дождаться вечера, не утерпел. Распсиховался от того, что не застал никого в доме. Похоже, разбежались. Видно, заслуживаем мы того, чтобы всех нас перебили. — Варлам встал. В темноте он казался выше, чем был на самом деле.

Подул ветерок, и кукуруза зашелестела.

— Шелестит на ветру кукуруза, напевает нам колыбельную! — продекламировал Коба. — Ну не проклятая ли у меня судьба? Чего мне не хватало, куда это меня понесло! Сидел бы сейчас уютненько дома. Знал бы ты, Варлам, сколько женщин я оставил нетронутыми. Сколько женщин мечтали переспать со мной. Хоть один-единственный разочек покувыркаться с Кобой в постели, — мечтали они, — а там будь что будет! Вот спроси Дато, если не веришь. Ты же знаешь, Дато не соврет. Если хочешь знать, женщины, разок меня увидав, только тем были и заняты, что сами себя обслуживали, работали, так сказать, в автономном режиме, а когда кончали, выдыхали мое имя с нежнейшим стоном. А все почему? Потому что я был гордецом и не всех считал достойными своего внимания… Ну и что? Где сейчас они и где я?!

— Так вот, не дождался я, пока стемнеет, вышел в путь средь бела дня и… вляпался. На колени пришлось встать перед ними, чтоб не расстреляли. Молишь, объясняешь, а они одно талдычат — партизан! Ну скажите, похож я на партизана?!. А мой зятек даже не соизволил сообщить, что собирается податься всем семейством из дому. — Варлам еле сдерживал негодование.

— Партизаны были в Белоруссии пятьдесят лет назад. А здесь откуда им взяться, партизанам? Все, все удирают, поголовно! — сказал Дато. — Все драпают, мать их так!..

— Не надо партизанить, — вдруг твердо сказал Варлам. — Говорю это вам, как собственным детям. Сейчас не время партизанить. У них нет никакого плана действий, просто косят всех без разбору. Сперва нужно разобраться, осознать что к чему. Сколько раз уже слышал от вас о стратегии и тактике, но ни хрена не понял. Одно я знаю: ступайте лучше по домам, ребятки…

— Да кто разрешит?! Уйду с радостью, пусть только не препятствуют… Еще и слово дам, что никогда не прикоснусь к оружию! — сказал Коба.

— Надо разработать единый план, согласовать со всеми, — гнул свое Варлам. — Но прежде всего — прийти в себя. Какая-то страна, говорят, подарила нам пушки и эти… как их… ну, на танках которые, против самолетов, — он поднял руку, изображая зенитно-ракетный комплекс, но получилось это довольно смешно, он и сам это почувствовал. — Говорят, что наши готовятся к контрнаступлению.

— Нашим не до контрнаступления. Нашим прежде всего нужно отстирать обосранные штаны и хорошо смазать мылом одно место, чтобы не так больно было, когда их станут трахать! — сказал Коба.

— А эти говорят, что ожидают нашего контрнаступления, потому и бесятся. Боятся, — сказал Варлам. Он считал себя обязанным поддерживать разговор, чтобы развлечь своих гостей, но, похоже, и вправду верил, что отступившие готовятся к контрнаступлению.

— Пойдем с нами, — сказал Дато Варламу. — Мы идем в горы, а оттуда, сделав крюк, спустимся в город.

— Да где мне угнаться за вами, ребята. Не в моих это силах, — запричитал Варлам. — Упади я в дороге, для вас же стану обузой… Где-то здесь, говорят, видели барсуков, перед тем, как все это началось, — добавил он, меняя тему разговора, и побрел вдоль зарослей трифолиии. Трудно было сказать, искал ли он в темноте барсуков или хотел скрыть слезы.

— Верно, пошел выплакаться, — сказал Коба.

— Какие, к черту, барсуки! — Варлам воротился назад. — Когда это было, чтобы барсуки водились так близко от дома. Здесь даже леса нет. Барсуки в этой деревне попадались давно, во времена моего детства, когда тут лес был. Когда-нибудь видел барсука? — спросил он Кобу.

— Видел! — усмехнулся Коба. У него уже пропало желание болтать. За каких-то десять минут он растратил накопившуюся за день желчь. — В мультфильмах раза два. Отец не разрешал смотреть телевизор, глаза, мол, испортишь!

— Барсук — зверь кусачий. При опасности впивается нашему брату в яйца, — Варлам рассмеялся. — Правду говорю, не шучу!

— Что же нам, и барсуков теперь опасаться?! — недовольно проворчал Коба.

Как только Коба разбудил Дато, тот посмотрел в окно. Луны не было видно.

— Пора уходить! — сказал Коба. Он был чем-то недоволен. Убедившись, что Дато окончательно проснулся, пошел к двери, сел на пороге и закурил. — Луна велела передать, что ее нет и не будет — нам назло!

— Похоже, ты не выспался, — сказал Варлам, обращаясь к Дато. — Коба считает, что вам нужно уходить…

— И уйдем! — бросил Коба таким тоном, словно угрожал кому-то.

— Что я могу посоветовать? В такое время ничего толкового не присоветуешь. Вы ребята умные и лучше знаете свое дело!

— Не там ищешь умных. Умные сейчас в городе, в тепле и сытости. Сидят и выпивают за помин души тех, кто погиб во время атаки! — сказал Коба.

— Я вам курицу сварил в дорогу, — сказал Варлам, и Дато понял, откуда доносился этот странный и в то же время такой знакомый запах. — Если кое-где на тушке попадется пух, не обессудьте: очки потерял, когда меня собирались расстрелять. Хотя, кажется, я уже говорил про это?

— Нет, не говорил, — сказал Дато.

— Да вот, потерял, — Варлам глянул на Кобу. Его беспокоило, что тот не в настроении. — Не знаю, как быть, но вам может пригодиться. Не хотел отдавать… не знаю… Говорят, черт в ней сидит…

— Ты о чем? — спросил Коба.

— Да о «лимонке». Отдам вам, а потом изведусь, не толкнул ли сдуру на неверный шаг. Но вы ребята толковые, потому все-таки отдам.

— Ты прав, мы действительно толковые ребята, — ответил Коба. — Будь спокоен, ты же видишь — оружие у нас и так есть, а один черт в «лимонке» мало что изменит… Но что правда, то правда, «лимонки» нам нужны, очень нужны, верно?

— Так! — подтвердил Дато.

— Дато знает цену «лимонкам». Дато волшебник «лимонок». Он только «лимонками» и действует. Дай ему вдоволь «лимонок», он тебе Бастилию возьмет. Не думай, что шучу, ей-богу!

Варлам ничего не ответил, взглянул на Дато и усмехнулся.

— Не веришь. А я, между прочим, сказал правду. Большинство столько лузги за жизнь не выплюнули, сколько «лимонок» бросил Дато. Могу поклясться…

— Верю, — сказал Варлам. — Но безоружный человек осторожней. Оружие просит, чтобы его использовали, больше того — требует, заставляет использовать.

— Ты прав, оружие — как женщина, а какая женщина не хочет быть использованной? — сказал Коба. — Именно так говорит Дато. Но за него не волнуйся. Дато знает, как обращаться с «лимонками». Он пока еще не проснулся, ему еще кажется, что он во сне.

— Совсем мне не кажется, что я во сне! — сказал Дато.

— Не слушай его, он спит, — сказал Коба.

— Корпус с насечками? — спросил Дато у Варлама.

— С насечками, — ответил тот.

— Ты смотри, начинает просыпаться, — ухмыляясь, сказал Коба. — Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

Как только двинулись в путь, настроение у Кобы улучшилось. Он шел впереди, Дато за ним, след в след — почему-то он никак не мог подавить в себе страха перед противопехотными минами.

Две деревни обошли стороной, третью прошли по проселочной. Так захотелось Кобе. На беду за ними увязались собаки. Для покинутой деревни их было слишком много. В душу закралось неприятное ощущение — уж не попали ли они в западню. Маленькие собаки злобной нахрапистостью превосходили матерых псов. Полдеревни прошли, отбиваясь от собак, а, оказавшись за околицей, бросились бежать и бежали до изнеможения.

— Я все боялся, что вместо камня запустишь в них «лимонку», — не удержался от подковырки Коба.

— Юмор укрепляет дух! — проворчал Дато. — Хватит, слыхали!

— Не дуйся, — сказал Коба. — Ведь только что мы вырвались из чудовищной зубастой пасти. Это-то хоть ты понимаешь?

— Ты прав! — согласился Дато. — В жизни не видел столько собак вместе.

Коба шагал по шоссе. Дато же, где это было возможно, переходил на обочину, выбирая грунт помягче, чтобы дать отдых ноющим ногам. Коба, как и Дато, был обут в «ботасы», но у него ноги не болели — он оказался выносливей приятеля. Одну за другой пересекли две ложбины. На них оказались чайные плантации. Ряды кустов примыкали к дороге. К этому времени из-за облаков выглянула луна.

— Ублюдочная луна. Сделала наконец одолжение и явила свой лик?! — сказал Коба и, помолчав, продекламировал: — Чай — эликсир жизни! Этому меня учили в детстве.

— Возможно, дождя и не будет, — пробормотал Дато, не обращая внимания на болтовню друга.

— Я, между прочим, кое-что припомнил насчет чая…

— Ага, с молодой кукурузой покончили. Теперь чай в программе?

— Нет! — сказал Коба. Во время ходьбы он энергично размахивал свободной от пулемета рукой. Амплитуда размаха то уменьшалась, то снова увеличивалась. Чем больше Дато уставал, тем больше его раздражала эта новая походка Кобы.

— Давай отдохнем, — сказал Коба.

— Лучше пройдем эту чайную плантацию. У меня такое чувство, что она никогда не кончится! — сказал Дато.

— Почему нигде не видно пункта приема чая?.. Во всех фильмах о чаеводах я видел такие пункты, да и отец рассказывал: на чайных плантациях всегда есть пункт приема. Почему именно на этой треклятой плантации его нету?

— Ну нет — и ладно, тебе-то какая забота!

— Отец рассказывал, как собирал в детстве чай и для увеличения веса на приемном пункте подкладывал в корзину камни. Почему-то всегда подчеркивал, что собирал чай босиком. Можно подумать, что ногами собирал. Интересно, в каком таком особом пункте мой отец сдавал чай, собранный босыми ногами, и чем он отличался от других!.. Аудитория внимает мне?

— Внимает, внимает! — ответил Дато.

— Я думаю, что на том свете чаю — залейся! Им отпаивают тех, кто на этом свете пьянствовал, — сказал Коба. — У Мамуки сейчас во фляге вместо коньяка — чай, и этой водицей беднягу накачивают. Помнишь, как ты стащил у него флягу с коньяком?

— Помню.

— Ну, он и взбесился!.. Не потому, говорит, злюсь, — объяснял майору, — что это твой личный подарок, а потому, что подарок увел. Майор насупился, покраснел. Чересчур вспыльчив был наш майор. Мамука тоже сделался вспыльчивым, как стал прикладываться… Да и ты всегда готов взъерепениться…

— Скажите пожалуйста! Ты у нас очень непробиваемый!

— Во! Как порох вспыхнул! И сейчас скажешь, что не вспыльчивый?

— Слушай, ты чего привязался?

— И не думал! Просто, когда ты злишься, забываешь о минах, вот я и злю тебя. По правде, я ведь тоже боюсь мин, только вида не показываю… Чтоб ты знал, Мамука тогда очень переживал, что поцапался с тобой. Мне сказал, что был уверен: флягу упер или ты, или Дато, а потому ему не следовало материться. Ругал себя сильно за несдержанность. Два дня просил помирить вас, а я отмахивался… Не сказал тебе тогда… А знаешь, что еще он мне сказал?.. Беда моя, говорит, в том, что если не выпью, опять подсяду на наркоту, потому лучше уж напиваться. Как думаешь, он и вправду взялся бы снова за наркотики?

— Не знаю.

— Если мы дойдем до города, то я приду туда импотентом, похоже, застудил все к херам: мочусь так часто, что ширинку не успеваю застегивать. Тебе-то эти проблемы нипочем: успел сделать парня. А я так и помру без сынишки. Покину этот мир, не оставив такого же кретина, как я… Как думаешь, чай для организма полезен?

— Еще как!

— Так я и знал! — сказал Коба. Настроение у него постепенно портилось. — Привал! — вдруг заорал он, сошел с дороги и взгромоздился на чайный куст. Чтобы поудобнее устроиться, долго и старательно приминал ветви своим задом. — Скажи на милость: есть ли разница, отчего ты в конце концов загнешься, от пули или от ходьбы! А?.. Ну да ладно, давай-ка лучше покурим!

Коба слез с чайного куста и присоседился к Дато, усевшемуся в междурядье. Закурили. Настроение у Кобы стало улучшаться. Докурив сигареты, друзья снова вскарабкались на кусты. Коба долго искал тот, который облюбовал для отдыха, злясь, что старательно примятые ветви так быстро распрямились. Снова начал возиться, сопел и ругался. Наконец нашел удобное положение и притих. Через некоторое время ему захотелось устроиться поудобнее и вытянуть ноги, но он тут же свалился с куста и оцарапал лицо. Коба решил выкурить еще одну сигарету, после чего они продолжили путь.

Посреди плантации наткнулись на свинью. Свинья мирно ковырялась рылом в земле. Судя по издаваемым ею звукам, она быстро справилась с тревогой, вызванной неожиданным появлением людей. Коба и Дато подошли к ней достаточно близко. Свинья подняла морду и замерла. Она как будто бы демонстративно не смотрела ни на одного из них, уставившись в пространство между приятелями. Затем дернула пятачком, как бы выражая свое недовольство, и опять уткнулась рылом в землю. Коба и Дато смотрели на свинью, наслаждаясь мирной картиной. Ее довольное похрюкивание действовало успокаивающе, Коба даже повеселел.

— У свиньи, нагулявшей вес в полевых условиях, — заявил он, — самое вкусное мясо! Кажется, недавно я слышал нечто похожее? Вспомни хохлаток на яблоне…

В разговорах подошли к очередной деревне и остановились передохнуть.

— Не нравятся мне эти изнасилованные деревни! — сказал Коба. — Ни одного сожженного дома. А это значит, что никто из жителей не воевал: уж будь уверен, боевики не преминули бы в отместку сжечь их дома.

— Наверное, ты прав, — равнодушно проговорил Дато. Деревня его ничуть не интересовала. При свете луны казалось, что дома в ней расположены симметрично, однако по опыту он знал, что днем деревня будет выглядеть менее привлекательно.

— Крыши алюминием крыты… Видать, богатая деревня, — заметил Коба. — Не знаешь как называется?

— Знаю, село Толстосумов, — ответил Дато. — Богатое село Толстосумов!

— Нет, Деревня в ущелье звучит лучше. Так и назовем ее: Деревня в Ущелье. Что скажешь?

— Отстань! — буркнул Дато.

— Скажи мне, что все в порядке! — вдруг изменившимся голосом попросил Коба. — Пожалуйста, скажи, как говаривал майор: все в порядке!

— Все в порядке! — сказал Дато.

Они шли бок о бок. Деревня осталась позади. Коба еще раз оглянулся.

— Прощай Деревня в Ущелье! — сказал он.

— Поищем место, где можно было бы переждать до рассвета. Здесь могут оказаться мины.

— Думаешь, дорога может быть заминирована?

— Да!

— Этого еще не хватало! Хорошенькая у нас перспектива! — Коба остановился и выругался. — Пошли назад! Из первого же дома вытащим кого-нибудь и допросим.

— Я не пойду!

Луна укрылась за плотной тучей, и сразу стемнело. Они остановились. Не было видно ни зги: они даже друг друга не видели.

— Да нет здесь мин! — сказал Коба. — Успокойся!

— А если есть?

— Говорят тебе — нету! — упрямо повторил Коба.

Налетел порыв ветра и донес шелест дождя. Дождь стремительно приближался и наконец хлынул.

— Воспаление легких обеспечено! — сказал Коба.

— Самое умное снять сейчас всю одежду и попытаться уберечь сухой, пока дождь не перестанет.

Воздух мгновенно посвежел. Оба дрожали от холода. Дато сел на землю и обхватил колени руками. Лило как из ведра, но недолго. Дождь постепенно стихал. Они молча ждали, когда прояснится.

— Пошли! Согреемся при ходьбе, — нарушил молчание Коба. — Я уверен, никаких мин здесь нет.

— А вдруг…

— Нет, тебе говорю… К тому же я пойду первым. Совершу нечто вроде подвига! А что? Ведь это как заслонить грудью амбразуру.

Дато стал выжимать одежду.

— Не зря ты бродил по горам, хоть погоду научился предсказывать! — насмешливо заметил Коба.

— Выжми одежду, а то на ветру худо придется, окоченеешь, — посоветовал Дато.

— Уже! Заработал прострел, кстати, в правой лопатке, — сказал Коба. Дато не понял, говорил он всерьез или шутил. — Сигареты наверняка намокли.

— Не намокли. Я позаботился.

— А теперь ходу, — сказал Коба, выжав одежду. — Я больше не могу стоять на одном месте. Еще немного — и завою как волк!

Они шли медленно. Глаза не могли привыкнуть к темноте. Ветер стих. Решили остановиться и дождаться рассвета, но Кобу обуяло желание идти дальше.

— Десять минут идем, пять отдыхаем, и время пролетит незаметно.

— Дай отдохнуть, пока не рассвело. Ноги болят! — пожаловался Дато. — До рассвета меньше часа.

— Послушай, если ноги болят, лучше остановимся, — предложил Коба.

— От стояния они еще больше заноют, — ответил Дато.

Шли долго. Светало. Контуры деревьев проступали все более отчетливо. Присели на краю дороги и закурили безо всяких предосторожностей, не пытаясь прикрыть огонь, как будто ощущение опасности доставляло удовольствие. Коба выглядел хладнокровным и сосредоточенным, безо всякой подавленности.

— Дождь освежил. Как душ принял… Если верить Варламу, скоро должен быть санаторий, — сказал он. — Как думаешь, далеко до него?

— Черт его знает, где мы и где этот санаторий!

— Делать нечего, пойдем дальше! — сказал Коба. — Может, где-нибудь наткнемся еще на одну деревню. Соскучился я по ним. Здесь, в горах скорее всего занимались скотоводством. Деревеньки наверняка бедные, сам знаешь, какие у них дома: на первом этаже — хлев, а на балконе курятник!

Петляющую по склонам дорогу спрямляли, где было возможно. Старались идти лесом. До санатория добрались к полудню. Он возник неожиданно. Как мираж, нарисовался перед глазами. Санаторный комплекс, как отметил Коба саркастически, состоял из семи строений и одного танка. Танк был старый — Т-54.

Территорию комплекса по предложению Кобы стали обходить сверху, но он признал, что ошибся в выборе наблюдательной позиции. Спустились пониже, но и отсюда не заметили в санатории никаких признаков жизни. Не увидели и часовых, хотя точно знали, что противник устроил здесь что-то вроде координационного пункта.

— Похоже, они ничего не опасаются в такой близости от фронта. Странно! Почему? — сказал Коба. — Может быть, пока мы тащились сюда, линия фронта отодвинулась?

— Не знаю, — Дато взглянул на Кобу и понял, что тот насторожен так же, как и он. — Возможно, все отправились на зачистку.

Скоро они поняли, что танк брошен отступившей армией. Опытным глазом даже на расстоянии установили, что машина бездействующая. Майор уверял, что у вышедшего из строя танка ствол опущен книзу, как член у импотента.

— А где их машины? Не пешком же они передвигаются?! — удивился Коба.

— Наверняка все отправились на зачистку, а здесь оставили небольшую группу. Или вообще никого не оставили. Пошли отсюда!

— Подождем минут пять, может, выползут наружу, — сказал Коба.

— Лучше давай так: я займу позицию на противоположном холме, и немного погодя откроем стрельбу, сымитируем, будто схватились две группы боевиков. Они же любопытные, как обезьяны: тут же вылезут из своих нор, узнать, что происходит…

— Ну, ты прямо Дата Туташхия, — сказал Коба. — Хорошо, что у тебя опять появилась охота шутить!

Обошли санаторий с другой стороны. Он и отсюда выглядел безжизненно и почему-то внушал страх. Смотреть в его сторону было неприяно.

Они сидели в ельнике и боролись с желанием закурить.

— От этого санатория веет холодом, — неожиданно для самого себя сказал Дато. Чуть раньше, точно таким же тоном Коба высказался о танке.

— Пошли, — сказал Коба. — Только в последний раз взгляну на него поближе!

— Я тоже пойду!

— Жди здесь, посмотрю и вернусь. Не бойся, я не собираюсь делать глупости!

— Послушай, мне и так он на нервы действует, этот санаторий! — раздраженно сказал Дато. — Не добавляй еще и ты!

— Ладно, ладно, не психуй! — уступил Коба. — Тогда давай поедим. Может, и они покажутся!

— Да на кой черт тебе нужно их увидеть?

— Соскучился! — улыбнулся Коба.

Они ели и поглядывали на санаторий. Строения были старые, только крыши подновили. Среди старых зданий строился новый корпус. С того места, где они расположились, танк не был виден. Поднявшийся ветер принес первые капли дождя.

— Отсюда начинаются настоящие горы. В детстве я мечтал путешествовать по горам. То есть мечтал стать альпинистом! — сказал Коба. — Думаю, ты меня понял.

— Вот и исполнилась твоя мечта!..

Упали редкие крупные капли дождя.

— Пора уходить! — сказал Дато. — Оставим этот санаторий в покое.

— Прощайте, санаторные ублюдки. Увы, так и уходим, не повидавшись! Если вы изволите почивать в данную минуту, уверен — мы вам приснимся. Желаем добрых и веселых снов!

— Не можешь ты расстаться с этим чертовым санаторием!

— А сколько прекрасных русских женщин здесь побывало. И перли сюда толпами сопляки из окрестных сел, чтобы хоть издали глянуть на них. Почему перли? А почему мы таскались на пляж? Рассаживались поодаль, глазели на аппетитных красоток и ублажали себя… Туда-сюда, обратно, о, Боже, как приятно!..

— Как будто о нас с тобой сказано! — усмехнулся Дато.

— Послушай, разве на дороге не должно быть хотя бы одного указателя? Где-то же должно быть написано, как называется этот чертов санаторий!

— Ничего не поделаешь, не написано. И Варлам не смог вспомнить его названия, — сказал Дато. — Наверняка «Орлиное гнездо» или что-то в этом роде. Если хочешь, назови его «Санаторий в ущелье»!

Подкрепившись, они взбодрились. Дождь то стихал, то усиливался. Струи били в лицо. Пришлось идти боком, укрываясь от ветра.

Дорога делалась все более каменистой. Местами из земли выступала скальная порода; ненастья смывали и выветривали землю вокруг, все более и более обнажая ее. Дато выбирал склоны покруче, полагая, что на них не должно быть мин. То, что мины здесь в свое время были установлены и по сей день находятся в боевом положении, в этом он нисколько не сомневался, ведь поблизости, всего в нескольких километрах, недавно проходила линия фронта.

— Решил уморить меня, гад, таская по кручам! — пробурчал Коба. — Нет здесь мин. Хочешь, я пойду первым…

— Нет, — сказал Дато. — Идем рядом! — Постепенно в нем росло равнодушие, вызванное усталостью, и страх нарваться на мину заметно притупился.

— Скоро достигнем альпийской зоны и достанем руками до облаков, ну, почти как в той песне, — сказал Коба. — С детства мечтал дотронуться до облаков!.. Я думал, что это будет так же приятно, как тискать груди женщины. Не смейся, я правда так себе это представлял.

— Чересчур много ты мечтал в детстве — от Питкина до женских титек! Приятные мечты, ничего не скажешь.

Дождь перестал. Каждые пятнадцать минут останавливались передохнуть.

Промокшие «ботасы» Дато смачно чавкали. «Ботасы» Кобы выглядели получше, но, возможно, завидущему глазу Дато это только казалось. «В такой ситуации чужие туфли кажутся суше своих! — подумал Дато. — Вот тебе и пословица: в дождливую погоду — чужие «ботасы» суше своих!»

Ноги у Дато болели меньше, а Коба, карабкаясь в гору, не размахивал рукой, как раньше. Долгий, изматывающий подъем хоть и утомил их, но в то же время как-то успокоил.

— Правильно ли я понял: перед первым дождем ты сказал, что нам надо раздеться и сохранить одежду сухой? — спросил Коба.

— Ну и что?

— Ничего. Просто тебе в голову пришла гениальная мысль. Надо же до такого додуматься!

— Тебе не надоело зубоскалить?

— Все, завязал! Больше не буду терзать твои нервы! — сказал Коба. — Просто умру от воспаления легких. Это приятное дополнение к воспалению простаты, которым я обзавелся раньше. Скоро у меня подскочит температура, так всегда бывает при воспалении легких. Больные с высокой температурой обычно бредят, наверное, буду бредить и я, но, прошу учесть, только о женщинах… Мужчины в жару всегда бредят о женщинах, если, конечно, они не импотенты. Разве не так?

— Не знаю. Я бредил давно, в детстве. Весной искупался в море и простудился. Почему-то бредил о медузах и подводных лодках!

— Тогда очень даже возможно, я буду бредить о минах.

Бормоча о том, что у него поднимается температура, Коба поминутно подносил руку ко лбу. Сперва требовал, чтобы Дато пощупал его лоб, потом трогал его сам и, не переставая, канючил.

— Нам понадобится питьевая вода. Когда у меня поднимется температура, меня будет мучить жажда!

— Не поднимется, — сказал Дато.

— На твоем месте я сказал бы то же самое! — пробурчал Коба.

— Нам нужно отдохнуть и хоть немного подремать. У меня от усталости мутится в голове.

— Во сне у меня поднимется температура. Надо было послушаться тебя и спрятать одежду от дождя. Послушай, прошу тебя, давай спустимся и пойдем по дороге. А если покажется машина, мы спрячемся!

Асфальт им показался теплым, и идти было приятно. Дорога здесь была узкой, два грузовика вряд ли разъехались бы на ней.

— Нам нужно добраться до новой линии разграничения, пока у меня не поднялась температура!

— Доберешься, что еще, черт побери, тебе остается!..

С дороги снова свернули в лес. В лесу было сухо. Дато наклонился и рукой пощупал землю.

— В чем дело? Мины? — спросил Коба. — Чего ты ее ласкаешь, как деревенский пахарь?

— Земля сухая, — ответил Дато. — Похоже, дождь обошел лес стороной.

Коба тоже пожелал пощупать землю, но ему было лень нагибаться, и он слегка ковырнул землю носком «ботасов».

— Тебя это удивляет? Это же так естественно, что мы оказались именно в том месте, где лило как из ведра… О ком это сказано, что его и в гору камень догонит… Или мина? Не о нас ли с тобой?

— Ты еще долго будешь пугать меня минами?

— Скоро должна показаться деревня. Вроде бы уже время.

— На кой мне деревня! Я хочу спать. Земля сухая, подыщем местечко и поспим.

— А змеи тут не водятся? Или, того хуже, барсуки. Вдруг им придет в голову отведать наших яичек?

— Мне не попадались!

— Давай сначала дойдем до этой сраной деревни, а потом соснем?

— Я устраиваюсь спать здесь, и немедленно. А ты — как знаешь!

К удивлению Дато, пока он подыскивал места для отдыха, Коба воздерживался от комментариев. Повторил только, что побаивается змей.

— Никогда прежде не боялся, а теперь боюсь. — Коба ухмыльнулся. — А Варлам, согласись, рассказал ценные подробности из жизни барсуков.

— Давай дежурить по очереди. Как-никак к линии фронта приближаемся. Опасная зона!

— Вот ты упомянул зону, а я сразу о женщинах. Эрогенные зоны и… все такое…

— Кто будет спать первым? — спросил Дато.

— Поспи ты. А я немного пройдусь. Сердце чует, что деревня рядом.

— Я посплю сидя, — сказал Дато. — Это же грабовый лес. Варлам предупреждал, чтобы мы не ложились под грабом. Даже в жару под грабом простужаешься. Надо поискать место, где их нет.

— Я пошел в деревню. Мы же не имеем ни малейшего представления, что происходит. Может, кто-нибудь из наших здесь остался, — сказал Коба. — Скоро вернусь. Только гляну и вернусь. Потом тоже посплю. Заснуть под красивым деревом — божественное наслаждение. Как будто спишь с деревенской девчонкой, экологически чистой пышечкой, нагулявшей телеса без единого грамма удобрений.

— Ладно, пошли, посмотрим на твою деревню. Только идем порознь и не позже чем через двадцать минут возвращаемся.

— Расхотелось спать? — усмехнулся Коба.

— Один все равно не усну, вдруг волк сожрет или барсук яйца откусит!..

Минут через десять Дато вышел на дорогу, усыпанную щебнем, — она отходила от асфальтового шоссе.

Деревня возникла так же внезапно, как санаторий. Прямая как стрела дорога делила ее ровно посередине. У околицы стоял грузовик со спущенными шинами и наполовину сожженным кузовом, двери кабины были распахнуты, а капот поднят. Грузовик стоял на взгорке и походил на готовую взлететь огромную черную птицу. Домов с алюминиевыми крышами было мало: почему-то он обратил внимание именно на это, очевидно, по примеру Кобы. Заметил также два сожженных дома.

— Здравствуй, деревня! — сказал Дато. — Ты, правда, не похожа на те, что мы видели в ущелье, и сожжено у тебя всего два дома, но не бойся, Кобе ты понравишься. Как он любит говорить, ты не похожа на коровью лепеху под танковыми гусеницами.

Дато обратил внимание, что и в этой деревне в расположении домов не очень уж соблюдалась симметрия. На этот раз он уже осматривал ее критическим глазом Кобы. Насколько он разглядел, все калитки в деревне были распахнуты. Это свидетельствовало о том, что победители не ленились захаживать сюда в гости. Прежде чем вернуться на уговоренное место, Дато долго взглядывался в отдаленные дома.

Коба спал, прислонясь спиной к дереву, и на губах его играла едва заметная улыбка. Пулемет был снят с предохранителя. Дато осторожно вернул предохранитель на место и устроился против Кобы под деревом. Ноги положил на рюкзак. Этому научил Варлам: для отдыха ноги лучше класть повыше…

…Ему снилось, что на него неотвратимо надвигается грузовик с поднятым капотом, как крыльями, машущий открытыми дверцами кабины; мгновение — и переедет ему ноги. Он пытался убрать ноги, но они не подчинялись. Проснувшись как от толчка, он ясно различил надсадный вой грузовика, ползущего в гору, то и дело прерываемый визгом шестеренок при переключении передачи. Этот монотонный звук буквально сверлил уши. Ноги у него затекли. Попытавшись встать, зашатался и чуть не упал.

— Ох, Варлам, чтоб тебя!.. — выругался и, присев, стал массировать онемевшие голени.

Коба лежал под деревом с рюкзаком в головах и, прижав к груди пулемет, храпел. Дато подошел к Кобе и, чтобы не испугать, осторожно потряс его.

— Депо, начальник! Приехали!

— Что? Война? — Коба расплылся в сонной улыбке. Звука машины он еще не слышал.

— Машина едет! — сказал Дато, и Коба молниеносно вскочил.

Они побежали к дороге. Оглянувшись, Дато увидел, что Коба бежит выпрямившись во весь рост.

— Пригнись, не на блядки идешь! — сдавленным голосом прикрикнул Дато.

Остановились у высохшего дерева. Оно было срублено, но не упало, а застряло между другими и так, стоя, засохло. «Как забальзамированное!» — подумал Дато.

— Это дерево может привлечь внимание тех, в машине, — сказал он и залег.

В то же мгновение показалась машина. Это был старый «Урал». Он с трудом взбирался на подъем. В кузове сидели пятеро. Двое следили за дорогой, трое озирали пригорки. Они почти одновременно остановили взгляды на высохшем дереве.

— Чуть не засветились, — прошептал Коба.

Дато показалось, что в машине учуяли что-то подозрительное, но он ошибся.

— Подняться сюда не посмеют… Во всяком случае, не сразу. Успеем уйти!

— Не заметили! — с облегчением перевел дух Коба. — А это еще что за явление?! — спустя мгновение полушепотом произнес он.

Дато глянул в ту сторону, куда был направлен пулемет Кобы, и заметил под деревом притаившегося человека.

— Неужели машину хочет подорвать? — недоуменно проговорил Коба, но тут же понял, что человек под деревом ничего не собирался подрывать, он всего лишь прятался. На нем был непомерно большой брезентовый дождевик, для солдата, а тем более для диверсанта такой дождевик был бы обузой.

— Не похож он на диверсанта! — раздумчиво сказал Коба.

Человек стоял на коленях, прижавшись к стволу дерева. Капюшон дождевика горбом торчал на спине; издали он походил на мальчишку, играющего в войну.

— На диверсанта не похож, а место выбрал как для диверсии! — сказал Коба.

Против того места, где прятался человек в дождевике, подъем заканчивался. Дальше дорога ненадолго выравнивалась. Преодолев последние метры подъема, водитель вынужден был замедлить ход, чтобы переключить передачу. Паузы было достаточно для опытного гранатометчика… Звука «Волги» они не расслышали, надсадный вой грузовика перекрывал шум ее мотора. Дато первым заметил белый фургон ГАЗ-24. Волосы водителя были схвачены платком-банданой, он был в черной рубашке, оживленно разговаривал с сидящим рядом бородатым мужчиной и в такт словам с монотонностью метронома размахивал кистью высунутой в окно руки, как бы нехотя дирижировал самому себе. Сидящий сзади был вооружен пулеметом, ствол которого торчал в окне, но ни один из трех не утруждал себя наблюдением за дорогой. Дверца багажника сзади оказалась сорвана.

Человек в дождевике зашевелился, снял кепку и только хотел привстать, как увидел белую «Волгу». От неожиданности он застыл в неловкой позе. Коба с Дато подумали, что из легковой машины его обязательно заметят, но пассажиры «Волги» были заняты разговором.

— Ты смотри, прямо собачье счастье у этого Квазимоды! — пробормотал Коба.

— Открой они по нему огонь, я не пошевелюсь. Если каждому идиоту бросаться на помощь, далеко не уйдешь! — проговорил Дато.

Человек в дождевике выпрямился, надел кепку и отряхнул колени.

— Навестим Квазимоду? — спросил Коба.

— У нас своих дел невпроворот, да и у него тоже! — не скрывая досады, ответил Дато. Получилось достаточно громко: человек в дождевике обернулся.

— Я к нему, а ты на месте! — бросил Коба и двинулся к незнакомцу. Он сбегал наискось по откосу, прыжками преодолевая ухабы. Дато, укрывшись за деревом, взял на мушку человека в дождевике.

Коба оглянулся — оценить позицию Дато — и остался доволен.

— Грузин? — крикнул он незнакомцу. Тот утвердительно кивнул. Похоже, от страха он не мог выдавить ни слова.

— Не бойся! — успокаивающе произнес Коба, приближаясь к нему.

Человек в дождевике еще больше испугался. Дождевик распахнулся, под ним оказалось пальто.

— Оружие есть? — спросил Коба.

— Нет! — упавшим голосом выдохнул тот, у него затряслась голова.

— Спокойно, парень, не дергайся — свои! — сказал Коба. — Руки-то покажи на всякий случай!

Незнакомец в дождевике поднял руки, выказывая жестом страх и мольбу. Дождевик распахнулся шире. Коба медленно приближался к незнакомцу.

— Без глупостей, парень, ты на мушке! — сказал Коба. Эти слова незнакомец воспринял как предложение оглядеться, и принялся лихорадочно шарить глазами по сторонам, очевидно полагая, что кроме Кобы и Дато были еще и другие.

— Не бойся, — сказал Коба, — не обидим!

Человек в дождевике кивнул, судорога исказила его лицо. Оставшиеся десять метров Коба преодолел быстрым шагом. По его знаку незнакомец опустил руки, но напряжение все еще сковывало его фигуру: он стоял как пленные на допросе, которым кажется, что держатся они спокойно, на самом же деле все в них выдает мучительное волнение.

Мужчина вытащил из кармана пальто документы и протянул Кобе. Коба не спеша просматривал их, в точности так, как это в свое время проделывали автоинспекторы: неторопливо, не пропуская ни единой подробности, дабы подчеркнуть свою власть. С нарочитой строгостью он задавал вопросы (абсолютная покорность субтильного человечка даже флегматику внушила бы повелительный тон), и мужчина разговорился. Он говорил, переминаясь с ноги на ногу и ни на секунду не останавливаясь. Затем позволил себе украсить повествование нелепой жестикуляцией, а под конец настолько осмелел, что бросил робкий взгляд в сторону Дато. Коба вернул документы человеку в дождевике, и они двинулись вверх по склону. Человек снял дождевик, свернул и продолжал карабкаться вверх, держа его в руках. От перенесенного волнения ему стало жарко. Он как будто чуть успокоился, но когда понял, что Коба пропустил его вперед не из вежливости, опять затрепетал от страха. Однако на этот раз сумел справиться с собой и даже постарался улыбнуться Дато.

— Пассажир из нашего вагона, — сказал Коба.

Незнакомец с любопытством оглядел Дато и снова улыбнулся, как будто Дато попросил его об этом и он не смог отказать.

— Деревня-то, оказывается, недалеко, — сказал Коба.

— Знаю, — ответил Дато — видел.

— Разведка на высоте! — Коба хлопнул по плечу обладателя дождевика. Получилось нарочито фамилярно, даже насмешливо. — Здесь две деревни с одинаковыми названиями, одна большая, другая — маленькая. Ты в какой был?

— Откуда я знаю? В той, где на околице стоит сожженная машина, — сказал Дато. Мужчина почему-то смотрел на Дато с большим почтением, чем на Кобу.

— Это наша деревня. Она и есть маленькая, — сказал назнакомец. — Большая деревня немного выше.

— Акакий работает учителем в большой деревне. В маленькой школы нет, — сказал Коба и сел. — Прошу, присяжные заседатели! — он рассмеялся, как будто сказал что-то очень смешное. — Присядем и продолжим заседание…

— А где большая деревня, черт бы ее побрал? — спросил Дато у Акакия.

Акакий хотел разъяснить Дато относительно расположения большой деревни, но понял, что Дато это мало интересует, и воздержался.

— Мы немного напряжены, — сказал Дато Акакию. — Не обращай внимания.

— Ничего не поделаешь, война! — ответил тот.

— Война закончилась! — сказал Коба. — Пока мы сделаем крюк, чтобы войти в город, он уже будет сдан.

— Может быть, и так, — Дато повернулся к Акакию. — Что, «гости» навещали твою деревню?

— Мы уже привыкли, — ответил Акакий. — Скотину ищут и сгоняют в санаторий. Санаторий немного ниже.

— Знаем, видели.

— Мы думали, что ты диверсант, — сказал Коба. — Зачем так близко подполз к машинам?

— Да какой я диверсант, — Акакий ухмыльнулся. Перед Кобой и Дато на свернутом дождевике сидел небольшого роста лысый мужчина субтильного сложения, с тонкими, нервными руками, дрожащими от напряжения. Ноги его были обуты в новые ботинки. — Просто оказался здесь…

— Сигареты есть? — спросил Дато.

— Нет у него сигарет, — ответил Коба вместо Акакия.

Акакий виновато улыбнулся.

— Я достану вам сигареты, — сказал он. — Сегодня ночью.

— Акакий предложил остаться на ночлег в его деревне, — сказал Коба.

— Симпатичная деревенька, — задумчиво протянул Дато.

— Будь уверен, Дато спец по деревням. Никогда не ошибается в оценке, — сказал Коба. — Пальто не стесняет? — спросил он у Акакия.

— Нет, — ответил тот. Но тут же понял, что от него требовалось: расстегнул пуговицы и откинул полы пальто, показывая, что не прячет оружия. Похоже, его обидело недоверие соотечественников, он вдруг расплакался. Сидел, прикрыв глаза ладонями, и всхлипывал. Потом, пытаясь взять себя в руки, сказал:

— Жену у меня убили!

— Извини. Мы ведь не знали, — виновато сказал Коба. Он выглядел растеряннее, чем Дато.

— Откуда вам было знать, — Акакий ладонями утер слезы. — Снарядом убило, когда те брали село. Не успели мы уйти!..

— Дети твои где? — спросил Дато.

— Не было у нас детей, только-только поженились, — ответил Акакий и встал. — Я сейчас же вернусь, только сумку захвачу… В сумке кое-какая еда. Чтобы не таскать туда-сюда, схоронил в тайничке. Дни иногда выдаются такие богатые на «гостей», что засветло домой вернуться не осмеливаемся… А вечером будут вам сигареты, — слезы все еще текли по его щекам, но на губах уже показалась едва заметная, виноватая улыбка. Он со значением посмотрел на свой свернутый дождевик, как бы давая понять, что оставляет его в качестве залога в знак того, что скоро вернется.

— Вернусь минут через двадцать. Если они в деревне, понаблюдаю, чем заняты, если нет, вернусь еще быстрее, — когда понял, что его отпускают, застегнул пальто, помешкал вроде бы в нерешительности, как бы говоря: вот он я, никуда не убегаю, иду только, чтобы еду принести.

— Что будем делать? — спросил Коба, когда Акакий скрылся из глаз. — Доверимся разбойнику Како[2]?

— Не знаю, — ответил Дато.

— Я так устал, что на все наплевать!

— Не сменить ли нам место, пока Акакий не вернулся?.. Ведь все возможно!

— Нет, — ответил Коба и, помолчав, мечтательно проговорил: — Если наткнемся где-нибудь на речку, обязательно искупаюсь! Провонял с ног до головы. Не дай бог, конечно, но если сейчас попадусь, удастся избежать главных неприятностей: не станут пытать, потому что близко не подойти, и не трахнут… по той же причине…

— Но тогда тебе не стоит купаться, продолжай благоухать, — сказал Дато.

— Все будет путем, мужик! — бодро проговорил Коба.

Акакий вернулся той же дорогой, по которой ушел в деревню. Пальто у него было расстегнуто, лицо раскраснелось, похоже, он всю дорогу бежал.

— Машины поднялись в большую деревню, — еще издали сообщил он. — Ищут скот. Три дня только тем и заняты.

— Говядинку любят, — сказал Коба. — Ничего не поделаешь.

— Нашу скотину мы вовремя угнали. Только у одного старика осталось четыре коровы. Он взял и выгнал их в лес и третий день не показывается. Все, кто остался в селе, с утра вышли на его поиски, — рассказывал Акакий. С темно-вишневым рюкзачком в руках, он казался довольным новостями. — Вчера одна корова вернулась, а хозяина не видно. То ли она удрала, то ли с хозяином что-то…

— А кто корову привел? — спросил Коба.

— Никто. Сама. Рефлекс родного хлева, — ответил Акакий.

— Да-а, хорошая вещь — рефлекс родного дома, — задумчиво протянул Коба. — И, что самое главное, — необходимая!.. Прекрасный рефлекс!

— Я знаю, где в деревне можно достать сигареты, но сейчас там никого, все отправились на поиски старика.

— Значит, у коров есть замечательный рефлекс возвращения в родной хлев, — повторил Коба.

Акакий намеревался еще что-то сообщить, но слова Кобы, тон, которым они были сказаны, заставили его промолчать. Он опустил руки и улыбнулся. Все эмоции, кроме горя, он выражал улыбкой.

— Оставь ты этих коров! — нетерпеливо прервал Дато приятеля и повернулся к Акакию. — Как у вас тут с минами? Есть мины вокруг деревни?

— Нет, — твердо ответил Акакий. — Во всяком случае, в радиусе десяти километров мин нет. Точно. Наши даже мосты не заминировали при отступлении.

— Ублюдки! — сказал Коба. — Так тряслись от страха, что в голову не пришло заминировать мосты!

— Успокойся! — урезонил его Дато.

— Я спокоен. Мне все равно, заминировали они или нет. Даже лучше, что не заминировали. Хоть буду уверен, что не подорвусь на мине. Мне сейчас ничего не нужно, кроме сигарет и экологически чистой воды. Нет ли у вас родника поблизости — лицо сполоснуть и руки? — спросил Коба у Акакия.

— И родник есть недалеко, в лесу, и колодцы в деревне, — сказал Акакий. — Я и с собой воду захватил, — он вытащил из кармана плоскую бутылку из-под водки и протянул Кобе. Коба запрокинул голову, и кадык его энергично задвигался вверх - вниз. Он вылил в себя половину содержимого и, поперхнувшись, передал бутылку Дато.

— Теплая, как чай. Далеко до родника?

— Близко, — ответил Акакий. — Минут двадцать ходу.

— Не в обиду будет сказано, но для вас, горцев, здешний рельеф дело привычное, для нас же он… э-э, скажем так, не слишком удобен… Я достаточно ясно выражаюсь? — спросил Коба у Дато и опять обернулся к Акакию. — Я имею в виду, что вы привыкли лазить по кручам, у вас свое представление о времени, необходимом для того, чтобы из одного места переместиться в другое, и оно здорово отличается от нашего, поскольку мы-то родились и выросли в долине и привыкли к тем условиям!

За время, пока Коба изощрялся в красноречии, Дато опорожнил бутылку и заговорщицки подмигнул Акакию, предлагая не обращать внимания на Кобу.

— Отсутствие сигарет настраивает его на философский лад, — сказал он Акакию. — Вернее, у него портится настроение, и он принимается философствовать.

— А вообще-то он верно заметил, — сказал Акакий. — А что? Очень верно…

— Боже мой! — возопил вдруг Коба и, как Акакий, театрально воздел руки. — Свершилось! Меня похвалил школьный учитель! Когда я учился в России, меня очень хвалила одна молодая лекторша, но, представьте себе, совсем по другому поводу. Я прилежно выполнял все ее задания и наставления… разумеется, у нее дома… думаю, вы понимаете… и этим доставлял ей огромное удовольствие… Но чтобы меня похвалил школьный учитель!.. Это впервые в моей жизни.

— Хорошо бы тебе помолчать! — сказал Дато.

— Так я же не в обиду! — с сокрушенным видом обратился Коба к Акакию. — В школе ни разу, ни один учитель меня не похвалил. Спроси у Дато, мы с ним одноклассники, — и опять повернулся к Дато. — Видишь, Акакий на меня не обижается…

— А за что? — не понял Акакий.

— Вот и я говорю — за что? Кстати, особенно меня не переваривала учительница географии. Бедняжка, конечно, не подозревала, что я стану героем, который вместе с зятем, тоже, разумеется, героем, будет преследовать врага и заставит супостата, как говаривал майор, трястись, как заячий хвост. Но, увы, сейчас этот герой путешествует по горам без компаса и очень боится, что его поймают те самые супостаты.

— Кончай! — раздраженно буркнул Дато.

По дороге к роднику они вышли на лужайку, откуда хорошо просматривалась большая деревня. Она оказалась не такой уж большой. У околицы виднелось кладбище.

— Странно, только сейчас осознал, что ни в одной из деревень, мимо которых мы прошли, не видел кладбища, и почему-то ни разу не подумал, что у деревни должно быть кладбище, — сказал Коба. — Неужели у них не было кладбищ?

— Были, конечно. Просто мы их не видели, — ответил Дато.

— И прекрасно, что не видели. — сказал Коба. — Не люблю кладбища.

В деревне оставалось всего восемь жителей: шесть стариков, включая пастуха, который пропал со своими коровами, и двое мужчин — Акакий и еще один, который не мог бросить мать — лежачую больную. Больше всего Кобе понравилось то, что в эту деревеньку можно было незаметно проникнуть в любое время суток, даже днем, и также незаметно убраться.

Дом Акакия был новый, даже стены еще не оштукатурены. По словам Акакия, в доме стояла дорогая мебель — приданое жены, но мародеры все унесли. Переносную железную печку он затапливал поздней ночью, а за час до рассвета выносил ее на задний двор, чтобы к утру остыла, и боевики, время от времени наведывавшиеся в село, не догадались, что в доме кто-то живет.

Было не так уж холодно, но Акакий все-таки занес печь в комнату и долго возился, соединяя колена трубы. Дато взялся ему помогать. Коба улегся на старую тахту и, пока хозяин разжигал огонь в печи, уснул. Акакий принес откуда-то старую подушку и подложил ему под голову.

— Скоро Мамантий придет, — сказал Акакий. Мамантием звали мужчину, который остался в деревне ухаживать за больной матерью. — Ты тоже ложись, поспи. Когда придет Мамантий, я вас разбужу. А до этого чего-нибудь сготовлю на ужин.

— Ладно… — согласился Дато. — Посплю.

Несколько дней он почти не спал или спал урывками, и его так клонило в сон, что кружилась голова. Акакий приволок из соседнего дома старый пружинный матрац и положил рядом с тахтой. Дато тут же лег. Но только попытался расслабиться, как страшно заныли ноги и поясница. Печь весело гудела. Гул действовал на нервы. Но через какое-то время раздражение стало проходить. Он слушал, как потрескивают дрова, и старался не обращать внимания на боль.

Ему приснилась старуха с клетчатым пледом, накинутым на плечи, старательно запиравшая калитку своего двора. Во сне старуха пыталась открыть дверцу Акакиевой печи, причитая, что, если вражеский отряд увидит закрытую печь, ей разобьют голову прикладом. Она говорила и дула на почерневшие, обожженные раскаленной дверцей пальцы. Дато, изнемогая, пытался освободиться от видения, но не мог. Когда же наконец проснулся, услышал мирное сопение Кобы, и это его успокоило.

Печь гудела по-прежнему. Возле нее сутулился незнакомый мужчина лет сорока пяти с падавшими на лоб волосами. В руках он вертел белую зажигалку и равнодушно наблюдал за тем, как Дато просыпается и потягивается.

— Проснулся, — сказал Акакий. Он сидел у окна, занавешенного паласом с изображением оленя. Палас призван был замаскировать свет керосиновой лампы. Олень висел вверх ногами. Незнакомец кивнул. Дато не понял: то ли он здоровался с ним, то ли соглашался с Акакием, что гость проснулся.

— Двое суток идут без отдыха, — сказал Акакий, и мужчина опять кивнул.

— Всего сутки с небольшим, — поправил его Дато. — Двое суток без отдыха даже верблюд не отшагает.

— Это Мамантий, — сказал Акакий. Мамантий еще раз кивнул и, не вставая, подвинулся, освобождая гостю место у печки. Плечом задел прислоненный к стене автомат. Автомат упал.

— Смотри, чтоб не выстрелил! — вскинулся Акакий.

— Не заряжен, — успокоил его Мамантий. — Попьем чайку. Да и водочка не помешает.

Дато глянул на Кобу. Стук упавшего автомата потревожил его, но он только повернулся на другой бок.

— До прихода Мамантия не спал, — сказал о нем Акакий. — Говорил, что, не выкурив сигарету, не заснет, но все-таки уснул.

Мамантий потянулся к подоконнику, взял папиросную коробку и протянул Дато. Дато вытащил одну папиросу, размял, чувствуя сухость табака; это было приятное ощущение, знакомое курильщикам. Открыл дверцу печурки, прикурил от уголька. От первой же затяжки закружилась голова. Он подошел к Кобе и потряс его.

— Начальник! Мы в депо! Приехали…

— Рассвело, или война началась? — не открывая глаз, Коба уже ерничал. Он приподнял голову и уставился на друга бессмысленным взглядом. — Смеялся над твоими болями в пояснице, а сейчас у самого ноет… Видать, Бог наказал…

Дато протянул ему зажженную папиросу. Коба откинулся на подушку и задымил.

— Давай, вставай. Люди чай пить хотят, нас ждут! — сказал ему Дато.

Охая, Коба сполз с тахты. Очевидно, поясница у него действительно разболелась. Первым делом он бросил взгляд на автомат Мамантия, потом на его хозяина.

— Чай… водка! Не слишком ли вы нас балуете. — Продолжая охать, стал зашнуровывать «ботасы». — А если нам у вас так понравится, что захотим остаться?

— Нас с Акакием это очень даже устроило бы, — ответил Мамантий. У него было широкое лицо, толстая, как у борца шея, привыкшие к тяжелой работе крупные ладони и изрядное пузо. Сидел на стуле неподвижно, как пень, равнодушно и лениво поглядывая маленькими глазками.

— Кто снял с меня туфли? — не к месту спросил Коба.

— Сам и снял во сне, — ответил Акакий.

— Ну и воняет же от вас! — сказал Коба, обращаясь к своим «ботасам». Тут же, даже не посмотрев в сторону Дато, понял, что сказал бестактность и, чтобы сгладить неловкость, продолжил: — Я над Дато подтрунивал, поясницу, мол, тянет, уж не забеременел ли, и вот — на тебе! Достукался: сам не разогнусь!

3

Дато разбудил крик петуха. Коба и Акакий спали. Он вышел во двор и долго, без всяких мыслей смотрел, как одна за другой выбирались из курятника куры и, хлопая крыльями, слетали вниз. Вскоре появился Мамантий. Он шел со стороны заднего двора, и, по мере того как приближался, Дато обратил внимание на его странную походку: свои кривоватые ноги Мамантий переставлял так, как будто с усилием продирался через густой кустарник.

— Доброе утро! — Мамантий поставил ногу на брошенный газовый баллон. В молочно-белом свете утра он показался Дато симпатичней, чем накануне.

— Привет!

Мамантий протянул Дато сигарету, дал прикурить.

— Как мать? — спросил Дато.

— Вроде ничего, — ответил Мамантий. — Встает понемножку. Ей бы чуть-чуть окрепнуть, и уйдем отсюда… Интеллигенты спят?

— Так сладко, что жалко будить, — ответил Дато.

Красно-желтый петух набрался смелости, подошел поближе. Смешно вывернув голову, одним глазом зорко поглядывал на руки Мамантия и Дато. В ожидании корма, поквохтывая и попискивая, куры сгрудились на заднем дворе.

Дато взмахом руки распугал кур. Они разбежались, возбужденно кудахтая и хлопая крыльями, но не прошло и минуты, как опять стали собираться у дома.

— Чего им здесь надо? Их что, в дом пригласили?

— Привыкли, — объяснил Мамантий. — Здесь им корм дают.

— Может, вынести печурку?.. Акакий говорил, что на рассвете всегда выносит.

— Не беспокойся, — успокоил его Мамантий. — Акакий паникер…

Показался Коба. Зевая, уселся на пороге. Взмахом руки поприветствовал Мамантия. Положив пулемет поперек коленей, принялся зашнуровывать «ботасы».

— Если выберусь отсюда живым и невредимым, отправлю свои «ботасы» в музей боевой славы… Сколько они выдержали!..

— Не сиди на пороге! Забыл примету: заимодавцы одолеют! — пошутил Дато.

— Тебе какая курица больше по вкусу — вареная или жареная? — спросил Коба.

— Сегодня отведаем зажаренную, — сказал Мамантий. — А там видно будет.

— Не получится, — сказал Дато. — Нам надо уходить.

— Как твои ноги? — спросил Коба.

— Премного благодарен за внимание. Ноги в порядке. А как ваши, позвольте справиться?

— Вижу, ты в прекрасном настроении, — сказал Коба, разглядывая при этом на Мамантии жилет для рожков. Ночью этого жилета на нем не было. Сегодня он был в полной боевой готовности, даже при гранате.

— Со вчерашнего водка осталась. Хватит, чтобы взбодриться, — сказал Мамантий. — У нас есть приблизительно часа два, пока они пожалуют. А может, и вовсе сегодня не появятся. Трудно сказать заранее… Шныряют частенько, но без всякой системы. Скот ищут… А как там те деревни в ущелье, мимо которых вы прошли?

— Это кто тебе доложил, что я назвал их «деревни в ущелье»? — спросил Коба.

Мамантий вместо ответа только улыбнулся. Это был еще тот тип! Немногословие придавало ему внушительности, а от плотной фигуры веяло уверенностью.

— Положение везде одинаковое, — сказал Дато. — В тяжелой ситуации всегда кажется, что где-то в другом месте полегче…

— Твоя водка очень кстати, — сказал Коба Мамантию. — Вот проснется разбойник Како и дернем еще. Без нее воспаление легких было бы нам гарантировано.

— Не встреть мы вчера Акакия, нам бы кранты! — согласился Дато. — Еще одну ночь под открытым небом мы бы не выдержали.

Куры постепенно разбредались по двору, но далеко не отходили, надеясь, что корм им все-таки отсыпят.

— Разоспался наш князь, — сказал Мамантий. — Видать, действительно дворянских кровей.

— Ей-богу! — подхватил Коба. — Вылитый дворянин.

Они думали, что Мамантий иронизировал, но, взглянув на него, увидели, что ошиблись.

— Ты хотел сказать, что Акакий похож на разорившегося дворянина? — спросил Мамантий. Он с лету все схватывал и быстро соображал. Это трудно было предположить, увидев его впервые.

— Давай-ка я хоть умоюсь, — сказал Коба.

Они направились к колодцу. Впереди шел Мамантий. Пока Акакий спал, он принял на себя обязанности хозяина. Дато понял, почему Мамантий оставался с ними допоздна: по деревенскому обычаю гостям должно оказывать уважение.

— Вчера мы были в таком состоянии, что от нас вряд ли стоило ждать вразумительного рассказа, — сказал Дато.

Мамантий поглядывал на них с неопределенным выражением, заставляющим призадумываться: а слушает ли он? Но Дато опять ошибся.

— Меня удивляет, как вы после такого пути стояли на ногах… — сказал Мамантий. Какое-то время он молча искал что-то у колодца, потом раздраженно буркнул: — Куда к черту спрятал этот паникер веревку и ведро! Все прячет, только бы не догадались, что дом обитаемый. Одно не сообразит: что делать с домом. Пришла раз нелепая мысль в голову — снять входную дверь. Он ведь до сих пор в шоке, никак от смерти жены не оправится…

Действительно, на колодезном вороте веревки не оказалось. Помятое ведро валялось рядом, но веревки нигде не было. Искали долго, но не нашли.

— Пойду, разбужу его и спрошу, куда подевал, — буркнул Мамантий.

— Почему у здешних колодцев нет журавлей? — спросил Коба. — В ущелье во всех деревнях колодцы были с журавлями.

— У нас колодцы глубокие, вода ниже десяти метров. При такой глубине журавль непригоден, — ответил Мамантий и вдруг замолчал и насторожился.

В ту же секунду Коба и Дато услышали звук автомобильного мотора.

— Едут! — сказал Мамантий спокойно.

— Заседание продолжается, мать его!.. — сказал Коба. Хладнокровие ни на секунду не изменило ему, как будто он соревновался с Мамантием в способности держать себя в руках.

— На этот раз, надо полагать, тщательно все обыщут. Верно, заподозрили, что скот в деревне припрятан, вот и пожаловали на рассвете. Что-то не припомню, когда в последний раз являлись в такую рань, — сказал Мамантий. — Скорее всего приметили где-то свежие коровьи лепехи. Говорил Диомиду, чтоб не пригонял скотину!

— Не везет мне: в который раз не дают умыться эти ублюдки! — через силу улыбнулся Коба.

— Ничего страшного. Так проскользнем мимо, что ничего не заметят… Не впервой! Идите через огород и ждите меня у хлева, а я разбужу Како, — Мамантий показал рукой, куда им следовало идти.

Однако Коба последовал за Мамантием.

— Наше барахло в доме! — сказал он, отвечая на вопросительный взгляд.

— Мы с Како все прихватим, — ответил Мамантий.

— Вы не знаете, где что лежит!

Они, пригнувшись, побежали, на бегу перебрасываясь словами. Один за другим проскользнули в дом. Мамантий дотянулся до Акакия и живо поднял с постели.

— Едут, — спокойно сказал он, в то же время прислушиваясь к звуку машины. — Шевелись!

Акакий замер, навострив слух, но Мамантий не позволил долго вслушиваться и ногой пододвинул ему туфли.

Когда Коба и Дато выбежали на задний двор, машина была уже близко. Из-за угла дома они заметили знакомую со вчерашнего дня белую «Волгу». Машина ехала медленно. В багажнике, спиной к движению, устроились два человека.

Мамантий с Акакием вышли из дому. Акакий тут же вернулся, и все были вынуждены ждать его.

— Куда к черту он подевался? — спросил Коба у Мамантия.

Мамантий окликнул Акакия. Потом касанием руки спустил предохранитель автомата. Дато и Коба инстинктивно сделали то же самое. С этой минуты они безоговорочно признали главенство Мамантия.

— Пошли, он нас догонит! — сказал он и двинулся первым.

Мамантий шел, не оглядываясь, со спокойной уверенностью выбирая направление, скрытое со стороны дороги. Когда добрались до сетки, присыпанной крупными увядшими листьями тыквы, из дома, всполошив кур, выбежал Акакий.

— Ходу, ходу, не останавливаться! — рявкнул Мамантий.

Перемахнули через проволочную сетку и оказались в огороде. Дальше, шагах в двадцати, была натянута вторая сетка. За огородом темнел загон для скота, с трех сторон огороженный плетнем. В углу загона кренился жухлый стог кукурузной ботвы. Рядом стоял бревенчатый хлев с загоном для телят.

Перемахнули через вторую сетку и остановились, дожидаясь Акакия. Акакий зацепился полой пальто за проволочную сетку и неловко грохнулся на землю. Прихрамывая, добежал до второй сетки, перебросил через нее свой дождевик и школьный рюкзак вишневого цвета, затем полез сам. Все трое помогали ему.

— Давай, давай, — приговаривал Коба. Он держался хладнокровно, как будто продолжал соревноваться с Мамантием в спокойствии.

Они подходили к загону для телят, намереваясь укрыться там. Акакий опередил их, потянулся к двери, висевшей на петлях, вырезанных из покрышки, но дверь вырвалась из его рук, и привязанные к ней железные противовесы громко лязгнули.

— Такие противовесы я видел на колодезных журавлях, — сказал Коба.

За хлевом пробежали участок, утоптанный коровами до твердости бетона, и вскоре оказались на краю оврага, усыпанного валунами. За оврагом, метрах в тридцати, начиналось кукурузное поле. Вдоль отделявшей его каменной ограды высились тутовые деревья с обрезанными ветвями.

— Стой! — сказал Коба, когда они спрыгнули в овраг.

— Почему остановились? — спросил Мамантий.

— Лучшего укрытия нам не найти! — ответил Коба.

— Укроемся в кукурузе! — сказал Акакий.

— Нет! — отверг это предложение Мамантий. — Если нас вздумают преследовать, в первую очередь будут искать в зарослях кукурузы…

— Прежде всего они вызовут подмогу и подождут прибытия! — сказал Дато. — Скорее всего из санатория…

— Не думаю, — ответил Мамантий. — Они не действуют с такой оперативностью, да и не очень осторожничают. Не ожидают, что здесь могут быть вооруженные люди.

Двинулись дальше по оврагу. Ноги скользили на покрытых мхом валунах. Впереди шел Мамантий, за ним Коба и Дато, замыкал шествие Акакий. Через некоторое время подошли к каменному хлеву над самым оврагом. От хлева до противоположного склона оврага тянулся трос. На тросе висела рама с проволочной сеткой. Это сооружение играло роль подвижного забора: в половодье, когда уровень воды в овраге повышался, импровизированный щит приподнимался, поворачиваясь на тросе, когда же уровень падал, щит снова занимал первоначальное положение.

— А это что за хреновина? — удивился Коба и тут же вляпался в залитую водой колдобину. — Похоже на силок для птиц.

— Обычный забор. Старый вода по весне смывала, вот Шукри и соорудил эту штуковину, — объяснил Акакий.

— Быстрее, дворами, за двумя уже лес, — сказал Мамантий. — Если они вздумают преследовать, начнут с зарослей кукурузы. Хотя сомневаюсь — поленятся!

— А все из-за кур! — сказал Коба. — Будь они неладны!

— Ну, ребята, теперь дело за вами, — сказал Мамантий. — А мне надо присмотреть за своими стариками.

— Куда ты?! — заволновался Акакий. — Твоих стариков никто не тронет!

— Дело за вами, ребята! — повторил Мамантий, не отвечая ему. — Идите за Акакием. Вы уже вне опасности!

— Ты не успеешь вернуться! — сказал Дато.

— Успею! — ответил Мамантий. Он смотрел в ту сторону, куда должен был идти.

Потом пригнулся и побежал. Из расстегнутого жилета выскользнул один автоматный рожок и упал в воду. Он вернулся, подобрал и, оглянувшись, махнул рукой.

— Не надо было его отпускать! — сказал Акакий.

— Пошли! — бросил Дато.

Приподняли подвешенный к тросу щит и проползли под ним. Дато взбежал по склону к хлеву и, остановившись у кучи козьего гороха, подождал Кобу и Акакия.

— Зачем мы пошли в эту сторону! — с сожалением сказал Акакий и предложил идти по оврагу до знакомого ему места, откуда можно сразу войти в лес.

— Не мог раньше сказать? — заметил ему Дато.

— В лес можно уйти и от дома Шукри! — тут же согласился Акакий. — Ладно, если уж идем дворами, так и продолжим. Может, этот путь даже лучше!

Акакий шел впереди, продев руки в наплечные ремни школьного рюкзачка. Опять наткнулись на проволочную сетку — эта была увита огуречной и фасолевой ботвой.

— Не любят утруждать себя здешние лишней работой. Что стоит нарубить подпорок под лобио — лес-то рядом! Так нет — предпочитают пускать ботву прямо на проволочную сетку! — сказал Коба.

За проволочной сеткой стояла старая дощатая хибара, грубо сколоченная из вручную обтесанных досок. За хибарой приметили пацху[3].

— Это пацха Шукри, для пьянок-кутежей сплел! — сказал Акакий.

Передохнули возле пацхи, решили повнимательнее осмотреть овраг, но оврага оттуда не было видно. Только торчала макушка почерневшего стога.

— Иди вперед, а мы за тобой, — сказал Коба Акакию.

Задержавшись у помидорных грядок. Акакий замер, прислушиваясь.

— Хочу понять, где они остановили машину! — объяснил он. — Добегу вон до того дома и оттуда посмотрю. Я мигом! — он положил дождевик на землю и побежал к ближайшему дому.

Коба и Дато последовали за ним. Дождевик Акакия прихватил Дато.

Стараясь не шуметь, прошли вдоль боковой стены с осыпавшейся штукатуркой. На балконе со стороны фасада обнаружили несколько больших кадок с алоэ. Укрывшись за ними, разглядели машину — она стояла перед домом Акакия.

— Все ясно! — сказал Коба. — Будет погоня.

— Лучше пошли бы по оврагу! — завел свое Акакий.

— Поздно. Они наверняка уже в овраге! — сказал Дато.

Осторожно отступили на задний двор, задержались у помидорных грядок. Акакий внимательно присматривался к чему-то. Проследив за его взглядом, увидели скотный двор за грушевыми деревьями. К загону одновременно подошли двое, остановились. Один направился к хлеву, но не вошел, а в нерешительности остановился у двери. В это время второй, низкорослый, дал четыре короткие очереди по стогу — сначала три, потом, после короткой паузы, еще одну.

— Четыре очереди — их пароль! — сказал Коба. — Три подряд, четвертая чуть позже!

— Что за пароль? — спросил Акакий.

— Дают знак друг другу, что четвертый выстрел контрольный. Значит, все в порядке! — объяснил Дато.

Стоявший у хлева наконец решился и вошел, низкорослый двинулся к стогу. Из хлева послышались автоматные очереди.

— В хлеву есть что-нибудь? — спросил Дато у Акакия.

— Ничего, кроме кукурузной ботвы, — ответил тот.

Низкорослый подошел к стогу поближе и теперь медленно обходил вокруг, поливая его огнем из автомата. Через минуту к ним присоединился и третий. Он перепрыгнул через забор из проволочной сетки напротив стога. Находящийся в хлеву и низкорослый, паливший по стогу, были вооружены автоматами, появившийся позже — пулеметом; он был в сапогах. Низкорослый и обутый в сапоги, оставив в покое стог, перебрались через плетень и направились к оврагу. Пулеметчик спустился в овраг, споткнулся, царапнув подковой сапога о камень, выругался и принялся внимательно осматривать распад оврага. Сперва взгляд его обследовал оба гребня, затем перекинулся вниз по течению ручейка, к тому месту, где овраг перегораживала подвижная изгородь. В действиях низкорослого чувствовался профессионализм: он страховал каждое движение пулеметчика — направлял ствол своего автомата в ту сторону, какую в это время пулеметчик не контролировал. Дато показалось, что все внимание низкорослого, страховавшего пулеметчика, сосредоточено на кукурузном поле.

— Куда подевался Мамантий? — проговорил Дато.

Акакий ждал, когда выйдет из хлева первый боевик. Он почему-то думал, что Мамантий спрятался в его хлеву и поэтому не двигался с места. Они не видели, как боевик вышел из хлева через заднюю дверь, но услышали его, когда тот низким голосом обратился к тем, что стояли у оврага. Но его самого пока что не было видно. К воротам большого загона подошли еще двое, за ними, через некоторое время, еще один. Тот, что вышел из задней двери хлева, наконец показался — он подошел к оврагу и двинулся вдоль него, по краю. Тогда оставшиеся у хлева тоже почти одновременно направились к оврагу. Один из них слегка прихрамывал, да и его левая рука была несколько скована в движениях. Пулеметчик в сапогах, первым спустившийся в овраг, теперь пошел вниз по течению, перепрыгивая с валуна на валун, и через некоторое время добрался до каменного хлева, стоявшего близ подвижного забора. Тем временем остальные боевики, не торопясь, шли к оврагу. В их ленивых движениях чувствовалась самоуверенность. К оврагу они подходили, развернувшись в цепь, как и следовало опытным солдатам.

— Слава тебе, Господи, что мы не пошли по дну оврага! — сказал Акакий.

— Их шестеро! — озабоченно пробормотал Дато.

Ни один из боевиков не был похож на тех, кого они видели в группе, проезжавшей вчера, только машина была та же.

— Дождевик! — чуть не взвыл Акакий. — Мой дождевик там остался!

— У меня он! — Дато пододвинул дождевик прямо к носу Акакия.

Тройка боевиков во главе с хромым подошла к оврагу. Хромой жестами молча распределил товарищей. Двое сбежали в овраг, остальные направились к кукурузному полю. Один из вооруженных автоматом двинулся к стоящему в ожидании около каменного хлева пулеметчику в сапогах. В своих перемещениях боевики соблюдали равные интервалы.

— Да, эти, я вижу, шутить не собираются! — сказал Коба.

— Куда запропастился Мамантий? — проговорил Акакий, его голос выдавал тревогу и страх. — А вдруг его схватили?

— Не похоже. Если бы они его сцапали, то держались бы намного осторожнее, — резонно возразил Дато.

— Веселее, ребята! — приказным тоном рявкнул хромой.

Боевики подошли к сложенной из камней ограде и довольно небрежно обстреляли кукурузное поле.

— Нам здорово повезло, что Мамантий не пустил нас в кукурузу! — сказал Коба.

Они поползли к дренажной канаве в конце помидорных грядок.

Тот, что с пулеметом, и еще один, в камуфляжной куртке-афганке, вооруженный автоматом с пластмассовым прикладом, вскарабкались на каменную ограду кукурузного поля. Из-под ног пулеметчика осыпались камни и ему пришлось еще раз взбираться. Но не успел он распрямиться и обрести равновесие, как из зарослей кукурузы раздался сухой треск автоматной очереди. «Афганец» рухнул вперед головой, как будто прыгал в воду, пулеметчика качнуло назад и он, раскинув руки, навзничь грохнулся на землю. Падая, непроизвольно отбросил пулемет.

Те, что стояли за каменной оградой, и те — в овраге — почти одновременно открыли ответный огонь. Низкорослый что-то заорал, выскочил из оврага и бросился к раненому. Тот, видимо, был еще жив: он судорожно задергался, пытаясь отползти в сторону, но его тело лишь беспомощно прокрутилось на месте.

Раненый затих, затем слабо, очевидно в агонии, задергал ногами и наконец замер. Из кукурузных зарослей больше не стреляли. Низкорослый привстал и принялся поливать кукурузное поле длинными очередями. Ростом он оказался не намного выше каменной ограды. Стоял за ней, выпрямившись и расставив ноги, строчил из автомата и что-то яростно визжал. За ним и остальные, стрелявшие почти беспрерывно, опустошая рожок за рожком, стали орать в исступлении, как будто криком хотели уничтожить то, против чего даже пуля была бессильна. Они обрабатывали довольно узкий сектор кукурузного поля, а это могло означать только одно: позицию неизвестного стрелка засекли.

Неожиданно Акакий попытался встать. Чтобы удержать, Кобе и Дато пришлось навалиться на него. Коба с размаху влепил Акакию оплеуху, затем вторую. Он бил беспощадно и без остановки, надеясь подавить сопротивление, силу которого удесятерял помраченный разум. Акакий затих, его тело перестало судорожно дыбиться под навалившимися на него Кобой и Дато, а в глазах застыла смертельная тоска.

Хромой оглянулся в сторону оврага и что-то крикнул. Находившийся в овраге автоматчик в черной куртке приподнялся и, согнувшись вдвое, побежал к нему. Дато взял его на мушку, но в этот момент Акакий опять забился и Дато, не удержавшись, двинул его прикладом. Акакий затих. За это время боевик в черной куртке промчался мимо загона, пересек огород Акакия и скрылся за домом.

— Не вижу его! — сказал Дато.

— Он бежит к рации, видно, оставили ее в машине. Послали вызывать подмогу! — сказал Коба и пополз к дому соседа Акакия.

— А с этим что делать? — спросил Дато, указывая на Акакия.

— Оставь его здесь! — ответил Коба.

До дома добрались ползком. Дато оглянулся: Акакий прополз между помидорными грядками и залег на краю огорода.

Вдоль стены дома пробежали стремглав, в полный рост. Пролезли между ящиками с алоэ и ползком продолжили путь к забору, разделявшему соседские дворы. Бетонный цоколь не был высок, но все-таки давал возможность ползти намного быстрее. Со стороны кукурузного поля опять затрещали автоматные очереди.

Впереди полз Коба, энергично работая локтями. К дороге подползли раньше, чем показался автоматчик в черной куртке. Не успели броситься в залитую водой канаву на обочине, как Дато открыл стрельбу. Ему даже не пришлось целиться: противник будто сам прыгнул ему на мушку.

Первые же пули прошили бежавшему бок. Безмерное удивление и одновременно тоска отразились на его лице и, не успев повернуться в ту сторону, откуда стрелял Дато, он на всем бегу рухнул на дорогу. Глаза Дато четко фиксировали все: и бежавшего по дороге боевика в черной куртке и вылетавшие из патронника пустые гильзы, когда он, не колеблясь, нажал на спуск. Он испытал почти физическое наслаждение и от того, что так лихо справился с этим делом, и от упоительного чувства полного слияния с оружием. Автомат по-прежнему подчинялся ему, и он ощутил спокойную радость вновь обретенной веры в собственные силы.

Коба оглянулся и что-то крикнул, но Дато не расслышал. Они одновременно вскочили и побежали к машине. Коба бежал со всех ног, так и не удосужившись выбраться из канавы.

— Пароль! — заорал он. На бегу он задел ногой труп боевика в черной куртке и обернулся к Дато. — Дай очередь… Они должны услышать парольные выстрелы… Я стрелять не могу — у меня пулемет, они сразу догадаются!

— Они и сами вели огонь в это время… На мои выстрелы наверняка не обратили внимания! — ответил Дато.

— Стреляй, тебе говорю! — завопил Коба в исступлении. Он сорвал с убитого автомат со складным железным прикладом и четыре раза выстрелил в воздух. Сначала три раза подряд и после небольшой паузы еще один раз. — Они воспримут это как ксиву, как подтверждение, что он связался со штабом! — добавил Коба.

— Не нужно было стрелять, — сказал Дато.

— Я знаю, что делаю! — отрывисто бросил Коба и швырнул автомат боевика в канаву. Раскаленный от выстрелов ствол автомата зашипел в воде. Коба приблизился к машине, а Дато перевернул убитого на спину и стал вынимать из жилета автоматные рожки. — В машине рации нет! — с недоумением сказал Коба. — Зачем же бежал к ней этот ублюдок?!

— Выдали мы себя с потрохами этими парольными выстрелами! — встревоженно пробормотал Дато.

— Напротив! — строптиво ответил Коба и вдруг разозлился. — Пошли!

— Постой, я надену его куртку! — медленно, будто чеканя слова, произнес Дато и взглянул на труп с каким-то подобием улыбки на лице. Это прозвучало так неожиданно, что Коба поверил своим ушам. — Да, надену его куртку! — повторил Дато. — Они примут меня за своего, а пока разберутся, что к чему, уже будут в моих руках… По другому к ним не подобраться… Чересчур надежно они укрыты!

— Хватит корчить из себя героя! — прошипел Коба. — Тореадор недоделанный!.. Сразу видать молодчика майорской выучки… Давай, пошли!

Коба побежал к дому Акакия, Дато за ним. Проскочив мимо дома, остановились у гранатового дерева. Сквозь проволочную сетку забора, заваленную широкими листьями тыквенной ботвы, невозможно было разглядеть, что делается у оврага.

— Думаю, Мамантий жив, нужно ему помочь! — сказал Дато. — Какого черта его понесло в кукурузу!

— Дальше будем передвигаться ползком! — не обращая внимания на слова Дато, сказал Коба. — Ты готов?

Он привстал, еще раз глянул в сторону оврага, затем опустился на колени и, повернув голову к Дато, взглядом показал — двинулись… И тут же, как от внезапного удара, его отбросило назад. На мгновение он замер, силясь удержать равновесие, выражение безмерного удивления медленно проступало на его лице, и глухо звякнул выпущенный из рук пулемет.

Выстрелов Дато не слышал, скорее догадался о них, когда возле уха провизжали пули, но прежде чем броситься на землю и вжаться в нее, он увидел, будто в замедленных кадрах, как недоуменно уставился Коба на свой живот, как бессильно упала его голова, как неимоверным усилием воли он попытался поднять ее. Этим последним инстинктивным усилием он пытался поддержать изменившие ему, разом ослабевшие мышцы шеи и поднять голову, чтобы разглядеть то место, откуда в него стреляли, но в это мгновение пуля угодила ему в голову. Голова дернулась, и его тело, уже мертвое, грузно рухнуло ничком.

Дато, перекатываясь по земле, возвратился к углу дома и только тут осознал, что еще жив. Пули глухо ударяли в стену над его головой в том месте, где заканчивался бетонный цоколь и начиналась кирпичная кладка. От неожиданного потрясения заложило уши. Но через некоторое время слух вернулся и до него донесся треск автоматных очередей. Странное ощущение не покидало его: вроде стреляли не в него, а в кого-то другого. Тому, кто почти беспрерывно палил из автомата в лежащего под стеной Дато, никак не удавалось взять пониже. Дато механически отметил эту странность (сознание в этом совсем не участвовало) и сразу же вычислил, где могла находиться позиция сидевшего в засаде стрелка. Отстраненным взором он увидел в своей руке гранату с сорванным кольцом, и эта рука изо всех сил швырнула ее в нужную сторону.

Как только раздался взрыв, Дато поднял голову. Пожалуй, он не ожидал, что в промежутке между очередями противник не попытается сменить позицию и граната с такой легкостью найдет его. Но боевик почему-то не сделал этого, видимо, понадеявшись на надежность своей засады, и ошибся: он лежал все там же, у стены кирпичной уборной, и, когда Дато его увидел, уже умирал, чуть подергивая обутыми в сапоги ногами. Его затуманенный взгляд какое-то мгновение был устремлен на подползавшего к нему Дато, но тут же голова бессильно свалилась набок, и он затих.

Дато приподнялся, стоя на коленях, нажал на спусковой крючок и в исступлении выпустил в уже мертвое тело все оставшиеся в рожке патроны. Опустошив обойму, бросился к Кобе, но сделал всего несколько шагов и попятился, почти физически ощутив смертельный холод и пустоту, исходившие с того места, где лежало тело друга. Опять оказавшись перед домом, он направился к лестнице.

Мигом взбежал по ступеням, воодушевленный мелькнувшей в голове, как ему показалось, удачной идеей. Подойдя к окну, без всякой опаски выглянул, но, увы, и со второго этажа никого не увидел — ни на заднем дворе, ни у оврага. Он видел стог, сложенную из камня ограду и убитого около нее. Хорошо просматривались луг по эту сторону ограды, хлев и, частично, овраг. Справа, на краю луга, заметил окаймленную рядом камней игровую площадку, но боевиков нигде не было видно.

«Этим ублюдкам ни за что не догадаться проверить второй этаж. Нужно подождать, пока они забудут про осторожность, и тогда обязательно покажутся… обязательно высунут откуда-нибудь свои поганые рожи!» — лихорадочно думал Дато, но тут же понял, что не в состоянии ждать. Его охватила дикая жажда действия.

Проволочную сетку боевики в одном месте повалили. Дато почему-то бросился не к калитке, а именно туда, где она лежала на земле, перебежал через нее и остановился в изнеможении, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди. Какое-то мгновение стоял, задыхаясь и стараясь успокоиться, ему показалось, что сжимающая сердце тяжесть вроде бы отпустила, хотя на самом деле он задержался лишь на пару секунд. Однако, когда он подбежал ко второй сетке, страх одолел его, и он залег. Словно в наказание за этот страх, ногу свело судорогой. Острая боль как будто немного отвлекла, и он с удивлением понял, что страх понемногу отпускает его. К нему возвращались самообладание и способность мыслить: он вспомнил, что можно беспрепятственно пролезть под сеткой. Потащил сетку на себя одной рукой, потом обеими, и она подалась. Пришлось помучиться, чтобы одеждой не зацепиться за торчащие концы проволоки. Лежа под сеткой, остро ощущал свою беспомощность: все казалось, что кто-то в него целится и именно здесь, распластанного под этой проклятой сеткой, его и убьют.

Пополз к хлеву и некоторое время спустя почувствовал, что боль в судорожно сведенной мышце постепенно стихает. Вдруг, как по наитию, как будто кто-то приказал ему это сделать, Дато остановился и внимательно оглядел стог, сложенный из кукурузной ботвы. Чуть поодаль, у перевернутого вверх днищем и приспособленного под свинарник железного кузова грузовика, увидел притаившегося толстяка в камуфляжной куртке. Этот тоже был в сапогах, а камуфляжная куртка с закатанными рукавами была отмечена большими темными пятнами пота подмышками. Толстяк готовился перебежать к оврагу, но при этом с беспокойством поглядывал в сторону хлева. Там или находился его товарищ, или же он заметил что-то подозрительное.

Дато никак не мог решить, стрелять в толстяка или нет: ведь он сам был на открытом месте, почти на виду. Тут послышался резкий женский крик. Он донесся со стороны игровой площадки. Толстяк глянул в ту сторону. По тому, как он туда смотрел, было ясно, что он хорошо рассмотрел кричавшую. Очевидно, удивленный увиденным, он опять обернулся в сторону оврага и махнул рукой.

«Вот те на! Если бы я поторопился и убил его, ни в жизнь не догадался бы, что хромой залег в овраге. Место-то у него для засады отличное, а мне бы и в голову не пришло, что он затаился за хлевом… Да уж!.. Мог вляпаться, а скорее всего, так бы и пропал ни за грош!» — обрадованный таким удачным для него оборотом, Дато, уже не опасаясь хромого и больше не колеблясь, выпустил очередь в толстяка. Толстяк судорожно зацарапал воздух скрюченными руками и упал навзничь. Сознание того, что он и на сей раз сработал безошибочно, наполнило Дато удовлетворением.

Все, что произошло за эти несколько минут, пока что складывалось для него удачно. Если бы старуха не закричала, то и толстяк в камуфляже не выдал бы невольно местонахождение своего напарника, а возможно, и сам успел бы скрыться.

Со стороны игровой площадки показалась старуха. Ее опущенные руки были нелепо и беспомощно разведены ладонями вперед, как у малышей на детсадовском празднике, когда они, стоя на стуле и умирая от смущения, лепечут вызубренные в муках стишки. Она передвигалась как-то странно: пробежав несколько шагов, останавливалась и принималась вопить, затем смолкала и опять, мелко семеня, бежала дальше, все повторялось. За ней на значительно меньшей скорости по-медвежьи косолапил старик. Он не останавливался, как старуха, но, тем не менее, догнать ее не мог. Дато выстрелил в сторону женщины, сперва высоко над ее головой, потом пониже. Женщина поняла, что стреляют в нее, и упала на колени. Очевидно, от страха у нее подкосились ноги. Старуха оперлась руками о землю и попыталась подняться, но в это время до нее дотащился старик и поразительно быстрым движением сбил ее с ног. Старуха больше не вопила, однако не оставляла попыток встать и при этом каким-то образом продвигалась вперед. Дато выстрелил еще раз — пули пропели в метре над головами стариков. Старуха замерла, глаза ее забегали по сторонам, пытаясь обнаружить, кто же стреляет. Старик увидел Дато раньше ее, он подумал, что Дато целится в них, и закрыл лицо руками. Дато подал знак, чтобы они не поднимались, но они ничего не поняли, и потому он опять выстрелил. Наконец до старика дошло, что от них требовалось, и он навалился грудью на голову старухе, как будто хотел придушить ее.

Дато фактически ловил двух зайцев: принуждая стариков оставаться на месте в качестве приманки, он надеялся, что своими действиями запутает хромого и в случае удачи вынудит совершить ошибку. Расчет основывался на том, что хромой может подумать: в стариков стрелял один из боевиков, и тогда, позабыв об осторожности, он покинет свое убежище. Дато был очень доволен собой, выстраивая эту ловушку.

Однако сейчас самым главным было то, что он остался совершенно один, и вместе с острым, почти физически осязаемым страхом все происходящее вокруг, все, что его окружало, обрело реальность сна. У этого сна даже был сценарий: в нем он должен был убить хромого, засевшего в овраге. Он хотел его убить, это желание терзало невыносимо, как жажда, как ночной кошмар.

«Он боится меня, и поэтому я не должен бояться его, — внушал себе Дато. — Это же нелепо, чтобы мы одинаково боялись друг друга. Прямо как молодожены в первую брачную ночь!». Очень кстати вспомнилось шутливое сравнение майора, когда тот учил новичков преодолевать страх. Это слегка приободрило.

Стоило мысленно произнести Бог весть как всплывшую во взбаламученном сознании любимую майорскую сентенцию, как нахлынули другие воспоминания, точно кто-то диктовал, вернее, напоминал услышанные от майора и заученные однополчанами нехитрые афоризмы.

Старик оглянулся на Дато. Скорее всего он тоже не видел в овраге засаду хромого. Но неожиданно встал. Стал помогать подняться женщине. Они выпрямлялись со старческой медлительностью, с оханьем и кряхтением, затем повернулись и шатко затрусили к дальнему концу спортплощадки. Неловкими движениями они напоминали заводные игрушки. Старуха следовала за стариком и была вынуждена семенить мелкими шажками. Дато в душе обрадовался такому бессмысленному и опасному для стариков поступку и понимал, почему обрадовался, хотя признаться себе в этом не хотел: он подумал, что засевший в овраге хромой выстрелит в стариков и этим обнаружит себя. Он так остро осознал свою низость, что стыд заставил его необдуманно подняться. Он совсем не хотел подниматься, он противился этому, это съежился от стыда и поднялся кто-то другой, но не Дато.

Когда он встал, из раскрытого жилетного кармана выскользнул автоматный рожок и упал на землю. Тут же вспомнилось, как выпал рожок у Мамантия, когда тот бежал по дну оврага. Воспринял это как плохую примету и заставил себя выкинуть из головы неприятный эпизод.

Теперь сердце колотилось у него не только в груди, но и в ушах, висках и в растянутой связке ноги. Как будто он соревновался с самим собой, с самим собой и собственным сердцем, которое, казалось, вот-вот разорвется.

Он медленно двинулся с места. В сторону стариков даже не посмотрел. Они его уже не интересовали. Они выполнили свою миссию: благодаря им и толстяку он установил, что в овраге укрывался в засаде хромой боевик, и Дато даже имел представление, хотя и приблизительное, о его местонахождении.

Он только боялся обессилеть от чрезмерного напряжения. Скоро, буквально через пять шагов, должно было показаться каменистое ложе оврага. Он невольно бросил взгляд в сторону толстяка. Тот лежал навзничь, уставя вверх довольно солидное брюшко: черная майка обтягивала толстое потное брюхо. Странное чувство овладело им, будто толстяк в камуфляже не был мертв — просто лежит без движения человек, как во время киносъемок лежат без движения до окончания дубля статисты, изображающие погибших в бою солдат. Как будто толстяк только и дожидался окончания этого омерзительного, нескончаемого дубля или сна, чтобы встать и рассказать Дато, как был убит и что испытал во время смерти. Внезапно Дато понял, что больше не воспринимает хромого, засевшего в овраге, охотником, а себя жертвой. Душевное состояние хромого еще больше, чем его, должно было соответствовать положению единственного выжившего в бою, или отставшего от отряда, или же брошенного в одиночестве во вражеском окружении и хоронящегося в укрытии. В засаде сейчас был он, Дато. Это Дато был охотником, а хромой — жертвой! Испытание страхом не раздавило его, а помогло преодолеть себя.

«Я знаю, что он один, но он-то не знает, что и я остался в одиночестве, и поэтому наверняка чувствует себя попавшим в западню!» — подумал он.

Прежде чем преодолеть оставшийся отрезок, в конце которого, по расчетам Дато, должна была открыться расщелина оврага, он свернул и пошел наискосок, оставил за спиной хлев и вдруг почувствовал, что очень устал. Вместе с усталостью вновь пробудился страх. Он боялся признаться себе в этом. Но к этому чувству, что поразительно, примешивалась огромная радость: только сейчас, когда страх заставил трепетать буквально каждую клеточку его тела, он понял, что жив, что жива его плоть. Она была полна жизни и не желала смерти. Внезапно он вспомнил про Акакия и удивился, почему до сих пор ни разу о нем не подумал.

Сейчас он очень боялся умереть, боялся превратиться в труп и потерять это упоительное ощущение собственной живой плоти. Он уже не стыдился страха. Он залег и, где ползком, где перекатываясь, добрался до забора соседнего с Акакиевским участка. Как и что произойдет в следующую минуту, он видел очень реально, во всех подробностях: заранее был уверен, что легко пролезет под металлической сеткой, отчетливо понимал, что его страх был частью того безумного действа, в котором все исполнители уже погибли, кроме него и хромого.

Под сеткой он прополз беспрепятственно и, низко пригнувшись, добежал до кустов орешника, свернул вправо и добрался до помидорных грядок, где они с Кобой оставили Акакия. Он вспомнил, что Акакий какое-то время следовал за ними, когда они спешили к машине, чтобы перехватить боевика в черной куртке. Возле дренажной канавы Дато передохнул и продолжил путь во весь рост.

У дома валялись дождевик и пальто Акакия. Почему-то он это воспринял как знак того, что Акакий не сбежал. Обогнул дом Акакиевского соседа и остановился во дворе, под окнами. Разом охватил взглядом все: и стоявшую на улице машину, и Акакия — на втором этаже собственного дома, на балконе — тот как раз собирался войти в комнату. В руках он держал пулемет Кобы. Дато свистнул, и Акакий оглянулся. Дато знаком показал, чтобы тот спустился вниз, а сам пошел к металлической сетке, разделявшей дворы. Перелезая через нее, зацепился курткой.

— Коба!.. — начал было Акакий.

— Знаю! — не дал договорить Дато и схватил его рукой за ворот, как это делал майор, когда в бою силой разворачивал бегущих, приказывая идти вперед. — Сейчас не время… Доползешь до хлева и начнешь стрелять в сторону оврага. Сможешь?

— Со второго этажа хорошо видно, они будут, как на ладони!

— Ни черта не видно, я уже был там. Сделаешь, что говорю! — сказал и сильнее дернул за ворот. — В овраге остался один. Последний. Он боится и не решается вылезти. Ты должен добраться до хлева и открыть пальбу. И ори во всю глотку, что он окружен, и чтобы сдавался!

— Я брошу лимонку!

— Никаких лимонок. От нее много шума, взрыв далеко слышен. Пойдешь с этим пулеметом и сделаешь, как я сказал… Но побереги патроны, стреляй короткими очередями. Действуй так, как будто тебе все нипочем, как будто тебе наплевать, сдастся он или нет. Твоя задача поиграть у него на нервах. Об остальном позабочусь я… Понял?

— Понял! — ответил Акакий.

— Первым делом укройся как следует за хлевом, а уж потом стреляй. Начинай, когда подам знак… Ори и стреляй… Не боишься?

— Нет! — сказал Акакий и посмотрел в ту сторону, где оставался труп Кобы. Присмотревшись повнимательней, Дато понял, что и Акакий воспринимает все происходящее, как во сне. Дато показалось, а возможно, он хотел в это верить, что Акакий не трусил.

— С Богом! — сказал Дато и побежал в ту сторону, откуда только что отползал с такими предосторожностями и страхами, пока не столкнулся с Акакием у его дома. Убегая, ни разу не оглянулся, чтобы удостовериться, выполняет ли тот полученные указания.

До пацхи бежал, выпрямившись во весь рост. Там передохнул, внимательно осмотрел местность и переместился к дощатой хибаре. Постарался и оттуда, насколько это было возможно, прочесать глазами открывшуюся местность и продолжил путь к каменному хлеву. Разумеется, не терял бдительности, но и не очень осторожничал. Для этого он слишком устал.

Только успел подумать, что ждать, скорее всего, придется долго, как в поле его зрения появился Акакий. Акакий ползком добрался до хлева, встал и прижался к стене. Пока что держался молодцом. Встал он, опасаясь, что Дато не увидит, если он останется лежать на земле. Дато в знак одобрения показал большой палец и дал знак рукой, чтобы тот залег.

Акакий лег и стал кричать: орал по-русски что-то несусветное, с жутким акцентом. Дато дождался, пока Акакий начал стрелять, и помчался в сторону оврага.

Прежде чем увидел хромого, Дато заметил плоский верх его фуражки цвета хаки. Через мгновение тот открылся весь. В ту же секунду и хромой, как бы почувствовав взгляд Дато, обернулся и тоже увидел его. Был он бывалым воякой или нет, неизвестно, но он сразу понял, что его убьют прежде, чем он успеет хоть как-то обозначить готовность сдасться. Он даже и не попытался направить ствол своего десантного автомата в сторону Дато. Первые же пули попали ему в плечо. Дато хорошо видел, как на камуфляжной куртке одно за другим появлялись пятна черно-красного цвета. Хромой медленно сполз по склону и лег ничком на каменистое дно оврага. Голова его аккуратно уместилась между двумя валунами, будто кто-то знал, что хромой будет убит именно в этом месте, и заранее уложил камни с таким расчетом, чтобы голова упокоилась между ними. Оставшиеся в рожке патроны Дато расстрелял по его лопаткам. Будто испытывал себя: попадет или нет точно в цель. Что владело им? Исступление? Может, он вспомнил, как дернулась от пули голова Кобы? Или все было просто: хотел убедиться, что меткость не изменила ему? Он видел, как пули рвали мясо и дробили кости, и вдруг ощутил, что безумное напряжение постепенно отпускает. Внезапно почувствовал отвращение к убитому, как будто только сейчас его взору открылась тошнотворная каша из разорванной плоти и осколков костей.

— Кончено! — крикнул он Акакию, но крика не получилось, пришлось подождать, пока спазм отпустил голосовые связки и голос вернулся к нему.

Вода, медленно струящаяся под трупом хромого, постепенно окрашивалась в красный цвет. Акакий бежал к Дато с такой прытью, какой невозможно было от него ждать. Пулемет держал обеими руками, и это добавляло нелепости его движениям.

— Ты не ранен? — издалека закричал он.

— Он же не успел выстрелить, с чего мне быть раненым?! — проворчал Дато.

— Пойду искать Мамантия, — сказал Акакий.

— Мамантий — труп!

— А вдруг ранен?

— Да труп он, тебе говорят… Пойти с тобой? — спросил Дато.

— Не надо! — ответил Акакий строптиво. — Сам пойду и разыщу!

— Пойдем вместе.

Акакий по-прежнему держал пулемет обеими руками, будто получил приказ быть в полной боевой готовности. Взглянул на Дато и, подражая ему, перенес пулемет в одну руку. Уходя, глянул на труп хромого.

— Помучил меня этот ублюдок! — сказал Дато.

Перебираясь через каменный забор, увидели старика и старуху. Старуха, завидев их, завыла и запричитала.

— Родители Мамантия! — объяснил Акакий.

Они недолго искали Мамантия: оба запомнили, в каком направлении стреляли боевики, открывшие по нему ответный огонь.

— Как он оказался на кукурузном поле? — сказал Акакий.

Старуха завыла еще пронзительней. Похоже, только сейчас она окончательно поверила в смерть сына.

Мамантий лежал на самом краю кукурузного поля, под каменным забором. Не успел перебраться через него. Уже раненым прополз метров тридцать. Открытый рот щерился безукоризненно белыми, без единого изъяна, зубами, а плечи после смерти выглядели странно узкими.

Старуха перестала выть. Наверное, перелезает через каменный забор, — предположил Дато.

— Приведи их сюда. Я подожду у твоей калитки… Нам нужно спрятать машину! — сказал Дато. Акакий молча кивнул.

Сорочка на животе Мамантия была расстегнута, из штанов торчал край майки.

Дато возвращался к дому Акакия мимо оврага, намеренно сделав крюк, чтобы не встречаться со стариками, но издали все-таки увидел их. Старик плелся за старухой, спотыкался и глухо причитал.

Перебравшись через каменную ограду, Дато приостановился у срубленного тутового дерева. У него дрожали руки. Радость от того, что он остался жив, куда-то исчезла. Он слышал вопли и причитания старухи над телом сына, но ничего, кроме равнодушия и еще, пожалуй, чудовищной пустоты, не ощущал. Вытянул из кармана смятую папиросу, но прикурить не смог. Сидел и ждал, когда пройдет слабость и дрожь в непослушных руках. Хотел затащить поглубже в кукурузу лежавший здесь же, у каменной ограды, труп боевика, но чувствовал, что не справится. Посидев еще немного, встал и направился к дому Акакия. Овраг перешел в том месте, где были переброшены два тонких бревнышка, хотя мог подняться по противоположному склону. Его словно бес подстегивал: слабо пройтись по хлипкому мостику?

Граната, брошенная в боевика, притаившегося возле уборной, взорвавшись, иссекла силикатным крошевом его спину. Дато осторожно перевернул труп на спину и так оставил.

Затем вышел на улицу и направился к машине. Попытался затащить в машину тело того, в черной куртке, но, когда руки коснулись потных подмышек мертвого, испытал такое омерзение, что его чуть не стошнило. Когда он все-таки затащил тело в машину, появился Акакий.

— Нужно спрятать машину! — сказал он Акакию.

— Я тоже так думаю! — согласился тот. Сейчас он уже не выглядел смельчаком, каким, к немалому удивлению Дато, показал себя в недавней стычке. — Но где?

— В лесу! Пока притащим второго, подумай, куда лучше отвести машину. Ты знаешь места, где они бывают реже всего… Послушай, с тобой все в порядке?

— Со мной все хорошо! — ответил Акакий. Пулемет он забросил за спину, пропустив ремень через плечо и под мышку. Было тесновато, но ослабить ремень он не догадался.

Над телом Кобы Акакий снял с себя пулемет и протянул Дато.

— Это пулемет Кобы, — сказал он.

— Какое это имеет значение! — ответил Дато.

— Который из них убил его?

— А как, по-твоему, кто это сделал?! — резко, с горечью спросил Дато и погодя добавил: — Ладно, бери мой автомат, а пулемет давай мне!

Когда шли к уборной, Дато на глаза попались куры. Вспомнил, что во время стрельбы их не было видно, и удивился, куда они могли подеваться.

— Вот не думал, что куры сообразят попрятаться.

Того, кто убил Кобу, они втиснули между передним и задним сиденьями. Боевика в черной куртке положили на заднем. Чтобы закрыть дверцу машины, пришлось обоим трупам задрать ноги. Дато вытащил из канавы автомат, брошенный Кобой, и закинул в машину. До их ушей отчетливо доносился сорванный голос матери Мамантия. Она уже не выла, только плакала и причитала.

— Куда положим Кобу? — спросил Дато.

— В дом внесем, — ответил Акакий.

Пошли туда, где оставался Коба. Перенесли его в гостиную. Дато попытался сложить руки покойника на груди, но они все время сползали.

— Давай принесем тахту и прикроем ею тело. Если до нашего возвращения кто-нибудь сюда зайдет, то ничего не обнаружит, — сказал Акакий в полной уверенности, что предложил что-то умное.

— Это ни к чему. Пошли, — спокойно ответил Дато.

— Я подвяжу ему челюсть!

— Пойдем! — нетерпеливо повторил Дато.

— А ключей-то у нас нет, как мы заведем машину? — спросил Акакий.

— Заведем! — отмахнулся Дато.

Когда, согнувшись в три погибели, он залез под баранку, ища нужные концы от стартера и зажигания, у него опять задрожали руки. С огромным трудом заставил себя успокоиться, чтобы не пустить пулю в Акакия, продолжавшего задавать дурацкие вопросы.

Машина завелась с первой же попытки. Акакий от радости чуть не расплакался и тут же вознамерился в нее сесть.

— Погоди, сперва загрузим и тех двоих, потом поедем! — остановил его Дато.

Хромого из оврага вытащил сам: его темя представляло отвратительную массу сгустившейся крови и осколков костей, но лицо сохранилось и было странно бледным. Валявшуюся рядом фуражку Дато засунул хромому в карман.

Толстяка Акакий дотащил до своего двора и оставил лежать у калитки.

— Возьми-ка ты этого, он полегче, а с толстяком я потом управлюсь! — сказал Дато. — Оттащу подальше в кукурузу того, что остался под каменной оградой, и догоню тебя.

— Что делать с оружием? — спросил Акакий.

— Спрячь в хлеву, только сначала поставь на предохранитель: наверняка патроны в стволе. Проверь, чтобы автоматы не были на взводе. Лимонки и пулеметные рожки прихвати! — бросил Дато Акакию, уже направляясь к кукурузному полю.

Ему пришлось потрудиться, чтобы перевалить тело пулеметчика через каменную стену. Немного передохнув, потащил его в глубь кукурузных зарослей и уложил рядом с боевиком в афганском камуфляже.

Акакий почему-то понес автоматы к хлеву соседа. Перед тем как зайти в хлев, оглянулся на Дато. Дато показалось, что тот ожидает от него одобрения, и опять почувствовал раздражение.

— Не теряй времени! — крикнул он. Затем ухватил толстяка за щиколотки и со злостью, почти что бегом, поволок. Через некоторое время показался и Акакий, он, так же как вол под ярмом, тащил за щиколотки тело хромого, выпучив от напряжения глаза. Около огорода оба остановились передохнуть. Хромой был обут в новенькие голубые «ботасы». У толстяка при волочении куртка завернулась на спине и комом сбилась под головой.

— Сниму-ка я с него куртку, чтобы не свалилась по дороге! — сказал Акакий.

— Оставь! — раздраженно осадил Дато и, взглянув на хромого повнимательнее, добавил: — Твой пассажир смахивает на армянина!

— А он и есть армянин — я посмотрел документы! — подтвердил Акакий.

— Попадись мы ему живыми, наверняка затрахал бы обоих! — сказал Дато и вдруг вспомнил Кобу. — Понатягивали этих сеток повсюду. За ту же цену можно было бы дом в городе построить! — ему показалось, что он говорит, подлаживаясь под ироничный тон Кобы.

— По-другому никак нельзя, без сеток не уберечь от кур рассаду на грядках, — ответил Акакий. Он продолжал держать хромого за щиколотки и терпеливо ждал, когда Дато сдвинется с места.

— Странно, что мне не влепили пулю в лоб, столько я лазил по этим вашим сеткам! — усмехнулся Дато. — Хорошо бы и тех, что в кукурузе, перетащить к машине, но далековато, много времени потеряем. Схороним где-нибудь в другом месте.

— Нужно бы уложить их покомпактней, — почти приказным тоном сказал Акакий, когда они дотащили свою ношу до машины. — Из багажника вывалятся.

— Еще чего! — огрызнулся Дато.

Открыв багажник, они обнаружили гранатомет, завернутый в плащ-палатку, и две гранаты к нему.

— Вот те на! — удивленно протянул Дато. — Уж не за гранатометом ли бежал этот чернокурточник к машине?

— Скорее всего, — тоном опытного боевика ответил Акакий.

— На кой черт он им понадобился?!

Кое-как втиснули трупы в багажник. Дато вытащил из штанов хромого кожаный ремень, одним концом привязал к раме заднего сиденья, другим — к двери багажника и с силой стянул, чтобы трупы не вывалились по дороге.

Сели в машину и тронулись с места.

— Сколько у нас бензина? — деловито спросил Акакий.

— Бензин — не твоя забота. Слушай меня внимательно! — оборвал его Дато. — Приготовь лимонку и держи наготове. Если встретим машину, вырвешь чеку… Как только сблизимся, я скажу когда, высунешься и бросишь лимонку перед машиной, если это будет легковая. Если грузовик, перебросишь гранату через борт. Шофер обязательно крутанет баранку и практически заблокирует действия пассажиров: они постараются удержаться, поневоле хватаясь за что попало. Им будет не до стрельбы. В общем, ничего не бойся. В такой ситуации шофер, каким бы опытным ни был, инстинктивно попытается увернуться от лимонки: диверсанты называют это рефлексом шофера. Ну почти как рефлекс родного хлева у коров, если рассуждать по-вашему, по-деревенски… Сможешь?

— Смогу! — ответил Акакий. — У меня всего две лимонки.

— Самое главное, чтобы ты не испугался, — сказал Дато. — Внуши себе, постоянно думай, что враг тоже боится, и страх тебя не одолеет.

— Как только бросишь лимонку, прыгай из машины. Залегай и сразу же открывай огонь. Только учти, стреляй короткими и постарайся не опустошить рожок за один раз… Об остальном я позабочусь… мать их!.. — Дато даже матюкнулся, чтобы подбодрить Акакия, и хлопнул его по плечу.

— Я не испугаюсь!

— Эти, вообще-то говоря, выглядели слабовато, салаги, одним словом. Хромой был постарше, но и ему не хватало опыта… Одного все-таки не могу понять, зачем чернокурточник бежал к машине. Пошарь-ка под сиденьями, нет ли там чего.

Акакий засунул руки под передние сиденья, но ничего не обнаружил. Когда он обернулся, лицо его побледнело и мгновенно покрылось потом.

— Плохо мне! — простонал он, едва ворочая языком. — Тошнит сильно!

— Вырви… Обопрись лбом о торпедо и вырви, быстрее придешь в себя! — сказал Дато, не останавливая машину.

— Тошнит, — пролепетал Акакий. — Очень тошнит. Останови машину!

— Говорят тебе, вырви прямо здесь! — рявкнул Дато. — Не теряй времени, делай быстрее!

В лес въехали, свернув с дороги у небольшого лужка. Акакий вылез из машины и поплелся вперед на ослабевших ногах. Разведя руки, определял расстояние между деревьями, чтобы машина не застряла, и указывал Дато направление. Дато сначала положился на него, но когда машина дважды подряд уперлась в деревья, не сдержавшись, выматерился. По виду Акакия понял, что тот принял на свой счет. На влажном лесном грунте машина забуксовала, Дато уже не справлялся с баранкой. Акакий подталкивал машину то с одного боку, то с другого. Бегая взад-вперед, он вспотел и сильно раскраснелся.

Лес постепенно густел, наконец, проехать между деревьями стало невозможно. Дато остановил машину. От нервотрепки он тоже весь взмок.

— Может, ее ветками прикрыть? — спросил Акакий.

— Какими еще ветками! Нашел время… Хочешь, приходи ночью и закрой!

Дато побежал назад. Акакий рысцой припустил за ним. Дато на ходу посоветовал ему поберечь силы и бежать трусцой, но у Акакия ничего не получалось — он то отставал от Дато, то, запыхавшись, нагонял.

— Этой же ночью замаскирую машину ветками и ее долго не обнаружат, — сказал Акакий.

— Этой ночью вам всем надо уходить! — ответил Дато. — Мамантия перенесите в лес, как можно дальше, разумеется, если согласятся родители. Похороните его и уходите.

— Хотел тут остаться до сороковин жены, — сказал Акакий. — По сей день как во сне, ей-богу…

— Это всегда так. Когда случается что-нибудь страшное, не веришь, что это именно с тобой, и чувствуешь себя как во сне! — сказал Дато.

При входе в село небо прояснилось и выглянуло солнце.

— Не заметил, не было ли у кого-нибудь из них сигарет? — спросил Дато.

— Нет! — ответил Акакий. — Мамантий вчера перед уходом оставил для вас четыре штуки. Они и сейчас там лежат.

— Лимонки советую из кармана вытащить, как бы яйца не поотбивали!.. Лучше отдай мне!

Акакий смущенно улыбнулся, вытащил из кармана гранаты и протянул Дато.

— Как говаривал Коба, аппетит приходит во время еды. Стать боевиком — все равно что стать шлюхой, никакой разницы: сперва не очень, потом чего-то не хватает, а потом уже хочется, не переставая… Послушай, а это правда, что барсуки впиваются мужикам в яйца?

— Никогда не слышал.

— Надул нас Варлам! — усмехнулся Дато.

На солнце набежала тучка, и небо опять нахмурилось.

— Хоть бы пошел дождь, нас это очень устроит. Только дождь нас спасет. Услышь они там, в санатории, пальбу, давно примчались бы. Если пойдет дождь, считай, что нам во второй раз повезло! — озабоченно сказал Дато. — Пойди-ка, глянь, как там старики.

— Давай заодно отнесем Кобу, — сказал Акакий.

— Сейчас не могу. Как вернешься — перенесем тело, — сказал Дато.

Акакий вошел в дом, вынес четыре папиросы. Дато уселся на лестнице и закурил. Ни о чем не думал, следил за кольцами дыма и наслаждался курением.

Вскоре возвратился запыхавшийся Акакий: похоже, он всю дорогу бежал.

— Тебе что, плохо? — встревоженно спросил он.

— Да нет, просто от папиросы голова закружилась.

— Кобу заверну в свой дождевик. Когда все сделаю, позову тебя и вместе перенесем. К этому времени и тело Мамантия отнесут на место. Их четверо, старики, правда, но думаю, справятся… — он полностью вошел в роль организатора-распорядителя.

— В дождевик? — переспросил Дато, просто чтобы спросить, поскольку не придал его словам никакого значения.

— Жену я тоже завернул в такой дождевик, — как бы оправдываясь, ответил Акакий.

— Ты хоть можешь представить, сколько мы тащились сюда?! Если уж ему на роду было написано погибнуть, лучше погиб бы там, вместе с майором и Мамукой. Мамука тоже был наш одноклассник…

— Я знаю, что вы одноклассники… Вытащу-ка я его документы.

— Нет у него документов. Только часы сними.

Выкурил еще одну папиросу. Встал и пошел за дом. За кухонным окном увидел Акакия. Тот взглянул на Дато и вышел во двор.

— У того, худощавого, в кармане нашлись сигареты, — сказал он. — Нашел, когда просматривал документы. Второй, который в «афганке», оказался русский, хотя ни капельки на русского не похож.

— Прибрал? — спросил Дато о Кобе.

— Да, готов, — ответил Акакий.

Коба лежал в средней комнате. Акакий старательно и аккуратно завернул его в свой брезентовый дождевик.

— Надо бы обмотать поперек груди ремнем. Иначе трудно будет удержать в руках, — сказал Дато. Он развернул дождевик, вытащил из штанов Кобы ремень и знаком показал Акакию, чтобы тот снова обернул тело дождевиком. Челюсть Кобе Акакий подвязал обрывком простыни. Дато обмотал труп ремнем поверх дождевика, затем вытащил свой ремень и им стянул ноги. — Похороним прямо в поле, — сказал Дато. — Думаю лучше в кукурузе, а не в лесу.

— Давай лучше перенесем в лес и там ночью похороним, — предложил Акакий.

— Нет, лучше в поле. Может, никто из нас не выживет. Если похороним Кобу в лесу, там его никогда не найдут. А в поле после войны кто-нибудь наткнется на могилу, там, глядишь, отыщутся и те, кто станет ухаживать за ней, или захотят перезахоронить, это уж как получится… — сказал Дато.

Труп показался очень тяжелым. Когда подняли его, на дождевике под стянутым на груди ремнем проступила кровь.

— Не останавливайся! — сказал Дато Акакию, но первым остановился сам. Он с трудом удерживал в обессилевших руках ремень, обхватывавший завернутое тело. Акакий на удивление держался молодцом.

— Давай я возьму в головах, а ты перейди к ногам, — предложил Акакий.

— Нет! — упрямо возразил Дато.

До оврага дошли, не останавливаясь и не отдыхая. Дато весь взмок. Перебираясь через каменную ограду кукурузного поля, он чуть не выронил тело и безотчетно выругался. Кобу положили на землю в зарослях кукурузы.

К этому времени тело Мамантия уже отнесли туда, где собирались похоронить.

— Пойду-ка, посмотрю, как там дела и вернусь! — сказал Акакий.

— Сначала принеси мне лопату, а я за это время тех двоих перетащу и уложу здесь с краю, — сказал ему Дато.

— А что делать с оружием, которое я отнес в хлев?

— Не трогай, там видно будет! — сказал Дато. — Кобу пока погожу хоронить, только могилу подготовлю…

Когда Акакий ушел, он, не медля, спустился в низину, куда оттащил тела боевиков. Подойдя к трупам, заметил по другую сторону оврага высокую худощавую женщину, шагавшую быстро, по-мужски широко и напористо, посох в ее руке явно играл символическую роль: было видно, что он ей ни к чему.

Женщина нагнала его на полпути, когда он волочил русского в «афганке». Женщина взглянула на труп и перекрестилась.

— Откуда он, сынок? — спросила.

— Не успел спросить! — огрызнулся Дато.

— Где Акакий?

— Придет… Мамантия уже отнесли в лес.

— Да-а… Какого парня убили! — сказала женщина. Она смотрела на Дато и не собиралась уходить, похоже, ее интересовало, как он потащит труп дальше.

— Скольких убили? — неожиданно спросила она.

— Что ты сказала?! — не поверив ушам, резко спросил Дато. Эта женщина его раздражала.

— Скольких убили, спрашиваю? — спокойно повторила она. Она держалась очень уверенно: раздражение, которое Дато не смог скрыть, казалось, доставляло ей удовольствие.

— Не считал! — грубовато ответил он.

— Акакий тоже стрелял?

— Слушай, тетка! Ты бы лучше схоронилась в лесу, да поскорей, а не то заявятся «гости» и отправят тебя на тот свет! — ответил Дато, безуспешно пытаясь сохранять спокойствие.

— Эх, сынок! — вздохнула женщина. — Да разве меня теперь смертью испугаешь? Что моя смерть, когда такой парень погиб!..

Дато ничего не ответил, только неизвестно почему кивнул. Женщина ушла.

Потное лицо Дато, исполосованное листьями кукурузы, сильно горело. Взглянув на наручные часы боевика в «афганке», он заметил, что они идут. Почему-то это ему не понравилось. Даже показалось, что часы весело тикали, будто понимали, что их больше никто не заведет и спешили покончить со своей работой. Он дотащил труп до середины кукурузного поля и пошел за вторым. Издали донеслись пронзительные крики. Дато догадался, что голосит сухопарая женщина с посохом. Она вопила и причитала, как профессиональная плакальщица. Он иронически скривил губы, вспомнив, как только что женщина деловито, не без назойливого любопытства интересовалась, стрелял ли Акакий. Голоса матери Мамантия не было слышно.

У худощавого боевика голова все время сваливалась набок. Пока Дато тащил его, шея выпрямлялась, но стоило остановиться, голова тут же сворачивалась на сторону. Труп словно подтрунивал над ним. Рот был раскрыт, глаза из-под полуприкрытых век будто молили о жалости, но в следующее мгновение голова опять сваливалась на сторону, придавая всему облику насмешливый и даже залихватский вид.

Худощавого он поволок другим путем, чтобы не вытаптывать траву в междурядьях. Подтащил к напарнику в «афганке» и уложил рядом. Закурил папиросу. Акакия по-прежнему не было видно. От нечего делать прошелся по междурядьям, поправляя ногами смятую траву и стараясь унять нервы. Вернее, он поправлял смятую траву, чтобы как-то успокоиться.

Вернулся к каменному забору и остановился в ожидании Акакия. Терпение его было на исходе, он с трудом сдерживал себя, чтобы не выстрелить и этим знаком поторопить Акакия. Наконец, тот появился, возникнув возле железного кузова грузовика, превращенного в свинарник. Бежал, волоча две лопаты и мотыгу. Время от времени замедлял шаг, чтобы перевести дух. Разок остановился. Опершись на лопату и уронив голову, схватился за бок, пытаясь унять колотившееся сердце. Автомат он забросил за спину и в своем допотопном пальто походил на революционера-большевика, соскочившего с экрана старого советского фильма. Перебрался через овраг, споткнулся, упал, но в тот же миг вскочил. Подобрал инвентарь и, увидев наконец Дато, виновато улыбнулся.

— Полдеревни обежал, пока нашел совковую, штыковой долго проколупаемся, — сказал Акакий, прерывисто дыша. — Когда нужно, не найдешь, а в другое время под ногами валяются.

— Где в этой чертовой ограде оставлен проход?! — раздраженно спросил Дато. — Коня-то как заводили, когда пахать нужно было?

— Проход есть со стороны спортплощадки, — ответил Акакий. — А пахали на тракторе…

— Я и не знал, что это твоя кукуруза… Неужели сам каменную ограду клал? — Дато иронически посмотрел на ухоженные руки Акакия.

— Ученики помогали, — засмущался Акакий.

— Земля ничего?

— Глубже, чем на метр не войдешь. Дальше скальный грунт…

— Может, ты не хочешь хоронить Кобу на своем поле?

— Какое это имеет значение? — ответил Акакий.

Дато быстро нашел место для могилы — там, где под кукурузой пореже рос сорняк, и штыковой лопатой наметил контур.

— Погоди! — сказал Акакий. — Дай сперва мне, а ты продолжишь. Надеюсь, до полудня они не покажутся…

— Кто-нибудь нас все-таки выдаст. Наверняка в деревне слышали стрельбу…

— Никто нас не выдаст! — ответил Акакий.

— Силой заставят!

Об этом, похоже, Акакий не подумал и растерянно замолчал.

— А, ладно! Чему быть, того не миновать! — сказал наконец. Контур могилы, намеченный Дато, Акакий основательно уменьшил и в длину, и в ширину. Три рослых кукурузных стебля, пришедшихся на середину контура, аккуратно вытащил вместе с корнями. — Потом снова посажу, — побежал, воодушевленный собственной находчивостью. Вытащенные с корнем стебли аккуратно положил в сторонке и только после этого снял пальто.

Дато подошел к телу боевика в «афганке», пошарил у него в карманах, вытащил пачку сигарет. К Акакию вернулся, попыхивая сигаретой, знаком велел передать ему лопату и продолжил начатую работу..

— Пойду, гляну еще раз, как у них дела, и сразу же вернусь, — сказал Акакий. Он смотрел на Дато, будто не веря своим глазам, так у того спорилось дело.

— Уморит тебя эта беготня, — сказал Дато и, поймав его взгляд, усмехнулся: — Чего уставился? Думал, не умею землю копать? Будь спокоен, на рытье окопов намахался…

Отложив лопату, Дато разделся до пояса и продолжил работу. Выкопанную землю бросал к корням кукурузы. Отрыв яму на полчеренка, понял, что могила, даже после корректировки Акакия, шире чем нужно; дальше копал, значительно ее сузив. Работал размеренно, если не сказать монотонно, и поэтому не чувствовал усталости. Выкопанные камни складывал отдельно. К возвращению Акакия возле могилы возвышалась внушительная груда белых камней.

— Мать Мамантия может умом тронуться. Не плачет, не разговаривает. Сидит, уставившись в одну точку! — сказал Акакий.

— Жалко мне ее! — сказал Дато, не переставая копать.

— Старший сын до войны погиб в аварии… Жалко, конечно!.. Послушай, я вот что думаю. Столько бегал, побегаю еще. Принесу-ка я целлофан, припрятан у меня в одном месте. Подложим под тело, снизу и с боков, и так похороним. Здесь, между землей и скальным грунтом, вода застаивается, а целлофан хоть как-то убережет. Полностью заворачивать не стоит — тело испортится.

— Дело говоришь… И воду захвати, пить хочется, — сказал Дато. Он вылез из ямы и закурил. Сигареты были хорошие, дорогие.

Небо заволокло тучами. Дато выбросил окурок и продолжил работу. Теперь он уже жалел, что хоронил Кобу на кукурузном поле. От упора ногой в край лопаты разболелась ступня. Тем не менее продолжал копать, не снижая темпа, хотя ступню ломило все сильнее: боль отвлекала, помогала не думать ни о чем, а это нужно было сейчас больше всего.

Акакий принес большой кусок использованного целлофана, развернул.

— Не новый, но совсем целый, без дырок, — сказал он. — В земле долго сохранится. Это он на солнце быстро портится.

— Ты что, химию преподавал? — спросил Дато.

— Математику, — ответил Акакий. — Просто знаю из опыта. Жена в свое время уговорила соорудить теплицу под овощи. Я и перекрыл целлофаном.

— Жена где похоронена?

— На кладбище. Не на том, которое вчера видели. То кладбище — большой деревни, — ответил Акакий. — Те, из санатория, когда в очередной визит увидели свежую могилу, всю деревню верх дном перевернули, думали, что похоронили кого-то из наших. Чуть тело не заставили выкопать — убедиться, что там не гвардеец…

Акакий взял мотыгу и принялся вырубать землю по дну. Работал на совесть.

— Сколько детей осталось у Кобы? — неожиданно спросил он.

— Две девочки.

— Мамантий так и ушел, никого не оставив, — сказал Акакий. — Будь у него жена и дети, конечно, не остался бы здесь, вывез бы семью подальше и сам ушел бы, не бросать же их… И был бы сейчас жив, — сказал Акакий и, поплевав на ладони, вновь взялся за мотыгу.

— Никто не знает заранее, что может случиться, — сказал Дато.

Они наткнулись на большой валун и долго вытаскивали его из ямы.

— Не думал, что здесь скала так глубоко, — утирапясь, пропыхтел Акакий. — Хоть в этом Кобе повезло!

Вытащив валун, стали копать молча, тяжело дыша.

— Такое странное чувство, вроде все это со мной не в первый раз. Как будто все то уже когда-то было, — нарушил молчание Акакий.

— Так бывает! — ответил Дато и, видимо, настроившись на философский лад, изрек: — Никто не знает, когда мы умрем и где будем похоронены.

Лопаты уперлись в скальную породу, и они прекратили работу.

— Кобу хороним сейчас же! — сказал Дато. — Кто знает, что еще может стрястись… К тому же мне надо отлучиться по очень важному и необходимому делу. Не хочу оставлять его непохороненным. Не будем откладывать!

Они принесли тело Кобы и уложили возле кучи вынутых из могилы камней.

— Я открою ему лицо, — сказал Акакий. Дато ничего на это не сказал, и Акакий замешкался в нерешительности.

— Если хочешь, отойди. Сниму повязку с лица. Нельзя хоронить с подвязанной челюстью, — сказал Акакий, снимая ремень с завернутого в дождевик трупа. Дато наклонился и стянул ремень с ног Кобы.

— Продеть ремень в штаны? — спросил Акакий.

— Не надо. Положим рядом… Может, челюсть опять подвязать? Не хоронить же вот так, с открытым ртом, — сказал Дато.

— Нельзя, не полагается! — ответил Акакий. — Где-то у меня была старая шифоньерка. Если бы не спешка, сколотил бы гроб.

— Нет времени! — сказал Дато. — Заверни!

Акакий снова обернул покойника в дождевик, тело положили на целлофан.

Когда тело Кобы упокоилось на дне могилы, Дато показалось, что он заплачет, но глаза остались сухими. Он не смог заплакать.

— Поближе к поверхности сложим в могилу вынутые камни и засыпем землей, — сказал Акакий. — Если нас не останется в живых, останется надежда, что кто-нибудь, распахивая участок, зацепится плугом за камни и поймет, что здесь или могила, или тайник…

— Надо было написать на бумажке имя и фамилию и вложить куда-нибудь, — сказал Дато. — Я об этом думал и все-таки забыл…

— У вас что, нет жетонов? — спросил Акакий. — У солдат ведь должны быть жетоны…

— Разумеется, у солдат висят на груди жетоны, но только не у нас, а в кино. — ответил Дато.

— Хочешь, выгребу землю и вложим записку.

— Не надо, — ответил Дато. — Землю надо бы утрамбовать, только я не смогу…

— Отойди-ка подальше. Я сделаю все что надо, — ответил Акакий.

Дато отошел к каменной ограде, присел и закурил сигарету.

Когда вернулся к могиле, Акакий уже надевал пальто. Могилу он аккуратно утрамбовал, оставшуюся землю разбросал вокруг.

— Надеюсь, пальба, которую мы тут устроили, не достигла ущелья, где красуется санаторий! — сказал Дато; он думал о Кобе и поймал себя на том, что заговорил в его манере. — Как по-твоему, это возможно?

— Не знаю!

— Они могут сюда пожаловать. В большую деревню надо кого-нибудь послать, предупредить, чтобы ни слова…

— Скоро польет дождь, — сказал Акакий. — Придется идти мне: из молодых остался только я. Сейчас принесу оставшуюся водку, прикончим перед уходом, хоть немного расслабимся.

— Дождь нас устраивает, — сказал Дато.

— Захвачу еще и целлофан, схорониться в лесу от дождя.

— Почему в деревне нет собак? — спросил Дато. — Почему их нет хотя бы у тех, кто остался?

— Собаки ушли с хозяевами. А тех, что остались, они прикончили, да еще предупредили: в каком дворе увидят собаку, тот дом сожгут…

— Будь в деревне собаки, мы бы раньше узнали о визите этих ублюдков, — сказал Дато. — Тогда бы и они решили, что кур всполошила собака, и не погнались бы за нами. Знали, что собак нет, и смекнули, кто вспугнул кур.

— Бессмысленно погибли и Мамантий, и Коба! — сказал Акакий.

— Мы все гибнем бессмысленно! — ответил Дато.

Почти целый час лило как из ведра. Но к тому времени, когда Дато и Акакий вернулись в лес, ливень перешел в морось, надоедливую и нудную. Наскоро соорудили из целлофана подобие палатки для Мамантия и его родителей. Сами сидели поодаль, в такой же наскоро сооруженной палатке. Сухощавая женщина с клюкой тоже была там. Она опрокинула стаканчик водки, и ее лицо приняло такое горестно-обиженное выражение, будто она знает, что скоро отдаст Богу душу, и скорбит об этом и в то же время досадует, что никто ей не верит.

Родители Мамантия отправились домой за одеждой сына, чтобы обрядить его. Акакий соорудил им из целлофана дождевики и хотел проводить, но они не согласились. После того как старики ушли, сухопарая плакальщица сообщила, что все случившееся видела накануне во сне.

— Я знала, что-то должно случиться, и вот… случилось. Пусть никто не говорит, что вещих снов не бывает! — сказала она и почему-то вперила взгляд в Дато. Дато, чтобы только избавиться от ее пронизывающего взора, кивнул в знак согласия.

— Похороним Мамантия и я уйду. К утру вернусь, — сказал он Акакию.

— Куда ты?

— Есть одно дело, надо его уладить! Сделаю и к утру вернусь! — ответил Дато. По его тону чувствовалось, что он не был расположен растолковывать Акакию свои намерения. — Давай допьем, что осталось, а то как бы мне не простыть.

— Пейте, ребята, пейте! — неожиданно поддержала женщина. — Если душа просит, нужно выпить… Легче станет. Не всем под силу справиться с такой бедой, — однако выпить сама на сей раз желания не выказала и даже попыталась объяснить, почему только что лихо пропустила стаканчик. — Не только вам, мужикам, но и нам, бабам, иной раз она нужна, как мне вот…

— Послушай, мне пора. Давай не будем терять время, выкопаем могилу, и я двинусь! — нетерпеливо сказал Дато.

— Не беспокойся, о могиле мы позаботимся, когда стемнеет, — ответил Акакий. — Они еще даже не решили, где будут хоронить.

— Тогда я уйду сейчас!

— Утром вернешься? — с тревогой спросил Акакий.

— Непременно!

— Я тоже думаю уйти за тобой. Получше замаскирую машину ветками и уйду в большую деревню… Сам ничего говорить не стану… Если не будут расспрашивать, ничего и не скажу.

— В такую погоду не станут искать пропавшую машину с вертолетов, — сказал Дато. Его беспокоило, что трупы обоих боевиков остались в кукурузе. Их надо было спрятать, он не был уверен, что Акакий справится с этим, даже не был уверен, что тот осмелится в одиночку подойти к ним. — Я кое-что придумал. Это запутает следы. Надеюсь, у меня получится. Если получится, то пропавших солдат они здесь искать не станут… В большую деревню пойдешь завтра. Когда я вернусь, тогда и пойдешь!

— Что ты придумал? — с тревожным интересом спросил Акакий.

— Секрет фирмы… Скажу, когда вернусь. Не люблю говорить заранее… Конечно, быстрее бы на машине, но не получится: в такую слякоть из лесу ее не вывести…

— Я пойду с тобой.

— Лучше присматривай здесь, — сказал Дато.

Перед тем как уйти, он вернулся на кукурузное поле; Акакий подумал, что хочет побыть в одиночестве у могилы Кобы, и намеренно отстал. Но Дато направился к трупам боевиков. Наручные часы боевика в «афганке» продолжали тикать. Пошарив по карманам худощавого, нашел сигареты.

— Я слышал, что часы убитого… или умирающего с последним вздохом останавливаются. Один наш одноклассник, мой и Кобы, погиб… ну, ты знаешь, о ком я говорю. Так вот, в момент гибели его часы и вправду остановились. Может быть, из-за взрывной волны, потому что, когда я их встряхнул, опять пошли, — сказал он Акакию.

— Вчера вечером, перед приходом Мамантия, — ты в это время спал — Коба проснулся, — раздумчиво припомнил Акакий. — Я сразу понял, что он проснулся в скверном настроении. В чем дело? — говорю. Ответил не сразу. Потом сказал, что ему приснился Мамука. Будто звал его Мамука, манил за собой, и он шел за ним безропотно, не сопротивляясь… Помолчал немного и добавил, что скоро, наверное, умрет…

— Если бы ты знал, как я устал от всего этого… Очень устал.

— Вижу… Послушай, останься, не ходи один. Похороним Мамантия и пойдем…

— Да не об этом я! Я вообще устал… Ладно, ты только не подумай чего, это у меня временно, пройдет. Вот отдохну — и пройдет. В дороге пройдет, от ходьбы… Я отдыхаю, когда иду. Я выдержу, я крепкий парень, надежный, крепкий «исполнитель»! Ты еще меня не знаешь… Всю жизнь мне везло больше других, Дато — счастливчик, куда остальным до меня!.. Я заговорил о Мамуке, так вот, в последнее время он стал выпивать, и мы с Кобой решили поговорить с ним: не пей, старик, не гневи Бога. А Мамука в ответ: боюсь, потому и пью, а если этот ваш Бог так хорош и справедлив, пусть поможет победить в этой сраной войне, хватит нас мучить. Коба в ответ: оставь, мол, Бога в покое, не нашего ума дело — судить, что он может и что нет… Сам, небось, слышал: пути Господни неисповедимы… Тогда Мамука сказал, что чует, если бросит пить, ему звиздец… Думаешь, много пил? Да не больше двухсот граммов, и то, когда на дело шли. В тот день, перед последней атакой, не выпил ни капли и… погиб. Разве не глупо?

— Что и говорить, хорошим парнем был Коба. Чувствовалось в нем что-то настоящее и, ты только не смейся, чистое. Такие не должны гибнуть. Хочу сказать, что и ты мне нравишься, есть в вас что-то общее… Не думай, не льщу, говорю, что думаю… Верю, что и Мамука был вам под стать.

— О… Там было непросто, ты же об этом ничего не знаешь… Мамука с Кобой любили одну девушку, сестру нашего майора. Потом она вышла за Кобу… Но это не вызвало между ними вражды, напротив — друг за друга готовы были на все. Не ради того, чтобы кто-то сказал: повздорили из-за женщины и дружба врозь. Они и мне как будто постоянно стремились что-то доказать. А Мамука так и не женился. Все были уверены, что не может забыть свою любовь… И вот — на тебе, обоих нет, а я живой… Ну, хватит об этом, что было — было. Прошлого не вернешь… Хотя, наверное, было бы неплохо, если б человек мог вернуться… Все очень запутанно, сложно, все слишком переплелось, а вот некоторые вещи сложились слишком просто, на удивление… Извини, я не в силах разобраться, потому что в этом невозможно разобраться, как невозможно ничего понять в этой жизни!

— Это все война. Это она виновата… Многие гибнут на войне, но когда это случается с близкими, у нас на глазах, кажется, что, уходя, они забирают часть нашей жизни, — подавленно сказал Акакий.

— Но ведь война — это тоже часть жизни, — ответил Коба.

— Я бы прикрыл могилу Кобы целлофаном, но боюсь, они объявятся и не успею убрать, — немного помолчав, сказал Акакий.

— Не так уж и льет, чтобы вода просочилась до него. Укрой могилу на ночь, а я к утру вернусь и сниму пленку, — ответил Дато, затем, взглянув на русского и худощавого, добавил: — Эти скорее всего были у них в «шестерках». Мамантий поторопился со стрельбой, надо было дождаться, пока все войдут в кукурузу, но не удержался. Наверное, когда они стали наобум поливать поле автоматными очередями, случайно задели его, он и открыл ответный огонь…

— Почему думаешь, что эти были «шестерками»? — спросил Акакий.

— В таких группах всегда есть «шестерки», — ответил Дато.

Вода в овраге стала прибывать, она заметно помутнела.

Когда Дато прощался с Акакием, у оврага появились родители Мамантия. Старик, похоже, хотел что-то сказать Акакию, но передумал.

— Давай немного провожу тебя, — сказал Акакий. — Все равно никаких дел, не торчать же просто так! — похоже, ему не хотелось оставаться наедине с родителями Мамантия. — Хочу спросить, только не сердись… Ты правда думаешь, что Мамука не женился потому, что не смог забыть любимую?.. Знаю, знаю, это не мое дело, но все-таки — ты думаешь, это правда?.. Не сердись, что спрашиваю…

— Не знаю, — сказал Дато. — Быть мне распоследней шлюхой, если хоть что-нибудь об этом знаю! Наверное, знали только они, Мамука и Коба… Не наше это дело. А нам лучше, не мешкая, заняться своим!

— Ты прав, — ответил Акакий. — Знаешь, за два дня до того, как эти заняли село, моя жена узнала о гибели своего первого мужа и всплакнула. Мы из-за этого поскандалили, и так получилось, что до ее смерти не разговаривали друг с другом… Когда умирала, я умолял ее сказать хоть слово… Не знаю, может, уже не в силах была говорить и потому промолчала или была так обижена… Не знаю…

— Ты вообще какого мнения о Боге?.. Как думаешь, он действительно существует? — неожиданно спросил Дато.

— Не знаю…

— Вот и я не знаю. Прав был Коба, когда говорил: Бог — не нашего ума дело, все равно ничего не поймем, и не стоит его трогать… — сказал Дато и неожиданно закончил. — Хороший ты человек…

— Смеешься?

— Нет, ей-богу… Надо спешить, чтобы до вечера быть на месте… То есть там, куда направляюсь…

— К утру жду, — сказал Акакий.

— Утром буду, — ответил Дато. — Если не вернусь, считай, что меня нет в живых. Но думаю, что приду!

— Льет и льет! — сказал Акакий. — Хорошо, что я соорудил тебе дождевик?

— С понтом под зонтом, а сам под дождем! — ответил Дато. — Это наша городская «поговорка»… Хотя, вы городских не очень-то любите… Соскучился я по городу, очень соскучился. Ну, хватит, чую, начинаю херню молоть, а время не терпит, и если хочу успеть, надо идти… Задумал кое-что, а я себя знаю — пока не сделаю, не успокоюсь. Сейчас придавить бы часов этак на пять, но ты меня знаешь, как пойду — отдохну на всю катушку! Мы все такие — с понтом под зонтом, а сам под дождем!

На шоссейку вышел через двор соседа Акакия. Дойдя до обгоревшего грузовика, оглянулся. С этого места хорошо просматривалось голое пространство между лесом и кукурузным полем. Показалось, что Акакий стоял на опушке леса и махал ему рукой. Дождь барабанил по дождевику, который Акакий скроил из куска целлофана, и он не слышал ничего, кроме этого дробного перестука. Кончилось тем, что сдернул с головы импровизированный капюшон.

Он забыл, когда в последний раз ходил один. Мысль о том, что целый день проведет в одиночестве, настроила на мрачный лад. Но он понимал — если хочет дойти, если хочет справиться с задуманным, ни о чем не должен вспоминать, ни о Кобе, ни о том, что случилось за последние несколько часов. А поэтому отбросил все мысли и просто шел, отключившись и механически переставляя ноги. Единственное, что позволил себе помнить, это десятиминутный отдых через каждые сорок минут ходьбы. И жестко соблюдал установленный режим. Так учил майор: если решил не расслабляться и не терять темп, назначь себе график и ни в коем случае не нарушай — вот лучший способ преодолеть себя.

Какое-то время угнетало чувство неловкости от того, что на руке у него часы Кобы, потом свыкся, а скоро мысли по этому поводу оставили его. Дорога, петляя, шла вниз, что было на руку, поскольку под гору усталость не давала о себе знать, да и курить хотелось значительно реже. На шоссе не выходил, шел лесом, по краю. По совету Акакия, прежде чем обуться в «ботасы», намотал поверх шерстяных носков куски целлофана, поэтому, несмотря на дождь, ноги были сухие. Немного болела ступня, намятая о край лопаты, однако боль не раздражала, так как мешала думать, а это сейчас было самое нужное.

Поначалу он ощущал некоторую неуверенность из-за потери ориентировки на местности, но вскоре все восстановилось, и он окончательно успокоился. Он уже точно знал, что до санатория доберется засветло. Полностью, во всех подробностях восстановил в памяти расположение санаторных зданий. В сущности он уже принялся за осуществление задуманного, не терзаясь сомнениями, уверенно, не торопясь. Увеличивая интенсивность движения, он хотел преодолеть усталость и чувство одиночества, разрушающие волю и выносливость. Первым врагом было все-таки одиночество. Будь он не один, не чувствовал бы такого изнеможения и подавленности.

Чтобы не потерять веру в себя, очень важно было сохранить чувство времени и способность ориентироваться, и это удалось. Уверенность, с какой он шел, спокойно покуривая сигарету, давалась огромным напряжением воли. Сигарета согревала легкие, и он испытывал к ней такое чувство, какое испытывают к близким людям.

После трех привалов, на пути к четвертому, услышал звук машины. Сбросил дождевик, подбежал к краю дороги и залег под деревом. Ни страха, ни волнения не было. Ехал «Виллис», свежевыкрашенный, на новых покрышках и с новеньким тентом. Хорошо отрегулированный мотор ровно гудел. В машине сидели трое с тупо-равнодушными лицами, какие бывают у очень усталых или сутками не спавших людей. У Дато буквально палец задрожал на спусковом крючке от невыносимого желания открыть по ним огонь, чтобы еще раз не то чтобы увидеть, а, скорее, почувствовать, как пули попадают туда, куда целишься.

Они не были похожи на оперативную группу, посланную для выяснения причин стрельбы где-то в горном ущелье: в этом случае не ограничились бы тремя, а послали бы не менее десяти солдат. Не были они похожи и на мародеров. Дато предположил, что эти трое, в чинах, очевидно, немалых, были посланы для инспектирования передовой. Перебить всех троих прямо в машине не представляло никакого труда, но от этого места до санатория было уже недалеко, там обязательно услышали бы звуки стрельбы, и тогда окрестные деревни непременно подверглись бы нашествию карателей. При появлении машины он должен был поверить в то, что совсем не боится, поэтому, залегая у дороги, даже не спустил предохранитель пулемета.

Машина проехала мимо, и он почувствовал удовлетворение от того, что опасная ситуация нисколько его не взволновала.

Дождь прекратился прежде, чем он подошел к санаторию. Смеркалось, но до наступления темноты было еще далеко. Дато ждал ночи, потому что только по свету в окнах мог понять, в каких комнатах находятся люди. Полностью расслабившись, он отдыхал, с чувством злорадства и даже несколько высокомерно поглядывая сверху на корпуса санатория, как будто все их обитатели были у него в западне. Закурил сигарету и в тот же миг увидел, как из длинного и низкого строения, похожего на клуб или административный корпус, показались двое. Они вышли на небольшую площадь, чем-то напоминающую гарнизонный плац, и направились к противоположному зданию. Один из них был при автомате, другой безоружный. Тот, что без оружия, шел небрежной, нарочито расслабленной походкой, по-блатному засунув руки в карманы. Автоматчик аккуратно обходил дождевые лужи. Безоружный остановился у входа в корпус, пропустил автоматчика и окинул взглядом холм, на котором лежал в укрытии Дато, — во всяком случае, ему так показалось.

Вскоре оба появились опять — тащили белую свежевыкрашенную дверь. У безоружного на плече висела еще и оконная рама, в зубах торчала дымящаяся сигарета. Из здания, откуда они вышли, донеслось мычание коровы.

— Со вчерашнего дня время даром не теряли, успели мясо раздобыть, ублюдки! — злобно пробормотал Дато. — Да-а… жаль, не послушался вчера Кобу, не обнюхал все здесь досконально. Ведь предлагал же он!.. Не заупрямься я так глупо, сегодня легче было бы управиться… — ворчал он, мысленно обзывая себя олухом.

Смеркалось, но в здании свет не зажигался. Похоже, часовых выставляли с наступлением темноты под окнами, выходящими на подступающие холмы.

Дато выбрался из своего укрытия и медленно двинулся к зданию. Хотел успеть прежде, чем часовые заступят на пост.

У него были четыре гранаты. Он был совершенно спокоен. Пока не решил, с какой стороны подойдет к длинному зданию, в котором сидели они. Из личного опыта знал — когда действуешь нагло, но не слишком, не через край, время и обстоятельства работают на тебя. Золотую середину надо улавливать тонко, чувствовать, когда остановиться и прекратить испытывать и судьбу и того, кто покровительствует тебе, поворачивая время и обстоятельства в твою пользу. «На войне, как на войне — надо быть наглым, как танк!» — говаривал майор, когда у него срывало «клапан» и он начинал фонтанировать нравоучениями под аккомпанемент иронических комментариев Кобы, вроде такого вот продукта его ернической философии: «Наглость — второе счастье, но только для тех, кто имеет счастье уметь быть наглым». На каждую майорскую сентенцию у Кобы был готов свой вариант, на первый взгляд нейтральный, который, как бы и не отрицал майорских перлов, но в то же время и не подтверждал. Он медленно кружил вокруг санатория, все больше успокаиваясь и свыкаясь с ситуацией. Скорее всего он двигался неосознанно, автоматически, но конечно же его маневры были частью вызубренной им майорской тактики, способствующей быстрому привыканию к обстановке, какой бы напряженной она ни была. «Главное — владеть ситуацией» — было девизом майора, и, надо отдать ему должное, он никогда не упускал случая лишний раз вдолбить эту истину Кобе, Дато и Мамуке, еще с тех времен, когда все четверо были разведчиками. Но однажды майора ранило и в разведку он больше не ходил. Его назначили командиром роты, куда он и перевел зятя вместе с его приятелями. Сейчас в кромешной тьме Дато молча улыбался, вспомнив своего излишне эмоционального, если не сказать экстравагантного, командира.

— Все будет путем, майор! — сказал он, как бы прося у него прощения за невольную улыбку.

Наконец он увидел и остальных. Они были в вестибюле административного корпуса. Белую «Ниву» и «Виллис» также загнали внутрь. Вокруг низкого столика, у «Виллиса» со снятым тентом, сидели четверо и играли в карты. Еще один, задрав ноги на приборную панель, устроился в «виллисе» и оттуда наблюдал за игроками. В стороне от стола прямо на полу вестибюля был разведен огонь.

К этому времени Дато залег под стеной корпуса напротив и внимательно следил за ними. Игроки за столом оживились и о чем-то заспорили. Тот, в «Виллисе», даже снял ноги с приборной панели и всем телом развернулся в сторону спорящих. В его движении, вернее, манере, как он это сделал, было что-то неуловимо женственное.

— Ну-ка, ну-ка, дайте полюбоваться на всех вас, ублюдки! — свирепо прошептал Дато. Он испытывал удовольствие, разговаривая сам с собой. Удовольствие, покой и облегчение.

Пока он насчитал шестерых. Один был у костра, четверо — за столом и еще один в машине. Тот, в машине, тоже заговорил, принимая участие в крикливой и беспорядочной перепалке, но его голоса в гуще спорящих не было слышно. Все шестеро выглядели какими-то нереальными при пляшущем свете костра и, очевидно, поэтому не внушали опасений. Сидящий у огня встал и пошел вверх по лестнице в глубине вестибюля. Внезапно остановился на середине, повернулся и что-то сказал, однако никто не обратил на него внимания. Из четверки, игравшей в карты за низеньким столом, больше всех ерзал, дергался и излишне азартно хлопал картами тот, что сидел спиной к Дато, он же заполнял игровую таблицу. Рядом с ним устроился бородатый в жилете из-под магазинов. На одной руке, очевидно обожженной, у него была перчатка. За столом он сидел боком, пододвинув раскоряченные ноги к огню. При неверном свете костра Дато показалось, что у него светлые волосы. Его скорее можно было назвать небритым, чем бородатым. Шляпа на его голове выглядела странно и комично. Во время разговора он кокетливо жестикулировал рукой в перчатке, как будто гордился раненой рукой; так некоторые недоумки хвастаются боевыми шрамами. Спиной к огню сидел человек с вислыми плечами, в кожаном жилете с шерстяной оторочкой. Раздав карты, мужчина в жилете встал, подошел к огню и прикурил от уголька. Он был высок, длиннорук и выглядел моложе всех присутствующих. Четвертый игрок, с пулеметом на коленях, сидел спиной к машине.

Тут показался еще один. Появился из того здания, откуда двое боевиков вынесли крашеную дверь. Шел медленно, пересекая площадь грузной, по-крестьянски уверенной походкой, с каким-то особым удовольствием шаркая подкованными каблуками по асфальту. На нем была кожаная, до колен, куртка, на голове вязаная шапка. Он тащил на плечах оконные рамы. Войдя в вестибюль, бросил у костра и, отряхнув кожанку, направился к столу.

Он сделал всего несколько шагов, когда на лестнице появилась еще одна довольно странная личность с седыми космами и длинной бородой, разодетая с нарочитой казацкой пышностью и атаманским обликом напоминающая персонажи из фильмов о казаках. Это и был казак — в широченных галифе, заправленных в лакированные сапоги. Надетый сверху то ли китель, то ли френч перетягивала кожаная портупея с кобурой на боку. Догадаться, что перед ним казак, для Дато не составило труда: у Кобы, из фильмов и из собственного опыта он научился узнавать представителей многонациональной армии «победителей». Свой интерес (по обыкновению, ерничая) Коба объяснял тем, что таким способом успокаивает себе нервы, дабы не беситься при виде разнообразных нарядов, носов и физиономий и не нажимать, не раздумывая, на спуск.

Дато предположил, что в постройке, из которой боевики выносили двери и оконные рамы для поддержания огня, содержался угнанный из окрестных деревень скот. Наибольшей популярностью у «победителей» почему-то пользовались козы. Здешнее поголовье не выдержало такого спроса, и раздобыть козу стало довольно сложно. Боевики умело резали коз, сдирали шкуру и жарили не над огнем, а на углях, а вино пили прямо из ведер. Подвешивали на дереве ведро с вином и пили, креня его руками. Это была мода, введенная «победителями». При виде ее у Кобы от бешенства сердце готово было лопнуть.

— Победителей не судят! — сказал он однажды и разрыдался.

Прежде чем приступить к задуманному, Дато решил осмотреть постройку, в которой содержался скот. Надо было успеть все, пока не вернулись группы мародеров, рассыпанные по деревням. Очень может быть, что после возвращения собирались забить скотину и устроить пир горой. Возможно, что разосланные по деревням боевики привезут туши забитых животных: обычно разделывать заставляли стариков, чтобы самим не возиться. А возможно, здесь вообще никого не ждали. Если базировавшиеся здесь отряды разъехались в поисках добычи, они уже должны были бы вернуться. Похоже, что пассажиры белой «Волги», которая утром напоролась на них, были не из этой группы, в противном случае их наверняка хватились бы.

— Отчего бы вам не попить чайку, ублюдки? — с ненавистью шептал Дато. — Согрелись бы и развлекались. А то и дом родной припомнили бы, всласть поковырялись бы в ностальгических ранах… Попейте чайку, козлы!

Однажды они с Кобой оказались в схожей ситуации и Коба сказал, что на тех, кому приходится коротать ночь в полевых условиях, наваливается невыносимая тоска: чтобы разогнать ее, кружечка чая — первое дело. Внимательно вглядываясь в людей у костра, Дато подумал, что им сейчас в самый раз заняться чаем, поскольку ночь в разоренном санатории вряд ли способна настроить на веселый лад.

— Директор этого борделя наверняка удрал первым, — сказал вчера Коба, когда они с холма разглядывали корпуса санатория. — Как началась война, так и улизнул. Сейчас посиживает где-нибудь в теплом местечке и рассказывает таким же трусливым крысам о сладостном прошлом, когда у его кабинета выстраивалась очередь из длинноногих блондинок…

— Не заводись! — проворчал тогда Дато.

— Отчего же? Будь я директором этого борделя, тоже вешал бы людям лапшу на уши про веселые денечки, когда я был здесь хозяином…

Желание закурить становилось невыносимым, но он держался. Раз захотелось курить, значит, он не боялся. Не храбрился, а действительно не боялся. Просто был «напряжен и сконцентрирован», как говорил майор.

Человек в кожанке прислонил дверь под углом, ударил ее каблуком, пытаясь сломать. Паркет и дверные косяки отступавшая армия успела сжечь.

Тот, в кожанке, очевидно, повредил ногу, и его сменил боевик во френче. Сидевшая в «Виллисе» личность выскочила из машины и оказалась женщиной небольшого роста. Она подошла к костру, протянула к огню руки. У нее было кругленькое личико, из тех, какие Коба называл «аккуратненькими». На ней ладно сидела престижная американская униформа, хотя куртка и брюки были разных расцветок. Боевик в кожанке подтащил дверь к лестнице, один конец положил на край ступеньки и вспрыгнул на дверь обеими ногами.

— Если бы вы сейчас спали, ублюдки, я бы вам обязательно приснился! — еле слышно проговорил Дато. Его снова охватило ощущение уверенности, будто все они попались в западню и находились в полной его власти.

Женщина что-то строго выговаривала обоим боевикам, пытавшимся разломать дверь на дрова. До Дато доносился ее высокий капризный голос с придирчивыми нотками. Она распекала их в характерном для женщин ласково-укоряющем тоне. И манеры у нее были соответствующие: сразу можно было догадаться, что эта особа считала своей обязанностью навязывать окружающим свои желания.

— Не хотите ли, господа, пятки свои показать. Я, чтоб вы знали, страсть как по ним соскучился! — сказал Дато чуть слышно, как бы про себя. Ему вдруг припомнилась эта излюбленная майорская затравка, подначка неприятеля перед атакой. Вспомнив майора, он перевел взгляд на гранаты, лежащие перед ним, и еще раз помянул своего командира добрым словом, поскольку благодаря ему отлично умел ими пользоваться. Не терпелось выстрелить в того, в кожаной перчатке, — он больше всех раздражал. Но и другой, в портупее и лакированных сапогах, раздражал не меньше своими чванливыми манерами. Будь сейчас рядом Коба, то непременно сказал бы про этих картинных щеголей, что во время боя их надо оставлять напоследок: такие пижоны первыми празднуют труса и всех остальных заражают паникой. Этим приемам и кое-чему еще Коба научился у майора. Оба воображали себя великими психологами. Возможно, они и были ими.

Второй этаж здания по-прежнему оставался затемненным. Дато не мог понять, что столько времени делал поднявшийся наверх. Может, его выставили дозорным?..

Ему везло. Это было ясно. Как будто их специально кто-то собрал всех вместе у костра и теперь соблазнял Дато — стреляй! Соблазнял, как женщина соблазняет желанного мужчину бедрами, обтянутыми воблипку; не только собрал вместе, но еще и подсветил пляшущим пламенем костра, выставил как в рекламной витрине под светом неона. Искушая Дато, они стояли под прицелом его пулемета, как бы демонстрируя этим неверие в его решимость.

Дато решил осмотреть одноэтажное строение, где, по его мнению, содержался скот. Осторожно отполз назад. Легкий ветерок внезапно донес до его ушей отдаленный вой танкового мотора. Когда окончательно уверился, что не ошибается и это действительно танк, первое, что ощутил со всей четкостью — свои вспотевшие ладони. Звук шел снизу, из предгорья. Лязга гусениц не было слышно — их перекрывал рев мотора. Это означало, что танк еще далеко. Дато наконец понял и то, почему обитатели санатория чувствовали себя так спокойно: очевидно, вместе с танком они ожидали пополнения.

Он сам удивился, как спокойно и легко взбежал по лестнице на третий этаж. Там встал у окна, замер и стал ждать. С этого места грохот танка доносился четче, но света фар еще не было видно. Иногда рев мотора вроде бы чуть затихал, но в следующую минуту опять усливался, разносясь по всему ущелью. Дато перешел на другую сторону здания. Находившиеся в вестибюле с высоты третьего этажа не были видны. Он спустился на этаж ниже.

Женщина накинула шинель на плечи. Она все еще стояла у огня. Человек в кожаной перчатке присоединился к тем, кто ломал на дрова принесенные двери и оконные рамы, и сейчас размеренно и расчетливо бил каблуком по растрескавшейся двери. Дато подумал, что, будь они пьяные, не стали бы столько возиться, а разнесли бы дверь длинными очередями из автомата.

Он спокойно спустился вниз. Остановился у выхода и, чтобы проверить готовность пулемета, слегка подергал оттянутый затвор. Сейчас он был предельно сконцентрирован и даже не пытался установить, кто отсутствовал в компании у костра, но некое подсознательное чувство отметило, что не хватало боевика в кожанке. Выходя из здания, он не предполагал использовать гранаты, но, не пройдя и половины пути, вытащил осколочную гранату и зубами сорвал кольцо. Седобородый в портупее что-то рассказывал. Женщина отошла от костра и направилась к выходу из вестибюля. Она переступила через алюминиевую раму бывшего наружного остекления вестибюля и взглянула на небо. Стояла и, зевая, вслушивалась в отдаленный грохот танка. Она уже собиралась повернуть назад, но в этот момент заметила Дато. По ней было видно, что сперва она хотела что-то сказать, но заколебалась и, приставив ладонь козырьком ко лбу, стала внимательно вглядываться в незнакомую тень. Перед броском гранаты Дато на секунду раньше отпустил рукоять детонатора: он был спецом в этих делах, знал все приемы и сделал это, чтобы граната взорвалась при падении или чуть раньше. По руке пробежала дрожь от переданной в нее вибрации включившегося механизма детонатора. Женщина, прежде чем мимо нее пролетела граната, завизжала истошным, полным смертельного ужаса голосом: «Ложись!!!» и как подрубленная бросилась на пол, но опоздала — Дато выстрелил, прежде чем она успела упасть. На пол она рухнула уже прошитая пулеметной очередью.

Спокойно, как на учениях, Дато опустился на одно колено и продолжал стрельбу.

Холодно, как-то механически отметил, что осколки гранаты его не задели, чему он равнодушно удивился, так как на это не рассчитывал. Повезло. Двое залегли прежде, чем Дато перенес огонь своего пулемета в их сторону, однако молодого и блондина он успел срезать одной очередью. Высокий упал боком, пули пропороли ему живот. Оказавшись на полу, он неловким движением руки провел по тому месту, где его прошила очередь, широко открыл рот, видимо, пытаясь закричать, но не смог этого сделать. Он грохнулся прямо в костер, рассыпав целый сноп искр. Небритому блондину очередь тоже пришлась в живот. По мере того как пули решетили его, он как-то странно размахивал руками, как канатоходец, пытающийся удержать равновесие на канате.

Перед тем как сменить магазин, Дато сорвал кольцо со второй гранаты и швырнул ее. Граната упала как раз туда, куда он рассчитывал, — у стола и немного левее, перед «Виллисом». Одетый во френч щеголь перед самым взрывом гранаты вскочил, видимо, пытаясь укрыться от осколков, и Дато тут же срезал его длинной очередью. Второй, у которого был пулемет, одновременно со взрывом открыл ответный огонь трассирующими пулями. Дато и на этот раз повезло, он успел залечь и, перекатываясь, сменить позицию. В следующее мгновение, руководствуясь скорее инстинктом, чем разумом, как будто кто-то приказал ему, он быстро пополз к зданию. Полз, ни на секунду не останавливаясь, пока не уперся носом в низкий бетонный цоколь. Дато увидел, как неприятельский пулеметчик слегка приподнялся, очевидно, чтобы лучше осмотреться, и сразу же вслед за этим пули, выпущенные из его пулемета, выбили осколки бетона из того места, где секунду назад лежал Дато. Не выпуская пулеметчика из поля зрения, Дато интуитивно понял, что магазин у него пуст и сейчас он будет его менять. Проверить, есть ли у самого патроны, не оставалось времени и, не раздумывая, он нажал на спуск…

Очередь отбросила пулеметчика. Сделав два неверных шага, он выронил пулемет и мягко лег ничком на труп блондина. В мгновенной тишине Дато ясно расслышал шипение воздуха, выходившего из пробитых шин «Виллиса». Лихорадочно рыская глазами, заметил еще одного боевика, чье заросшее бородой лицо было искажено от неожиданности и ужаса. Магазин у Дато пустел, но ствол пулемета был направлен на бородатого, и тот мигом заполз под «Виллис», но тут же вскочил и бросился к «Ниве». Не меняя магазин (Дато понимал, что на это у него нет времени), он сорвал кольцо с третьей гранаты, однако, прежде чем бросить ее, как-то механически подивился, что боевик, находившийся на втором этаже, ни разу за все время не появился, хотя Дато и осознавал, правда, несколько отстраненно, что с начала стрельбы прошло не так много времени, как могло показаться. Швырнув гранату, Дато тут же вставил новый магазин и передернул затвор пулемета, досылая патрон. За это время бородатый проскочил мимо «Нивы». Он тоже видел Дато, видел, что тот вставляет новый магазин, но не успел выстрелить — взрыв гранаты бросил его на пол. Сознания он не потерял, но встать не мог — ноги не слушались. «Нива» осела на задние пробитые шины. На этот раз осколки задели Дато, и удар в голову на какое-то мгновение отключил его. Когда буквально через секунду он пришел в себя, почувствовав над правым ухом что-то теплое, то первое, во что вонзился его застывший от страха взгляд, была фигура лежавшего на полу бородача — тот был ранен, но твердой рукой держал его на мушке автомата. Опередить Дато уже не успевал.

Время остановилось, но не смерть была для Дато самым страшным и невыносимым в это нескончаемое мгновение, а ее бесконечное ожидание в остановившемся времени. Бородатый целился в грудь. Дато овладел такой страх, что пулемет в его руках мгновенно потяжелел — он едва удерживал его и даже не смог направить в сторону противника. Он ясно видел его глаза, расширенные болью и торжеством. Мгновения летели, и вдруг Дато увидел, как торжество в глазах боевика сменилось удивлением, и сразу же все понял: сменив пустой магазин, тот попросту забыл передернуть затвор, чтобы дослать патрон, а на это уже не оставалось времени.

— Ты мой! — завопил Дато и выпустил в него весь рожок. Секунду или две перед смертью бородатое лицо, обращенное к Дато, кривилось каким-то подобием усмешки; боевик уронил голову, и из его руки выкатилась граната.

Дато молниеносно развернулся и, не поднимась, на четвереньках бросился прочь. Он успел забежать за стену здания, когда граната бородатого разорвалась. Секунды две-три лежал, пытаясь отдышаться, затем с трудом встал на ноги. Израненные крошевом коленки страшно болели.

Насторожившись, попытался различить в ночной тиши рев танкового мотора, но ничего не услышал, кроме шума крови в ушах. Оперся рукой о стену и побрел к вестибюлю. Странно, но у него было предчувствие, что сейчас он увидит того, кто все это время скрывался на втором этаже. И он действительно его увидел, когда тот, одолев последнюю ступеньку, исчез за лестницей.

Дато провел рукой по ране. Коснулся кончиками пальцев, сперва осторожно, затем смелее. Боли не чувствовал. Рана была поверхностная, и кость скорее всего цела.

«Поживем еще. Похоже, что и коленные чашечки не разбиты, как показалось. Если сейчас уйду, то спасусь», — подумал он. «Все, ухожу!» — приказал себе. Пока пополнение, прибывшее вместе с танком, разобралось бы в произошедшем и они начали бы утюжить склоны окрестных холмов, он был бы в безопасности. Он и маршрут наметил заранее — в горы за старым танком. Это было наиболее удобное направление отхода: там пологий склон — в самый раз для его налитых неимоверной усталостью, израненных ног. Но тут он с удивлением понял, что уйти не может, что-то его удерживало, возможно, он хотел еще раз посмотреть на них. Вернее, посмотреть не на них, а на то, как он справился со своим делом. Это желание было настолько всепоглощающим, что перед ним меркла даже радость от того, что он остался жив.

Он двинулся очень медленно.

Женщина, перед тем как умереть, очевидно, в агонии проползла немного вперед к выходу из вестибюля. Она лежала прямо у дверного проема, со свисающей с цоколя головой, одна рука вытянута вперед, как будто она плыла. Увидев ее, он внезапно с какой-то особой остротой ощутил, что жив.

— Ублюдки! — сказал он и не узнал собственного голоса. Никаким усилием воли не мог укротить предательски шумевшую в ушах кровь: ощущение было такое, как будто в вестибюле все еще перекатывалось эхо от взрывов гранат. Из-за этого шума Дато почти ничего не мог расслышать. Он не давал разобраться, хотя бы приблизительно, как далеко находится танк. Хуже всего было то, что неожиданная глухота странным образом ослабляла его решимость.

— Эй, ублюдок! — крикнул он, пытаясь освободиться от наваждения. Но в севшем голосе прозвучала обреченность, и он это ясно почувствовал, скорее интуитивно, чем на слух. Это еще больше подорвало его решимость, и он был вынужден немного подождать, надеясь успокоиться.

— Ты под колпаком, мать твою… Так что выползай! — заорал он опять.

Со слухом стало получше, но это только больше напугало, так как рев танкового мотора послышался совсем близко. Он уже не мог бороться со своим страхом. Не волновало его и то, что тот, кто все это так ловко устроил, кто так соблазнительно усадил всех у огня — живые мишени на мушке, тот, кто подталкивал его, прямо-таки требовал — нажимай на спуск и не сомневайся, — он не только догадался, не только все понял, но видел воочию, как страх полностью овладел Дато.

— Напрасно ты ждешь танка. Мы его давно себе прибрали! — закричал он опять в сторону пустой лестницы, за которой он так явственно, почти зримо чувствовал присутствие противника, что ему даже показалось, он слышит его дыхание.

Он понимал, что на подъеме грохот танка не мог долетать напрямую до санатория, и поэтому опасался, что танк еще ближе, чем могло показаться по звуку.

— Ничего не получается, ребята, только впустую тратим время. Прикончим его, как собаку, и дело с концом! — сказал он с фальшивым спокойствием. Плохо сказал, очень плохо, неестественно. У Кобы это получилось бы гораздо лучше. Вот у кого был дар перевоплощения. — Считаю до трех и если не вылезешь, взлетишь на в воздух!

«Посчитаю до трех, — подумал он. — И уйду». Медленно отступил на два шага и… остановился. Сейчас тот, кто подвигнул его на все это, кто все это устроил, уже ничего не нашептывал, не подталкивал, и пальцем не шевелил, чтобы ему помочь — просто оставил один на один со смертью и с холодным любопытством наблюдал со стороны. Дато остановился, потому что знал — он не позволит себе уйти. Должен состояться последний, честный поединок, избежать которого Дато просто не мог. И не хотел.

— Послушай, еб твою мать… Или выходи, или скажи, что не выходишь — и начнем! — крикнул он опять. На этот раз голос прозвучал сравнительно спокойно, поскольку он не хотел, чтобы укрывающийся за лестницей впал в панику: по собственному опыту знал, что загнанные в угол и обезумевшие от страха в плен не сдаются — на это у них не хватает решимости. Демонстрируя свое спокойствие, он надеялся выманить противника из укрытия.

Всего лишь на миг его подвели нервы, когда вдруг неодолимо захотелось просто смыться отсюда. Но он взял себя в руки. Вернее, все произошло само собой, как будто страх и чудовищное нервное напряжение как по мановению руки снял тот, кто оставил его лицом к лицу с противником.

Дато опустошал магазин короткими очередями. Он стрелял в стену позади лестницы. У него было ощущение, будто и пули чуяли, что не причиняют вреда тому, кто укрылся за стеной, так нехотя они летели, так мягко врезались в щербатые пемзоблоки и, будто бы насмехаясь над ним, даже не рикошетили. Он расстрелял половину нового магазина, мгновенно поменял его на полный и его также расстрелял до половины, чтобы тот, кто сидел в укрытии за лестницей, подумал, что он опустошил весь магазин и пытается сменить его.

«Если он решится, то появится сию минуту, так как по его расчетам я должен сейчас менять рожок!» — подумал он. Но он не появился. Дато почти испугала перспектива так и уйти, не увидев его. Он сорвал кольцо с последней гранаты, отпустил рукоятку предохранителя, секунду подождал, ощущая вибрацию механизма детонатора, и бросил в сторону лестницы, с удовлетворением ощутив, как взрывная волна рванула его одежду.

— Выходи, сука! — заорал и длинной очередью опустошил магазин. Лихорадочно меняя его, почувствовал как задрожали руки.

Он появился прежде, чем Дато успел передернуть затвор и дослать патрон, но не на лестнице, как он предполагал. Боковым зрением лишь на миг увидел Дато над капотом «Виллиса» его лоб и вылетающие из-под него огненные точки.

Очередь мягко врезалась в его грудь и отбросила назад, на асфальт перед входом в вестибюль. Жар и движение первых трех или четырех пуль в груди он ощутил так, как, может быть, матери ощущают движение плода в своем лоне. Остальные прошили ему живот и причинили сильную боль, от которой перехватило дыхание. Он рухнул навзничь, и тут же невыносимая боль пронзила грудь, изорванную первыми пулями. Силы мгновенно покинули его. Он даже не заметил, когда из рук выпал пулемет. А ведь всегда говорил себе, что, если его ранят, ни за что не выпустит из рук оружие, как другие.

Поднять выпавший пулемет у Дато уже не было сил. Изрытый гусеницами танка асфальт показался ему мягким, наверное, потому, что, упав, он просто не почувствовал боли от падения. Но он был еще жив и, шаря неверной рукой, потянулся к лежащему рядом пулемету. Прилагал неимоверные усилия, чтобы вдохнуть хоть глоток воздуха в переполненные кровью легкие, но это никак не удавалось.

Его противник исступленно завизжал. Дато не разобрал ни слова, но в ту же секунду почувствовал, что рядом с ним, сбоку, упала граната. Дато не видел ее и потому не очень испугался.

«Когда лимонка взорвется, подойдет и опустошит в меня весь рожок!» — как-то безразлично подумал он, и ему захотелось, чтобы все это кончилось как можно скорее, чтобы больше не мучили безжизненные, тяжелые как камень, истерзанные легкие и чтобы, наконец, пришло облегчение. Сейчас он уже чувствовал отвращение к своему непослушному, изнемогающему от боли телу и хотел от него избавиться. Только сейчас он, наконец, понял, как устал и как хотел отдыха и покоя.

г. Тбилиси

Примечания

1

Курсивом в тексте отмечены фразы, которые герои говорят по-русски (примеч. переводчика).

2

Како — сокращенное от имени Акакий; «Разбойник Како» — популярный персонаж из одноименной поэмы классика грузинской литературы Ильи Чавчавадзе (примеч. переводчика).

3

Пацха — это традиционная кухня во дворе абхазского дома. Стены у пацхи плетенные из ореховой лозы

Content

Гела Чкванава
Гладиаторы

Примечания