Дина Бромберг (Келли)

Дикие лебеди

* * *

— Лизонька, ты за старшую остаешься, ладно? Я кивнула. Мать сидела в коридоре, уже собранная, ждала «скорую» — ехать рожать. Она была немного бледнее обычного, но я не беспокоилась — нас у мамы уже четверо, сейчас пятого родим, совсем весело будет. Дело житейское.

— Лиза, ты там бульончик вчерашний возьми, борщик свари или лапшичку, в пакете еще была.

— Не волнуйся, мам. Я лапшу лучше сама порублю.

— Поруби, умница моя, — мама погладила меня по щеке.

— Дверь открой, звонят уже. Быстро приехали.

— Вы ее в какой роддом повезете? — спросила я молодую черноглазую докторшу.

— В одиннадцатую, — устало ответила та. Странно, раньше, помню, всегда в четвертый возили, а теперь в эту больницу новую.

— А четвертый роддом?.. — я бежала за носилками, на ходу вываливаясь из тапочек.

— На ремонте.

— А когда приехать можно?

— Звоните в течение дня, — крикнула врач снизу. Хлопнула входная дверь Все. Теперь только ждать. В школу не пойду — кстати, надо позвонить, сказать Нине Константиновне. Лапши наделать. Суп сварить. Братишек из детсада забрать, но это уже вечером. Дел было много, и я как-то и не очень-то успевала в роддом позвонить. Опомнилась только, когда отец пришел с работы обедать и спросил:

— В каком она?

— В одиннадцатой, — я налила в тарелку золотистого бульона с лапшой, кинула туда горсть соленого укропа и поставила перед отцом.

— А чего не в тот, не в старый?

— Говорят, на ремонте?

— Ты не узнавала еще? — отец хлебнул бульона и смачно откусил черного хлеба.

— Нет пока.

— Чего-то волнуюсь я, Лиз. Давай позвоним, а? — просительно сказал отец и положил ложку на стол.

— Давай, — я вдруг сама заволновалась и пошла в коридор к телефону. Набрала 09, долго ждала, потом так же долго ждала, пока ответит больница, потом ждала, пока медсестра на том конце просмотрит список и переспросила:

— Как не родила? Что?

— Что она, что там? — отец жарко дышал мне в ухо, едва не вырывал трубку из рук.

— Погоди, не мешай. Скажите, что с ней? Спасибо, — трясущимися руками я повесила трубку.

— Ну что, что, что? — отец тревожно суетился, я одернула его:

— Да прекрати ты, честное слово! Ты не понимаешь, что ли! Роды — дело такое. Непростое. Бывает всякое.

— Вот именно! — выкрикнул отец, трясясь всем лицом. Это было очень странно — у него тряслось только лицо, как будто он собирался заплакать.

— Папа, да что ты в самом деле! Иди спокойно на работу. Вот увидишь, она нам скоро сама позвонит. А если и осложнения — на то и врачи, и больница. Все сделают, чтобы ничего плохого не случилось! Иди, иди, суп доешь! — я подталкивала его к столу, как маленького, одновременно стараясь отделаться от ощущения валящейся невесть откуда беды.

Отец ушел. Я еще часа полтора потратила на уборку, дождалась, пока вернется из школы Макс, оделась и побежала за ребятишками в сад.

В саду меня встретил двухголосый рев. Ревел мой Вадька и его приятель Павлик Годнев.

— Эй, вы чего? Вадь, нам с тобой еще Юльку забирать, ты мне тут сырость не разводи, — я говорила строго и спокойно, зная, что именно так легче уговорить моего брата не плакать.

— Я с этим Павлухой не дружу больше! — вопил Вадик, пытаясь замахнуться на Павлика. Павлик испуганно забивался в угол и тоже в ответ вопил как ненормальный.

— Павлик, Вадик, а ну-ка быстро замолчите, — это выглянула на рев Наталья Михайловна, воспитательница старшей группы. — Здравствуй, Лиза. Чего ревут-то?

— Да мы сейчас на улицу выйдем, он и успокоится, — ответила я, ловко завязывая шарф на шее брата.

Наталья Михайловна улыбнулась и поманила Павлика. Павлика всегда забирали поздно, мать его работала за двоих уборщицей у каких-то «новых русских».

На улице Вадик мгновенно пришел в себя.

— Мы за Юликом сейчас?

— За Юликом.

— А обедать будем, когда домой придем?

— Ты голодный?

— Я ужасно сильно голодный.

— Надо говорить: я очень голодный.

— Очень голодный, — повторил Вадик.

— Лапшу будешь?

— Самодельную?

— Самодельную-самоедельную.

— Самоедельная — это что?

— Это когда сама в рот лезет и просит, чтобы ее съели.

Вадик засмеялся и впереди меня вбежал на крыльцо младшей детсадовской группы. Ну, с Юлькой у меня приключений никогда не бывает. Юлька у нас парень рассудительный, почти что взрослый. Болтает в свои четыре с половиной почти как большой, лучше некоторых школьников. И нюни по пустякам, как Вадька, не распускает.

— Очень долго вы шли, — громко сказал он. — Я уже два часа тут сижу!

— Как дела, Юлище? Как нос?

— Лиза, я сморкался-сморкался, изо всех сил, честное слово, только мне платка не хватило, — Юлька смачно втянул выкатившуюся из носа желтую соплю и закашлялся.

— Ты не простыл? — я пощупала Юлькин лоб.

— Не-а.

— Ну, ты готов? Тогда пошли.

— Пошли.

Спасибо, сегодня Макс был в нормальном настроении. Если бы он вздумал мне грубить, как вчера, я бы его убила, наверное. Но, видно, и до него что-то иногда доходит. Я покормила детей ужином, потом включила им мультики, потом мы пошли спать, а Макс со стоном поплелся доделывать уроки. Вадик и Юлька разделись, улеглись, я собралась уже тушить свет, и тут Юлька сказал:

— Лиза, а нам сегодня Марина Карловна такую сказку читала. Про мальчиков, которые превратились в лебедей. И про принцессу. Ее тоже Лиза звали.

— Не Лиза, а Элиза. «Дикие лебеди» называется.

— Ну, Элиза. А у нас есть такая сказка?

— Есть.

— Нам до конца не дочитали.

— Ты хочешь, чтобы я вам почитала? — догадалась я.

— Ага, — Юлька сладко зажмурился. — С того места, как Элиза умываться пошла.

Я в который раз изумилась его памяти. Если бы страницу помнил, наверное, сразу бы мне ее номер назвал. На третьей странице оба уже сопели в две дырочки. Я осторожно заглянула в комнату к Максу — Макс спал прямо за столом, уронив голову на учебник математики. Я тихонько толкнула его, он сразу встряхнул головой и покивал — мол, иду спать, иду уже. Математику он, конечно, не сделал. Ну и ладно. Большой уже, пусть сам разбирается. В доме была полная тишина. Все дела сделаны, дети спят. Теперь у меня не было никаких предлогов откладывать новый звонок в роддом. Но ноги просто не шли. Я еле пересилила себя, но все же села к телефону, сняла трубку, расправила бумажку с номером и решительно набрала шесть цифр. Трубку на том конце сняли сразу.

— Добрый вечер. Это родильное отделение?

— Да, что вы хотели? — устало ответила медсестра.

— Скажите, как состояние Казанцевой?

— Казанцева? Когда к нам поступила?

— Сегодня утром.

— Так, в списках родивших нет. Может быть, она в родовой. Подождите, я схожу, узнаю. Я пять минут ждала с трубкой в руке, уговаривая себя: идиотка, как только тебе в голову приходят такие мысли, как ты можешь думать, что с твоей матерью случилось что-то плохое.

— Девушка, вы меня слушаете? — раздался голос с того конца.

— Да.

— Она в реанимации.

— Как в реанимации? — растерянно переспросила я.

— В реанимации. Больше ничего вам сказать не могу. Можете подъехать завтра в два, поговорить с лечащим врачом, он вам все скажет.

Отцу я соврала. Сказала, что очень устала и в роддом не звонила. Он сказал, что сам к ней съездит и прямо на месте все узнает. Я полтора часа ждала его, все принималась за дела, потом бросала — руки не лежали. И вдруг как что-то толкнули — вроде поскреблись в дверь. Я бросилась открывать — отец сидел под самой дверью на коврике и мял лицо руками и шапкой. Это было страшнее слез. Я все еще отказывалась верить, но тут он словно споткнулся об меня глазами и сказал:

— Лизонька… нету мамы.

Я все равно до конца так и не поверила. До самых похорон. Господи, как же это все ужасно — эти люди вокруг, которые говорят разные глупости, и дети, которые понимают, но не все, а только кое-что, беспрестанно чего-то просят, а мне так хочется подойти к маме, обнять ее, прижать к себе — и приходит уверенность, что если сделать это, то жизнь вернется в это странное желто-бледное тело, и руки оживут, и губы раздвинутся в улыбке. Почему-то хочется скорее все закончить, торопишься куда-то, а потом все уходят, и ты остаешься один на один с ЭТИМ. С братишками, которых невозможно отучить спрашивать: как могло такое случиться с их мамой и почему новый братишка так и не родился, не захотел открывать глазки. С молчанием Макса, за которого я боюсь — вдруг свихнется парень. Детская психика, говорят, неустойчива. А я сама? Можно подумать, я взрослая. Где эта грань, между взрослым и ребенком? Почему одни до старости большие дети, а другие с рождения мыслят так, словно уже не одну сотню лет на этой земле отмотали?

Отец меня поразил неприятно тем, что через полгода после того, как все произошло, вдруг привел в дом какую-то свою знакомую. Сначала просто так, потом она стала приходить к нам все чаще, потом отец стал приходить домой вовремя, а то и сутками не появлялся. Я не возражала — что тут можно возразить. Но и спать перестала. Зубрить предметы школьные по ночам начала, думать, куда бы податься и что делать с малышней, которую надо забирать с собой. Но чтобы забрать с собой, деньги нужны, а у меня откуда деньги? Даже если и работать, много я не заработаю… в общем, замкнутый круг. Макс совершенно изменился после того, как мамы не стало. Серьезный сделался. Раньше его не загнать было ни за картошкой, ни за детьми в сад, а теперь сам говорил:

— Ну, пойду малых заберу. Мужичок такой… тринадцатилетний.

Однажды я услышала случайно, как он приговаривал, отмывая Юльку в ванной, кажется, от варенья:

— Мазурик ты мазурик, му-у да му-у. Как сумел так перепачкаться? Вот я тебя сейчас вымою, вот будешь ты у нас загляденье мальчик… да не вертись, Юлик, мне же неудобно!

— Макс, я не нарочно, — ныл Юлька, покорно подставляя вымазанную мордаху.

— Я просто банку взял, а она на меня полилась.

— Сама полилась, — ехидно гудел Макс в унисон с льющейся водой.

— Сама, — соглашался Юлька.

— То есть ты как сделал? Подошел, банку взял?

— Взял. А она полилась. — Прямо наклонилась и полилась?

— Ну, Максим, ну я больше не бу-у-ду-у!

Дни текли и текли своим чередом, незаметно подлетел апрель, за ним май, июнь, экзамены. Макс, умница моя, весь июнь ни на шаг к домашним делам меня не подпускал, готовить даже научился. А отец словно ничего не видел. Кажется, я сдала физику в тот день, пришла с облегчением домой — и остановилась, увидав восторженно-розовую рожу отца. Не лицо — именно рожу, по которой съездить хотелось.

— Женюсь я, ребятки, — глупо сияя, сообщил отец.

— Новая мамка у вас будет.

Ребятками в данном случае были мы с Юлькой — Вадика Макс увел в кино на детский дневной сеанс, а Юлька был оставлен дома. Я обалдело молчала. Слова не шли, потому что в голове не укладывалось. В шестнадцать лет девушки обычно уже неплохо соображают насчет сексуальных влечений и их возможных последствий. Я не была исключением. Я прекрасно знала, что происходит по ночам между родителями, тем более что результат был не просто налицо — этот живой результат в виде Юльки с сопливым носом сейчас изо всех сил вжимался в мои сложенные руки жарким затылочком и сопел, переваривая отцовское сообщение. Потому я и сказать ничего не могла — в шестнадцать лет искренне веришь, что если мужчину тянет к женщине, если он называется ее мужем и делает ей детей, причем не одного, даже не двух — значит, любит он эту женщину безмерно. Да и потом — я же видела его тогда сидящим под дверью, когда он беззвучно, без слез, плакал по маме. Его радостное сообщение вдребезги разбило хрупкое стекло моей веры. И руки у меня бессильно опустились сами собой, а язык был словно чужой, не ворочался даже. Тут Юлька шмыгнул сопливым носом и пробасил неожиданно:

— Невтерпеж, что ли?

Отец вытаращился на него, а я начала хохотать как сумасшедшая, со мной просто истерика случилась. Господи, где он только это слышал? Правда, в нынешних детских садах… да еще Юлькина восприимчивость и болтливость не по возрасту…

— Лиз, ты чего? Вы чего? — оторопело спросил отец.

— Ой, не могу… ха-ха-ха! Невтерпеж…

Юлька, глядя на меня, тоже залился смехом, мы никак не могли остановиться. Отец истолковал этот смех по-своему.

— Ну и ладушки. Она хорошая, добрая, она вас любить будет. Нате вот вам… Лиз, ты ж экзамен сегодня сдавала? А я, старый дурак, забыл совсем. Вот, держите, — отец вытащил из кармана смятую купюру.

— Сходите, мороженого покушайте.

Я молча одела Юльку, быстрым шагом выволокла его со двора, и только на проспекте Ленина, у остановки он робко спросил:

— Лиза, а мы зачем бежим? От кого?

Я молчала.

— Лиза, мы от Макса прячемся, да? И от Вадика?

— Ага, — выдавила я.

— Ты какое мороженое будешь есть?

— Я не хочу мороженого, — сказал Юлька. — Я хочу домой. Чего он нас за мороженым отправил? Из-за этой тетки, что ли? Лиз, пойдем обратно, — и встал как вкопанный. Губы кривые, в глазах слезищи. Юлька всегда плачет только «за делом» и очень тихо, без надрыва. А для меня это страшней всего. Я, естественно, тоже разревелась вместе с ним, присела на корточки, обняла его, а он вдруг:

— Лиза, давай уедем куда-нибудь. У нас есть бабушка?

— Нету, маленький. Ну зачем нам уезжать?

— Я не хочу эту тетку. Я ее боюсь! — тихо прошептал Юлька.

— Да ладно, не бойся. Нас много, а она одна. Что она нам сделает? — храбро сказала я, вытирая его и себя одновременно.

— Пошли в парк сходим, хочешь? На карусель? Ну его, это мороженое.

— Хочу на карусель! — завопил Юлька радостно и обнял меня изо всех сил своими тонюсенькими ручонками. — Лизочка, ты моя самая любимая!

Она появилась в нашем доме через неделю. Я не помню, когда начался весь этот ад, но произошло это как-то не сразу. Меня она невзлюбила моментально, но виду не подавала. А мальчишек попросту не замечала. Даже почти взрослого уже Макса, который однажды перепуганным шепотом сказал:

— Лиза, она при мне раздевается. Никогда не говорит: выйди. Как будто меня тут и нет. Представляешь?

Я совершенно не представляла. Ну абсолютно. Потом начались гадости в мой адрес. Как ни банально, началось все с кухни. Сама она готовить не готовила. На кухню не заходила. Но с едой все время творилось что-то странное. То вдруг борщ оказывался пересоленным до того, что хоть в помойку выливай. То котлеты подгорают, хотя я только что убавляла ход. То каша убежит или сгорит в угольки. Ерунда, но обидно. Главное — есть невозможно. Отец на меня ни разу в жизни голоса не повышал. А тут кричал как ненормальный. А она тихо говорила ему:

— Ну что ты кричишь на ребенка? Она же только учится готовить.

— Да она наравне с матерью…

— Ей же всего шестнадцать лет, — и зыркала глазом в мою сторону.

Еще хуже было то, что она пыталась обсуждать со мной мою дальнейшую жизнь.

— Куда ты поступать собираешься, Лизочка? В этом году отдохнуть решила?

— Да, наверное. Надо работу искать, — вяло отвечала я.

— Хочешь, я тебе сама работу найду?

— Спасибо, не надо. Я уже почти нашла.

— И где же?

— В библиотеке, в соседнем доме.

— Может, что-нибудь поинтереснее? — она странно дернула плечом.

— Мне и так неплохо.

— С таким отношением к жизни ты никогда ничего не добьешься, — она говорила тихо, но слова чеканила словно гвозди вбивала. Вколачивала в мою бедную макушку.

Через пару дней ко мне зашла Женька, соседка сверху. Женьке было лет двадцать шесть, она торговала на рынке и во дворе считалась злой и жадной. Правда, пообщавшись с ней поближе, я поняла, что Женька просто очень громкая и может припечатать — на место поставить. На рынке без этого никак — обманут в три счета. А людям это, как правило, не нравится.

— Слушай, подруга, у тебя соль есть?

— А тебе много?

— А суп посолить! Понимаешь, все работа проклятая, в магазин сбегать некогда.

«С моего пульса убери руки!» — орало радио. Я посторонилась и впустила Женьку в квартиру.

— Слушай, ты чего такая кислая-то? — спросила Женька, умудрившись со своим почти баскетбольным ростом заглянуть мне в глаза снизу вверх.

— Нет, ну я понимаю, мать умерла, ребята на руках: тебе, кстати, работа не нужна?

— Ну, нужна.

— А мне напарница нужна. Не навсегда — до октября. И не на полный день. На вторую половину. Учти, самая трудная работа именно в это время. Справишься? Иногда буду и на первую оставлять. Дел по горло, товар сейчас идет, а лоток кинуть не на кого. С подругами связываться боюсь, — откровенно призналась Женька.

— Как говорится, с друзьями ешь и пей, но дела не имей.

— А платить? — хрипло спросила я.

— Само собой, неплохо. По нынешним временам. Месяц продержишься — считай, двести гринов точно твои. Да еще десять процентов с общей выручки. Устроит?

Конечно, устроит.

— А когда выходить?

— Да завтра. Сможешь?

— Смогу, — я тут же прикинула: вообще-то, я Юльке завтра карусель обещала. Ну ладно, ему все равно, кто поведет, я Макса попрошу. Скажу, что пошла на заработки, он не откажет.

— Ну давай. В восемь я за тобой зайду, поедем с товаром разгребаться.

Утром я сказала, что иду оформляться на работу и, возможно, сразу останусь. Она только передернула плечами и сказала:

— Как знаешь. Твое дело. Кстати, ты уверена, что библиотекарь должен носить потертые джинсы?

— А у меня больше нет ничего, — отрезала я и поскорее вышла. Постояла у подъезда, дожидаясь Женьку. Женька просигналила из собственной — собственной! машины — из темно-синей «девятки». Довольно потрепанной. Зато своей. Я даже позавидовала. Была бы у меня такая машина — я бы мальчишек в нее сгребла и уехала куда-нибудь подальше. Не беда, будет еще, заработаем. Женька махнула рукой, я подошла, распахнула дверцу и уселась рядом.

— Ну, поехали, подруга. Ты мне нравишься. Только улыбайся почаще. Улыбка красит человека. Особенно женщину.

Женька торговала детскими вещами. Предлагала мне вместо части зарплаты взять вещей — детишкам, но я твердо отказалась.

— Да ты чего? — изумилась Женька. — Все же берут.

— Я — не все.

— Ты что — ее боишься?

— Я не боюсь, а пацаны боятся. Потом, я не хочу, чтобы она знала, что у меня деньги есть. И где я работаю.

— Ну-у, ты устроила детектив с приключениями, — протянула Женька. — Зря ты. Только жизнь себе усложняешь. Надо было сразу рубить — мол, да, работаю. Зарабатывать собираюсь. Только не для вас. Вас папашка прокормит. Или сами. Потому как не маленькая. А это — детям. И мне на учебу. Ты ж поступать будешь?

— Не знаю, — протянула я.

— А чего тут знать? Надо поступать. Диплом тебя не обременит. Пусть хоть какой.

— Я уехать хочу. Понимаешь? Уехать.

— Хорошо. Уедешь. На отъезд тебе деньги нужны? Нужны. Вот ты и зарабатываешь. Не на шею папику села и сидишь, а вкалываешь, как лошадка.

— Да не хочу я ей все это объяснять. Понимаешь?

— Ладно, ладно, — Женька засмолила свой любимый «Парламент», — не лезу, молчу. Тебе лучше знать. А детве все же вещичек-то взяла бы. Не в счет зарплаты. Просто от меня. Я ж люблю подарки делать. Давай, выбирай, чего приглянется.

Я помедлила и выбрала — Вадьке с Юлькой по майке с шортами, а Максу — рубашку. Ему в школу в чем-то новом идти ведь надо, а отец вряд ли додумается купить, он нынче слишком счастлив.

Ребятам я все вручила утром в субботу, когда она с отцом еще спали. Счастья и восторга было, конечно, до мокрых трусов. В буквальном смысле слова — Вадька так распрыгался от радости, что перевернул на себя молоко, которое я их с Юлькой перед завтраком пить заставляю. Все вещи оказались немножко велики, чему я очень порадовалась — с размером не промахнулась, все правильное выбрала, еще и на будущий год хватит — а там, глядишь, старшая сестра опять какие-нибудь обновки сочинит. Максу очень подошла голубая рубашка из плотной хэбэшки под джинсу. Он выглядел в ней года на полтора взрослей своих тринадцати. Я тихонько его обняла и прошептала:

— Макс, а тебе девочки говорят, что ты красивый?

Он аж побагровел и вывернулся. Застеснялся. Все они такие, мальчишки, в этом возрасте.

— Ну что я такого сказала?

— Говорили: один раз, — тихо сказал он, отворачиваясь.

— А теперь каждый день будут. Наверное. Рубашка очень тебе идет. Ты в ней взрослый совсем. Слушай, Макс, — серьезно сказала я, — если тебе какая-нибудь девочка нравится, ты ее не обижай, ладно? Лучше скажи ей, что она тебе нравится, и вы сразу подружитесь. Хорошо?

— Не нравятся мне девочки! — я видела, еще немного, и с него просто пот польет градом.

— Ну ладно, извини, пожалуйста.

— Лиза, а я тебя видел.

— Где это ты меня видел? — как можно строже спросила я.

— На базаре.

— Когда я вам подарки покупала? — спросила я как можно беззаботней.

— Когда ты там… торговала.

— Ну и что? — я старалась говорить спокойно, но тянуло сорваться на крик.

— Ничего.

— Зато это наши деньги. Больше ничьи. Ни отца, ни ее — мои и ваши. Как хочу, так и трачу. Это вообще мне от хозяйки подарок, между прочим. За хорошую работу.

— Лиза, ты чего? Я ведь: мне просто жалко тебя стало. Твой класс весь поступает, а ты работаешь.

— Да ладно тебе! Жалельщик нашелся. Между прочим, на какие шиши мне учиться-то?

— А если отец спросит, откуда вещи? — Макс говорил рассудительно, как взрослый.

— Скажу, что нам гуманитарную помощь прислали. Немцы. Вот. Или еще кто: турки какие-нибудь.

— Да уж, турки… — Макс усмехнулся. Потом обнял меня, и я почувствовала: он ужасно боится, что я уеду, и он останется здесь совсем один. Малышня не в счет. Ему еще и их защищать придется. От нее. Без меня. Прости меня, Макс, мой хороший. Я знаю, тебе будет очень трудно одному. Но как я иначе спасу вас от нее? Вам ведь хочется, чтобы я обернулась доброй феей из сказки и спасла вас? А как мне это сделать? Только уехать самой, а потом увезти и вас. Так я решила, гладя Максину напряженную спину.

* * *

— Девушка, заполните еще вот здесь. И за студенческий распишитесь мне. Нет, тут вот, где галки стоят.

Лиза откинула непослушную прядь, мешавшую смотреть, и расписалась на новеньких корочках студенческого. Расписание занятий, заселение в общежитие — вся эта обычная суета первокурсников захватывала и отвлекала. В общежитии ей нравилось все, а больше всего — ощущение полной самостоятельности. В рамках кровати у окна — ей повезло, кровать стояла очень удачно, рядом был шкафчик, на стеночке — кашпо с геранью, стены желтого больничного цвета, без обоев, постель сероватая. Но ей нравилось все. Неизъяснимое чувство полной свободы. Самостоятельный взрослый человек, по ее разумению, каждый вечер готовил себе горячий ужин и ходил по субботам в театр или кино. Она так и делала сначала, потом деньги, привезенные из дома, подтаяли, и пришлось бросить этот образ жизни для еще более «взрослого» — пойти подрабатывать. Около деканата висела доска объявлений, на которую время от времени клеили предложения по работе. Чаще всего требовались администраторы на шоу-программы разного пошиба — подработать, проконтролировать, отследить, привести, провести. Потом на кафедре экономики понадобился вечерний лаборант — она, не раздумывая, устроилась туда и много времени спустя думала, что все, что случается с человеком, случается не зря. Потому что через неделю компьютер на кафедре заглох, и им пришлось вызвать компьютерщика из НИИ по соседству.

Димка потом говорил, что ждал этой встречи всю жизнь. Что специально пришел к ним на кафедру в тот день компьютер налаживать. Чтобы только разок на нее посмотреть. И сразу влюбиться до темноты в глазах. Она это почувствовала всей кожей, всеми клеточками существа своего, обрадовалась — парень сразу вызвал у нее далеко не простую симпатию. Лед напряжения начал понемногу оттаивать, она «отряхивала перышки», задирала нос перед зеркалом, красилась, «причепуривалась». Брала его под руку и внимательно слушала, что он говорит, словно боялась пропустить что-то важное. Ловила себя на том, что слушает не слова, а самый его голос. Соседки по комнате хихикали и уважительно косились на букеты цветов. Когда через полтора месяца он сказал ей все, Лиза спокойно ответила:

— Я знала. Только думала: скажет или придется мне самой?

И его слова о снятой квартире она восприняла так, словно всю жизнь ждала именно этих его слов. В последнюю ночь в общежитии она не спала. Ворочаясь на кровати, она глядела в потолок с размытыми пятнами фонарей и повторяла про себя:

— Ну, вот я и замужем. Вот я и замужем. Какое счастье!

Димка снял квартиру рядом с общежитием, на Большой Грузинской. Они просыпались утром и слушали грохот трамвая под окнами. Потом она сразу вылезала из постели — было холодно, в квартире плохо топили. Она ставила чайник. Жарила яишенку и гренки. Кричала:

— Муж, вставай, у меня еда стынет!

Димка шлепал в кухню босыми ногами, она притворно ужасалась:

— Холодно же!

— Кому тут холодно? — рявкал Димка, обнимая ее сзади и прижимаясь к ней своим сильным телом, горячим со сна.

— Мне, мне холодно! — пищала она.

— А кто ты?

— Я — мышка-норушка!

— А я — медведь! Сейчас задавлю все-ех!

— Пусти, Димочка, правда ведь задавишь.

— А ты сегодня вечером свободна или опять подрабатываешь?

— Опять,

— она вздыхала. — Зато денежки будут. Отложим.

— На что тебе деньги откладывать? А муж чего тогда делать будет?

— Димочка, а как же свадьба?

— Да есть у меня деньги на свадьбу.

— А платье?

— Что я, платья тебе не подарю? Лизка, дура ты моя… самая любимая!

Потом они уходили. Вечером обычно приходил первым он. Иногда она. Пришедший первым готовил ужин и дожидался второго. Однажды у Лизы затянулась программа. Возвращаясь домой в три часа ночи, она перепугалась, заметив под аркой высоченную фигуру в куртке. Стараясь не дышать, вошла под арку. Шаг, другой, третий. «Господи, я сейчас заору!» Но тут фигура отделилась от стены и ворчливо сказала Димкиным голосом:

— Ну, и где тебя черти носили? Хватит уже этих подработок, Лиза, что ты в самом деле. А если с тобой случится что? Я же с ума сойду!

— Ну, поругай меня, поругай еще, миленький. Я же тут чуть со страху не умерла, — шептала она. — А потом я поняла, что это ты, а ты совсем не страшный, — она счастливо прижималась к его плечу, чувствуя щекой мягкий рукав куртки.

Иногда они приходили почти одновременно. У них это называлось «прийти рано». Тогда они вместе долго смотрели телевизор. Лиза упивалась этой милой обыкновенностью семейной жизни. Димка, похоже, тоже был вполне счастлив, но за подработки все же ворчал.

— А у меня практика будет, знаешь какая?

— Какая?

— На Днях высокой моды. Французы приезжают. Три дня. Три показа. Меня берут помрежем. Говорят — ты у нас самая лучшая, заслужила. Вот.

— Ладно. Только ведь опять поздно придешь.

— Ну Димочка, ну это же совсем рядом. В концертном зале «Россия».

— Ну и что, что рядом?

Но как ни ворчал Димка, а ее приняли, значит надо было идти. Она собрала все бумаги, сходила в «Россию», поговорила со строгой режиссершей гренадерского роста. Режиссерша нервно тянула сигарету за сигаретой и выкрикивала свои требования к помощнику.

— И последнее. Если хоть одно опоздание — моментально вылетаешь! Поняла?..

…Сцена залита голубым светом, темным во впадинках декораций, почти белым над самым «языком» подиума. Свет колышется в воздухе, пыль принимает в нем причудливые очертания. Жаль только, что сейчас пройдет уборщица со своим воющим агрегатом. Соберет всю пыль, никакой красоты не останется. Огромный двадцатиметровый подиум — и она на нем: маленькая, с папкой, которую прижимает к груди. Высоченные девицы. Толстый седой француз.

— Лиза, где остальные девочки Пако?

— Сейчас Лена их приведет.

— Мы же договорились! Костюмеров ты на когда вызывала?

— На одиннадцать!

— А почему на одиннадцать, когда репетиция в половине двенадцатого? Они же не успевают всех вовремя одеть! А мне сейчас нужны именно фиолетовые платья! Именно в эту минуту! Как можно!.. Где Лена?

— Помогает одевальщицам!

— А почему? Это совершенно не ее работа!

Опять. А чья? Неужели снова чего-то упустила? Француз грустно смотрел на нее.

— Purquоis vous est triste?

Она не поняла его, но мгновенно подобралась. Нельзя, чтобы он заметил сырые дорожки на ее щеках. Эх ты, помреж, грош тебе цена. У нее бессильно опускались плечи, она снова и снова стояла навытяжку перед строгой режиссершей, а потом перед самим президентом компании «Миракл», спонсировавшим дорогое мероприятие. Режиссерша шагала крупно взад-вперед и, размахивая сигаретой, кричала театральным шепотом:

— Послушайте, это неслыханно! Как можно! НЕ понимаю! Ты имеешь практику, какую имеет далеко не каждый студент! Такая постановка! Показы! Ответственность перед кутюрье! Перед мэрией! Ну неужели надо поминутно срывать работу международного масштаба, раз кому-то там захотелось, чтобы эта девочка проходила здесь практику! Ей, видите ли, негде практиковаться! А если будет провал? А деньги? Затрачены такие деньги — а кто об этом подумал? Мои нервы, наконец!

Президент жевал вонючую сигару и презрительно смотрел на Лизу, скорчившуюся перед ним на стуле. Лизе же больше всего на свете хотелось куда-нибудь провалиться. И поскорее. По возможности.

— Вы меня выгоните? — робко спросила она президента.

— Нет, что ты, — ответил он неожиданно так же робко. Лиза вдруг поняла, что смотрит он не презрительно, а устало, и что он, наверное, и вправду устал от бабских криков. Тогда она сразу собралась, как-то хищно сунулась вперед, и сказала:

— Если в моем вузе решили, что я достойна проходить здесь практику, значит, так оно и есть. А Леонид Юрьевич ни при чем. Извините, я пойду в зал, там репетиция стоит.

Режиссерша обалдело смолкла. Сигарета дымилась в ее застывшей руке.

— Пусть работает, ладно вам. Чего уж она там сорвать может, — спокойно сказал президент. Достаточно громко сказал. Видимо, рассчитывал, что ей будет слышно.

До конца репетиции они больше ни разу не поругались. Режиссерша сбавила тон. Лиза же изо всех сил старалась быть внимательной и умной. Толстый француз почему-то решил, что она знает французский и все время пытался с ней заговаривать. Переводчица, сухонькая старушка в красивых золотых очках, ласково улыбаясь, переводила:

— Он говорит: тонкая штучка, эта Лиза. И очень красивая. Замужем ли вы? И если да, то сколько у вас детей?

— Да, замужем. Детей трое, — Лиза усмехнулась про себя. А кем еще ей считать оставшихся дома братишек? Собственно, ведь все, что она сейчас делает — это ради того, чтобы вытащить их сюда, подальше от отца и от нее. Кстати, она давно не звонила домой. Надо сегодня позвонить непременно, поговорить с мальчишками — как они там? Съездить бы надо — но не было никакого желания видеться с ней.

— Трое детей? — изумился француз. — Такая молодая мадемуазель

— и трое детей? Они, наверное, совсем крошки. Сколько же вам лет?

— Достаточно, — ответила Лиза.

— Ильмира, Настя, Женя

— переодевайтесь! Аня, Оля и Вика — на подиум.

— Леша, дай свет над подиумом! Нет, я имела в виду боковые. Ну, поиграй. Да, белым, например. Вот так. Нет, убери с краю, мне нужна середина. Спасибо, дорогой, — вещала с пульта режиссерша.

— Музыка! Дима, шагистика! На этом платье убери! Перейди на классику! Да, именно так!

— Лиза, возьмите воды, — чернявая девица из офиса «Миракл» протянула литровую бутылку «Святого источника».

— Спасибо.

— Вам звонили. Просили, чтобы вы перенабрали домой.

— А кто звонил, муж?

— Нет, из деканата. Просили, чтобы вы перезвонили домой отцу.

— Отцу? Когда звонили?

— Да только что.

— Извините, — Лиза поставила бутылку прямо на пол и бегом ринулась к лестнице, ведущей на третий этаж, в офис «Миракла».

— Мне сказали, чтобы я перезвонила домой, — объяснила она кудрявой светловолосой женщине, сидевшей за телефонной станцией с наушниками на голове. Женщина коротко кивнула и указала ей на небольшой аппаратик сбоку:

— Отсюда, через ноль.

— Спасибо, — Лиза набрала домашний номер. Никто не подходил. Если говорил отец, то он, скорее всего, звонил с работы. Ну-ка… Опять долго никто не подходил. Потом взяли трубку — голос был женский, знакомый.

— Теть Зой! Привет! Это Лиза Казанцева! Позовите папу, пожалуйста!

— Сейчас, — теть Зоя положила трубку видимо, на стол. Опять долго никто не подходил, потом в трубке заскрежетало.

— Алло, — у отца был глухой неузнаваемый голос.

— Пап, привет, это я. Как дела?

— Кто это?

— Пап, ты чего, это я, Лиза.

— Лиза… Лизонька! Хоть ты жива осталась! Господи! — отец говорил ровно и безжизненно. — Пропали мальчики-то мои. Пропали. Украли, что ль? Ты б приехала, Лиз. Хоть на тебя перед смертью посмотреть. Не могу я больше. Приезжай, а? Приедешь… а… — в трубке раздались гудки. Лиза беззвучно затряслась, отказываясь верить услышанному.

— Что с вами? Вам плохо?

— Да, — ответила она очень спокойно. — Мне плохо. У меня пропали дети.

— Что-о?

— Глаза белокурой телефонистки расширились.

Лиза встала и медленно направилась обратно к лестнице.

За кулисы она не пошла. Хотела сразу идти домой. Врожденное чувство порядочности не пустило — повлекло в зал, где режиссерша гневно гремела с пульта:

— Девочки, не ходите, как деревянные! Это же шелк! Лена, поиграй! Разденься! Они будут на тебя смотреть и ждать, что ты это сделаешь — не обманывай зрителей! Что? — она быстро нагнулась к Лизе.

— Простите, мне нужно идти.

— Что значит — идти! Репетиция…

— У меня дети пропали.

— Какие дети, что за чушь?

— Мои братья. Мне нужно ехать их искать.

— На это есть мать и отец.

— У меня нет матери, она умерла почти год назад. Они живут с мачехой и отцом.

— Хорошо, — внезапно смягчилась режиссерша.

— Езжай, конечно, раз так. Ты в милицию заявила?

— Нет, я только что узнала. Мне срочно надо ехать домой, в Петровское.

— Так это же электричкой! Далеко!

— Да.

— Ладно, езжай. Я тут справлюсь как-нибудь, — режиссерша тотчас отвернулась и снова загремела:

— Василиса, почему ты сутулишься? Это платье требует царской осанки, а ты ходишь, словно тебе кочергу в спину вогнали и там оставили!..

Лиза поспешно вышла на улицу и почти бегом побежала в метро.

В электричке она сидела, прислонившись лбом к вагонному стеклу так легче было стискивать зубы и пересиливать ужас, гнавший ее вперед. И она не сможет сказать Юльке, что все в порядке? И вытереть слезы Вадику? И обнять Макса? Господи, мои братья, что с ними? И Димке надо позвонить, он ведь ничего не знает. Волноваться будет. С ума сходить.

— …будьте внимательны. Следующая станция — Петровское.

На остановке Лиза выскочила первой и опрометью бросилась к подошедшему автобусу. Три остановки показались вечностью. Магазин. Угол. Подъезд. Лифт ползет еле-еле. Господи, дверь. Ключи? Нет, они здесь, вот: руки дрожат.

— Лиза?

Ее словно толкнули в грудь. Она. Она стояла на пороге кухни. Слишком спокойная. Слишком уверенная. Почти наглая. Она не скрывала, что не в силах волноваться и сопереживать.

— Где папа? Вы заявили в милицию?

— Нет.

— Как нет? Где папа?

— На работе. Раздевайся же, Лизочка. Есть хочешь?

— Нет! Где телефон? — Лиза рванулась к трубке.

— Алло, теть Зой. Это я, Лиза. Можно папу? Пап, я дома уже. Да. Хорошо. Я выхожу.

— Куда ты?..

— но дверь уже хлопнула. Лиза стремительно бежала вниз. Семь этажей — подумаешь! Вниз, потом сразу налево. Осторожно, соседские мальчишки опять раскатали горку. Как бы не упасть. Мальчишки: где же мои мальчишки? Темная вышка проходной. Отцовская фигура на ее фоне кажется совсем маленькой.

Она едва не сбила отца с ног. Подняла упавшую шапку, нахлобучила обратно ему на голову.

— Лизка… хоть ты… хоть ты-то…

У нее не было сил сердиться на отца. Слишком остро ныла его боль, слишком сильно чувствовала она это. Но что-то мешало ей сказать, что она в полном порядке.

— Ты в милиции был?

— Был. Сказали — на учет возьмем, а так…

— Где их видели последний раз?

— Точно не знаю. Вчера не пришли — и все. Соседка сказала, Макса днем видела, как он из магазина шел с пакетом, потом вроде спустился вниз, часа в четыре. В сад, значит, пошел, за малыми. И все. Ни его, ни младших: ты одна у меня осталась, — всхлипнул отец, обнимая Лизу. Она с ужасом чувствовала его дрожь и тоску, знала, что надо напрячься и помочь ему перебороть — но опять что-то мешало.

— Может, тебе надо ко мне перебраться? — неуверенно предложила она.

— А… а Вера как же?

— Кто это — Вера?

— Ну, Вера…

— Ах, Вера, — Лиза не сразу поняла, что отец имеет в виду ее. — Скажи-ка мне, ты ее любишь ли?

— Не знаю. Я сейчас никого любить не могу. Даже тебя. Пустой совсем. Как рваная сумка. Пойдем домой.

— Прости, пап. Я поеду. У меня… экзамен завтра, — соврала она, испугавшись сказать про Димку. Не знает он — и не надо. Чтобы и она не узнала. Почему ей не хотелось, чтобы она узнала. И еще ясно было до боли — не будет он детей искать. Пить будет. Тосковать. Может, даже не выдержит. Уйдет навсегда. Но никогда и шагу не сделает, чтобы найти мальчишек. Значит, ей придется самой. Лиза поймала угол платка, выбившийся из-под воротника куртки, туже затолкала его внутрь, съежилась от порыва налетевшего декабрьского ветра.

— Прости, пап, — повторила она. — Поеду я. Я позвоню, ладно?

Отец ей не ответил. Отвернулся и пошел прочь, к дому. А она с трудом сдерживала слезы, глядя в его сгорбленную спину. Прости, папка, не думай, что я всех бросила. Я никого не брошу. Но я должна тебя обманывать. Не знаю, почему. Но должна.

Слезы пришли в электричке. В вагоне было почти пусто. Ей безумно хотелось вернуться назад, но она крепче стискивала зубы.

— Девушка, вам плохо? — спросил ее белозубый кавказец, сидевший напротив.

Она покачала головой и попробовала улыбнуться. Должно быть, улыбка получилась страшноватой — кавказец аж дернулся и отвернулся. Больше не задавал вопросов. Не приставал.

До дому она добралась раньше Димки. Разделась, повесила куртку. Прошла на кухню. Машинально открыла холодильник. Вытащила котлеты, холодное пюре. Поставила духовку на малый ход, сунула туда сковородку и кастрюлю с пюре и ушла в комнату. Легла, отвернулась к стене. Почти задремала: и даже увидела сон. Словно она стояла над лесным озером и смотрела в него — а в озере отражалась чужое страшное лицо, заросшее жестким черным волосом. Звериная морда. Она попыталась сказать что-нибудь — из горла вырвалось утробное рычание: лапа скребнула когтями по зеркальной глади, — но нет, это была не гладь, а холодная стенка в обоях. Резкий звонок в дверь — вот отчего она проснулась. Димка, бедный, видно уже давно трезвонил — звонки были длинные, требовательные. Она с трудом поднялась, открыла, Димка вошел, и в коридоре сразу стало тесно.

— Слушай, у тебя чего-то горит, — сказал он тревожно нюхая. — Ты здорова? Что с тобой? — он прошел на кухню, заглянул в духовку. — Слава Богу, котлеты в порядке. Пюре немного… Лиза, что ты? Что случилось?

— Ребята пропали, — Лиза говорила словно бы с трудом.

— Какие ребята?

— Помнишь, я тебе говорила, у меня в Петровском остались отец и братишки. Вот…

— Как пропали? Ты поедешь?

— Я уже ездила.

— И что?

Вместо ответа Лиза наконец-то заплакала по-настоящему, в голос. Димка прижимал ее к себе, а она ревела белугой.

— Ну, маленький мой, ну не надо, найдутся, вот увидишь.

— Нет! Она что-то сделала с ними! Разве ты не понимаешь! Это она! Она!

— Кто — она? Мачеха?

— Да! Она нас всех ненавидит. Даже отца! Я не знаю, зачем она пришла в наш дом!

Димка резко хлестнул ее по щекам. У нее аж голова мотнулась туда-сюда. И сразу стало тихо. Рев прекратился.

— На-ка, воды попей. Вот так, — приговаривал Димка, подавая ей стакан. — Пойдем, я тебя уложу. Пойдем, пойдем, солнце мое.

Она не сопротивлялась. Покорно дала себя увести в комнату, раздеть и уложить на диван. Димка прилег рядом с тарелкой в руке. Включил телевизор.

— Лиз, я без звука, ладно?

— Прости меня, пожалуйста. Ты устал, да? — тихо спросила она из-под одеяльной «норки». — Немножко. Найдутся, вот увидишь. Ничего страшного.

Она только вздохнула и подумала: теперь я буду знать, как себя чувствуешь, когда любимый человек тебя не понимает. А впрочем, может, Димка прав. Что она, в самом деле, ведьмой ее считает, что ли? Но тогда где ей искать детей?

Утром перед работой она подошла к книжному лотку татарина Мустафы. Книжников в Москве развелось последнее время — пропасть, но она ходила только к Мустафе, и не потому, что по дороге. Она бы и не по дороге заходила — из-за выбора ошеломительного и из-за продавца. Во-первых, у Мустафы всегда были какие-нибудь новинки, которые сыщешь только разве в шибко интеллектуальных местечках типа «Гилеи» или «Эйдоса» — а она из-за работы и учебы никуда не попадала. Во-вторых, Мустафа, в отличие от многих других лотошников прекрасно знал содержание всего, что продавал. И всегда не просто продавал — беседовал с покупателем. А это в наше время немало ценится.

— Девушка, что почитать хотим? — весело кричал Мустафа подошедшей женщине лет тридцати. — Полегче, посложнее, детектив, история, специальная литература, фантастика, дамский роман?

— Дамское есть что-нибудь новое?

— Конечно! Вот, возьмите, не пожалеете — Джулия Макнотт, «Без права наследства».

— А на что сюжет похож?

— А ни на что. Вы Макнотт что-нибудь уже читали?

— Вообще-то нет.

— Ну так я вам скажу — она непохожа ни на кого. Редкость большая в этом жанре. Дама с выдумкой. И всего восемь рублей — везде нынче по тринадцать, по пятнадцать, сами знаете.

— Да, цены для центра…

— Берете?

— Беру, — девушка рылась в кошельке, искала мелочь. Лиза тронула крайнюю книгу — это был очередной том Стивена Кинга.

— Лизочка, наше вам с кисточкой.

— Привет, Мустафа. Как дела?

— Как и положено. У бедного башмачника какие-такие дела? Ты чего грустная? Хочешь, развеселю? Сегодня книжку новую взял на пробу. Ну, я же обычно хотя бы просматриваю, чего там внутри. На складе мне ее так разрекламировали, знаешь — по магии, такое, никто, никогда. А я глянул — господи, видно Блаватской люди в жизни в руках не держали. Плагиат, представляешь! Чуть не слово в слово целыми кусками! Я думал, люди нынче хоть что-то читают — нет, бери нас на понт, голыми руками, ешь с кашей — аж сами в рот лезем. Срамота! А, ну ты ж у нас этим не интересуешься. Ты девушка сериозная… молодой человек! Ну зачем так делать! Вы скажите — я, мол, полистать хочу, я вам достану, я затем здесь и стою! Это же книга, а не дубина и не доска для разделки мяса! Леонов? Леонов новое на той неделе будет обязательно, приходите, книги три или четыре получу. Чего, бабуль, чего тебе?

— Скажите, — деликатно спрашивала старушка в серебристых очках и пушистом белом платке, — у вас не бывает Агаты Кристи?

— Бывает. Вчера, к сожалению, последний сборник купили, но если хотите, можно заказать, я вам каталог покажу. Показать? — Пока старушка изучала каталог, Мустафа вновь обернулся к Лизе. — Эй, зачем эти слезки испортили глазки? — пропел он.

— Скажи, а у тебя что-нибудь действительно хорошее по магии есть?

— Здра-авствуйте, — Мустафа удивленно покачал головой. — Ну, за Блаватской, положим, ехать надо, за Лонго тоже, у меня все расхватали, я помногу ведь не беру. Да зачем тебе это, с позволения сказать, чтиво? От него ведь мозги набекрень как встанут — обратно уже не вернутся. У меня друг был — что с человеком сделалось, ты себе представить не можешь! На все плюется, крестится, шепчет, из церкви не вытащить. А я на него смотрю и думаю — нарочно такие вещи в книгах пишут, портят людей. Кому-то надо это. А я, шакал облезлый, этим на жизнь зарабатываю. Вот, теперь помногу не беру. Я же не хозяин, ты знаешь, хозяин говорит — спрос есть, значит, бери. Ну, я беру одну — две штуки. Говорю — не окупает себя. Если б не он — вообще не брал бы. Лучше бы современных книжек набрал бы.

— Мне очень нужна Блаватская, Мустафа. Я тебе даже заказ сделать могу.

Мустафа вздохнул, глубоко сунул руки в карманы куртки, аж вдавил, еще раз вздохнул…

— Лиза, у тебя что-нибудь случилось?

Лиза молчала.

— Лиза, поверь, ты этим делу не поможешь.

— Спасибо тебе, — девушка повернулась и медленно пошла по направлению к консерватории.

— Лиза, погоди! — Мустафа побежал следом, схватил ее за рукав. — Если так серьезно, я лучше тебе адрес одной бабки дам. Она по этим делам настоящий спец. Профессионал, как говорится. И человек незлой. Нарочно вредить не станет. Только мне уточнить надо. До завтра подождешь?

— Подожду. Спасибо.

Вечером она шла поздно из «Метелицы» — на нее, ослабевшую, набросились, отобрали сумку, сорвали шапку. Лиза поплакала, сидя в сугробе — сумку жалко не было, деньги за программу, полторы сотни долларов, лежали в кармане джинсов, пришпиленные булавкой, шапку тем более не жалко — сволочи по темноте не разобрали, что шапка искусственная, может, норка померещилась. Противна была слабость собственная, бессилие — трое здоровых бугаев против нее одной. Где ж Димка-то, где его носит, почему встречать не вышел? Ключи были в похищенной сумке, она еле добрела до двери, нажала кнопку звонка. Дверь не открывали. Господи, что же это? Дома его нет? На звонки высунулась соседка, громко сказала:

— Ушел он, днем еще. Ключ мне оставил — сказал, на всякий случай, вернется ведь поздно.

Лиза вяло выслушала соседкино бормотанье, ковыряя ключом в замке, наконец, открыла, ввалилась в дом. Тут почудилось ей, что нагрянула новая беда, что Димкиных вещей на месте нет, и она опустилась прямо на пол и снова заплакала — тоненько, жалобно, и сквозь плач внезапно услышала шаги. Половицы всхлипнули в один голос с Лизой, и Димка, вошедший на кухню прямо в уличных ботинках и заснеженном полушубке, удивленно сказал:

— А я смотрю — чего-то дверь нараспашку. Ты только пришла, что ли? Вот хорошо, я ключи оставил. Ты свои-то забыла, между прочим — вон, под зеркалом лежат. Ты чего?

— Ой, Дим… — Лиза прислонилась к Димкиному большому плечу и заревела в голос. — Су-умка…

— Да черт с ней, с сумкой, куплю я тебе новую сумку. Ах ты дурочка моя, ну зачем так убиваться по какой-то сумке? Золотая она, что ли, сумка твоя?

— О-отняли!

— Отняли? С деньгами, со всеми делами? То есть как сделали? Набежали и забрали?

Лиза не в силах была произнести ни слова, только плакала и кивала.

— Да подумаешь! Это ж всего две недели, до следующей зарплаты. У меня рюкзачок маленький есть, с ним походишь. Документы сделаешь — фигня. Еще и дадут новый паспорт, красивый такой, без совковой символики.

Лиза наконец успокоилась. Прошептала, сильнее вжимаясь в Димкино плечо мокрым лицом:

— Мне показалось, ты ушел. Навсегда.

— Ох, дурочка ты у меня, дурочка. Ты поэтому плакала?

— Ага.

— Тебе какой-то Мустафа звонил. Телефон и адрес оставил.

— А, Мустафа. Который книжки продает, я тебе рассказывала. Он мне обещал.

— Там старушка какая-то, сказал, что добрая, что денег много не возьмет. Что за дела у тебя со старушками?

— Она гадалка, Димочка. Она, может, чего хорошего расскажет.

Димка недовольно поморщился:

— Слушай, зачем тебе все это? Не заморачивайся, прошу тебя. Вы все сделали правильно, теперь надо просто ждать.

— А я не могу просто ждать. Я должна что-то делать,

— Лиза поднялась с пола, собрала волосы в хвост и подошла к плите.

— Ты ужинал?

— Не-а. Тебя ждал.

— А я ужинала.

— Как делала? — переспросил Димка.

— Ужинала, — гордо повторила Лиза. — Меня покормили сегодня. Говорят, — Лизочка, вы самый лучший наш помреж. Вы перетрудились, вас надо покормить. И покормили. Кстати, неплохо заплатили. Эти дураки сперли пустую старую сумку — все мои деньги вот тут, — Лиза похлопала себя по карману.

— Ну вот, сытая пришла, с деньгами, хвастается еще. Кинула, да?

— Не кинула. Я буду сидеть и смотреть, как ты ешь. И получать удовольствие от каждого куска, который ты съешь.

Димка поцеловал ее в макушку и прошептал:

— Рыжая, я тебя люблю.

У нее немного отлегло от сердца. Но сон все не шел, и она ужасно завидовала Димке, который уснул сразу, как провалился. Тоже устал, подумала она. Даже не приставал сегодня, странно, — она погладила его по плечу, он сонно вздохнул, повернулся и во сне обнял ее, поворочался еще немного и снова мгновенно уснул. Ей стало немного спокойнее. Сон пришел наконец и к ней, и она увидела себя летящую над городом в мешковинной рубахе, с клочьями крапивы на рукавах, а над ней кружили белые красавцы лебеди.

«Элиза!»

«Это наша сестра!»

«Элиза!»

«Смотрите, как она хороша!»

«Элиза!»

«Как любим мы ее!»

«Элиза-а-а-а-а-а!»

— Лиз, солнце, ты чего? — Димка тряс ее за плечо. — Я тебя придавил, да?

— Да нет: сон странный: спи, мой хороший, я тебя разбудила?

— Немножко.

— Ну, ничего, спи, — она погладила его по щеке, а он в ответ крепко поцеловал ее в губы.

Старушке по имени Алиса Францевна она позвонила назавтра же, с утра.

— Приходите, милая. Можно прямо сейчас.

— Простите, а сколько:

— Погодите. Вот посмотрю, что у вас за случай, тогда и поговорим. Я за просто так денег не беру,

— чопорно ответила Алиса Францевна.

Ехать было недалеко — старушка жила в Олсуфьевском переулке, в доме постройки то ли начала века, то ли годов двадцатых, с огромными дверями и гулкими длиннющими лестницами. На двери с табличкой «Квартира 47» висел список жильцов и против каждой фамилии помечено — кому сколько раз звонить. «Рейн А.Ф. - 3 раза», — прочла Лиза и трижды уверенно нажала кнопку. Дверь отворилась почти мгновенно. Алиса Францевна оказалась высокой костлявой дамой в тренировочных штанах, старой брезентовой куртке и огромном полотенечном тюрбане на голове. У ног ее, перегораживая вход в квартиру, стояло довольно грязное ведро с водой, в руке — тряпка, с которой текло.

— Вы Елизавета?

— Да, — робко ответила Лиза.

Алиса Францевна энергично выкрутила тряпку, отодвинула ведро поглубже в коридор и пригласила:

— Пройдите, пожалуйста, дорогая моя, но прежде прошу вас, оботрите ноги как следует, видите, все только что помыто. Сейчас я вам дам тапки и провожу в комнату. Вы там посидите немного, — продолжала Алиса Францевна, подталкивая Лизу к третьей справа коричневой двери, — а я освобожусь, постараюсь все закончить быстрее, и мы будем пить чай. Дежурство, изволите видеть. Что поделаешь, — Алиса Францевна великосветски улыбнулась.

Комната оказалась невероятно огромной. При желании из нее можно было бы даже устроить две — размер вполне позволял, да и расположение окон тоже — три окна, узкое, затем широкое, в три створки, и наконец еще одно узкое, с другого угла. Мебель была темная, старая, без полировки, без финтифлюшек. Алиса Францевна наконец появилась — уже переодетая в домашний халат до полу.

— Сейчас, милая моя, — она ткнула костлявым пальцев в кнопку чайника и мигом выставила на стол несколько тарелочек со всяким печеньем, явно самодельным.

— Чашка хорошего чая располагает к доверительной беседе, — улыбнулась старуха, разливая чай в тонкие белые чашки. — Берите печенье. Это венское, по рецепту моей мамы. А это краковское. Тоже рецепт из тех времен. Ну, не стесняйтесь, пожалуйста, съешьте, даже если вы не голодны. Прошу вас.

Лиза из вежливости откусила кусочек венского печенья и изумленно прищелкнула языком — печенье было вкуса необыкновенного.

— Ну-с, — Алиса Францевна бодро отхлебнула чаю, — вы кем работаете, милая?

— Я студентка.

— Москвичка?

— Нет, приезжая.

— Приезжая… я тоже не местная, как теперь говорят. Мои родители приехали в Москву из Орла в тысяча девятьсот седьмом. Ну, теперь расскажите мне, милая моя, что страшного с вами могло приключиться. Впрочем, я и так вижу — вы ужасно одиноки. Так ведь? Даже его любовь и ваша любовь к нему не спасает вас от этого одиночества. Вы потеряли очень близкого вам человека: постойте, это что же, у вас мать умерла?

— Да, — ответила Лиза, поражаясь тому, что говорит Алиса Францевна.

— Так, деточка, а теперь: у вас есть братья. Совсем дети. Младшему, кажется, лет пять. Я определенно их вижу, только они не среди людей.

— В каком смысле?

— Ну, их окружают не люди.

— А кто же их окружает?

— Звери.

— Кто-о?

— Звери. Дикость какая-то. Не понимаю ничего. Ваш отец женился второй раз… не так давно… потом она: о Боже! Девочка моя, да знаете ли вы, какой страшной опасности вы избегли! Вы совершенно правильно сделали, что уехали. Потому что она не успокоилась бы, пока не свела вас в могилу окончательно.

— А мама?

— Нет, к маме, она, к счастью, не имеет отношения. Кто готовил, когда вы жили вместе?

— Я. Она… все время портила еду.

— Естественно. Потом вы уехали, и еду стала готовить она. Да, дети ей не по зубам, да и она не так сильно ненавидит мальчиков. Основной предмет ее ненависти — вы. Но кое-чего с детьми она все же добилась. Послушайте, у вас есть телефон?

— Да.

— Избавьтесь от него на время. Скажем, месяца на три. А то она вас достанет. Она знает ваш номер?

— Нет. Она думает, что я живу в общежитии.

— Очень хорошо, — старуха дотронулась до Лизиной руки. — Пусть так и думает. Правда, она не дура. Может и сообразить. Она превратила детей в приманку для вас. Я одного только не пойму: погодите, да она же сделала их медведями! Превратила в медведей — вот так штука! Настоящее колдовство. Я, честное слово, с таким сталкиваюсь впервые.

— Что? — Лиза стремительно побледнела и едва не уронила в чашку. — Как в медведей?

— Деточка, погодите же: как вы торопитесь! Нет, ничего страшного, они в городе.

— В городе?

— Да. Но вот где именно — не могу разобрать. Явно какое-то помещение, но ведь сейчас зима, все звери содержатся в закрытых местах, так сказать, чтобы не заболеть. Было бы лето, я бы сразу определила, цирк это или зоопарк.

— Как они выглядят? — потерянным голосом спросила Лиза.

— Как обыкновенные медведи. Вернее, медвежата. Но у меньшого рыжая прядка шерсти около левого уха. Так вы его сразу узнаете. Вы издалека, простите?

— Из Петровского.

— А. Так это же всего полтора часа на электричке отсюда. Значит, скорее всего, они где-то здесь. Может, там у вас есть зоопарк? Или цирк маленький, может быть?

— Вряд ли.

— Ну, тогда походите пока, поищите. Два цирка и один зоопарк — не так много искать-то. Мне надо знать, милая, узнают ли они вас. В зависимости от этого будем действовать. Лучше, чтобы они вас узнавали.

— Спасибо, — Лиза поставила недопитую чашку на стол. — Я пойду.

Когда она была уже у двери, Алиса Францевна вдруг окликнула ее:

— Милая моя, вы меня давеча про деньги спрашивали? Так вот, я с вас ничего не возьму.

— Вы же говорите, что случай трудный.

— Понимаете, дорогая, если ко мне приходит духовный лентяй и просит ему помочь, считая, что его сглазили, то я, естественно, возьму с него деньги. Он мог и не обращаться ко мне. Однако ж обратился — тогда извольте платить. А со смертельно больного врач разве будет деньги брать?

— Ну, а мне-то чем все это грозит? — хмуро спросила Лиза.

— Не все сразу, моя милая. Но опасность большая, поверьте моему опыту. Очень трудный у вас случай, деточка. Не знаю, справлюсь ли. Думаю, что да, но черт ведь может и ножку подставить. Вернее, чертовка. Подумать только, настоящая колдунья в наше время. Современная женщина. М-да. Она может и меня заметить — тогда мне точно не поздоровится. Да и настоящее колдовство я ни разу не снимала. Это настоящее, достойное дело, на которое не жаль жизнь положить. А потому про деньги более не упоминайте. Будьте здоровы, — Алиса Францевна кивнула и прикрыла глаза. Лиза тихонько выскользнула из квартиры, сбежала вниз по лестнице.

Режиссерша Марина Евгеньевна, против ожиданий, не стала ни приставать, ни оглашать вчерашний Лизин уход. Буркнула:

— Привет. Ты в порядке? Тогда иди за кулисы. Там девочки Живанши. Сам приедет только завтра, к показу, там его шеф кабины, такая рыжая дама. Разбираться будешь с ней. У них жуткий бардак. Платьев собственных не помнят, номеров не записано, да еще и приволокли своих «коров» — кто их просил!

«Коровы» — это манекенщицы. Лиза вздохнула.

— Если наши начнут опять топыриться с каждым платьем по полчаса, гони их без платьев. Прямо так, времени нет. Поняла?

«Коровы» топтались за кулисами, щебеча на французском.

— Parlez-vous francais, mademoiselle? — спросила одна из них, недовольно кривя рот. «Мадемуазель» по-французски не умела «парле» ни словечка. «Корова» презрительно отвернулась.

— Merde! Сette traductrice russe n'est pas competentе pour le defile vrai! — яростно выпалила она в сторону своих товарок. Те на мгновение смолкли.

— Переведите им, — сказала Лиза переводчице как можно тверже, — что они должны немедленно идти одеваться. Если не хотят, то пусть на репетиции пройдут прямо так. Но они не должны задерживать режиссера ни на минуту — иначе все полетит в тартарары. И скажите им, что с них возьмут штраф. Неустойку, или что там еще.

Переводчица, полная дама средних лет с белым пятном на русой торчащей челке и намалеванными синими тенями на веках, кивнула и, повернувшись к девицам, затараторила по-французски. Девицы в ответ возмущенно залопотали, но Лиза не слушала их — она уже «выгоняла» к «языку» одетых русских манекенщиц, сверяясь со списком и номерами.

— Катя, Василиса, Ильмира, Вика, Оля, Таня, Женя, Полина, Майя — все? Майя, ты первая, потом Василиса, потом Катя, остальным я скажу. Майя, при выходе на подиум немного задержись, пожалуйста.

— Постоять под логотипом?

— Да, умница.

Работа забивала голову и отвлекала от мрачных мыслей. Лиза поймала себя на том, что почти не волнуется за предстоящий показ и в то же время хочется сделать все именно так, как должно быть. Не как судьбе будет угодно, а как распорядятся они с режиссершей. И даже ужасные события стали как-то сглаживаться, отходить. Не смей, сказала себе Лиза. Не смей себя ругать. Соберись. Сосредоточься. Ты заработаешь немного денег. Отыщешь ребят. И все будет хорошо. Ты их отыщешь. Ты, и никто другой. И не забивай себе голову разными глупостями. Димка был прав — эта бабка ничего не понимает. Наплела про каких-то медведей. В субботу последний показ, значит, в понедельник надо будет съездить в Петровское, сходить в ментовку и поднажать на тех, кто занимается поисками детей. А сейчас — работать!

Манекенщицы проходили по «языку», одна за другой, в сверкающих платьях, гордо подняв причесанные головки.

— Не сутулиться! Свет на подиум! — доносилось с пульта.

Димке она сказала, что ей нужно съездить домой за вещами и за документами. На три дня. Димка немного приболел и капризничал, как капризничают только недомогающие мужчины. Надулся и ответил, что это почти предательство — бросить его на целых три дня. Просто невероятное предательство. Как она может бросить его, больного, на произвол судьбы?

— Димочка, у тебя всего-то тридцать семь и три.

— Мне так плохо. А ты еще и сбегаешь.

— Не сбегаю. Мне по делу надо. Ничего страшного, лекарства все есть.

— Ты — мое главное лекарство.

— Димочка, ну мне очень надо, понимаешь.

Вот тогда это случилось.

Димка вдруг приподнялся на локте и заорал, как бешеный:

— Ну вали, вали, ненормальная! Выдумала себе чего-то там и носится с этой выдумкой! Хватит, не могу больше, отстань ты от меня, Христа ради.

Лиза молча встала. Взяла куртку, сумку. Вышла. В голове крутилась мысль — больше не вернусь. Он не понимает. И никогда не поймет. Значит, я должна быть одна.

Приехав в Петровское, она позвонила на мобильный Женьке. Слава Богу, Женька номер не поменяла, мобильный был включен, поэтому все разрешилось в пять минут.

— О чем речь, подруга, знаешь, как я рада буду! А твои не засекут?

— Постараюсь, чтоб не засекли.

— Ну давай, подъезжай. Я дома буду минут через десять.

У Женьки был бардак, но довольно уютный бардак. Пахло сигаретами, дорогим хорошим кофе и мужским парфюмом.

— Знаешь, подруженция, я, кажется, наконец, подцепила настоящего мужика, — таинственно сообщила Женька, втаскивая в комнату поднос с едой.

— Как на лотке?

— Да, так. Средне. После тебя помощников и не найти — такая вторая еще не родилась на этот свет. Сечешь? — Женька хихикнула и налила горячий суп в тарелки. — Давай, рубай, голодная небось?

Обед затянулся. Но в конце концов суп и сардельки с жареной картошкой были доедены, кофе допит, выкурена традиционная сигарета, перемыты косточки всем соседкам. Женька расслабилась, можно было приступать к основному допросу.

— Слушай, Жень, а ты Макса в тот день видела?

— Видела. Утром. Детву в садик вел.

— А вечером не видела?

— Не, я в тот день поздненько вернулась, а узнала обо всем вообще случайно, аж через неделю, от Бобылихи с четвертого этажа.

— Ну, ей немудрено все прознать, она на лавке целый день болтается. Надо бы ее расспросить…

— Только ты не сама. Я спрошу, ладно? Она ведь догадливая, Бобылиха-то, еще брякнет твоим.

— Может брякнуть. Ладно, спроси.

— Ты коньяк будешь?

— Нет, не пью.

— А я пью. Давай каплю, за компанию. На язычок. Глядишь, уснешь получше.

— Не надо, Женечка, спасибо. Пойду-ка я схожу кой-куда.

— Как хочешь. Осторожнее в лифте.

— А я пешком, — Лиза торопливо накинула куртку и выскочила на лестницу.

Следующим намеченным пунктом было местное отделение милиции. Поднять заявление отца о пропавших детях через дежурного оказалось несложно. Сложнее было выяснить, кто занимается этим делом и что известно на данный момент. В конце концов Лизе сказали, что следователь в отпуске, а дело передано на закрытие за отсутствием состава преступления. Лиза пожала плечами — в принципе, от милиции она ничего особенного и не ждала. Теперь надо будет спросить в школе и в детском саду, но это уже завтра.

На обратном пути Лиза решила зайти в супермаркет — купить чего-нибудь съестного к ужину. Несмотря на то, что рабочий день недавно кончился, в супермаркете почти никого не было. Она неторопливо набрала продуктов в корзинку, подошла к кассе и тут услышала разговор двух женщин за спиной.

— Мужик-то сдал совсем, представляешь? Прямо высох. Надо же, за год одни несчастья ему.

— А дочка его куда девалась?

— Да видно, туда же.

Теперь она узнала этих женщин — они жили через подъезд в то же доме, у одной мама иногда брала детские выкройки. Лиза не стала оборачиваться. Значит, люди в доме что-то видели и знают. Что? Но в школу и в садик она все-таки должна сходить.

Грязь чавкала под ногами. Лиза недовольно подумала, что бесконечная стройка сильно усложняет жизнь и перегораживает подходы к дому. Вдоль дощатого забора, огораживавшего стройку, тянулась единственная узкая тропинка, все остальное было перекопано. Огибая забор, заметила женскую фигуру — и как раз вовремя. Она. Лиза оглянулась вокруг, заметила рядом подходящую дыру в заборе и шмыгнула туда. Прислонилась лопатками к доскам, слушала — шаги приближались. Неторопливая походка женщины, которая вышла прогуляться вечерком, перед сном. Внезапно шаги стихли — почти напротив дыры. Лиза задержала дыхание. Послышался шорох, словно кто-то подходил к дырке. Лиза осторожно сделала шаг в сторону и постаралась распластаться на досках, стать тоньше, незаметнее. Ощутила чужой запах — пахло затхлым погребом и гнилью. Ее пробрал холод — нездешний, странный, окатил ледяным смрадом до самых костей. Противник был здесь — но вроде бы не чуял ее. Потом холод так же внезапно схлынул, шаги стали удаляться. Лиза подождала некоторое время, пока все стихнет, и осторожно выбралась из дыры наружу. На тропинке никого не было. Она скорее побежала к дому. Ввалилась в Женькину квартиру со стоном — почему-то сильно ныли колени, больно было стоять. Женька заставила ее хлебнуть коньяку, уложила на тахту, укрыла одеялом и возбужденно заговорила:

— Слушай, а ведь Бобылиху на «Скорой» со двора увезли! Только что. Я мусор понесла на улицу, а она тут как тут. Я ей — здрасте, что-то вас не видно. Она мне и давай рассказывать, как у нее третьего дня был сердечный приступ, после того, как она менту какому-то во дворе сказала, что Макса видела — вроде за детьми в садик шел, по времени. Примерно в полпятого. А обратно — нет, не видала. Пришла домой потом, тут у нее сердце и схватило. Говорит, сознание потеряла, и показалось ей, что какая-то женщина ей говорит — будешь, мол, старая дура, болтать без умолку, так и концы отдать недолго. И моментально падает прямо на землю, синеет и хрипит. Я бегом в подъезд, вроде меня тут и не было. «Скорую» ей от себя вызвала. Там толпень собралась.

— Понятно, — кратко ответила Лиза и отвернулась. Господи, ну разве бывает такое? Зачем все это с ней творится? Может, она просто спит и видит страшный сон? Она не стала рассказывать Женьке про странную встречу у стройки.

— Давай-ка спать, а?

— Давай, — согласилась Женька.

— Здравствуйте, Марина Карловна.

— Здравствуйте, — невысокая воспитательница с усталым лицом обернулась и смотрела с явным непониманием. Настороженно смотрела, напряженно.

— Вы меня не помните? Я Лиза Казанцева.

— Не помню, — Марина Карловна продолжала смотреть все так же настороженно.

— Я сестра Юлика Казанцева.

— А кто это?

— Марина Карловна… — Лиза совершенно растерялась. Она была готова даже к абсолютному отказу разговаривать, но к такому:

— Что вы хотите, девушка? У вас ребенок здесь?

— Да… вернее, был. Юлик ходил сюда, в вашу группу. Неужели вы его не помните? Пропал три недели назад: в газетах было сообщение.

— Я газет не читаю. И не помню я такого мальчика. Не было в моей группе никаких Юликов! — Марина Карловна уже злилась.

— Послушайте, Марина Карловна, я понимаю, вас, наверное, напугали. Вам сказали, чтобы вы отвечали именно так, — начала Лиза с другого конца.

— Но я ведь не из милиции, я сестра, понимаете! У нас осенью мать умерла! А теперь пропали дети: три мальчика.

— Как три? То один, то уже три.

— Юлик — самый младший, — терпеливо объясняла Лиза. — Еще Вадик и Максим. Все трое пропали. Я сама занимаюсь их поисками. Я верю, что они живы и ждут, что я их найду. Мне сказали, что Максима в последний раз видели, когда он выходил из дома и собирался идти за детьми в сад. Я хочу понять, забрал ли он их отсюда, или детей забрал из сада кто-то другой.

— Девушка! Вот если вы сейчас не прекратите свои разговоры сумасшедшие, то я точно вызову или милицию, или «Скорую». Не было в моей группе такого мальчика! — Марина Карловна отвернулась и закричала:

— Иванова! Поля Иванова! Отдай Саше совок! Саша Винников, перестань драться!

Лиза повернула обратно к дому. Ничего себе беспамятство. С одной стороны, исчезновение — это хорошая мысль. Надо будет в деканате попросить Танечку — пусть всем звонящим говорит, что студентка Казанцева была отчислена и местонахождение ее неизвестно. С другой стороны — кто-то очень постарался, чтобы это происшествие прошло незамеченным. Подумать только — исчезли трое детей. Учителя и воспитатели детских садов — первые, кто должен был забить тревогу. А тут — абсолютный провал в памяти. Интересно, что скажут учителя и одноклассники Макса?

В школе она довольно быстро разыскала классного руководителя Макса. Как раз была перемена, классная шла по коридору с зажатым под мышкой журналом.

— Здравствуйте, Зоя Тихоновна, — обратилась к ней Лиза как можно громче, перекрикивая носившихся вокруг детей.

— Здравствуйте, девушка.

От слова «девушка» Лизе стало не по себе.

— Вы меня не помните разве?

— Нет. А кто вы? — Зоя Тихоновна качнула шапкой кудрявых волос.

— Я Лиза Казанцева. У вас учится мой брат, Максим Казанцев.

— Кто? — Зоя Тихоновна так искренне удивилась, что Лиза совершенно смешалась.

— Мой брат. Он учится в вашем классе.

— Я не помню такого мальчика, — на лице Зои Тихоновны без труда читалось изумление. — Нет у меня в классе таких. Простите, у меня урок.

Зоя Тихоновна исчезла под длинный звонок, возвещавший начало урока, а Лиза осталась стоять, как вкопанная. Странно. Как это — не помнит такого мальчика? Разве может классный руководитель забыть, как зовут детей из его класса? А дети? А директор? И во дворе не все забыли, что произошло. Правда, слишком памятливая Софья Сергеевна Бобылева уже пострадала.

В учительской Лизе сказали, что директор в командировке, а завуч болеет. Лиза поняла, что на сегодня от школы больше ждать нечего, и решила возвращаться в Москву. По дороге она еще раз обдумала ссору с Димкой, потом почувствовала, что невероятно голодна, и прежде чем ехать окончательно выяснять отношения с женихом, надо бы зайти к Женьке, перекусить и попрощаться заодно, тем более, что Женька сегодня работала только полдня и уже должна была быть дома.

Уже у самой Женькиной двери Лиза вытащила ключ, вставила его в замок, но тут дверь от толчка приоткрылась. Не заперто.

— Жень, это я! — крикнула Лиза, входя в квартиру. — Же-ень!

Моется, что ли? Нет, в ванной тихо.

— Жень, ты где? — растерянно произнесла Лиза, входя в комнату. В комнате никого не было. Тихо покачивалась от сквозняка тюлевая занавеска, прикрывавшая распахнутую балконную дверь.

— Женя? — шепнула Лиза, не желая верить.

Выбежала на балкон, глянула вниз — там, внизу, на мокром асфальте распласталась белая фигурка.

Руки раскинуты, словно крылья.

Подрубленные крылья.

Мы не ангелы.

Мы не умеем летать.

— Же-еня-а-а-а-а! Не-е-е-ет! — стиснутое горло прорвалось рыданием, и она кинулась вниз, обезумев, прыгая через две ступеньки — может, успею еще? Может, не совсем? Может…

Дорожка была пуста. Никого. Ничего. Она остановилась, в ужасе потерла лоб — асфальт все так же блестел от воды, но где же тот бескрылый ангел, привидевшийся ей сверху? Ангел, бессильно раскинувший руки?

— Откуда ты взялась, девочка?

Лиза застыла, не веря своим ушам. Медленно обернулась. И так же медленно попятилась.

— Откуда ты здесь? Разве у тебя не занятия на этом твоем филфаке — или как там он называется на самом деле? Я думала, ты врать не умеешь, а ты… настоящая врунья. А ты знаешь, что ложь — смертный грех? Что за него наказание полагается?

Лиза снова отступила, теперь уже в черноту подъезда.

— Отчего ты молчишь? Ты забыла? Ты все забыла?

Еще шаг назад. Господи, что это?

Головокружение стремительно ударило в висок, земля под ногами покачнулась…

Нет, хотела сказать Лиза, отступая все дальше и дальше, к крыльцу. Нога подвернулась на ступеньке подъезда, и двор стал валиться на нее сверху, одновременно темнея, и только вспыхнуло в этой темноте ярко-белое женское улыбающееся лицо, а потом померкло все.

В то утро в Москве все было как обычно. Еще до серенького сырого рассвета открылось метро, пошел транспорт, трамваи звенели оконными стеклами, слышались гудки машин, которым не терпелось рвануться от светофора на полной скорости. И в доме на улице Заморенова проснулись двое. Девушка капризно сказала:

— Дим, а у тебя с ней точно все?

— Ну, наверное…

— А вещи ее тогда чего здесь делают?

— Потом, ладно? — ответил он, наваливаясь на девушку с поцелуями.

А внизу, у метро, за трамвайными путями татарин Мустафа привычно раскладывал лоток с книгами и весело крикнул даме лет сорока, которая первой сегодня подошла к его лотку:

— Что почитать хотим, дамочка? Детективы, историческое, женские романы, философия, фантастика — на ваш выбор. Спрашивайте, я отвечу.

— О черной магии книги имеете? — бархатным голосом спросила подошедшая.

— Никак нет, — в тон ей ответил Мустафа. — Такого не держим.

— Напрасно, — ответила дама и усмехнулась. Мустафа тоже усмехнулся про себя и продолжал заниматься делом — выкладывать книги. Но всего через два часа к лотку подлетела «Скорая», и Мустафу, который невесть с чего на глазах у покупателей, двух студентов университетского мехмата, грянулся оземь с закаченными глазами, отвезли в «Склиф», где констатировали обширный инфаркт и уложили в реанимацию. Надолго.

* * *

…По белой стене палаты шла трещина.

— Проснулась. Федор Никитич, проснулась, — крикнула женщина в коридоре, и сейчас же открылась дверь, и в палату вошел врач. Обыкновенный с виду молодой человек, в белом халате, в шапочке.

— С добрым утром, — бодро сказал он и вытащил одну из ее рук из-под одеяла. — Пульс в норме. Зрачки тоже вполне себе. Ну-с, как нас зовут? Помним? Нет? А как в больницу попали, тоже не помним? Ничего, стало быть, не помним. Ксения Александровна, аминазинчику самую малую дозу.

— Сейчас, — откликнулась медсестра.

И медсестра, и врач показались ей такими добрыми, что она заплакала от умиления.

— Ой, плачем. Ну, совсем хорошо. Значит, скоро в себя придем и все вспомним. А сейчас поспим немножко, совсем чуть-чуть, хорошо?

Дни катились, похожие один на другой.

Каждый день она просыпалась и снова засыпала от лекарств, которые ей время от времени кололи — она не знала, что это за лекарства, но от них очень хотелось спать. А когда просыпалась, то плакала от бессилия и злости — память точно вытерли мокрой тряпкой, стерев с нее все, что было записано цветными мелками времени. И никакие человеческие силы не в состоянии были разбудить эту память. Рядом сидели на кроватях люди с серыми лицами, от которых становилось страшно, хотелось кричать, бежать куда глаза глядят. Ее называли Наташей — это было не ее имя, но своего она все равно вспомнить не могла и в конце концов стала свыкаться с тем, что она — Наташа. Лишь одно воспоминание осталось ей — лицо женщины, которая улыбается. Эта улыбка тоже пугала, но в то же время хотелось вспоминать ее снова и снова, словно с ней было связано что-то очень важное.

Она рассказала врачу об этой улыбке. Врач покачал головой и назначил гипноз. Но гипноз не помог, пять сеансов прошли впустую. Федор Никитич хмурился. А в один из дней вдруг пришел не в халате, а в простой одежде и сказал:

— Поедем-ка покатаемся по городу. Может, что и придет?

Они сели в синюю «десятку» и поехали по мокрой улице, залитой соляными лужами и засыпанной снегом. Снег залепил лобовое стекло, она молча смотрела на «дворники», мотавшиеся туда-сюда, на перекрестки, которые они проезжали один за другим. Снег злил ее. Федор Никитич только посматривал на нее искоса и тоже молчал, выруливая с очередного светофора налево.

— Никак? — спросил он через час с лишним, когда они уже накрутили несколько кругов по центру.

— Никак, — тупо ответила она, глядя перед собой.

— Ладно, на первый раз не получилось. Не все сразу. Хотите, пойдем в зоопарк? Там есть крытые помещения, зверюшки. Просто погуляем, посмотрим. Хорошо?

Она устало кивнула — ей было все равно, куда, только бы не обратно в больницу.

В зоопарке Федор Никитич купил мороженого и спросил у бабушки, принимавшей билеты при входе:

— А какие у вас зверюшки под крышей есть, чтоб на улице не мокнуть?

— А у нас пока вообще все звери в закрытых помещениях. Холодно еще, — откликнулась та. — Вы на площадку молодняка сходите, там очень интересно, даже взрослым.

— Пойдемте, Наташа, — Федор Никитич предложил ей согнутый локоть, она покорно взяла его под руку и пошла рядом. В зоопарке было неуютно, большинство зверей только что пробудились из спячки и тоже смотрели вяло, на посетителей не реагировали. Федор Никитич вел ее, она послушно шла за ним, думая о том, когда же они уйдут отсюда. Желтые облупленные стены словно давили, горло немного саднило — сквозняки кругом, вот и простыла уже. Она закашлялась, подняла взгляд от пола — рядом была клетка с медвежатами. Пятеро медвежат — трое почти размером со взрослых медведей, один поменьше и еще один совсем маленький. С рыжей прядкой на ухе. С рыжей прядкой… С рыжей прядкой! Она подошла ближе и, стараясь, чтобы голос не дрогнул, сказала:

— Федор Никитич, давайте немного постоим. Смешные какие, правда?

— Устали? — заботливо спросил Федор Никитич.

— Немного. Вон скамеечка, может, сядем на минутку?

— Сядем, — Федор Никитич подвел ее к скамеечке, усадил и сам тоже присел с краю. — Вам медвежата нравятся?

— Да, очень. Не знаю, почему. Может, детские воспоминания.

— Ага, что-то есть? — обрадовался было Федор Никитич, но она тут же поспешно сказала:

— Очень смутно. Просто помню себя, маленькую, а рядом женщина в синем пальто. И клетка с медведями. Больше ничего.

— Добро. Уже что-то, — ответил Федор Никитич.

Трое медвежат между тем подбежали к самой решетке. Тот, что побольше, встал на задние лапы и жалобно заскулил. Медвежонок поменьше и малыш с рыжей прядкой на ухе жались к его ногам и тоже поскуливали.

— Плачут, маленькие. Интересно, где их мать? — сказала она, ощущая на языке привкус лжи и радуясь тому, что эта ложь заметна только ей.

— Вот этот большой — это явно пестун. Наверное, ему чуть больше года.

— Откуда вы знаете?

— Читал о медведях когда-то.

— Читали?

— Да, читал. У меня целая книжка есть дома о медведях, немца какого-то. Хотите, я вам принесу? Завтра, прямо на дежурство.

— Хочу, — ответила она, наблюдая за троицей. Старший теперь просто стоял у решетки на задних лапах и не отрываясь смотрел. Прямо на нее. Самый младший, с рыжей прядкой, уже убежал к качелям и теперь поревывал оттуда. Средний медвежонок тоже повернулся, отошел к качелям и забрался на вторую их перекладину. Старший словно этого не заметил. Стоял себе и стоял.

Они еще немного посидели, потом Федор Никитич сказал:

— Пора, поедем.

— Поедем, — согласилась она, стараясь выглядеть как можно более безучастной.

Назавтра Федор Никитич принес книгу. Это ее обрадовало. Появился повод попросить у медсестры лист бумаги и ручку под предлогом того, что ей хочется кое-что выписать из книги. Медсестра с готовностью протянула и ручку, и бумагу, и посоветовала:

— Хочешь, иди в ординаторскую. Там сейчас пусто, я тебе отопру, сядешь — никто тебе мешать не будет.

В ординаторской было тихо. Она немного подумала и стала сосредоточенно записывать все, что рушилось из прорвавшейся памяти. Елизавета Казанцева. Год рождения — 1980. Студентка режиссерского факультета РАТИ. Домашний адрес… а, их же несколько. Общежитие? Нет, не то. Улица За… Заморенова. Дом… не получается. Ладно, потом. Общежитие? Значит, на самом деле я живу… не могу. Лоб покрылся испариной. Она грызла ручку. Вспоминала. Что-то приходило на память легко, что-то ускользало, как она ни старалась зацепиться. Как ни странно, всплыли адрес и имя старушки, к которой ходила. Никак не удавалось вспомнить две вещи — зачем ходила к старушке и кто та женщина, страшная улыбка которой так врезалась в мозг. Драгоценный листок прочла внимательно еще раз, потом спрятала в книгу и вышла из ординаторской, стараясь смотреть как можно мрачнее, чтобы никто не заметил сияющих глаз.

Она так устала от усилий, что проспала весь тихий час. Полдник съела с аппетитом, а после полдника отпросилась погулять немного по больничному садику — ей это разрешалось. Листок по-прежнему лежал в книге, она вытащила его, еще раз просмотрела и, опасаясь, что кто-нибудь пожелает прочесть его, спрятала листок в карман куртки. В садике было тепло от весеннего солнышка. Дождь, прошедший накануне, съел почти весь серый мартовский снег. Она осторожно ступала между луж. Огромный куст в углу, у самой ограды, растопырил ветви во все стороны. Она зашла за куст и там тихонько несколько раз вслух сказала:

— Я Лиза. Меня зовут Лиза. Лиза.

От этого ей сразу полегчало. Она попробовала вспомнить ту женщину и ее улыбку и с удивлением обнаружила, что ни женщина, ни улыбка больше ее не пугают. Стала думать, что делать дальше. Из больницы уходить было нельзя — ей вовсе не хотелось, чтобы та улыбающаяся ее сразу нашла. В том, что они встретятся, и скоро, Лиза не сомневалась ни минуты и ничего доброго от этой встречи не ждала. Да и куда ей идти? В общежитие? К мужу? Тут она вздрогнула. Она была замужем… нет, они с Димкой собирались пожениться. Потом Димка заболел, а она уехала… когда это случилось? В конце января. А сегодня какое число? Неужели он даже не искал ее? Неужели ему все равно? Потом, у нее нет документов. Но это не страшно, надо просто пойти в милицию. Только в какую? На Заморенова они снимали квартиру: там была старушка, Алиса Францевна. Нет, старушкин адрес она уже вспомнила, а старушка… Мозг «кипел». От усилий у нее разболелась голова. Пришлось вернуться в палату, лечь. Сестра встревоженно спросила, что с ней. Лиза ответила, что очень хочет спать, разделась и сразу уснула.

Утренняя медсестра раздала всем лекарства, сделала уколы, а потом подошла к Лизиной кровати и сказала:

— Наташа, вас вызывает главврач.

У медсестры был громкий пронзительный голос. И походка была такая же — она словно старалась продырявить шпильками линолеум. Лиза послушно шла за ней по коридору, заранее тревожась. Почему-то шла на ум та, улыбающаяся, словно где-то притаилась, вот-вот выскочит, схватит. Детские страхи, подумала Лиза, ускоряя шаг.

— Вот она, Семен Николаевич, — медсестра распахнула дверь. Главврач — мужчина, успокоенно подумала девушка. Вошла в кабинет и едва не ахнула.

В кабинете было трое врачей: главврач Семен Николаевич, лечащий ее палаты Федор Никитич и незнакомая женщина в белом халате и шапочке — выходит, тоже врач. Женщина улыбалась.

— Садитесь, пожалуйста.

Лиза села, чувствуя, как взгляд женщины пробирает ее.

— Как вас зовут? — спросил Семен Николаевич.

— Не помню.

— Мы называем ее Наташа, — вмешался Федор Никитич.

— Как вы к нам попали?

— Не помню.

— Ну, хоть что-нибудь о себе вы же должны были вспомнить. Федор Никитич, вы гипноз по Салуцкому пробовали?

— Пять сеансов, Семен Николаевич, — откликнулся тот.

— Все безрезультатно.

— Что еще? Аминазин, конечно.

— Да, и суггестал внутривенно, по Коху. В истории болезни все зафиксировано.

Молчи, про себя умоляла Лиза. Прошу тебя, ничего не говори о зоопарке.

Женщина молча улыбалась и продолжала сверлить Лизу темными глазами.

— Ладно, идите пока. У вас сейчас процедуры какие-нибудь? А из родных у вас кто?

— К-кажется, я была замужем. Но ничего вспомнить не могу.

— Федор Никитич, в милицию сведения давали? — обратился главврач к лечащему. — Родные не объявлялись? Ее можно в принципе домой выписывать, если ее есть кому забрать. Состояние стабильное, амнезия лечится порой годами. Работать или учиться она вполне способна.

Федор Никитич неопределенно пожал плечами.

— Давали, конечно. Но никто не откликнулся. Я бы пока подождал немного. Мой прогноз благоприятный, просто не все методы воздействия на мозг опробованы, — он покосился на Лизу, но продолжать не стал. Видимо, его «метод воздействия» путем катания больной по городу на личных «жигулях» не входил в сферу обычного лечения.

— Хорошо, — подытожил главный. — Вы идите, идите, — обернулся он к Лизе. Лиза встала и вышла. Прикрыла дверь и минутку постояла.

— Семен Николаевич, я совершенно согласна с коллегой Громовым, что прогноз вполне благоприятен. Если вы разрешите, я бы занялась ею завтра же, поскольку амнезия в любых ее проявлениях — моя прямая специальность.

— Лидия Сергеевна, вы меня просто обяжете. А заодно поможете коллеге Громову. Договорились, Федор Никитич?

— Договорились.

Лиза отпрянула от двери и поспешила вернуться в палату. Нет, ее никто не заметил, но осадок остался не самый приятный. Непонятно было, откуда берется тревога, но тревога была и тревога эта была самым прямым образом связана с женщиной в белом халате и шапочке. Уже на пороге палаты она обернулась. Дверь в кабинет главного открылась. Вышла женщина и скрылась в коридоре слева от кабинета. Через минуту вышел Федор Никитич и пошел по направлению к ординаторской. Когда он поравнялся с палатой, Лиза тихонько пошла за ним.

— Что? Вопрос ко мне? — повернулся Федор Никитич.

— Да.

— Что? — повторил он, глядя куда-то в сторону.

— Федор Никитич, пожалуйста, свозите меня еще раз в зоопарк. Мне кажется, я смогу вспомнить, если съезжу туда.

— Хорошо. Но не раньше пятницы, — буркнул Федор Никитич, скрываясь в ординаторской.

— Спасибо, — шепнула Лиза и вернулась в палату. Итак, в пятницу она сможет снова посмотреть на медвежат.

— Простите, вас зовут Наташа?

Лиза обернулась.

— Простите, меня Федор Никитич ввел в курс вашей истории болезни и поскольку я ему ассистирую, мне нужно с вами поговорить.

— Прямо сейчас?

— Что вы, не обязательно сейчас. Можно позже. У вас ведь сейчас процедуры.

— Да.

— Тогда после тихого часа.

Тихий час Лиза провела в раздумьях, кто такая эта женщина и почему один вид ее вызывает такую тревогу. Ничего не решила. Встав после тихого часа, выпила положенные три таблетки, съела полдник — ватрушку с компотом, — и еще полчаса слонялась по коридору. Наконец услышала за спиной шелестящий голос:

— Наташа, пожалуйста, пойдемте со мной.

В кабинете ассистентша разложила цветные карточки, предложила Лизе выбрать три самых красивых цвета. Потом начала задавать вопросы, с Лизиной точки зрения совершенно дурацкие и к делу не относящиеся — почему нравятся именно эти цвета, что они означают, как друг с другом могут сочетаться и так далее. Лиза отвечала на все вопросы, с недоумением прислушиваясь к себе — она словно разделилась на две половины. Одна половина почти расслабилась и тупо отвечала на вопросы, задаваемые шелестящим голосом ассистентшей. Другая была скована страхом, который усиливался с каждым вопросом. Страх не имел отношения к смыслу разговора — он был связан, казалось, с чем-то неуловимым в голосе ассистентши.

Ассистентша внезапно собрала все карточки и сказала:

— На первый раз хватит. С вами проводили сеансы неглубокого гипноза?

— Я не знаю, что это за гипноз. Вам лучше спросить Федор Никитича.

— Он лично проводил сеансы? А не Фрида Львовна?

— Нет, он.

Ассистентша вызывала в ней странное чувство — при виде ее оживала какая-то частичка памяти, которая тут же мучительно прерывалась. Это было почти больно.

— Хорошо. Можете идти. Вы хорошо спите?

— Да, вполне хорошо.

— Снов не видите?

— Нет.

— А раньше видели?

— Не помню, — ответила Лиза.

— Ладно, это мы проверим завтра. Все, — ассистентша встала.

Вечером после этого Лиза попросила Федор Никитича:

— Вы не сможете меня завтра отвезти еще раз в зоопарк? Мне очень надо!

Федор Никитич посмотрел на нее внимательно и проворчал:

— Я же говорил — не раньше пятницы. Ну ладно, тогда утром, после обхода. Будьте готовы, у меня мало времени, — и тут же, как видно, смутился от своего тона, и мягко добавил:

— Надолго не получится, не обижайтесь. Понравилась моя книга про медведей?

— Да, — кивнула Лиза.

— Что-нибудь вспомнили?

— Пока нет.

— У вас завтра какие-то процедуры?

— Да, мне ваша… ваш ассистент мне назначил… гипноз назначила.

— Гипноз? Какой ассистент? — поморщился Федор Никитич.

— Ну, та женщина новая.

— Она сказала, что она мой ассистент? — в голосе Федор Никитича слышалось настоящее изумление.

— Да, — ответила Лиза как можно равнодушнее, про себя отметив интонацию собеседника.

— Ладно. Вот что — если она вызовет вас на гипноз, постарайтесь найти меня… а, меня же не будет. Тогда Фриду Львовну. Обязательно, хорошо?

Разговор с Федор Никитичем настораживал, но ей было приятно увериться, что она не так уж неправа в своих подозрениях. Утром Федор Никитич отвез ее в зоопарк и дал денег на такси, извинившись и сославшись на занятость. Лиза сидела, глядя на клетку, где жались друг к другу три медвежьих малыша и тихонько шептала:

— Мальчишки мои хорошие, ну еще немножко потерпите, я придумаю что-нибудь. Медвежата жалобно ворчали и от решетки не уходили.

Прошел час — и все это время она думала, пыталась составить план действий. План не шел дальше попытки побега — вот она мчится к дверям, никто ее не задерживает, она вскакивает в трамвай на кольце, уезжает прочь: куда? К кому? В такси она заплакала от бессилия, и бородатый таксист в беспалых перчатках принялся ее утешать:

— Ой, девушка, не плачьте, что вы. Такая красивая, молодая. Другого себе найдете. Вот сегодня и найдете. У меня глаз верный.

Лиза усмехнулась сквозь слезы, торопливо сунула деньги, выскочила из машины и свернула к боковой калитке больничной ограды. Не хотелось бы, чтобы в отделении заметили, что она на машинах раскатывает вместо положенной прогулки. Прошмыгнула за кусты в больничном садике и вышла на дорожку уже неспешным шагом. Из персонала — никого, несколько бедных шизиков ходят, заложив руки за спину. Лиза сжала кулаки в карманах и направилась к больничному входу. Через полчаса уже обед, потом тихий час, потом ее вызовет эта ассистентша. Уже в отделении она спросила дежурную сестру:

— Скажите, а где Фрида Львовна?

— Фрида Львовна сегодня на конференции, в отделение придет к вечернему обходу.

Вечерний обход в шесть, перед ужином.

А у Федор Никитича дежурство вообще с утра.

Значит, она остается с этой непонятной ассистентшей один на один. Надо отказаться от процедуры. Найти повод. Сказать, например, что: что голова болит. Нет, не причина. Ассистентша может сказать, например, что можно гипнозом снять головную боль. Что же придумать. Может, зубную боль? Нет, с зубами будет ясно сразу, здесь все под рукой, и они сразу поймут, что она увиливает. Она тут же попадет под подозрение. Температура? Не выйдет. Рвота? Боль в животе? Как их вызовешь! Выпрыгнуть из окна? Первый этаж:

— Третье неврологическое, обед! — крикнула сестра.

За обедом Лиза почти ничего не ела. Во время тихого часа пролежала, уставившись в потолок. Вялость сковала руки, ноги, мысли. Потом ее сморила тяжелая дрема, она очнулась от очередного крика:

— Встаем, подходим за лекарствами!

Лекарства, потом полдник, к которому она опять-таки не притронулась. Наконец:

— Наташа, пойдемте на гипноз, — позвала ассистентша, распахивая двери процедурной. Лиза сделала несколько шагов и внезапно ее окатило холодом. Сырым нездешним холодом, от которого подогнулись колени, но зато сразу прояснело в голове. Последние осколки разрушенных воспоминаний сложились в нужный узор. ОНА. Она смотрела на Лизу спокойно, равнодушно, словно заигралась в доброго доктора и забыла о своей настоящей роли. Господи, пожалуйста, взмолилась Лиза. Пожалуйста, пусть что-нибудь произойдет, прямо сейчас.

— Наташа! К тебе пришли! — хриплый жирный голос нянечки Лии Левановны показался сладчайшей музыкой.

— Ко мне? — удивленно переспросила она.

— Иди скорей, муж тебя нашел, — тараторила Лия Левановна, — так переживает, так переживает, иди вниз скорей.

Муж? Димка здесь? Димка пришел!

— Спасибо, Лия Левановна, бегу!

Ни Лиза, ни Лия Левановна не обратили никакого внимания на ассистентшу, которая стояла у распахнутой двери процедурного кабинета. Ассистентша смотрела Лизе вслед с выражением кошки, упустившей мышь. Лиза, впрочем, оглянулась на бегу, но страха не ощутила — чувство радости вытеснило все остальное.

Димку она увидела сверху, в квадрате лестничного пролета.

— Димка! Димочка! — она не сбежала, а скатилась вниз. Димка подхватил ее на руки, закружил, расцеловал.

— Господи, ну ты даешь. Знаешь, как я испугался? — говорил Димка в перерывах между поцелуями. — Уехала — и ни слуху, ни духу. Захожу домой — соседка говорит: не видела. В деканате говорят: а мы ее отчислили за неуспеваемость. Тогда я твой адрес домашний взял из личного дела и поехал в эту твою Пырловку. Приезжаю — а там никого. Спасибо, на эту подружку твою наткнулся.

— На Жеку?

— Да, на нее. Она мне много чего рассказала интересного. Мы с ней все отделения милиции обошли, а их в Москве знаешь сколько! Но на самом-то деле мне эта старушка твоя помогла. Звонит сегодня, тебя спрашивает, я ей — ищем, пропала, а она мне — она в такой-то больнице, скорее, ей угрожает опасность. Я слышу — психушку называет, ну я ноги в руки и за тобой. Ты прости, ты думала, я тебя бросил, да? Дуреха ты моя. Ну, пошли домой. Я тут вещички тебе принес, иди, переоденься. Женька твоя у нас дома, ждет, — Димка на секунду замолк, обнял ее крепко-крепко и сказал тихонечко:

— Я так боялся, что больше тебя не увижу. Прости меня, пожалуйста. Пошли домой скорее.

— Пошли.

— Подождите! Нужно все оформить! — ассистентша свесилась сверху и, судя по всему, намеревалась не только догнать, но и задержать счастливую парочку.

— Дима, бежим! — Лиза схватила Димку за руку и стремительно выбежала на улицу.

— У тебя есть на такси деньги? — крикнула она на бегу.

— Есть!

— Лови машину!

И уже тормозил рядом синий «Жигуль», открывалась на ходу дверца:

— Куда ехать-то?

— На Заморенова! Скорей, скорей! — отчаянно крикнула Лиза, оглядываясь назад. ОНА. Она в одном халате бежала к «Жигулю».

— Мужик, давай, а то нам эта дамочка проблемы устроить грозится, — Димка ткнул водителя в спину двумя сложенными сотенными бумажками.

— Понял, — водитель дал газу.

Женька была вполне жива и здорова.

— Привет, подруга! Классный у тебя мужик! Был бы свободный, точно окрутила бы сразу! Но ты не ревнуй! — Женька крепко обняла Лизу и подтолкнула ее к ванной. — Ну, ты иди отмойся, я тут пока на стол соберу, а Димочка мне поможет.

За обильным обедом аж из пяти блюд Женька рассказала, что удалось узнать в Петровском:

— Короче, ведьма она, эта мачеха твоя. Отца вот-вот в могилу сведет. О детях дело закрыли. Ну, и у всех память поотшибало. Я сама еле от нее ноги унесла. Молчи, Дима, — Женька усмехнулась и кивнула Лизе. — Не верит, понимаешь, что есть на свете всякие силы, в том числе зловредные.

— Да уже почти поверил, — смеялся Димка, обгладывая куриную кость.

— В общем, — Женька отхлебнула пива и зажмурилась, — надо детей найти сначала.

— Детей я нашла.

— Где?

— Тут, рядом. В зоопарке.

— Чего? — хором спросили Димка и Женька.

— В зоопарке, — повторила Лиза. — Она их в медведей превратила.

— Не фига себе. Лиз, у тебя крыша поехала?

— Не поехала у меня крыша, — мрачно ответила Лиза. — Дим, принеси телефон. И мою телефонную книжку дай, пожалуйста.

Димка, ворча, принес и телефон, и книжку. Лиза набрала семь нужных цифр, долго ждала, пока возьмут трубку.

— Добрый вечер. Алису Францевну будьте любезны. Алиса Францевна, это Лиза Казанцева!

— Деточка, слава Богу, с вами все в порядке. Вы дома?

— Да.

— Очень хорошо. Должна вам сказать, что я успела вовремя. От вас беду отвела. Теперь дело за детьми. Вы помните сказку «Дикие лебеди»?

— Помню.

— Вам нужны их вещи. Лучше майки или рубашки. Вы меня поняли?

— Да! — радостно кричала Лиза. — Я их нашла, Алиса Францевна. Я знаю, где они!

— Тем лучше. Только сами за вещами не ездите. И молодой человек ваш тоже пусть не ездит. Завтра из дому выходить не надо.

— Я подругу попрошу.

— Не надо, она ее знает. А впрочем… как знаете.

— А может, можно просто детских вещей взять… любых?

— Нет, нужно то, что носили они. Прошу вас, деточка, позвоните мне обязательно. И завтра — никуда. Ни на шаг!

— Хорошо!

— Я за вещами съезжу. Она наверняка все еще в городе, а папаше твоему скажу, что это для милицейского розыска надо, — Женька затянулась сигаретой. — Если он встанет, конечно. На всякий случай ключ дай.

— Как это — если встанет?

— А он иногда не встает. Она, по-моему, чего-то над ним сотворила, а может, нервное. С ногами непорядок, короче.

— Ничего себе. Нет уж, я с тобой поеду, — возмутилась Лиза, но Женька подмигнула Димке, и тот крепко обнял ее за плечи.

— Нет уж, никуда ты не едешь. Сидишь дома и ждешь меня, — Женька перегнулась через стол и схватила верещавший мобильник. — Привет, любимый! Да, в Москве! Ты меня заберешь? Ой, как ты любезен нынче! Когда? Через полчаса можешь? Я тут рядом, в центре. Адрес? У вас какой дом? — обернулась она к Димке.

— Дом шестнадцать, квартира двадцать семь. Кода нет.

— Дом шестнадцать, я выйду, буду у подъезда! Позвони, как подъедешь! Целую! — Женька отключила мобильник, бросила его на диван и взъерошила волосы. — Ура, господа! Мой возлюбленный не такой уж козел. Решил, видно, помириться, сейчас подъедет на собственной «Ауди» цвэ-та «роз-марин».

— Жека, ты позвони оттуда прямо, хорошо? Ты когда туда пойдешь?

— Да хоть сейчас могу.

— Нет, сейчас, пожалуй, не надо, — задумчиво сказала Лиза.

— Вот как раз сейчас самое время подруга, — Женька снова хлебнула, на этот раз из горлышка бутылки. — Ее сейчас там точно нет. А ночевать, если все нормально, буду у своего.

— А если нет?

— Если я сказала, что все нормально, значит, так и будет, — хихикнула Женька, допивая пиво.

Женька уехала.

Димка пошел в ванную, погремел чем-то, потом полилась вода. Когда он вернулся в комнату, Лиза смущенно стояла у разобранного дивана. Словно медлила лечь.

— Ты чего? — спросил Димка, подходя к ней сзади и осторожно обнимая.

Лиза медленно высвободилась и спросила:

— Скажи, у тебя была женщина?

Димка молчал.

— Была?

— Была, — его голос дрогнул.

— Здесь?

— Да.

— Долго?

— Нет. Один раз.

— И ты… с ней… здесь?

— Лизка, ну перестань, — с натугой выговорил Димка.

— Не могу перестать. Ты меня не сразу ведь искать стал, да?

— Честно?

— Честно.

— Я думал сначала, ты меня бросить решила. Ну, и привел девицу.

— И что?

— И ничего. Ничего не было. Просто проспали здесь.

— Вот именно — проспали, — Лиза зло потерла локоть. — Ты ее целовал?

— Целовал.

— Вот видишь. Есть раскладушка?

— Чего-о? Какая раскладушка? Лиз, не надо, прошу тебя, — Димка взял ее за руку, — я очень виноват, я знаю. Но у меня с ней правда ничего не было. То есть не получилось. Я подумал о тебе — и все.

— Да?

— Лизка, ты разбираешься в мужиках?

— Думаю, что нет.

Димка дотянулся до выключателя и щелкнул.

— Иди сюда, — сказал он в темноте. — Ты сразу поймешь, правду ли я говорю.

— Как? — она запрокинула лицо, подставляя шею под его поцелуи.

— А вот так.

Утром Женька едва смогла их добудиться. Заспанный Димка, открывший ей дверь, был встречен гневной тирадой «Я-тут-уже-торчу-фиг-знает-сколько-а-вы» минут на пятнадцать. Тирада, впрочем, быстро перешла в сообщение о Женькиных вчерашних подвигах — Женьке не терпелось поделиться впечатлениями.

— Ну, подруга, все как я и говорила.

— То есть? — спросила Лиза, натягивая джинсы.

— А никого дома не было. Хорошо, у меня ключ был.

— А отец?

— Говорю же — никого. Спускаюсь вниз, к Валерику в машину — а мне навстречу Соколовская, с четвертого этажа.

— Погоди, ты что, по лестнице шла?

— Лифт-то уже не работал.

— Ну, и что?

— Ну, она мне говорит — вот, мол, хорошо что Илья Борисович послушался супруги и лег в профилакторий. Она его там недавно видела, говорит, порозовел и поправился.

— В профилакторий, значит, — Лиза поморщилась.

— Ага.

— Ты майки взяла?

— Не только майки. Им же холодно будет. Я все прихватила, вплоть до обуви — ну, какая в коридоре стояла.

Лиза озабоченно перебирала детские вещи. Вроде бы все было на месте, только для Макса не было ничего теплого, кроме осенней куртки. Она сунула в сумку с вещами свой свитер, еще раз прикинула, как будет доставать майки.

— Дим, ты скоро?

— Я вообще-то уже на кухне. Дамы, завтракать!

Завтрак, однако, растянулся, так как аппетита ни у кого не было, да и мысли присутствующих больше занимала предстоящая авантюра. Димка позвонил в зоопарк, уточнил, пускают ли сегодня посетителей. Женька курила и повторяла:

— Значит, я всех сторожей и служителей беру на себя, а ты их одеваешь, Димочка прикрывает на самом выходе, где турникеты, а Коля сидит в машине и ждет, пока мы не вырвемся на свободу из этого звериного логова.

— А где же Коля? — с любопытством поинтересовалась Лиза.

— В машине внизу.

— Чего ж с тобой не зашел?

Женька пожала плечами:

— Говорит — неудобно. Уговаривать не стала.

Димка поставил на стол бутерброды и чай, но еда никому не лезла в горло. Лиза вяло прихлебывала чай, Женька вовсе есть не стала — поблагодарила и отказалась. Димка жевал бутерброд с отсутствующим выражением лица.

— Ну, с Богом? — спросила Женька, когда Лиза и Димка одновременно отодвинули от себя недоеденный завтрак.

Лиза молча кивнула. Собрались и вышли.

Коля оказался мордатым, но симпатичным.

— Привет, — пробасил он, по очереди подавая лапищу Димке и Лизе. — Ну че, приключаться будем? Ладно. Тогда разъясните задачу.

— Я ж тебе всю дорогу разъясняла, — промурлыкала Женька, устраиваясь на переднем сиденье. — Сидишь себе, ждешь нас, а когда появляемся мы — по газам.

— Понял, — ответил Коля, подруливая к самому входу. — Сюда?

— Сюда, — ответила Лиза, выбираясь из машины. Что там говорила Алиса Францевна — сегодня ей нельзя выходить из дому? Ничего. У нее нет больше сил ждать. Зато есть силы действовать. Пора.

На площадке молодняка их, однако, ждал сюрприз. Медвежонок был всего один.

— Это наш? — шепнула Женька.

— Нет, — неуверенно ответила Лиза. — Простите, — окликнула она служителя, угрюмого мужика в синем халате, — а сегодня будут еще медвежата?

— Не будут. Прививки им сегодня делают, — ответил тот неприветливо, раскидывая по вольеру свежие опилки.

Лиза только открыла рот, но Женька ее опередила:

— Ой, а мы студентки биофака. Можно нам пройти посмотреть?

— Ладно, вон туда, там договоритесь, пустят вас, не пустят, — служитель махнул рукой в сторону высокой двери, вымазанной зеленой краской.

— Странно, даже студаки не спросил, — растерянно пробормотала Лиза.

— А тебе обязательно надо, чтобы спросил? — огрызнулась Женька, таща ее за собой.

За дверью оказался коридор с единственным выходом в конце справа.

— Пошли, скорей, а то привьют им какую-нибудь пакость медвежью, — шипела Женька.

Вторая дверь вела в помещение со столами и белыми стеклянными шкафчиками.

— Лаборатория, что ли? — буркнула Женька, оглядываясь. Лиза оробела окончательно, не понимая, что происходит и где теперь искать детей. — Ну где-то же они должны их привязывать, что ли?

В этот момент до них донесся слабый рев.

— Туда! — Женька кинулась за шкаф — там была еще одна дверь, совсем небольшая. Они влетели, как с размаху, в соседнее помещение и остановились.

Да, медвежата были там. Но кроме медвежат, там было еще два лаборанта, и один из них был вооружен огромным шприцом. Медвежата метались на привязи, скулили и поревывали. При виде Лизы они начали метаться еще сильнее.

— Кто пустил! — грозно спросил лаборант без шприца.

— Мы… студенты, — начала Женька, улыбаясь своей самой очаровательной улыбкой. — Мы хотим посмотреть. Поучаствовать, если можно.

— Откуда?

— Ветеринарная академия.

— Студенческие предъявите!

— Студенческие… сейчас… — Женька сделала вид, что роется в сумке, и вдруг изо всех сил размахнулась и влепила лаборанту сумкой в лицо.

— А-а-а-а-а! — заорал лаборант, взмахнул руками и сел на пол. Женька обернулась ко второму. Второй отскочил за стол и принялся там шарить.

— Лизка! Не стой! — вопила Женька, размахивая сумкой.

Лиза, застывшая как в столбняке, очнулась от Женькиного крика и подбежала к привязанным медвежатам. Сначала младший! Ах, нет — голова не пролезала в горловину майки. Лиза с усилием разорвала ее и надела младшему на голову! Тут ее схватили сзади, она кого-то лягнула и нагнулась продеть лапы в рукава. Это ей более-менее удалось, а в следующий момент она решила, что теряет сознание, потому что на секунду лишилась зрения, а когда оно вернулось, то вместо медвежонка перед ней сидел привязанный за шею Юлька!

— А-а-а-а-а! — орал лаборант.

— Уи-и-и-и-и-и! — вопил Юлька.

Неизвестно, кто громче.

— Лиза, спаси! Отпустите меня, дураки!

Лаборант без шприца упал в обморок. Лаборант, бросивший шприц, поспешно выбежал в дверь. Теперь им никто не мешал.

— Жека, отвяжи его! — крикнула Лиза, раздирая Вадькину майку и надевая ее на среднего из медвежат. К Юлькиным воплям присоединился рев Вадика. Женька тем временем маникюрными ножницами взрезала ошейник на Юльке, потом на Вадике, распотрошила Лизину сумку и помогла им натянуть штаны, завязать шнурки ботинок, одновременно приговаривая:

— Ну все, все. Все же нормально, чего реветь-то.

Макс в отличие от младших не ревел. Он тоже рухнул в обморок.

— Господи, Максик, солнышко, ну давай, — Лиза шлепала брата по щекам, приводя в чувство. Макс открыл наконец глаза.

— Лиза, я что ли с ума сошел?

— Вставай же, вставай, милый. Давай ногу. Вот так, хорошо, другую. Замечательно. Теперь к выходу! Пацаны, быстро! — кричала Лиза. Женька схватила за руки Юльку и Вадика, Лиза подхватила под руки Макса. — Бегом!

До машины добрались без приключений. Редкие посетители и служители зоопарка шарахались при виде двух девиц с тремя полуодетыми детьми, мчащихся сломя голову. Димка на выходе перехватил Макса, буквально поволок его на себе к машине. Запихнуть детей в машину и усесться самим было делом одной секунды.

— Детва, пригнитесь, гаишников много, — велел Коля, газуя с места. — Куда едем-то?

— Сначала на Заморенова, переодеться и перекусить. Потом — домой.

— Не, сначала придется притормозить, — Коля, ругнувшись, выехал на обочину и остановился.

— Чего, Коль? — встревоженно спросила Женька.

— Да вон, идет, не видишь. Сейчас, я быстро, — Коля выскочил из машины и подбежал к сержанту ГИБДД. В зеркало заднего обзора было видно, как он о чем-то договаривается с ним. Договориться, видимо, не удавалось, судя по Колиной жестикуляции.

— Лиза, я пить хочу, — хныкнул Вадик.

— Потерпи, пожалуйста.

— Не могу. Очень хочу.

— Миленький, мы же в двух шагах от дома. Сейчас приедем.

Вадик беззвучно заплакал. Лиза не выдержала — слишком жалко было его, маленького. Намучился ведь из-за этой гадости.

— Сейчас. Дим, купи воды, а?

Димка подергал за ручку — дверь открываться не желала, заело защелку.

— Ладно, сиди, я сама, — Лиза выбралась из машины и подбежала к ларьку с водой и сладостями.

— Пожалуйста, «Святой источник» одну, без газа. Большую. Спасибо!

— Спешишь, девочка? — ее крепко взяли под локоть.

Лиза вскинула голову, попробовала вывернуться.

— Ого, силы-то сколько! Но слишком поздно. Я правильно рассчитала. Ты добрая. Ой, какая ты добрая — ты не смогла отказать ребенку, который измучен и плачет от жажды. Тебя предупреждали ведь — сиди дома. Но ты еще и непослушная. Ты делаешь так, как хочется тебе. Тобой очень легко управлять. Я тоже непослушная. В этом мы похожи. Правда? Посмотри мне в глаза.

— Ни за что, — Лиза, не глядя, размахнулась и заехала бутылкой — полтора литра все-таки. Хватка на локте чуть ослабла.

— Ах ты дрянь!

Звонкий голос Женьки. Локоть свободен.

— Лиза, беги! — крик Макса. Очухался таки?

Толчок в спину. Надо бежать. С ней разберутся. Или остаться? Лиза выпрямилась. Женька с ней вцепились друг другу в волосы. Макс вооружился какой-то грязной палкой и лупил ее по ногам, но она, как видно, не замечала его ударов. Потом Женька оказалась поверженной на асфальт, а она уже выворачивалась из цепких рук Димки. Она рвалась к Лизе, которая, как зачарованная, уставилась на побоище.

— Ты моя! Ты даже не понимаешь, насколько ты моя!

— Не твоя, а моя! Не тр-рогай мою Лизу! — это Юлька. Тоже не выдержал, выбрался. — Пошла вон, ведьма старая!

При этих словах она остановилась, словно споткнулась.

— Старая ведьма, пошла вон! — вновь заорал Юлька, гневно замахиваясь кулачком.

Она уронила руки.

— Мальчик! Что ты делаешь? — голос ее дрожал.

— Пошла вон, тебе сказано! — еще раз повторил Юлька.

Она повернулась и пошла прочь. И чем дальше она уходила, тем сильнее она горбилась и хромала, и пальто ее вдруг полезло клочьями, а туфли скукожились прямо на ногах, и волосы серели сединой с каждым шагом. Женька медленно поднялась с земли, отряхнула куртку.

— Лиза, мне холодно, — жалобно сказал Юлька. — Можно, я пойду обратно?

Лиза словно очнулась и сразу стала торопливо подталкивать детей к переходу:

— Скорее, скорее, пока не замерзли.

Они бегом добрались до машины. Коля нервничал.

— Что там за драка?

— Так, одна сумасшедшая привязалась, — Димка подмигнул Лизе.

— Тогда поехали скорее. А то здесь стоять не положено.

— Поехали, — Лиза с облегчением улыбнулась. — Поехали скорей.

* * *

— Да, деточка, в наше странное время люди сказкам не верят. А следовало бы их перечитывать хоть иногда, — Алиса Францевна откусила кусочек венского печенья и запила его чаем. — Вы, молодой человек, меня своим скептицизмом ничуть не удивили. Вы кушайте, кушайте. Я и сама запамятовала — устами младенца. Вот и выходит, деточка, — вы спасли младенца, а младенец — вас.

— Я до сих пор не понимаю — зачем я ей понадобилась.

— Деточка, она ведь до встречи с вами была бессмертна и рассчитывала, что так и будет продолжаться. Как ваши малыши?

— Спасибо, ничего. Старший учится, младшие ходят в сад.

Димка отпил чаю и ехидно сказал:

— Вы же сказали, нам нельзя из дому выходить. А мы вышли, и, как видите, все было к лучшему.

— Ну-у, милый мой, я вам и говорю — не может память человеческая всего вместить. Ребенок с его чистым эгоизмом, предъявляющий законные права на взрослого — вот чего она боялась. И уж конечно, того, что ребенок может вслух назвать вещи своими именами. Именно потому и постаралась убрать детей подальше, окончательно, так сказать. Папа себя хорошо чувствует?

— Хорошо, спасибо.

— Думается, этот случай отобьет у него охоту жениться. На некоторое время. Ну-с, деточка, вы с него пример не берите. Не изменяйте себе. Дайте слово настоящей дамы, как говаривала моя матушка.

— Даю, — улыбнулась Лиза.

— Ну, и слушайте себя. Ваша вера и ее заблуждение — вот что спасло вас в конечном итоге, — Алиса Францевна раскурила сигарету с янтарным мундштуком. — Что подтверждает тезис — спасение человека в нем самом. Вы со мной не согласны?

Лиза молча улыбнулась. Может быть, то, что произошло — чудо. А может, просто сон. И ей давно пора проснуться, потому что сказка, слава Богу, кончилась. Она еще раз улыбнулась, тайком — Димке. Он — ей. Алиса Францевна курила, отвернувшись к окну.

— Деточка, к сожалению, сказки часто оказываются правдой, — она обернулась, отставив длинный мундштук, словно услышала Лизины мысли. — Ладно, идите домой, мне спать пора, а вам надо прогуляться. Заходите как-нибудь еще — если, конечно, вам интересна столетняя старуха. Счастливо.

На улице стоял конец февраля, было мокро — именно в это время года весна уже переминается с ноги на ногу под дверью, но зима еще не впускает ее в пределы мира. Они шли пешком по Гоголевскому бульвару к Арбату. Лиза нюхала розу, которую Димка купил ей по дороге и подпрыгивала на носках, обходя лужи.

— Странная старушенция, — говорил Димка.

— Она права.

— Но мне все-таки не хочется, чтобы сказка становилась правдой. Когда это происходит, кажется, что все сошли с ума.

— И мне не хочется. Мне хочется… — Лиза начала и умолкла, глядя вверх. — Смотри!

В вечернем небе медленно тянулся клин белых птиц. Клин летел очень низко, над самыми крышами домов, так что было видно хорошо видно каждую птицу.

— Глюк! Не бывает — журавли в этом время года! — ахнул Димка.

— Это не журавли, глупый, — засмеялась Лиза.

— Это лебеди! Белые-белые! Как их много! Ничего себе — посреди зимы!

— Не бывает же!

— Ну и пусть не бывает. А у нас будет.

И они пошли дальше, свернули с Гоголевского на Арбат и пропали в веселой арбатской толпе.

Текст опубликован с разрешения Автора

Content

Дина Бромберг (Келли)
Дикие лебеди