Юлия Морозова (Любелия)

Топографическая карта города во время малого и большого потопов

…Город вo время малого потопа некрасив. Грязь на его улицах, государыни мои, грязь, мусор всякий, трупы изредка попадаются. И тиной пахнет. Так пахнет, что голова кружится. Вы-то уж и не помните, как оно бывает, когда выйдешь на улицу — а тиной-то и не пахнет… И не чувствуете вони этой мерзостной. А я помню… Ну дa ничего, до большого потопа недолго осталось, недолго мне помнить… Помирать мне пора, государыни мои, помирать, а то уж и язык стал старческий, в инверсиях путается, эпитетов пугается, все мое высшее образование черной кошке по хвост. Ну дa ничего, вот большой потоп скоро, ах, говорил это уже? Ничего, еще послушаете, государыни, скоро, скоро потоп, и не надо так глазами на меня сверкать…

…Друг мой Лизонька, что делать будем? Папенька водку с утра пьет, маменька любимые бигуди потеряла, господин бургомистр сказал, что все, эмигрирует ко всем чертям, а тут еще нищий этот привязался. Большой потоп, говорит, скоро. Ах, друг мой Лизонька, я ведь и сама знаю, что скоро, и ты знаешь, что — скоро, нo вслух-то зачем? Совсем даже об этом незачем вслух говорить, вот незачем и все. Придет большой потоп — и потопнем все как котята… И не успею я, бедная, замуж за господина бургомистра, а уж какой он лапушка, дa ты ведь, Лизонька, и сама знаешь…

…Ну вот и началось. Так всегда начинается — со слухов. И откуда только узнают, дурехи? Пожили бы еще хоть недельку, малый потоп — ничего, малый потоп перенести можно. А большей — нельзя. И толку от меня, бургомистра, будет как от… Прости, Олечка, нo сама же виновата — просили уйти, мужской разговор. И не реви, поздно теперь реветь. Не знаю я, что теперь делать. Да какая эвакуация — потоп, сказано тебе! В прошлый раз… Отец рассказывал — шпиль собора водой накрыло. Какая уж тут эвакуация, тут уже ничего. А в столице — зыбучие пески, это не лучше. Крепость-то столичную, говорят, вчера под землю всосало, со всеми башнями… Когда теперь снова крепость выглянет? Словом, везде плохо… Ну-ну, не плачь, дурочка, иди сюда…

…Да-да, милый, я только что из издательства. Рецензия прошла, аванс уже получила, так что можешь расслабиться и ждать ужина — у меня новый рецепт. О чем статья была? Да завтра, как выйдет и узнаешь, меня бабы наши, авторши, с потрохами сожрут. Ну, критиковала, конечно, так на тo и критикесса… За неделю, представь, милый, пять романов прочитала — три детектива и две фентезюхи — и все о нежной мужской дружбе. Будто бабам нашим писать больше не о чем! Да нет, совсем не то, что ты подумал, — только дружба и не больше. Ну да, не читай, а что ж мне рецензировать-то прикажешь, не заумь же твою постмодернистскую? Не обижайся, родной, обидишься — яду в картошку сыпану. Ну какой такой потоп на ночь глядя, ну потоп и потоп, и при потопе люди живут… Так и живут, водой дышат и водорослями питаются, не веришь — Витьку спроси, он в Китеже недавно, ох ты мать твою, картошка подгорает…

…Как прекрасен этот город. Нет, зыбучие пески красивы, и степь предзакатная, когда трава шелестит и розовым отливает, и горы, такие, что дух захватывает, синие горы Кавказа, и холмы Грузии… Но этот город, с тинистыми набережными и ржавыми решетками, с полуразложившимися гигантскими соборами и перекошенным Невским… Не могу, так красиво, так невозможно красиво… И небо, и вода эта в пенных пятнах, в радуге нефти, и скоро будет еще лучше — нахлынет волной с запада, зеленой прозрачной волной, и накроет, и тихо так станет… Вы, поэты, знали, все знали, все вам было скукой, холодом и гранитом, не дожили до времени прозрачных зеленых волн… Малый потоп — тоже по-своему красиво — и Петрополь как Тритон, по пояс, и ноябрь хладный… Скорее бы волна…

…Да, этой осенью совсем невмоготу стало. Лешеньке в школу пора, а денег-то на форму нет, и зарплату второй месяц не платят. У всех соседей уже занимала, они люди хорошие, нo нельзя же так без конца… И  сырость эта, ноги у меня опухать стали, хорошо сестре в столице, там сухо. Ну и что, что пески, а потоп наш малый лучше песков? Ты, дочка, не спорь, сырость — хуже всего, никакого от нее здоровья. Да, на болотах западных, пожалуй что и хуже, ну так мы и не на западе, слава Богу… Да, поминаю, а кого ж мне поминать-то еще? Ничего, все перетерпим, и  большой потоп переживем. Не впервой, часом. Только вот Лешенька бы по сырости такой не простыл…

…Дай-ка еще сигарету. К черту здоровье, что там беречь-то осталось? И стопку налей, не бойся, ничего со мной не сделается, все что могло — уже. Успокоился, успокоился, больше никаких повышений голоса, тихий и улыбчивый, чистый кришнаит. Не могу я больше, Сашка, в Чечне легче было, ей-богу, легче. Пески эти… волны… Как в романе дурном, все с ума посходили. Мир спятил! Прогнило, блин, в Датском все, что могло, вот и разлагается потихоньку. Знаешь, кореш тут из Москвы скорпиона сушеного прислал. Мы раньше в Средней Азии таких ловили, а он у себя на Малой Бронной изловил. И не сделаешь же ничего, и не вспомнишь… Не могу больше… Сашка, совсем не могу… Ну и ладно, поговорили. Все, спокоен. Да не переживай ты, что со мной сделается, ну не выдержал разок, так и кого ж мне стесняться, тебя что ли, ты меня с детства как облупленного. Нет, серьезно, спасибо, нo потопал я, там же Светка ждет…

…Знаешь, что он мне сказал? «Не переживай, это всего лишь ад». Всего лишь, представляешь, Учитель? Нет, не прав. Ад не бывает «всего лишь». И для посвященного — не бывает, что я не вижу, как у тебя голова седеет? А стиль нашего общения и выбран из фентезийных романов, не я так хотел, ты, Учитель, терпи теперь, мне положено сентиментально изливаться, а тебе — мудро поучать. И все же, ад не может быть «немножко». Другое, говоришь… А что, собственно? Презрение?. Но невыполнимо — невозможно презирать ад, в котором заключен. Даже если помнишь рай. Невозможно не полюбить свой персональный ад, в том-то и ужас… А скажешь некрасиво? Зеленая волна выше шпилей, некрасиво, да? Ну и пошел ты, Учитель, презирай сколько влезет, а я спать ложусь… До радостного утра.

…И достала же меня школа эта, ну так достала. Никакого покоя, ни минуты свободной — курить нельзя, бегать нельзя, в фантики играть — и то нельзя. И училки какие-то обалделые в последнее время. Ну и что — потоп, Федька вон каждый день в Неву лазит, дно исследует, по три часа водой дышит — и ничего. Зато дневники затопит… Санька сказал, что потом, после всего уже — новый город встанет, Исакий отстроят, на купол лазить запретят, потому как купол из чистого золота будет. Что-то звонка долго нет… Ага, так вон она, волна, идет, родимая… Это сколько ж в ней воды, ей-богу, выше Петропавловки раза в три… Окна же сейчас повылетают, дурни, отойти всем! И правда ведь, зеленая, и солнце сквозь нее просвечивает, погоди чуток, милая, дай на тебя посмотреть… Ух, здорово, нет Петропавловки! Ух, еще лучше, вблизи ты синяя, оказывается, и мусора в тебе полно, нo и не до этого уже, дышать-то все равно уже нечем, и гул такой стоит, и темнота…

Content

Юлия Морозова (Любелия)
Топографическая карта города во время малого и большого потопов